Маргарет Брентон

«Жемчуг проклятых»

Пролог

1.

Она была нагая. Совершенно нагая, если не считать ожерелья из крупных жемчужин, которое болталось у нее на шее.

Нагая девушка в жемчужном ожерелье идет по берегу залива Морэй, что на север-востоке Шотландии…

Впрочем, она не знает, как называется этот берег.

И ступает она неуверенно. Раскинув руки по сторонам, ищет точку опоры. Приморский воздух так насыщен солью, что кажется плотным, но даже за него нельзя ухватиться. В который раз бедняжка падает. Ссадины на локтях и коленях кровоточат. Каштановые с рыжими прядями, необыкновенно густые волосы сбились в колтун. Когда девушка встряхивает головой, из свалявшихся волос сыпется песок и хрупкие белые ракушки.

Выбившись из сил, она пытается встать на четвереньки. Увы, ее ноги слишком длинны, чтобы двигаться ползком. Опять поднимается. Неловкие шаги перемежаются с вскриками, когда камни впиваются в младенчески нежную кожу на пятках.

Никогда прежде она не ходила босиком.

Хотя, если задуматься, никогда прежде она не ходила вообще.

Но ей нужно идти вперед. Нужно найти. Что? Никак не вспомнить. В ушах еще звенит от непонятных резких хлопков и крика ее матери. Перед глазами плывут хлопья пены, розовой, как во время заката. Но почему? Ведь солнце давно успело зайти.

Откуда-то слева раздается перестук. Каменистый пляж, по которому она пытается идти, плавно переходит в невысокие скалы в белых крапинках птичьего помета. Вниз по скале спускается мужчина, то и дело скользя на осыпи.

При виде незнакомца девушка не бросается прочь. К рыбакам она уже привыкла. Другое дело, что он мало чем напоминает рыбака. Вместо парусиновой куртки на нем длинный синий сюртук и светлые брюки в полоску. На лице мужчины нет морщин, из чего она делает вывод, что он еще молод. В правой руке он держит длинную палку, с одного конца деревянную, а с другого — серую, как море в непогоду, и очень блестящую.

Заметив девушку, он демонстративно кладет странную вещь на песок. К девушке же приближается бочком, словно бы чего-то опасаясь.

— Тебя как-нибудь зовут? — вопрошает он еще издали.

— Бэрн.

Именно так ее называют рыбаки. Они всегда добры и оставляют ей овсяные лепешки.

— Это не христианское имя, — замечает незнакомец, подходя поближе. — На здешнем диалекте «бэрн» значит «дитя». Пусть тебя зовут «Мэри».

— Мммэээррри, — послушно повторяет она.

Ей нравится имя, которое начинается с протяжного стона и заканчивается приглушенным, щекочущим язык рыком. Таким именем можно прокричаться. А ей сейчас очень плохо. Она с удивлением смотрит на смуглую кожу своих рук, всю в мелких пупырышках. Холодно. Раньше она тоже чувствовала холод, но такой — никогда. Она поплотнее сдвигает ноги, нагибается, скрещивает на груди руки, растирая соски, твердые и холодные, как ее жемчуга.

Мужчине истолковывает ее телодвижения иначе.

— Очень хорошо! Стало быть, тебе присуща женская стыдливость. Вот, прикройся.

Он накидывает ей на плечи свой длиннополый сюртук, а когда видит, что она все еще дрожит, хватает ее правую руку и засовывает в рукав. Левую руку она просовывает сама, пусть и с третьей попытки.

Неплохо для начала.

Еще научится.

Он хмурит брови при виде ожерелья, но, переборов брезгливость, зажимает его в кулак и дергает на себя. Несколько жемчужин с тихим стуком падает на гальку, остальные он заталкивает в жилетный карман. Поколебавшись, достает оттуда цепочку и застегивает у девушки на шее. Мэри удивленно смотрит на блестящую подвеску — две тоненькие перекрещенные палочки.

— Ты должна сказать «Спасибо, сэр» и улыбнуться. Вот так, — уголки его рта движутся в противоположные стороны, приоткрывая желтоватые передние зубы.

С такой сложной мимикой ей не совладать. Она пошире распахивает рот.

— Не смей скалиться! — кричит мужчина, и от неожиданности она отступает назад, скользит, едва не падает…

— Нет, Мэри, — говорит мужчина уже мягче. — Закрой рот.

Он прикасается к ее сомкнутым губам, и она дивится твердости и гладкости его пальцев. Они словно куски дерева, обкатанные в волнах. У рыбаков ладони шершавые, как устричная раковина, и приятно пахнут селедкой. От его же пальцев тянется странный, какой-то неживой запах, от которого сводит скулы и в животе становится нехорошо.

Вдруг он растягивает ее губы так резко, что обветренная кожа рвется. На нижней губе выступает коралловая бусина, но Мэри боится слизать кровь. Почему-то кажется, что стоит ей высунуть язык, как ее ждет новый окрик.

— Мне нужно найти, — просит она, послушно улыбаясь, а капля крови щекочет ей подбородок.

— Все, что тебе нужно, ты уже нашла. Ступай за мной.

Он тянет ее за обшлаг рукава, а поскольку она позабыла, как вытащить оттуда руку, ей не остается ничего иного, как идти следом. Все так странно. Мэри совсем запуталась и очень смущена.

Особенно ее удивляет, отчего же цепочка с подвеской, вроде бы совсем легкая, так сильно давит на шею.

…Это случилось поздно вечером 23 июля 1824 года, как раз накануне праздника Иоанна Крестителя.

2.

В ту же самую ночь, только десятью годами позже, юная мисс Брайт готовится к охоте на Зверя из Багбери.

Потом она еще не раз будет вспоминать ночную прохладу, пропитанную запахами шалфея и оружейного масла. Словно все краски мира перед грозой, ее чувства сделались ярче и пронзительнее, а счастье казалось абсолютным.

Специально по случаю мисс Брайт надела новую амазонку из пламенеющего шелка. Пышные рукава-жиго мешают стрелять, — ружейный приклад скользит по шелку, да и руку трудно согнуть, — но до чего же они красивы!

Ружье у мисс Брайт тоже великолепное, ни у кого такого нет! С изящным тонким стволом и, что самое главное, с автоматическим барабаном на шесть пуль. Его Милость специально выписал ружье из Североамериканских Штатов, заказал у бостонского оружейника Элайши Колльера. Из такой изящной вещицы только серебром и стрелять! Подумал Его Милость, помялся, да и уступил мисс Брайт серебряные пули. Себе же оставил железо — тоже действенное средство, хоть и не такое изысканное. Слугам, лакею Дженкинсу и камердинеру Гарднеру, досталось что попроще — их «коричневые Бесс» заряжены солью.

Ну что еще нужно восемнадцатилетней барышне? Разве что любовь, скажете вы и будете правы. Но любовь у нее тоже была, и какая любовь!..

— Эх, нам бы с ним как-нибудь побыстрее совладать. Ведь я сюда с парламентской сессии улизнул, а она и так вот-вот закончится. А лорд-канцлер — злее Цербера. Если не вернусь к понедельнику, он меня прямо в Вестминстере ошельмует.

Это произносит джентльмен в красном охотничьем сюртуке с длинными фалдами и ослепительно начищенных сапогах. Джентльмен еще нестар, едва ли старше тридцати, однако уже начал раздаваться в талии. Даже пешая прогулка по холодку вызывала у него одышку. С лица Его Милость похож на покойного короля Георга — высок и широкоплеч, с крупным носом и серо-голубыми глазами, слегка прищуренными из-за чересчур полных щек. Такие бонвиваны собирают в молодости весь цвет наслаждений, упиваются красотками и вином, а в преклонном возрасте лечат подагру на горячих ключах Бата.

Как раз в его сторону и посылает ласковые взгляды мисс Брайт. Правда, предназначены эти нежности отнюдь не Его Милости, а темноволосому юноше, который трясет пороховницей у ног джентльмена, рисуя на траве круг.

Вместо пороха из кожаного футляра сыпется соль. В лунном свете она искрится, как толченые бриллианты.

Еще одна странность — если намечается охота, то молодой человек одет несообразно оказии. Черные брюки и льняная рубаха навыпуск — разве джентльмен позволит себе выйти на люди в столь возмутительном виде? Не говоря уже о том, чтобы появиться в обществе дам! Однако судя по его манерам — сдержанным, но не скованным, дружелюбным, но без фамильярности — молодой человек все-таки принадлежит к аристократии.

— Кстати, а что это вообще за тварь такая — Зверь из Багбери? — вопрошает полноватый джентльмен.

— Господин Линней назвал бы его Bos taurus, — отвечает юноша, не отрываясь от своего занятия.

— Только без латыни, пожалуйста! Как услышу ее, проклятую, сразу розги гувернера вспоминаются.

— Бык.

Молодой человек поднимается и придирчиво оглядывает свою работу. Круг диаметром в три ярда получился безупречно ровным, словно его циркулем чертили.

— Странно, что ты об этом спрашиваешь. Ведь сам выбрал место и нас сюда позвал. Неужели не знаешь, на кого будем охотиться?

Его Милость смущенно крутит пуговицу с выгравированной лисицей.

— Повстречался мне в клубе джентльмен как раз из Поуиса, с валлийской границы. Выпили мы с ним кларету, а как ополовинили третью бутылку, он возьми и пожалуйся — дескать, бродит в тамошних краях какая-то зверюга, арендаторов его пугает, посевы топчет. Вот я прямо из клуба и отправил тебе письмецо. Тут уж с тебя спрос, чудовища — это твоя епархия. Но ты, как я вижу, отлично подготовился.

Юноша отвечает поклоном, принимая похвалу со спокойным достоинством. Он производит впечатление человека, который не сомневается в своих умственных способностях и не считает нужным их скрывать.

— В Британском музее нашлись кое-какие путевые заметки и сборник преданий Валлийской Марки. Говорят, что при жизни Ревущий Бык из Багбери был тираном, угнетавшим своих крестьян, а после смерти его дух продолжил злодейства. Известно также, что его облик вселяет трепет даже в сердцах храбрецов. Подробнее о внешнем виде нигде не написано, зато указано, что он материализуется по собственной воле. Обычно же нападает невидимым. А появляется в полночь у алтаря разрушенной часовни и оттуда несется бесчинствовать по округе.

Отсюда до часовни рукой подать. Мисс Брайт успела разглядеть здание во всех подробностях, вплоть до поросли дикого лука среди булыжников, некогда бывших его стенами. Выбеленные лунным светом, камни разбросаны по всему лугу, то тут, то там, а трава вокруг них притоптана. От самой часовни остался лишь каменный пол да восточная стена — прочная, с кладкой в три ряда. Сверху стену прорезает продолговатое окно, похожее на слепой глаз с белесым зрачком луны.

— А с часовней что случилось?

— В тысяча семьсот девяностом году здесь собрались семеро священников, чтобы провести обряд экзорцизма. В самом разгаре обряда демон ворвался в церковь и, как повествует книга, стены треснули.

— А священники?

— Успели выбежать. Некоторые. Те, что поближе к дверям стояли.

— Держу пари, что из всех припасов у них был псалтырь да свечной огарок! — вмешивается Его Милость.

— То ли дело мы — и серебро припасли, и железо, и соль! Тэлли-хо, друзья мои! Дженкинс, Гарднер, а подите-ка сюда! Уж объясню вам, олухам, куда палить, когда сей зверь появится. А то вы, того и гляди, друг друга покалечите!

Пока старший джентльмен, яростно жестикулируя, объясняет слугам принципы загонной охоты, юноша подходит к мисс Брайт, дабы очертить ее в соляной круг. Когда он преклоняет колено, барышня проводит рукой по его гладким волосам, чуть вьющимся на концах. Не поднимая головы, он оттягивает замшевую перчатку и целует барышню в запястье. Только сейчас мисс Брайт замечает, каким виноватым он выглядит. Господи, неужели..?

— Что-то стряслось? — спрашивает она, теребя вуальку, свисающую сзади ее охотничьего цилиндра.

— Третьего дня отец опять завел речь… о той конторе, — на последнем слове юноша презрительно усмехается.

— И ты..?

— Сказал, что не стану там служить. Теперь он зовет стряпчего, чтобы изменить завещание. Я останусь без фартинга, мисс Брайт. Мне придется искать профессию.

— У тебя уже есть профессия. Ты рыцарь-эльф!

— Всего лишь глупое прозвище.

— И вовсе не глупое! Мой милый мне дороже всех властителей земных, его не променяю я ни на кого из них![1] — произносит барышня нараспев. — Мы будем путешествовать по свету — Париж и Баден-Баден, Калькутта и Альгамбра! Мы побываем в белоснежном дворце раджи и в тереме русского царя. Но, самое главное, мы пойдем туда по Третьей дороге! Блистательная слава — вот что ждет нас в конце пути!

— Пока что нас ждет всего-навсего Зверь из Багбери.

Он рисует еще два круга для слуг, между делом повторяя правила, которые мисс Брайт слышала если не сотню раз, то уж точно дюжину. Ждать, пока он не утомит призрака и не заставит того явить свою истинную форму. Стрелять, лишь когда призрак материализуется, ни в каком случае не раньше (ну неужели кто-то настолько глуп, чтобы палить в пустоту?). И никогда, ни при каких обстоятельствах не выходить за пределы соляного круга. Даже если призрак разорвет загонщика на мелкие кусочки и, как в балладе, разложит их по скамьям в церкви (да скорее свиньи будут порхать среди сосулек замерзшего ада, чем привидение причинит вред ему!) И вообще, он сделает всю работу, им же останется только выстрелить в нужный миг (некоторым личностям с чересчур напряженной верхней губой не мешало бы расслабиться).

Когда охотники занимают свое место в кругах, расположенных на расстоянии в четыре ярда друг от друга, загонщик поднимает с земли излюбленное оружие английских экзорцистов. Это длинный кнут из эластичной кожи, четырехгранный, с тяжелым серебряным шариком, вплетенным в самый кончик. Молодой человек отлично ладит со своим орудием. Он может не то что сбить вишню с чьей-нибудь головы — одним ударом косточку из вишни выбьет! Но стоит ему взяться за кнут, как темнеют прозрачно-серые глаза, словно бы с их дна поднимается потаенная жестокость. В такие минуты даже мисс Брайт его побаивается.

Вооружившись, загонщик занимает место там, где некогда находилась паперть.

Охотники прицеливаются.

Пиликанье цикад звучит громче, чем оркестр на сельском балу, но вот в наступившей тишине слышится другой звук — оглушительный топот по каменным плитам. Самого Зверя мисс Брайт, конечно же, не видит, зато ей хорошо заметно, как невидимые копыта высекают из камня снопы искр, которые вспыхивают все ближе и ближе от загонщика. Но в последний момент, когда столкновения, казалось, уже не избежать, молодой человек отклоняется в сторону. Его ноги скользят, как на паркете во время вальса, но ни на секунду он не забывает про свою цель. Небрежный взмах руки, свист кнута, и воздух содрогается от утробного звука — то ли мычания, то ли рыка.

Попал.

Еще один бросок, и загонщик отскакивает, полосуя неповоротливую тушу. Он будет хлестать призрака, пока тот не выбьется из сил. К быкам такая стратегия особенно применима, ведь их интеллект, увы, обратно пропорционален силище. Любой сельский житель скажет, что разъяренный бык несется по прямой линии. Главное, успевай уворачиваться. А уж ловкости загонщику не занимать.

Но тут происходит неожиданное. Даже издали мисс Брайт замечает, что взгляд юноши из сосредоточенного моментально становится напряженным.

Снова раздается топот, только теперь бык мчится на охотников! Когда он успел их заметить? Почему оставил загонщика?

Такого еще никогда не происходило!

Мимо мисс Брайт проносится волна ледяного воздуха, как от локомотива, который когда-то заворожил ее своей целеустремленной мощью. Юбки взвиваются, сама она чуть не теряет равновесие. Тут же звучат парные выстрелы, и слуги цепляются за мушкеты, совершенно бесполезные без заряда соли. С ружьем на плече Его Милость медленно кружит, пытаясь отследить по хриплому сапу, где сейчас находится призрак.

Как только бык сорвался с места, загонщик бросился следом и уже успел поравняться с охотниками. Он-то отлично видит своего врага, отделенного от него живым щитом. Юноша кричит что-то на латыни, какое-то заклинание. Вновь содрогается земля, и в этом рокоте растворяется шелест шагов — побросав мушкеты, ополоумевшие слуги торопятся прочь.

Загонщик готов к более решительным мерам. Вытянув руку с растопыренными пальцами, он упирается туда, где должен быть невидимый лоб, и в один скачок оказывается на спине чудища. Кнут перехлестывается через шею быка — то ли узда, то ли удавка. Ухватившись за оба конца, загонщик пытается совладать с животным, и мисс Брайт кажется, что у него уже получилось. Она успевает отметить, что движения его бедер вперед-назад — не дерганные, а уверенные, скользящие, — выглядят так… обольстительно.

На мгновение бык перестает брыкаться. Оседлав воздух, всадник замирает и успевает выдохнуть, прежде чем мощным толчком бык сбрасывает его со спины.

Загонщик теряет кнут и летит кувырком, но успевает откатиться по траве, подальше от смертоносных копыт. Пытается встать, упираясь коленом в землю… и не может.

Мисс Брайт взвизгивает.

Его Милость делает шаг из круга.

…После мисс Брайт еще не раз возвращалась в ту ночь и пыталась понять, как опытный охотник допустил такую ошибку. Отчего позволил инстинктам возобладать на разумом? Возможно, сказалась привычка. Стоило близкому человеку оказаться в беде, как он, очертя голову, бросался на помощь. Да, пожалуй, ответ кроется именно тут. Такие размышления хотя бы на время отвлекали ее от другого вопроса, который всегда маячил на окоеме сознания. Почему из круга не выскочила она сама?..

Призрак, похоже, только того и ждет. В следующий миг упитанный джентльмен взмывает в воздух, как тряпичная кукла. Ружье вываливается из ослабевшей хватки. Он хрипит и молотит руками, пытаясь сползти с невидимых рогов, но разъяренный призрак мотает головой, протыкая его все глубже. Изо рта Его Милости хлещет кровь, заливая подбородок, а из-под распоротого сюртука, тоже липкого от крови, видна темная, колышущаяся масса…

Оглушенная собственным криком, мисс Брайт не слышит первый выстрел. Не целясь, она стреляет в подвижную пустоту, которая терзает обмякшее тело.

Если она не попала, то хотя бы оцарапала. Протяжно заревев, призрак являет свою форму.

Это невероятных размеров бык.

И у него содрана шкура.

В другое время мисс Брайт, верно, вывернуло бы от вида воспаленно-красных мышц, под которыми вздымаются ребра, но в тот миг отвращение от нее неотделимо. А как можно реагировать на то, что стало частью тебя?

Она стреляет еще раз, и еще, и продолжает стрелять, даже когда призрак, задрожав, исчезает, а истерзанное тело с глухим стуком падает в траву.

Тогда мисс Брайт отбрасывает ружье и опускается на колени, призывая забвение. Китовый ус корсета немилосердно давит на живот, но потерять сознание так и не удается. Ее крепкие нервы, не то что у других барышень, сыграли с ней злую шутку.

Краем глаза она замечает, что рыцарь-эльф, припадая на левую ногу, подходит к телу. Она не смеет обернуться, даже когда слышит ровный голос:

— Подойди сюда.

— Нет.

Она не может и не должна увидеть это снова!

— Подойди. Я прошу тебя.

Несколько тягучих минут спустя она встает и, путаясь в юбках, промокая лицо вуалью, бредет к нему.

Но что за наваждение?

Его Милость почивает, подложив руку под голову. Ни брызги крови на полном подбородке, ни царапины, ни прорехи на безупречно чистом сюртуке. Щеки разрумянились, волосы прилипли к вспотевшим вискам. Кажется, что его сморил зной, и он прилег отдохнуть на лоне природы.

— Совсем как живой! — вырывается у нее, прежде чем она понимает, что все это может значить.

— Правда? Хорошо, если так.

На губах молодого человека проступает улыбка, в которой жизни меньше, чем в могильной плите.

Он только что принял решение, и мисс Брайт даже знает, какое.

Он ее решил ее предать.

3.

…А через три месяца после сих печальных событий Агнесс Тревельян явился дух отца.

Но это был не первый ее призрак.

Своего первого призрака Агнесс увидела в возрасте шести лет.

Произошло это так: они с мамой запозднились на ярмарке и возвращались уже затемно. На маме было серое шерстяное платье с длинным белым передником, который удачно скрывал свежую заплатку на подоле — когда мама помешивала в котелке, из очага вылетел уголек и прожег ткань.

Исхудавшее, но все еще миловидное лицо выглядело надменным и чуточку обиженным. Мама словно заранее ожидала насмешки и готовилась дать кому-то отповедь. Именно с таким выражением лица она занималась работой, какую обычно поручают прислуге — подметала крыльцо, стирала или, как сейчас, тащила корзину с покупками.

Агнесс семенила рядышком и сосредоточенно кушала имбирный пряник, петушка в золоченых штанах. Лакомства перепадали ей редко, и девочка дожидалась, пока каждая крошка растворится на языке, прежде чем отгрызть еще кусочек. Время от времени Агнесс поглядывала на пожилую крестьянку, ковылявшую впереди. Из ее корзины высунулся гусак и крутил головой на длинной гибкой шее. Агнесс подумывала о том, чтобы и его угостить, но опасалась, что гусь ущипнет ее за ладонь.

Дорога в ланкаширский городишко, где отец Агнесс искал место переписчика, петляла мимо пруда с метким прозвищем «Смрадный». Сюда сливали отходы свечной завод и кожевенная мастерская. Если золотарям не удавалось сбыть свой «товар» крестьянам на навоз, бочки они опоражнивали сюда же. Горожане тоже не оставались в стороне и вытряхивали в пруд каминную золу. К берегу прибивало гнилые овощи и дохлых кошек, а порою и что-нибудь похуже. В летнюю жару зловоние сбивало с ног.

Лягушек в пруду не водилось, комары дохли над ним на лету, поэтому окрест Смрадного пруда всегда стояла мертвая тишина. Неудивительно, что и мама Агнесс, и старушка с гусем замерли как вкопанные, когда со стороны пруда послышался крик. Был он не звонким, а каким-то булькающим, как если бы кто-то плакал, набрав в рот воды. Даже гусак втянул шею и спрятал голову под крыло, притворяясь спящим.

— Выпь, — поспешно заявила мама.

— Не-ет, мэм, то пинкет надрывается, — обернулась крестьянка.

— Кто? — Агнесс приподнялась на цыпочки, разглядывая водную гладь, над которой собиралась дымка.

— Младенчик мертвый. Какая-то гулящая утопила, а нам мучайся. Уж которую неделю пищит, спасу от него нет.

— Не пугай моего ребенка, любезная, — одернула ее мама. — Всего лишь болотная птица.

Но Агнесс не испугалась, просто задумалась. С одной стороны, родителям нужно повиноваться. Так было написано в ее букваре, а в книгах абы что не напишут.

С другой же, существо, парившее над прудом, мало чем напоминало птицу. Ни тебе клюва, ни крыльев. Даже ножек у него не было. Только голова над полупрозрачным тельцем да ручки, тонкие, как струйка пара из чайника. Нижняя часть тела терялось в белесом тумане над водой. Казалось, из тумана это созданьице и было соткано.

Между тем оно распахнуло рот и самозабвенно захлюпало.

— А что ему надо?

— Как что, мисс? Вестимо, чтоб окрестили его. Мы уж и так, и эдак к преподобному подступались, а он ни в какую. Мол, не потатчик я вашему суеверию.

— Очень разумный подход, — отрезала мама. — Поспешим, Агнесс, у нас столько дел.

— А сами вы? Почему сами его не окрестите? — прокричала Агнесс, едва поспевая за мамой, которая с видом разгневанной герцогини прошествовала мимо старушки.

— Да боязно как-то, мисс. А коли не уйдет, а следом увяжется? Там уж горшки перебьет, скотину взбаламутит, хоть из дому беги!

На следующий день, после урока катехизиса, Агнесс попросила у священника «Книгу общей молитвы». Там собраны все обряды англиканской церкви. А ей так хочется побольше узнать о Господе и делах Его!

Против васильковых глаз Агнесс и ее ангельской улыбки трудно было устоять. Хотя с ангельской улыбкой она в тот раз перестаралась. Преподобный Строу так расчувствовался, что подхватил девочку под мышки и поставил на стул. Добрых полчаса он втолковывал остальным ребятам, как Агнесс будет восседать на облаке и уплетать манну небесную, в то время как им, лгунам и неряхам, придется скрежетать зубами в аду. Ребята сопели и посылали праведнице недобрые взгляды. Всю неделю Агнесс дергали за косички, а мухи в ее чернильнице появлялись с завидным постоянством. Но результат того стоил. Часослов был в ее полном распоряжении.

Пряча книгу под фартучком, Агнесс в тот же вечер понеслась к Смрадному пруду. Родители опять бранились в спальне, то вполголоса, то срываясь на крик. Мама называла папу лодырем, который даже страницу без клякс переписать не может. Стоит ли дивиться, что никто не хочет его нанимать? Папа огрызался, что взял маму бесприданницей, так что ей ли его укорять.

Вряд ли ее хватятся, рассудила Агнесс.

Она подошла к самой кромке воды, стараясь не утопить в иле свои козловые башмачки — другой пары не найдется. К ее радости, давешнее существо никуда не делось. Они долго таращились друг на друга, затем девочка сказала «Привет» и неуверенно помахала. От неожиданности созданьице расплылось в воздухе, но тут же собралось воедино и полетело к Агнесс.

— Ты моя мама! — радовалось оно.

— Не-а, — мотнула головой Агнесс.

— Точно?

— Как я могу быть чьей-то мамой? У меня мужа нету.

— Тогда ладно. Я вот ее все жду и жду, а она не идет и не идет. А тут скучно.

— Ничего, я сейчас… Так, — послюнявив палец, она зашелестела страницами. — Нарекаю тебя… ты мальчик или девочка?

— Почем мне знать, — пискнул голосок. — Я себя не вижу.

— Нарекаю тебя Джоном или Джоанной. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь!.. Эй, ты тут?

Но никто не отозвался.

С тех пор Агнесс не раз видела мятущихся духов. Возможно, они встречались ей и прежде, только тогда она еще не умела их распознавать. Окружающие люди, сказать по правде, сами порою напоминали привидения. Запавшие глаза, кожа всевозможных оттенков зеленого, всклокоченные волосы, — это им тоже было присуще. В свою очередь, отнюдь не все призраки казались полупрозрачными, некоторые производили впечатление полной материальности. Запутаться немудрено.

Со временем девочка уяснила несколько простых правил.

Во-первых, привидения не могут заговорить первыми. В этом Агнесс чувствовала с ними родство, поскольку от детей тоже ожидали молчания и, желательно, полной незаметности. Но если спросить у привидения «Как дела?», оно не отделается вежливым «Спасибо, все благополучно». Оно обстоятельно расскажет, как у него на самом деле обстоят дела.

Во-вторых, привидению можно помочь. На земле у него осталось незаконченное дело. Если его завершить, привидение оставит земную юдоль и унесется, куда ему положено.

Например, купец из Гринли попросил отыскать его голову, которую разбойники, напавшие на него посреди вересковой пустоши, отрубили и бросили в колодец.

Серовато-зеленой Даме хотелось, чтобы ей вернули обручальное кольцо, застрявшее между половицами в спальне, где произошло что-то такое, о чем она так и не решилась поведать Агнесс.

Марте Рэй нужен был поцелуй невинного ребенка. Агнесс предпочла не задумываться о том, что лежит под невысоким холмиком у засохшего терновника, вокруг которого бродил дух Марты. Хотя размерами тот бугорок напоминал детскую могилку, но… не думать об этом и все тут. Тем более, что просьба Марты была не такой уж трудной. Главное, не обращать внимание на мох, что рос на ее щеках.

Ах, если бы исполнить желания родителей было так же просто!

Папе Агнесс навеяла бы вдохновение.

Дэвид Тревельян писал сельские пейзажи в подражание Джону Констеблю. Особенно он жаловал руины. Собственно, благодаря руинам и состоялась его встреча с юной Эвериной, которая прогуливалась у остова старинной церкви в тот самый час, когда Дэвид устанавливал там свой мольберт. Незнакомец заинтересовал провинциальную барышню. Право, было чем прельститься! В молодые годы мистер Тревельян наряжался так, словно в любой миг готов был писать автопортрет. Статность ему придавал сюртук с накладными плечами, стройность обеспечивал эластичный пояс под рубашкой, а бледно-рыжие волосы были подвиты с особым старанием. Небрежно повязанный шейный платок довершал образ романтика на вольных хлебах.

Когда, переборов естественную робость, девица подошла поближе, ее ожидало новое потрясение — незнакомец оказался восхитительно умен. Он прочел ей лекцию об особенностях немецкого романтизма, щедро сыпля словечками вроде «светотень» и «перспектива». А когда речь зашла о категории возвышенного в эстетике Эдмунда Берка, Эверина поняла, что влюблена в мистера Тревельяна без памяти. Никогда прежде ей не встречались мужчины и умные, и талантливые.

Настораживало лишь одно. За все время беседы на полотне не появилось ни единого штриха. Но воображение Эверины уже парило над холстом, еще даже не загрунтованным, и нежно касалось его, оставляя на нем радужные мазки. О, это будет шедевр! Его выставят в Королевской Академии Художеств! Причем не под потолком повесят, как работы иных новичков, а пониже, на уровне глаз, там, где его сможет увидеть вся лондонская публика. Ах, как столичные жители будут восхищаться работами мистера Тревельяна! А сама она обязательно должна стоять рядом и разделять его триумф!

…Маме Агнесс подарила бы карету и много платьев…

Откуда же Эверине было знать, что судьба жестоко обошлась с Дэйви Тревельяном — даровав ему зачатки таланта, напрочь лишила трудолюбия. За всю свою жизнь он не закончил ни одной картины. Сделав с полсотни эскизов, он откладывал угольный карандаш, брался за кисть и работал еще час, после чего погружался в глубокомысленное созерцание. Несколько неуверенных мазков, и на небе вместо облака появлялся журавлиный клин. Он уступал место ангелу с лирой, а тот, в свою очередь, превращался в облако, но уже другой формы. Затем мистер Тревельян методично кромсал холст, бормоча, что шедевр опять не получился. А что поделаешь? Трудно искусству подражать действительности. Сам Платон об этом говорил.

Ну разве стоило лишаться благословения из-за такого пустого, никчемного человечишки? А Эверине, поверьте, было, что терять! Поначалу она не желала бросаться в ноги дядюшке-опекуну и проситься обратно. А потом поздно стало — родилась малютка Агнесс. Девочка же привыкла зажимать уши, когда родители принимались за обсуждение финансовых вопросов.

Впрочем, раз в несколько месяцев в их семье, как по волшебству, появлялись деньги. Откуда? Агнесс не знала. Ей хватало и того, что повеселевшая мама бежала выкупать серьги у ростовщика. А папа хотя бы на время забывал дорогу в кабак, где объяснял завсегдатаям поэтику Аристотеля, а те угощали «старину Дэйви» джином, чтобы проверить, каких еще риторических высот он достигнет по мере опьянения. Сияющий, пропахший табаком и олифой, папа сажал Агнесс на колени и называл ее «Неста» по имени легендарной принцессы из Уэльса, откуда он сам был родом.

Но в конце концов произошло то, что рано или поздно должно было произойти. И Агнесс впервые пожалела о своем даре.

Есть ведь и третье правило. Чтобы стать призраком, нужно умереть по-особенному. Это должна быть страшная насильственная смерть.

А когда умерла мама, Агнесс не увидела ее дух. По каким-то неведомым законам смерть от брюшного тифа не считалась поводом к появлению призрака. Видимо, ей недоставало трагизма.

…Теперь же Агнесс не надеялась увидеть отца.

Смерть настигла его в на севере Нортумберленда, где мистер Тревельян вместе с дочуркой остановился на пути в Шотландию. По словам художника, он собирался предложить свои услуги какому-нибудь лэрду, желавшему обновить в романтическом стиле интерьер замка. В приграничной деревушке Кархем, где задержались отец и дочь, к чужакам отнеслись с подозрительностью. Все сведения о выходцах из Уэльса сельчане черпали из стихотворения «Тэффи был валлийцем, Тэффи вором был», а эти строки вряд ли можно счесть хорошей рекомендацией. Хозяйки даже попрятали говядину и баранину на случай, если мистер Тревельян поведет себя подобно своему литературному соплеменнику.

За те четыре дня, которые он прожил в Кархеме, художник не успел ни расположить к себе туземцев, ни, напротив, подтвердить их опасения. В четверг вечером он вернулся в чердачную каморку, поправил одеяло на Агнесс, прикорнувшей на двух сдвинутых стульях, и зажег сальную свечу, которую едва отвоевал у хозяйки — та опасалась отпускать в долг пообносившемуся джентльмену. При дрожащем огоньке свечи он начал свою эпистолу: «Если бы не отчаянная, безысходная нужда, я никогда не осмелился бы потревожить Ваш покой, милорд, но бедность…» Далее следовал вертикальный прочерк до самого низа листа. В этот момент сердце мистера Тревельяна припомнило ему ночи, проведенные за рюмочкой джина, и подало в отставку. Охнув, он упал лицом на непросохшие чернила и пролежал так до самого утра, покуда крики Агнесс не разбудили хозяйку (та еще долго бранилась, оттирая с щеки покойного слово «ьтсондеб»).

Мистер Ладдл, приходской надзиратель, крутил листок так и эдак, но адресат письма оставался загадкой. Не скупясь на бумагу, транжира-валлиец начал с черновика, посему не указал ни имя, ни адрес загадочного лорда, на чье вспомоществование так рассчитывал. Должно быть, какой-то меценат.

Ну да какая разница? Более насущным оставался другой вопрос — как похоронить чужака? Дело шло к похоронам за счет прихода, без гроба и в безымянной могиле. Но мистер Ладдл по неосторожности озвучил и другой вариант, и тут уж квартирная хозяйка не могла не вмешаться.

Вплоть до 1832 года жизнь вдовы Стоунфейс едва ли выходила за рамки «Фермерского альманаха». На день архангела Михаила — жирный гусь, на Рождество — пирожки с сухофруктами, на Пасху — пудинг с пижмой. Скучно жила, без искры. Но в 1832 парламент принял Анатомический Акт, всколыхнувший миссис Стоунфейс до самых недр ее души.

Как объяснял бидль, намерения у парламентариев были благие. Не секрет, что врачам нужно оттачивать мастерство в анатомическом театре. Спрашивается, откуда брать трупы? Если раньше им отдавали тела повешенных, то в наши просвещенные времена врачей стало больше, а висельников меньше. Что докторам делать в таких условиях? Поневоле нанимают всякий сброд, который по ночам ворует тела из могил. Да что из могил! Доходит до смертоубийства. Вон, в том же Эдинбурге не так давно орудовали душегубы, Бёрк и Хэйр. Прохожих они убивали, а тела, еще свеженькие, сбывали профессору в университете. Зато теперь доктора получат трупы бродяг и нищих. Словом, всех тех, кого некому похоронить.

Миссис Стоунфейс твердо решила, что в своем приходе такого произвола не допустит. Где ж это видано, чтобы какой-то бедняк предстал перед Господом без печени или селезенки! Сама она даже выпавшие зубы складывала в шкатулку, которую собиралась захватить с собой в гроб — на случай, если Господь потребует за них отчитаться.

С тех самых пор она устраивала похороны для неимущих. Не за свой счет, разумеется, ведь так и самой можно по миру пойти. Но кто из прихожан захочет прослыть дурным христианином? Приходилось раскошелиться. Появление миссис Стоунфейс на улице было сравнимо разве что с приездом шерифа Ноттингемского из баллад о Робин Гуде. Ставни хлопали, ревущие младенцы замолкали, взрослые прятались в погреб — авось пройдет мимо!

Но разве это кого-то спасало?

Миссис Стоунфейс хлопотала, отдавала распоряжения, торговалась, уличала, угощала, принимала заслуженные комплименты — словом, вела насыщенную жизнь на благо своих ближних.

Увы, похороны мистера Тревельяна оказались неудовлетворительными.

Сама она, конечно, сделала все, что могла. Черный гроб, уже заколоченный, покоился на столе в гостиной. В дверях переминался с ноги на ногу немой плакальщик. В его обязанности входило навевать уныние на прохожих, дабы вся община могла разделить чужую скорбь. Надо отдать ему должное — долговязый парнишка скорчил такую горестную мину, словно на его глазах только что вырезали всю его семью. Профессионал, что тут скажешь. У самых окон, на немощеной улице, поскрипывал катафалк — тележка о двух колесах и с продолговатым ящиком, в который засовывают гроб. Лошадка фыркала, когда глаза ей щекотал обвислый плюмаж из черных, но уже изрядно полинявших страусиных перьев.

Иными словами, протокол был соблюден. Но где же гости?

Как выяснилось, сельчане не сочли похороны чужака достаточным поводом, чтобы отложить свои пятничные дела. Печально вздыхая, миссис Стоунфейс взирала на пристенный столик, где стояло блюдо с поминальными бисквитами. Каждый гость должен был съесть бисквит, чтобы покойнику простился один грех. Похоже, они со служанкой Пегги еще долго будут грызть сие угощение, кстати, малопитательное.

Не разобранными остались и памятные подарки — черные шелковые шарфы для мужчин и перчатки для дам. Шарфы уж точно не пропадут, их можно пустить на блузу, но что делать с горой дешевых перчаток? Как бы не скукожились до следующих похорон!

То и дело миссис Стоунфейс посылала Агнесс ядовитые взгляды, словно та нарочно распугала всех гостей. Заметим, хозяйка была не так уж далека от истины. Сейчас Агнесс походила скорее на гоблина, чем на девочку десяти лет. Миссис Стоунфейс сочла ее рыжеватые кудри слишком фривольными и стянула их в такой тугой пучок на затылке, что глаза Агнесс, обычно круглые, как шестипенсовики, приобрели миндалевидный разрез. Маленький носик распух и хлюпал, а бледно-розовые губки слились с покрасневшим лицом. Каждый раз, когда в ее сторону летело очередное «Да веди же себя прилично!», Агнесс вжималась в спинку оттоманки и старалась дышать пореже. Она трепетала перед этой матроной в черном шелковом платье. Пугало ее и ожерелье хозяйки, сплетенное из волос разного оттенка. Хорошо, если она мертвецов обстригла, те все равно не хватятся. А ну как это волосы непослушных детей?

Но вот девочка встрепенулась — мимо немого плакальщика протиснулась миссис Брамли, жена молочника. Ее простое лицо было усыпано веснушками, крупными и бледными, а от рук пахло кислым молоком. Траурного платья у молочницы не водилось, но в знак уважения к покойному она закуталась в самый дорогой предмет своего гардероба — черную шаль из шетландского кружева.

Оглядевшись, женщина поскучнела.

— Какие… богатые похороны, — промямлила она.

— Я очень рада, что хоть кто-то заметил! — фыркнула миссис Стоунфейс, подобно оперной певице, которая рассчитывала на корзины цветов, а получила одну жалкую гвоздику.

— Мы с соседями собирали деньги… почти пять фунтов…

— Я могу отчитаться за каждый пенни.

— Так мы же для девочки.

— Поверьте, миссис Брамли, уберечь ее отца от скальпеля — вот самое лучшее, что вы могли сделать для Агнесс.

— Так-то оно так… А с девчушкой что?

— Вы про траур? Агнесс, оставь свои ужимки и поди к нам! — когда девочка подбежала, миссис Стоунфейс покрутила ее туда-сюда. — На новое платье денег не хватило, зато я отнесла ее старое ситцевое красильщику. Вот, поглядите, миссис Брамли. С виду точь-в-точь как бомбазин! Да вы пощупайте, пальцами помните — каков материал!

— Добротный, — смиренно промолвила молочница, которая тоже побаивалась деятельной вдовы.

Не в укор ей будет сказано, миссис Стоунфейс покривила душой. Платье прокрасилось неравномерно, с рыжими разводами, да вдобавок еще и село. Стоило ее мучительнице отвернуться, как девочка совала палец под воротничок и торопливо чесалась. Умом она понимала, что ей положено оплакивать отца, а не хныкать из-за платья, каким бы уродливым и тесным оно ни было. Но как же трудно скорбеть, когда зудит шея!

— Девчушку-то куда теперь, а? — не унималась миссис Брамли. — Неужто на хлопкопрядильную фабрику? Она и недели там не выдюжит.

— Ну что вы, миссис Брамли! Мистер Ладдл подыскал для нее отличную школу.

— Для бедных, небось?

— Уж не для титулованных особ, — развела руками миссис Стоунфейс.

Женщины были так поглощены обсуждением ее будущего, что не заметили исчезновение самой Агнесс. Она подкралась к двери, но на улицу выйти не смогла — немой плакальщик загородил проход.

— Меня увозят в работный дом, — сообщила ему девочка.

Паренек заупокойно молчал, не иначе как в знак согласия. Это Агнесс приободрило.

— Но я не хочу повиснуть на шее у прихода! — ввернула она фразу, которая звучала лейтмотивом в разговорах взрослых. — Я делаю бумажные цветы, и рисую акварелью, и вырезаю открытки, премилые! Обществу от меня будет столько пользы!

Парнишка зажмурился.

— А они хотят запереть меня в работном доме, и чтобы я там пеньку щипала. Но я им не дамся. Убегу прямо с кладбища. Только куда мне потом? Как думаешь?

— Я немой плакальщик, понимаете, мисс? Немой. Не велено мне болтать, не то хозяин выдерет, — просипел парнишка, озираясь затравленно.

— Ага. Понимаю. Извини.

Агнесс давно уже решила, что уйдет. Дело оставалось за малым — разработать план побега. Она присмотрелась к окну, прикидывая, как спрыгнуть с подоконника, не разбив горшки с геранью, как вдруг до ее ушей донесся обрывок разговора.

— Надо бы нам поспешать, миссис Стоунфейс. А то ведь сами знаете, у МакНабов тоже похороны. Нехорошо будет, коли они нас обгонят.

— Не волнуйтесь, миссис Брамли, не обгонят они нас. Они, почитай, уже третий день как поминки справляют. Едят, аж за ушами трещит, виски хлещут, а потом в картишки играют, а гроб им вместо стола. Такой у шотландцев обычай! До чего же неотесанный народ. Нет, мы первыми поспеем, — промолвила миссис Стоунфейс, но в глазах ее разгорался тревожный азарт.

— Миссис Брамли, мэм? Почему надо первыми на кладбище поспеть?

Недоуменно оглядев Агнесс, женщины пожали плечами. Девочка не из этих краев. Что с нее взять?

— Экий ты несмышленыш. По нашим поверьям, дух последнего покойника остается сторожить кладбище. Прямо до следующих похорон и остается. А потом его новый дух сменит, и так до Страшного суда.

— Но так же не бывает! Чтобы появился призрак, смерть должна быть очень дурная, это я точно знаю!

Миссис Стоунфейс многозначительно покосилась на гроб, от которого тянулся запашок джина, и всем своим видом дала понять, что доброй такую смерть тоже не назовешь.

— В других краях не бывает, а у нас бывает, — отрезала она, упреждая дальнейшие расспросы.

— Вот мы и не хотим, чтобы твой папаша так маялся, — вторила молочница. — Не хотим же, а, миссис Стоунфейс? Давайте, что ли, поторопимся!

Дорогу на кладбище Агнесс не запомнила. Следуя за скрипучим катафалком, она не сводила глаза с гроба. Неужели она увидит папу? Ах, вот бы увидеть! Он обязательно что-нибудь придумает! Он же взрослый.

У кладбищенских ворот гроб подхватили могильщики и понесли в северную, самую неприветливую часть погоста. Здесь хоронили тех, о ком не стоит лишний раз вспоминать — горьких пьяниц, бродяг, некрещеных младенцев. Почти весь день на северную часть падала тень от церкви Святого Катберта, и Агнесс поежилась, представив, как холодно папе будет здесь лежать… Но почему же он не появляется?

На ее глазах гроб опустили в могилу, но девочка не слышала ни глухие удары, когда комья земли посыпались на крышку, не торопливое бормотание викария. Не заметила она и сапоги со шпорами, которые виднелись из-под белой сутаны — священник спешил на охоту и посему не читал, а избирательно цитировал похоронную службу. Все то, от чего миссис Брамли болезненно морщилась, а миссис Стоунфейс закатывала глаза, не имело для нее никакого значения.

Агнесс ждала.

И лишь когда к могиле подошел бидль, девочка вздрогнула и сжалась. Деревенские ребятишки уже наболтали ей, что несмотря на благодушный вид, приходской надзиратель ох как непрост. По их спинам не раз гуляла его трость, а то и парадный жезл.

— Ну вот, мистер Ладдл, я вырвала еще одну душу из ваших лап, — изрекла миссис Стоунфейс. — Еще один покойник, которого не получилось вскрыть.

— Вы так говорите, мэм, будто я самолично их вскрываю, — устало отвечал бидль, поправляя засаленную треуголку.

— Как знать, мистер Ладдл. Как знать.

— Нуте-с, кто тут будет Агнесс Тревельян? — повернул он беседу в иное русло.

Агнесс почувствовала толчок в спину.

— Я, сэр, только я с вами не поеду.

— Фу, Агнесс, как безобразно ты себя ведешь!

— Пустое, миссис Стоунфейс, — возразил бидль, расплываясь в елейной улыбке. — Это даже хорошо, что девчонка упряма. Воспитатели смогут славно потрудиться, выкорчевывая ее пороки. Ведь когда дети ведут себя идеально, это расшатывает дисциплину в приюте. Тогда их и выпороть не за что. А ничто так благотворно не воздействует на растущий организм, как добрая порка.

— Полно вам ее стращать, сэр, — вмешалась миссис Брамли. — Попрощайся с папашей, моя хорошая. Я бы тебя… но… а я пойду домой, где меня семеро голодных ртов дожидаются, — произнесла она чересчур громко и внятно.

Не оборачиваясь, Агнесс закивала. Обладай взрослые ее даром, они бы тоже увидели, как из-под свеженасыпанного холмика показалась рука. Она пошарила вокруг себя, исследуя рельеф местности. Следом появилась вторая, такая же полупрозрачная, а уж затем из могилы выбрался весь мистер Тревельян. Поглаживая жидкие бакенбарды, он огляделся по сторонам с видом человека, который проснулся в чужой постели, но, хоть убей, не помнит, как там очутился.

— Папочка? — наклоняясь вперед, прошептала Агнесс.

— Неста? — мистер Тревельян отвесил дочери шутливый поклон. — Приветствую Ее Высочество Несту, принцессу Дехейбартскую, владетельницу…

Тут Агнесс тихо ойкнула. Через его плечо — точнее, сквозь его плечо — она заметила, что по тропинке, огибающей кладбище, уже идет вторая процессия. Идет — это, конечно, сильно сказано. Шотландцы шатались из стороны в сторону, едва удерживая грубо сколоченную домовину, однако двигались с упорством, достойным похвалы. К счастью, шотландская угроза сплотила бидля и миссис Стоунфейс, и они поспешили к воротам, чтобы дать захватчикам отпор.

— Папочка! Ну папочка же!

— Чем могу служить Вашему Высочеству?

— Меня забирают в работный дом! Придумай что-нибудь!

— Придумать? — встрепенулся дух отца. — О, теперь я точно могу думать! Думать и творить! Какая ясность мыслей и точность чувств! Как если бы с глаз моих стерли патину и мне открылась суть вещей!

Тем временем шотландцы поравнялись с каменным забором на северной стороне. На крышке гроба восседал дух Деда МакНаба, забияки и балагура. Из-под килта торчали узловатые коленки, и он то и дело подпихивал носильщиков, чтоб не забывали, кто тут старший. Носильщики беззлобно огрызались. Все они были шотландскими горцами, а у горцев ясновидение в крови.

— Ишь, обогнали нас англичанишки, — сплюнул один из них, разглядев Агнесс в ее нелепом траурном платье.

— Ништо, парни, мне так больше по сердцу! А ну поспешай!

— Куда торопишься, дедушка? — обернулся парень, подпиравший гроб у изголовья. — Тебе ишшо столько маяться.

— А я, может, желаю помаяться. А я, может, закон буду блюсти. Вдруг шельмы какие решат самоубивца тут зарыть, а я их пинком! Нечего самоубивцу лежать в освященной-то земле.

Скорость, с которой процессия приближалась к воротам, приводила девочку в отчаяние.

Она подергала отца за полу сюртука. Обычно это возвращало его с небес на грешную землю, но сейчас рука прошла насквозь.

— Папочка! Я всегда буду послушной, только помоги мне!

— Я понимаю суть каждой травинки, Неста. Я вижу ее… эйдос!

— А ты не видишь где-нибудь клад? Мне бы хоть немножко денег!

Оторванный от размышлений об эйдосе, призрак недовольно нахмурился.

— Напиши своему дяде, — бросил он.

От неожиданности Агнесс приоткрыла рот.

— Дяде? Так у меня дядя есть?

— Даже не один. У тебя полным-полно родни, Неста, да только сквалыги они, каких свет не видывал. Проще из камня выжать масло, чем пару шиллингов из твоих разлюбезных родичей.

— Но где они живут? Куда мне писать?

— А, ты все об этом. Ну напиши хоть скупердяям из Линден-эбби, Йоркшир. Вдруг у них совесть проснется? Хотя сомневаюсь. Вот уж три месяца ничего не шлют. Только учти, что…

Договорить он не успел, потому что его губы, как, впрочем, и остальные черты лица, растаяли в стылом октябрьском воздухе.

Агнесс всхлипнула и от всей души пожелала отцу счастливого пути. Кто знает, вдруг там он завершит хоть одну картину? Рисовать облака несложно, а других пейзажей в раю не бывает. По крайней мере, так следовало из иллюстраций к детской Библии.

Сама же она пошла прочь от могилы и, будучи девочкой воспитанной, вежливо подождала, пока бидль и миссис Стоунфейс с одной стороны и разгоряченные шотландцы с другой дискутировали о том, уместно ли хоронить пресвитерианина на англиканском погосте. Впрочем, Дед МакНаб давно уже спрыгнул с гроба и мерил свои владения хозяйскими шагами, озабоченно хмыкая при виде покосившихся надгробий. Ништо, он их в два счета поправит!

Девочка сделала ему книксен.

— А чего это, внученька, наш бидль тут отирается? — проворчал призрак, гладя девочку по макушке. — Али хочет в работный дом кого уволочь?

Агнесс улыбнулась.

— Меня, сэр, только я с ним не поеду. У меня есть родственники. Они богатые. Они заберут меня в Линден-эбби.

Глава Первая

1.

«Линден-эбби, Йоркшир.

Преподобному Джеймсу Линдену.

16 мая, 1842.

Дражайший дядюшка!

Вот уже 7 лет минуло с того времени, как я получила письмо, которое до сих пор вспоминаю со слезами благодарной радости.

Случайно узнав Ваш адрес — точнее, адрес Вашего батюшки, — я попросила приходского надзирателя отправить запрос. «Линден-эбби, Линден-эбби» лепетала я, как мореход, застигнутый штормом, повторяет название гавани, или паломник взывает к своему святому. Поначалу бидль отказывал, полагая, что родственники из Йоркшира это фантазия напуганного ребенка. Лишь настойчивость одного пожилого джентльмена, в силу случая оказавшегося поблизости, убедила его отослать запрос».

Агнесс едва не посадила кляксу, раздумывая, посвящать ли дядюшку в подробности беседы между бидлем и ее заступником. Глаза мистера Ладдла, когда тот услышал «Отправляй письмецо, дармоед!», произнесенное бестелесным голосом, но с раскатистым акцентом, она не забудет никогда.

Лучше не посвящать.

«Какой же неожиданностью стал Ваш ответ!»

— макнув перо в чернильницу, застрочила девушка.

«Уже после я узнала, что в те дни Вы едва успели оправиться от двойной утраты. Несмотря на скорбь, Вы проявили участие к незнакомой племяннице, да еще и двоюродной. Вашими стараниями я оказалась в пансионе мадам Деверо, где провела самые безоблачные свои годы.

Согласно Вашему уговору с наставницей, по истечении семилетнего срока я готова переехать в пасторат, дабы Вы распорядились моей дальнейшей судьбой. Как уверяет мадам Деверо, мое образование можно считать законченным. Я знаю историю и географию, играю на пианино и сносно изъясняюсь по-французски. Кроме того, я получила почетную грамоту за успехи в рукоделии. Если Вы изъявите желание меня проэкзаменовать, мои знания, смею надеяться, покажутся вам удовлетворительными.

Я выезжаю почтовым дилижансом в следующий четверг утром, а в седьмом часу вечера прибуду на постоялый двор Билброу. Буду очень признательна, если Вы пришлете за мной карету.

Засим остаюсь Вашей любящей племянницей,

Агнесс Тревельян»

Закончив письмо, Агнесс промокнула чернила с помощью пресс-папье и аккуратно сложила листок, но запечатывать не торопилась.

Ее охватило возбуждение, которое всегда предшествует переезду — руки начинают подрагивать, предчувствуя тряску в карете, и решительно ни на чем нельзя сосредоточиться! Рассеянным взором она обвела обстановку гостиной для старших учениц: бежевые обои, местами переходящие в желтизну, колченогая плюшевая мебель с продавленными сидениями, начищенная до блеска каминная решетка (огонь в мае — непозволительная роскошь!) Письменный стол был придвинут к окну, и Агнесс, чуть вытянув шею, могла разглядеть, как ученицы занимаются гимнастикой во дворе, поднимают гантели и смешно приседают в своих длинных юбках.

Помимо Агнесс в гостиной задержались три пансионерки, которым сегодня нездоровилось по-женски. Доски для выпрямления осанки им перестали привязывать тогда же, когда они сменили длинные переднички на взрослые платья. Так почему бы не развалиться на кушетке в позе одалиски? Нет такой причины!

— Скажи, Несси, а этот твой дядюшка, он ведь холост? — с напускным безразличием спросила Ханна Гудрэм, когда Агнесс встала и разгладила юбки.

— Да, вроде бы.

— Он в летах?

— Если честно, я не знаю. О таком невежливо спрашивать.

Тем не менее, у Агнесс имелись кое-какие догадки на сей счет. Каждое Рождество она получала письмо, в котором дядюшка справлялся о ее духовном росте за год. Агнесс почему-то не сомневалась, что рука, выводившая эти твердые буквы, покрыта старческими пятнами. Вот шишковатые пальцы сжимают перо — не обгрызенное, как у нее самой, а белоснежное, без единой зазубринки. Вот шевелятся бескровные губы, лоб прорезает глубокая морщина: мистер Линден переживает за душу племянницы.

К письму прилагалась банкнота в 10 фунтов, которую дядюшка, видимо, считал исчерпывающим подтверждением родственных чувств.

— Но, наверное, ему под пятьдесят, не меньше.

— Старый, — вздохнула Сесиль Лебран, юная креолка, дочь коммерсанта с Ямайки.

— Ах, возраст тут не при чем! Главное, что он холост! Несси, он ректор или викарий?

— А какая разница? — навострила ушки Сесиль.

— Огромная! Не знаю, как у вас, но у нас прихожане платят десятую часть дохода на содержание священника. Ну так вот, если священнику причитается вся десятина до последнего пенни, он ректор.

— А чтобы стать ректором, надо хорошо учиться в семинарии, да?

— Ах, если бы! Достаточно купить приход у другого ректора, если деньги позволяют. Некоторые так и вовсе покупают два прихода, а то и три.

— Но как же они успевают во всех служить?

— Вот как раз для этого ректор нанимает викария — своего заместителя в приходе. Предоставляет ему дом и платит, сколько не жалко, — вздохнула Ханна.

Все эти хитросплетения были знакомы ей не понаслышке — как раз таким викарием служил ее отец.

— Поэтому за ректора нужно сразу выходить замуж, а за викария… а за викария уже по обстоятельствам, — пояснила она.

Сесиль жеманно пожала плечиками. Ей, католичке, до сих пор претила мысль, что священники вообще могут вступать в брак. Это было странно и даже как будто неприлично.

— Мистер Линден — ректор, — не без гордости поведала Агнесс. — Более того, он младший сын графа. Он, верно, унаследовал бы титул, но его старший брат скончался, оставив сына. Тот сейчас в Итоне. А дядюшка приглядывает за поместьем, покуда мой кузен не достигнет совершеннолетия.

По телу Ханны пробежала дрожь, словно у гончей, взявшей след лисицы.

— Знаешь что, Несси? Забудь все, что я говорила! Ну зачем тебе ректор? Лучше дождись, когда кузен из Итона вернется. А с дядюшкой постарайся просто ужиться. Угождай ему, чуть что — «да, сэр, как прикажете, сэр». Глубокий книксен, глазки опущены, ресницы покорно трепещут… А сама ждешь кузена!

— Главное, не рассказывай ему о своих способностях. Например о том, как ты утихомирила наш полтергейст.

Эту реплику подала Эми Шарп, главная бунтовщица пансиона. Поставив ноги на каминную решетку, она листала «Записки о демонологии и колдовстве» сэра Вальтера Скотта.

— Ну, хвастаться и правда нехорошо…

— Да я не о хвастовстве! Подумай сама, Агнесс Тревельян! Кто проводил допросы на ведовских процессах при добром короле Якове? Коллеги твоего дядюшки.

— Но мы живем в прогрессивные времена. Уже поезда ходят!

— Ничего, в Йоркшире сильны традиции. Смотри, как бы дядюшка не искупал тебя в мельничном пруду. Так ведьм проверяли: если всплыла, то сразу петлю на шею, а если потонула — упокой Господь ее душу.

— Да никакая я не ведьма! Просто немножко другая.

— Не сомневаюсь, что когда осужденных женщин волокли на виселицу, они вопили то же самое.

— Pauvre Agnès, ее будут мучить, — заключила Сесиль и встряхнула иссиня-черными локонами.

От подруг ничего не скроешь, но к ее способностям девушки относились с пониманием. Тем более, что тот полтергейст уж очень всем досаждал — толкал под руку по время уроков чистописания, воровал носовые платки, юбки пришпиливал к стульям. А стоило с ним поговорить по душам — и все, успокоился! Даже начал подсказывать во время экзаменов, чем снискал любовь всего пансиона.

Агнесс украдкой вздохнула. Нет, к бесцеремонности Эми она давно привыкла. Зато она страшно завидовала красоте креолки, ее пышным формам в сочетании с капризным детским личиком. Сама мисс Тревельян была невысокого роста и довольно худенькая. Ее коже, чистой и белой, недоставало шелкового лоска или же хрупкой прозрачности мрамора. Скорее ее можно было сравнить со свежими сливками, которые умиротворяют, но — увы! — не опьяняют и не толкают на безумства. В глубине души мисс Тревельян считала себя уродиной. Курносый носик казался ей маленьким и невыразительным. Густые и мягкие, как беличий мех, брови — слишком прямыми. Ей хотелось чувственные алые губы — природа послала ей бледные, словно лепестки в самом сердце розового бутона. Ей хотелось волевой подбородок, но и тут вышла промашка! Подбородок оказался округлым, да еще и с едва приметной ямочкой, проступавшей, когда Агнесс улыбалась. Только у простушек бывает так! Единственными своими чертами, хоть сколько-нибудь приемлемыми, она считала синие глаза да рыжеватые вьющиеся волосы.

Словом, Агнесс Тревельян была хорошенькой, но никак не красавицей.

Между тем беседа плавно перетекла к модным фасонам шляпок. Пока девушки судачили о том, что гроденапль вытеснил креп, а на смену перьям пришли цветы из бархата, Агнесс выбежала из гостиной.

Ей не терпелось запечатать конверт сургучом — не обычным красным, а золотистым, очень дорогим. Для такой оказии ничего не жалко! Пусть дядюшка увидит, как она его почитает.

Но прежде, как заведено во всех пансионах, переписку следовало показать директрисе.

Впрочем, мадам Деверо была добродушным цензором. Еще ни разу не случалось, чтобы она вымарала из чьего-то письма упоминание о несвежих простынях или о супе из тухлой говядины. А все потому, что ученицам и в голову не пришло бы о таком написать. Постельное белье всегда пахло крахмалом, а суп был наваристым, да еще и с двойной порцией хлеба.

В пансионе мадам Деверо не нашлось бы ни одной леди, хотя дочери рыцарей здесь время от времени появлялись. В основном же сюда отдавали дочерей дворяне-джентри среднего достатка да купцы, которые рассчитывали, что из их Нэнси или Сью воспитают изящное украшение гостиной, причем гостиной непременно лондонской. Минимум математики, минимум географии, никакой латыни. Вдоволь пения и танцы до упаду, а по вечерам — рукоделие, вроде оклеивания перьями шкатулки для перчаток.

Шагнув за порог пансиона, выпускницы почти сразу попадали под венец, хотя некоторые задерживались в гувернантках. Как раз на такую профессию и рассчитывала наша героиня.

2.

В назначенный день Агнесс топталась у входа в гостиницу «Зеленый дракон».

В дорогу девушка надела простенькое хлопковое платье, белое в крупную зеленую клетку. Теперь она задирала его настолько высоко, насколько позволяли приличия — почти до щиколотки. После дождя площадь перед гостиницей превратилась в болото, по которому бродили голенастые куры.

Проводить ученицу вызвалась сама директриса, невысокая дама, похожая на сладкую булочку: с глазами-изюминами и рыхловатым лицом, обсыпанным белой, словно бы сахарной пудрой (в детстве мадам перенесла оспу). Сходство довершал приторный запах, исходивший от ее платья — свое белье мадам перекладывала не сушеной лавандой, а стручками ванили.

— Ah, ma petite fille! — восклицала она, тиская Агнесс и оставляя на ее плечах россыпь пудры. — Обешай писать мне шасто!

Агнесс чмокнула сдобную руку наставницы.

— Только не так, как все англишане — когда письмо переворашивают, а потом пишут поперек строшек! Это глюпая, глюпая привышка! У меня от этого болят глаза! Лучше возьми еше один лист. И не плати за доставку.

— Но вам придется заплатить вдвойне!

— За письмо от люшей ушеницы мне денег не жалько! — расщедрилась директриса.

Ее возгласы потонули в протяжном звуке горна. Запряженный четверкой лошадей, к станции подъезжал почтовый дилижанс. Красные колеса слегка дребезжали, но лихо катились по дороге, а черные лакированные бока блестели в лучах солнца, ненадолго выглянувшего из-за туч.

На влажной от дождя табличке, прибитой на двери, Агнесс разобрала место назначения — Йорк. Стало быть, ей сюда.

Пока кондуктор, облаченный в красный мундир и при цилиндре, отдавал мешок с письмами почтальону, кучер помог Агнесс погрузить багаж. Ее сундучок взлетел на крышу и улегся рядом с прочей поклажей. Карета была битком набита пассажирами, и лишь чудом девушке удалось втиснуться внутрь. Обернувшись, она увидела, как из таверны выбегает толстяк, размахивая надкусанным пирогом. Заглянув в окно дилижанса, господин скривился, махнул рукой и поплелся доедать завтрак. Незанятой оставалась только скамеечка позади кучера. Но кто захочет ехать на крыше, да еще и под проливным дождем? А он как раз начал накрапывать.

Когда кучер вскочил на облучок, а кондуктор забрался на сидение позади кареты, вновь зазвучал горн, и дилижанс тронулся с места. К радости Агнесс, ей досталось самое желанное место — у окна. Она полюбовалась на холмы, но даль была скрыта за серой непроницаемой пеленой. Изредка дилижанс проносился мимо деревень. Домики, как один, были из серо-зеленого известняка, с покатых шиферных крыш стекали ручейки дождевой воды.

Типичный для сердца Англии ландшафт быстро наскучил Агнесс. Рассчитывая на долгую дорогу, она захватила сумочку с рукоделием. Текущим проектом был чехол для молитвенника, который девушка готовила в подарок дяде — по лиловому бархату протянулись узоры из золотых нитей. Как выяснилось, вышивать в трясущемся дилижансе не так уж просто. Сначала Агнесс истыкала иголкой пальцы, затем долго искала упавшие ножницы, шаря по соломе, устилавшей пол. Другие пассажиры, солидные господа, ехавшие в Йорк по делам, посматривали на рукодельницу неодобрительно. Чтобы не видеть их унылые мины, а заодно и скоротать время, Агнесс решила задремать.

Спала она до следующей остановки и очнулась, когда кондуктор затрубил в горн. Распахнулась дверь, впуская в карету струю свежего воздуха. Кряхтя, сосед справа вылез из экипажа, а его место занял другой джентльмен, как две капли воды похожий на предыдущего — в таком же табачного цвета сюртуке.

— Все, сэр, больше мест нету, — сказал кому-то кучер.

— Мы сядем наверху.

Агнесс прислушалась. Голос принадлежал юноше и звучал решительно, чтобы не сказать отчаянно.

— В такое-то ненастье?

По-видимому, неизвестный кивнул так яростно, что кучер переменил тон.

— Хорошо, сэр, сейчас я спрошу джентльменов, не согласится ли кто уступить место вашей даме.

— Нет! Она сядет со мной.

На этом разговор закончился. Агнесс было ужасно любопытно, что за отважная пара заняла место на крыше. Там так трясет, что легко свалиться, а уж до нитки они точно промокнут!

Оставшиеся два часа Агнесс просидела, как на иголках. Она собиралась первой выскочить из кареты и застать пассажиров с крыши. Но когда колеса зашуршали по гравию, а лошади, всхрапнув, остановились, Агнесс дернула за ручку и вздохнула от разочарования. Дверь с ее стороны заело. Пришлось дожидаться, пока из дилижанса не выйдут все мужчины, а они разминали затекшие ноги и двигались ну так медленно! Нужно ли говорить, что когда карету покинула Агнесс, скамеечка уже пустовала? Таинственные пассажиры успели улизнуть.

Но вскоре ей стало не до них.

Оглядевшись, она так и не увидела во дворе никого, даже отдаленно напоминавшего священника. Разве что дядюшка зашел отужинать? Попросив кучера захватить ее сундучок, Агнесс поспешила в гостиницу «Три зайца». В обеденном зале стоял гам, гости хрустели поджаристыми пирогами со свининой, заливали в себя реки пива и облизывали жирные пальцы. На все расспросы Агнесс пузатый хозяин лишь руками развел. Да, краем уха он слышал о каком-то мистере Линдене. Вроде служит в соседнем приходе. А вот имя мисс Тревельян ему внове. Нет, никто за ней не приезжал.

Агнесс почувствовала, как под ложечкой неприятно засосало. Неужели она ошиблась адресом? Взяла не ту карету? Или письмо не пришло вовремя? Не мог же дядя о ней позабыть!

Едва удерживаясь, чтобы не распаниковаться, она опять вышла на улицу. Кучер распрягал лошадей, а кондуктор зажигал фонарь спереди кареты. Смеркалось. Еще немного, и совсем стемнеет.

Можно, конечно, заночевать в гостинице, но в кошельке Агнесс не набралось бы и шиллинга. Кроме того, от голода у нее кружилась голова, а после целого дня в карете девушка испытывала и дискомфорт иного рода. Но где тут отыскать то, что ей так нужно? Про такое и спросить стыдно!

Она торопливо обогнула гостиницу и чуть приободрилась, заметив на заднем дворе одинокую женскую фигуру. Платье женщины было скрыто под зеленым плащом с капюшоном.

— Вы не подскажите, мэм, где здесь дамская комната? — спросила Агнесс, подходя поближе.

Незнакомка повернула к ней голову, и Агнесс отшатнулась.

В глазах женщины стояла сплошная чернота. В них не было белков.

Присмотревшись, девушка тихонько выдохнула. Всего лишь иллюзия, игра тени и света из окон гостиницы, падавшего на незнакомку. Со второго взгляда ее глаза показались обычными, разве что очень черными и блестящими, как отполированный гагат. Только густые брови, протянувшиеся по вискам почти до линии волос, портили красоту смуглого лица.

Женщина приоткрыла рот, собираясь ответить, и…

Такого звука Агнесс еще никогда не слышала!

Это был полу-рык, полу-лай, бессмысленный и жуткий. Да и взор незнакомки стал пустым. В нем засквозило тупое отчаяние, как у попавшего в западню зверя. Тот бы и рад придумать выход из положения, да одна беда — не умеет думать по-человечески.

Тут Агнесс все поняла. Как же она сразу не догадалась!

— Не пугайся, — зачастила девушка, опасаясь, что фигура в плаще вот-вот исчезнет. — Я тебя вижу и хочу помочь. Что мне сделать?

Склонив голову набок, женщина молчала.

— Надо что-то тебе принести?.. Что-то найти, да?

Женщина неуверенно кивнула.

— А что именно?.. Или ты не можешь сказать?.. Ага, не можешь. А подать какой-то знак?.. Тоже не можешь.

Агнесс пришла в замешательство. За всю ее карьеру медиума это привидение было самым немногословным!

— Тогда давай я тебя рассмотрю получше.

Она успела убедиться, что отсутствующая конечность или заляпанный кровь саван порою говорят о многом. Протянула руки, готовясь развязать на незнакомке плащ, как вдруг почувствовала толчок в бок, такой сильный, уже в следующий миг очутилась на земле. Жидкая грязь брызнула в лицо, и на мгновение девушка ослепла, ощущая лишь запах влажной земли. Она приподнялась на колени, но от испуга не решалась встать и все терла глаза тыльной стороной ладони.

Широко расставив ноги, перед ней стоял мужчина… точнее, юноша, а еще точнее — мальчишка, высокий и широкоплечий, но едва ли старше ее самой. Волосы, мокрые от дождя, облепили скуластое лицо. Ноздри трепетали. Руки в кожаных перчатках сжимались и разжимались, словно мальчишка никак не мог сообразить, что же делать дальше — помочь ей встать или снова ее ударить.

— Ты кто такая? — рявкнул он, и по голосу Агнесс опознала пассажира с крыши. Правда, радости это открытие ей не доставило.

— А ты кто такой? — простонала она, чувствуя, как на зубах скрипит песок.

— Что тебе нужно от моей матери?

Матери?

Но ошибки быть не могло: та же смуглая кожа, те же глаза, черные, точно гагат в траурном ожерелье. Только глаза сына полыхали яростью, а в глазах матери застоялся беспомощный страх. Глухо рыча, она отступала, а уже из-за его спины, почувствовав себя в безопасности, оскалилась на Агнесс.

Да никакой она не призрак!

Просто сумасшедшая.

«Простите!» едва не вырвалось у Агнесс, но извиняться перед человеком, толкнувшим тебя в лужу — это как-то чересчур.

— Я всего лишь хотела помочь! Она просила что-то ей отыскать!

— А… а что именно?

Ей почудилось, или он растерялся?

— Н-не знаю.

— Тогда и благодарности от меня не жди, — сказал мальчишка. Сказал — как выплюнул.

Куда он повел мать, Агнесс уже не заметила, потому что в носу противно защекотало, а по щекам, смывая грязь, потекли слезы. Ничего, еще чуть-чуть, и к ней вернется самообладание. Она встанет и отожмет платье, пойдет в гостиницу и переоденется в сухое, а уж потом… Но от внезапной обиды, как от удара в грудь, потемнело в глазах и перехватило дыхание.

Роняя слезы, она продолжала сидеть и съежилась, когда рядом послышался глухой стук копыт и шуршание колес по гравию. Как там сказал Шекспир? Беды идут не в одиночку, а толпами? До чего же верно! А сейчас ее настигнет окрик «Дорогая племянница! В каком вы непотребном виде!» Осталось только подождать.

Но каково же было ее удивление, когда вместо старческого хрипа зажурчал женский голос, удивительно мелодичный:

— Бедное дитя, что я могу для тебя сделать?

3.

Голос принадлежал даме из остановившейся неподалеку кареты-ландо. Дама была молода и необычайно хороша собой. Пепельно-белокурые букли обрамляли изящное лицо с огромными сияющими глазами, точеным носиком и красиво очерченным чувственным ртом: именно о такой внешности мечтала Агнесс! Платье белело в темноте, но при ближайшем рассмотрении оказалось бледно-фиалкового цвета, и темно-серые глаза тоже казались цвета фиалок, хотя, конечно же, людей с фиалковыми глазами в жизни не существует: они обитают в романах. Лоб дамы, высокий и чистый, украшала фероньерка. Капелька из голубого опала подрагивала на серебряной цепочке — незнакомка дрожала от сдерживаемой ярости. Леди не пристало показывать свои эмоции, но эта красивая дама была очень разгневана увиденным.

— Каков негодяй! Привязать бы его к телеге и гнать плетьми по всему графству! Бартоломью, ты видел, куда он побежал? — обратилась она к кучеру.

— Никак нет, миледи!

— Может, мы его все таки нагоним?

— Пожалуйста, не надо! — воскликнула Агнесс и, скользя, поднялась из хлюпающей грязи, не спешившей выпускать добычу. — Я сама виновата, сморозила такую бестактность!

— Ну вот еще! Девочка в твоем возрасте ни за что не додумается до такой бестактности, за которую платят ударом. Это была, самое большее, невинная глупость, — возразила дама. — А где же твой багаж?

— На постоялом дворе остался, — ответила Агнесс, решительно ничего не понимая.

— Бартоломью, принеси.

Когда кучер, покряхтывая, слез с облучка, леди добавила:

— Будь здесь наш мистер Линден, он напомнил бы тебе про Святого Мартина, который разрезал свой плащ на два куска и один отдал страннику. Но мы не настолько праведны, чтобы кромсать одежду. Отдай барышне целый плащ.

По лицу кучера было видно, сколь неприятна ему идея поделиться одеждой с какой-то грязной бродяжкой, пусть и с манерами леди. Но с хозяйской волей не поспоришь, и он нехотя накинул на плечи Агнесс свой тяжелый стеганый плащ. Агнесс едва не задохнулась — не столько от запаха мужского пота, сколько от удивления.

— Мистер Линден? Вы знаете мистера Линдена? Я его племянница, Агнесс Тревельян.

Леди посмотрела на нее недоуменно.

— Ах, да, — ее лицо прояснилось. — Я же забыла спросить, как тебя зовут. И не представилась. Леди Лавиния Мелфорд, — пропела дама свое имя, переливчатое, как соловьиные трели.

Спохватившись, девушка присела, чувствуя, как противно липнет к ногам мокрое белье, и подошла поближе.

— Вам знаком мой дядюшка?

— Отлично знаком.

Леди Мелфорд наклонилась к ней, и на Агнесс повеяло ароматом жасмина.

— И где же он? Я его жду и жду…

— Как — где? У себя в пасторате, читает труды Тертуллиана и делает выписки.

— Но разве..?

— Нет, конечно. Твоему дядюшке проще запомнить, в каком году осудили ересь пелагиан, чем в каком часу встречать племянницу.

Леди Мелфорд раздраженно фыркнула, и сияющая капля запрыгала из стороны в сторону. Агнесс на всякий случай подставила ладони — вдруг фероньерка сорвется со лба.

— Считай, что это была его визитная карточка. Вот и познакомились.

— Он очень строгий?

По жалостливому молчанию можно было понять, что миледи пытается сочинить подходящую ложь.

Агнесс вздохнула. Его строгость не вмещают слова.

— Апостолы рядом с ним покажутся мотами и вертопрахами, — сдалась миледи. — Да, Агнесс, твой дядя очень строгий. Неоправданно строгий.

Тем временем вернулся кучер с сундучком и, судя по румянцу, с пинтой эля в желудке. Багаж он почему-то пронес мимо Агнесс и водрузил на приступку позади кареты, прямо под сложенным верхом.

— Ну, чего ты ждешь? — улыбнулась миледи удивленной девушке. — Одно из двух — или я решила украсть твою кладь, или приглашаю тебя на ночлег. Какой вариант тебе больше по душе?

— Я же такая грязная.

— Вот именно. В таком виде мистер Линден тебя даже в хлев не пустит. Подумать только — если бы я не запозднилась у соседей, если бы выехала часом ранее, что бы с тобой сталось! Бартоломью, подсади барышню.

Агнесс запрыгнула на сидение напротив миледи и забилась в уголок, сжалась и подобрала юбки, стараясь не думать, во что превратится алая бархатная обивка и как огорчится кучер, которому придется ее чистить.

Путь в усадьбу растянулся на полчаса. Карета легко и упруго катилась по проселочной дороге, в темноте Агнесс различала только холмы да огоньки далеких деревень. Согревшись, она клевала носом, тем более что спутница не утомляла ее лекциями по краеведению. Но когда карета свернула в аллею, леди Мелфорд негромко произнесла:

— Вот мы и в Мелфорд-холле. Усадьба стоит со времен Якова Первого, но барон Мелфорд перестроил ее в восьмидесятых годах прошлого века.

Агнесс прикинула возраст барона.

— Ваш дед?

— Мой муж. Покойный.

— Мне очень жаль!

— Жаль? Его отсутствие и правда весьма ощутимо, — вновь задрожала опаловая капля, но кроме нее, других слез на лице миледи не появилось. — Он был джентльменом щедрым… и безобидным в преклонных летах. И сумел утешить меня напоследок. Его поместье, земли, коллекция мрамора — все это принадлежит мне, если только не выйду замуж повторно.

Агнесс все равно огорчилась за леди, такую красивую и совсем молодую, но повенчанную со стариком, который помыкал ею даже из могилы.

— А если выйдете замуж, у вас отберут все состояние?

Миледи расхохоталась.

— Какая ты еще дурочка! Посмотри же!

Впереди высился величественный особняк, раскинувший два одноэтажных крыла. Ночь затенила фасад, скрыла фризы и статуи в нишах, но даже в темноте можно было оценить размеры усадьбы. Агнесс восхищенно вздохнула.

— Разве кто-то стоит такой жертвы? — согласилась леди Мелфорд.

Карета остановилась у парадного крыльца, освещенного огоньками масляных ламп. Кучер помог хозяйке сойти и буквально сдернул Агнесс с подножки, заодно сорвав с нее плащ. В холле к баронессе подлетела с приветствиями камеристка, но леди Мелфорд прошла мимо нее.

— Этот холл мы называем Мраморным. Сама погляди, Агнесс. Мне интересно твое мнение.

Агнесс хотела сказать комплимент — и не нашла слов.

Вдоль стен стояли — нет, скорее толпились — статуи. Десятки мраморных дев. В мягком свете они казались пугающе живыми. Полуприкрытые веки, робкие улыбки, руки с отколотыми пальцами тянутся прикрыть грудь, складки одежды не скрывают бедра, но подчеркивают их округлость. Одни стояли, покорно опустив головы, другие порывались бежать, но так и застыли в рывке…

— Как красиво, — выдавила гостья. — У вашего мужа был хороший вкус.

— Еще в молодости, во время гранд-тура по Италии, барон накупил столько статуй, что их возили за ним в десяти каретах. На всю жизнь у него осталась страсть к приобретению красивых вещей. Нравится тебе его коллекция?

— О да! Здесь столько… всего. Как в Британском музее.

— Ты права. Как в музее. На склоне лет барон не трогал свои вещи — и никому не позволял — зато очень любил рассматривать.

— Ваш муж надевал тогу? — невпопад спросила девушка. — Поверх фрака?

— Да, так и оделся для парадного портрета, но… — леди Мелфорд осеклась. — Откуда ты знаешь?

— Просто подумалось. Учитывая его любовь к античности.

Сузив глаза, леди Мелфорд разглядывала свою гостью, словно впервые ее увидела, но Агнесс не покраснела.

Это ведь даже не ложь.

Это такт.

— Ах, что же это я! — опомнилась хозяйка. — Ты, верно, голодна и совсем продрогла. Грейс, проводите барышню в спальню. Сейчас мы тебя согреем и накормим.

Агнесс благодарна присела. До чего же добра миледи! Просто ангел!

Незачем ее пугать.

Незачем рассказывать ей, кто притаился возле ниши с вакханкой, которая чем-то напоминала саму баронессу. Бакенбарды в сочетании с тогой смотрелись нелепо, в остальном же барон Мелфорд вовсе не казался забавным.

Пока грелась вода для ванной, горничная принесла поднос со всевозможной снедью. Время ужина давно миновало, но кухарка не поскупилась на холодные деликатесы — тонкие полосочки языка, фазанье крылышко, румяная ветчина, салат из омаров, а также кусочек лосося, наскоро разогретый в масле и еще холодный внутри. В пузатой фарфоровой чашке дымился поссет — горячее белое вино со сливками и раскрошенным печеньем. Взрослых поблизости не было, и Агнесс набросилась на еду, позабыв, что нужно резать ножом, а что — есть только ложкой.

Едва она успела допить поссет и постучать по чашке, чтобы в рот попало сладкое месиво со дна, как две служанки принесли большую медную ванну. Тяжело ступая, но стараясь не забрызгать пушистый ковер, они вернулись с полными ведрами. От воды не только поднимался пар, но и приятно пахло жасмином. Агнесс заскочила за ширмы, чтобы поскорее снять противную липкую одежду, а когда вышла, на столике возле ванны уже лежала губка и щедрый кусок «виндзорского» мыла. В граненой бутылочке зеленело средство для волос. Даже не поморщившись, служанки взяли отсыревшее платье, и удалились так же безмолвно, как пришли. Миледи отлично вышколила прислугу.

Теплая вода навевала дрему, но терпкий запах розмарина из бутылочки взбодрил Агнесс, и она как следует рассмотрела свое пристанище.

Мебель была легкая, тонконогая. Девушке почудилось, что туалетный столик вот-вот стряхнет зеркало и поскачет по комнате, рассыпая по сторонам щетки, пилочки, крючки для пуговиц. Кровать с витыми столбиками не куталась в балдахин — красовалась в легкой вуали цвета зари. Зябко было бы тут спать, если бы не полыхающий жаром камин. Даже мраморные львы по обе его стороны высунули языки от жары. Над камином горели свечи, и так много — два канделябра с тремя свечами в каждом! И свечи не сальные, а восковые. Вот это роскошь так роскошь!

Отблески свечей и тлеющие угли расцвечивали каминный экран — круглую деревянную раму, затянутую гобеленом. Нимфы, хохоча, уворачивались от сатиров и дразнили их гроздьями винограда. Впрочем, нимфы обладали такими пышными формами, а их преследователи — такими кривенькими, мохнатыми ножками, что долго им в догонялки не набегаться, решила Агнесс. Она подалась вперед, чтобы получше разглядеть деву и сатира, которые почему-то притаились за кустом, как в дверь постучали — горничные вернулись с ночной рубашкой.

— Входите! — разрешила Агнесс.

И тут же нырнула в воду, подтянув колени к подбородку.

Вошла не горничная и даже не камеристка леди Мелфорд. А сама леди Мелфорд!

Двумя пальцами она держала нечто розовое и кружевное, похожее на застывшие пенки от земляничного варенья.

— Ну, так гораздо лучше, — проговорила миледи, подходя поближе. — А теперь переоденься.

Полотенце висело на ширме, но это последнее дело — просить у леди его передать! Баронесса не стала ее переубеждать. Невозмутимо улыбаясь, она поманила гостью.

— Что вы, я же совсем-совсем голая, — поставила ее перед фактом Агнесс.

— Я тоже голая, — леди Мелфорд сделала страшные глаза. — Под платьем. Так зачем нам стыдиться своей наготы? Ну же, иди сюда.

Прикрываясь руками, пытаясь спрятаться куда-то внутрь себя, девушка подобралась к полотенцу. Ничего себе утешение! Рядом с леди Мелфорд она сорняк, который шалым ветром занесло на клумбу с дамасскими розами.

От полыхающего стыда у Агнесс просохли волосы.

Леди Мелфорд наблюдала за ней, чуть склонив голову набок.

— Подними вверх руки.

Зажмурившись, гостья подчинилась, и по ее телу потек мягкий шелк пеньюара — но не сразу, а секунд пять спустя. Наверное, леди Мелфорд увидела ее всю, ужаснулась Агнесс. Даже глаза раскрыть стыдно! Она почувствовала, как тонкие, но очень сильные пальцы баронессы разглаживают оборки у нее на плечах.

— Какое ты хорошенькое дитя. А когда-нибудь вырастешь в миловидную особу, — похвалила баронесса, и Агнесс раскрыла глаза.

Сама она подумала, что юная стиральная доска может вырасти разве что в доску покрупнее, еще более ребристую, но не стала делиться своими опасениями. Главное, что позор позади.

— Благодарю вас, миледи.

— Лавиния.

Агнесс кивнула, показывая, что еще не забыла имя благодетельницы, но тут же отчаянно замотала головой.

— Нет, миледи, что вы! Это неправильно!

— Почему неправильно?

— Да так же вообще не делается!

В пансионе мисс Тревельян назубок выучила порядок старшинства во время церемоний. Хотя баронессы в этой шкале стояли ниже супруг епископов, зато выше жен каких-нибудь захудалых баронетов. А такие невзрачные пташки, как сама Агнесс, там вообще не значились.

— Ну хорошо, на людях пресмыкайся передо мной, как хочешь, — вздохнула леди Мелфорд. — А наедине давай без условностей. Я хочу стать тебе подругой, Агнесс.

— Да разве я гожусь вам в подруги?

Если раньше миледи бросала ей благодеяния по монетке, то теперь швырнула целый мешок золота. И он оттягивал руки.

— Ты сразу мне приглянулась.

— Когда сидела в луже? Мой вид, наверное, доброго самаритянина отпугнул бы.

— Именно тогда. Я вспомнила, каково это — корчиться на земле, без сил от страха, и думать, что мир вот-вот рухнет, и что же мне тогда делать?

Лавиния чуть отвернулась. Черные тени мазнули ее по лицу, замешкавшись в уголках глаз и рта, прочертив тонкие, едва заметные морщинки на лбу. Даже ее вечный спутник — аромат жасмина — сделался вдруг неуместным, как в церкви. Что же с ней произошло? Кто ее обидел? Но о таких вещах не спрашивают. Особенно тех, кто настолько выше на сословной лестнице, что шею сломаешь, пытаясь их разглядеть.

— Но ведь мир не рухнул?

— Куда он денется? Как стоял, так и стоит. Только от этого едва ли легче.

Но едва лишь Агнесс протянула к ней руку, как баронесса выпрямилась и улыбнулась невозмутимо:

— Я тебя совсем утомила. Покойной ночи, Агнесс, и укутайся потеплее. У нас даже летом бывают сквозняки.

— Хорошо. Покойной ночи, Лавиния, — шепнула гостья, забираясь на облако перины.

Как только за миледи затворилась дверь, Агнесс сбегала к сундучку, вытащила «Книгу общей молитвы» и угрожающее ею потрясла.

— Сквозняки, да? Сквозняки? Гадкий вы злой старикашка! Только суньтесь сюда и вот честное слово, я вас изгоню! И не посмотрю, что вы хозяин дома! И ее оставьте в покое! Как же вам не совестно?

Угроза возымела действие, и всю ночь никто Агнесс не тревожил.

4.

К великому облегчению мисс Тревельян, завтракать в столовую ее не позвали. Утром Грейс принесла кофе, тосты и розетку с померанцевым вареньем, которое сильно горчило. Светские люди завтракают налегке. Платье успели не только выстирать и высушить за ночь, но тщательно прогладить, а нижние юбки накрахмалить. Все белье благоухало жасмином. Даже нитяные перчатки, с которыми их владелица уже успела попрощаться, сияли белизной.

Не проронив ни слова, камеристка помогла Агнесс одеться и лишь уточнила, какую барышня желает прическу. Обычно Агнесс гладко зачесывала волосы и убирала в пучок на затылке, а несколько прядей выпускала перед ушами, чтобы красиво обрамляли лицо. Но гулять так гулять! Камеристка нагрела щипцы и завила ей букли, смачивая их сахарной водой.

Леди Мелфорд проводила утро за конторкой в Синей гостиной.

— Доброе утро, Агнесс. Что ты думаешь о Бате? — спросила баронесса, не отрываясь от письма.

— Там когда-то жили римляне, а потом мисс Остен, — сказала девушка.

Литература давалась ей лучше, чем история.

— Верно, отец Джейн Остен поселился в Бате, отойдя от дел. И мои родители тоже. Молодежь кутит в Брайтоне, старики греют косточки в Бате. Но со стариками безопаснее, чем с молодыми джентльменами, — раздумчиво проговорила миледи. — Ну как, Агнесс, хочется тебе жить в городе любимой писательницы?

— В Бате? Еще как! Но…

Леди Мелфорд встала и быстрыми шагами подошла к гостье — та все еще топталась у порога.

— Никаких но! Тотчас же напишу маме. Ей как раз требуется компаньонка — читать вслух, сопровождать ее в бани, минеральную воду за компанию потягивать. Она с радостью тебя примет, особенно после моей рекомендации. А через мою маму ты попадешь в хорошее общество.

— Вы правда ей напишете? — всплеснула руками Агнесс. — Вряд ли дядюшка воспротивится…

— А зачем ему вообще знать? Поедешь в Бат прямо отсюда в моей карете.

— Нет, сначала мне надо заехать в пасторат, — заупрямилась мисс Тревельян. — Отдать дяде долг благодарности. А потом…

Леди Мелфорд поскучнела.

— Не будет никакого «потом». Едва ли мы с тобой еще увидимся.

— Почему же?

Лавиния пожала плечами и направилась к дивану, Агнесс же последовала за ней, словно пришитая к ее платью из лавандового шелка.

Походя она заметила, что диван покоится не на ножках, а на бронзовых сиренах. Отливший их мастер очень внимательно отнесся к анатомическим деталям. Присев, Агнесс прикрыла ту русалку, что поближе, краешком юбки. Столько обнаженной натуры она не видывала за всю свою жизнь! В пансионе девочки даже мылись в сорочках.

— Дело в том, мы с твоим дядей… как бы выразиться… не в ладах, — медленно начала миледи. — Я не хожу в его церковь… в церковь вообще. Но приходской налог плачу исправно, и десятину тоже… платила бы, если бы меня попросили. Что же касается церкви, то даже католичество мне ближе чем это наследие оголтелых пуритан! Не пугайся, Агнесс, — смягчилась Лавиния, когда девушка подскочила на месте. — За такие разговоры на каторгу не сошлют, а писать на эту тему трактат я не собираюсь. Зато я помню, как на медовый месяц барон увез меня в Рим, и я побывала в соборе Святого Петра. Колонны света падали через отверстия в куполе, вокруг них, точно зыбкий плющ, вились струйки ладана — так прекрасно! А потом прогулка по провинции, руины языческих храмов, утопающие в зелени. Я все ждала, что произойдет что-нибудь волшебное.

— Так вы верите в волшебство?

Услышать бы «да», и тогда можно рассказать ей… Хотя бы намекнуть…

— Я? — усмехнулась Лавиния. — Конечно, не верю.

Агнесс умолкла и начала с преувеличенным вниманием любоваться гостиной. Взгляд скользил по обычному маршруту — позолоченная лепнина на потолке, зеркало над камином, безделушки на каминной полке, подпираемой двумя кариатидами без лоскутка одежды…

— Стало быть, едешь к дяде?

— Угу, — призналась совестливая мисс.

— Тогда забудь все то, что я тебе наговорила. У мистера Линдена от этих знаний тебе будет многая скорбь. Но пообещай — если тебе понадобится совет, я буду первой, к кому ты обратишься. Обещаешь?

— Конечно, ле… Лавиния.

И словно в награду за правильный ответ, баронесса протянула ей фероньерку. Опал впитал синеву обоев и казался еще холоднее.

— Возьми на память. Эта безделушка понравилась тебе вчера. Ты на нее во все глаза смотрела.

Агнесс отодвинулась подальше.

— Лучше не надо. Вы и так для меня столько всего сделали! И вообще, может, вам тоже не стоит ее носить? Опалы к слезам.

Усмехнувшись, леди Мелфорд опустила подарок в карман.

— Как тебе угодно, два раза предлагать не стану. Только ты ошибаешься, Агнесс. К слезам — жемчуг.

Глава Вторая

1.

Кучер баронессы привез Агнесс в пасторат. Но остановился, не доезжая до пасторского дома.

— Ежели вы не против, мисс, так я вас тут высажу. Неохота его преподобию на глаза попадаться. Сказать по правде, грызутся они с ее милостью, как кошка с кошкой.

— А не с собакой? — уточнила девушка.

— Э нет, мисс, чего кошке с собакой-то делить? И живут они порознь, и кормятся — собака воробьем подавится, кошка говяжью кость не разгрызет. Иное дело, коли два кота встретятся, да притом оба злые, а по силе равные! Такая баталия начнется, что и волкодав на дерево запрыгнет. Вот так и пастор с ее милостью. Хотя нам-то какое дело до ихних склок? Мы люди маленькие, — кучер широко развел руками, включая в понятие «люди» двух каурых лошадок.

Агнесс не протестовала и сердечно попрощалась с кучером, хотя тот даже не предложил донести ее сундучок. Гостье не терпелось осмотреть пасторат. Кто знает, вдруг она задержится здесь надолго? На месяц, а то и два. Место гувернантки так просто не найдешь — нужно давать объявления в газетах, а после отсеивать нанимателей с двенадцатью детьми и домишком где-нибудь на Оркнейских островах.

По обе стороны гравийной дорожки, бежавшей к крыльцу, стелились лужайки — зеленый рубчатый шелк с пестрой бахромой. Пусть на клумбах росла только наперстянка, зато уж точно всех оттенков, которыми ее наделила природа — и розовая с белыми крапинками, и лиловая, покрытая мягким белым пухом, и такая прозрачно-желтая, что при взгляде на нее на языке проступал вкус меда.

Сорвав белую башенку, густо усеянную цветами, Агнесс подошла к дому, но никак не решалась постучаться. Уж слишком он казался внушительным. Прошлым летом она гостила у Ханны Гудрэм, в чеширском приходе ее отца, и с тех пор пребывала в уверенности, что пасторат выглядит именно так — унылый каменный домик в два этажа, со скрипучими полами и неистребимым запахом плесени. Вдобавок, ей пришлось делить кровать с Ханной и ее трехлетней сестренкой, которая пиналась во сне и сосала волосы Агнесс. Теснота была ужасная.

Так что к холлу, достойному лорда, а никак не сельского пастора, бедняжка была совсем не подготовлена.

Этот дом тоже был двухэтажным, но до чего же высоким! Стены из серого известняка едва виднелись из-за плюща, густого, словно вертикальная клумба. Здание казалось древним, но как-то неравномерно. Центральная часть — самая старинная, зато восточное и западное крыло явно были пристроены в конце прошлого века. И камень посветлее, и оконные рамы очерчены свежей белизной. Под коньком крыши, чуть выше высокого стрельчатого окна, виднелся герб семейства Линденов, а обе стороны окна располагались две арочные двери — дубовые, потемневшие от времени. Они окончательно сбили девушку с толку. В какую стучать? Или попробовать с черного хода? И Агнесс отправилась на задний двор.

Северный фасад не отличался пышностью, да и плющ не вился по стылому камню. Чуть поодаль виднелись хозяйственные строения — сараи, конюшня и еще какой-то домишко с трубой, по-видимому, кухня…

Тут Агнесс юркнула за каменный фонтанчик для птиц. Из конюшни выходили двое. Мальчишка-грум, рыжий и коренастый, вел белоснежную лошадь, предназначенную для джентльмена, который нетерпеливо поигрывал хлыстом. Агнесс сразу же опознала дядюшку. Черный сюртук до колен в сочетании с белым шейным платком выдавали пастора с головой.

Мистер Линден ничуть не напоминал седовласого старца, которой уже прижился в ее воображении.

На отца Ханны, низенького весельчака, загорелого после работ на церковном поле, он тоже не был похож.

До чего же он молод!

Приличия не позволяют таращиться, но Агнесс не могла удержаться.

Изможденный вид отчасти старил пастора, но в его черных волосах не было седины. Это сколько же ему лет? Точно не сорок, тогда начинается старость. Тридцать? Но разве в таком возрасте становятся ректорами? Хотя, если отец подарил ему приход…

Теперь уже и пастор заметил незнакомую девицу и, бросив что-то груму, направился к ней, но чем ближе он подходил, тем более зловещей казалась его улыбка. С такой учитель приветствует опоздавшего ученика, между делом поглаживая трость. Как же так? Они еще познакомиться не успели, а она уже чем-то его прогневала.

Не дойдя до фонтана шагов пяти, пастор поклонился с преувеличенной вежливостью.

— Надо полагать, мисс, вы из усадьбы леди Мелфорд? Извольте же передать своей госпоже, что если ей впредь будет угодно что-то мне сообщить, пусть приезжает сама, а не присылает надушенную записку.

И как дядя узнал, что она от леди Мелфорд? Тут Агнесс сама догадалась — жасмин. Все в Мелфорд-холле было пропитано этим ароматом. А на промозглом дворе, где царили запахи навоза и сена, жасмин так и бил в нос.

— Я, сэр… я только остановилась у леди Мелфорд, — пролепетала девушка. — А так… я Агнесс Тревельян!

— Агнесс? — ужаснулся дядюшка. — Тебя исключили из пансиона?

— Так я все! Ну, то есть, уже научилась всему, что мне нужно знать… Разве вы меня не ждете?

Первым совладал с чувствами пастор.

— Нет, Агнесс, я тебя не жду, — промолвил он печальным голосом человека, чрезмерно обремененного родней. — Впрочем, с такими обширными знакомствами, как у тебя в наших краях, ты, верно, и не нуждаешься в моей помощи.

От растерянности Агнесс затеребила нитяную перчатку. Вот это встреча! Напомнить о письме она не осмеливалась. И без того понятно, что дядя так зачитался Тертуллианом, что про ее корреспонденцию и думать позабыл…

Сердце пастора явно было жестче, чем у простых смертных, но все-таки не геологический экспонат. Заметив, как задрожали губы племянницы, он слегка оттаял — примерно настолько, насколько оттаял бы айсберг, коснись его солнечный луч.

— Ступай в дом, Агнесс. Там поговорим, — и мистер Линден кивком приказывал ей следовать за ним.

— Расседлать Келпи, сэр? — позвал мальчишка-грум, с интересом наблюдавший за воссоединением семьи.

— Нет. Хотя… Нет, я скоро вернусь.

Дилемма Агнесс разрешилась — они вошли в левую дверь. Несмотря на ее тяжесть и толщину, дядюшке стоило лишь дотронуться до ручки, как дверь отворилась нараспашку. Агнесс обдало прохладой. Она ступила в просторный холл с лестницей, ведущей на второй этаж, но не успела как следует осмотреться — мистер Линден шагал слишком быстро. Гостиная находилась на первом этаже, в западном крыле, и оказалась неожиданно темной: продольные перекладины разделяли окно на пять узеньких частей, сквозь которые сочился скудный свет. Серые обои тоже выглядели безрадостно, как если бы по стенам растерли пепел. Но особенно Агнесс угнетали стулья и оттоманки, не расставленные в центре комнаты, а придвинутые к стенам по моде прошлого века. До чего же неуютно! Как в подземелье.

— У тебя есть «талон на суп»? — бросил через плечо дядюшка.

— Что? — обомлела Агнесс. Неужто и кормить ее здесь будут по талонам?

— Рекомендательное письмо, — вздохнул мистер Линден. — Когда его кому-то показываешь, то как минимум можешь рассчитывать на обед. Если, конечно, рекомендации хороши.

Агнесс поспешно выудила из кармана письмо от мадам Деверо. Послание было написано на розоватой бумаге и так приторно пахло корицей и кардамоном, что после него хотелось вытереть пальцы — вдруг липкие.

Пока пастор читал письмо, стоя у окна, Агнесс присела на стул, набитый комковатым конским волосом, и успела как следует разглядеть своего благодетеля.

Мистер Линден был высок и худощав, с осанкой благородной, пожалуй, даже чересчур. От духовного лица ждешь большего смирения. Волосы длинные — не до плеч, но щекочут скулы. Из-за макассарового масла они лежат черными шлемом, хотя концы все же вьются, сколько их не умащивай. Вот если б он постригся покороче, не пришлось бы так мучиться! Нос крупный, но изящно очерченный. Серые глаза прищурены, от чего вокруг них поползли ранние морщинки. Тонкие губы поджаты. А его впалые, как после поста, щеки Агнесс заметила еще на улице. Наряди его в рясу в капюшоном, и получится средневековый монах! Но печать усталости на челе совсем не подходит служителю церкви, в которой священникам не нужно носить власяницу, или хлестать себя бичом… Или чем там еще занимаются католики? К чему такая суровость?

Когда пастор усмехался, слева возле рта проступала складка, глубокая, как рана. А усмехался он дважды — дочитав до грамоты за рукоделие и еще в конце, где мадам писала, что сама королева не откажется от такой гувернантки. В остальном же послание его не впечатлило.

— Исключено, — сообщил мистер Линден, откладывая его на подоконник.

— Что исключено?

— Твоя работа гувернанткой. Совершенно исключено. Даже думать забудь.

— Почему же?

— А потому, любезная племянница, что гувернантка — не служанка и не госпожа, а невесть кто. Ей слишком легко попасть… в компрометирующую ситуацию. Я же слишком дорожу репутацией нашей семьи, к который ты тоже имеешь честь принадлежать — прошу, не забывай об этом стечении обстоятельств.

Агнесс любила детей и давно уже воображала, как будет учить французскому двух розовощеких близняшек. Порою в ее мечты захаживал их родитель. То был представительный вдовец, неравнодушный к бедным учительницам. Но, по небрежному взмаху чьей-то руки, и близняшки, и их отец во фраке вдруг развеялись, как туман на солнцепеке. Так же нечестно!

— И что же со мной станется? — Агнесс поерзала на стуле.

— Замуж тебя выдам, — утешил ее благодетель. — Подберу тебе супруга на свой вкус — человека трезвого образа жизни, солидного, с капиталом.

— Но у меня нет приданого! — воскликнула Агнесс так отчаянно, как если бы дядюшкин кандидат уже преклонял перед ней колено. Громко пыхтя и поблескивая лысиной.

Мистер Линден пододвинул стул и присел напротив племянницы. Сидел он так прямо, словно спинка стула была утыкана гвоздями.

— Приданое — не более чем приятный довесок, — дружелюбно пояснил он. — Главные же добродетели жены — трудолюбие и скромность. Ибо сказано в Писании: «Кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов. Она встает еще ночью и раздает пищу в доме своем и урочное служанкам своим. От плодов рук своих насаждает виноградник».

— Это в Библии так написано? — ужаснулась Агнесс. Она весьма смутно представляла, как насаждать виноградник.

— В Притчах Соломона. Разве ты не читала Ветхий Завет?

— Вообще-то… вообще-то нет, сэр, — упавшим голосом ответила девушка.

Ветхий Завет не входил в круг чтения пансионерок мадам Деверо. Директриса, уже умудренная опытом, опасалась, что после ознакомления с ним девицы начнут задавать неудобные вопросы. Например, кто такие содомиты. Или чем занимался Онан в шатре нелюбимой жены.

— Зато я читала Новый Завет. И еще «Книгу общей молитвы». Она мне… много раз пригождалась!

— Незнание Священного Писания есть тяжкий грех, — не сдавался священник. — Твоя душа пребывает в опасности. Вообрази, что в следующий миг ты умрешь.

— С какой же это стати? — возмутилась Агнесс, которой претила такая мысль. — Я отлично себя чувствую.

— А ты вообрази, дитя мое. Вот умерла ты и предстала пред райскими вратами. Святой Петр спрашивает «А ну-ка, мисс Тревельян, поведайте мне, что говорится в стихе таком-то из книги Еноха». И что же ты ответишь?

— Я попрошу подсказку.

— И он прельстится твоей улыбкой и распахнет врата — так по-твоему?

— Можно хотя бы попробовать.

Пастор посмотрел на нее несколько раздраженно, но вместе с тем сочувственно, словно в ее глазах уже отражались всполохи адского пламени.

— Что ж, я готов списать твой ответ на полное незнание жизни, и обещаю не судить по нему о твоем уме. В реальном мире — это пространство за пределами твоего пансиона, — тут он даже привстал, ибо не привык проповедовать сидя, — так вот, в реальном мире, Агнесс, все не так радужно, как тебе представляется. Есть люди, с которыми нельзя договориться. Есть проступки, которым нет прощения. Есть, наконец, долг и обязательства, от которых не отшутишься. А улыбка и пара ласковых слов, в конечном счете, ничего не решают. Иногда нужно бить самому, иногда смиренно принимать наказание. Ты все поняла, дитя мое?

— Да, сэр.

— В таком случае, я тебя переубедил.

— Нет, сэр, — без колебаний ответила девушка.

Самодовольная улыбка уже шевелилась в уголках его рта, но вот губы вновь сжались в тонкую линию.

— Ах, вот оно как, — процедил пастор, поглаживая свой белый шейный платок. — Тогда поспорь со мной. Приведи аргументы.

Как же, станет она с ним спорить, смекнула Агнесс. Проще дискутировать с китайцем или с кем-то еще, чей язык она не знает. На каждое ее слово пастор приведет три цитаты из пророков.

Кроме того, где же это видано — чтобы выпускница пансиона оказалась права, а священник ошибался? Как тут вообще спорить? Ей — с ним!

— Почтение к вашему статусу и память о благодеяниях, кои вы мне оказали, сэр, не позволяют мне возражать вам, — протараторила она, склоняя голову.

— Премного благодарен. Однако почтения к моему статусу недостаточно, чтобы ты приняла мои слова на веру. Так ведь? А риторике, как я погляжу, барышень не учат. Поспорить со мной ты тоже не можешь. Превосходно! Я рад, что под моей крышей поселилась упрямица, которая не умеет ни думать, ни подчиняться.

Слова прозвучали, как стук судейского молотка.

— Посмотрим, чему же ты научились в своем пансионе. Придется тебя проэкзаменовать.

— Прямо сейчас? — встрепенулась Агнесс, поникшая в ожидании приговора. — А по какому предмету? Если по географии, то можно я повторю колонии…

— По домоводству, дитя мое. По тому единственному, что пригодится тебе в жизни.

Он взял с каминной полки колокольчик, и в гостиную немедля ворвалась горничная. То ли пастор так вышколил слуг, что те появлялись до звонка, то ли юная особа давно уже стояла под дверью, приложив ухо к замочной скважине.

— Сьюзен, позови миссис Крэгмор, Дженни и Диггори, — приказал пастор.

Не успела Агнесс и глазом моргнуть, как весь штат был в сборе. Версия с дверью подтвердилась. Значит, слуги уже осведомлены, какого низкого мнения хозяин о своей племяннице. Гостья покраснела так густо и жарко, что вот-вот и вспыхнут кончики волос.

Между тем пастор обратился к пожилой особе в темно-зеленом платье и белом воздушном чепце.

— Миссис Крэгмор, будьте так добры передать связку ключей моей племяннице. Сегодня мисс Агнесс будет за экономку.

Не утруждая себя книксеном, дородная старуха протянула ей связку ключей всех размеров и оттенков ржавчины. Любой взломщик восхитился бы таким набором.

— Твоя задача, Агнесс, проследить за уборкой дома. Изволь отдать распоряжения слугам. Покуда ты им не прикажешь, сами они пальцем не пошевелят. Надеюсь, я выражаюсь недвусмысленно? Никто из вас пылинки не смеет смахнуть без прямого приказа мисс Агнесс!

— Да, сэр, — отвечали слуги в разнобой, а одна из горничных хихикнула, прикрывая рот кромкой передника.

— К концу дня ты должна привести в порядок каждую комнату. За исключением моего кабинета, разумеется.

— А его — завтра?

— А его — никогда. Это единственная комната, где ноги твоей быть не должно. Если я тебе понадоблюсь, постучишься и подождешь ответа.

— Хорошо, сэр.

— Если ты там побываешь, я об этом все равно узнаю, — не успокаивался пастор. — Как — неважно, но узнаю. Даже думать об этом не смей.

— Хорошо, сэр.

«Не ходи в мой кабинет! Да не больно-то мне и хочется», — дулась Агнесс, поднимаясь на второй этаж вслед за Диггори. Что у него там, пещера Али-бабы? Да ее туда силком не затащишь. Много она ли она потеряет, если не увидит собрание сочинений Тертуллиана?

— Ух, тяже-елый! — кряхтел парнишка, волоча ее багаж, и косился на гостью — ценит ли она его старания? Веснушчатое лицо Диггори понравилось Агнесс, хотя его портил красный полумесяц на лбу — лошадь копытом приложила.

— Чего у вас в сундуке, а, мисс? Небось, всякие умные книжки? — уважительно спросил Диггори, когда они вошли в спальню.

— В основном там раковины.

— Раковины? Из-под устриц, что ль?

— Ну причем же тут устрицы? Это другие ракушки, декоративные. Я буду делать из них цветы, — Агнесс похлопала по крышке сундучка.

— Цветы-ы? Так коли вам цветов не хватает, у нас всякие есть! И ромашки, и васильки, и наперстянка еще эта — куда не плюнь, повсюду прет. Девчонки вам мигом нарвут, только прикажите. А то чего ж вам с ракушками маяться!

Агнесс вздохнула, как проповедница, которой предстоит объяснить африканскому дикарю, зачем нужны жилет и брюки.

— Это мое хобби, самое подходящее хобби для леди. Я умею делать цветы из бумаги, шелка, перьев и берлинской шерсти. Мадам Деверо говорит, что руки всегда должны быть при деле.

— Моя нэн тоже так говорит, — опечалился конопатый парнишка. — Только она все больше про уборку навоза.

Нэн — это бабушка, догадалась Агнесс. К йоркширскому диалекту ей привыкать и привыкать. Отослав Диггори, который чесал в затылке, переваривая услышанное, она принялась рыться в сундуке. Осмотреть спальню времени не было. Окно, кровать с балдахином, туалетный столик — и на том спасибо. Ах, ну где же эта книга? Надо ее побыстрее найти. Еще оставался шанс доказать дядюшке, что она не такая пустышка, как он думает.

Нужная вещь, как всегда, отыскалась на самом дне, под слоями льна и шелка, мешочков с бисером и альбомов для аппликации. Вот она — «Компендиум хороших манер и домоводства». Пухлый томик вручали каждой выпускнице, как новобранцу — ружье. С этой книгой можно покорить весь мир — или хотя бы не опозориться в обществе.

Так, где же про повседневную работу? «Правила оставления визиток». Не то. «Французские соусы». Тоже не то! Ага, вот оно! «Домашняя прислуга». Рассчитывая на место гувернантки, Агнесс была уверена, что единственной служанкой у нее в подчинении будет нянька для черной работы. А тут сразу столько слуг! Чем же их занять? Ведь, согласно «Компендиуму», ничто так не растлевает прислугу, как праздность. К счастью, на советы по обращению со слугами справочник не скупился. Агнесс пролистнула страницу про жалованье («Деньги на пиво слугам лучше не давать, это приводит к падению нравов») и погрузилась в изучение домашних обязанностей.

Пять минут спустя она вернулась в гостиную, где ее дожидались обе горничные. В их внешности проскальзывало что-то средиземноморское — смоляные кудряшки, черные глаза, густой загар. Не иначе как сказывалось влияние римлян, некогда превративших Йоркшир в свою провинцию.

— Мы готовы, мисс, — сказала Сьюзен, старшая девушка.

— Тогда соберите… эм… ночную керамику и прополощите ее горячей водой с содой.

Служанки задумались над ее словами.

— Ночные горшки, мисс? — уточнила младшая, толстушка Дженни.

— Ну да.

— Слушаюсь, мисс. А потом?

— А в столовой вы убрали? Поменяли скатерть?

— Хозяин… завтракает у себя, мы ему поднос в кабинет приносим, — смущенно проговорила Сьюзен, словно извиняясь за его нелюдимые привычки. — Но мы могли бы…

— Шшш, не подсказывай, — пихнула ее в бок сестра. Она так и подпрыгивала от возбуждения. Еще бы, экзаменовать настоящую леди!

— В таком случае, проветрите все спальни и взбейте перины, — повелела Агнесс. — На это у вас уйдет от силы полчаса. Я проверю, все ли в порядке на кухне, а после дам вам новое задание.

Агнесс выскользнула с черного хода и отправилась на кухню, досадуя, что она находится так далеко от дома. Стало быть, чай всегда будет противно-тепловатым, а суп — с пленкой застывшего жира. По крайней мере, зимой. Хотя сама она, конечно же, такое безобразие не застанет, потому что до зимы тут не задержится.

Отворив дверь, Агнесс сощурилась, привыкая к полутьме, но в первый миг ей показалось, что от очага метнулась какая-то тень и словно бы вверх… Кошка? Под потолком висели окорока, зашитые в холщовые мешки, и, уж непонятно зачем, заплесневелая булочка на веревке, но больше ничего. Никаких посторонних животных.

Впрочем, кошка в кухне все же имелась, черная, но с белым пятнышком на морде и белым же кончиком хвоста. Казалось, она макнула хвост в сметану, а потом попыталась его облизать. Кошка развалилась на коленях миссис Крэгмор, которая, оказывается, служила не только экономкой, но и кухаркой. Откинувшись в кресле, старуха напевала вполголоса:

— Мой милый мне дороже всех властителей земных. Его не променяю я ни на кого из них. Летит на скакуне лихом, не ведая преград. Подковы блещут серебром и золотом горят.

При виде барышни она попыталась встать, упершись в подлокотник, но Агнесс замахала на нее. Зачем утруждаться? Недаром же старушка положила ноги на деревянную скамеечку. Сползшие чулки открывали ее опухшие, изрытые темными венами лодыжки.

— Даже не знаю, чем вам тут заняться, мисс, — проворковала экономка, довольная таким обращением. — Стряпать ужин я давно начала.

Несмотря на середину мая, не самое жаркое время года, в кухне было душно от непрестанно горящего огня. Свое кресло миссис Крэгмор отодвинула в дальний угол, между буфетом и узеньким оконцем. Отсюда она приглядывала за бараньей ногой на вертеле. Под вертелом стоял поддон с тестом, куда, шипя, падали янтарные капли жира.

— По четвергам у нас баранина и йоркширский пудинг, а к ним пюре из репы и тушеный сельдерей. На десерт — пирог из ревеня. Или вам о завтрашнем ужине угодно распорядиться?

— А что у вас по пятницам?

— Рыба на пару, молодая картошка, салат и пирог из остатков мяса.

— Хорошо, можете все это приготовить, — милостиво разрешила Агнесс. — Не хочется менять ваш распорядок.

— А десерт на усмотрение хозяйки, — осклабилась старуха. — Что она любит?

Агнесс любила шоколад, но решила не выдавать свои экстравагантные вкусы, раз уж попала в глушь. Здесь предел сладости это, наверное, печеное яблоко.

— Рулет с яблочным джемом.

— Его и состряпаю.

— Ну, я побежала, — попятилась она. — Еще столько дел! Надо привести в порядок гостиную.

— Да чего ж вам самой ручки-то утруждать? — вздохнула старуха, как будто слегка разочарованно.

— Мне надо очень стараться. Вдруг дядюшка простит меня?

— Да за что это?

— За то, что я оказалась не такой, как он ожидал, — пояснила Агнесс. — Хотя он так истратился на мое обучение.

Миссис Крэгмор фыркнула одновременно с кошкой.

— Так это его беда, мисс, а уж никак не ваша. Разве вы могли залезть к нему в голову да разглядеть, чего он там ожидает?

«Он такой со всеми?» едва не спросила Агнесс. Как бы ни подмывало ее осудить дядюшку, она прикусила язык, ведь леди не пристало судачить с прислугой.

— Вот, миссис Крэгмор. И заранее спасибо за рулет, — кивнула Агнесс и поспешила прочь.

— Сыграй с ним, — донеслось ей вслед.

Но когда девушка обернулась, экономка опять баюкала кошку своей странной колыбельной.

С кем — с ним? И во что сыграть?

В любом случае, это был глупый совет. Агнесс начинало казаться, что для нее уже закончились игры, что они покинули ее жизнь, как стайка ребятишек покидает церковь, громко хохоча и подпрыгивая, чтобы размять затекшие от стояния на коленях ноги. А она осталась там. Навсегда.

2.

— Что, так быстро?

— Да, мисс.

— Спальню хозяина тоже привели в порядок?

— Конечно, мисс.

— А его кабинет?

Горничные воззрились на нее так, словно Агнесс предложила ограбить Букингемский дворец.

— Туда же нельзя.

— Как, и вам тоже?

— Хозяин никого не пускает.

Это новость отчасти успокоила Агнесс. По крайней мере, она не единственная персона нон-грата в его покоях.

— А теперь протрите всюду пыль и подметите полы, — скомандовала она, входя во вкус. Так приятно, когда кто-то ловит каждое твое слово! — Пусть Диггори поможет вымыть окна. Но перед тем, как приступить к работе, не забудьте рассыпать по коврам спитую заварку, иначе пыль осядет на шторах. Уборка без чая — это потеря времени и погибель дому, — со значением процитировала она. Чем-чем, а внушительными фразами «Компендиум» был богат.

Девушки еще раз поклонились, зашелестев накрахмаленными фартуками. Сьюзен явно радовалась успехам молодой хозяйки, зато Дженни, напротив, была чуточку разочарована. Уж слишком легко та сдала экзамен. Ни разу не срезалась!

— И будьте добры не заходить в гостиную, — сказала Агнесс уже им в спину. — Я подготовлю камин к летнему сезону.

— Так я ж его подготовила, — опешила Дженни. — Вчерась еще. И сажу вымела, и решетку надраила, ажно полыхает, и всю копоть выскребла. Уже стоит готовенький!

— А я подготовлю его иначе. Ну пожалуйста, — взмолилась Агнесс, видя, что уязвленная горничная не спешит уходить. — Просто не ходите в гостиную, покуда я вас не позову. Это будет сюрприз.

— Как вам угодно, мисс, — ответила смирная Сьюзен, исподволь толкая сестру, которая все еще кипятилась.

Конечно, хозяйка имеет право проверить, как вычищен камин. Да пусть хоть платком по стенкам пройдется, все равно ни пятнышка не увидит. Но перемывать его вслед за горничной — такую степень недоверия Дженни никак не могла снести.

Как выяснилось чуть позже, девушка сердилась понапрасну. Мисс Агнесс и не думала ничего мыть. Нет, обелить свое имя в глазах дяди она собиралась иначе.

«Во время весенней уборки ни одна честолюбивая домохозяйка не оставит без внимания камин», — утверждала полезная книга. — «Хотя очаг, в котором еще несколько месяцев не будет теплиться огонь, производит удручающее впечатление, даже его можно превратить в оазис, в настоящую зеленую рощицу, куда слетятся танцевать маленькие феи». Описание звучало заманчиво, да и сам прожект казался несложным. Понадобится кисея, десяток цветочных горшков и зеркало. Большое зеркало.

Агнесс закусила губу и приступила к работе…

Из замочной скважины открывался ограниченный вид на гостиную, и прислуга пасторского домика, включая величавую экономку, целый час изнывала у двери, дожидаясь заветного «Входите!»

Мисс Тревельян стояла в центре комнаты, сияя усталой, но безмерно довольной улыбкой Микеланджело, который только что закончил потолок Сикстинской капеллы. А за ее спиной…

— Ой, божечки! — выдохнула Дженни, и сестра машинально дернула ее за косу — нечего поминать имя Божье всуе. Впрочем, Сьюзен тоже была потрясена увиденным. Что уж говорить о Диггори, который так и застыл с распахнутым ртом.

Только миссис Крэгмор сохранялась невозмутимость.

— А зеркало зачем? — полюбопытствовала она, разглядывая творение барышниных рук.

Действительно, к задней стенке камина было прислонено зеркало, которое переместилось сюда из комнаты мисс Агнесс. Перед зеркалом высился сугроб из разорванной на волокна кисеи (для общего блага гостья пожертвовала занавеской), весь усыпанный розоватыми лепестками шиповника. Почетный караул вокруг камина несли горшки с геранью.

— Для к-красоты, — выдавила Агнесс, чувствую, что допустила где-то промашку. — Так в книге написано.

— Раз в книге, может, оно и правда так надо, — экономка зыркнула на подчиненных. — Только, поди, в Лондоне аль в Йорке. У нас-то тут все попроще будет. Так что давайте-ка, мисс, мы к приходу хозяина все уберем…

— В том нет нужды, миссис Крэгмор.

От дядюшкиной способности подкрадываться беззвучно Агнесс стало не по себе, а его вежливый поклон заставил ее содрогнуться. Наверное, с такой мрачной вежливостью вельможи кланялись Марии Стюарт, когда вели ее на эшафот.

— Я восхищен трудолюбием моей племянницы! — радовался мистер Линден. — Главное, направить сей неукротимый поток в нужное русло. Ну что, попробуем?

…Простыня казалась заснеженной равниной, и не было ей ни конца, ни края, и сколько ее не подрубай, кажется, что она все расширяется, пока не заполнит собой всю спальню. Последние стежки Агнесс сделала почти наугад. За окном смеркалось, дядюшка же строго-настрого запретил ей зажигать свечи, дабы воспитать в ней бережливость.

Неужели так будет каждый день? Штопать, а не вышивать, выводить пятна с ткани вместо того, чтобы стоять за мольбертом… Как невыносимо скучно! Вот бы объяснить это мистер Линдену, но… под его насмешливым взглядом она чувствовала себя такой маленькой и глупой девчонкой, что впору большой палец пососать. От мраморной статуи в парке дождешься больше сочувствия.

Значит, он прав? И мир таков, каким он его представляет? Но зачем же тогда…

В глазах защипало, словно бы вокруг и вправду мела метель, Агнесс откинулась на спинку кресла, и всю ночь перед ней мелькали лица новых знакомцев.

…Вот мистер Линден читает письмо и усмехается всякий раз, когда ее хвалят. Давешний мальчишка сжимает кулаки, стараясь как следует рассвирепеть, чтобы скрыть растерянность. Безумица тянет к ней руки с обломанными ногтями. «Найди, найди, найди» молят ее глаза. «Что найти?» кричит Агнесс «Что найти?». Женщина распахивает рот, окаймленный грязью, но Агнесс так боится услышать ее вой, что сразу просыпается…

Лужица солнечного света растеклась по дощатому полу и впиталась в кромку простыни, в которую Агнесс завернулась вместо одеяла. Сколько же сейчас времени?

Но сколько бы его ни было, она все равно опоздала…

3.

— … на целых пятнадцать минут. Это непростительно. Просто из рук вон.

При ее появлении мистер Линден встал и даже отодвинул ей стул, хотя Агнесс предпочла бы, чтобы он не отрывался от своей тарелки с тостами и холодной бараниной. Но прошмыгнуть мимо него незаметно — задача из разряда невозможных. Наверняка он услышал даже ее возню в спальне и звон уроненного тазика для умывания, а затем отрепетировал самое грозное выражение лица, глядя на свое отражение в серебряном чайнике…

И ведь надо же так попасться! В том самый день, когда он соблаговолил спуститься к завтраку!

А ведь если бы не суровость, дядюшку можно было бы назвать красивым. А так он, пожалуй, из тех людей, которым дай волю и они повычеркивают из календаря все праздники, а оставят только посты. Из тех, что выдумали белоснежные парики, потому что их собственные волосы не спешат седеть.

Лавиния была права.

— Хотите чаю, дядюшка? — встрепенулась Агнесс, памятуя об утренней женской обязанности.

— Благодарю, дитя мое, но чай уже холоден, как воды Леты. Горячим он был ровно пятнадцать минут назад.

Мистер Линден пододвинул молочник и собственноручно налил себе молока, тем самым показав Агнесс ее ненужность и даже избыточность за этим столом.

— Завтра я спущусь пораньше. Обещаю!

— Похвальное стремление. Со временем ты привыкнешь к правилам этого дома, на первых же порах я тебе помогу.

— А… как?

— За малейшее упущение ты будешь строго наказана, Агнесс. Так проще запомнить, — обронил дядя, неспешно размазывая масло по тосту.

Полагая, что пансионерки еще настрадаются или в замужестве, или в чужих людях, мадам Деверо применяла самые щадящие воспитательные методы. Высшей карой, грозившей лентяйке или болтушке, было лишение десерта — пирожка с патокой. Если проступок был совсем уже скверный, с отягчающими обстоятельствами, вроде пропуска воскресной службы ради прогулки в парке, на шее виновницы оказывалась табличка с надписью «Зря я так поступила». Но девочки шептались, будто в других школах учениц ставят на колени по субботам, а в придачу еще и секут!

— Меня нельзя наказывать! Я же леди!

— Пока что нет, — мистер Линден был всецело поглощен своим тостом. — Чтобы тебя сочли леди, нужно вести и себя, как леди — быть аккуратной и пунктуальной, строго следовать этикету. Только так ты сможешь снискать уважение окружающих.

— А вот леди Мелфорд дела нет до этикета. Она сама мне так сказала, — пробормотала девушка, разглядывая одинокую чаинку на дне чашки.

— Прежде чем подражать кому-то, посмотри, нет ли герба на его карете, — наставил ее мистер Линден. — Леди Мелфорд — аристократка, вдова барона. Ее положение настолько выше твоего, что она может позволить себе… милые причуды. Кроме того, разве я не запретил тебе вообще заводить речь о леди Мелфорд?

— Нет, вроде бы.

— Досадная промашка с моей стороны! Агнесс, я запрещаю тебе заводить речь о леди Мелфорд. Она тебе не ровня.

— И между тем, она была ко мне очень добра, — заметила Агнесс, едва не ввернув «Не то, что некоторые». — И совсем не задавалась. Мы так мило беседовали.

— О чем вы… — начал пастор, но опять насупился. — Неважно. За каждое упоминание леди Мелфорд ты выучишь наизусть по одному стиху из книги пророка Иезикииля. Мне начинать счет?

«Леди Мелфорд, леди Мелфорд, леди Мелфорд! Лавиния, Лавиния, Лавиния! Да она в тысячу раз добрее и снисходительнее вас!» — прокричала Агнесс.

Про себя.

Никаких иных звуков, кроме стука вилок о фарфоровые тарелки, до конца завтрака не слышалось.

После злополучной трапезы Агнесс сменила утреннее платье на привычный наряд для прогулок и, едва успев причесаться, поспешила в гостиную, где ее уже дожидался хозяин с экономкой. Не без огорчения девушка отметила, что из камина убрали все милые декорации и теперь он зиял пустотой. Может, занавеску для него сшить? И украсить ее аппликацией? Но это, наверное, слишком по-мирскому. В доме священника должно царить благонравное уныние.

Агнесс едва не запрыгала от радости, узнав, что наконец-то сможет вырваться из этого узилища, пусть и не налегке — ей сразу вручили корзину с хлебом для бедняков. Сначала ей предстояло навестить некоего мистера Хэмиша, за чью душу так опасался пастор, и прочитать ему вслух брошюрку «Демон из бутылки. Наставления для рабочего класса», напечатанную Обществом Трезвости. Затем следовало разнести хлеб многочисленным адресатам, а заодно напомнить Саре Крэбтри, что после ее родов уже миновало 14 дней, так что ей надлежит пройти обряд очищения.

Про такой обряд Агнесс слышала впервые, но, как оказалось, в провинции он пользовался спросом. По словам миссис Крэгмор, до церковного благословения молодая мать могла стать жертвой фейри. Тем только дай волю, вмиг уволокут бедняжку в свои подземные чертоги и заставят кормить грудью своих малышей. А вот если она преклонит колени в церкви и прочтет особую молитву, никакие фейри ей не страшны. Разве что сама к ним запросится…

При упоминании фей пастор болезненно поморщился, из чего Агнесс заключила, что народные поверья ему тоже претят. Хорошо, что она так и не обмолвилась о своем даре. Дядя заставил бы ее затвердить весь Ветхий Завет в наказание за испорченность!

Чем раньше она станет леди, тем скорее он оставит ее в покое, смекнула Агнесс. Ради этого она готова облагодетельствовать хоть всех бедняков Йоркшира, включая трущобы Лидса. Девушка хотела пуститься наутек, но от зоркого пастора не укрылся главный недочет ее туалета.

— А где же твоя шляпа?

Пришлось признаться, что капор она забыла еще в пансионе. Конечно, не в ее возрасте ходить с непокрытой головой, но из той шляпки и так лезла солома…

— Давай уж сразу укоротим тебе платье до колен и косички заплетем. Зачем мелочиться? А то люди, чего доброго, сочтут тебя взрослой. Нехорошо их так обманывать, — начал было пастор с участливой улыбкой, но, заметив неодобрение миссис Крэгмор, махнул рукой. — Завтра пойдем в лавку миссис Бегг и выберем что-нибудь подходящее.

Предложение звучало, как угроза, а уж при слове «подходящее» перед глазами Агнесс возникли такие фасоны, что даже строгие квакерши содрогнутся от омерзения. К счастью, на этом аудиенция закончилась, и Агнесс поспешила творить добро.

4.

Отослав и экономку, которая многозначительно ухмыльнулась напоследок, мистер Линден облокотился о каминную решетку и зарылся пальцами в волосы, слипшиеся от макассарового масла.

Уже второй день его сводила с ума одна мысль. Точнее, одно ощущение. Его источником была девчонка.

Такая чужая.

Еще тогда, на конюшне, прежде чем явилась ему щуплая фигурка в клетчатом платье, он почувствовал запах жасмина. А как шагнул во двор, то чуть не вскрикнул от того смятения, которое, верно, чувствует крестьянка, когда отвернется всего-то на пару минут, а в колыбельке вместо пухлого малыша уже лежит большеголовый уродец и сучит ножками-палочками.

Подменыш. И суть у него другая, чужая.

Ну да что с нее взять? Пустенькая фарфоровая кукла, исковерканная системой женского образования. Права была Мэри Уоллстонкрафт, при всем своем беспутстве, а права — неправильно мы учим дочерей Евы.

Девчонку следовало отдать в пансион построже, где ее научили бы штопать чулки, а не мастерить безделушки. Одно оправдание — в те дни, когда она нежданно-негаданно свалилась ему на голову, ему было недосуг сравнивать пансионы. И смотрел он исключительно на статистику смертности, а в заведении мадам Деверо она была как раз невысока.

Что ж, любой джентльмен со сложившимися привычками почувствует раздражение, когда в его личное пространство вторгнется девочка-подросток, чьи интересы не простираются дальше крема от веснушек. И чьи манеры ему придется отшлифовать, прежде чем спровадить ее замуж. Как раз усталое раздражение и было бы закономерной реакцией на такое положение вещей.

Но его чувство было иного сорта.

Радость.

Он уже забыл, когда в последний раз спускался в столовую. Или вообще ощущал вкус еды. И особенно молока. А ведь он с детства любил молоко, гораздо больше пива, которое в их старомодном помещичьем доме подавали даже за завтраком. Как-то раз миссис Крэгмор, тогда еще няня Элспет, намекнула, чем могут быть вызваны его странные вкусовые пристрастия, и тогда это казалось ему ужасно забавным.

Пока не стало просто ужасным. Как и все остальные его… особенности.

А ведь он в кровь истер пальцы, разбирая по камню дворец памяти, выжег его дотла, слышал, как в треске потолочных балок и звоне стекла тонет смех, и беззлобное поддразнивание, и даже признания в любви. Лишь изредка среди закоптелых руин скользили два призрака и звали его по имени. «Джейми! Джейми!» — шептали они. — «Что же ты наделал? Неужели стало лучше?» Доза лауданума заглушала их голоса.

Нет, ничего не осталось. Только работа.

К счастью, со служением Богу работа приходского священника связана лишь косвенно. Всего лишь череда обязанностей. Следить за тем, чтобы стены в церкви белили вовремя. Неукоснительно соблюдать обряды. Содержать пасторат в идеальном порядке. Не отлынивать от сборов десятины, как бы это ни возмущало прихожан. В конце концов, священник требует десятину не столько для себя, сколько для своего преемника, которому рано или поздно передаст приход. А кому сгодится приход, где все погрязли в долгах?

Только работа. Должна ли она приносить удовольствие? Нет, как и любой другой труд, поскольку с самого начала он ниспослан человеку в наказание.

Но дальше лгать себе не имело смысла — мистер Линден упивался воспитанием племянницы.

Это было противоестественно.

Уж не относится ли он к числу тех мужчин, которых французы именуют sadique? Он всегда замечал за собой некоторую жестокость, но направить ее на женщину — прежде он о таком и подумать не мог!

Или это тоже часть его… природы? Опять вылезло что-то новенькое?

Сколько раз он молил Господа о том, чтобы тот опустошил его и вдохнул в него новую суть. Сделал таким, как все. И он готов был поклясться, что получилось! Сколько лет он брел по дороге праведности, заросшей терниями, и не помышлял о той, другой…

Вот и сейчас преподобный Джеймс Линден испытал неодолимое желание открыть молитвенник.

Уже в дверях пастор бросил взгляд на камин и нахмурился — кажется, он недвусмысленно велел убрать оттуда все художества мисс Агнесс, все бантики-рюшечки-фиалки. С какой же стати там торчит цветок… Но, присмотревшись, мистер Линден обреченно вздохнул. Даже тернии лучше, чем это.

Алая наперстянка.

Она проросла сквозь трещину в каменной плите.

5.

До места назначения Агнесс добиралась дольше, чем рассчитывала. «Да с борозды с четыре будет», — сказала миссис Крэгмор. Но Агнесс видела борозду только на грядке с клубникой и весьма смутно представляла ее истинную протяженность. Оказалось, четыре борозды это около полумили. Агнесс несла тяжелую корзину то в правой руке, то в левой, и под конец пути чувствовала, что руки еще держатся на месте лишь благодаря рукавам.

Деревня встретила Агнесс оглушительным скрежетом — точили косы для грядущего сенокоса и огромные ножницы для стрижки овец, — и если бы не уроки вокала, Агнесс вряд ли смогла бы перекричать эту какофонию и выяснить наконец, где же ей искать мистера Хэмиша. Он проживал почти что у берега речушки, в одном из тех приземистых коттеджей, где под одной крышей приютились жилые помещения и амбар, и где с сеном обращаются куда почтительнее, чем с людьми. По крайней мере, такой вывод сделала Агнесс, когда рыжая девица в выцветшем голубоватом платье привела ее в общую комнату, такую тесную, что она едва ли была больше спальни Агнесс. А от запаха горелого навоза, которым тут топили, Агнесс едва не стошнило.

Прислонившись к столбу у открытого очага, дремал заплывший жиром старик. Услышав шаги, непривычно легкие, он приоткрыл воспаленный глаз, но не заинтересовался гостьей и вновь захрапел.

— Да вставайте, папаша! К вам родня мистера Линдена пришла, — затормошила его невестка.

— Н-да? — сонно пробормотал крестьянин. — Надо маслобойку из дома вынести.

— Сколько бывал у нас мистер Линден, а никогда после него масло не пропадало.

— Так все потому, что мы масло вовремя прятали. Может, и она по ентой части, охочая до масла. Убери от греха подальше.

Девица развернулась, продемонстрировав темное пятно пота во всю спину, Агнесс же едва не выронила корзину из онемевших пальцев. Обвинение было таким нелепым, что его даже не оспоришь! Но прежде, чем она успела хоть что-то пролепетать в свое оправдание, старик указал ей на деревянный короб.

— Садись, дочка, и доставай, что там тебе велено читать. Все равно мне деваться некуда, уж три года как ноги отнялись. Давай, вынимай душу.

Перекричать отчаянное блеяние овец, которых начали стричь в амбаре, было не так уж просто, но Агнесс постаралась читать внятно и даже выделять интонацией самые красочные места, как-то описания семейных драм алкоголиков, позволивших вину стать «сначала их прихлебателем, затем их владыкой и, в конце концов, их погибелью». Видно было, что к таким текстам Хэмиш притерпелся. Он мерно клевал носом, на котором красных прожилок было не меньше, чем на куске мрамора, а на все риторические вопросы утвердительно похрапывал. Но когда речь зашла о постепенном разрушении желудка, причем с подробностями на три страницы, старый пропойца не выдержал:

— Дочка, а дочка? Бросай уже эту нудятину, мочи нет ее слушать! Лучше песню спой. Вон какой у тебя голосок нежный.

Настоящую леди не купишь лестью, подумала Агнесс и предложила спеть гимн. Например, «Небесный Иерусалим».

— Вот уж чего не надо, того не надо. Гимнов я в воскресенье наслушаюсь. Спой-ка мне про сэра Патрика Спенса или Барбару Аллен.

— Я совсем не знаю народные баллады, — огорчилась Агнесс. — Зато я могу спеть французский романс.

— Спасибо на добром слове! Мало мы французов под Ватерлоо били, чтоб теперича ихние песни поганые звучали в английском доме. Нет, балладу хочу! — заартачился старик и, сально подмигнув, сам затянул песню про какого-то парня, который попросил девицу напоить его коня в ее колодце. Но чем больше конь пил, тем слабее становился, а как напился вдоволь, так и вовсе голову повесил.

— Как тебе, а, дочка?

Агнесс заметила, что у коня должна быть очень длинная шея, чтобы дотянуться до самого дна колодца. Это получается уже не конь, а жирафа.

— Длинная? — расхохотался старик, изрыгнув облачко прокисшего пива. — Вот уж верно так верно!

Пообещав, что к следующей встрече пополнит свой репертуар, Агнесс выскочила во двор. Там она обогнула бескрайнюю лужу с белесыми островками поросят и поспешила к остальным беднякам. К счастью, они оказались куда покладистее Хэмиша. А бедная миссис Крэбтри так разволновалась при упоминании обряда, что долго не отпускала Агнесс и все расспрашивала, не слыхала ли барышня о каких-то конкретных планах фейри. Вдруг они чего задумали. Агнесс даже посочувствовала дядюшке — это ж надо, наставлять такую суеверную паству!

К полудню ее корзина полегчала, и настала пора возвращаться домой… точнее, в пасторат. Слово «домой» было слишком щедрым эпитетом для места, где обитал злой мистер Линден. Но за рекой темнел лес, а она уже забыла, когда в последний раз гуляла в лесу. Или вообще гуляла. Не вышагивала по дорожкам парка, спрягая вслух французские глаголы, а просто шла или того лучше — бродила. Без направления, без цели, не боясь опоздать.

Пробежавшись по шаткому мостику, она нырнула в зеленую прохладу, сырую, пропитанную запахами черники и прелых листьев. Все здесь звенело и трепетало, и даже поросшая упругим мхом земля казалась боком огромного спящего зверя, который ворочался, когда его щекотала кромка ее платья. Скользя по мху, Агнесс подобралась к речке и зачерпнула воды, но ойкнула от неожиданности, а потом рассмеялась — из-под ее пальцев метнулся тритон и застыл у другого берега, покачиваясь в легком течении. Вот бы остаться здесь насовсем! Вот бы закричать и упасть навзничь в заросли папоротника, но обладательнице двух платьев не позволительна такая роскошь — попробуй потом сведи пятна от травы. Нет, придется ей брести в дом со стылыми стенами, где живет священник с инеем на сердце. Но еще хотя бы пять минут!

Справедливо полагая, что язык леди все равно никто не увидит, Агнесс принялась за чернику, и каждая ягода взрывалась во рту, как частица полуночи. За черникой пришла пора папоротников, из которых выйдет отличный гербарий. Пять минут плавно перетекли в полчаса, а затем и в полтора. Старик Время все тряс песочные часы, предвкушая, какой разнос устроит мистер Линден своей запозднившейся племяннице. Ей бы и вправду пришлось несладко, если бы, в который раз нагнувшись за ягодой, она не почувствовала. Точнее, не Почувствовала. Большие пальцы у нее не зачесались — в конце концов, ведьмой Агнесс не была, — но майские жуки как будто гудели тише, крик кукушки оборвался на полуноте, струйки света, стекавшие с дубовых листьев, истончились…

…Агнесс выпрямилась и развернулась прыжком…

Еще одна промашка! Случись такое в третий раз, и правы окажутся те, кто считает что способности медиума притупляются с возрастом.

Опять человек!

Сначала она увидела паутину, усеянную капельками росы, но за провисшими нитями, вдалеке, Агнесс разглядела давешнего обидчика.

При свете дня он казался менее грозным и даже как будто симпатичным, — чуть ниже ростом, чем мистер Линден, зато более мускулистый, — но смуглая кожа и чересчур широкие скулы намекали на некую дикость. Точнее, неодомашненность. Снять бы с него зеленую камвольную куртку и льняную рубаху, вымазать грудь синей краской из вайды — получился бы настоящий кельт.

Парнишка буравил ее тяжелым взглядом. Для враждебности у него имелись все основания — с пояса свисала обмякшая тушка зайца и пара куропаток. Глупо рассчитывать, что браконьер станет с тобой раскланиваться.

И преступник, по-видимому, прочел ее мысли.

— Ну, чего уставилась? В одиночку меня все равно не скрутишь, — то ли ухмыльнулся, то ли оскалился он. — Давай, беги за подмогой.

— Я никому не скажу, — пропищала Агнесс те самые слова, которые, как правило, становятся последними при встрече с настоящим преступником.

— А мне плевать, разболтаешь ты или нет. Все равно я прав.

— Между прочим, браконьерство не лучше воровства.

— Угу, как же! Тут столько дичи, ни один лорд в одиночку не слопает.

Робин Гуд тоже промышлял браконьерством, рассудила мисс Тревельян. И ему не нужно было кормить больную мать…

— Знаешь, а ведь это, наверное, наш лес. Вернее, моих родственников, но я тоже имею к нему какое-то отношение. И я… я разрешаю тебе здесь охотиться, — милостиво предложила она. — Можешь унести домой эту дичь.

Оскал юноши не исчез, но стал каким-то смущенным.

— Ну… тогда спасибо. Нет, правда! Иначе б мы с голоду околели, не святым же духом питаться.

— Между прочим, когда пророк Илия бродил в пустыне, — припомнила Агнесс цитату из брошюрки, — вороны приносили ему хлеб и мясо поутру, и хлеб и мясо по вечеру…

— … а соседи еще долго удивлялись, куда сэндвичи пропадают.

Представив озабоченные лица крестьян, не досчитавшихся хлеба и мяса, Агнесс не выдержала и прыснула.

И тут же боязливо оглянулась, ожидая, что за спиной возникнет черно-белая фигура и обрушит на нее кару за зубоскальство. Но дядюшки рядом не было. А юноша подошел поближе. Двигался он неуклюже, то ли от смущения, то ли из-за подростковой угловатости, ведь на вид он казался сверстником Агнесс. Не укрылось от нее и то, что в толстых кожаных перчатках ему трудно сгибать пальцы.

Зачем ему вообще перчатки? На джентльмена все равно не тянет.

— Я Роберт, но ты зови меня Ронан, — представился юноша. — Меня так матушка называет, потому что я родился первого июня, в день Святого Ронана Ирландского.

— Впервые про него слышу. А чем же он знаменит?

— В основном тем, что превращался в волка и кусал девиц.

— Сомневаюсь, что это правда, — дипломатично заметила Агнесс.

— Именно так было написано в обвинительных документах. Потом, конечно, выяснилось, что его оклеветала крестьянка, которая сама же и уморила свою дочь, — хмыкнул Ронан. — Меня всегда это бесило.

— Что крестьянка уморила дочь?

— Да нет, что мой покровитель ни в кого не оборачивался. А мне бы хотелось. Стать волком и загрызть… кого-нибудь.

Заметив, что он опять насупился, девушка поспешно заговорила:

— Я Агнесс, но мне больше нравится «Нест». Так звали одну валлийскую принцессу.

— Точно, я про нее читал! — просиял Ронан. — Она прославилась своей красотой…

— … а также тем, что ее супруг сбежал из осажденного замка через отхожее место! — рассмеялась Агнесс.

Они помолчали, вслушиваясь в несмолкаемые крики кукушки, пророчившей кому-то бессмертие.

— Ты еще придешь, Нест? — спросил Ронан с тем бесстрастием, которое обычно выдает слишком жгучий интерес.

— Обязательно. Я приду в понедельник и захвачу еды для твоей матушки, — заявила она несмотря на его бормотание о том, что им всего хватает.

Общение с незнакомым мужчиной, а уж тем более затянувшееся, противоречило всем правилам хорошего тона. Но чем дольше они переминались с ноги на ногу, тем сильнее Агнесс одолевало нелепое и совсем уж неподобающее девице желание. Она даже загадала, что если это получится, то все станет хорошо. Ну, каким-то образом. Просто иначе она к нему прикоснуться не может. Кто она такая, чтобы погладить его по плечу или расчесать темные космы, в которых запутались травинки? Слова же его вряд утешат. Что-то с ним произошло такое, что слова ему помогут, как мятный леденец чахоточному. Иначе его глаза были бы просто черные, без жесткого блеска траурного гагата. Иначе во время разговора он не косился бы по сторонам, ожидая, что вот-вот придется бежать — или кидаться в атаку.

Это единственный способ.

Пусть снимет дурацкие перчатки.

— Пожмем на прощание руки, сэр? — начала она издалека.

— С удовольствием, мисс, — ухмыльнулся Ронан и приподнял воображаемую шляпу, а затем осторожно потряс узкую ладошку.

Кожа перчатки была шершавой, как медвежья ступня.

— Сегодня день нежаркий, — заметила Агнесс.

— Ну, прохладный. А что с того?

— В такую погоду у джентльмена нет оправдания, чтобы не снять перчатку перед рукопожатием.

В тот же миг Ронан выдернул руку и зачем-то убрал ее за спину.

— За исключением тех случаев, когда он заботится о нервах дамы. Счастливо оставаться, мисс! — выкрикнул он, бросаясь напролом через кусты лещины.

— Я приду в понедельник! — прокричала Агнесс вслед.

— Это само собой, раз пообещала! — ответил Ронан.

Глава Третья

1.

Субботним утром преподобный Джеймс Линден сидел на диванчике в аптеке, дожидаясь, когда же племянница купит нужные ингредиенты для смеси с неприличным названием «молоко девственницы». Этой гадостью следовало умываться по утрам за неимение майской росы — лучшего средства для гладкой кожи. Но, как следовало из покаянной речи Агнесс, майскую росу она проворонила, потому что не проснулась вовремя утром первого мая.

Она вообще была не в ладах с пунктуальностью.

Завтрак племянница опять проспала, зато на чайнике красовался теплый стеганый чехол. От одного вида пунцового атласа с аппликацией из зеленых бархатных листьев у пастора пропал аппетит. А когда пять минут спустя все же вернулся, из тонкого серебряного хоботка по-прежнему вилась струйка пара. Чай был горячим и как будто даже вкуснее обычного. Но мистера Линдена это обстоятельство едва ли обрадовало.

Племянница обсуждала с аптекарем мистером Гареттом преимущества различных сортов бензойной смолы, но к ее лепету пастор уже привык, как привыкает рабочий к стекотанью хлопкопрядильного станка. Ничего, со временем она станет настоящей леди, закованной в доспехи из китового уса. Очень основательной леди. Такой, что приводит служанок в трепет одним поднятием левой брови. Дайте ему срок!

Пока мистер Гаретт отвечал на вопросы, пожевывая ус, пожелтевший от вредных испарений, место у стойки занял его помощник, долговязый юнец с таким острым кадыком, что тот грозил распороть шейный платок. Сначала бедняга задел локтем весы, разметав по прилавку гирьки, потом воззрился на двух пиявок, что тихо резвились себе в огромной стеклянной банке. Присутствие священника его тяготило. Душа молодого человека стенала под бременем греха.

Как хорошо, что в англиканской церкви нет таинства исповеди! Не придется объяснять отроку, что его поступки, безусловно, дурны. Но волосы на ладонях от этого не вырастут.

Послышался шорох юбок, и мистер Линден автоматически поднялся, даже не глядя, кто вошел. Юная особа сделала реверанс, так судорожно, словно у нее подкосились ноги. Еще любопытнее.

— Тридцать драхм камфарового масла, мистер Лэдлоу, — обратилась она к подмастерью, и он полез в застекленный шкаф, уставленный фарфоровыми баночками.

— У Эдварда опять отит, мисс Билберри?

— Опять.

Новое лицо заинтересовало Агнесс, но девица не удостоила ее ни единым взглядом. Только опустила пониже поношенный шелковый капор с обломком пера, как рыцарь опускает забрало перед началом турнира.

Отмерив пипеткой нужное количество лекарства, Лэдлоу протянул ей пузатый флакончик, и на мгновение их руки соприкоснулись. Только на миг, и вновь отдернулись, смущенно забились в карманы.

Старик Гаррет почти ослеп, Агнесс же, наверное, верит, что в первую брачную ночь молодожены читают лирику Теннисона. Но мистер Линден догадался в два счета. Как тут не догадаться? Тристан и Изольда над чашей с любовным эликсиром!

Мисс Билберри повела лопатками, предчувствуя как будто, что ей в спину полетит камень. Не дожидаясь метательных снарядов, девица бросилась вон из аптеки, прежде чем пастор успел ее окликнуть.

Ничего, они увидятся завтра. В церкви. Когда он огласит ее грядущую свадьбу.

Как жаль, что у англиканцев нет таинства исповеди! Разве что перед самой смертью, когда священник не может ни наложить епитимью на грешника, ни дать ему дельный совет — разве что позавидовать чьей-то насыщенной жизни. А можно ли без исповеди узнать, что творится в головах у прихожан? Или, хотя бы, узнать вовремя.

И как тут долженствует поступить пастырю? Ответ очевиден: отозвать обоих в сторонку и отчитать, чтобы впредь даже переглядываться не смели. Еще лучше — в присутствии родителей и хозяев, которые закрепят урок парой пощечин.

Сделает он это?

Нет, не сделает.

Разве можно винить овец, если вместо сторожевого пса им достался волк? Пусть он нацепил белый ошейник, но забыть прежние повадки нелегко, ох как нелегко!

«Господи, помоги мне стать, как все», — начал Линден свою обычную литанию, но заметил, что племянница уже запаслась склянками и пристально на него смотрит. Застигнутая врасплох, она опустила глазки цвета барвинка, принимая его хмурую мину на свой счет.

— К миссис Бегг, за шляпой, — скомандовал он резко.

Далеко ходить им не пришлось — бакалейная лавка миссис Бегг расположилась по другую сторону площади, между булочной и конторой гробовщика. Дома в сердце Линден-эбби были повыше, чем на окраинах, с лавками на первом этаже, жилыми апартаментами на втором и чердаком для прислуги. Стояли они еще с тюдоровских времен, но в конце прошлого века, когда архитектурные поветрия наконец донеслись до севера, горожане устыдились своей старомодности. Перестраивать, конечно, ничего не стали, тем более что кирпичи тогда облагались налогом. Зато обмазали стены густым слоем штукатурки и процарапали на них борозды — издалека и особенно после пары пинт их можно было принять за кирпичную кладку.

До чего же фешенебельно! Ни дать ни взять, квартал Ройал-кресент в Бате! Узкие колонны с островерхими фронтонами, которые наспех прилепили к каждому крыльцу, уже успели потрескаться, если и вовсе не обвалиться. А новомодные подъемные окна, пришедшие на смену ставнями, сквозили так, что к концу зимы от насморка страдали даже мыши.

— Здесь что-то было, сэр? Какой-то памятник? — Агнесс указала на постамент в самом центре площади, и мистер Линден в который раз изумился ее наивности.

— Позорный столб. Здесь секли воришек и бродяг.

— А д-давно его убрали?

— Лет пять назад. Наш судья хранит его на заднем дворе. Ждет, когда вернутся добрые старые денечки.

У витрины гробовщика мисс Тревельян отвлеклась на воскового младенца в крохотном гробике, но вздыхала о нем недолго — мысли о шляпках и чепчиках, порхавших в недрах бакалейной лавки, не давали ей покоя. Скорее туда! Пастор и оглянуться не успел, как кромка ее платья мелькнула в дверях, а пару секунд спустя Агнесс появилась уже с другой стороны витрины. Когда он все-таки догнал беглую родственницу, она примеряла шляпку, столь обильно украшенную искусственными цветами, травами и ягодами, словно на нее вытряхнул свою корзину зеленщик. Мистер Линден готов был сорвать с Агнесс эту безвкусицу, но замешкался в дверях.

— …Я был лучшего мнения о Белинде! Управляющий лорда Торберри подарил мне ее — еще вот такусенькой — и клятвенно заверял, что это благороднейшее создание. Чистокровная гончая с конюшни лорда.

Негодующий бас принадлежал церковному старосте Сайласу Кеттлдраму, толстячку в клетчатом сюртуке и гессенских сапогах. Кисточка на правом была оторвана. Мистер Кеттлдрам подпрыгивал возле прилавка с тканями и от возмущения колотил в свой цилиндр, словно индеец в боевой барабан.

— И что ты думаешь? Сблудила! И с кем! С дворнягой фермера Николса, с этой помесью ежа и волкодава. А зубищи у него… Знаешь, по-моему, среди его пращуров затесались бобры. Какие щенки, я задаюсь вопросом, родятся от такой образины? Их же сразу придется утопить. Но что за рев поднимут мои сорванцы, если я хоть пальцем трону деточек их Белинды. Вот что ты мне посоветуешь?

Тот, кому предназначался вопрос, оказался пастору незнаком. Джентльмен лет сорока с гаком, росту среднего, в плечах узок, волосы когда-то рыжеватые, но поседевшие и поредевшие, как у побитой молью лисы. Зато аккуратно пострижены и расчесаны, как, впрочем, и бакенбарды. Черный траурный сюртук, но не поношенный, а новый, из дорогого твида. Такой сюртук не пылится в шкафу годами, дожидаясь чьей-то кончины, но шьется на заказ.

— А что тут можно посоветовать? — пожал плечами скорбящий. — Щенков, само собой, утопить, хотя на твоем месте я бы пристрелил пса, совратившего твою Белинду. Да и о ней стоит задуматься. Учти, что отныне все ее щенки, от кого бы она их ни зачала, будут похожими на того барбоса.

— Это еще с какой стати?

— Таков закон природы. Низменная связь раз и навсегда клеймит любую самку. Подумай, нужны ли в твоем доме тявкающие ублюдки.

Церковный староста сделал предупреждающий жест и попытался поклониться, что смотрелось весьма комично, поскольку из-за внушительного брюшка он давным-давно не видел пальцы ног и даже не знал в точности, есть ли они у него.

— Позвольте представить вам, мистер Линден…

— … и мисс Тревельян, — добавил пастор, подзывая племянницу.

— …Джона Ханта, моего приятеля со школьной скамьи, — протрубил мистер Кеттлдрам. — Прибыл в наши края прямиком из Типперэри…

— Чем меньше будет сказано о моей ирландской поездке, тем лучше, — сухо заметил мистер Хант.

— Однако же я надеялся, что там ты развеешься…

— Некоторые материи не зависят от перемещений в пространстве.

Мистер Линден еще раз присмотрелся к чужаку. Креп на шляпе, черная лента обвилась выше локтя. Глубокий траур. Но держится молодцом, даже, как будто, слишком бодро. Кольцо на левой руке — не вдовец, что отчасти объясняет присутствие духа. Одно из двух: дальний родственник, покинувший сей бренный мир недавно, или кто-то из ближнего круга, но скончался как минимум полгода назад.

— Мои соболезнования, — посочувствовал пастор.

— Бог дал, Бог взял, — отвечал мистер Хант смиренно.

Дабы хоть как-то развеять атмосферу уныния, несообразную бакалейной лавке, мистер Смит обернулся к той единственной, кто до сих пор хранил молчание. Слова так и теснились у нее во рту, но мисс Тревельян глотала их, как горькие пилюли.

— Мистер Линден, познакомьте же нас со своей родственницей! Миссис Кеттлдрам пригрозила, что на порог меня не пустит, если я вернусь без сведений о сей таинственной особе! Скажите, она уже выезжает?

Этот вопрос давно кружил у пастора в голове. Признать ее взрослой означало бы утратить власть над ней, пускай и частично. Но что если повышение статуса заставит ее взяться за ум, крупицы которого наверняка распылены внутри ее головки?

— Мисс Тревельян выезжает, — подтвердил преподобный, отмечая с недовольством, что в лице Ханта что-то изменилось. Губы выпятились явственнее, зрачки затянуло маслянистой поволокой. Или пастору почудилось, или дурман любви, исходивший от двух пичужек в аптеке, пропитал ткань его глухого сюртука и до сих пор кружил голову?

Агнесс порозовела, словно сиротка из работного дома, которой вместо жидкой овсянки плеснули сливок. Еще бы, из неловкого подростка она превратилась в девицу на выданье — и всего-то за пару секунд! Ранее беседа велась поверх ее головы, теперь же Агнесс получила законное право вставить словечко.

— Рада знакомству, сэр, — без промедления защебетала она, — и передайте наилучшие пожелания миссис Кеттлдрам.

К неудовольствию пастора, мистер Хант тоже удостоился ласковой улыбки.

— А дочери у вас есть?

— Оливия, да только она еще дитя и такая егоза, что совсем вас утомит. Барышень тут раз-два и обчелся. Только у миссис Билберри, моей соседки, есть дочь ненамного старше вас, но она поглощена свадебными хлопотами…

Пастор нахмурился. Хлопоты мисс Билберри сводились к тому, что она сосредоточенно полировала рога для будущего мужа. Не хватало еще, чтобы этот зяблик с ней водился. Хотя Милли Биллберри при любом раскладе лучше, чем… чем иные особы, за упоминание которых налагается штраф.

— Боюсь, среди наших пустошей вы скоро заскучаете, мисс Тревельян. Одна надежда на мистера Ханта. Ба! Да я забыл упомянуть, что он управляет железнодорожной компанией. Скоро нашу провинциальную тоску разрушит перестук колес. Ежели, конечно, местные фермеры окажутся сговорчивее ирландских оборванцев…

— От пожеланий ирландских арендаторов ни-че-го не зависит, — поморщился мистер Хант. — Дорога будет проложена именно там, где решит совет директоров. Кто бы на нее ни притязал, земля все равно принадлежит английскому лорду. Вся загвоздка в том, что лорды не проживают в своих ирландских имениях — я их за это не виню, в тех краях любой рациональный человек сойдет с ума, — так что искать их нужно в Лондоне. Как бы то ни было, совет директоров с ними договорится. За ценой мы не постоим.

— Такая щедрость, такая щедрость! — староста подрабатывал у приятеля глашатаем.

Графство Типперэри, подумал пастор. Оплот суеверий. Забитые, полунищие крестьяне мешают проложить железную дорогу. Кого-то они боятся больше, чем англичан, на чьей стороне ружья и дубинки, черные мантии и пудренные парики…

Нет, этого не происходит. Этого не может происходить.

— К слову, о щедрости, — вернул его к реальности голос Ханта, такой сухой, что, услышав его, хотелось самому прочистить горло. — Дирекция нашей компании охотно пожертвует на вашу церковь.

Тут развеялась даже набухавшая тревога. Мистер Линден опешил, словно бы снял шляпу, чтобы смахнуть пот со лба, а в нее уже швырнули два пенса. Хорошая церковь не нуждается в пожертвованиях. Пастор отвечает за ремонт алтарной части, прихожане — за неф. И уж тем более церкви Линден-эбби не пригодятся дары тех, кто не принадлежит к ее пастве. У этого Ханта акцент айрширский! Добавить сюда постный вид — и вот вам портрет пресвитерианина из шотландского Лоулэнда!

— Сами справимся, — отрезал пастор.

— Зря вы так, мистер Линден, — посетовал джентльмен. — Очень зря. Поддерживать памятники древности в исправном состоянии — занятие дорогостоящее. Камень крошится, кровля ветшает, колокольня кренится от ветра, а наутро праздные языки болтают, будто пролетавший мимо дьявол задел ее копытом. Каким веком датируется ваша церковь? Я слышал, что двенадцатым?

— Вы слышали правильно. Когда-то здесь находилось аббатство двенадцатого века. Но после закрытия монастырей при Генрихе Восьмом его продали частному лицу — моему пращуру, между прочим. Он превратил кельи в комнаты, клуатры — в галереи. Так возникла Линден-эбби, наша родовая усадьба. Что до монастырской церкви, то ее горгульи смутили пуритан, и войска Кромвеля ее взорвали. А жаль, она была куда милее, чем наше нынешнее строение.

— Впервые вижу священника, который не хвастался бы своей церковью, — подивился проницательный Хант. — Всяк кулик свое болото хвалит — разве не так, сэр? Ваше-то чем вам не угодило?

— С какой стати вы решили, будто мне не угодило… мое болото? Церковь как церковь. Шерстяная.

Агнесс округлила губки, словно хотела произнести вопросительный знак.

— Это значит, что по ее стенам растет шерсть, — подсказал ей дядя. — Тепло и уютно в февральскую стужу.

— Да полно вам, сэр, нет, ну честное слово! — вмешался староста. — Это значит, мисс Тревельян, что церковь построена на доходы от продажи руна. Таких в центре много, но и у нас попадаются.

— Купцы порадели для других купцов. Каждый витраж подписан, все стены в гербах. Ремонт проплачен на столетия вперед. Если уж вам не на что потратить деньги, мистер Хант, то отдайте их на приходское пособие для бедных.

Брови мистера Ханта поползли вверх, лоб собрался в толстые морщины.

— Пособие? Правильно ли я расслышал, сэр? В вашем приходе беднякам по-прежнему приносят еду на дом? Сие расточительство их развращает.

— Что же им, умирать от голода? Неурожай тянется уже пять лет.

— Тем беднякам, что не могут сами себя обеспечить, должно подать заявку в работный дом.

При этих словах Агнесс заметно содрогнулась, а мистер Кеттлдрам промокнул лоб платком размером с небольшую скатерть и украдкой отжал его — в помещении стало жарче.

— А не поможете ли вы мне выбрать гардины, мисс? Сам-то я навряд ли отличу бархат от какого-нибудь там гро-де-напля, — воззвал он к девушке, настойчиво уводя ее в сторону.

Неприязнь ректора к Законам о Бедных была известна всему приходу. И хотя благонамеренные люди сходились во мнении, что в работных домах нищих и накормят, и уберегут от бесчинств, а заодно и налоги на их содержание поползут вниз, открыто с пастором никто не спорил. Особенно после того инцидента на заседании приходского совета. Это когда мистер Линден в сердцах ударил кулаком по столу, а инструкции по постройке работного дома взвились до потолка и кружили там, причем в компании чернильницы и пресс-папье. Долго еще члены совета искали источник сквозняка. Шквального сквозняка. Стол ведь тоже поднялся на пару футов.

— Мужья отдельно, жены отдельно, матери видят младенцев только по воскресеньям. Дети семи лет отроду щипают пеньку, стирая кровь с подушечек пальцев. Бывшие рабочие, покалеченные на фабрике, глодают заплесневелые кости, — подойдя к чужаку почти вплотную, со спокойной, размеренной злобой проговорил Линден. — Так, по-вашему, должны жить люди в самой цивилизованной стране мира?

Мистер Хант улыбнулся ему заговорщически, словно они вместе разбойничали на большой дороге.

— «Люди», сэр, тут ключевое слово, — шепнул он. — Мы сами решим, как нам жить. Хотя взгляд со стороны тоже бывает полезен. С той стороны. А, сэр?

От неожиданности пастор шагнул назад. Сдержанность — вот главный признак джентльмена, напомнил он себе. А его верхняя губа всегда была такой напряженной, что ее судорога сводила. Вот и сейчас он изобразит недоуменный взгляд, ни единым словом не выдаст свое волнение, потому что все в прошлом и никогда не воротится…

— Всегда к вашим услугами, сэр. Обращайтесь, если что.

Не смог.

Мистер Хант заметно побледнел и сунул руку в карман брюк. Что это он там припас? Бумажку с надписью «Абракадабра»? Веточку бузины, засохшие ягоды рябины, камень с дыркой? Еще какой-нибудь экспонат из музея естествознания? И вытаскивает ли он талисман, когда сдает одежду в прачечную? А то как бы прачки на смех не подняли. Пастор почувствовал, что сам вот-вот расхохочется, настолько дикой была ситуация.

Что ж, ваше слово, мистер Хант. Ну же. Или рациональному человеку такое не вымолвить?

И почему на душе так легко, если вокруг рушится мир?

Может, потому что души-то и нет?

— Мы еще встретимся, — совладал с собой мистер Хант. — Вот только улажу кое-какие дела, и сразу вернусь за вами.

Позвав друга, он поклонился мисс Тревельян и долго не разгибался, то ли выражая ей свое глубочайшее почтение, то ли силясь что-нибудь у нее рассмотреть через слои муслина.

— Приходите на чай, сэр, — уже в спину ему сказал пастор. — Пить вы его, конечно, не станете, зато у меня красивый сервиз.

Ничего не ответив, Хант покинул лавку в сопровождении своего Санчо Пансы. А преподобный Линден засунул палец под шейный платок, чтобы ослабить его, но опомнился и затянул потуже.

Одно неверное движение, и он свернет с дороги. Продираться обратно придется через тернии, оставляя ошметки кожи на шипах. Медленно, по шажку, отойти от обочины. Прежде чем его затянет в круговерть воспоминаний, и та женщина опять начнет звать — «Джейми, не ходи туда, не надо! Ох, Джейми, не ходи, что же ты наделал!» Но она выбрала другую дорогу, и пути их никогда не пересекутся.

У него нет другого выбора. Вернуться сюда, вернуться в сейчас. И вот он уже здесь, и долг вновь тяжкой ношей лег ему на плечи.

Ступая еле слышно, мистер Линден подошел к Агнесс. Она ощупывала шелка и прикладывала к запястью лоскутки разных цветов, чтобы посмотреть, на каком фоне ее вены буду казаться еще более голубыми.

— Агнесс!

— Да, дядюшка?

Мистер Линден почувствовал себя аббатом, который предлагает юной послушнице разные фасоны власяниц — вот эта, отороченная чертополохом, весьма хороша, но и та, инкрустированная ржавыми гвоздями, тоже премило на вас сидит.

— Я выбрал для тебе шляпу. Вон ту, — и он указал на нечто среднее между ведром для угля и цыганской кибиткой. Капор был тусклого черного цвета и завязывался под горлом на ленты с острыми, как бритвы, краями. Чудище притаилось в углу витрины, и остальные шляпки его сторонились.

Агнесс тихонько вскрикнула.

— А давайте возьмем простую соломенную с кремовой лентой!

— Нет, этого никак нельзя. Вспомни, что писал апостол Павел: чтобы также и жены украшали себя не плетением волос, не золотом, не жемчугом, не многоценною одеждою.

— А чем же тогда?

— Добрыми делами.

— А разве нельзя заниматься добрыми делами, но при этом носить красивые вещи? — заспорила Агнесс, но вяло, с каждым словом теряя надежду. — Хотя бы по воскресеньям? Между прочим, шляпка не такая уж многоценная.

— Видишь ли, племянница пастора должна служить примером прочим прихожанкам. Она должна быть столпом нравственности. Не могу же я допустить, чтобы столп нравственности разгуливал в шелках и кружеве!

— А леди Мелфорд…

— Миледи может надевать все, что ей заблагорассудится… Кстати, не забудь выучить один стих из Иезикииля.

На обратном пути Агнесс краснела при виде прохожих и прятала за спину омерзительный дар, хотя такие меры предосторожности были излишними. Завернутый в плотную бумагу, капор напоминал своими очертаниями не предмет дамского туалета, а котел. Никто бы не догадался.

В церковь Агнесс его не надела, сказав, что из-за широких полей не сможет как следует рассмотреть витражи. А ведь она просто обожает витражи! Они такие… такие… религиозные.

Взойдя на кафедру, мистер Линден пронаблюдал, как племянница устраивается на скамье у окна с надписью «Слава Богу в небесных высях, и слава овцам, за все заплатившим». Встав на колени, она неловко поерзала, опасаясь, что сползет подвязка чулок, и раскрыла свой молитвенник. Такого потрепанного пастор еще никогда не видел. Она им что, от бродячих собак отбивалась? Надо поставить ей на вид, чтобы лучше следила за личными вещами.

Как и следовало ожидать, Джон Хант в церковь не явился. Такие господа действуют иначе. Они ведь даже в спину не стреляют, просто изо дня в день подталкивают к тебе пистолет, пока сам не приставишь дуло к виску. Сначала полетят анонимки, за ним пара статей в радикальной прессе — пространные рассуждения о распущенности среди аристократов и клира. Без имен, конечно, но люди сами додумают. Со временем история обрастет подробностями — жил некогда один престарелый лорд, и была у него красавица-жена, которая подолгу уходила из дома и бродила меж холмов… А когда фамилии все же будут упомянуты — журналисты из радикалов горазды зубоскалить над благородным сословием — пастору придется подать в суд за клевету. Ответчик, конечно, откажется признавать вину. Начнется разбирательство, набегут свидетели, которые забрызгают грязью память об отце… и о матери… где бы она сейчас ни находилась…

От звуков органа мистер Линден вздрогнул и лишь тогда заметил, что паства уже в сборе и выжидательно смотрела на него. Пора начинать.

Службу он вел основательно, не пропуская ни строчки, выполняя все обряды, в том числе благодарственный молебен за «восстановление на престоле милосердного государя Карла Второго, несмотря на мощь и злобу его врагов» — на это воскресенье выпал «день дубов», когда во всей Англии праздновали восстановление монархии.

Работа, просто работа. Никто в земной юдоли не избежит труда. Но у его тщательности была и другая причина — мистер Линден тянул время до самого ненавистного места в англиканской службе.

До проповеди.

Проповеди ему не давались.

Откашлявшись, мистер Линден начал:

— Ранее мы ознакомились с десятым стихом из книги Иисуса Навина, где, среди всего прочего, упоминаются пятеро царей, что бежали от израильтян по скату горы Вефоронской, и Господь бросал на них с небес большие камни. Усомниться в том, что Господь бросал камни в язычников, не представляется возможным, ибо могущество его безгранично. Таким образом, это доказанный факт. Вместе с тем, открытым остается вопрос о размере, физических свойствах и прочих характеристиках оных камней…

Подняв голову от бумаг, Линден увидел, что на лице Агнесс отразилось недоумение. В своем белом стихаре он казался ей зловещим альбатросом, что нагоняет бурю взмахами просторных рукавов. Она ожидала от него обличений, таких пламенных, что в церкви запахнет серой, и выглядела отчасти разочарованной.

Привыкай, девочка. Не все будет так, как хочется тебе.

— …Согласно распространенному толкованию, град, сиречь явление естественного порядка, был вызван сверхъестественной силой и чудесным образом разгромил воинство нечестивцев…

Но что же другие прихожане?

Если бы они резались в карты на задних скамьях, никто не посмел бы их упрекнуть. Но паства сидела, не шелохнувшись. Дворяне привыкли, что церковь — это то место, куда мы ходим по воскресеньям, а если хотим удивить соседей, то и два раза. Англиканская вера — основа государственности. Не будучи англиканцем, нельзя поступить в Оксфорд и заседать в парламенте. Разве кто-то ждет от воскресной службы просветления? Пусть методисты содрогаются от религиозного экстаза! Людям респектабельным по нраву другие проповеди — чинные и комфортные, которые не поколеблют основ общества. Камни так камни. Лишь бы нашу лужайку не подпортили, а так вреда от них не будет.

— …Не менее вероятно, что богомерзкие идолопоклонники пострадали от так называемых «воздушных камней», именуемых аэролитами, кои были замечены в различных концах земли, в том числе и в Йоркшире в 1795 году…

А народ попроще? Неужто не храпит? Но нет, крестьяне боялись его до одури. Трепетали перед ним. Мужчины и особенно молодые матери. Иное дело — батрачки с ферм. За его спиной то и дело раздавались смешки, а иные девицы флиртовали даже во время причастия. Смиренно склоняли голову, глотая вино, но вдруг поднимали на священника глаза и улыбались обагренными губами. «Мы все знаем» — читалось в их взглядах, распутных и молящих. — «Мы слышали о таких, как ты. Пожалуйста, хоть разочек. Здесь так ужасно скучно!»

— …Таким образом, разумно было бы предположить, что в библейском стихе подразумевается не какой-то определенный тип камней, а смесь градин и аэролитов. Аминь.

Все прошло как обычно — проповедь, причастие, гимны, коленопреклонения. Только мисс Билберри впилась ногтями в ладонь, когда пастор упомянул о ее грядущей свадьбе с Оливером Холлоустэпом и спросил, знает ли кто-нибудь о препятствиях для брака. Препятствий не нашлось. Если бы кто-нибудь хоть рот раскрыл, мясник Холлоустэп, похожий на молодого бычка в брюках и сюртуке, запустил бы в говоруна скамьей. По субботам Холлоустэп ездил в Лидс на состязания по боксу, а воскресным утром появлялся в церкви с куском говядины, который прикладывал к сочным синякам. Говорят, он может оглушить корову ударом в лоб.

Еще два воскресенья, и Холлоустэп откинет фату с круглого личика мисс Билберри. Быть может, хотя бы по такому торжественному поводу он наконец примет ванну.

После службы мистер Линден постоял на крыльце, раздавая напутствия прихожанам, и пешком направился домой, досадуя, что племянница не стала его дожидаться. Тем же вечером он подкараулил ее в гостиной, когда она обклеивала ракушками плоскую коробочку. Рядом стояли плошки с разноцветным песком. Занятие это было настолько кропотливо-бесполезным, что даже восхитило пастора. Такой же восторг на грани ярости можно испытать, вспомнив, сколько ресурсов египтяне тратили на усыпальницы для фараонов. И какую прибыль можно было получить, распорядись они этими ресурсами иначе.

— Как тебе сегодняшняя проповедь? — навис над ней дядюшка.

— Очень п-познавательная.

— Я старался. Но вот какая штука — за мной водится скверная привычка писать на нескольких листах, а почерк, увы, оставляет желать лучшего. Посему каждую субботу ты будешь переписывать мою проповедь набело. Смотри, не перепутай даты и имена. Они важны.

— Можно я буду у вас уточнять? — встревожилась племянница.

— Еще не хватало, чтобы ты дергала меня по малейшему поводу. Будешь сверяться с трудами по истории церкви. И обращай внимание на знаки. Подчеркивание означает, что слово нужно выделить интонацией. Буква П в скобках — тут внушительная пауза. Ты все поняла, дитя мое?

— Поняла, дядюшка, — буркнула переписчица поневоле.

Она мазнула кисточкой по боку коробки и присыпала полоску клея синим песком. Наверное, с таким же удовольствием она сыпала бы песок ему на гроб, подумал пастор.

Он подождал, когда же на него снизойдет то удовлетворение, которое, верно, чувствуют все опекуны, наставляющие своих воспитанниц на путь истинный. Помогая ей влиться в общество, он вольется в него сам и обретет благочестивый покой. Хотя какой ему теперь покой? Но это все равно не повод сворачивать воспитательные планы.

То чувство не вернулось. Почему-то пришло другое — нетерпеливое ожидание. Как будто он бросил ей мяч, а она покрутила его в руках, осторожно положила на траву и убежала по своим делам. Глупо ждать того, что она никогда не скажет. Та другая нашла бы, что сказать, но та другая жила в памяти. Вопреки законам природы, они оба отбросили крылья, превратившись из невесомых мотыльков в гусениц, что уныло ползут по земле. Ползут по разным дорогам. И виноват во всем этом он.

Лучше бы ему не рождаться.

Подавив вздох, пастор Линден покинул гостиную.

Нужно привести в порядок бумаги, прежде чем Хант его уничтожит.

2.

За завтраком дядюшка был задумчив и не докучал Агнесс библейским цитатами, так что она даже обеспокоилась — не заболел ли. Наверное, думает о посевных работах на церковной земле. Или десятину кто-то ему не доплатил, вот и расстроился. В который раз она попыталась представить, как обернулась бы жизнь в пасторате, если бы его владыка не был мрачным, как грозовое небо, и не испепелял бы все живое вспышками сарказма. Наверное, мог бы жениться. Обзавестись детьми. Ездить к соседям в экипаже, который томился в каретном сарае, а на Рождество открывать двери певцам и пить с ними горячий пунш-вассейл.

Но ничего этого не произойдет. Он затворился в своей часовне и замуровал за собой дверь, чтобы туда, где он пребывает, не проник случайный луч света…

Интересно, он когда-нибудь влюблялся?

От одной этой мысли Агнесс вспыхнула, но мистер Линден не заметил ее смущение. Опустив голову, он глядел в свою чашку. Так пристально, что, не будь он духовной особой, напрашивался бы вывод, будто он высматривает в очертаниях листьев предсказание своей судьбы.

Его рассеянность сыграла Агнесс на руку. Пока он не придумал еще какое-нибудь скучное задание, она нагрузила корзину хлебом и сыром, не забыв про шкатулку, над которой трудилась весь вечер, и упорхнула из дома. По дороге она решила, что неплохо бы захватить еще и мыло, уж больно грязной выглядела куртка Ронана. Домой возвращаться не хотелось — чего доброго, дядюшка напялит на нее премерзкий черный капор. К счастью, племяннице ректора отпускают мыло в долг.

Выходя из аптеки, она едва не споткнулась о мальчишек, которые играли в роялистов и пуритан. День Дубов — праздник в честь восстановления монархии — уже миновал, но ребятня еще распевала песенки про короля Карла и стегала друг друга крапивой. Девушка показала им лист дуба, а то как бы и ей не досталось.

Теперь — в лес.

Она торопливо пересекла площадь, стараясь не смотреть туда, где стоял позорный столб, и в спешке чуть не проскочила мимо мистера Ханта, выходившего из таверны.

Вот был бы ужас! Ведь если дама не поздоровается первой, джентльмен не смеет привлечь ее внимание, зато имеет полное право обидеться. Это означало бы, что дама сознательно его игнорирует. Не худшего оскорбления!

— Доброеутромистерхант, — выпалила она, приседая на ходу, но мужчина преградил ей дорогу.

— Куда-то торопитесь, мисс Тревельян? — новый знакомый приподнял шляпу. — Проводить вас?

— Нет, спасибо, я сама как-нибудь.

— Юная леди не должна ходить одна, — посетовал мистер Хант. — Пройдемся?

С почтительным поклоном он подставил ей руку, согнутую в локте, и Агнесс осторожно положила на нее ладонь. Ей еще не доводилось прогуливаться под руку с джентльменом. Даже немного обидно, что первый опыт будет с мистером Хантом.

А не с Ронаном, например.

— Так куда же вы спешите, любезная мисс Тревельян? — переспросил мистер Хант, шагая так медленно, что Агнесс едва под него подстроилась. Но, что обиднее всего, он повел ее обратно к площади.

— Несу еду для бедняков.

— Опять странные фантазии вашего дядюшки. Но позвольте, а это что такое? — он указал на оклеенную ракушками шкатулочку, которая высовывалась из-под булки. — Сия вещица тоже предназначена какой-то батрачке?

— Нет, это для… леди Лавинии Мелфорд, — назвала она первое пришедшее в голову имя. — Моей подруги…

— Подруги?

— То есть, благодетельницы.

— Занятно. Мне следует засвидетельствовать свое почтение ее милости, раз уж она вам покровительствует. Одобряю ее выбор протеже.

Мистер Хант улыбнулся, и Агнесс едва подавила дрожь при виде его зубов — желтых, кривоватых. Грех судить людей по внешности, но до чего же он был несимпатичным! Особенно ей не нравились толстые складки кожи, нависавшие над чересчур тугим воротничком. И глаза. Холодные, тускло-серые, как свинец. Наверное, он плачет отравленными слезами. Хотя вряд ли вообще плачет. Он же мужчина.

Устыдившись, Агнесс напомнила себе про траур и попыталась посочувствовать мистеру Ханту, но он огорошил ее таким вопросом, что вся сентиментальность выветрилась из головы.

— Мисс Тревельян, — внушительно произнес джентльмен, — я не знаю, как начать, но вопрос мой не терпит отлагательств. Ваш дядя вел себя с вами неподобающе?

До чего же крепко он стиснул ее ладонь — как в капкане.

— О чем вы, сэр?

— Он делал вам больно?

— Вы про его колкости?

К концу завтрака Агнесс зачастую чувствовала себя подушечкой для булавок, истыканной остротами. Даже овсянку солить не нужно, раз в тарелку все равно капают ее слезы. Но с какой стати мистеру Ханту лезть в их домашние неурядицы?

— Мисс Тревельян, со мной вы можете быть откровенной. Он… — джентльмен запнулся, — заставлял вас снимать одежду? И что-нибудь втирать в кожу?

— Да зачем же? Чтобы вывести веснушки?

Инквизитор облегченно вздохнул.

— А не говорил ли он с вами на тему третьей дороги?

— Дороги? Дороги куда?

— Тогда не все потеряно. Поверьте, мисс Тревельян, в обычных условиях я был бы последним, кто станет подстрекать юную девицу к бунту против опекуна. Вы обязаны платить ему неукоснительным подчинением… Но ваш опекун не тот, кем хочет казаться.

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Вы узнаете в свое время, когда в моих силах будет облегчить вашу участь. До той же поры будьте осторожны, мисс Тревельян, заклинаю вас!

— Право же, сэр, объяснитесь вы наконец! — не выдержала Агнесс. Ей надоели головоломки и та небрежность, с которой мистер Хант пропускал ее вопросы. — Я ничего не понимаю! Зачем ему снимать с меня одежду? Да если уж на то пошло, мистер Линден близко меня к себе не подпускает. Мне даже в его кабинет запрещено ходить…

— Вот и отлично, мисс, вот и замечательно. Держитесь от него подальше. А если он позволит себе… какие-то вольности в отношении вашей особы, тотчас же сообщите мне. Я защищу вас. Возможно, вы слышали про Общество по Искоренению Пороков? Мы сорвем покровы с грешников, обличим их и накажем.

На Агнесс смотрели не глаза, а словно бы две свинцовые пули. В груди похолодело, как если бы его взгляд пронзил несколько слоев муслина и прошел навылет. Грешников? Он что-то знает про мистера Линдена? Или намекает на ее дар? Уж слишком близко они подошли к пустующему постаменту.

— Мисс Тревельян! — вдруг окликнул ее чей-то визгливый голос.

— Ступайте с миром, — хрипло прошептал мистер Хант. — И запомните — нет никакой третьей дороги. Нет и не может быть. Все это ложь.

Капкан разжался. От радости Агнесс забыла попрощаться и со всех ног бросилась к незнакомой спасительнице. Ею оказалась пухленькая дама в лиловом, но изрядно полинявшем платье, и украшенном лентами чепце, который издали напоминал медузу. Сдобные щеки дамы не гармонировали с длинным острым носиком и юркими черными глазками — будто кто-то ущипнул недопеченную булочку, а потом в ней увязли две мухи.

Дама сладко улыбнулась Агнесс.

— Миссис доктор Билберри, — со значением отрекомендовалась она. — Вдовствующая. А это моя дочь Миллисент. Не будь букой, Милли, поздоровайся с мисс Тревельян.

Стоявшая рядом девица показалась Агнесс знакомой. Ну да, они виделись в аптеке. Как и тогда, Милли не желала знакомиться.

— Как поживаете, — буркнула она.

Задается, огорчилась Агнесс. И было, от чего — девушка напоминала картинку из журнала мод. Свежее округлое личико, волосы цвета спелой пшеницы, карие глаза под удивленными дугами бровей, ротик сердечком, а в придачу — пышные плечи в сочетании с тонкой и, видимо, естественной талией. Но вместо модного наряда на мисс Билберри было платье из желтого хлопка. И грустна она была не по-журнальному.

— Я собиралась навестить пасторат еще в субботу и оставить визитку, — заливалась миссис доктор Билберри, — но у мастера Эдварда — это мой младший — разболелось ухо. Пришлось сидеть у его постели и раз в полчаса капать ему в ухо теплым камфорным маслом. Вы, мисс Тревельян, конечно, не знаете, каково это — когда болеют дети, но когда у вас появятся свои дети, и они тоже заболеют, вы вспомните мои слова.

— Мама, возможно, мисс Тревельян торопится…

Миссис Билберри строго, но нежно погрозила дочери, и Агнесс заметила, что кончик пальца ее перчатки аккуратно заштопан. Некая отстраненность Милли тоже стала ей понятна. Девушка топталась на месте, надеясь, что земля поглотит ее и тем самым убережет от дальнейшего позора.

— Я бы предпочла, Милли, чтобы ты называла меня maman, ведь ты отлично знаешь французский. Стесненные финансы, конечно, не позволили нам нанять для Милли гувернантку или послать ее в дорогой пансион. Вести хозяйство на сто двадцать фунтов годовых не так-то уж просто. Зато мы с детьми каждый вечер читали по статье из французского лексикона. Будьте уверены, Милли преуспела в грамматике и правописании. Кстати, Милли, ничто не мешает тебе поработать над произношением вместе с мисс Тревельян. После учебы в таком дорогом пансионе она, наверное, говорит не хуже любой парижанки!

— Я с радостью помогу мисс Билберри, — натянуто улыбнулась Агнесс.

— Не хотелось бы вас затруднять! — почти крикнула Милли.

— Глупости! Даже как-то оскорбительно отказываться, если юная леди сама предложила. Мистер Холлоустэп обещал мне, что будет вывозить тебя в Йорк на выходные. Ты сможешь вращаться в обществе, а там знание языков просто необходимо.

— Я польщена заботой мистера Холлоустэпа, но ему следовало переговорить со мной, прежде чем раздавать обещания направо и налево, — произнесла Милли таким ледяным тоном, что впору удивиться, как у нее не заиндевел язык.

— Ах, ну какая же ты несносная! Мистер Холлоустэп может себе это позволить. Жених Милли — джентльмен состоятельный. Он обязательно будет держать карету. А если дела пойдут в гору, — вдова закатила глаза, — то наймет… слугу мужского пола!

В ее системе ценностей лакей был символом запредельной респектабельности.

— Maman, мы уходим, — начала Милли, но маменька опять на нее зашикала.

— Не раньше, чем пригласим мисс Тревельян на чай. Приходите к нам в субботу. Заодно посмотрите приданое Милли — представляете, мистер Холлоустэп купил ей все готовое, чтобы ей не пришлось самой утруждаться!

Клятвенно пообещав прибыть к чаю, Агнесс поспешила прочь, то и дело срываясь на бег.

3.

Ронан поджидал ее в условленном месте — стоял в речке и лениво гонял тритонов. Услышав чьи-то шаги, он напрягся, но, разглядев Агнесс сквозь тонкую пелену света, процеженного листьями, выдохнул и широко улыбнулся. До чего же приятная у него была улыбка — открытая, бесшабашная, и даже в траурно-черных глазах вспыхивали искорки.

Только клыки оказались чересчур крупными и острыми. Агнесс передернуло, когда Ронан, пропустив мимо ушей приветствия, выхватил из корзины булку и начал не то что грызть — раздирать хлеб на куски, набивая рот вприкуску с крошащимся сыром. Так, наверное, звери терзают свою еще живую добычу. Ну и манеры! И мог бы перчатки, кстати, снять. Но голод оправдывает неумение себя вести, допустила Агнесс и лишь упрекнула мягко:

— Ты хоть маме что-нибудь оставь.

— Мхххмммхххмм, — отвечал Ронан с набитым ртом.

— Что?

— Она хлеб не ест. И сыр тоже.

— А что же она ест? — удивилась Агнесс, потому что вряд ли леса изобилуют деликатесами.

— Ну, так, по-разному, — почему-то смутился юноша, вытирая рот краем рукава и с сожалением заглядывая в корзину, где оставалось только несъедобное — мыло да шкатулка.

— Проводишь меня к ней?

— Если хочешь. Только ты имей в виду…

— Да я уже знаю, — отмахнулась Агнесс. — Я же видела ее на постоялом дворе.

Вырвав с корнем папоротник, Ронан скручивал его в жгут, неловко шевеля пальцами.

— На постоялом дворе я повел себя как последний негодяй, — признался он, понурившись. — Прости меня, ладно? И вообще, Нест, давай ты меня тоже ударишь? Так будет по справедливости.

— Ну вот еще! Разве все вопросы решаются с помощью кулаков?

— Нет, но… просто тогда я испугался, — на его загорелых скулах проступили пятна стыда, темно-красные и болезненные, как ожоги. — Вдруг ты привлечешь к нам внимание, и нас схватят.

— Вы от кого-то прячетесь? — догадалась девушка.

— Да, прячемся. От моего отца.

Пока они шли к убежищу, то пересекая реку по скользким камням, то перешагивая через поваленные деревья, трухлявые и поросшие мхом, Ронан успел поведать Агнесс свою историю.

Из его сбивчивого рассказа выходило, что отец всегда третировал мать. Если рядом не было посторонних, мог влепить ей пощечину, или встряхнуть за плечо, когда она медлила с ответом, или с размаху толкнуть в кресло, прошипев напоследок, чтобы подумала над своим поведением. На людях, конечно, руки не распускал, но выговаривал ей даже в присутствии прислуги. Выговаривал за неправильный титул в разговоре с графиней такой-то. За подгорелые тосты на завтрак. За расстегнутую пуговицу и забытые дома перчатки. За то, что полила кусок говядины мятным соусом, хотя всем известно, что мятный соус возбуждающе действует на женский организм. За ужасный почерк, тихую, медлительную речь и чтение по слогам. За то, что она была собой. За то, что она родила ему такого сына.

Отец Ронана пребывал в уверенности, что жена с сыном преисполнены греха, и не жалел сил на его искоренение. Ронана он тоже дисциплинировал. Мальчик не знал, какова на ощупь ладонь отца, потому что тот никогда его не гладил, зато близко познакомился с каждым дюймом его трости. Иногда отец ломал трость в процессе воспитания, а после сыну доставалось вдвойне — и за проступок, и вызванную им порчу имущества. Но, как признавался Ронан, получал он за дело. Он на самом деле ненавидел отца и подстроил бы ему пакость, подвернись только возможность. Вот бы ему отомстить!

— В Библии сказано, что мстить нельзя! — ужаснулась Агнесс. — Нужно подставлять левую щеку.

Заметив, что она никак не решается войти в воду, опасаясь замочить платье, парнишка подхватил ее на руки. От неожиданности Агнесс ойкнула, но вырываться не стала — уж очень крепко, но вместе с тем бережно нес ее Ронан.

— Знаешь, есть люди, которые с удовольствием залепят тебе и по левой щеке, предварительно отхлестав тебя по правой.

— Но это не значит, что ее не надо подставлять.

— Конечно, не значит. Просто не удивляйся, когда тебе по обеим достанется.

С детских лет он был одержим одной идеей — защитить мать. От людей вообще и от каждого человека в отдельности. Сама она не умела дать сдачи, никогда не огрызалась на мужа и не кричала на служанок, которые ни во что ее не ставили. Дни напролет она просиживала в гостиной, сложив руки на коленях и полуприкрыв глаза. В отличие от других дам, она не вышивала, не наносила визиты и даже не играла на пианино (ей и чтение давалось с трудом). Что же она делала весь день? Ронан не знал в точности, но у него создавалось впечатление, что она вспоминает. Уходит куда-то, где ей было хорошо, и слушает голоса, от которых не осталось даже эха. Она была самой кроткой женщиной в мире, и поэтому мир вытворял с ней, что хотел.

Лишь одно ее радовало — общение с сыном. Как только за отцом закрывалась дверь, Ронан бежал к ней, обнимал ее крепко и, если нужно, прикладывал лед к ее разбитым губам.

И клялся отомстить.

И мстил.

Сначала он приструнил прислугу. Горничные сразу проведали, что хозяйка «малость блажная», и что хозяин поверит на слово кому угодно, только не ей. В ответ на упреки, порою заслуженные, они хлопали глазами и говорили, что сама миссис разрешила им приводить гостей или продавать кроличьи шкурки старьевщику, а выручку оставлять себе. С нее и спрос. А на мать сыпались оскорбления. Но когда ему исполнилось семь, Ронан спустился под лестницу и пообещал передушить всех служанок этой же ночью прямо в постелях. Передушить голыми руками, сняв перчатки. Хозяйского сына прислуга побаивалась, учитывая, что ни одна нянька не задерживалась в детской больше чем на три дня. А без перчаток его еще никто не видел и, если задуматься, не рвался увидеть. Угроза возымела действие, и отношение к хозяйке из презрительного перетекло в угодливое.

Родственников отца он тоже поставил на место, но об этом как-нибудь в другой раз. И то, если Нест захочет. А то зачем слушать про чужие дрязги?

Оставался отец. Научившись складывать буквы в слова, Ронан начал читать взахлеб. Привлекали его не библейские истории для детей, которые подсовывала родня, и даже не авантюрные романы, а пособия по семейному праву. Он искал способ развести родителей. Бывают же чудеса, и вдруг отыщется какой-нибудь параграф, какой-нибудь прецедент, который вызволит мать из неволи. Повзрослев, Ронан зачастил в лондонский квартал Темпл, рылся в столетних судебных записях и возвращался домой по локоть в пыли и чуть не плача от разочарования.

Отец не мешал его занятиям. Наоборот, радовался, что сын пойдет по судейской дорожке и со временем нахлобучит белый парик адвоката. Зачем ему волноваться? Жена была его собственностью, с которой он волен обращаться так, как сочтет нужным. И никакие законы не ограничивали его власть, разве что предписывали бить жену палкой не толще большого пальца. Если она что-нибудь заработает, он мог отнять ее заработки, а если сбежит, вернуть силой. Он может сделать с ней все, что угодно, если только это ее не убьет. А убивать ее он не собирался.

В их обстоятельствах развод был невозможен. Для развода требуется измена, да еще с такими отягчающими обстоятельствами, о которых Ронан не мог поведать Агнесс и сам до конца их не понимал. Но какая разница? Отец был примерным семьянином. Из своей конторы он возвращался прямиком домой, разве что задерживался на заседании какого-нибудь религиозного общества.

…При этих его словах у Агнесс кольнуло в сердце, но она отогнала подозрение, потому что не готова была его принять.

А Ронан продолжал говорить тихо и безнадежно о том, что измене неоткуда было взяться, а без нее дорогостоящая, затяжная и постыдная процедура развода не могла даже начаться.

Оставалась последняя надежда — раздельное проживание. Церковный суд порою разрешает супругами жить порознь, хотя жениться повторным браком они уже не могут. Ну и не надо. Ронан сильно сомневался, что после такого опыта матушку еще раз потянет на матримониальные приключения. Она и так вздрагивала от любого громкого звука, а наутро после того, как муж посещал ее спальню, тихо плакала у себя и не спускалась в гостиную до полудня.

Нужно подождать, уговаривал ее Ронан. Скоро ему исполнится двадцать один год, он станет совершеннолетним и сможет о ней позаботиться. Увезет ее подальше — в заснеженные канадские леса или в прерии Дикого Запада, в индийские джунгли или африканскую саванну. Увезет туда, где отец до них не доберется, откуда не экстрадируют в Англию, где, быть может, даже не знают о существовании такой страны! Нужно лишь набраться терпения, подождать. Он добьется разрешения на разъезд. Вырастет и добьется.

Но откуда же ему было знать, что отец втайне желает того же самого? И что он, нелюбимый сын, подкинет отцу козырную карту?

Потому что если бы не Ронан, мать не лишилась бы рассудка. Это он во всем виноват. Он и никто другой.

После всего услышанного Агнесс уже не удивляло, что бедняжка сошла с ума. Вот то, что она сошла с ума так поздно, — это и правда странно. Какой надо обладать выдержкой! И вряд ли Ронан виноват в ее болезни, так что нечего на себя наговаривать.

Но его было не переубедить. Кто же тогда виноват, если не он? Именно он потащил ее к морю.

Отец признавал целительную силу воды и даже приобрел дом неподалеку от Харроугейта, йоркширского курорта, славного минеральными ключами, но никогда не вывозил семью на приморские курорты. Вот уж где рассадник греха! Начать с того, что мужчины в подпитии любят поплескаться в волнах нагишом, а вид джентльмена без кальсон нанесет любой даме непоправимый духовный урон. Добавить крики гадалок и взвизгивание певцов, загримированных под негров, призывные вопли торговцев рыбой и рев ослов, на которых катают ребятню, и в сумме получится такая какофония, что даже у мужчины закружится голова. Что уж говорить о женщинах, склонных к безумию по самой своей природе. От приморской суматохи у них может сдвинуться матка и блуждать по телу, приводя их в исступление. Кто пожелает своей жене такую участь? Правильно, никто. Она не должна увидеть море. Никогда.

И как раз поэтому Ронан решил, что море она обязательно увидит. Раз отец что-то сказал, надо поступить наоборот. До сих пор эта стратегия отлично срабатывала, но внезапно потерпела крушение, да такое, что обломками задело всех.

В конце апреля отец в очередной раз уехал по делам, на этот раз далеко и надолго. А буквально через день после его отъезда в таун-хаус через стену въехали молодожены — мистер и миссис Холилокс. Горничная принесла Ронану визитку миссис Холилокс. Ей не терпелось познакомиться с соседями, тем более что она видела, как Ронан с матерью гуляют по обсаженной деревьями площади перед домом — такая элегантная пара! О странностях новой соседки ей, видимо, еще не успели наболтать. С виду же матушка Ронана производила впечатление спокойствия и сдержанности.

Сначала женщины встретились за чаем, причем говорила в основном белокурая пышка миссис Холилокс — о Сезоне, о конных прогулках в Гайд-парке, о том, как трудно найти горничную, которая не носит серьги и не прячет кавалеров в кладовой. Соседка молчала, а миссис Холилокс сияла от радости, не забывая налегать на тарталетки. До чего же приятно, когда с тобой соглашаются, да еще и так последовательно! Новая подруга пришлась ей по душе, и уже в следующую субботу молодожены пригласили Ронана с матерью прокатиться в Брайтон. Для купания холодновато, но ведь можно просто побродить по пляжу и, самое главное, осмотреть Королевский павильон — любимое детище Георга IV, восточный оазис на английском побережье.

Ронан вцепился в приглашение. Еще бы, такая возможность увидеть море! А также нарушить отцовский запрет, возможно, даже безнаказанно.

В субботу утром все четверо заняли места в глянцевом, только что из мастерской, экипаже Холилоксов — мужчины сели спиной к лошадям, дамы удобно расположились на плюшевом сиденье. Карета тронулась с места и остановилась уже в Брайтоне, возле Королевского павильона.

Через полчаса мать Ронана сошла с ума.

Пока они осматривали Королевский павильон, она успела уйти. Он отвернулся буквально на минуту — а ее уже не было рядом. Ронан метался по улицам и выкликал ее имя, останавливал прохожих, и наконец услышал, как с пляжа доносится улюлюканье. Он заметил толпу и побежал со всех ног, чувствую, каким вязким вдруг стал песок и плотным воздух, как трудно двигаться вперед, когда перед глазами стоит видение — ее тело, вымытое волнами на берег. Но мать была жива, и это самое важное. Ничего, что она повредилась в уме и срывала с себя одежду под гогот зевак. Ничего, что кричала, но не словами, а как испуганное животное. Лишь бы только жила. Все равно какая.

В Лондон они с матерью возвращались в наемной карете, которую снял для них мистер Холилокс, «дабы стесненное пространство и присутствие посторонних лиц не повредило больной». Проще говоря, чтобы она не погрызла обивку в их новеньком экипаже. И не укусила, а то истерички на всякое способны.

Опасения были напрасны. Всю дорогу мать просидела спокойно, только на вопросы не отвечала и расстегивала на себе платье, так что Ронан под конец махнул рукой — пусть будет, как она хочет. Сам он тоже едва не сошел с ума от жалости к матери и жгучей, выворачивающей нутро ненависти к себе. Как он мог ослушаться отца? Почему не поверил его словам? И что же, черт побери, теперь делать?

Два дня спустя, когда из поездки вернулся отец, Ронан встал на колени и попросил сделать с ним все, что угодно, только вылечить мать. Должен же быть способ сдвинуть ее матку обратно, или что там с ней произошло. За свое ослушание он ожидал самую чудовищную из всех кар, но отец лишь покачал головой и сказал, что Господь посылает им знак. Вина сына невелика, тут все дело в дурной наследственности. Как он ни боролся с греховной природой жены, ее порочность взяла верх и отрезала ей путь к спасению. Остается лишь изолировать ее от общества. Разумеется, он не отдаст ее в Хануэлл, куда свозят полоумных бедняков, но устроит в заведение посолиднее, где ее окружат заботой и разумной строгостью. Так будет лучше для всех. И в первую очередь для сына. Если он рассчитывает когда-нибудь оказаться в раю, то должен держаться подальше от матери. Явив свое истинное лицо, она попытается и сына втянуть в безумие. К счастью, он уже договорился, чтобы Роберта взяли юнгой на торговое судно, которое отчаливает в Китай послезавтра. Перчатки не помешают драить палубу и тянуть канаты.

— И что же ты сделал? — не выдержала Агнесс, когда Ронан начал разбирать сухие ветки, скрывавшие вход в пещеру.

— Черта с два я б ее бросил! Сказал «да, сэр», а потом прихватил нож, огниво и карту северных графств, выгреб все деньги, какие были, накинул на нее плащ и повел на прогулку. Пусть, мол, подышит свежим воздухом, прежде чем ее на цепь посадят. Только с прогулки мы не вернулись. А когда нас хватились, уже поздно было.

4.

Расчистив дорогу, Ронан шагнул в пещеру, и Агнесс последовала за ним. Она ожидала могильную сырость или того хуже — вихрь летучих мышей навстречу, но пещера оказалась хоть и холодной, но сухой и даже как будто обжитой. В центре теплился очаг, над ним болтался котелок. Когда глаза привыкли к полумраку, Агнесс разглядела грубо сколоченный стол с табуретками и ворохи овечьих шкур вдоль неровных стен. Раздался шорох. Обернувшись, Агнесс увидела ту сумасшедшую с постоялого двора. Она сидела на подобии ложа, застланном овчиной, вцепившись скрюченными пальцами в завитки шерсти. Распущенные волосы почти полностью скрывали ее тело, и в первый миг Агнесс приняла ее за животное с темной лоснящейся шкурой.

— Добрый день, мэм.

— Ее зовут Мэри, — познакомил их Ронан. — Матушка, это Нест. Она нам друг.

Женщина зашевелилась, и на ее волосах заиграли красноватые отблески от тлеющих углей. Она приоткрыла рот. Снова эти звуки! Как будто лай, но приглушенный, завершающийся всхлипом.

Ронан положил руку на плечо гостьи.

— Значит, она тебе рада. Не бойся.

Выудив из корзины шкатулку, Агнесс сделала несколько шагов и вытянула руку так далеко, как только могла.

— Я принесла вам подарок. Это шкатулка для…

«Носовых платков» чуть не сказала девушка, но вовремя вспомнила, что сумасшедшие не пользуются благами цивилизации.

— …для всего, что вы захотите в нее положить.

— Она не понимает слова, зато распознает интонацию. Как животные, — печально добавил Ронан. — Говори с ней ласково и все будет в порядке. Хотя ты, наверное, по-другому и не умеешь.

Сумасшедшая потянулась к ней, и тоже опасливо, готовясь в любой момент отпрянуть. Слышно было, как она втягивает воздух, словно определяя по запаху, враг перед ней или нет. Агнесс зажмурилась, чувствуя, что ее переполняет страх, плотный и липкий, как поднявшееся тесто, которое как ни накрывай крышкой, а оно все равно лезет из миски.

Животные чуют страх. И кидаются на тех, кто их боится. По крайней мере, так ей говорили про бродячих собак, а поведение Мэри едва ли было более осмысленным. Мелькнула мысль, что в клинике ей, наверное, было бы лучше…

Одним прыжком сумасшедшая поравнялась с ней, вцепилась ей в плечи и, прежде чем Агнесс успела закричать, потерлась щекой о ее щеку. И еще раз. А когда отступила, в ее глазах лучилась доброта. Агнесс невольно улыбнулась. Наверное, это приветствие. Просиял и Ронан, и только Мэри как ни напрягала губы, не смогла изобразить улыбку.

В пещере как будто потеплело.

— Давай я расчешу ей волосы? — предложила Агнесс, когда Мэри забралась на свое ложе и принялась вертеть в руках подарок, разглядывая его со всех сторон.

— Ой, здорово! А я пока чай приготовлю.

Из ниши в стене Ронан достал огромный тюк, зачерпнул заварки и высыпал в котелок. Агнесс подозрительно прищурилась.

— А откуда у тебя чай? Да еще в таких количествах, — спросила она, давая себе зарок не пить краденое.

— Контрабанда.

Ронан, пожалуй, был самой отпетой личностью из всех, кого она встречала.

— Так ты еще и контрабандой занимаешься? В придачу в браконьерству?

— Нет, мне лень, — отозвался Ронан, колдуя над котелком. — Зато раньше этой пещерой пользовались контрабандисты. Вывозили из страны сукно и овчину и завозили чай, чтоб пошлину не платить. Потом их, наверное, перебили, а запасы остались. Нам же лучше. Кстати, если хочешь, я могу и тебе чаю отсыпать. Домой унесешь.

— Нет уж спасибо.

— Точно не хочешь?

— Обойдусь как-нибудь.

Сьюзен и Дженни хвастались воротничками из контрабандных голландских кружев и предлагали сказать, где их можно купить задешево, но Агнесс была непреклонна. Пусть хоть пол-Йоркшира одевается в контрабанду! Она все равно не преступит закон. Поэтому замашки Ронана приводили ее в тихое отчаяние.

— И как ты только нашел эту пещеру?

— Отец помог. Лет пять назад дело было, мы проводили лето в нашем особняке возле Харроугейта, не так далеко отсюда. Стоял канун Иоанна Крестителя, я весь вечер носился по окрестным лесам и, как последний идиот, искал цветок папоротника, чтобы видеть все сокрытое. Надеялся, что найду клад, и тогда мы с матушкой купим личный корабль и точно уплывем отсюда. Это я сейчас не верю ни в волшебство, ни в столоверчение, ни в прочую дребедень, а тогда был совсем глупый — ну, двенадцать лет, что ты хочешь? — оправдывался Ронан. — Ничерта, конечно, не нашел, только прошлялся допоздна. Как, думаю, прокрасться в детскую, чтобы отец не поймал и шкуру не спустил? Лестница наверх как раз напротив его кабинета, чтобы ему видно было, кто куда шастает. Иду на цыпочках, даже дышать боюсь, вдруг вижу, что у него горит свет. Мне бы юркнуть мимо, но так захотелось посмотреть, чего он там полуночничает. Мы всегда рано ложились — в девять чтение Библии, общая молитва и на боковую. А тут такое! Сунул нос в дверь и вижу — на столе стоит открытый сундук, и отец в него руку запустил и как будто что-то перебирает. Меня такое любопытство разобрало, что я вообще про все забыл. Шагнул вперед, а отец как обернется! Ох, что потом было! Я даже подумать не мог, что он так озвереет. Прежде он лишь раз так меня избил, что меня потом полдня водой с лауданумом отпаивали. Но тогда-то мне за дело прилетело, а тут за что? Я же ничего такого не делал! А у него еще и трости под рукой не было, зато на стене висело ружье. Я вообще не трус, ты не подумай.

— Да я и не думаю, — успокоила его Агнесс, расчесывая волосы Мэри своим гребнем. Волосы у нее были удивительные — мягкие, гладкие и такие густые, что гребень мог запросто в них затеряться.

— Ну вот. Просто тогда я посмотрел ему в глаза и увидел свою смерть. Ни на секунду не сомневался, что если сам не удеру, меня из кабинета за ноги выволокут. Я бежал и не разбирал дороги, наверное, всю ночь бежал. Под утро заснул в чьем-то коровнике, потом надоил себе молока прямо в рот и снова побежал. По дороге какой-то крестьян пожалел меня и кинул ломоть хлеба с беконом, а я даже спасибо не мог сказать. Весь разум как отбило, и слова не получались. Наверное, у нас с матушкой на самом деле дурная наследственность, раз уж нас так накрывает безумие. Я бродил как дикий зверь, питался ягодами и сырыми грибами, таскал еду у жнецов, стоило им отвернуться. Потом добрел до реки и пошел против течения, вдруг смотрю — пещера. В ней было так спокойно. Я сразу подумал, что если понадобится, мы с матушкой сможем здесь укрыться. Это, наверное, была моя первая мысль за неделю. Тут-то я вспомнил, что матушка осталась дома и что мне нужно идти к ней. Домой я добирался еще несколько дней. Самое забавное, что отец не стал меня бить, чтобы не марать о меня трость — такой я был грязный. Спросил только, где я был, не на третьей ли дороге.

— Где-где? — насторожилась Агнесс.

— На третьей дороге. Наверное, какой-то тракт. Я у матушки спрашивал, она тоже не знает. Но так или иначе, отец пустил меня в дом, хотя предупредил, что если я еще раз сбегу, назад могу не возвращаться. А пещеру я запомнил. Видишь, как она мне пригодилась. Нест, ты чего?

Бывает такой ужас, когда кажется, что в груди открывается дыра и через нее из тела вытекают все силы, начиная с ног, которые внезапно слабеют. Если бы Агнесс стояла, то рухнула бы на землю, а так лишь уронила гребень и прикрыла рот ладонью.

— Ох, Ронан, у нас такие неприятности, такие!

Как сказать ему, что уже повстречала его отца? И что он за ними пришел.

— Твоя фамилия Хант? — наконец спросила она.

Мэри отшатнулась и глухо зарычала. И тогда Агнесс поведала все, что знала.

Пока она говорила, над котелком вздулась пена и Ронан, тихо чертыхаясь, снял его с огня. Ручка котелка нагрелась, но толстые перчатки защищали его ладони от раскаленного металла. Затем Ронан зачерпнул чай в две глиняные кружки с щербатыми краями и присел рядом с Агнесс.

— Ну, чего-то такого я и ждал. Только надеялся, что он решит, будто мы удрали в Дувр, а оттуда в Кале. А он оказался умнее. Как думаешь, Нест, он нас уже выследил?

— Сомневаюсь.

— А зачем он тогда околачивается в Линден-эбби?

— Мне кажется, у него какие-то счеты к моему дядюшке.

— Да брось. Твой дядюшка ведь пастор? Значит, тоже святоша, одного поля ягоды. Скорее уж оба замышляют что-то против нас всех.

— Ничего подобного! Мистер Линден совсем не такой. Он строгий, конечно, зато он истинный джентльмен. И очень красивый, — неожиданно для себя добавила Агнесс.

Ронан пробурчал что-то себе под нос и раздражено выплеснул чай.

— А по кому твой отец носит траур? — спросила девушка наобум, лишь бы разрядить ситуацию.

— Он что, траур носит? — заинтересовался Ронан. — Наверное, тетушка Джин преставилась. Теперь чертей в аду дрессирует.

— Ронан, ну как так можно?

— Еще как можно. Тетушка Джин воспитала отца, и меня пыталась воспитывать. Каждый год меня ссылали к ней в Эйршир, пока… — Ронан замялся, — пока она сама не отказалась меня принимать. Ну и ладно, было б о чем сожалеть. Тоска зеленая всю неделю, но самый кошмар — воскресенье. Такая тишина стояла, что хотелось заорать, просто чтоб убедиться, что еще не помер. Никаких забав, только чтение Библии. Вот почему стрелять из лука в воскресенье это забава, а хлестать меня розгой — нет, при том, что улыбочка у тети Джин была от уха до уха?

Агнесс оглянулась на Мэри, которая свернулась на овчине спиной к ним и, кажется, спала. Как хорошо, что она не разбирает слова.

— И что ты будешь делать?

Ронан сидел так близко, что она чувствовала его запах — пота, дыма и горьких трав.

— Мне нужно вернуться в наш особняк, — прошептал он, — найти тот сундук и посмотреть, что в нем. Сдается мне, там какие-то бумаги. Что-то, что имеет отношение к моей матери. Справка о крещении, или завещание, где она упомянута, или выписки с банковских счетов. Я ведь даже не знаю, в каком приходе она родилась и есть ли у нее семья. Отец никогда не упоминал ее прошлое, а матушка говорила, что она откуда-то с севера, из Шотландии. А что если она богатая наследница? Представляешь, Нест? Вдруг отыщутся родственники, которые смогут ей помочь?

— Ты должен быть…

— …очень осторожен. Знаю. Если меня схватят, то завербуют во флот в лучших традициях старой Англии — веслом по затылку, а очнусь уже где-нибудь посреди Атлантики. А мать запрут в Бедламе. Поэтому я сижу тут вторую неделю и пытаюсь сообразить, что же мне, черт побери, делать… Ой.

На самом деле Мэри не спала, а сосредоточенно отрывала от шкатулки раковины. Оторвав последнюю, она столкнула облезлую коробку на пол и разложила на овчине свои сокровища.

— Извини ее, ладно?

— Пустяки. Если ей нравится, я еще ракушек принесу, — расщедрилась Агнесс, но взяла на заметку, что ничего трудоемкого из них лучше не делать.

Мэри вряд ли оценит.

5.

Раковины, думает Мэри.

Когда она в последний раз их видела?

Да, именно тогда. На пляже в Брайтоне.

Королевский павильон ей быстро наскучил. Белые купола раздувались от собственной важности. Башенки-минареты царапали глаза. Узорные решетки напоминали о неволе. Но совсем поблизости дышало что-то огромное и живое, и Мэри пошла на его зов. Даже с Ронаном не простилась — он беседовал с теми добрыми людьми, мужем и женой, которые привезли их сюда.

Она идет на крики чаек.

Море. Уже совсем близко.

Мэри ступает на песок, хрустит хрупкими белыми ракушками, морщится при виде скомканных кульков, рыбьих хребтов и кучек навоза — ими усеян весь пляж. Грязно. И так шумно. Смеются взрослые, дети играют в чехарду, перемазанные ваксой певцы горланят негритянские песни. Повсюду люди. Утыкали море пирсами и засорили купальными каретами. Поднялась бы волна и смела их всех, но Мэри смиряет гнев.

Не думать так. Люди здесь главные. Здесь и везде.

Закрыв глаза, она ступает в белую полоску пены. Скользит вперед. Море лижет ей ноги и мягко, но настойчиво развязывает чулки. Они наполняются водой. Мэри снимает их и вместе с башмаками отбрасывает подальше.

— Эй, миссис, вы куда? — гаркает дебелая тетка, которая помогает купальщикам спускаться в воду. — Переодеться не угодно ли?

Несмотря на ранний май, в море плещутся закаленные дамы. Бродят туда-сюда, приседают, но плавать не могут — мешают шерстяные, потяжелевшие от воды платья. У некоторых кромка обшита гирьками, чтобы не всплыли юбки.

Глядя на несуразные балахоны и купальные чепцы, Мэри заходится хохотом.

Разве так купаются? Сейчас она им покажет!

Перчатки летят вслед за чулками. Торопясь, ломая ногти, она рвет крючки на спине. Прогулочное платье из золотистого плотного шелка, с бахромой на рукавах, кажется таким дурацким. Как она носила этот чехол? Да еще столько лет.

Со всех сторон к ней спешат люди. Кто-то свистит. Тетки-банщицы гогочут, хлопая себя по бедрам. Вот умора! Подгуляла, поди. Залила глаза. А с виду приличная леди. И как только таких пускают в общественные места? Ведь дети же!

Кто-то обнимает ее за плечи, прижимает к себе, заслоняя от брани. Ронан. Он нашел ее.

— Давай уплывем отсюда, — шепчет она ему в ухо. — Подальше от них.

— Не надо, матушка, — стонет он. — Ой, что же я натворил.

Ронан шарит по ее спине, пытаясь застегнуть платье, но никак не может подхватить крючки. Мешают перчатки. В них у него плохо гнутся пальцы. А снять не может.

Мэри хватает сына за руку…

…и видит его впервые, сквозь пелену слез. Над ней склоняется доктор, показывая ей красного липкого младенца. Тот сучит ножками и ловит воздухом рот.

— Поздравляю, мэм, — говорит доктор, но как-то неуверенно. — У вас родился сын.

Молчание.

Рядом появляется мистер Хант. Его голос звучит глухо:

— Это человек? Или… что это вообще такое?

Ребенок начинает кричать, и Мэри чувствует, как в этом звуке тает ее боль, как он обволакивает и согревает ее, как исцеляет разорванную плоть.

Мистер Хант зажимает уши.

— Нет! — хрипит он. — Нет, нет, нет! Обычные дети так не кричат!

— А я что тебе говорила? — поскрипывает тетушка Джин. — Дурак ты, Джон. Дурак.

Она таращится на малыша, как на балаганного уродца, но отталкивает, когда доктор подносит его поближе, приняв за участие ее брезгливое любопытство.

— Я думал, что она раскаялась в грехах, — твердит мистер Хант, вышагивая по комнате. — Отреклась от Сатаны, и Господь принял ее в свое лоно…

— Отреклась, как же. Такие, как она, прокляты еще до рождения…

— Но это же не мой сын! Вы что все, ослепли?! Это дьявольское отродье!

— Да успокойтесь вы, сэр, — доктор уже обтер ревущего младенца и похлопывает его по спине. — В остальном-то он мальчик как мальчик. Я и не такое видывал. Ну, lusus naturae, с кем не бывает. Хорошо, что я захватил ланцет…

— А что, можно? — замирает мистер Хант. — Это останется между нами…

Путаясь в мокрых простынях, Мэри вскакивает с постели, но тетушка Джин и мистер Хант хватают ее и швыряют обратно.

— Отдайте мне сына! — рычит она, отбиваясь, но доктор отходит подальше, крепко держа ребенка. Судя по настороженному взору, доктор принимает всех троих за безумцев.

— Сэр, побойтесь Бога, о чем вы? — укоряет он мистера Ханта. — Мэм, вы-то куда, вам покой нужен! — втолковывает он Мэри. — Ничего страшного, совсем простая операция. Только кто-то должен его держать. И нужно чистое полотнище, на столе расстелить.

Тетушка Джин заходится надтреснутым старческим хохотом.

— Ах вот что вы задумали, — кряхтит она. — Да только ничего не выйдет. Печать греха все равно проступит на нем. Вот увидишь, Джон. Говорила ж я — не зови никого, я б тебе лучше подсобила…

Младенец замолкает. Словно понял, о чем идет речь. Мэри смотрит на сына — и встречает его взгляд. Такой осмысленный, и уже такой печальный. «Спасибо» одними губами шепчет Мэри. «Все будет хорошо, родной».

Тишина отрезвляет мистера Ханта. Он неуверенно подходит к сыну, протягивает руку, отдергивает, снова протягивает.

— Давайте попробуем.

Он пропускает вперед доктора и тетушку Джин, которая все еще бормочет проклятия. Готовится последовать за ними, но колеблется, сжимая и разжимая кулаки. Внезапно он подходит к Мэри, вцепившейся в балдахин, и наотмашь бьет ее по лицу. И лишь тогда выбегает из комнаты.

Она едва не бросается вслед за ним, но падает на кровать, оттягивает зубами кожу на запястье, прокусывает… Рот наполняется соленым. Хороший вкус. Почти как морская вода. Где-то в недрах дома вскрикивает ее малыш и снова затихает. «Потерпи» просит она.

Так и правда лучше. Иначе люди его не примут.

Им нравится убивать тех, кто не похож на них.

Через некоторое время возвращается мистер Хант. Садится на край кровати и долго молчит.

— Я знаю, что это мой сын, — роняет он. — Я подсчитал сроки. Но скажи, ты была с кем-нибудь до меня? С кем-нибудь из вашего племени?

Она мотает головой.

— В таком случае я более не буду поднимать сей вопрос, — соглашается мистер Хант, но Мэри понимает, что совсем его не убедила. — Господь посылает мне испытание, и я готов его принять. Но и тебе придется каяться всю оставшуюся жизнь. Сначала ты принесешь формальное покаяние, а потом… твое поведение должно стать безупречным, Мэри. И вот еще что — если ты расскажешь ему про третью дорогу, я уничтожу вас обоих. Так что следи за словами.

Мэри соглашается.

Все равно она не знает, что такое третья дорога. А может и знает, но забыла.

Ребенка ей приносят под утро, уже спеленутого. Он молчит, осознав, до чего же тяжко ему придется. Но главное, что они вместе. Мэри подносит сына к груди и старается не смотреть на два алых пятна, проступившие там, где должны быть его кулачки…

…Со всех сторон на них льются насмешки. Надоело. Хватит с нее. Слова тычутся в голове, как юркие головастики, и она выплескивает их все. Все до единого. Пусть уплывают.

Ронан что-то говорит, и она уже не понимает, что именно. Да и не нужно. Заботу в его голосе она ощущает без всяких слов.

Он старается перекричать злобный гул, и Мэри чувствует, как напряглись его мышцы, как он высматривает, на кого броситься в первую очередь. И тогда его уже не остановить. Он переломает им кости и вырвет глотки, он смешает их кровь с морской пеной и втопчет их внутренности в песок. Она чувствует, как закипает в нем ярость, и пытается удержать его. Прежде, чем люди получат повод с ним поквитаться.

— Не надо, родной. Я люблю тебя, — говорит она сыну. — Слышишь? Я тебя люблю.

Ронан вслушивается так напряженно, что на его глазах выступают слезы.

Он тоже не понимает ее язык.

Глава Четвертая

1.

Вздыхая, Агнесс разглядывала ошметки черной слизи, на месте которых должен был быть заварной крем. Со дна медной кастрюльки на нее взирали четыре печальных глаза — мраморные шарики. Их бросали в кастрюлю, чтобы крем не подгорел, но чуда не произошло. Крем подгорел назло.

Да еще так зрелищно!

Копоть осела на недавно побеленных стенах кухни, на горшочках с мятой, чабрецом и розмарином, на окороках, свисавших с потолка, даже на хвосте кошки, откуда контактным путем попала на передник миссис Крэгмор, приведя экономку в тихое бешенство. Нахохлившись, старушка сидела в кресле-качалке и недобро посматривала на барышню, которая, протирая слезящиеся глаза, листала «Компендиум» в поисках средства для чистки меди. Миссис Крэгмор не спешила на помощь.

После разговора с Хантом, а потом и с Ронаном, Агнесс бросилась угождать дяде. Враг врага все равно что друг, даже если он не лучится дружелюбием. А в том, что мистер Хант был ей врагом, Агнесс уже не сомневалась. Как, впрочем, и в том, что он ненавидит пастора, а еще Ронана и Мэри, такую кроткую.

И если бы мистер Хант обругал при ней Сатану, Агнесс пригласила бы хвостатого джентльмена в дом, попросила Сьюзен принять у него вилы, а потом завела бы беседу о разных видах смолы. Критика мистера Ханта была лучшей рекомендацией.

Держа в уме старую поговорку, Агнесс начала прокладывать путь к сердцу опекуна, но путь оказался тернистым — готовить в школе не учили. Раз в неделю девочек, конечно, водили на кухню, но особы постарше беспокоились о том, как бы платья не пропахли жиром, а малышня воровала изюм и бросалась мукой. Под бдительным оком кухарки девушки украшали торт засахаренными вишнями, но этим занятия ограничивались. Постигать кулинарию пришлось с азов.

Новая причуда мисс Агнесс привела Сьюзен и Дженни в восторг. Ничто так не умиляет низшие классы, как непрактичность высших в сочетании с абсолютной уверенностью в своей правоте. Сразу становится ясно, что основы мира непоколебимы, и для честной девушки всегда найдется место горничной, потому что дамы из благородных действительно не способны себя обслужить. Такими уж уродились. Такая у них природа.

Обе горничные приседали и хором благодарили мисс Агнесс, а после скармливали мышам обуглившееся миндальное печенье. Диггори тоже угощался ее выпечкой, но он мог сгрызть пригоршню сухого овса, запив водой из лошадиной поилки, и его мнение мало интересовало госпожу.

Ближний круг ее разочаровал.

Мистер Линден объявил, что у него пост. Да, внесезонный. Это пост-прошение. За мир во всем мире, отмену Хлебных Законов и обращение племен Конго. Когда закончится? Не раньше, чем Бог обратит внимание на эти проблемы.

Первого июня Ронан праздновал день рождения. Агнесс решила порадовать его творожным пирогом, но пирог растекся прямо в корзине, а Ронан, как выяснилось, вообще не ел сладкое и не стал его оттуда выскребать. Что касается Мэри… Ей кулинарка ничего не предлагала. Уходя, она увидела, как Ронан кладет на колени матери рыбу. Сырую. С чешуей. Дальше Агнесс не стала досматривать.

Уже несколько дней на кухне, а затем и во всем пасторате пахло, как на поле битвы при Ватерлоо, а в боевых условиях люди, как известно, открываются с неожиданной стороны. Самый короткий запал оказался у миссис Крэгмор, обычно спокойной и рассудительной. Но для гнева у нее имелись все основания. Кухня была ее вотчиной, крепостью и в некотором роде алхимической лабораторией. Здесь старушка проводила большую часть суток, готовя не только ростбиф и пудинги, но мази и притирания для всего прихода. Кому понравится, когда хлопья копоти смешиваются с гусиным жиром или с чистейшим, превосходнейшим, любовно собранным свиным навозом?

В первый же день миссис Крэгмор пришла жаловаться на захватчицу. Хозяин внимательно выслушал ее, покивал и сказал, что дело безнадежное. Будь Агнесс кухаркой, он тотчас бы ее рассчитал, но родственную связь так просто не разорвешь. Придется потерпеть. Угроза отстегать его хворостиной по старой памяти тоже не увенчались успехом. Пастор был непреклонен. Но брюзжать миссис Крэгмор никто не мог запретить, и в брюзжание она вкладывала всю душу.

— Насыпать золы с песком и как следует потереть соломой, — смилостивилась экономка.

— Спасибо.

Агнесс отложила нож, которым поддевала прикипевший ко дну мраморный шарик, и наклонилась к очагу, чтобы зачерпнуть золы, но не успела. С несвойственной ее возрасту прытью экономка перехватила кастрюлю. Шея миссис Крэгмор подрагивала, как у разгневанной индейки.

— Тут уж три — не три, а только медянку натрешь. Сначала затянет медь зеленой пакостью, а как чего сготовишь в той кастрюле, то все и потравимся. Все, конец кастрюле. На такую даже старьевщик не позарится, — вынесла она вердикт и, театрально вздыхая, поставила почерневшую кастрюлю на подоконник, ставший могильником кухонной утвари.

В других обугленных сотейниках и котелках уже зеленел розмарин, причем рос с таким напором, что вспоминалась поэма о девице, которая тоже зарыла голову любимого в горшок с розмарином, а после собрала рекордный урожай. По расчетам Агнесс, размерами кастрюля идеально подходила для ее головы. Судя по недоброму взгляд экономки, та тоже так считала.

— Ой, миссис Крэгмор, а напойте мне что-нибудь, — сказала Агнесс первое, что пришло в голову. — Завтра мне опять к Хэмишу, а я так ни одной и не выучила. Напойте мне что-нибудь, миссис Крэгмор. А то он опять свою песню затянет.

— Пе-есню? — сощурилась старуха. — Какую-такую песню он вам пел? Уж не про пьяного ли мельника, который воротился домой?

— Сейчас вспомню.

— Про то, как вдова принимала трех пилигримов? Про застрявшего в дырке крота? Про девицу и ее клубок шерсти? — вопрошала экономка с нарастающей тревогой.

— Вроде нет.

Экономка схватилась за сердце.

— Неужто про моряка по кличке «Девять-раз-за-ночь»? — просипела она.

— Кажется, про какого-то скакуна. Он пил из колодца. Это какая должна быть шея длинная, вот ведь умора!

Но миссис Крэгмор не нашла песню уморительной и поклялась заколоть греховодника вилкой для тостов.

— Ну так слушайте, мисс. Спою вам про одну леди. Настоящую, не чета нонешним. Сейчас леди пошли навроде служанок — сами за всем следят, свечные огарки да куски сахара пересчитывают, и про готовку должны знать, и про стирку! Тьфу, житья от таких нет, — она со значением покосилась на барышню. — А та была леди так леди! Где кухня в доме вообще не ведала, только развлекалась, как леди от веков подобает, — с теплотой вспоминала экономка. — Что хотела, то и делала, никого не слушала! А как задумала уйти, так в одном плаще и ушла, ни шпильки с собой не захватила!

Она бухнулась в кресло и затянула себе под нос:

Цыгане явились на графский двор,

Играя на тамбурине.

Так звонко гремел их веселый хор,

Что в замке проснулась графиня.

Танцуя, сбежала она на крыльцо,

И громче цыгане запели.

Увидев ее молодое лицо,

Они ее сглазить успели.

Дальше следовала история о том, как леди убежала с цыганами, предпочтя кочевную жизнь домашнему уюту. Если раньше она спала на перинах, то отныне будет скитаться с мешком за плечами. Но леди оставила позади не только наряды и драгоценные каменья, и не только старого скучного мужа. Она бросила крошку-сына. Под вечер в замок прискакал лорд и, узнав о побеге, помчался вслед за женой.

— Вернись, молодая графиня, домой.

Ты будешь в атласе и в шелке

До смерти сидеть за высокой стеной

В своей одинокой светелке!

Но графиня была непреклонна:

— О нет, дорогой! Не воротишь домой

Меня ни мольбою, ни силой.

Кто варит свой мед, тот сам его пьет.

А я его крепко сварила![2]

Допев последние строчки, миссис Крэгмор надолго замолчала, и Агнесс молчала вместе с ней. Как ни восхищала ее удаль беглянки, брошенного ребенка было жаль. Ему хотя бы объяснили, куда исчезла мать? Или ничего не объясняли, просто запретили ее упоминать? И наказывали, если он поздно вернется домой, а то вдруг пойдет по ее стопам и тоже сбежит? Ей вспомнился Ронан.

— Та леди тоже ушла с цыганами? — уточнила Агнесс.

— Нет, не с цыганами. А в остальном все как-то так и вышло.

— И сын у нее был?

— Был.

— Что же с ним сталось?

— Няньке отдали, — заскрипела креслом миссис Крэгмор. — А та сколько с ним ни билась, все понапрасну. Так и не научила его быть счастливым. Вырос и выбрал себе плохую дорожку.

— Так он сбежал вслед за матушкой?

— Нет, он-то как раз остался, — грустно хмыкнула экономка и покачала головой. — Дурачок.

Она запела снова и не смолкала почти что час. Пела про гордячку Барбару Аллен и про сэра Патрика Спенса, сгинувшего в кораблекрушении, про рыцарей, лесных разбойников и мертвецов, выходящих из могил, если их саваны намокнут от слез живых, про святых и висельников, а чаще всего про то, как опасно быть девицей, потому что на твою честь покушаются и дома, и за его стенами. Но когда она затянула свою любимую песню о девушке, полюбившей рыцаря-эльфа, в кухню влетели Сьюзен и Дженни. Хлопая накрахмаленными передниками, они затараторили наперебой, да так быстро, что миссис Крэгмор не успела обругать их для порядка.

— Мисс Агнесс мэм!

— Хозяин вернулся, вас кличет!

— Только вы не плачьте раньше времени!

— Мы туда кружева пришьем!

Первой мыслью Агнесс было спрятаться подальше, хотя бы в закоптелую трубу, но вряд ли она выгадает от проволочек. Скорее уж злодейство дядюшки успеет вызреть и налиться ядом. Лучше сразу узнать, что он там задумал. Но в гостиной ее покинула решимость, и если бы девушки не топтались в дверях, Агнесс опрометью бросилась бы из пастората. А так пришлось ущипнуть себя, в надежде, что ужасное видение исчезнет.

Оно не спешило исчезать. Брезгливо держа его двумя пальцами, дядюшка показал ей отрез ткани, такой тоскливо-серой, словно ее сваляли из грязной паутины. Такие робы выдают узницам в работных домах, прежде чем загнать в карцер. Агнесс похолодела, как будто проглотила льдинку и та медленно таяла в желудке. Не может такого быть.

— Ты загорела, дитя мое, — издали начал пастор, но заботливый тон не сулил хорошего исхода.

И без напоминаний она знала, что пора начинать бой с бичом ее жизни — веснушками, но дядюшка намекал на кое-что пострашнее.

— А все потому, что ты не носишь капор. Наверное, тебе не с чем его надеть. Не печалься, я обо всем позаботился. Вот твое новое платье.

Племянница обреченно молчала.

— Я опасаюсь, что мисс Билберри возгордится в виду предстоящего замужества, которое значительно поправит дела ее семьи. Ты же преподашь ей урок смирения и нестяжательства.

Он протянул ей ткань, которая, в довершение всех зол, оказалась колючей. Смутно припоминалась сказка о том, как девушка шила рубашки из крапивы, и Агнесс позавидовала счастливице. У крапивы, по крайней мере, яркий цвет. А эта дерюга словно всасывала окружающие краски, оставляя вокруг лишь благочестивую серость. Вот бы мистер Хант порадовался!

— До субботы мне платье не сшить! Я же не успею.

— За чем дело стало? Попроси Сьюзен тебе помочь. Она умет кроить, и вместе вы быстро справитесь… К миссис Билберри ты пойдешь в этом платье или не пойдешь вовсе.

Сьюзен и Дженни обступили ее, как фрейлины королеву, уходящую в изгнание. «Такая молодая и так страдает!» — читалось в их взглядах, сочувственных и почтительных.

— Сходить за ножницами? — шепнула Сьюзен, когда пастор уселся в кресло и, как ни в чем не бывало, развернул «Йорк Геральд».

Агнесс медлила с ответом. До чего же она ненавидела мистера Линдена и то, как невозмутимо он шелестит журналом, как будто пошив этой власяницы был уже вопросом решенным. А потом он потребует что-то новое, и опять, и опять! Наверное, так и нужно. Это и есть воспитание, дисциплина, и дядюшка просто лепит из нее более утонченное и нравственное существо. Но почему же ей тогда так больно? Ведь не плакала же от боли глыба мрамора, когда Пигмалион высекал из нее Галатею. Разве можно так с живыми людьми?

Обидные слова уже кололи ей язык, но Агнесс, хоть и с трудом, сумела их проглотить. Да, сказать, но не сейчас. Сначала нужно кое-что о нем выведать. Неожиданно намеки мистера Ханта из оскорбительные показались заманчивыми. «Не тот, кем хочет казаться». Так кто же он наконец?

— Не надо ножниц, — ответила Агнесс, чувствуя, что искушение вонзить их в «Йорк Геральд» слишком велико. — Подождем до завтра.

2.

В домике Хэмиша было душно, а от сена, устилавшего земляной пол, нестерпимо зудело в носу. Тем не менее, Агнесс допела балладу, так ни разу и не чихнув, чем весьма порадовала старика. С благодушным видом он кивал и чесал спину о дубовый столб, к которому был прислонен его сундук.

За пением Агнесс успела как следует рассмотреть жилую комнату: столы и стулья были низенькие и трехногие, чтобы прочнее стояли на неровном полу, в буфете тускло мерцала оловянная посуда, стены украшали вырезки из «Фермерского альманаха». И, конечно же, домик был битком набит амулетами: пучки трав, разноцветный «ведьмин шар» на окне, чтобы отразить дурной глаз, надкушенная булочка, свисавшая с потолочной балки — как объяснила миссис Крэгмор, хлеб, испеченный в Страстную пятницу, весь год защищает от хворей. Да и столб у очага тоже был непростой. Хотя он казался почти черным от наслоений копоти, сверху Агнесс разглядела странный знак — не то букву «X», не то Андреевский крест.

— Что это, сэр?

— Енто, что ль? Ведьмин столб, почитай, еще прадед мой его тут поставил.

— Сюда ведьм привязывают? — содрогнулась Агнесс, ощущавшая с ними некоторое родство.

— Да их привяжешь, — Хэмиш смачно сплюнул на пол. — Оберег это, чтоб в дом не шастали. Одна беда — только на ведьм и действует. Остальные-то вредители туда-сюда шляются…

— А потом масло пропадает, — дополнила гостья.

— Всякое случается, — насторожился старый фермер. — Только чегой-то я не уразумею, куда ты клонишь.

— Я клоню в сторону нашего ректора, Джеймса Линдена.

Хэмиш уронил миску с кашей и сам едва не сверзился с сундука.

— Да что ты, дочка! Нешто ж так можно! Дядюшка твой, возлюби его Господь, все же из дворянского сословия…

— … но он не тот, кем хочет казаться, — поймав старика на слове, Агнесс не спешила его отпускать. — А какой он на самом деле? Расскажите, сэр!

Долго еще поскрипывал сундук и шуршали высохшие папоротники на полу, но видно было, что Хэмишу не терпится поведать ей одну из тех историй, которые вся родня может пересказать с любой точки отсчета и которым даже пинта пива не придает новизну. Он значительно причмокивал губами и шевелил пальцами, словно перебирая струны невидимой лиры. Агнесс изобразила восторженное ожидание.

— Раз так просишь, расскажу я тебе одну байку о твоем дядюшке, а ты уж сама решай, кто он таков. Почитай, шесть лет назад дело было, год опосля того, как твой дядюшка сан принял. Ну так вот, перебрался в наши края Том Хейкрофт со своей миссис — фермер богатый, труженик, но и гордец, каких свет не видывал. Родом-то он был с северо-запада. Мы все тогда подивились — какая ему корысть за сотню миль-то ехать? Нешто не мог себе ферму поближе подыскать? А оказалось, что за ним грешок один водился. Любил он вечерком в кабак зайти и кружку пива выпить, да если б одну! А как воротится домой, сразу на жену с кулаками кидается. Много она, болезная, от него натерпелась. Ну так вот, как-то в праздничек — кажись, Ламмас был — хватил он лишку и опять дома жену прибил, а она о ту пору брюхатой ходила. Ну и выкинула ребеночка. А тут уж соседи не стерпели. Бабу поучить — оно, конечно, дело полезное, но надо ж и меру знать. Сначала соломы ему на крыльцо насыпали, а ему хоть бы хны. Тогда они чучело сделали, в его одежу обрядили, да и сожгли у него под окнами. Мол, полюбуйся, что мы все о тебе думаем. Уезжай из нашего прихода, а то как бы и до тебя не добрались. У него как раз арендный договор на ферму истекал, а помещик наотрез отказался продлевать — поди, мол, прочь с моей земли, мне тут буянов не надобно. Вот и приехал он туда, где никто его не знал. А новый человек в приходе — он кто? Да никто! Так, пустяковина какая-то… Не в укор тебе, дочка, будет сказано…

— Ничего, сэр, — сказала Агнесс.

Она прекрасно знала, что чужак не смеет даже визит нанести первым и должен смиренно ждать, не понадобится ли кому-нибудь новый знакомый. Но мистера Хейкрофта ей было не жалко, и она даже расстроилась, что ей придется выслушать историю, главный герой которой такой негодяй. Может, сразу попросить концовку, где черти утащат его в ад? Но вдруг она пропустит важное про дядюшку.

— Том хоть и большую, богатую ферму арендовал, а все равно старожилам не чета. Обидно ему стало. Он-то привык, что люди к нему с почтением. Гордость заела, совсем затосковал. Днем работает до кровавых мозолей, а вечером пьет и женушку свою кулаками потчует. Ну и сызнова так ее отделал, что неделю пластом пролежала. Соседки, добрые души, побежали за Элспет Крэгмор, чтобы та ей кости вправила и синяки гусиным жиром смазала. Твой дядюшка, как узнал что за сыр-бор, следом поскакал. Это уже опосля он остепенился, посуровел. А в первый год службы горячая был голова… дай ему Бог здоровьичка… Вот, значится, приезжает он к Тому на двор. Едва соскочил с коня, сразу начал распекать Тома на все корки. Дескать, не смейте, Хейкрофт, даже пальцем жену трогать. Христианин вы али язычник? Разве не сказано в Писании, что о женах надо заботиться? Ну и все в том же духе. А заодно и про десятину ему напомнил. Мол, почему десятину не платите? Извольте-ка уплатить. Тут Хейкрофт закусил удила. Поди, уже успел наклюкаться, ну и начал криком кричать на твоего дядюшку. Сопляк, только из люльки выполз, а уже меня, рабочего человека, поучаешь? Да пропади ты пропадом со своей церковью! (Это его слова, не мои). И никакой десятины ты от меня не дождешься — хоть с констеблем приходи, хоть с самим епископом! А жену как бил, так и буду бить. Вот убью насмерть — отправляйте меня в Австралию, а покуда жива, так и спросу с меня нет.

— А что же дядюшка? Он заступился за бедную миссис Хейкрофт?

— Не перебивай, дочка! — вошел в раж старик. — Дай досказать!

— Но с миссис Хейкрофт все было в порядке? Ее не убили насмерть?

— Вот дослушай и узнаешь… Ничего твой дядюшка не сказал, только глаза у него полыхнули, и что-то под нос себе пробормотал. А как ускакал восвояси, так и началось в хозяйстве Тома неладное.

Хэмиш подобрал с пола уроненную миску и преспокойно принялся за кашу, такую густую и липкую, что она даже не выплеснулась. А пыльца с папоротников разве что придавала ей пикантность.

Агнесс заерзала на колченогой табуретке.

— Что же началось, сэр? Не тяните так!

— Ты, поди, даже не знаешь, как в те года десятину собирали? — снисходительно проговорил старик. — Нынче-то ее деньгами выплачивают — десятую часть годового дохода — а в те годы были две десятины, большая и малая. Большая — это зерно да сено, малая — фрукты, овощи, домашняя птица. Раз уж твой дядюшка ректор, то ему обе причитались. Небось, видала большой амбар у вас на заднем дворе?

— Там садовый инвентарь хранится.

— А в прежние времена это был амбар для десятины, ее туда окрестные фермеры свозили. А пастор потом уже сам решал, как ею распорядиться… Ну так вот, не заладилось у Тома хозяйство. Что ни десяток яиц, так одно пустое, что ни грядка, так одна брюква сгниет — десятая по счету. В каждой десятой крынке молоко скиснет, каждое десятое яблоко — червивое. По первости Том работников обвинял — мол, совсем обленились, не следите за добром. Но тут пришла пора пшеницу жать…

— И что?

— Том даже землемера позвал, чтоб тот поле измерил, сколько там пшеницы сгинуло. Ровнехонько десятая часть. Но суть-то в не том, что пшеница была примята, а в том, как она была примята! Все колосья скручены и узлом связаны. Вот такая штука.

— Но при чем же здесь мой дядя? Вы же не будете утверждать, что джентльмен прокрался на чужое поле и вытоптал пшеницу! — возмутилась девушка.

— Да чтоб у меня язык отсох, ежели я буду такое утверждать! — замахал на нее ложкой Хэмиш. — Твой дядя про это ни сном, ни духом не знал. Ты бы видела, как он удивился, когда Том к нему посреди ночи прибежал, со шляпой в руках, и только что в ноги не бухнулся. Говорит, я хоть за пять лет вперед десятину уплачу, только пусть добрый сэр снимет порчу с моего дома! Оказалось, Том как с поля вернулся, напился допьяна и давай поленом на свою миссис махать. А потом полено у него из рук как выскочит, а потом… В общем, не знаю, что потом с тем поленом приключилось. Но у Тома теперича при слове «полено» левый глаз дергаться начинает.

— Вы хотите сказать, что мой дядя заколдовал полено? — совсем запуталась Агнесс.

— Да ничего он не колдовал! Говорю же, про все те куролесы он от Тома услыхал. В ту ночь. А как услыхал, побледнел страшно и в дверной косяк вцепился, чтоб не упасть. Том ему талдычит — мол, снимите порчу, добрый сэр, будьте милостивы, а дядюшка твой кивает так медленно-медленно, будто пытается сообразить, что же делать. Постараюсь, говорит. Если б еще знать, как так вообще получилось, но постараюсь. Только, говорит, вы меня больше не злите. А то когда женщин бьют — меня как джентльмена это очень огорчает. Том ему поклялся, что пылинки со своей миссис сдувать будет. С тех самых пор у Тома на ферме сплошное благоденствие — хоть палку в землю воткни, на ней сразу яблоки завяжутся. Да и вообще, прижился у нас, оказалось, человек неплохой. Только от выпивки нос воротит, даже от вассейла на Рождество. Так-то вот, — с размаха он поставил в истории точку, но гостья тут же переправила ее в запятую.

— А что же миссис Хейкрофт? — не унималась Агнесс.

— Когда она по улице идет, Том сюртук скидывает и под ноги ей стелет, чтоб туфельки в луже не замочила.

Агнесс надолго задумалась. Она-то рассчитывала услышать совсем другую историю. Что-нибудь о маслобойке и о том, как дядюшка, ухмыляясь, уносит ее под полой длинного сюртука (но потом всегда возвращает, потому что он джентльмен). Что-нибудь о его склонности к розыгрышам, которая распространяются как на прихожан, так и на родню. Ведь не думает же он, в самом деле, что она сошьет то ужасное платье? Всего ведь шутка, правда?

Но картина вырисовывалась странная, а вкупе с тем, что наговорил ей мистер Хант, еще и зловещая.

— Выходит, он колдун? — спросила она неуверенно. — Или… как это… чернокнижник?

— Э нет, дочка, я хоть стар да сед, а из ума еще не выжил, — Хэмиш облизал ложку и протяжно рыгнул. — Как начну языком молоть, так его люди потом зададут мне жару! Такое устроят, что не приведи Господь.

Загадки множились, как кролики по весне.

— Его люди — это кто-то из духовной консистории?

Она представила, как архиепископ Йоркский приходит разбить Хэмишу единственное застекленное окно, но на этом у нее отказало воображение.

Старик осклабился.

— Вот и тебе чтоб никогда не узнать, кто они такие — его люди.

Больше от него ничего не удалось добиться, и в пасторат Агнесс вернулась в крайнем замешательстве.

По всему выходило, что ее дядюшка как минимум колдун, а может и того хуже — ведьмак.

3.

Агнесс поднялась по скользкой, истертой от времени лестнице и замешкалась на площадке, отделявшей восточное, более новое крыло от западного, где таился кабинет мистера Линдена. Осторожно подкралась к двери кабинета и, почувствовав чей-то недобрый взгляд, подняла голову. С тяжелых потолочных балок на нее взирали деревянные лица, какие встретишь разве что в древних церквях. Ангелы, бородатые святые и совсем уж непонятные существа, только глаза и губы видны из-за лиственного орнамента. Что, если они доносят дядюшке о незаконном проникновении на его территорию? Вдруг здесь все заколдовано? Напоследок Агнесс рискнула прислонить ухо к двери, надеясь расслышать, как бурлят котлы с зельями или попискивают в ретортах гомункулусы, гладкие, как новорожденные поросята. Но в кабинете было тихо. И нет ей доступа в его мир, и никогда не будет.

Она вернулась к себе спальню, но стоило ей войти, как комната вздрогнула завертелась так быстро, что ее вращение звоном отозвалось в ушах. Привычные предметы — туалетный столик, ширма, конторка — расплылись и потекли, стали призрачными, а осязаемым был только уголек, что горел у нее в груди. Еще немного, и он прожжет ее корсет, а платье вспыхнет, как ворох сухих листьев осенью. Чтобы не упасть, Агнесс вцепилась в балдахин и с отвращение его отпустила — бархат противно лип к ладони. Тогда она просто упала на кровать и плакала, пока не онемело лицо.

Почему-то ей вспомнились такие невзгоды, о которых давным-давно пора бы забыть — как очередная хозяйка выгоняет их с квартиры под свист жильцов, как папе подливают джин в кабаке, чтобы послушать его разглагольствования об искусстве, как ее хотят сдать в работный дом. И если это были не раны, а так, царапины, они все равно открылись и кровоточили, словно нанесли их вот только что. Только плохая христианка будет помнить злое, но от таких мыслей становилось еще горше.

Она подумала про Лавинию и про Ронана с Мэри, про то, как они прячутся среди камней, будь то мрамор или темные стены пещеры. Как они могут держаться так стойко после того, как несправедливо с ними поступили! На всякий случай, Агнесс обиделась еще и за них. Это было единственное, что она могла для них сделать. Она проклинала барона и мистера Ханта вкупе со всеми неизвестными ей лордами, которые потворствуют их злодеяниям. Да и у королевы Виктории тем вечером вспыхнули уши.

Но сильнее всех доставалось дядюшке. Оказывается, он еще и лжец! Отгораживается от нее молитвенником, а сам что делает? И как он смел пробраться к ней в голову и перетащить туда свою кафедру, так что ей повсюду — и снаружи, и внутри — слышится его суровый голос? Пусть убирается прочь! Не нужно ей ни проповедей, ни благодеяний! Хватит уже смотреть на нее холодными глазами, серыми, но вместе с тем прозрачными, как вечереющее небо, и улыбаться равнодушно, как взрослый докучливому ребенку, и отходить в сторону, если она окажется рядом. Его пальцы наверное так же пронзительно-холодны, как глаза, и тонкие черты словно подернуты ледяной коркой. Даже если все это маска, она настолько вросла в него, что под ней, наверное, ничего уже нет. Одни наслоения льда.

И если бы он позвал ее вытаптывать пшеницу на поле какого-нибудь драчуна, неужели она бы отказалась? Только он никогда ее никуда не позовет, а будет пичкать проповедями, пока она тоже не покроется инеем изнутри.

Надо сказать ему, что она о нем думает, но поскольку в настоящий момент Агнесс думала исключительно восклицательными знаками, едва ли ее риторика произвела бы впечатление на такого мастера споров, как мистер Линден. Разве что довериться высшим силам? Есть гадание, которое позволительно даже верующим — на Библии. Наугад открыть Писание и ткнуть пальцем в первую попавшуюся строку, она-то и даст ответ на вопрос. Но попытка может быть лишь одна, и Агнесс решила действовать наверняка.

Плеснув в лицо воды из кувшина для умывания, она взяла Библию. Расшитая бисером закладка отмечала книгу Иезикииля, на чью поддержку Агнесс так рассчитывала. Прежде чем как следует к нему воззвать, она мысленно изобразила пророка, который получился похожим на еврея-пирожника, снабжавшего пансионерок булочками Челси. Вместо лотка со сдобой Агнесс вручила ему посох, засаленный армяк поменяла на белую робу, зато оставила добродушную улыбку — не так страшно будет с ним общаться.

— Я ваша самая верная читательница, — с ходу заверила она пророка, молитвенно складывая руки. — Наверное, никто не читает вашу книгу так часто, как я.

Пророк приосанился.

— Но вы должны помочь мне, сэр! Укажите мне такой стих, чтобы я смогла уесть мистера Линдена. Ну, то есть сокрушить его члены, постыдить и жестоко поразить, — перешла Агнесс на более понятный ему язык. — Начинать, да?

Зажмурившись, она распахнула Библию и заскользила указательным пальцем по странице, пытаясь нащупать самую полезную строку. Может, тут? Нет, вот здесь.

Сначала стих показался ей таким же скучным и витиеватым как остальные, но потом…

Впервые в Библии говорилось о вещах, которые были ей не просто понятны, но даже интересны.

Ну надо же! И хотя вода в тазике для умывания не изменила цвет на красный, да и кусок пирога на тарелке, припасенный еще с ленча, не спешил размножиться, сомнений не оставалось — произошло настоящее чудо. И это чудо нужно было вызубрить.

4.

Увидев стол, выглядевший так, словно над ним пару раз встряхнули рогом изобилия, мистер Линден понял — дело неладно. Так воины древности заманивали противника на болото, прикрывая топи ворохами травы. С виду кажется, что твердая почва, а ступишь туда — и провалишься по горло.

Особенно подозрительно смотрелись румяные тосты, не размякшие от масла и не черные, как поджаренная подошва, какими они обычно получались у Агнесс. Компанию им составляло масло, все в перламутровых капельках влаги, и вазочка с апельсиновым джемом. Что за чертовщина? Да и улыбка племянницы не опустилась вниз, как это часто бывало, когда он входил в комнату, и ее книксен на этот раз был не дерганным, словно она пыталась одним рывком провалиться под пол и оказаться подальше от дядюшки. Ее скованность улетучилась точно также, как запах гари, уже который день витавший в столовой.

— Мне начинать волноваться? — на всякий случай уточнил пастор, отодвигая Агнесс стул.

Против своего обыкновения, девушка не вжалась в спинку, словно ожидая, что в нее полетит что-то тяжелое, но устроилась с комфортом и неторопливо разгладила юбки.

— С какой же стати?

— Ибо ты продала душу дьяволу? А он послал тебе животное-помощника, чтобы все это приготовить? — выдвинул гипотезу мистер Линден. — Не хочется, знаешь ли, пробовать хлеб, если тесто месил демон в обличье кролика. Это по меньшей мере не гигиенично.

Агнесс фыркнула.

— Что вы, сэр, я сама. Просто на этот раз я не старалась. А когда не стараешься, все получается само собой. Помогает, что руки не дрожат. Впрочем, вы все равно не оцените, у вас же пост…

— Был.

— В таком случае, чаю? — промурлыкала племянница, пока он намазывал на тост вязкий янтарь джема.

— С удовольствием. Только сначала поищу рог единорога, чтобы было чем заменить чайную ложку. На чем ты настояла чай, Агнесс? На цикуте?

— Зачем далеко ходить? Сгодилась бы и наперстянка. Она тут повсюду. Тоже ведь ядовитая?

— Да, очень, — согласился пастор. — Странно, что Господь вообще попустил ей расти.

— Цветок как цветок, — пожала плечами Агнесс. — Но пейте смело, сэр, ничего такого я не задумала.

Чай был «караванный», привезенный из Китая через Россию, черный, как смола, и с дымком. Закрыть глаза и представить, как потрескивают в костре ветки, когда усталые охотники останавливаются на привал, и среди них та женщина…

— Что же ты задумала? — рассеяно спросил мистер Линден.

— Хочу сыграть с вами в игру, — как будто издалека донесся ее голосок.

Видение исчезло, и священник недовольно поморщился.

— Я не любитель салонных игр, но если тебе так угодно, — с терпеливым вздохом он подтолкнул к ней свою чашку. — Ну, что же сделать этому фанту?

Агнесс постучала пальчиком по фарфору, звонко, словно птичка клювом.

— Для начала, перестать меня тиранить.

— Ты, надо полагать, о том платье? — вздохнул опекун.

— И о капоре.

Мистер Линден уже и сам подумывал, что проще извалять ее в дегте и художественно украсить перьями, чем обряжать в то рубище. Тем более, что девочка, похоже, и так встала на путь смирения. Подольститься к нему пытается, сдобрила свою просьбу тостами и превосходно заваренным чаем. Умница. Умение подстраиваться под чужие интересы, особенно интересы мужчин, вот лучше приданое, с которым ее можно спровадить в мир. Приходится признать — чем дальше, тем скучнее становится женская доля. Из глубокого детства Джеймс помнил, что когда-то дамы носили платья такие прозрачные, что сквозь них темнели соски, да еще и сбрызгивали ткань водой, чтобы лучше облегала фигуру. Теперь же прячутся в коконах бархата и скрипучего шелка, а волосы собирают в такие сложные прически, что страшно голову повернуть лишний раз. Агнесс, чьи интересы намертво запутались в клубке с пряжей, неплохо уживется в этом мирке, но для него она еще не готова. Слишком настоящая. Нужно исследовать ее душу, как горничные по утрам пересевают каминную золу в поисках угольков, и отыскав все яркое, мерцающее, живое, выудить и выбросить, оставив тусклый пепел. Вот тогда задача воспитателя будет закончена.

Что там говорил Хант? Взгляд со стороны?

Пусть так. Он все равно сделает из нее человека, потому что жить ей, как-никак, с людьми.

Даже если его принадлежность к этой привилегированной группе до сих пор остается под вопросом.

— Мне жаль, Агнесс, но я не собираюсь отменять свои распоряжения, — твердо сказал пастор, но опустил голову, чувствуя, как впились в щеки острые концы накрахмаленого воротника. Лучше не видеть, как замерзнет ее улыбка, которая только начала распускаться.

Он услышал, как Агнесс глубоко вдохнула.

— А я в свою очередь не собираюсь носить эти ужасти, — отчеканила она. — Ни сейчас, ни вообще.

— Вот как? — приподнял бровь дядюшка.

— А тканью, которую вы мне купили, можно только полы мыть. Да и то не в гостиной.

Такого священник не ожидал. Несмотря на ее тоненький голосок, созданный разве что для пререканий, но уж точно не для споров, ее неповиновение казалось не сиюминутным капризом. За ним ощущалась не обреченность ребенка, который пытается вставить словечко, хотя взрослые уже приготовили для него розги, но какая-то продуманность. Как любопытно.

Неторопливо поднявшись, мистер Линден поманил племянницу пальцем, и она подошла к нему почти вплотную. Он вслушивался в ее прерывистое дыхание, как врач вслушивается в хрипы больного. Ее щеки полыхали. Да, это был перелом болезни, тот кризис, когда становится ясно, выжжет ли тело из себя лихорадку или само сгорит с ней.

Надо помочь девочке.

Надо сломать ее окончательно.

Мистер Линден положил руку Агнесс на плечо и посмотрел на племянницу участливо, но не без строгости.

— Ты, стало быть, забыла, что сказано в книге пророка Исайи, — отеческим тоном заговорил он. — «За то, что дочери Сиона надменны и ходят, подняв шею и обольщая взорами, и выступают величавою поступью и гремят цепочками на ногах, оголит Господь темя дочерей Сиона и обнажит Господь срамоту их…»

Через тонкий хлопок платья он почувствовал, как ее тело покрылось гусиной кожей. Она страшится своей выходки и наверняка мечтает о том, как бы отступить с наименьшими потерями. Не рассчитала сил, в ее возрасте простительно. Для приличия все же стоит пожурить ее за дерзость, а потом уже отпустить…

Агнесс подняла на него ясные глаза.

— Сказано, дядюшка, — согласилась она. — Но вот что нам говорит пророк Иезикииль — кстати, он мне уже как родной! Так вот, пророк Иезикииль говорит нам: «И надел на тебя узорчатое платье, и обул тебя в сафьяные сандалии, и опоясал тебя виссоном, и покрыл тебя шелковым покрывалом. И дал тебе кольцо на твой нос и серьги к ушам твоим и на голову твою прекрасный венец.» Так-то вот. Кольцо в нос мне незачем, но от шелкового покрывала я не откажусь. Или хотя бы чего-нибудь шелкового.

От ее спокойной, выверенной дерзости его бросило в жар. Как она посмела? Точнее, как она посмела? Как у нее это получилось?

Мистер Линден прищурился.

— Ты, верно, не дочитала Иезикииля до конца. Ибо написано далее: «Ты понадеялась на красоту твою, и, пользуясь славою твоею, стала блудить.»

— Грешна, не дочитала, — Агнесс покаянно постучала кулачком в грудь. — Но там так много незнакомых слов! Например, блудилище. Это что еще за место?

Белый платок, всегда завязанный туго, вдруг показался ему настоящей удавкой, и мистер Линден механически потянулся к нему, но опомнился и сильнее сдавил ей плечо, даже встряхнул ее легонько.

— Тебе рано об этом знать!

— Нет, по общему-то смыслу понятно, что это место, где творится блудодейство, — нараспев размышляла Агнесс. — А что такое блудодейство?

— Я н-не вполне уверен…

— Для него нужны чресла и девственные сосцы, — подсказала племянница, — но я никак не разберусь, где все это у людей и как этим пользуются. Может, вы мне объясните?

— Не суть важно! Посыл книги понятен и без таких… эмм… тонкостей. Самое главное там конец.

— Какой конец? Вот этот? «Я восстановлю союз Мой с тобою, и узнаешь, что я Господь…

— …для того, чтобы ты помнила и стыдилась! И чтобы вперед нельзя было тебе и рта открыть от стыда…

— … когда я прощу тебе все, что ты делала», говорит Господь Бог.

Тяжело дыша, они уставились друг на друга, как два волшебника, у которых в разгаре битвы закончились заклинания. Агнесс трепетала, но не от страха, как ему казалось в начале, но от азарта. Азарта охоты. Агнесс заманила его в ловушку и обыграла в пух и прах, сразила его же мечом. И ее улыбка, уже не робкая, а торжествующая, показалась ему такой знакомой, что он едва удержался, чтобы не припасть к ней губами, впитывая почти забытый вкус — юности, ликования, победы!

Как будто ничего не произошло.

Но эта мысль всегда отрезвляла, и сейчас тоже обдала его холодом. В тот же миг он осознал, как непозволительно близко подобрался к женщине. Да еще такой хорошенькой.

«Где тут женщина? Неужто эта пигалица, малолетняя воспитанница?» возмутился разум, но тело с ним заспорило, да так рьяно, что мистер Линден решил ретироваться, прежде чем… прежде чем он и другую руку ей на плечо положит.

Для начала.

Попятившись, он убрал руку за спину, словно не желал видеть настолько грешную конечность, а затем отвесил племяннице жесткий, почти геометрический поклон.

— Мне нужно спешить, мисс Тревельян. Возникли кое-какие дела.

Но когда он повернулся к двери, Агнесс позвала его тихо:

— Дядюшка, постойте.

— Дитя мое?

Будучи доброй христианкой, Агнесс не в силах была наблюдать, как враг уползает с поля битвы на раздробленных ногах, хрипя и стеная.

Не лучше ли сразу его добить?

— Это были четыре стиха из книги Иезикииля. Начинайте счет, сэр: леди Мелфорд, леди Мелфорд, леди…

5.

На крыльце Джеймс Линден прислонился к стене, ощущая даже через плотную ткань сюртука шершавые камни и застывший в них вековой холод. Жаль, что он не монах-католик, а то взял бы многохвостую плеть и отхлестал себя, чтобы утопить в боли грешное желание. Но столь чувственные излишества не подобают англиканцам. Значит, нужно стиснуть зубы и терпеть.

Еще полбеды, если бы он хотел обладать ею, ведь похоть присуща всем мужчинам, к какому бы народу они не относились. Так он ведь хотел играть с ней, играть вновь и вновь, задавая ей невыполнимые задания, чтобы она отвечала ему тем же. А это желание чужое, с той, с темной стороны. В этом Джеймс не сомневался. Иначе почему ему так хорошо?

Пошатываясь, он направился к кухне и буквально ввалился в дверь, напугав своим внезапным появлением миссис Крэгмор, которая уютно устроилась в кресле и щипала курицу.

— Мадам, это вы надоумили мисс Агнесс дерзить мне? — прорычал он, вцепившись в дверной косяк.

— Никак в толк не возьму, о чем вы, сэр.

— Вы подрывали в ее глазах мой авторитет опекуна и пастыря? Отвечайте же!

— Мистер Линден!

— Миссис Крэгмор!

— Джейми!!!

— Няня?

— А ну-ка положи все на место! — завопила старуха, потрясая курицей, как пращой.

Виноватая тренькая, ложки и вилки начали опускаться в выдвинутые ящики буфета, а вертел, взмывший под самый потолок, упал прямиком в желобки над камином и покрутился там, чтобы насаженный на него кусок мяса повернулся к огню недопеченной стороной.

Мистер Линден смущенно откашлялся.

— Вот так-то лучше, — обрадовалась бывшая нянька. — Сказывай, что там меж вами стряслось.

Пришлось пересказать ей события этого утра, хотя и с небольшими купюрами. Досада Джеймса развеселила старуху еще пуще, и она расхохоталась, хлопая себя по мягким полным бедрам.

— Ну, паршивка, как тебя облапошила! И поделом тебе, Джейми. Давно пора сбить с тебя спесь. А то ходишь с постным видом, будто на крестном ходу, аж смотреть на тебя тошно. Тьфу! А какой был славный мальчишечка…

— Ты рассказывала ей о моем детстве? И обо всем… этом, — он недовольно покосился на блюдце, которое одиноко кружило над буфетом, словно никак не могло вспомнить, на какой полке стояло.

— Ни словечка ей не говорила, видать, сама догадалась. Оно и понятно, ты ведь так и ел ее глазами с самого первого дня.

— Я? — обомлел священник.

— А кто ж еще? Будто я не вижу, что тебе так и зудит с ней поиграть. Чего дуешься? Такова уж твоя природа.

— Ты ведь помнишь, чем дело закончилось в последний раз, когда я полагался на свою природу, — проговорил мистер Линден, но старая нянька его не слушала.

— Вот и славно, — радовалась она. — Уж теперь-то никто из вас не сунется ко мне на кухню! Будете друг дружку гонять, как в той балладе.

Но зайцем вмиг обернулась она,

Прыг — и помину нет,

А он обратился гончим псом

И быстро взял след.

Пастор разом помрачнел.

— Тогда она превратилась в плед

И юркнула на кровать,

А он покрывалом зеленым стал

И взял, что задумал взять,[3]

— подытожил он, пристально глядя на няньку.

Миссис Крэгмор невозмутимо закивала.

— А что, было бы недурно.

— Она моя племянница.

— Двоюродная, — парировала старуха. — Так за чем дело стало? Закон не воспрещает вам жениться. А ежели по совести, так она тебе и вовсе не родня.

— А вот об этом лучше мне не напоминать.

Заметив, как задели Джеймса ее слова, она швырнула курицу на стол, подняв вихрь белых перьев, и, вытирая руки о фартук, подошла к молочному сыну. Сочувственно погладила его по плечу.

— Полно тебе убиваться, Джейми, все прошло и быльем поросло. А мисс Агнесс славная девчушка, уж сумеет тебя утешить. Ты и думать позабудешь о той другой.

— Разве можно о ней забыть?

Нянька не отвечала, только смотрела на него, подперев кулаком дряблую щеку. Но Джеймс и не ждал ответа. Быстрым шагом он направился прочь, потому что ему предстояло совершить самый непедагогичный поступок в своей жизни. Оснований для него не было никаких. По всем человеческим правилам зарвавшаяся племянница заслужила по меньшей мере отсидку в чулане на хлебе и воде. А вот по тем, иным правилам…

А по ним она заслужила кое-что похуже. Даже в сказках от девиц требуется работать, не огрызаться и бодрым голосом отвечать «Со мной все отлично», даже если они умирают от усталости. А нахальные ленивицы рискуют вернуться из волшебного мира в виде костей, постукивающих в коробке.

В сущности, те же правила, что и у людей.

Но Джеймс знал, что есть и другие сказки, где женщины тоже не всегда выигрывают, но всегда состязаются, отвечая на вызов дерзким смехом. Знал, потому что в одну из таких сказок ушла его мать. И хотя бы поэтому Агнесс заслужила, чтобы побежденный сложил к ее ногам драгоценные дары.

Правда, в мире людей за ними придется срочно скакать в Харроугейт.

6.

После победы в словесном поединке Агнесс пряталась в саду, опасаясь, что дома ее поджидает дядя в окружении длиннобородых пророков и с библейскими цитатами наготове. Второй раунд им с Иезикиилем не выдержать.

Перед ланчем она юркнула в спальню, чтобы подготовить к вечеру свое единственное платье на выход, прогладить его и возможно даже расставить, потому что оно немилосердно давило под мышками.

Но в комнате ее ожидало чудо. Чудо цвета июньских листьев, когда сквозь них просвечивает жаркое солнце. Чудо, сшитое из лучшего китайского шелка по лучшим парижским лекалам. Зеленое платье с узенькой талией, мыском спускающейся на пышную юбку, со множеством узких оборочек, украшающих лиф и рукава, — сколько же труда нужно, чтобы нашить все эти оборочки, и сколько труда, чтобы вышить платье белым по зеленому тонким узором! Платье сияло, как летняя мечта, и Агнесс не могла поверить в его реальность, даже когда Агнесс прижалась щекой к шелку, наслаждаясь его прохладной гладкостью. Даже когда примерила платье и убедилось, что оно сидит — будто по мерке сшито, и что в нем она выглядит стройнее (еще бы, ведь оборочки на лифе придают бюсту несуществующий объем!), и свежее, и ярче! К платью прилагалась изящная шляпка: снаружи — зеленая, изнутри — белая, украшенная магнолией и белыми лентами. И пара новых перчаток. И алая наперстянка, выскользнувшая из складок зеленого шелка…

Наперстянка.

Тут везде растет наперстянка…

Но почему-то дядюшка принес ее с собой и приложил к своему подарку.

К своему чудесному, изумительному, щедрому подарку.

Он проиграл — и признал свой проигрыш.

Прежде, чем выйти из комнаты, Агнесс приколола алую наперстянку себе на грудь. Вместо брошки. И пожалуй, цветок смотрелся красивее, чем любое ювелирное украшение. Хотя бы потому, что Агнесс знала: к нему прикасался Джеймс…

Преодолев смущение, она постучалась к нему в кабинет, но дядюшка прокричал, что у него сегодня неприемный день, но если ей нужно заказать требу, пусть просунет под дверь записку и два шиллинга. На этом и расстались.

Ужинали у миссис доктор Билберри по старинке, еще до заката солнца, чтобы гостям потом не пришлось возвращаться домой в потемках («и чтобы сэкономить свечи», читалось в раздраженном взгляде Милли). О дороге в пасторат Агнесс не беспокоилась. Расщедрившись, мистер Линден распорядился достать из сарая экипаж и привести его в порядок — смазать колеса, стряхнуть паутину с сидений, обновить потрескавшийся лак. Экипаж дядюшки был, конечно, попроще, чем роскошное ландо Лавинии, но племянница все равно обрадовалась и попросила Диггори сделать несколько лишних кругов вокруг их городка. Радовало ее и то, что дядюшка больше не заикался о квакерском капоре.

Но, как выяснилось тем же вечером, в обстановку дома миссис Билберри эта несуразная конструкция вписалась бы куда лучше, чем новая шляпка и платье Агнесс. Снаружи двухэтажный дом был отделан штукатуркой под кирпич, но внутри он был фахверковым, с толстыми глинобитными стенами и выпирающими ребрами балок. Нескладная служанка проводила Агнесс в столовую, где ее поджидали миссис и мисс Билберри. Обмениваясь с ними любезностями — натянутыми и довольно нервными, причем с обеих сторон — гостья успела оглядеться. Обоев на стенах не было, лишь густой слой терракотовой краски, модной лет двадцать назад. Мебель тоже была старой, с продавленными сидениями. В зеркале над камином отражались цветы из бумаги, упрятанные под стеклянные колпаки, сам же камин был прикрыт аляповатым панно. Только ковер на полу был подозрительно новым — его явно стелют только перед приходом гостей. По сравнению с этими апартаментами, даже пасторат казался олицетворением домашнего уюта.

Бедная Милли! Агнесс горячо пожала ей руку, но девушка отвела глаза. Всем своим видом она походила на мученицу, которая уже взошла на костер и только ждет, когда подожгут сухие ветки.

Как только дамы заняли свои места за столом, все та же служанка принесла ужин — холодную ногу, некогда принадлежавшую поджарой, очень спортивной овце, картофель и пирог с голубями. Пирог производил сильное впечатление — сквозь толстую корку торчали обуглившиеся птичьи лапки, и казалось, что если смотреть на них пристально, они задергаются. Разгрузив поднос, служанка сбегала за чаем, после чего осталась стоять в дверях, на случай если дамы «еще чего захочут».

— Мы взяли Фэнси из работного дома, — пояснила миссис доктор, когда горничная оглушительно высморкалась себе в фартук. — Там их не учат хорошим манерам.

— Зато они дешевы. Да, maman?

— Я хотела дать бедняжке шанс, — не смутилась вдова. — Куда их девать, как подрастут? Не на улицу же выгонять. Кушайте, мои милочки.

По торжественному случаю миссис Билберри накрутила на голове огромный тюрбан, с которого свисало длинное страусиное перо, тоже побитое молью, как и все в этом доме. Милли надела серое платье с отложным кружевным воротников, гладко зачесала волосы и пропустила две косички под ушами — а-ля Клотильда, любимая прическа королевы. Ее простая элегантность смутила Агнесс и заставила устыдиться и своих буклей, и платья с алым пятнышком на корсаже.

— Все очень вкусно, миссис Билберри, — промямлила она. — Спасибо.

Беседа не клеилась. Точнее, клеилась, но в одностороннем порядке: обе девушки молчали, пока миссис Билберри посвящала новенькую во все хитросплетения приходской жизни, не забывая поведать, кто из общих знакомых получает сколько фунтов годового дохода и из чего складывается сия сумма.

Последовал десерт — вездесущий кекс с тмином, король провинциальных чаепитий, — и в столовую гуськом вошли остальные члены семьи: двенадцатилетний Сэм, девочки-погодки Бетти и Летти, и Эдвард, унылый карапуз с перевязанным ухом. Девочки присели, мальчики шаркнули ножкой. Когда от кекса остались крошки на блюде, детей выдворили в детскую, и Агнесс услышала, как они беснуются на втором этаже.

Тем временем миссис доктор продемонстрировала ей свои сокровища, одно за другим. Сначала на скатерть легли серебряные «апостольские» ложки — подарок Милли на крестины (из двенадцати остались только четыре, и по вздоху мисс Билберри стало понятно, куда девались остальные). Вслед за ними появились акварели Милли, гербарии, собранные Милли лет пять тому назад, портрет спаниеля, который Милли вышила берлинской шерстью, и, наконец, вязаные крючком салфетки-антимакассары. Ими маменька особенно гордилась.

— Джентльмены очень обожают помадить волосы.

— Мистер Холлоустэп так просто натирает их куском сала, — поддакнула Милли.

— А потом на спинках кресла остаются жирные пятна, но антимакассары помогают сберечь обивку. Такая экономия, мисс Тревельян! — ликовала вдова. — Мистеру Холлоустэпу повезло, что ему достанется хорошая хозяйка, да и Милли повезло с женихом. Пускай у нее нет родственников, которые одевали бы ее в шелка, зато теперь поживет в довольстве и достатке.

Милли не просто поднесла чашку к губам, но прикусила ее край, и Агнесс испугалась, что фарфор сейчас треснет. Она тоже отхлебнула чаю. После каждого глотка во рту оставался металлический привкус — наверное, разбавлен какой-то гадостью или подкрашен медянкой. О таком часто пишут в газетах.

— По-вашему, maman, семейная жизнь сводится к одному лишь достатку? — холодно спросила Милли.

— Нет, но это ее важный компонент. Берите пример с нашей леди Мелфорд, милочки. Вот кто выгодно обстряпал свой брак — из простолюдинок в знатные дамы.

Агнесс не сразу поверила услышанному. Лавиния — не леди по крови? Да она же воплощение аристократизма! Ее манеры исполнены достоинства, а вены на запястьях такие голубые, что в них может течь только благородная кровь (учитывая, что самой Агнесс приходилось подрисовывать вены синим карандашом, это обстоятельство вызывало у нее особый трепет).

— Разве она не родилась леди? — подала голос гостья. В основе ее мира только что расшатался кирпичик.

— Она-то? Как бы не так. Дочка управляющего усадьбы, а уж мнит о себе! Ну еще бы, с детства росла в Линден-эбби, с господскими детьми, покойный граф в ней души не чаял — нанимал ей учителей, подарками задаривал, даже лошадь купил. Ничего не скажешь, втерлась в доверие. Она еще пигалицей была, когда…

Повествование остановилось так резко, что едва не сбросило седока — то есть, саму миссис Билберри.

— …когда граф разочаровался в поведении одной своей дальней родственницы.

Агнесс поняла, кто стоит за эвфемизмом, но от любопытства забыла обидеться.

— Леди Мелфорд росла с моим дядей?

— И с его старшим братом Уильямом. Если бы у Милли были такие покровители, она уж верно знала бы свое место и взирала бы на них с почтением. А эта вертела обоими, как хотела. Даже охотилась с ними, как ровня. Они часто на охоту ездили и всегда втроем. Ходили слухи… но вам, мои милочки, рано еще о таком знать.

Миссис Билберри пригубила чай.

— Родители, конечно, радовались, что не нужно ни фартинга тратить на дочь. Они как раз деньги откладывали, чтобы купить сыну патент на офицерский чин. А Дик тот еще был ветрогон, все подучивал сестричку стрелять и скакать, да притом в мужском седле. Видите, мисс Тревельян, что там за семья?

— Они нам деньги одалживали, — напомнила Милли.

— А твой отец денно и нощно сидел у постели Дика, когда тот слег с оспой, — парировала маменька. — Представляете, заболел через два месяца после покупки патента! В казармах началась эпидемия. Ему бы в госпитале отлежаться, но мать так над ним тряслась, что увезла домой. На глазах родителей он и умер.

Миссис Билберри выдержала драматическую паузу.

— Господи, как же их жаль! — воскликнула Агнесс.

— Конечно, крушение всех надежд. А деньги за патент им, естественно, не вернули.

— Снова о деньгах, — простонала Милли.

— Вот у тех, кто не думает о деньгах, их никогда и не бывает, — попеняла ей миссис доктор. — Деньги любят, когда к ним с уважением. Взять, опять же, нашу мисс Лавинию. Они с матерью сразу призадумались, как бы окрутить господ из Линден-эбби. Ведь и старый граф на нее засматривался, и ваш дядя Уильям — его супруга родами скончалась, так мисс Лавиния все с его сынишкой возилась, мальчик за ней по пятам ходил.

— А мой дядя Джеймс?

— И он тоже.

Агнесс глотнула чаю, чтобы удержаться от дальнейших расспросов. Но этот образ уже не отпускал ее — мистер Линден и Лавиния идут рука об руку. Смеются. Наклоняются друг к другу. Она поправляет ему черные кудри. Его губы щекочут ей шею.

Чай стал таким горьким, что Агнесс едва не подавилась. Закашлялась, прикрывая рот. Как кстати! Сразу понятно, откуда взялись слезы. А не из-за… это же невозможно!

Она ревнует?

Но кого к кому?!

— Не переживайте, мисс Тревельян, — утешала миссис Билберри, энергично хлопая ее по спине. — Бог миловал вас от такого родства. Сначала Уильям Линден скончался от апоплексического удара, а ведь совсем молодой был, едва тридцать исполнилось! Твой отец, Милли, советовал ему не налегать на ростбиф и мадейру, но какое там — ел за пятерых. А когда с охоты привезли хладный труп, слег сам граф. Мистер Линден остался душеприказчиком отца и опекуном малютки Чарльза, одиннадцатого графа. Заодно и сан принял, чтобы имущество не разбазаривать — ведь хозяева Линден-эбби обладают правом назначать приходского священника. А тут и десятина, и церковные земли остаются в семье. А десятина в наших краях роскошная…

— Про десятину мне уже объяснили, — вставила Агнесс. — Подробно.

— А если бы Чарльза не стало — дети так часто мрут, я вот тоже двоих схоронила, — все состояние досталось бы мистеру Линдену. Вот это удача так удача! Я ведь забыла упомянуть, что младшего сына граф не жаловал — то ли из-за его учености, то ли еще по каким-то причинам, — вдова тонко улыбнулась. — А ему вдруг такая удача. Тут бы мисс Лавинии и выскочить за мистера Линдена замуж, но ей подвернулся улов покрупнее — барон Мелфорд, усадьба в Йоркшире и особняк в Белгравии, тридцать тысяч годового дохода! Говорят, старик увидел, как она скачет по полям, и влюбился до одури. Но я вам скажу, милочки, не зря она нарезала круги по его полю! — изрекла миссис Билберри тоном судьи, посылающего воровку на виселицу.

Скрипнул стул. Не говоря ни слова, Милли встала и вышла из столовой. Повисло неловкое молчание.

— Милли утомлена, — прокомментировала миссис Билберри. — Такие треволнения перед свадьбой.

— Да-да, — согласилась Агнесс. — Ой, а знаете что? Пойду-ка я посмотрю ее приданое.

Вдова опять оживилась. И когда десять минут спустя Агнесс все таки вырвалась из столовой, то успела узнать, сколько шиллингов и пенсов стоила каждая сорочка и шаль Милли.

7.

Спаленка находилась на втором этаже, куда вела узкая скрипучая лестница. Дверь отворилась, но не сразу — Милли приводила себя в порядок. К губам она прижимала скомканный платок, лицо блестело от слез и почему-то лоснилось от пота, хотя в комнатке было холодно, как в шахте. И так же темно. Не без удивления Агнесс отметила, что одно из двух окон заложено кирпичами и кое-как задрапировано занавеской.

Наверное, из-за этого тут такой неприятный запах. Какой-то кислый.

При свете сальной свечки, которую торопливо зажгла Милли, гостья разглядела скудную обстановку — узкая кровать без балдахина, ветхая мебель, на полу красно-зеленый кидминстерский коврик, истертый до дыр. Но все это было чистым, даже болезненно чистым — за такой чистотой чувствуется ломота в коленях и пальцы, покрасневшие от соды и ледяной воды. Лишь в одному углу лежала бесформенная груда, прикрытая лоскутным одеялом. Приданое.

— Вы, верно, удивлены, мисс Тревельян, что я принимаю вас в спальне, — мужественно начала Милли. — Но у нас на севере спальня часто служит комнатой для приемов. Это в порядке вещей.

— Ничего, мисс Билберри, мне тут больше нравится. Как-то уютнее, что ли, — соврала гостья. — Только зовите меня по имени.

— С удовольствием, но…

— Что такое?

— Я не думала, что ты предложишь, — смутилась Милли, терзая платок. — Ты настолько выше меня, Агнесс.

— Я-то?

— Да, ты. У тебя хорошее образование, ты племянница ректора Линдена и кузина одиннадцатого графа. В любом случае, я ценю твою снисходительность.

Есть люди, которые, сидя в ванне или прогуливаясь по садовой дорожке, ведут нескончаемые споры с воображаемыми оппонентами. По-видимому, оппоненты Милли были крайне въедливыми. Неудивительно, что любую беседу она начинала с не высказанного ни кем аргумента, который затем увлеченно опровергала.

— Милли! Мы с родителями переезжали из города в город, прячась от кредиторов. С какой стати мне важничать? Давай лучше посмотрим твое приданое.

— Не надо, — остановила ее Милли. — Честно говоря, я удивлена, что мистер Холлоустэп купил все готовое. Иногда он приносит мне свои рубашки, чтобы я их заштопала. Проверяет на домовитость.

— Он настолько практичный?

— На день Святого Валентина он подарил мне ветчину.

Агнесс потрясенно молчала. Неужели бывают такие черствые души?

— А вот мистер Лэдлоу всегда дарил цветы.

— Помощник аптекаря?

Мили судорожно кивнула.

— Скажи, Агнесс, у тебя есть кавалер?

«Нет», собралась ответить Агнесс, но так и застыла с приоткрытым ртом. Ведь не может же Ронан быть ее кавалером? Конечно, нет! Он не позирует ей для картин и не помогает ей мотать шерсть, он еще ни разу не написал стихотворение ей в альбом и не сопровождал ее в театр. Но почему же ей так хочется, чтобы он был с ней рядом? Даже сейчас.

— Да, — сказала она удивленно. — Да, есть.

Но Милли не дала ей развить тему.

— И у меня тоже. Это мистер Лэдлоу… Эдвин. Он был подмастерьем отца, почти что членом семьи. Мы с ним даже обвенчались! Ну, понарошку. Прочитали из «Книги общей молитвы» и надели друг другу на палец дужку ключа. Но все равно… А потом отец умер, и мы узнали, что последний год он практически не ездил по пациентам, а все в игорные дома… Эдвину пришлось нас покинуть. Дальний родственник выхлопотал ему место в Эдинбургском университете. Мы же… нет, поначалу соседи нам помогали, но мама про них такое могла сказать, что… они постепенно перестали. Пришлось на всем экономить. Вот как думаешь, почему тут нет стекла? — она указала на слепое окно.

— Треснуло?

— Да нет, сами вытащили. Чтобы не платить налог на окна. Ведь если их в доме больше шести, нужно раскошелиться… Знаешь, как мне надоело так жить?

— Да уж могу представить.

— А потом ко мне посватался мистер Холлоустэп. Посулил маме, что заплатит взнос за обучение Сэма и устроит девочек в школу. Что мне оставалось делать? Мама так меня просила. Я написала Эдвину, даже ключ тот приложила. А Эдвин примчался из Эдинбурга, все бросив, не сдав экзамены… В итоге его отчислили. Хорошо хоть мистер Гаррет взял его в аптеку! Но лучше бы он совсем не приезжал! Все равно нам не быть вместе.

Милли побледнела и отерла пот с лица.

— Так сбегите в Гретну Грин, — посоветовала Агнесс, любительница романов, где каждый второй брак начинался с романтического побега.

— Это испортит нам репутацию. Мне и моей семье. А за потерю репутацию у нас наказывают… ох, Агнесс, ты даже не представляешь, как.

В памяти всплыл позорный столб. Но, верно, все же не так. Или..?

— Будь вы героями баллады, — Агнесс вспомнила уроки миссис Крэгмор, — вы с Эдвином умерли бы сразу после твоей свадьбы, а из ваших могил выросли бы розы и переплелись в знак вечной любви.

— Скорее уж мистер Холлоустэп обнесет мою могилу забором и повесит табличку «Частная собственность», — горько усмехнулась Милли.

И опять промокнула лоб платком.

Глава Пятая

1.

Агнесс разбудил стук в окно. Это явно был не ветер, ветер не выстукивает такую дробь… И для призрака посетитель тоже казался слишком настойчивым, они дают о себе знать менее навязчиво и не чертыхаясь. Набросив на плечи шаль, Агнесс подошла к окну и вгляделась в смутно белевшее за стеклом лицо. Ночной посетитель снова заколотил в стекло, так яростно, что еще немного и он впустит себя сам. Или же его впустит мистер Линден, а выпустит уже в присутствии констебля.

— Нест, открой! Пожалуйста!

Ронан!

Агнесс распахнула окно и едва успела отскочить, когда юноша спрыгнул в комнату.

— Ронан, ты сошел с ума, — зашипела Агнесс, торопливо зажигая свечу. — Весь дом перебудишь.

— Моя мать умирает, я не знаю, что делать!

— Господи, что еще стряслось? Что с ней, где она?

— У нее хлынула кровь!

— Откуда?

— Оттуда! Ну, оттуда. Я не знаю, как еще объяснить! — совсем отчаялся Ронан.

Агнесс торопливо закивала. Она тоже не знала, как называется эта часть тела, и о процессах, с ним связанных, имела весьма поверхностное представление.

— П-понятно. Так. Сначала успокойся, хорошо? Твоя мама не умирает и даже не больна. Это естественный процесс, нам в пансионе говорили.

— Как такое может быть естественным? — искренне удивился Ронан.

— Так. Можно заварить ей квасцы или чай с имбирем, только у меня ничего этого нет.

— Просто объясни, что нужно, я сам возьму в аптеке.

— Так аптека уже закрыта.

— И что с того? Я же не сказал, что куплю.

— Ронан, даже не вздумай! — пригрозила ему Агнесс.

Ну как такой заботливый человек может быть настолько безнравственным?

— Она вообще жаловалась на боли?

— Нет, вроде бы. Она была совершенно спокойна. Просто я заметил кровь и…

— Тогда с ней все в порядке, — облегченно вздохнула девушка. — И ей повезло, что у нее есть ты.

Ронан попятился к распахнутому окну, но Агнесс вовремя схватила его за полу куртки.

— Черт, глупо как получилось.

— Ничего, я все равно собиралась тебя пригласить.

— Как будто твой дядюшка позволит, — хмыкнул Ронан. — Уж насколько я мало смыслю в этикете, а тоже знаю, что незамужняя девица не должна принимать холостяка наедине. Сие противно морали и семейным ценностям! Его б кондрашка хватила.

— Да, — опечалилась Агнесс.

Визиты в пещеру Ронана вряд ли считались нарушением приличий, ведь там в качестве старшей компаньонки выступала его мать. Теперь же они были наедине, в приватной обстановке, и она просто не знала, что делать дальше. Полистать «Компендиум»? Но там нет статей о том, как привечать джентльмена, если он забрался в вашу спальню через окно, и Агнесс догадывалась, почему. Это, наверное, совсем не хорошо. И она обомлела, когда Ронан потянулся затушить ее свечу.

— Ты это зачем? — вскрикнула она, прикрывая ладонью дрожащий огонек.

Ронан посмотрел на нее недоуменно.

— Тебе же нагоняй устроят. Хочешь сказать, твой дядя не меряет свечи линейкой, чтобы проверить, читала ли ты ночью?

Девушка медленно покачала головой.

— Ух ты, как вы либерально живете! — восхитился Ронан.

Лучше не уточнять, как контроль за свечами осуществлялся в доме мистера Ханта и какие кары ждали тех, в чьем огарке недосчитывалось четверти дюйма.

— А знаешь что? Давай пойдем на прогулку? Наверное, тогда наша встреча не будет такой вопиющей, — предложила Агнесс, и Ронан с облегчением согласился. Наличие кружевных салфеток, думочек и прочих дамских мелочей действовало на него угнетающе.

— Только куда?

— В сад возле старой усадьбы! Там красиво. Правда, все заросло. Зато нас никто не увидит. Жутковато немножко, но с тобой мне, конечно же, не страшно. Хотя вру, страшно, что вдруг ты там что-нибудь прикарманишь. С твоим-то замашками, — она не упускала возможность наставить его на пусть истинный, но юноша только глаза закатил. — Ты подожди… там, — Агнесс кивнула в сторону окна. — Я оденусь.

— Да. Прости, — Ронан опять покраснел. Он только сейчас заметил, что Агнесс стоит перед ним в ночной рубашке и в чепчике, кутаясь в шаль.

Ронан исчез в темноте. Агнесс задернула штору и принялась торопливо одеваться. Застегнув последнюю пуговку, выглянула в окно. Ронан отошел в тень деревьев, и если не знать, что кто-то стоит возле дома — его и не увидишь. Агнесс выглянула в коридор, но вспомнила, как скрипят половицы, и как сурово смотрят на нее лица с деревянных медальонов на потолке. Нет, пожалуй, тут не пройти. Осторожно прикрыв дверь, Агнесс вернулась к окну.

— Ты как сюда залез? — спросила она громким шепотом.

— По плющу, — Ронан опять появился под окнами. — Это просто. Летом он крепкий. Не бойся, если сорвешься, я тебя подхвачу.

Слезть по плющу, придерживая юбки так, чтобы все выглядело прилично, показалось Агнесс задачей невыполнимой. Но прокрасться по коридору было еще сложнее, так что она предпочла плющ. Как ни странно, спустилась она легко, ведь тугие побеги плюща так прочно вросли в стену, что еще немного — и прорастут сквозь кирпичную кладку, оплетая дом изнутри. А ближе к земле Ронан подхватил ее за талию, и она даже через корсет почувствовала, какой жесткой была кожа перчаток. Наверное, так чувствуешь себя в объятиях медведя. Ох, Ронан, Ронан.

Узкая тропинка в усадьбу начиналась у западного крыла пастората, бывшего некогда трапезной при аббатстве. Поначалу Агнесс неприятно удивляло, что пасторат стоит так далеко от церкви и так близко к усадьбе, как если бы священник был на посылках у графа, но со временем она привыкла. Тем более что мистер Линден не собирался никому прислуживать. Даже, судя по всему, главному своему нанимателю — Богу.

Минут через пять они дошли до парка и обогнули усадьбу через задний двор, разглядев в темноте приземистое здание с угловыми башенками и крытой галереей на первом этаже. Стрельчатые окна без стекол затянул плющ, сухой и ломкий, свисавший безжизненно, как пыльная паутина. Ронан без труд расчистил дорогу в галерею, но там оказалось темно и стыло, как пещере, и даже колонны стекали с потолка неровными столбиками сталактитов. В детстве Агнесс мечтала пробежаться по этим коридорам, но конечным пунктом ее мечтаний всегда был полыхающий камин, у которого она поджаривает тосты в компании благожелательной родни. А с этим выходила заминка.

— Вообще-то, нам нужно быть поосторожнее, — сказала Агнесс и вздрогнула, когда ее голосок загремел по гулкой галерее.

— Привратника, что ли, разбудим? — насторожился Ронан.

— Нет здесь никакого привратника. Зато в заброшенных монастырях водятся привидения. В основном, замурованные монахи, — уточнила она, припоминая территориальное распределение привидений.

— Конечно, — отозвался Ронан, пинком проверяя колонну на крепость. — А еще амбарные гоблины, Кровавые Кости, гончие Гавриила и ведьмы на помеле.

— Получается, ты во все это не веришь? — огорчилась Агнесс.

— Не верю. Зато мой отец верит и в ведьм, и особенно в чертей. Даже считает, что они затесались среди моих предков. Не с его стороны, разумеется, — выплюнул Ронан.

Агнесс уже не раз замечала, что как только они с Ронаном начинали разговор, за их спинами словно бы материализовывался его отец. Но на этот раз Агнесс твердо решила оставить его позади.

— Побежали отсюда, — сказала она, проворно забираясь в окно галереи. — Давай лучше озеро посмотрим. Я слышала, что его спроектировал сам Ланселот Браун.

В темноте мягко светились белые розы на кустах, вопреки хрупкой своей природе не заглохших под напором сорняков, а разросшихся густо и пышно. Ветки с шипами зацепились сразу за рукав и за подол Агнесс, словно пытаясь ее удержать, но Ронан помог ей выпутаться. До озерца они дошли молча. Агнесс опиралась на руку Ронана, и ей отчего-то было так уютно, что не хотелось нарушать это ощущение ни единым словом. А Ронан не относился к любителям легкой болтовни.

Они присели в ротунде, стряхнув со скамейки прошлогодние листья, и полюбовались на искусственно озеро. Возможно, когда-то оно казалось архитектурным элементом, но за годы природа успела его присвоить — затянула берега пеленой ряски и украсила водную гладь заплатками кувшинок.

— Надо спросить дядю, когда в Линден-эбби разбили парк, — Агнесс достала платок, чтобы сделать узелок на память, но Ронан улыбнулся не без самодовольства.

— А зачем его спрашивать, Нест? Работы закончились в 1767 году при твоем прадеде, девятом графе Линдене.

— Откуда ты знаешь? — вскрикнула Агнесс, так громко, что над ее головой запищали потревоженные ласточки. Купол ротунды был облеплен их гнездами.

— Если я плохо себя вел, а это было почти всегда, меня запирали в пустой комнате, а из книг оставляли «Собрание проповедей Джона Нокса» и «Родословную английских пэров». Как думаешь, что я выбирал? Всю йоркширскую знать я изучил от и до, в том числе и твою семью.

Агнесс было лестно слышать, что Линденов называют ее семьей, как будто и она какая-нибудь графиня.

— А мой дядюшка там упоминался?

— Дался же тебе твой дядя. Дома на него налюбуешься, — Ронан разворошил ногой густой ковер листьев и обиженно замолчал.

— Ну, Ронан, ну, не дуйся. Лучше еще что-нибудь про нас расскажи, — взмолилась Агнесс, пододвигаясь к нему поближе.

— Твои предки успели как следует начудить, — сообщил Ронан, сменив гнев на милость. — Во время Гражданской войны поддержали короля Карла, так что войска Кромвеля пришли в усадьбу и как следует всем наваляли. Странно, что усадьба вообще уцелела. Разве что окна повылетали, когда поблизости взорвали древнюю церковь, но это уже мелочи. А в прошлом веке здесь останавливался Красавчик Принц Чарли, когда вел свои войска на Лондон. Твоего прадеда едва не лишили титула за пособничество врагу, но обошлось. В общем, Линдены всегда связывались с кем-то не тем.

— А теперь связались со мной, — вздохнула Агнесс, вставая.

Она хотела пройти по мосткам к озеру, но Ронан не пустил. Решил сначала проверить, не прогнили ли доски. Доски выдержали его и вообще оказались крепкими: Ланселот Браун строил на века. Наконец, Агнесс смогла приблизиться к воде. Черное зеркало пруда чуть дрожало, время от времени на поверхности расходились круги.

— Это рыбки?

— Не знаю.

Агнесс присела, коснулась пальцами воды. Тишина из уютной вдруг превратилась в напряженную. Надо было что-то сказать, но у девушки, которая прежде всегда корила себя за излишнюю болтливость, вдруг пропали все слова и все мысли, кроме одной: ей безгранично хорошо с Ронаном, и значит ли это, что она… влюблена в него?

Но разве может роман начинаться со ссоры, с падения в лужу, с общей заботы о сумасшедшей матушке?

Разве любовь не начинается с внезапного озарения, с ослепления?

«Она затмила факелов лучи! Сияет красота ее в ночи, как в ухе мавра жемчуг несравненный. Редчайший дар, для мира слишком ценный…»

Впрочем, ладно, о ней это вряд ли можно было подумать там, на постоялом дворе.

Но она тоже ведь ничего хорошего не подумала о Ронане, когда он ее толкнул.

«Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно к своей руке: лишь благочестье в ней…»

Ну да, благочестье.

«Одна в душе лишь ненависть была — и жизнь любви единственной дала… Но победить я чувство не могу: горю любовью к злейшему врагу!»

Тоже не годится, они не враги, они друзья. Можно ли сначала подружиться, а потом влюбиться в своего друга?

Но Ронан-то в ней до сих пор видит только подругу и утешительницу в несчастьях… Наверное…

Наверное, он…

Свою мысль Агнесс так и не додумала. Кто-то обхватил костистой лапой ее запястье и так рванул, что она полетела в воду, не успев даже пискнуть. Агнесс мгновенно захлебнулась, вокруг была кромешная тьма, и кто-то тянул ее, тянул ко дну, и тщетно она билась — мокрые юбки спеленали ей ноги, и она бы не смогла выплыть, даже если бы невидимый в подводной тьме враг отпустил ее… А он не отпускал.

2.

Это был лаббер. О том, чтобы утопить кого-нибудь в этом пруду, он мечтал вот уже четверть века. И сейчас мечта сбывалась наилучшим образом: он смог захватить одну из них! Одну из кровных родственниц тех гадких смертных, поселившихся в аббатстве и изгнавших его, законного жильца! Заставивших его жить не в родных стенах, а здесь — в пруду, под мостками… Один из мальчишек давно уже гнил в земле, зато другой надел белый воротничок и посвятил себя служению силам, с которыми лаббер предпочитал не иметь ничего общего.

Пусть тоже поплачет. В этом лаббер не сомневался. И ликовал, глядя, как мелкие пузырьки воздуха вырываются изо рта девушки и всплывают к поверхности.

Твой последний вздох, глупышка…

Прошлого и будущего для лаббера не существовало, одно лишь «сейчас», растянувшееся на века. Он ничего не забыл и не простил — он не умел забывать, а тем более прощать.

Ждал возможности поквитаться. И дождался.

3.

Нест исчезла под водой так быстро, что Ронан глазам своим не поверил. На раздумья времени не было, и он сразу прыгнул следом. Не задумавшись даже о том, что он ведь не умеет плавать, он вообще никогда не плавал, никогда не погружался в воду, никогда… Но оказалось, что плавать он очень даже умеет. Более того — под водой, как выяснилось, двигаться куда проще, чем по суше, и тело Ронана обрело удивительную ловкость, а движения — стремительность. Но самое удивительное — то, что под водой было светло.

Нет, не так светло, как бывает днем на земле, но все светилось странным зеленым светом, и Ронан отчетливо видел опоры мостков, стебли растений, и мечущихся рыбок, и ползающих по дну раков, и юбки Нест, мокрым цветком колыхавшиеся внизу, и башмачок, сорвавшийся с ее ноги и плывущий сквозь взметнувшийся со дна ил… И странную тварь, которая, кривя толстогубый рот, тянула Нест ко дну. Тварь была белесая, уродливая донельзя, вовсе невозможная в том, верхнем, обыкновенном мире, но здесь, в этом зеленом сиянии, она воспринималась ничуть не более удивительной, чем обретенные Ронаном скорость и ловкость, да и вообще все происходящее. Ронан не испытал ни малейшего страха, напротив — его захлестнула ярость, какую прежде он испытывал только против отца. Тварь пыталась отнять у него Нест! Его Нест! Его женщину!

Ронан обрушился на чудовище сквозь слои воды. Агнесс тварь отпустила, но девушка вяло опустилась на дно. Ронан хотел свернуть твари шею, переломать кости, но только несколько раз ударил по голове и по костлявым рукам, которыми уродец пытался прикрыться. В выпученных глазах уродца читался такой откровенный ужас, что Ронан не выдержал — расхохотался торжествующе, чувствуя, как пузыри щекочут ему лицо.

Он был сильным, таким сильным! Впервые в жизни он чувствовал себя абсолютно сильным, свободным, он чувствовал себя победителем…

И если бы не Нест…

Надо было ее спасать. Ронан под водой не задыхался. Но Нест выглядела совсем неживой. Схватив девушку, Ронан рванулся вверх — да так сильно, что буквально взлетел над водой со своей драгоценной добычей! Плюхнулся обратно, в несколько гребков добрался до мостков, вытолкнул на них безвольное тело, вылез сам. Ночной воздух показался ему жестким, колючим, словно набитым мелким стеклом, режущим кожу, обжигающим горло при каждом вздохе. Наверное, слишком долго не дышал…

Здесь, на поверхности, было темно. Но Ронан все же видел, как бледна Нест, словно не считанные минуты, а несколько часов пролежала под водой. Глаза ее были закрыты, мокрые ресницы прилипли к щекам, и она не дышала, она совсем не дышала! Он прижал ухо к ее груди — кажется, сердце бьется… Или это шумела кровь в его ушах? Но он знал, что надо делать с людьми, которые наглотались воды. Никто не учил его этому, он просто знал. Он перевернул Нест и надавил ей на спину. Если это не поможет, придется действовать более грубо, но к счастью, Нест закашлялась, выплевывая воду. Ронан обнял ее и держал, пока она не перестала кашлять, вскрикивать и трястись. Она была такая тоненькая, такая хрупкая и такая горячая под своим мокрым платьем. От ее мокрых волос так сладко пахло илом… Ронан не удержался и прижался губами сначала к ее макушке, потом к виску. Коснулся щеки — нежной, такой нежной! Нест посмотрела на него уже вполне осмысленно и очень испуганно.

— Ронан! Я… я чуть было… Ты спас меня! Ты… Ох. Мои башмаки! Я их потеряла!

Ронан нахмурился, все еще прижимаясь губами к ее волосам. Да, он видел, как с ее ноги слетел один башмак… А потом и второй, наверное… Пропажу башмаков трудно будет объяснить дома, а покупать новые — накладно. Пастор ее со свету сживет за башмаки-то.

— Подожди, сейчас их достану.

— Нет, Ронан! Ты утонешь… Там холодно, темно, глубоко…

«Там светло. И хорошо», — подумал Ронан, но не решился произнести это вслух. Пока он не готов был сказать об этом даже Нест. Это странное явление требовало обдумывания, а башмаки — спасения… И ему ужасно хотелось нырнуть еще раз. Побыть под водой подольше. Башмаки — прекрасный предлог. Быть может, он найдет там чудище, которое пыталось утопить Нест, и хорошенько ему накостыляет…

Тварь исчезла. То ли зарылась в ил, то ли сделалась невидимой — Ронан не нашел ее, хотя несколько раз стремительно проплыл над самым дном, взметая облака изумрудно-сверкающего ила. Он нашел оба башмака и чулок, исчезновение которого она скорее всего еще просто не заметила. И если бы Нест не сидела там наверху одна, в темноте, он бы пробыл здесь подольше. Он не захлебывался, ему не надо было сдерживать дыхание, ему вообще не нужно было дышать.

Почему? Почему?!

Ронан вынырнул и, не вылезая из воды, гордо положил перед Нест свою добычу.

— Спасибо! — просияла девушка.

И стыдливо отвернулась, чтобы обуться. Мокрые чулки болтались у щиколоток, и она даже не пыталась их подвязать.

Ронан с трудом сдержался, чтобы не прикоснуться к ее ногам.

Да что с ним такое? Спятил он, что ли? Такие мысли о барышне… О такой барышне, как Нест!

Может, вода на всех мужчин так действует, и именно поэтому отец не пускал его к воде? А говорил, будто от грязной воды кожа на руках станет еще хуже. Хотя куда уж хуже. Но на всякий случай он подтянул перчатки. Хорошо, что в воде не сползли, а то Нест отскочила бы, увидев, как он тянет к ней такое.

Одним плавным движением Ронан скользнул на мостки. Помог девушке подняться. И почувствовал, как она дрожит. Ночь была достаточно теплой, чтобы гулять без плаща, но прогулка в мокром платье приведет Нест прямиком в чахоточный госпиталь.

— Надо вернуться в усадьбу и высушить там твою одежду. Я разожгу камин. Никто не заметит…

— А как мы проникнем внутрь? Там двери заколочены.

— Ничего, я найду способ.

Желание защитить ее от любых опасностей и неприятностей, включая ночной холод и злого пастора, было необоримо сильным, и Ронан, хоть и сознавал неправильность и даже чудовищность того, что он делает, все же обнял девушку, обхватил ее руками, мягко привлек к себе, закрывая собой, согревая… Ткнулся лицом в ее волосы, скользнул губами по лбу, поцеловал ее трепещущие веки. Она доверчиво потянулась к нему — и Ронан наконец поцеловал ее в губы, поцеловал так, как ему давно хотелось. Этот поцелуй давал ему силы — почти такие же, какие он ощущал под водой. И если бы можно было вечно стоять так, не размыкая объятий, но Нест дрожала от холода… И Ронан нехотя отпустил ее.

— Идем.

4.

Выжимая на ходу подол, Агнесс побежала вслед за ним. Ужас от пережитого оказался заперт где-то в голове и не тревожил ее, по крайней мере, сейчас. Не было даже холодно — наоборот, приятно, что отступил тот страшный жар в голове. А когда Ронан оторвал от какой-то двери доски, едва державшиеся на ржавых гвоздях, и осторожно обнял Агнесс за плечи, приглашая войти, ее накрыло ощущение абсолютной правильности происходящего. Время мягко потекло вспять, и она опять сидела на земле в промокшем насквозь платье, но только теперь Ронан протягивал ей руку. Он вернулся за ней. И ей уже ничто не страшно.

По черной лестнице они поднялись на второй этаж, оказавшись в просторном коридоре. Вдоль стен выстроились доспехи, укутанные в холстину и оттого напоминавшие привидений, но таких, какими их рисуют иллюстраторы готических романов. Нет уж, хватит на сегодня потусторонних приключений. Хотя…

Ронан забегал в спальни, разыскивая то ли уголь, то ли топор, чтобы порубить мебель на дрова, Агнесс же постаралась прислушаться. Вернее, причувствоваться. Как только они вошли в усадьбу, на нее повеяло теплом, но откуда оно может исходить? Найти бы его источник поскорее, а то завтра поутру насморк выдаст ее полуночную эскападу.

— Ронан, — позвала она, и его всклокоченная голова тут же высунулась из спальни. — Если бы эта усадьба принадлежала вам, куда бы тебя поселил отец?

Скользя по паркету мокрыми ботинками, Ронан помчался к ней и приложил руку ей ко лбу, но, ничего не почувствовав через перчатку, прикоснулся к ее коже губами.

— Вроде нет горячки, — успокоился он. — А бредишь почему?

Чтобы он вот так измерил ей температуру, стоило еще раз упасть в пруд.

— Это не бред. Где бы находилась твоя спальня? Думай поскорее, а то мы и правда простудимся.

— В самом конце коридора, куда не каждый гость добредет.

— Отлично.

Потянув за собой Ронана, она зашагала к последней спальне, но неуверенно погладила медную ручку двери, оказавшуюся почему-то теплой. К тому, что поджидает ее в спальне, все равно невозможно подготовиться, подумала Агнесс и распахнула дверь настежь. В полутьме обстановка комнаты показалась ей обычной и даже не такой спартанской, какую можно ожидать, зная мистера Линдена. Лунные лучи скользили по атласной обивке мебели и поблескивали на серебряных письменных приборах, небрежно расставленных по столу, словно хозяин комнаты только что вышел. Должно быть, в молодости дядюшка был настоящим сибаритом. Какой пушистый у него ковер.

Присмотревшись, Агнесс поняла, что это не ковер.

У самого ее уха протяжно свистнул Ронан.

— Нест, куда мы попали?

— В спальню моего дядюшки, — сказала Агнесс как можно непринужденнее.

— Тогда пойдем в другую.

— Нет, нам как раз сюда.

Сняв мокрую обувь и чулки, Агнесс босиком пошла к камину. Удивительно, но она не чувствовала голых досок, так густо здесь росла наперстянка. Сухие стебельки чуть покалывали ей пятки, совсем мягкие от воды, но в основном цветы были свежими. А когда Агнесс нащупала на каминной полке огниво и зажгла свечу, их лепестки, черневшие в лунном свете, полыхнули алым.

— Проходи же, — улыбнулась она Ронану, который все еще топтался в дверях. — Чувствуешь, как здесь тепло?

— Ну и что с того? Все равно мне тут не нравится!

Подхватив кочергу, Агнесс смахнула золу с углей, разложенных в камине, и увидела под ней тлеющие головешки. Постанывая от наслаждения, протянула к ним руки.

— Видишь? Эта комната его ждет.

Ронан поплелся к ней, стараясь растоптать походя как можно больше наперстянок.

— Хочешь переодеться, пока одежда будет сохнуть?

— Нет уж, спасибо. Как-нибудь обойдусь без сутаны, — съязвил Ронан.

— Как хочешь. А я переоденусь, иначе платье до утра не просохнет.

В платяном шкафу лежали костюмы вполне светского покроя, хотя, конечно, безнадежно старомодные. Уходя, он оставил весь свой гардероб. Торопливо схватив с верхней полки домашний халат, Агнесс со стуком захлопнула шкаф, опасаясь, что на глаза ей попадется какой-нибудь нескромный предмет туалета. Пока она переодевалась, Ронан стоически таращился в камин. Мокрое платье они повесили на каминный экран и сами присели поближе к огню. Забравшись в кресло с ногами, Агнесс куталась в теплый стеганный халат, который пах не плесенью и не нафталином, а бергамотом, лавандой, лимоном и розмарином, и травами, горькими травами. Это был запах Джеймса. Этот запах ее успокаивал.

Ронан долго и угрюмо отмалчивался, но в конце концов подал голос:

— Выходит, чудовища на самом деле существуют? Привидения и всякая нечисть?

— Да, Ронан, — проронила она. Незачем ему знать, что она подумала, впервые увидев Мэри.

— Вот же проклятье проклятущее! Опять он оказался прав.

— Твой отец? — устало догадалась Агнесс.

— Кто ж еще? Однажды он назвал меня дьявольским отродьем. А теперь… теперь я тоже так думаю, — ожесточенно выплюнул Ронан.

Агнесс не знала, что ей сказать на это, как переубедить его. И потому она сделала то единственное, что показалось ей правильным. Она его поцеловала. Тихонько, неловко, деликатно поцеловала в уголок губ. Ронан тут же забыл и отца, и все болезненные воспоминания детства, и принялся целовать ее с таким жаром, что уже от его поцелуев Агнесс могла бы согреться. И пожалуй, даже высушить платье.

5.

«Главная обязанность камеристки — прислуживать своей госпоже, посему камеристка обязана следовать всем правилам приличия и отличаться вежливым обхождением», — повторяла про себя леди Мелфорд, глядя, как Грейс споро вышивает гладью очередную пастораль. Из высоких окон в гостиную лился каскад полуденного света, но камеристка отодвинула станок для вышивания в самый темный угол, словно не смея претендовать на этакую роскошь в присутствии владычицы усадьбы. Или же солнце слепило ей глаза, мешая демонстрировать свое трудолюбие и бескорыстную полезность. Так или иначе, она примостилась у камина, и одна из мраморных кариатид с любопытством заглядывала ей через плечо. Отклонись Грейс назад, и коснется плечом мраморного соска. Видимо, поэтому она сидела так прямо и напряженно, хотя за несколько лет могла бы и привыкнуть.

Вверх и вниз скользила иголка, вверх и вниз, оставляя за собой алый шелковый след. Если рассредоточиться, казалось, что из ушка точится кровь, и брызги летят по сторонам. Хозяйка поморщилась.

— Слишком много красного, Грейс. Что это будет?

— Простите, миледи, закат, миледи, — на одном дыхании протараторила горничная. — Прикажете вышить что-то иное?

— Нет, продолжайте.

«Опрятность вкупе с исполнительностью послужат ей лучшими рекомендациями, а своей приветливостью и кротостью она сумеет снискать благорасположение хозяйки».

В памяти миледи остался оттиск страницы из сборника по домоводству, который стоял между Библией и молитвенником на каминной полке их домика в Брэдфорде. Самая страшная книга в ее жизни. Другие дети пугались небылиц о призраках и черных псах, а Лавиния немела, вчитываясь в строки, перечислявшие обязанности камеристки — собирать багаж хозяйки, стирать ее нижнее белье, готовить притирания от прыщей, носить за ней мопса на пуфике. Нет, никогда. Что угодно, только не это. Лучше умереть сразу, чем через много лет службы, когда саваном тебе станут хозяйские обноски, а на могильной плите выбьют «Камеристка леди Такой-то, Л. Брайт». Ей хотелось топать ногами и рвать на себе фартучек, когда матушка превозносила достоинства карьеры камеристки, службы легкой и приятной.

Как давно это было. Еще до того, как отец получил место управляющего в Линден-эбби. До того, как она познакомилась с братьями Линденами и поняла, что зря пропускала мимо ушей побасенки о привидениях. До того, как ее мир взорвался и еще долгие годы медленно оседал хлопьями пепла.

Ненавистные строки жгли память, даже когда Лавинии стало понятно, что она по самой своей сути не годится на роль горничной. А все потому, что книги недоговаривают о главном качестве камеристки, которое обеспечит ей самое надежное место, хотя бы и в герцогском дворце. Заурядная внешность, на несколько оттенков тусклее, чем у госпожи. Хозяйка на ее фоне должна сверкать, как серебряный кубок рядом с оловянной кружкой.

Вот почему у Лавинии Брайт ничего бы не получилось.

Вот почему идеальной камеристкой стала Грейс, сменившая ее прежнюю горничную Эстер — та слишком много всего повидала при сэре Генри. Невыносимо было день за днем встречать ее умудренный опытом взгляд. И каким опытом! Зато Грейс обладала воображением улитки и целомудренно называла ноги «конечностями». Природа наделила ее таким блеклым лицом, что по утрам леди Мелфорд с трудом вспоминала, как она выглядит, а когда Грейс приходила ее расчесать, всматривалась в камеристку не без удивления, каждый раз знакомясь с ней сызнова.

«В своем повседневном служении камеристке долженствует придерживаться строгих нравственных устоев и ревностно выполнять обязательства как перед своими господами, так и перед Богом».

Грейс — это не имя. Зовут ее Энн, Энн Грейс, но камеристка, при всей своей услужливости, задохнулась бы от негодования, если бы хозяйка назвала ее по имени, словно простушку-судомойку. К личным горничным, как и к дворецким или камердинерам, должно обращаться по фамилии. Но с такой удачной фамилией легко обманывать себя, будто Грейс ближе, чем она есть на самом деле, будто их связывает что-то большее, чем 20 фунтов в год, которые леди Мелфорд выдает камеристке каждое 26 декабря вместе с поношенными платьями и стоптанными туфельками. Обман, но и он сгодится. Грейс — звучит совсем как имя.

Губы истосковались по именам почти так же сильно, как по поцелуям, и леди Мелфорд беззвучно повторила их все:

Джеймс.

Дик.

Уильям.

Агнесс.

— Вы звали, миледи? — вскочила камеристка так поспешно, что задела тяжелыми юбками станок и едва его не опрокинула. Желание служить проступило в каждой черточке ее блеклого лица, разгорелось, как огонь в покрытой пылью лампе. Видимо, Грейс тоже читала тот сборник по домоводству, но, в отличие от Лавинии, подчеркивала строки и делала пометки на полях.

— Нет, Грейс, — досадливо махнула леди Мелфорд. — Хотя… принесите шаль, что-то мне зябко.

— Слушаюсь, миледи, — присела горничная и сочувственно кивнула. — Ах, миледи, отыскать бы каменщиков, что строили усадьбу, и забить в колодки. Усадьбе едва ли полвека, а сквозняки здесь ну точно как в древнем замке. Несчастная вы страдалица! Если даже горничные жалуются, что уж говорить о леди.

— А что, девушки опять жаловались?

— Бетти, наша новенькая, ныла давеча, что когда прибиралась в Мраморном холле, холодом ее как сосулькой пронзило. Да-да, так и выразилась. Не иначе как рассчитывает выудить у вашей милости деньги на чай. Не давайте.

В голосе камеристки полыхало такое искренне негодование, что леди Мелфорд не могла удержаться от вопроса:

— А вам, Грейс, разве не досаждают сквозняки?

— Ах, что вы, миледи, я обладаю слишком крепким телосложением, чтобы меня беспокоили незначительные перепады температуры.

Хозяйка смерила взглядом ее фигуру, совершенно плоскую, с какой стороны ни посмотреть, и вздохнула. Что и говорить, сквозняки в этом доме избирательны.

— Ну, ступайте.

Пока она семенила из гостиной, леди Мелфорд скользнула к столу и вставила ключик в несессер из красного дерева. Достала письма. Их накопилась пухлая стопка, которая уже почти месяц не пополнялась. За резким запахом чернил чудились другие запахи — лаванды, молока и теплой сдобы, и особенно школьного мела. Если быстро переворачивать листки, можно пронаблюдать, как меняются буквы, из неровных становясь округлыми, как они постепенно кренятся вправо и обрастают завитушками. Как они тоже становятся взрослыми.

Вместе с Агнесс.

От этой мысли леди Мелфорд повела плечами, но тут же успокоила себя. Ведь она хорошенько рассмотрела Агнесс и пришла к выводу, что девочка мало изменилась с тех пор, как пять лет назад гоняла обруч по школьному двору. Тогда она не заметила одинокую даму в черном, что неподвижно стояла за чугунной оградой. А если и заметила, вряд ли сумела бы опознать — плотная вдовья вуаль скрывала лицо. Но траур леди Мелфорд постепенно выцветал — сначала до лиловых тонов, затем до серых, — пока не уступил место ярким краскам. Агнесс же осталась прежней, таким же тщедушным птенчиком с неясно-голубыми глазами и острыми крылышками лопаток. Сущий ребенок. Семнадцати ей никак не дашь.

Но почему же она не приходит? До усадьбы путь не близкий, но Лавиния в ее возрасте уж точно изыскала бы способ попасть туда, куда очень хочется. Ведь не может такого быть, чтобы девочка в голос не зарыдала от жизни в пасторате. От таких порядков даже монахини-кармелитки попросились бы в мир, предварительно дав обет никогда не открывать Библию. В пасторате творятся поистине жуткие вещи. Одна только молитва перед едой такая длинная, что овсянка успевает не только остыть, но и скиснуть. По крайней мере, леди Мелфорд в этом не сомневалась.

Послышалось хлопанье юбок, такое громкое, словно ветер колыхал простыни, развешанные для просушки. Вернулась Грейс с красной кашемировой шалью, которая, по ее мнению, подчеркнула бы синеву платья миледи (глава «Обязанности камеристки» подробно объясняла, как подбирать одежду по цветам).

Накидывая шаль на плечи госпожи, Грейс упомянула как будто невзначай:

— А к вам какой-то джентльмен, миледи. Я сказала, что в это время дня вы не принимаете, но он все равно дожидается в холле. Экий упрямец! Но джентльмен из приличных, так просто его не выгонишь.

— Он сказал о цели визита? — удивилась леди Мелфорд.

— Нет, миледи, не говорил. Но, наверное, рассчитывает на ваше вспомоществование, — выдвинула гипотезу Грейс, ибо отсутствие ответа ранило ее хуже ножа. — Сборы денег по подписке, что-нибудь эдакое.

Миледи вздохнула. Сколько просителей всех степеней потрепанности ищут знакомства состоятельной вдовы! Кто собирает средства для обнищавших ткачей из Спиталфилдз, кто для состарившихся гувернанток, малолетних работниц шахт и прочей скучной, бесконечно заурядной публики. Доселе им хватало такта обращаться к леди Мелфорд через письма и не досаждать ей зрелищем своей посредственности.

— Священник? — уточнила миледи таким тоном, каким обычно справляются о грабителях с большой дороги.

— Нет, миледи, — горничная замялась. — Он… как бы сказать… он из Общества по Искоренению Пороков.

От неожиданности леди Мелфорд опустила руки, позволив шали соскользнуть на пол, и Грейс, огорченно закудахтав, кинулась ее поднимать. Нахальство визитера было таким запредельным, что даже заслуживало уважение. И если поначалу леди Мелфорд собиралась кликнуть Бартоломью, чтобы вытолкал его взашей, теперь ей захотелось проявить вежливость и лично отказать ему от дома.

— Пригласите его сюда, Грейс. Хочу узреть сего поборника добродетели.

Камеристка вновь исчезла, а госпожа поудобнее устроилась на диване, ножки которого в свое время так смутили юную гостью, и постаралась изобразить скучающую гримаску, с которой светской даме следует принимать столь незначительное лицо. Но уголки губ так и чесались, так и ползли вверх. Главное, не захихикать вместо прохладного «Что вам угодно, любезный?» Нет, едва ли получится. Какой нечеловеческой силой воли нужно обладать, чтобы не рассмеяться при виде святоши, только что скоротавшего пять минут в их Мраморном зале? Его на носилках принесут.

Однако гость ее огорчил: он не только твердо держался на ногах, но даже черный сюртук не расстегнул и воротничок не ослабил. На обвисших щеках гасли алые пятна, проплешина под жидкой сенью волос влажно поблескивала, в остальном же он совсем не казался комичным. Лавинии сразу же стало с ним скучно.

— Миледи Мелфорд, — с порога поклонился визитер, но она не потрудилась подняться навстречу. Не хватало еще пожимать ему руку, а то как бы набожность не подхватить.

— Простите, что задержала вас, сэр. С кем имею честь говорить?

На слове «честь» по щеке гостя пробежала судорога, словно честь была последним, чего следовало ожидать от жрицы в храме Приапа, коей он безусловно считал леди Мелфорд.

— Джон Хант.

— К моим услугам?

— Это зависит от рода услуг.

Беззвучно хохотнув, леди Мелфорд потянулась на диване.

— Мне не следовало просить прощения. Не сомневаюсь, что вы весело и душеспасительно скоротали время в окружении коллекции моего покойного мужа.

— Весьма… изящные образцы античного искусства, — с запинкой отвечал гость.

Его взгляд метался по комнате, тщетно разыскивая хоть какой-нибудь участок, не запятнанный женской наготой. Дабы усложнить его задачу, миледи задумчиво погладила грудь позолоченной сирены.

— Какой же образец приглянулся вам более других?

— Признаться, я не рассматривал их настолько внимательно, чтобы составить о них свое мнение, — суховато проговорил джентльмен, подходя так близко, что Лавиния наконец заметила черную ленту чуть выше локтя, почти слившуюся с сюртуком.

Не стоит, право, докучать скорбящему вопросами, но как раз в глубоком трауре людей посещают самые необузданные мысли и желания. Это леди Мелфорд знала из личного опыта. С каким нетерпением она дожидалась окончания траура! Черный налет скорби на платье казался ей грязью, которую хотелось поскорее смыть.

— Поскольку до меня так и не донесся грохот, я могу сделать вывод, что вы удержали порыв превратить нашу коллекцию в груду щебня. Полноте, сэр, — она чуть повысила голос, упреждая возражения. — Я прекрасно осведомлена о деятельности вашего общества. С 1807 года оно снискало лавры на поприще борьбы с непристойной литературой. С порнографией.

— Ваша милость!

Мистера Ханта явно шокировало, что леди не только знает такие слова, но даже как будто понимает их смысл. Вот так гораздо лучше, а то скучно переругиваться с благообразными мощами.

Лавиния томно ему улыбнулась.

— Или, к примеру, двое джентльменов делают что-то отменно гадкое, но за закрытым дверями. Но чтобы отправить их в тюрьму, предпочтительно на каторжные работы, требуются свидетели, и таковые находятся. Позвольте я угадаю, какого рода показания они дают в Олд-Бейли. Что эти двое злонамеренно оскорбили их, пока они, по стечению обстоятельств, коротали вечер в чужом шкафу?

Гость стоял перед ней базальтовой колонной, о которую ломались солнечные лучи.

— А ежели один из сих достойных вашего участия джентльменов напал на ребенка? Подмастерья, коридорного в гостинице, чистильщика обуви? Кто начнет судебное разбирательство от имени поруганной жертвы, не страшась, что в его сторону полетят брызги той грязи, в которой барахтаются упомянутые вашей милостью джентльмены?

В раздражении он забывал укутывать слова в английский акцент и расплющивал их на языке, как истинный выходец Эйршира. Так вот откуда наш моралист. Краем уха Лавиния слышала, что в тех краях блудниц катают на бревне, выбирая такое, где кора особенно шершавая. Или уже не катают?

— А если женщину обижает муж? Колотит ее или просто унижает? Или каплю за каплей роняет яд в ее душу, пока кроме яда там ничего уже не останется? Обратится ли ваше общество от ее имени в парламент с ходатайством о разводе?

— Нет.

От того, как резко опустились его плечи, Лавинии почудилось, что черная колонна сейчас треснет. Но он выстоял.

— Развод непозволителен. Супружеские узы может разорвать только смерть, какие бы муки они ни причиняли тем, кто ими опутан, — отрезал Хант и рассеяно коснулся левой руки, там, где под перчаткой, видимо, скрывалось обручальное кольцо. Стало быть, не вдовец.

— Что же в таком случае делать бедняжке? — спросила Лавиния, пытаясь представить миссис Хант. Неужели такая же высохшая селедка?

— Молиться о смягчении сердца супруга и вспоминать, где она допустила упущение.

— Она?

— Может статься, в ее доме недостает уюта, дети не умеют себя вести и не знают молитв, сама она ленива и неопрятна, упряма в злонравии, себялюбива и напрочь лишена женской отзывчивости. В таком случае супругу простительно призывать ее к порядку разумной долей дисциплины.

С ленивой грацией леди Мелфорд потянулась к колокольчику для прислуги.

— Не обижайтесь, сэр, но лучше бы вам уйти. Не выношу проповеди. Я, знаете ли, даже церковь по этой причине не посещаю.

— О сем мне отлично известно, миледи. Как раз ваше упущение и стало причиной моего визита.

— Вот как? А я и не ведала, что Общество по Искоренению Пороков расширило поле деятельности. Вы надзираете за посещаемостью церквей, чтобы не пустовала ни одна скамья? Как мило! Или это ваша там функция — увещевать грешниц, а если не внемлют, волочь их за волосы в церковь?

— Как можно, ваша милость. Я изучаю порок другого рода, менее явный, но от того более губительный. Притворство. Подражание окружающим при сохранении коварной, растлительной сути.

— Мой разум вязнет в ваши словесах, сэр! — одернула его Лавиния. — Выражайтесь яснее.

— Я имею в виду демонов и их полукровок, принявших обличье людей.

У нее перехватило дыхание.

Хант подождал ответа, но, подстегнутый ее молчанием, заговорил:

— Ежели вам угодно еще конкретнее…

— Не надо! — выкрикнула она, и эхо раскатилось по гулкому залу, словно все обнаженные статуи вторили ее мольбе. — Я знаю, что вы знаете. Но откуда?

— Откуда? Да оттуда же, откуда и все. С детства я слышал истории о ведьмах, о дьяволе и его проделках, и о тех других… Только мне, в отличие от многих, хватило благоразумия во все это поверить. И как же я был прав! Но не во всем, ваша милость, не во всем.

Сцепив руки за спиной, он зашагал взад-вперед, стараясь облегчить механическими движениями какую-то огромную боль, укачать ее, как нянька занедужившего младенца.

— Но кому не свойственны ошибки молодости? Да, я был идеалистом, юным глупцом, желавшим спасти всех и вся. Но кто не ошибался в толкованиях Евангелия? «Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора, и тех надлежит Мне привести: и они услышат голос Мой, и будет одно стадо и один Пастырь». Я-то полагал, что речь идет о них! Гордыня нашептывала мне, будто Господь возложил на меня поручение спасти их от скверны, поручение столь же трудное, сколь почетное…

— Вы не единственный, кто желал их спасти. Знала я другого такого же… спасителя, — вставила леди Мелфорд, добавив шепотом «Пусть сгниет в могиле».

— Вообразите, ваша милость, каким переворотом мое открытие стало бы в деле евангелизации? Мы посылаем миссионеров на Черный Континент проповедовать среди каннибалов, тогда как на наших берегах обретаются даже не язычники, а твари вообще без души? О, если бы даровать им душу! Если бы найти среди них одно невинное существо, еще не вкусившее пороков своих соплеменников, и вызволить из их общества, воспитав из нее особу смиренную, благонравную, чистую помыслами! Воспитать из нее человека.

— И наделить ее душой… через брак? — догадалась Лавиния.

— О такой возможности повествуют легенды.

Миледи представила луговой цветок, который выкапывают из земли, сминая листья, вгрызаясь лопатой в хрупкую сеточку корней, а после пересаживают — нет, даже не в стеклянный ящик Уорда, что украшает подоконник, а в чулан, где ему не достанется ни луча света, ни капли дождя…

Потом она представила тот же цветок, но лет через десять.

— Ужасно, — содрогнулась Лавиния.

— Именно, ваша милость, — закивал мистер Хант, — но тогда я еще не осознавал всей глубины сего ужаса. О, мне достало времени, чтобы его вкусить, за свои заблуждения я заплатил стократ… Посему я желаю лишь одного — изобличить тех тварей.

— А после истребить?

Понемногу она поняла, кого он намерен в первую очередь возложить на жертвенный алтарь. Вернее, на алтарь самопожертвования. Именно так он и обстряпает дело. С прискорбием подаст пример. Если уж развод непозволителен.

— А после поставить на учет, — поправил ее гость. — На первых порах. Пока не станет ясно, какой способ борьбы с ними будет наиболее действенным, ибо, как гласят легенды, одна и та же субстанция их всех не берет. Одних отпугивает серебро, других — холодное железо, третьих растения, вроде боярышника и бузины. Что же до полукровок, то с ними все сложнее, ибо они сильнее и живучее, чем их родители. В коневодстве сей феномен называется «гибридной мощью». Однакож методы борьбы с демонами вторичны. Для начала следует признать опасность, что таится в самом их существовании.

Лавиния попыталась рассмеяться, но из горла вырвался жалобный клекот, как у подраненной птицы.

— Это же смехотворно! Разве кто-то в наш просвещенный век поверит бредовым речам о демонах? Мистер Крукшанк затупит карандаш, рисуя на вас карикатуры. Рифмоплеты сочинят на вас пасквили, ваше имя будут трепать на каждом перекрестке. Одумайтесь, сэр, зачем вам позор?

Мистер Хант нагнулся к ней так внезапно, уперев растопыренные руки в спинку дивана, что Лавиния сжалась и чуть не вскрикнула. Так близко было его лицо, что до нее долетали брызги слюны.

— Поверят, еще как поверят, если это коснется их. Поначалу мои слова не встретили отклика даже среди членов нашего Общества, но когда я кое-что им показал, они уверились в моей правоте. Дело за малым — предложить в парламенте законопроект о регистрации полукровок. Сейчас им занимается один из моих единомышленников. Весьма вероятно, что его тоже осмеют, но вода камень точит. Рано или поздно мы добьемся своей цели, ибо она есть благо. Заботливые родители оберегают своих детей от дурного влияния слуг, не подозревая о куда худшей угрозе. Одна из этих тварей может подкараулить их где угодно — на променаде, на балу и, как я недавно убедился, даже в церкви. Не так ли, миледи?

Внезапный испуг успел схлынуть, и в груди ее набухал гнев, как наливается краснотой след от удара. Изо всех сил оттолкнув Ханта, она вскочила с дивана, но не стала хвататься за колокольчик. Слуги ей сейчас ни к чему. Давно уже миновали времена, когда бароны пользовались правом «петли и ямы», посему никто не поможет ей вздернуть негодяя на воротах. Можно полагаться лишь на себя.

— Да подавитесь вашими биллями и актами! Хоть всех полукровок в Ньюгейте сгноите, что мне до них? Но его вы должны вычеркнуть из списков. Потому что он сделал себя таким же, как вы все. Что вам еще от него нужно? Он же вам подчинился!

— Одно лишь лицемерие, — пожал плечами Хант. — Такие, как он, никогда не подчиняются полностью. Их невозможно спасти. Даже если нырнуть в пучину греха, вытаскивая на поверхность одну из этих тварей, пытаясь наделить ее величайшим даром, можно поставить под удар и свою душу. Безнадежная затея. Они лишены благодати.

— Они все очень разные, — простонала миледи, замечая наконец, что не называет их по имени. Только «они». Вместе с Хантом она стояла на одном краю пропасти, они — на другом, куда не добраться никакими силами. Только «они», никогда не «мы». Для нее — никогда.

— Ваша милость имела в виду, что своим лукавством они принимают разные формы. Но суть у них одна.

— Хотела бы я иметь ту же суть. Если бы меня позвали, я бы вприпрыжку побежала по той третьей дороге, петляющей среди папоротников и уводящей прочь отсюда. Если бы меня только позвали! Если бы он меня позвал.

Леди Мелфорд рухнула на диван, но не спрятала лицо в подушках, а посмотрела на своего гостя прямо и зло.

— Я скорблю по вам, Лавиния, — поморщился Хант с брезгливой жалостью, словно бы разговаривал с умирающей, причем от дурной болезни. — Джеймс Линден успел вас растлить. И тяга к непотребству, в которое вы погрузились, проистекает из зерен порока, зароненных им в вашу душу. Сожалею лишь о том, что повстречал его так поздно.

— Так вот за чем вы приехали сюда, — прошипела она.

— Отнюдь. Он всего лишь один из подозреваемых в моем списке. Лет эдак шесть назад, когда я надзирал за прокладкой путей от Уитби до Пикеринга, мне довелось повстречать одного пропойцу из бывших слуг. Бригадир услышал, как он порочит пред другими рабочими своего хозяина, и за шкирку приволок ко мне. Я не терплю подобные речи, а уж вкупе с пьянством они послужили бы основанием для немедленного расчета. Тем не менее, я решил выслушать этого малого и не ошибся. Вырисовывалась любопытная картина, весьма любопытная, ваша милость. Едва шевеля языком, он поведал мне об одной престранной охоте. Несчастные случаи на охоте не редкость, однако на той произошло нечто настолько зловещее, что оба слуги, одним из которых и был мой рассказчик, бежали без оглядки. Он так и не отважился вернуться за рекомендациями, посему не смог найти место камердинера, пристрастился к джину, скитался по ночлежным домам…

— Меня не волнуют подробности его биографии, — гадливо отмахнулась леди Мелфорд. — Проклятый предатель.

— Я бы назвал его осторожным человеком. Как бы то ни было, он назвал имя своего усопшего хозяина. Обстоятельства смерти настолько меня заинтересовали, что я решил провести небольшое расследование, раз уж пришлось приехать в Йоркшир.

Изъясняться обиняками далее не имело смысла.

— С чего вы начнете это ваше расследование? С похорон Уильяма Линдена? — напрямую спросила миледи.

— И до них дойдет свой черед. На первых же порах меня интересует исчезновение его матушки, графини Линден.

— Исчезновение? Какое исчезновение? Графиня скончалась от родильной горячки.

Прищурившись, гость посмотрел на нее, но не сумел прочесть в ее чертах ничего иного, кроме искреннего изумления. Со вздохом он пояснил:

— Как-то раз за рюмочкой бренди, коего я, впрочем, не пил, магистрат мистер Лоусон поведал мне о том, как через неделю после рождения младшего сына к нему прискакал граф Линден. Его сиятельство был в крайнем помрачении рассудка. Все твердил об исчезновении супруги, умолял послать на поиски даже не констебля, а расквартированный поблизости полк. По всей видимости, она исчезла еще ночью и не объявилась к полудню. С собой не захватила ничего, даже домашнее платье. В столь деликатном положении ей следовало избегать сквозняков, не говоря уже о ночной прохладе, и граф опасался, что она упала где-то от слабости, не имея сил позвать на помощь. Слуги прочесывали сад и парк, но графиня могла добрести до леса, посему лорд Линден умолял магистрата о подмоге. Пока они обсуждали план поисков, лакей сообщил, что одна из служанок графа ожидает его в прихожей. Это была кормилица Элспет Крэгмор, чье имя, надо полагать, знакомо вашей милости.

Миледи не удостоила его ответом, полагая, что чем меньше сведений она сообщит ему, тем лучше.

— Разумеется, лорд Линден подумал, будто кормилица принесла вести о пропавшей. Так оно и вышло. Элспет прошептала что-то ему на ухо, и граф переспросил, но тоже тихо, оставив магистрата гадать о содержании их беседы. Когда кормилица утвердительно кивнула, граф бросился вон и ускакал, прежде чем мистер Лоусон успел его остановить. На все расспросы кормилица отвечала скупо — дескать, графиню и вправду нашли, но где и в каком состоянии, для всех оставалось загадкой. Граф же вернулся только на следующий день, да не один, а в сопровождении подводы, на которой стоял гроб. Уже заколоченный. Памятуя о том, в каком смятении прибывал граф, судья счел сие обстоятельство зловещим. Вместе со священником, предшественником Джеймса Линдена, он направился в усадьбу. Поначалу граф наотрез отказывался открывать гроб и до того укрепил подозрения мистера Лоусона, что тот пригрозил ему ордером на арест. Вероятность суда, пусть и суда пэров, отрезвила графа. Он вскрыл гроб, причем собственноручно, не полагаясь на слуг. Но каково же было всеобщее удивление, когда в гробу джентльмены увидели покойницу-графиню в пеньюаре. Лицо ее было бледным, но спокойным, и одного взгляда на него было достаточно, чтобы исключить насильственную смерть. Что примечательно, граф был потрясен увиденным не менее остальных. Распрощавшись с судьей, он попросил священника задержаться. Никому неведомо, о чем они разговаривали, но через некоторое время в пасторате был проведен ремонт за счет лорда Линдена, а у священника появился новый выезд.

— Вы намекаете, что лорд Линден исповедался в убийстве и заплатил священнику за молчание? — осторожно уточнила леди Мелфорд.

— Не совсем так. Безусловно, его сиятельство заплатил пастору, но за иную услугу. Он хотел выяснить, что на самом деле лежит в гробу вместо его жены, — мистер Хант сделал многозначительную пауза. — Мне это тоже весьма интересно, миледи. Настолько интересно, что я, пожалуй, изыщу возможность вскрыть семейный склеп. После внезапной кончины Уильяма Линдена, мужчины нестарого, к мистеру Лоусону вернулись подозрения о том, что в благородном семействе творится что-то скверное. Осталось лишь поделиться с ним собранными мною сведениями, разумеется, опустив сверхъестественный элемент. Я ведь не так глуп, ваша милость. Наше общество гораздо охотнее поверит в то, что граф умертвил жену, которая бегала к любовнику, а Уильяма Линдена застрелил на охоте завистник младший брат. А вот когда будут вскрыты гробы… тогда возникнут вопросы, ответы на которые смогу дать только я.

— Поздравляю, сэр, ваше расследование зашло далеко! И вы еще смеете утверждать, что приехали сюда не за этим! Будьте вы прокляты со всей вашей святостью, — от души пожелала ему Лавиния.

То, что он не дойдет живым даже до ворот, она для себя уже решила. Охотничье ружье висело в библиотеке, в окружении коллекции лепажей сэра Генри, на рукоятках которых были выгравированы неизменные скабрезности. Стоит отлучиться, как гость почует неладное. И не посылать же за ружьем Грейс! Но чем же тогда? Она лихорадочно оглядела гостиную, выискивая что-нибудь, чем с одного удара можно будет убить мистера Ханта. Жардиньерка с длинными витыми ножками? Японская ваза? Но выбор остановился на золотом канделябре, в основании которого переплелись в жестоком объятии Аполлон и Дафна. Это был ее любимый сюжет, и сколько раз она завидовала Дафне, одеревеневшей от несчастий. Как хорошо ничего не чувствовать! Лавиния так не умела.

В мельчайших подробностях она представила, как хватает канделябр и обрушивает его на лысеющий затылок гостя, как вслушивается в сочный хруст костей и спокойно, словно Юдифь, стирает его кровь с рук и шеи. Какую улыбку она подарит Грейс, когда та начнет визжать, не столько от страха крови, сколько от осознания того, что с рекомендациями убийцы хорошего места ей уже не найти. С такой же бесстрастной улыбкой Лавиния ступит на эшафот и будет скользить взглядом по толпе в поисках одного лишь лица…

— Нет, не за этим, — оборвал ее мечтания Хант. — За тем, что, к несчастью, принадлежит мне. «А эта дьявольская тварь — моя», — шепотом процитировал он из «Бури».

Видение эшафота померкло, и Лавиния вдруг почувствовала такое облегчение, словно с ее головы сорвали мешок, а с шеи срезали конопляную веревку. Облегчение с примесью стыда. И как не стыдиться своей мещанской живучести? Другая на ее месте давно изыскала бы способ красиво умереть, но только не Лавиния Брайт.

— Когда вы отыщете… свою пропажу, вы покинете наши края? — проговорила она, вцепляясь в ниточку надежды, тонкую, как паутинка, и такую же гадкую на ощупь.

Хант задумался. По-видимому, он понимал, какую сделку ему предлагают, но ему претило заключать договор с отпетой распутницей, каковой он считал леди Мелфорд.

— Как только я отыщу это, — наконец ответил он, — мы сразу же вернемся в Лондон, пока оно не распространило вокруг свою скверну.

— А расследование?

— Все зависит от того, как скоро я обрету искомое. Ежели расследование будет на начальной стадии, у меня едва ли достанет времени его продолжить. Но ежели поиски затянутся…

— Не затянутся.

— Ваша милость?

— Я ведь тоже охотница, — сказала Лавиния и печально усмехнулась. — Когда-то была.

Поднявшись, Хант понимающе ей поклонился.

— А шкатулка вам понравилась? — ни с того ни с сего спросил он.

— Какая шкатулка?

— Та, которую мисс Тревельян вам принесла.

После всего услышанного едва ли что-то еще могло всколыхнуть миледи, но эта новая обида кольнула сердце. Похоже, юная протеже перезнакомилась со всем городом, включая этого мерзавца, и обходит своим вниманием разве что хозяйку Мелфорд-холла.

— Я не виделась с мисс Тревельян более двух недель, — произнесла Лавиния сухо. — Ничего она мне не приносила.

— Неужели? Как любопытно, — заметил мистер Хант, прикрывая за собой дверь.

Глава Шестая

1.

Самая счастливая ночь в их жизни перетекала в утро. На горизонте появилось заспанное, озябшее солнце и нехотя протянуло по небу лучи, словно служанка, что просыпается на своем чердачке и, откинув одеяло, касается босыми ступнями обжигающе-холодного каменного пола. Повздыхав, Агнесс надела платье и попрощалась с Ронаном. О том, чтобы он проводил ее до пастората, не могло быть и речи. Рабочий люд встает ни свет ни заря, а если кто-нибудь заприметит племянницу пастора в сомнительной компании, скандала не избежать. Но всю дорогу Агнесс слышала, как шуршат кусты вдоль обочины и поскрипывает хворост — давешнее происшествие так насторожило Ронана, что он решил не выпускать Агнесс из виду. От его молчаливого присутствия становилось жутковато: казалось, что через чащобу ломится зверь, огромный и неуклюжий, и как бы Агнесс ни хотелось окликнуть его, она побоялась услышать в ответ рык.

Когда лохматая изгородь из ежевики сменилась изящно остриженными кустами жимолости, Агнесс подобрала юбки и помчалась сломя голову. Из кухонной трубы уже вился дымок, но Агнесс рассчитывала, что миссис Крэгмор слишком занята стряпней, чтобы патрулировать задний двор. А горничные ночуют не в пасторате, а в коттедже своего отца-причетника. Вот бы их опередить! Задыхаясь, она влетела в калитку, низко пригнувшись, юркнула под окнами кухни, стремглав пересекла двор и припала к упругой от плюща восточной стене.

Сердце билось громко и гулко, и при каждом ударе корсет, еще влажный, больно впивался в ребра. Ох, если мистер Линден застигнет ее в таком виде — от мятого платья пахнет тиной, в спутанных волосах вместо лент переплелись водоросли. Ни дать ни взять, Офелия восстала из пруда, куда «она пришла, сплетя в гирлянды крапиву, лютик, ирис, орхидеи» (о том, что «у вольных пастухов грубей их кличка, для скромных дев они — персты умерших» наша героиня не догадывалась — в семейном издании Шекспира эти строки были благоразумно опущены). Она попыталась изобразить взгляд загадочный в своей отрешенности. «Розмарин это для воспоминания, а троицын цвет это для дум». А наперстянка тогда для чего? Этого Агнесс не знала. Да и взгляд у нее получался не безумный, а, скорее, виноватый.

Крыльцо пустовало, что отчасти ее обнадежило, дверь тоже подалась без скрипа, и Агнесс скользнула в прихожую. Прищурилась, привыкая к полумраку, и мгновение спустя разглядела у лестницы две белые тени. От неожиданности тени расплескали воду в ведрах, свисавших с коромысел.

— Мисс Агнесс?

— Ранехонько ж вы встали.

— Я… купалась. Да! Ничто так не укрепляет здоровье, как омовения на восходе.

— В одеже? — вытаращилась на нее Дженни.

— Неужели ты считаешь, что леди станет купаться нагой. Пристойно ли это? — пристыдила ее Агнесс.

Сняв коромысла, сестры подошли поближе, дабы оценить ущерб платью и прикинуть, чем придется отстирывать бурые пятна на подоле — солью, винным камнем, нашатырем или какой-нибудь особой смесью, за которой нужно идти на поклон к миссис Крэгмор. Судя по их ужимкам, они никак не могли сообразить, огорчаться ли им дополнительной работе или восхищаться барышней, на фоне которой обе выглядели такими здравомыслящими.

— Ну, ладно, мисс, к завтрему постираем, — протрубила Дженни, и Агнесс тут же на нее зашипела — не хватало еще разбудить ректора.

— Нету его, — успокоила ее Дженни. — Два часа как ускакал на домашние крестины. За ним ажно из Бороубриджа приехали.

Агнесс едва не заверещала от счастья, но вовремя устыдилась, ведь домашние крестины, в отличие от обряда в церкви, означали, что ребеночек не жилец. В любом случае, допроса за завтраком ей удалось избежать. На радостях она попросила горничных согреть воды для ванны, но их оторопелое молчание указало на чрезмерность ее просьбы. Миссис Крэгмор скорее оттяпала бы себе мизинец, чем позволила транжирить горячую воду во вторник утром, когда ей найдется и более практичное применение. Что мисс Агнесс потребует в следующий раз? Корону со скипетром?

Пришлось наспех протереться губкой, балансируя в фарфоровом тазике, расписанном голландскими пейзажами, но таком тесном и неудобном. Плеснув воды в лицо, Агнесс вздрогнула. В памяти всплыли события той ночи — склизкие когти обхватили ее за лодыжку и тянут в воду, от внезапного холода замирает сердце, как она бьется и мечется, как вокруг вскипает тьма, затекая ей в рот и уши, вытесняя из нее все слова и молитвы, все, кроме желания жить. А потом ничего. А потом прикосновение чего-то скользкого и бесконечно мягкого — волосы Ронана скользят по ее щеке, его губы высасывают из нее тьму. Сквозь слипшиеся ресницы она пытается рассмотреть его лицо, но оно подернуто зыбью, расплывается и двоится, и оттого кажется, будто в его глазах нет белков, одни лишь черные зрачки. Как у животного. Но об этом она ему никогда не скажет.

Вычесав из волос засохший ил, Агнесс наспех стянула их в пучок и с тяжелым сердцем выдвинула ящик платяного шкафа. Она собиралась совершить преступление. Не настолько тяжкое, как, например, ношение бриллиантов до обеда, но тоже весьма серьезное — надеть воскресное платье в будний день. Что поделать, если другого нет? Слишком уж близко она познакомилась вчера с дядюшкой и любые вещи, связанные с ним хотя бы опосредованно, заставляли ее вспыхивать от стыда. Как разозлился бы мистер Линден, узнав, что они с Ронаном обнаружили в его спальне. Наверное, так почувствовал бы себя поэт-лауреат, если бы кто-то отыскал его детские вирши, где он рифмовал «овечки» и «свечки». Мистер Линден — лицо духовное, а у духовных лиц наперстянка в спальне не растет. Наверное, это неприлично и противоестественно.

К платью она подобрала старую вязаную шаль, надеясь, что в коконе зеленый шелк будет незаметен. Тем не менее, торговки, расставлявшие на площади корзины с фруктам, поджимали губы, когда мисс Тревельян проходила мимо, а миссис Билберри, в чей дом она направила стопы, побледнела при виде зрелища, совершенно несообразного вторнику.

— Могу я видеть мисс Билберри? — робко вопросила Агнесс, пока вдова рассматривала ее сквозь узкую щелку в двери, привыкая к ней постепенно.

— Милли занята. Пишет приглашения гостям.

— Наверное, у вас их намечается очень много! — подольстилась гостья, и миссис Билберри, смягчившись, пустила ее на порог. Всем своим видом она напоминала рассерженную кошку, которую внезапно почесали за ушком, заставив, тем самым, разрываться между желанием расцарапать руку и довольно замурлыкать.

— Гостей будет изрядно, — согласилась она. — Мистер Холлоуэстэп пообещал разместить наших родственников, которые прибудут из Ланкашира…

— В амбаре.

По скрипучим ступенькам спускалась Милли, оттирая чернила с усердием, достойным леди Макбет.

— Он разместит их в амбаре, — сообщила она, пропуская мимо ушей приветствия.

— Потому что на постоялом дворе не будет места…

— … еще бы, ведь там он поселит свою родню…

— Ты должна признать, Милли, что его тетка была вхожа в дом герцогини Портлендской.

— Служила там помощницей судомойки, — отрезала Милли. — Проходи, Агнесс. Прости, что не могу пожать тебе руку, чернила въелись мне в кожу до костей.

— Н-ничего.

— Не «ничего», а довольно неприятно.

— Я хотела пригласить тебя на прогулку, — начала Агнесс, — но если ты занята…

Милли просветлела.

— Что ты, я с радостью! Разве можно пренебрегать утренним моционом?

— Милли, ну что за глупости! — встревожилась миссис Библберри, преграждая ей дорогу. — Через час приходит портниха.

— Завтра пускай воротится, — Милли уже завязывала под горлом ленты капора. — И вообще, что за мода такая, венчаться в белом платье? Белый меня полнит. Я предпочла бы розовый или, того лучше, зеленый, вот как у Агнесс. Что, Агнесс, одолжишь мне свое платье? Венчаться в одолженном — добрая примета.

— Не говори так, Милли! Даже в шутку, — одернула ее матушка и закатила глаза. — Зеленый на свадьбе! Я надеюсь, что если мисс Тревельян почтит церемонию своим присутствием, на ней будет более подобающий наряд.

Агнесс поглубже запахнулась в шаль и уже собралась спросить миссис Билберри, чем ей не угодил зеленый цвет, как по лестнице кубарем скатились дети. Внося посильную лепту в свадебные хлопоты, они швырялись друг в друга обувью и щедро разбрасывали по полу рис — столь важные обряды лучше отрепетировать загодя. Закатив рукава, вдова нагнулась над визжащим клубком, пытаясь ухватить косичку или вихор, а девушки тем временем выскочили на улицу.

При свете дня Агнесс заметила, что Милли выглядит неважно — ее лицо пожелтело и лоснилось, как оплывающая свеча, а губы распухли, потому что Милли беспрестанно их покусывала. От нее нехорошо пахло потом. Унылый вид Милли, равно как и до неприличия роскошное платье Агнесс, исключали возможность променада по главной улице, но девушек это нимало не огорчало. Словно тати в нощи, они пробирались по задним дворам и узеньким аллеям, пока последний ряд домов не скрылся за густой зеленой изгородью. С нее вялыми пурпурными языками свисали амаранты, и Милли, сорвав соцветие, начала увлеченно обдирать с него мелкие цветки. В народе амарант прозывался «любовь, что кровью истекает», а любые упоминание любви ей, видимо, были ненавистны. И хотя Агнесс не терпелось рассказать, что теперь у нее совершенно точно есть кавалер, и еще какой, ей пришлось спрятать свои чувства, как прикрывают огонек свечи в стылом, продуваемом насквозь коридоре. Вряд ли Милли разделит чужую радость.

— А что не так с зеленым на свадьбе? — затронула она тему, которая казалась ей наиболее нейтральной.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь? — вскинулась Милли.

— Ты ведь сама давеча…

— Ах, да, — девица замялась. — Просто глупое суеверие, и то, что ты его не знаешь, делает тебе честь. Значит, ректор не позволяет прислуге сплетничать в твоем присутствии, не то, что в иных домах. Признаться, даже говорить тебе не хочу. Ты посмеешься над нами, сельскими жителями, с вершин своей образованности.

— Ну, скажи, а?

Милли с отвращением растоптала голый хвостик амаранта.

— Селяне считают, что зеленый цвет носят они. Если надеть на свадьбу зеленое платье, они прогневаются и придут за тобой.

— Кто — они?

— Ну, они, — Милли раздраженно пожала плечами, словно «они» было именем собственным. — Добрые соседи.

— Чьи соседи?

— Наши. «Добрые соседи» или «дворяне». А Фэнси говорит, что в Уэльсе их называют «благословение для своей матери».

— Да кого же это — их? — взмолилась Агнесс, но Милли вдруг остановилась и замолчала. На лбу ее жирно заблестела капелька пота, и Милли стерла ее пальцем, оставив на коже грязно-пурпурный подтек, словно синяк.

— Знаешь что, Агнесс? Ты иди вперед, я тебя нагоню, — сглотнув, сказала она. — У меня, кажется, завязка на чулках развязалась. Я за куст зайду, а ты иди.

— Но потом ты мне расскажешь…

— Да, конечно, все расскажу, только ты иди сейчас, пожалуйста.

Деликатно кивнув, Агнесс прибавила шаг и, пока Милли шелестела в кустах боярышника, вполголоса затянула одну из баллад миссис Крэгмор, Все мысли вертелись вокруг загадочных «соседей». Что еще за «они»? Уже не в первый раз она слышит это местоимение, казалось бы, совершенно безобидное, но произносимое смущенно и с оглядкой. Что с ним не так? Знала она и другое слово, вызывавшее похожий эффект. Блудодейство. До сегодняшней ночи она не понимала, что оно значит, но сегодня, кажется, поняла. Когда поцеловала Ронана.

Чувство настолько прекрасное и пронзительное не может не быть грехом. Это как сумма всех земных удовольствий, помноженная на десять.

Быть может, «они» пробуждают в душе такие чувства, а потом уводят за собой…

— Милли! — встрепенулась Агнесс, поворачивая назад. — Ты слышала про третью дорогу?

Агнесс подошла поближе, стараясь погромче топать и шуршать юбками, дабы предупредить ее о свое приближении — подвязывание чулка дело интимное, не хотелось бы застигнуть ее врасплох. Милли все не отзывалась. Но как только Агнесс прислушалась, то почувствовала, как волосы становятся дыбом, больно натягивая пучок на затылке.

— Милли?

Звуки были такими, как будто кто-то пытается плакать, пока его душат.

Их источником были Милли.

Отодвинув колючие ветви, Агнесс увидела подругу — и отшатнулась. Милли стояла на коленях, согнув в локте левую руку и цепляясь за траву скрюченными пальцами, правой рукой зажимая рот в безуспешной попытке сдержать рвоту, но сквозь пальцы стекала белесая жижа. Капор ее сбился набок, рот был сизым от чернил и «любви, что кровью истечет».

— Что с тобой? Ты чем-то отравилась?

Милли смотрела на нее мутным, тоскливым и таким знакомым взглядом. Только что не рычала.

— Это все чай, который вы пьете! — вскрикнула Агнесс, не зная, то ли поднимать подругу, то ли сразу мчаться за подмогой. — Мне еще тогда его вкус странным показался! Он подкрашен медянкой, я про такое читала, я… я сейчас на помощь позову.

Милли отчаянно замотала головой. С нижней губы свисала, подрагивая, тугая ниточка слюны, но Милли уже ничего не замечала.

— Нет, Агнесс, не зови никого, — хрипела она. — Беги прямо в аптеку и скажи Эдвину… скажи ему, Агнесс… пусть возьмет, что нужно… чтобы моя тошнота прекратилась насовсем.

— А ты как же одна?

— А я — так. Притерплюсь как-нибудь.

— Я мигом! Ты только… с тобой же ничего не случится, пока меня нет?

— Ничего уже не случится, — выдохнула Милли и пригнулась к земле, содрогаясь от нового спазма. Попятившись, Агнесс бросилась от нее наутек и всю дорогу ей казалось, что вослед вот-вот донесется тот жуткий отрывистый лай.

2.

Как рассказывала потом Тамзин, служанка мистера Кеттлдрама, которая, пообещав сбегать на рынок за овощами, по чистому совпадению направилась на поле, где чинил забор ее давнишний приятель Джон, она застала мисс Билберри в объятиях помощника аптекаря. Тот вытирал платком ее грязное лицо, а затем напоил ее какой-то подозрительной жидкостью. Тамзин уверяла, что по цвету жидкость напоминала масло пижмы. Оно, как известно, помогает женщинам в положении заранее избавиться от бремени. А то, что докторова дочка была в положении, Тамзин заподозрила несколько дней назад, когда ее кума-портниха забежала на чай. С помощью шила портниха без особого труда открыла кованый сундук, в котором миссис Кеттлдрам запирала от прислуги сахар, женщины с удовольствием выпили чаю, такого сладкого, что ложка стоймя стояла в чашке, и, слово за слово, портниха упомянула, что свадебное платье мисс Билберри приходятся расставлять уж в третий раз.

Бдительная женщина оповестила хозяина, он помчался по горячим следам, но обнаружил в кустах всего лишь пузырек из-под опийной настойки, совершенно безобидной, которую подмешивают даже в бутылочки младенцам. Возможно, у мисс Билберри закружилась голова, а помощник аптекаря выполнил профессиональный долг? Он строго-настрого запретил служанке болтать об увиденном.

Но Тамзин не доверяла этикеткам. На то у нее были хорошие основания: миссис Кеттлдрам переписывала все этикетки задом наперед, надеясь таким образом заморочить ей голову и сохранить в целости запасы бренди. Но Тамзин посмеивалась на хозяйской наивностью. Посмеялась она и сейчас, хотя довольно зло. И направилась к колодцу, заменявшему в Линден-эбби ежедневную газету.

К вечеру весь городок только и судачил о чудовищном преступлении, которое мистер Лэдлоу и мисс Билберри готовились совершить за кустом боярышника близ забора миссис Хоуп. Даже мистер Кеттлдрам не выдержал. Увидев, как ребятишки играют в «Падает, падает Лондонский мост», он оттащил свою Оливию от Бетти Билберри, посмевшей сцепить с ней руки, и громогласно запретил дочери подходить к детям Билберри. Не хватало еще, чтобы Оливия нахваталась от них вульгарности. Мисс Бетти в слезах побежала домой, а полчаса спустя, тоже в слезах, на пороге оказалась старшая сестра. За ее спиной с лязгом закрылась щеколда.

3.

Мистер Линден был раздражен. Часом ранее ему пришлось освящать забор миссис Хоуп, что не добавило прелести его утру. Всю ночь набожная старушка не сомкнула глаз, а спозаранку прибежала в пасторат и выдернула ректора из постели. Вдруг на ее забор пало проклятие, а вместе с ним и на весь задний двор? А у нее корова скоро отелится! На беду, завывания миссис Хоуп разбудили Агнесс. Еще вчера мистер Линден заключил с челядью негласный договор о надзоре за племянницей, и все ее попытки улизнуть встречали сопротивление: Сьюзен взялась мыть парадное крыльцо и скребла его, пока не начало смеркаться, а у черного входа чистил ножи Диггори. Агнесс извертелась в гостиной, исколола пальцы за вышиванием, но так и не вырвалась из плена. Спросить о Милли напрямую она не решалась. Да никто бы ей и не ответил. Но когда мистер Линден, на бегу завязывая галстук, столкнулся с Агнесс у лестницы, девушка была бледнее своего чепчика. Она все поняла. Остаток утра пастор злился, что не успел запереть ее в комнате, а еще лучше — в чулане, дабы она не начала творить добро, некстати и наобум.

Хмурясь, пастор туда-сюда прошелся по ризнице, словно бы не замечая Эдвина Лэдлоу, хотя щеки у юноши полыхали ярче маяка. Голову помощник аптекаря опустил под прямым углом, а если бы мог, прижался бы лбом к груди. Он до того напоминал нашкодившего ученика, что руки так и чесались его высечь.

— …совершенно непростительно! — продолжил мистер Линден. — Я всегда считал мисс Билберри особой рассудительной, и уж никак не ожидал от нее преступного легкомыслия. Но вы-то, сэр, вы! Как вы могли так поступить?

— Я люблю Милли, — печально промямлил Эдвин.

— Так это из-за большой любви вы растоптали ее доброе имя?

Эдвин покраснел так жарко, что на окнах ризницы, стылой даже в начале июня, начал таять иней.

— Что ж, словами уже ничего не исправишь. Это позор, но и позор можно покрыть, — смягчился пастор. — Мне не раз доводилось проводить свадьбу, а три месяца спустя крестить первенца. У крестьян принято проверять, может ли невеста зачать, прежде чем доверять ей хозяйство. К счастью, люди нашего круга редко практикуют такие обычаи. О свадьбе вы подумали?

— Неужели вы считаете меня таким подлецом, сэр, что я брошу Милли?

— Я имел в виду, с практической точки зрения. Где жениться, как, куда потом ехать и прочие приземленные материи. Скажу вам сразу — про оглашение можете забыть. Стоит мне упомянуть ваши имена в церкви, там такое начнется! И продолжаться будет три воскресенья кряду. Значит, венчаться вам придется по лицензии.

Когда Эдвин изъявил готовность заложить часы, чтобы тотчас купить лицензию, пастору, наконец, открылась вся серьезность происходящего. Эдвин совмещал в одном лице сразу двух шекспировских персонажей, Ромео и аптекаря, что само по себе сулило нехороший конец этой истории. Насколько им хватит любви? Не угаснет ли она при первом дуновении ветра, не увянет ли, как только наступят холода, согреет ли их во время скитаний, из которых будет состоять вся их дальнейшая жизнь? Какой бы полыхающей ни была страсть, на ней вряд ли можно поджарить тосты. Особенно если хлеба нет.

— Не нужно ничего закладывать, — процедил пастор. — Лицензию я выпишу бесплатно. Вам больше двадцати одного года, хотя по вашему поведению и не скажешь, мисс Билберри тоже совершеннолетняя. Посему согласие опекунов вам не требуется. Повенчаю вас прямо сейчас, благо до полудня еще не скоро. Где она?

— Осталась в церкви. Ей войти?

— Вы что же, не понимаете, что ее уже никуда не пригласят войти? — сказал пастор, устало качая головой.

Мисс Билберри притаилась за каменной купелью и, наверное, нырнула бы туда, если бы мистер Линден начал ее распекать. Но ему было не до увещеваний, их время уже прошло.

— У вас есть кольца?

Девушка молча протянула ему ключ.

— Тоже сгодится.

После того, как Эдвин пообещал заботиться о жене, а та подчиняться мужу, и молодожены расписались в церковно-приходской книге (пастор предусмотрительно выделил им отдельную страницу), они покинули церковь. Мужчины не обменялись поклонами, миссис Лэдлоу не стала приседать на прощание.

— Держитесь подальше от окон, — сказал мистер Линден в качестве напутствия, и Эдвин кивнул:

— Мы знаем.

— Постарайтесь не задерживаться у нас надолго.

— Как будто нам позволят.

Вернувшись в ризницу, мистер Линден постоял у окна, провожая их взглядом и беззвучно, но от того не менее яростно ругая себя за былую снисходительность. У него было время выкорчевать их пороки, но он позволил им заколоситься, и теперь ему остается собирать урожай. Его вина. Как и все остальное.

Он втиснул церковно-приходскую книгу на полку огромного шкафа, среди других таких же томов, переплетенных в черную кожу, и провел рукой по их шершавых корешкам, отматывая время назад, пока не остановился на году 1814 от Рождества Христова. 1 августа. Ламмас, он же Лугнасад, праздник жатвы. Его крестины. Единственная запись в тот день: «Джеймс, сын Томаса, графа Линдена, и Абигайль, его жены». Ниже пометка «Во время погружения в купель ребенок не кричал». Ни у кого больше такой нет. Ни у кого ее и быть не может. Лучше бы священник не вытаскивал из воды младенца, но прижал ко дну купели и держал так, пока тот не захлебнется, по-прежнему не издав ни звука…

— Где Милли?

Едва он успел захлопнуть книгу, как Агнесс ворвалась в ризницу, прижимая к груди охапку кружев, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся фатой.

— Ты имеешь в виду миссис Лэдлоу?

— Как, уже? Обвенчались? Но как же так! — топнула племянница. — Я не успела вручить ей фату… как она обвенчалась без фаты? И торт еще в духовке!

— Торт? — переспросил мистер Линден, завороженно разглядывая сухую пену кружев.

— Его нужно печь три часа, а после часов шесть пропитывать кремом и бренди!

— Торт?

— Для свадебного завтрака, — терпеливо пояснила Агнесс. — Или на севере его устраивают на следующий день после свадьбы?

Пастор подошел к пюпитру, на котором покоилась Библия, тяжелая, с коваными застежками, и подозвал Агнесс:

— Изволь подойти поближе. Вот так. Положи руку на Библию.

Зажав фату под мышкой, она кончиками пальцев прикоснулась к позолоченным узорам на обложке и посмотрела выжидательно.

— Дай клятву, что впредь ты будешь избегать общества миссис Лэдлоу, что пропустишь мимо ушей приветствия, если ей достанет дерзости с тобой заговорить, что никогда не будешь даже вскользь упоминать женщину, что замарала твою репутацию своей дружбой. Как она осмелилась пригласить тебя на ужин, зная такое про себя!

— Сэр, что же вы говорите?

— Хотя бы раз преступи свое упрямство и выслушай меня, глупая ты девчонка! В грядущем Сезоне я повезу тебя в Лондон, чтобы подыскать тебе достойного жениха. Неужели ты хочешь, чтобы дурная слава вилась за тобой, как рой оводов за Ио? Никакое приданое не купит тебе доброе имя, Агнесс Тревельян. Подруга падшей!

— Она… совершила блудодейство?

— Да, Агнесс, — отвечал мистер Линден со всей серьезностью. — Она впала в грех похоти.

В наступившем молчании слышно было, как ноготки Агнесс царапают кожаную обложку.

— Поклянись же, — снова начал пастор, — что отныне и вовек ты не будешь иметь с ней дела.

— И не подумаю.

Когда она упрямилась, ее глаза наливались глубокой, опасной синевой, губы алели от нетерпеливых покусываний, худенькое лицо преображалось, и тогда она казалась красивой.

Прекрасной.

— Я заставлю тебе поклясться!

Он до того сильно прижал ее руку, что почувствовал, как под тонкой, совсем еще детской кожей перекатываются косточки, тоже тоненькие и хрупкие, как у птицы, но не ослабил хватку, а продолжал давить. Она вскрикнула и забилась. Если отпустить ее теперь, она убежит, а этого ему совсем не хотелось.

«Агнесс, Агнесс, я не выпущу тебя…»

Но она дернулась с такой силой, уперев левую руку в край пюпитра, что Библия соскользнула с наклонной поверхности и, под их единогласный вздох, упала на пол, рядом с уроненной фатой. Эхо подхватило громкий стук и ропотом разнесло по церкви, даже колокола заворчали, возмущенные кощунством. Пастор замер, и Агнесс, опередив его, опустилась на колени и подняла книгу, торопливо разглаживая листы. Протянула ему, глядя снизу вверх. Руки подрагивали от веса книги. Губки, снова бледненькие, неровно очерченные, кривились в виноватой улыбке. Вздохнув, мистер Линден водрузил Библию обратно на пюпитр. Помешкав, тоже нагнулся и подал Агнесс фату.

— Не знай я, что ты родилась на берегах Альбиона, счел бы тебя маленькой язычницей из Занзибара. Пойми, дитя мое, ты не можешь смыть с себя чувство долга, как притирания от веснушек. Неужели все мои наставления не оставили след в твоей душе?

— Еще как оставили, дядюшка, — отвечала девушка уже спокойнее.

— Чему же ты научилась от меня, позволь спросить?

— Играть. Но эта игра мне не нравится. Я сбрасываю карты, сэр, и встаю из-за стола.

— Это не игра, Агнесс, — он прочистил горло, как перед проповедью, и пронаблюдал не без раздражения, как племянница усаживается на стул, складывает ладошки на коленях и покорно готовится скучать.

— Женщина по самой своей природе, данной ей от Бога, занимает в цивилизованном обществе особое положение. Почет и поклонение, кои в прежние времена возносились к монархам, мы слагаем к ногам дам, пусть даже незнатных. Женщины освобождены от необходимости пробиваться в жизни и состязаться с мужчинами, у них нет иной работы, кроме той, к которой они питают природную склонность — домоводства. И в обмен на все эти блага от вашего пола требуется лишь одно — подавать мужчинам пример добродетели, искупать наши грехи своей чистотой.

Ноздри Агнесс затрепетали — она только что проглотила зевок.

— У вас отличная память, сэр. Если я спрошу, какой был номер страницы, на которой вы это вычитали, вы ответите в точности, так ведь?

— Просто прими это как данность, Агнесс. Таковы законы общества. Человеческого.

— Но есть и другие законы, — выпалила она.

— Это был вопрос?

— Боюсь, что нет, сэр.

— Вот как.

Мистер Линден двинулся к двери, но Агнесс преградила ему дорогу и вдруг вцепилась ему в рукав, чего прежде себе не позволяла.

— Что такое третья дорога? — зашелестел горячий шепот. — Где она пролегает? Если это секрет, я никому больше не расскажу, только помогите Милли туда попасть.

— Ей-то зачем туда попадать? — не понял пастор.

— Потому что там… может, я неправа, но… но там все не так, как у нас. Скажите мне, сэр, вы ведь знаете. Вы ведь не солжете.

— Да, там все иначе, — вырвался у него стон. — Все по-другому.

— Наверное, греха тоже нет.

— Ни греха, ни спасения.

— Значит, там никто не накажет Милли и Эдвина за блудодейство.

Наконец-то он понял, куда она клонит, и усмехнулся невесело. Ничего не получится из ее затеи. Не может получиться. Какой-нибудь распутник мечтает, чтобы вокруг его ложа извивались обнаженные демоницы, но нет же, они навестят монаха-постника, который будет смотреть сквозь них, мерно стегая себя бичом. Они не приходят к тем, кто их ждет, лишь к тем, кого сами выберут. Они жестоки и переменчивы, как сама природа, как ветер, что топит корабли, как дождь, что обходит стороной потрескавшиеся от жары поля.

Знал он одну женщину, женщину отважную и беспечную, которая, как никто иной, желала пройти по третьей дороге. Но даже ее не выбрала та дорога.

— Они слишком жестоки, чтобы позвать к себе тех, кто по-настоящему хочет к ним попасть, — пояснил мистер Линден. — Им не по нраву голодный блеск в глазах и жалобная улыбка просителя. Им от этого становится скучно.

Агнесс отступила назад, и он продолжил:

— Забудь о третьей дороге, Агнесс. Мистеру и миссис Лэдлоу придется выживать среди людей, с поклоном принимая те крошки со стола, которые соседи соблаговолит им стряхнуть. Кто примет на службу студента-недоучку? Сколько рубашек миссис Лэдлоу сможет сшить за день, прежде чем перед глазами потемнеет и швы пойдут вкривь и вкось? Никто не пустит их за порог, дабы они не принесли с собой заразу.

— По-вашему выходит, будто они больны чумой, — вспыхнула Агнесс.

— О, так было бы гораздо лучше! Заколотить дверь в их пристанище и намалевать на ней алый крест, чтобы все обходили его за милю. Ты думаешь, что Холлоуэстап великодушно простит тех, кто сделал его посмешищем всего прихода? Не говоря уже о том, что ему нужно в спешке искать невесту, пока не пожелтело постельное белье.

— Что же он сделает?

— Этого я уже не узнаю.

Сняв с крючка пасторскую шляпу с низкой тульей и широкими полями, он вышел из ризницы и направился к коновязи, где нетерпеливо била копытами Келпи. За спиной раздался дробный перестук — Агнесс сбегала по каменным ступеням, торопясь, но стараясь не пропустить ни одной, потому что перепрыгивать через ступени вульгарно.

— Как так, сэр? — прокричала она.

— Я уезжаю. Незамедлительно.

Уже из седла он отвесил ей прощальный поклон.

— Как, по-твоему, должен чувствовать себя пастырь, в чьем приходе произошло этакое непотребство?

— Вы покидаете нас!

— Разумеется. Что еще мне остается делать?

— А воротитесь когда?

— Сие мне неизвестно.

— В таком случае, вы не джентльмен, сэр. Вы трус.

Круто развернувшись, Агнесс побежала прочь. Если бы не платье с кружевным воротничком, она походила бы на молоденького офицера, который, услышав приказ об отступлении, не следует за товарищами, но закусывает губу и с саблей наголо бросается на врага. И, конечно, погибает.

Но мистер Линден не стал ее останавливать.

Глава Седьмая

1.

Таверну «Королевская голова» еще издали можно было опознать по огромной, размером с дверь, вывеске, которая, вдобавок, громко скрипела на ветру. Мимо никак не пройти. На вывеске истекала киноварью отрубленная голова, судя по жидкой бороденке, принадлежавшая Карлу I. В довершение всех постигших его бед, монарху недоставало левого глаза. Некоторые путешественники были настолько заинтригованы его увечьем, что просили кучера остановить карету и заходили в таверну исключительно чтобы прояснить эту загадку. Подмигивая, хозяин заведения Нед Кеббак рассказывал про столичного художника, который так и не закончил малевать вывеску, потому что в процессе работы подкреплялся местным элем. Это вам не джин, разбавленный серной кислотой наполовину. Тут все натуральное. Сразу сбивает с ног. Кстати, не угодно ли джентльменам отведать? Ни один стоик не в силах был отказаться. Как раз по этой причине дорисовывать монарху глаз мистер Кеббак не собирался. Разве что сразу два, чтобы снова всех озадачить.

Окна таверны выходили на аптеку, по случайному совпадению, разумеется, поскольку первые владельцы таверны рассчитывали на совсем иное соседство. Отсюда было рукой подать до позорного столба, к которому то и дело был прикован унылый бродяга. Если прицелиться как следует, обглоданной бараньей лопаткой в него можно было попасть прямо через окошко, чуть привстав со скамьи. Случалось, что в воскресенье, сразу после церковной службы, по улочкам ползла телега, на которой кого-нибудь хлестали плетью за беспутство или воровство. На площади она задерживалась, дабы горожане могли в полной мере насладиться сим поучительным зрелищем, а из таверны, опять же, открывался лучший вид. Вопли горемыки едва ли отзывались болезненной дрожью в сердцах. Поделом ему! Пусть радуется, что не пришлось примерить конопляный воротник. Повиснуть в петле можно и за кражу пары овец. Впрочем, после экзекуции хозяева таверны сбрызгивали ему спину бренди, чтобы раны поскорее затянулись, и наливали рюмку за счет заведения — он ее честно отработал.

Наступили новые времена. Теперь уже только старожилы помнили ту телегу, колодки пылились в каретном сарае судьи Лоусона, и ничто не заслоняло аптеку от грозного взора мистера Холлоустэпа, который, подперев монументальную челюсть столь же мощными кулаками, уселся напротив окна. Если бы взгляды могли воспламенять, от аптеки осталась бы дымящаяся воронка. Пока же у мистера Холлоустэпа понемногу закипало пиво в кружке.

Не произнося ни слова, он шевелил губами, причмокивал громко и влажно, словно бы шлепал друг об друга два куска сырой печени. Из сострадания к его горю и, в не меньшей степени, из опасения навлечь на себя его гнев, остальные завсегдатаи таверны тихо сгорбились над пивом. Легко было спрятаться в полутьме, которую разбавляли только жидкие струйки света из масляных ламп. Даже угольки в камине предусмотрительно подернулись пеплом.

Мистер Холлоустэп горевал. Обидно остаться без невесты, но еще обиднее — лишиться ее после третьего оглашения! Три воскресенья подряд она отмалчивалась, пока пастор спрашивал, не известны ли кому-нибудь препятствия для заключения их брака. Ей-то препятствия хороши были известны. Жаль, что не проболталась. Жених, разумеется, придушил бы ее прямо в церкви, и был бы прав. Между прочим, за убийство неверных жен даже не вешают, оно считается непреднамеренным. Даже если муж не застал женушку в постели с другим, а просто выпытал у нее про измену. Наверняка те же правила распространяются и на невест. По крайней мере, мясник готов был рискнуть. Увы, уже поздно.

Обиды ему добавляло и то обстоятельство, что он успел заказать витраж ангела с подписью «От Оливера Джебедайи Холлоустэпа и его жены». Витраж должен был украсить окно непосредственно над алтарем. Но теперь он лежал в гостиной в виде груды разноцветных осколков, потому что сегодня утром его весьма некстати доставил стекольщик. Кто же знал, что этот пройдоха откажется признать форс-мажором мясницкий топор. А ведь топор совершенно случайно вылетел у мистера Холлоустэпа из рук. И, со свистом рассекая воздух, попал в витраж тоже волей случая. За что тут платить? Естественно, мистер Холлоустэп отказался. Но после того, как стекольщик пригрозил судом, пришлось пойти на попятную. Для судьи Лоусона величайшей радостью было карать должников, поскольку его сын проматывал наследство в Лондоне и раз в полгода слал отцу жалобное письмо из долговой тюрьмы Маршалси. Но мстительный стекольщик не просто потребовал оплату — это было бы еще полбеды. Распалившись, он потребовал ее не в фунтах, а в гинеях, как настоящий джентльмен, чем окончательно вывел мясника из душевного равновесия. Ему в гинеях никогда не платили.

И все эти несчастья свалились на него из-за…

— …шлюхи!

Как только мистер Холлоустэп вслух подытожил свой внутренний монолог, со всех сторон посыпались утешения.

— Фу ты-ну ты, пава выискалась. Мисс то, мисс се, а сама-то порченная.

— Вроде докторова дочка, а обхождением хуже рыбацкой девки.

— Тоже мне, благородная.

— Да забудь ты эту вертихвостку, Оливер, — посоветовал рассудительный Кеббак. — Не стоит она того, чтоб так по ней убиваться.

— Как же, забуду. Мож мне еще того, люльку ее выродку за свои кровные обеспечить? Не-ет, я не из таковских. К судье Лоусону пойду. Пусть обратно колодки несет, лучше повода не удумаешь. Постоит там шлюха денек, авось другим девкам будет наука, — он злобно насупился на служанку, и она чуть не выронила поднос с кружками, который и так несла из последних сил. — А с ее хахалем… а с ним я по-свойски разберусь. Пойдем, ребята, к судье, не ровен час они ноги сделают, раз уж рыльце-то в пушку.

— Да куда им деваться, у этого Лэдлоу ломаного фартинга нет, — проворчал конюх Амос Крэмбл, и его вниманием вновь завладело вареное сердце, возлежавшее на тарелке со сколотыми краями, такими острыми, что ею можно было пилить дрова.

— А ее мать на порог не пустит, — поддакнул констебль. — Моя Бесс давеча углядела, как она битый час в дверь стучалась, а ей никто не открывал. Поди, даже на дилижанс деньжонок не наскребут, а задарма кто ж их прокатит? А коли прокатит, на что им жить на новом месте? В канаве, что ли, квартировать?

— Так сопляк этот, муженек ейный, кажись, из Эдинбурга, — напомнил трактирщик. — Тамошний народ так вовсе под землей селится.

— Истинная правда, так и живут! — подал голос захожий коробейник, который притулился на скамье у очага и терся плечом о его толстую неровную стену, стараясь впитать побольше тепла перед дальней дорогой.

— Ну, мож и они там приживутся, — смягчился конюх, гоняя по тарелке куски мяса и разваренный овес.

— Ничего, я их из под земли-то выволоку, — мечтательно протянул мясник. — Но сперва к судье.

— Несмотря на свои традиционные взгляды, едва ли судья Лоусон вернет на площадь сию реликвию, впрочем, достойную всяческой похвалы, — сказал джентльмен, который до поры-до времени молчал, поставив ноги на каминную решетку.

Его черный сюртук почти сливался с закопченными деревянными панелями на стенах, да и хозяин старался лишний раз не смотреть в сторону постояльца. От него исходила угроза. Несмотря на почтенный вид, джентльмен был вестником нового мира, готового смести с лица земли невзрачные, кишащие клопами, но по-своему уютные трактиры для дилижансов. Рокот этого мира, его лязг и скрежет, были едва слышны в удаленных уголках вроде Линден-эбби, но земля уже подрагивала от взрывов, которыми он пробивал себе дорогу.

— А ты кто таков будешь? Откуда выискался? — рявкнул на него мясник.

— Оливер, не надо так с джентльменом, — предупредил констебль, на всякий случай роняя трубку и ныряя за ней под стол.

— Джентльмен, как же! Я вот тоже думал, что она леди… — Холлоустэп прицельно плюнул в кружку.

— А сейчас в городах такая мода пошла, — подхватил коробейник, — что леди без провожатых по улицам ходют, будто публичные девки. Не разберешь уже, кто есть кто. Не знаешь, то ли поклониться ей, то ли спросить, почем берет.

— Это с какой-такой стати вы за нее вступаетесь, сэр? Защитничек выискался! Небось, из тех, что пытаются портовым шлюхам место горничной подыскать, а опосля охают, когда те столовое серебро прикарманят. Знаем, наслышаны про вашу породу! Но надо нам тут месадистских речей.

— Смею вас заверить, мистер Холлоустэп, что я не методист и не одобряю их убеждений касательно женщин-проповедниц, — мистер Хант поморщился. — Главной заботой христианки должно быть благополучие ее семьи, а не проповеди в трущобах среди ухмыляющейся голытьбы. А вашему горю я сочувствую.

— Эт ничего, — утешил себя покинутый жених, — они еще не так загорюют.

— Пожалуй, эту негодную особу следует сразу отправить в работный дом, где она, без сомнения, окажется несколько лет спустя, но к тому моменту уже обременив общество еще парой нахлебников.

— И ленту ей желтую на платье нашить за то, что до свадьбы забрюхатела! Там так и делают, — вставил коробейник и осекся, не желая уточнять, когда это он успел изучить работный дом изнутри.

Мистер Хант шевелил угли кочергой. Над ними взвивались ярко-алые, с золотистыми проблесками искры, словно стайка взволнованных мотыльков, но взмах кочерги останавливал их полет, и они оседали серыми хлопьями.

— Не забывайте, джентльмены, что в грехопадении были виновны не только двое. Если приглядеться, всегда найдется змей-искуситель и, как ни прискорбно, встретить его можно в неожиданных местах. Например, в церкви.

— Отродясь не видывал в церкви змей, — заспорил с ним конюх, который уже покончил с трапезой и звучно облизывал жирные пальцы. — Как они туда вползут по нашей здоровущей лестнице? По ней человеку-то трудно вскарабкаться, особливо в гололед.

— Вползут, уж не сомневайтесь, — не смутился мистер Хант. — Говорят, что в древности «змеями» называли друидов, языческих жрецов, и якобы именно их изгнал из Ирландии Святой Патрик. Так это или нет, не берусь судить, но один жрец-язычник мне известен. Учитывая его прошлое, можно ли удивляться, что в его приходе процветают пороки? Виновник ваших злоключений, Холлоустэп, это никто иной, как ректор Джеймс Линден, — сказал мистер Хант и усмехнулся, увидев, как постояльцы повскакивали со скамеек и дружно посмотрели на подкову, висевшую над дверью дужками вниз.

Их единодушие удивило коробейника и двух торговцев сеном, бывших в Линден-эбби проездом, но как только трактирщик шепнул «Холодное железо!», проныра-коробейник, не смутившись, выудил из-под вороха воротничков и подтяжек пригоршню гвоздей. В его сторону полетели медяки, которые, при всей своей полезности, совершенно не годятся в качестве оберега. А вот железо годится. Они его боятся. Коробейник довольно потирал ладони, покрасневшие от постоянного ощупывания лент, блокнотов и прочих товаров, обильно подкрашенных мышьяком. По пенни за гвоздь — тут волей-неволей уверуешь в чудеса!

Между тем мясник снова зашевелил губами, словно перемножал шестизначные цифры в уме. Брови ползли вниз под грузом неподъемной мысли. Наконец он вопросил ошарашенно:

— Так это он ее, что ли? Наш пастор?

— Нет, но…

— А что, с них станется, — авторитетно заявил мистер Кеббак. — Коли положат глаз на девку, хоть под замок ее посади, все равно ее ублудят. Хлопнут в ладоши, скажут «Лошадка и охапка» и окажутся, где пожелают, хошь за тридевять земель, хошь в чужой спальне.

Закряхтев, конюх потянулся за новым кувшином пива, после чего смерил трактирщика снисходительным взглядом, готовясь открыть дебаты, тянувшиеся не один десяток лет.

— Опять чепуху городишь, не может наш ректор быть из них. Не может и все тут.

Будучи человеком трезвомыслящим, он все же скрестил под столом два гвоздя.

— А наперстянка? Верный ведь признак, что они поблизости.

— Мож, у пастората такая землица особая, что ей там вольготно растется, — парировал скептик. — Сам рассуди — будь он из них, давно бы мальчишку-графа, своего-то племянничка, со свету сжил бы и усадьбу оттяпал.

— Он выжидает. Способ, значится, ищет, — не сдавался мистер Кеббак.

— Да какой тут способ? Свистнул бы гончих Гавриила, они б в два счета мальчонку растерзали да косточки обглодали.

— Но ты ж не будешь спорить, Амос, что однажды он их уже свистнул? Когда его брата с охоты привезли, — сказал трактирщик и болезненно скривился, потому что мысли наконец догнали язык и начали его выкручивать.

Повисла пауза.

Мгновение спустя она сменилась натужной оживленностью — забулькало пиво, выплескиваясь через края кружек, ножи яростно заскрежетали о тарелки, кто-то затянул балладу, но сфальшивил в первом же куплете и умолк, а цена на гвозди между тем взлетела до астрономической суммы в шесть пенсов за штуку.

Только Холлоустэп молча хмурился, пытаясь сообразить, как каким образом пастор, кем бы он там ни был, причастен к его личному горю.

— Боитесь их? — ласково заговорил мистер Хант, не выпуская из рук кочергу.

— Как их не бояться, — проворчал трактирщик. — Они ж малых ребят уносят, стоит матерям зазеваться.

— И посевы топчут, если им приспичит водить хороводы на чужом поле.

— И поди разберись, каковы они с лица…

— А наш пастор уж такой пригожий! — пискнула девчонка, но хозяин так на нее топнул, что она опрометью бросилась в кухню.

— Тут бабка надвое сказала, пригожий он аль нет. Вот как его братца с охоты привезли, он тоже благостно так лежал, как будто во сне помер. Однакож горничные сказывали, что когда матушка Крэгмор закончила его тело обмывать, то вышла из спальни, к стенке привалилась, да так стоя и сомлела. А уж она-то не робкого десятка, коли в камеристках у самой леди Линден ходила….

— Не к ночи будь помянута, — добавили сразу несколько мужчин, среди них и конюх.

— Покойной леди Линден? — переспросил мистер Хант.

— Да уж, такую упокоишь, — взгрустнул Кеббак. — Так вот, наш-то пастор — ну, тогда еще достопочтенный Джеймс Линден, — не отходил от брата, даже спал у гроба, а на похоронах бледный стоял, вены точно углем нарисованы. Может его так от тоски скрутило, а может от чего похлеще.

— От чего же?

— Дык, сэр, вы, поди, слыхивали сказ о том, как одну повитуху среди полуночи из постели выдернули. Видный джентльмен за ней прискакал, на коне, при всем параде. Привез ее в свою усадьбу, там его жена лежит на кровати под балдахином и родами мучается. Сама красавица писаная, да и младенчик уродился весь в мать, такой же ладный да справный. Тут мать повелела повитухе натереть его мазью, а та возьми да и коснись пальцем правого глаза. Сразу увидала, куда ее занесло. Повсюду корни переплелись и вода с потолка капает, вместо кровати — камень замшелый, а усадьба и вовсе не людское жилье, а пещера. Да и хозяева на людей не похожи — кожа бурая, зубы, что твой частокол, на плечах зеленые лохмотья болтаются… Думается мне, сэр, много силы надобно, чтобы такой морок сотворить. Утомительно, поди, так колдовать.

— Особенно для полукровок, — довольно кивнул мистер Хант.

Все головы повернулись к нему.

— Хотя их способности, конечно, мало изучены.

— Вы что ж, совсем их не боитесь? — подал голос Холлоустэп.

— Нет.

Мужчины пододвинулись поближе.

— Вы, сэр, слово заветное от них знаете? Заговор?

— Амулет какой? — подался вперед коробейник, готовый внести его в список товаров первой необходимости.

— Как и вы, я полагаюсь на холодное железо.

Мистер Хант сунул руку во внутренний карман сюртука и торжественно предъявил им нечто такое, от чего у трактирщика и конюха вытянулись лица.

Материал, действительно, был подходящим.

Но почему прихватило сердце?

Нет, не от страха.

Точнее, не от того восторженного, какого-то пьянящего страха, какой вызвали упоминания «добрых соседей», страха, знакомого еще с детства, когда лежишь на низкой кровати, втиснувшись между старшими братьями, и пытаешься расслышать сквозь их храп, как на кухне дробно стучат шажки. Наутро окажется, что миска с кашей, загодя оставленная у очага, вылизана дочиста — «добрые соседи» приняли дар.

Конечно, не все они добрые. Добрыми их зовут по тому же принципу, по какому к судьям обращаются «ваша честь» — может, устыдятся и перестанут брать взятки. Некоторые из волшебного народа еще ничего, но ведь их много разных, и некоторые так просто утонченно злые и последовательно жестокие. Хорошо, что на них действует холодное железо. Хотя бы на некоторых.

И все же…

В свете камина тускло посверкивал железнодорожный костыль.

— В последнее время железо подешевело, — продолжал мистер Хант, перекладывая из руки в руку свой амулет. — Вы знаете, сколько в Великобритании его выплавляют в год? Более 800 тысяч тонн. Этого хватит с лихвой, чтобы удержать в узде распоясавших тварей. Хватит на много…

— …цепей? — проявил смекалку мясник.

— …дорог. Железных дорог. Они вскроют холмы, словно нарывы, и выдавят оттуда тварей, которые там ютятся, и загонят их обратно в ад. Потому что их все равно невозможно спасти, — добавил он чуть тише, но его слова все равно прогремели в окружившей его тишине. — Но сначала нам нужно взять под контроль их полукровок.

— А как это сделать-то? — хрипло спросил мясник. — Взять хоть нашего пастора, живет себе припеваючи, пока в его приходе… того… пороки расцвели. Его, например, как к ногтю прижать?

Мистер Хант огладил белесые бакенбарды, изображая задумчивость.

— Линден-эбби ведь округ-боро, и вы посылаете кандидата в парламент?

— Само собой, — отозвался конюх, хотя, как ни силился, так и не вспомнил никаких биографических сведений о своем избраннике, включая его имя. Ничего за исключением того, что он приходился кузеном судье Лоусону.

— Великолепно! В таком случае, я поведаю вам, как это сделать. Но сначала…

Мистер Хант сделал шаг к мяснику, который немедленно сжал кулаки и выпятил нижнюю челюсть — таким образом он реагировал на любую перемену в обстановке.

— Не всякий гнев является греховным, сэр, — проникновенно начал мистер Хант. — Бывает он и праведным, особенно если те, на кого он направлен, заслуживают исключительно презрения и порицания. Грех должен быть не только осужден, но и примерно наказан. В наших краях есть обычай, мистер Холлоустэп… но и в ваших он тоже еще практикуется, не так ли?

Чтобы догадаться, куда клонит джентльмен, мяснику понадобилось не менее трех минут, в течение которых остальные мужчины старались не шевелиться, дабы не спровоцировать его неловким движением или чересчур резким вдохом. Но когда все же догадался, по лицу его медленно растеклась улыбка.

Ночь становилась интересной.

2.

Наутро Агнесс узнала от Сьюзен, что ночью толпа молодчиков в изрядном подпитии оцепила аптеку, на чердаке которой квартировали молодожены, и потребовала, чтобы мистер и миссис Лэдлоу спустились принять их поздравления. Поскольку вместо положенного в подарок новобрачным набора столового серебра, они держали тесаки, мерно постукивая ими по говяжьим костям, и фонари, наспех вырезанные из репы, новобрачные предпочли не выходить за порог. Разочарованные гости еще пару часов горланили под окнами песни, которые становились все более бессвязными по мере того, как по рядам перемещался бочонок с виски, а напоследок расколотили витрину. По итогам ночного происшествия, аптекарь отказал мистеру Лэдлоу и от места, и от дома. Миссис Лэдлоу наведалась было домой, но проще неприятелю прорваться в укрепленный замок, через ров и «дыры-убийцы», чем блудной дочери попасть во владения вдовы Билберри. Ответом на стук и жалобные просьбы (учитывая гордую натуру Миллисент, произнесенные вполголоса) стало хлопанье ставней. Сьюзен предполагала, что сейчас вдова ест поедом и Фэнси, и оставшихся детей, но чем еще питаются в семье Билберри, кроме нервов домочадцев, для нее оставалось загадкой. Лишь изредка Фэнси появлялась на пороге, чтобы смести крапиву, которая таинственным образом накапливалась там за несколько часов. Вчера она так и не отважилась сходить на рынок в конце дня, чтобы, по своему обыкновению, купить нераспроданный товар хозяевам на ужин. Уж слишком велика была вероятность, что осклизлый кочан капусты или подгнившую картошку попросту швырнут ей в лицо. Нравы на севере царили строгие.

— А что же мисс… миссис Лэдлоу?

Сьюзен отвечала, что пока что молодая чета остановилась у матушки Пэдлок, в ее шатком двухэтажном домишке, который не распадался на части разве что благодаря густому слою штукатурки снаружи. Летом матушка Пэдлок сдавала комнаты сезонным рабочим, а после жатвы, во время праздника урожая, подыскивала им приятную женскую компанию (об этом обстоятельстве горничные, обменявшись тревожными взглядами, решили умолчать). Хотя мистер Холлоустэп во всеуслышание пообещал выбить окна всякому, кто пустит под свой кров «этих тварей», старуха и бровью не повела. Стекол в ее окнах давным-давно уж не было. Неразумно вставлять стекла, если жильцы в качестве развлечения жонглируют пивными кружками. Учитывая, что матушка Пэдлок была кривой на один глаз, крапива на пороге ей тоже не мешала. Однако Сьюзен опасалась, что угроза выломать ей дверь и расшвырять гнилую солому с крыши все таки возымеет действие.

Пока Сьюзен, комкая фартук, рассказывала о скитаниях Милли, Агнесс ерзала на диване, жестком, как плита Стоунхеджа, но тут не удержалась и вскочила.

— Я этого так не оставлю! — выкрикнула она, сжимая кулачки. — Ну что же это, в самом деле? Зачем они так?

— Что вы хотите сделать? — всполошилась Сьюзен.

Агнесс знала, что хочет сделать, но леди не могла даже помыслить о таких действиях, не то чтобы их осуществить. Она же собиралась стать настоящей леди. Назло мистеру Линдену.

— Марципан, — процедила она сквозь зубы. — Я хочу сделать марципан.

Даже миссис Крэгмор не стала спорить, когда в кухню ворвалась барышня и повелела ей тотчас собирать корзину для миссис Билберри. За спиной хозяйки Сьюзен и Дженни крутили пальцами у виска, пучили глаза и изображали прочие признаки безумия. Поколебавшись, экономка приняла их версию.

С каким наслаждением мисс Агнесс крошила сладкий и горький миндаль, с сочным стуком вонзая нож в столешницу, как горели ее глаза, когда она растирала крошево в ступке, пока не заломило запястье, а потом и плечо. Смешав миндаль с сахарной пудрой, мисс Агнесс поставила котелок над тлеющими углями, медленно помешивая в нем ложкой. Судя по отрешенному взгляду, она видела перед собой не миндальную пасту, а измельченные кости врагов, и служанки навострили уши, чтобы расслышать, как она бормочет проклятия. Но мисс Агнесс прикусила нижнюю губу.

Проклятия она бормотала про себя.

Еще долго она месила гладкую белую массу, полуприкрыв глаза и представляя, как впивается ногтями в чьи-то щеки, оставляя глубокие царапины. В сущности, движение для обоих действий нужны одни и те же, и к тому времени, как был готов марципан, Агнесс отчасти успокоилась. На ее лице все еще играла недобрая улыбка, когда она отщипывала кусочки марципана и лепила из них лепестки, но свекольный сок уже не показался ей похожим на кровь. А пока цветы сохли на мраморной доске, Агнесс успела приготовить глазурь, белую, как одежды праведников.

Все это время служанки избегали смотреть в угол, где хлопотала мисс Агнесс. Как заведенные, они утрамбовывали ветчину, хлеб и овощи в огромную корзину, которую навьючили на Диггори, наказав ему оставить подношение у черного входа, но обязательно дождаться, когда его заберут. В кухню все трое вернулись с опущенными головами и долго не решались посмотреть на торт, призрачно белевший в полумраке. Со вчерашнего дня он дожидался своего часа и наконец дождался.

— Джейми хватил бы удар, — констатировала экономка, ковыляя поближе.

— И поделом ему, — поджала губы мисс Агнесс.

Она могла простить дяде и холодность со всполохами гнева, и безупречно вежливую насмешливость, и его всегдашний взгляд сверху вниз, и запертую дверь в его кабинет, а если бы он хлестнул ее по щеке, когда она уронила Библию, Агнесс поплакала бы, но не стала держать зла. Только трусости нет прощения. А мистер Линден оказался трусом. Не выдержал пересудов. Испугался, что брызги грязи замарают белый пасторский воротничок. Бежал с поля боя, бросив ей знамя… Трясущимися руками Агнесс пыталась поднять это незримое знамя повыше.

Утешала ее лишь мысль о том, что есть люди, которые никогда бы не струсили. И она знает одного из них. Знает и любит.

— Пойду, пожалуй, — сказала Агнесс, подхватывая блюдо с тортом, но Дженни, угадав ее намерения, упала на стул и забилась в истерических рыданиях.

Все пропало! Не видать ей места камеристки! Рекомендациям мисс Агнесс будет грош цена, с такими ее даже в тюремные судомойки не примут!

А ведь она почти неделю отрабатывала на мисс Агнесс навыки камеристки, то прижигая ей затылок раскаленными щипцами, то смешивая для нее такое ядреное притирание на основе хрена, что вместе с веснушками у молодой госпожи чуть не сползла кожа. Тем не менее мисс Агнесс решила не ставить крест на ее карьере, надеясь по доброте душевной, что Дженни и правда научиться затягивать корсет без помощи колена, которое она пребольно впечатывала хозяйке чуть ниже спины…

В конце концов, торт был упакован в шляпную коробку, а мисс Агнесс, вместо того, чтобы пройтись по центральной улице, добиралась к пристанищу Милли задворками, словно воровка, ограбившая магазин дамских шляп.

Издали она разглядела скрюченную фигуру матушки Пэдлок. Старушка копала грядки, и при каждом движении ее невероятных размеров чепец колыхался, словно шляпка трухлявого гриба. Никем не замеченная, Агнесс юркнула в открытую дверь, на которой даже не было щеколды — видимо, унесли на память предыдущие постояльцы. Это упущение нагнало на нее страху. Что если громилы вернутся сегодня ночью? Едва ли матушка Пэдлок отобьется от них мотыгой.

С верхнего этажа доносились звуки ссоры, весьма продолжительной, судя по хрипотце в обоих голосах, мужском и женском. Агнесс приуныла. Она рассчитывала увидеть, как мистер и миссис Лэдлоу сидят в обнимку у очага, с усталыми, но отважными улыбками, готовясь проявить стойкость перед ударами судьбы. Но им, похоже, было не до духовного родства.

В семейных ссорах третий никогда не лишний, это Агнесс уяснила в детстве. Скорее, наоборот. Кто еще станет курьером между супругами, которые, исчерпав словесное красноречие, уже неделю общаются посредством записок?

Ступая осторожно, чтобы размокший земляной пол не хлюпнул под ногами, Агнесс прокралась в кухню, чтобы приготовить чай и нарезать торт. То был самый действенный способ хотя бы на время прервать ссору. Браниться с набитым ртом не только не эстетично, но и опасно для здоровья.

Спугнув со стола облезлую кошку, которая с возмущенным шипением выскочила в окно, Агнесс поставила торт и отправилась на поиски чайника, который не обнаружился ни у очага, ни даже в буфете, из дверцы которого прыснули тараканы. Вероятнее всего, он покоился на дне чана, куда Агнесс так и не отважилась сунуть руку. Бока грязной посуды выпирали из мутной, подернутой жирной пленкой воды, словно обломки кораблекрушения, и неизвестно, какие опасности таились на самом дне. По крайней мере, Агнесс не стала выяснять. Хватит с нее приключений в воде.

Голоса вдруг смогли, лестница заскрипела, и она выбежала навстречу Милли. Та застыла от неожиданности, но собралась с силами и медленно спустилась по прогнившим ступеням. Слезы смыли ее красу, как вода смывает акварельные мазки с модной картинки. За несколько дней она постарела лет эдак на десять.

Милли отвернулась, встряхнув головой, чтоб слипшиеся пряди упали на лицо и прикрыли его. Распущенные волосы более всего ужаснули Агнесс. Только в детстве она видела женщин с распущенными, не завитыми волосами, и то мама каждый раз щипала ее, чтоб зажмурилась. Неужели Милли стала такой женщиной? По-настоящему падшей?

— Я пришла тебя поздравить, — начала Агнесс, но миссис Лэдлоу скривила опухшие губы.

— Видишь, как нас уже поздравили.

— Милли…

— Не говори ничего, Агнесс. В глубине души ты тоже меня презираешь.

— Я презираю не тебя, а негодяев, которые вас травят.

Миссис Лэдлоу промолчала.

— Вы не можете прятаться от них целую вечность. Просите защиты у констебля.

— Я видела его ночью.

— Так почему же не позвала на помощь?

— Он был среди них.

Агнесс взяла ее за руку, холодную и вялую, как мертвая рыба, и как будто невзначай потянула в направлении кухни. Милли последовала с ней с тем же безучастным видом, но одного взгляда на стол хватило, чтобы ее глаза приняли осмысленное выражение. Она приоткрыла рот. Право, было чему удивиться.

Творение Агнесс, конечно, уступало свадебному торту королевы Виктории, тянувшему на триста фунтов, зато по части украшений мисс Тревельян перещеголяла придворных кондитеров. Те ограничились фигурой Британии и молодоженов в тогах. Агнесс же претила скудость.

— Что это? — спросила Милли, кивнув на мириады марципановых роз, подкрашенных свекольным соком. Розы цеплялись к оплывающей глазури и возвышались над тортом хрупким розоватым букетом.

— Твой свадебный торт.

Милли отломила лепесток, смахнув сахарную пыльцу, и тупо на него посмотрела.

— Ты меня разыгрываешь?

— Вовсе нет.

— После всего, что произошло, ты затеяла свадебный завтрак?

— Никогда не поздно его устроить, — пожала плечами Агнесс. — Мне так жаль, что свадьбы не получилось! Я надеялась, что ты позовешь меня подружкой, и я буду держать твои перчатки, когда вы с Эдвином обменяетесь кольцами. Я бы и фату тебе подарила, у меня как раз оставались кружева шантильи. А так хоть торт испекла.

— Ты правда рада, что я вышла замуж за Эдвина, а не за мистера Холлоустэпа? — недоверчиво спросила Милли.

— Спрашиваешь! Холлоустэп негодяй и от него пахнет требухой, а Эдвин такой славный.

— Неужели?

Милли пододвинула ей шаткий виндзорский стул, в спинке которого не хватало половины деревянных спиц.

— Присядь, Агнесс, и поведай мне, что же это в моем благоверном такого славного. Я пока что никаких достоинств за ним не замечала.

— Но как же тогда…

Милли с такой силой забарабанила по столу, что при каждом ударе торт подпрыгивал, рассыпая по сторонам сахарную пудру.

— Он сказал, что после первого раза ничего не бывает! Тоже мне, доктор! Да Берк и Хэйр лучше разбирались в медицине, чем ты! Слышишь, Эдвин, слышишь, что я говорю?

Мистер Лэдлоу виновато зашаркал на втором этаже, но спускаться не стал.

— Утром мы написали его родственнику, но, раз обманувшись в Эдвине, поможет ли он ему снова? Едва ли! Эдвина никогда не примут обратно в университет! Нам уготованы голод и скитания, это мне уже вполне очевидно. Так что если ты отыскала у моего супруга хоть какие-то достоинства, умоляю, поставь меня в известность. Сразу потеплеет на душе.

— Не сердись, Милли. Мне хотелось чуточку тебя порадовать…

— Поздравляю, Агнесс, у тебя получилось, — горько усмехнулась миссис Лэдоу. — Уж не забывай меня, сделай милость! Когда я буду в работном доме, а ты навестишь меня, вся в шелках, и угостишь засахаренными фиалками вместо хлеба, мне сразу станет приятнее щипать пеньку. Жду-не дождусь.

Агнесс привстала, избегая смотреть ей в лицо.

— Я пойду.

— Иди, — равнодушно разрешила Милли, снова впадая в апатию. — И кланяйся от нас мистеру Линдену. Как милосердно он поступил, послав тебя и явив нам свое всепрощение.

— Нет, я пришла ему назло! — возразила Агнесс уже в дверях.

— В таком случае, я польщена, что стала поводом для ваших семейных разногласий и сумела тем самым развлечь вас обоих, — выпалила Милли одним духом. — Убирайся прочь! Видеть тебя не могу!

3.

— Холлоустэп, Холлоустэп. Где он живет, хотя бы приблизительно? — поинтересовался Ронан, когда Нест закончила рассказ о том, как мистер Холлоустэп со товарищи все же ворвался в домишко старой Пэдлок. Вместе с жильцами она забаррикадировалась на втором этаже, и тогда захватчики подожгли принесенную солому, чтобы едкий дым проник наверх через дырявые половицы. Спасло молодую семью лишь то, что констебль, подкованный в законах, вовремя сообразил, что за такие шалости можно схлопотать каторжные работы. Гости ушли, но пообещали перенести веселье на следующую ночь.

— Зачем тебе? — насторожилась Нест.

Гребень замешкался в густых волосах Мэри, и она недовольно заурчала, понукая Нест продолжить.

— Поговорить с ним хочу.

— По-джентльменски?

— Еще чего! И даже не как мужчина с мужчиной. Потому что он не мужчина, а подлец, а я вообще не пойми что такое. Но так даже лучше. Пообщаемся, как две твари.

— Ронан, я уже не рада, что тебе рассказала.

— А что ты сама предлагаешь? Ждать, когда Холлоустэп выкурит их из города и погонит до ближайшего работного дома?

— Можно хотя бы дождаться дядюшку…

— С чего ты взяла, что он объявится? Может, пришлет викария на замену, а сам улизнет в Лондон. Бывает же так, что у ректора аж целых два прихода, и ни в одном его в лицо не знают.

Вскочив с овчины, Агнесс подбежала к котелку, зачерпнула кипятка и выплеснула в таз со студеной водой. Сколько Ронан ни говорил ей, что матушка преспокойно плещется в речке, Агнесс всегда грела для нее воду. Это его раздражало. Нест вела с себя с Мэри, как с инвалидкой, развалившейся в шезлонге где-нибудь в Бате, ворковала над ней и безуспешно пыталась накормить бульоном. Бесполезно объяснять, насколько глубоко в нее проникло безумие, вытесняя последние остатки цивилизованности. На прошлой неделе она впервые отказалась надевать платье. Вдвоем с Агнесс им удалось всунуть ее руки в рукава, но она так вертелась и кричала, что невозможно было застегнуть крючки на спине. Тогда Нест второпях сшила ей просторный балахон из контрабандного льна. Чересчур бодрым голоском нахваливала голландский лен, который не в пример прочнее английского, пока Ронан не попросил ее замолчать. От утешений становилось совсем уж тошно.

Вот и сейчас он поморщился, когда Нест потянулась к Мэри с губкой, но отдернулась, когда та ощерила зубы. Ронан решил, что как только она назовет Мэри «мы», он выйдет погулять.

— А ты что предлагаешь? — бросила Нест через плечо.

— Надо дать ему понять, что на его зло найдется другое, и пострашнее. Такое зло, от которого он будет улепетывать, поджав хвост.

— Нельзя так думать, Ронан. Писание учит нас, что лишь милосердие усмиряет зло.

— Даже если милосердие сцепится со злом и выйдет из схватки победителем, оно так перемажется кровь и грязью, что само себя не узнает. Таким страшным будет казаться, что от него будут шарахаться люди. И тогда оно тоже озлобится. Поэтому Холлоустэпа остановлю я.

— Ронан, ты не зло.

— Я отродье дьявола.

— Из-за этого?

Она подошла и так нежно прикоснулась к его перчатке, что он даже не вздрогнул.

— Не только из-за этого, — пробурчал он. — Есть и другие причины. Например, я могу дышать под водой. Люди так не могут.

— Что с того? А я видела на ярмарке, как человек глотал змею! Представляешь? Змею тоже не всякий проглотит. Наверное, у тебя какие-то особые способности. Дьявол тут ни при чем.

Дальше питать ее иллюзии он уже не мог.

— Нест, однажды я чуть не сжег церковь, — сказал он и с мрачным удовольствием пронаблюдал, как она меняется в лице.

Пожалуй, это был его самый скверный поступок. Пожалуй, именно этого и следовало ожидать от дьявольского отродья. Но тетка и отец тогда испугались. По-настоящему испугались. Тетка больше не принимала Ронана у себя в гостях (на радость племяннику), а отец, конечно, избил его до полусмерти, но… Что-то изменилось в их отношениях. С той ночи отец смотрел на Ронана не только с пренебрежением и неизменной подозрительностью (что ты еще натворил, гадкий мальчишка?), а с некоторой долей страха (кто ты, что ты?). И теперь Ронан, пожалуй, мог бы ему ответить… Если бы только мог сформулировать ответ.

А церковь поджечь следовало. Жалко только, что она не сгорела дотла, до головешек. Гнусное место, где Ронан задыхался от тоски и ужаса, а матушку так мучили… Кроткую, безответную матушку.

В этой церкви, как и в других церквушках по всему Айрширу, имелся особый стул. Позорный. В стену у входа была вбита еще и цепь с железный ошейником, к которому в былые времена за час до утренней службы приковывали нарушителя спокойствия, но за несколько веков бездействия ошейник успел проржаветь. Зато стулом время от времени пользовались. На него сажали или даже ставили тех, кто согрешил и заслужил всеобщее осуждение. Стул располагался у кафедры, так, что грешник находился лицом ко всей пастве, и вся эта толпа надменных петухов и туповатых клуш, сгрудившихся на скамьях, как на насестах, могли с осуждением на него смотреть, а пастору было особенно удобно обличать грешника.

Или грешницу.

Матушку сажали на стул четырежды. И всякий раз — по настоянию отца.

Нет, не отца. Мистера Ханта.

Хант никогда не объяснял, за что он наказывает жену. Он считался почтенным и безупречным членом общины, и сомнений в его словах ни у кого не рождалось. Желает наказать — значит, согрешила. Да еще как-нибудь гадко. Против такого-то добродетельного человека…

Матушка сидела на позорном стуле и смотрела перед собой своим обычным, отрешенным и нежным взглядом, и, кажется, ей было совершенно все равно, что столько взоров пронзают ее, как клинки, что в ее адрес произносятся слова осуждения.

Но Ронан, сидевший рядом с отцом и теткой, задыхался от бессильного гнева и от нестерпимого, до боли, почти до головокружения, зуда под перчатками. Всякий раз, когда от волнения у него выступала испарина, руки начинали невыносимо чесаться, но он стискивал зубы и терпел. Однажды тетушка Джин, заметив, как он ерзает, шепотом предложила ему тоже присесть на стул и попросить прощение за грех своего рождения. Может, тогда Господь омоет его руки живительной водой, и сотрет с них дьявольскую отметину, сделает его похожим на других детей. Но Ронан не стал ничего просить, лишь возненавидел их все еще сильнее. Отца и тетку, священника и паству, само здание церкви и особенно этот проклятый стул…

Ронану было одиннадцать лет, когда он принял решение его сжечь. Если получится, то и церковь. Но для начала стул.

Он украл масло, которым заправляли лампы. И щепу. И две спички вместо огнива — ему понравилось, что новомодные спички называют «Люциферами».

Он пробрался в церковь ночью, полил стул маслом, разложил под ним костерок, очень старательно чиркнул спичкой об пол — и она сразу вспыхнула. И огонек занялся так весело…

Ронан вообще-то ожидал, что Бог его покарает. Пошлет молнию, рой саранчи или что-нибудь в этом роде. Но ему было все равно: он готов был навлечь на себя кару Божью, лишь бы не видеть больше никогда, как они мучают матушку…

Однако ничего не случилось. Казалось, Бог был на его стороне: спичка загорелась сразу, щепки легко занялись, и стул вспыхнул так, что пламя осветило всю церковь. Ее строгие белые стены без единой картины или даже распятия впервые показались Ронану красивыми. Он стоял и смотрел.

Когда отсветы пламени, плескавшиеся в окнах, привлекли внимание, и прихожане сбежались в свой храм, он так и стоял возле горящего стула… Поскольку Ронан был сыном мистера Ханта, никто не посмел его тронуть. А еще они говорили, что глаза у него были жуткие. Черные, будто без белка, как у демона.

Конечно, как только прибежал мистер Хант, наваждение кончилось: он ударил сына тростью прямо в церкви, сбил с ног, выволок во двор, где продолжил избиение, потом потащил домой и там добавил. И вообще, наверное, убил бы, если бы тетушка Джин не выступила в роли ангела, перехватившего занесенную руку Авраама. Правда, ангел вряд ли припугнул Авраама ссылкой в Австралию за детоубийство. По крайней мере, Библия об этом умалчивает.

Но Ронан даже боли-то толком не чувствовал, так был потрясен своим поступком.

И своей победой. Ведь он победил. Больше матушку на позорный стул не сажали: ни в той церкви, ни в какой другой.

— Такая вот история, Нест. Что, убедилась в моей правоте?

— Лишь в том, что ты хороший сын, — отозвалась Нест.

Она вновь уселась на овчину рядом с Мэри и тщательно вычищала ей грязь из-под ногтей, что, на взгляд Ронана, было процедурой запредельно бесполезной. Вряд ли матушка так уверует в чистоплотность, что перестанет требовать сырое мясо. А после каждого обеда руки ее по локоть бывали в крови и кроличьем пухе. Хорошо, что Нест стучала камнем по стене пещеры, прежде чем войти. Удавалось сполоснуть Мэри лицо и руки.

— Ты совсем меня не боишься? — уточнил Ронан.

— Боюсь, конечно. Поэтому к Холлоустэпу я тебя не пущу. Вдруг ты и ему что-нибудь подожжешь.

— Не что-нибудь, а лавку.

— Он над лавкой квартирует.

— Какой неудачный выбор жилья.

— И там другие лавки через стену.

— Их владельцам следовало лучше присматриваться к соседям.

— Нет, Ронан, — устало сказала Нест. — Я не позволю тебе сжечь лавку Холлоустэпа.

— А что тогда? — Ронан был озадачен. — Сарай? Можно сарай?

— Нет, нет и еще раз нет! Я знаю, к кому обратиться за помощью. Лучше скажи мне…

Нест почему-то зарделась, и Ронан, озадаченный, взял ее за руку, и еще сильнее удивился, когда Нест вырвалась. С чего это она?

— А вдруг мы с тобой тоже совершили блудодейство, и у меня будет ребенок, как у Милли? Мы с тобой могли его как-нибудь нацеловать?

— Че-ерт, — протянул он. — Ну ты даешь, Нест!

Иногда Ронан позволял себе мечтать.

Вернее, позволял мечтам сформироваться перед его внутренним взором. Он не выстраивал для себя желанную картину — она являлась сама собой, иной раз удивляя его какими-то неожиданными деталями. В его мечтах присутствовало море. А ведь, вроде бы, не за что ему море любить, у моря матушка сошла с ума, но… Море жило в его мечтах. Запах, шум, перешептывание волн, надрывные крики чаек. Странно: в тот день он, казалось, и не заметил моря, думая только о матушке. Но море затопило его сны.

В его мечтах присутствовала Нест. Они жили вместе. У моря. И матушка с ними, конечно. Дни напролет гуляла вдоль берега, собирала ракушки, приносила их домой, пересыпала из руки в руку. Не заходилась криком, не разрывала одежду, не разгуливала потом по пещере с тем спокойным детским бесстыдством, о котором Ронан не знал, что думать, пока наконец не позволил себе к нему привыкнуть. Была спокойна и счастлива.

И Нест тоже была счастлива. Она бежала ему навстречу, когда он возвращался с уловом. Он так и видел ее лицо в темных веснушках, обрамленное выгоревшими на солнце прядями. И как она распахивает объятия ему навстречу, никого не стесняясь… А кого стесняться? Нет там ни мистера Ханта, ни ее дяди-самодура. На том пустынном берегу, где стоял дом его мечты, были лишь они трое — и чайки. И никто им не нужен. Им хорошо там втроем.

Конечно, он понимал, что такая барышня, как Нест, никогда не станет его… кем? Женой? Ронан не представлял себе, как он с кем-то венчается… Он так ненавидел все эти обряды… Его женщиной? В общем, понятно, что Нест не уедет с ним и не станет жить в хижине на морском берегу. И понятно, что он ничего такого с ней не сделает.

— Уж будь спокойна, дети берутся не от поцелуев, — ответил он, искоса поглядывая на матушку, но она давно уже не улавливала смысл их разговоров.

— А откуда?

— Не знаю, могу ли я тебе рассказать. Наверное, нет, — честно признался Ронан. — Девушкам про такое вообще не рассказывают до свадьбы, чтобы им не расхотелось выходить замуж. А потом уж все, деваться-то некуда. Но ты не бойся, Нест, я тебя так не обижу.

— Неужели это так страшно?

— Еще как. Нам, мужчинам, пожалуй, даже приятно, а вот женщинам… — он тяжко вздохнул. — Помню, мне было года три, и такая гроза разыгралась, что я проснулся и побежал к ней в спальню. А у нее был он. То есть, дверь-то я не открывал, просто слышал, что он там и как скрипит кровать. И как стонет матушка.

Нест снова порозовела.

— Знаешь, Ронан, люди могут стонать от наслаждения…

— Она стонала «Хватит».

Он сам не понял, как его голова очутилась у Нест на коленях, но запомнил, как она обняла его и, укачивая, как маленького, все повторяла «Но ты же не такой, как он. Ты не такой, не такой».

4.

В Мелфорд-холл Агнесс отправилась сразу из пещеры, не считая нужным отмечаться в пасторате, оставшемся без хозяина. Полдороги она проехала, примостившись на краешке обоза, груженого картошкой, но соскочила, когда мысли о том, что грязные клубни запачкают ей платье, стали совсем уже нестерпимыми. Возница и шагавший рядом напарник вздохнули с облегчением и отказались от пенни: присутствие одинокой барышни их тяготило, с ней не пошутишь, не побалагуришь, да и свои разговоры приходится тщательно процеживать, а то как бы не затесалось крепкое словцо.

Подобрав юбки, Агнесс побежала через поле, и трава, мокрая после дождя, скользила под ногами, но поднимавшийся от нее свежий запах, зеленый и густой, веселил душу и придавал сил. Холмы вдалеке были подернуты дымкой и казались плоскими, как будто наспех нарисованными на фоне серого небосклона: вытяни руку — и коснешься шершавых мазков. Но как только небо прояснилось, проступили краски, появились темные пятна рощиц и крапинки овец, за зубчатой лентой парка показались башенки на крыше Мелфорд-холла. Не без опасений, Агнесс прошла мимо черных косматых овец, подивившись их тройным рогам — чего только не увидишь на севере.

Поле от парка отделял ров, незаметный со стороны усадьбы, но непреодолимый для домашней скотины, которой нечего было делать среди роз и рододендронов. Соскользнув пару раз и запачкав платье на коленях, Агнесс перебралась через ров и прошлась по аллее, где вязы настолько заросли мхом, что их стволы были зеленее крон.

На мраморных ступенях усадьбы она замерла в нерешительности.

Что, прямо так и постучать? Как в обычный дом? Наверное, прислуга привыкла к скрипу колес по гравию, а гости, прибывшие без кареты, здесь внове.

Но дверь открылась, причем открыла ее горничная, а не лакей — мужской прислуги, за исключением садовника и кучера, здесь не держали. Миледи отдыхает в оранжерее, сообщила Агнесс уж знакомая горничная — одна из тех, что приносили воду для ее ванны. Вспомнив об этом обстоятельстве, Агнесс устыдилась. Ее так радушно принимали в Мелфорд-холле, но, зачастив в пещеру, она позабыла нанести Лавинии еще один визит или хотя бы отослать открытку с благодарностями. Одна надежда, что блистательная леди Мелфорд позабыла про свою незаметную протеже. Но если позабыла, то согласится ли выполнить ее просьбу?

Понурившись, Агнесс поплелась к оранжерее, огромной застекленной клетке с покатой крышей. Сквозь запотевшее стекло виднелись силуэты экзотических растений. Когда Агнесс робко приоткрыла дверь, от их насыщенного и непривычного аромата закружилась голова. Ее окружили цветы с яркими острыми лепестками, похожие на клювы птиц, раскрытые в крике. Пальмы упирались резными листьями в потолок, апельсиновые деревья гнулись под тяжестью плодов, таких спелых, что едва не лопались от сладости, в колючей траве притаились ананасы, и среди всего этого великолепия терялась дорожка к фонтану. А у фонтана…

— Лавиния, поберегитесь! — завопила Агнесс, и леди Мелфорд, вздрогнув, обернулась и в ошеломлении посмотрела на нее.

Тень, еще мгновение назад тянувшая к Лавинии руки, медленно отступала вглубь оранжереи.

— Агнесс? Во-первых, добрый день. А во-вторых, я рада, что ты так полна бодрости, что приветствуешь меня криками.

— Мне показалось, будто вы сейчас упадете в фонтан, — сказала Агнесс, несмело подходя поближе.

— Я всего лишь хотела сорвать лотос.

В центре фонтана возвышалась фигура нимфы с кувшином. Из кувшина лились струи, волнуя водную гладь и заставляя лотосы беспокойно подрагивать. Статуя выглядела очень древней, как будто тысячу лет пролежала в земле и предпочла бы пролежать еще столько же. Разъеденные временем губы печально поджаты, на мраморной спине проступили темные прожилки-рубцы.

— Люблю эти цветы, — проговорила миледи. — Греки верили, что плоды лотоса затуманивают разум и даруют забвение тем, кто их отведает. Забавная идея, не правда ли?

— А вы когда-нибудь пробовали?

— Зачем? Избавиться от воспоминаний — все равно, что обокрасть себя. Порою воспоминания это все, что у нас есть, и на вкус они слаще любого плода. Поэтому я предпочитаю цветы. Нравятся тебе?

— Очень, — вежливо восхитилась Агнесс. — Никогда не видела алых кувшинок, все больше белые.

— Сначала они и были белые. Но после смерти барона мне пришла мысль заменить их индийскими лотосами… Ты знаешь, что барон скончался в оранжерее? Эта статуя была жемчужиной его коллекции, он часами любовался на нее, и прямо перед ней его хватил удар. В падении он ударился головой о край бассейна — вот здесь осталась трещина — и раскроил череп, а кровь… Прости, если я напугала тебя, моя дорогая. В любом случае, алые лилии лучше контрастируют с белизной мрамора, — невозмутимо закончила леди Мелфорд.

— Вы не напугали меня, Лавиния, — выдавила девушка.

— Неужели? — леди Мелфорд посмотрела на нее испытующе. — В таком случае, твоя очередь просить прощения. Я обижена на тебя, дорогая Агнесс. Неужели я так плохо принимала тебя, что ты забыла ко мне дорогу? Быть может, кто-то из моих служанок был невнимателен к тебе и не исполнил какое-то пожелание, которое ты, девочка робкая, постеснялась повторить?

— Нет, Лавиния, все не так. Я превосходно отдохнула в Мелфорд-холле.

— Если же это я так оскорбила тебя, что ты избегаешь со мной встречи, только скажи, и я постараюсь загладить свою вину.

Агнесс молча взяла ее руку и поднесла к губам, радуясь, что льдинки в глазах Лавинии растаяли. Наградой ей стала благосклонная улыбка леди — непосредственность Агнесс ее умилила.

Детская непосредственность.

— В чем же причина твоего отсутствия? Поведай мне, Агнесс. Ну же? Дело в твоем дяде, я угадала? Мистер Линден строг с тобой? Он тобой помыкает? Он придумывает для тебя жестокие и причудливые наказания? — выведывала Лавиния с таким жадным интересом, с каким расспрашивают о приключениях в сердце Африки или о чем-то столь же захватывающем, но точно не о житье в йоркширском пасторате.

Агнесс вспомнила, какие отношения связывали мистера Линдена и Лавинию (самое меньше дружба, и оттуда по нарастающей), и ничего не отвечала.

— Расскажи мне о нем подробнее… чтобы я могла тебе посочувствовать, — спохватилась леди Мелфорд, замечая ее смущение.

— Дядюшка очень добр и щедр со мной.

Лицо Лавинии вытянулось.

— По крайней мере, был до последнего времени, — поправилась Агнесс, смахивая долетавшие из фонтана капли. — А теперь мне стыдно, что я ему родня. Когда Милли Билберри, ну, то есть миссис Лэдлоу, попала в беду, он повел себя не как джентльмен…

— Что случилось?

— У Милли будет ребенок от Эдвина Лэдлоу, но теперь-то они поженились, так что все по-честному. Я им даже свадебный торт испекла, — сказала Агнесс с некоторым вызовом. — А Холлоустэп и его дружки решили сжить их со свету…

— Да причем здесь скучная моль Билберри? — остановила ее леди Мелфорд. — Расскажи про мистера Линдена. Почему он повел себя не как джентльмен?

— Как священник он должен был остаться и защитить их. А он просто исчез.

— То есть, как исчез? На твоих глазах?! — на лице леди Мелфорд появилось странное выражение одновременно неверия и счастья.

Но Агнесс, погруженная в свои заботы, не заметила этого и грустно пояснила:

— Вскочил на коня и был таков.

— А.

Леди Мелфорд прошлась вокруг фонтана, не замечая, как розы цепляют и рвут кружевные оборки ее платья.

— Я надеялась, что ты навестишь меня просто так, Агнесс. А ты, оказывается, пришла по делу, — возмущалась она. — Пока мистер Линден отсутствует, защищать их придется мне — так по-твоему? А если я не захочу?

— Лавиния, вы должны.

— Ах, только не заводи речь о долге. Ненавижу это слово. Если ты прочитаешь «Отче наш» наоборот, я ничего не буду иметь против. Но долг — нет уж, только не под моей крышей. Ты, вообще, знаешь, что миссис Билберри говорит обо мне? Какие слухи распускает? И хорошо бы только обо мне, но о моих родителях!

Леди Мелфорд встала напротив нее и сверлила ее взглядом, но Агнесс упрямо молчала. Наконец раздался вздох.

— Что ж, добивать падших — занятие утомительное. Нужно слишком низко нагибаться. Я могла бы помочь Милли. Если, конечно, моя дорогая девочка меня попросит.

«Если попросит правильно» — догадалась Агнесс.

Ей вспомнился обреченный взгляд Милли, усталая покорность, вскипающая отчаянием, когда становится ясно, что весь мир действительно против тебя и кроме пинков ждать от него, в сущности, нечего. Тот же взгляд, какой проскальзывает у Мэри. Ей хотелось рассказать обо всем Лавинии, но она не посмела.

Лавиния не захочет это услышать.

Она захочет услышать лепет.

И Агнесс залепетала:

— Ах, пожалуйста, пожалуйста, Лавиния! — она надула губки и умоляюще сложила руки. — Неужели вы сделаете это для меня? Неужели сделаете?

По тому, как леди Мелфорд смягчилась и ласково погладила ее по щеке, Агнесс поняла — получилось! А заодно и то, что детство уже закончилось. Наверное, закончилось давно, но Агнесс почувствовал это только сейчас.

Маленькой девочке едва ли удастся так хорошо себя сыграть.

— Я все для тебя сделаю, Агнесс. Возвращайся домой и ни о чем не тревожься. А мне надо подумать.

5.

«У Милли будет ребенок от Эдвина Лэдлоу, но теперь-то они поженились, так что все по-честному…»

Какой у Агнесс нежный голосок.

Наверное, такие голоса у ангелов.

Или у Добрых Соседей.

У фейри…

У фейри, которые никогда не показываются простым смертным. Тем, кто родился без дара видеть их… Тем, кто родился без капельки волшебной крови, заблудившейся в человеческой.

А некоторым повезло родиться наполовину фейри. Они видят. Они чувствуют. Они в любое мгновение могут ступить на Третью Дорогу, меж папоротников в холмы, в мир волшебства… И, отбросив этот дар, предпочитают тернистый путь добродетели.

Черт бы тебя побрал, Джеймс Линден, вместе с твоей добродетелью!

Это доброе пожелание, Джейми, любимый. С чертом тебе было бы веселее, чем теперь. Особенно если учесть, что много веков люди путали чертей и фейри.

Если бы я знала, кому помолиться, чтобы ты вернулся на Третью Дорогу и снова был счастлив, как когда-то. Ты же был счастлив. Я знаю. Я видела.

Мы были счастливы.

Мы могли бы быть счастливы и сейчас, все эти годы, если бы ты не предал меня, если бы ты все не погубил.

Будь он проклят, твой отец.

Лавиния закрылась в своей комнате и приказала, чтобы ее не беспокоили. Исключение — только для мисс Тревельян. Мысленно добавила: «И для пастора Линдена, но он все равно не пожелает меня беспокоить…»

Она знала, что не выдержит и опять будет плакать. А ведь жесткосердечная и надменная леди Мелфорд никогда не плачет. У нее нет сердца, нет души, нет в глазах источника слез, зато есть красота и много, много, много денег. И эта проклятая коллекция античной скульптуры и непристойностей. Воспоминаний о прошлом и ледяное черное ничто вместо будущего.

«У Милли будет ребенок от Эдвина Лэдлоу, но теперь-то они поженились, так что все по-честному…»

Лавиния даже не помнила эту Милли. Наверняка такое же ничтожество, как и ее матушка. А жениха ее и вовсе не знала.

Быть может, если бы эту новость принес ей кто-то другой, она бы отмахнулась, как от навозной мухи, и тут же забыла. Да никто другой и не осмелился бы говорить с ней об этих отвратительных Билберри. Никто, кроме Агнесс.

Но Агнесс приходила оттуда…

Из пастората. От него.

И поэтому ее слова так разбередили Лавинии душу.

…Может быть, если бы Лавиния была чуть смелее, а Джеймс — чуть менее порядочным, или если бы он питал к ней чуть больше страсти, а она не так цеплялась за принципы, или если бы им просто повезло, — или не повезло? — но кто-нибудь мог бы сказать: «У Лавинии будет ребенок от Джеймса Линдена, но теперь-то они поженились, так что все по-честному…»

Их ребенку сейчас было бы — сколько? Лет семь или шесть. Мальчик или девочка? Лавинии представлялась девочка. Но Джеймс наверняка был бы рад мальчику. Темные волосы, тонкое личико, светлые глаза.

Леди Мелфорд никогда не собиралась становиться матерью. Даже если бы случилось чудо и Генри смог… Все равно — от таких, как он, нельзя рожать детей.

Но то леди Мелфорд.

Лавиния Брайт была совсем другим человеком. Ведь она не побывала замужем за Генри Мелфордом. Лавиния Брайт была влюблена и хотела ребенка от своего возлюбленного. Быть может, ребенок унаследовал бы его дар, его прекрасный дар… От которого Джеймс отказался. Отшвырнул драгоценность, как что-то ненужное. И придушил себя для верности белым ошейником.

И ее он тоже отшвырнул, как что-то ненужное.

А ведь когда-то, просыпаясь по утрам, Лавиния чувствовала себя счастливой только от мысли о том, что сегодня она увидит Джейми. И лучшим часом был предзакатный час, когда они уединялись в старом гроте. Они целовались до боли в губах, пока не начинали задыхаться, и Джеймс впечатывал Лавинию спиной в стену, на которой еще оставались украшения-ракушки, и это было больно, но эта боль плотно сливалась с ощущением жара его тела, стука его сердца, прикосновения его рук и губ. От него пахло его одеколоном, обычным джентльменским набором нот — нероли, птигрейн, розмарин, лаванда — но сквозь запах одеколона пробивался аромат свежей зелени и чего-то чистого, как родниковая вода, и Лавиния знала: так пахнет сам Джейми, его кожа, его существо. Целуясь и млея, они сползали по стене и ложились на пол, и рука Джеймса гладила ее ноги сквозь плотную ткань, и иногда соскальзывала за край юбки, касалась чулка, внизу, на щиколотке, и Лавиния замирала от жара его пальцев и сладости этого чувства, от страха и надежды.

Джеймс относился к ней, как к леди. Ни разу пальцы не двинулись выше. Он берег ее, как свою будущую жену.

Кому доставалась вся его юная страсть? Смазливым горничным?

Лучше бы они все же грехопали. Тогда Лавинии некуда было бы бежать от него. И для нее же было бы так лучше.

6.

В тот день, когда ее жизнь разбилась вдребезги, Лавиния получила записку от Джеймса. Он звал ее к гроту. Лавиния удивилась. Она не рассчитывала на скорую встречу с ним. Слишком много на Джейми обрушилось за последнюю неделю: гибель брата, смерть отца. Одни похороны, другие похороны. И сегодня Лавиния полдня проплакала: жалела Уильяма, жалела Джейми, и еще ей было страшно, как все сложится теперь. Однако она верила, что Джеймс придет в себя и они воплотят все свои планы. Вернее, все ее планы.

Получив записку, она обрадовалась: быть может, он немного оправился? Слава Богу. На похоронах отца он выглядел жутко. Неживым. Даже хуже, чем на похоронах брата. Лавинии даже показалось — не только его близкие умерли, но что-то умерло и в Джеймсе… Но она отогнала эту мысль, как неприятную и недопустимую. Джейми сильный. Он справится.

И все же, когда он ее позвал, она задохнулась от счастья, и несколько мгновений простояла у окна, сжимая записку в трясущихся пальцах, и шепча: «Теперь все будет хорошо… Теперь все будет хорошо…»

Ей так нужно было встретиться с ним!

Ей так нужно было, чтобы Джейми вернулся к реальности и к ней, и чтобы он наконец решил главную проблему, которая встала перед Лавинией в полный рост…

В общем, ей нужно было, чтобы Джеймс Линден как можно скорее просил ее руки. Пусть даже это неприлично так быстро после похорон… Он должен. Должен ее спасти!

Сэр Генри Мелфорд дал Лавинии время на раздумье, заявив, что понимает ее смущение и нерешительность, но матушка считала, что даже раздумывать глупо, надо как можно скорее ответить ему согласием и объявить о помолвке, потому что такая удача случается раз в жизни, ведь сэр Генри — богатый и знатный господин, а то, что в возрасте, так даже хорошо, когда муж опытнее и мудрее жены. Для матушки все было хорошо в сэре Генри. А Лавиния, хоть и вела себя с ним смело и даже дерзко, на самом деле почему-то боялась его больше, чем любую нечисть. И надо как-то объяснить Джеймсу, что принять решение необходимо, что он должен спасти ее от сэра Генри как можно быстрее, потому что матушка… Матушку не переупрямишь. Да и права она: другого такого жениха Лавинии не найти. И если Джеймс на ней не женится… Тогда — ничего не поделаешь. Придется выходить за сэра Генри, пока он не передумал. Иначе — что? Куда ей деваться? За кого замуж? За одного из безмозглых друзей Дика? И какая жизнь ждет жену небогатого офицера? Не говоря уж о том, что все они восхищались ее красотой и ухаживали за ней, но еще ни один не просил ее руки. И ни один не навестил ее после смерти Дика.

Господи, как все непросто. Убежать бы отсюда. Третья Дорога… Джейми, забери меня с собой туда! Там мы будем счастливы и свободны.

Ей хотелось бежать к нему навстречу, но конечно, Лавиния не бежала. Она пришла. Так, будто просто прогуливалась. Небольшой моцион перед сном.

Чего она ожидала? Объятий. Поцелуев. Может быть, слез. Нет, он не заплачет. Она заплачет вместо него. Может быть, он позволит ей обнять себя и хотя бы на какие-то мгновения защитить от всего мира.

Джеймс стоял возле грота. Бледный, осунувшийся, в глубоком трауре. Лицо отрешенное. И Лавиния почувствовала, что волна ее радости разбивается об его внутреннюю замкнутость, как об утес. Она обняла его и он приобнял ее за плечи. Но сразу же чуть отстранил. И был каким-то не таким, и все было не так, и даже пахло от него неправильно: не зеленью и родниковой водой… Нет, теперь аромат его одеколона смешивался с сухим, першащим запахом старых бумаг и чернил.

Наконец он вновь потянулся к ней, но обнимать уже не стал, а заключил ее ладонь в свои и пожал прочувствованно и с благодарностью, как и подобает джентльмену, к чьему горю снизошли. Как и подобает доброму другу. Но они же не друзья! Что на него нашло? И прежде чем он произнес глупую формальность, что-нибудь вроде «Благодарю вас за соболезнования, мисс Брайт, и ценю вашу поддержку в столь трудную минуту», она заговорила:

— Джейми, я так счастлива, что ты пригласил меня сюда, что я могу увидеть тебя наедине, безо всех этих людей, которые мешали нам… мне… просто увидеть тебя. Я могу что-нибудь для тебя сделать, как-то тебя утешить? То есть, я понимаю, что это невозможно, но хоть немножко сделать так, чтобы тебе было не так плохо…

Она снова потянулась к его лицу, погладила по щеке… Но Джеймс судорожно стиснул пальцы, словно удерживаясь, чтобы не стряхнуть ее руку. Неужели она допускает слишком большие вольности? Какими глазами он посмотрит на нее, если она попробует его поцеловать, как между ними давно уже было заведено?

— Утешить? — тихо отозвался он. — Боюсь, что утешения отныне станут моей прерогативой, а дружескими беседы сменятся увещеваниями и наставлениями… Совсем скоро, Лавиния.

— Джейми, о чем ты говоришь? — осторожно спросила Лавиния, хотя она уже догадывалась, о чем он говорит, но поверить в это не могла и не хотела. И не об этом он должен был говорить ей сейчас, не об этом, он должен был что-то придумать, чтобы спасти ее, что-то решить, что спасет их обоих…

Печально улыбаясь, он погладил ее по голове, как испуганного и обиженного ребенка.

— Ты знаешь, о чем я веду речь, Лавиния. Как и я, ты чувствуешь дыхание осени, и совсем скоро июльская пыльца пеплом осядет на наших губах. Дни поста, «пепельные дни», грядут в сентябре.

— Джейми, о чем ты говоришь?

— О 14 сентября, о Дне Крестовоздвижения. К этому времени мне нужно будет подготовиться к экзаменации, и я не представляю, просто не представляю, как столько всего выучить! Теология! Если прежде я интересовался ею, то уж в очень специфическом ключе. История церкви! Ответы на вопросы вроде «Проведите параллели между характером Моисея и Христа» или «Какова этимология слова «дьякон»?» Мне придется опустошить всю свою память и лихорадочно набивать ее чужими словами.

Заметив, что она по-прежнему ничего не понимает или изо всех сил старается не понимать, он ответил напрямую.

— Священников рукополагают четыре раза в год, во время дней поста. В сентябре мое рукоположение, Лавиния. Я принимаю сан.

У Лавинии возникло ощущение, что ей прострелили грудь навылет, и она не может вдохнуть: воздух не может попасть в легкие, и жизнь горячим потоком хлещет из раны… Ощущение было таким отчетливым, что она прижала ладонь к груди. А вот набрать воздуха, чтобы ответить ему, она так и не сумела, поэтому получился только жалкий мышиный писк:

— Почему, Джейми?

Вдохнуть удалось. Удалось даже посмотреть ему прямо в глаза.

— Джейми, ты не хочешь этого. Ты никогда не хотел. Ты презирал все это… А сейчас некому тебя принудить. — Джейми, ты же выбрал дорогу. Мы выбрали. Другую дорогу… Пожалуйста, Джейми. Сбрось этот морок. Опомнись.

— Некому принудить? — он вдруг так ударил по стене грота что с нее попадали раковины. — А что если мне не требуется принуждение? Бывает же так, что внезапно осознаешь чужую правоту, после чего отрицать ее становится непростительной глупостью. Лорд Линден… он убедил меня, Лавиния. Как жаль, что он не нашел столь же убедительных слов лет десять назад, или что милосердие не позволило ему прислушаться к здравому смыслу и придушить меня в колыбели.

— Твой отец… Это все-таки твой отец, — Лавиния почти выплюнула эти слова, не в силах сдержать отвращение. — Джейми, ты сейчас не в себе. Но поверь мне, пожалуйста, поверь, все кончилось, теперь мы просто можем об этом забыть и… жить, как хотели. Как планировали. Джейми, забудь это безумие. Он не прав, он никогда не был прав. И он… Он даже тебе не отец, чтобы ты чувствовал себя обязанным покориться слову его. Джейми, пожалуйста, не думай об этих глупостях. Подумай сейчас обо мне. Ты же знаешь, сэр Генри Мелфорд сватался ко мне, и мама… она хочет… как же все же родители умеют портить нам жизнь! Но я-то как раз не могу восстать против воли матери. По крайней мере, сама. Одна.

Лавиния умоляюще посмотрела в лицо Джеймса, а в мозгу у нее отчаянно билась одна мысль: он не может так поступить с ней, не может, не может, не может! И в тот же миг Джеймс рывком прижал ее к себе, словно соперник уже стоял перед ним.

— О чем ты говоришь? — он едва не задыхался от негодования. — Он всегда интересовался тобой, но он всем девицам не дает прохода, хотя едва ли сможет нанести им физическое оскорбление — годы не те… Не может же твоя матушка не знать, что барон Мелфорд из себя представляет! А если нет, то я могу объяснить ей, хотя ума не приложу как объяснять такое без обиняков… Мне рассказывали, будто в молодости он лечился от дурной болезни и таким способом… тогда еще верили, что болезнь покинет тело, если передать ее существу совсем невинному… если передать ее ребенку… Лавиния, твоя матушка сошла с ума.

Лавиния вздохнула с облегчением и уткнулась лбом в грудь Джеймса. Он не бросит ее, как она только могла подумать…

— Матушка в отчаянии после смерти Дика. Отца это тоже подкосило. А сэр Генри… Он умеет быть милым. Очаровать матушку ему ничего не стоило, ты же знаешь, какая она, и насколько для нее важно все это… Богатство, аристократизм. Она с ума сошла от одной мысли, что я могу стать леди Мелфорд, — Лавиния презрительно усмехнулась. — И думаю, разум уже к ней не вернется…

Лавиния отстранилась и снова заглянула в глаза Джеймсу.

— Джейми, ты же спасешь меня, правда? — она улыбалась доверчиво и обожающе. — Давай убежим… Я понимаю, ты сейчас горюешь, и это было бы ужасно, если бы прямо сейчас… Но буду сопротивляться, сколько смогу… Боюсь, не слишком долго. Джейми, увези меня. Давай сделаем то, о чем мы мечтали. Я готова идти с тобой по Третьей Дороге, какие бы опасности не подстерегали нас. Я готова разделить с тобой все, что угодно.

— Бедная моя храбрая девочка, — он поглаживал ее по спине. — Прости мне эту минуту слабости, недостойно с моей стороны обременять тебя своими невзгодами, и впредь я постараюсь, чтобы тернии не царапали твои ножки, а котомка пилигрима не оттягивала тебе плечо. Лишь одного я попрошу в обмен — никогда больше упоминай о Третьей дороге. Все, что связано с ней, мне ненавистно, теперь-то я в точности знаю, что она ведет к погибели. Сначала Уильям, затем лорд Линден… а затем чей наступит черед? Чарльза? Твой? Окружающим я приношу одно лишь горе, — он печально покачал головой, и мягкие кудри скользнули по ее лбу, — но, возможно, эти цепи позволят мне ходить среди людей не как рыкающий лев, а как один из них. Я хочу быть одним из них, Лавиния. Одним из вас.

Он отстранил ее, и Лавиния заметила, какой нехороший у него взгляд. Измученный, страдающий, и вместе с тем — упрямый. Лавинии стало холодно под пристальным этим взглядом. Он прожигал ее насквозь, словно в душу вбуравливался. «Все решено. Покорись. Не перечь мне. Не мучай меня. Все решено», — говорили ей глаза Джеймса. Но Лавиния не хотела понять и принять этого, нет, она не могла, это было бы концом всего… И она попыталась сражаться — за своего Джейми. И за себя.

— Джейми, ты не виновен в смерти Уильяма. И уж подавно лорда Линдена. Ты не приносишь никому горе, — мягко и терпеливо произнесла Лавиния. — Ты просто измучен, истерзан горем, но это пройдет. Любое горе проходит в конце концов, оставляя только светлую печаль… Или забвение. Мы будем вместе печалиться по Уильяму и забудем лорда Линдена, Джейми. Ты принес в мою жизнь сказку. Красоту. Все, о чем я не смогла бы даже мечтать, что я не смогла бы даже придумать… Сказки иногда бывают страшными, Джейми, но мы справимся. Все равно страшная сказка лучше, чем скучная реальность. И ты никогда не будешь таким, как мы. К счастью, не будешь. Мой рыцарь-эльф Джейми…

Она хотела прильнуть к нему в объятии — но Джейми отшатнулся от нее, даже ладонь перед собой выставил в отстраняющем жесте.

— Не называй меня так! Если бы я мог выпустить из себя всю ту кровь, которую влили в меня они, я без колебаний вскрыл бы себе запястье и любовался бы каждой каплей. Но все это в прошлом! Я принял решение, Лавиния, и оно останется неизменным. Возможно, точно такое же решение принял это мир, как думаешь? Решил забыть волшебство, как забывают ребяческие выходки, отрекся от него и превратился в солидного господина, которого интересует только скорость да нажива? Если так, то я в хорошей компании. Точнее, мы, — быстро добавил он. — Потому что ты остаешься со мной. Скажи «да», и я обвенчаюсь с тобой, не снимая траура. Тем более, что отныне черные одежды станут неизменным моим облачением. Скажи «да» и я тотчас же догоню священника, который отслужил панихиду по лорду Линдену, и заставляю его обвенчать нас прямо сейчас. За венчания после трех дня священникам грозит суровое наказание, но, побеседовав со мной, он с легким сердцем согласится рискнуть: в последний раз воспользуюсь я дурным наследством, прежде чем отринуть его навсегда… Лавиния, ты можешь стать моей женой уже сегодня.

— Мир сошел с ума, Джейми, когда отказался от волшебства. И ты сейчас сходишь с ума, отказываясь от лучшего, что есть в тебе. От того, что делает тебя… Тобой. Единственным. Моим любимым. Моим кумиром! Джейми, я люблю тебя. Я говорила тебе это, я повторяю тебе это без малейшего смущения и стыда. Я люблю тебя. Я встану рядом с тобой против любой угрозы. Я пойду за тобой куда угодно. Но за тобой — настоящим… Не за солидным господином в пасторском сюртуке. Этого господина я не знаю. Этот господин — не мой Джейми. Ведь я люблю рыцаря-эльфа, — Лавиния говорила и плакала, и смотрела на Джеймса, и видела, что ее слова не достигают его сердца, его лицо казалось ей замкнутым и неумолимым, и тогда она почувствовала, как отчаяние в ее душе перекипает и превращается в черную пену злобы. — Я не хочу, я не буду пасторской женой! Это отвратительно, это скучно, это все равно что заживо в могилу лечь! Я не буду разносить беднякам гостинцы и не желаю читать вслух крестьянским детишкам истории про то, как Бог наказал малютку за то, что она украла у слепой матери серебряную ложку! Вся эта фальшь, над которой мы раньше с тобой смеялись… И этому ты хочешь посвятить жизнь? И ты хочешь, чтобы свою жизнь я тоже принесла в жертву — вот этому? Унылым проповедям? Устраивать чаепития для клуш из твоего прихода и вести благонравные беседы! И носить скучные серые платья с белым воротничком? И смотреть на тебя… Такого, каким ты станешь…

Джеймс отступил еще на шаг и взглянул на нее с такой тоской, что Лавинии почудилось, будто он сейчас бросится бежать прочь. Но Джеймс опустился перед ней на колени. Не так, как делают предложение, а как будто молил о прощении.

— Не продолжай, я все понимаю. Сколько мы с тобой оттачивали красноречие, насмехаясь над святошами. А Уильям хохотал, потом одергивал нас, потом снова хохотал. Мне следовало подготовить тебя помягче, но я подумал что ты и так согласишься… не знаю, почему это взбрело мне в голову. Вполне естественно, что ты напугана. Но подумай — в каждом графстве сотни приходов, и в каждом из них есть по ректору или викарию. Живут же они как-то и, наверняка, помогают своей пастве по мере возможностей. Обычная жизнь не так уж страшна, Лавиния. Поверь, я не буду принуждать тебя ни к чему, что может быть тебе оскорбительно. Я сделаю все, что ты скажешь. Лавиния, я сделаю все! Я вымараю из молитвенника слова о том, что ты клянешься мне подчиняться. Ты будешь жить, как тебе вздумается. Только оставайся со мной.

Он коротко застонал.

— Я даже не буду требовать, чтобы ты посещала церковь. Я буду верить так старательно, что накоплю достаточно святости и разделю с тобой мое спасение. И если ты боишься занозить ноги о тернии первой дороги, что ж, тогда я понесу тебя на руках.

Он прижал к губам ее руку.

— В обмен же я прошу только одного. Это такая малость, Лавиния.

У Лавинии слезы брызнули из глаз, а лицо загорелось так, как если бы Джеймс надавал ей пощечин. Но она не могла отступить, она собиралась сражаться до последнего с этим безумием, которому ее любимый почему-то поддался… Почему? Что случилось? Быть может, это какое-то колдовство? Что сделал с Джейми лорд Линден, будь проклята его черная душа?

Но у нее уже не было сил сражаться с Джейми…

Так чувствует себя волна, вновь и вновь бьющаяся об утес. Нет, вода камень точит…

Так чувствует себя птица, влетевшая в комнаты. Она видит сквозь стекло прекрасный сияющий мир, и с разлету налетает вновь и вновь на прозрачную, но нерушимую преграду, пока не падает замертво с разбитой в кровь грудью.

— Такая малость… Отказаться от волшебства и красоты. От наших мечтаний. От Третьей Дороги. От моего рыцаря-эльфа. От тебя настоящего, — прошептала Лавиния. — Джейми, если для тебя это такая малость… То для меня это — конец всему… Нет, Джейми. Нет.

— Лавиния, пойми, рыцаря-эльфа больше нет. Мы с ним раззнакомились. Есть просто я, Лавиния… Или гламор настолько застил тебе глаза, что ты меня не видишь? Или ты полюбила не меня, а мой гламор, когда в разгар декабря я мог превратить ветку омелы в пламенеющую розу? Неужели тебе нравились только мои… трюки?

— Твое волшебство, Джеймс Линден. Не трюки. Волшебство. Отказавшись от него, ты перестанешь быть собой. Ты станешь тенью себя. Ты уже выглядишь, как тень… Я думала — это из-за горя. Оказывается, это потому, что ты себя предал. И меня предал. Я не знаю, что сделал с тобой лорд Линден, но что бы это ни было… Это чудовищно. И я проклинаю его. Пусть горит в Аду. И я буду гореть в Аду, — выкрикнула ему в лицо Лавиния. — Что угодно лучше, чем смотреть, как ты… убиваешь себя, Джейми…

— А что дурного в том, чтобы убивать себя? В Писании сказано, что если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно. Быть может, я тоже хочу принести много плода. Или хотя бы рассчитываю, что из такого зерна, как я, может произрасти хоть что-то, кроме наперстянки, — усмехнулся Джеймс.

Преподобный Джеймс Линден.

Больше не ее Джейми.

Преподобный Линден.

Лавиния зарыдала в голос, как маленькая девочка, некрасиво, с обильными слезами, развернулась, подхватила юбки и со всех ног кинулась прочь.

Бежать от этого кошмара, бежать от этого предателя, бежать…

Весь вечер она пролежала у себя в комнате. Притворялась, будто у нее мигрень.

А на следующий день, к вящей радости матери, согласилась отправиться на прогулку с сэром Генри. И пожилой джентльмен больше не казался ей таким уж гадким. Хотя бы потому, что он был умен и остроумен, он развлекал и смешил ее… И еще — его так жарко осудил Джеймс Линден. Этот новый, незнакомый ей Джеймс Линден, ожидающий рукоположения в сан. Уже ради одного этого ей следовало поощрять сэра Генри и его ухаживания.

Через три недели Лавиния согласилась выйти за барона Мелфорда замуж.

Дура, какая же она была дура…

В день своей свадьбы Лавиния задыхалась от отвращения и ненависти — ко всем. К мужу, который имел возможность и желание ее купить. К матери, которая вынудила ее продаться. Но в первую очередь к себе самой. Она чувствовала себя жалкой, слабой, ничтожной, такой же как все!

Но сильнее всех она ненавидела Джеймса Линдена. Он ее предал. Он себя предал.

Любил ли он ее вообще хоть когда-то?..

Лавинии казалось, что любил, но если любил — как он мог? Вот так легко, в одно мгновение отказаться от всего того счастья, которое могло бы у них быть? От целой жизни с ней и со своим волшебством?

Лавиния понимала, что сейчас Джейми наверняка сомневается в том, что Лавиния его любит. И, пока горничные ее наряжали, она размышляла: что было бы, если бы она все-таки согласилась разделить с ним жизнь приходского священника? Может, ей бы удалось со временем переубедить его? Он был в отчаянии из-за гибели брата, он был ранен жестокими словами отца, но со временем, когда раны затянутся, возможно, он поймет, что совершил ошибку, он вернется на свой истинный путь, на дивный путь, меж папоротников в холмы…

Но как это выдержать? Как дождаться? Как долго она смогла бы изображать смирение? И смогла бы вообще? Рядом с ним ей ничего не было страшно. Ей казалось, что вдвоем они могут бросить вызов самому Сатане. Но не Богу. Нет, не Богу.

И как же быть с родителями? Как противостоять матери? Как стерпеть упреки своей совести? У нее долг перед ними. И она должна Дику. Его последними разумными словами, до того, как он залопотал совершеннейшую бессмыслицу, были: «Ты же позаботишься о маме и папе? Хорошо, что ты красивая. Была бы дурнушкой — и маме не видать исполнения мечты…» Он улыбнулся ей в последний раз тогда.

Лучше бы Лавиния умерла вместо Дика. Для всех было бы лучше. Родители всегда его любили сильнее. И он уже сделал бы свою блестящую карьеру, и женился бы на Лиззи Уилкс, и возможно, у них уже родился бы славный малыш, и все были бы счастливы. Мама, папа, Лиззи. И сам Дик. Он же был гораздо лучше, чем она, Лавиния…

Жадный Бог забирает к себе лучших. Если бы она умерла два года назад, вместо Дика, Джейми не успел бы разлюбить ее. Он бы горевал о ней. Она навсегда осталась бы его мечтой. Его утраченной возлюбленной. Это было бы куда как лучше, чем то, что случилось с ними со всеми.

Хорошо, хоть мама счастлива. Лавиния стала «леди Мелфорд». Мама смогла доказать всем кумушкам-соседкам, что она правильно поступала, безудержно балуя сына и воспитывая из дочери не славную хозяйку, а барышню. А вот отец счастливым не выглядел. Но возможно, он озабочен не из-за ее свадьбы, а из-за происходящего в поместье Линден.

Знает ли Джейми, что у нее сегодня свадьба?

Жалеет ли он хоть немножко?..

И почему она такая дура, что до последнего ждала его?!

Оттягивала момент, когда придется надеть это роскошное и неудобное платье, а главное — все эти дорогие украшения, которые конечно же пришлось бы оставить, убегая с ним, а значит — потратить время на то, чтобы их снять…

Как глупо было ждать его. Он, должно быть, даже и не знал, у кого они остановились в Лондоне.

Впрочем, даже если бы знал — он и не собирался приезжать за ней.

Он выбрал свой путь. И он отказался от всего прекрасного в этом мире. И от любви тоже. Ради своей бессмертной души. Сомневаясь в том, что у него вообще есть душа, он все же вступил на этот путь… Тернистый путь добродетельных.

…Если бы Лавинию спросили, что дороже ей — бессмертная душа или Джейми — она бы сказала: Джейми. И это было правдой.

Но дороже души ей был тот, другой Джейми. Рыцарь-эльф, в которого она была так отчаянно влюблена. Который пришел бы за ней и увел бы ее прямо в свадебном платье — на Третью Дорогу.

Джеймса Линдена, выбравшего путь добродетели, Лавиния любить не хотела.

7.

Леди Лавиния Мелфорд намочила полотенце холодной водой, прижала к лицу, к шее, потом немного полежала с полотенцем на глазах: чтобы не было видно следов слез.

Если бы они с Джеймсом поженились, и Агнесс приехала к ним после пансиона, Лавиния могла бы вывозить ее в свет, одевать, как куколку, и очень придирчиво подошла бы к вопросу выбора жениха, достойного такого чуда, как Агнесс…

Агнесс. Как Лавинии хотелось заполучить ее к себе. Воспитанницей. Компаньонкой. Кем угодно.

Но теперь этот солнечный лучик освещает унылые комнаты пастората. И возможно, поселил радость жизни в сердце преподобного Линдена. Такая юная девочка, на которую легко повлиять…

Что ж, Агнесс, останемся пока друзьями. Что ты от меня хотела? Чтобы я выручила эту отвратительную Милли? Я выручу. Не только ради тебя, но и не для того, чтобы спасти ее: уж очень отвратительны мне законы, по которым живет деревенщина… Я — леди Мелфорд. Для меня их законы не существуют. Да и вообще законов, которым я подчиняюсь, не так уж много. Я заплатила за эту привилегию. Дорого заплатила.

— Грейс! — она нетерпеливо позвонила в колокольчик, и камеристка появилась за считанные секунды. — Соберите мне корзину для пикника. Положите туда веджвудовский сервиз.

— Тот самый? — камеристка заморгала.

— Да. И велите Бартоломью, чтобы заложил мне фаэтон. Я поведу его сама.

— Ваша милость собирается на пикник?

Лавиния усмехнулась.

— Моя милость собирается на свадебный завтрак. Поздний, — добавила она.

8.

Мистер Холлоустэп осмотрел творение рук своих и пришел к выводу, что оно хорошо. Два соломенных чучела, привязанные спина к спине, восседали на тачке. Будущее их ожидало недолгое и уж точно незавидное, о чем можно было судить по каплям льняного масла, сверкавшим на их ребристых боках. Кострище будет по высшему разряду, такое, чтобы даже в Лондоне увидели его марево. Зачем дожидаться дня Гая Фокса, если выдался подходящий и, главное, поучительный повод для веселья? Правда, двор у старой Пэдлок такой тесный, что свинье негде развернуться, и от костра рукой подать до ее крыши, но кто виноват, если искры попадут на солому? А если солома вспыхнет — что ж, туда ей и дорога. Все равно черная да осклизлая, в ней, поди, кроты уже завелись.

Вытащив свечу из наспех выскобленной репы, он обернулся к приятелям, и те ободряюще загоготали. Поддержать мистера Холлоустэпа пришли не только знакомые с ближайших ферм, но и друзья-боксеры из Лидса, которых легко можно было опознать по сплющенным носам и синякам всех оттенков радуги.

Да, веселье намечалось знатное. Топорики глухо выстукивали марш на мозговых костях. Головы кружились от пива и праведности. Это была не месть, а заслуженное наказание для грешников — так выходило со слов ученого джентльмена. Пожалуй, никогда прежде им не доводилось приносить обществу столько блага, да еще в такой приятной обстановке.

И лишь одна деталь мешала окончательному торжеству.

Ставни.

Окна зажмурились, но не испуганно, а как будто мечтательно. Блеклый свет, что сочился через зазоры в ставнях, то и дело закрывали тени, но скользили они чересчур небрежно, хотя здравый смысл подсказывал, что они должны метаться. Странновато все это. Не по-людски. А когда из комнат на первом этаже донесся смех, причем без единой истерической нотки, вразумители переглянулись. Что они там, с ума посходили? Или веселятся? (Что, опять же, подтверждало первую версию).

В доме опять засмеялись, и мистер Холлоустэп, хмурясь, пожевал нижнюю губу. Всякого он ожидал от грешников, но уж точно не подобной наглости.

— Стойте тут, ребята! Пойду и снесу им ставни ко всем чертям, — предложил он, но едва сделал шаг, как в напрасных усилиях отпала необходимость — ставни распахнулись.

Толкнула их женская рука в опаловом браслете. Другая рука, столь же изящная, держала фарфоровую чашечку. На чашке не было герба, но сюжет, разыгранный белыми фигурами на темно-синем фоне, недвусмысленно указывал на ее прилежность Мелфорд-холлу. Только барон мог заказать столь утонченную скабрезность. С точки зрения физиологии она была решительно невозможна, и лишь участие в ней сатиров с нимфами придавало ей достоверность. Мифическим существам многое под силу.

Тонкий пальчик скользил по выпуклым телам, и мужчины, зачарованные, начали кивать в такт его движениям.

— Как вы будете чай, джентльмены — с молоком или лимоном? — спросила леди Мелфорд.

Вопрос вывел толпу из оцепенении. Местные жители схватились за шляпы, чужаки, помявшись, тоже обнажили затылки, богато изукрашенные шрамами. По всем признакам, леди была важной персоной. Стоя вровень с толпой, она умудрялась взирать на всех сверху вниз, как если бы восседала на луне.

— Не стесняйтесь, мы же отлично знаем друг друга. Кажется, здесь Буллфинч и Перкинс, — она прищурилась. — Тиффинг, Лоуз и… поднимите фонарь к лицу, я вас не вижу… и Фелтон.

— Добрый вечер, миледи, — понурились арендаторы.

— Не ожидала увидеть вас так скоро! Еще до дня архангела Михаила, когда мы обновляем аренду на год. К слову, фермы у вас отличные. На такие всегда найдется много желающих.

Понаблюдав за их смятением, миледи сделала глоток и прикрыла глаза от удовольствия. Чай она тоже привезла свой.

— Ах, да ведь это мистер Холлоустэп! Как поживаете, любезный?

Рядом с баронессой появились молодожены, взволнованные и очень бледные.

— Пожалуйста, миледи, не надо…

— Душенька миссис Лэдлоу, не мешайте мне развлекать ваших гостей, — не оборачиваясь, заметила миледи. — Рада вас видеть, любезный. Вы принесли ветчины к нашему чаепитию?

— Сворачиваемся, ребята, — буркнул Холлоустэп.

— Я не услышала ответ.

Опустив голову, мясник проорал:

— Нет, миледи! Я не принес ветчины!

— Жаль, я на нее рассчитывала. В таком случае, обойдемся свадебным тортом. Пожалуйста, еще кусочек, миссис Лэдлоу. И отрежьте для судьи Лоусона, я ему завезу, когда в следующий раз он пригласит меня играть в бридж. Судья, верно, и не знает, как пышно вы справляете свадьбу. С фейерверками, — и она указала на тачку, которую арендаторы старательно заслоняли от ее взора.

Один за другим гасли фонари, пока единственный источник света не остался за спиной леди Мелфорд. Ее силуэт проступил в прямоугольнике окна, словно нарисованный на холсте, который по ошибке заключили в рассохшуюся деревянную раму. Миледи смотрела, как рассеивается толпа, и пробовала языком марципановый лепесток.

— Коли пойдете к судье, так передайте ему, — напоследок прорычал мясник, — что мы за его кузена больше голосовать не станем. Уже нашелся кандидат получше.

— Мы, женщины, не имеем права голоса, точно также как дети, безумцы и бродяги, — равнодушно заметила миледи. — Поэтому политика меня совсем не интересует. Я предпочитаю охоту. Стрельбу по живым мишеням.

Понять намек мистеру Холлоустэпу было так же трудно, как теленку сочинить сонет, но принцип самосохранения пробился сквозь толщу свойственной ему задумчивости. Мясник ускорил шаг.

А на другом конце городка мисс Тревельян выслушала отчет Диггори. Парнишка еще загодя спрятался в хлеву и прихватил с собой дубинку («Ежели я их всех не разгоню, мисс, так хоть тех, что с краю будут стоять, смогу отутюжить!»), но, к хозяйкиной радости, его помощь не понадобилась. Лавиния справилась сама. Она настоящая фея-крестная! Самая добрая и самая отважная! Агнесс не помнила за собой никаких заслуг, за которые ей была бы ниспослана такая подруга.

В спальне девушка упала на колени и долго просила Господа сделать ее достойной дружбы леди Мелфорд, хотя в глубине души понимала, что Он не станет транжирить твое могущество на эту невыполнимую просьбу.

Глава Восьмая

1.

Мистер Линден вернулся в субботу вечером, так же неожиданно, как уехал. Спрыгнул у крыльца с лошади, погладил ее по шее и торопливо передал поводья Диггори. Кэлпи была вся в мыле и диковато косилась на хозяина налитым кровью глазом. Пастор проводил ее чуть виноватым взглядом.

От быстрой скачки волосы у него растрепались совершенно неподобающим образом, и из-за этого мистер Линден показался Агнесс совсем молодым. И на удивление красивым. Даже странно, что растрепанность и дорожная пыль на щеках могли кого-то так преобразить. Уже смеркалось, и Агнесс показалось, что глаза пастора светятся… Наверное, потому что они такие светлые на запыленном лице… Вообще-то глаза у людей светиться не могут.

Агнесс таращилась на дядю с полуоткрытым ртом. В особенности, на его шею. Никогда прежде Агнесс не видела его без белого галстука, прикрывавшего шею до подбородка, но в дороге галстук размотался, остроконечный воротник измялся, и шея пастора была обнажена. Агнесс смутилась, как если бы увидела дядюшку нагишом, но он, видимо, не заметил неровные алые пятна на ее щеках.

— Сьюзен, приготовь мне ванну, да поживее, — поверх ее головы крикнул пастор. — Воду можешь не греть. Дженни, возьми мой сюртук и вычисти к утру, а галстук не забудь накрахмалить.

Прежде чем Дженни подхватила запыленный сюртук, мистер Линден выудил из кармана мятые листки бумаги и посмотрел на Агнесс с внезапным интересом, как если бы она только что возникла из-под земли.

— Вот, возьми.

— Что это?

— Билль о борьбе с малолетними племянницами, который я собираюсь представить парламенту, — поморщился мистер Линден. — Что это может быть, как не моя завтрашняя проповедь? Изволь переписать.

— После всего, что произошло, сэр, вы осмелитесь проповедовать?

— А что же такого произошло? — он приподнял бровь. — Насколько я могу судить, по руслам рек струится вода, а не кровь, саранча не покусилась на крыжовник миссис Крэгмор, а четыре джентльмена на конях странной масти так и не нанесли нам визит. Из чего напрашивается вывод, что земля все еще стоит на твердых основах.

— Вы прекрасно знаете, о чем я веду речь, сэр. После того, как вы сбежали, мистер Холлоустэп устроил Милли и Эдвину «кошачий концерт». Три ночи напролет! И если бы Лавиния за них не вступилась…

— Что? Она-то как обо всем узнала?

— От меня. Потому что мы с ней лучшие подруги, даже если это против порядка старшинства.

Мистер Линден устало помассировал шею.

— Надо полагать, леди Мелфорд расстреляла дружков Холлоустэпа из ружья, а их тела распорядилась захоронить в парке Мелфорд-холла, дабы они навевали на нее меланхолию во время вечерних прогулок?

— Нет, дядюшка. Она распугала их чаем.

— Весьма впечатляюще, дитя мое. Такое не каждому под силу.

— Она самая храбрая женщина в мире! — ликовала Агнесс. — Уж точно храбрее вас, сэр.

— Да.

— Что да?

— Я согласен с тобой по обоим пунктам. А теперь ступай за конторку, да поживее.

— Не раньше, чем расскажу вам, что произошло…

— Девочка, мне недосуг слушать твои россказни, — прикрикнул на нее пастор. — Переписать набело. К утру.

Агнесс пролистала проповедь.

О последних событиях там не было ни слова…

Она почувствовала, как во рту становится горько от обиды.

Мистер Линден — оплот нравственности, он должен направлять свою паству по пути праведности! Он должен обличать их грехи! Осуждать дурные поступки! Он должен был объяснить им в проповеди, что нельзя так мучить и преследовать ближних своих, должен был попытаться их как-то исправить, направить, воодушевить… А он написал очередной шедевр занудства, в котором знакомил паству с биографиями 76 предков Господа Иисуса. И все будут дремать во время проповеди, и выйдут из церкви ничуть не более просветленными, нежели были, когда туда вошли. И когда в следующий раз какая-нибудь несчастная девица грехопадет, все начнется сначала… Но вступится ли за следующую грешницу леди Мелфорд?

Агнесс вздохнула. Она бы и то написала проповедь лучше! Она бы нашла слова, чтобы достучаться до умов и сердец этих… этих… барышне не положено ругаться. Да, она бы нашла слова, она их уже нашла, они сами ее нашли, они горели в ее мозгу, как «мене, мене, текел, упарсин» на стене во время Валтасарова пира.

«Жены ваши в церкви да молчат», но она ведь и будет молчать. Говорить будет мистер Линден. Она всего лишь одолжит его голос.

Вокруг пульсировала горячая, удушливая тьма, и в нее Агнесс окунула перо. И начала писать.

2.

После завтрака, который прошел в молчании и взаимном игнорировании, Агнесс отозвала в сторону служанка Дженни.

— Мисс Агнесс, вы дома или не дома?

— В каком смысле? — не сообразила Агнесс.

— Гостей принимаете аль нет? Наверное, вы не дома, — заранее обрадовалась служанка. — Где это видано — заявляться с визитом до полудня? Да еще в Божий день. Я так и передам…

— За исключением близких друзей, им можно наносить визиты в любое время, — поправила ее Агнесс, догадавшись, кто пришел спозаранку.

Милли стояла у изгороди, поставив ногу на приступку и нервно притопывая, готовая в любой миг сорваться с места. Но увидев, что Агнесс явилась без спутника в долгополом черном сюртуке, Милли успокоилась и натянуто улыбнулась.

— Я пришла попрощаться, — осадила она подругу, когда та ринулась к ней с объятиями.

— Что еще за чепуха, зачем вам уезжать? — Агнесс недовольно оглядела ее пелерину. — После того, как Лавиния приструнила негодяев, на вас никто не посмотрит косо. Не посмеет!

— Мы едем в Эдинбург. Эдвина зачислили в университет.

— Не может быть!

Милли покачала изящной головкой, уже не простоволосой, но покрытой простым соломенным капором.

— По-твоему, он настолько никчемный человек, что его успех вызывает одно только удивление?

— Конечно нет… то есть… выходит, его родственник смягчился и попросил за него?

— За него и вправду попросили, — допустила Милли. — Но это был мистер Линден.

Агнесс машинально обернулась к каретному сараю, возле которого Диггори старательно начищал их экипаж. Но пастор еще не появился.

— Оказывается, сразу после венчания он поскакал в Эдинбург, все там обстряпал и тотчас же воротился к нам! — просветила ее Милли.

— Сколько же он пробыл в седле, — ужаснулась Агнесс, вспоминая его изможденный вид вечером и то, как он устало прикрывал веки за завтраком.

Даже утренний чай не смог привести его в чувство. Впрочем, чай был едва теплым и с прокисшим молоком, а тосты — подгорелыми, поскольку мисс Тревельян не собиралась баловать предателей и трусов.

Ох, как же она виновата!

И если бы только в этом!

— Откуда мне знать? — отмахнулась Милли. — Но переговоры в университете не отняли у него много времени. Простого человека там бы и слушать не стали, но мистер Линден, как-никак, богатый, влиятельный священник и сын графа в придачу. Ах, Агнесс, до чего же тебе повезло!

Но Агнесс не разделяла ее ликования. Теперь уже она нетерпеливо задрожала. Успеет или нет? До утренней службы оставалось не так уж долго, но если мистер Линден еще не взял с конторки переписанную проповедь, если не развязал зеленую ленточку…

— Он, разумеется, взял у меня обещание ничего тебе не рассказывать, — прервала ее размышления Милли, — но поскольку он мне солгал, я сочла позволительным нарушить наш договор.

— Солгал?

— Сказал, будто бы Эдвину как студенту, обремененному семьей, назначили годовое пособие в 60 фунтов. Но Эдвин объяснил мне после его ухода, что никаких пособий студентам не назначают. Значит, у нас появился анонимный благодетель.

— Я очень счастлива за вас, Милли, — протараторила Агнесс, едва сдерживаясь, чтобы не броситься в дом. — Ты ведь напишешь мне и расскажешь, как вы устроились?

— Нет, Агнесс. Я, наверное, не буду тебе писать.

— Ага, так мистер Линден купил твое молчание! — сказала Агнесс почти радостно.

Она чувствовала себя кухаркой, которая машет газетой над углями и тоскливо смотрит на суп, переставший кипеть. Гнев на дядюшку угасал стремительно, и на его место грозилась заступить всепоглощающая вина. Такая, что жить не захочется.

— Вот еще! Просто мне кажется, что так будет лучше. Поверь, скоро тебе будет не до меня. Столько хлопот, столько волнений! Зато я принесла тебе кусочек торта на память.

Она выпростала руки из-под пелерины и протянула Агнесс завернутый в газету комок.

— По нашим поверьям, кусочек свадебного торта сулит скорое замужество. Какая пышная свадьба у тебя будет, Агнесс! С платьем, привезенным из Лондона, подарками и даже сувенирами для гостей. Скажи, тебе не терпится стать полновластной хозяйкой пастората и всех десятин?

— Неужели мистер Линден пустит меня и моего мужа жить в пасторате? — спросила Агнесс, которая так распаниковалась, что уже ничего не соображала.

— Глупенькая! — наклонилась к ней Милли и чмокнула ее в лоб. — Ну все, мне пора.

— Мне тоже, Милли. Очень и очень пора.

Когда Милли, еще раз одарив ее улыбкой, вспорхнула на приступку, Агнесс помчалась к карете сломя голову. У нее еще есть время. Она все перепишет за время пути. На худой конец, зажмет чернильницу меж колен и постарается на насажать клякс.

— Мистер Линден еще не вышел? — спросила она набегу.

— Что вы, мисс! — отвечал Диггори, свесившись с облучка. — Хозяин давно уехавши.

Агнесс замерла.

— А карета для кого?

— Так для вас, мисс. Хозяин говорит, что если вывозить вас со всеми почестями, может, вас замуж поскорее позовут. А мне обещался цилиндр справить и сюртук, как у взаправдашнего кучера…

— Диггори, гони! Гони во весь опор! — заверещала Агнесс, прыгая в карету.

Из окна она увидела, что к кусочку торта, который она в спешке обронила, уже подбирается кот миссис Крэгмор. Жаль, конечно, упускать такой талисман, но у Агнесс не было времени ни поднимать его, ни оплакивать. Если она не перехватит проповедь, на скорое замужество все равно можно не рассчитывать. Сначала дядюшка убьет ее, а потом совершит отпевание над ее телом, еще теплым.

3.

По ступеням Агнесс взбежала сломя голову, и чуть не запнулась о порог под неодобрительный шепоток прихожан, считавших, что религиозное рвение — это удел папистов и методистов, тогда как люди порядочные входят в Божий дом степенно, как в гостиную сельского помещика. Но никто не стал заострять внимание на ее промахе.

Этим утром пастве было не до племянницы пастора. Все косые взгляды доставались скамье, на которой сгрудилось семейство Билберри. Вдова была погружена в изучение молитвенника, и ее отпрыски, притулившись к матушке, тоже старательно таращились на страницы. Голову никто не поднимал. У самого прохода с каменным лицом сидела Фэнси. Обычно хозяйка отсылала ее на заднюю скамью, но сегодня милостиво разрешила ей присесть рядом со своими детьми. Понимая, что ей уготована роль телохранителя, Фэнси напряглась, когда в церкви появился Холлоустэп, и шумно выдохнула, когда он вразвалочку прошел мимо и уселся на передней скамье.

От него до сих пор разило дымом.

Но Агнесс было не до него. С безысходной тоской она отметила, что мистер Линден уже облачился в черную сутану и белый стихарь и стоял за кафедрой, обсуждая с миссис Кеттладрам, какие гимны ей сегодня играть. С пюпитра свисала зеленая ленточка. Значит, проповедь уже там.

Успел ли он ее прочесть? Конечно, нет. Мистер Линден старался лишний раз не перечитывать свои проповеди, такое отвращение они ему внушали.

Начало службы Агнесс провела, как в тумане — по команде становилась на колени и поднималась, твердила молитвы, не вдумываясь в их смысл, открывала со всеми рот, притворяясь, что поет гимн. Все время она видела перед собой ленточку, свисавшую, как хвост змея-искусителя. И когда мистер Линден потянул за нее, Агнесс зажмурилась так крепко, что ресницы впились в кожу под глазами.

Сейчас начнется!

И началось.

Сначала пастор приоткрыл рот, готовясь прочесть первую строку, но запнулся о нее, побледнел и в замешательстве обвел взором прихожан. Ледяное пламя опалило виновницу, и она уткнулась в молитвенник, а когда отважилась поднять глаза, то увидела, как пастор беззвучно шевелит губами, силясь восстановить в памяти прежний текст. Не получалось. Наконец он обреченно вздохнул и, вздернув брови, процедил:

— Хотя в сегодняшнем Евангелии упомянуты 76 предков Господа Иисуса, я отказываюсь от своего намерения вкратце пересказать вам биографии всех этих достойных джентльменов. Какая глупая затея! До пророков ли мне сейчас, когда в моем приходе творятся такие страшные вещи? — тут он наткнулся на (П) и сделал внушительную паузу.

Прихожане потрясенно молчали.

— Нет, я, конечно, понимаю, что Библия запрещает нам побивать ближних камнями, а другие гнусности, которые можно устроить соседям, там черным по белому не прописаны. Немудрено запутаться. Откуда же вам было знать, что кидать крапиву им на порог, плевать им под ноги, горланить оскорбления у них под окнами, запрещать своим детям водиться с их детьми — это тоже грех? Неоткуда, наверное. Вы, наверное, просто не знали. Зато теперь знаете.

На этих словах мистер Холлоустэп демонстративно поднялся и, выкатив грудь, направился к дверям, а за ним еще несколько мужчин.

— Это грех, — уведомил их мистер Линден. — А я как ваш пастырь не могу оставить грех без внимания. Я должен его обличить.

Хмыкнув, Холлоустэп дернул ручку двери… и ничего не произошло. Он подергал еще раз, но дверь не поддавалась, и последующие попытки тоже не увенчались успехом. Лоб Холлоустэпа блестел от пота, на висках вздувались вены, но дверь словно пустила корни в каменное крыльцо и только поскрипывала, когда он начал вышибать ее плечом.

— Между прочим, Господь приготовил для грешников ужасные казни, — продолжил мистер Линден, с интересом посматривая на возню у двери. — Уж лучше я пристыжу вас прямо сейчас, тем самым защитив ваши души от ада. Внемлите же мне и покайтесь, — заметив подчеркивание, последнее слово он произнес с особым выражением.

Холлоустэп сдавленно вскрикнул и отшатнулся, дико вытаращившись на свои ладони. Его приятели, тоже встревоженные, пятились от двери. По рядам прокатился шепот: едва не выворачивая шеи, прихожане старались получше рассмотреть ручку двери, которая, вообще-то, выглядела, как обычно.

Только мерцала красным.

Послышался стук — миссис Билберри уронила молитвенник.

Еще мгновение, и мужчины во главе с мясником бросились врассыпную, торопливо занимая свои места, складывая руки на коленях, старательно выпучивая глаза, как перед первым причастием.

— Просто вам не хватило любви, — заключил мистер Линден. — Ее так трудно взращивать в своей душе, потому что все вокруг норовят ее затоптать, а если огородить душу высоким забором, любовь зачахнет в тени. И непонятно, что тут поделать. Но для начала давайте попробуем не пакостить друг другу. Может, что-нибудь да получится. Ну, вот и все. Это конец моей проповеди.

Он сложил листы, тщательно выровнял их, покрутил в руках. И добавил, глядя в сторону:

— Миссис Билберри, я поздравляю вас с законным браком вашей дочери Миллисент.

Наступила тишина, такая пронзительная, какая бывает только в старых каменных церквях, где каждое шуршание отзывается рокотом. Агнесс тоже затаила дыхание, глядя на мистера Линдена. Он возвышался на кафедре, как капитан на корме корабля, и его волосы чуть колыхались от потока волшебства, который овевал его всегда и который она почувствовала только сейчас.

Не удержавшись, она захлопала. Прихожане, расценив ее порыв несколько иначе, тоже зааплодировали, вежливо кивая миссис Билберри и даже приставая со скамеек, что поклониться ей как следует. Она же, прижав к себе детей, тихо плакала, пыталась что-то произнести, но давилась всхлипами и снова начинала плакать.

Все это время Агнесс с обожанием смотрела на дядю.

Но к причастию не пошла.

У нее зародились нехорошие подозрения, что вместо хлеба она получит шлепок по руке.

Пока прихожане толпились у алтаря, она встала на колени, молясь о смягчении дядюшкиной души и наблюдая, как мистер Холлоустэп выгребает из корзины для пожертвований пенсы и набивает ими жилетный карман, видимо, чтобы компенсировать душевное потрясение. Интересно, если рассказать об этом дяде, он похвалит ее за наблюдательность? Едва ли. Наверное, он уже никогда ее не похвалит. И не простит.

4.

В карете худшие опасения Агнесс подтвердились.

Дядюшка вернулся мрачнее тучи и загадочно усмехнулся, присаживаясь напротив.

— Шутки шутками, девочка, но ты перегнула палку. Дерзкая выходка дорого тебе обойдется. Когда вернемся домой, я тебя высеку.

— К-как?

— Розгами. Но если ты предпочитаешь иной инструмент истязания, я готов пойти тебе навстречу.

— Но… но вам же не нравится, когда бьют женщин!

— Не нравится. Но своим поступком ты в который раз показала, что ты еще не леди и даже не женщина. Просто глупая девчонка.

— В таком случае, могли бы и не дочитывать.

— Отчего же не дочитать? У тебя хороший слог.

— Но…

— Это нисколько не умаляет тяжести твоего проступка.

Агнесс отвернулась, надеясь, что поля капора скроют ее лицо, а мучитель не увидит, как по ее щекам ручейком побежали слезы. Не доставит она ему такое удовольствие! Хотя за всю жизнь никто ее пальцем не тронул, она, хотя бы в теории, представляла, как протекает эта процедура. Боли Агнесс не боялась. Если уж на то пошло, боль она вообще не почувствует, потому что еще раньше упадет в обморок от стыда. Ах, как же это стыдно, как невыразимо стыдно! Чтобы ее… чтобы он ее…

Разве что пасть ему в ноги и попросить прощения? Вдруг смягчится? Но что если он задаст дополнительные вопросы? А на них она не сможет дать удовлетворительный ответ, не покривив душой. Потому что она ни капельки не раскаивалась в содеянном, да и в другой раз поступила бы точно также. Пожалуй, дядюшка прав — она глупая, а вдобавок закоснелая во грехе девчонка. Такую и правда следует наказать. Но раз уж она взаправду настолько испорченная, ничто не помешает ей пожаловаться Ронану на своего обидчика. А уж Ронан найдет способ с ним поквитаться! Эти размышления отчасти развеяли ее печаль, но уже следующая мысль — о том, что месть все равно состоится постфактум — свела на нет их благотворный эффект.

— Пожалеешь розгу — испортишь ребенка, да? А это у какого пророка написано? — срывающимся голосом спросила Агнесс. Нужно узнать наверняка, какому седобородому старцу, скончавшемуся за тысячи лет до ее рождения, она обязана своим несчастьем.

Неожиданно для нее дядюшка разразился гневной тирадой.

— Причем тут пророки? Да это вообще не из Писания! Это цитата из стихотворения Сэмюэля Батлера «Гудибрас», кстати, весьма дурацкого. Но все ее так превозносят, словно бы ее автор — не кто иной, как Соломон. Спрашивается, почему? А потому, что наши с тобой современники, Агнесс, не знают ни Библии, ни родной литературы. Как тебе это нравится?

— Просто ужасно, сэр! — поддакнула ему племянница.

— И не говори!

— Куда мы катимся?

— Вот именно! С одной стороны — небывалый технический прогресс, с другой — небывалое духовное убожество.

Опомнившись, пастор опять нахмурился, но так сурово, как в первый раз, у него уже не получилось. Еще раз посмотрел на Агнесс и вздохнул. Трудно сечь человека, с которым только что обсуждал будущее нации.

— Домашний арест, — вынес он вердикт. — На неделю. Корзину с рукоделием и прочими побрякушками я у тебя отберу. Будешь вышивать наалтарный покров.

— А можно я его рыбьей чешуей вышью?

— Нет.

— Сейчас так модно вышивать рыбьей чешуей.

— Нет, Агнесс, нельзя! Нельзя и все тут, — строго заявил дядя.

Если бы Агнесс не смотрела так пристально себе под ноги, она бы заметила, что уголки губ пастора, обычно скорбно опущенные, сейчас чуть-чуть приподнялись в улыбке.

5.

До вечера Агнесс томилась в заточении. Она честно пыталась вышивать наалтарный покров, но руки не слушались, и чтобы не портить вышивку, она отложила работу в сторону и села у окна. Иногда ей хотелось уединения, но не тогда, когда ее к уединению принуждали. Сейчас бы погулять. Побродить по дому. Ей хотелось бы…

Ей хотелось бы поговорить с дядей. Ну, или не поговорить, а хотя бы поужинать с ним за одним столом.

Но ужин для Агнесс принесли в комнату. Правда, весьма изобильный и с двойной порцией сладкого пирога. Узницу жалели. Однако аппетит у нее улетучился, и настроение было прескверное. Угрызения совести и обида жгли ее попеременно. В своих размышлениях Агнесс то с головой ныряла в соленое озеро самоуничижения, то в сердце у нее вздувался огненный шар обиды, грозя задушить. Так и досидела до темноты, и задремала в кресле, и приснилось что-то скверное, непонятное: она бежала за кем-то по пустоши, задыхалась, силясь догнать, а потом вдруг поняла — она не преследует, она убегает, и ее вот-вот нагонит что-то страшное, неумолимое, неизбежное! Однако разбудил ее не кошмар, а голоса, звучавшие прямо под ее окном. Мужские голоса.

Спросонья Агнесс подумала было, что это снова Ронан пришел за ней, и успела улыбнуться.

Но потом поняла, что под ее окном разговаривает дядя.

С причетником…

— …Откуда тебе это известно? — жестко и холодно спрашивал дядя.

— Дык я уже отхожу ко сну, слышу — скрежет! Даже переодеваться не стал, штаны вот только натянул и бежать! — виновато отвечал причетник. — Ваше преподобие мне так сами велели, коли чего странного услышу. Прибегаю к подземной часовне — батюшки святы, а там плита сдвинута!

— Может статься, она уже давно сдвинута.

— Только вчерась проверял, все было тютелька в тютельку. Ровнехонько лежала.

— Его ты видел?

— Да как же его увидишь-то? У него еще долго силенок не хватит показаться.

— Тогда еще не все потеряно. По крайней мере, все не так скверно, как в прошлый раз.

— Да уж! Тогда вам ажно до самого Дарема пришлось скакать! — подобострастно захихикал причетник. — И на крышу собора за ним лезть.

Агнесс представила себе преподобного, который лезет на крышу собора, и у нее голова закружилась от невозможности подобного зрелища и от того, насколько это было бы… восхитительно, да, восхитительно! Если мистер Линден и правда вытворяет такие вещи… Ох, Агнесс не знала, что и думать о дяде теперь. После того, как он съездил ради Эдвина в Эдинбург. После того, как он прочел ее проповедь. После этого ночного разговора под окном. Скакал за кем-то до Дарема и залез на крышу собора! Надо же!

Агнесс представила лицо дяди — тонкое, бледное, напряженное, губы сжаты, а светлые глаза, напротив, широко распахнуты и светятся так, как светились сегодня во время проповеди. И волосы встрепаны ветром, как после возвращения из Эдинбурга…

Ох. Тому, за кем он гнался, наверняка крепко досталось.

— Главное, его подманить. Но как? — голос мистера Линдена звучал раздраженно.

— Известное дело как, ваш преподобие! Как в прошлый раз подманили, так и в этот.

— Что ж, тогда позовем Сьюзан или Дженни.

— Благодарствуйте, ваш преподобие! — надулся от гордости причетник. — Мои дочки того, соблюдают себя. В строгости их держу…

— Ну так ступай их разбуди…

— А нету их. Сенокос в самом разгаре, они тетке уехали помогать.

— Великолепно! И что прикажешь мне делать, Стиплз? Стучаться к крестьянам и спрашивать, нет ли у них дома девственницы, а если есть, нельзя ли мне ее одолжить на одну ночь? Пристало ли мне, служителю церкви, о таком спрашивать? — досадовал мистер Линден.

— Ваш преподобие, а зачем далеко ходить?

Далее они переговаривались уже шепотом.

— Да как ты смеешь… нет, как раз в этом я не сомневаюсь, но… как ей объяснить?

Интересно, кому — ей?

Агнесс очень хотелось узнать, но она с разочарованием услышала, что собеседники уходят. Вздохнув, она принялась расстегивать пуговки на спине: пора спать. Может, в постели сны будут приятнее.

Как вдруг в дверь деликатно постучались…

— Агнесс, ты еще не спишь? — раздался голос мистера Линдена, непривычно ласковый.

— Еще нет, сэр, — ответила Агнесс, торопливо застегивая платье.

— Как ты относишься к прогулкам под луной, дитя мое?

— Положительно.

— А хотелось бы тебе пойти на прогулку и послушать трели соловья? Вот прямо сейчас?

— Очень хотелось бы, но не могу, — жизнерадостно ответила Агнесс и потянулась к шляпке.

— Почему?

— Я прогневала своего благодетеля, и он запер меня в подземелье на целую неделю, — пожаловалась девица, завязывая ленты под шеей. — Я сражаюсь с крысами за корку хлеба, плачу и проклинаю свое непослушание.

— Что за вздор! Немедленно одевайся и накинь шаль потеплее. И возьми вышивание. Я буду ждать тебя во…

— Я готова, — сказала она и сделала реверанс.

Дядюшка привел Агнесс к развалинам старой церкви при аббатстве. Странное место для прогулок. Тут и при солнечном свете неприветливо, и соловьи не поют. Стояла звенящая тишина, только листья шелестели под слабым ветерком и шуршала трава под шагами. Мистер Линден нес небольшой саквояж. Усадив Агнесс на обломок стены, мистер Линден достал пороховницу, принялся неторопливо сыпать из нее что-то белое, мелкое, чуть посверкивающее в лунном свете — неужели соль? — вычерчивая круг и обводя им плиту и Агнесс с вышиванием в руках.

При лунном свете шелковые нити поблекли, не разглядишь, какую выбирать, а поскольку вышивать было невозможно, Агнесс уделила все свое внимание действиям пастора.

— Что вы делаете, сэр?

— Разве ты не видишь? Рисую круг из соли, — не поднимая головы, сказал он.

— Вижу. А зачем?

— Я же не спрашиваю зачем ты мастеришь блокноты из раковин.

— Зато вы говорите, что это дурацкое и совершенно бесполезное занятие.

Закончив с кругом, пастор забормотал что-то себе под нос.

— Что вы такое бормочете? — прислушалась племянница. — Какие-то стихи?

— Да. На арамейском.

— Тогда говорите погромче. Хочу послушать, как он звучит.

— Тебе будет скучно.

— Нет, не будет.

— Агнесс, я бы предпочел, чтобы ты помолчала, потому что тут очень просто сбиться…

Помимо круга он нарисовал на земле несколько странных символов. Рисовать солью — это ж уметь надо… Но пастор умел. Явно не в первый раз занимался такими странными вещами. Ну и хобби! А еще про ее рукоделие гадости говорит. Пусть только попробует еще раз высмеять ее цветы из перьев или пейзажи из сушеных водорослей. Она ему сразу припомнит.

Дочертив последний знак, похожий на раздавленного паука, пастор посмотрел на Агнесс:

— Начинай вышивать.

— Тут плохо видно.

— Значит, делай вид. Сиди на месте, не вставай, не выходи за границы круга. И ничего не бойся. Поняла?

— Поняла, сэр, — сказала Агнесс, хотя на самом деле вовсе ничего не понимала.

— И пой.

— Что петь?

— Что угодно. Про любовь, про муку и разлуку. Ничего осмысленного я от тебя не жду.

Агнесс тоненьким голоском затянула французский романс, и мистер Линден демонстративно поморщился, но спорить с выбором песни не стал. Просто ушел.

Агнесс осталась одна, тыча иголкой куда-то в центр пяльцев и старательно грассируя при пении: мадам Деверо похвалила бы ее произношение. Некоторое время ничего не происходило. Сухо шуршали дубы, луна то вползала под ветошь облаков, то вновь освещала зазубренную, поросшую травой стену церкви. Над полукруглыми арками дверей разбегались узоры из грубо вытесанных цветов и клинышков, и каждую дверь с двух сторон сторожили ангелы со стертыми лицами. Обрамленный такой рамой, любой пейзаж смотрелся зловеще.

Агнесс закончила один романс, начала другой, успела соскучиться, да и камень, на котором она сидела, казался ей все более жестким… Как вдруг — словно из подземелья сырым холодом повеяло. Агнесс обернулась.

За соляной чертой стоял незнакомый мужчина. Судя по прическе и одеянию — гость из норманских времен, в кольчуге и плаще чуть ниже колен, когда-то голубом, теперь мутно-сером, как и доспехи. Умер сей господин совсем не старым, а при жизни был мужчиной видным, и явно любителем посмеяться и покуролесить: о первом можно было судить по улыбчивому лицу и игривому блеску в правом глазу, о втором — по двум шрамам на лице и кинжалу, торчащему из левой глазницы. Впрочем, на Агнесс он смотрел доброжелательно, и она решила, что бояться ей совершенно нечего.

— Вы привидение, сэр? — уточнила она, опасаясь еще одной промашки.

Призрак утробно захохотал. Его добродушие приободрило девушку, и она тоже хихикнула. В такой компании приятнее дожидаться дядюшку, где бы он там ни бродил. Не так скучно.

— Может, вам чем-нибудь помочь?

Рыцарь заговорил на непонятном языке, который Агнесс, после вдумчивого анализа, сочла старофранцузским. Знакомые слова тоже облеклись в доспехи, через которые трудно было распознать их форму. То, что призрак звал ее подойти поближе, она поняла сразу. Тем более, что его речь сопровождалась призывными жестами. Но вот что именно он предлагал ей сделать, Агнесс никак не могла взять в толк.

— Мсье, сейчас я подойду поближе, и вы мне все это повторите, только, прошу, помедленнее, — очень внятно проговорила она, и призрак радостно зазвенел кольчугой.

Но едва ее туфельки коснулись соляных знаков на траве, как послышался окрик:

— Не двигайся с места!

Агнесс и ее собеседник обернулись почти одновременно и столь же единодушно вскрикнули — кто в испуге, кто раздосадованно.

К ним шел мистер Линден, и таким разгневанным племянница его еще не видела. Не взбешенным, а именно сосредоточенно разгневанным, как перед битвой, и уже готовым нанести удар. По траве за ним волочился кнут, длинный, и гибкий, и послушный ему, как ручная змея.

— Доброй ночи, сэр Илберт, — заговорил дядюшка, тоже по-французски.

Он был весь соткан из подвижной тьмы, и лишь его пасторский галстук холодно белел, напоминая, что он человек и на чьей он стороне. Но человек ли? Впервые Агнесс задумалась, что, возможно, он ближе к тому, кого явился усмирять, чем к ней и к своим прихожанам. Как и тогда, во время проповеди, вокруг него плескались волны магии, но на этот раз они чуть не сбили девушку с ног. Она забралась обратно на камень и потянулась к прядям, выбившимся из пучка, но ойкнула. В пальцы как иголки вонзились! Неужели от шпилек? Да что же здесь творится?

Но голос дяди, звучавший так же насмешливо, как обычно, отчасти успокоил ее.

— Я-то ожидал вас у подземной часовни, но вы, как я погляжу, решили изменить место нашего рандеву?

— Как смеешь ты, чернорясый, оскорблять владыку здешних земель? — возмутился призрак. — Я пошлю гонца епископу, и тебя расстригут!

Мистер Лиден еще крепче стиснул рукоятку кнута.

— Сомневаюсь, что его преосвященство пойдет на поводу у того, кто бродит по лугам порою вечернею и пугает крестьянок.

— Се мои холопки, и я в них волен! Уделом сим наделил меня государь!

— Все те привилегии, которые пожаловал вам Вильгельм Завоеватель, уже семь веков, как истекли.

Заметно было, что пастор устал повторять очевидное, но призрак отреагировал на его замечание так бурно, как будто услышал впервые.

— Да чтоб у тебя срамной уд отсох! — пожелал он.

Дар речи вернулся к пастору не сразу, и его растерянность отчасти успокоила Агнесс. Все-таки он джентльмен, а, значит, человек. Англичанин. Один из нас.

От сердца сразу отлегло.

И шпильки перестали искрить.

— Попридержите язык, милорд! Говорить такое при леди!

— Ага, — взяла на заметку Агнесс. — Вот я и стала леди.

— Агнесс, закрой уши! Такие беседы не для твоих ушей! Стыдитесь, милорд!

Довольный призрак огладил доспехи, и кинжал вздрогнул у него в глазу — видимо, сэр Ги пытался подмигнуть.

— Постные речи ведешь, поп, сам же юницу вожделеешь.

— Это вы мне? — вновь задохнулся пастор.

— Тебе, поп, кому, как не тебе? По очам твоим зрю, что вожделеешь, — настаивал дух. — Все вы, блудники чернорясые, лакомы до дев…

Он так и не успел поделиться своими наблюдениями.

Сначала увиденное показалось Агнесс молнией, блеснувшей у пастора над головой, но это серебряный шарик на конце кнута прочертил в воздухе упругую дугу и коснулся груди призрака. Тот издал вопль, который в любом случае не был бы человеческим, но от испуга Агнесс пригнулась к плите, прижалась к ней так крепко, что узор из каменных листьев отпечатались у нее на щеке. А как подняла голову, увидела что кнут не прошел насквозь, а захлестнулся вокруг шеи рыцаря. Если, конечно, это все еще был сэр Илберт. От его человеческого обличья не осталось и следа. Там, где он стоял, бил копытами вороной конь, тщетно пытаясь вырваться из петли. Кнут натянулся и подрагивал, но мистер Линден держал его крепко. Не сбиваясь, он читал заклинания, и с его каждым словом конь успокаивался, пока хрипы не превратились в недовольное фырканье.

— Вот так гораздо лучше, — похвалил его пастор, медленно наматывая кнут на кулак и подходя все ближе. Конь вздернул верхнюю губу и презрительно заржал.

— Изыди навеки, о отродье тьмы! — приказал ему мистер Линден.

Конь встал на дыбы, из его ноздрей показались язычки пламени.

— Или, хотя бы, до зимы. Вот почему вы не являетесь зимой, когда ваши шансы вытоптать посевы стремятся к нулю? Хотя кого я пытаюсь убедить? — вздохнул мистер Линден. — После той вашей выходки в соборе я усомнился, что у вас вообще есть совесть. Вытворять такое! Когда я поднес епископу нашатырный спирт, он его залпом выпил… Все, хватит с меня. Скачи к пруду, злобный дух, и войди в воду!

Размахнувшись, он от души стегнул коня по мускулистому крупу. Злобно всхрапывая, извергая пламя, конь поскакал прочь, и долго еще дымились отпечатки его копыт.

Мистер Линден откашлялся и поправил галстук, посмотрел в сторону племянницы, пригладил растрепавшиеся волосы, которые в спешке забыл напомадить, снова взглянул на Агнесс и наконец ее увидел.

Его лицо, на котором даже во время борьбы не проступил румянец, вдруг исказила такая тревога, что Агнесс невольно оглянулась — не притаилось ли позади нее еще какое-то чудище? Вроде бы никого. Но в следующий миг мистер Линден отбросил кнут и бегом бросился к ней.

— Агнесс? Как ты себя чувствуешь? Ты очень напугана?

Он крепко стиснул ее руку, словно прощупывая пульс, и девушка помотала головой. Если что-то и напугало ее, то уж точно не призрак. Но не все ли равно? Магия смешалась с воздухом, просочилась в землю, оседая на древесных корнях, поднялась в небо и сверкала среди звезд, но самое главное, что Агнесс уже не чувствовала ее пугающую мощь.

Над ней склонился человек.

— Моему легкомыслию нет прощения, — попросил он, — но если найдешь в себе силы, постарайся меня простить. Если не сейчас, то когда-нибудь.

— Но сэр, я на вас вовсе не сержусь.

— Этот дух был безопасен, Агнесс, совершенно безопасен! Сейчас он слишком слаб, да и в обычном своем состоянии скорее досаждает, чем причиняет зло. Но откуда тебе было это знать? Ты могла испугаться, у тебя мог случиться нервический припадок!

Агнесс постаралась изобразить хладнокровие, но, видимо, перестаралась, поджимая губы, потому что мистер Линден взволновался еще сильнее.

— Олух несчастный, о чем же я только думал?

— Дядюшка…

Она пододвинулась, освобождая ему место, и он присел на неровный камень.

— Пагубная зависимость — вот что это такое. Раз попробовав, уже невозможно остановиться. Так горький пропойца тянется к рюмке джина, так курильщик опиума мечтает о трубке с длинным тонким чубуком! Ломать свою жизнь — его законное право, для того Господь и дал ему свободную волю… Но рисковать благополучием своих близких…

Его голос дрогнул.

— Мистер Линден, я вас не осуждаю, — торопливо заговорила девушка. — Кроме того, откуда вам было знать, что я его увижу?

Как же она обрадовалась, когда его печаль сменилась столь же внезапным удивлением! Мистер Линден едва не вскочил.

— Все верно! Откуда мне было знать! Позволь мне попристальнее рассмотреть тебя, Агнесс.

Смеясь, она отодвинула локоны, обрамлявшие ее щеки.

— Только если вы пообещаете не щупать мою голову в поисках шишек почитания и осторожности. Боюсь, что мой череп разочарует вас, сэр. Он совсем гладкий.

— За исключением шишки упрямства, она у тебя развита необычайно, — поворчал мистер Линден, рассматривая ее так и эдак. — Неужели ты… нет! Я бы сразу почувствовал. Но в чем же тогда дело? Погоди, позволь мне самому догадаться. Ты не седьмая, а первая дочь своих родителей. Твой отец не скончался до твоего рождения, так что посмертным ребенком ты тоже быть не можешь. Среди твоих предков не было шотландских горцев… Значит… Ты родилась в полночь в Сочельник? — заключил он, довольный своей догадливостью.

— Именно так! Я всегда огорчалась, что вместо двух подарков в году я получаю всего один — и за Рождество, и за день рождения… если вообще что-то получала.

— Стало быть, ты ясновидящая.

— Наверное.

Поскольку пастор не изъявлял желания потыкать в нее иголкой в поисках ведьминой отметины, Агнесс вновь позволила себе расслабиться. Одним страхом меньше.

— Давно ли ты заметила за собой такие способности? — допытывался мистер Линден.

— С раннего детства, сэр. Я всегда видела призраков и пыталась им помочь.

Воистину сегодня была ночь сюрпризов! Такой ласковой улыбкой он ее еще не одаривал. Может, все потому, что они оба и не по ту сторону, и не по эту, а так, застряли где-то посередке? Хотя ему, наверное, труднее балансировать на грани, раз уж его затягивает в волшебную круговерть. Того и гляди, упадет, а где приземлится — уже другой вопрос.

— Помогать? — удивился мистер Линден, словно впервые услышал о таком способе взаимодействия с потусторонним. — Как же?

— Отрубленную руку из дупла достать…

— Узнаю мою племянницу! В то время как остальные девочки играют в куклы, она бродит по чащобе, собирая чужие конечности. Тебе следовало родиться тысячу лет назад.

— Еще чего! Меня сочли бы ведьмой и сожгли на костре.

— Нет, ты бы стала святой. Быть может, не великой, но уж точно местночтимой. Творила бы маленькие чудеса — вернуть заблудившегося ягненка, сделать так, чтобы пряжа никогда не путалась и чтобы всегда хорошо всходило масло. Но время святых миновало. Да и чудес, впрочем, тоже, — погрустнел он.

Агнесс почувствовала, что в ее груди что-то растаяло, но не вскипело, а растеклось теплом — приятным, умиротворяющим, домашним. Разве не об этом она мечтала с того самого момента, когда услышала о Линден-эбби, где живет ее семья? Ее семья. Агнесс нащупала руку мистера Линдена. Она была холодной и жесткой, как мрамор, но даже камень впитывает тепло, если долго его согревать.

«Еще немного, и я положу голову ему на плечо» подумала Агнесс, так ей было уютно.

— А призрак мне даже понравился. Очень колоритный господин.

— Это сэр Илберт де Лэси, владевший здешними землями в начале XII века. Муж его люб… эммм… его давний враг зарезал его прямо в церкви, и с тех пор он бродит по округе и пакостит по мелочам. Но во время полевых работ его невинные шалости перерастают в крупные неприятности. Помню, был один год, когда жнецы вообще опасались на поле выходить.

— А почему вы его тогда не упокоили?

— Мне тогда двенадцати не исполнилось. Зато на следующий год я за него всерьез взялся, — сказал мистер Линден не без самодовольства.

— Но теперь вы его упокоили крепко-накрепко?

— Сомневаюсь. Поплавает, лягушек попугает, а года через три вновь объявится. Его никак не избыть.

— Зато мои призраки уходили насовсем, — поделилась профессиональным опытом Агнесс.

— Потому что твои призраки относятся к другой категории. То были духи, которых что-то удерживало на земле, или те, чьи тела не были преданы христианскому погребению. Между прочим, если я отслужу по ним панихиду, они тоже уберутся с глаз долой, — заметил дядюшка.

Ох уж этот здоровый дух соперничества, подумалось Агнесс. Наверное, со стороны они похожи на двух учителей, обсуждающих достоинства и недостатки разных школьных наказаний.

— Но есть и другие призраки — те, кто скончался во гневе, те, кого к земле приковали кандалы греха, или те, кто не может смириться со своей смертью и мстит живым. Но с ними можно совладать. Например, отхлестав их плетью, покуда не явят свое обличье или не обратятся в животное — в коня, в волка, даже в ворона. Или зажечь свечи и долго читать молитвы, но для этого обычно требуется несколько сильных экзорцистов. Или обхитрить их…

— Обхитрить? — навострила уши Агнесс.

Она вынуждена была признать, что с таким тяжелым кнутом ей не совладать. Скорее уж глаз себе выхлестнет. Но вот одурачить кого-нибудь — это уже другой разговор. Это ей по плечу.

— Обманом уговорить их проникнуть в сосуд, а после закупорить его и выбросить в воду. Сгодится и кувшин, и табакерка, и даже сапог. Или задать им бесконечное задание — плести веревки из песка, носить воду в решете, подсчитывать травинки на лугу. Главное, не считать противника глупее себя. Траву можно скосить, песок — расплавить, решето — выстелить шкурой.

Агнесс слушала внимательно.

— Помимо привидений есть немало других созданий, — дополнила она, вспоминая тварь в воде.

— Есть.

— И не все они столь уж безобидны.

— Не все. Среди них попадаются такие, что, кажется, глубины ада извергли их на землю, устрашившись их мерзости. Среди них… такие попадаются… что…

Прерывисто дыша, он смотрел прямо перед собой, но какие картины пред ним представали? Что за шип вонзался его память, когда он говорил о чудовищах? Быть может, все это как-то связано с третьей дорогой? Про нее Агнесс опасалась ему напоминать. Но как же тогда переключить его внимание, чтобы исчез сухой блеск из глаз и морщина над губой не проступала, как трещины на лицах каменных ангелов?

И Агнесс догадалась.

Ну и тугодумка! Зачем так долго ломать голову? Ответ лежит на поверхности.

Что приносит ему наибольшее удовольствие? Конечно, охота на чудовищ. Когда еще он выглядел таким счастливым? И, в отличие от всех остальных, это удовольствие даже не греховно. Цель его — помочь людям.

Так за чем же дело стало?

— Давайте на них охотиться! — воскликнула Агнесс.

Мистер Линден подался назад, как если бы она наотмашь хлестнула его по лицу или выкрикнула изощренное ругательство.

— Что ты сказала? Повтори.

— Мы могли бы ездить по белому свету и спасать людей от чудовищ. Мы втроем, — вырвалось у нее как-то совсем неожиданно.

— Втроем?

— Я знаю еще кого-то столь же отважного, кого-то, кто выстоит перед любой опасностью…

— И это… Нет! Не говори ничего! Я запрещаю тебе продолжать!

Пошатываясь, мистер Линден подошел к стене, схватившись за нее, чтобы не потерять равновесие, и глухо простонал. Его рука подрагивала от напряжения, а из сдавленных восклицаний Агнесс разобрала лишь то, что какое-то старое проклятие вернулось к нему и уму непостижимым образом она стала причиной этого несчастья. Девушка тоже вскочила, сама уже не зная, что делать дальше — то ли попытаться утешить его, то ли заспорить с ним, потому что у нее и в мыслях ничего дурного не было, неужели он не понимает? Он ведь даже не спросил, кого Агнесс имела в виду! Но ее счастье, которое уже начало казаться таким прочным, вдруг заходило ходуном, словно карточный домик, и непонятно было, за какую из карт хвататься, чтобы удержать его от падения.

Агнесс сделала несколько шагов к дяде, как вдруг повалилась в траву, впрочем, успев выставить перед руки, чтобы не замарать корсаж и кружевной воротничок. В потемках она запнулась о свившийся кольцами кнут. Услышав вскрик, мистер Линден обернулся, судорожно сжимая кулаки, готовый броситься на помощь, и Агнесс успела пожалеть, что с ней не произошло ничего такого, что заслуживало бы сочувствия, а не насмешки. Неторопливой походкой дядя подошел к ней, поднял кнут с отвращением, словно падаль, и отшвырнул в кусты.

— Разве я сказал, что тебе можно выходить из круга?

Агнесс покачала головой.

— Ах, да, — опомнился мистер Линден. — Как это гадко с моей стороны — накричать на тебя в твоем же сне.

— Так это сон?

— Разумеется, — его голос звучал почти сочувственно. — Ты так разволновалась из-за моих дневных придирок, что даже во сне я не оставляю тебя в покое. Такое случается, Агнесс. Помнишь у Шекспира? «А, так с тобой была царица Меб!» Ну, что там дальше? «И так она за ночью ночь катается в мозгу любовников — и снится им любовь». А тебе повезло меньше, дитя мое, тебе приснился скучный старый родственник.

Последняя карта, пошатнувшись, упала с таким грохотом, словно обрушился кромлех в Стоунхедже.

— Не надо, — попросила Агнесс, читая в его взгляде, ровном и ледяном, как просторы Антарктики, что ее мольбы уже ничего не изменят. Она не нужна ему. И никто ему не нужен.

— Ничего, я покину твое сновидение, а ты откроешь глаза и проснешься. Вот прямо сейчас.

Он нетерпеливо хлопнул в ладоши.

6.

Агнесс открыла глаза.

Свет проникал сквозь зеленый балдахин, создавая прозрачный зеленый полумрак, в котором так приятно было понежиться с утра, но Агнесс подскочила, как иголкой уколотая, и раздвинула шторы. Солнечные блики рассыпались по дощатому полу, радостно подрагивая, и события минувшей ночи отступили так далеко…

«Нет, не отступили», вцепилась в них Агнесс, не давая воспоминаниям ускользнуть. Это был не сон, и признаки, подтверждающие реальность произошедшего, были слишком многочисленны, чтобы их перечислить. От пальцев пахло травой, под ногтями забилась грязь, а на ссадины на ладонях Агнесс осмотрела с тем удовлетворением, с каким христианский мистик взирает на свои стигматы. Нет, она определенно не сошла с ума. Волосы были заплетены в аккуратную косу, но Агнесс никогда не затягивала чепчик так туго — под подбородком осталась красная полоса. Платье было разглажено аккуратно, оборка к оборке, и разложено на полке шкафа, и столь щепетильная чистоплотность больно уколола Агнесс — сама-то она просто вешала платье на спинку кресла. Но главное — туфельки. Когда Агнесс подняла их, они заискрились на солнце, но вовсе не потому, что вдруг стали хрустальными. Соль. Еще с ночи на них налипла соль. Если бы Агнесс шла по мокрому лугу, пусть даже и в трансе, соль успела бы стереться. Стало быть, мистер Линден нес ее на руках… На миг Агнесс подумала о том, чтобы швырнуть туфельки прямо на стол рядом с подносом для тостов, но быстро отступилась от этой идеи как от неизящной… Но раздевал ее, хотя бы, не он? Наверное, миссис Крэгмор позвал на подмогу. Они тут все заодно.

Она лишь вяло удивилась, когда мистер Линден, бледностью соперничавший с собственным белоснежным шейным платком, поприветствовал ее вопросом:

— Когда же приучу тебя к пунктуальности?

Перед ним стояла кружка парного молока, к которой пастор то и дело прикладывался, а блюд хватило бы, чтобы до отвала накормить пол-прихода. Должно быть, он восстанавливал силы после ночных подвигов, однако усталость не мешала притворству.

— Я утомилась этой ночью, — сказала племянница, занимая свое место, возле которого обычно стоял чайник, но точно не сегодня. Даже нож ей не положили — дядюшка решил не испытывать судьбу.

— Как, позволь полюбопытствовать? — поинтересовался пастор, заедая молоко толстым ломтем хлеба. — Вязала крючком до утренней зари?

— Вы прекрасно знаете, сэр, вы были со мной.

— И держал тебе пряжу на вытянутых руках?

— Нет, пряжу мне держала королева Меб, — огрызнулась Агнесс. — Вы понимаете, о чем я говорю!

— Напротив, не имею ни малейшего представления.

Мистер Линден подцепил кусочек копченой рыбы, золотистый и нежный, как масло, и отправил в рот. Приглашающий жест, коим он указал на поднос, стал для Агнесс последней каплей.

— О привидениях! — крикнула она и забарабанила кулачками по столу.

— Ты, верно, начиталась романов Энн Рэдклиф о зловещих замках и их обитателях. Привидения! — хмыкнул пастор. — Что за вздор! Хватит молоть чепуху, Агнесс. Далее ты попытаешься уверить меня в существовании… эльфов.

Обида, что сжималась в клубок и только фыркала, выгнула спину так стремительно, что Агнесс пришло встать.

— Я ухожу, — заявила она, пряча руки за спину, чтобы не дернуть за скатерть и не обрушить на пол серебряные блюда. — Я не желаю завтракать с вами.

— Постой, я забыл тебе сказать! — донеслось ей вслед, но Агнесс не стала оборачиваться. Сквозь красноватую дымку она разглядела лестницу и, скользя влажными ладонями по перилам, поднялась к себе, но отсиживаться в спальне не собиралась. Она чувствовала себя Золушкой, которой фея вместо роскошных даров преподнесла еще одно ведро золы. Но это ничего. В золе можно отыскать уголек, но Агнесс повезло даже больше — ей подвернулся слиток золота, настоящая драгоценность, за которую можно купить свободу.

Свободу Лавинии.

Потому что призраков, оказывается, можно обхитрить.

Агнесс схватила первый попавшийся сосуд, в котором оказался флакон духов — фарфоровая бутылочка с позолоченной пробкой и цепочкой, чтобы можно было носить его у пояса. Не задумываясь, она выплеснула содержимое в окно и лишь потом сообразила, что это были ее единственные духи, но оплакать их как следует не успела. Нужно бежать, прежде чем дядюшка подступится к ней со свежей порцией лжи. Нравится ему отрицать наличие волшебства, включая себя самого — пусть отрицает, но она отказывается ему подыгрывать. У нее, слава Богу, есть настоящие друзья.

Глава Девятая

1.

В Мелфорд-холл Агнесс побежала, не дожидаясь вечера, хотя понимала, что вечером искать призраков сподручнее, поскольку именно в темное время суток они наиболее активны и охотнее идут на контакт. Но общаться с бароном в пик его активности она опасалась. Не лучше ли подкрасться к нему, пока он пребывает в блаженной медлительности, свойственной поутру всем существам по ту сторону смерти и по эту. Вместо проезжей дороги девушка выбрала путь через луга, на которых, точно архипелаги посреди зеленого бушующего моря, раскинулись стада овец. Под конец пути бахрома, защищавшая кромку юбки от грязи, слиплась от комьев земли, да и платье вымокло почти до колен, но Агнесс шагала, не останавливаясь.

К девяти утра она достигла усадьбы, где еще не закончились утренние хлопоты — горничные бежали в прачечную с узлами белья, молочник разгружал с телеги золотистые головки сыра, и среди этой толчеи нетрудно было затеряться. На всякий случай Агнесс приняла озабоченный вид, словно помощница модистки или белошвейки, спешившая по неотложным делам. Впрочем, она в любом случае спешила. Где сейчас Лавиния? Музицирует в гостиной? Объезжает свои владения? Или предается еще каким-нибудь аристократическим занятиям, о которых сборники по этикету, рассчитанные на юных мещаночек, не потрудились упомянуть, дабы не распалять их воображение? Так или иначе, Агнесс пожелала ей заниматься этим как можно дольше, а тем временем сама она позаботится, чтобы вдовство Лавинии наконец-то стало окончательным.

К парникам вела аллея, окаймленная высокой изгородью. Кусты были пострижены настолько гладко, что тянулись бесконечной зеленой стеной, словно бы вырезанной из нефрита и тщательно отшлифованной. Вынырнув из этого тоннеля, Агнесс быстро огляделась и буквально нос к носу столкнулась с камеристкой Лавинии. Торжественно, словно нимфа из свиты Артемиды, Грейс несла длинный тонкий лук и бархатный колчан со стрелами, но от испуга выронила все снаряжение. Нагибаться за ним камеристка не стала, дабы Агнесс не приняла ее поклон на свой счет, и смерила девушку таким взглядом, что та почувствовала себя собачонкой, забежавшей в чужой сад. Горничной не нравилось, что маленькая выскочка снует по парку без спроса, но как раз ее неодобрение вселяло в Агнесс надежду. Вряд ли Грейс сообщит госпоже о ее визите, по крайней мере до тех пор, пока Лавиния не закончит упражняться в стрельбе. Виновато улыбаясь, Агнесс наклонилась за стрелой, но в последний момент раздумала. Наверняка Грейс с хрустом наступит ей на руку.

На подступах к оранжерее гостью поджидало новое испытание. По газону вышагивал сытенький, почти квадратный пони, а за ним плелся садовник, толкая нечто вроде плуга на колесиках, но с плоскими лезвиями вместо лемехов. За газонокосилкой оставались ровные полосы скошенной травы. Вместо того, чтобы порадоваться достижениям прогресса, Агнесс пала духом. Сколько еще садовник будет здесь возиться? Час, два, до самого вечера? А тем временем усердие переборет ревность, и Грейс, наконец, поставит госпожу в известность, что по парку бродит ее неприкаянная протеже. Что делать в таком случае? Не просить же Лавинию постоять в сторонке, пока Агнесс изгоняет ее мужа?

Не успела Агнесс как следует помучиться страхами и сомнениями, как пони остановился и недовольно забил копытом, с которого сполз кожаный чехол. Для ухоженной лужайки нет ничего опаснее, чем конские копыта, и садовник, причитая, кинулся застегивать ремешок. Пока он так суетился, девушка проскользнула мимо, стараясь, чтобы мокрые юбки не хлопали на бегу.

Воровато оглядываясь, она подошла к фонтану. Над ним по-прежнему грустила нимфа, и Агнесс послала ей ободряющую улыбку. Ничего, скоро все закончится. Скоро вы все будете свободны. Агнесс перебрала в уме дюжину способов совладать с окаянной тенью и остановилась на самом действенном.

Блудодейство. Ей поможет только блудодейство.

Судя по намекам Лавинии, барону оно очень нравилось. Изобилие обнаженных женских тел, вылепленных и выточенных, отлитых и нарисованных, тоже выдавало его пристрастия.

Шумно выдохнув, Агнесс распустила волосы и раскидала локоны по плечам. Достаточно порочно? Кажется, да. Но щеки уже наливались стыдливым румянцем, который свел бы на нет все ее старания, поэтому Агнесс поспешила приподнять юбку. До самой щиколотки. В последний раз она сверкала щиколотками лет в двенадцать, когда еще носила короткие платьица, и от одной мысли о том, что ей придется предъявить постороннему мужчине столь интимный участок ноги, ее румянец разгорелся еще жарче.

Наверное, поэтому ничего не происходило. Воздух в оранжерее оставался таким же удушливым, и волосы сразу же прилипли к вспотевшей коже. Так глупо Агнесс не чувствовала себя еще никогда, при том, что в последнее время почти каждый день попадала в переделки. Но так глупо — нет, еще никогда.

Не раздеваться же ей догола, в самом деле!

Вот если бы она знала, что еще включает в себя блудодейство, уж наверное подготовилась бы получше!

В общих чертах, и в основном благодаря пророку Иезикиилю, Агнесс представляла, что блудодейство происходит между мужчиной и женщиной и в него каким-то образом вовлечены части тела, о которых она знала лишь то, что на ощупь они, безусловно, приятны. Дальше ее воображение еще не продвинулось. Вот если бы Ронан ответил на ее вопрос! Но Ронан ничего, ничегошеньки ей не объяснил! Краснел, бурчал что-то себе под нос и отворачивался. Знал бы он, как дорого ей обойдется его молчание! И вообще с ним невозможно разговаривать, то рычит, то молчит. Агнесс начала всхлипывать.

Тем временем садовник закончил стричь лужайку и увел пони в конюшню. С минуты на минуту он нагрянет в оранжерею, ведь работы здесь, наверное, непочатый край. Придет и застигнет барышню в столь фривольном положении. И тогда все пропало. Хотя, в принципе, все пропало уже сейчас. Барон Мелфорд не явился. Это надо было так сглупить и выбрать оранжерею вместо Мраморного зала! Наверняка он прохаживается среди статуй, поглаживая их беззащитные, выставленные напоказ тела. На что ему рыжая дурнушка с пунцовыми от стыда ушами?

Опустив юбку, Агнесс закрыла руками лицо и дала волю рыданиям. Давно ей не плакалось так упоительно. Столько событий накопилось за последние дни — и отъезд Милли, и поведение дяди, который то радовал ее, то огорчал, — что просто необходимо было окропить все это слезами. А когда за спиной потянуло могильным холодом и костлявая рука легла ей на плечо, она пробормотала «Ах, сэр» и продолжила рыдать по инерции.

— Ты меня видишь?

Она видела каждую складку на его белоснежной тоге, накинутой поверх фрака с щеголеватой небрежностью.

— Я ясновидящая, сэр… милорд, — всхлипнула Агнесс, доставая платочек из рукава и вытирая слезы.

До чего же безобразны покрасневшие глаза и опухший нос! И особенно дрожащие губы, с которых не слетает ни словечка. А ведь совсем иначе она представляла себе их встречу. Настоящей Эринией, прекрасной и одержимой местью — вот кем она должна была предстать перед ним. А когда барон, прельстившись ее порочностью, подошел бы поближе, она приказала бы ему «Изыди, дух!» Или хотя бы «Оставьте Лавинию в покое!» Или просто закричала бы и, отломив пальмовую ветвь, замахала на него — вдруг сгодится в качестве плети?

Теперь же она только и могла, что переминаться с ноги на ногу и молчать. Великая экзорцистка, ничего не скажешь. Гроза иных миров.

Но самым удивительным было то, что несмотря на свой преглупый вид, Агнесс сумела возжечь в бароне Мелфорде интерес. Дух не спешил исчезать.

— Отчего же ты плачешь, моя маленькая Кассандра? — спросил барон.

Он растягивал слова с той самой манерностью, присущей аристократам, когда «р» звучит почти как «в».

Выдумать хоть сколько-нибудь подходящую ложь Агнесс не успела и посему рассудила, что честность — лучшая политика.

— Мой друг не хочет говорить мне, что такое блудодейство. А больше спросить мне не у кого.

Призрака ее ответ впечатлил.

— Тяга к познанию в столь юном возрасте, безусловно, заслуживает похвалы. У тебя уже есть дружок? Вы с ним часто играете?

— Мы вообще не играем, — сказала Агнесс, потому как Ронан особой игривостью не отличался. — Ему неинтересны карты, хотя я предлагала принести.

Барон Мелфорд хохотнул отрывисто.

— А чем он интересуется? Он уже делал тебе приятно?

— Да, мне с ним очень хорошо.

— А может бы еще лучше.

— Правда?

— Разве я похож на лжеца?

Призрак пожирал ее глазами, медленно, с наслаждением, уделяя внимание каждой ее слезинке и каждому судорожному вздоху, следовавшему за слезами, как гром за молнией. Она никому не посмела бы рассказать, что кто-то смотрел на нее так, а если бы он вздумал прикоснуться к ней как-то по-особенному… она бы и подавно никому не рассказала. Слишком стыдно.

Она пятилась от него, пока не уперлась в колючий ствол пальмы, и уже готова была сломя голову бежать из оранжереи, как вдруг поняла, что все, в сущности, идет по плану. Просто план оказался не столь героическим, как она рассчитывала.

Но робость — это тоже оружие, это меч, чтобы поразить барона. У меча нет рукояти, только лезвие, за которое она его держала, и чем дольше держала, тем больнее становилось. Но так даже лучше. Иначе трудно будет притворяться. Агнесс почувствовала, как ярость, ослепительная, палящая ярость, выжигает из груди весь страх, и с трудом уже сохраняла испуганное выражение лица.

— Вы оба могли бы получить удовольствие… если бы я рассказал тебе, как.

Агнесс захлопала ресницами.

— Когда девочка только начинает познавать свое тело, ей нужен опытный и терпеливый наставник, под чьим руководством она расцветет.

Его пальцы, шишковатые от подагры, заскользили по ее щеке.

— Милорд, я была бы прилежной ученицей. Но… — девушка потупилась.

— Что такое? Ты ведь еще придешь? — обеспокоился призрак, глядя, как она закручивает в жгут подол платья, приоткрывая льняные чулки.

— Нет, милорд, я не смогу…

— Отчего же? — в его голосе зазвенел металл. — Моя вдова привечает тебя, ты можешь приходить, когда пожелаешь.

— Дело в том, что я…

Сочинять пришлось на ходу.

— Я пришла с ней попрощаться. Мой опекун…

— У тебе еще и опекун есть?

— Да. И он… завтра он увозит меня в Италию, дабы закончить мое образование и культивировать мой ум. Мы навестим Рим, Флоренцию и… и прочие итальянские города, — промямлила Агнесс, кляня себя за то, что читала романы под партой на уроках географии. — Лучшие учителя будут обучать меня пению, танцу и живописи.

На его пути выставили шипы огромные кактусы в мелких желтых цветах, но призрак прошел сквозь них и ударил кулаками о запотевшие стены. Стекло задребезжало.

— О, Италия! Обладай я хоть чем-нибудь, я отдал бы все это за возможность вновь узреть твои берега!

— Мне очень жаль, милорд, — посочувствовала ему Агнесс. — А мой дядюшка вряд ли научит меня блудодейству. Он, видите ли, священник.

— О да! Захватить с собой в путешествие розанчик, чтобы в пути обрывать его нежные лепестки, сохраняя благопристойный вид — как это в духе святош! Твой опекун настоящий ловкач, моя Кассандра. Лепесток за лепестком, лепесток за лепестком…

Прикрыв глаза, барон прочитал:

О роза, ты больна!

Во мраке ночи бурной

Разведал червь тайник

Любви твоей пурпурной.

И он туда проник,

Незримый, ненасытный,

И жизнь твою сгубил

Своей любовью скрытной.[4]

— Любой бы захотел стать тем червем, девочка, — заключил он. — Но ты могла бы удивить своего попечителя, когда он в первый раз захочет с тобой поиграть… Я мог бы научить тебя всему еще до того, как этот чопорный педант договорится со своей совестью и навестит твою спаленку.

Рука Агнесс уже скользила к карману, но вовремя остановилась. Рано еще. Для успешного экзорцизма потребна недюжинная выдержка, тут есть чему поучиться у дяди.

— Ах, милорд, это было бы чудесно! Но как же…

— Я мог бы поехать с тобой, если бы ты меня позвала. Как я скучаю в этих стенах, ни один другой дух от начала времен не томился поболее меня! Никто здесь не способен меня увидеть, включая миледи, а от моих касаний служанки взвизгивают и жалуются на сквозняк. Глупые наседки! А миледи, конечно, постаралась набрать самых блеклых, самых заурядных девиц, лишь бы мне досадить! Чтобы прикоснуться к ним, нужно себя перебороть… Но в Италии, где смех дев журчит, как молодое вино, и сосцы их сочны и упруги…

— Хм, — напомнила Агнесс о себе.

— Позови меня с собой, Кассандра. Днем я буду прогуливаться с тобой по залам виллы Боргезе, а по вечерам… я стану тебе заботливым наставником. Я научу тебя такому, отчего темный, пропахший ладаном умишко твоего опекуна разорвет на части.

— Не знаю, милорд, вдруг это дурно.

— Не строй из себя невинность! — рявкнул дух. — Тебе самой этого хочется. Да все вы такие: сначала слезки, и трепет, и «ах, сэр, что вы делаете», а потом такие фортели выкидываете, что смутилась бы жрица Гекаты.

А когда он так встряхнул ее за плечи, что у нее зубы клацнули, Агнесс поняла, что все-таки переусердствовала с боязливостью. Не интересничать нужно было, а соглашаться с ним во всем, пока не разбушевался. Теперь уже и притворствовать не нужно, хотя послабления в правилах игры Агнесс не обрадовали.

Но призрак, заметив ее ужас, теперь неподдельный, заговорил ласковее.

— Ну же, позови меня с собой.

От его прикосновения сосуды превратились в хрупкие острые сосульки, того и гляди, лопнут и брызнут ледяным крошевом. Превозмогая боль, Агнесс достала из кармана бутылочку из-под духов и посмотрела на нее с сомнением.

— Сюда вы поместитесь?

— Да уж постараюсь. Мы, духи, лишены материального тела. Мы можем поместиться, куда угодно. Особенно в такое… узкое отверстие.

— Тогда попробуем… ой, нет, милорд, не надо, мне страшно!

И в тот же миг призрак затек в бутылку — для него не было лучшего приглашения.

Пока он не успел передумать, Агнесс с размаху вбила в горлышко пробку и постучала по ней несколько раз — для верности и просто со зла.

— Сиди здесь до скончания дней, гнусный и грязный старикашка, — поднеся бутылочку к губам, отчеканила она, и услышала его приглушенный, но от того не менее возмущенный крик.

Но ему сразу вторил другой:

— Агнесс, что ты здесь делаешь?

2.

Несмотря на жару, от которой на фруктах выступала сладкая роса, леди Мелфорд захватила в оранжерею кашемировую шаль, золотисто-розовую, как первые лучи зари.

Агнесс едва не выкрикнула, что отныне сквозняки уже не потревожат Лавинию — ни здесь, ни дома. Но смолчала. В тот миг она дала себе клятву никому не рассказывать о том, что только что произошло между ней и бароном. Тогда, хотя бы, есть шанс забыть разговор, от которого у Агнесс до сих пор мурашки бегали. И если бы на нее положили дверь, как в старину на тех, кто отказывался давать показания, и накладывали бы сверху камни, даже тогда раздавался бы только хруст костей.

Ни одной душе, ни живой, ни мертвой. Даже Ронану не расскажет.

— Почему ты прокралась сюда, не позвав меня? Что-то случилось?

Оранжерея. Цветы. Много цветов. И Агнесс сказала первое, что пришло в голову:

— Я пришла попросить у вас цветы, чтобы украсить церковь ко дню Иоанна Крестителя.

— Что?

— Хочу, чтобы алтарь утопал в цветах.

— Мистер Линден дал тебе это поручение?

— Нет, я сама решила, что так будет красивее. Цветы, они же… весьма приятны. В такой обстановке прихожанам легче будет славить Господа, — брякнула Агнесс, уже не зная, что бы такое соврать. Беседа с бароном истощила ее воображение.

«Спасибо, мистер Линден. Лгать, играть в игры и цитировать из Библии — всему этому я научилась от вас» — мстительно подумала Агнесс. «И еще изгонять призраков не добром, а насилием. Вот за это действительно спасибо».

— Кто бы мог подумать, что тебя настолько заботят приходские дела. Неужели тебе больше нечем заняться?

— Отчего же, есть, но они мне совсем не в тягость. Переписывать проповеди мне даже нравится. И наалтарный покров неплохо получается…

— Не в тягость? Я правильно поняла, что ты хлопочешь в церкви без принуждения?

— Просто хочу отплатить мистеру Линдену за его благодеяния.

— Неужели? И какие же еще за ним водятся благодеяния, если за них ты расплачиваешься столь тяжким и безрадостным трудом?

— Он купил мне платье.

— Наверное, оно бесформенное и перелицованное раз десять, а на подоле виднеется штамп работного дома? Рубище, чтобы смирять твою плоть?

— Сначала он и правда пытался смирить мою плоть, но потом купил мне шелковый наряд, очень красивый. Наверное, мою плоть трудно смирить. Я неисправима.

— Или просто не нуждаешься в исправлении, — сказала миледи с непонятной печалью. — Это все? Или есть другой повод для благодарности?

— Он возит меня в церковь на карете. Но это, вообще-то, в порядке вещей, раз я уже выезжаю…

— Ты выезжаешь?

— Ну да.

— Тебе еще рано. О чем он только думает, объявляя тебя невестой перед все светом..!

— Лавиния, в декабре мне исполнится восемнадцать, — напомнила ей девушка.

— Не торопись замуж, моя дорогая Агнесс. После свадьбы тебе, верно, нелегко будет покинуть своего благодетеля, который осыпает тебя дарами.

Агнесс опять вспомнились слова Милли, и они показались ей добрым пророчеством. Вот бы дядюшка пустил их с Ронаном жить в пасторат, это было бы так прекрасно! Если потребуется, она готова никогда больше не напоминать ему про ту ночь, тем более что пользу из нее Агнесс все равно уже извлекла.

— Возможно, после свадьбы мне не придется уезжать.

Лавиния ничего не ответила. Подняв на нее глаза, Агнесс испугалась того, как побледнело и окаменело лицо леди Мелфорд. Агнесс невольно вспомнилась одна из статуй в большой гостиной Мелфорда: единственная выбивавшаяся из компании нимф и вакханок — трагическая Ниобея, потерявшая из-за гнева богов всех своих детей и весь смысл своей жизни, смотрела перед собой безумным взором, в котором смешались отчаяние, опустошение и ненависть. Агнесс особенно злилась, когда призрак сэра Генри гладил грудь этой трагической статуи. Это казалось кощунством. Пусть Ниобея и была почти обнажена и растрепана, но в ее обнаженности не было ничего чувственного, это было лишь еще одним символом безмерности ее горя, безразличия ко всему внешнему.

Да что случилось-то? Лавиния рассердилась… Но на что? На что? Что такого сказала Агнесс?

— Лавиния, не сердитесь на меня! Я бываю так упряма и люблю поспорить, даже с теми, кто желает мне только блага. Пожалуйста, не смотрите так! Что мне сделать, чтобы стать лучше? — залепетала Агнесс.

— Помолчи, Агнесс. Твои оправдания хуже любых оскорблений, — прошептала Лавиния.

— Скажите, хотя бы, чем я вас огорчила, — взмолилась Агнесс, — чтобы в будущем я не допустила такую же бестактность.

— В будущем? — Лавини прозвучал так жутко, что у Агнесс сердце ушло в пятки. Будто похоронный колокол прозвонил, сообщая: будущего нет…

— Но мы ведь останемся подругами? Лавиния? — умоляла Агнесс.

Лавиния молчала.

— Позвольте мне, хотя бы, отблагодарить вас за все, что вы для меня сделали. Вы так помогли Милли.

— Не напоминай мне о ней. Нет ничего омерзительнее посредственности. Если бы все грехи были настолько пресными, Страшный суд показался бы скучнее канцелярского.

Леди Мелфорд поморщилась и продолжила ее отчитывать:

— А если уж ты вспомнила о дружбе, Агнесс, то едва ли наши отношения можно так назвать. Настоящие подруги не приходят лишь тогда, когда им что-то от тебя нужно. Они заходят просто так. Поболтать. Подурачиться. Поиграть вместе в крикет. Поделиться секретами…

— Я могу поделиться с вами секретом!

— Каким?

Агнесс нащупала в кармане бутылочку. Она подрагивала, потому кто-то колотил в нее изнутри. Нет! Лавиния провела с бароном несколько лет, и что это были за годы, даже страшно вообразить. Напомнить ей о них было бы непростительной жестокостью.

Но что тогда?

— У меня есть друг, и он живет в пещере, — сказала Агнесс, не придумав ничего лучшего.

Лавиния была сбита с толку.

— Прячется там вместе со своей матушкой, — пояснила Агнесс. — Он добрый, и смелый, и… и это он тогда толкнул меня на постоялом дворе.

— Не вижу в его поступке ничего смелого. Даже отдаленно.

— Ничего, зато потом мы с ним объяснились и стали друзьями. Он даже спас мне жизнь, вытащив меня из воды. Лавиния, он такой… такой… я не нахожу слов, чтобы объяснить. Он очень хороший. И его матушка тоже, хотя она слегка не в себе. Я навещаю их несколько раз в неделю, сразу как закончу разносить еду беднякам. Вот и весь секрет.

— Не весь.

Вместо того, чтобы зардеться от смущения, Агнесс просияла.

— Если они оба настолько добры и полны достоинств, как ты рассказываешь, зачем им ютиться в пещере, подобно бродягам? В пещерах стыло и полным-полно летучих мышей.

— Нет, их пещера совсем сухая и даже уютная. Раньше там прятали товары браконьеры, после них осталось много овчины и холста. Можно укутаться, если станет зябко.

— А вода? За водой нужно ходить за тридевять земель?

— И тут им повезло — река под боком. Ронан выбрал отличное место…

— Ронан?

— Так его зовут.

— Как бы то ни было, пещера не кажется мне подходящим приютом, — заметила миледи. — Пригласи Ронана и его матушку погостить в Мелфорд-холл. Я постараюсь разместить их с комфортом.

— Я приглашу! Только Ронан все равно не согласится, — заранее огорчилась Агнесс. — Он боится, что их выследит его отец, который как раз остановился в Линден-эбби. Понимаете, его отец довел до безумия его мать, тиранил ее и даже бил, но ведь на суде это не имеет никакого значения. Или имеет?

— Нет, не имеет. Их все равно не разведут.

— Ну так вот, как только он доберется до них, то запрет жену в лечебнице, и вряд ли в самой гуманной. А Ронана отправит служить во флот и уж наверняка распорядится, чтобы его каждый день угощали плетью-девятихвосткой.

— Почему же они рассиживаются в той пещере? Пусть бегут дальше!

— Они не могут. Матушке Ронана хуже день ото дня, она кричит и рвет на себе одежду, — понизила голос Агнесс. — С ней невозможно путешествовать, ее сразу же опознают. Хотя Ронан, наверное, нашел бы способ, но теперь…

— Он не уходит из-за тебя.

— Да.

— Это важный секрет, Агнесс. Я ценю твою дружбу, — опять помолчав, сказала миледи.

— А я вашу!

Агнесс смотрела на подругу с обожанием, но от той не укрылось, как нетерпеливо девушка притопывает на месте.

— Опять спешишь?

— Хотелось бы дошить покров к празднику. Но я могу остаться…

— В другой раз.

— А цветы? — поймав ее недоуменный взгляд, Лавиния тоже удивилась. — Для алтаря. Ты забыла их у меня попросить.

— Мне кажется, вы мне их все равно не дадите, — застенчиво улыбнулась гостья. — Я не хотела огорчать вас своей назойливостью, а себя — вашим отказом.

— А ты, оказывается, очень умная… молодая женщина, Агнесс.

Вместо ответа Агнесс присела в благодарном реверансе, поскольку до сих пор еще не осознала, что не всякий набор любезных слов является похвалой.

Проходя мимо озера, она осторожно опустила бутылочку в воду и смотрела, как над ней вздымается облачко ила и постепенно оседает на молочно-белый фарфор. Ей казалось, что если вслушаться, до нее донесутся крики злобного духа. Поэтому вслушиваться она не стала. Каких-нибудь сто лет, и озерцо пересохнет, или его осушат еще раньше, чтобы проложить на его месте железную дорогу. И тогда… Но Агнесс не беспокоилась насчет «тогда», главное, что сейчас Лавиния сможет спать безмятежно, и ей не придется кутаться в шаль даже в оранжерее.

Но всю дорогу домой Агнесс не оставляло чувство, будто она что-то забыла, и лишь взбираясь на приступку над забором, она вспомнила, что именно. Ах, да. Попросить Лавинию, чтобы не рассказывала никому секрет. И хорошо, что забыла. Лавинию задела бы этакая подозрительность.

3.

Когда Агнесс ушла, Лавиния села прямо на пол. Колени у нее давно подгибались, но до сих пор она держалась — чтобы не проявлять слабость в присутствии этой девчонки… Девчонки, которую она хотела видеть своей компаньонкой, воспитанницей, подругой. Девчонки, которая с этого дня стала ее соперницей и злейшим врагом.

Нет, соперницей она стала раньше. И Лавиния даже предчувствовала такое развитие событий, но гнала от себя самую мысль об этом… О том, как прелестна эта девочка. Она входит в дом — и кажется, вслед за ней врывается солнце, так становится светло и радостно. Агнесс молода, невинна и доверчива, и кому, как не Лавинии знать, сколь высоко ценят мужчины невинность и юность. Ведь это так удобно: заполучить в жены почти дитя и воспитывать ее по своему вкусу, лепить из девушки идеальную супругу для себя! И Джеймс Линден в этом отношении вряд ли отличается от других мужчин. Ему нужна жена. Агнесс — идеальная кандидатура. Бедная родственница. Сирота. Получила хорошее образование. Послушна его воле. К тому же она — само очарование. И сама чистота. Лавиния могла бы тешить себя фантазией, что преподобный Линден женится на Агнесс по расчету, только потому, что она идеально подходит на роль пасторской жены. Но Лавиния умела посмотреть правде в глаза. И понимала: скорее всего, Джеймс в эту девочку влюбился. Слишком давно рядом с ним не было благородной женщины таких достоинств. Слишком давно он запретил себе любые чувства. Уже от одной мысли о том, что эта девочка ему подходит, весь его давно сдерживаемый огонь должен был вырваться на волю и спалить последние сомнения.

Джеймс влюблен в Агнесс. И девочка, само собой, влюблена в преподобного. Еще бы не влюбиться! Даже в этом белом ошейнике, с привычной угрюмой миной Джеймс Линден — самый красивый и самый соблазнительный из всех мужчин, каких Лавиния видела в своей жизни, а она повидала их немало. Никто не мог даже сравниться с ним. Конечно, в отличие от Лавинии Агнесс не знала его — прежнего. Не видела в Джеймсе Линдене рыцаря-эльфа, ловко управляющегося с кнутом, прыгающего на спину бесовской твари и заставляющего тварь — покориться. Агнесс знала его только нынешним. Но даже нынешний он обладал всеми качествами, способными покорить сердце. Особенно неопытное сердечко вчерашней пансионерки.

И что теперь делать?

Можно ли сделать хоть что-то?

Во время разговора Лавиния с трудом удержалась, чтобы не схватить девчонку за тонкую шейку и не сжать как следует… Но удержалась: убить таким способом чрезвычайно сложно, а руки у леди Мелфорд хоть и развиты стрельбой из лука, но все же недостаточно сильны. Да и не смогла бы она удушить Агнесс, глядя в ее широко раскрытые удивленные глаза. Даже если бы хватило физических сил — не хватило бы моральных. Ни придушить, ни пристрелить. Лавиния вообще не могла бы убить Агнесс. Ревность и злость душили ее, но она не могла бы лишить жизни это невинное дитя просто потому, что…

Потому, что это дитя заняло ее место в сердце Джеймса Линдена.

Потому что это дитя похитило у нее ее возлюбленного.

Нет, неправда, неправда… Возлюбленный сам себя похитил. Переродился в скучного типа, простого смертного. И Агнесс не виновата. Девушки не виноваты в том, какие мужчины их выбирают…

Но как вытерпеть все это? Их скорую свадьбу. Жизнь рядом с ними. Сознание, что другая женщина не просто живет под его крышей, но и делит с ним постель?

Лавиния застонала.

Лучше бы он вечно оставался один! Или нашел бы себе достойную женщину. Достойную. Пожалуй, тогда ей было бы не так больно, если бы Джеймс выбрал не банальную дурочку, готовую петь с его голоса, а кого-то похожего на Лавинию. Кого-то сильного, кто смог бы направить его на нужный путь. Вернуть на Третью Дорогу.

За это Лавиния простила бы новой избраннице Джеймса — все. Если бы в ней было хоть немного волшебства. Если бы в ней было хоть что-то особенное!

Агнесс, при всем своем очаровании, была обыкновенная. Она пойдет за Джеймсом туда, куда он ее поведет. Она разделит с ним избранный им путь. И при ней Джеймс никогда не покажет даже крупицу своей магии. Рядом с такой женой ему самому проще будет притворяться обычным человеком. И он погибнет окончательно.

До сих пор Лавиния надеялась, что когда-нибудь Джейми надоест эта его игра. Ведь фэйри, даже полукровки, они все время играют! И роль пастора — еще одна роль… Быть может, однажды Джеймс сбросит ее вместе с опостылевшим черным сюртуком, и снова возьмет в руки кнут, и оседлает призрака… Если бы об этом можно было бы молиться — Лавиния молилась бы истово, как католичка. Но молиться было нельзя и она только мечтала.

Если он женится на Агнесс… Конец всему. Нельзя будет даже мечтать.

Нет, конечно, Лавиния понимала, что ни при каких обстоятельствах Джеймс не вернулся бы к ней. Не после того, как она была женой сэра Генри Мелфорда. Джеймс наверняка питает к ней сильнейшее отвращение. Да и поделом.

Он же не знает, что сэр Генри… Да и никто не знает. Такое трудно даже предположить.

Впрочем, Лавиния все равно нечиста. Сэр Генри не мог овладеть ее телом, но душу ее растлил вполне успешно.

Джеймс не вернется к ней. Но если он женится на своей юной племяннице — он навсегда, как муха в капле смолы, увязнет в том убожестве, которое сейчас являет собой его жизнь.

…В который раз Лавиния ругала себя за то, что не согласилась выйти замуж за Джеймса тогда, когда он просил ее об этом. Она была так молода, так глупа, и ей казалась оскорбительной и невыносимой сама мысль о том, чтобы жить с человеком, предавшим свое волшебство. Тогда она даже не догадывалась об истинном смысле слов «оскорбительно» и «невыносимо». Быть может, все сложилось бы не так уж плохо. Быть может, они научились бы быть счастливыми.

Но она была молода, горда и хотела если счастья — то абсолютного. А если нет, то — в омут головой…

Ох, лучше бы в омут головой.

Вместо этого Лавиния вышла замуж за барона Мелфорда.

Она могла сколько угодно бравировать своим положением богатой и знатной леди перед другими, перед этой дурочкой Агнесс, даже перед Джеймсом… Но сама-то она знала, чего ей все это стоило. И понимала, что заплатить ей пришлось слишком дорого.

Отвращение к самой себе — это слишком дорогая цена.

4.

Лавиния имела некоторое представление о том, как происходят любовные игры у животных, и потому знала — в общих чертах — что потребует от нее сэр Генри в первую брачную ночь.

Лучше бы она этого не знала. Неведение иногда бывает благом. Глядя на тонкий, но влажный рот своего мужа, она представляла, как ей придется его поцеловать. Глядя на сетку морщин на его щеке, она представляла, как эта щека прижмется к ее щеке. Глядя на его руки — крупные, еще сильные, с холеными ногтями, но чуть припухшими суставами пальцев — она представляла, как он к ней прикоснется. Глядя в его насмешливые и умные глаза, она представляла, что в эти глаза ей придется смотреть если не остаток жизни, то ближайшие годы. Перед ним ей придется раздеться. Рядом с ним лечь. Позволить ему обнять, привлечь, прижаться… Даже в церкви, стиснув в руках букет и молитвенник, Лавиния видела — нет, не гостей, не счастливое лицо матушки, не умиленное лицо батюшки, — предстоящую брачную ночь, предстоящую жизнь с совершенно чужим и неприятным ей мужчиной.

Редко кто выходит замуж по любви. И ничего, живут как-то. И даже довольны.

Никто не умирал еще от необходимости быть с нелюбимым.

Но другие девушки выходили замуж, вовсе не зная любви. Не испытав жара в сердце, томления в теле, сладости поцелуев. Лавиния так долго верила, что Джейми станет ее мужем, и так наслаждалась счастьем той близости, которую они могли позволить себе в ожидании абсолютной близости после свадьбы, что теперь едва ли не давилась желчью от отвращения к сэру Генри… И к себе.

Может, он не такой уж плохой человек. В любом случае, он не скучный. Беседы с ним всегда доставляли Лавинии удовольствие. Может, все сложится наилучшим образом. Лавиния пообещала себе стать хорошей женой сэру Генри и приложит для этого все усилия, а со временем, возможно, она научится наслаждаться всей этой роскошью, что несложно, и даже перестанет думать о Джеймсе Линдене и перестанет его любить… Только как бы дожить до этого прекрасного времени?

— Вы сегодня весь день погружены в такую глубокую задумчивость, — сказал ей сэр Генри, когда они остались наедине, когда они поднимались по ступеням парадной лестницы его лондонского особняка. — Кажется, вы грезите наяву. Или даже спите. Позволено ли мне будет разбудить вас поцелуем?

Он остановил ее, повернул к себе и поцеловал в губы. Осторожно, деликатно. От него пахло амброй, как всегда, раньше ей нравился этот экзотический аромат, но сейчас Лавиния почувствовала под бархатистой сладостью амбры другой, сладковато-гнилостный запах. И кислый вкус его дыхания.

Сэр Генри выжидающе смотрел в лицо Лавинии, а она не знала, что должна сделать или сказать. К счастью, он избавил ее от необходимости отвечать, предложив руку, чтобы прошествовать дальше по ступеням.

— Я выбрал вас не только за красоту, Лавиния, хотя не скрою — красота для меня главнейший критерий выбора спутницы жизни, а вы — самая красивая из моих жен. Но восхитительное дополнение к красоте я видел в том, что вы умны и своевольны. В вас чувствуется огонь. Чувствовался. Сейчас он будто подернулся слоем пепла. Что случилось? Вы можете быть честны со мной. Вы обязаны быть честны со мной, потому что вы моя жена и потому что мы договорились об абсолютной честности, помните?

Лавиния помнила. В тот ужасный день, когда Джейми оставил ее, когда она вернулась домой и сказала матери, что согласна выйти замуж за сэра Генри, когда мать поспешила известить об этом сэра Генри, — он приехал к вечеру, и у них состоялась доверительная беседа, во время которой они пообещали друг другу быть очень честными супругами. «Я не надеюсь, что вы полюбите меня, и надеюсь только, что вы никогда не будете лгать мне об этом, — сказал ей сэр Генри. — Что вы вовсе не будете мне лгать. У меня особое чутье на ложь, милая Лавиния, и я прошу вас лишь об одном: будьте со мной честной». Она обещала.

Но что она могла ему ответить сейчас? Что она чувствует себя мертвой? Что ей кажется, будто он — мертвец, и от него пахнет тленом?

Она вспомнила уроки Дика: не плакать, быть очаровательной и веселой, что бы ни случилось, и мужчины будут любить тебя.

Она улыбнулась сэру Генри. Наверное, улыбка получилась несколько неестественной, потому что он поморщился.

— Вы уже нарушаете наш договор. Сейчас вы лжете мне улыбкой. Через минуту солжете словами?

— Я улыбаюсь из вежливости! — вспыхнула Лавиния. — Я устала, сегодня был тяжелый день. На мне неудобное платье и еще более неудобные туфли. Это — правда. Другой у меня нет.

— Есть и другая правда. Юный мистер Линден, — сэр Генри улыбнулся, увидев смятение в глазах жены. — Я слышал о его выборе. И до меня доходили слухи о том, как глубоко вы были к нему неравнодушны. Одно время я даже боялся, что вы достанетесь не мне. Но я надеялся на благоразумие его отца и вашей матушки. Они бы не допустили этого брака. Конечно, оставалась опасность побега влюбленных и тайного венчания. Но к счастью, мистер Линден оказался малодушен и труслив.

Конечно, разумнее было бы промолчать. Но Лавиния не могла и не хотела. Она была слишком измучена. И сэр Генри сам потребовал от нее правды! Так пусть получит то, что хочет.

— Джеймс не малодушен и не труслив! Он сделал свой выбор. Нелегкий выбор. Он пойдет по тернистому пути и обретет свет. И спасение. Малодушна и труслива я. Я выбрала легкий путь.

— Вы так считаете? — рассмеялся сэр Генри. — О, дитя, как же вы заблуждаетесь… Терний вам предстоит преодолеть больше, чем мистеру Линдену на его пути к обретению света. Только вас не ждет спасение. Вы жаловались на платье и туфли, да? Нужно избавить вас от неудобства. Идемте, дорогая моя, вот уже и моя спальня. Такой большой дом. Так далеко пришлось идти в ваших тесных туфельках. К сожалению, я не могу вас отнести. Юный мистер Линден смог бы, но он отказался от этого удовольствия. Кстати, вас ждет сюрприз…

Лавинию действительно ждал сюрприз.

Она никогда не видела комнаты, подобной спальне сэра Генри.

Да, конечно, там стояла огромная кровать под балдахином, огромная настолько, что на ней уместились бы не двое, а восемь человек — непонятно даже, какой мебельщик создал это чудовище? — но главным было другое… В этой спальне, слишком просторной, не было дверей в гардеробную, и вообще не было мебели, кроме кровати, двух ночных столиков по сторонам и двух ширм по углам. Зато перед камином стояла фарфоровая ванна на бронзовых ножках. На стенах висели картины: все до единой — непристойные! Красивые, но непристойные. Явно принадлежащие кисти одного и того же художника, они живописали сцены из античных мифов, знакомых Лавинии, но в очень откровенном и нетрадиционном стиле. Сатиры овладевали нимфами: одним нимфам это явно нравилось, другим — явно нет, но спастись не сумел никто. Аполлон насиловал Дафну, хотя она уже наполовину превратилась в лавровое деревце. Зевс в образе быка овладевал кричащей Европой: наверное, ей должно быть больно, уж очень пугающие у быка размеры… хотя на лице у нее написано скорее удовольствие, чем страдание. Соблазнение Леды было изображено в самой активной фазе, причем Зевс в образе лебедя пользовался своим клювом самым неожиданным образом. На соседнем полотне Зевс в образе змея соблазнял Деметру, щекоча ее грудь раздвоенным языком, и найдя применение так же змеиному хвосту.

Лавиния в который раз за жизнь пожалела, что не падает в обмороки. Как бы ей этого не хотелось.

Сэр Генри, явно довольный произведенным впечатлением, позвонил горничной.

— В свою спальню я пускаю только одну горничную, Эстер, она прислуживала всем моим женам.

Лавиния успела вообразить себе наглую девку, которая будет позволять себе невесть что, пользуясь своим положением, но Эстер оказалась невзрачной и будто бы раз и навсегда смертельно испуганной женщиной лет сорока.

Руки у Эстер были ловкие и ласковые. Она вынула все шпильки из сложной прически Лавинии, ни разу не дернув, аккуратно сняла диадему и все украшения. Лавиния покорно стояла. Она была совершенно оглушена увиденным, взгляд ее то бродил по непристойным картинам, обнаруживая на них все больше ужасающих деталей, то останавливался на лице сэра Генри, который сел на край кровати и с удовольствием наблюдал за тем, как его жену избавляют от свадебного наряда.

Лавиния зажмурилась, когда руки Эстер добрались до ее белья. В ушах у нее шумело, перед глазами проплывали огненные всполохи. Ей было холодно. Ужасно, ужасно холодно. Особенно когда она почувствовала, что раздета совсем, что воздух касается ее кожи.

— Ты свободна, Эстер, — услышала она откуда-то издалека голос сэра Генри.

Прошелестела ткань — Эстер сделала книксен.

Чуть слышно стукнула дверь.

А потом сэр Генри взял ее за руку и Лавиния дернулась — но он не дал ей отшатнуться, обхватив за талию и привлекая к себе.

— Вы же смелая женщина, Лавиния. Что за детское поведение. Откройте глаза.

Лавиния послушно открыла глаза.

— Вы боитесь, что я буду вас сейчас насиловать, как Зевс — Европу вот на этой славной картине? Не бойтесь. Я никогда не был так славно оснащен. А сейчас и подавно… Я открою вам тайну, Лавиния, ибо между супругами не может быть тайн: я вовсе не могу взять вас так, как мне бы хотелось. Последствия бурной молодости, скверных болезней и их лечения. Мне спасли жизнь, но украли возможность наслаждаться женской красотой наиболее естественным из способов. Но к счастью для себя, я умею наслаждаться по-разному. Даже любование юным совершенством вашего тела доставит мне немало удовольствия. К тому же я могу делать с вами все, что захочу, а захочу я многое. Утро вы встретите девственницей, но уже совершенно не целомудренной.

Лавиния дошла до брачного ложа, не споткнувшись. И не разрыдалась. Дик мог бы ею гордиться. И мама тоже.

На следующий день сэр Генри позволил Лавинии спать долго. Она проснулась за полдень, с головной болью, и когда вспомнила все, произошедшее ночью, ее едва не вывернуло. Желчь подкатывала к горлу, но Лавиния залпом выпила стакан воды, заботливо оставленный кем-то на ночном столике. Она не проявит слабости. Она не доставит ему такого удовольствия.

Масштабы совершенной ею ошибки Лавиния осознала уже в полной мере. И платить за эту ошибку придется очень долго. Сэр Генри, несмотря на возраст и некоторые недомогания, крепкий мужчина. Возможно даже переживет ее, как пережил уже трех жен.

…Знал ли ее отец правду об этом человеке? Нет, невозможно. Не мог знать. Ходили слухи, но… Только слухи. Кто же верит слухам? К тому же отец — всего лишь управляющий поместьем. Знали ли покойный лорд Линден? Наверняка. Джеймс-то знал.

При мысли о Джеймсе — здесь, сейчас, — Лавинии захотелось немедленно сделать что-то, что бы прекратило ее существование навсегда. Она с благодарностью вспомнила флакончик с гранулами мышьяка, который мама положила в ее сундучок с косметикой и духами. Мама принимала мышьяк для белизны и гладкости кожи. И считала, что Лавинии тоже пора начать.

Если принять все сразу… А может, лучше высыпать сэру Генри в вино? Но смерть сэра Генри не избавит ее от этих воспоминаний. К тому же убийство могут раскрыть. Тогда Лавинию повесят и родители будут опозорены. Нет уж. Лучше самой. Никто не догадается, что это не случайность.

Но сначала нужно до сундучка добраться. А лучше бы еще и помыться.

Лавиния позвала горничную. Пришла испуганная Эстер. Подала пеньюар — сиреневый шелк, потоки кружева. Домашние туфельки на горностаевом меху. Как в сказке про Золушку. До того, как неграмотный или одаренный извращенной фантазией переписчик изменил горностаевые туфельки на хрустальные.

— Все для ванны готово. Я только распоряжусь наполнить, — прошелестела Эстер.

Лавиния покосилась на ванну возле камина.

— Не эта, — лицо Эстер приняло совсем уж мученическое выражение. — Эта ванная для… В общем, для купания ванная в другом месте.

А эта — для чего? Но озвучивать вопрос Лавиния не стала. Она не была уверена, что хочет слышать ответ.

Ванная, предназначенная для купания, была роскошна, как и все здесь. Вода была восхитительно горячей. Губка — восхитительно нежной. Но главное — в ванной все благоухало жасмином. Южным жасмином. Ее ароматом. Лавинии было четырнадцать, когда брат привез ей в подарок флакончик с жасминовыми духами. Юным барышням не положено вовсе пользоваться ароматами, и только когда они начинают выходить в свет — можно надушиться чем-то целомудренным и нежным, фиалкой, вербеной или резедой. Жасмин благоухал томно, страстно, неистово, сладостно. Этот аромат сразу уносил Лавинию в мир ее мечты. К другим берегам. В другие страны. В другую, лучшую жизнь. Разумеется, мама разрешила ей пользоваться духами. Только чуть-чуть, одну капельку. Но Лавиния и так не стала бы тратить много. Флакончик такой маленький, а хватить должно надолго. Когда тот флакончик кончился, Дик привез из Лондона другой, тоже с жасминовыми духами. И новые духи были еще лучше качеством. Дик сказал — они из Италии, где в каком-то монастыре монахи только и занимаются, что готовят духи, душистые воды и душистые смеси. Во втором флаконе оставалась еще четверть. Лавиния особенно бережно уложила его, собираясь в новый дом. Но здесь, в этой ванной комнате, хрустальные флаконы стояли в ряд, маняще сверкая гранями. И как минимум один из флаконов скрывал в себе ее любимый аромат.

— Жасмин. Это его милость приказал купить заранее, наилучшего качества. Духи жасминовые, вода ароматическая с жасмином, поппури с жасмином для вашей комнаты, и мыло вот тоже с жасмином, — прошептала Эстер.

— Откуда он знал?

— Но вы же так пахнете. А он разбирается в ароматах. Он во всем разбирается, что для дам предназначено.

Эстер помогла Лавинии искупаться, не замочив волосы. Аккуратно завернула ее в нагретую простыню. Лавиния покорялась осторожным прикосновениям горничной, глядя на себя в зеркало. Все-таки она красивая. Какая же она красивая! Особенно если рассыпать волосы по плечам, когда от влажности они завиваются кольцами. Как жаль скармливать все это могиле. Если бы только сэр Генри был… Пусть старым, пусть гадко пахнущим, но нормальным! Не таким, какой он есть…

Эстер отвела Лавинию в будуар, обставленный в стиле восемнадцатого столетия, и с таким количеством всевозможных коробочек, баночек и флакончиков на подзеркальном столике и в застекленном шкафчике, что Лавиния с трудом удержалась от соблазна немедленно начать все это открывать. И тут ужасная мысль мелькнула у нее:

— Это… принадлежало прежней леди Мелфорд?

— Нет, миледи. Это приготовлено для вас. От прежней леди Мелфорд в этом доме остался только ее портрет. Как и от остальных леди Мелфорд, — с неожиданной жесткостью ответила Эстер.

«От меня даже портрета не останется. Не успели написать», — мрачно подумала Лавиния. Есть, конечно, тот их с Диком детский портрет. Но вряд ли родители отдадут его сэру Генри.

Эстер застегнула на ней дневное платье — из числа новых, темно-голубое, с кружевом. Собрала волосы в простую прическу, оставив несколько прядей у щек. В этом платье и с этой прической Лавиния казалась даже моложе своих восемнадцати лет. Похоже, Эстер знала толк в том, как доставить своему господину визуальное удовольствие, одевая и причесывая его жен. И не только жен, наверное. Вряд ли сэр Генри ограничивался в своей бурной жизни близостью только четырех женщин.

— Милорд ждет вас в чайном салоне. Он приказал накрыть легкий завтрак.

— Сейчас почти четыре.

— Он приказал накрыть к четырем. Я сказала, что к этому времени мы управимся с ванной и одеванием.

Лавинии хотелось есть. И это очень ее угнетало. После всего, что она пережила, после принятого решения о самоубийстве, — чувствовать себя такой голодной?! Только страх немного приглушал голод. Она боялась встречи с сэром Генри после всего, что было. Боялась, что он окажется таким, как этой ночью, а не таким, как прежде.

Но сэр Генри улыбнулся ей приветливо, как если бы ждал ее за чайным столом в коттедже ее родителей. Он поклонился и едва коснулся губами ее пальцев.

— Надеюсь, вы хорошо отдохнули, моя драгоценная супруга. Выглядите вы восхитительно. Я не могу описать вам, как счастлив, что вчера мы навеки соединились перед Богом и людьми. У меня небольшой подарок для вас, в память о сегодняшней знаменательной ночи.

Он протянул плоский деревянный футляр. Лавинии пришлось взять и открыть.

Нельзя сказать, чтобы ей было совсем не интересно, хоть она и собиралась умирать. Но все же — в таких футлярах продают драгоценности. А драгоценности — это интересно, даже когда стоишь на пороге могилы.

На черном бархате сияла опаловая капля изумительной красоты. Фероньерка. Лавинии всегда шло именно такое украшение. К ее высокому лбу. К ее тонко прочерченным бровям. К ее огромным ярким глазам.

И камень очень красивый…

— Это опал. Древние считали, что он успокаивает сердце и сохраняет душу от бурных страстей, отгоняют бессмысленные страхи и лишает привлекательности беспочвенные фантазии. А еще придает блеск глазам. Полагаю, все эти свойства вам пригодились бы. Правда, я не верю в магическое действие драгоценных камней. И все же примерьте, прямо сейчас. А после я позволю вам наброситься на чай и сконы. Я велел приготовить сконы. Я знаю, как вы их любите. И не сомневаюсь, что вы страшно голодны.

Лавиния примерила. А что ей оставалось делать? В салоне имелось зеркало — огромное, в сложной раме, по краям почему-то разрисованное цветами, Лавиния никогда такого не видела. И никогда не видела таких красивых женщин, как отразившаяся в этом зеркале юная леди, нарядная юная леди, с мерцающей опаловой каплей на лбу. Она горделиво улыбнулась своему отражению.

— Вот в эту улыбку я и влюбился, — голосом доброго дядюшки заявил сэр Генри. — И боялся, что больше уже ее не увижу, так скверно вы вчера себя вели.

Лавиния в бешенстве обернулась к нему. Скверно?! Она себя вела скверно?!

— Кстати, я приказал обыскать ваши вещи и изъял вот это, — сэр Генри показал Лавинии ее флакончик с мышьяком. — Я предполагал, что у вас, как и у каждой тщеславной красотки в наше время имеется немного этого яда… У вас безупречная кожа и вам не нужен мышьяк, чтобы сохранять ее гладкой. И вообще он вам не нужен. Я знаю таких женщин, как вы, милая Лавиния. Убежден, что вы уже запланировали совершить преступление против Бога и человечности. Я опасался даже, как бы вы не совершили его до свадьбы, но надеялся, что вы не оскверните дом своих родителей. И потом, наивные надежды… Они были убиты только вчера, правда же? Ваш рыцарь не явился вас спасти. И вы достались дракону. Лавиния, мой долг супруга оберегать вас от вашей же собственной глупости. К тому же я знаю: пройдет немного времени — и вы смиритесь. Вы даже войдете во вкус. Жизнь прекрасна, дитя мое. И вы сможете в полной мере вкусить ее сочных плодов. А сейчас садитесь и вкушайте чай со сконами.

…И что ей оставалось делать? Сесть и пить чай.

А на шестую брачную ночь у Лавинии случилась истерика. Постыдная истерика с квохчущими рыданиями и судорогами. Перепуганный сэр Генри вызвал Эстер и, пока она держала бьющуюся на постели Лавинию, он капал в воду какие-то темные капли. Потом заставил Лавинию выпить, практически насильно. Лавиния все пыталась вырваться, но Эстер была сильнее. А потом Лавинии вдруг стало все равно и она уснула.

Проснувшись, она обнаружила себя в постели, но в своей комнате. В той комнате, которую сэр Генри отдал ей в личное пользование, в которой хранились ее вещи, привезенные из дома. Здесь Лавиния проводила большую часть дня.

Сэр Генри сидел у постели, встревоженно глядя ей в лицо.

— Вы напугали меня, Лавиния. Я надеялся пробудить вашу чувственность, но по-видимому, вы еще слишком молоды. Я принял решение прервать на год развитие вашей телесной чувственности. Сейчас это не приносит вам пользы. Займемся пока вашим интеллектуальным совершенствованием. Это тоже доставит мне удовольствие. Я принес вам первую книгу, которую вы должны изучить, а после мы ее обсудим.

Сэр Генри сунул в вялые руки Лавинии изящный томик.

— Жаль, вы не читаете по-французски. Я исправлю это упущение, найму вам учителя. Это скверный перевод, но, надеюсь, вы все поймете. Если что-то не поймете — спросите у меня. Мне будет приятно вам объяснить…

Книга называлась «Тереза-философ». Разумеется, она была скабрезной. И напичкана гнусными иллюстрациями. Но ради того, чтобы сэр Генри больше ее не трогал, Лавиния готова была читать и обсуждать какие угодно книги. Конечно, читала она медленно, чтение никогда не было ее сильной стороной, но чем больше она читала — тем ловчее буквы складывались в слова, а слова — в фразы, и вскоре на книгу у нее уходило не больше недели. Сэр Генри давал ей античных философов, порнографические романы, богоборческие запрещенные труды, романы современных серьезных авторов и авторов модных. Лавиния никогда не знала, какую книгу ей дадут в следующий раз. Однажды она поймала себя на мысли, что ждет этой следующей книги. Ждет с интересом.

Они с сэром Генри выезжали на прогулки и на приемы. Ей шили умопомрачительные наряды, а сэр Генри дарил ей все новые драгоценности, достойные королевской сокровищницы. Леди Лавинию Мелфорд называли открытием сезона. Все мужчины хотели хоть раз потанцевать с ней. Или хотя бы на нее полюбоваться. Танцевала Лавиния не слишком хорошо, но за красоту ей все прощалось, а потом с опытом пришло и умение. Зиму они провели в Лондоне. А весной, когда Лавиния с трепетом ожидала возвращения в родные края, сэр Генри объявил, что они уезжают за границу.

Они жили во Франции. Жили в Италии. В каждом городе, который сэр Генри считал достойным пристального изучения, они проводили несколько месяцев. Лавиния посещала картинные галереи, в том числе коллекции, хранившиеся во дворцах богатых аристократов — сэр Генри был принят везде и всеми! — она увидела Флоренцию и Венецию, Сиену и Пизу, Падую и Равенну. Они жили в Риме. Сэр Генри водил ее гулять по Форуму, часами они стояли в тени Колизея, и прошлое великой империи оживало для Лавинии в рассказах ее мужа. Они посетили древнюю Остию и Помпеи. Они полгода прожили у моря, и Лавиния научилась плавать.

Она почти перестала ненавидеть сэра Генри. Почти.

С ним было интересно. Он был невероятно, фантастически образованным человеком и прекрасным рассказчиком. А его пристрастие к пороку во всех видах также имело под собой философскую основу… Сэр Генри патологически ненавидел ханжескую мораль и считал, что люди должны быть свободны в проявлениях своих природных инстинктов. Да, он понимал, что проявления его инстинктов являются источником страданий для других людей. Но считал, что у сильного есть право побеждать. Так устроена природа. А природа мудрее людей.

Лавиния перестала стыдиться обсуждать с ним порнографические романы. Она без малейшего трепета рассматривала самые скабрезные гравюры и могла раскритиковать их за несовершенство рисунка.

В награду за благоразумие сэр Генри преподнес ей три книжки про фейри. Нет, не волшебные сказки, а серьезные исследования, написанные учеными мужьями. Томас Кейтли «Мифология фейри». Томас Крокер «Волшебные легенды Южной Ирландии». И Роберт Кирк «Тайное содружество». Последнюю книгу Лавиния помнила: она видела ее в руках Джейми…

Продираться сквозь эти тексты было куда труднее, чем сквозь любимые романы сэра Генри, но Лавиния справилась. Она хотела знать, как можно больше знать о том, что она потеряла. Что они с Джейми потеряли, когда он отказался от Третьей Дороги.

«Надеюсь, чтение этих книг хотя бы пробуждает в вас страсть, моя дорогая», — посмеивался барон. Лавиния кивала с томной улыбкой.

Она больше не стеснялась своего обнаженного тела. Она позировала итальянскому живописцу в образе вакханки. Потом скульптору — в образе Медеи. Скульптор хотел изобразить Лавинию Психеей, с крыльями бабочки и бабочкой на ладони, но сэр Генри сказал, что это не для нее. Лавинии на голову надели диадему и дали в руку кинжал.

Результат работы Лавинии понравился. Она была прекрасна. Она была прекрасна на картине, такая сияющая, белая, с разметавшимися темными волосами, с листьями винограда в волосах, плещущая вино себе на грудь. Она была еще прекраснее в мраморе — полуобнаженная, горделиво выпрямившаяся, с гневным взглядом и кинжалом, сжатым в опущенной руке.

Теперь они с сэром Генри почти не ссорились. Почти подружились. Насколько это вообще было возможно.

И Лавиния научилась не думать. Не вспоминать. Не мечтать.

Всему возможно научиться, если как следует потренироваться.

Почти всему: сколько сэр Генри не подступался к ней со своей «наукой чувственной страсти» — всегда это кончалось одинаково. Ее истерическими или яростными припадками. Но казалось, его устраивало и то, что у них было. Разговоры. Прогулки. Путешествия. Лавиния расслабилась и не ожидала от сэра Генри никакого подвоха. Она считала, что изучила его. И что познала уже все. Что хуже уже не будет. А значит — будет только лучше.

…Хуже стало, когда они вернулись в Англию. Они жили в Лондоне, но общаясь с людьми, говорившими на одном языке с ней, Лавиния вдруг остро ощутила свою нечистоту и ужас всего того, что произошло с ней за последние годы, безумие этой полуязыческой беспутной жизни. И чем сильнее ее жег стыд — тем прямее держала она спину, тем надменнее смотрела на окружающих. Больше всего она боялась, что придется вернуться в Йоркшир. Но однажды, конечно же, это случилось. Барон пожелал навестить Мелфорд-холл.

О том, как они снова встретились с Джеймсом, ей до сих пор было больно вспоминать. Это произошло на прогулке. На лесной тропинке. Лавиния на своей пепельной ахалтекинской, Джеймс — на белом Келпи, буквально вылетели друг другу навстречу и… Сердце Лавинии тогда чудом не остановилось от счастья, и она за несколько мгновений успела перемечтать о стольком — как он бросится к ней, как они вместе упадут на землю, слившись в объятии, и как они станут встречаться в том же гроте, в котором в юности провели столько сладостных часов. Но Джеймс остановил коня, только чтобы пропустить ее, коротко и учтиво поклонился, будто незнакомке. Кажется, он даже и не посмотрел на нее. Кажется, он все время смотрел куда-то мимо ее лица…

Вторая их встреча произошла во время похорон сэра Генри. Но Лавиния уже знала, что ей предстоит увидеть не Джеймса, нет: всего лишь преподобного Линдена.

Она почти не слушала те банальные слова, которые он произнес, потому что так положено.

Лавиния осталась богатой, очень богатой вдовой, и была совершенно свободна во всем, кроме одного: она не могла снова выйти замуж. Таково было условие завещания. То есть, выйти-то она могла бы, но тогда она потеряла бы все. А кто из мужчин стоит подобных жертв? Никто.

Они с Джеймсом старательно избегали новых встреч. А если случалось встретиться и если нужно было изобразить видимость беседы — любой разговор превращался в обмен колкостями. Лавиния с удовольствием вспоминала эти пикировки… Если бы только в его глазах мелькнула хоть искра тепла. Хоть намек на игру. Но преподобный Линден являл собой образец сдержанности.

5.

Играет ли он с Агнесс?

Шутит ли он с Агнесс?

Целует ли он Агнесс?..

Агнесс, Агнесс, Агнесс…

Агнесс, у которой есть секрет…

«У меня есть друг, и он живет в пещере, — как наяву зазвенел в ее памяти голосок Агнесс. — Прячется там вместе со своей матушкой. Он добрый, и смелый… Лавиния, он такой… такой… я не нахожу слов, чтобы объяснить. Он очень хороший. И его матушка тоже, хотя она слегка не в себе. Я навещаю их несколько раз в неделю, сразу как закончу разносить еду беднякам… Он боится, что их выследит его отец, который как раз остановился в Линден-эбби. Понимаете, его отец довел до безумия его мать, тиранил ее и даже бил, но ведь на суде это не имеет никакого значения…»

И другой голос, скрипучий, омерзительный голос, произносивший гнусные угрозы в адрес Джеймса… Зачем приехал в их края мистер Хант? «За тем, что, к несчастью, принадлежит мне. Как только я отыщу это, мы сразу же вернемся в Лондон, пока оно не распространило вокруг свою скверну… Все зависит от того, как скоро я обрету искомое. Ежели расследование будет на начальной стадии, у меня едва ли достанет времени его продолжить. Но ежели поиски затянутся…»

Лавиния пообещала ему, что поиски не затянутся. Она собиралась сама охотиться за его женой и сыном, найти их, отдать Ханту, лишь бы он забрал их — и убрался прочь, лишь бы он оставил в покое Джейми… Но пока она успела сделать только одно: взять у землемера карту местности и изучить ее в поисках возможных убежищ. Ей повезло: не пришлось обходить их все с собаками. Агнесс сама указала ей на место, где прячутся беглецы.

Двое несчастных, которые заплатят жизнями за спокойствие Джеймса Линдена.

Что ж, это достойная плата. А Лавинии все равно гореть в аду…

Заодно и Агнесс будет больно. Ведь она к этому мальчику неравнодушна. Возможно, даже немного влюблена, что, конечно же, странно: как можно влюбиться в кого-то, живя рядом с Джеймсом Линденом?

Впрочем, все это не имеет значения. Важно только одно: если Хант заполучит свою семью — он уедет. И надо дать ему то, что он хочет, как можно быстрее.

Лавиния поднялась в кабинет сэра Генри, поискала в его шкатулке лист бумаги — чтобы обычный, без герба, — и написала:

«Мистер Хант, прошу вас навестить меня сегодня в 19.00. Мы продолжим прерванную беседу.

Баронесса Мелфорд».

Она отправила горничную с письмом немедленно.

И быстро получила ответ:

«Милостиво прошу извинить меня, но я уже приглашен этим вечером. Надеюсь, баронесса согласится принять меня завтра утром в 11.00.

Джон Хант»

Баронесса согласилась.

Что еще оставалось ей делать?

Глава Десятая

1.

— Ой, мисс Агнесс, мэм! Где ж вас носит? Мы вас искали — не доискались! — с порога напустилась на барышню Дженни, в который раз подтверждая свою полную непригодность на должность камеристки. От тех ожидается большее смирение.

— Что-то стряслось? — устало спросила Агнесс.

Ее разморило на полуденной жаре и клонило ко сну. Еще одно подтверждение того, что ночью она не успела выспаться.

— Хозяин велел передать, что у нас сегодня гости будут! На чай!

Груз ответственности, тяжелый, как наковальня, опустился на плечи Агнесс, заставив ее содрогнуться. К чаепитию следовало готовиться загодя, предпочтительно, за неделю, ведь на одно то, чтобы умерить дрожь в пальцах и восстановить стесненное дыхание, ушло бы не менее суток. Не говоря уже о таких мелочах, как составление меню, выбор платья, которое потешило бы взор гостей, и — почему бы не помечтать? — поездка в лондонскую чайную лавку Твайнингз за лучшим «хайсоном» или «пеко». Успеть до вечера? Да у нее даже не хватит времени как следует поволноваться!

— Да ничего, миссис Крэгмор уже готовит баранину и кекс с тмином, — успокоила барышню Сьюзен.

Перед глазами Агнесс уже вздымалась бисквитная громада, со шпилями и контрфорсами из ячменного сахара, припорошенная тертым мускатом и утыканная иорданским миндалем, сочащаяся бренди и розовой водой, но от слов Сьюзен сложная конструкция зашаталась, роняя сладкие крошки. Сельское меню никоим образом не входило в планы мисс Тревельян. Опять этот ужасный «мясной» чай, когда гости набивают животы, вместо того чтобы вкушать десерт и вести непринужденный светский разговор. До чего же провинциально, решила Агнесс. Только через ее труп, скрючившийся на пороге.

— Никакого мяса, — строго изрекла она. — Чай, сладкое и легкие закуски. В Лондоне файф-о-клок проводится именно так.

— Ну, мисс Агнесс мэм, у нас же не Лондон, у нас север, — заныла Дженни, но схлопотала суровый взгляд от хозяйки.

— Не спорь со мной, девушка. Слишком долго ожидала я этого момента.

В «Компенидиуме» подготовка к чаепитию преподносилась с тем пафосом, с каким описывается подготовка к затяжной осаде. Вместо рытья окопов и возведения фортификаций следовало расстелить на столе белоснежную скатерть, до блеска начистить столовые приборы, сделать выбор между фарфоровым и серебряным чайником для заварки, что само по себе приводило хозяек в смятение — фарфор придавал чаю приятный вкус, тогда как серебро лучше удерживало тепло. Правильно проведенное чаепитие возносило хозяйку на вершину почета, но любая промашка покрыла бы ее имя густым слоем позора.

И пасторат взорвался суматохой. Хлопали крышки сундуков, звенело стекло, бряцали чайные ложечки и ножи для масла, которые Диггори, высунув от усердия язык, натирал смесью лимона и соды. Из буфета извлечена была дамастовая скатерть, белая, как свежие сливки, с цветочным узором и тяжелыми золотыми кистями по кромке. Когда девушки встряхнули ее, ткань захлопала в воздухе, как огромная взлетающая птица.

Молодая хозяйка разрывалась между столовой и кухней. На десерт она решила испечь кекс с яблоками. Пока миссис Крэгмор, ворча, шарила на дне бочки, где, зарытые в песок, лежали последние осенние яблоки, Агнесс замачивала в вине «дамские пальчики», складывала их в стеклянную чашу и заливала взбитыми сливками. Покончив и с трайфлом, и с кексом, она понеслась в дом, где горничные уже закончили стелить скатерть и, следуя инструкциям Агнесс, расставляли вазы с цветами. Чтобы далеко не ходить, они нарвали наперстянки, но Агнесс погнала их за дикими розами и свила из прохладных бутонов гирлянды вокруг масленок и молочников. Когда стол уподобился стенду на выставке Йоркширского садоводческого общества, девушки выдохнули и рассмеялись, но тут же кинулись отгонять пчел, которые до поры до времени отмалчивались в бутонах, но одобрительно загудели при виде сахарницы. В качестве завершающего штриха, Агнесс распорядилась заменить подсвечники на две лампы Арганда и наполнить их спермацетовым маслом. Миссис Крэгмор хранила бутылку масла под замком и взирала на него, как на флакон со слезами Девы Марии, но после затяжных переговоров, заламывания рук и истовых клятв зажигать свет только после полуночи, Агнесс удалось отвоевать у нее немного драгоценной жидкости. Приблизительно три наперстка. Зато теперь все будет, как в столице!

— Посторонитесь!

Мимо протопал Диггори, держа на вытянутых руках огромный чан с кипятком. Чан грузно опустился на стол рядом со своим фарфоровым собратом, тут же запотевшим от такого соседства. Со всей серьезностью, словно алтарник во время причастия, Сьюзен подала госпоже китайскую шкатулку с двумя отделениями — для зеленого чая и для черного. Выбор пал на ароматный черный пеко.

— А сколько гостей придет?

— Не знаю, мисс, хозяин не сказывал.

Ох уж эти мужчины! Вечно рассуждают о Хлебных законах или о том, кому ирландские католики должны платить десятину, зато все насущные вопросы со снисходительной улыбкой передоверяют женщинам. Вопросы вроде того, как заварить чай из расчета по ложке на гостя плюс еще одна для чайника, если не знаешь, сколько их вообще намечается! Между прочим, с дядюшки станется выудить сэра Илберта со дна пруда и пригласить на огонек, а по дороге захватить еще парочку праздношатающихся демонов и какого-нибудь боггарта, которому этим вечером не сидится в болоте. С ним вообще ничего нельзя предугадать. После давешней-то ночи.

— Он пригласил членов церковного совета? Мистера Кеттлдрама и всю честную компанию?

— Не знаю, мисс.

Придется импровизировать. Отослав девушек на кухню, Агнесс глубоко вдохнула и отсчитала семь ложек чая. Остается только ждать. Она тихо затянула:

Мой милый мне дороже всех

Властителей земных,

Его не променяю я

Ни на кого из них!

Я от него не откажусь,

Не отступлюсь вовек,

Хоть мой любимый — рыцарь-эльф,

Не смертный человек.

— Что это за песня? — голос пастора полоснул ее, как ножом.

Агнесс подскочила и уронила лопаточку для торта.

Умеет мистер Линден бесшумно подкрадываться!

И взгляд у него был… Таким насквозь проткнуть можно.

— Ой, сэр, как вы меня напугали! — выдохнула Агнесс, нагибаясь за лопаточкой. — Просто баллада, у миссис Крэгмор подслушала. Это чтобы засечь время, прежде чем заварится чай. Но, если вам угодно, могу прочесть псалом…

— Этого не нужно, — холодно оборвал ее мистер Линден.

Поначалу Агнесс даже не узнала дядюшку, так он прифрантился: свой длиннополый сюртук, один вид которого вышибал из души всю радость и наполнял ее благонамеренным унынием, он сменил на элегантный фрак, даже не черный, а темно-зеленый, как листья дуба ночной порой. Агнесс не питала приязни к фракам, едва доходившим до пояса, уж слишком часто они приоткрывали округлое брюшко, но на сухощавой фигуре мистера Линдена фрак смотрелся идеально. Видимо, чтобы не пачкать лацканы фрака, тоже зеленые, но из более светлого шелка, дядюшка обошелся без макассарового масла — просто зачесал волосы и прихватил черной лентой, что выглядело несколько старомодно, однако очень ему шло. Как жаль, что это всего лишь на один вечер, и завтра он снова вырядится пугалом для грешников.

Тут Агнесс вспомнила, что даже не успела переодеться, и чуть не взвизгнула. Может, еще успеет хотя бы кружевной воротничок спороть и пришить свежий?

Но мистер Линден заступил ей дорогу.

— Все очень красиво, Агнесс, — похвалил он.

— Вам правда нравится? — уточнила племянница, подозревая, что сейчас он ужалит ее сарказмом.

Мистер Линден улыбнулся, просто и как-то очень хорошо, точь-в-точь как ночью, когда она едва не положила голову ему на плечо. Но как раз досада на ту бездумную доверчивость отрезвила Агнесс. Держалась она настороженно, словно кошка, которую угостили молоком, а когда она расслабилась и заурчала, огрели метлой. Поневоле задумаешь, подходить ли на очередное «кис-кис» или сразу бежать подальше.

— Правда нравится. Никогда не думал, что в моем скромном жилище возможна такая элегантность.

— Спасибо, сэр, — сдержанно отвечала Агнесс.

Пока что она не решила для себя, стоит ли прощать тех, кто не просит прощения, или это будет неразумная трата доброты, которую можно израсходовать как-то иначе.

— И когда же вы успели настряпать столько вкусностей, — он отщипнул кусок кекса, рассыпая по скатерти сахарную пудру, и подмигнул племяннице. — Ты, кстати, знаешь, что на староанглийском означает слово «леди»?

— Нет, сэр, я слишком молода, чтобы это помнить. Так что же?

— Та, что печет хлеб.

— Значит, вы все же признаете меня леди! — восторжествовала Агнесс.

— Зависит от того, насколько вкусен кекс, — дядюшка пожевал кекс и, судя по блаженству, смягчившему его строгие черты, незамедлительно повысил ее в ранге.

Ароматный пар, оседавший росой на плафонах лампы, подсказал Агнесс, что чай готов, и девушка подхватила чайничек, чтобы переместить его на треножник в центре. Пусть гости полюбуются лазурными узорами, оплетавшими бока чайника. У чая, который польется из его нежно-кремового носика, наверное, сразу появится вкус сливок.

— Кстати, я не знала, сколько гостей придет и заварила на шестерых. Это много или мало? — уточнила королева вечера.

— Это много. Мы ждем одного гостя.

— А кого?

— Мистера Ханта, — сообщил дядюшка невесело.

Агнесс не сразу поняла, что произошло. Зажмурилась. Открыла глаза. Чайник лежал на боку, из него струилась темно-янтарная влага и растекалась по столу. Чай был заварен идеально, и скатерть впитывала его с удовольствием, можно сказать, с аппетитом. Брызги виднелись повсюду, даже на лепестках дикой розы.

Даже на белом платке мистера Линдена.

Ничего не понимая, Агнесс смотрела на свои руки. На свои никчемные, предательские руки, которые следовало тотчас же отрезать тупой пилой. Предварительно отхлестав их тростью, чтобы больше так не делали. Но потом все равно отрезать.

Как она могла уронить чайник? При дяде…

Словно похоронный колокол, застучал дверной молоток.

…и прямо перед приходом врага!

На порчу имущества пастор отреагировал с хладнокровием, только бант на груди поправил, но когда племянница зашлась в рыданиях, потянулся к ней через стол. Агнесс отскочила.

— Что с тобой? — изумился мистер Линден. — Я же тебя не браню!

— Ну и что с того?… зато про себя… вы такое про себя думаете!.. что я ничего не умею… а я так старалась, а теперь все, все испорчено!.. и скатерть… такая красииивая!

Все те слезы, которые она не успела выплакать утром, потому что одним своим касанием барон Мелфорд заморозил их у нее в глазах, растаяли от стыда и хлынули потоком, неудержимые, как половодье. Полжизни бы Агнесс отдала, чтобы вернуть назад те полсекунды, за которые запотевший чайник выскользнул у нее из рук. Ее первое взрослое чаепитие! Столько стараний, и все насмарку!

Агнесс уже ничего не видела, но почувствовала по движению воздуха, что ладонь дядюшки зависла у нее над щекой. Видимо, пастор примерялся, как бы ударить ее покрепче и остановить тем самым истерику. «Ну и пусть!» — решила Агнесс, не уклоняясь от пощечины: «Пусть бьет, я заслужила». Но мистер Линден продолжал водить рукой, и кожа Агнесс почему-то начала пощипывать. Неужели от его гневного взора? Или от жгучих слез?

— Вот и готово, — непонятно к чему сказал дяди и приказал коротко: — Высморкайся и встречай гостя, — коротко распорядился дядя. — Я обо всем позабочусь.

«Да о чем же он позаботится?», — думала Агнесс, опрометью выбегая из столовой, подальше от мерзкого пятна. Так и не услышав колокольчик для прислуги, она поняла — это конец. Опозорена навеки. В самом деле, не будет же джентльмен, хозяин дома, самолично перестилать скатерть? Да и когда успеет, если гость на пороге? А служанку он не позвал. Значит… значит…

Ну конечно!

Ведь он все время, просто все время над ней издевается!

Да разве он притронется к скатерти? Только чашки в сторону сдвинет, чтобы ее промах виднелся явственнее.

Агнесс представила, как ей придется стоять, низко опустив голову, с полыхающими ушами, пока эти двое обсуждают ее недостатки. «Извините мою племянницу, сэр, она такая неуклюжая». — «Да, сэр, совершенно безнадежна». — «Послушаем, что на сей счет говорит пророк Исайя…»

Когда Агнесс, сдерживая всхлипы, выскочила в холл, гость отдавал Сьюзен свою трость и цилиндр. Под мышкой он держал сверток, увесистый и с острыми углами, упакованный в плотную серую бумагу.

Только тут девушка вспомнила, что, собственно, стало причиной чайной катастрофы — перед ней стоял враг. Вдвойне ужасно. Быть растоптанной на глазах у врага!

Но не реветь же перед ним, точно девчонка, которую изгнали из гостиной и отправили спать чуть раньше, чем она рассчитывала.

— Добрый вечер, сэр, — присела Агнесс.

— Мисс Тревельян, — гость тоже церемонно поклонился. — Вы чем-то огорчены?

То было величайшее преуменьшение от начала времен.

— Ничего подобного, сэр, я очень весела. Не угодно ли пройти в столовую? Мистер Линден вас ожидает, — произнесла она таким тоном, словно приглашала его занять место у эшафота, где ее скоро четвертуют.

— Что ж, не будем заставлять ждать нашего милейшего ректора, — согласился гость, левой рукой прижимая к груди сверток, правую сгибая и предлагая Агнесс. Она и забыла, что именно так хозяйка должна вести в столовую гостя! Двумя пальцами она прикоснулась к его руке и едва подавила дрожь, когда по ним скользнула траурная лента, стянувшая его рукав чуть выше локтя. Такое внезапное отвращение возникает, когда просыпаешься от прикосновения к лицу и понимаешь, что по нему только что пробежал паук, а то и мышь хвостом задела.

Но по кому мистер Хант носит траур? Ронан думал, что по тетушке Джин, но так ли это? Агнесс решила проверить эту версию и заранее огорчилась, представив себе его неуместную радость. Ее не покидала уверенность, что кончину любого родственника Ронан воспримет на ура.

И все-таки следовало расспросить мистера Ханта, прежде чем она погрузится в пучину позора, потому что тогда он уже ни на один ее вопрос не ответит. Не сочтет ее достойной ответов.

Но мистер Хант дошагал до столовой чересчур быстро, даже на грани неучтивости: только близкие друзья могли бросаться в комнаты, обгоняя сопровождающую их хозяйку или служанку. Не успела! Повесив голову, которая вообще ни на что не годилась, Агнесс вошла вслед за ним.

И вышла.

И снова вошла.

Потому что зрелище, поджидавшее ее там, могло быть только обманом зрения.

Это какой-то особый мираж, возникающий в суровом северном климате и вблизи вересковых пустошей…

Так же не бывает…

Сходу Агнесс сумела подобрать объяснение только для чистого пасторского платка. Он так и сиял белизной, ни единой бурой крапинки! Положим, платок мистер Линден успел поменять. Это не так уж трудно, учитывая, что он в любом случае обходится без камердинера.

Но скатерть! Он ее что, отстирал за пять минут? И перестелил заново, не сдвинув с места ни одного прибора? Факт оставался фактом — от бурого пятна ни осталось ни следа, а чайник как ни в чем не бывало стоял на треножнике. Агнесс посмотрела на него подозрительно, словно ожидая, что он подкинет в воздух расписную крышку и расхохочется ей в лицо. Но чайник стоял смирно.

Затем она перевела взгляд, и без того ошарашенный, на зеркало, висевшее над камином, и застыла перед ним уже надолго. Гораздо дольше, чем приличия дозволяли хозяйке дома игнорировать своих гостей. Но Агнесс не могла удержаться. За столько лет она успела изучить, расстроиться и свыкнуться со всеми теми изменениями, которые происходили с ее лицом после качественной истерики. Но где же безобразные алые пятна на лбу и щеках, вечный бич рыжеватых особ с тонкой белой кожей? От рыданий не осталось и следа. Агнесс выглядела, как обычно. Или, пожалуй, чуточку симпатичнее.

В выпуклом зеркале отражалась вся комната, и Агнесс увидела, как за ее спиной мистер Хант кланяется пастору, хотя руку ему не подает.

— Ба, мистер Линден! Я рассчитывал на скромное чаепитие, а попал на пир, достойный Валтасара!

— Это все моя племянница. Она обладает артистическим вкусом. Сила наследственности, сэр — ее покойный батюшка был художником.

Услышав свое имя, Агнесс обернулась. И увидела пятно от чая. Вернее, поняла, что оно никуда не делось. Если смотреть на него в упор, пятно исчезало, а вот если скосить глаза так, что их начинало ломить, на скатерти проступали его смутные очертания. Теперь все стало по своим местам. Ну конечно, опять дядюшкины проделки. Хотя на этот раз ему не пришлось ни соль рассыпать, ни бормотать заклинания. Как-то очень естественно все у него получилось.

— Я счастлив, что мне довелось наконец побывать в доме нашего любезного ректора, — проговорил гость, разглаживая бакенбарды. — Или правильнее было бы сказать «в чертогах»? Неважно, неважно. Кстати, ваша давешняя проповедь произвела незабываемое впечатление на прихожан. Можно даже сказать, неизгладимое. Вряд ли ожоги сойдут с ладони Холлоустэпа так уж скоро. Одно не могу взять в толк — как вышло, что он обжег руку прямо в церкви?

Мистер Линден надолго задумался.

— Наверное, беднягу опалил гнев Божий, — глубокомысленно заключил он.

При всей нелюбви к мистеру Ханту, Агнесс даже посочувствовала, когда его передернуло. К дядюшкиному сарказму привыкаешь не сразу. Вот уж месяц прошел, а Агнесс все еще вздрагивала от его выходок, словно ей воды за шиворот плеснули.

— Или просто за свечу неловко схватился. Всякое бывает. В любом случае, на нашем вчерашнем собрании Холлоустэп наговориться о вас не мог. Да и его приятелям было, что о вас сказать. Посему я взял на себя смелость выразить чувствования вашей паствы и вознаградить вас за тот подвиг красноречия. Извольте получить.

Не торопясь, он развернул обертку и продемонстрировал невысокий, светлого дерева пюпитр с железными заклепками. Агнесс подарок совсем не впечатлил, уж слишком неказистым он казался, но мистер Хант, заметив ее скептическую усмешку, поспешил пояснить:

— Сначала я хотел заказать пюпитр из красного дерева с инкрустациями из серебра и слоновой кости. Но памятуя о том, что духовным лицам не должно принимать дорогие подарки, избрал материалы попроще.

— Рябина и холодное железо? — спросил мистер Линден.

В отличие от Агнесс, он проявил к подарку живейшее внимание, хотя не спешил его брать. Просто разглядывал уж очень пристально.

— Вам не откажешь в догадливости.

— Долго гадать не пришлось.

— Возьмете?

— Возьму, — сказал пастор, почему-то с вызовом.

Пюпитр вовсе не казался тяжелым, но мистеру Линдену он оттянул руки. По крайней мере, Агнесс заметила, как широко распахнулись его зрачки и по плечам пробежала судорога, когда он принял подарок.

— Неужели мой дар настолько неприятен вам на ощупь? — забеспокоился мистер Хант, обходя вокруг пастора, державшего пюпитр на вытянутых руках, как-то слишком далеко от себя.

В тусклых глазах гостя, окаймленных сеточкой морщин, забрезжил интерес, нечто вроде восхищения пополам с гадливостью. Как-то раз Агнесс в числе других учениц повели на ярмарку, и стайка девиц под присмотром классной дамы долго порхала среди помостов и шатров. Сколько было возгласов ужаса, когда в кабинке появлялась бородатая женщина и вращала глазами, как заливисто девочки хохотали, глядя, как Панч охаживает дубиной свою супружницу Джуди, какой восторг вызывали акробатки, что вальсировали на ходулях! Один из павильонов предлагал погрузиться в африканские джунгли. С потолка там свисали веревки, довольно схематично изображавшие лианы, на заднике был намалеван слон, больше похожий на свинью с торчащей из пасти макарониной. За решеткой прохаживался воин из какого-то племени, название которого зазывала, похоже, выдумал прямо на ходу. Огромный негр потрясал копьем, скалил зубы и, дико рыча, кидался на зрителей. Вот на него толпа смотрела примерно так же, как мистер Хант на пастора.

— Благодарю вас за искреннюю заботу, но не тревожьтесь на мой счет, — отвечал дядюшка, но Агнесс не могла не заметить, что его пренебрежительная усмешка напоминает гримасу боли.

Настала пора вмешаться.

— Мистер Хант, право же, я на вас обижена, — Агнесс надула губки и погрозила пальчиком. Врать так врать! — А где же гостинец для меня?

Ее настойчивость смутила гостя.

— Простите, мисс, я запамятовал…

— В таком случае, мне придется отнять у дядюшки ваш подарок, дабы он напоминал мне о вас, когда по вечерам я буду открывать свою Библию, — сладко пропела Агнесс. — Дядюшка, не жадничайте и отдайте пюпитр.

Джентльменам не пристало облегченно вздыхать, избавляясь от трудностей, кои, безусловно, закаляют характер. Поэтому пюпитр дядюшка отдал ей не сразу, но когда отдал, в его взгляде читалось: «Спасибо». «А вам за скатерть!» — одними губами сказала Агнесс. Пюпитр она поставила на стол рядом с собой. Ей он, по крайней мере, совсем не мешал.

2.

— Джентльмены, вы не откажетесь от чая? — любезно предложила Агнесс.

Как по команде, Джеймс Линден и Джон Хант присели по обе стороны от нее, и пастор прочел молитву перед едой, что случалось не так уж часто. Из-за вечных опозданий племянницы они с ней редко начинали трапезу одновременно, а если начинали, каждый молился про себя. Агнесс зажурчала чайником, и дядюшка почти сразу ополовинил свою чашку, но мистер Хант даже не пригубил ароматный напиток. И кекс не взял, но как раз это Агнесс не расстроило. Им же больше останется. Она привыкла к бережливости, так что воскресный ростбиф всю неделю появлялся на столе в разных ипостасях: то забирался в пирог, то плавал в супе, и это было неизбежным злом, как замерзшие пальцы зимой и сенная лихорадка летом. Зато растянуть на неделю кекс было бы идеей недурной. И Ронана хватит угостить.

О Ронане она не забывала ни на минуту. Вот бы выведать для него что-нибудь полезное, например, что мистер Хант хранит в том сундуке, из-за которого он когда-то чуть не убил сына. И где оный сундук находится. Но все это, наверное, не столь уж важно. До сих пор Ронан не отважился навестить дом в Харроугейте. Опасался, что если его схватят, то матушка обречена, но Агнесс начинало казаться, что он просто привык к жизни в пещере. Там ему было хорошо. Когда стало понятно, что ничто уже не вырвет Мэри из тисков безумия, что ее разум затерялся в непроглядной тьме, Ронан как будто успокоился. Тем более что в последнее время Мэри не кричала и не рвала на себе одежду, потому что у них закончился холст, и одевать ее стало не во что. Дни напролет она дремала на лежанке, и ее апатия сулила стабильность. Поэтому Агнесс не торопила Ронана. Ей тоже не хотелось ничего менять.

Она вынырнула из размышлений и прислушалась к беседе джентльменов, но они говорили о скучных вещах. В основном, о грядущих выборах, на которых мистер Хант собирался предложить свою кандидатуру в палату общин. Он очень рассчитывал на голоса избирателей из Линден-эбби, о чем и сообщил мистеру Линдену. Тот слушал его с непроницаемым лицом. Совладав с мертвящей скукой, которую на нее навевали разговоры о политике, Агнесс прислушалась повнимательнее. Ведь если отец Ронана станет членом парламента, он не просто получит возможность бесплатно отсылать свою корреспонденцию, но и обретет иные полномочия. Тогда он развернет полномасштабные поиски беглецов, подумала Агнесс, и от этой мысли ей стало дурно.

Но как Агнесс ни пыталась уловить нить беседы, она терялась среди словесного тумана. Речь шла о каких-то людях, в чьих жилах текла кровь двух рас. О полукровках. Мистер Хант ратовал за то, чтобы поставить их на учет и заставить их носить какие-то опознавательные знаки. Например, браслет на руке. На вопрос пастора, из какого же материала будет изготовлен браслет, гость отвечал уклончиво — все зависит от индивидуального случая. Полукровка полукровке рознь. Неплохо было бы также создать для них что-нибудь вроде работных домов, где они могли бы приносить пользу обществу, пока общество ведет за ними всякого рода наблюдения. Этот замысел показался Агнесс довольно абсурдным, но она поймала себя на мысли, что к любой затее мистера Ханта отнеслась бы пристрастно. Уж очень он ей не нравится. С другой стороны, вдруг среди этих полукровок попадаются отпетые типы? Мало ли какая у них кровь понамешана.

Пока беседа окончательно не затерялась в горних высях политики, Агнесс поспешила вставить словечко. Не с пустыми же руками возвращаться к Ронану.

— Не сочтите мой вопрос нескромным, сэр, — обратилась она к мистеру Ханту, который не сразу ее расслышал, — но по кому вы носите траур? Боюсь, что слишком расплывчатые соболезнования не приносят утешения, но если бы я знала…

Мистер Хант снисходительно улыбнулся, приоткрывая желтоватые зубы.

— Пустое, мисс Тревельян, не нужно оправдываться. Я ценю вашу дружескую заботу.

— Так кто же причина вашей скорби?

— Мой сын Роберт.

Агнесс показалось, будто столовой резко стемнело, как если бы разом опустились все шторы. И одновременно с этим почувствовала толчок в грудь, такой сильный, что на миг словно бы вылетела из своего тела… И откуда-то издалека услышала свой голос: он совсем истончился и дребезжал, как треснувший колокольчик.

— Ваш сын?

— Месяц тому назад я отправил его служить юнгой на торговое судно, но, к несчастью, Роберт подхватил лихорадку. Он скончался, когда корабль огибал мыс Доброй Надежды. Его похоронили в море, — отвечал мистер Хант, словно цитируя некролог.

Агнесс втянулась обратно в себя и тупо уставилась на блюдце. Всего-то несколько капель пролила. Наверное, мистер Хант не догадался, почему у нее задрожали руки. Решил, что это еще одно проявление женской слабости. Вот и хорошо. А сейчас она отпросится у дяди и пойдет к Ронану. Вместе они решат, что делать с новыми сведениями. Главное, не показывать, как ей страшно, а просто встать и уйти…

Но язык ей уже не повиновался, и Агнесс услышала, снова со стороны, как она произносит с тщательной, выверенной злобой:

— Какое горе, сэр! Я искренне соболезную вашей потере. Роберт, наверное, был лучшим из сыновей. Мужественным, добрым, честным во всем. Возможно, ему, как и другим юношам, были присущи горячность и резкость, но он перерос бы их — если бы прожил дольше. Наверное, он был опорой своему отцу…

— …и благословением для своей матери, — добавил мистер Линден.

— Что вы сказали? — моргнул мистер Хант.

— Bendith у Mamau — так это звучит по-валлийски, — пояснил пастор и кивнул Агнесс, выражая уважение к ее корням.

— Быть может, он и был благословением для своей матери, но уж точно не опорой своему отцу. Нельзя злословить о тех, кто…

— …покинул мир людей.

— Истинно так, — согласился мистер Хант и облизал губы, блеклые, в сухих чешуйках. — Он был юношей по-своему неплохим, но природный изъян души, нечто такое, что невозможно устранить воспитанием, перечеркивал все его достоинства.

— Какой изъян, сэр? — спросила Агнесс.

Мистер Хант наклонился к ней так близко, что она разглядела каждую красную прожилку в его глазах. Выглядел он таким усталым и печальным, что на мгновение она поверила, будто он и правда кого-то потерял. Будто черная лента на его руке была знаком скорби, а не смертным приговором Ронану.

— Он был лжецом.

Откинувшись на стуле, мистер Хант щелкнул суставами пальцев и продолжил:

— Он утверждал, будто я третирую его мать, хотя я обращался с ней со всем тем уважением, на которое она могла рассчитывать. В ее-то обстоятельствах. Но вместо того, чтобы платить добром на добро, мальчишка жаловался на меня соседям, как-то раз даже констебля домой привел, чтобы он со мной побеседовал. Констеблю потом пришлось извиниться за то, что поверил выдумкам лживого мальчишки, но так или иначе, мы оба были поставлены в крайне неудобное положение. С годами к его скверному, невыносимому поведению прибавились проступки — неряшливость и леность, дерзость по любому поводу, мелкие кражи, побеги из дома… даже поджоги, — осекся мистер Хант.

В его молчании Агнесс не почувствовала притворства и ей вдруг захотелось, чтобы прав оказался он, а не его сын. Чтобы ничего из того, о чем рассказывал ей Ронан, никогда не происходило на свете — ни с ним, ни с его матерью. «Всего лишь досужие выдумки», подхватил тихий голосок, отвечающий за сохранность нервов, и цепляться за правду сразу стало труднее. Правда обжигала и разъедала, будила среди ночи, стояла над душой, как строгая наставница, и мешала развлекаться. И как не податься навстречу лжи, если улыбка ее так участлива, а вкрадчивые пальцы врачуют рубцы, оставленные бичом ее соперницы?

«Быть может, Ронан не лгал, но, конечно, преувеличивал», — продолжал напевать голосок.

— Я делал для него все, что мог. Я дал ему образование, он рос, как маленький джентльмен, хотя далеко не всякий пэр счел бы джентльменом меня, его отца, и впустил бы меня в парадную дверь. Потому как мой отец был башмачником, а мне, чтобы заработать денег на обучение, приходилось в отрочестве рыть каналы. Зато Роберт всем был обеспечен. Мой сын… если это вообще был мой сын! — выкрикнул он с внезапной злобой.

Вздрогнув, Агнесс сделала рывок, выбираясь из сладостной, умиротворяющей пучины. И все раны открылись и начали кровоточить.

— Простите, мисс Тревельян, мне не стоило…

— Отчего же, продолжайте, — милостиво разрешил мистер Линден. — Агнесс, положи мне еще кексу.

То ли его предложение, то ли его аппетит, абсолютно неуместный в данных обстоятельствах, но что-то в поведении пастора окончательно разозлило мистера Ханта. Он даже вскочил.

— Вы совсем выжили из ума! О таком нельзя говорить в присутствии барышни.

— Правда?

Мистер Линден сложил ладони под подбородком и погрузился в раздумья, но минуту спустя вздохнул разочарованно.

— Мистер Хант, я прокрутил в голове всевозможные варианты как избавиться от мисс Тревельян, но ни один из них не кажется мне удачным. Вот смотрите — если бы у нас был званый ужин, я бы выдворил ее из-за стола и позвал обратно уже к десерту. Но у нас чаепитие, не так ли? Кто-то должен разливать чай. Так что без услуг мисс Тревельян мы с вами не обойдемся. Досадно, но что поделаешь.

— Вы насмехаетесь надо мной, сэр?

— Что вы, сэр, что вы! Я о вас забочусь. Агнесс, налей нашему гостю еще чашечку. Хотя он так ничего и не выпил. Тогда не наливай.

Скрипнул стул. Мистер Хант опустился на место и продолжил, стиснув под столом скатерть.

— Горько осознавать такое о своем сыне, но, возможно, он был предназначен к погибели. Знаете ли, мисс Тревельян, я был воспитан в вере, что некоторые создания Божие по самой своей сути лишены благодати, что они прокляты еще до своего появления на свет. В порыве безрассудства мне случилось восстать против этих постулатов… потому что они казались мне несправедливыми, — сказал он едва слышно. — Потребовалось немало лет, прежде чем я вновь уверился в их правоте.

— Как можно определить, что кто-то предназначен к погибели?

— В точности это знает только Бог, однако смерть человека может поведать о многом. Если он умрет дурной смертью, корчась от боли, проклиная весь свет, не раскаявшись в своих грехах.

Легкие Агнесс обледенели, подернулись инеем изнутри. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— У Роберта была дурная смерть? — просипела она.

— Очень дурная, — кивнул мистер Хант.

— Ему было… больно?

— Его мукам не было конца.

Агнесс вскочила, и на нее тут же посмотрели две пары внимательных глаз.

— Мне нехорошо, — прошептала она. — Мне нужно прилечь.

Но поспешила она не в спальню, а к воротам, не захватив ни капора, ни шали, и побежала так быстро, что слезы не успевали стекать по щекам — их сдувало ветром.

3.

Вопреки ее опасениям, Ронан ничуть не испугался, услышав, что отец уже похоронил его у берегов Африки. Единственным его огорчением было то, что тетушка Джин, которой он уже успел придумать эпитафию, даже не думала устраивать рандеву со Святым Петром.

Но так или иначе, дальше ждать было нечего. Видение лечебницы для умалишенных, со вбитыми в каменный пол цепями и визжащими узницами, в одночасье стало картиной идиллической, почти что пасторалью. Мистер Хант приготовил для Мэри другую расправу. Совсем скоро в «Таймс» появится некролог миссис Хант, наверняка краткий, потому что для клише вроде «примерная жена и мать» там не будет места. Пора бежать. Но перед окончательным побегом Ронан собирался навестить отчий дом.

Мысли о сундуке, в котором спрятаны бумаги, приоткрывающие завесу тайны на прошлом Мэри, не давали ему покоя. От возражений Агнесс он отмахивался. Бесспорно, отец выставит охрану и у ворот, и у всех вдохов-выходов, а у двери кабинета посадит мастифа. Окна, конечно, давно уже закрыты железными ставнями. Это ничего. Если понадобится, он пророет под забором подземный ход, спрыгнет с крыши, передушит охрану голыми руками или еще что-нибудь сымпровизирует в последний момент.

Агнесс слушала его рассуждения с грустной улыбкой, не прерывая их, но и не поддакивая. Ведь все эти воображаемые тревоги, которых хватило бы на несколько приключенческих романов, служили одной цели. Среди них легко было затеряться самому главному и самому приземленному страху — что никаких документов в сундуке нет, потому что мистер Хант давно уже их сжег. Или потому что их там не было никогда.

Когда Ронан закончил живописать, как он выдавливает глаза из чьих-то глазниц, Агнесс попросила его об одном. Не лететь навстречу опасности очертя голову. Как следует выспаться на этой идее. Подождать до завтра. Ронан хрипло дышал, как будто уже разбежался, а его вдруг дернули за уздечку, но, в конце концов, согласился. В свою очередь, Агнесс пришлось дать обещание, что она посидит с Мэри, пока его не будет. А если он вообще не вернется…

— Я подыщу ей надежный приют, — заверила его Агнесс и погладила спящую Мэри по голове. Волосы ее так засалились, что на перчатках Агнесс остался грязный налет.

— Твой дядя не позволит, чтобы его покой нарушали крики.

— Нет, ее возьмет к себе моя подруга леди Мелфорд.

— С какой стати леди будет с ней возиться?

— Потому что она добра и не боится людской молвы, — уклончиво отвечала Агнесс, решив не упоминать о приглашении Лавинии и о том, в каких обстоятельствах оно было дано. Вряд ли Ронана обрадует ее откровенность. Сам он никому не доверял. Кроме Агнесс, конечно. Ей очень хотелось в это верить.

— Но ты все равно вернешься, правда?

— Куда я денусь, — хмыкнул он. — Все, хватит нюни распускать.

Его быстрый, даже поспешный поцелуй разочаровал Агнесс, и она завздыхала, когда Ронан склонился над котелком, выливая в него конопляное масло, воск и скипидар. Этим зловонным варевом он решил смазать ботинки, чтобы не промокли, если придется пробираться через топи.

— Проводить тебя? — опомнился он и посмотрел виновато.

Из низин уже поднялся зеленый полумрак, вытесняя запозднившиеся лучи солнца, стылый воздух теснился у входа в пещеру. Агнесс еще не случалось возвращаться домой поздно вечером, она немного трусила и обрадовалась, когда Ронан подхватил ее на руки и понес, ловко перепрыгивая через поваленные стволы и лишь поднимая ее повыше, если путь им преграждали заросли боярышника. С ним было так спокойно. Вот если бы он еще не нашептывал ей на ухо о различных способах, которыми будет убивать отцовских прихвостней… Но Агнесс была уверена, что он не способен никого убить. Его грубость еще ни разу не оборачивалась настоящей жестокостью. Лишь бы сам остался цел.

4.

Попрощавшись с Ронаном у проселочной дороги, Агнесс добежала до дома и собиралась уже юркнуть к себе, как вдруг заметила яркий свет в столовой. Неужели мистер Хант еще не ушел? О чем они с дядюшкой разговаривают дотемна? Да еще и при лампах Арганда, которые Агнесс клятвенно пообещала не зажигать надолго. Получить нагоняй за истраченное спермацетовое масло — воистину, это стало бы достойным завершением сегодняшнего дня. По сравнению с испытаниями, выпавшими на ее долю, похождения Тезея в лабиринте казались приятными каникулами на ферме в Суррее. Два привидения, ссора и примирение с Лавинией, коварные планы мистера Ханта, трюки, которыми ее развлекал дядюшка в течение суток — она ничего не забыла? Ах да, еще испорченная скатерть. Последнее особенно удручало Агнесс.

Прижимаясь к стене, девушка одним глазком заглянула в столовую и увидела, что гость успел уйти. Пастор сидел в одиночестве, сгорбившись на стуле и вцепившись в подлокотники. С соседнего стула свисал уже знакомый ей кнут. В ярком свете ламп серебряный шарик сверкал, как пристальный глаз, и высматривал новую жертву. Агнесс успела и перепугаться, и разозлиться на себя за этот детский испуг.

— Я стучался к тебе в спальню, но ты не отвечала, — негромко позвал мистер Линден, услышав шорох юбок. — Где ты была?

— На прогулке, — призналась Агнесс.

Отвечать — так за все сразу.

— Да, хороший моцион.

— В лесу, — добавила Агнесс, стряхивая с подола труху и дубовые листья.

— И правда, красивые у нас места, — рассеянно прокомментировал мистер Линден.

— Сэр?

Внезапно потухший свет не вывел его из раздумий. Агнесс зажгла свечу и прикрыла огонек рукой, чтобы тени на лице дядюшки не казались резкими и страшными.

— Может так получиться, что тебе скоро придется поехать в Лондон, — заговорил мистер Линден. — Поживешь в нашем доме в Мейфере.

— В Лондон? Нет, сэр, я никуда не поеду!

— Понимаешь ли, Агнесс, тут вырисовывается прескверная история. Которая к тебе вообще никаким боком не относится, но которая и тебя заденет по касательной. Пока ты гуляла, этот Хант к тебе посватался.

— Он ведь женат.

— О чем и речь. По его словам, миссис Хант при смерти и скоро отойдет в лучший из миров, а как только истечет срок траура, он с тобой обвенчается. До тех же пор ты должна жить в его особняке, под присмотром какой-нибудь порядочной особы из Общества по Искоренению Пороков.

— Так он приходил просить у вас моей руки, — запоздало догадалась племянница.

— «Требовать» больше подходит по смыслу.

Она обернулась и увидела на скатерти пятно, огромное, как материк, и с такими же неровными контурами. Если дядюшка откажет, мистер Хант разболтает всем, что он колдун. Или кто он там на самом деле.

Мистер Линден поднялся и начал застегивать фрак.

— Куда вы, сэр?

— К Ханту, куда же еще? Мы с ним не договорили. Он ушел слишком быстро и даже не попрощался. Это только на балах позволительно уходить, не простившись, а у нас, в провинции, не терпят такой спешки.

— Что же вы ему ответили?

— Ничего не ответил. Вот кнут взял, чтобы гнать мерзавца через весь приход.

Племянница прыснула.

— Зря я погорячился, — приговаривал дядюшка, сворачивая кнут. — Надо было сначала объяснить, что я думаю о его затее. Ну да вечер долог, еще успею.

— А разве вы не должны подставить щеку и все такое?

— Так он же не меня оскорбил. Своим гнусным предложением он замарал твое имя. Долг джентльмена за тебя вступиться.

— С кнутом?

— Наш Господь замечательно орудовал им во храме, — сообщил пастор о прецеденте. — Что я скажу негодяю, я уже решил. А что передать от тебя?

— Передайте ему…

Агнесс чувствовала, как между ними скручивается-свивается ниточка, совсем иная связь, не как у дяди и племянницы, опекуна и протеже, даже не как у пастора и прихожанки, которая благоговейно принимает из его рук хлеб и вино. Стало так же легко, как минувшей ночью, когда они беседовали у руин церкви, возле размазанного по траве соляного круга.

Но тогда Джеймс обрубил эту нить.

Теперь настал черед Агнесс.

— Передайте мистеру Ханту, что для начала я хочу осмотреть его особняк, — сказала мисс Тревельян.

И все закончилось.

5.

Уснуть в эту ночь Лавиния не смогла. Мучительные воспоминания, угрызения совести, ревность, ненависть терзали ее то все вместе, то поочередно, и когда утром она взглянула на себя в зеркало, то ужаснулась: выглядела она скверно. Бледна, темные круги под глазами, глаза красные, как если бы она прорыдала полночи… На самом деле она и правда рыдала. Может, не полночи. Может, только под утро, когда совсем ослабела под грузом всего, что на нее обрушилось…

И все же она старательно выбрала наряд: строгий, лиловый.

И так же старательно выбрала оружие: многозарядный кольт «Паттерсон», великолепное, надежное оружие, привезенное из-за океана, как диковинка. Стрелять из него было легко. И спрятать среди подушек на диване — проще, чем ружье.

Хант заметил, как плохо выглядит Лавиния, и не преминул отметить это.

— Здравствуйте, миледи. Хорошо ли почивала ваша милость? — сочувственно осведомился гость.

— Благодарю, мистер Хант. Полагаю, мы можем обойтись без лишних любезностей. Я пригласила вас сюда, чтобы заключить с вами договор. Я нашла то, что вы ищете. И я могу вам это отдать. А вы дадите мне слово джентльмена, что покинете Линден-эбби и… и вообще графство Йоркшир. Что вы не вернетесь сюда никогда. И не станете тревожить нашего пастора своими… нелепыми домыслами, — голос Лавинии звучал чуть хрипловато, не так мелодично, как всегда, и она не пыталась придать лицу надменно-снисходительное выражение, и даже не следила за тем, чтобы не хмуриться, чтобы между бровями не появилась морщинка…

«А если ты нарушишь свое слово и вернешься, я тебя убью собственноручно, и пусть меня повесят», — думала Лавиния, но вслух этого говорить не стала: ей казалось достаточным то, что она произнесла. Зачем угрозы, если Хант даст слово джентльмена… Ну, а если не даст — угрозы тоже незачем, ей придется убить его сегодня.

Его клочковатые, словно побитые молью, брови поползли вверх.

— То, что я искал, уже у вас? Я могу увидеть это прямо сейчас?

— Нет. Но я укажу место, где это находится.

— Я даю вам такое слово. Как только моя пропажа вернется ко мне, я уеду из Йоркшира, — заверил ее мистер Хант, подрагивая от нетерпения.

Лавиния кивнула и взяла со стола топографическую карту Линден-эбби, на которой уже был нарисован жирный крест в том месте, где, по предположению Лавинии, находилась та самая пещера. Это была не единственная подходящая для жизни пещера, но единственная, рядом с которой пролегала река.

— Ваша жена и ваш сын живут в пещере. Возле реки. Забирайте их и уезжайте.

Мистер Хант поморщился, недовольный ее прямолинейностью.

Лавиния смотрела на него пристально. Не так, как подобает леди благовоспитанной и смиренной. И у нее дрожали руки. Чуть-чуть, но все же это сделалось заметно, когда она протянула ему карту.

— Хорошо, — сказал он. — Однако на сборы понадобится время. Я задержусь в Йоркшире еще два дня. Потом уеду.

— Два дня. После вы уедете и никогда не вернетесь. И начиная с этого мгновенья — и до конца вашей жизни — вы не потревожите преподобного Линдена. Никогда, — против воли Лавинии в ее голосе прорезалось какое-то рычание, и брови Ханта снова удивленно поползли вверх, и он поглядел на нее как-то иначе, как-то слишком пристально, неприятно пристально, и она поспешила завершить аудиенцию. — А теперь, полагаю, мы можем попрощаться, мистер Хант.

— Прощайте, миледи, — коротко поклонился Джон Хант. — Больше вы меня не увидите. Но если вы обо мне еще услышите, с этим я поделать ничего не могу.

— Прощайте, мистер Хант.

Странно: даже когда Хант ушел, унося с собой карту, Лавиния не испытала облегчения. Ни малейшего облегчения. На сердце у нее лежала ледяная тяжесть. И ей было страшно. Очень, очень страшно. Она не понимала, почему, и от этого становилось еще страшнее.

Глава Одиннадцатая

1.

Карета катилась по просторному тракту. Он сидел спиной к лошадям, как истинный джентльмен, она изредка посматривала в окошко и возвращалась к пяльцам, как истинная леди. Оба молчали, но молчание не было натянутым или неуклюжим. Как ловкий распорядитель банкета, знающий, где кого посадить, дабы избежать конфуза, молчание помогало им сосуществовать вот уже второй день. Просто два человека, которым не о чем больше говорить.

Агнесс приноровилась к ритму и споро вышивала, по стежку между каждым толчком. Плавное скольжение иголки убаюкивало, и мистер Линден закрыл глаза, но не уснул, а вернулся к разговору, который так и не успел закончить.

— Как вы догадались про моего сына? — спросил Хант, когда Агнесс покинула столовую.

— Я сразу понял, что ваша ненависть ко мне… ко всем нам имеет личную подоплеку. И злоба в ваших глазах, сэр — я видел ее прежде.

— О, вы несомненно ее видели! Надо полагать, что розог из рябины вам тоже доводилось отведать?

— Лорд Линден придерживался иных воспитательных принципов, — отвечал Джеймс. — По крайней мере, в отношении меня.

Еще в раннем детстве он понял, что он не родной сын лорду Линдену. А Уильям — родной. Оба мальчика почтительно называли отца «сэр», что отчасти сглаживало углы, но слишком явной была разница в его отношении к старшему и младшему отпрыску. Лорд Линден мог задать Уильяму эпическую порку, но мог и угостить сигарами у себя в кабинете, куда Джейми заказан был путь, мог захватить в свой клуб, подарить ему лошадь в комплекте с новым седлом и новым грумом. А какой праздник граф устроил для арендаторов, когда наследнику исполнился двадцать один год! Реки пива чуть не смыли Линден-эбби, пирогов хватило бы, чтобы накормить всех жителей графства начиная с англо-саксонских времен. Уильяму доставались и ласки, и строгости, Джеймсу — ничего.

Тем удивительнее, учитывая, что холодность не была свойственна десятому графу. То был помещик старой закалки, любитель охоты, сельских празднеств и таких обедов, чтоб потом сюртук трещал по швам и пуговицы от рубашки отлетали. У пылающего камина находилось место для всех — и для увальня Уильяма и для хрупкой, обидчивой племянницы Эверины, для соседей и путешественников, приехавших осмотреть старинную усадьбу. Для всех, кроме Джеймса. К нему лорд Линден относился с подчеркнутой вежливостью, словно к маленькому гостю. «Ну, как ты сегодня?» — спрашивал поутру лорд Линден. И, услышав: «Все благополучно, сэр», — не заговаривал с мальчиком до вечера, пока тот не приходил пожелать ему доброй ночи. Так продолжалось из года в год. Просто визитер, тихий и безупречно воспитанный, но слишком уж загостившийся. Поскорее бы его забрали, чтобы можно было расслабиться в кругу семьи. Гость, а не сын.

Возможно, граф не выпускал бы Джеймса из детской, а потом из библиотеки, где тот буквально проглатывал старинные фолианты, если бы не настойчивость старшего сына.

Уильям не просто обожал младшего брата. Уильям перед ним преклонялся.

Познакомились они так: юный наследник сидел в одной из гостиных и вслух размышлял о том, как же больно его выдерет гувернер за помарки в латинском упражнении. Вот бы объяснить мистеру Бартлетту, что у любого джентльмена бывают дни, когда все идет наперекосяк. Перо не желает скользить плавно, кляксы веером разлетаются по странице — ну что за напасть? Словно кто-то под локоть толкает! Но строгий гувернер едва ли внемлет его объяснениям. Сразу розги замочит.

За каминным экраном притаился Джеймс, самозабвенно играя с Ноевым ковчегом. Ковчег был размером с корыто и к нему прилагалось полсотни раскрашенных зверей. Наступил ответственный момент — загрузить в ковчег каждой твари по паре, прежде чем потоп поглотит всех и вся. Тут главное быстрота. Джеймс схватил двух слонов и скомандовал остальным зверям забираться в ковчег самостоятельно. Много чести с ними возиться. И они пошли. А птицы полетели. Когда у Джеймса впервые получился этот фокус, малыш обрадовался и показал его няне Элспет. Та слегка удивилась, глядя, как ее гребень выписывает круги вокруг люстры, но в целом была довольна. Лишь попросила, чтобы Джеймс никогда так не делал при других людях. А если не сдержится, надо сказать, что это сквозняк.

Один из деревянных пеликанов сбился с пути и со стуком врезался в каминную полку, но Уильям не обернулся на шум. Для джентльмена тринадцати лет от роду было бы постыдно не только возиться со своим трехлетним братишкой, но даже замечать его присутствие. Но Джеймсу как-то сразу стало скучно. Оставив животных на милость гневного Бога, он подошел к брату и помахал рукой над тетрадный листом. Уильям отскочил так, что опрокинул чернильницу. Пришлось помахать еще раз.

Уильям во все глаза таращился на тетрадь, где вместо неряшливых букв вперемешку с кляксами виднелись ровные строчки. Да еще и без единой ошибки.

— Как ты это делаешь? — прошептал он.

Джеймс отвечал, что не знает, оно само получается.

— Ух ты! Слушай, а ты можешь вообще все за меня написать? — пьянея от своей наглости, спросил Уильям.

Джеймс отвечал, что не может, потому что не умеет писать.

Зато он может прогнать чудище, которое толкало Уильяма под локоть.

Чудищем оказался лаббер, завсегдатай старинных аббатств, гоблин, который пожирает запасы в кладовых и пакостит по мелочам. Хозяевам усадьбы он достался в наследство от бывших насельников Линден-эбби. Заплывшая жиром тварь, белесая, как мучной червь, оказалась на удивление прыткой. Два месяца мальчики выслеживали лаббера по всей усадьбе, пока не загнали в погреб, где вымотанный погоней гоблин принял свою видимую форму, после чего Уильям схватил его за уши-трубочки, хорошенько вздул и выбросил в пруд.

Когда Джеймс подрос и сменил платьице на мужские штаны, дело пошло быстрее. От зари до темна мальчик сидел в библиотеке, где в необозримых высях терялись полки с книгами. Водились здесь и переписанные от руки пергаменты, и бестиарии, населенные причудливыми тварями, и пособия по вызову демонов и ведению с ними успешных переговоров.

Второй граф Линден, прозванный «Грамотеем», увлекался алхимией и оккультными науками и начал сотнями покупать книги еще в те времена, когда библиотеки аристократов ограничивались Библией и молитвенником.

Джеймс был благодарен второму графу, пускай тот и не был его предком. И лорду Линдену был признателен настолько, что решил не надоедать ему своим присутствием. Со временем к младшему сыну пришло понимание, что нет таких поступков, таких подвигов и свершений, которые расположили бы к нему лорда Линдена. Держаться от графа подальше — лучшая плата за благодеяния. Вместо того, чтобы завоевывать его сердце, Джеймс бросил все свои силы на учение.

Уильяма мало интересовали книги, зато его интересовал Джеймс. Раз и навсегда решив, что в младшем брате сосредоточено все волшебство мира, и скучно с ним никогда не будет, он не отпускал от себя мальчика. Несмотря на разницу в возрасте, Уильям держался с братом на равных, поверял его во все свои секреты, не исключая амурных.

И лишь один вопрос приводил его в замешательство…

2.

— Между прочим, я мог бы держать тот пюпитр еще долго, — сказал Джеймс, небрежно кивая на подарок, который Агнесс забыла на столе.

— А что вы при этом почувствовали? — заинтересовался мистер Хант. — Боль?

— Нет.

Не в его правилах было откровенничать, тем более с врагом, но даже при желании он не смог бы описать это чувство. Ближе всего к нему был страх, сродни тому, что подгоняет животных во время лесного пожара.

— У вас занятная физиология, сэр, как, впрочем, и у других полукровок. Будет крайне любопытно изучить ее в анатомическом театре.

— Вы рассчитываете, что я завещаю свое тело науке?

— Вашего позволения не потребуется. После вашей смерти оно будет передано в Королевский колледж хирургов, так же как и тела висельников и бродяг. Это один из параграфов нашего билля, который будет вскорости представлен парламенту.

— «Билль о полукровках фейри»? И вам поверят?

— А это смотря как преподнести аргумент, милейший сэр, — в тон ему отвечал Хант. — Наши современники уже утратили набожность, воспламенявшую костры, на которых корчились ведьмы и колдуны. Колдовства нынче боятся разве что полуграмотные крестьяне — к слову, многие из них получили право голоса после недавней реформы. Господа более образованные опасаются иных материй. Например, деградации. Смешения крови с иными, более варварскими расами. Как это сделала ваша мать.

3.

Хотя Уильяма, как и Джеймса, вскормила Элспет Крэгмор, старший сын лучше помнил леди Абигайль Линден. На момент ее то ли смерти, то ли исчезновения ему исполнилось десять лет, а Джеймсу всего лишь неделя. Какая она была, жадно спрашивал младший.

Но Уильям, и без того плохой рассказчик, сразу краснел и умолкал. Говорил только, что она была красивая. Очень красивая и очень странная. То целый день бродила среди холмов, то неделями не выходила из своих покоев. И лишь однажды, залпом выпив бутылку бренди, Уильям признался, что прокрался к ней в покои и притаился за гардиной — захотелось узнать, что же мать делает одна. Графиня сидела перед камином, на коленях у нее лежал венок, от которого она оторвала лист и бросила в пламя. Когда листок вспыхнул, она тихонько засмеялась и осела в кресле. Незваный гость едва не завопил. Уж очень испугался, что она упала в обморок или того хуже — умерла. Но она была жива, только в глубоком трансе. Глаза закрыты, на губах трепещет улыбка, грудь под тонким шелком сорочки вздымается от дыхания, становящегося все более прерывистым. А потом мать застонала, скрюченным пальцами комкая подол сорочки, поднимая его все выше… а потом Уильям опрометью выбежал из спальни.

Этим сведения о матери ограничивались. Даже Элспет прикусывала язык, когда молочный сын подступался к ней с расспросами. О том же, чтобы упомянуть леди Абигайль в присутствии графа, не могло быть и речи. Когда жены не стало, он сжег ее портреты.

Должно быть, он любил графиню так пылко, что любовь выкипела из его сердца до последней капли, и всем тем особам, что подступались к нестарому еще вдовцу, доставался осадок — высокомерие, равнодушие, скука, все то, что прежде таилось на дне, чтобы не оскорблять своим видом красавицу Абигайль. Для нее граф сцеживал прозрачную воду, но Абигайль сочла ее слишком пресной. А кроме Абигайль никто был ему не нужен.

Когда истек срок траура, в Линден-эбби наперегонки понеслись дворяне, чьих дочерей не разобрали за три лондонских Сезона, вдовы в скрипучих шелках и в огромных тюрбанах, задевавших притолоку в гостиной, и несколько весьма самонадеянных купцов, предлагавших графу «союз короны и короба». Но лорд Линден не спешил украсить чью-нибудь прелестную головку золотыми земляничными листьями. К женскому полу он относил безучастно. Даже когда племянница Эверина пустилась в бега с каким-то валлийским шаромыжником, дядюшка со скучающей миной вычеркнул ее из завещания и продолжил прерванную беседу о кормовой свекле. Однако та беседа имела неожиданные последствия, поскольку к ее концу у графа появились сомнения в честности своего управляющего. Проверка отчетов подтвердила худшие опасения графа: управляющий Слоутон занялся спекуляцией и был рассчитан с позором.

Новый управляющий прибыл в усадьбу в первых числах марта, когда природа еще не решила, замереть ли ей в ожидании новых заморозков или поверить шепоту первого теплого ветерка. На лугах, с которых едва сошел снег, появлялись нарциссы и неуверенно распускали желтые лепестки, готовясь стиснуть их поплотнее при любом намеке на иней. Ягнята переступали дрожащими, растопыренными ножками и пятились обратно в хлев. Птичьи песни обрывались на середине ноты. С Линден-эбби еще не сошло зимнее оцепенение, парк выглядел уныло, пруд казался огромной лужей, до краев полной слякоти, туман цеплялся за голые ветви деревьев. Однако семейство в составе мистера, миссис и мисс Брайт завороженно глядело по сторонам, пока карета, любезно присланная графом, катилась по центральной аллее. После Брэдфорда, где не стихал лязг станков, усадьба поражала величавым покоем. Из своей спальни, выходившей окнами на задний двор, Джеймс мог видеть, как лакеи подхватывают багаж Брайтов и заносят во флигель. Под ногами у взрослых вертелась белокурая девочка, не утратившая бойкости даже после затяжного путешествия. На вид она казалась почти ровесницей Джеймса, разве что чуть младше, лет десяти-одиннадцати. Матушка попыталась подтолкнуть ее в направлении флигеля, но девочка рассмеялась и исчезла в саду. Тем же вечером Джеймс увидел ее вновь, теперь уже через анфиладу: мистер Брайт представил своих женщин лорду Линдену и его наследнику, но младшего сына на торжественную церемонию не позвали. Он прохаживался в соседней гостиной, уткнувшись в книгу, и время от времени наталкивался на вазы, притворяясь полностью погруженным в чтение. Отсюда он мельком увидел кромку ее кисейного платья и ее локоны, запрыгавшие, когда она рассмеялась, ничуть не смущаясь графа.

Лицом к лицу он столкнулся с ней на следующее утро.

По своему обыкновению Джеймс забрался в кресло, скрестив ноги по-турецки, и погрузился в «Remigii Daemonolatreia» инквизитора Николя Реми, делая выписки по ходу чтения. Свой почерк Джеймсу никогда не нравился, поэтому писать он старался без помощи рук — перо самостоятельно окуналось в чернила и скользило по бумаге, рядом суетилось пресс-папье и заботливо промокало ровные строчки. Оглядываясь назад, Джеймс понимал, что бездумно транжирил волшебство, словно юный богач, швыряющий своим псам не кости, а отбивные. Но молодости свойственна расточительность.

За спиной Джеймса послышались крадущиеся шажки, и мальчик насторожился. Прислуга не показывалась в библиотеке, если там обретался молодой господин, лорд Линден не расхаживал по своим владениям на цыпочках, а Уильям топал, как гренадерский полк. Перо застыло в полете, и с него впервые сорвалась клякса. Это могла быть только она! Но разве дочь управляющего посмеет пробраться в хозяйскую библиотеку?

Высокая спинка кресла скрывала Джеймса от посторонних глаз, и он прислушался, гадая, какую книгу выберет девочка. Интересно узнать ее предпочтение. Как жаль, что он не сможет подарить ей эту книгу, потому что в Линден-эбби ему ничего не принадлежит, зато во время поездки в Йорк он подберет что-нибудь ей по вкусу. Слышно было, как девочка прохаживается вдоль книжных шкафов и тихо бормочет, разбирая буквы на темных корешках. Потом она затихла надолго, и Джеймс в конце концов решил, что она уже выскользнула из библиотеки. Экая досада! Он выглянул из-за спинки и спрятался обратно. Девочка никуда не уходила. Приоткрыв алый ротик, она стояла перед шкафом, но смотрела не на книги, а на старинный мушкет, занимавший одну из верхних полок. В библиотеке было полным-полно диковинок, как заморских, так и выкопанных на графских землях — турецкие ятаганы покоились рядом с римскими шлемами, проржавевшими насквозь. Но дочку управляющего занимало огнестрельное оружие. И как раз в этот момент он собиралась рассмотреть его поближе. Задумчиво поглаживая подбородок, девочка поискала этажерку, но не обнаружила, потому что двумя днями ранее Джеймс запнулся о нее, испепелил со зла и еще не придумал, как бы объяснить ее пропажу. Но трудности не останавливали мисс Брайт. Подоткнув кромку платья под розовый кушак, девочка начала карабкаться вверх по полкам, словно покоряла вершину где-нибудь в Озерном крае. От одного взгляда на ее батистовые панталончики, выглянувшие из-под короткой нижней юбки, у Джеймса надолго померк свет в глазах, а когда к нему вернулась способность связно мыслить, девочка добралась до верхней полки. Потянулась к мушкету, рассчитывая, вероятно, зажать его под мышкой и спуститься тем же маршрутом. Но ладошка, цеплявшаяся за полку, заскользила и сорвалась. От толчка туфельки тоже не устояли на полке, и девочка, нелепо раскинув руки, полетела спиной вниз, прямо на застекленный столик с безделушками…

И зависла в воздухе.

Тяжело дыша, чувствуя, что сердце превратилось в желе и противно подрагивает в груди, Джеймс перепрыгнул через подлокотник и бросился к ней. Неужели не успел?

Нет, не задела стекло. Не ранена. Жива.

Девочка во все глаза смотрела на своего спасителя, но даже после такой встряски сумела отличить его сюртук от ливреи.

— Мастер Джеймс! — сказала она заученно. Утром матушка втерла почтительность в ее хорошенькое личико и вплела в тугие косички, объяснив по ходу дела, что хотя львиная доля уважения принадлежит лорду Уильяму, с достопочтенным мистером Линденом тоже нужно считаться.

— Я бы поклонилась вам, но мои ноги не касаются пола.

Как только шелковые туфельки опустились на несколько дюймов, Джеймс увидел обещанный реверанс. Опомнившись, девочка расправила юбку.

— Лавиния Брайт, к вашим услугам, сэр.

«Коль женщина она, то добивайся! Коль женщина она, бери ее! И коль Лавиния — любви она достойна»[5] — пришли на ум шекспировские строчки, хотя при всем желании он не мог вспомнить, из какой они пьесы. Сейчас он имя правящего монарха назвал бы с третьей попытки. Хотя, если задуматься, и свое тоже.

— Благодарю вас, мастер Джеймс, — еще раз сказал девочка, чтобы заполнить паузу.

— Эммм… просто Джеймс… эмм… Джейми.

— Джейми, ты не мог бы достать мне тот мушкет? Я не успела его как следует разглядеть, — сказал девочка так, словно просила передать солонку за столом.

Мушкет понесся вниз и закружился, пока Джеймс лихорадочно оглядывал библиотеку в поисках подноса или хотя бы подушки. Передавать что-то из рук в руки, наверное, слишком большая вольность. Но Лавиния схватила мушкет и победно улыбнулась, готовая взять что-нибудь приступом.

— Кстати, там перо что-то пишет само собой, — сообщила она.

Что за напасть, удивился Джейми. Он давно уже ничего не диктует! Резко изменив траекторию полета, перо принялось зачеркивать уже написанное, но Лавиния схватила листок, пачкая пальчики о свежие чернила, и поднесла его к свету.

Джеймс понял, что сейчас ему нужно умереть. Желательно прежде, чем она дочитает. Он зажмурился, призывая быструю смерть, но услышал:

— Я тебя тоже.

Они были неразлучны еще семь лет.

Лавиния только ночевала в своей тесной спаленке во флигеле, все ее дни проходили в усадьбе. Миссис Билберри была права, полагая, что стремительный взлет мисс Лавинии был связан с побегом Эверины. Права, но лишь отчасти. Лавинии не нужно было втираться в доверие графа, она и так обладала тем легким нравом, который он ценил в женщинах. В отличие от скованной Эверины, которую тяготило положение приемыша, Лавиния смеялась над грубоватыми остротами графа и принимала подарки, не отнекиваясь и не жеманничая. Кроме того, девочка была отличной наездницей — сказывались уроки брата-кавалериста, — а за умение держаться в седле женщинам прощали даже отсутствие родословной. Сначала Лавинию начали звать в гостиную, затем оставлять для нее прибор за графским столом, а когда она освоила пианино, приглашать на званые обеды. Родители радовались за дочку, хотя и обижались слегка, что Дик никогда не удостаивался такой чести — несколько раз граф принимал его в кабинете и даже не предложил сесть.

Ревновал ли ее граф к Джеймсу? Или радовался, что младший сын сосредоточил на ней все внимание и стал попадаться ему на глаза еще реже? Однажды лорд Линден застал влюбленных, когда они обнимались у грота, но прошел мимо, не говоря ни слова. Потом за ужином он не сводил с девушки взгляда, но не гневного, а печального. Возможно, он чувствовал себя старейшиной, который отправляет прелестное дитя на съедение Минотавру, чтобы не слышать рычание получеловека-полутвари.

Уильям тоже распахнул ей свои грубоватые объятия. Он обращался с ней, как с младшей сестрой, и обиженно пыхтел, когда она в шутку называла его «Ваша Милость». Советы Лавинии, которой едва сравнялось одиннадцать, не раз выручали Уильяма во время помолвки, через которую он пробирался с настойчивостью и неуклюжестью носорога.

Лорд Линден подобрал ему невесту на свой вкус — младшую дочь баронета, тихую девицу, чье главное достоинство заключалось в широких бедрах, суливших графу немало внуков. Но откуда ему было знать, что накануне ее родов доктор Билберри, возвращаясь из игорного дома, уронит в кучу навоза саквояж, а дома, ругаясь на чем свет стоит, протрет тряпкой акушерские щипцы. Ничего, и так сгодится. Если дурного запаха нет, то и заразе взяться неоткуда.

Подарив мужу наследника, Шарлотта Линден умерла от родильной горячки.

Когда ее стоны затихли, Уильям заперся в кабинете, и его единственной связью с окружающим миром были бутылки с бренди, которые в день по дюжине приносил ему камердинер. Лавиния и Джеймс несли караул у его двери и тихо сходили с ума от недосыпа и отчаяния. Лорда Линдена они тоже не видели — он не выходил из часовни и молился, даже засыпал на коленях. На исходе второй недели Лавиния решила штурмовать спальню, что и было сделано. Уильяма они нашли на полу у оттоманки, небритого, пропахшего потом и спиртным. Когда Джеймс спросил, что ему хочется, брат отвечал, что ему хочется кого-нибудь убить.

Подумав, Джеймс предложил ему загнать кого-нибудь обратно в ад.

Следующей ночью они поскакали на свою первую Охоту.

4.

— Деградация? Смешение крови с варварскими расами? Вы, полагаю, намекаете на теорию о том, что фейри — это остатки древней цивилизации, ушедшей жить под землю? Глупая теория, — присовокупил мистер Линден и сделал глоток, но поморщился — чай уже остыл.

Его гость, разумеется, ничего не съел и не выпил. Знал, что если вкушать пищу фейри, можно попасть под их власть. Правда, за собой таких способностей мистер Линден не замечал, а то нашел бы способ влить ему в глотку хоть чашечку чаю.

— Еще какая глупая! В ее основе лежит постулат о том, что фейри все-таки люди. Но это не так.

— Разумеется, не так.

— Но как раз она затронет сердца, — глаза Ханта заслезились от умиления. — Стоит людям задуматься, что под боком у них живут создания непонятного роду-племени, а некоторые еще и со сверхъестественными способностями… Паника быстро сметает с общества налет сентиментальности. Люди пойдут на все, чтобы взять полукровок под контроль.

— Неужели вы думаете, что наши, как вы их назвали, производители допустят такого обращения со своим потомством? — возразил мистер Линден. — Легенды гласят, что если отхлестать подменыша крапивой или прижечь раскаленной кочергой, за ним тут же явятся фейри. Им невыносимо наблюдать за страданиями своего родича. Этим они отличаются от людей.

Мистер Хант потер руки.

— Вот и славно, сэр, вот и чудесно. Пусть они не жмутся по лесам и курганам, а покажут нам, на что они способны.

— Так это провокация. Мне следовало догадаться. Стало быть, вам не мил хрупкий мир между нашими мирами, и вы пытаетесь развязать войну?

— Сдается мне, сэр, что наше перемирие затянулось. Слишком долго мы отсиживались в редутах и уже успели позабыть, что за линией фронта нас поджидает враг. Коварный и завистливый враг, который от начала времен наблюдает за нами из тени. Но мы научились отливать пушки и изобрели паровой двигатель. А чему научились фейри? Судя по моим наблюдениям в Ирландии, немногому — запугивать крестьян, чтобы те роптали, когда для строительства дорог приходится взрывать волшебные холмы, да разбирать шпалы по ночам. Все это мы уже видели. Старые трюки. Будущее все равно за нами. Наверное, поэтому вы вовремя перебежали на нашу сторону, так ведь, сэр?

5.

Сколько раз они Охотились, Джеймс уже и вспомнить не мог. Несколько дюжин чудовищ и злых духов. Одни убивали людей, причем весьма изобретательными способами, другие всего-навсего таскали овец, что для бедных пастухов тоже означало смерть, но уже в работном доме. Сначала Джеймс выматывал тварь, заставляя ее явить свое истинное обличье, затем в игру вступали Уильям и Лавиния. Год за годом, монстр за монстром — они всегда выходили победителями. За исключением того последнего раза… Охоты на Зверя из Багбери.

Лорд Линден не присутствовал на похоронах наследника — когда привезли тело Уильяма, отца хватил удар, и он уже не вставал с постели. После похорон он потребовал к себе Джеймса, и тот не сразу признал в иссохшем остове, над которым едва вздымалось одеяло, любителя пикников и пирушек. Седые волосы не вьются, но липнут к черепу белесой пеной, левая половина лица опущена вниз, словно по ней провели горячим утюгом. Когда он говорит, в уголках рта клокочет слюна, из-за чего его речь звучит совсем уж невнятно.

— Шкатулку… открой…

Джеймс кидается к шкатулке на прикроватном столике, достает оттуда ворох бумаг, наугад читает ту, что сверху.

«Его преосвященству лорду архиепископу Йоркскому.

Милорд! Сим сообщаю Вашему Преосвященству о своем намерении принять сан священника и смиренно прошу Ваше Преосвященство распорядиться о моем рукоположении.

Имею честь оставаться покорнейшим слугой Вашего Преосвященства,

Джеймс Линден, Линден-эбби, Йоркшир»

Как бы ни хотелось ему воскликнуть, что он ничего не понимает, он понимает все отлично. Вот рекомендательные письма от трех пасторов, подтверждающие его честный, трезвый и праведный образ жизни. Подписи — викарий Джордж Таннер, викарий Генри Фосетт, помощник священника Александр Лоуз. Он впервые видит эти фамилии.

— Я не знаю этих людей, сэр, и они тоже меня не знают.

— Стал бы я… просить тех… кто тебя знает…

— Это подлог.

Граф ловить его слово и мусолит во рту, шлепая отвисшими губами.

— Подлог… да, подлог… ты и есть подлог…

В его глазах — и заплывшем кровью правом, и полуприкрытом левом — вспыхивает такая жгучая ненависть, что странно, почему не вспыхнул балдахин кровати. Джеймс опускает голову. Он знает, что прав, что поступает по закону и по совести. Он не соответствует ни одному требованию для рукоположения. Ему двадцать лет, а минимальный возраст для вступления в священство — двадцать четыре. Такого молодого даже в дьяконы не возьмут. Он не может предоставить справку из колледжа, потому что никогда не был ни в Оксфорде, ни в Кембридже. Даже запись о его крещении выглядит странно: «Во время погружения в купель ребенок не кричал». Стало быть, не отрекся от дьявола.

— Нет, сэр, я не могу.

Скрипит кровать, снова раздается булькание. Чтобы лорд Линден не тратил сил на угрозы, Джеймс повторяет:

— Вы оставите меня без гроша и прогоните взашей, чтобы духу моего не было на ваших землях. Я согласен, мы это обсуждали. Я уеду и никогда больше не воспользуюсь ни вашими деньгами, ни вашей фамилией.

Десятый граф Линден не гневается. Он плачет.

— Всему конец, — хрипит он. — Уйдешь… такие, как ты, не уходят… ждут, затаившись, чтобы отнять наши земли… и наших женщин… Абигайль… я знал, что она будет моей погибелью… но так ее любил… так любил, что отставил себе отродье, в котором была ее кровь… ее кровь и непонятно чья… А теперь я никогда не увижу ее… даже на Страшном суде… Я хотел защитить мир от тебя… чтобы ты стал джентльменом… членом нашего общества… но было б лучше, если б ты… если б родился уродом, если б не рос, а только плакал и ел… как в сказках… а ты… а ты был совсем, как мы… или это тоже личина?…а?., покажи себя, какой ты на самом деле…

На миг седая голова приподнимается над подушкой, но вновь бессильно падает.

— Это не личина, сэр. Я выгляжу так, каким вы меня видите.

—..я же понял, что ты сделал с Уильямом… мой дорогой мальчик… его смерть не была тихой, и… покой на его челе… тоже твоя ложь… Ты уничтожил наш род, Джеймс… сначала Уильяма, потом Чарльза…

— Я не причиню Чарльзу зла.

— Вы всегда… причиняете зло… маленьким детям… и ты… ты не можешь… себя конт… ролировать… как мы… убьешь его и заберешь себе все… и Лавинию заберешь… станет блудницей, как твоя мать. Всему конец, — говорит граф, и его взгляд проясняется. — Я не стану вымаливать клятву… у выродка. Ты все равно ее не сдержишь.

И тогда Джеймсу не остается ничего иного, как дать ему эту клятву. А потом закрыть ему глаза.

Мир сжимается, как проход в подземелье, затхлый и такой узкий, что назад никак не развернуться. Двигаться можно только вперед и надеяться всю дорогу, что когда-нибудь над головой забрезжит свет, который пока что бы так далеко, что не видны даже отблески. Но когда глаза привыкнут к темноте, очертания этого нового мира, быть может, покажутся не такими уж страшными. А если рядом будет идти Лавиния и нести факел…

При мысли о ней он стонет, цепляясь за столбик кровати.

Лавиния.

Как ей все это объяснить? Ей придется принять полынь вместо букета роз и власяницу вместо свадебного наряда, потому что им уготовано покаяние длиною в жизнь. Лорд Линден был прав во всем. Он подменыш, кукушкино отродье, который вытолкнул из гнезда законных владельцев, а потом приготовился разорить и само гнездо. По самой своей сути он приносит людям одно лишь горе.

Лорд Линден был прав.

Все то, о чем он говорил, уже приходило Джеймсу на ум.

Стать сильнее всех. Сделать так, чтобы Лавиния никогда его не покинула. Вернуть то, что принадлежит ему по праву рождения. Потому что он тоже наследник, но иных владык. Есть среди фейри добрые создания, но зачали его не они, и не к ним убежала его мать.

Он должен остановиться.

Он не просто вывесит белый флаг, но повяжет его себе на шею, и стихарь станет ему смирительной рубашкой и удержат его от зла, в которое он погружался. Он наденет маску, которая поначалу будет холодить лицо, но врастет в него со временем. Через эту маску он не почувствует горячее дыхание Лавинии, но зато она будет рядом. Его любимая. Его женщина.

Если согласится.

Она любит его всего, человека и эльфа, но сможет ли принять его калекой, что отсек темную сторону своей души?

«Я ошибался, она не любила меня всего. Только ту часть, которую я возненавидел. Стряхнув с себя волшебство, я стал ей неинтересен. И легок был ее выбор».

— Мистер Линден!

Очнувшись, он посмотрел перед собой и не сразу увидел Агнесс, которая уже отложила рукоделие и ерзала на бархатном сидении.

— Мы приехали, сэр, — сказала она.

Глава Двенадцатая

1.

Ронан выскочил из дорожного сундука, привязанного к запяткам, как только карета замедлила ход. А когда она окончательно остановилась, он уже притаился в кустах, массируя затекшие ноги и радуясь своей предусмотрительности. Спрятаться в пустом сундуке ему предложила Нест, после того, как их планы внезапно изменились. Дядюшке она сказала, что захватила с собой смену платья, на случай, если загостится у мистера Ханта. Вдруг особняк ей настолько приглянется, что не захочется уезжать? После таких заявлений Ронан мог без опаски отсиживаться в сундуке. Не будет ведь джентльмен шуровать в чужом белье?

Но господин пастор, оказывается, не так-то прост. Первым вышел из кареты, но прежде чем подать Нест руку, сунулся к сундуку и тщательно изучил его содержимое. Что за дьявольщина? Как он догадался? Воздух в тесной коробке был спертым, дышать приходилось сквозь узкую щелочку, но неужели своим сопением Ронан отвлек святошу от мыслей о духовном? Быть того не может! И тут сердце Ронана так подпрыгнуло, что чуть в гортани не застряло — пастор пошарил в сундуке и ухмыльнулся гадко, вроде как торжествующе. Этого еще не хватало. Впервые Ронан пожалел, что не был законченным трусом, а то струхнул бы как следует и просидел бы всю дорогу, холодный, как снеговик. Разве нащупал бы пастор насиженное место? А сейчас, того и гляди, пойдет рыскать по кустам, чтобы найти злоумышленника и вытрясти с него хоть пару шиллингов за проезд. Святоши своего не упустят, это как пить дать.

Рядом с дядюшкой забегала Нест, причитая, что нельзя так долго мешкать у ворот. Ей не терпится исследовать свое будущее семейное гнездышко, оценить каждую его веточку, удостовериться, что дно устлано мягким и добротным мхом. Растянувшись за кустами, Ронан злорадно пронаблюдал, как погрустнел пастор — такая добыча из рук уплывает! — но если Нест вбила что-то себе в голову, ее не переупрямишь. Пришлось ему припустить вслед за ней.

Правда, перед тем, как войти в ворота, дядюшка такой фортель выкинул, что Нест чуть не запнулась. Сказал, что если она хоть раз назовет его по христианскому имени, он сразу за ней придет. Так и заявил: «Если ты всего-навсего позовешь «Джеймс», я буду тут как тут. Имей это в виду». А когда Нест уточнила, услышит ли он ее с другого этажа, пастор ответствовал, что услышит ее из другого графства. От неожиданности Нест рот разинула, и Ронан умилился ее наивности.

Он-то отлично знал, что у священников слух острее бритвы. Вот в церкви у тетушки Джин проповедник был такой лютый, что сразу звал дьякона, стоило какому-нибудь мальчишке чихнуть во время службы. Вернее, не какому-нибудь, а тому самому, за которым отец просил приглядывать с особой строгостью. Ласково взяв нарушителя за ухо, дьякон выводил его на крыльцо и вразумлял, после чего неподвижно усидеть на скамье становилось еще труднее.

Пусть Агнесс не удивляется, что пастор пригрозил из-под земли ее достать, стоит ей допустить фамильярность. С него станется.

Подождав, когда карета прогромыхает в хозяйственные ворота, Ронан осторожно прокрался вслед. Хозяйственный двор пустовал, лишь кое-где валялась солома и дымился свежий навоз. Ни собак, ни молодчиков с ружьями, ни одного завалящего капкана. Забирай, что хочешь. Ронан не знал, радоваться ли ему или есть себя поедом за нерешительность, ведь он мог дюжину раз наведаться в дом и, обыскав его по дюйму, прихватить ларчик. Сейчас они с Нест сидели бы в пещере и перечитывали завещание, в котором упомянута матушка. А на печати был бы герб, потому что матушка из знатного рода. И ее родственники-пэры добились бы для нее разъезда с мужем.

Но теперь счастливый конец отодвигался на неопределенное будущее. А все потому, что он, Ронан, законченный трус и размазня.

Пригибаясь пониже, он добежал до колодца и перевел дыхание.

Куда теперь?

Проникнуть в дом можно было разными путями, но Ронан отверг их один за другим. Взять хоть черный ход: он вел из судомойни в кухню, откуда можно проскользнуть в коридор… Но даже это показалось Ронану не слишком разумным действом. Какой гвалт поднимет кухарка, если в кухне появится незнакомый парнишка, да еще такой растрепанный и с диким взглядом! Не раздумывая окатит кипятком. А уж если признает в нем хозяйского сына, который, по версии мистера Ханта, уж месяц как попотчевал собой гадов морских, от ее визга стекла полопаются. Это только воскресшего Лазаря встречали умиленными слезами. В наши дни ожившие мертвецы вряд ли могут рассчитывать на столь теплый прием. А хлебной лопатой по лбу схлопотать — совсем другой разговор.

Только один маршрут показался Ронану подходящим — прошмыгнуть по проходу между судомойней и угольным сараем и выскочить в сад, а там уже проползти под окнами западного фасада и протиснуться в дверцу между столовой и гостиной. Если, конечно, она не заперта.

А если заперта, придется все-таки кухню штурмовать.

Ронан высунулся из-за колодца и тут же втянул голову, потому что из конюшни вышел пасторский конюх, приглаживая рыжие вихры. Ронан сразу же прикинул, сможет ли вздуть его, если он сунется испить колодезной водицы. После долгого сидения в сундуке хотелось немного размяться. И вообще, чего этот парень околачивается возле Нест? Наверняка у него хватило наглости в нее влюбиться, потому что каким же ослом надо быть, чтобы в нее не влюбиться, если она такая красивая? Парнишка выходил наглецом так и эдак.

Конюх не стал сворачивать к колодцу, а направился прямиком в кухню, откуда доносилась предобеденная увертюра: бульканье, шипение, пронзительный скрип вертела, ругань кухарки да скулеж девчонки-судомойки, схлопотавшей оплеуху за плохо начищенный поддон для пудинга.

— Эй, парень! — из двери высунулась рябая служанка в сбившемся набок чепце. — Вот тебе ведро, давай-ка принеси угля.

Конюх огорченно сплюнул.

— Может, вы мне хоть напиться дадите? Почитай, пять часов в дороге тряслись. И что у вас, окромя меня некому ведра тягать?

— Как же, была с утра прорва народа. И констебль каждый день захаживал. С месяц тут околачивались, а уж насвинячили как! Золу хоть тачками вывози!

— Во-от! — обрадовался паренек. — Пускай они вам уголь носют, а мне дайте поживиться, чем не жалко.

Служанка вытерла руки о фартук, такой грязный, что жир с него можно было отжимать и продавать.

— Ищи-свищи ветра в поле. Хозяин как вернулся, сразу их погнал отсюда. Небось, чтобы они своим пакостным видом вашей мисс не докучали, — служанка придвинулась поближе, пропуская мимо ушей призывные вопли кухарки. — А ваша мисс что же, невеста ему аль кто? Я слыхивала, будто миссис Хант в Лондоне помирает, а он тут смотрины устроил?

— Э нет, — загоготал парнишка, протискиваясь в кухню мимо нее, — наш мистер Линден…

Но какие виды на Агнесс имел их мистер Линден Ронан уже не услышал.

Значит, сторожа все же были, но отец отослал их всех, чтобы Агнесс не почувствовала себя, как в Ньюгейтской тюрьме.

Быть может, это только начало удачного дня?

Проползти под окнами столовой оказалось несложно, тем более что их наполовину закрывали давно не стриженные кусты. Не удержавшись, Ронан поднял голову и увидел стулья, ровным рядом придвинутые к стене. Отец купил большой гарнитур в расчете, что они непременно пригодятся, когда он будет давать приемы, но бархатные сидения с годами не истерлись. Никто на них не присел.

Дверца в сад была приоткрыта — отец расстарался на случай, если его юной гостье захочется подышать свежим воздухом.

Из гостиной доносились голоса, и Ронан замешкался. Они с Нест уговорились, что она попытается отвлечь внимание мистера Ханта, но Ронан только сейчас вспомнил, что в гостиной нет ни одной безделушки, чья история могла бы послужить началом беседы. Матушка не вышивала и не окунала проволоку в воск, чтобы вылепить коралловую ветвь, птицы тоже не вызвали у нее желания выпотрошить их, набить ватой и поставить под стекло. Для любой хозяйки гостиная была чем-то вроде тронного зала, чертогами, где она блистала, и как раз поэтому матушка заходила туда, как в карцер.

Какой тут блеск, если она даже говорила осторожно, как если бы слова могли лопнуть и ядом растечься по языку…

Поначалу соседки приезжали к ней с утренними визитами, но после того, как она пролила чай на подол супруги мэра, визиты моментально сошли на нет. Еще долго Ронан не мог смотреть на стену над диваном, куда отец швырнул чайник. Все казалось, что бурое пятно проступит сквозь новые обои. Если бы матушка вовремя не пригнулась…

Но Агнесс опять проявила смекалку и предложила сыграть на пианино, а мистеру Ханту поручила переворачивать нотные листы. Ноты она тоже захватила с собой, каким-то чудом уместив их в крошечной вязаной сумочке. Пианино обиженно жалось в углу, как породистый пес, которого почему-то заперли в конуру. Не настраивали его лет этак десять, и Ронан ожидал услышать дребезжание и скрип, но как только Нест пробежалась пальцами по клавишам, инструмент послушно замурлыкал, словно умоляя, чтобы гостья не прекращала его ласкать…

Пока Нест музицировала, отвлекая обоих мужчин, Ронан в один прыжок проскочил мимо гостиной и приблизился к кабинету. Как хорошо, что отец пока что молчал. Если бы он заговорил, Ронан бросился бы на него с кулаками… или побежал бы прочь.

И в кабинет дверь тоже не была заперта. Видимо, мистер Хант не допускал мысли, что кто-то посмеет прокрасться в его святая святых… Но о другой причине Ронан догадался, стоило ему переступить порог. В самом деле, разве отец оставит ларец с бумагами на самом видном месте? Должно быть, так тщательно его спрятал, что уже не опасается воров. Если, конечно, не спалил бумаги сразу после побега жены… Но этот вариант Ронан отмел сразу же. Во-первых, если отец хранил их столько лет, значит, они представляют какую-то ценность. Во-вторых, в таком случае Ронану оставалось бы только умереть на месте, что пока что не входило в его планы.

На всякий случай поиски он начал с камина — заглянул в дымоход и наугад потыкал в потемневшие кирпичи, надеясь, что один из них подастся назад. Но кроме чугунной решетки, неровной от наслоений копоти, ничего интересного в камине не нашлось. Обернувшись, Ронан с тоской обозрел стеллажи с книгами, тянувшиеся вдоль стен и поднимавшиеся на антресоли, куда вела резная лесенка. Если тайник за ними, то можно весь день убить, вытаскивая их одну за другой. Суровые, безликие, все, как одна в темных кожаных обложках, книги стояли так плотно друг к другу, что уже слиплись в единую бесформенную массу, и достать их с полки можно было разве что кайлом. Их Ронан решил оставить напоследок.

За дверью послышались шаги. Ронан пригнулся, затаил дыхание… Но это была всего лишь служанка, спешившая в гостиную с подносом, на котором дребезжали чайные чашечки. Повезло. Насколько еще хватит удачи, Ронан не мог предположить, но ему показалось, что она истончилась настолько, что расползается по волокну. Он бросился к отцовскому столу, заваленному кипами бумаг, и наугад открыл самый просторный ящик, единственный, куда мог поместиться ларец. Но ларца и там не оказалось!

Зато на выстланном черным сукном дне ящика лежала трость. Ждала Ронана. Ждала все это время…

В удушливом запахе сафьяна от кресел вдруг проступили нотки гари. Тени на стенах налились красным и задергались, и Ронан до крови прикусил нижнюю губу, как во время наказаний. Когда отец его бил, он всегда молчал. Нутром чуял, что за крики отец ему не то что добавит — просто размозжит голову о ближайший дверной косяк. Впрочем, как раз в этом Ронан был с ним заодно. Наверное, крик он тоже перенял от матушки. А когда кричала она, кричала отрывисто, по-звериному, словно у нее горло наизнанку вывернется, Ронану хотелось заткнуть уши так крепко, чтобы пальцы встретились внутри головы… Сам он, наверное, так же жутко заорал бы, если бы попробовал. Хорошо, что никогда не пробовал. Даже в детстве.

Не вскрикнул Ронан и сейчас, когда дверь тихонько скрипнула и приотворилась на узенькую щелочку, не шире лезвия ножа — кто-то заглядывал в кабинет, выжидая, прежде чем ворваться и обличить незваного гостя. Не успев даже ящик закрыть, Ронан кубарем откатился к окну и спрятался за шторой.

2.

Придерживая юбки, в кабинет на цыпочках прокралась Нест. Тут уж Ронан не сдержал радостный вопль, но Агнесс на него зашикала.

— Как тебе удалось улизнуть? — прошептал Ронан.

— Сказала, что у меня чулок сползает, и мне нужно в отлучиться в дамскую комнату. А сама сюда. Дверь напротив лестницы, я запомнила, — улыбнулась Агнесс, глядя на него с такой лаской, что все страшные воспоминания словно смыло с души. — Все нашел?

— Да какой там…

— Ну так чего ты стоишь? Меня скоро хватятся!

Она вихрем заметалась по кабинету, заглянула в ведро для угля, сунула голову под ковер и закашлялась от пыли, тщательно простучала глобус, помассировала сидения кресел, навестила антресоли и чуть не упала с них, пока перегибалась через перила, чтобы оглядеть кабинет с высоты. От мелькания зеленых клеток на платье у Ронана зарябило в глазах, и он привалился к каминной полке. Чтобы хоть как-то поучаствовать в поисках, нажал на каждую букву в витиеватой надписи «Дом мой да будет домом молитвы», выбитой над камином. Вдруг одна из них открывает тайник? Тайник не открылся, но Ронан на это и так уже не рассчитывал.

Все, вылазка закончена. Хорошие из них с Нест получились взломщики, ничего не скажешь. Ни дать ни взять, разбойник Джек Шеппард и его подружка, Бесс из Эджворта. Осталось только на простынях из окна спуститься, тут как раз невысоко — первый этаж. Вот если бы вместо того, чтобы планировать сию дерзкую эскападу, он продумал бы, как им с матушкой добраться до Ливерпуля, то уже качались бы на волнах посреди Атлантики. И Нест бы захватили…

— Почему камин такой грязный? — возникла перед ним Нест, запыхавшаяся, с прилипшей ко лбу паутиной.

Ронан тихо присвистнул. Ну все, прилетел домашний ангел. Приспичило же ей покритиковать, как другие люди ведут хозяйство.

— Мне почем знать? Наверное, служанки лодырничали. Но если что, в камине я тоже поискал, — на всякий случай оправдался он.

— Вечно по всем винят служанок, — забормотала Нест, опускаясь на колени. Быстро стянув перчатку, она поскребла решетку и просияла, когда посыпались хлопья копоти. — Возможно, служанка и правда была неряхой, и ленилась каждое утро натирать решетку графитом. Или же торопилась, потому что ей больно было стоять на коленях.

Глядя на Ронана снизу вверх, она отогнула тонкий каминный коврик, под которым скрывалась плита с глубоким желобком.

— Если долго стоять на этой штуке, «колено горничной» заработаешь за месяц, — вздохнула Нест. — А не за десять лет, как обычно.

Ронан кивнул, не сводя глаз с плиты.

— Спасибо. И поторопись, Нест, не то он пойдет тебя искать. Хотя и так удивится, что ты раскраснелась.

— Скажу, что сражалась с подвязками.

Когда Нест упорхнула, он поднял плиту, хотя получилось не сразу — кожа перчаток, которые он не менял уже месяц, засалилась и скользила по камню. Пришлось их снять и подцепить желобок обломанными ногтями.

Под полом зияла ниша, в которой темнел ларец. Лак на его дубовых боках потрескался, латунные петли тускло поблескивали. Позабыв про перчатки, Ронан поспешил откинуть покатую крышку.

В тот же миг его сердце налилось чугуном и рухнуло куда-то вниз, оставляя за собой кровоточащий след.

Никаких бумаг в сундуке не было.

Ни завещания, ни векселей, ни справки о крещении.

Ничего, что указало бы, в каких краях искать матушкин родню.

Ничего…

Он продел весь путь напрасно.

Глаза заволокло горячей пеленой, но Ронан все же заставил себя вновь изучить содержимое сундука. И не зря. Шуба, заполнявшая его почти до самого верха, выглядела роскошной и очень ценной — светло-коричневый мех переливался, словно подернутый росой. Ронан погладил мех, медленно погружая в него пальцы и чувствуя нежданное облегчение: когда он волновался, пальцы отчаянно чесались, но сейчас стало так приятно, словно он опустил их в ручей. Однако нет времени прохлаждаться. И на что матушке сгодится шуба? На нее даже платье уже не натянешь, все на себе рвет в клочья.

Куда более многообещающим казалось жемчужное ожерелье, которое запало в угол сундука, так что Ронан едва его не проглядел. Быть может, это семейная реликвия? Вроде тех талисманов, по которым в романах находят пропавших родственников? А если не реликвия, то все равно пригодится. Каждая жемчужина сияла, как маленькая луна, и, наверное, стоила немало. Если снести в ломбард, хватит денег, чтобы оплатить дорогу хоть до Канады, хоть до Мадагаскара. Лишь бы подальше от этих стен.

Пальцы так и вязли в меху, но Ронан, вдохнув печально, собрался с силами и оттолкнул шубу. Хорошего понемногу. Пора спешить.

Он сунул ожерелье в карман брюк, вскочил и вдруг понял, что можно не торопиться.

Сначала ему показалось, что приглушенный крик раздался из-за стены, как будто Нест взывала к нему из гостиной, и он успел схватить кочергу, но потом догадался, что крик доносится из ниоткуда. Просто зарождается в голове, и если зажать уши, нарастает еще громче и отдается в груди гулким, болезненным эхом.

Кричала матушка.

Как перед смертью.

3.

Завтра наступит особенная ночь, канун праздника Иоанна Крестителя, и Мэри к ней почти готова.

Последние несколько дней ее до такой степени одолевает вялость, что она ленится вставать с лежанки. Только переворачивается с боку на бок, выгибаясь всем телом, и обмякает на руках у Ронана, когда он выносит ее на свежий воздух.

Она перестала двигать ногами. По правде сказать, ноги не приносили ей ничего, кроме огорчения. То наступали на кромку платья, из-за чего она падала прямо в фойе театра, а потом все представление терпела щипки мистера Ханта. Зимой их прятали в колючие шерстяные чулки, летом они потели под десятком юбок, и даже почесать их было нельзя — леди не смеет чесаться. Но если долго не двигать ногами, они немеют и кажется, будто их и вовсе нет, будто они срослись, став продолжением тела, гладким и гибким.

Мыться она перестала. Ей нравился кислый запах своей кожи и жирный лоск, из-за которого кажется, будто кожа стала толще и прочнее, уже не такой уязвимой, что любое грубое касание оставляет на ней синяки. Выхватив у девочки тазик, Мэри брызгает на свою смуглую грудь и смотрит, как вода собирается в тугие капельки и медленно стекает, щекоча пупок. Но запах мыла ей отвратителен, и она отталкивает губку. Девочку это заметно огорчает, но Мэри не оставляет попыток все ей объяснить. Когда девочка подсаживается поближе, Мэри хватает ее руки и водит ими по своему лицу, пропитывая ее своим благоуханием, чтобы она стала роднее. Пока что ничего не получается. Каждый раз девочка возвращается чужой и от нее разит металлом, хотя она держит его в руках только за завтраком.

Ронан и девочка очень назойливы. Не отступаются от нее, что-то твердят хором, пытаются ее растормошить. В таких случаях Мэри свешивает руку и плещет ею в воздухе — вот, довольны? Она размялась. Можно спать дальше? Не дожидаясь их одобрения, засыпает. Ей нужно копить силы. Нужно вспомнить, что же такого особенного в завтрашней ночи.

Раньше у нее не получалось сосредоточиться. Сны ее были тревожны и прерывисты.

Порою она просыпалась на смятых, мокрых от пота простынях и погружалась в ту ночь, когда родился Ронан. Вслушивалась, опасаясь услышать его крик, за которым последовал бы взмах ланцета — не по пальцам, а по горлу. Но Ронан хотел жить и не кричал.

Иногда ее будил мистер Хант. Чаще всего после приемов, на которых она допускала очередную бестактность. Или не она, а кто-то еще, но прием все равно был испорчен. Или же кому-то из деловых партнеров, облеченных властью, случалось задеть мистера Ханта, а резкая отповедь означала бы потерю прибыльного заказа. В таких случаях Мэри пробуждалась от пощечины и сжималась, натягивая одеяло на голову, потому что пощечиной мистер Хант никогда не ограничивался. И никак от него не скроешься. В ее спальне нет засова. Он с наружной стороны, и щеколда противно щелкает всякий раз, когда мистер Хант идет в комнату к Ронану, чтобы его наказать.

Ночью ему удавалось застигнуть ее врасплох, но днем она была настороже. Чуть что — сразу замечала приближение угрозы и инстинктивно подавалась вперед, как будто могла упасть с кресла, как со скалы, и уплыть подальше.

Откуда у нее такие повадки?

Наверное, из прежней жизни.

Но какой была та жизнь?

Уже несколько недель в голове ее вызревает сон, плещется в волнах памяти, облекаясь в плоть и наливаясь силой.

…Да, это был особый вечер, таких в году несколько. Вечер, когда ее племя выходило на берег и плясало в волнах. Она завидовала старшим сестрам, потому что им позволялось менять обличье, тогда как она с другими малышами томилась на краю рифа под присмотром кого-то из старших. Родители не отпускали их на берег. Боялись, что они заблудятся или что люди причинят им вред. А чтобы удержать молодняк на месте, рассказывали байки о том, что люди до смерти забивают таких, как они, дубинками, а потом сдирают и надевают на себя их кожу. Не посмотрят, разумное ты существо или нет. Люди считают, что кроме них разумных существ нет вообще, и переубедить их невозможно. Особенно за те несколько секунд, которые понадобятся, чтобы проломить череп. Этим россказням малыши не больно-то и верили, но проверять их на собственном опыте тоже не торопились.

Вот она вошла в тот возраст, когда ее отпустили на берег. С каким удивлением она смотрела на свои следы на песке, как хохотали ее сестры, когда набежавшая волна сбила ее с ног, и она упала, отплевываясь от соленой воды, и осталась лежать, собираясь с силами. Сейчас она встанет и докажет всем, что умеет ходить на двух ногах не хуже остальных. А потом раздалась череда то ли криков, то ли хлопков — так не ревет море, и чайки так не кричат, и волны не бьются о скалы с таким противным скрежетом. Чужеродному звуку вторили стоны и пронзительный визг — малыши соскальзывали в воду, подгоняемые наставниками, громко кричали старейшины, и ее сестры бежали по волнам, на ходу меняя обличье, и падали, покачиваясь в воде темными вялыми островками, от которых, как багряные водоросли, тянулись струйки крови.

А она была так напугана, что не успела найти…

Мэри вскакивает с лежанки.

Она вспомнила, наконец-то вспомнила!

Жаль, что так поздно.

Кто-то загораживает вход в пещеру. Становится совсем темно, но Мэри успевает рассмотреть вошедших. Их пятеро, все как на подбор высокие и широкоплечие, у одного грязной тряпицей перевязана ладонь. Вооружены, но не торопятся стрелять. Стоят и смотрят на нее, хотя сквозь тупое недоумение пробивается страх. Они, наверное, не ожидали, что она будет совсем нагая. Ее уязвимость в их глазах обретает волшебную силу, и почувствовав их нерешительность, Мэри глухо рычит.

Она втягивает струю воздуха, так мощно, что у нее слипаются ноздри. Мужчины отступают, напуганные ее хриплым дыханием. Что это с ней? Уж не взялась ли колдовать? От них несет навозом и дешевым джином, железом и конским потом, ужасом и похотью, и лишь один запах Мэри никак не может уловить. Запах крови Ронана. Значит, они его еще не поймали, потому что просто так он бы им не дался. Нужно предупредить его, пусть бежит прочь. Он обязательно должен выжить.

Мэри кричит и сразу понимает, как неверно он истолкует ее крик.

4.

Схватив перчатки, Ронан бросился из кабинета и, надевая их на ходу, помчался в кухню, где сбил с ног кухарку, налетел на стол, опрокидывая блюда с пирожками, прорвался к двери и ринулся в конюшню. Открыл первые же стойла и вспрыгнул на пегую лошадь, вцепившись ей в гриву вместо узды. Обезумев, лошадь понесла его во двор и последнее, что он увидел, прежде чем за спиной промелькнули ворота, было лицо отца.

Отец стоял в дверях кухни, бледный от гнева.

За ним теснились гости, Агнесс и пастор, и ему предстояло многое им объяснить…

Но порадоваться, что отец попал в передрягу, Ронан не успел.

Он скакал, понимая, что чем ближе к пещере, тем дальше он будет от матери.

Ее там нет.

Ее, наверное, и в живых-то уже нет…

5.

Баронесса Мелфорд была так утомлена и глубоко погружена в свои невеселые думы, что не сразу заметила, когда дорогу ее фаэтону преградила группа пьяных деревенщин. Они должны были бы посторониться и пропустить экипаж леди — мясник, а с ним еще какие-то грязные типы, может те, что пришли тогда пугать Милли, а может другие. Все они на одно лицо. Но ее кучеру пришлось угрожать и даже взмахнуть кнутом, а они еще что-то кричали…

Что-то про фейри.

Лавиния стряхнула с себя сонную одурь и прислушалась.

— …Да кабы мы знали, что они такие дохляки, разве б мы их боялись? Она ж даже укусить меня толком не сумела…

— Дык они разные все, у каждой твари свои фанаберии…

— Ничего, мистер Хант на всех найдет управу, как в парламенте окажется. Все будут по половице ходить да в железных ошейниках красоваться. И пастор наш тоже, — рыкнул мясник, потирая замотанную тряпьем ладонь. — Мистер Хант обещался его упрятать подальше…

— Пока он там обещается, у меня в брюхе уже оркестр разыгрался. Пойдемте, ребята, в кабак. Все ж от Уитби путь неблизкий.

— А с какой радости он ее вообще в Уитби велел тащить? А не к себе домой?

— Небось, новый траурный сюртук себе на месте справит. Там траурных лавок, что грязи.

…Они наконец-то убрались с дороги, и кучер хлестнул лошадей, и украдкой посмотрел в лицо леди Мелфорд: она была бледна, как смерть, и глаза у нее были такие страшные, такие безумные, и что-то столь нечеловеческое, жуткое, злобное проступило в чертах обычно нежного, ангельского личика, и кажется, она постарела разом на десять лет, что кучер испугался — и нащупал в кармане железный гвоздь. Что ж это такое-то? Неужели и она — тоже?.. И правда, не может же быть такая красавица обыкновенным человеком… Но прикосновение к железу не помогло. Леди Лавиния осталась такой же страшной. Прямо смерть, только косы в руках не хватает.

Кучер почувствовал себя счастливым, когда наконец избавился от общества своей госпожи возле ступеней Мелфорд-холла.

6.

— Я пришла так скоро, как только смогла!

Ронан молчал.

— У нас не получилось уехать сразу… Начался переполох, мистер Хант сказал, что в его доме произошел грабеж, что ты взломщик… Он не признался, что ты его сын.

Ронан молчал.

— Я бы ночью прибежала, но дядя поставил кресло у моей двери и просидел так до утра. А под окном посадил Диггори, ты можешь себе такое представить? Думала, убегу после завтрака, но дядя усадил меня рядом с собой, и мы так до ленча просидели. Просто сидели и молчали. Но потом к нему пришел староста, и мне удалось улизнуть…

— Нест, мне все равно.

Если бы каменные стены горели, Агнесс вернулась бы на пепелище. А так пещера была просто разгромлена. Угли из очага разбросаны и растоптаны в пыль, от ящиков из-под контрабандного чая, служивших им стульями, остались груды досок, лежанку Мэри кто-то тщательно разворошил, потоптавшись на овчине сапогами. Замирая, Агнесс перебирала клочья овчины и холста, высматривая бурые пятна и отчаянно надеясь, что ничего не найдет. Подушечки пальцев царапнуло что-то жесткое, с острыми краями. Раковина с той дурацкой шкатулки, которую Агнесс когда-то смастерила. Мэри прятала раковины в своем ложе. Теперь ее нет, а они остались.

— Она была без платья, а они нагрянули целой толпой… — послышался шепот Ронана, стоявшего на коленях у разгромленного очага. — Целая толпа негодяев… Что если отец позволил делать с ней, что захотят, раз он все равно ее убьет… понимаешь? Да ничего ты не понимаешь!

Агнесс подошла к нему и погладила по свалявшимся волосам, прижимая его голову к своему подолу.

— Шшш, не отчаивайся раньше времени. Я знаю, кто нам поможет. Мой дядя.

— Ты хочешь, чтобы он соборовал меня перед смертью? — бросил Ронан и вырвался из ее объятий.

— Нет, он поможет нам иначе. Мистер Линден ведь не просто священник, Ронан. Он у меня колдун.

Впервые они шли в пасторат рука об руку, не боясь чужих глаз и злых языков. Барышня в скромном дневном платье с кружевными манжетами, а подле нее — коренастый парень, грязный, как будто его окунули в болото, в разорванной рубахе, с щетиной на впалых щеках. Встречные крестьяне всерьез подумывали о том, не отогнать ли от леди этого оборванца, но никто так и не решился. Очень уж диким был взгляд его черных глаз, в которых — прохожие могли поклясться! — вовсе не было белков.

Агнесс не стала стучаться в дверь, тем более что дверь никогда не была заперта, просто нужно же горничным чем-то заниматься. Они вошли в стылый холл — бывшую трапезную, в которой задержалась стужа минувших веков, — и так же медленно поднялись по лестнице, оставив позади Дженни. Служанка уронила метелку из перьев и приоткрыла рот, но не смогла сказать ничего, соответствующего случаю. В ее услугах гость не нуждался. Цилиндра у него не было.

На лестничной площадке Агнесс свернула налево и потянула за собой Ронана. Над ее головой кривили рты деревянные лица ангелов и святых, но Агнесс их уже не боялась.

— Сэр, мне нужно с вами поговорить! — забарабанила она в дверь.

— Тогда входи. Оба входите, — глухо зазвучал голос.

Тяжелая дубовая дверь беззвучно отворилась.

Так просто.

Как жаль, что Агнесс еще раньше не взбунтовалась против дядюшкиного запрета, и не привела Ронана к нему в кабинет. Трусливая дура! Возможно, мистер Линден защитил бы Мэри, она была бы цела.

В другое время дядюшкин кабинет разочаровал бы Агнесс, но сейчас у нее не оставалось времени на разочарования. Не было здесь ни реторт, в которых резвились гомункулусы, ни алтаря с ворохом омелы, срезанной золотым серпом, а свеча горела в обычном подсвечнике, а не в высушенной руке висельника. Обычная холостяцкая берлога. Разве что наперстянки многовато, но к ней Агнесс привыкла, тем более что цветы, проросшие сквозь паркет, она уже видела.

Каменные статуи разбавляли уныние книжных шкафов и кресел с потрескавшейся кожей. Причудливые создания застыли на столах и свешивались с полок, сгрудились в углах, словно о чем-то шушукаясь. Дракон. Свинья с волынкой. Кролик в плаще пилигрима. Женщина с широко раздвинутыми ногами, вытворявшая нечто такое, от чего возликовал бы сэр Генри Мелфорд.

Агнесс догадалась, что это горгульи, так оскорбившие своим языческим видом пуритан, что те взорвали из-за них монастырскую церковь. А статуи каким-то образом уцелели. Хотя их было, наверное, еще больше.

Хозяин стоял спиной к окну, на его лицо падала тень.

— А, вы тот мальчик, что вломился в дом мистера Ханта, — поздоровался он с Ронаном, который смотрел по сторонам так же настороженно, как той ночью в усадьбе. — Вы ехали позади нашей кареты всю дорогу. Я слышал, как трепещет ваше сердце.

Скулы Ронана напряглись, как будто он укусил что-то твердое.

— В каких отношениях вы состоите с моей племянницей? — продолжил пастор, не дожидаясь ответа.

— Мы любим друг друга, — не смутился Ронан.

— И вы пришли за моим благословением?

— Нет. Я пришел задать вам вопрос, потому что Агнесс сказала, что вы маг. Вы знаете, куда увезли мою мать? Посмотрите в своем хрустальном шаре.

Мистер Линден подошел поближе, и Агнесс поразилась его спокойствию. Впрочем, они с Ронаном тоже старались лишний раз не шевелиться. У Агнесс в груди все болело, как будто там был сплошной синяк. Она подозревала, что у Ронана сердце болит еще сильнее.

— Я не могу ответить на этот вопрос. Благословение, впрочем, тоже не дам. Зато я дам вам совет как духовное лицо и как старший, более опытный друг. Возвращайтесь к отцу, Роберт Хант.

— Он уже растрезвонил всем о моей смерти.

— Слухи можно опровергнуть. Попросите у него прощения и признайте его власть над собой, — говорил дядя.

Его слова шелестели, словно страницы старых пыльных книг, но за их шелестом Агнесс слышала нарастающий гул. Что-то страшное было еще далеко, но уже неслось к ней. Землетрясение. Лавина. Шторм, ломающий мачты кораблей. Она вцепилась в руку Ронана и почувствовала, как напряглись его мышцы. Он тоже это слышит?

— Да уж, вернется блудный сын восвояси! Только вместо тучного тельца отец зарежет меня.

— Пусть так. По крайней мере, вы погибнете в состоянии благодати, — утешил его пастор. — Перед вами отворятся райские врата…

— …а я затворю их пинком! — рявкнул Ронан. — Оставьте ваши бредни для других святош. Меня от них просто тошнит. И Нест тоже. Так ведь, Нест?

— Ронан, подожди…

— А чего мне ждать-то? Еще один урок катехизиса? Нет уж, спасибо, я этим сыт по горло. Говорил же я тебе, что тут мы помощи не дождемся, — Ронан развернулся к дверям, дернув ее за собой. — Пойдем, Нест, мы сами ее отыщем и спасем… Ты ведь пойдешь со мной, Нест?

Скрестив руки на груди, мистер Линден усмехнулся.

— Нет, сэр, моя племянница никуда с вами не пойдет.

— А вам не кажется, что сначала надо спросить ее мнение? Ну же, Нест?

— Я пойду, — сказала она, вслушиваясь в рокот, распадавшийся на слова.

— Ты еще не достигла совершеннолетия, девочка, и не вольна принимать такие решения. Как твой опекун, я имею право распоряжаться твоей судьбой. Ты останешься здесь…

«… я не выпущу тебя, Агнесс…» — загрохотало вокруг, но Ронан бровью не повел. Неужели не слышит? Или послание предназначено только ей?

— Что ж вы, на цепь ее посадите?

— Если понадобится.

«…я заключу тебя в хрустальном дворце, о стены которого разбивается время…»

— Тогда я вызволю их обеих. Мою мать и мою Нест. Моих женщин.

— Этого не произойдет.

«…раз в год я буду вывозить тебя на белом скакуне, но строго следить, чтобы никто не схватил его за узду и не разрезал твои путы железным ножом…»

— Еще как произойдет. Даже если мне придется вас убить.

— Попытайтесь, сэр.

Пол под ногами стал вязким, как трясина, и Агнесс почувствовала, что упадет и не сможет подняться. Она послала дяде молящий взгляд, но в его прозрачно-серых глазах увидела снежную круговерть, которая все разрасталось. Сейчас их с Ронаном затянет в метель и расшвыряет по сторонам, они будут вслепую тыкаться в белой мгле, пока не выбьются из сил и не уснут, убаюканные страшной зимней колыбельной.

И тогда Агнесс останется с Джеймсом навсегда.

Теперь уже и Ронан услышал завывание вьюги и вскрикнул, когда вихрь швырнул ему в лицо острое крошево снежинок. Прижимая к себе Агнесс, рванулся к двери, но дверь захлопнулась и покрылась коркой льда.

— Вы думаете напугать меня салонными фокусами? — обернулся он к Джеймсу, который улыбался так же спокойно.

— Ничего ты еще не видел, глупый мальчишка. Я не остановлюсь ни перед чем, лишь бы удержать Агнесс от Третьей Дороги.

— От чего?

Свист ветра стих так внезапно, что от наступившей тишины у Агнесс заломило в ушах. Мистер Линден смотрел на Ронана в таком замешательстве, словно это Ронан, а не он, устроил метель в середине июня.

— Как еще ты собираешься найти свою мать, если не через Третью Дорогу? По карте наугад будешь тыкать? — сказал мистер Линден и стал обычным джентльменом, огорченным, что у молодого поколения столь скудный запас знаний.

— Дядюшка, Ронан ничего не знает про Третью Дорогу, — пояснила Агнесс, радуясь его внезапному возвращению в мир людей.

Позади застучала капель — дверь понемногу оттаивала.

— Как он может про нее не знать? — отмахнулся мистер Линден. — Он что, своих рук не видел? Недаром же он носит перчатки. Уж будь так добр, сними перчатки и докажи Агнесс мою правоту.

Ронан согнулся, как будто пастор резко ударил его в живот, но распрямился и, глядя на него с вызовом, медленно стянул перчатки. Еще до того, как они сползли окончательно, Агнесс поняла, почему он прятал руки. Вместо смуглой кожи — шершавая кора, как у старого дерева, сплошные струпья и трещины, некоторые совсем свежие, а между пальцев багровели шрамы.

Когда раздался судорожный вздох, Агнесс поднесла ладонь к губам — как можно быть такой несдержанной?

Но это была не она. Это был мистер Линден.

— Боже! Кто это сделал? Твой отец? — обратился он к Ронану с искренним сочувствием.

— Я таким родился.

— Нет, мальчик, ты родился не таким. Ты родился с перепонками между пальцев. Если разрезать перепонки, кожа трескается и может ороговеть, суставы теряют подвижность. Это явление хорошо изучено, увы, слишком хорошо.

— Значит, я все-таки демон? — обреченно спросил Ронан.

— Ну что ты, какой из тебя демон? Ты обычный фейри. Селки-полукровка.

Заметив недоуменные взгляды, Джеймс продолжал:

— Селки живут в море в обличье тюленей, но порою выходят из воды и сбрасывают тюленью шкуру, что скрывает их человеческие тела. Ты наполовину селки… или все-таки роан… нет, селки, хотя разница между ними теперь не так уж велика. Селки отличаются свирепым нравом, они топят рыбацкие лодки и рвут сети. Роаны, напротив, смиренны и миролюбивы. Сейчас оба племени живут вместе, потому что их осталось очень мало. Кровь их давно смешалась.

— Тюлени, — медленно произнес Ронан. — Шкуру? Они… сбрасывают шкуру?

— Да, и если завладеть ею, их можно принудить к супружеству. Из селки получаются хорошие жены и заботливые матери, а детей, родивших от такого союза, можно отличить по перепонкам между пальцами. Но если селки найдет свою шкуру, она принимает звериный облик и возвращается в море, обрывая все связи с миром людей.

— Я держал ее шкуру в своих руках… если бы я тогда… — забормотал Ронан, опускаясь на пол рядом с каменным драконом и комкая стебли наперстянки.

Нагнувшись, мистер Линден похлопал его по плечу.

— Не отчаивайся, ты успеешь найти свою матушку. Обратись к Третьей дороге, попроси, чтобы она привела тебя к ней.

— Что это за дорога, сэр? — спросила Агнесс, поглаживая Ронана по другому плечу.

— Жил да был в Шотландии один бард, Томас Рифмач, прозванный «Честным» потому что за всю жизнь он не произнес ни одного лживого слова. Посему у нас нет причин не верить этому джентльмену. Как-то раз, когда он отдыхал на Эйлдонском холме, к нему подъехала дама в зеленых шелках и парче, а с уздечки ее белоснежного скакуна свисали серебряные колокольчики, пятьдесят и еще девять. Столь прекрасна была та дама, что Томас преклонил перед ней колени, как перед Богородицей. Но то была Королева Фейри, и она поведала ему о трех дорогах.

Ты видишь узкий трудный путь

Меж терний в глубине лесной?

Путь Добродетельных. Его

Пройти не многим суждено.

А видишь ли обманный путь

Меж лилий, что цветут в лесах?

Тропа Неправедных. Не верь,

Что это путь на Небеса.

А видишь ли чудесный путь

Меж папоротников в холмы?

Тропа в Эльфийские Края,

Где в эту ночь должны быть мы.[6]

— Фейри — это и есть «они»? — поняла наконец Агнесс.

— Да, хотя мне больше по душе название «сокрытый народ». В те дни, когда мир еще был молод и видел прекрасные сны, фейри не нужно было таиться, но люди вытеснили их с зеленых лугов, срубили их леса и перегородили плотинами их реки. Фейри могущественны, но при этом очень уязвимы. Многих из них страшит холодное железо, а его становится все больше и больше. Одни погибли, другие скрылись от людей, прибегнув к помощи гламора — волшебных чар, которые могут изменять очертания мира, делать его прекраснее, чем он есть на самом деле, или напротив — притушить сияние красоты, сделать ее недоступной для глаз смертных… Или просто позволяют им оставаться невидимыми. Это как мимикрия у животных.

Ронан поднял голову.

— Откуда вы все это знаете? — всхлипнул он.

— А ты не догадываешься?

— Вы тоже полукровка. Фейри была ваша мать?

— Нет, мой отец. Он позвал ее к себе, и она ушла с ним, потому что любила его больше всех земных богатств.

— Наверное, он тоже ее любил. Хотел бы я иметь такого отца.

Его зрачки растеклись, заливая глаза чернотой, и он бросился вон из кабинета, как злой, усталый, напуганный зверь, чья клетка только что распахнулась. Лестница заскрипела от его бешеного топота.

— Ронан, подожди меня! — крикнула Агнесс, бросаясь вслед за ним, но ее запястье словно холодные тиски сдавили.

Агнесс безнадежно оглянулась на дядю — и ужаснулась его взгляду. Снова в глазах преподобного Линдена кружилась вьюга, а лицо его сияло хрустальной, нечеловеческой красотой, а острые линии казались высеченными из льда.

— Ответь мне только на один вопрос. Если бы он был обычным человеком и ему была бы уготована обычная жизнь, если бы в нем не было ни крупицы волшебства, ты все равно полюбила бы его?

— Будь он обычным человеком, я полюбила бы его еще сильнее. Его дорога страшит меня. Я не знаю, что там в конце.

— Там нет ничего. Морские фейри обращаются в пену, и ее разносят по морю ветра.

— Ни греха, ни спасения, — вспомнила Агнесс.

— Да. И ты все равно уходишь?

— Все равно.

Холодная рука разжалась и упала.

Лицо Джеймса Линдена сделалось обычным, разве что очень бледным.

И глаза… В глазах не было снежной бури. Только усталость и боль.

Почему ему больно? Если бы Агнесс могла задержаться хоть на миг и подумать, спросить, если бы она могла, но ей надо было бежать, ей надо было спешить вслед за Ронаном, идти за ним туда, куда он захочет пойти. Все ее мысли были о Ронане, и она только вздрогнула, когда услышала безжизненный голос дяди:

— Тогда уходи. Я отрекаюсь от тебя, Агнесс Тревельян, я никогда не приму тебя обратно. Даже если Третья Дорога отвергнет тебя и ты останешься без крова и без друзей, назад можешь не возвращаться. Я, знаешь ли, слишком горд, чтобы предлагать что-либо дважды.

Что она могла сказать ему? «Простите, мне очень жаль, я не хотела разочаровывать вас?» Да и нужно ли что-то теперь говорить?

Все кончено.

У нее одна дорога — к Ронану.

Третья дорога.

Агнесс шагнула за дверь…

Глава Тринадцатая

1.

Ронан буквально вылетел из кабинета пастора. В нем бушевали чувства, которые и прежде ему случалось ощущать, но редко когда — с такой силой, и уж точно — не все вместе… Недоумение и отчаяние. Обида. Ярость. Злость. Хотелось вцепиться в кого-то своими жуткими кривыми ногтями-когтями, рвать на части чужую плоть, хотелось кусать, попробовать на вкус кровь, горячую кровь, человеческую кровь, хотелось кричать, бежать, плыть…

Плыть! Ему хотелось плыть!

Он метался по дому в поисках выхода, выхода, выхода, но не находил…

Откуда-то издалека доносился голос Агнесс, но сейчас ее зов не достигал его сердца: он слышал иной зов, более сильный, более желанный. Зов далеких родичей, зов моря, зов Третьей Дороги. Он и раньше слышал, но не понимал. Теперь — понял. И бежал, бежал навстречу…

Он был в состоянии пробить стену, лишь бы вырваться из человеческого жилья, но к счастью для себя — влетел в какую-то комнату, в которой было окно. Из окна он выпрыгнул с легкостью, которой прежде за собой не знал. И побежал. Побежал в лес. К пещере, служившей им с матерью приютом. К реке, служившей источником воды и еды. Туда, где он сильнее всего слышал зов Третьей Дороги.

В пещере он долго рыдал, рухнув на лежанку, еще хранившую запах Мэри. Потом вышел, пошатываясь, упал на колени на тропинке, поднял залитое слезами лицо к переплетению ветвей над головой, и взмолился без слов Третьей Дороге. Взмолился об истинном пути. Для людей он навсегда останется чужим. Так пусть его примут свои. И пусть они отведут его к матери. Он будет сражаться за нее, как зверь. Он не хочет человеческого в себе. Он отвергает человеческое. Он — роан. Нет, он — селки! И сегодня он попробует человеческой крови.

…Шепот. Ронан услышал шепот. Шепот сотен, тысяч голосов. Они говорили на каком-то языке, которого он не понимал, но они говорили — это был не просто шелест листьев!

Слезы застилали ему глаза, и солнце дробилось в слезах, и солнечные блики плавали в воздухе перед ним… Нет, не солнечные блики. Сияющие шары, а внутри каждого — фигурка, крохотная, как ноготь на мизинце Агнесс.

Из кустов вспорхнули бабочки… Только это были не бабочки. Это были человечки с крыльями бабочек. Точно как феи с картинок в детских книжках, но на них не было ярких одежд: они были нагие. Они порхали вокруг него, разглядывая с любопытством, и пересмеивались писклявыми голосами. Ронан протянул к ним руку — с рубцами между пальцами, с желтыми толстыми когтями, не похожими на человеческие ногти. Люди-бабочки разлетелись — и только одна, маленькая, с крылышками голубянки, чуть помедлив, опустилась ему на ладонь. Он ощутил ее почти невесомое, но все же вполне реальное прикосновение, когда она села и принялась поглаживать самый грубый из шрамов — между средним и безымянным пальцем. Ронан громко вдохнул — и существо с голубыми крылышками испуганно вспорхнуло с его ладони.

Он поднялся с колен. Осмотрелся по сторонам. Медленно пошел по тропинке. С краю, в зарослях, метались грибы с красными шляпками… Нет, не грибы. Какие-то существа в красных шапочках, похожих на шляпки грибов. И в зеленых курточках. Они суетливо заносили что-то в дупло у корней старого дуба. Гномы? Лесные гномы? Ронан застыл с открытым ртом…

Сверху раздался смех. Он вскинул голову — на ветке сидел мальчишка росточком с его, Ронана, предплечье, закутанный в какое-то рванье, нет — в старые пожухшие листья. У мальчишки были острые уши и насмешливое злое лицо, но Ронан отчетливо понял: ему зла это существо не хочет, кем бы оно ни было. Рассмеявшись еще раз, остроухий мальчишка понесся куда-то, перепрыгивая с одной тонкой ветки на другую.

Проводив его взглядом, Ронан увидел другого древесного обитателя: высоко на дереве из круглого дупла выглядывала женщина с длинными волосами цвета беличьего меха. Она озабоченно смотрела вниз, на двух бельчат, которые карабкались к ней по коре. И стоило им добраться до дупла, как они превратились в двух малышей, таких же рыженьких, как мать, в объятия которой они радостно нырнули…

А за несколькими рядами деревьев кто-то огромный, темный, покрытый травой и мхом, ворочался и вздыхал, и смотрел на Ронана грустными светящимися глазами.

И все это — днем! Совсем недалеко от людского жилья!

Люди-бабочки — феи? — вернулись и кружились над его головой, о чем-то переговариваясь, а чуть выше плавали в воздухе сияющие шары с фигурками внутри.

Ронан подошел к реке, лег на живот, долго и жадно пил, потом умылся, намочил волосы. Отражение в потревоженной воде выглядело как-то странно. Он присмотрелся — нет, это было не отражение! Там, под бегущей водой, среди колышущейся нежной зелени, затаилась девчонка. Волосы у нее были зеленые, и кожа зеленоватая, и глаза совершенно зеленые, огромные глаза, у людей не бывает таких, но личико хорошенькое, и улыбалась она Ронану доброжелательно, только вот зубки у нее были мелкие, острые, чуть загнутые внутрь, рыбьи зубки. Но когда она протянула к нему руку — Ронан тоже опустил свою руку в воду. И ощутил нежное прохладное прикосновение. Дружеское. Почти родственное.

— Ронан! Ронан, где ты? — разорвал тишину голос Агнесс.

Речная девчонка мгновенно укрылась под слоем водорослей.

Бабочки разлетелись.

Сияющие шары взмыли вверх, укрывшись среди листвы и солнечных бликов.

Ронан поднялся и шагнул навстречу Агнесс.

Она запыхалась и раскраснелась, она выглядела испуганной и несчастной. И она не сопротивлялась, когда Ронан притянул ее в объятия и поцеловал так жарко, так страстно и крепко, как не целовал еще никогда. Он стал другим, он ощущал себя другим, и он больше не стеснялся своего влечения к этой девушке со сливочной теплой кожей и губами сладкими, как земляника. Это глупые люди стесняются чувств. Естественных чувств. Он — не человек. И Агнесс пробудила в нем страсть. К чему этой страсти стесняться? Ронан целовал и целовал ее, и Агнесс покорялась его страсти, и когда они вдвоем опустились на траву, и когда он развязал ленты ее шляпы, чтобы поцеловать в шею, в то теплое местечко, которое давно его манило, — она не запротестовала, она выглядела завороженной. Быть может, это он ее заворожил? От этой мысли Ронану сделалось жарко. Он почувствовал себя сильным, не просто сильным — всемогущим. Он чувствовал себя не человеком. И это было прекрасно. Ронан провел ладонью по узкой спине Агнесс, нащупал пуговки… Он сделает ее своей сегодня же. Здесь. А потом уведет с собой по Третьей Дороге. Они будут свободны и счастливы. Свободны и счастливы.

Только прежде он должен сделать что-то важное, что-то очень важное…

Прежде, чем любить Агнесс, он должен…

Он должен спасти свою мать!

Ронан вскочил, как ошпаренный.

Поднял с земли Агнесс, смотревшую на него с нежной, чуть сонной улыбкой.

— Возвращайся в пасторат. И жди. Я приду за тобой. А сейчас мне надо спасать матушку.

— Нет, Ронан! Я тебя одного не отпущу! — Агнесс стряхнула сонный морок, и глаза ее сделались ясными, тревожными. — Да откуда ты знаешь, куда идти за ней?

— Я не знаю. Но меня отведут…

— Третья Дорога?!

— Да. Она уже открылась мне. Они уже приняли меня. И теперь — я знаю, если я попрошу, они меня отведут.

— Я с тобой!

— Нет, Нест.

— Я с тобой!!!

…Крик. Крик Мэри. Он донесся откуда-то издалека и вместе с тем казался оглушительно близким, так что Ронан сжал руками голову, чтобы она не взорвалась от этого вопля, в котором раздавалось неуместное торжество.

Когда вопль смолк — он уже не думал о том, что опасно для Агнесс, а что — нет.

Он ни о чем не думал.

Он воззвал к Третьей Дороге, ко всему волшебству этого мира и иных миров, чтобы его отвели к матери, чтобы ему позволили успеть к ней…

И тропа перед ним засияла теплым медовым светом.

Ронан рванулся вперед, но тонкие пальцы Агнесс решительно обхватили его запястье.

И они побежали — вместе.

2.

Мэри переступает босыми ногами по гальке, вдыхая морской бриз и подставляя ему лицо. Она сбрасывает с плеч одеяло, которое набросил на нее мистер Хант, когда выводил из подвала, и торжествующе кричит. Сейчас она станет свободна!

— Вот так лучше, — поощряет ее мистер Хант. — А то я начинал было верить, будто ты человек.

Он возится с ружьем: не отмеряя порох, сыпет его прямо из бычьего рога в длинный поцарапанный ствол. Мэри помнит это ружье с того самого вечера, когда он подобрал ее на берегу и набил ей рот чужими словами.

— И проходил я мимо тебя, и увидел тебя, и вот, это было время твое, время любви, — повторяет он, вгоняя в ствол свинцовый шарик, и продолжает также отрешенно. — И простер я воскрилия риз моих на тебя, и покрыл наготу твою. И поклялся тебе и вступил в союз с тобою, и ты стала моею.

Руки его не слушаются, пуля застревает, и он пытается загнать ее поглубже, ковыряя в стволе шомполом.

— Омыл я тебя водою и смыл с тебя кровь твою и помазал тебя елеем.

Пуля проскользнула, на очереди пыж из пеньки. Мистер Хант вставляет его теми же механическими движениями, не забывая бормотать:

— И нарядил тебя в наряды, и положил на руки твои запястья и на шею твою ожерелье.

Поставив курок на полувзвод, он открывает полку затвора и засыпает в нее порох, тоже на глаз.

— Но ты понадеялась на красоту твою, и, пользуясь славою твоею, стала блудить и расточала блудодейство твое на всякого мимоходящего, отдаваясь ему.

Не обращая ни малейшего внимание на его манипуляции с ружьем, Мэри смотрит на сундук под его сапогом. Она уже знает, что внутри, и нетерпеливо подрагивает, как ребенок в Сочельник. Мистер Хант поддевает ногой крышку.

— Бог мне свидетель, Мэри, я хотел тебя спасти, — доходчиво объясняет он жене, — но ты воспротивилась всем моим стараниям. И твой сын — я уверен, что он зачат не от меня. Я думал, что взял тебя невинной, но ты отдалась кому-то из вашего племени, и поэтому мальчишка уродился в твоего любовника. Чужие черты, чужие повадки. Мне не следовало давать тебе тот шанс, но теперь все изменится. Я спасу своих ближних от таких, как ты, и да простятся мне мои грехи.

С гримасой отвращения, словно прикасается к падали, он вытаскивает шкуру и бросает в ее подставленные руки. Раздается щелчок. На Мэри нацелена круглая черная пасть, в глубине которой засела погибель.

— Одевайся, Мэри, — мистер Хант тоже в нетерпении, он взмахивает ружьем, подгоняя жену. — Хватит морочить мне голову, покажи, наконец, свой истинный облик.

Животное в ней вцепляется в шкуру и хочет натянуть ее поскорее, даже ценой жизни.

Но она ведь разумное существо, напоминает себе Мэри. И разум приказывает ей повременить.

3.

Агнесс не видела светящейся тропинки. Не видела фей с крыльями бабочек. Не видела даже остроухого мальчишку в одежде из листьев, который спрыгнул на нижнюю ветку, чтобы сорвать с нее шляпку. Ей показалось — шляпку сорвало веткой. Ведь ветки хлестали и рвали ее платье, листья оставляли зеленые полосы на ткани. Перед Ронаном ветви словно бы расступались — и смыкались, чтобы хлестнуть ее, бегущую за ним на расстоянии всего-то в полшага.

А потом они выбежали на берег моря.

Агнесс не поняла, как это возможно, они бежали-то совсем недолго и все время через лес, но вот он — берег моря, и плеск волн, и тревожные крики чаек.

И Мэри, прижимающая к себе блестящую коричневую шкуру.

И Джон Хант, направивший на Мэри ружье.

Ронан рванулся вперед — Агнесс пришлось выпустить его руку.

С рычанием бросился он на Ханта — тот начал поворачиваться вместе с ружьем, но просто не успел, с такой нечеловеческой скоростью и силой пролетел Ронан по воздуху и врезался в человека, которого столько лет считал своим отцом, столько лет боялся и ненавидел. Они упали на песок и сцепившись покатились в прибой, скрылись под водой… Вынырнули, сцепившись не на жизнь, а на смерть, и снова рухнули в воду, и снова вынырнули, и Джон Хант взмахнул непонятно откуда взявшимся у него железным гвоздем — не обычным, а длинным и страшным — и обрушил его на голову Ронана. Брызнула кровь, Ронан упал в воду, а Хант снова его ударил…

Агнесс не кричала. Она упала на колени, зажимая ладонями рот.

Закричала Мэри. И шкура, в которую Мэри куталась, вдруг потекла, растеклась по ее коже, прирастая. Миг — и Мэри не стало, а на месте ее бился на песке огромный тюлень. С удивительной для тяжелого тела резвостью тюлень достиг воды, нырнул, вынырнул рядом с Хантом. Распахнулась пасть, полная острейших зубов, сомкнулась на запястье руки, сжимавшей железный костыль, раздался хруст и дикий вой Ханта.

Этот влажный хруст, этот крик запредельной боли Агнесс не забудет никогда.

И выплеск крови.

Агнесс зажмурилась.

Наверное, она бы упала в обморок, если бы могла себе это позволить. Но она не могла: Ронан был ранен, Ронан мог утонуть! Она должна его вытащить.

Агнесс поднялась, но ноги плохо повиновались ей. И все же она доковыляла до моря — как раз в тот момент, когда вся область прибоя вдруг оказалась заполненной гладкими, блестящими телами тюленей. И откуда их появилось — так много? Все они были огромные — как Мэри. И различить среди них Мэри не представлялось возможным. И все они вскрикивали, голоса их напоминали сразу и лай, и стоны, но в них звучало торжество, а Джон Хант все еще кричал, кричал, всякий раз, всплывая, он принимался кричать, а вокруг него вода сделалась красной, и тюлени, толкаясь, бросались на него… Они ели его живьем.

«Я должна вытащить Ронана», — только эта мысль оставалась у Агнесс. Одна-единственная мысль, заставлявшая ее двигаться.

Она шагнула в воду. Шаг, еще шаг…

Тюлени. Близко. Глаза у них прекрасные. Как у Мэри. Как у Ронана. Но они разевают свои пасти — и какие же там жуткие зубы… Но она не имеет права бояться. Она должна спасти Ронана.

…Ронан вынырнул сам. Вышел на берег, шатаясь. По лицу его стекала кровь и вода. Колени у него подкосились и он упал. В объятия Агнесс, которая сама не поняла, как успела подбежать к нему.

Ронан был в полуобморочном состоянии. Не отзывался на ее голос. На голове у него было несколько ран, причем одна — на виске — выглядела совсем скверно.

Агнесс оторвала полосу ткани от своей нижней юбки и замотала его голову, но кровь мгновенно пропитала ткань, и подол ее платья, на котором Ронан лежал, и ее рукава — ведь она его обнимала.

— Не умирай. Ты только не умирай, ладно? Теперь вы свободны и все будет хорошо. Сейчас не время умирать, — говорила ему Агнесс.

Но она не верила, что он может выжить. Слишком бледен он был, слишком слабо дышал, и сердце под ее ладонями билось едва-едва, и губы сделались почти голубыми.

Джон Хант ранил своего сына холодным железом. Такие раны фейри исцеляют с трудом, если вообще исцеляют.

Какой-то тюлень выбрался на берег и подполз к Агнесс и Ронану.

Сейчас она уже не боялась тюленей.

Вернее, селки.

Это были селки.

Мистер Линден ведь все объяснил. Роаны — добрые. Селки — злые.

Но даже если они начнут жрать ее, как Ханта, чей крик уже, к счастью, прервался… Даже если этот селки бросится на нее — Агнесс не разожмет объятий. Пусть уж все кончится для них обоих прямо здесь, на этом берегу. Агнесс склонила голову и прижалась щекой ко лбу Ронана, к мокрой от крови повязке. «О, здесь себе найду покой, навеки нерушимый; стряхну я иго несчастливых звезд с моей усталой плоти! — Ну, взгляните — в последний раз, глаза мои! Вы, руки, в последний раз объятия раскройте! А вы, мои уста, врата дыханья, — священным поцелуем закрепите союз бессрочный со скупою смертью…»

4.

Что-то теплое, нежное тыкалось в ее руку. Агнесс открыла глаза. Селки смотрела на нее и в глазах у нее стояли слезы.

Мэри. Это была Мэри. Агнесс узнала ее, несмотря на облик тюленя. Узнала ее взгляд.

Кажется, Мэри хотела, чтобы Агнесс разжала объятия, и девушка убрала руки. Мэри подползла еще ближе, навалилась тяжестью на край подола Агнесс, и попыталась зацепить зубами повязку на голове Ронана, чтобы снять ее. Агнесс ей помогла. Когда повязка упала на песок, Мэри принялась вылизывать раны своего сына. И раны затягивались на глазах, каждое касание языка стирало кровь и сукровицу, пока на месте ран не зарозовела кожа, еще тонкая, но уже здоровая. Ресницы Ронана задрожали, он вздохнул — и Мэри радостно закричала, и ее родичи из воды ответили ей радостными криками.

Ронан застонал и поднес руку к голове. Сел. Взглянул на Мэри. На Агнесс. На море… Селки кричали. Он слушал.

Потом Ронан встал и пошел к морю.

— Куда ты? — тоскливо спросила Агнесс, хотя уже знала ответ.

Она не может уйти вслед за ним.

А он не может жить среди людей.

— К своим. Я ухожу с ними, Нест. Жить среди людей мне не очень понравилось. А селки примут меня, хоть я и полукровка. Даже с такими руками. Сейчас они говорят мне, что я смогу плавать и охотиться среди них. А когда-нибудь мне достанется шкура, ведь селки не умирают, а если их убивают люди — шкура остается, уходит на дно, и ждет там кого-то, кто готов будет ее принять, как часть себя… Когда я получу свою шкуру, я стану совсем таким же, как они. Мы с мамой будем свободны. Навсегда.

Он не смотрел на Агнесс. Он смотрел на море, кишащее блестящими коричневыми телами его сородичей. Он выглядел таким умиротворенным и довольным, и все же Агнесс расплакалась.

— Я тебя никогда не увижу?

— Не знаю, — Ронан с трудом перевел взгляд с моря на сидящую на песке девушку. — Нест, я бы взял тебя с собой. Я бы сделал тебя своей женщиной. Но ты не сможешь дышать под водой. А у меня нет такой магии, чтобы научить тебя этому. Я же не настоящий селки. Пока еще — не настоящий. Но, может быть, если я обрету шкуру, я вернусь за тобой и смогу тебя забрать…

— Это может случиться через десять или двадцать лет. Или через пятьдесят. Или я к тому времени умру. Я человек, Ронан. Я — смертная.

— А я — нет, — его слова звучали недоверчиво, почти как вопрос. — Прости меня, Нест.

— Тебе не за что просить прощение. Наверное, это я должна. Раз я одна из них.

— Вот, возьми, — Ронан достал из кармана и протянул ей нить жемчуга.

— На память?

— Чтобы люди тебя не тронули. Как оберег, Нест. Драгоценности — это единственный оберег, с которым считаются люди.

Только теперь Агнесс поняла, что происходит что-то непоправимое.

— Не хочу.

Она не взяла жемчуг, и тогда Ронан просто положил его на песок рядом с ней.

— Возьми на память. Обо мне и о матушке. И мы всегда будем помнить тебя.

Опустился на колени, обхватил ладонями ее лицо и прижался губами к губам.

— Прощай, Нест.

Он разбежался и прыгнул в море — далеким, сильным броском, как если бы он уже был тюленем, или дельфином, или еще какой-то из тварей морских, весело взлетающих в воздух в веере брызг — чтобы с наслаждением снова уйти под воду.

Мэри тоже уже не было на берегу.

И селки исчезли: только что их было так много — и вот уже никого, никого в прибое…

Одна Агнесс на берегу. И дивно сияющий жемчуг. И чайки кружатся в небе, жалобно крича.

«Жемчуг — к слезам», — подумала Агнесс. Заплакала и взяла в руки это ожерелье. Единственное, что осталось от Ронана и Мэри, и от чуда, вошедшего в ее жизнь.

Наплакавшись, она встала. Уже вечерело. Третья Дорога не откроется перед ней и не отведет ее в Линден-эбби, значит, добираться придется самостоятельно.

Платье на ней мокрое, в бурых пятнах крови, в зеленых пятнах от листьев, порвано, запачкано песком.

Туфли промокли.

Шляпка утрачена.

Волосы растрепаны.

И хорошо бы узнать, где она вообще находится.

5.

Всякий раз, когда Лавиния бралась за оружие, она вспоминала двух людей, которые когда-то были ей дороги и которых давно уже не было на свете: своего брата Дика и Уильяма Линдена. Дик учил ее стрелять. И Уильям учил ее стрелять. Впрочем, когда Лавиния брала в руки свое самое любимое оружие, многозарядный кольт «Паттерсон», она вспоминала еще одного человека из прошлого, которого предпочла бы не вспоминать: сэра Генри. Однако в этом доме все было связано с ним и напоминало о нем, и кольт ей подарил именно он. Сэр Генри часто баловал свою юную жену приятными подарками, а кольт был такой экзотикой… И оказался — самым надежным оружием, какое Лавиния когда-либо держала в руках.

Однажды она уже собиралась убить Джона Ханта из этого кольта. Лучше бы она сделала это уже тогда! Вместо этого Лавиния выдала на расправу подлецу двоих несчастных: его жену и сына. Она положилась на его слово. Слово джентльмена! А ведь Джон Хант никогда не был джентльменом, и Лавинии, которая никогда не была настоящей леди, следовало уже тогда понять. Увидеть собрата-хищника за благообразно-постной маской. Но она слишком привыкла к обществу благородных людей.

Лавиния ошиблась. И ее ошибка стоила жизни двум невинным, в общем-то, созданиям. А теперь ее ошибка могла стоить благополучия, а то и жизни, еще сотням, а то и тысячам тех, в чьих жилах течет кровь с примесью волшебства. Но главное — ее ошибка могла погубить Джеймса. А этого Лавиния не допустит.

Пусть лучше ее повесят за убийство.

Да, это будет гадко, грязно и пошло — тюрьма, суд, виселица, жадная до зрелищ толпа. Возможно, это будет даже мучительно. У нее нет друзей и потянуть ее за ноги, чтобы она побыстрее задохнулась, будет некому. Впрочем, возможно, аристократов казнят как-то иначе. А она все-таки баронесса Мелфорд!

И Джеймс не пожалеет о ней и не придет поддержать перед казнью, хотя в качестве священника он мог получить пропуск в тюрьму. А в качестве рыцаря-эльфа — выкрасть ее из-за решеток! Но хватит мечтать. Она знает его уже достаточно, чтобы не питать надежд. И все равно же будет искать его лицо в толпе. И даже не найдя — умрет счастливой, потому что будет знать, что спасла его. Исправила свою ошибку.

А впрочем… Возможно, ей удастся сделать все так, чтобы Хант отправился в ад, а Лавинии не придется познакомиться с пеньковым галстуком. В конце концов, в прошлые разы она принимала Ханта в своем доме и убивать его собиралась в своем доме, где столько свидетелей сбежится на выстрел. А в Уитби у нее, возможно, есть шанс. Если не будет свидетелей убийства, баронессу Мелфорд не осмелятся даже заподозрить.

В амазонке двигаться удобнее, и Лавиния надела амазонку. Когда-то в юности у нее была алая амазонка, которая так ей шла… И которую Лавиния не надевала со дня смерти Уильяма. Нынешняя амазонка была черная, и вроде бы, тоже ей шла, но только не сегодня, когда Лавиния была так бледна и так дурно выглядела. Но соблазнять своей красотой ей некого. И все равно она прикроет лицо от дорожной пыли вуалью, прикрепленной к цилиндру. Хорошо, что к амазонке положено надевать мужскую шляпу. Она не так мешает обзору и движениям, как женская. Подумав, Лавиния прихватила еще одну вуаль — вдовью, очень плотную. Возможно, это поможет ей спастись. Дама под вуалью вошла к мистеру Ханту, пристрелила его и убежала. Она убежит. Они ее не поймают…

Лавиния отказалась от услуг кучера. Иногда она выезжала в одиночестве и умела управлять фаэтоном. Правда, никогда так далеко, как сегодня, ей отправляться не приходилось. Ну, ничего. Она справится. Лошади ее всегда слушались.

Долгая дорога пошла на пользу нервам Лавинии. Она успокоилась. Ярость ее остыла, из клокотавшей, как лава в жерле вулкана, переродилась в холодную, как осколок обсидиана. Лавиния распланировала все свои действия и теперь выслеживание и убийство Ханта казались ей предприятием куда более легким, нежели охота на оленя. Скрыться с места преступления будет труднее, но это уже второстепенная задача. Главное — убедиться, что выродок мертв. А значит — сначала два выстрела в корпус, а потом — обязательно в голову. Человеческий организм иногда демонстрирует чудеса выживаемости, но никто не сможет жить, если его мозги разлетятся по гостиничному номеру.

Она уже подъезжала к городу, дорога шла вдоль берега моря, когда Лавиния приметила бредущую вдоль дороги жалкую фигурку. Девушка в испачканном, изорванном платье, с непокрытой головой, с растрепанными волосами… Нищенка или гулящая. Но почему она казалась такой знакомой?

Когда фаэтон уже проехал мимо девушки, взметнув облако пыли, Лавиния с ужасом узнала в нищенке Агнесс Тревельян. И резко натянула поводья. Лошади встали. Лавиния выпрыгнула из фаэтона.

— Агнесс!

Девушка споткнулась и остановилась. Медленно повернулась.

Лавиния подобрала юбки и подбежала к ней.

— Агнесс, боже мой, дитя, что с тобой случилось?

Если Лавиния была недовольна своим сегодняшним отражением в зеркале, то Агнесс лучше было в зеркало вовсе не смотреться. Она выглядела кошмарно. Измученный, затравленный взгляд, опухшие от слез глаза и губы, бледное личико, на правой щеке две царапины, на левой — большое бурое пятно… И на платье — бурые пятна, огромные бурые пятна, и они выглядели как… как…

Почти не сознавая, что она делает, Лавиния стянула перчатку, лизнула кончик пальца, потерла пятно на щеке Агнесс и поднесла палец к губам.

Вкус соли и металла. Вкус крови…

Агнесс была вся в крови.

— Ты ранена? Агнесс, что с тобой сделали? Как ты здесь оказалась? Ладно, не отвечай, иди, садись в фаэтон, — Лавиния обняла девушку за плечи и повела ее к экипажу.

Агнесс передвигала ноги медленно, будто во сне. Похоже, она была полностью обессилена.

Что же с ней делать? Возвращаться в Линден-эбби они не могут, надо сначала убить Ханта. Нельзя допустить, чтобы Агнесс стала свидетелем убийства, но и бросить ее в таком состоянии невозможно.

— Я отвезу тебя в город, оставлю в гостинице, вызову доктора. У меня дела, но потом… Я постараюсь вернуться за тобой. Если не вернусь — ну, на этот случай я тебе тоже деньги оставлю. Агнесс, все-таки скажи, ты ранена?

Агнесс наконец разлепила запекшиеся губы и прошептала:

— Нет. Я не ранена. Это Ронан… Он… Мистер Хант его ранил. И я думала — он умрет…

Сердце Лавинии словно в бездну рухнуло.

— Мистер Хант нашел Ронана? И… убил его?

— Не убил. Он нашел Мэри, матушку Ронана, схватил ее, отвез на берег и хотел убить. Мы с Ронаном пришли, и Ронан дрался с ним… Мистер Хант хотел его убить. Но Мэри превратилась в селки и откусила ему руку. А потом приплыли другие селки и… Они… Они…

Агнесс зашаталась и зажала рот рукой.

Но Лавиния не зря читала труды ученых мужей и описания различных фейри.

— Они его съели, да? — предельно мягко уточнила она.

Агнесс кивнула.

— Дорогая, ты уверена, что он точно мертв?

Агнесс снова кивнула.

Лавиния почувствовала, как ее заледеневшая кровь теплеет, и даже в кончиках пальцев покалывало, словно таяли льдинки. Он мертв! Ей не надо его убивать! Ей не надо рисковать жизнью! Он мертв! И если его сожрали селки — от него не осталось даже костей… Достойная гибель для этого мерзавца. Он так ненавидел фейри — и нашел себе гибель от их зубов.

— А Ронан и его матушка? Что стало с ними? — продолжала выспрашивать Лавиния.

Агнесс наконец отняла ладонь ото рта.

— Они ушли. Ушли в море. И Ронан… Он ушел. Предпочел Третью дорогу. Он оставил меня, Лавиния. Он оставил меня ради Третьей дороги…

Агнесс зарыдала и практически обвисла в объятиях Лавинии, которая прижала ее к себе и баюкала, как ребенка, и гладила по растрепанным волосам, и шептала какие-то ласковые слова, исходившие из теплых глубин души, где они хранились для ее сына или дочки, на случай, если они будут вот так горько плакать… Лавиния обнимала Агнесс и чувствовала себя так, будто обнимает — саму себя. Юную. Брошенную. Отчаявшуюся. Только когда ее мир рухнул, Лавинию некому было утешить. Когда ее любимый ушел, отказавшись от Третьей дороги, некому было ее обнять.

Третья дорога.

Как странно все складывается в этой жизни.

Джеймс отказался от Третьей дороги — и разбил сердце Лавинии.

Ронан выбрал Третью дорогу — и разбил сердце Агнесс.

Мужчины выбирают свой путь. А женщинам остается лить слезы и учиться, как справляться с болью. Что ж, Лавиния научилась. И Агнесс со временем научится.

— Идем, Агнесс. Я передумала и не поеду в Уитби. Я отвезу тебя в Мелфорд-холл.

Лавиния взяла под уздцы лошадей и развернула их в обратном направлении. Помогла забраться в фаэтон обессилевшей Агнесс. Села на место кучера, взяла в руки вожжи.

Уже почти совсем стемнело. Ехать придется ночью, но Лавиния не боялась. У нее же есть ее кольт, и она с удовольствием кого-нибудь пристрелит.

Агнесс заснула почти сразу, как только устроилась на сиденье.

Лавиния правила лошадьми и размышляла: как Ронан и Агнесс оказались в Уитби? Неужели… неужели прошли по Третьей дороге? Она бы полжизни отдала, чтобы вступить на нее, а этой глупышке все досталось даром. И прогулка по Третьей дороге. И Джеймс.

Джеймс, которого она, должно быть, смертельно оскорбила своим побегом. Ведь он такой гордый. Ведь он воспитывал себе в жены чистую юницу, а она сбежала с мальчишкой… Простит ли он теперь Агнесс? Может, и простит. Смотря по тому, насколько укрепился он на стезе добродетели. Простит и женится на ней, хотя она его даже не любит. Ничтожное создание, пустоголовая девочка, которой следовало бы благоговейно смотреть на него снизу вверх, — она его даже не любит! Она предпочла другого. Господи, куда же ты смотришь? Хотя бы любовь-то он заслужил… Любовь и заботу. А, впрочем, куда смотрит Бог и почему попустительствует стольким несправедливостям и несчастьям, Лавиния не понимала никогда. Быть может, Джеймс мог бы ей объяснить, но вот как раз от него она объяснения на эту тему выслушивать не пожелала бы ни при каких обстоятельствах.

Черное ночное небо сделалось серым, поднялся высокий туман, близилось утро. Агнесс спала в неудобной позе, вздрагивая от холода. Она выглядела такой жалкой замученной пташкой! Лошади устали, пошли медленнее, а надо бы успеть прежде, чем люди начнут просыпаться и выходить из домов, чтобы никто не увидел Агнесс — вот такой. Если ее увидят — ее репутации конец. И даже Джеймс вряд ли сможет ее спасти.

Ее репутации конец…

А что, если они и правда ее увидят — вот такой? Растрепанной, грязной? Падшей? После того, как ее с позором изгонят из города, ее не во всякий работный дом примут в таком-то виде.

Лавиния почти забыла, как ненавидела Агнесс за то, что она — обыкновенная, глупая, никчемная, за то, что рядом с ней Джеймс будет жить скучно и обыденно, и никогда не позволит себе волшебство…

Волшебство.

Она оглянулась на Агнесс, разрываясь от ненависти и жалости при виде ее опухших искусанных губ, ее тонких век, под которыми подрагивали кошмарные сны. Ненависть и жалость сцепились, как борцы, не уступающие друг другу в ловкости и силе… а потом вырвались из ее сердца, оставляя за собой пустоту, заполнить которую могло только одно.

Ей нужно было увидеть это снова.

Лавиния направила фаэтон на городскую площадь и остановила напротив таверны «Королевская голова». Вытащила кольт и тряхнула Агнесс за руку.

— Просыпайся.

Агнесс спросонья улыбнулась ей, а потом испуганно округлила ротик при виде оружия.

— Лавиния, леди Мелфорд, что…

— Выходи. И стань там, где был позорный столб.

6.

Светает. Серая ветошь сползает с неба, приоткрывая пламенеющий атлас с золотой канвой, но Агнесс не радуют краски природы. Рассвет кажется ей заревом пожара. Она стоит на невысокой площадке, откуда ей хорошо видны окна жилых этажей. За ними уже началось движение, скоро горожане поднимут рамы и распахнут ставни, впуская в комнаты свежий воздух.

— Руки вытяни по швам, — командует Лавиния, спрыгивая на землю, но ни на секунду не выпуская ее из поля зрения. — Отлично, вот так и стой.

— Сколько мне так стоять? — шепчет Агнесс, надеясь, что Лавиния тоже заговорит тише.

Ведь их сейчас услышат! Хотя минутой раньше, минутой позже — позора ей все равно не избежать.

Но Лавиния даже не думает понижать голос.

— Пока не взойдет солнце. Пока люди не выйдут на улицы. Пока они не увидят, что на самом деле ты маленькая грязная воровка.

— Что же я украла? — безнадежно спрашивает Агнесс.

— Ты украла у меня Третью дорогу. Ты была недостойна по ней пройти, но ты по ней все же прошла. А еще ты предала мою любовь…

Голоса на рыночной площади не в диковинку даже в столь ранний час, думает Агнесс, но вспоминает, что день сегодня не рыночный. Похоже, горожане тоже об этом вспомнили. Скосив глаза, Агнесс замечает, что аптекарь подслеповато щурится у шторы, а потом отходит, наверное, за очками.

У Агнесс на глазах вскипают слезы.

— Лавиния, я умру от такого позора. Застрелите меня прямо сейчас, чтобы мне не слышать, как они будут смеяться. Все равно они втопчут меня в грязь, и я в ней захлебнусь.

— Хорошо, — соглашается Лавиния. — Дай мне повод тебя застрелить. Бросайся бежать. Сделай какое-нибудь резкое движение. Позови на помощь.

— Мне некого звать на помощь. У меня не осталось друзей, они все ушли.

— Так ли это? — Лавиния склоняет голову набок, вуаль щекочет ей плечо. — А Джеймс Линден, твой благодетель?

— Он от меня отрекся.

— Неужели он не придет, даже если тебе будет угрожать смерть?

И тогда Агнесс забывает, где находится.

— Нет! Он не придет! Я не верю, что он придет! — всхлипывает она, потому что надежда жалит ее даже больнее, чем отчаяние.

Вот теперь все ее услышали. За окнами появляются лица.

Решительными шагами Лавиния подходит к ней и приставляет пистолет к ее груди. Какой он противный и холодный, думает Агнесс. Как пальцы сэра Генри.

— Глупая, пустоголовая кукла! Неужели ты не видишь, что из нашего мира капля за каплей утекает волшебство, потому что в паровой двигатель нам поверить проще, чем в Робина Доброго Малого? Что мы дошли до такого ужаса, когда сами фейри перестали верить в себя и захотели стать такими же убогими и бессильными, как мы? Неужели не останется иных звуков, кроме лязга станков, и все холмы почернеют от копоти просто потому, что нам не хватит воображения, чтобы представить себе другой мир? И не хватит душевных сил, чтобы в него поверить? — Лавиния почти кричит, и оружие прыгает в ее пальцах. — Но ты дрожишь и ничего не понимаешь, бедная девочка. Что ж, я помогу тебе. Вообрази, что ты карабкаешься высоко-высоко, но у тебя соскальзывают руки, ты падаешь и сейчас разобьешься… Если только кто-то не подхватит тебя в воздухе. Но никто тебя не подхватит, да, Агнесс? Ты же не веришь, что кто-то стоит позади тебя и уже готов тебя подхватить…

— Джеймс!!!

Агнесс слышит скрип ставней, но все равно кричит и оборачивается, ловя руками пустоту, которая вдруг становится плотной.

Перед ней стоит дядя.

— Вы пришли ко мне… — шепчет она и утыкается лицом в его жилет.

Джеймс Линден взмахивает кнутом, очерчивая их троих в круг.

Серебряный шарик чиркает по булыжникам, высекая искру, и края круга тоже вспыхивают серебристым светом. Мир за его пределами тускнеет, и не без удивления Агнесс отмечает, что аптекарь, потянувшись к раме, никак не может ее приподнять. Его рука застыла в воздухе. И другие руки тоже. А у свечи, которую миссис Кеттлдрам зажгла, чтобы рассмотреть происходящее получше, замер огонек.

Лавиния улыбается, как если бы на нее снизошла благодать.

И Джеймс улыбается. Он тоже счастлив.

— Я же сказал, Агнесс, что услышу тебя даже из другого графства, — мягко говорит он и смотрит на Агнесс, только на Агнесс, даже когда обращается к леди Мелфорд. — Почему ты это сделала, Лавиния? Я ведь знаю тебя. Ты не злая.

— Ты не знаешь, какая я стала, Джеймс Линден, — отвечает Лавиния. — Я злая. Я очень злая. Я собиралась убить человека. Джона Ханта — помнишь такого? Но с ним справились без меня. А потом я хотела избавить тебя от общества недостойной тебя особы… Нет, неправда. Я стала не только злой, но еще и лживой. Я хотела, чтобы ты сотворил волшебство. Хотя бы одно маленькое волшебство. Я решила: если ты придешь на ее зов, если ты ради нее отвергнешь свою постылую добродетель и вернешься к чуду… Тогда она тебя достойна. И я ей скажу: «Прости меня, Агнесс». Хотя, конечно, она не сможет меня простить, но это уже не важно. Главное — чтобы ты сотворил волшебство. И я снова смогла это увидеть. Спасибо, Джейми. Прости, Агнесс. Приятного вам дня.

Она гладит его по щеке и закрывает глаза, когда он целует ей руку — не почтительно, как знатной даме, а так, словно бы вместо руки она подставила ему губы. Затем она выступает из круга. Его края гаснут, как только по нему скользит черная амазонка, и Лавиния уходят, унося его сияние.

Словно досадуя на задержку, окна во всех домах открываются с громким скрипом и почти одновременно. Агнесс прижимается к дяде, но он кланяется знакомым, а потом столь же невозмутимо спрыгивает с площадки и подает Агнесс руку. Только теперь она замечает кружева на зеленом рукаве. Опускает глаза и видит изумрудный шелк…

— Ничто так не укрепляет здоровье, как прогулка по площади Линден-эбби в утренний час и в… эээ… вечерних туалетах.

Окинув взглядом наряд Агнесс, Джеймс понимает, что перестарался, но продолжает голосом бодрым и наставительным:

— Если ни один пророк этого не написал, то лишь потому, что не счел нужным повторять столь очевидные истины. Вы не хотите к нам присоединиться, господа? Нет? Как жаль! В таком случае, нам с мисс Тревельян придется удалиться.

Прихожане ошарашены. Они определенно что-то видели, но что? Один миг — леди Мелфорд кричит на племянницу пастора, наставляя на нее револьвер, другой — к ним присоединяется ректор, а платье племянницы успевает поменять цвет… Но мозг торопливо отплевывается от этого видения, совершенно лишнего в повседневной жизни, а побеспокоенное воображение потягивается и вновь засыпает. Пора приступать к утренним хлопотам.

А Джеймсу с Агнесс пора уходить.

Бережно придерживая племянницу за локоть, Джеймс ведет ее по улицам, а когда дома остаются позади, он не спеша разматывает белый шейный платок и роняет его на траву.

— И простер я воскрилия риз моих на тебя, и покрыл наготу твою? — спрашивает Агнесс, оглядывая свое зеленое платье, и с ее губ срывается невнятный звук, нечто среднее между всхлипом и радостным смехом.

— Тсс, не говори ничего, ты устала. Сейчас мы пойдем домой и выпьем чаю.

— Вы же слишком горды, чтобы позвать меня обратно.

Он бормочет, что гордыня мать всех грехов и надо же как-то с ней бороться, но Агнесс никак не может поверить в произошедшее, хотя понимает, что должна. Потому что Лавиния права. Фейри можно не доверять, но верить в них нужно обязательно. Иначе во что превратится наш мир?

— Но как мне отблагодарить вас за ваше прощение? — не сдается она.

— А за прощение вообще нельзя благодарить. Оно дается свободно, как дружба… как любовь, — добавляет он чуть тише. — Впрочем, ты можешь испечь мне кекс. Благодарственный кекс. У тебя хорошо получается с недавнего времени.

Она кивает и прячет руки в карманы, чтобы Джеймс не видел, как она дрожит.

Где-то далеко, дальше, чем Уитби, за гранью горизонта, плещет холодное море, и плывут по нему селки — свободные, сильные — перекликаясь пронзительными голосами. А среди них один — в человеческом обличье. Один, еще не получивший своей тюленьей шкуры, но несмотря на это — счастливый и свободный, ведь рядом с ним — его мать, тоже свободная и счастливая… Ронан — проклятый своим смертным отцом, проклявший свою смертную кровь.

Агнесс представляет себе Ронана и Мэри — вместе, среди морского простора. И улыбается.

Завтра эта картина уже не покажется ей такой радостной, и Агнесс заплачет, проплакав и послезавтра, и всю неделю, и неизвестно, когда сможет остановиться. Потому что жемчуг — к слезам.

Но когда слезы высохнут, рядом будет Джеймс, ее рыцарь-эльф. Наверное, она отважится положить голову ему на плечо.

Примечания

1

Средневековая баллада «Тэм Лин» (англ. Tam Lin), перевод М. Ковалевой.

2

Английская народная баллада «Графиня-цыганка», перевод С. Маршака.

3

Английская народная баллада «Два волшебника», перевод Н. Голля.

4

У. Блейк «Больная роза», перевод В. Потаповой.

5

Уильям Шекспир, «Тит Андроник», акт II, сцена 1. Перевод А. Курошевой.

6

Вальтер Скотт, «Томас Рифмач», пер. Н. Прохоровой.

Content

Маргарет Брентон
«Жемчуг проклятых»

Пролог

Глава Первая

Глава Вторая

Глава Третья

Глава Четвертая

Глава Пятая

Глава Шестая

Глава Седьмая

Глава Восьмая

Глава Девятая

Глава Десятая

Глава Одиннадцатая

Глава Двенадцатая

Глава Тринадцатая

Примечания