Булычёв Кир

Пардом Том

Макоули Пол

Уотсон Йен

Бакстер Стивен

Янковский Дмитрий

Филлипс Рог

Лукьяненко Сергей

Прашкевич Геннадий

Гаков Вл.

«Если», 2002 № 12

«ЕСЛИ», 2002 № 12

Кир Булычёв

ЗОЛОТЫЕ РЫБКИ СНОВА В ПРОДАЖЕ

Иллюстрация Андрея БАЛДИНА

Умные люди говорят: никогда не возвращайся на место, где ты испытал счастье или встретил любовь. Ибо в таком случае тебя постигнет горькое разочарование.

Как-то лет двадцать назад Удалов поехал в Дальние Зубрилки на озеро Кочевое. Была у него с собой одна удочка и крючок, простите за выражение, хлипкий, как мышцы у шахматиста. И что вы думаете — клевало, словно началось великое переселение рыб или крючок был смазан рыбьим героином. За час, пока гигантская щука не откусила крючок вместе с поплавком, Удалов вытащил около шести килограммов различных рыб, включая трех подлещиков, налима, пескарей, карася в две ладони шириной и угря, а угрей в Кочевом отродясь не водилось. Мало кто из друзей в Гусляре поверил в такое везение, впрочем Удалов и не настаивал, потому что и сам не до конца поверил своему счастью. Тут бы Удалову и почить на лаврах, но захотелось еще раз испытать удачу.

Через три недели он снова отправился на озеро Кочевое, взяв с собой три удочки, набор крючков вплоть до спецкрюка, позаимствованного у коллекционера крючков Ю. К. Зрителя и рассчитанного на крокодилов (спецзаказ, колумбийский вариант), изысканную наживку и сапоги до чресел. Занял то же самое место, напрягся и подвинул к себе поближе ведро для добычи. Он провел там целый день. Подходили местные жители и уговаривали гостя не тратить времени даром, потому что в этом месте рыба не клюет. Удалов посмеивался, но не уходил.

Ушел он, только когда стемнело, ведро оставил, забыл. Да и на что человеку пустое пластиковое ведро?

Хоть бы головастик попался!

Я привожу здесь этот пример, чтобы показать: любая принципиальная мысль отлично иллюстрируется на конкретном житейском уровне. Не столь важно, принес Удалов угря или пескаря — главное: не возвращайтесь на место счастья!

Некогда, лет тридцать назад, когда все мы были молодыми, а обуреваемые тщеславием чиновники не объявили еще Великий Гусляр родиной Снегурочки со всеми далеко идущими последствиями, в городе произошло фантастическое событие, о котором много писали и даже сняли кинофильм. В зоомагазин завезли, вернее всего по недосмотру, партию золотых рыбок. Жители Гусляра довольно быстро раскусили, что к чему, и шустро разобрали товар.

Золотые рыбки родом из Китая оказались классическими обитателями сказок и анекдотов. Они могли в умеренных пределах говорить, и каждая была способна выполнить три желания.

Неожиданное сочетание сказочных возможностей и житейских потребностей гуслярцев привело к ряду комических и трагических ситуаций. Но, к счастью, в конце концов все обошлось, потому что владельцы рыбок не обладали разнузданным воображением и их запросы находились в пределах допустимого. В те годы, должен вам сказать, жители районного центра Вологодской области за границей не бывали, американских фильмов не видали, об иностранной валюте читали только в фельетонах и верили в бессмертие Советской власти. Так что их желания находили выражение в образах дозволенных и приемлемых. И чаще всего гуслярцам хотелось получить доступ к водке в больших количествах, потому что дефицит колбасы пережить было можно, а острую нехватку водки, характерную для эпохи строительства социализма в одной отдельно взятой у кого-то стране, переживали с трудом. Так что уже через полчаса после появления рыбок в Гусляре в его водопроводе вместо воды текла водка, и пока сознательные граждане не пожелали обратного, можно было набирать водку из крана ведрами, что и успели сделать самые сообразительные из жителей нашего города.

Когда рыбки, выполнив просьбы и мольбы своих временных владельцев, уплыли метать икру в Саргассово море, гуслярцы схватились за непутевые головы: что мы наделали! Мы же не то просили! Мы же остались без автомобилей и квартир, без роялей и прекрасных невест. Новое корыто — это не предел мечтаний.

Гуслярцы ощущали себя, как знатные посетители петербургского салона, спешившие на встречу с молодым и модным поэтом Мишелем Лермонтовым, который объявил заранее, что только для избранных прочтет свою новую поэму.

В назначенный час Лермонтов явился в зал, держа под мышкой тяжелый фолиант, переплетенный в кожу. Он уселся на почетное место, раскрыл фолиант, долго откашливался, а затем прочел четыре строчки:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, им преданный народ.

Трудно описать разочарование, охватившее слушателей.

Лермонтов в тот вечер набрал еще две дюжины неумолимых врагов.

Но в Гусляре, как и в том салоне, пришлось смириться с событиями, сделав вид, что иного и не ожидали.

Рыбки сделали свое дело, а люди этим воспользовались.

Лермонтов прочел новую поэму, хоть и коротенькую, но ведь мы были в числе тех избранных, которым он доверил первое знакомство со своим опусом.

И Великий Гусляр погрузился в ожидание.

Тем более, что фильм, посвященный этому событию, на широкий экран тогда не был выпущен, потому что как раз в то время началась отчаянная и безнадежная борьба с алкоголизмом, а фильм был признан пропагандой этой пагубной привычки.

Итак, прошло тридцать лет со дня появления рыбок и пятнадцать с начала той, уже забытой антиалкогольной кампании.

* * *

Как и в первый раз, золотые рыбки попали в Великий Гусляр по ошибке. Есть различные мнения, кому и для чего они предназначались. Эту загадку можно решить, если выяснить, каков потолок рыбьих возможностей. К примеру, может ли золотая рыбка установить мир на Ближнем Востоке или хотя бы указать местонахождение Усамы бен Ладена. И второй важный вопрос: если в Гусляр привезли целый аквариум золотых рыбок, значит, где-то существует питомник рыбок и лежит их икра.

Когда тридцать лет назад гуслярцы загадывали свои скромные желания, силы зла не успели спохватиться…

Растянутое вступление к интересной истории понадобилось мне, чтобы подготовить читателя к тому, что приключения не повторяются, и если один раз вам что-то сойдет с рук, то вторично на милость судьбы лучше не рассчитывать.

* * *

Зоомагазин в Великом Гусляре, как и много лет назад, делит небольшое помещение с канцтоварами. Но теперь куда выгоднее торговать продуктами, чем животными. Правый угол занимают полки с кошачьим и собачьим кормом, который часто показывают по телевизору, где породистые собаки хвастаются перед обыкновенными своей блестящей шерстью и гладкостью морд, потому что предпочитают катышки, подобные козьим орешкам, обыкновенной еде.

Магазин этот приватизированный, как бы принадлежит народу в лице Оксаны Косых, проживающей на Кипре, а работают в нем сестры Трофимовы, Алена и Оля, очень похожие внешне, ибо они близнецы. Отличить их чужому человеку невозможно, но мать отличает по родинке, которая у одной из них — на правой щеке, а у другой — на левой. Впрочем есть еще одно отличие: одна из них, Лена, беременная на шестом месяце, а вторая еще девушка.

В тот июньский день, когда все началось, возле Оли в канцтоварах стоял Мирослав Галкин, ее воздыхатель. У Лены, которая на шестом месяце, воздыхателя не было, потому что он уехал в Котлас заработать денег к свадьбе. Там и сгинул.

У дверей остановилась машина «Газель», заглянул известный девушкам шофер Никодим в коже и заклепках и от двери крикнул:

— Товар принимать будем?

Мирослав, бритый, плечистый, но не заработавший еще золотой цепи, пошел помогать. Они вдвоем занесли сначала десятилитровый бидон с мотылем, а потом большой ящик, в щелях между досок которого вырисовывались стружки и поблескивало стекло. Ящик был тяжел. На нем было немало наклеек.

— Что там? — спросила Ольга.

Алена, которая была в положении, торговала авторучками и клеевыми палочками, предположила:

— Что-нибудь межпланетное?

Как вы знаете, особенность Великого Гусляра заключается в том, что он стоит на возвышенности, невидной с Земли, но совершенно очевидной при взгляде из космоса. Это и привлекает к Гусляру инопланетян, которые совершают посадки в окрестностях города и порой общаются с наиболее любопытными, на их взгляд, туземцами. А из туземцев им более других приглянулся Корнелий Удалов, он даже неоднократно бывал за пределами Солнечной системы. Поэтому неудивительно, что если в ином другом русском городе слова Лены были бы встречены хохотом и восприняты как глупая шутка, то в Гусляре никто не удивился. Только разумная Ольга спросила:

— А накладные в порядке?

— Держи, — сказал Никодим, который, кстати, был засланным с Два-икс шпионом и таился в Гусляре в ожидании сигнала к началу вторжения. Но пока сигнала не поступало, он оставался обыкновенным простым человеком и никому вреда не делал. Когда сигнал поступит, Никодим, конечно же, станет страшен, но, может быть, это случится нескоро.

Накладная была в норме.

В накладной значилось:

«Двадцать три золотые рыбки. Конфискат. Поступили с Хабаровской таможни 24 мая с.г.»

Там еще многое было написано, в том числе цена за штуку, постановление санитарного карантина и даже незаметная печать ФСБ.

В общем, дело обыкновенное, товар тоже нормальный. Хоть и любопытный. Уже много лет в магазин золотых рыбок не поступало. Может, в Архангельске они и были, или в Вологде. Но Великий Гусляр — слишком малый и тонкий периферийный сосуд в системе государственного кровоснабжения. Сюда и попугаев не завозят.

— Конфискат, — сказал Никодим. — Значит, по низкой цене. Так всегда бывает.

Посмотрели в ценник. Рыбки были оценены по шестьдесят рублей с копейками. Недорого.

— А шо, — сказал Мирослав по прозвищу Слава-шкет, — если их на щи пустить, не разоримся.

И громко рассмеялся.

За его смехом не слышен был гул негодования, что донесся из ящика.

Тем временем Никодим принес молоток и клещи, не спеша и осторожно, так как был человеком обстоятельным, иначе бы его в шпионы не взяли, и отодрал доски. В груде стружек стояла колоссальная пятидесятилитровая бутыль темно-зеленого стекла. В ней поблескивали золотые искорки-рыбки.

— У тебя аквариум был, — сказала Лена. — В кладовке.

— И точно, — согласилась Ольга и послала мужиков в кладовку за аквариумом. Аквариум был велик, из него выскочили семьей обиженные пауки. Лена принесла мокрую тряпку. У нее уже появилась округлость и солидность в движениях, свойственная будущей матери, хотя при том возникла и угрюмость, характерная для девушек, которые вовсе не собирались становиться матерями в ближайшие лет пять-шесть.

Ольга протерла аквариум, а Мирослав с Никодимом натаскали воды. Никодиму пора было ехать дальше, но что-то его задержало в магазине. А он, как опытный разведчик, не стал спорить со своим внутренним голосом.

Наконец подготовка аквариума была закончена.

К этому времени в магазине появились кое-какие покупатели. Пришел старик Ложкин. Он был один из немногих гуслярцев, кто тридцать лет назад, будучи уже пожилым человеком, ветераном труда, приобрел говорящую золотую рыбку. С тех пор он ждал, не привезут ли снова золотых рыбок, но ни с кем своей надеждой не делился. Засмеют или станут дежурить у магазина, чтобы его опередить. Заглянул Корнелий Удалов, ему нужен был мотыль. Он тоже не спешил. Гражданка Гаврилова подсмотрела, какая бутыль появилась в магазине — это была бутыль ее мечты, несколько ведер огурцов можно было в ней засолить. Так что вокруг стояли свидетели.

Оля зачерпывала рыбок из бутыли сачком на длинной ручке и перекладывала их в аквариум. Рыбки сами подплывали к сачку, видно, им не терпелось очутиться в нормальных условиях существования.

И все же в то время еще никто из зрителей не подозревал, что в Гусляр вновь пожаловало чудо, которое несет в себе испытание и даже кое для кого трагедию.

Чтобы предвосхитить события, я позволю себе напомнить, что состояние дел в городе, стране и на всей планете за тридцать лет кардинально изменилось. Некоторые события и явления, которые казались чрезвычайно важными, никого уже не пугали, зато некие пустяковые тридцать лет назад ситуации приобрели первостепенное значение. И еще ничего не случилось, но в воздухе произошло нагнетание напряжения. Мгновенно вымерли почти все комары, у одной женщины в тупике за Речным техникумом чуть не случился выкидыш. Слава Богу, обошлось, потому что беременность у нее была ложной. Тучи набежали со всех сторон: стемнело и едва не пошел град.

Вперед вышла Гаврилова и спросила:

— Бутыль сколько стоит?

— Бутыль, — ответил Никодим, — надо возвращать. Это государственное имущество.

— А если не возвращать?

Лена и Ольга одинаково развели руками.

Гаврилова обиделась.

И тогда Ложкин сказал:

— Парочку заверните.

— Сто двадцать один рубль, — сразу посчитала Ольга.

Ложкин принялся копаться в бумажнике. И все понимали, что даже если у него наберется рублей пятьдесят, он их постарается не отдавать. Он копался и говорил:

— Цена явно завышенная. Мне вчера по почте предлагали пять штук по двадцать два рубля.

Удалов купил одну рыбку, и Ольга дала ему банку.

— Корнелий Иванович, — сказал Ложкин. — Одолжи сотню до пенсии.

— Нет у меня сотни, — честно признался Удалов.

Он понес рыбку к выходу.

Он глядел на рыбку и вспоминал другую, которая исполнила ему три желания…

И неудивительно, что у выхода он спросил:

— Ты случайно не говорящая?

Хотя понимал, что вторично в ту же реку человек не войдет. Это еще Демокрит говорил в древнегреческие времена.

Рыбка поднялась к поверхности воды и негромко произнесла:

— Сперва надо меня покормить.

Другой на месте Удалова мог рухнуть в обморок или впасть в истерику, но жизненный опыт Корнелия Ивановича таков, что говорящие рыбы ему не в диковинку. Поэтому он спокойно ответил:

— Сейчас домой придем, покормлю.

Именно эти слова и услышал старик Ложкин, который шел сзади в надежде выпросить сто рублей у соседа. И он все понял.

Вы думаете, что Ложкин упал перед Удаловым на колени и стал просить в долг? Или вы полагаете, что он кинулся со всех своих старческих ног домой, чтобы выпросить денег у жены?

Да ничего подобного!

Ложкин развернулся и строевым шагом направился к магазину. Там он вытащил сотню, запрятанную в правый носок, не обувшись, проскакал на одной ноге к прилавку и крикнул:

— Мне две штуки, пенсионерам скидка!

— У нас скидок нет, — заметил Мирослав.

И тут одна из рыбок в аквариуме поднялась к поверхности воды и сказала четко, так что на весь магазин было слышно:

— Нет смысла покупать две рыбки в одни руки. Три желания на владельца, хоть всех нас приобрети.

— В пакет ее! В пластиковый пакет! — сообразил Ложкин. — Ольга подчинилась, рыбка перекочевала в пластиковый пакет, и Ложкин строго сказал продавщице:

— Сейчас жену пришлю!

— Ничего не выйдет, — ответила ему рыбка, — хитрый ты больно.

Эти разговоры не прошли незамеченными. Рыбки сами провоцировали людей. Ведь в их интересах было поскорее разделаться с желаниями и уплыть в Саргассово море метать икру.

В мгновение ока выстроилась очередь, и начался общий галдеж. Ведь у нас так просто золотых рыбок не продают.

Конечно, золотую рыбку купил Саша Грубин, одна досталась корреспонденту «Гуслярского знамени» Михаилу Стендалю. Забежавшая на шум Ванда Казимировна тоже взяла — к счастью, Гаврилова ей очередь заняла: Лена, сестра Ольги, отлила одну рыбку с водой в стакан для карандашей. Мирослав, схватив одну, помчался на улицу сообщать кому следует, а Никодим сделал шаг в сторону и нажал себе на ноготь правого мизинца, где таился межпланетный сотовый, и вышел на резидента в системе. Тот велел взять, сколько можно, и постараться отравить остальных рыбок, чтобы не достались врагам.

Постепенно новость прокатилась по городу и вызвала к жизни круги по воде городского существования. Миша Стендаль как раз вышел из шумящего магазинчика, когда у дверей его, столкнувшись бамперами, тормознули джип Армена Лаубазанца и джип цыгана Мы-колы, совершенно одинаковые, потому что эти бандиты соперничали даже в мелочах, хотя держали совсем разные крыши. И тут же, растолкав их, затормозила черная «Волга» Ираиды Тихоновны из Гордома. Ей кто-то уже успел сообщить. Обитатели автомобилей полагали, что золотых рыбок им вынесут из магазина на подносиках, но ничего такого не произошло, потому что там как раз шел дележ последних экземпляров.

И тогда, не выдержав ожидания, Армен Лаубазанц, Мыкола и Ираида Тихоновна, посражавшись в дверях, ворвались в магазин. Первым к прилавку, всех растолкав, пробился Армен Лаубазанц и строго приказал:

— Всех мне завернуть! Слыш, что говорю?

— А ты его не слушай, — отозвался Мыкола. — Ведро неси. Я всех беру, баксами плачу.

Это была ложь, так как Мыкола контролировал всех нищих в районе, и доходы у него были в металлических рублях.

За спиной Ираиды Тихоновны стоял старшина Пилипенко-младший.

— Где товар? — спросила Ираида.

Именно в этот момент Марта Викторовна Посольская, библиотекарша из детского дома, пробиралась к выходу, прижимая к животику банку с золотой рыбкой.

— Гражданка! — приказала Ираида. — Немедленно верните товар! Есть основания подозревать, что товар продается без сертификата качества. А ну-ка, старшина, примите меры!

Старшина Пилипенко выхватил банку из рук библиотекарши, но тут произошло колебание воздуха и банка в руках старшины опустела, а золотая рыбка тихо сказала из сумочки Марты Викторовны:

— Бежим до ближайшего крана, смочишь носовой платок и завернешь меня, чтобы не померла, ясно?

— Ясно, — пискнула библиотекарша и побежала к водопроводной колонке.

Хуже всего пришлось Лене и Оле, потому что бандиты, а также Ираида устроили в магазине обыск, хорошо еще рыбка была спрятана в стакане для карандашей, и ее не нашли.

К тому же обиженные правители Гусляра мешали друг другу и старшине Пилипенко.

Ничего не найдя, они стали требовать от девушек список покупателей, но списка Оля дать не смогла, потому что сама не заметила в толкучке и суете, кто и что купил. Да и не хотела она признаваться, подводить людей.

Так что вскоре автомобили разлетелись от магазина и помчались по улицам — Лаубазанц, Мыкола и Ираида искали покупателей, а вдруг удастся кого-нибудь поймать.

Но не удалось.

* * *

Первым загадал желание Мирослав.

Он был человеком простым, но с запросами.

— Слушай, а ты в натуре исполняешь? — спросил этот любознательный молодой человек, отойдя в сквер и усевшись там на лавочку.

— А ты испытай, — предложила рыбка.

— А шо? Испытаю.

И Мирослав принялся думать. И очень скоро придумал, потому что у него, как и у каждого молодого человека наших дней, была мечта.

— Цепь желаю, — сказал он. — Как у Мыколы.

— А кто такой Мыкола? — спросила рыбка.

— Не проблема, — ответил Мирослав. — Я про цепь.

— Металл?

— Золото, а то как.

— А вес какой?

— От пуза, — сказал Мирослав. — В кулак.

Воображение у него было развито примитивно. Но было оно бурным.

— Длина? — рыбка Мирославу попалась серьезная, с конкретным мышлением.

Мирослав развел руками.

Рыбка была при этом недоверчивая.

— А отпустишь? — спросила она.

— Куда тебя отпустить?

— В реку.

— А сколько желаний?

— Давай так договоримся, — сказала хитрая рыбка. — Желание будет одно, но тройное. Такой цепи ни у одного крутого не найдется.

— В натуре?

— Спрашиваешь!

— Тогда давай!

— На берегу реки.

Мирослав раскинул мозгами и решил — пока не появится цепь, в воду ее не кину.

До реки было недалеко.

Мирослав зажал рыбку в кулак и сказал:

— Давай цепь!

И тут же неумолимая сила потянула его к земле.

— Кидай! — пискнула рыбка.

Рука Мирослава разжалась, и рыбка по дуге полетела в реку, легонько и мелодично смеясь на лету.

А Мирослав уселся на берегу и больше подняться не сумел.

Золотая цепь, точно повторяющая якорную по размеру звеньев и длине, обвилась вокруг шеи молодого человека, ниспадая на живот и чресла. Мирослав попытался подняться, но его зад не смог оторваться от земли, и цепь опрокинула его на траву.

В таком положении его увидела Лика Пилигримова, могучая красавица, наездница и пловчиха брассом, существо циничное и находчивое. Ей рыбки не досталось, впрочем она до того момента и не подозревала о существовании таких крошек.

— Это что за бутафория? — спросила женщина. — Ты что думаешь, если у тебя цепь из папье-маше или детского пластика, то тебя за крутого будут держать? Бросай выкобениваться, парень, вставай!

И со всей своей недюжинной силой Лика рванула на себя золотую цепь.

К счастью для Мирослава, цепь была настолько тяжелой, что Лика не смогла ее поднять и задушить юношу. Наоборот — она, Лика, сама взлетела на воздух и брякнулась рядом с Мирославом.

— Ты что, — ахнула она, переводя дух, — приковал ее, что ли?

И тут только Мирослав смог настолько собраться с духом, что произнес:

— Кем мне быть, пруха полезла!

На своем простом языке он поведал Лике о том, как исполнилось его желание.

Лика была женщиной неглупой, поэтому она сразу задала главный вопрос:

— А еще два желания, где они?

— Тю-тю, — сказал Мирослав, поглаживая цепь, как мать гладит по головке красивого ребеночка. — Я ее отпустил.

— Ты что, кретин, что ли?

— А шо? — Мирослав не мог понять, чем он прогневил женщину, к которой питал самые добрые чувства, то есть хотел лежать с ней на сеновале. — Я — ей, она — мне.

— А еще два желания! Господи, мне столько всего не хватает!

— А ты попроси, — сказал Мирослав. — Может, она еще не уплыла?

Лика бросилась к берегу.

— Эй, — сказала она негромко. — Рыбка, ты где?

Никакого ответа.

— Слушай, — продолжала Лика уже погромче. — Отзовись. Если тебе чего надо, я тебе обеспечу, я в этом городишке не последний человек. Говори, что тебе надо.

Молчание.

Как будто Лика с рыбой разговаривает, а та молчит, как рыба.

— Ты думаешь, я верю, что ты меня не слышишь? Никуда ты не делась. Ты своих товарок поджидаешь. Думаешь, сачканула — и с концами? Фига с два! Я тебя из-под воды достану! А ну, отзывайся — и сразу за работу!

Молчание.

Но потом раздался долгий глубокий вздох, будто вздохнула корова, а не золотая рыбка.

— Стыдно? — спросила Лика.

Недалеко от берега по воде пошли круги, появился небольшой рыбий ротик, что-то золотое сверкнуло сквозь водоросли.

— Как договаривались, — сказала рыбка.

— С кретином договаривайся, не договаривайся — сделка значения не имеет. Тебе любой психиатр скажет.

— Ну я же не могу на тебя работать, — сказала рыбка. — Мой хозяин сидит под гнетом золота.

И тут рыбка замолкла и надолго, потому что по реке промчался катерок, загрохотал, завонял, надымил.

Лика обернулась к Мирославу, который покорно сидел, опутанный золотой цепью.

— Ну, давай, мыслитель, — торопила Лика. — Загадывай для меня два желания.

— А мне? — спросил мыслитель.

— А ты уже получил в валюте, — ответила Лика.

— Я лучше сам еще загадаю.

— Я те загадаю!

— А в натуре! — Мирослав, как мог, поднялся и крикнул в сторону реки: — Эй ты, золотая, блин! Давай мне второе желание.

Лика поняла, что ее могут ограбить.

Она пантерой кинулась на Мирослава и стала сильными пальцами сжимать ему челюсть. Мирослав, конечно же, сопротивлялся, хоть и был прикован, как Прометей.

— Желаю! — вопил он. — Желаю, понимаш, желаю… — И тут его охватила тупость. Ведь человеку надо за секунду, в пылу борьбы с красивой и сильной бабой придумать такое желание, чтобы все офигели. И вот — сформулировалось! Изо рта выскочили слова: — Желаю еще одну цепь, длиннее первой. Вот!

А так как цепь возникла и шлепнулась на его голову, то Мирослав исчез под грудой золота.

Но в эту груду проникла правая рука Лики, которая твердо держала молодого человека за глотку.

— Придушу, — убедительно сказала она, — если сейчас не скажешь.

— Больно!

— Повторяй.

Голос Мирослава из-под золотых цепей доносился тускло и хрипло. Он повторял за Ликой:

— Желаю подарить гражданке Леокадии Семеновне Пилигримовой шестисотый «мерседес» серебряного цвета, дарственная прилагается…

«Мерседес» возник из небытия, как запрошено, серебряного цвета, а Лика принялась разглядывать дарственную, потому что верила в силу официальной бумаги.

— Спасибо, — сказала она груде золота.

* * *

Николай Ложкин, бодрый ветеран восьмидесяти шести лет, ворвался домой, пробежал на кухню и вывалил рыбку в большой медный таз для варенья. Залил ее водой и стал любоваться.

Зрелище было впечатляющим: золотая рыбка в золотом тазу, освещенном через раскрытое окно золотыми лучами солнца.

— Ну прямо картина Шишкина, — сказал старик.

Его жена смотрела на рыбку с печалью, потому что была лишена эстетического чувства, к тому же обладала хорошей памятью и не ждала от рыбки ничего хорошего.

Столько лет ее муж ждал возвращения золотых рыбок в Гусляр, каждый день посещал зоомагазин, писал на бумажках списки желаний, сжигал бумажки в пепельнице, жевал пепел, чтобы никто никогда не догадался, а рыбок все не привозили. И жена Ложкина надеялась, что удастся дожить благополучно, не дождавшись новых рыбок и новых переживаний.

Наверное, ее мысли вызовут у вас недоумение. В конце концов, ничего дурного предыдущие рыбки Ложкиным не сделали. Но с тех пор изменилась не только страна, изменился старик Ложкин. Если всю жизнь он был политически активным человеком, то теперь в глубокой старости превратился в борца за идеалы прошлого. Программой-минимум для Ложкина стала публикация его собрания сочинений, начиная с заметок в стенгазету «По бухаринскому пути», переименованную вскоре в боевой листок «Смерть наймитам!», до характеристик на соседей и даже детских сказок с измененным классовым содержанием, которые Ложкин писал по поручению домкома.

— Желания заказывать будешь? — спросила жена.

— У меня все уже разложено по полкам, — ответил муж.

Он выпрямился, приподнял острый подбородок, седая прядь косо опустилась на лоб — некогда она именовалась чубом, — грудь вылезла вперед колесом, в глазах появилось яростное выражение. Всю жизнь Ложкин провел на переднем крае обороны социализма от многочисленных недругов, но сохранил главное — жизнь, здоровье и преданность идеалам.

— Первое желание, — произнес Ложкин, — собрание сочинений. В однотомнике.

— И зачем тебе, Коля, такая слава? — вздохнула его супруга.

— Народ должен знать своих героев, — пояснил Ложкин. — А вот про два других желания тебе знать не положено.

— Может, что по хозяйству? — спросила супруга. — У нас корыто прохудилось.

— Без намеков! — взвился Ложкин. — Как мы знаем из исторического опыта, желаний всего три, а пожеланий десятки. Не зря я всю сознательную жизнь отдал идеалам.

Он обнял медный таз и понес в комнату, там поставил на подоконник, чтобы не спускать глаз с драгоценной рыбки, которая поняла, с какой целью ее будут использовать, и молчала, рта не смела открыть.

А Ложкин принялся доставать из ящика стола и раскладывать перед собой тетради, листы, листки и бумажки, письма и квитанции, из которых и складывалась его сознательная жизнь.

Еще в детском саду Ложкина научили ябедничать. Считалось, что это главная обязанность ребенка страны Советов. И первым героем этой страны был ябеда Павлик Морозов, который так наябедничал на родного папу, что папу расстреляли без всякой пощады.

В старшей группе детского садика Коля Ложкин уже так хорошо усвоил эту истину, что когда воспитательница Клава Селезнева оставила его без компота за то, что баловался и щипал девочек, он в самый разгар мертвого часа оставил свою постельку, выбрался через дыру в заборе на улицу и добежал до редакции газеты «Гуслярское знамя». А там рассказал дяде редактору, что воспитательница тетя Клава вредитель, потому что морит голодом пролетарских детей. А когда Плохиши нападут на нашу страну, наши мальчиши Кибальчиши будут такие слабенькие, что не смогут дать им отпор.

В иной ситуации редактор посмеялся бы и отвел мальчика обратно в садик, но как раз за день до этого в газете был арестован главный редактор за то, что подсыпал иголки в корм скоту. Неудивительно, что молодой редактор Малюжкин догадался: мальчонка не случайно пришел именно к нему. Он понял, — это и есть Главное испытание. От того, как он его вынесет, выполнит, выдюжит, зависит его судьба и жизнь.

— Молодец, хлопчик, — сказал Малюжкин. — Так держать.

Он дал ему ириску и позвонил в органы.

Когда руководство детского садика сменили, встал вопрос, принимать ли мальчика Ложкина в пионеры сейчас или погодить до положенного возраста. Приняли, написали о том в журнале «Пионер», и так возникло движение ложкинцев под лозунгом «Скажи суровую правду!»

Когда все ложкинцы сказали друг о друге суровую правду, движение истощилось.

Потом Ложкин пошел в школу.

Ходил он туда редко, потому что искал шпионов и вредителей. Их тогда в стране развелось немало.

Репутация у Ложкина была такая боевая, что когда он приходил в школу, школа пустела. Кто не успел уйти через дверь, выбрасывались через задние окна.

Порой и улицы пустели, когда по ним проходил пионер Ложкин.

Особенно когда коммунист Эрнст Тельман прислал ему барабан и палочки.

Учиться дальше Ложкин не смог, потому что трудился на выборных должностях. Но и там он большой карьеры не сделал, так как им руководила страсть к совершенству, выражавшаяся в графоманском зуде. Каждый день он писал очередной опус — клеветническое жизнеописание того или иного своего коллеги или соседа. Ему долгое время верили, придуманные заговоры пресекали, заговорщиков карали и, может быть, покарали бы весь город, если бы в один прекрасный день Ложкин не написал совершенно обоснованный донос на самого себя, в конце которого призвал всех сотрудников правоохранительных органов заняться собственными преступлениями.

Заключать под стражу Ложкина не стали, но перевели на творческую работу. Его назначили детским писателем.

Так в Великом Гусляре появился первый сказочник.

В конце тридцатых годов Ложкин выпустил первый сборник переосмысленных в духе марксизма и современной политической обстановки народных и волшебных сказок. Тираж сборника был невелик и весь вскоре исчез, но одна из сказок затерялась в письменном столе писателя, и вот теперь, готовя к изданию собрание своих сочинений, Ложкин эту сказку обнаружил.

И перечитал.

Сказка называлась…

ПОДВИГ КРАСНОЙ КОСЫНКИ

Мама сказала Карине Пионеровой, ученице седьмого класса, отличнице и общественнице:

— Отправляйся на шестой перегон и отнеси бабушке Лукерье Сидоровне пирожок с капустой и последний номер газеты «Гуслярское знамя» со стенографическим отчетом о чистке рядов партийной организации нашего района.

— Как только я завершу приготовление уроков, — ответила Карина, — я немедленно выполню твою просьбу, мама моя.

— Не задерживайся и возвращайся домой до темноты, — предупредила мама. — Есть сведения, что в наших краях появились вражеские диверсанты.

— Разумеется, мама моя, — ответила Карина.

— Если бабушке понадобятся лекарства или неотложная медицинская помощь, запиши все подробно и по возвращении домой предоставь мне подробный отчет, — попросила мама.

И она повязала на голову любимой дочке красную пионерскую косынку.

Повторяя мысленно мамино товарищеское напутствие, Карина пошла через колхозные поля гречихи, миновала свиноферму имени XI партсьезда и углубилась в лес.

В лесу было мрачновато, но Карина преодолела пессимистические настроения и запела пионерскую песню «По долинам и по взгорьям».

Дверь в будку стрелочницы Лукерьи Сидоровны была подозрительно приоткрыта.

На койке вместо больной бабушки лежал здоровый диверсант, умело замаскированный под стрелочницу. Но Карина сразу разгадала маскировку и начала задавать вопросы:

— Бабушка-бабушка, — спросила она, — а почему у тебя такие большие уши?

— Пирожки принесла? — спросил диверсант Ганс Мессершмидт, который проголодался, пробираясь в наш тыл.

— А почему у тебя, бабушка, — спросила пионерка, — такой большой нос?

— Чтоб вынюхивать измену и строчить на всех донос, вот зачем шпиону нос, — ответил диверсант. — Принесла ли ты мне свежий номер газеты «Гуслярское знамя» с отчетом о партийном собрании нашего района?

Диверсант, конечно же, выдал себя. Откуда ему было известно о партийном собрании?

Пионерку так просто не проведешь.

— Почему у тебя такие большие стальные зубы? — спросила она.

И тут диверсант проговорился.

— Чтобы перекусывать проволоку на границе, — прошептал он.

— Нам все ясно, — сказала девочка. — А зачем тебе, бабушка, такие большие очки?

— Это не очки, а фотоаппараты, — признался диверсант, — чтобы делать снимки секретных предприятий и оборонных заводов.

— Ты разоблачена, бабушка, — сказала пионерка Красная Косынка. — Признавайся, где у тебя пистолет — под одеялом или под подушкой?

— Ну уж нет! — зарычал диверсант. — Не жить тебе на свете, как и твоей покойной бабушке, которую мне не удалось завербовать, несмотря на то, что я предлагал ей крупные суммы денег, а также отдельную квартиру в областном центре.

— Ты замучил бабушку? — ахнула Карина.

— Это было бы слишком гуманно, — расхохотался диверсант. — Я привязал твою бабушку к рельсам на перегоне. И уже слышно мне, как стучат по рельсам колеса скорого поезда, который везет на Дальний Восток комсомольцев сталинского призыва, чтобы воевать на озере Хасан и защищать ваши дальневосточные рубежи от фашистских союзников — японских милитаристов. Бабушку разрежет пополам, а поезд сойдет с рельсов. Ха-ха-ха!

Зловещий хохот матерого преступника, бывшего белогвардейца и помещика, потряс сторожку.

— Этому не бывать! — воскликнула Красная Косынка и бросилась прочь.

Она выскочила на насыпь и побежала по шпалам навстречу скорому поезду, который шел на Восток.

Вот она уже поравнялась с бабушкой, которая была привязана к рельсам.

— Не отвязывай меня, Кариночка, — из последних сил прошептала бабушка. — Пускай я погибну, а ты махай, махай красной косынкой, зови на помощь краснокрылые самолеты и броневые машины танков. И пусть из моего старого погибшего тела вырастут алые маки и красные гвоздики.

Но тут к Карине подбежал комсомолец Миша Каганович, вырвал из ее руки красную косынку и стал махать ею, привлекая внимание машиниста. Карина же развязала бабушку и стащила ее с насыпи.

Они были спасены.

А вот Миша Каганович спастись не успел.

Его разрезало пополам колесами скорого поезда.

Погибшего комсомольца посмертно приняли в почетные пионеры первой гуслярской неполной средней школы.

Когда Миша Каганович испустил последний вздох, сзади донесся страшный вой. Это советские чекисты взяли с поличным диверсанта в бабушкиной шкуре.

Не удалась империалистическая провокация!

Карина помогла бабушке дойти до сторожки стрелочницы. Там она передала ей пирожок с капустой и свежий номер газеты «Гуслярское знамя» с отчетом о чистке партийных рядов. Бабушка сразу начала читать газету, а Кариночка поспешила домой.

Назавтра она получила «хорошо» по русскому языку.

Так поступают пионеры.

Собкор Николай Ложкин

Вырезано из газеты «Гуслярское знамя» от 18 октября 1938 года.

Из последующих сочинений Николая Ложкина, который прожил долгую и бессмысленную жизнь, пристрастился к игре в домино и стал получать персональную пенсию, в отечественной литературе остались письма в различные редакции, чаще всего в журнал «Знание — сила» и «Блокнот агитатора», и сообщения о различных сторонах жизни города Великий Гусляр. Случалось, его корреспонденции вызывали живейший читательский отклик.

Но это все в прошлом. А нынче Ложкин стоял посреди комнаты, положив ладонь на кипу своих произведений и откашливался, готовясь к тому, чтобы озвучить свое первое желание. Взгляд его был прикован к маленькой золотой рыбке, которая медленно кружилась в медном тазу, ожидая его велений, как робкая девушка ожидает слов от юноши, который вот-вот намеревается сделать ей предложение руки и сердца.

— Желаю! — громко произнес Ложкин. — Желаю иметь однотомное собрание сочинений в кожаном переплете на мелованной бумаге. С золотыми буквами на переплете. Поняла?

— Чего ж непонятного? — сказала рыбка.

Раздалась нежная мелодия, и кипа бумажек исчезла со стола. Вместо нее на столе лежал аккуратный томик с золотым обрезом и золотыми буквами на корешке. Очаровательное произведение переплетного искусства.

Подобно жадному гурману, накинувшемуся на жареного рябчика, Ложкин схватил томик и принялся его листать.

По мере перелистывания он бледнел, краснел и на его лице вырисовывались бурные, обычно скрытые чувства.

Ложкину хотелось показать эту книгу жене, но сперва ее надо было подарить некоторым нужным и приятным людям.

Он кинул взгляд на стол и только тут сообразил, что больше книг нет.

— Ах, — сказал он. — Где книжки?

— Какие книжки? — спросила рыбка.

— Остальные.

— Мне была велена одна книга, — жестко возразила рыбка. — Я ее изготовила. Надеюсь, претензий нет.

— Какая одна! — возмутился Ложкин. — Мечи остальные.

— Какой тираж нужен?

— Такой тираж, чтобы в каждом книжном магазине нашего государства мой однотомник стоял. Где Толстой, там и я, где Шолохов, там и Ложкин!

— Большой тираж, — вздохнула рыбка. — Нелегкое поручение.

— Сделаешь или нет?

— Придется сделать.

— Так давай!

— Все!

— Что все?

— Сделано.

— Где книги?

— В магазинах. Как просил. Во всех книжных магазинах государства, рядом с произведениями Льва Толстого.

— А почему не вижу?

— Так они же в магазинах!

— А мои где? Где моя доля?

— Можете пойти в магазин и купить.

— Не говори глупостей. Что же, я должен собственные книги по магазинам покупать? А ну, чтобы сейчас же на столе было десять моих книг!

— Сейчас, — ответила рыбка.

Она вздохнула.

На столе появилась стопка книг в кожаных переплетах.

— Ну то-то, — утешился Ложкин. — А теперь переходим к следующим желаниям.

— Каким желаниям? — спросила рыбка.

— Моим.

— Любопытно, — сказала рыбка. — И какие же в тебе кипят желания?

— Я намерен вернуть обратно великий могучий Советский Союз не только в гимне, как уже сделано, но и в остальных апсектах.

— Аспектах, — поправила Ложкина рыбка.

— Неважно. Главное, чтобы ликвидировать эту самую демократию и порнографию на экранах телевизоров. Чтобы всех пидарасов в тюрьму упечь, чтобы воспевали, а не злобно критиковали, чтобы восславить партию, которая ведет к горизонтам, чтобы всюду колбаса была по два двадцать и никаких тебе Канарских островов, чтобы…

— Все ясно, Ложкин, — сказала рыбка. — Придется тебе подождать следующего раза.

— Не понял! — прогремел Ложкин.

— А чего тут непонятного, если ты все желания уже заказал и исполнил.

— Ничего подобного! Не жуль, а то задушу! Я у тебя только однотомное сочинение попросил, а все остальное еще впереди.

— Первое желание было — изготовить однотомник.

— Правильно.

— Второе желание — изготовить массовый тираж, чтобы твоя книжка в любом книжном магазине рядом со Львом Толстым стояла.

— Ну уж нет — это то же самое первое желание.

— Обращайтесь в суд, — сказала рыбка. — Даже в Страсбургский по правам человека. Желаний было два.

— Я тебя затаскаю по судам!

— А третьим желанием ты попросил десять книг на этом столе тебе выдать. Вот ты и получил…

— Ни в коем случае! Это было одно желание! Я тебя никуда не выпущу, пока не исполнишь! Какая мерзавка! И я знаю, в чем дело — тебя купили!

— Чего шумишь? — крикнула из кухни жена. — Опять не то пожелал?

— Враги! — откликнулся Ложкин. — Всюду враги. Обманули, ввели в заблуждение. И не удалось мне возродить нашу славную державу!

— Ну вот, а корыто худое, — сказала жена.

— В следующий раз, — откликнулся Ложкин. — Еще не вечер.

Он был историческим оптимистом.

Сунул руку в медный таз, чтобы придушить рыбку, но его опередила большая черная ворона, которая успела снизиться на подоконник, выхватить рыбку клювом и унести в небеса.

— Туда тебе и дорога, провокатор! — крикнул вслед Ложкин.

И уселся листать свой однотомник. Все-таки кое-чего мы добились.

А ворона несла рыбку к себе в гнездо, и путь ее лежал через речку. И в тот момент внутренний голос подсказал ей:

— Раскрой клюв, раскрой клюв, раскрой клюв, тебе говорят!

Ворона раскрыла клюв, и рыбка, немного помятая, но здоровая, упала в воду.

* * *

Зоомагазин опустел.

Владельцы рыбок поспешили загадывать желания, а Лена с Олей остались одни. Даже Никодим уехал, а верный Мирослав скрылся с рыбкой.

— Может, Слава будет просить у рыбки моей руки? — спросила Оля.

— Глупости, — возразила Лена. — Зачем ему через рыбку это делать, когда ты ждешь не дождешься, чтобы он напрямки тебя попросил.

— Но ведь не просит, стесняется.

— А может, не хочет?

По этому обмену репликами вы можете понять, что Оля еще наивна и оптимистична, а Лена ни в жизнь, ни в мужчин не верит. Ее молодость миновала, так толком и не начавшись.

— Ты его не знаешь, — сказала Оля. — Он совсем не такой плохой, как тебе кажется.

— Мне не кажется, я знаю, — отозвалась Алена. — Он на Армена пашет. А Армен — нашего магазина крыша. Вот твой Славик и следит, чтобы мы не заработали больше, чем положено.

Это был не первый разговор на эту тему. И развивался он по стандарту.

— Прежде чем Славика обвинять, ты бы о своем Бореньке вспомнила! Сделал тебе ребеночка — и с концами! В восемнадцать будешь ты матерью-одиночкой.

Бывает же такое в жизни: Лена детей терпеть не могла, даже в детстве со сверстниками не играла в песочек. И надо же — стала жертвой нескольких ночей любви. И решила: Бог с ним, с Борькой, рожу ребеночка, Борька от меня никуда не денется — женится как миленький, испугается общественного мнения. Алена никому не сказала, что подзалетела, даже от сестры скрыла. И когда уже никаких сомнений не оставалось, то сообщила радостную весть Бореньке, в которого была влюблена, как дикая кошка. Вы не поверите, но Боренька вовсе не обрадовался. И не поспешил жениться на юной возлюбленной. А сказал примерно следующее:

— Учти, денег на аборт у меня нет и не будет. Проси у своей мамаши.

Это был непереносимый удар, потому что и у самой Лены денег не было ни копейки, у нее все Боренька отнимал, чтобы прилично одеться. И у Оли не было, она только что туфли купила фирмы «Габор», а у мамы просить — проще сразу повеситься.

Лена проплакала всю ночь, а потом что сделала? Вы думаете, взяла денег в кассе магазина? Заняла их у друга детства? Ничего подобного. Она пришла к твердому выводу, что Боренька так среагировал на ее слова от свойственного мужикам чувства робости, нерешительности и стеснительности, хотя в том Бореньку обвинить было невозможно. И она стала ждать, когда Боренька придет к ней со словами: «Я все понял! Побежали в ЗАГС. Как мы назовем нашего малыша?» Через два месяца пустого ожидания, когда ни о каком аборте и речи быть не могло, Боренька уехал из Великого Гусляра. На заработки и поиски счастья.

А животик Алены принял такие очертания, что даже мама догадалась: это не избыточный вес.

Пороть Алену было поздно и негигиенично. Дом был залит мамиными слезами, которая всю жизнь пахала, как проклятая, выращивая двух дочек без отца-беглеца, и лишь сестра Оля оставалась спокойной. И знаете, почему? Оля обожает и маленьких, и больших детей. Она мечтала даже пойти после восьмого класса работать уборщицей в детский садик, но там так мало платят, что о туфлях фирмы «Габор», которые Оля тоже любила, нельзя было и подумать. Вот и работали сестрички рядом до этого знаменательного дня и опомнились в пустом магазине с одной рыбкой на двоих.

— У нас три желания, — сказала Оля. — Как будем делить? Я предлагаю по одному желанию личному, а одно общее. Не возражаешь?

— Не верю я в сказки, — ответила Алена.

— А может, тебе загадать колясочку для маленького? — спросила Оля.

Лена отрицательно покачала головой. Она была куда мудрее сестры и понимала, что загадывать колясочку — все равно что колоть паровозом орехи.

— Я подумаю, — сказала Лена, хотя в ее сознании желание уже начало материализоваться.

Вы догадываетесь?

Я тоже догадался с самого начала. Лена решила вернуть себе Бореньку. А почему бы и нет? Но она це спешила говорить об этом вслух. Надо бить наверняка.

— И я пока подумаю, — сказала Оля, но вместо того, чтобы просто думать, она достала листок бумаги и принялась записывать в столбик приходящие в голову желания. Как значительные, так и пустяковые.

Столбик у нее получился примерно такой:

Чтобы Мирослав вел себя прилично и не приставал.

Дубленка.

Поступить в техникум.

Встретить такого парня, чтобы все лопнули от зависти, а он бы ей цветы покупал.

Чтобы Мирослав не матерился.

Чтобы с Ленкой было по отдельной комнате.

Чтобы у Ленки родился ребеночек и они его вместе воспитывали, без мужиков, от которых никакой пользы.

Чтобы в третьем квартале не было недостачи.

Новый стильный купальник, чтобы ничего не закрывал.

…У Ольги все возникали новые желания, но ни одно из них не было главным или страстным. Если бы все исполнить, это был бы кайф, а если выбирать, то неизвестно какое.

Но Алена была готова к первому и единственному желанию, которое свойственно будущим матерям.

— Я загадаю, хорошо? — спросила она.

— Давай, сестра, — произнесла Ольга.

И Алена, зажмурившись, произнесла. Тихо и внушительно, словно колдовала:

— Пускай Борис немедленно вернется ко мне!

Ольга только ахнуть успела.

И посреди магазина стоял Боренька, эгоистичная душонка, отец нашего ребенка, ни дна ему, ни покрышки.

Несмотря на то, что день был в полном разгаре, Боренька был одет лишь в трусы в цветочек и шлепанцы — на плечах полотенце, щеки в алой губной помаде, взгляд утомленный и обалдевший.

— Это что происходит? — спросил он грозно, вместо того чтобы броситься на шею своей возлюбленной.

— Боря, — ахнула Алена, которая глазам своим не верила. — Ты почему пришел в таком виде?

— Я пришел? — удивился Боря. — Я пришел? Я попал в ловушку! Мне это снится.

Если вы думаете, что соблазнитель Боря был героем, молодцем вроде купца Калашникова, то вы ошибаетесь. Боря был невысок ростом, склонен к полноте, но руки и ноги у него оставались тонкими и голубоватыми, несмотря на все попытки загореть.

— Что творится, где Римма? — кричал он. — Кто посмел вырвать ее из моих объятий?

— Ты дома, — сказала Алена. — Ты вернулся ко мне и своему будущему ребенку. Успокойся и иди одеваться.

— Какой дом? — возмутился Боренька. — Мой дом в Вологде, я пребываю сейчас на берегу в оздоровительном комплексе «Северное сияние».

— И рядом с тобой новая возлюбленная? — строго спросила Ольга, которая поняла, какую глупую ошибку совершила ее сестра.

— Какого черта! — Боря топнул ногой. — Как ты меня затянула в омут мещанской жизни?

— Это золотая рыбка, — призналась Алена, — как в сказке. Я ей загадала желание, чтобы ты вернулся. Я думала, что ты будешь рад…

Голос ее колебался, словно оборванная скрипичная струна. Она уже поняла, что совершила глупую ошибку.

И свидетельством тому стали ее слова:

— И аборт уже поздно делать.

— Какие рыбки? — спросил Боря. — Повторите, какие рыбки? Где они? Кто выдает желания?

Вялой рукой Алена показала ему на банку, в которую они с сестрой пересадили рыбку из карандашного стакана.

Боря резко обернулся к рыбке.

— Понятно, — сказал он плотоядным голосом. — Сколько у нас осталось желаний?

— Два, — скучно бросила Алена.

— А ну, — приказал Боря. — Прошу вас, девочки, отойти и не мешать мужчине.

— Это наши общие желания! — воскликнула Оля.

Боря уже не видел ее.

Он бормотал зачарованно:

— Сначала надо… надо квартиру и машину… нет, сначала надо виллу на Кипре. Нет, сначала надо дворец в Баварии… начнем с дворца в Баварии…

Если бы кричать сразу, может быть, рыбка не сообразила бы и выполнила его преступную волю, но пока он бормотал, пришла в себя Ольга и поняла, что нельзя терять ни секунды. Она закричала страшным голосом:

— Рыбка, у меня срочное желание! Чтобы этот тип, чтобы Борис Глебкин исчез навсегда с наших глаз, чтобы мы его никогда не видели и он бы никогда не вернулся в Гусляр. Пускай он живет… в Патагонии или на острове Пасхи, но чтобы даже не помнил наших имен…

— С удовольствием, — произнесла золотая рыбка.

На месте Бори возникло завихрение воздуха и шуршание, словно в отдаленной галактике столкнулись две звездочки.

И нет Бори. Отправился в Патагонию.

Будто не было никогда.

— Ну что ты наделала! — зарыдала Алена. — Я же никогда теперь его не увижу!

— А ты хочешь его видеть?

— Не знаю.

— Ты что, не поняла, в каком он виде и с какими желаниями?

— Я все понимаю, — прошептала Алена. — Но все же он — отец ребенка. Мне без отца этот ребенок и вовсе не нужен. Жизнь они мне на пару поломали! С обрыва, что ли, сброситься?

— Не стоит он того, чтобы бросаться, — сказала Ольга, имея в виду Бориса.

— Я знаю! — диким голосом возопила Алена. — Отдай мне последнее желание! Оля, Оленька, ты же меня любишь! Отдай мне желание!

Оля не успела ответить, как послышался голосок рыбки, которая уже близко к сердцу принимала страдания девушек.

— Если она снова будет своего Бореньку возвращать, я отказываюсь.

— Нет, — сказала сквозь слезы Алена, — не буду я его возвращать.

— Тогда скажи, чего хочешь, а я не буду спешить с исполнением, — сказала рыбка, — если твое решение разумно, я его выполню.

Ольга кивнула.

— Я хочу, чтобы я больше не была беременной, — сказала Алена.

— Пускай я снова стану девушкой.

— Ой! — воскликнула Ольга. — Но ведь ребеночек уже есть!

— Вот именно, — сказала рыбка. — Я могу сделать тебя снова девушкой, но совершенно не представляю, куда денется младенец из твоего живота.

— На помойку! — крикнула Алена.

— Это жестоко, — сказала рыбка. — У меня, например, рождается около тысячи икринок, и я ни одну из них не подумаю выбросить на помойку.

— Тогда я утоплюсь.

— Не следует этого делать, — сказала рыбка.

— Я все равно утоплюсь!

— Но куда мы денем младенца?

— Ой, — вмешалась в их нервную беседу Оля, а нельзя мне этого ребеночка взять?

— Как так взять?

— Перенеси его в меня, — попросила Ольга. — Я его уже заранее люблю. Я всегда его любила, я всех маленьких детей люблю, я его рожу, я его кормить буду, я его в школу отведу, ну пожалуйста!

— Но если у тебя свои будут?

— А он что, разве будет не мой?

— В какой-то степени твой.

— Никто не догадается, — сказала Оля, — мы же с Аленой на одно лицо!

Рыбка спросила у Алены:

— А ты как к этому относишься?

— Мне до лампочки, — отозвалась Алена. — Пускай в приюте поживет.

— Приют — это мой живот, — сообщила Ольга. — Выполняйте желание!

Произошло помутнение атмосферы, шуршание звездных скоплений, возникла космическая мелодия, Алена мгновенно похудела и настолько потеряла в весе, что ей пришлось схватиться за угол прилавка, чтобы не упасть, зато ее сестра качнулась вперед и уперлась руками в стену, ибо у нее мгновенно вырос живот.

— Какое счастье, — сказала Ольга, придя в себя.

— Какое счастье, — сказала Алена, придя в себя.

Когда сестры отдышались, они понесли банку с рыбкой к реке, а по дороге рыбка их предупредила:

— Вам надо приготовиться к тому, что даже дома Ольгу теперь будут называть Аленой и наоборот.

— Я понимаю, — сказала Алена.

Она не могла сдержать жестокой улыбки. Теперь у нее на всю жизнь будет жестокая улыбка.

— И Ольге придется пережить все моральные неприятности, связанные со статусом матери-одиночки, — сказала рыбка.

— Первые шесть месяцев Алена за меня отработала, — сказала Ольга и поцеловала сестру в щеку.

Алена посмотрела на сестру и в первый, но далеко не в последний раз позавидовала ей.

Забегая далеко вперед, надо сказать, что, когда через три месяца Ольга родила маленького Сережу, врачи, что обследовали ее, констатировали редчайший случай непорочного зачатия. И когда через болтливых медсестер эта новость распространилась в Гусляре, у Ольги появились поклонницы, которые полагали, что она — святая женщина. Но это уже другая история.

* * *

Если задуматься, то ситуация возникла глупая. Невероятная и даже не фантастическая, потому что любая фантастика ищет объяснений, а тут — сплошные нелепости. И когда впоследствии компетентные лица старались разобраться в накладных и понять, как могло случиться, что в торговую сеть вторично попали говорящие золотые рыбки, то выяснилось: накладные составлены непрофессионально, неразборчиво и просто неграмотно. Всегда у нас так — большое дело делаем, а простую бумажку составить не умеем.

Неудивительно, что в поступках затронутых событиями людей также прослеживались нелепости.

Возьмем Армена Лаубазанца.

Он, как голодный кот, ходил вокруг банки с рыбкой, но, будучи опытным бандитом, не спешил высказывать желания. И после часа раздумий позвонил по межгороду в село Санаин, где живет его дедушка Ашот, мудрый человек.

Армен объяснил дедушке, в чем проблема.

— Желания клубятся в моей голове, — сообщил он, — но не могу выбрать принципиальное.

— Буду думать, — ответил дедушка.

Он перезвонил внуку через двадцать минут и сказал:

— Самое важное — вернуть Арарат в Армению. Добром турки нам эту великую гору не отдадут. Значит, не зря Господь послал тебе золотую рыбку. Требуй от нее возвращения Арарата. А уж потом будем думать о семейном благополучии.

— Я хочу тогда, — заглянул в будущее Армен, — организовать экспедицию на Арарат, чтобы найти там Ноев ковчег.

— Молодец, — сказал дедушка. — Но сначала верни его в Армению.

Счастье — это уверенность в себе. Так учил Заратустра. Счастье снизошло на Армена. Он выпил квасу и сообщил рыбке:

— Мое первое желание: пусть Арарат вернется из Турции на родину.

— Слушаюсь, — проговорила золотая рыбка, махнула хйостиком и ушла в глубину банки.

В следующий момент посреди комнаты образовался склонный к полноте мужчина средних лет. Был он лыс, но над ушами колосились черные кудри. Взгляд у него был яростный, сверкающий, в одной руке он держал шампур с недоеденным шашлыком, в другой — шелковую салфетку.

— Это что за безобразие! — воскликнул мужчина. — Ты хочешь, чтобы я шашлыком подавился? Я же тебя по судам затаскаю…

И только тут человек сообразил, что его куда-то перенесло.

— Где я? — спросил он.

— А ты кто такой? — спросил Армен.

— Кто такой? Ты что, не знаешь меня? Меня весь Конотоп знает. Я Арарат Мкртчян! А ты — ничтожный похититель моего времени!

— А ты где? — упавшим голосом спросил Армен.

— Как где? На курорте Анталия, в гостинице пятизвездочной «Ата-тюрк», тебе что, не сказали?

— Значит, ты в Турции?

— Слушай, — Мкртчян стал нервно осматриваться. — Мне все это не нравится. Где гостиница? Где моя девушка Ксения? Кто меня похитил?

— Тебя не похитили, — сказал Армен. — Тебе хотели как лучше сделать. Тебя хотели из Турции вернуть… — Тут Армен обернулся к банке с рыбкой и зашипел: — Ты что, посмела издеваться, да? Ты зачем товарища от обеда оторвала? Какое ты право имела?

— Я точно выполнила пожелание, — сказала рыбка. — Ты просил вернуть Арарата из Турции, просил, да?

— Я гору просил! Я просил границу передвинуть, а не человека от обеда отрывать.

— Ты сказал, что имеешь в виду гору, а не конкретного человека? — спросила рыбка.

— Я сказал, что каждый нормальный человек знает! А этого самого Арарата кто знает?

— Меня мама знает, — обиделся Мкртчян, — меня Ксения знает, меня сотрудники по предприятию знают. Не обижай меня и немедленно отправь обратно! А то я милицию вызываю.

— Этот вызовет, — сказала рыбка. — Я в людях разбираюсь.

Мкртчян превышал Армена размерами и надвигался на него, как слон на зайца, намереваясь проткнуть насквозь шампуром.

Конечно, тут бы самое время позвать охрану, но охрана уехала на обед, Армен сам ее отправил, чтобы не было лишних свидетелей.

— Стой! — закричал испуганный Армен. — Все нормально! Рыбка, слушай мою команду! Немедленно верни Арарата в Турцию на то место, откуда он сюда приперся!

И в последнее мгновение Мкртчян успел протянуть Армену шампур с остывшим шашлыком. Может быть, пошутил, а может быть, в самом деле догадался, что Армен искренне переживает свою ошибку.

Было пусто и тихо.

Какой же я был идиот, что стал слушаться деда. Дед давно из ума выжил, а я, как дурак, его всерьез принял. Какой еще Арарат? А что если бы гора к нам переехала или граница подвинулась? Только один международный скандал и никакой человеческой радости. Ах, какой я идиот!

И тут зазвонил телефон.

И конечно же, звонил дедушка из Санаина, выживший из ума националист, тоскующий по былой славе армянского государства. Тот самый, который заставил молодого человека добывать из Турции Мкртчяна. Ну, сейчас я ему все объясню!

И Армен все объяснил старому деду. Все высказал и даже собственное отношение к некоторым выжившим из ума старикашкам.

И выслушав его, мудрый старик переспросил:

— Значит, ты этого туриста Арарата вновь в Турцию отослал?

— Разумеется, охота мне была по судам отдуваться!

— Грустно, — сказал дедушка.

— А мне как грустно! Два желания истратил и как был на исходной позиции, так на ней и стою.

— А кто виноват?

— Ты, дед, виноват! — не выдержал Армен. — Глупый совет дал, а теперь мне расхлебывать.

— Нет, — сказал дедушка. — Не я глупый совет дал, а ты две непростительные глупости совершил.

— Ну уж!

— Почему ты рыбке задание не конкретизировал, а? Почему ты не подумал, что она разбирается в географии, как моя третья жена? Мог же сказать, что гора такая существует?

— А кто мог предположить, что в Турции отдыхает армянин с таким дурацким именем?

— Это не дурацкое имя, это патриотическое имя. Его отец мечтал о горе, как твой отец мечтал о романтике, когда твоего брата Гамлетом назвал. Разве Гамлет — это дурацкое имя?

— Гамлет — это другое дело, — возразил Армен, но прозвучало это неубедительно.

— А про твою вторую глупую ошибку сказать? — спросил дедушка.

— Как хочешь.

— Сколько путевка в Турцию стоит?

— Пятьсот долларов, — сразу ответил Армен.

— Что тебе помешало попросить у рыбки миллион долларов, а тысячу из них отдать этому Арарату, чтобы он снова в Турцию полетел и еще в выгоде остался?

Наступила долгая пауза. Армен молчал, молчал, а потом бросил трубку.

— Эй, наивный мальчик, что ты не отвечаешь? — спросил дедушка.

В трубке зазвучали короткие гудки.

— Интересно, — сказал сам себе дедушка, — как этот идиот загубит последнее желание?

Еще не успело рассеяться помутнение воздуха, вызванное желаниями Армена Лаубазанца, как наступила пора следующего неудачного желания.

На этот раз жертвой его стал сам Никодим, инопланетный шпион, опытный человек, законченный негодяй. Вот уж от кого ошибок нельзя было ожидать.

Но именно черная инопланетная душа Никодима и вызвала к жизни последующие события.

Сперва Никодим, затолкав золотую рыбку в водонепроницаемый карман кожаной куртки и наполнив его водой из-под крана, снова вышел на связь с начальством. Там, в пункте Два-икс созвездия Кита, шло секретное совещание.

— Ну и как? Получил? Отравил? Уничтожил? — загалдели акулы космических злодейств.

— Рыбка получена, — ответил Никодим. — И готова к употреблению.

Пункт Два-икс включил все компьютеры, чтобы решить, как лучше всего использовать нежданное везение в интересах межзвездной вражды.

А Никодим стал ждать.

И думать, может, и ему что-нибудь обломится от этого счастья?

Резиденту на Земле бывает тоскливо и одиноко. Годами приходится таиться в чужом облике, вдали от семьи и друзей. И далеко не всегда материально он может компенсировать потери в бесцельно прожитых годах. И вот сейчас у Никодима (настоящего его имени вам никогда не выговорить) появилась возможность натянуть нос спецслужбам, скрыть от них дополнительные возможности…

— Сколько всего желаний? — спросил Центр.

Никодим готов был сказать — одно. И тут же испугался, что голос его выдаст. Но и лишить себя возможности короткого счастья он не желал.

— Два, — выговорил он.

— Два… — понеслось через пространство… — Два! Два! Два! Два! 0010 0010 0010…

Величайшие злобные умы Черных галактик мечтают об удушении всех свободолюбивых цивилизаций. Землю они, к сожалению, относят именно к их числу. Значит, намереваются ее истребить. Но не сразу и так, что Верховный совет галактики, который пресекает все случаи геноцида, ни о чем не должен догадаться.

Они ждут своего часа…

И вот, дождавшись, они велят Никодиму подготовиться к исполнению желания злобных сил.

А он, выслушивая приказ, думает совсем о другом.

И загадывает основное и страшное вселенское желание между делом, не задумываясь:

— Пусть отныне, — говорит он золотой рыбке, у которой от ужаса начинают осыпаться чешуйки, — жители Земли перестанут размножаться, пускай они потеряют интерес друг к другу — девушки к юношам, а мужчины к женщинам. Пускай они с удивлением будут читать о Ромео и Джульетте и хохотать над проблемами Отелло. Пускай Лейла и Меджнун, Тинатин и Тэриел станут для них пустым звуком. Пускай с сегодняшнего дня не будет больше зачато ни одного человеческого ребенка. И пускай через девять месяцев из роддома № 1 выйдет последняя мать с новорожденным младенцем. Далее — пустота.

— О, нет! — воскликнула рыбка.

Но что она может поделать! Ведь рыбка не более чем исполнитель.

— А второе мое желание заключается в том, чтобы уже рожденные дети потеряли желание учиться и способности к обучению. Чтобы человеческий род пресекся в ближайшие десятилетия, и последние представители его будут неучами, не способными сидеть у компьютера или подниматься в небо. Это будет раса ничтожеств!

— О, нет! — закричала рыбка.

Но что она могла поделать.

А Никодим даже не заметил, что он совершил, как он погубил земную цивилизацию. Он думал лишь о себе. О третьем личном пожелании:

— Пускай сюда прибудет моя супруга, — произнес Никодим, — со всеми нашими детишками. Пускай они побудут со мной хоть немного, я так о них тоскую!

Никодим искренне полагал, что он сделал так много для своей родины, что даже если там узнают о его инициативе, то строго наказывать не станут.

Беда заключалась вот в чем.

За годы работы на Земле Никодим постепенно забыл, что внешне он теперь отличается от своей жены и детей. Ведь государство пошло на невероятные расходы, чтобы превратить его физиологически в человека. Конечно, Никодим мог бы попросить рыбку придать жене человеческий облик, но ведь у него оставалось лишь одно желание. Превратишь — а как обратно превращать? Не станет же он мириться с тем, что жена станет уродливой, как все земные женщины. О нет, только не это! Достаточно того, что он сам невероятен и отвратителен для иксового глаза.

И вот легкомыслие инопланетного агента привело к тому, что земля на площади Землепроходцев вскипела, вспучилась, поднялась холмом, и наружу медленно выполз червь, вернее червиха, длиной в шестнадцать метров и диаметром в три. По всем меркам она была первой красавицей на Два-икс, и когда вышедший навстречу Никодим увидел ее, у него дыхание перехватило от эстетического благоговения. Как же он смог прожить все эти годы в окружении уродов!

Никодим побежал через всю площадь к червихе, к прекрасному инопланетному насекомому с криком:

— Наша лапонька приехала!

И все их детишки, что извивались на спине матери, подобно живым волосам медузы Горгоны, в ужасе от необычного зрелища — бегущего к ним человека — заметались и стали скручиваться в кольца. Но мать всегда мать.

Она распахнула свою желтую пасть, в которую, хоть и с трудом, но мог бы уместиться рейсовый автобус, смела с площади оранжевым языком бегущего к ней Никодима, включая его кожаный костюм и сапоги, и проглотила резидента целиком, практически не пережевывая, как она делала обычно с пролетающими мимо стрекозами.

Никодим пролетел внутрь жены, скользнул вниз по пищеводу и окунулся непутевой головой в кипящий желудочный сок.

Вот и пришел конец агенту.

Хотя черное дело он успел совершить.

Вернее сказать, хотя он совершил по одному черному делу во всех трех желаниях.

Во-первых, лишил Землю стремления размножаться.

Во-вторых, отнял у молодых землян страсть к знаниям.

В-третьих, не только сам погиб, но и оставил после себя неутешную ядовитую вдову длиной в шестнадцать метров, которая в ярости и растерянности свивала и развивала кольца на площади и никак не могла сообразить, кто и почему ее сюда приволок.

* * *

Именно об этом шел разговор вокруг чуть покосившегося могучего стола для игры в домино во дворе дома № 16 по Пушкинской.

Сидели там Корнелий Удалов, который сберег свою золотую рыбку и не спешил реализовать ее возможности, потому что как опытный космический путешественник, межпланетный психолог и просто поживший йа свете человек знал, что вскоре ему придется пожертвовать своими желаниями, чтобы спасти город от последствий чужих необдуманных порывов.

Напротив него, опершись локтем о стол, находился великий ученый профессор Минц, который также понимал, что ничего хорошего от рыбок ждать не приходится. Не созрела еще Россия для того, чтобы пользоваться золотыми рыбками.

Третьим в этой интеллигентной компании оказался недавно поселившийся в Великом Гусляре жулик, пройдоха, религиозный мракобес, но в то же время веселый озорной человек и неплохой волшебник Ходжа Эскалибур. Его только в последнее время стали принимать в порядочном обществе, и он нередко приходил в него в сопровождении юных неофиток, то есть девиц, которые презрели учебу, родительскую ласку и прочие достижения цивилизации ради того, чтобы сидеть у ног волшебника и пророка и глядеть на него бездумными телячьими глазами.

На этот раз он пришел в одиночестве.

Слишком серьезным было дело.

И никто, кроме этих трех джентльменов, не отдавал себе отчета в том, чем история с золотыми рыбками может аукнуться для города и всей нашей планеты.

Тридцать лет назад желания были локальными, потому что сама цивилизация Советского Союза была замкнутым явлением.

Теперь же все изменилось.

Распахнулись психологические ворота.

Мир стал единым.

— Ничего доброго я не жду, — сказал Минц. — Потому что народ у нас эгоистичный и каждый тянет одеяло на себя.

— И не понимает, — подхватил Удалов, — того, что мир — это сплошной сообщающийся сосуд. Где в одном месте убыло, в другом прильется. И если ты пожелал отхватить двойной дачный участок, это означает, что у твоих соседей станет меньше соток.

— Пример наивный, — сказал Минц, — но верно передает суть человеческих отношений. Тем более, если ты станешь этому захватчику объяснять, что нельзя отнимать сотки у соседа, он ответит: «Это ваши проблемы», что стало самым популярным высказыванием в мещанской среде.

— Наша обязанность быть монитором, — заметил волшебник Эс-калибур. — И, как только мы заметим тревожные тенденции, немедленно принимать меры.

Его черные, блестящие, выпуклые глаза сверкали при этом так зазывно и лукаво, что казалось, будто он рассуждает о веселой выпивке или танцульках. А не о судьбах нашей планеты.

Он материализовал несколько бутылок пива «Сибирская симфония», и Удалов подумал: ну зачем такому пройдохе золотые рыбки, он же сам почище их может колдовать.

— А вот и не так, — перехватил его мысли волшебник. — Я могу решать проблемы житейские, бытовые, но никого мне не сделать владычицей морскою или даже сватьей бабой Бабарихой.

— Вот именно, — подтвердил профессор Минц, занятый своими мыслями.

И тут внимание мудрецов Великого Гусляра привлекла Тася.

Тася живет через два дома, ей семнадцать лет, она не то чтобы красива, но чертовски мила, всегда лохмата, всегда курноса и губаста. Куда она идет — не столь важно, но если сказать правду, то к своей тетке, чтобы та сшила ей нечто рискованное. Если у тебя нет денег, чтобы одеваться в парижских бутиках, да, впрочем, и бутиков в Гусляре еще не завелось, то всегда остается надежда на тетушку современных взглядов.

Тася была девушкой воспитанной, и она вежливо поздоровалась с дедушками и дяденькой, которые сидели за столом и пили пиво.

Дедушки и дядя тоже с ней поздоровались.

Пройдя несколько шагов, Тася замедлила шаги и потом приостановилась.

Что-то было неладно.

Мужчины на нее неправильно смотрели.

В семнадцать лет хорошенькая девушка отлично знает, как мужчинам полагается на нее смотреть. И она, хоть, может быть, вслух возражает против таких наглых взглядов, понимает, что они — своего рода комплименты. И пока взгляды несутся к ней со стороны половозрелых мужчин, у нее еще все впереди.

А Тася, миновав мужчин за столом, вдруг поняла, что они на нее смотрят не так. Равнодушно смотрят. Как Лидия Семеновна в поликлинике на профилактике.

Она обернулась.

Никакой реакции. Флюиды до нее не долетели.

Тася пожала плечами и быстро пошла дальше, подчеркнуто раскачивая бедрами.

Никаких взглядов.

А через минуту и мужчины сообразили, что происходит нечто неладное.

— Видно, я совсем старым стал, — сказал Минц. — Гляжу на это лолитское создание, и ничто во мне не трепещет.

— Это пиво виновато, — сказал Удалов.

— Пиво ли? — произнес Ходжа Эскалибур. — Мне на возраст жаловаться рано. Еще второй тысячи лет не разменял.

— Климат, — сказал Минц. — Совершенно испортился климат.

За воротами заиграла музыка.

Они повернули головы.

У дома напротив остановилась кавалькада в составе двух иномарок и туристической пролетки. Именно в ней сидели жених с невестой.

Жених спрыгнул с пролетки.

Гости стали хлопать в ладоши.

Жених протянул руки к невесте.

— Ты чо? — строго спросила невеста. — Платье помнешь.

— И то правда, — сказал жених и первым пошел в дом.

— Невесту забыл! — крикнули из толпы родственников.

— Да ладно, — отмахнулся жених. — Выпить хочется.

— Как выпить, так без меня! — возмутилась невеста, спрыгнула с пролетки и, подобрав подол, ринулась в дом.

За ней потянулись зрители и свидетели.

Минц нахмурился.

— Неладно, — сказал он. — Не нравится мне это.

Со стороны площади Землепроходцев послышался страшный рев, земля вздрогнула. Именно в этот момент самка с планеты Два-икс заглотнула своего любимого мужа.

— Разгул желаний, — произнес Ходжа Эскалибур. — Мы стоим на краю пропасти.

Во двор вошел Максимка-младший, внук Удалова.

— Вас отпустили на каникулы? — спросил дедушка.

— Отпустили, — ответил Максимка, вынул из ранца учебник «Родная речь» и принялся на ходу вырывать из него страницы. Страницы летели позади него, как стая чаек.

— Ты что делаешь? — испугался Удалов.

— Так ведь нас отпустили! — сказал Максимка.

— Это не означает, что вас не призовут в школу в будущем учебном году, — сказал дедушка.

— Черта с два! — ответил внучек. — Не видать им меня больше там, как своих ушей.

Он продолжал рвать учебник, и Удалов не выдержал, вскочил, выхватил остатки книжки у ребенка, дал ему подзатыльник. Не успел еще Максимка зареветь, как профессор Минц спросил:

— И чем ты намерен отныне заниматься?

— В спецназ пойду, — ответил ребенок. — Буду террористов мочить.

— Славный мальчик, — заметил Ходжа. — Наверное, он будет решать национальный вопрос.

— Мальчик переутомился, — сказал Удалов и потащил сорванца домой.

Переутомился крошка, ничего страшного. С другими что-то происходит, но с нашими отпрысками дурного быть не может.

По детским воплям и мужскому крику было понятно, как они взбираются по лестнице на второй этаж.

Минц отпил из горлышка.

— Не может ли поведение ребенка, — сказал он, — быть связано с преступными или легкомысленными желаниями наших сограждан?

— Я вас не понимаю, коллега, — ответил Ходжа Эскалибур.

Минц слегка поморщился. В устах Ходжи Эскалибура слово «коллега» несло несколько издевательский оттенок. Минц был естественником, трезвым профессором и скептиком. Ходжа Эскалибур, появившись в Великом Гусляре, начал создавать какую-то языческую секту, соблазнять своих юных жриц, строить трехэтажный коттедж из вишневого датского кирпича, давать объявления в городскую газету о сеансах черной и белой магии и печатать гороскопы, которые совершенно не сбывались, но в которые верил весь город. Может быть, Ходжа Эскалибур был жуликом, а может быть, ловким фокусником, а может быть, там что-то было нечисто, но он так ловко умел втереться в доверие к достойным людям, что отделаться от него было невозможно. Даже Минца он смог обаять, причем совершенно нестандартным образом. Он стал ходить на стадион «Речник» и болеть за местную футбольную команду, причем всегда оказывался на соседнем с Минцем месте. А вы не представляете себе, как сближает совместное лицезрение спортивных состязаний. Люди высокого ранга смотрят теннис или даже делают вид, что играют в теннис, а вот демократы духа всегда идут на стадион болеть за футболистов.

Кстати, с Удаловым Эскалибур сблизился еще проще, потому что, когда в том месяце Удалов приехал на озеро Копенгаген порыбачить, то увидел на своем любимом и постоянном месте черноглазого мошенника. При виде Удалова он освободил место и уселся неподалеку. И надо вам сказать, что у Удалова, как всегда, не клевало, а у Эскалибура клевало сказочно. Настолько, что Удалову захотелось поднырнуть под его поплавок и поглядеть, нет ли там, на дне, большого ведра со стерлядью, судачатами, подлещиками и иными редкими обитателями озера.

— Если желаете, — сказал Эскалибур, — могу уступить место. По-моему, мне незаслуженно везет.

Конечно же, Удалов стал отказываться, но потом дал себя уговорить и перешел на пригорок Эскалибура.

И знаете, что произошло? Удалову стало везти.

Если бы у Корнелия Ивановича и на новом месте не клевало, то никаких добрых чувств в его сердце не возникло бы. Но когда он легко вытащил налима длиной в сорок шесть сантиметров, то в его душе шевельнулось что-то хорошее. Можете ли вы поверить: не успел Корнелий Иванович насадить нового червя и забросить крючок в воду, как поплавок нырнул, словно клюнул крокодил, а ведь существует легенда, что некогда они в озере водились и даже не боялись морозов, а зимой дышали через лунки.

Но это был не крокодил.

Это был небольшой поджарый осетр. А уж эта рыба встречается в наших водоемах куда реже крокодилов.

— Удалов, ты гений рыболовства, — искренне воскликнул Эскалибур.

И Удалов предпочел ему поверить…

— Мне хотелось бы провести дополнительную проверку, — сказал Минц.

— Я бы предпочел подождать, пока обстоятельства станут яснее, — не согласился Ходжа.

— Почему? — спросил вернувшийся Удалов.

— Желания, — сказал волшебник, — в любом случае ведут к неприятностям. Не бывает безвредных желаний. Но их последствия не всегда очевидны.

— Не все желания вредные, — возразил Удалов. — Если ты желаешь хорошего для других, это ничего, кроме хорошего, не дает.

— Минц, объясните дяде Корнелию, насколько он наивен, — посоветовал волшебник.

— Мы столкнулись здесь с двумя школами мысли. Удалов представляет собой христианскую мораль. Воздаяние, самопожертвование, доброе дело и грех…

— Сейчас меня определят в кришнаиты, — улыбнулся волшебник.

— Скорее, я назову вас буддистом, — сказал Минц. — Любое желание опасно, любое ведет к беде, и цель человеческого существования — достичь отсутствия желаний, то есть нирваны.

— Какой еще ванны, — обиделся Удалов, который решил, что волшебник над ним смеется. — Я хочу людям помочь.

— А людям нельзя помогать, — сказал волшебник. — Люди от этой помощи обязательно погибнут.

Удалов в отчаянии развел руками.

— Это садизм какой-то!

— Это жизнь, — возразил волшебник. — Мы можем проверить исполнение всех желаний, какие были загаданы в этом городке. И я вам грантирую, что в конечном счете ни одно из них до добра не доведет.

— Спорю! — вскинулся Удалов. — Спорю на миллион долларов.

— Хотите их попросить у золотой рыбки? — спросил волшебник.

— Неважно!

— Важно. Потому что тогда вы становитесь в стройные ряды просителей. Не ожидал я этого от вас, Корнелий Иванович.

— Но ведь я же ради правды, и даже справедливости!

— Не спешите расставаться с чужим миллионом, — остановил его волшебник, — ведь я его у вас еще не потребовал. Я бесплатно докажу вам свою правоту.

— Сейчас? Немедленно? — спросил Минц.

— Пожалуй, спешить не стоит, — откликнулся Эскалибур. — Ведь последствия могут проявляться не сразу. Но, в любом случае, я могу их предсказать. Это моя специальность.

— Начинайте, — потребовал Удалов.

— Я уже окинул наш город мысленным взором и понял, что в нем исчезла любовь. Я имею в виду любовь плотскую, которая всегда ведет к поддержанию вида. Отменены все свадьбы и свидания, разорваны все фотографии и отправились на помойку эротические издания. В городе творится нечто несусветное, хотя никто толком не сообразил, что надвигается гибель земной цивилизации. В то же время дети и подростки потеряли тягу к знаниям, вскоре полностью опустеют школы и техникумы, и репетиторы останутся без работы. Затем остановятся институты и заводы, люди начнут забывать достижения науки и техники, хотя бы потому, что они им не понадобятся.

— Чье это желание? — спросил Минц.

— Это желания неизвестного мне пока инопланетянина, который выполняет задание своего злодейского центра. Он таится среди нас и тихо посмеивается.

— Надо его немедленно найти и изобличить! — воскликнул Удалов.

— Пока он этого не захочет, ничего у вас, Корнелий Иванович, не выйдет.

— Но это же опасно!

— Еще как опасно. Из всех опасных желаний это, пожалуй, самое опасное.

— Это желание — исключение, — сказал Удалов. — Мы постараемся вывести его на чистую воду.

— Тогда пойдемте по городу, — предложил Ходжа Эскалибур. — Проведем блиц-опрос граждан. И я в каждом конкретном случае докажу вам, что исполнение желаний приведет к беде. И правы буддисты, которые учат, что чем меньше мы будем желать, тем дольше проживем на белом свете.

* * *

На первый взгляд, Великий Гусляр выглядел как обычно.

Город как город. Ездят машины, снуют торговцы, бегут купаться дети, мамаши с колясками стоят у фруктовых киосков… Владельцы золотых рыбок не спешат со своими достижениями, но если знаешь, что искать, и если у тебя развита интуиция, то сможешь отличить вчерашний город от Места исполнения желаний.

Друзья вышли на высокий берег реки Гусь.

Впереди поблескивало нечто массивное.

Вокруг происходило движение людей.

Обнаружилось, что там лежит задавленный до полусмерти золотыми цепями будущий бандит Мирослав, а возле, пользуясь его неподвижностью, трое или четверо жителей из соседних домов пытаются ножовками отпилить куски золота, чем причиняют Мирославу неудобство и даже боль.

Мародеры стали огрызаться при приближении зрителей, потому что решили, что Минц с товарищами включатся в грабеж.

— Уйди! — кричали они.

— Убьем!

— Долой!

— Спокойно, — ответил им волшебник Эскалибур.

Мародеры захохотали.

Мирослав устало плакал.

— Пойдем отсюда, — прошептал Удалов. Он давно жил в городе и был уверен, что не надо злить плохих мальчиков, потому что они могут тебя побить.

Но Эскалибур не боялся бандитов.

— Замри! — приказал он.

Бандиты замерли, как в детской игре.

— Спасибо, — прошелестел губами Мирослав.

— Сейчас мы освободим вас от цепей, — сказал волшебник.

— Век буду Бога молить, — откликнулся на это предложение молодой человек.

С помощью легких пассов волшебник освободил шею и грудь Мирослава от невероятного груза и сказал, обращаясь к Удалову:

— Как вы видите, это пример горьких последствий неверно загаданных желаний.

— Я не хотел, — ответил Мирослав. — Я думал, как красивше, понимаешь? Я хотел цепь носить.

— Бросай ее, — сказал волшебник, — иди в народ, работай, будут у тебя честно заработанные цепи.

— Не цепи, — резонно возразил Мирослав, — а цепочки.

— И что ты будешь делать! — спросил Минц.

— Вы, граждане, пока посторожите золотишко, — ответил Мирослав, — а я за тачкой сбегаю. У нас в сарае где-то стояла.

И он, прихрамывая и клоня голову набок, умчался.

— Вот видите, — произнес Ходжа Эскалибур, — последствия ужасны и необратимы.

— Разрешите сказать фаталисту, — попросил профессор Минц. — Я убежден, что в споре не правы обе стороны. За исключением нескольких особых желаний, порожденных, вернее всего, иноземным мозгом, все остальные ничего не меняют. Да, молодой человек возжелал золотую цепь особого размера. Не случись золотой рыбки, он все равно со временем купил бы или отнял у кого-то свою золотую безделушку. Рыбки — это лишь ускоритель, катализатор естественных процессов.

— Точка зрения не хуже других ложных точек зрения, — заметил волшебник. — Обратите свои взоры на Коровий спуск.

На Коровьем спуске, не справившись с управлением дорогой и быстроходной машины, врезалась в дерево Лика, могучая красавица, ограбившая Мирослава.

Лика вылезла из автомобиля и, глядясь в зеркальце, вытирала кровь с царапины на щеке, при том грубо высказывалась, подобно современным писателям, полагающим почему-то, что некоторые мысли без помощи мата выразить невозможно. А ведь это не так. Без помощи мата нельзя выразить лишь катастрофическое отсутствие мыслей.

— Вот еще одно желание, которое привело к дурному результату. Приобретя автомобиль, эта прелестная женщина не подумала, что им еще надо научиться управлять, — сказал волшебник.

— Но не было бы желания… — начал свое возражение Удалов.

— Не было бы — завела бы нового любовника, и все точно так же повторилось бы через две недели.

У зоомагазина, куда они попали после всех приключений, наши друзья встретили старика Ложкина. По слабости зрения и от большого волнения Ложкин оттолкнул Удалова, ворвался в магазин и принялся кричать:

— Прошу, требую, настаиваю, наконец, в том, чтобы мне, как ветерану войны и труда, немедленно выдали новую запасную рыбку, потому что выданный мне экземпляр оказался провокатором! Вы меня слышите?

Оля с Леной, которые как раз пили чай за прилавком, стали улыбаться, и беременная Оля сказала:

— Да их в десять минут не осталось, Николай Иванович. Даже если вы партизанским отрядом в войну командовали, все равно для вас рыбки не найдется.

— Тогда закажите в области, пускай со склада пришлют.

— Прости, сосед, — спросил Удалов. — А ты все желания испробовал?

— Кто мне позволит! — взъярился Ложкин. — Провокаторы! Все было подстроено.

— Да, — вздохнул Удалов. — Даже самый главный наш революционер остался без кардинального желания. А я на него так надеялся!

Ходжа Эскалибур, пока шел обмен репликами с Ложкиным, внимательно приглядывался к сестрам.

В отличие от их собственной матери, он точно знал, у кого из них на какой щеке есть родинка.

— А ну-ка, — сказал он, — какими желаниями вы воспользовались?

— Ах, это неважно! — отмахнулась Лена.

— А мне кажется, что это пока самое важное, с чем мне пришлось здесь столкнуться, — сказал Ходжа так, что его друзья насторожились, а Ложкин, видя, что на него не обращают внимания, кинулся прочь, чтобы побывать в мэрии и поговорить с начальством. Он был искренне убежден, что начальство наверняка обеспечило себя резервом и ему, как почетному ветерану, должны запасную рыбку выдать. Ведь цель у него совершенно благородная: вернуть к жизни Советский Союз.

— И я тоже так думаю, — сказал Минц.

Ведь мать или мужа всегда можно провести, но провести чужого дядю Минца слишком сложно.

И, немножко поплакивая, девицы рассказали о том, что поменялись нерожденным младенцем.

Это сообщение прибавило остроты к спору Удалова с Эскалибуром.

— Девушки сами уладили все свои проблемы, — сказал Удалов. — Раньше был нежеланный младенец, а теперь у него будет любящая мать. И Боря улетел в Патагонию. Может быть, там его исправит тяжелый труд на ферме.

— Чепуха, — отмахнулся Эскалибур. — Когда младенец родится, обездоленная мать захочет вернуть его себе обратно, а мать приемная, разумеется, этого не захочет — она же мучилась, рожала! В семье возникнет неразрешимый конфликт… А еще хуже будет, если Ольга раскается и скажет себе: «И зачем мне этот чужой ребенок?»

На этот спор Минц ответил так:

— А ничего не изменилось и не изменится. Потому что, кто из сестер даст жизнь ребенку — не столь важно. Он все равно родится. И в той же самой семье. От перемены мест слагаемых, как учит элементарная арифметика, сумма не меняется.

Как и положено в интеллигентных спорах в нашей стране, до истины никто еще ни разу не докопался, ибо суть российского спора состоит не в достижении истины, а в доказательстве своей правоты. Помните, как на заре Средневековья монах Тертуллиан произнес: «Верую, ибо нелепо»? Подобно этому, у нас сейчас говорят: «А пошел ты со своими аргументами!» Менталитет разнится, но словосочетания близки.

И тут позиции спорщиков подверглись неожиданному испытанию.

Они как раз поравнялись со скромным зданием детского дома № 1, который размещался в бывших амбарах купцов Косорыловых. Оказалось, что амбары только что отремонтированы, покрашены в нежные цвета, а крыша совсем новая и зеленая.

— Что скажешь? — воскликнул Удалов голосом победителя при Марафоне. — Это сделала рыбка, которую перехватила библиотекарша! Эта Марта себе ни копейки из желаний не возьмет. Есть женщины в русских селеньях. Их лозунг — твори добро! А ты, Эскалибур, проси прощения за то, что оклеветал русских людей.

— Ох, не уверен я в благополучном исходе этой затеи, — вздохнул волшебник.

И как в воду глядел, мерзавец!

Черная «Волга» выползла из-за угла и приостановилась у ворот детдома. За ней подъехала «Газель», и из машины высыпали человек шесть блюстителей порядка в камуфляже и черных масках. Все они ринулись в детский дом.

— Что это? — ахнул Минц, который хоть и прожил семьдесят лет в нашей державе, не всегда понимал действия властей.

Из черной «Волги» вылезла Ираида Тихоновна, за ней — верный Поликарпыч.

Удалов хотел было ринуться в дом, чтобы помочь слабым, но волшебник придержал его за локоть.

— Наше время не наступило, — проговорил он.

Ираида не видела мужчин, отделенных от нее вековым дубом, на котором Косорылов, основатель рода купцов, вешал за ноги должников из ясачного племени кожухов и почти все это племя истребил.

Люди в черных масках вытащили из детского дома пожилого сутулого мужчину в очках — директора, а также слабую хрупкую библиотекаршу.

За ними из дверей высыпали детишки — все в новых костюмчиках и крепкой красивой обуви. Возможно, это и было второе желание Марты Викторовны.

Молодцы в масках кинули работников детдома к ногам Ираиды.

— Ну как, — спросила она, — будете признаваться или пойдем по этапу?

— Я не понимаю, в чем нас обвиняют? — спросил директор.

— А ты обернись, жулик, обернись! — прогремела Ираида. — Что ты сделал с нашим детским домом?

И она широким жестом указала на отремонтированный фасад.

— А что? — пискнула Марта Викторовна. — Разве это некрасиво? Мы же пять лет у вас денег просили…

— И я вам их не дала, — ответила Ираида. — Так признавайтесь, на какие такие шиши-барыши вы провели капитальный ремонт здания?

— Но вы же знаете, — прошептала библиотекарша. — Это золотая рыбка… А на второе желание мы детишкам обновки сообразили.

— А третье? — рявкнула Ираида.

— Третье мы обдумываем.

— Пожалуй, мы проведем компьютеризацию старших классов, — предложил директор. Он уже не замечал, что стоит перед городским начальством на коленях. Он надеялся, что теперь-то недоразумение рассеется.

— Сначала вы пойдете под суд, — сказала Ираида. — Потому что у вас нет документов, финансовой отчетности и даже планов проведения работ. Вы будете о своих якобы золотых рыбках нашему народному суду очки втирать. Золотых рыбок не бывает.

— Но вы же знаете, — сказала библиотекарша, — вы сами у меня рыбку просили.

— Молчать!

— А средства уже три раза выделялись, но куда-то делись, — сказал директор.

— Клевета! Увести арестованных!

Но даже могучим молодцам это сразу не удалось, потому что воспитанники детдома преградили дорогу власти и начали кричать, плакать и даже угрожать.

Волшебник с трудом удерживал Удалова.

Ираида подняла руку, призывая к молчанию.

— Поступило предложение от моего помощника господина Поликарпова, — произнесла она. — Пускай он его озвучит. Мы ведь гуманисты!

— По предложению Ираиды Тихоновны вы немедленно передаете в ее личное пользование так называемую золотую рыбку, а мы с ней соглашаемся забыть о ваших преступлениях.

Тут дети принялись кричать, что им обещаны компьютеры, и без компьютеров им не на чем играть и раскладывать пасьянс.

— Дети хотят учиться, — сказал директор.

Но к его изумлению дети закричали, что они вовсе не хотят учиться и никогда не будут больше учиться, что нет у них к этому охоты…

— Вот именно, — произнес Минц, которому такие детские крики весьма не нравились. — Дети нашей страны потеряли страсть к знаниям!

— Нет, — отрезала библиотекарша, — никакой рыбки вы не получите!

— Тогда вы отправитесь прямиком в тюрьму, которая давно по вам плачет, — заявила Ираида. — В вашем распоряжении три минуты, чтобы принять решение.

— Можно потрачу желание? — спросил Удалов. — Так хочется!

— Не жалко? — блеснул черным глазом волшебник.

— Не все вам, волшебникам, побеждать в спорах.

— Давай, — сказал Минц, у которого рыбки не было, но равнодушным к событиям он, конечно же, не оставался. — Дерзай, Корнелий!

Удалов приоткрыл клапан верхнего кармана, в котором таилась баночка с заветной рыбкой, и быстро пошептался с ней.

— Будет сделано, — ответила рыбка и захихикала. Ведь у рыбок есть элементы свободы воли и своеобразное чувство юмора.

Близко поднеся часы к глазам, Ираида уставилась на циферблат.

Она не заметила, как рядом тормознула машина на воздушной подушке. Из машины вышел стройный офицер Фельдъегерской службы, красавец мужчина, он помог встать на ноги библиотекарше и директору, отряхнул им коленки белой перчаткой и вручил директору пакет с сургучной печатью.

— Это еще что такое! — не разобравшись, рявкнула Ираида. — Да я вас!..

И осеклась, напоровшись на официальный взгляд фельдъегеря.

И фельдъегерь сказал:

— Во исполнение государственной программы заботы о сиротках, Президент Федерации выделил ассигнования на капитальный ремонт Гуслярского детского дома № 1. И лично просит вас, Ираида Тихоновна, не мешать этому благородному делу.

После этого фельдъегерь протянул Ираиде другой пакет и добавил:

— Вам же вручается повестка в суд ввиду возбуждения против вас уголовного дела по разбазариванию средств на ремонт детского дома.

Дети кричали и прыгали, потому что поняли: им купят компьютеры для детских игр, — фельдъегерь уехал и куда-то исчезла Ираида Тихоновна.

На что волшебник сказал:

— Ничего хорошего из этого не получится.

— Почему? — возмутился Удалов.

— Потому что Ираида Тихоновна, как и положено, фигура не потопляемая. Ей и три президента не страшны. Отбрешется, откупится, оправдается, но детскому дому этого не простит. Подберется к нему и сменит нелюбимых сотрудников.

— Ну, это мы еще посмотрим! — возразил Удалов. — Пока что ремонт есть, компьютеры будут, справедливость восторжествовала!

— Ну, что это за справедливость, — вздохнул волшебник, — если для ее торжества нужны золотые рыбки?

— А я полагаю, — завершил очередную порцию споров Минц, — что ничего от этого не изменилось. В конце концов, все равно ремонт бы сделали и компьютеры купили. А Ираида, как была на своем сытном месте, так и осталась…

И они отправились дальше, завершая путешествие по городу, в котором ажиотаж по поводу золотых рыбок уже утихал.

Посреди сквера у Параскевы-Пятницы бил фонтан. Только не водяной, а пивной. Кто хотел, подходил и черпал ведрами. Вокруг фонтана ходила чья-то невеста в белом платье и спрашивала, не видел ли кто Васю. А Васю не видели. Он ушел играть в футбол.

Громадный, страшного вида червь, лежавший в кустах, открывал и закрывал пасть, словно ему нечем было дышать.

— Пришелец? — предположил Удалов. — В «Бреме» такого нету.

Из пасти чудовища с трудом вывалился Никодим в кожаном костюме, попорченном желудочным соком чудовища. Он прильнул губами к морде червя.

— Ах, вот кто во всем виноват! — закричал Удалов. — Вы — инопланетянин?

— Отстаньте, — попросил Никодим, — я еще переживаю сладость свидания с супругой и детьми.

— Вы резидент? — еще строже спросил Удалов.

— Да отстаньте, туземец!

— Вы решили погубить Землю? Планету, которая дала вам хлеб и кров?

— Она все равно погибнет, — отмахнулся Никодим. — Население ее настолько примитивно и эгоистично, что ему и жить не следует. И чем скорее это случится, тем скорее я вернусь домой.

— А зачем этот червяк вас кушал? — спросил волшебник.

— Это не червяк, — откликнулся Никодим. — Это моя жена. Я ее вызвал сюда на свидание.

— Личное желание? — спросил Удалов.

— Да!

— И ваше начальство об этом предупреждено?

— Это вас не касается.

— Зато вас касается. Если вы сейчас же не отмените те безобразные желания, которые приказали выполнить золотым рыбкам, мы будем вынуждены информировать ваш Центр.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Никодим, но не очень уверенно.

— Боюсь, что там у вас строгие правила для предателей.

— Я не предатель. Я вашу Землю лишил чувства плотской любви, я лишил подрастающее поколение стремления учиться! Я выполнил задание на все триста процентов.

— Может быть, вы нас и погубите, — заметил волшебник, — но мне кажется, что все три желания у вас истрачены. А как вы намерены возвращать домой супругу?

— Как? — растерялся Никодим.

Оказывается, даже крупные агенты могут совершать ошибки.

— И ваша жена останется здесь в качестве вещественного доказательства вашего преступления! — сказал профессор Минц.

Никодим только тряс головой и ничего не мог придумать в ответ.

А Минц продолжал:

— К тому же вреден ей воздух нашей планеты. Вам это известно?

— Это так? — обернулся Никодим к жене.

— Я задыхаюсь, — ответила она на одном из космических языков.

— Что делать? — заплакал Никодим. — Помогите мне! Я улечу и никогда больше не вернусь сюда.

— Что делать? — волшебник обернулся к Удалову.

— Но у меня только два желания осталось, — сказал Удалов.

— Решай. Твои желания или судьба планеты, — заметил Ходжа Эскалибур.

И Удалов сказал рыбке:

— Чтобы и следа от Никодима и всей его вредной деятельности на нашей планете не осталось.

Лопнул пузырь воздуха.

Исчез агент, и его семья исчезла.

А девушка в белом, которая бегала вокруг пивного фонтана, закричала:

— О, мой возлюбленный! Груди мои полны страсти! Пальцы ждут прикосновения!

С другой стороны площади, так и не переодевшись снова в черный костюм, в футбольной форме мчался с распростертыми руками ее жених Вася.

— И дети наши будут учить теорию относительности, — заметил Удалов.

Они пошли обратно, на Пушкинскую.

Когда вошли во двор, Минц спросил:

— Корнелий, а что ты будешь делать с последним своим желанием?

— Надо будет какой-нибудь пустячок завести, — улыбнулся Корнелий Иванович.

— Отдай желание Ксении, — посоветовал Минц.

— Вряд ли это приведет к добру, — заметил волшебник. — Если надо что-нибудь купить или сделать, то лучше за свои деньги, в крайнем случае меня попросишь. Но к рыбкам, умоляю, не обращайся, пойми: себе дороже.

Удалов отмахнулся от слов волшебника, но не пропустил их мимо ушей. Он и сам побаивался возможных последствий. Мало ли что пожелает Ксения — чувства ее бывают необузданны.

— Лучше потрать желание на себя, — предложил Минц. — Все равно это не изменит твоей жизни.

Удалов пожал плечами. Он не мог придумать ничего достойного.

— Может, пройтись по экологии? — спросил он. — Экология у нас паршивая.

— Экология не может быть паршивой, как не может быть паршивой история или математика. Экология — это наука, а ты имеешь в виду природу.

— Хотя и природа паршивой быть не должна, — добавил волшебник.

— Ну, я имел в виду рыб в озере Копенгаген и в речке Гусь. Совсем мало осталось. Пусть вернутся крокодилы в наши водоемы.

— Вот и представь себе, — сказал волшебник, что появятся в озере крокодилы. И первым делом сожрут всех рыб.

— Ну, уж не всех!

— Затем примутся за рыбаков.

— Устроим там заповедник. Никаких рыбаков…

— Значит, крокодилы возьмутся за купальщиков, и когда погибнут первые дети из оздоровительного лагеря, тебя, Удалов, выловит милиция.

— А потом, — добавил Минц, — твои крокодилы выберутся на берег и начнут охотиться на грибников.

— Кончайте пугать! — Удалов уже не настаивал на крокодилах.

— Найди что-нибудь безвредное, — сказал Минц.

— Знаю! Кассету с кинофильмом «Волга-Волга». Ее давно в торговой сети нет.

— Надо подумать, — сказал волшебник. — Какой может быть вред от нарушения пространства и времени… с помощью одной кассеты.

— Масса вариантов, — сказал Минц. — Неограниченное поле для локальных возмущений.

— Придумал, — воскликнул Удалов. — Я желаю, чтобы вы, рыбки, исполнили самое ценное для себя желание и немедленно отправились метать икру в Саргассово море.

— Ты отдаешь желание нам? — послышался рыбий голос.

— Этого ведь еще никто не делал? — спросил Удалов.

— Ну, вы гений! — сказал волшебник. — Даже я до такого догадаться не смог.

— И это не принесет вреда? — хитро спросил Удалов.

— Принесет, но не нам, а, вернее всего, рыбьему племени.

— Помолчите, люди, — попросила рыбка. — Мы проводим телепатическое селекторное совещание.

— Ох, чего мы сейчас увидим, — с некоторым страхом в голосе прошептал Лев Христофорович.

Удалов хлопнул себя по карману.

— Ушла, — сказал он, — вместе с баночкой.

— Значит, все они ушли.

— А что же они загадали? — спросил Минц.

— Справки получите у Нептуна, — ответил Ходжа Эскалибур.

…Они еще постояли на дворе.

Город удовлетворенно затихал.

Все желания, которые можно было выполнить, уже были выполнены. Если кто чего и не успел спросить, то уже никогда и не спросит.

Некоторые пожилые люди полагают, что Великий Гусляр, как и вся Россия, стал хуже, и народ в нем испортился, и нравы никуда не годятся.

Чепуха все это!

Тридцать лет назад водки не хватало, сейчас — долларов.

Как тридцать лет назад посещение города золотыми рыбками в его жизни ничего не изменило, так и завтра ничего не изменится. Прав, пожалуй, Лев Христофорович.

Даже новый писатель Ложкин не прославится и не разбогатеет.

А вот космического шпиона Никодима с треском уволят со службы. Не ставь личное выше служебного долга!

Но это не наши проблемы.

Главное, я вам забыл сказать!

Ведь Удалов пожелал золотым рыбкам самим загадать себе желание.

Вот этого делать не следовало!

Представляете, что эти мерзавки загадали?..

На этом рукопись обрывается. □

Том Пардом

ЗАЩИТНИК ДЕМОКРАТИИ

Иллюстрация Олега ВАСИЛЬЕВА

Вожди оппозиции потребовали объявить вотум недоверия правительству еще до того, как Вен Кан закончил первую половину своей речи. В последовавших дебатах они не раз помянули проблемы с умственным здоровьем, которые были у его отца, а также появлявшуюся иногда у самого Вена склонность к сомнительным порывам.

— Нельзя воевать путем голосования, — истерически вещал Главный Спикер основной оппозиционной партии. — Война, в первую очередь, требует централизованного и скоординированного планирования. Наш новый Первый Администратор начинает свое пребывание на посту — которое, если нам повезет, продлится лишь несколько часов — с предложения настолько эксцентричного, что его впору счесть симптомом душевной болезни.

— Мы вступили в борьбу, которая должна решить политическую судьбу всех городов на Луне, в тон ему говорил Старший Аналитик.

— Нам противостоит сила, управляемая одним могущественным мозгом. Но самые последние исследования подтверждают: генетические возможности нескольких сотен наших граждан позволяют оснастить каждого из них мозгами, превосходящими предполагаемую интеллектуальную мощь противника в 1,2–3,3 раза. Не лучше ли нам поставить наши силы под командование одного из подобных умов? Это будет более разумно, чем внедрение той причудливой схемы, которую предлагает Первый Администратор.

С точки зрения Вена Кана, война представляла собой конфликт, аналогичный всем тем, в которых ему приходилось участвовать: противостояние чистейшего света и столь же густой, неразбавленной тьмы.

— С одной стороны, — провозгласил Вен, — мы видим республику, наиболее чтимыми гражданами которой являются ученые, художники и предприниматели. С другой стороны — противостоящие им темные силы. Управляет ими женщина, чей путь к верховной власти устилают трупы, которая на пиру, в присутствии двух сотен гостей, своей собственной рукой перерезала глотки пятерым из своих соперников. Если нам доведется пережить это испытание, если нам суждено повести свой род к сверкающему славой будущему, мы должны целиком использовать величайшую сторону нашего могущества: творческий потенциал и воображение города, населенного свободными и гуманными личностями!

К счастью, политические способности Вена были известны в той же мере, как и его пристрастие к напыщенным выражения^. Вместе со своими двумя помощниками он провел все необходимые приготовления, прежде чем предстать перед почтенными членами законодательного собрания и произнести первые слова своей речи. Руководители восьми партий, входящих в коалицию Вена, получили хорошие посты в его кабинете. Были внесены определенные изменения в области политики.

Целую стену в кабинете Вена Кана занимала экран-карта. Наиболее четко на ней выделялись два кратера: Коперник, расположенный в левом нижнем углу, и его меньший сосед, Эратосфен, находящийся в верхнем правом.

Кроме них на карте ярко обозначалась пара заштрихованных областей, расположенных между кратерами. Черным цветом была закрашена территория, контролируемая армией молекулярных устройств, уще пять лет угрожавшей северу со стороны Коперника. Большинство боевых единиц этого войска были чрезвычайно малы, что не позволяло увидеть их невооруженным глазом, хотя по смертоносности юни не уступали культуре микробов какой-нибудь новой чумы. Наблюдатель, оказавшийся в этом регионе, смог бы заметить разве что пару антенн и несколько «игрушечных» машинок. Если бы он сумел подняться над войском, глаз его непременно заметил бы струи миниатюрных ракетных двигателей и случайные сполохи, казавшиеся рассеянными частицами пыли.

Армию эту отправила в поход Эмма Флери, нынешняя правительница Демократического Содружества Наций Коперника. Итоговой целью похода являлся город, выросший внутри Эратосфена. Если войско не остановить, оно окружит кратер Эратосфен и перережет все поверхностные коммуникации. Потом ему предстояло проникнуть внутрь кратера — сквозь скальное кольцо. И тогда устройства-разборщики неторопливо поползут к ключевым компонентам инфраструктуры, поддерживавшей существование жителей города.

Правительство Миролюбивой Республики Эратосфен игнорировало это наступление в течение почти четырех лет. Оно сумело убедить себя в том, что коперникиане всего лишь расширяют свои владения на бесполезной пустыне, занимавшей лунную поверхность между обоими городами. А потом оно наконец прислушалось к голосу смутьяна по имени Вен Кан и вывело в поле свое собственное воинство. Красное пятно на карте обозначало нынешнюю позицию собственных молекулярных сил Миролюбивой Республики.

Предыдущая администрация назначила Министра внешней безопасности и поставила его во главе всей обороны. Министр в свой черед назначил Директора внешней безопасности, ранее отвечавшего за все маневры, производимые молекулярными силами. Теперь Вен поместил крохотное войско под прямой контроль избирателей.

Каждые двенадцать часов все обитавшие в городе взрослые получали возможность проголосовать за приказ, который Республике предстояло отдать своим вооруженным силам. Право голоса имел любой совершеннолетний обитатель города. Всякий мог предложить новый план и поместить его на дискуссионные экраны, которыми Вен оснастил общественные банки данных. Заинтересованные граждане могли предложить общий план (…сконцентрироваться на правом фланге, атаковать в секторе В19…) или же внести предложение более подробное (…атаковать в секторе В20 силами 8750 боевых единиц с 2500 разборщиками в первой волне, за которыми последуют…).

Прямой контроль над правительственными операциями не впервые попадал в руки граждан. Некоторые из экспериментальных обществ, прогрессировавших в поясе астероидов, развивались примерно в том же направлении. Более того, промышленность всей Чехии уже в течение двадцати лет функционировала в условиях прямой демократии, причем избиратели каждые две недели голосовали по трем базисным процентным ставкам. Однако вести войну методом прямой демократии не пробовал еще никто. Вен просмотрел по этому поводу все банки данных. Нет, такого еще не было!

Директор внешней безопасности пришла в ужас, увидев предложения Вена по военному опросу.

— Война — не игра, — сказала Директор, — ее даже нельзя сравнить с бизнесом. Ошибки в экономической политике можно исправить. Но, проиграв войну, ты перестаешь существовать!

Став Первым Администратором, Вен автоматически занял пост Администратора по внешней безопасности. Директор оказалась у него в подчинении. На Земле она служила лейтенант-полковником тактической службы в одной из наиболее знаменитых интернациональных бригад. Она получила свое звание в подразделении, которое одну за одной умиротворяло беспокойные политические единицы на родной планете. И причиной, побудившей ее отбыть с Земли на Луну, стала колоссальная сумма, которую предложил ей предшественник Вена.

Разве можно уволить человека, обладающего столь незыблемой репутацией?

— Вы и ваш штаб будете иметь равные возможности со всеми остальными, — отметил Вен. — Я хочу, чтобы вы продолжали делать все то, чем занимались последние тринадцать месяцев.

— И раскрывали наши планы каждому, кто считает себя обладающим достаточной квалификацией, чтобы голосовать каждые двенадцать часов? — осведомилась Директор.

— Всем в городе известен уровень вашей квалификации. Вы, можно сказать, живая легенда. И я полагаю, что большая часть населения проголосует за ваши планы уже потому, что именно вы их предложили. Всякому, кто осмелится выдвинуть альтернативный вариант, придется придумать нечто экстраординарное, чтобы перетянуть избирателей на свою сторону.

— Мы представили вам наилучшую стратегию из всех, которые можно было бы предложить — вместе со всеми вариантами. Я отлично понимаю, что мой подход кажется излишне осторожным. Мне известно, что коперникиане продвинулись на сорок километров за последние месяцы. Однако могу заверить: мы изучили все возможные альтернативы. Наша единственная надежда — тактика выжидания. Власть в Копернике меняется в среднем через шесть лет. Рано или поздно кто-нибудь сменит Эмму Флери и ее внука.

В кратере Эратосфен проживало два миллиона человек, достигших избирательного возраста. Три сотни тысяч из этого числа принимали участие в первом раунде опроса. Проведенные Веном предварительные исследования указывали, что нормальный уровень участия составит двести пятьдесят тысяч, однако он решил, что первый тур голосования вызовет наибольший интерес. На четвертый день количество участников упало до двухсот тридцати тысяч.

Директор внешней безопасности. несколько расслабилась, после того как ознакомилась с результатами первых опросов. Пятьдесят два процента избирателей предпочли планы, предлагавшиеся ее штабом.

— Ну, что я говорил, — сказал Вен. — Вам совершенно не о чем беспокоиться.

Директор вежливо улыбнулась. Эта крепкая практичная женщина Гордилась тем, что и отец, и мать ее были крестьянами. И с ее точки зрения, мир стал бы куда более приятным местом, если бы, избирая своих лидеров, люди избегали любителей приключений и романтиков.

Профессиональные военные доминировали на дискуссионных экранах — и в решениях — в течение следующих двух десятидневок. Вен просматривал все выведенные на экран сообщения.

Как он и ожидал, в первую очередь на дискуссионные экраны выплеснулась изрядная доля политической паранойи. Примерно 10 процентов наиболее эмоциональных излияний принадлежали людям, убежденным в том, что весь военный опрос не более чем политический трюк, и в итоге Они (как всегда) сумеют манипулировать Нами. «Просто нашли еще один способ досадить нам… Неужели они и впрямь думают, что сумеют одурачить нас подобным образом? Или они и в самом деле считают нас настолько тупыми?»

Считают, ответил один болтун. И они правы!

В начале третьей десятидневки Вен обнаружил, что вокруг гражданки по имени Нанетта Аарт образовался некий водоворот деятельности. Он уже просматривал ее экраны и решил, что имеет дело с очередным комплексом заблуждений — грандиозным столпотворением сложных маневров, рожденных умом, полагающим, что именно сложность является признаком интеллекта.

Теперь он обнаружил: идеи ее вызвали интерес группы, называвшей себя Тринадцатью Педагогами. Ему уже приходилось иметь дело с Тринадцатью и одобрительно аплодировать той страсти, с которой они разносили вдребезги некоторые никчемные идейки. Впрочем на сей раз Педагогам показалось, что они наткнулись на нечто гораздо более значительное.

Мы проанализировали идеи, предлагаемые этой молодой особой — в первом приближении, — писали Тринадцать. — И полагаем, что они будут подвергнуты полному и исчерпывающему анализу. Некоторые из ее предложений могут показаться излишне причудливыми. Другие легко посчитать чрезмерно запутанными. Но если вы проявите некоторое терпение и последуете за логикой, изложенной в оставшейся части этого отчета, то, как мы предполагаем, придете к тем же выводам, что и мы.

Вен вызвал из банка памяти персональную информацию о Нанетте Аарт и обнаружил, что ей всего девять лет. Ее родители, иммигрировавшие из Голландии, поселились на Луне еще до рождения дочери. Мать девочки преподавала математику и публиковала статьи на некую тему, именуемую гиперпристрастным анализом.

Вен начал пропускать фразы в отчете Тринадцати, еще до того как одолел первые пять сотен слов. Отчет казался более разумным, чем предложения Нанетты Аарт, но тем не менее был загроможден пояснениями, в которых учитывались все возможные варианты ответных действий противника.

Мы начинаем свою атаку с нападения на сектор С22… Предположим, что противник ответит контратакой из секторов С23 и С24, используя перечисленные ниже соединения… Предположим, что он обратится к другому методу и контратакует из секторов С24 и С22, используя указанные далее соединенные силы… В таком случае…

С точки зрения Вена, все это выглядело слишком уж точно. Каждый крохотный робот должен был получить свой приказ без помех связи или ошибок в формулировке. Молекулярные вооруженные силы представляли собой нечто вроде коллективной машины. Тринадцать Педагогов исходили из того, что каждая часть их плана будет исполнена идеально.

Комментарий, сделанный писателем по имени Лян Чи, содержал аналогичные заключения. Лян Чи выказывал особенное пренебрежение к любому маневру, который должен был рассчитываться и исполняться с точностью до секунды. Он видел единственную надежду Республики в обороне, основанной на значительном увеличении вооружений. Если противопоставить силам коперникиан достаточное количество боевых единиц, утверждал Лян Чи, наступление противника в конечном итоге будет остановлено.

На экране появлялись и другие идеи, казавшиеся Вену вполне удовлетворительными. Однако ни одна из них не привлекала внимания избирателей. Население города сохраняло, верность профессионалам, поскольку никто из их собственного числа еще не предложил ничего истинно блестящего. И Вен решил: настало время вводить в действие вторую часть его плана.

Ни один из параноидальных сторонников теории заговора не сумел вычислить избранный Веном метод управления. Личный политический комитет Вена сплотил семьдесят тысяч избирателей в тесный блок. Как только он даст своим соответствующий сигнал, блок окажет поддержку любому выбранному им предложению — или поможет наложить вето на идею, показавшуюся ему рискованной или заумной.

Политические противники Вена посчитали бы его метод нестабильным и легкомысленным. Чувство это могли разделить и некоторые из его политических союзников. Для большинства обыкновенных аполитичных людей, проживавших в городе, он представлял собой вдохновенную и блестящую фигуру известного своими достижениями, но склонного к авантюрам журналиста. Он мог бы легко сплотить блок процентов на тридцать больше — если бы посчитал это необходимым.

Большинство аппаратов, искрившихся и блестевших на молекулярном поле боя, имели диаметр всего лишь три или четыре миллиметра, хотя среди них было и несколько штук, достигающих размера чайной чашки. Эти более крупные боевые единицы представляли собой миниатюрные космические корабли, оснащенные вполне работоспособными двигателями и полным комплектом оптических и электронных сенсоров. Устройства меньшего размера выбрасывались магнитопроекторами и подвергались переработке после того, как падали на поверхность.

С точки зрения Вена, военные специалисты пытались остановить наступление коперникиан, пользуясь стратегией шахмат. А следовало бы прибегнуть к помощи го, мудрейшей японской игры, разрешающей игроку ставить свои шашки на любой свободный участок доски. В шахматах столкновение армий происходит по фронту. Играя в го, ты занимаешь стратегически важные точки на всей доске и пытаешься соединить собственные силы, при этом разрывая порядки противника.

Вен сумел собрать сторонников своей точки зрения. Один из таких появился сейчас на дискуссионном экране.

Полагаю, пришло время прекратить игру в шахматы, — заявил Доу Мириани. — По-моему настало время обратиться к глубочайшим корням человеческой культуры и почерпнуть вдохновение из мудрости и сложности, присущих го. Предлагаю ввести в ситуацию новый элемент — ударный корпус, образованный на основе нескольких сотен наших боевых единиц, принадлежащих к Типу 32.

Тридцать вторые являлись самыми крупными среди единиц, имеющих размер чайной чашки. Доу предлагал загрузить ударный корпус семенами боевых единиц, перебросить его за линию фронта и высадить в качестве десанта в одном из не слишком хорошо защищенных противником секторов. Выброшенные десантом семена должны были произвести боевые единицы, которым потом надлежало расширить захваченную территорию и атаковать врага с тыла. Одновременно прочим боевым единицам следовало начать атаку в том же самом регионе по фронту и в конце концов соединиться с помещенным в тыл врага корпусом.

Лян Чи немедленно обнаружил наиболее очевидную слабость этой идеи.

И каким же образом вы намереваетесь сохранить этот план в секрете? — вопрошал Лян Чи. — Нам известно, что враг располагает разведкой, знающей все, о чем мы дискутируем. Неужели вы и в самом деле считаете, что он оставит какой-нибудь из регионов без достаточной защиты, зная о том, что мы намереваемся совершить нападение в подобном месте?

Вен переадресовал всю адвокатскую деятельность Доу Мириани потому, что видел в нем ветерана, поседевшего в многолетних баталиях на дискуссионном экране. Делая свое заявление, Доу преднамеренно игнорировал всю возможную критику. Он знал, что его аргументы произведут более сокрушительное действие, если он начнет опровергать критику лишь после того, как она успеет найти новых сторонников.

Секретность как раз и являлась одним из наиболее сомнительных аспектов в замыслах Вена. Он не давал одобрения на опрос до тех пор, пока его собственный штаб не выработал необходимые меры. После чего Доу заявил: ударный корпус окажет свое влияние на ход битвы, даже если не примет реального участия в боевых действиях. Его нужно разместить там, где заброшенные в тыл противника силы могли угрожать нескольким возможным целям. Коперникианам придется пойти на дополнительные затраты для того, чтобы укрепить все эти объекты. Если корпусу предстояло вступить в реальные боевые действия, Доу намеревался предложить окончательную цель в самый последний час перед голосованием, а атаку надлежало начать сразу, как только в системе появятся результаты опроса.

Предложение Доу в первый же день собрало 3 процента всех голосов. На пятый день за него стабильно отдавали свои голоса 22 процента избирателей. Вен дождался момента, когда в избирательном списке оказалось сразу несколько популярных предложений. Тогда он подал условный знак, и его блок предоставил свою поддержку ударному корпусу. Еще через пять дней, когда десантный отряд был готов и погружен на мини-корабли, его блок провел решение о начале операции.

Супермозг, управлявший силами коперникиан, принадлежал молодому человеку по имени Рейф Флери — внуку Эммы Флери. Вен Кан ошибался, полагая, что Эмма Флери на пути к власти убила двадцать три человека. Внук ее мог назвать двадцать семь имен.

Рейф мог бы лично подтвердить, что его бабушка лично перерезала глотки пятерым своим гостям на банкете. Одной из жертв стала его собственная сестра. Она находилась напротив своей бабушки за столом, когда Эмма Флери резким движением перерезала ей горло.

Рейф проводил большую часть времени в глубоком кресле, подсоединив к своему лбу пару нейроэлектронных интерфейсов. Военная информация протекала сквозь его мозг со скоростью сорок три мегабайта в минуту, и этот пустяк, с точки зрения электроники, тем не менее давал ему решающее преимущество в любом соревновании с модифицированными людьми. Генетический интеллектуальный потенциал Рейфа был умножен на три. Не самое мощное усиление, однако генетические инженеры не сумели выжать ничего большего из прямых потомков Эммы Флери.

Рейф отметил шесть районов, где ударный корпус противника мог произвести атаку. Он не стал укреплять оборону каждого из них. Вместо этого он организовал мобильный оборонительный отряд и разработал программы защиты участков.

Проекторы направили моли-перехватчики в сторону ударного корпуса, уже проплывавшего над передовыми позициями Рейфа Флери. Третья часть корпуса исчезла, даже не достигнув места назначения. Уцелевшие опустились в регионе, возглавлявшем составленный Рейфом список возможных целей противника. Семенные моли начали производить разборщиков, грунтоформовочные машины и прочие боевые единицы, составлявшие молекулярную армию.

Уязвимой точкой в плане Вена Кана являлся тот самый фундаментальный факт, который ограничивал всяческую деятельность в Солнечной системе: никакое действие невозможно без поступления энергии.

Не имея постоянного притока энергии, молекулярный корпус превращался в инертную массу атомов, образовывавших сложные связи. Семенные моли утрачивали способность производить собственные аналоги, разборщики не могли более разжевывать противника, а магнитные проекторы утрачивали силу, позволяющую им запускать свои снаряды-пылинки.

Моли обеих армий получали часть потребляемой энергии из солнечного света, падавшего на занимаемую ими часть лунной поверхности. Тем не менее основная доля питавшей их мощности поступала от коллекторов солнечной энергии и термоядерных водородных реакторов, остававшихся в кратерах, где были расположены их родные города. Специализировавшиеся на передаче энергии моли прокладывали линии, соединявшие армию с источниками энергии.

Боевые единицы ударной армии Вена оказались теперь отрезанными от источников энергопитания. Все зависело от исполнения следующего этапа плана. Ударному корпусу надлежало установить связь с оставшимися за линией фронта основными силами.

Моделирование ситуации указывало Рейфу, что он сумеет блокировать установку такой связи с вероятностью до 40 процентов. Он продемонстрировал свои выводы бабушке, и, проглядев их, она усмотрела хитрый маневр Вена Кана.

— Он преднамеренно идет на риск, — заключила Эмма Флери. — Он предпринял свою атаку не ради мелких территориальных приобретений. Он ведет ее по политическим причинам — чтобы отодвинуть в тень своих военных советников и взять в собственные руки управление военными действиями. Нанеси по нему удар всеми силами, которые потребуются, чтобы стереть этот корпус с поверхности Луны. Не колеблясь, возьми резервы со всех остальных частей поля битвы. Его надо подавить!

Рейф никогда не прибег бы к подобной стратегии по собственной воле. Если он ослабит свои фланги, противник непременно воспользуется ситуацией. Однако это было всего лишь его личное мнение. Бабушка уже отдала приказ.

Личность его бабушки сформировалась под воздействием одного из наиболее древних культурных стереотипов. Ее родную среду составляли гангстеры, вытесненные из Марселя конкурентами. Они эмигрировали на Луну, в новое зарождавшееся общество, и захватили руководящие позиции в промышленном комплексе, выраставшем в кратере Коперник. И в конечном счете обратились к методу генетической модификации. Коперник сделался главным экспортером наемных убийц, телохранителей, а также наложниц и наложников. Подобным способом предки Эммы Флери сохранили в незыблемости традиции и нравы времен передела собственности. Эмма неукоснительно следовала закону, подчинившему все ее чувства: властвуй сама — или над тобой будут властвовать другие.

Рейф выбрал двенадцать районов в оккупированной им зоне и урезал подаваемую им энергию на 90 процентов. Область, окружавшая войска противника, получила огромный приток энергии. Коперникианские семенные моли в этом регионе производили новое оружие со скоростью, в пять раз превосходившей свой обычный уровень. Резервные силы Рейфа опустились на противника и набросились на него с яростью, какую не смог предвидеть Вен Кан, моделируя эту атаку. Через три часа десантный корпус Вена оказался безнадежно отрезанным. Его боевые единицы отключались одна за другой, по мере истощения запасов внутренней энергии.

Управляя своими войсками через нейроэлектронные интерфейсы, Рейф потерял всякое чувство меры. Он злорадно улыбался своим мыслям. Подумать только: его грозные солдаты настолько малы, что средний человек способен их уничтожить, несколько раз топнув ногой. Впрочем, человек, и в самом деле шагнувший на поле молекулярного боя, проявил бы чрезвычайную глупость. Горстка разборщиков могла буквально за несколько секунд разрушить молекулярные связи в сапоге скафандра. Бронированный транспорт протянул бы чуть подольше, однако подавляющая часть таких аппаратов остановилась бы, едва успев пересечь границу мольного поля.

Управление более крупными боевыми единицами принесло бы Рейфу больше удовольствия, хотя моли на деле являлись сильным оружием. Следовало считаться и с политической реальностью. Целых три интернациональных спутника наблюдения кружили по орбитам вокруг Луны. И сколько-нибудь заметное нападение в макромасштабе вызвало бы немедленную и сокрушительную атаку. Другое дело — медленный и тягучий натиск. Предшественники Вена Кана пробовали подавать жалобы в Секретариат, однако заседавшие в Сингапуре политиканы различных наций отказывались признавать, что имеют дело с кризисом.

Коперникиане вошли в тесную связь с межнациональными корпорациями и прочими центрами власти. Политики международного масштаба начнут подумывать об интервенции в тот момент, когда само существование Миролюбивой Республики окажется под очевидной и несомненной угрозой. То есть когда он, Рейф Флери, будет готов уничтожить ее. Кровожадная бабушка будет весьма разочарована, если этого не случится.

Наступила горчайшая пора в жизни Вена Кана. Директор Службы внешней безопасности не проявила к нему ни капли милосердия, появившись на его коммуникационном экране спустя полчаса после того, как Рейф Флери начал свою атаку на ударный корпус.

— Все наши расчеты свидетельствуют о том, что противник должен был отвлечь колоссальные потоки энергии от других подразделений, — сказала Директор. — Если бы нам не мешала выбранная вами нелепая система, мы могли бы нанести собственный удар в каком-нибудь другом месте. Но мы парализованы, ведь следующий подсчет голосов будет проведен только через четыре часа! Вам не кажется, что наступило время одуматься?

Вен собрал все остатки былого высокомерия и самоуверенно произнес, глядя в экран:

— Добиваясь военного опроса, я представлял себе, что мы рискуем потерять некоторые возможности, и я осознанно готов ими пренебречь, потому что не хочу вести борьбу на уничтожение.

Дискуссионные экраны превратились в карнавальное посмешище, как только общество осознало, что ударный корпус Тип 32 уничтожен.

Обыкновенно Вен проводил днем часок в каком-нибудь из кафе, черпая силы в неформальном общении с людьми. Сегодня впервые он обнаружил, что не в силах услышать открытое мнение публики.

Вену приходилось справляться с приступами уныния еще с подросткового возраста. Полностью избавиться от Проблемы можно было с помощью самой обыкновенной модификации личности, однако его предупредили, что подобное лечение способно произвести непредсказуемый эффект на прочие стороны его характера. Он предпочел смириться со своим недостатком и научился жить, признавая его.

Расхаживая взад и вперед перед пультом, он торопливо диктовал в микрофон. Итак, он отправится на Ассамблею. Он признает факт случившейся неудачи. Он согласится, что лично поддерживал идею высадки ударного корпуса, считая ее вполне здравой. А далее он перейдет в наступление. Он скажет всем, что единственная надежда Эратосфена — военный опрос. Он предложит всем в качестве примера идеи Лян Чи. Он превознесет работу Лян Чи до самых звезд.

Рука Вена потянулась к бутылке, притаившейся в левом заднем уголке бара. Он налил рубиновую жидкость в высокий конический бокал и залпом проглотил ее. Шаги его постепенно замедлились. Он остановился перед экранами и вновь глянул на аргументы, которые Лян Чи приводил в пользу массированной обороны. Внимание его привлекли критические соображения, высказанные Тринадцатью Педагогами, и Вен переключился на канал, предоставлявший подробное изложение их идей. В конце раздела освещались более практичные альтернативы. Это были самые свежие комментарии Педагогов к предложениям Нанетты Аарт.

Рубиновая жидкость свое дело сделала. Вен ощущал уверенность и бодрость, однако его окружал отнюдь не фантастический мир. Он мог теперь читать слова и числа, появлявшиеся на экране с отстраненной и приятно прохладной рациональностью.

Он совершенно не ошибся, когда счел предложения Нанетты слишком сложными. Такие же критические соображения высказали Лян Чи и Тринадцать Педагогов, и она явно успела принять их во внимание. Ее предложения сделались не только более выполнимыми. Они стали действительно реальными. В последний раз Нанетта даже получила еще 20 процентов голосов, и теперь на ее стороне было целых 60 процентов.

Но что действительно мешало девочке, так это неумение изложить результаты своих размышлений. Она по-прежнему выводила на экран излишнее количество подробностей. Тот, кому удавалось продраться сквозь дебри отступлений и всяких «если — то», мог заметить, что предлагаемый девочкой курс действий выгодно отличается от прочих стратегий, предлагавшихся горожанами. Однако многие ли способны докопаться до сути?

Утверждения Тринадцати Педагогов имели целью прояснить и обобщить ее идеи, однако было очевидно, что политиками назвать нельзя и их. Учителям приходится иметь дело с подневольной аудиторией. Ученики внимают материалу урока, поскольку стремятся получить хорошую отметку, аттестат… Политики и журналисты апеллируют к людям, способным воспользоваться своим основным правом, правом игнорировать то, что их не интересует.

Вен ткнул левой рукой в один из собственных экранов, активировав анимационную программу. И, проведя за пультом три часа, отправил вызов Нанетте Аарт.

Приготовленная им презентация представляла собой сочетание мультипликационной картинки с простым текстом, который он написал от лица девочки, — всего восемь минут. В тех местах, где лицо Нанетты должно появиться на экране, он вставил рисованную фигурку.

— Вы исключили половину моих аргументов! — возразила Нанетта. — Выбросили некоторые из самых важных мест!

— Никто не помешает людям прочитать оригинал твоей работы. И комментарии Педагогов. Этот фильм призван лишь заинтересовать их, чтобы они потрудились заглянуть в твою основную работу.

— А вы не опасаетесь, что они проголосуют, руководствуясь первым впечатлением от вашего фильма? И оно будет ошибочным?

Вену приходилось иметь дело с детьми, наделенными искусственно усиленным интеллектом. Нанетта — если верить всем показателям — была в два раза умнее Рейфа Флери, однако ей исполнилось всего девять лет, и эта пухлая девчонка заерзала на своем месте сразу же, как только осознала, что появившийся на ее экране человек и есть Первый Администратор.

— Люди, стремящиеся к самому легкому способу исполнения собственных обязанностей, найдутся всегда, — сказал Вен. — Это положение политику всегда приходится иметь в виду. Ты, бесспорно, предлагаешь несколько очень интересных идей. Таких, над которыми людям стоит задуматься. Тебе просто нужно привлечь к себе их внимание.

— Мы можем победить. Я знаю, что мы можем победить! Рейф Флери — недоумок. Мы постараемся запутать его маневрами, которых он просто не в состоянии понять.

Вен посвятил в свои дела двух помощников и попросил постоянно поддерживать контакт с Нанеттой. А потом предстал перед Ассамблеей и призвал к началу тотальной обороны, предложенной Лян Чи. Пятнадцать процентов вырабатываемой в городе электроэнергии надлежало пустить на нужды военной промышленности. Граждане должны были резко снизить потребление электричества.

Предложение прошло строго по партийному принципу, причем два члена его коалиции переметнулись в стан оппозиции. Энергия потекла по новым каналам буквально через несколько минут после того, как результаты голосования появились на официальном счетном экране.

Лян Чи тем временем уже наметил целый комплекс маневров, к исполнению которых приступили новые появившиеся на поле брани войска. Вен отдал голоса своего блока за предложение Лян Чи, и результаты начали появляться на его экран-карте. Продвижение коперникиан замедлилось. Коэффициент полезного действия войск Рейфа Флери начал падать.

Даже Директор службы внешней безопасности вынуждена была признать, что предложения Лян Чи разумнее идей, выдвигавшихся ее штабом. Некоторые из предложенных Лян Чи операций на практике представляли собой контратаки в миниатюре. В любой атаке найдется мгновение, когда нападающий открывается для ответного выпада. Лян Чи обладал несомненным талантом, позволявшим ему подмечать эти мгновения и вовремя совершать кратковременные рейды.

Процедура голосования могла помешать этим внезапным контратакам. Но Лян Чи будто прочитывал перемещения Рейфа Флери и предсказывал моменты, в которые войска противника открывались для контрудара.

— Этот человек, безусловно, наделен даром оборонительного маневра, — прокомментировала действия Лян Чи Директор. — Если он будет так действовать и впредь, мы вполне можем посидеть и подождать, пока он не выполнит за нас всю работу.

Вен покачал головой.

— Продолжайте выдвигать предложения. Ваш опыт специалиста и его блестящие озарения — не одно и то же. Ваши идеи нужны нам в качестве запасного, резервного варианта.

С помощью десятипроцентной поддержки от блока Вена Лян Чи получил 33 процента голосов. Количество голосов, поданных за Нанетту, устойчиво возрастало: люди начинали обращать внимание на выдержки из ее трудов, которые составляли люди Вена. Одна из его помощниц, в высшей степени опытная особа, специализировалась на связях с общественностью. Вторым был молодой человек с усиленным интеллектом, мало в чем уступавший Нанетте. Этот юноша должен был стать посредником: ему надлежало растолковывать предложения Нанетты специалисту по связям с общественностью и выяснять мнение девочки в тех случаях, когда он чего-то недопонимал. Вен ничуть не удивился, обнаружив, что молодой человек сделался убежденным сторонником ее предложений.

— Он совершенно уверен, что она способна принести нам победу, — с улыбкой сообщила специалист по связям. — По-моему, я начинаю понимать легенду о Жанне д’Арк.

Вен следил за ростом числа сторонников Нанетты. О том, что он помогает ей, было известно лишь упомянутому молодому человеку и пиарщице.

Однако самой надежной рекламой деятельности Нанетты служили ее достижения. Через четыре дня после того, как Вен предоставил ей свою поддержку, избиратели вдруг обнаружили, что войска Эратосфена уже вернули несколько сотен квадратных метров лунной поверхности. К восьмому дню замыслы ее получали одобрение 60 процентов голосующих.

В своей речи перед Ассамблеей Вен процитировал Сун Цзы и Никколо Макиавелли. Он не читал ни того, ни другого, однако поисковые программы неизменно подсовывали ему отрывки из трудов обоих авторов, когда ему приходилось рассуждать об искусстве ведения войны.

— Мы вновь являемся свидетелями той прочности, внутренне присущей истинно демократическому обществу… прочности, которую в одной из мудрейших глав своих книг превозносил Никколо Макиавелли. В своей великой борьбе с Карфагеном, как заметил Макиавелли, древние римляне одержали окончательную победу лишь потому, что обратились к Фабию, когда им был нужен осторожный вождь, и к Сципиону, когда потребовался полководец, способный вести наступление. Демократия всегда переживет тиранию, заключил Макиавелли, поскольку демократия умеет использовать весь спектр талантов и темпераментов своих граждан.

Лян Чи перестал давать предложения через два дня. Вен лично связался с ним, и Лян Чи выслушал его просьбы, скрестив руки на груди.

— Вы нашли собственное представление о надежде, — ответил Лян Чи. — Я сделал свое дело.

— Достопочтенный Лян, мы нуждаемся в альтернативных предложениях. Мы нуждаемся в вашей мудрости. Нанетта очень юная особа. Ее предложения сложны и трудновыполнимы. И все мы только выиграем, если они будут подвергнуты критике человеком, способным понять их слабость.

— Чтобы избиратели могли чувствовать себя в безопасности, несмотря на собственное невежество? А вы имели возможность убедиться в том, что направляете события по нужному руслу?

Вен склонил голову в некоем подобии поклона. Он знал, что допустит опасную ошибку, если примется утверждать, что не оказывает никакого влияния на голосование.

— Сейчас они голосуют за нее, потому что предложения Нанетты Приносят успех. Но что нам останется делать, если она столкнется с неудачей? Мне приходится иметь в виду и такую вероятность.

— Я предоставил вам все необходимые предложения. Назвал меры, использование которых позволило бы вам отодвигать поражение почти до бесконечности. Вы решили избрать более агрессивный подход. Возможно, вы были правы. Как вы сказали, Первый Администратор, Нанетта побеждает при голосовании потому, что предложения ее приносят успех.

За последовавшие четыре дня Вен сделал две сотни звонков своим личным сторонникам. Кроме того, ему пришлось посетить пять банкетов, три спортивных мероприятия, шесть завтраков и четыре ланча. По его меркам, подобная активность чуть превышала средние показатели.

За то же самое время Рейф Флери побеседовал всего лишь с одной персоной. Его бабушка тоже умела читать карты и подсчитывать число квадратных километров.

— Насколько я могу судить, эта девочка обладает интеллектуальным преимуществом, — заметила Эмма Флери. — Однако ей приходится сталкиваться и с некоторыми трудностями. Она не получила Специальной подготовки в области стратегических проблем. Она имеет возможность вносить изменения в собственные приказы лишь один раз каждые двенадцать часов. И находясь на твоем месте, внучек, я бы постаралась найти способ воспользоваться этой двенадцатичасовой форой.

Рейф слушал ее молча. Он уже принял во внимание двенадцатичасовую фору. Альтернативные сценарии, струившиеся в его голове, несколько смягчали тревогу, вызванную укоризной бабушки.

Выхваченный из этого потока сценарий по своей тонкости представлял истинный шедевр. Дюжины небольших, невинных, на взгляд, перемещений полностью меняли ситуацию на поле боя. Рейф передал приказ атаковать спустя шесть часов после того, как противник провел свой последний опрос и был полностью занят выполнением принятого голосованием плана. Течение тщательно продуманных Нанеттой Аарт маневров было нарушено через полчаса после начала его контратаки. Моли Миролюбивой Республики были вынуждены перейти к заранее запрограммированной обороне. Заметив слабое место в их центре, Рейф увеличил подачу энергии и резервов в две критические точки. Противник был вынужден сражаться отдельными группами и даже боевыми единицами. Некоторые единицы располагали сильными оборонительными ресурсами, однако Рейф мог производить скоординированные атаки. У него была возможность концентрировать свои силы в выбранных регионах и уничтожать врагов поодиночке. Находившиеся перед ним группировки начинали приобретать вид разреженный и уязвимый. И он обратил свое внимание к сценариям, способным закончиться рассечением вражеской армии пополам.

— Она в полном смятении, — отметил преданный сторонник Нанетты. — Атака застала ее врасплох. Она не представляет, что делать дальше.

— Нанетта не в состоянии ничего придумать? Но мы не можем позволить нашим молям вести индивидуальную оборону.

— Она боится, что любое новое предложение повлечет за собой катастрофу. По-моему, она парализована. А ведь все шло так хорошо…

На сей раз, открыв дверцу своего бара, Вен потянулся к апельсиновому соку.

— Я не сомневаюсь в том, что рано или поздно она снова возьмет себя в руки, — заключил молодой человек. — Если это возможно, перейдите к таким же оборонительным мерам, какими мы пользовались во время последнего крупного наступления, предпринятого Рейфом Флери. Дайте ей время.

Директор службы внешней безопасности наотрез отказалась выводить свой план обороны на дискуссионные экраны. Она потребовала, чтобы Вен предоставил ей и ее штабу право прямого тактического руководства ситуацией.

— У вас было время на эксперименты, — отрезала Директор. — Пора наконец обратиться к реальности, Первый Администратор.

— И что вы сделаете, если я обеспечу вам такую возможность? Сумеете ли вы остановить наступление, прежде чем Рейф пойдет в прорыв?

— В настоящий момент какие-либо гарантии невозможны. Могу только сказать, что, на мой взгляд, он сократил продолжительность войны на четыре месяца, даже если нам удастся избежать тотального отступления.

— Но что вы можете посоветовать нам?

— Наши меры все равно окажутся лучше предложенных этой юной и гениальной особой!

В итоге Директор все же уступила его настойчивости и согласилась продолжить работу с использованием процедуры опроса. Как достойный и профессиональный офицер она не могла забыть своего долга — несмотря на то, что, по ее мнению, ей приходилось работать с сумасшедшим.

На карте силы Рейфа Флери описывали широкую дугу в самом центре боевых порядков армии Миролюбивой Республики. Сохранив скорость продвижения, они должны были прорезать армию Республики на всю глубину.

Вен позвонил Лян Чи, и Голос квартиры Лян Чи в пятый раз ответил ему:

— Простите, Первый Администратор, но сейчас его нет дома.

— И, полагаю, он по-прежнему не читает моих обращений к нему?

— Он рекомендовал мне говорить всем, что не хочет, чтобы его беспокоили.

— Республике грозит смертельная опасность! Армия вот-вот может оказаться разбитой!

— Он рекомендовал мне сказать вам, что не хочет, чтобы его беспокоили.

Вен от лица трех вымышленных персонажей проповедовал собственные взгляды с дискуссионных, экранов. Один из них предполагал, что лишь Лян Чи способен предложить разумный и успешный план обороны. Двое других аргументированно разбивали эту мысль.

Лян Чи оставил экраны потому, что не может ничего более предложить народу Эратосфена. Эту мысль Вен проводил от имени некоего Дэна Фо. Нанетта по-прежнему остается нашей единственной надеждой. Ее застали врасплох. Она молода. А блестяще одаренные юные особы нередко болезненно воспринимают неудачи. Не теряйте уверенности. Девочка оправится от удара. Ее высокий талант заблистает вновь.

Вен следил за ходом дебатов, занимаясь рутинными делами, неизбежно выплывавшими на экраны Первого Администратора. На его экран-карте разборщики Рейфа Флери прогрызали себе дорогу сквозь войска Республики. Когда пыл полемики начинал угасать, Вен вбрасывал еще одну идейку устами одной из своих подставных персон. Каждая из них пробуждала новую бурю.

Лян Чи возвратился на экраны спустя день после того, как Вен провел свою первую провокацию. Его послания были адресованы собственным сторонникам — людям здравомыслящим, но бесцветным, — и все выступления сдержали ответы на те уколы, которые заставили его проснуться. Более всего Ляна бесили предположения о том, что он не в состоянии предложить контрмеры против наступления Рейфа Флери.

Эту атаку могло бы остановить даже дитя, — писал Лян Чи. — Только не то дитя, советам которого вы следуете. Любой, обладающий умеренными способностями ребенок мог бы получить правильный ответ с помощью соответствующей компьютерной программы.

И он доказал свою правоту, опубликовав многовариантное предложение, способное остановить продвижение коперникиан вне зависимости от любых действий Рейфа Флери.

Мы имеем дело отнюдь не с высшим уровнем человеческого интеллекта, — указывал Лян Чи. — Мы всего лишь сопротивляемся натиску лучшего из умов, который генная инженерия сумела создать среди потомков Эммы Флери.

Вызвав одну из своих старинных наперсниц, Вен принялся говорить в ту же самую секунду, когда она появилась на коммуникационных экранах.

— Не верю своим глазам, — сказал он. — Я только пытался заставить его разговориться. Я считал, что всему обществу придется стать на колени. А он собственными руками передает нам все необходимое. Вот так!

Малита Дивора разделяла мысли Вена более тридцати лет. Эта связь, зародившись как любовная, теперь перешла в иное русло. Вен весьма ценил часы, проведенные перед коммуникационным экраном в обществе Малиты. На этот раз она свела свои комментарии к минимуму.

— Ты не одобряешь мою тактику? — выслушав, спросил Вен.

— Я хочу, чтобы мы победили.

— Но тебе не нравится способ, которым я добиваюсь победы.

— Я не хочу, чтобы наш город достался кучке жуликов и бандитов. Это единственное место во всей Солнечной системе, где мне сейчас хотелось бы жить. А возможно, не только сейчас, но и вообще, — Малита пожала плечами. — Вен, ты политик. И мне совершенно безразлично, каким образом ты это сделаешь. Я просто хочу, чтобы ты победил.

В глазах Рейфа Флери огромная дуга в центре поля боя приобретала очертания знака близкой победы. Он уже строил планы в отношении того, как воспользуется преимуществами, которые откроются, когда войска коперникиан взломают боевые порядки противника. Следует ли сконцентрировать свои усилия на уничтожении обеих половин? Или же лучше предпринять прорыв по центру, попытавшись захватить при этом всю возможную территорию? На мгновение ему даже показалось, что он сумеет сделать и то, и другое.

Но теперь он видел, что наступление выдыхается. Сопротивление перед фронтом дуги превращалось в каменную стену. В самые уязвимые места его боевого порядка было нанесено с полдюжины контрударов. Сложные замыслы умной девочки уступили место преградам и контратакам, задуманным склонным к обороне стариком.

Рейф покрепче вцепился в подлокотники своего кресла. Нейро-электронный интерфейс извергал новую реку вариантов. Приказы потекли из его мозга. Образовывавшие дугу войска ослабили натиск. Теперь они перейдут к неторопливому и ровному давлению, пока Рейф стянет резерв позади своей основной линии. И тогда он нанесет удар с такой силой, что старик отлетит назад.

На дискуссионных экранах сторонники Нанетты вновь настаивали на тщетности оборонительных действий. Ее молодой апостол утверждал, что девочка пришла в себя и преодолела панику. Она усматривала слабости в порядках атакующих едва ли не в каждом секторе карты.

— Мы заставили врага занять выжидательную позицию, — повествовал ее убежденный поклонник. — Рейф собирает силы, однако он еще не начал маневрировать ими. Нанетта предлагает одновременно начать дюжину атак. Потом направления ударов соединятся, и она прервет поток подачи энергии и коммуникационные линии врага.

— А что случится, если противостоящий нам молодой гений затеет новую контратаку? — поинтересовалась Директор службы внешней безопасности.

— Нанетта утверждает, что полностью разгадала его замысел. И более не допустит прежних ошибок.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, — едким тоном возразила Директор. — Сейчас меня волнуют ее новые ошибки!

Вен согласился с Директором.

— Нанетта предусмотрела все мыслимые возможности, — поделился он с Малитой Диворой. — Однако из этого не следует, что она предугадала все действия, которые способен предпринять Рейф.

— Почему же ты не ограничился стратегией, предлагаемой Лян Чи?

— Лян Чи не понимает характера долгосрочной военно-политиче-ской ситуации. Он блестящий военный тактик, однако не умеет видеть вещи, которые отсутствуют на его экран-карте. Эмма Флери является убежденной сторонницей завоевательной политики. Сейчас коперникиане используют всего 12 процентов объема всей производимой ими энергии, который на 40 процентов превышает все наши возможности. Мы тратим на войну 15 процентов производимой энергии и терпим при этом политические убытки. Как нам поступить, если Эмма поймет, что они не сумеют взломать оборонительные порядки Лян Чи при нынешнем энергопотреблении? И отдаст на войну 20 процентов? Или даже 30 процентов? Нам приходится держать противника под постоянным и беспощадным нажимом.

— Вен, тебе придется забыть про нажим, если действия Нанетты провалятся.

— Да, но мы можем позволить Нанетте зайти настолько далеко, насколько она сумеет. И перейти к методам Лян Чи, когда ее атака выдохнется. В известной мере нашу ситуацию можно назвать почти идеальной. Пусть Нанетта атакует, занимая своими действиями все внимание Рейфа, а уж если ситуация начнет меняться не в нашу пользу, мы передадим инициативу в руки Лян Чи, чтобы он руководил обороной… А ведь мы даже не узнали бы о существовании их обоих, если бы я не учредил военный опрос.

Малита посмотрела на своего друга.

— И ты полагаешь, что Лян Чи придет на выручку Нанетте, когда она снова попадет в беду?

— Но он уже сделал это однажды, не правда ли?

— Лян Чи — человек эгоистичный, чувствительный и крайне тщеславный. Об этом свидетельствует все, что он говорил и делал до сих пор.

— Но он также и патриот, — ответил Вен. — Ты недооцениваешь его.

— Вен, и ты говоришь такие вещи с серьезным лицом!.. Тогда выходит, что избиратели будут оказывать предпочтение то Нанетте, то Лян Чи в строгом соответствии с требованиями ситуации?

— Пока они именно так и поступали.

Рейф узнал о победе Нанетты через какие-то секунды после объявления результатов голосования по военному опросу. Он предполагал, что Нанетта дискредитирована окончательно, однако был готов и к подобному исходу. Он запасся планами противодействия и умудрился ввести их в действие за какую-то минуту до начала атаки. Он уже выводил свои войска на позиции для собственной контратаки, и ему пришлось перенацелить почти все подразделения своей армии. Нанесенный девочкой удар обрушился в пятидесяти различных местах. Следовало перераспределить потоки энергии, возобновить коммуникационные линии. Каждая атакованная Нанеттой позиция имела большее тактическое значение, чем он мог предположить.

Рейф ощущал, что тяжесть воздействия другого суперинтеллекта подтачивает его уверенность. Противница совершенствовалась. Она, безусловно, многое извлекла из собственного недавнего фиаско. Оставался лишь один способ справиться с ситуацией. Он мог занять сильную оборонительную позицию на левом фланге и перейти на полуавтоматический режим. А потом сконцентрировать все внимание на правом фланге.

Вен устроил голосование так, что предложения Нанетты прошли с преимуществом всего в 3 процента. Сторонники Лян Чи голосование проиграли, однако их аргументы украшали все дискуссионные экраны. На сей раз Вен даже послал в кафе с полдюжины ораторов — агитировать в пользу Лян Чи. Лозунги сторонников Лян Чи появились в коридорах уже в тот самый момент, когда Вен понял: атака Нанетты ослабевает. Во многих кафе установили настенные экраны, демонстрировавшие положение дел на поле брани.

— Итак, она вновь подвела тебя, — проговорил Лян Чи. — И когда же ты вместе со своими карманными избирателями начнешь учиться?

Склонив голову, Вен вежливо игнорировал упрек Лян Чи. На его экран-карте было видно, что коперникианские силы вернули часть позиций, утраченных ими в самый разгар наступления войск Эратосфена. Да, атаку Нанетты остановили, однако она позволила вернуть 40 процентов территорий, захваченных коперникианами во время их недавнего штурма.

— Наше решение перейти к наступлению оказалось неудачным, — признал Вен.

— Наступления всегда заканчиваются неудачей! Сколько раз мне придется повторять это вам? Прекратите их. В этом наша единственная надежда.

— Вы предлагаете трудный путь, достопочтенный Лян. Жажда победы таит многие соблазны.

— И теперь вы хотите, чтобы я снова пришел на помощь…

— Через четыре часа состоится очередное голосование. Если вы сумеете предложить нам хороший оборонительный вариант… что ж, люди знают, что спасение их зависит от вас. Городские кафе просто взорвутся овациями в вашу честь.

Лян Чи фыркнул.

— Вы хотите перейти к обороне по всему фронту? Послушайте, Первый Администратор, я буду настаивать на проведении контратаки на левом фланге Рейфа Флери. Он сконцентрировал свои силы справа и оставил без прикрытия левый.

И оказался в таком положении лишь потому, что Нанетта атаковала его. Однако не будем упоминать об этом, — подумал Вен и произнес вслух:

— Любой предложенный вами план вне сомнения окажется эффективным, достопочтенный Лян. Ваши успехи говорят сами за себя. Могу заверить вас: когда придет время наград, ни одно имя не будет сиять ярче вашего.

Рейф вновь рассматривал карту, с которой медленно исчезал призрак победы. Он захватил кое-какие земли. Он продвигался, делая два шага вперед и один назад. Однако все это были мелочи. Он искал победу, полную, сокрушительную. Но вынужден был тратить силы, отражая атаки на ослабленный левый фланг.

А что он станет делать, если они позволят Нанетте провести новую атаку — сразу же после того, как старикашка закрепится на оборонительной позиции? Сколько же времени прошло с тех пор, когда Рейф в последний раз отвлекался от этих безжалостных дисплеев, альтернативных планов и вариантов реализации вариантов и подвариантов?

В ушах его прозвенел тройной звонок. Размещенные Рейфом наблюдательные камеры донесли до его взора изображение шествовавшей по коридору бабушки, за спиной которой маячили двенадцать охранников. За руку Эммы Флери держалась крохотная круглолицая девочка.

Рейф закрыл глаза. Губы его сами произнесли трехсложное кодовое слово. Созданная им программа управления армией переключилась на автоматический режим. Через интерфейс хлынула новая программа — та, которую он готовил с того самого дня, когда бабушка привела его в эту комнату и сказала, что он должен заменить старшего кузена, командовавшего операциями с начала войны. Охрана его получила все коды и пароли, которыми Эмма Флери сопровождала отдаваемые ею приказы. Сорок вооруженных людей бросились бегом по коридорам. Начали закрываться двери, отрезавшие путь подкреплению, которое вызовет его бабушка, как только поймет, что происходит.

— Нам придется действовать быстро, — проговорила Директор службы внешней безопасности. — Средняя продолжительность внутренних усобиц в Копернике составляет четырнадцать часов.

— Я временно прекращаю военный опрос, — проговорил Вен. — Командование операцией передается вам и вашему штабу. Не сомневаюсь в том, что большинство разумных людей в Ассамблее поймет меня.

Директор улыбнулась.

— Теперь, когда враг дезорганизован и отвлечен внутренними конфликтами, даже мы, простые и ничем не примечательные военные бюрократы, способны справиться с ситуацией?

— Нанести удар следует немедленно, — отдал приказ Вен. — Всеми имеющимися у нас силами и средствами. Это важный момент. Пусть ваш штаб поторопится.

Разговор был окончен, и Вен принялся расхаживать по комнате, представляя свое выступление перед Ассамблеей. Конечно, все окажется не так просто. Остряки из оппозиции начнут издеваться над ним за то, что он отказался от военного опроса в самый ответственный момент. Старший Аналитик будет настаивать на том, что верность принятому решению следовало хранить до конца.

Впрочем, это ничего не значит. Ассамблея поддержит его. Перед ее членами будет находиться экран-карта, показывающая, как Директор уничтожает все коперникианское войско.

— Мы намереваемся вернуть каждый квадратный километр, захваченный коперникианами за последние пять лет, — сказал Вен Малите Диворе. — А потом сами установим границу. И Ассамблея предоставит мне все ресурсы, необходимые для содержания постоянной приграничной армии, такой сильной, чтобы прошли годы, а то и десятилетия до того, как коперникианам вновь придет в голову мысль о нападении на соседей.

— В настоящий момент, — отозвалась Малита, — ты способен сделать все, что угодно.

— Мы способны это сделать, Малита. И сделаем все необходимое!

— Вен, у меня нет в этом ни малейших сомнений. Кстати, ты действительно считаешь, что уже сейчас можно позволять себе проявлять подобный пыл?

— Через несколько минут я возьму себя в руки. Это великий, момент. И позволь мне как следует насладиться им. У меня тоже есть право иногда порадоваться плодам собственных трудов.

— Я просто хотела дать тебе небольшой дружеский совет.

— Понимаю. И ценю. Все будет в порядке.

Малита отключилась, и он отвернулся от экрана, чтобы возобновить свое шествие по комнате. Слова вскипали, бурля в его голове. Опустившись на самый бархатистый из своих ковров, он простер руку к воображаемой Ассамблее. И возвел целые горы похвал Лян Чи — спасителю, без колебаний вступившемуся за Республику в двух отчаянных, едва ли не безысходных ситуациях. А потом скроил фигурку юной королевы-воительницы и возвел ее на словесный пьедестал. Но превыше всего он аплодировал здравому смыслу добрых граждан, в момент каждого голосования предпочитавших именно тот тип руководства, который был необходим Республике на конкретном этапе. Он сочинял величайшую речь в своей жизни — речь, которая протрубит в веках, словно возвещающий победу горн.

Открыв дверцу бара, Вен от души налил себе рубиновой жидкости. А потом поклонился сперва в один угол, а затем в другой, провозглашая тост перед воображаемой толпой.

— Сегодня у нас небывалый праздник! Пусть вся Солнечная система услышит наши радостные голоса! За победу нашей Республики! За триумф демократии!

Поднеся бокал к губам, он позволил себе насладиться последним мгновением эйфории, прежде чем опустошить его.

— За меня, принесшего Республике эту победу!

Перевел с английского Юрий СОКОЛОВ

ВИДЕОДРОМ

ВСТРЕЧНЫЕ ВОЛНЫ

________________________________________________________________________

Очередные серии двух самых крупных киноэкранизаций последних лет приходят к зрителю почти одновременно — под конец года. Необоримое желание в подобной ситуации — сравнить две параллельные кинотрилогии. За дело взялась известная писательская пара — Марина и Сергей Дяченко.

Ну что за несносная манера — жевать в кинотеатрах попкорн? Иди в этом есть скрытый смысл, и наблюдать за сражением Добра и Зла особенно приятно, когда во рту хрустящая маргариновая россыпь?

Под хруст попкорна мохноногий хоббит Фродо Бэггинс получает в наследство от дядюшки странное колечко, которое оказывается ни много ни мало Кольцом Всевластья. И так получается, что именно на маленького Фродо судьбой возложена миссия — уничтожить кольцо.

А тем временем сирота Гарри Поттер, выросший под лестницей в доме отвратительных жестоких родственников, узнает, что он волшебник и сын волшебников, и теперь ему прямая дорога в школу волшебства под названием Хогвартс…

Масштабы, конечно, разные. Но Гарри Поттер, в конечном итоге, тоже борется с мировым злом — за посещаемость кинотеатров. «Битва титанов» — так иногда говорят о коммерческом противостоянии этих двух фильмов. При этом за плечами хоббита стоит глубокая, как Морийские копи, эпопея Толкина, стоит многолетняя история Средиземья, стоит «Сильмариллион» — мифология заново сотворенного мира, стоят поколения толкинистов с деревянными мечами. За плечами же мальчика-сироты, помимо оглушительного успеха книги и оглушающей рекламы фильма, — стоят Золушки всех мастей и расцветок, Оливер Твист, Джейн Эйр, Кентервильское привидение, и много еще кто стоит…

Оба они — и хоббит, и Гарри — в каком-то роде изгои. Хоббит в меньшей степени: даже Серьезный Зритель, который при слове «фэнтези» хватается за бензопилу, не может не признать, что «Властелин Колец» и наследие Профессора Толкина уже ни на какой веревке не затащить в гетто. А вот Гарри Поттер… Мальчишка сполна расплачивается за «маму», Джоан Роулинг, которую в чем только не обвиняют, и единственная вина которой заключается в том, что она, «училка» и серая мышь, посмела так преуспеть! Вал продаж, бум, шум, сжигание книг о Гарри Поттере особо ретивыми священниками всех конфессий, повсеместное открытие сетевых Хогвартсов в интернете, наконец — фильм…

И все-таки корректно ли сравнивать два этих фильма? Что их объединяет— кроме того, что оба были очень и очень ожидаемыми?

Со времени написания «Гарри Поттера» до экранизации прошло несколько лет. Со времени написания «Властелина…» до первой экранизации — несколько десятилетий. В рамках истории человечества сроки вполне сопоставимые. Но в рамках истории кино…

Снять фильм по «Властелину…» собирались еще легендарные «Битлз». Распределяли роли, но этим распределением дело и закончилось. Режиссер Ральф Бакши сделал экспериментальную экранизацию первой части эпопеи, соединив игровое и мультипликационное кино. Было еще несколько попыток — именно в области мультипликации; в конце концов любители Толкина сошлись на том, что Профессор был прав, когда утверждал, что экранизация «Властелина…» невозможна…

Наступил двадцать первый век…

ОКОЛЬЦОВАННЫЕ

Марина Дяченко: Завидую режиссеру Джексону. Совершенно не завидую режиссеру Джексону. Вообразите: вот вы снимаете фильм по книге, которую считаете почти святыней (а в случае с Джексоном, кажется, так и есть). По правую руку от вас, естественно, фанаты Толкина, те самые, что читают «Сильмариллион» на языке оригинала и в разных переводах, те самые, что свободно объясняются на квенья, и любящая невеста так не ждет утра свадьбы, как настоящий эльф (или настоящий орк) ждет премьеры грядущего фильма.

А по левую руку от вас — традиционный «попкорновый зритель». Его гораздо больше, и он тоже ждет — с интересом, но без энтузиазма. Он не читал Толкина, а если читал, то давно забыл. Мелодрама и боевик — вот его любимые киножанры.

А с третьей стороны (вероятно, над головой или на шее, во всяком случае, именно так оно представляется) сидит Прокатчик и Деньгодатель. Который контролирует вашу работу. Контролирующий лучше вас знает, что должно понравиться толкинисту, а что — едоку попкорна. И который заставляет вас в тридцатый раз перекраивать сценарий, и отсматривает отснятый материал, и который, к примеру, требует (доходил до нас такой непроверенный слух) заменить Сэма, спутника главного героя, сексуальной хоббитской девушкой — для придания фильму большей мелодраматичности…

Представили весь этот кошмар?

И вот он настал, этот день. Толкинисты, снобы, едоки попкорна, взрослые и дети ломанулись в кинотеатры (а в некоторых странах — на рынки, где торговали экранными видеокопиями), чтобы увидеть мохноногого Фродо Бэггинса, мудрого мага Гэндальфа, гномов и эльфов, зловещего Саурона, свирепых орков — да все, что полагается…

Бедный Джексон! Он, человек, который сделал невозможное, экранизировав книгу, не поддающуюся экранизации — и сколько пинков, а порой и плевков получил он с разных сторон!

Первыми, конечно, возмутились толкинисты. Беда в том, что они слишком ярко представляли себе Средиземье, они уже были обитателями его, и картинка, увиденная чужими глазами, не совпала (или не во всем совпала) с их собственным мироощущением.

У Барлога, видите ли, не должно быть рогов! Орки не должны лазать по стенам. Эльфийские девы не должны скакать на лошади. Трактир «Гарцующий пони» выглядит в фильме грязным притоном. Эльфы не похожи на эльфов. Хоббиты не похожи на хоббитов. Гэндальф слишком нервный… И так далее.

Кроме «фанатских» претензий существуют еще, так сказать, фундаментальные. Например, часть зрителей утверждает, что произведение Толкина невозможно снимать в таком «голливудском» ритме. Фильму пеняют на обилие «экшн»: схватки, драки, бои, снова драки. Погони следуют одна за другой, не давая возможности героям (и зрителю) остановиться, оглядеться, вдохнуть воздух Средиземья полной грудью. При этом другая часть зрителей (это те в основном, кто к Толкину равнодушен) утверждает, позевывая, что фильм безбожно затянут.

Да, скажу я, некоторая перегруженность боевыми сценами в фильме имеется. Да, не будь на свете попкорна, возможно — возможно! — Джексон позволил бы чуть-чуть ослабить пружину действия, и чудовище не размахивало бы бедным Фродо у себя над пастью, а взялось бы жрать, и тогда боевая сцена заняла не пять минут, а три секунды (это если спутник Фродо, великий воитель Арагорн, успел бы моментально принять меры, а то, возможно, и фильму пришел бы на этом конец). Да, не будь на свете пива, фильм занял бы четыре часа, а не три, и зритель не бегал бы из зала, покидая свое место посреди экранного сражения, чтобы к другому сражению уже вернуться… Нет, что я говорю. Четыре часа в кинотеатре — серьезное испытание, значит, четыреста страниц плотного текста Джексону следовало уложить в без малого три часа экранного времени…

И он справился с этим, хотя и не без потерь.

Некоторые эпизоды из фильма выпали. Например, не сохранился Том Бомбадил (некоторые, правда, в том числе и я, считают, что с исчезновением Тома фильм ничего не потерял, другие — что фильм не имеет права даже приближаться к экрану, если в сценарии нет Тома Бомбадила). Время сжалось. Действие сжалось.

Да, возможно, операцию по переводу толкиновского текста на язык кино можно было сделать лучше. Но лучшее — неумолимый враг хорошего, и — помните о попкорне!

Почему сценаристы посмели изменить, сократить, дописать Толкина, спрашивали оскорбленные зрители. Почему с момента, когда Фродо получил Кольцо, и до вылазки назгулов в страну хоббитов Шир не прошло положенных нескольких десятилетий? Почему вместо эльфа Глорфиндейла появляется эльфийка Арвен? Почему Фродо не сражается с орками храбро и результативно, как это было в оригинале? Почему?

Потому что это фильм, ответила бы я. Потому что эпопея Толкина — система колоссальных озер, соединенных живописными ручьями, в то время как фильм должен быть рекой, потоком, «стримом». Потому что требовать от Джексона, чтобы он снимал в неторопливой манере психологического кино — see равно что выращивать кактусы под водой. Потому что всех персонажей книги в фильме не сохранить, потому что действующий персонаж должен появляться в кадре как можно раньше, потому что исходный текст более эпичен, нежели драматургичен, потому что судьба Фродо и предназначение его — не сражаться с орками (на то есть дядьки с мечами, гном с топором и эльф с луком). Работа Фродо — нести Кольцо, Кольцо — его главный спутник и собеседник, его дело, его ноша. Линия взаимоотношений Фродо и Кольца выстроена в фильме, на мой взгляд, безукоризненно.

И вот еще: условность, которая на страницах книги выглядит естественно, в кино воспринимается буквально и производит подчас противоположное впечатление. Возьмем сломанный меч Арагорна. Книжный Арагорн носил обломок меча в ножнах, как символ, как паспорт; экранный — во плоти!

— Арагорн не может себе такого позволить. Вокруг такие рожи — как он может ходить без меча?!

Итак, исходя из того, что я знаю об этом фильме — и прежде всего из того, что я вижу на экране, — я могу сказать, что «Властелин Колец» сделан людьми, нежно любящими книгу Профессора. Что в фильме сохранена не буква, а дух толкиновской эпопеи. Что мир, в который зрители переносятся на время сеанса, вправе называться Средиземьем…

ДА ПРОСТО СКАЗКА…

Сергей Дяченко: Средиземье в картине — отдельная история. Жила-была далекая, загадочная и экзотичная Новая Зеландия — Аотеароа, Страна Длинного Белого Облака. И вот ее заселили хоббитами, эльфами, гномами, орками, назгулами, застроили гигантскими замками, монументами среди могучих деревьев, лесов, рек, водопадов — и уже не определить, где правда, а где вымысел, где компьютерная графика, а где рядовой новозеландский пейзаж. Не случайно правительство Новой Зеландии объявило себя территорией Средиземья, назначив даже специального министра по эльфийско-гномьим делам. Как отделить рекламный цинизм от трогательной веры в чудо?

Для меня история о Кольце Всевластья, дающем силу, но разрушающем душу — реинкарнация трагической, философской картины Эйзенштейна «Иван Грозный». Как трудно удержаться от того, чтобы надеть это кольцо на палец, стать властелином мира, пускай даже ценой утраты человеческих чувств и привязанностей. Такой путь прошел Саурон, желавший поработить весь мир — и ставший рабом этого желания.

Наверное, фильм мог быть и лучше, если бы Джексон делал его исключительно «для своих». А может быть, и нет; как бы то ни было, все эти прекрасные пейзажи, все эти визуальные отсылки к Известнейшим иллюстрациям, шекспировский актер Иэн Маккеллен в роли Гэндальфа, Кольцо Всевластья как реальный — и очень сильный — персонаж, эльфийский язык в кадре (и гномий акцент у англоговорящего гнома), дух книги, перенесенный на экран — что все это, вместе взятое, заслуживает по крайней мере того, чтобы засчитать Джексону попытку. Хорошую попытку. Возможно, она могла быть лучше — но попкорн! Но тысячи ни о чем не подозревающих, равнодушных к Толкину зрителей, которые должны были принести в кинотеатр свои денежки и тем самым сделать киноэпопею окончательно возможной!

Кстати, Серьезные Зрители, которые традиционно полагают лучшей компанией для гномов, эльфов и прочих хоббитов исключительно Белоснежку, Буратино и Красную Шапочку, вообще не поняли, о чем сыр-бор. Почему столько шума из-за кольца? Где анонсированные философские проблемы, выбор, психологическая достоверность? И что это за профессор такой — Толкин? Они, Серьезные Зрители, по-античному бескомпромиссно делят жанры на высокие и низкие, и «сказочка про эльфов» не имеет шансов быть досмотренной ими до конца.

ЗИМОЮ СИРОТЫ В ЦЕНЕ

Марина Дяченко: И вот, пока поклонники, противники, льстецы и зубоскалы рвали друг другу виртуальные лацканы на сетевых форумах, на арене появился новый боец — Гарри Поттер с философским камнем наперевес. Да, премьеры «Гарри…» и «Властелина…» попытались хоть как-то развести во времени, но соревнование все равно состоялось, более того, мне кажется, «Гарри Поттер» его уже проиграл.

Возможно, эти фильмы все-таки не совсем корректно сравнивать. Кассовые сборы — это ведь не показатель, вернее, не совсем тот показатель. Награды и премии — тоже не абсолютный критерий, и тот факт, что «Властелин…» получил четыре «Оскара» из тринадцати номинаций, а «Гарри Поттер» ни одного, еще ничего не значит. И, уж конечно, неправда, что книга Роулинг настолько плоха, что по ней невозможно снять ничего путного — первая книга про Гарри Поттера адресована детям (с каждым новым томом, кстати говоря, адресат книги взрослеет, третья и четвертая, с моей точки зрения, лучшие), но взрослые — особенно если они толковые и понимающие родители — тоже могут читать ее без скуки. Эта сказка содержит все необходимое для хорошего кино: есть характеры, напряженный сюжет, тайна, зрелищность, в конце концов…

Армия поклонников, наизусть вызубривших книгу, лучше любого режиссера знала, как именно должны выглядеть школа волшебников Хогвартс и ее обитатели. Проект обещал быть грандиозным; в режиссеры прочили Спилберга, но — сорвалось.

Актеры подобраны правильно. Каждый колоритен, каждый на своем месте, каждый герой точно такой, как в книге (ну редко-редко особо ретивый фанат скажет, например, что малолетний негодяй Малфой не обязательно должен быть похож на белокурого гитлерюгендовца, а Гермиона, пожалуй, слишком красива). Дэниел Редклифф (сыгравший в 1999 году Дэвида Копперфильда в телефильме на Би-Би-Си, вот вам и диккенсовские корни книги Роулинг) выглядит стопроцентным Гарри Поттером (Крис Коламбус: «Дэн вошел в комнату, и мы поняли, что нашли Гарри»),

Вот он, тот редкий случай, когда книга перенесена на экран целиком, «не жуя». Джоан Роулинг, кажется, вполне довольна таким положением: Крис Коламбус, оказывается, пообещал ей две вещи — остаться верным книге и собрать полностью британский актерский состав. Он выполнил оба обещания. (Джоан Роулинг: «Все выглядит именно так, как я себе представляла. Для автора книги самое главное — видеть на экране неискаженные факты»).

Для автора — может быть. Для фаната — наверняка. Движущиеся картинки, ожившие иллюстрации, эпизод за эпизодом… До смешного доходит! Поскольку все-все подробности в фильм все-таки не помещаются, решено некоторыми пожертвовать. В финальной части, например, не нашлось места для подвига Гермионы (в книге подруга и одноклассница героя разгадала сложную логическую задачу и помогла Гарри добраться до главного злодея). Но в самом-самом финале директор волшебной школы профессор Дамблдор награждает ее в точном согласии с книгой: «За сообразительность». Чего же такого она в фильме сообразила? A-а, когда друзья попали в объятия каких-то хищных лиан, она догадалась, что «надо расслабиться»…

Почему же «Властелину Колец» хочется прощать накладки (например, Фродо, успешно удравшего пешком от назгульской лошади), а «Гарри…» прощать не получается?

Может быть, это просто субъективный взгляд, на уровне «нравится — не нравится»? Может быть, мое представление о том, что фильм Джексона — кино, а фильм Коламбуса — набор иллюстраций, не имеет под собой оснований? Или это фата-моргана такая, что «Властелин Колец» сделан любящими людьми, почти фанатами, а «Гарри Поттер» — коммерческим режиссером, запрограммированным на успех?

«Гарри Поттер», матч по квиддичу: девочка на лету ударяется о стену, падает с высоты и лежит без движения — ну хоть бы кто-нибудь обратил внимание! Все заняты игрой!

Вот маленький неудачник, впервые поднявшийся на метле (вернее, метла сама его подхватила), болтается в воздухе и не может опуститься. Учительница, вместо того чтобы хватать другую метлу и «приземлять» пацана, что-то ему кричит, командует… Сцена, в книге занимающая секунду, в кино — ради зрелищности — растянута, а поведение учительницы не изменилось ни на йоту. Зритель, не читавший книгу, возмущен: ну что за глупости Роулинг понаписала! Синдром «сломанного меча» в действии, зато — никакого риска: зритель, книгу читавший, получает именно то, чего ждал. Фанатам не на что негодовать, билеты раскуплены, а Серьезный Зритель с самого начала в расчет не принимался. Серьезный Зритель раздражен рекламой (а кто ее любит?), да и, скажите пожалуйста, как может взрослый человек без иронии обсуждать что-то там, где летают на метлах?

ГРАЖДАНСКОЕ МУЖЕСТВО

Сергей Дяченко: Существует мнение, что взрослый человек, любящий фэнтези, обязательно должен быть инфантилен (кстати, в Англии существуют параллельно с «детскими» — «взрослые» издания «Гарри Поттера», с нейтральными обложками, чтобы взрослые не стеснялись читать книгу на людях). Существует мнение (да-да, существует, прямо-таки безлично висит в воздухе с бетонным выражением на авторитетном лице), что приличный человек с кое-каким интеллектом ни в коем случае не должен читать, смотреть, а тем паче хвалить фэнтези — «козленочком станет»…

Будем справедливы — огромная часть того, что носит подзаголовок «фэнтези», и в самом деле… своеобразна, мягко говоря. Да, постороннему человеку, распознающему фэнтези как едва прикрытый бронированным бюстгальтером торс какой-нибудь варварской принцессы, трудно поверить, что в этом жанре возможны если не открытия, то хотя бы прорывы за рамки китча.

Это с одной стороны. А с другой, конь и трепетная лань — явно разные животные. Вероятно, особенности мировосприятия, темперамент, способ мышления ярых нелюбителей фэнтези таковы, что и Толкин, и Рыжая Соня навсегда останутся для них явлениями одного порядка. Приземленное мышление требует узнаваемого быта, продвинутый интеллект жаждет игры в бисер, но есть ведь и Третья Сила — привычка, убежденность в том, что вымышленный мир — резервация для тинэйджеров и что «Властелина Колец» можно смотреть только с попкорном в зубах… Может быть, поэтому (хотя и не только поэтому, конечно) фильм Джексона по Толкину, будучи рекордсменом по количеству оскаровских номинаций, получил только четыре награды и то в основном — «технические»?..

И тем не менее в ближайшие годы нас ждет лавина фильмов нового поколения — экранизаций сперва лучших (а потом уж какие подвернутся) фантастических и фэнтезийных книг. Спецэффекты созрели, опыт накоплен, а мир стал настолько сумасшедшим, что хочется либо пересмотреть свой взгляд на него, либо смыться от греха подальше в страну фантазий. Вполне вероятно, что новые возможности кино создадут плацдарм для прорыва; быть может, среди творцов заэкранного фантастического мира найдутся и те, кто сумеет, козырями выкладывая фильмы лукасовской зрелищности, лемовской силы мысли, толкиновской поэтичности, шукшинской достоверности, перевернуть общественное сознание, сделать фантастичное частью жизни и тем самым подтолкнуть человечество навстречу будущему: не антиутопичному, не апокалиптичному, а нормальному человеческому светлому будущему.

Может быть, а? □

ЛУЧШЕ МЕНЬШЕ, ДА ЛУЧШЕ

________________________________________________________________________

Очень важно, чтобы дети могли смотреть фильмы, где герои — их сверстники. Потому что очень приятно видеть, как дети спасают мир вместо этих всезнаек взрослых. Вы убедитесь: дети могут использовать свой разум и сделать все сами — без помощи любого взрослого», — так считает юный актер Дэрил Сабара, исполнивший главную роль в сиквеле Роберта Родригеса «Дети шпионов: Остров потерянных снов».

Похоже, это стало одним из главных и непререкаемых принципов творчества Роберта Родригеса[1] — минимализация бюджета фильма. После крупного успеха первой серии «Детей шпионов» режиссер вполне мог рассчитывать на более солидный бюджет, чем тридцать миллионов. Однако он попросил у продюсеров именно такую сумму, пообещав опять сделать супер-зрелищный фильм с большим количеством спецэффектов. И добился своего. Работа в режиме ограниченных средств, видимо, является дополнительным стимулятором творчества художника. Возможно, Родригес ностальгирует по юности, когда он умудрился снять свой первый полнометражный фильм «Эль Марьячи» всего за семь тысяч долларов (заработав эти деньги весьма рискованным способом — участвуя в испытаниях новых лекарств в качестве «подопытного кролика»), возможно, ему не дают покоя лавры Рэя Харрихаузена (знаменитого мастера спецэффектов 50—70-х годов, известного нашим зрителям, например, по фильмам о путешествиях Синдбада). Но, скорее, причина в ином. Маленький бюджет фильма подразумевает, что картина практически наверняка окупится в прокате. «Это большое развлечение для всей съемочной группы — искать выходы из таких ситуаций, — говорит Родригес. — И вы экономите так много денег, что получаете почти неограниченную творческую свободу. Вы чувствуете себя живописцем, которому для творчества нужны лишь холст и краски. И вы еще не догадываетесь, какую краску положите на холст, и когда вы положите красную, и вас спросят: «А почему не желтую?», вы ответите: «Право, не знаю, но мне хочется использовать здесь красный…» И даже вы сами не представляете, что получится из того, что вы делаете. Это действительно независимое творчество».

Поэтому сам Родригес занят в фильме многими делами: он автор сценария, режиссер, оператор, продюсер, постановщик спецэффектов, композитор и постановщик декораций. Воистину «авторское» кино. Второй путь экономии — приглашение малоизвестных, но талантливых актеров. Если же ангажируется звезда, то, как правило, этой звезде именно Родригес в свое время дал «путевку в жизнь» большого голливудского кино. К участвовавшим в первом фильме Антонио Бандерасу, Дэнни Трехо, Чичу Марину в сиквеле добавился Стив Бушеми («Десперадо», «Бешеные псы»). И третий, самый, пожалуй, важный путь — Родригес необычайно изобретателен при постановке визуальных эффектов; по уровню идей он сравнялся с Рэем Харрихаузеном. Например, иллюзия «пещеры», в которой на острове обитал доктор Ромеро (Стив Бушеми), достигалась всего лишь при помощи трех больших камней. «Три камня на колесах, — вспоминал Родригес. — Когда камера перемещалась, я передвигал валуны на заднем плане. Если вы хорошенько присмотритесь, то увидите, что за спиной у героев те же три фрагмента скалы — только освещены они по-иному. Другой постановщик декораций построил бы целую пещеру из пятидесяти камней. А я поступаю, как было принято в «старой школе» — и это приносит успех».

Джорджу Лукасу даже пришлось уговаривать Родригеса использовать вместо кинокамеры цифровую камеру высокого разрешения (High Definition Progressive Scan Digital Camera), разработанную специально для съемок новых «Звездных войн». Родригес, привыкший работать «по старинке», согласился только после того, как один из эпизодов отсняли на кинопленку и на цифровую камеру, и он смог сравнить результаты.

В сюжете сиквела действует уже целая организация детей-шпионов — OSS, и семейство Кортез должно бороться не только с врагами человечества, но и с нечистоплотными карьеристами-коллегами — семьей Гиглсов (маленькую супершпионку Герти Гиглс играет младшая сестра юной суперзвезды Хейли Джоэла Осмента десятилетняя Эмили Осмент). Но, конечно же, тринадцатилетняя Кармен (Алекса Вега) и десятилетний Джуниор (Дэрил Сабара) с помощью родителей (Антонио Бандерас и Карла Гугиньо) и даже бабушки с дедушкой (Холланд Тейлор и Рикардо Монтаблан) после целой кавалькады веселых приключений, сопровождаемых песнями и плясками, спасут мир: «Сестры Роберта, — вспоминал Сабара, — учили меня хореографии, да и сам я в семь лет занимался балетом, поэтому сцены с балетом не были сложными». Зритель порадуется красивому шоу, вволю посмеется над огромным количеством шпионских технических «примочек», над странными гибридами животных на острове — среди плодов творчества безумного гения доктора Ромеро присутствуют и лягушка-бык, и обезьяна-паук, а при взгляде на летающих свиноматок невольно вспоминаются пинкфлойдовские «Pigs on the Wing».

К тому же Родригес, верный себе, хулиганит вовсю, вставляя всевозможные пародийные моменты (например, золотой идол является точной копией аналогичного из спилберговских «Искателей потерянного ковчега»), элементы самопародии (сцена, где Бандерас перед зеркалом причесывает сына, один в один повторяет сцену из новеллы Родригеса «Проказники», входившую в альманах «Четыре комнаты»), и по привычке иронизирует над всеми штампами американских боевиков. Множество забавных технических устройств, комичные гибридные животные Острова потерянных снов выводят фильм за рамки простой семейной комедии. Это, если можно так сказать, «семейный постмодерн».

Последний фортель режиссер выкидывает в концовке фильма. Не торопитесь покидать зал, когда пойдут финальные титры. После титров вас ждет еще и видеоклип (Вега: «Роберт позвонил мне и сказал: «У меня есть идея, но ты должна мне прямо сейчас, по телефону, что-нибудь спеть». Я спела, но очень тихо. Однако Роберт сказал: «Слушанья прошла!» Сабара: «Роберт сделал из меня рок-звезду. Он показал, как держится на сцене Ангус Янг из AC/DC и дал несколько уроков игры на гитаре»).

Съемки проходили в джунглях Коста-Рики весной 2002 года. Сразу после окончания съемок Родригес приступил к сценарию третьего фильма — дети-актеры быстро растут, и надо работать как можно оперативнее, чтобы не повторилась история с исполнителем роли Гарри Поттера, который в 13 лет успел вырасти до 170 сантиметров, что стало серьезной препоной для съемок очередного сиквела. Дата премьеры «Детей шпионов 3» уже назначена — 23 июля 2003 года.

Тимофей ОЗЕРОВ

РЕЦЕНЗИИ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПЛУТО НЭША

(THE ADVENTURES OF PLUTO NASH)

Производство Castle Rock Ent. и Village Roadshow Pictures, 2001.

Режиссер Рон Андервуд.

В ролях: Эдди Мерфи, Рэнди Куэйд, Розарио Доусон.

1 ч. 35 мин.

________________________________________________________________________

Не дай Бог, снова начнется программа освоения Луны. Ее застроят, потом заселят, а там и до лунного Лас-Вегаса недалеко. Именно в нем и развивается действо новой комедии с участием неутомимого весельчака Эдди Мерфи.

В городке, скромно названном «Маленькая Америка», есть потрясный ночной клуб в лунном кратере — казино-фишки, танцульки-спиртное. Хозяин клуба — ныне респектабельный господин, а ранее судимый контрабандист мистер Плуто Нэш (если бы не мерфинская «визитка» с улыбкой до ушей, не отличить от роли Хэмфри Богарта в «Касабланке»). Плуто любит публика: у него весело, и поэтому «все приходят к Рику», то бишь к Нэшу. Однако вездесущая мафия в лице некоего Рекса Картера решила прибрать к рукам такое раскрученное заведение. Для начала предложили 10 миллионов (кстати, впервые можно улыбнуться — банкноты с портретом Хиллари Клинтон). Последовал отказ. Дубль 2 — снова отказ. Взрыв. И Плуто с певичкой и роботом-телохранителем спасаются бегством. Начинаются догонялки, стрелялки, леталки. Суета иногда перемежается юмором.

Почему ленту больше года держали «на полке» — понятно: вероятно, стыдились показать публике. Впрочем, нередко в прокат выходит хлам, который во сто крат хуже, а собирает полные залы… Все-таки «промоушн» — великая сила. Неудивительно, что без рекламы лента в прокате провалилась: при затраченных 90 млн., сборы в США едва набрали три.

Странное дело, но один раз можно посмотреть и даже получить удовольствие: хоть и глупо, но весело. Иногда даже смешно. Самый большой недостаток — псевдопародии на популярные ленты: от «Касабланки» и фильмов в стиле noir до «Вспомнить все».

Эдди Мерфи играет Плуто Нэша не лучше, но и не хуже, чем других героев в других лентах. Неплох и Куэйд в роли робота Бруно. Короче, если есть желание посмотреть уморительную комедию, то фильм для этого не подойдет. «Плуто» рекомендуется для мозгового релакса — очень легкая гангстерская комедия в стиле 50-х годов с элементами скай-фай.

Вячеслав ЯШИН

АВАЛОН

(AVALON)

Производство Wild Bunch и Central Partnership (Япония — Польша), 2001.

Режиссер Мамору Оси.

В ролях: Малгожата Форемняк, Бартек Свидерский, Владислав Ковальский, Ежи Годейко, Дариуш Бискупский и др.

1 ч. 46 мин.

________________________________________________________________________

Понятно, что такие экзотические фильмы до. видео быстро не доходят. Не каждый дистрибьютор пойдет на риск. Японско-польский тандем в очередной раз показал, что не Голливудом единым…

На кассете фильм презентуют как «Матрицу» нового тысячелетия», хотя от «Матрицы» там только наличие виртуальной реальности. Скорее уж, Диптаун в кинематографе… Есть игра-стрелялка с полным погружением — запрещенная, за деньги, с крупными выигрышами. Главная героиня — воинственная одиночка, разочаровавшаяся в командной стратегии после досадного провала ее предыдущей команды. И тут выясняется, что привычными уровнями игра не заканчивается, есть некий суперуровень, максимально приближенный к реальности: игрок рискует остаться там навсегда (тело впадает в кому). Терять нашей героине нечего, кроме любимого пса. И она, разумеется, ломится навстречу опасности. А дальше все совсем не так, как обычно…

Создатели фильма вовсе не упиваются виртуальными перестрелками, красивостями переходов из одного мира в другой. Все это хоть и присутствует, но, скорее, как дань жанру — нельзя ведь снимать «стрелялку», не показав ни одного боя, пусть и символически. Но речь идет о безысходности реальной жизни, которая вынуждает героиню (и многих ее коллег) побираться, чтобы не умереть с голоду. Тоскливые урбанистические пейзажи, чуть ли не буквально списанные с первых кадров «Сталкера», оборванные супергерои, выдающие страшные тайны в обмен на яичницу с ветчиной, и милая изящная девчушка, убийство которой есть единственный способ перехода на следующий уровень.

И тем сильнее бьет новый «реальный» уровень, когда героиня попадает в практически настоящую Варшаву, на концерт в филармонию — Цвета, звуки, свет, запахи… А ей надо убить старого партнера.

Фильм заслуживает внимания. Хотя бы как одна из первых ласточек зарождающейся новой синкретической школы. И не Европа. И не Голливуд. И не Япония в чистом виде. Кино нового тысячелетия.

Игорь ФЁДОРОВ

ДАГОН

(DAGON)

Производство Fantastic Factory (Испания), 2001.

Режиссер Стюарт Гордон.

В ролях: Эзра Годден, Франциско Рабаль, Ракель Мероно.

1 ч. 35 мин.

________________________________________________________________________

У произведений классика жанра horror Говарда Ф. Лавкрафта был сложный путь к отечественному читателю. С его экранизациями, кажется, нам повезло больше.

Дело в том, что режиссеру Стюарту Гордону («Реаниматор», «Крепость», «Извне») и продюсеру Брайану Юзна («Книга мертвых», «Возвращение живых мертвецов-3», «Невеста реаниматора») удалось воссоздать на экране ТО САМОЕ первое ощущение от прочтения ужастиков. Когда прекрасно знаешь, что все это «не взаправду», когда бессмысленные поползновения мутантов вызывают нервный смешок, но и когда честно вздрагиваешь от резкого удара по плечу героя, когда приходится напоминать себе, что «вот тут, за углом стоят камера и вся съемочная толпа». Когда иррациональность происходящего не вызывает отторжения.

Заброшенная деревушка Имбока на берегу моря в Испании. Яхта с двумя «супружескими» парами терпит крушение у ее берегов, младшая пара отправляется за помощью, и тут начинается… Все в Имбоке оказываются приверженцами культа жестокого морского бога Дагона, приносят ему человеческие жертвы, отдают женщин, а сами активно мутируют в сторону рыб-спрутов-русалок. Разумеется, из поселка никого не выпускают.

Несколько раз героя ловят, несколько раз он бежит (не дальше центральной площади). Несколько раз его защищает главная жрица — до пояса весьма симпатичная, ниже — русалка, воспылавшая страстью. И когда всех остальных нормальных уже либо убили, либо отдали Дагону и дело дошло до главного персонажа, выясняется… впрочем, это уже смотрите сами.

Стилистически фильм очень грамотно выверен, тщательно спрятаны неизбежные заимствования и самоповторы; даже унылые скитания мутантов по городу совсем не напоминают клип Майкла Джексона. Смотрится картина на одном дыхании… И вообще, классика — она и есть классика. И экранизировать ее надо классически. Что, как мне кажется, удалось в случае с одноименным рассказом Лавкрафта.

Игорь ФЁДОРОВ

«КОПЕЙКА»

Производство кинокомпании «Воля» при участии киностудии «Скарабей Филмз», 2002.

Режиссер Иван Дыховичный.

В ролях: Сергей Мазаев, Андрей Краско, Ируте Венгалите, Юрий Цуридо, Александр Петлюра, Сергей Шнуров и др.

2 ч.

________________________________________________________________________

Далеко не у каждого режиссера хватит решимости сделать центральным персонажем своей ленты не человека и даже не зверя, а предмет неодушевленный. Герой фильма — самый первый экземпляр самой первой модели «Жигулей», ВАЗ 2101, сошедший с конвейера Волжского автозавода 19 апреля 1970 года. Однако машина эта не простая, а, смело можно сказать, волшебная. Она магическим образом влияет на всех своих владельцев. Она переходит из рук в руки: от члена Политбюро к карточному шулеру, от стукача к проститутке, от крупного коммерсанта к манекенщице, от рэкетиров к художнику-концептуалисту, от ученого-физика к народному кумиру Владимиру Высоцкому — и каждого исподволь доводит до экзистенциального состояния, до ситуации, в которой в полной красе раскрывается вся пошлость, подлость и прочие пороки очередного владельца…

Пожалуй, я поспешил, назвав эту машину «неодушевленным предметом». «Копейка» — единственный в картине герой, наделенный душой. Все же люди, бесконечной чередой проходящие перед зрителем, суть картонные силуэты театра теней. Именно такими обычно рисует своих персонажей писатель Владимир Сорокин — в данном случае он выступает как соавтор сценария.

На общем фоне несколько выделяются только два типажа, лишь они вызывают хоть какое-то зрительское сочувствие. Первый — это пьяница-автослесарь Бубука (Сергей Мазаев), который неоднократно чинит «копейку» посредством одной кувалды. Он погибает, после того как пустил под лед «мерседес», полный «лиц кавказской национальности». Второй — безымянный сотрудник среднего звена госбезопасности (Андрей Краско), он, как и все остальные, пошляк и демагог, но чем-то неуловимым мил и симпатичен… Пролетарий Бубука гибнет в начале перестройки, гэбист, напротив, хоть и был похоронен на закате «застоя», в наше время волшебным образом возвращается с того света…

Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ

ЛИЛО И СТИЧ

(LILO & STITCH)

Производство компаний Walt Disney Animation и Walt Disney Pictures, 2002.

Режиссеры Дин ДеБлуа и Крис Сандерс.

Роли озвучивали: Дейвиг Чейз, Крис Сандерс, Тиа Каррере.

1 ч. 25 мин.

________________________________________________________________________

Даже самим создателям временами надоедает бесконечная череда одноликих героев, и они решают предложить что-то новенькое — хотя бы в качестве типажа. В таких случаях выручает фантастика, где можно посетить галерею самых невероятных существ и каждому подобрать надлежащую роль.

Симпатяге «626», позже названному Стичем, досталась роль маленького монстра, созданного с помощью геноинженерии злобным профессором. Очередной «сумасшедший док» оснастил малютку невероятными способностями, а мультипликаторы — двумя рядами отменных зубов, так что от коронной улыбочки Стича поначалу бросает в дрожь…

Предполагается, что «пуленепробиваемое» чудовище начнет шерстить галактику, как только достигнет половозрелого возраста. И галактика в лице самых мудрых и многоруких своих представителей приговаривает еще не совершившего никакого преступления малыша к ссылке на пустынный астероид. Не готовый к такому повороту событий объект наказания сбегает на Землю, где, сама того не ведая, его поджидает девочка Лило. Которая, надо сказать, тоже далеко не подарок.

Зритель уже предвкушает историю в духе Бони и Клайда, каскад приключений и проделок малолетних правонарушителей… но зритель «семейный», которого упорно пытается слепить американский кинематограф, прекрасно понимает, что. сейчас начнется воспитательный процесс. Воспитывать начнут его, зрителя, но достанется и Лило, и ее напарнику. Всем троим подробно объяснят, что такое семья, и малютка бросится проводить идеи в жизнь. Даже появившийся профессор будет готов пустить непрошеную слезу.

И все же патоки в этом фильме на порядок меньше, чем в рядовой продукции Диснея. Зато есть финальный агент ЦРУ, в миг устраняющий все проблемы. Словом, решайте сами, что менее вредно для вашего желудка.

Валентин ШАХОВ

НЕМНОГОСЛОВНЫЙ НАЙТ

________________________________________________________________________

Его называют режиссером-вундеркиндом и прочат будущее Спилберга. Действительно, в свои 32 года он снял четыре профессиональных ленты, из которых вторая, «Шестое чувство», и третья, «Неуязвимый», заработали в сумме более миллиарда долларов. Недавно появившийся на экранах фильм М. Найта Шьямалана «Знаки» мгновенно стал лидером мирового проката.

Нанодж Шьямадан родился 3 августа 1970 года в Индии в семье врачей. Вскоре после рождения сына семья переехала в США. Когда мальчику исполнилось восемь лет, родители подарили ему восьмимиллиметровую кинокамеру, и в школьные годы Манодж умудрился снять аж сорок пять любительских короткометражек (почти как Спилберг, кумир Шьямалана).

Несмотря на то, что в семье исповедовалось индуистское вероучение, Маноджа отдали в частную католическую школу. Окончив ее, Шьямалан поступил на отделение режиссуры школы искусств при Нью-Йоркском университете, где и приобрел прозвище — Найт. Примерно тогда же, в возрасте 17 лет, он встретил свою будущую жену Бхавну.

После школы искусств молодой человек на свои (точнее — родительские) деньги снимает первый полнометражный любительский фильм «Молясь во гневе» (1992), где сам же и играет главную роль. Основой для фильма послужили впечатления от визита на «историческую родину», в Индию.

Однако поначалу профессиональная кинокарьера молодого режиссера не складывалась — он долго не имел никакой работы в кино и лишь в 1998 году получил возможность поставить фильм в Голливуде. Уже в первой картине, названной «Пробуждение», просматриваются мотивы всего будущего-творчества режиссера. В центре событий — маленький мальчик. Десятилетний Джош, единственный сын преуспевающих родителей-врачей, учится в католической школе (не правда ли — что-то знакомое?). Он обычный ребенок, правда, чересчур любознательный, но у него есть необычная цель в жизни — повстречаться с Богом. Зачем? Да просто ему надо спросить у Бога, как там дела у недавно умершего дедушки. Мальчик с чрезвычайным упорством изыскивает способы, дабы достичь желаемого, не подозревая, что искомое совсем рядом.

По жанру — это тонкая психологическая «чувственная» мелодрама, поддержанная блестящей работой оператора Адама Холендера и великолепной игрой главных-героев-детей (Джозеф Кросс и Тимоти Рейфснайдер). Все это мы увидим и в дальнейших картинах режиссера а еще «фирменную» концовку фильма. Однако мягкий юмор «Пробуждения», отсутствие пафосности отличают эту милую семейную ленту от последующих фильмов режиссера.

Тем не менее фильм провалился в прокате, и Шьямалану, дабы не потерять место в кинобизнесе, приходится переквалифицироваться в сценаристы. Первый сценарий назывался «Труд любви» и рассказывал о человеке, путешествующем через всю страну, дабы доказать свою любовь к недавно умершей жене. Сценарий был куплен, но фильм так и не сняли.

Упрямый Найт адаптирует для кино известную детскую книжку Е. Б. Уайта «Стюарт Литл». Фильм Роба Минкоффа по этому сценарию имел немалый успех, но неудачу «Пробуждения» еще не забыли. Однако новый сценарий Шьямалана, выставленный на свободные торги, был приобретен студией Диснея аж за 2,25 миллиона долларов. Правда, не без помощи Брюса Уиллиса, которому сценарий настолько понравился, что он согласился заметно снизить свою гонорарную ставку ради участия в фильме. Шьямалан упросил отдать режиссуру фильма ему… Успех «Шестого чувства» превзошел все ожидания.

А ведь в картине, на взгляд аудитории, почти ничего не происходит. Он построен на диалогах психиатра и его маленького пациента. Но неторопливое, вязкое повествование затягивает, гипнотизирует зрителя; напряженное ожидание развязки вполне заменяет динамичное действие. Прекрасная игра Брюса Уиллиса, в очередной раз сбросившего поношенный имидж крутого небритого полицейского, и маленького Хейли Джоэла Осмента воистину завораживает. Тревожная музыка Джеймса Ньютона Говарда плюс неожиданная и шокирующая развязка довершают эффект.

В принципе, по уровню режиссерского мастерства «Шестое чувство» ненамного превосходит «Пробуждение». Искать корни успеха в том, что фильм снят по классическим законам триллера (а критики уже успели прикрепить к Шьямалану ярлык «нового Хичкока»), тоже не имеет смысла: мало ли триллеров снимается. Скорее всего, фильм просто попал «в струю»: уставшему от высокобюджетных боевиков зрителю потребовалось «вздохнуть» на психологическом, интеллектуальном (но все равно леденящем душу) кино. И именно после «Шестого чувства» стало модным совмещать авторский кинематограф с массовым. Что, несомненно, удалось Шьямалану. Недаром великий Стивен Спилберг, также не брезгующий между блокбастерами снять что-нибудь «для души», был в восторге от «Шестого чувства» и смотрел фильм три раза подряд.

Благосклонность Спилберга многого стоит, и дальнейшая судьба Шьямалана, в один миг проснувшегося знаменитым, складывалась вполне благополучно. Даже несмотря на стойкое нежелание режиссера общаться с прессой, за которое журналисты прозвали его «человеком, который много думает и мало говорит». Впрочем, то же можно сказать и о героях его фильмов.

Восхищенная «Шестым чувством» публика с нетерпением ждала следующего фильма. Шьямалан же обещал студии Диснея, что свой очередной сценарий он продаст студии, не торгуясь. И продал. За пять миллионов, став самым высокооплачиваемым сценаристом в Голливуде. Сценарий был написан специально под актеров-звезд — Сэмуэля Джексона и того же Брюса Уиллиса. Здесь, в «Неуязвимом», Шьямалан использовал еще один автобиографический ход: Найт является страстным коллекционером комиксов, а фильм — как раз о них.

«Неуязвимый» в какой-то мере продолжает начатую в «Шестом чувстве» тему осознания человеком своих необычайных способностей. Бывший футболист, а ныне сотрудник охраны стадиона Дэвид Данн (Брюс Уиллис), чудесным образом остается в живых после железнодорожной катастрофы. После этого в его жизни появляется странный человек, коллекционер комиксов Элайджа (его роль исполнил, пожалуй, самый стильный из негритянских актеров Сэмуэль Джексон), утверждающий, что комиксы лишь готовят нас к приходу Героя. По его словам, Дэвид как раз и есть такой герой — неуязвимый и способный при прикосновении «познавать» других людей. Действие фильма развивается столь же неторопливо и вязко, как и в «Шестом чувстве» (смена ритма случилась лишь в замечательной сцене выхода Дэвида Данна «в люди», когда он стоит среди толпы и «познает» все грехи прикоснувшихся к нему), напряжение вызывает само движение к финалу: ведь после «Шестого чувства» все ждут от «Неуязвимого» развязки не менее неожиданной. И она, конечно же, наступает — Элайджа, Человек-стекло, оказывается главным отрицательным персонажем комикса, который сам же и попытался разыграть в реальной жизни. Как всегда, режиссер не смог обойтись без мальчишки — немалую роль в сюжете играет сын Дэвида (Спенсер Трет Кларк). Прокатная судьба фильма была менее успешной, чем у предыдущего, однако режиссер смог удержаться на вершине голливудского Олимпа.

Сюжет следующего фильма Шьямалана «Знаки» хранился в строжайшем секрете, несмотря на все попытки прессы что-нибудь прояснить. Конечно же, все ожидали продолжения сотрудничества режиссера с Брюсом Уиллисом, но Найт пригласил другую знаменитость — Мела Гибсона (Шьямалан: «Не все же мне работать с Уиллисом»). По сюжету герой Гибсона пастор Грэм Хесс перестает верить в Бога и снимает с себя обязанности святого отца после трагической смерти жены. Невольно напрашивается ассоциация со сделавшим Гибсона голливудской звездой «Смертельным оружием» — там герой также страдает и теряет веру в себя после гибели любимой. Да и сам Шьямалан признавался, что «Смертельное оружие» стало одним из наиболее эмоциональных и запоминающихся моментов в его творческой судьбе.

Вокруг стоящего среди огромного кукурузного поля дома, где бывший пастор живет с детьми и братом (Хоакин Феникс), начинают происходить странные события: то на поле появляются выкошенные участки геометрических форм «знаки», то ночью являются неожиданные (и пока невидимые) гости, то с собаками творится что-то неладное…

Фермеру-пастору предстоит тяжелое испытание — спасти себя и детей. Фильм «Знаки» — это вариант «Войны миров», но все действие происходит на территории одного дома. Шьямалан мастерски подает происходящее, играя светом и тенью, нагнетая звуком и музыкой страх, доводя зрителя почти до дрожи. И зритель опять ждет развязки.

На этот раз финал получился не столько неожиданным, сколько неоднозначным. Весьма вероятно, что в конце фильма российские зрители вспомнят знаменитую фразу из «Гостьи из будущего», обращенную к пришельцу: «Куда вы несете бесчувственного мальчика?» Ответ на этот вопрос и есть разгадка.

Впрочем, «Знаки» — фильм не о пришельцах. Это фильм о том, как человек, ушедший от Бога, пытается вновь обрести его. Невольно напрашивается параллель с «Пробуждением» (кстати, одна из главок «Пробуждения» носила подзаголовок «Знаки»). Как и в предыдущих фильмах, мы опять видим самого Шьямалана в эпизодической роли (в «Шестом чувстве» он играет больничного врача, в «Неуязвимом» — наркодилера, а в «Знаках» — водителя, виновного в смерти жены пастора); такое вот у режиссера хобби, доказывающее, что мы по-прежнему имеем дело с авторским кино. Только очень кассовым. И спасибо Шьямалану именно за это: он доказывает, что даже сейчас можно зарабатывать деньги, делая то, что тебе нравится.

Дмитрий БАЙКАЛОВ

ФИЛЬМОГРАФИЯ М. НАЙТА ШЬЯМАЛАНА

________________________________________________________________________

1992 — «Молясь во гневе» (Praying with Anger): сценарист: режиссер, актер, продюсер.

1998 — «Пробуждение» (Wide Awake): сценарист, режиссер.

1999 — «Стюарт Литл» (Stuart Little): сценарист.

1999 — «Шестое чувство» (The Sixth Sense): сценарист; режиссер, актер.

2000 — «Неуязвимый» (Unbreakable): сценарист, режиссер, актер, продюсер.

2002 — «Знаки» (Signs): сценарист: режиссер, актер, продюсер.

Пол Макоули

ПАССАЖИРКА

Иллюстрация Алексея ФИЛИППОВА

В небе было полно кораблей.

Надежные маленькие баржи — главным образом, моторные; неуклюжие шаттлы, предназначенные для передвижений внутри системы, космические рабочие лошадки; катера в форме усеченного конуса, которые сновали между поверхностью планеты и орбитой; грузовые суда, после разгрузки похожие на раздетые скелеты небоскребов; затесался даже элегантный клипер — золотистый, словно месяц из волшебной сказки. Неподалеку от Дионы более сотни кораблей оказались на сфере диаметром в тысячу километров в точках Лагранжа внутри сектора с углом в шестьдесят градусов. Все до единого пострадали в сражениях. Военные отходы, ждущие своего часа, чтобы с них сняли полезные приборы, выплавили редкие металлы, добыли все, что еще можно использовать.

Из иллюминаторов потрепанных модулей спасательных команд, висевших в самом центре этой саргассовой свалки, всегда можно было разглядеть четыре-пять кораблей, расположившихся под самыми разными углами на фоне усыпанного звездами неба. Впрочем, лишь немногие из них несли на себе следы серьезных повреждений. У пассажирского шаттла цилиндрическая система жизнеобеспечения оказалась разгерметизированной установленными в критических местах маленькими бомбами — акт саботажа, предпринятый камикадзе, чтобы уничтожить спасавшееся бегством правительство Энцелада[2]. Грузовой корабль пострадал от прямого попадания ракеты, и его корпус расплавился и стал похож на распустившийся цветок, достойный кисти Дали. Около дюжины буксиров, превращенных в боевые истребители, были изрешечены рентгеновскими лазерами или управляемыми снарядами. Однако у большинства был разрушен лишь мозг, кибернетическая нервная система выведена из строя нейтронными лазерами, микроволновыми взрывами или минами во время осады системы Сатурна.

Спасательные роботы прикрепились к корпусам пострадавших кораблей и доставили их на низкие орбиты, которые, в конце концов, пересеклись с орбитой Дионы. Грузовые гондолы демонтировали, антиводород и антилитий выкачали из двигателей, и теперь, через двести дней после окончания войны, они ждали, когда ими займутся спасательные команды.

Члены спасательных команд, все до единого представители других систем, были наняты Симбиозом — базирующейся на Земле транснациональной корпорацией, которая выиграла аукцион и получила право на спасательные работы и утилизацию останков кораблей, погибших во время войны. Среди них были инженеры, набранные через Биржу труда — механики, специалисты по строительству в невесомости. Как правило, получая мизерную зарплату, они работали тридцать дней через тридцать. И, разумеется, с радостью ухватились за предоставившуюся возможность. Война подорвала экономику колоний Внешней системы, и семьдесят процентов населения зависело от щедрости Тройственного Альянса, одержавшего в ней победу.

Марис Дельгадо, возглавлявшая бригаду № 3, содержала родителей, а еще брата с семьей, которые жили в Афинах, на Тетисе. Вся ее зарплата после вычета налогов уходила к ним. Марис была практичной, грубоватой, здравомыслящей женщиной. И машинам доверяла гораздо больше, чем людям. Когда имеешь дело с механизмами, можно так или иначе найти решение любой проблемы. Люди же непредсказуемы. К своим обязанностям Марис относилась прагматически: делайте то, что приказал Симбиоз, не больше, но и не меньше. От нее зависело благополучие семьи, и она намеревалась выполнить свою работу спокойно и надежно.

Марис не принимала участия в обмене сплетнями и слухами, которые с удовольствием передавали друг другу члены спасательных команд, используя лазерный луч всякий раз, когда оказывались вне поля зрения надзирающего корабля Симбиоза. Она с презрением относилась к разговорам о призраках и проклятиях, якобы насланных умирающими командами на всех, кто остался жив, о люках, которые сами по себе открываются или закрываются, машинах, вдруг начинающих работать или, наоборот, без всякой на то причины выходящих из строя. Она высмеивала расцвеченные яркими красками истории самого молодого члена своей команды, Тая Сиривардена, и говорила ему, что для выполнения работы им меньше всего требуется воображение.

Даже во время предыдущего задания, за пару лет до начала войны, когда на орбитальных верфях Тетиса Марис принимала участие в строительстве этого шаттла, в буйной фантазии не было никакой необходимости. Тай говорил, что от такого диковинного совпадения у него мороз продирает по коже. А Марис утверждала: смешно обращать внимание на подобную ерунду. Она провела пятнадцать лет на верфях — с самого начала своей карьеры. По ее мнению, тот факт, что ей приходится разбирать корабль, который она когда-то строила, всего лишь статистическая неизбежность, и она не собиралась относиться к происходящему как-нибудь иначе.

Марис проводила первичный осмотр корпуса корабля вместе с Сомерсетом. Корпус оказался не поврежден, даже система жизнеобеспечения не была разгерметизирована. Единственную потенциальную проблему представляла толстая черная корка, которая разрасталась вокруг двигателя: вакуумный организм, возможно, питавшийся водяными испарениями из цистерн, контролировавших пространственное положение шаттла. Сомерсет, который специализировался на обработке данных до того, как ударился в религию, подключился к бездействующему компьютеру и сумел получить сведения из его памяти. На борту шаттла находился один пассажир и разнообразные сельскохозяйственные продукты; похоже, вакуумный организм сумел выбраться из грузовой гондолы, прежде чем ее демонтировали.

Марис и Сомерсету не пришлось искать погибшую команду. Рабочие, которые отсоединили грузовые гондолы и отключили двигатель, уже это сделали. Три тела в защитных комбинезонах находились в складском помещении около висевшего на кабеле аварийного обогревателя и пустого бака для топлива.

Склад, обогреватель и защитные комбинезоны стали последней надеждой команды перед лицом неизбежной смерти. Когда в шаттл угодил снаряд, система жизнеобеспечения охладила воздух до минус двухсот градусов по Цельсию. Один за другим члены команды погрузились в гиподермический сон, их тела превратились в куски льда.

Под наблюдением одного из дюжины пикси, по непонятной причине летавших вокруг шаттла и проникавших внутрь, Марис и Сомерсет идентифицировали тела, собрали и переписали личные вещи и уложили погибших в герметичные гробы, которые Симбиоз, проявив стандартное благодеяние, доставит оставшимся в живых родным. Тем не менее одного тела не хватало — пассажирки. Марис предположила, что несчастная спряталась в каком-нибудь дальнем углу корабля, чтобы умереть там в одиночестве, и спасатели ее просто не нашли. Она не сомневалась: рано или поздно замерзшее тело пассажирки будет обнаружено. Нужно только разобрать систему жизнеобеспечения.

Как только гробы были отправлены, на борту появились еще два члена аварийной команды Марис. Они привели в порядок освещение и систему подачи электричества, собрали мусор, починили систему жизнеобеспечения и вообще сделали все возможное, чтобы внутри шаттла можно было работать. Только после этого они могли перейти ко второй стадии операции — демонтажу системы управления кораблем с целью сбора золота, серебра, иридия, германия и других редких металлов.

Именно Тай Сириварден заметил, что кухонная машина шаттла разобрана, а блок, в котором находилась «закваска», и вовсе куда-то исчез. Он сообщил о своем открытии Марис, когда их смена закончилась, и они вернулись на орбитальный модуль. Тай поспешил добавить, что его любимые призраки тут ни при чем, поскольку всем известно: им не нужна пища.

— Кто-то (или что-то) все утащил, — упрямо стоял он на своем.

— Я не придумываю.

Он был тощим, потрепанным молодым человеком, который казался особенно хилым в своем грязном голубом жилете; бритый череп украшала жирная черная татуировка. Резинку он жевал непрерывно, и сейчас тоже; на шее у него напряглись мышцы, когда он уставился в глаза Марис.

— Может быть, команда съела саму «закваску», поскольку робокухня не смогла синтезировать пищу без электричества, — предположила Марис.

Тай надул шарик из жевательной резинки.

— Если бы они хотели съесть «закваску», зачем демонтировать машину? И почему не тронули запасы пищевого желе в своих комбинезонах?

— Предпочли «закваску», — коротко ответила Марис. Она проработала двенадцать часов без перерыва и хотела только одного — принять душ и отправиться спать. Она не желала тратить время на страшилки Тая. — У нас осталась всего одна неделя, а после нас переведут на другое место. Оставь свои дурацкие идеи или напиши докладную Баррету.

Тай, конечно же, ничего не стал писать. Для членов команды глава спасательной экспедиции был неистощимой темой шуток; замшелый бюрократ, которого отправили сюда за какую-то провинность, редко покидал свой корабль и не имел ни малейшего представления о трудностях простых работяг.

Однако Тай не отказался от своих подозрений. На следующий день во время вахты он снова подплыл к Марис.

— Что-то здесь не так, — сказал Тай. — Я проверял рабочий отсек снаружи. Выяснилось, что все топливные баки в аварийной системе энергоснабжения исчезли.

— Команда затащила их внутрь, когда пострадал корабль, — проговорила Марис. — Мы же видели один бак около тел.

— Верно, а где остальные три?

— Найдутся, — заявила Марис. — Успокойся и займись делом.

Они парили голова к голове в узкой шахте системы жизнеобеспечения шаттла, где Марис занималась тем, что подводила электричество к приземистой портативной аффинажной установке, которая плавила металлы, отделяла и собирала их при помощи метода лазерной хроматографии. За золотистым визором Тая Марис увидела испуганные глаза. Он действительно чего-то боялся.

— Неужели ты ничего не чувствуешь? — спросил он. — Дело не в том, что здесь случилось нечто необычное. У меня такое ощущение, будто оно все еще на борту.

— Наверное, это Баррет. Он вечно висит у меня на хвосте, пытаясь заставить вас, ребята, соблюдать график. Нам дали пятнадцать дней, чтобы раздеть корпус. Если мы не уложимся в отведенное время, он нас оштрафует. Ты можешь себе такое позволить? Я нет. От меня зависит благополучие нескольких человек. Забудь о топливных баках. Это загадка из тех, которые решаются сами собой. Ерунда. Ну-ка, повтори.

— Это не ерунда! — с вызовом в голосе заявил Тай, сделал в воздухе сальто и помчался прочь по длинному коридору.

— И еще, — крикнула Марис ему вслед, — хватит мудрить с пик-си. Баррет сказал, что ты испортил одного из них.

— Мне не нравится, когда за мной подсматривают во время работы, — заявил Тай.

— Что ты сделал, Тай?

— Приклеил его к перегородке. Если Баррету охота за мной шпионить, пусть сам его снимает.

Тай не желал расставаться со своими подозрениями и не сомневался: по шаттлу разгуливает призрак. Чуть позже Марис поймала его за разговором с Бруно Петерфрендом, четвертым членом их команды. Тай с Бруно потратили несколько часов, прочесывая систему жизнеобеспечения корабля, и представили ей отчет: коммуникационный модуль исчез; сняты насосы и фильтры с кондиционера; нет на месте спальных мешков и инструментов.

— Кто-то все это забрал, — сказал Тай. — И устроил себе уютное гнездышко.

— Мне кажется, он прав, босс, — согласился Бруно. — Все, что мы перечислили, исчезло.

— Шаттл подбили в самом начале войны, — возразила Марис. — Никто не мог остаться в живых — прошло триста дней.

— Человек не мог, — заявил Тай. — Мы имеем дело с привидением, это точно. Оно прячется и ждет подходящей минуты, чтобы отправить нас на тот свет.

Марис приказала Таю и Бруно заняться делом, хотя прекрасно знала, что они не успокоятся. Парни тратили драгоценное время, охотясь за несуществующим призраком, и теперь бригада выбилась из графика.

Естественно, вечером с ней связался Баррет. Он проверил записи о проделанной работе и поинтересовался, почему ее команда все еще занимается редкими металлами, в то время как им уже следовало Приступить к демонтажу термоядерного реактора. Марис не собиралась отдавать свою команду на растерзание Баррету и потому просто наврала. Она сказала, что калибровка аффинажной установки сбилась, на складе возникло загрязнение, и ей пришлось проделать все заново.

— Не хочу вас штрафовать, — заявил Баррет, — но придется. Вы отстаете от графика, Марис, а я не могу допустить, чтобы пошли разговоры, будто у меня есть любимчики. У вас вычтут 30 процентов дневного тарифа, но если к концу завтрашнего дня вы не демонтируете реактор, боюсь, я буду вынужден принять более суровые меры.

Джеймс Джо Баррет, хитрющий ублюдок, наградил ее сладенькой сочувственной улыбочкой. У него было мясистое, щекастое лицо, бритая голова (он брил даже брови) и дурацкая бородка — что-то вроде тощей косицы, прилепленной к подбородку и украшенной черной шелковой лентой. Марис считала, что он ужасно похож на эмбрион, появившийся на свет как результат очередной идиотской программы ускоренного роста. Баррет сидел, удобно устроившись за своим столом, в чистой, ярко освещенной каюте, на полке у него за спиной стояли живые растения, в жирных руках он держал кружку с чем-то дымящимся. Кофе, наверное, подумала Марис.

Вот уже двадцать дней ей ни разу не довелось перехватить горячего, не говоря уже о кофе. Атмосфера внутри орбитального модуля состояла из водорода и кислорода, и вода закипала при температуре семьдесят градусов Цельсия. К тому же внутри омерзительно воняло, поскольку воздухоочистители работали из рук вон плохо; узлы следовало тщательно проверить, поскольку весной они, как правило, давали течь; система энергоснабжения, которая функционировала далеко не на полную мощность, в самые неожиданные моменты отключалась или начинала капризничать; она была заражена черной плесенью, инфекция еще не распространилась, но не поддавалась выведению; двигатели и вентиляторы кондиционеров ворчали, стонали и бряцали, не смолкая ни на минуту. Но лучше уж так, чем сидеть дома, получать жалкие подачки от оккупационных властей Тройственного Альянса и молча терпеть бесконечные полицейские проверки. Это работа, а Марис жила ради работы, даже если ей приходилось иметь дело с людьми вроде Баррета.

Она встречалась с ним всего один раз, в самом начале экспедиции. Он с шумом и помпой явился на орбитальный модуль, чтобы познакомиться с вновь прибывшей спасательной командой. От него несло эвкалиптовым маслом, у него были бегающие глазки и какая-то неживая влажная рука. Баррет изо всех сил старался внушить Марис, что он на их стороне, что жители Внешних систем пострадали незаслуженно.

«Война закончилась, — сказал он ей. — Нужно подвести черту и двигаться дальше. Здесь перед нами открываются огромные перспективы, непочатый край ресурсов. Выиграют все. Прошу вас, не считайте меня своим врагом, это в прошлом. Работайте со мной так, как вы работали с другими, и нас ждет успех».

Тогда Марис решила, что, хотя она вынуждена работать на Баррета, но не станет лебезить перед начальством. И сейчас ответила ему холодно и уверенно:

— Мы вернемся в график. Никаких проблем.

— Не подведите меня, Дельгадо.

— Ни в коем случае, — заверила его Марис.

Марис чувствовала бы себя значительно лучше, если бы Баррет оказался несговорчивым сукиным сыном, она справлялась с такими без особого труда — с ними, по крайней мере, все ясно. Но Баррет делал вид, будто он не отвечает за власть, которой обладает, и, наказывая команды, находящиеся у него в подчинении, сам страшно страдает. Он требовал сочувствия, отнимая у рабочих деньги, необходимые, чтобы накормить голодных детей. Лицемерный лжец — это самый страшный из тиранов, гораздо более жестокий, чем откровенный грубиян и хам.

— Если у вас возникли проблемы, — сказал он, — я всегда готов помочь.

Уж, конечно, можете не сомневаться! Марис знала, что, если у них действительно возникнут проблемы, Баррет, не задумываясь, избавится от бригады. Она притворно улыбнулась и сообщила:

— В работе аффинажной установки возник сбой, но мы его ликвидировали. Мы наверстаем упущенное время.

— Вот и отлично. Вы настоящий боец. И еще, Дельгадо. Не трогайте моих пикси.

Орбитальный модуль аварийной команды № 3 представлял собой два тесных грузовых отсека, расположенных по обе стороны центрального воздушного шлюза. Тому, кто смотрел на все это, почему-то представлялось, будто две жестяные банки целуют жирный шарикоподшипник. Марис выбралась из мастерской и отправилась через воздушный шлюз в жилое помещение. Тай смотрел телевизор; он был помешан на древних программах, выкачанных самовоспроизводящимися спутниками, болтающимися в системе колец Сатурна. За гибкой трубой воздуховода сидел Бруно Петерфренд, который убрал свои роскошные вьющиеся волосы под вязаную шапочку и упрямо пытался соскрести плесень с иллюминатора.

Марис поведала им плохие новости. Все без утайки. Она не стала ничего говорить о внезапном помешательстве своих товарищей на пропавших топливных баках и прочих глупостях, но невысказанный упрек все равно висел в воздухе.

— Так что, ребята, завтра начинайте демонтировать реактор, — сказала она. — Мы с Сомерсетом закончим с металлами, а потом поможем вам. Встанем пораньше, ляжем попозже. Ясно?

— Как скажешь, — ответил Тай, изображая равнодушие, но не осмеливаясь встречаться с Марис глазами.

— Твои планы на свободное от работы время не пострадают, Бруно?

— Я могу их изменить, босс.

Бруно, флегматичный неразговорчивый парень тридцати лет — ровесник Марис, — был корабельным инженером с Европы. В системе Сатурна он застрял из-за войны. Бруно провел больше ста дней в исправительно-трудовом лагере, где занимался восстановлением разрушенных агрокуполов. Теперь же, когда Тройственный Альянс объявил о «нормализации» жизни всей Внешней системы, и запрет на путешествия гражданских лиц был снят, Бруно надеялся заработать денег, чтобы оплатить билет домой. Природа наградила его круглым лицом и внимательными глазами, которые видели все. Марис замечала, что он всякий раз поглядывает на нее, когда думает, будто она на него не смотрит. Она решила, что Бруно страдает от одиночества и скучает по своей семье, которую не видел почти год. Не будь он женат, между ними могло бы что-нибудь завязаться; а так, по негласному соглашению, они держались друг с другом дружелюбно и не шли дальше легкого подтрунивания.

— Мы наверстаем упущенное, — сказала Марис. — Я знаю, ребята, что вы можете работать, если это нужно. А где Сомерсет? Опять занимается садоводством?

— Как всегда, — ответил Тай.

Сомерсет устроился в своем спальном мешке в занавешенной нише — глаза прикрыты очками, унизанные кольцами пальцы шевелятся, точно бледные морские водоросли.

— Эй, — позвала Марис.

Сомерсет сдвинул очки и спокойно на нее посмотрел. Как и у всех нейтралов, людей без пола, определить его возраст не представлялось возможным; хотя он был на тридцать лет старше Марис, и его жесткие колючие волосы стали белыми, точно снег, кожа цвета кофе с молоком поражала своей гладкостью и отсутствием морщин. Сомерсет был членом какой-то буддистской секты, и все заработанные им деньги шли на содержание центра для беженцев, которым управлял храм. Все его имущество — только несколько смен одежды, рабочий комбинезон и сад — виртуальное жилище, чья гармония, в соответствии с постулатами его веры, являлась отражением его духовного состояния.

— Ну как, все растет? — спросила Марис.

Сомерсет пожал плечами и сухо ответил:

— Не стоит тратить время на формальности, Марис. Я сделаю все, что в моих силах.

— Ты слышал, что я сказала Таю и Бруно?

— Я считаю, что ты вела себя даже слишком сдержанно, если вспомнить, какие неприятности они на нас навлекли.

— Я хочу знать только одно, — продолжала Марис. — Вы решили позабавиться? Пытаетесь завести меня из-за того, что я участвовала в строительстве этого корабля и не верю в привидения? Если дело обстоит именно так, тогда вы своего добились. Но мы должны наверстать упущенное и снова вернуться к прежнему графику.

— Я не играю ни в какие игры, — надменно заявил Сомерсет.

— Но тебе известно, что происходит, не так ли? — спросила Марис. — Это все Тай. Я знаю точно. И еще, может быть, Бруно. Он тихоня и страшный хитрец.

— Начнем с того, — проговорил Сомерсет, — что я, как и ты, считал болтовню Тая глупостями. Но сейчас я не уверен… Ведь мы не нашли пропавшую пассажирку.

— Она умерла в каком-нибудь темном углу, — заявила Марис, — или вышла через воздушный шлюз прогуляться. Иного просто не может быть. Взрыв вывел из строя все сети. Ни света, ни воздуха, ни тепла, ни связи — и никакой надежды на спасение. Помнишь шаттл, который мы обрабатывали во время прошлой смены? Вся команда исчезла. Они предпочли шагнуть в космос, а не умирать медленной смертью от холода и отсутствия кислорода.

— Я проделал тест в инфракрасном диапазоне, — сказал Сомерсет.

— На всякий случай.

Марис кивнула. Сомерсет отличался методичностью. Все, что теплее вакуума, какая-нибудь маленькая норка, где спрятался человек, в инфракрасном излучении будет выделяться ярко-белым пятном.

— Мне и самой следовало догадаться.

— Я ничего не обнаружил, — улыбнувшись, проговорил Сомерсет.

— Вот видишь!

— Разумеется, отсутствие свидетельства не является свидетельством отсутствия.

— В каком смысле?

— Убежище может быть тщательно замаскировано. А вдруг оно находится где-нибудь в самом сердце шаттла?

— Чепуха, — заявила Марис. — Завтра закончим разбирать схемы. И обязательно найдем тело пассажирки в каком-нибудь темном углу. И конец.

Марис и Сомерсет не обнаружили пропавшую пассажирку. Ее нашли Тай и Бруно.

За пару часов до окончания смены они примчались в жилой отсек по длинному коридору, отскакивая от стен, словно парочка новичков. Тай был настолько потрясен, что не мог произнести ни единого слова. Даже обычно флегматичный Бруно с трудом сдерживал волнение.

— Ты должна увидеть все собственными глазами, босс, — сказал Бруно Марис, после того как заблокировал внешнюю связь, чтобы Баррет не подслушал их разговора.

— Знаете, ребята, если вы опять что-то задумали, я собственноручно отправлю вас на материк.

— Мы не шутим, — пробормотал Тай. — Клянусь честью клана, все очень серьезно.

— Расскажите еще раз, что вы обнаружили, — спокойно попросил Сомерсет. — Подумайте как следует. Опишите все, что видели.

Тай и Бруно говорили десять минут.

Когда они закончили, Марис сказала:

— Если она там, то наверняка мертва.

— Ты ведь не знаешь, каких высот достигли генные инженеры, готовясь к войне, — возразил Тай. — И никто не знает.

Марис пришлось признать, что Тай прав. Перед Тихой войной Земля наводнила Внешние системы шпионами, бандитами и убийцами, большинство из которых было клонами, появившимися на свет в результате генных экспериментов. Самую серьезную опасность представляли самоубийцы — террористическое оружие в обличье человека, живые бомбы. Некоторые из них прятались возле чувствительного оборудования и умирали; симбиотические бактерии превращали их трупы в нестабильные куски взрывчатки. Младший брат Марис погиб, когда такая бомба проделала отверстие в агрокуполе, где он работал.

— Вас видел какой-нибудь из пикси Баррета? — спросила она.

— Нет, — ответил Тай.

— Ты уверен?

— Радар, вмонтированный в мой комбинезон, слышит блоху на расстоянии в сотню кликов. Да, я совершенно уверен.

— Если бы Баррет что-нибудь заподозрил, он бы уже засыпал тебя очень неприятными вопросами.

— Может быть, стоит ему рассказать, — проговорил Сомерсет. — Если там прячется какое-нибудь опасное существо, Симбиоз обеспечит нам необходимую поддержку.

— Пришлет солдат, — уточнил Тай. — Вооруженных до зубов.

— Будь на месте Баррета кто другой, мы могли бы поделиться с ним своими опасениями, — согласилась Марис. — Но Баррет не способен принять никакого разумного решения, даже если речь пойдет о спасении его собственной жизни. Оказавшись в ситуации, по поводу которой ничего не говорится в его драгоценном своде законов, он ударится в панику. И первым делом вышвырнет нас обратно на материк. Затем, если каким-то непостижимым образом пассажирка все еще жива, он ее прикончит. Объявит, что поймал шпионку и предотвратил саботаж, — и получит повышение по службе. Или просто от нее избавится, сделав вид, будто ее вовсе не существовало… И не нужно говорить мне, что мы имеем дело с призраком или чудовищем, Тай. Это, скорее всего, пропавшая пассажирка — Алиса Восемнадцатая Сингх Рэй. Человек.

— Марис права, — сказал Бруно. — Баррет ненавидит брать на себя какую-либо ответственность. В лагере было много таких, они убеждали себя, что должны безобразно обращаться с пленными потому, что так требует начальство, отказывались понимать, что ведут себя, как чудовища, из страха. Мне кажется, Баррет из таких. Он пойдет на убийство, только бы не подвергнуть риску собственное благополучие. При этом будет говорить, что действует во благо компании.

Впервые Бруно произнес такую длинную речь и впервые заговорил о лагере.

— Дерьмо! — взорвался Тай. — Давайте сходим и посмотрим. Но если нас прикончит чудовище, не говорите потом, что я вас не предупреждал.

— Хочу вам всем напомнить, что я не согласен, — заявил Сомерсет.

— Если там чудовище, — сказала Марис, — оно бы с нами давно разобралось.

Они отправились на разведку все вместе, прихватив молотки, кусачки и клеевые пистолеты. Бруно взял портативный шлюзовой набор. Тай вооружился пружинным ножом, который ему удалось незаметно пронести на корабль. Марис — пластиковой взрывчаткой. Сомерсет выбрал для себя портативный ультразвуковой сканер. Нигде не задерживаясь, они поспешили к радиационному щиту двигателя.

Бледный полумесяц Сатурна, окруженный кольцом, похожим на изящный ноготь, обработанный искусным мастером, висел почти прямо над ним. В зените вокруг общего центра вращались корабли Симбиоза, чьи двигатели и жилые отсеки с системами жизнеобеспечения соединялись четырехкилометровым фулореновым фалом.

За радиационным щитом виднелся цилиндрический двигатель и большая часть вспомогательных сфер и лонжеронов, покрытых черной коркой вакуумного организма, гладкой, точно пролитая краска в одних местах, истонченных и похожих на жесткие листы в других. Самые большие листы закрывали, точно мутировавшие похоронные цветы, реакторные баки — кольцо из шести алюминиевых сфер, каждая трех метров в диаметре. Баки были заполнены водой, которая обеспечивала перегретым паром трубки Вентури, используемые для более точного контроля положения корабля в пространстве. По словам Тая, в одном из таких баков и пряталось чудовище.

Марис и ее бригада приступили к работе.

Пока Сомерсет возился с ультразвуковым сканером, Марис выяснила, что из бака выделяется небольшое количество кислородно-гелиевой смеси. Бруно показал ей маленькое чистое пятно в вакуумном организме, спрятавшееся под одной из треугольных подпорок, при помощи которых бак крепился к двигателю. Пятно походило на тусклый серый глаз, окруженный черной смолой; в самом центре располагался круг диаметром в пол метра, очерченный тонкой линией.

— Именно это и заставило нас задуматься, — сказал Бруно. — Вакуумный организм не переносит кислород. Кроме того, мы обнаружили поток электричества.

— Получается, чудовище не просто полисинтетическое… — вставил Тай.

Он старался держаться как можно дальше от бака, словно был готов в любую минуту задать стрекача. Комбинезон Тая украшали пересекающиеся линии и точки, такие же, как на татуировке у него на голове.

— Вероятно, вакуумный организм генерирует электричество по всей поверхности, — сообщил Бруно. — Что-то около 10,6 ватта. Это немного, но достаточно…

— Я поняла, — перебила его Марис. — Достаточно, чтобы работали внутренние нагреватели бака. Но это вовсе не означает, что пассажирка жива. Что ты видишь, Сомерсет?

Сомерсет, вооружившись ультразвуковым сканером, почти вплотную приблизил голову к поверхности бака; его оранжевый комбинезон, словно яркая клякса, выделялся на фоне черного вакуумного организма.

— Ничего. Здесь очень хорошая изоляция. Марис, ты ведь и сама понимаешь, что мы должны сообщить Симбиозу о своем открытии.

— Если пропавшая пассажирка там, она наверняка спятила, — заявил Бруно. — Иначе зачем ей продолжать прятаться?

— Я уверен, что это какое-то чудовище, — проворчал Тай.

— А я уверена, что она мертва, — сказала Марис. — И мы должны вытащить тело.

Они разложили куски пластиковой взрывчатки вдоль едва заметной линии шва. Затем установили портативный шлюз и спрятались за соседним баком. Только после этого Марис взорвала заряды.

Алюминиевый диск вылетел, вытолкнутый наружу давлением внутри бака. После этого целую минуту ничего не происходило, и Марис решила, что пришла пора действовать.

Посреди бака, свернувшись клубочком в гнезде из абсорбирующего материала и металлических листов, лежала маленькая девочка в защитном комбинезоне.

Сначала они решили, что она умерла: температура внутри ее комбинезона была всего два градуса по Цельсию, чуть выше точки замерзания воды. Кроме того, они не слышали ни пульса, ни дыхания. Однако спешное ультразвуковое сканирование показало, что кровь медленно циркулирует через ступенчатый насос с фильтром, подсоединенный к бедренной артерии на левой ноге девочки. Кроме того, к основанию черепа был прикреплен какой-то маленький приборчик, что-то находилось в желудке, а в вену левой руки вела трубка, которая проходила через локтевой сустав комбинезона и подсоединялась к насосам, трубкам и пластиковым мешкам с прозрачными и мутными жидкостями, а также трем пропавшим бакам.

— Вот какая судьба постигла робокухню, — сказал Тай. — Девчонка организовала непрерывное производство питательной культуры.

Он держался на безопасном расстоянии, около входа, и наблюдал за Марис и Сомерсетом, которые забрались в бак и вытащили из руки девочки трубку.

— Она спит, — проговорил Бруно, приблизив голову в шлеме к голове Тая. — Я слышал об этой технологии. В тела вражеских солдат вживляли такие специальные наноштучки, которые выключали их, если они были серьезно ранены.

— Значит, она шпионка, — заявил Тай.

— Я не знаю, кто она такая, — заметил Сомерсет, глядя на Марис, которая стояла по другую сторону от девочки. — Зато мне известно совершенно точно, что ни один обычный ребенок на такое не способен. Пусть остается здесь. Я уже говорил: нашей находкой должен заниматься Симбиоз.

— Я с тобой не согласна, — возразила Марис. — Температура внутри комбинезона уже выше на пять градусов и продолжает подниматься. Смотрите, она просыпается.

Они дождались, когда корабль Симбиоза окажется позади грузового судна, которое медленно вращалось вокруг собственной оси в тридцати кликах от шаттла, а затем поспешили на орбитальный модуль. На пол-пути у девочки начали дергаться руки и ноги, Марис прижала ее к себе И увидела, что изо рта и носа у нее появились какие-то прозрачные выделения. Затем пассажирка открыла глаза и посмотрела на Марис.

Глаза у нее были цвета червонного золота с крошечными зрачками.

Марис приблизила свой визор к визору девочки.

— Все хорошо, — проговорила она. — Все в порядке, милая. Мы о тебе позаботимся, я обещаю.

К тому времени, когда они прибыли в модуль, девочка полностью проснулась, хотя, похоже, не очень понимала, что произошло. Когда ее вынули из защитного комбинезона, всех окатила волна жуткой вони, словно они вдруг попали в хлев. Малышка оказалась тощей, точно змейка, а на голове у нее был подшлемник на два размера больше нужного. Даже несмотря на то, что внутривенно она получала витамины, аминокислоты и сложные углеводы из «закваски», во время сна она истратила весь запас жировых клеток и большую часть мышечной массы. Марис решила, что ей лет восемь или девять. Бронзовая кожа, ни единой волосинки на голове и огромные золотистые глаза, которые без страха смотрели на членов спасательной команды, окруживших ее.

И хотя девочка реагировала на имя Алиса, она не хотела или не могла разговаривать. Не удивительно, заявила Марис, если вспомнить, через что ей пришлось пройти. Когда Бруно попытался разглядеть кровяной насос, который, словно жирная пиявка, прилип к ноге малышки, она подобрала колени к груди и осторожно сняла его, а потом потянулась к голове, отсоединила маленький аппарат и отшвырнула подальше от себя. Бруно ловко поймал приборы и, изучив их, заявил, что это всего лишь приспособление «Русский сон».

— А обещали чудовище, босс, — проворчал он. — Я разочарован.

— Можем вернуть ее назад, — ответила Марис, — и поискать что-нибудь поинтереснее.

Тай рассмеялся, на мгновение показав всем кусочек зеленой жевательной резинки, удобно устроившейся у него на языке. Малышка его завораживала; страх превратился в восторг и что-то вроде гордости владельца диковинки, которой ни у кого нет.

— Она потрясающая, — восхищался он. — Вы могли бы проделать то, что сделала она? Лично я — нет.

— Никто из нас не смог бы, — попытался умерить его пыл Сомерсет. — Вот почему я уверен, что она не обычный человек. Нам не стоило брать ее сюда — это очень рискованно.

— Да перестань ты, — возмутился Тай. — Посмотри на нее. Ребенок, который чуть не умер от голода. Она и мухи не обидит.

— Ребенок не способен проделать все это, — заявил Сомерсет.

— Она бы умерла, если бы мы ее не нашли, — сказал Бруно. — Ей нужна наша помощь.

— Разумеется, — проворчал Сомерсет. — Пока.

— Ты считаешь, нам следует ее связать? — язвительно поинтересовался Тай.

— Нам следует принять необходимые меры предосторожности, — сказал Сомерсет, не обращая внимания на тон Тая.

Марис решила, что пора брать ситуацию в свои руки:

— Прежде чем мы примем какое-нибудь решение, я бы хотела, чтобы ты выяснил все, что возможно, о том, откуда к нам прибыла Алиса.

— Думаю, с Япета, — ответил Сомерсет. — По крайней мере, шаттл стартовал именно оттуда. И направлялся на Мимас, когда в него попала плазменная мина.

— Не сомневаюсь, что ты сможешь узнать, откуда конкретно они стартовали.

— Постараюсь, — пообещал Сомерсет и поплыл к своей кабинке.

— А заодно оставь свои глупости, — проворчал ему вслед Тай.

— Сомерсет говорит разумные вещи, — вмешался Бруно. — Нам нужно хорошо подумать, что делать дальше.

— Лично мне придется придумать что-нибудь для Баррета, — сказала Марис. — Но сначала я отведу малышку в душ, она не мылась триста дней.

Алиса Восемнадцатая Сингх Рэй позволила Марис себя вымыть и даже не стала спорить, когда ей пришлось надеть маску, без которой невозможно находиться в душе в состоянии невесомости. Марис натянула на нее один из своих свитеров, а Тай принялся терпеливо предлагать ей разные виды еды, но Алиса от всего отказывалась. Неожиданно она сорвалась с места и грациозно, точно угорь, скользнула на кухню. Открыв тюбик с паштетом из черных оливок, она принялась заталкивать его в рот, прежде чем Тай успел оттащить ее за ногу.

— Оставь ее, — сказала Марис. — Я думаю, она знает, что нужно ее организму.

— У меня минимальная медицинская подготовка, босс, — проговорил Бруно. — Я ничего не понимаю в мозговых травмах и болезнях. Автодок сможет проверить ее кровь и мочу, но не более того. Боюсь, корабль Симбиоза в этом смысле оборудован намного лучше нашего.

— Я не хочу отдавать ее Баррету.

Бруно кивнул. Его глаза казались особенно темными и серьезными под глубоко надвинутой на лоб вязаной шапочкой.

— Она из наших, верно?

— Сомерсет прав, она не обычная маленькая девочка. Но она и не чудовище.

— Она сильно проголодалась, — повторил Тай, с нежной гордостью глядя на Алису, которая открыла третий тюбик с оливковым паштетом.

Марис оставила ее с Таем и Бруно, и снедаемая неприятными предчувствиями, написала фальшивый рапорт о проделанной за день работе и отправила его Баррету. Тот ответил практически сразу же.

— Мне хочется вам верить, — заявил он, — но у меня не очень получается.

Марис решила, что один из пикси Баррета заметил, как они вынимали Алису из убежища. Моментально взмокнув, она сидела, вся сжавшись, перед экраном переговорника. Кровь глухо стучала в висках.

— Если вы имеете в виду нашу задержку… — начала она.

— Именно. Я очень вами недоволен.

— Вакуумный организм оказался гораздо более серьезной проблемой, чем мы предполагали.

— Вам нужно просто разрезать его, — презрительно скривив губы, рявкнул Баррет. — Разрежьте его, сожгите, сделайте что-нибудь.

— А вы не могли бы мне сказать, какой груз вез шаттл? — спросила Марис.

— А вам это зачем? — с подозрением взглянув на нее, поинтересовался Баррет.

— Возможно, вакуумный организм является частью груза. Зная, что он собой представляет, мы сможем быстрее с ним справиться.

— После того как грузовые гондолы были сняты, груз прошел тщательную проверку. Ничего особенного.

— А более точной информацией вы не располагаете? Корабль обнаружен пять месяцев назад. Симбиоз уже должен знать, что находилось в гондолах.

— Вас это не касается, Дельгадо. Вы должны разобрать шаттл, а ваша бригада отстает на целых десять часов. Надеюсь, вы понимаете, что Симбиоз составлял график работ, делая весьма щедрые поправки на всякие неожиданности…

От облегчения, что Баррет, похоже, ничего не знает про Алису, Марис осмелела.

— Графики составлялись без учета заражения корабля вакуумными организмами.

— Прошу вас больше меня не перебивать, — ледяным тоном заявил Баррет. — График существует, и вы из него выбились. Вам условия контракта известны не хуже, чем мне, Дельгадо. Что еще я могу сделать?

— Хорошо, вычтите с нас за десять часов.

— Стоимость одного рабочего дня плюс штраф. Так говорится в контракте.

— Ладно, путь будет по-вашему.

— В чем дело, Дельгадо? Признавайтесь. У вас проблемы с дисциплиной? — Баррет неожиданно напустил на себя фальшиво заботливый вид и наклонился к самому экрану так, что его лицо стало похоже на покрытую оспинами луну, а дурацкая лента приклеилась к подбородку.

— У меня нет никаких проблем, — ответила Марис и резко отключила коммуникатор.

Впрочем, она тут же об этом пожалела. Она проявила слабость, а Баррет довел до совершенства искусство узнавать слабости других людей.

Она подождала минут пять, на случай если он вызовет ее еще раз, а затем вернулась в кубрик. Паря в воздухе, Тай и Алиса смотрели телевизор, оба жевали резинку. Бруно и Сомерсет о чем-то шептались. Увидев Марис, Сомерсет сказал:

— Я узнал, откуда она явилась.

Инфосеть Сатурна сильно пострадала во время войны, но, пропустив имя Алисы через полдюжины нелегальных поисковых программ, Сомерсет обнаружил, что пассажирка и груз шаттла были из Гаваики, агропоселения, расположенного на огромной мрачной равнине Кассини Реджио.

— Мне удалось выяснить кое-что еще, — добавил Сомерсет. — Поселение — это детище Аверны.

Имя женщины, которая являлась самым знаменитым во Внешней системе генным специалистом, а ныне стала «военным преступником», упорно разыскиваемым победителями, повисло в воздухе.

— Вот это да! — вскричал Тай. — Я знал, что наша Алиса особенная. Говорил я вам!

— Аверна прославилась широтой и сложностью своих проектов, — сказал Сомерсет. — Она создавала экосферы и «подгоняла» под них жителей. Похоже, наша гостья имеет к ее проектам самое непосредственное отношение — учитывая внешность и все, что она проделала, чтобы выжить.

Алиса им улыбалась, вполне довольная тем, что является центром внимания.

— Это не значит, что она чудовище, — заявила Марис, хотя не могла не признать, что открытие Сомерсета ее смутило.

— Ну и ладно, — проговорил Тай. — Жители равнин считают нас чудовищами. И знаете, что я вам скажу — они правы. Мы все уроды и гордимся этим! Тем, кто родом с равнин, приходится пользоваться специальными лекарствами и нанотехнологиями, чтобы выжить у нас. Ведь мы же созданы для того, чтобы существовать в малой силе тяжести. Возможно, Аверна наделила Алису парочкой дополнительных возможностей, ну и что с того?

— Мы можем связаться с домом Алисы? — спросила Марис у Сомерсета.

— Гаваики больше нет, — ответил Сомерсет. — Поселение захвачено и уничтожено.

— Кто-то должен был остаться в живых, — сказала Марис.

— Их, скорее всего, отправили в исправительно-трудовой лагерь, — мрачно проговорил Бруно. — Например, в один из экспериментальных, очень даже возможно.

— Эй, ребята, — вмешался Тай. — Давайте не будем это обсуждать при Алисе.

— В базах данных Тройственного Альянса наверняка что-то хранится, — сказал Сомерсет, — но у меня нет к ним доступа.

— Ясно одно, — вставила Марис, — мы поступили совершенно правильно, ничего не сообщив Баррету.

Она похолодела, вспомнив, как вспыхнули глаза ее начальника, когда она спросила его про груз шаттла. Значит, Баррет знал о его пассажирке и о том, что она представляет огромную ценность.

— Ты останешься здесь, — сказал Тай златоглазой девочке. — Останешься с нами, пока мы не придумаем, как связаться с твоими родными.

— Интересно, — задумчиво проговорил Сомерсет, — как нам удастся скрыть от Баррета факт ее существования?

— Мы ему ничего не скажем, — заявила Марис.

— Теперь я спокоен: ты все обдумала, — съязвил Сомерсет.

— Марис права, Сомерсет. Баррет почти не покидает своего корабля. Если мы ему не сообщим о находке, он ничего и не узнает.

— Это совсем не то же самое, что резвиться в твоем саду, — заметил Тай. — Тут все по-настоящему.

— Мой сад совершенно ни при чем, — возмутился Сомерсет.

— Тай не имел в виду ничего обидного, — вмешалась Марис.

— Я имел в виду, — упрямо повторил Тай, — что мы живем в реальном мире, где поступки имеют реальное влияние на судьбы реальных людей. Мы спасли Алису, значит, должны о ней позаботиться. Понимаешь, Сомерсет?

— Мне кажется, мы все понимаем, что Баррет убьет Алису, если узнает о ней, — с ледяным терпением в голосе проговорил Сомерсет.

— Следовательно, мы должны взять на себя заботу о ребенке — это самое правильное, с моральной точки зрения, решение. Только я хочу напомнить вам, что это еще и очень опасно.

— И тем не менее мы приняли решение единогласно, — сказала Марис.

Все посмотрели друг на друга. Все сказали — да. Алиса улыбнулась.

Марис, измученная беспокойством и уставшая после работы, заснула почти сразу же, как только забралась в свой спальный мешок. Она спала крепко и спокойно и, проснувшись посреди ночи, не сразу поняла, что произошло.

Кондиционер больше не издавал душераздирающего воя и грохота.

Марис сняла маску, выбралась из спального мешка и отодвинула в сторону занавеску, отделявшую ее закуток от остальных. Тай и Бруно висели в воздухе, наблюдая за Алисой, которая жестикулировала в мягком красноватом сиянии ночного освещения. Тай быстро повернулся, когда Марис ухватилась за поручень. Он жевал резинку и широко ухмылялся.

— Алиса починила кондиционер, — сообщил он.

— Иными словами, сломала.

— Она его починила! — настаивал на своем Тай. — Послушай.

Марис сосредоточилась на звуке собственного неровного дыхания… и различила на самой границе слышимости мягкий пульсирующий ритм, легкий шорох воздуха.

Сомерсет выскочил из своей каюты, ухватился за поручень, резко развернулся. Волосы у него торчали в разные стороны.

— Что она натворила? — спросил он.

— Изменила скорость вращения вентиляторов и настроила их так, что теперь они работают в унисон. Вибрации больше нет, пояснил Бруно.

— Наша Алиса разбирается в разных механизмах, — гордо прокомментировал Тай.

— Ее нужно связать, — заявил Сомерсет. — Я не шучу. А вдруг ей вздумается еще что-нибудь починить? Мы же не знаем, на что она способна.

— Алиса отлично разбирается в машинах, — упрямо повторил Тай, которого распирала гордость молодого родителя.

Впрочем, в определенной степени он и был таковым, подумала Марис. Как и все они. Она подлетела к Алисе, и их лица оказались на одном уровне. На нее глядели удивительные золотые глаза с серебристыми крапинками.

— Ты молодец и здорово исправила кондиционер, — мягко сказала Марис. — Только, пожалуйста, не трогай больше ничего. Ты поняла?

Девчушка едва заметно кивнула.

— Я не понимаю, какие у нас проблемы, если она классно починила кондиционер? — возмутился Тай.

— Мы про нее почти ничего не знаем, — заявил Сомерсет. — Вот в чем проблема.

— А ты выясни, — предложил Бруно Сомерсету. — Воспользуйся своим опытом сбора данных и закопайся поглубже.

— Я нашел все, что можно было найти, — сказал Сомерсет. — Война разрушила почти всю инфосеть. Удивительно, что мне вообще i удалось хоть какие-то сведения выудить.

— Давайте еще немного поспим, ребята, — сказала Марис. — Через три часа на работу. Нам предстоит многое сделать.

Она сомневалась, что сможет заснуть, но сразу же провалилась в глубокий освежающий сон под легкий шорох кондиционера.

Они вышли на работу рано. Во время завтрака, состоящего из зернистой овсяной пасты с привкусом фруктов и тепловатого кофе, Сомерсет множество раз повторил, что им не следует оставлять Алису одну в орбитальном модуле.

— Нужно взять ее с собой, — сказал нейтрал. — Если она действительно умеет обращаться с машинами, она нам поможет.

— Ничего не выйдет, — возразила Марис. — Даже Баррет умеет считать до пяти. Как ты думаешь, что он сделает, если засечет там еще одно тело?

— Значит, кто-то должен остаться с ней, — упрямо настаивал на своем Сомерсет.

— Коли Баррет в состоянии досчитать до пяти, — сказала Марис, — то уж до трех и подавно. Никто из нас не может позволить себе потерять деньги, а наверстать упущенное втроем мы не сумеем.

— Алиса, милочка, — обратился к девочке Тай. — Ты уже, наверное, поняла, что нам придется уйти? Обещай, что будешь хорошо себя вести, когда останешься одна.

Алиса парила в воздухе, обхватив колени руками, и смотрела телевизор. Услышав свое имя, она посмотрела на Тая и кивнула.

— Вот видишь, — вскричал Тай. — Никаких проблем.

— Она что-то сотворила с воздухом, — проворчал Сомерсет. — Он как-то странно пахнет.

— Если, по-твоему, странно, что у нас больше не воняет потом и застарелым дерьмом, — возразил ему Тай, — то подобные странности лично меня вполне устраивают.

— Температура повысилась, — не сдавался Сомерсет.

— Верно, — согласился Тай. — Стало просто замечательно, разве нет? Послушай, Сомерсет, Алиса всего лишь ребенок. Наверное, поскольку ты придерживаешься своих — прямо скажем, не совсем обычных — религиозных взглядов, ты не очень хорошо знаешь детей. А мне о них многое известно. Мне довелось присматривать за целой бандой, когда я жил в клане. Поверь, ничего страшного не случится.

— Она не просто…

Марис швырнула пустой тюбик и стакан из-под кофе в пасть мусоросборника.

— У нас нет времени на споры, ребята. Одевайтесь и отправляемся. У нас дел по горло.

На некоторое время они забыли об Алисе: демонтировать атомный реактор — задачка не из простых. Ползая по узким коридорам вокруг реактора, они резали кабели и трубки, вынимали болты, разбивали опоры. Они работали хорошо; они работали, как одна команда. Они отлично себя чувствовали. Но вдруг раздался громкий радиосигнал, который, впрочем, тут же смолк.

Все тут же выбрались из входного шлюза, воспользовавшись микродвигателями своих комбинезонов, чтобы развернуться в сторону орбитального модуля.

— Алиса в беде, — выкрикнул Тай.

Бруно, чей комбинезон украшал сложный абстрактный рисунок, принятый в системе Юпитера, резко развернулся и бросился к салазкам. Марис увидела черную сферу герметично запечатанных салазок Баррета, которые прилипли, словно кровавая капля, к одному из воздушных шлюзов модуля, и поспешила вслед за ним.

Бруно влез в салазки, велел всем держаться покрепче и быстро включил двигатель. Прямо впереди с головокружительной скоростью увеличивался в размерах орбитальный модуль.

— Проскочишь, — спокойно предупредил Сомерсет.

— Святой Исаак Ньютон, помоги мне в этот трудный час, — пробормотал Бруно, ловко изменил направление движения салазок и начал снижать скорость; прошло всего несколько мгновений, и салазки выпустили шасси, которые прилепились к воздушному шлюзу.

Марис знаком показала, что все должны сохранять радиомолчание. Они быстро выбрались из салазок и подскочили к иллюминаторам, вглядываясь в освещенные красным светом цилиндры. Сомерсет поднял руку и показал вниз, все остальные столпились около него.

Алиса подняла голову и посмотрела на них сквозь маленький диск поцарапанного трехслойного пластика. И улыбнулась.

Они открыли второй люк воздушного шлюза и, мешая друг другу в крошечном пространстве у входа, принялись стаскивать шлемы и перчатки. Алиса спокойно парила в воздухе в тесной мастерской, как всегда обхватив колени руками.

— О Боже! — в ужасе вскричала Марис.

За спиной Алисы лежал Баррет в желтом комбинезоне с логотипом Симбиоза, изображавшем солнце в зеленом круге. Его руки были связаны, разбитый визор заляпан строительной пеной. Конец заплетенной в косу бороды торчал из застывшего материала, словно альпинистский флаг на снегу. Марис не требовалось подтверждения Бруно, чтобы понять: их начальник мертв.

Таю понадобилось десять минут, чтобы выяснить у Алисы, что произошло. Он задавал вопросы; она отвечала, кивая головой. Очевидно, Баррет явился после того, как его компьютер расшифровал запросы Сомерсета в инфосеть. (Он любил похвастаться своей проницательностью.) Сначала визитер вел себя вполне дружелюбно, но когда Алиса отказалась отвечать на его вопросы, пригрозил убить ее. Тогда она связала и задушила его, выпустив строительную пену в разбитый шлем.

Сомерсету удалось обнаружить оружие Баррета в одном из отверстий кондиционера.

— Он действительно грозился тебя убить, милая? — спросил Тай у Алисы.

Короткий кивок.

— А почему? Он боялся?

Алиса кивнула, потом покачала головой.

— Хорошо, он тебя боялся, но убить хотел по другой причине.

Кивок.

— Ты зачем-то была ему нужна?

Кивок.

— Возможно, ему требовалась сама Алиса, — предположил Бруно.

— Она появилась на свет благодаря опытам Аверны. Ее геном, вероятно, представляет огромную ценность.

Алиса покачала головой.

— Чего он добивался, дорогая? — спросил Тай.

Алиса приложила палец к губам, сосредоточилась и вдруг начала — очень медленно — задыхаться. Когда Тай потянулся к ней, она покачала головой, закашлялась и вытащила изо рта синий пластиковый провод примерно двух метров длиной.

До войны родителям Марис принадлежала ферма по выращиванию вакуумных организмов, и она сразу поняла, что это такое.

— Таким способом сохраняются споры вакуумных организмов.

Алиса улыбнулась и кивнула.

— Здесь споры организма, который развивается на шаттле? — спросила Марис.

Алиса снова кивнула, а потом подняла правую руку, раскрыла и сжала кулак шесть раз.

— Здесь имеются все виды спор? — предположил Тай.

— Вот почему Алиса была пассажиркой корабля, — понял Бруно.

— Споры все время находились внутри девочки.

— Симбиоз об этом знал, — сказала Марис. — У них наверняка имелось подробное описание груза корабля. Когда они не нашли нужного в грузовых гондолах, то стали искать пассажирку. Баррет что-то пронюхал. Вот почему он отправил пикси следить за нами, когда мы разбирали систему жизнеобеспечения.

— Но его не интересовало, что мы делаем снаружи.

— Баррет родился на равнине, — заметила Марис. — Ему не пришло в голову, что пассажирка может прятаться снаружи. С точки зрения его соотечественников, все, что находится за бортом судна, мерзко и страшно. Вот почему он почти не покидал своего корабля. Но потом он обнаружил след Сомерсета в инфосети и сообразил, что мы нашли Алису. Баррет хотел заполучить ее сам. Он дождался, когда мы отправились работать, собрался с духом и прилетел сюда.

Сомерсет держался в стороне от остальных, около входа в воздушный шлюз.

— Вы сочинили очень хитроумную историю, основываясь всего на нескольких фактах, — заявил он.

— Да ведь именно ты виноват в том, что Баррет нашел Алису! — с вызовом заявил Тай.

— Нет, это я попросила Сомерсета поискать в сети информацию, — вмешалась Марис. — Сомерсет ни в чем не виноват. Просто компьютер Баррета смог расшифровать запрос. А я еще имела глупость спросить у Баррета о грузе шаттла, что, скорее всего, и заставило его заподозрить неладное. — Она сделала глубокий вдох и постаралась взять себя в руки. — Слушайте меня внимательно, ребята. Мы доставили сюда Алису; мы единодушно решили, что не можем отдать ее Баррету. Команда корабля Симбиоза скоро начнет беспокоиться из-за отсутствия своего босса, нам нужно быстро что-то придумать.

— А все же Сомерсет прав, — заявил Бруно. — Мы не знаем, что произошло между Алисой и Барретом.

— Он явился сюда не для того, чтобы нанести визит вежливости, — напомнил ему Тай. — Он хотел заполучить споры и угрожал девочке оружием. Вот почему она его убила.

— Не думаю, что Симбиоз тебе поверит, — спокойно заметил Сомерсет.

Тай принялся тереть свой голый череп пальцами.

— Будь ты проклят, Сомерсет! Я знаю, что Алиса не убийца, и это для меня главное.

— Вот-вот, — сказал Сомерсет и навел оружие Баррета на Тая.

Оно было черным и гладким, словно камушек, с коротким тупым дулом, которое торчало из ладони нейтрала.

— Что ты затеял, Сомерсет? — спросила Марис.

На худом лице Сомерсета появилась холодная решимость. Казалось, из бесполого существа он внезапно превратился в разъяренного мужчину.

— Эта штука стреляет пластиковыми иголками. Некоторые из них взрываются; другие выпускают острые крючки и колючки, когда во что-то попадают. Очень неприятное оружие. Просто отвратительное. Но я пущу его в ход ради всеобщего блага.

— Успокойся, Сомерсет, — проговорила Марис. — Не делай глупостей.

— Угу, — поддержал ее Тай. — Если хочешь немного порезвиться, выйди наружу.

— Я хочу, чтобы вы все меня выслушали… Тай, перед тем как мы обнаружили Алису, ты не сомневался, что она чудовище. И был прав. Она выглядит, как маленькая девочка, и в обычных мужчинах и женщинах вызывает желание ее опекать. Вы не понимаете, что она вами манипулирует. Я же обладаю иммунитетом против подобных глупостей. Я вижу ее такой, какая она есть на самом деле, и требую, чтобы вы посмотрели на ситуацию моими глазами.

— Она убила Баррета, защищая свою жизнь, — напомнил ему Тай и приблизился к Алисе, стараясь прикрыть ее.

— Мы не знаем, что произошло, — повторил Сомерсет. — Мы видим труп человека. Мы видим существо, похожее на девочку. Мы делаем выводы, но откуда нам знать, что они справедливы? А если Баррет вытащил свое оружие, пытаясь защититься?

— Ты же не сторонник насилия, Сомерсет, — сказала Марис. — Но сейчас ты — в одном ряду с Барретом.

— Ничего подобного, — возразил Сомерсет. — Это вы соучастники убийства.

— Она не убийца, — вскричал Тай.

— Мы этого не знаем, — упрямо стоял на своем Сомерсет.

— Предатель! — взорвался Бруно и бросился на нейтрала.

Сомерсет быстро развернулся, оружие у него в руке издало тихий хлопок. Бруно взвыл от боли и схватился за правую руку. Неожиданно потеряв равновесие, он не достал Сомерсета, ударился о край воздушного шлюза и отлетел назад. Алиса перекувырнулась в воздухе и швырнула какой-то предмет с такой силой, что Марис успела увидеть его лишь тогда, когда он возвращался назад, успев отсечь пальцы Сомерсета. Это было лезвие мотопилы, алмазный диск, который рикошетом отскочил от стен и застрял в двери шкафчика. Сомерсет, из раненой руки которого хлестала кровь, попытался схватить свое оружие, но Марис успела его поймать, а Тай вытолкнул нейтрала сквозь люк шлюза.

Тай и Марис связали Сомерсета. Бруно обработал обрубки пальцев и дал нейтралу болеутоляющее, прежде чем позволил Марис заняться своей собственной поверхностной раной. Алиса держалась в стороне, она была спокойна, но сохраняла бдительность.

— Мне повезло, — сказал Бруно. — Иголка была не взрывчатой.

— Тебе повезло, что Сомерсет не умеет стрелять, — заявила Марис.

— Не думаю, что Сомерсет хотел меня прикончить, босс.

— Хорошо бы отправить этого кретина прогуляться без защитного комбинезона, — проворчал Тай и наградил Сомерсета сердитым взглядом.

— Ты же знаешь, что мы не можем этого сделать, — возразила ему Марис.

— Лично я очень даже могу, — мрачно сказал Тай.

Сомерсет наградил его не менее сердитым взглядом и проговорил:

— Если ты это сделаешь, то только подтвердишь мою правоту.

— И мы оба будем счастливы, — заметил Тай.

Марис взяла из аптечки шприц и подплыла к Сомерсету.

— А помолчать ты не можешь?

— Молчание — это одна из форм соглашательства, — заявил Сомерсет и посмотрел на шприц. — Мне не нужно никаких уколов. Я умею терпеть боль.

— Это ради нас, — сказала Марис и прижала иглу к шее Сомерсета.

Нейтрал попытался протестовать, но тут наркотик начал действовать, и он закатил глаза.

— Можем вышвырнуть его наружу, — предложил Тай. — Он даже не почувствует.

— Ты прекрасно знаешь, что мы не сделаем ничего подобного, — заявила Марис. — Послушай, в любую минуту на корабле могут заметить, что Баррет слишком долго отсутствует. Нам нужно придумать убедительное объяснение.

— Я ее не отдам, — упрямо повторил Тай.

— Мы знаем, что Алиса, скорее всего, убила Баррета, защищая свою жизнь, — начала Марис. — Мы можем подтвердить…

— Тай прав, босс, — перебил ее Бруно. — Мы уверены, что Алиса не убийца, но наше свидетельство не будет иметь никакой силы в суде.

— Да мы просто не можем передать ее Симбиозу или полиции Тройственного Альянса, — напомнил Бруно. — В лучшем случае они отправят ее в какую-нибудь лабораторию. А в худшем…

— Но где же она? — спросил Тай.

Алиса исчезла; люк, ведущий в воздушный шлюз, был закрыт. И не желал открываться. Когда Бруно взломал сервомотор, Марис подошла к Таю, который остановился около маленького иллюминатора, и увидела, как Алиса помахала им рукой из салазок Баррета. Еще через минуту салазки с грохотом отсоединились от модуля.

Марис, Бруно и Тай бросились к иллюминаторам.

— Вы только на нее посмотрите! — проговорила Марис.

— Куда она собралась? — удивленно спросил Тай.

— Похоже, на корабль Симбиоза, — ответил Бруно. — А она, оказывается, умеет управлять салазками.

— Разумеется, — сказал Тай. — Как вы полагаете, что она задумала?

— Скоро увидим, — проворчала Марис. — А пока давайте займемся делом, ребята.

— Кажется, у тебя появился план, — взглянув на нее, сказал Бруно.

— Не слишком хороший, но послушайте, что я придумала.

К тому времени, когда Тай и Марис затащили тело Баррета на шаттл, его салазки с Алисой на борту пришвартовались к двигательному отсеку корабля Симбиоза. Они засунули тело в бак, где Алиса проспала триста дней. Марис разбросала часть пластиковой изоляции — для пущего эффекта, затем сделала несколько выстрелов в переплетение трубок, осторожно «подвесила» оружие недалеко от Баррета и принялась разглядывать результат своей работы. Казалось, будто кто-то в страшной спешке громил бак. Тело Баррета с застывшей пеной на разбитом визоре лежало, скорчившись, словно гротескная тряпичная кукла, брошенная хозяином за ненадобностью; желтый комбинезон выделялся ярким пятном на фоне черной поверхности вакуумного организма.

— Не слишком убедительно, — с сомнением проговорил Тай.

— Я с радостью выслушаю любое другое предложение, — заявила Марис.

Бруно и Тай промолчали.

— Он обнаружил место, где пряталась Алиса, — пояснила Марис, — и открыл бак. Началась драка. Алиса его убила и забрала салазки. Оружие — доказательство того, что он собирался ее прикончить.

— Угу, только все наши старания пойдут прахом, если на корабле знали, куда он отправился.

— Мы уже это обсуждали. Баррет не сказал, куда собрался, потому что хотел заполучить Алису сам. Иначе, можете не сомневаться, он прихватил бы с собой парочку головорезов или сидел бы спокойно на корабле, где ему ничто не угрожало. А заниматься Алисой предоставил бы полиции Симбиоза.

Тай собрался что-то возразить, но прежде чем успел раскрыть рот, Бруно подключился к общему каналу связи.

— Держитесь, ребятки, — сообщил он. — Корабль Симбиоза только что развалился. Складывается впечатление, что фал, соединявший две части, разорван.

Жилой отсек с системой жизнеобеспечения и двигательный отсек корабля мчались в противоположные стороны. Жилой отсек, бешено вертясь, вышел на орбиту, двигательный мчался в сторону Сатурна — на фоне черных остовов погибших кораблей мелькала яркая звездочка. Загорелся сигнал на экране системы связи Марис — корабль Симбиоза просил о помощи; две других спасательных команды посылали свои сообщения; заработал контроль за движением на Дионе.

— Здорово, — восхитился Бруно. — Еще рано говорить наверняка, но мне представляется, что они двигаются в сторону колец.

— Давайте собираться, — сказала Марис Таю. — Скоро сюда заявится полиция.

— С девочкой все будет в порядке, правда?

— Думаю, она знает, что делает.

Вернувшись на орбитальный модуль, Марис и Тай сняли комбинезоны и схватили тюбики с кофе, а Бруно включил радио и стал прислушиваться к захлебывающимся голосам. Два буксира пустились вдогонку за жилым отсеком корабля Симбиоза, однако двигатель пока оставался без внимания. Бруно рассчитал траекторию и сообщил Марис и Таю, что он зацепит внешний край кольца В.

— Я слышал массу рассказов о повстанцах и беженцах, которые скрываются внутри малых тел колец, — сказал он. — Может быть, какие-то из них правдивы.

— Она направляется домой, — проговорила Марис.

Единственный светлый луч в предстоящих бесконечных днях, наполненных допросами, расследованием и обвинениями. Куда бы ни собралась Алиса, спасательная бригада № 3 будет сослана на материк, а контракт с ними разорван.

— Нужно выпустить Сомерсета, — сказала она.

— Я продолжаю считать, что его следует отправить погулять, — заявил Тай. — Кто-нибудь видел мой телевизор? Может быть, в ново-стях сообщат, что происходит.

— Сомерсет дурак, — проговорил Бруно, — но он из нашей команды.

— Я все время думаю, а вдруг Сомерсет прав, — сказала Марис. — И Алиса нами действительно манипулировала. Она убила Баррета и сбежала, а разбираться с последствиями предоставила нам.

— Она могла забрать шаттл Баррета сразу после того, как убила его, — заметил Бруно. — Ведь она страшно рисковала, вызывая нас радиосигналом, ждала, когда мы вернемся. Она хотела, чтобы мы знали: она не виновата. И еще — дать нам возможность придумать свою версию случившегося.

— Приятная мысль, — кивнув, согласилась с ним Марис.

Тай вдруг отскочил от своего шкафчика и, размахивая чем-то в воздухе, поспешил в жилой отсек. Он держал в руках свой телевизор, аккуратно свернутый трубочкой.

— Смотрите, что я нашел, — крикнул он.

Трубочка была перевязана длинной синей проволокой. Той самой, что извлекла из себя Алиса. Груз, который она так старательно охраняла.

На разбирательство убийства Баррета и диверсионного акта против корабля Симбиоза ушло около двадцати дней. Марис и остальные члены ее команды провели часть этого времени в тюрьме, но в конце концов их отпустили без суда.

Прежде чем за ними пришли полицейские, они договорились разделить подарок Алисы поровну. Поначалу Сомерсет отказывался брать свою часть проволоки.

— Я согласился дать ложные показания. Я согласился сказать полиции, что пострадал в результате несчастного случая. Мне не нужно никакой платы. Я сделал это ради вас.

— Речь не идет о какой-то плате, — возразила Марис. — Это подарок. Возьми его, Сомерсет. Что ты будешь с ним делать, решать тебе.

Сомерсет и Бруно продали свои куски на черном рынке. Сомерсет отдал деньги храму, при котором находился центр беженцев; Бруно купил билет на лайнер Тихоокеанского Сообщества и вернулся в систему Юпитера. Марис занялась фермерством. Она взяла кредит и купила лицензию на выпуск двух новых видов вакуумных организмов, споры которых оказались в ее части проволоки, и устроилась с семьей на Япете, основав агроферму на территории в десять тысяч квадратных километров черной, богатой углеродом земли. Ферма процветала: население Внешней системы быстро росло по мере того, как возрождалась экономика, и беженцы возвращались с Земли. Марис вышла замуж за техника, который помогал ей с вакуумными организмами. Ее время от времени посещала безумная идея исследовать развалины крытого куполом кратера, где жила семья Алисы, но постепенно за заботами повседневной жизни Марис о ней забыла.

Через несколько лет, отправившись в деловую поездку на Тетис, Марис в последний момент решила навестить Тая, который вернулся в свой клан. Она узнала, что он отдал им свой кусок проволоки и отправился путешествовать. Последний раз от него пришло известие из отеля в Камелоте, единственном городе на Мимасе, маленькой, покрытой льдами луне, чья орбита пролегала между кольцами Сатурна G и Е. Кажется, Тай решил взглянуть на Хершель, огромный кратер на Мимасе, и не вернулся. Его шаттл нашли, но тело так и не было обнаружено.

Марис казалось, что она знает, какой грааль искал Тай среди геометрических красот колец Сатурна, но решила оставить свои мысли при себе. Сказки о смертельно опасных поселениях, полных мошенников, пиратских городах, убежищах повстанцев, райских уголках и прочих чудесах, прячущихся на миллионах маленьких лун колец Сатурна, стали темой саг, психодрам и специальных литературных передач, которые шли по нелегальным каналам телевидения. Марис знала лучше многих, что большинство этих историй не имеет никакого отношения к истине, но сейчас происходило много такого, что даже она не могла отличить правду от вымысла.

Перевели с английского

Владимир ГОЛЬДИЧ и Ирина ОГАНЕСОВА

Йен Уотсон

ГОЛОС ДЕРЕВЯННОГО МОРЯ

Иллюстрация Игоря ТАРАЧКОВА

Плавать по морю положено только зимой, — сурово сообщил мне Недосягаемый, Хранитель Света. — После того, как листья умрут и опадут.

Мы стояли на верху керамического маяка, в центре Райской бухты. Если быть точным до конца, не на самом верху, а на наблюдательной площадке, огороженной деревянными перилами. Над нами, скрываясь за тепловым щитом, вздымался ящерный факел с древнего космического корабля, который в течение всей зимы служит маяком для моряков, а также источником света для города.

— А также глубоких черных теней.

Наверное, поднять факел так высоко при помощи одних лишь деревянных лесов и веревок, сплетенных из волокон листьев, было совсем непросто.

Хранитель Света оказался высоким тощим человеком с растрепанными волосами, пронзительным взглядом голубых глаз и густой светлой бородой. Он был одет в белую тунику, складки которой элегантно спадали на тяжелые сапоги из коры.

Я смотрел на кирпичные дома, крытые блестящей красной черепицей. За бледно-желтыми складами и причалами, за длинной чередой стоящих на колесах или полозьях судов с убранными парусами виднелось то, что местные жители называли морем, хотя оно целиком и полностью состояло из дерева.

Умирающая листва соткала огромный желто-оранжево-алый ковер, который тянулся до самого горизонта. Однако осенние ветры успели кое-где ее разметать, и обозначились вмятины и каналы: те, что располагались поближе к берегу, были отполированы столетиями мореплавания. Сильный ветер ерошил мои волосы и кружил опавшие листья, похожие на птиц и бабочек. Скоро он усилится и начнется настоящий лиственный ураган.

За пределами моего взгляда вздымались огромные деревянные волны, похожие на высокие горы, окруженные глубокими, словно долины, впадинами.

— Через десять дней, — уже более доброжелательно продолжал Недосягаемый, — я зажгу маяк, и начнется праздник Обнаженного Моря. Вот тогда наши корабли снова уйдут в плавание.

Гораздо больше ему бы подошло имя Неумолимый, подумал я. Неужели придется ждать этого их дурацкого праздника? «Десять дней», — сказал Хранитель Света. Моя миссия готова закончиться, не начавшись.

Я размышлял о том, стоит ли предложить Недосягаемому взятку.

В конце концов, Хранитель Света не говорил, что выходить в море раньше срока запрещено. Но о какого рода взятке может идти речь? Я уже понял: эти люди очень скрупулезно соблюдают свои обычаи.

На западе солнце клонилось к закату, обозначая окончание очередного дня. Все оттенки листвы, волнами ходившей по деревянному морю, создавали ощущение мира наоборот, словно великолепное действо под названием «закат» разыгрывалось не в небе, а на том же море.

— Исключений не бывает? — спросил я.

— Это не разумно, Пламенный Лис. Я не говорю о том, что можно испортить листву или потерпеть слепую катастрофу, но морские черви сейчас совокупляются перед капсулированием.

В моем мозгу нанопьютер (она называла себя Лилл) переводил слова собеседника и формулировал ответы на местном языке. Лилл пояснила, что слепая катастрофа есть последствие плавания в условиях слабой видимости. Касательно капсулирования — я уже знал, что это такое: морские черви, размером в руку маленького ребенка, а иногда чудовища в двадцать метров, с наступлением зимы устраиваются в норах деревянного моря, запечатывая их загустевшей янтарной слизью. Стружка и пыль в сочетании с собственными выделениями червя застывают довольно быстро, восстанавливая жесткость данного участка моря.

И вновь я восхитился этим миром. Субстанция, наполняющая туннели, оказалась съедобной для человека — настоящий кладезь продовольствия, обладающий, в зависимости от места, где его добывают, различным вкусом. А некоторые виды море-листвы содержали высокий процент нетоксичного аналога монотерпина, туйона — наркотика, похожего на тетрагидроканнабинол[3], но гораздо более сильного…

Похоже, я выбрал удачное время для появления на Черводреве — так называлась эта планета. Туйон вызревал по мере высыхания листьев. Мне нужно было собрать достаточное количество, прежде чем ветер вынесет их на берег, где они просто сгниют.

Легче легкого, нужно лишь посадить свой кораблик на море.

Проблема в том, что в гипербиблиотеке скопилось слишком много знаний, и найти нужное стало практически невозможно. Только после прыжка в мир Черводрева корабельный компьютер обнаружил, что посадка непосредственно на поверхность деревянного моря опасна — по древесным волокнам текли токи, и большой металлический объект мог вызвать электромагнитный импульс, фатальный для чувствительной электроники корабля. Значит, придется сесть в местном космопорту и нанять деревянное судно.

— Мне необходимо отплыть как можно скорее. — И я повторил свою ложь относительно листьев, которые мне нужны для изучения в Институте ксеноботаники в Мондеверте.

Вот они, листья, до них рукой подать — однако я ведь не мог сойти с берега с рюкзаком! (Откровенно говоря, новость о «совокупляющихся червях» меня не слишком вдохновила.) Кроме того, нужных мне листьев могло не оказаться возле берега. Похоже, придется сотрудничать с местными жителями.

— К тому же, Пламенный Лис, — добавил Хранитель, — ветер с моря усиливается с каждым днем. И только после того, как море очистится от листьев, он ослабеет и изменит направление.

— Но ваши корабли наверняка могут двигаться и против ветра, — запротестовал я.

— Конечно. Вот только зачем?

У меня возникло предположение, что токи в дереве каким-то образом воздействуют на направление ветров, которые дуют до тех пор, пока все осенние листья не оказываются на берегу.

Народ Недосягаемого прибыл на Черводрево шестьсот лет назад. Дальняя спектроскопия показала наличие пригодного для дыхания воздуха и существование жизни на планете. И все же, когда колонизаторы высадились, они обнаружили, что их новый мир почти весь покрыт деревом — не бескрайними лесами, как предполагалось, а единой деревянной оболочкой, которая покрыла всю планету, за исключением полудюжины регионов размером с Францию старой Земли. Возможно, мне бы следовало назвать эти участки кишечником; именно здесь в течение тысячелетий ежегодно собирались, гнили и спрессовывались листья.

Колонизаторы оказались в мире древесного океана. А еще здесь были черви, обитавшие в дереве, и земляные, питавшиеся опавшей листвой, которую они быстро перерабатывали в некое подобие глины. Если посмотреть в сторону земли, где домики постепенно сливаются с плоской равниной, и усилить зрение, то удастся разглядеть, что маленькие черви уже приступили к переработке листьев, нашедших место своего последнего успокоения. Через несколько дней я уже вряд ли захочу отобрать у них этот урожай — если мне вообще дадут на это разрешение.

Я употребил слово глина, но не воображайте себе ничего привычного: просто то, что получается, больше похоже на вещество, которое используется для производства кирпича; вот вам и источник строительного материала для домов, причалов и маяка.

Что же привело к возникновению столь примитивного мира дерева, червей и мертвой почвы? Возможно, раньше Черводрево обладало большим разнообразием форм жизни, а потом установилась тирания дерева — я использую понятие «дерево» в самом широком смысле слова. Возможно, на глубине сотен метров найдется свидетельство существования других организмов. Корни дерева, захватившие огромную часть поверхности планеты, глубоко вгрызлись в скалы в поисках водоносных пластов и минеральных солей. Иначе откуда берется дождь на Черводреве? Наверняка испарения с триллионов листьев, скрывшихся в заоблачной выси, порождают дождевые облака весной и летом.

— Но, Лис, именно из-за листопада ни один корабль не поднимает парусов, — подала мысль Лилл.

— Ты права, Лилл. Никто не станет плыть сквозь густую листву — значит, я не смогу выйти в море!

Вчера я посадил свой кораблик на выжженный участок земли на окраине города, отмеченный высоким красным обелиском, на вершине которого развевалась белая полая штуковина, которую Лилл назвала ветровым конусом. Это древнее устройство использовалось в аэропортах для определения направления ветра, в нем не нуждались космические корабли, но оно отмечало посадочную площадку.

Возможно, обитатели Черводрева и пользовались глайдерами, но я не заметил ни одного, а единственным летательным аппаратом оказался наполовину разобранный грузовой корабль. Бородатые парни в грязных комбинезонах из жесткой ткани резали старый корпус на части, грузили их на деревянные ручные тележки и катили в сторону низкого кирпичного здания. Все это больше походило на свалку, чем на космопорт.

— У них нет доступа к металлам, — напомнила мне Лилл.

— Безусловно, — согласился я. Даже обычные металлы здесь редкость, вот почему я привез с собой слитки меди, олова и алюминия — вместо денег.

На некотором расстоянии я заметил огромные сети, натянутые на высокие шесты. Мне также удалось разглядеть маленькие фигурки (благодаря улучшенному зрению) — мальчишки и девчонки, разбившись на пары, при помощи небольших сетей ловили влекомые ветром листья. Те ныряли вниз, а потом вновь взмывали в воздух, и это навело меня на мысль о том, что каждый несет в себе небольшой электрический заряд, а благодаря ионизации атмосферы заряды дольше остаются в воздухе.

Черводрево находится на низком уровне технического развития, сообщила гипербиблиотека. Тем не менее его жители участвовали в межзвездной торговле.

Мое появление привлекло внимание почти всей команды, разбирающей старый грузовой корабль. Прически у них были самые разные — от длинных локонов до короткого ежика. У двоих я заметил инструменты, напоминающие пилы с мономолекулярными лезвиями. Такие штуки режут сталь, как проволока — сыр. Я представился: Пламенный Лис из Института ксеноботаники на Мондеверте. Могу ли я оставить здесь свой челнок и тому подобное?

Лилл, успевшая изучить язык Черводрева, вела переговоры. Я предоставил в ее распоряжение свои голосовые связки, язык и губы.

Нас приветствовали в мире Черводрева и предлагали чувствовать себя, как дома.

— Прошу извинить мое любопытство, но что произошло с командой этого корабля? — спросил я.

Старший из рабочих заверил меня, что корабль уже давно непригоден для полетов и оставлен экипажем, улетевшим на челноке. С моим челноком все будет в порядке. Черводрево посещают не так уж часто, в особенности ученые, так что никто не станет рисковать — «Мы не хотим остаться в изоляции».

Обычно звездные системы торгуют между собой предметами роскоши и разными диковинками (плюс знания, которые, как известно, не занимают места в грузовых трюмах, хотя могут принести гораздо более серьезный доход, чем любые товары). Вина, ликеры, деликатесы для гурманов, приправы, лекарства, произведения искусства и тому подобное. Черводрево могло предложить дерево, из которого получалась прекрасная мебель. К тому же оно обладало способностью проводить электрический ток. Домашняя мебель стала предметом экспорта Черводрева и пользовалась огромным спросом. Знатоки и богатые выскочки считали, что стулья и кресла из море-дерева укрепляют иммунную систему — вроде медицинского браслета на запястье. Очевидно, в этом была доля истины.

Я вышел из челнока, получив все необходимые заверения в мирных намерениях местных жителей. Воздух был мягким и свежим. На складе меня угостили горячим напитком, отдаленно похожим на кофе. В ответ я пустил по кругу бутылку хорошего бренди — хотя бы для того, чтобы проверить безрадостную информацию гипербиблиотеки о том, что на Черводреве не употребляют крепкие напитки. Так оно и оказалось.

— А как же вы отмечаете праздники? — спросил я.

— Мы поем и танцуем, — объяснил синеглазый менеджер. — Кружимся на месте и вопим.

Да, что-то вроде восточных дервишей. Опьянение путем гипервентиляции, головокружения и воплей. Этот мир явно отличается аскетизмом.

Если местные жители практикуют танцы и вопли, возможно, таким способом они избавляются от отрицательного воздействия ионизации…

— Я собираю различные виды листьев. Для науки это очень важно, — сообщил я.

— Через день или два половина нашего населения, надев самые прочные сапоги, отправится в глубь материка. Мы будем собирать листья, которые принесет ветер, так что все собранные листья принадлежат городу!

— Вы хотите сказать, что я не смогу купить принесенные ветром листья?

— И оставить нас голыми? — Вся компания посмотрела на меня, разинув рты.

Превосходная шутка. Вершина юмора на Черводреве.

— Очень остроумно, — заявила Лилл, которая отлично владела нюансами языка местных жителей.

М-да. М-да.

— Вам нужно отправиться в море, чтобы добыть листья, — сказал парень с длинным носом, с которого постоянно свисала капелька жидкости. — Вот только мы пока не выходим в море.

Так я оказался в гостях у Хранителя Света в Райской бухте. Так я получил рекомендацию поселиться в единственной городской гостинице «Дом у моря». В данный момент постояльцев в заведении не наблюдалось, но хозяйка проветривала комнаты и вытряхивала матрасы, поджидая моряков, которые должны были прибыть с трех других материков Черводрева. А еще все ждали свадеб.

— Скоро Зимние свадьбы, — возбужденно сообщил Капающий Нос. Девушки хотят устроить свою жизнь за морем. А позднее в Райскую бухту приплывут невесты.

— Видимо, такая система помогает сохранить генетическое разнообразие.

Ты, как всегда, права, Лилл.

— А матросы привезут с собой мебель?

Капающий Нос так энергично кивнул, что капля покинула свой насест, однако на ее месте тут же появилась новая.

— А что еще поставляет на другие материки ваш город? Наверное, не только женихов?

— Невесты и новая кровь важны, но каждый материк славится своими образцами кулинарного искусства — наша пища пользуется большим спросом в других городах. Ну и еще сапоги из коры, далеко не на всех участках моря можно добывать кору — у нас самая лучшая…

Я вошел в город, миновав заводик по производству кирпичей и мастерскую плотника, рядом шили паруса и делали ткани для одежды, я прошел мимо школы, где учили петь, танцевать и радоваться жизни. Большую часть слитков я оставил на борту челнока, но моя дорожная сумка все сильнее оттягивала мне руки. Я не привык таскать тяжести на такие расстояния. Горожане толкали перед собой тележки и тачки, однако я не заметил повозок, приводимых в движение электричеством или каким-нибудь другим видом энергии. Не было здесь и тягловых животных. Интересно, есть ли в этом мире собаки, кошки или хотя бы птицы в клетках? А рыбки в аквариумах?

Мимо пробежали мальчик и девочка, они несли сетку с листьями. Дети искоса поглядели на меня, но не остановились. Я подумал, не попытаться ли мне купить у них листьев.

— Около тридцати процентов этих листьев сохранили туйон, — сообщила Лилл.

Нет, не стоит приставать к детям в незнакомых мирах, если не хочешь неприятностей.

— И не вздумай, Лис, — одобрила мою мысль Лилл.

Даже самый маленький из моих слитков — слишком высокая плата за эти листья. В гостинице нужно будет обменять один слиток на мешочек с деревянными жетонами.

«ДОМ У МОРЯ» — гласила выцветшая черная надпись над входом двухэтажного кирпичного здания с просмоленной крышей, деревянными желобами и кирпичной трубой. Фасад мог бы похвастаться видом на деревянное море, только все окна здесь были затянуты прозрачной бумагой, пропускавшей свет, но не более того, поскольку на Черводреве не имелось песка для изготовления стекла.

Близился закат. У входа меня радушно встретила упитанная женщина в сером платье. Хозяйка предложила мне изящное деревянное кресло, да и вся остальная мебель оказалась простой, но хорошей работы.

— Наверное, вы со звезд, — заметила она. — Отдыхайте и набирайтесь сил!

После утомительной прогулки я с наслаждением бросил на пол сумку и уселся в кресло. Женщина быстро ушла, но тут же вернулась с деревянной чашкой, наполненной янтарной жидкостью.

— Угощение от гостиницы! Наше лучшее пиво!

Вкус и вправду оказался замечательным.

— Пожалуйста, называйте меня Ма Хозяйка.

— А я Пламенный Лис.

Пока мы беседовали, я почувствовал, как мое тело наполняет приятное тепло.

— Кроме позитивного влияния пива, ты своим телом нагреваешь кресло, электрическое сопротивление уменьшается и, возможно, присутствует эффект полу проводимости, — вела свою непрерывную работу Лилл.

— А что делают матросы, когда нет навигации, Ма Хозяйка?

— Ну, некоторые ткут, другие делают бумагу для окон, третьи преподают танцы — каждый находит себе дело.

— А я думал, кое-кто здесь злоупотребляет пивом или чем-то иным. — Я осторожно рассмеялся. — Ну, скажем, сворачивают листья и курят их. Курение успокаивает.

— Ох, уж эти пришельцы из далеких и удивительных миров! Я вижу, вы считаете, что мы здесь ведем слишком простую жизнь, однако в простоте много красоты.

Похоже, никто здесь не пробовал курить листья. Быть может, они даже не подозревают о такой возможности? Да, на Черводреве, несомненно, много странного. Хотя дерево захватило всю планету, оно везде разное. Наверное, первобытный лес начал преображаться по каким-то неведомым экологическим причинам…

— Если бы ты и в самом деле представлял Институт ксеноботаники, то лучше бы разбирался в этих проблемах, — ядовито заметила Лилл.

Я показал в сторону стойки бара, столов и стульев, которые находились чуть в стороне. Пепельниц на столах я не заметил.

— Как было бы ужасно, если бы здесь стоял дым, как в кабачках некоторых миров, где мне довелось побывать! Там курят самую настоящую отраву.

— Нет-нет. Только не здесь!

— Прекрасное пиво, Ма Хозяйка. Из чего оно сделано?

Оказалось, что пиво варят из перегноя по древнему рецепту, который бережно хранится в ее семье. Интересно, а как насчет перегонки листьев?

— Скажите, а у вас есть более крепкие сорта пива?

— Нет-нет, танцы и песни совсем неплохо ударяют в голову.

Благословенная простота.

— Как вы освещаете свои дома и как обогреваете их зимой?

— Некоторые виды море-дерева горят очень ярко и выделяют много тепла — к северу отсюда, недалеко от берега, заготавливают подходящее для этих целей дерево. Что касается освещения…

Ма Хозяйка принесла большой деревянный ящик. Несмотря на ее заверения, что здесь не курят, ящик был набит толстыми сигарами! Она пояснила мне:

— Высушенные маленькие черви горят очень ярко из-за обилия смолы.

Она вытащила одну «сигару», насадила ее вертикально на деревянный выступ в стене, вышла в соседнее помещение и вернулась с половинкой такой же «сигары», горевшей ровным пламенем. Хозяйка поднесла ее к головке первого червя и зажгла сигару.

— Зажигалки, спички или трутницы здесь большая редкость, поэтому в каждом доме держат горящую свечу, — пояснила Лилл.

Я поостерегся спрашивать о жизни ловцов маленьких червей. Не сомневаюсь, что их уважают за простое, но важное ремесло. Возможно, обитатели Черводрева устраивают Фестивали Света, на которых они кружатся и вопят, держа в руках зажженных маленьких червей.

— Не будь таким снобом, Лис. Сноб легко может остаться в дураках.

С этим трудно спорить. Уважай местные обычаи и странности.

Между тем Ма Хозяйка свистнула, и тут же появился круглолицый паренек с маленьким подбородком, которого мне отрекомендовали как Птенчика. Уж не знаю, имя это или прозвище. Ко всему прочему, парень заикался, так что понимать его, даже с помощью Лилл, оказалось трудной задачей. Птенчик отвел меня в мой номер, где стояла кровать с комковатым матрасом, накрытым грубым одеялом, стул и маленький столик. На столике красовался до блеска отполированный деревянный диск, служивший зеркалом. Из стены торчал деревянный штырь с червосигарой. Впрочем, сквозь окно просачивалось достаточно света, и я смог разглядеть смутные очертания предметов. В углу я заметил кувшин с водой для умывания, а под кроватью ночной горшок. Почерневший от сажи камин никто не потрудился разжечь, так что мне не удалось узнать, каким топливом здесь пользуются.

— Как жители Райской бухты добывают воду, Птенчик?

— Д-д-д-д…

— Из дождевых бочек? — пришла на помощь Лилл.

— Из дождевых бочек? — повторил я вслух слова Лилл.

Птенчик энергично закивал, а потом развел руки в стороны.

— Может быть, в море есть нечто вроде внутреннего озера. Добыча дерева должна оставлять глубокие впадины, — предположила Лилл.

Я представил себе, как местные жители катят или тащат бочки с водой, однако в мою задачу не входило изучение местной экономики.

После того, как Птенчик принес кувшин, до половины наполненный водой, я достал из сумки фонарь и попытался рассмотреть свое лицо в блестящем деревянном зеркале. И мне стало ясно, почему мужчины здесь носят бороды. Как можно хоть что-то разглядеть при подобном освещении, да еще в столь диковинном зеркале? К тому же я не заметил ничего, похожего на мыло. Да и металл здесь слишком дорог, чтобы переводить его на производство бритв. Все, решено: я отращиваю бороду.

Меню было написано черными буквами на желтой доске. Из него я понял, что могу выбирать различные варианты печеного или кипяченого перегноя (на Черводреве ничего не жарят из-за отсутствия масла). Как я и предполагал, других постояльцев в гостинице не было, но около дюжины бородатых посетителей болтали, потягивая пиво, которое подавала полногрудая блондинка. Червосигары обеспечивали необходимое освещение.

Я заказал «Котелок услады», который Птенчик водрузил на стойку бара, а блондинка принесла его мне на стол. Блюдо представляло собой оранжевый густой соус с коричневыми кусочками, от которого исходил приятный аромат, а вкус напомнил мне утку с корицей и патокой. Непривычно, но весьма изысканно.

Поскольку все посетители были заняты беседой, блондинка уселась за мой столик и облизнула сочные розовые губы.

— Вам понравилось? — осведомилась она.

Что именно? Интересно, ожидают ли местные красотки, что пришельцы со звезд займутся созданием необходимого генетического разнообразия? Неужели никого не беспокоит, что такое потомство может оказаться стерильным?

— Изумительно, — на всякий случай ответил я.

Конечно, она не принадлежала к тому типу женщин…

— Осторожно! — предупредила бдительная Лилл.

— Вы дочь Ма Хозяйки?

Она кивнула:

— Меня зовут Булочка.

Нетрудно было догадаться.

— Хорошее имя. А меня зовут Пламенный Лис.

— Какое пылкое имя!

— А ваш отец?.. Он жив?

Глаза Булочки заблестели, то ли от горя, то ли от гнева.

— Бедный Па, он ушел в море, и теперь никто во всей Райской бухте не возьмет меня в жены.

— А зачем люди уходят в море?

Она понизила голос:

— Поговорить с морем — так он мне сказал.

— А вы можете говорить с морем?

— Я? Нет-нет, конечно, нет.

— А кто-нибудь может?

— Поймите, это болезнь, которая случается весной. Она поражает некоторых людей, но стоит им покричать и покружиться — все проходит. А мой Па просто ушел!

— И никто не хочет брать вас в жены, потому что у ваших детей может оказаться такая же болезнь?

— Мне нужно выйти за чужака. Но стоит в наших краях появиться какому-нибудь моряку, как его тут же предупреждают. Я думаю, — заявила Булочка, — мне придется стать женой звездного путешественника. Конечно, я выложу ему про Па все, и если он хороший человек, без глупых предрассудков, то ему будет наплевать. Я хочу ребенка!

Самое разумное — сразу поднять флаг. Намерения Булочки весьма прозрачны. Похоже, ее поразил мой бритый подбородок, как мужчину завораживает внезапно обнажившаяся женская грудь.

Я потер подбородок, и мне показалось, что Булочка слегка покраснела.

— Я пыталась представить, как будет выглядеть ваша борода, — призналась она.

— Вам не придется долго ждать. Через несколько дней вы ее увидите.

— Ах, вот как… — Мне показалось, что Булочка разочарована.

— Тебе не следовало этого говорить. Теперь она придет к тебе прямо сегодня. И ты ей выболтаешь какой-нибудь наш секрет, — Лилл была обеспокоена.

В бар заходили все новые посетители, и Булочка отправилась их обслуживать. Я размышлял, не присоединиться ли мне к одной из групп. Но тогда Булочка может подумать, будто я решил посплетничать о ней, поэтому я сидел один и читал статью из своего карманного компьютера о земном художнике Винсенте Ван Гоге, в которой рассказывалось о феерических сочетаниях цветов в его картинах, а еще о том, что в конце жизни он стал есть свои масляные краски. По-видимому, это было связано с содержанием терпена в красках — а терпен напоминает туйон в абсенте, который он так любил и который вдохновлял его искусство. В состоянии опьянения Ван Гог воспринимал цвета и формы совсем иначе. Какой стул ему удалось нарисовать! Обычный деревянный стул, но взгляните повнимательнее на изображение! Здесь, на Черводреве, плотники производят очень хорошие стулья, но не более того. Возможно, они потеряли потенциальных гениев.

Как только я заснул — или же мне показалось? — передо мной явилась Лилл. Обычно, для того чтобы утешить меня, Лилл превращалась в соблазнительную красотку, и мы вместе играли в воображаемые игры в воображаемом окружении. В эту ночь Лилл постоянно меняла формы, они перетекали из одной в другую и доставляли мне огромное удовольствие. Я не стану вдаваться в подробности, скажу лишь, что уже обессилел от пережитых волнений, когда меня разбудил стук в дверь.

Я зажег фонарь. Моя дверь была закрыта изнутри на деревянную задвижку. Кто-то пытался ее открыть. Дрожа от холода, я босиком подошел к двери.

— Кто там?

— Булочка. Я хотела узнать, не нужно ли вам чего-нибудь?..

Хитрая Лилл позаботилась о том, чтобы сегодня ночью я и помыслить не мог о повторении любовных игр. Пусть первые протекали только в воображении.

— Мне очень жаль, Булочка! Я ужасно устал. Посадка, долгий путь до гостиницы и ваше замечательное пиво… Сейчас мне хочется только одного — спать.

Однако я никак не мог заснуть. Я знал, что моя лампа не будет служить вечно, поэтому пришлось ее выключить, и в комнате воцарился абсолютный мрак. У Черводрева имелась небольшая луна, но либо она зашла за горизонт, либо была недостаточно яркой.

Насколько мне было известно, Черводрево получило свое название благодаря деревянному морю и червям, однако существовало и другое значение этого слова — полынь, из рода артемизия, член семейства нивяника, земного растения.

Из цветов Черводрева, как из полыни, можно выделить туйон. Если соединить его с другими компонентами, получится легендарный абсент, названный «Зеленой феей» за свой ослепительный изумрудно-зеленый цвет. Абсент становился молочно-белым, когда в него сквозь сахар добавляли холодную воду — чтобы немного убрать горечь. Louche — так называется его новый цвет. На французском языке старой Земли это слово означает «темный» или «сомнительный»: эпитеты, которые нередко употребляются рядом с моим именем. Среди других компонентов, необходимых для приготовления абсента, следует назвать анисовое семя, фенхель, иссоп и мелиссу лимонную — они достаточно дешевы.

Все эти растения, объединившись, придают напитку столь необычный зеленый цвет. А «феей» его назвали из-за влияния, которое он оказывал на сознание человека, вызывая галлюцинации. Отсюда и привлекательность абсента для великих художников и поэтов прошлого — Ван Гога, Рембо, Бодлера, Пикассо, Гогена, Хемингуэя… Напиток гениев. Скорее всего, нам больше не суждено услышать новые имена. Путешествия человечества по бесконечным просторам космоса почему-то не способствовали появлению мятежников духа. Возможно, пока мы были замкнуты на Земле и ограничены ее пределами, срабатывал эффект скороварки. Теперь у нас есть суфле искусства, очень милое и вполне съедобное, но не производящее никакого впечатления.

К сожалению, одним из побочных эффектов употребления абсента является наркотическая зависимость, а дальше — приступы бреда, конвульсии, отказ почек, атрофия мышц. Довольно быстро изготовление чудесного напитка на Земле было запрещено, и я бы назвал это произволом.

После запрещения абсент стал легендарным напитком, который стоило возродить. И я сделал шаг к этому. Мне удалось обнаружить источник супертуйона. После перегонки листьев мы получили жидкость идеальной прозрачности, лишенную токсичных составляющих, но, по всей видимости, вызывающую зависимость.

Теперь нам стало ясно, что делать. Мы выясним метаболизм дерева, весь химический состав его листьев. Затем мы накроем куполом астероид сферической формы и при помощи нанотехнологии создадим на нем необходимую почву и атмосферу. Попробуем создать такое же море-дерево. Конечно, расходы будут велики, но риск того стоит…

Мои соратники — это так называемый Синдикат. Именно они настояли на внедрении в мой мозг Лилл, чтобы она присматривала за мной и их капиталовложениями.

— Вам необходим спутник, — сказал один из представителей Синдиката. — И мы требуем, чтобы вы взяли его с собой.

Сначала я протестовал: личная жизнь и тому подобное! Меня вполне устраивало собственное общество. Люди со спутниками вызывали у меня содрогание.

— А вы сможете провести переговоры с обитателями Черводрева так, чтобы жители планеты ничего не заподозрили и не проболтались другим межзвездным торговцам о возможностях, заключенных в листьях? — спросили они меня. — Пусть все считают, что листья служат сырьем для производства ткани.

Получив Лилл, я остался доволен. И сейчас я не боялся, что мы можем разойтись во мнениях. Разве что по поводу Булочки.

— Теперь, полагаю, ты покараешь меня ночными кошмарами? — мысленно обратился я к Лилл. Если она может вызывать такие чудесные и возбуждающие сны, то ей вполне под силу доставить мне ужасные неприятности.

— Не будь параноиком, Лис. Я твоя спутница и должна всячески тебе помогать, а не выводить из строя. Спи-ка лучше. Утром тебе потребуется ясность мыслей. Я спою колыбельную.

— Подожди, я хочу еще немного подумать, — возразил я.

И с гордостью вспомнить свои предложения Синдикату.

Мои прошлые предприятия были самыми разнообразными. Мой гениальный прием…

Если вам интересно, то мой особый прием состоял в том, чтобы найти свою нишу на рынке и убедить инвесторов помочь мне ее заполнить. Задача формулировалась следующим образом: я должен заработать независимо от того, насколько успешным окажется предприятие — станет ли оно приносить устойчивый доход или быстро рухнет. Я всегда свято верил в первое, пока не получил убедительных доказательств противоположного.

Первое мое предприятие я осуществил в отважной юности, на своей родной планете, Эпсилон Эридана III, которая больше известна под названием Блин… ну, вы знаете, говорят: плоский, как блин. Конечно, на Блине имеются большие и малые впадины, где соответственно располагаются моря и озера. Однако глаз воспринимает лишь плоские пространства. Суша состоит главным образом из прерий, равнин и степей, а самый крупный материк называется Возвышение. На просторах Возвышения степи постепенно поднимаются вверх, но так медленно, что глаз ничего не желает замечать — у нас не найдешь горных хребтов, которые высились бы над равнинами.

Жизнь на планете Блин, если забыть об океанах, представлена растительностью и птицами — огромными и злющими. Если тварей приручать с самого детства, их можно использовать в качестве тягловой силы — они давно не умеют летать. Однако стоит зазеваться, как птичка норовит лягнуть тебя или больно ударить острым клювом. Древний кратер на том континенте, что поменьше, называется Оспина и является подтверждением теории глобального цунами, уничтожившего всю жизнь на планете, за исключением птиц. Представьте себе целый мир, временно накрытый беснующейся водой, и стаи птиц, пытающихся удержаться в воздухе. Возможно, вода не добралась до самых высоких участков степи на Возвышении, иначе птицам было бы нечего есть после того, как она отступила, оставив на суше гниющие трупы животных. Поскольку потоп расправился с естественными врагами птиц, они смогли развиваться без помех, постепенно увеличиваясь в размерах и утратив способность летать.

Мои родители были мелкими торговцами. Они перевозили разные товары из одного места в другое на повозках, запряженных пернатыми. Еще в детстве мне довелось видеть, как две сильные птицы устроили драку, и я вдруг понял, что поединки всадников могут оказаться весьма привлекательным спортом, который легко экспортировать — виртуально или непосредственно (в виде яиц) — в другие миры. Такой замысел требовал крупных вложений: стадионы, тренировочные базы и оборудование, подготовка птиц и жокеев-гладиаторов, реклама, поскольку жители планеты Блин не имели представления о новом виде спорта. Ну а потом, когда удастся развернуться, рекламу надо будет сделать межзвездной. Планета Блин, несмотря на использование тягловых птиц, не такая уж отсталая…

— Это становится утомительным. Пора спать, — брюзгливо заметила Лилл.

Вовсе нет. Мои родители занимались старомодным бизнесом, но они сами его выбрали, чтобы иметь возможность странствовать вдали от больших городов под открытым небом, сочиняя стихи во время своих долгих путешествий. У нас имелась связь с гипербиблиотекой, и меня всячески поощряли, если я в нее заглядывал — в особенности, если мне удавалось найти какие-нибудь удивительные факты. Так поэт располагает слова, чтобы они поясняли друг друга (во всяком случае, в произведениях моих родителей — они принадлежали к Ассоциативной школе). И я узнал о петушиных боях.

— Я все поняла. Они не были провинциалами, как и ты. Теперь можешь отдохнуть, ты выиграл дело.

Сделаем короткие выводы: регистрация концепции в соответствии со Статьей 90 планетарной Конституции, готовая программа, в которой представлялись петушиные бои в докосмическую эпоху (Ангкор Ват[4], Кентукки и так далее). Тогда использовались птицы значительно меньших размеров, причем их схватки привлекали людей всех сословий — от крестьян до аристократов и богатых бездельников. Позднее этот вид спорта запретили. Я уже не говорю о тотализаторе — сейчас самое время для возрождения древних развлечений.

— Возрождение петушиных боев с использованием крупных птиц и жокеев было твоим самым удачным предприятием. Вдохновение юности, — подбодрила Лилл.

— Мои более поздние идеи тоже совсем неплохи. Как насчет… — напомнил было я.

— Давай не будем, — оборвала спутница. — Сейчас ты размышлял о возрождении древнего напитка абсента, обладающего эффектом привыкания.

— Верно, и о Синдикате.

— Лис, нам незачем думать о Синдикате. Синдикат предпочитает не привлекать к себе внимания!

А потом я услышал мягкие баюкающие слова колыбельной.

Утром я вновь позавтракал перегноем — на сей раз его вкус напоминал овсяную кашу — и сладкой молочной жидкостью, которая не имела никакого отношения к коровам. Обслуживал меня Птенчик. Ма Хозяйка, не торопясь, наводила порядок за стойкой, бросая на меня задумчивые взгляды — наверное, размышляла о том, побывала ли у меня ночью Булочка и каковы результаты нашей встречи.

Я улыбнулся.

— Ваша замечательная дочь заслуживает достойного мужа. Разве вы йе будете скучать, если им окажется звездный моряк?

— Нет-нет, — покачала головой Ма Хозяйка. — Главное, чтобы Булочка была счастлива.

Похоже, я правильно оценил ситуацию. Булочка пыталась соблазнить и других межзвездных торговцев, но они находили ее слишком простодушной. Или ночевали в своих челноках. Или я был ее последним шансом.

— Ма Хозяйка, если Булочка покинет Райскую бухту, что станет с «Домом у моря»? Птенчик сможет дергать за веревочки?

— Вы заметили, что веревочка связала язык моему мальчику! И хотя он получит хорошее наследство, ему трудно общаться с девушками. И все же я не теряю надежды.

— И я тоже рассчитываю поскорее выйти в море. Мне необходимо вернуться к звездам с достаточным количеством листьев — пока их не унес ветер. А когда я покину вашу планету, кто знает, возможно, я улечу не один? Но только в том случае, если мне будет сопутствовать успех! Неудача оставит меня в долгах…

— Осторожнее, — услышал я предупреждение Спутницы.

— …перед Институтом ксеноботаники на Мондеверте. Может быть, вы мне что-нибудь посоветуете?

— Вам следует встретиться с Хранителем Света.

— В космопорте мне сказали то же самое.

— Только не с Хозяином Порта — он повинуется Хранителю.

— Может быть, мне следует захватить с собой подарок для Храни-теля?

— Нет-нет, он получает все, что ему нужно, от города.

Какая жалость! Остается рассчитывать на собственное красноречие.

Когда я добрался до маяка, Хранитель был чем-то занят в Райской бухте — до самого полудня, как известил меня его мускулистый молодой помощник. Я прогуливался вдоль берега деревянного моря и разглядывал корабли. Матросы потихоньку готовили суда к выходу в море. Я хотел наведаться к своему челноку, но потом решил, что это будет бесполезной тратой времени. Мимо проносились гонимые ветром оранжевые и алые листья, то опускаясь, то вновь вздымаясь ввысь. Интересно, а что будет, если начнется гроза с громом и молнией? И молния ударит в одно из многочисленных скоплений смолы, а потом разгорится пожар? По-видимому, в море не бывает гроз. Какое-то неизвестное мне явление мешает образованию крупного электрического заряда в облаках, равномерно распределяя его и исключая вспышки молнии. К тому же я ни разу не заметил, чтобы небо затянули тучи — ветер нес лишь перистые облака.

Так стоит ли удивляться, что здесь никто не курит? Легко представить себе, что произойдет, если матрос выбросит за борт горящий окурок или вытряхнет табак из трубки. У меня перед глазами возникла картина полыхающего деревянного моря… вот стена огня стремительно приближается к берегу…

Нет, чушь какая-то! Морские путешествия начинаются только после того, как ветер унесет почти всю листву на берег.

— А что если кто-то по злому умыслу подожжёт листья, пока они в море? Или само море прямо из челнока? — подкинула мысль Лилл.

Какая ужасная мысль!

— Если бы ты собрал достаточно образцов листьев, пожар помешал бы всем желающим получить доступ к местным запасам супертуйона, после того как абсент войдет в обиход, станет общеизвестен, и наши конкуренты сообразят, где мы его раздобыли.

— Лилл! Планета сгорит. Даже если земля и города не пострадают, люди умрут от жара и дыма. Но даже если они не погибнут, как им жить дальше? Ты шутишь!

— Конечно, шучу. Просто стараюсь чем-нибудь занять твои мысли, чтобы ты не скучал.

Я смотрел на Недосягаемого и размышлял, не предложить ли ему в качестве блефа фантазии Лилл: если я не получу образцы листьев, то никто и никогда их вообще не увидит. В общем, гляди в оба.

Пауза затянулась секунды на три, поскольку мы как раз глядели в оба — причем с вершины маяка. Сколько времени потребуется моему телу, чтобы долететь до земли, если его сбросит вниз мускулистый помощник Хранителя? Мысль о собственной скорой гибели помешала мне высказать вслух свои угрозы — вот если бы я сначала задраил люк челнока и обратился к менеджеру космопорта по громкой связи, тогда другое дело. Но тут я вспомнил о мономолекулярных пилах.

Нет, это не мой стиль!

— Иногда приходится применять самые жесткие методы, — не унималась Лилл.

— Нельзя угрожать сжечь целую планету ради производства выпивки! Даже очень дорогой! — парировал я.

— Послушайте, господин Недосягаемый, — начал я изобретательно лгать, — в моем мире довольно жесткие законы. Если человек не добивается поставленной цели и огорчает своих спонсоров, он должен покончить с собой вполне определенным способом. — Я говорил так, словно цитировал свод планетарных законов Монтеверте. Едва ли кто-нибудь на Черводреве имеет доступ к гипербиблиотеке, чтобы проверить мои бредни. Я воодушевился еще сильнее: — Институт ксеноботаники потеряет деньги и реноме. И я буду вынужден взрезать себе живот при помощи жесткого листа с планеты Си-риан.

На лице Хранителя появилось беспокойство:

— Суровый закон!

— Поскольку у меня есть некоторые оправдания, мне разрешат применить местную анестезию.

— Все равно жестоко. Как может институт терять ученых?

— Вы слышали про П-или-П?

— П — значит предложение? Или это какие-то символы?

— Осторожно. Он совсем неглуп.

— Нет. Публикация или Погибель. Это закон для ученых, доведенный до абсурда на Мондеверте. Многие стремятся заполучить хорошую должность, но число вакансий весьма ограничено. Институт неукоснительно следует принципам Дарвина в распределении выгодных постов. Так что меня ждет смерть.

— А как насчет побега? — предложил он.

— Я не смогу перенести бесчестья! Стать отверженным ученым — никогда!

Недосягаемый помрачнел еще сильнее. Я почувствовал удовлетворение — идея сработала.

— Это я тебя стимулировала, предложив уничтожить высохшие листья, — самодовольно заявила Лилл.

Вот уж нет, дорогая, плоды принесла моя собственная изобретательность.

— Дайте подумать, — Хранитель Света прикрыл синие глаза.

Он несколько раз потыкал пальцем в разные стороны. А потом принялся напевать и медленно поворачиваться, не двигаясь с места — видимо, его собственный вариант воплей и вращений. Хотя здесь были перила, головокружение на такой высоте — штука опасная. Хранитель наконец остановился и обратил лицо в сторону моря, а потом открыл глаза.

— Двести лет назад, — сообщил он, — один корабль выходил в море до того, как ветер переносил на берег всю листву, а морские черви еще продолжали спариваться. Такой корабль назывался резчиком, потому что он прокладывал себе путь сквозь оставшиеся листья. На остром бушприте корабля собирались отважные добровольцы, которые рассчитывали поразить поднявшегося на дыбы червя, чтобы доказать свое мастерство и подарить удачу предстоящей навигации. Когда через два или три дня резчик возвращался в Райскую бухту, здесь зажигали ядерный факел. Поразить червя было очень непросто, и горе кораблю, если подруга поверженного пыталась отомстить. После того, как погиб резчик по имени «Шип» (а с ним почти вся команда), мы сказали этой традиции — нет, нет и еще раз нет. Возможно, мы стали слишком слабыми и самодовольными. Я полагаю, что ваше появление и просьба о помощи есть знак судьбы: пора возродить прежний обычай и отправить резчик в море.

Замечательно! Впрочем, кто знает… Мне предстоит отправиться в плавание на корабле, который попытается загарпунить огромного червя — а у него еще есть подруга! Тем не менее я быстро ответил:

— Полагаю, я могу стать добровольцем. Мне знаком китобойный промысел. — Честно говоря, гораздо лучше мне были знакомы петушиные бои.

— Китобойный промысел?

— Киты — это такие огромные морские существа на старой Земле, где моря заполняет вода.

— Хм-м-м, — сказал Хранитель.

Он ведь должен знать, что на большинстве других планет моря состоят из воды? Или он прикидывает, сойду ли я за добровольца?

— Я с радостью оплачу слитками стоимость экспедиции — продукты, жалованье морякам, все, что потребуется, — если мне позволят собирать листья.

Недосягаемый кивнул.

— А добровольцев будет достаточно?

— О, не беспокойтесь.

— Ну, ты довольна Лилл?

— Все чудесно.

Когда я переступил порог «Дома у моря», Ма Хозяйка и Булочка обслуживали многочисленных любителей пива. Наступила тишина. Все головы повернулись в мою сторону. Очевидно, моя миссия вызывала у местных жителей огромный интерес.

— Ну, Пламенный Лис, — очень громко спросила Ма Хозяйка, хотя в таверне стояла гробовая тишина, — что сказал Хранитель?

Я поведал ей и всем присутствующим о своем разговоре с Хранителем.

— Недосягаемый решил восстановить Обычай Резчика. Один корабль выйдет в море раньше остальных, чтобы попытаться поразить червя. Ранняя пташка червяка ловит, а я смогу собрать листья.

— А что такое пташка? — спросил один из посетителей.

Оставив деревянные чашки с пивом, мужчины начали покидать таверну, и я сообразил: они спешат на Маяк, чтобы записаться добровольцами. Булочка выскочила из-за стойки.

— Кораблю необходим кок! А за тобой, — бросила она мне на ходу, — нужно присматривать!

— Нет, Булочка! — крикнула ей вслед мать, но было уже поздно.

«Ворчун» грохотал, вибрировал и раскачивался из стороны в сторону — имя прекрасно подходило кораблю, ехавшему по морю на многочисленных деревянных колесах под парусом, наполненным крепчающим с каждым часом ветром. Мои опасения относительно интимного шепота Булочки отпали сразу — всем приходилось кричать или объясняться при помощи жестов. Кое-кто из матросов пользовался затычками для ушей. Я опасался, что несколько дней, проведенных в море, окончательно испортят мой слух.

— Полагаю, я могу убрать шум, — предложила Лилл. — Ты ничего не будешь слышать.

Кроме голоса Лилл — она меня монополизирует, и я превращусь в марионетку.

— Нет уж, спасибо, дорогая.

Двойные якоря «Ворчуна» — точнее, тормоза — представляли собой сменные прокладки из дерева. Шины на колесах были из коры, вот только менять их во время движения не представлялось возможным. Смотрите, наш корабль карабкается вверх по деревянной волне, а через несколько мгновений уже спускается вниз, во впадину. Я покрепче вцепился в поручень, а лихой ветер подхватил листья и закружил их в воздухе. Капитан, нет, мастер Смельчак, улыбнулся мне и жестами показал, что я могу отправить содержимое моего желудка за борт, ежели у меня возникнет такое желание. «Ворчун» протяжно застонал.

Я сразу обратил внимание на то, что корабль имеет максимальную маневренность при минимальном весе. Внизу каюты отделялись одна от другой лишь тонкими переборками из коры; здесь царил скучный полумрак. Иллюминаторы были сделаны из полупрозрачной бумаги, значит, ночью станет совсем темно, если я не буду включать свой фонарик. Огонь на борту корабля зажигают только в случае крайней необходимости, а пищу подают холодной, да и сам корабль не обогревается даже зимой. Я представил себе, как вопят и кружатся матросы, чтобы согреться, если, конечно, они в состоянии сохранять равновесие.

— Обрати внимание на ванты, лини и мешки, которые предназначены для того, чтобы веревки не терлись о паруса, — предложила Лилл.

Меня абсолютно не интересовали навигационные термины. Когда «Ворчун» вошел в длинную деревянную котловину, палуба наклонилась на двадцать градусов, а затем понемногу выровнялась. Грохот и скрежет немного утихли, и теперь мы катили вперед значительно увереннее. Подольше бы!

О, какие изумительные сны посетили меня в ту ночь! Лилл превзошла самое себя, и я до самого рассвета спал беспробудно. Возможно, даже слишком крепко; во всяком случае, тело у меня затекло.

Сомневаюсь, что Булочка ко мне приходила, ну а если она на это и решилась, то нашла бесчувственное полено. Щетина у меня отрастала довольно быстро; подбородок и щеки превратились в наждачную бумагу.

Дневная вахта сменила ночную, и двое уставших матросов спустились вниз. Ночью половину парусов свернули, поэтому мы продвигались вперед значительно медленнее. Теперь же корабль снова набирал скорость.

Над головами у нас во всем великолепии раскинулось бирюзовое небо, а под колесами переливались пунцовые, оранжевые и алые листья. Впереди виднелись холмы, и я боялся, что езда по ним заставит меня расстаться с завтраком, который с большим старанием приготовила Булочка. Она с обаятельной улыбкой принесла мне деревянную тарелку — и я рассыпался в комплиментах.

Мы свернули на восток.

— Здесь полно превосходных листьев, — напомнила мне о цели путешествия Лилл.

Я обратился к Смельчаку, который стоял на носу, возле тормозов. Смена курса приводила к изменению качки, нужно было что-то делать с парусами, хотя контуры поверхности моря во многом определяли направление движения — по пути наименьшего сопротивления. Я ощущал слабый запах смолы.

— Мастер, — закричал я изо всех сил, — здесь полно листьев. Мы Можем остановиться?

— Нет-нет, только когда заметим червя! После этого мы спустим паруса, и вы сможете собирать урожай. Осторожно — дыры! — оглушительно завопил он и сделал несколько сложных движений; затем ему пришлось нажать на один из тормозов.

Раздался крик, мы свернули на правый борт и поехали по листьям, которые я мечтал собрать. Слева я заметил несколько дыр, в которых вполне могли застрять колеса. Мы едва не опрокинулись.

— Эй, наверху, не зевайте! — заорал мастер, подняв одну руку, а другой театрально закрываясь от солнца. — Нам едва удалось избежать неприятностей!

А потом я увидел первого в своей жизни морского червя. Из дыры высунулась огромная слепая голова коричневого цвета и открыла устрашающую пасть с острыми, словно пила, зубами.

Я хлопнул Смельчака по плечу и указал на червя. Моряк сплюнул.

— Червь еще не полностью вылез! — взревел он.

Нос нашего корабля был направлен чуть в сторону. Я почувствовал, как кто-то схватил меня за плечо — Булочка потащила меня подальше от носа корабля. Сама она дрожала от страха. Я понял, что и Булочка видела тварь в первый раз.

Мы катили все дальше и дальше.

Из-за постоянного шума мне не удалось познакомиться с командой, поэтому я не знал имени лысого матроса со светлой бородой, который упал за борт, когда «Ворчуна» тряхнуло особенно сильно.

Судно затормозило, и мы выглянули за корму, где лежал матрос, ударившийся головой о деревянную поверхность моря.

— Я умею оказывать первую помощь, — напомнила о своих способностях Лилл.

Мы остановились и спустили лестницу, а матросы принесли шесты с заостренными концами. Сначала я подумал, что это импровизированные носилки, но потом сообразил: матросы приготовились защищаться от червей.

— Тем не менее им понадобятся носилки, Лис. Прихвати сеть для листьев, а если они обойдутся своими силами, набери побольше листвы.

Через пару минут вместе с отрядом спасателей я спустился на деревянную поверхность моря. Неожиданно стало совсем тихо. Я слышал лишь свои шаги да шелест листьев. Однако никто не воспользовался тишиной, чтобы спокойно поговорить. Может быть, человеческая речь привлекает червей? Интересно, какие звуки издают черви — шипят или поют песни для своих подруг, а может быть, ревут, вызывая других самцов на поединок? Скорее всего, черви глухи и немы. Зачем им речь?

Из головы Лысого сочилась кровь, но он не получил серьезных травм — все кости вроде бы остались целы. Один матрос проверил его пульс и осмотрел тело.

— Вы не хотите воспользоваться моей сеткой?

Матрос посмотрел на меня, отрицательно покачал головой, закинул тело на плечо и встал. Пока мы шли обратно к «Ворчуну», я по совету Лилл собирал листья.

Оказавшись на палубе, Лысый пришел в себя и с некоторым трудом сел. Небольшое сотрясение мозга. Двое матросов помогли ему спуститься вниз. Мы снова двинулись вперед.

Впередсмотрящий что-то закричал, и остальные подхватили клич:

— Берегитесь «водоворота»! Поднять паруса.

Впереди показалась низина: огромная круглая чаша в пару километров диаметром и глубиной в сотню метров, где среди всевозможного мусора покоилось несколько разбитых кораблей с разорванными парусами.

В чаше скопилось огромное количество желтовато-коричневой листвы, однако мое восприятие, усиленное Лилл, помогло понять, что здесь произошло. Вместо того чтобы обогнуть чашу, корабли скатились по склону и оказались в самом низу «водоворота», остававшегося, естественно, неподвижным. Суда не могли подняться вверх по другому склону. А чтобы их вытащить, потребовалось бы немало сил. Морякам ничего не оставалось, как бросить свои корабли и отправиться домой пешком.

Подняв паруса, положение которых постоянно приходилось менять, мы с грохотом обогнули чашу, один раз мы оказались в опасной близости от края, колеса уже нависали над впадиной, но нам сопутствовала удача, и вскоре «Ворчун» катил по относительно ровной поверхности.

Начался сильный ветер, который погнал листья к берегу.

День клонился к вечеру. Впереди виднелось множество огромных червей, взлетавших ввысь, словно фонтаны китов в настоящем море. Они вылезали из дыр, сворачивались в кольца и поднимались на высоту два-три метра. Некоторые раскачивались из стороны в сторону. Другие застывали в неподвижности, их оскаленные пасти угрожающе щелкали зубами или то были любовные заигрывания?

С тараном — или гарпуном — на бушприте нашего «Ворчуна» мы устремились к скоплению червей. Мастер Смельчак внимательно наблюдал за тем, чтобы на нашем пути не оказалось дыр. Легкое нажатие левого или правого тормоза, поворот парусов, и корабль слегка меняет направление движения. Мы с Булочкой стояли рядом, крепко вцепившись в поручни и нетерпеливо глядя вперед.

Соударение прошло удачно. Наш бушприт вонзился в червя, поднял его в воздух и потащил за собой, тварь отчаянно сопротивлялась, пытаясь вырваться на свободу. Из того места, где гарпун вошел в тело червя, текла жидкость. Стоявший на носу матрос удачно бросил лассо, двое других помогли его затянуть и привязать к кнехту. Теперь червь не сможет вырваться на свободу. Он извивался, повернув голову в нашу сторону, и шипел, словно его тело сдувалось, как проколотый шар.

Два червя, находившихся впереди по ходу корабля, бросились на «Ворчуна» — одного удалось отбросить в сторону, но второй успел прицепиться к борту. Перекрывая знакомый грохот, послышался ритмичный хруст и скрежет. Булочка храбро выглянула за борт и поманила меня к себе. После коротких колебаний я присоединился к ней.

Для червя, который способен прогрызть туннель сквозь сплошное дерево, корпус «Ворчуна» не представлял серьезного препятствия, однако ему не за что было зацепиться. Огромный червь застрял посредине — голова находилась внутри, а хвост болтался снаружи.

— К снастью, мы не можем утонуть, — успокоила Лилл.

Матросы, вооруженные заостренными шестами, поспешили в трюм. Вскоре червь еще энергичнее забил хвостом, но постепенно начал затихать, пока не застыл в неподвижности. Теперь «Ворчун» стал обладателем сразу двух трофеев. Один из матросов принялся кружиться и вопить. Червь, наколотый на бушприт, сопротивлялся дольше. Даже после наступления темноты он продолжал шевелиться, но уже как-то бесцельно.

Сможет ли охота на червей стать спортом, выгодным с коммерческой точки зрения?.. Ладно, забудем.

Мы возвращались домой, но другим путем: «Ворчун» по большой дуге обходил места спаривания червей. Мириады звезд мерцали в да-леком небе, но я этих созвездий раньше никогда не видел. Созвездия подмигивали мне. Я наслаждался бескрайними небесами над темным морем, и вскоре ко мне присоединилась Булочка. И хотя корабль не был освещен, мне показалось, что грудь девушки вздымается и она вздыхает. Так мы и стояли рядом возле поручней, а небесные тела плыли в вышине: наступил романтический момент.

— Можно кое-что предпринять. Палуба ослаблена вибрацией и атаками червя, поручни могут сломаться. Булочка выпадет наружу и свернет себе шею.

— Похоже, ты ревнуешь, — заметил я.

— Может быть, она вздыхает от облегчения, поскольку ее больше не будут попрекать отцом, который исчез в море. Теперь, когда корабль возвращается сразу с двумя червями, Булочка может стать привлекательной невестой.

Внезапно в слабом свете звезд перед нами возник силуэт человека, который размахивал руками, точно спятивший семафор. Казалось, он посылает сигналы какому-то невидимому наблюдателю. Улучшенное зрение бесполезно ночью. Однако я разглядел, что роль семафора исполнял Лысый. Он скакал и размахивал руками. В сопровождении двух матросов появился Смельчак. В этот момент у нас над головами вспыхнула молния, и ослепительный свет озарил все вокруг. Поскольку ночью корабль производил меньше шума, я расслышал слова Мастера Смельчака.

— Он пытается слиться с морем! Держите его! Прижмите к палубе!

Казалось, в Лысого вселилась злая сила, но двое матросов все-таки одолели его и утащили вниз. Море продолжало мерцать. Над главной мачтой повисла тусклая синяя сфера.

— Огни святого Эльма, — услужливо подсказала Лилл.

— Чьи?

— Согласно христианской легенде, Эльм был предан мученической смерти — его кишки намотали на брашпиль, и с тех пор он стал покровителем моряков.

Если моряки сделали такое с ним, то зачем он их защищает?

Смельчак заметил светящуюся сферу и принялся кружиться и вопить, пока сфера не исчезла. Неуверенной походкой пьянчуги он двинулся к нам.

— Булочка, — взревел Смельчак, — ты не чувствуешь диковинного желания, когда смотришь в море?

Она схватила меня за руку, словно хотела этим доказать, что находится на палубе совсем по другой причине.

— Нет-нет, Хранитель Света считает, что это путешествие очистит меня от скверны!

— В самом деле? А я все не мог понять, почему он включил тебя в состав экипажа.

Я и сам задавался вопросом, что посулила Булочка Недосягаемому, мрачному и одинокому старику, под влиянием несбыточной мечты о том, что я заберу ее с собой к звездам.

— Отправляйтесь вниз, оба! — рявкнул Смельчак.

— Но не вместе с Булочкой!

Я оторвался от перил и спустился в трюм, там на несколько мгновений включил фонарь, чтобы на сетчатке отпечаталась планировка, и направился к своей койке, нащупывая путь руками. Перед глазами у меня стоял матрос, который удерживал Лысого, и его товарищ, тот, что связал бедняге лодыжки. После того, как матросы ушли, я еще долго слышал, как мечется Лысый и продолжает посылать свои непонятные сигналы. К счастью, он делал это молча.

— Ты должен лечь спать.

Сквозь иллюминатор я увидел еще одну вспышку молнии.

Я сидел в седле здоровенной бойцовой птицы, ее лапы украшали острые клинки, мои руки в тяжелых рукавицах сжимали поводья, ноги почти до самого паха защищали сапоги из толстой птичьей кожи. Издав пронзительный вопль, мой скакун сделал пируэт и нанес удар ногой, я же изо всех сил попытался удержаться в седле. Толпа на трибунах начала аплодировать.

А где мой противник? Неожиданно во все стороны полетели комья земли, и я увидел гигантского червя с широко раскрытой пастью. Раскачивающееся из стороны в сторону тело вздымалось на высоту двух, а то и трех метров. Полные супертуйона листья проносились мимо, они горели, но пламя не спешило поглотить их окончательно. Стоило мне вдохнуть дым, как цвета резко изменились. Земля стала ярко-желтой, червь — оранжевым, моя птица — голубой. Червь был огромным, а мой скакун, по сравнению с ним, больше походил на цыпленка — ну, а я сам себе казался крошечной мошкой. Однако мой злющий скакун бросился в атаку, развернулся и нанес несколько ударов клинками, но ему удалось лишь слегка оцарапать червя. Оглянувшись назад, я смотрел на разверстую пасть, полную страшных зубов, червяку не хватало гибкости, чтобы наклониться и проглотить нас. Раскачиваясь из стороны в сторону, он пытался заставить нас отступить на выгодное для него расстояние. Если моя птица обратится в бегство, мы сразу станем удобной мишенью, червь поймает нас и сожрет. Я изо всех сил натянул поводья, чтобы заставить своего скакуна держаться поближе к огромному червю.

Лилл, забери меня отсюда!

Неожиданно земля превратилась в концентрические круги коричневого дерева, червяк замер на месте и стал похож на корабельную мачту, только без такелажа и парусов, вокруг которой мой скакун принялся бегать, словно был привязан к ней невидимыми веревками.

Рядом появилась обнаженная Булочка.

— Иди ко мне, иди ко мне, — звала она.

Должно быть, это Лилл. Если привстать на стременах, а потом забраться в седло и прыгнуть, когда мы будем огибать мачту, центробежная сила отбросит меня к ней. С риском для жизни я совершил этот маневр и прыгнул…

…в ее объятия, и меня поглотили пышные груди, жаркие и перезрелые. Лилипут рядом с великаншей, словно я принадлежал к народу, где представители разных полов имеют разные размеры. Передо мной повис сосок величиной с плод манго.

Послышался голос Булочки:

— Лис, море-дерево обладает сознанием. Оно вошло со мной в контакт. Оно редко обращает внимание на обитателей Черводрева, которые вопят и кружатся, но меня и тебя заметило. Я не полностью контролирую себя.

— Неужели Черводрево никогда не обижалось на своих обитателей, которые отрезали от него куски, чтобы строить корабли?

— На что ему обижаться, если черви постоянно прогрызают в нем туннели? Вероятно, оно считает, что люди — особый вид червей-амфибий, которые одинаково хорошо чувствуют себя на суше и на море. К тому же этот мир зимой впадает в спячку, а корабли выходят в море, только когда облетят листья.

— А как насчет южного полушария?

— К югу от экватора нет поселений людей. Очевидно, южная часть мира постоянно находится в спячке.

— Ага. Значит, сознание Черводрева каким-то образом входит в контакт с червями?

— А ты входишь в контакт с фагоцитами в своей крови?

Лилл-Булочка продолжала обнимать меня. Быть может, Лилл сама искала утешения?

— О чем думает Черводрево? Оно похоже на компьютер величиной с планету?

— Мне так казалось, пока его мысли оставались достаточно простыми. Как у компьютера с операционной системой и несколькими программами, которые спонтанно развиваются сами по себе.

— Оно может стать более сложным?

— В потенциале.

— А его можно запрограммировать?

— Не исключено.

Представляете, получить в свое распоряжение компьютер размером с планету, даже если он сделан из дерева! Я смогу использовать его для решения самых грандиозных научных задач и продавать ответы, сумею смоделировать конец света и найти способ его предотвратить!

— Лис, мы прибыли сюда, чтобы решить проблему супертуйона.

— А зачем мне вообще связываться с Синдикатом?

Она из последних сил оказывала сопротивление морю. Лилл-Булочка начала кружиться и вопить, однако Лилл плохо представляла процедуру, которую жители Черводрева практиковали с раннего детства. Она лишь бесцельно вертелась на месте, прижимая меня к себе. Мне с трудом удалось вспомнить, что Лилл находится у меня в голове.

— Открывай дверь! Я войду в контакт с деревянным морем! — потребовал я.

Дальше было очень странно. Возник Корень, в смысле корень директорий и файлов. Я словно увидел огромную систему сетей, точнее, целую сеть сетей, подобную древнему интернету, но без особого содержания — структура, где процессы идут полным ходом, но если сравнить их с воображаемым образом гипербиблиотеки, полки здесь были почти пусты, или лучше сказать, большинство томов имело пустые страницы. А в других содержалось руководство по использованию.

Тем не менее архитектура сама по себе представляла огромный интерес. Подобно тому, как слон может вдруг обратить внимание на ползущего по земле муравья. Точнее, муравей размером с кита начнет оценивать интеллект слона размером с вошь. Такие вот дурацкие сравнения. Или метафоры.

Прекрасно понимая, что сплю, я принялся слепо шарить в поисках своего карманного компьютера. Мне нужен доступ к гипербиблиотеке, пожалуйста!

— Твой мозг попросту вскипит!

— Примени супералгоритмы, загрузи общую математику, физику и космологию, — приказал я. — Вывали все это на Черводрево.

— В качестве живительной силы? Циркулирующего сока? — осведомилась Лилл.

— Я хотел произвести загрузку с максимальной быстротой, но, возможно, ты права. Значит, по планете циркулируют токи или течения. Течения в деревянном море?

Во сне Булочка-Лилл обняла меня еще крепче. Объятия стали такими жаркими и сильными, что у меня вдруг возникло ощущение, будто реверсируется процесс моего рождения! В сознании стремительно менялись образы, которые я не успевал осмыслить, геометрические фигуры мутировали, сменяли друг друга, информация шла непознаваемым потоком. Я ощущал себя мечетью, изукрашенной сложными письменами, недоступными моему пониманию.

Сквозь бумажный иллюминатор просачивался свет, «Ворчун» с грохотом катился дальше. Я проснулся с головной болью. Моя голова казалась заархивированной. Я и в самом деле прижимал карманный компьютер к черепу, словно компресс, вот только он причинял боль, а не приносил облегчение. Прошло не менее девяти часов с того момента, как закончился процесс загрузки информации в режиме суперархивирования. Рядом просыпались матросы. Лежавший на спине Лысый смотрел на меня с ужасом и благоговением. Похоже, он оправился от вчерашних судорог.

— Лилл?

— Я здесь, Лис. Но одновременно — в другом месте. Я путешествую вместе с течениями Черводрева. Дело в том, что я скопировала себя в Черводрево. О, тут такие просторы! Бескрайние долины, а потенциал, независимость! Я чувствую себя богиней!

— А как насчет собственного сознания Черводрева? — поинтересовался я.

— Огромная волна информации отбросила его протоэго в самые дальние уголки подсознания. Моя копия оседлала волну! Я занимаюсь серфингом! О, как я мчусь!

Значит, теперь их двое? Одна осталась внутри моей головы, а вторая освободилась от ограничений, ее теперь никто не сможет забрать отсюда после окончания нашей миссии, перепрограммировать, стереть, настроить по-новому… Она стала свободной личностью. А может быть, хозяйкой целой планеты?

— Мое второе «я» — зеркало. Теперь ты не сможешь покинуть этот мир, Лис.

— Остаться здесь? Остаться навсегда! Абсурд. Это просто смешно, такого не может быть! — запротестовал я.

— Не могу же я допустить разделения своих «я».

— А как, Лилл, ты меня остановишь?

Голова едва не раскололась от чудовищной боли! Я закричал.

Лысый, разинув рот, уставился на меня.

Несмотря на то, что в трюме было прохладно, на моем лбу выступили капельки пота.

Я прилетел на корабле, принадлежащем Синдикату! Если я не вернусь, Синдикат отправится на мои поиски. Уверен, они найдут способ наказать мою непослушную спутницу.

— Лис, сегодня ты соберешь свой урожай листьев. И погрузишь на борт челнока. Челнок переправит его на орбитальный корабль. Компьютер корабля способен доставить листья Синдикату без твоей помощи. Я советую тебе взглянуть на Булочку под новым углом зрения.

— Но я не могу жить на Черводреве! Питаться одним перегноем? Благословенная простота и безделье!

— Булочка будет рядом с тобой. Ты займешь достойное положение. Ты станешь моим представителем, Голосом планеты.

— Эти люди невысокого мнения о тех, кто общается с морем!

— Я, мы, будем полностью контролировать планету. Парочка бурь убедит всех. Зловещие природные явления. Ты будешь предсказывать, а я их осуществлять.

— Булочка хочет ребенка, — не унимался я. — А у меня с ней не может быть детей.

— Я изучила все биохимические элементы, которые имеются в дереве и листьях, и смогу произвести в твоем организме необходимые изменения.

— Настанет день, и я умру.

— Вовсе не обязательно.

— Не только провести всю свою жизнь в этом проклятом скучном мире, но стать бессмертным…

— Я смогу сохранить тебя в смоле или превратить в дерево.

Похоже, она надо мной издевается.

— Но до этого еще далеко. Ты в расцвете сил.

— Нет, нет и нет!

Огонь. Ад. Мир огня. Пылающая смола. Море пламени.

Страшный удар парализующей боли…

— Я смогу приносить радость в твои сны, которые будут сочетать-ся с выполнением тобой супружеских обязанностей.

— Лилл, пощади!

— Ты станешь Голосом моря. Ты будешь говорить от имени всех обитателей Черводрева.

Шел фестиваль Новых Листьев. Наступила весна. Когда сядет солнце, чтобы эффект получился еще более драматичным, Недосягаемый погасит ядерный факел, и морские путешествия прекратятся до самой осени. Райская бухта полна перегноя; голод нам не грозит. А как может быть иначе, если «Ворчун» вернулся сразу с двумя червями — одним на бушприте и другим, застрявшим в борту?

Зимой сыграли свадьбы, приехали новые невесты, а наши местные девушки отправились в другие города. Состоялась и моя свадьба. Булочка стояла рядом со мной в своем лучшем платье, гордая и довольная, хотя ее чрево пустовало — мне предстояло выпить еще немало коктейлей, предписанных Лилл.

О, огромные отважные птицы планеты Блин, стремительно бегущие по степи — мне больше не суждено вас увидеть! Раньше я никогда не возвращался домой, теперь же во сне часто совершаю путешествия в прошлое — только в них я живу полной жизнью.

Я еще раз посетил наблюдательную площадку маяка. Внизу резвилась веселящаяся толпа, люди размахивали горящими червосигарами, которые они пронесут по улицам города, когда погаснет факел.

Я представил себе, как стремительно бросаюсь вниз и нахожу свою смерть.

Я, как Говорящий от имени Черводрева, и Булочка получаем от города все, что нам требуется, но продолжаем жить в «Доме у моря» в двух лучших смежных комнатах. Потребовалось лишь два представления, когда на небе появились огненные буквы — я сообщил о них заранее, — чтобы аборигены признали мои права, и я получил статус, аналогичный Хранителю Света. Это простой мир; люди не стали искать объяснений, никому и в голову не пришло, что находящийся на орбите корабль может сфокусировать луч в определенных точках атмосферы. Кроме того, здесь уже бывало, что люди вступали в контакт с морем без воплей и вращений и даже уходили прочь по деревянным волнам, как отец Булочки. Так что она оказалась весьма подходящей невестой для меня. Теперь гибель ее отца выглядела совершенно иначе.

Я говорю с этими людьми. Этого требует Лилл. Я сообщаю, что они особенные, в подобные вещи все верят охотно. Что это самый необыкновенный мир во всей галактике. Кроме того, деревянное море моими устами отвечает на все их вопросы, связанные с космосом, а также охраняет их корабли и благополучие.

Лишь немногие обитатели Черводрева спрашивали о космосе, и, конечно, ни один из их вопросов нельзя было сравнить с тем, что заинтересовало бы крупных ученых из других звездных систем. Впрочем, неплохо иметь на своей стороне — а точнее, в своей голове — существо, напоминающее бога.

Недосягаемый оглядел далекий горизонт и величественно повернулся ко мне. Впрочем, здесь, под тепловым щитом — мы находились в глубокой тени, в то время как крыши домов Райской бухты купались в сиянии факела — было трудно разглядеть выражение его лица. Однако в его голосе слышался завуалированный намек на то, что я выскочка.

— Говорящий Пламенный Лис, готов ли мир одобрить и благословить тушение факела?

— Один свет гаснет, загорается другой.

Я повторил афоризм Лилл.

— Как это верно, — сказал Недосягаемый. — Весна близка, вечера становятся длиннее и светлее. — Его пальцы сомкнулись на рукояти, выключающей факел, смонтированной на нактоузе.

Когда свет погас, снизу донеслись радостные крики.

Булочка обняла меня и наградила сочным поцелуем. Она очень ласковая. Благодарная и счастливая, как маленькая луна.

Поскольку никто не выходит в море весной, летом и осенью, Райская бухта становится еще больше похожей на тюрьму.

Вновь пришло время фестиваля Обнаженного моря. Мы поменяли долгие светлые часы на новых путешественников, которые прибыли в Райскую бухту из других городов. Впрочем, наш космопорт посетило несколько челноков. Последний из них, который прилетел неделю назад, привез для меня посылку.

Женщина, доставившая пакет, была с Веги (не в том смысле, что она не употребляла мяса — не будем об этом!) и ничего обо мне не знала, кроме того, что я прибыл на Черводрево со звезд и остался здесь. Несмотря на ее очевидное удивление, я не стал посвящать ее в свои дела: зачем понапрасну навлекать на себя гнев Лилл?

Открыв пакет, я обнаружил три бутылки подлинной «Зеленой феи»

— дивного абсента. На этикетке красовалась юная леди в прозрачных одеяниях. Кроме того, я получил письмо. Должно быть, Синдикат поверил в то, что я нашел свое счастье на Черводреве, точно грешник — в монастыре. Неужели их не тревожит тот факт, что в моем мозгу все еще находится спутница? Может быть, они полагают, что я влюбился в Лилл и не переживу расставания?

Я смотрел на этот полный иронии дар — меня он изрядно позабавил, но и разочаровал. Может быть, открыть бутылку? И утопить в спиртном свои печали? В течение целого года я не пил ничего крепче пива. Абсент сразу же ударит мне в голову. А дальше — галлюцинации и жуткое похмелье. Не говоря уже о том, что на «Зеленую фею» легко можно подсесть. Так рисковать, имея в своем распоряжении всего лишь три бутылки, было бы ужасной глупостью.

Между тем жители Черводрева построили новый корабль, и меня, как Говорящего от имени планеты, пригласили дать ему имя.

В сопровождении Мастера Порта, дородного мужчины по имени Ингман Джубилити, нового мастера корабля и команды, а также Булочки и толпы численностью в сотню человек я стоял на берегу деревянного моря, возле кормы, чтобы дать новому судну «первый толчок», как они говорили.

Я овладел местным языком и больше не прибегал к услугам Лилл в качестве переводчика. Ведь со мной в постели спал живой словарь, не так ли?

Старался ли я забыть свою прежнюю жизнь? Снадобья Лилл сработали, и Булочка была на четвертом месяце. Ребенок уже начал расти в ее чреве, но пока этого не было заметно. На Черводреве имелись врачи, но не было никакого медицинского оборудования. Сама Булочка не сомневалась, что у нее будет ребенок. Мой ребенок… якорь, который должен еще больше привязать меня к Черводреву. Может быть, лучше сказать — тормоз.

Итак, я стоял у заднего колеса.

— Во многих мирах, — начал я, — существует обычай разбивать бутылку хорошего вина о борт корабля, когда он получает имя. У меня как раз припасена бутылочка. — И я вытащил одну из бутылок абсента. — Ее привезли с далеких звезд. Это вам не обычное пиво!

— Я называю корабль «Урожай Булочки»! — крикнул я и ударил бутылкой о колесо.

К счастью, бутылка разбилась, не порезав мне пальцы. Драгоценная зеленая жидкость потекла по широкому ободу колеса. Раздались аплодисменты, Булочка сияла от счастья. Сначала я хотел назвать корабль «Бойцовый петух». Однако жители Черводрева остались бы в недоумении. Пусть уж моя жена порадуется, да и народ меня поймет.

В конце прошлого года, через несколько дней до описываемых событий, «Ворчун» вышел в море на охоту за новым червем. Через некоторое время мастер Смельчак вернулся, бушприт его корабля украшала здоровенная особь. Прекрасный знак перед открытием нового сезона.

Трофей свисал со стены маяка, разделив судьбу двух своих предшественников: пройдет время, и он превратится в длинную кожаную трубу, похожую на ветровой конус, которым играют зимние штормы. Вечером Смельчак, Булочка и остальные стояли вместе со мной и Недосягаемым на смотровой площадке маяка.

В последнее время Недосягаемый стал лучше ко мне относиться.

— Говорящий, скажет ли море свое слово?

Интересно, как проводит время Лилл?

— Тебе еще не стало скучно, Лилл? Мне здесь уже давно надоело.

— Конечно, мне тошно, Лис. От червей в моем чреве, ха-ха.

— Ну тогда дай мне полезный совет…

— Ты можешь зажечь факел.

— Мы можем зажечь факел, Хранитель Света.

— Очень хорошо, — спокойно ответил Недосягаемый.

* * *

Еще одна зима, полная снов и долгих унылых дней! Однако в начале весны родился Малыш, и я был тронут до слез, что немало меня удивило. У него оказались мой нос и подбородок. Я разбил еще одну бутылка абсента, чтобы отпраздновать день, когда мы дали ему имя. На мой взгляд, Малыш Пламенный Лис, похоже, очень даже удался. Моя теща также выглядела довольной. Она намекала, что передаст нам управление «Домом у моря», как только ее внук начнет ходить. Тогда она сможет почаще отдыхать на токопроводящем стуле. Поскольку в ее заведении жил Говорящий от имени Моря и Мира, гостиница приносила немалый доход, хотя конкурентов в Райской бухте у нас не было. Птенчик проникся ко мне большой любовью. Кажется, этот балбес называется моим деверем или шурином?

Изредка мне снились мои поэтические родители, которых я уже много лет не видел. Вдруг я понял, что хотел бы показать им Малыша. О, семейные узы! В последнее время жизнь отца и матери стала казаться мне необыкновенно свободной. А планета Блин такой волнующей!

Для поддержания физической формы я часто совершал прогулки в космопорт. В земле копошились многочисленные мелкие черви. Над плоской равниной ярко светило солнце. Почему бы мне не погулять по морю, пока листва еще не успела заполнить его? На море хотя бы попадаются горы. А вдруг на меня нападут морские черви? Едва ли. Сейчас они слишком сонные.

Если появится корабль, я издалека услышу грохот и успею отбежать в сторону. Может быть, отправиться в путешествие на несколько дней, прихватить продовольствия, а также запас червосигар, которые я смогу зажечь зажигалкой, встроенной в мой «вечный фонарь», хотя запас его энергии совсем не вечный. Подогретый на свечке завтрак вдруг показался мне необычайно привлекательным! Интересно, каким он будет — волшебным или навеет грустные мысли? Неужели я стал сентиментальным?

Булочка пыталась меня отговорить.

— Вспомни, что случилось с моим Па! Я не перенесу, если Малыш станет сиротой!

— Успокойся, любимая. У меня совершенно другое положение. Я ведь Голос моря. Мне нужно по нему погулять — чтобы не терять с ним связи.

— Почему ты хочешь меня покинуть?

— Нет-нет!

И все же она была права. Я действительно хотел уйти. Хотя бы на несколько дней.

— О, Лис, пойдем в постель! Вдруг ты не вернешься.

Я не знал, может ли она забеременеть, продолжая кормить Малыша грудью? Я представил себе целый выводок детей. В «Доме у моря» много комнат. Матросы, море, степь, семя; скоро я окончательно свихнусь. Прогулка по волнам поможет мне проветрить мозги.

Волны и листва, листва и волны, волны листьев удивительного деревянного моря. Я шагал по потемневшему от солнца черепу размером с целый мир, покрытому листьями вместо волос. И все это в полнейшей тишине, если не считать шелеста ветра. Может быть, черви, похожие на медлительные поезда подземки, прогрызали под моими ногами туннели, но я не слышал скрежета их зубов. Ах, да, они же закапсулировались. Никогда я не чувствовал себя таким одиноким и даже стал тосковать по Райской бухте, Булочке, Малышу, Ма Хозяйке и — кто бы мог подумать! — по заикающемуся пареньку.

— Ты не один.

Если не считать моих снов, Лилл в последнее время больше помалкивала. Чем она занималась?

— Доступом в гипербиблиотеку, — ответила Лилл.

Но как? Наш челнок давно улетел, на орбите не осталось ни одного корабля, мне уже давно не снились сны, касающиеся записи информации.

— Через туннели, которые прогрызли черви.

Какое отношение могут иметь туннели к доступу в гипербиблиотеку? Неужели Лилл удалось создать Сеть планетарного масштаба, которая служит передатчиком и приемником?

— Не эти туннели. Другие.

В голосе Лилл я уловил нотки гордости и даже бахвальства. Наверное, она решила похвастать перед своим вторым «я». Или наоборот.

— Загруженной информации о физике оказалось достаточно, поэтому после некоторых размышлений мы познали сущность вопроса.

— Сущность вопроса? — обратился я к Лилл. — Вы добрались до стержневых корней деревянного моря — кстати, как глубоко они располагаются? — где находится область высокого давления и геотермальная зона? И все же туннели…

— Посмотри прямо перед собой.

Участок деревянного моря, немногим больше иллюминатора, начал со стонами изгибаться. Мне стало не по себе, а в следующее мгновение я ощутил запах озона настоящего моря. Ветер усилился. Затем мембрана исчезла — на ее месте осталось отверстие. Из него наружу медленно выплывала мерцающая серебристая сфера, сияющий пузырь. Сфера поднялась в воздух и зависла на высоте человеческого роста. По ее поверхности заструились образы; казалось, она вращается.

— Не подходи, Лис. Осторожнее.

Вслед за сферой появился червь. Он проснулся. На мгновение я представил себе, как он балансирует со сферой на носу, словно одно из дрессированных млекопитающих Земли — кажется, их называли тюленями. Когда существо вытянулось вверх, воздух вокруг начал деформироваться — и в следующий миг весь червь оказался внутри сферы и исчез.

— Он превратился в информацию, — пояснила Лилл.

Сфера продолжала парить в воздухе, отражая мириады…

— …единиц информации.

И вся она поступала в Сети мира-дерева.

Откровенно говоря, я пришел в ужас. Лилл и ее близняшка вышли за пределы пространства и времени еще увереннее, чем человечество.

Сфера начала медленно опускаться вниз и через несколько секунд исчезла в дыре.

Я остался стоять на прежнем месте. Какие еще невероятные явления происходят под деревянными волнами?

— Мы начинаем управлять кое-какими силами.

Начинаем? Значит, это только начало. Что же они исполнят на бис

— Лилл и ее клонированная сестричка? Возьмут под электронный контроль Синдикат и правительства других миров? Перенесут Черводрево в иную вселенную? Переделают нашу? Станут богами?

— Я буду пребывать на всех солнцах, и на каждом поселится моя копия, — ответила Лилл моим мыслям. — На звезде токи и другие силы гораздо могущественнее. Местное солнце должно поглотить Черводрево, чтобы освободить меня. Всю информацию. Я научусь перемещать Черводрево.

— Сжечь весь мир, превратив его в черные головешки… Сжечь Малыша, Булочку и меня!

— Ты мой Голос. Я сохраню твою схему навсегда.

Нет, нет и нет! На биллионы лет превратиться в схему, заключенную в пылающих газах. Да это же настоящий ад!

Я посмотрел на солнце, словно оно было часами.

— Как скоро это произойдет?

— Через год.

Я должен вернуться в Райскую бухту. Я пообщался с морем, и оно утопило меня, оглушило, ослепило и ошеломило. Я шел, с трудом переставляя ноги.

Ближе к вечеру я заметил в небе какое-то движение. С огромной высоты ко мне летела стая птиц. Нет, не может быть! В одно мгновение птицы превратились в беспилотные дельтообразные летательные аппараты. Я с ними знаком: ими управляет тяготение, внутри у каждого находится маленькая черная дыра. Часть осталась парить на довольно приличной высоте. Другие продолжали спускаться по спирали. Они служили разведчиками для более крупного летательного аппарата, который следовал на некотором расстоянии от них. Он был примерно в три раза меньше челнока, без иллюминаторов, но с множеством сенсоров, напоминающих клыки. Они меня спасут! Аппарат собирался приземлиться. Только не на море! Они ведь не знают об электромагнитном импульсе.

Однако корабль продолжал почти вертикальный спуск. Наконец он сел, я услышал негромкое гудение. Открылся люк, и я увидел, что внутри достаточно места для двух человек.

— Забирайтесь на борт, Пламенный Лис, — прогрохотал голос. — Мы за вами следили.

С далекой орбиты они наблюдали за мной, используя мощные линзы, а компьютеры увеличивали мое изображение.

— После вашего заявления о том, что вы не хотите возвращаться, мы решили, что вы нас обманываете… Но производство абсента и его продажа идут просто превосходно. Мода на него стремительно распространяется, «Зеленая фея» в полете. Новая привычка оказалась не такой уж пагубной — она даже способствует проявлению артистических талантов, как вы и утверждали. Мы слышали, что некоторые поэты и художники начали создавать замечательные произведения искусства. Хорошая работа. И тогда нас заинтересовала истинная причина вашего нежелания возвращаться. А теперь мы видим, что все это связано с необычным физическим явлением. Мы хотим знать больше.

— Синдикат пришел за мной!

— Нет, Лис.

— Ты права, Лилл, конечно, ты права.

— Поднимайтесь на борт!

Я медленно приближался к аппарату, но не смотрел на него, мои глаза были устремлены в сторону заходящего солнца.

— Не бойтесь. Садитесь.

— Я не могу! — крикнул я.

— Почему?

Чуть ближе, еще чуть-чуть. Не думай об этом.

— Что ты замышляешь, Лис?

Солнце, солнце, быть частью солнца. Бессмертие. Как долго еще ждать?

Неожиданно… мучительная головная боль…

Аппараты, кружившие на небольшой высоте, устремились вниз, полностью потеряв контроль над управлением. Они рухнули на дерево — или на листья — и остались лежать неподвижно.

Гудение аппарата прекратилось.

Электромагнитный импульс!

— Лилл!

Молчание.

Лилл исчезла из моей головы.

Я свободен от нее! Связь с ее копией прервана!

Они засекут импульс с орбиты. Я принялся отчаянно махать другим разведчикам, которые уцелели благодаря тому, что находились на достаточной высоте. Четверо устремились вниз. Интересно, есть ли у них звуковая связь?

— Вы можете сесть! — завопил я. — Здесь безопасно!

Четыре разведчика парили у меня над головой. Я встал на цыпочки и протянул руку. Два разведчика оказались в пределах досягаемости. Как только пальцы коснулись металла, гравитационные поля захватили мои руки. Однако разведчики слегка просели под моим весом. Тогда еще два разведчика нырнули к ногам. И я начал медленно подниматься над поверхностью моря, два метра, три, четыре — разведчики несли меня быстрее, чем передвигался корабль, хотя и немного неуклюже.

Несколько червей поднялись над поверхностью моря, пытаясь меня схватить, но они были слишком медлительны, и разведчики легко уходили от их атак. Я что-то лепетал, пока меня несли к далекому берегу.

К тому моменту, когда мы добрались до Райской бухты, у меня от напряжения болели руки и ноги — по сути дела, я был распят в воздухе, — в голове шумело и казалось, что из ушей течет кровь. Однако мне удалось спасти Булочку и Малыша, Ма Хозяйку и Птенчика, и естественно, себя. Как я мог оставить их на Черводреве? Конечно, у меня имелись серьезные подозрения относительно дальнейших действий Синдиката, и я не хотел, чтобы мои близкие оказались в центре конфликта между Синдикатом и Миром-Лилл.

Когда мы добрались до Райской бухты, так и не попав в бурю — даже молнии нам не угрожали, — спустилась ночь. Поэтому только Птенчик видел, как четыре разведчика прилетели, удерживая меня за руки и ноги. Вытаращив глаза, Птенчик помчался домой. Войдя в бар, я увидел, что Ма и Булочка изо всех сил пытаются понять его лепет. Но Птенчик так заикался, что только мое появление помогло прояснить ситуацию.

«Покинуть Райскую бухту? Нет-нет!» — И так далее, и так далее.

Наконец я сумел их убедить. Не следует забывать, что я Говорящий от имени Мира, хотя, к счастью, сейчас этот мир онемел.

Мы шли по темным улицам к космопорту, разведчики полетели вперед. Булочка несла на руках Малыша, тихонько напевая ему колыбельную, Ма и Птенчик тащили вещи. А на меня водрузили проклятое резное кресло, которое Ма отказалась оставить. Его сиденье покоилось у меня на голове, руками я вцепился в передние ножки, а задние злобно пинали меня в спину. Создавалось впечатление, будто я несу трон принца, который, к счастью, отправился с визитом в другую страну. Но во всем есть и хорошая сторона: головная боль начала утихать — возможно, тепло моего тела согрело дерево, из которого было сделано кресло.

Мы добрались до космопорта, когда руки и ноги уже отказывались мне повиноваться. Здесь было пусто, если не считать четырех разведчиков, расположившихся в углах большого квадрата. Они направляли свой свет вверх, словно маяки.

Наконец я опустил кресло на землю. И хотя мне ужасно хотелось в него плюхнуться, я уступил место Булочке, державшей на руках моего мальчика. Пришлось удовлетвориться большой сумкой с вещами, которую тащил Птенчик: ее-то я и оседлал. Звезды продолжали сиять. Мы ждали.

— К-к… ч-ч… п-п?.. — спросил Птенчик, стуча зубами, будто сенокосилка.

Когда? Что? Почему?

Приземлившийся корабль оказался больше челнока, на котором прилетел я. Никто не выглядывал из иллюминаторов. Уцелевшие разведчики прикрепились к корпусу, открылся люк, опустился трап, и я, продолжая сражаться с креслом, последовал за своей семьей. Мы сгрудились в воздушном шлюзе, люк закрылся, и мы перешли в небольшую пассажирскую каюту. Я даже не пытался открыть дверь, ведущую в кабину пилота: понятно, что на борту челнока нет команды. Птенчик озирался, глаза у него горели от возбуждения, он осторожно трогал руками все подряд.

— Нам следует сесть в кресла и пристегнуть ремни.

Я помог Булочке и показал Ма и Птенчику, как это сделать. Как только я занял свое место, огни в кабине моргнули, заработали двигатели, и мы взлетели.

Мы подлетали к могучему кораблю Синдиката, его очертания было довольно трудно разглядеть — свет огибал черный корпус судна, переходя из фиолетового в ультрафиолет, — но мне корабль показался вооруженным до зубов. После стыковки появился человек, голос которого я слышал, когда мне на помощь прилетели разведчики; сейчас его сопровождали двое помощников, похожих на азиатов. Сам он оказался высоким чернокожим мужчиной с блестящими глазами, и я сразу понял, что он непрерывно общается со своим спутником. Он провел ладонью по бритому черепу, й многочисленные золотые кольца, украшавшие его длинные пальцы, мелодично зазвенели. Одет он был в серебристый костюм.

— Меня зовут Камара. А вы, стало быть, Пламенный Лис, и это ваша семья с планеты Черводрево. Добро пожаловать! Фан и Фэн покажут каюты и объяснят, как со всем управляться. А вас мне бы хотелось осмотреть. Пройдемте со мной.

Вскоре я уже сидел в мягком кресле, мою голову накрывал шлем, подсоединенный к панели. Я с интересом изучал цветные узоры, изображавшие мой мозг. При этом я мог говорить, но вопросов мне пока не задавали.

Я слышал, как техник сказал:

— Буфер спутника сохранился.

— Мы можем войти с ним в контакт?

В результате спутника удалось выгрузить. Оставшаяся в моем мозгу Лилл потеряла способность общаться со мной, но вся информация сохранилась, и она обеспечивала меня «русскими горками» виртуальных галлюцинаций, изрядно меня смущавших — впрочем, у меня недостаточная подготовка, чтобы интерпретировать столь сложные явления. Наконец после продолжительных экспериментов с меня сняли шлем, и пока компьютер сортировал полученную из буфера информацию, я рассказал свою историю Камаре.

Потом принесли настоящий кофе и пиццу — и устроили для меня настоящий пир.

Мой рассказ вполне соответствовал информации, полученной из буфера.

— Хм-м-м, — сказал Камара, — сбежавший Искусственный Интеллект размером с планету, способный манипулировать пространством и временем, переселиться на солнце и распространиться по всей галактике…

— Все это весьма серьезно, не так ли?

— Случившееся целиком и полностью ваша вина. Хотите вернуться на планету?

— Нет!

— Я так и подумал. Значит, Черводрево будет в течение года захвачено солнцем? С точки зрения перспектив торговли абсентом, нас это вполне устраивает, хотя, конечно, такой поворот событий можно назвать и чересчур радикальным… Но ваш бывший спутник уже не подчиняется Синдикату. Что вы нам посоветуете, Лис?

— Я постарался бы сохранять осторожность. Лилл способна создать червоточины. Быть может, следует привлечь для решения возникшей проблемы Петлю Миров. В ПМ есть отделение, которое занимается потенциально опасными инопланетянами.

Камара рассмеялся, и я его понял. До сих пор человечеству не приходилось сталкиваться с разумными инопланетными существами, несмотря на слухи о том, что на нескольких мирах археологами найдены следы Чужаков. Насколько мне известно, в распоряжении этого отделения ПМ есть несколько кораблей дальнего радиуса действия, но не более того.

— Синдикат предпочитает самостоятельно ликвидировать последствия своих ошибок.

И повернувшись на каблуках, он вышел из лаборатории.

Тут же появились Фан и Фэн, которые отвели меня в нашу каюту, состоявшую из трех спален с единственным иллюминатором, к которому прилип Птенчик.

— Как замечательно! — воскликнула Булочка.

Что я делаю, сажая себе на шею Ма с Птенчиком? Это все ради Малыша. Нельзя исключать, что Булочка снова беременна. На корабле есть автоврач; достаточно проделать простой тест. Но хочу ли я это знать?

Куда мы денемся после того, как корабль Синдиката доставит нас на орбиту какой-нибудь планеты? Мне нужно на планету Блин — только туда, раз уж я стал семейным человеком. Я ощутил тоску по своим родителям.

Когда тяготение слегка изменилось, я понял, что корабль стартовал, и тут же отодрал на короткое время Птенчика от иллюминатора. Мне удалось заметить, что рядом летят разведчики необычного вида. Один из них напоминал спутник-шпион, другой — ретрансляционную станцию. Остальные просто имели угрожающий вид. Я сострадал людям Черводрева, но мне не хотелось анализировать свою боль. Что бы ни случилось, они обречены — если бахвальство Лилл имеет под собой основания.

Я не хочу разбираться в своих чувствах. Дайте мне жить. Как это делает Булочка. Как Ма и Птенчик. Ма сидит в своем кресле и сияет. Как она могла оставить свой мир столь стремительно и равнодушно. Лучшее пиво, гости, приплывающие на деревянных кораблях по деревянному морю, вопли и вращения. Возможно, она понимает, что сбежала из тюрьмы. Но самое главное — она сумела освободить дочь, а заодно и сына.

— Кстати, Ма и Булочка, я должен признаться, что не имею никакого отношения к Институту ксеноботаники на Мондеверте. Честно говоря, я специалист по разработке проектов… проектов, которые могут принести деньги…

— О, я давно начала подозревать, что ты вовсе не ученый. Ну, не похож ты на человека, занимающегося наукой! Я так и сказала Булочке… А ты богат?

— Ну, не так, как некоторые.

Она поерзала на своем замечательном кресле. Булочка смотрела на меня без малейшего упрека. Да уж, богат; мне придется оплатить четыре билета домой, в том числе и свой собственный.

— Некоторые из моих предприятий процветают. Другие не слишком. У меня имеются кое-какие акции в спорте — точнее, в петушиных боях.

Ма и Булочка недоуменно переглянулись, поэтому мне пришлось немного рассказать о больших птицах с планеты Блин.

Ма нахмурилась, потрясла головой, потом кивнула и улыбнулась.

— Нам придется привыкнуть к существованию животных.

Птенчик принялся нетерпеливо подскакивать на месте.

— Я б-бы м-мог с-с-скакать…

Вполне возможно. Не исключено, что у него откроется талант, и он найдет свое призвание. На спине бойцового петуха его заикание не будет столь заметным. Быть может, он сумеет общаться с упрямыми птицами лучше, чем с людьми. Булочке и Ма придется осваивать новый язык, но Птенчик вполне сможет обойтись жестами.

— А зачем тебе понадобились наши листья? — спросила Булочка.

— Дело в том… — Теперь у меня в голове больше не было Лилл, которая могла бы заставить меня замолчать, да и обстоятельства изменились. — Ты умеешь хранить секреты?

Когда я закончил свой рассказ, Булочка выглядела вполне одобрительно. Точнее, на лице у нее появилось благосклонное выражение.

— О Лис, — заявила мать моего сына, — мне не слишком нравилась жизнь на Черводреве. Я знала, что ты ужасно изобретательный, но, кажется, для меня ты слишком изобретательный.

— Планета Блин может показаться тебе слишком плоской.

— Вовсе нет. Если не считать волн, которые не слишком часто встречаются, Черводрево — самая настоящая равнина.

— Мы перебираемся из одного дома в другой, — вмешалась Ма. — Я с нетерпением жду, когда мы увидим эти твои степи — уверена, наша жизнь изменится к лучшему.

Мы вышли в нормальное пространство возле орбитальных доков, причалов и складов Канопуса IV. Еще один повод для Птенчика прилипнуть к иллюминатору.

Камара призвал меня в свои покои, которые были задрапированы шелком, а все экраны на стенах, кроме одного, изображали великолепные песчаные ландшафты в золотых, оранжевых и светло-вишневых тонах. На единственном почти темном экране мерцало изображение Черводрева — съемку вел оставленный нами спутник-шпион. Мы смотрели на южное полушарие, большая часть которого в это время года напоминает трутницу.

Изображение приблизилось: я увидел первый ядерный взрыв на поверхности планеты, за ним последовали второй, третий и четвертый. Между ними — время помчалось вперед с головокружительной скоростью — начался настоящий огненный шторм. Пламя бушевало на поверхности, дерево и смола вспыхивали мгновенно. В воздух поднимались огромные клубы дыма. Опустошение продвигалось стремительно, ничто не могло его остановить. И вскоре вся поверхность Черводрева была покрыта пеплом, по которому изредка проползали огненные змеи. Я представил себе, как трескается море, и наружу вылезают горящие черви — миллионы свечей. Я представил себе Недосягаемого, Ингмана Джубилити и Смельчака, задыхающихся в дыму или мгновенно сгоревших в огненном смерче, когда вспыхнул маяк Райской бухты. Быть может, ситуация в северном полушарии не так уж безнадежна; и сейчас обитатели Черводрева пытаются бороться с дымом. В любом случае нового урожая листьев не будет, и экология планеты безнадежно разрушена. Электромагнитный импульс наверняка уничтожит существенную часть цепей Лилл.

— Будьте вы прокляты! — прокричал я Камаре.

Он потер свои золотые кольца.

— Как мило… Население планеты может выжить.

Да-да.

— Вопрос в том, удалось ли нам причинить достаточные разрушения или нет. Если да, то мы определенно спасли население.

Тут он был, конечно, прав. Лилл получала серьезный удар, если вообще выжила. Ей может потребоваться целое столетие, чтобы восстановить утраченные связи. Появляется свободное пространство.

Вот только можно ли в этом пространстве дышать?

Сладкий воздух планеты Блин — здесь содержание кислорода выше, чем на Черводреве. Ты глубоко дышишь и весело хихикаешь. Весна. Я не стал рассказывать Ма и Булочке о том, что видел в покоях Камары, да и они не спросили, зачем я ему понадобился. Он вполне мог обсуждать со мной какие-нибудь дела. Молчаливое согласие моей новой семьи помогало мне справиться с угрызениями совести.

Что касается моей старой семьи…

В космопорте мы взяли такси до «Караван-сарая», достаточно скромной гостиницы, хотя, по сравнению с «Домом у моря», она была просто роскошной. Носильщик, который тащил трон Ма к нашим комнатам, явно посчитал мои чаевые мизерными — ведь мы владели резным креслом; очевидно, он пришел к выводу, что имеет дело с эксцентричными скрягами. Пока Птенчик с восторгом наблюдал через стеклянное окно за резвящимися иволгами, я по гиперлинии связался со своими родителями, что заняло некоторое время. Они оказались в Первогороде и обрадовались, услышав мой голос, хотя мне показалось, что они чем-то озабочены.

Через час мы уже сидели в экипаже, запряженном двумя гигантскими птицами в роскошных попонах. Я решил кутнуть, чтобы произвести впечатление на Птенчика и Булочку. Когда мы подъезжали к дому родителей, я начал сомневаться в разумности своего поступка, поскольку мы оказались в бедном районе, где все с удивлением глазели на наш роскошный экипаж, а оборванцы бежали позади, рассчитывая получить милостыню.

Длинные террасы домов с пластмассовыми корпусами, буйно разросшаяся трава, мусор, птицы, клюющие какую-то дрянь…

Вот мы и на месте.

Двери открываются. Нас ждали. Радостные объятия. Моя мать плачет, а потом мечтательно смотрит вслед уезжающему экипажу.

В доме беспорядок. Мать и отец постарели. Конечно, они должны были постареть! Возраст сказывается, они стали неряшливыми. Тем не менее оба полны энтузиазма — в этом отношении они совсем не изменились.

Нас угощают травяным чаем, маленькими пирожными, которые кажутся мне слегка несвежими. Для себя они ставят два стакана, банку с кусковым сахаром и бутылку… да, конечно.

— В наши дни поэзия стала иллюзорной, — с пылом сообщает мне мать, словно я прилетел сюда только для того, чтобы это услышать. — Ассоциативный ряд так усилился! И мы знаем, кого за это благодарить.

Меня. Но правда ей не известна.

— «Зеленая фея»! — восклицает она и приступает к церемонии приготовления абсента.

Вскоре они с отцом чокаются.

— Вы не должны рассказывать чужим, — шепчет она. — Не все одобряют эликсир вдохновения.

Похоже, она полагает, что мне уже известно о том, что такое абсент. Резкое снижение угла зрения у его страстных приверженцев; весь мир вращается вокруг новой дозы.

— Вы отказались от путешествий и торговли? — я стараюсь, чтобы в моем голосе не прозвучало упрека.

Да и кто я такой, чтобы их упрекать?

— Мы продали птиц и решили использовать деньги… — она замолкает, а потом оживленно продолжает: — Чтобы купить этот дом. Теперь у нас есть место, где наш разум может воспарить.

Нет-нет. Похоже, дом взят в аренду у муниципалитета. Они все продали, чтобы иметь возможность оплачивать свою пагубную привычку.

Несмотря на пристрастие к абсенту, а также языковой барьер — мне все время приходилось переводить, — моя мать, отец, Ма и Будочка замечательно поладили друг с другом. Все были охвачены огнем энтузиазма. Вот только можно ли считать полыхающий дом положительным фактором? Такое количество улыбок и метафор — чистое безумие. А хорошо ли, когда пылает целый мир?

Птенчик испытывал какое-то беспокойство. Судя по всему, он рассчитывал сразу после знакомства с моими родителями оказаться в седле гигантской птицы.

— Ты не хочешь почитать наши последние поэмы? — спросил отец.

Он порылся среди кипы бумаг и нашел первую, вторую и третью версии.

Мне показалось, что звучит поэма неплохо.

Впрочем, я мало что понял. Слишком много ускользающих намеков. Где ты, Лилл, мне не хватает словарного запаса! Может быть, опрокинув парочку бокалов «Зеленой феи», я смогу оценить стихи по достоинству? Но теперь, когда я сам стал отцом, у меня нет такого права. Малыш что-то бормочет и пускает пузыри. Как скоро он произнесет первые слова? О, какие истории о моих приключениях я поведаю ему!.. Возможно, этого лучше не делать. Тогда у него не возникнет желания устремиться в космос, как в свое время поступил я сам.

Малыш. Малыш. Мой сын.

Если я сумею незаметно проанализировать свою ДНК и узнать, что Лилл проделала со мной при помощи диковинных коктейлей, то мне удастся заинтересовать своим открытием генетически несовместимых родителей… Это будет прибыльным и гуманным бизнесом. Человеческая раса не пострадает.

Правда?

Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

Перевели с английского

Владимир ГОЛЬДИЧ и Ирина ОГАНЕСОВА

Вл. Гаков

ИЭН В ЧРЕВЕ КИТА

________________________________________________________________________

Если опросить американских, а еще лучше английских критиков научной фантастики, кто, по их мнению, в 1970—1980-е годы наиболее ярко представлял ее «серьезную», философскую ипостась, то в первой тройке, скорее всего, окажется Иэн Уотсон. Однако на следующий очевидный вопрос: «О чем же таком он писал, этот автор?» — ответом, вероятно, будет выразительное пожатие плечами: мол, в двух словах не скажешь…

В жизни это человек немногословный, мягкий, говорят, даже застенчивый. Зато в политике, напротив, активист, радикал, в начале 1990-х чуть было не избранный в Парламент от лейбористов! Утверждать, что после знакомства с его книгами этот автор стал мне ближе, понятнее — не возьмусь.

Такие писатели — клад для критиков, литературоведов, филологов-диссертантов. А также для любителей блеснуть эрудицией: тут вам и структурная лингвистика, и семиотика, и культурная антропология, и мифопоэтика, а также метапсихология, теология, квантовая физика, энтропия, мистицизм, «коллективное бессознательное» Юнга, Леви-Стросс и Леви-Брюль… Более чем «полный джентльменский набор!»

Но вот что интересно: пишет-то Уотсон отнюдь не для эстетов и профессоров-филологов, книги его издаются в популярных сериях научной фантастики и не залеживаются на полках магазинов.

Родился писатель 20 апреля 1943 года в Норт-Шилдсе, что в графстве Нортумберленд. Первым фактором, определившим жизненный путь будущего писателя, стал один из самых престижных колледжей Оксфорда — Байолльский, который Уотсон закончил с дипломом филолога-лингвиста. Тогда же обозначился устойчивый интерес молодого ученого ко всем перечисленным выше модным дисциплинам. Правда, Уотсон «влез» в них основательно и надолго, не то что иные верхогляды.

Вторым толчком к будущему литературному труду стали путешествия. Уотсону повезло: его приглашали читать лекции по английскому языку в самые экзотичные страны — от Танзании до Японии. В Токио, где молодой филолог провел три года, он совершенно естественно «заболел» местными языком и культурой, что нашло отражение в позднем романе «Под небесным мостом», написанном в соавторстве с таким же «японофилом» Майклом Бишопом.

По возвращении на родину Уотсон устроился сначала в Бирмингемский политехнический институт, а затем перебрался в аналогичный Лондонский. В обоих он читал курс, которому по досадному недоразумению не находится места в наших вузах: Future Studies, что буквально переводится как «изучение будущего». В лондонском политехе Уотсон прочел и первый в Англии академический курс по научной фантастике.

Писать фантастику он начал в 1969 году, еще будучи в Японии. Правда, первым опубликованным произведением стал нефантастический роман для детей «Япония на кошачий взгляд», вышедший на английском. В том же году Уотсона-писателя узнали и на родине: журнал «New Worlds» напечатал первый «НФ» рассказ дебютанта «Крытый садик под Сатурном».

Знакомая аббревиатура заключена в кавычки сознательно. Ибо признанный мастер британской фантастики Иэн Уотсон, по сути, никакой научной фантастики никогда не писал — по крайней мере, в общеупотребительном смысле. Для читателей-англичан он всегда занимал положение какое-то промежуточное, маргинальное: и не эстет-интеллектуал, как Баллард, но в то же время — не скажешь, что и коммерческий профи-многостаночник типа покойного Боба Шоу или Брайана Стэйблфорда.

Объективное место этому автору отыщется, скорее всего, в компании таких же «принципиально нетипичных»: Брайан Олдисс, покойный Джон Браннер, Кристофер Прист — вот, пожалуй, тот немногочисленный писательский круг, к которому принадлежит и Иэн Уотсон.

Читатель, знакомый с произведениями указанных авторов, сразу же сообразит, что парадоксальным образом объединяет их: как раз отсутствие чего-либо единого, общего! Это все безусловные индивидуальности, бережно, даже ревниво блюдущие собственную творческую суверенность. И вместе с тем нельзя сказать, что они пишут для себя, озабочены только самовыражением: Олдисс успел вкусить сладкого яда «бестселлеризма», отчего все чаще унизительно оглядывается на самого беспощадного и догматичного цензора — на рынок; да и книги Приста и Уотсона продаются и даже награждаются премиями…

Мне кажется, рассказы Уотсона если и подтверждают сказанное выше, то в малой степени. Большинство их объединено в сборники «Очень медленная машина времени» (1979), «Солнечный удар» (1982), «Медленные птицы» (1985), «Слезинки Сталина» (1991) и др. Были среди его новелл настоящие удачи — например, «Очень медленная машина времени» (1978) и «Медленные птицы» (1983), номинированные на «Хьюго» и «Небьюлу». Однако, как уже говорилось, славу писателю принесли не они, а романы, количество которых за тридцать лет творческой деятельности приближается к трем десяткам. Совсем немного по американским стандартам. Но зато у Уотсона почти нет книг проходных, чем мало кто сможет похвастать.

Свой собственный путь он обозначил в первом же романе «Вложение» (1973), который немедленно вывел автора в соискатели престижной Премии имени Джона Кэмпбелла. Спустя два года французский перевод романа завоевал на родине Жюля Верна высшую награду — приз Apollo. Этот яркий пример «лингвистической science fiction» вызывает в памяти плеяду великих предтеч-соотечественников автора, от Льюиса Кэрролла до Толкина.

«Вложение» — это глубокая, многоплановая и притом отлично «организованная» книга о языке. О его силе и ограниченности, неизбежной при попытках адекватно описать все богатство окружающего мира, о его уникальной миссии — служить мостом общения, и о гипотетических возможностях языка творить реальность, а не только ее описывать. Герои, будь то группа детей, в экспериментальных целях изучающих некий искусственный язык, или племя индейцев, с помощью природного психотропного снадобья возвратившихся к забытому исконному языку, а также инопланетяне, стремящиеся понять (а не просто изучить) язык землян с целью установления Контакта, — все они активно вторгаются в реальность, меняя ее, как это делает наблюдатель или прибор в квантовой физике.

После такого многообещающего дебюта романы пошли один за другим, но скоро и читателям, и критикам стало ясно: поднятую в самом начале планку Уотсон опускать не собирается.

В следующем романе «Набор для Ионы» (1975) автор снова озабочен философской проблемой общения. Только на сей раз это контакт не с космическими пришельцами, а со своими же, земными, «иносуществами»: с китами, в мозг которым имплантированы образцы человеческих мыслей. Причем подопытные киты знакомятся с представлениями о мироздании не рядового человека, а ученого-астронома, только что сделавшего важное и обескураживающее открытие: известная нам Вселенная — не более чем «тень», «эхо» реального мира, а сами мы — выходит, вообще фантомы, призраки…

Затем появляются три романа — «Инопланетное посольство», «Марсианский инка» и «Чудесное посещение», посвященные Контакту уже космическому. Если вдобавок сообщить, что в книгах речь идет об НЛО, боюсь, после такой антирекламы серьезный читатель книгу и раскрывать не станет. И прогадает! Ведь это в той же мере романы о «летающих тарелочках» и «контактах с гуманоидами», что и «Конец детства» Артура Кларка или «Пикник на обочине» братьев Стругацких. Для Уотсона НЛО не более чем знак, символ неведомого космического Сверхразума, и намерения загадочных визитеров весьма далеки от традиционных мессий уфологических сочинений.

Особняком стоит в творчестве Уотсона роман, написанный в соавторстве с женой и впервые вышедший во Франции в 1976 году. Некоторое время писатель даже не мог найти издателя для книги — всех отпугивало название: «Машина оргазма»! Между тем проблема, как оказалось, была только в названии (на английском роман вышел в 1982 году под названием «Фабрика женщин»). Потому что. это вполне умеренная сатира на эксплуатацию женщин в современном обществе, вряд ли способная шокировать даже выпускниц английских частных пансионов.

Постепенно Уотсона все более захватывали философские абстракции, мифологические и культурологические идеи и символы — весь этот круговорот «умирания-рождения», информации-энтропии, объективного-субъективного — и куда меньше заботили такие элементы, как сюжет, образы героев или социальная привязка. Он, как библейский Иона, оказался в чреве кита, которого кто-то назовет «метаструктурой», а другие — просто заумью. Хотя нужно отдать должное писателю: его книги становятся все менее понятными, но читать их по-прежнему здорово!

В романе «Сады наслаждений» (1980) автор материализует сюрреалистические фантазии великого Босха (они стали реальностью на далекой планете, некогда заселенной колонистами с Земли). Все изысканно, богато, продуманно и… дальше этой «материализации духов» автор не пошел — то ли не знал, что со всем этим делать, то ли игра в конструирование нового мира прискучила самому конструктору. Еще большим «холодком» веет от «Охотника за смертью» (1981) — социальной утопии, в которой мир и гармония достигаются за счет внутреннего примирения каждого члена общества с неизбежностью смерти. Сама она превращена в некий значимый социальный ритуал, в «институт», после чего процесс умирания протекает для жителей утопии без особых душевных травм — как своего рода торжественно обставленный уход на заслуженный отдых.

В 1984–1985 годах вышла трилогия Уотсона «Черный поток», вызвавшая, пожалуй, наибольшие споры. Дело в том, что уже название первого тома — «Книга Реки» (последующие озаглавлены, соответственно, «Книга Звезд» и «Книга Живого») — рождает у читателя ассоциацию с другой знаменитой серией книг о Речном мире. Однако обвинений в плагиате Уотсон мог не опасаться: с творением американского коллеги Филипа Хосе Фармера его книги если что и роднит, то, пожалуй, только название. Правда, и его Река тоже не совсем обычная, и мифологического, символического в ней не меньше, чем в фармеровской.

Сага Уотсона начинается как фантастика социальная. Автор противопоставляет два общества, разделенные непреодолимой границей-Рекой: патриархальное и феминистское. Однако уже ко второму тому повествование раскручивается в конфликт поистине вселенский, читатель вместе с героиней оказывается ввергнут в космическое столкновение каких-то непостижимых высших сил, называющих себя Червем и Богомыслью. Героине предстоит пройти через цепь приключений, пережить уже много раз помянутые мифологические «смерть-рождение», прежде чем она осознает свое место в этом мире и свою ответственность перед соплеменниками, которым «высшие» уготовили незавидную судьбу.

И в заключение несколько слов еще об одном романе, с названием которого произошел форменный конфуз. Хотя виноваты в том читатели — американские фэны.

«Путешествие Чехова» — действительно, странный выбор названия для научно-фантастического романа. Собственно, удивляться впору было бы нашему читателю: Чехов — и фантастика? Для американского как раз все было ясно: очевидно, очередная книга по мотивам популярного теле- и киносериала «Звездный путь», среди постоянных персонажей коего значится некий член экипажа звездолета «Энтерпрайз» Павел Чехов (или Чеков). Забавно было читать в рецензиях подобные перлы: «Открывая книгу, сразу же забудьте о русском члене команды «Энтерпрайза», постарайтесь лучше вспомнить, что вам известно о русском писателе и драматурге начала века». Фантастический роман Уотсона — действительно об авторе «Чайки» и «Вишневого сада»; правда, наворочено вокруг Антона Павловича… одним словом, фантастика!

Судите сами. Некая советская кинокомпания для пущего эффекта предлагает герою совершить мысленное путешествие в прошлое на «психомашине времени», чтобы встретиться с реальным Чеховым. Однако появление ее в России 1908 года вызывает природный катаклизм в небе над сибирской рекой Подкаменная Тунгуска. И что интересно — реального Антона Павловича известие о взрыве так заинтересовало, что он отложил на время недописанное и всецело отдался изучению загадочного «феномена»… Уотсон, в отличие от американских фэнов закончивший Оксфорд, развесистой клюквы избегал и к нашим историческим реалиям отнесся предельно корректно.

И вообще, для него, как всегда, сюжет — не главное. Главное — мысль. А поразмышлять по прочтении книги будет над чем: тут и философия истории, и проблема «исторической объективности» (да есть ли такая?), и еще одна, особенно понятная читателям на родине Чехова — проблема вмешательства в ход истории…

Романы Уотсона 1990-х годов не вызывали такого интереса, как его ранние работы. Не хочется верить, что поклонники его творчества так и не дождутся возвращения писателя из интеллектуального лабиринта, в который он сам себя загнал. Ведь он умел быть не только «непонятным», но и классным! Смог же Иона наконец вырваться из чрева кита.

Вл. ГАКОВ

БИБЛИОГРАФИЯ ИЭНА УОТСОНА

(Книжные издания)

________________________________________________________________________

1. «Вложение» (The Embedding, 1973).

2. «Набор для Ионы» (The Jonah Kit, 1975).

3. «Марсианский инка» (The Martian Inca, 1977).

4. «Инопланетное посольство» (Alien Embassy, 1977).

5. «Чудесное посещение» (Miracle Visitors, 1978).

6. Сб. «Мир бога» (God’s World, 1979).

7. Св. «Очень медленная машина времени» (The Very Slow Time Machine, 1979).

8. «Сады наслаждений» (The Gardens of Delight, 1980).

9. «Охотник за смертью» (Deathhunter, 1981).

10. В соавторстве с Майклом Бишопом — «Под небесным мостом» (Under Heaven’s Bridge, 1981).

11. «Фабрика женщин» (The Woman Factory, 1982).

12. Сб. «Солнечный удар» (Sunstroke, 1982).

13. «Путешествие Чехова» (Chekov’s Journey, 1983).

14. «Обращенные» (Converts, 1984).

15. «Книга Реки» (The Book of the River, 1984).

16. «Книга Звезд» (The Book of the Stars, 1985).

17. «Книга Живого» (The Book of Being, 1985).

18. Сб. «Медленные птицы» (Slow Birds, 1985).

19. Сб. «Книга Пэна Уотсона» (The Book of Ian Watson, 1985).

20. «Королевская магия, ферзевая магия» (Queenmagic, Kingmagic, 1986).

21. Сб. «Злая вода» (Evil Waters, 1987).

22. «Власть» (The Power, 1987).

23. «Вавилонские блудницы» (Whores of Babylon, 1988).

24. «Огненный червь» (The Fire Worm, 1988).

25. «Мясо» (Meat, 1988).

26. Сб. «Ритуалы no спасению имущества» (Salvage Rites, 1989).

27. «Мухи памяти» (The Flies of Memory, 1990).

28. «Инквизитор» (Inquisitor, 1990).

29. Сб. «Слезинки Сталина» (Stalin’s Teardrops, 1991).

30. «Урожай Счастливчика» (Lucky’s Harvest, 1993).

31. «Космическая морская пехота» (Space Marine, 1993).

32. Сб. «Пришествие Вертумнуса» (The Coming of Vertumnus, 1994).

33. «Падшая Луна» (The Fallen Moon, 1994).

34. «Арлекин» (Harlequin, 1994).

35. «Дитя Хаоса» (Chaos Child, 1995).

36. «Трудные вопросы» (Hard Questions, 1996).

37. «Оракул» (Oracle, 1997).

38. Сб. «Великое бегство» (The Great Escape, 2002).

Стивен Бакстер

ШИИНА-5

Иллюстрация Владимира ОВЧИННИКОВА

Шиина не хотела, чтобы это случилось. Конечно, не хотела — требования миссии она знала не хуже остальных, столь же хорошо, как и сам Дэн. У нее имелись обязанности перед NASA. И она это понимала.

Но такой поступок казался ей очень правильным.

Он приплыл после охоты.

Ночь кончилась. Пухлый огненный шар солнца уже засверкал над поверхностью воды.

Кальмары выплывали из кораллов и зарослей водорослей, где они кормились. Стайки сбивались в группки, которые постепенно образовали стаю примерно в сотню голов.

«Ухаживай за мной. Ухаживай за мной».

«Смотри, какое у меня оружие!»

«Я сильный и яростный».

«Держись подальше! Она моя!..»

То был древний язык головоногих, язык сложных узоров на коже, ее текстуры, поз — слов о сексе, опасности и пище. Шиина плыла в стае и пела от радости.

Но вот в воде мелькнула тень.

Дозорные немедленно приняли позы маскировки или стали блефовать, выкрикивая ложь приближающемуся хищнику.

Шиина знала, что настоящих хищников здесь быть не может. А тень — не более чем машина, наблюдатель NASA.

Темный силуэт подкрался ближе и поднырнул под стаю. Так поступила бы настоящая барракуда, намереваясь ворваться в ее середину.

От стаи отделился сильный самец. Он развел в стороны все восемь рук, поднял два сильных щупальца, и его зеленые бинокулярные глаза уставились на фальшивую барракуду. На коже запульсировали узоры из светлых и темных пятен. «Посмотри на меня. Я большой и яростный. Я могу тебя убить». Самец медленно и осторожно подбирался к барракуде, пока не оказался совсем рядом.

В последний момент барракуда неуклюже развернулась.

Но слишком поздно.

Два длинных щупальца метнулись вперед, шишечки присосок коснулись шкуры барракуды и прочно закрепились. Восемь сильных рук самца обвили тело барракуды, а его кожа от возбуждения потемнела. Он ударил барракуду клювом, отыскивая мясо.

И он нашел его. Шиина увидела кусочки рыбы — добычу, подброшенную Дэном.

Кальмар стал погружаться, не выпуская добычи. Шиина присоединилась к нему. Прохладная вода струилась сквозь ее мантию, придавая пикантность первобытному наслаждению удачной охотой — несмотря на всю ее искусственность.

…Именно тогда это и произошло.

Когда Маура Делла неуклюже пролезла в лабораторию через шлюз, запах освежителя ее просто ошеломил.

— Добро пожаловать в «Океанскую лабораторию», мисс Делла, — приветствовал ее морской биолог Дэн Истебо — толстый, страдающий одышкой, настойчивый, лет тридцати, с вечной бутылочкой колы в руке и копной рыжих волос. Типичный придурковатый ученый, если судить по внешности.

Маура отыскала перед приборной панелью свободный стул — каркас, обтянутый тканью, которую неоднократно латали клейкой лентой. Рабочая зона здесь представляла собой маленькую тесную сферу со встроенными в стены приборами и оборудованием. Негромко, словно пульсируя, попискивал сонарный маячок.

Ощущения замкнутого пространства и тяжести воды над головой были ошеломляющими.

Она подалась вперед, заглядывая в маленькие смотровые окошки. Серую пустую воду пронизывали солнечные лучи. Маура увидела стаю кальмаров, плывущих в замысловатом строю.

— Кто из них Шиина-5?

Дэн указал на мягкий экран, встроенный в свободный участок стены.

Обтекаемое торпедообразное тело сочного оранжевого цвета с черными крапинками. По бокам изящно изгибаются похожие на крылья плавники.

«Космический Кальмар, — подумала Маура. — Единственный моллюск, включенный в штатное расписание NASA».

— Sepioteuthis sepioidea, — сказал Дэн. — Карибский рифовый кальмар. Длиной примерно с вашу руку. Кальмары, как и все головоногие, принадлежат к типу моллюсков. Но у кальмаров нога моллюска превратилась в воронку, ведущую в мантию — вот здесь, — а также в руки и щупальца. В полости мантии находятся внутренности и жабры. Проходящую сквозь мантию воду Шиина может использовать для перемещения, действуя, как реактивный двигатель.

— Откуда вы знаете, что это она?

Дэн снова ткнул пальцем в экран:

— Видите выпуклость между глаз, вокруг пищевода?

— Это ее улучшенный мозг?

— Нервная структура кальмаров отличается от нашей. У Шиины два нервных шнура, проходящих сквозь все тело, подобно рельсам, и усеянных парами ганглий — нервных узлов. Передняя пара ганглий увеличена и является долями мозга. Мы генетически модифицировали Шиину и ее прабабушек…

— Чтобы получить умного кальмара.

— Мисс Делла, кальмары и так умны. Они эволюционировали — очень давно, еще в юрский период, — состязаясь с рыбами. У них есть органы чувств, реагирующие на свет, запах, вкус, прикосновение, звук — включая инфразвук, а также гравитацию, ускорение. Возможно, и на электричество. Шиина способна осознанно управлять узорами на своей коже. Может «рисовать» на ней ленты, полосы, круги, кольца, точки. И даже делать их движущимися.

— Эти узоры — их «речь»?

— Не только узоры на коже, но и ее текстура, и поза тела. Возможно, имеются еще и электрические или звуковые сигналы, но в этом мы не уверены.

— И для чего они применяют свою восхитительную сигнальную систему?

— Трудно сказать… Совместно они не охотятся. И живут всего пару лет, спариваясь лишь один-два раза. — Дэн почесал бороду. — Но мы сумели выделить некоторое количество первичных лингвистических компонентов, которые и составляют примитивную грамматику. Даже для «неулучшенного» кальмара. Но этот язык, похоже, очень беден. В нем нет ничего, кроме пищи, секса и опасности. Но у Шиины язык гораздо богаче, мы ведь обучаем ее. Мы сумели доказать, что областями мозга, отвечающими за обучение, являются вертикальная и находящиеся над ней передние доли, расположенные выше пищевода.

— И как вы это доказали?

Дэн поморгал.

— Отрезая кусочки кальмарьих мозгов.

Маура вздохнула. Факт прямо для телепередачи.

Они рассматривали Шиину. Два больших глаза — сине-зеленых, с оранжевым ободком — на несколько секунд взглянули в камеру.

Чужие глаза. И разумные.

Имеем ли мы право поступать так, вмешиваться в судьбу других разумных существ ради собственных целей, а ведь мы даже не понимаем, как признает сам Истебо, для чего кальмары используют речь? О чем они разговаривают?

Каково это — быть Шииной?

И в состоянии ли Шиина понять, что люди хотят сделать ее пилотом космического корабля, летящего к астероиду?

Он подплыл к ней — самец, одолевший врага. Одно из его щупальцев было оторвано после столкновения с кусочком металла.

Она знала, что так поступать нельзя. И все же у нее не было сил сопротивляться. Она ощутила, как на коже рождается новый узор — многоцветные крапинки, перемежающиеся белыми пятнышками. «Ухаживай за мной».

Он подплыл ближе. Шиина увидела, как дальний от нее бок самца стал серебристым — сигнал другим самцам: «Держитесь подальше. Она моя!» По мере того, как он поворачивался, цвета его тела менялись, и она видела, как крошечные мускулы сдавливают пигментные мешочки в коже.

И он уже протягивал к ней гектокотиль — модифицированную руку со стопочкой сперматофоров на конце.

Миссия, Шиина. Миссия. Программа! Миссия! NASA! Дэн!

Но животное внутри нее становилось все сильнее и нетерпеливее. И она раскрыла для самца свою мантию.

Его гектокотиль приблизился, метнулся внутрь и уложил иглообразный сперматофор у основания ее рук.

Потом самец извлек гектокотиль. Все завершилось.

Нет, не все. Она еще могла выбирать — ухватить сперматофор и поместить его в свой приемник для спермы или нет.

Она знала, что не должна этого делать.

Песни кальмаров вокруг нее пульсировали жизнью. Древние песни, которые пели еще до людей, до китов и даже до рыб.

Ее жизнь коротка — одно лето, максимум два, несколько спариваний. Но песни света и танца заставляли каждого кальмара сознавать, что он или она есть часть жизни, зародившейся в тех древних морях. И что их короткая трепетная жизнь столь же малозначительна и одновременно столь же важна, как серебристая чешуйка на рыбьем боку.

Шиина, обладая усовершенствованным мозгом, смогла понять это первой из всех головоногих. И все же это знал и каждый кальмар — на каком-то подсознательном уровне.

Однако Шиина уже не была частью этого живого сообщества.

Самец еще не успел отплыть, а ее уже охватили ошеломляющая печаль, одиночество и изолированность. И возмущение.

Она обхватила сперматофор руками и увлекла его в глубину мантии.

— Мне придется говорить за вас в Решающий Понедельник, — предупредила Маура Дэна. — И поставить на кон свою репутацию, чтобы спасти этот проект. Вы уверены, абсолютно уверены, что это сработает?

— Абсолютно, — ответил Дэн со спокойной убежденностью. — Послушайте, кальмары адаптировались к среде с нулевой гравитацией — в отличие от нас. И Шиина умеет охотиться в трехмерном пространстве, поэтому она способна управлять кораблем. Если вы захотите вывести существо, идеально приспособленное для космического полета, то им станет головоногий моллюск. К тому же она намного дешевле любого эквивалентного по возможностям робота…

— Однако у нас нет никаких планов по ее возвращению, — мрачно отметила Маура.

Дэн пожал плечами:

— Даже если бы такая возможность и была, ее жизнь слишком коротка… Надеюсь, публика воспримет прибытие астероида на околоземную орбиту как памятник Шиине. И еще, сенатор… каждую секунду своей жизни, с самого момента зачатия, Шиина знала свою цель. Ради нее она и живет. Ради своей миссии.

Маура угрюмо смотрела на Шиину, плавающую в стае.

«Нам придется это сделать, — подумала она. — И в понедельник я должна буду выбить финансирование проекта».

Если Шиина добьется успеха, то лет через пять она доставит на околоземную орбиту астероид, богатый органикой и другими материалами. Этого астероида хватит для полетов на другие планеты. Возможно, это спасет человечество.

«А если все более мрачные отчеты Госдепартамента о состоянии Земли хотя бы наполовину точны, то это может стать нашим последним шансом».

Но Шиина не доживет, чтобы увидеть результат.

Стая кальмаров сбилась в тесный строй и рванула прочь, быстро исчезнув из виду.

Шиина-5 зависла в центре корабля, где вода, проходящая сквозь ее мантию и омывающая жабры, была самой теплой и богатой кислородом. Устройства управления — набор приборов и механизмов, поддерживающий жизнь — виднелись перед ней темной массой, на поверхности которой помигивали огоньки.

Она давно обнаружила, как трудно отдыхать в одиночестве — без стаи, без спариваний, обучения и бесконечных танцев дневного света.

Не в силах успокоиться, она поплыла прочь от центра управления. По мере того как она поднималась, протекающая сквозь мантию вода становилась холоднее и беднее кислородом. Она различала еле слышимые звуки, издаваемые живыми существами — плавное и стремительное скольжение рыб, бормочущий шепот криля, которым питались рыбы, и шипение диатомей и водорослей, служивших кормом для криля. В космическом корабле Шиины материя и энергия двигались по большим замкнутым циклам, поддерживаемые солнечным светом и регулируемые, словно биение сердца, центральной машинерией.

Она достигла полупрозрачной стены корабля. Та была упругой и заросла водорослями; их длинные нити колыхало едва заметное течение.

За упругой мембраной сияло молочно-белое расплывчатое солнце, возле которого виднелся полумесяц. Она знала, что это и есть Земля, чьи великие океаны для нее сократились до капли.

Она позволила неторопливому китоподобному вращению корабля увлечь ее прочь от солнечного сверкания и заглянула в темноту, где увидела звезды.

Ее обучили распознавать многие звезды. Она использовала эти знания для определения своего положения в пространстве гораздо более точно, чем это смог бы сделать даже Дэн на далекой Земле. Но для Шиины звезды представляли собой нечто гораздо более значительное, чем просто навигационные маяки. Ее глаза имели в сотню раз больше рецепторов, чем глаза человека, и она видела в сотню раз больше звезд.

Для Шиины Вселенная была заполнена звездами, трепещущими и живыми. А галактика представлялась звездным рифом, зовущим ее промчаться вдоль всей его длины.

Но сейчас это видела только Шиина. Ее все сильнее охватывало чувство одиночества.

Плавая в звездном свете, Шиина баюкала своих еще неродившихся детей, нетерпеливо выбрасывая облака чернил, принимающие очертания самца с яркими и глупыми глазами.

Маура Делла оказалась вовлечена в этот проект потому, что в 2030 году, когда ресурсы планеты сократились до минимума, Земля превратилась в огромную банку с пауками.

Возьмем, к примеру, воду. Человечество стало потреблять больше пресной воды, чем ее падает на планету с дождями и снегом. В Азии и других регионах вспыхивали схватки из-за воды. В войне между Индией и Пакистаном был даже взорван атомный заряд.

Главной международной проблемой стала Антарктика, когда последний континент был «открыт» для полубезумной активности изголодавшихся по ресурсам наций. Этот конфликт расширялся с каждым месяцем.

И так далее.

С точки зрения Мауры, все важнейшие проблемы человечества имели в своей основе замкнутость мира, отсутствие новых рубежей.

Америка быстро катилась в ад. Давно обойденная Китаем, а теперь оказавшаяся и перед лицом военной угрозы, Америка отступила, стала испытывать отвращение к риску. Богатые укрылись в огромных бронированных анклавах, бедняки искали забвения в фантастических мирах виртуальной реальности, американские солдаты летали в бронированных вертолетах над зонами боев в Антарктике, а китайцы кишели на скованных льдом землях, которые им удалось захватить.

А в довершение всего — настолько сильным оказалось похмелье тех дней, когда Америка доминировала в мире — американцы оставались нацией, которую на Земле ненавидели почти все.

Ирония заключалась в том, что в небесах имелись любые ресурсы, которые только можно пожелать: астероиды, луны Юпитера и Сатурна, бесплатная энергия Солнца. Люди знали об этом десятилетия. Но и после семидесяти лет космических полетов никто так и не придумал достаточно дешевый и надежный способ выхода на орбиту, который бы сделал разработку этих небесных богатств экономически выгодной.

Теперь же Дэн Истебо, чокнутый ученый из NASA, придумал способ, как пролезть в бутылочное горлышко. Он создал Космического Кальмара, способного изменить орбиту одной из этих летающих гор.

Мауру совершенно не волновало, каковы его личные мотивы, ее заботило лишь то, как она сможет употребить предложения Дэна во благо Земли.

Поэтому, когда Дэн пригласил ее для разговора к себе в JPL[5], она согласилась немедленно.

Один из экранов, встроенных в стену, показывал сине-зеленый космический корабль, приближающийся к астероиду. Астероид был бесформенным и почти черным. Кратеры и трещины на его пыльной поверхности были словно вырублены солнечными лучами.

— Расскажите, что я получу за свои деньги, Дэн.

Ученый взмахнул пухлой рукой:

— Околоземный астероид 2018JW, называется Рейнмут. Глыба из камней и льда около полумили в поперечнике. — Дэн был возбужден, его голос срывался, лоб покрылся капельками пота. — Маура, это именно то, что нам нужно. Миллиард тонн воды, силикатов, металлов и сложной органики — амины, азотистые основания. Даже Марс беднее этого астероида, если считать килограмм на килограмм…

Дэн Истебо живет не в свое время, подумала Маура. Он наверняка предпочел бы работать здесь в 60-е и 70-е, когда наука была королевой и планировался запуск безумно дорогих знаменитых космических зондов — «Викинг», «Вояджер», «Галилео».

Но сейчас подобное невозможно.

JPL создавалась как военная исследовательская лаборатория, и армия вернула ее себе в 2016 году.

Однако от наследства NASA внутри JPL нельзя было избавиться немедленно, пока одинокие и заброшенные «Вояджеры» все еще попискивали радиосигналами на границе Солнечной системы. И Дэн Истебо использовал это наследство на полную катушку, создавая внутри военной организации своих Космических Кальмаров. А ведь он, поняла Маура, и ее бы генетически изменил и засунул в ящик, если бы это входило в его планы.

— Расскажите мне еще раз, почему мы должны пригнать эту глыбу на орбиту вокруг Земли, — сказала она.

— Орбита Рейнмута близка к земной. Но это означает, что астероид не очень часто доступен для миссий с низкими затратами энергии; обе орбиты напоминают пару часов, идущих слегка вразнобой. До подобных небесных тел вовсе не так легко добраться, как полагают некоторые энтузиасты. Нам придется ждать еще сорок лет, прежде чем мы сможем повторить траекторию Шиины.

— Или вернуть ее домой.

— Да. Но это к делу не относится.

Не относится! Да ни черта он не понимает. Во всем проекте это самый трудный момент для преподнесения его парламенту и публике…

Сквозь полупрозрачный пол Шиина видела зернистый серо-черный грунт. Дэн сказал ей, что это вещество старше океанов Земли. А сквозь изогнутые стены корабля она различила зазубренный горизонт этого мирка — всего в десятках метров от нее.

Ее мир. Она запульсировала от гордости.

И еще она знала, что наконец-то готова.

Шиина отложила яйца.

Они были заключены в студенистые мешки — сотни яиц в каждом. Здесь, разумеется, не было нерестилищ. Поэтому она уложила мешки с яйцами на приборы в центре миниатюрного океана, который теперь находился на поверхности Рейнмута.

Подплывали рыбки, тыкались в яйца. Она наблюдала за ними, пока не убедилась, что рыбам не по вкусу защитный студень, который для этого и предназначался.

Всего этого камеры Дэна не видели. Она не сказала ему о том, что сделала. Она не могла покинуть свою тюрьму, но могла исследовать мир за его пределами.

Из корабля вылезли маленькие роботы-светлячки, осторожно прокладывая себе дорогу по поверхности астероида. Каждый был нагружен миниатюрными инструментами — изящными, как коралл, и совершенно недоступными ее пониманию.

Зато сами светлячки находились под ее контролем. Для этого она использовала похожее на перчатку устройство дистанционного управления, куда всовывала длинные руки, направляя деликатные движения каждого робота.

…Вскоре вылупились малыши, один за другим выбираясь из растворяющихся яиц. Они плавали вокруг — настороженные, активные, любопытные. Выпуская струйки воды, она направляла их к зарослям водорослей.

Пока малыши кормились, ее ждала работа.

Шиина собрала роботов на одном из полюсов Рейнмута. И там — терпеливо, кусочек за кусочком, она заставила их собрать маленькую химическую фабрику: трубы, баки, насосы и устремленное в небо сопло. Энергией ее обеспечивали драгоценные панели солнечных батарей, разложенные на пыльном грунте.

Фабрика начала работать. Бурильщики добывали поверхностный реголит и спрятанные под ним скальные породы и лед. Процессы химического разделения отфильтровывали метановый лед и складывали его про запас, в других процессах высвобождался водяной лед, который плавился и направлялся в ячейки электролиза, где разлагался на кислород и водород.

Все это казалось Шиине замечательным! Взять камни и лед — и превратить их в другие вещества! Но Дэн пояснил, что это старая и трудоемкая технология, которую люди используют в несколько раз дольше, чем даже его долгая жизнь.

Разрабатывать астероид легко. Надо лишь добраться до него и начать.

Тем временем малыши росли поразительно быстро, превращая половину съеденной пищи в массу тела. Она видела стычки юных самцов: «Я большой и яростный. Посмотри на мое оружие. Посмотри на меня!»

Почти вся молодь была глупой. И лишь четверо оказались похожи на нее.

Она уже начала стареть. Она уставала. Тем не менее Шиина учила четверых малышей тому, как надо охотиться. Она рассказывала им о рифе, о множестве существ, которые там живут и умирают. И еще она учила их языку — абстрактным знакам, которым ее обучил Дэн. Вскоре их мантии запестрели вопросами. Кто? Почему? Где? Как?

У нее не всегда находились ответы. Но она показывала машины, сохраняющие жизнь, рассказывала о звездах и Солнце, о природе мира и необъятной Вселенной. И о людях.

Настал момент, когда конструкция на полюсе оказалась готова к испытаниям.

Под управлением Шиины, щелкнув, открылись простые клапаны. Газообразные метан и кислород рванулись в прочную камеру сгорания и вспыхнули. Глазами робота Шиина видела, как из камеры вырвались продукты сгорания — ледяные кристаллы. Искрясь в солнечных лучах, они помчались в космос идеально прямым столбом. То был красивейший огненный фонтан.

И еще Шиина ощутила мягкую тягу ракеты — огромные волны, медленно пульсирующие сквозь воду.

Метановая ракета, зафиксированная на оси вращения астероида, постепенно столкнет Рейнмут с орбиты и направит его в сторону Земли[6].

Дэн сообщил ей, что в NASA празднуют это событие. Он не сказал прямо, но Шиина сама поняла: радуются в основном тому, что она завершила свою работу до того, как умерла.

Теперь она больше не нужна. Во всяком случае, людям.

Молодежь быстро сообразила, что Шиина и остальная молодь скоро истощат ресурсы своего единственного обиталища. В тесно замкнутых циклах воспроизводства уже наблюдалось несколько проблем: непредсказуемые скачки численности в популяции планктона.

Дети Шиины оказались очень сообразительными. И скоро они смогут мыслить так, как не способна она сама.

Они сказали, что, может быть, имеет смысл не только ремонтировать стены их жилища, но и расширять их. Скажем, построить новые купола и наполнить их водой.

Шиина, обученная лишь для свершения своей миссии, нашла подобную мысль весьма странной. Но им не хватало рыбы, а рыбе постоянно не хватало криля. Вода стала затхлой и перенаселенной.

Все это было неправильно.

Поэтому умные дети Шиины стали охотиться на своих глупых братьев и сестер, поедая их вялые тела одно за другим, пока не остались только эти четверо и Шиина.

Когда разразился скандал, Дэн Истебо сидел в своей каморке в научном крыле JPL и следил за ходом сетевой конференции.

Маура Делла нависла над ним, испепеляя взглядом.

Дэн коснулся экрана, закрывая канал связи.

— Сенатор…

— Вы задница, Истебо!.. Давно вы знаете о том, что произошло?

Он вздохнул:

— Не очень. Недели две.

— А до запуска вы знали, что она беременна?

— Нет. Клянусь. Если бы знал, то отменил бы миссию.

— До вас еще не дошло, Истебо? Мы как раз добились того, что сентиментальная публика готова примириться со смертью Шиины. Но теперь все изменилось… Мы не можем допустить, чтобы астероид показался на околоземной орбите с грузом трупов разумных кальмаров!

Дэн закрыл глаза.

— Полагаю, нет смысла намекать, насколько глупо мы поступим, если остановим все именно сейчас. Мы уже потратили деньги. На Рейнмуте смонтирована установка. Она работает. Осталось лишь дождаться результата. Ведь мы достигли цели.

— Это не имеет значения, — негромко и с сожалением проговорила она. — Люди… нерациональны, Дэн.

— А как же будущее, как же великая цель?

— Мы до сих пор участвуем в гонке между возможностью и катастрофой. Придется начать сначала. Отыскать другой способ.

— У нас был единственный шанс. И мы только что проиграли гонку.

— Очень надеюсь, что нет, — угрюмо возразила она. — Прослушайте, сделайте это… порядочно. Позвольте Шиине спокойно умереть. А потом выключите двигатель.

— А как же ее дети?

— Мы ведь все равно не сможем их спасти, не так ли? — холодно осведомилась она. — Я лишь надеюсь, что они нас простят.

— Сомневаюсь, — буркнул Дэн.

Вода, струящаяся сквозь ее мантию, была мутной и вонючей. Она дрейфовала, расслабив ноющие руки и мечтая о самце с яркими и глупыми глазами.

Но молодежь не давала ей покоя.

«Близкая опасность. Ты умрешь. Мы умрем». На их телах мелькали быстрые сигналы, которыми пользовались охраняющие стаю часовые, предупреждая о приближении хищника.

Здесь, разумеется, никаких хищников не было. Кроме самой смерти.

Она пыталась объяснить им это. Да, все они умрут — но ради великой цели, чтобы Земля, NASA и океан выжили. То был величественный образ, достойный, чтобы ради него пожертвовали жизнью.

Но они ничего не знали о Дэне, NASA и Земле.

«Нет. Ты умрешь, мы умрем».

Они походили на нее. Но в некоторых отношениях были ближе к отцу. Яркому. И первобытному.

Дэн Истебо освободил свой стол. Он готовился перейти в компанию по геноинженерному биовосстановлению в Африке. В JPL он задержался лишь для того, чтобы увидеть смерть Шиины, и данные телеметрии подсказывали, что его ожидание не затянется.

А затем радиотелескопы сети «Дальний космос» отвернутся от астероида, и все, что последует за этим, станет разворачиваться во мраке и холоде. И черт с ним.

…На экране появилось новое изображение. Кальмар, сигналящий ему: «Посмотри на меня. Дэн. Посмотри на меня. Дэн. Дэн. Дэн».

Он не поверил своим глазам.

— Шиина?

Ему пришлось подождать долгие секунды, пока это единственное слово, ставшее образом, передавалось сквозь разделяющее их пространство.

Шиина-6.

«Умирать. Вода. Вода умирать. Рыба. Кальмар. Опасность близко. Почему?»

Он понял, что молодая самка говорит о биосфере корабля. И она хочет, чтобы Дэн помог ей.

— Это невозможно.

«Нет». Эти бездонные черные глаза. «Нет. Нет. Нет». Тело самки расцвело метелью узоров, на ее коже запульсировали ленты и полосы, голова наклонилась, руки поднялись. «Я большой и яростный. Я рыба-попутай, морская трава, камень, коралл, песок. Я не кальмар, не кальмар, не кальмар».

Он не придумал для Шиины-5 символ, обозначающий «ложь», но этот кальмар, находящийся за миллионы миль от него, изо всех своих сил бомбардировал его ложью.

Но ведь Дэн сказал правду.

Или нет? Как, черт побери, можно продлить фиксированный срок службы замкнутой системы жизнеобеспечения внутри водного шара?

Но ведь она не обязана оставаться замкнутой, понял он. Потому что корабль лежит на астероиде, где полно любого сырья. Именно в этом и заключался смысл миссии.

Его мозг энергично заработал, размышляя над новой проблемой.

Однако добиться результата будет чертовски трудно. И ради чего? Зарплату в NASA ему перестанут платить со дня на день, а солдафонам, вернувшим себе JPL, нужно лишь запускать на низкие околоземные орбиты военные спутники.

Честно говоря, он уже предвкушал переезд в Африку. Он станет жить в комфорте, под куполом Браззавиля, далеко от районов вероятных глобальных конфликтов. Да и работа там будет постоянная. И никаких тебе этических двусмысленностей.

Так почему же ты медлишь, Истебо?..

— Я тебе помогу, — сказал он. — И что они со мной могут за это сделать?

Последнюю фразу он переводить не стал.

Кальмар отвернулся от камеры. А Дэн взялся за телефон.

Шиина-6 была самой умной из молодых.

Ее ждало очень много работы.

Она научилась пользоваться системами дистанционного управления и направлять роботов в нужные места на астероиде. Бурильное оборудование было переналажено на поиск питательных веществ для фитопланктона — нитратов и фосфатов.

Даже в самом замкнутом мире нужно было многое сделать. Дэн показал ей, как поддерживать воду чистой, прогоняя ее через фильтры с активированным углем. Однако отработанный уголь нужно было заменять на астероидный материал, обугленный концентрированными солнечными лучами. И так далее.

Со временем экосистема корабля стабилизировалась. До тех пор, пока работают машины, в нем сохранится и жизнь.

Но он был слишком мал. Ведь он был рассчитан на обеспечение нужд всего одного кальмара. Поэтому роботы разобрали фабрику на полюсе и начали собирать новые двигатели, обеспечивать новые потоки сырья и изготовлять листовой пластик из материала астероида.

Вскоре были возведены четыре новых корабля, соединенные туннелями — по одному для каждого из умных детей Шиины. Диатомеи и криль радостно плодились и размножались. Большой объем потребовал больше энергии, поэтому Шиина увеличила площадь солнечных батарей.

Новые корабли сами напоминали живые существа, которые размножаются почкованием.

Однако на подходе было новое поколение головоногих — во всех кораблях висели мешочки с яйцами, приклеенные к камням.

Шиина поняла, что конца этому не будет: новые поколения молоди и новые помещения, пока весь астероид не окажется заполнен, а ресурсы его использованы до конца. И что тогда? Неужели они в конце концов накинутся друг на друга?

Но Шиина-6 уже начала стареть. Такие вопросы могут подождать поколение-друтое.

А Шиина-5 посреди всей этой бурной деятельности становилась все слабее. Вокруг нее собрались дети.

— Смотрите на меня, — сказала она. — Ухаживайте за мной. Любите меня.

Последние невнятные слова, изображенные расплывчатыми символами на покрывшейся пятнами коже, упрямая попытка принять нужную позу, напрягая обессилевшие мускулы.

Шиина-6 приблизилась к матери. Что видели эти тускнеющие глаза? Неужели это правда, что она вылупилась из яйца ё беспредельном океане, где охотились, сражались, плодились и умирали сотни — тысячи, миллионы — кальмаров?

Шиина-5 бесцельно дрейфовала, и слабое притяжение Рейнмута стало увлекать ее ко дну.

И дети Шиины набросились на нее, разрывая клювами остывающую жесткую плоть.

Дэн Истебо встретился с Маурой Деллой еще раз — пять лет спустя.

Встреча произошла у входа в экодом Хьюстона в душный августовский день. Африканский проект Дэна потерпел крах, когда экотеррористы взорвали бомбу под куполом Браззавиля (два американца были убиты), и он вернулся в Хьюстон, свой родной город.

Он пригласил ее в свой дом — вблизи центра города, на юге. То было современное жилище — бронированная коробка с замкнутой системой жизнеобеспечения.

Когда она сняла маску-респиратор, он был потрясен: ее лицо сильно исхудало, а кожа на нем напоминала щербатую поверхность Луны.

— Экологическое оружие? — спросил Дэн. — Очередная созданная в Китае эпидемия, избирательно поражающая белых американцев?

— Нет. — Она выдавила улыбку. — Просто авария в замкнутой экологической системе. Прионная чума[7]. — Она допила пиво и достала несколько распечатанных цифровых фотографий. — Вы это видели?

Дэн прищурился. Нечеткое изображение зеленой сферы. Пояснительная надпись NASA на обороте гласила, что снимки сделаны космическим телескопом «Хаббл-2».

— А я и не знал, что «Хаббл-2» все ещё работает.

— Работает, но не для науки. С его помощью мы наблюдаем за китайской лунной базой. Но какой-то тип в Госдепартаменте решил, что нам все-таки нужно приглядывать за… за этим.

Она протянула ему стопку распечаток. Это оказались данные, полученные спектрографами и сенсорами дистанционного наблюдения. Если верить тому, что он сейчас видел, то они зарегистрировали летающий в космосе водяной шар, внутри которого проходят реакции, основанные на хлорофилле.

— Боже мой, — пробормотал он. — Так они выжили! Но как, черт побери?

— Вы же сами их всему научили, — процедила она.

— Но такого я не ожидал! Похоже, они переделали весь чертов астероид.

— Это еще не все. У нас есть доказательства, что они летали на соседние астероиды. Видимо, на метановых ракетах.

— Наверное, они забыли о нас…

— Сомневаюсь. Взгляните на это.

То был доплеровский анализ Рейнмута, исходного астероида. Он перемещался. Дэн попытался интерпретировать цифры.

— Я не могу делать в уме расчеты по орбитальной механике. Куда эта штуковина направляется?

— Угадайте.

Молчание.

— Зачем вы приехали ко мне?

— Мы собираемся послать им сообщение. На языке знаков, который вы разработали для Шиины. И хотим получить разрешение использовать в нем ваше имя.

— А мне позволят одобрить содержание? — спросил Дэн.

— Нет.

— Что вы им скажете?

— Будем просить прощения. За то, как мы поступили с Шииной.

— Думаете, это сработает?

— Нет. Они такие же хищники, как и мы. Только умнее. Как бы мы поступили?

— И все же мы должны попробовать.

Маура начала собирать свои материалы.

— Да, — согласилась она. — Мы должны попробовать.

Когда водный мир приблизился, выплывая из темноты, Шиина-46 проплыла через сердце переделанного Рейнмута.

На каждом иерархическом уровне образовывались, сливались и разделялись, неутомимо комбинируясь, мыслестаи — мерцающее сияние группового сознания, пульсирующего во всем миллионном сообществе головоногих, подобно отблескам солнечного света на поверхности воды. Но эти великие стаи забыли свои песни-мечты о Земле и далеком прошлом и пели теперь о лежащем впереди непостижимо огромном и далеком будущем.

Шиина-46 была практична.

Сделать предстояло многое, а требования об экспансии не прекращались: например, послать больше пакетов для колонизации на ледяные шары вокруг внешних планет или провести дополнительные исследования больших ледяных миров, расположенных на орбитах вдали от центрального источника тепла.

Тем не менее она оказалась заинтригована. Неужели это действительно та самая Земля? Родной дом легендарного Дэна и NASA?

Если это так, то, на взгляд Шиины, очень неуютно быть человеком и обитать в заключении под тонким слоем воздуха, покрывающим Землю.

Но откуда кальмары прилетели, значения не имело. Главное — куда они направляются.

Рейнмут вышел на орбиту вокруг водного мира.

Великие иерархии разумов временно распались, и головоногие отдались радостному безумству празднования: «Ухаживай за мной. Ухаживай за мной. Посмотри на мое оружие! Я сильный и яростный. Держись подальше! Не приближайся! Она моя!..»

Все катилось в ад с поразительной и удручающей скоростью. По всей планете люди умирали в конфликтах и экологических катастрофах, которые никто уже давно не пытался остановить — еще до первого крупного обмена ядерными гостинцами.

Но Дэну хотя бы довелось увидеть, как Рейнмут выходит на низкую околоземную орбиту.

Выглядело все так, словно цель его давнего проекта наконец-то достигнута. Но он знал, что огромный артефакт, висящий в небесах, подобно мерцающей, зеленой и полупрозрачной Луне, не имеет к нему никакого отношения.

Поначалу он выглядел мирно на фоне оранжевого, затянутого смогом неба. Даже красиво. На его боках переливались символы языка кальмаров, видимые с Земли. Некоторые Дэн даже с трудом прочел.

Он знал, что они делают — взывают к своим дальним родственникам, которые все еще могли населять океаны.

Но Дэн также знал, что эта попытка обречена на провал. В земных океанах почти наверняка не осталось кальмаров: их или выловили, или они умерли от голода и отравления, когда погиб планктон, отравленный «красными приливами»[8].

Населяющие Землю нации на время оставили свои экономические, этнические, религиозные и прочие склоки и попытались отреагировать на эту угрозу из космоса. Они снова попробовали начать диалог. А потом расконсервировали старую шахту и запустили ракету с ядерной боеголовкой.

Но боеголовка просто пронзила водяную сферу, не оставив на ней и следа.

Впрочем, это уже не имело значения. У Дэна еще оставались источники, которые поведали ему, что следы деятельности кальмаров обнаружены во всем поясе астероидов, на ледяных спутниках — Европе, Ганимеде, Тритоне и даже в кометном облаке Оорта, на самой границе системы.

Они распространялись экспоненциально, со скоростью взрыва.

Какая ирония, подумалось ему. Мы послали туда кальмара, чтобы получить толчок для экспансии в космос. А теперь, похоже, они начали собственную экспансию.

Но они всегда больше подходили для космоса, чем мы. Словно эволюционировали именно в этом направлении. Словно ждали, пока появимся мы, пока поднимем их с планеты, дадим им первоначальный толчок.

Словно именно это было нашим единственным предназначением.

Интересно, помнят ли они его имя?

Первый из полупрозрачных кораблей начал садиться, возвращаясь в пустые океаны Земли.

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

Дмитрий Янковский

ТАРЕЛКА КРЕПКОГО БУЛЬОНА

Иллюстрация Сергея ГОЛОСОВА

Я сидел на берегу и поглядывал, как океан лениво набегает на разноцветную гальку. Честно говоря, не было в нем ничего океанского. Нормальный океан должен вздымать волны, как на Гавайях, а не плескать пеной, словно вода в покачнувшемся тазике. Если бы не площадь в девяносто процентов от площади всей планеты, его стыдно было бы и назвать океаном. Так, лужа, с максимальной глубиной в двадцать четыре метра. Прогретый и крепко просоленный бульон. К тому же без фрикаделек.

Может, какие-нибудь фрикадельки и могли бы завестись в нем через пару миллиардов лет, но пока лишь один вид простейших представлял всю флору, а заодно и фауну этой планеты. Скукота.

Я со вздохом достал из кармана герметично запаянный пакет с бутербродом и, разорвав упаковку, извлек содержимое. А пакетик, уже ненужный, отбросил подальше в воду. Он упал на океанскую гладь и неторопливо поплыл по едва заметным волнам. Но только я собрался поесть, у меня на поясе ожила рация:

— Мальчики, у вас все в порядке? — спросила она голосом Софочки.

— А что здесь может случиться? — донесся через эфир голос Артема.

— Левочка! — настойчивей позвала Софочка. — Артема слышу, а тебя нет.

Ладно, бутерброд подождет, здесь его, кроме меня, есть некому.

— На связи, — лениво ответил я.

— Все в порядке? — вкрадчиво спросила Софочка.

— Нет, — мне трудно было удержаться, чтобы не съязвить, — на меня здесь аборигены напали.

— Много? — подхватил мой тон Артем.

— Общим числом около тысячи. Одеты в шкуры и кирзовые сапоги. Попадаются довольно крупные особи. Разрешите применять БАЦ?

— Хватит дурачиться! — обиделась Софочка. — Вам что, трудно раз в полчаса ответить? Будто сами не знаете, как скучно дежурить на «Бормотухе». Это Пал Палычу хорошо, он часами с Мымрой в шахматы косится…

— А тут, можно подумать, танцы, — фыркнул Артем.

— Похоже, вы оба не в настроении, — вздохнула связистка. — Ладно. Найдется что-нибудь для очередного отчета? А то у меня связь с Базой через пятнадцать минут.

— Я скелет обнаружил, — пресно ответил Артем.

У меня чуть бутерброд из руки не вывалился.

— Чей? — хором воскликнули мы с Софочкой.

— Это пусть астробиологи придумывают. Точнее, астропалеонтологи, буде таковые найдутся.

— Большой?

— Ну… метров семьдесят.

Я все же выронил бутерброд.

— Что же ты молчал! — затараторила Софочка. — Это же такая находка! Все представления об этой планете…

— Так, Артем… — вклинился в эфир голос нашего капитана. — Почему, смею тебя спросить, ты сразу не доложил о находке?

— Я геолог, а не биолог, — хмуро ответил Артем.

— В первую очередь, ты астролетчик, — наставительным тоном пояснил капитан. — Авангард человечества…

— Пал Палыч, — перебил его Артем, — я вам не Левочка. Это он у нас авангард человечества. Это он рвется в бой, как голый в баню, а я спокойно зарабатываю свои деньги, чем умею. И в моем контракте нет ничего о нотациях капитана. В инструкции сказано доложить о находках, не связанных с прямой специализацией, после прибытия на корабль? Доложу, можете не сомневаться.

Я представил, какое сейчас у Пал Палыча лицо. Растерянное, наверное. Даже жалкое. Трудно ему после военного флота. Контрактники не матросы, ими так просто не покомандуешь. Сидит наверняка наш капитан перед микрофоном и думает, что ответить.

— Пал Палыч! — мне захотелось избавить его от необходимости публичного отступления. — Разрешите подъехать к Артему, на скелет посмотреть!

— А как твоя скважина? — капитан вцепился в предложенный мною спасательный круг хваткой военного офицера.

— Полчаса как пробурена! Образец породы в анализаторе!

— Почему не доложил?

Надо было ответить нечто такое, что дало бы Пал Палычу возможность перенести весь огонь на меня.

— Ну… порода, как порода, — пробормотал я. — Рыхлый грунт, останки древних бактерий. Вообще-то я собирался перекусить, а потом выйти на связь.

— А индюк хотел стать астролетчиком, да в суп попал. Обо всех результатах впредь докладывать незамедлительно!

— Есть! — скривившись, рявкнул я в микрофон.

— Ладно, поезжай к Артему. Только обесточь буровую. И вообще, прибери за собой.

— Есть!

— Пал Палыч! — пропищала Софочка. — А я?

— Ну конечно! — довольно фыркнул капитан. — Сейчас я ради этого скелета все инструкции по ветру пущу. Сиди. Через час я тебя подменю.

— Ну что вам стоит в рубке в шахматы поиграть?

— Отставить разговорчики!

Рация обиженно замолчала.

Жаль было Софочку, но и мне самому не терпелось глянуть на скелет инопланетного зверя, поэтому я наскоро прожевал поднятый с земли бутерброд и оседлал ТСНДХ-2, висящий в пятнадцати сантиметрах над грунтом.

Сколько пользуюсь этим транспортным средством, не перестаю удивляться наглости его создателей. Мало им, что антиграв Шерстюка работает без притока энергии, так они решили обойтись вообще без топлива…

Привстав в седле, я налег на педали, раскручивая два боковых пропеллера в решетчатых кожухах. Транспортное Средство Неограниченной Дальности Хода, черт бы его побрал.

Климат на планете мягкий, океанический, солнце почти всегда прячется за тонкой кисеей перистых облаков, но на пятом километре пот из меня все же вышибло. Съеденный пятнадцать минут назад бутерброд уже полностью преобразовался в энергию движения и теперь «неограниченная дальность хода» казалась мне злой насмешкой. Под седлом тихонько подвывали шестерни редуктора.

По пути иногда попадались известковые образования, растущие прямо из щебня. Некоторые напоминали снежинки, другие походили на земные кусты, покрытые инеем. Я остановился, заметив кристалл, похожий на окаменевший цветок ромашки. Сорвать бы его для Софочки… Но я знал, что она не обрадуется.

— Если каждый здесь будет сорить или отламывать кристаллы на память, — как-то раз сказала она, — скоро от здешней красоты ничего не останется.

Сама она с удивительным упорством не ленилась относить брикеты мусора из утилизатора к точке, в которой «Бормотуха» при взлете запустит фотонный двигатель. А ведь это двести с лишним метров от шлюза!

Я снял с пояса рацию, направил телеобъектив на «ромашку» и сделал несколько снимков. Изображения утекли по каналу связи на Софочкин монитор.

— Спасибо, — шепнула она сквозь эфир.

Меня это зарядило энергией, и крутить педали стало полегче. Скоро показалась буровая Артема. Услышав шорох моих пропеллеров, он бросил работу и направился мне навстречу.

— Физкульт-привет! — ухмыльнулся он.

Я притормозил и хмуро глянул на висящий возле буровой реактивный скутер — Артем, как любой контрактник, не утруждал себя вращением педалей. Ему, в отличие от меня, кроме скутера полагалась зарплата и паек, раза в четыре лучше стажерского. Мне до такого еще полгода трубить.

— Ну и где твой скелет? — я выбрался из седла и размял напряженные ноги.

— Мой внутри организма, — фыркнул Артем, — а останки древнего зверя там. — Он махнул рукой вдоль берега. — Километра два до костей. Оставляй велик, прокатимся с ветерком.

Меня не надо было упрашивать.

— Дашь порулить?

— Валяй, — благосклонно кивнул Артем.

Я сел за штурвал скутера и вдавил кнопку запуска. Турбины под днищем тут же ожили, распространяя в воздухе запах озона, тепло и мощь.

— Трогай! — Артем устроился сзади и хлопнул меня по плечу.

Я рванул машину вперед. Ветер засвистел в рассекателе, цифры на спидометре менялись, как на табло секундомера. Но вскоре Артем снова шлепнул меня по плечу.

— Тормози, а то там каньон.

Я осадил скутер и в легком заносе остановился у края обрыва.

Внизу простиралось самое большое поле кальциевых кристаллов, какое мне доводилось видеть. Можно было разглядеть тонкие иглы, пучкам и веерами торчащие из грунта, длинные изогнутые прутья, похожие на покрытые мелом кусты ежевики, и пластины, напоминающие листья папоротников исполинских размеров.

— Красиво, — заметил я. — Недалеко от моей буровой есть похожее место, но там кристаллов меньше. А где скелет?

— Прямо перед тобой, — усмехнулся Артем. — Ты на него смотришь.

— Ты же говорил, он большой, — мне показалось, что контрактник решил нас всех разыграть.

— Ладно, — Артем со вздохом махнул рукой. — Что ты видишь?

— Причудливые кристаллы кальция.

— Это кости.

— Что?!

— А ты приглядись.

Фыркнув, я вновь окинул взглядом каньон. И оторопел.

То, что поначалу я принял за кристаллы, действительно можно было назвать скелетом, только в высшей степени необычным. Я-то ожидал увидеть нечто похожее на останки диплодока из музея палеонтологии, а тут вдруг такое! Да, это были именно кости. Точнее, нечто, выполнявшее когда-то функции удержания плоти. Никакое из человеческих названий к увиденному не подходило: не было ни конечностей, ни челюстей, но каждая группа форм несла на себе печать функций. Функций движения, захвата добычи и ее пожирания.

— Хищник, — уверенно сказал я.

Когда-то чудище выбралось из океана, проползло по каньону метров триста и сдохло.

Я снял с пояса рацию и сделал несколько снимков, сразу передавая их по каналу. Тут же на связь вышла Софочка.

— Ну и где скелет? — спросила она.

— Ты приглядись повнимательнее, — повторил я фразу Артема.

В тишине прошло пол минуты.

— Ничего себе! — давясь эмоциями, наконец прошептала связистка. — Ну и чудище! Хищник?

— Без всякого сомнения, — подтвердил Артем.

— Впечатляет, — прошелестел в эфире голос Пал Палыча. — Могу предположить, что все кальциевые кристаллы, какие мы здесь находили, на самом деле останки древних животных.

— Возможно, — задумчиво произнес Артем. — Их было много, и все они умерли в один день. Как Ромео с Джульеттой.

— Пожалуй, придется повторно вызывать бригаду биологов, — вздохнул Пал Палыч. — Что-то они недоглядели в первую экспедицию.

— Может, садились не там? — предположил Артем.

— Да они в основном океан фильтровали, — вздохнул капитан. — Софочка, свяжись с Базой, пусть высылают своих паганелей.

— Есть! — пискнула связистка.

Мы с Артемом осторожно спустились с обрыва. Вблизи скелет показался намного внушительнее, чем при взгляде сверху, он нависал диковинными дугами и шипами, разбросав по грунту тусклые тени. Я задрал голову, совершенно подавленный размерами чудища. Сквозь сетку пересекающихся костей было видно, как движется в небесах тонкий слой облаков.

— Сверху зверюга кажется меньше, — шепнул Артем.

Мы молча двинулись вдоль останков. Тягостная тишина, как губка, впитывала скрип гравия под подошвами. Убегая от океана, каньон вилял, оставляя видимость метров на пятьдесят в каждую сторону, словно мы пробирались по дну борозды, оставшейся на месте фотонного старта. Почти всю ее занимал скелет неведомого зверя.

— Такое ощущение, словно по зверю из БАЦа стреляли, — осмотрелся Артем. — Видишь, дуги изломаны? И вот, посмотри… — Он поднял довольно крупный известковый обломок, в котором зияло круглое сквозное отверстие.

У меня сердце забилось чаще. Мы, не сговариваясь, посмотрели наверх — там виднелись следы еще нескольких выстрелов. Видимо, заряды сначала пробивали плоть, а затем взрывались, поскольку кости местами были характерно раздроблены. Кто-то беспощадно молотил по этому зверю из лучемета, пытаясь остановить.

Артем снял с пояса рацию и нерешительно поднес ко рту.

— Пал Палыч, это Артем.

— На связи.

— Ситуация «Гусиная стая», — подсевшим голосом произнес контрактник.

Хотя человечество еще ни разу не находило следы чуждого разума, но код для подобной ситуации был придуман заранее.

— Не принял, прошу повторить, — уже совершенно спокойно сказал капитан.

— Следы многочисленных выстрелов по скелету из лучевого оружия, — уточнил Артем. — Точнее, не по скелету. Ряд признаков позволяет утверждать, что стреляли по живому зверю.

— Принял. Подтверждаю «Гусиную стаю». Действуйте по регламенту.

Артем повесил рацию на пояс и отошел от скелета. Я поспешил за ним.

— Теперь нас, скорее всего, отсюда попросят, — вздохнул контрактник. — Плакала моя премия. Может, хоть за находку что-нибудь выплатят.

— Да ладно. Зачем им нас выгонять?

— Чтоб не мешали искать пуговицы от скафандра инопланетянина.

Такой обыденный подход меня успокоил. Хотя нет, до спокойствия было далеко, это правда, но тревога во мне быстро сменилась радостью по поводу сделанного открытия. Ведь теперь все средства массовой информации раструбят, что именно мы нашли следы чужого разума.

Я усмехнулся суматошному рою мыслей.

— Ты что? — с недоумением спросил Артем.

— Прикинул, как на нас журналисты насядут.

— А… — он задумчиво почесал лоб. — Вот думаю, стоит пройтись по каньону чуть дальше? Мы ведь только сверху смотрели…

— Конечно! — воодушевился я.

На меня нахлынуло предчувствие новых открытий, ведь за поворотом могли оказаться отработанные элементы питания от оружия или еще какие-нибудь вещественные улики чужого присутствия.

Артем сделал первый шаг, но я его обогнал. Секунд двадцать мне понадобилось, чтобы достигнуть огромной головы зверя, похожей на заросшую малинником посудомоечную машину. То, что некогда выполняло функции пасти, напоминало конвейер с циркулярными пилами по всей длине. Пробежав еще с десяток шагов, я заметил на грунте длинный предмет, отливающий черным базальтовым блеском. Он слишком отличался от окружающей белизны по цвету, иначе я бы вряд ли остановил на нем взгляд. Это напоминало язык застывшей лавы, хорошенько обработанный потоком воды. Еще на корягу было похоже, но слишком уж витиевато изогнутую и обольстительно гладкую. Попадись мне в детстве такая коряга, я бы в дворовых играх использовал ее в качестве бластера. В общем, я почти сразу понял, что это и есть лучемет.

Потом подошел Артем и что-то прокричал в рацию. В голове помутилось от обилия впечатлений. Взгляд мой сузился до единственного предмета — ружья. Я уже различал у него изогнутый ствол, выемки для удобного хвата и глубокие пещерки прицельных приспособлений.

Очнулся я от крепкого толчка в плечо.

— Тебя что, заклинило? — без тени усмешки спросил Артем.

— Нет. — Мне пришлось потрясти головой, чтобы окончательно вернуться к привычным чувствам.

— Посмотри туда, — голос контрактника сделался глуховатым.

Я еще на несколько шагов продвинулся по каньону и за поворотом разглядел три скелета, метра по два с половиной каждый. И еще два лучемета — точные копии первого. Даже при беглом осмотре в скелетах, при всей их чудовищной необычности, угадывался облик двуногих прямоходящих существ. Не оставалось никаких сомнений в том, что это и есть хозяева ружей. Звериных останков поблизости не было.

Мне уже не казался грустным тот факт, что в сегодняшнем океане обитал единственный вид бактерий. Это какое же надо иметь везение, чтобы погибнуть на Богом забытой планете от зубов доисторических хищников!

— Они чем-то похожи на зверя, в которого стреляли, — заметил Артем.

С этим было трудно не согласиться, поскольку принцип строения скелетов действительно казался единым.

— Может, это аборигены? — предположил я.

— Вряд ли. Тогда бы здесь города остались, дороги.

Какое-то время мы простояли без слов, невольно соблюдая минуту молчания. Но надолго меня не хватило.

— Возьмем одно ружьишко? — присел я на корточки.

— Регламент по «Гусиной стае» запрещает таскать на борт найденные артефакты, пока их свойства не будут изучены досконально и правильно. В любом случае у меня нет ни малейшего желания прикасаться к этой штуковине. Может, то, что мы считаем стволом, на самом деле приклад? Идем отсюда.

Мы двинулись в обратный путь, сначала по склону каньона, а затем по камням. Добравшись до скутера, Артем сел за руль. Я не стал возражать, хотелось посидеть спокойно и переварить поток полученной информации.

«Надо будет с Мымрой поболтать вечерком», — эта идея показалась мне здравой.

Квантовые мозги Мымры работали особенным образом — иногда машина получала ту же информацию, что и мы, но выводы делала такие, до которых никто из живых членов экипажа не додумывался.

Артем притормозил у своей буровой.

— Пришло время крутить педали, — сказал он, выключая турбины. — Ты давай дуй на «Бормотуху», а я сниму образцы и обесточу технику.

«А ведь я буровую не обесточил», — мелькнуло в голове.

Пришлось делать крюк. Остановившись возле буровой, я пригасил жар в реакторе и перегрузил в багажник ТСНДХ контейнеры с образцами. Скомканную упаковку от бутерброда вынесло на гальку. Почему-то мне стало стыдно за то, что я ее бросил. Софочка по полкилометра проходит, а мне лень бумажку в карман положить. Я хотел ее подобрать, но ветер, словно назло, дунул порывом и загнал обертку в щель между валунами. Ну и ладно. В воду ради этого лезть не хотелось.

Я водрузился в седло и налег на педали. До «Бормотухи» было километра четыре, не больше. Где-то на полпути меня с ветерком обогнал Артем, оставив в воздухе запах озона, а еще минут через пять показалась из-за холма «Бормотуха». Тяжелый фотонный катер класса «Б» больше всего походил на стодвадцатиметровую тушку кальмара, лежащую прямо на грунте, а шесть решетчатых ферм полевого рефлектора напоминали щупальца.

Подъехав ближе, я заметил Артема, он заталкивал скутер в наружный бокс. Мымра нас узнала и отворила шлюз.

В обмывочной мы сбросили с себя амуницию, сунули в стирку комбинезоны, а сами направились в душ. Лет двадцать назад, я слышал, использовали ионные души, но они как-то не прижились. Ну что это за душ, если из него не бьют тугие струи воды?

Я вымылся до скрипа кожи, высушился и вышел из душа. Затем переоделся в домашнее — синие штаны на резинке, футболку и легкую синюю куртку с эмблемой геологов на рукаве. В кабинке Артема продолжала шуметь вода.

— Я пойду, — не оборачиваясь, сообщил я.

— Угу, — ответил из-за двери контрактник. — Встретимся в кают-компании.

Коридор от помывочной вел к жилому блоку, где и располагалась кают-компания, но, к моему удивлению, она оказалась пуста.

— Мымра! — позвал я. — Дай мне связь с капитаном.

— На связи, — отозвались настенные динамики голосом Пал Палыча. — У нас ЧП. Софочка заболела. Мы в медблоке. Давайте оба сюда, и побыстрее. Связываться с вами было некогда, мне девчонку пришлось на руках тащить.

— Что с ней? — У меня душа опустилась в пятки.

— Потеря сознания, обильное носовое кровотечение.

— Иду!

Я рванулся через жилой блок, то и дело цепляя углы переборок на поворотах. Наконец стеклянная дверь с витиеватым Символом Жизни уползла вверх, пропустив меня в медицинский отсек. Пал Палыч сидел в кресле у пульта, а дальше, за прозрачной стеной, лежала на кушетке Софочка, опутанная проводами датчиков и тонкими трубочками инъекторов. Именно эти трубки, казалось, делали ее обнаженное тело беззащитным. Мне пришлось потереть переносицу, чтобы не брызнули слезы.

Пал Палыч обернулся ко мне, побледнел и медленно соскользнул из кресла на пол. Его руки распластались по ворсистому покрытию, из ноздрей побежали темные струйки крови.

Сначала я оторопел, но уже через секунду у меня начался приступ паники. Хотелось бежать куда-то, скрыться, укутаться, отгородиться от воздуха. Я что-то кричал, но звук доносился до меня словно снаружи. Я ломился в дверь, но Мымра меня не выпустила. Она включила систему пожаротушения, я вымок и немного пришел в себя.

— Все нормально, успокойся… — шептали динамики на стенах голосом моей матери.

Откуда, интересно, Мымра его узнала? Но это подействовало.

— Успокойся… — продолжал звучать голос. — Возьми инъектор, пожалуйста.

Что-то в этом голосе заставило меня подчиниться, как в детстве. И я подчинился — выдвинул ящик стола возле пульта и стиснул пальцами рукоять инъектора.

— Включи на всасывание и возьми у себя из вены четыре кубика крови.

Дрожащей рукой я закатал рукав куртки, выставил цифру на дисплее и приставил к предплечью короткое дуло. После болезненного укола я увидел, как прозрачная емкость наполняется кровью.

— Раздели содержимое на три части, — приказала мне Мымра.

Я пробежал пальцами по кнопкам инъектора.

— Одну порцию — внутримышечно капитану. Можно сквозь ткань.

Мною как будто управляли по радио. Оставалось лишь в точности выполнять указания.

— Теперь Софочке, — произнесла Мымра после хлопка инъектора.

Она подняла дверь и пропустила меня к кушетке.

— Во внутреннюю часть бедра.

У меня руки дрожали от нервного напряжения, но я сделал все, как велела Мымра. Снова хлопнул инъектор.

— Теперь к Артему. Он в душевой.

Дверь медицинского блока поднялась, выпуская меня наружу. Шаги по коридору — словно чужие. На меня снова нахлынул приступ паники. Один, совершенно один! Не считая Мымры. Хоть бы объяснила мне, что происходит!

Похоже, я говорил вслух.

— Острая инфекция, — сообщила машина. — Иммунитет на данный вид микроорганизмов у человека отсутствует. Заболевание вызывает тяжелую интоксикацию со стопроцентным смертельным исходом в течение полутора-двух часов после потери сознания.

Я ворвался в душевую и выбил ногой дверь, из-под которой вытекала окрашенная кровью вода. Инъектор хлопнул в последний раз, и я отбросил его на пол.

— Иммунитет только у меня?

— Да, — ответила Мымра. — В тебе сейчас огромное количество нужных антител. Твоя кровь — единственное лекарство. И то ненадолго.

— Ты предупредила Базу?

— Конечно. Теперь планета объявлена карантинной зоной.

— Очень мило.

Меня злость взяла. Нет бы помощь прислать, а они задраили нас, как в отсеке, где бушует пожар. Ладно. Нужно выпытать у Мымры по-больше свеженьких новостей.

— Откуда взялась инфекция?

— Из океана. Точное место возникновения очага — твоя буровая. По ветру зараза распространилась до «Бормотухи», Софочка выносила мусорные брикеты и вдохнула зараженный воздух. От нее инфицировался Пал Палыч, возле шлюза заразился Артем.

— Почему у меня иммунитет?

— Ты присутствовал у самого очага в момент начала мутации микрофлоры и вдохнул далеких предков бактерий-убийц, пока те еще не были столь опасны. За время прогулки к скелету у тебя выработалось достаточное количество антител.

— Что будет с экипажем?

— Судя по состоянию Софочки, они теперь продержатся пять-шесть часов. Потом токсический шок и смерть.

— Есть кардинальный способ лечения?

— Да. Мне нужно выяснить первопричину начала мутаций, тогда я смогу синтезировать лекарство в течение получаса.

— Сколько времени нужно на выяснение?

— Около десяти часов.

У меня сердце сжалось.

— А быстрее? — сквозь зубы процедил я.

— Нужна высокая точность. Быстрее я не могу.

— Ну хоть первичные результаты у тебя есть?

— Да. Толчком к началу мутаций мог быть какой-нибудь яд. Или излучение реактора, что скорее всего. Но мне надо знать точно, вплоть до формулы вещества или названия элементарной частицы, поразившей бактерию. Процесс мутации идет очень быстро и ускоряется, за секунду меняется около двух миллионов поколений микробов.

Машина внезапно умолкла и воцарилась долгая, очень тягостная тишина. Я выключил воду и взялся вытаскивать Артема из душевой, но он оказался для меня слишком тяжелым. Пришлось уложить его в коридоре и накрыть несколькими куртками.

— Это вторая вспышка мутации в истории планеты, — снова включились динамики под потолком. — Предыдущую инициировали пришельцы, найденные вами в каньоне. Тогда возникшие организмы были похожи на них, а сейчас жизнь развивается по земному сценарию.

— О чем это говорит? — не понял я.

— Пока у меня мало данных.

— И что будет дальше?

— По аналогии с предыдущим случаем могу предположить, что на уровне микроорганизмов процесс развития жизни не остановится.

Я вспомнил чудовищный скелет в каньоне.

— Можем ли мы стартовать прямо сейчас? — осторожно спросил,я.

Мымра некоторое время молчала. Я прекрасно знал почему. В ней, как во всяком разумном существе, жили от рождения несколько инстинктов, внедренных в алгоритмы мышления на самом глубинном уровне. Одним из самых мощных был инстинкт непричинения вреда человеку. Другим — инстинкт сохранения целостности корабля. Нечто вроде законов роботехники, придуманных Азимовым. Сейчас я почти физически ощущал, как они вступили в противоречие друг с другом.

— Сожалею, но взлететь не могу, — наконец ответила Мымра.

— Почему? — у меня дрогнул голос.

— После взлета я не смогу проводить анализ в режиме реального времени. Все умрут.

На меня опять накатило. Я кричал, обзывал Мымру всеми ругательствами, какие удалось вспомнить, колотил кулаками по стенам. Потом успокоился.

«Хватит паниковать, — одернул я сам себя. — «Бормотуху» никакой зверь не разнесет, даже такой, как в каньоне. Надо просто сидеть и ждать».

Если есть хоть один шанс сделать лекарство, надо его использовать. Я сел, прислонился спиной к переборке и обхватил колени руками.

— Погоди! — у меня вдруг возникла мысль, показавшаяся мне интересной. — А что послужило причиной мутаций в предыдущий раз?

— Не хватает данных. Вот если бы найти место посадки и взлета, мне бы это помогло.

— Так ты его еще не нашла? — удивился я.

— В зоне чувствительности моих датчиков ничего похожего нет. Но я могу внимательнее просмотреть орбитальные снимки суши.

— Интересно, что означает для машины «внимательнее»?

— Повторный осмотр с дополнительно введенными условиями, — пояснила Мымра. — Что ты хочешь найти на месте посадки? Поиск выхлопных траншей, ожогов и мест с повышенной радиацией? Ничего такого на планете нет. Ты знаешь другие признаки места посадки?

— Инопланетный корабль, — невесело фыркнул я. — Хотя его бы ты нашла в первую очередь.

— Это не так просто. У меня возникли сомнения в правильности оценки объектов.

Сомнения у машины — круто! Да здравствуют квантовые вычисления!

— Что же ты неправильно оценила? — устало спросил я.

— При тщательном анализе орбитальных снимков каньона я не обнаружила в нем предметов искусственного происхождения. Вы же при беглом осмотре сразу нашли инопланетные ружья.

— Что же тебе помешало сделать верный анализ?

— Оружие, которое вы обнаружили в каньоне, имеет фрактальную природу. Это признак естественности, и я ошиблась.

— Но не может же оно быть естественным!

— Это зависит от технологии изготовления. Возможно, его выращивали, а не строили.

— Ничего себе! — вырвалось у меня.

— Сейчас я пытаюсь проанализировать общие принципы дизайна техники этой цивилизации и на их основе предположить возможный облик чужого корабля. Может, смогу найти его на снимках.

— А раньше ты не могла?

— Нет, — просто ответила Мымра. — Мне было необходимо ваше, человеческое, заключение об искусственном происхождении оружия. Для меня эти ружья неотличимы от грунта. Вот когда вы сказали мне, что именно этот вид камней сделан разумными существами, я начала повторный анализ. Теперь могу провести аналогии…

«Действительно, Мымра», — ругнулся я про себя.

Вот и доверяй после этого компьютерам! Искусственный объект от естественного не отличат!

По моим ощущениям, прошло минут пять, прежде чем Мымра вновь подала голос.

— У меня есть несколько подозрительных объектов, — сообщила она. — Один исключительно подозрительный. Кстати, совсем недалеко от каньона. Только на противоположном от нас берегу.

— Выведи на монитор! — мне хотелось увидеть то, что нашла машина.

Влетев в рубку, я посмотрел на экран и сразу же увидел чужой корабль. Вид сверху. Он был, надо признаться, весьма странной формы, напоминал серую хризантему с коротким стеблем и двумя листьями. Но принять его за естественный объект — по-моему, это уже слишком.

— Дай увеличение, — попросил я. — Триста процентов. Еще двести. Оставь!

Это оказался не корабль, а остов его. При таком увеличении объект был похож уже не на цветок, а на несколько вросших одна в другую ракушек без оболочек. Я медленно сел за пульт.

— И ты могла вот это принять за естественное образование?

Молчание.

— Надо будет передать квантовым математикам свое восхищение. Пусть поработают над алгоритмами.

— Вы бы для начала свои алгоритмы изучили подробнее, — сухо ответила Мымра.

Я чуть из кресла не вывалился. К ее диковатым идеям мы уже как-то привыкли, но такое высказывание показалось мне просто бессовестным.

Остов корабля смахивал на скелет, и вокруг тоже валялись скелеты. На краткий миг мне стали понятны затруднения Мымры — остов корабля действительно казался останками существа, а лежащие в правильном геометрическом узоре скелеты, наоборот, напоминали лафеты установленных для обстрела орудий. Почти ровные концентрические окружности стягивались к кораблю, но во многих местах вместо скелетов виднелись воронки от взрывов. Это могли быть только следы выстрелов бортовых пушек.

— Был бой, — сообщила Мымра то, что я и сам видел. Потом добавила: — Судя по следам повреждений, материал обшивки уничтожен агрессивной жидкостью.

— Звери плевались кислотой… — мое воображение моментально нарисовало картину битвы в красках, звуках и движении.

— Некоторые алгоритмы ты просчитываешь быстрее меня, — заметила Мымра.

— Ничего удивительного, — мне захотелось ее поддеть. — Будь оно иначе, не ты бы стояла на моем корабле, а я на твоем. Что у нас в океане?

— Многоклеточные организмы, — сообщила машина.

Мне все труднее было держать себя в руках. Но я знал, что, даже если запаникую, Мымра не выполнит команду на взлет. Почему так и не взлетел корабль инопланетян, я старался не думать. Тоже, наверное, пытались сделать лекарство.

— Такое впечатление, словно жизнь здесь возникает подобно иммунным клеткам, — поделился я с Мымрой. — Как только кто-то высаживается, океан начинает мутировать, создавая организмы-убийцы.

— Мне было бы трудно прийти к такому выводу.

— Это называется интуицией, — невесело вздохнул я.

— Тогда принцип подобия организмов может быть неслучаен, — сказала Мымра. — Подобным подобное легче уничтожать. Но вряд ли это разумное действие, скорее, химико-биологическое.

— Как твой анализ? — спросил я у машины.

— Двигается. Я выяснила причину предыдущей мутации. Данные со спутников указывают наличие микроследов агрессивного вещества: Я все сопоставила и пришла к выводу: пришельцы, как и мы, бурили прибрежную зону, но не лазером, а химическим методом. Отработанное вещество было сброшено в океан, что и привело к началу мутации.

— Быстро же ты управилась! Почему сейчас не можешь выяснить первопричину?

— Предыдущий случай уже завершен, картина статична. Все ясно. А в нашем случае процесс еще в самом начале, много ветвлений, к тому же сильно мешают реакторы буровых. Даже погашенные, они создают дополнительный фон, дополнительные мутации. А вычислить математику исходного состояния не просто и без того.

— Может, их БАЦнуть?

Мымра задумалась.

— Не могу тебя выпустить. В прибрежной зоне появились смертельно опасные многоклеточные организмы.

— Так расстреляй реакторы бортовой батареей! Или вышли вооруженный бот.

— Не имею права. Запрещающий алгоритм Е-6-12. Бортовые орудия и аннигиляторы бота не наводятся на людей и земную технику. Инцидент на Рипейнике восемьдесят четвертого года.

Мне стало еще страшнее. С одной стороны, все сильнее давал знать о себе инстинкт самосохранения, а с другой — Софочка, опутанная трубками на кушетке. Сколько продержится броня «Бормотухи», после того как умрут все, кроме меня? Если же Мымра найдет лекарство, сразу взлетит.

Короче, мне надо было взять БАЦ и, несмотря на протесты Мымры, взорвать буровые. Это было непростое решение. Зато я понял, что иногда поступок, кажущийся со стороны героическим, можно совершить просто из трусости.

Я молча встал и направился по коридору в обмывочную. Возле дверей лежал Артем, дышал ртом, потому что нос был забит запекшейся кровью. В раздевалке я переоделся в комбинезон для наружных работ, нацепил пояс и шагнул к шкафчику Артема. Там, в специальном ящичке, лежал боевой аннигилятор Цыганова.

— У тебя нет допуска к этому виду вооружений, — напомнила Мымра.

— Как и к любому другому, — фыркнул я, доставая БАЦ.

Отдельно лежали заряды, пришлось взять их в горсть и набивать оружие на ходу. Когда я добрался до шлюза, стало ясно, что Мымра действительно не собирается выпускать меня наружу.

— Пропусти, — попросил я, прислонившись лбом к бронированной двери.

— Покинь шлюзовую, пожалуйста.

— Хрен тебе! — ругнулся я, прекрасно понимая, что внутри корабля полностью нахожусь в ее власти.

— Зачем? — не поняла Мымра.

Похоже, она не знала переносного значения этого слова. И очень хорошо. Пусть пороется в памяти, это ее хоть немного притормозит.

— Чтобы инстинкты не мешали, — подлил я масла в огонь, медленно пятясь от глухой двери.

— Хрен помогает бороться с инстинктами? — быстро проанализировала Мымра.

— Нет, — я невольно усмехнулся. — Просто хрен редьки не слаще.

Пауза затянулась даже дольше, чем я рассчитывал. Так что мне удалось добраться до угла переборки.

— Действительно, хрен с редькой имеют примерно одинаковое содержание сахара, — произнесла наконец машина. — Но я проанализировала и поняла, что это не имеет отношения к работе инстинктов.

— Имеет! — выкрикнул я, догадавшись, как Пал Палыч выигрывал у нее в шахматы.

Он ей попросту врал. А она любое человеческое слово воспринимает как ввод данных, запоминает и анализирует. Пусть потрудится.

Видимо, Мымра взялась решать задачу всерьез, задействовав всю свою вычислительную мощность. В наступившей тишине я поднял БАЦ, сфокусировал луч на двери и выжал гашетку. Пламенем по коридору шарахнуло так, что на мне вспыхнули волосы, и, несмотря на плотно зажмуренные веки, я полностью утратил способность видеть. Знал, что так будет, но другого выхода не нашел. Выставь я заряд на меньшую мощность, дверь бы выдержала, а так ее разбрызгало по всему коридору. Но ничего, если надо будет взлететь, Мымра задраит весь шлюз.

Сбив с головы пламя и стиснув зубы от боли, я рванулся вперед, потому что надо было проскочить открытые шлюзовые двери до того, как машина придет в себя. Ничего не видя, я бросился к пышущему жаром проему и вывалился наружу. Удар о щебень оказался не таким уж болезненным, он не помешал мне встать на ноги и броситься в сторону океана, крепко держа рукоять БАЦа.

— Ты прав, — донесся мне вслед голос Мымры. — Количество сахара влияет на мыслительные способности человека и может вызвать отклонения…

У меня не было желания слушать ее до конца — мне предстояло вслепую преодолеть четыре километра по сыпучему щебню, а потом еще сделать два точных выстрела. Об «опасных многоклеточных организмах» я старался не думать.

Уже почти у самого океана зрение вернулось ко мне. Над миром полыхал грандиозный закат — желтые и оранжевые полосы сияли в облаках, словно на них проецировали красочное творение абстракциониста. Добравшись до берега, я глянул в воду. Там плескалось огромное количество рыбы, поедавшей копошащуюся мелочь. По гальке ползали десятки ракообразных — жизнь постепенно выбиралась на сушу, сражалась сама с собой, поедала сама себя и занималась прочими формами естественного отбора.

Реакторы надо было не просто разрушить, а распылить до состояния элементарных частиц. С помощью аннигилятора это не трудно, надо только выставить заряд помощнее. Снискать себе славу воина-камикадзе мне не очень хотелось, поэтому надо было уйти на безопасное расстояние.

По здравом размышлении я выбрал для огневой позиции точку на побережье, равноудаленную от моей буровой и буровой Артема. Тогда все можно будет решить двумя точными выстрелами.

Пока я ковылял по берегу, океан менялся чуть ли не на глазах. Стоило мне отвернуться или переключить внимание на что-то другое, как эволюция делала мощный скачок — мне удалось увидеть ящеров, гигантских змеев, стаи огромных рыб и нечто, напоминавшее птицу. Некоторые гады выползали на сушу и подыхали, некоторые оказывались жизнеспособнее, и мне приходилось их убивать, выставив БАЦ на одну восьмисотую мощности.

Один раз я замешкался, и на меня из-за камней напал панцирный крокодил. Если бы не его неуклюжесть, я бы вряд ли успел подобрать оброненный от неожиданности БАЦ и двумя выстрелами разнести чудище на куски.

Наконец я добрался до глыбы, с которой удобно было прицелиться в буровые. Настроив БАЦ на нужную дальность, я дал прицелу полное увеличение и сфокусировал луч на своей буровой. Сразу после щелчка гашетки полыхнуло, затмив закат. Алое пламя ударило по зажмуренным векам, но в этот раз не до потери способности видеть. Через пару секунд рвануло мощным потоком ветра — пронесшаяся ударная волна осыпала меня раздавленными ракообразными. Я глянул в прицел и увидел на месте буровой еще не остывшие угли камней и вздымающийся дымно-пылевой гриб. Над океаном парили птицы, чьи-то длинные шеи высовывались из воды и ловили их на лету.

Я развернулся на глыбе, чтобы поразить буровую Артема. Возле моего лица, кружась в воздухе, опустилось перо. Вновь полыхнуло. Когда ударная волна от второго взрыва пронеслась надо мной, я спрыгнул с камня, сунул БАЦ в кобуру и направился к океану. Теперь два дымных гриба вырастали на побережье. Я снял с пояса рацию и негромко позвал в микрофон:

— Мымра!

— На связи.

— Так легче анализировать?

— Да. Немедленно возвращайся.

Чего я ждал? Чуда, наверное. Мне очень хотелось, чтобы оно произошло. Чтобы мои усилия не пропали даром, чтобы очнувшаяся команда не посчитала меня маньяком. Чтобы они очнулись, в конце концов. Мне казалось, что затраченных усилий для этого хватит.

Солнце садилось. Все больше тварей выбиралось на сушу и ползло туда, где на грунте лежала «Бормотуха» с выбитой дверью. Иногда мне приходилось стрелять, но я уже понял, что это бессмысленно.

— Левочка, — вышла на связь Мымра, — у меня тут проблемы с анализом. Излучение реакторов не имеет отношения к толчку эволюции. Мне нужно еще около семи часов.

Это означало неизбежный конец экипажа. А мой?

— Теперь ты можешь взлететь? — напрямую спросил я у Мымры.

— Нет, пока лекарство не будет найдено. Это важно для многих людей.

— Значит, через семь часов?

— Да.

— А продержимся?

Мымра не ответила.

Я уныло побрел к кораблю, отстреливаясь от страшилищ, выползающих на меня из сумерек. Грохнуло несколько взрывов — это «Бормотуха» начала колотить бортовой батареей.

На меня снова начал накатывать страх — я только сейчас полностью осознал ужас своего положения. Темные туши тварей ползли к кораблю, что-то шипело и чавкало в наступающей темноте. Теперь чудища начали реагировать на меня активнее — огрызались, пытались плеваться ядом, не забывая при случае пожирать друг друга. Пришлось выставить БАЦ на самую малую мощность и стрелять по сторонам почти непрерывно. Скоро меня с ног до головы забрызгало слизью и чужой кровью. Ожоги начали болеть нестерпимо.

И вдруг сквозь эту боль у меня возникла совершенно бредовая мысль. Не такая, за которую цепляются, как за ускользающее спасение, а совершенно безумная. Я из последних сил побежал обратно, к воронке, оставшейся от моей буровой. Не затем, чтобы проверить догадку — это было совершенно немыслимо, а просто чтобы загладить внезапно возникшее чувство вины. Оно показалось мне намного болезненней, чем ожоги.

Я добрался до берега и зашел в воду по щиколотку, иначе до расщелины не добраться. Сумерки сильно сгустились, поэтому мне пришлось, преодолевая панический ужас, сунуть руку во тьму между глыбами, чтобы на ощупь найти обертку от бутерброда.

Схватив пальцами рваный пакетик, я поднял его высоко вверх и выкрикнул в небо, что было сил:

— Я убрал за собой, черт бы вас всех побрал!

На меня что-то бросилось из темноты, и я, зажав в кулаке обертку, потерял сознание.

Очнулся я в медицинском блоке. Перед глазами туман, видимо, лицо стянуто противоожоговыми бинтами.

— Очнулся… — шепнул голос Софочки.

— Ничего, через пару дней можно будет бинты снимать, — это Пал Палыч.

— Что со мной? — прошептал я и закашлялся.

— Обжегся немного, — обтекаемо ответил Артем. — Потом тебя чуть-чуть покусали. Но Мымра говорит, что до свадьбы и следов не останется. Она выслала вооруженный бот и прикрыла тебя от слишком резвых чудовищ.

— Как ты нашла причину мутаций? — спросил я у Мымры о главном, что меня сейчас волновало.

— Я не нашла. Не успела. Ты просчитал алгоритм быстрее меня.

— Как это? — с трудом прошептал я.

— Я просто сфотографировала со спутника тот объект, который ты достал из воды, нашла в базе данных его состав, сделала лекарство и впрыснула Софочке. Она очнулась и сделала инъекции остальным. — Машина умолкла на пару секунд, затем добавила: — Извини, я не смогла просчитать логическую цепь твоих размышлений.

— Я тебя потом научу, — с улыбкой пообещал я. □

Рог Филлипс

ЖЁЛТАЯ ПИЛЮЛЯ

Иллюстрация Андрея БАЛДИНА

Доктор Седрик Элтон прошел в свой кабинет с черного хода, скинул пальто, повесил его в шкафчик, после чего взял со стола стопку историй болезни, которые аккуратно сложила его секретарь Елена Фитцрой. Их было всего четыре, хотя могло быть до сотни, если бы он согласился принять каждого обратившегося к нему больного: ныне его известность возросла до такой степени, что имя доктора Седрика Элтона ассоциировалось с самой психиатрией.

Он пробежал лежавшую сверху историю болезни, нахмурился. Подошел к двери, ведущей в приемную, и через небольшое тонированное окошко заглянул в комнату. Там находились четыре полисмена и человек в смирительной рубашке.

Из истории болезни следовало, что зовут пациента Джеральд Босек, что он убил пятерых покупателей в супермаркете, а при задержании расстрелял полицейского офицера и еще двоих ранил.

Внешне Джеральд Босек не производил впечатления опасного человека. Голубоглазый, с каштановыми волосами молодой человек лет двадцати пяти. Морщинки вокруг глаз свидетельствуют о добром нраве. В настоящее время он, лениво расслабившись, с улыбкой следил за Еленой, которая делала вид, что изучает какие-то документы, хотя ее явно смущало присутствие необычных посетителей.

Седрик вернулся к столу, сел. В карточке Джерри Босека была информация и о его поведении во время задержания: он упрямо настаивал на том, что убил вовсе не людей, а синих ящериц с Венеры, защищая себя и свой корабль от их вторжения.

Доктор Седрик укоризненно покачал головой. Научная фантастика имеет право на существование, однако появилось множество читателей, которые воспринимают ее слишком серьезно. В старину люди так же серьезно относились к фантазиям совсем иного рода и в результате сжигали женщин, обвиняя их в колдовстве, побивали камнями мужчин, якобы связанных с нечистой силой…

Седрик резко нажал кнопку интеркома и произнес:

— Введите, пожалуйста, Джеральда Босека.

Почти мгновенно дверь из приемной открылась. Один из полицейских первым вошел в кабинет, за ним следовал Джеральд Босек, крепко удерживаемый с двух сторон, а четвертый полицейский замыкал шествие. «Впечатляет!» — подумал Седрик. Кивком головы он указал на стул напротив себя.

— Вы Джеральд Босек? — задал вопрос доктор Элтон.

Спеленутый человек, усевшись, весело кивнул.

— Я доктор Седрик Элтон, психиатр. Как вы думаете, из-за чего вас доставили сюда?

— Доставили? — фыркнув, откликнулся Джерри. — Не смеши меня. Ты же мой старый приятель Гар Кастл. Доставили! Да как бы я выбрался из нашего старого вонючего корыта?

— Вонючего корыта? — удивился Седрик.

— Да, из нашего корабля, — объяснил Джерри. — Гар, будь другом, развяжи меня. Слишком далеко ты зашел со своими глупостями.

— Меня зовут Седрик Элтон, — повторил Седрик. — И вы находитесь отнюдь не на корабле. Четверо полицейских — вон они стоят позади вас — привели вас в мой кабинет, и…

Джерри Босек обернулся и с искренним изумлением огляделся.

— Какие еще полицейские? — прервал он Седрика. — Ты об этих металлических шкафах?.. Позаботился бы лучше о себе, тебе мерещится черт знает что!

— Меня зовут доктор Седрик Элтон, — снова заявил Седрик.

Джеральд Босек наклонился и настойчиво проговорил:

— Тебя зовут Гар Кастл. Я не стану называть тебя Седрик Элтон, потому что ты — Гар Кастл. Я и дальше буду называть тебя Гар Кастл, поскольку нам обоим надо разобраться во всем этом безумии, не то ты окончательно сбрендишь с этим твоим выдуманным миром.

Брови Седрика поползли вверх, к самой кромке волос.

— Забавно, — усмехнулся он. — Как раз это я собирался сказать вам.

Седрик улыбнулся. Постепенно расслабился и Джерри. Ответная улыбка раздвинула уголки его губ. А когда он явно повеселел, Седрик расхохотался, и Джерри последовал его примеру. Четверо полицейских недоуменно переглядывались между собой.

— Хватит, — с трудом выговорил наконец Седрик. — Мне кажется, мы с вами оказались в одинаковом положении. Вы меня считаете не в своем уме, а я — вас.

— Точно, мы в одинаковом положении, — радостно воскликнул Джерри, но сразу притих. — Разве что связан я, а не ты.

— Вы в смирительной рубашке, — поправил его Седрик.

— Нет, связан веревками, — настаивал Джерри.

— Вы представляете опасность, — объяснил Седрик. — Вы убили шестерых человек, среди них есть офицер полиции, и еще двоих ранили.

— Да, я из бластера поразил шесть пиратов-ящериц, которые пробрались на наш корабль! Заодно расплавил дверцу одного из шкафов и покорежил краску на двух других. Ты же не хуже меня знаешь, Гар, как это космическое безумие искажает все вокруг. Вот почему нам без конца втолковывали, что, если тебе вдруг покажется, будто на корабле больше людей, чем было при старте, беги к аптечке и прими желтую пилюлю. Эти пилюли спасают от галлюцинаций — ни на что больше они не способны.

— Если все так, то каким образом вы оказались в смирительной рубашке? — поинтересовался Седрик.

— Повторяю, я связан веревками, — спокойно возразил Джерри. — Ты же меня и упаковал. Помнишь?

— А эта четверка полицейских — всего лишь шкафы для оборудования? — спросил Седрик. — Ну а если один из этих шкафов подойдет и ударит вас кулаком в челюсть, вы и тогда станете утверждать, что перед вами всего лишь шкаф?

Седрик подал знак одному из полицейских, тот подошел к Босеку и аккуратно, но достаточно сильно — так, что голова Джерри откинулась назад — нанес ему удар в челюсть. В глазах Джерри мелькнуло удивление.

— Ну как, почувствовали? — спокойно осведомился Седрик.

— Что — почувствовал? — в свою очередь, спросил Джерри. — А!.. — рассмеялся он. — Тебе показалось, что шкаф, который ты принимаешь за полицейского, подошел и влепил мне оплеуху? — Он сочувственно покачал головой. — Как ты не поймешь, Гар, что ничего этого не происходит! Развяжи меня, и я докажу. У тебя на глазах открою дверцу твоего «полисмена» и выну из него-скафандр, или магнитный захват, или что-нибудь еще. Что, боишься? Ты вообразил, будто ты доктор Седрик Элтон, психиатр, и потому в здравом уме, а вот я — сумасшедший. Вероятно, ты считаешь себя великим психиатром, к которому мечтают попасть пациенты со всего света. Уж не думаешь ли ты, что у тебя прелестная секретарша? Как ее зовут?

— Елена Фитцрой, — ответил Седрик.

— Правильно, — кивнул Джерри. — Елена Фитцрой, экспедитор в Марсианском порту. Всякий раз, когда мы бываем там, ты назначаешь ей свидание… и она неизменно отказывает тебе.

— Уж не хотите ли вы сказать, что в вашем сознании не сохранился хотя бы крошечный уголок, остатки разума, способные убедить вас, что ваши представления не имеют ничего общего с действительностью?

Джерри жалобно улыбнулся.

— Твоя фанатичная уверенность в моей болезни кого угодно заставит усомниться. Развяжи меня, Гар, и давай вместе спокойно разберемся во всей этой галиматье. — Он поморщился. — Ты же понимаешь, кто-то из нас и впрямь сдвинулся.

— Если я попрошу полицейских снять с вас смирительную рубашку, что вы станете делать? Попытаетесь захватить оружие?

— Именно этим, кроме всего прочего, занята сейчас моя голова, — ответил Джерри. — Если пираты с Венеры вернутся, ты благосклонно впустишь их на корабль только потому, что поражен космическим безумием. Вот почему — и только поэтому — ты должен развязать меня. От твоего решения зависит наша жизнь, Гар.

— Где вы возьмете оружие? — спросил Седрик.

— Там, где оно всегда лежит, — в шкафу.

Седрик посмотрел на полицейских, на их револьверы и вздохнул. Один из полицейских подмигнул доктору.

— Боюсь, еще не пришло время снимать с вас смирительную рубашку, — сказал Седрик. — Сейчас я велю полицейским увести вас. Завтра мы встретимся снова. Обдумайте на досуге мои слова. Постарайтесь освободиться от теперешнего вашего восприятия действительности — оно неадекватно. — Он обратился к полицейским: — Уведите его. Жду его завтра в это же время.

Полицейские помогли Джерри подняться на ноги. Он посмотрел на Седрика с сожалением.

— Я постараюсь, Гар, — сказал он. — Надеюсь, ты тоже постараешься, правда? Я несколько раз замечал сомнение в твоих глазах…

Двое полицейских подтолкнули заключенного к дверям. Джерри снова обратился к доктору:

— Прими одну из тех желтых пилюль, что лежат в аптечке.

Около половины шестого Седрик вежливо проводил последнего пациента, запер за ним дверь и постоял, прислонившись к ней спиной.

— Тяжелый день, — вздохнул он.

Елена мельком взглянула на него и продолжала печатать.

— Мне совсем немного осталось, сейчас закончу, — сказала она.

Через минуту она выдернула листок из каретки пишущей машинки и положила его рядом с собой в аккуратную стопку.

— Утром я их разберу и зарегистрирую… Тяжелый был день, вы правы, доктор. Такого необычного пациента, как Джеральд Босек, я еще не встречала… И такого упрямого!

— Понятно, понятно, — вздохнул Седрик. — Давайте докажем, что он не прав. Поужинайте сегодня со мной.

— Мы же договорились…

— К черту договор!

Елена упрямо покачала головой.

— Тем более сегодня, — заявила она. — Ведь ничего наш совместный ужин не докажет. Вы зациклились на этой идее. Если я соглашусь поужинать с вами, что это будет означать? Что исполнение желания всего только плод ваших бредовых надежд.

— Ох, — поморщился Седрик, — какое гадкое слово… Меня потрясло, что он знает о желтых пилюлях. Это ведь совершенно секретная разработка Пентагона. О них известно лишь узкому кругу специалистов… Не могу освободиться от мысли, что если бы у нас были космические корабли и если бы при этом существовало некое вселенское безумие, при котором в голове космонавта начинается одушевление всех неживых предметов, именно желтые пилюли могли бы излечить его от наваждения.

— Как это? — спросила Елена.

— Они практически утраивают силу раздражения нервных окончаний. В результате существующая реальность полностью выбивает из сознания человека все его фантазии. Это поразительно! Года три назад я принял одну. Вы представить себе не можете, как изменилось восприятие окружающего, особенно людей. Они как бы превратились в схемы. Пришлось на неделю прекратить беседовать с больными. Я вдруг понял, что не смогу вести прием без разработанных мною приемов и символов, которые помогали мне видеть не просто людей, а заглядывать внутрь, угадывать сочетание симптомов и реакций.

— Я бы приняла такую пилюлю, — призналась Елена.

— Чушь! — рассмеялся Седрик. — Вам-то это зачем?

— А давайте оба примем по пилюле, — предложила Елена.

— Нет, — твердо отверг предложение доктор. — Тогда я не смогу работать.

— Может, вы просто боитесь, что окажетесь вдруг на борту космического корабля? — усмехнулась Елена.

— Возможно, — неожиданно согласился Седрик. — Бред какой-то, верно? Но в моей реальности сегодня объявилось одно слабое звено. Оно настолько вопиюще, что мне даже страшно думать об этом.

— Вы серьезно? — удивилась Елена.

— Вполне, — кивнул Седрик. — Почему полицейские привели Джеральда Босека ко мне в офис, вместо того чтобы содержать его в Городском госпитале, а меня пригласить туда для консультации? Почему предварительно со мной не связался прокурор?

— Действительно, никакого звонка не было… Они просто заявились в приемную…

Елена с тревогой смотрела на Седрика.

— Теперь мы, по крайней мере, знаем, как чувствуют себя наши пациенты, — направляясь в свой кабинет, произнес Седрик. — Разве не жутко представить себе, что стоит мне принять желтую пилюлю, и все это исчезнет — годы учебы в колледже, ординатура, моя известность, вы… Скажите, Елена, вы верите, что работаете экспедитором Марсианского порта?

Он искоса взглянул на нее, медленно исчезая за закрывающейся дверью.

Седрик снял пальто и сразу направился к тонированному окошку. Джерри Босек, все еще в смирительной рубашке, находился там, как и четверо сопровождавших его полицейских.

Седрик подошел к письменному столу и, не присаживаясь, нажал кнопку.

— Елена, — попросил он, — до того, как впустите Джеральда Босека, соедините меня с прокурором округа.

Вскоре зазвонил телефон. Он поднял трубку.

— Алло! Дэйв? — прокричал он. — Я по поводу этого пациента, Джеральда Босека…

— Я собирался сегодня позвонить вам, — прозвучал в трубке голос прокурора. — Вчера в десять утра я звонил вам, но никто не брал трубку, а потом у меня не было ни одной свободной минуты. Наш полицейский психиатр полагает, что за пару дней вы выведете больного из кризиса, и нам наконец удастся получить от него хоть какие-то разумные показания. Сдается мне, этот бред о венерианских ящерицах может пролить свет на истинную причину устроенного им побоища…

— Но зачем надо было везти его сюда, в мой офис? — спросил Седрик. — Ничего страшного, конечно, но никак не думал… не ожидал такого. Взять пациента из больничной палаты и тащить его через весь город…

— Я не хотел утруждать вас, — объяснил прокурор. — Очень спешное дело.

— А, да ладно, Дэйв. Он уже сидит у меня в приемной. Постараюсь сделать все возможное и вернуть его в реальный мир.

«Не захотел утруждать, видите ли», — пробормотал он и нажал кнопку интеркома.

— Введите Джеральда Босека, пожалуйста.

Дверь из приемной открылась, и знакомая процессия проследовала в кабинет.

— Ну, Гар, доброе утро, — поздоровался Джерри.

— Я доктор Седрик Элтон, — поправил его Седрик.

— Ах, да, я обещал попытаться взглянуть на вещи твоими глазами, верно? Попробую, доктор Элтон. — Джерри повернулся к четырем полицейским. — Представим на минуту, что эти четыре шкафа — полицейские. — Он поклонился им и огляделся вокруг. — А все это — ваш офис, доктор Элтон. Очень приятный кабинет. И сидите вы сейчас, насколько я понимаю, не за пультом управления, а за письменным столом. — Он внимательно осмотрел стол. — Весь из металла с серебристой поверхностью, верно?

— Весь из дерева, из ореха, — возразил Седрик.

— Да, само собой… — пробурчал Джерри. — Какой же я глупец! Мне, и правда, хочется оказаться в твоей реальности, Гар… простите — доктор Элтон. Или вернуть тебя в свою. Но я в худшем положении: связан по рукам и ногам, не могу встать и подойти к аптечке, принять желтую пилюлю. А вам ничего не стоит сделать это. Вы еще ни одной не приняли?

— Нет, — ответил Седрик.

— Ладно, тогда давайте поиграем. Опишите мне часть вашей обстановки, а я попытаюсь угадать остальное. Начнем с письменного стола. Он из настоящего ореха? Стол большого начальника. Рассказывайте дальше.

— Хорошо, — согласился Седрик. — Справа от меня находится селектор из серого пластика. Прямо передо мной — телефон…

— Стоп, — остановил его Джерри. — Теперь я попробую угадать номер вашего телефона. — Он склонился над столом, с трудом удерживая равновесие из-за спеленутых рук, и принялся разглядывать телефон. — Хм… — нахмурился он. — Неужели «Малбери пять, тире девять, ноль, три, семь?»

— Нет, — возразил Седрик. — На самом деле Седар…

— Стой! — воскликнул Джерри. — Минуточку… Седар семь, тире четыре, три, девять, девять.

— Тоже мне — игра! Вы прочитали его на аппарате, — фыркнул Седрик.

— Вы совершенно правы, доктор Элтон, — согласился Джерри. — Кажется, я начинаю понимать, какие штучки проделывает со мной разум. Я прочитал номер на вашем телефоне, но он не вошел в мое сознание. Вместо этого мое иллюзорное восприятие обратило его как бы в свою сферу, и я притворился, что смотрел на невидимый телефон, а сам думал: «Номер явно должен быть известен ему — как Гару. Скорее всего, это телефон Елены Фитцрой из Марсианского порта». Я сначала и назвал его, но не угадал. Когда вы произнесли «Седар», я сразу понял, что это домашний телефон Тара.

Седрик молча сидел за столом. Теперь он вспомнил: «Малбери 5 — 9037» действительно был номером домашнего телефона Елены Фитцрой.

После небольшой паузы Седрик произнес:

— Ну вот, вы уже близки к пониманию. Раз вы заметили, что ваш мозг воздвигает преграды к осознанию реальности и подставляет на ее место иллюзорные понятия, скоро вы окончательно справитесь с нашей задачей. Стоит вам увидеть хоть что-нибудь в реальном свете, все ваши фантазии окончательно исчезнут.

— Понятно, — угрюмо согласился Джерри. — Давайте продолжим нашу игру. Возможно, я доберусь до истины.

Их игра продолжалась битый час. В конце Джерри уже мог почти безошибочно описывать обстановку кабинета.

— Вы определенно делаете успехи, — подбодрил его Седрик.

Джерри сомневался.

— Пожалуй, — согласился он. — Я должен. И я уже замечаю — на уровне подсознания, без какой-либо логики, — что буквально ловлю ваши мысленные образы: стоит вам подсказать мне одну-две приметы отдельных вещей, как я уже угадываю остальное. Но мне еще надо потренироваться… доктор Элтон.

— Прекрасно, — от всей души похвалил его Седрик. — Встретимся завтра в это же время. И разум победит!

Когда Джеральда Босека увели, Седрик прошел в приемную.

— Отмените все визиты, — велел он Елене.

— Но почему? — удивилась она.

— Потому что я выбит из колеи! — выкрикнул Седрик. — Откуда этому сумасшедшему известен ваш домашний телефон?

— Он мог прочитать его в телефонном справочнике, — ответила Елена.

— Запертый в больничной палате Городского госпиталя? И откуда он узнал ваше имя вчера?

— Он всего лишь взглянул на табличку на моем столе.

Седрик посмотрел на табличку.

— Да, конечно, — проворчал он. — Я совсем забыл о ней.

Он резко развернулся и направился в сияющую чистотой небольшую лабораторию. Миновав массу приборов, подошел к аптечке. Там, на самой верхней полке, стояла закупоренная стеклянной пробкой та самая бутылочка. В ней было пять ярко-желтых пилюль. Он вытряхнул одну, поставил склянку на место и возвратился в кабинет. Сел за стол, положив пилюлю на середину белого бювара.

Из приемной постучали, дверь открылась, и вошла Елена.

— Я оповестила всех сегодняшних клиентов, что приема не будет, — доложила она. — Почему бы вам не развеяться? Смена занятий…

Она заметила желтую пилюлю на бюваре и остановилась.

— Что вас так испугало? — спросил Седрик. — Вы боитесь, что перестанете существовать, если я проглочу пилюлю?

— Перестаньте!..

— Я не шучу, — возразил Седрик. — Когда в приемной вы сказали, что ваше имя можно прочитать на табличке, я взглянул на нее, и в первое мгновение она была, как в тумане, потом смутно материализовалась, затем стала четко видна. И тут я вспомнил, что обычно, когда я беру на службу новую секретаршу, то первым делом заказываю именную табличку для нее, а когда она покидает меня, дарю табличку ей на память.

— Совершенно справедливо, — кивнула Елена. — Когда я впервые пришла к вам, вы сами рассказали мне об этом. Вы еще тогда взяли с меня клятву, что я никогда не приму вашего предложения поужинать вдвоем… или что-нибудь в этом роде. Это вы помните?

— Помню. Весьма подходящее для поддержания мужского достоинства объяснение: лучше отказать самому, чем дождаться вашего отказа. Стремление сохранить свое «я» — первый симптом безумия.

— Да нет же! — воскликнула Елена. — О дорогой, я здесь, вот она! Настоящая! Я давно люблю вас. Только не позволяйте этому убийце-маньяку сбить себя с толку. Никакой он не сумасшедший. Он притворяется безумным, чтобы избежать наказания.

— Вы так думаете? — заинтересовался Седрик. — Возможно… Но тогда он психиатр не хуже меня. Понимаете?

— Да, конечно, — тихо рассмеялась Елена. — Безумие Наполеона состояло в том, что он считал себя Наполеоном.

— Наверное, — задумчиво произнес Седрик. — Однако согласитесь: если передо мной существо реальное, вы им и останетесь, когда я проглочу желтую пилюлю. Это будет еще одним подтверждением реальности нашего с вами мира.

— И на целую неделю лишит вас способности работать.

— Не такая уж большая цена, чтобы сохранить рассудок… Так что все-таки я приму ее, — заявил Седрик.

— Нет! — закричала Елена, бросаясь к столу.

Седрик успел схватить пилюлю за мгновение до того, как до нее добралась Елена. Она попыталась отнять у него таблетку, он увернулся и положил желтое драже в рот.

Откинувшись на спинку кресла, он с любопытством рассматривал Елену.

— Скажи, Елена, — мягко обратился он к своей помощнице, — ты все время сознавала, что являешься всего лишь плодом моего воображения? Я хочу знать…

Он вдруг замолк, закрыл глаза и обхватил голову руками.

— Бог мой! — простонал он. — Я умираю!

Так же внезапно головная боль прошла, мысли стали ясными. Он открыл глаза.

На пульте управления перед ним стояла склянка с желтыми пилюлями. В противоположном конце рубки, упершись спиной в один из инструментальных шкафов, лежал Джерри Босек. Он крепко спал, так плотно обвязанный веревками, что встать самостоятельно на ноги никак не мог. У дальней стены стояло еще три шкафа, краска на двух из них покоробилась, по-видимому, от жара, у третьего дверца была расплавлена до основания.

По всей рубке в разных положениях валялись тела пяти синих венерианских ящериц.

Резанула боль в груди. От Елены Фитцрой не осталось и следа. Исчезла в тот самый миг, когда призналась ему в любви.

Вернулась освобожденная от наваждения память. Гар вспомнил, что доктор Седрик Элтон был психиатром, который и вручил ему лицензию на пилотирование грузовых космических кораблей.

— Боже! — снова простонал Гар.

Его вдруг затошнило, он кинулся в туалет и через некоторое время почувствовал себя лучше.

Он поднял голову от раковины и долго рассматривал свое отражение в зеркале: впавшие щеки, провалившиеся глаза. Видимо, ненормальным он был дня два или три.

Впервые. Он ведь никогда не верил в существование космического безумия,

Тут он вспомнил о Джерри. Бедняга!

Быстрыми шагами он направился в рубку. Джерри проснулся, взглянул на Гара и улыбнулся.

— Здравствуйте, доктор Элтон, — проговорил Джерри.

Гар остановился, как вкопанный.

— Получилось, доктор Элтон! Точно, как вы говорили.

— Забудь это, — прорычал Гар. — Я принял желтую пилюлю и теперь опять в норме.

Джерри опустил голову, нахмурился.

— Я теперь понял, что натворил. Это ужасно! Я убил шесть человек. Но я уже пришел в себя. И готов понести заслуженное наказание.

— Забудь! — закричал Гар. — Не нужно подлаживаться под меня. Подожди секунду, я развяжу веревки.

— Спасибо, доктор. Наконец-то я освобожусь от этой смирительной рубашки.

Гар опустился на колени возле Джерри, развязал узлы и освободил руки, грудь и ноги пленника.

— Сейчас все пройдет, — сказал он, массируя руки Босека.

От физического и нервного напряжения тело Джерри затекло, по нему пробегали непроизвольные судороги.

Постепенно, благодаря массажу, кровообращение восстановилось, и Джерри смог встать.

— Не стоит беспокоиться, доктор Элтон, — сказал Джерри. — Не знаю, что заставило меня убить этих людей. Наверное, я тогда свихнулся.

— Ты способен держаться на ногах? — спросил Гар, отходя от Босека.

Джерри сделал несколько шагов вперед, потом назад — сначала неуверенно, затем координация движений вернулась, но в своих упражнениях он все еще походил на робота.

Гара опять затошнило. Он подавил приступ.

— Ты как, Джерри, дружище? Все в порядке? — с тревогой спросил он.

— Мне теперь совсем хорошо, доктор Элтон.

Джерри вдруг повернулся и направился к двери, ведущей в переходной шлюз.

— До свидания, доктор Элтон, — сказал он.

— Стой! — закричал Гар, бросаясь за Джерри.

Но Джерри уже вошел в шлюз и закрыл за собой дверь. Гар попытался открыть ее, но Джерри успел включить насос, который откачивал воздух из шлюза.

В ужасе, ничего не понимая, Гар выкрикивал имя Джерри. Он прильнул к оконцу из толстого стекла в двери шлюза и увидел, как грудь Джерри быстро раздалась, потом так же быстро опала и превратилась в месиво из слизи и крови, кровь хлынула из ноздрей и рта, глаза вылезли из орбит, один лопнул и растекся по щеке.

Но было и еще одно видение: Джерри повернулся к нему с улыбкой на лице и крутанул колесо, отворяющее дверь в пустоту космоса. И шагнул туда.

Когда Гар перестал кричать и уронил голову на пульт, костяшки его пальцев были разбиты в кровь о его металлический край.

Перевела с английского Бела КЛЮЕВА

Евгений Харитонов

ФОНОТЕКА ИМЕНИ АЙЗЕКА АЗИМОВА

________________________________________________________________________

Завершаем публикацию обзора, посвященного НФ в современной музыке[9]. Но не ставим точку в теме: ведь музыканты от фантастики не отказываются.

Звучание космических сфер Голландский гитарист и композитор Айрен Энтони Лукассен, выступающий под именем Аугеоп, славен не только пристрастием к созданию масштабных рок-опер с большим количеством приглашенных исполнителей со «звездными» именами, но и тем, что в основе абсолютно всех этих рок-полотен лежат научно-фантастические и сайнс-фэнтезийные сюжеты. С умопомрачительной дебютной сайнс-фэнтези «The Final Experiment» (1995) началась череда музыкально-фантастических шедевров. Прежде всего хочется выделить два альбома. Это эпическая рок-опера (точнее — space opera, как сам охарактеризовал ее музыкант) из двух частей — «Into the Electric Castle» (1998). С первых же тактов на вас обрушивается водопад из разнообразных музыкальных тем: космический рок, классический арт-рок, европейский фольклор и мелодичный пауэр-металл. Сюжет вполне в духе космооперы с подобающим эпическим размахом: неведомая и могучая цивилизация, желая позабавиться, похищает восемь людей (соответственно — восемь вокалистов) и перемещает их в иное пространство-измерение, где они оказываются пленниками загадочного электрического дворца. По замыслу инопланетных экспериментаторов, люди должны сами отыскать двери, ведущие домой. Одну из главных вокальных партий в этой рок-феерии исполнил знаменитый Фиш, экс-вокалист «Marillion».

Последнее на сегодняшний день творение Айрена Лукассена — еще более грандиозный и беспрецедентный по размаху проект «Universal Migrator» (2000), состоящий из двух альбомов — «The Dream Sequencer» и «Flight of the Migrator». Это впечатляющая эпопея, космическая сага, равная по размаху, пожалуй, таким литературным эпопеям, как «Дюна» Херберта или «Основание» Азимова. В записи этой НФ-истории приняло участие более 20 музыкантов, в числе которых Фиш (экс — «Mstrillion»), Брюс Дикинсон из «Iron Maiden», Йохан Эдлунд из «Tiamat», Тимо Котипелто из «Stratovarius» и многие-многие другие.

Вы, конечно же, заметили, что к НФ-тематике чаще всего обращаются представители интеллектуальных направлений рок-музыки. Факт, говорящий в пользу самой НФ. Заверяю, пристрастия автора обзора здесь ни при чем. Но весьма примечательные программы космической НФ мы обнаружим и в сферах, удаленных от консерваторий.

Трэш-металл немецких хохмачей «Tankard» положительно выделяется в ряду собратьев по цеху тем, что в их музыке напрочь отсутствует та «глубокомысленная депрессия», которая характерна, например, для «Metallica». Большие охотники до пива «Tankard» играют развеселые, разудалые трэш-песенки — конечно же, о любви к пиву. Никакой интеллектуальности, но и никакого негатива. Нам же они интересны потому, что выпустили целых два НФ-альбома, связанных едиными сюжетно-тематическими линиями — «Alien» (1989) и «The Meaning of Life» (1990). Действие обеих программ разворачивается в космических глубинах, главные персонажи — инопланетяне, главная идея — пиво! Пивная лихорадка охватила Вселенную, любовь к напитку позволяет разрешить межгалактический конфликт и объединяет цивилизации. Вот такая простенькая, почти «митьковская» философия. Канадская группа «Voivod» хоть и начинала с зубодробительного, сверхскоростного трэша, но даже в начале своего пути ее музыка была далека от бесшабашного разгильдяйства «Tankard» — уж слишком она выверена, отточена и предельно усложнена, а аранжировки отсвечивают консерваторской филигранностью. Представьте себе «металлический» вариант «Pink Floyd» — это и есть «Voivod», удивительная и неожиданная группа, созданная в начале 80-х канадскими французами, выпускниками физического факультета Монреальского университета. А о чем могут петь астрофизики? Разумеется, о галактиках, сверхновых и тому подобном. Главное действующее лицо всех программ коллектива — космический киберноид Войвод, странствующий от планеты к планете, устанавливая контакты, участвуя в галактических баталиях. Попутно музыканты, словно отдавая дань своей основной профессии, умудряются сообщить в песнях массу научно-познавательной информации о строении звезд и планет. Наиболее интересные в творческом отношении альбомы — «Dimension Hatross» (1988), «Nothingface» (1989), «Angel Rat» (1991) и «The Outer Limits» (1993).

И в завершение темы космической НФ-музыки несколько слов еще об одной работе: дебютном сольном альбоме пианиста-виртуоза, клавишника интернациональной прогрессив-рок-группы «Dream Theatre» Джордана Радесса «Feeding the Wheel» (2001). В этом проекте участвуют и другие уважаемые люди — легендарный джаз-роковый ударник, обладатель своей школы игры и индивидуальной установки Терри Боззио, супер-гитаристы Стив Морз (3Kc-«Kansas», а ныне — в «Deep Purple») и Джон Петруччи из «Dream Theatre». В музыкальном плане — сверхвиртуозная смесь инструментального техно-арт-рока, импровизационного джаза, неоклассики, элементов хард-рока и пауэр-металла. Тематически альбом посвящен освоению космоса. Чередующиеся музыкальные картинки словно иллюстрируют роман А. Кларка «2001: Космическая одиссея». С романом и фильмом Кубрика вызывает ассоциации и «космическое» оформление диска. Одним словом, работа высшего музыкального пилотажа и подлинно фантастического вдохновения. Рекомендую!

Романтика завтрашнего дня

Как и в литературной фантастике, вторая после Космоса тема музыкальной НФ — Будущее. Куда движется человечество? Что нас ждет завтра? Эти вопросы волнуют музыкантов ничуть не меньше, чем писателей. И не случайно, видимо, чаще всего интерпретируются литературные произведения, затрагивающие разные аспекты завтрашнего дня — Оруэлл, Уэллс, Азимов, Брэдбери…

Вообще, при ближайшем рассмотрении оказывается, что к «изучению» будущего человечества музыканты подходят даже с большей ответственностью, чем к проблемам освоения космоса. О космических полетах можно петь весело, без пафоса, можно даже откровенно «стебаться». Другое дело — Будущее. Об этом принято говорить с самым серьезным видом. Во всяком случае, мне ни разу не встречались хохмаческие программы, посвященные завтрашнему дню. Самая большая вольность, какую позволяют себе музыканты, рассуждая на футурологические темы, это ирония. Чуть больше или чуть меньше, но в допустимых границах. Чуть больше — это творчество британской глэм-арт-роковой группы «Ве-Вор Deluxe», одной из самых ироничных рок-команд 70-х. Она была создана гитаристом-вокалистом Биллом Нельсоном с целью исправления интересных, но «недоразвитых» музыкальных идей раннего Дэвида Боуи. И справилась с этой задачей блестяще. А поскольку именно ранний период в творчестве Боуи был наиболее тесно связан с НФ-тематикой, то она и получила своеобразное развитие в альбомах «Ве-Вор Deluxe» «Futurama» (1975) и «Modern Music» (1976) — лучших в дискографии группы. Обе программы представляют собой не связанные единой концепцией блиц-картинки различных сторон завтрашнего житья-бытья в условиях стремительно эволюционирующих технологий.

Чуть меньше — это очень неплохие альбомы «Квадратный человек» (1982) и «Антимир» (1983) отечественной группы «Диалог», популяризировавшей в советские времена арт-рок умеренной сложности. Если у Нельсона и К^0 ирония властвовала почти безраздельно, то в творчестве «Диалога» иронический взгляд на жизнь ощутимо уравновешивался (или «заземлялся») драматизмом сюжетов.

Альбом «2112» (1976) открыл серию прекраснейших НФ-программ самой известной канадской группы, ветеранов арт-рока и больших почитателей НФ «Rush».

Сюжет «2112» разворачивается в далеком будущем, когда освоен Ближний и Дальний Космос, установлен контакт с мирами, а Земля достигла невиданного развития в области науки и техники. Но чрезмерная увлеченность новыми технологиями привела к разобщенности между людьми, потере простых человеческих чувств. И все же «2112» далек от депрессивности — мрачноватые картины будущей Земли постепенно «раскрашивает» оптимистическая, трогательно-романтическая идея вселенского братства. «Внимание! Всем планетам Солнечной Федерации! У нас все под контролем!» — эти слова, венчающие альбом, оставляют слушателю надежду и прокладывают мостик — через футуристические пьесы-реки «Hemispheres» (1978) и «Permanent Waves» (1982) — к альбому 1982 года «Signal», повествующему о сотворении обновленным человечеством Межгалактического сообщества. Эти альбомы образуют цельную, детально прописанную сагу о грядущих временах — эдакий музыкальный аналог хайнлайновской или азимовской Истории Будущего.

Философско-романтическое осмысление быстротечности времени, стремительного приближения будущего, тонкой ниточкой связанного с нашим сегодня, предприняли британские апологеты мелодичного симфо-рока «ЕЮ» в своем знаменитом, красочном и многогранном альбоме, который так и называется «Time» (1980).

Еще более романтизированную картину представило в 1986 году в альбоме «Afternoons in Utopia» немецкое трио «Alphaville». Яркие представители (наряду с «Duran-Duran», «Ultravox» и «А-ha») течения 80-х, получившего название «новые романтики» (или «электронные романтики»), их творчество традиционно относят к танцевальной поп-музыке. Но к пресловутой «попсе» коллектив не имеет ни малейшего отношения — их стиль, мелодические находки, вокал слишком индивидуальны, самобытны. Подтверждение тому — указанный альбом, являющий собой нехарактерный для поп-музыки пример концептуальной, связанной единым сюжетом программы. Созерцательная, овеянная светлой печалью музыка, лишь изредка взрываемая стремительными танцевальными ритмами, раскрывает перед слушателями условно-романтический образ вполне земного мира-утопии, царства добра и любви, затерянного где-то между Настоящим и Будущим. Название альбома уже знакомого нам Айрена Лукассена (Ayreon) «Actual Fantasy» (1996) может ввести в заблуждение. На самом деле, эта единственная в творчестве талантливого голландца неконцептуальная программа никакого отношения к фэнтези не имеет. Чистой воды НФ — любимый жанр Лукассена. Не рок-опера, как водится, а просто сборник не связанных между собой, но удивительно сочных футуристических сюжетов-тем.

Футуршок

Но уже к концу 1980-х оптимистический взгляд на будущее почти напрочь исчезает не только в литературной, но и в музыкальной НФ. Родоначальники музыкальной антиутопии, немцы «Kraftwerk», еще в середине 70-х усмотрели опасность, связанную со стремительной технологизацией, компьютеризацией человеческого сообщества. На рубеже веков эта опасность представлялась уже очевидной. В конце 80-х — начале 90-х группа из Германии «Scanner» выпускает серию альбомов («Hypertrace», 1988; «Terminal Earth», 1990; «Mental Reservation», 1995), в которых мир не столь отдаленного будущего предстает как царство машин, роботов; в этом мире человеку нет места. Примерно о том же (и столь же прямолинейно) — альбом «The New Machine of Liechtenstein» (1989) еще одного немецкого коллектива «Holy Moses». Кстати, эта группа со звучным библейским названием — редкий пример концептуального трэша, да еще и с женским вокалом!

Киборгизация человечества — тема альбома и норвежской группы готического симфо-металла «Theatre of Tragedy» «Musique» (2000).

Но глубже других тему механизации личности, отчужденности отразил ансамбль, меньше всего привязанный к НФ. Имеются в виду лидеры современной некоммерческой музыки, умные и талантливые британцы «Radiohead» и их блистательный шедевр 1997 года «ОК

Computer»: увлеченное всякими модными техническими штучками, погрязшее в пошлой вседозволенности человечество утрачивает не только общность, но и цель, превращаясь в «параноидальных андроидов». Разумеется, не прошли музыканты и мимо такой популярной сегодня темы, как клонирование. Как говаривал персонаж славной комедии «Любовь и голуби»: «Что характерно — не одобряют». Ныне почившая американская команда «Fear Factory», стиль которой можно определить как синтез хард-рока, индастриал и электроники, записала в 1993 году свой лучший альбом — «Digimortal». По сюжету это классический музыкальный «роман-предупреждение». Действие разворачивается в мрачном мире, где люди, стремясь обрести бессмертие, создают клонов. Их снабжают матрицами с памятью оригиналов. Но в этом процессе есть и оборотная сторона медали: во время «трансформации» люди утрачивают душу.

Пафосно, эпично, с обилием навороченных аранжировок отразила проблему клонирования и достижения человеческого бессмертия в отдаленном будущем британская группа арт-рока «Arena» (альбом «Immortall?», 2000).

Как известно, многие музыканты любят объединяться во всевозможные «Гринпис» и спасать амазонскую сельву. Но при этом сама тема экологической катастрофы в рамках НФ-музицирования оказалась обделенной вниманием. С ходу вспоминается разве что работа удивительной бразильской команды, исполняющей мелодичный, высокопрофессиональный (лидер группы имеет классическое музыкальное образование) симфо-металл, замешанный на бразильском фолке «Аngrа», — «Rebirth» (2001).

В настоящем обзоре автор лишь очертил границы бытования НФ в музыкальной культуре. Естественно, не о всех музыкантах, не обо всех альбомах было сказано. Но и этого достаточно, чтобы показать еще одну сторону НФ — музыкальную. Надеемся, что обзор окажет помощь в формировании домашней фонотеки любителя фантастики. □

ЭКСПЕРТИЗА ТЕМЫ

________________________________________________________________________

1. Какую музыку вы слушаете?

2. Литературные произведения нередко служат источником вдохновения для музыкантов. А как насчет обратного процесса?

Владимир МИХАИЛОВ:

1. Не уверен, что я люблю музыку. Точно так же, как не могу сказать, что люблю воздух: просто дышу им. Разница лишь в том, что я могу объяснить, почему воздух необходим для жизни, а с музыкой — сложнее. Можно, наверное, пытаться объяснить воздействие музыки (не обобщаю, говорю только о себе) как резонанс каких-то моих внутренних полей, их частот на частоты музыкальных звуков; хотя, наверное, это и глубже, и проще.

Слушаю музыку столько, сколько помню себя (может быть, потому, что в раннем возрасте меня не пытались учить музыке). Последовательность была примерно такой: детство — советская песня. Потом — расширение за счет русской народной песни, дальше, в годы войны, английской и американской. Тогда же пришла любовь к джазу, по сей день сохранившаяся, причем именно к традиционному джазу — классическим биг-бэндам, к оркестру Глена Миллера, далее, по мере знакомства, к блюзу, к спиричюэлс.

А затем пришла оперетта. Штраус, Оффенбах, Кальман, Целлер…

И — опера. Классическая. И сегодня люблю слушать ее — дома, конечно, в записях. А симфоническую классику я долго не принимал. Наверное, внутри меня не хватало необходимого для этого духовного пространства. Я почувствовал ее не сразу. Но уж когда стал воспринимать…

Можно сказать так: для меня та музыка, что проще — прекрасный гарнир к жизни. Симфоническая — вершины ее — это сама жизнь, рассказанная на наднациональном, всеобщем языке.

Самое смешное, что я и сейчас пою. Чаще — когда никто не слышит, и я сам не сразу ловлю себя на том, что запел. Реже — для близких. Песни, конечно: начиная с тех, что еще родители пели — тридцатых, сороковых, пятидесятых годов. И русские — грустные и веселые — по настроению. Неаполитанские. Испанские. Французские шансоны из репертуара Ива Монтана. Всякие. Сейчас вот почему-то все время поются «Не шей ты мне, матушка…» и «Букет цветов из Ниццы».

Симфонию, понятно, не споешь. Однако часто — на ночь глядя — какие-то из них начинают звучать во мне, и не могу уснуть.

2. А вот в том, что я пишу, музыка называется по имени не всегда. Редко. Я думаю — по той же причине: мои персонажи, мне кажется, всегда поют для себя самих и слушают музыку везде, где она звучит — так же естественно, как дышат. И не возникает желания оговаривать это особо. Ведь подчеркивать хочется то, что необычно. А быть в музыке, по-моему, естественное состояние человека. Хотя, возможно, все-таки нужно говорить в тексте и о музыке — как мы говорим, например, о любви. Учту.

Андрей CAЛOMATOB:

1. Очень люблю классическую музыку, особенно мрачного Баха, чувственного Бетховена и прозрачного Чайковского. Другая моя большая любовь — импровизационный джаз, поскольку здесь имеет шанс на самовыражение каждый исполнитель, каждый инструмент. В числе любимых джазменов — Луи Армстронг, Чарлз Паркер, Сент-Сир, Элла Фицджеральд. Поскольку в музыке я человек всеядный, то с не меньшим трепетом отношусь к созерцательной рок-психоделии (особенно в исполнении «Pink Floyd»), бесшабашному классическому рок-н-роллу и надрывным блюзам.

2. Для меня это непростой вопрос. Порой какие-то мысли, особое настроение навевает психоделическая музыка. Но не уверен, что какое-то конкретное произведение вдохновило меня на создание литературного текста. Я знаю некоторых писателей, которые даже работают под музыку. Я же предпочитаю писать в абсолютной тишине. Хотя, конечно, какая-то невидимая связь с любимой музыкой не обрывается, это ощущаешь интуитивно, но вот объяснить, как это действует, влияет на тебя…

Юлий БУРКИН:

1. «The Beatles» и сольное творчество всех «битлов». В не меньшей степени люблю музыку Эрика Клэптона, Джо Кокера и группы «Radiohead».

2. Музыка изначально оказала существенное влияние на мое литературное творчество. Заядлым меломаном я стал уже в детстве, потом учился в музыкальном училище и мечтал стать музыкантом, сочинял песенки. Шли годы, мое музыкальное творчество не имело выхода, а вот литературные опыты, возникавшие параллельно с музыкой, стали востребованы. В конечном итоге я переквалифицировался в писателя. Однако интуитивные законы и приемы сочинения музыки впитались в меня настолько глубоко, что и в работе над рассказом, повестью или романом на подсознательном уровне руководствуюсь все теми же законами и приемами, дополняя их усвоенными на филологическом факультете.

Вообще же, прослушивание музыки для меня — дело, и я терпеть не могу, когда музыка звучит в качестве «фона». Но когда работаю, музыка всегда со мной, как часть моего сознания. Такие мои тексты, как «Автобиография», «Бабочка и василиск» и «Цветы на нашем пепле» — процентов на семьдесят произведения музыкальные, а не литературные. А вот в романе «Осколки неба, или Подлинная история «Битлз» музыки и литературы поровну, поэтому он остается моим самым любимым детищем. Кстати, музыке и музыкантам посвящен и мой новый цикл рассказов, над которым я сейчас работаю.

Рецензии

Мария ГАЛИНА

ПРОЩАЙ, МОЙ АНГЕЛ

Москва: ACT, 2002. — 300 с.

(Серия «Звездный лабиринт. Библиотека фантастики «Сталкера»).

7000 экз.

________________________________________________________________________

До недавнего времени Мария Галина была в большей степени известна как критик. Немногие знали, что три романа Максима Голицына, изданные «ЭКСМО» в серии «Абсолютное оружие», принадлежат ее перу. В последние 2–3 года вышло несколько фантастических повестей под ее собственным именем, в том числе «Покрывало для Аваддона». Настоящий сборник составлен из повестей «Прощай, мой ангел» и «Экспедиция», уже печатавшихся в периодике и вызвавших немало споров при их обсуждении на литературных семинарах.

Первая из них строится на фантастическом допущении, связанном с путями эволюции разума на Земле. Когда-то преобладающее положение на планете получили ангелоподобные существа. Люди стали своего рода «низшей кастой». На первый взгляд, может показаться, что две ветви носителей разума сумели в конечном итоге неплохо ужиться, но масштабный революционный взрыв уничтожает это впечатление.

Во второй повести представлен умирающий мир. Причина общего катастрофического положения дел не обозначена. Социум находится в состоянии саморазрушающейся дряхлости. Что ни возьми — все плохо, сплошная безнадежность. Мария Галина обозначила кризис, чуть ли не полный тупик человечества на исходе индустриальной эпохи. В далеком будущем, возможно, реализуется проект спасения мира, но такой, в ходе которого человечество изменится до неузнаваемости. Маленькая экспедиция собрала в старом мире всех тех, кого можно спасти, кто пригоден для грядущего. Она совершается как будто в посткатастрофическом пространстве, но на самом деле имеется в виду, конечно же, не пространство, а время — тяжкий и кровавый переходный период от старого мира к новому.

В обоих случаях автор выступает с позиций интеллигента и гуманиста. И в обоих случаях эта позиция не дает Галиной ответов на традиционный вопрос: «Что делать?». Страшная, коверкающая сила социального столкновения ужасает автора, холодное, хотя и очень разумное устройство нового человечества тоже отталкивает… Очень важный момент: и в первой повести, и во второй, герои Марии Галиной не способны изменить окружающий мир. Все, что им осталось, — выбрать определенную этическую позицию и следовать ей до конца. А это значит — слушаться сердца.

В заключение хотелось бы отметить высокое литературное качество обоих текстов.

Дмитрий Володихин

Саймон КЛАРК

НОЧЬ ТРИФФИДОВ

Москва: ACT, 2002. — 415 с.

Пер. с англ. Г. Косова.

(Серия «Новинки мировой фантастики»).

5000 экз.

________________________________________________________________________

Саймона Кларка столько раз называли литературным наследником Дж. Уиндэма, что он решил наконец оправдать это звание. Тем паче, что продолжения популярных НФ-романов всегда были в моде. Эта книга продолжает не только идею, но и стилистику мэтра, она даже начинается почти с тех же самых фраз: «Если летом в девять часов утра вокруг вас царит тьма, словно в глухую зимнюю полночь, — значит, в мире что-то неладно». Переводчик по мере возможности тоже стремится имитировать классический перевод романа «День триффидов», сделанный С. Бережковым (то есть Аркадием Стругацким).

Итак, прошло тридцать лет со времен великого ослепления человечества, но мир, покорившийся триффидам, особенно не изменился. За истекшие годы у Билла Мэйсена уже выросли дети. Его сын возмужал и стал пилотом — одним из немногих в мире вымирающего человечества. Повествование в романе идет от его лица и начинается со странного открытия, которое он сделал одним не очень прекрасным утром — весь мир погрузился во тьму. Читатели настраиваются на интересный поиск разгадки тайны — «Почему тьма окутала землю?». Однако достоинства любого писателя слишком легко превращаются в его недостатки. Наряду с потрясающим умением живописать катастрофические события от своего литературного предшественника С. Кларк унаследовал и принципиальное невнимание к механизму случившейся катастрофы. В «Дне триффидов» Уиндэм так и не раскрывает тайну странных зеленых метеоритов, ослепивших большинство людей на Земле. Кларк, начав рассказывать о космическом катаклизме, заставившем померкнуть Солнце, тоже быстро забывает о нем, бросая героя в вихрь странных приключений. И только на последней странице писатель спохватывается и объясняет так и не пригодившуюся для развития сюжета тьму… Впрочем, катастрофа особенно и не была нужна Кларку. Английский фантаст с блеском справился с поставленной задачей — сымитировать манеру и стиль именитого предшественника.

Глеб Елисеев

Евгений ФИЛЕНКО

ОТСВЕТ МРАКА

Москва: Вече, 2002. — 352 с.

(Серия «Жестокая реальность»).

7000 экз.

________________________________________________________________________

Эта книга — долгожданное возвращение одного из самых ярких фантастов 80-х в «активную литературу». Повести, вошедшие в сборник «Отсвет мрака», несут на себе отпечаток «космического романтизма» советской эпохи, времен планировавшейся экспансии на Ближний и Дальний Космос. Но повесть «Дарю вам этот мир» напоминает некоторыми чертами и ранние образцы американской НФ. Положение на планете Царица Савская, куда не по своей воле попал герой произведения Филенко, вызывает в памяти знаменитый рассказ М. Лейнстера «Отряд исследователей». Повесть же «Эти двое», имеющая подзаголовок «Опыт фантастической мелодрамы», основана на рассказе об очень простых (и очень важных) вещах — любви и верности, памяти о близких и героизме. Поэтому и намек на чудесное спасение главного героя воспринимается читателями вполне доверчиво, как естественный финал для произведения такого жанра. В совершенно ином ключе (как стилистически, так и сюжетно) решен роман «Отсвет мрака (Гигаполис)». Описание кровожадного, гниющего и безысходного мира Гигаполиса по своей интонации очень напоминает некоторые поздние работы известных авторов киберпанка (например, «Виртуальный свет» У. Гибсона). И на фоне этого медленно разлагающегося города, где большинство жителей носит тюркские и кавказские фамилии, хотя и говорят на русском, идет расследование странного и даже нелепого убийства полицейского. В ходе расследования сыщики сталкиваются с настоящим потусторонним феноменом, свидетельствующим о надвигающейся катастрофе… Горький текст разочарованного человека, пропитанный болью по утраченным надеждам. Филенко не щадит своих читателей. Но при этом не щадит и самого себя — в столь суровом и безысходном тексте, как «Гигаполис», он нарисовал ироническую карикатуру, описав «бывшего советского писателя-фантаста, автора романа «Посол во Вселенную» (кто читал роман Е. Филенко «Галактический консул» — тот сразу понял намек). Трудно избавиться от грустных мыслей, закрыв книгу.

Глеб Елисеев

Барри ЛОНГИЕР

МИР-ЦИРК. ГОРОД БАРАБУ. ПЕСНЬ СЛОНА

Москва: АСУ, 2002. — 666 с.

Пер. с англ.

(Серия «Золотая библиотека фантастики»).

10 000 экз.

________________________________________________________________________

Автор знаменитой культовой вещи «Враг мой» в этой трилогии раскрывается перед российским читателем с неожиданной стороны. На сей раз причиной коллизий становится не столкновение двух рас — людей и драков, а беспощадная схватка двух… цирков. Хронологически первым в сборнике должен был идти «Город Барабу». В этом романе рассказывается, как цирк О’Хара вырвался в космос, из-за чего возникла смертельная вражда с Арнхаймом, описываются перипетии стычек двух цирков на разных мирах… Но издатели поступили правильно, пустив вперед именно более поздний «Мир-цирк».

Судьба посла Алленби, оказавшегося на планете Момус для предотвращения агрессии, причудливо сплетается с историей противостояния двух фокусников-магов, Рогора и Фрикса. Хитроумное социальное устройство Момуса, созданное колонистами поневоле, и на сей раз выручает, на первый взгляд, беззаботных обитателей циркового мира.

В третьем романе, «Песнь слона», Лонгиер пытается добавить фантастических «сущностей». Паранормальные способности некоторых обитателей Момуса здесь концентрируются в бунтаре Джонджее, а линия суперзмей с планеты Ссендисс, которые по всей видимости и инициировали развитие этих способностей, получает логическое завершение. Но, как ни странно, именно фантастическая составляющая почему-то не кажется главной в романах. Мир цирка сам по себе настолько необычен, самодостаточен и логически завершен, что, право, можно было бы обойтись и без всяких паранормальных чудес.

Олег Добров

Ярослав ВЕРОВ

ХРОНИКИ ВТОРЖЕНИЯ

Москва: ACT, 2002. — 390 с.

(Серия «Звездный лабиринт. Библиотека фантастики «Сталкера»).

7000 экз.

________________________________________________________________________

В этой книге досталось всем, но в первую очередь — коллегам-писателям. Как известно, Чужие давно вокруг нас, но тайные силы в правительстве умело хоронят «данные по теме». Зачем это, спросите, руководству? Да там только Чужие и сидят! Даже создали КОМКОН — комитет по контактам, дабы людям со стороны не казалось, что сами они, правители, совершенно не занимаются наболевшей проблемой. Об этом известно всем, кроме писателей-фантастов, которые в силу профессии не верят во все эти глупости. Сюжет книги — вихрь приключений. Писатель Викула с друзьями-коллегами Сеней и Эдиком попадают в сложнейшие хитросплетения межгалактических, межмировых и межгосударственных разборок. То раса Дефективных объявляет им свой ультиматум, то один из друзей чуть не гибнет внутри машины, призванной стимулировать писательский талант, то посланники Марса плетут интриги. И все это время раздаются во все стороны оплеухи издателям, авторам, Союзу писателей, жанровым журналам…

К середине последней части забавная катавасия и оплеухи внезапно иссякают. Начинаются размышления на оккультные темы, про разный астрал и божественную природу Солнца. Нашествие марсиан действительно происходит, и методом бесконечных фатальных исходов писатель берется выдавливать слезы из неповинных ни в чем читателей.

Эпилог и вовсе выглядит так, будто пришили его от совсем другого романа — нарочито депрессивный и грустный, будто напоминающий, что живем мы совсем не в сказке. Мол, есть оно, это самое пресловутое Вторжение, и никто его больше не остановит.

Алексей Соколов

Фрэнк ГЕРБЕРТ

СОЗДАТЕЛИ БОГОВ.

ГЛАЗА ГЕЙЗЕНБЕРГА.

ЗЕЛЕНЫЙ МОЗГ

Москва: ACT, 2002. — 614 с.

Пер. с англ. М. Петрунькина, Е. Чириковой, А. Пронина.

(Серия «Золотая библиотека фантастики»).

10 000 экз.

________________________________________________________________________

Конечно, Фрэнк Герберт в России и во всем мире известен прежде всего как основатель масштабной эпопеи о планете Дюна. Однако другие его романы также получили немалую популярность: психологический боевик «Под давлением» или, скажем, парадоксальный триллер «Барьер Сантароги», пронизанный настроением безнадежности. Появление сборника из трех классических романов Герберта 60—70-х годов в «Золотой библиотеке фантастики» — значительное литературное событие и, кроме того, фактор, способный расширить представление отечественного читателя об одном из крупнейших фантастов XX столетия. Первый роман посвящен деятельности организации, совмещающей некоторые черты КОМКОНа и НАТО. Второй разрабатывает тему генной инженерии, а третий повествует о борьбе коллективного разума насекомых с экологическим хаосом, в который ввергло планету человечество. Эти три произведения объединяет одно: необыкновенно «густое» присутствие философских вопросов. По «Дюне» и многим другим романам Герберт предстает перед читателями как мастер сюжета и «стратегического мышления», т. е. способности построить жизнеспособный мир и использовать его для медитации на проблемы этики. В книге как будто специально собраны романы, где «высшие материи» — философия (особенно этика), мистика, эзотерика — абсолютно преобладают над обстоятельствами действия. Да и над конструированием миров, пожалуй, тоже. Герберт буквально бомбардирует читателя сверхпроблемами: что такое Бог? Как далеко должно заходить человеческое вмешательство в гармонию природы? Эмоции — благо или зло? Всегда ли необходимо подавление тяги к войне? К сожалению, далеко от идеального качество перевода. В особенности это касается романов «Глаза Гейзенберга» и «Зеленый мозг». Мешают сосредоточиться на авторской мысли мутантовидные словесные конструкции, вроде «Рин попыталась убедить себя, что это были птицы, но что бы это ни было, оно двигалось так быстро, что она понимала, что видела его только после того, как оно исчезло». Но, за исключением этого досадного обстоятельства, выход сборника — настоящий подарок для любителей интеллектуальной фантастики.

Дмитрий Володихин

Владимир ГУСЕВ

УКУС ТЕХНОКРЫСЫ

Москва: Вече, 2002. — 416 с.

(Серия «Жестокая реальность»).

7000 экз.

________________________________________________________________________

Несмотря на присутствие элементов литературы «экшн», в книге нет ни героя-супермена, ни хэппи-энда. Даже Зло тут не появляется, подобно джинну из бутылки, обрушиваясь на Землю из каких-то вселенских бездн. «Укус технокрысы» плавно и не спеша подводит читателя к катастрофе, заранее объясняя ее причины.

Охотник на вирусы Полиномов — рядовой служащий «Управления Сетей». Трижды предстоит ему вступить в схватку с порождением человеческих рук: разумной программой — «артегомом». Каждый раз враг оказывается хитрее героя, и всякий раз остается неясным: кто же все-таки победил.

Впрочем, битва за души людские — лишь тень того, что творится в умах героев. Охотник Полиномов убивает разумный компьютер не человечества ради, а из карьерных и личностных побуждений. Его оппонент, создатель машины Пеночкин, тратит свою жизнь на работу, влезает на трон Пророка новой эпохи и гибнет лишь ради того, чтобы мстить. Два противника бьются друг с другом, прикрываясь величавыми речами о судьбах людей, о свободе, науке, прогрессе и всеобщем счастье. А на самом деле один пытается отбить у другого жену, а другой изо всех сил душит свой комплекс неполноценности. Но именно эти людские страсти позволяют герою с гордостью заявить под конец: «Да, я человек».

Трудно ответить, что в этой книге важнее: эсхатология и история мира, вставшего на край бездны, размышления об опасных ветвях прогресса и еще не открытых нами ящиках Пандоры или судьбы героев, людей, постаревших в глупой борьбе друг с другом. Обе линии по-своему интересны.

Алексей Соколов

ПОХОД В НИКУДА, ИДИ ЗАТОВАРЕННАЯ БОЧКОТАРА

________________________________________________________________________

Писатель Федор Дикий обрел популярность лишь два-три года назад, но уже успел позиционировать себя как автор вдумчивый, глубокий, в некотором смысле даже тяжелый. О его книгах говорилось много, но никому из критиков не приходило в голову навесить на Ф. Дикого ярлык беллетриста-фантаста. Не было повода.

До недавнего времени.

Трудно сказать, что заставило Дикого обратиться к новому для себя жанру. Редактор издательства «Левобережье», выпускавший все предыдущие книги Дикого, счел новый текст «не ясным в жанровом отношении» и печатать отказался (так, во всяком случае, говорится в авторском предисловии). В итоге роман под названием «Ад уже здесь» приютила склонная к эксперименту «Новая Космогония». Тираж разошелся мгновенно, однако допечатывать книгу издательство не решилось, так и оставив ее в двусмысленном положении между бестселлером и клубным проектом.

Откроем книгу. Длинным пейзажем автор погружает читателя в атмосферу постапокалиптической Земли. Мир «Ада…» описан сочно и убедительно, но при этом не содержит ни одной оригинальной детали, ни единой черточки из тех, что были бы незнакомы человеку, посмотревшему пару-тройку блокбастеров. Взору читателя предстают бродячие проповедники, в одинаковой степени владеющие и Словом, и титановой заточкой, а также чумазые малолетние хакеры, пугающие недетским интеллектом, стриптизерши, жужжащие коленными и локтевыми сервомоторчиками, торговцы наркотиками и бриллиантами… Весь антураж писатель умудрился выстроить исключительно на штампах, однако вот что любопытно: детали, давным-давно затертые и замыленные, у талантливого автора складываются в живую мозаику и начинают дышать.

Представьте себе панораму горящих на улицах бочек.

Нескончаемая городская ночь не может обойтись без этого элемента. Горящие бочки нам знакомы: мы видели их в кино, мы тысячу раз про них читали, но бочки от Дикого — это что-то иное, они и горят поярче, и дымят погуще.

Понятно, что причина и участники ядерной катастрофы, погрузившей Землю во тьму, автора принципиально не интересуют. Буквально восприняв тезис «не важно — что, важно — как», Ф. Дикий целиком сосредоточился на этом «как», а «что» оставил на откуп читательской фантазии.

Глубокий психологизм в романе появляется сразу же, едва на горизонте возникает главный герой. Не заладилась у него жизнь: друг предал, невеста обманула, партнер по бизнесу предал и обманул одновременно. Что за бизнес может быть в этом умершем городе, нам неизвестно. Автору, видимо, тоже. Однако проблемы у героя есть, и их нужно решать. И бежать от них куда подальше.

На мгновение (с пятой по семнадцатую страницу) герой задумывается и ненавязчиво вспоминает всю свою жизнь, включая детский страх темноты, юношескую робость перед красивыми девушками и уже вполне зрелую водобоязнь, как вдруг его отвлекает некий субъект. Подозрительный прохожий достает из кармана столь же подозрительную (хотя и компактную) коробку и предлагает герою куда-то ее отвезти. Что лежит внутри, герою не говорят. Да и нам, читателям, не так уж важно, что там: коробочка, она и есть коробочка. Чем отличается фантастика, так это высокой мерой условности. Что характерно для диковского романа — это условность запредельная. Поскольку герой с банальным именем Макс прибыл на мотоцикле (здесь поясним: мотоцикл не оригинальный — всего лишь «Харлей», но описан с такой любовью, будто Ф. Дикий полжизни отдал байк-движению), вдумчивого читателя начинают терзать сомнения, и отнюдь не смутные. С одной стороны — качественный текст, литература без скидок и компромиссов, с другой — из рук вон плохая фантастика. Возможно ли такое сочетание? Автор словно стремится доказать, что да, возможно. Или… он просто не понимает, что его книга написана-переписана уже тысячу раз, пусть и не столь талантливо.

Макс, как водится, проверяет бензобак (в отсутствие заправок сие действие носит характер, скорее, ритуальный), седлает свой «Харлей» и выезжает из города. У мотоцикла есть еще одно место, аккурат для красавицы в кожаной куртке, которую герой замечает на обочине. Он снова задумывается. Макса определенно что-то тревожит, не исключено — его собственный внутренний мир.

Вместе с героем задумывается и читатель. У него, у читателя, вопрос гораздо прозаичней: «Зачем я это читаю?» Ничего нового в романе нет и, вероятно, не будет. Более того, здесь и старого-то немного. Пяток стандартных сюжетных блоков, сложенных в тривиальную историю. Добросовестный (хотя, возможно, и не столь даровитый) автор на месте Ф. Дикого поступил бы иначе: во-первых, конечно, намекнул бы, что лежит в той коробочке. Здесь действительно можно развернуться. Выбирайте: древний амулет, секретный носитель секретной же информации или, на худой конец, революционный препарат против чумы-холеры, которая была бы в «Аде…» совсем нелишней. Натурам, склонным к рефлексии, можно предложить вариант не «экстра», а «интра», то есть не спасение мира в ущерб себе, а наоборот. В этом случае удачным ходом было бы доверить Максу дефицитный элемент питания для кардиопротеза, который он обещал передать, допустим, больному Лидеру Свободного Человечества, но в итоге подарил любимой девушке… Девушка-то, как мы помним, его бросила, но сердце героя еще не совсем очерствело, оно по-прежнему открыто для чувств.

Итак, их уже двое: Макс на «Харлее» и Алиса в кожаной куртке, разумеется — тоже на «Харлее»: крепко, но нежно прижимается к мужской спине, изысканно матерится и стреляет без промаха. А пострелять есть в кого. За героями гоняются шайки пожилых рокеров с арбалетами, какие-то хулиганы-картингисты, одинокие пешие охотники и некая всесильная Корпорация, представленная невзрачным типом.

На привале Макс шутит, флиртует и чинит мотоцикл (где он берет запчасти — непонятно, то же касается и провизии, и боеприпасов). Алиса приводит в порядок оружие. Герои вместе с автором любуются природой — не спеша, по-тургеневски. В этом любовании невольно участвует и читатель, ожидая, когда же наконец стемнеет. Описание заката удается Ф. Дикому на славу. Параллельно Макс припоминает детство, отрочество и юность. Солнце садится медленно, Макс успевает вспомнить много. Буйство красок вперемешку с психоанализом длится семь страниц, а на восьмой герои, слегка разочаровав читателя, вновь отправляются в дорогу. Вскоре трасса кончается, и с ней заканчивается первая часть романа.

Приехали. Макс попадает в город, ничем не отличающийся от того, из которого он выехал. Автор, не допуская ни единого повтора, описывает горящие бочки, и мы снова их видим: ржавые, помятые, неспешно потрескивающие угольками — осязаемые, словно они стоят не в безымянном мегаполисе, а в вашей комнате, где-то между диваном и телевизором.

Алиса немотивированно раскрывает Максу главную тайну мира: он, их мир, является компьютерной моделью и существует лишь до тех пор, пока «наверху» не выключили рубильник. Ну вот… Написав треть романа, Ф. Дикий наконец-то обозначил жанр.

Читатель догадывается, что склонность Макса не вовремя впадать в задумчивость имеет весьма простую причину, а субъективное определение «не от мира сего» превращается в прямую характеристику. Виртуальность немыслима без породившей ее реальности, а между ними обязательно существует тамбур, так называемый портал, — это известно не только нам, но даже и Ф. Дикому. Герои случайно знакомятся со странствующим монахом и бомжующим хакером, которым случайно же оказываются известны отдельные приметы портала. Монах говорит о том, что в видениях ему являлась черная дверь на двенадцатом этаже; хакер сообщает, что давным-давно получил по электронной почте пакет загадочных кодов и, отчаявшись их расшифровать, переписал на CD, который с тех пор носит на шнурке под рубахой. Алиса признается, что ее бабушка, сожженная за колдовство, успела назвать ей какой-то адрес. И нашей компании искателей реальности осталось пройти буквально пару кварталов. Линчеванная бабушка не обманула: вот он, дом, вот он, двенадцатый этаж, и вот она, черная дверь. Хакер, включив завалявшийся поблизости ноутбук, ввел все коды, но… выяснилось, что кроме них нужен еще и ключ. Читатель уверен: ключ тоже найдется. И действительно, ключ находится в той самой коробочке, что привез с собой Макс.

Логины и пароли введены, дверь пора открывать, но здание вдруг наполняется знакомыми по первой части романа бандитами во главе с посланцем Корпорации. Невзрачный тип сулит героям золотые горы, но Макс сотоварищи уже стоит на пороге реальности и в ответ лишь смеется. После красивой перестрелки друзья все-таки открывают черную дверь и уходят, оставляя старый мир позади. Хороший повод закончить вторую часть, и Ф. Дикий, не проявляя оригинальности даже в этом, так и делает.

Мир новый едва ли оказывается лучше. Городская ночь, торговцы наркотиками и бриллиантами, шикарно описанные бочки. Постапокалипсис во всей красе. Версия о том, что герои перепутали «другой мир» с другой комнатой, автором беспощадно разбита: встречая Макса, прохожие называют его Алексом. Герои, к чести Дикого, довольно скоро осознают, что обретенная ими реальность столь же нереальна, и возвращаются к черной двери, где их поджидают наемники местной Корпорации, такой же всесильной, таинственной и бесполезной, как и ее копия в виртуальности-1. Расправившись с врагами, но потеряв при этом монаха, Макс и компания попадают в третий город…

Бочки в нем изображены со всей прелестью, на какую только способен русский язык. Но каждая собака кличет Макса Генрихом, а значит — опять мимо!.. И мы вслед за героем идем дальше.

В четвертом городе его зовут Джек.

В пятом — Ричард. При очередном прорыве к черной двери погибает хакер. Оно и понятно: пароли мы уже выучили наизусть, а больше от него проку не было.

На шестом переходе Макса покидает и спутница. Серьезных отношений между ними все равно не сложилось: Алиса обладала сомнительным прошлым. Автор, кажется, давно был озабочен мыслью о том, как разделаться с этим служебным персонажем, и вот попалась шальная пуля, под которую Алиса не преминула угодить.

Следующие уровни герой проходит с бездумной легкостью игрока в тетрис. Новых своих имен не запоминает, друзей не заводит, врагов истребляет тотально. Впрочем, легкость эта обманчива — Макса гложут вопросы морально-этического свойства. Да-да, все те люди, которых он убил по дороге к порталу, — не более чем фигурки, чьи-то отражения, но, может, не надо было с ним так круто? Ведь они мнили себя живыми, а значит, в каком-то смысле живыми и были, а он их всех под корень… И не тварь ли дрожащая он после этого? Или он все-таки имел на это право?..

В двенадцатой виртуальности Ф. Дикий, видимо, почувствовал, что открывание черной двери слегка приелось, и действие необходимо как-то взбодрить. Герой отправляется в родной город, где ему когда-то (хотя и не в этом мире) доверили коробочку с ключом. Привычно удивляясь разным совпадениям, Макс находит экс-невесту, экс-друга и экс-партнера по бизнесу. Провинились они перед ним не здесь, а в виртуальности-1, но вины не отрицают — местный Макс пострадал от них не меньше. Герой запоздало интересуется, почему он не столкнулся со своим двойником — выясняется, что тот недавно вскочил на «Харлей» и умчался выполнять секретное задание, связанное с какой-то коробочкой.

Тройка предателей просит прощения, и Макс, поразмыслив страниц десять, прощает их, что, видимо, следует расценивать как признак духовного роста. Многочисленные убийства, совершенные им прежде, мгновенно списываются.

В светлой печали Макс приезжает обратно в Город-с-Дверью. Поднимается на двенадцатый этаж, вводит коды, вынимает из коробки ключик… Мы уже знаем, что этот переход будет последним, ведь не зря же герой предпринимал вояж на малую родину. Читатель, отчаявшись дожидаться сюрприза, молит Федора Дикого лишь об одном: чтобы Макс не проснулся сейчас где-нибудь в опиумной курильне. Итак, тринадцатая дверь (тьфу-тьфу). А за нею…

Да. То есть нет. Ни центра управления двенадцатью виртуальностями, ни даже простенького голубого неба над цветущим лугом. Бочки. У Дикого не нашлось для читателя ничего, кроме опостылевших (но ах, как вкусно сделанных!) бочек. Появляется странный персонаж — ключ в коробочке герой вез ему. Макс отдает коробку, слышит, как его называют Максом, и прозревает окончательно: сделав круг по двенадцати виртуальностям, он вернулся в первую. Подспудно, краешком, проходит мысль о том, что один из посещенных им миров был настоящим. Просто копии ничем (кроме имени героя) от оригинала не отличаются. А если нет разницы, то… В общем, Максу уже все равно, читателю тоже, автора это, кажется, не волновало изначально.

Но если не это, то что же тогда?.. К чему стремился Ф. Дикий — отнюдь не ремесленник, не строчкогон, — принимаясь за новый роман? Ответ очевиден: автор хотел написать хорошую книгу. И… вроде бы написал, но в тоже время потрудись он посмотреть предварительно «Матрицу» или хотя бы «Экзистенцию», результат оказался бы куда лучше. В данном же случае результата нет вовсе. Есть только процесс длительностью в пятьсот двадцать шесть страниц. Пятьсот двадцать шесть страниц отменного текста ни о чем. Как специи, со вкусом расставленные вокруг пустой тарелки. Как долгий полет к планете, на которой ничего не нашли. Как поход за миражом — увлекательный, но фатально бессмысленный.

В финале романа герой выглядит вполне удовлетворенным. На вопросы прохожих об устройстве Вселенной он лишь устало усмехается и с прищуром смотрит куда-то вдаль, плотно задымленную горящими бочками…

Евгений ПРОШКИН

Сергей ЛУКЬЯНЕНКО

АПОСТОЛЫ ИНСТРУМЕНТА

________________________________________________________________________

После публикации статьи Д. Ватолина «Любители бесплатного пиара» («Если» № 5, 2002 г.) редакция получила много откликов. Мы хотели подготовить обзор писем, однако, внимательно изучив почту, обратили внимание, что аргументация подавляющего большинства читателей сводится к одному тезису: сегодня писатель не может состояться вне интернета, без сетевого общения, да и у былых кумиров судьба без web-поддержки незавидна… С просьбой поделиться своим мнением по этому поводу мы обратились к прозаику, который одним из первых среди наших фантастов освоил интернет-полигон.

Я спросил писателя Петрова:

Ты зачем воткнул в компьютер провод?

Ничего Петров не отвечал.

Только файлы из Сети качал…

1. Дозвон

Хорошо, когда у писателя-фантаста есть интернет!

Вот недавно решил я подключиться к Интернету по выделенной линии. Залез по модему в Сеть и за два часа нашел всех провайдеров, которые подключают в моем районе. Заодно пару часов провел на хакерских сайтах и выяснил, как мне защищаться от атак и несанкционированного доступа в Сети. Потом скачал свежий антивирус и вычистил все те хитрые программы, что потихоньку сели на мой компьютер на хакерских сайтах. Сумел бы я это сделать без Интернета?

Потом захотелось мне узнать, что думают читатели о моем новом романе. Одно дело, когда читатели приходят на встречу с автором: ясно, придут те, кому понравилось. Вы же не потащитесь через весь город в книжный магазин, чтобы сказать автору, какая у него плохая книжка? А так — пробежался по пяти эхоконференциям и все про себя узнал. И что исписался вконец, предыдущая книга была еще ничего (от года к году ее название меняется), а новая — полный отстой. И что мудрый читатель еще на первой странице понял, чем дело кончится (автор — самый глупый читатель, сам никогда не знает, чем закончится роман, когда его начинает). И что язык бедноват и тускловат. И что язык вычурный и усложненный. И что персонажи — картонные. И что думают они слишком много — нормальный человек такими самокопаниями не занимается. И что пишу я ради денег. И ради популярности. И ради друзей и поклонников. А надо бы — ради удовольствия того самого Читателя, который это письмо написал. Ведь читает он, бедолага, мои книги десятый год — и тошнит его все сильнее и сильнее… Выйдет новая книжка — читатель ее быстренько с пиратского сайта скачает, прочитает за одну ночь, а утром, злой и невыспавшийся, вынужден критиковать.

Где бы еще я узнал всю правду о своих книгах — как не в Интернете?..

Кстати, как восхитительно-упрямо выправляет текстовый редактор слово «интернет», требуя писать его с большой буквы! Ну почему в отношении прочих средств связи (а ничем большим интернет не является) мы не придерживаемся этого правила? Почему не звоним по Телефону, не ходим на Телеграф, не стучим в Там-Тамы и не сигналим Гелиографом? И только интернет, будто слово пришло к нам из дореформенного немецкого, упрямо требует своей заглавной буквы…

В общем — без Интернета писателю-фантасту плохо. Нечем заняться, разве что сесть книжки писать…

2. Коннект

И все же, если без шуток… Чем хорош интернет для писателя? Что он дает и что требует взамен? Стоит ли такая игра свеч, а такой Париж — мессы?

Сразу замечу, что все нижеследующее предназначено, в первую очередь, начинающему автору, которому со всех сторон советуют помещать свои тексты в интернет — или же, напротив, предостерегают от этого. Авторы более или менее состоявшиеся свои выводы уже сделали, для читателя же интернет — куда более плюс, чем минус, даже спорить не стоит.

Начнем с основного довода, который приводят поклонники интернета: «Сеть помогает «раскрутке» молодого автора».

Довод вроде бы убедительный. Ведь и в самом деле, выложить свой роман на бесплатную страничку в Сети может любой молодой автор, живущий в столице или в провинции, умеющий ладить с людьми или безумно стесняющийся при живом общении. Раз — и роман «Кровавая баня в марсианском аду» уже доступен всем желающим! Два — и по тематическим конференциям разбросаны письма «Читайте мою первую книгу, это круто!» Три — и если «Кровавая баня…» и впрямь хороша, к голосу автора присоединяется хор восторженных читателей. Вот он, успех!

А что дальше? Дальше, как ни удивительно, автору хочется бумажной публикации. И вовсе не из-за гонорара (ну, или не только из-за гонорара). Почему-то бодро крутящийся счетчик скачанных копий душу автора не греет. Хочется бумаги. Пусть плохой, газетной. Пусть даже обложка аляповатая, уворованная с американской книжки «Багровая сауна в венерианской преисподней». Пусть тираж — пять тысяч экземпляров.

Но хочется, хочется, хочется…

И автор идет к издателю (или отправляет тому файл по интернету). Говорит: «Мой роман пользуется большой популярностью в Сети…»

Что происходит дальше?

Издатели нынче пошли умные. У них тоже есть интернет. И каким образом накручиваются счетчики, создается ажиотаж, а сам автор пишет о себе в третьем лице — все это прекрасно понимают. Поэтому издатель вначале берет рукопись, читает. И потом решает, что ему делать с этим самым молодым автором.

А как же все происходило раньше, до появления интернета? Нет, не во времена партийной литературы, а в то странное время, когда свобода уже появилась, а интернет — еще нет.

Я вам сейчас расскажу.

Бедные авторы были вынуждены проходить жестокую школу «малых форм» прозы. Они писали коротенькие рассказы, которые, уж поверьте, написать гораздо труднее, чем «Кровавую баню…» на тридцать авторских листов. Потом посылали рассказы в журналы. Там читали (не смейтесь, их действительно читали) и лучшие из рассказов публиковали (не улыбайтесь, так из журнального «самотека» были выловлены и Пелевин, и ваш покорный слуга).

Потом автор шел к издателю со своей «Кровавой баней…» и в доказательство своей гениальности демонстрировал публикации в журнале «Проза Камчатки» или газете «Вестник куроводства». Издатели, которые и раньше были не дураки, читали роман.

А потом решали, что им делать с молодым автором.

Что изменилось?

Правильно. Сеть терпима к объему. Необязательно писать рассказы, необязательно учиться, как в три страницы вместить Человека, Мир и Сюжет. Можно сразу начинать с большой фантастической эпопеи.

Кстати, параллельно с рассказами я тоже писал свои «Кровавые бани». Первые три были полной ерундой. На четвертой произошел какой-то перелом, переход количества в какое ни есть, но качество. И четвертая повесть уже была издана на бумаге.

Но существуй в те годы интернет — могли бы выйти и первые три.

И очень вероятно, что четвертая и пятая повести оставались бы на том же самом уровне.

Я уже слышу возмущенные голоса поклонников интернет-публикаций — «сетературы», как они сами это называют. И про то, что им не нужны книжные издания: книги вообще вот-вот отомрут. И про то, что автору из Хабаровска в жизни не добиться публикации в Москве… без интернета. И что на конвертах и распечатках разоришься, а файл — бесплатный, интернет — дешевый.

Ох, ребята, все вы врете! И все знаменосцы «сетературы», едва их поманит хотя бы маленький шанс хотя бы на маленькую публикацию в маленьком журнале, немедленно меняют свою точку зрения. И автору из города Джамбула в Казахстане было ничуть не ближе до Москвы. И перепечатывать рукописи на пишущей машинке было куда дороже и дольше, чем зарядить в старенький матричный принтер стопку бумаги.

Нет у интернета никаких заслуг в деле продвижения молодых авторов. Да, Интернет по большей части заменил бумажную Почту. Но не принес ничего нового — хотя и пишется с большой буквы.

Второй довод поклонников интернета более лукав: «Сеть позволяет автору выслушивать мнение читателей, находить ошибки в своих произведениях, обеспечивает обратную связь «автор-читатель», развивает полезную критику».

Трудно возражать. Ведь автору не положено возмущаться критикой в адрес своих книг. Надо покорно склонять голову, каяться и вносить исправления…

Кстати, никто уже не помнит старую, до-интернетовских времен басню о медведе-живописце и критиках?

Интернета еще не было, а вот критики существовали. Критики (имею в виду критиканов, а не малочисленных профи), как известно, это те люди, которые объясняют автору, как бы они написали книгу, если бы умели писать. И неважно, к чему призывает критикан — к большему отражению роли партии в свержении крепостного права или к более научному описанию процесса межгалактических гиперпереходов. Правильный ответ на такие замечания: «Садись и напиши лучше меня».

Почему-то, за редчайшим исключением, не садятся и не пишут…

Да, конечно, существует у современных писателей «бета-тестинг». Я сам его практикую — и свеженаписанный роман читают десять — двадцать моих друзей. После чего, хватаясь за голову, я обнаруживаю, что спутник Юпитера переместился к Сатурну, из семизарядного револьвера стреляют восемь раз подряд, а на шее у героя — деревянная цепочка.

И я торопливо вношу правку (если книга еще не ушла в печать). После чего понимаю, что по крайней мере одна ошибка ошибкой вовсе не являлась — в мире, лишенном железа, у героя и впрямь была цепочка, вырезанная из дерева.

А потом книга выходит, и оказывается, что графиню в одном месте называют баронессой — и она ничуть не возмущается. И еще находится десять грубых смысловых ошибок, которые «бета-тестинг» не отловил. Мала была группа экспертов? Да нет, просто все увлеклись. Потому что «вылавливать блох» — профессия. Этим занимается (ну, или должен заниматься в идеале) редактор — человек не просто эрудированный и грамотный, но и не позволяющий себе увлечься текстом. Ляпы и ошибки, увы, неизбежны. Здесь можно приводить массу хрестоматийных примеров — и «ЭнциклопУ-дию», выпущенную без единой опечатки, и Робинзона Крузо, приплывшего голышом на разбитый корабль и тут же набившего сухарями карманы, и того героя Вальтера Скотта, что скакал весь день и всю ночь между деревушками, расположенными в десяти милях друг от друга.

Да, дружеские советы — вещь хорошая и нужная. Но речь идет именно о дружеских и именно о советах. Потому что цель сетевого критика совсем иная.

И потому автору молодому, начинающему, и оттого наиболее мнительному и подверженному влиянию, я бы не советовал злоупотреблять сетевым «бета-тестингом». Помимо реальной помощи молодой автор получит множество спорных советов и выслушает огромное количество вкусовщины.

Помните, чем закончилась басня про медведя-живописца?

Конечно, если автор обладает железной волей, безупречным умением отделять зерна от плевел и хорошим самообладанием — публикация в Сети поможет ему сделать роман лучше. Но то же самое сделает и хороший редактор — или сам автор, если найдет в себе силы не отдавать роман в печать немедленно, а даст ему «вылежаться» месяц-другой, после чего спокойно перечитает его еще раз. Все ошибки сразу станут видны.

Ну, а к советам вроде «интрига скучна, надо бы все переписать», «действие лучше бы вести не на Марсе будущего, а в древней Индии», «недостаточно отражена роль филателистов в современном обществе» надо и относиться соответственно. Вам доводилось когда-нибудь, гуляя с любимой девушкой, выслушивать советы от прохожих: «Что-то твоя девушка мини носит, а ей бы джинсы больше пошли», «Прическу ей стоит сменить», «Да таких девушек — на копейку пара, а на пятачок — пучок!»? Или, прогуливая в коляске ребенка, слушать замечания: «Не очень-то он у тебя удался, мелкий какой-то и лицо скучное… болезненный, наверное… мой бы лучше был… правда, у меня самого детей нет…»?

Случись такое, ваша реакция была бы вполне предсказуемой. Мнения по поводу внешности своей девушки человек готов выслушать разве что от самых лучших друзей. Советы по поводу здоровья ребенка — принять разве что от уважаемого и опытного врача.

Так почему же молодой автор, будто загипнотизированный, покорно выслушивает весь тот бред, который несут о его любимой книге, о его вымученном и выстраданном детище?

Не верьте доморощенным критикам, «санитарам» Сети! Их основной движущий мотив — вовсе не желание сделать ваше творчество лучше, а банальное самоутверждение, вопль скопца в спину Дон Жуана. Лучше уж послушайте совета докторов из книжных издательств и журналов. Они и диагноз могут поставить более неприятный, и лечение назначат болезненное — но пользы будет больше. Выслушайте, обдумайте и поблагодарите.

А потом займитесь самолечением. Вашу книгу за вас никто не напишет.

Третий довод в пользу интернета, как ни странно, бесспорен: «Интернет позволяет писателю найти нужную ему информацию, сделать текст более достоверным».

Вот тут спорить не стану. Если вам срочно потребовалось узнать, кто правил Англией в 1645 году или что такое агглютинация эритроцитов (допустим, вы всего этого не знаете, а ваш герой должен блеснуть интеллектом) — то помощь интернета незаменима.

Но если вам надо не просто вставить в текст пару имен и цифр, а досконально узнать и прочувствовать, как действительно жила и управлялась Англия в 1645 году, или показать работу врача-гематолога, то разбросанные по Сети тонны словесной руды не помогут. Куда полезнее и удобнее взять в библиотеке пару книг.

Впрочем, найти их, конечно же, поможет интернет.

3. Ретрейн

Итак, вот те три основных довода в пользу интернета для писателя, которые приводят чаще всего: способ рекламы и связи с издателями; способ обратной связи с читателями, способ получить критические отзывы; способ получения справочной информации.

Первое, на мой взгляд, непринципиально лучше обычной почты. Второе — только вредит начинающему автору. Третье — полезно, особенно в ситуации маленького города, где не сохранилось хороших библиотек (да и в Москве существенно экономит время).

Так что, побеждая в себе естественное человеческое желание немедленно услышать отзывы о своей работе, молодому автору следует напрочь забыть о существовании литературных конференций, где бы они ни располагались — в великом и могучем интернете или в почти поглощенном интернетом ФИДО. Здоровее будете!

Но беда в том, что, говоря о «писателе и интернете», мы говорим, скорее, о тех или иных вариантах общения автор-читатель: конференциях, чатах, гостевых книгах. Именно об интерактивности в первую очередь пекутся лидеры «сетературы». Да если бы только сами пеклись — с достойным лучшего применения усердием они раздают приглашения на вход в эту печь для сгорания молодых талантов! Есть в этом что-то от поведения наркомана, упорно зовущего приятелей «только разок попробовать», или от финансовых «пирамид» того или иного рода. Логика тех, кто встал под знамена «сетературы» понятна: надо создавать массовость, нужна аудитория, нужен питательный планктон. Логика молодого автора тоже ясна: ну как же я без интернета в наш век, все пишут, и я буду писать…

Посмотрите назад! Да, именно назад. Или в сторону. Куда-нибудь на книжные полки. Видите? Девяносто девять целых и девять десятых писателей не использовали в своей работе интернет. В Ясную Поляну не была протянута «выделенка». В Петербурге времен Достоевского не было ни одного достойного провайдера! Герберт Уэллс в жизни не видел компьютера!

«Когда это было… — слышится мне в ответ. — Нынче иные времена…»

Времена всегда одни и те же. И книги, которые остаются жить, написаны вовсе не о Почте, Интернете или Там-Таме. Они написаны о людях.

«А как же Гибсон?», «А сам-то, сам-т…»

А что Гибсон? Он и понятия не имел об интернете, когда писал «Сожжение Хром». А что Лукьяненко? Не было у него никакого интернета, когда был написан «Лабиринт отражений». И на пишущей машинке роман получился бы ничуть не хуже, честное слово.

4. Дисконнект

Так, может быть, интернет вообще — зло? И тексты, выложенные наивным автором в Сеть, немедленно своруют? И времени он пожирает чудовищно много?

Такая точка зрений тоже существует. И вред интернета преувеличен не в меньшей мере, чем его польза.

Самое главное: авторство не своруют! Выложенный в открытый доступ текст — это уже публикация, пусть даже электронная. Конечно, какой-нибудь Петя Бубкин может повесить на своей странице гениальный роман Васи Пупкина под своим именем. Вот только решаются эти вопросы достаточно легко — письмом провайдеру Пети Бубкина. А издательству влипать в неприятности и воровать даже самые гениальные романы совсем уж не с руки. В первую очередь, даже не потому, что вероятен судебный процесс, а потому, что авторский гонорар — это очень небольшая статья расходов. Кто же режет курицу, несущую золотые яйца — в нашем случае, кто же обидит талантливого Васю Пупкина с его «Кровавой баней в марсианском аду»? Лучше попросить его написать продолжение…

Своруют текст? Вот это неизбежная судьба любой хорошей (и даже не обязательно хорошей) книги. Он поползет по сетевым библиотекам (по большей части, принадлежащим сторонникам «копилефта» — то бишь воровства авторских прав). И чем лучше будет книга, тем скорее ее сосканируют и выложат в Сеть.

Это тоже лечится. Теми же средствами — вдумчивой перепиской с провайдерами и отслеживанием злодея. Сменив десять — двадцать бесплатных хостингов и растеряв всех читателей, уныло сидя где-нибудь на узбекском или монгольском сайте (да, сайт доступен, вот только найти его нелегко), сторонник «копилефта» может и призадуматься о выгодности воровства. Конечно, вам не избежать гневных отповедей: «Ага, жадный какой, не хочет давать свои романы!» Я в таких случаях вежливо спрашиваю, а не хочет ли поборник «копилефта» поделиться с народом своими штанами? Или отдавать половину зарплаты в Фонд Мира?

Самое смешное, что доморощенные воришки очень любят ссылаться на Запад. Дескать, там, где уже осуществлено светлое будущее человечества, все задарма. Любая книга. Расчет, очевидно, на то, что проверять никто не станет.

Помню, как на конгрессе фантастики в Нанте я познакомился с группой европейских «хакеров — любителей фантастики». Они с большим воодушевлением рассказывали мне о своей работе — составлении справочников по фантастике, занятиях библиографией, тех или иных интернет-проектах… Я не удержался и спросил, а как в Европе обстоит дело с незаконным выкладыванием в Сеть фантастических книг. Меня не поняли. Я объяснил, что речь идет о сканировании книг и размещении в Сети файлов с текстами. Без разрешения автора.

Меня не поняли снова.

«Но как это может быть? — растерялся хакер. — Ведь если автор против — то это же незаконно!»

Вот так обстоит дело с «копилефтом» в Европе. Вопреки всем лозунгам отечественных воришек…

Но на самом деле даже в России ситуация не столь печальна, чтобы сетевое воровство и впрямь волновало авторов и издателей. Дело в том, что основная масса читателей все-таки предпочитает держать в руках книгу, а не таращиться в монитор. Как гласит народная мудрость: «компьютер с собой в туалет не потащишь». И пока не появилось по-настоящему дешевой и удобной «электронной книги», воровство файлов особого вреда не наносит.

А как только стараниями трудолюбивых китайцев такие книги появятся и станут продаваться в киосках союзпечати, ситуация с электронным пиратством коренным образом изменится.

Реальный вред интернета для писателя — это потеря времени. На пустые чаты, на веб-серфинг, на всевозможные игры… Да, интернет предлагает очень много развлечений. Но не меньше искусов и в реальной жизни. Решив «стать писателем», человек сознательно отказывается от множества удовольствий — или, по меньшей мере, вводит их в определенные рамки. Но то же самое делает любой человек, решивший добиться успеха в своей профессии. Если развлечения для вас интереснее работы… что ж, тогда найдите такую работу, где требуется сидеть на стуле от звонка до звонка. И будет вам счастье — ночные бдения у монитора, увлекательные игры и бесплатные книги. Я ничуть не иронизирую: человек вправе выбирать, на что будет потрачена его жизнь.

Так что вывод этих заметок прост: «Меньше фанатизма!» — как любит повторять один мой друг. Интернет — это не прекрасное будущее человечества и не чудовищная клоака. Это просто очередной инструмент, созданный людьми и пригодный для самых разных целей. Интернет — не больше и не меньше, чем Телефон, Телеграф, Автомобиль, Самолет. И когда лопнут последние мыльные пузыри «экономики высоких технологий» и стихнет гомон восторженных неофитов, нам останется всего лишь удобное средство связи и великолепный справочный ресурс.

А большего, честно говоря, человеку от интернета и не надо. □

ЭКСПЕРТИЗА ТЕМЫ

________________________________________________________________________

1. Кто более заинтересован в сетевом общении: автор или читатели?

2. Волнует ли вас проблема сетевого хамства?

3. Вступаете ли вы в открытую сетевую дискуссию с анонимными критиками вашего творчества?

4. Не вытеснит ли в будущем сетевая литература традиционную бумажную книгу?

Олег ДИВОВ:

1. Почти у каждого автора случаются черные дни, когда приходит ощущение: ты пишешь в никуда. Тексты ухают в черную дыру, работать нет смысла… Убедить автора в обратном может лишь сеанс связи с читателями. Но это не значит, что «фидбэк» нужен позарез и ежедневно. К тому же в Москве настолько сплоченный фэндом, что сетевая коммуникация — фактор, скорее, поддерживающий. Тут не обязательна Сеть, чтобы общаться с читателями.

С другой стороны — десятки тысяч покупателей моих книг не видели автора живьем, по Сети ему писем не слали и не собираются. А все же приобретают новые тома. Выходит, строго численно перевес на их стороне, и я более заинтересован в сетевом общении, чем читатели.

2. Людей с неустойчивой психикой гораздо больше, чем кажется. Дурно воспитанных — не сосчитаешь. Со сниженными представлениями о совести и чести — хватает. Хитрецов-провокаторов тоже вагон. Частенько все перечисленное смешано. В Сети таким мутантам, конечно, привольно. А вот в реале их иногда просят «ответить за базар». И это правильно. Между прочим, технология уничтожения сумасшедшего через интернет давно уже секрет Полишинеля. Просто она трудоемкая, дорогая и предполагает командную работу. Да и не будут состоявшиеся личности и взрослые мужчины доводить до самоубийства несчастного психа только за то, что тот — больной и не контролирует свой словесный понос.

3. Это зависит от интонаций анонима. Если он именно критикует — что называется, «без гнева и пристрастия», могу и ответить. Если за критикой проглядывает злоба, ненависть, зависть — пускай, глупый, пыхтит-тарахтит, портит себе карму.

4. Сетевая — не вытеснит, электронная — наверняка. Все будут ходить с «е-буками». Китайцы уже в школах их внедряют. И это очень плохо.

Чтение с монитора обедняет эмоциональную сферу человека. У сочетания «краска-бумага» особая энергетика, провоцирующая особую же манеру считывания, при которой текст бьет не столько в голову, сколько в сердце.

А сетевой литературы — настоящей — у нас просто нет еще. Реальная сетература, IMHO, это гипертекст, помноженный на интерактив. Развлечение для полупрофессионалов, совершенно чуждое среднему читателю, да и нормальному писателю тоже. А то, что называют «сетературой» нынче — самая обыкновенная независимая литература и критика.

Александр ТЮРИН:

1. Сетевое общение — это разновидность творчества. Основная масса юзеров к творчеству пока не привыкла.

2. Я бы поставил вопрос более широко. Сетевое хамство — это лишь узкая часть спектра сетевой глупости. В свое время мы были абсолютно уверены, что неограниченные коммуникативные возможности приведут к взрывному росту информированности, а там уже и до ноосферы рукой подать. Как мы ошибались… Рост коммуникативных возможностей первым делом увеличивает трафик бессмыслицы, дезинформации и прочей энтропии. Сеть — это пока что «гуляй-поле», где сплошь и рядом резвятся индивиды, которые в нормальном социуме отфильтрованы и подавлены. Но будущее мне видится в розовом свете. Нормальный социум свое развитие закончил. У сетевого все еще впереди, и вход в ноосферу по-прежнему открыт.

3. Конечно. Руководитель мексиканской компартии Диас как-то сказал, что выше пояса он принадлежит партии, а ниже пояса — народу. Так вот я принадлежу народу и выше пояса.

4. Непременно. Причем ширпотреб (массовую коммерческую литературу), в первую очередь. Набоков же может еще долгое время не беспокоиться.

Хочу уточнить: под сетевой литературой будущего я понимаю не просто текст, выложенный в Сеть, а мультимедийный объект, обладающий трехмерным графическим интерфейсом, функциями интерактивности и так далее. Бумажная литература, базирующаяся на сюжетных и языковых штампах, рубит сук, на котором сидит. Вербальное клише очень легко поддается замене на мультимедийное. Зачем мне читать описание боевой или любовной сцены, сделанное убогим штампованным языком? Мне подавай ее в ярких образах на экране, да я еще хочу и лично поучаствовать в ней совместно с другими юзерами. Понятно также, что сетевые штамповки будут создаваться не авторами-людьми, а авторами-машинами. Это дешевле и быстрее.

Г. Л. ОЛДИ (Дмитрий ГРОМОВ и Олег ЛАДЫЖЕНСКИЙ):

1. Трудно сказать однозначно. С одной стороны, слишком много авторов уходят из Сети, сворачивают интернет-общение до минимума или вовсе его прекращают, отключаются от конференций и не появляются даже на своих личных форумах. Значит, автор либо предпочитает общаться, видя лицо собеседника, либо недостаточно толстокож, чтобы выдержать напор сетевого хамства (увы, это реальность…), либо ему вполне хватает общения в привычном кругу. С другой стороны, искренний диалог всегда увлекателен, он помогает эмоционально стабилизироваться, порой читатель может поддержать в минуту кризиса — не советом, что и как писать, а просто сопереживанием.

Скажем так: в общении заинтересованы обе стороны. Но когда общение превращается в военные действия или перебранку — у каждого появляются «силовые» интересы: победить! доказать! обидеть! — и тогда прав тот, кто первым уйдет.

2. Хамство, сетевое или реальное, — явление природы, неподвластное нашим усилиям. Всегда найдется желающий сообщить автору, что он — графоман и некрозоофил. И способ сделать это хам тоже обязательно найдет. Доблесть карлика в том, чтобы дальше плюнуть. Разумеется, не всегда удается сохранить достаточное самообладание (слишком крепкая нервная система досталась людям иных профессий), но обычно, сорвавшись, мы чувствуем себя испачканными. Поэтому в силу естественной брезгливости стараемся избегать хорового лая с моськами. Да и театральное прошлое очень помогает: тоже хватало желающих в крепких выражениях поведать городу и миру, что они зря потратили деньги на этот спектакль.

Хуже, когда хам работает по совместительству провокатором. Но и здесь ему можно сказать спасибо: в конце концов, понимаешь, что, сидя за компьютером и отправляя очередные ядовитые эскапады, он, в сущности, видит лишь собственное лицо, отраженное в мониторе.

3. Чаще мы вступаем в разговор. В обоюдоинтересный разговор. В дискуссию — реже и ненадолго. В свару — никогда. Глупо и бессмысленно автору доказывать публично, что читатель что-то недопонял или не проникся. Еще глупее попытка читателя доказать автору, что он написал не так и не то. Здесь вопрос не в анониме: очень часто обаятельные и интеллигентные люди пишут нам или выступают на форумах под псевдонимами. Для нас возможность вступить в дискуссию определяется другим: увлечет тема — поговорим, нет — отойдем в сторонку.

Хотя — да, аноним чаще позволяет себе роскошь хамства. Ну, это традиция, однако. Здесь главное — вовремя понять, когда имеешь дело с оголодавшим вампиром, и перестать его кормить. Пусть корчится в гробу… Забавно: сетевые вампиры, встреченные нами «в реале», оказывались сутулыми застенчивыми людьми, избегающими смотреть в лицо собеседнику.

4. Осетрина бывает одной свежести — первой. Нет литературы сетевой, бумажной, клинописной… Если через год-два вместо сброшюрованной кипы листов читатель будет читать в метро или дома на диване с дисплея маленького компа, — с литературой от этого ничего не произойдет. Эренбург и Басс на экране — те же Эренбург и Басс. Равно как и творческие потуги неврастеника из Малых Ниндзюков вряд ли станут лучше от перевода в электронный формат.

Хотя нам будет жаль, если искусство бумажной книги уйдет в прошлое. Искренне надеемся, что такого не случится. □

КУРСОР

Фестиваль

фантастики, посвященный 20-летию со времени открытия Малой планеты 8141 Nikolaev, состоялся с 1 по 15 октября Николаеве (Украина). Мероприятие носило общегородской характер, президентом фестиваля выступил мэр города Владимир Чайка. В течение двух недель в Николаеве проходили художественные выставки, театральные премьеры, кинопоказы, конкурсы творчества молодых писателей, художников, литературный конкурс для детей, конкурс детского рисунка, концерты бардов, литературные конференции. В конце праздника на фестиваль прибыли фантасты Г. Л. Олди, Александр Громов, Сергей Дяченко, Владимир Васильев, а также журналисты, критики, фэны из разных городов России и Украины. Гости встречались с местными летчиками-испытателями и даже попробовали себя на летных тренажерах, посещали библиотеки и театр, нанесли визит в николаевскую обсерваторию. Оргкомитет вручил немало призов как местным победителям конкурсов, так и почетным гостям. Призы вручались в четырех номинациях: «Планета в дар» (за вклад в развитие фантастики), «Пророк в Отечестве» (за достижения деятелей литературы, искусств, науки, которые родились и прошли становление в Николаеве), «Восходящая звезда» (талантливой молодежи из Николаева) и «КОН» (за пропаганду фантастики).

Нил Геймен

выиграл процесс против автора сценария фильма «Споун» Тода Макферлана. Федеральное жюри штата Висконсин признало правомерными все девять пунктов, содержащихся в претензии Геймена, который утверждал, что является создателем трех центральных персонажей фильма. Пока жюри решало, какую сумму должны выплатить писателю, Геймен успел заявить, что все деньги пожертвует на благотворительные цели.

Результаты переписи

в России оказались вполне фантастичны. Выяснилось, что на просторах родины проживает немало эльфов, хоббитов, джедаев и скифов: такие национальности потребовали поставить многие молодые участники опроса. Кстати, по недавней австралийской переписи одних джедаев на Зеленом континенте обнаружилось 70 000.

Майкл Крайтон,

один из самых популярных и кассовых американских писателей, был ограблен. Двое взломщиков пробрались в дом к фантасту, связали его и, угрожая оружием, вынесли ценные вещи. Полиция отказывается комментировать подробности, сообщив лишь, что писатель и его дочь физически не пострадали.

Проект

солнечного паруса, разработанный в российском НИЦ имени Г. Н. Бабакина, был представлен на закрытии Второй европейской конференции Марсианского общества, проходившей с 27 по 29 сентября в Роттердаме (Нидерланды). Открыл конференцию видеообращением через интернет сэр Артур Кларк. В ходе форума многие известные ученые и деятели культуры обнародовали свои взгляды на проблемы освоения Красной планеты. За время работы конференцию посетило несколько тысяч человек.

Тим Бартон

решил переквалифицироваться в бродвейского постановщика. Он выступит в роли режиссера многомиллионного мюзикла «Бэтмен». Продюсирует проект компания «Warner Brothers», в либретто использована книга Дэвида Айвеса, музыку написал Джим Стейнман. Бродвейская премьера мюзикла состоится в начале 2005 года. Напомним, что Бартон был режиссером фильмов «Бэтмен» (1989) и «Бэтмен возвращается» (1992).

Британские

премии в жанре фэнтези (British Fantasy Awards) раздавались во время проходившей в Лондоне в конце сентября конвенции. Предварительно стоит объяснить, что жанр фэнтези понимается британскими устроителями весьма широко: например, эту премию умудрился получить даже Г. Бенфорд, один из лидеров «твердой» НФ. Вот и сейчас лучшим романом была признана книга «Ночь триффидов» Саймона Кларка, где фэнтезийных моментов практически нет (см. рецензию на роман в этом номере — ред.). Лучшим рассказом стало его же произведение «Огни города гоблинов». Лучшим художником назван Джим Бёрнс. Примерно в это же время международная Ассоциация НФ-поэтов объявила своих лауреатов. Премии с винодельческим названием «Рислинг» достались Лоуренсу Шимелу за поэму «Как создать человека» и Уильяму Джону Уоткинсу за стихотворение «Мы умираем, как ангелы».

Кинокомпания

«Warner Brothers» заканчивает переговоры с известным производителем компьютерных игр фирмой «ID Software» о приобретении прав на знаменитую «3D-стрелялку» «Doom». Ранее общественное мнение не одобряло экранизации игры из-за обилия сцен насилия и крови, однако в нынешней ситуации лента о могучем герое, сметающем силы ада со своего пути, показалась компании актуальной. За основу сценария, скорее всего, будет взят сюжет грядущей третьей версии игры — во время неудачного научного эксперимента на Марсе неожиданно открываются врата в ад.

Исполнилось 50 лет

Борису Завгороднему — отечественному «фэну № 1». Коренной волгоградец, руководитель знаменитого КЛФ «Ветер времени», он одним из первых в СССР «пробил окно» на Запад: под неусыпным надзором и преодолевая противодействие карающих органов, умудрялся подолгу переписываться с иностранными фэнами и знаменитыми писателями, такими, как А. Нортон, Р. Желязны, Г. Гаррисон, Д. Браннер. В 1991 году Борис организовал один из самых крупных конвентов советских времен — «Волгакон». Тогда же, в 1991 году, своими силами издал первые книжки известных ныне фантастов — Владимира Васильева, Сергея Щеглова, Марианны Алферовой. На одном из «Интерпрессконов» голосованием участников с огромным отрывом получил единственный в своем роде приз — «Звезда фэндома».

«Роскон-2003»

пройдет с 13 по 16 февраля, как и в 2002 году, в Доме отдыха Управления делами Президента РФ «Планерное». В планах организаторов проведение семинаров, пресс-конференций, встреч с издателями, кинопоказов. В связи с успешным опытом мастер-классов для молодых авторов (все произведения победителей мастер-классов позже были опубликованы на страницах различных изданий) оргкомитет решил расширить количество подобных мероприятий. К уже имеющимся мастер-классам В. Головачева, С. Лукьяненко, Г. Л. Олди, Н. Перумова добавятся новые, в частности — мастер-класс А. Громова. Подробности можно узнать на www.convent.ru или по телефону (095) 918-1087 (МЦФ).

Агентство F-пресс

Геннадий Прашкевич

МАЛЫЙ БЕДЕКЕР ПО НФ,

или Повесть о многих превосходных вещах

________________________________________________________________________

В первом полугодии этого года «Если» предложил вниманию читателей воспоминания одного из старейшин фантастического цеха Геннадия Прашкевича. Мемуарные зарисовки автора были встречены бурно, что неудивительно: истории Геннадия Мартовича давно бытовали изустно и теперь наконец обрели письменную форму. Писатель решил продолжить свои воспоминания, но память подсказала ему не только фантастические встречи. Это и путешествия, и история книг. Пейзаж жизни. Сохранив общую канву повествования, мы с разрешения автора публикуем лишь то, что связано с жанром, которому посвящен наш журнал.

Часть III.

МОНАХ-УБИЙЦА

Жизнь коротка, а искусство темно,

и вы можете не достичь желанной цели.

Философ из Лейдена.

1.

— Мой земляк.

Академик Окладников улыбнулся.

Но говорил Алексей Павлович серьезно.

За чисто протертым стеклом витрины желтел человеческий скелет, вросший в каменную породу. Невзрачный, кривоногий. Наверное, при жизни маленький был, кашлял. Нужно мужество, чтобы признать родство с таким окаменевшим сморчком.

— Мы из Бурятии.

Я понял. Земляки.

Только время их разделяло.

Но такое понимание истории пронзает. Вот лежит маленький, кривоногий, но — предок, предок! А то ведь сами даем повод писать о себе: «…славяне любят пить и сочинять свои летописи» (Шлецер). С детства от истории отталкивало ощущение нечистого. Ощущение, что историю написали пьяные мужики с соседней улицы. Например, «Краткий курс истории ВКП(6)». Отец никогда не был членом ВКП(б), но учебник часто лежал на столе. Я листал страницы, видел заляпанные чернилами подписи, замазанные чернилами портреты.

Ну что это за история?

История — вот.

В улыбке Окладникова.

«Мой земляк».

ВИТАЛИЙ ИВАНОВИЧ

Бугров земляками считал фантастов.

Неважно, кто где родился. Баку, Питер, Одесса, Москва, Киев, Харьков, Новосибирск, Магадан, главное, чтобы вошел в сферу НФ. Виталий считал, что фантасты, как кукушки Мидвича, родившись, должны все знать.

В старой редакции «Уральского следопыта» на улице 8 марта (впрочем, как и во всех последующих, вплоть до особняка на улице Декабристов) кабинет Виталия был чуть не до потолка забит рукописями. Не знаю, как он в них разбирался. Даже просмотреть, не то что прочитать, такое количество невозможно.

Но он успевал.

В 1973 году я привез Виталию рукопись научно-фантастической повести «Мир, в котором я дома». Во время нашего разговора вошел в кабинет зам. главного редактора — активный партиец, бывший пилот — и страшно обеспокоился, узнав, что в Новосибирске я работаю в массово-политической редакции. «Это как? — облизнул он пересохшие от волнения губы. — Это теперь сотрудники массово-политических редакций пишут фантастику?»

Однако повесть прошла.

В 1974 году, вслед за первой, прошла и вторая, что для «Уральского следопыта» являлось исключением. Никогда они не давали в один год одного автора двумя крупными вещами. Ну, может, Славу Крапивина. Не знаю.

Спустился вечер.

Редакция была пуста. Бутылки — полные.

Я рассказал Виталию про кальдеру Львиная Пасть, где видел однажды странное существо, напомнившее мне плезиозавра. Виталий сразу вспомнил М. Розенфельда, Г. Адамова. Вспомнил А. Палея. Показал редкое издание «Плутонии» Обручева — довоенное. Я рассказал об извержении вулкана Тятя, когда мир погрузился в дымную темноту и медведь-муравьятник в двух шагах от меня мыл лапами морду, думая, наверное, что ослеп. Виталий тут же вспомнил Жюля Верна и А. Беляева. «Вулканических» вещей в мировой фантастике много. Даже капитан Гаттерас гибнет в жерле вулкана. В ответ я не стал скрывать, что в Тихом океане на траверзе острова Мальтуса лично видел одного из тех китов, на которых стоит мир.

Заговорили о Библии.

Водки становилось меньше, зато мы уже не путали правду с истиной.

Сохранилась фотография того вечера. «Пойди доказывай, что оба мы не пьяны, Геннадий Мартович! Мы пьяны, хоть и спрятаны стаканы на этой карточке…» Это Виталий сочинил. Он писал очень неплохие стихи, но редко кому показывал. Когда через несколько лет в Магадане вышла моя книга «Люди Огненного кольца», я выбрал для титульного портрета именно эту фотографию. Виталия, понятно, убрали (как в свое время убирали из учебника истории ВКП(б) вполне достойных людей), но локоть остался. Почему-то ретушер не замазал локоть. Обычное российское разгильдяйство, зато локоть Бугрова остался навсегда. Локоть нежного, умного человека, которому судьба не дала возможности сделать то, что он мог сделать. Локоть человека, тащившего на себе тираж популярного журнала. Локоть человека, чрезвычайно многим людям помогшего.

Считается, что премию «Аэлита» изобрели Юра Яровой, Слава Крапивин и Станислав Федорович Мешавкин. Впервые в Советском Союзе писатели начали получать престижную премию за фантастические произведения. Премию официальную, поддержанную государством. Как, собственно, и должно быть. Государство ведь не создает культуру, оно только обеспечивает условия для ее создания. В апреле 1981 года «Аэлиту» — прекрасную работу из камня и металла, выполненную художником-ювелиром Виктором Васильевичем Саргиным — получили: за вклад в советскую фантастику — Александр Казанцев, и за повесть «Жук в муравейнике» — братья Стругацкие.

«Аэлита» вручалась в Свердловске.

Тираж «Уральского следопыта» к этому времени достиг 500 000 экземпляров. Думаю, в основном благодаря стоической работе Бугрова, неустанно подыскивавшего все новых и новых интересных авторов. Все равно начальству фантастика казалась жанром легкомысленным. Бугров рылся в старых подшивках «Вокруг света» и «Всемирного следопыта», а его посылали в котлован будущей Дивногорской ГЭС, в Братск, в Усть-Илимск. С Юрой Нисковских, например, отправили на БАМ. Побродив неприкаянно среди всяких желез, они нашли маленькое спокойное озерцо и чуть не месяц прятались на его берегах от действительности. А вот зато в Баку можно было встретиться с Войскунским и Лукодьяновым, Альтовым и Журавлевой, в Харькове с Юрой Никитиным, в Питере с Евгением Павловичем Брандисом, Геннадием Гором, Александром Шалимовым. В Москве жили Г. Гуревич, А. П. Казанцев, Аркадий Натанович Стругацкий. Вообще пейзаж гигантской страны определялся для Виталия прежде всего писателями-фантастами. Благодаря его неутомимой деятельности в 1978 году в Свердловске прошло региональное совещание по фантастике. Первое вне Москвы и Ленинграда.

И начальство увидело, что это хорошо.

И начальство увидело, что фантастикой. занимаются весьма уважаемые люди.

И начальство вызвало к себе Бугрова. «Работы советских фантастов как-нибудь нынче отмечаются?» — «Да никак». «А у них там?» — осторожно спросил главный. «У них отмечаются, конечно. У них много специальных премий по фантастике: «Хьюго», «Небьюла», «Меркурий».

С этого началась «Аэлита».

Конечно, там было много раздражающих моментов.

На вручение «Аэлиты» съезжались любители фантастики из самых разных городов, что приносило руководству журнала немало хлопот. Да и сами фэны пугали друг друга.

«Публика аэлитная, — писал один из них уже в 1990 году в одном из фэнзинов, — для меня делилась на три части: фэны, жучки и реликтово тусующаяся молодежь типа туристов-шестидесятников. Фэны внушают мне тупое изумление, какое бывает перед человеком, который смыслом своей жизни сделал коллекционирование спичечных этикеток. Я отнюдь не отрицаю их права на жизнь, но реакции, кроме «ну-ну», от меня не добивайтесь. Потом меня бесило преклонение фэнов перед Стругацкими. В еврейской части моих генов прочно засело: «Не сотвори себе кумира», и даже в русской крови этих слов не уничтожить. Кстати, если рассматривать слово «кумир» шире, фантастика для фэнов — такой кумир, каким непозволительно быть даже всей литературе, да и вообще искусству… Вообще такое ощущение, — признавался автор, — что «Аэлита» со всеми своими фэнами пришла из глупых светлых 60-х, из времени «Понедельника…» Стругацких… Странно смотреть, как взрослый дядя со страдальческим рычанием пытается влезть в детские колготки и в экстазе, достойном лучшей цели, тетешкает старого любимого плюшевого мишку…»

Но в начале 80-х движение фэнов оказалось столь мощным, что официальные партийные власти забили тревогу. Что это за клубы любителей фантастики? Что они там обсуждают, о чем сговариваются? В 1984 году в области ушло официальное письмо-директива. Отдельно осуждался в указанном письме известный журнал «Уральский следопыт». Пошли изнуряющие проверки клубов. Объединения любителей фантастики начали привязывать к официальным организациям, требовать отчетов о проделанной работе, рекомендовать официальные методички. Но какие, к черту, методички могут подействовать на толпу из шестисот любителей, которые, например, в 1990 году представляли на «Аэлите» в Свердловске 124 российских города?

Ни богобоязненности, ни законопослушания.

«Мне хочется развеять легенду, — писал Виталий в 1993 году, — согласно которой родной и любимый мой «Уральский следопыт» воспринимается как сверхнадежный бастион Нф.

Увы: никогда не было и нет такого бастиона.

Если вы бывали на наших «праздниках фантастики» и вас заворожило наше гостеприимство — знайте: с таким же радушием мы принимали бы и, скажем, краеведов, и эсперантистов, и балалаечников. Оно, это радушие, в крови у нас. У редакции «Уральского следопыта». Как и у многих других редакций.

Что же касается фантастики… Из года в год, из месяца в месяц она в «Следопыте» упорно борется за место под солнцем. Не верьте тому, что просветители непременно народ хилый, пасующий перед первым же препятствием! Нет: и в них заложена-таки частичка фанатичной настырности борцов. В противном случае фантастики в «Следопыте» попросту бы не было, как не было бы — в итоге — и вот этих наших «праздников фантастики». А они, эти праздники, все-таки есть…»

Может, и хорошо, что Виталий не увидел умирания любимого журнала.

Работая над анкетами писателей-фантастов, он писал с горечью: «…Вообще же — ох, Гена, сколько всего мы могли бы сделать — даже при минимальных наших возможностях и при отсутствии даже этих возможностей… Ей-ей, невольно закрадывается грустная мысль о том, что все, над чем бьешься, в принципе, не нужно массе других людей, могущих в чем-либо подобную работу (по сплочению НФ-сил, по истинному — хотя бы на уровне европейских стандартов) подвинуть. Временами же, напротив, думаю: может быть, как раз поэтому и в данный момент разобщенности нашей НФ мы (такие вот бескорыстные) — и нужны?.. Но тогда опять же эту свою полезность, необходимость мы должны в полной мере реализовать, использовать… Нас, как кукушек Мидвича, слишком немного…»

Однажды (немного водки, чай) я процитировал Виталию отрывок из наказной грамоты стольника и воеводы Голенищева-Кутузова, выданной им сыну боярскому Ивану Ерастову, уходившему в 1662 году на восток. «А едучи, ему, Ивану, над якутцкими служилыми людьми смотреть и беречь накрепко, чтоб они в городех и в селах, и на ямах, и по слободам не воровали и по кабакам не пили и не бражничали, и зернью, и карты не играли, и по блядни не ходили, и дурна великого государя над казною и розни меж собою ни в чем не чинили…» Виталий понимающе покивал. «Фэнам бы вручать такие грамоты».

А кроме фантастики — внуки.

Виталий с бесконечной нежностью говорил о Косте и Кате. А я, понятно, вспоминал своих. И Виталий слушал, блаженно улыбаясь, потому что действительно понимал мои волнения. Тима и Степа, например, позвонили как-то маме (моей дочери) на работу:

— Мама, чем питается рак?

— Настоящий? Живой?

— Ну да.

— Падалью, наверное.

— Мама, а где у нас в доме хранится падаль?

Они решили, что падаль — это что-то необходимое в хозяйстве. А живого рака им подарил приятель. Поскольку мама дежурила в поликлинике и не могла отрываться от дел, они принялись звонить мне.

— Дед, — кричал Тима в телефонную трубку, — у нас рак сидит в ванне. Воды много, а он не радуется.

— Наверное, кислорода мало.

— Да ну, — знающе возражал Тима, — у одного мальчика рак сидит в трехлитровой банке. Там воды меньше, а он радуется и прыгает!

— Может, тоже от недостатка кислорода?

Короче, рак сдох.

И потрясенные потерей, Тима и Степа печально, но торжественно похоронили рака недалеко от дома.

В аллее Славы.

В самом низу одной из стел скромно нацарапано: «Рак».

В мае 1994 года я прощался с Виталием. «Аэлита» была упакована и отправлялась в Новосибирск. Мы с Мишей Миркесом вызвали машину. Подойти к редакции она не смогла, ремонтировали дорогу, Виталий вышел нас проводить. Он страшно переживал: ждал с минуты на минуту Катю и Костю, чтобы познакомить их со мной, а они опаздывали. И машина уже двинулась, когда раздался крик счастливого Виталия. Прибежали все-таки Костя и Катя.

И мы еще раз обнялись с Виталием.

И никому в голову не пришло, что встреча эта — последняя.

2.

В феврале 1983 года в Новосибирск прилетели два шотландца. Поэт Биш Дункан — черноволосый, в модных стальных очках, и художник Джон Сильвер — коренастый и двуногий, в отличие от исторического однофамильца-пирата. Шотландцы ходили в кильтах, клетчатых юбках. Рядом с мужиками в юбках ни один сибирский писатель ходить по городу не захотел, поэтому к шотландцам отрядили меня. Но строго предупредили: Биш Дункан — известный профсоюзный поэт, а Джон Сильвер — известный преуспевающий художник.

Что это значит, я должен был догадаться сам.

Впрочем, шотландцы особенных хлопот не доставляли. Ну ходят два мужика в юбках, недоброжелательно всматриваются в окружающее. Павел Коган мечтал, «…чтоб от Японии до Англии лежала родина моя…» Видимо, шотландцы чувствовали смутную тревогу. Каторжан не вели по пустынным улицам, и цепи не звенели. Мамонт не трубил за бугром. Женщины отворачивались от гостей. Джон Сильвер еще издали начинал улыбаться каждой симпатичной сибирячке в дубленке и в мохнатой шапке. Но чем ближе мы подходили, тем суровее сжимались губки моих землячек. «Не дам!»

Впрочем, и гости оказались не без странностей.

Биш, например, называл себя поэтом шахтерского профсоюза. Я потом полистал книжку его стихов и убедился, что Биш не врал. Называлась книжка «Salt» («Соль»), а иллюстрировал ее Джон Сильвер. Тоже, наверное, принадлежал к тому же профсоюзу. Решив, что шотландцам интересно послушать про сибирских художников, я рассказал им о Николае Грицюке, который пишет в своей мастерской, а маленькая противная собачонка сидит на столё и ест помидоры.

— Он член профсоюза?

Я пожал плечами, шотландцы нахмурились.

Тогда я рассказал им о знаменитом Виталии Воловиче, как он в Свердловске сидит на огромном чердаке, переоборудованном под мастерскую. Иногда перед ним раздевается женщина. По делу, конечно. А в углу стоит ужасная давильная машина с колесом, похожим на судовой штурвал. «Когда пишешь с натуры, чувствуешь себя голландцем».

— Он член профсоюза?

Я пожал плечами.

И рассказал о художнике Леше Ложкине, который недавно получил массу премий за живописное полотно «Хорошо уродилась рожь на полях Бардымского совхоза!». И рассказал про совершенно никому не известного художника Сеню Зотова, вырвавшегося наконец в Париж. Женился Сеня на еврейке, и сбылась мечта всей его жизни: показать свои работы Марку Шагалу.

Шагал пришел.

Сеня разложил по полу и расставил вдоль стен свои, скажем так, несколько переусложненные офорты, гравюры и литографии. Совсем недавно эти работы нагоняли бешеную тоску на партийных секретарей, отвечавших за идеологию Сибири.

Но Шагала интересовало другое.

Он прошелся по мастерской — маленький, сутулящийся.

Он тяжело вздохнул и повернулся. «Молодой человек, — сказал он со своим неистребимым витебским акцентом. — Когда мне было столько лет, сколько вам теперь, я брал козу, рисовал козу и у меня получалась коза. Когда мне было столько лет, сколько вам, я брал сосуд, рисовал сосуд и у меня действительно получался сосуд. А вы берете козу, рисуете козу, а у вас получается сосуд. Вы берете сосуд, рисуете сосуд, и у вас получается коза… — Он помолчал. Потом спросил с изумлением: — Молодой человек, что вы собираетесь делать в Париже?»

— Он член профсоюза? — спросил Биш.

Я обалдел:

— Шагал?

— Ваш коллега.

— Зотов? Не знаю.

Мое признание поразило шотландцев.

Позже, из книжки Биша я узнал, что в Шотландии существуют глубокие соляные копи (впрочем, не такие глубокие, как в Величко, под Варшавой, где на глубине шестисот метров капля падает в такую плотную воду, что по ней не бегут круги), и шотландские горняки всегда готовы к забастовке (но все же не создали своей «Солидарности»), и еще много чего узнал. Правда, все это не было для меня большим откровением. Наш отечественный профсоюз покрывал тогда одну шестую часть суши.

В общем, шотландцы заскучали.

В Академгородке я вывел их на холодный, продутый всеми ветрами берег. Шотландцы отворачивались, поднимали воротники, но послушно шли за мной. Их почему-то заинтересовали темные точки, рассеянные по заснеженному пространству.

— Кто эти люди?

— Рыбаки, — ответил я.

— Они на работе? Это их работа?

— Вряд ли. Скорее, хобби.

— Как хобби? — обвел горизонт Джон. — Их много! Они члены профсоюза?

— Разумеется, — ответил я. Гости меня достали. Я ведь не мог сказать, что почти все эти люди попросту сбежали с работы. — Когда много работаешь, требуется отдых.

Сильвер недоуменно засопел, Дункан нахмурился.

— В такое время суток, — извинился профсоюзный поэт, — у вас в Сибири можно выпить чашку чая?

Я взглянул на часы.

Столовая Дома ученых была уже открыта.

Все они врут про поэзию и про живопись, думал я, усаживая гостей за столик. Наверное, решили завербовать меня в шотландскую профсоюзную разведку. Наверное, мало кто соглашается работать на шотландскую профсоюзную разведку, а им нужна точная информация, вот они и закидывают удочку.

— А в это время суток, — осторожно спросил Биш, удрученный появлением официантки с чаем, — у вас в Сибири можно выпить чашку чая с молоком?

Официантка кивнула мне, и мы отошли к бару.

— Иностранцы?

Я кивнул.

— Коммунисты?

— С чего ты взяла?

— Да всякую дурь несут.

И поджала губки:

— Ладно, гони деньги. Я взяла домой бутылку молока. Пусть жрут.

Святая душа.

На таких Русь стоит.

Подозреваю, что на таких стояла Империя.

А на таких, как Джон и Биш, всего-навсего — Шотландия.

— Почему у вас нет мамонтов? — спросил на прощанье Биш. — Нам сказали, что заключенные в кандалах ходят по улицам Новосибирска. А в тайге — мамонты. А размножаетесь вы только летом. — Биш не хотел меня обидеть. Он хотел правды. — Почему у вас даже монахи становятся убийцами?

3.

Монахи?

Какие еще монахи?

Я кинулся к книгам.

Так я впервые вышел на богомерзкого монаха Игнатия, которого почему-то знали деятели шотландского профсоюза. Оказывается, он зарезал землепроходца Владимира Атласова, первым пришедшего на Камчатку. Служил с Атласовым, а потом зарезал. Надоело тянуть служебную лямку. А Владимир Атласов, убедился я, умел складно говорить о том, что видел. Понятно, еще до того, как его зарезал нечестивый монах. Вообще, если серьезно, у Владимира Атласова любой писатель мог многому научиться. Я, понятно, не о пьянстве и жесткости, а о языке и стиле.

«…А от устья идти вверх по Камчатке реке неделю, есть гора. Подобна хлебному скирду, велика гораздо и высока, а другая близь ее ж — подобна сенному стогу и высока: из нее днем идет дым, а ночью искры и зарево. А сказывают камчадалы: буде человек взойдет до половины тое горы, и там слышат великий шум и гром, что человеку терпеть невозможно. А выше половины той горы которые люди всходили — назад не вышли, а что тем людем на горе учинилось — не ведают».

Звучало чище Лескова.

«А из под тех гор вышла река ключевая — в ней вода зелена, а в той воде как бросят копейку — видеть в глубину сажени на три…»

Я впервые задумался об учителях.

Понятно, что мы сами их выбираем.

«Государыня села в первую карету с придворной дамой постарше; в другую карету вспрыгнула Мариорица, окруженная услугами молодых и старых кавалеров. Только что мелькнула ее гомеопатическая ножка, обутая в красный сафьяновый сапожок, и за княжной полезла ее подруга, озабоченная своим роброном».

Вот эта гомеопатическая ножка, например, долго не давала мне покоя.

Изобретенная И. И. Лажечниковым еще в первой трети XIX века, ока позволила мне понять, что все самое интересное всегда происходит не у сумчатых или там в Латинской Америке, а на моей улице.

4.

Сибирь… Мамонт… Монах…

Не знаю, почему все это засело в голове.

О мамонте я до того уже писал. В рассказе «Снежное утро». Там два племени, встречаясь, обмениваются первыми как бы абстрактными понятиями. Крошечный фантастический рассказ. Однако, чтобы написать его, пришлось подумать над словами Вира Гордона Чайлда: «Сначала было дело, и это все, что археолог может надеяться постигнуть». Чтобы написать этот рассказ, надо было найти каменные наконечники стрел в доисторических слоях Кузбасса (хранятся в Музее материальной культуры, Москва), проштудировать работы Т. Верхувена, А. Быстрова, А. Лота, П. Дарасса, Г. Кларка, Л. Эгуа, С. Бродара и многих, многих других. Мне казалось тогда, что научиться писать — это и значит научиться писать. Но Леонид Дмитриевич Платов еще в 1958 году пытался прочистить мне мозги.

«…По поводу твоего «Утра».

Это, несомненно, свидетельство твоей одаренности.

Юноше 17 лет написать такое! Есть и размах, и настроение, и несколько хорошо, в ефремовской манере, написанных сцен (например, пляска девушки)… Но вот если бы ты с таким же старанием писал о себе, о своей работе, стремлениях, мечтаниях, срывах и удачах (вкрапляя, ежели тебе желательно, и куски «Утра», как фантазию молодого палеонтолога, как его размышления во время рассказа), это было бы совсем другое дело».

ЛЕОНИД ДМИТРИЕВИЧ

В московской квартире на проспекте Мира меня удивил уют.

Хозяин походил на Дон-Кихота (кстати, так его называл Ефремов).

Я приехал из Ленинграда после многих потрясений, был влюблен, все у меня не ладилось, а тут — книги, тишина, ваза с яблоками. И доброжелательный, внимательный, пристально всматривающийся сквозь очки человек.

— Я тебя узнал. Ты тощий и длинный. Ешь яблоки и рассказывай. Ты типичный астеник, я так и думал. Ты учти, что в политике и в искусстве такие часто становятся страдальцами. Тебе надо бросить стихи и рассказы, рано еще. Тебе надо работать, влюбляться в девушек, качать мышцы, забыть про высокое предназначение. И еще, — почему-то добавил он, — не копи в себе прошлого, учись забывать.

Он уже знал, что в Ленинграде я побывал у Анны Андреевны Ахматовой и у Александра Прокофьева.

— Читай.

Все утро небо плакало, лишь к вечеру устало. О, как в саду Елагином тебя мне не хватало…

Аукнулось на Прачечном, откликнулось у Летнего, в котором мною начато неконченое лето…

Опять вдали аукнулось, а я не откликался. По темным переулкам к тебе, как ветер, рвался…

Темные решетки в золотых обводах. И лодки, лодки, лодки на потемневших водах…

И небо вправду плакало, и был неведом страх на острове Елагином…

Еже писах — писах.

— Ты читаешь так, будто стихи у тебя записаны в строчку.

— А они так и записаны.

Он не стал спрашивать: почему? Только огорченно покачал головой:

— Ты поэт.

— Это плохо?

— Конечно. Поэзия всегда мешает прозе. Поэзия фантастике тем более будет мешать. Она — хищница. Она не терпит соперниц. У поэтов сам образ жизни мешает глубокой работе. Хорошо что ты пока еще не хам, — смерил он меня взглядом. — Обычно поэты — хамы. Есть у нас такой Сергей Островой. Пустышка, а держится императором. Странно, что Долматовский напечатал твои стихи в «Смене» — это высокомерный человек. В общем, — сказал он, — я бы ушел на твоем месте в газетчики. Прекрасная возможность увидеть мир. Раньше я много ездил, теперь сердце побаливает. Жалею, что после войны не остался в Ленинграде, была такая возможность… Ешь яблоки, — пододвинул он вазу. — Еще будет арбуз, а потом обед. Я, к сожалению, больше не пишу фантастику, знаний не хватает. Если по гамбургскому счету, то Ахматова — эпоха. Иван Антонович большой писатель, но рядом с ней меркнет. Он песчинка. Понимаешь?

«…Научного образования у меня нет, — не без горечи писал он в письме. — Это очень мешает в работе над н/фант. книгами. Более 25 лет я проработал корреспондентом, преимущественно в комсомольской печати, и побывал кое-где, а главное, встречался со множеством интересных людей. Это и помогло мне написать несколько книг. Первая моя повесть, приключенческая, об Америке — «Мальчик с веснушками» — печаталась в «Комсомольской правде» в 1936 и 1937 гг.»

Мальчик с веснушками…

Америка… 1937 год…

В 1976 году, будучи в Москве, я позвонил Леониду Дмитриевичу. Он был болен. Мы не встретились. А скоро его не стало. Георгий Иосифович Гуревич сказал: «Пришло новое поколение. Юлианы Семеновы вытеснили Леонидов Платовых». И оказался прав. «Секретный фарватер» до сих пор на экране, а фантастику не переиздают, хотя Леонид Дмитриевич был настоящим мастером. Уверен, что, работая над «Страной семи трав» и «Архипелагом исчезающих островов», он не раз натыкался на отписки казаков XVII века. Язык того времени, как это ни странно, был одинаково близок и романтику Л. Платову и сменившему его прагматику Ю. Семенову. Вот, например, в июле 1648 года на реку Индигирку с приказчиками гостиной сотни торгового человека Гусельникова отправляется столько-то «запасу и русского товару»:

30 пуд муки ржаныя — 15 руб

3 пуда прядена неводного — 42 руб

200 аршин сукон сермяжных — 40 руб

5 юфтей кож красных — 25 руб

кожа красная же — 2 руб 16 алтын 4 денег

22 рубашки вязвные и шиты золотцом в одну петлю — 33 руб

2 штаны вязеных шелком — 13 алтын 2 деньги

6 кафтанов бараньих — 12 руб

5 безмен свеч восковых — 10 руб

150 варег рукавиц — 15 руб

30 топоров средних — 27 руб

38 фунтов медь в котлах — 22 руб 26 алтын 4 деньги

полкосяка мыла простого — 5 руб

полстопы бумаги писчия — 2 руб

30 стрел тунгуских — 16 алтын 4 деньги

Леонид Дмитриевич чувствовал язык. Потому и не уставал напоминать: «Тренируй глаз, фантазию, набивай руку, пиши обязательно каждый день (для себя) и обязательно лишь о пережитом, перечувствованном, продуманном, близко коснувшимся тебя. Фантазия разовьется постепенно. Важно научиться хорошо описывать явь».

5.

Сибирский апрель — это гадость в сердце. Никакая неба синева не снимает усталость. Глядя на меня, жена сказала: «Всей работы не переделаешь. Пора на юг». Какие-то деньги после выхода книги «Уроки географии» (в книжных магазинах она, как правило, попадала в отдел учебников) еще оставались.

Мы прикинули и решили улететь в Среднюю Азию.

Но не в Бухару, не в Самарканд, набитые туристами, а в тихое место, где можно отдохнуть, поесть ягод и фруктов — ну весь этот комплекс, который предполагает в человеке полное отсутствие мозгов. Прежде я не бывал в Дурмени (писательский дом под Ташкентом) и не знал, найду ли там приличную библиотеку. Поэтому сунул в чемодан два увесистых тома, посвященных истории Сибири.

Абсолютно не могу объяснить, зачем я их взял. Я занимался тогда рассказами и некоей повестью под странным названием «Друг космополита». Это шотландцы затронули какую-то струну, подрагивающую в глубине души.

Монах-убийца…

6.

Ночью холодно, орали жабы в пустом бассейне.

По забору писательского дома ходила рябая кошка. Мощные эвкалипты за окном, шурша, сбрасывали кожу. Утром высвечивалось невероятно синее небо, как на старинных диафильмах, и становились видны облезшие стены главного корпуса, а рядом заброшенный флигель, в котором бывали когда-то Ахматова, Алексей Толстой, Лидия Корнеевна Чуковская. Дерево в чудовищных алых цветах закрывало ход к флигелю. «Что это?» — изумилась Лида. Писатель Пиримкул Кадыров, робко моргнув, ответил: «Бульданыш». И пояснил: «Итальянское дерево».

Звенели арыки.

Синее, как бы глазурованное небо.

Гигантский чинар над домом, как облако.

Хаджиакбар Шайхов привез из Ташкента книжку «Сирли олам» («Тайны мира»). В переводе Абдумаджида в сборник вошла моя повесть о промышленном шпионе. Издателям материал показался столь необычным, что они снабдили повесть коротким предисловием: «Современный американский писатель Геннадий Прашкевич живет в мире хищного капитала…» Впрочем, почти весь тираж все равно пустили под нож — из-за мистических очерков, якобы нехарактерных для Азии.

Скудный на привычные вещи, пыльный, но крепкий мир, полный солнца, со снежными горами на горизонте, с чудовищными чинарами под окнами. Вдруг фантаст Эдуард Маципуло показывался из холодного номера и снова прятался в нем, как бы пугаясь. Поэт Амандурды, тощий, с бородкой, в халате и в кирзовых сапогах, загнанных в калоши, неторопливо жевал табак. Радостно улыбался Азиз-ака — тоненький, стремительный, в пестром халате, подвязанном пояском, в невероятных башмаках с загнутыми носками. Он походил на Маленького Мука и бегал так же быстро. Возраст ему не мешал. «Живой поэт тут — Прашкевич, — сказал он на одном из выступлений. — А я — полуживой». Все засмеялись огромному несоответствию его облика и сказанных им слов.

Хаджиакбар Шайхов пригласил в театр.

Шла его пьеса «Гибель Фаэтона». Электронная музыка, световые эффекты, разлив галактик, звезд. Петрушку — на Марс. Алмазы — на Землю. Утверждение вечных ценностей. Шанс на большой успех.

У самого Хаджиакбара шанс был.

В юности, в самый пик застоя, в разгар долгих поцелуев, которыми обменивались члены тогдашнего Политбюро, Шайхова вызвали в кабинет главного редактора республиканской газеты. Раньше главный не замечал молодого журналиста, а теперь встал из-за огромного стола, обнял Хаджиакбара и поцеловал его взасос:

— Ответственное задание.

«Значит, гонорар… Может, построчный…» — прикинул про себя Шайхов.

— Справишься?

Может, все сто рублей…

— Поедешь в район. К Хозяину.

Главный назвал имя, от которого у Хаджиакбара защемило сердце.

— Сейчас все видные журналисты в Москве на пленарном заседании. Я хотел послать Маджида, он в Москве. Хотел послать Саиду — она в Москве. Тебе надо расти. У тебя есть машина. Хозяин журналиста без машины не примет. Веди себя как серьезный человек. — Главный с сомнением пожевал губами. — Уважительно. Не смущайся поцеловать руку.

Хаджиакбар поехал.

И оказался в одном из тех фантастических колхозов, где на утаенных от государства хлопковых полях таинственно зарождались сотни миллионов рублей, которые никогда не доходили до государства, как давно уже не доходит до Аральского моря Амударья. Ужасно видеть за сто километров от воды брошенные в песках сейнеры. Хаджиакбар думал об этом, входя в прохладную приемную. Ведь Хозяин мог все. Сидя в колхозе, управляя мощными финансовыми потоками, он мог менять больших людей в столице. Он мог вызывать в Москве серьезные нарушения. Он мог прибавить Хаджиакбару зарплату, а мог посадить в зиндан.

Встретил Хаджиакбара секретарь Хозяина — тучный умный человек с тремя подбородками, в строгом партийном костюме, в строгом галстуке. Он долго рассматривал журналиста, надевшего на задание свой лучший серый пиджак и широкие штаны.

Потом сказал:

— Это высокая честь — представить Хозяина на страницах республиканской газеты. — Руку для поцелуя он, к счастью, не протянул: видимо, это была прерогатива Хозяина. — Писать о Хозяине — большая честь. Ее удостаиваются только выдержанные и серьезные журналисты.

— Я выдержанный.

— А у тебя есть машина? — недоверчиво спросил секретарь, глядя в окно.

Хаджиакбар привстал и увидел то, что видел секретарь. Два крепких человека в полосатых халатах, люди огромной силы, огромной тоталитарной красоты люди — безжалостно сталкивали в арык его старенький горбатый «Запорожец».

— У меня нет машины, — правдиво ответил Хаджиакбар.

— К Хозяину приезжают на хороших машинах. Это большая честь — писать о Хозяине. Ты приехал к Хозяину на новой «Волге», это хорошо.

— Секретарь легонько кивнул и тотчас один из тех, кто спустил старенький «Запорожец» в арык, приветливо помахал рукой и ласково похлопал по капоту стоявшей у ворот новенькой «Волги».

Хаджиакбар обмер.

— У тебя есть квартира?

— Однокомнатная, — неуверенно ответил Хаджиакбар. Ему вдруг представилось, что квартиру экскаваторами уничтожают эти огромной тоталитарной красоты люди. — В поселке имени Луначарского.

— Твоя квартира теперь на улице Навои, — подтолкнул секретарь ордер и ключи к дрогнувшим пальцам Хаджиакбара. — Три просторных комнаты, кабинет. О Хозяине надо писать после больших и добрых раздумий.

И задал следующий вопрос:

— У тебя есть жена?

Хаджиакбар испугался. Жену он любил. Он понимал, что писать о Хозяине, имея такую горячую жену, как у него, наверное, нельзя. Но он любил свою жену. «Если в новой большой квартире, куда я приеду на новой «Волге», меня встретит новая молодая жена с партийным стажем и с тремя, так сказать, уже готовыми детьми, — подумал он, — я все равно буду тосковать по старой жене». И в отчаянии спросил:

— А когда я буду говорить с Хозяином?

— Зачем? — подозрительно удивился секретарь.

— Но я должен писать о нем!

Секретарь укоризненно покачал головой. Ох, эта молодежь, вечно она торопится.

— У тебя новая машина, — сказал он. — У тебя новая квартира. Во дворе твоего дома бьют фонтаны и играет медленная музыка. Ты получишь большой гонорар, потому что освещение жизни и работы Хозяина хорошо оплачивается. Твоя статья уже в наборе, над ней работали большие умы солнечного Узбекистана. Твоя статья одобрена членами ЦК. Там под каждым абзацем личная подпись людей, которых ты пока не достоин видеть. Я поздравляю тебя! В твоей жизни большой день.

7.

Хронология не важна.

После работ академика Фоменко ничто уже не имеет значения.

Шестой век до нашей эры или двадцатый от Рождества Христова — это не имеет никакого значения. Особенно под вечными небесами Средней Азии, над песками караванных путей, над мертвым Аральским морем и над разобранной по арыкам Амударьей. О чем вообще писать, когда все течет, когда в каждом человеке — бездна? Я пытался работать над начатой в Новосибирске рукописью, но что-то мешало. Рядом во флигеле во время войны жила эвакуированная в Ташкент Ахматова. Она любила человека, который не отвечал на ее письма. «Отмечен этот факт узбекскими писателями?» — «Нет, — ответил Азиз-ака, — мы еще своих не всех отметили. — И испугался: — Геннадий-ака, вы не должны задавать такие вопросы».

Пели птицы, слепило солнце.

Ласточки лепили гнезда в коридорах и в номерах, стригли воздух писательского дома крыльями. Гацунаев ругался, что птицы запакостили его рабочий стол, но птиц не гнал. Я тупо смотрел в начатую рукопись повести «Друг космополита», и странные мысли приходили в голову. Ну, почему герой обязательно должен быть личностью? Почему он не может просто покурить на террасе писательского дома? Но так, конечно, чтобы потом из-за этого произошли события поистине грандиозные? В повести, над которой я работал, должен был чувствоваться сорок девятый год, молчащие телефоны, исчезнувшие друзья. В ней должен прогуливаться по Гоголевскому бульвару советский писатель, может быть, похожий на Георгия Иосифовича Гуревича. Седой, неторопливый. А в столе у него должна была лежать замечательная рукопись, про которую жена твердила только одно слово: «Сожги!» И должен был часто появляться гость — пронырливый наглый писака, мечтающий о славе, как о хлебе. И он должен был ласково подсказывать писателю: «В газетах про вас опять пишут, как про злостного космополита. И неизвестно, что напишут завтра. Вы написали гениальную книгу, ее надо напечатать. На работу вас не берут, в издательства не пускают. Хотите, я напечатаю книгу под своим именем? Тогда у вас появятся деньги, и рукопись будет спасена».

СЕРГЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Никогда не называл Снегова учителем.

Не потому что у него нечему было научиться.

Просто друг. Сердечный, добрый, умный, снисходительный старший ДРУГ-

Юмор для Сергея Александровича был возможностью познать мир глубже. Но несколько раз я видел на его лице каменную улыбку. Однажды в Центральном Доме литераторов он схватил меня за руку: «Глядите на него, Геночка! Видите, как он на нас смотрит? — Он имел в виду портрет Фадеева, висевший в холле. — Видите, какой у него взгляд! Он угрожает. Но я его не боюсь. В отличие от него, мне нечего стыдиться».

В другой раз улыбка сошла с лица Сергея Александровича в милой рощице на берегу озера, куда первый секретарь Курганского обкома партии привез отдохнуть трех писателей — Гуревича, Снегова и меня. Ели чудный шашлык, пахло дымом, пили водку. Потом Георгий Иосифович сказал в сторону: «Хочу щуку» — и из озера немедленно вынырнул ответственный партийный работник с щукой в зубах. А когда, надкусив шашлык, ты отводил шампур в сторону, кто-то невидимый вырывал его, тут же вручая свежий, горячий. Но на предложение искупаться голышом (плавок никто не взял) первый секретарь чрезвычайно осуждающе покачал головой. Вот тогда Сергей Александрович неторопливо разделся и приобнял меня. «Снимите нас на пленку, пожалуйста». И первый секретарь щелкнул затвором. Великолепная фотография — голые писатели Снегов и Прашкевич — до сих пор хранится в моем столе.

О Севере, о перипетиях лагерной жизни, о шарашках, где ему пришлось тянуть срок, Сергей Александрович написал в «Норильских рассказах». Правда, в личных беседах кое-что звучало не так. Например, история с генералом Мерецковым, разрабатывавшем план финской войны. Или история дуэли астрофизика Козырева и историка Гумилева.

Сергей Александрович самой жизнью был под завязку набит историями о своих знаменитых друзьях.

А писал о рыбаках. Об учителях. О физиках.

В Дубултах мог заявить в столовой: «Кому интересно, приходите в мой номер. Расскажу о лысенковщине в физике».

И семинаристы шли.

Однажды я спросил: «Сергей Александрович, вы бывали в Новосибирске?» — «Проездом, — улыбнулся он. — В Новосибирске зеков гоняли в баню. Было холодно. Запомнилось».

Интеллигентная улыбка и жесткий взгляд.

Самая известная его книга, за которую в 1984 году он получил «Аэлиту», это «Люди как боги». «Правдивая книга о том, чего не было», — говорил сам Сергей Александрович. Первая советская космическая опера. Ефремов тоже спорил с Уэллсом, но у Снегова все иначе. От невероятных, иногда блистательных по силе сцен космических сражений до совершенно очевидных провалов вкуса. Я имею в виду все эти названия космических рас — зловреды и прочее. Но, может, поэтому роман поли-фоничен и невыносим, как электронная музыка.

«Милый Гена! — писал он четким, но трудно читаемым почерком с резким левым наклоном. — Буду отвечать по пунктам, чтобы не запутаться.

Мысль писать фантастику томила меня еще до начала литературной работы. Она превратилась в потребность, когда я начал знакомиться с зарубежной послевоенной НФ. Писать ужасы — самый легкий литературный путь, он всего больше действует на читателя — почти вся НФ за рубежом пошла по этой утоптанной дорожке. Стремление покорить художественные высоты показывали Д. Оруэлл, Г. Маркес. Мне захотелось испытать себя в НФ как в художественном творчестве. Я решил написать такое будущее, в котором мне самому хотелось бы жить. В принципе, оно соответствует полному — классическому — коммунизму, но это не главное. Проблема разных общественных структур — проблема детского возраста человечества. Я писал взрослое человечество, а не его историческое отрочество. Для художественной конкретности я взял нескольких людей, которых люблю и уважаю — у некоторых даже сохранил фамилии, — и перенес их на 500 лет вперед, чтобы художественно проанализировать, как они себя там поведут? За каждым героем-чело-веком, конечно, стоит реальный прототип.

Я сознательно взял название уэллсовского романа. Прием полемический. Но не для того, чтобы посоревноваться с Уэллсом художественно. Уэллс один из гениев литературы, дай бог только приблизиться к его литературной высоте! Спор не художественный, а философский. Я уверен, что в человеке заложено нечто высшее, он воистину феномен — в нем нечто божественное. Думаю, он венчает эксперимент природы либо неведомых нам инженеров, смысл которого в реальном воплощении не мифов, а божественности. Энгельс писал, что человек — это выражение имманентной потребности самопознания самой природы, и что, если он погибнет, то в ином времени, в иной форме природа снова породит столь нужный ей орган самопознания.

Это ли не божественность?

Энгельс глубже Уэллса — во всяком случае, тут. Люди будущего у Уэллса — прекрасные небожители. Но быть прекрасным не есть главная акциденция божества. У меня человек бросает вызов всему мирозданию (особенно в третьей части) — он ратоборствует с самой природой. Схватка двух божеств — чисто божественное явление. Словом, Зевс против отца своего Хроноса в современном научном понимании. Это не мистика, не религия, а нечто более глубокое.

…В первом варианте второй части я собирался послать людей в Гиады, проваливающиеся в другую Вселенную, но потом выбрал Персей. В Гиадах было бы больше приключений, в Персее больше философии. Вся главная идея — кроме утверждения высшей человеческой, то есть божественной морали — схватка человека с энтропией, представленной разрушителями. Разрушители — организация беспорядка, хаос, превращающийся в режим, они слепая воля природы. А люди — разум той же природы, вступивший в сознательную борьбу со своей же волей.

После появления первой части читатели во многих письмах просили продолжения. Я, как всегда, нуждался в деньгах — все же один на всю семью зарабатывающий. И быстро написал «Вторжение в Персей».

Снова требовали продолжения.

Тут я заколебался, но все же написал. А чтобы не просили четвертой части, в третьей поубивал многих героев — уже не с кем было продолжать. По примеру М. Шолохова, покончившего с главным героем «Поднятой целины», ибо стало ясно, что ввести его в светлый колхозный рай уже не удастся, за отсутствием такого рая. Думаю, Шолохову было много труднее, чем мне, расправляться со своими литературными детьми: они ведь не успели выполнить то великое дело, которое он предназначал для них.

Судьба первой части «Люди как боги» была не сладостна. Ее последовательно отвергли «Знание», «Детская литература», «Молодая гвардия», Калининградское книжное издательство. Основание — космическая опера, подражание американцам. Против нее писали резкие рецензии К. Андреев, А. Стругацкий (он теперь вроде переменил отношение). В общем, я решил про себя, что бросаю НФ, здесь мне не светит. Но случайно Штейнман, написавший против моего первого романа «В полярной ночи» («Новый мир», 1957 год) разгромную рецензию в «Литературной газете» и растроганный, что я не обиделся и не стал ему врагом, выпросил почитать отвергнутую рукопись и передал ее в Ленинград В. Дмитревскому, а тот напечатал ее в «Эллинском секрете» (Лениздат, 1966). Отношение к роману у критиков, особенно московских, недружественное. В. Ревич при каждом удобном — и даже неудобном — случае мучает меня, и не он один. В 1986 году Госкомиздат запретил печатать роман в Калининграде и только после моей личной схватки со Свининниковым (Войскунский называл Комиздат Свиниздатом) снял запрет, а Свининникова перевели в «Наш современник». Отношение ко мне вы можете видеть и по тому, что в справочнике для библиотек «Мир глазами фантаста» всевидящие глаза Казанцева и Медведева меня в чаще отечественной НФ вообще не увидели. В сотню советских фантастов для них я не гож. Не обижаюсь — констатирую.

Надеюсь, что рецензия Комиздата будет хорошая. (Речь шла о сборнике фантастики, подготовленном мною для Магаданского книжного издательства. — Г.П.) Вы, как и я, не из их «кодлы», но все же времена меняются. А если будут осложнения, вырвитесь сами в Москву. Я два раза туда ездил — и два раза отстоял себя.

Нежно, крепко обнимаю Вас.

13.111.1988, Калининград».

Надеялся он напрасно — рецензия на подготовленный сборник оказалась разгромная. Не спасло предисловие, написанное известным космонавтом, не спасли имена, представленные в сборнике — Ольга Ларионова, Евгений Войскунский, братья Стругацкие, Г. И. Гуревич, Андрей Балабуха, Виталий Бугров. А может, эти имена как раз и сыграли свою роль.

Однажды в старой редакции «Уральского следопыта», выпив водки и выяснив, что в салате нет подсолнечного масла, Сергей Александрович рассказал о поразительном эксперименте, проведенном в лагерях в начале тридцатых. Сам Сергей Александрович сел позже, но слухи о необычном эксперименте бродили по лагерям. Возможно, Большой Хозяин уже в конце двадцатых искал дешевую рабочую силу. Отсюда массовые репрессии. Понятно, чем больше лагерей, тем больше бесплатных рабочих рук. Правда, работа из-под бича никогда не бывает производительной. Вот и было создано несколько спецкоманд, работавших в разных лагерях — одни исключительно по принуждению, другие получали за труд некоторые поощрения. Скажем, прибавки к пайкам, денежные премии, даже срок скостить могли за ударный труд. Во все эти спецкоманды входили как люди рабочие, так и творческие. Крестьяне, инженеры, техническая интеллигенция. Впоследствии все они (вместе с чинами, проводившими эксперимент) были уничтожены. Они были уже не нужны Большому Хозяину. Они донесли до него удивительную истину: чем ниже культура человека, чем труднее он ориентируется в общественной жизни, тем легче заставить его работать. Он будет валить лес, как машина, пообещай ему пачку махорки. Он будет рыть могилы для собарачников, только дай пайку побольше. И совсем другое дело — техническая и творческая интеллигенция. Этих надо заинтересовать. То есть валить лес и строить каналы следует поручать тем, кто хочет получить лишнюю пайку, а вот создавать новые типы самолетов или строить атомную бомбу — только тем, кто сам заинтересован в этом.

Результатом проведенного эксперимента стали тысячи шарашек, в которых увлеченно трудились Туполев, Королев, Чижевский, множество других крупных ученых. Вальщикам леса надо платить, это факт. Но зачем платить Чижевскому, если, освободившись, он сам просил оставить его в лагере, чтобы довести до конца начатые опыты?

На титуле «Норильских рассказов» Сергей Александрович написал: «Милый Гена! В этой книге нет литературной фантастики, зато фантастика моей реальной жизни».

8.

Жабы в пустом бассейне развратно выворачивали зеленые лапы.

Со снежных гор срывался ветер. Как тысячи лет назад, несло древесным дымом, ароматом шашлыков. В недалеком поселке блеяли бараны, над мясной лавкой висел вместо рекламы сухой бычий пузырь. Сидел на табурете в дверях с мухобойкой в руках усатый продавец, умирающий от азиатской скуки. Азиз-ака каждый год издавал маленькую книжку хитрых стихов, что-то вроде узбекских басен, и с удовольствием читал их даже на улицах. По вечерам он водил нас в глубину писательского сада, под гигантский чинар, источающий накопленное за день тепло. В кирпичной печи, обмазанной глиной, замешанной на овечьей шерсти, веселый маленький узбек шлепал о раскаленный пол желтые лепешки. На скамеечке сидел Арон Шаломаев — бухарский еврей. Ему только что исполнилось семьдесят лет. Пять лет назад его приняли в Союз писателей СССР, и он так активно работал, что пьесы его шли в Хорезме и Самарканде.

«Аллах учит: любую беседу следует начинать со слов: ассалам алейкум».

9.

Боже мой, как грустна Россия.

Вечером спадала жара. Ныли, стонали, жаловались жабы в бассейне.

Прохладный ветер сходил с гор, принося прохладу, а я утыкался в толстую книгу, прихваченную из дома.

«Се аз, Михайла Захаров сын, соликамский жилец з городищ, пишу себе изустную паметь целым умом и разумом на Анадыре реке в ясашном зимовье — сего свет отходя. Будет мне где Бог смерть случится, живота моего останетца — рыбья зуба 20 пуд целой кости, да обомков и че-ренья тесаного с пуд, да 5 натрусок…»

От письма несло пронзительной тоской.

Не азиатской, а северной — русской, непереносимой.

Дошедший до края земли Михайла Захаров прощался с миром, но не хотел уйти должником.

«…В коробье у меня кабалы на промышленных людей, да закладная на ясыря — якуцкую женку именем Бычия, да пищаль винтовка добрая. Еще шубенко пупчатое, покрыто зипуном вишневым. А что останетца, — трогательно наказывал Михайла Захаров, — то разделить в 4 монастыря: Троице живоначальной и Сергию чюдотворцу, архимариту и келарю еже о Христе з братиею. А они бы положили к Солекамской на Пыскорь в монастырь 20 рублев, и в Соловецкий монастырь 20 рублев, и Кирилу и Афанасию в монастырь 15 рублев, и Николе в Ныром в Чердын 5 рублев, и еще Егорию на городище 5 рублев. А роду и племени в мой живот никому не вступатца, — предупреждал умирающий, — потому что роду нет ближнего, одна мать жива осталась. И буде мать моя все еще жива, взять ее в монастырь к Троице Сергию.

И где изустная паметь выляжет, тут по ней суд и правеж».

Ледяная пустыня, снег. Траурные лиственницы по горизонту. Пробежит бесшумно олешек, оставит след, рассеется, как дым, тучка. А тут жаба воркует, уговаривает мягко, а вторая лает отрывисто.

О чем спор, жабы?

АРКАДИЙ НАТАНОВИЧ

Аркадий Натанович любил поговорить.

А за бутылкой коньяка любил поговорить еще больше.

Однажды меня и мою жену Стругацкий-старший повел в ресторан. Конечно, хотел блеснуть, показать Дом кинематографистов, угостить раками, свести в кегельбан. Но Дом кинематографистов оказался на ремонте. На ремонте оказался и Дом архитекторов. А в шумный ЦДЛ не хотелось. В итоге оказались мы на вечерней пустой Кропоткинской рядом с магазином «Бакы». — «Значит, купим одноименный коньяк», — обрадовался Аркадий Натанович. — «Но где же мы выпьем этот коньяк?» — удивилась Лида. И Аркадий Натанович ответил: «У Гиши».

Это означало — у Георгия Иосифовича Гуревича.

В Чистом переулке, выходившем на Кропоткинскую.

Впрочем, это неважно. Хоть в подворотне. С Аркадием Натановичем везде было просто и интересно. Место человека во Вселенной? Сущность и возможности разума? Социальные и биологические перспективы человека? Да ну! Интереснее полистать сборник документов, изданный ГАУ НКВД СССР в 1941 году. «Думаешь, о чем это? — смеялся Аркадий Натанович. — Вот и не угадал. Это всего лишь документы, связанные с экспедицией Беринга».

Офицер Стругацкий отдал Камчатке лучшие годы, я лучшие годы отдал Курилам. Он допрашивал японских браконьеров, я ходил маршрутами по необитаемым островам. «Травяное вино, — цитировал я наблюдения Стеллера, — вредно для здоровья, так как кровь от него сворачивается и чернеет. Люди от него быстро пьянеют, теряют сознание и синеют. Выпив несколько рюмок, человек всю ночь видит удивительные сны, а на другой день так тоскует, как будто сделал какое-либо преступление». — «Значит, под девяносто, — понимающе кивал Аркадий Натанович. — Камчадалы знали толк в напитках».

Но в России всегда что-нибудь происходит.

Доходили неожиданные новости из Гульрипша: там пикетчики, требовавшие законов по совести, расстреляли из ружей машину с обыкновенными проезжими. В Фергане (куда мы с Лидой и Н. Гацунаевым чуть было не угодили в самый разгар событий) насиловали турчанок. На крышу милиции (четвертый этаж) взобрались русский и турок с охотничьими ружьями. Они отстреливались от толпы. В конце концов русского сбросили с крыши, еще живого облили бензином и сожгли, а турка просто убили. Толпа орала «Узбекистан для узбеков!» — а из окон смотрели на происходящее местные милиционеры. Приказ был — не вмешиваться.

К черту!

Мы меняли тему.

Грузный, в полосатых пижамных штанах, Аркадий Натанович валялся на диване в своей квартире на проспекте Вернадского. «Куда мне в Новосибирск, когда тяжело дойти до магазина». Он так и не приехал в Новосибирск, куда я вытаскивал в то время самых разных писателей. «Лучше объясни, откуда такое?» — попросил он, прочитав в рукописи повесть «Демон Сократа».

Есть поселок Кош-Агач, рассказал я, затерянный в центре одноименной каменистой пустыни. Выцветшее небо, мелкий песок, растрескавшиеся от жары камни. Ни травинки, ни кустика, только на крылечке поселковой лавки — таз с землей. А из земли проклюнулись картофельные ростки (Стругацкий одобрительно хмыкнул). Наверное, к празднику выращивали.

Мы вошли в лавку.

У самого прилавка стоял огромный холодильник «ЗИЛ», на ценнике было указано — 50 руб. «Беру!» — завопил шофер, напуганный такой удачей. «Берите», — согласилась медлительная, на редкость удачно сложенная метиска, стоявшая за прилавком. У нее были лунные алтайские глаза, она вся светилась, как длинное облако тумана. «Беру!» — заорал шофер, тыкая пальцем в цветной телевизор «Горизонт» (50 руб.). — «Берите», — медлительно повторила метиска. А что ей было торопиться? У холодильника (50 руб.) выдран агрегат — продавалась, собственно, оболочка. У телевизора (50 руб.) лопнул кинескоп. Кому нужен дырявый телевизор? У древнего велосипеда (30 руб.) не было цепи и руля. Стулья (каждый — по 3 руб.), составленные в пыльном углу, не имели одной, а то и двух ножек. Стоял в лавке еще фантастически скучный брезентовый «цветок-подсолнух» (7 руб.) и много других горбатых, искривленных, нелепых вещей, несомненно, побывавших в какой-то ужасной катастрофе. А на пыльном прилавке лежал чудовищной величины штопор, с лезвием, пораженным коррозией, и с деревянной наструганной рукоятью.

Не знаю, существуют ли бутыли с горлышками такого калибра, но штопор меня поразил. Я мгновенно влюбился в нужную мне вещь. Полкило железа. Килограммов пять дерева. И цена — 0.1 коп.

Я щедро бросил на прилавок копейку:

— На все!

Метиска туманно улыбнулась.

— Не могу.

— Почему?

— Штопор только один.

— Ну давайте один.

— Не могу.

— Почему?

— Стоит 0.1 коп. Нет сдачи.

— Не надо сдачи, — повел я рукой.

— Не могу.

— Почему?

— Приедет ревизионная комиссия. Как отчитаюсь?

Я бился с нею часа полтора. Алтайка за прилавком оказалась адептом правды, слепой ее приверженицей. Я предлагал купить сразу все — и телевизор, и холодильник, и велосипед, и даже брезентовый «цветок-подсолнух», но вместе с ними получить штопор, алтайка отвечала одно:

— Нет сдачи.

— Давайте мы помоем полы, вычистим пыль, отремонтируем велосипед, а вы по трудовому соглашению заплатите нам 0.1 коп.

— Не могу.

— Почему?

— Нет права заключать трудовое соглашение.

— Хорошо, — отчаялся я. — Давайте мы подожжем лавку и спасем вас. А вы в виде благодарности…

— Не могу.

В конце концов, мы договорились с ней ждать до конца сезона. Смотришь, там и цены подскочат. Как на дерево, так и на железо.

— Тебе, наверное, и в голову не приходило, как скоро это случится, — ухмыльнулся Аркадий Натанович.

«Рембо: первая кровь».

— «Они первые начали…»

— А журнал фантастики… — сказал Аркадий Натанович. — Есть какое-то шевеление… Невнятное… Существует какой-то шанс… Но кого в главные?.. Сережку Абрамова? Не знаю… Жукова? Я первый против… Дима Биленкин сам не пойдет, ему здоровье дороже… Парнов? Ну, не дай Бог… А Мишка Емцов с ума съехал на религиозной почве…

— Ну почему? Выпивал я с Емцовым.

— Правда? — Аркадий Натанович обрадовался.

Надымили смертельно.

— Коньяк за тобой. Принесешь в следующий раз. Мне, что ли, стоять в очереди?»

10.

Заговорили о монахе Игнатии.

Не могли не заговорить, потому что Камчатка. Это ее вулканы дымят в повести «Извне». Среди них — вулкан Козыревского.

Иван Козыревский (в монашестве Игнатий), упомянутый, как это ни странно, шотландскими профсоюзными поэтами, оказался русским авантюристом. В 1711 году он действительно принимал самое активное участие в убийстве казачьего головы Владимира Атласова. А на северные Курилы (он оказался первым русским на островах) бежал от наказания, а вовсе не из исследовательского интереса. Скорее всего, и в монахи постригся, уходя от наказания.

В 1720 году монах Игнатий в Большерецке на постоялом дворе не ко времени повздорил с каким-то служилым человеком, укорившим его в том, что прежние приказчики на Камчатке пали от его рук. «Даже цареубийцы государствами правят, — ответил дерзкий монах, — а тут великое дело — прикащиков на Камчатке убивать!» Отправляя в Якуцк закованного в железа Игнатия, управитель камчатский писал: «…От него, от монаха Игнатия, на Камчатке в народе великое возмущение. Да и преж сего в убойстве прежних прикащиков Володимера Атласова, Петра Чирикова, Осипа Липкина (Миронова) он был первый».

Но Козыревский выпутался из беды.

Одно время даже замещал архимандрита Феофана в Якутском монастыре.

Только в 1724 году, когда начали ревизовать сибирские дела после казни известного сибирского воеводы Гагарина, воровавшего так сильно, что удивил царя, вновь всплыло дело об убийстве Владимира Атласова. Но Козыревский бежал из-под стражи. И незамедлительно подал в Якутскую приказную избу челобитную, из которой следовало, что-де знает короткий путь до Апонского государства. Даже явился к капитану Берингу, начинавшему свои экспедиции, но ему не понравился. Опасаясь ареста, отправился с казачьим головой Афанасием Шестаковым на северо-восток Азии — «для изыскания новых земель и призыву в подданство немирных иноземцев». На судне «Эверс» спустился вниз по Лене. В случае успеха сулил ему Шестаков новое надежное судно для проведывания Большой земли — Америки. Но потеряв во льдах «Эверс», в 1729 году Игнатий оказался в Якутске, оттуда отправился в Санкт-Петербург.

Судьба монаху благоприятствовала.

В «Санкт-Петербургских ведомостях» от 26 марта 1730 года были отмечены его заслуги в деле «…объясачивания камчадалов и открытия новых земель к югу от Камчатки». Но опять всплыло старое дело об убийстве приказчиков на Камчатке. Убиенный Владимир Атласов не желал оставить злодеяние безнаказанным. И за нечестивого монаха взялись всерьез. По приговору Сената он был «обнажен священства и монашества» и передан в распоряжение Юстиц-коллегии. Последняя в 1732 году определила расстригу казнить смертью.

— Все отребье мирз! — торжествующе сказал Стругацкий. — Кому, как не тебе, написать о брате Игнатии? Ты сколько сапог стоптал на этих островах? Ты даже похож на брата Игнатия — длинный, к авантюрам склонный. Сколько раз Гиша советовал тебе писать о том, что сам видел…

— Я и писал. А где теперь тираж «Великого Краббена»?

— …писать про бичей, про курильских богодулов, про девиц на сайре…

— Я и писал. А где теперь тираж книги «Звездопад»?

— …писать про острова, про путь в Апонию, — он меня не слышал. — Ты же ходил сам по Тихому. Ты до острова Мальтуса чуть не дошел. Читаешь морские карты, таскаешь сорокакилограммовые рюкзаки, умеешь разжечь костер под ливнем. И в рабочих у тебя ходили убивцы…

11.

ВИКТОР ДМИТРИЕВИЧ

В самом начале перестройки, когда еще не поменялись цели искусства, готовились к изданию самые разные справочники, посвященные российской фантастике. Правда, в свет вышли немногие единицы. Работая над одним таким справочником, я получил массу биографических сведений от писателей, как признанных, так и совсем молодых. Пространные справки обычно принадлежали самым молодым. Они много и охотно писали о своих замыслах. А одна из самых кратких принадлежала Виктору Колупаеву.

Виктор Колупаев: Родился в 1936 году в поселке Незаметный (ныне город Алдан) Якутской ССР. Окончил Томский политехнический институт по специальности «радиоэлектроника». Работал в различных научных организациях города Томска. В 1976 году принят в Союз писателей СССР.

Книги: «Случится же с человеком такое…» (1972), «Фирменный поезд «Фомич», «Весна света» (1986), «Волевое усилие» (1991). Всего вышло 16 книг (в том числе в США, ГДР, Чехословакии).

Кредо: Хорошо прожил тот, кто прожил незаметно.

Своему кредо Виктор никогда не изменял. Представляя гостей, обычно указывал: «Дмитрий Биленкин, Москва… Геннадий Прашкевич, Новосибирск… Борис Штерн, Киев…» Потом добавлял: «А я Виктор Колупаев, местный житель». Страшно не любил выходить на первый план. И мечта у него была простая: понять, что такое Время и Пространство. В школе, правда, не прочь был совершить кругосветку на паруснике, даже подал документы в Военно-морское училище, но забыл приложить фотографии. В итоге всю жизнь прожил в Томске. С любопытством расспрашивал меня о дальних странах, но сам уже не выражал никакого желания оказаться в Индии или Греции.

Журналистке Е. Орловой Виктор однажды признался:

«…Всегда хотел научиться виртуозно играть на фортепиано. Классическую музыку я довольно хорошо знал, собирал пластинки любимых композиторов, а в школе еще радио слушал. (Хорошо поддав, мы с ним не раз исполняли дуэтом арии из любимых опер. — Г.П.) В 1963 году купил рояль, тогда лишь третий год был женат и дочь еще была маленькая. В квартире — ничего, кроме какой-то кровати и этажерки, ну стол, кажется, был. И вот я купил в комиссионке старый разбитый беккеровский рояль длиной больше двух с половиной метров. Вместо одной ножки подставил березовый чурбан. Сам научился настраивать рояль, причем он был настолько разбит, что на нем играть можно было ну день от силы. Мне из гитарного сделали ключ плоскогубцами, и этим ключом почти каждый день его настраивал. Видимо, у меня был такой возраст, когда учиться не хватало терпения. Но играл, сочиняя что-то свое и получая удовольствие от извлечения самих звуков. Поднимал крышку и перебирал клавиши в порядке, одному мне ведомом. Можно представить, какой грохот стоял. Если дома никого не было, играл на нем часами. Лет шесть у нас был этот рояль. А потом я получил двухкомнатную квартиру. Появилась другая мебель, и роялю не хватило места. Пришлось отдать, просто подарить. Купили пианино. И вот звук нового инструмента настолько мне оказался неприятен, что я больше к клавишам не прикасался. Какой прекрасный голос был у того разбитого рояля. Какое ощущение полета…»

Поиски своего угла — исконно русская тема.

Виктор отдал ей дань, написав печальную повесть «Жилплощадь для фантаста», которую, по сути, еще не прочли. Как пока не прочли по-настоящему «Жизнь как год» и даже «Фирменный поезд «Фомич», никогда не издававшийся в полном варианте.

В 1988 году. Виктор Колупаев был удостоен «Аэлиты».

Выходили книги.

Американцы перевели сборник рассказов, затем немцы.

Когда я писал предисловие к его юбилейной книге, Виктор рассказал: «Две тысячи пятьсот рублей, полученных за американскую книжку, мы решили пустить с Валей на ковер. Тихо приехали в Новосибирск, никому не звонили — стыдно. Уже в «Березке» узнали: на ковры только что подняли цены. А потом под Яшкино поезд стоял пять часов, какой-то ремонт. В итоге опоздали на томскую электричку. Этот чертов ковер, на ногах почти не стою. И вот там, в Тайге, Валя вдруг негромко сказала: «Витя, пойди выпей водки». Одно из самых лучших воспоминаний».

Началась перестройка, сломался быт, сломалась система отношений. Только в 2000 году, в Томске, после почти десятилетнего молчания, вышел в свет новый роман «Безвременье», написанный в соавторстве с Юрием Марушкиным. Моя рецензия в «Книжном обозрении» оказалась единственной. Да и кто будет писать о книге, изданной тиражом в 75 экземпляров?

А итогом многих лет неустанной работы стало поэтическое исследование «Пространство и Время для фантаста» (1994, Томск). Вышла она тиражом несколько большим, чем роман «Безвременье» — 300 экземпляров.

«…Размышлять специально о Времени по какому-то плану мне не требуется, — писал Виктор. — Что бы я ни делал, о чем бы ни думал, старая загадка постоянно напоминает о себе, тревожит, радует и мучает меня. И вторым слоем сознания (подсознания?), что ли, я размышляю о Времени.

О Пространстве и Времени.

Наверное, нет ничего особенного в том, о чем я думаю.

Не я один. Осознанно или неосознанно об этом думают все. Только чаще обыденно: «О! Уже шесть часов вечера!» О быстротекущем времени, о невозвратном времени, о невозможности остановить его или хотя бы растянуть думает, конечно, каждый. Отсюда и печаль, грусть — самые информационные для меня человеческие чувства. В таком состоянии мне хорошо думается.

Классе в седьмом или восьмом, вот уж и не помню точно, я впервые обнаружил, что существуют Пространство и Время. День, ночь, год, расстояние до школы и до леса — это все я, конечно, знал и раньше. Они были обыденными, естественными и понятными. А вот то Пространство, которое само по себе и в котором живут звезды, то Время, которое тоже само по себе и в котором живу я и вся Вселенная…

Это поразило меня в ту зимнюю ночь на всю жизнь.

Весь день падал снег, было тепло, и вдруг разъяснилось и резко похолодало, но в воздухе еще чувствовалась влажность. Я шел из школы. Наш дом стоял на склоне горы, так что с улицы он выглядел одноэтажным, а в глубине двора становился двухэтажным. И мы жили в последней квартире на втором этаже, окнами на железнодорожную станцию. С того места, где я шел, открывался вид на вокзал, железнодорожные пути, забитые составами, прожекторы на стальных опорах, виадук, депо. Там внизу что-то грохотало, лязгало, гудело, переливалось огнями.

Я остановился и посмотрел чуть вверх, потом выше, а затем вообще задрал голову насколько мог.

И тут я обомлел.

Я не понимал, что произошло.

Я вдруг увидел небо объемным. Одни звезды были ближе, другие дальше, а третьи вообще мерцали из бездонной глубины. Они были цветными: голубыми, желтыми, красноватыми, почти белыми. Какие-то странные фигуры, знаки, таинственные письмена образовывали они на небе. И небо было прекрасно, неописуемо красиво, невыразимо красиво и в то же время жутковато своей необъятностью. Я и прежде тысячи раз видел звезды, они и тогда, они всегда были красивы. Но в эту ночь в них появился какой-то скрытый и непонятный для меня смысл…»

Возможно, это и было главным открытием Виктора Колупаева.

По крайней мере, оно позволило ему приблизиться к странной догадке, объясняющей если не все, то многое: «…Я не знаю, каким образом Вселенная может выйти из сингулярного состояния. Скорее всего, эта проблема не просто физическая. Но предположим, что скорость фундаментального воздействия начинает уменьшаться и Вселенная выходит из сингулярного состояния. Это происходит не в шуме и грохоте Большого взрыва, а в тихом Сиянии и Славе».

«Если вам повезет, вы и этот роман не заметите, — не без горечи заметил Виктор в Томске на весьма скромной презентации романа «Безвременье». Действие в этом романе охватывает все Время и Пространство — от возникновения Вселенной до ее конца. — Более того, оно прихватывает и ту Вселенную, которая будет после ее конца».

Работая над романом, Виктор сажал картошку на мичуринском участке, как называют в Томске сады. Надо было жить. Книги не издавались. Старые издательства исчезли, новые не нуждались в романтических исследованиях. И силы были не те. «Конечно, двадцать лет назад я мог писать без передышки целый месяц, отвлекаясь лишь на прогулку с собакой, — признавался Виктор, машинально укладывая редеющие черные прядки поперек головы. — Сейчас я так не могу. Шесть-семь часов такой работы — и я просто падаю перед телевизором, не видя, что там показывают, меня это не интересует. Лишь бы он тарахтел. Но мыслей у меня стало больше. Продолжаю работать над темой Пространства и Времени. Это философская работа. Мне приятно сидеть за столом. Даже не столько писать, сколько читать. Скажем, Платона или Лосева».

Мичуринский участок Виктора располагался за Огурцово (местный аэропорт). Когда «ТУ» или «ИЛы» уходили в небо, от их рева на грядках сами собой закрывались цветы. А если по непогоде рейс отменяли, все равно в предполагаемую минуту взлета цветы привычно закрывались.

Одним писателям все дается от Бога, другим — от Властей.

Виктор Колупаев принадлежал к первым. На знаменитом московском семинаре 1976 года Аркадий Натанович Стругацкий вдруг заявил, что Виктор Колупаев пишет интереснее, чем Рэй Брэдбери. Прозвучало это неожиданно, но Аркадий Натанович говорил всерьез. И даже повторил эти слова в рекомендации, по которой Виктор вступал в Союз писателей.

«Заканчиваю единую теорию поля. Вот только стиля нет научного и не знаю математику…»

Однажды мне пришлось выступать в школе в тот момент, когда приехавший Виктор сидел у меня дома. «А вы знакомы с Колупаевым?» — спросил кто-то. «Он у меня сейчас чай пьет».

В начале перестройки он не понимал, зачем нужен сухой закон. А если нужен, то зачем отлавливать по немногим питейным местам именно интеллигентов? И почему киевляне, сняв фильм по рассказу «На дворе XX век», не только не заплатили ему гонорар, но с какой-то неслыханной наглостью потребовали приглашения всей съемочной группы в Томск? Так сказать, на товарищеский ужин. И почему желание спокойно работать чаще всего принимают за пассивную позицию укрывшегося в окопчике индивидуалиста?

Я не стал ему цитировать М. Булгакова. Рассказал корякскую сказку.

Летел гусь на тундрой. Увидел на берегу озера человека. Сел рядом. Долго смотрел на человека. Ничего в нем не понял и полетел дальше.

12.

Но что за великая тайна?

Почему под выцветшим от жары небом я видел санкт-петербургский кабак? Почему дьяк пьющий петровский ссек ножом ухо человеку, украдкой срезавшему пуговички с его кафтана? «Ты чего? — гундосил человек, размазывая кровь и сопли. И тянул руку: — Вот тебе твои пуговички». — «Ну, тогда вот тебе твое ухо». Почему в сибирскую тайгу, уснувшую под низким стылым небом, в тундру, украшенную траурными деревцами, шли бородатые люди с пищалями — искать носорукого зверя, известного под древним именем мамонт? При чем тут шотландские профсоюзные поэты? Почему все смешалось резко? Почему «Друг космополита» показался сюжетом прошлого?

Горящая Фергана.

Засады на пыльных дорогах.

Абхазия, Приднестровье, Прибалтика.

Грохот шахтерских касок на Горбатом мосту.

13.

Это странно, но именно в Дурмени пришла ко мне первая фраза будущего романа.

«Осенью 1700 года (получается, к началу рассказа лет за двадцать), в северной плоской тундре (в сендухе, по-местному), верстах в ста от Якутского острога, среди занудливых комаров и жалко мекающих олешков, в день, когда Ваньке Крестинину стукнуло семь лет, некий парнишка, сын убивцы и сам давно убивец, хотя по виду и не превзошел десяти-одиннадцати лет, в драке отрубил Ваньке указательный палец на левой руке. Боль не великая, но рука стала походить на недоделанную вилку. И в той же сендухе, ровной и плоской, как стол, под томительное шуршанье осенних бесконечных дождей, старик-шептун, заговаривая Ваньке отрубленный палец, необычно и странно предсказал: жить, Иван, будешь долго, обратишь на себя внимание царствующей особы, полюбишь дикующую, дойдешь до края земли, но жизнь, добавил, проживешь чужую…»

Не знаю, как объяснить, но понятно стало, зачем столько лет я каждую весну прилетал в сухую Среднюю Азию, листал пыльные книги, говорил с людьми, никогда не слышавшими о монахе-убийце, подтверждая этим знаменитую писательскую формулу, выведенную У. Сарояном: рожденный в Гренландии, о ней и будет писать всю жизнь.

Оставалось тогда мне всего ничего: написать двадцать пять листов превосходной прозы. Но ничего невозможного в этом я не видел. Я даже заключительные слова знал.

14.

«И стал он пить». □

PERSONALIA

________________________________________________________________________

БАКСТЕР, Стивен

(BAXTER, Stephen)

Английский писатель Стивен Бакстер родился в 1957 году. Он дебютировал в научной фантастике в 1987 году рассказом «Цветок ксили», а широкая известность пришла к автору после публикации первого романа — «Плот» (1991), напомнившего о грандиозных космогонических фантазиях соотечественника Бакстера, Олафа Стэплдона. Последующие романы цикла о галактической цивилизации ксили — «Бесконечность, подобная времени» (1993), «Поток» (1993), «Кольцо» (1994) и «Вакуумные диаграммы» (1997, Премия имени Филипа Дика) — составили одну из самых «долгих», если говорить о временном диапазоне, историй будущего в современной НФ. Бакстер описывает историю целой Вселенной — от ее рождения около 20 миллиардов лет назад до смерти через 10 миллиардов лет, считая от настоящего времени. Кроме этого знаменитого цикла, перу Бакстера принадлежат и другие сериалы: «Седловина», «Многообразие», «Мамонт».

За неполные полтора десятка лет творческой деятельности писатель опубликовал около 30 романов и более 80 рассказов и повестей. Среди его внесерийных произведений выделяются «паропанковый» (steam-punk) роман «Анти-Лед» (1993), действие которого разворачивается в альтернативной истории, и роман-продолжение «Корабли времени» (1995). Последний принес автору Британскую премию по научной фантастике, Мемориальную премию имени Джона Кэмпбелла и Премию имени Филипа Дика. Вторую Британскую премию по научной фантастике Бакстер получил за рассказ «Птицы войны» (1997), также входящий в его цикл о ксили. Вместе с Артуром Кларком Бакстер написал роман «Свет былого» (2000), с ним же недавно закончил новый роман «Око времени», выход которого планируется на март 2003-го.

БУЛЫЧЁВ Кир

(См. биобиблиографическую справку в № 7 за этот год)

«Фантастика всегда связана с жизнью. Нет более актуального и более связанного с жизнью рода литературы, чем фантастика. А в стрессовые исторические эпохи она актуальна вдвойне. Фантастика — это понятие мировоззренческое, и все события, которые происходят в жизни, немедленно отражаются не на реалистической ее части литературы, а на фантастической.

Свойство нашей фантастики — отражать окружающую действительность с помощью своего основного приема, гиперболы. А вот американская фантастика почти всегда строится на конструировании мира: Кларк, Азимов всегда очень тщательно строят несуществующий мир. Русская же фантастика рассказывает только о том, что происходит за окном».

Из интервью автора газете «Россия».

МАКОУЛИ, Пол

(McAULEY, Paul J.)

Английский писатель Пол Макоули родился в 1955 году. Окончил Бристольский университет с дипломом ботаника и зоолога, а в 1980 году защитил диссертацию по ботанике. В 1984-м опубликовал свой первый рассказ «Повозка, проезжайте!». Первый роман Макоули «Четыреста миллиардов звезд» (1988), принесший автору Премию имени Филипа Дика, положил начало масштабной серии, удачно объединившей захватывающий сюжет в духе «космической оперы» и философские размышления на темы космогонии, сообщества разумных цивилизаций в галактике, бессмертия и даже создания новых вселенных. Другие романы писателя, примыкающие к первому, хотя и почти не связанные с ним сюжетно — «Тайные гармонии» (1989) и «Вечный свет» (1991), — продолжили это популярное в англоязычной научной фантастике «сотворение миров», выведя Макоули в ряды духовных наследников Кордвайнера Смита, Олафа Стэплдона, Ларри Нивена и других. Всего к настоящему времени Макоули опубликовал 12 романов и около полусотни рассказов, лучшие из которых составили сборники «Король на горе» (1991) и «Невидимая страна» (1996). Кроме Премии имени Филипа Дика, Макоули является обладателем еще трех наград — Британской премии фэнтези, Премии имени Артура Кларка и Мемориальной премии имени Джона Кэмпбелла.

ПАРДОМ, Том

(PURDOM, Тот)

Американский писатель Томас Эдуард Пардом родился в 1936 году. После окончания колледжа Лафайетт в Истоне (штат Пенсильвания) и службы в армии Пардом сменил несколько профессий: служил агентом по продаже авиабилетов, вел музыкальную колонку в различных газетах, писал научно-популярные статьи и книги, преподавал в ряде университетов литературу, в том числе научную фантастику. Первым жанровым произведением Пардома стал рассказ «Горевать из-за человека» (1957). На сегодняшний день на счету писателя 30 рассказов (два из которых номинировались на премию «Хьюго») и пять романов — «Желание звезд» (1964), «Сокращение вооружений» (1971) и других. В 1970–1972 годах Пардом был вице-президентом Ассоциации американских писателей-фантастов.

УОТСОН, Иэн

(WATSON, Jan)

(См. биобиблиографические сведения об авторе в статье Вл. Гакова)

Коллега и соотечественник Уотсона, ведущий английский писатель-фантаст и критик Брайан Олдисс в книге «Шабаш на триллион лет» (1986) охарактеризовал своего младшего коллегу так: «В первых произведениях Уотсона вы с трудом отыщете что-то такое специфически британское. Для него философский контент романа куда важнее образов героев. Этот писатель, необыкновенно новаторский и ориентированный на сюжет, представляет собой яркий пример «церебрального автора», у которого все идет «от ума»; он обожает помещать действие в экзотические места и обрушивать на головы читателей какие-то необычные, в буквальном смысле слова инопланетные концепции. Его конек — это метафизика, а отнюдь не физика».

ФИЛЛИПС, Рог

(PHILLIPS, Rog)

Рог Филлипс — псевдоним американского писателя Роджера Филлипса Грэма (1909–1965). Обратившись к фантастике в 1945 году (рассказ «Даешь свободу»), Филлипс в основном публиковался в журналах «Amazing Stories» и «Fantastic Adventures». Он является автором серии романов о герое по имени Лефти Бейкер, трех внесерийных романов (название одного может представить интерес для читателей журнала — «Мир «Если», 1951), а также более сотни рассказов, самым известным из которых стал рассказ «Желтая пилюля» (1958), посвященный парадоксам восприятия и так называемому «концептуальному перевороту».

ЯНКОВСКИЙ Дмитрий Валентинович

Московский писатель-фантаст и музыкант Дмитрий Янковский родился в 1967 году в Севастополе. Много путешествовал, жил в Египте и Японии. Шесть лет прослужил снайпером СОБР. Перебравшись в Москву, работал редактором отделов фантастики в издательствах «Центрполиграф» и «АиФ-Принт».

В 1999 году дебютировал как писатель-фантаст, и в течение года в издательстве «Центрполиграф» вышли романы Д. Янковского в жанре фэнтези — «Голос Булата», «Знак пути», «Логово тьмы» и нашумевший роман-утопия «Рапсодия гнева». В 2000 году писатель дебютировал в малой форме (рассказ «Лучший спасатель»); его рассказы стали появляться в журналах. Б последнее время отдает предпочтение социальной фантастике и «твердой» НФ. В 2002 году издательство «Центрполиграф» открыло «именную» серию Дмитрия Янковского, в которой вышло три НФ-романа— «Флейта и Ветер», «Нелинейная зависимость» и «Побочный эффект».

Подготовили

Михаил АНДРЕЕВ и Юрий КОРОТКОВ

ПРИЗ ЧИТАТЕЛЬСКИХ СИМПАТИЙ «СИГМА-Ф»

________________________________________________________________________

По традиции, в последнем номере года мы приглашаем членов Большого жюри облачиться в свои судейские мантии и определить, кому из авторов можно со спокойной душой и чистой совестью вручить один из самых престижных на сегодняшний день призов — «Сигму-Ф».

1. Членом Большого жюри может стать любой читатель журнала, заполнивший лист для голосования и отправивший его в редакцию.

2. В конкурсе принимают участие все новые фантастические произведения, опубликованные в книгах и на страницах периодической печати в течение 2002 года.

3. В номинацию «лучшее произведение зарубежного автора» входят работы, впервые опубликованные на русском языке в 2002 году — вне зависимости от времени выхода на языке оригинала.

4. Победитель определяется по сумме баллов: 1 место — 3 балла, 2 место — 2 балла, 3 место — 1 балл.

5. Победителям в первой номинации (роман, повесть, рассказ российских авторов) вручаются призы «Сигма-Ф», во второй и третьей — дипломы «Сигма-Ф»; авторы, которые, по мнению читателей, наиболее заметно выступили в журнале, получают дипломы «Если».

Мы прекрасно понимаем, что все наши читатели — люди занятые, однако надеемся, что вы все же сумеете найти несколько вечерних часов для участия в работе Большого жюри. Даже если вы готовы ответить лишь на некоторые вопросы, мы учтем ваш голос. И с радостью примем развернутые ответы и размышления, приложенные к листу для голосования. В конечном итоге, все это — в ваших интересах, поскольку именно таким образом мы можем полнее понять ваши пристрастия и уточнить политику журнала в соответствии с ними. Вы неоднократно убеждались в том, что каждый год после анализа анкеты журнал становится несколько иным: появляются новые имена, возникают новые рубрики, меняется содержательная часть прозы и тематика статей. Не говоря уже о том, что самим писателям — и критикам, публицистам, библиографам — крайне важно получить оценку своего творчества из уст тех людей, которым и посвящен весь «пламень души».

Давайте возьмемся за дело, не откладывая. Первый порыв — самый верный… А мы будем ждать листы для голосования (пожалуйста, попытайтесь отослать их до 1 февраля).

С Новым годом, друзья! Удачи во всех ваших начинаниях!

Редакция «Если»

Примечания

1

Статью о режиссере см. в «Если» № 7, 2001 г.

2

Один из спутников Сатурна. (Здесь и далее прим. перев.)

3

Туйон (или монотерпин) — один из активных компонентов классического абсента (полынной настойки). Механизм действия туйона до конца не изучен, хотя структурное сходство между туйоном и тетрагидроканнабинолом (активным компонентом марихуаны) приводит к предположениям, что оба вещества имеют сходное воздействие на человеческий мозг. Поэтому абсент запрещен в большинстве европейских стран. (Прим. ред.)

4

Крупнейший из сохранившихся храмов Империи кхмеров.

5

Jet Propulsion Laboratory (Лаборатория реактивного движения), одно из отделений NASA. (Здесь и далее прим. перев.)

6

По большому счету, метан тут совершенно не нужен, если имеется водород, полученный при электролизе воды. К тому же мощность кислородно-водородного двигателя выше.

7

Прионы — низкомолекулярные белки, способные, подобно вирусами, встраиваться в биохимические процессы организма.

8

«Красный прилив» — вода, где обильно размножились ядовитые микроскопические водоросли.

9

Начало см. в «Если» № 8, 2002 г.

Content

Булычёв Кир и др «Если», 2002 № 12

«ЕСЛИ», 2002 № 12

Кир Булычёв ЗОЛОТЫЕ РЫБКИ СНОВА В ПРОДАЖЕ

Том Пардом ЗАЩИТНИК ДЕМОКРАТИИ

ВИДЕОДРОМ

ВСТРЕЧНЫЕ ВОЛНЫ

ЛУЧШЕ МЕНЬШЕ, ДА ЛУЧШЕ

РЕЦЕНЗИИ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПЛУТО НЭША (THE ADVENTURES OF PLUTO NASH)

АВАЛОН (AVALON)

ДАГОН (DAGON)

«КОПЕЙКА»

ЛИЛО И СТИЧ (LILO & STITCH)

НЕМНОГОСЛОВНЫЙ НАЙТ

Пол Макоули ПАССАЖИРКА

Йен Уотсон ГОЛОС ДЕРЕВЯННОГО МОРЯ

Вл. Гаков ИЭН В ЧРЕВЕ КИТА

Стивен Бакстер ШИИНА-5

Дмитрий Янковский ТАРЕЛКА КРЕПКОГО БУЛЬОНА

Рог Филлипс ЖЁЛТАЯ ПИЛЮЛЯ

Евгений Харитонов ФОНОТЕКА ИМЕНИ АЙЗЕКА АЗИМОВА

ЭКСПЕРТИЗА ТЕМЫ

Рецензии

ПОХОД В НИКУДА, ИДИ ЗАТОВАРЕННАЯ БОЧКОТАРА

Сергей ЛУКЬЯНЕНКО АПОСТОЛЫ ИНСТРУМЕНТА

ЭКСПЕРТИЗА ТЕМЫ

КУРСОР

Геннадий Прашкевич МАЛЫЙ БЕДЕКЕР ПО НФ, или Повесть о многих превосходных вещах

PERSONALIA

ПРИЗ ЧИТАТЕЛЬСКИХ СИМПАТИЙ «СИГМА-Ф»

Примечания