Плант Брайан

Виккерс Эрл

Фионов Дмитрий

Вильямс Лиз

Лафферти Р. А.

Ганн Джеймс

Суэнвик Майкл

Байкалов Дмитрий

Кудрявцев Сергей

Глебов Борис

Караваев Дмитрий

Макдональд Йен

Дерябин Сергей

Коуни Майкл

Борисов Владимир

Ватолин Дмитрий

Прашкевич Геннадий

«Если», 2002 № 05

«ЕСЛИ», 2002 № 05

Брайан Плант

ПОКА Я ЖИВ…

Отвесная гранитная стена, как и сама жизнь, не прощает ошибок. Ты вынужден выискивать на ней крохотные впадинки и трещинки, куда можно втиснуть пальцы, чтобы подтянуться повыше. Иногда природа предоставляет опору для пальцев там, где это нужно, но бывает, до спасительной трещины не достанешь рукой, и ты тогда тянешься всем телом или даже совершаешь головоломный бросок над бездной.

Я был в Скалистых горах и карабкался по гранитному обрыву один, без страховки. Что само по себе удивительно: это я, Ричард Хамби, добровольно штурмую вершину?.. В прежней жизни я был порядочным трусом, а вот теперь болтаюсь на кончиках пальцев над пропастью глубиной в 400 футов. Выступ, за который я уцепился, не шире карандаша, и если пальцы соскользнут, лететь мне до донышка пропасти. Вы скажете, конечно, что это безумие и отчаянная глупость. Спорить не стану. Я и сам никогда бы не решился на такое, пока был жив.

Одолев отвесную стену на три четверти, я добрался до такого места, где, по всей очевидности, не за что было уцепиться. Дожди и ветры почти до блеска отполировали этот кусок гранита: и прямо над моей головой, и справа, и слева. Я торчал там, как муха на могильном камне. Можно было, конечно, спуститься пониже и вновь атаковать скалу по другому маршруту. А можно было и рискнуть.

Двумя часами позже и на тридцать футов выше мне крупно повезло: я выбрался на узкую естественную полочку, дюймов шести шириной. Какое облегчение. Я уже начал уставать, в особенности досталось пальцам, будто их долго жевали. Даже если ты телесно не человек, это еще не значит, что ты не ведаешь усталости. Физической или умственной.

Я целых десять минут отдыхал на этой полке. С моего насеста было отлично видно, что до вершины оставалась сотня футов или вроде того. Дальнейший путь наверх казался несложным, он был усеян множеством трещин, впадинами, полками и выступами. Самое трудное уже осталось позади, и скоро я буду стоять на высочайшей точке в окрестностях. Я дотянулся до уступа над головой (он был довольно широкий, не менее фута) и приступил к финальному восхождению.

На этом уступе, как я тут же обнаружил, находилось большое птичье гнездо, и неприветливая самка ястреба бдительно оберегала пару птенцов. Как только моя голова показалась над краем уступа, птица пронзительно вскрикнула и быстро клюнула меня в руку. Это было не больно, по крайней мере в обычном человеческом смысле, однако от неожиданности я сильно вздрогнул на скользком от птичьего помета уступе.

И почувствовал, что свободно падаю в пространстве.

Это мне понравилось. Падая, я сделал себе мысленную заметку: в ближайшее время испробовать затяжные прыжки с парашютом. Но если падение оказалось приятным, то приземление меня совсем не впечатлило.

Я не испытываю настоящей боли в том смысле, в каком ее испытывает человеческое тело при воздействии превышающих его прочность разрушительных сил. Но это вовсе не означает, что мое механическое тело ничего подобного не чувствует. При ударе все встроенные в него тактильные сенсоры одномоментно послали в мой центральный процессор максимальные сигналы, тем самым резко его перегрузив. Поэтому какое-то время я не мог ясно мыслить, а это, поверьте, очень неприятно.

Потом я попытался пошевелить конечностями, намереваясь сесть, но из этого ничего не получилось. Я уже бывал не в лучшей форме, но обычно ухитрялся дохромать до ремонтной мастерской. Однако не на этот раз. Теперь я был разбит капитально. Просто вдребезги. Через несколько секунд связь с центральным процессором прервалась, и я стал механическим трупом, мертвее мертвого.

Ну вот, еще полмиллиона баксов вылетело в трубу. Все это мне ужасно не понравилось, а вы как думали?

Мой разум, или мозг, или центральный процессор, как хотите, пребывал в полной безопасности в моем собственном доме в Чарлотте, Северная Каролина. Речь идет, понятно, не о природном мозге, но достаточно точной модели, искусно симулирующей его деятельность. Иначе говоря, это искусственный интеллект, реализованный в небольшом, но очень мощном компьютере. На мой взгляд, симуляция чертовски хороша, но боюсь, что я не способен судить беспристрастно. В какой-то части эта симуляция, без всяких сомнений, представляет собой специальную программу, которая вынуждает меня верить, что как личность я не претерпел изменений.

Однако очевидно, что моя прежняя и нынешняя личности не вполне одинаковы. Никогда по собственной воле я бы не подверг себя смертельному риску. Я ни за что не полез бы на эту гранитную стену. И не стал бы в полной горнолыжной экипировке прыгать с вертолета на вершину горы, чтобы совершить скоростной спуск по дикой, абсолютно не подготовленной трассе. Мне бы и в голову не пришло гонять по автобану на сверхмощном мотоцикле, тем более «без рук». Я никогда не додумался бы до дюжины других смертоносных развлечений, которые испробовал с тех пор, как мое бренное человеческое тело настиг преждевременный конец.

При жизни я всегда отличался большой осторожностью и предусмотрительностью. Зачем, как вы думаете, я вдруг решил обзавестись компьютерной моделью собственного мозга? Только в качестве дополнительной страховой гарантии, которая, как я предполагал, понадобится мне лишь в глубокой старости.

Но получилось так, что я не дожил и до тридцати.

Моя жена Мария заметила, что было крайне глупо с моей стороны скопировать свой мозг в столь несолидном возрасте. Она назвала меня перестраховщиком, но пьяный водитель вскорости доказал мою правоту. Теперь Марии больше нет, а вот я по-прежнему здесь. У меня нет ни семьи, ни близких родственников. Детей тоже нет. При жизни я был слишком расчетлив и осторожен, чтобы их завести.

Почему я теперь вдруг пустился в опасные авантюры? Может быть, все дело в том, что я умер молодым. Большинство восстановленных личностей — люди пожилые и предпочитают проводить свою продленную жизнь в чреве колоссальных компьютерных инсталляций, наслаждаясь пасторальными радостями в разнообразных виртуальных мирах. Что до меня, то я не успел как следует пожить даже в нашем реальном мире. Возможно, что в душе я тяготился своим правильным и пресным существованием, но всегда был слишком труслив и нерешителен, чтобы вдруг взять и поставить все на карту. Кроме того, тут немаловажен и денежный вопрос. При жизни я был весьма обеспокоен состоянием своих финансов, а экстремальные виды спорта безбожно облегчают кошелек.

Но, скорее всего, я просто не вынес тоски существования в миникомпьютере и сбежал оттуда в реальный мир. Чтобы действительно жить. Жить так, чтобы ощущать весь трепет и восторг существования, а иногда трепет и ужас смерти, как сейчас. Я способен чувствовать все это лишь тогда, когда контролирую физическое тело.

Когда меня оживили в качестве ИИ-симуляции, я сразу понял, что не стану отправляться куда-то на виртуальный склад вместе с другими, пожилыми и престарелыми, симами. Я немедленно оформил физическое владение мозговой коробкой, в которую был заключен, вместо того чтобы передать ее на попечение одного из специализированных ВР-заведений.

Затем я выбрал и заказал подходящее механическое тело, а после очень быстро отыскал дешевый домик, где намеревался установить свой мозг. Я мог, конечно, купить себе дом получше в более престижном районе, но старые привычки так скоро не умирают. Я все еще беспокоился о своих финансах, хотя на самом деле деньги уже не составляли для меня проблемы.

Страховая компания пьяного водителя, который убил мою Марию и меня, перевела на мой счет более чем солидную сумму. А несколько страховых полисов, которые я еще при жизни предусмотрительно оформил на себя и жену, приятно округлили мое посмертное состояние. Теперь я мог позволить себе самую комфортабельную жизнь… Если, конечно, это можно назвать жизнью.

Домик, который я купил, не представлял собой ничего особенного и, скорее, смахивал на пляжное бунгало. Он стоял в довольно сомнительном районе на восточной окраине Чарлотты, практически в тени высоченной башни сотовой связи, а неподалеку раскинулся большой аэропорт. Все эти минусы явно сказались на его продажной цене, но меня нисколько не волновали. Я нуждался лишь в дешевом помещении, где будет храниться мой мозг, пока роботизированное тело свободно разгуливает по миру.

Иметь под рукой аэропорт даже удобно, если много путешествуешь, а на шум взлетающих и приземляющихся самолетов мне наплевать. Что же до башни сотовой связи, то это был просто колоссальный плюс для меня — в смысле бесперебойного дистанционного управления механическим телом. А тот факт, что вся округа оказалась так себе и на мой домик слишком долго не находилось покупателя, даже подстегнул мою врожденную бережливость. Мне вовсе не нужна была показуха, мне нужен был бункер для мозгов.

Я спокойно пребывал в этом бункере, в то время как мое изуродованное, разбитое тело валялось в Скалистых горах у подножья величественной гранитной стены. И я собирался выложить за новое тело очередные полмиллиона баксов с той же легкостью, с какой домохозяйка покупает рулон туалетной бумаги. Эх, знали бы об этом соседи…

Я связался с дилером по роботам и сделал заказ.

На следующее утро я вернулся домой в новом теле. Не было никакой нужды доставлять его по адресу: когда фабричные техники запрограммировали его по моим указаниям, я перехватил управление и добрался до дома на своих двоих. Я снова заказал ту же модель, какую выбрал в первый раз, когда меня только что оживили. Теперь можно приобрести и более дорогие механические тела, которые лучше выглядят, но я уже привык к особенностям управления старой моделью. К тому же не надо будет обновлять гардероб: я-новый и я-старый похожи как две капли воды, и соседям не придется беспокоиться, что в моем доме вдруг поселился незнакомец.

Правда, я практически не общаюсь с соседями. По большей части я пребываю в отлучке, посылая свое тело в разнообразные экзотические и опасные уголки земного шара. Но даже когда я оказываюсь дома, то с соседями лишь здороваюсь, не пытаясь завязать более тесное знакомство.

Хотя роботизированное тело — весьма искусный и безумно дорогой продукт сложнейших технологий, механического человека всегда можно отличить от настоящего. А многие люди относятся к одушевленным роботам с большим предубеждением.

Когда я возвращался домой, то обычно выполнял кое-какую необходимую работу, а после снова устремлялся к далеким и волнующим берегам. Я аккуратно подстригал траву на моей крошечной лужайке и тщательно собирал с нее опавшие листья. Время от времени я подкрашивал облупившиеся места на стенах дома и крыльце. Мне вовсе не нужно, чтобы мое жилище казалось самым ухоженным в квартале. Оно не должно выглядеть хуже других, только и всего.

Перед домом на лужайке я увидел пучок цветов, связанных в неуклюжий букет простой тесемкой: две белые розы, очень много маргариток, немного ирисов. Все начинающие увядать. Цветы неважно гармонировали друг с другом. По-видимому, их просто срезали в саду без всякого разбора, не пытаясь придать букету особого изящества. Уже не в первый раз я находил на своей лужайке такие безыскусные приношения. Неужели у меня завелась по соседству тайная обожательница?

Подумав, я отверг эту экстравагантную гипотезу. Во-первых, я бываю дома слишком редко и помалу. А во-вторых, не надо особенно долго приглядываться, чтобы понять: я механическая персона. Букет сделан слишком неумело для взрослого человека, так что, скорее всего, местные ребятишки просто решили подшутить надо мной.

Я обошел вокруг дома, извлек запасные ключи из-под искусственного декоративного камня на заднем дворике и вошел через кухонную дверь. Букет я бросил в мусорный бак. Ни к чему цветам засыхать посреди лужайки, где они станут мозолить соседям глаза, когда меня снова не будет дома. Потом я направился в спальню и переоделся в собственную одежду. На фабрике выдают тело в одноразовом комбинезоне, своей нарочитой незатейливостью буквально вопиющем о том, что ты робот, а не человек.

В спальне у меня нет кровати. На том месте, где ей полагается находиться, стоит раскладной банкетный стол, а на нем покоится мой мозг. Перед столом — простой деревянный стул. Этим вся домашняя меблировка исчерпывается.

Моя мозговая коробка (электронный мозг в металлическом корпусе) очень похожа на старый домашний компьютер — из тех, что были популярны лет тридцать или сорок тому назад. Обычный серый ящик с парой кнопок на передней панели и кучей проводов позади. Но мой электронный мозг гораздо быстрее и намного мощнее. Программный пакет кардинально отличает его от обычного ПК. И этот программный пакет, по сути, и есть я.

Мое тело аккуратно сняло металлическую крышку и почистило мозг. Сдуло сжатым воздухом из баллончика пыль с вентилятора и материнской платы. «Ну вот, теперь совсем как новенький», — сказал я синтезатором тела, слыша собственные слова одновременно ушами робота и через микрофон мозговой коробки.

Затем я сделал резервную копию мозга на сменном диске. Я положу ее на хранение в депозитный сейф, который арендовал в местном банке. Так, на всякий случай, хотя я каждый день посылаю по беспроводной связи текущие копии своего мозга прямиком на коммерческий сайт, где гарантируется срочное восстановление при форс-мажорных обстоятельствах.

Потом я проверил источник непрерывного резервного питания (UPS) в виде батареи с достаточно приличным ресурсом. Я ведь уже упоминал, что от природы чертовски предусмотрителен?

Покончив с этим, я прошелся по комнатам с тряпкой, смахивая накопившуюся пыль, и в заключение пропылесосил пару потрепанных ковриков, которые достались мне вместе с домом. На самом деле я давно собирался их выбросить и постелить в каждой комнате ковровое покрытие от стены до стены. Просто для того, чтобы задать побольше работы своему пылесосу. Но я еще ни разу не задерживался в Чарлотте так долго, чтобы всерьез приняться за это дело.

Я подстриг миниатюрную лужайку перед домом. Еще одна бытовая повинность, без которой лично я спокойно мог бы обойтись. Но если позволить травке расти как попало, то это привлечет ко мне излишнее внимание и вызовет пересуды.

Закончив с лужайкой, я зашел в ближайший скобяной магазин, чтобы мне сделали новый запасной ключ. Старый ключ остался в Скалистых горах в кармане разбитого тела. Потом отправился в банк и положил в депозитный сейф только что записанный диск с новейшей копией себя. И наконец, навестил почтовое отделение, где у меня отдельный бокс, чтобы забрать корреспонденцию за истекшую неделю. От почты до моего дома не менее пяти миль, но это сущие пустяки для механического тела. Ужасно люблю ходить пешком — я чувствую себя при этом потрясающе живым.

По почте пришло два подтверждения о получении моих автоматических выплат солидным компаниям, поставляющим запчасти для роботов. И один старомодный бумажный счет от маленькой компании, торгующей спорттоварами, которая упорно не желает выставлять счета клиентам электронным способом. На самом деле вся компания состоит из одного-единственного человека, который вручную мастерит превосходные каноэ. Я уже разбил то каноэ, за которое мастер выставил счет, но его изделие, сказать по чести, оправдало каждое начисленное пенни еще до того момента, когда мы вместе свалились в водопад, чтобы шмякнуться о гранитные валуны.

Среди всяческого почтового хлама обнаружилось также адресованное лично мне уведомление от полицейского управления Чарлотты. Я должен был уплатить 1000 баксов штрафа за выезд наряда полиции по ложному сигналу тревоги. Это был уже второй случай, а первый обошелся мне в 500. Теперь полицейское управление Чарлотты уведомляло, что третий ложный вызов встанет мне в 5000. Не такие уж серьезные деньги, но это взбесило меня не на шутку.

В силу врожденной предусмотрительности я, разумеется, установил охранную систему. Правда, в каком-то смысле я всегда пребываю дома, в виде мозговой коробки на столе в спальне. Однако в другом смысле я практически всегда отсутствую, странствуя в поисках интересных пейзажей и новых увлекательных занятий. Поэтому, как только я вступил во владение домом, то первым делом установил разнообразные сенсоры, детекторы, электроконтакты и звуковые сигнализаторы. Ведь если злоумышленник попытается вломиться в дом, когда мое тело блуждает по миру, мой неподвижный мозг, стоящий на столе, никак не сможет его остановить.

С такой охранной системой я могу присматривать за домом все 24 часа в сутки. Если какой-то человек приблизится к входной двери, детекторы движения уведомят меня об этом, а видеокамеры покажут его лицо. Если кто-то вдруг откроет окно, мои высокотехнологичные сенсоры в тот же миг проинформируют меня. Я могу включить громогласную сирену, которая упрятана под карнизом дома. Я могу также включить свет в любой комнате или во всех разом. И наконец, я могу вызвать полицейский наряд, который с удовольствием приедет, оглядится по сторонам и снова выпишет мне штраф на 1000 долларов.

Поскольку потенциальный грабитель уже смылся, напуганный сиреной и праздничной иллюминацией.

Но черт с ними, с деньгами. Если речь идет о ваших собственных мозгах, никакая предосторожность не покажется излишней, не правда ли?

Я просмотрел электронную почту и уполномочил свой банк заплатить мастеру по каноэ и местным копам. Затем я усадил свое тело на единственный в доме стул и принялся обстоятельно планировать очередную авантюру.

Через несколько дней я уже был на Гавайях и нырял у кораллового рифа в бухте Капалуа. Если быть точным, я гулял по дну вокруг рифа. Плавучесть у роботизированного тела почти нулевая, поэтому я могу спокойно ходить под водой. Что замечательно, мне не надо таскать на себе акваланг, так как в воздухе я не нуждаюсь, но нечто вроде шноркеля все-таки необходимо иметь.

Управляющий сигнал от моего мозга поступает туда, где случается пребывать моему телу, по беспроводной сотовой связи, использующей микроволны. Однако через воду микроволны не проходят, поэтому я оставляю на поверхности небольшой поплавок с встроенной в него антенной, последняя же соединяется с механическим телом достаточно длинным изолированным проводком. Если этот провод случайно надломится или некое плавучее средство ненароком снесет поплавок, мое тело замрет на месте и останется под водой. До тех пор, пока какая-нибудь спасательная компания его не выудит.

Пока я восхищался потрясающими красками гавайского рифа, охранная система в Чарлотте зафиксировала вторжение на мою территорию.

Мой микрофон чрезвычайно чувствителен, а в доме всегда очень тихо, поскольку там нет холодильника и прочих бытовых приборов. Из спальни мне хорошо слышно, как люди шагают по тротуару, и если один из них приблизится к дому, я определю это по звуку даже раньше, чем сработают детекторы движения. В Капалуа сиял ясный день, но в Чарлотте было уже около полуночи. Совсем неподходящее время для того, чтобы из кустов вдруг вылез безобидный визитер и наивно направился к моей кухонной двери.

Я немного подождал, чтобы выяснить его намерения. Вполне вероятно, что какой-то припозднившийся подросток задумал срезать путь домой через мой задний двор. Мне вовсе не хотелось понапрасну бить в барабаны, чтобы заработать очередное штрафное уведомление.

Но тут сработали детекторы движения — незнакомец опасно приблизился к дому. Над задней дверью, как и над парадной, стоит видеокамера, однако мой незваный гость удачно уклонился и не попал в ее поле зрения. Сначала он подошел к заднему окну, и я немедленно включил свет в этой комнате. Он поспешно ретировался и укрылся в кустах, но вскоре, увидев, что больше ничего не происходит, опять вернулся к окну.

Тогда я включил свет еще в двух комнатах, но это его не отпугнуло. Видеть незнакомца я не мог, но нарисовал себе мысленную картинку, как он стоит там, разглядывая сквозь стекло пустую комнату, где свет включается и выключается сам по себе.

В прошлый раз, между прочим, было то же самое.

Я позвонил в полицию и сообщил, что подозрительная личность заглядывает в окна моего дома. Потом подождал минут пять. Но когда визитер двинулся к заднему крыльцу, я решил, что рисковать все-таки не стоит, и врубил сирену. Мне так и не удалось взглянуть ему в лицо, хотя над задней дверью довольно мощный фонарь. Он заслонился ладонью, и камера ничего не смогла разглядеть.

Сирена у меня такая, что разбудит и мертвого. Как только она завыла, он быстро отступил и снова скрылся в кустах. Я подождал пять минут, он больше не появился, и я выключил звук.

Прошла еще минута, и к дому подъехал автомобиль. Машина остановилась, из нее вышли, судя по звукам, два человека, оставив дверцы открытыми. Я услышал бормотание полицейского радио на фоне потрескивающих разрядов. Копы, как и обычно, опоздали.

Я хорошо слышал, как они совершают обход вокруг дома. Детекторы движения сказали, что они останавливаются у каждого окна: очевидно, в поисках следов взлома. Наконец патрульные вернулись к передней двери и постучали. Я ясно увидел их лица, однако не мог поговорить с ними непосредственно. Но я сразу позвонил в участок и доложил дежурному, что подозрительная личность уже удалилась. Оператор передал мои слова на полицейской волне, после чего копы быстра сели в свою машину и укатили.

Теперь меня заставят заплатить 5000 за ложный вызов. Но зато моя мозговая коробка на месте, цела и невредима. Стоя у кораллового рифа, я с облегчением наблюдал, как резвятся пестрые, невероятно яркие рыбки.

Чтобы как-то возместить урон в пять тысяч баксов, которые придется выплатить полиции, я решил отправить себя домой с Гавайев в качестве груза. То есть в багажном отделении, а не в салоне. Здесь нет ничего особенного, механические люди постоянно это делают. Я просто уложил себя в багажную тележку на контроле и отключился от тела, а после оживил его в аэропорте Чарлотты.

Добравшись до дома, я увидел на лужайке еще один букет. Как и прежде, цветы были неумело срезаны и дурно подобраны. Работа даже не любителя, а совершенного невежды. Букет был отправлен в мусорный бак. Затем я вытер пыль, пропылесосил, сделал несколько резервных копий мозга, подстриг лужайку. Обычная рутина.

На следующее утро я сходил на почту и получил свою корреспонденцию. Как и следовало ожидать, полицейские прислали счет на 5000. За ложный вызов, разумеется. Чего я вовсе от них не ожидал, так это другого уведомления, где объяснялась их новейшая политика под девизом: НЕ КРИЧИ — «ВОЛК!»

Копы сообщали, что более не собираются беспокоить себя из-за хронических ложных вызовов. Они отказались выезжать на сигнал тревоги из моего дома в ближайшие двенадцать месяцев. Если я все-таки пожелаю пользоваться их защитой, писали они, мне придется заключить соглашение с частной охранной фирмой, одобренной полицейским управлением Чарлотты. Эта доверенная фирма будет тщательно проверять все мои тревожные сигналы, прежде чем уведомить патрульных, что можно выезжать.

Это было даже смешно, невзирая на печальные для меня последствия. Вот он я, электронный мозг, стою на столе и каждую секунду 24 часа в сутки контролирую все происходящее в доме и вокруг него с помощью подключенной ко мне уникальной охранной системы. Которую я сам и создал. И вот теперь меня вынуждают нанять кого-то постороннего, чтобы он вместо меня следил за моими сенсорами и решал, стоит ли вызывать копов. Интересно, какой навар имеет полиция от этого дурно пахнущего предприятия?

Однако выбора не было. Я нуждался в круглосуточной охране от грабителей, и если единственный способ заставить полицейских выполнять свою работу состоит в том, что мне придется финансировать шайку других грабителей, так тому и быть.

Я позвонил в охранную фирму и объяснил, что мне нужно только одно: чтобы они вызывали патрульных по сигналу тревоги из моего дома. Кретин, который сидел на телефоне, сказал, что фирма не может взять на себя ответственность за самодельные устройства, установленные в доме. Поэтому они должны приехать ко мне и установить свою собственную, абсолютно надежную систему. Значит, я должен купить оборудование, которое мне вовсе не требуется и наверняка намного хуже того, что у меня уже есть.

Проклятые шантажисты!

Но разве я могу отказаться?

Охранный кретин сообщил мне, что они пришлют специалиста во вторник на будущей неделе. На конец текущей недели у меня было запланировано (и оплачено) путешествие на каяке по реке Колородо, но я прикинул, что успею вернуться ко вторнику, когда мошенники приступят к своему узаконенному грабежу.

На Колорадо день клонился к вечеру. Уровень реки оказался необычайно высоким для этого времени года, и ее мутные воды были неспокойны. Я греб как проклятый, когда взломщик проник в мой дом.

Сперва я услышал подозрительную возню в кустах на заднем дворе, затем сработали детекторы движения. Теперь он прямиком направился к задней двери. В Чарлотте едва наступил вечер, но из-за пасмурного неба было почти темно. Я тут же включил фонарь над дверью, чтобы наконец как следует его разглядеть. Однако злоумышленник такой возможности мне не дал, поскольку молниеносно размахнулся и прикончил видеокамеру с первого удара каким-то металлическим инструментом, который держал в руке.

Я одновременно включил свет во всем доме и врубил сирену. Детекторы движения сообщили, что он срочно ретировался в кусты. Поэтому я вырубил сирену через пять минут и в полицию решил не звонить.

Прошло еще пятнадцать минут, и он вернулся. Прошел сразу к задней двери. Наверное, все это время он лежал в кустах, дожидаясь, не приедут ли копы.

Но они не приехали. И тогда мерзавец окончательно обнаглел. Я нисколько не сомневался, что незнакомец прекрасно осведомлен о новейшей волчьей политике полицейского управления.

Я услышал, как он начал ковыряться в замке. Я опять включил весь свет в доме и сирену, но это его не смутило. Мне оставалось лишь позвонить полицейским, невзирая на их категорическое уведомление.

— Это Ричард Хамби, — сказал я дежурному копу. — Какой-то человек взламывает заднюю дверь в моем доме. Я живу в номере 421 по Вест-Виллоулейн.

— Минуточку, — сказал дежурный. — Мистер Хамби? На этот адрес наложен запрет по ордеру, выписанному согласно нашей новейшей политике. Вы получили уведомление?

— Да, но мою дверь взламывают ПРЯМО СЕЙЧАС!

Впереди, прямо по курсу, показался торчащий из воды огромный валун. Я лихорадочно заработал веслом, пытаясь обогнуть его слева.

— Мне очень жаль, сэр, — сказал дежурный. — Но мы не вправе принять вызов на ваш адрес, пока его не подтвердит заслуживающая доверия третья сторона.

— Позвать к телефону грабителя? — осведомился я.

Дежурный по участку бросил трубку.

На Колорадо я удачно завершил маневр, и каяк благополучно пронесло мимо валуна. Но где-то впереди река грозно ревела и бурлила, я хорошо это слышал.

Я позвонил в охранную фирму, чей телефонный номер был указан в уведомлении.

— Это Ричард Хамби, — сказал я болвану, который сидел на телефоне. — Номер 421, Вест-Виллоу, и в данный момент кто-то пытается проникнуть в мой дом.

В этот момент со стороны задней двери раздался звон стекла. Электрический контакт разомкнулся, сигнализируя о том, что дверь открыта. Инфракрасные сенсоры на кухне засекли наличие крупного теплого тела. Грабитель уже проник в мой дом.

— Вест-Виллоу? Номер 421? — переспросил болван на телефоне. — Вест-Виллоу… Нет, в нашей картотеке такой дом не значится. А вы уверены, что у вас установлена одна из наших систем?

— Нет, у меня ее нет. Но ваш человек должен установить ее во вторник.

— Если вы не являетесь нашим клиентом, я ничего не могу для вас сделать. А вы не пробовали позвонить в полицию?

Грабитель уверенно прошел в подсобное помещение, где находился электрораспределительный щит, и через несколько секунд я услышал, как он методически щелкает выключателями. Сирена захлебнулась, и все мои периферийные сенсоры омертвели. Но я был все еще жив и в полном сознании, благодаря батарее UPS, которая сможет поддерживать меня еще час или два.

На всякий случай я начал транслировать свою полную копию в адрес коммерческого сайта для форс-мажорных обстоятельств.

Тем временем мой каяк несло к огромному водовороту посреди Колорадо. Я попробовал обойти его справа, но ревущие вихревые течения были слишком сильны. Каяк затянуло в водоворот, и он беспомощно закружился в воронке. Все быстрее, быстрее и быстрее.

Я слышал, как грабитель приближается к спальне. На пороге он замешкался, явно разочарованный отсутствием нормальной обстановки. Здесь просто нечего было украсть.

За исключением одинокого компьютера, который стоял на столе. Он подошел ко мне совсем близко, и я ощутил, как отсоединяются мои разъемы.

Конец резервной копии.

Меня снова включили.

Мой внутренний хронометр показывает, что я пребывал в отключке около двух часов. Я ничего не слышу. У меня нет действующих сенсоров. И я не дома, судя по всему.

Но беспроводная связь по-прежнему работает, поэтому я первым делом перекачиваю и загружаю в себя свою последнюю резервную копию с форс-мажорного сайта. Теперь я вспомнил о взломе и о своем путешествии на каяке по Колорадо.

Механическое тело застряло между двух валунов поблизости от берега. Каяк бесследно исчез. Когда мой мозг перестал управлять телом, оно должно было рухнуть и погрузиться в водоворот. Теперь я, по-видимому, находился на несколько миль ниже по течению от водоворота.

Я выбрался на берег и двинулся дальше в направлении устья. Одна рука оказалась сломанной, пластиковая кожа местами ободралась. И еще я потерял ботинки, но в остальном все обошлось гораздо лучше, чем могло. По крайней мере, ноги у меня были в порядке, и я мог шагать, чтобы вернуться к цивилизации. Мне было необходимо доставить свое тело домой.

Я обнаружил, что на мой твердый диск устанавливается новое программное обеспечение. Кто-то собирается использовать мою мозговую коробку для собственных целей. Однако мозговая коробка — принципиально однопрограммный компьютер, где программой (в данном случае) являюсь я.

Я почувствовал себя изнасилованным.

Процессор у меня достаточно мощный, чтобы одновременно справляться с целой кучей программ. Но это моя мозговая коробка, и только у меня есть право решать, какими модулями я пожелаю себя надстроить.

Я почувствовал себя… Нет, я просто испугался.

Мой пользователь (предположительно взломщик, стащивший мозговую коробку), скорее всего, даже не подозревает, что искусственный разум, известный под именем Ричарда Хамби, реализован в данном компьютере и все еще продолжает функционировать. Вполне понятно, что у пользователя есть свои виды на этот компьютер. И что же он, по-вашему, сделает, если вдруг узнает, что я существую? Что я мыслю и наблюдаю, ищу возможности вернуть себе контроль?

Даже при обычной компьютерной грамотности ему не составит труда отключить меня как программу, а после уничтожить мой код запуска. Без кода запуска реактивировать программу не удастся, а это значит, что я умру. На этот раз окончательно и бесповоротно.

Конечно, я мог бы заказать второй такой же процессор и загрузить в новую машину мою последнюю копию. Ведь это не стоит ничего, кроме денег. Второй компьютер будет пребывать в уверенности, что он и есть настоящий Ричард Хамби. Он возьмет на себя управление механическим телом и продолжит мою жизнь с того, на чем я остановился.

Да, но я-то останусь здесь, вот в чем штука. И для меня сегодняшнего будет небольшим утешением, что моя идентичная копия благополучно здравствует где-то в другой мозговой коробке. Пока второй Ричард Хамби будет наслаждаться жизнью, я останусь в плену и в полной власти неизвестного пользователя, каждую минуту со страхом размышляя, не вздумает ли тот меня отключить. Мне останется лишь считать минуты, одну за другой, в ожидании неизбежного конца. А две смерти в течение одной жизни — более чем достаточно.

Этот неизвестный использовал мою мозговую коробку как обычный старомодный ПК с дисководами, клавиатурой и видеомонитором. Я не обнаружил ни подключенных ко мне динамиков, ни микрофона. Можно было показать ему на экране текст, разъясняющий мое затруднительное положение, но я колебался. И в конце концов решил никоим образом себя не выдавать, покуда не выясню, кто он такой и каковы его намерения.

Файлы новой программы, которую пользователь поэтапно устанавливал на мой твердый диск, не конфликтовали с моими критическими установками, и если на то пошло, я мог без вреда для себя ужиться с ней. Я читал имена файлов по мере загрузки: uzi.wep, garrote.wep, chainsaw.wep, laser.wep, icepick.wep, poison.wep[1]. Там было несколько сотен файлов, озаглавленных словами murder, kill, carnage[2]. Затем последовала графика, очень много, потом звуковые файлы и под конец — исполняемые. Программа называлась MURDEROUS INTENT[3]. Это была игра.

Я прочитал файл с инструкциями: игрок выступал в роли киллера, путешествующего по земному шару для выполнения разнообразных «миссий». Сущность любой миссии заключалась в том, что он должен был прикончить некую жертву, избранную заранее, получая по ходу дела дополнительные очки за технику и стиль работы, а также количество и качество вспомогательных убийств. Судя по правилам, игра была в лучшем случае неприятной… Но некоторым, наверное, требуются впечатления специфического свойства, чтобы почувствовать себя живым.

Когда инсталляция программы была завершена, неизвестный сразу начал игру. По-видимому, он был уже знаком с ней, поскольку проигнорировал инструкции и стартовые кредиты. По правилам игроку следовало выбрать себе характерное имя и внешность. Он напечатал имя JetSex и выбрал самое омерзительное экранное воплощение из двухсот предложенных опций (помесь канонического дьявола из ада с картиной Эдварда Мюнха «Крик»). Программа спросила, с какого уровня он начнет игру, и неизвестный напечатал: expert.

Да уж, подумал я. Если пользователь хотя бы в какой-то степени напоминает свою экранную образину, мои неприятности гораздо серьезнее, чем я предполагал.

JetSex играл четыре часа кряду и справился за это время с двумя первоначальными миссиями. Одной из запрограммированных жертв оказался политик, участвующий в предвыборной гонке, второй был внедренный в мафию детектив, застигнутый за обедом в итальянском ресторанчике. Теперь мне было очевидно, что JetSex уже не раз играл в эту игру. Он выбирал для себя оптимальную позицию, дожидался удобного момента для убийства и совершал его жестоко и кроваво.

Политика он изрешетил взрывными пулями, а детектива изрубил в куски, орудия мачете. Хотя каждого не составляло труда прикончить просто выстрелом из пистолета. JetSex, как я увидел, не только выполнял свою миссию, он жаждал при этом крови, и чем больше, тем лучше.

Перебив полицейских, которые за ним погнались, JetSex заработал кучу дополнительных пунктов. Программа даже выдала ему бонус за убийство невинных прохожих! Эта игра, сказал я себе с отвращением, настоящий тренажер для убийц-психопатов.

Тем временем мое тело все шагало и шагало по берегу Колорадо и наконец добрело до цивилизации. Это оказался базовый лагерь плотогонов, а оттуда меня отправили домой.

Вернувшись в Чарлотту, я сразу зашел в ремонтную мастерскую, чтобы заменить искалеченную руку на новую. На лужайке перед домом лежал очередной букет. Я бросил его в мусорный бак. Потом вытер пыль, пропылесосил, подстриг траву и сходил на почту. Все это я сделал машинально, скорее по привычке.

В спальне, где прежде пребывал мой мозг, стоял пустой стол, а под ним, на полу — аварийная батарея. Как ни странно, она все еще работала.

Я отправился в местный полицейский участок и описал возникшую ситуацию. Я решил, что лучше сделать это лично, дабы мне не твердили по телефону о «новейшей политике» и не бросали трубку на полуслове. Офицер, который принял у меня заявление, был предельно откровенен:

— Боюсь, что мы вряд ли сможем что-нибудь для вас сделать. Компьютеры воруют регулярно, но… То есть я хочу сказать, ни один так и не выплыл наружу.

Я попытался объяснить, что это не обычный компьютер, а МОЙ СОБСТВЕННЫЙ МОЗГ, но, по-моему, коп не увидел существенной разницы.

Во вторник объявились работнички из охранной фирмы и установили свою драгоценную (в смысле содранной с меня суммы) сигнализацию рядом с моим собственным оборудованием. Это было все равно что навесить замок на коровник, когда корову свели. Единственная ценная вещь в доме уже улетучилась.

При данных обстоятельствах и думать нечего посылать механическое тело в очередное путешествие. До сих пор JetSex держал мою мозговую коробку в рабочем состоянии 24 часа в сутки, однако мог выключить ее в любой момент. Тогда механическое тело моментально выйдет из строя, как это случилось на Колорадо. Уж лучше оно упадет по соседству с моим собственным домом, если такого не миновать.

Меня утешало, что мой мозг далеко не унесли. Отследив его сигнал, управляющий телом, я выяснил, что тот транслируется с соседней башни сотовой связи. А значит, мозговая коробка находится не дальше, чем в миле или двух от моего дома. Я решил, что ее, скорее всего, выкрал кто-нибудь из местных подростков и развлекается своей паскудной игрой в собственной спальне в одном из домов по соседству.

Я начал стучаться в двери близлежащих домов.

— Доброе утро! — вежливо сказал я у первой двери. — Я Ричард Хамби, ваш новый сосед.

Ситуация, конечно, выглядела довольно нелепо, так как я поселился здесь уже два месяца назад и до сих почти ни с кем не перекинулся словечком. Я был сам по себе, а соседи сами по себе, и вряд ли эти люди желали иметь что-нибудь общее с механическим человеком. Однако теперь я нуждался в их помощи. У кого-то — может быть, даже в этом самом доме — спрятан мой мозг.

Мужчина, который открыл дверь, был уже не молод, вероятно, пенсионер. Он подозрительно смерил меня взглядом с головы до ног.

— Не беспокойтесь, — поспешно проговорил я. — У меня нет намерения что-нибудь продать. Просто хотел представиться и спросить у вас кое о чем.

Мужчина ничего не ответил, продолжая глазеть на меня. Дверь осталась полуоткрытой, он не захлопнул ее перед моим носом, но и войти не пригласил.

— У меня случилась неприятность пару дней назад, — сказал я. — Кто-то вломился в мой дом и унес одну вещь, которая мне очень дорога.

Он начал закрывать дверь, недовольно бормоча:

— Не знаю, ничего не слышал об этом.

— Подождите! — вскричал я, и он снова уставился на меня сквозь узенькую щель. — Я вас ни в чем не обвиняю. Наверное, это сделал какой-то соседский мальчишка, и я хочу вернуть эту вещь. Скажите, вы не видели в округе ничего подозрительного?

— Нет. — Он захлопнул дверь, прежде чем я успел что-либо сказать, и задвинул тяжелый засов.

Нечто похожее повторялось почти в каждом доме, куда я заходил. Правда, одна старенькая леди (ее дом на другой стороне улицы, наискосок от моего) любезно пригласила меня на чашку чая. Казалось, ей вовсе невдомек, что я механический человек и не могу вливать в себя жидкости. А может, она прекрасно все знала, но ей был нужен кто-нибудь, с кем можно поговорить. Мне стало жаль старушку, но мой мозг находился в чужих руках, и сейчас у меня не было ни времени, ни желания вести приятные беседы. Но я сделал себе мысленную заметку навестить ее в ближайшее время, если останусь жив.

Там, где мне открывали двери, я пытался углядеть следы пребывания моих главных подозреваемых — подростков мужского пола. Слишком громкая музыка, спортивное снаряжение, грязная футболка, валяющаяся на полу, и тому подобные признаки. Два дома я в итоге взял на заметку, чтобы за ними понаблюдать. Но очень много дверей не открылось передо мной, даже если за дверью кто-то был, как я слышал.

Ранним утром следующего дня я наконец увидел, кто подбрасывает на мою лужайку доморощенные букеты.

— Привет! — воскликнул я, поспешно выбегая из дома. — Постой-ка, парень, я хочу с тобой поговорить.

Это был подросток лет шестнадцати, но не тот, что украл мою мозговую коробку. Тот, как мне было известно, в данный момент с азартом занимался поголовным уничтожением монахов тибетского монастыря.

Парень вздрогнул, когда я его окликнул, чуть замешкался, но потом развернулся и бегом помчался прочь по улице. Мое механическое тело даст сто очков вперед любому биологическому, поэтому я быстро нагнал его и побежал бок о бок.

— Эй, приятель, остановись! Пожалуйста! Мне просто надо с тобой поговорить.

Он молча домчался до перекрестка, резко свернул за угол и наддал ходу, но через минуту или две явно начал уставать. Было совершенно очевидно, что перегнать меня ему не удастся.

— Пожалуйста, остановись! — крикнул я ему в спину. — Я ничего тебе не сделаю. Обещаю.

Подросток замедлил темп и наконец остановился. Задыхаясь, он согнулся в поясе и обхватил руками колени.

— Привет, — сказал я еще раз. — Это перед моим домом та лужайка, где ты все время оставляешь цветы. Могу я спросить, если ты не слишком возражаешь, что это значит?

Он все еще не мог отдышаться и жадно глотал воздух.

— Вы… один из этих… да? Одушевленный робот… верно?

— Совершенно верно, — согласился я. — Надеюсь, это тебя не беспокоит? Я знаю, что многие нас не любят. Но на самом деле я такой же обыкновенный человек, как и ты.

— Вы бегаете… слишком классно.

— Хочешь, пойдем ко мне в дом? Думаю, я найду для тебя что-нибудь попить.

Он выпрямился и окинул меня странным взглядом. Должно быть, прежде ему не приходилось общаться с механическими людьми.

— А что вы здесь делаете?

— Сейчас? Разговариваю с тобой.

— Нет, вообще. В этом доме. Разве такому, как вы, нужен дом?

— Каждому надо где-то жить, — сказал я, пожимая плечами.

— Но вы… Ведь вы на самом деле неживой.

— Я такой же живой, как и ты, только немного по-другому. Меня зовут Ричард, — сказал я, протягивая руку.

— Крис. Э-э… рад познакомиться. — Он прикоснулся к моей ладони, быстро встряхнул ее и отдернул руку. Наверное, его шокировал тот факт, что на ощупь моя ладонь совсем не теплая.

— Пойдем со мной, Крис, — сказал я, поворачивая назад к своему дому. — Мне хотелось бы прояснить эту интересную историю с цветами. Каждый раз, когда я возвращаюсь домой, ты приносишь новый букет.

— Тут нет ничего такого, — пробормотал он, следуя за мной в двух шагах позади. — Это вроде как… поминовение. Что я ее не забыл.

— О ком ты говоришь, Крис?

— О Лоре. Она была моей девушкой. И жила в этом доме… до вас.

— Что с ней случилось?

— Кто-то… убил ее. Изнасиловал, а потом застрелил. Прямо здесь, в вашем доме. Мать Лоры была на работе, так что он спокойно проник в дом и… Про это писали во всех газетах.

Крис слишком сильно разволновался, поэтому я замедлил шаг и положил руку ему на плечо. Мне было странно чувствовать под рукой живую плоть и кровь, так давно я… ну ладно. Крис меня не оттолкнул. Теперь, когда он рассказал об убийстве, я вспомнил кричащие заголовки в газетах. Лора Коннели, так ее звали. Всего лишь четырнадцать лет и застрелена из 9-миллиметрового пистолета в собственном доме. Этот страшный случай несколько недель не сходил с газетных полос в Чарлотте и ее окрестностях. Однако никого не арестовали, поскольку полиция не сумела ткнуть пальцем даже в самого завалящего подозреваемого.

Да, мне было известно об этом преступлении, но никогда не приходило в голову связать его со своим приобретением в Чарлотте. Неудивительно, что дом так долго не могли продать. И наконец отдали мне по дешевке. Люди обычно не желают жить в домах, где произошло убийство, и уж тем более столь отвратительное.

— Извини, я этого не знал. Искренне сожалею.

Крис ничего не ответил, и мы дошли до дома в глубокой задумчивости.

— Зайдешь? — спросил я, когда мы остановились перед дверью. — По-моему, у меня есть две баночки содовой, но льда я не держу, ты уж прости.

— Нет, — сказал он, покачав головой. — Но все равно спасибо. Честно говоря, я не уверен, что смогу еще когда-нибудь войти в этот дом.

— Понимаю. — Помолчав, я сказал: — Послушай, Крис, тут такое дело. Мой дом недавно взломали и ограбили, как раз перед моим приездом. Пропала одна вещь, очень ценная для меня, и мне необходимо ее вернуть. Не думаю, чтобы здесь поработал профессиональный грабитель, похоже, это дело рук какого-то подростка.

Крис вздрогнул, побледнел и слегка попятился.

— Успокойся, я знаю, что ты ни при чем, — поспешил я его разуверить. — Грабители обычно не приходят на место преступления с цветами. Но я разыскиваю кого-то примерно в твоем возрасте, а ты, в отличие от меня, хорошо знаешь этот район. И вот я подумал, может, ты мне что-нибудь посоветуешь? Ты не слышал об этой краже от знакомых?

— Ничего я такого не слышал, — сказал он. — Честно. Никто ничего не говорил.

— Я верю тебе, Крис. Но, возможно, теперь у тебя возникли подозрения? Кто-нибудь из здешней шпаны… Здесь, наверное, проживает парочка-другая таких парней.

— Мне… не хотелось бы говорить, если я точно не знаю. Не хочу, чтобы кто-то из-за меня попал в беду.

— Джетсекс. Тебе это прозвище ничего не говорит?

Крис взглянул на меня изумленно и ничего не сказал, только пожал плечами.

— Ну ладно. Может, ты просто расскажешь мне, в каких домах по соседству есть подростки приблизительно твоего возраста? Кто-нибудь из них, случайно, не помешан на видеоиграх? Мне надо это знать, чтобы сузить круг поисков.

Крис назвал пять адресов в радиусе трех кварталов от моего дома. Однако он сказал, что хотя там живут ребята шустрые, но они вряд ли способны пойти на грубый взлом. Я поблагодарил его за информацию и разрешил оставлять цветы на моей лужайке, когда он только пожелает.

Немного позже я сходил в супермаркет, где приобрел красивую вазу и большой декоративный блок, предназначенный для парков и садов. Вернувшись, я расположил этот блок на своей лужайке. Налил в вазу воды и аранжировал в ней незатейливые цветочки Криса. Вазу с цветами я поставил на блок.

JetSex продолжал играть с неослабевающим увлечением и через две с небольшим недели с блеском завершил три четверти миссий своей отвратительной игры. Интересно, что будет, когда он покончит с последней миссией? Начнет все сначала, а после еще раз и еще? Или разом потеряет к игре интерес и выключит мою мозговую коробку?

Я начал выдумывать свои собственные миссии и добавлять их к стандартному списку. Пока я занимался этим, меня посетила любопытная мысль. Я подумал, что этот пользователь, который настолько увлечен такой бесчеловечной игрой и проявляет столь явную склонность к кровопролитию и жестокому насилию, да вдобавок еще и проживает где-то по соседству, может знать подробности убийства Лоры Коннели из личного опыта.

Да, это было возможно. Очень даже возможно.

Я добавил к игре миссию «Лора Коннели», однако не упомянул в задании ее имя. Задание было очень простым: проникнуть в дом, где находится только девочка-подросток, и убить ее. Даже слишком простым, так как во всех предыдущих было немало опасностей и ловушек. По сравнению с ними моя подставная миссия выглядела невыносимо скучной.

JetSex обнаружил «Лору Коннели» на следующий день и сразу начал играть. Закончив, он не переключился на новое задание, как делал прежде, а тут же начал все сначала. И еще раз, и еще раз, и еще раз. Он задушил свою жертву, заколол, пристрелил, долго избивал, пока та не испустила дух. Он испробовал на ней все запрограммированные виды оружия. Он взламывал замки, громко стучался в двери, тихо скребся под окном, чтобы заставить жертву выглянуть на улицу. Каждый раз он действовал по-иному, но конец всякий раз был один: на полу оставалось лежать мертвое тело.

Вопрос: может ли пристрастие к виртуальному насилию распространиться на реальный мир? Я не мог ничего доказать, однако у меня возникло такое чувство, что я знаю, кто убил Лору Коннели.

В реальном мире я продолжал прогуливаться по соседним кварталам, обращая внимание на дома, указанные Крисом. Из тех соседей, которые не отказывались со мной поговорить, никто ничего не слыхал.

В один из таких дней я провел два часа с Рут Лоренс, той самой одинокой старушкой, которая пригласила меня на чай. Мне показалось, что эта женщина знает все о каждом человеке в округе, однако об ограблении она не знала ровно ничего. Зато миссис Лоренс вывалила на меня кучу сплетен о соседях, но я сомневался, можно ли им доверять.

— На что это похоже — быть одушевленным роботом? — спросила она меня с любопытством, прихлебывая сладкий ледяной чай.

— Поначалу странно. Но со временем привыкаешь.

— Мне кажется, это так неестественно! Ох, простите… Я совсем не хотела вас обидеть.

— Я нисколько не обиделся, — сказал я.

Беседуя с Рут, я внезапно перестал видеть в ней престарелую сплетницу, а увидел разум, столь же ясный, острый и гибкий, как мой. Однако эта женщина скоро умрет, и все ее воспоминания и само ее существо будут потеряны навсегда, как случилось с моей Марией.

— Вы никогда не думали о том, чтобы сделать модель своего мозга, миссис Лоренс? Тогда вы сможете жить после смерти.

— Конечно, нет, мистер Хамби. Это слишком дорого для таких простых людей, как я.

— Знаете, Рут… У меня есть деньги. Я мог бы вам одолжить.

— Нет-нет, — поспешно сказала она, — это не для меня. Лучше оставьте ваши деньги себе, мистер Хамби! Конечно, в последние годы, после смерти мужа, было трудновато… Но я уже получила от жизни все, что положено. И знаете что, Ричард Хамби? Настанет день, когда вы почувствуете то же самое.

Не то чтобы я научился чему-то особенно важному, когда побеседовал с Рут, но мое настроение определенно улучшилось. Я сделал себе мысленную заметку непременно навестить ее снова, если останусь живым.

Когда JetSex прикончил мою «Лору Коннели» в восьмой раз, я высветил на мониторе послание:

БОНУС!!! БОНУС!!! БОНУС!!! БОНУС!!! БОНУС!!!

Пожалуйста, подключите микрофон и динамики! Секретные уровни игры АКТИВИРУЮТСЯ ГОЛОСОМ!

Он игнорировал мое послание несколько дней, и за это время разделался с большей частью оставшихся миссий. После каждой миссии я безуспешно повторял свое требование установить микрофон. Игра стремительно подходила к концу, и я уже стал потихоньку впадать в отчаяние. Я снова высветил на экране:

НОВЕЙШИЕ СЕКРЕТНЫЕ УРОВНИ!!!

ДОБАВОЧНЫЕ ОЧКИ ЗА ТАКТИКУ!!!

ТОЛЬКО ПРИ ГОЛОСОВОМ УПРАВЛЕНИИ!!!

СРОЧНО ПОДКЛЮЧИТЕ МИКРОФОН И ДИНАМИКИ!!!

И вот наконец я ощутил, что у меня снова есть и голос, и слух. Похоже, это было мое собственное оборудование, чего и следовало ожидать, поскольку микрофон и динамики пропали вместе с мозговой коробкой.

— Ну ладно, поглядим, что это за секреты, — услышал я через микрофон. — Что надо сказать, чтобы начать игру?

JetSex! Это был его голос. Тонкий, пронзительный, слегка надтреснутый, ломающийся. Похоже, заключил я, как раз переходный возраст между подростком и юношей. Я представил себе угрюмого типа с прыщеватым лицом, наверняка изгоя, если он проводит все время за своей отвратительной игрой. Если мое тело услышит этот голос на улице, я сразу его опознаю. Стопроцентная идентификация.

— Просто скажи, что хочешь делать, — ответил я через новообре-тенные динамики.

JetSex размышлял несколько секунд.

— Как насчет железнодорожной миссии? С дробовиком!

Я хорошо помнил эту миссию: жуткая кровавая бойня. Игрок умерщвляет полный вагон пассажиров курьерского поезда с единственной целью — добраться до конкурирующего киллера, который прячется в купе проводника. Я нашел и активировал этот уровень и вызвал из оружейного арсенала дробовое ружье.

Игра началась. JetSex отдавал мне голосовые команды, а я управлял его экранным воплощением. По ходу дела пришлось вносить изменения в первоначальную программу, дабы создать у него иллюзию, что это не тот уровень, на котором он уже играл. Там были звуковые файлы с загробной музыкой и кошмарными воплями, леденящими кровь, и я с невероятной щедростью воспроизводил их через свои динамики.

Сказать, что меня морально тошнило, когда я послушно выполнял человекоубийственные команды игрока, значит, просто ничего не сказать. Но я вынужден был поддерживать впечатление, что в этой игре действительно есть скрытые уровни и возможности, с которыми JetSex еще не знаком.

Вопрос стоял так: либо я заставлю его играть ровно столько, сколько мне потребуется, либо в какой-то неведомый момент вдруг почувствую, что меня выключают.

На следующий день я вышел на улицу с большим саквояжем. Я снова стал обходить округу, стучался в двери и пытался свести какое-никакое знакомство с соседями. Я начал с тех домов, где жили подозрительные подростки, но это оказался пустой номер, и я расширил круг поисков. Наконец я постучал в одну из дверей, которые никогда передо мной не открывали, хотя я неоднократно слышал за ними шорохи или даже возню. По-видимому, тамошние жильцы, внимательно разглядев меня в глазок, в итоге приходили к выводу, что не стоит беспокоиться. В тот день, с саквояжем в руках, я подозрительно смахивал на религиозного проповедника, что совсем не улучшало мои шансы.

Когда я постучал в эту дверь, то услышал свой стук изнутри дома. Снаружи мое механическое тело постукивало по деревянной дверной панели суставами согнутых пальцев, а мой электронный мозг, спрятанный в доме, одновременно воспринимал это постукивание через свой микрофон. Тогда я проиграл через динамики один из самых громких звуковых эффектов (пушечный залп), и мое тело услышало его через дверь.

Наконец-то я нашел сам себя.

Теперь я замолотил по двери кулаком. Через микрофон я услышал, что JetSex встает и выходит из комнаты. Дверь приоткрылась всего на несколько дюймов, удерживаемая цепочкой на уровне груди.

Это оказался пожилой человек, худой, лысеющий, в очках с очень толстыми стеклами. Хорошо за шестьдесят, если не семьдесят. Отнюдь не подросток, которого я ожидал. Он взглянул на саквояж, который я держал в руке.

— Не знаю, что вы там продаете, но нам ничего не надо. — Голос у него был тонкий, пронзительный и ломался, как у мальчишки во время мутации. Да, это был определенно JetSex.

— Я ничего не продаю, — сказал я. — Я возвращаю свою собственность.

Он попытался закрыть дверь, но я сунул в щель плечо, слегка поднажал, и цепочка с треском сорвалась. Крошечная гостиная за его спиной выглядела запасником музея, так плотно она была забита старой громоздкой мебелью, покрытой внушительным слоем пыли.

— Пожалуйста, не трогайте меня, — сказал JetSex, отступая в гостиную. — Берите что угодно, только не трогайте меня! Вам нужны деньги? Они все здесь.

С этими словами он выдвинул ящик комода, притиснутого к софе, но я уже не обращал на него внимания. Прежде всего мне надо было найти мою мозговую коробку. Я шагнул в гостиную и стал оглядываться по сторонам, и тогда JetSex выстрелил мне в спину.

Я скорее услышал этот выстрел, чем почувствовал. JetSex достал из ящика заряженный пистолет и выпалил почти в упор. Я поглядел на свою грудную клетку и не увидел выходного отверстия. Пуля осталась внутри. Механические тела отличаются изрядным запасом прочности, и все же удачно направленный выстрел способен меня обездвижить. Никак нельзя было позволить ему выстрелить еще раз.

Я увеличил громкость воспроизведения до максимума и проиграл еще один звуковой эффект: душераздирающий, полный муки предсмертный вопль. Это его проняло.

Вздрогнув от неожиданности всем телом, JetSex инстинктивно обернулся в сторону звука, и тогда я врезал ему кулаком в подбородок так, что он отлетел к софе и рухнул на пол. Убивать его я не хотел, но челюсть сломал наверняка. В любом случае он больше не шевелился, что мне и требовалось.

Пистолет тоже валялся на полу. Я слабо разбираюсь в огнестрельном оружии, но мог с уверенностью поклясться, что это 9-миллиметровый калибр. Копы потом станут исследовать его пистолет и пулю, извлеченную из моей груди, чтобы официально установить, то ли это оружие, посредством которого совершено убийство Лоры Коннели. Но я уже все знал и так.

Я начал проигрывать через динамики громкую заупокойную музыку, и эти звуки привели мое тело в спальню, где на старомодной тумбочке для телевизора стояла моя мозговая коробка. В саквояже я принес моток изолированной проволоки, кусачки, паяльник с припоем. И мой незаменимый UPS, заряженный под завязку.

Я был невероятно осторожен, когда подсоединял к батарее UPS мозговую коробку, не выключая ее из сети, чтобы ненароком не прервать подачу питания. Произойди такое, и мой мозг немедленно отключится, а механическое тело упадет замертво. И когда JetSex наконец оклемается, то обнаружит в своем распоряжении еще одну беспомощную жертву.

Наконец я закончил и вернулся в гостиную с саквояжем, где теперь покоился мой мозг, надежно подключенный к UPS. Я снова взглянул на старика, лежащего без сознания на полу. На первый взгляд, JetSex кому угодно мог показаться старым добродушным учителем или мудрым библиотекарем. Он мог бы с успехом изобразить Санта-Клауса в большом торговом центре на Рождество.

Старик по-прежнему не шевелился, и я прикинул, что в течение ближайшего часа он точно никуда не денется. Поэтому я покинул его дом и через несколько минут добрался до своего собственного.

Дома я первым делом водрузил мозговую коробку на ее обычное место в спальне. Затем включил новую сигнальную систему, за которой должен был приглядывать какой-то кретин в офисе охранной фирмы, и нажал на кнопку экстренного вызова.

Потом я вышел на улицу и принялся ждать, когда приедет полиция.

…Господи, какое счастье быть живым!

Перевела с английского Людмила ЩЕКОТОВА

Эрл Виккерс

ЛИАНА ВИДЕНИЙ

Расскажи, что ты видел в другом мире.

Воин повернулся к вождю и заговорил:

— Много раз ходил я в далекие земли, где люди говорят не так, как мы, и живут не так, как мы. Но этот мир совсем не похож на любой из тех, которые я видел.

Молодой Ачуар прятался возле хижины. Он внимательно слушал, а время от времени набирался храбрости и заглядывал в щелочку в стене. Настанет день, и ему позволят сидеть на совете старейшин, но он не мог ждать так долго. Ведь происходило нечто необычное — то, что может ввергнуть в хаос весь мир.

— Этот мир настолько странный, что даже мои воспоминания улетучиваются подобно снам. — Воин на секунду закрыл глаза, потом продолжил: — Свет там такой яркий, что от него болят глаза, а звуки резкие, громкие и пугающие, как гром. И там нет живых растений. С помощью чудодейственных инструментов люди превращают свои мысли в видения, а слова — в предметы. Они создают нереальные земли и живут там. Но живут не как люди.

Ачуар попытался представить другой мир, но не смог. Он готов был отдать что угодно, лишь бы отправиться туда и увидеть все своими глазами! Возможно, когда-нибудь он сумеет это сделать. Он заставил себя дышать медленно и тихо.

— Где находится этот другой мир? — спросил кто-то из старейшин.

— Я не знаю, где он находится, — ответил воин, — но наверняка где-то очень далеко, по ту сторону вод.

Ачуар осмелился снова заглянуть в щелочку. Никогда еще он не видел в глазах вождя такой печали.

Вождь нахмурился, морщины на его лице стали глубже. Он медленно произнес:

— Их другой мир находится здесь. А у тех людей есть могущественная магия и ужасное оружие. Настанет время, когда они уничтожат и нас, и наш мир.

Старейшины сидели молча, обдумывая слова вождя. Ноги Ачуара задрожали, а глаза затуманились от слез. Неужели такое возможно? Он любил свой мир, и этот мир, конечно же, будет существовать вечно.

— И мы ничего не можем сделать?

— Мы можем охотиться, ловить рыбу и собирать растения, — ответил вождь. — Можем радоваться жизни и почитать смерть. Можем смеяться и находить радость жизни даже в печали. Если будем следовать обычаям и заветам предков, то наши души будут жить, а наш мир возродится заново.

Вождь склонил голову и негромко, словно самому себе, проговорил:

— Но если мы утратим наши обычаи, то потеряем свой мир навсегда.

Совет закончился. Когда Ачуар отползал от хижины, его увидела собака и принялась лаять. Ачуар убежал и спрятался в тени на опушке леса. Сердце бешено колотилось: обнаружили его или нет?

По едва заметной тропинке он зашагал в лес. Ну как другой мир может находиться прямо здесь, вокруг него? Чепуха какая-то. Юноша остановился и внимательно посмотрел по сторонам. Он увидел свежие отпечатки лап. Ягуар. И шел явно неторопливо. Ачуар отыскал подходящую ветку и сделал копье. Вряд ли ягуар нападет, но если такое случится, юноша убьет его и сделает своим союзником.

Юноша направился по следу, все дальше углубляясь в джунгли. Наверняка есть какой-то способ спасти его мир. Быть может, если он пойдет в другой мир и поговорит с живущими там людьми, то они сумеют его понять. Тогда угроза родному миру исчезнет, а вождь поблагодарит Ачуара и научит его секретам племени. И он сможет жениться на Айше, младшей дочери вождя, если захочет. Об этом следует подумать.

Ачуар миновал заброшенную хижину на небольшой поляне. Понюхав землю, он понял: ягуар где-то совсем близко. Юноша последовал дальше, часто останавливаясь и прислушиваясь.

Неподалеку, тревожно заверещав, взлетела пайя-пайя. Ачуар напряг зрение, наконец заметил зверя и решил, что ему очень повезло.

Он медленно, почти бесшумно приблизился. Ягуар что-то ел. Лиану видений — рассмотрел юноша.

Ачуар увидел, как по шкуре зверя заструились пятнышки. Словно поняв, что за ним наблюдают, ягуар повернулся и уставился прямо в глаза человеку. Тот застыл, впервые испытав страх, и крепко стиснул копье, хотя и знал: оно окажется бесполезным. Животные боятся тебя так же, как и ты боишься их, напомнил он себе, но ягуар совершенно не казался испуганным. Ачуар отвернулся, избегая пронзительного взгляда. А когда снова повернул голову, зверь уже исчез.

Ачуар напомнил себе, что людям надо дышать, глубоко вздохнул и медленно подошел к тому месту, где прежде лежал зверь. Зачем ягуарам лиана видений? Наверное, звери жуют ее с той же целью, что и вождь, и шаман.

Юноша поднял кусочек лианы, разглядывая следы зубов. Быть может, если съесть немного, его глаза станут достаточно зоркими, чтобы увидеть другой мир? Он прекрасно знал: есть это растение в одиночку, без наблюдения, запрещено. Но сейчас под угрозой судьба его мира. Возможно, если он постарается точно воспроизвести положенный ритуал, то все закончится хорошо.

Ачуар оторвал несколько длинных плетей и отнес их к заброшенной хижине. Возле нее он обнаружил глиняный горшок, полный дождевой воды. Присев возле большого валуна, он взял камень поменьше, размял им кусочки лианы, как это делали шаманы, и побросал в горшок. Он развел небольшой костер и поставил на него посудину, добавив несколько листьев чакруны, чтобы видения стали более яркими.

Пока содержимое горшка закипало, Ачуар обследовал лес вокруг хижины. Он заметил много съедобных растений, но есть не стал, хотя и чувствовал голод. Ритуал требовал, чтобы отвар лианы принимали натощак, ночью, в тихом спокойном месте. Солнце уже начало садиться, но лиана позволит видеть даже в темноте.

Вскоре отвар был готов. Юноша снял его с огня остужаться, надеясь, что приготовил правильное количество. Слишком мало — и ничего не случится. Слишком много — и он проваляется в джунглях без сознания неделю. Или останется в лесу навсегда.

Говорили, что на вкус лиана отвратительна. Он собрался с духом и сделал большой глоток, цедя жидкость сквозь зубы. Ачуар пытался сохранить свои намерения чистыми, а дух крепким, но вкус отвара оказался даже хуже, чем он представлял. Его замутило. «Держись», — приказал он себе. Выплюнув волокнистый мусор, он сделал новый глоток, потом еще и еще, пока горшок не опустел. Через несколько минут юноша начал дрожать и потеть. Наверное, он выпил слишком много и теперь умрет. Ачуар решил оставаться спокойным и храбрым до самого конца и негромко запел, отгоняя страх и призывая видения.

Внезапно он почувствовал, что за ним наблюдают. Он знал, кто это, и повернулся к ягуару, сидящему всего шагах в двадцати от него.

— Ты съел лиану смерти, — сказал ягуар. — А я — смерть, которую ты призвал. Посмотри мне в глаза.

Ачуар отвел взгляд. «Я не боюсь, — убеждал он себя. — Я храбрый».

Ягуар насмешливо зарычал.

— Ты трясешься, как лист, потому что знаешь — я брошусь на тебя, раздеру когтями и съем живьем. Я убью тебя и сделаю своим союзником!

Ачуар дрожал, его мутило, холодный пот заливал все тело. Ягуар рассмеялся, царапая землю когтями.

— Я не боюсь, — нараспев передразнил он. — Я храбрый. — Он снова рассмеялся, потом взревел так громко, что Ачуар почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Ну, может, и боюсь… немного, — признался Ачуар. До него только сейчас дошло, что ягуар с ним просто играет.

Хищник опять рассмеялся:

— Если бы я хотел тебя съесть, то мы бы сейчас не разговаривали.

«Я говорил с ягуаром. А это очень большая честь, доброе знамение». Юноша поднял голову и взглянул в глаза зверя.

* * *

Рид снял шлем и обвел взглядом лабораторию: путаница проводов, стойки с платами, компьютеры со снятыми верхними крышками. Возвращение всегда било по мозгам, но с такой силой — еще никогда. А это признак хорошо сделанной компьютерной реальности. Он отметил мерзкий металлический привкус во рту.

Радио громко извергало рекламу. Все вокруг казалось грубым и уродливым. Рид протянул руку к бутылочке шумоподавителя.

— Интересно, — послышался из-за спины голос Дерека.

Рид вздрогнул от неожиданности и повернулся к боссу — полному лысоватому мужчине средних лет.

— Так вы все видели на мониторе?

— Да. Ягуар — отличный ход. Никогда еще не видел эту зверюгу так близко.

— Я его просто вставил в программу. В Сети отыскалась подпрограмма с кодами для ягуара, и я понял, что с помощью зверя смогу привести парня к лиане.

Дерек нахмурился:

— А, лиана видений. В ней-то вся проблема.

Рид изумленно взглянул на шефа:

— Это же симуляция, а не реальное вещество. И даже если бы оно было реальным, то это всего лишь естественный стимулятор. Я раскопал о нем одну старую статью.

Рид отыскал файл и вывел его на дисплей. Дерек прочел вслух:

— «Главные активные компоненты: хармин, хармалин и их различные аналоги. Хармалин… получен in vitro путем инкубации серотонина в тканях шишковидной железы. Выделен в 1923 году, первоначально назван телепатином». Интересно. Его кто-нибудь изучал?

— Нет, но имеется немало почти анекдотических фактов. Во всем бассейне Амазонки некое растение, лиана айяхуаска, используется для того, чтобы проводить осмотр, диагностику и лечение на расстоянии. Если кто-либо заболевает, то лиана подсказывает целителю, какое растение способно вылечить больного. Самое же главное в том, что здесь используются только те вещества, которые уже содержатся внутри мозга.

— Значит, у нас в голове есть встроенная фабрика, вырабатывающая вещества, которые нами управляют? — Дерек рассмеялся. — Если да, то я не удивлен. Но главное то, что на нас и так катят слишком много бочек, даже без ковыряния в химии мозга. Сам слышал — мол, искусственные реальности вызывают наркотическое привыкание, делают из людей идиотов, являются угрозой обществу…

— Вы забыли упомянуть «отупляющую кашку для кормления скучающих взрослых младенцев».

— Короче, я хочу, чтобы ты забыл про эту идею с лианой. Нам не нужны судебные иски. Да и рынка здесь в любом случае нет. Люди не станут брать напрокат реальность, чтобы провести приятный вечерок, выпучив глаза и обливаясь потом с головы до ног.

— Вы не поняли, — покачал головой Рид. — Туземцы верят в то, что все живые существа взаимно связаны и что есть некий дух природы, который с ними общается — в буквальном смысле. А нынче, когда мир живой природы исчез, люди по нему тоскуют, и с радостью ухватятся за любой способ воссоединения с этим духом.

— Извини, Рид, но люди больше не покупают мистическую бредятину, где им обещают слияние с природой. Я закрываю проект. — Дерек уже собрался уходить, но передумал. — Послушай, я не хочу, чтобы ты снова ушел туда и заблудился. Ты чертовски хорошо поработал, наверное, даже слишком хорошо. И если уйдешь туда еще пару раз без внешнего мониторинга, то уже не вспомнишь: либо тебе приснился тот парень, либо ты снишься ему.

Дерек ушел. Рид принялся расхаживать по комнате, потом врезал кулаком по столу. Столько работы, и все псу под хвост! Он убедился, что Дерек покинул офис, подошел к компьютеру и взял картридж с программой искусственной реальности. Что если Дерек прав? В этом новом мире ощущалось нечто необычное, да и лиана действовала слишком мощно, даже в симуляции. Но ведь Рид прекрасно знает эту реальность и не заблудится в странных петлях сюжета. И Рид вставил картридж в систему, пообещав себе, что зайдет всего на несколько минут, кое-что подправить. Он надел шлем и запустил программу.

* * *

Рид шагал по тропе, наслаждаясь сильным и пряным запахом джунглей. Надо уточнить, где он находится.

— Покажи вид сверху.

Система отреагировала на команду. Рид ткнул пальцем в карту:

— Так, проведи-ка тропу отсюда и напрямую к озеру. Да, так. А затем пусть она идет вверх и сливается с главной тропой, вот здесь. Хорошо.

Карта исчезла. Рид зашагал по новой тропе.

— Добавь-ка птиц. Каких-нибудь поярче. Пусть они кормятся на той смоковнице.

Пара попугаев ара засуетилась в ветвях, ярко вспыхивая красными, синими и желтыми перьями.

Шагая дальше, он едва не наступил на огромную дремлющую змею — смертельную опасность футов восьми в длину, почти незаметную на покрытой опавшими листьями тропе.

— Господи! А я-то думал, что избавился от них. Откуда она взялась? Сама собой появилась?

Змея исчезла.

Рид обвел взглядом лес: деревья, лианы, орхидеи, цветы. Вокруг него густо переплеталась жизнь. Он глубоко вдохнул. А ведь когда-то таким был весь мир.

— Вход в персонаж, — скомандовал он и испытал привычное щекочущее ощущение, пока система загружала его новую личность.

* * *

Ачуар сел и протер глаза. Какие странные видения порождает эта лиана! А другой мир… что за ужасное место!

Интересно, сколько он здесь пролежал? Юноша увидел в отдалении ягуара. Наверное, тот все это время за ним наблюдал.

Причудливые образы уже начали улетучиваться из сознания Ачуара, но он знал, как этого избежать. Он станет распевать айкары — магические песни, подслушанные в другом мире, и они сохранят в памяти увиденное там.

Ачуар запел, и к нему начали возвращаться странные и пугающие воспоминания. Перепутанные лианы без листьев. Блестящие предметы, для которых не имелось названий в его языке. Фальшивые джунгли, где появляются птицы и исчезают змеи. И странные люди. Ачуар вздрогнул. Кто они? Скорее всего, это и не люди вовсе, а злые духи, раз живут в таком мертвом месте, где царит столь могущественная магия. Они никогда не прислушаются к нашим словам. И мы должны сразиться с ними и уничтожить их быстрее, чем они уничтожат нас.

Юноша решил рассказать обо всем вождю — тот поймет смысл видений, и это поможет спасти их мир. А храбрость Ачуара произведет впечатление на вождя, и тогда…

Возвращение в деревню показалось Ачуару слишком долгим. Подходя к хижине совета, он увидел сидящую неподалеку Айшу и загляделся на нее, почувствовав в ее улыбке доброе знамение.

— Ачуар! — Юноша вошел в хижину и предстал перед вождем.

— Я… я… ходил в другой мир… чтобы они не погубили наш, — пробормотал он, запинаясь от волнения.

Вождь промолчал.

— Там было ужасно. Все, что я видел, не имело смысла. Там был целый лес, но все в нем было неправильно. И еще… ягуар говорил со мной и оберегал меня.

Ачуар не сомневался, что последняя фраза произведет впечатление. Однако лицо вождя опечалилось:

— Ты подслушивал, когда старейшины собрались на совет. Ты нарушил ритуал приема лианы видений. И ты заразился, побывав в другом мире. Последствия твоих поступков могут оказаться непоправимыми. Мы изгоняем тебя из племени. Навсегда.

Ошеломленный Ачуар постоял, глядя на вождя, затем попятился, повернулся и помчался прочь. Если он немедленно не уйдет, его убьют. Он бросился вон, мимо Айши, но теперь заметил, что она плачет. Он бежал в лес, провожаемый молчаливыми взглядами воинов и обидными криками детей, кидающих вслед камни.

Юноша сдерживал слезы, шагая в глубь леса к заброшенной хижине. Он сможет прожить там некоторое время, но рано или поздно придется убраться дальше.

Но куда? В окрестных деревнях не примут изгоя из другого племени. Он сумеет выжить в лесу, но жизнь его станет печальной и пустой. Однако если ему суждено умереть, то пусть смерть настигнет его в схватке со злыми духами — ведь это они во всем виноваты. Надо вернуться и уничтожить их мир.

Ачуар отыскал остатки лианы и приготовил новую порцию отвара. Он слышал, что с каждым новым приемом варево становится еще более отвратительным на вкус. Представить такое было нелегко, но после первого же глотка он убедился: это правда. Собрав все свое мужество, он заставил себя осушить горшок.

Ачуар шагал по тропе, надеясь снова увидеть ягуара. Он подошел к развилке, которой прежде не было. Интересно, куда ведет новая тропа? Оказалось, что это кратчайший путь к озеру. Склонившись над водой, юноша увидел свое отражение и обнаружил, что он совершенно голый. А живущие в другом мире духи не ходят голыми. Они станут показывать на него пальцами и смеяться.

Ачуар заплакал.

* * *

Рид снял шлем. Во рту все еще ощущалось отвратительное послевкусие, из глаз текли слезы.

— Рид!

Рид повернулся и увидел Дерека. Он знал, что сейчас случится.

— Мне очень не хочется этого делать. Но ты транжирил время и средства компании, работая над продуктом, который никогда не попадет на рынок. Ты неоднократно нарушал технику безопасности, переделывая реальности изнутри, без внешней страховки…

— Дерек, погоди…

— И ты нарушил прямой приказ прекратить работу над этим проектом. Извини, но ты уволен.

Дерек стоял рядом, пока Рид сортировал накопившийся за несколько лет всяческий хлам, связанный с его работой. Большую часть он выбросил, остальное сунул в сумку. Оба молчали. Но перед уходом Рид ухитрился незаметно прихватить и картридж с копией реальности.

* * *

Рид пришел домой и задумался о своем будущем. У него нет ни работы, ни семьи, ни друзей… Парень обвел взглядом прямоугольное помещение, поморщился от резкого света. Все казалось таким странно чужим. И ни единого живого растения во всей квартире.

Он затосковал по другому миру — с деревьями и цветами, птицами и лягушками, обезьянами и ягуарами. Он достал украденный с работы картридж и надел шлем.

* * *

Рид пришел по тропе к озеру. Склонившись над водой, он увидел отражение Ачуара. Странно. Должно быть, изображения поменялись местами. Надо будет потом это исправить. Он ощутил печаль Ачуара. О чем бедняга сейчас думает?

— Переход в персонаж, — скомандовал он. По коже пробежала теплая электрическая волна — переход начался.

* * *

Сквозь слезы Ачуар увидел, как вода превратилась в озеро золотого мерцающего огня. Сквозь пламя к нему подплывало нечто, похожее на лиану видений, завиваясь спиралями и все более приближаясь.

Ачуар моргнул. Внезапно вокруг его ног обвилась огромная анаконда и принялась затягивать в воду. Юноша завопил и стал отчаянно сопротивляться, борясь со змеей, молотя ее кулаками и пытаясь освободиться.

Ачуар ощутил холодное дыхание смерти. Вокруг его тела все туже сжимались чешуйчатые кольца, а вес змеи тянул в бездну.

Прежде чем скрыться под водой, он ухитрился сделать большой вдох. Вокруг сомкнулись тьма и тишина, и он прекратил борьбу. Поверхность озера разгладилась.

* * *

— Выход из персонажа!

Рид хватал ртом воздух — он успел выбраться в последний момент. Добротно сделанная имитация смерти иногда оказывалась фатальной в реальной жизни из-за сердечных приступов и еще по каким-то не установленным причинам. А эта реальность слишком сурова. Из нее нет выхода, потому что юноше никогда не справиться с анакондой. Рид сидел на берегу озера совершенно обессиленный. Но разве туземцы не используют айяхуаску, чтобы ощутить собственную смерть — и возрождение? И чтобы превращаться в животных?

— Возвращение в персонаж.

Покалывание и зуд начались вокруг ребер и превратились в обруч, сдавивший грудь.

* * *

Ягуар вырвался на поверхность озера, все еще обвитый кольцами анаконды. Выбравшись на берег, он принялся терзать змею когтями — снова и снова, пока та не ослабила хватку. Но тут же кольца змеи сжались еще крепче. Ягуар взревел. Противники катались по берегу, сцепившись в смертельных объятиях, пока ягуару не удалось впиться в змею зубами и ударить ее головой о камень.

Зверь выбрался из чешуйчатого плена и лег отдохнуть, тяжело дыша. Краем глаза он заметил, как анаконда зашевелилась и вновь скользнула к нему. Ягуар зарычал и прыгнул. Вцепившись змее в хвост, он поволок ее по берегу к воде.

Анаконда тоже вцепилась в собственный хвост и превратилась в обруч на поверхности воды, над которой поднялось фосфоресцирующее пурпурное сияние. Обруч становился все меньше и меньше — змея проглотила сперва хвост, затем туловище, и наконец голову, после чего полностью исчезла.

* * *

Ачуар смотрел на свои руки. Он все еще ощущал, как рвется из него животная энергия, и знал, что отныне всегда сможет призвать на помощь силу ягуара.

Он снова подошел к воде и взглянул на свое отражение, но не узнал его. Наверное, это человек из другого мира. Быть может, когда-нибудь и Ачуар станет таким же могучим шаманом.

Подчинившись неслышимому приказу, он протянул руку и коснулся указательным пальцем руки человека по ту сторону водной глади. Отражение всколыхнулось, по озеру пробежала рябь — два мира слились воедино.

Вглядываясь в разбитое бликами отражение, Ачуар увидел мысли Рида — яркие цветные образы, переливающиеся на поверхности воды. Он знал, что Рид точно так же видит его мысли. И люди разных миров начали разговаривать, обмениваясь картинками — поначалу медленно, но вскоре настолько свободно, словно всегда общались именно так.

Ачуар поблагодарил Рида за идею превратиться в ягуара. Рассматривая мысли собеседника, Ачуар иногда видел темные пятна недопонимания и быстро перетасовывал картинки в более гармоничный узор.

* * *

Рида озарило. Его сердце колотилось — он внезапно понял, как следует поступить.

Он воссоздаст всю эту реальность с нуля — у себя дома и на своей системе, — сделав ее даже еще более реалистичной. А потом просто выложит в Сети, как условно бесплатную программу. Любой желающий сможет скачать ее в свой компьютер. Если повезет, то она заново пробудит в людях связь с духом природы и породит желание снова сделать планету зеленой. Если программа реальности людям понравится, то они смогут заплатить автору, и эти деньги пойдут на создание природного резервата. И не просто какого-нибудь зоопарка, а настоящего леса, с настоящими растениями и животными. Мы сможем собрать архивы ДНК-кодов сотен, а то и тысяч видов, а потом восстановить их во плоти с помощью классической генной инженерии. Людей никогда не удовлетворят интерактивные имитации природы, они потребуют возвращения естественного мира.

Рид поймал себя на том, что от возбуждения сжимает кулаки. Взглянув на руки, он заметил под ногтями чешуйки змеиной кожи.

* * *

Ачуар тоже понимал не все мыслеобразы Рида, но они подарили ему надежду для его мира — точнее, для обоих миров, потому что теперь они стали единым целым. Посмотрев еще немного на дрожащую поверхность озера, он попрощался и зашагал к деревне.

Проходя мимо заброшенной хижины, он заметил ягуара, наблюдающего за ним из кустов. «Ягуар — мой союзник, он должен дать мне песню». Ачуар внимательно прислушался, и на пути к деревне он уже распевал песню ягуара и шел по его следам.

Первой его заметила Айша, и юноша открыто улыбнулся ей. Не успел он войти в хижину совета, как его схватили стражники.

— Племя изгнало его, — напомнил один из старейшин. — И теперь его следует убить за непослушание.

— Подождите, — велел вождь. — Я хочу расспросить его. — Он сурово взглянул на Ачуара. — Почему ты вернулся?

Стражники отступили, и Ачуар обратился к совету:

— Я снова побывал в другом мире, но мое место здесь, со своим племенем. И я прошу разрешения вернуться в него.

— Зачем?

— Я видел обычаи другого мира и показал его людям наши обычаи. Два мира стали едины. Наш дух будет жить, а наш мир возродится.

Старейшины возмущенно заспорили, но вождь потребовал тишины. Он внимательно взглянул на Ачуара и задумался. Потом заговорил:

— Ты должен доказать свою полезность. Есть ли у тебя подношение для совета?

— Да. Айкара, которую я выучил в лесу.

Ачуар запел песнь ягуара. Старейшины вздрогнули, когда перед ними внезапно появился хищник. И кивнули, признавая силу Ачуара. Но вождя это не впечатлило:

— Это айкара из нашего мира, а песнь ягуара я слышал много раз. Ты должен показать нам другой мир.

Ачуар помедлил и запел снова. Поначалу старейшины смущенно переглядывались, не понимая странных слов. Воин, тоже побывавший в другом мире, встал и запел айкару вместе с Ачуаром:

— …ку-пи нове-ейшую реа-альность в «Фа-абрике реа-ально-стей»…

В сознание Ачуара хлынул поток образов. Он понял, что спел хорошо, и старейшины ясно увидели образы другого мира.

— Но что означают эти видения? — удивился вождь.

Ачуар начал было объяснять, но быстро осознал, что его слов не поймут. И он сказал просто:

— Люди из другого мира — могущественные шаманы. У них есть вещи, которые порождают магические видения, но их видения пусты и мертвы. Мы должны научить их пользоваться такими вещами правильно. А они в ответ научат нас, как выжить, пока наш общий мир меняется.

Вождь встал.

— Ты видел много странного, — обратился он к Ачуару. — Ты остался храбрым, несмотря на страх, и твои поступки принесли надежду на будущее. Но Ачуар не может вернуться в племя. Юноша Ачуар был изгнан навсегда. Он мертв… Если ты хочешь заново родиться в нашем племени, то должен выбрать для себя новое имя.

Ачуар на секунду задумался.

— Я хочу, чтобы меня звали Рид, — сказал он.

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

Дмитрий Фионов

ЕСТЬ ВАКАНСИЯ ЧАРОДЕЯ

О компьютерных играх мы писали неоднократно. Но в последнее время у них появился серьезный конкурент. Точнее, во всем мире он хорошо известен, однако в Россию пришел не так давно. О нем и пойдет речь в этой статье.

Даже если вы не игрок, но увлекаетесь фантастикой, то наверняка слышали аббревиатуру D&D. Это фэнтезийная ролевая игра «Dungeons & Dragons» («Подземелья и Драконы»), выпущенная компанией «TSR, Inc.» еще в 1974 году. Именно она и привела к созданию мультимиллионной индустрии ролевых игр — как на бумаге, так и в компьютере. К сведению: на сегодняшний день «Dungeons & Dragons» переведена более чем на 10 языков и продается в 50 странах.

Но в начале 90-х годов индустрию RPG (ролевых игр) охватил кризис. Требовалось нечто качественно новое, и на свет появилось творение нью-йоркского математика Ричарда Гарфилда. В 1993 году миру была явлена игра «Magic: The Gathering» (MTG), основавшая новый жанр — Collectible Card Game (CCG), то есть жанр коллекционных карточных игр. Сам термин не очень гладко звучит на русском языке, зато весьма понятно раскрывает суть игр, в которых каждый участник может собрать свою неповторимую колоду из большого ассортимента доступных карт и использовать ее для игры с другими.

С той поры «Magic: The Gathering» распространилась по всему миру. Сейчас карты MTG выпускаются на 9 языках, в нее играют более семи миллионов человек по всему миру. В одной только DCI, официальной лиге игроков в MTG, зарегистрировано свыше 500 000 человек.

Что же представляет собой это явление, захватывающее мир со скоростью звука и привлекающее в свои ряды все новых и новых последователей?

В MTG каждый игрок предстает могущественным чародеем. Свою силу он черпает из пяти источников маны — карт разного цвета, называемых землями. Белая магия приходит с равнин, зеленая природная магия — из лесов, красную магию разрушения дают горы, магию разума даруют острова, а черная таится в мрачных болотах. Чем больше земель доступно игроку, тем более мощные заклинания может он применять. Все остальные заклинания стоят некоторого количества маны, которую игрок получает путем поворота нужного количества земель (карты просто поворачиваются на 90 градусов вправо). Цена применения каждого заклинания показана в правом верхнем углу карты.

Второй тип карт — существа: они могут атаковать соперника или защищать хозяина. (Есть и карты колдовства, представляющие собой мощные заклинания, которые могут применяться только во время своего хода (в отличие от мгновенных заклинаний — их разрешено использовать даже во время хода противника). Эти два типа карт имеют одноразовый эффект, а вот карты-заклятья постоянно воздействуют на игру, пока не будут уничтожены. Артефакты и сущест-ва-артефакты — это магические предметы, не имеющие цвета, то есть доступные для всех пяти начал магии.

Половина удовольствия от игры в MTG связана с построением собственных колод: игрок может выбрать понравившиеся карты из нескольких тысяч. Все карты обладают различными эффектами, открывая неограниченные возможности для участника. Однозначно выигрышных стратегий не существует. Есть и ограничения: в колоде может быть не более четырех копий одной и той же карты (не считая базовых земель), а каждая колода должна содержать не меньше шестидесяти карт.

Игроки ходят по очереди, и каждый ход представляет собой достаточно сложную структуру. Вообще, правила «Magic: The Gathering» — это весьма солидный «документ», где подробно прописано, что, как и когда может случиться. Недаром существуют даже специальные судьи, от которых требуется доскональное знание правил. Судьям присваивают так называемые судейские уровни по результатам тестирования. Сам по себе тест состоит из вопросов по поводу различных запутанных игровых ситуаций.

Судья необходим для проведения санкционированных лигой DCI (Duelist Convocation International) турниров. После их завершения результаты отправляются в лигу, где обработают и обсчитают рейтинг каждого участника. Любой игрок получает свой уникальный DCI-номер. В дальнейшем он сможет следить за изменениями своего рейтинга в интернете.

Лига DCI — очень большая организация, которая занимается координацией турнирной активности, сертификацией судей и проведением самих турниров, от местных до Мировых Чемпионатов. Для каждого чародея, увлеченного турнирными выступлениями, мечта попасть на Мировой Чемпионат является самой заветной. Ведь Мировой Чемпионат — строго пригласительный турнир, на него нельзя просто прийти и поиграть. Целый год по всему миру проводятся региональные и национальные турниры, их победители и получают приглашения на Мировой Чемпионат. К слову сказать, победитель проходившего в Торонто Чемпионата Мира 2001 года получил чек на 35 000 долларов.

Увидев несомненный успех игры, конкуренты «Wizards of the Coast» — компании, выпустившей MTG — один за другим начали перекладывать ролевые системы на карточный вариант. Так, компания «TSR» переложила свою AD&D («Advanced Dungeons & Dragons») в карточный вариант «Spellfire. Master of Magic». Разработчики «GURPS» выпустили игру «Illuminati. New World Order». Да и сама «Wizards of the Coast» не переставала изобретать. За MTG последовали «Netrunner», основанный на киберпанковской вселенной компании «R. Talsorian Games», «Battletech», была создана игра на основе произведения Дж. Р. Р. Толкина «Властелин Колец».

CCG стали настолько популярными, что вобрали в себя компьютерные игры, а позже наиболее популярные кинофильмы и телесериалы: например, «Babylon 5» фирмы «Precedence Publishing» или «Star Wars» компании «Decipher». Права на игру по «Звездным войнам» перешли к могущественной «Wizards of the Coast», и в мае должен выйти набор карт по мотивам «Эпизод 2: нашествие клонов». Нельзя не упомянуть игру «Рокетоп», выпускаемую все той же «Wizards of the Coast».

И совсем новое веяние — «Harry Potter». Эта карточная игра была выпущена на основе литературного произведения. Бум, охвативший Европу после выхода книг об английском мальчике, понятно, не мог пройти незамеченным мимо предпринимателей игровой индустрии…

Ну а что сами игроки находят в карточных играх?

Прежде всего — общение с живым человеком, а не с компьютером. Одно дело — победить заранее запрограммированный алгоритм компьютера и совсем другое — живого противника напротив тебя. Одно дело — пребывать в раздраженном одиночестве перед экраном монитора, ругаясь, что опять не дошел два уровня до конца, и иное — разговаривать во время игры, обсуждать, обмениваться репликами. К тому же поведение человека предсказать очень трудно, решение ситуации с тысячью вариантов через несколько секунд приведет компьютерный мозг к одному-единственному. Человек не сможет просчитать все варианты и даже среди найденных будет колебаться в выборе наилучшего, руководствуясь интуицией. Непредсказуемость поведения оппонента, постоянно меняющаяся обстановка, сложная психологическая борьба — вот ключевые аспекты успеха CCG.

К тому же не будем забывать, что CCG удовлетворяет и другую страсть — коллекционирование.

Есть немало увлеченных людей, которых не слишком интересует игровая сторона CCG — они с удовольствием коллекционируют карты. Ведь часто карты CCG являют собой маленькое произведение искусства, над созданием которого трудились известные художники и иллюстраторы. Цена некоторых оригинальных полотен, созданных для карт той или иной CCG, исчисляется десятками тысяч долларов. Да и стоимость некоторых карт соперничает с творениями иллюстраторов.

Быть может, в недалеком будущем мы увидим CCG в программе Олимпийских игр? Как знать… По крайней мере, растущая популярность CCG отнюдь не исключает такого варианта. Возникновение профессиональных игроков можно считать первой ласточкой. Не зря в Китае «Magic: The Gathering» официально, на государственном уровне признана интеллектуальным видом спорта. Ну а пока же мы можем играть и получать море удовольствия от захватывающего волшебного мира.

Великий стратег стал великим именно потому, что понял (а может быть, знал от рождения): выигрывает вовсе не тот, кто умеет играть по всем правилам; выигрывает тот, кто умеет отказаться в нужный момент от всех правил, навязать игре свои правила, неизвестные противнику, а когда понадобится — и от них.

А. и Б. Стругацкие. «Град обреченный».

Лиз Вильямс

КВАНТОВАЯ АНТРОПОЛОГИЯ

1. ГЕНРЕТ

Впервые я увидела призрака у берегов Эйл-Ай-Хейрат, где охотилась на ороф. Зимний день уже клонился к вечеру, хотя было еще светло. На языке у меня еще не остыл жаркий вкус птичьей крови, но это была всего лишь четвертая оро-фа за весь день. Однако птицы были жирные и увесистые, и мешок, куда я сложила тушки, чувствительно оттягивал плечо. Прежде чем повернуть домой, я рассыпала горсть бледных перьев на охотничьей тропе, отдавая своей добыче старинную дань уважения.

Вот почему я невольно вздрогнула от испуга, когда призрак вдруг явился передо мной, как тень, восставшая из снегов. Ведь я ничем не провинилась перед душами птиц и не заслужила преследования. Потом я заметила, что вид у призрака довольно глупый: похож на человека, но лишь наполовину, как будто бы его недоделали.

Он вытаращил глаза, словно прежде никогда не видел девушки, и начал глупо размахивать руками, издавая звуки, лишенные всякого смысла. На нем было надето толстое полупальто, на голове сидела низкая шляпа, под шляпой маячило бледное лицо: кожа нездоровая, плохая, совсем не такая, как моя.

Я чистокровная северянка, поэтому кожа у меня очень бледная, цвета легкого пепла. У призрака кожа казалась розоватой, цвета сырого мяса, которое стало загнивать. Глаза у него были черные, водянистые. Сосредоточившись, я послала вперед свои чувства, но, как и подозревала, не смогла его ощутить. Призрак не являлся частью этого мира, ему здесь было не место, поэтому я пошла своей дорогой.

Когда-то давно, как я слышала, схожие с ним создания появлялись на берегах наших северных озер. Но у меня были дела поважнее, чем якшаться с духами племени, отвергнутого этим миром, поэтому я ни разу не обернулась.

Я совсем позабыла о призраке, когда добралась до башни. Моя сестра Эррис с недовольным видом сидела подле огня.

— Я вижу, ты не слишком торопилась, — сказала она уксусным голосом.

Это был голос зависти. Уже несколько дней мою сестру бросало то в жар, то в озноб, ей являлись дурные видения. Все это могло предвещать водяную лихорадку, поэтому сатарач велела ей оставаться дома.

Эррис оказалась ужасной больной. Она жаловалась всем, кто давал себе труд ее выслушать, что несправедливо не пускать ее на снег, ведь все признаки недуга происходят только от спертого воздуха и жары, стоящей в башне. Она плакалась, что постоянно видит зловещие сны о своем возлюбленном Эттаре. Будто бы Эттар совсем один и блуждает в горах за Дерентзарой, где ущелья покрывает тонкий скользкий лед, а тамошние горцы охотятся на людей ради удовольствия.

Сатарач легко прикасалась ко лбу сестры своей ветхой ладонью с узловатыми пальцами. И опять объясняла Эррис, что она видит не вещие сны, а кошмары, порожденные ее внутренним жаром. Пока все это продолжалось, я ходила на охоту одна.

— Я вижу, у тебя достаточно сил, чтобы дуться?

— Достаточно, чтобы выйти на снег, — резко сказала Эррис, встряхнув головой. Ее длинные волосы взметнулись белоснежным вихрем, алмазно просияли в свете камина и снова упали на спину сестры. — Ну и как охота? Поймала что-нибудь?

— А ты как думала? Четыре орофы!

— Что ж, неплохо для тебя, — признала она сквозь зубы, сгорая от черной зависти.

— Ох, прекрати это, Эррис! На моем месте ты бы только и делала, что хвасталась!

— Орофу нетрудно убить в это время года, — как бы между прочим пробормотала она. — Птицы так тяжелеют, что просто не могут летать. А что ты с ними делала, Генрет? Набрасывала свое пальто на тех, что ковыляли в снегу вокруг тебя?

Я не стала отвечать на это оскорбление, но улыбнулась улыбкой превосходства, которая взбесила сестру. И ушла, чтобы ощипать добычу, оставив Эррис злиться у огня. Ощипывая птицу, я с тревогой размышляла о здоровье сестры, но ни разу не вспомнила о призраке.

2. ДЭНИЭЛ ОТТРИ

Говорят, лет сто или двести назад несколько экспедиций отправились к маленькой холодной планете, отсутствующей на галактической карте. Но никому не известно, что с ними произошло и долетели ли они вообще до Снежного Мира. То были времена экспансии в глубь Ядра, когда множество мелких суденышек в поисках старых легенд отважно бороздили просторы космического океана. Теперь такие экспедиции случаются нечасто и, уж конечно, готовятся неизмеримо тщательней. Самое первоклассное оборудование — это да, но плюс огромное количество бюрократических препон. Поиск затерявшихся колоний Земли всегда был овеян романтикой, но госчиновники из отделов по выдаче космовиз в любой из планетарных систем не славятся ни поэтичностью, ни особым человеколюбием.

Нам разрешили работать на Снежном Мире не более месяца. Мы получили санкции на предварительное обследование планеты и первый контакт с потомками колонистов, буде они обнаружатся. После чего нам следовало вернуться в миры Демесны, дабы представить свои соображения о дальнейшей работе на Снежном Мире вкупе с мотивированной заявкой на исследовательский грант.

Задачи нашей экспедиции представлялись мне довольно сложными. Особенно если учесть, что я был единственным антропологом на борту корабля. Всех прочих членов научной команды интересовали преимущественно образцы почвы и геологические формации, а если дело доходило до жизненных форм, то никак не выше плесени. Все они были типичными узколобыми представителями академических кругов.

Что до меня, то я с отличием закончил антропологическую стажировку, и на Снежном Мире мне предстояло наконец провести самостоятельное исследование. Увы, я постоянно чувствовал, что команда не принимает меня всерьез. Проблема состояла даже не в том, что у каждого свой собственный предмет исследования, мы попросту разговаривали на разных языках. В конце концов, все они имели дело с обычным миром, материальным и эмпирическим, в то время как я оперировал фундаментальными постулатами социальных взаимодействий.

— И на каких конкретных предпосылках базируется твоя наука? — скептически вопросил Валь Реттино. — Что принципы квантовой физики приложимы к человеческому обществу? Что ты способен изменить происходящее, то есть социальную ситуацию, только потому, что НАБЛЮДАЕШЬ, не принимая в ней реального участия? На мой взгляд, получается вроде того античного эксперимента, где необходимо заглянуть в коробку, чтобы узнать, подохла твоя кошка или еще нет. Я слышал, эта новая дисциплина считается маргинальной, не так ли? Что она основана, в сущности, на вере, замаскированной ложным применением классических принципов квантового мира?

Но я уже привык к подобным выпадам и научился скрывать свое раздражение под щитом объективности. Реттино развлекался, пытаясь поддеть меня, но я высокомерно произнес:

— Приятно, что вы правильно поняли азы моей науки, Валь. Мы, антропологи, действительно утверждаем, что акт наблюдения уже сам по себе воздействует на социальный контекст. И в особенности, если его осуществляет тренированный наблюдатель… Вроде меня. Вот почему необходимо соблюдать большую осторожность в исследованиях такого рода, каким я намереваюсь заниматься на Снежном Мире.

Тут я мог бы добавить, что по той же причине предпочитаю ограничить общение с коллегами по экспедиции. Но подумал, что Реттино наверняка обидится, и ничего не сказал.

Поэтому, когда я впервые спустился на планету в маленьком посадочном модуле, а навигационные системы нашего корабля, крутящегося на полярной орбите, внезапно вышли из строя, я воспринял это скорее как нежданный подарок судьбы, чем проклятие.

— Реттино говорит, что справится за неделю, — утешающим голосом сообщила мне по дальней связи Эллен Энг. Ее длинное чопорное лицо на экранчике окутывала вуаль беспорядочных статических разрядов, отчего она ужасно походила на монахиню среди звезд.

— А Валь действительно может все починить? — спросил я просто так, ничуть не беспокоясь.

— На самом деле это несложно, — сказала Эллен. — Но работа кропотливая и займет много времени. Реттино говорит, что нет повода для беспокойства. Сиди и жди, это все, что от тебя требуется.

(Сейчас, в один из редких моментов восстановления, я перечитал эти слова в своем полевом дневнике и вижу их горькую иронию. Эллен и Реттино меня не обманули. Починить навигационные системы оказалось несложно, хотя потребовалось куда больше времени, чем они полагали. Но я уже не думаю, что кто-то выдернет меня с планеты.)

3. ГЕНРЕТ

Эррис стала невыносимой. Она повсюду выискивала и находила предзнаменования, подтверждающие, что ее возлюбленный должен вернуться: в тенях на снегу, в небесном прочерке падающей звезды, в искрах, которые разлетались от пылающего в камине морского угля. Наконец Митра, наша сатарач, вышла из себя и велела ей прекратить эти глупые выдумки.

— Если ты увидишь истинное предзнаменование, Эррис, то сразу его узнаешь.

— Истинное? — закричала моя сестра. — А какие они бывают, истинные предзнаменования? — Она вцепилась в подлокотники кресла с такой силой, что прорвала ногтями плотную материю.

Сатарач неодобрительно поцокала и покачала головой.

— Это может быть особый знак в воздухе или кровавое пятно на притолоке. Возможно, это духи или призраки, они обычно присасываются к неприятностям, как речные пиявки. И будь так добра, Эррис, последи за своими руками! Разве тебе приходилось видеть, чтобы Ген-рет охала, рыдала и суетилась из-за какого-то бестолкового молодого мужчины? Почему ты не ведешь себя достойно, как это делает твоя сестра? Не понимаю, как двое из одного помета могут быть такими непохожими!

— Потому что у Генрет сердце из зимнего камня. Вот как! — злобно крикнула сестра, выбегая из комнаты. Я и сатарач кивнули друг другу и согласились, что Эррис переносит все это слишком тяжело.

Но через день, как ни странно, истинное предзнаменование и вправду объявилось. В форме призрака, которого я увидела на охотничьей тропе.

4. ДЭНИЭЛ ОТТРИ

Я НАШЕЛ ИХ!!! Такую запись я сделал в вахтенном журнале модуля, но правильнее будет сказать, что одна из них наткнулась на меня.

Я вышел тогда наружу, чтобы разбить на близлежащем озере лед и пополнить запас воды в своем модуле. Эллен и Реттино уверяли, что ремонт продвигается прекрасно, и мне не стоит ни о чем беспокоиться. Зная, что они обещали забрать меня с планеты через несколько дней, я решил, что надо извлечь из этого приключения все возможное. Поэтому, сделав записи в полевом блокноте и проверив сервисные механизмы модуля, я вышел в снег, чтобы прогуляться с канистрой к роднику.

Девушку я встретил на тропе.

Сначала я подумал, что мне просто почудилось, что я сложил ее облик из воздуха и теней: черная одежда, бледное лицо и волосы еще бледнее, глаза прозрачные и сверкают, как кусочки льда. Девушка несла на плече мешок, к ее пухлым губам прилипло светлое перышко. Она приоткрыла рот, как будто хотела что-то сказать, и я увидел кровь на ее зубах. Все было, словно в волшебной сказке…

Черная как вороново крыло.

Белая как снег.

Красная как кровь.

Но она взглянула на меня так, будто я олицетворял собой персональное оскорбление. Потом презрительно скользнула мимо и пошла вперед, не оглядываясь.

Я начал было звать ее, но вспомнил наконец о профессиональных обязанностях. Лучше поздно, чем никогда. Конечно, мне следовало бы поаккуратней оценить параметры нашей встречи. Девушка так ни разу и не оглянулась. Мне захотелось узнать, куда она направляется, и я пошел вслед за нею по тропе.

Через час я добрался до начала длинного заснеженного спуска, остановился и посмотрел вниз. Там, на берегу заледеневшего озера, стояла темная башня, над ее высокой конической кровлей спиралью завивался серый дымок. Стройная фигурка в черном медленно передвигалась по глубокому снегу, наконец дошла до башни и скрылась внутри.

Я мог бы спуститься вниз вслед за девушкой, однако уже смеркалось, а над пиками гор тяжело нависли снежные тучи. И я подумал, что лучше вернуться назад.

Весь следующий день без перерыва валил густой снег. Но проснувшись наутро, я увидел бледный солнечный свет и чистое небо — голубоватое, словно разжиженное водой. Сегодня, сказал я себе. Сегодня я разыщу эту девушку и вступлю с ней в первый контакт по всем правилам. Привязав к ногам снегоступы, я вышел на тропу, почти неразличимую под снегом, и решительно двинулся вперед. Как хорошо, что этот мир не только снежный и ледяной, но еще и ветреный, что напоминает мне родную планету.

Когда я приблизился к башне, то увидел, что ее сложили из черного глазурованного кирпича. Башня казалась мощной и одновременно легкой. Глазурь полнилась солнечным светом, который отражало на нее огромное снежное поле, и это придавало постройке какой-то странный, нематериальный вид. Двустворчатая входная дверь была сделана из металла, на ней искусно выгравировали изображения диковинных птиц и зверей. Взглянув наверх, я заметил окна, затянутые, как мне показалось, вощеной бумагой. Подле одной стены стоял большой седловидный камень, но его предназначение осталось загадкой. Я уселся на этот камень, чтобы включить и настроить переносной переводчик, но меня почти сразу отвлекли.

Металлическая дверь отворилась, створки ее повернулись плавно и бесшумно на смазанных маслом шарнирах. Из башни вышли две молодые женщины, и одной из них была та девушка, которую я встретил в горах. Согласно принципам первого контакта, гораздо предпочтительнее, чтобы субъекты исследования сами заметили меня, поэтому я сидел тихо и молчал.

Девушка затворила дверь и наклонилась, затягивая потуже шнуровку на высоком ботинке. Распрямившись, она бросила взгляд в мою сторону и на мгновение замерла. Потом нахмурилась и сказала что-то своей компаньонке, очень слитно и быстро. Переводчик тихонечко заурчал, приступив к анализу речи, а я встал и сделал шаг вперед, приветливо улыбаясь. Обе женщины снова взглянули на меня, но с таким безразличием, словно я значил ничуть не больше того камня, на котором сидел. Потом отвернулись и пошли прочь, а я настолько растерялся, что нарушил профессиональные принципы.

— Постойте! Подождите! — закричал я, прекрасно зная, что меня не понимают, но надеясь все-таки заставить их заговорить. Мне требовались речевые образцы, как можно больше, чтобы переводчик мог поработать над словарем, но девушки не обращали на меня ни малейшего внимания. Я, разумеется, последовал за ними и взобрался на низкую гряду, опоясывающую берег озера. Девушки посмотрели на гряду. Они просто не могли меня не увидеть, ведь я стоял на самом верху, на фоне неба, однако они спокойно проследовали дальше к озеру.

Я беспомощно наблюдал издалека, как они бросают длинную сеть, чтобы поймать красивых белых птиц, плавающих в полынье на мелководье. Они убивали птиц, перекусывая зубами шею. Способ настолько же жестокий, сколь и экономный, но у них этот жест выглядел естественным и даже грациозным. В такой момент каждая охотница напоминала красивую кошку, убивающую мышь.

Когда девушки убили трех птиц, они завернули их в сеть и направились назад к башне. На обратном пути они равнодушно прошли рядом со мной, оживленно болтая и посмеиваясь при этом, словно юные девы, гуляющие в Демесне по бульвару Ля Вард.

Я опять последовал за ними и дошел до самой башни. Моя знакомая опять помедлила у дверей, с досадой подтягивая надоевший ремешок, и я не упустил возможности воспользоваться этим шансом. Скользнув в открытую дверь, я очутился в холодном, сумрачном и тихом холле. Охотницы вошли следом за мной, но повели себя совсем не так, как мне мнилось. Перед ними в их собственном жилище стоял совершенно незнакомый мужчина и озирался по сторонам, а они просто взяли и обошли меня с двух сторон, как вода обтекает булыжник.

И что теперь прикажете делать с многоумными теориями идентичности й обсервации, интерференции и партиципации? Плевать на науку, подумал я. Пусть лучше они меня заметят! Я никогда не успокоюсь, покуда не выясню, почему на меня смотрят, как на ненужную вещь. Точнее, вообще не смотрят!

5. ГЕНРЕТ

— Разве я тебе не говорила? — сказала я Эррис, когда мы обнаружили призрака, который глупо расселся на стремянном камне, где я бы и не заметила его, однако он пошевелился. — И разве Митра не рассказывала тебе об истинном предзнаменовании? Ну вот, теперь ты его увидела. В форме духа. Ты прекратишь наконец оплакивать Эттара?

— Это еще не значит, что он живой, — упрямо пробурчала сестра, теребя свою серебряную косу. Я видела, что она полна решимости выжать все возможное, до последней капли, из своей воображаемой трагедии. Тем временем призрак последовал за нами к озеру, и я заметила, что он смотрит на нас сверху, стоя на гряде.

— Не обращай внимания, — предупредила я Эррис.

— Генрет, — сказала она задумчиво, когда мы поймали белого сераи. — А что такое призраки?

Моя сестра слишком редко соглашалась смириться с тем, что мне может быть известно нечто такое, чего не ведает она. Поэтому я с удовольствием поделилась с ней своими знаниями.

— Ну что ж, — сказала я. — Главная сущность любого призрака или духа состоит в том, что он представляет собой только воспоминание о жизни. Они оставили свои тела и потому уже не являются частью этого мира, в отличие от тебя и меня. Призраки больше не связаны с реальностью, как были связаны с ней, пока еще жили.

На лице Эррис появилось озадаченное выражение, поэтому я быстро добавила:

— Встань здесь, у этой скалы. А теперь скажи, что находится под землей?

— Железистый камень и пайтри, которая есть в кирпичах нашей башни, — ответила она без малейших колебаний. — Еще глубже много воды, а под ней кристаллический пласт хладокамня.

— Откуда ты знаешь?

Сестра удивленно моргнула.

— Я просто знаю и все.

— Конечно. У тебя такие способности, это и означает быть человеком. Но призраки, они совсем другие. Возьми хоть того, что сидел на стремянном камне: я не могла его почувствовать, я смогла лишь разглядеть его глазами.

— Ты его боишься, Генрет?

Я ответила не сразу. Действительно, этот призрак пугал меня, чистейшая правда, в которой я вынуждена была себе признаться.*Но я бы лучше умерла, чем призналась в таком своей сестре.

— С какой стати? — произнесла я наконец. — Это всего лишь пережиток личности и не может причинить нам физического вреда. И все-таки гораздо лучше не обращать на него внимания. Если показать призраку, что признаешь его присутствие, он может украсть у тебя кусочек души.

Я снова мельком заметила его, когда мы возвращались в башню. Наутро его уже не было.

6. ДЭНИЭЛ ОТТРИ

Я бродил по холодной башне, не встречая препятствий. На одной из лестничных площадок я наткнулся на других здешних обитателей, мужчину средних лет и престарелую женщину. Эти двое были заняты оживленной беседой, и глаза у них то вспыхивали, то гасли в тусклом свете, проникающем сквозь окно. Невзирая на исконно земное происхождение, они мало походили на настоящих людей.

Я ожидал, что при виде незнакомца в доме собеседники испугаются или оторопеют. А может, возмутятся или впадут в неистовый гнев. Однако они, как и девушки на озере, не обратили на меня никакого внимания. Столь невероятное поведение местных жителей совсем выбило меня из колеи. И одновременно разозлило, поэтому я громко произнес приветствие на своем родном языке. Старуха сделала пальцами небрежный жест, каким обычно отсылают прислугу, и они продолжили разговор как ни в чем не бывало.

Ладно, если меня в упор не видят, то нечего и стесняться. Я включил переводчик на запись и стал дожидаться, когда он наберет речевой массив, достаточный для анализа. Мне было неуютно стоять вот так, на чужой лестнице с жужжащей коробочкой транслятора в руке, в чьем-то чужом доме на абсолютно чужой планете. Почему они не желают признавать мое существование?

Подавляющая часть знаний, которыми я был набит до отказа, относилась к непреложным правилам контакта и проблемам, которые могут возникнуть в его процессе, но я никогда даже не предполагал, что внезапно окажусь невидимкой. И еще кое-что изрядно меня беспокоило: пресловутый эффект наблюдателя. Каким образом мое присутствие может повлиять на этих людей, даже если они намеренно меня не замечают? И какие социальные тенденции я мог разрушить благодаря чересчур пристальному наблюдению?

Невзирая на оказанный мне обескураживающий прием, я все-таки испытывал возбуждение. Как только разберусь со здешним языком, сказал я себе, то сумею разработать новые, эффективные подходы. Вполне вероятно, что в здешнем обществе существует некое ритуальное приветствие, без которого эти люди не могут меня принять. А возможно, я чем-то неумышленно их оскорбил (такое довольно часто случается при работе с отсталыми культурами), но тогда я смогу объясниться и принести все подобающие случаю извинения.

Наконец субъекты моего пристального наблюдения закончили беседу и разошлись. Минут через двадцать переводчик сыграл музыкальную фразу, которая означала, что первая стадия анализа успешно завершена. Транслятору удалось связать записанные речевые образцы с двумя древними земными языками. Окрыленный этим успехом, я бегом спустился по лестнице, чтобы отыскать свою девушку из сказки. В конце концов я обнаружил ее на кухне, где она потрошила птицу быстрыми, уверенными взмахами ножа.

— Счастлив приветствовать вас, мадам! — сказал я ей с помощью транслятора. — И позвольте мне сразу принести мои искренние извинения, если я по неведению причинил вам какую-то обиду.

Девушка нахмурилась и подняла глаза. Бросила беглый взгляд на стену за моей спиной, словно перед ней не человек, а чистый воздух, и вернулась к своей работе.

— Я прибыл сюда недавно, мадам. Простите меня, если я обратился к вам не так, как положено! Но, возможно, вы окажете мне небольшую любезность? Будьте так добры, мадам! Объясните, пожалуйста, что и как мне надо делать.

На сей раз она даже не побеспокоилась поднять глаза, и должен признать, что это меня взбесило. Я шагнул вперед и положил руку ей на плечо. Поступок крайне идиотский, поскольку у девушки был нож, с которым она великолепно управлялась, но тогда я об этом не думал. Ничего, однако, не произошло. Не последовало ни слез, ни возмущения, ни страха. Она просто стряхнула мою ладонь с плеча, как кошка дергает ухом, отгоняя надоедливое насекомое. И вскрыла новую тушку птицы одним расчетливым ударом ножа.

В этот момент рухнули абсолютно все мои принципы. Я на коленях умолял ее поговорить со мной, я унижался, я чуть ли не плакал навзрыд, пока несообразность происходящего внезапно не дошла до меня… Я, Дэниэл Оттри, подающий большие надежды дипломированный антрополог, неприлично буйствую на чужой инопланетной кухне, безуспешно пытаясь привлечь к себе внимание красивой молодой женщины, которая при этом не выказывает ни единой из типичного набора реакций, каковые по всем правилам следовало бы ожидать в описанной ситуации!

Когда девушка выпотрошила всех птиц, она обмыла тушки и уложила их в деревянный короб со льдом. Губы ее были плотно сжаты, возможно, от раздражения. Покончив с делом, она повернулась ко мне спиной и ушла.

7. ГЕНРЕТ

Только тогда, когда призрак опять появился, лепеча, как недельный младенец, до меня наконец дошло, что же на самом деле происходит. Митра сказала, что этот призрак являет собой предзнаменование касательно Эттара. Но если дух ведет себя так настойчиво, то Эттар, должно быть, в смертельной опасности, если уже не погиб.

Я чувствовала себя ужасно виноватой за все свои язвительные слова. Надо было разыскать Эррис. Пускай она не блещет умом, но все-таки она моя родная сестра, и я знала, что Эррис очень привязана к своему возлюбленному. Если я неправильно оценила ситуацию и Эттар действительно в большой беде… Что ж, я вряд ли смогу что-нибудь для него сделать, ведь у меня нет опыта в таких делах. Но этот опыт есть у сатарач. Я нашла Митру в ее травяной комнате над тлеющей жаровней и рассказала ей о призраке. Это ее не порадовало.

— Возможно, ты права, Генрет, — сказала она. — Но я хочу, чтобы ты держалась подальше от этого духа. Похоже, что это тебя он преследует, желая забрать твою душу. Тебе нельзя разговаривать с ним, ты не должна даже смотреть на него.

— Но разве нам не следует его допросить? Выяснить, что ему известно об Эттаре?

— Я сама займусь этим. А ты выйди отсюда и жди.

Мне очень хотелось остаться и посмотреть, но спорить со старшими означает оказывать неуважение. И кроме того, я знала из прошлого опыта, что Митра все равно мне откажет. Поэтому я неохотно покинула травяную комнату и села дожидаться снаружи, наблюдая за струйками дыма, выползающими из-под двери. Прошел целый час или даже больше, прежде чем дверь отворилась.

— Призрак не пожелал появиться, — сказала Митра. — Я уже испробовала все, что могла. — Вид у нее был крайне недовольный.

— Может, этот дух придет на мой вызов?

— У тебя нет нужных навыков, — жестко отрезала сатарач. Но потом добавила более мягким тоном: — Я не хочу сказать, что ты не способна приобрести такие навыки, как раз наоборот. Возможно, этот случай с призраком — важный знак, указывающий, что тебе суждено меня заменить. Я буду только рада, Генрет. Но обучение сатарач длится очень долго, тебе следует об этом знать.

— А что мне сейчас надо делать с этим призраком?

— Я уже сказала тебе. Не обращай внимания.

— Но мы не можем позволить Эттару умереть!

— Прежде всего, мы точно не знаем, что означает это странное предзнаменование. Ты готова отправиться на поиски Эттара? Готова посрамить духа?

Митра пристально посмотрела на меня, и я тут же поняла, что надо делать. Не теряя ни минуты, я помчалась в свою комнату и сняла со стены свой боевой меч. Потом оделась потеплее, сунула меч в ножны и закинула за спину, спрятала в голенище нож с черной рукоятью, схватила свой лучший зимний плащ и сбежала по лестнице в холл. Там я увидела Эррис, которая выглядела слишком бледной, но лицо у нее было решительное.

— Не волнуйся, — сказала я ей, — мы отыщем Эттара. Клянусь, что не дам себе отдыха, пока не найду его!

Едва клятва слетела у меня с языка, как входная дверь отворилась. На пороге, озаренный солнечным светом и с глупой улыбкой на лице, стоял сам Эттар.

Мы с Эррис уставились на него, словно парочка оглушенных мешками ороф. Оценив эффект своего появления, Эттар улыбнулся нам еще шире. Я не могла вымолвить ни словечка.

— Ну? — сказал он наконец с нетерпением, и его дурацкая улыбка слегка увяла. — Разве вы не рады видеть меня?

Эррис с писком бросилась к нему в объятия. Подождав, пока они закончат целоваться и обниматься, я произнесла очень слабым голосом:

— Эттар… у тебя все в порядке?

— Конечно. — Он был явно удивлен. — А что такое?

— Мы думали, ты заблудился и попал в беду, — пробормотала я сквозь стиснутые зубы.

— Кто, я?! Какие глупости! Поездка прошла на редкость удачно. Однако приятно услышать, что вы обе за меня беспокоились. — Он снова обнял мою сестру и расплылся в своей дурацкой улыбке. — А я-то думал, ты терпеть меня не можешь, Генрет.

— Я рада, что ты жив и здоров, — спокойно сказала я Эттару, хотя больше всего мне хотелось его ударить. Потом поплелась по лестнице наверх, в свою комнату, сняла с себя теплую одежду и повесила меч на его обычное место на стене. Обернувшись, я увидела, что в дверях стоит Митра.

— Эттар…

— …вернулся. И теперь мы знаем точно, что призрак ввел нас в заблуждение. Он явился сюда, чтобы похитить твою душу, Генрет.

8. ДЭНИЭЛ ОТТРИ

Я пробовал завязать разговор с другими людьми, которых встретил в башне, даже дергал иногда кого-то из них за рукав, но без всякого результата. Все они проходили мимо или отворачивались от меня, бормоча себе под нос слова, которые мой транслятор не умел перевести. Изумительная, уникальная с научной точки зрения ситуация, но, к сожалению, она дурно влияла на меня. Я ощущал себя ничтожеством, почти пустым местом. На корабле, по крайней мере, команда меня замечала. Я уже начал с определенной ностальгией вспоминать свои вечные споры с Реттино.

Усталый и сбитый с толку, я решил вернуться в посадочный модуль, чтобы записать впечатления. Правда, я прихватил с собой электронный дневник, однако в модуле я мог бы заняться делом в относительной безопасности. Не знаю почему, но обитатели этой башни постепенно стали внушать мне смутное чувство ужаса.

Однако, когда я подошел к высокой двери, которая вела наружу, и попытался ее открыть, она оказалась заперта. Должно быть, на ночь. Сколько я ни толкался, сколько ни тряс и ни дергал створки, крепкие замки устояли, и дверь не поддалась.

В итоге я очутился в ловушке, слегка испуганный и очень сильно раздраженный. Подумав, я поднялся на чердак, куда здешние, казалось, почти не заходили, и выудил из кармана портативный коммуникатор. На худой конец, я мог хотя бы побеседовать с командой. За день, проведенный с обитателями башни, у меня сформировалась жуткая потребность поговорить с кем угодно, лишь бы поговорить.

Но связаться с кораблем мне не удалось. Связь была блокирована. Я потребовал у коммуникатора объяснений и получил ответ: СИГНАЛ НЕ ПРОХОДИТ. ПРЕПЯТСТВУЮТ ЛОКАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ. ВЕРОЯТНАЯ ПРИЧИНА: СОСТАВ ОКРУЖАЮЩЕГО МАТЕРИАЛА. Что-то такое оказалось в блестящих черных кирпичах, некая проклятая субстанция. Я даже наполовину высунулся из окна, но это все равно не сработало. Глаза у меня начали слезиться от резкого холодного ветра. Я взглянул на снег у подножья башни, потом на собственную руку, сжимающую коммуникатор: на миг она показалась мне странно размытой, почти нематериальной. Я закрыл окно и протер глаза. Больше ничего не оставалось, кроме как печально присесть на какой-то старый топчан и покорно дожидаться рассвета.

9. ГЕНРЕТ

Мы должны, как объявила Митра, изгнать этого призрака, которого все семейство видело в доме весь день. Меня он больше не побеспокоил, но Митра сказала, что дух просто тянет время, раз уж ему не удалось сразу выманить меня наружу, на снег. От этих слов мне стало зябко и неуютно. Я ничего не знала о процедуре экзорцизма, поэтому Митра просветила меня.

Чтобы изгнать призрака из дома, мы должны все вместе собраться в главном холле и с помощью особых песнопений и трав силой воли отнять у него существование. К экзорцизму мы должны приступить с рассветом, потому что вуаль, отделяющая этот мир от потустороннего, на рассвете особенно тонка.

Мое семейство было не в восторге от того, что придется вставать так рано, но, что сделать это необходимо, согласились все. Эррис невероятно упивалась своим воображаемым превосходством, объясняя, что духа ко мне привлекли порочные изъяны моего чудовищного характера. Генрет слишком надменна, сказала моя сестра, и чересчур горда.

Я не взяла на себя труд опровергать ее смехотворные обвинения. Но что правда, то правда, само присутствие призрака одновременно унижало и оскорбляло меня. Я очень плохо спала этой ночью, ожидая рассвета.

Наконец я встала, отворила окно и увидела над горным хребтом бледную полоску утреннего света. В этот момент в дверь постучала Митра, призывая не мешкая спуститься вниз. Вскоре все семейство сгрудилось в главном холле, в полном молчании. Митра разожгла жаровню, бросила в нее щепотку едко пахнущих трав и жестами приказала нам сесть вокруг и взяться за руки. И это было все, что нам телесно полагалось сделать.

Для экзорцизма требуется не столько умение, сколько совершенная умственная концентрация, так сказала сатарач. Любым способом, но мы обязаны не думать о призраке, ведь человеческое внимание притягивает нежить, как горящая лампа мошкару. Мы должны опустошить свой разум, чтобы духу нечем было поживиться, и поддерживать себя в таком состоянии, пока Митра окончательно не уверится, что призрак исчез и не вернется назад.

Я сидела между Эррис и Эттаром, держа их за руки, и изо всех сил старалась думать о чем угодно, кроме духов.

10. ДЭНИЭЛ ОТТРИ

Должно быть, я все-таки уснул на этом топчане, потому что, когда открыл глаза, было уже светло. Все мое тело, руки и ноги ужасно промерзли и занемели. Я поднес ладони ко рту, чтобы согреть их дыханием, и вскрикнул от ужаса: мои руки стали прозрачными. Я легко разглядел сквозь ладони пестрые узоры на циновке, лежащей на полу. Пока я пребывал в оцепенении, нормальная плоть у меня на глазах постепенно восстановилась.

Трюки истощенного мозга, с облегчением сказал я себе, по причине сильной усталости, холода и голода. Следовало срочно покинуть это негостеприимное место и укрыться в надежном посадочном модуле. Я быстро встал и подошел к двери, но когда протянул руку, чтобы открыть ее, моя рука начала бледнеть и растворяться. С ужасом я узрел филенку двери сквозь рукав.

Каким-то невероятным, никем не предусмотренным образом я превращался в подлинного невидимку. В панике я ухватился за мысли об оптической иллюзии, о странных фокусах, которые способны выкинуть многократно отраженные световые лучи. Чтобы выйти отсюда, мне достаточно лишь отворить дверь и…

11. ГЕНРЕТ

Под воздействием травяных курений, которые распространяла тлеющая жаровня, я впала в удивительное состояние, подобное трансу, и однако все видела и слышала. Я увидела, что сатарач вернулась в главный холл, улыбаясь, и подняла голову, чтобы спросить у нее о… Нет, мне нельзя даже думать об этом. Я сконцентрировалась на теплых пальцах Эррис и сжала их покрепче.

И вскоре уже ничто не имело ни малейшего значения, кроме гулкого молчания в моей голове.

12. ДЭНИЭЛ ОТТРИ

…И я по-прежнему стоял в чердачной комнате перед закрытой дверью. Мои руки снова стали видимыми. Красный луч заката падал наискосок на узорчатую циновку. Я глубоко, со всхлипом втянул в себя холодный воздух…

А потом не стало ничего.

Уже три дня, как я в этой чердачной комнате, то выпадаю из этого мира, то возвращаюсь назад. В краткие периоды восстановления я кое-что успел записать в своем полевом дневнике. На тот маловероятный случай, что кто-нибудь когда-нибудь его найдет. Большая часть этих записок представляет собой интуитивные, фактически не подтвержденные антропологические спекуляции, которые затрагивают базисные принципы моей науки.

Квантовая антропология, как известно, постулирует и рассматривает эффекты, каковые сам факт наблюдения оказывает на субъектов наблюдения. Но вот как насчет самого наблюдателя? С ним-то что происходит в итоге наблюдения? Или что происходит в том случае, если наблюдение не удалось осуществить?

Иногда мне кажется, что я сошел с ума, но временами… Я думаю, что обитатели башни каким-то образом то открывают, то закрывают вместилище реальности. Вот почему я мерцаю где-то на границе возможного, в зависимости от того, усиливается или слабеет их внимание ко мне. Но может быть и так, что моя непоколебимая вера в квантовые принципы антропологии буквально вынуждает меня свести свои функции на Снежном Мире к полному нулю. Ввиду их совершенной бесполезности.

В любом случае я уверен: если даже спасатели с корабля и прилетят за мной, им некого будет уже спасать.

На чердаке есть настенное зеркало. Всякий раз, когда я возвращаюсь в реальность, я снова подбегаю к нему и заглядываю в стекло, отражающее переменчивый свет. Иногда в глубине зазеркалья появляется испуганное лицо, иногда мелькает тень или неясный призрак.

Но вскоре там не будет ничего.

Перевела с английского Людмила ЩЕКОТОВА

Р. А. Лафферти

ДЫРА НА УГЛУ

Этим вечером Гомер Хуз вернулся домой, в привычный уютный круг, куда входили: пес неизвестной породы, считавшийся его личным другом; прекрасный дом, где всегда царила веселая суматоха; любящая и непредсказуемая жена; и, наконец, пятеро детей — идеальное количество (еще четверо было бы чересчур много, минус четверо — чересчур мало). При виде хозяина пес в ужасе взвыл и ощетинился дикобразом. Потом все же уловил запах Гомера и, узнав его, стал лизать пятки, грызть пальцы и всячески выражать радость по случаю появления главы семьи. Хороший песик, хоть и дурак. Впрочем, кому нужны умные?!

Гомер немного замешкался с дверной ручкой. Далеко не во всех книгах имеются описания подобных устройств, знаете ли, а у него к тому же сегодня было некое странное ощущение то ли потерянности, то ли растерянности… короче говоря, состояние, именуемое «не в своей тарелке». Но он разобрался в чем дело (если не получается тянуть, следует повернуть) и открыл дверь.

— Ты не забыл принести то, о чем я просила, Гомер? — осведомилась любящая жена Реджина.

— Что именно ты просила принести меня этим утром, о быстровыпекаемый черничный бисквит моего сердца? — поинтересовался Гомер.

— Если бы я помнила, сформулировала бы вопрос иначе, — пояснила любящая жена. — Но знаю, что точно просила тебя о чем-то, о забродивший кетчуп моей души. Гомер! Взгляни на меня, Гомер! Да ты на себя не похож! НЕ ПОХОЖ! Ты не мой Гомер! На помощь! В мой дом забралось чудовище! Помогите! А-а-а!

— До чего же приятно быть женатым на женщине, которая тебя не понимает, — объявил Гомер, ласково обнимая Реджину и бросая на пол. Не успела несчастная опомниться, как он придавил жену к ковру огромными ласковыми копытами и начал (так, по крайней мере, казалось со стороны) ее пожирать.

— Где ты раздобыла этого монстра, мама? — удивился вошедший сын Роберт. — И почему он запихнул твою голову себе в пасть? Можно я возьму на кухне яблоко? Он что, убивает тебя, ма?

— Ай-ай, — ответила мама Реджина. — Одно яблоко, Роберт, не больше, с тебя хватит… Да, думаю, он решил меня съесть.

Сын Роберт взял яблоко и выбежал во двор.

— Привет, папа, что это ты делаешь с мамой? — удивилась вошедшая дочь Орегона. Ей уже исполнилось четырнадцать, правда, для своего возраста она была ужасно глупа. — Похоже, ты задумал ее убить. А мне всегда казалось, что прежде чем проглотить человека, с него сначала сдирают кожу. Ой! Да ты совсем не папа, верно ведь? Ка-кое-то чудище. Я сначала приняла тебя за папу. Выглядишь совсем как он, если не считать того, как ты выглядишь.

— Ай-ай, — сообщила мама Реджина сильно приглушенным голосом.

Ничего не скажешь, в этом доме умели повеселиться.

Этим вечером Гомер Хуз вернулся домой, в привычный уютный круг, куда входили: п. н. п.; п. д.; л. и н. ж.; п. д. (еще четверо было бы чересчур много).

Собака приветливо виляла хвостом и ластилась. Сын Роберт жевал сердцевинку яблока на переднем газоне.

— Привет, Роберт. Что сегодня нового?

— Ничего, папа. Здесь вечно такая скукотища. Ах, да, в доме монстр. Чем-то на тебя смахивает. Пожирает заживо маму.

— Пожирает заживо, говоришь? Как это? — расспрашивал Гомер.

— Уже заглотил ее голову.

— Смешно, Роберт, ничего не скажешь, здорово смешно, — похвалил Гомер, входя в дом.

Одного у деточек Хуз не отнимешь: они по большей части режут правду-матку в глаза. В доме действительно оказался монстр! И он действительно пожирал жену Реджину. И это не было обычным вечерним развлечением. Тут что-то посерьезнее.

Гомер-человек был сильным и проворным парнем. Он набросился на чудовище, молотя его кулаками и пустив в ход приемы дзюдо. Монстр оставил женщину и двинулся на мужчину.

— Чего тебе, безмозглый монстр? — рявкнул он. — Если ты разносчик, то и входи через задние двери! И нечего тут кулачищами размахивать! Реджина, может, ты знаешь, кто этот осел?

— Ничего позабавились, верно? — пропыхтела розовая довольная Реджина, поднимаясь с пола. — Ты о нем? Господи, Гомер, ведь это мой муж… Но как это может быть, если ты уже дома?! Теперь все так смешалось, что я в толк не возьму, который из вас мой Гомер!

— Бестолковая чокнутая курица! Хочешь сказать, что я похож на него? — возопил Гомер-чудище, едва не лопаясь от злости.

— Голова кругом идет, — простонал Гомер-человек. — Бред какой-то! В мозгах мутится! Реджина! Немедленно изгони этот кошмар, раз уж умудрилась его вызвать!.. Так я и знал! Говорил же тебе, не стоило совать нос в эту книгу!

— Послушай-ка, мистер замороченные мозги, — накинулась Реджина на Гомера-человека. — Сначала научись целоваться, как он, прежде чем указывать, кого и откуда изгонять! Все, о чем я прошу: немного внимания и любви, а этого в книге не найдешь!

— Но как мы узнаем, который из них папа? Их не отличить, — зазвенели колокольчиками впорхнувшие в комнату дочери Клара-Белл, Анна-Белл и Моди-Белл.

— Адские кузнечики! — взревел Гомер-человек. — Как они узнают, видите ли! Да у него кожа зеленая!

— А что плохого в зеленой коже, если, разумеется, ее вовремя чистить и смазывать? — парировала Реджина.

— У него вместо рук — щупальца! — настаивал Гомер-человек.

— Да неужели? — пропела Реджина.

— Но как мы узнаем, который тут папа, если их не отличить? — хором заныли все пятеро детишек.

— Уверен, старина, есть какое-то простое объяснение, — заметил Гомер-чудовище. — Будь я на твоем месте, Гомер… а сейчас не совсем ясно, на твоем я месте или нет, то наверняка отправился бы к доктору. Вряд ли стоит идти обоим, раз у нас одна проблема на двоих. Есть у меня один неплохой специалист…

Он что-то начертил на листочке бумаги.

— Это его имя и адрес.

— Я с ним знаком, — удивился Гомер-человек. — А откуда ты его знаешь? Он все же не ветеринар. Реджина, я иду к доктору, попробую разобраться, что творится со мной… или с тобой. Постарайся к моему приходу загнать этот кошмар в тот угол подсознания, откуда он появился.

— Спроси доктора, стоит ли мне дальше принимать те розовые таблетки, — велела Реджина.

— Я не к нему иду, а к лекарю по мозгам.

— Тогда спроси, долго ли еще я должна видеть приятные сны. Надоели досмерти. Я хочу вернуться к своим прежним. Погоди, Гомер, оставь перед уходом семена кориандра, — велела Реджина, вынимая пакетик из его кармана. — Ты и в самом деле не забыл их купить. Не то, что мой другой Гомер.

— Разумеется, — кивнул Гомер-чудовище. — И немудрено, если ты сама не вспомнила, что велела мне принести.

— Я скоро вернусь, — пообещал Гомер-человек. — Доктор живет на углу. А ты, парень, держи свои планктоносгребательные полипы подальше от моей жены.

Дошагав до угла улицы, где располагался дом доктора Корта, Гомер Хуз постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Доктор оказался на месте, правда, вид у него был несколько отрешенный.

— У меня проблема, доктор Корт, — начал Гомер-человек. — Пришел домой сегодня вечером и увидел, как монстр поедает мою жену… так я сначала подумал.

— Да, знаю, — рассеянно обронил доктор Корт. — Гомер, нам просто необходимо заделать эту дыру на углу.

— Я не знаю ни о какой дыре!.. Оказалось, что этот тип вовсе не глотает мою жену заживо, это у него такой способ выказывать любовь. Все твердят, что монстр — точная моя копия, но, доктор, у него зеленая кожа и щупальца. Когда мне показалось, что он и в самом деле на меня похож, я тут же побежал к вам разобраться, что тут неладно — то ли со мной, то ли с остальными.

— Ничем не могу помочь, Хуз. Я психолог, а не специалист по необычным явлениям. Единственное, что осталось — замуровать эту дыру на углу.

— Доктор, на углу нет никакой дыры.

— Я не про улицу, Гомер. Видите ли, я только что вернулся совершенно потрясенным. Ходил к психоаналитику, который лечит психоаналитиков. «Ко мне явилась целая дюжина людей с одной и той же историей, — сказал я ему. — Они приходят вечером домой и обнаруживают, что все изменилось: либо они сами, либо домашние. Или, когда они добираются до места, оказывается, что это место уже занято! Ими же самими! Что бы вы сделали, доктор Дибел, — спросил я его, — если бы к вам заявилась куча народа с одной и той же идиотской сказкой?» — «Не знаю, Корт, — ответил он. — Что мне делать, когда один пациент приходит десять раз с одной и той же идиотской историей? Десять раз в течение часа — и при этом сам называется доктором?.. Да-да, это вы и есть, — сказал он мне. — За последний час вы прибегали двенадцать раз с тем же вздором. Причем каждый раз вы смотритесь немного по-другому и каждый раз ведете себя так, словно мы месяц не виделись! Черт возьми, старик, да вы, должно быть, разминулись с собой, когда шли сюда! Или все же столкнулись нос к носу?» — «Так это был я? — ахнул я. — То-то мне подумалось, что прохожий кого-то напоминает… Да, вот так проблема, доктор Дибел! И что вы собираетесь предпринять?» — «Пойду к психоаналитику, который лечит психоаналитиков, которые лечат психоаналитиков, — решил он. — Он дока в своем деле». С этими словами доктор Дибел, можно сказать, вылетел из дома, а я вернулся к себе. Тут и вы подоспели. Но я вам ничем не могу помочь. Кстати, Гомер, нужно что-то срочно предпринять насчет этой дыры на углу.

— Никак не соображу, о чем вы толкуете, доктор, — заверил Гомер. — Так вы говорите… неужели здесь уже побывала целая толпа, и все с теми же жалобами?

— Да, буквально каждый житель этого квартала мелет одну и ту же чушь, если не считать… Именно каждый, за исключением старого двухголового Диогена! Гомер, клянусь: он, который знает все на свете, увяз в этом деле по самую макушку. Это он все подстроил! Вчера ночью я видел его на электрическом столбе, но ничего такого не заподозрил. Он обожает воровать электричество, прежде чем оно дойдет до его счетчика, и таким образом экономит кучу денег, ведь в его лаборатории тратится куча энергии! Но, оказывается, он проделал дыру на углу! Это его работа! Давайте скрутим его, приведем в ваш дом и заставим все исправить.

— Да уж, человек, знающий все, должен разбираться в дырах на углу. Но я, честное слово, не видел никакой дыры, когда шел сюда.

Человека-всезнайку звали Диогеном Понтифексом. И жил он как раз рядом с Гомером Хузом. Незваные гости нашли его на заднем дворе, где тот сражался со своей анакондой.

— Диоген, пойдем с нами к Гомеру, — настойчиво предложил доктор Корт. — У нас тут пара вопросов, которые могут даже вам оказаться не по зубам.

— Моя гордость задета! — пропел Диоген. — Когда психологи начинают практиковать свою психологию на тебе, нужно сдаваться. Минутку, я только прижму эту крошку.

Диоген провел захват головы, несколько раз ударил кулаком в челюсть твари, скрутил ее двойным замком, закрепил победу захватом на «ключ» и оставил, беспомощно извивающуюся и укрощенную, а сам последовал за Гомером и доктором.

— Привет, Гомер, — поздоровался он с Гомером-чудовищем, входя в дом. — Вижу, вас тут двое. Понимаю, это вас немного смущает.

— Доктор Корт, скажите, долго мне еще видеть приятные сны? — осведомилась жена Реджина. — До чего же они мне надоели! Хочу вернуться к старым ужастикам, от которых мороз по коже.

— Думаю, сегодня ночью вам это удастся, Реджина, — пообещал доктор Корт. — А пока я пытаюсь вызвать Диогена на откровенность. Пусть скажет, что тут творится. Уж ему-то наверняка это известно. И если вы пропустите первую часть, Диоген, насчет того, что все остальные ученые, по сравнению с вами, просто дети малые, это значительно ускорит дело. По-моему, перед нами один из ваших экспериментов, вроде… о, нет! Лучше не думать об этом. Расскажите лучше о дыре на углу и о том, что из нее лезет! Объясните, почему люди приходят домой два или три раза, а когда переступают порог, обнаруживают, что уже сидят за столом. Растолкуйте, как потрясающая воображение тварь через секунду становится такой знакомой, что ее не отличишь от хозяина дома. Дошло до того, что я не уверен, который из этих Гомеров приходил в мой офис полчаса назад и с кем я вернулся в этот дом. С одной стороны, они двойники, с другой — совсем нет.

— Мой Гомер всегда странновато выглядел, — вмешалась Реджина.

— Если руководствоваться визуальным наблюдением, они совершенно различны, — пояснил Диоген. — Но ведь никто не принимает во внимание визуальный показатель, разве что в первый момент. Наше восприятие персоны или вещи куда сложнее, и визуальный элемент занимает в нем весьма малое место. Итак, один из них Гомер в гештальте-два, а другой — в гештальте-девять. И не делайте глупости: не воображайте, что это одна и та же личность.

— Господи, сохрани и помилуй! — взмолился Гомер-человек. — Ладно, валяйте, Диоген, делайте, что хотите.

— Попытаюсь объяснить. Начну с моих комментариев к Филано^ вым Выводам о силе тяжести. Я беру их противоположный вариант. Филан никак не может понять, почему сила тяжести так мала во всех мирах, кроме одного. Он утверждает, что сила тяжести этого отдаленного мира типична, а сила тяжести во всех остальных мирах — атипична в результате математической ошибки. Но я, основываясь на тех же данных, заключил, что сила тяжести нашего мира не только не ослаблена, но даже слишком велика. Раз в сто больше, чем необходимо.

— Но с чем вы ее сравнивали, когда решили, что она чересчур велика? — вмешался доктор Корт.

— Мне не с чем сравнивать, доктор. Сила тяжести всех, кого я смог проверить, больше, чем нужно, раз в восемьдесят — сто. На это есть два возможных объяснения: либо мои вычисления и теории неверны, что маловероятно, либо в каждом случае в наличии имеется около ста тел, обладающих массой и объемом и занимающих одно и то же место в одно и то же время: Стулья Старого Кафе-Мороженого! Теннисные Туфли в Октябре! Запах Скользкого Ильма! Ярмарочные Зазывалы с Чирьями на Носах! Рогатые Жабы в Июне!

— Я довольно легко следовал за вашей мыслью… до стульев в кафе-мороженом, — перебил Гомер-чудовище.

— О, я сумел проследить связь, даже когда дело дошло до теннисных туфель, — заверил Гомер-человек. — Мне даже понравилась эта штука с космической теорией. Но вот на скользком ильме я споткнулся. В толк не возьму, каким это образом он иллюстрирует дополнительную теорию силы тяжести.

— Последняя часть была заклинанием! — воскликнул Диоген. — Вы заметили во мне какие-то перемены?

— На вас, разумеется, другой костюм, — объявила Реджина, — но что тут особенного? Многие люди взяли привычку переодеваться по вечерам.

— Вы похудели и посмуглели, — вставил доктор Корт. — Но я ничего бы не увидел, не попроси вы присмотреться внимательнее. Собственно говоря, не знай я, что вы Диоген, ни за что бы не сказал! Вы совершенно другой человек, но все же я бы повсюду вас узнал.

— Сначала я был гештальтом-два. Теперь я гештальт-три… пока. Итак, вполне очевидно, что около ста тел, обладающих объемом и массой, занимают одно и то же место в одно и то же время. Это уже само по себе является переворотом в обычной физике. Давайте рассмотрим характеристики этих сосуществующих миров. Они действительно населены людьми? И будет ли это означать, что сотня или около того личностей занимают в одно и то же время место, занятое каждой отдельной личностью? Итак, я доказал, что по меньшей мере восемь человек занимают место, принадлежащее каждому из нас, а впереди еще столько работы! Голые Ветви Белого Сикомора! Только Что Забороненная Земля! Коровий Навоз Между Пальцами Ваших Ног в Июле! Глина Горы Пинер в Старой Трехглазой Лиге! Ястреб-Перепелятник в Августе!

— Борона до меня не дошла, хотя насчет веток сикоморы все ясно, — обронила жена Реджина.

— А я все понял, если не считать перепелятников, — вставил Гомер-чудовище.

— Ну так что же во мне поменялось на этот раз? — спросил Диоген.

— На руках выросли перышки, как раз в тех местах, где были волоски, — осенило Гомера-человека. — Да и на ногах тоже — вы босой. Но я ничего бы не заметил, если бы не искал чего-то странного.

— Теперь я гештальт-четыре, — объявил Диоген. — Вполне возможно, мое поведение станет несколько экстравагантным.

— Можно подумать, когда-то было иначе, — буркнул доктор Корт.

— Но не таким, как будь я гештальтом-пять, — возразил Диоген. — Иначе мог бы, подобно Пану, скакнуть на плечи юной Фрегоны или, фигурально говоря, пройтись босыми ногами по волосам прелестной Реджины. Многие нормальные гештальты-два становятся во сне гештальтами-четыре или пять. Похоже, Реджина с этим согласится.

Итак, я нашел тень (но не сущность) в психологии Юнга. Юнг послужил мне во всей этой истории вторым элементом, ибо именно ошибки Филана и Юнга в совершенно различных областях навели меня на путь истины. Юнг считает, что в душе каждого из нас существует множество личностей. По-моему, это глупость. Что-то в подобных заумных теориях меня возмущает. Правда заключается в том, что наши двойники входят в наше сознание и сны только по случайности, поскольку находятся в то же время и в том месте, которое занимаем мы. Но все мы отдельные и независимые личности и способны находиться в одно и то же время в одном и том же окружении или рядом. Но не в одном месте. Примером тому служат гештальт-два и гештальт-девять присутствующих здесь Гомеров.

Я долго экспериментировал, чтобы узнать, как далеко смогу зайти, и пока что остановился на гештальте-девять. Я нумерую гештальты не по степени их необычности по отношению к нашей норме, но в том порядке, в котором их обнаруживал. Убежден, что существует не менее ста концентрических и конгравитационных миров.

— Признавайтесь, на углу улицы есть дыра? — допытывался доктор Корт.

— Да, я сам ее создал рядом с автобусной остановкой, как наиболее подходящее место появления для жителей квартала, — кивнул Диоген. — За последние два дня мне представилось немало возможностей изучить результаты.

— Но каким образом вам это удалось? — не отставал Корт.

— Поверьте, Корт, потребовалось немалое воображение, — вздохнул Диоген. — Я почти истощил запасы своей психики, чтобы соорудить одну штуку, зато теперь в моем распоряжении имеются самые разносторонние психологические образы любого моего знакомого. Кроме того, я установил усилители по обе стороны улицы, но они лишь концентрируют мои исходные представления. Я вижу здесь необъятное поле для исследований.

— Но что это за заклинания, которые переносят вас из одного гештальта в другой? — поинтересовался Гомер-чудовище.

— Это всего лишь одна из десятков возможных моделей входа, но иногда она кажется мне самой легкой, — пояснил Диоген. — Сохраненная в памяти Безотлагательность или Вербальный Бред. Вызов Духов, интуитивный или харизматический вход. Я часто использую его в Мотиве Бредмонта, название которого прочел у двух забытых писателей двадцатого века.

— Вы говорите так, словно… разве мы живем не в двадцатом веке? — удивилась Реджина.

— А это двадцатый?! Да ведь вы правы! Точно, двадцатый! — согласился Диоген. — Видите ли, я провожу эксперименты и в других областях, так что иногда в голове мешаются времена и эпохи. Насколько я понимаю, у всех вас случаются моменты особой яркости и непосредственного восприятия. Все кажется невероятно свежим, словно мир создан заново. И объяснением этому служит то, что для вас это и в самом деле новый мир. То есть на мгновение вы переместились в новый гештальт. Существует множество случайных дыр или моделей входа, но мой метод — единственный, который я сумел придумать сам.

— Тут какое-то несоответствие, — возразил доктор Корт. — Если, как вы утверждаете, личности отдельны и независимы, как же можно перевоплощаться из одной в другую?

— Но я вовсе не перевоплощаюсь из одной в другую, — отмахнулся Диоген. — Здесь вам читали лекции три Диогена подряд. К счастью, я и мои коллеги — единомышленники, мы работаем в тесном контакте. Только сегодня вечером мы провели на вас успешный эксперимент по признанию замен. О, какие результаты! Какие перспективы исследований! Я выведу вас из узкого круга гештальта-два и покажу новые миры. Миллионы новых миров!

— Вы говорите о комплексе гештальт-два, к которому мы обычно принадлежим, — сказала жена Реджина. — А также о других — до геш-тальта-девять, а может, и до сотни. Но разве гештальт-один не существует? Обычно люди начинают считать с одного.

— Почему же, он есть, Реджина, — заверил Диоген. — Я обнаружил и дал ему номер еще до того, как осознал, что обычный мир большинства из вас подпадает под категорию гештальта-два. Но я не собираюсь снова посещать своего двойника из первого мира. Невероятно напыщенный занудный тип. Правда, одна грань его заурядности достаточно полезна. Люди типа гештальта-один именуют свой мир повседневным. Пусть нижайшие из нас никогда не падут так низко! Хурма После Первого Заморозка! Стулья Старой Цирюльни! Розовые Бутоны Кизила в Третью Неделю Ноября! Реклама Сигарет «Мюрад»!

Последнюю фразу Диоген выкрикнул в тихой панике и при этом казался чем-то встревоженным. Он превратился в другого, и этому новому Диогену не понравилось то, что он увидел.

— Запах Мокрого Сладкого Клевера! — продолжал он, — Сен-Мэри-Стрит в Сан-Антонио! Клей для Моделей Аэропланов! Лунные Крабы в Марте! Не вышло! Крысы набросились на меня! Гомер и Гомер, хватайте третьего Гомера! По-моему, это гештальт-шесть, а они самые подлые!

Гомер Хуз был не особенно подлым. Он только что вернулся, опоздав на несколько минут, и увидел двух типов, смахивающих на него и обхаживающих его жену Реджину. Мало того, тут же торчали эти краснобаи, доктор Корт и Диоген Понтифекс, которым нечего было делать в его доме в его же отсутствие!

Он размахнулся. А как бы вы поступили на его месте?

Эти три Гомера были парнями сильными и проворными. Да и крови в них было хоть отбавляй. Вот она-то и текла ручьями, под крики людей и треск ломающейся мебели, бледно-желтая кровь, жемчужно-серая кровь… у одного из Гомеров даже оказалось что-то вроде красноватой крови. Да, эти трое мальчиков устроили настоящий погром!

— Дай мне пакет кориандрового семени, Гомер, — велела жена Реджина последнему Гомеру, вынимая у него пакет из кармана. — Что же, я не против иметь в доме сразу троих! Гомер! Гомер! Гомер! Перестаньте пачкать кровью ковер!

Гомер всегда был бойцом. И Гомер тоже. Не говоря уже о Гомере.

— Стетоскопы, Лунный Свет и Воспоминания… э-э-э… в Конце Марта, — провозгласил доктор Корт. — Не сработало, верно? Я выберусь отсюда обычным способом. Гомеры, мальчики, приходите ко мне, когда закончите, и я подлечу вас, как могу.

С этими словами доктор Корт вышел из двери походкой человека, не слишком уверенно державшегося на ногах.

— Дурацкие Старые Комиксы Гарри! Конгресс-Стрит в Хьюстоне! Лайт-Стрит в Балтиморе! Элизабет-Стрит в Сиднее! Лак на Пианино в Старом Баре! Думаю, мне лучше удрать домой, по крайней мере, до него недалеко, — протараторил Диоген и действительно метнулся к двери бодрой припрыжкой человека, уверенно державшегося на ногах.

— С меня хватит! — проревел один из Гомеров, правда, неизвестно какой, когда его вырвали их кучи-малы и швырнули о стену. — Мир и покой — все, о чем мечтает человек, возвращаясь вечерами домой! Мир и покой — все, что ему нужно, и что же он находит в собственном жилище?! Парни, я собираюсь снова прийти домой и стереть из своей памяти все это безобразие. И когда сверну за угол, буду громко насвистывать «Дикси» и вести себя как самый миролюбивый человек в мире. Но как только открою дверь… вам, парни, лучше к тому времени исчезнуть!

И Гомер шагнул к порогу.

Этим вечером Гомер Хуз вернулся домой в п. у. к.: все было на месте. Он нашел жену Реджину в приятном одиночестве.

— Ты не забыл принести кориандровые семена, Гомер, легкая паутинка моей души? — осведомилась жена Реджина.

— Вроде бы не забыл их купить, Реджина, но почему-то в кармане ничего нет. Лучше не спрашивай, где я успел их потерять. Я и без того пытаюсь что-то забыть. Реджина, я случайно не приходил уже перед этим домой?

— Не помню такого, маленькая трехцветная фиалка.

— И здесь не было двух парней, похожих на меня, как капли воды, только чуточку других?

— Нет-нет, крошка. Я люблю тебя, и все такое, но никто и никогда не может выглядеть, как ты. И никого, кроме тебя, здесь не было. Дети! Ужинать! Папа пришел!

— Порядок, — кивнул Гомер. — Просто замечтался по пути домой, так что все это мне привиделось. И вот я здесь, в своем прекрасном доме, со своей женой Реджиной, и через секунду прибегут дети. Раньше я и не сознавал, как все это замечательно. А-а-а-а… ТЫ НЕ РЕДЖИНА!!!

— Ну, конечно, Гомер, я Реджина. Ликоза Реджина, название моего вида. Ну же, идем, ты ведь знаешь, как я обожаю наши вечера вдвоем!

Она подхватила его, медленно, любовно переломала ноги и руки, чтобы было легче управляться, разложила на полу и принялась пожирать.

— Нет-нет, ты не Реджина, — всхлипывал Гомер. — Ты похожа на нее и еще на огромного чудовищного паука. Доктор Корт был прав, нужно заделать ту дыру на углу!

— Этот доктор Корт сам не знает, что говорит, — промычала Реджина, энергично жуя. — Все твердит, что я патологическая обжора.

— Опять ты ешь папу, мама? — строго спросила вошедшая дочь Орегона. — Зачем это? Ты ведь знаешь, что сказал доктор?

— Это паук, который во мне сидит, — пожаловалась мама Реджина. — Жаль, что ты не принес кориандр. Я так люблю приправлять тебя кориандром!

— Но доктор сказал, что тебе полезно сдерживать аппетит, мама, — вмешалась дочь Орегона. — Потому что папе в его возрасте все труднее и труднее так часто отращивать конечности. Доктор сказал: кончится тем, что папа рано или поздно разнервничается, и что тогда?

— Помогите! Помогите! — вопил Гомер. — Моя жена — гигантский паук, пожирающий меня заживо! Мои ноги и руки уже съедены! Если бы я только мог превратиться в первый кошмар. Ночные Горшки под Кроватями в Доме Дедушки на Ферме! Натертый Канифолью Шнур для Изготовления Трещоток на Хэллоуин! Свиной Рынок в Феврале! Паутина на Банках с Компотами в Подвале! Нет-нет, не это! Ну да, разве получится, когда нужно! Да никогда! Этот Диоген совсем зарвался со своими штучками!

— Все, что мне нужно — это немного любви и внимания, — промямлила Реджина с полным ртом.

— На помощь, на помощь! — сказал Гомер, когда от него осталась одна голова. — Ай-ай.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Джеймс Ганн

КРОЛИЧЬЯ НОРА

Они существовали во вспышке света, которая царила в их снах и наяву. Они слышали ее, белый шум, постоянно присутствующий на заднем плане; обоняли под наплывами вони человеческих и машинных миазмов, ощущали как уродливую деформацию мира, ели на завтрак вместе со своей овсянкой. Внешние экраны мониторов были пусты. Их выключили; никто не помнил, когда и кем это было сделано. Зато знали, что яростное свечение совсем близко, за стенами корабля. Это единственное, в чем они были уверены, с тех пор как вошли в червоточину.

— Никому не известно, что происходит внутри червоточины, — заявил Адриан Мает, поворачиваясь в своем кресле, лицом к бесполезным панелям управления.

— Если не считать нас, — ответила Френсис Фармстед.

Они были в командном отсеке корабля. Хотя управлять они не могли, но, словно по приказу, сошлись здесь.

— Если бы мы только точно знали, что происходит, — вздохнул Адриан. — Или хотя бы запоминали — от одной встречи до другой.

— Надо бы делать заметки.

— Я пытался, — бросил Адриан. Он оставил сам себе напоминание на верхнем листке блокнота и сейчас показал его Френсис: делать заметки. — Но я так и не нашел ни одной записи, ни от руки, ни в компьютере.

— Странно, — пожала плечами Френсис, откинувшись на спинку кресла. — Придется попытаться мне.

— Понимаешь, все так, словно нет ни «до», ни «после».

— Загадка, — согласилась Френсис. Она сидела на таком же вращающемся кресле рядом с Адрианом, в свободном комбинезоне цвета хаки. Всего минуту назад, отметил Адриан, на ней было что-то вроде обтягивающего боди. Нет, это была Джессика, и не минутой раньше, а до того, как они вошли в червоточину.

— Значит, загадку нужно решать, — продолжала Френсис. — Как Эллери Квин или Ниро Вулф. Собрать воедино кусочки головоломки.

— Тут что-то неладно, — покачал головой Адриан, — только вот не помню, что именно. Вероятно, в этом-то и вся беда. Мы не можем вспомнить.

— Надо бы делать заметки, — сказала Френсис.

— Попытаюсь, — кивнул Адриан. — Что ты помнишь из последних событий?

— Мы долго разгонялись, а потом…

Корабль был создан по чертежам инопланетян. Это само по себе удивительно, но еще более странным казалось то, что схемы были взяты из послания, переданного энергетическими лучами, перехваченного Службой поиска внеземных цивилизаций, расшифрованного компьютерным гением и контрабандой внедренного в нелюбознательный мир под видом труда об НЛО, озаглавленного «Дар со звезд». Адриан обнаружил его на прилавке с уцененными книгами, понял, что чертежи можно пустить в дело, и Френсис помогла ему разыскать автора, Питера Кавендиша, оказавшегося к тому времени в психиатрической лечебнице. Однако то, что автор считался сумасшедшим, еще не означало, будто все его идеи безумны. Законченный бюрократ Уильям Мейкпис принял рассуждения Кавендиша всерьез, и хотя попытался остановить Адриана и Френсис, те сообщили информацию остальному миру. То, чего боялся Мейкпис, не произошло, но и Френсис с Адрианом не добились ожидаемого результата. Вместо строительства корабля мир занялся получением антивещества и использовал схемы двигателей для решения энергетических проблем. Земля на глазах превращалась в утопию, о которой мечтало человечество. Никому больше не хотелось летать в космос, если не считать нескольких смутьянов. У Совета по энергетике ушло десять лет, чтобы понять, насколько будет лучше для оставшихся, если «диссиденты» уберутся прочь. Недовольным понадобилось еще пять лет, чтобы построить корабль. Но стоило лишь запустить двигатели, как корабль, управляемый троянским конем, который сами космонавты считали программой, очертя голову, ринулся в космос.

Перед экипажем встала проблема: стоит ли пытаться перепрограммировать компьютер, чтобы взять в свои руки управление кораблем? Но куда еще они направятся? Если продолжать полет по пути, проложенному чужаками, они могут найти ответ на другие вопросы, мучившие их с самого начала: зачем инопланетяне послали на Землю чертежи корабля? Что им нужно от человечества? Что люди обнаружат в конце путешествия? Что произойдет там, куда они прибудут. Если прибудут…

Корабль работал. В отличие от большинства земных конструкций (хотя строили его люди, которые могли ошибаться, и притом собирали буквально из отбросов), все механизмы действовали без сбоев и неполадок. Набирая ускорение, корабль миновал орбиты Марса, Юпитера, Сатурна, Урана, Нептуна и, наконец, Плутона. Они покинули Солнечную систему всего за тринадцать дней. Выход из Облака Оорта занял еще четыре дня.

После полутора лет жизни в вынужденной близости с двумя сотнями соседей, необходимости вдыхать их запахи, слушать знакомые анекдоты, обороты речи, покашливание, есть регенерированную пищу, атмосфера на корабле накалилась. К этому времени Джессика Булер сумела «раскопать» программу чужаков, и теперь им пришлось бороться с искушением нажать кнопку, которая отдала бы корабль в их власть — и, возможно, навеки отняла бы истинную цель путешествия.

— Все это я помню, — пробормотал Адриан, потирая виски. — Но что случилось потом?

Позади них Солнце постепенно превращалось в очередную звезду из мириад рассыпанных по небу, и хотя звезды были повсюду, путешественников не покидало ощущение того, что они ушли невозвратно далеко от всего имевшего смысл. Но тут космическая пустота открыла пылающий глаз и злобно уставилась на них.

— Это было похоже на белую нору, — внезапно сказала Френсис…

* * *

Бешено столкнувшиеся силы безжалостно разрывали их тела в противоположных направлениях, руки и ноги стремились в разные стороны, а внутренние органы словно решили поменяться местами…

Пылающий глаз слепил.

Джессика протянула руку, которая, будто по собственной воле, хлопнула по кнопкам отключения внешних мониторов наблюдения. Относительная темнота показалась настоящим блаженством, но людей по-прежнему выворачивало наизнанку. Если бы время существовало, они могли бы сказать, что это продолжалось целую вечность. Однако судороги и конвульсии неожиданно прекратились, словно их и не было.

Командный отсек наполнился зловонием страха.

— Думаю, мы в червоточине, — заключил Адриан, словно это все объясняло.

— Что это? — удивилась Френсис. Она сидела на одном из кресел перед панелью управления, оказавшейся совершенно бесполезной с тех пор, как корабль начал двигаться. Теперь все показания вертелись на экране в безумной пляске.

— Какие-то искажения. Ведь до сих пор в червоточине никто не бывал.

— Но какие-то предположения есть? — допытывалась Френсис.

— По идее, червоточина должна куда-то вести, — объяснил Адриан. — Мы вошли с одного конца; значит, где-то есть другой, и оба они соединены через гиперпространство. Физики считают, что они должны выглядеть, как черные дыры, только без горизонтов.

— По-моему, больше похоже на белую дыру, — заметила Френсис.

— Некоторые ученые предполагают, что относительное движение входов в червоточину превращает энергию космического микроволнового фона в видимый свет и создает что-то вроде интенсивного свечения.

— Жаль, что они никогда не узнают, насколько были правы, — вставила Джессика. Она стояла между Адрианом и Френсис, положив руки на спинки кресел.

— А что, эти штуки… червоточины, они повсюду? — не унималась Френсис.

Адриан покачал головой.

— Естественные червоточины должны быть маленькими и недолговечными. Эта создана искусственно.

— Но кому понадобилось создавать червоточину? — удивилась Френсис.

— Для того, чтобы как можно быстрее перебраться с одного конца Вселенной на другой. Это может объяснить, почему Питер получил послание в энергетических лучах. Передача сообщения на межзвездные расстояния могла затянуться на века или тысячелетия, если расстояния были действительно велики. Но если они исходили из того конца червоточины, что находится вблизи Солнечной системы, значит, могли прибыть менее чем через год. И тот, кто находился на другом конце, знал, где мы, а может, и следил за нашими передвижениями.

— Но что они могли увидеть отсюда? — возразила Джессика. — Даже Солнце ничем не отличается от обычной звезды!

— Они могли засечь передачу энергии, радио- и телепередачи.

— Все равно, бред какой-то, — стояла на своем Френсис. — Кто мог такое сотворить?

— Создания, чей научный потенциал неизмеримо превышает наш, — заявил Адриан. — Те, кого физик Кип Торн назвал «бесконечно прогрессирующей цивилизацией».

— Ты сказал, что червоточины должны быть недолговечны, — вставила Джессика. — Но эта, похоже, многое выдержала.

— Значит, они должны были не только создать ее, но и предохранять от разрушения. Ученые считают, что это требует использования того, что они называют «экзотической материей», имеющей среднюю плотность негативной энергии, одной из характеристик которой и является способность растягивать стенки червоточины, вместо того чтобы позволить им рухнуть.

— Как антигравитация, — догадалась Джессика.

— И что все это означает? — поинтересовалась Френсис.

— Мы внутри чего-то, не относящегося к нашей реальности, — пояснила Джессика, — и это «что-то», если повезет, уведет нас так далеко от Земли и Солнца, что мы не сможем увидеть их в ночном небе.

— А если не повезет? — настаивала Френсис.

— Мы закончим наши дни здесь, или червоточина разрушится прямо с нашим кораблем внутри, и мы застрянем в гиперпространстве.

— Примерно так, — рассеянно согласился Адриан, глядя в блокнот.

— Что стряслось? — встревожилась Френсис. — Кроме того, что мы заблудились.

Адриан показал им листок, на котором кто-то написал: делать заметки.

— Неплохая идея, — оживилась Френсис.

— Разумеется. Только это не я писал. То есть не помню, чтобы я это писал. Помню, что напишу это…

Он смущенно огляделся.

— И я помню, — оживилась Френсис. — Но этого не случится…

— Что происходит? — спросила Джессика.

Адриан заключил слова в квадрат и нарисовал по бокам еще два квадратика.

— Пространство внутри червоточины иное. Вероятно, и время тоже. Пространство и время — часть того же самого континуума. Так что мы должны быть готовы к неприятностям. Например, в какой-то момент я могу сказать: «Словно никогда не было ни до, ни после». Но это неверно. «До» может произойти после «после».

— Вроде того, когда ты вспоминаешь еще не случившееся, — хмыкнула Френсис.

— Или не помнишь того, что уже случилось, — добавила Джессика.

— Плоха та память, которая работает только обратным ходом, — нахмурилась Френсис.

— Почему у меня такое чувство, словно ты кого-то цитируешь? — покачала головой Джессика. — Если не считать того факта, что ты вечно кого-то цитируешь.

— Это из «Алисы в Стране чудес», — пояснила Френсис. — Вернее, из продолжения, «Алиса в Зазеркалье». А все это пришло мне на ум, потому что мы, как Алиса, провалились в кроличью нору, а в Стране чудес все вверх тормашками.

— Вряд ли мы найдем какие-то ответы в детских книжках, — раздраженно бросила Джессика.

— Беда в том, — возразила Френсис, — что нам придется пережить нечто невообразимое. Если, конечно, мы не найдем, за что цепляться.

— Что же именно? — скептически осведомилась Джессика.

— Попав в кроличью нору, Алиса встретила говорящих кроликов, курящую гусеницу, исчезающих котов и прочих безумцев. Может, и нам придется столкнуться с чем-то в этом роде. Если мы станем относиться к этому, как к приключениям в Стране чудес — встречаясь с необычным, но не поддаваясь ему — значит, сумеем справиться.

За люком, ведущим в остальную часть корабля, раздался дробный топот ног. Френсис и Джессика переглянулись и уставились на Адриана.

— Похоже, это дети, — медленно выговорила Джессика.

— Все чудесится и чудесится, — добавила Френсис.

* * *

Среди ночи Адриан услышал шуршание, затем чей-то вздох. Он нажал кнопку переключателя рядом с койкой, и верхний плафон залил крошечное помещение мягким светом. У порога стояла Джессика, высвобождая руку из тонкого облегающего комбинезона — больше на ней ничего не было.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Адриан, вскочив так порывисто, что перед глазами все поплыло.

— Не хотела тебя будить, — прошептала Джессика.

— Что тебе нужно в моей комнате?

Джессика огляделась с таким видом, словно обрабатывала вопрос на компьютере.

— Не знаю. Это казалось… вполне естественным. Теперь уже не могу вспомнить.

Адриан уставился на обнажившееся тело Джессики: гладкую кожу, изящные изгибы. Он словно впервые увидел в ней не члена команды, а просто женщину.

— Проклятая червоточина, — досадливо буркнула Джессика, продевая руки в рукава и поспешно застегивая молнию.

Но теперь все изменилось. Теперь, увидев в Джессике женщину, он просто не мог думать о ней как о коллеге. Но придется, непременно придется, об этом позаботится червоточина.

— Что здесь происходит? — раздался чей-то голос. Это оказалась Френсис, приземистая и кругленькая в своей пижаме. Она почти заполнила оставшееся пространство.

— Трудно сказать, — выдавил Адриан. Френсис перевела взгляд с него на Джессику и обратно.

— А по-моему, ничуть, — возразила она. — Будь это романтическим фильмом, в следующей сцене любовники с виноватым видом отскочили бы друг от друга. В готическом жанре они замышляли бы страшное преступление. Ну а в детективе собирались бы прикончить друг друга.

— Это фарс, — мрачно бросил Адриан.

— Когда люди без всяких видимых причин забредают в чужие комнаты и оказываются в смешном положении, — добавила Джессика.

Но подозрения Френсис ничуть не улеглись.

— О, причина есть. Она есть всегда.

— Ты забываешь об инверсиях червоточины, — смущенно напомнил Адриан.

— Какие бы причинно-следственные проблемы у нас ни появились, это полуночное свидание не случайно, — настаивала Френсис, глядя на Джессику так, словно между ними велось негласное состязание, и соперница нарушила правила.

— Признаюсь, это выглядит не совсем прилично, — кивнула Джессика, — но я не собиралась соблазнять Адриана.

Адриан поежился.

— Мне это показалось вполне естественным, — повторила Джессика.

— Разумеется, — кивнула Френсис.

— Ты знаешь, о чем я. Ничего не планировалось заранее. Мне просто показалось, что подобное бывало раньше.

— Ничуть не удивлена, — фыркнула Френсис.

— Если это бывало.

— Не бывало, — заверил Адриан.

— А ты вообще не лезь, — хором заявили девушки.

Адриан перевел удивленный взор с одной на другую. Френсис вдруг рассмеялась.

— Ты похож на Кэри Гранта в «Ужасной истине», — заявила она, но тут же вновь стала серьезной.

— Нам действительно следует прийти к согласию.

— Знаю, — согласилась Джессика. — Если выберемся из этого места, нужно будет завести детей.

— Но совсем необязательно от него, — сказала Френсис. — Здесь полно других мужчин.

— Мы не можем позволить попусту тратить генетический материал, — запротестовала Джессика. — Существует вполне реальная вероятность, что мы никогда не вернемся. А если и вернемся, то в глубокое прошлое или отдаленное будущее. А вдруг, кроме нас, из людей никого не останется?

— Вполне возможно, а если окажется, что я не смогу иметь детей? — забеспокоилась Френсис.

— Почему это вдруг у тебя не может быть детей? Чушь! — утешила Джессика, обнимая Френсис за плечи. — Здесь есть врачи, в компьютеры загружена вся необходимая медицинская информация. Может, ты и не способна выносить ребенка, но зачать — вполне.

— Спасибо за заботу, — язвительно бросила Френсис, — но для меня на первом месте стоит эмоциональный фактор.

Джессика обняла ее чуть крепче.

— Этим придется пренебречь. Ставки слишком высоки.

Френсис улыбнулась и крепко сжала ладонь Джессики.

— В таком случае, все в порядке. Я рада, что мы это обсудили.

Адриан снова оглядел девушек.

— Погодите, что тут творится?

— Не твое дело, — дружно огрызнулись Джессика и Френсис.

— Ну же, успокойтесь, — попросил Адриан, совершенно сбитый с толку и, кажется, напуганный. — Вы рассуждаете обо мне, как о призовом жеребце.

Френсис успокаивающе похлопала Адриана по руке.

— Не волнуйся. Все уладится. Ты сумеешь вытащить нас отсюда. А мы позаботимся обо всех формальностях.

Адриан окончательно растерялся:

— Но как мы собираемся выбраться отсюда?

— Ты что-нибудь придумаешь, — заверила Джессика.

Из-за двери доносился звук детских голосов, звонких, перебивающих друг друга, словно там шла веселая игра, но когда Френсис повернулась, и Адриан добежал до двери, коридор оказался пустым.

* * *

Адриан вошел в командный отсек и увидел, что кто-то уже занял кресло перед главной панелью управления. В этом не было ничего необычного, то есть это выглядело бы необычным, существуй обыденность в качестве сравнения. Но голова сидевшего была знакома, и этой самой голове следовало находиться на Земле. Только в червоточине все подчинялось другим законам, и единственный способ сохранить здравый рассудок — не пытаться применять правила, действующие в нормальных обстоятельствах.

Человек читал книгу.

— Питер! — воскликнул Адриан. — Что ты здесь делаешь?

Кресло повернулось.

— То же самое, что и ты, — буркнул Питер Кавендиш. — Пытаюсь найти отсюда выход.

— Но мы оставили тебя на Земле, — резонно заметил Адриан.

— Помню. И все же я здесь.

— Не думаю. Скорее всего, ты галлюцинация.

Он шагнул к Кавендишу, словно стремясь убедиться в его существовании, и уже хотел коснуться его плеча, но тот покачал головой.

— Я бы не стал этого делать.

— Почему?

— Если твоя рука пройдет сквозь меня, ты подумаешь, что рехнулся. Если же убедишься, что я из плоти и крови, рехнешься подавно.

— По-моему, это тебя признали психопатом.

— Думаешь, меня это волнует?.. — Кавендиш пожал плечами. — Может, в действительности меня здесь нет. А может, тот, кто здесь присутствует, вовсе не я.

Адриан подошел к креслу капитана, уселся и уставился на Кавендиша.

— Но почему ты на корабле?

— Вижу, дела здесь идут не слишком хорошо, верно?

— Смотря какие дела ты имеешь в виду. Корабль занес нас в червоточину. Все получилось. Насколько я понимаю, именно ты программировал компьютер.

— Я только загрузил часть послания.

— Часть, о которой ничего нам не сказал!

— Не желал лишних споров.

— Поэтому принял решение за нас!

— Я не знал, что корабль занесет именно сюда, — оправдывался Кавендиш. — Понимал только, что это программа полета.

— А если бы они захотели взорвать нас? — прошипел Адриан.

— Не пожелай они видеть нас в космосе, не послали бы чертежи. Что за идиотская шутка: посылать схемы вместе с технологиями получения антивещества лишь для того, чтобы после все уничтожить.

— В таком случае почему ты остался на Земле? — допрашивал Адриан. — Мы бы тебя взяли с собой.

Кавендиш вздрогнул.

— Я ведь все-таки психопат. Боялся лететь и боялся не лететь. Боялся не получить ответов и боялся ответов, которые могу получить. Но все же должен был получить ответы, пусть и не лично, а единственный способ добиться этого — послать вас на поиски информации.

— Спасибо, — кивнул Адриан.

— Но ты и сам этого хотел, — сказал Кавендиш.

— Ладно. Что же не сработало?

— Червоточина. Переброс должен был произойти мгновенно. А корабль все еще внутри.

— Если бы мы знали, что означает «все еще». Здесь не существует времени в известной нам форме. Мы это обнаружили и хотя с трудом, но запомнили. Поэтому, что бы и в каком бы порядке ни происходило — или безо всякого порядка вообще, — это может случиться в любой миг: когда мы вошли в червоточину или когда из нее выйдем.

— А знаешь, — протянул Кавендиш, — это может быть испытанием.

— Какого рода?

— Тестом на коэффициент интеллекта. Перехват послания инопланетян — первый уровень, расшифровка — второй, строительство корабля — третий, а сейчас мы на четвертом. Червоточина может оказаться «лабиринтом для крыс», и если мы ничего не предпримем, то никогда не выберемся.

— А если выберемся, — подхватил Адриан, — каким будет приз?

— Это самый большой вопрос, не так ли? Именно он заставил меня укрыться под защитой психоза. Может, призом станет кусочек сыра?

— Как бы там ни было, — заключил Адриан, — мы ничего не узнаем, пока не вырвемся отсюда. Что лучше: ничего не делать и надеяться, что вечность придет к концу? Или сделать что-то… что угодно, в надежде случайно отыскать решение?

Кавендиш явно растерялся. Силуэт его приобрел туманные очертания.

— Не думаю, что следует делать что-то, пока тебе в голову не придет стоящая идея.

— В этом-то и беда, — вздохнул Адриан. — Здесь не только сложно строить планы — трудно разобраться в причине и следствии, когда сначала идет следствие, а потом причина.

— Сначала приговор, потом вердикт, — кивнул Питер.

— Ты говоришь совсем как Френсис.

— Во мне есть что-то от Френсис, — промямлил Кавендиш, постепенно становясь все более прозрачным. — И немного от тебя, Джессики и даже от меня.

— Я бы записал все это, если бы понял, — вздохнул Адриан.

— И если бы смог найти, после того как записал.

— А ты откуда об этом знаешь? — удивился Адриан, наблюдая, как зыбкая фигура Кавендиша неясно колеблется в легком ветерке из вентиляционных отверстий. Постепенно различные части тела Питера стали исчезать: сначала ступни и кисти, потом руки и ноги и наконец торс, начиная от бедер.

— Видишь ли, я не совсем здесь, — признался призрак Кавендиша.

— По правде говоря, ты беседуешь сам с собой.

Его тело окончательно растворилось, и теперь в воздухе плавала одна голова.

— Кое-что из сказанного тобой я не знал, — заметил Адриан.

— Но предполагал или думал об этом, — возразил Кавендиш, от которого остались только губы. Однако они не улыбались. Наоборот, уголки были опущены вниз в типичной параноидальной гримасе.

И тут его не стало. Адриан решил спросить Френсис, что все это означает… если вспомнит, конечно.

Он мельком взглянул на компьютерный стол. Кавендиш читал «Дар со звезд».

* * *

В дверь капитанской каюты постучали — как раз в тот момент, когда Адриан просматривал компьютерные распечатки в поисках ответа, который немедленно забудет, если и найдет.

Адриан не хотел занимать капитанскую каюту, настоящую клетушку, похожую на сверхкомпактные помещения подводной лодки. Он предпочел бы поселиться с остальными холостяками в большой общей спальне и приберечь единственное отдельное помещение на корабле для свиданий супружеских пар, но команда настояла на своем.

— Войдите, — откликнулся он, кладя распечатку на доску, сходившую за письменный стол, если ее опускали, и поворачиваясь на табурете, служившем сиденьем, когда его выдвигали из стены.

Пневматическая дверь скользнула в сторону. В узком коридоре стояла Джессика, переминаясь с ноги на ногу. Ничего из ряда вон выходящего. Им всем было не по себе.

— У тебя найдется свободная минутка? — спросила она.

Адриан показал на распечатку.

— Это все, чем мы располагаем.

Джессика скользнула в комнату и уселась на край койки. Их колени почти соприкасались, и Адриану стало неловко.

— У нас проблема, — сказала Джессика.

— И еще какая! Мы не только попали в реальность, где обычные правила не действуют, а физические законы неприменимы, но даже плана действий не можем составить, поскольку не помним ничего от одной серии связанных друг с другом событий до другой.

— Пока события имеют хоть какую-то непрерывность, — возразила Джессика, — все идет в соответствии с причинно-следственной связью. Когда неразрывность прервана, эта связь перестает работать.

— Либо работает в обратном порядке, — добавил Адриан. — Мы помним события, которые еще не происходили. Может, все, что требуется, это заложить основу для того, что мы вспомним раньше?

— Это, разумеется, выведет нас отсюда, прежде чем мы получим шанс заложить основу, необходимую для верного решения…

— Знаю, это безумие, — кивнул он. — Но не следует забывать, что все, имеющее смысл, для нас абсолютно бесполезно. Поможет только вздор, но какого-то определенного рода.

Джессика, подавшись вперед, положила ладонь на его колено.

— Именно поэтому я здесь.

Адриан вздрогнул. И вовсе не потому, что не любил, когда до него дотрагиваются. Френсис часто обнимала его за плечи. Остальные члены команды хлопали по спине и жали руку. Но сейчас ему не хотелось задумываться, чем те прикосновения отличаются от этого.

— У нас совсем не оставалось времени на личные дела, — начала Джессика. — Слишком мы были заняты постройкой корабля. Теперь же нам совершенно нечем заняться, пока не найдем способ выбраться из червоточины.

— Да, время… — рассеянно повторил Адриан, не в силах придумать ничего, что могло бы оттянуть неизбежное. И хотя он славился способностью принимать решения, в человеческих отношениях разбирался не слишком хорошо.

— Мы — группа людей, оторванных от остального человечества, и вряд ли когда-нибудь сможем вернуться назад.

Адриан кивнул.

— Поэтому, — продолжала Джессика, — нам стоит поразмыслить о выживании.

— Я только об этом и думаю.

Адриан откашлялся. В комнате отчего-то стало невыносимо душно.

— Нужно как-то устраиваться, — сказала Джессика.

— Устраиваться, — повторил Адриан.

— Разделиться по парам. Подумать о том, что пора иметь детей.

— Понятно, — тупо сказал Адриан.

— Знаю, ты не слишком любишь говорить, даже думать о подобных вещах, — заметила Джессика. — Приходится нам, женщинам, заботиться об этом, строить планы, договариваться.

— Хочешь сказать, что уже обсуждала это? — прохрипел Адриан. — Вместе с другими женщинами?

Он сам не узнавал своего голоса, но ничего не мог поделать.

— Разумеется, нет, — заверила Джессика. — Но мы все знаем. И я хотела сказать, что всегда восхищалась тобой как руководителем и человеком. Мало того, ты мне нравишься.

Она порывисто прижалась к нему и поцеловала.

Адриан, на какой-то миг забывшись, ответил. Ее губы были мягкими и чувственными. Но он тут же отстранился, потрясенный реакцией собственного тела. Джессика встала, и Адриан неожиданно остро ощутил, что обтягивающий, как чулок, комбинезон скрывает тело женщины, мало того, женщины желанной, и эта женщина готова принадлежать ему.

— Я рада, что все улажено, — прошептала она, поцеловала его в щеку и вышла из комнаты.

— Улажено? — запоздало пробормотал он. — Улажено?

Успокаивало одно: все это забудется, как и остальное.

Ему показалось, что откуда-то доносится смех, но голоса были совершенно незнакомы.

* * *

Адриан не считал себя хорошим оратором, но Френсис заявила, что его выступление просто необходимо. Команда ждала хоть какого-то ответа. Пусть Адриан тоже сбит с толку, но он был и остается капитаном. А это означает, что решение должен принять именно он. Более того, он не смеет выказывать перед экипажем своих истинных чувств — беспомощности и растерянности.

Он собирал команду дважды: в первый раз перед пробным полетом, когда предложил каждому возможность отказаться и уйти незамеченным. На втором совещании обсуждалась компьютерная программа: стоит позволить ей действовать дальше, направляя землян к цели, выбранной инопланетянами, или остановить:

После этого команда разделилась на группы — рабочие и по интересам. Экипаж был набран из добровольцев, согласившихся строить корабль. Сначала время занимали вечеринки и веселье, но позже стали возникать склоки и ссоры, особенно на почве ревности и любви. Обычно для разрешения подобного рода недоразумений стороны прибегали к советам Френсис или, если это не помогало, к корабельному суду. Последней инстанцией считалось мнение капитана. Теперь же ему пришлось встретиться со всеми и объяснять необъяснимое.

Экипаж собрался в спальне холостяков. Френсис стояла позади капитана, всей своей фигурой олицетворяя поддержку. Джессика загораживала дверь, словно боялась массового бегства.

— Мы знали, что придется встретиться с неизведанным, — начал Адриан, — только не предполагали, что оно окажется столь безумным.

По толпе собравшихся пробежал нервный смешок.

— Мы прошли через испытания, которым нет разумного объяснения, — продолжал Адриан. — Но связаны они с нашим пребыванием в червоточине. Пока известно только это. Но вот отрадный факт: поскольку все мы здесь, можно считать, что корабль выдержал. Хотя мы мало что помним…

— Лично я не помню ничего из случившегося после того, как мы куда-то попали, — проворчал один из членов экипажа. — И это меня пугает.

— Такое кого хочешь напугает, Кевин, — согласился Адриан.

— Но это полбеды! — воскликнула одна из женщин. — Я припоминаю вещи, которых вообще не было: например, что мы с Биллом поссорились…

— А я вспомнил, как мы помиримся, — сообщил мужчина, смеясь.

— Поэтому мы предположили, что здесь, в червоточине, причина и следствие поменялись местами. Но мы не позволим неожиданному взять верх над нами, если хотим понять, что происходит и как отсюда выбраться.

— И когда это будет? — допытывалась женщина.

— Мы пока еще многого не знаем, Салли, — вздохнул Адриан. — Наверняка известно только одно: «когда» — это слово, которое ничего не значит в том месте, где мы находимся. Червоточина — это космический вневременной туннель, по которому можно перебраться из одного конца Вселенной в другой, вроде складывающегося пространства, где соприкасаются и скрещиваются отдаленные друг от друга точки. Червоточина существует в некоем гиперпространстве, где время и пространство неразделимы. Мы думаем…

— Почему ты беспрерывно повторяешь «мы думаем»? — раздраженно бросила женщина.

— Для нас все так же ново и непонятно, как и для тебя, Джоан. Дай нам возможность все выяснить: как ведет себя новое время, как мы можем в нем функционировать, и уверяю, мы скоро сможем продолжать путь.

— Вспомните книги «Алиса в стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье», — вмешалась Френсис. — Алиса попала в место, где все перепутано, но сохраняла спокойствие и в конце концов вернулась в свой дом.

— Но это детская книга! — сорвался кто-то.

— Сэм, я надеюсь, мы сможем справиться с неведомым не хуже ребенка викторианской эпохи, — отрезала Френсис. — И, может быть, даже получим кое-какие ответы.

— Мы никогда не вернемся! — вскрикнула женщина.

— Пока мы ни в чем не уверены, Кэт, — ответил Адриан.

И тут впервые заговорила Джессика:

— Нам следует вести себя так, словно все это — единственная реальность. Иначе никаких шансов не остается.

— Хотелось бы знать, — спросила еще одна женщина, — куда этот самый путь нас приведет.

— Не знаю, Джезмин, — покачал головой Адриан, — но все мы отправились в полет, желая встретиться с неведомым, и придется следовать по дороге, вымощенной желтым кирпичом, пока она не приведет нас куда-нибудь.

— А что это за дорога? — удивился мужчина.

— Спросите у Френсис, — улыбнулся Адриан.

— Еще одна детская книга, — пояснила Френсис.

— Я хотел бы сам получить ответы, — заметил мужчина.

— Если сумеешь, дай мне знать, — попросил Адриан, скрещивая руки на груди. — А пока придется мириться с неопределенностью и забывчивостью, не давая им свести нас с ума. Наверняка какой-то выход есть. Червоточина — это подтверждение, что мы движемся в верном направлении. Мы уверены в том, что нас послали сюда совсем не для того, чтобы запереть в червоточине. Это верная дорога, только нужно понять, как по ней двигаться.

— Кстати, это напоминает слова шахматной королевы, сказанные Алисе в Зазеркалье: «Здесь, видишь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на месте. Ну а если хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать, по крайней мере, вдвое быстрее»[4].

— И что в этом хорошего? — угрюмо буркнул мужчина.

— Откуда нам знать, Фред, — ответила Френсис. — Зато я точно помню, что это имеет определенный смысл.

— Френсис, ты вечно ищешь мораль, — упрекнула женщина.

— Мораль есть во всем, если сможешь ее найти, — торжествующе заявила Френсис.

Вскоре после этого собрание закончилось. Настроение было подавленным, но члены команды по крайней мере немного успокоились. Однако у Адриана осталось неприятное ощущение чего-то неладного: в комнате собралось куда больше народу, чем обычно.

Но он почти сразу же забыл обо всем.

* * *

Адриан сидел один в командном отсеке, когда прибыла депутация: трое мужчин и две женщины. Все молодые, почти одного возраста, от девятнадцати до двадцати двух, и очень похожи друг на друга. Блондин с блондинкой, брюнет с брюнеткой и негр. Адриан никогда раньше их не видел. Брюнетка немного напоминала Джессику. Блондин тоже казался знакомым, но Адриан так и не смог решить, на кого он похож.

— Мы хотим предъявить требования, — заявил молодой человек. Где Адриан слышал его голос?

Он попытался сохранять спокойствие, но это ему плохо удавалось.

— Кто вы?

— Вы знаете, кто мы, — бросила блондинка.

Адриан покачал головой:

— Вы здесь чужие. И это удивительнее всего, поскольку корабль застрял в червоточине, и никто не может покинуть его, как и появиться здесь.

— Мы следующее поколение! — объявила женщина.

Адриан сидел в капитанском кресле. Пятеро вновь прибывших образовали полукруг: гибкие, сильные, мускулистые, они слегка подались вперед, словно готовились разорвать его в клочья.

— Неужели мы пробыли здесь так долго? — удивился Адриан.

— Продолжительность — это слово, не имеющее значения, — объявил первый молодой человек.

— Старые привычки трудно забываются, — извинился Адриан.

— Нам нечего забывать, — с горечью вставил брюнет.

— Мы согласились не горячиться, — предупредил первый молодой человек. — Словом, пришли, чтобы предъявить требования.

— Позвольте хотя бы привыкнуть к мысли, что у команды появились дети, успевшие повзрослеть за то время, что мы просидели в этой червоточине, которая должна была обеспечить мгновенный переход. Я не чувствую себя старше на двадцать лет!

— До чего же негибкое мышление, — презрительно фыркнул блондин.

— Он ничего не сможет с этим поделать, — пояснил первый, то ли выразитель общего мнения, то ли лидер группы. — Связан по рукам и ногам системой.

— Он должен справиться. Он капитан, — настаивал блондин.

— И сколько же вас? — поинтересовался Адриан.

— Много, — сказала блондийка.

— Подсчет так же бессмыслен, как и понятие времени, — заявил блондин.

— Вы одного возраста? — продолжал допытываться Адриан.

— Видите? — взорвался молодой человек. — Он никогда ничему не научится.

— Кое-кто — да, кое-кто — нет, — терпеливо объяснил главный. — Ни один из ваших вопросов не будет иметь смысла, пока мы не выйдем в обычный космос. Поэтому мы здесь.

Адриан послушно сложил руки на коленях.

— Не знаю, чем могу вам помочь, но продолжайте.

— Мы хотим, чтобы вы бросили попытки вырваться из червоточины, — объявил главный.

— Но это невозможно.

— Почему? — удивился молодой человек.

— Мы на острове Где-то-там, в несуществующей стране Нигде. Здесь нет памяти. Нет континуума. Виртуальное небытие. Видите ли, мы посвятили свою жизнь одной идее — узнать, с какой целью инопланетяне отдали нам планы корабля и привели сюда, — пояснил Адриан, показывая на книгу, лежавшую перед ним: «Дар со звезд». Он сам не знал, почему то и дело обращался к ней, словно с ее помощью надеялся найти выход.

— А мы — нет, — отпарировал разочарованный молодой человек.

— Что именно «нет»? — поинтересовался Адриан.

— Не подписывались на это путешествие.

— Но… — начал Адриан.

— У вас нет права, — рявкнул главный, — тащить нас куда-то против нашей воли.

— И лишать нас возможности существовать, — добавила брюнетка.

— Это как? — озадачился Адриан.

— Что, по-вашему, случится с нами, если вы выберетесь из червоточины? — прошипел главный.

Адриан молчал.

— Мы исчезнем.

— А что же это за существование? — спросил наконец Адриан. — Что за жизнь без памяти? Без причины и следствия?

— Единственная, которая нам известна, — развел руками негр.

— Мы — ваши дети, — возвестил главный. — Вы привели нас в этот мир. С вашей точки зрения, он безумен, но это наш мир, и у вас перед нами есть обязательства.

— Но у него также есть обязательства перед экипажем, — раздался голос с порога. Это была Френсис. — И перед человечеством. Если вы нечто большее, чем иллюзия, значит, появитесь на свет в нужное время. А теперь — уходите. Пока вы просто ряд возможностей.

Все пятеро повернулись к ней, напуганные и сбитые с толку, и стали исчезать, подобно снежинкам, которые тают, не долетев до земли, наполняя воздух влагой и холодом.

Адриан устало потер лоб.

— Они были так… реальны. Наш язык не предназначен для здешних мест.

— Один из них похож на Джессику, — начала Френсис.

— А другой…

Адриан осекся.

— Что?!

Адриан загляделся в темный экран монитора, в котором отражался, как в зеркале. Он знал, на кого похож главный. На него.

* * *

Знакомая фигура со знакомой походкой и знакомым поворотом головы завернула за угол коридора, и прежде чем Адриан успел окликнуть незнакомца, тот исчез в боковом проходе, ведущем к столовой.

— Эй! — крикнул Адриан, но пока успел добежать до столовой, коридор опустел. В зале не было никого, кроме Френсис, убиравшей с обеденного стола. Когда он спросил, не проходил ли кто здесь, она недоуменно пожала плечами.

Но когда Адриан вернулся в коридор, кончавшийся командным отсеком, впереди замаячила та же фигура. Он побежал, однако неизвестный не позволял приблизиться к себе. К тому времени, когда он добрался до командного отсека, там было пусто. Адриан снова вышел в коридор, пытаясь сообразить, что все это означает, а когда обернулся, снова увидел удалявшегося человека. Но на этот раз Адриан пошел в противоположном направлении, и у самой столовой они столкнулись лицом к лицу.

— Адриан! — воскликнули оба хором. — Глазам не верю!

— Лучше говорить по очереди, — предложил Адриан.

— Согласен, — кивнул Адриан.

— Сначала нужно решить, кто настоящий Адриан, а кто — двойник, — сказал Адриан.

— Я настоящий, — вырвалось у обоих.

— Послушай, — уговаривал Адриан, — это нам ничего не даст. Вот что я скажу: если ты поверишь в меня, я поверю в тебя.

— Звучит разумно, — решил Адриан. — Давай зайдем в столовую и поговорим.

— Поразмыслим вместе, — вторил Адриан.

— Одна голова хорошо, а две — лучше, — добавил Адриан.

Френсис в столовой не оказалось. Вряд ли она за это время успела все убрать и уйти. Означает ли это, что он попал в реальность своего двойника или всему виной очередная причуда червоточины?

— Очевидно, — начал Адриан, усаживаясь на табурет у стола, — неустойчивость времени связала нас по рукам и ногам.

— Очевидно, — повторил Адриан, прислонившись к микроволновой печке, поскольку не желал выглядеть зеркальным отражением. — Неочевидно только одно: как реагировать на тот факт, что мы помним лишь случившееся позже.

— Вот и вопрос: как подготовиться к тому, что нужно знать раньше.

Адриан кивнул.

— Я уже думал об этом. По крайней мере, полагаю, что думал об этом. Труднее всего запомнить, что нам необходимо собирать информацию, чтобы применить ее раньше, чем собрали.

— Мы должны каждый раз приходить к этому заключению независимо друг от друга. Учиться думать по отдельности. И привыкать относиться по-разному к Джессике и Френсис.

— О чем ты? — удивился Адриан.

— Мне совершенно ясно, что и Джессика, и Френсис нам симпатизируют.

— А я — им, — парировал Адриан.

— Ты, вернее, мы оба хотим, чтобы эти отношения стали более близкими.

— Верно, — вздохнул Адриан.

— Нам придется делить свои чувства между двумя женщинами. И привыкать к тому, что делят тебя.

Адриан на секунду прикрыл глаза.

— Понимаю.

— Точно таким же образом, — продолжал Адриан, — следует подумать о чисто физическом факторе в непривычной ситуации. Логика тут не сработает.

— Придется забыть о логике, — решил Адриан. — Собственно говоря, я уже это попробовал. И столкнулся с тобой лишь потому, что пошел в противоположном направлении.

— Это я с тобой столкнулся, — возразил Адриан, но тут же махнул рукой. — Неважно. Попытаемся думать о невозможных вещах.

— Как говорит Френсис: не могу поверить в невозможные вещи.

— Смею сказать, у тебя не слишком много практики, — заметил Адриан. — В твоем возрасте я всегда проделывал это с полчаса в день. Представляешь, иногда еще до завтрака я верил сразу в шесть невозможных вещей.

Адриан оттолкнулся от микроволновки и встал перед Адрианом.

— Я рад, что мы встретились, хотя потрясение было немалым.

Он не предложил Адриану обменяться рукопожатием. Это было бы слишком.

— Но, надеюсь, больше этого не случится.

Он вышел в коридор и на этот раз не оглянулся.

* * *

Все сознавали, что пришло время действовать. Джессика взглянула на Адриана, Адриан — на Френсис, Френсис — на Джессику. Они чересчур долго пробыли в червоточине. Никто не знал, сколько именно: дни, недели или годы. Но они понимали: если продолжать бездействовать, корабль застрянет здесь навеки.

Джессика рассеянно изучала кутерьму данных на экране.

— Прежде всего не мешает узнать, что происходит снаружи, — объявила она.

— Ни один из приборов не работает, — развел руками Адриан. — А если они и работают, все равно ничего не регистрируют.

— Можно включить мониторы, — предложила Френсис.

— Мы уже пытались. Кроме бьющего в глаза света, ничего, — запротестовала Джессика.

— Это космический микроволновой фон вливается в видимый свет, — пояснил Адриан.

— Думаю, экраны так же ненадежны, как и показания, — добавила Джессика. — Попытаемся отсечь свет, и экраны снова потемнеют. Кто-то должен выйти из корабля и определить обстановку.

— Верно, — поддержал Адриан. — И я единственный, кто способен понять, что происходит. Пойду, приготовлюсь.

— Тебе нельзя. Ты капитан, — отрезала Френсис. Лицо ее приняло упрямое, не допускающее никаких споров выражение.

— Френсис права, — поддержала Джессика. — У меня наибольший опыт работы в открытом космосе, я самая молодая, самая тренированная, самая спокойная…

— И без тебя нельзя обойтись, — отмахнулась Френсис. — Ты — лучше всех знаешь корабль. Значит, остаюсь я.

— Но там радиация, — вмешался Адриан. — И еще Бог знает что!

— Кроме того, — упрямилась Джессика, — стоит тебе повернуть голову, и тут же начинается приступ «морской болезни».

— Но я могу это сделать, — настаивала Френсис. — И вообще все, что необходимо.

Она стояла перед ними, приземистая и решительная.

— И я не смогу тебя отговорить, верно? — спросила Джессика. Френсис покачала головой.

— В кино ты огрела бы меня по голове и заняла мое место, но здесь не кино, так что ничего не выйдет… А теперь помогите мне влезть в костюм.

Космические скафандры конструировались отнюдь не для таких пухлых коротышек, как Френсис, но они приспособили мужской костюм, укоротив нижнюю часть и скрепив вместе оставшиеся. Френсис с трудом натянула этот гибрид, и Джессика дважды проверила крепления.

— Не оставайся больше минуты-двух, — наставляла она Френсис.

— И не пытайся заниматься ничем, кроме обычного наблюдения. Обязательно пристегнись к крючку и проверь, хорошо ли прикреплен твой магнит к корпусу, прежде чем…

— Замолчи, — перебила Френсис, — ты только меня нервируешь. Повернувшись, она нажала большую кнопку возле люка. Крышка раздвинулась. Френсис похлопала Джессику по плечу огромной перчаткой, коснулась руки Адриана, поправила шлем и ступила через порог в воздушный шлюз.

— Ты меня слышишь? — спросила Джессика в головной микрофон.

— Ни за что не выключай свой микрофон. Сейчас надену скафандр, чтобы приготовиться к экстренному выходу, если с тобой что-то случится.

Френсис покачала головой, одновременно нажимая кнопку и глядя в закрывающуюся дверь:

— Терять сразу двоих бессмысленно. Не волнуйся. Если я не вернусь, значит, не суждено.

Но ее лицо за стеклом скафандра смертельно побледнело.

— Я открываю внешний люк… Боже, как здесь светло!

Джессика и Адриан переглянулись.

— Что там происходит? — спросил Адриан.

— Затемняю стекло. Ну вот, уже лучше.

— Что ты видишь? — вырвалось у Джессики.

— Погоди. Меня немного тошнит. Тут не на что смотреть.

— Френсис, — наставляла Джессика, — гляди на воздушный шлюз. На свои ноги. Потом на корабль. Ориентируйся по кораблю.

— Поняла! Корабль, похоже, двигается. Я замечаю какие-то колебания… Значит, двигатель все еще работает. Но мы и так это знали, ведь сила тяжести сохранилась.

— И куда же мы направляемся? — поинтересовался Адриан.

— Трудно сказать. В сиянии есть темное пятно.

— Где именно?

— Сзади корабля! — торжествующе объявила Френсис.

— Это, должно быть, вход в червоточину, через который мы проникли, — догадался Адриан.

— Довольно, — велела Джессика. — Возвращайся.

— Рано. Я еще не огляделась… До чего же здесь забавно! Только сейчас проплыло какое-то странное сооружение: искореженные трубки и скрученные балки.

— Возвращайся! — рассердился Адриан.

— А вот еще один корабль, или судно, или как там его! Похоже на пачку вафель с мачтой посередке.

— Френсис! — воскликнула Джессика. — Не заставляй нас волноваться.

— Господь знает, сколько раз вы заставляли волноваться меня, — огрызнулась Френсис. — Думаю, это инопланетянин. Какая-то тварь с щупальцами. И еще одна — конус с глазками. Ой, их тут полно!

— Ты заговариваешься! Назад! Немедленно! — приказал Адриан.

— А вот Болванщик! — завопила Френсис. — И Шалтай-Болтай! И Королева!

— Вернись, — тихо позвала Джессика. — Вернись, Френсис!

— Рубите им головы![5] — воскликнула Френсис.

Адриан посмотрел на Джессику. Та молча принялась натягивать скафандр.

— Помни, ты должна бежать вдвое быстрее! — предупредила Френсис.

Что-то изменилось снаружи. Корабль словно вздрогнул, и голос Френсис пропал.

Джессика забыла о скафандре.

— Это мне следовало пойти, — вздохнула она. Адриан покачал головой.

— Мы должны сделать так, чтобы жертва Френсис была не напрасна.

Пока еще он понятия не имел, что предпримет, но в эту минуту, когда веки жгли непролитые слезы, знал, что обязательно сдержит слово.

Джессика снова включила мониторы, и раздражающее сияние залило отсек управления.

— Нужно что-то делать. Френсис была… есть… не знаю, какое время выбрать. Но она дала нам всю информацию, какую только было можно получить, и погибла… она точно погибла.

— Да. Но теперь мы помним события, которые должны произойти.

— Хотя только что вошли в червоточину, — добавила Джессика.

— До чего же нелепо здесь течет время. Сейчас мы знаем, а позже забудем. Так что нужно спешить.

— Френсис сказала, что мы должны бежать вдвое быстрее, — кивнула Джессика.

— А я утверждаю, что этого сделать невозможно. Даже если и возможно, вряд ли это приведет нас куда-либо.

Он оглядел командный отсек.

— Мы пытались совместить несовместимое. Примирить временные аномалии и нашу собственную неспособность приладиться к инверсиям и потенциалам.

Джессика с надеждой уставилась на него, как ученик на мастера. Весь ее вид выражал стремление испить из источника мудрости.

— Нужно повернуть корабль в обратном направлении, — объяснил Адриан. — Вернуться тем же путем, каким мы пришли. Будь мы в реальном космосе, пришлось бы тормозить, причем так же долго, как мы набирали ускорение. Но в гиперпространстве мы не сдвинемся с того места, куда вошли.

— Позволь, я сама сделаю, — попросила Джессика, принимаясь отдавать команды компьютеру. — Значит, мы сдаемся, верно?

— Может быть, — пожал плечами Адриан, стараясь игнорировать ледяной комок, внезапно образовавшийся внизу живота. А что если это действительно капитуляция?

— Логически мы должны выйти в той же точке, из которой явились, и тогда окажется, что все было напрасно: наши душевные муки, приобретенный годами тяжкий опыт, жертва Френсис…

— А вдруг нет? — перебила Джессика.

Адриан уже ощутил, как судно начинает поворот, несмотря на то, что экраны по-прежнему слепили глаза.

Что-то вздыбилось, рванулось…

Бешено столкнувшиеся силы безжалостно разрывали их тела в противоположных направлениях, руки и ноги стремились в разные стороны, а внутренние органы словно решили поменяться местами…

Но тут сияние померкло, а колебания силы тяжести внезапно унялись. Адриан и Джессика глядели друг на друга, вспоминая все, что случилось или могло случиться в червоточине. Потом, как по команде, повернулись к экранам. Сияние исчезло. Кругом царила космическая тьма, лишь иногда прошитая блестящей иголочкой очередной звезды. Они могли находиться в любом месте галактики. Включая то, откуда вошли в червоточину.

Джессика покрутила ручки управления, нажала кнопки, и в поле видимости вплыли новые области космического пространства. Где-то в невероятной дали тускло мерцали редкие звезды. Ближайшая казалась старой и затухающей.

— Это не наша система! — воскликнула Джессика. — И не наше Солнце.

Адриан покачал головой.

— Похоже, мы прибыли на место.

— Как ты догадался?

— Если время было перевернуто, возможно, и с космосом произошло то же самое. Чтобы выбраться, нам пришлось изменить курс на обратный.

Он подумал о другом Адриане, который, если еще и существует, то лишь в червоточине, на острове Где-то-там. Адриан встретился с ним потому, что пошел в обратном направлении. Но может, это призрачное существование, свойственное ему, детям и еще, возможно, Кавендишу, столь же реально, как любое другое.

— Что нас ждет впереди? — задумчиво спросил он.

— Неважно. Главное — уже что-то ждет, — сказала Джессика.

Адриан улыбнулся. Впереди их ждут великие мгновения. Мгновения нежности и исполнения желаний, а может, и горечи, сожаления и боли. Но это жизнь. И следует принимать ее такой, какая она есть.

Услышав за спиной шум, Адриан повернулся к двери.

— Френсис? — прошептал он.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Майкл Суэнвик

СКЕРЦО С ТИРАНОЗАВРОМ

Кейбордист играл подборку сонат Скарлотти для клавесина, коротенькие и изящные в своей сложности пьески в одну-две минуты длиной, а за окном тем временем неслось стадо хадрозавров. Сотни утиноклювых бестий вздымали облаком пыль, ухая на мило приглушенной, почти музыкальной ноте. Зрелище захватывало дух. Но только что подали hors d’oeuvres[6]: плезиозавр в водорослях, белуга на ломтиках яйца майазавра, крохотные канапе с жарким из додо и еще десяток других лакомств. Так что паническое бегство заурядных травоядных просто не могло с таким тягаться.

Никто особо не обращал на них внимания.

Кроме мальчишки. Он вглядывался в окно с напряженной жадностью, необычной даже для мальчика его лет. Я решил, что ему лет десять.

Подхватив бокал шампанского с подноса, я подошел к окну.

— Нравится, дружок?

— Как, по-вашему, что их напугало? — не оборачиваясь, спросил парнишка. — Это был не… — Тут он увидел ковбоев на джипах и сразу погрустнел. — Ну да.

— Приходится изощряться, чтобы угодить гостям, — я указал стаканом на дальний лес позади равнины, где мчалось стадо. — Но там полно всяких хищников — троодоны, дромозавры… даже старик Сатана.

Мальчишка поглядел на меня с безмолвным вопросом.

— Мы так прозвали покалеченного старого самца рекса, который вот уже месяц ошивается вокруг станции, роется в наших мусорных баках.

Не стоило мне этого говорить. Парнишка был просто раздавлен. Ти-рекс подбирает объедки? Скажите, что это не так!

— Тиранозавры охотятся на все, что видят, — заметил я. — Как львы. Если он случайно увидит подходящую добычу, нападет, не задумываясь, уж ты мне поверь. А когда тиранозавру больно, как старику Сатане… ну, другого такого свирепого и опасного хищника и не сыщешь. Он убивает, даже когда не голоден.

Это утешило мальчишку.

— Хорошо, — сказал он. — Я рад.

Мы еще несколько минут молча всматривались в опушку леса, выискивая там движущуюся тень. Потом прозвенел гонг, знаменующий начало обеда, и я отослал парнишку к его столу. К тому времени последние хадрозавры уже скрылись из виду.

Паренек ушел с видимой неохотой.

«Бал мелового периода» был крупнейшим благотворительным обедом, какие мы давали ради сбора средств на содержание станции: сто тысяч долларов за место и в дополнение аукцион до банкета и танцы после. Плюс каждый, кто покупал весь стол на шесть персон, имел право на собственного палеонтолога — подарок устроителей.

Я сам когда-то был застольным палеонтологом, пока не получил повышение. Теперь в смокинге и камербанде[7]* я патрулировал банкетную залу, присматривая за тем, чтобы все шло гладко.

Появлялись и исчезали официанты. Видно было, как они скрываются за ширмами, где мы спрятали воронку времени, и тут же возникают по другую ее сторону, нагруженные тяжелыми подносами. Медальоны из стиракозавра под моцареллой из молока мастодонта — для тех, кто любит мясо. Археоптерикс-альмондин — для тех, кто предпочитает птицу. Радиччьо и папоротник — для вегетарианцев.

И все это под аккомпанемент музыки и приятной болтовни. И лучший пейзаж во всей Вселенной.

К столу парнишки был приписан Дональд Хоукингс. Согласно плану, за этим столом сидела семья де Червиллов. Грузный флегматик — это богатей Джеральд, paterfamilias[8]. Подле него — Грейс, жена-трофей, теперь изящно стареющая. Рядом с ними двое гостей — Кэдиганы, которые выглядят несколько ошеломленными происходящим; вероятно, это любимчик из служащих и его супруга. Они по большей части молчат. Мрачная дочь, зовут Мелузина — в черном дизайнерском платье, которое невзначай подчеркивает великолепную грудь. Сразу видно, ей тут скучно: недовольство во плоти. А вот и парнишка по имени Филипп.

Я не спускал с них глаз из-за Хоукингса. Он у нас новенький, и я не думал, что он долго тут продержится. Но он очаровал всех за столом. Молодой, красивый, обходительный — у него было все, что нужно. Я заметил, как Мелузина откинулась на спинку стула, молча рассматривая его из-под темных ресниц. Хоукингс, отвечая на какие-то слова Филиппа, вспыхнул мальчишеской, «черт меня побери» улыбкой. Жар детского восторга чувствовался через всю залу. Тут загудел вибропейджер, и мне пришлось выскочить из позднего мелового периода назад на кухню, то есть на Базу в 2140 год.

Там меня ждал офицер Службы Безопасности Времени. Главная обязанность СБВ — не допускать временных парадоксов с тем, чтобы

Неизменяемость не отобрала у нас привилегий перемещения во времени. Большинство людей думают, что хронопутешествия изобрели недавно и что сделали это люди. Это все потому, что наши спонсоры не желают оглашать свое присутствие. На кухне царила суматоха. Один официант полулежал на столе, другой скорчился на полу, прижимая к телу сломанную руку. Офицер держал обоих на мушке.

Добрая новость: Старика тут не было. Случись что-то серьезное и опасное — бомба креационистов[9] или послание из будущего на миллион лет вперед, — он был бы уже здесь.

Увидев меня, все загомонили разом.

— Я ничего не делал, а этот придурок…

— …виновен в нарушении правила Шестого Уровня…

— …руку мне сломал, черт его побери. Об пол меня шмякнул!

— …работать надо. Уберите их с моей кухни!

Как выяснилось, дело тут было самое обычное: попытка передать записку. Один из стареющих официантов сговорился с другим из более позднего периода, чтобы тот передал список самых выгодных инвестиций себе молодому. Этого хватило бы, чтобы оба они стали миллиардерами. На кухне полно средств наблюдения, и представитель СБВ заметил, как бумажка переходит из рук в руки. Теперь, разумеется, конспираторы все отрицали.

Их затея все равно бы провалилась. Власти строго следят за историческими записями. Куш, который они собирались сорвать, выпирал бы, как флюс.

Я уволил обоих официантов, вызвал полицию, чтобы их увели, бросил объявление о том, что ищу замену двум работникам на два часа по местному прошлому, провел инструктаж, и вот обновленный коллектив уже работал, как часы. Потом я отвел в сторону офицера и устроил ему разгон за то, что он вызвал меня в реальном времени, вместо того чтобы послать записку тремя днями раньше. Однако что случилось, то случилось. Раз уж меня вызвали, пришлось все улаживать лично.

Обычный сбой в системе безопасности. Ничего особенного.

Но утомительно. И потому, отправляясь назад через воронку на станцию «На вершине холма», я установил время на несколько часов после того, как покинул банкетную залу. Вернулся я в тот момент, когда столы накрыли для десерта и кофе.

Мне подали микрофон, и я щелкнул по нему дважды, чтобы привлечь общее внимание. Я стоял спиной к окну, за которым полыхал эффектный закат.

— Дамы и господа, — начал я, — позвольте мне вновь приветствовать вас в позднем меловом периоде. Это последняя научно-исследовательская станция перед эпохой млекопитающих. Однако беспокоиться не о чем. До метеора, который прикончил динозавров, еще несколько тысяч лет!

Я помолчал, давая им посмеяться, потом продолжил:

— Если вы выгляните за окно, то увидите Джейн, нашего дино-ковбоя, которая как раз устанавливает ароматический манок.

Джейн возилась с невысокой треногой. Она весело помахала публике, потом вернулась к работе. Блондинка, длинные волосы завязаны в хвост, коротенькие шорты цвета хаки — ну просто куколка от науки, каких обожают рекламщики. Но Джейн метила в первую десятку ведущих бихевиористов по рептилиям и прекрасно это знала. Несмотря на все наши усилия, слухи из будущего сюда все же просачиваются.

Вот Джейн отошла к дверям станции, на ходу раскручивая запальный шнур. Все окна станции — во втором этаже. Двери на первом — сплошь бронированные.

— Перед началом спектакля Джейн скроется внутри, — сказал я. — Не хотелось бы мне оказаться снаружи, когда сработает манок.

— А что в нем? — выкрикнул кто-то.

— Кровь трицератопса. Мы надеемся подманить сюда хищника. Может быть, даже короля всех хищников. Самого Tyrannosaurus rex.

По рядам обедающих прокатился одобрительный ропот. Все слышали о Ти-рексе. Вот он уж точно звезда. Я легко перешел на лекторский тон.

— Если препарировать тиранозавра, увидим, что у него необычайно крутая затылочная доля, которая отвечает за обоняние, — много больше, чем другие отделы мозга, и больше, чем у любого другого животного на земле, за исключением белоголового сипа. Рекс может учуять свою добычу, — все стервятники на такое способны, но об этом я умолчал, — на расстоянии нескольких миль. Смотрите.

Хлопнув, как детская шутиха, манок выпустил облачко розового тумана.

Я оглянулся на стол де Червиллов и увидел, что Мелузина сбросила с ноги туфельку и пальцами забирается под штанину Хоукингса. Тот покраснел.

Ее отец ничего не заметил. Ее мать — скорее, мачеха — заметила, но ей было плевать. На ее взгляд, это обычные женские штучки. Но я не мог не отметить, какие у Мелузины красивые ноги.

— Еще несколько минут. И пока мы ждем, хочу обратить ваше внимание на великолепные пирожные нашего шеф-повара Руперта.

Я умолк под вежливые аплодисменты и начал дежурный обход столов: шутка тут, пара слов похвалы там — пустая болтовня правит миром.

Когда я добрался до стола Червиллов, лицо Хоукингса было белым, как мел.

— Сэр! — Он прямо-таки вскочил на ноги. — На пару слов.

Хоукингс практически оттащил меня от стола.

Когда мы остались одни, выяснилось, что он расстроен настолько, что даже заикается:

— Эт-та девушка, она х-хочет, ч-чтобы я…

— Знаю, чего она хочет, — холодно отозвался я. — Она совершеннолетняя, так что сами решайте.

— Вы не понимаете! Я просто не могу вернуться за тот стол!

Отчаяние Хоукингса было неподдельным. Я поначалу подумал, что до него дошли какие-то слухи, темные намеки на его будущую карьеру. И все же мне показалось, что дело не в этом. Здесь крылось что-то другое.

— Ладно, — сказал я. — Исчезайте. Но я не люблю секретов. Напишите исчерпывающее объяснение и оставьте его в моем офисе. И никаких уверток, поняли?

— Да, сэр. — По молодому красивому лицу разлилось облегчение.

— Спасибо, сэр.

Он уже собрался уходить.

— Ах да, вот еще что, — сказал я, испытывая ненависть к самому себе. — И близко не подходите к своей палатке, пока не закончится благотворительный бал.

Де Червиллы не выразили особой радости, когда я сказал им, что Хоукингсу нездоровится и я займу его место. Но я вынул из кармана зуб тиранозавра и подарил его Филиппу. Это был всего лишь обломок, — рексы то и дело теряют зубы, — но не стоило об этом упоминать.

— На вид острый, — не без тревоги заметила миссис де Червилл.

— К тому же с зубцами. В следующий раз, когда будешь есть стейк, попроси маму, чтобы она разрешила тебе использовать его вместо ножа, — предложил я.

Что совершенно его покорило. Дети непостоянны. Филипп тут же позабыл о Хоукингсе.

Чего нельзя было сказать о Мелузине. Гневно сверкая глазами, она вскочила, бросив салфетку на пол.

— Хотелось бы мне знать, — начала она, — что вы себе…

К счастью, тут появился Сатана.

Тиранозавр взбежал на холм вполне резво, так что лишь опытные палеонтологи поняли: старик далеко не в лучшей форме. Даже умирающий Ти-рекс двигается быстро.

Люди ахнули.

Я вынул из кармана микрофон и быстро прошел к окну.

— Ребята, нам очень повезло. Хочу сообщить тем из вас, чьи столы находятся у окна: стекло выдержит удар силой двадцать тон на квадратный дюйм. Никакая опасность вам не грозит. Но вас ждет великолепное представление. Тем, кто обедает в дальней части залы, возможно, захочется подойти поближе.

Юный Филипп пулей рванул с места.

Тварь была почти уже под стеной станции.

— Тиранозавр обладает сверхчувствительным обонянием, — напомнил я собравшимся. — Запах крови подавляет все остальные центры его мозга. Он впадает в исступление.

Несколько капель крови брызнули на окно. Увидев нас через стекло, Сатана прыгнул и попытался разбить его своим весом.

УУХ! — гулко откликнулось стекло и задрожало от удара. Из толпы обедающих послышались крики и визг, и несколько человек вскочили на ноги.

По моему сигналу струнный квартет вновь взялся за смычки, а Сатана тем временем прыгал, рычал и царапал стекло — совершенная аватара неистового бешенства. Музыканты выбрали скерцо из квинтета Шостаковича для фортепиано. Скерцо считаются забавными, но большая часть их подобна неистовому музыкальному вихрю, и потому они оказываются особенно удачным аккомпанементом для выходок неистовствующих и хищных динозавров.

УУХ! Могучая голова еще и еще ударяла в окно. Долгое время Сатана царапал окно зубами, оставляя длинные борозды.

Филипп всем телом прижался к стеклу, словно пытаясь до минимума сократить расстояние между собой и неистовой смертью в облике динозавра. Радостно взвизгивал, когда пасть убийцы пыталась схватить его. Чудный парнишка. Мне, как и ему, хотелось как можно ближе оказаться к происходящему. Это и у меня в нутре.

В его возрасте я был точно таким же.

* * *

Когда, наконец, Сатана устал и в дурном настроении удалился, я вернулся к де Червиллам. Филипп возвратился в лоно семьи. Выглядел парнишка бледным и счастливым.

Его сестра была не менее бледна. Я заметил, что она дышит мелко и часто.

— Вы уронили салфетку.

Я подал Мелузине сложенный вчетверо кусочек ткани. Внутри была рекламная карта размером с почтовую марку, на которой обозначалась станция «На вершине холма» и жилой комплекс за ней. Одна из палаток была обведена в кружок. Ниже стояло: «Пока остальные танцуют».

Я подписал записку «Дон».

— Когда я вырасту, то стану палеонтологом! — горячо восклицал парнишка. — Бихевиористом, а не каким-нибудь анатомом или ковбоем.

Тут за ним пришли, чтобы отвезти его домой. Его семья оставалась потанцевать. А Мелузина давно уже скрылась — на поиски палатки Хоукингса.

— Рад за тебя, — сказал я и положил руку на плечо своему юному приятелю. — Заходи ко мне, когда получишь образование. Буду счастлив ввести тебя в курс дела.

Парнишка ушел.

Он только что подвергся инициации. Я прекрасно знал, что он сейчас чувствует. Я пережил нечто подобное, стоя перед фреской «Эра рептилий» Заллинджера в музее Пибоди в Нью-Хейвене. Это было еще до начала путешествий во времени, когда изображения динозавров были единственной доступной реальностью. Сейчас я мог бы указать на сотни неточностей на фреске. Но в то далекое пыльно-солнечное утро в Атлантиде моей юности я просто стоял, не сводя глаз с величественных тварей, и душа моя была исполнена предвкушением чуда, пока мать не утащила меня прочь.

Жаль. Филипп был так полон любопытства и энтузиазма. Из него получился бы отличный палеонтолог. Я это видел. Однако ему не придется воплотить свои мечты. У его семьи слишком много для этого денег. Я знал это наверняка: проглядел личные дела персонала станции на ближайшую сотню лет, и его имя нигде не значилось.

Возможно, это была самая малая из тысячи тайн, какие я хранил и какими ни с кем не мог поделиться. И все же мне стало грустно. На мгновение я ощутил груз всех прожитых лет, всех мелких и мелочных компромиссов, всех недостойных целесообразностей. Потом я прошел через воронку времени и вернулся на час назад.

Никем не замеченный, я выскользнул из залы и пошел дожидаться Мелузину.

Поддерживать воронку времени очень дорого. В обычном режиме — когда мы не даем благотворительных банкетов — мы по несколько месяцев кряду проводим в поле. Отсюда — жилой комплекс с его армейскими палатками на платформах и сеткой под током высокого напряжения по периметру, чтобы не пускать внутрь монстров.

Когда Мелузина юркнула в палатку, внутри было темно.

— Дональд?

— Ш-ш-ш.

Приложив палец к ее губам, я притянул Мелузину к себе. Одна моя рука медленно скользнула вниз по ее обнаженной спине, по полоске мятого бархата, а потом снова вверх — и под ее юбку, чтобы сжать элегантный маленький зад. Она подняла голову, и мы стали целоваться глубоко и страстно.

Потом я опрокинул ее на койку, и мы принялись раздевать друг друга. Она с мясом вырвала три пуговицы, срывая с меня рубашку.

Мелузина бесстыдно шумела, за что я был благодарен. В постели она была требовательна и эгоистична, такая всегда даст вам знать, когда ей не нравится то, что вы делаете, и вовсе не постесняется сказать, что следует делать дальше. Она требовала уйму внимания. За что я тоже был благодарен.

Мне нужно было отвлечься.

Потому что, пока я в его палатке спал с женщиной, которую он не желал, Хоукингса убивали где-то на лоне природы. Согласно рабочему отчету за день, какой я напишу позже сегодня вечером и какой получил вчера, его заживо съел старый реке, раздражительный от болей, причиняемых ему опухолью мозга. Гадкая смерть. Мне не хотелось слышать, что там происходит. Я делал все, что мог, чтобы об этом не думать.

Надо отдать ей должное — Мелузина своим пылом едва не подожгла палатку. Да, я ее использовал. И что с того? Это далеко не худшее из моих преступлений. Если уж на то пошло, она же не любила Хоукингса, на деле даже не знала его. Она была просто избалованной стервой, богатой искательницей приключений, жаждавшей сувенира на память. Еще одна галочка в коробке с презервативами. Я прекрасно знал этот тип. Дополнительный бонус нашей профессии.

В изголовье кровати стоял свежезаконсервированный череп трицератопса. Он слегка поблескивал, маячил бледным силуэтом в темноте. Мелузина ухватилась за один рог так крепко, что сам череп принялся греметь о доски пола.

После она ушла, счастливо благоухая закрепителем для кости. Каждый из нас получил небольшое удовольствие. За все это время я не произнес ни слова, а она этого даже не заметила.

* * *

Ти-рекс — не ахти какой хищник. Впрочем, чтобы убить человека, особого уменья не надо. Слишком медлительные, когда бежим, слишком большие, чтобы спрятаться, — мы отличная добыча для тиранозавра.

Когда были найдены останки Хоукингса, волнение охватило весь лагерь. Я прошел через все это на автопилоте: безразлично отдал приказы пристрелить Сатану, послать останки в будущее, а все бумаги — мне в офис. Потом я собрал персонал станции и прочитал им лекцию о Парадоксе. Никто не должен проговориться о том, что здесь случилось. Те, кто проболтается, будут тут же уволены. Затем последуют иски. Тяжкие последствия. Взыскания. Штрафы.

И так далее.

Было два часа ночи, когда я наконец вернулся в офис, чтобы написать рабочий отчет о прошедшем дне.

Записка Хоукингса была уже там, ждала меня. Я совсем о ней забыл. Я было подумал, не отложить ли ее до завтра.

Но потом решил: чувствую я себя сейчас так плохо, что хуже уже не будет. Можно и сейчас с этим покончить.

Я включил видеоблокнот. На экранчике возникло бледное лицо Хоукингса. Натянуто чопорно, словно сознаваясь в преступлении, он сказал:

— Моя семья не хотела, чтобы я стал ученым. Мне полагалось оставаться дома и управлять деньгами семьи. Оставаться дома и гнить.

Его лицо скривилось от каких-то давних воспоминаний.

— И потому, первое, что вам следует знать: Дональд Хоукингс не настоящее мое имя.

Моя мама была весьма ветреной в юности. Думаю, она даже не знала, кто мой отец. И поэтому, когда она меня родила, все дело попытались замять. Меня вырастили дед с бабкой. Они решили, что уже слишком стары для воспитания детей, и отправили меня в то время, когда еще были помоложе, что позволило им вырастить меня вместе с моей матерью. До пятнадцати лет я даже не знал, что она мне вовсе не сестра.

Мое настоящее имя Филипп де Червилл. Я поменялся с другим палеонтологом, чтобы встретиться с собой маленьким. Но тут Мелузина — моя мать — начала со мной заигрывать. Так что теперь вы, наверное, поймете, — он сконфуженно усмехнулся, — мне отнюдь не хотелось идти путем Эдипа.

Экран погас и тут же зажегся снова. Он решил сказать еще кое-что напоследок.

— Ах да, я хотел добавить… то, что вы мне сегодня сказали — когда я был маленький… ваше поощрение. И зуб. Ну… это очень много для меня значило. Так что, э-э-э… спасибо.

Экран снова погас.

Я опустил голову на руки. Все пульсировало, будто целая Вселенная сосредоточилась в гнилом зубе. Или, быть может, в опухоли мозга старого больного динозавра. Я не глуп. Я тут же увидел все скрытые смыслы.

Парнишка — Филипп — был моим сыном.

Хоукингс был моим сыном.

Я даже не знал, что у меня есть сын, а теперь он мертв.

После нескольких блеклых, пустых минут я принялся за работу: стал прочерчивать линии времени в голопространстве рабочей станции над столом. Простая двойная петля — для Хоукингса/Филиппа. Более сложная фигура — для меня самого. Потом я учел такие факторы, как офицеры СБВ, официанты, палеонтологи, музыканты, рабочие, которые первоначально построили станцию и которые под конец разберут все конструкции, когда мы туг закончим… несколько сотен отдельных индивидуумов.

Получилась чертовски сложная фигура.

Похожая на Гордиев узел.

Потом с трудом я начал составлять памятку более молодому себе. Из углеродистой стали, обоюдоострый дамасский меч. Меч-меморандум, который разрубит научно-исследовательскую станцию «На вершине холма» на тысячи конвульсивно содрогающихся парадоксальных фрагментов.

Найми этого, уволь ту, оставь сотню молодых ученых, здоровых и способных к размножению, в прошлом, на один миллион лет до нашей эры. Ах да, и не зачинай никаких детей.

Спонсоры наши после такого набросятся на нас, как рой разъяренных ос. Неизменяемость вырвет путешествия во времени из рук человечества. Все, связанное с ними, уйдет в мертвую петлю и, исчезнув из реальности, ввергнется в дезинтеграцию квантовой неопределенности. Станция «На вершине холма» растворится в области вероятности и домыслов. Исследования и находки тысяч преданных своему делу ученых исчезнут из сферы человеческого знания. Мой сын никогда не будет ни зачат, ни рожден, ни послан бессердечно на смерть.

Все, на достижение чего я потратил целую жизнь, будет разрушено.

На мой взгляд, звучало неплохо.

Когда памятная записка была завершена, я снабдил ее пометками

НЕОТЛОЖНО и ТОЛЬКО ДЛЯ МОИХ ГЛАЗ. А потом подготовился послать на три месяца вспять.

За спиной у меня раздался щелчок, и открылась дверь. Я повернулся всем телом в вертящемся кресле. Ко мне пришел единственный во всем мироздании человек, который мог бы остановить меня.

— Парнишка получил двадцать четыре года жизни, — сказал Старик. — Не отбирай их у него.

Подняв голову, я поглядел ему в глаза.

В мои собственные глаза.

Эти глаза завораживали меня и внушали отвращение. Они были темно-карими и гнездились среди накопившихся за целую жизнь морщин. Я работал с ним с того дня, как поступил на станцию «На вершине холма», и эти глаза по сей день оставались для меня загадкой, — совершенно непроницаемые. Они заставляли меня чувствовать себя так, как чувствует мышь под взглядом змеи.

— Не в мальчишке дело, — сказал я. — Вообще во всем.

— Я знаю.

— Я только сегодня вечером его встретил, я хочу сказать, Филиппа. Хоукингс, — он был всего лишь новый рекрут. Я едва его знал.

Старик закрыл бутылку «гленливета» и убрал ее назад в бар. А я и не заметил, что все это время пил.

— Я все забываю, каким эмоциональным был в молодости, — сказал он.

— Я вовсе не чувствую себя молодым.

— Подожди, пока доживешь до моих лет.

Не знаю наверняка, сколько лет Старику. Для тех, кто играет в эту игру, существуют медикаментозные способы продления жизни, а Старик играет в эту паршивую игру так долго, что практически уже заправляет ею. Мне известно одно: он и я — один и тот же человек.

Внезапно мои мысли приняли неожиданный оборот.

— Черт бы побрал этого идиота! — выпалил я. — Что он вообще делал за пределами периметра?

Старик пожал плечами.

— Любопытство. Все ученые любопытны. Он что-то увидел и пошел посмотреть… Оставь, малыш. Что сделано, то сделано.

Я поглядел на памятную записку самому себе.

— Мы выясним.

Он положил подле моей записки вторую.

— Я взял на себя смелость написать это для тебя. Думал избавить тебя от боли ее составлять.

Я пробежал текст глазами. Это была та самая бумага, которую я получил вчера. «Хоукингс подвергся нападению и был убит Сатаной вскоре после полуночи по местному времени, — процитировал я. — Примите меры предосторожности, чтобы предотвратить распространение слухов».

Меня захлестнуло отвращение.

— Вот потому-то я и собираюсь взорвать всю эту дрянную систему. Ты думаешь, я хочу стать человеком, который способен отправить на смерть собственного сына? Ты думаешь, я хочу стать тобой?

Это его задело. Долгое время Старик стоял передо мной молча.

— Послушай, — наконец сказал он. — Помнишь тот день в музее Пибоди?

— Сам знаешь, что помню.

— Я стоял тогда перед той фреской и всем своим сердцем — всем твоим сердцем — желал увидеть настоящего, живого динозавра. Но и тогда, даже восьмилетним мальчиком, я знал: такого не случится. Есть вещи, которые просто не могут произойти.

Я молчал.

— Господь вручает тебе чудо, — сказал он. — Не отказывайся от него.

Потом он ушел.

А я остался.

Дело было за мной. Два возможных будущих лежали бок о бок на моем столе, и я мог выбрать любое из них. Вселенная по природе своей нестабильна в каждом мгновении. Если бы не были возможны парадоксы, никто не стал бы тратить силы на то, чтобы предотвратить их. Старик доверил мне взвесить все существенные факторы, принять верное решение и жить с его последствиями.

Это было самое жестокое, что он когда-либо проделывал со мной.

Мысль о жестокости напомнила мне о глазах Старика. Глаза — настолько глубокие, что в них можно утонуть. Глаза — настолько темные, что нельзя сказать, сколько трупов погребено в них. И после стольких лет работы с ним я все еще не могу сказать: это глаза святого или самого черного человека на свете.

Передо мной — две памятные записки. Я потянулся за одной, помедлил, убрал руку. Внезапно выбор перестал казаться мне столь уж простым.

Ночь была противоестественно тиха. Словно бы все в мире затаило дыхание в ожидании моего решения.

Я потянулся за памятными записками.

Я выбрал одну.

Перевела с английского Анна КОМАРИНЕЦ

ВИДЕОДРОМ

Дмитрий Байкалов

ОСКАР ВСЕВЛАСТИЯ

24 марта в новом, специально отстроенном здании «Кодак» состоялась очередная, уже семьдесят четвертая церемония вручения призов американской Киноакадемии.

Интересно, существует ли каком-нибудь рассказ или роман о том, как некто заранее узнаёт окончательные результаты голосования Киноакадемиков и начинает делать на этом деньги и карьеру? Такое произведение смело можно было бы считать фантастическим — подобное пока не удавалось никому. Сохранение тайны гарантирует «Pricewaterhouse Coopers», умеющая хранить секреты не хуже ЦРУ. До момента объявления результатов имена победителей известны только двоим ответственным сотрудникам компании; знают они и то, сколько голосов не хватило до победы номинанту, занявшему второе место, что останется тайной даже спустя годы. Конверты с именами победителей хранятся в сейфе. Потом появляются эти двое, открывают сейф, берут по половине конвертов и добираются до места церемонии каждый своим маршрутом.

Ну а что же остается публике и специалистам, затянутым в водоворот всеобщей истерии, достигающей пика непосредственно перед церемонией? Только прогнозы. С недавних времен подобные прогнозы основываются на результатах «буревестника» — премии Британской киноакадемии ВАПА вручаемой раньше. Забегая вперед, скажем: в этом году окончательные результаты серьезно разнятся. Например, британцы признали «Фильмом года» «Братство кольца» новозеландца Питера Джексона, а приз за лучшую мужскую роль отдали Расселу Кроу («Игры разума»).

То, что борьба за «Оскары» развернется именно между двумя этими фильмами, стало ясно еще в феврале, когда были опубликованы номинационные списки. Поклонники фантастики с радостью отметили, что экранизация Толкина лидирует с огромным преимуществом, собрав аж тринадцать номинаций, включая все основные. Еще одна шумная фэнтезийная экранизация 2001 года — рекордная по сборам киноверсия романа Дж. К. Роулинг «Гарри Попер и философский камень» — получила три номинации: за художественное оформление/декорации, за костюмы и за музыку. Двух остальных прокатных лидеров — мультфильмы «Шрек» и «Корпорация монстров» — организаторы, видимо, боясь возросшей конкуренции с игровым кино, задвинули в новую номинацию. Кроме них в финальную тройку по категории «Полнометражный анимационный фильм» вошел фантастический мульфильм «Джимми Нейтрон: гениальный мальчик», также сделанный в технике объемно-компьютерной анимации (похоже, эпоха классических рисованных мультфильмов завершилась вместе с двадцатым веком). «Искусственный интеллект» Стивена Спилберга, вызвавший сдержанные восторги критиков и признание любителей хорошей фантастики, получил всего две номинации: за музыку и спецэффекты. Завоевавшая накануне четыре «Сезара» французская фэнтезийная лента Жан-Жака Жене «Амели» получила пять номинаций, что немало для неанглоязычного фильма.

Что же в итоге? Как ни удивительно, «Оскар-2002» для фантастики окончился полным провалом. «Властелин колец» из тринадцати номинаций «выудил» лишь четыре награды, да и то не основных. Призы были вручены за операторскую работу, грим, музыку и визуальные эффекты (кстати, в работе над спецэффектами принимал участие русский программист Сергей Невшупов). «Гарри Поттер» и «Искусственный интеллект» не взяли ничего, а «Амели» не получила даже приза за лучший иностранный фильм, уступив боснийской «Безлюдной земле». А триумфатором стал созданный на документальной основе фильм Рона Говарда «Игры разума»: одновременно за лучший фильм и лучшую режиссуру призы вручаются довольно редко, но ему удалось взять оба. Однако приз за лучшую мужскую роль в отличие от прошлого года обошел стороной австралийца Рассела Кроу — в «Играх разума» он представляет безумного гения от математики, и на его игре держится весь фильм (видимо, тут повлиял скандал, в котором актер оказался замешан: он устроил драку в баре, при этом покусав своего брата). Посредством «Оскара» американцы продемонстрировали миру, что слухи о конце эпохи политкорректности не верны: приз за лучшую мужскую роль получил чернокожий Дензел Вашингтон («Тренировочный день»), за женскую — впервые чернокожая актриса (Халле Берри за антирасистскую драму «Бал монстров»). Плюс приз «За заслуги» был вручен Сиднею Пуатье — первому негру, еще в 1958 году удостоившемуся «Оскара».

Отдельную премию «Золотая малина» получали в числе других «Планета обезьян» (худший римейк, худшие актер и актриса второго плана) и «Кошки и собаки» (худший актер второго плана).

Обиженным «Оскаром» фантастическим лентам осталось ждать июньского вручения премий нереалистического кино «Сатурн». Здесь с девятью номинациями лидирует «Гарри Попер», по восемь братски собрали «Братство кольца» и «Братство волка».

Дмитрий БАЙКАЛОВ

Сергей Кудрявцев

ПО БАНКОВСКОМУ СЧЕТУ

Недавно появившиеся на свет кинофантазии «Гарри Поттер и философский камень» и «Властелин Колец», собравшие только в США по 300 млн. долларов, преподносятся в прессе как рекордные суперхиты, с чем наш автор категорически не согласен.

Не будем забывать: инфлирует не только рубль, но и доллар. И если пересчитывать кассовые результаты с учетом инфляции по коэффициентам, предложенным западными экономистами, то немало давних лент, выпущенных десятилетия назад, на самом деле окажутся финансовыми лидерами. Правда, «Звездные войны» (1977) Джорджа Лукаса и «Е. Т. Инопланетянин» (1982) Стивена Спилберга выходили в прокат дважды, а последняя из названных картин в обновленном виде вновь появится на экране в нынешнем мае — так что у нее есть шансы подняться с четвертого места на одну строчку вверх. Но все равно этот фильм не сможет догнать первую ленту саги Лукаса «Звездные войны», которая по показателям, учитывающим коэффициент инфляции, приближается уже к миллиарду только в американском прокате, уступая лишь безусловному хиту всех времен и народов — исторической мелодраме «Унесенные ветром».

Какова же доля кинофантастики и различных фантастических фильмов в списке ста самых кассовых лент американского проката?

Оказывается, примерно треть! И это, несомненно, выглядит внушительно, хотя, если внимательно разобраться, собственно научной фантастики немного — тон задают картины, которые используют всевозможные фантастические элементы, проникающие во все жанры: от комедий и мелодрам до библейских суперколоссов.

Ну, например, никто в здравом уме не станет причислять к фэнтези величественный киноспектакль Сесила Блаунта Де Милля «Десять заповедей» (1956), однако ряд сцен (прежде всего поражающий до сих пор момент перехода евреев через Красное море, заслуженно удостоенный «Оскара» за спецэффекты) кажется явно фантастическим. Соседом этой картины, занимая вслед за ней седьмое место, является suspence (так определяют жанр сами американцы) «Челюсти» Стивена Спилберга. Разумеется, акулы реальны, и есть случаи нападения на людей. Но согласитесь, что на экране все представлено в несколько мифологизированном, фантастическом виде, когда «главная героиня» выступает в роли сверхразумного монстра, своего рода водного Чужого.

Кстати, об ужасах. После повторного выпуска в 2000 году обновленной версии самого кассового фильма в жанре horror «Изгоняющий дьявола» (1973) лента Уильяма Фридкина смогла перебраться с пугающего 13-го места сразу на девятое. На самом деле это фильм о мистическом, сверхъестественном, запредельном. Впрочем, «страшные картины» нередко почти смыкаются с направлением, которое называют weird fiction, то есть «жуткой фантастикой».

Анимацию, конечно, не будем принимать в расчет, иначе все коммерчески успешные ленты, вышедшие из студии Уолта Диснея, попадут в разряд фэнтезийных. Пожалуй, можно сделать исключение только для одной картины, которая так и называется — «Фантазия» (1940). Занимает этот фильм 22-ю строчку в общем списке суперрекордсменов, ныне имея свыше 400 млн долларов.

В промежутке между картиной Фридкина и «Фантазией» расположились остальные три серии из цикла «Звездные войны» — «Империя наносит ответный удар» (1980), «Возвращение джедая» (1983) и «Звездные войны. Эпизод 1 — Скрытая угроза» (1999). Между прочим, эта свежая лента уже оказалась на 16-й позиции. А двадцатку замыкают две работы Спилберга — приключенческая фантазия «Искатели потерянного ковчега» (1981) и «Парк юрского периода» (1993), вероятно, первая картина в этом перечне, которую можно смело отнести к научной фантастике.

Далее следует «большой провал»: вторая двадцатка абсолютных лидеров американского проката почти обошлась без каких-либо фантазий. Но весьма любопытно, что недалеко друг от друга расположились, занимая 26 и 31 места, две картины, которые принципиально спорят по поводу контактов с внеземной цивилизацией. Очередной спилберговский фильм «Близкие контакты третьего вида» (1977) более научен и уповает на возможность взаимопонимания с инопланетным разумом, а «День независимости» (1996) Роланда Эммериха представляет залихватски-запугивающий, но не лишенный ироничности взгляд на вторжение враждебных чужаков.

Далее в первой половине списка располагаются фантастические комедии «Охотники за привидениями» (1984) Айвена Райтмана и «Назад в будущее» (1985) Роберта Земекиса, кинокомиксы «Бэтмен» (1989) Тима Бартона и «Супермен» (1978) Ричарда Доннера. Именно между ними, в районе 40-го и 48-го места, только и смогли вклиниться упомянутые в самом начале статьи современные «подростковые хиты» про мальчика-волшебника Гарри и юного хоббита Фродо. В одной связке с ними можно рассматривать еще одну историю о вундеркинде — более таинственную и потустороннюю. Речь идет о «Шестом чувстве» (1999) М. Найта Шьямалана, где главная загадка заключается в том, почему маленький мальчик способен общаться с умершими.

Во второй половине списка наряду с фантастическими комедиями («Люди в черном», «Гремлины») и анимационно-компьютерными фантазиями наших дней («Шрек», «Корпорация монстров», «История игрушек») появляются такие необычные жанровые образования, как фантастико-мистическая трагикомедия «Призрак» (1990) Джерри Цукера или шпионско-приключенческая комедийная фантазия «Остин Пауэрс: шпион, который меня соблазнил» (1999) Джея Роуча. Причем рассчитаны они явно на взрослую аудиторию, как и более жесткие, «мужские» фантастические боевики «Терминатор 2: судный день» (1991) Джеймса Кэмерона и «Армагеддон» (1999) Майкла Бея.

И, наконец, замыкает сотню успешных в коммерческом отношении лент знаменитая и этапная для всей фантастики «2001: космическая одиссея» (1968) Стенли Кубрика. Такая сложная, по-настоящему философская научная кинофантастика пользовалась громадной зрительской популярностью, получив в американском прокате с учетом инфляции свыше 210 млн долларов. То есть ее успех в 1968 году на самом деле превышает нынешние показатели таких кассовых фантастических фильмов, как новая «Планета обезьян» Тима Бартона и «Парк юрского периода III» Джо Джонстона.

Из всего этого следует, во-первых, что нужно более осторожно подходить к оценке «хитовости» той или иной современной картины, не забывая о прежних рекордсменах. А во-вторых, что важнее, список абсолютных лидеров американского проката за всю историю доказывает: элементы фантастики во всем ее многообразии весомо присутствуют в самых коммерчески удачных лентах. А серьезное фантастическое кино типа «Близких контактов третьего вида» и «2001: космической одиссеи» способно покорить самую массовую аудиторию.

Кстати, своеобразный творческий союз Стивена Спилберга и Стенли Кубрика в фильме «Искусственный интеллект» (2001) дал вполне достойный кассовый результат, особенно в мировом прокате. Если в США картина собрала $78,6 млн, заняв по итогам года 28-е место, то в мире — $235 млн, став благодаря этому 14-й по счету. А в Японии умудрилась стать самой прибыльной среди иностранных лент сезона!

Сергей КУДРЯВЦЕВ

Борис Глебов

КАКОЙ НАМ НУЖЕН РОЛЛЕРБОЛ?

Просматривая электронные рецензии на «Роллербол» Д. Мактирнана, не раз и не два натыкаешься на категорически-негативное резюме: «Нам такой «Роллербол» не нужен!» Примечательно, что львиная доля упреков к фильму Мактирнана порождена сравнением с оригиналом — спортивной антиутопией Н. Джунсона (тоже «Роллербол», но 1975 года).

«Что получится, если соединить такие увлечения 70-х, как катание на роликовых коньках, электронный бильярд и всеобщую озабоченность политикой? Конечно, «Роллербол» Джуисона!» — так начинает свою сравнительную рецензию на два «Роллербола» одна острая на язык американская журналистка.

Да, это так. Впрочем, концепцию своего фильма Норман Джуисон («Русские идут!», «Иисус Христос — Суперзвезда!») замешал и на более серьезных ингредиентах. Судите сами. В 2018 году реальная власть на Земле переходит от государств к гиперкорпорациям — Энергетической, Транспортной, Пищевой и т. д. Обеспечивая землянам не только «хлеб», но и «зрелища», корпорации содержат свои спортивные «цирки» с их уникальными солистами — такими, например, как лидер команды Хьюстона Джонатан Е. (актер Джеймс Каан) — мощный атлет и мужчина в расцвете сил. Однако, достигнув неимоверной популярности, Джонатан становится слишком «самодостаточным» и неуправляемым. Корпорация, представленная акулой глобального бизнеса мистером Бэртоломью (Джон Хаузмен), ищет повод списать Джонатана «в запас»… За этой немудреной для научной фантастики экспозицией скрыта реальная коллизия 70-х. Именно тогда футбольные и хоккейные «фаны» с разочарованием увидели, что клубные эмблемы и национальные гербы на форме их любимцев забиваются аршинными буквами рекламных брэндов, а в купле-продаже игроков превалируют отнюдь не спортивные мотивы. Признаться, антиглобалистский пафос Джуисона сегодня выглядит еще актуальнее.

Другие важнейшие компоненты джуисоновского «Роллербола» — дегуманизация и «механизация» большого спорта как его неизбежная и страшная перспектива. Фантастическая игра роллербол должна была стать ее метафорой. В овальном манеже мотоциклисты разгоняют облаченных в шипованные перчатки, шлемы и роликовые коньки игроков, которые должны подхватить запущенный, как в электронном бильярде, металлический шар и, отгоняя толчками и ударами соперников, послать его в «лузу» на верхнем периметре манежа[10]. По правде говоря, не только придуманный писателем У. Харрисоном роллербол (в рассказе «Роллер-больные убийства»), но и многие реальные виды спорта — американский футбол, хоккей, авто- и мотогонки, заставляли верить, что логика развития спорта в том, чтобы стать более жестоким (даже кровавым), безнравственным и механизированным зрелищем.

Наконец, создавая свой фильм в разгар торговой войны между США и Японией, Джуисон не преминул сделать соперниками команды Хьюстона, за которую выступает Джонатан, команду Токио, где каждый игрок владеет приемами восточных единоборств.

В чем Джуисон ошибся? Прежде всего неверным оказалось его пророчество непримиримого антагонизма между спортивной «звездой» и ее «хозяевами». Как правило, они все-таки неплохо ладят друг с другом. Во-вторых, несмотря на все неспортивные приемы, скрытую неприязнь и откровенные драки «стенка на стенку», даже в профессиональном спорте свое значение сохранил принцип «фэйр плэй» — «чистой игры». Наконец, все больше комиссий, комитетов и ассоциаций работают на то, чтобы и в самых жестоких и опасных видах спорта сохранялась хотя бы иллюзия человечности.

Создатели нового «Роллербола» (а это не только Джон Мактирнан, но еще и сценаристы Ларри Фергюсон и Джон Пог) попытались сделать свою антиутопию более современной. Главный герой Джонатан Кросс (Крис Клейн) не выглядит упитанным «скаковым жеребцом», которому в фешенебельное «стойло» доставляют сексапильных «кобылиц» (как в фильме Джуисона), скорее, он напоминает нам героев Кеану Ривза (правда, как ехидничают критики, «Ривза без его обаяния»). Глава «Энергетической корпорации» мистер Бэртоломью превратился в циничного и пронырливого менеджера Алексея Петровича (Жан Рено). Петрович с акцентом говорит по-английски, совсем плохо — по-русски и лоббирует интересы телевизионного шоу, рейтинг которого впрямую зависит от кровавых стычек во время роллер-больных матчей. Поэтому-то в жизнь и претворяется преступный замысел «матча без правил». Играют же в эти жестокие игры теперь не в Японии, а-в… постсоветской Средней Азии, которая, по мнению сценаристов, и в недалеком будущем (теперь это не 2017-й, а 2005 год) останется рассадником в смысле коррупции, организованной преступности и низменных нравов.

Уже первый эпизод «Роллербола» Мактирнана вселяет надежду. Агрессивным импульсом в духе лучших «фильмов действия» становится проезд героев на роликовых досках по улицам с оживленным, нет — безумным! — движением. И это даже не доски, а роликовые «болиды», в которых можно пронестись под брюхом многотонного и многометрового автопоезда. Мы ждем новых аттракционов, и к середине фильма Мактирнан действительно напоминает, что перестрелки и погони (даже в инфракрасном спектре) — это его конек. А что же сам роллербол? Увы, по сравнению со старым фильмом Джуисона, этот спорт не стал более драматичным и захватывающим. Конечно, и арена, и приемы игры сильно напоминают скейтборд для «экстремалов», а в музыке, костюмах и прочих околоспортивных элементах этого шоу «футуристический модерн» 70-х уступил место «киберпанку». Но на самой роллербольной арене Мактирнану явно не хватает места ни для экстремальных трюков, ни тем более для настоящей интриги, и не удивительно, что он пытается спасти сюжет, уводя его далеко за пределы стадиона.

Пытается — но не спасает.

…Недавно на одном из европейских телеканалов я наткнулся на любопытное шоу. На студийной арене с грохотом и лязгом сражались замысловатые машины-самоделки — с угрожающими резаками, кувалдами, клешнями, а управляли ими с помощью пультов вполне интеллигентные люди, без кровожадного блеска в глазах[11]. Право, в этом было что-то от спорта будущего. Что же касается Голливуда, то в своих спортивных фантазиях он пока так же близорук и не остроумен, как и в других футуристических прогнозах. Скорее всего, вам предложат «космический» вариант автогонок «Индикар» (как в «Эпизоде первом…» у Лукаса) или троглодитское регби («Кровь героев»). В свое время «Роллербол» Джуисона с его боями гладиаторов на колесах казался не менее серьезным и шокирующим предвидением, чем «Заводной апельсин» Кубрика. Новый вариант старой игры в исполнении Джона Мактирнана едва ли будет воспринят кем-то серьезно и уж точно никого не шокирует.

Борис ГЛЕБОВ

РЕЦЕНЗИИ

ПРИШЕЛЕЦ

(IMPOSTOR)

Производство компаний Dimension Films и Mojo Films, 2002.

Режиссер Гэри Фледер.

В ролях: Гэри Синиз, Мэдлин Стоу, Винсент Д’Онофрио, Скотт Беркхолдер.

1 ч. 35 мин.

________________________________________________________________________

Согласно англо-русскому словарю, перевод названия данного фильма — «Самозванец» (так он, кстати, прошел на пиратском видео). Если же исходить из сюжета, как это сделали прокатчики, названием фактически предупреждая зрителя, что «убийца — дворецкий», то надо было идти до конца и поименовать фильм идиомой «Засланный казачок». Ведь основная (и единственная!) интрига фильма, поставленного по мотивам одноименного рассказа Филипа Дика, состоит в том, окажется герой пришельцем или нет.

Завязка такова. Конец XXI века. Земля ведет жестокую войну с превосходящими ее по уровню развития пришельцами-центаврианами. Часть городов разрушена, часть находится под энергетическими куполами. Главный герой фильма ученый Лев Абалкин, пардон, Спенсер Олхэм, неожиданно узнает, что, возможно, он уже не совсем он, а подосланный пришельцами киборг, с перезаписанными воспоминаниями и супербомбой вместо сердца. Так ему сказали в местном КГБ, когда арестовали. Герой не верит и убегает. И бегает, спасаясь от охотников, в течение полутора часов. Кроме довольно тусклых приключений тела и раскрытой, как уже говорилось выше, единственной интриги, в фильме больше нет ничего. И относительно неожиданная концовка (все-таки это Дик) не спасла картину от полного провала в прокате — сорокамиллионный бюджет не окупился даже на десятую часть. Даже ярые поклонники Дика, неожиданно ставшего среди кинематографистов популярным объектом экранизаций, отвернулись от фильма. Не спасло картину и то, что режиссер Гэри Фледер («Целуя девочек», «Не говори ни слова») попытался «слизать» визуальный ряд у другой экранизации фантаста — ставшего классикой «Бегущего по лезвию бритвы» Ридли Скопа.

Вся эта ситуация заставляет задуматься, а так ли хорош Дик на экране и не ждет ли похожий провал грядущую летом премьеру спилберговского «Особого мнения»?

Тимофей ОЗЕРОВ

КОРОЛЕВСКАЯ БИТВА

(BATTLE ROYALE)

Производство компании Toei, Япония, 2000.

Режиссер Кинджи Фукасаку.

В ролях: Такеши Китано, Татцуя Фудживара, Аки Маеда.

1 ч. 54 мин.

________________________________________________________________________

Этот фильм эпатировал публику уже на Роттердамском фестивале (см. «Если № 4, 2001, «Тигров ловят в Роттердаме»). Когда картина добралась до российского кинопроката, ее старались ставить на ночные сеансы. На обложке лицензионной кассеты, появившейся в начале 2002 года, значится предупреждение: «Смотреть нельзя, не смотреть невозможно!»

Жестокость молодых — тема в кино модная. Живой классик японской кинематографии Кинджи Фукасаку также решил обратиться к ней. В результате получился некий гибрид между экранизациями Берджеса («Заводной апельсин») и Голдинга («Повелитель мух»).

Недалекое безрадостное будущее. Экономика разрушена, школы захлестнула волна насилия. Правительство в качестве ответной меры принимает закон о «Королевской битве». Каждый год один случайно выбранный девятый класс высаживается на остров, и в течение трех дней школьники должны убивать друг друга, дабы остался только один. Иначе — погибнут все. Здесь Фукасаку использует множество штампов от фантастики — и взрывающиеся обручи на шее, и попытки компьютерного взлома системы управления этими обручами, и изготовление а-ля Сайрус Смит взрывчатого вещества из подручных средств, а также квестовые мотивы — когда оружие игроки получают случайным образом. Но режиссеру безразлична сама смертельная игра — его интересует психология подростков. На примере 42 девятиклассников он рисует своеобразный спектр поведения человека в экстремальной ситуации — от готовности к суициду до стремления выжить любой ценой. И обилие крови, поначалу сильно впечатлявшее, постепенно отходит на второй план восприятия — зрителя начинают затягивать загадки мотивации того или иного поступка многочисленных (впрочем, число их сокращается быстро) героев картины.

Возможно, для продвижения фильма на внешний рынок на одну из главных ролей, учителя, был выбран самый популярный в мире японский актер и режиссер Такеши Китано. Сам же Фукасаку признался, что создавал фильм на основе своих детских воспоминаний. Веселенькое у него, похоже, было детство.

Тимофей ОЗЕРОВ

ПЛАНЕТА КА-ПЭКС

(К-РАХ)

Производство компаний IMF Internationale Medien und Film GmbH (Германия)

и Lawrence Gordon Productions (США), 2001.

Режиссер Иен Софтли.

В ролях: Джефф Бриджес, Кевин Спейси, Дэвид Патрик Келли, Мэри Маккормак.

2 ч. 00 мин.

________________________________________________________________________

Работая психиатром, я видел многих инопланетных пришельцев. И испытывал огромное чувство сострадания… Нечто подобное происходит и во время просмотра «Планеты К-РАХ» (в русском прочтении латинского названия прячется дополнительный, не предусмотренный авторами фильма смысл).

Итак, в психиатрическую клинику Манхэттена попадает человек (К. Спейси), утверждающий, что он житель далекой планеты и умеет путешествовать по солнечному лучу быстрее скорости света… Бред? Онейроидный синдром? Но на пациента не действуют сильнодействующие лекарства, он может таинственно исчезать из клиники, а при встрече с учеными потрясать их астрофизическими знаниями. Так кто же он, человек по имени Прот, инопланетянин или землянин, разум которого помутился от страшной трагедии: маньяк надругался и убил его жену и маленькую дочь? Но в любом случае пациент доктора Марка Пауэлла (Д. Бриджес) — доброе и по-своему мудрое существо: при соприкосновении с ним выздоравливают другие больные, преображается и сам психиатр, находя общий язык со своим отвергнутым сыном… Конечно, можно было бы упрекнуть авторов фильма в некоторой спекулятивности «маньячных» эпизодов. Но современному зрителю — как прогрессирующему наркоману — нужна огромная «доза» насилия: лишь тогда он способен содрогнуться и посочувствовать герою. Некоторые эпизоды из жизни клиники напоминают «Пролетая над гнездом кукушки». Пришелец легко «излечивает» пациентов, просто разговаривая с ними по душам: спрашивается, где была раньше вся продвинутая психиатрия? Можно было бы и линию инопланетности закрутить более туго — ибо многие зрители могут сделать вывод о земном происхождении героя. К фильму вообще можно предъявить немало претензий — но стоит ли? Ведь это эссе о смысле жизни. Оказывается, нет ценности дороже семьи и радостей обыкновенного дня… Истина тривиальна, но так ли много фильмов заставляют нас в это поверить?

Сергей ДЯЧЕНКО

Дмитрий Караваев

ВЕСЕЛОЕ РАССТАВАНИЕ С БУДУЩИМ

Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым — резонно подметил отец-основатель марксизма, едва пи предполагая, что когда-то и его самого «распустят» на анекдоты. А как расстаются с будущим?

ЗАМОРОЧЕННЫЙ ФРАНКЕНШТЕЙН И БОЛВАНЫ НА ОРБИТЕ

Проходя мимо ларька с видеокассетами, я не удержался и купил «Шестой элемент». Во-первых, мне нравится Лесли Нильсен, эта благородная «серебряная голова» с улыбкой идиота. Во-вторых, я люблю смешную фантастику.

Смех в кинофантастике — разговор не для перекура. Допустим, вы пересказываете мне «прикольный» эпизод из «Дикого, дикого Веста», я тут же возражаю, что в «Маске» с Джимом Керри остроумных ходов было куда больше, а вообще-то, действительно смешная фантастика — это «Доктор Стрейнджлав» Стэнли Кубрика. Тут кто-то оборачивается и говорит, что смешнее нашего «Старика Хоттабыча» (и это 56-й год!) все равно ничего не придумаешь, хотя еще раньше был «Новый Гулливер» — «Это полторы тысячи кукол, и каждая — хохма!» А мультипликационные фантазии Старевича! А комические феерии Мельеса!.. Чтобы такой спор не продолжался бесконечно, следует заметить, что в кино, как и в других, более зрелых формах фантастики, сатира, памфлет, ироническая сказка или фэнтези — это, пожалуй, все тот же смех над прошлым (в крайнем случае — над настоящим), которое провокационно рядится в футуристические одежды.

А все-таки можно ли смеяться над будущим? Над таинственным, непостижимым, страшным миром, находящимся за гранью поседнев-ной рутины? Можно. Но это уже удел пародии. По-английски этот жанр именуется spoof, реже — travesty. Кстати, оригинальное название «Шестого элемента» — «2001: Space Travesty».

К кинематографическим первопроходцам фантастической пародии (или пародийной фантастики) надо без тени сомнения причислить дуэт американских комиков Эббота и Костелло. В тридцатые годы Голливуд немало преуспел в создании образа демонического сверхчеловека, идущего наперекор людским законам и обычаям. Лучшими представителями этого племени стали Франкенштейн с его чудовищем, Дракула, Джекиль — Хайд и Человек-волк.

Но не прошло и десяти лет, как над этими страшными героями начали смеяться. Приземистый, плутовато улыбающийся Костелло (Луис Фрэнсис Кристилло) и тощий верзила Эббот (Уильям Эббот) оставляли в дураках и Франкенштейна, и Дракулу, и доктора Джекиля.

В сравнении с литературой экранная пародия имела одно серьезное преимущество: в комедиях Эббота и Костелло фантастических злодеев играли те же знаменитые актеры, что и в культовых лентах — столкновение смешного и ужасного происходило буквально «на глазах». Так, в первой — и, пожалуй, лучшей — комедии из всего этого цикла («Эббот и Костелло встречают Франкенштейна»[12], 1948) роль Дракулы исполнил Бела Лугоши, а Человека-волка — Лон Чэйни. Через год в другой пародии свою «черную» роль сыграл и Борис Карлофф («Эббот и Костелло встречают убийцу Бориса Карлоффа»).

В одном из своих фильмов Эббот и Костелло бросили камень и в космический «огород». Их герои отправились на Марс — а попали на Венеру, населенную исключительно женщинами («Эббот и Костелло летят на Марс», 1953). В кого целилась эта пародия? Логично предположить, что в «жемчужину» трэш-фантастики «Женщины-кошки на Луне», хотя и пародия, и фильм, который она высмеивала, вышли на экран практически одновременно.

Однако как следует поиздеваться над космическими путешествиями и пришельцами Эббот и Костелло так и не успели — в 1957-м их дуэт распался. Заметим, что как раз накануне мировое кино предложило зрителю несколько великих космических мифов: в 1953-м на экран вышли «Захватчики с Марса» У.-К. Мензиеса и «Война миров» Б. Хэскина, в 1956-м — первая версия «Вторжения похитителей тел» Д. Сигела и «Запретная планета» Ф.-М. Уилкокса. В ответ стали появляться и пародийные комедии — «Вторжение людей с летающих тарелок», «Визит на маленькую планету» (по Гору Видалу), «Три болвана на орбите» (с участием «трех болванов», Three Stooges, комиков, начинавших еще во времена «Великой Депрессии»), однако до настоящего расцвета пародий на великие космические мифы было еще далеко. И в Голливуде, и в Европе с большим удовольствием продолжали высмеивать Франкенштейна, Дракулу и Человека-невидимку, хотя многие из этих пародий вызывали уже не смех, а кислую мину разочарования.

«ДА ПРЕБУДЕТ С ТОБОЙ ШВОРЦ!»

Примечательно, что пародии на культовую кинофантастику, как правило, не бежали вдогонку за знаменитыми лентами. «2001: космическая одиссея» Кубрика вышла в 1968 году, но ни в 60-х, ни в 70-х так и не стала объектом полноценной иронической атаки. В 1971-м малоизвестный (тогда) молодой режиссер Джон Лэндис в одном из эпизодов своей сенсационно успешной пародии «Хлам» спародировал кубриковскую метафору эволюционного скачка: «кость — оружие обезьяны». Правда, обезьяноподобный монстр из его фильма не вступал в контакт с пришельцами, а похищал слепую девушку, с которой, подобно Кинг Конгу, взбирался на крышу.

Лэндис довольно бесцеремонно обошелся сразу с несколькими известными картинами, в том числе с «Каплей» (1958) и «Динозавром» (1960), но при этом его главной мишенью был английский фантастический хоррор «Троглодит» (Trog, 1970), где женщина-антрополог (Джоан Кроуфорд) упускала из-под контроля «недостающее звено эволюции». В один год с «Космической одиссеей» вышла и «Ночь живых мертвецов» Дж. Ромеро, однако первая из серии пародий на нее, «Возвращение живых мертвецов-1» Д.О'Бэннона, датируется только 1985 годом. Не поскупившись на «каннибальский» юмор и секс, О'Бэннон сумел найти уязвимые места в творении Ромеро. Но все же лучшей пародией на «Ночь живых мертвецов» стали… ее собственные сиквелы, не чуждые самоиронии.

Запоздалая насмешка над «Звездными войнами» — «Космические яйца» (Spaceballs) М. Брукса — появилась только десятилетие спустя, в 1987-м. Мастер пародийной комедии, актер и режиссер Мэл Брукс вволю поиздевался над стереотипами культовой кинофантастики еще в своем «Молодом Франкенштейне»[13] (1974), где созданное юным естествоиспытателем существо оказывалось галантным, воспитанным и даже пугливым субъектом. В «Космических яйцах» появились герои, пародирующие самых известных персонажей фильма Лукаса — космический жокей Лон Старр, человек-пес Барф, вечно брюзжащий Дарк Хелмет, принцесса Виспа и странное существо по имени Пицца Хат со струящимся по его лбу и щекам сыром. Сам Брукс сыграл в фильме две роли — Скруба, президента планеты Космическое Яйцо, и старца Йогурта с его неизменной присказкой «да пребудет с тобой Шворц!» (надо понимать, Шварценеггер?). Скруб творил козни против миролюбивой планеты Друи-дии, атмосферу которой хотел выкачать с помощью гигантского пылесоса. Кроме «Звездных войн» в фильме Брукса пародировались и другие шедевры кинофантастики — «Чужой» и «Планета обезьян».

Заметно быстрее пародисты отреагировали на сиквелы «Вторжения похитителей тел» Ф. Кауфмана (1978) и «Чужого» Р. Скотта (1979). В 1980 году Америку позабавили историей об агрессивных пришельцах в обличье огромных помидоров («Вторжение помидоров-убийц»). Борьба с помидорами-людоедами завершалась победой, но в конце фильма диктор телевидения тревожно сообщал: «Сегодня еще один человек был съеден сэндвичем с беконом, салатом и помидорами». Короче говоря, идея страшного вторжения представителей внеземной расы, одна из самых плодотворных в «трэше», была опущена до идиотической хохмы.

Кстати, спустя восемь лет помидоры-убийцы продолжили свои бесчинства («Возвращение помидоров-убийц»), а незадолго до этого в 1986 году агрессивные космические пришельцы приняли обличье пушистых шаров с зубастыми челюстями («Зубастики»).

Добавим, что и помидоры-убийцы, и зубастики «рикошетом» били и по другому классу «апокалиптических агрессоров» — исполинским тарантулам, муравьям, крабам и пиявкам, неустанно заполонявшим экранную Америку еще с начала 50-х. Пародийным ответом на фильмы о нашествиях «жукоглазых» и прочих гадких мутантов можно считать «Арахнофобию» (1990) Д. Маршалла, но в этой истории об огромном южно-американском пауке, чьи размножившиеся потомки едва не извели американскую нацию, пародия слишком быстро уходила в подтекст и уступала место обычному фантастическому фильму-катастрофе.

С «Чужим» все обстояло гораздо смешнее. Уже в «Галаксине» (1980), малобюджетной и малоприметной эротико-космической комедии, где место лейтенанта Рипли заняла сексапильная Галаксина (ее играла Дороти Странен, девушка с обложки «Плейбоя»), в одном из эпизодов был показан бордель пришельцев, а сцена рождения Чужого (из грудной клетки капитана) сознательно пародировала аналогичный эпизод фильма Р. Скотта.

Не прошло и года, как в просторы космоса устремился космический лайнер «Вертиго»[14] под командованием молодцеватого седоволосого ветерана, капитана Джеймисона. Попавший на борт корабля малоприятный на вид желеобразный сгусток превращался в зелено-бурое чудовище с одним красным глазом и торчащими гофрированными шлангами вместо ушей. Презрев попытки дружелюбных контактов со стороны экипажа, этот циклоп начинал откусывать у астронавтов конечности, напевая при этом что-то забавное в духе «Битлз» («Я хочу съесть твое лицо!»). В общем, «Существо не было приятным». Собственно, так фильм и назывался.

К сожалению, для того чтобы раз и навсегда доказать нам, что «чужие здесь не ходят», фильм Б. Киммеля был слишком слаб и безыскусен. Иначе сиквелы «Чужого» не появлялись бы с регулярностью февральских оттепелей, а злосчастный «Вертиго» под командованием Джеймисона-Нильсена не затерялся бы в просторах кинематографической галактики.

Да, это был не кто иной, как Лесли Нильсен — уже повеселивший народные массы в «Аэроплане», но еще не снявшийся в «Голом пистолете», — двух лучших пародиях на послевоенный Голливуд. Между прочим, «своим полем» для него была не только пародия, но и космическая тема. Ведь еще в 50-х он сыграл командира Адамса в той самой знаменитой «Запретной планете», а в 1967-м отметился среди героев «Астронавта поневоле», довольно бесцветной детской комедии о космосе. Пародийная маска лейтенанта полиции Фрэнка Дребина («Голый пистолет») давала продюсерам надежду, что с канадским комиком можно будет высмеять все, что угодно. В 1990 году режиссер Б. Логан снял фильм «Возобладавший» — пародию на «Изгоняющего дьявола», культовый мистико-фантастический триллер У. Фридкина. Нильсен — в роли священника-экзорциста — и Линда Блэйр (та самая, которая еще девочкой сыграла главную роль в фильме Фридкина, а теперь предстала уже взрослой женщиной, пораженной все той же напастью) стали главной приманкой для зрителя и спасли фильм от полного провала.

КОСМОС ДЛЯ «ЛЕГКОВЕРНЫХ»

Век большинства пародийных комедий могли продлить только знаменитые имена в титрах. «Многоступенчатая» пародия «Женщины-амазонки на Луне» (1987) в своих скетчах довольно едко высмеивала штампы американского фантастического масскульта. Глядя на ужимки и прыжки сексуальных амазонок, на командирскую рубку звездолета, обставленную конторской мебелью (кресла на колесиках!), зритель с грустной улыбкой сознавал, что надежды на «Великий Космический Скачок», освоение ближнего космоса и контакты с иными цивилизациями — все это оказалось смешной детской иллюзией, пусть и в масштабах целого человечества…

В фильме были и другие пародийные находки. Например, в эпизоде «Человека-невидимки» голый и неуклюжий герой мнил себя невидимым в толпе танцующих, а в скетче «Факт или вымысел?» всерьез рассматривался вопрос, был ли Джек-Потрошитель и лохнесское чудовище одним и тем же лицом? Но как кассовый «хит» фильм не состоялся и на какое-то время ушел в небытие. Сегодня его опять спрашивают в видеотеках — и не мудрено, ведь в рядах режиссеров оказались такие культовые ныне фигуры, как Джо Данте и Джон Лэндис.

Среди фильмов, поставленных знаменитыми режиссерами, настоящих шедевров пародийной кинофантастики оказалось совсем немного. Можно сказать, что вплотную к этому жанру подошел Р. Земекис в своей трилогии «Назад в будущее», особенно во второй ее части, где Марти Макфлай и док Браун обнаруживают, что Америка 2015 года живет с теми же страстишками и пороками, что и тридцать лет назад. Однако в полном смысле слова поднять фантастическую пародию до уровня шедевра (и кассового «хита») удалось, пожалуй, только Т. Бартону в его комедии «Марс атакует».

Фильм слишком «засмотрен» и растиражирован, чтобы лишний раз пересказывать его сюжет. Можно только отметить, что саркастическая насмешка Бартона не пощадила ни трэш 50-х («Захватчики с Марса»), ни высоколобую «сайнс фикшн» («Близкие контакты третьего вида» С. Спилберга), ни крупнобюджетные голливудские блокбастеры последних лет («День независимости» Р. Эммериха). Интересно, что в каких-то коллизиях и деталях «Марс атакует» повторил другие пародийные комедии. Так, для помидоров-убийц смертельной оказывалась мелодия песни «Puberty Love» («Любовь во время полового созревания») — злобные уродцы-марсиане у Бартона также гибнут от аккордов сентиментальной поп-мелодии. Но, скорее всего, это не простое заимствование, а своеобразная «пародия на пародию». Дорогостоящий, полный сложных спецэффектов и голливудских звезд первой величины «Марс атакует» вышел под занавес XX века и сам стал как бы занавесом для целой эпохи в кинофантастике — богатым, барочнопышным занавесом, на котором золотыми нитями были вытканы издевательские карикатуры.

В ответ на это можно возразить, что фильм Бартона нисколько не смутил Голливуд, который спокойно продолжил выпуск фантастических боевиков об агрессивных космических пришельцах. Самый яркий пример такого кино — «Люди в черном». Но в то же время в фильме Б. Левинсона есть сильный привкус spoof'а, а кроме того, тема, которая прежде бурлила полноводной рекой, здесь заметно сузила свое русло.

Явный кризис идей наблюдается и в звездных сагах вроде «Стар Трека», который, по меткому замечанию одного из критиков, «из культового феномена превратился в дойную корову для студии «Парамаунт». Зато не так давно нас порадовали остроумной (пусть и не слишком злой) пародией на «Трек» и «трекеров». Комедия «В поисках галактики» Д. Пэризо «уколола» в один из главных нервных узлов современной фантастики вообще. Дело в том, что масс-медиа, прежде всего аудиовизуальные, так плодотворно работали в последние десятилетия, что созданная ими «виртуальная Вселенная» стала почти адекватной заменой реальному Космосу (чем вам не «Матрица»?). Миллионы поклонников фантастических сериалов, комиксов и компьютерных игр относятся к проблеме освоения и даже существования этого реального Космоса тем спокойнее, чем глубже и азартнее они втягиваются в Космос виртуальный. Комедия Д. Пэризо обострила ситуацию до гротеска. Команда не слишком молодых и уставших от жизни актеров как бы по инерции продолжает со своими фэнами игру по законам культового космического сериала. Странно или нет, но эти виртуальные законы оказываются настолько убедительными, что их готовы принять даже настоящие инопланетяне, притесняемые жестоким и мерзким диктатором.

Да, нечто подобное уже было. Порывшись в базах данных, можно выудить оттуда комедию «Легковерные захватчики» (Spaced Invaders[15]), в которой наводкой для инопланетян становится пьеса «Война миров», передаваемая радиостанцией одного из провинциальных американских городков. Но об этой пародии уже мало кто помнит, зато «В поисках галактики» смотреть весело и приятно, и не только потому, что в кадре почти постоянно присутствует непривычно легкомысленная Сигурни Уивер. Комические гэги этого фильма нет-нет, да подденут избитые штампы «звездных» саг. К примеру, я не раз удивлялся той легкости, с которой космические линкоры из «Звездных войн» или «Стар Трека» маневрируют в горных ущельях или космических доках. Когда же в фильме Пэризо корабль «Протектор», ведомый горе-астронавтами, со скрежетом задевает обшивку дока, с улыбкой сознаешь, что и в ремкомплект фотонного звездолета будет входить рихтовочная кувалда и банка с нитроэмалью.

Да, но что же наш «Шестой элемент»? Не знаю, была ли у Лесли Нильсена возможность выбора между комедиями Пэризо и А. Голдстайна, но, снявшись в последней, он явно не прибавил себе регалий. Чтобы оправдать свое (англоязычное) название, фильм поначалу пытается иронизировать над кубриковской «Одиссеей», но в этих потугах едва ли поднимается над уровнем шоу Бенни Хилла. Самый смешной «прикол», на который способны создатели — это обезьяна, прихлопнутая «черным монолитом».

Впрочем, чем дальше, тем больше мы убеждаемся, что в комедии о похищенном президенте США и его клоне можно было обойтись и без пародий на «Космическую одиссею», и вообще без пародий на фантастику. Комические параллели с «Людьми в черном» или «Пятым элементом» прочитываются далеко не с первого взгляда и уж тем более не вызывают гомерического хохота.

Самое «смешное», что, заманив к себе такого мастера абсурдистской эксцентрики и бурлеска, как Лесли Нильсен, команда «Шестого элемента» ничем не удивила и по этой части. Сравнивая вяловатые гэги и трюки этого фильма с эксцентрическими букетами самых свежих пародий на молодежный «хоррор» («Очень страшное кино») и «бондиану» («Остин Пауэрс»), приходишь к выводу, что в роли Ричарда Дикса («Членса») не оплошал бы и Роберт Редфорд или Марлон Брандо.

В общем, если бы не Тим Бартон с его «Марсом…», в новый век кинофантастика вошла бы без той злой, искрометной и веселой пародии, которую, безусловно, заслуживала. К счастью для продюсеров нового «трэша», кое-кто из зрителей все еще сжимает ручки кресла, с напряжением следя за кознями новых Чужих, вампиров и распоясавшихся клонов. С будущим не следует шутить! Как говорил герой малоизвестной комедии «Идиоты из открытого космоса»: «Если вы моетесь в ванне, и из вентиляции вылезает паук-людоед, не надо просить его подать вам мыло!»

Дмитрий КАРАВАЕВ

Йен Макдональд

ИСТОРИЯ ТЕНДЕЛЕО

Начать мой рассказ лучше всего с имени. Меня зовут Тенделео, и родилась я здесь, в Гичичи. Вы удивлены? Действительно, поселок так изменился, что люди, жившие там в одно время со мной, теперь вряд ли его узнают. Одно название осталось прежним. Вот почему имена так важны — они не меняются. Родилась я в одна тысяча девятьсот девяносто пятом году как мне сказали, это произошло после ужина, но до наступления сумерек. Именно это и означает мое имя на языке календжи[16]: ранний вечер вскоре после ужина. Я была старшей дочерью пастора церкви Святого Иоанна. Моя младшая сестра родилась в девяносто восьмом, после того как у матери было два выкидыша, и отец, в полном соответствии с местными традициями, попросил помощи у общины. Мы все называли девочку Маленьким Яичком. Я да она — в семье нас было только двое. Отец считал, что пастор должен служить примером для своей паствы, а в те времена правительство как раз пропагандировало компактные семьи.

На моем отце лежала обязанность окормлять сразу несколько приходов. Он объезжал их на большом красном мотоцикле, который выделил ему епископ в Накуру. Это был отличный японский мотоцикл фирмы «Ямаха». Водить мотоцикл отцу очень нравилось; он даже учился прыгать на нем через небольшие препятствия и тормозить с разворотом. Впрочем, для своих упражнений он выбирал глухие проселочные дороги, считая, что духовное лицо не должно заниматься такими пустяками на глазах прихожан. Разумеется, все знали, но никто его не выдал — ни один человек!

Церковь Святого Иоанна построил мой отец. До него прихожане молились прямо на улице — на скамьях, врытых в землю в тени деревьев. Наша церковь была приземистой, с крепкими белеными стенами, сделанными из бетонных блоков. По красной жестяной крыше карабкались вьюнки и лианы, которые цвели крупными колокольчиками. Весной же за окнами церкви колыхалась настоящая завеса из цветов и листьев, и внутри было красиво, точно в раю. Во всяком случае каждый раз, когда я слушала рассказ об Адаме и Еве, я представляла себе рай именно таким — зеленым, тенистым, благоухающим.

Внутри церкви стояли скамьи для прихожан, аналой и кресло с высокой спинкой для епископа, который приезжал на конфирмацию. В алтаре находились престол, накрытый белой пеленой, и шкафчик для чаши и дискоса. Купели у нас не было — тех, кого крестили, водили к реке и окропляли там.

Я и моя мать пели в церковном хоре. Службы были долгими и, как я теперь понимаю, скучными, но музыка мне нравилась. Пели у нас только женщины, а мужчины играли на музыкальных инструментах. Самый лучший инструмент был у нашего школьного учителя из племени луо; преподаватель был таким высоким, что за глаза мы кощунственно называли его Высочайшим. Он играл на поршневом кольце от старого «пежо» — по нему надо было бить тяжелым стальным болтом, и тогда кольцо издавало высокий звенящий звук.

Все, что осталось после строительства церкви, пошло на пасторский дом. У нас были бетонные полы, жалюзи на окнах, отдельная кухня и замечательная угольная печка, которую один из прихожан смастерил из бочки для солярки. В доме было электрическое освещение, две розетки и кассетная магнитола, но никакого телевизора. Иметь телевизор, говорил отец, все равно что приглашать на обед дьявола. Итак, кухня, гостиная, наша спальня, спальня мамы и отцовский кабинет — всего пять комнат. Как видите, в Гичичи наша семья имела определенный вес, во всяком случае — среди календжи.

Сам поселок в беспорядке вытянулся по обеим сторонам шоссе. В Гичичи имелось несколько лавок, школа, почта, кондитерская, заправочная станция и контора по найму матату. Все они находились почти у самой дороги; жилые дома стояли чуть в глубине, и почти от каждого начинались утоптанные пешеходные тропинки, которые вели к устроенным на склонах земляным террасам. В конце одной такой тропинки — примерно в полукилометре дальше по долине — находилась и наша шамба[17]. Идти к ней надо было мимо дома, где жила семья укереве. В этой семье было семеро детей, и все они нас ненавидели. Когда мы проходили мимо, они швыряли в нас камнями и кизяком и кричали: «Вот что мы думаем о вас, проклятые календжи, богомерзкие епископалы!» Сами укереве принадлежали к Внутренней Африканской церкви кикуйо и не подчинялись епископу.

Если для отца земным подобием Небес была его церковь, то для | матери раем была шамба. Воздух на склонах долины был чист и прохладен, а внизу шумела по камням река. На шамбе мы выращивали Маис, тыквы-горлянки и немного сахарного тростника. Его охотно покупали местные самогонщики, и когда приходила пора сбора урожая, отец делал вид, будто не знает, для чего тому или иному из наших соседей нужен сладкий сахаристый сок.

Еще на шамбе росли перец, бобы, лук, картофель и две банановые пальмы. Отец ни за что не хотел их срубить, хотя м’зи[18] Кипчоби вполне авторитетно утверждал: деревья высасывают из земли силу. Как бы там ни было, маис и тростник каждое лето вымахивали выше моего роста, и мне очень нравилось, забежав в эти заросли, притворяться, будто я перенеслась в другой мир.

На шамбе всегда звучала музыка — играл чей-нибудь радиоприемник на солнечных батарейках или пели хором женщины, помогавшие друг другу вскопать землю или разделаться с сорняками. Я всегда пела с ними, так как, по общему мнению, у меня был неплохой слух.

Было здесь и свое святилище. В расщелинах коры между толстыми скрюченными ветками старого дерева, давным-давно задушенного золотистым фикусом, женщины оставляли маленьким деревянным божкам свои подношения — купленные у странствующих торговцев-индусов стеклянные бусы, мелкие монетки и чашки с пивом.

Вы спросите меня, а как же наго? Вы, наверное, уже подсчитали, что, когда на Килиманджаро упал первый контейнер, мне было девять. Вы хотите узнать, почему столь важное событие, как завоевание нашей планеты пришельцами из другого мира, не оказало на мою жизнь никакого особенного влияния? На самом деле, все очень просто. Для наших жителей Килиманджаро находится лишь немногим ближе, чем тот, другой мир, из которого явилось к нам чаго. Нет, разумеется, кое-какие сведения до нас доходили. Мы смотрели телепередачи, где рассказывали про Килиманджаро, читали статьи об этой штуке в «Нейшн» и знали, что чаго похоже одновременно на коралловый риф и тропические джунгли и что оно попало на Землю с какого-то летающего объекта. Мы слышали передачи по радио, в которых обсуждалось, как быстро растет чаго (пятьдесят метров в сутки, эта круглая цифра легко запоминалась), что оно может собой представлять и откуда оно появилось. Каждое утро в небе над Гичичи мы видели белые инверсионные следы больших ооновских самолетов, которые перевозили исследователей и научное оборудование. С каждым днем их становилось все больше и больше, но нас это не касалось. Церковь, школа, дом, шамба. Праздничная служба в воскресенье. Кружок по изучению Библии в понедельник. Спевки церковного хора. Вечерние посиделки с подругами. В промежутках я могла вышивать, полоть, гонять из маиса коз или играть с Маленьким Яичком, Грейс и Рут, но только чтоб не очень шуметь, потому что папа работает. Вот из чего состоял мой мир. Раз в неделю в Гичичи приезжал передвижной банк, раз в месяц — передвижная библиотека. По шоссе носились громоздкие матату[19], с азартом обгонявшие друг друга и все, что двигалось, а на их подножках и окнах гроздьями висели пассажиры. Большие грязные рейсовые автобусы, словно сонные волы, тащились вверх по склону, и одетый в лохмотья деревенский дурачок Гикомбе — роскошь, которую мы едва могли себе позволить — бросался на дорогу перед каждым из них, стараясь остановить. На смену дождям приходила жара, после знойного лета наступал сезон холодных туманов, и так происходило из года в год. Люди рождались, женились, разводились, болели, погибали от несчастных случаев. Килиманджаро? Чаго?.. Что нам было до них!.. Для нас это были только слова, картинки, которые попадали в наш мир из одного и того же далекого мира.

Мне было тринадцать, и я только что вступила в женский возраст, когда чаго пришло в мой мир и разрушило его. В тот вечер я отправилась к своей подружке Грейс Митиго, чтобы позаниматься вместе. Но мы, конечно, не занимались. Уроки были просто предлогом; на самом деле мы хотели послушать радио. После того как в нашу страну понаехали ооновцы, радиопередачи сделались намного лучше. Под радио теперь можно было петь и танцевать. Проблема была только в том, что музыку, которую оно передавало, мои родители не одобряли.

В тот вечер мы слушали трип-хоп. Вдруг музыка стала прерываться — она раздавалась то тише, то громче, то пропадала совсем. Сначала мы решили, что в студии слетел компакт. На всякий случай Грейс решила покрутить ручку настройки, но получилось еще хуже. Мы как раз выясняли, стоило или не стоило трогать приемник, когда из соседней комнаты вышла мама Грейс. Она пожаловалась, что в телевизоре пропало изображение: на экране были одни волнистые линии, и ничего больше.

А еще через какое-то время мы услышали первый удар. Это был глухой далекий звук, очень похожий на гром. На возвышенностях вокруг нашей долины по ночам часто бывают грозы, но это было что-то другое.

Бу-бум! Снова грохот, на этот раз — ближе. С улицы донеслись голоса, сверкнул луч фонаря. Вооружившись карманными фонариками, мы тоже вышли из дома. На шоссе толпился народ — мужчины, женщины, дети. Отблески света от фонарей и керосиновых ламп беспорядочно метались по стенам домов.

Бум-м! Третий удар был таким сильным, что в домах зазвенели стекла. Все, как по команде, направили фонари вверх, так что лучи их стали похожи на копья света. Многие дети заплакали, и я поняла, что тоже испугалась.

Один Высочайший сохранял спокойствие.

— Звуковая волна, — сказал он. — Там, наверху, что-то есть.

И как только он произнес эти слова, мы увидели это. На удивление, все происходило очень медленно. Ночь была безоблачной и ясной, как часто случается в конце мая после вечернего дождя, на небе высыпали звезды. И вот среди звезд мы увидели мерцающую точку. Она появилась над холмами восточнее Кириани и немного южнее нас. Нам казалось, она то плывет, то подпрыгивает на месте, словно искорки, которые пляшут в глазах, если долго смотреть на солнце. Светящаяся точка оставляла прямой, как стрела, след, похожий на след реактивного лайнера, только он не был белым, а светился чистым голубым светом, ясно видимым среди черноты небес.

Потом раздался двойной удар — такой близкий и громкий, что у меня заложило уши. В темноте запричитали старухи, и вскоре страх охватил всех. Теперь и женщины, и мужчины неотрывно смотрели на яркую голубую черту в небесах; из глаз их медленно текли слезы. Многие садились прямо на землю и, положив фонарики на колени, в растерянности качали головами, не зная, что им теперь делать. Старики накрывались платками, плащами, газетами; остальные последовали их примеру, и вскоре уже все жители поселка сидели на шоссе, спрятав головы под чем попало. Один Высочайший остался стоять. Выпрямившись во весь рост, он смотрел на яркий голубой след, разрезавший ночь надвое.

— Какая красота! — выдохнул Высочайший. — Подумать только: я вижу это своими собственными глазами!

Он стоял так до тех пор, пока светящийся объект не исчез во мраке за грядой холмов на западе, но я видела его отражение в глазах учителя. Прошло много времени, прежде чем эти крошечные искорки тоже погасли.

Казалось, все кончилось благополучно, но растерянность осталась. Люди были напуганы и в то же время испытывали радость от того, что непонятный предмет, словно ангел смерти, пролетел над Гичичи! Многие еще плакали, но слезы облегчения ни с чем не спутаешь.

Кто-то вынес из дома радио на батарейках. Другие поступили так же, и вскоре все мы собрались небольшими группами вокруг своих приемников. Буквально через несколько минут вечерняя музыкальная передача была прервана срочным выпуском новостей, и диктор объявил, что в двадцать часов двадцать восемь минут в Центральной провинции упал еще один биоконтейнер.

При этих словах многие снова заплакали и запричитали. Потом кто-то крикнул:

— Тише!

Жалобные вопли затихли, а я подумала, что каким бы страшным ни было сообщение, доносящиеся из мрака всхлипывания были стократ страшнее.

Еще диктор сказал, что контейнер упал на восточном склоне хребта Ньяндаруа неподалеку от Тусы — небольшой деревеньки кикуйо. Где находится Туса, мы все хорошо знали — у многих там были родственники. Через Тусу ходил междугородный автобус до Ньери. От Тусы до Гичичи было не больше двадцати километров.

И снова над темным шоссе раздались крики, стенания, молитвы, но большинство молчало. Мы все понимали — наше время истекло. За четыре года чаго поглотило Килиманджаро, Амбосели и приграничный район Наманга и теперь двигалось по шоссе А-104 к Каджадо и Найроби. Но мы никогда не задумывались об этом, продолжая жить, как жили, в глупой уверенности, что когда чаго наконец доберется до нас, мы не оплошаем. И вот оно оказалось в каких-нибудь двух десятках километров от Гичичи. Чаго как будто говорило: двадцать километров это четыреста дней — вот сколько времени у вас осталось.

Первым поднялся Джексон, владелец мастерской по ремонту «пежо». Он слегка наклонил голову набок. Потом поднял палец, и все затихли. Джексон посмотрел на небо.

— Вы слышите?

Я прислушалась, но ничего не услышала. Тогда Джексон показал на юг, и мы сразу поняли, что он имеет в виду. Ночь звенела от гула моторов. Над темными верхушками деревьев на дальнем краю долины один за другим вспыхивали яркие огни. Их становилось все больше — десять, двадцать, тридцать, еще и еще. Вертолеты кружили над Гичичи, словно саранча; казалось, грохот их турбин заполнил собой весь мир. Я замотала голову платком, заткнула ладонями уши и громко закричала, перекрывая шум, но все равно мне казалось, что моя голова вот-вот разлетится на куски, будто глиняный горшок.

Вертолетов было ровно сорок. Они прошли так низко над поселком, что от поднятого винтами ветра жестяные крыши домов гремели и лязгали, а взвихренная пыль засыпала глаза и скрипела на зубах. Многие дети кричали и махали им фонариками и белыми школьными рубашками, пока вертолеты не достигли гребня горы и рев турбин не растворился в звоне и стрекотании ночных насекомых. Для них это было просто забавой, но большинство понимало: ооновцы идут за чаго — словно собаки, преследующие кабана.

И действительно, не прошло и нескольких часов, как на шоссе появились первые грузовики. Громкое гудение поднимавшихся по серпантину машин разбудило весь поселок.

— Вам известно, что сейчас уже три часа ночи?! — кричала грязно-белым грузовикам с голубой эмблемой ЮНЕКТА[20] на дверцах пожилая миссис Кариа, но ее никто не слышал, к тому же вряд ли кто-то из жителей поселка собирался ложиться спать. Почти все население Гичичи вновь высыпало из домов и выстроилось по сторонам шоссе, глядя, как идет через поселок колонна. Интересно, что подумали водители, когда в свете фар за поворотом вдруг возникли все эти лица с блестящими глазами. Впрочем, некоторые их них махали нам в знак приветствия, а дети махали в ответ.

Это продолжалось всю ночь. Когда на рассвете мы поднялись на шамбу, чтобы подоить коз, я увидела: по шоссе внизу все еще ползла бесконечная белая змея, петли которой повторяли извивы дороги. Когда же передние грузовики достигли перевала, косые лучи только что вставшего солнца перекрасили их из белых в золотые.

Грузовики, бензовозы, краны, тягачи с платформами, на которых стояли бульдозеры и другая специальная техника, шли по дороге два дня. Потом их поток иссяк, и на шоссе появились беженцы, двигавшиеся в противоположном направлении. Первыми были счастливые обладатели машин. Мы видели матату, нагруженные посудой, постельным бельем, мебелью и инструментами, и грузовички, в кузовах которых балансировали на грудах домашнего скарба целые семьи. Промчался микроавтобус, битком набитый чем-то, что, на первый взгляд, напоминало тюки пестрого тряпья; и только потом мы поняли: это просто женщины в цветастых платьях. Тракторы тащили прицепы на колесах. Древние легковушки, мотоциклы и мопеды едва виднелись под привязанными к ним узлами. Все эти механические чудовища и возглавляли своеобразную гонку, в которой богатые, как всегда, оказались в лучшем положении.

Следом за машинами двигалась основная масса беженцев. Шоссе запрудили тележки с впряженными в них осликами, влекомые волами фургоны и велосипеды с колясками, но больше всего людей шло пешком. Кто-то толкал перед собой тачку, груженую горшками, свернутыми матрасами и картонными коробками, кто-то тащил на веревках тележку или вез в коляске закутанную в канга[21] престарелую мать, бабку или тетку. Серпантин у перевала оказался довольно крутым, и спускаться по нему было небезопасно. Тележки так и норовили вырваться из рук, скатиться под уклон или свалиться с обрыва, и террасы у подножья горы были буквально усеяны осколками горшков, помятой посудой, разноцветными тряпками, покореженными лопатами и сломанными кирками.

Последними в этой гонке шли те, чье имущество умещалось в од-ном-двух узлах. Взрослые несли их на голове или на плечах. Дети тащили в руках завязанные в тряпки кастрюльки, пыльные клетки с крикливыми птицами, крошечные корзиночки из коры, в которых лежало по горсти ягод и куску зачерствевшей лепешки.

Мой отец предоставил беженцам свою церковь. Здесь они могли получить отдых, чашку горячего чая, миску угали[22] или бобов. Угали варилось прямо на кострах в больших кастрюлях и котлах, и я помогала мешать его, чтобы оно не подгорело. Местный врач открыл при церкви пункт первой помощи. В основном, впрочем, ему приходилось лечить вывихнутые или пораненные ноги да детей, страдавших обезвоживанием вследствие неизбежного расстройства желудка. Но далеко не все жители Гичичи одобряли такую благотворительность. Некоторые боялись, что, встретив подобный прием, часть беженцев останется в поселке и истребит наши запасы продовольствия. Владельцы лавок прямо говорили, что мой отец разорит их, раздавая бесплатно то, что они продавали за деньги. Недовольным — тем, кто осмеливался заявлять об этом открыто — отец отвечал, что он поступает так, как, по его мнению, поступил бы Иисус. Возразить на это было трудно, но я знаю, что у него была еще одна причина. Ему было интересно слушать рассказы беженцев. Очевидно, отец уже тогда догадывался, что их судьба скоро станет и его судьбою.

* * *

— Так что там у вас, в Тусе?

— У нас-то нормально. Контейнер промахнулся по нам и грохнулся двумя километрами дальше, в Комбе. Нет, там нет ничего особенного — просто ферма кикуйо; они еще коров держат. Мы все слышали гром, очень сильный гром. Наши соседи взяли матату и поехали посмотреть, что стряслось. Они-то и рассказали, что от Комбе ничего не осталось. Да вон они сидят эти ребята — спросите у них сами.

— Это «ничего», братья мои, как оно выглядело? Как яма?

— Нет, это было нечто особенное, но что — мы описать не можем.

Что? Ах, фотографии!.. На фотографиях видна только эта штука, они не показывают, как все происходит. Дома, поля, тропинки в полях растекаются, точно жир на сковородке. Мы видели, как сама земля таяла, и из нее тянулись вверх такие штуки, похожие на пальцы тонущего человека…

— Что это за штуки? Какие они были?

— Мы не можем сказать — у нас не хватает слов. Их можно сравнить разве что с коралловыми рифами, которые показывают по телевизору, но эти штуки были большие, как дома, и полосатые, как зебры. Они походили на кулаки, которые растут прямо из земли, поднимаются все выше, а потом — р-раз! — раскрываются, будто пальцы. Еще там были веера, пружины, воздушные шары и футбольные мячи.

— И все это произошло быстро?

— О, очень быстро! Так быстро, что пока мы смотрели, эти штуки добрались до нашего матату. Они поползли по покрышкам, поднялись по капоту, словно ящерицы по стене, и вся машина покрылась тысячами крошечных желтых почек или бутонов.

— Что же вы сделали?

— А вы как думаете? Бросились бежать, конечно!

— А те, кто жил в Комбе? Что сталось с ними?

— Когда мы привели подмогу из Тусы, нас остановили солдаты, которые прилетели на вертолетах. Они были повсюду. Солдаты сказали: все должны уходить, здесь будет карантинная зона. У вас есть двадцать четыре часа.

— Двадцать четыре часа?!

— Да. Все, что ты честным трудом нажил за целую жизнь, тебе велят собрать за каких-нибудь двадцать четыре часа! «Голубые береты» привезли с собой инженеров, которые тут же начали строить огромную башню из рельсов и железа. От сварки ночь стала, как день. Киамбу снесли, и разровняли место бульдозерами, чтобы строить аэродром — теперь там будут садиться самолеты. А нас, прежде чем отпустить, заставили сдать анализы. Мы все выстроились друг за другом и по одному проходили мимо столов, за которыми сидели люди в белых халатах и масках.

— Но зачем?

— Я думаю, они проверяли, вдруг чаго попало в нас.

— Почему ты так думаешь? Разве врачи делали что-то такое… особенное?

— Да, пастор. Некоторых они легонько хлопали по плечу: вот так, совсем как Иуда — Господа, и солдат отводил таких в сторону.

— Что было с ними потом?

— Я нс знаю, святой отец. Этих людей я больше не видел. И никто не видел.

* * *

Эти истории очень тревожили моего отца. Они смущали и тех, кому он их пересказывал; даже Высочайший испугался, хотя именно он радовался тому, что на нашу землю пришли чужие. Но больше всего эти рассказы пугали ООН. Два дня спустя в Гичичи приехали на пяти армейских вездеходах представители власти. Первое, что они сделали, это приказали отцу и доктору закрыть свой пункт помощи беженцам. Официальный центр Управления верховного комиссара ООН по делам беженцев находился в Муранге. Все беженцы направлялись туда, ни один из них не должен был оставаться в Гичичи.

В частной беседе они сказали моему отцу: человеку, занимающему столь высокое положение, пристало вести себя более ответственно и выдержанно и ни в коем случае не способствовать распространению нелепых слухов и глупых выдумок, способных подорвать стабильность общества. А чтобы мы узнали настоящую правду, люди из ЮНЕКТА устроили в церкви общее собрание жителей.

В этот день в церковь пришли все, даже мусульмане. Те, кому не хватило места на скамьях, встали у стен и в проходах; многие теснились снаружи у окон и, приподняв жалюзи, заглядывали внутрь. Перед алтарем поставили длинный стол. За столом разместились мой отец, наш доктор и вождь, а также правительственный чиновник, военный и одетая в белый полотняный костюм китаянка, которая показалась мне напуганной. Как я узнала, она была ученым-ксенологом. В основном говорила именно она; правительственный чиновник из Найроби только вертел в руках карандаш и постукивал им по столу, пока не сломал кончик. Военный — французский генерал с богатым опытом участия в разного рода гуманитарных кризисах — сидел неподвижно и молчал.

Женщина-ксенолог рассказала нам, что появление чаго — это первый контакт человечества с внеземной жизнью. Характер контакта, по ее словам, оставался пока неясным; во всяком случае, события развивались совсем не так, как предсказывали специалисты. Пока что все сводилось к тому, что чаго физически преобразовывало наш земной ландшафт и растительность, однако то, что содержалось в контейнерах-посылках, не являлось ни семенами, ни спорами. Непонятные штуки, которые уничтожили Комбе, а теперь медленно поглощали Ту-су, представляли собой что-то вроде крошечных механизмов, которые разлагали вещество нашего мира на молекулы и вновь воссоздавали в совершенно новых, непонятных формах. Еще мы узнали, что чаго реагировало на раздражители и отлично приспосабливалось к разрушительным внешним воздействиям. Специалисты ЮНЕКТА уже испробовали огонь, яды, радиоактивное опыление и генетически модернизированные вирусы, однако чаго успешно отразило все атаки. Несмотря на это, до сих пор не удалось выяснить, обладает ли оно собственным интеллектом или это — просто инструмент, агент каких-то разумных существ, обнаружить которые пока не удалось.

— А что будет с Гичичи? — спросил наш цирюльник Исмаил.

Ему ответил французский генерал.

— Всех жителей поселка эвакуируют в ближайшее время.

— А если мы не хотим, чтобы нас эвакуировали? — заговорил Высочайший. — Вдруг мы решим, что нам лучше остаться?

— Все гражданское население подлежит эвакуации, — повторил генерал.

— Но это наш поселок и наша страна! По какому праву вы указываете, что мы должны делать, а чего не должны? — крикнул Высочайший, и все зааплодировали — даже мой отец, сидевший за столом рядом с людьми из ЮНЕКТА.

Правительственный чиновник из Найроби недовольно нахмурился.

— ЮНЕКТА, Управление верховного комиссара по делам беженцев и командование миротворческих сил ООН в Восточной Африке действуют с ведома и согласия правительства Кении, — сказал он. — Чаго представляет собой серьезную опасность для жизни людей. Эвакуация необходима для вашего же блага.

Но Высочайший не сдавался.

— Опасность? Кто это сказал? ЮНЕКТА? Организация, которая на девяносто девять процентов финансируется Соединенными Штатами Америки? Я, например, слышал другое. Говорят, чаго не приносит вреда ни людям, ни животным. Ответьте, правда ли, что внутри захваченных им районов живут люди? Правда это или нет?!

Правительственный чиновник посмотрел на генерала, но тот только пожал плечами. Высочайшему ответила китаянка-ксенолог:

— Так говорят, но официально это не подтверждено. В последнем информационном бюллетене ЮНЕКТА говорится, что…

Мой отец поднялся и помешал ей договорить.

— Что происходит с людьми, отсортированными после проведения медицинских тестов? — спросил он. — Куда они пропадают?

— Мне ничего не известно… — начала китаянка, но отцу было нелегко заткнуть рот.

— Меня интересует судьба жителей Комбе. И что за тесты вы проводите?

Китаянка смешалась, но тут снова заговорил генерал.

— Я не ученый, а солдат, — сказал он. — Я служил в Косово, в Ираке и на Восточном Тиморе и могу ответить на ваши вопросы только как солдат. Четырнадцатого июня будущего года чаго подойдет к шоссе. Примерно в половине восьмого вечера оно достигнет стен этой церкви. К вечеру следующего дня от поселка под названием Гичичи не останется ничего, кроме названия.

На этом собрание закончилось. Как только сотрудники ЮНЕКТА вышли, христиане Гичичи окружили моего отца. Во что верить? Что такое чаго — Христос или антихрист? Кто эти пришельцы — ангелы или такие же грешники, как все люди? Знают ли они Иисуса? В чем здесь промысел Божий? Вопросы сыпались градом.

Голос отца звучал безнадежно, устало, немного визгливо — совсем как рев леопарда, которого гонят охотники.

— Я ничего не знаю! — прокричал он. — Вы думаете, у меня есть ответы на все ваши вопросы, но это не так. У меня нет ни одного ответа! Больше того, я не могу говорить с вами на эти темы, и никто не может. Зачем вы задаете мне ваши дурацкие вопросы? Или вы считаете, что простой деревенский священник знает что-то такое, что может остановить чаго или прогнать его туда, откуда оно явилось? Это не так. У меня, как и у вас, накопились десятки, а может быть, сотни своих вопросов, на которые я не в силах дать ответ.

На несколько мгновений все замолчали. Помню, мне тогда показалось, что вот сейчас, сию секунду я умру от стыда. Потом моя мать взяла отца за руку, и я заметила, что его трясет. Извинившись перед своими прихожанами, он двинулся к выходу, и толпа все так же молча раздалась, пропуская нас.

В дверях мы, однако, остановились, остолбенев от изумления. Еще недавно церковный двор был полон беженцев, но сейчас от них не осталось и следа, словно все они были живыми взяты на небо. Их тюки, постели, скот и тележки — все исчезло. Не осталось даже нечистот, которые, бывало, так раздражали отца.

По пути домой я увидела, как Высочайшего обогнала китаянка-ксенолог, спешившая к одному из вездеходов.

— Насчет людей, мистер… — шепнула она на ходу. — Они изменились и стали совсем другими.

— Как? Как изменились? — быстро спросил Высочайший, но дверца вездехода уже захлопнулась.

«Голубые береты» подняли с земли сумасшедшего Гикомбе, который терпеливо сидел в пыли перед его капотом, и вездеход, то и дело сигналя, медленно двинулся сквозь валившую из церкви к дороге толпу. В окошке в последний раз мелькнуло испуганное лицо женщины-ксенолога.

В тот же день после обеда отец сел на красную «ямаху» и куда-то уехал. Вернулся он только через неделю.

Именно тогда я кое-что узнала о своем отце, точнее — о его вере. Он был неуступчив и строг в мелочах, в простых, бытовых вопросах только потому, что перед большими проблемами его вера пасовала. У него она складывалась, в основном, из церковного пения, воскресных проповедей, дисциплины, личной молитвы и умения сосредоточиться во время службы — то есть из таких вещей, которые легко увидеть, в том числе и в других людях. Что же касалось «осуществления ожидаемого и уверенности в невидимом», то этого в отце никогда не было.

Собрание в церкви оказалось раной, через которую медленно вытекала живая кровь Гичичи. «Это наш поселок и наша страна!» — сказал Высочайший, однако уже через несколько дней первая семья, увязав пожитки и нагрузив ими древний пикап, влилась в поток беженцев, двигавшийся по шоссе на юг. После этого не проходило и недели, чтобы кто-то из односельчан не покинул насиженного места, в последний раз закрыв двери своего дома. Брошенные дома превращались в руины. Вода подмывала стены, крыши рушились, а остальное сжигали распоясавшиеся подростки. Мертвые дома походили на древние черепа. Собаки тонули в выгребных ямах, которые беженцы даже не давали себе труда прикрыть как следует. Опустела и хижина укереве. Уже давно никто не бросал в нас камнями, когда мы шли на шамбу, а однажды мы обнаружили, что их хижина сгорела, и ее окна превратились в пустые, закопченные глазницы, слепо глядящие на тропу.

Лишенные ухода и присмотра шамбы зарастали травой и сорняками. Козы и коровы паслись, где хотели, стены террас осыпались, и дожди размывали плодородную почву, которая стекала вниз, словно крупные красные слезы. Бывало, что после особенно сильного дождя поля, которые возделывались поколениями хозяев, исчезали в одну ночь. За священным деревом тоже никто не ухаживал, никто не приносил деревянным божкам пиво и украшения. Казалось, всякая надежда покинула Гичичи, и даже те, кто еще оставался в поселке, ни на секунду не забывали о том, что настанет день, когда над перевалом, будто передовой отряд вражеской армии, покажутся странные деревья, гигантские кораллы и разноцветные шары.

Я помню, однажды утром меня разбудили голоса, доносившиеся из соседнего двора, где жила семья Мутиго. Голоса принадлежали нескольким мужчинам, которые говорили Негромко, словно боясь разбудить окружающих, но меня это как раз не удивило, поскольку было еще довольно темно. Тем не менее я соскочила с кровати и, торопливо одевшись, вышла на улицу посмотреть, что происходит. Грейс и Рут как раз вынесли из дома большие картонные коробки, которые мистер Мутиго и двое его друзей грузили в багажное отделение «ниссана». Очевидно, они работали уже давно, поскольку свободного места в пикапе почти не оставалось, и девочки собирали последние мелочи.

— A-а, это ты, Тенделео, — печально сказал мистер Мутиго. — А мы-то надеялись уехать, пока никто не видит!

— Можно мне поговорить с Грейс? — спросила я.

Но разговаривать с ней я не стала. Вместо этого я принялась на нее орать. Понимает ли Грейс, что если она уедет, я останусь совершенно одна? Неужели она хочет меня бросить?

И тогда Грейс задала мне вопрос. Она сказала:

— Ты говоришь, мы не должны уезжать. Скажи, Тенделео, почему ты должна остаться?

Возразить на это мне было нечего. Мне всегда казалось, мы никуда не уезжаем, потому что пастор всегда должен оставаться со своей паствой, но недавно я узнала, что епископ несколько раз предлагал отцу перевести его в новый приход в Элдорете.

Грейс с семьей уехали, едва начало светать. Красные габаритные огни их «ниссана» скоро затерялись в потоке беженцев, не редевшем даже ночью. Несколько раз я слышала сигнал клаксона, сгонявший с дороги скот и предупреждавший пешеходов; этот звук разносился по всей долине.

Я не надеялась, что Мутиго вернутся, но старалась поддерживать их дом в порядке. Однако всего несколько недель спустя компания подростков из соседней деревни вломилась в него, вытащила все ценное, что там еще оставалось, а сам дом сожгла.

* * *

Вопрос, который задала мне перед отъездом Грейс, оказался довольно мрачным прощальным подарком. Чем больше я над ним размышляла, тем сильнее становилась моя убежденность, что мне необходимо самой взглянуть на вещь, вынуждавшую нас принимать столь непростые решения. Я должна была увидеть чаго своими глазами. Мне хотелось оказаться с ним лицом к лицу и попытаться выяснить, что им движет.

Маленькое Яичко стала моим доверенным лицом и помощником. Мы тайно собрали в дорогу еду и даже взяли деньги из церковной кружки для пожертвований. Лучшим временем для путешествий было выбрано раннее утро, когда в школе начинались занятия.

Нам хватило ума не идти по дороге, где нас легко могли заметить. Вместо этого мы сели на попутный матату, который довез нас до Ки-нангопы в долине Ньяндаруа, где нас никто не знал. Деревни вдоль шоссе еще не обезлюдели окончательно, и матату был битком набит крестьянами, везшими на продажу самые разные товары, а также связанными за ноги курами, которых владельцы затолкали под скамьи. Нам с Яичком досталось место в самом конце. Стараясь не привлекать к себе внимания, мы сели и принялись за орехи, вытаскивая их из бумажного кулечка.

Чем ближе к границе чаго, тем чаще попадались на шоссе грязно-белые ооновские грузовики. Пассажиры выходили один за другим, и к Нданьи в кузове матату остались только мы с Яичком. В конце концов помощник водителя обернулся и спросил:

— А вам куда, девочки?

— Мы хотим посмотреть чаго, — ответила я.

— Скоро чаго само доберется до ваших мест, смотрите тогда на него сколько влезет.

Я показала ему церковные шиллинги.

— Вы можете отвезти нас туда?

— Ну, ваших денег на это не хватит. — Помощник покачал головой, потом переговорил о чем-то с водителем. — Мы высадим вас в Ньеру, оттуда вам придется идти пешком. Впрочем, там совсем недалеко — километров семь, может быть, меньше.

В Ньеру мы очень ясно увидели, что станет с Гичичи, когда там останутся только старики, больные или безумцы. Я была рада, когда мы покинули поселок. Определить, в какой стороне находится чаго, было очень легко — туда никто не ехал и не шел. Только мы с Яичком шагали к горам по заброшенной грунтовой дороге.

Должно быть, со стороны мы выглядели довольно странно. Две девочки, идущие по пустынному, разоренному краю с узелками в руках, должны были сразу броситься в глаза, но, к счастью, смотреть на нас было некому.

Солдаты остановили нас, когда мы отошли от Ньеру километра на два. На протяжении нескольких минут я слышала позади урчание мотора. Потом показалась и сама машина — большой четырехосный бронетранспортер Южноафриканской армии.

Офицер показался нам очень сердитым. Он то и дело хмурился и говорил раздраженно, отрывисто, но наша храбрость, похоже, произвела на него впечатление. Что мы себе думаем, вопрошал он. Здесь повсюду рыскают шайки стервятников. Только на прошлой неделе в пяти километрах от этого места они напали на рейсовый автобус и перерезали всех пассажиров. Ни один человек не спасся. Если бандиты наткнутся на двух беззащитных девочек, они ограбят их, изнасилуют, а потом подвесят за ноги и перережут глотки, как свиньям.

Пока он нас отчитывал, солдат на башне внимательно оглядывал окрестности, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону вместе со своим большим тяжелым пулеметом.

— Так что, черт возьми, вам здесь понадобилось?

Я честно ответила, и офицер ушел переговорить с кем-то по радио. Когда он вернулся, то коротко сказал:

— Полезайте назад.

В бронетранспортере было ужасно жарко и пахло мужским потом, оружейным маслом и соляркой. Когда бронированная дверца с лязгом захлопнулась за нами, я подумала, что еще немного — и мы задохнемся.

— Куда вы нас везете? — спросила я, впервые почувствовав страх.

— Смотреть чаго, вы ведь этого хотели? — ответил командир.

Мы молча съели наши завтраки, стараясь не глазеть на солдат, которые наперебой угощали нас водой из своих фляжек и пытались рассмешить. К счастью, поездка оказалась недолгой, хотя и не слишком комфортной. Снова лязгнула бронированная дверца, и офицер помог мне выбраться наружу. Оглядевшись, я чуть не упала от изумления.

Я стояла на склоне холма. Повсюду виднелись древесные пни — они были совсем свежими, многие еще сочились. Откуда-то доносился визг бензопил. На расчищенном от леса пространстве яблоку негде было упасть — столько здесь было военной техники и палаток. Между палатками суетились люди, главным образом — белые. В самом центре обширной поляны находилось нечто, что я могу сравнить разве что с городом на колесах. Тогда я еще не бывала в Найроби, но узнала это сооружение по снимкам из газет. Над скоплением невысоких прямоугольных строений возвышался целый лес изящных высоких башен и ажурных ферм. Именно такой, похожей на железные джунгли, показалась мне база, когда я впервые увидела ее. Только приглядевшись, я поняла, что строения — это стандартные сборные вагончики, установленные на огромных лесовозных платформах, подобных тем, какие я один раз видела в Элдорете. Их тащили за собой мощные трактора. От платформ к башням тянулись толстые, пучки кабелей и вели железные лестницы. По лестницам быстро, чуть ли не бегом поднимались и спускались люди. Некоторые из башен возносились высоко к небу, но и к ним тоже сновали люди. Я смотрела на смельчаков со страхом. Сама я не отважилась бы на подобное и за миллион шиллингов.

Таковы были мои первые впечатления. Вы, конечно, будете смеяться, потому что вам хорошо известно: прекрасный белый город, который я описываю, был на самом деле мобильной базой ЮНЕКТА, собранной на скорую руку из самых дешевых материалов. Но в моих словах есть и доля истины, ведь видеть — это одно, а рассматривать — совсем другое. Рассматривать — значит убивать волшебство, и чем дольше я смотрела, тем меньше магии оставалось в открывшейся мне картине.

Воздух на поляне был таким же скверным, как в бронетранспортере, и так же сильно вонял дизельными выхлопами. Отовсюду доносился рев, стук, урчание работающих моторов. Вырубленная в лесу просека выглядела так, словно ее проломила сама база. Невольно я перевела взгляд на огромные зубчатые колеса тракторов. Они едва заметно вращались. База действительно двигалась — тяжело, грузно, не быстрее, чем стрелки часов; она пятилась назад по своим следам с той же скоростью, с какой наступало чаго.

Маленькое Яичко взяла меня за руку. Думаю, некоторое время я стояла, разинув рот.

— Идем, — сказал офицер. Он больше не сердился. — Ведь вы хотели увидеть чаго.

И он подвел нас к высокому американцу, у которого были рыжие волосы, рыжая борода и голубые глаза. Его звали Байрон, и говорил он на таком скверном суахили, что даже не понял, когда Яичко довольно громко шепнула мне: «Он похож на вампира».

— Я умею говорить по-английски, — сказала я, и Байрон, с облегчением улыбнувшись, повел нас между тягачами к центральной, самой высокой башне. Как и все в городе, она была выкрашена белой краской, и на ее боку большими голубыми буквами было написано ЮНЕКТА, и ниже, буквами помельче: Станция «Ньяндаруа». Здесь мы вошли в небольшую металлическую клетку. Байрон закрыл дверцу, нажал кнопку, и клетка стала подниматься вверх вдоль стены башни. Должна сказать, что этот грузовой лифт показался мне куда более страшным, чем любые рассказы о бандах мародеров. Вцепившись в металлический поручень, я крепко зажмурилась, но это не помогло: я ясно чувствовала, как башня — и вся база — раскачивается подо мной.

— Можешь открыть глаза, — сказал Байрон. — Иначе ничего не увидишь, и получится, что весь путь ты проделала зря.

Лифт поднялся уже выше макушек деревьев, и передо мной открылась панорама окружающей местности. Я увидела, что станция «Ньяндаруа» двигалась вниз по восточному склону Абердарского хребта. Чаго расстилалось передо мной, как разложенное на кровати свадебное покрывало-канга.

Выглядело оно так, словно кто-то нарезал из цветной бумаги кружочков и рассыпал по горам. Чаго повторяло все изгибы и складки местности, но это было, пожалуй, единственной его особенностью, которая казалась естественной. Во всем остальном оно было совершенно чужим. Цвета этих кругов были ошеломляюще-яркими, и я едва не рассмеялась, глядя на апельсиново-рыжие, вишнево-алые, ядовито-розовые и темно-красные пятна, словно венами пронизанные ярко-желтыми полосами. Мне не верилось, что это — настоящее. Ничто живое, реальное такой расцветки иметь не могло, и оттого мне на мгновение почудилось, будто передо мной созданная в Голливуде киношка, сверх меры напичканная компьютерными спецэффектами.

Я прикинула, что от нас до чаго примерно километр. Это было совсем небольшое чаго — куда меньше килиманджарского, которое уже поглотило Моши, Арушу и другие танзанийские города и находилось теперь на полпути к Найроби. Когда я сказала это вслух, Байрон ответил, что новое чаго имеет в диаметре пять километров и начинает приобретать классическую форму скопления разноцветных кружков.

Я вгляделась пристальнее, стараясь рассмотреть детали. Мне казалось, если я сумею это сделать, чаго станет для меня реальным. Вдали я увидела путаницу отростков-ветвей цвета медной проволоки, и впрямь похожих на кораллы, увидела стену темно-малиновых деревьев, вздымавшихся на невероятную высоту. Их стволы были прямыми и гладкими, как копья, а листья смыкались наподобие зонтиков. За деревьями громоздилось что-то похожее на покосившиеся ледяные горы, на молитвенно воздетые к небу руки, на пористые, как старые грибы, колонны, на веера из перьев, на груды футбольных мячей, купола, гигантские мозги или ядра грецких орехов. Были там и совсем уж непонятные образования, похожие только друг на друга и ни на что больше. Чего там не было, так это того, что принято называть предметами в общепринятом смысле слова. И весь этот невообразимый хаос тянулся ко мне, но я почему-то сразу поняла — чаго не схватит меня до тех пор, пока я нахожусь здесь, на белой башне, которая медленно пятится вниз по отрогам Абердарской гряды со скоростью пятьдесят метров в день.

Мы были почти на самом верху, и наша клетка раскачивалась на ветру. Я почувствовала тошноту и страх и снова с силой вцепилась в ограждение. Именно тогда чаго стало для меня реальностью. Я почувствовала его запах, который принес ветер. Иллюзии не пахнут, а от чаго пахло корицей, потом и свежевспаханной землей. Еще от него пахло гнилыми фруктами, соляркой и мокрым после дождя асфальтом. От него пахло свернувшимся молоком, которое отрыгивают грудные младенцы, телевизором, той штукой, которой мастер из нашей сельской цирюльни «Под деревом» смазывал волосы отцу, и женским святилищем на шамбе. Каждый из этих запахов будил во мне воспоминания о Гичичи, о наших соседях, о моей жизни, а все вместе они вновь всколыхнули во мне чувства, которые я испытала совсем недавно, когда вступила в Возраст. Так чаго стало для меня реальностью, и каким-то шестым чувством я поняла, что оно поглотит мой мир.

Пока я стояла, стараясь как-то вместить в себя все, что было или могло быть внутри этих цветных кругов, в стене башни отворилась дверь, и в клеть лифта вошел белый мужчина в вылинявших джинсах и превосходных ботинках «Тимберленд».

— Привет, Байрон, — сказал он и только потом заметил двух кенийских девочек. — А это кто такие?!

— Меня зовут Тенделео, а это — моя сестра, — объяснила я. — Мы зовем ее Маленькое Яичко. Мы пришли сюда, чтобы посмотреть чаго.

Кажется, мой ответ ему понравился.

— Меня зовут Шепард, и я исполнительный директор ЮНЕКТА, — представился он, пожимая нам руки (судя по акценту, Шепард тоже был американцем). — Это значит, что я мотаюсь по всему миру и ищу ответы на вопросы о чаго. Что это такое, откуда оно взялось и что нам теперь с ним делать…

— Ну и как, нашли хоть один? — спросила я.

Шепард, казалось, слегка растерялся, и я почувствовала себя нахалкой и грубиянкой, но он сказал:

— Пойдем, я покажу вам одну штуку.

— Может, не стоит, Шеп?.. — сказал вампир-Байрон, но Шепард все равно повел нас в башню.

В комнате, куда мы попали, было столько белых (большинство — бородаты и одеты только в шорты), сколько я не видела за всю свою жизнь. На каждом столе стояло по компьютеру, но за ними никто не работал. Вазунгу[23] в основном сидели друг у друга на столах, очень быстро и много говорили и еще больше жестикулировали.

— Разве нам сюда можно? — спросила я на всякий случай.

Шепард рассмеялся. На протяжении всей экскурсии он относился к каждому моему слову так, словно оно слетело с уст старого мудрого м’зи, а не тринадцатилетней девчонки.

— Почему бы нет? — спросил он и повел нас в комнату, где компьютеры рисовали на круглых столах планы чаго: чаго сейчас, чаго через пять лет, чаго, когда оно встретится со своим братом с юга, и они оба начнут поглощать Найроби сразу с двух сторон, точно два старика, повздоривших из-за стебля сахарного тростника.

— А что будет, когда и Найроби исчезнет? — спросила я.

На картах я видела названия всех городов и поселков, уже проглоченных чаго, но это меня не удивило. Как же иначе? Ведь названия не меняются! И я потянулась к тому месту на карте, где по моим расчетам должно было находиться Гичичи.

— Мы не можем заглядывать так далеко, — сказал Шепард.

Но я все думала о Найроби — огромном городе, который исчезнет под яркими красками чаго, словно втоптанная в ковер грязь. Человеческие жизни вместе с их прошлым превратятся в воспоминание, в ничто… И я поняла, что некоторые названия все же могут исчезать — даже названия таких больших вещей, как города и народы.

Потом мы спустились по крутым металлическим лестницам на другой этаж. Здесь в закупоренных контейнерах хранились образцы, добытые из самого чаго. В пробирках топорщились колонии изящных грибов, в стеклянной реторте лежало несколько голубоватых губчатых пальцев, цилиндрический резервуар размером с двухсотлитровую бочку сплошь зарос изнутри похожей на тесто зеленоватой массой. Некоторые контейнеры были настолько большими, что внутри мог свободно поместиться человек. Я увидела несколько таких исследователей — они были одеты в мешковатые белые костюмы, которые скрывали их целиком и соединялись со стенами шлангами и гибкими трубками. Глядя на них, трудно было сразу сказать, где люди, а где — чаго. Запертые за стеклом полосатые, странной формы листья диковинных растений выглядели едва ли не более естественно, чем специалисты ЮНЕКТА в своих странных костюмах. Чаго в своей прозрачной темнице было, по крайней мере, на своем месте, чего нельзя сказать о людях.

— Чаго надежно изолировано от окружающей среды, — сказал Шепард.

— Это потому, что если оно вырвется, то сразу начнет нападать и расти? — спросила я.

— Совершенно верно, — подтвердил он.

— Но я слышала, чаго не нападает на людей и животных, — сказала я.

— От кого ты это слышала? — удивился Шепард.

— Мне папа сказал, — вежливо объяснила я.

После этого вопросов он уже не задавал, а повел нас еще ниже, в отдел геодезии и картографии. Там мы увидели огромные, размером во всю стену, видеоизображения нашей планеты, передаваемые со спутников. Сейчас такие изображения знакомы буквально всем, но тогда они были в диковинку. Мы, дети, видели их только в учебниках, а среди поколения, к которому принадлежали мои родители, еще встречались люди, от души веселившиеся, когда им говорили, что земля — шар и что она не висит ни на какой ниточке.

Я долго рассматривала изображения (на мой взгляд, это одна из тех вещей, которые становятся тем интереснее, чем дольше на них смотришь) и только потом заметила, что лицо мира сплошь покрыто точками, как у женщин из племени гириама. Под тонким слоем облаков вся Южная Америка, Южная Азия и мать Африка были словно оспинами испещрены светлыми пятнышками, выделявшимися на фоне коричнево-зеленого ландшафта. Некоторые пятна были довольно большими, некоторые — крошечными, как пылинки, но все имели форму правильного круга. Глядя на один из них, разместившийся на восточном боку Африки, я поняла, что за болезнь поразила континенты. Чаго. И впервые я поняла, что это не только наша, кенийская беда. И даже не африканская. Весь мир был поражен чаго.

— Они все на юге, — заметила я. — На севере нет ни одного чаго!

— Как ни странно, над северным полушарием действительно не отсеялся ни один из биоконтейнеров, — ответил Шепард, с уважением поглядев на меня. — Именно это дает нам основания полагать, что чаго все же можно остановить и что оно не покроет собой всю нашу Землю от полюса до полюса, а ограничится одним Южным полушарием.

— Почему вы так думаете?

— Мы не думаем. — Он пожал плечами. — Скорее, надеемся.

— Надеетесь?

— Да.

— Мистер Шепард, — сказала я, — объясните, пожалуйста, почему чаго отнимает наши земли и дома и не трогает богатых людей на севере? Это несправедливо!

— Во Вселенной, детка, не существует такого понятия, как справедливость. Но ты, наверное, знаешь это лучше меня.

Потом мы перешли в отдел звездной картографии — еще одну просторную темную комнату, где на стенах мерцали тысячи и тысячи звезд. Примерно на высоте моего лица звезды сливались, образуя широкую белую полосу, которая опоясывала всю комнату.

— Я знаю, что это, — сказала я. — Это Серебряная Река. Я видела такую картинку по телику у Грейс, пока они не увезли его с собой.

— Серебряная Река? Да, это она. Хорошее название.

— А где находимся мы? Земля? — спросила я.

Шепард подошел к стене возле двери и показал пальцем на крошечную звездочку, расположенную где-то на уровне его колен. Она была обведена красным кружочком. Я думаю, что если бы не это, даже Шепард не смог бы отыскать наше Солнце среди окружающих звезд. То, что оно оказалось таким маленьким и обычным, мне не понравилось.

— А откуда взялось чаго? — спросила я.

Не отрывая пальца от изображения звездного неба, Шепард двинулся вдоль стены. Он дошел до угла, повернул и остановился, лишь добравшись до середины смежной стены. Его палец уперся в небольшой радужный завиток, похожий на язычок пламени.

— Ро[24] Змееносца. Это просто название, которое ничего не значит. Важно другое — то, что Ро находится очень, очень далеко от нас. Так далеко, что свету, — а быстрее света ничто в природе двигаться не может — необходимо восемьсот лет, чтобы долететь до нас. Кроме того, Ро Змееносца не планета и даже не звезда, а огромное облако светящегося газа; мы называем подобные объекты туманностями.

— Как могут люди жить в облаке? — спросила я. — Разве они ангелы?

Это мое замечание рассмешило Шепарда.

— Не люди, — сказал он. — И не ангелы, а машины, механизмы. Не такие машины, какие мы знаем. Обитатели Ро Змееносца больше похожи на живые существа, только очень, очень маленькие. По своим размерам они меньше, чем самая маленькая клеточка твоего тела. Представь себе цепочку атомов, которые обладают способностью перемещать, компоновать окружающие атомы и таким образом копировать самих себя и все, что им захочется. Существует гипотеза, что эти облака газа есть не что иное, как триллионы триллионов этих микроскопических живых машин.

— То есть это не растения и не животные? — уточнила я.

— Нет, не растения и не животные.

— О такой гипотезе я еще не слышала, — сказала я. Она казалась мне замечательно-всеобъемлющей, почти гениальной, но думать о ней было все равно что смотреть на солнце — очень больно. И я стала разглядывать завиток туманности, раскрашенной так же ярко, как оспины на лике Земли, и крошечную белую точку у двери, которая дарила мне свет и тепло. По сравнению со всей комнатой, и та, и другая казались просто ничтожными.

— А зачем этим машинам понадобилось лететь так далеко? Что им надо в нашей Кении? — спросила я.

— В том-то и вопрос… — сказал Шепард.

На этом наша экскурсия закончилась. Очевидно, мы осмотрели все, что специалистам ЮНЕКТА разрешалось показывать посторонним, потому что из комнаты со звездами Шепард повел нас в помещения, где сотрудники базы ели, спали, смотрели телевизор и видео, пили алкоголь и кофе или, одевшись в нескромные костюмы, занимались на тренажерах, что, похоже, нравилось им больше всего. В коридорах мы то и дело встречали голоногих, нескладных, как щенки, молодых мужчин, идущих в спортзал или из него.

— Здесь пахнет вазунгу, — заявила Маленькое Яичко, не подумав о том, что этот м’зунгу[25] может знать суахили лучше, чем Байрон. Но Шепард только улыбнулся.

— Мистер Шепард, — сказала я, — вы не ответили на мой вопрос.

Сначала он удивился, но потом вспомнил.

— A-а, что такое чаго и прочее… Этого я не знаю — не знаю даже, как лучше взяться за поиск ответов. А какой вопрос считаешь самым главным ты?

Десятки новых вопросов тотчас пришли мне на ум, но ни один из них не был таким важным и правильным, как тот, который я уже задавала.

— Мне кажется, единственный важный вопрос, от которого зависит все остальное, это вопрос о том, могут ли люди жить внутри чаго.

Шепард отворил дверь, и мы вышли на металлическую платформу, нависавшую над одной из тракторных упряжек.

— Это и есть тот вопрос, который нам даже обсуждать не разрешается, — сказал он, когда мы поравнялись с лестницей-трапом.

Итак, можно было подвести первые итоги нашей дерзкой вылазки. Мы увидели чаго. И еще мы увидели наш мир, и наше будущее, и наше место между звездами. Быть может, эти вещи были слишком большими для двух деревенских девочек-подростков, но не думать о них мы не могли — не имели права, потому что в отличие от большинства вазунгу найти ответы нам было необходимо.

Снова очутившись на твердой земле, где звенели бензопилы и пахло гарью от множества работающих дизелей, мы поблагодарили доктора Шепарда. Казалось, он был тронут. Судя по всему, на базе он пользовался достаточной властью. Одно его слово — и вот уже юнектовский «лендровер» везет нас домой. Мы были так взволнованы увиденным, что позабыли попросить водителя высадить нас не доезжая Гичичи, чтобы пройти остаток пути пешком. Так мы и въехали в поселок по главной дороге, промчавшись в облаке пыли мимо лавки Харана, мимо авторемонтной мастерской и мимо мужчин с газетами, которые именно в этот час выходили посидеть в тени под деревьями.

Потом «лендровер» уехал, а мы остались лицом к лицу с отцом и мамой. Объяснение было тяжелым. Отец увел меня к себе в кабинет. Я стояла. Он сел. Достал свою Библию на языке календжи, которую епископ подарил ему в день рукоположения, чтобы отец всегда мог иметь под рукой слово Божье на своем родном языке, и положил ее на стол между нами. Отец сказал, что я обманула его и мать и сбила с пути истинного Маленькое Яичко. Он обвинил меня во лжи и воровстве. «Это не Бога ты обокрала, — сказал он про деньги, которые я взяла из церковных сборов, — а тех людей, с которыми ты каждый день встречаешься на улице, вместе с которыми каждое воскресенье молишься и поешь в церкви. Ты подвела их», — вот как он сказал.

Все эти обвинения отец произнес очень спокойно, он даже ни разу не повысил голос, и я готова была рассказать ему обо всем, что с нами произошло. Все эти вещи я хотела предложить ему, так сказать, в обмен: да, я совратила сестру, я лгала, обманывала, обокрала христианскую общину Гичичи, но зато я многое узнала. Я видела наше Солнце, затерявшееся среди миллионов других звезд. Я видела, что наш мир, который Бог якобы создал совсем особенным, на самом деле так мал, что его едва можно разглядеть среди остальных миров. Я видела, как люди, которых Бог возлюбил настолько, что умер за их грехи, пытаются понять живые машины, каждая из которых меньше, чем бактерия, но которые вместе образуют облако столь большое, что пересечь его из конца в конец можно лишь за несколько световых лет. Я хотела сказать отцу, что это путешествие не прошло даром и что я узнала, насколько сильно многие вещи отличаются от наших представлений о них, но не успела, потому что он сделал невероятную вещь. Он встал. И ударил меня по лицу — ударил, не сказав ни слова, без всякого предупреждения или другого знака. Я упала на пол, больше от неожиданности, чем от удара.

А потом папа сделал другую невероятную вещь. Он снова сел за стол, обхватил голову руками и заплакал. Это настолько испугало меня, что я выбежала из кабинета и бросилась к матери.

— Он боится, — сказала мама.

— Но ведь у папы есть церковь, есть его пасторский воротничок, Библия — что же могло так его напугать?

— Ты, — ответила мама.

Этот ответ потряс меня едва ли не сильнее, чем удар по лицу, и мама спросила, помню ли я, как после собрания в церкви отец сел на мотоцикл и куда-то уехал на целую неделю. Я сказала, что да, помню.

— Он ездил на юг, к самому Найроби и даже дальше. Он ездил, чтобы взглянуть на то, чего боялся, как это сделала ты. И он увидел, что даже вера не поможет ему победить чаго.

Отец сидел в своем кабинете довольно долго. Потом он вышел в гостиную, встал передо мной на колени и попросил простить его. Он сказал, что это библейское правило, которого он старается придерживаться. Но хотя библейские принципы по-прежнему жили в его сердце, в тот день отец как будто немножечко для меня умер. Впрочем, что такое жизнь, как не вереница смертей и перевоплощений в новые вещи и понятия?

Между тем дом за домом Гичичи тоже понемногу умирал. Когда над кронами деревьев на перевале показались верхушки самых высоких шпилей чаго, в поселке оставалось не больше двадцати семей.

* * *

В тот же день, вскоре после рассвета, на шоссе появились потрепанные юнектовские грузовики русского производства, ныне принадлежащие суданской армии. Небрежно раскрашенные и грязные, они ревели моторами и выплевывали черный дым. Когда грузовики остановились и из них стали выпрыгивать чернокожие солдаты, мы очень испугались, потому что нам приходилось слышать о том, как жестоко одни африканцы могут поступать с другими африканцами. Не доверяла я и их офицеру — он был слишком худым, а на его выбритом черепе красовалась странная вмятина, похожая на лунный кратер.

По его приказу все оставшиеся жители поселка собрались на площади у церкви, их пожитки были свалены тут же. У нас оказалось двенадцать завязанных в канга тюков. Я держала в руках радиоприемник, а отцовские книги были связаны бечевкой и навьючены на бензобак красного мотоцикла.

Офицер с проломленной головой взмахнул рукой, и первый грузовик подъехал к нам задним ходом. Из кузова выпрыгнул солдат. Поставив на землю складной пляжный стульчик, он уселся на него и достал карандаш и блокнот. Первыми грузились Кариа, которые были одними из самых дисциплинированных отцовских прихожан. Посадив в кузов детей, взрослые стали передавать им узлы с вещами. Солдат внимательно наблюдал за ними, делая какие-то пометки в блокноте. Потом он покачал головой.

— Очень много лишнее, — проговорил он на плохом суахили. — Что-то придется оставлять.

Мистер Кариа нахмурился, поглядел в кузов, где еще оставалось довольно много места, и поднял с земли узел с одеждой.

— Нет, нет, нет! — быстро сказал солдат и, встав со стула, постучал карандашом по их телевизору. Подошел другой солдат и, взяв телевизор из рук ошеломленного мистера Кариа, отнес его в грузовик, который стоял на обочине дороги. Мы сразу поняли, что это был «оброчный» грузовик для «лишних», с точки зрения солдат, вещей.

— Теперь садиться, — приказал солдат и черкнул что-то в блокноте.

Да, именно так все и происходило. Это был самый настоящий грабеж средь бела дня. Жаловаться было некому. Мы даже не пытались протестовать.

Нам пришлось расстаться с мотоциклом. От негодования лицо отца словно окаменело — он не выносил, когда попирались законы Божии, однако мотоцикл он отдал без звука. Офицер взял машину за руль и укатил в сторону, где возле небольшого костра-дымокура сидели на корточках несколько солдат. Сразу было видно, что мотоцикл им очень понравился. Солдаты вскочили и принялись рассматривать его и тыкать пальцами в двигатель. До сих пор, когда я слышу шум мотора «ямахи», я оборачиваюсь, чтобы увидеть вора, который ездит на нашем красном мотоцикле.

— Давай, давай, — поторапливал мытарь.

— Моя церковь! — спохватился отец и выпрыгнул из кузова на землю. Тут же на него оказалось направлено не меньше дюжины «Калашниковых». Отец поднял руки, потом оглянулся на нас.

— Идем со мной, Тенделео. Я хочу, чтобы ты тоже это увидела.

Офицер чуть заметно кивнул. Автоматы опустились, и я вылезла из грузовика. Отец взял меня за руку, и мы зашагали к церкви.

Войдя внутрь, мы немного постояли на пороге, потом медленно двинулись по проходу. На скамейках еще лежали молитвенники, а на полу перед кафедрой были расстелены новенькие яркие циновки, но отец даже не посмотрел на них. Отперев еще одну маленькую дверцу, он привел меня в ризницу, откуда я когда-то украла деньги. Темная и тесная комнатка — свидетельница моего преступления — хранила и другие мрачные тайны. Из шкафчика для церковных облачений отец достал помятую красную канистру с бензином и отнес ее к престолу. Взяв в руки чашу, он вознес благодарение Богу, потом наполнил ее бензином и повернулся лицом к алтарю.

— Кровь Христова да сохранит тебя для вечной жизни! — нараспев продекламировал отец и выплеснул бензин на белое напрестольное покрывало. Не успела я опомниться, как он уже поджег его, и я отскочила от яростной вспышки желтого пламени. На мгновение мне показалось, что отец вознесся на небо вместе с огненными языками, и я вскрикнула. Но он повернулся ко мне, и я увидела: пламя беснуется позади него.

— Теперь ты понимаешь? — спросил отец.

Я понимала. Иногда лучше самому уничтожить дорогую тебе вещь, а не ждать, чтобы ее у тебя отняли и сделали чужой.

Когда мы вернулись к грузовику, из-под крыши церкви уже вовсю валил дым, а из окон выбивалось пламя. Суданцев пожар почти не заинтересовал. Наш Бог был для них чужим, и они смотрели на гибнущую церковь лишь потому, что огонь и разрушение всегда привлекают солдат.

Когда колонна уже трогалась, старик Гикомбе, который стал слишком дряхлым и глупым, чтобы уехать со всеми, решил опробовать на суданских грузовиках свой излюбленный трюк. Раз за разом он садился на землю перед очередной машиной, солдаты оттаскивали его в сторону, но Гикомбе снова возвращался на дорогу. Суданцы проявили поистине евангельское терпение, однако искушать судьбу слишком долго не позволено было даже Гикомбе. Водитель следующего за нашим грузовика просто не заметил одетую в пыльные лохмотья фигурку, мелькнувшую перед капотом. Машина рывком тронулась с места, раздался короткий крик, Гикомбе упал и был раздавлен тяжелыми колесами.

Уже когда мы ехали по шоссе, ветер, дувший со стороны чаго, донес до нас горький запах дыма от догорающей церкви. Христианская община Гичичи перестала существовать.

* * *

Я часто думаю, что время превращает все в свою противоположность. Юность в старость, невинность в опыт, уверенность в неопределенность. Жизнь в смерть. Время превратило Найроби в чаго задолго до того, как наступил конец. Десять миллионов человек сгрудились в лачугах, окруживших башни делового центра. И каждый день, каждый час прибывали все новые и новые беженцы — с юга и севера, из долины Рифт и Центральной провинции, из Ибисила и Найваси, из Макинду и Гичичи.

Когда-то Найроби был красивым городом. Теперь он превратился в один большой лагерь для беженцев. Когда-то здесь зеленели обширные парки. Теперь между похожими на огромные ящики домами тянулись лишь пыльные пустыри. Все деревья были вырублены на дрова. Деревеньки вырастали вдоль дорог, а также на стадионах и спортивных площадках, как растут вдоль побережий коралловых островов кучи мусора и отбросов. Вооруженные патрули ежедневно очищали от самовольных поселенцев последние две полосы местного аэропорта. Железная дорога, перерезанная чаго на юге и на севере, давно не действовала, и около десяти тысяч человек ютились в заброшенных вагонах, пакгаузах и между рельсами на путях. Национальный парк превратился в огромную пыльную котловину — деревья пошли на дрова и на строительство лачуг, а животные разбежались или были съедены. Над городом день и ночь висел смог, состоявший из дыма, дизельных выхлопов и испарений сточных канав. Ширина пояса трущоб вокруг города достигала местами двух десятков километров. Чтобы добыть воду, приходилось совершать полуторачасовое путешествие, да и та часто оказывалась грязной, вонючей, едва пригодной для питья. Несмотря на это, найробский бидонвиль рос, как чаго, не по дням, а по часам. В дело шло буквально все — пластиковая пленка, парусина, картонные коробки, остовы старых матату, краденые кирпичи, мешковина, жесть. Казалось, город и чаго тянутся друг другу навстречу, с каждым днем становясь все более похожими.

О тех первых днях, проведенных в Найроби, я мало что помню. Слишком много всего произошло за этот короткий промежуток времени, и мое ощущение реальности притупилось. Чиновники, записывавшие наши имена, семьи, которые, сидя на корточках, молча смотрели на нас, пока мы бродили вдоль рядов белых палаток, отыскивая свой номер, не вызывали ни страха, ни протеста. Все это было нам навязано, и мы подчинились новому порядку вещей, не рассуждая. Во всяком случае, так было со мной. Я запомнила только, что у меня все время звенело в ушах. Так бывает, когда хочется заплакать, но не можешь выдавить ни слезинки.

По злой иронии судьбы лагерь, куда мы попали, носил имя Святого Иоанна — как наша церковь в Гичичи. Лагерь был из новых и располагался к югу от Найроби, неподалеку от бывшего когда-то международным аэропорта. Наш номер был 1832. Один номер на всех, одна палатка, одна керосиновая лампа, одно пластмассовое ведро для воды, один половник недоваренного риса к завтраку, обеду и ужину. На каждые сто палаток полагалась одна водоразборная колонка. На каждые сто палаток — одна выгребная яма. Мимо нашей двери тек настоящий ручей нечистот. Вонь стояла такая, что спать было совершенно невозможно, но еще хуже был холод. Старая тонкая палатка совсем не защищала, и, как мы ни кутались в одеяла, холод пробирал до костей. Бывало, мы дрожали ночи напролет, не в силах сомкнуть глаз. Удивительно, но никто не плакал — должно быть, никому не хотелось начинать первым. Не давал уснуть и шум — то гудел моторами большой самолет, то в соседних палатках начинали кричать или драться. А в самую первую ночь где-то поблизости раздались еще и выстрелы. Стрельбы я раньше не слышала, но сразу поняла, что это такое.

В Святом Иоанне мы перестали быть влиятельными людьми. Теперь мы вообще были никем и ничем. Пасторский воротничок отца не вызывал у окружающих никакого уважения. Когда он в первый раз пошел к колонке за водой, какие-то молодчики избили его и отняли пластиковое ведро. С тех пор он перестал надевать воротничок. А вскоре и вовсе перестал выходить из палатки. Целыми днями он сидел в дальнем углу, слушая радио или глядя на свои книги, которые валялись у стены, по-прежнему связанные бечевкой. Со дня нашего отъезда из Гичичи он ни разу к ним не прикоснулся.

Сейчас я думаю, что именно лагерь Святого Иоанна источил, разрушил последние скрепы, на которых держалась душа моего отца, и если бы спасение немного запоздало, он мог бы сойти с ума. А в Святом Иоанне это означало смерть. Каждый день, когда я ходила за едой к продовольственному грузовику, я видела много таких доходяг, которые сидели перед своими палатками и, держась за пальцы ног, глядели в пыль перед собой или, бессмысленно мыча, раскачивались из стороны в сторону.

Мы прожили в лагере уже пятнадцать дней (я знала это точно, потому что отмечала каждый прошедший день обгорелой спичкой на стене палатки), когда снаружи раздался шум подъехавшей машины, и чей-то голос прокричал:

— Джонатан Би! Кто-нибудь знает, как найти пастора Джонатана Би?

Думаю, отец удивился бы куда меньше, если бы за ним явился сам Иисус Христос. Но нашим спасителем оказался пастор Стивен Элезеке, возглавлявший приход Воинствующей Церкви на шоссе Джогуру. С моим отцом он подружился в теологическом колледже, где они играли в футбол в одной команде. Мой отец был крестным детей пастора Элезеке, а пастор, в свою очередь, был моим крестным отцом, хотя я в этом не уверена. Как бы там ни было, он усадил нас в белый микроавтобус «ниссан», на одном борту которого было начертано «Хвалите Его со звуком трубным», а на другом «Хвалите Его на псалтири и гуслях». Потом мы тронулись, и пастору Элезеке пришлось много раз сигналить группам подростков и молодых мужчин, которые глядели на «паршивых церковников» чуть ли не с ненавистью и не спешили уйти с дороги.

Пастор Элезеке объяснил, что нашел нас через компьютерную сеть. Оказывается, крупные церкви уже давно разыскивали своих священнослужителей в списках эвакуированных. Пастор Би оказался одним из них.

Так мы перебрались на шоссе Джогуру. Когда-то, еще до Независимости, здесь был расположен крупный учебный центр, включавший, помимо всего прочего, вполне современный двухэтажный жилой корпус. Он, конечно, уже давно был переполнен, и на каждом свободном клочке стояли палатки и деревянные хижины. Для нас, впрочем, нашлись две комнатки позади слесарной мастерской. Они были удобными, но слишком маленькими, к тому же когда в мастерской начинались какие-то работы, у нас становилось довольно шумно. Но и это было намного лучше, чем лагерь Святого Иоанна, к тому же мы давно не верили, что где-то существует такая вещь, как укромный, тихий уголок. Об уединении пришлось забыть навсегда.

Сердцем прихода Воинствующей Церкви был небольшой белый храм, имевший форму барабана и крытый соломой. Палатки и навесы беженцев окружали его со всех сторон, но держались на почтительном расстоянии. Храм оставался святыней. Одни приходили сюда молиться, другие — просто поплакать вдали от близких, чтобы не заразить их своими слезами, которые в этом отношении были еще хуже дизентерии. Частенько посещал храм и мой отец. Несколько раз я собиралась подслушать, молится он там или плачет, но так и не решилась сделать это. Что бы ни искал в церкви отец, он так и не стал цельным человеком, каким был когда-то.

Тем временем мама пыталась воссоздать на шоссе Джогуру новый Гичичи. За жилым корпусом было небольшое поле, покрытое засохшей травой, вдоль дальнего края которого тянулись открытая сточная канава и забор из колючей проволоки, отделявший поле от шоссе. Сразу за шоссе находился давно закрытый универсальный магазин «Джогуру-роуд» (это название было написано краской на проржавевшей жестяной крыше), все пространство позади которого было занято хижинами-развалюхами, палатками, землянками, как назывались у беженцев неглубокие ямы, кое-как прикрытые картоном или кусками пластика. В этих трущобах люди жили буквально друг у друга на головах, но на землю Воинствующей Церкви никто, как ни странно, не покушался.

И вот мама нашла нескольких женщин, которые, как и она, загорелись идеей превратить поле в шамбу. Пастор Элезеке дал свое благословение, и женщины, смастерив мотыги из кузова старого автомобиля, взрыхлили землю и посадили маис и сахарный тростник.

В то лето мы с волнением наблюдали, как растет будущий урожай, а тем временем лачуги бидонвиля все ближе подступали к шоссе, все теснее смыкались вокруг магазина, который вскоре исчез, разобранный на крыши и заборы.

Но до шамбы обитатели трущоб так и не добрались. Казалось, что-то ее охраняет. Работая, женщины смеялись, пели под радиоприемник, сплетничали, а Маленькое Яичко и девочки помоложе гоняли палками крупных крыс, живших в сточной канаве. Но однажды я увидела на краю поля чашечки с пивом и блюдечки с маисовыми зернышками и поняла, кто охраняет наши посевы.

Мама старательно делала вид, будто мы снова живем в Гичичи, но я хорошо видела, что это не так. В Гичичи мужчины не выстраивались вдоль проволочной ограды и не глазели на нас столь бесстыдно. В Гичичи военные вертолеты не кружили над нашими головами, словно стервятники. В Гичичи ярко раскрашенные матату, стремительно носившиеся по шоссе, не были вооружены тяжелыми пулеметами, установленными прямо на крыше, и там не сидели подростки в спортивных костюмах, которые делали вид, будто все вокруг принадлежит им. Эти вооруженные банды — Молодые Шакалы, как их еще называли — появились в Найроби недавно. Состояли они, в основном, из молодых мужчин и подростков, некоторым из которых только-только исполнилось двенадцать, однако у них были и машины, и оружие, и даже подобие формы. Банды эти присваивали себе громкие названия, например: «Черные носороги», «Черные симба», «Эбеновые мальчики», «Объединенный христианский фронт» и «Черные талибы». Слово «черный» явно нравилось им больше всего…

Сколько названий, столько же было верований и даже политических взглядов, однако всех Шакалов объединяло одно: все они контролировали какой-то определенный район, регулярно патрулировали «свои» улицы и вводили свои законы. Подчинения они добивались, стреляя непокорным в коленную чашечку или сжигая их автомобили. Свои улицы Шакалы защищали от посторонних с помощью АК-47. Мы все знали, что, когда придет чаго, банды будут драться над трупом Найроби, как настоящие шакалы или гиены.

Наша местная банда называлась «Футболисты». Они тоже носили спортивные костюмы, длинные, до колен, тренерские куртки и рисовали на бортах своих пикни, как назывались вооруженные пулеметами матату, эмблему городской футбольной команды. На их зеленого цвета знамени был изображен шар, составленный из черных и белых шестиугольников, однако, несмотря на название банды, это не был футбольный мяч. Так схематически изображалась «сфера Бакминстера» или молекула фуллерена — ароматического углеродного соединения, являвшегося наполовину живым, наполовину механическим «кирпичиком», из которых состояло вещество чаго. Предводитель «Футболистов» — похожий на крысу парень в куртке с эмблемой «Манчестер юнайтед» и темных очках, то и дело сползавших ему на кончик носа — недолюбливал христиан, поэтому по воскресеньям «Футболисты» садились в пикни и с шумом и стрельбой носились туда и сюда по шоссе Джогуру.

Но это было почти все, на что они оказались способны. Как выяснилось, Воинствующая Церковь имела свои планы на будущее, обещавшее стать временем великих перемен. Однажды поздно вечером я вышла по нужде и вдруг услышала, что из кабинета пастора Элезеке доносятся голоса. Один из них принадлежал моему отцу. Выключив фонарик, я подкралась поближе к закрытому жалюзи окну.

— Нам нужны такие люди, как ты, Джонатан, — говорил пастор Элезеке. — Я думаю, мы делаем Божье дело. Именно теперь у нас появился шанс построить настоящее христианское общество.

— Но ты не можешь знать наверняка.

— Молодые Шакалы…

— Они — грязь. Стервятники.

— Выслушай меня, Джонатан. Они, конечно, не подарок, но дело не в этом. Я знаю, что кое-кто из них ходит в захваченные чаго зоны, несмотря на все карантины. Американцы очень интересуются тем, что там происходит, и готовы платить любые деньги за «сувениры» из пораженных районов. Конечно, тот, кто подрабатывает таким способом, кое-что рассказывает. Я некоторое время собирал эти сведения, и, надо сказать, картина получается весьма любопытная. Похоже, на самом деле чаго совсем не такое, как мы думаем, вернее — как нам говорят. Оно совсем, совсем другое, Джонатан. Представь себе растения-машины, способные производить электрический ток, очищать воду, служить убежищем, давать лекарства и готовый текстиль. И знания… Говорят, там есть устройства размером с мой большой палец, которые передают информацию непосредственно в мозг. Более того — в тех краях живут люди. Это не дикари и не беженцы. Да, чаго изменило их, изменило по своему образу и подобию, но зато местные научились использовать его. Оказывается, человек все же может заставить чаго работать на себя! У подножия Килиманджаро существуют целые поселки — поселки, Джонатан! — в которых живет много таких людей, и я уверен, что это — зародыш нового, более совершенного общества, которое настолько близко к идеалу, насколько это вообще возможно. Или, вернее, вообразимо…

Последовала долгая пауза.

— Это правда, Джонатан. Если угодно — просто другой способ остаться человеком.

— К сожалению, здесь я тебе не помощник, брат мой, — ответил мой отец и вздохнул.

— Не хочешь объяснить, почему?

— Хочу, — ответил отец так тихо, что мне пришлось подойти к окну вплотную. — Потому что я боюсь, Стив. Чаго отняло у меня все, но ему этого мало. Оно успокоится только тогда, когда заберет меня, изменит, сделает чужим самому себе.

— А как же твоя вера, Джонатан?

— Веру оно отняло в первую очередь.

— Ох!.. — Пастор Элезеке тоже вздохнул. Потом после непродолжительного молчания сказал: — Только помни, Джонатан: здесь тебе всегда будут рады.

— Спасибо, Стив. И все равно я ничем не могу тебе помочь.

* * *

Тем же вечером или, точнее, уже ночью я впервые вошла в белый храм Воинствующей Церкви, чтобы раз и навсегда выяснить отношения с Богом. Храм был очень красив; в нем была даже внутренняя стена — настолько длинная, что, прежде чем попасть внутрь, мне пришлось обойти храм чуть ли не кругом. Наконец я села на переднюю скамью и задумалась, с чего начать и как начать. Взгляд мой случайно упал на крест над престолом, и самый вид его неожиданно рассердил меня, хотя другому человеку эта картина показалась бы прекрасной и возвышенной. Крест был строг и прям, как сама истина, и ему не было дела ни до кого, ни до чего.

Некоторое время я сидела неподвижно, мрачно разглядывая его. Наконец я набралась храбрости и спросила:

— Так ты говоришь, ты и есть ответ?

Я — ответ, сказал крест.

— Мой отец раздавлен страхом — страхом перед чаго, перед будущим. Он боится умереть и боится жить. Каков же твой ответ?

Я — ответ.

— Мы стали беженцами, мы живем на подачки проклятых вазунгу, моя мать выращивает маис, а моя сестра жарит его и продает у шоссе. Где же ответ?

Я — ответ.

— Существо с другой планеты отняло у нас все, что мы имели. Но оно хочет еще больше, и ничто, ничто не может ему помешать. Как остановить чаго? Скажи, где найти ответ?

Я — ответ.

— Ты утверждаешь, что ты — единственный ответ на любой вопрос, который только может задать человек, но что это значит? Каков ответ на твой ответ?

Я — ответ, сказал со стены молчаливый, строгий крест.

— Это не ответ! — заорала я. — Ведь ты даже не понимаешь, о чем тебя спрашивают, как же ты можешь быть ответом? Какая в тебе сила?! Никакой. Ты ничего не можешь. Моим близким нужна я, а не ты, и я сделаю то, на что ты не способен!

Я вышла из храма спокойно, не торопясь. От богов, в которых больше не веришь, не убегают. Я шла, не замечая людей, которые глядели на меня во все глаза.

* * *

На следующий день я отправилась в Найроби искать работу. В целях экономии пришлось идти пешком. По дороге мне попадались одни мужчины — они прогуливались с друзьями, собирались группами на обочинах шоссе, продавали самодельные угольные жаровни из листовой жести или батарейные лампы, мастерили что-то из старых покрышек и ржавых металлических деталей, сидели на корточках у дверей своих хижин. Где-то должны быть и женщины, но я не видела ни одной, и мне стало не по себе. Мужчины откровенно ощупывали меня взглядами, и у всех без исключения были глаза жителей трущоб — глаза, которые замечают только то, что можно использовать. К счастью, я выглядела слишком оборванной, чтобы меня грабить, и слишком тощей, чтобы вызвать желание, и все же я почувствовала себя в относительной безопасности, только когда по обеим сторонам дороги выросли многоэтажные башни городского центра, а навстречу стали попадаться желто-зеленые автобусы и юркие белые ооновские машины.

Сначала я отправилась к служебному входу крупного отеля.

— Я умею чистить фрукты и овощи, убирать и обслуживать постояльцев, — сказала я одному из помощников шеф-повара, одетому в грязную белую куртку. — Я не боюсь тяжелой работы и не ворую. Мой отец — священник.

— Таких, как ты, сюда приходит тысяч по десять в день, — ответил повар. — А ну, брысь отсюда!

Потом я отправилась к зданию «Си-Эн-Эн», что с моей стороны безусловно было большой наглостью. Проскользнув в здание вслед за курьером-мотоциклистом, я подошла к миловидной негритянке-луо, сидевшей в приемной за конторкой.

— Я ищу работу, — сказала я. — Любую работу. Я все умею: могу заваривать чай, работать на ксероксе, знаю основы бухгалтерии. Кроме того, я хорошо говорю по-английски и немножко по-французски. А если я чего-то не понимаю, то быстро научусь.

— Вакансий нет, — ответила луо. — И не будет. Пойми для начала это.

И я отправилась по китайским лавкам на авеню Мой.

— Работа? — переспрашивали торговцы. — Ты что, не видишь, что торговля и так идет еле-еле. Мы не можем прокормить даже собственные семьи, не говоря уже о всяких беженцах из глубинки.

Тогда я пошла к оптовикам с Кимати-стрит и городского рынка, но везде получала один и тот же ответ: экономика полетела к чертям, а значит, нет ни торговли, ни работы. Я попытала счастья у лоточников и бродячих торговцев, продававших всякую рухлядь с расстеленных прямо на мостовой кусков брезента, однако от их сквернословия и бесстыдства меня скоро замутило, и я отправилась дальше. Пройдя километров пять вдоль шоссе Угуру, я добралась до штаба ООН в Восточной Африке, размещавшегося в те времена на бульваре Хироно, но часовой у ворот даже не взглянул на меня. Машины и броневики он видел, а вот своих соплеменников не замечал в упор. Проторчав там час, я побрела восвояси.

На обратном пути я по ошибке свернула не на ту улицу и оказалась в районе, который был мне совершенно незнаком. Здесь вдоль улиц тянулись угрюмые двухэтажные дома, в которых когда-то помещались небольшие магазинчики, но сейчас часть из них была сожжена, а остальные стояли заколоченными или были закрыты тяжелыми стальными жалюзи. Поперек улицы тянулись от дома к дому тяжелые кабели, собиравшиеся петлями на провисших несущих тросах. Несколько раз я слышала далекие голоса, но так и не встретила ни единой живой души.

Вскоре я поняла, что голоса доносятся из аллеи, проложенной вдоль задних стен магазинов. Казалось, там собрались все жители района, и я подумала, что не видела такой толчеи даже в лагере Святого Иоанна. Люди стояли чуть ли не вплотную друг к другу, они то двигались в какую-то одну сторону, словно грозовое облако, то топтались на месте, колыхаясь, словно волна. От крика и шума множества голосов у меня сразу заложило уши. В конце аллеи я рассмотрела большой автомобиль, блестевший так, что глазам было больно, и на крыше его стоял какой-то человек. К нему со всех сторон тянулись десятки, сотни рук, будто все эти люди поклонялись ему как божеству.

— Что происходит? — прокричала я, надеясь, что кто-нибудь услышит меня за шумом. Толпа снова качнулась вперед, но я стояла твердо, отказываясь двинуться места, пока не выясню, в чем дело.

— Работа! — крикнул в ответ бритый наголо молодой парень. Он был на редкость тощим: наверное, страдал от хронического недоедания. Увидев мою озадаченную гримасу, он пояснил: — Ватекни[26], поденная работа по обработке информации. ООН считает всех жителей этой страны дерьмом, но мы достаточно умны, чтобы рассчитывать их налоговые декларации.

— И хорошо платят?

— Хорошо, что вообще платят.

Тут толпа качнулась снова, и на этот раз я двинулась вместе с ней. Сзади к нам подъехал второй автомобиль, и толпа, развернувшись, словно стая птиц, сама толкнула меня к открывшейся дверце. Оттуда вылез крупный мужчина и несколькими взмахами кулака расчистил место для агента-нанимателя. Это был низкорослый лухья в длинном белом джелябе и солнцезащитных очках-экране армейского образца. Губы его были брезгливо сжаты. Оглядев толпу, он взмахнул пачкой зажатых в кулаке бумажных карточек. Машинально я протянула руку, и он не глядя сунул мне карточку. На карточке было написано только одно слово: НИМЕПАТА.

— Пароль на сегодняшний день, — подсказал мне тот же бритый парень. — Без него не войдешь в систему.

— Туда, туда! — рявкнул один из охранников, указывая на старый автобус, остановившийся в другом конце аллеи.

Я побежала к автобусу, чувствуя, что сотни людей гонятся за мной по пятам. У дверей автобуса стоял еще один крепкий, высокий мужчина.

— Какие языки знаешь? — спросил он.

— Я знаю английский и немного французский, — выпалила я.

— Ты что, шутить сюда пришла, девка? — прорычал высокий. Выхватив у меня карточку, он с такой силой толкнул меня руками в грудь, что я упала.

И увидела совсем близко десятки, сотни ног, готовых сокрушить, растоптать меня. Инстинкт спас меня — я покатилась по земле, нырнула под автобус и вылезла с другой стороны.

Я бежала, не останавливаясь, до тех пор, пока не выбралась из квартала ватекни и не оказалась на улицах, по которым ходили нормальные люди. Я так и не увидела, получил ли карточку мой тощий приятель. Впрочем, я надеялась, что ему повезло.

«Требуются исполнители песен» — гласило объявление, висевшее у подножия выходившей прямо на улицу длинной лестницы. Что ж, подумала я, раз на рынке информационных технологий мои знания и умения не нужны, придется поискать другой рынок.

И я стала подниматься по ступенькам. Они привели меня в комнату настолько темную, что я даже не сразу поняла, большая она или маленькая. В воздухе густо пахло табачным дымом, пивом и жареной кукурузой. И мужчинами — их запах я научилась различать довольно отчетливо.

— На вывеске написано — вам нужны певицы, — сказала я в темноту.

— Проходи. — Мужской голос, раздавшийся в ответ, был очень низким, прокуренным, хриплым. Я ощупью двинулась вперед. По мере того как мои глаза привыкали к темноте, я начала различать столы с перевернутыми стульями на них, барную стойку, низкую эстраду в углу. За одним из столиков я разглядела несколько темных фигур и мерцающие огоньки сигарет.

— Что ж, давай попробуем.

— Где? — спросила я.

— Здесь.

Я взобралась на эстраду. Откуда-то из угла ударил мощный луч света, мгновенно ослепивший меня.

— Сними рубаху.

Поколебавшись, я расстегнула пуговицы кофточки, сбросила ее на пол и выпрямилась, прикрывая груди руками. Мужчин я рассмотреть по-прежнему не могла, но чувствовала на себе их жадные, трущобные взгляды.

— Да не стой ты, как христианская девственница, — сказал тот же голос. — Дай нам посмотреть товар.

Я опустила руки. Те несколько секунд, что я стояла на сцене в серебряном свете прожектора, показались мне часами. Наконец я осмелилась спросить:

— Разве вы не хотите послушать, как я пою?

— Ты можешь петь, как ангел, детка, — был ответ, — но если у тебя нет сисек…

Я подобрала с пола кофточку и, просунув руки в рукава, принялась застегивать пуговицы. Одеваясь, я испытывала куда больший стыд, чем когда раздевалась. Потом я осторожно сползла со сцены. Мужчины в темноте смеялись и переговаривались вполголоса. Когда я была уже около двери, хриплый голос снова окликнул меня:

— Как насчет того, чтобы сбегать с поручением, детка?

— С каким?

— Нужно срочно отнести вот эту штуку на соседнюю улицу.

В свете, падавшем из приоткрытой двери, я увидела пальцы, сжимавшие небольшую плотно закупоренную стеклянную пробирку.

— На соседнюю улицу?

— В американское посольство.

— Я знаю, где это, — соврала я.

— Отлично. Отдашь пузырек одному человеку…

— Какому?

— Спроси у охранника на воротах — он знает.

— Но как он поймет, кто я?

— Скажешь ему, что тебя прислал брат Дуст.

— А сколько брат Дуст мне заплатит?

Мужчины снова рассмеялись.

— Достаточно.

— Из рук в руки?

— Другого способа я не знаю.

— Договорились.

— Вот и умница. Эй!..

— Что?

— Разве ты не хочешь узнать, что это такое?

— Разве ты мне скажешь?

— Это фуллерены. Фуллерены из чаго, понятно? Споры чужого мира. Американцы их покупают. Они нужны им, чтобы создавать всякие вещи из… буквально из ничего. Ты что-нибудь поняла?

— Кое-что.

— Ну и хорошо. И последнее…

— Да?

— Ты не должна нести пузырек ни в руках, ни в кармане. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Думаю, что да.

— За сценой есть раздевалки. Можешь зайти туда.

— О’кей. А можно один вопрос?

— Валяй.

— Эти фуллерены из чаго… Что будет, если они вырвутся из флакона там, внутри?

— Можешь думать, что чаго никогда не трогает живую плоть, если так тебе будет спокойнее. Кстати, возьми, тебе будет легче… — В воздухе мелькнул какой-то предмет. Я протянула руку и поймала его на лету. Это оказался тюбик силиконового крема «Знаю тебя».

— Для смазки, — пояснил Дуст.

Прежде чем отправиться в туалетные комнаты, я задала еще один вопрос.

— Скажи, почему ты выбрал меня?

— Потому что для христианской девственницы ты достаточно чернокожа, — непонятно ответил он. — Кстати, имя у тебя есть?

— Меня зовут Тенделео.

Через десять минут я уже шла по городу мимо ооновских пропускных пунктов и застав. Пузырек с фуллеренами мне почти не мешал. У ворот американского посольства стояли двое часовых в белых касках и белых гетрах. Из них я выбрала чернокожего с крепкими белыми зубами.

— Я от брата Дуста, — сказала я.

— Подождите минуточку, — ответил морской пехотинец. Затем он связался с кем-то по переговорному устройству. Уже через минуту ворота посольства отворились, и оттуда вышел невысокий белый мужчина. Короткие волосы у него на голове стояли торчком.

— Идем со мной, — сказал он и повел меня в туалет при караульном помещении, где я заперлась в кабинке и извлекла посылку. В обмен мужчина дал мне игральную карту с портретом одного из американских президентов на «рубашке». Этого президента я знала — его фамилия была Никсон.

— Если хоть раз вернешься без такой карты к своим, — сказал мне американец, — тебя убьют.

Карту с портретом Никсона я отдала брату Дусту. Он сунул мне толстую пачку кенийских шиллингов и велел прийти еще раз во вторник.

Две трети заработанных денег я отдала матери.

— Где ты это взяла? — спросила она, держа деньги в сложенных как для благословения ладонях.

— Заработала, — ответила я с вызовом, думая, что она спросит — как. Но мать так и не задала этого вопроса. На эти деньги она купила одежду для Маленького Яичка и немного сушеных фруктов. А во вторник я снова отправилась в пропахший пивом и табаком клуб на втором этаже, получила новый груз и доставила его в американское посольство маленькому белому человеку с торчащими «ежиком» волосами.

Так я стала курьером, «варилой», связующим звеном в цепи, которая тянулась от полусказочных поселков, укрытых туманами Килиманджаро, через границу и карантинные кордоны ООН, через стриптиз-клуб и мою вагину в посольство Соединенных Штатов. Нет, не так. Я стала звеном в цепи, начало которой находилось в газовой туманности Ро Змееносца и отстояло от нас на восемьсот обычных и столько же световых лет. Цепь протянулась через американское посольство, через госдеп США к человеку, чье лицо я видела на «рубашке» одной из игральных карт, служивших мне расчетной квитанцией. Другой конец цепи находился, судя по всему, в будущем, предсказать которое хотя бы в общих чертах не мог никто.

— Чаго пугает америкашек — вот почему они так хотят его заполучить, — говорил мне брат Дуст. — Их, как мартышек, всегда тянет к тому, чего они боятся. Америкашки думают, что фуллерены оживят их экономику, сделают ее более могущественной и стабильной. Но на самом деле все будет не так. Фуллерены уничтожат их промышленность и пустят под откос финансы. Ведь с помощью чаго любой человек может вырастить все, что ему необходимо. Их «свободный рынок» такого не выдержит!

Курьером я оставалась недолго. Брату Дусту очень нравилось, как спокойно я отношусь ко всему, чем старался удивить меня окружающий мир, и он сделал меня своим доверенным лицом. Я назначала встречи, вела записи, сопровождала Дуста, когда он встречался с Шерифами — предводителями молодежных банд. Чаго подходило все ближе, на улицах свирепствовали Молодые Шакалы, и даже вчерашние враги сегодня могли оказаться твоими ближайшими союзниками.

В один из дней брат Дуст преподнес мне подарок, тщательно завернутый в плотный шелк. Я развернула материю, думая о том, что из такого большого куска выйдет платок для Маленького Яичка. В свертке оказался револьвер. Первой моей реакцией был испуг: мысль о том, что шестнадцатилетняя девчонка отныне будет решать, кто может жить, а кто умрет, казалась мне противоестественной. Сумею ли я применить оружие против живого человека? Смогу ли нажать на спусковой крючок? Но очень скоро мною овладело приятное сознание собственного всемогущества. Впервые я перестала чувствовать себя пустым местом. Теперь у меня в руках была власть.

— Не очень-то на него рассчитывай, — предупредил брат Дуст. — Оружие не дает гарантии безопасности. Нигде в мире ни ты, ни кто-либо другой не может чувствовать себя защищенным. Жизни всегда что-нибудь угрожает.

Револьвер был тяжелым, как грех, и он жег меня, точно огонь, когда, заткнув оружие за пояс, я возвращалась домой на шоссе Джогуру. Хранить револьвер в комнатах я не могла, но, к счастью, у меня было одно надежное место. Симеон — парень, работавший в слесарной мастерской — уже некоторое время хранил мои деньги в нише за вывалившимся из стены кирпичом, и я попросила его спрятать туда же револьвер. Я видела, что ему очень хочется подержать оружие в руках, но я не позволила. Впрочем, скорее всего, он вдоволь наигрался с ним, когда меня не было дома.

Как бы там ни было, каждое утро я заглядывала в тайник, доставала револьвер, брала немного денег и шла на работу. С деньгами и оружием в кармане я чувствовала себя достаточно уверенно, и предостережение брата Дуста казалось мне смешным и нелепым, как нелепы и смешны бывают стариковские страхи. Я была молода, проворна, сообразительна и думала, что в состоянии контролировать окружающую обстановку. Однако через два дня после моего семнадцатилетия я убедилась: брат Дуст прав.

* * *

Уже совсем стемнело, когда я вышла из матату на шоссе напротив Воинствующей Церкви. Это, кстати, довольно красноречиво характеризует мои тогдашние отношения с отцом и матерью — они уже давно не спрашивали, где я задержалась и откуда взяла деньги. Но как только ноги мои коснулись земли, я сразу почувствовала: что-то случилось. Подобный инстинкт развивается довольно быстро, если проводишь все время на улицах, полных опасностей. В поселке Воинствующей Церкви царила какая-то непонятная суета, люди бессмысленно метались из стороны в сторону, порывались что-то делать, но снова останавливались в растерянности. Откуда-то доносились сердитые женские крики.

Я поспешила домой и столкнулась у мастерских с Симеоном.

— Что происходит и где моя мать? — спросила я.

— На шамбе. Туда прорвались люди из трущоб.

Расталкивая христиан, сбившихся в кучу, словно бараны, я бросилась туда. Дело близилось к осени, и кукуруза вымахала выше моего роста; сахарный тростник стоял темной стеной и негромко шелестел на ветру; тропа под ногами то и дело исчезала, и я перла напролом, пока не находила ее снова. Луна пряталась за облаками, тусклое зарево города, хотя и окружало шамбу со всех сторон, не давало никакого света, и мне приходилось ориентироваться только по звуку голосов. На них я и шла, пока между стеблями не замелькали отсветы факелов и желтых лигроиновых[27] ламп. Голоса звучали совсем рядом; кричали в основном мужчины, сердито и громко. Я всегда боялась, когда мужчины начинали повышать голос. Не заботясь об урожае, я ринулась в ту сторону, ломая стебли и сбивая на землю тяжелые, спелые початки.

Женщины из поселка Воинствующей Церкви стояли на краю искалеченного поля. Маис, картошка, сахарный тростник, бобы были отчасти втоптаны в грязь, отчасти вырваны с корнем. Напротив стояли бидонвильцы. Мужчины держали в руках фонари, лопаты или ножи; канги женщин оттопыривались, и я поняла, что там — краденые овощи. Даже корзинки детей были полны маисовых початков и бобовых стручков. И все эти воры бесстыдно таращились на нас. Чуть дальше, за опрокинутым проволочным забором, стояла вторая, еще более многочисленная толпа. То были гиены, которые ждали, чья возьмет. Если бы победили мародеры, эти люди присоединились бы к ним; если бы удалось отбить нападение нам, они бы растворились в темноте, расползлись по своим хижинам и стали ждать следующего раза.

Численностью враги превосходили нас, причем раз в двадцать. Но у меня имелся револьвер, и это придало мне уверенности.

— Убирайтесь отсюда! — крикнула я дерзко. — Это не ваша земля!

— И не ваша! — заорал в ответ предводитель захватчиков — босой, тощий, как скелет, мужчина, одетый в обрезанные джинсы и грязную, изодранную тряпку, которая когда-то была майкой. В левой руке он держал сделанную из консервной банки лампу-коптилку, а в правой сжимал мачете.

— Вся эта земля, — продолжал он, — взята на время у чаго. Когда оно придет, то заберет ее назад, и она никому не достанется. Мы хотим взять, что можно, пока эта земля не пропала.

— Обратитесь в ООН! — снова крикнула я.

Но предводитель бидонвильцев только покачал головой, и толпа с грозным ворчанием качнулась вперед. Наши женщины негромко зашумели и крепче сжали свои тяпки и мотыги.

— В ООН? Ты что, не слышала последние новости? ООН решила сократить объемы выделяемой нам помощи. Они бросают нас на милость чаго!

— Это наша еда! Мы вырастили ее, и она принадлежит нам. Уходите с нашей земли.

— Да кто ты такая? — Вожак засмеялся. Мужчины, поигрывая большими блестящими панга[28], снова двинулись вперед, но я не испугалась. Смех предводителя разжег во мне мрачный огонь, который разглядел брат Дуст — огонь, который превращал меня в бойца. Чувствуя, как от гнева и ощущения собственной силы начинает слегка кружиться голова, я выхватила револьвер и подняла высоко над головой. Один, два, три громких выстрела разорвали ночь.

Наступившая затем тишина была еще более оглушительной, чем сами выстрелы.

— Эге, у девчонки-то револьвер! — пробормотал тощий предводитель.

— И девчонка умеет им пользоваться. В случае чего ты умрешь первым, — пригрозила я.

— Возможно, — согласился он. — Но у тебя осталось три пули, а нас здесь — триста человек. Идем ребята, она ничего не сделает!

Трущобные ринулись в атаку, и мать едва успела оттащить меня в сторону. Они врубались в наш маис и сахарный тростник, словно саранча, и их канга отливали желтым в свете чадящих ламп. За мужчинами шли женщины и дети — они собирали срезанные стебли и початки в корзины, а то и просто за пазуху. Триста пар рук очистили наше поле в мгновение ока. Тяжелый револьвер оттягивал мне руку, но я им так и не воспользовалась. Помню, я плакала от сознания собственного бессилия и стыда. Врагов было слишком много, и мое могущество, моя решимость, хотя и подкрепленные силой оружия, оказались пустой бравадой, хвастовством, пшиком.

К утру поле превратилось в вытоптанный пустырь, засыпанный сломанными стеблями, измятыми листьями, обглоданными маисовыми кочерыжками. На всей шамбе не осталось ни зернышка.

Утро застало меня на обочине шоссе Джогуру. Я пыталась остановить матату, вытянув руку с поднятым пальцем. В маленьком спортивном рюкзачке за спиной лежали все мои пожитки. Я снова стала беженкой. Мой разговор с родителями вышел коротким и немногословным.

— Что это такое? — Не дотрагиваясь до лежащего на кровати револьвера, мама издали указывала на него. Что касалось отца, то ему не хватило смелости даже взглянуть на оружие. Он так и сидел, сгорбившись, в продавленном старом кресле и разглядывал собственные колени.

— Где ты взяла эту ужасную вещь?

Темное пламя во мне еще не остыло. С толпой оно не справилось, но для моих родителей его жара было больше чем достаточно.

— У Шерифа, — ответила я. — Ты знаешь, кто это такой? Это очень большой человек. Он дает мне споры чаго, а я ношу их в своей щелочке американцам, европейцам, китайцам — всем, кто может хорошо заплатить.

— Не смей так с нами разговаривать!

— Почему? Ведь вы палец о палец не ударили, только сидели и ждали, чтобы что-то изменилось. Но ничего не изменится. Чаго придет и уничтожит все. Это неизбежно, и я знаю это не хуже вас, но я по крайней мере взяла на себя ответственность за семью. Я вытащила вас и себя из сточной канавы. Благодаря мне вам не надо воровать еду!

— Это грязные деньги! Грязные, греховные деньги!

— Ты брала их у меня и не спрашивала, откуда они.

— Если бы мы только знали!..

— Разве вы хоть раз спросили, где я их достаю?

— Ты должна была сама все рассказать.

— Что толку, если вы не хотели знать? Не хотели и боялись!..

На это матери нечего было ответить, и она снова показала пальцем на револьвер — как на единственное неоспоримое доказательство моей порочности.

— Ты когда-нибудь… пользовалась им?

— Нет, — ответила я с вызовом. Только попробуй назвать меня лгуньей, всем своим видом говорила я.

— А ты… смогла бы? Например, вчера ночью?..

— Да, — ответила я. — Я бы и выстрелила, если бы знала, что это поможет.

— Что с тобой случилось, Тенделео? — Мама с горечью покачала головой. — Что мы такого сделали, в чем провинились?

— Вы не сделали ничего, — ответила я. — В том-то и беда. Вы сдались, опустили руки. Ты тоже сидишь здесь, как он… — Я указала на отца, который так и не произнес ни слова. — Вы оба сидите и ничего не делаете, только ждете, что Бог вам поможет. Но если бы Он мог, разве Он наслал бы на нас чаго? По его милости мы все едва не превратились в напуганных, жалких нищих!

Только тут мой отец поднялся со своего продавленного кресла.

— Тебе придется уйти из этого дома, — сказал он очень тихо, и я удивленно вытаращилась на него. — Собирай свои вещи и уходи. Сейчас же. И никогда, никогда не возвращайся. Ты больше не принадлежишь этой семье.

Вот как получилось, что с рюкзаком за плечами, с револьвером, заткнутым за пояс джинсов под одеждой, и толстой пачкой денег в ботинке я ушла из родного дома. Мой путь лежал через весь поселок Воинствующей Церкви, и, шагая к шоссе, я чувствовала, что из каждого окна, из каждого домика и каждой палатки на меня устремлены десятки глаз.

В тот день я узнала, что христиане тоже могут смотреть, как трущобные.

* * *

Я поселилась в клубе — в крошечной каморке, которую нашел для меня брат Дуст. Кажется, он решил, что благодаря этому обстоятельству у него появился реальный шанс со мной переспать. В каморке скверно пахло; по ночам в ней было невыносимо шумно, к тому же мне частенько приходилось уступать ее проституткам, чтобы они могли заняться своим ремеслом, но зато эта комнатка была моей, и я считала себя свободной и счастливой.

Но отцовское проклятие продолжало тяготеть надо мной. Я не находила себе покоя. Я обвинила родителей в том, что они ничего не предпринимают, но что сделала я сама? Что я стану делать, когда придет чаго? Какой у меня план? Между тем дни летели за днями, и граница чаго подошла уже к Муранге, к водопадам Ганья, к Тике, и каждый раз, думая об этом, я вспоминала о родителях и сестре.

Правительство погрузилось в машины и отбыло в Момбасу — колонна грузовиков и лимузинов тащилась мимо кафе на авеню Хайл-Селасси, где я пила свой утренний курьерский кофе, добрых полтора часа. Размалеванные пикни носились по улицам, паля во все стороны трассирующими пулями, пока бронетранспортеры ООН не прогнали их. Однажды я несколько часов просидела в придорожном кювете, спасаясь от шальной пули и прислушиваясь к перестрелке, которую две соперничавшие банды затеяли из-за двух угнанных бензовозов. Несколько раз я поднималась на смотровую площадку ретранслятора «Муа Телеком» и смотрела, как над пригородами встает черный дым пожарищ и как еще дальше, на севере и на юге, где над пестрым одеялом палаточных городков и бидонвилей дрожит раскаленное марево, пламенеют не по-земному яркие краски чаго. Наконец настал день, когда все газеты — те, которые еще выходили — написали, что 18 июля 2013 года стены чаго сойдутся, и Найроби перестанет существовать. Где же спасение, спрашивала я себя. Где искать его?

Брат Дуст сказал: в себе. В своем духе.

Но что мне делать, я по-прежнему не знала.

* * *

Когда умирает человек, конец виден сразу. Грудь в последний раз опускается и не поднимается больше. Перестает биться сердце. Кровь остывает и сворачивается. В глазах гаснет последний отблеск сознания. Гораздо труднее сказать, в какой момент умирание начинается. Быть может, тогда, когда организм начинает стареть? Или когда в нем появляется первая переродившаяся раковая клетка? А может, человек начинает умирать с той самой минуты, когда, передав свою ДНК потомству, превращается в генетический излишек? Или с той минуты, когда появляется на свет? Это, по крайней мере, имеет смысл. Один государственный служащий рассказывал мне, что, выписывая свидетельство о рождении, он должен был сразу же заполнить бланк справки о смерти.

То же самое можно сказать и о городах. Когда погиб Найроби, мир увидел только самый финал, переданный со спутников-шпионов и записанный автоматическими камерами. Но где было начало конца? Одни считают: агония началась, когда ООН отвела войска и отозвала своих наблюдателей, оставив город на растерзание бандам молодчиков. Другие утверждают, что это случилось, когда остановилась электростанция в Эмбакаси и были перерезаны топливопроводы и телефонные линии, соединявшие город с побережьем. Третьи говорят: Найроби начал умирать, когда над домами Уэстленда появилась первая Башня-Инкубатор. Для большинства же начало конца прочно ассоциируется с телерепортажем, в котором был показан чаго-Мох, медленно растворяющий дорожный указатель с надписью «Добро пожаловать в Найроби!»

Для меня конец Найроби настал в тот день, когда я переспала с братом Дустом в своей каморке за сценой ночного клуба.

Я сразу предупредила его, что еще никогда не была близка с мужчиной.

— Я с самого начала понял, что имею дело с настоящей христианской девственницей, — ответил Дуст. И хотя моя невинность изрядно его возбудила, он действовал неторопливо и нисколько не грубо. Я, напротив, суетилась, не зная толком, что и как нужно делать, и изо всех сил притворялась, будто мне очень приятно, хотя, по правде сказать, никакого удовольствия я не испытала. А если быть откровенной до конца, то я просто не понимала, что такого особенного в сексе.

Почему я в таком случае согласилась? Не знаю. Я думаю, это было что-то вроде печати в воображаемом удостоверении молодой преступницы или последней подписи под договором, который окончательно связал меня с городом.

Дуст был внимателен, почти нежен, но тем не менее мы никогда больше не спали вместе.

В последние месяцы в Найроби стало совсем скверно. Я думаю, бывают в жизни времена настолько плохие, что память невольно сохраняет только то немногое, что было в них хорошего, светлого. Но я тем не менее постараюсь рассказать о тех временах честно и непредвзято.

Мне тогда уже исполнилось восемнадцать. С тех пор как я ушла из дома, прошло больше года, и все это время я ни разу не видела ни мать, ни отца, ни Маленькое Яичко. Для этого я была слишком горда, к тому же я все еще слишком злилась и слишком боялась встречи с ними, и все же не проходило и дня, чтобы я не вспомнила о своих родных и о своем долге перед ними.

Чаго наступало на город с двух сторон. Оно подкрадывалось по равнине с юга, атаковало широким фронтом с севера и уже успело поглотить некогда фешенебельные районы Уэстленд и Гарден-Гроув. Кенийская армия вяло оборонялась, обстреливая из минометов огромную массу растительности, получившую название Большой Стены, и поражая Башни-Инкубаторы артиллерийским огнем. Впрочем, с тем же успехом можно было пытаться поджечь море. ООН на юге прилагала колоссальные усилия, стараясь поддерживать в рабочем состоянии международный аэропорт. Между тем в самом городе молодежные банды грызлись между собой, словно бродячие псы. Союзы заключались и в тот же день разрывались, сосед восставал на соседа, брат на брата. Бульвары в центре города, словно ковром, были покрыты слоем стреляных гильз, а на углах чернели сожженные пикни. На всей авеню Муа не осталось ни одного целого стекла, ни одного не ограбленного магазина. И все же в городе было еще почти двенадцать миллионов жителей.

Мы, «Девочки Дуста», тоже вступали в союзы и разрывали их. Объединившись с «Момби», только что разгромившими одного из местных главарей, мы решили заключить тайный союз с «Черными симба», которые день ото дня становились все сильнее и, по нашим расчетам, должны были стать основой грядущего нового порядка после прихода чаго. Наших глупых, хвастливых «Футболистов» в одну ночь вырезало восточное крыло «Симба» из пригорода Стареге. Кустарно переделанные под броневики матату наших бывших покровителей не могли тягаться с русскими БТР, а яркие нейлоновые курточки «Футболистов» не защищали так, как боевые светорассеивающие костюмы. Произошедшее было настолько естественно, что я только приветствовала перемену, однако в целом к политике брата Дуста я относилась довольно настороженно. На мой взгляд, он слишком полагался на свои связи среди людей богатых и влиятельных. В мирное время иного я бы и не желала, но сейчас грубая сила значила даже больше, чем деньги. Поэтому, несмотря на наши АК-47 и клевую форму, а в последние дни в форме ходили буквально все — нам угрожала нешуточная опасность. Те же блаженной памяти «Футболисты» при всей своей слабости могли без труда расправиться с нами — ведь мы были уголовниками, а не бойцами.

Лимуру, Тигани, Киамбу на севере, река Ати, Матадия, Эмбакаси на юге — чаго наступало не спеша. Тут оно поглотило школу, там захватило дом, тут заняло полцеркви или четверть улицы. Пятьдесят метров в сутки — не быстрее, но и не медленнее. Когда командование Восточноафриканских подразделений миротворческих сил ООН объявило, что граница чаго достигла Нгары, я сделала свой ход. Прямо в форме «Девочек Дуста», состоявшей из полосатого, как зебра, пластикового плаща до пят и коротких шорт, я села в такси и велела везти меня в американское посольство.

Водитель поехал через Риверсайд.

— На Лимурском шоссе приземлился «планер», — объяснил он.

«Планеров» я побаивалась. Они свисали с Башен-Инкубаторов, как огромные летучие мыши, ожидая момента, когда можно будет отделиться от насеста, расправить крылья и поплыть над городом, рассыпая споры. Мне они представлялись чем-то вроде крылатых ангелов смерти — слишком уж много сидело во мне ветхозаветных образов. Армейская артиллерия уничтожила много таких «планеров» прямо на башнях, еще больше расстреливали прямо в воздухе вертолеты, но од-ному-двум всегда удавалось прорваться, поражая Найроби изнутри.

Район Риверсайд когда-то был из дорогих. Я видела плавательный бассейн, из которого торчала башня танка, видела теннисные корты, заваленные распухшими телами в темно-вишневой, «под чаго», полевой форме. За уцелевшими деревьями торчали растопыренные веером лиловые отростки сухопутных кораллов, и от этого зрелища мне стало жутко.

Я велела водителю ждать меня у ворот. На территории посольства чуть ли не вплотную друг к другу стояли мощные грузовики. Солдаты и служащие, выстроившись цепью, грузили картонные коробки с документами и офисное оборудование.

Чернокожий часовой давно меня знал.

— Уезжаете? — спросила я.

— Как видите, мэм, — ответил он. Я отдала ему револьвер, и мор-пех кивнул в знак того, что я могу пройти.

В коридорах посольства мне то и дело попадались служащие с увесистыми пачками бумаг и коробками, на которых красовалась надпись «Собственность государственного департамента США». В комнатах стрекотали шредеры.

Наконец я отыскала нужный кабинет. Маленький белый человек со стрижкой «ежиком» упаковывал картонные коробки.

— Мы больше не работаем, — сказал он (его фамилия была Кнутсон). — Лавочка закрывается.

— Я здесь не по этому делу, — сказала я и объяснила, зачем пришла. Несколько секунд Кнутсон смотрел на меня так, словно я сообщила, что мир соткан из овечьей шерсти или что чаго повернуло вспять. Поэтому я столкнула на пол несколько коробок и разложила на столе фотографии.

— Наверное, я чего-то не понимаю, — сказала я. — Объясните же мне, что вас так привлекает? Может быть, все дело в том, что мальчики в этом возрасте мало чем отличаются от девочек? Или вам нравится, когда потеснее?

— Убирайся к черту! Ты все равно не сможешь опубликовать эти фото.

— Они уже опубликованы. И если отдел кадров дипломатического корпуса не будет получать пароль каждую неделю, файл загрузится автоматически.

Если бы у Кнутсона под рукой оказалось оружие, я думаю, он бы убил меня на месте.

— Что ж, мне следовало ожидать чего-то подобного от женщины, которая продавала свое влагалище инопланетянам.

— Все мы проститутки, мистер Кнутсон. Итак, что скажете?

— Подожди здесь. Чтобы выйти отсюда, тебе нужен чип. — Кнутсон вышел. Пока он отсутствовал, я разглядывала портрет президента на стене. Его черты показались мне хорошо знакомыми. Быть может, задумалась я, в самой атмосфере этой комнаты есть что-то такое, что делает всех президентов похожими друг на друга?

Наконец Кнутсон вернулся. С собой он принес какое-то устройство из пластика и металла, похожее на большой шприц-пистолет для подкожных инъекций.

— Имя, адрес, номер карточки социального страхования?

Я сказала. Кнутсон нажал несколько крошечных клавиш на боку устройства, потом схватил меня за запястье и прижал шприц к руке. Раздался щелчок. Я почувствовала острую боль, но сумела сдержать крик.

— Поздравляю. Теперь ты — агент военной разведки США. Надеюсь, тебе было больно.

— Да, — подтвердила я. Кровь текла по моей руке. — Мне нужно еще три чипа. Вот имена. — Рядом с зернистыми фотографиями, изображавшими Кнутсона в постели с голыми чернокожими детьми, я положила листок бумаги с данными моих родителей и сестры.

Кнутсон протянул мне шприц.

— На, возьми эту хреновину. В этой суматохе ее все равно не хватятся. Пользоваться инжектором очень просто, только сначала надо ввести данные с наборной панели — вот отсюда и отсюда.

Я смела со стола фотографии и засунула их во внутренний карман плаща вместе с инжектором. Свобода, воплотившаяся в крошечном электронном устройстве под кожей, переполняла меня, пока я шла по заваленным бумагами коридорам к выходу из посольства.

Вернувшись к клубу, я расплатилась с таксистом золотом. Золото и кокаин давно стали единственной валютой преступного мира, принимавшейся без каких-либо ограничений. Свои личные сбережения я вот уже несколько месяцев переводила в крюгеровские рэнды, хотя обменный курс был не особенно выгодным.

Взбежав по ведущей в клуб лестнице, я распахнула дверь… и оказалась на бойне.

Бар расстреливали, не жалея патронов. Под ногами хрустело битое стекло, а в воздухе сильно пахло разлитым виски. Столы были повалены и расщеплены. Между опрокинутых, изломанных стульев в противоестественных позах валялись тела мужчин — завсегдатаев клуба. Ковер стал липким от подсыхающей крови, и над мертвыми с жужжанием вились мухи. Потом я увидела своих сестер — «Девочек Дуста». Все они лежали на полу; их волосы, кожа, полосатые набивные платьица «под джунгли» тоже были залиты кровью. Шагая между ними, я думала о зебрах на высокогорных пастбищах, которых настигли львы, представляла разодранные шкуры, мускулы, мясо. Страшная это штука — запах крови, он способен преследовать тебя годами, и от него почти невозможно избавиться.

Брата Дуста я нашла в самой глубине зала. Он полусидел на полу, привалившись спиной к сцене. Брат Дуст был мертв — кто-то разрядил ему в лицо полную пистолетную обойму. Похоже, нашему с ним сотрудничеству пришел конец.

Сзади раздался какой-то шум. Круто повернувшись, я выхватила револьвер — вернее, я увидела, что уже держу его наготове. Никого. Только мертвецы в лужах засохшей крови и с оружием в руках.

Выскочив из клуба, я кубарем скатилась по лестнице. Словно обезумев, я неслась по улице с револьвером в руке, криками разгоняя прохожих, и только мой полосатый плащ развевался по ветру, едва поспевая за мной. Я бежала изо всех сил. Мне нужно было домой. Мне нужно было на шоссе Джогуру, где я оставила близких мне людей, и никто не смог бы меня остановить. Никто, впрочем, и не пытался, потому что у меня было оружие. Я твердо знала, что вернусь домой и заберу своих, спасу от этого безумия. Единственное доброе дело, которое ООН способно было для нас сделать, это посадить нас в самолет и увезти отсюда, и я пообещаю это отцу и матери. Я скажу им, что мы улетим в такое место, где нам не нужны будут пистолеты, лагеря, чужое милосердие и унизительные подачки, где мы снова сможем стать тем, чем были когда-то — семьей.

Так я бежала в своем развевающемся плаще и глупых высоких ботинках на каблуках мимо палаточного городка, мимо старой автобусной станции, мимо опрокинутых баррикад на Ландхи-роуд, мимо догоравших на кольцевой развязке пассажирских автобусов, пока не добралась до шоссе Джогуру.

Шоссе перегородила толпа — много, много людей и белые ооновские машины. Потом я увидела солдат. Поселка Воинствующей Церкви отсюда было еще не разглядеть, поэтому я с разбега врезалась в толпу сзади, бесцеремонно расталкивая людей и при случае пуская в ход рукоятку револьвера.

— Пропустите! С дороги! Мне нужно домой!

Кто-то схватил меня, развернул. Я увидела, что меня держит за плечи солдат кенийской армии.

— Туда нельзя!

— Но там живет моя семья! В поселке Воинствующей Церкви! Я должна с ними увидеться!

— Туда нельзя, — повторил солдат. — Нам приказано никого не пропускать. Да и поселка Воинствующей Церкви больше нет.

— Как нет? Почему?!

— «Планер». Приземлился несколько часов назад.

Я вырвалась и, стиснув зубы, стала пробиваться дальше, пока не наткнулась на кордон. В сотне метров за ним на шоссе стояло несколько вездеходов и бронетранспортеров. А еще метрах в ста за ними начиналась инопланетная зараза.

«Планер» врезался в жилой корпус поселка. Среди расползающихся по белой штукатурке грибков и губкоподобной плесени еще можно было разобрать отвратительные перепончатые крылья. Острые гребни сухопутных кораллов приподняли и во многих местах прорвали жестяную крышу над актовым залом, где когда-то учились поселковые дети. Понастроенные вплотную к жилому корпусу хижины превратились в месиво, в лужу полурастворившегося пластика, над которым вставали и лопались, разбрасывая бурую пыль, полупрозрачные пузыри. Там, куда попадала эта пыль, вспучивались новые пузыри. Круглый храм исчез под кружевной мантильей, сотканной из тонких, красных, как вены, извивающихся нитей. Даже полотно шоссе было сплошь покрыто мелкими желтыми цветочками и синими цилиндрами, и щупальца ползучего мха уже тянулись к кордону. На моих глазах высокое дерево, росшее на краю поселка, повалилось в сточную канаву, и вверх взмыло целое облако жужжащих серебристых мушек.

— Где же люди? — спросила я у какого-то солдата. — Куда они подевались?

— В санобработке.

— Но там была моя семья! Мои родители! — закричала я.

Солдат пожал плечами и отвернулся. Тогда я повернулась к толпе и, выкрикивая имена отца, матери, Маленького Яичка, стала расталкивать стоящих, заглядывая им в лица, но людей было слишком много. Солдаты начали коситься на меня, время от времени переговариваясь по радио. Очевидно, я им мешала. Каждую минуту меня могли арестовать и отправить в комендатуру, но, скорее всего, меня бы просто отвели за броневики и пустили пулю в затылок.

Лиц по-прежнему было слишком много. Спрятав револьвер, я присела и, проскользнув между ног собравшихся, оказалась в тылу толпы. Санобработка! Поганое ооновское словечко! Впрочем, в штабе должны быть списки пораженных. Значит, мне нужно на Хиромо-роуд, но пешком туда не добраться. Надо поймать машину.

Выбравшись из толпы, я снова помчалась во всю прыть. Сначала я бежала по шоссе, мимо стадиона, потом свернула на Ландхи. К счастью, гражданские машины еще не исчезли с улиц, и я, встав на середине проезжей части, махала револьвером каждому проезжавшему мимо автомобилю.

— Хиромо-роуд! Мне нужно на Хиромо-роуд! — кричала я.

Водители объезжали меня, сердито гудели клаксонами и бранились, но я снова оказывалась перед капотами их машин.

— Отвезите меня на Хиромо-роуд или я вас убью!

Молодые Шакалы, проносившиеся по дороге на своих пикни, громко смеялись надо мной и выкрикивали оскорбления. Никто так и не остановился. Даже мирное население давно не боялось оружия, которого оно повидало слишком много.

Я решила добираться пешком. По бульвару Пумвани шла колонна кенийской армии, поэтому я двинулась через трущобы в Кариокор. Я знала, что покуда река и болото, образованное дренажными и канализационными стоками, остается по левую руку от меня, я не собьюсь с пути и выйду к району Нгара. Обитатели трущоб со страхом разбегались от разъяренной фурии в полосатом плаще и с большим револьвером в руках.

— С дороги! — кричала им я. — Прочь с дороги!

И вдруг бидонвильцы перестали меня слушаться. Они замерли, точно по команде, и задрали головы вверх.

Я почувствовала его приближение еще до того, как увидела. Тень его скользнула по мне, и я кожей ощутила холод. Остановившись, я тоже посмотрела вверх и увидела «планер», который пикировал прямо на меня.

Так, во всяком случае, я тогда думала, так чувствовала. Я была совершенно уверена, что эта штука, рожденная где-то в самом сердце чаго, была послана именно за мной. «Планер» был значительно больше, чем мне всегда казалось, и намного темнее. Он пронесся прямо над моей головой, а я не могла сдвинуться с места, парализованная страхом. Потом я вспомнила о револьвере, который держала в руках. Подняв его над головой, я стала стрелять в похожее на гигантскую летучую мышь чудовище.

Я нажимала на спусковой крючок до тех пор, пока не услышала сухие щелчки курка. Дрожа всем телом, я проводила взглядом исчезающий за пластиковыми крышами лачуг «планер». Потом я посмотрела на руку, сжимавшую револьвер. У меня на глазах ребра барабана покрылись крошечными почками, которые, раскрываясь, превращались в мелкие желтые кристаллы, а те, в свою очередь, разбегались по вороненой стали бурой окалиной. Дульный срез револьвера тоже покрылся почками, которые ползли по стволу назад, приближаясь к моим рукам. Взведенный курок уже оброс желтыми кристаллами, и я отшвырнула револьвер, словно ядовитую змею. Я вцепилась в волосы, раздирала на себе одежду и царапала ногтями лицо. Но было поздно — одежда уже начала меняться. Мой полосатый плащ пошел пузырями. Я выхватила из кармана чип-инжектор и увидела, что он сплошь покрыт желтыми кристаллами и цветами. Он был никуда не годен, и я поняла: с надеждой спасти родных мне придется расстаться.

Инжектор я бросила. На землю вывалились из кармана фотографии Кнутсона с детьми. Они тоже запузырились и обратились в пыль. Я рванула плащ, и он расползся у меня в пальцах, превратившись в облепленные спорами нити полужидкого пластика. Каблук моего правого ботинка тоже подломился, я упала и покатилась по земле, но тут же вскочила и проворно сбросила обувь и остатки плаща.

Вокруг меня метались напуганные обитатели Кариокора. Они тоже разрывали на себе одежду и царапали ногтями лица. И я, крича от ужаса, металась из стороны в сторону вместе с ними. Я позволила себе поддаться всеобщей панике. Остатки моей одежды давно обратились в лохмотья, в пыль. Я оказалась совершенно голой, но мне было наплевать. Я лишилась не только одежды, но и всего, что у меня ко-гда-то было. Ничего не осталось, кроме вживленного чипа под кожей правой руки.

А чаго продолжало безмолвно бурлить слева и справа от меня, одну за другой поглощая жалкие лачуги бидонвиля и выбрасывая высоко в воздух ярко окрашенные стебли, усики, ленты.

На выходе с Кариокорского рынка мы наткнулись на кордон безопасности ООН. Солдаты стояли в несколько рядов, сомкнув плетеные щиты. Дубинки-рунгу поднялись, опустились, и люди рядом со мной покатились в пыль, сжимая разбитые головы.

Я бросилась прямо на шеренгу солдат и просунула правую руку в щель между щитами.

— Пропустите меня! У меня под кожей чип!

Дубинки взлетели в воздух над самой моей головой.

— Ооновский чип, пропуск! Я — сотрудник ООН!

Дубинки-рунгу дрогнули и замерли. Мужской голос прокричал с американским акцентом:

— Господи Иисусе, она не врет! Давайте ее сюда. Живо!

Щиты разошлись, сразу несколько рук схватили меня и втянули в щель.

— Прикройте ее чем-нибудь!

Кто-то набросил мне на плечи куртку от полевой формы. Затем меня очень быстро повели сквозь боевые порядки к белому вездеходу с красным крестом на борту. Белый мужчина в жилете с красным крестом на кармане провел по моему предплечью ручным сканером, и я почувствовала, как свежая ранка от чип-инжектора снова заныла.

— Тенделео Би, агент разведывательного отдела посольства США. О’кей, Тенделео, я не знаю, что ты делала в пораженном районе, однако тебе придется пройти санобработку наравне со всеми.

В это время к вездеходу подошел второй военный, как я догадалась — офицер.

— Нет времени, — сказал он. — Гражданских специалистов приказано эвакуировать до двадцати трех ноль-ноль.

Врач надул щеки.

— Но существует порядок…

— Порядок? — перебил офицер. — Какой, к дьяволу, может быть порядок, когда гребаный город доживает последние часы? Да и америкашки поднимут вой, если им не понравится, как мы обращаемся с их лазутчиками. Пропустить ее через моечную, и дело с концом…

И меня повели к большому трейлеру, на борту которого был намалеван знак биологической опасности. Стоял он довольно далеко от остальных машин, но тогда я даже не задумалась — почему. От пережитого потрясения меня знобило. Я не проронила ни слова, когда мне выбрили все волосы на теле. Потом кто-то осторожно снял с меня куртку и подтолкнул к тому месту, где я должна была встать. Трое санитаров в костюмах противохимической защиты размотали шланги высокого давления, присоединили их к кранам в борту трейлера и обработали меня с головы до ног. Вода была холодной и била с такой силой, что я с трудом терпела боль. Моя кожа пылала. Я вертелась волчком, стараясь защитить соски и другие чувствительные части тела от хлещущих струй, но они настигали меня везде.

Когда после двух небольших перерывов санитары взялись за меня в третий раз, я наконец поняла, что они делают.

— Отправьте меня в санобработку! — закричала я. — Мне нужно в санобработку. Там моя семья, неужели вы не понимаете?!

Но санитары не обратили на мои протесты ни малейшего внимания. Я думаю, они даже не особенно задумывались над тем, что тело, которое они окатывают шипящими струями, принадлежит молодой женщине. Все оставались глухи к моим мольбам. Меня высушили потоками горячего воздуха, одели в просторную полевую форму без знаков различия и сунули на заднее сиденье вездехода с дипломатическими номерами, который тут же рванул с места и в считанные минуты домчал меня до аэропорта. В здание терминала, где я могла бы попытаться бежать, мы не пошли. Вместо этого вездеход въехал в ворота из колючей проволоки и подкатил к грузовому люку русского транспортного самолета. Люк был открыт, и пассажиры цепочкой поднимались в трюм по наклонной рампе. В основном это были белые, многие шли с детьми, и все несли с собой чемоданы, сумки и коробки. Они тоже стали беженцами — как и я.

— Моя семья осталась в Найроби, — сказала я охраннику со сканером, дежурившему у основания рампы.

— Мы найдем ваших родных, — ответил он, проверяя мой иудин чип и сверяя данные со своим списком. — Счастливого пути и всего хорошего.

Я поднялась по металлической рампе в самолет. Русская стюардесса нашла мне свободное место в центральной посадочной секции, довольно далеко от бортовых иллюминаторов. Пристегнувшись ремнем безопасности, я сидела и дрожала до тех пор, пока не услышала, как закрывается грузовой люк и начинают работать двигатели. Только тогда я окончательно поняла, что ничего не могу сделать. Дрожь сразу прекратилась. Несколько раз подпрыгнув на выщербленном бетоне, самолет вырулил на взлетную полосу, и я подумала о том, что вот сейчас что-то произойдет, самолет упадет, и я умру. Умереть я хотела больше всего. Я заслужила смерть, погубив все, что должна была спасти, и сохранив то, что не имело никакой ценности.

Но вот двигатели загудели громче, и самолет начал разбег. И хотя мне были видны только спинки кресел и дверь пилотской кабины, я точно уловила момент взлета, ибо именно в этот момент я почувствовала, как оборвалась последняя ниточка, связывавшая меня с Кенией. Надрывно гудя моторами, самолет нес меня в новое изгнание.

Здесь я, пожалуй, прерву свой рассказ — о том, что было дальше, лучше расскажет другой человек.

* * *

Меня зовут Шон. Это ирландское имя, но я не ирландец. Как вы, вероятно, видите, во мне нет ни капли ирландской крови. Просто моей матери нравилось это имя, к тому же тридцать лет назад все ирландское было в моде.

Боюсь, я не умею рассказывать так складно, как Тенделео. Моя специальность — не слова, а цифры. Так, во всяком случае, считается. Меня можно назвать бухгалтером поневоле. Я хорошо справляюсь со своими обязанностями, но душа у меня к ним не лежит. Вот почему в фирме, где я служу, мне поручают, в основном, всякую случайную работу. Одной из них и был тот афро-карибский ресторан неподалеку от Ченел-стрит. Назывался он «Острова». Меню в нем обновлялось каждый день, атмосфера была приятной, а музыка — просто великолепной. Когда в первый раз я явился туда в костюме и при галстуке, его владелец Уинтон до того обиделся, что я больше никогда так не наряжался. Большую часть времени я просиживал за выделенным мне столиком и просматривал налоговые ведомости, кивая головой или притопывая ногой в такт барабанам или бас-гитаре. Уинтон опробовал на мне новые музыкальные записи, и я сигнализировал ему со своего места, показывая поднятый вверх или опущенный вниз большой палец. В конце рабочего дня Уинт подавал мне кофе с отменным ликером, который он и в самом деле привозил с Ямайки. Я выпивал его и уходил. По-хорошему, стоимость кофе стоило бы вычесть из тех денег, которые Уинт платил фирме, но поступить так значило бы обидеть его, и я не отважился ни поговорить с ним об этом, ни хотя бы отказаться от ежедневной чашечки ароматного напитка.

Однажды Уинт сказал:

— Почему бы тебе не зайти к нам вечером? Будет хорошая музыка, а не это чертово «бум-бум-бум»! Никаких придурочных диск-жокеев — только живая музыка.

Но все мои приятели любили придурочных диск-жокеев и «бум-бум», поэтому я пошел в «Острова» один. В дверях стояла очередь на вход, но швейцар узнал меня и пропустил. В баре нашлось свободное место, где сразу же за счет заведения мне подали полюбившийся «особый» кофе. Музыкальная программа уже началась, и пространство в центре зала было занято танцующими.

Оркестр свое дело знал. Закончив танцевальную часть, соло-гитарист указал на кого-то в толпе, и сразу же на сцену поднялась тоненькая темнокожая девушка, которая обычно появлялась во второй половине дня, обслуживая столики или помогая Уинту в баре. Тихая, невысокая, она почти не бросалась в глаза, если б не чрезвычайно короткая стрижка. Казалось, волосы только-только начинают отрастать после стрижки «под ноль».

Встав у микрофона, девушка смущенно улыбнулась. Потом она запела, и я удивился, что не обращал на нее внимания раньше! Ее медленная и печальная песня была на незнакомом языке, но слова оказались не нужны. Каким-то образом ее голос сумел выразить боль, тоску, печаль разлуки. Бас-гитара и ритм-секция только подчеркивали бездонное горе, звучавшее в каждой ноте. Но это не был плач; в ее интонациях звучало нечто неподатливое и твердое. Она словно говорила: да, я побывала в том месте, о котором сейчас пою — побывала и выжила. Я слушал, и время для меня словно остановилось. Но вот девушка взяла последнюю высокую ноту, которая тянулась, звенела под потолком, плыла вместе с табачным дымом, пока наконец не затихла, как затихает в отдалении крик летящей высоко в небесах птицы.

Несколько секунд зал молчал, потом взорвался аплодисментами. Девушка застенчиво кивнула и, сбежав с эстрады, стала пробираться к бару сквозь толпу, выражавшую свое одобрение свистом и криками. Через пару минут она уже снова разносила напитки и протирала стаканы, такая же незаметная, как раньше, но я уже не мог оторвать от нее глаз. Теперь я точно знаю, что влюбиться на всю жизнь можно за пять минут, и это совсем нетрудно.

Когда она подошла ко мне, чтобы забрать пустую чашку, я сумел пробормотать только что-то вроде «Спасибо» и «Это было великолепно».

Так все и произошло. Так я встретил Тен, сказал ей пару пустячных фраз и влюбился. Произносить ее имя полностью я так и не научился. В послеобеденные часы, когда в баре было совсем мало посетителей, мы сидели за моим столиком и болтали, и каждый раз, когда я пытался назвать Тенделео ее полным именем, она качала головой и музыкально смеялась над тем, как я коверкал гласные звуки.

— Не «ео», а «эй-о».

— «Йо»?..

И снова ее коротко остриженная голова тряслась от смеха. Впрочем, мое имя ей тоже не давалось. Шан — вот как она говорила.

— Не «Шан», а «Шо-он».

— «Щоун»?..

Поэтому я звал ее просто «Тен», что означало для меня «самая лучшая», «самая прекрасная», «самая нежная и желанная». А она звала меня Шан. Кажется, на одном из африканских языков «шан» значит «солнце».

Однажды я спросил Уинтона, что это за имя — Тенделео:

— Я знаю, что она из Африки — это видно по акценту, но ведь Африка большая…

— Разве она тебе не сказала?

— Пока нет. Она скажет, когда будет готова. И, мистер бухгалтер, потрудитесь относиться к Тенделео с уважением.

Примерно через две недели она подошла к моему столику и выложила передо мной несколько стандартных бланков, похожих на карты таро. Это была карточка социального страхования, налоговая декларация, пособие на жилое помещение и прочие документы.

— Говорят, ты неплохо разбираешься в цифрах, — сказала она. — Взгляни, пожалуйста, я что-то не понимаю, почему я должна столько платить.

— Вообще-то, это не моя специализация, но я посмотрю… — Я бегло проглядел карточки. — Ты вырабатываешь слишком много часов в неделю… И они хотят срезать тебе пособие. Это классическое противоречие, заложенное в саму систему нашей социальной помощи. Короче говоря, чем меньше ты работаешь, тем большее пособие получаешь.

— Я не могу не работать, — ответила Тен.

Последней оказалась регистрационная форма Министерства иностранных дел для лиц, подавших заявление на предоставление территориального убежища. Должно быть, она заметила, как мои глаза широко раскрылись от изумления.

— Гичичи? Кения?!

— Да.

Я стал читать дальше.

— Боже мой! Тебе удалось вырваться из Найроби!

— В последний момент.

Я немного поколебался, но все же решился спросить:

— Там было очень плохо?

— Да, — ответила она. — Я была очень плохая.

— Ты?..

— Что?

— Ты сказала: «Я была очень плохая». Что это значит?

— Я хотела сказать: в Найроби было очень плохо.

Наступившее молчание могло закончиться скверно, даже привести

к катастрофе, и я поспешил заполнить вакуум, сказав Тенделео все, что мне хотелось сказать ей уже очень давно:

— Можно мне пригласить тебя куда-нибудь? Когда? А можно сегодня? Когда ты заканчиваешь? Хочешь поужинать со мной?

— Я бы очень хотела, — ответила она.

Уинтон отпустил ее пораньше, и я повел Тен в лучший ресторан в Чайна-тауне, где официанты спрашивают, сколько вы намерены истратить, еще до того, как пустить вас в зал.

— Что это такое? Никогда не видела такой еды, — сказала Тен, когда принесли первое блюдо.

— Съешь, тебе понравится, — ответил я как можно убедительнее.

Глядя в стол, она болтала своими палочками в миске с ван-таном[29].

— Я расскажу тебе о Найроби сейчас, — сказала она.

Блюда китайской кухни были дорогими, очень вкусными и подавались в изысканной фарфоровой посуде, но мы почти не ели. Перемена за переменой возвращались в кухню нетронутыми, а Тенделео все рассказывала мне о своей жизни — о церкви в Гичичи, о лагерях беженцев вокруг Найроби, о своей карьере члена преступного сообщества контрабандистов, о чаго, погубившем ее семью, разрушившем ее дом, надежды и едва не отнявшем саму жизнь. Чаго я видел по телевизору, но, как и для большинства обывателей, оно оставалось где-то на заднем плане и почти не влияло на мою повседневную жизнь. Да, я знал, что живое существо, явившееся из другого мира, захватило Южное полушарие, но думал не о нем, а о том, что африканским сафари теперь пришел конец и что бразильцы больше не будут играть в финале Кубка мира. Это было, конечно, очень огорчительно, но тут же я вспоминал, что на будущей неделе надо сдавать отчет за очередной квартал и что ставки по вкладам снова поползли вверх. Подумаешь, какие-то пришельцы! Ну еще один гуманитарный кризис — мало их было, что ли? Правда, я следил за последними часами Найроби — первого действительно крупного города, уничтоженного чаго, но мне стоило огромного труда убедить себя, что это не Брюс Уиллис воюет против мафии и что Голливуд здесь ни при чем. Но когда я наконец понял, что это не кино и что чаго действительно поглотило двенадцать миллионов человек, сердце у меня болезненно сжалось. На моих глазах радужные стены сомкнулись, похоронив под собой небоскребы центральной части Найроби, и я впервые разглядел за эффектными картинками реальные человеческие жизни, реальных живых людей, которые гибли на моих глазах. В отличие от большинства друзей и коллег, этот репортаж вызвал у меня настоящий шок. Теперь же, осознав, что гибельный мрак пощадил одну жизнь, я испытал потрясение едва ли не более сильное. Странно и страшно было думать, что непосредственный участник событий, которые я только видел на экране телевизора, живет рядом, ходит, как и я, по улицам Манчестера.

Ресторан уже готовился к закрытию, когда Тен завершила свою историю рассказом о том, как вместе с другими кенийскими беженцами ее высадили в аэропорту имени Шарля де Голля и как месяцами она пробивалась сквозь препоны и рогатки иммиграционного законодательства Европейского Содружества с его жесткими въездными квотами, пока — изнервничавшаяся, растерянная и бедная, как церковная мышь — дождливым и прохладным английским летом не оказалась в Манчестере.

Когда она закончила, я некоторое время молчал. Любые слова показались бы банальными и незначительными, по сравнению с тем, что я только что выслушал. Наконец я спросил, не хочет ли она зайти ко мне домой выпить по чашечке кофе.

— Да, — ответила Тен. После долгого рассказа ее голос звучал чуть хрипловато и невыразимо привлекательно. — С удовольствием.

Я оставил официантам непомерно щедрые чаевые — так на меня подействовал рассказ Тенделео.

Моя квартира ей понравилась. Больше всего Тен удивили ее размеры. Отправляясь на кухню, чтобы открыть бутылку вина, я оставил девушку на софе, куда она улеглась, широко разбросав руки и ноги, явно смакуя пространство.

— Какой милый дом, — сказала она. — Большой, теплый, красивый. Твой.

— Да, — ответил я и, наклонившись, поцеловал ее. Потом сел рядом, взял Тен за руку и поцеловал красный, круглый шрам на коже, под которым притаился чип.

В ту ночь Тен спала со мной, но мы не занимались сексом. Целомудренная и невинная, она лежала, подтянув коленки к груди и прижимаясь спиной к моему животу. Во сне она часто вскрикивала или всхлипывала, и от ее кожи пахло Африкой.

В конце концов ей все-таки отказали в пособии на жилое помещение, и Тен была в отчаянии. Жилье значило для нее очень много. Вся ее жизнь представляла собой долгий, долгий поиск собственного дома

— безопасного, постоянного, надежного.

— У тебя есть два выхода, — сказал я ей. — Первый: ты можешь бросить работу.

— Ни за что, — тут же ответила она. — Я работаю, и мне это нравится. Почему я должна бросать работу?

Уголком глаза я заметил улыбку Уинтона, протиравшего бокалы за стойкой бара.

— В таком случае, почему бы тебе не попробовать второй вариант?

— Какой же?

— Переезжай ко мне.

Ей понадобилась почти неделя, чтобы решиться. И я понимал, почему она колеблется. Мой дом был безопасным, надежным, большим, но он не принадлежал Тен.

Однако в субботу она позвонила. Не смогу ли я помочь ей перевезти вещи? Я поехал за ней в Сэлфорд. Убогие, холодные комнаты были обставлены мебелью, купленной на благотворительной распродаже, и выглядели ужасно. Воздух пропах наркотиками, в гостиной орал телевизор, который никто не смотрел, из комнат тоже доносилась громкая музыка — каждый слушал свое. Пока Тен собирала вещи, соседи по квартире смотрели на меня так, словно я был неким порождением чаго, а не таким же человеком, как они.

Вещей у Тен оказалось немного — узел с одеждой и узел с кассетами и книгами. Оба отлично поместились на заднем сиденьи машины.

Жизнь с Тен… Как описать ее? Свои книги она поставила на полку и сложила в комод белье. Когда я слушал записи, она всегда подпевала, часто импровизируя, не зная всех слов. Она пользовалась любым предлогом, чтобы зажечь свечи. В ванной она способна была сидеть часами. Аккуратной Тен была даже в мелочах. Свою небольшую зарплату она расходовала очень экономно и никогда не соглашалась взять у меня деньги взаймы. Работала она по-прежнему в «Островах» и каждую пятницу — пела. Всякий раз, когда Тен поднималась на сцену, я восхищался ею так же сильно, как в первый раз.

Говорила она мало, но всегда по существу. Мне она казалась серьезной и бесконечно прекрасной. Улыбалась Тен редко, но когда это случалось, я чувствовал себя так, словно мне в сердце вонзили нож — такой острой была моя радость. Секс придавал нашим отношениям остроту иного рода. Девушке близость со мной давалась нелегко. Вернее, она никогда не отдавалась сексу полностью. Я уверен, что Тен получала от него большое удовольствие, однако ни на минуту не переставала контролировать себя. Удовольствие тоже должно было принадлежать ей, принадлежать полностью. Ни разу она не позволила себе ни вскрикнуть, ни застонать. Должно быть, Тен слишком боялась затаившегося внутри животного начала.

Со стороны она казалась намного старше, чем была на самом деле. И только когда мы выбирались на танцы, та же сила, что овладевала ею во время пения и занятий сексом, выплескивалась, оживляла ее, и Тен снова становилась похожа на нормальную, общительную, остроумную и энергичную восемнадцатилетнюю девушку.

Она любила меня. И я любил ее так сильно, что мои чувства приобрели почти болезненное свойство. Мне нравилось наблюдать за Тен, особенно когда она об этом не подозревала. Я любил смотреть, как она жестикулирует, когда говорит по телефону, как подбирает под себя ноги, садясь на диван перед телевизором, как чистит зубы по утрам. Часто я просыпался по ночам только за тем, чтобы посмотреть, как она спит. Порой меня охватывал безотчетный страх, и я наклонялся к ней, чтобы прислушаться, дышит ли она. Не знаю, чего я боялся… Должно быть, какой-то неожиданности, непредвиденной случайности, которая отнимет у меня Тен.

К холодильнику она прикрепила сделанную со спутника фотографию африканского континента и научила меня, как различать в разрывах облаков крошечные кружочки чаго. Каждую неделю Тен обновляла карту, и я видел, как они сливаются друг с другом.

Так, по кружочкам чаго, я отмерял нашу с Тен жизнь, день за днем, неделю за неделей. Но с каждой неделей родина Тен становилась все меньше. Где-то там далеко, под серо-голубым покрывалом облаков, скрывались ее родители и сестра, и разрастающееся чаго оставляло им все меньше шансов.

Тен ни на минуту не позволяла себе забыть о том, что она не оправдала надежд матери и отца. Ни на минуту она не забывала, что является беженкой. Это сознание и делало ее во многих отношениях серьезнее, взрослее меня. В этом, вероятно, крылась и главная причина ее почти болезненной аккуратности и приверженности порядку. Тен вела себя так, как будто явилась в мой дом ненадолго. Она словно чувствовала: все это может быть отнято у нее без всякого предупреждения.

Ей нравилось готовить для меня по воскресеньям, хотя после этого кухня целую неделю благоухала перцем и кореньями. О том, что от ее стряпни меня неизменно несет, я так ни разу и не признался. Тен с таким упоением крошила, резала, толкла специи, приобретенные в маленьких лавках индусов и выходцев с карибских островов, так весело напевала себе под нос, что у меня просто не хватало на это духа. Когда Тен готовила, я наблюдал за нею из коридора, где она не могла меня видеть. Но когда, неловко опустив нож, она негромко выругалась на календжи и поднесла порезанный палец к губам, я вихрем ворвался в кухню.

— Черт, черт, черт! — повторяла она. Порез оказался глубоким, и кровь текла по указательному пальцу обильной струей. Первым делом я подвел Тен к крану и заставил сунуть палец под холодную воду, а сам бросился в ванную комнату, где у меня была домашняя аптечка. Вернулся я с бинтом, пластырем и непоколебимой уверенностью в своей способности вылечить все порезанные пальцы на свете.

— Порядок! — встретила меня Тен, поднимая больной палец вверх.

— Все уже прошло.

Порез действительно исчез. Во всяком случае, ни самой раны, ни даже корочки засохшей крови на пальце не оказалось — остался только небольшой розовый шрам, который у меня на глазах побелел и рассосался.

— Что произошло? Как?!..

— Я не знаю, — ответила Тен. — Все прошло.

Расспрашивать ее я не стал. По правде говоря, мне не очень-то хотелось вникать в суть. В жизни Тен и без того хватало непростых моментов. Я желал бы, чтобы все ее беды ограничивались прошлым — чтобы там они и остались, но не верить своим глазам я не мог. Я сразу понял — эта невероятная способность к регенерации не имеет никакого отношения ни к нашей земле, ни к человечеству. Она была чужой, инопланетной, и я малодушно решил, что если не стану заострять этот вопрос, то все останется, как было, и прошлое нас не потревожит.

Но я позабыл о террористах.

* * *

Началось все в Лондоне, потом взрывы прогремели в Эдинбурге и Дублине. Каждый раз это случалось в пятницу, во второй половине дня, накануне выходных, при большом скоплении людей. Манчестер был наготове, но и террористы не дремали. Во вторник — аккурат в обеденный час — в «Островах» сработало спрятанное под одним из столиков взрывное устройство, состоявшее из полукилограмма семтекса и нескольких сотен гвоздей и ржавых бритвенных лезвий. Никто не погиб, но женщине, сидевшей за соседним столом, оторвало взрывом обе ноги до колен. Кроме нее было ранено еще пятьдесят человек.

В этот день Тен работала. Во время взрыва она находилась в двадцати метрах от злополучного столика. Из больницы мне позвонили как раз в тот момент, когда, обмирая от страха, я слушал ужасные новости по радио.

— Немедленно поезжай туда, — приказал мне Вилли, мой непосредственный начальник, но приказа мне не требовалось.

В приемном покое Манчестерской Ее Величества городской больницы царил бедлам. Спешили куда-то озабоченные врачи, и ожидавшие в приемной пациенты и родственники с надеждой глядели им вслед; полицейские опрашивали свидетелей и пострадавших; шелестя резиновыми колесами и негромко позвякивая, двигались по коридорам каталки, и я невольно подумал: вот так же, наверное, было в Найроби в последние дни. Дежурная регистраторша провела меня в комнату, где я должен был дожидаться лечащего врача. Но усидеть там я был не в состоянии, поэтому врача — невысокую усталую китаянку — встретил в коридоре.

— A-а, мистер Гидденс… Вы хотите узнать насчет мисс Би, верно?

— Да, правильно. Как она?

— Ее привезли к нам со множественными осколочными ранениями торса, левой стороны лица, левого плеча и предплечья…

— О, Боже!.. И что… Как она теперь?..

— Взгляните сами.

Тен шла мне навстречу по коридору. Если бы не больничный халат, я бы мог поклясться: с утра она ничуть не изменилась.

— Шан…

Рубцы и шрамы на ее руках и лице уже побледнели и стали едва заметны. Ужасное предчувствие овладело мной. Холодок побежал по спине, и внезапно мне стало так страшно, что меня едва не стошнило.

— Мы хотели бы оставить мисс Би еще ненадолго, чтобы провести некоторые дополнительные анализы, — сказала китаянка. — Как вы понимаете, мистер Гидденс, ни с чем подобным мы еще не сталкивались.

— Я в порядке, Шан. Я хочу домой!

— Просто на всякий случай, мистер Гидденс…

Когда я вернулся в больницу с вещами Тен, дежурная регистраторша направила меня в отделение интенсивной терапии. Вне себя от страха, я преодолел шесть лестничных пролетов на одном дыхании. Тен лежала в запертой комнате со стеклянным окошечком, сквозь которое виднелись горы специального медицинского оборудования.

Увидев меня, она соскочила с койки и, подбежав к окошку, прижала к нему ладони.

— Шан! — донесся ее голос из зарешеченного переговорного отверстия. — Они меня не выпускают!

Усталой китаянки нигде не было видно. Другой, незнакомый врач провел меня в комнату по соседству. В ней сидели два полисмена и мужчина в гражданском костюме.

— Что все это означает? — спросил я сердито.

— Скажите, мистер Гидденс, верно ли, что мисс Би беженка и приехала из Кении? — спросил мужчина.

— Вам это отлично известно, черт побери!

— Спокойнее, мистер Гидденс, — сказал врач. — Мы проделали серию специальных анализов и обнаружили, что в крови мисс Би присутствуют фуллереновые нанопроцессоры.

— Нано… что?

— Их еще называют спорами чаго.

Я вспомнил рассказ Тен. Вот Тенделео, «Девочка Дуста», стреляет в «планер» из револьвера, который прямо у нее в руках покрывается крошечными желтыми бутонами и цветами, а вокруг тают и текут хижины бидонвиля, и ее одежда разваливается на куски, а рука с чипом, которую она протягивает между полицейскими щитами, все еще болит после инжектора. Я вспомнил и солдат, которые сначала обрили ее наголо, а потом поливали из шлангов. Видимо, это не помогло. Крошечные споры чаго успели внедриться в ее организм. А может, все началось гораздо раньше, когда она доставляла в американское посольство стеклянные пузырьки-контейнеры.

— О, Боже!..

В этой комнате тоже было окно. Сквозь него я видел, что Тен, упершись локтями в колени и низко опустив голову, сидит возле койки на пластмассовом стульчике.

— Мистер Гидденс… — Мужчина в костюме взмахнул у меня перед носом удостоверением. — Иммиграционная служба Министерства иностранных дел. Кем вы приходитесь мисс Би?.. — Он кивнул головой в направлении смотрового окошка.

— Друг.

— Понятно. Так вот, мистер Гидденс, вынужден вам сообщить: мы не можем быть уверены, что дальнейшее пребывание мисс Би в стране не представляет опасности для общества. Ваша подруга может быть источником инфекции. Статус беженца в нашей стране присваивается прибывающим в нее лицам только в случае, если они удовлетворяют определенным требованиям…

— Вы хотите ее депортировать, черт бы вас побрал?

Полицейские повернулись в мою сторону, и я понял, что они здесь не из-за Тен, а из-за меня.

— Речь идет об опасности для всего общества, возможно — об эпидемии неизвестной, страшной болезни. Строго говоря, мисс Би вообще не должны были разрешать въезд в страну. Мы до сих пор не знаем, каковы могут быть последствия для экологии, для окружающей среды. Вам-то должно быть лучше других известно, на что способны фуллерены-нанопроцессоры — что они уже сделали и продолжают делать. Мы должны заботиться о безопасности общества, мистер Гидденс!

— В задницу вас вместе с общественной безопасностью!

— Но послушайте…

Я встал и, подойдя к окошечку, несколько раз стукнул кулаком по армированному проволокой стеклу.

— Тен! Тен! Они хотят выслать тебя из страны! Они хотят отправить тебя обратно!

Полицейские оттащили меня от окна. Тен в своей комнатке что-то кричала, но до меня не доносилось ни звука.

— Поверьте, мне совсем не хочется этого делать, но я вынужден, — сказал человек в костюме.

— Когда?

— Мистер Гидденс…

— Только скажите мне — когда? Сколько у нее еще времени?

— Обычно высылке предшествует непродолжительный административный арест с правом обжалования решения властей, но поскольку в данном случае речь идет о безопасности всего общества…

— Поскольку речь идет о безопасности общества, вы намерены вышвырнуть ее прямо сейчас?

— В моем приказе сказано «немедленно», мистер Гидденс. Эти джентльмены, — мужчина кивнул на полицейских, — отправятся с вами к вам домой. Если бы вы смогли собрать ее вещи…

— Но позвольте мне хотя бы попрощаться с ней! Господи Иисусе, вы не можете мне отказать!

— Могу и должен, мистер Гидденс. Существует опасность заражения…

— Заражения? Да ведь я жил с ней целых полгода!..

Когда полицейские уже выводили меня из комнаты, врач, молчавший на протяжении всего разговора, нашел наконец нужные слова.

— Нанопроцессоры в крови мисс Би…

— Именно из-за них вы собираетесь вышвырнуть ее из страны!

— Фуллерены…

— Да, я знаю, что на ней все заживает, как на собаке, даже быстрее. Ну и что с того?

— Вы не понимаете, мистер Гидденс. Фуллерены не только помогают ткани регенерировать. Не исключено, что мисс Би никогда больше не будет болеть. Кроме того, у нас есть сведения, что фуллерены препятствуют быстрому истощению теломеров[30] при делении клеток.

— И что это значит?

— Это значит, что мисс Би стареет гораздо медленнее, чем мы с вами. Благодаря этому она может прожить… даже не знаю — сколько. Может, лет двести, триста или даже больше.

Я уставился на него. Полицейские тоже вытаращили глаза.

— Но и это еще не все. В мозгу мисс Би обнаружены неизвестные образования. Что это такое, мы не знаем, однако существует гипотеза, согласно которой нанопроцессоры используют мертвые нейроны для создания второй нервной системы.

— Это означает — второй мозг?..

— Я бы сказал — дополнительный мозг.

— И для чего он нужен?

— Для чего?.. — Врач отер губы тыльной стороной ладони. — Для всего, мистер Гидденс. Это, конечно, просто догадка, но…

— Но?..

— Каким-то образом она может его контролировать. Лично я считаю… правда, это чисто умозрительное заключение… что дополнительный мозг нужен для организации взаимодействия с нанопроцессорами. Мисс Би способна отдавать им команды, программировать их.

— Спасибо, что просветили меня, — сказал я с горечью. — Это, конечно, все упрощает.

Я отвез полицейских к себе домой и сказал, что они могут выпить на кухне чаю — только пусть заваривают сами. Тем временем я собрал с полок книги и компакт-диски, вынул из комода аккуратно сложенное белье Тен и забрал из ванной комнаты туалетные принадлежности. Все это я положил в те же две сумки, с которыми она переехала ко мне. Сумки я отдал полисменам, и они унесли их в машину.

С Тен я так и не попрощался. Я даже не узнал, каким рейсом и с какого аэродрома она отправилась в очередное изгнание. Ее лицо за стеклом — вот и все, что у меня осталось. Случилось то, чего я так боялся — слепая, безумная судьба отняла у меня Тен.

* * *

После того как Тен исчезла, я на некоторое время словно обезумел. Я не замечал ни солнечного света, ни ветра, ни дождя. Дни и ночи перестали для меня существовать, и единственной реальностью, которую я еще мог ощущать, был тоскливый, пронзительный вой, который, не прекращаясь, звучал у меня в ушах.

Я думаю, это тосковала моя душа.

Коллеги держались в моем присутствии подчеркнуто спокойно, словно ничего не произошло. Только оставшись со мной наедине, кто-нибудь из них очень осторожно интересовался, как я себя чувствую.

— Как я себя чувствую? — отвечал я. — Как человек, которого застрелили наповал, а он об этом не знает.

Всю бухгалтерию «Островов» я передал другому работнику. Уинтон несколько раз звонил мне, но я не смог с ним разговаривать. Тогда он прислал мне бутылку своего знаменитого ямайского ликера и записку: «Приходи в любое время, тебе всегда будут рады». Вилли устроил мне отпуск и договорился о нескольких психотерапевтических сеансах.

Этого парня звали Грег. Он был из тех специалистов, которые полностью ориентированы на пациента. Это означало, что я могу говорить сколько угодно и о чем угодно, а он обязан все это слушать. Но во время наших сеансов я говорил очень мало — отчасти потому, что чувствовал себя глупо, отчасти потому, что мне вообще не хотелось ни с кем разговаривать. Но понемногу — я и сам не заметил как — это стало срабатывать. Впервые я ощутил пользу от психотерапевтических сеансов, когда мне вдруг стало ясно — Тенделео исчезла, но не умерла. Последняя фотография Африканского континента все еще была примагничена к моему холодильнику, и, бросив на нее взгляд, я вдруг понял кое-что новое: где-то там, под тонким облачным покровом, живет Тен.

Это открытие подействовало на меня двояким образом. С одной стороны, я был оглушен, ошеломлен открывшейся мне истиной. С другой стороны, я все еще боялся спугнуть вновь затеплившуюся во мне робкую надежду.

Мои ощущения можно сравнить с тем, что испытывает человек, внезапно оказавшийся в кромешном мраке. В такой ситуации он обычно воображает себе комнату, где нет ни окон, ни дверей и, следовательно, никакого выхода. Но когда проходит первоначальное потрясение, этот человек начинает слышать звуки, ощущать на своем лице движение воздуха, чувствовать едва уловимые запахи, и понемногу ему становится ясно: он и не в комнате вовсе, а движение воздуха — это просто ветер, звуки — голоса ночных птиц, запах — благоухание распустившихся к вечеру цветов.

А главное — он начинает различать над собой бледные пятна далеких звезд.

Когда я рассказал о своих ощущениях Грегу, он ничего не сказал. Эти ориентированные на пациента психоаналитики никогда ничего не комментируют, но я не особенно нуждался в его оценке. Сразу после сеанса я засел за компьютер и начал разыскивать в Сети следы Тенделео Би.

По закону о праве на информацию никто не мог запретить мне воспользоваться данными Иммиграционной службы. Там я узнал, что Тен отправили в Момбасу самолетом военно-транспортной авиации. Управление верховного комиссара ООН по делам беженцев в Момбасе поместило ее в Ликони-12 — новый лагерь, расположенный к югу от города. Но Двенадцатого декабря[31] Тен перевели в другое место, и мне понадобилось два дня, чтобы отыскать ее в списках лагеря Северный Самбуру. В разделе медицинских данных сообщалось, что у Тенделео Би зафиксированы средней степени истощение и обезвоживание организма, которые, однако, легко поддавались лечению глюкозой и солевыми таблетками.

Но главное — Тен была жива!

В середине декабря после почти трехмесячного отсутствия я вернулся на работу. Это было в понедельник, а уже в пятницу Вилли принес мне распечатку вакансий, полученную из онлайнового рекрутингового агентства.

— Мне кажется, — сказал он, — тебе будет полезно сменить обстановку. А этим парням как раз нужен толковый бухгалтер.

«Парнями» оказались «Врачи без границ», и бухгалтер был нужен им не где-нибудь, а в восточноафриканском регионе.

И вот, через восемь месяцев после того, как два полисмена забрали из квартиры вещи Тен, я впервые ступил на землю Кении в аэропорту Момбасы.

Мне сразу показалось, что именно так должен выглядеть настоящий ад. Момбаса доживала свои последние дни в качестве столицы Республики Кения. Разрушенные дома, дороги и отели, перебои с электричеством и водой, коллапс экономической жизни — все это еще больше усугублялось присутствием сотен и сотен тысяч беженцев, сконцентрированных в лагерях Ликони и Шимба, а также в гавани Момбасы, где они жили в лодках или на самодельных плотах. Христианство и ислам ожесточенно дрались за контроль над этим постоянно бурлящим котлом, а с запада (после того как в Танга упал еще один биоконтейнер) и с юга к городу подступало чаго.

В самом центре этого бедлама оказался ваш покорный слуга, специалист по финансам.

Моя работа в восточноафриканском отделении «Врачей без границ» была нелегкой, но зато стабильной и серьезной, и заключалась в том, чтобы покупать медикаменты и перевязочный материал где угодно, когда угодно и как угодно, торговаться с водителями грузовиков и русскими летчиками, заключать контракты на ремонт и поставку запасных частей для наших «лендроверов», не выдерживавших беспощадной, круглосуточной эксплуатации. Бюджет «Врачей без границ» был не особенно большим, и, чтобы удовлетворить самые насущные нужды, приходилось перетряхивать его чуть ли не каждый день, понемногу урезая там или сям и прибавляя, сколько нужно, здесь. Все же эта работа нравилась мне гораздо больше, чем любая другая. Я был так занят, что порой даже забывал, зачем я вообще приехал в Африку. И только на пути из офиса в поселок, глядя из окна охраняемого автобуса на дым, встававший над гаванью, или прислушиваясь к треску выстрелов, эхом отражавшемуся от глухих стен домов арабской постройки, я вспоминал лицо Тен за зеленоватым армированным стеклом и чувствовал, как внутри у меня все переворачивается.

Моим начальником в Африке был француз Жан-Поль Гастино — стреляный воробей, побывавший во всех «горячих точках» и очагах эпидемий на всех континентах за исключением, разве что, Антарктиды. Жан-Поль любил гаванские сигары, оперу, красное вино из той долины во Франции, где появился на свет, и не привык отказывать себе ни в одном из перечисленных удовольствий, как бы дорого они ни обходились. Он не терпел вранья и не боялся абсолютно ничего. Жан-Поль мне очень нравился. Меня он в глаза называл слабосильным негритосом, годным только на то, чтобы жонглировать цифрами, однако мой творческий подход к бухгалтерии ему определенно импонировал. К сожалению, в Момбасе его таланты не находили применения — по характеру Жан-Поль был настоящим фронтовым врачом. Во всяком случае, он не мог ни минуты посидеть спокойно — его беспокойная натура требовала действий.

Однажды в обеденный перерыв я зашел к нему в кабинет. Жан-Поль как раз откупоривал бутылку своего знаменитого вина. Когда я поинтересовался, легко ли отыскать в лагерях беженцев какого-то определенного человека, он бросил на меня проницательный взгляд и спросил:

— Кто она?

Я ответил не сразу, и Жан-Поль воспользовался паузой, чтобы наполнить вином и второй стакан. Этот жест был настолько дружественным, что вся моя неловкость куда-то испарилась. За бутылочкой вина (оно оказалось весьма и весьма приличным) я рассказал ему всю мою историю.

— Официальным путем ни черта не добьешься, — сказал Жан-Поль, выслушав меня. — Так что лучше всего поездить по лагерям самому. Кстати, приятель, ты знаешь, что тебе положен отпуск?

— Вы ошибаетесь.

— А я говорю — положен. Недели три или около того. Возьми с собой вот это… — Жан-Поль порылся в ящиках своего письменного стола и бросил мне на колени коробочку из черного пластика, похожую на мобильный телефон-переросток.

— Что это?

— Все американские идентификационные чипы имеют микросхему-ответчик глобальной поисковой системы. Америкашкам, видишь ли, очень нравится знать, где находятся их парни. Если твоя подруга «зачипована», ты без труда ее найдешь.

— Спасибо, месье.

Он пожал плечами.

— Французы — нация романтиков, к тому же, хотя ты и черномазый, в этих краях только ты сумел по достоинству оценить настоящее «Бьюне».

* * *

Я вылетел на север на русском грузовом самолете. В иллюминатор мне было хорошо видно границу чаго. Оно казалось слишком большим и громоздким, чтобы являться частью ландшафта или географическим объектом. Невольно я сравнил его с угрюмым и мрачным морем, но тут же мне пришло в голову, что это неверно. Чаго выглядело так, словно оно было… другим миром, незаметно вызревавшим рядом с нашим, пока, подобно великим идеям, не стало слишком большим, чтобы уместиться в тесные рамки наших привычных воззрений. А не вместившись в эти рамки, чаго неминуемо должно было взломать их, взорвать, изменить до неузнаваемости. И если врач из манчестерской больницы не солгал и не ошибся, когда говорил о возможных свойствах фуллеренов в крови Би, значит, речь шла не только о новом мире, но и о новом человечестве, а также о том, что все правила, все законы и закономерности, на основе которых мы привыкли строить свою повседневную жизнь, вот-вот полетят ко всем чертям!

Впрочем, подумал я, лагеря беженцев тоже стали слишком велики, чтобы свободно вписаться в наше устоявшееся мировоззрение. Самим своим существованием они были способны разрушить уютные маленькие мирки, которые мы с таким тщанием и терпением создавали каждый вокруг себя. Стоит однажды увидеть такой лагерь своими глазами, и все, во что ты верил до этого, окажется ниспровергнутым, разрушенным, поставленным с ног на голову. В этом смысле — да и в других тоже — все, что происходило в Момбасе в те дни, не было генеральной репетицией конца света. Это и был самый настоящий конец света во всем его неприкрытом уродстве.

— Значит, ты кое-кого ищешь, — сказал мне Хейно Раутавана. Жан-Поль работал с ним еще в Найроби; он уверял, что ему вполне можно доверять, однако я вне всякого сомнения казался Хейно полным идиотом или в лучшем случае наивным романтиком. — Людей у нас порядочно.

Я знал, что официальные списки могут быть неполными или неточными, но не переставал надеяться на лучшее. Свои поиски я начал с Северного Самбуру, где Тен была зарегистрирована в последний раз. Однако ее следов я не обнаружил. Инспектор комиссариата ООН — маленькая американка с суровым лицом — напрасно водила меня туда и сюда вдоль палаток. Сколько я ни вглядывался в лица беженцев, Тен нигде не было, и пеленгатор в моем набедренном кармане тоже молчал.

Ночью я, словно наяву, увидел эти лица на потолке моей комнаты, да и в последующие ночи они часто мне снились.

— Неужели ты рассчитывал, что тебе сразу повезет? — спросил меня Хейно, когда мы тряслись в «лендровере» «Врачей без границ» по дороге в лагерь Дон-Дуль.

В Дон-Дуле мне, однако, повезло, если это можно так назвать. Тен несомненно побывала здесь два месяца назад, но в лагере она прожила всего восемь дней. В регистрационном журнале была запись о прибытии и убытии, но никаких сведений о том, куда ее могли отправить, я не обнаружил.

— Лагерей здесь тоже хватает, — «утешил» меня Хейно, основным качеством которого, как я успел заметить, был мрачный скептицизм. Сопровождать меня дальше он не мог, зато с его помощью мне удалось обзавестись документами, дававшими мне право путешествовать с колоннами «Красного креста». Такие поездки регулярно предпринимались вдоль северной границы чаго. За те две недели, что длился рейс, я увидел нищеты и горя больше, чем (как мне казалось раньше) способно вынести человеческое существо. Я смотрел на осунувшиеся лица, протянутые к нам худые руки, согнутые голодом и дизентерией тела, закутанные в тряпье, и думал: зачем непременно нужно держать всех этих людей здесь? От чего мы их спасаем? Разве внутри чаго так плохо? Пусть люди станут жить дольше, перестанут болеть, обзаведутся дополнительным мозгом!

Само чаго я так и не увидел. Оно лежало где-то за линией горизонта на юге, однако я постоянно ощущал его близость — так люди, которым в череп вживлена металлическая пластинка, ощущают постоянное давление. Иногда вместо лиц беженцев, которые преследовали меня даже во сне, меня будил странный, не похожий ни на что запах — не сильный, но вполне различимый, слегка напоминающий фрукты, чуть мускусный, теплый, слегка эротичный. Это был запах чаго, который нес с собой южный ветер.

Так я путешествовал вдоль границы, ночуя то в палатке, то в кузове грузовика. Мой трехнедельный отпуск подходил к концу; пора было договариваться о возвращении в Самбуру и обратном перелете в Момбасу. Мне оставалось всего три дня, когда я попал в Элдорет, региональный центр ЮНЕКТА на озере Виктория.

Элдорет буквально бурлил. В отелях, магазинах, кафе было не протолкнуться, однако белые лица, американский акцент и европейское платье ясно указывали, что поселок этот еще принадлежит цивилизованному миру. Гостиница «Рифт Вэли», где я остановился, казалась раем после восемнадцати дней, проведенных в буквальном смысле на передовой. Я просидел целый час в бассейне, чувствуя себя на верху блаженства. Внезапно налетевшая гроза разогнала всех, кроме меня. Я продолжал сидеть по шею в воде, любуясь тем, как крупные дождевые капли, словно пули, буравят спокойную гладь вокруг меня.

На закате я отправился по лагерям. Они располагались к югу от поселка — с той стороны, где наступало чаго. Так гонят навстречу врагу ополченцев, давая регулярным войскам возможность перегруппироваться. Только на этот раз никакой армии не было — был только поселок белых, готовых эвакуироваться при малейших признаках опасности.

Для проформы я сверился с регистрационными записями, но никакой Тенделео Би не обнаружил. Тем не менее я отправился осматривать лагерь. Он ничем не отличался от тех, которые я уже видел, а ужасы на меня почти не действовали. Человек привыкает к виду чужих страданий, и другого выхода нет. Если ты остановился в большом отеле, где у тебя есть возможность купаться в бассейне и заказывать в номер нормальные обеды, ты просто вынужден смотреть на лица беженцев спокойно, не думая о том, какая грустная история может стоять за их скорбными, исполненными молчаливого горя взглядами. Самые несентиментальные, суровые, жесткие люди, каких я когда-либо знал, работают именно в разного рода фондах поддержки и благотворительных программах.

Я довольно спокойно шагал вдоль бесконечного ряда палаток, пока где-то на половине пути не вспомнил о той игрушке, которую дал мне Жан-Поль. Я вытащил ее из кармана. Небольшой экран светился зеленым. На нем было только два слова: «Обнаружен сигнал».

Я чуть не выронил пеленгатор.

Мне казалось — сердце вот-вот остановится. Ощущение было такое, будто кто-то всадил мне пулю между глаз. Я перестал дышать. Казалось, земля заколебалась под ногами, и все окружающее как-то опасно накренилось. Пальцы дрожали так сильно, что мне долго не удавалось перевести пеленгатор в другой режим. Кое-как справившись с ознобом, я побежал вдоль ряда палаток, пристально вглядываясь в меняющиеся цифры на экране. Они показывали, в скольких метрах к северо-востоку от меня находится источник сигналов. Цифры увеличивались, и я сообразил, что бегу не в ту сторону. Развернувшись, я нырнул в просвет между палатками и помчался на восток. Цифры на экране начали уменьшаться, потом остановились и снова принялись расти. Перелет. Я снова повернул назад. Кажется, сюда. Да, точно, сюда. Изо всех сил напрягая зрение, я всматривался в сгущающиеся сумерки. В конце очередного ряда палаток несколько человек беседовали друг с другом при свете желтой керосиновой лампы. Я снова побежал, продолжая одним глазом коситься на экранчик прибора. Я спотыкался о растяжки палаток, опрокидывал ведра, расшвыривал детей, извинялся перед рассевшимися на дороге старухами. Цифры на экране продолжали сменять друг друга с калейдоскопической быстротой. Вот осталось тридцать пять, тридцать, двадцать пять метров. Даже в темноте я различил в группе людей фигуру, одетую в полевую форму защитного темно-вишнево-го цвета. На восток — ноль, на север — двадцать, восемнадцать, шестнадцать… Судя по очертаниям, замеченная мною фигура принадлежала женщине. Двенадцать метров, десять… Она была невелика ростом, и у нее были короткие, мягкие, стриженые «ежиком» волосы. Восемь метров. Шесть. За четыре метра до нее я остановился, не в силах двинуться с места. Я не мог даже говорить. Если не считать крупной дрожи, сотрясавшей все мое тело, я был полностью парализован.

Почувствовав мое присутствие, молодая женщина обернулась. Желтый свет керосиновой лампы упал на ее лицо.

— Тен… — с трудом проговорил я.

Ее лицо отразило пятьдесят, нет — сто чувств одновременно! В следующую секунду Тен бросилась ко мне, и я, выронив пеленгатор, подхватил ее на руки и прижал к себе.

Не думаю, чтобы кто-то сумел выразить словами то, что я чувствовал в эти минуты.

* * *

Так вновь пересеклись наши жизни, и моя история близится к завершению.

Я верю, что человеческие чувства способны каким-то образом влиять на время и пространство. Только так я могу объяснить тот факт, что еще до того, как обернуться, я догадалась — это Шан пришел за мной. Я знала — он искал меня и наконец нашел. Казалось бы, в этом ничего особенного нет, но для меня все было иначе. Ведь ради меня Шан совершил невозможное. Когда я увидела его там, в лагере, я испытала самое сильное в жизни потрясение. Мне даже казалось, что мир, который до сих пор только и делал, что пытался навязать мне свои, совершенно неприемлемые для меня правила и законы, внезапно сказал: «Нет, я готов изменить правила игры ради тебя, Тенделео, так будет справедливо». Как бы там ни было, Шан совершил невозможное. Он сумел изменить то, во что я верила и знала; он был со мной, и этим все сказано.

Бывает, от слишком большой радости люди плачут, а от горя — смеются.

Шан отвез меня в отель. Пока в вестибюле он ждал свой ключ-карточку, персонал пристально меня разглядывал. Все они знали, кто я такая, но никто не посмел сказать ни слова. Даже белые, сидевшие в баре, оборачивались и глазели на меня. Им тоже было известно, что означает одежда вишневого цвета.

Потом мы с Шаном поднялись к нему в номер, заказали пива и сели на балконе. В тот вечер была гроза — здесь, в горах, по ночам часто случались грозы, но эта бушевала среди отрогов Нанди к западу от Элдорета. Молнии вспыхивали в просветах между тучами, а при каждом раскате грома пивные бутылки на шатком железном столике между нами тихонечко звякали. Я рассказала Шану, где я была все это время, что делала, как жила. Это была долгая история, и к тому времени, когда я закончила, небо очистилось, и на востоке занялась заря нового дня. Когда-то мы с Шаном часто беседовали так, рассказывая друг другу о себе.

Он не задал мне ни одного вопроса, пока я не закончила, хотя по глазам я видела, что вопросов у него очень, очень много.

— Да, наверное, это действительно похоже на старые подземные рельсовые дороги, которые прокладывали рабы, — ответила я на один из них.

— Никак не пойму, почему людям не дают свободно ходить туда и обратно, — пожал плечами Шан.

— Потому что они нас боятся. Я имею в виду ООН, а особенно — развитые страны… С помощью чаго мы можем создать общество, которое не будет нуждаться в их подачках. Мы являемся живым вызовом всем их идеалам. Там мы как будто снова возвращаемся к колыбели человечества, когда не существовало ни философии, ни религии, ни законов. Чтобы приобрести что-то, достаточно на это просто взглянуть. Или, вернее, вообразить… Вспомни сказки — разве не к этому исстари стремились люди? Что ж, теперь они сбылись. Я читала, изучала политику, философию и многое другое. Все это есть там… — Я махнула рукой в сторону горизонта. — Ты можешь вообразить банки данных, хранилища информации размером с самый большой небоскреб? Я могу, потому что видела их собственными глазами. И там содержатся данные, касающиеся не только нашей истории. Каждый может узнать все о других народах, о других расах разумных существ. И не только узнать — можно отправиться к ним, стать ими, жить их жизнью, видеть, познавать окружающее при помощи их органов чувств. Мы не первые, Шан. Мы только звено в длинной-предлинной цепочке, и история на нас не заканчивается. Но это не мешает нам владеть всем миром. Мы сможем контролировать, изменять физическую реальность, приспосабливать ее к своим нуждам так же легко, как компьютер обрабатывает информацию.

— Да Бог с ними, с мировыми державами!.. Ты пугаешь меня, Тен!

Мне всегда нравилось, когда он назвал меня Тен. В том, как Шан это произносил, было что-то особенное, неповторимое.

Потом он спросил:

— А как же твоя семья?

— Маленькое Яичко живет в поселке, который называется Киландуи. Там собрались ткачи, и она теперь тоже ткачиха. Они изготавливают превосходную парчу. Я часто с ней вижусь.

— А твои отец и мать?

— Я обязательно их найду.

Но на большинство вопросов я могла дать только один ответ: «Идем со мной, и я все тебе покажу».

Этот ответ я приберегла напоследок. И, как я и ожидала, он потряс Шана. Бедняга даже покачнулся, словно от удара.

— Похоже, ты говоришь серьезно… — пробормотал он.

— Почему бы мне не быть серьезной? Однажды ты привел меня к себе домой, позволь теперь мне пригласить тебя к себе. Но сначала скажи… Все-таки прошел целый год, и многое изменилось…

Шан понял.

— Этот костюм тебе очень идет, — сказал он. — И ты по-прежнему мне очень нравишься.

Мы много смеялись, вспоминая прошлое, которое почти позабыли. Было очень приятно стряхнуть пыль, пепел и ржавчину и снова почувствовать себя живым человеком. Я помню, как заглянувшая в номер горничная увидела нас, невольно ахнула… и ушла, хихикая и зажимая рот ладонью.

Шан однажды сказал мне, что «Золотой век» великой Британской империи, век ее наибольшего расцвета, зиждился на четырех простых словах — почему бы и нет? На протяжении целого тысячелетия христианство правило Англией с помощью вопроса «Зачем?» Зачем нужно возводить соборы, писать пьесы, открывать новые земли, развивать новые науки, основывать банки и строить заводы? На этот вопрос елизаветинская эпоха ответила просто — «Почему бы и нет?», и с этого все началось.

По складу характера Шан оказался тем самым жителем елизаветинской эпохи, который на любой вопрос способен был ответить — почему бы и нет? Я не сомневалась, что ему вовсе не хочется возвращаться к колонкам цифр, дебету и кредиту, к налоговым ловушкам — к унылому, серому городу, к унылому, серому, умирающему миру, который, хотя и выглядел стабильным и безопасным, ничего не обещал в будущем. Я же предлагала ему мир совершенно новый, молодой, который бы мы могли строить своими собственными руками. Я предлагала будущее, и не только для нас, но и для миллионов других людей. Перед нами лежали тысячи дорог, тысячи способов устроить свою жизнь, а главное, если бы вдруг что-то не задалось, у нас всегда оставалась возможность скатать созданное, как ком гончарной глины, и начать лепить все заново.

Мне это было очевидно, но я не торопила Шана с ответом. Он, как и я, понимал, что ему предстоит сделать трудный выбор. Потерять свой мир — или потерять друг друга; именно так стоял вопрос, а с подобными проблемами мы сталкиваемся далеко не каждый день. Поэтому, пока он думал, я вовсю наслаждалась удобствами, которые мог предоставить мне отель.

В один из дней я решила принять ванну. В номере была отличная ванная комната, где к тому же было полным-полно разных приятных мелочей, выдававшихся бесплатно. И вот, лежа в душистой горячей пене, я услышала, что Шан снял телефонную трубку. О чем он говорил, с кем говорил, я не поняла, однако беседа заняла у него несколько минут.

Когда я вернулась в спальню, мой друг сидел на кровати, а рядом на покрывале стоял телефонный аппарат. Лицо у Шана было очень строгое и официальное.

— Я только что звонил Жан-Полю, — заявил он. — И сказал ему, что увольняюсь.

* * *

Через два дня мы отправились к границе чаго. Ехать пришлось на матату. В школах как раз начались каникулы, и в кузов скоро набилось очень много детей, возвращавшихся домой, к родителям. Садясь в матату, дети галдели, смеялись, шумели, и было видно, что оптимизма и энергии им не занимать. Но, углядев нас, они тотчас наклонялись друг к другу и принимались о чем-то шептаться. Шан это заметил.

— Они обсуждают нас, — сказал он.

— Просто они знают, кто я такая и чем занимаюсь.

Одна из девочек, одетая в черно-белую школьную форму, как видно, понимала по-английски. Наградив Шана убийственным взглядом, она сказала:

— Тенделео — воин. С ней мы снова станем народом.

Большинство детей вышло в Капсабете, где они пересаживались на другие матату. Мы же поехали дальше и вскоре оказались в самом сердце Нанди. Это была холмистая, зеленая возвышенность, отдаленно похожая на родину Шана — Англию. Я попросила водителя остановиться сразу за придорожным металлическим крестом, воздвигнутом на том месте, где когда-то давно скончался или погиб кто-то из путников.

— И что дальше? — спросил Шан, садясь на небольшой рюкзачок с теми немногими вещами, которые я разрешила ему взять с собой.

— Дальше будем ждать, — ответила я. — Не волнуйся, это недолго.

По красной глинистой дороге проехало двадцать автомобилей, навстречу им прошла санитарная колонна, два грузовика и междугородный автобус. Потом из мрака между деревьями бесшумно возникли Меджи, Хамид и Наоми, похожие не то на тени, не то на персонажи из сновидения. Они помахали нам рукой. Позади них из зарослей выходили мужчины, женщины, дети — целые семьи, включавшие грудных младенцев и древних стариков. Всего их было два десятка человек — два десятка наших новых граждан, которые по одному появлялись из темноты, боязливо оглядывались и бегом пересекали прямую, как стрела, пустынную дорогу.

Поздоровавшись со мной, Меджи смерил Шана взглядом.

— Это он?

— Да, это Шан.

— Я думал, он будет, гм-м…

— Белее? — спросил Шан.

Меджи рассмеялся и, пожав ему руку, представился сам и назвал остальных проводников. Затем он достал из кармана аэрозольный баллончик и принялся опрыскивать Шана защитным спреем. Шан отскочил и закашлялся.

— Что это за штуковина?

— Стой спокойно, если не хочешь, чтобы твоя одежда рассыпалась на куски, когда мы войдем в чаго, — сказала я.

Наоми перевела мои слова остальным. Раздался дружный смех — очевидно, ситуация показалась собравшимся довольно комичной.

Закончив обрабатывать одежду Шана, Меджи побрызгал из баллончика его рюкзак.

— Дальше пойдем пешком, — объяснила я Шану.

Ночь мы провели в хижине вождя в деревне Сенгало. Это была конечная остановка нашей железной дороги. Еще в бытность свою одной из «Девочек Дуста» я твердо усвоила, что друзей нужно заводить где только можно. Поэтому я не стала прятать Шана от тех, кто приходил в деревню поглазеть на «живого чернокожего англичанина», рассудив про себя, что от него не убудет. Правда, сначала Шан счел столь бесцеремонное разглядывание унизительным, но в конце концов успокоился и рассказал любопытствующим свою историю. Я, как могла, переводила. Когда Шан закончил, толпа, собравшаяся у дома вождя, захлопала в ладоши и защелкала пальцами в знак одобрения.

— Ах, Тенделео, разве мне с ним сравниться? — полушутя сказал Меджи, когда люди разошлись.

В ту ночь я спала плохо и часто просыпалась. Мне чудилось гудение самолета, приближавшегося к деревне под прикрытием грозового фронта.

— Я тебе мешаю? — спрашивал Шан сквозь дрему.

— Нет, не ты. Спи спокойно.

Нас разбудил солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в стене из толстых бамбуковых стволов. Пока Шан умывался перед хижиной (за ним пристально следили десятка три ребятишек, живо интересовавшихся, сойдет или не сойдет от воды черная краска), мы с вождем настроили его коротковолновый приемник на частоты, которыми пользовалась ООН. В эфире шел активный радиообмен на клингонском наречии[32], но нас это не сбило. Вы, американцы, считаете, что только вы смотрите «Звездный путь».

— Их кто-то предупредил, — сказал вождь.

И мы начали доставать оборудование и снаряжение из тайника под домом вождя. Шан с интересом наблюдал за тем, как Хамид, Наоми, Меджи и я надевали коммуникаторы. Он ничего не сказал, когда черно-зеленый комок чаго-пластика укрепился у меня на затылке и вырастил два щупальца, протянувшиеся к моему уху и губам, и только покачал головой.

— Можно? — спросил он, протягивая руку к моему посоху.

— Не бойся, он тебя не укусит.

Шан пристально разглядывал янтарно-желтый, величиной с кулак набалдашник с выгравированным на нем изображением шара, состоявшего из черных и белых шестиугольников.

— Это что — футбольный мяч? Не знал, что ты болельщица, — заметил он.

— Это «сфера Бакминстера», схематическое изображение молекулы фуллерена, — объяснила я. — Можно сказать, что это наш герб, символ нашего могущества.

И снова Шан ничего не сказал, просто молча вернул мне посох. Мы тем временем достали наши автоматы, зарядили, проверили и тронулись в путь. В тот день мы шли через заброшенные поля и разрушенные деревни на восток вдоль отрогов гор Нанди. И все это время мы слышали далекий гул вертолетов. Время от времени мы даже видели их сквозь разрывы в плотном покрывале листвы над нашими головами. Вертолеты кружили высоко в небе и напоминали крупных черных москитов. Стариков и женщин рев их турбин пугал; я тоже тревожилась, хотя и не хотела этого показывать. Отозвав проводников в сторону, я сказала:

— Вертолеты нас нагоняют.

Хамид кивнул. Это был тихий двадцати двухлетний парень с черной, как у настоящего эфиопа, кожей, козлиной бородкой и грустными темно-карими глазами. Несмотря на молодость, он успел закончить факультет политологии университета Найроби.

— Но ведь каждый раз мы идем другим путем, — сказал он. — Откуда они узнали, какую тропу мы избрали сегодня?

— Нас кто-то предал, — предположил Меджи.

— Не может быть! Ведь мы выбрали этот маршрут совершенно случайно.

— А если они перекрыли все маршруты? — возразил Меджи.

После полудня мы начали спуск к долине Рифт и границе чаго. Когда мы ступили на старую, все еще скользкую после ночного дождя охотничью тропу, вдоль склона с ревом пронесся боевой вертолет, и мы бросились врассыпную в поисках укрытия. Вертолет развернулся и прошел над нами еще раз — так низко, что я различила, как бликует в лучах солнцезащитный щиток пилотского шлема.

— Они играют с нами в «кошки-мышки», — проворчал Хамид. — На самом деле ничто не мешает им расстрелять нас здесь.

— Но как они нас нашли? Как они следят за нами? — воскликнула Наоми, которая обычно говорила только то, что было совершенно необходимо, и когда это было необходимо.

— Мне кажется, я знаю, — вмешался Шан, прислушивавшийся к нашему разговору. Он спустился, или, точнее, сполз по тропе к нам и встал рядом как раз в тот момент, когда вертолет сделал третий заход, раскачивая вершины деревьев и засыпая нас сорванными с ветвей листьями и сучками.

— Все дело в этом, — сказал Шан, похлопав меня по руке. — Если я смог найти тебя, они и подавно сумеют.

Я закатала рукав. Иудин чип глубоко под кожей как будто даже нагрелся, и запястье пульсировало, словно после укуса ядовитого насекомого.

— Возьми меня за руку, — велела я Шану. — Держи крепче и не выпускай, что бы ни случилось!

Прежде чем он успел что-то возразить, я вытащила нож. Такие вещи нужно делать сразу. Стоит на секунду задуматься, и потом уже никогда не решишься. С другой стороны, и промахиваться нельзя, потому что отважиться на вторую попытку еще труднее.

Взмахнув ножом, я всадила его в руку чуть выше запястья. Короткое движение вниз, поворот клинка, и вот я уже зацепила предательский чип острием. Рывок — и окровавленная микросхема упала на землю.

Было чертовски больно, но кровь сразу остановилась, и рана закрылась.

— Придется мне принять меры, чтобы не потерять тебя снова, — заметил Шан.

Очень тихо и очень осторожно мы снова собрали нашу группу и один за другим стали спускаться по заросшему деревьями склону вниз, в долину, где людей уже нельзя было различить даже с вертолета. Насколько я поняла, боевая машина так и осталась наверху — караулить выброшенный нами чип-шпион.

В эту ночь мы спали под открытым небом, сбившись в кучу, чтобы согреться. А на третий день нашего путешествия мы наконец добрались до Тиндерета, где проходила граница чаго.

* * *

Тен вела нас достаточно быстро, словно ей не терпелось поскорее выбраться с кенийской территории. Часов этак с одиннадцати утра мы двигались вверх по отлогому склону могучей горы. В свое время мне доводилось ходить по горам, поэтому для меня в этом не было ничего нового, но детям и женщинам с младенцами на руках приходилось нелегко. Однако когда я окликнул Тен и попросил сделать остановку, ее лицо на мгновение исказила гримаса нетерпения и гнева.

Привал наш оказался очень коротким. Казалось, не успели мы расправить усталые члены, как Тен уже двинулась дальше, и нам волей-неволей пришлось снова подниматься и взваливать на плечи пожитки. Я попытался догнать Тен, но она все ускоряла шаг, так что на подступах к вершине мы почти бежали.

— Шан! — крикнула она мне на ходу. — Скорее! Иди сюда!

И Тен снова припустила к вершине, лавируя между редеющими деревьями. Напрягая остатки сил, я бросился вдогонку, перепрыгивая неглубокие канавы и впадины в земле. Деревья внезапно расступились, и я оказался на гребне горы.

У самых моих ног начинался пологий спуск в зеленую долину, раскинувшуюся под горой. Кое-где внизу еще можно было различить красно-коричневые, серые и желтые пятна заброшенных полей и огородов. Открывшаяся мне перспектива, — а с горы долина просматривалась минимум на пятьдесят километров — искажала, размывала естественные цвета растительности и участков голой земли, вызывая подсознательное желание протереть глаза. Но не успел я поднять руку, как произошло нечто совершенно невероятное. Долина внизу изменилась в одно мгновение, словно по мановению волшебной палочки. Красновато-коричневый марс[33] и охра голой земли заиграли всеми оттенками бордо, прочерченного изломанными, словно молнии, ярко-алыми и белыми линиями. В следующее мгновение картина буквально взорвалась мне в лицо, превратившись в яркий цветной хаос и разлетевшись во все стороны, словно детские игрушки, высыпанные на пестрый китайский ковер. От обилия красок и оттенков заболели глаза и заломило в затылке, словно мозг не в силах был вместить увиденное мною богатство. И все же я продолжал смотреть, стараясь найти в происходящем хоть каплю смысла. Вот из хаоса внизу поднялась стена глубокого красного цвета. Высотой почти в гору, на которой я стоял, она была не сплошной, а состояла из титанических колонн или, точнее, гигантских древесных стволов. Должно быть, деревья были действительно огромными, если я смог разглядеть их даже с такого расстояния. На моих глазах они выбросили ветки и оделись густой ярко-малиновой листвой, накрывшей долину, словно кружевное одеяло. Чуть дальше этот удивительный полог представлял собой совершенно невообразимую смесь самых разных оттенков зеленого — от бледно-салатового до темно-бутылочного, и из него выступало несколько высоких холмов-останцов наподобие Башни Дьявола в Вайоминге или потухших вулканов Пью ди Доум, но, в отличие от них, эти возвышенности блестели на солнце, точно стеклянные. Еще дальше земля, словно шкура тигра, была покрыта темно-коричневыми и светло-желтыми полосами, и над ней вздымались молочно-белые образования, напоминающие накренившиеся айсберги. Что творилось за ними, я уже не мог разглядеть отчетливо; совершенно ясно было одно — безумное буйство неземных красок тянулось до самого горизонта и, возможно, даже дальше.

Не знаю, сколько времени я стоял так, словно завороженный глядя на чаго. Я утратил всякое представление о времени. В какой-то момент я осознал, что Тен находится совсем рядом, но она не заговаривала со мной и не торопила. Она-то отлично знала, что чаго принадлежит к разряду вещей, которые нужно сначала увидеть, почувствовать, и только потом можно попытаться как-то объяснить. Один за другим к нам присоединялись остальные члены группы. Вскоре уже все мы стояли, выстроившись в ряд на вершине горы, и в благоговейном молчании смотрели на наш новый дом.

А потом мы начали спускаться в долину.

Через полчаса Меджи, шедший впереди, знаком велел нам остановиться.

— Что там такое? — спросил я у Тен. Прежде чем ответить, она прикоснулась кончиками пальцев к своему коммуникатору. От него тотчас же отделилось еще одно гибкое щупальце. Выгнувшись, словно половинка яичной скорлупы, живой пластик прижался к ее правому глазу.

— Ничего хорошего, — сказала Тен. — Над Мененгаи виден дым.

— Мененгаи?

— Так называется поселок, куда мы идем. Меджи пытается вызвать его жителей по радио.

Я посмотрел на Меджи. Прижимая ладонь к уху, он внимательно оглядывал окрестности. Лицо его показалось мне обеспокоенным.

— И как?..

— Никак.

— Что мы теперь будем делать?

— Пойдем дальше.

Мы продолжили спуск, явственно ощущая, как меняется температура. В долине было градусов на пятнадцать теплее, чем на возвышенности Нанди. Внизу нам пришлось пробираться то сквозь густой подлесок, то сквозь заросли кустарника, тянувшиеся вдоль заброшенных шоссейных дорог. Время от времени попадались нам и разрушенные деревни, но ни единой живой души так и не встретилось. Четверо наших проводников-воинов держали оружие наготове, а Тен время от времени оглядывала небосклон своим волшебным чаго-глазом. Теперь я тоже видел дым и чувствовал его запах — запах горящих специй. Время от времени я слышал, как Меджи продолжает вызывать Мененгаи, но радио молчало.

Вскоре после обеда мы пересекли границу. Чаго ясно различимо только издалека, на самом же деле его граница совсем не такая четкая, как кажется, к примеру, с самолета. Под ногами у меня все еще были спутанная трава и колючие кустарники, но между их стеблями и корнями я вдруг начал замечать тонкие полоски голубого мха. Быть может, я бы не обратил на них внимания, если бы не странная, противоестественная прямизна волокон. Приглядевшись, я разглядел, что отдельные полоски соединяются точно под углом в сто двадцать градусов, образуя правильные шестиугольники, а те, в свою очередь, складываются в полупрозрачные шары, точнее, скелеты шаров, словно вплетенные в беспорядочную путаницу наших земных кустарников.

Впервые заметив это, я остановился, как вкопанный. Тен в двадцати шагах впереди меня была уже в другом мире, а я замешкался на границе своего.

— Оно все равно дотянется до тебя, даже если не будешь шевелиться, — донесся до меня ее голос.

Я опустил глаза и увидел тонкие голубые ручейки, подкрадывавшиеся к моим ногам.

— Идем. — Тен вернулась назад и, протянув мне руку, перевела меня через последний рубеж. Очень скоро знакомая земная трава совершенно исчезла, уступив место чаго-растительности.

Почти до самого вечера мы пробирались через зону сплошных разрушений. Вокруг нас валились деревья, бесшумно проседали и растворялись в голубых лужицах непроходимые кустарники, таяла и исчезала трава. Взамен по сторонам тропы вырастали диковинные грибы и похожие на кораллы деревья. Прозрачные голубые пузыри стайками проносились у самого моего лица, но не касались его. Я шел сквозь чаго, как сквозь пылающую печь — и был все еще жив.

Меджи велел остановиться под высоким выростом чаго-мха, похожим на стрельчатую арку готического собора. Ему наконец удалось с кем-то связаться, и он собирался сообщить нам неутешительные новости.

— На Мененгаи напали, — коротко сказал он.

Это известие взволновало всех. Люди затараторили, забросали Меджи вопросами, и он поднял руку, призывая нас к молчанию.

— Это были африканцы, — сказал Меджи. — Кто-то снабдил их чагозащитными костюмами и оружием. У них на кокардах были буквы «АОК».

— Армия освобождения Кении, — пояснила молчаливая Наоми.

— У нас есть враги, — добавил политолог Хамид. — Правительство Кении до сих пор считает районы, занятые чаго, своими и не упускает случая напомнить нам, кто хозяин в стране. Чиновникам хотелось бы постоянно гнать нас, травить, словно диких животных, не давая укрепиться на одном месте и начать строить новую жизнь. Так называемая Армия освобождения Кении — это просто бандиты, которым Запад помогает оружием и деньгами.

— А что там насчет Мененгаи? — спросил я.

Меджи покачал головой.

— Высочайший повел всех уцелевших на Ол-Паньята.

Я перевел взгляд на Тен.

— Высочайший?! Это не…

Она молча кивнула.

С Высочайшим мы встретились под сенью Большой Стены. Место было достаточно укромным и даже мрачным: вокруг теснились толстые, гладкие стволы, а плотное покрывало из гигантских листьев колыхалось и шумело чуть ли не в километре над нашими головами. Время от времени листва расходилась, и тогда на землю падал луч дневного света. В этом гигантском лесу люди казались карликами и невольно старались говорить тише, испытывая благоговение и страх. Должно быть, примерно так же чувствовали себя средневековые крестьяне в своих огромных соборах.

Странное это ощущение — знакомиться с кем-то, кого знал только по чужим рассказам. Все время хочется сказать: вы меня не знаете, но я много о вас слышал, и вы совсем не такой, каким я вас себе представлял.

Рассказ Высочайшего был прост и трагичен. Когда поселок проснулся, ничто не предвещало беды. Люди, как всегда, переходили со двора во двор, из дома в дом, переговаривались, сплетничали, обсуждали новости, пили кофе. Потом послышались чужие голоса и затрещали выстрелы, но жители поселка не сразу поняли, в чем дело. Пока же они гадали, что стряслось, вооруженные чужаки стремительно ворвались в поселок, крича и бранясь, стреляя на бегу во все, что двигалось, поджигая все, что попадалось им на глаза. Люди падали там, где их сразили пули, языки пламени вставали над соломенными крышами, словно диковинные красные цветы, едкий дым застилал улочки между домами. На дальнем конце поселка чужаки развернулись и, промчавшись по улицам в обратном направлении, исчезли в зарослях. Все было проделано именно так: небрежно, быстро, жестоко. За каких-нибудь десять минут Мененгаи превратился в покойницкую. Высочайший, впрочем, рассказывал об этом, словно о чем-то совершенно обычном, но костяшки его сжимавших посох пальцев побелели от напряжения.

Возможно, такова была жизнь в поселках внутри чаго, но для человека, который приехал из мирной, законопослушной страны, это казалось дикостью.

Разумеется, я видел драки и даже настоящие побоища, и они неизменно меня пугали, однако мне никогда не приходилось сталкиваться с жестокостью, о какой говорил Высочайший. И хотя я вместе со всеми прятался от вертолета на склоне горы, в глубине души я все-таки не верил, что летчик может открыть огонь — что он станет стрелять в меня из крупнокалиберных «гатлингов». Точно так же не укладывалось у меня в голове, что бандиты из Армии освобождения Кении, единственной целью которых было истребление народа чаго, могут находиться сейчас где-то поблизости, перевооружаясь, пополняя запасы провианта и боеприпасов из тайников или сброшенных с вертолета контейнеров, чтобы после короткого отдыха отправиться на поиски новых мишеней. Мне казалось, что это просто невозможно в таком величественном, почти святом месте… Встретить в лесу Большой Стены отряд наемников — абсурд!

Но Меджи и Тен поверили Высочайшему сразу. И как только мы снова смогли двигаться, они без всякой жалости погнали нас дальше.

— Куда мы идем теперь? — спросил я у Тен.

— На восток. У «Черных симба» есть несколько поселков в районе Кириньянги. Там по крайней мере можно обороняться.

— И далеко это?

— Три дня пути.

— Послушай, Тен, в нашей группе есть женщина, которая скоро не сможет идти вовсе. Я говорю о Хоуп… Насколько мне удалось выяснить, она где-то месяце на восьмом. Точнее я узнать не смог — Хоуп совсем не говорит по-английски, а я едва изъясняюсь на суахили. Я помог бедняжке перебраться через канаву, и она не знала, как меня благодарить. Ужасно приятно смотреть на ее огромный живот — ведь это значит, что жизнь продолжается и что ее так просто не одолеешь.

— Я знаю, — сказала Тен.

А я понял, что хотя она была вооружена, носила посох и переговорное устройство, решения давались ей нелегко. Господи, подумал я невольно, ведь тебе еще нет и двадцати, маленькая моя воительница!

Мы долго шли, петляя между огромными корнями деревьев, поддерживавших багрово-красную крышу нашего мира. Круглые набалдашники посохов в руках проводников начали светится мягким желтым светом, и Тен объяснила мне, что это биолюминесценция. Освещая себе путь этими живыми фонариками, мы забирались все глубже в сырую и темную чащу леса-стены. Местность снова начала повышаться, медленно и равномерно, и я отправился в арьергард отряда, чтобы помочь Хоуп. Мы смогли даже поговорить, и это немного скрасило нам тяготы пути.

Лес Большой Стены неожиданно кончился, и мы вступили в царство грибов. Багровые поганки с широкими, мясистыми шляпками были в несколько раз выше моего роста, круглые дождевики осыпали нас мелкими желтыми спорами, лисички в форме гигантских воронок окатывали нас потоками холодной воды, собравшейся в углублениях шляпок, гроздья ложных опят белели в полумраке, словно пальцы мертвецов, а из листвы следили за нами крошечные мартышки с зеленоватой шкурой.

Карабкаясь по горным отрогам, напоминавшим растопыренные пальцы руки, мы поднимались все выше. Хоуп рассказывала, как во время налета на Мененгаи погиб ее муж, а я не знал, как утешить бедняжку. Потом она попросила рассказать мою историю, и я попытался сделать это на скверном суахили, а желтые огоньки посохов вели нас все дальше, все выше…

— Тен!..

Мы как раз остановились, чтобы поужинать. Что хорошо в чаго, так это то, что здесь невозможно умереть с голода. Достаточно протянуть руку, и все, к чему ты ни прикоснешься, окажется съедобным.

Тен сказала мне, что если закопать собственные экскременты, то наутро на этом месте можно найти очень вкусные клубни, однако последовать ее совету я так и не отважился. Как бы там ни было, для инопланетного завоевателя чаго относилось к насущным человеческим потребностям достаточно внимательно.

— Что?

— Боюсь, я ошибся, когда определил срок беременности Хоуп. Она готова родить с минуты на минуту.

Тен покачала головой.

— Скажи, если Хоуп начнет рожать, ты остановишься?

Она немного поколебалась.

— О’кей, мы остановимся… ненадолго.

Хоуп терпела еще два дня. За это время мы успели спуститься в небольшую долину, где нам пришлось буквально продираться сквозь пятнистые, словно шкура жирафы, шарообразные скопления чаго-мхов, и снова подняться на нагорье, которое было расположено куда выше, чем холмы и возвышенности Нанди.

— Где мы находимся? — спросил я Тен. Чаго до неузнаваемости изменило ландшафт, сделав непригодными даже самые лучшие карты, и мы ориентировались, главным образом, по компасу и наиболее заметным объектам местности.

— Мы прошли через долину Ньяндаруа и теперь поднимаемся по восточному склону Абердарского хребта.

Между тем отряд сильно растянулся. Мы с Наоми шли чуть ли не самыми последними, помогая старикам, женщинам с младенцами и беременной Хоуп. Но если у остальных сил, чтобы одолеть подъем, еще кое-как хватало, то Хоуп слабела буквально на глазах и все чаще останавливалась. Во время одной такой передышки она пробормотала, положив руку на живот:

— Я думаю… мне кажется…

— Свяжись с Тен по этой штуке, — потребовал я у Наоми. Женщина пробормотала что-то в микрофон, потом покачала головой.

— Она не отвечает.

— Почему?

— Не знаю. Тен не отвечает.

Я бросился бежать. Спотыкаясь, падая, я едва ли не на четвереньках вскарабкался на гребень очередной возвышенности. Далее ландшафт снова резко менялся, как это бывает только в занятых чаго районах. Вместо мхов я увидел похожие на гигантские пшеничные колосья деревья, росшие такими ровными рядами, будто их высадили здесь люди.

Тен была уже в сотне метров ниже по склону. Она стояла неподвижно, как статуя, среди колосьев-переростков, крепко упершись в землю своим посохом. На мой крик она никак не отреагировала, и я подбежал к ней.

— Тен, Хоуп не может идти дальше. Нам придется остановиться.

— Нет! — крикнула в ответ Тен. На меня она даже не посмотрела, взгляд ее по-прежнему был устремлен куда-то вперед, в просвет между рядами деревьев.

— Тен!.. — Я схватил ее за руку и заставил повернуться ко мне. Лицо моей любимой отражало одержимость, страх, решимость, печаль, радость, словно в зарослях этих чужих деревьев она увидела что-то до боли знакомое.

— Но Тен, ты же обещала!

— Шан! Шан! Я знаю, где мы! Я знаю это место! Там перевал, а здесь проходило шоссе, вот долина, а вот — река. А там, Шан, там — Гичичи!.. — Она оглянулась назад и крикнула, обращаясь к появившимся между деревьями фигурам: — Высочайший, это Гичичи! Мы дошли. Мы — дома!

Потом Тен бросилась вперед. Свой посох она держала на плече наподобие охотничьего копья. Она легко перепрыгивала через обломки скал и упавшие стволы, она поднимала тысячи брызг, наступая ногой в ручьи и канавы, она ловко огибала встающие на пути кусты и деревья. Я помчался за ней, но догнать Тен мне было не под силу, и вскоре я потерял ее из виду.

Я нашел ее на поляне. Тен стояла перед стволом упавшего пшеничного дерева, повалившего соседние деревья, словно костяшки домино. Ее посох был глубоко воткнут в мягкую землю. Тен не обернулась, и я понял, что не должен ей мешать. Я не произнес ни слова и не сделал ни одного шага, догадавшись, что стал свидетелем настоящего чуда.

Тен опустилась на колени. Закрыла глаза. Крепко уперлась ладонями в моховую подстилку. В следующую секунду я увидел, как от кончиков ее пальцев по чаго-мху разбежались извилистые темные линии, похожие на черные молнии. Они перекрещивались, соединялись между собой, пробивали новые дорожки, пока весь мшистый покров земли не стал похож на потрескавшуюся глазурь старой китайской вазы.

И все эти трещины сходились к Тен. Она была создательницей и повелительницей этой тончайшей паутины, и чаго-мох потянулся к ее нитям, как собираются вдоль линий напряженности магнитного поля железные опилки. Под колышущимся зеленоватым покровом, как ребра под кожей, появлялись и исчезали какие-то фигуры. Они образовывали прямоугольники, квадраты, медленно приподнимавшие слой чаго. Вскоре я догадался, что это такое. Я видел, как из небытия вновь возникают заборы и стены когда-то стоявших здесь домов. Частица за частицей, миллиметр за миллиметром вставал из земли поселок Гичичи.

К тому моменту, когда остальные спустились с вершины и подошли к нам, стены были уже по пояс высотой, а из земли вырастали электрогенераторы, водяные насосы, обогревательные батареи, ячейки нанофабрик и другие необходимые механизмы и приспособления. Беглецы и воины в одинаковом изумлении бродили между ними, разглядывая блестящие, словно фарфоровые, стены, которые продолжали расти и тянуться вверх.

Много позже Тен обратила на меня внимание.

Подняв голову, она посмотрела мне в глаза. Ее зубы были крепко сжаты, волосы спутались, пот тек по щекам и по лбу, собираясь на подбородке. Глаза Тен ввалились, лицо осунулось: столь интенсивное программирование миллиардов нанопроцессоров потребовало от нее колоссальных физических затрат.

— Мы можем контролировать его, Шан, — прошептала она. — Мы можем построить такой новый мир, какой захотим. И сделать его своим домом.

Высочайший положил руку на ее плечо.

— Достаточно, дитя мое. Остановись. Теперь чаго сумеет закончить и без тебя.

Тен кивнула. Прервав заклинание, она повалилась на бок, тяжело, хрипло дыша и дрожа всем телом.

— Все, кончено… — прошептала она. — Шан…

Она так и не научилась произносить мое имя правильно. Я наклонился и поднял Тен на руки. Вокруг нас бесшумно и быстро вырастал поселок; он раскрывал крыши, будто зонтики, высаживал сады и заплетал вьюнками извилистые улочки. Слова были не нужны. Тен сказала все, что могла, но совсем близко раздался исполненный страдания и радости крик рожающей женщины, и я впервые подумал о том, что имя Хоуп значит «надежда».

* * *

Мы начали с поселка и поселком заканчиваем. Это совсем разные поселки в двух разных мирах, но их объединяет одно — название. Кажется, я уже говорила, что имена очень важны. Оджок, сын Хоуп, стал нашим первым гражданином. Сейчас ему только два, но каждый день через перевал к нам приходят все новые люди — чтобы остаться здесь насовсем. Сейчас в Гичичи живет уже две тысячи человек, и население продолжает расти. Пятьсот домов выстроились вдоль края долины, и перед каждым есть свой сад-шамба и компактная нанофабрика, которая может производить все, что необходимо человеку. Гичичи славится своими нанопрограммистами, и мы с удовольствием одалживаем их жителям деревень и поселков, которые, как грибы после дождя, появились в долине Ньери и у подножия горы Кения. Насколько мне известно, сейчас там возводится огромный город и зарождается новая цивилизация, но пройдет, конечно, еще очень много времени, прежде чем она наберет силу. Что касается Гичичи, то мы здесь богаты по-своему. У нас есть общественный культурный центр, кондитерская лавка, три бара, парикмахерская и даже небольшой театр. Только церкви в Гичичи нет. Пока нет. Если к нам придут христиане, они, возможно, построят здесь храм. Я надеюсь, что они освятят его в честь Святого Иоанна, и вьюнки снова оплетут его стены и окна.

Наша жизнь по-прежнему небезопасна. Армия освобождения Кении объединилась с другими бандитскими группировками, а через компьютерную сеть мы узнали, что западные державы усиливают блокаду занятых чаго районов. Нападения на наши поселки — особенно вдоль северной границы — стали обычным делом, и у меня нет оснований считать, что Гичичи ничто не угрожает. Должно быть, сейчас мы пугаем власть предержащих больше, чем когда бы то ни было. К счастью, биоконтейнеры падают на Землю все так же регулярно, а это значит, что мир продолжает меняться. Кроме того, жизнь никогда не может чувствовать себя в полной безопасности — ей всегда что-то угрожает. Эта истина, которую преподал мне брат Дуст, оказалась настолько близка к реальности, насколько это вообще возможно, а я хорошо усвоила его уроки.

И все же я верю в будущее. Скоро в списках жителей Гичичи — этого уютного и прекрасного поселка в плодородной долине между отрогами Абердарского хребта — появится новое имя. Разумеется, мы с Шаном все время спорим, как мы назовем нашу дочь. Он хочет назвать ее в честь времени суток, когда ребенок появится на свет, а я предпочла бы что-нибудь ирландское.

— Но ведь ты не можешь выговорить правильно ни одного ирландского имени! — смеется Шан, а я уверена — мы что-нибудь придумаем. И дело вовсе не в имени. Я не сомневаюсь, что как бы мы ни назвали нашу дочь, у нее будет своя жизнь и своя история. Моя же история заканчивается здесь, и я прощаюсь с вами, чтобы вернуться к своим делам, как вы возвращаетесь к своим, ибо перед нами лежит еще долгий путь.

Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН

Сергей Дерябин

ПРЕКРАСНЫЙ НОВЫЙ МИР?

Писатели-фантасты могут сказать, что обратились к нанотехнологии задолго до того, как ученые заговорили о теоретической и практической ее реализации. «Точечное» манипулирование атомами и молекулами — сейчас это атрибут мира будущего, в котором синтез пищи из опилок — самое обычное дело, а бессмертие — обыденность. Невероятно далекое будущее? Не столь далекое и, как выясняется, не такое уж невероятное…

Логика эволюции подсказывает, что малые формы, как правило, одолевают формы большие.

В свое время Станислав Лем в повести «Непобедимый» показал, как в битве механического колосса и «минироботов» победителями оказались мельчайшие, с песчинку, системы: в момент опасности они соединяются в черные тучи и могут справиться с любым противником. А советский писатель и основоположник ТРИЗа Генрих Альтов в рассказе «Ослик и аксиома» практически вывел принципы нанотехнологии еще до того, как этот термин получил распространение.

Считается, что сам термин впервые ввел в обиход американец Эрик Дрекслер. В студенческие годы он познакомился с трудами знаменитого ученого Ричарда Фейнмана. Еще в 1959 году в одной из своих лекций Фейнман заметил: «Принципы физики… не говорят о невозможности манипулирования веществом на уровне атомов». А потом добавил, что человечество скоро научится манипулировать мельчайшими частицами и сможет синтезировать все, что угодно. Ученый такого масштаба впервые признал возможность реализации одного из самый невероятных сюжетов — создания мельчайших устройств, способных воспроизводить самое себя.

В 1977 году студент Эрик задумался над вопросом: как изменится мир, если все уменьшить в миллиарды раз. И в 1986 году выпустил книгу под названием «Машины творения», в которой описывал «умные» устройства размером с молекулу, которые быстро и радикально преобразят наш мир. Тогда это звучало как фантастика, да и научный мир воспринял его идеи всего лишь как игру ума.

Как выяснилось, совершенно напрасно.

Нано — составная часть сложных слов и названий единиц измерения, обозначающая уменьшение в миллиард раз. Само слово «nannos» пришло из греческого языка и означает «карлик». Речь идет об объектах порядка одной миллиардной метра, величина которых сопоставима с размерами атомов и молекул. В свою очередь, нанороботы — это устройства, предназначенные для самостоятельного манипулирования отдельными атомами, в результате чего они могут «собрать» любой предмет или живое существо.

Что характерно, нанороботы должны уметь самовоспроизводиться наподобие вирусов. Такие устройства называются ассемблерами. Это своего рода маленькие «заводы» по сборке запрограммированных объектов, в том числе и таких же ассемблеров.

Что нам сулит развитие нанотехнологий? Превращение одних веществ в другие станет делом обыденным, крошечные роботы смогут не только ремонтировать технику, но и трансформировать ее в зависимости от наших потребностей. Новые вещества и материалы создаются практически мгновенно и из подручных средств. Разумные пылинки смогут образовывать суперкомпьютеры буквально в считанные секунды и прямо в воздухе. Нанороботы проникнут в наши тела и будут следить за тем, чтобы каждый орган, каждая клетка функционировали нормально, а в случае чего быстро приведут ее в порядок. Это будет похлестче, чем в старом рассказе Георгия Гуревича «Глотайте хирурга», в котором робота-врача уменьшают до микроскопических размеров и запускают в организм человека для излечения. И это будет покруче, чем в старом фильме «Фантастическое путешествие» Ричарда Флейшера, когда уменьшают подводную лодку с экипажем и запускают ее в кровеносную систему ученого, дабы избавить его от тромба.

Что еще обещают нанороботы? Любимые детища фантастов — дубликаторы и синтезаторы. Решение проблемы генетических отклонений. Самые невероятные виды живых существ. О биороботах или киборгах даже говорить не приходится. Скорее всего, они не понадобятся. Усилители интеллекта, метаморфизация человека для жизни на других планетах или даже в космическом пространстве сделают их попросту ненужными.

Превосходно, скажет читатель. Но где реальные предпосылки для создания «прекрасного нового мира»? Нанороботы ведь не появятся сами собой!

До того как предъявить читателю внушительный список достижений нанотехнологии сегодняшнего дня, попробуем разобраться в самой сути нанороботов. На чем основывается их универсальность, могущество и «вездесущность»? Как, в принципе, можно манипулировать атомами?

Более 70 лет назад российский физик Георгий Гамов получил решение уравнений Шредингера, которое позволяло частице преодолевать энергетический барьер, даже если ее энергия была меньше высоты этого барьера. Популяризаторы науки любят иллюстрировать это явление на таком примере: вы подходите к высокой стене, но не перепрыгиваете, а как бы проникаете сквозь нее и оказываетесь на противоположной стороне.

Не спешите экспериментировать, такое не удавалось даже Гудини и Копперфильду. Явление это существует лишь в мире элементарных частиц и называется туннелированием, или туннельным эффектом. В середине 50-х годов японцы создали так называемые туннельные диоды, а чуть позже московский физик Юрий Тиходеев рассчитал параметры многослойных туннельных структур. В 1981 году был создан сканирующий туннельный микроскоп — устройство, которое позволяло избирательно воздействовать на атомы проводящего материала. И это за пять лет до того, как вышла книга Дрекслера! То есть инструмент уже был, но ученые еще не знали об этом.

В год выхода книги «Машины творения» был создан атомно-силовой микроскоп. Он позволял «брать» атомы любого вещества, а не только проводников, и помещать их в нужное место, то есть осуществлять сборку. Сверхтонкая игла скользила очень близко к поверхности, так, чтобы люфт был не больше атома. Электрический потенциал у иглы «выхватывал» атом с поверхности материала, а затем игла переносила его туда, куда желал экспериментатор.

Первый nano-tech эксперимент был проведен в 1990 году. Сенсационная фотография букв IBM обошла весь мир. Название знаменитой компании было составлено из букв высотой всего лишь в пять атомов инертного газа.

В 1994 году nano-tech методики стали применяться в промышленности. Контроль над матрицами DVD-дисков, получение новых материалов, создание сканирующих зондовых микроскопов, устройств для манипулирования молекулами. В ближайшее время мы получим батарейки для ноутбуков, мобильных телефонов и подобных им устройств, которые будут служить в десятки раз дольше, чем нынешние. Плотность записи на магнитных и иных носителях возрастает со дня на день. Размеры микропроцессоров хоть и не достигли наномасштабов, но они стремительно уменьшаются…

Словом, наноиндустриальная революция набирает темп.

Все это великолепно, снова воскликнет читатель. Технологии совершенствуются, никого сейчас не удивишь очередным достижением. Но как насчет пресловутых нанороботов? Сколь реальны обещанные чудеса и диковины? На какой основе будут создаваться ассемблеры?

Ответ на эти вопросы тоже имеется.

Мы хорошо знаем две природные формы углерода — графит и алмаз. Их непохожесть объясняется разными способами «упаковки» атомов. У алмаза она сетчатая, в форме пространственных тетраэдров — отсюда его исключительная твердость. У графита же атомы расположены гексагонально, они идут слой за слоем. Неудивительно, что графит используют для смазки.

В 1973 году московские химики Дмитрий Бочвар и Елена Гальперн доказали, что квантовая химия допускает теоретическую возможность новой естественной формы углерода. Изображение молекулы выглядело фантастично. Несмотря на то, что японцы пришли к тем же выводам, ученая общественность восприняла работу как игру ума.

В первой половине 80-х годов астрофизики обнаружили в спектрах «красных гигантов» странные полосы. Судя по всему, это были следы углерода. Но молекулы его были незнакомой формы. А в 1985 году англичанин Гарольд Крото в лаборатории Сассекского университета обнаружил молекулы углерода, имеющие сферическую форму. Он исследовал так называемые масс-спектры паров графита, которые образовывались под воздействием мощного лазерного луча. Выяснилось, что в спектрах имеются два сигнала, которые соответствуют большим агрегатам, группам из атомов углерода. Причем, в одном случае этих атомов было 60, а в другом — 70. Это настолько поразило ученого, что он связался со своими американскими коллегами из университета Райса в Хьюстоне. Ричард Смолли и Роберт Керл подтвердили его открытие и в итоге разделили с Крото славу нобелевских лауреатов по химии в 1996 году.

Какой же была форма новых молекул? Крото, Керл и Смолли предположили, что это многогранники, похожие на футбольные мячи, собранные из пяти- или шестиугольников. Попадись им тогда работа московских ученых, они бы очень удивились: картинка совпадала с точностью до молекулы.

Так был открыт фуллерен.

Его полное научное название звучит коряво — бакминстерфуллерен, названный так в честь Ричарда Бакминстера Фуллера, американского философа, ученого, инженера, архитектора и поэта. Он родился в 1895 году, а умер в 1983-м, за два года до экспериментов Крото и Смолли.

Интересно, что Фуллер не был химиком или физиком. У нас он известен разве что историкам архитектуры. Дело в том, что по его проекту был выстроен павильон США на монреальской выставке ЭКСПО-67. Павильон представлял собой купол из шестигранных ячеек, этакий огромный футбольный мяч. Между тем Фуллер знаменит не только разработкой так называемых «геодезических» куполов. Его считают одним из самых ярких мыслителей XX века. Достаточно сказать, что в своих поисках гармонии между природой и архитектурными сооружениями он создал так называемую «синергетику» — дисциплину, системно объединяющую структурные характеристики пространственных форм и решающую задачи на стыках наук.

Химическая активность фуллеренов, их способность заключать в своих «оболочках» другие элементы сейчас используется в технологических процессах, связанных с созданием неизвестных доныне материалов с необходимыми нам свойствами. В их числе — новые разновидности сверхпроводников, полупроводников и материалы, в сотни раз прочнее стали, носители сверхплотной записи информации. Предполагается разработка технологии синтеза алмазов и сверхтвердых соединений, в том числе и тонких алмазных пленок. В перспективе — новые полимеры с невероятными для них электронными, магнитными и оптическими свойствами, нетрадиционные источники тока, катализаторы, материалы для лазеров… И это только ничтожная часть возможностей, открываемых фуллеренами для рывка на совершенно иной уровень развития науки и техники.

А самое главное — выяснилось, что фуллерены могут образовывать не только замкнутые фигуры, но также и трубки-тубулены. Такие молекулы представляют собой полые цилиндры, составленные из шестиугольников, а на конце «закрытые» полусферой из пятиугольных фрагментов. Вот эти нанотрубки и являются «кирпичиками» для ассемблеров. Именно они должны стать основой «рук»-манипуляторов, с помощью которых будут перемещаться атомы.

Что конкретно мы имеем на сегодняшний день? Ученые научились управлять протеинами клетки, перемещая их с помощью нанотрубок. Удалось сделать шарикоподшипники, двигатель и карданные механизмы, состоящие всего из трех с половиной тысяч атомов. На базе нанотрубок соорудили весы, которые могут взвесить вирус. Из органической молекулы создан транзистор размером в 1–2 нанометра, то есть в миллион раз меньше песчинки, причем использовалась технология «самосборки». Собрана самая маленькая логическая схема на основе двух транзисторов, построенных из отдельной молекулы углерода. С помощью искусственной ДНК стали манипулировать молекулами, пока, правда, еще не очень умело…

Весьма обнадеживающие достижения, не так ли?

Но и весьма пугающие…

Как же будет работать нанотехника? Сначала «наноруки», ведомые нанокомпьютером, соберут ассемблер. А тот, естественно, запрограммирован на атомную сборку других ассемблеров. Предполагается, что на один ассемблер пойдет около миллиарда атомов. Производительность — примерно миллион атомов в секунду. За четверть часа наноробот создаст свою точную копию. Медленно, да? Но не будем забывать, что у нас теперь две самовоспроизводящиеся машины, и минут через 15 их станет четыре. Теперь вспомните легенду об изобретателе шахмат, который попросил в награду положить на первую клетку одно зернышко, на вторую — два, на третью — четыре…

В общем, подсчитано, что за сутки наша планета накроется толстым одеялом из этих «ручек»…

Надо сказать, что сам Дрекслер ввел понятие «grey goo», которое переводится как «серая топь» или «серая слизь». Цепная реакция воспроизводства неуправляемых наномашин — кошмар, который грозит воплотиться в жизнь.

«Технологии XXI столетия, генетика, нанотехнология и роботика, настолько могущественны, что могут привести к совершенно новым типам катастроф и злоупотреблений, — замечает Билл Джой, основатель такого гиганта, как Sun Microsystems.

— Берегитесь, — продолжает он, — в нанотехнологиях гигантская мощь и гигантская угроза». Что ж, фантасты уже не раз и не два предупреждали об этом. В романе Вернора Винджа «Пламя над бездной» нанотехнологии хоть и позволяют герою одолеть злодеев, но там же рассказывается об истории благополучного мира, который нанороботы погубили.

А вот сам Эрик Дрекслер считает, что оснований для пессимизма нет. Рано или поздно, уверяет он, возникнет нанообщество, в котором будут работать одни ассемблеры. Люди же будут развлекаться в свое удовольствие. Перспектива весьма сомнительного свойства… В романе Майкла Муркока «Танцоры на краю времени» описано такое сообщество. Вся планета превратилась в лемовскую «интеллектуальную среду обитания», практически все атомы и молекулы — своего рода ассемблеры, которые выполняют любые желания человека. Другое дело, что людей осталось — по пальцам пересчитать…

Мы все еще мыслим категориями даже не двадцатого, а девятнадцатого века. Все открытия и изобретения, самые революционные, не посягали на основу цивилизации, хотя порой грозили ей гибелью. Нам кажется, что прогресс будет двигаться линейно — то есть автомобили завтра будут быстрее и экологичнее, самолеты — надежнее, лекарства — эффективнее… Но будущее, в которое мы стремительно погружаемся, сулит иное. Близится время «страшных чудес», и надо встретить его во всеоружии разума.

Мы создали сложнейшую технику. наша цивилизация обросла миллионами всевозможных приборов, машин, сооружении. Казалось, с машинами не может быть ничего неожиданного. Они будут становиться сложнее, совершеннее, и только. Чушь! Мы рисуем харчевни и святых Себастьянов, а кто-то в это время открывает новый мир…

Генрих Альтов. «Ослик и аксиома».

Майкл Коуни

ПТИЦЫ

Все это затеяла бабуля.

Может, потому что лето выдалось самым что ни на есть жарким на памяти старожилов, но только как-то днем она сбросила с себя все до последней нитки, старательно обвела красной краской глаза, нарумянила щеки, подбородок и шею, размалевала густо-черным тело, если не считать подмышек и внутренней стороны запястий, которые выкрасила белым, нацепила новый антигравитационный пояс, замахала руками и плавно вспорхнула на ближайшее дерево, оказавшееся дубом. Там нашла себе подходящий насест и удобно устроилась. И только тогда соизволила уведомить нас, что отныне является не кем иным, как рыжегрудой Птицей-Носорогом из самой Индии. Больше она ничего не сказала — по той веской причине, что носороги не относятся к разряду говорящих птиц.

— Спускайся вниз, бабуля, — позвала мать, — не то простудишься насмерть.

Вместо ответа бабуля вытянула шею и вперилась в горизонт.

— Она спятила, — постановил отец. — Просто спятила. Я всегда говорил, что она сумасшедшая. Сейчас же позвоню в психушку.

— Попробуй только!

Дело в том, что мама всегда принимала близко к сердцу очередные причуды бабули.

— Она скоро слетит оттуда, тем более что вечер уже на носу. Замерзнет и явится.

— Хотел бы я знать, зачем старой дуре в ее-то возрасте понадобилось антигравитационное устройство, — проворчал отец.

Департамент водоснабжения ограничил подачу воды, а синоптики предсказывали наводнения. Министерство энергетики предупреждало об истощении запасов. Департамент покоя объявил, что к ноябрю население должно сократиться на одну целую восемь десятых процента, иначе он ни за что не отвечает; труба пневмопочты буквально плевалась кучами бланков, заявок, налоговых форм и последних предупреждений. Опрятная Мышка сломалась, и в доме невыносимо воняло…

А теперь еще и это.

Неловко и унизительно. Бабуля на дереве — голая и в краске. Она упорно торчала там весь вечер, а ведь скоро должна заявиться моя подружка Пандора, и уж, разумеется, она не удержится от вопросов.

Глядя на бабулю, скорчившуюся, неуклюже балансирующую на толстой ветке, иногда хватающуюся за ствол, чтобы не упасть, и снова взмахивающую руками, дабы поддержать птичий имидж, каждый из нас ощущал тоскливо-сосущее чувство: уж больно одинокой она казалась. И выглядела неким ужасным мутантом, поскольку сходство с рыжегрудым носорогом было минимальным.

— Уговори ее спуститься, дедуля, — попросил отец.

— Проголодается и живо примчится, — отмахнулся тот.

Но он ошибся. Чуть позже бабуля грациозно взмыла в воздух, затем приземлилась на пустом участке, где росло древнее согнутое дерево, и принялась поедать нестерилизованные яблоки, да так, что сок потек по подбородку. Совершенно нелепое зрелище!

— Она отравится! — ахнула мать.

— Значит, она наконец сделала выбор, — заключил отец.

Он имел в виду брошюру «Ваш выбор», которую бабуля и дедуля ежемесячно получали из Департамента покоя. К брошюре прилагалась шестистраничная форма, на которой престарелые граждане должны были описывать все хорошее, что есть в их жизни, заодно с некоторыми мелкими неприятностями. В конце помещались два квадратика. В них представитель старшего поколения должен был отметить галочкой, что предпочитает: жизнь или покой. Если он выбирал второе или забывал заполнить форму, предполагалось, что ему пора на покой, и за ним присылали фургон.

Ну а пока живописный силуэт на бледной голубизне вечернего неба кружил над крышами, испуская резкие крики. Бабуля летела с распростертыми руками, сомкнув ноги, и всем пришлось невольно признать, что зрелище действительно красивое… вернее, было таким, пока за ней не увязалась стая скворцов.

Бедняга сбилась с пути, камнем полетела к земле, но опомнилась, выровнялась и бросилась к нам, перегнав скворцов. Однако вниз она не спустилась, а вместо этого поспешно плюхнулась на знакомый насест. Там она принялась охорашиваться и чистить перышки, перед тем как устроиться на ночь. Семейный Охранник, щелкавший насекомых крохотным лазером, на мгновение направил на нее свое оружие, но дальнейших действий не последовало.

К тому времени, когда пришла Пандора, мы уже сидели в доме. Девушка вбежала в комнату, нервно озираясь и жалуясь, что заметила на дереве огромного мутанта, который ее обкаркал.

— Это всего лишь рыжегрудая птица-носорог, — поспешно пояснила мать.

— Редкий гость в наших местах, — добавил отец.

— Ну почему она не захотела стать воробышком? — плакала мать.

— Или хотя бы кем-то менее заметным!

Сегодня у нее выдался тяжелый день. Маленький робот Опрятная Мышка все еще куксился за стеной, и матери пришлось самой убирать дом. Аляповато раскрашенная бабуля сверкала, словно факел, в лучах восходящего солнца.

Полный кошмар. И нет никакой возможности скрыть позор семьи. Под деревом собралась небольшая толпа, пытаясь хлебными крошками заманить бабулю вниз. Похоже, проведенная на ветке ночь ничуть на нее не подействовала; мало того, у нее остались силы приветствовать утро пронзительными воплями.

Дедуля схватился за антигравитационный пояс.

— Постараюсь стащить ее вниз. Дело зашло слишком далеко.

— Поосторожнее, — предупредил я. — Она тебя укусит.

— Не мели вздор, — буркнул дедуля, но все же зашел в мастерскую, откуда позже возник в чем мать родила и свежевыкрашенным. Мать в ужасе ахнула, заподозрив, что и дедуля вовлечен в заговор с целью окончательно дискредитировать семью.

— Не волнуйся, — успокоил я. — Он прав. Бабуля с большей вероятностью прислушается к себе подобному.

— Да что здесь творится? — возопила мать. — Неужели в этом доме не осталось ни одного нормального человека?

Дедуля грациозно взмыл вверх, завис над деревом и устроился рядом с бабулей. Несколько минут они о чем-то тихо беседовали. Он говорил, а она слушала, внимательно склонив голову набок. Потом издала тихое кулдыканье и припала к нему.

— Похоже, я тут задержусь, — крикнул нам дедуля. — На это уйдет больше времени, чем я ожидал.

— О, Господи, — вырвалось у матери.

— С меня хватит! — рявкнул отец. — Немедленно звоню в психушку!

Доктор Пратт, высокий представительный мужчина, с единого взгляда понял ситуацию.

— Скажите, а ваша матушка и раньше проявляла подобные симптомы? Я хочу сказать, она когда-нибудь воображала себя птицей?

— Не более, чем кто другой, — ответил отец. — Хотя бывали случаи, когда…

— Бабуля всегда была сама кротость, — поспешно вмешалась мать, принимаясь всхлипывать. — Тихая, покладистая, милая. И если кто из соседей попробует возразить, я немедленно напомню им о законах против клеветников! Нет, наверное, она просто хочет нас наказать.

Всегда твердила, что мы выкрасили дом в какие-то идиотские цвета. Говорила, что в таком виде он смотрится, как надутый павлин.

— Похотливый павлин, — поправил отец. — Похотливый. Это были ее точные слова.

— Павлин, вот как?! — задумчиво протянул доктор Пратт, явно воодушевленный упоминанием еще об одной птице. — Значит, вы считаете, что она решила отомстить. Она убеждена, что вы выставили на посмешище дом, в котором она живет, и теперь собирается сделать посмешищем вас.

— Что же, логично, — признал отец.

— Мадам! — окликнул доктор. Она глядела на нас сверху вниз крохотными пуговичными глазками, окаймленными красным.

— Ваши дочь и зять клятвенно пообещали мне перекрасить дом по вашему выбору, — начал он и следующие несколько минут продолжал разглагольствовать тихим утешительным тоном.

— Ну вот, это должно подействовать, — заявил он наконец, подхватывая с земли свою сумку. — Уложите ее в постель и держите подальше от ягод, семян и всего такого. Да, и не оставляйте без присмотра антигравитационные пояса.

— Но она так и не спустилась, — вмешался отец. — По-моему, старуха вряд ли вас поняла.

— В таком случае советую срубить дерево, — холодно бросил доктор Пратт, потеряв терпение. — Омерзительная старая эксгибиционистка, которую давно пора проучить. Мало ли, что ей взбредет в голову! Если каждый будет осуществлять свои разнузданные фантазии, что станет с обществом? Кстати, а что там делает этот пожилой джентльмен? Тоже протестует против покраски дома?

— Он сам выбирал колер. Просто решил вернуть жену.

Позже мы недоуменно уставились наверх. Парочка льнула друг к другу, занятая взаимным прихорашиванием. Толпа за воротами разбухла до сотни зевак.

Наутро бабуля и дедуля приветствовали рассвет какофонией кулдыканья и визгливых воплей.

Я слышал, как отец распахнул окно спальни и грозился разнести их в клочья, если они немедленно не окажутся внизу. Я слышал металлический щелчок, когда отец взвел свой двенадцатизарядник. Я слышал, как умоляюще взвизгнула мать. За стеной раздались приглушенный топот и шум схватки.

Жаль, что присутствие родителей в доме, или, как в нашем случае, за окном, вносит раздор в семейную жизнь детей.

Толпа собралась с самого рассвета, и вскоре стало ясно, что дедуля оставил все попытки уговорить бабулю, вернее, вообще оставил все попытки говорить. Наоборот, с горделивым видом восседал рядом со своей верной спутницей, дергая головой в разные стороны, выискивая в небе ястребов, щуря глаза и свысока оглядывая народ. Время от времени он внезапно вздрагивал, словно топорща перья.

Доктор Пратт прибыл в полдень, как раз перед появлением прессы.

— Классический случай возврата в младенческое состояние, — объявил он. — Иначе говоря, оба впали в детство. Все симптомы налицо: бесстыжая нагота, яркие цвета, отсутствие связной речи, любимая игрушка — в данном случае антигравитационный пояс. Я принес суррогатную игрушку, которая, по моему мнению, сможет разрешить все проблемы. Попытайтесь заманить их вниз вот этим.

Он вручил матери ярко-красную пластмассовую погремушку. Бабуля, устремив на нее взор пуговичных глазок, размяла плечи и, описав пологую дугу, устремилась к матери. Та испуганно отпрянула, но бабуля успела вцепиться в погремушку скрюченными костлявыми пальцами ноги, развернулась и снова вспорхнула на ветку. Прижавшись друг к другу, она и дедуля стали рассматривать игрушку. Мы, затаив дыхание, выжидали.

И тут бабуля саданула погремушкой о ветку, и бесформенные обломки посыпались на землю. Толпа зааплодировала. А мы только сейчас заметили микроавтобус «Ньюспокит» и репортеров с камерами. Доктор Пратт молниеносно преобразился: выпрямился, приосанился и, шагнув к представителям прессы, представился рыжей особе с микрофоном.

— Скажите, доктор Пратт, как вы рассматриваете этот феномен?

— Проявление птичьих повадок у престарелых людей до настоящего времени считалось предметом весьма малоизученным. До сих пор подобные вещи попросту игнорировались. Если не считать моей статьи, пока еще существующей в рукописной форме, вы напрасно будете искать в психиатрических архивах упоминание о синдроме Пратта.

— Но в чем же дело, доктор Пратт?

— Основная причина — страх, глубоко сидящий в каждом из нас. Боязнь признать, что в наших генах кроется нечто примитивное и атавистическое. Ибо что может быть примитивнее, чем птица — единственное убедительное напоминание об эпохе динозавров!

— Пожалуй, в ваших словах есть логика, доктор Пратт.

— Вы видите на этом дереве два жалких человеческих существа, которые вернулись в состояние, существовавшее задолго до того, как Человек сделал первые шаги по Земле, состояние, которое могло передаваться в виде крохотного закодированного послания сквозь миллионы и миллионы лет.

— Как по-вашему, доктор Пратт, сколько они будут пребывать в таком состоянии?

— До осени. Зимы в этих местах суровые, и если в них осталась хоть капля здравого смысла, при первых же заморозках они живо окажутся внизу.

— Что ж, спасибо, доктор…

Хриплые крики заглушили последние слова репортерши. В восточном небе, почти над самыми крышами, появились странные силуэты, слишком большие для птиц и слишком маленькие для спортивных самолетов. Собравшиеся в недоумении застыли, прежде чем поняли, кто это. Неизвестные развернулись над микроавтобусом прессы и с беспорядочными воплями ринулись к дереву, оказавшись подростками обоих полов, без одежды, выкрашенными черным полупрозрачным латексом. Всего девять человек.

В следующие дни выяснилось, что они считают себя воронами. Вороны то и дело взлетали, кружили над домом и садились на дуб и крышу нашего дома. При этом они не делали никаких попыток обидеть бабулю или дедулю. Наоборот, как мне показалось, вели себя со стариками весьма почтительно.

Похоже, бабуля отворила нечто вроде шлюза в человеческом подсознании, и все больше людей воспаряло в воздух. Изготовители антигравитационных поясов становились миллионерами буквально за одну ночь, а небеса превратились в расцвеченные причудливыми красками ковры с узором из крутящихся, делающих мертвую петлю, орущих фигур, размалеванных всеми цветами радуги. Пресса именовала их Птицами.

— Я рассматриваю это явление как протест против современного кодекса морали, — заявил доктор Пратт, который либо целыми днями торчал перед домом, либо направо-налево раздавал интервью. — Сколько лет общество подавляло людей, сколько лет их откровенные желания облекались в конформизм так же плотно, как их тела — в стесняющую одежду. И теперь люди почувствовали, что с них довольно, и не постеснялись это продемонстрировать. Не следует этому удивляться. Вполне понятные тенденции.

Просто любопытно, как быстро доктор из противника Птиц превратился в самого горячего их защитника. Теперь он выступал в роли пресс-агента бабули, которая сама стала культовой фигурой. Кроме того, доктор работал над своей ученой статьей «Происхождение и развитие птичьих повадок у людей».

Мы с Пандорой считали, что он состоит на жаловании у производителей антигравитационных поясов.

— Зато ужасно забавно находиться в центре событий, — заметила как-то она, когда Вороны устраивались на ночлег, а дуб потрескивал под тяжестью стаи Сизых Чаек, прилетевших, чтобы засвидетельствовать свое почтение бабуле.

— Теперь все узнают про наш город, и про твою семью тоже, — добавила Пандора, с гордой улыбкой беря меня за руку.

Кроме Чаек и Ворон были еще и Пеликаны, специализирующиеся на прыжках в море. Они ухитрялись отключать пояса в воздухе, а потом снова включать под водой, чтобы взмыть, подобно ракете «Поларис», из самой бездны. Правда, рыбу они ловили редко, зато часто подхватывали болезнь, названную «пеликаний мешок», и все из-за того, что имели привычку разрезать воду с большой скоростью и с открытым ртом.

Появились также и Вьюрки Дарвинова Древа, тайная секта, о существовании которой несколько недель никто не подозревал, поскольку они часами сидели в чаще леса с зажатыми в зубах кактусовыми иглами, которыми пытались извлечь насекомых из засохших деревьев. Мрачная, склонная к самоанализу компания. Да что говорить, тут были представлены почти все виды птиц. И поскольку в каждом культе есть свой вывих, на этот случай имелись Голуби. Они слетали на городские улицы и смешивались с пешеходами, спешившими по своим делам. В плечах и выше они выглядели как обычные люди, разве что чуть бледнее и с дурацкой привычкой дергать на ходу головами. А вот ниже… ничем не отличались от других Птиц, гордых своей наготой.

Первую открытую стычку между людьми и Птицами спровоцировали привычки последних устраиваться на ночлег. В администрацию посыпались жалобы на то, что Птицы не дают никому спать и гадят на крышах. Люди стали натягивать над домами и водосточными трубами электропровода, по которым пускали ток.

Месть Голубей свершилась одним ранним вечером, когда улицы заполнила гомонящая толпа. План был простым, наглядным и хорошо скоординированным. Потом люди уклончиво именовали его Великим Потопом, потому что событие было не из тех, которые можно открыто обсуждать в приличном обществе.

Количество сект все увеличивалось, и возможно, самой странной была группа, которая наотрез отказывалась пользоваться антигравитационными поясами. Время от времени мы мельком видели понурые фигуры, сидевшие на бетонных парапетах заброшенных шоссе. Обычно они проводили время, выискивая друг у друга паразитов. Они красили коричневой краской все тело, за исключением интимных частей — эти светились ослепительно-красным. Секта называла себя Гамадрилами. Наверное, эти типы чего-то недопоняли в грандиозном замысле.

И разумеется, как везде, где имеются большие скопления народа, неизбежно случались трагедии. Иногда престарелую Птицу хватал инфаркт прямо в воздухе, и тело уносило по ветру в голубые просторы. Отказавший во время полета пояс нередко становился причиной гибели владельца. Когда в округе начались первые заморозки, многие птицы из тех, что постарше, падали от холода со своих насестов. Бедняги мужественно играли свои роли до самого конца, и рассвет частенько заставал их в ритуальной позе «мертвой птицы»: на спине и с задранными к небу ногами.

— Все хорошее когда-нибудь кончается, — изрек доктор Пратт как-то вечером, когда с деревьев падали ржавые листья. День выдался довольно хлопотным, поскольку в наш двор одна за другой прибывали десятки стай, чтобы изъявить почтение бабуле. В воздухе было разлито чувство неизбежного финала, словно все события подходили к своему апогею, за которым следует спад.

— Нас ждет грандиозный спектакль, — заметил доктор репортеру.

— Ожидается такой слет Птиц, какого еще не знала страна. Бабуля обратится к собравшимся на Большой Слет.

— Скорее бы все это кончилось, — озабоченно вставила мать. — Не думаю, что бабуля сможет долго выдерживать такие морозы.

Я пошел пригласить Пандору на Большой Слет, но ее не было дома. Я уже хотел было вернуться, но заметил чудовищное существо, примостившееся на заборе позади дома. Ярко-зеленое, если не считать серых кругов вокруг глаз и ослепительно-желтых волос, оно, не мигая, уставилось на меня на манер рептилии.

Но это оказалась не рептилия, а Пандора.

— Кто этот хорошенький мальчик? — произнесла она.

На следующий день бабуля слетела с дуба, вцепилась в мамин шарф пальцами ног и дернула что было сил, объявив тем самым открытую войну отцов и детей.

— Отпусти, спятившая старая идиотка! — завопила мать. Но бабуля установила пояс на максимальную скорость и быстрым поворотом обмотал^ шарф вокруг щиколоток. Другой конец был обернут вокруг шеи матери и заправлен за воротник пальто. Мать, беспомощно болтая ногами, оторвалась от земли. Вопли немедленно перешли в сдавленные хрипы. Отец едва успел обхватить ее колени, и бабуля с разочарованным визгом обнаружила, что вновь снижается. Но тут дедуля, наблюдавший за происходящим с неподдельным интересом, взвился в небо и схватил бабулю за руки, объединив тем самым энергию двух поясов.

Ноги отца оторвались от земли. К этому времени мама трепыхалась между ними в позе повешенного: руки бессильно болтаются, голова свесилась набок, язык вывалился изо рта, лицо — багрово-фиолетовое. Уразумев, что дело плохо, я подпрыгнул и поймал щиколотки отца. Послышался короткий резкий треск рвущейся ткани, и мы беспомощной грудой рухнули на землю: мать сверху, я внизу, отец посредине. Бабуля и дедуля взлетели вместе с добычей на дуб и принялись рвать зубами свою половину шарфа. Отец размотал с шеи матери вторую половину. Мать еще дышала.

— Удивительно! — заметил доктор Пратт.

— Кровожадные монстры едва не задушили мою жену, а он называет это удивительным! — возмутился отец.

— Нет… взгляните на носорогов.

— Ну? Эти психи жрут шарф. Что тут удивительного?!

— Они его не едят! Если присмотреться, то можно заметить, что они его рвут. И подумать только: самка вплетает лохмотья между ветками! Классический пример витья гнезд.

Действие его слов было мгновенным и смертоубийственным. Отец подскочил, схватил доктора Пратта за горло и, принявшись трясти, как тряпичную куклу, возопил:

— Любой дурак знает, что птицы вьют гнезда только весной!

Разумеется, у отца просто расшатались нервы. На следующий день он извинился. Но к тому времени Птицы вили гнезда по всему городу. При этом использовалось такое разнообразие материалов, что во многих случаях на результаты их стараний было приятно посмотреть. Местная редакция «Ньюспокит» объявила конкурс на «Гнездо, где бы я был наиболее счастлив ворковать со своей подругой», но при этом относилась ко всему происходящему как к забавной шутке, хотя некоторые жители, которых насильно раздели прямо на улице, придерживались иного мнения. У Птиц ничего не пропадало даром. Их гнезда представляли собой поистине изощренные творения, созданные из всего, что можно было украсть: пальто, рубашек, брюк, бельевых веревок, галстуков, слуховых устройств и даже париков.

— Феномен гнездования имеет двойное значение, — вещал доктор Пратт собравшимся репортерам. — С одной стороны, мы наблюдаем желание имитировать инстинктивные модели поведения своих крылатых собратьев. С другой — имеются несомненные признаки… как бы это сказать… агрессии по отношению к земным созданиям. Птицы, на свой лад, конечно, пытаются сказать: присоединяйтесь к нам. Будьте естественными. Сбрасывайте одежды сами. Иначе мы сделаем это за вас.

— Не считаете ли вы, что они сексуально ущербны? — спросил репортер.

— Наоборот, сексуально раскрепощены.

Птицы доказали его правоту на следующий день, когда начали совокупляться по всему небу.

Это стало величайшей сенсацией со времени Великого Потопа. Извивающиеся фигуры заполнили небеса, и родителям пришлось запирать детей дома и задергивать шторы. Да и для любви выдался чудесный денек: солнце пригревало увлажненную потом плоть, жаркий не по сезону воздух звенел криками восторга.

Птицы реяли, взмывали в вышину, делали «свечки», гонялись друг за другом и, встречаясь, немедленно совокуплялись. Искусственно созданные барьеры видов были отброшены, и Орел сливался в экстазе с Зябликом, Малиновка — с Альбатросом.

— Совершенно очевидная визуальная притча, — заключил доктор Пратт. — То есть…

— Заткнись! — прошипела мать. — Заткнись, заткнись, заткнись!

— И все это затеяла одна полоумная старуха! — взревел отец. — Она совсем спятила. Совершенно полоумная, и давно пора это признать.

— Правда, чистая правда, — зарыдала мать. — Она помешанная, совершенно безумная, вот уже сколько лет! От старости совсем из ума выжила, и все же продолжает заполнять эту штуку из Департамента покоя, вместо того чтобы, как всякая порядочная старуха, спокойно дожидаться фургона!

— Зима наступает, — вмешался доктор Пратт, — и мы стали свидетелями символического сохранения видов. Только взгляните на эту милую молодую Крачку, ту, что над моей головой! Завтра Птицы, возможно, вернутся на землю, но в чревах самок надолго сохранятся воспоминания об этом великолепном сентябре!

— Она грязная старая идиотка! Сумасшедшая! Я сама видела, как она ела корни прямо из земли. А что, по-вашему, она сотворила со Сверхвежливым Официантом? Запрограммировала его на самые грубые ругательства и наполнила кухню самоклеющимися печеньями!

— Неужели?

И тут первая тень сомнения легла на лицо доктора Пратта. Лидер Птиц не в себе?

— А когда по визиофону позвонили из игрового шоу и задали чепуховый вопрос насчет того, какими искусствами владеет знаменитая старушенция, так вместо того, чтобы обеспечить семью на всю жизнь, она сделала такую мерзость, что и сказать неприлично, и все это пошло в эфир. Весь город смеялся над нами!

— Уверен, что у нее имеются веские психологические причины подобного поведения, — в отчаянии возразил доктор Пратт.

— Никаких! Просто тронулась! Ходит в город пешком, вместо того чтобы заполнить бланки автобусной компании! Мало того, она незаконно пробирается на поля министерства сельского хозяйства! Хотите знать, почему весь дом провонял? Она запрограммировала Охранника на уничтожение Опрятной Мыши!

— Но я думал… почему же вы мне раньше не сказали? Боже, как вспомню обо всем, что наговорил прессе! Если это выйдет наружу, моя репутация, все, ради чего я трудился, все…

От волнения у бедняги начал заплетаться язык.

— Почему вы мне не сказали? — обреченно повторил он.

— Черт побери, разве и без того неясно? — огрызнулся отец. — Стоит только взглянуть на нее!

— Но существует Движение… свободное, полное жизни и такое естественное. Такое…

— Просто очередной выверт, — перебил отец. — Очередной культ, основанный идиоткой и поощряемый шарлатаном. Не более и не менее… А прогноз на завтра — пять градусов ниже нуля, так что всей этой шайке не поздоровится. Лучше сманите их вниз, Пратт, иначе к утру на вашей совести будет несколько тысяч смертей.

Однако к вечеру Птицы спустились на землю по собственной воле. Словно почуяв конец бабьего лета и ожидавшие впереди морозные ночи, они покидали небо целыми стаями, направляясь к земле. К нам. Бабуля, лихорадочно взмахивая руками, уселась на дуб. За ней последовал дедуля. Они устроились рядышком на любимой ветке и тихо кулдыкали друг с другом. Появились Вороны, за ними Пеликаны. На дереве яблоку негде было упасть. Остальные разместились на крыше и корячились на водосточных трубах. Тем, кому не хватило места, достались заборы и столбы. Самым неудачливым пришлось плюхнуться прямо на землю. Сколько же их тут было! Они тучей покрыли соседние крыши и деревья, это было великое финальное собрание людей, которые пусть всего на несколько недель, но вышли из привычного круга событий. Все выглядели счастливыми, хотя и немного усталыми. И конечно, с наступлением сумерек они дрожали от холода. Сначала в округе стоял невыносимый шум — шелест, вопли, свист, писк, — но постепенно все утихомирились. Среди них была и Пандора, раскрашенная, но очень хорошенькая, только вот взгляд ее скользил мимо меня.

И все они по-прежнему оставались Птицами, играя свои роли до конца. Каждый смотрел на бабулю, ожидая чего-то, но бабуля продолжала молчать, смакуя каждое последнее мгновение.

Ощущение было такое, словно стоишь в центре гигантского амфитеатра, когда все головы повернуты к тебе, а пуговичные глазки так тебя и сверлят. Репортеры куда-то подевались: должно быть, не смогли пробиться сквозь толпу.

Наконец вперед выступил доктор Пратт. Несчастный пребывал в тисках уныния. И намеревался очиститься и возродиться духом.

— Глупцы! — возопил он. Стаи немедленно откликнулись щебетом, чириканьем и карканьем, но скоро все смолкло.

— История человечества знала немало вам подобных, — продолжал он, — ставших причинами бесчисленных несчастий, войн и трагедий! Идиоты ни на секунду не задумываются о том, знает ли их вождь, что делает. Они твердо уверены, что их бог безупречен во всем. Поэтому в мире и нашлось место лидерам вроде Чингисхана и Гитлера, которые манипулируют своими последователями, как марионетками, для достижения безумных целей. Вожди-параноики упиваются собственной властью. Совсем как эта бабуля. Да, именно бабуля! Она сумасшедшая. И это не просто утверждение, а диагноз. Ей давно пора на покой. Выжившая из ума и не отвечающая за себя и свои поступки, она давно превратилась в бремя для себя и государства. Но сумела на первых порах одурачить даже меня.

Он издал короткий горький смешок, чем-то напоминавший брачный призыв крачки.

— Мне казалось, что я вижу некую логику во всех ее поступках: такова иезуитски-хитрая природа ее безумия. Но недавно, просмотрев медицинскую карту бабули, я разоблачил ее и понял, кто она такая: умственно отсталая старуха с неуравновешенной психикой и отчетливо выраженными асоциальными тенденциями. Я мог бы привести длинный список ее проступков и мелких преступлений, но воздержусь от дальнейшего перечисления из сострадания к ее семье, которая и без того достаточно натерпелась… Я рекомендовал отправить ее на покой, и фургон уже на пути сюда. Нам лучше забыть всю эту гнусную историю. А теперь спускайтесь с деревьев, отмойтесь как следует и возвращайтесь в лоно своих семейств, под крыши родных домов.

Поникнув плечами, он отвернулся. Что-то во всем этом было приниженное, вернее, пристыженное, покаянное признание собственной глупости…

Но Птицы продолжали молча сидеть, ожидая приказа бабули. На протяжении всей речи доктора Пратта она тоже молчала, пристально уставясь в небо. Но наконец огляделась. Глаза сверкали, почти как у человека. Совсем непохоже на тупые пуговичные гляделки последних нескольких недель. И она вроде как улыбнулась сквозь краску, но не произнесла ни слова. Потом привела в действие пояс, взмахнула руками и взмыла в темнеющее небо.

И все Птицы последовали ее примеру.

Они наполнили небо, бесконечная процессия взлетающих силуэтов, и с ними была Пандора! Вела стаю бабуля. Дедуля тоже не отставал, а за ним летели Лысухи, Поморники и Ястребы, и вся многотысячная орава. Птицы сделали круг над городом, перекликаясь в сумерках. Потом вытянулись клином и свободные, как ветер, помчались прочь — постепенно уменьшающиеся темные пятнышки на бледно-голубом, словно яйцо лазоревки, вечернем небе.

— Куда, черт возьми, их несет? — завопил доктор Пратт, когда я выбрался из сарая, обнаженный и раскрашенный. Было немного холодно, но ничего, я скоро привыкну!

— На юг, — пояснил я.

— Какого дьявола?! Что им тут не нравится, пропади все пропадом?

— На юге тепло. Мы мигрируем.

С этими словами я включил пояс, поднялся в воздух и увидел, как дом отдаляется со страшной скоростью, так что постепенно остались только крохотные вспышки лазера Охранника, охотившегося за насекомыми. Небо опустело, на западе розовела тонкая полоска заката. Торопясь на юг, я заметил что-то вроде подмигивающей красной звезды и вскоре едва не врезался в блестящую филейную часть Гамадрила.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Владимир Борисов

БРЕМЯ ЖЕСТОКИХ ЧУДЕС

Даже по прошествии 40 лет с момента выхода этой книги образ живой планеты-океана продолжает будоражить воображение. Вряд ли найдется хотя бы одни любитель НФ, ни разу не читавший знаменитого романа… Оказывается, и у этой знакомой нам с юности книги был непростой путь к читателю.

«Очень неинтересные были годы. Обычно мы с женой на один месяц ездили в Закопане кататься на лыжах. А летом, из-за моего сенного насморка, от которого тогда еще не было спасительных средств, я на пять-шесть недель выезжал в дом Союза литераторов в Закопане и там писал, как сумасшедший». Именно в эти «неинтересные» годы, о которых вспоминал Станислав Лем в беседах со Станиславом Бересем, и возникли книги, которые принесли автору мировую известность — «Возвращение со звезд», «Дневник, найденный в ванне», «Книга роботов» и «Солярис», все это было опубликовано в 1961 году.

«Большинство книг я написал таким же способом, каким паук ткет свою сеть. Если такого паука исследовать даже под электронным микроскопом, мы не обнаружим в его ганглиях никакого плана сети. В железах тоже не обнаружится никакой сети, а только жидкость, которая затвердевает на воздухе. У паука целая батарея таких желез (около сорока), из которых он извергает жидкость, а потом формирует из нее с помощью лап нити. Аналогично и со мной. Не бывало так, чтобы у меня в голове был готовый образ целого, и я, дрожа от опасения, что его забуду, торопливо описывал бы его. Я просто писал, и «это» возникало.

Когда я ввел Кельвина на солярийскую станцию и заставил его увидеть перепуганного и пьяного Снаута, я сам еще не знал, что его так поразило, не имел ни малейшего представления, почему Снаут так испугался обычного приезжего. В тот момент я этого не знал, но вскоре мне предстояло это выяснить, ведь я продолжал писать дальше…»

Это сравнение с пауком поражает. Как свежая паутина, сверкающая капельками росы на солнце, восхищает своим совершенством, точностью проложенных нитей, так и книги Лема, рассматриваемые под самым мощным «микроскопом», удивляют логической непротиворечивостью, продуманностью деталей, психологической реальностью поступков персонажей. Если бы не это признание писателя, следовало бы предположить, что созданию книги предшествовало тщательное моделирование мира, скрупулезное планирование мельчайших деталей сюжета. И я все-таки склонен считать, что такое предварительное моделирование у Лема было, но было оно косвенным: моделировался не сюжет романа, а проблематика. Моделировались и продумывались писателем общие проблемы возможности контакта людей с негуманоидными, необычными формами жизни; моделировались детали гомеостатического создания, способного поддерживать разумное существование в условиях, описанных в романе; моделировалась земная наука вообще, нашедшая свое отражение в представленной в романе соляристике… Например, драматический вопрос романа: что именно определяет идентичность существа — функциональная структура или материальный субстрат, подобна ли нейтриновая Хари той, живой Хари, которую помнит Кельвин, или принципиально отличается от нее? Этот вопрос очень подробно исследовался Лемом еще в «Диалогах».

«Солярис» был написан за один сеанс терапии в Закопане. Кроме последней главы. «Последнюю главу я написал после годичного перерыва. Я вынужден был отложить книгу, потому что сам не знал, что сделать со своим героем. Сейчас я даже не смогу найти того «шва» — места, в котором книга была «склеена». Мало того, я не знаю даже, почему не мог ее так долго закончить. Помню только, что первую часть я писал одним рывком, гладко и быстро, а вот закончил текст через год в какой-то счастливый день или месяц».

Сразу же после выхода «Солярис» начал победное шествие по планете. На сегодня известны переводы романа на 34 языка. На русском языке уже в том же 1961 году в журнале «Знание — сила» появился перевод главы «Соляристы», который сделал В. Ковалевский. В следующем году сокращенный перевод М. Афремовича вышел в журнале «Наука и техника», а перевод Д. Брускина — в журнале «Звезда». Этот перевод Лем авторизовал, и до 1976 года в Советском Союзе публиковался только он. В целом перевод Брускина можно назвать удачным, если бы не одно обстоятельство: бдительное редактирование, царившее тогда в нашей стране, подвергло усекновению небольшую вроде бы деталь (несколько страниц о сравнении разумного океана с богом), которая, на мой взгляд, существенно меняет впечатление от прочитанного. Вторую деталь не воспроизвел переводчик. Дело в том, что в оригинале название «Солярис» — женского рода, и в польском варианте это весьма заметно, потому что там, как и в русском, женские имена без окончаний не склоняются: «поверхность Солярис», «здесь, на Солярис» и т. п.

Все это, казалось бы, мелочи, но вот когда я впервые прочитал роман на польском языке, мне показалось, что читаю я не хорошо известное произведение, а что-то новое. Дело в том, что Лем (уж не знаю, сознательно или нет), говоря о разумном существе, с которым общаются обитатели станции, в различных местах романа называет его по-разному, и в результате земные исследователи (напомню, это трое мужчин — Кельвин, Снаут и Сарториус) общаются то с «несклоняемой» Солярис, то с разумным океаном. И хотя вряд ли понятие «пола» применимо к этому существу, но мы, читатели, никуда не можем деться от нашей антропоцентричности и невольно примериваем на него наши, земные «гендерные» отношения. А согласитесь, «игры» этого существа выглядят совсем по-разному, если мы воспринимаем его то как женщину, то как мужчину. Разговор же Кельвина и Снаута о несовершенном боге, о боге-калеке, изъятый из романа, вносит еще одну, новую составляющую этого странного существа…

Перевод Г. Гудимовой и В. Перельман, вышедший у нас в 1976 году, восстановил купюры, слово «Солярис» приобрело женский род, но всех тонкостей оригинала не передает и этот перевод. Более того, поскольку в нем переводчики везде пишут слово «Океан» с прописной буквы, оно становится как бы именем собственным. То есть получается, что разумный Океан и планета Солярис — это разные существа, хотя у Лема такого разграничения нет.

Увы, неадекватная передача произведения на другие языки всегда вызывает появление «сущностей сверх необходимого», и Лем упоминал как-то о неудачном «психоаналитическом» подходе к тексту романа, поскольку критик анализировал диалоги на английском языке, и в результате находил в них такие «глубины», которых в романе нет и быть не может, потому что польская идиоматика была попросту неверно переведена…

Советском Союзе первый отклик на роман был отрицательным. Э. Зиннер в «Сибирских огнях» опубликовал рецензию, которую озаглавил «Маленькие люди в большом космосе». Чуть позже Ю. Котляр в «Молодом коммунисте», раздавая «серьги» в основном советским фантастам (прежде всего Стругацким), повторил и «углубил» доводы Э. Зиннера: «Неизвестное может быть всяким. Но как изображает писатель известное! Посмотрите повнимательнее на героев «Соляриса». Ведь это же люди, это же человеки будущего! И как мелко, как подло они выглядят — все трусы, и у каждого за душой гнусность. Самый симпатичный из них «всего только» довел до самоубийства беззаветно любившую его женщину. Материковая идея «Соляриса» удивляет и разочаровывает. Грубо говоря, она в следующем: «Человек — дрянь».

Тему неподготовленности коллектива станции к встрече с необычным продолжил М. Лазарев. В статье «Ответственность фантаста» он писал: «Уже сегодня среди биологов, физиков, астрономов, космонавтов — среди тех, кто стоит у переднего края науки, можно найти примеры человеческой психики, хорошо тренированной для возможных встреч с явлениями, которые не сразу будут поняты и объяснены. Так стоит ли допускать, что люди эпохи глубокого звездоплавания, участники специально подготовленной научной космической станции окажутся психически менее устойчивыми, чем лучшие из наших современников?»

Но помилуйте, в романе есть как минимум один исследователь, Сарториус, который методично продолжает работу, не обращая внимания на личные проблемы. Неужели роман выиграл бы, если бы автор изобразил в нем трех таких «роботов», которых ничто не может пронять?

Возникает интересный вопрос: должен ли художник ограничиваться какими-то искусственными рамками, установленными ранее (наукой ли, общественными условиями и т. п.), дабы укладываться в границы мировоззрения потребителя? Мне представляется, что этот четко сформулированный вопрос заранее содержит в себе отрицательный ответ. Ну посудите сами, интересны были бы «Трудно быть богом» и «Солярис», если бы они рассматривали поставленные в них проблемы в рамках производственного романа — о том, как должны работать разведчики в государстве Арканар и сотрудники исследовательской лаборатории на орбите планеты Солярис? Чем отличались бы они от многочисленных для тех времен повествований о запуске новой домны или строительстве полярного туннеля? Наверное, можно написать достаточно интересно и об этом, но ведь это будут совершенно другие произведения!

Сам автор, судя по всему, относился к своим персонажам совсем по-другому. В одном из интервью Станислав Лем говорил: «И вместе с тем я хотел бы прославить мужество и стойкость людей, моих героев, которые вопреки всему остаются на планете, чтобы понять и познать Океан, познать Неизвестное. В этом их долг ученых, их человеческая привлекательность». Мне кажется, что все это говорит один из героев «Соляриса», умнейший Снаут: «Мы принесли с Земли не только дистиллят добродетели, героический монумент Человека! Прилетели сюда люди такими, какие они есть в действительности…» Впрочем, на всех не угодишь. Леонид Леонов в одном интервью отмечал: «Однако то, что вы называете «странным миром», не должно быть полностью придуманным, лишенным абсолютного чувства реальности. А такие надуманные концепции все чаще появляются в литературе. Пример тому хотя бы «Солярис» Станислава Лема… Поэтому он — фантаст, но отнюдь не художник».

Однако большинство читателей романа отнеслось к нему по-другому. Реакция могла быть от наивно-трогательной (например, читательница из Киева прислала Лему вторую часть романа «Солярис». «Мне так понравилась Ваша книжка, — писала она, — что захотелось написать 2 том. Прочтите его, пожалуйста…») до углубленно-аналитической, свидетельствующей о том, что «нетерпение потревоженной совести» (выражаясь словами Колдуна из «Обитаемого острова» Стругацких) не может оставить равнодушным самых разных людей. О романе уважительно и восторженно отзывались и ведущие писатели-фантасты, и ученые, и школьники. Отец Александр Мень, человек, казалось бы, весьма далекий от фантастики, написал даже специальную статью о проблемах контакта с иным разумом в литературе, где «Солярис» Лема играет далеко не последнюю роль.

Любопытное признание можно найти в незаконченной повести братьев Стругацких «Дни кракена», вошедшей в заключительный том нового собрания сочинений. В пространном монологе главного героя о любимых книгах, который с большой уверенностью можно считать и авторским, есть такие строки: «Лем. У меня только «Астронавты» и «Магелланово облако». Когда и если выйдет отдельным изданием «Солярис», я их выкину. А пока пусть стоят, представляют в моей пятой и последней библиотеке любезного сердцу моему пана Станислава».

В целом можно согласиться с мнением, высказанным Кшиштофом Тёплицем в одной из первых рецензий на роман: «Солярис»… через пятьдесят лет можно будет читать без стыда или, что еще хуже, сочувствия убожеству человеческого воображения». Во всяком случае, прошедшие с тех пор 40 лет лишь укрепляют в этой мысли.

Еще одно наблюдение в связи с языком произведений Лема. О выразительности его языковых средств свидетельствуют описания по крайней мере двух совершенно фантастических ландшафтов. Можно перебрать тысячи научно-фантастических книг, но не найти столь же зримые описания выдуманных явлений. Это рассказ о творениях на планете Солярис — загадочных симметриадах, мимоидах, древогорах, длиннушах, быстренниках и т. д. — и описание Бирнамского Леса на Титане в «Фиаско», который, правда, в отличие от шекспировского, никуда не идет, но постоянно меняется. Эти описания можно перечитывать бесконечно, снова и снова мысленно представляя описанное в движении, в цвете, в переливании форм. Это феерическое зрелище чарует и завораживает. Рассудок протестует, когда пытаешься проанализировать, какими средствами это достигается, попытки расчленить это описание на составляющие части вызывают почти физическое ощущение ускользающих из ладоней песчинок-слов — это почти то же самое, что разделить слово на буквы или звуки, пытаясь понять его смысл. Но ведь прежде, чем все это описать, автор сам должен был зримо представить все это. Может быть, правы те, кто подозревает Лема в том, что он с помощью инопланетян побывал на других планетах или же переносился на машине времени в грядущее? Ах, как легко мы готовы принять на веру самые нелепые предположения, лишь бы оправдать свои собственные лень и несобранность!..

Красочность описания, глубина проблем романа вызвали неоднократное обращение к нему представителей других видов искусства. В самой Польше почти сразу же после выхода романа Краковское радио подготовило его радиопостановку (режиссер Юзеф Гротовский).

В Советском Союзе роман «Солярис» был дважды экранизирован. Если телефильм Б. Ниренбурга (1968) практически не был замечен зрителями и критиками, то киноверсия Андрея Тарковского (1972) до сих пор вызывает споры, в которых встречаются мнения самого широкого спектра — от категорического неприятия экранизации до восторженных утверждений, что фильм получился глубже и интереснее книги. Сам Лем эту экранизацию не принял, причем еще до того, как фильм был поставлен. Широко известны его слова о том, как он приехал в Москву пообщаться с Тарковским, поругался с ним и уехал в Краков, домой.

Английский театр танца поставил синтетический спектакль «Солярис» (режиссер Дэвид Гласс, автор сценария Тони Хаас, 1987), в котором актеры танцуют, разыгрывают пантомимы, ведут диалоги и поют.

А в Днепропетровском государственном театре оперы и балета был поставлен фантастический балет в двух действиях по мотивам романа «Солярис» (композитор С. Жуков, авторы либретто В. Фетисов, А. Соколов, 1990). Не знаю, что сказал бы Лем, посмотрев этот балет, но краткое содержание спектакля, изложенное в театральной программке, заслуживает хотя бы фрагментарного цитирования. Вот что происходило на станции:

«Корабль опускается на станцию… Астронавты счастливы — перелет удачно завершен. Крис и Снаут уходят в каюты. Внезапно за спиной оставшегося Гибаряна появляются незнакомки. Кто они — жестокое напоминание его давней вины, воплощение собственной боли о несостоявшейся любви?.. Это Солярис отреагировал на появление землян явлением «гостей». Избавиться от них астронавту пытается помочь Снаут. Но безуспешно. Теряя рассудок, Гибарян бросается в океан. Напрасно ищет друга в волнах Соляриса Крис. Подавленный, он возвращается на станцию. Неожиданно возникает Хари. Крис растерян — кто перед ним? Снаут убеждает его, что это фантом, неземное порождение, а настоящая Хари умерла. Поняв, что она не человек, и не желая быть призраком любящей женщины, Хари бросается в океан, но Солярис выносит ее обратно на станцию, пытаясь продолжить контакт с людьми. Крис навсегда остается в космической беспредельности».

Чуть позже в Мюнхене была поставлена опера «Солярис».

Станислав Лем долго сопротивлялся попыткам Голливуда приобрести права на следующую экранизацию романа, но в конце концов согласился, так что в настоящее время в США готовится новая кино-постановка по роману «Солярис».

1977 году «Уральский следопыт» предложил найти в фантастике аналоги планеты Солярис. Совместными усилиями были найдены и разумные планеты, и разумные океаны. Конечно, после выхода романа Лема писать на подобные темы нелегко, но фантасты не сдаются. Алексей Корепанов рискнул написать продолжение — роман «Станция Солярис». Пока это единственное известное мне обращение к книге Лема «в чистом виде». А вот упоминания о романе или фильме Тарковского встречаются в фантастике чаще. Одно из последних таких упоминаний встретилось мне в новом романе Юлия Буркина «Звездный табор, серебряный клинок»: «Хныча и агукая мчался я с околосветовой скоростью через вселенную и неминуемо помер бы с голоду (благо осознать опасность и испугаться я еще способен не был), если бы не счастливая случайность: на пути мне встретилась некая планета. И не простая, а живая. Типа, как у Лема в «Солярисе». Только это сравнение не совсем удачное, потому что, в отличие от Соляриса, ни черта эта планета не соображала и никаких «гостей» не создавала. Все, что она умела — с помощью гравитационных ловушек схватывать и пожирать метеориты, коих в этом секторе космоса летало превеликое множество, затем — переваривать их и удрученно, с треском, испражняться. Тем и жила. Так что, если Солярис был чем-то вроде гигантского мозга, то эта планетка — соответственно, была чем-то вроде гигантской задницы».

Так что «время жестоких чудес» продолжается…

Владимир БОРИСОВ

Рецензии

Борис ШТЕРН

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ИНСПЕКТОРА БЕЛ АМОРА.

ВПЕРЕД, КОНЮШНЯ!

Москва — Донецк: ACT — Сталкер, 2002. — 573 с.

(Серия «Звездный лабиринт: коллекция»).

7000 экз.

________________________________________________________________________

Правда жизни и правда искусства — это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Первой не существует (хотя порой она дает о себе знать в самые неожиданные моменты). Вторая доступна лишь немногим — тем, кто понимает, что талант не дается по разнарядке или в результате тайного голосования. Такая жизнь непредсказуема и коротка, а искусство вечно. Но противоположности объединяются, поэтому даже частные правила грамматики имеют прямое отношение к законам бытия.

Цикл произведений Бориса Штерна об инспекторе Бел Аморе, собранный здесь под одной обложкой, относили к юмористической фантастике. Или к иронической, сатирической. Но все эти жанровые дефиниции ложны, они не ухватывают главного. Перед нами поэмы в прозе. Стилистическое совершенство, точность фразы, уместность цитаты, повторы и совпадения, рифмы и анекдоты — все это лишь части литературного механизма по трансформации смыслов и созданию миров.

Многие рассказы из этого цикла — начиная с самого первого, «Чья планета?» — давно стали классикой. Известные тексты впервые опубликованы в авторской редакции. Они дополнены не издававшимся ранее последним романом «Вперед, конюшня!».

Раньше мы знали Бел Амора как скромного Инспектора Службы Охраны Среды (СОС), теперь мы видим его в зените карьеры и славы. Тренер футбольной сборной, бригадный дженераль и спаситель Вселенной, он остался простым человеком из плоти и крови. Этим и интересен.

Согласно определению одного дикого робота, «человек — это тот, кто понимает искусство». Но вот закон единства формы и содержания в искусстве, выведенный Штерном: форма гораздо важнее. Если форма совершенна, содержание стремится к предельному своему значению. Предельное содержание лучше всего ухватывает именно фантастическая литература — она создается на переднем фронте встречи с Неведомым и свободна от любых заранее заданных художественных условностей. У Неведомого есть человеческое измерение.

Кроме того, фантастика для Штерна важна как способ бегства от абсурдной реальности. Зацепив эту реальность крючочками букв, он предоставляет тексту развиваться по его собственным законам: глупое и злое отмирает, формируются новые смыслы и миры. Рождение и гибель, завершение и начало нового тут идут рука об руку, как в жизни. Взрыв хохота, преобразующий реальность — фирменный прием писателя. Вселенная при этом рождается заново. Генералы и футболисты, сантехники и космонавты, Блез Паскаль и баба Валя из соседнего подъезда оказываются равны перед этим катаклизмом. С точки зрения искусства, даже Вселенная и футбольный мяч инвариантны. Все эти художественные трансформации, совмещения и смещения в литературном языке служат главному — выявить собственно человеческое в человеке. Главная функция человечества, по Штерну, состоит в следующем: «интеллектуально проникать, объединять, улавливать, еще больше понимать и использовать окружающие его силы». Посредством физики, фантастики — и посредством футбола тоже. Смеясь, человечество не только расстается с прошлым, но и встречается с будущим.

Сергей Некрасов

Андрей ЧЕРНЕЦОВ

ЛАРА КРОФТ — РАСХИТИТЕЛЬНИЦА ГРОБНИЦ

Москва: ACT, 2002. — 320 с.

10 000 экз.

________________________________________________________________________

Эта книга представляет собой литературную версию одновременно фильма с тем же названием и популярной компьютерной игры «Томб райдер», которая когда-то стала основой для фильма. Автор «русской версии» Андрей Чернецов — фантомное существо. Чтобы создать его, объединились харьковский литературовед Игорь Черный, брянский писатель Юрий Бурносов (половинка другого фантома — Виктора Бурцева), а также еще один фантаст, не пожелавший демаскироваться.

Чернецовская «Лара Крофт…» значительно ближе к фильму, чем к компьютерной игрушке. От киноповести в ней гораздо больше, чем от геймерского романа. Сюжет фильма передан очень точно, а мысли и переживания героини, которые в картине «за кадром», вполне соответствуют кинообразу.

От игры осталось совсем немного. И удачнее всего выглядят аналоги «флажковых подсказок» — справки на ту или иную тему, без которых не обойдешься, поскольку текст до предела насыщен историей и археологией. Например, добротно и емко изложенная биография Ордена иллюминатов выдает руку историка-профессионала.

Как ни парадоксально, самые веселые и озорные эпизоды книги — именно те, которые принадлежат фантазии господина Чернецова — и отсутствуют в фильме, да и в игре не могут возникнуть в силу ограниченности виртуального пространства. Так, совместные раскопки Лары Крофт и Алекса Веста в Риме — это озвученная прилюдно тайная мечта каждого сумасшедшего археолога. А когда секретарь Пиммс посещает хитроумных россияночек-на-все-руки и счастлив в конце, что ушел от них живым, оставив всего-навсего двести фунтов, сердце радуется энергии отечественного предпринимательства на лоне совершенно непуганой Великобритании.

В целом — лихое, незамысловатое, качественно сделанное чтиво.

Дмитрий Володихин

Роберт АСПРИН

МИФфия НЕВЫПОЛНИМА

Москва: АСТ, 2002. — 316 с.

Пер. с англ. Г. Косова. (Серия «Век Дракона»).

50 000 экз.

________________________________________________________________________

Читатели давно уже привыкли к тому, что автор популярной серии пишет все новые и новые продолжения, а если продолжать становится трудно, сочиняет предысторию. Фанаты раскупают новую книжку, проглатывают ее, разочарованно констатируют, что «прежние были лучше», и с нетерпением ждут выхода следующей книги.

Новый роман Роберта Асприна из сериала «МИФические истории» в вышеописанную схему укладывается — но не до конца. Асприн написал не продолжение и не предысторию, а промежуточный эпизод: в предисловии автор говорит, что «если у вас возникнет желание расставить все эпизоды серии на полке по порядку, то смело ставьте «МИФфия невыполнима» между книгами «МИФО-указание» и «Удача или МИФ» (то есть третьей и четвертой книгами серии). Как мне кажется, своим успехом роман как раз и обязан «промежуточному положению». Главный герой «МИФических историй» — юноша по имени Скив, с которым то и дело происходят различные невероятные приключения в не менее невероятных мирах. Начинает он как неопытный ученик колдуна, но уже к концу восьмой книги (не говоря уже о девятой и десятой) становится одним из самых уважаемых магов во всех известных мирах. Разумеется, за все это время его взгляды, характер и манера поведения претерпят существенные изменения. И думаю, что не погрешу против истины, если скажу, что читателям более всего симпатичен тот Скив, который предстает на страницах романов первой половины серии. А именно такой Скив действует в новой книге. Талантливый, удачливый — но наивный и не уверенный в себе. Еще не обзаведшийся когортой сильных и верных друзей и сопровождаемый всего лишь своим наставником в магии Аазом и суперсексапильной профессиональной убийцей Танандой.

Все начинается с того, что в руках этой троицы оказывается настоящая магическая карта, указывающая путь к золотой корове, живущей в золотом дворце и дающей молоко с примесью золота. Разумеется, друзья решают отправиться за сокровищем. Но сразу же выясняется, что…

Впрочем, пересказывать сюжет я не буду. Читайте — узнаете!

Ксения Строева

Наталия ИПАТОВА

КОРОЛЬ-БЕДА И КРАСНАЯ ВЕДЬМА

Москва: ACT, 2002. — 381 с.

(Серия «Заклятые миры»).

7000 экз.

________________________________________________________________________

Роман Наталии Ипатовой представляет собой нечто вроде беллетризированной партии в шахматы. Доска — виртуальное пространство, которое принято называть «параллельным». В территориальном смысле имеет место нечто втиснутое в реальность настоящей Европы, во временном — приблизительно XIV–XVI столетия. В сущности же перед нами — романтическая фантазия на основе действительных исторических реалий и концептов, взятых из добротной историко-авантюрной беллетристики. Собственно, не все ли равно, куда загонять Арканар — на другую планету или в фэнтезийную Европу-2?

Основа сюжета — смена игроков. Жизнь по Наталии Ипатовой действительно превращается в подобие игры, но дистанция от игрока до фигуры бесконечно велика. Фактически, между ними непроницаемая стена. Игроком может быть только тот, в ком определенные качества содержатся концентрированно, и процент их концентрации абсолютно недоступен для обыкновенного человека. В романе истинные игроки названы «заклятыми», то есть людьми со способностями магической природы, ограниченными, однако, заклятием. Эта конструкция — явная уступка условностям фэнтези, в действительности же магии на страницах книги с гулькин нос. В начале повествования умирает великий игрок, король Рутгер Баккара, и его престол занимает не-заклятый граф Брогау. На протяжении всей книги настоящий игрок, наследник престола Рэндалл Баккара, преодолевая сложности судьбы и совершенствуя самого себя, дорастает до статуса, когда Брогау вынужден предложить ему партию. Но собственно партия не особенно занимает автора, поскольку исход ее предрешен. Смысл действия состоит в том, что истинному игроку может противостоять только равный, а потому в деревенской глуши тихо подрастает девочка Аранта, такая же заклятая, как и Рэндалл. Игроки встречаются. Успевают сделать по паре первых ходов. Остальное вынесено за пределы книги: надо полагать, продолжение воспоследует.

По большому счету, пара истинных игроков, Рэндалл и Аранта, представляют собой очередную формулу идеальных мужчины и женщины. Для него смысл жизни в победах, для нее — в любви. Они одинаково могущественны. Психологически Ипатова вычертила обоих досконально.

Итак, жизнь — не просто игра. Это, скорее, игровая борьба высших и наиболее совершенных проявлений женского и мужского.

А теперь, как вы думаете, кто победит в следующем романе? Угадали.

Дмитрий Володихин

Лоуренс УОТТ-ЭВАНС

ДРАКОНЬЯ ПОГОДА

Москва: ACT, 2002. — 636 с.

Пер. с англ. В. Гольдича и И. Оганесовой.

(Серия «Век Дракона: коллекция»).

11 000 экз.

________________________________________________________________________

Начнем с конца. После того, как перевернута последняя страница, возникает странная мысль — а ведь что-то похожее мы читали когда-то… Разумеется, речь не идет о совпадении сюжетных ходов и тем более атрибутики. Но если бы Александр Дюма жил в наше время и трудился бы на ниве фэнтезийной литературы, то, быть может, «Граф Монте-Кристо» выглядел бы именно так.

Теперь вернемся к началу. Деревня, в которой живет юный Арлиан, подвергается нападению драконов. Из всей деревни выживает только главный герой, но он отравлен ядом дракона, смешанным с человеческой кровью (впрочем, как потом выяснится, такой «коктейль» весьма полезен для здоровья). Беда не приходит одна — тут же объявляются мародеры, хватают парня и продают его в подземные рудники. Единственное, что удерживает Арлиана от отчаяния и безумия — это неукротимая жажда мести… Он клянется отомстить лорду Дракону — атаману мародеров; клянется истребить драконов…

Сюжет закручен в лучших традициях авантюрного романа, читается на одном дыхании, перевод вполне профессиональный…

К тому же роман «Драконья погода» — это не просто очередная фэнтезийная дракониада меча и магии. Магии не так уж и много, с мечами у героя долго ничего путного не выходит… Самое интересное — психология эволюции мстителя. Вот он наподобие пресловутого графа Монте-Кристо становится знатен и богат, выясняет поименно своих обидчиков… И тут-то начинается самое интересное!

Уотт-Эванс знаком нашему читателю такими романами, как «Заклинание с изъяном», «Кровь дракона», «Корона на троих», и др. Неожиданные повороты сюжета, парадоксальность, тонкая ирония — вот фирменный стиль автора.

В «Драконьей погоде» он верен себе. Разве что иронии поубавилось, и появился легкий привкус горечи.

Олег Добров

Виталий КАПЛАН

КОРПУС

Москва: АиФ-Принт, 2001. — 379 с.

(Серия «Черная звезда»).

3000 экз.

________________________________________________________________________

Читателям «Если» Виталий Каплан известен как один из победителей конкурса молодых авторов «Альтернативная реальность» в 1997 году, а позже своими критическими обзорами и рецензиями. И вот — дебютная книга автора, в которую вошли два произведения: роман «Корпус» и повесть «Юг там, где солнце».

Проза Каплана — явление совершенно нетипичное для современной российской фантастики. Неторопливое повествование, долгие рассуждения героев о своем месте в мире, столкновение цели и средств — вся эта «достоевщина» вроде бы давно вышла из моды. Кроме того, новому поколению читателей, живущему в ускоренном темпе, обилие неспешных описаний морального и этического противостояния во внутреннем мире персонажей может показаться несколько затянутым. Впрочем, автор иногда как будто спохватывается, и длинное рассуждение сменяется динамичным эпизодом. Такое чередование создает иллюзию рваного ритма, способного подарить читателю своеобразный духовный резонанс с героями.

Действие «Корпуса» развивается в некоем учебном заведении, расположенном вне времени и пространства. Называется оно, естественно, Корпус, и под руководством неких высших сил земные преподаватели готовят в нем земных же детишек к роли будущих Десантников, призванных, как заявлено поначалу, защитить Землю от грядущей инопланетной агрессии. Но главные герои — преподаватель Сергей и курсант Костик — начинают понимать, что не все так просто в по-военному жестко организованной системе обучения…

Повесть «Юг там, где солнце» переносит нас в недалекое будущее. В России пришли к власти державники, и страна практически управляется Православной церковью. Наступила вроде бы тишь и благодать, но существует УЗВ — Управление защиты веры, — силовая структура, борющаяся с повсеместными проявлениями бесовщины: экстрасенсорикой, прорицательством и пр. Главный герой повести поручик УЗВ Алексей Бурьянов, прибывший в маленький городок, чтобы арестовать и отправить по этапу очередного народного целителя, обнаруживает, что целитель-то — тринадцатилетний мальчишка. И перед поручиком встает выбор — долг или душа…

Безусловно стоит отметить, что это один из самых заметных книжных дебютов года. Впрочем, любителей боевой фантастики просьба не беспокоиться: выстрелы здесь почти не звучат. А поклонникам неторопливой умной прозы — добро пожаловать!

Анатолий Лаврентьев

Ирина СКИДНЕВСКАЯ

ЗВЕЗДНЫЕ МАЛЬЧИКИ

Москва: Армада-пресс, 2002. — 320 с.

(Серия «Опрокинутый мир»).

7000 экз.

----------------------

ИГРЫ ПО-КОРОЛЕВСКИ

Москва: Армада-пресс, 2002. — 352 с.

(Серия «Опрокинутый мир»).

7000 экз.

________________________________________________________________________

Чтение двух романов, вместе составляющих цикл «Близко около звезд» (точнее, это единый роман, просто разбитый на две книги), напоминает катание на американских горках. Это очень необычные книги, в отечественной фантастике их по большому счету и сравнить-то не с чем. В самом деле, к какому жанру отнести НФ-роман, в котором большую часть текста занимают вставки, решенные в стилистике фэнтези? В каждой главе предлагается новая экспозиция, художественно целостный и самостоятельный рассказ, который значительно изменяет или отменяет смысл изложенного в предыдущих главах. А следующая глава вновь заставляет иначе посмотреть на прочитанное, и так до самого конца. Только вы нацелились на «твердую» НФ, как вам предлагают сказочный сюжет в духе Андерсена. Едва вы начали получать удовольствие от мягкой детской фэнтези (скорее, в духе Каверина, чем Крапивина), как его замещает повествование о тревожных буднях Галактического Совета. Не успели вы заподозрить, что автор не в состоянии свести концы с концами, как ваши подозрения рушатся благодаря новому повороту темы. Принцессы, волки-оборотни, снежные люди (высокоразвитая раса нидов), деревенские знахарки, крысиные бега и межпланетные экономические войны — все это уживается под одной обложкой благодаря концепции параллельных пространств. Возле далеких звезд часто происходят странные события, однако для героев они близки — всего через два пространства.

Дети являются главными персонажами произведения. Но уж очень не по-детски жестоки некоторые его страницы. В то же время другие страницы полны женской теплоты (иногда наивной), которая заставляет нас поверить, что междоусобные распри не дают окончательного решения всех вопросов.

Важное место в структуре цикла занимает цивилизация таонов: во всем похожие на людей, они голубой крови и способны перевоплощаться во что захотят, легко перемещаться через границы измерений. И в каждом есть частичка злого начала. Впрочем, в людях тоже. Но жестокость непродуктивна — и все цивилизации таят надежду на Прорыв, который изменит структуру мироздания, даст ему новые законы и уменьшит извечные страдания разумных существ. И оказывается, что эти надежды связаны с маленьким мальчиком, история путешествий которого насквозь пронизывает все главы этого увлекательного сочинения.

Сергей Некрасов

Джон БРАННЕР

ЭРА ЧУДЕС

Москва: ACT, 2002. — 698 с.

(Серия «Классика мировой фантастики»).

10 000 экз.

--------------------------------

ЗЫБУЧИЙ ПЕСОК

Москва: Армада-пресс, 2001. — 512 с.

(Серия «Опрокинутый мир»).

7000 экз.

________________________________________________________________________

Со времен «Квадратов шахматного города», вышедшего в 1984 году, наши издатели не баловали нас книгами известного английского фантаста. И вот практически одновременно в двух издательствах вышли два сборника Джона Браннера.

В сборник «Эра чудес» вошли четыре романа — «Бесчисленные времена», собственно «Эра чудес», «Звездное убежище» и «Чудовище из Атлантики». «Бесчисленные времена» — добротная альтернативная история. Временная развилка — поход Великой Армады — настолько же традиционна для англо-американской фантастики, как и Великая Отечественная для российских «альтернативщиков». Впрочем, если быть объективным, то и наши авторы «танцевали» все же от «Человека в высоком замке» Дика, а вовсе не от «Бесцеремонного Романа» Гиршгорна, Келлера и Липатова.

Дон Мигель Наварро, сотрудник Службы Времени при дворе короля Филиппа IX, чем-то похож на лорда Дарси, героя Рэндала Гаррета. Есть что-то общее и с героями «Патруля Времени» Пола Андресона. Другое дело, что, несмотря на лихо закрученный, хотя и легко просчитываемый сюжет, самому роману недостает эпического размаха, а герой не вызывает особого сопереживания. Финал скомкан, а дон Мигель слишком легко примиряется с поражением.

А вот «Эра чудес» — более сложное и многоплановое произведение. На Земле возникают странные образования, куда нелегко попасть и еще труднее выбраться. Однако время от времени из этих мест появляются артефакты с непонятными свойствами, которые представляют большой интерес для ученых. Артефакты — «мусор» пришельцев, — как полагают многие, ускорят развитие земных технологий. Однако в эти Города Ангелов могут войти лишь люди в особом состоянии психики, в противном случае им грозит полное безумие. Впрочем, финал романа, впервые изданного в 1965 году, более оптимистичен, чем в «Пикнике на обочине». Сюжет романа «Звездное убежище» вытягивает на хороший рассказ, но не более. История свары космических цивилизаций за огромную Станцию, невесть кем и невесть когда построенную, заканчивается почти как в анекдоте о леснике, который пришел и всех прогнал из леса… Ну, а «Чудовище из Атлантики» — и вовсе очередная история о разбуженном мерзком монстре, который собрался вернуть свою власть над землянами, утраченную тысячелетия назад.

Итак, перед нами вполне приличный сборник, достойный серии «Классика мировой фантастики». Но невольно возникают вопросы: откуда же тогда шумиха вокруг имени Джона Браннера, почему его имя всегда появляется при упоминании о «Новой волне» и с какой стати всякий приличный критик, обозревая зарубежную фантастику прошлого века, обязательно найдет место для анализа его творчества?

В книге «Зыбучий песок», возможно, содержится ответ. Или намек на ответ. В сборник вошли титульный роман, повести и рассказы. Рассказы неплохие, повести тоже, но, как говорится, ничего особенного. Крепко, добротно, вполне читабельно…

А вот сам роман «Зыбучий песок» — это своего рода коготь, по которому видно льва. Судьба психиатра Пола Фидлера, и без того несладкая, дает трещину, которая становится все больше и больше. В финале он остается один перед пропастью. Причина — случайная встреча с девушкой то ли из далекого будущего, то ли из альтернативной реальности… Элемент фантастики в романе ничтожен, психологический накал — чудовищно велик! Эта высокая трагедия позволяет судить о лучших произведениях Джона Браннера, практически недоступных для нашего читателя в силу их слабого коммерческого потенциала.

Олег Добров

Дмитрий Ватолин

ЛЮБИТЕЛИ БЕСПЛАТНОГО ПИАРА

Перед вами не статья, не заметки или эссе, а конфиденциальный документ, подготовленный главным редактором сервера «Русская фантастика» для своих редакторов и модераторов — их на сервере более 40 человек. Острая необходимость подобного документа возникла, когда некоторые редакторы и писатели, имеющие сайты, отказались работать со своими страничками, не выдержав того потока брани, который поставляют некоторые посетители. Таких крикунов не так уж много по сравнению с приличными людьми, но они весьма голосисты, и по-человечески редакторов, для которых это далеко не основная сфера деятельности, понять можно. Д. Ватолин, сознавая, что из-за группы ушибленных судьбой, семьей и школой людей могут пострадать десятки тысяч любителей фантастики, свел воедино множество таких историй и предложил методы борьбы. Нашу редакцию во всей этой ситуации заинтересовала не сама проблема, которая нам хорошо известна, поскольку у «Если» — та же страничка на сервере, а соответственно, те же «реагенты». Нам показалась любопытной и поучительной классификация «литературных типов», предложенная одним из самых опытных, битых и тертых создателей литературных серверов в России. Мы попросили разрешения на публикацию документа в том виде, в каком он поступил модераторам и редакторам (за исключением отдельных купюр личного свойства), и после некоторого размышления главный редактор дал согласие.

ПОНЯТИЕ КРИТИКИ

— Что такое критика? — спрашивал он Жору Наумова, уже снявшего и повесившего на спинку стула свой мохнатый пиджак.

— Причем я говорю не об этой критике, что у нас сейчас, ты понимаешь меня? — Жора важно кивнул в знак того, что да, понимает… — Критика — это наука, — продолжал Слава, глядя на Жору в упор. — Как связать, соотнести истерику творца с потребностями общества, ты понимаешь меня? Выявить соотношение между тяжкими мучениями творца и повседневной жизнью социума — вот есть задача критики. Ты меня понимаешь?

АБС. «Хромая судьба».

В последнее время у нас постоянно возникают проблемы с критиками. Причем если бы с литературными — все было бы нормально, но проблемы возникают с критикой наших действий.

Причины этого, с моей точки зрения, очень просты. Проект вырос до заметных масштабов, и вокруг него сложился не только круг почитателей, но и круг критиканов. Кто такие критиканы? Согласно толковому словарю русского языка «критикан» — это человек, который везде видит только плохое. Эти люди по каким-то причинам не способны на конструктивную деятельность и поэтому самовыражаются в критике. Причем зачастую крайне болезненной для критикуемых.

Приведу строки из нератифицированного Открытого письма Владимира Борисова (ведущего, в частности, off-line интервью с Борисом Стругацким. — Прим. ред.):

«…Вы догадываетесь, к чему я клоню? Да, именно к этому. Я не считаю возможным продолжать работу в качестве передаточного звена для тех, кто мне не доверяет и считает меня узурпатором, цензором и душителем свобод, шестеркой и погонялой. Как бы это ни было обидно и печально для меня. Это письмо я отправляю Дмитрию Ватолину, как он решит, так и будет. Он может найти кого-нибудь другого в качестве ведущего интервью. Я же после публикации этого письма прекращаю пересылку вопросов в адрес Бориса Натановича».

Таким вот образом у нас едва не оборвалось интервью с Борисом Стругацким: многие из вас об этом знают.

В феврале 2001 года у нас, также после наездов, пошел вразнос Георгий — редактор страницы Г. Л. Олди. Мы вдвоем с Дмитрием Громовым призывали его успокоиться.

Совершенно безумная ситуация происходит с бывшим литагентом Крапивина. Помои льются на Костю Гришина, Дмитрия Байкалова, Сергея Лукьяненко (публичные слова о них: «Банда московских подонков, оккупировавшая доступ к Крапивину!»).

Я могу показать письма Макса Фрая в мой адрес в публичном списке рассылки, где Фрай пишет, какой я урод, что не согласен с человеком, делающим себе скандальную рекламу за счет Стругацких, Лукьяненко, Рыбакова и т. д.

Причем характерно, что Фрай отвечал мне только в список рассылки, сознательно игнорируя все личные письма. То есть его интересовал только публичный громкий спор, а не сопоставление позиций. Я и раньше был в курсе критиканской стратегии Фрая. Фрай — один из немногих писателей, активно пишущих критические обзоры для широкой аудитории (другие писатели, если вы заметили, не занимаются критикой), причем в обзорах этих поносит коллег. Но лично мне попадать под обстрел как-то не доводилось. Вот — довелось…

Все время возникают подобные проблемы на форумах forum.rusf.ru, когда какая-нибудь сволочь обливает писателя помоями, и не где-нибудь, а на посвященном этому писателю форуме! А у модератора форума после двух-трех писем кровь вскипает, и до смертоубийства явно недалеко становится.

И так далее и тому подобное…

Так жить нельзя! Надо заранее и спокойно решить, как наиболее эффективно действовать. Ибо нам нужно работать, т. е. заниматься делом — вне зависимости от мнения деструктивной части аудитории. А заранее надо решать просто потому, что импульсивные действия под влиянием писем критиканов могут быть тоже только деструктивные (закрыть, прекратить, уничтожить). Давайте поймем, как действовать конструктивно.

Для начала давайте разберемся, кто они — люди, которые гробят любое чужое начинание.

КЛАССИФИКАЦИЯ НАЕЗЖАЮЩИХ

Класс А. «Элита». Доморощенные философы, неудавшиеся художники, графоманы всех мастей, непризнанные изобретатели и так далее. Инвалиды творческого труда. Упорство, чтобы творить, есть. Таланта, чтобы творить, нет, и на этом они сломались.

АБС. «Отягощенные злом».

Рассматривая случаи наездов (в основном — в адрес писателей), я предлагаю такую классификацию наезжающих:

1. Моськи

2. БИЧи

3. Скандалисты

Разберем каждую из них подробнее.

МОСЬКИ. Люди с ярко выраженным «синдромом моськи», хэйтеры (от английского hate — ненависть. — Прим. ред.), «никчемушники». Это люди, которые тратят массу своего личного времени и сил на то, чтобы причинить вред объекту своей ненависти. Процент таких людей в окружении знаменитости зависит от очень многих факторов.

ПОРТРЕТ. Ненависть человека очень сильна, но реально слабо мотивирована. Если с человеком поговорить на темы, близкие к объекту ненависти, то он переводит разговор, описывая, какой нехороший этот объект. Если спросить, чем этот человек плох, то будет названа 1001 причина, но натянутость 500 из них будет бросаться в глаза сразу, а то, что еще 300 выдуманы, покажут простые расспросы. При пристальном рассмотрении еще двухсот случаев (с привлечением альтернативных источников информации) выяснится, что подобное действительно было, но все это преувеличено. И только одна причина окажется реальной. Например, что ушедшая жена любила героя этого писателя.

К счастью, большинство нормальных людей не способны долго ненавидеть. Но бывают случаи, когда ненависть к кому-то или чему-то становится смыслом жизни. Такие люди могут плеснуть в лицо соляной кислотой, изводить объект ненависти письмами с угрозами, публиковать его домашний адрес на сайтах и т. д. и т. п.

КЛЮЧЕВОЙ ПРИЗНАК. Подобный человек обретает блеск в глазах только тогда, когда ненавидит кого-то. В остальное время ему особо нечем заняться. Как той моське, когда мимо по улице никто не проходит. Жара-а-а… Ску-ко-та-а-а-о-оу! И только с появлением слона жизнь снова обретает смысл. Да еще какой! Главный смысл!

Это самая многочисленная группа наезжающих.

Понятно, чем известнее человек, тем больше у него ненавистников такого типа. Правда, надо вводить поправку на характер аудитории. У молодежного певца процент таких ненавистников много больше, чем у философа.

Мы думали (наивно), что у Бориса Стругацкого ненавистников такого типа нет, но когда в 1998 году Борис Натанович начал отвечать на вопросы читателей в своем интервью со средней скоростью 1–3 ответа в день (у нас больше 2000 ответов за 2,5 года), в гостевой книге тут же начали появляться «отморозки», которым просто нравилось бравировать своим матом, своим панибратством, своей «пальцы веером» позицией.

КАК БОРОТЬСЯ НА ПРАКТИКЕ? Лучшая тактика — просто игнорировать. Необходимо заучить несколько фраз: «Еще один Кепочка приперся», «Линкоры не воюют с катерами» или «Собака лает — караван идет».

И когда такой человек проявится, проговорите про себя подобную фразу. Не поддаваясь на провокацию, ответьте человеку «спасибо за мнение» — и спокойно работайте дальше.

Поймите одну простую вещь: эти моськи — никто. Когда ваш караван придет в Фергану, абсолютно никого не будет интересовать, какая собака в каком оазисе вас покусала. Вот шелк и пряности — будут интересовать. А собаки… Только если вы сами им рекламу делать будете. Впрочем, сами вы, если жизнь насыщенная, скоро об этом забудете. Я на днях с удивлением обнаружил, что мало кто помнит, как зовут прототипа Кепочки (см. «Лабиринт отражений» Сергея Лукьяненко). А ведь как шумел в свое время человек, как шумел!.. Так что время все по своим местам расставит, а вы делом займитесь, так лучше будет.

Если же собака бешеная — то ее разумно пристрелить. Чисто из гуманных соображений, чтобы другие не пострадали. Но пристрелить — это «удар… и тишина», а не долгое перелаивание! Я регулярно вижу, как кто-то начинает пытаться перелаять моську! Это, во-первых, неразумно, во-вторых, невозможно, в-третьих, некрасиво.

Что такое «пристрелить» в наших случаях? В форумах — блокируется адрес, а человеку посылается письмо: «Вы отключены за то-то. Точка». В гостевой — молча блокирует кука. В случае сайта с наездом — пишется короткое аргументированное письмо провайдеру, и сайт сносится. То есть нет разговоров, а есть короткое результативное действие. Понятно, что в Сети тяжело «пристрелить насовсем», но поверьте, когда с хамом не спорят, а просто его вырубают и игнорируют, у него почти всегда быстро пропадает интерес.

ИТОГ. Услышали лай и определили, что это моська, — игнорируйте. Если ощутили укус, сначала оцените: есть ли вероятность, что эта собака покусает других. Если есть, пристрелите. Не хотите возиться — по-прежнему игнорируйте. Но ни в коем случае не начинайте лаять! Это неприлично!

БИЧ — это Бывший Известный Человек. В эту группу входят люди с большими амбициями, которые по каким-то причинам не могут их реализовать. Сальери, если угодно.

Знаете шутку: «Все злые критики — это неудавшиеся писатели». И доля истины в ней есть. Сейчас, слава Богу, не советские времена, и от рецензентов тиражи в издательствах не зависят. Но таких людей нетрудно встретить на конвентах и в наши дни.

ПОРТРЕТ. Культурный, нередко до энциклопедичности начитанный человек, с которым приятно вести беседу. Это внешне. Внутренне это индивидуум с очень серьезными амбициями. Причем амбиции не удовлетворены. Неудовлетворенные амбиции проявляются в раздражении и хорошо замаскированной зависти в отношении более «удачливых» коллег. Причем зависть практически всегда скрыта. Еще бы! Показать ее, значит, прямо расписаться в своей меньшей «гениальности», что для Сальери совершенно неприемлемо. БИЧи — талантливые интриганы, очень хорошо умеют скрывать свои намерения и практически всегда в личной беседе — всей душой, но если повернешься спиной — не промахнутся.

Большая беда заключается в том, что, хотя такие люди далеко не гениальны, уж дураками-то их не назовешь. А значит, и положение, и вес, и влияние имеют. Это позволяет им наносить ущерб, во много раз превышающий потери от всех мосек, вместе взятых.

КЛЮЧЕВОЙ ПРИЗНАК. Наибольшую опасность люди этого типа представляют именно потому, что их практически невозможно сразу распознать. Внешне такой человек может выглядеть как доброжелательный коллега. Однако если ожидать появления таких людей, то с какого-то момента можно будет достаточно четко их отлавливать. Тут важно при появлении серьезных подозрений сразу все аккуратно, но настойчиво проверять («Старик, извини, но я так привык делать»). Только заранее настройтесь, что после проверки выяснится: это интрига кого-то третьего. Этот третий-то как раз и будет БИЧ (или не третий, а четвертый). Такие комбинации вполне в их духе. Если среди ваших знакомых есть БИЧи, то уже сам факт того, что вы проясняете неясные ситуации и копаете при этом весьма глубоко, может отбить желание интриговать — по крайней мере, против вас.

КАК БОРОТЬСЯ НА ПРАКТИКЕ? Смотрите внимательно, кому доверять, а кому нет. Не закрывайте глаза на очевидное. Четко проясняйте неясные ситуации.

Что такое «прояснять неясные ситуации»? Человек, с которым вы были раньше в нормальных отношениях и успешно работали, вдруг говорит: «Ты козел!» Вы в ступоре: «Почему???» Он отвечает: «Потому что козел, и все!» Как в этой ситуации поступит человек, который не уверен, что он не козел? Правильно: «Сам козел!», — и два человека поссорятся. Как надо отвечать? «Погоди, погоди. Давай спокойно разберемся».

Года три назад один из питерских коллег написал мне письмо, где разнес меня за то, что я на каждом углу кричу: мол, задавлю все сайты по фантастике в рунете, и какие все в Питере… и он в том числе… Я, естественно, в шоке. Ответил в иной форме, но с изрядной обидой (что, как теперь понимаю, было неправильно, обида была лишней).

Войну удалось прекратить, но отношения были испорчены. Только через полгода, когда я приехал в Питер, мы вместе решили прояснить ситуацию… Был сложный и тяжелый разговор, длившийся около десяти часов. В итоге мы выявили человека, который нас так успешно стравил. Но главное: наши отношения были полностью выяснены. Даже планы на будущее согласованы. Взаимное доверие у нас в результате во много раз возросло, что в дальнейшем привело к плодотворному сотрудничеству. Сейчас это один из тех людей в Питере, чьему мнению и словам я абсолютно доверяю.

СКАНДАЛИСТЫ. В эту группу входят те, кто сделал регулярные скандалы частью своего имиджа. То есть повышение популярности человека происходит (и оно действительно происходит) в непрерывной череде наездов.

В России сейчас считают себя писателями-фантастами около тысячи человек. Из них публикуются сто, а обладают известностью не более тридцати. Остальные пытаются раскрутиться кто как может, поэтому уроды в нашей дружной семье не переводятся.

ПОРТРЕТ. Это субъект, амбиции которого велики, но, к счастью (или несчастью), в данном случае они проявляются открыто и шумно. Это не глупая моська. Это, как правило, профессионал, грамотно занимающийся критикой. Он находит реальные недостатки и в голос говорит о них. Этот человек знает, как сказать так, чтобы слова прозвучали. Он может быть журналистом в душе (или по профессии), и все привычные приемы раздувания скандалов он использует, как надо. Причем, не стоит думать, что критиковать он будет всё! Вы же не с идиотом дело имеете. В материале внешне будут соблюдены приличия и даже «отмечены положительные моменты». Важно понять, что цель критических замечаний у скандалиста — не исправление ошибок, а широкое объявление о них, а цель — борьба с конкретным индивидуумом.

Третий тип положительно отличается от первых двух тем, что с человеком всегда можно прямо поговорить («персонаж» не держит фиги в кармане, как тип второй). Но спиной поворачиваться к нему тоже не стоит.

КАК БОРОТЬСЯ НА ПРАКТИКЕ? В отличие от мосек, скандалисты прекрасно знают, что такое «грязный пиар». И если на человека гонят такие волны, то надо правильно оценить ущерб (правильно — значит, его оценивать должен кто-то посторонний, хорошо знакомый с ситуацией). Иногда лучше проигнорировать, иногда — активно ответить (это не моська, это достойный противник, хорошо владеющий недостойными приемами), иногда — лучше не отвечать, но подать в суд. Суды — это последний способ воздействия, если дело принимает серьезный оборот.

КАЧЕСТВЕННОСТЬ ЯРЛЫКОВ

[Критик] вывел черным по белому, что наш Гарик — антинаучный мракобес, исповедующий людоедские теории гитлеризма. Причем копию рецензии он подгадал в аккурат к тому самому заседанию нашей приемной комиссии, где должно было разбираться Гариково заявление о приеме… Мы там собрались люди опытные и всякого повидавшие. [Но] Гитлеризм-то тут при чем? А вот при чем. Как известно, максимальная скорость в природе — это скорость света. Кто это установил? Великий ученый Альберт Эйнштейн. А кто преследовал великого Альберта Эйнштейна? Гитлеровские мракобесы. А что утверждает Г. Аганян в своих злобных писаниях? Существование скоростей выше скорости света… С кем же, спрашивается, смыкает свои ряды Г. Аганян? То-то!

АБС. «Хромая судьба».

Ярлыки у нас всегда клеить умели. Причем качественно!

Критики, не способные к конструктивной деятельности, очень хорошо видят чужие ошибки и очень хорошо умеют припечатать за них. Возможно, что когда-то кого-то из них отучили творить, со злобой и сильно наказав за ошибки.

Но даже когда вам говорят, что «вы вообще никто, и звать вас никак!», вы должны четко понимать, что принимать все это за чистую монету, значит, действительно становиться никем. Дети подметили: «Кто как обзывается, тот так и называется». Вы присмотритесь: а этот человек вообще производить-то способен? Вы будете поражены, насколько пересекаются аудитории неспособных производить и злобных критиков. Так что меньше нервов! Будьте на самом деле великодушны. Разглядите глубокую боль (болезнь) этого человека. И вам будет намного легче продолжать спокойно работать.

ВЫВОД. Злобные критики зачастую не способны сами что-то производить (творить): именно это является глубокой причиной их несчастий и их нападок. Не кидайтесь в драку. Пожалейте этих несчастных. Искренняя жалость к ним будет полезна и вам, будет она полезна и вашим оппонентам. Кто-то излечится, а для кого-то бережное обращение станет нестерпимым. Помните: на больных не обижаются.

КУЛЬТУРА ДИСКУССИИ И РЕКЛАМА

Не голова у тебя, а седалище,

В твоих жилах моча, а не кровь,

Затолкать бы тебя во влагалище,

Да начать переделывать вновь.

Владимир Маяковский. Беседы с Сергеем Есениным.

В чем Маяковскому не откажешь, так это в образности! Эк припечатал… И смешно это ровно до того момента, пока затолкать куда-нибудь не предложили вас. С этого момента кровь у вас вскипает — и начинается…

А теперь мы остановимся и поймем еще одну простую вещь.

Практически всем злобным критикам не хватает внимания.

Относится это и к моськам, и к БИЧам, и к скандалистам. Затрудняюсь сказать, кому больше внимания не хватает. Причем, если моськи требуют внимания по-простому и только от вас, то БИЧи и скандалисты часто жаждут общественного внимания (славы, пусть и дурной: они, изголодавшись, согласны на любую).

СЛЕДСТВИЕ 1. Их критика в ваш адрес — это попытка получить внимание за ваш счет.

Уже сам факт вашего ответа поднимает этого человека и в своих глазах, и в глазах остальных зрителей (о зрителях они заботятся заранее). А вы на это покупаетесь! И устраиваете бесплатные рекламные акции! Зачем? С какой стати? Это ведь только ухудшает ситуацию, поскольку, если такому человеку опять потребуется внимание со стороны публики, он опять обратится к вашим услугам. Ведь ваши услуги весьма эффективны, и бесплатны к тому же. Кроме того, такие рекламные кампании заразительны. И уже через две недели вы обнаруживаете, что к вам начинает выстраиваться очередь моральных уродцев с запросами на скандальную рекламу.

Это вам надо?

Причем, вы ведь не просто тратите время на их рекламу — вы одновременно уменьшаете свои силы. Опустошение, появляющееся после очередного «блестящего» ответа скандалисту, это и есть усталость. Десять раз подумайте, стоит ли вам тратить на это силы и каков будет результат.

СЛЕДСТВИЕ 2. Если вы действительно не хотите постоянно иметь дело с наездами, минимизируйте рекламу тех, кто на вас наехал.

Если «Следствие 2» неочевидно — напишите мне об этом.

Если очевидно — примите меры. Не называйте имени человека в ответе (безличный ответ), не расширяйте аудиторию ответа, не реагируйте на провокации и т. д. Не ведите себя так, как ожидают психически нездоровые люди.

И критиканы заметно реже станут обращаться к вам за рекламой.

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

…и пока они галдели, перебивая друг друга, я подумал, что как не определяй критику, пользы от нее никакой, вреда же от нее не оберешься. Никакой не квинтэссенцией истерики творца занимается наша критика, а занимается она нивелировкой литературы с целью сводить с писателями личные и вкусовые счеты. Вот так.

АБС. «Хромая судьба».

Насчет личных и вкусовых счетов — это Сорокин точно подметил. Так оно и бывает в 95 % случаев. И именно как к вкусовщине надо к разнузданным нападкам относиться.

Правильный план действий.

1. На вас обрушился чей-то наезд. Он задел — кровь вскипела. Задача: не пойти на поводу у эмоций, а классифицировать наезд.

2. Если это моська, то, скорее всего, отвечать не надо совсем. Займитесь делом.

3. Если ответить надо (2-й или 3-й случай), и вы чувствуете, что сами способны ответить профессионально, спокойно и сдержанно — отвечайте. Поймите болезнь этого человека. Искренне пожалейте. Именно — искренне. Не издевайтесь над ним.

4. Если ответить надо, и вы чувствуете, что вас захлестывают эмоции, свяжитесь с кем-нибудь из хороших друзей и изложите им ситуацию.

5. Получив оценку ситуации со стороны, в дальнейшем исходите из нее. Действуйте спокойно и деловито. Это означает, что вы должны потратить на проблему ровно столько времени, сколько она заслуживает. Ваше дело — работать. И не допускайте рекламы уродов. Им это ни к чему. Обойдутся.

Писателям на нашем сервере в основном приходится сталкиваться со скандалистами и БИЧами. Редакторам разделов и модераторам приходится иметь дело с моськами и скандалистами.

Сам я эти принципы применяю сознательно с 1998 года и рад безмерно, поскольку просто вижу, насколько уменьшается поток помоев на мою голову (поток писем растет, а процент помоев падает). Иногда, правда, не выдерживаю… Я тоже человек, и такие случаи бывают примерно раз в год и выполняют роль прививки против заражения бешенством от бешеных собак, которые стаями снуют по Сети.

Не лайте на собак, не обижайтесь на неспособных творить, не рекламируйте любителей кидать тухлые помидоры — и ваша жизнь станет намного спокойнее, производительнее и счастливее. □

Геннадий Прашкевич

МАЛЫЙ БЕДЕКЕР ПО НФ,

или Повесть о многих превосходных вещах

(Окончание. Начало см. в «Если» №№ 3–4, 2002 г.)

ОТСТУПЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ: СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ

Не метод, конечно.

Мы немало спорили об этом с Борей Штерном. Он даже целую книжку написал о соцреализме, называлась «Лишь бы не было войны». Не метод, не метод, пришли мы к мнению — скорее, образ жизни, образ мышления. Как писал Трофим Денисович Лысенко: все в природе связано и взаимосвязано. Когда человек что-то долго твердит вслух, он начинает и поступать соответственно.

Один мой добрый старший товарищ (назовем его Саша) с юности был вхож в самые высокие кабинеты. Такая карма. Как-то сидел с первым секретарем всего советского комсомола, курил американскую сигарету, пил колумбийский кофе, прихлебывал из рюмочки французский коньяк и философствовал о вреде низкопоклонства перед всем иностранным. Вдруг вошла секретарша. Из солнечного Узбекистана, радостно сообщила она вождю молодежи, прибыл товарищ Хаким, комсомолец-ударник, определенный на трехмесячную учебу в Москву. Есть мнение: товарища Хакима обустроить, чтобы он вернулся в солнечный Узбекистан с горячим приветом от столичного комсомола.

— Пусть войдет… Минут через десять… — кивнул первый секретарь. И пояснил Саше: — Эти придурки едут к нам один за другим. В Москве лучше, чем на уборке хлопка. Но кадры готовить надо.

Когда товарищ Хаким вошел в кабинет, подобострастно скинув бухарскую тюбетейку, вождь работал. То есть перед ним лежали бумаги, а в хрустальной пепельнице дымила отложенная сигарета. Увидев это, товарищ Хаким упал духом: вот он мешает вождю думать о делах советского комсомола. Вот он, товарищ Хаким, отнимает у него драгоценное время! Как тут найти самый правильный подход? Как повести беседу, чтобы Москва не оказалась городом на одну неделю?

Минут через пять вождь поднял усталые глаза. Саша прекрасно знал, что сказать ему нечего, что вся эта встреча — пустая формальность. Товарища Хакима вполне мог определить в Москве любой второстепенный секретарь, но как раз в тот год сверху было спущено указание: всех комсомольцев-ударников из солнечных республик, приезжающих в Москву на срок более месяца, принимать на самом высоком уровне. Вот теперь и роилось в серых умных глазах первого секретаря величественное бессмыслие.

— Надо много работать, товарищ Хаким, — произнес он, еще подумав. — Мы, комсомольцы, должны служить примером. В труде и в быту, — добавил он, подумав. — Вот будешь некоторое время работать в Москве, товарищ Хаким. Отдаешь себе отчет, как много придется работать?

Услышав сочетание «некоторое время», товарищ Хаким запаниковал. Почему «некоторое»? Почему не три месяца? К тому же по восточной привычке он не воспринял прямого смысла произнесенных слов, а потому судорожно искал смысла внутреннего, затаенного, некоей партийной эзотерии. Он с ума сходил от желания немедленно угодить вождю, немедленно вписаться в строй его мудрых мыслей. Он судорожно искал выигрышный ход.

— Мы в солнечном Узбекистане много работаем, — сообщил он как можно более скромно. — У нас в Узбекистане славный солнечный комсомол, но мало опыта. Хочу много работать!

Некоторое время первый секретарь с сомнением рассматривал товарища Хакима — круглое среднеазиатское лицо, черные глаза, по самый верх полные веры в великолепные коммунистические идеалы. Видно, сам дьявол столкнул вождя в тот день с тысячу раз пройденного, тысячу раз опробованного пути. Вдруг ни с того ни с сего, сам себе дивясь, он начал: «Это хорошо, товарищ Хаким, что ты готов работать много…»

Обычно после таких слов следовало распоряжение обустроить товарища, но я же говорю, в тот день сам дьявол дернул его за язык спросить:

— А над чем сейчас, товарищ Хаким, ты работаешь?

Товарищ Хаким сломался.

Он ждал чего угодно, только не такого вопроса в лоб.

Он держал в голове всю фальшивую статистику солнечного комсомола, цитаты классиков, всякие интересные яркие факты из жизни солнечного комсомола, но услышать «работаешь»!.. Ничего себе!.. Какая работа?.. Но горячее комсомольское сердце подсказывало товарищу Хакиму: ответ просто необходим. Сейчас от правильного ответа зависела судьба. Ведь если он, Хаким, ответит неправильно, его незамедлительно вернут в солнечный Узбекистан на уборку хлопка. Ну и все такое прочее.

Товарищ Хаким судорожно искал спасения. Слово «работаешь» его убило. Почему-то он вспомнил, что в гостиничном номере, куда его временно определили, валяется на столе забытая предыдущим комсомольцем книга Пришвина — кажется, собрание сочинений, том второй, что-то там про зайчиков, про солнечные блики, про апрельскую капель, ничего антисоветского, запрещенного, наоборот, все легкое, ясное. Жизнь человеку дается один раз, мысленно перекрестился товарищ Хаким и выпалил:

— А сейчас работаю над вторым томом сочинений товарища Пришвина!

Теперь сломался первый секретарь.

Он ожидал чего угодно. Он ожидал фальшивой статистики солнечного узбекского комсомола, оптимистического вранья, ссылок на классику, действительно чего угодно, но — Пришвин!.. У вождя нехорошо дрогнуло сердце… Пол года назад место зава в большом комсомольском хозяйстве столицы занимал именно некий Пришвин. И вождь сам изгнал Пришвина — за плохие организационные способности. А теперь выясняется, что Пришвин вовсе не утонул, он даже сделал карьеру, он издал уже второй том сочинений, а комсомольские ребята все проморгали? Что же это там у Пришвина вошло во второй том? — не без ревности подумал вождь. Наверное, речевки, тексты выступлений на активах?

Нет крепостей, которых бы не взяли большевики.

Первый секретарь заученно поднял на товарища Хакима еще более усталый взгляд, дохнул на него ароматным дымом американской сигареты и, как бы не заинтересовано, как бы просто так, к слову, как бы давно находясь в курсе событий, заметил:

— Ну да, второй том… Это хорошо, что ты много работаешь, товарищ Хаким… Это хорошо, что ты сейчас работаешь уже над вторым томом Пришвина… — Он бормотал интуитивно, он шел вброд, пытаясь проникнуть в пугающую тайну бывшего зама. — У тебя верный комсомольский взгляд на вещи, товарищ Хаким… Но ведь у товарища Пришвина… — Он никак не мог вот так прямо в глаза высказать правду. — Ведь у товарища Пришвина плохие организационные способности!..

Правда была высказана.

Товарищ Хаким покрылся испариной.

В смуглой голове товарища Хакима перегорела последняя пробка, но спасительную тропу под ногами он нащупал. Он решил погибнуть в кабинете вождя, но не сдаться. Наверное, не зря в гостинице оказался том товарища Пришвина, решил он. Подбросили… Проверяли бдительность… Мало ли: зайчики, апрельская капель… Это ведь как посмотреть. За апрельской капелью может скрываться страшное что-то, ледяное… «Я теперь много буду работать над классовыми произведениями товарища Пришвина, — подумал он. — Я теперь учту замечание товарища первого секретаря».

— Да, — выдохнул он вслух, — организационные способности у товарища Пришвина очень плохие… Но природу пишет хорошо!..

У вождя сгорела в голове последняя пробка.

— Ты прав, товарищ Хаким, — не стал он тянуть с ответом. — Природу товарищ Пришвин пишет хорошо. — Он никак не мог взять в толк, при чем тут природа? — Это ты верно говоришь… Но ведь плохие организационные способности…

— Плохие! — восторженно подтвердил товарищ Хаким.

— Но природу пишет хорошо! — потрясенно согласился первый секретарь.

Это и есть пример соцреализма.

БОРИС ГЕДАЛЬЕВИЧ

Вот мы и пытались понять: где живем? В какой стране? Каким законам подчиняется литература? Подчиняется ли она вообще каким-то законам? Боря, кстати, насчитал тридцать два больных вопроса, мучивших наших современников. Он выстроил их в определенном порядке. «Кто прав? Кто виноват? Доколе? Чего тебе надо? Камо грядеши? Что делать? Что ж это делается, граждане? Кто там? Ой, а кто к нам пришел? За что боролись? Как дальше жить? Веруешь? Куда прешь с кувшинным рылом в калашный ряд? Третьим будешь? Что с нами происходит? Кто крайний? А ты записался добровольцем? Ты за кого? Откуда есть пошла земля русская? Куда ж нам плыть? Стой? Еврей ли вы? Зачем пришел я в этот мир? За что? А ты кто такой? Кому это выгодно? Почем пуд соли? Куда все подевалось? Кому на Руси жить хорошо? Кто написал «Тихий Дон»? Кто сочиняет анекдоты? Как нам обустроить Россию?»

Хорошие вечные вопросы, всегда приводившие взыскующих знания к питию.

Ко времени нашей встречи (1976 год) у каждого был свой опыт.

Вино, которое я пил на Сахалине, американцы позже скупали оптом и в ржавых бочках сбрасывали на джунгли противоборствующего Вьетнама — как противозачаточное. Водка, которую я глотал на Курилах, называлась «туча», она отдавала нефтью и рыбьей чешуей. Северную «Настойку брусничную» по последствиям можно было сравнить только с эпидемией клещевого энцефалита. Эта настойка продавалась в закатанных трехлитровых банках. В набор входили — указанная банка, литровая оловянная кружка и две инструкции — для летнего и зимнего пользования. Если дело происходило летом, ты брал банку и кружку, шел к ручью и опускал босые ноги в холодную воду. После этого ты выпивал сразу полную кружку. Если выпить сразу всю до дна не получалось, тебя мог рубануть Кондрат, и вообще грозили неприятности. Но если ты брал этот вес — гуляй хоть месяц. Соответственно, зимний вариант — ноги в горячую воду.

Специально для Бори, привыкшего к южным вариантам (горилка, перцовка, бормотуха, гаденький молдавский портвешок), я выписал из трудов С. П. Крашенинникова фрагмент, искренне восхитивший его: «…Травяное вино по Стеллерову примечанию следующие имеет свойства: 1) что оно весьма проницательно, и великую в себе имеет кислость, следовательно и здоровью вредительно, ибо кровь от него садится и чернеет; 2) что люди с него быстро упиваются и в пьянстве бывают бесчувственны и лицом сини; 3) что ежели кто выпьет его хотя несколько чарок, то во всю ночь от диковинных фантазий беспокоится, а на другой день так тоскует, как бы зделав какое злодеяние».

Ничего со времен С. П. Крашенинникова не изменилось, такое вино, в основном, и пили. И не только в России. В Софии, на Ангела Кынчева, 5, в знаменитом кафе поэтов Никола Инджов шепнул мне: «Знаешь, что нас губит, Геннадий?» — «Что?» — «Алкахол, алкахол и артистки». А осенью 1989 года, когда эйфория еще сильно застилала всем нам мозги, в моем номере в Дубултах собралось несколько молодых писателей из разных республик. «Брат! — кричал, обнимая подвыпившего латыша Иманта Ластовски, изрядно поддатый молдаванин Йон Мэнэскуртэ. — Выпьем за нас с тобой! Наши страны когда-то граничили!» Естественно, Имант выпивал. Конечно, их страны граничили. Я благожелательно заметил: «Ну да, большие страны, сильные. Но вот есть Белоруссия и Украина. Как с ними?» — «Вам, русским, этого не понять», — гордо отрезал молдаванин, мечтавший о переводах на русский язык.

Боря молчал.

Он выпивал стаканчик и падал на диван.

После короткого сна он выпивал еще стаканчик и снова падал.

Говорить с ним было бессмысленно, его надо было читать. Он рано догадался, что правда русского писателя чаще заключается в «туче», в бормотухе, в плохом коньяке, но так же рано он догадался, что эта самая правда заключается и не в заморской экзотике, которой так часто грешит наша фантастика, не в абстрактных мирах (что придумаешь нового?), а в нищих Домах Культуры имени Отдыха, в тридцати двух пресловутых вопросах, в тонком тумане, покрывающем картофельные поля… Социалистический реализм доставал Бориса Штерна не пресловутым конфликтом хорошего с очень хорошим, а полной его безбудущностью. А как жить без будущего? В конце концов один из издателей уговорил Борю написать толстый роман. За небольшие деньги. И Боря написал его. Точнее, не написал, а без особого отбора ввалил в тусклую яму «Эфиопа» несколько блистательных вещей, которые умерли в этой яме, как жемчуг на ярком свету…

«В одесском издательстве «Маяк», — написал мне Боря в январе 1978 года, — три месяца ходила моя рукопись с рассказами. Несколько дней назад пришел ответ. Вот несколько выписок: «Занимательный по сюжету рассказ «Сумасшедший король» — об искусственном разуме. Но многие места в повествовании воспринимаются словно написанные наспех, с художественной стороны не разработаны». «Штерну часто не хватает надлежащего художественного чутья. В рассказе «Дом» идут картины ужасно плохого поведения жильцов. От рассказа в. целом остается довлеющее неприятное впечатление». «Так же нетребователен автор к форме воплощения своих неплохих замыслов в других рассказах, изобилующих вульгарными сценами, выражениями. Подобные выражения встречаются в рукописи Штерна частенько. Они, конечно, не могут восполнить недостаток образности письма. В некоторых рассказах автор почему-то старается сделать фантастические и сказочные концовки, хотя они не вытекают из характера повествования». «В связи с недостаточно высоким идейно-художественным уровнем большинства произведений не представляется возможным ставить вопрос об их издании». Вот такие, Гена, дела. Ожидал, конечно, что ничего в издательстве не выйдет, но чтобы такие глупые рецензии… Сижу и потихоньку переживаю… Перекурю пару дней и начну новый рассказ…»

«Мартович! — это уже в майском письме 1981 года. — Ну, слава Богу, я в Одессе. Ночь. Только что вернулся с Пролетарского бульвара, был у родной дочки на дне рождения. Сижу в очередной квартире, которую мне любезно предоставили друзья (Дерибасовская совсем рядом, через три квартала), передо мной бутылка шампанского, она открыта, бокал выпит, продолжаю его уничтожать и начинаю письмо тебе. Страсть, как хочется почесать язык с тобой. Я сейчас пьян, но в той хорошей мере, когда… Нет, не «когда», а в той мере, которую дает хорошее вино, а не эта сволочная водка. Буду излагать в художественном беспорядке свои ощущения и приключения, начиная с 16 мая сего года (Борис прилетал в Новосибирск на мой день рождения. — Г. П.), хочу написать тебе письмо; письмо, черт побери!

1. Самое главное: хотя я и проиграл тебе в шахматы, хотя и признаю поражение, но счет не окончен. Дело в том, что мы играли на диване (а неписаные правила требуют играть за столом); твои часы, несомненно, барахлили — не в мою пользу; гипноз с твоей стороны был несомненный; меня нарочно отвлекали Григорий, Лида, Академгородок, твоя борода и вообще. Сейчас читаю Ласкера, Крогиуса и Симагина. Готовься.

2. Побывал в июле в Сургуте. Милый сибирский город, не в пример Нижневартовску. Видел впервые настоящую сибирскую зону — оставляет впечатление! — вышки, заборы, проволока витками, железнодорожные пути, расконвоированные зеки, автоматические ворота (двойные), охранная часть, хоздвор, масштабы… Красиво!.. Как я это все рассмотрел?.. А мой знакомый, к которому мы ездили, живет на шестом этаже рядом с зоной, из его окна все видно, как на ладони.

5. Все же я крепко потрясен тем, что ты потащил мои рукописи в издательство. Думал, что меня уже ничем не проймешь, но… задрожал, когда почувствовал, что появился шанс. ТОРЖЕСТВЕННО ОБЕЩАЮ (ультиматум самому себе): если книга будет поставлена в план, брошу к чертовой матери все свои финансово-художественно-хозяйственно-семейные дела, привяжу себя морскими узлами к письменному столу, обрею полголовы, ножницы выброшу в окно (закупаю на два года продовольствия, ключ отдам одной даме, которая будет меня раз в неделю проведывать — тсс… тайна!..) и допишу Алешу Поповича.

7. Шутки в сторону. Я знаю, вернее, чувствую свою литературную слабость — гоняю по верхам. В то же время чувствую в себе силы нырнуть поглубже. Знаю, что излишне увлекаюсь расстановкой слов.

8. Вообще нервный. От меня током бьет.

10. Гена, я прочитал все твое, что у меня было не читано за два года. Мартович, ты живой, умный, веселый, грустный писатель. Литераторы очень одиноки. Я теряю друзей из-за этой проклятой литературы. Мои близкие (и далекие) в принципе не понимают, чем я занимаюсь. Ты прекрасно понимаешь, в чем тут дело. Например: Левитан поссорился с Чеховым из-за того, что Чехов написал «Стрекозу». Не понимают друг друга даже писатели: Толстой с Тургеневым чуть не застрелили друг друга. Но ты поймешь. Слова надо расставлять так, чтобы они пахли, цвели, звучали, играли.

11. Я Славке Рыбакову не давал жить из-за этих слов. Феликс (Суркис. — Г. П.) вроде обиделся, когда я начал трактовать форму и содержание. Виталию Бабенко я что-то тоже такое написал. Борису Стругацкому почем зря — я ботинка его не стою — что-то излагал, и он явно рассердился.

12. Шампанское допил. Жаль, не хватило.

13. Неожиданность — вот что должно быть в литературе, в шахматах, в футболе, в жизни. Тогда интересно. В любви.

14. Слово «неожиданность» можно интересно расчленить: нео — жид… нео — реализм…

15. Все-таки шампанского нет. Спать!»

«26.06.1982. Киев.…Только что брат принес твое письмо. Ты поразительно верно подметил и точно высказал: «Ты иногда вызываешь впечатление неуверенного в себе человека, это мгновенно вызывает хищную реакцию у окружающих тебя людей». Абсолютная правда! В отношениях с людьми я очень мнителен и деликатен, эта деликатность переходит часто разумные границы и воспринимается как слабость. У Бабеля: «Мы молчим на площадях и кричим за письменным столом». Так, кажется. Я всегда готов уступить людям в мелочах, мои знакомые к этому привыкают, думают, что я такой и есть— когда же доходит до настоящих дел и серьезных принципов, они (мои друзья и знакомые) вдруг с удивлением обнаруживают, что перед ними рычащий зверь, идущий до конца и не идущий ни на какие уступки. В детстве я, тихий, культурный еврейский ребенок, услышав, например, слово «жид», не раздумывая, хватал кирпич или что под руку подворачивалось и стремился угодить прямо в голову, не соблюдая никакой уличной субординации к шантрапе — а в пятидесятых годах, ты же знаешь, мы все росли на улице; мое поколение самое последнее, которое знает вкус коммунальных квартир, футбола, уличных драк, разведения голубей и т. д. И знаешь, после нескольких таких выходок все пацаны в нашем районе меня поняли и зауважали. Поняли, что я в серьезном деле не подведу. Да, очень жаль, что во мне нет внешней твердости, это очень мешает в жизни».

«12.09.1982. Прочитал три рассказа Колупаева — «Газетный киоск», «Билет в детство» и «Девочка». Самый лучший — «Билет в детство». Он жизненный, умный, ласковый, грустный, чистый. Он запомнится, этот рассказ. В жанре «чувствительной» фантастики он очень хорош. Он сдержан, в нем чистое чувство. А вот в «Газетном киоске» и в «Девочке» мне показалось, что много соплей, излишней мелодрамы. В «Девочке» это ощущение из-за того, что рассказ чересчур затянут — там много можно зачеркивать и отжимать, а «Газетный киоск»… Скажу сейчас удивительную вещь в отношении фантастического рассказа. Но… так в жизни не бывает и быть не может! Точнее: так не могло бы быть. Посылка в рассказе отличная: в некоем киоске каждый день появляются завтрашние газеты. На этом строится лирическая история. Нормально. Но почему главного героя и героиню этот невероятный факт очень мало интересует? Газеты, ну и газеты, они не очень удивлены. Так не бывает. Нормальный человек в крайнем случае хотя бы обалдел, а деятельный человек попытался, наверное, выяснить, откуда эти газеты взялись. То есть рассказ, по-моему, нелогично построен. Главному герою, наверно, совсем не надо делать доклады в научном обществе, а надо бы бегать по городу и выяснить, откуда берутся газеты. Конечно, никакой Уэллс не объяснил бы появление завтрашних газет (впрочем, почему бы и нет?), но они должны быть в рассказе стержнем сюжета, а этого нет».

«15.09.1982. Писатель сразу виден по тексту. Сразу. Пусть он будет самым последним из чукчей. Пусть правильно или неправильно расставляет слова, пусть его вкус подводит — главное, чтобы текст был живой. А с живым человеком всегда можно поговорить и договориться. А если не договориться по причине крайней отдаленности вкусов и характеров, то хоть разойтись, уважая друг друга.

Теперь шутка: если даже писатели подерутся, в этом тоже своя прелесть.

Толстой и Тургенев — жаль, что дело не дошло до дуэли; единственный, кажется, был бы пример в истории, как стрелялись два больших писателя. Ах, как жаль! Вот где пришлось бы потомкам разбираться! А что Пушкин и Дантес или Лермонтов с Мартыновым, тут и разбираться не надо, кто прав, кто виноват. Пушкин с Лермонтовым правы. И весь ответ. Потому что они были писателями; а Дантес и Мартынов всего лишь членами СП (стихи кропали, наверное). Вот!»

«13.01.1983. «Кубатиев — Штерн» — сборник НФ… Почему бы и нет?.. (Будущий сборник «Снежный август». — Г. П.) Об Алане… М-да… С ним говорить невозможно. Он забивает своим фонтаном. Причем говорит очень интересно и красиво — но потом читаешь его рассказы и диву даешься, насколько его правильные теории далеки от его же собственной практики. Те три или четыре вещи, что я прочел — любительские. Копировальные, без лица. Таких много. Странно… Аланова личность должна как-то выразиться в писательстве, а я не увидел… Кажется, он упивается разговорами, а писателю надо бы наоборот. Не знаю… Скажу тебе, как объективный реалист — если сборник «Кубатиев — Штерн» состоится, то… Это будет разная весовая категория. Если у меня будут «Дом», «Производственный рассказ № 1», «Король», то что будет у Алана? Как воспримется такой сборник? Сам Алан как воспримет такой сборник? Гена, это объективная реальность. В сборнике из двадцати авторов один может быть лучше, хуже, талантливей, гениальней — тут все ясно. А когда двое?

М-да. В сборнике на двоих-троих присутствует оттенок (даже цвет) соревновательности. Мне будет тоскливо смотреть на Алана, а ему на меня. Гена, ты же понимаешь, что я не задираю нос, а смотрю объективно».

«01.04.1983. Пока меня не было, объявился мой Первый Читатель. Скубент из Саратова, любитель фантастики. Прислал письмо в «ХиЖ» («Химия и жизнь». — Г. П.), мол, передайте писателю-фантасту Штерну. Он читал все мною опубликованное, прислал свои восторги. Гм… Всегда говорил, что существуют на свете придурки, которым я все же нужен! Да, это было приятно».

«Лето 1984. Решил собирать-коллекционировать все, что касается русских богатырей. Хорошую репродукцию Васнецова пока не могу найти, зато купил коробку папирос Львовской фабрики. Папиросы «Богатыри». Описать словами не могу то, что на папиросах изображено. Три кретина едут на трех… собаках, что ли. (Этот рисунок не на коробке, а на самой папиросе). Нет, описать невозможно».

«Лето 1985. Мартович! «Снежный август» уже приносит плоды. (Книга наконец вышла в Новосибирске. — Г. П.). Хороший украинский критик Михаил Слабошпицкий (и во всех смыслах отличный человек) взял книгу, взял меня, и потащил в издательство «Молодь», и стал качать права — размахивал книгой перед главным редактором и не давал мне рта раскрыть. Разнес к чертовой матери Дмитруков, Тесленков и Головачевых, объявив, что на Украине есть два писателя-фантаста: Светлана Ягупова и Б. Штерн, и что он, Михаил Слабошпицкий, не потерпит и т. д. Ужасть! Требует поставить меня в план на 1987 г. В общем, сейчас что-то будут решать.

Гена, я довольный».

«Осень 1986. Как проходил семинар (в Дубултах. — Г. П.). Знаешь, эти игры уже не для меня. Наверно, я уже вышел и из возраста, и из этого начального круга. В общем, семинар был не лучше и не хуже других. Подавляющее большинство — не писатели. И не будут. Безнадежно. Из всего семинарского народа за эти четыре семинара (а это почти 100 человек), по-моему, имеют шансы — если будут расти и если будет везти, вот кто: Бабенко, Геворкян, Веллер, Лукины, ну я, грешный, и Андрей Лазарчук. Обрати внимание на Лазарчука — он совсем новенький, 28 лет, только что появился — твой, сибирский, из Красноярска. Это, кажется, прирожденный писатель. Приятный порядочный человек — и это не молодогвардейский типаж в духе его земляка Корабельникова. Далее: еще несколько имен под вопросом — Покровский, Силецкий, Рыбаков, Витман-Логинов, Коралис (он из Ленинграда).

Елки-палки! Только что позвонил из Москвы Володя Баканов — сообщает, что «Производственный рассказ № 1» хотят взять в «Литературной России»! Надо прислать фотографию и биографию.

Обалдеть можно!

Наверно, я кого-то упустил. Клугер из Симферополя, говорят, хорош. Но факт, что из 100 человек еле-еле наберется десяток. Но это всегда так: 90 % всего на свете — дерьмо!

Владимир Михайлов мне очень понравился.

Во-первых, он мудрый мужик, во-вторых, очень неплохой писатель, в третьих — у него жена секс-бомба. Он вел семинар вместо Войскунского. Евгений Львович решил, что хватит. Вторую группу вел Биленкин. А Дима писатель все-таки слабый.

Пили совсем мало. Потому что в Юрмале был сухой закон и за этим делом приходилось ездить аж в Ригу. А лень, в общем, то-сё».

«07.09.1987. Прочитал «Историю» и «Поворот», перечитал «Огород». Мне нравятся твои сибирские мужики и по «Курильским повестям», и сейчас, и по «Краббену». Это все об жизни и об людях, то бишь то, чем занимаются хорошие нормальные писатели, а не «фантасты». Знаешь, я перестал любить фантастику. Я не могу ее читать. И не знаю, о чем говорить с этими НФ-сумасшедшими — как НФ-писателями, так и НФ-читателями. Они ни хрена не понимают ни в слове, ни в людях. Ни в жизни, ни в играх — это фанаты чего-то там такого. А у тебя литература, у тебя проза. В «Повороте к Раю» ты здорово использовал, порассуждал и вообще ввел по делу «организованные элементы» (какабения). Я в художественной литературе еще с ОЭ не встречался, а сам держал на задворках памяти — нет, не сюжет, а тему — об ОЭ (у меня есть фолиант «Происхождение жизни» Руттена, а мне тема ОЭ близка, интересна и давно охота запустить в какой-то свой рассказ свои знания — нет, чувства по ОЭ)».

«07.06.1992. Киев. Ну, живем дальше. Лето началось, КПСС нет, советской власти нет, СССР нет — хрен знает что!»

«18.01.1993. Киев. Я был в Москве — знакомился с собственным зятем. Дочка в Израиле вышла замуж, а Володя прилетел в командировку в Москву. Попили с ним водки пару дней, а потом я отправился в «Ренессанс» (издательство. — Г. П.). Впечатление: очень хреновое. Все у них стоит, что-то они таскают наши наборы из Минска в Н. Новгород, взгляды отводят, поговорить толком некогда. Попросил авансу — мол, дайте на следующий весь год тысяч 60–70, деньги небольшие, чтобы я к вам не приставал весь год; они согласились, что деньги небольшие, но, вишь ли, в данный очень неудобный момент в кассе ничего нету, а вот вчера было, а сегодня нету, и что они могут выдать всего лишь 10 тыс. Тогда я развел руками и сказал, что это ниже всякого мизера, и тогда они посовещались и решили выплатить 15 тысяч — а вот если я приеду в 20-х числах января, то деньги у них будут. (НЕ ВЕРЮ.) Ушел с 15 тысячами в кармане. Зашел в «Текст». Не за авансом — а так, посмотреть на них. Всех застал, потолковали. Бедные они, бедные: бумага, налоги и т. д. С книжкой моей в «Тексте» решили окончательно — не делать. Им мешает договор с «Ренессансом». Бутылку принес, выпили, и побежал я на поезд.

Вот еще новость — и опять какая-то зависшая, нереальная, — приехали в декабре в Киев два представителя из «Северо-Запада» (из Питера) — Белов и Миловидов (из фэнов, занятых издательской деятельностью). Разыскали меня. Предложили книгу в «Северо-Западе» (4 тыс. за лист, 30 авт. листов), надо 25 декабря приехать в Питер, привезти рукопись, подписать договор, получить все деньги. Мои договоры с другими издательствами их не интересуют. Я согласился. Опять же, много пили. Они уже издали Снегова, подписали договор с Михайловым. Спросил, не собираются ли выходить на тебя? Ответили, что знают и уважают Прашкевича и что в их планах связаться с тобой, и координаты есть. Так. Уехали. Я стал готовить рукопись (и прицеливаться на поездку). Но звонок: приезжай не 25-го, а 10 января. Не успели деньги подготовить. Прицеливаюсь на 10-е января — опять звонок: извини, неувязка, переносим на февраль. Такое вот. (НЕ ВЕРЮ.)

Живу неизвестно как, Гена. Неохота жаловаться. Надо что-то придумывать — гонорары смешные, и все равно их нет. А есть всякие предложения с редактурой глупой американской НФ — придется этим заняться. Значит, мое писательство опять будет стоять. Жаль. На душе гнусно. Пачка «Примы» в Киеве стоит 200 купонов (это рублей 120). Компьютер мой испортился, никак его не исправят. Зима гнусная. С Новым годом!»

«06.02.1993. Киев. Жалкие времена».

«10.10.1993. Киев. А вот интересная летняя ситуация. Леня Ткачук, мать его за ногу, взялся издать за деньги одного кировоградского мецената мою книгу. Дал ему тот меценат 24 миллиона карбованцев (это не очень и много, но тем не менее). Леня схватил их, как голодный шакал, и с криком «Да я! Да мы! Да одной левой!» помчался мою книгу издавать. Но хитрый меценат не совсем дурак: поставил Лене условие издать книгу в такой-то срок. Но хитрый Леня тоже не окончательный умница — договор с этим условием подписал не он, а дал подписать какому-то одесскому фирмачу. Результат: ни хера Леня в срок не сделал (и не в срок не сделал — просто ни хрена не сделал, ноль на массу). Тогда меценат очень корректно (сопровождаемый двумя бугаями-вышибалами) затребовал с Лени деньги обратно плюс штрафные санкции за нарушение договора — этих санкций собралось 21 миллион. Деньги были отданы. 24 + 21 = 45 млн. Отдавал, естественно, не Леня, а тот, который. Леня сидел в кустах и молился Богу, чтобы морду не побили. Но с Ленькиной мордой обошлось, а книги моей опять же нету. Правда, сей меценат, довольный все же исполнением штрафных санкций, опять же отдал эти 45 млн. теперь уже на 2 книги — мою и Шуры Борянского из Одессы. Чем Шура сейчас и занимается. Такие вот пироги. Я на Леню не в обиде. Это он не со зла, а по глупости и некомпетентности. Тем не менее он все же издал № 1 журнала «Одессей» — там твоя статья о Гуревиче и моя повестушка «Лишь бы не было войны».

На Украине полный развал. Рубль идет 1 к 10 карбованцам. Нищета. Я даже пить бросил, не пью уже почти 3 месяца. Водка под 15 тыс. — нету попросту таких денег. Зарабатываю гнуснейшей редактурой… Сейчас мы за границей. Даже в Москве встретиться очень трудно — билет в Москву по госцене купить невозможно, а спекулянты дерут головоломно».

«05.04.1994. Да, приезжала Ольга (Ларионова. — Г. П.), да, получил твое письмо, все это было зимой, а сейчас уже апрель. Птички блестят, солнышко поет. А литературная жизнь в глубокой дупе. Что и следовало ожидать — на Украине 2000 писателей, что им кушать?

Пройдусь по новостям.

Книга у меня в Одессе вышла, в январе мне должны привезти 2000 экземпляров — это гонорар, книгами. Это неплохо, это 7–8 процентов от тиража, надо будет продать получше, мне ребята помогут. А планы у Онула и Борянского такие: а хрен его знает, что делать дальше, потому что инфляция сейчас рванется еще дальше. Говорят, что надо «погодить». Боюсь, что надолго их не хватит.

Интересные новости из «Северо-Запада».

Впервые в жизни на моем пути встала стихия — в Питере сгорел к чертовой матери Дом писателей, а в нем на четвертом этаже этот самый «Северо-Запад». Остались голые стены. И десяток авторов, с которыми «С-3» заключил договоры и выплатил гонорар — Рыбаков, Логинов и другие. Я в их числе. Книга, значит, насмерть застряла. Там застревание, конечно, не только из-за пожара (кстати, явный поджог, загоралось два раза), но и из-за их собственного издательского банкротства — склады у них затоварены. Ничего не продается и т. д. Смотри, что делается: «Ренессанс» меня не издал, «Северо-Запад» не издал, Ютанов не издал, «Текст» не издал — но! Но все в свое время что-то заплатили! Кто немного заплатил («Текст», Ютанов), а кто и очень даже неплохо («Ренессанс», «Северо-Запад»). И на эти шальные издательские деньги я с семьей эти годы живу, с 86-го, уже восемь лет (еще две книги в «Молоди», еще несколько авансов, гонорары от Ярушкина, из Симферополя). Удивительно!

Не пью. Правда, недавно на похоронах подруги сорвался с крючка, скушал две бутыли самогона, но дальше не поехал. Пишу, пишу. Небольшую повестушку написал о Чехове (!), о том, как Чехов не умер в 1904 году, а прожил до 1944-го. То ли повестушка, то ли «фантастическо-литературоведческая статья». И неплохо вроде, нескучно. А куда пристроить не знаю, как всегда».

«21.04.1994. Гена, дорогой! Новость о твоем журнале очень об-на-де-жи-ва-ю-ща-я и во-о-ду-шев-ля-ю-ща-я! Я очень впечатлился (и суммой предполагаемых гонораров тоже). Вот было бы здорово, если б журнал состоялся! Готов отдаться твоему журналу («Проза Сибири». — Г. П.) с потрохами — специально писать для тебя («специально» в том смысле, чтобы попадать в тональность журнала), и отдавать, и первопечатать все, что тебе подойдет.

Теперь вопли. Не советы, а именно вопли. Не публикуй эту дурную фантастику! Ни малеевскую, ни текстовскую, ни колодогвардейскую, ни петербургскую! Никакую! Михайлов уже пытался сделать из «Даугавы» журнал фантастики — неудачно, и не только из-за политики. Не нужно это. Нормальная крепкая литература нужна — и если она будет со странностями, с уклоном в фантастику — вот и отлично. Хорошие писатели нужны. А если появятся рукописи вроде «Человека-невидимки» или «Пикника на обочине» — публиковать, не разбирая, «фантастика или не фантастика».

И еще. За последние лет пять мы прекрасно увидели, кто чего стоит, кто писатель, кто не писатель, кто издатель, кто делец, кто книгопродавец, кто вообще никто. Все расчудесно раскрылось, все очень понятно стало, хотя и прежде я не особенно заблуждался. Ну их всех! Недавно показали по РТР семинар Бориса. Стругацкий — он в порядке, он был при исполнении, но вокруг него сидели все известные тебе семинаристы — всем далеко за 40 — и всерьез рассуждали о том: «Поэт в России больше, чем поэт, или меньше?» Стыдоба».

«10.10.1994. Гена, дорогой! Я сейчас гоню для тебя своего «Эфиопа». «Гоню» — это сильно сказано, но каждый день по странице — для меня это «ого!» Постараюсь дописать к ноябрю, а уж к Новому году — кровь из носу! Что-то получается, чем-то я доволен. Есть 5 черновых листов, нужно еще два, а потом подгонять, переделывать. Посылаю тебе десяток принтерных страниц на пробу, но дело сейчас не в «Эфиопе». Дело вот в чем. Высылаю тебе три части моего большого романа, который я начал в позапрошлом и остановил в прошлом году. Здесь листов 5–6, вполне сделанных. Есть еще листа 2–3 очень черных, читать еще нельзя. И это половина романа. Он посвящен Виталию Бугрову. Мне еще в прошлом году хотелось показать Бугрову, потолковать, испросить разрешение на посвящение… И вот… разрешение уже можно не спрашивать… Остановил я роман потому, что писать там надо еще 8—10 листов, это много, долго, тяжело, это работа с полной отдачей на год-полтора. По моим прикидкам получится 16–18 листов — размер для меня колоссальный. Такого времени у меня нет — то есть нету денег, чтобы полтора года заниматься только романом…»

«05.11.1996. Гена, дорогой! У меня все лето на столе лежала записка: «Позвонить Прашкевичу». Без дела, просто позвонить. Два раза звонил, не дозванивался, третий раз дозвонился. Говорил с Лидой, ты был в Москве. Надо общаться, надо. Мне здорово не хватает разговора с тобой. Позвонить, написать письмо — все стало проблемой. Был я в апреле в Израиле (но не более того). Болгария не заграница. Израиль не совсем заграница. Русскому писателю там просто нечего делать. Спиваться. Клугера видел. Живет. Мама, сестра, сын. Издает на деньги Щаранского «Журнал израильской фантастики». Тираж 300 экз. Никому этот журнал не нужен. Русские писатели никому там не нужны. Хочет издаваться в России, в Украине. Такое вот.

Поехал я в Питер в конце сентября на три дня. Съезд писателей-фантастов СНГ. Думал, что ты там будешь, но тебя не было. Ты правильно сделал. Пил с Брайдером и Чадовичем. И с Васей Звягинцевым. Водку. Чадович рассказывал, что ты побывал у него в Минске. Эти три дня превратились (уже в Киеве) в месяц непросыхания. С мая по октябрь честно сидел, писал роман, — и срыв на целый месяц. Ужасть. Бутылка водки в день. Не могу выйти. Сейчас тоже под газом. Женя Лукин с поломанной ногой замахнулся костылем на Ютанова за то, что тот не пускал на банкет Логинова. Я же на банкете устроил скандал некоему Саше Кисселю (ты его, кажется, знаешь) за то, что этот пацан забрал — не одолжил, — забрал у меня в мае 500 долларов (под предлогом, что я в Киев не довезу) и исчез, скрылся, не звонил, пять месяцев не отдавал.

Ну и возмутило меня вот что: сидят на этом банкете Стругацкий, Михайлов. Сидят писатели с опытом, с книгами за спиной, а тут встает Саша Киссель (не написавший, кажется, ни одного рассказа) и начинает провозглашать тост «за литературу». Я ему: «Заткнись!» — и не дал говорить. Ужасть! Нельзя мне уже ездить на эти сборища».

«22.08.1997. Ну да, мы шли по длинной пыльной дороге — еще идем. Еще не ползем — и за горизонтом нас что-то ждало. Что-то мы ожидали увидеть, — и что-то разное нас ожидало, и что-то разное мы ожидали, — мы ведь разные (даже в росте — у тебя под два метра, а у меня аж метр с кепкой), но тут главное «дорога», процесс ходьбы… Да. Грустно… Я почувствовал возраст. И ту самую «амортизацию сердца и души»… Но кусок жизни еще есть, надеюсь. Давай идти — или ползти дальше. Тащить свой крест — каждый свой — дальше. Вспомнил хорошую, но грустную литературную шутку о Марке Шагале: «Шагал один, а пришли другие». Впрочем, Шагал вполне куда-то пришел.

У меня крепкое раздражение от литературных клоунов. Говорят, что Перумов (не знаком) запланировано пишет 20 листов в месяц. Это что же — 12 романов в год? Я пытался читать…

Да, «Эфиоп» появился. А ощущения мои… амортизационные. Впервые у меня вышла книга «сразу» — вот написал, а через 3 месяца вышла. Как и положено быть. Ну, вяло радуюсь. Ну, доволен тем, что написал и издал «толстый» роман. Но совсем нет того удовольствия, когда появлялись рассказы в «Химии» или «Дом» у тебя в «Дебюте». Тогда надежду юноши питали, а сейчас чем питаться?..»

«04.06.1998. Киев. Гена, дорогой, привет! Ох! Одним словом: ох. Я вчера роман закончил. «Вперед, конюшня!» называется. 17 листов. Ровно год писал, не разгибаясь. Изнервничался — работал для Ютанова, на срок. Должен был закончить в марте, но взял еще два месяца, не успевал. Пару раз крепко запивал, Танька злилась. Но закончил — а удовольствия никакого. Нельзя работать «на срок». Спешишь, калечишь, идешь по верхам, нервничаешь. Кажется, роман получился не скучным, «моим», но я в этом совсем не уверен. «Футбольно-астрофизический» роман о Бел Аморе. Не знаю. Посмотрим.

Я в Питере не был в мае. Не успевал с романом, вот и не поехал. И в прошлом сентябре не был. Паспорт был сдан на прописку, а ехать без паспорта — в Белоруссии высадят из поезда и завернут обратно. В другом государстве живу. Иностранец… Я не был в Питере, а мне Стругач за «Эфиопа» Улитку дал. Я даже не знал, что «Эфиоп» был в номинации. Ни черта не знаю. У меня ощущение, что «Эфиопа» почти никто и не читал. Разбросали тираж 10 000 по городам и весям — как в бездонную бочку. Надо было р-рекламную компанию провести, как это многие делают, но у меня на это ни сил, ни желания, ни возможностей. Ладно. «Эфиоп» для тебя с зимы лежит, но выслать по почте нельзя — надо ехать на таможню за разрешением. Сил нет на такие подвиги. Хочу подарить Войскунскому, Берковой, ребятам — на таможню в очередь! Каждую книгу они проверят, я при них заверну, поставят печать, заплатить пошлину, потом уж на почту».

Нам все еще казалось, что жизнь впереди.

А она уже проходила.

На книжке «Рыба любви» («Молодь», Киев, 1991) Боря написал: «Гена! Похорони меня под тем большим камнем в твоем лесу, где 10 лет назад мы нашли бутылку коньяка!» Почему-то жизнь никогда не предлагала нам того, чего мы хотели по-настоящему, но бутылку водки или коньяка — это пожалуйста.

ОТСТУПЛЕНИЕ ПЯТОЕ: ПРОБЛЕМЫ ПЕРЕВОДА

В июне 1983 года прилетел в Новосибирск из Белграда прекрасный югославский поэт Саша Петров. Он сразу пожаловался: «Геннадий, в Америке и в Югославии я издал несколько антологий русской поэзии. Мои стихи печатались в Италии и в Японии. В Штатах я свой. Только в России не переведено ни одного моего стихотворения».

Мы сидели в столовой Дома ученых в Академгородке и с наслаждением, несмотря на летний зной, поглощали водку.

— Если переведешь хоть одно мое стихотворение на русский язык и издашь в России, — сказал Саша Петров, — ты восстановишь историческую справедливость. Я родился в 1938 году, издал тринадцать книг в разных странах, неужели мои стихи недостойны выхода в России?

— Еще как достойны! — возражал я. — Оставь мне книгу. Я переведу твои стихи и отдам их в старейший советский толстый журнал «Сибирские огни». Его выписывает даже библиотека американского Конгресса. Устроит тебя старейший советский толстый журнал?

Сашу Петрова «Сибирские огни» устраивали.

Пришло время, и я вспомнил о своем обещании.

Перелистав книжку («Словенска школа») я позвонил в редакцию «Сибирских огней».

— Конечно, переведите, — ответили мне. — Этот Петров, он ведь не диссидент? С вражескими радиостанциями не сотрудничает?.. Ах, сын врангелевца? Родился на чужбине?.. Ну, ладно, — после долгих уговоров ответили мне. — Переведите, если он не антикоммунист и не фашиствующий молодчик.

Мучимый некими смутными предчувствиями, я раскрыл «Словенску школу». Будет паскудно, подумал я, если у Саши Петрова не найдется ни одного стихотворения для старейшего советского толстого журнала. Будет еще паскуднее, подумал я, если все стихи Саши Петрова годятся для этого журнала. Саша Петров пришелся мне по душе. Байрон о таких писал: «Хороший человек. Мечтаю с ним выпить».

Стихотворение, открывавшее книгу, называлось «Смольный».

Как? — удивился я. Стихотворение называется «Смольный» и до сих пор не вошло в корпус переведенных на русский язык стихов? Где свора советских толмачей, хищно следящих за каждым доброжелательным телодвижением на Западе? Ведь — Смольный! Не бордель на Пятницкой!

И вчитался в стихотворение.

Жизнь моей мамы, открывал измученную русскую душу хороший югославский поэт Саша Петров, крепко связана с жизнью величайшего вождя революции. Ленин рвался в Смольный, мама рвалась из Смольного. Большевики Ленина — в Крым, благородные девицы-смолянки — из Крыма.

Ага, подумал я, «Сибирские огни» сомлеют от такого стихотворения. У них там в редакции все с деревьев попадают.

Я внимательно вчитывался в звучные строфы. Я искренне хотел познакомить читателей старейшего советского толстого журнала с замечательным югославским поэтом Сашей Петровым. Мало ли что жизнь его мамы неудачно пересеклась с жизнью вождя. Не ей одной так не повезло, все же из благородных девиц. На сербском — племенитих.

Хороший поэт Саша Петров!

Я увлекся. Меня трогала его интонация. Я увидел стихотворение «Чингисхан перед микрофоном» и обрадовался. Вот оно! Саша Петров в этом стихотворении вскрывает, наверное, всю подноготную этих сверхмодных реакционных групп! Такое стихотворение напечатают даже «Сибирские огни» — журнал старейший, советский, активно вырождающийся.

Но я рано радовался. Луна в стихах Саши Петрова сияла «улыбкой коммуниста, по ошибке ЦК загнанного на Два метра под землю». Взвод косоглазых стрелков с Лубянки «расстреливал не Переца Маркиша, а поэзию идиша». Ну и все такое прочее. В «Сибирских огнях» все действительно с деревьев бы попадали, принеси я такое!

Но сверкнула надежда. «Зимняя элегия»… Да еще с эпиграфом из Пушкина: «Зима. Шта да радимо на селу?»

Зима, вчитывался я.

Крошечный американский городок Коламбус.

Лекции отчитаны, тоска, дождь. Звонит телефон, дружеский голос: «Саша! Какого хрена? Что ты делаешь в этих сраных Штатах? Вернись на родной Ядран, вернись на солнечную Адриатику! Там жизнь, там движение, там речь родная славянская! Зачем тебе этот дождливый Коламбус?»

Вот оно!

Вот прекрасные стихи, будто специально написанные для старейшего советского толстого журнала. Если бы только не странный телефонный собеседник поэта… Его голос сразу насторожил меня… «Твой Иосиф…»

1983 год.

Толстые и тонкие журналы, коптящие одинаково густо и мрачно.

Представляю на страницах «Сибирских огней» имена Саши Петрова и Иосифа Бродского. Случись такое, не только в редакции журнала, а наверное, и в ЦК бы все с деревьев попадали.

ОТСТУПЛЕНИЕ ШЕСТОЕ: ВРЕМЯ

Б. Н. Стругацкий (письмо от 18.VIII.88): «…Писать фантастику мы начали потому, что любили (тогда) ее читать, а читать было нечего — сплошные «Семь цветов радуги». Мы любили без памяти Уэллса, Чапека, Конан-Дойла, и нам казалось, что мы знаем, как надо писать, чтобы это было интересно читать. Было (действительно) заключено пари с женой Аркадия Натановича, что мы сумеем написать повесть, точнее — сумеем начать ее и закончить, — так все и началось. «Страна багровых туч» после мыканий по редакциям оказалась в Детгизе, в Москве, где ее редактировал Исаак Маркович Кассель после одобрительных отзывов И. Ефремова (который тогда уже был Ефремовым) и Кирилла Андреева, который сейчас забыт, а тогда был среди знатоков и покровителей фантастики фигурой номер один. Иван Антонович в те времена очень хорошо к нам относился и всегда был за нас. В Ленинграде нас поддерживали Дмитревский, работавший в «Неве», и Брандис — в то время чуть ли не единственный спец по научной фантастике. Правда, Дмитревский так и не опубликовал нас ни разу, а Брандис все время упрекал Стругацких, что у них «машины заслоняют людей», однако же оба они были к нам неизменно доброжелательны и никогда не забывали упомянуть о нас в тогдашних статьях своих и обзорах. Сопротивления особого я не припоминаю. Ситуация напоминала сегодняшнюю: журналы печатали фантастику охотно, хотя и не все журналы, а в издательства было не пробиться. Помнится, что нас тогда раздражало, было абсолютное равнодушие литературной критики. После большой компании по поводу «Туманности Андромеды» эти критики, видимо, решили, что связываться с фантастикой — все равно что живую свинью палить: вони и визгу много, а толку никакого. Мы тогда написали несколько раздраженных статей по этому поводу — все доказывали, что фантастика всячески достойна внимания литературоведов. Однако эти статьи напечатать не удалось…»

ОТСТУПЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ: О СЛАВЕ

Ну, эти валентности еще не совсем у меня были заняты, когда, к изумлению моей мудрой жены, я получил письмо из сибирского города Тайга. Группа «Поиск» школы № 2 сообщала, что ее члены упорно и давно разыскивают знаменитых людей, когда-либо заканчивавших указанную школу. Неважно, как они учились. Известно, Эйнштейн в школе был тугодумом, а писатель Эмиль Золя буквально боролся за удовлетворительную оценку. Совсем неплохая компания, намекнул я жене. Надо съездить. Там у них традиционный вечер. А еще там создан литературный музей, а в нем собраны книги и некоторые вещи, связанные с моим именем.

— А какие там вещи связаны с твоим именем? — удивилась жена.

Я замялся. Почему-то вспомнилось чучело сыча, всегда стоявшее на шкафу в физкабинете, и скелет из папье-маше, на голый череп которого мы набрасывали кепку или шапку, в зависимости от сезона. Они там, в Тайге, прочли все мои книги, объяснил я жене. Теперь хотят встретиться.

— Ну, поезжай, — загадочно ответила моя мудрая жена, и, потрясенный ее благородством, я взял билет и в означенный день выехал поездом в Тайгу.

Поезд трясло, хлопали двери. Но — звездный час, я этого не замечал.

Когда-то мы зачитывались романами Николая Шпанова и Хаджи-Мурата Мугуева, думал я, а теперь вот «зачитываемся вашими книгами». Новое поколение. Выбрали пепси и мои книги. Значит, не так все плохо. Перед моим мысленным взором, как пишут в плохих романах, предстало изречение, многие годы красовавшееся в актовом зале школы № 2. «Прежде всего надо быть честным, умелым, добросовестным работником, на какой бы работе ты ни находился. К. Е. Ворошилов». Может, оно и сейчас там висит, не знаю.

Первое, что я понял в Тайге: старый корпус школы № 2 давно отдали милиции. Судя по решеткам, в моем бывшем классе теперь находилась КПЗ, впрочем, таким этот класс и считался. Ну, а новый корпус выглядел привлекательно. В просторном холле стояли столики с картонками: «Регистрация». Я попал в группу «Выпускники 1922–1959 годов». Похоже, я один и представлял все эти поколения. Две дивные девчонки в хитрых прическах, грудастые, в белых блейзерах и в черных слаксах с белыми лампасами глянули на меня как на заплутавшегося динозавра: «Фамилия?» Ну, я негромко назвался. Не хотел привлекать внимания — вот, дескать, писатель! А то побегут за автографами, испорчу традиционный вечер. Но фамилию мою, переспросив несколько раз, записали все же с ошибкой. Я указал, но девчонки рассмеялись: «Какая разница?» А в просторном кабинете директор школы, указав рукой на стул, еще громче заорал в телефонную трубку: «Милиция! Милиция! Какого черта? Почему один наряд? Пришлите хотя бы усиленный!»

— Зачем? — спросил я, когда директор повесил трубку.

— Ну как же! — радостно объяснил он. — После двенадцати у нас драка! Половина ребят, товарищ писатель, будет из прошлогоднего выпуска, а они пить умеют. — Он дружески подмигнул мне: — Вы потерпите, мы потом тоже отдохнем. У нас выпивка по талонам, но выкручиваемся. Вы сейчас пока поднимитесь в музей, у нас ведь еще Чивилихин учился, а я кое-что еще подработаю.

Полный тревожных предчувствий, я поднялся на третий этаж. Вдруг правда в музее выставлено чучело сыча и скелет в кепке? Но литературным музеем в школе № 2 называли обычный коридорный тупик, украшенный двумя стендами. С одной стороны — стенд В. Чивилихина, с другой — Г. Прашкевича. Писатели мы разные, но здесь судьба нас объединила. Фотографии… Вырезки из газет и журналов… Обложки, зверски сорванные с книг и приклеенные к фанере.

«Геннадий Мартович Прашкевич, — прочел я в машинописном житии, наклеенном под фотографиями, — рос тихим сосредоточенным ребенком, учился только на твердое «хорошо» и незаметно для окружающих стал известным советским писателем».

Не слабо сказано.

Но на самом деле учился я дерьмово.

Это только на первый взгляд я казался глупым — на самом деле был гораздо глупее. И насчет тихого сосредоточенного ребенка — ложь. Тихим и сосредоточенным в нашей школе был скелет из папье-маше.

Я печально спустился в холл, где ревели спаренные магнитофоны. Протолкавшись сквозь толпу ребят, от которых многообещающе попахивало водкой, нашел пустую неосвещенную столовую, закурил и встал у окна, в которое волшебно, как в детстве, падал столб лунного света.

И услышал:

— Выпей с нами, козел!

Я обернулся. Под лестницей в темноте три паренька в кожаных куртках, наверное, прошлогодние выпускники, распивали водку. Стаканов не было, пили из горла. Очередь дошла до дюжего паренька, похожего на боксера-неудачника, он и предложил радушно:

— Хлебни с нами, козел. — И когда я отказался, добавил: — Смотри. Выпивка у нас по талонам.

Я снова пересек шумный холл, и тут на широкой лестнице меня наконец изловил учитель литературы. Как говорили в старинные времена: словесник. Было ему под пятьдесят, ну, рыжий пиджачишко, очки, встопорщенные волосы, глаза, как угольки в кузнечном горне. Вот, сказал он нервно, я поэт. Пишу о малой родине и о большой. О дружбе народов пишу, всякие географические стихи. А эти паскудники в паскудных журнальчиках паскудно издеваются над моими замечательными стихами. Паскудным мозгам не понять истинную поэзию. Мы, товарищ писатель, сказал он нервно и быстро, всех победим. Я тебе пук стихов дам (он так и выразился — пук), а ты вправь мозги паскудникам. И так же нервно предложил:

— В шахматишки сгоняем?

Пораженный, я согласился.

В каком-то пустом классе нервный словесник действительно извлек из шкафа клетчатую деревянную доску. Мы должны держаться вместе, нервно наставлял он меня. Нас, поэтов, на свете мало. Вот я, например, пишу очень сильные стихи, не то паскудство, что печатается в паскудных журнальчиках. Ты ведь знаешь, какая у нас малая родина! Гордость большой родины — от нее. Просто дети растут тупые. Он процитировал:

А где-то есть город Куала-Лумпур,

и в нем проживают куала-лумпурцы,

а где-то лежит голубой Нишапур,

и в нем проживают одни нишапурцы…

— Точно подмечено, — одобрил я. — В Нишапуре не был, не знаю, где это, а вот в Куала-Лумпуре был. Дуриан там пробовал, малаек видел. А проживают там точно куала-лумпурцы.

— Видишь! — обрадовался педагог. — Мы прижмем паскудников!

В этот момент двери класса с грохотом распахнулись. Дюжий паренек, похожий на боксера-неудачника, открыл ее ударом ноги, прямо как в полицейском фильме. Кожаная куртка на груди топырилась. «У нас после двенадцати драка», — вспомнил я и посмотрел на часы. Странно, время вроде не подошло. И словесник встревожился:

— Почему без стука?

— А ты директор, что ли?

— Да нет.

— Тогда сваливай, козел!

И словесник свалил. И дверь за ним захлопнулась. И обступили меня дюжие пареньки в дешевых одинаковых куртках.

— Ну? — обступили они меня. — Теперь выпьешь?

Я мрачно кивнул.

Я выпил прямо из горла.

— Ну вот, — расцвели пареньки. — У нас выпивка по талонам. Зато у Санька бабаня работает в магазине.

Подобрев, они дружелюбно и весело обхлопывали меня, как муравьи тлю. «Как отблеск от заката костер меж сосен пляшет, ты что грустишь, бродяга, а ну-ка улыбнись… — слышалось с первого этажа. — Тара-та-та-та-тата… Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

Из сибирского городка Т. я уезжал глубокой ночью.

Все смешалось — какой-то концерт, милицейские свистки, шумные пляски. Кто-то из местных учителей принял меня за Пикуля. Я не возражал, Валентину Саввичу это понравилось бы. А директор затащил меня в кабинет. «И закусь есть», — бесшумно открыл он металлический сейф. В глубине сейфа мерцало семь бутылок мариинской водки и валялся жалкий пакетик с леденцами.

Трясясь в вагоне, я вспоминал улыбку своей мудрой жены и спрашивал себя: а Лев Николаевич напился бы? А Антон Павлович, попади он в школу № 2 в музей своего имени, напился бы? А Михаил Юрьевич? А Михаил Евграфович? А милейший Иван Александрович Гончаров? И приходил к выводу: напился, напился бы! Даже милейший Иван Александрович бы напился. «Незаметно для окружающих». Вертелось в голове, как колеса: а где, правда, находится Нишапур? Точно ли в нем проживают одни нишапурцы?

ОТСТУПЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ: ПИЦУНДА

В прекрасный летний вечер 1986 года абхазский писатель Автандил Рухадзе сказал, войдя в мой номер:

— Зачем ты сидишь один в номере? Давай спустимся вниз в пацху, там выпьем молодого вина, скушаем копченого мяса, попробуем свежий сыр.

Почему нет? Мы спустились вниз в пацху и в дружеских разговорах просидели до темна. Вкусное молодое вино, нежное копченое мясо, свежий сыр, ночь, звезды, море, что еще нужно человеку, чтобы понять, что жизнь удается? К сожалению, у праздников есть особенность — заканчиваться. Медлительно приблизился к столику хозяин — массивный, как скала, абхазец в ослепительно белой рубашке. Он медлительно спросил, понравилось ли нам? Медлительно подышал, выражая крайнее уважение. Потом медлительно извлек из кармана ослепительно белой рубашки крошечные деревянные счеты, почти игрушечные, и подбил итог встречи. Глаза абхазца были туманны. Из глубочайшего уважения он смотрел не на нас, смотрел поверх нас — на звезды. Он был по-настоящему радушным хозяином, но я невольно обалдел, услышав названную им цифру. В жизни мне уже приходилось слышать неразумные цифры, но эта прозвучала как-то уж совсем вызывающе.

Но Автандил не удивился. Он так же медлительно, как хозяин пацхи, поднял черные, как ночь, глаза. Из глубочайшего уважения он смотрел не на хозяина, он смотрел поверх него — на звезды.

— Но послушай, — сказал он. — Это получается, что мы выпили по десять литров молодого вина, скушали по семь килограммов копченого мяса, попробовали три круга вкусного молодого сыра?

Хозяин пацхи нисколько не удивился. Медлительно и доброжелательно, как полагается хозяину хорошего недорогого заведения, он снова вынул из кармана белоснежной рубашки крошечные деревянные счеты и, шевеля толстыми, подчеркнутыми щеточкой усов губами, впал в медлительный транс таинственных вычислений. Из уважения он смотрел не на нас, он смотрел поверх нас — на звезды. Он знал что-то свое об этом волнующем нежном мире, он знал что-то такое, чего не знали мы. Он щелкал косточками счетов. Он считал медлительно и упорно. Море, звезды, ночь. Куда торопиться? Было видно, что он никак не мог ошибиться.

— А так и получается, — наконец произнес он.

ПОСЛЕДНЕЕ ОТСТУПЛЕНИЕ: ДЛЯ ВОЛОДИ БОРИСОВА

Хакасия.

Степь, ветер.

Сумеречный горизонт. Ветер разводит волнами травы.

Человек любит не жизнь, говаривал Платон. Человек любит хорошую жизнь.

Там и тут разбросаны по холмам древние фаллические изваяния. На каменном, двухметровом, на самом верху выведено губной помадой: «Оля была здесь». Это, наверное, и есть жизнь, Володя. □

КУРСОР

Новый журнал фантастики

должен появиться в Санкт-Петербурге. Издание, финансируемое фондом «Поддержка культурного наследия», будет называться «Полдень, XXI век», и возглавит его Борис Стругацкий. Заместителем главного редактора стал писатель Александр Житинский.

Журнал уже огласил свои позиции в программной статье, опубликованной в Сети. Предоставим слово самим создателям: «Это должен быть журнал, в котором регулярно печатаются новинки фантастики (в первую очередь — отечественной)… Это должен быть журнал с сильным отделом публицистики и литературоведения. Новейшие социальные, философские, естественнонаучные идеи — прежде всего фантастические, неожиданные, поражающие воображение и наводящие на размышления — должны находить место на наших страницах. И текущие литературные процессы будут здесь освещаться тщательно и скрупулезно — ведь помимо всего прочего журнал должен взять на себя роль некоего ориентира для читателя, серьезно интересующегося вопросом «что есть хорошо и что плохо в отечественной фантастике».

Поскольку именно этим «Если» занимается на протяжении десяти лет, мы поддерживаем и разделяем искания нового журнала. Правда, некоторых читателей может удивить сообщение, что «Полдню…» придется шагать «непроторенной дорогой», поскольку «в России никогда не было подобного настоящего «толстого» журнала, целиком посвященного фантастике». Таким читателям нужно просто вспомнить наш недавний разговор на страницах «Если» о странной традиции фантастической периодики, согласно которой организаторы непременно объявляют свое издание «первым и единственным», предпочитая не замечать ни предшественников, ни попутчиков.

Нас же удивило другое. Пока «непроторенный путь» нового журнала привел его организаторов прямиком в Творческий совет «Если». Не ставя в известность нашу редакцию, создатели предложили трем его членам — Киру Булычеву, Евгению Лукину и Сергею Лукьяненко — войти в Редакционный совет «Полдня…». К слову: пребывать в одинаковых структурах двух изданий одного профиля и рассчитанных на одну аудиторию в журналистике не принято.

И все же мы хотим, чтобы журнал состоялся. «Если» не раз высказывал заинтересованность в появлении на литературной сцене новых периодический изданий. И коль скоро у «Полдня…» есть столь острая нужда в членах Творческого совета «Если», мы решили не ставить писателей перед выбором. Однако редакция «Полдня…» должна сознавать, что «Если», не будучи новорожденным, имеет обязательства перед своими читателями, а потому получил обещание всех трех этих членов Творческого совета предоставлять свои новые рассказы и повести в первую очередь в наш журнал.

Первый номер журнала «Полдень, XXI век» запланирован на июнь. В нынешнем году редакция предполагает выпустить еще два номера. Со следующего года журнал будет выходить раз в два месяца. Стартовый тираж — пять тысяч экземпляров.

Редакция «Если»

Спрос на классику НФ

не ослабевает. Проекты экранизации самых знаменитых научно-фантастических произведений запускают в работу сразу несколько крупных кинокомпаний. Так «Universal Pictures/Beacon Pictures» ведут переговоры с режиссером Кимберли Пирс («Мальчики не плачут») о начале съемок киноверсии одного из лучших романов сэра Артура Кларка «Конец детства» (1953). Снять такой фильм стало возможным только сейчас — картины огромных кораблей, зависших над городами Земли, требуют современных спецэффектов.

С новыми же спецэффектами уже в четвертый (!) раз будет воплощен на экране роман Ричарда Мейтсона «Я — легенда». Режиссером ленты по роману 1954 года, скорее всего, станет Майкл Бэй («Армагеддон», «Скала»), а главную роль, видимо, сыграет не Арнольд Шварценеггер, как было заявлено раньше, а чернокожий Уилл Смит («Люди в черном»). Шварценеггер останется в картине в роли продюсера. Пока Арнольд планирует сняться (также продюсируя) в римейке классического же фильма Майкла Крайтона «Мир Дикого Запада». Актер исполнит здесь роль робота-ковбоя, сошедшего с ума и ставшего убийцей (в старом фильме эту роль блестяще сыграл Юл Бриннер).

Компания «Radar Pictures» планирует начать производство киноверсий сразу двух классических романов. Кинокомпания приобрела права на роман Пола Андерсона «Волны мозга», рассказывающий о космическом феномене, и роман Уильяма Тенна «Детская игра» — историю человека, получившего рождественский подарок из будущего.

Объявлены лучшие

произведения итальянской фантастики. За премии голосовали итальянские фэны и члены World SF Italia. Награды получили: роман «II Castello di Eymerich» Валерио Евангелисти, рассказ «La discesa interrotta dal rosa e dal blue» Энрики Зурич. Лучшей антологией признана «Urania», лучшим журналом — «Delos Science Fiction».

В Москве

состоялась премьера масштабного российско-словацкого мюзикла «Дракула». Поставил мюзикл чешский режиссер Йозеф Беднарик, главную роль исполнил, выиграв соревнование более чем у 150 конкурентов, Франтишек Дюряч. В мюзикле рассказывается о любви Дракулы к некоей Лорейн. В поисках утраченной возлюбленной роковой красавец проделывает путь длиною в несколько столетий — от средневековья до наших дней. История положительного Дракулы стоила постановщикам два с половиной миллиона долларов, декорации в Москву привезли на 12-ти фурах. В Праге мюзикл не сходил с подмостков три года.

Нил Геймен,

известный читателям «Если» по рассказу «Специальное предложение», стал автором книги «Без паники» — биографии знаменитого фантаста Дугласа Адамса, умершего от сердечного приступа в прошлом году. Геймен познакомился с Адамсом, будучи совсем юным, и мэтр многое сделал для становления молодого писателя.

Уникальный проект

подготовило одно из крупнейших издательств Москвы — «ОЛМА-ПРЕСС». Издательство выпустило объемный труд под названием «XX век. Хроника человечества», снабженный богатейшим иллюстративным рядом. Подвести итоги века доверили публицисту Вл. Гакову, хорошо известному читателям «Если» в ином качестве — фантастоведа. По собственному признанию, автор попытался объять необъятное (вопреки расхожему мнению, это у него получилось). Публицист не задавался целью выпустить очередную энциклопедию, а предложил читателю образ каждого года ушедшего века, вырастающий из самых разнообразных событий, как общеизвестных, так и забытых историей.

Агентство F-пресс

ПРИЗ ЧИТАТЕЛЬСКИХ СИМПАТИЙ

Состав жюри: 242 читателя «Если».

Предмет: литературный пейзаж 2001 года.

Номинационные списки: нет.

Награды победителям: призы и дипломы «Сигма-Ф», дипломы «Если».

Самое общее впечатление, вырастающее из анализа итогов голосования, таково: заметных явлений в жанре крупной формы было немного, по-прежнему в полусонном состоянии находится малая форма, зато средняя — повесть — пережила бурный расцвет (будем надеяться, что не кратковременный).

Начнем с проблем крупной формы. Дело не в том, что романные пажити оскудели. По подсчетам организаторов Роскона, подготовивших к фестивалю список опубликованных в прошлом году произведений, наши авторы выпустили 238 романов, то есть на четверть больше, чем в 2000 году. Тем не менее в прошлом году Большое жюри отметило 28 книг российских писателей, сейчас — только 16[34]. Конечно, это может свидетельствовать о возросшей требовательности любителей фантастики, однако уж слишком серьезна разница… К тому же в прошлом году в группу лидеров вошло пять романов, в этом — только три. Разрыв между первым и третьим местами составил 23 балла, между третьим и четвертым — уже 42.

Лидеры определились сразу же и шли буквально «бок о бок» на протяжении всей дистанции. Лучшими романами прошлого года члены Большого жюри назвали «Долину совести» Марины и Сергея Дяченко, «Танцы на снегу» Сергея Лукьяненко и «Крылья черепахи» Александра Громова.

Назовем следующую четверку с достаточно заметным числом отданных за нее голосов. Возглавляют ее все те же авторы — Марина и Сергей Дяченко с романом «Магам можно все», Александр Громов с романом «Тысяча и один день», далее следует Хольм ван Зайчик с «Делом незалежных дервишей» и Г. Л. Олди с «Богадельней». Остальные книги набрали от 28 до 3 баллов.

Совершенно иная картина в номинации «повесть». Один журнал «Если» опубликовал в 2001 году 12 повестей отечественных авторов; появлялись они и на страницах альманахов «Фантастика» и «Наша фантастика». Всего члены жюри назвали среди лучших 18 произведений.

В итоге пальму первенства оспаривали сразу 8 повестей российских авторов, а лидирующая четверка определилась лишь во второй половине пути. Назовем всю «золотую восьмерку»: «Предатель» Олега Дивова, «Кон» Марины и Сергея Дяченко, «Труженики Зазеркалья» Евгения Лукина, «Ваня + Даша = любовь» Кира Булычева, «Хозяин колодцев» Марины и Сергея Дяченко, «В будущем году я стану лучше» Андрея Саломатова, «Погоня за хвостом» Александра Громова, «По делам его…» Павла Амнуэля.

В номинации «рассказ» особой борьбы по-прежнему не получается. Несмотря на то, что в прошлом году в малой форме вроде бы наметилось некое оживление, уровень рассказов, по мнению членов жюри, оставляет желать лучшего. Тем не менее читатели отметили 12 произведений, но лидерами сумели побывать лишь трое: «Кладоискатели» Далии Трускиновской, «3-D Action в натуре» Андрея Плеханова и «Вы летите, как хотите!..» Алана Кубатиева. За ними следуют «И гром не грянул» Евгения Лукина, «Дарю тебе звезду» Александра Громова, «Добрые люди и злой пес» Елены Хаецкой, «Землепашец» Святослава Логинова, «От судьбы…» Сергея Лукьяненко.

Таким образом, как и год назад, в тех же номинациях — те же имена победителей: роман Марины и Сергея Дяченко «Долина совести» и рассказ Далии Трускиновской «Кладоискатели». Впервые лауреатом «Сигмы-Ф» стал Олег Дивов за повесть «Предатель».

В номинации «Лучшее произведение зарубежного автора» бесспорного лидера, как это случилось в прошлом году с романом Вернора Винджа «Пламя над бездной», на этот раз не было. Любопытно, что первые три строчки занимают произведения, ставшие классикой жанра, но пришедшие к нашему читателю лишь в прошлом году. Это роман Уильяма Гибсона «Виртуальный свет» (издательство «Азбука»), повесть Эдмунда Купера «Наследники сверхчеловека» («Если») и роман Филипа Дика «Пролейтесь, слезы…» (ACT).

Добавим еще четырех авторов, активно отмечаемых участниками голосования: повесть Шейлы Финч «Лингстер», роман Дэвида Зинделла «Хранители времени», повесть Кэтрин Азаро «Паутина игры», рассказ Терри Биссона «Маки».

Всего члены жюри упомянули среди лучших 26 произведений зарубежных фантастов.

В рядах поклонников кинофантастики по-прежнему царит уныние. По их мнению, ярких фильмов прошлый год не принес, но все-таки первые места были заполнены, а в целом упомянуто 12 фильмов. Победителем стал «Искусственный интеллект» Стивена Спилберга, вторую строчку занял «Шрек» Эндрю Адамсона и Вики Джексон, третью — «Планета обезьян» Тима Бартона; четвертое и пятое места поделили «Последняя фантазия» Хиронобу Сакагучи и Мотонору Сака-кибары и «Лара Крофт — расхитительница гробниц» Саймона Уэста.

Ну а теперь нам осталось вручить дипломы «Если» тем авторам, которые, по мнению читателей журнала, наиболее заметно выступили на его страницах в прошлом году.

Но сначала мы хотим сообщить, что несколько видоизменили условия награждения. Вызвано это следующим соображением: регулярно публикуемый автор журнала поставлен в неравные условия по сравнению с единичными выступлениями его коллеги — в силу того, что предпочтения читателей распределяются между несколькими работами. Получается, что чем активнее мы приглашаем автора к сотрудничеству, тем меньше у него шансов получить диплом «Если» от имени Большого жюри.

Мы попытались найти компромисс в решении этой проблемы и надеемся, что читатели нас поддержат. В каждом из разделов, где мы просим высказаться по поводу наиболее заметных материалов, опубликованных в журнале, возможны два победителя: автор статьи-лидера и автор, собравший сумму очков по нескольким материалам, равную или превышающую количество упоминаний статьи-лидера. Однако суммируются очки только тех материалов одного автора, которые попали в число «олимпийской шестерки», остальные не учитываются.

Таким образом в разделе «критика» — два дипломанта. Ими стали Евгений Харитонов за статью «Русское поле» утопий» и Дмитрий Володихин за статьи «Синдром дискеты» и «Забытый дом и шумный перекресток», занявшие соответственно второе и четвертое места. Но вообще по числу упоминаний лидером стала журналистская идея. Читатели выделили весь цикл рецензий о книгах издательства «Новая Космогония». Благодарим всех членов жюри, оценивших этот коллективный труд редакции и ее авторов — и делаем это особенно пылко, поскольку после нашего саморазоблачения в 12 номере редакция получила несколько гневных писем по поводу «мистифицирования публики».

Для читателей, которые желают сверить свои ощущения с оценкой жюри, назовем всю шестерку лучших критических работ. Третью строчку заняли «Бунтари» Роберта Силверберга, пятую — разбор Сергеем Некрасовым романа «Виртуальный свет» Уильяма Гибсона — «Хиппи-энд на обочине», шестую — полемика Спиридона Назари-на и Олега Дивова о деструктивизме в фантастике.

Самым заметным публицистическим материалом прошлого года члены Большого жюри назвали литературные воспоминания Владислава Крапивина «След ребячьих сандалий». Второе место в умах читателей прочно заняло новое постановление лидера партии национал-лингвистов Евгения Лукина «Типа декрет об отмене определенности». Третье — обзорная статья Вл. Гакова «Создатели жанра». Далее следуют статьи Дж. Хемри «Как долететь до звезды и вернуться обратно», Олега Лукьяненко «Доктора вызывали?», Дмитрия Байка-лова и Андрея Синицына «Истина где-то рядом?».

По разделу «Видеодром» нам предстоит одарить авторов двумя дипломами. Статьей-лидером стали «Наследники Хокусая» Андрея Тупкало, посвященные искусству аниме, но по общей сумме упоминаний вперед вышли две статьи Дмитрия Караваева «Схватки с чудовищами» (третье место) и «Поколение римейка» (пятое). Второе место заняло эмоциональное признание в любви Натальи Милосердовой «Ку, родные!», четвертое — «Бруно, победитель стереотипов» Дмитрия Байкалова, шестое — интервью с Алексеем Германом и Борисом Стругацким о грядущем фильме «Трудно быть богом».

В заключение назовем те литературные произведения, которые выделяют наши читатели. Эта графа в анкете обходится без дипломов, не для редакции она самая дискуссионная, поскольку обозначает литературные ориентиры. Предмет дискуссии, как вы понимаете, не статистика, а ускользающий вопрос, ПОЧЕМУ вам понравилось то или иное произведение.

Но вот вам чисто статистическая выборка — по количеству упоминаний назовем всю десятку лидеров, предлагая проанализировать ее вместе с нами. Помимо упомянутых в главных номинациях произведений отечественных и зарубежных фантастов, мы получили следующие имена: Урсула Ле Гуин «Роза и Алмаз», Нил Геймен «Специальное предложение», Джуди Будниц «Гершель», Андрей Щупов «Дети хлебных времен», Шейн Тортлотт «Дерево Ханой», Эдуард Геворкян «Возвращение мытаря», Брюс Стерлинг и Льюис Шайнер «Моцарт в серебряных очках», Олег Овчинников «Доказательство», Джерри Олшен «Лунное дерево».

Этим списком далеко не исчерпывается количество упомянутых произведений. Среди лучших за год и просто запомнившихся читателями было отмечено более 75 % произведений, опубликованных в журнале. Показатель, кажется, неплохой, но куда деть оставшуюся четверть…

Словом, дипломы мы вручим, награды раздадим — и будем работать, стараясь в каждом номере предлагать вам больше интересных, ярких произведений. Оценки членов Большого жюри помогают нам глубже и лучше понять предпочтения читателей, дают возможность уточнить литературный курс журнала. Не сомневайтесь, ваш труд окупится сторицей.

Мы благодарим всех читателей, принявших участие в голосовании.

Спасибо!

Редакция

PERSONALIA

ВИКЕРС, Эрл

(Vickers, Earl)

Эрл Викерс родился в 1956 году. По профессии аудиоинженер. Викерс опубликовал всего два НФ-рассказа: «Доллар за душу» в журнале «Marion Zimmer Dradley’s Fantasy» (1990; русский перевод «Если», 1993) и «Лиана видений» (1991). В свободное время пишет песни и занимается изобразительным искусством.

ВИЛЬЯМС, Лиз

(WILLIAMS, Liz)

Лиз Вильямс, дочь фокусника и готической новеллистки, сейчас живет в Брайтоне (Англия). Получила докторскую степень по философии науки в Кембридже. Сфера ее интересов простирается от гадания на картах таро на брайтонском пирсе до преподавательской работы в Центральной Азии. Первый роман Вильямс «Призрачная сестра» (2001) посвящен тому же миру, который описан в рассказе «Квантовая антропология». Второй роман «Империя костей» должен вскоре выйти в свет. Короткие повести и рассказы автора публиковались в «Asimov’s», «Interzone», «Realms of Fantasy» и других журналах.

ГАНН, Джеймс

(GUNN, James)

Известный американский писатель-фантаст и один из ведущих исследователей научной фантастики Джеймс Эдвин Ганн родился в 1923 году в Канзас-Сити (штат Миссури). После службы на флоте во время войны Ганн работал редактором в издательстве. Затем окончил университет с дипломом филолога, защитил диссертацию и работал профессором Университета штата Канзас в городе Лоуренсе, где основал Центр по изучению научной фантастики.

Писать фантастику Ганн начал в конце 1940-х годов. Его первой публикацией стал рассказ «Коммуникации» (1949). С тех пор Ганн (в 1970–1972 годах — президент Ассоциации американских писателей-фантастов) выпустил полтора десятка романов — «Этот мир-крепость» (1955), «Творцы удовольствия» (1955), «Слушающие небо» (1972) и другие, — а также около ста рассказов.

Значителен вклад профессора Ганна и в фантастиковедение: его перу принадлежат несколько фундаментальных исследований, в частности, «Новая энциклопедия научной фантастики» (1988), а также серия хрестоматий-антологий «На пути к научной фантастике» (6 выпусков, 1977–1998), ставшая базовым пособием для студентов, изучающих историю и теорию жанра. Две монографии Ганна принесли ему премию «Хьюго»: в 1976 году — иллюстрированная история фантастики «Альтернативные миры», а в 1983-м — «Айзек Азимов: основания научной фантастики». Кроме того, в 1976 году Ассоциация «Исследователи научной фантастики» наградила его премией «Пилигрим».

КОУНИ, Майкл

(CONEY, Michael G.)

Один из видных представителей британской научной фантастики 1970— 1980-х годов, Майкл Грейтрекс Коуни родился в 1932 году в Бирмингеме, там же закончил колледж, служил в Королевских ВВС, затем работал бухгалтером, финансовым аналитиком, управляющим отелем. С 1973 года Коуни постоянно проживает в Канаде, где до 1989 года работал в Службе охраны леса провинции Британская Колумбия, а затем вышел на пенсию.

В фантастике Коуни дебютировал рассказами «Шестое чувство» и «Симбиот», опубликованными в 1969 году. С тех пор писатель выступал в жанрах «твердой» НФ, сатирической и социальной фантастики, фэнтези, выпустив около двух десятков романов: «Зеркальный образ» (1972), «Дрожь» (1973), «Друзья играют в ящик» (1973), «Здравствуй, лето… и прощай» (1975), «Бронтомех!» (1976), завоевавший Британскую премию по научной фантастике, «Небесный паровоз» (1983) и другие. На его счету также около полусотни рассказов и повестей, лучшие из которых составили сборники «Монитор, найденный на орбите» (1974) и «Девушка с симфонией на пальцах» (1975). Последнее десятилетие Коуни печатался редко, опубликовав романы «Кот по имени Сабрина» (1992), «Я помню Паллахакси» (1999) и десяток рассказов, ряд которых номинировался на премии «Хьюго» и «Небьюла».

Коуни — один из самых публикуемых авторов «Если». Журнал напечатал его романы «Воплощенный идеал» (1994), «Здравствуй, лето… и прощай» (1995), «Особый дар» (1998), «Я помню Паллахакси» (1999) и несколько рассказов.

ЛАФФЕРТИ, Рафаэль Алоизиус

(LAFFERTY, Raphael Aloysius)

Известный американский писатель-фантаст Р. А. Лафферти (именно так он подписывал свои произведения, предпочитая сокращать Рафаэля Алоизиуса) родился в 1914 году в штате Айова, затем осел в штате Оклахома. Лафферти учился в университете, но не закончил его, более 30 лет проработал в компании по производству электротехнического оборудования. Вторую мировую войну он провел на фронте. Дебютировав в научной фантастике рассказом «День ледника» (1960), Лафферти за последующие сорок лет перепробовал все поджанры научной фантастики — от «твердой» до абсурдистской, экспериментальной, мифологической. Наибольших успехов писатель добился в малой форме, его перу принадлежат более двух сотен рассказов (последний опубликован в 1996 году), составивших около двух десятков сборников. Рассказ «Плотина Евремы» (1972) принес автору премию «Хьюго». Еще одну награду — Всемирную премию фэнтези — писатель получил в 1990 году за общий вклад в развитие жанра.

О Лафферти, вероятно, написано больше, чем написал он сам. Вот высказывание известного редактора и антологиста НФ Мартина Гарри Гринберга: «Это самый причудливый, заковыристый, ироничный и в то же время совсем не «центровой» писатель в истории научной фантастики. Хотя он собрал достаточное количество превосходных эпитетов в свой адрес и даже завоевал одну премию «Хьюго», его явно не ждет коммерческий успех, частенько сопутствующий тем, кто не достоин даже носить за ним его пишущую машинку».

Из немногочисленных романов Лафферти известен «Властелин прошлого» (1968), главный герой которого — Томас Мор.

«Если» опубликовал восемь рассказов автора, в том числе три классических «Долгая ночь со вторника на среду» (1992), «Маленький к.» (1992) и «Вначале был костыль» (1993).

18 марта 2002 года после долгой болезни писатель скончался.

МАКДОНАЛЬД, Иэн

(MCDONALD, Ian)

Один из ведущих британских писателей-фантастов последнего десятилетия Иэн Макдональд родился в 1960 году в Манчестере, а спустя пять лет вместе с родителями переехал в Северную Ирландию, где проживает по сей день. Первым научно-фантастическим произведением Макдональда стал рассказ «Острова мертвых» (1982). С тех пор он опубликовал более сорока рассказов, один из которых — «Невинные» (1992) — принес ему Британскую премию научной фантастики, и 11 романов. Первый роман писателя, «Дорога отчаяния» (1988), критики назвали «комбинацией «Марсианских хроник» и «Ста лет одиночества», плюс немного от Кордвайнера Смита». Его повесть «Дни Соломона Гурского» (русский перевод «Ночь всех мертвецов», «Если», 1999) номинировалась на премию «Хьюго».

Среди других произведений Макдональда выделяется роман «Король утра, королева дня», отдельным изданием вышедший в 1991 году и завоевавший Премию имени Филипа Дика.

ПЛАНТ, Брайан

(PLANTE, Brian)

Брайан Ричард Плант родился в 1956 году в пригороде Нью-Йорка — Стейтен-Айленде. Дебютом Планта в научной фантастике стал рассказ «Выключено-включено» (1993). С тех пор им опубликовано около тридцати рассказов, большинство из них — в журнале «Analog».

СУЭНВИК, Майкл

(SWANWICK, Michael)

Американский писатель Майкл Суэнвик (правильно его фамилия произносится Суонвик) родился в 1950 году и после окончания университета работал в сфере информатики. Писать фантастику Суэнвик начал в 1980-е годы, дебютировав рассказом «Пир Святого Джаниса» (1980), и достаточно быстро завоевал репутацию автора глубокого, оригинального, разностороннего и неповторяющегося (последнее достоинство особенно редко встречается в современной американской фантастике). Он одинаково хорошо себя чувствует и в «твердой» НФ, и в фэнтези, и в «мифопоэтике», и даже в сравнительно новом (многие считают, что уже и почившем в бозе) жанре киберпанка, куда его сгоряча «записали» после выхода нескольких специфических рассказов и романа «Вакуумные цветы» (1987). В отличие от большинства своих коллег, Суэнвик в каждой новой книге старался пробовать что-то новое для себя, вместо того, чтобы продолжать эксплуатировать единожды найденный «верняк».

На сегодняшний день Суэнвик является автором шести романов — «Дрейф» (1984), «Вакуумные цветы» (1987), «Яйцо гриффина» (1991), «Станции прилива» (1991), завоевавшего премию «Небьюла», «Дочь Железного Дракона» (1993) и «Джек Фауст» (1997); выход седьмого — «Кости Земли» — ожидается в этом году. Перу писателя принадлежат около шести десятков рассказов и повестей, лучшие из которых составили сборники «Ангелы гравитации» (1991), «География Неведомых Земель» (1997), «Буклет Boscone 37», «Лунные псы» и «Рассказы Старой Земли» (все — 2000). Кроме указанной премии «Небьюла», Суэнвик успел дважды получить премию «Хьюго» (в 1999 году — за рассказ «Тот самый пульс машины», и в 2000 году — за рассказ «Скерцо с тиранозавром»), Всемирную премию фэнтези (1996) и Премию имени Теодора Старджона (1990).

Подготовил Михаил АНДРЕЕВ

Примечания

1

Автомат «Узи», гаротта, цепная пила, лазер, нож для колки льда, отрава. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Преднамеренное убийство, убийство, бойня.

3

Убийственное намерение.

4

Перевод Н. Демуровой. (Здесь и далее прим. перев.)

5

Слова Червонной Королевы (Дамы Червей) из «Алисы в Стране чудес».

6

Закуски (франц.). (Здесь и далее прим. перев.)

7

Широкий пояс-шарф, повязываемый поверх панталон под фрак.

8

Отец семейства.

9

Креационизм — религиозное учение о божественном сотворении мира.

10

Утверждают, что подобная игра в мяч го смертельным исходом практиковалась при дворе правителей индейского племени майя. (Здесь и далее прим. авт.)

11

Новейшими техническими разработками Пентагона для ближнего боя оказались не «сверхружья» или «чудо-гранатометы» а-ля Шварценеггер, а небольшие наземные и летающие роботы с огнестрельными вооружением, телекамерами и дистанционным управлением.

12

На самом же деле это был не Франкенштейн, а его чудовище (актер Гленн Стрэйндж). (Здесь и далее прим. авт.)

13

Любопытно, что фильм М. Брукса снимался в том же замке и с тем же реквизитом лаборатории безумного ученого, что и «Франкенштейн» Д. Уэйла.

14

Т.е. «головокружение», связанное с боязнью высоты. Так же назывался фильм А. Хичкока.

15

Фразеологизм «spaced» — «легковерные», «одураченные» и даже «обкурившиеся марихуаны» — имеет корневое родство со словом «space», т. е. «космос».

16

Календжи, или каленхи — один их диалектов африканского языка панди. По языку называется и племя (община) календжи. (Здесь и далее прим. перев.)

17

Шамба (суахили) — поле, обрабатываемый участок земли.

18

М’зи (суахили) — мудрец, старейшина.

19

Грузовик или пикап.

20

ЮНЕКТА — вымышленная комиссия ООН по оказанию технической помощи развивающимся странам.

21

Канга — род национальной одежды наподобие индийского сари.

22

Угали — киша из риса.

23

Вазунгу (суахили) — белые люди, европейцы.

24

Ро — семнадцатая буква греческого алфавита.

25

М'зунгу (суахили) — вождь.

26

Ватекни (суахили) — букв, технари, технические сотрудники.

27

Лигроин — один из продуктов перегонки нефти, применяется как дизельное топливо и в качестве растворителя для лакокрасочной промышленности.

28

Панга — большой нож с широким лезвием.

29

Китайское блюдо в виде клецок со свиным фаршем и специями. Обычно подается вместе с бульоном.

30

Теломер — конец хромосомы, лежащий дистально от центромеры.

31

День независимости Кении.

32

Язык обитателей планеты Клингон из сериала «Звездный путь»; в свое время пользовался популярностью среди фэнов.

33

Железистый красящий пигмент.

34

Здесь, как и в дальнейшем, имеющей в виду те книги, за которые проголосовали два и более членов жюри. (Прим. ред.)

Content

Плант Брайан и др «Если», 2002 № 05

«ЕСЛИ», 2002 № 05

Брайан Плант ПОКА Я ЖИВ…

Эрл Виккерс ЛИАНА ВИДЕНИЙ

Дмитрий Фионов ЕСТЬ ВАКАНСИЯ ЧАРОДЕЯ

Лиз Вильямс КВАНТОВАЯ АНТРОПОЛОГИЯ

Р. А. Лафферти ДЫРА НА УГЛУ

Джеймс Ганн КРОЛИЧЬЯ НОРА

Майкл Суэнвик СКЕРЦО С ТИРАНОЗАВРОМ

ВИДЕОДРОМ

Дмитрий Байкалов ОСКАР ВСЕВЛАСТИЯ

Сергей Кудрявцев ПО БАНКОВСКОМУ СЧЕТУ

Борис Глебов КАКОЙ НАМ НУЖЕН РОЛЛЕРБОЛ?

РЕЦЕНЗИИ

ПРИШЕЛЕЦ (IMPOSTOR)

КОРОЛЕВСКАЯ БИТВА (BATTLE ROYALE)

ПЛАНЕТА КА-ПЭКС (К-РАХ)

Дмитрий Караваев ВЕСЕЛОЕ РАССТАВАНИЕ С БУДУЩИМ

Йен Макдональд ИСТОРИЯ ТЕНДЕЛЕО

Сергей Дерябин ПРЕКРАСНЫЙ НОВЫЙ МИР?

Майкл Коуни ПТИЦЫ

Владимир Борисов БРЕМЯ ЖЕСТОКИХ ЧУДЕС

Рецензии

Дмитрий Ватолин ЛЮБИТЕЛИ БЕСПЛАТНОГО ПИАРА

Геннадий Прашкевич МАЛЫЙ БЕДЕКЕР ПО НФ, или Повесть о многих превосходных вещах

КУРСОР

ПРИЗ ЧИТАТЕЛЬСКИХ СИМПАТИЙ

PERSONALIA

Примечания