Кирилл Казанцев

Народная диверсия

Глава 1

– Ну почему мы не можем поехать в отпуск сразу, как все нормальные люди, вдвоем? Почему я должна ждать, пока ты съездишь на какой-то дикий хутор проведать каких-то там старперов? Почему мы не можем прямо сейчас махнуть на море?

– Лида, Лида!.. Как ты так можешь?! Это не старперы, это родители моего боевого товарища, между прочим, геройски погибшего в Чечне.

Владимир положил в дорожную сумку бритву и недовольно покосился на свою девушку. Она сидела в кресле у окна очень злая. Он обещал ей вместе поехать к морю, в Кабардинку, про которую подруга Ирка ей все уши прожужжала. Лида, узнав, что отпуск у ее Володьки в середине июня, чуть ли не упала в ноги начальнице: «Вервасильна, отпустите меня в июне! Ну, пожалуйста! Я вам потом весь год так работать буду!.. А на следующий год в апреле в отпуск пойду, обещаю...» Пришлось даже принести начальнице презент: коробку самых дорогих конфет и банку самого крутого кофе, который сама не пробовала ни разу в жизни. На эту взятку у нее ушла добрая половина аванса. И вот теперь отпуск, добытый таким трудом и такими средствами, откладывается из-за каких-то двух стариков, родителей сто лет назад погибшего боевого друга Володьки... Нет, ну ничего себе расклад! Он, значит, поедет на хутор этих дедов развлекать, дрова им на зиму колоть, а что она здесь, в городе, будет делать одна? Она уже и купальник себе за полторы тысячи купила, и новое парео... Когда же, наконец, они будут плескаться в море?

– Ну, и зачем, скажи на милость, к ним ехать? Пусть себе сидят в своем хуторе. Чего их проведывать? Что там, на хуторе, может с ними случиться?

Володя, кажется, даже зубами скрипнул, он тоже начинал злиться. Его серые глаза потемнели, прямые темные брови поползли к переносице:

– Лид! Все, хватит об этом! Я решил, и, значит, я поеду. Я себе слово дал каждый год навещать стариков. Пойми: у них совсем никого не осталось. Был единственный сын, и того не стало. Как им жить?! Вот у моих предков, например, еще двое детей, им есть чем на старости лет утешаться. А Матвей у родичей был единственным. Ты можешь себе представить, каково это – похоронить единственного сына?!

Володя развернул майку, что достал из шифоньера, рассмотрел ее на свет и, аккуратно свернув, тоже положил в дорожную сумку. Лида подогнула под себя ноги, уселась в кресле поудобнее и обиженно хмыкнула:

– Что же это они, в деревне живут, а всего одного ребенка себе родили? Нарожали бы кучу...

– А ты что, думаешь, им от этого легче было бы? Все равно каждого было бы жаль... А Матвей... Он у нас героем был, настоящим парнем. Он мне жизнь спас, мне и еще двум ребятам. Если бы он не прикрыл нас в том бою... Да я тебе сто раз рассказывал. Так что я решил для себя не забывать его родителей и каждый год навещать их, чего бы мне это ни стоило. И решению своему я не изменю, будь уверена...

Лида обиженно скривила свои ярко накрашенные пухлые губки, но ничего не ответила.

– Так, носки я положил, джемпер положил, одеколон тоже...

– А зачем тебе в глухомани одеколон? – с подозрением спросила Лида, сощурив свои карие глаза с сильно накрашенными ресницами.

– Привычка: после бритья обязательно надо продезинфицировать кожу... Так, спортивный костюм я тоже положил... А где мои чистые носовые платки?

Лида, не ответив на вопрос, встала с кресла и подошла к зеркалу. Она начала расчесывать свои черные, с синим отливом волосы. Волосы тоже были крашеными. Потом она начала укладывать их в прическу. Она была зла на Володьку и хотела себя хоть чем-то занять. Пусть сам ищет свои носовые платки, если ему так приспичило!

– Так когда тебя ждать? – сделав равнодушное лицо, спросила девушка.

– Лидунь, ты давай не устраивай мне допрос. Когда приеду, тогда приеду, я же не знаю, как там у них дела... Думаю пожить на хуторе пару дней, ну, от силы три, а там – как получится. Схожу с Арсением Матвеевичем на рыбалку... У них там, знаешь, как здорово рыбу удить! Пескарики, правда, мелковаты, зато на сковородке вкусны – язык проглотишь! Татьяна Семеновна их так жарить умеет – с деревенской сметанкой, с лучком, на топленом масле...

Лида презрительно хмыкнула: мол, тоже мне, нашел развлечение – рыбу в болоте ловить! Но вслух ничего не сказала, заколола волосы на макушке «луковкой» и посмотрела на себя в зеркало со всех сторон. А так, пожалуй, ничего будет...

– Ты здесь пока к отпуску подготовься, купи все, что нужно...

– Да подготовилась я давно! – Лида, сердито топая, вышла из комнаты.

Владимир посмотрел ей вслед, но говорить тоже больше ничего не стал, нечего трепать нервы перед дорогой себе и любимой девушке.

Час спустя он уже ехал в пригородном уютном автобусе и, глядя в окно на зеленые поля и перелески, проплывавшие перед ним, как в кино, размышлял про себя.

Из армии Володя вернулся больше двух лет назад, служил там по контракту, и его комиссовали по состоянию здоровья: осколок снаряда, попавший в предплечье левой руки, серьезно повредил сухожилия и мышцы. Кисть долго болела, плохо сгибалась, а пальцы, гады, совсем не слушались. Володька уж думал, что так и останется на всю жизнь инвалидом и будет все делать одной рукой. Но старый хирург-армянин, сделавший ему две операции, осмотрев при выписке руку молодого офицера, дал маленький резиновый мячик и сказал: «Если не хочешь инвалидом помереть, постоянно разрабатывай руку, работай кулаком, сжимая пальцами мяч. Слышишь? Постоянно!»

С тех пор Володя так и делал: утром он перво наперво брал в руку свою игрушку и шел с ней в ванную умываться. Весь день он носил ее с собой и держал ее в руке, заставляя себя сжимать непослушными пальцами мяч. Сжал их с усилием – расслабил руку, опять сжал – опять расслабил... Последнее, что он выпускал перед сном из руки, был все тот же маленький синий мячик.

Сначала пальцы никак не хотели слушаться. Они не сгибались, а если он пытался это делать через силу, в суставах их чувствовалась страшная боль. Володька кусал до крови губы, стискивал зубы, даже плакал и выл, если никого не было рядом. Каждый отвоеванный у неподвижности миллиметр давался ему с таким трудом, что временами хотелось плюнуть на все, выкинуть этот чертов мячик в окно и спокойно учиться делать все одной рукой. Левая неподвижна? Подумаешь! Ему еще повезло: другие либо вообще не вернулись из этой треклятой Чечни, как Матвей, либо оставили там свои конечности, как Максим Ветров, которому взрывом противопехотной мины оторвало обе ноги выше колен. Правда, Володина контузия тоже не подарок: временами у него дико болела голова и даже пропадала память, но врачи сказали, что это постепенно будет проходить, главное пить лекарства. А вот вырезанный осколок навсегда оставил шрам, которого Лида первое время почему-то боялась. А еще у него был шрам на бедре: пуля прошла по касательной, содрав кожу. Володька тогда в госпитале всего три дня пролежал...

Да, война – это война. Там стреляют, там убивают, там человек проверяется на вшивость лучше всего. Вот, помнится, у Володьки в школе учительница была по физике – Нина Васильевна. Почему-то она его невзлюбила, он и сам не мог бы сказать, почему. Уроки он не прогуливал, ну, разве что когда весь класс убегал... Учился более или менее нормально – в четвертях больше двух троек у него никогда не было. И все у него было бы хорошо, если бы не физика. Эта самая Нина Васильевна придиралась к нему больше, чем к другим, гоняла его по пройденному материалу, а потом все равно ставила тройку. Володька от обиды грубил ей, и один раз она сказала с видом великой прорицательницы: «Ничего путного в жизни из тебя, Строгов, не выйдет! Вот помяни мое слово. Никчемный ты человек...»

Если бы физичка знала, что этот никчемный человек будет выносить c поля боя раненых друзей, рискуя собственной жизнью, под пулями вытаскивать из горящего БТР потерявшего сознание товарища, защищать мирное население Дагестана, делиться с ним хлебом, отдавая голодным ребятишкам свой паек... Если бы она могла себе представить, что Володька будет отдавать раненым друзьям свою кровь, что будет награжден медалью «За отвагу», орденом Мужества... Впрочем, вряд ли теперь высокомерная физичка, поставившая на Володьке штамп никчемного человека, вообще думала о нем. Как и он о ней тоже.

Неожиданно Володя услышал вой сирены и увидел в окно автобуса какую-то машину с «мигалкой», расчищающую таким способом себе дорогу. Окна в шикарной черной машине тоже были сплошь черными. Она обошла автобус, как стоящий, на довольно приличной скорости, вся такая обтекаемая, импортная, роскошная и важная. Сверкающая на солнце полироль делала автомобиль похожим на пластмассовую мыльницу.

– Ишь, какая-то важная шишка поехала! – с усмешкой сказал кто-то из Володькиных попутчиков. – Не терпится на природу на шашлыки завалить. «Трубы» небось сохнут...

– У них для шашлыков дачи есть, – возразил другой пассажир, молодой мужчина лет тридцати шести, – а это, похоже, кто-то из администрации по делам в область едет.

– «По делам»! – передразнил первый начавший разговор пассажир. – Знаем мы, какие у них дела. Карманы свои государственными деньгами набивать...

– Ну, почему только набивать? – откликнулась пожилая женщина с корзиной на коленях. – Они и народу пользу приносят: нам в Дубровино, например, газ тянут... Может, это к нам и едут?.. Сколь годов мы бились, чтобы, значит, нам газ провели, – и никому дела до нас не было. А как мы с дровами-то мучались! А тут вдруг – раз, и газ нам тянут! И все бесплатно. Во как!

– Чудеса! – восхитился кто-то из задних рядов.

– Нет, что-то здесь не так, – подозрительно сказал пожилой пассажир, первым начавший разговор. – Никто сейчас ничего задарма делать не будет. Тем более власть. Это вам не социялизьм. Сейчас капилистисские отношения, каждый во всем свою выгоду ищет.

– Но газ-то тянут! – стояла на своем тетка с корзиной. – И денег с нас не просят...

– Подождите, еще попросят! Так попросят, что последние штаны продадите за этот газ, и готовить-то на нем потом нечего будет.

– Типун вам на язык!

Володя в разговор не вмешивался, его все это совершенно не касалось. Он смотрел в окно и ждал, когда на дороге появится дорожный знак «Населенный пункт «Еремеевка». Это его остановка, здесь он должен выйти. Потом ему предстояло поймать попутку, проехать почти десять километров до деревни Дубровино в сторону от основной трассы, и уже здесь выйти и пройти четыре километра пешком до хутора Озерного.

Вот и долгожданный дорожный знак. Автобус остановился, вместе с Володей вышли пассажирка с корзиной и еще один мужик, который молчал во время спора, но чему-то мрачно ухмылялся. Они поймали попутку до Дубровино – какого-то древнего деда с лошадью и телегой. Дед привез их в деревню, причем по дороге им попался тот самый черный автомобиль, который теперь ехал им навстречу, в сторону города. Удивленные пассажиры лишь проводили его взглядом. Из Дубровино до хутора Володя дошел пешком.

Татьяна Семеновна и Арсений Матвеевич встретили его, как родного. Хозяйка обняла Володю, поблагодарила за то, что не забыл стариков, потом бросилась накрывать на стол. Хозяин крепко, по-крестьянски пожал гостю руку, потом троекратно расцеловал и широким жестом пригласил в дом.

– Ну, порадовал ты нас, Володька, ох, порадовал! Вот сюрприз так сюрприз...

– Как сюрприз? – удивился гость. – Подождите, Арсений Матвеевич, вы разве мое письмо не получили? Я ж еще неделю тому назад послал...

– Какие письма, мил-человек, кто их сюда понесет, письма твои? – усмехнулся мужчина. – В нашу-то глухомань...

Хозяин махнул рукой, присел на высокие ступени крыльца и достал из нагрудного кармана рубашки дешевые папиросы.

– Так ведь телефона у вас нет, вам же не позвонишь! Как с вами вообще связь держать, Арсений Матвеевич?

– А никак! На фиг она нам нужна, связь эта? У нас способ связи один: сел вон на мой драндулет и дошканделял до Дубровино. А там тебе и почта, и магазин, и вся остальная цивилизация... Ну, или пёхом на своих двоих, минут сорок – кому как нравится...

Володя только головой покачал: и это в двадцать первом-то веке!

Они сидели на крыльце и курили. Арсений Матвеевич, шестидесятипятилетний крестьянин, загорелый, коренастый и жилистый, как культурист, с натруженными руками, седыми короткими волосами и сощуренными серыми глазами, был похож на артиста Сергея Гармаша. Его «драндулет» – старенькая облезлая «Нива» белого цвета – стоял здесь же, во дворе. Перед приходом гостя хозяин мыл ее, проверял уровень масла, подкачивал колеса. У Володи тоже была «Нива», только почти что новая и цветом темно-зеленая. Он купил ее у друга, когда его только комиссовали из армии. Рука у него тогда еще не работала, и мать принялась укорять его: зачем, мол, берешь машину, все равно водить не можешь, только деньги напрасно потратил... Но Володя поставил перед собой четкую цель: разработать руку и начать водить гражданскую машину. Она, конечно, отличалась от БТРа, на котором ездил его экипаж, а все-таки была чем-то и похожа на него: так же проходила по бездорожью там, где другие машины пасовали, а главное, как все танки, не боялась грязи. Когда он познакомился с Лидой и та увидела его лимузин, как он называл в шутку свою «Ниву», девушка презрительно скривила свои пухлые губки: «Фи! Я думала, у тебя и вправду лимузин...»

Ну, да, не лимузин, конечно, ну и что с того? Зато его боевая подруга напоминала ему их «Бэтмена», как они в шутку называли свой БТР. А теперь он собирался отправиться на ней в отпуск к морю и отдал ее на СТО для профилактического техобслуживания.

– Мужчины, мойте руки и давайте к столу! – послышалось из дома. – Картошка готова...

На столе оказалась не только картошка. Татьяна Семеновна успела накрошить в глубокую миску редиску с зеленым луком и яйцами, полила все это густыми деревенскими сливками, поставила на стол сковороду, в которой красовалась ароматная яичница с домашней колбасой, блюдечко с тонко нарезанными кусочками домашнего сала и кринку молока.

– С утренней дойки, – пояснила она. – Пей, Володя, у нашей Зорьки молоко вкусное...

– Что ты его молоком, как дитя, потчуешь? Покрепче-то ничего не плеснешь? – поморщился хозяин.

Татьяна Семеновна встала и подошла к буфету. Вскоре на столе появились графинчик с домашней наливкой и три рюмки. Все выпили за встречу и принялись рассказывать друг другу новости.

– А к нам на хутор, Володя, только что городской начальник приезжал на машине, – словно жалуясь, сообщила хозяйка.

– К вам приезжал? – удивился гость, не забывая работать ложкой.

– Ну, не лично к нам с Татьяной, а ко всем хуторским, – уточнил Арсений Матвеевич.

– И чего ему надо от вас, от хуторских?

– А они, вишь ты, хутор наш приглядели.

– Как это приглядели? В каком смысле?

– А в самом прямом. Места здешние, вишь ты, понравились городскому начальству, и решило оно себе здесь дачи построить. О как!

– Дачи? – снова удивился Володя. – Вот прямо здесь, на вашем хуторе, рядом с вами?

– Да не рядом с нами, на кой ляд мы им сдались с нашими избушками?.. Нет, Володя, дачи они решили построить себе именно на месте нашего хутора.

– Подождите, Арсений Матвеевич, – опешил гость, – как так на месте хутора? А как же вы? А вас куда?

– То-то и оно... Куда нас? Туда, ёшкина вошь! В Дубровино, говорят, перебирайтесь, там есть несколько брошенных домов. Занимайте, мол, любой на выбор да и живите в свое удовольствие...

– Ни хрена себе! Ой, извините, Татьяна Семеновна...

– ...Только какое же это удовольствие, Володя? Мы, хуторские, те дома осмотрели: там такие развалюхи, что, того и гляди, крыша на голову упадет. Заборов, считай, совсем нет, сараи развалились... Да там добрую половину жилья заново поднимать надо, с корня...

– А кто будет поднимать? – встряла в разговор молчавшая до того хозяйка. – Матвеич мой? На что? Сейчас строительные материалы таких денег стоят, что нам и не снилось! А спросили нас: здоровья, мол, вам на это хватит? И времени. Нам уж помирать скоро, когда нам дома-то отстраивать?

– Да и потом, с какого такого рожна я свою хату брошу? – наливая всем по второму разу, вопрошал хозяин. – Мы ее полвека лет назад с батей моим и старшим братом строили, я сам, вот этими вот руками и бревна обтесывал, и щели конопатил, и доски стругал... Мне тогда лет шестнадцать было, но я, почитай, на равных с мужиками работал. Да. Тогда еще и дед мой Лексей Гаврилыч жив был, помогал, чем мог; не гляди, что возраст у него был вот как у меня теперь... Да здесь столько всего нами сделано! Баньку вон мы с братом вдвоем... А погреб какой! Это ж целая комната в подполе, сколько мешков с картошкой да морковкой помещается! И банок с заготовками по полкам стоит... А сараи, а загоны для скота!.. Это ж все сами строили, без халтуры, на века. Дерево, помню, под навесом сколько сушили! Отец говорил: это все, мол, сто лет простоит, еще и дети ваши доживать тут будут... Эх, ёшкина вошь!

Арсений Матвеевич махнул в сердцах рукой, посмотрел на гостя со слезами на глазах и вздохнул:

– Все, Володя, все прахом пойдет, все к черту! Бульдозер подгонят и сровняют все с землей. Давай выпьем за... А хрен его знает, за что! За судьбу эту поганую, чтоб ей, суке, ни дна ни покрышки... Сначала сына у нас отняла, си́ротами сделала на старости лет, внуков лишила, теперь вот и вовсе из дома гонит, как псов шелудивых... Ёшкина вошь!

Хозяин опрокинул рюмку в рот, одним махом выпил ее содержимое и, отломив руками кусок от ржаного домашнего хлеба, понюхал его и принялся жевать, отвернувшись к окну. Володе показалось, что на глазах Арсения Матвеевича появились слезы.

– Закусывай, закусывай, – толкнула его в бок жена, – а то силы не рассчитаешь, спьянеешь.

– Да все я рассчитаю... – отмахнулся хозяин. – Ты мне, Володя, лучше вот что скажи, поскольку ты – человек городской и законы лучше нашего знаешь: есть такой закон, чтобы людей с насиженных мест сгонять? Ежели мы здесь полвека прожили и с земли этой кормились, как можно нас теперича вот так запросто – пинком под... ето самое?..

Арсений Матвеевич смотрел на гостя с надеждой, словно тот мог вот так запросто решить его проблему. Володя подумал немного и не совсем уверенно сказал:

– Вообще-то такого закона нет... Насколько я знаю...

– Вот! – обрадовался хозяин. – И я про то! А нам говорят: у вас, мол, земля не оформлена в собственность, документов у вас на нее нет, а стало быть, вы тут – не хозяева. Это как, а? Я таких вещей не понимаю: оформлена она или не оформлена. Я тут, на хуторе, почитай, пятьдесят лет живу, а до того шестнадцать лет в Дубровино жил. И родился я тут, в этих местах, и крестился, и женился... И сына родил и вырастил – все тут! А сколько я на этой земле пахал! Тут же все – моими руками... А теперь, вишь ты, я тут не хозяин, как оказалось! Это как, ёшкина вошь?

– Да угомонись ты! – одернула мужа Татьяна Семеновна. – Ешь вон давай. Может, еще все обойдется...

Хозяйка поправила выбившиеся из-под косынки русые с проседью волосы, посмотрела на гостя своими добрыми голубыми глазами. Она была всего на год моложе своего супруга, однако выглядела старше своих лет. Очевидно, сказались боль утраты и тяжелая крестьянская работа. Руки у женщины были больше похожи на мужские – большие, грубые, с коричневой от загара кожей и коротко остриженными ногтями. Сразу видно, что их хозяйка много времени проводит на солнце, копошась в огороде или на скотном дворе. На Татьяне Семеновне было немного выцветшее ситцевое платье в цветочек и сбившаяся на затылок белая косынка, дешевые сережки украшали ее начавшие обвисать мочки ушей. Она грустно посматривала на своего супруга, следя за тем, чтобы он не забывал закусывать, и часто напоминала ему об этом. Однако хозяин ни к чему не притрагивался, он продолжал изливать гостю свою обиду:

– Нет, Володя, ты мне скажи: это как, по совести вот так с людьми поступать? Нас же здесь три семьи живет. Вон Макарихе уже шестьдесят стукнуло, она у нас – вдова, между прочим, и сын у нее инвалид с детства: его бог, вишь ты, умом сильно обидел. Одним словом, дурачок он. А она его в детдом не сдала, как некоторые, сама воспитывала, как могла. И когда в позапрошлом годе муж у ей помер (царство небесное Василию!), так она и тогда сына в дом инвалидов не сдала, так и тянет его, почитай, сорок годов! А Мишка-то у нее – ну, полный дурачок, прости господи! Лыбится и лыбится без конца...

– Ну, кое-как матери все-таки помогает: то дрова в дом перетаскает, то воды из колодца принесет, – вставила свое слово Татьяна Семеновна, – а по осени они вдвоем с Арсением дрова им с Макарихой на зиму пилят.

– И вот как их в другой дом переселять? – снова взял слово хозяин. – Мишка же не поможет матери старый дом подлатать, он в таких делах вовсе никчемный. Значит, все опять на мои плечи ляжет. Я же не смогу их бросить: как-никак, сорок лет соседями были, а я с покойным Василием дружил... Сколько мы рыбы с ним вместе переловили! Мать вон ее на базар в город продавать возила...

– Да погоди ты с рыбой своей, – отмахнулась от мужа Татьяна Семеновна, – дело же не в этом. Почему мы вообще должны со своих мест съезжать? У меня здесь в садочке такие яблоки растут – и мальт, и еще не помню, как сорт называется... Такие душистые! А смородина! Вот такая крупная, как крыжовник. А груша какая! Это ж мед, а не груша. Мы же с Арсением всю окрестность объездили, всё хорошие сорта выбирали. Когда еще новые деревья вырастут!.. А в колодце у нас вода – не вода, а лекарство! Она ж с серебром, мы ее в одну лабораторию в город возили, так нам сказали, что такую воду пить – сто лет проживешь... Арсений сам тот колодец рыл с покойным мужем Макарихи...

– Ну так! Мой отец специально это место на озере выбирал, он хотел поближе к воде быть, чтобы рыбу удить. Мы же, Угорцевы, первые из Дубровино пятьдесят лет назад ушли, хутор здесь основали. Это уж потом к нам дружок мой Василий примкнул...

Арсений Матвеевич в сердцах ткнул вилкой в яичницу. Татьяна Семеновна без особого аппетита жевала салат с редиской. Один Володя с удовольствием ел сало, бело-розоватое, с коричневыми прожилками мяса, с ароматом чеснока и какой-то травы, кажется, базилика.

– Макариха теперь в голос рыдает: как ей отсюдова уходить? Мишка ее, хоть и дурачок, а рыбу-то понемногу ловит. А она ее продает – вот тебе и лишняя копейка. А из Дубровино много она на озеро находится? Это ж четыре километра! Да и потом, говорят, озеро новым хозяевам отойдет... Это как вообще понимать? Где такой закон прописан, чтобы целое озеро – одному отдали?! Мы завсегда всем хутором с него кормились, и еще дубровинские сюда приезжают рыбачить...

Арсений Матвеевич положил в рот очищенную небольшую картофелину, прожевал ее и проглотил.

– А еще одна семья? – продолжал кипятиться хозяин. – Егорыч наш – семидесятилетний старик с внучкой-сиротой, девчонкой семнадцати лет. Она раньше с родителями в городе жила, а несколько лет назад они погибли в дорожной аварии. Егорыч, понятно, внучку в город, в интернат отдал, как ни было жалко: здесь, в деревне, школы-то нет! Но каждое лето к себе забирал, на каникулы. Да. А в этом году Дарёна окончила школу и приехала к деду, единственному родственнику. Теперь у Егорыча помощница есть, утешение на старости лет...

Арсений Матвеевич снова плеснул всем в рюмки душистой наливки.

– Давайте помянем сына нашего, царствие ему... Не оставил он нам внуков. Хоть бы женился перед тем, как воевать-то идти, ребеночка бы родил. Мы бы сейчас хоть внучонка нянчили, а то что мы теперь с матерью, как сирые, никому не нужные. Доживаем свой век, ешкина вошь, два пенька трухлявых...

Татьяна Семеновна посмотрела на фотографию сына и поднесла к глазам кухонное полотенце. Володя тоже перевел взгляд на фотографию друга. Она стояла на комоде – большая, в деревянной рамке с черной ленточкой поперек нижнего угла. Матвей Угорцев был на ней в военной парадной форме, со значками отличия и боевыми наградами на широкой груди. Только сейчас Володя подумал, что его друг был, в сущности, очень симпатичным парнем, широкоплечим, с мужественным взглядом серых, как у отца, глаз, с упрямо сжатыми губами. Такой действительно мог запросто найти себе девчонку, и не какую-нибудь, а хорошую и красивую, и с образованием, вот как его Лида. Женился бы на ней, родил бы сына или хоть и дочку, девочки в семье – тоже хорошо. Но Матвей не торопился с женитьбой. Говорил: «Вот заработаю денег побольше, куплю квартиру в городе, тогда и женюсь. По выходным и на праздники буду с женой и детьми к своим старикам на хутор приезжать, рыбу ловить да отцу по хозяйству помогать, а мать будет нам ту рыбу жарить да парным молоком нас поить...»

Все выпили. Володя почувствовал в горле ком от воспоминаний, но тем не менее зачерпнул ложкой салат с редиской из общей миски, захрустел ею, потом достал из нагрудного кармана сигареты.

– О! Точно: подымить надо, – подхватился Арсений Матвеевич, доедая свою картофелину. – Пошли на крыльцо...

– Значит, выгоняют вас, – подытожил Володя, садясь на теплые, нагретые солнцем ступени крыльца.

– Ой, и не говори! – вздохнул хозяин, доставая свои папиросы. – Гонют, гады, гонют из гнезда родного. Они и газ себе тянут по такому-то случаю. Сколь мы тот газ себе выбивали! Куда только кланяться не ходили: сделайте, мол, милость, люди добрые, протяните газ хоть до Дубровино. Про хутор так я вообще не говорю... Нет, все нам фигу в нос совали. Неперспективная вы, говорили, деревня. Что с вас взять? Глухомань, медвежий угол. Даже школы уж пять лет, как здесь нет, ребятишек, вишь ты, в Еремеевку возят... А теперь что? Сразу и перспективными вдруг стали, да? Ради целой деревни газ не тянули! А как начальство наш медвежий угол себе присмотрело, так и перспектива сразу откуда-то взялась!

– А что за начальство такое, Арсений Матвеевич? Кто хоть ваш хутор себе оттяпать хочет? – спросил Володя, закуривая.

– Какое начальство? Да кто ж его знает! Большое, наверное, раз ради них сюда газовую трубу тянут. А кто именно, не знаю, Володя. Только чувствую, что нам, бедолагам, тягаться с ним – пупок надорвешь!..

Глава 2

На другой день Володя уехал домой на попутке, везущей в город молоко с фермы Дубровино. Он пообещал не отпускающим его Угорцевым разузнать в городе насчет их прав на хуторскую землю и хоть что-то попытаться сделать. Он трясся в кабине грузовика и вспоминал, как вчерашним вечером сидел с Арсением Матвеевичем на берегу озера с удочками. Карасики попадались все мелкие, зато наговорились они со стариком вдоволь. Хозяин все рассказывал, как живет сам и его соседи: люди кормятся своими огородами и домашней живностью, ловлей рыбы в озере, собирательством ягод и грибов в близлежащем лесочке. Надо, обязательно надо помочь им, думал Володя. А иначе кто это сделает?

Плохо одно: Лида сейчас же начнет собираться на море, и ему придется страшно огорчить ее. Лида... С ней они жили уже почти два года. Девушка она была правильная, в двадцать два закончила институт со специальностью «Менеджмент» и теперь работала менеджером в фирме, где Володя служил сначала простым охранником. Это уж потом его сделали замом начальника охранной службы. Зарплата у него стала вполне приличная, а с Лидой он познакомился там же, задержав ее однажды по ошибке на входе: у нее с собой была подозрительная коробка, от которой запищал его металлоискатель. Володя вежливо попросил девушку показать, что в коробке.

– Не открою! – категорично заявила Лида, гневно сверкнув своими почти черными глазами.

– Тогда я буду вынужден задержать вас.

– На каком это основании?

– Может, у вас с собой взрывное устройство.

– Что?! Взрывное? Вы обалдели, что ли? Или я так похожа на террористку?!

– Вообще-то похожи: все террористки очень красивые. Это чтобы отвлекать внимание...

Лида сначала нахмурилась еще больше, а потом, поняв, что это ей комплимент, улыбнулась. Она открыла коробку без лишних препирательств, в коробке оказался подсвечник, выполненный в старинном стиле. У ее начальницы Веры Васильевны был день рождения, и девчонки скинулись ей на подарок...

А потом Володя, чтобы загладить свою вину, пригласил девушку в кафе. Он дождался ее после работы, и они пошли в «Ванильный рай». Лида съела два пирожных и выпила две чашки кофе. И он пошел проводить ее до дома, так как делать в этот вечер ему все равно было нечего, а симпатичная брюнетка с черными, как у цыганки, волосами пожаловалась, что в подъезде ее часто встречает сосед-алкаш, который пристает к ней. И Володя, как благородный рыцарь, конечно же, отправился разобраться с соседом – любителем приставать к симпатичным девушкам.

Соседу оказалась немногим за сорок. Он выглядел так, словно беспробудно пил добрых пару месяцев и теперь пытался понять, где он и что с ним происходит. Он зажал было Лиду в подъезде, но вошедший вслед за ней Владимир схватил алкаша за шиворот и практически приподнял над лестничной площадкой:

– Слушай, ты, урод заспиртованный! Если я тебя еще раз увижу рядом с этой девушкой ближе чем в десяти метрах, будешь собирать свои мослы по всему подъезду. Понял?

Алкаш перебирал в воздухе ногами и хрипел, потому что воротник рубашки врезался ему в горло и душил его. Увидев, что мужичонка покраснел и задыхается, Володя отпустил его. Тот сразу рухнул на пол как подкошенный, начал кашлять, беспомощно размахивая руками, а потом пополз по полу в сторону своей двери.

Лида и Володя перешагнули через соседа и пошли по лестнице наверх на Лидин этаж. Девушка смотрела на своего спасителя с восхищением, что-то говорила о мужском поступке, благодарила, но он только отмахнулся: да было бы из-за чего разговор вести!

В следующий раз его дежурство было только через двое суток, и когда они снова увиделись, Лида первая спросила с некоторым вызовом:

– Ну? Куда пойдем в этот раз?

Володя немного растерялся: вообще-то в его планы не входило идти сегодня куда бы то ни было, и тот вечер, когда он пригласил сотрудницу в кафе и проводил до квартиры, считал просто попыткой сгладить небольшой конфликт. Но Лида смотрела на него с ожиданием. Нет, он был совсем не против сходить куда-нибудь, тем более с такой симпатичной девчонкой, но не сегодня: именно в этот вечер он обещал матери прибить ей в ванной купленную им на ее день рождения новую полочку с зеркалом. Он клятвенно заверил ее, что заедет в половине седьмого, а мама сказала, что приготовит его любимый плов с курицей, и вот...

– Так куда идем? – настойчиво повторила вопрос брюнетка.

Володя внимательно посмотрел на новую знакомую. Девушка оказалась смелой. Она смотрела на молодого человека с каким-то даже вызовом. Черт, что же делать? Отказать? Обидится. Пойти с ней гулять – обидится мама. Женщины, они такие, им ведь не объяснишь...

Пока он прибивал в ванной полку, Лида с мамой накрывали вместе на стол. Володя вымыл руки и вышел в кухню:

– Все готово, мадам Строгова, принимайте работу...

Конечно, Лида поняла все по-своему. Она страшно удивилась, почему после этого они не поехали к нему. Тем более, он ведь сам сказал ей, что живет один, отдельно от родителей, в квартире, которая досталась ему после смерти бабушки. Но Володя не мог вот так сразу пригласить девушку к себе: еще обидится...

Лида все равно обиделась, но совсем на другое: познакомил с мамой, но при этом не пригласил к себе, проводил домой. Можно сказать, спровадил...

И снова они не виделись два дня. А потом у него опять были сутки, на которые он заступил в шесть вечера, отдежурил и снова увидел ее. Она шла с работы и заглянула к нему в комнату охраны – просто так, проведать...

Такие их встречи продолжались месяца полтора. Володя все не мог решить, встречаться ему с Лидой или нет. Конечно, с одной стороны, она ему нравилась: девушка симпатичная, можно сказать, красавица, гордая, знающая себе цену. С другой, он привык ко всему относиться очень серьезно, в том числе и к делам любовным. Если уж начинать встречаться с девчонкой, так по-серьезному, чтобы потом и в ЗАГС... А иначе зачем? Поматросить и бросить – это не для него, он не из таких, не из шалопаев. Так что, прежде чем начать встречаться, считал Володя, надо хорошенько подумать, подходит ли ему девчонка. Чтобы ни самому потом не огорчаться, ни девушку не огорчать.

А через полтора месяца он все-таки решился и пригласил Лиду к себе.

– Наконец-то! – выдохнула она. – Строгов, я уж думала, не дождусь от тебя такого поступка...

Они пили красное вино, ели приготовленный Лидой по такому случаю фирменный салат с кальмарами и танцевали. Салат Володе страшно не понравился, он вообще терпеть не мог всякую японо-морскую экзотику. Салат он ел только затем, чтобы не огорчить девушку, и больше старался танцевать. Музыкальный центр у Володи не самый позорный, колонки, расположенные в разных углах комнаты, звучали клево и заволакивали комнату чистым стереозвуком...

Он все посматривал на часы и думал, что ехать домой Лиде, пожалуй, уже поздно. А это значит, она останется у него. А потом вдруг Лида сама поцеловала его, первая. Володя вздохнул облегченно: ну, значит, так тому и быть...

А утром она сказала, что не возражает, если он позовет ее к себе жить. Она будет ему готовить, убирать квартиру, гладить ему рубашки и все такое. Да и ездить на работу ей гораздо ближе от него, чем из квартиры ее родителей.

– А твои предки? – удивился Володя. – Как они посмотрят на это? Они не будут против?

– Ты что, Строгов?! Мне не пятнадцать лет. Я, между прочим, уже три года, как институт закончила.

Володя посмотрел на Лиду удивленно:

– Так тебе двадцать пять?

– А ты думал, сколько?

На другой день она перевезла к нему свои вещи...

* * *

Лида страшно обрадовалась возвращению Володи:

– Ну? Ты? И так быстро? – удивилась она, открыв дверь. – Вот молодец! Правильно, нечего там с этим старичьем делать. Проведал, и хорошо, пусть и за то спасибо скажут... Давай, Строгов, собирай свою сумку, завтра же едем в Кабардинку. Я то свой чемодан давно собрала... Насчет машины не забудь на СТО позвонить, я думаю, она уже готова... Кстати, обедать будешь? У меня плов с курицей есть...

Лида говорила и говорила, не давая ему вставить слово. Казалось, она была безмерно рада его такому скорому возвращению, а главное, их предстоящей поездке. Страшно не хотелось огорчать любимую, но куда деваться! Володя вымыл руки и сел к столу.

– Чая налей, если нетрудно... И это... там у меня в сумке банка молока деревенского, сало, сливки... В холодильник поставь, если есть не будешь. Да, и карасики там тоже есть, жареные, в сметане. Мы с Матвеевичем на вечерней ловле взяли несколько штук...

Почти все гостинцы Лида убрала в холодильник, потом села к столу, налив себе и Володе чай и поставив на стол банку сливок. Она любила чай с молоком, считала, что это улучшает цвет ее лица.

– Жалко, поздновато ты приехал. Если на море отправляться, то лучше выезжать рано утром. Вот Ирка с другом в половине шестого утра уже были на трассе...

– Лид, подожди. Мы пока никуда не едем, – сказал Володя, попивая чай, заправленный сливками.

– Как это не едем? Строгов, ты что, в натуре, шутишь? Я уже два дня как в отпуске! Время уходит. У меня, между прочим, всего две недели...

– Лид, понимаешь, тут такое дело...

– Какоетакое?!

Володя посмотрел на свою девушку и понял, что сейчас будет скандал. Она действительно долго ждала этого: поехать в отпуск вместе да еще к морю! В прошлом году у них не получилось отдохнуть вдвоем: у него отпуск был в мае, а у нее в конце июля, раньше ее не отпустили, так как в отпуске были другие, а она работала то за одну сотрудницу, то за другую... Она так огорчилась тогда! И вот в этот раз... Нет, она сейчас или расплачется, или будет кричать на него. И, в общем-то, она по-своему права.

Володя поспешил успокоить Лиду:

– Слушай, возможно, это ненадолго.

– Что ненадолго?

– Да так... Надо помочь кое-кому...

– Кому помочь, Строгов?

– Старикам Угорцевым. И всем остальным хуторянам...

– Что, дров им наколоть на зиму? – съязвила Лида. – Или скотину за них попасти, пока они в отпуск съездят?

Володя посмотрел на нее почти со злостью. Зачем она так? Да, он знал, что она не любит, когда он говорит о хуторских или ездит к ним, но ведь это родители его друга Матвея! Да что там друга... После того, как Матюша, как его ласково звали многие в полку, спас жизнь ему и еще двум ребятам, они считали его своим братом. Названым братом!..

Его письмо тогда случайно попало на глаза одному из контрактников. «Здравствуй, дорогой мой сыночек Матюша!..» – писала в письме Татьяна Семеновна.

– Матюша! – заржал обрадованный парень. – Не, пацаны, я угораю: такой шифоньер – и «Матюша»!..

Угорцев младший ему тогда чуть не врезал: не фиг в чужие письма нос совать!

Володя оттеснил друга в сторону:

– Не бери в голову, он не со зла... Так, шутит.

Конфликт загасили силами друзей-соратников, но за Матвеем так и закрепилось это прозвище. Он сначала дулся на всех, потом привык, даже откликался. Только Володя звал его всегда Матвеем, понимая, что другу не нравится его детское прозвище. Мать может называть сына как угодно, на то она и мать, но друзьям, считал Володя, это непозволительно.

Если бы он сейчас был жив! Володя дорого отдал бы, чтобы друг был с ним рядом. Они бы тогда не разлучались. Но изрешеченное пулями и залитое кровью тело молодого красивого парня осталось лежать в чеченской земле. Володя знал, что в цинковом гробу, который привезли родителям, лежала только камуфляжная форма Матвея, в которой он погиб, и обувь.

Он устало и грустно посмотрел на злое лицо Лиды.

– Что, дров им наколоть на зиму? Или скотину за них попасти, пока они в отпуск съездят?

– Они в отпуск не ездят, – только и сказал. – Некогда им: работы полно по хозяйству...

Володя вынул из кармана телефон и набрал номер своего знакомого Гришки Круглова по кличке Круглый или Шар. Гриша добрых лет пять нигде не работал, но обладал одной удивительной способностью: он имел кучу знакомых и все про всех знал.

– Круглый? Привет, это Владимир...

– О! Строгач! Как делишки насчет любвишки?

– Да нормально все, – поморщился Володя; он не любил приколы Шара, считая их примитивными и нелепыми. – Ты мне вот что скажи, Круглый, можешь ты разузнать по своим каналам одну вещь?..

– Я все могу. Говори, что нужно. – Круглов сразу сменил беспечный тон на деловой.

– Значит, так, разведка: нужно выяснить, кто из городского начальства собирается строить на хуторе Озерном – это близ деревни Дубровино – дачи. Даю подсказку: этот же строитель тянет в Дубровино газ.

– Газ? Так, так... «А у нас в квартире газ – это раз»... Строгач, а если не секрет, зачем тебе такие сведения?

– Это как раз секрет.

– «Большой секрет для маленькой такой компании»? Понятненько... Лады, как только что-то выясню, – звякну!

Володя выключил телефон и положил его на стол. Он допил свой чай со сливками и посмотрел на Лиду. Она молчала и тоже смотрела на него.

– Строгов, тебе делать больше нечего? – наконец спросила она. – Что тебе не едется на море, как всем нормальным людям? Загорал бы сейчас на пляже, заплывал бы себе за буйки... Ты ведь любишь плавать далеко, а?

– Люблю, – кивнул Володя.

– Ну вот. Загорал бы в Кабардинке на песочке, занялся бы там каким-нибудь интересным делом...

– Каким, например? – тут же уточнил он и, откинувшись на спинку стула, скрестил на груди руки.

– Ну, я не знаю... Собирал бы для меня большие красивые раковины со дна моря... Ты умеешь нырять глубоко?

– Умею. И раковины я тебе соберу, сколько хочешь, обещаю. Но – потом.

Володя встал и вышел из кухни.

– Потом... Потом – суп с котом! – Лида тоже встала и, надев фартук на яркий короткий домашний халатик, принялась со злостью мыть в раковине чашки.

* * *

Круглый позвонил часа через два. Володя, приняв к тому времени душ, лежал на диване и давил от нечего делать кнопки пульта. Ни на одном канале телика не показывали ничего путного. Лида ушла в гости к подруге Ирке: надо же было кому-то излить душу!

– Строгач, слухай сюды, – явно рисуясь, сказал Круглый. – Значится, сведения у меня такие: на Озерном твоем местечко себе облюбовали зам главы нашего славного города Чиндяйкин и его закадычный друг и собутыльник, начальник «Горгаза» Тамбовцев. Знаёмы вам, товарищ, такие хвамилии?

– Знакомы... Круглый, а это верняк?

– Ты о моих сведениях? Обижаешь, Строгач. У меня в администрации свой человечек... Тильки хвамилию не пытай – не ка́жу...

И любит этот Круглый кривляться! Клоун. Впрочем, этот клоун помог Володе два года назад найти работу. Не совсем, конечно, бескорыстно (пришлось отдать ему «в благодарность» первые две зарплаты), но все-таки. У Володьки тогда с работой была напряженка: рука была еще разработана плохо, и далеко не везде его принимали с распростертыми объятиями.

– Ладно, Круглый, спасибо тебе, помог...

– Да нема за що! Обращайтесь, колы нужда...

Володя положил телефон на подлокотник дивана и задумался. Конечно, обоих названных товарищей он знал, особенно Чиндяйкина Никанора Никодимовича: тот был замом главы местной администрации и часто мелькал на экране по местному каналу. Чиндяйкин был словоохотлив до безобразия, местные острословы даже придумали про него поговорку: Никанор – болтун и вор. Последнее практически ни у кого не вызывало сомнения. Дело в том, что все родственники этого чиновника вскоре после назначения его замом главы вдруг стали сказочно богатыми: супруга быстро заимела свой весьма прибыльный гостиничный бизнес, а теща стала владеть целой сетью аптек. Поговаривали, что и уважаемые родители Никанора Никодимовича тоже вдруг как-то разбогатели. Они переехали из деревни в город и приобрели здесь себе скромный трехэтажный особнячок в весьма престижном районе с участком всего-то двадцать соток. Разумеется, людям в преклонном возрасте трудно было самим ухаживать и за домом, и за участком, и вскоре за высоким забором особняка замелькали люди в рабочих комбинезонах. Впрочем, папа и мама зама оказались очень скромными людьми: в их доме было замечено всего-то три (!) человека обслуги, и старикам ничего не приходится делать самим. Поговаривали, что раз в неделю к ним на дом приезжает врач, чтобы следить за здоровьем почтенных людей. А еще было доподлинно известно, что до замужества мадам Чиндяйкина была простой школьной учительницей, но после как-то уж очень быстро дослужилась до директора школы, а потом оставила эту не достойную ее должность...

Володя встал с дивана и достал из кармана рубашки, висевшей на плечиках на дверке шифоньера, сигареты. Так, это то, что он знал о господине Чиндяйкине. Впрочем, подобные сведения о чиновнике и его близком окружении ни для кого в городе не были особым секретом: время от времени они появлялись в некоторых печатных органах. Зама критиковали, недвусмысленно намекали на нетрудовые доходы и бизнес, оформленный на родственников, но тому было все нипочем. Непробиваемо-самоуверенный, он даже не считал нужным оправдываться. Только время от времени лениво так оговаривался в интервью телевидению: мол, некоторые клеветники льют на меня всякую грязь в своих бульварных пошленьких газетенках, но я, мол, такой весь из себя чистый и непорочный, что на всякие выпадки противников не реагирую – чести много!

Так, с этим кренделем вроде все ясно. А что известно о Тамбовцеве?

Володя вышел на балкон и закурил. Он пытался вспомнить хоть что-то о начальнике «Горгаза», но не мог. Нет, вот о нем он ничего не знает. Как-то не доводилось читать, а может, просто пропускал эти статьи. Хотя, если верить поговорке «Скажи мне, кто твой друг...», тут и гадать-то особо не стоит: наверняка Тамбовцев такой же фрукт, как и Чиндяйкин. Не зря же особнячок себе строит вдали от людских глаз...

Володя докурил сигарету, бросил окурок в консервную банку из-под кабачковой икры, что стояла на балконе и служила ему пепельницей, и зашел в комнату. В «Горгазе», по счастью, работал одноклассник Аркашка Мазур. Если ему позвонить, он наверняка выложит все о своем начальстве. Где тут старая записная книжка?..

Аркашка обрадовался Володе как родному.

– Строгов! Вован! Привет! Сто лет тебя не видел.

– А я тебя двести...

– Как ты, рассказывай! Кого из наших видишь?

– Могу и рассказать, если желаешь. Только не по телефону же. У тебя когда перерыв на обед?..

Через час они сидели в кафе на набережной. У Аркашки именно сейчас был обеденный перерыв, и Володя, заехав по пути на СТО и забрав свою «Ниву», подкатил к дверям «Горгаза». В кафе они заказали себе ланч, и Мазур начал засыпать Володю расспросами. Пришлось, орудуя ложкой и вилкой, рассказать кое-что о себе, о тех одноклассниках, которых он встречал иногда на улице и с которыми перезванивался. Потом Володя аккуратно перевел разговор в нужное ему русло.

– Аркашка, ты ведь у нас в «Горгазе» давно работаешь...

– Да, распределили после техникума. Я ведь его с отличием закончил!

– Молоток! Слушай, а ты знаешь что-нибудь про своего начальника Тамбовцева?

– Ну, как тебе сказать? Знаю кое-что... но не больше других.

– Расскажи в двух словах.

– А тебе зачем?

– А я любопытный.

– А я, знаешь ли, мечу в начальники своего отдела. Да, вот такой я карьерист! Я там уже десять лет отпахал, и с моими мозгами... Короче, я, возможно, скоро получу повышение, и мне не хотелось бы потерять эту должность.

– Не бойся, не потеряешь. Даю слово: никто никогда не узнает об этом разговоре. Так что там с твоим шефом?

– А ты что, компромат собираешь на вот таких? – Аркашка потыкал указательным пальцем в потолок, намекая на высокую должность своего шефа.

– Нет, зачем он мне?.. Слушай, Аркаш, правды я тебе сказать не могу, честное слово. А врать не хочу. Ты человек умный, ты меня на враках сразу поймаешь, поэтому давай так: ты мне выкладываешь про своего шефа все, что можешь, а я тебе даю слово боевого офицера, что ничего с твоим любимым начальством не случится.

– Любимым? – усмехнулся Аркадий и даже есть перестал. – Ну, ты даешь! Кто же любит свое начальство?! Да он у нас такие порядки завел!.. Драконовские. Все на всех доносят, дисциплина – как в тюрьме; чуть что, сразу премии, гад, лишает... Нет, я его как раз не особо уважаю. Знаешь, как его все зовут за глаза? Тамбовский волк. А насчет сведений о нем... У таких всегда все в порядке. Ему сорок три года, он женат, говорят, есть и любовница...

– А в материальном плане как?

– Ну, ты, Вова, даешь! Скажи мне, кто у нас из начальства хило живет в материальном плане?! У Игоря Валерьевича, насколько я знаю, шикарная «четырешка» в тихом центре, дача, иномарочка... «Мицубиси Паджеро», между прочим.

– Хорошая игрушка, – с некоторой долей зависти кивнул Володя. – Что еще?

– Одним словом, у Тамбовцева «все, как у людей». У богатых людей. Все тип-топ! Пожалуй, большего я тебе сказать не могу, как видишь, все в самых общих чертах.

– И за это спасибо. Кстати, ты не слышал, он не собирается построить себе еще одну дачку или коттеджик?

– А я почем знаю? Может, и собирается... У богатых, как говорится, свои причуды.

– А Тамбовцев ваш богат?

– Да уж ланч за сто пятьдесят рублей себе на обед в кафе, как мы с тобой, не заказывает, это точно! Говорят, его дети учатся в Англии, так что в той «четырешке» они с супругой живут вдвоем. А еще говорят, что маникюрша и парикмахерша к ней на дом ходят. Чуешь?

– Чую, – кивнул Володя, отодвигая от себя пустую тарелку и принимаясь за кофе. – А что у вас слышно про то, что в деревню Дубровино тянут газ?

– А ты почем знаешь? – удивился Аркашка, тоже принимаясь за кофе.

– По «червонцу»... А что, это секретные сведения?

– Ну, секретные не секретные, только у нас про это особо не распространяются.

– Почему?

– Да как тебе сказать... Старые работники нашего учреждения говорят, что жители газ туда давно себе выбивали, еще с советских времен, только им все время отказывали: мол, это экономически невыгодно, в такую маленькую деревушку, к тому же вымирающую, газ тянуть. Это ж какие деньжищи! Трубы, опоры, сварка, фитинги, вентили, зарплата рабочим... А отдача – копеечная. Нет, это очень невыгодно, я сам все просчитывал; правда, давно, лет восемь назад или больше... С тех пор мы ту деревушку вообще вычеркнули из списка населенных пунктов, подлежащих газификации... И тут вдруг совсем недавно мне начальник отдела дает задание: снова все просчитать, дать обоснование и начать чертить проект. Я, конечно, очень удивился, но проект и расчет сделал, и теперь, насколько я знаю, уже начаты работы...

– Лихо! – восхитился Володя. – А ты не спрашивал, что вдруг такого случилось, что начальство свое мнение поменяло?

– Да мне-то это зачем? У меня других дел полно. Ну, тянут газ и пусть себе тянут. Пусть люди порадуются...

* * *

Пусть порадуются... Только не все будут радоваться, думал Володя, высадив одноклассника возле его организации и выруливая со двора «Горгаза». Вот старики Угорцевы точно не будут радоваться, и их соседи Макариха с больным сыном и старик с внучкой-сиротой. Этих просто выселят в Дубровино, и, хоть там и будет такое замечательное чудо цивилизации, как газ, но не будет их родных домов, в которых они жили много лет, к которым привыкли, с которыми срослись...

Глава 3

Володя приехал домой. Лиды еще не было, и он сел на диван и взял свою старую потрепанную записную книжку. Лениво листая пожелтевшие маленькие странички, исписанные его мелким ровным почерком, читал имена старых, со школьной скамьи, знакомых и все думал об одном: как помочь хуторянам? А что, если ушлых начальничков самих вытеснить оттуда? Создать им такую жизнь, чтобы им самим захотелось, как говорится, ноги оттуда унести? А что, хорошая мысль! Но как это сделать?

Вот, помнится, стояли они под Грозным... У них было задание: выкурить из одного маленького аула банду боевиков. Те не успели отойти в горы, засели в ауле и захватили в заложники мирных жителей, местное население – своих же соплеменников.

– Штурмом на них не пойдем, – сказал тогда командир отряда Иван Широков, – у них положение более выгодное, много наших ребят положат. Будем выкуривать потихоньку, торопиться нам некуда...

Аул окружили и несколько дней держали в осаде. По ночам ребята Широкова под покровом темноты заходили в аул и занимались, с точки зрения банды, вредительством: один раз угнали стадо баранов, в другой раз сожгли мукомольню. Потом вообще завалили камнями горный ручей, который нес в аул воду. Таким образом, все селение осталось без еды и воды. На шестой день, не выдержав, бандиты постарались уйти в горы. Иван со своими ребятами догнали их...

* * *

Приход Лиды оборвал его воспоминания.

– О! Ты уже дома? Володь, может, хоть в ночной клуб сходим? – Лида переоделась в домашний халат и подошла к другу. – Хочется хоть как-то развлечься, отпуск все-таки...

Она смотрела на него жалобно. Умеют эти девчонки подлизываться! Но он не собирался поддаваться на провокации.

– Извини, не могу, не проси. Мне сегодня надо возвращаться на хутор.

– Опять на хутор? Зачем?

– Телефон надо отвезти Угорцевым, у них же никакой связи с миром. А я им мобильник купил, смотри. Конечно, он самый примитивный, но зато с большими кнопками, а то они плохо видят. Пятьсот рублей им на счет положил, чтобы звонили, если что...

– Значит, на хутор... Так. А на море когда?

– Не знаю, Лид, честно, не знаю. Как получится. – Володя достал сигареты.

– Значит, для тебя эти старики важнее нашего отпуска? Важнее меня, да?! Ты, между прочим, целый год работал, как... я не знаю, как! Ты что, не устал? Вот лично я очень устала и хочу отдохнуть! Я имею право один раз в году поплавать в море?

– Разумеется, имеешь. Слушай, а поезжай туда одна, на поезде... Или нет, лучше на автобусе. Я видел, в турфирмах продают путевки, и недорого...

– Ты хочешь меня спровадить, Строгов? Зачем? Я тебе мешаю?

– Ну, Лида, что ты говоришь? Поверь, я тоже очень хочу поехать в эту твою Кабардинку... Но не могу, честное слово. Если я не вступлюсь за хуторян, их же просто выкинут из своих домов. Вот послушай, какая у них ситуация...

Володя взял Лиду за руку и усадил рядом с собой на диван. Он рассказал ей все, что узнал вчера от Арсения Матвеевича и Татьяны Семеновны. Лида терпеливо слушала и при этом смотрела на друга широко открытыми глазами:

– Строгов! Ты ненормальный! Почему всем этим должен заниматься именно ты?

– Подожди, Лид, а ведь ты в институте в числе прочих предметов проходила и юридическое право.

– Ну, проходила, и что?

– Тогда ты должна знать: Угорцевы и другие хуторяне имеют право не покидать свою землю?

– Если она оформлена у них в собственность, тогда имеют. Земля оформлена?

– Нет, вряд ли. Арсений Матвеевич сказал, что понятия не имеет ни о каких документах на собственность.

– Ну, вот! Они сами виноваты. Надо было ехать в город и все оформить по закону. А теперь, думаю, уже поздно...

– Но они сто лет жили на этой земле, и никто никогда им слова не говорил! Что же им теперь делать? Кто им поможет? Их же просто выкинут, как щенят...

– Володь, у нас, в конце концов, есть полиция, прокуратура, я не знаю, там... какие-то еще организации...

– Какие именно? Кто будет бодаться с замом главы администрации и самым главным газовиком города?

– Пусть общественность поднимется...

– Ну, пусть поднимется. Только кто ее поднимет? И кому вообще есть дело до этих людей?..

– Слушай, Володь, пошли перекусим, что ли? Я еще не обедала, а у Ирки мы только чай пили.

Они сели на кухне, Лида быстро разогрела плов и поставила перед Володей тарелку с дымящейся ароматной едой. Потом положила плов и себе и тоже села за стол.

– Лид, ты только подумай, – продолжал кипятиться Строгов, – три маленькие бедные семьи, живущие на выселках, на краю света – в шестидесяти километрах от города, почти в лесу! У них даже газа нет, они печки до сих пор дровами да кизяками топят. Знаешь, что такое кизяк?

– Нет, – равнодушно бросила она, работая ложкой.

– Навоз. Перемешанный с соломой, высушенный и сформированный в такие подобия брикетов...

– Фу, Строгов! Нашел о чем говорить за столом!

Лида с отвращением посмотрела на плов в своей тарелке.

– Что, неприятно? А они ими печки топят и еду в тех печах готовят, между прочим.

– Ты же сам говорил, что газ туда тянут...

– Ага, тянут. Только не ради них. Да если бы начальнички не присмотрели себе этот хутор...

– И что, теперь ты, как доблестный рыцарь Робин Гуд или этот, как его?.. Который с ветряными мельницами боролся... Дон Кихот... Теперь ты будешь бороться за справедливость? Отстаивать какой-то там хутор?

– Наверное, буду.

– Строгов, ты ненормальный. Зачем тебе это? Их же там всего два с половиной человека! Да для этих людей даже лучше, если они переедут в деревню, как ты не понимаешь?

– Это чем, интересно, лучше?

– А тем! Ты только представь, как они живут сейчас: одни на краю света, практически в лесу, как ты говоришь, без газа и цивилизации. Навозом печки топят – это же дикость какая! И это в двадцать первом веке! Ракеты вон в космос каждый месяц летают, скоростные поезда, компьютеры, смартфоны... А тут... Господи! Я даже представить себе такое не могу. И вот, наконец, у них появилась реальная возможность зажить нормально, переехать в деревню, к людям, начать топить газом, готовить на плитах... Там и почта в деревне есть, ты сам говорил... Да о таком можно только мечтать! И к дороге они будут поближе. Мало ли что – «Скорую» надо будет вызвать или еще кого-то... Нет, они просто дураки, твои хуторяне, сами не понимают своей выгоды.

– А ты их спросила: хотят они себе такой выгоды? Да, газ – это газ! Тут не поспоришь, удобство и все такое. А в остальном? Пойми: эти люди всю свою сознательную жизнь жили натуральным хозяйством, своей скотиной, своими огородами, рыбой, что ловили в озере, ягодой, что собирали в лесу. Они, я думаю, как и каждый человек, имеют право на выбор: остаться жить на хуторе в своих домах, которые они, между прочим, сами себе строили, или идти в деревню, в чужие дома, которые, кстати сказать, еще латать нужно. А им этого выбора не дают, все решают за них. Это же несправедливо, Лида, пойми...

– Ну, ты даешь, Строгов! О какой справедливости ты тут говоришь? Где ты ее видел, справедливость-то? Ты что, в самом деле, собираешься один на один тягаться с этими чинушами? Да они тебя сомнут и растопчут, как букашку!.. Володь, ну, брось ты к чертям эту затею, поехали на море, я тебя очень прошу... Отпуск пролетит, не заметишь, а потом опять целый год пахать в этой чертовой фирме. Так все надоело, а тут еще ты со своим хутором...

– Поезжай одна.

– Что? Одна? Почему я должна ехать одна, у меня что, парня нет? Или ты хочешь отдохнуть от меня? А может, ты там, на хуторе, какую-нибудь девчонку приглядел?

– Ты говоришь чушь.

– Значит, чушь... А не боишься, что я кого-нибудь подцеплю на море? Я же не уродина какая-нибудь, на меня, между прочим, парни посматривают...

Нет, это уже перебор. Володя молча встал и вышел из кухни. Дешевая провокация – все эти девчоночьи угрозы. Сопливому пацану еще можно было такое втюхать, но не ему, боевому офицеру, прошедшему Чечню, воевавшему и имевшему награды. Он взял сигареты и вышел на балкон. Жалко, что Лида его не понимает, очень жалко. Когда тебя понимает твоя девушка, это дорогого стоит.

Он курил и посматривал вниз, на двор, где гуляли бабушки с ребятишками. Она тихо подошла к нему и обняла его сзади за плечи.

– Володька! Дурачок ты. Я же люблю тебя и хочу, как лучше. Я забочусь о тебе... Пойми, тебе надо отдохнуть, набраться сил для целого года работы... У тебя такая ответственная должность! А этим людям ты все равно не поможешь. Захотел тягаться с самим начальником «Горгаза»! А этот балабол чего-то стоит. Ты не смотри, что он по полчаса по «ящику» треплется, он и дела делает. И если он себе дачу задумал там построить, то ты его не остановишь. Это же власть! Моя мама всегда говорила: против власти пойдешь – шею свернешь. Володь, ты все-таки подумай...

– Да я и так думаю, только об этом и думаю.

– Значит, ты решил посвятить свой отпуск благородному делу заступничества за беззащитных, вспомнить свои боевые подвиги? – В словах Лиды явно сквозила усмешка.

– Значит, решил. А ты и вправду поезжай на автобусе в свою Кабардинку, ты-то почему должна страдать? Хочешь, я тебя в турфирму отвезу, путевку тебе купим?

Она посмотрела на него грустно: нет, он ее не понимает, совсем не понимает. Баран упертый. А она ради него еще перед начальницей унижалась, презент ей дарила! Ну, не совсем ради него, конечно, скорее уж ради себя, чтобы быть с любимым на море вместе... Глядишь, и растает Володька под ласковым южным солнышком на пляже и сделает наконец ей предложение, после двух лет их отношений. Да, замуж ей давно пора: как-никак, двадцать семь уже стукнуло...

***

На хутор Володя приехал в этот же день ближе к вечеру. Проезжая мимо озера, из окна своей «Нивы» он увидел такую картину, что просто обалдел: на берегу, там, где они еще вчера рыбачили с Арсением Матвеевичем, работал бульдозер. Он разравнивал отвалом площадку, бороздил землю своими гусеницами и рычал, как огромное животное. Рядом рабочие в зеленых комбинезонах устанавливали забор из профиля. Володя вышел из машины и подошел к одному из рабочих:

– Это что же здесь делают?

– А тебе не все равно? – не слишком-то дружелюбно парировал рабочий.

– А тебе что, ответить трудно? Я же просто интересуюсь. Я в Дубровино живу, сюда иногда рыбачить приезжаю... Как же теперь рыбачить-то? Берег вон уродуют...

– Не уродуют, а площадку под пристань ровняют. Лодочная станция здесь будет, ясно тебе, деревня?

– Ясно.

Володя сел в свою машину и подъехал к воротам дома Угорцевых.

Арсений Матвеевич открыл ему калитку и мрачно отвел глаза:

– Вона, видел, понаехали! Строители, мать их...

Он распахнул ворота, Володя завел свою «Ниву» во двор и вышел из машины.

– Давно они тут? – кивнул он в сторону рычащего бульдозера.

– Да как только ты уехал в город, так и нагрянули, ешкина вошь! Я подходил, спрашивал одного... Говорит, лодочную пристань делать будут. На кой черт тут лодочная пристань, скажи ты мне?!

– Должно быть, у новых хозяев лодки есть.

– И что, нельзя их прямо к берегу причаливать? У меня, вишь ты, тоже когда-то лодка была, хотя большинство народа всегда с берега удило... Ладно, чего теперь! Проходи в дом...

Мужчины прошли в просторную горницу, Володя сел на гордость Угорцевых – старый диван с резными деревянными ручками.

– Сейчас я Татьяну позову, она в огороде копошится...

– Не надо, Арсений Матвеевич, это даже хорошо, что ее нет. Я хотел с вами один на один поговорить.

Хозяин опустился на стул, что стоял возле стола, положил руки на колени. Он был мрачен, смотрел на Володю с ожиданием.

– Я вот что думаю, Арсений Матвеевич, – начал Володя негромко, – эти новые хозяева, что дачи тут себе решили построить, – я узнавал, – большие начальники...

– Козе понятно, ешкина вошь!

– Дачи они себе решили тут возвести от больших денег и от своей затеи просто так не откажутся. Как у вас настроение?

– Да какое тут настроение?! – возмутился хозяин дома. – Токмо недавно Макариха у нас была, в голос рыдала, говорит, мол, не уйду со своей земли, пусть меня тут убивают, изверги. Моя, понятное дело, помогла ей хату подмачивать...

– А как настроение у третьей семьи?

– У Егорыча с Дарьей? Тоже не хотят съезжать... Кто же захочет из своего дома-то? Мы к ним втроем ходили – я, Татьяна моя и Макариха, разговаривали насчет ентого дела. Егорыч, вишь ты, все твердит: пусть, мол, только попробуют ко мне во двор сунуться – вилами их встречу! А куда уж ему воевать: восьмой десяток разменял...

– Понятно, – кивнул Володя.

– А захватчики-то пообещали бульдозером нас с землей сровнять. Гады! Фашисты! Ешкина вошь! Я вот что думаю, Володя: у меня в заманке дробовик припрятан...

– Подождите, Арсений Матвеевич, если вы с тем дробовиком на строителей пойдете, вам могут и срок припаять. Оно вам надо – на старости лет в тюрьму садиться? А дом ваш все равно снесут, пока вы на нарах паритесь.

– А как же тогда его отстаивать?

– Давайте подумаем...

Мужчины помолчали, хозяин вздохнул шумно пару раз, посмотрел на Владимира с тоской.

– Может, ты голодный с дороги?

– Спасибо, я дома хорошо пообедал... В общем, так, Арсений Матвеевич. Я у вас тут тайно поживу и тем временем попробую этим строителям немножко так навредить.

– Как навредить?

– Да вот хотя бы для начала утоплю у них технику.

– Это как?

– Бульдозер утоплю. У вас тут берег довольно крутой, вы даже не купаетесь в этом месте. Вот я ночью его с горки-то и спущу. Потом еще чего-нибудь придумаю, как этим захватчикам насолить. Может, мне и удастся их выкурить? Только мне надо будет где-нибудь спрятаться. Не хотелось бы светиться перед «гостями»...

– Подожди, Володя, я тебе не говорил... Ведь у нас в лесу, вишь ты, избушка есть.

– Какая избушка?

– А такая! Деревянная. Тут недалеко, километра три будет. Мой отец ее поставил, давно, сто лет назад. Тогда еще дичь в лесу была, мой отец и брат охотиться ходили. И другие мужики, кто охотился, все в той избушке останавливались... Я тебе покажу, где она стоит, там и жить можно: и печка есть, и лежанка, и погребок...

– Так чего лучше?! А можно мне какой-никакой запасец еды туда собрать?

– Спрашиваешь! Татьяна тебе и хлеба напечет, и сала даст, и яиц. Спустишь в подпол, там прохладно, не пропадет... Только вот мыши могут наведаться. Ну, ничего, я тебе чугунок с крышкой дам, мыши в него не пролезут.

– Тогда так, Арсений Матвеевич: я сейчас запас еды возьму и вроде как уеду от вас. Вы у меня в машине будете сидеть, дорогу к избушке покажете. Потом я в лесу останусь, а вы окольными путями домой вернетесь, вроде как и не ходили никуда.

– Это мы можем!

– Вот. А ночью, если ваша помощь понадобится, я вам в окно стукну. Вы в какой комнате спите?

– Сейчас, вишь ты, жарко, так я на веранде сплю... Только это... Собака лаять будет, как только ты к дому подойдешь.

– Ничего, с собакой я как-нибудь договорюсь. Найдется у вас ненужный мосол?

Арсений Матвеевич выловил из кастрюли со щами добрый мосол и отдал Володе. Они вместе вышли на крыльцо и подошли к будке, где сидел на цепи пес Угорцевых – Дружок, смесь овчарки с дворнягой. Несмотря на свое прозвище, пес был вовсе не дружелюбным: он тут же начал лаять на Володю и рваться с цепи.

– Вишь ты, какой охранник! – похвалил пса хозяин. – Молодец, Дружок, так держать!

Пес сразу сообразил, что его поощряют, и залаял на Володю еще громче. Тот протянул ему мосол. Из калитки, что вела в огород, вышла Татьяна Семеновна.

– А я то думаю, на кого это наш Дружок лает? Рада, Володя, что вернулся к нам. Я сейчас на стол накрою...

– Спасибо, Татьяна Семеновна, не надо, я дома обедал... Дружок! Ну, иди ко мне. Иди, приятель, я – не враг. Вот смотри, я твоего хозяина за руку беру...

Володя взял Арсения Матвеевича за руку, потом обнял его за плечи. Арсений Матвеевич улыбнулся и погладил гостя по руке. Пес перестал лаять. Он внимательно следил глазами за мужчинами и соображал, что ему делать. Вроде этот чужак и ничего себе, хозяина вон гладит, а тот и не возражает. И мосол у него в руке так аппетитно выглядит, прямо слюни текут...

Володя сел перед псом на корточки и положил угощение в чашку Дружка. Тот тут же забрал мосол и утащил к себе за будку в укромное местечко, зарыл его в землю и вернулся к мужчинам. Так-то оно надежнее будет, а то вдруг этот чужак передумает и заберет мосол обратно. Вон на нем сколько мяса! Володя засмеялся и протянул руку к псу. Тот зарычал. Что вкусненьким угостил, спасибо, конечно, а руки свои держи при себе, я тебе не приятель! Еще неизвестно, что ты за тип...

– Ничего, привыкнет, – сказал Володя и встал с корточек. – Ну, что, Арсений Матвеевич, едем?

– Сейчас, только провизию возьмем. Да и дробовик с укромного местечка достать надо...

Старик ушел в дом и вскоре вернулся с какими-то мешками и свертками.

– Здесь – жрачка, а здесь – посуда. Тут вот еще тебе лежак старенький, подушка...

– Да зачем, Арсений Матвеевич?

– Сгодится... Все, можно отправляться.

Они ехали по лесу по такой дороге, что едва виднелась в траве среди деревьев и кустов. Если бы не Арсений Матвеевич, Володя ни за что не рискнул бы ехать по ней: дорога – не дорога, тропа – не тропа... Запросто можно застрять в каком-нибудь валежнике или густых зарослях кустов. Но хуторянин обещал провести Володю к избушке таким путем, что не всякий человеческий глаз найдет.

Вот и Володино временное жилье. Из старых почерневших бревен, с соломенной крышей. Интересно, кто сюда насыпал солому в последний раз и когда это было? Она уже превратилась в труху. Оконце маленькое, зато со стеклом. Дверь из покосившихся черных досок на заржавевших петлях. Мужчины поднялись на крохотное, в две ступеньки крыльцо.

– Вот тебе твои хоромы! – Арсений Матвеевич широким жестом обвел комнату и положил на деревянную лежанку мешки. – Располагайся. Печка работает, я года два назад сам ее чистил... Растопить-то сумеешь?

– Соображу как-нибудь... Только зачем она мне? Жарко ведь.

Володя прошелся по комнате, где царил полумрак, и сел на широкую деревянную скамью возле стола.

– Да, это, конечно, не «Гранд-Отель», но ничего, жить можно.

– Удобства – во дворе, под каждым кустом, выбирай любой. А помыться захочешь – приходи к нам, я тебе баньку натоплю. Уж попаримся!

Володя достал из кармана купленный сегодня мобильник и протянул Арсению Матвеевичу.

– Это что? – спросил тот подозрительно.

– Телефон.

– Я же не умею всем ентим пользоваться.

– Здесь нет ничего сложного, я вас научу. Вот смотрите...

Через десять минут ликбеза Угорцев старший мог более или менее прилично обращаться с мобильником.

– Главное, не забывайте время от времени ставить его на зарядку, – напомнил Володя.

– А, это я помню, помню. Вот здесь, в верхнем углу три полосочки...

– Да. И Татьяну Семеновну научите им пользоваться. А то мало ли...

Арсений Матвеевич бережно положил в карман старых брюк красивую игрушку и посмотрел на Володю вопросительно:

– Ну, что, будем прощаться, ешкина вошь?

– Будем. Я вас немного провожу, заодно огляжу окрестность, чтобы ориентироваться.

Мужчины вышли из домика.

– Вон там, в той стороне – Дубровино. Хутор – вон там, если напрямую через лес чапать, а вон в ту сторону – километров пять будет, там еще одна дорога в город, через деревню Песочную.

– Что, прямо так и называется – Песочная?

– Так и называется, родимая. Там земля – сплошной песчаник, и грибы растут – одни песочники... Токмо лично я не любитель до них, невкусные они. Мы с Татьяной Семенной все больше подосиновики да лисички собираем...

– М м! Лисички я тоже люблю.

Они шли некоторое время по лесу, потом Володя остановился.

– Дальше я не пойду, скоро ваш хутор покажется. Не надо, чтобы нас кто-то случайно увидел. Если все получится, как я думаю, то я сегодня буду ночевать у вас.

– Тогда я баньку натоплю.

– Я не против.

Проводив Арсения Матвеевича, Володя вернулся в избушку и стал готовиться к ночной диверсии...

* * *

Всем известно, что летом дни долгие. Уже десять часов вечера, а все еще светло. И тепло. Нет дневной жары, хотя настоящей прохлады тоже нет: за день солнце так нагревает землю, что та еще долго отдает свое тепло ночному воздуху.

Володя, сидя в кустах, наблюдал за стройплощадкой. Сумерки постепенно сгущались, скоро будет совсем темно. Рабочие давно уехали в город: за ними пришел микроавтобус и увез всех в сторону трассы. Но он все равно выжидал. Это была привычка, многолетняя привычка, которую он выработал еще в армии: не светиться понапрасну. Он ждал до тех пор, пока озеро совсем не пропало в темноте. Теперь пора! – скомандовал он себе и вышел из кустов.

Ему приходилось водить БТР, и он не просто водил его, а водил хорошо. Открыть кабину бульдозера тоже не составило для Володи большого труда: у него при себе был так называемый универсальный ключ для всех видов транспорта. Такие ключи у них в роте изготавливали некоторые «народные умельцы». Ими время от времени приходилось открывать двери всевозможных машин, а также эти машины заводить.

Володя довольно быстро завел бульдозер, техника зарычала и затряслась мелкой дрожью. Он развернул ее в сторону чернеющей в темноте воды. Машина послушно следовала туда, куда ее вели человеческие руки. Едва почувствовав, что бульдозер пошел с горки сам, по инерции, Володя выпрыгнул из кабины на песок, сгруппировался, перевернулся через голову и вскочил на ноги. Он смотрел, как машина так и шла себе, пока не скрылась полностью под водой. Рычанье стихло. Володя понял, что мотор заглох. Он повернулся и пошел к воротам дома Угорцевых.

Арсений Матвеевич уже натопил баньку и теперь, сидя на крыльце, ждал гостя. Володя подошел к калитке и лихо перемахнул через нее. Дружок залился лаем, но Володя подошел к нему и тихо пожурил:

– Чего своих не узнаешь? Смотри, не дам тебе больше мосла.

Дружок виновато замолчал и залез в свою будку, а мужчины отправились в баню. Они превосходно попарились, выпили домашней наливки и легли на веранде спать.

– Володь, что же завтра будет? – тихо спросил Арсений Матвеевич.

– Что будет, то и будет, – сонно пробормотал гость. – Давайте спать, мне вставать рано...

Едва рассвело, Володя ушел в лес, в охотничью избушку.

Глава 4

Утром в начале девятого на берег прибыл микроавтобус с рабочими. Они высыпали из него и направились было к своим рабочим местам, как вдруг кто-то из них громко ахнул:

– Блин дырявый! А где бульдозер-то?

Все повернулись и посмотрели на то место, где вечером оставили свою технику. Берег озера был пуст. Разровненный желтый песок, тихая гладь воды, отражающая небо и кусты. Это все, что предстало перед взором обалдевших рабочих.

– Нет, ну, в натуре, где бульдозер-то? – растерянно спрашивали друг друга рабочие.

– А шут его знает, вчера был здесь...

– Шурик, придурок, ты куда бульдозер дел?

– С собой домой унес, – съязвил рабочий, которого назвали придурком.

– Зачем? – «подколол» его товарищ.

– А мне надо тещину могилку хорошенько утрамбовать, чтобы эта ведьма, не дай бог, из нее не встала!

Все дружно заржали хорошим лошадиным смехом, все, кроме одного лысого и низенького мужичонки. Этот, очевидно, был здесь бригадиром или что-то вроде того; он тут же принялся звонить кому-то по мобильному. Остальные, радуясь неожиданно свалившемуся на них отдыху, бродили по берегу, бросали в воду камушки и просто курили, балагуря.

– Чего не работаем? – накинулся на них звонивший, убирая телефон в карман. – А ну, быстро по местам, сейчас сюда начальство заявится!..

Рабочие принялись нехотя устанавливать забор, который недоустановили вчера. Вскоре на берег приехала большая грузовая машина, на которой стояла деревянная будка, лежали фундаментные блоки и еще какие-то ящики. Машина была с краном. Маленький толстячок принялся бойко командовать, рабочие разгружали материалы.

Через некоторое время приехала черная «Волга», из нее вышли двое мужчин в летних светлых костюмах. Следом на мотоцикле приехал местный участковый в форме. Толстячок суетливо подбежал к ним, стал что-то торопливо объяснять. Все внимательно осмотрели берег, как будто все еще надеялись найти здесь бульдозер.

– Ну, ты, Копперфилд, колись: куда технику дел? – повернулся один из приехавших к толстячку.

– Я?!

– Ну не я же! Учти: если хозяин про твои проделки узнает, тебе не поздоровится.

– Да я клянусь вам, вчера вечером, когда мы уезжали домой, он был здесь, вот на этом самом месте...

– Это мы уже слышали. Ну, что стоишь? Давай, Шерлок Холмс, ищи бульдозер, нам его всего на два дня дали, должны успеть площадку закончить!

– Так что же я могу сделать? – развел руками лысый коротышка.

– Что хочешь! Хоть новый покупай.

– Новый?! О боже! – Толстячок схватился за сердце.

– Так вон он, в озере! – крикнул вдруг участковый, стоявший у самой кромки воды.

Все побросали работу, подбежали к берегу и стали вглядываться в гладь озера.

– Точно, в воде!

– Ага, вон крыша кабины видна. Желтая!

– Как же это он туда, а?..

Те двое, что были в костюмах, тоже подошли к воде и попытались рассмотреть бульдозер.

– Ермицкий! – закричал один из них, оборачиваясь и ища глазами лысого толстяка.

Тот мгновенно подскочил к начальству, вытирая платочком вспотевшую лысину, и уставился на него преданным взглядом.

– Ермицкий! Мать твою и всех твоих родственников!.. Как получилось, что бульдозер утонул?! – заорал он на лысого.

– А я почем знаю? Вчера, когда мы отсюда уезжали, он стоял вот тут, на берегу...

– Ну, и кто его утопил? Может, твой бульдозерист? Может, он пьян был, а? Кто у тебя бульдозерист? Быстро его сюда!

– Шурик, придурок! Мать твою и всю твою родню!.. Подь сюда! Колись: вчера пьян был?

– Я?! Да ни в жизнь! Я на работе – ни-ни! Я как стеклышко...

– А как бульдозер в воде оказался? Говори, сукин сын, а то уволю!

– А я при чем? Мы вчера вечером домой уезжали – он тута вот стоял, все видели...

– «Тута»! – передразнил Шурика один из тех, что был в костюме. – Я сейчас хозяину позвоню, он тягач пришлет из города. И следователя...

Действительно, часа через три на берег пришел тягач, а следом за ним пожаловал какой-то тип на синем «Пежо». Люди в костюмах переговорили с ним, сели в свою «Волгу» и тут же уехали, пообещав на прощанье лысому большие проблемы.

Тип из «Пежо», коренастый серьезный мужчина средних лет, мрачно посмотрел на руководившего процессом доставания техники из воды лысого толстяка и, позвав с собой участкового, отправился по домам расспрашивать аборигенов о таинственном утоплении бульдозера. К Угорцевым они постучались к первым.

– Кого там нелегкая принесла? – не особо приветливо крикнул из-за забора Арсений Матвеевич, не торопясь открывать калитку.

Пес Дружок выразил поддержку хозяину громким заливистым лаем.

– Я – ваш участковый Прокопчук. Откройте, поговорить надо, – донеслось из-за калитки.

– Об чем говорить-то?

– О бульдозере. Вы не видели ночью на берегу посторонних? – стараясь перекричать собачий лай, спросил следователь.

Арсений Матвеевич все-таки открыл калитку, хоть и неохотно, но во двор незваных гостей не пригласил, лишь поздоровался с участковым.

– Я, мил-человек, по ночам привыкший спать, а не по берегу шляться, – строго сказал он, окинув долгим взглядом коренастую фигуру городского типа. – А вы пошто спрашиваете?

Арсений Матвеевич нарочно говорил, подражая своему отцу, старался казаться старше своих лет. Со старика какой спрос? Он щурился на солнце, пытаясь показать, что к тому же подслеповат.

– Ночью кто-то утопил бульдозер, – сказал гость. – Вы случайно ничего не видели?

– Мы совершенно случайно этой ночью спали и ничего не видели. Мы воопче рано ложимся, в девять, а когда и того раньше, вот так-то. А ваши рабочие шумели там, на берегу. Много шума от них, да... Вы им обскажите, чтобы шумели поменьше, потому как я – человек пожилой, и у меня давление и голова болит...

Арсений Матвеевич притворно закряхтел и потрогал свою голову.

– А кто с вами живет? – спросил следователь.

– Супруга моя живет. Токмо она вовсе глухая, ничего не слышит...

– Значит, вы ничего не видели и не слышали?

– Нет, нет... Знать ничего не знаем, ведать не ведаем... Спали, как сурки, спали...

Следователь окинул старика подозрительным взглядом, попрощался и, кивнув участковому, направился к калитке. Участковый вышел следом за ним.

Арсений Матвеевич захлопнул калитку, запер ее на задвижку и тут же резвой прытью рванул на веранду, где его ждала Татьяна Семеновна, которой он строго-настрого велел не высовываться.

– Что там, Сеня?

– Городское начальство было с нашим Прокопчуком. Но уже ушло...

– Чего пытали-то?

– Знамо дело, чего! Про бульдозер свой: кто, мол, утопил его ночью. А я, что, дурной? Я им так и сказал: мы, мол, по ночам по берегу не шляемся, спим, как сурки...

– Слава богу! Ушел...

– Погоди радоваться, мать. Еще вернется...

А следователь с участковым между тем прошли к дому Макарихи. Женщина открыла им почерневшую от времени калитку и уставилась на непрошеных гостей своим тяжелым взглядом.

– И чего вам теперь?

Ее сын Мишка, сорокалетний белобрысый дурачок, бегал по двору в каких-то драных штанах и радовался, как пятилетний ребенок. Босой и обнаженный по пояс, он размахивал палкой, которую называл саблей, и кричал время от времени, картавя: «Ура! За Родину! Наши не сдаются!..»

Следователь посмотрел на него через плечо хозяйки с некоторой опаской.

– Что это с ним? – спросил он участкового, кивнув на Мишку.

– А тебе какое дело? – уставила мощные руки в свои полные бока грозная Макариха. – Ты давай спрашивай, чего там тебе надо, и иди своей дорогой!

– Да, да... Я только хотел спросить, не видели ли вы...

Разумеется, Макариха тоже ничего знать не знала ни о какой пропаже бульдозера.

– Ваша машина – вы за ней и смотрите! – сердито отрезала она. – Я вам не сторож. У меня своих делов полно. Мне вон за сыном приглядывать надо.

Женщина гневно сверкнула своими глазами-щелочками на сильно загорелом лице и презрительно выпятила нижнюю и без того полную губу.

Представители власти поспешили покинуть территорию неприветливой хозяйки и отправились к последнему дому, где жил старик Егорыч с внучкой Дарьей. Кучуповы возились во дворе: девушка мела возле крыльца, а старик латал маленькую калитку, ведущую в огород. Он был чересчур худощав и не по возрасту строен. Конечно, годы брали свое, и на восьмом десятке старику трудно было выглядеть этаким бравым молодцом, но Егорыч держался изо всех сил. Он понимал, что ему еще предстоит какое-то время помогать внучке. Случись что с ним сейчас – семнадцатилетняя девочка-сирота останется одна-одинешенька на всем белом свете. И потому старик взбадривал себя, как мог: частенько парился в баньке, пил настои целебных трав, которые сам же собирал с внучкой в лесу и в поле, бросил курить и даже домашнюю наливку на ягодах употреблял довольно редко и то не больше одного стакана за раз.

– Я еще поживу! – частенько говаривал он весело, внушая себе и Дарёнке оптимизм и жизнеутверждающее начало.

Надо сказать, что девочка любила старика до безумия, слушалась во всем и старалась как можно больше сделать по хозяйству, чтобы порадовать дедулю. Узнав, что такое детский дом и сиротство, она страшно боялась одиночества и была готова день и ночь работать по дому, лишь бы больше не оставаться одной среди чужих людей. Обрадовавшись, что наконец закончила школу и навсегда приехала жить к единственному родному и близкому ей человеку, она все-таки понимала, что дедушка ее стар и когда-никогда ей предстоит остаться совсем одной, без него. Поэтому девочка изо всех сил старалась своим вниманием и заботой продлить дни старика на земле.

– Дедуля, зачем ты грядки поливаешь? Давай я сама полью... Дедуля, зачем ты воду несешь? Давай я сама наношу... – часто говорила она, отбирая у старика его работу, которую он привык делать сам, когда внучка жила в детдоме.

– Что ты, Дарьюшка? – сетовал Егорыч. – Разве можно все делать самой? А я на что? Я еще не так стар. А одна все не переделаешь, надорвешься. Вон у нас хозяйство какое большое!..

Старик был прав: кроме двух коз, которых он держал и для молока, и для пуха, у него было еще два десятка кур, три поросенка на откорм, три кошки-мышеловки и собака Лайка. Всю эту скотинку, как он ласково называл живность, надо было постоянно кормить, давать ей воды, коз надо было доить и каждое утро выводить на луг на траву, а для поросят готовить ботвинью и выгребать у них навоз. А еще у Егорыча был большой огород и сад, да и с удочкой он любил посидеть и принести внучке хоть с десяток карасиков на жареху. Так что скучать особо не приходилось ни ему, ни Дарёнке.

Девушка была не особо привлекательна собой: невысокого роста, худенькая, без пышных форм и броской внешности. Голубые и большие – мамины – глаза смотрели на мир с таким выражением, словно девочку страшно обидели и она вот-вот заплачет. И эти глаза были, пожалуй, единственным достоинством ее внешности. Ну, разве что еще длинная русая коса, которую она в свое время наотрез отказалась обрезать в детдоме. Сейчас волосы выросли почти до самых ног, Дарья каждый день старательно расчесывала их и заплетала в косу, которая всегда лежала у нее на груди. А в косе голубела подаренная дедушкой атласная лента.

Следователь, заглянув через плечо Егорыча во двор, рассматривал девушку, застывшую с полынным веником в руке. Он попробовал задать свои вопросы и Кучуповым, но оба, и старик, и его испуганная внучка, как и опрошенные ранее другие хуторяне, твердили одно: спать отправились рано, ничего не видели, ничего не слышали, знать ничего не знают...

Тип из «Пежо» посмотрел на старика Егорыча с плохо скрываемой угрозой:

– А вы, я вижу, откровенничать не хотите... Глядите, как бы не пришлось в другом месте отвечать на разные вопросы...

– Дак а мы что? Мы ж – ничаво...

Егорыч пожал плечами и уставился на чужака с самым невинным выражением лица. Следователь зло сплюнул себе под ноги и зашагал к своей машине.

– Они что здесь все, сговорились, что ли? – зашипел он себе под нос. – Никто ничего не слышал, не видел!..

– Так им же только на руку, что бульдозер утонул, – хмыкнул участковый. – Они же все здесь против того, чтобы дачи строились... А может, они того?.. Сами его и утопили... ночью, когда рабочие уехали.

– Кто? Эти старики? – повернулся к нему следователь, останавливаясь. – Или эта анорексичка с косичкой? И каким, интересно, образом они это сделали? Эй, Ермицкий, может, твой бульдозерист-разгильдяй оставил машину открытой?

Мастер Ермицкий едва не поперхнулся от такого вопроса.

– Нет, что вы! Он не мог, я за него ручаюсь...

К обеду тягач вытянул-таки бульдозер из озера. Он стоял на берегу весь мокрый, водитель Шурик открыл кабину и отскочил. Из кабины хлынула вода.

– Шурик, зачем воду вылил? – заржали рабочие. – Работал бы и плавал заодно в своей кабине, как ихтиандр.

– Ага, и не потел бы!

– И в душ после работы идти не надо...

Шурик и сам был бы рад поржать вместе с товарищами, но у него испортился от воды его личный приемник, и он жутко огорчился. Вынул его из кабины, открыл заднюю стенку, вылил из приемника воду – и теперь смотрел растерянно, а его товарищи продолжали потешаться над его бедой.

– Шурик, он тебе теперь только шум прибоя будет передавать...

– И эту, как ее... «Ты – морячка, я – моряк, ты – рыбачка, я – рыбак...».

Шурик в сердцах забросил приемник в кусты.

– Хорош глотки драть! – закричал мастер. – Работайте, мать вашу!..

Володя наблюдал за всем этим из густых зарослей бузины. Он был метрах в ста от людей, но они его, разумеется, не видели: во первых, он был в своей камуфляжной форме, а во вторых, всем было не до него. Рабочие лениво начали доделывать забор, бульдозерист возился со своей машиной, а следователь, позвонив кому-то по мобильному, укатил в город на своей французской красавице. Участковый, оседлав свой мотоцикл, последовал за ним.

– Работаем, работаем! Шевелись, мужики! Разгружаем блоки... Сюда, сюда разгружай! – покрикивал лысый мастер, суетливо бегая между работягами.

Володя тихо отступил назад, в густую тень леса...

* * *

Лида до самого позднего вечера ждала звонка от своего милого. Но Владимир почему-то не звонил. Девушка злилась, ругала его, потом успокаивалась. Ладно, поиграет в Дон Кихота и вернется. Приползет к ней с повинной головой, куда денется! Вот утром точно позвонит...

Но Строгов не позвонил и утром. Тогда, забыв про свою гордость, она сама взяла телефон в руки. Но вежливый до противного электронный женский голос сообщил ей, что «абонент недоступен».

– Вот черт! – выругалась Лида, бросая мобильник на стол. – Недоступен! Это где же он может быть? Или выключил телефон?

Она была очень зла на Владимира. Мало того, что они встречаются – да нет, не встречаются, а, точнее сказать, живут вместе уже два года, – а он все еще не догадался сделать ей предложение, так этот защитник обездоленных к тому же бросил ее одну в городе во время отпуска и укатил в какую-то глухомань восстанавливать справедливость. И что самое обидное, это совершенно чужие ему люди, не родители, не дядя с тетей, а так... просто знакомые. Предки какого-то сослуживца Матвея. Ну, да, этот парень погиб, спасая жизнь ее Володьке, и большое спасибо ему за это. Но родичи-то его здесь при чем?!

Лида от злости села к зеркалу. Она придирчиво рассматривала свое отражение и недоумевала: ну, что этому придурку надо?! Она довольно красива... Стройна... У нее роскошные волосы. Да, крашеные, ну и что? Черный цвет ей очень идет. Может, сменить прическу? Или купить новые побрякушки? Сережки, например. Она видела в ювелирном такие красивые, с изумрудом... Хоть бы Строгов догадался подарить их ей... Но нет, этот на такое не способен. Жмот. Говорит, что красота – это не главное, главное – душевные качества и характер. Нет, тут Володька не прав, для женщины в первую очередь главное – внешность. Характер – это потом... Мужчина должен любоваться женщиной, как дорогой изящной вещью, как бриллиантом, например... Вот ею, Лидой, можно любоваться. Она умеет преподнести себя. К тому же очень неглупа и с дипломом... Если бы ее еще повысили и сделали старшим менеджером, тогда бы и ее зарплата выросла раза в полтора...

Девушка вздохнула и встала. Нет, прическу она пока менять не будет, ей эта идет; так, во всяком случае, говорят девчонки. А Строгов... Черт! Она его накажет! Да. Будет знать, как уезжать куда-то к черту на кулички и бросать ее одну, да еще во время отпуска. Точно!

Лида подкрасила губки и взяла со столика флакончик французских духов, подарок Володи на Восьмое марта. Потом она надела свой кокетливый синий сарафанчик, голубые босоножки на высоком каблуке, взяла в руки сумочку, вышла из дома и решительным шагом направилась к ближайшему кафе.

***

Володя зашел в лесную избушку, сел на деревянную скамью и достал из кармана свой мобильник. На дисплее светился знак непринятого вызова. Он тут же посмотрел номер: Лида. Соскучилась, и это, конечно, приятно... Нет, сейчас он не будет перезванивать ей, потом. Сейчас надо срочно решить один вопрос...

Он набрал номер своего командира Ивана Широкова. Тот ответил практически сразу:

– Строгач! Ты, чертяка? Привет!

– Здорово, командир!

– Да хватит тебе! Какой я тебе теперь командир? Два года, как комиссовался, а все называешь меня командиром. Все, брат, я тебе не командир, да и другим тоже... Откомандовался.

– Нет, Иван, ты для меня всегда был и остаешься командиром. Это уже пожизненно.

– Кстати, я недавно из госпиталя вышел: айболиты еще один осколок из меня достали.

– Ну? Четвертый?

– Пятый, брат, уже пятый. Вон сколько я железа в себе носил! Теперь на шесть граммов стал легче. Но этот был последним...

– Поздравляю.

– Спасибо. Так что я пока отдыхаю на больничном... А ты чего звонишь? Так, потрепаться или дело есть?

– Да, командир, есть дело. Ты, я знаю, дом собрался строить для своих ребятишек...

– Собраться-то собрался, только дальше фундамента у меня не пошло: кредит не дают, а своих денег – кот наплакал. Практически все ушло на покупку земли...

– Так фундамент все-таки есть?

– Нет, только яму вырыл. Сказать бы тебе, сколько я экскаваторщику заплатил!

– Вот, а я как раз хочу подарить тебе фундаментные блоки. Чтобы яма твоя не пустовала.

– Подожди, Строгач, что-то я не пойму... Как этоподарить? Где ты их возьмешь, блоки эти?

– Да так... есть местечко... Но с одним условием – самовывоз.

– Да нема базара, ты же знаешь, у меня двоюродный брательник на стройке работает.

– Тогда слушай, командир...

* * *

Весь остаток дня Володя спал в избушке, перекусив салом с домашним хлебом, сливками и редиской. Большего ему было и не нужно. Он постелил на широкой лавке самодельный матрац, или лежак, как называл его Арсений Матвеевич, и теперь почивал на нем по-царски: слушал, как поют в лесу птицы и шумит листва деревьев, и смотрел, как голубеет небо в маленьком окошке избушки. Спать в лесу в такой романтической обстановке – одно удовольствие...

Он проснулся оттого, что почувствовал, как внутренний будильник, «поставленный» на девять вечера, сработал. Володя посмотрел на свои часы: да, двадцать один ноль-ноль, без одной минуты. В домике было почти темно, только серел квадрат окошка. Он вышел на крыльцо и умылся водой из ведра. Воду он еще днем принес из ручья, который показал ему Арсений Матвеевич и который протекал практически рядом с избушкой. От холодной воды к нему вернулась бодрость, сон почти мгновенно исчез без следа. Володя стал одеваться...

Он окольным путем прошел мимо хутора, отметив про себя, что на берегу нет никого. Рабочие, понятное дело, были в городе, а хуторские пили чай в своих домах либо укладывались спать. Он шагал в сторону Дубровино. Дорога серела в сумерках, вечерняя прохлада опустилась на землю. Вдруг он увидел фары машины, идущей прямо на него. Он тут же отступил в сторону, в черную тень деревьев лесочка, который плотной грозной стеной стоял с одной стороны дороги. Вскоре рядом с ним поравнялся старенький зеленый «Москвич». Володя негромко свистнул.

– Строгач, ты?

– Я, командир.

Из машины вышел, припадая на правую ногу, Иван, пожал другу руку.

Он был коренаст и крепок, как молодой дубок. Всего на два года старше Володи, Иван имел большой послужной список и звание капитана.Боевогокапитана, а не того, что насидел себе звание в кабинете за письменным столом. Вернувшись из армии, Широков сразу женился и родил двух ребятишек-близняшек: мальчика и девочку. Сейчас этот коротко стриженный светло-русый крепыш работал в военкомате с довольно невысокой зарплатой.

– Ну, давай, показывай, где тут у вас в лесу бесплатно фундаментные блоки раздают...

– А как же самовывоз?

– Вон, следом едет...

Володя посмотрел на дорогу: в сторону хутора к ним медленно приближался кран-манипулятор. В народе это чудо техники прозвали «сам-гружу-сам-вожу».

Друзья сели в «Москвич» Ивана и поехали на берег озера. По дороге Владимир рассказывал другу, каким образом в его распоряжении вдруг оказались дармовые фундаментные блоки. Командир только усмехался в усы:

– Ну, ты, в натуре, Робин Гуд!.. Хотя ты прав: помочь старикам Матюши – дело святое.

Володя быстро перемахнул через забор (и ограда не преграда для такого молодца!), добежал до будки, которую оставили здесь строители. Она была пуста. Наверное, рабочие посчитали, что сторож на стройку пока не нужен: кто из местных будет воровать фундаментные блоки? Их не спрячешь в огороде, это не кирпич. Делом одной минуты было повалить забор в одном месте на землю, чтобы кран-манипулятор мог подъехать непосредственно к груде блоков.

– Ну, давай, братишка, грузи мой подарок, – кивнул командир своему родственнику.

«Сам-гружу-сам-вожу» быстро заработал краном. Владимир с Иваном цепляли блоки крюками, автокран поднимал их и складывал к себе на платформу. Когда все было закончено, Володя сел в машину командира и показал, как проехать в город в обход, через деревню Песчаную, чтобы не светиться на основной трассе. Потом пешком вернулся на берег озера.

Он сел в бульдозер и завел его.

– Ну что, давай, приятель! Второй раз тебе легче будет, ты теперь привычный... Помоешься, чистеньким оно и работать сподручнее...

Машина шумно вошла в воду, Володя, конечно, успел выпрыгнуть из кабины на берегу.

– Прости, приятель, что я с тобой так... Не переживай, тебя опять достанут: ты им нужен. Так что плавай пока... И прощай!

Полчаса спустя Володя ехал на своей «Ниве» в город через ту же деревню Песчаную. Лесная дорога была вся в рытвинах и ухабах, но его машине с высоким клиренсом и четырьмя ведущими колесами такие мелочи были до лампочки. Лес стоял по бокам мрачной черной стеной, из-под колес машины время от времени выпархивали какие-то птицы, а дорогу перебегали мыши и лисы. Глаза последних светились в свете фар, совсем как глаза кошек.

Вот он проехал деревню Песчаную, немногочисленные дома, по большей части деревянные, и один-единственный магазинчик сиротливо стояли вдоль дороги в темноте за заборами, как дряхлые старики. Их окна не светились, все жители спали. Через десять минут показалась еще одна деревня, он быстро проскочил и ее и вскоре выбрался на трассу...

Глава 5

Лида сидела за столиком и пила кофе. Она заказала еще и пирожное и ананасовый сок и теперь смаковала все это, незаметно посматривая по сторонам. В зале было не так уж много народа: ведь сегодня был рабочий день. Это она, счастливая, гуляет в заслуженном отпуске, наслаждаясь бездельем, а все остальные люди сидят в своих офисах, стоят за прилавками магазинов и тому подобное.

За одним из столиков она заметила одинокого молодого человека. Он ел салат, а на столе возле него стояла пицца на тарелочке и стакан сока. Так, так, парень, кажется, ничего. Конечно, не Ален Делон, но она за такими красавцами никогда и не гонялась. Как говорила мама, красивый муж – чужой муж. Будешь делить его со всякими девками да сохнуть из-за ревности.

Лида стрельнула в молодого человека глазками. Кажется, он тоже заметил ее и посмотрел с интересом. Так, так... Видишь, какая девушка скучает одна?

Игра во взгляды продолжалась минут десять. Лида уже доела пирожное и допила кофе, а молодой человек все еще не решался подойти к ней. Он жевал пиццу, а Лида чувствовала, что начинает злиться. Что же ты какой нерешительный, господи! Что, так трудно встать и подойти к девушке? Или такой голодный?..

Она решила ускорить ход событий. Жеманно вытерла губы салфеткой, театральным жестом поправила волосы и взяла с соседнего стула сумочку. Еще раз стрельнув в молодого человека глазками, она встала и медленно (чтобы он успел догнать ее) направилась к выходу. На крыльце кафе она остановилась и достала из сумочки зеркальце.

Ее расчет оказался верным: он выскочил на крыльцо следом...

Сначала они гуляли по городу, разговаривали. Нового знакомого звали Максимом. Он банковский служащий, ему, как и Лиде, двадцать семь. Молодой человек жил с родителями и младшей сестрой в трехкомнатной квартире на Большой Соборной. Лида восхитилась про себя: надо же! Центр города.

Потом Максим сказал, что ему надо показаться на работе, а ближе к вечеру они смогут увидеться опять.

Лида возвращалась домой в почти пустом троллейбусе и с гордым видом посматривала в окно. Ее новый знакомый оказался банковским служащим, а у них – Лида знала – зарплата очень даже ничего! А может, бросить, в самом деле, этого донкихота Строгова? Если уж за два года он не догадался сделать ей предложение, чего от него ждать? Может, с другим ей повезет больше?

***

Володя приехал домой под утро. Уставший, грязный. Он на цыпочках прошел в душ, стараясь не разбудить Лиду. Вымывшись, вытерся насухо полотенцем и так же на цыпочках прошел в комнату. Лида безмятежно спала на разложенном диване, разметавшись во сне. Володя открыл шифоньер, чтобы достать чистые трусы, дверка предательски заскрипела, и девушка пошевелилась.

– Володь, ты? – спросила она сонным голосом.

– Я... Спи...

– Как же! Ты дашь поспать... Что так поздно?

– Потом расскажу, утром. Спи.

– Сейчас, только в туалет схожу.

Она вернулась в комнату, зевая. Легла рядом с Володей, отвернулась к стене. Он лежал на спине, закинув руки за голову и глядя в потолок. Просто нутром Володька чувствовал: Лида тоже не спит. Просто лежит себе и молчит, но его не обманешь: у спящего человека всегда слышно дыхание.

– Лид!

Она молчала, кажется, даже затаила дыхание, теперь его вообще не было слышно.

– Лид, я же знаю, что ты не спишь.

– Откуда? – удивленно спросила она.

– Оттуда.

Он повернулся к ней и обнял ее сзади, прижав к себе.

– Раз уж все равно не спим, давай хоть любовью займемся... Я соскучился...

Он стянул с нее коротенькую ночную рубашку и принялся ласкать. Как это обыденно и скучно звучит, с грустью подумала она: «Раз уж все равно не спим, давай хоть любовью займемся...» Раньше он говорил совсем по-другому, да и страсти в его словах было больше. Все, их отношения зашли в ту стадию, когда все приелось, все кажется обыденным и пресным, даже секс. Нет, пора внести в их жизнь хоть какую-то остроту! Хотя бы и в виде небольшого флирта...

* * *

Арсений Матвеевич позвонил Володе на другой день ближе к обеду:

– У нас тут такое творится! Начальство понаехало! Аж три машины. И тягач, вишь ты, опять пригнали, бульдозер из воды достают... А у нас по дворам следователи ходят, да не один, как в прошлый раз, а двое. Теперь во двор заходят, все подробно расспрашивают, показания на бумагу записывают, расписываться велят и повсюду рыскают: сараи наши осмотрели, на огород заходили... Говорят, какие-то строительные материалы ищут...

– Ну, пускай поищут.

– Володь, а ты когда к нам приедешь?

– Возможно, сегодня ночью. Но к вам я не зайду.

– Понятно... Володь, ты учти: теперь сторожа посадили в будку.

– И правильно сделали.

– Так ты того, ешкина вошь... Осторожно.

– Вы за меня не переживайте, Арсений Матвеевич, я всегда осторожен: война научила.

Старик нажал красную кнопочку, на дисплее высветилась белая ромашка на синем поле и цифры, показывающие сегодняшнее число. Он отметил про себя, что очень уж это удобная вещь – мобильный телефон, и положил его на буфет на почетное место. Потом отправился на берег озера.

Там было шумно и многолюдно. Рабочие поднимали смятый краном забор, тягач тянул из воды бульдозер. Приехавший с кирпичом грузовик ждал, когда его начнут разгружать. Но разгружать кирпич было некуда, да и некому: все были страшно заняты, все бегали по большей части бестолково, суетились, кричали, матерились; кто-то с кем-то ругался, кто-то обещал кому-то большие проблемы. Водитель грузовика сидел в кабине и, наблюдая за этой странной картиной, грыз семечки.

– Старик, ты-то чего сюда приперся? – закричал на Арсения Матвеевича какой-то маленький толстый человек с лысиной на яйцеобразной голове.

– А что, ешкина вошь, я не могу припереться, куда мне вздумается? Я тут живу, между прочим! И, может, я хочу окунуться перед обедом? – парировал хуторянин, продолжая двигаться в сторону воды.

– Какое, к черту, окунуться?! – завопил лысый. – Не видишь: тягач работает? Сейчас сдаст задом, задавит же, мать твою!.. А мне потом отвечать?!.

– Мою мать не задавишь: ее давно в живых нет. А ты вот что, кудрявый, не кипятись. Я тута купаться не буду, ты так не переживай, я вон до тех кустов прогуляюсь, там и окунусь. Так что за меня тебе отвечать не придется.

Лысый выругался еще раз для порядка и оставил старика в покое. А Арсений Матвеевич отошел к кустам и снял брюки и стоптанные сандалии. Он начинал купаться в озере, как только с него сходил лед, то есть в апреле, а заканчивал где-то в конце ноября, когда черная от холода вода была уже все равно что кипяток: заходишь в нее – и обжигает все тело. Осенью он плавал недолго, минуту-две, потом быстро выходил из воды и принимался растирать покрасневшее тело полотенцем. А вот летом давал себе удовольствие поплавать подольше, полежать на спине, закрыв глаза, заплыть на самую середину озера, нарвать там кувшинок и принести их потом в подарок супруге.

Арсений Матвеевич медленно разгребал руками воду, косясь в сторону суетящихся неподалеку людей. Ишь, расшумелись, поганцы! Да здесь отродясь такого безобразия не было! Разве ж можно шуметь в таком святом месте?! Здесь – храм самой матушки-Природы, здесь все должно быть чинно и тихо, здесь душа должна общаться с Землей, и Лесом, и Водой, отдыхать от городской сутолоки. А эти понаехали – орут, гремят, бульдозер ревет, как самолет, землю роет, поганит... Ироды, одним словом! Чтоб вам всем ни дна, ни покрышки...

Арсений Матвеевич наплавался вдоволь, вышел из воды, стал одеваться.

Татьяна Семеновна уже ждала его с обедом: разогрела щи, накромсала в большую миску салат из яиц и зелени, полила все сливками.

– Сеня, что же теперь будет? – со слезами в голосе спросила она, глядя на мужа. – Я в окно видела: эти, новые-то хозяева, ведут себя, как варвары: несколько ив спилили на берегу, кусты порубили... Это же черноплодка, я ее каждую осень собираю, от давления пью. А они – все под корень!

– Это не хозяева, мать, это их холуи. И хозяева ихние – тоже не хозяева. Хороший хозяин так себя не ведет. Деревья и вправду жалко: какие ивушки-красавицы по берегу стояли, глаз радовали... За каким хреном, спрашивается, все поспилили, поганцы?..

– Вот так и нас завтра... Как те ивы...– Татьяна Семеновна поднесла кухонное полотенце к глазам.

– Ты вот что... Ты не переживай, мать, еще не вечер. Посмотрим, чья возьмет...

Женщина посмотрела на мужа испуганно:

– Ты что же, старый, воевать с ними пойдешь?

– За отчий дом я не только воевать пойду, я их, поганцев, всех поубиваю. Мне терять нечего.

– А я? Сеня, ты обо мне подумай: если чего с тобой случится, что я одна делать буду, как доживать? Вот все вы, мужики, такие, никогда о женщинах не думаете. Что Матюша таким был – пошел воевать по контракту, о нас не подумав, что ты – старый, а туда же!..

– Мать, ты мне дашь поесть спокойно? – Арсений Матвеевич в сердцах стукнул ложкой по столу.

– Да ешь, не обляпайся...

* * *

Вечер пришел с желанной прохладой, идущей от воды. Берег озера опустел. Ничего, кроме бульдозера и серого забора из профиля, за которым теперь лежали новые фундаментные блоки и кирпич, привезенный на двух «КамАЗах» и выгруженный в пачках.

Плотники начали мостить пристань для лодок. На ровной площадке, которую разровнял-таки бульдозер, наложили досок, в воду вбили сваи. Плотники работали до самых сумерек, пока другие рабочие устанавливали будку сторожа, а электрик тянул с ближайшего столба провода.

– Все, завтра к нам придут, – обреченно вздохнула, посмотрев в окно, Татьяна Семеновна, – вышвырнут из дома, снесут его бульдозером...

– Ща! Так мы отсюда и ушли, ешкина вошь!

Женщина с грустной усмешкой посмотрела на мужа, встала и прошла в комнату сына. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как ее любимый Матюша ушел в армию. Железная узкая кровать была застлана зеленым покрывалом, три подушки стояли пирамидкой – одна на другой, верхняя, самая маленькая, чуть больше тетрадного листа. Каждая была одета в расшитую крестиком наволочку. У окна стоял письменный стол, старый, ему было, наверное, уже лет тридцать, если не больше. Отец купил его у одного знакомого в городе, он и тогда-то был уже не новый. На столе стопочкой лежали учебники одиннадцатого класса. Настольная лампа с железным абажуром – такие выпускали после Второй мировой. У стола стоял венский стул, на окне висели строгие шторы зеленого цвета – Матюша сам выбирал их, когда учился в восьмом классе. Книжный шкаф, небольшой шифоньер, тумба, на которой стоял магнитофон. На полу лежала вязанная крючком пестрая дорожка. Татьяна Семеновна когда-то сама вязала ее из пестрых ленточек, нарезанных из старых кофт и платьев. Все, больше ничего не было в маленькой комнатке.

Женщина стояла, прислонившись к косяку, и с тоской смотрела на этот домашний музей. Она перевела глаза на стену, на которой висела фотография Матвея в рамке. На ней он был в военной форме, с медалями на широкой груди. Неужели все это завтра-послезавтра сравняет бульдозер? В эту комнатку она принесла сына, когда ему была всего неделя от роду. Он тогда весил около четырех килограммов и все время спал. Его крохотный носик-пипка был розовым, как и полные хомячьи щечки. Бутуза положили на родительскую кровать и распеленали.

– Ну, мать, спасибо тебе! Богатыря ты мне родила, – сказал тогда Арсений Матвеевич, поцеловав жену.

Он долго рассматривал сына и вдруг прослезился:

– На деда похож, ешкина вошь... Назовем Матвеем?

Она только кивнула, счастливая.

– Как скажешь, Сеня...

– С меня сережки. Золотые... А второй будет дочка! Алёнка. Нужно же тебе помощницу! А то как ты одна с нами, мужиками?..

Но полтора года спустя, когда Татьяна была беременна второй раз, случился пожар в доме ее сестры. Она тогда поехала к ней на именины, взяла с собой маленького Матюшу. Арсений остался присмотреть за домом и скотиной. У сестры было тогда уже двое – младшей Маринке только исполнилось шесть месяцев, старший был на год взрослее Матвея. Пьяный муж сестры, «набравшись» на радостях, запустил самогонный аппарат. Ночью аппарат взорвался, и деревянный дом вспыхнул, как спичка. Татьяна проснулась от едкого удушливого дыма. Первая мысль была о сыне: как он? Матвей спал вместе с ней на диване в горнице. Она схватила его и бросилась к выходу, ища его в темноте и дыму на ощупь...

Потом она вытащила из огня двух племянников и потерявшую сознание сестру. Всех она складывала во дворе, прямо на траве. Потом попыталась вытащить и мужа сестры, пьяного в стельку Степана, но, потеряв сознание, упала в сенях...

Очнулась Татьяна только через сутки в больнице. Ей сообщили, что с сыном ее все в порядке; он, правда, в больнице, но всего лишь наглотался дыма и теперь идет на поправку. Что сестру и старшего ее сына откачали, а вот шестимесячную Полинку – нет... Слишком тяжелой нагрузкой для малютки оказалось наглотаться едкого дыма. Степан лежал в ожоговом центре, у него было почти пятьдесят процентов поражения кожи. А вот она, Татьяна, потеряла ребенка и теперь вряд ли сможет иметь детей. Женщина разрыдалась так, что сбежались врачи, стали успокаивать ее, дали выпить каких-то таблеток, сделали укол. Но она все равно рыдала навзрыд: она потеряла своего мальчика, трехмесячного, хотя и не рожденного еще. У нее было бы два сына! А третьей точно была бы Аленка...

Татьяна Семеновна смахнула набежавшую от таких воспоминаний слезу. И почему в жизни все так несправедливо устроено? За что ей такое наказание? Кажется, она всегда честно трудилась, почитала своих родителей, работала, копейки ни у кого не украла, словом худым никого не обидела... Выйдя из больницы, она попросила мужа отвезти ее в церковь, что отреставрировали в то время в Еремеевке...

Разговор с батюшкой не сильно-то облегчил ее душевные страдания. Отец Федосий велел ей терпеть – мол, и Христос к тому же призывал. Татьяна приехала домой опустошенная. Похоронили малышку сестры. И зажили все, как и прежде: работали с утра до ночи, возились в своих огородах да на скотных дворах, но теперь пуще глаза Татьяна берегла своего единственного сыночка Матюшу...

***

Владимир, Иван и двое их боевых друзей готовили шашлык. Они были в гостях у Ивана, на том участке, где был заложен фундамент будущего большого дома. Кирилл и Илья – те самые ребята, которых спас Матвей, прикрыв их отход в горах, – приехали теперь в гости к командиру. Они решили встречаться хоть раз в год и отмечать свое боевое рождение таким вот способом – на природе, с друзьями и шашлыком. Участок Иван взял себе на самой окраине города, недалеко от него зеленел лес, и рядом строились такие же коттеджи.

– Ну, командир, за твой будущий дом! – сказал Владимир, поднимая бокал с вином.

– Давай! Правда, тут пока один фундамент. – Иван повернулся и посмотрел на уложенные в яму блоки.

– Был бы фундамент, а стены нарастут, – весело заверил командира Кирилл, высокий бравый молодец, и выпил свой бокал.

– Чтоб вам всем славно жилось в этом доме! И тебе, и жене, и детишкам вашим. – Второй парень, невысокий худощавый Илья, тоже выпил.

– М м! Шашлык почти готов. Налетай, братаны!

Вторую чарку выпили за погибшего за них Матвея и за всех ребят, кто сложил свои головы в той проклятой войне.

– Кстати, о кирпиче... – Владимир загадочно подмигнул друзьям.

– Неужели и кирпич есть дармовой? – удивился Иван.

– Есть. Условие то же: самовывоз.

– Да нет базара!

– Но есть одно препятствие: на стройке теперь сидит сторож.

– Строгач, когда это было для нас препятствием?

– Да, пацаны, но мы сейчас не на войне. Кокнуть его нельзя, сами понимаете: мирное население.

– Тогда просто оглушить, – предложил улыбчивый Кирилл.

– А потом связать – и в кусты. Ну, и глаза, понятное дело, завязать...

– Чтобы человек ничего не видел, ничего не слышал, ничего не ведал...

– Как и все остальные хуторяне...

– За это и выпьем, пацаны!

– Ура! За новую боевую операцию!

– На какой день ее назначаем?

– Только не на сегодня: сегодня гуляем по полной! За дом Ивана...

– Так к ночи ж мы все протрезвеем.

– А мы и не будем набираться так, чтобы лыко не вязать. Пить вообще надо с умом.

– Это кто же сказал такое мудрое изречение?

– Я, командир...

– Тогда следующий тост – за умного Строгача!..

* * *

Владимир посмотрел на часы: ровно половина второго ночи.

– Пора, командир, – тихо сказал он, – часовой дрыхнет, как пить дать. Что еще одному делать в такой конуре?

– Пора так пора...

– Ну, я пошел...

Владимир неслышно скользнул меж кустов бузины, прошел по самой кромке воды и приблизился к забору стройплощадки. Забор доходил только до воды, и он спокойно обогнул его и пошел, неслышно ступая, к будке сторожа. Через несколько минут он уже открыл ворота. К ним тотчас подошел, хромая, Иван, за ним подбежал Кирилл.

– Все в порядке, командир: сторож «спит» вон в тех кустах, – подмигнул Владимир Ивану.

– Ну, ты его хоть несильно?

– Обижаешь. Когда и кого я вырубал сильно? Через три минуты очнется, но будет лежать, пока мы его не освободим...

К воротам подъехал кран-манипулятор, на котором работал брат Ивана.

– Где тут кирпич?

– Вон. Давай грузи...

– Помогай, мужики!

Кран ловко цеплял за веревку пачку кирпича, поднимал его и перекладывал на свою платформу. Неожиданно на площадку забежал Мишка-дурачок.

– Ура! Ура! За Родину! Наши не сдаются!.. – закричал он, бегая кругами по стройплощадке.

Все опешили, уставившись на это чудо в сатиновых семейных трусах. А Мишка, босой, взъерошенный, с вытаращенными от радости глазами, бегал по песку между кирпичом и блоками и весело размахивал палкой. Кирилл метнулся было к нему, но Владимир остановил его:

– Не трогай. Он больной.

– Так он же нас видел!

– Он все равно ничего не расскажет. У него с головой совсем того...

– А если все-таки расскажет?

– Нет, я точно знаю. Говорю же: это инвалид. Оставьте его! Все, делаем свое дело.

– Как знаешь... – Кирилл с сомнением посмотрел на резвящегося Мишку и отошел от него.

А кран поднял с земли следующую пачку кирпича.

– Ура! Кирпич летает! – кричал Мишка, радуясь еще больше.

– Слушай, ты... Иди отсюда! – цыкнул на дурачка Владимир.

– А кирпич летает? – спросил его Мишка, счастливый.

– Летает, еще как летает!

– А ты кто? – не унимался Мишка, весело рассматривая камуфляжную форму Владимира.

– Конь в пальто! Иди домой, говорю!

– А я знаю, кто ты! Ты – Матвей!

Владимир растерянно посмотрел на друзей. В этот момент в воротах площадки появился Арсений Матвеевич. Он подбежал к Мишке и схватил его за руку.

– А ну, пошли! Домой пошли, тебе говорят! Мать вон ругается...

Угорцев старший утащил упирающегося дурачка за ворота. Ребята продолжили свою работу. Через двадцать минут на площадке совсем не осталось кирпича.

– А с фундаментными блоками что делать? – спросил Владимир. – Они их вон – опять понавезли.

– Блоки мне больше не нужны, – пожал плечами Иван.

– Мне тоже, – кивнул Владимир и повернулся к брату Ивана. – Давай-ка, приятель, закинь их в воду!

– Зачем?

– Люблю делать гадости мерзавцам! Да ты не переживай: они их потом все равно достанут.

– Ну, как скажешь...

Кран-манипулятор принялся поднимать фундаментные блоки и, подъехав к озеру, бросать их прямо в воду.

– Вот, – сказал Владимир, – это чтобы строители бездельем не маялись.

В этот момент в воротах снова появился Арсений Матвеевич. В руке у него был полынный веник.

– Здорово, сынки!

Ребята подошли к нему и обступили со всех сторон.

– Пацаны, это отец Матюши, – сказал Владимир.

Иван и Кирилл пожали руку старика.

– А мы воевали с вашим сыном... Извините, не представляемся.

– А я и не спрашиваю, как кого зовут, мне то без надобности. Спасибо, сынки, что порядок здесь наводите... А насчет Мишки не переживайте, с него спроса нет, он ничего рассказать не сможет. Я его в доме запер... Макариха, вишь ты, в Дубровино сегодня ночует у родственников, просила присмотреть за сыном, а я недоглядел...

– Арсений Матвеевич, вы извините, нам ехать пора. Сейчас светает рано...

– Да, да, сынки, вы поезжайте. А я тут веником пройдусь, чтобы, значит, никаких следов...

Иван сел в машину брата, и они поехали через деревню Песочную на участок Ивана выгружать кирпич. А Владимир подошел к связанному сторожу, пожилому мужику Гаврилычу, и, развязав ему руки, тотчас ушел по воде в лес, где его ждал Кирилл. Оба друга отправились в лесную избушку спать.

Сторож в это время, сняв с глаз повязку, долго ковырялся с веревкой, пытаясь развязать себе ноги. Наконец это ему удалось. Он выбрался из кустов, увидел, что стройплощадка опустела, выругался и принялся ощупывать свои карманы, ища мобильный. Но тот, разумеется, пропал. Бедолаге ничего не оставалось, как вернуться в свою сторожку и завалиться спать до утра, проклиная своих работодателей, из-за которых он так пострадал.

Глава 6

Прибывшие утром рабочие, в очередной раз обнаружив пропажу материалов, даже обрадовались вынужденному простою. Они сели покурить, переговариваясь промеж себя и вопрошая друг друга: кто это может так шутить с материалами? Перепуганный насмерть мастер Ермицкий принялся тормошить сторожа, который, проснувшись, сначала обложил мастера и по матери, и по всем остальным родственникам и лишь потом рассказал всем собравшимся около него жуткую историю, как ночью на него напала банда грабителей, все в черных масках и вот с такими ножами и кастетами! Его связали и бросили в кусты, предварительно жестоко избив и ограбив. Мастер принялся названивать кому-то, а рабочие снова сели, кто на что смог, и принялись обсуждать странные события, происходящие на этой стройплощадке.

Не прошло и полутора часов, как на берег нагрянули несколько машин. Из одной вышли следователи, из другой – серьезные дяди в костюмах и галстуках. Прибыл и участковый. Все принялись осматривать стройплощадку, как будто видели подобное в первый раз. С приехавшими было двое людей в форме полицейских. Они вместе со следователями пошли по домам. Только на этот раз они не заходили во дворы к хуторянам, а пригласили всех на берег озера. Один из следователей грозно осмотрел собравшихся крестьян и сказал:

– Ну, вот что, граждане... Я так понимаю, что и к сегодняшнему ночному происшествию вы тоже не имеете никакого отношения?

– К какому такому происшествию? – удивленно спросил Арсений Матвеевич. – Уточните, пожалуйста, товарищ... извиняюсь,господинначальник.

– К какому происшествию? А к такому, что на стройплощадке этой ночью снова были похищены материалы: кирпич и фундаментные блоки. Или вы опять будете заявлять, что «ничего не видели, ничего не слышали и знать ничего не знаете»?

– А мы и вправду ничего не знаем, господин-товарищ начальник, – сказал Арсений Матвеевич. – Мы по ночам спим...

– А я так вообще в Дубровино у матери ночевала, – сказала Макариха, – старая она у меня, девятый десяток разменяла... Можете у тамошних спросить, меня человек десять видели.

– А вы думаете, что это мы ваш кирпич украли? – спросила Татьяна Семеновна. – Так обыщите наши дворы, нам скрывать нечего.

Женщина широким жестом показала в сторону своих ворот. Следователь посмотрел на нее долгим взглядом. Только Татьяна Семеновна была не робкого десятка, она не отвела глаз; напротив, тоже смотрела с вызовом на городское начальство.

– А ты, дед, что скажешь? – повернулся следователь к Егорычу.

– Чавось? – прикинувшись глухим и оттопырив ухо, переспросил старик.

– Кирпич где? – заорал вдруг, не выдержав, следователь.

Все вздрогнули от неожиданности. А Мишка, услышав слово «кирпич», посмотрел на городских радостно и запрыгал в диком танце:

– Ура! Наши победили! Кирпич улетел!..

– Куда улетел? – подбежал к дурачку один из следователей и схватил его за грудки. – Говори, придурок: ты видел? Куда кирпич подевался?

– Улетел, улетел! – радостно кивал Мишка и показал пальцем вверх. – Туда улетел, туда!.. Ура!..

– Кто, кто поднял туда кирпич? – не унимался следователь.

– Не трогай его, не видишь: он больной, – выступила вперед Макариха.

– Отстань, тетка! – толкнул ее в плечо следователь и снова повернулся к Мишке. – Так кто забрал кирпич? Говори, кто?

– Матвей забрал, туда забрал... Матвей сказал: «Кирпич летает!.. А ты кто? – Конь в пальто!.. А ты кто? – Конь в пальто!..»

– Кто на стройку приходил? – заорал на него, тряся за грудки, следователь.

– Матвей забрал, туда забрал... Матвей сказал: «Кирпич летает!..» – твердил Мишка, счастливый, что кому-то нужны его сведения.

– Слушай, оставь его! – не выдержал напарник следователя. – Похоже, он и вправду того...

– Матвей сказал: «Конь в пальто!..» – не унимался дурачок.

– Так, ну, ваши дворы мы, разумеется, осмотрим, – заявил один из тех, кто был в форме полицейского, – кирпич-то надо искать...

– Кирпич улетел! – заверил его Мишка с самым счастливым видом.

– Да иди ты, придурок! – рявкнул на него следователь.

– А ты, мил-человек, нашего убогого не обижай, он и так богом обиженный, – вступился за соседа Арсений Матвеевич. – На Руси никогда таких не обижали, это страшный грех!

– Грех, грех... – поддержали все соседи.

– Ты меня, батя, не учи. Ты мне лучше вот что скажи: кто такой Матвей? – спросил Угорцева-старшего тот, кто был в форме.

– Это наш сын.

– А, так тут еще и сынок имеется! – обрадовался следователь. – Так, так. Вот с этого места прошу поподробнее.

Арсений Матвеевич обвел всех присутствующих взглядом.

– Наш сын, Угорцев Матвей Арсеньевич, почти три года тому назад пал смертью храбрых в боях с бандитами в Чечне, – торжественно и гордо сказал он.

– Че, правда, что ли? – удивились следователи и в недоумении переглянулись между собой, а потом посмотрели на участкового.

Все хуторские закивали головами, а Татьяна Семеновна сказала:

– Мы можем показать бумагу.

Они прошли в дом, и следователи увидели и портрет Матвея, и извещение о его смерти, которое прислали родителям.

– Черт! – выругался один из следователей. – А чего ж тогда этот... придурок ваш говорит, что Матвей забрал кирпич?

– А ты больше слушай душевнобольного, он тебе еще не такое скажет, – мрачно выдал Арсений Матвеевич.

Следователи потоптались, смутившись, потом один из них сказал, пряча глаза:

– Вы, граждане, того... Извините нас...

И быстро вышел из избы.

* * *

Владимир и Кирилл проснулись от того, что кто-то поскребся в дверь. Оба разом открыли глаза и посмотрели друг на друга. Владимир встал с лежанки и, подойдя на цыпочках к двери, прислушался. Скрябанье повторилось.

– Владимир, – донесся до него тонкий голосок, – это свои, откройте... Меня Арсений Матвеевич послал.

Владимир отодвинул щеколду и толкнул дверь. На крылечке стояла Дарья, внучка Егорыча, с корзинкой в руке. Она протянула ее опешившему Строгачу:

– Вот, тут вам картошка в мундире – горячая! И сало, и хлеб, и сливки. И еще лепешки к чаю...

Владимир автоматически взял корзинку и заглянул в нее. Провизия была накрыта кухонным полотенцем, расшитым узорами.

– Кушайте на здоровье! – Девушка повернулась и хотела было уйти, но он остановил ее.

– Подожди. Ты – Дарья, внучка деда Егорыча, да?

Девушка кивнула. Она была в ситцевом сарафане, зеленом, в белый цветочек, в каких-то почти детских сандалиях без каблука и с неизменной голубой ленточкой в косе. Она пугливо покосилась на Кирилла, сидящего у стола на лавке, и, кивнув ему головой, тихо сказала:

– Здрасьте...

– И вам не болеть, – расплылся в широкой улыбке рослый весельчак.

– Дарёна, ты его не бойся, дядя не страшный, – кивнул на Кирилла Владимир. – Ты расскажи, как там у вас?

Девушка шагнула за порог и остановилась. Владимир поставил корзину на стол, вынул из нее провизию. Они с Кириллом тут же сели обедать, так как были голодны.

– Давай и ты с нами, – пригласил девушку Владимир, но та отрицательно покачала головой.

– Нет, нет, это вам. Мы с дедулей завтракали.

– Так как там на хуторе? Да ты сядь, в ногах правды нет.

Гостья несмело опустилась на самый краешек широкой деревянной скамьи.

– Опять городские понаехали, – пожаловалась девушка ворчливым тоном, явно подражая кому-то, – нас из домов вытащили, допрос учинили...

– Да ты что?

– Ну да. А Мишка-то что учудил!..

И Даша рассказала молодым людям во всех подробностях, как следователи допрашивали хуторских насчет исчезновения блоков и кирпича, как Мишка поведал, что кирпичи улетели, что на стройплощадке был сын Угорцевых Матвей. Владимир с Кириллом переглянулись.

– А следователи что?

– Один Мишку за грудки схватил. Я так испугалась, думала, он его прибьет. А дядя Арсений за Мишку заступился...

Парни ели горячую картошку, посыпая ее крупной солью, с салом и зеленым луком, а Дарья рассказывала им про допрос следователей, потом вдруг осеклась.

– Ой, они же теперь такой забор большой поставили и еще одного сторожа в будку посадили. Теперь их двое... А еще у них собака, я сама видела. Ее из города какой-то мужик привез и возле будки сторожей привязал.

Владимир с Кириллом переглянулись.

– А кирпич-то нашли? – спросил, улыбаясь, последний.

– Кирпич? Да где же его найдут? – засмеялась девушка. – У нас по дворам все шарили, небось, думали, мы тот кирпич под крылечки себе сложили. Вот чудаки эти городские! А еще все следы какие-то искали на песке. Только ничего не нашли, нету следов на берегу...

Дарья многозначительно посмотрела на молодых людей, уж я то, мол, знаю, кто следы стер. Но – никому, ни за что!

– Ой, мне пора, – сказала она, вставая, – надо на ужин что-нибудь сготовить, да и в огороде дел полно: сорняки так и прут! Как жара началась, так и поперли...

– Подожди, красавица, – сказал Кирилл, – сейчас доем – пойду тебя провожать.

– Меня? – удивилась Дарья. – Зачем? Я же местная, дорогу знаю...

Молодые люди переглянулись и улыбнулись.

– Так провожают не только тогда, когда кто-то дорогу не знает, – объяснил Кирилл, – провожают тогда, когда хотят поухаживать за девушкой. Тебе, кстати, сколько лет?

– Семнадцать, – сказала Дарёна и вдруг покраснела вся, просто залилась краской.

– Ну, вот! А мне – двадцать, – снова улыбнулся Кирилл.

– А вот и врете! Вам больше.

– Нет, точно, двадцать. Я только что из армии пришел, вон и Владимир подтвердит... Скажи, Строгач?

Девушка вопросительно посмотрела на Владимира, и тот вдруг подумал, что не в силах соврать ей: слишком уж наивными и чистыми были ее огромные голубые глаза под пушистыми ресницами.

– Двадцать семь ему, – сказал Владимир серьезно и встал. – Но насчет армии он не соврал... А давай я тебя провожу.

– Э э, Строгач! Так нечестно: я первый вызвался...

– А я зато званием старше. И вообще знаешь что? Пошли вместе...

Вскоре они втроем шагали по лесу, рассказывали девушке истории из своих военных похождений в Чечне; она внимательно слушала, ахала, смотрела на молодых людей широко открытыми глазами. Владимир увидел у тропинки цветок колокольчика, нагнулся, сорвал его и вручил Даше. Та как-то несмело взяла, поблагодарила и снова покраснела.

– Даша, а ты хочешь прокатиться в город? – неожиданно спросил Владимир.

– Зачем?

– Ну, мы могли бы сходить в кино или кафе...

– Втроем, – тут же уточнил Кирилл.

– В кафе-то зачем? У нас и дома есть чем поужинать, – сказала девушка.

– А разве в кафе ходят, когда дома ужинать нечем? – спросил Владимир.

– Не знаю... А зачем же еще?

– Ну, тогда – в кино! Ты давно была в городе в кино?

Девушка смутилась и тихо пролепетала:

– Давно... В детстве, когда еще были живы мама и папа. Мы тогда ходили в кинотеатр «Пионер» и смотрели сказку... Не помню, какую. Даже странно, правда? Помню, мы перед началом фильма ели мороженое в буфете, пили газированную воду, а еще мне папа купил шоколадку. Вот это я хорошо запомнила, а название фильма почему-то нет...

– А когда твои родители погибли? – спросил Владимир.

– Семь лет назад, мне только-только десять лет исполнилось... Они тогда пошли на день рождения к папиной маме, а меня оставили дома одну, потому что у меня болело горло и была небольшая температура. Они возвращались домой в десять часов вечера, на улице уже было не так много машин, а на пешеходном перекрестке их сбила иномарка... Мама умерла на месте, говорят, на нее пришелся основной удар, а папа пролежал в реанимации еще двое суток; врачи боролись за его жизнь, но спасти так и не смогли. Говорят, он потерял много крови. Если бы «Скорая» приехала раньше...

– А водитель что, не вызвал «Скорую»? – удивился Владимир.

– Нет. Очевидцы рассказывали, что он сразу скрылся с места аварии, даже не притормозил...

– Вот сволочь! Мразь! Нет, ты слышал, Строгач? И как такие только по земле ходят?! Его нашли?

– Нет. Почему-то никто не запомнил номер машины и марку, так что свидетели оказались для следствия бесполезными...

– Странно, ведь было еще не очень поздно... Десять часов вечера – да на улице должно было быть еще много народа! Неужели никто ничего не запомнил? И кто тебе сказал, что свидетели бесполезные? Следователь?

– Да. Там все было странно... И то, что никаких следов на асфальте не нашли, и то, что свидетели совсем ничего не запомнили. Так все ужасно закончилось! А ведь мама и папа очень любили друг друга. Хотя...

– Что? – в один голос спросили парни.

– Нам потом звонила одна женщина и сказала, что знает, кто сбил моих родителей. Но, добавила она, мы с этим человеком тягаться все равно не сможем: уровень не тот...

– Какой еще уровень?! – возмутился Кирилл. – А ну-ка, говори, что за человек такой!

Даша тяжело вздохнула:

– С ним уже попробовала разобраться моя бабушка, папина мама...

– И что? – снова в один голос спросили парни.

– Внезапно скончалась от сердечного приступа. Прямо на работе. Она работала в школе учительницей. Ей во время урока стало плохо, она едва успела дойти до кабинета медпункта, там и упала... Пока приехала «Скорая», пока начали осматривать бабушку... В общем, она умерла в машине, на руках врачей.

Владимир и Кирилл переглянулись.

– Сколько ей было лет? – спросил Владимир.

– Пятьдесят один.

– Совсем еще не старая... А раньше она жаловалась на сердце?

– Нет, что вы, никогда! Наоборот, она говорила, что работа с детьми придает ей сил и молодости. Но врачи сказали, что смерть сына и невестки могла так повлиять на нее... Как-никак, два гроба сразу. Кто же такое выдержит?..

– А еще один дедушка? Муж этой самой твоей городской бабушки?

– Того дедушку я почти не помню, он погиб еще раньше: был пожарным и спасал людей из огня. Успел вынести четверых, а когда пошел за пятым, дом обрушился. Это был старый дом... Дедушку завалило...

– Значит, твой дед, как наш Матвей, – сказал Владимир. – Матюша тоже вот спас нас троих...

И они с Кириллом подробно рассказали Даше о подвиге ее односельчанина.

– Надо же! – удивилась девушка. – А дядя Арсений и тетя Таня никогда ничего нам не рассказывали...

– Это они из скромности.

– Они только говорили, что их сын воевал и имел награды...

– Да, и одну ему дали посмертно...

Некоторое время все трое шли молча. Но вот Дарья остановилась и посмотрела вперед сквозь деревья.

– Дальше вам нельзя: вон уже и хутор недалеко, вас могут увидеть.

– А мы и сами дальше не пойдем.

– Спасибо, что проводили...

– Да не за что, нам и самим было приятно пообщаться с такой красивой девушкой, – ответил за двоих галантный Кирилл.

Владимир посмотрел на него с удивлением.

Все трое стояли на месте и смотрели друг на друга. Казалось, никому не хотелось уходить, а хотелось постоять так еще и поболтать.

– А как насчет сходить в кино в городе? – спохватился Кирилл.

Даша пожала плечами.

– Не знаю... Если дедуля отпустит...

– Тогда для начала надо познакомиться с дедулей, – подмигнул Кирилл Владимиру.

– Нет, нет, что вы! Вам нельзя показываться на хуторе! – испугалась девушка. – А если вас заметят эти?..

Они кивнула в сторону озера.

– Аэтиммы скажем, чтобы они шли куда подальше!

– Нет, правда, не вздумайте на хутор прийти! Следователи вами сразу заинтересуются.

– Да ты что? А мы думали, они ваших, хуторских подозревают в краже стройматериалов.

– Нас, понятно, подозревают, – вздохнула Даша, – только я слышала, как один городской говорил другому, что тут в окрестностях, мол, надо бы тоже поискать...

– Вон как? Ну, пусть поищут, следопыты! – усмехнулся Владимир.

– Только нам не до смеха, – снова вздохнула девушка. – Эти, из города, что со следователями приехали, сказали нам, чтобы мы в трехдневный срок убрались отсюда. Иначе, мол, мы вас вместе с домами бульдозером...

– Да пусть только попробуют!.. Вот гады, а?! Людей – бульдозером! Строгач, нет, ты слышал?

– Да слышал...

– Что скажешь?

– То же, что и ты: гады! Они хуторских в Дубровино выгоняют, а там все брошенные дома такие халупины! Главное, эти, начальнички наши, имеют и большие квартиры, и дачи, – я узнавал... Так им мало, им еще подавай!

– И как только морды у них не треснут?!

– У таких никогда ничего не треснет... Ну, вот что, Даша, хорошо, что ты нам сказала, что эти по лесу будут ходить, материалы искать... Кирилл, давай-ка, отправляемся домой! Я имею в виду, в избушку.

– А Даша?

– Даша почти дома, дальше ее провожать не надо.

– Да, да, вы идите! И я пойду. – Девушка повернулась и быстро зашагала по еле заметной тропинке в сторону хутора.

***

Третий час Владимир и Кирилл сидели в засаде, в густых зарослях кустов, следя за копошащимися на берегу людьми. Но вот они заметили, как несколько человек направились в сторону леса, примерно туда, где находилась избушка.

– Как думаешь, дойдут до нас? – спросил Кирилл.

– А кто же их знает? Может, и дойдут. Вон, вон, смотри! Шарят по кустам, придурки. Что, думают, местные кирпич у них сперли и сюда, в ближайшие кусты свалили?

– Давай, Строгач, отходим понемногу. Вон один в нашу сторону повернул.

– Вижу. Давай так: я пойду к избушке и на всякий случай увезу наши вещи на машине в лес, поближе к Песчаной. Туда они, я думаю, не дойдут. А ты следи за этими следопытами.

– Давай. Как все утихнет, дам знать.

Но следователи со строителями не дошли до их домика. Они пошарили в лесу в радиусе двух километров от стройплощадки и ни с чем вернулись назад. Сыщики прекрасно понимали, что, если бы кирпич украли хуторяне и спрятали его в лесу, то этот схрон был бы совсем недалеко от озера. А если кирпич похитил кто-то другой, так наверняка увез его на машине подальше от этого места, и искать пропажу в лесу нет никакого смысла. Один из следователей принялся названивать кому-то по мобильнику, другой о чем-то шептался в сторонке с мастером. Потом оба сели в машину и уехали в Дубровино опросить на всякий случай тамошнее население: вдруг кто-то да знает хоть что-нибудь о пропаже стройматериалов?

Кирилл позвонил Владимиру на мобильник, и тот приехал назад к избушке. Он поставил «Ниву» в кустах за деревьями и зашел в дом.

– Ну, что, ночью опять пошутим с нашими друзьями? – спросил Владимир.

– Да легко! А как?

– Я думаю, сегодня надо похитить для разнообразия самих сторожей.

– Ну, похитить-то их не проблема, а вот куда их девать? И что делать с ними потом?

– Деть их для начала можно хотя бы сюда, в эту избушку. А потом... Слушай, Кирюха, у меня, кажется, есть план...

* * *

Оба сторожа сидели в своем крохотном деревянном домике, больше похожем на собачью конуру, и пили чай с сушками. Один из них, Гаврилыч, пятидесятипятилетний мужик довольно крепкого телосложения, ловил на приемнике канал со старыми песнями. Второй, сорокатрехлетний Толян, с красной физиономией, страстный поклонник пива, достал из своего рюкзака литровую бутылку «Толстяка».

– Это что? – удивился Гаврилыч.

– Лекарство, – улыбнулся Толян.

– Какое еще лекарство? – нахмурил брови напарник. – Это же пиво!

– А пиво, Гаврилыч, и есть лекарство! Потому как хмель и солод – очень полезные для организма вещи, – философски изрек Толян и подмигнул приятелю.

– Это, знаешь, раньше в пиве были и хмель, и солод, а сейчас, говорят, одна сплошная химия. И вообще, Толян... Ты давай со своим пивом тут не того... Нас оставили стройку охранять, а не того... Короче, пить не будем, – отрезал Гаврилыч и в этот момент поймал наконец свой любимый канал.

– А кто пьет-то? Кто пьет? И чего тут пить? Пиво не водка, его много не выпьешь. А мы так... по стаканчику... У меня и воболка имеется... – Толян снова полез в свой рюкзак и извлек на свет божий пару рыбин в целлофановом пакете. – Сухая! М м! Обожаю!.. Запах-то, запах!.. На, Гаврилыч, держи.

В это время из приемника донеслось веселое:

...Губит людей не пиво, губит людей вода...

– О! Гаврилыч! Слышишь? «Губит людей не пиво». Золотые слова! Прямо в тему. Ты давай не стесняйся! Рыбка отменная, моя теща сама сушила...

– А ты сам ловил, да?.. Эх, а что еще делать? Блин дырявый! Я еще никогда в таких условиях не работал: ни тебе телевизора, ни сортира нормального... А плитка-то, плитка! На какой только помойке такую нашли? Вон провод совсем истерся, того и гляди, загорится.

– По всему видать, хозяева жадные донельзя... Давай, Гаврилыч! Будем!

Сторожа пили пиво, не замечая, что в окошко за ними давно наблюдают внимательные глаза Владимира. Бутылка быстро опустела, а вскоре Толяна потянуло «отлить». Он вышел из сторожки и направился к деревянному щелястому ящику, называемому туалетом и стоящему в самом углу стройплощадки. Гаврилыч с умилением слушал задушевные песни шестидесятых и дожевывал рыбий хвост. Вдруг он спохватился, что его напарника что-то долго нет. Он выглянул из сторожки и посмотрел в сторону туалета.

– Толян! Ты чего там так долго? Приспичило тебе, что ли?

– Да не приспичило... Мне что-то плохо стало... Ты иди сюда, помоги мне...

– Вот еще! Чем помочь-то? Покакать за тебя? Или задницу твою над дыркой подержать?

– Говорю же, плохо мне, – донеслось из туалета со стоном, – я сейчас сознание потеряю...

– Что за черт! Сознание он потеряет, мать твою, – выругался Гаврилыч, но тем не менее нетвердой походкой направился к туалету.

Он распахнул его дверь и с удивлением обнаружил, что сортир пуст.

– Толян! – позвал Гаврилыч. – Ты где?

В этот момент мужчина почувствовал сильный удар сзади в область шеи и отключился...

Глава 7

Очнувшись, Гаврилыч удивленно посмотрел по сторонам. Соображал он туго, но понял одно: он лежит в какой-то избушке, на деревянном полу, связанный. Приподняв голову, мужчина попытался осмотреться. Рядом лежал такой же связанный Толян.

– Эй, ты, любитель пива! Черт бы тебя побрал! – позвал Гаврилыч напарника.

Тот не шевелился.

– Толян! Да ты никак помер? – ахнул Гаврилыч.

– Не дождешься... – промямлил в ответ Толян, едва ворочавший языком.

– Фу, ты, черт! Жив, слава богу! Ты тоже связан?

Толян медленно повернул голову и посмотрел на своего напарника.

– Связали, сволочи! Только сначала по башке чем-то треснули...

– А меня по шее... Теперь болит, зараза...

– Что делать-то будем?

– Откуда я знаю?! Давай попробуем развязаться, что ли...

– Как?

– Каком! А все из-за тебя, алкаш!

– Это чо-то я алкаш? – обиделся Толян.

– А то-то! Все из-за пива твоего поганого!

– Так если оно поганое, на хрена ты его пил?

– Ладно, чего теперь выяснять-то? Давай развязываться. Попробуй как-нибудь подползти ко мне задом...

– Чего?!

– Задом, говорю, ко мне подползи, чтобы я тебе руки зубами развязал, придурок!

– Сам придурок!.. Ну, вот, смотри, ползу, как могу... Достаешь?

– Нет. Ближе... Теперь ниже... Все, застынь!

Гаврилыч принялся грызть зубами веревку, которой были связаны руки Толяна.

– Шибче грызи! Так мы до второго пришествия не освободимся, – ворчал любитель пива.

– Ты мне еще покомандуй, Толян! Сам попробуй веревку грызть, узнаешь... Она ж, зараза, крепкая, а у меня три с половиной зуба во рту осталось. Может, ты попробуешь мою перегрызть?

– Не, я точно не смогу: у меня все зубы не того... Шатаются и болят, заразы. Так что вся надежда на тебя, Гаврилыч. Развяжи меня, а потом я тебя.

– Нет, похоже, и я не смогу, Толян: не поддается веревка. Неужели так и помрем здесь?..

А в это время Владимир и Кирилл сидели в доме Арсения Матвеевича. Татьяна Семеновна накрыла на стол, налила гостям горячих щей, нарезала большими ломтями домашний, вкусно пахнувший хлеб.

– Сметанки вот кладите, сметана своя, свежая, – потчевала хозяйка.

– Положим, положим, спасибо...

Уговаривать гостей не пришлось, все принялись усердно работать ложками.

– А нам ведь, ребята, городское начальство велело выбираться отсюда подобру-поздорову в трехдневный срок, – сказал Арсений Матвеевич.

– Мы в курсе, – кивнул Владимир.

– А а... Дарёнка сказала? Ну, вот так-то, ешкина вошь! Что же нам теперь делать?

– А что же участковый ваш? – поинтересовался Владимир. – Он же понимает, что это произвол и беззаконие!

– А что он сделает, участковый-то? Он сам – человек подневольный. Ему дали сверху команду, он и того... помалкивает. Он же не попрет против своих!

– Ну, тогда так, – ответил Владимир, – живите, как жили, а мы все уладим...

– Это как же вы уладите? – спросила Татьяна Семеновна с сомнением.

– Мать, ты забываешь, что они – люди военные, у них свои тайны, тоже военные. Я правильно говорю, Володь? – Арсений Матвеевич посмотрел на молодых людей с надеждой.

– Правильно.

– А вот мне показалось, что недавно на стройплощадке вроде как машина урчала и еще какой-то грохот слышался. – Хозяин обвел гостей вопрошающим взглядом.

– А это, Арсений Матвеевич, сторожа в спешке покидали свое рабочее место, – с самым невинным видом сказал Кирилл.

– Как это? – опешили хозяева.

– А так: сторожа сбежали, как самые подлые дезертиры, а какие-то несознательные товарищи взяли да и сломали забор. Просто растащили его по кускам! – пояснил Владимир с притворным возмущением и подмигнул Арсению Матвеевичу.

– Вот, мать, видала, что творится, ешкина вошь? – подыгрывая гостю, с таким же притворным негодованием спросил хозяин супругу.

Та только покачала головой, правда, улыбка все равно скользнула по ее губам.

– Да уж, – вздохнул Владимир, – так что теперь кому-то придется заново ставить забор. Только я вот что думаю: завтра воскресенье, рабочих на стройке не будет... Как бы дубровинские не набежали да не растащили остатки кирпича, ведра, лопаты, мешки с цементом... Собирай все это потом по дворам! Вы, хуторяне, понятное дело, люди сознательные, вы такими вещами заниматься не будете, а вот дубровинские...

Владимир многозначительно посмотрел на Арсения Матвеевича. Тот кивнул головой, мол, все понял, что ж тут такого? Дело обычное.

Некоторое время все ели молча. Потом, когда уже пили чай, Владимир посмотрел на часы:

– О! Половина четвертого утра. Припозднились мы с ужином-то... Даже непонятно: это еще ужин или уже завтрак?

– Кстати, светать начинает. – Татьяна Семеновна посмотрела в окно.

– Нам пора. – Владимир встал из-за стола, за ним поднялся и Кирилл.

– Спасибо вам за угощение...

– А это вот с собой возьмите, – хозяйка протянула гостям корзинку, – тут хлеб, вареные яйца и все остальное...

– Еще раз спасибо...

Арсений Матвеевич провожал парней до калитки. Дружок мгновенно вылез из своей будки и по-своему выразил отношение к ночным гостям: залаял, демонстрируя хозяину свою преданность и готовность нести службу денно и нощно. Вы только мослы подбрасывать не забывайте, как бы говорил пес.

– Ну, с богом! – Арсений Матвеевич похлопал парней по плечу, а Татьяна Семеновна, стоя на крыльце, перекрестила их вслед.

***

На участке Ивана быстро продвигалось строительство дома. Трое нанятых им каменщиков ровно и красиво клали кирпичную кладку, а жена Ивана готовила им гречневую кашу на костре в большом чугунке. Двое ее ребятишек резвились тут же, бегая по траве и играя в куче привезенного на участок песка.

Иван подошел к жене.

– Ну, что там? Каша готова? Пора строителей кормить.

– Готова, готова. Сейчас вот только тушенку выложу... Да и ты садись, поешь, весь день на ногах.

– Поем, поем. И детей надо покормить...

– Опомнился! Дети только что по тарелке клубники со сливками съели.

В это время в кармане Ивана зазвонил мобильник. Он быстро достал его.

– Да, Строгач, слушаю!

Жена выпрямилась от чугунка с большой ложкой в руке и недовольно посмотрела на мужа. Сейчас опять уедет, умчится на всех парах к своему другу, бросит ее здесь одну со строителями и детьми. Хотя она, в общем-то, уже привыкла к беспокойному характеру супруга, к тому, что ему до всего есть дело, что он временами пропадает у своих боевых друзей. Что же с ним поделаешь? Она знала, за кого выходила...

– Добро. Сейчас буду.

Иван убрал телефон в карман и посмотрел на супругу.

– Так, жена, обедать мне некогда...

– Да кто бы сомневался! Надолго уходишь?

– Не знаю, как получится. Постараюсь побыстрее освободиться. Пообедаю потом.

– Хоть выходной мог бы провести с семьей! – попыталась укорить мужа женщина.

– Так я ж не на весь день! Скоро приеду... Думаю, что скоро.

Иван, хромая, направился к машине.

– Знаю я твое «скоро», – проворчала женщина в ответ и снова склонилась над чугунком с дымящейся кашей.

Час спустя трое друзей собрались возле лесной избушки. Внутрь они не заходили, совещание проводилось на свежем воздухе, в нескольких метрах от крыльца.

– Так что вы все-таки надумали? – спросил Иван, внимательно смотря на своих боевых друзей.

– Сторожей надо пока попридержать здесь, – сказал Владимир.

– Но этим ты стройку не остановишь, – покачал головой Иван, – они привезут сюда новых сторожей.

– Да, но пропажей людей наверняка заинтересуется полиция. Все-таки стройматериалы – это одно, а когда люди пропадают – это, извините, совсем другой расклад.

– И статья в Уголовном кодексе тоже другая, – напомнил Иван.

– Командир! С мужиками все будет в порядке, мы же не изверги, не душегубы. Отдохнут у нас пару дней, ну, может, чуть больше. А мы тем временем подключим прессу.

– Каким образом?

– Надо, чтобы об этой стройке узнали СМИ. – Владимир обвел друзей глазами. Я, помнится, читал статьи в газете... Короче, есть такой журналист Богоборцев, он много раз писал про нашего дорогого и всеми любимого Никанора Никодимовича, о его делах и разного рода делишках...

– Только с того, похоже, как с гуся вода; не реагирует наш гордый зам на какие-то там писульки какого-то там журналюги, – встрял в разговор молчавший до того Кирилл.

– Да, я сам слышал, как он в одном интервью по «ящику» говорил, что оппозиция, мол, поливает его грязью, но он всегда работал и работает ради людей, для людей, заботится о чаяниях народа, ну, и все в этом духе...

– «Утром мажу бутерброд, сразу мысль: а как народ? И еда не лезет в горло, и компот не льется в рот», – процитировал с деланой озабоченностью Кирилл.

– Да, да, мы тоже Леонида Филатова на досуге почитываем, – кивнул Иван и повернулся к Владимиру: – Ну, говорить-то наш балабол, похоже, и любит, и умеет! Хлебом не корми...

– Так как думаешь, командир, пригласим прессу? А то как-то уже поднадоело заниматься партизанщиной. Да и ненадолго это, все равно ведь когда-нибудь вычислят...

– Насчет партизанщины согласен, а насчет прессы... Честно говоря, не уверен. Опять Никодимыч отмолчится с самым невинным видом, прямо как непорочная Дева Мария... А впрочем, если ты так считаешь, давай попробуем, чем черт не шутит! Только меня-то вы зачем позвали?

– Надо куда-то сторожей деть, командир, – сказал Кирилл. – Завтра понедельник, сам понимаешь, все приедут на стройку, хватятся этих, начнут искать...

– Да, надо подумать, куда их деть, – кивнул Иван и почесал затылок. – Одно хочу сказать: держать людей в заложниках как-то не очень... Здесь войны нет, они – мирное население, а как мы с такими всегда поступали, пацаны?

– Защищали их, – с готовностью выдал Кирилл.

– Вот! Защищали.

– А что, если им объяснить все, как есть? – спросил Владимир.

– В каком смысле? – не понял Кирилл.

– В самом что ни на есть прямом. Рассказать, что те, кто прислал их охранять стройку, выгоняют людей из собственных домов, что они – воры и строят дачи на ворованные деньги, здесь, на чужой земле... Ну, люди же они, в конце концов, поймут!

– А если поймут, то что?

– Пусть сами выберут, где им отсидеться несколько дней.

Кирилл посмотрел на Ивана:

– А что, командир, считаю, это выход. И тогда получается, что мы никакие не похитители!

– А если мужики все-таки не поймут и не захотят уезжать? – спросил Иван.

– А вот тогда и будем действовать угрозами и силой, – выдал Владимир. – В конце концов, они сами выбрали эту, с позволения сказать, профессию – сторож, а со сторожами, сами знаете, всякое случалось. И убивали их, чтобы на охраняемый объект проникнуть, и калечили, и это ни для кого не секрет. А мы физического насилия над ними совершать не будем, просто подержим их где-нибудь пару дней, при этом будем кормить, хорошо с ними обращаться, чтобы они, в случае чего, не имели бы к нам абсолютно никаких претензий.

– Я даже готов сказки им на ночь читать, – сказал Кирилл, – а этому писающему мальчику, которого я в сортире «взял», даже пиво поставлю! Ящик. Как-никак, я его по башке хорошо приложил...

– С воблой! – подхватил идею Иван. – Ящик пива и пакет воблы.

– Точно! Перед таким искушением они ни за что не устоят, да и зла на нас держать не будут.

– Ну, тогда я – в Дубровино за пивом и рыбой, – сказал Иван, направляясь к своему «Москвичу».

– Ну, а я – к нашим подопечным, проводить политинформацию. – Владимир направился к двери избушки.

Кирилл остался на месте.

Четверть часа спустя к домику подъехал Иван. Он вышел из машины и взял с сиденья ящик пива.

– Кирюха! Возьми там, на заднем сиденье, пакет с воблой.

Кирилл подошел на цыпочках к двери и приложил к ней ухо. За дверью шел разговор.

– Заходим, командир!

– А нас приглашали?

– Я тебя приглашаю!

– А я тебя...

Владимир сидел на скамье напротив сторожей. Те тоже сидели на широкой скамье за столом и, казалось, внимательно слушали. Правда, руки их оставались по-прежнему связанными, но в глазах мужчин не было страха, наоборот, неподдельный интерес. Все трое повернули головы и посмотрели на вошедших.

– А вот и «чаек» подоспел... Оставляйте гостинец и погуляйте еще пять минут, – выдворил товарищей Владимир.

Те поставили на пол ящик пива, положили на стол пакет с воблой и вышли на крыльцо, неплотно прикрыв за собой дверь.

– Это мои друзья-соратники, – кивнул вслед Ивану и Кириллу Владимир.

Он достал из своей сумки газету и разложил на столе. Потом развязал пленникам руки. Те с удовольствием потерли затекшие кисти. Вскоре на газете, как на скатерти-самобранке, появились три бутылки, три одноразовых пластиковых стаканчика и несколько сухих рыбин.

– ...Так вот я и говорю, мужики, – говорил Владимир своим новоиспеченным приятелям, – разве же это справедливо: выгонять людей из собственных домов? Вот у тебя, Толян, есть дом?

– У меня? – Толян посмотрел на Владимира, как на инопланетянина. – У меня есть квартира. Двухкомнатная, между прочим! Я в ней с женой живу, с Нинкой, и с дочкой Маруськой.

– Вот. А теперь представь, что тебя из твоей квартиры выгоняют...

– Кто?

– Ну, какой-нибудь муд... мужик. Богатый, сытый, наглый...

– А зачем такому моя квартира? Не, меня никто выгонять не будет, потому как на мою халупу никто не позарится.

– А место под квартирой? Что, если твой дом решат снести, а на его месте построить другой? – не сдавался Владимир.

– Да я за такое – в морду!.. – Толян сделал еще несколько глотков пива и откусил от своей рыбины приличный кусок.

– Вот! И каждый нормальный человек так. Потому как дом, мужики, – это святое!

– Верно говоришь, Матвей, – кивнул Гаврилыч, – дом – это святое, это отнимать никак нельзя. Это как Родина. За дом воевали, головы клали... За дом и за Родину...

«Матвей», а точнее, Владимир, назвавшийся гостям для конспирации чужим именем, достал из ящика еще всем по бутылке.

– Тогда так, мужики: согласны пару-тройку дней погулять где-нибудь?

– А где именно? У любовницы? – уточнил слегка захмелевший Толян. – Так у меня не имеется...

– Зачем у любовницы? Ну, их к черту, этих баб! – обнял друга за плечи Гаврилыч. – Давай в Комарихинское махнем, к моей тетке! Она старая, ей уже восемьдесят, и я у нее лет пять не был. Стыдно, ей-богу: родная тетка, крестная моя... Махнем к ней, а? Забор ей поправим, крыльцо, в баньке у нее попаримся... Помнится, у нее знатная банька была, из сосны, ее еще мой дед ставил. А какие там веники! А вода родниковая... А еще на рыбалку сходим; там, в Комарихинском, такая речка!.. А какой квас моя крестная делала! Никакого пива не надо. Вот это и есть Родина! Земля предков... Едем, а, Толян?

– А! Где наша не пропадала! Едем, Гаврилыч. Только пиво того... берем с собой.

– И еще вопрос: на чем ехать? Попутки ловить? Или рейсовым автобусом чапать?

– Вот что, мужики, – хлопнул ладонью по столу «Матвей», – раз такое дело, транспорт мы вам предоставим; прямо до теткиной хаты вас довезут, до самого порога. И все пиво можете забирать!

– С рыбой? – уточнил Толян.

– А на кой нам рыба без пива? – пожал плечами «Матвей» и достал из кармана мобильник Гаврилыча. – И это тоже можете забрать; не сердитесь, что пришлось конфисковать на время...

Мужики просто поперхнулись от такой щедрости.

– Нет, если Любке моей рассказать такое – ни за что не поверит! – восхитился Гаврилыч.

Владимир вышел на крыльцо и весело подмигнул друзьям.

– Ну, что, командир? – негромко спросил он. – Отвезешь гостей в Комарихинское?..

***

Лида сидела дома и от нечего делать смотрела по телику какой-то дурацкий фильм. Она была расстроена до слез. Прошло уже четыре дня, как она была в отпуске, а она еще не только не поехала на море, но, мало того, Володька позвонил сегодня утром и сказал, что, скорее всего, не приедет домой в ближайшие дни. Ну, и как вам такое нравится? И это называется отпуск вдвоем?! Подруга Ирка говорит, что он наверняка нашел себе другую. Сама Лида, конечно, не уверена, что он кого-то нашел, но и не ехать в отпуск – это тоже мало приятного. Дни идут, она сидит дома перед теликом... Дурдом!

В это время зазвонил ее мобильный. Она взяла телефон и посмотрела на дисплей: Максим. Так, прочь дурное настроение, улыбку на лицо, откашляться, чтобы голосок был нежным и чистым... Итак...

– Слушаю! – проворковала она в трубку.

Ах, какой у нее приятный тембр голоса, даже самой понравилось.

– Лида, привет, – раздалось в трубке.

– Здравствуй.

– Что делаешь?

– Я? Читаю одну интересную книгу.

– Читаешь? И тебе не скучно?

– Мне никогда не бывает скучно, я – человек самодостаточный, всегда могу найти себе интересное занятие.

Лида гордилась собой. Она когда-то давно услышала эту фразу, запомнила ее и теперь говорила при каждом удобном случае.

Максим даже немного опешил:

– Значит, тебе не скучно? Жалко. А я думал пригласить тебя куда-нибудь...

Пригласить? Так это же совсем другое дело! Пойти куда-нибудь с молодым человеком – это как раз то, что ей сейчас надо! Самодостаточность самодостаточностью, но проводить летний отпуск перед «ящиком» – это чересчур!

Вскоре они сидели в кафе на набережной, возле самой воды, ели клубничное мороженое и пили холодную колу, смотрели на проплывающие по реке пароходы и парусники, на летающих над волнами чаек...

– Красиво, правда? – кивнула Лида на реку и посмотрела на Максима.

Молодой человек тоже посмотрел на реку, а потом перевел взгляд на свою подругу.

– Ты красивее.

– А у меня отпуск проходит впустую, – пожаловалась Лида. – Представляешь, как это ужасно: целый год ждать его, ждать, а теперь сидеть в душном городе одной!

– А почему бы тебе не поехать куда-нибудь? – соригинальничал Максим.

– Да я и хотела поехать. На море...

– И что же тебе помешало?

Лида посмотрела на своего кавалера и усмехнулась про себя. Ему ведь не расскажешь, что у нее есть парень, что он теперь мается дурью в каком-то лесу, на каком-то диком хуторе, а ее, свою девушку, бросил тут одну... Робин Гуд недоделанный...

– Мне не с кем поехать, – осторожно сказала она, – а одной не хочется... Вот если бы с тобой, например...

Она кокетливо посмотрела на Максима. Может, ей удастся соблазнить его романтическим путешествием?

– Надо же! А я только что вернулся из отпуска, – покачал головой молодой человек.

– И что, не можешь взять хотя бы неделю за свой счет?

– Не могу. Кто за меня будет работать? Я сам сейчас работаю за одного парня, который в отпуске...

Вот тебе раз! Нет, ну, надо же, какое невезенье! Черт! Ну почему, почему в жизни все так несправедливо устроено?! Тот, кто хотел ехать с ней к морю, теперь передумал, бегает по лесам и восстанавливает какую-то там справедливость. Он может поехать, потому что сейчас в отпуске, но не хочет, а тот, кто хотел бы поехать с ней, не может, потому что у него уже был отпуск.

Лида отвернулась и посмотрела на реку. Набежавший ветер растрепал ее волосы, она пригладила их рукой. От обиды ей хотелось плакать. Чтобы кавалер не видел ее набежавших на глаза слез, она взяла со столика солнечные очки и надела их.

– А тебе так не идет, – сказал Максим, – у тебя красивые глаза, и тебе не стоит прятать их за очками...

«Без тебя знаю, что стоит и чего не стоит делать! – огрызнулась она про себя. – Умный какой нашелся! «Красивые глаза»... При таком раскладе это может сойти за комплимент... Лучше бы сумел выпросить себе отпуск и повез девушку на море. Тоже мне, трудоголик! Без тебя банк развалится, что ли?»

– Тебе заказать еще мороженое? – спросил Максим, видя, что подруга его почему-то вдруг заскучала.

– Нет, я не хочу мороженое, – немного суховато сказала она, – я хочу на море, в Кабардинку.

Наверное, ее тон показался ему обиженным.

– А может, взять еще колу или сок?

– Спасибо, не надо.

Они помолчали.

– А я хочу, чтобы тебе было хорошо. Поедем кататься на прогулочном пароходике?

Лида посмотрела на Максима, как на полного идиота. Пароходике? Он что, издевается над ней?! Она же ясно сказала ему: она хочет на море!На море, а не на эту речку с ее дурацкими прогулочными пароходиками! На них всегда почему-то катаются такие придурки! Они пялятся на все вокруг, как будто впервые ступили на палубу судна... И потом, на пароходиках этих они с Володькой уже сто раз катались, еще в первое их лето. Съели там сто ящиков мороженого и до тошноты насмотрелись на пейзаж. Все, с нее хватит!

Лида резко вскочила с места и, ни слова не говоря, направилась к остановке маршрутки...

Молодой человек некоторое время недоуменно смотрел ей вслед, затем тоже ушел из кафе, так и не поняв, почему девушка расстроилась. Ну, не может он поехать с ней к морю; кто же виноват, что познакомились они после того, как он провел свой отпуск в Турции?

А Лида ехала в маршрутке, смотрела в окно и все сильнее злилась на Строгова. Да, нашла она себе парня! Нет, подруга Ирка права: надо завязывать с ним. Замуж не зовет, бриллиантов не дарит... А может, он просто не догадывается? Может, надо, как тогда, в первый ее приход к нему домой? Поцеловать и позвать в загс. Ей тогда показалось, что он такой податливый, соглашается с ней чуть ли не во всем. Черт! Как не ко времени эти хуторяне со своими жилищными проблемами! Как было хорошо в прошлом году: Володька только на два дня съездил к ним, а потом приехал и был с ней, Лидой.

Она пришла домой и переоделась в халат. Потом не вытерпела и достала из сумочки телефон. Может, все-таки позвонить Володе самой? Попробовать еще раз уговорить его бросить его дурацкую затею и поехать с ней к морю. Неужели ему не жалко тратить свой отпуск на такую ерунду?! Подумаешь, выселяют людей с хутора в деревню! Не на необитаемый же остров! Нет, Строгов определенно ненормальный...

Лида включила его номер, но ей сообщили, что абонент недоступен. Ну, разумеется! Опять он выключил мобильник. Зачем ему общаться со своей девушкой, у него есть дела поважнее.

Она со злостью швырнула телефон на стол и отправилась в ванную. Сейчас примет душ и будет остаток дня торчать у «ящика». А кто-то плавает сейчас в ласковом море и греется на горячем песке...

Глава 8

В этот же день, в солнечное воскресенье, Арсений Матвеевич, позавтракав с супругой парным молочком и блинчиками, отправился на своей машине в Дубровино. Он ехал к шурину, шустрому балаболу Петровичу. За кружкой холодного кваса, которую гостеприимный хозяин достал для гостя из погреба, Арсений Матвеевич рассказал, какие чудны́е дела творятся у них на озере. Пропадают стройматериалы, бульдозер дважды тонул в озере, а теперь вот строители и вовсе решили забросить к черту эту стройку и убраться восвояси.

– ...Так что кинули они там все! Да, все – и лопаты, и цемент, и ведра... Еще там чего-то у них было... Ну, говорят, вас к чертям! Надоели вы со своим полтер... как это? Полтегрейстером, что ли? Так-то, ешкина вошь! В общем, Петрович, мы покамест остаемся на хуторе...

– Подожди, как это все бросили? – оживился шурин, седой мужичок.

– А так и бросили! Вон – все на берегу лежит...

– А чего ж вы себе не возьмете то добро?

– Так набрали уже. Я две лопаты взял, а зачем мне больше? Помирать скоро, эти-то не успею уработать. И ведро я себе взял, да, новое совсем, цинковое... А строители еще сказали, что и забор им не нужен...

– Так чего ж мы сидим, Матвеич?! Побегу к Лехе, скажу, что добро пропадает. Давай, сродничек, бывай! В другой раз и побалагурим, и кваску попьем...

– Давай, Петрович, еще свидимся...

Шурин тотчас подхватился и побежал бодрой прытью к соседу Лехе. Вскоре на озеро нахлынула целая толпа дубровинских. Люди ехали на машинах, кое-кто был на телегах, на каждой сидело человек по десять народа. Некоторые везли с собой лом, чтобы легче было разбирать забор.

Кирилл с Владимиром долго наблюдали из кустов, как дубровинские крестьяне растаскивали со стройки все, что только можно было утащить. Они даже забор разобрали на части, погрузили на телеги и увезли к себе в деревню.

– Да, любит наш народ воровать, – покачал головой Владимир. – Смотри, как самозабвенно трудятся, словно песню поют!

– Вот завтра им менты так споют... – усмехнулся Кирилл.

– Нет, ничего им не будет, вот увидишь. Когда двое-трое крадут – это одно, но когда все село... Как ты накажешь пятьдесят человек? Они и на скамью подсудимых-то не усядутся. Нет, Кирюха, я за дубровинских спокоен; хуже вот, когда сторожей начнут искать.

– Брось, Строгач! Как они их найдут? Даже домашние не знают, где эти ханурики. А ты же хотел ехать к этому, как его? Богоборцеву, что ли?

– Хотел. Только к журналисту я поеду завтра, в понедельник, а сегодня у нас с тобой выходной. Давай лучше в озере искупаемся, а?

– Давай лучше Дашу свозим в город, в кино, как обещали!

Владимир посмотрел на друга. Кажется, тот запал на девушку. Хотя чего тут удивительного: Кириллу было уже двадцать семь, а он все еще был «мальчиком», как называли его в шутку друзья. Он совсем недавно закончил контрактную службу и теперь находился в состоянии поиска подруги.

– Она тебе понравилась?

– Да ну так... Вроде ничего девчонка... Глазища вон какие! Голубые. В первый раз вижу такие большие глаза, да еще голубые, прямо как небо. А ты, Строгач?

– Мне вообще-то брюнетки всегда нравились. Чтобы глаза – как спелые вишни, а волосы, как у цыганки. Если при этом еще и кожа светлая, все, я пропал! Почему-то не люблю смуглых. Вот чтобы брюнетка, но не смуглая...

– Это я уже понял: Лида у тебя такая... А еще мне важно, чтобы девчонка целочкой была. Ну, чего так смотришь, Строгач? Я себе давно слово дал: как только найду такую – сразу женюсь.

– А до армии ты с кем встречался?

– С одной блондиночкой. Симпатичная была, зараза, прямо как артистка! Я с ней два месяца ходил: в кино, в ночные клубы, в кафе. Даже на ипподром с ней ездил. Целоваться целовались, а на что другое, дурак, даже не посягал...

– Почему дурак?

– Потому. Она мне однажды сама сказала: долго, мол, вся эта фигня будет продолжаться? Я: что именно? А она: долго, мол, еще будем, как в детском саду, за ручку ходить? Приглашай меня домой...

– И ты пригласил?

– А что еще оставалось делать? Выбрал момент, когда предки на дачу уедут, отказался составить им компанию, сослался на дела. Ну, и пригласил к себе ту блондинистую кралю...

– И что? – заинтересовался Владимир.

– Она – сечешь? – с бутылкой вина пришла. Выпили, музыку включили, то да се... Короче, оказались в постели. А она оказалась не девочкой... Я ей: не рано, мол, сексуального опыта набираешься? А она: чего это рано? Мне уже семнадцать, все подружки давно того... спят с парнями. Я то, мол, чем хуже? Спрашиваю: и много у тебя было до меня ребят? А она, дура, с такой гордостью: ты, говорит, четвертый!

– А ты что? – Владимир покосился на дубровинских, растаскивающих остатки забора, и, сорвав с дерева маленькую веточку липы, взял ее в рот.

– Меня, веришь, аж покоробило всего. Но я решил не выяснять с ней этот вопрос, догулял с ней до армии, потом служить ушел. Она меня провожала, обещала ждать и все такое...

– Писала?

– Писала. Мол, жду, люблю, считаю дни... А дружок один мне написал, что она давно с другим гуляет. Вот так-то! А когда я вернулся, она замужем была, нашла какого-то лоха. Я даже не пошел выяснять с ней отношения. На фиг мне это нужно? Дура, она и есть дура. Все равно я бы на ней не женился. Только я себе слово дал: гулять – это одно, гулять буду с любой, какая понравится, а жениться только на такой девчонке, чтобы она до меня больше ни с кем...

Владимир жевал веточку, слушал друга и думал о том, что у них с Лидой все было совсем не так. Она, естественно, была не девочкой, но предъявлять такие требования двадцатипятилетней девушке, наверное, было бы глупо. Конечно, у нее до него были парни, он в этом ни грамма не сомневался, но ему бы и в голову не пришло выяснять, сколько конкретно их было. Он чувствовал, что относится к этому вопросу не так щепетильно, как Кирюха, что ему почти все равно, была ли Лида с кем-то до него. Главное, думал он, чтобы теперь, когда они вместе, она была верна ему. Что было, то было, то давно прошло и быльем поросло, как часто говорила его бабушка. Володя вспомнил, как отец рассказывал ему, что два с половиной года ухаживал за его матерью и ему даже в голову не приходило уложить ее в постель. Целовались, да, но чего больше – ни-ни! Только потом, после свадьбы, в первую брачную ночь он стал ее первым мужчиной, и тому даже было свидетельство – простыня, которую зачем-то долго хранили, пока при переезде куда-то не задевали...

Владимир даже усмехнулся. Всего каких-то тридцать с небольшим лет назад так было, и это было нормой. А теперь, если ухаживать за девушкой два с половиной года и при этом только целовать ее, она, скорее всего, решит, что парень – импотент либо полный придурок.

– Ну, раз Даша тебе нравится, пошли знакомиться к ее деду. – Володя отбросил веточку в сторону.

– Пошли, – обрадовался Кирилл.

Окольными путями они пробрались к дому Угорцевых и зашли во двор через маленькую заднюю калитку. Арсений Матвеевич возился в огороде. Увидев гостей, он тут же бросил свою работу и пригласил молодых людей в дом.

– Заходите, заходите скорее, не дай бог, кто увидит...

Татьяна Семеновна тут же начала собирать на стол. И вскоре все сидели в горнице за накрытым вышитой скатертью столом и ели невозможно вкусные крестьянские щи с крапивой.

– Арсений Матвеевич, тут такое дело... – начал Владимир и покосился на товарища.

– Ну? Говори, какое. Мы для вас, Володя, все, что только сможем...

– В общем, не могли бы вы пригласить сюда к вам внучку Егорыча Дашу?

– Дарёнку? А чего ж не пригласить? Можно и пригласить... А зачем, молодые люди, позвольте полюбопытствовать?

– Нет, вы не думайте, намерения у нас самые серьезные... – поспешил заверить хозяев Кирилл.

– Мы обещали сводить ее в кино. В городе, – пояснил Владимир. – Что она сидит здесь в лесу, никуда не ходит, никого не видит? Ей, наверное, скучно.

– Скучно? – засмеялся Арсений Матвеевич. – Это вам в городе есть когда скучать. А у нас тут, вишь ты, – скотина, огород, нам скучать особо некогда. М да... Но Дарёнку позовем, отчего не позвать? Татьяна Семеновна, сходи, будь добра, кликни девчонку. Раз обещали...

Хозяйка вышла, а мужчины остались в горнице одни. Они продолжали доедать щи.

– Только вы, сынки, вот что... Вы смотрите, не обижайте нам девчонку.

– Арсений Матвеевич... – с укоризной в голосе начал Владимир, но старик перебил его:

– Я не про тебя говорю, Володя, тебя я знаю и верю тебе, как сыну. А вот товарищ твой...

Кирилл выпрямил спину и стал от этого выше.

– Арсений Матвеевич, даю слово офицера: с соседкой вашей ничего не случится! Не сомневайтесь, она под защитой двух боевых...

– Э, мил-человек! – перебил хозяин. – Дарёна нам не просто соседка, она – сирота, и мы им с Егорычем помогаем. У нас здесь, на хуторе, все – как одна семья. И убогий есть – сами видели, и сиротинка. Теперь, когда Матвея нет, она нам как дочь. Так что хотите обижайтесь, хотите, как хотите, а я предупредить должен: девчонку нам беречь, как родную сестру! Чтобы она с прогулки этой вашей приехала домой радостная.

Владимир и Кирилл, оставаясь на стульях, вытянули руки по швам:

– Будет сделано, товарищ командир!

– Так-то! – довольный Арсений Матвеевич снова принялся за щи. – А вы кушайте, сынки, кушайте... Остынет же...

Через несколько минут пришли Татьяна Семеновна с Дашей. В этот раз девушка была одета более нарядно, чем вчера: на ней было белое платье в мелкий цветочек, похожий на василек, а лента в косе была голубая. Даже босоножки у нее были красивые – голубые с золотом и на небольшом каблучке. Только косметики на лице девушки не было совсем, даже следов, даже намека на накрашенные губы или подведенные глаза. И при этом она выглядела как-то мило и казалась симпатичной. Владимир отметил про себя, что, если бы девушка жила в городе, одевалась по-современному и пользовалась косметикой, то, возможно, была бы там не последней красавицей.

Даша несмело поздоровалась со всеми и села на стул.

– Обедать будешь? – спросила ее хозяйка.

– Не, теть Тань, спасибо, мы с дедулей кушали.

Парни поднялись из-за стола и по-военному браво хором рявкнули:

– Благодарим за обед! Все было вкусно! Разрешите идти?

– Идите! – махнув на них рукой, засмеялась Татьяна Семеновна.

Она принялась убирать со стола, а молодежь в сопровождении хозяина вышла на крыльцо.

– Ну, что, сынки? Счастливо погулять в городе-то. И про мои слова помните, ешкина вошь!

Арсений Матвеевич в шутку погрозил парням пальцем.

Молодежь вышла через заднюю калитку, чтобы не попасть на глаза дубровинским, практически закончившим выметать стройплощадку, и направилась по тропинке среди высокой травы к лесной избушке, где была оставлена машина Владимира.

***

В понедельник утром следователь по делу пропажи стройматериалов Егоров Павел Сергеевич, для друзей просто Паша, сидел в своем уютном кабинете за столом, заваленным бумагами. Это был тот самый тип из синего «Пежо», коренастый серьезный мужчина средних лет. Он слыл несколько мрачноватым и не особо общительным человеком. Его молодой помощник Столешников Александр Сергеевич, в миру просто Саша, сидел за соседним столом и листал материалы дела.

– Паш, если честно, мне все это совсем не нравится, – пожаловался Саша товарищу, читая очередную бумажку.

– Что именно? – уточнил Павел Сергеевич, отрываясь от чтения своей бумажки.

– Да все. Вот смотри: с одного и того же места дважды пропадали стройматериалы и дважды был утоплен бульдозер, так?

– Так, – кивнул немногословный Паша.

– У местных материалов не обнаружено, да и глупо было бы, если бы мы нашли у них материалы, – рассуждал вслух Саша.

– Ну, да. Не дураки же они, в самом деле!

– Не дураки... Кроме одного.

– Это того шизанутого, который видел, как кирпичи улетели в небо?

Саша кивнул.

– А еще этот шизанутый придурок видел, как умерший два с половиной года назад сын Угорцевых самолично явился на стройплощадку и унес этот самый гребаный кирпич в небо. Паш, ты в мистику веришь?

– Вообще-то не очень.

– Я тоже не очень... Бывают, конечно, в жизни необъяснимые истории и явления, но уж очень редко, и, боюсь, это не тот случай. А то, что сын стариков Угорцевых воевал, это тебе как?

– Ну, воевал, и что?

– Я вот смотрю его документы, и, согласно им, его вроде как убили...

– Как это понять:вроде как? Мы же видели извещение о смерти...

В это время раздался телефонный звонок. Павел Сергеевич снял трубку с аппарата, стоявшего на его столе.

– Егоров слушает.

Брови следователя сразу поползли к переносице, он нахмурился. По мере разговора он мрачнел все больше, наконец положил трубку и как-то странно посмотрел на помощника.

– Что еще случилось? – не выдержал Саша.

– Сторожа пропали.

– Какие сторожа?

– Со стройки, черт бы их побрал! Я сам посоветовал мастеру Ермицкому двух сторожей туда посадить вместо одного, ну, чтобы понадежнее... И вот теперь пропали оба. Нет, ну эти-то забулдыги кому понадобились?! Я еще понимаю, кирпич и блоки воруют, но чтобы сторожей!.. Кому они могли понадобиться?

– Да, а в первый раз сторожа просто связали и положили в кусты... Воры все наглеют?

– Еще как! Кстати, все остальное тоже пропало...

– Что именно? – уточнил Саша.

– Да все! Кирпич, лопаты, мешки с цементом, даже забор разобрали и унесли. Еще что-то там... Хрен его знает, что именно! Что еще бывает на стройке?

– Бетономешалка.

– Нет, этой пока там не было... Но то, что было, вымели подчистую! Короче, так: я еду на хутор, посмотрю на месте, что там да как... Оставайся тут, изучай материалы дела, добывай новые сведения. Все, я ушел.

Павел Сергеевич взял со стола ключи от машины, бросил мрачный взгляд на помощника и быстро вышел из кабинета.

– «Изучай материалы дела, добывай новые сведения!..» – передразнил его Саша вслед. – А чем, по-вашему, я тут еще занимаюсь?

Он склонился над бумагами, порылся в них, потом потянулся к телефонному аппарату...

* * *

Павел Сергеевич вернулся только к вечеру. Он был уставший и злой, как серый волк. Бросив папку на стол, шмякнулся на свое место и покосился на чайник, стоящий на подоконнике.

– У нас есть что перекусить?

«Моток проволоки подойдет?» – хотел сострить Саша, но что-то его остановило. Слишком уж мрачный вид был у его непосредственного начальника. Саша встал и включил чайник. Потом достал из своего стола пару пирожков с мясом, оставшихся от его скромного обеда. Банка с сахаром нашлась на его рабочем столе.

– Что там, на хуторе?

– Полная ж...!

– Чего? – не понял Саша.

– А что еще может быть в этом месте? Дерьмо, разумеется.

Паша пил чай с пирожками и рассказывал подробности исчезновения материалов со стройки:

– Короче, так: пропало все.Вообще все, понимаешь?

– А что именно? – уточнил Саша.

– Сторожа, забор, кирпич, лопаты, цемент, ведра... Осталсяголый берег. Даже доски, которыми начали застилать пристань, и те унесли. Кстати, доски были хорошие, я сам видел: широкие, толщиной два дюйма, сосновые.

– Как же такое могло случиться? – Саша в недоумении почесал затылок.

– А я знаю?!

– И у хуторских, разумеется, опять ничего нет?

– Да не пошел я к хуторским! Сколько раз можно себя выставлять дураком?! Понятное дело, у них ничего нет. Они, гады, еще и поиздеваться вышли из своих ворот: мол, идите к нам, поглядите, не найдете ли чего у нас? Уроды!

– Да, дела...

Паша налил себе крепкий чай и принялся уминать Сашины пирожки.

– На чем мы с тобой остановились перед моим отъездом?

– Я тебе рассказывал, что сын Угорцевых воевал в Чечне.

– И что?

– Я тут посмотрел его документы, согласно которым его вроде как убили...

– А! Да, ты говорил... Так почему ты сказал:вроде как убили? – Павел Сергеевич отхлебнул чай из своей чашки и вопросительно уставился на напарника.

– Нет, согласно документам, его убили. Непропал без вести, а именноубит. Только я вот что думаю, Паш, а что, если его все-таки не убили? Что, если он жив и теперь заступается за родителей, которых фактически выгоняют из собственного дома? Ворует стройматериалы, топит бульдозэр...

– Бульдозер.

– Что?

– Надо говорить мягко: бульдозер. Последняя гласная «е», а не «э».

– Паш, при чем здесь это? Я имею в виду твои уроки русского. Ты у нас грамотей, я в этом не сомневаюсь, но я сейчас не об этом. Ты слышал, о чем я сказал?

– Что сын Угорцевых, возможно, не погиб.

– Да.

– А это что? Вот эта бумажка на твоем столе. Свидетельство о его смерти?

– А если это ошибка? Знаешь, у меня так с племянником было: он у нас тоже воевал в Чечне, так сначала пришло извещение о его смерти, а потом явился и сам убитый. Оказалось, он в госпитале три месяца провалялся, а документы его сгорели...

– Так бывает очень редко.

– Но бывает! – настаивал Саша.

– А если и так, то что?

– Так, может, сынок того... жив здоров, а родители скрывают его от соседей?

– Зачем?

– Ну, мало ли... Может, он обгорел до неузнаваемости? Или там... глаз ему, например, выбило... Я не знаю, может, что еще пострашнее. Вот они и прячут сына от соседей, чтобы не травмировать... Кстати, мой племянник тоже первое время предпочитал не показываться людям на глаза: ему в бою ухо оторвало.

– Как?

– А вот так: осколком срезало начисто, как бритвой. Так вот, пока ему не сделали пластическую операцию – и, заметь – не одну! – он сидел дома и никому не показывался на глаза.

– Да, может, конечно, и с Угорцевым-младшим быть нечто подобное, только, Саша, что-то мне в это не особо верится. Ты таких случаев много знаешь?

– Честно говоря, не очень... Слушай, Паш, а друзья сына? Могут они, например, помогать родителям своего товарища?

– Друзья? А что, это вариант. Надо бы их проверить.

– Я уже тут кое-кого проверил. Нашел ту часть, в которой воевал сын Угорцевых, позвонил туда, и мне по факсу прислали документы... Смотри, вот один, самый близкий друг погибшего – по словам начальника части, – это некто Строгов Владимир.

– Ну? И что, думаешь, он помогает родителям сослуживца?

– А почему бы нет? Только тут такое дело... В его медицинской карте написано, что у него одна рука недействующая.

– Как это?

– Ранение в Чечне. Осколок серьезно повредил ему сухожилия. Пальцы не гнутся, кисть почти не работает. У него было две операции, но они, как я понял, особого результата не дали.

– Да... Что-то непохоже, чтобы тут действовал «однорукий бандит».

– Ладно, как говорится, будем искать. Я, Паш, тут еще и такую версию придумал: у Никанора Никодимовича, сам знаешь, есть враги...

– Удивил! У кого их нет?!

– Я имею в виду политические...

– Ну, ты мне еще политику сюда примастрячь!

– А почему бы нет? Паш, ведь тогда все сходится! Смотри: допустим, политические противники Никанора Никодимовича пронюхали, что он задумал построить себе загородный дом. Они, естественно, решают ему помешать. Крадут стройматериалы, чтобы наш зам главы администрации расстроился и в таком нервозном состоянии наделал кучу ошибок в управлении делами. Тогда они, эти самые противники, сообщают прессе о его ошибках, журналюги печатают в своих газетенках статьи о Никаноре Никодимовиче – что, мол, он такой-сякой, нехороший и плохой... Так? Дальше. Общественность поднимается, обо всем этом узнают в Москве, и Чиндяйкина снимают с должности...

– Ну, и намудрил ты, помощничек!.. Саш, и ты что, серьезно веришь, что все это можно «пропихнуть»? Хотя подожди... – Павел Сергеевич вытер масляные руки о бумажную салфетку и почесал переносицу. – А в общем-то, если хочешь, можешь разрабатывать эту версию. Точно, давай! Может, так оно даже и лучше. Найдем политических врагов Никанора Никодимовича – глядишь, и премию нам дадут. А может, и повышение... А как думаешь, помощник, дадут нам премию?

– Дадут, Паш, непременно дадут!

– Угу... Главное, чтобы по шапке не дали...

– А еще я вот что думаю, Паш: может, тот, кто все материалы похитил, тоже себе что-нибудь строит и потому ворует?

– Предлагаешь проверить все строящиеся дачи и коттеджи в радиусе ста километров от города? – съязвил Павел Сергеевич. – Да и пропажу сторожей как в таком случае объяснить?

– А вот чтобы обезопасить свои стройматериалы, воры похитили и посадили на свою стройку двух сторожей!

– А что, нанять их мирно нельзя было? Или добровольно нанятым сторожам надо платить бешеные деньги? Все-таки похищение людей – это, как ни говори, серьезная статья... Нет, ну, что за жизнь, в самом деле?! Почему наше начальство не может построить себе дачи так, чтобы без приключений, без воровства, без похищения людей и утопления техники? – Павел Сергеевич достал из пачки сигарету, а саму пачку в сердцах швырнул на стол.

– Так что, разрабатываем версию с политическими противниками? – прищурился Саша.

Павел Сергеевич только рукой махнул.

– Давай. И вот еще что... Есть такой журналюга – Богоборцев его фамилия. Вот он частенько пишет статьи про Никанора Никодимовича.

– Знаю, читал.

– Вот. Ты этого журналюжку пробей-ка по базе на предмет его связи с политическими противниками господина Чиндяйкина.

– Паш, ты что, думаешь?.. Подожди... Я не понимаю, каким боком сюда прилепился журналюжка?

– А ты пока накопай его связи. Наверняка вылезет кто-нибудь с темным прошлым, кто имеет зуб на Никанора Никодимовича.

Саша недоуменно смотрел на начальство. И что оно еще себе придумало? Как приляпать ко всей этой мутной истории журналиста Богоборцева?

– Ну, что, Саш, не уловил нить? Связи, связи Богоборцева мне давай. На ком женат, кто любовница, с кем по выходным ходит в сауну и с кем играет в покер.

– А он играет в покер?

– А вот это ты и выясни! Может, он учился в школе с каким-нибудь известным политиком, ходил в шахматную секцию с кем-нибудь из тех, кто сейчас сидит в Думе... Я просто нутром чувствую, что на этом можно сыграть, и хорошо сыграть!

– Паш, ты меня, конечно, извини, но я слышал, что этот Богоборцев – честный малый. Заказных статей не пишет, взятки не берет, ну, и так далее...

– Саша! Запомни: нет на свете честных людей. Нет! Каждый берет взятки, просто не каждому их предлагают. И еще. На каждого так называемого «честного малого» можно вылить такую цистерну дерьма, что он просто утонет в нем.

Саша с удивлением посмотрел на Пашу. С чего бы это он, всегда такой немногословный, вдруг стал таким оратором?

Глава 9

В этот же день Володя один лежал в лесной избушке на пахнувшем соломой лежаке и, закинув руки за голову и глядя в темный бревенчатый потолок, с удовольствием вспоминал вчерашнюю поездку в город с Кириллом и Дашей. Он даже не пошел к озеру посмотреть, что будут делать приехавшие строители. Понятное дело, по привычке вызовут участкового и следователей, те, естественно, пойдут по домам... А может, уже и не пойдут, может, им уже надоело быть посмешищем в глазах хуторян? Сколько можно, в самом деле?!

...А вчера они втроем гуляли по городу, и он даже представить себе не мог, что может быть так приятно водить девушку в кафе и кино. Даша не капризничала, как Лида, ничего не требовала, ничего не критиковала. Ей нравилось практически все, она как-то по-детски восхищалась и вкусным мороженым в кафе, и лимонадом, и пирожными. Ей понравился фильм, который они смотрели, и их прогулка по набережной. А еще они ходили в детский парк и катались там на цепочных каруселях и колесе обозрения – все трое. Даша все воспринимала с такой непосредственностью, с таким добрым восторгом, что хотелось сделать для нее что-то еще. Она и смеялась как-то искренне, просто, когда парни шутили, развлекая маленькую барышню. Наверное, это потому, что она еще девчонка, почти ребенок, подумал Владимир. В сущности, что такое семнадцать лет?! Школа только-только осталась позади, а впереди – целая жизнь... Интересно, она собирается куда-нибудь поступать? Он спросил об этом Дашу, а та посмотрела на молодого человека удивленно:

– Куда же я могу поехать от дедушки? Он у меня старенький, ему уже семьдесят второй пошел. Его нельзя бросать одного: хозяйство у нас большое, ему одному будет трудно...

– Но тебе надо учиться, – встрял в разговор Кирилл, – не будешь же ты всю жизнь ковыряться в огороде да за поросятами убирать! Выучись в городе, например, на бухгалтера: хорошая профессия, всегда хлеб. У меня мама главный бухгалтер, знаешь, сколько она получает?! Или вот хотя бы на менеджера, как девушка Владимира. Тоже неплохие деньги, только надо уметь людям мозги запудривать и втюхивать то, что им совершенно не нужно.

Кирилл засмеялся, а Даша вдруг удивленно посмотрела на Володю. Он заметил этот взгляд, хотел спросить, что ее так смутило, но в последний момент передумал и промолчал.

– ...А если тебе в городе жить негде, – продолжал Кирилл, – то можешь снять квартиру, а в некоторых институтах и техникумах и общаги есть...

– Мне не нужно снимать квартиру, – тихо и просто сказала девушка, – у меня есть квартира, которая досталась мне от умершей бабушки, той, которая была учительницей.

– О! Что я слышу?! Да ты у нас – невеста с приданым! – не то изумился, не то обрадовался Кирилл. – И большая, позвольте полюбопытствовать, квартирка?

– Двухкомнатная.

– Ба! Даша! И ты при таком приданом живешь на хуторе с дедом?! Что за чудачество? Немедленно бросай все и переезжай в город, в бабушкину квартиру.

– Зачем? – искренне удивилась девушка.

– Как это зачем? Здесь же вон – столько развлечений! Ночные клубы, кафе, боулинги... Будешь учиться, найдешь себе кавалера городского... Лучше с машиной. На работу будешь ходить в туфельках на высоком каблуке, а не в резиновых галошах...

Кирилл засмеялся, наверное, его шутка показалась ему остроумной. Даша посмотрела на него удивленно:

– А разве развлечения – это так важно? Мне, например, больше нравится жить в тишине и уединении, на природе, рядом с лесом и озером, по утрам купаться в нем, завтракать козьим парным молоком, на обед жарить пойманных дедушкой карасиков. А какой у нас воздух! Его же пить можно! Так мой дедуля говорит. А еще у нас чистая родниковая вода, а в городе вода мне совсем не нравится: она пахнет хлоркой и ржавыми трубами... И за цветами я хожу на луг, и платить за них не надо. Поставлю их в вазу – мы с дедулей чай пьем и любуемся цветочками. А чай мы пьем травяной, и травки те целебные. Дедуля меня учит, какая от простуды, а какая – от головной боли... А еще я люблю наблюдать, как цыплята подрастают. Они рождаются такими крохотными белыми и пестрыми пушистыми комочками, а потом их кормишь, кормишь, и они растут себе, растут потихоньку... Разве в городе есть все это?

Парни с удивлением смотрели на девчонку, а та вдруг распалилась, глаза ее засверкали, стали еще больше. Она рассказывала так вдохновенно, что Владимир невольно поймал себя на мысли, что, если бы у него была такая сестра, он был бы, наверное, счастлив. Даша была не просто непосредственна и бесхитростна, как ребенок, она былачиста. Чиста от корысти, лжи, подлости, хитрости, зависти. Чем-то она напомнила ему Золушку из старого черно-белого фильма, который когда-то давно, в детстве он смотрел вместе с мамой.

– Ну, ты даешь! – только и смог сказать пораженный Кирилл.

Они еще погуляли некоторое время по набережной, пока не стало смеркаться. Кирилл сказал, что не будет возвращаться на хутор, останется в городе: ему надо было выходить в понедельник на работу. Он, как и Владимир, работал в одной фирме охранником, работал сутки через трое. Владимир с Дашей завезли его домой и вернулись на хутор вдвоем. Он вел машину, а девушка сидела рядом и смотрела на дорогу.

– Ты что? Боишься ездить? – спросил Владимир, заметив ее пристальный взгляд.

– Наоборот, люблю. Люблю смотреть на дорогу, как она бежит нам навстречу...

– Даша, тебе понравилось? Я имею в виду сегодняшнюю прогулку по городу.

– Да, очень! Я же почти ничего не видела в детдоме, нас никуда не вывозили.

– Почему это? – удивился Владимир.

– Говорили, что мы не заслужили, что плохо себя ведем...

– Вас там что, как зверушек в клетке, держали?

– Не надо про детдом, – тихо попросила девушка, – я не люблю его вспоминать.

– А про что надо?

– А расскажите о себе, – попросила она несмело, – если, конечно, хотите.

– Расскажу. Если не будешь мне «выкать». Весь день «выкаешь», как тебя отучить? Или я кажусь тебе таким старым? Между прочим, у нас разница в возрасте всего-то тринадцать лет.

– Хорошо, не буду «выкать», – просто, без всякого кокетства ответила Даша.

– Тогда скажи: расскажи мне о себе.

– Расскажи мне о себе, – послушно повторила она, улыбнувшись.

– Ну, слушай. Жил-был парень по имени Володя. А фамилия у него была Строгов...

Он рассказывал с юмором, подшучивал над своими школьными успехами и неуспехами тоже. Рассказывал о родителях, о брате и сестре, о службе в армии, сначала срочной, потом по контракту. Рассказал немного о своих боевых товарищах, о работе. Только о Лиде он не сказал ничего, он бы и сам не мог сказать, почему. Просто посчитал, наверное, что Даше это будет неинтересно. Девушка слушала так внимательно, как никто и никогда его не слушал, и Володя поймал себя на мысли, что ему это очень приятно. И вообще приятно ехать с ней рядом, рассказывать ей о чем-нибудь, удивлять.

Когда приехали на хутор, он остановил «Ниву» возле дома Кучуповых. Старик Егорыч вышел им навстречу, открыв калитку, собака Лайка гавкнула пару раз, скорее для порядка, но, увидев хозяйку, замолчала и даже завиляла радостно хвостом.

– Здравствуйте, молодые люди, проходите, – степенно сказал Егорыч, пропуская гостей во двор, – как погуляли? Как там город?

– Хорошо, дедуля, – Даша чмокнула старика в щеку, – а мы в парке на качелях катались...

– Ну? Эт хорошо, погулять – эт ж дело молодое... Я молодым был, тоже дома не сидел, да... По вечерам все в клуб на танцы шастал. А как девчонок кадрил! Танцевать их приглашал, потом до дому провожал. Я ведь ухажеристым был, да...

– Вот ваша внучка, возвращаю ее вам в целости и сохранности, – шутливым тоном доложил Владимир.

– А вы что, и чаю с нами не попьете? Нет уж, молодой человек, без чая мы вас не отпустим! А плюшки, между прочим, сама хозяйка пекла сегодня утром. А я не съел, вас ждал, а мог бы: плюшки – объеденье...

Все уселись на веранде за большой круглый стол, Даша хлопотала с чаем, а Егорыч только суетился и мешал ей. На столе стоял огромный самовар, правда, электрический, но зато из тех, самых первых, с тряпичным проводом, Даша поставила всем чашки с блюдцами, вазочку с клубничным вареньем, и Володя пожалел о том, что не догадался купить в городе чего-нибудь съедобного к чаю, например, торт. Но когда девушка водрузила на середину стола блюдо и откинула с него салфетку, по веранде поплыл такой аромат, что у гостя потекли слюнки. И зачем им магазинный торт, они вон какую вкуснятину сами делают, подумал Владимир.

Даша налила ему чашку душистого, пахнувшего мятой чая и указала на блюдо:

– Бери лепешки. И вот – варенье... Свежее, из нашей клубники.

За столом беседовали о разном, в основном Егорыч все рассказывал о своих делах по хозяйству.

– ...А вот завтра я поросенка собрался резать, – объявил старик. – Мяса нет, да и деньги нужны... Часть мясца себе оставлю, сало засолю, кое-что продам. Дарёнке вон одежку какую-никакую надо купить, а то вернулась из детского дома, а надевать-то больно нечего...

Володя на секунду задумался:

– Говорите, поросенка будете резать? Егорыч, я знаю, вы кости собаке отдаете... Скажите, а можно мне хоть часть костей забрать?

– Холодец будешь варить? – поинтересовался старик.

– Нет, мне для другого. Есть у меня одна задумка... И желательно всю кровь, что соберете, тоже отдать мне.

Дед и внучка удивленно переглянулись.

– Только не спрашивайте меня, зачем мне это, – попросил Владимир, – потом сами все узнаете...

* * *

Сейчас, лежа на кровати в лесной избушке, Владимир обдумывал план дальнейших действий. Пожалуй, надо бы встретиться с этим журналистом Богоборцевым. А для этого придется ехать в город. Ну и хорошо, можно будет заодно и домой заглянуть, Лиду проведать. Конечно, она обижается на него, что он сорвал ей такой долгожданный отпуск. Просто весь мозг ему выела! Но что он может поделать? Не бросать же хуторян в такой беде! Предлагал же ей поехать к морю одной, чтобы не терять времени, так нет, отказалась. Вот упрямая! Хотя это, наверное, уже не упрямство, это настырность. Он вдруг подумал, что Лида поступает так нарочно, хочет доказать ему, какой он, Владимир, нехороший: обоим им отпуск испортил.

Он встал с лежанки, надел рубашку, висевшую на спинке деревянной кровати, вышел из избушки и решительно направился к своей машине, доставая на ходу из кармана ключи.

На дороге возле Дубровино он увидел пост ДПС. «Так, ну, это-то как раз понятно, – подумал Владимир. – Я бы на их месте давно поставил бы сюда пост, причем круглосуточный. А эти еще только смикитили». Но светиться перед гаишниками он не стал, поскольку пост был еще достаточно далеко; развернул машину и поехал обратно к хутору. Он проедет в город через Песчаную, деревня эта глухая, дорога в ней проселочная, и вряд ли там будут стоять гаишники. А небольшой крюк его не пугал: торопиться ему было незачем.

Владимир не ошибся: на дороге возле Песчаной действительно не было поста, и он, проскочив деревню и проехав лишних километров десять, благополучно выбрался на трассу.

* * *

Редакция газеты «Наш город» находилась в большом и шикарном офисном здании на улице Коммунаров. Владимиру приходилось бывать здесь: в этом здании, только на другом этаже и в другом офисе, работала его сестра Настюха. Он как-то раз приехал к ней по делам, она вышла к нему в фойе на первый этаж, они стояли и разговаривали, когда мимо них прошел сутулый, в мешковатом костюме мужчина лет тридцати пяти. Сестра дернула Володю за рукав:

– Смотри, смотри!

– Чего? – не понял он.

– Вон, видишь? Богоборцев!

– Какой Богоборцев? – не понял Владимир, но на всякий случай оглянулся.

–Тот самыйБогоборцев! – зашептала сестра. – Журналист.

Сутулый остановился в дверях с кем-то поболтать, а Владимир принялся рассматривать его несколько полноватую фигуру. Ему, естественно, приходилось читать статьи известного на весь город журналиста про коррупцию и коррупционеров, а несколько раз он видел его по «ящику». Богоборцева приглашали на передачи, в которых рассматривались острые и злободневные вопросы. Тот всегда выступал с такими темами, на которые многие его собратья по перу не отваживались, резал правду-матку, говорил чиновникам в лицо, что они воры, взяточники и коррупционеры, что по ним плачет тюрьма, что, будь его воля, он бы пересажал всех чиновников, причем с конфискацией всего наворованного имущества.

– А кто же тогда работать будет? – спросил его как-то с усмешкой один чиновник из администрации, тоже приглашенный на передачу.

– А вы что, хотите сказать,выработаете?! – возмутился Богоборцев. – Вам, господа, работать некогда: вы воровством заняты.

Господин из администрации покраснел и даже захлебнулся в порыве благородного негодования.

– Да я вас привлеку... За клевету привлеку! – закричал он. – В тюрьму сядете!..

– Отчего же клевету? Я готов ответить за свои слова. Извольте. Вот у меня тут есть данные...

Журналист открыл свою папку и начал называть какие-то баснословно большие цифры: на образование было выделено столько-то миллионов, фактически потрачено столько-то, на здравоохранение было выделено столько-то, фактически потрачено столько-то...

Чиновник пытался несколько раз перебить Богоборцева, возмущался, кричал, но тот еще долго зачитывал свои данные.

– Так куда же подевались все эти миллионы, точнее, десятки и сотни миллионов? – спросил он чиновника. – Это же чемоданы денег, если не сказать, машина!

– Надо еще узнать, откуда у вас такие сведения, – скептически усмехнулся чиновник. – Наверняка они добыты весьма сомнительным путем.

– А нам, журналистам, все сведения приходится добывать сомнительными путями, – нашелся Богоборцев, – потому как вы, государевы, так сказать, люди, скрываете истинную картину дел от народа: сколько денег и на что выделено, сколько конкретно и на что потрачено...

– Неправда! В прессе вы можете прочитать отчеты...

– Ваши отчеты – липа! Вы же не указываете в них, сколько осело в ваших бездонных карманах...

Владимир почему-то вспомнил сейчас этот диалог журналиста с чиновником. Сестра тогда сказала ему, что иногда видит Богоборцева в здании, что он, похоже, простой мужик, к нему постоянно подходят какие-то люди, он со всеми здоровается за руку, разговаривает...

Значит, и он, Владимир, тоже может подойти к нему и рассказать о хуторе Озерном.

Владимир оставил машину на стоянке возле административного здания и вошел в прохладное фойе. Его остановил охранник.

– Куда? – лаконично спросил он.

– В редакцию газеты «Наш город».

– Ваш паспорт.

Надо же! С каких это пор здесь начали спрашивать документы? Когда он приходил к сестре в последний раз, в будке охранника сидела бабушка – божий одуванчик, читала газету и ничего ни у кого не спрашивала. Ну, разве что окидывала входящих пристальным взглядом. И вот теперь – охранник в форме, с металлоискателем у пояса, Владимир заметил и видеокамеру под потолком, направленную прямо на него.

– А права сгодятся?

Охранник кивнул. Владимир показал ему права, и страж порядка опять-таки лаконично бросил, указав на лифт:

– Пятый этаж.

Владимир поблагодарил и прошел к двум лифтам, которые постоянно открывались и закрывались, выпуская прибывших на первый этаж людей и впуская в себя тех, кому нужно было ехать на верхние этажи. Вместе с ним в лифт зашли двое молодых людей, нажали свои кнопки, Владимир нажал пятую, и лифт, слегка дернувшись, поехал вверх.

Секретарша редакции, юное прелестное создание, не отрываясь от компьютера, вежливо сообщила Володе, что Богоборцева в данный момент в редакции нет, что его вообще нужно либо «ловить», либо оставить ему сообщение.

– А его телефончик можно? – спросил Володя.

– Извините, но телефоны мы не даем. – И девушка протянула посетителю лист бумаги.

Набросав записку с предложением встретиться и обещанием предоставить интересный материал, Владимир свернул лист вчетверо и передал секретарше. Та взяла записку и тут же бросила ее в кармашек с фамилией Богоборцева на большой доске, где таких кармашков было десятка два. Владимир вышел из редакции.

Он не стал заходить к сестре в ее офис (нечего отрывать человека от работы, не так давно виделись у родителей), а отправился домой. По дороге набрал телефон Лиды.

– Да, – с прохладцей в голосе ответила она.

– Лидунь, это я. Как ты там, солнышко?

– А разве тебе это интересно?

– Ну, перестань. Я еду домой.

– Неужели? Зачем?

– Лид, кончай, а! Я, между прочим, соскучился...

– Между чем ты соскучился?

Нет, он, конечно, все прекрасно понимает: из-за него у нее накрывается отпуск. Да, перед ней он провинился. Но он честно предлагал ей поехать к морю одной. Она сама отказалась, и это – ее решение. Как говорится, каждый имеет право выбора.

– Лида! Все, перестань. Через десять минут я буду дома...

– А я – нет!

– А где же ты? У Ирки? Хочешь, я заеду за тобой?

– Да нет, я не у Ирки, – игриво обиженный тон Лиды дал понять: она его не простила, но готова простить, если...

– Так где ты?

– Сначала скажи, Строгов: завтра мы наконец-то едем на море?

– Лидунь, поверь: больше всего на свете я хочу отправиться с тобой на море. Вдвоем. Чтобы ты и я и больше никого!

– Так что тебя останавливает?

– Вот сейчас я приеду домой и скажу тебе, что именно...

– Строгов, – тяжело вздохнула Лида, – все, что ты скажешь, я знаю заранее...

– Я что, так предсказуем?

– До невозможности!

– Хм, учту... Так когда ты будешь дома?

– Когда пообещаешь ехать на море.

– Хорошо, поговорим дома.

Владимир выключил телефон и положил его в нагрудный карман рубашки.

Дома он первым делом принял душ, потом заглянул в холодильник и нашел там бутылку кваса. Владимир сидел в кресле, потягивал холодный напиток и давил кнопки телевизионного пульта, когда раздался звонок на его мобильном. Номер был ему незнаком.

– Да.

– Это журналист Богоборцев. Вы оставили для меня записку в редакции...

– Да, да... Меня зовут Владимир Строгов. Я хотел бы встретиться с вами...

– Зачем?

– Кажется, у меня есть для вас интересная тема.

– Какая именно?

– А это обязательно говорить по телефону?

– Обязательно.

– М м... Хорошо. На озере близ деревни Дубровино есть хутор. Живописное место, природа, лес и все такое... Это место присмотрели себе двое приятелей – небезызвестный вам господин Чиндяйкин и его товарищ начальник «Горгаза» Тамбовцев. Они выгоняют местных жителей с их насиженных мест. Как вам такое?

– В каком смысле выгоняют? – уточнил Богоборцев.

– В самом прямом. Заставляют переехать в Дубровино в заброшенные дома, а дома хуторян собираются сносить бульдозером.

Журналист задумался буквально на секунду.

– Хорошо, давайте встретимся. Вас устроит через час?.. Где вам удобно?

– Я готов встретиться где угодно. Куда мне подъехать?

– В моей редакции вас устроит?

– Вполне. Я буду там через час.

В трубке раздались гудки. Владимир посмотрел на часы: минут двадцать еще можно отдыхать. Он взял в руки пульт и продолжил просматривать каналы. В этот момент открылась входная дверь, и в комнату заглянула Лида.

– М м! Строгов, ты дома?! Странно видеть тебя на твоем собственном диване.

– Почему это странно? – удивился он.

– Потому что в последнее время ты у нас заделался лесником. Живешь в избушке на курьих ножках, не моешься, ешь всухомятку, наверное, еще и печку топишь... кизяком. Зато защищаешь бедных хуторян от нашествия злых чиновников.

В голосе Лиды сквозила злая насмешка. Она прошла в комнату, небрежно бросила сумочку на стол. Владимир встал с дивана и подошел к Лиде.

– Ты права, – он обнял девушку за талию и притянул к себе, – я действительно всем этим занимаюсь...

Она попыталась отстраниться от него, но он крепко держал ее в своих объятиях.

– Слушай, Строгов, прекрати!..

Он поцеловал ее, но она оттолкнула его:

– Виноват, так нечего подлизываться!

– Я виноват? В чем?.. Ах да! Я же испортил тебе отпуск.

– Вот именно.

Лида поправила платье, отошла от Владимира и, открыв шифоньер, достала халат.

– Чай пить будем? – примирительно спросил он.

– Ты не заслужил чай. – Ее тон был по-прежнему обиженным.

– А все остальное? – Он снова подошел к любимой и обнял ее сзади.

Лида нервно повела плечами, скидывая с них его руки. Владимир вздохнул.

– Лидунь, ты же знаешь, я не люблю и не умею долго уговаривать...

– И не надо!

Она ушла на кухню, демонстративно громко загремела там посудой, а он остался стоять посередине комнаты. Может, не стоит навязываться? В конце концов, каждый из них – свободный человек и делает то, что хочет. Или что считает нужным. Он, Владимир, считает нужным помочь хуторянам, а Лида считает нужным ехать на море. Ну, не получается у них понять друг друга, кто же в этом виноват? Ладно, если она даже не хочет разговаривать с ним, дело ее. Он начал собираться на встречу с Богоборцевым.

В это время зазвонил домашний телефон. Владимир поднял трубку, в ней тотчас раздался взволнованный голос мамы:

– Володюшка! Это я...

– Привет, мам.

– Здравствуй, сынок. Почему я не могу до тебя дозвониться?

– Как это не можешь?

– Сколько раз звонила вам, Лида дома, а тебя никогда нет. И мобильный твой не отвечает...

– А, да... Я выключал мобильный.

– Почему? Сынок, у тебя что-то случилось? – Голос мамы был взволнованным.

– Нет, мам, ну, что ты! Ничего не случилось, просто я тут ездил по делам.

– Куда?

– К родителям Матвея.

– Это на тот хутор?

– Да. Мы все там собирались, все ребята... Ну, ты знаешь, которых Матвей спас.

– А а... А я то начала было беспокоиться, почему вы с Лидой не едете на море...

– Да нет, мам, все в порядке...

– А почему все-таки вы не едете? Почему Лида все время дома одна? Ты же сказал, что отпуск вы проведете...

По тону матери он понял, что она в курсе всех его дел. Скорее всего, Лида пожаловалась матери, и та решила слегка поднажать со своей стороны. У них с Лидой была некоторая женская солидарность, которая появилась далеко не сразу. С самого начала, когда Владимир только начал встречаться с этой девушкой, мама даже высказала некоторое опасение по поводу того, что она ему не подходит.

– Володюшка, мне кажется, Лида слишком занята собой, чтобы у нее еще оставались чувства и на тебя, – сказала тогда мама. – Ты присмотрись к ней получше. Боюсь, что вы очень уж разные...

Но прошел год, и мама переменила отношение к его пассии.

– Володюшка, тебе скоро тридцать, и мне кажется, тебе пора всерьез подумать о создании семьи. Лида для этого – неплохая кандидатура. Она – девушка с образованием, из хорошей семьи, она умна, серьезна, она умеет готовить...

«Как все быстро меняется!» – подумал тогда Владимир с усмешкой.

– Мам, давай я заеду к тебе сегодня вечером, и мы обо всем поговорим, ладно?

Не дождавшись ответа, он положил трубку и, даже не попрощавшись с Лидой, направился к двери.

Глава 10

– Богоборцев? Он ждет вас в шестой комнате. Это вот сюда – по коридору, третья дверь направо.

Владимир шагнул в коридор, по которому бегали какие-то люди. Многие держали возле уха телефон, на ходу о чем-то разговаривая. Он остановился возле двери с цифрой «6» и постучал. Ему никто не ответил, но он все-таки открыл дверь.

В комнате было несколько столов, на них стояли компьютеры, лежали какие-то папки и кучи всякого хлама. За двумя из этих столов сидели мужчины, вперившись в экраны мониторов. Один из них и был Богоборцев. Он встал Владимиру навстречу:

– Вы ко мне?

– Думаю, да...

– Прошу.

Володя сел на указанный ему стул и посмотрел в лицо человеку, которого до того видел только по «ящику» и статьи которого не раз читал в газете. Богоборцев, наверное, был бы довольно симпатичным мужчиной, если бы не был сутул и немного полноват. Лицо его было открытым, приятным, с прямым носом и внимательными серыми глазами. «Интересно, он женат?» – подумал невольно Владимир. Скорее всего, да, не мальчик же он. Хотя кольца на пальце нет.

– Вы можете называть меня просто Валерием, – сказал журналист, – а я, с вашего позволения, буду называть вас Владимиром. Не возражаете?

– Никак нет.

– Вы военный?

– Так точно. Бывший военный, точнее, контрактник. Комиссован по состоянию здоровья.

– Понятно. Извините, Владимир, что по телефону так подробно расспрашивал вас о теме нашей беседы. Знаете, звонят всякие люди, очень многие навязывают какие-то житейские темы: у кого-то трубу прорвало, а управляющая компания не торопится поменять; у других соседи громко включают музыку, спать мешают. Третий с женой развелся, жилплощадь делит и пытается убедить меня, что квартира должна отойти ему, так как его бывшая – конченая мразь... Приходится объяснять всем, что я занимаюсь исключительно коррупционными вопросами, а не житейской мелочовкой. Для житейских вопросов у нас в редакции есть другие журналисты... Так что там еще натворил господин Чиндяйкин?

Владимир покосился на находившегося в комнате сотрудника Богоборцева. Тот самозабвенно стучал по клавиатуре компьютера и, кажется, ничего не видел и не слышал вокруг. Но разговаривать в присутствии третьего лица Строгову вовсе не улыбалось.

Богоборцев перехватил его взгляд.

– Хотите попить кофе? Здесь у нас на первом этаже есть неплохая кафешка...

Они вместе вышли из комнаты.

– Леночка, если меня будут спрашивать, – бросил Богоборцев на ходу секретарше, – скажите, я буду минут через двадцать.

– Хорошо, – кивнуло прелестное ангелоподобное существо, на секунду оторвав свои божественные глазки от монитора.

Вскоре Владимир и Валерий сидели в кафе, за самым отдаленным столиком, пили горячий ароматный напиток, и Владимир рассказывал известному журналисту о событиях последних пяти дней. Богоборцев слушал очень внимательно, изредка задавал вопросы, иногда кивал головой, как бы говоря: да, да, нам все это очень знакомо. Владимир рассказал все, что он сделал со своими товарищами для спасения хутора, разве что не назвал ничьих имен.

Когда он закончил, внимательно посмотрел в глаза Богоборцеву. Тот молчал некоторое время, задумчиво глядя куда-то в угол, лишь постукивал пальцами по столу.

– Ну, Чиндяйкин! – наконец-то выдал он. – Ну, жучара! Мало, значит, квартиры и дачи, и коттеджа для родителей, и еще целой кучи бизнесов, записанных на родственников! Решил еще и озером завладеть и там дворец себе отгрохать... Слушай, Володь, я должен кое-что проверить для начала...

– Понимаю.

– А ничего, что я на «ты»? Слушай, правда, давай на «ты», а? А то ведь все равно перейду, сам не замечу, как. Чтобы обид не было...

– Давай.

– Вот и ладненько... Так вот, я должен кое-что уточнить и проверить по своим каналам; сам понимаешь, дело серьезное. Ты не переживай, мы это все обязательно осветим в прессе, все заснимем на камеру, покажем по телевидению. Только завтра. Я тебе сам позвоню, идет? И вообще, ты правильно сделал, что ко мне обратился, я давно с этим хапугой бодаюсь, уже и опыта поднабрался.

– Я читал кое-что, – кивнул Владимир.

– Это ты еще не все читал! Вернее, мне дают писать не все. Если бы я писал обо всех делишках этого ворюги и прохиндея... Знаешь, как там у них все закручено? И про газовика этого Тамбовцева я тоже кое-что интересное знаю. Слышал, что было за городом в поселке Веселом? Не так давно, буквально года два назад?

– Нет.

– Хо! В этом Веселом, вернее, километра четыре за ним, стали продавать землю буквально по бросовым ценам. Раньше, в советские времена, там был колхоз, и на его полях сажали всякие овощи. Потом колхоз развалился, несколько лет земля пустовала, все поросло бурьяном. Потом какой-то умной голове пришла идея захватить эту землю. Несколько десятков гектаров были куплены по бросовой цене, буквально за копейки. Землю разбили на участки по десять соток, провели туда воду, газ, свет, начали строительство трех-четырех элитных коттеджей и тут же через СМИ объявили, что, мол, вот строится новый элитный поселок в экологически чистом месте. Там, мол, природа, чистая вода в родниках, рядом лес, пруд и все такое. Город рядом, буквально пять минут езды, асфальтированная дорога тоже... Одним словом, сплошные удобства!

– И что?

– А то! Расписали это место как земной рай, а участки стали продавать по дорогой цене. Чуешь?По очень дорогойцене. Представляю, сколько на этом заработали, деляги. Так вот, одним из тех деляг был и господин Тамбовцев, а разрешение на продажу земли по бросовым ценам давал... Догадываешься, кто?

– Чиндяйкин?

– Он, родимый. Как же такое дело и без него?

– А разве такими вопросами занимается не земельный комитет?

– Володя! Ты что, вчера родился? Да, и земельщики тоже в этом замешаны. У них там круговая порука, они бизнесами дружат. Ты думаешь, газ тянули на пустые поля просто так? В документации было уже обозначено, что этостроящийся поселок, хотя до самого строительства там было еще очень далеко.

– Да... А люди в деревне Дубровино, где проживают как минимум двести человек, двадцать лет выбивали себе газ, – усмехнулся Владимир.

– Что им люди! Для них люди – это они сами и такие, как они, остальные для них – мусор под ногами, через который можно перешагнуть и не заметить.

– Валер, а что же делать с хутором?

– Не кипиши. Говорю, подожди до завтра, я кое-что уточню и позвоню тебе. Ладно?

Владимир кивнул. Богоборцев встал.

– А ты – молодец! – сказал он, посмотрев с восхищением на Владимира. – Не прошел мимо, вступился за стариков.

– Почему только за стариков? Там и молодые есть; например, семнадцатилетняя девушка, которая не желает уезжать в город, хотя имеет такую возможность. Ей там, видишь ли, нравится. Но там действительно очень красиво. Такая природа! А лес – сказочный! В таком месте душой отдыхаешь.

– Природу я и сам люблю, например, посидеть с удочкой на бережку. Чтобы тишина и никого вокруг... Только вот с этой работой времени на отдых совсем нет.

– А если надумаешь все-таки вырваться, старики Угорцевы будут очень рады. Они даже баньку нам истопят. Банька у них...

– Все, все! – замахал руками журналист. – Не соблазняй, а то все брошу и махну в этот твой хутор на рыбалку и в баньку...

– Давай, до созвона!

Они пожали друг другу руки и разошлись. Богоборцев пошел к лифту, а Владимир – к выходу из здания.

Он остановился на полпути и, подумав, вернулся назад. Достав из кармана телефон, набрал номер сестры.

– Настена? Привет. Ты на работе?

– Где же мне еще быть?

– Я сейчас загляну к тебе, я в вашем здании.

– Давай, я у себя.

Сестра работала в фирме по продаже магазинного оборудования. Фирма эта продавала прилавки, кронштейны для одежды, манекены, примерочные кабинки, зеркала и тому подобное. Настюха сидела в кабинете с трубкой возле уха. Она кивнула ему на стул возле ее стола.

– Привет, братишка! Ты каким это ветром ко мне?

Они были совершенно непохожи. Если у Володьки глаза были серые, то у сестры они почему-то были светло-карие. Брови у него были прямые, темные и густые, а у Насти – тонкие, с изящным изгибом и светлые, и ей приходилось подкрашивать их коричневым карандашом. Наверное, это потому, что он пошел в мамину родню – там все были с серыми или голубыми глазами, а Настя была в отца – кареглазого высокого красавца с тонкими чертами лица. Только рост она взяла у бабушки – чуть ниже среднего. Зато волосы у них были одинаковые – темно-русые, густые и чуть-чуть волнистые.

Настя была на четыре года младше брата. Позапрошлым летом она вышла замуж за компьютерного дизайнера, стала носить фамилию Кашкина и снимала вместе с мужем квартиру в центре.

– Ну? Когда сделаешь меня дядей? – шутил Владимир каждый раз при встрече с сестрой, но та с ребеночком не торопилась.

– Сначала надо для себя пожить, заработать денег, – рассудительно говорила она, – а с этим успеется. Куда спешить? Мы еще не присмотрелись друг к другу. А вдруг Костик не подходит для семейной жизни?

– Опомнилась! – усмехался Владимир. – Об этом надо было до свадьбы думать.

– До свадьбы я о другом думала, – улыбалась Настюха.

– О чем же?

– Как бы скорее замуж выйти!

Он поражался женской логике, но сестру любил и всегда старался сделать ей что-нибудь приятное.

– Родите мне племянника – подарю вам коляску! – говорил он.

– Нам пока и без коляски неплохо, – отшучивалась Настя.

– Так, говоришь, каким ветром я к тебе? – переспросил Владимир. – А таким: дело у меня...

– Да ты что? В кои-то веки я тебе понадобилась по делу, а не просто так! Ну, говори, какое такое дело.

Настюха уселась на стуле поудобнее и даже телефон положила на стол.

– Скажи, сестренка, есть у вас в конторе какой-нибудь не особо нужный вам манекен?

– Что? – Глаза Настены округлились. – Тебе-то зачем манекен, Строгов?

– А затем, Кашкина, – в тон сестре ответил Владимир, – что решил я на него свою одежду на ночь надевать.

– Одежду? Зачем?

– Насть, ну, это долго объяснять. Короче, колись: можешь мне манекен подарить? Может, у вас есть какой ненужный-завалящий?

Сестра подумала.

– Ну, есть вообще-то. Продать его не можем, там брак: нога не крепится к туловищу. Думали мастера вызвать, чтобы починил, так где ж такого мастера найти, который в манекенах разбирался? У нас, сам знаешь, легче компьютер починить.

– Вот! И не нужно вам его чинить, подари этого Джона Сильвера мне.

– Какого Джона Сильвера?

– Эх ты! «Остров сокровищ» в детстве читала? А, ладно... Так вот, я готов избавить вас от бракованного манекена.

– Володька! Ну, правда, зачем тебе манекен? Ну, скажи! – заканючила Настена.

– Лиде подарок хочу сделать, с приколом.

– Вот здорово! Расскажешь потом, как она отреагировала?

– Спрашиваешь!

– Ну, тогда пошли...

На складе было штук сорок этих самых манекенов – женщин, мужчин и даже детей. Все они были обнажены и даже лысы. Настя подвела брата к одному, лежащему в стороне прямо на полу.

– Вот... У него что-то с креплением... Слушай, а может, ты его нам починишь? Тогда с меня – бутылка лимонада и шоколадка для твоей Лиды.

– Сейчас! Размечталась. Нет, Кашкина, чинить я его не буду, он мне именно таким и нужен. Так что, отдаешь?

Настя вздохнула и махнула рукой:

– Бери, что с тобой делать? Все равно его списывать придется, кому нужен манекен-инвалид? Он здесь уже полгода валяется...

***

Калитку открыл Егорыч.

– О! Володя! А мы тебя ждем. Дарёна щи варит, сало солит, а я вот убираюсь тут... Зарезали поросенка-то, да... Макариха немного мяса взяла, и Угорцевы взяли. Остальное я в Дубровино отвез, там продал... Ты заходи, заходи, сейчас ужинать будем. Внучка моя такие щи варит, что язык проглотишь! Столько зелени туда кладет – и петрушку, и укроп, и базилик... И эти... стрелки чеснока. Ты такие щи никогда не ел!

Владимир подошел к крыльцу. Возле него стоял большой медный таз с кровью.

– Вон сколь натекло, – кивнул на таз Егорыч. – Кровь я тебе в ведро солью, а кости в погребе лежат, тебя дожидаются. Ну, ты чего встал-то? Давай проходи...

Они поднялись на крыльцо, зашли на веранду, Владимир сбросил сандалии. На веранде стояла газовая плита, в которую газ подавался из баллона, спрятанного в специальном отсеке. На плите дымилась большая кастрюля, из нее шел такой аромат, что просто слюнки текли. Рядом с плитой был разделочный стол, за которым работала Даша. Она резала зелень на большой самодельной доске, выструганной, похоже, Егорычем, потом сбрасывала ее в кастрюлю.

– Здравствуй, Даша, – сказал Владимир.

– Здравствуй, – кивнула в ответ девушка, – я сейчас... Щи почти готовы...

– Да я не голоден, – начал было отнекиваться гость, но дед Егорыч аж руками на него замахал.

– Ты что?! Не голоден он! Ты еще стряпню моей Дарёнки не пробовал. Садись к столу, отказаться всегда успеешь. Я пойду тебе кости поросячьи в мешок соберу.

– Вы расскажите, Егорыч, что сегодня на стройплощадке было?

– На стройплощадке? А нету теперича никакой стройплощадки! – радостно сообщил старик. – Сегодня опять городские понаехали, шумели там, на берегу, орали друг на дружку, а уж как матерились! Я думал, морды будут друг дружке бить. Да... Потом, слава богу, уехали. Опосля обеда приехала грузовая машина, привезла новую будку, похоже, для сторожа. А больше ничего там и нету.

– Как это нет, дедуля? – встряла в разговор Даша. – Самого сторожа тоже посадили – молодого мужчину, я сама видела...

– А как же это я проглядел-то? Ой, вот беда! Старею, брат... – Егорыч горестно покачал головой.

– А забор, я слышала, теперь основательный поставят, из плит таких... не знаю, как назвать...

– Бетонных? – подсказал Владимир.

– Ага, из них. Несколько штук уже привезли, и подъемный кран там на берегу был, теперь, правда, уехал. И сторож теперь с ружьем будет сидеть.

– Да когда ж они все это успели, окаянные?! – возмутился старик.

– Я недавно на озеро ходила, видела. А ты, дедуля, еще днем был.

– Да, теперича, похож, все серьезно, раз с ружжом-то! Пальнет ведь, в случае чего...

– Может, еще и не пальнет, – усмехнулся Владимир, – может, не успеет.

– А я слышала, как один из городских – такой в костюме, солидный – кричал кому-то, показывая на наши дома: «А эти почему еще здесь? Я же велел всех отсюда выселить? Мне что, ОМОН сюда вызывать?!»

Старик с внучкой вопросительно посмотрели на гостя. Владимир почувствовал, как кровь прилила к его лицу. Значит, ОМОН... Против семнадцатилетней девчонки и ее деда, против стариков Угорцевых. Даже против Макарихи и ее больного сына. Владимир представил, как крепкие, рослые ребята в пятнистой форме с масками на лицах будут выталкивать этих бедолаг из их домов, выкидывать их барахло на улицу. А потом пойдет бульдозер... Он встал.

– Э нет, мил-человек! – Егорыч подскочил к гостю и надавил ему на плечи, заставляя сесть. – Война, как говорится, войной, а обед по расписанию. Так еще у нас в армии было... Пока щей не отведаешь, никуда не отпустим. Дарёна, скоро там твоя стряпня готова будет?

Щи действительно оказались до обалдения вкусными. С домашней сметанкой, с горячим – только из печи – хлебом. За обедом Егорыч балаболил не переставая:

– У нашей Лайки сегодня праздник, сегодня ей свеженькие косточки перепали! А Макариха ножки взяла на холодец и печенку... А Угорцевы вырезку взяли, тоже щи варят и котлеты крутят... Володь, а на кой ляд тебе кости сдались?

– Чувствую, пригодятся...

– Дедуль, не пытай гостя, – Дарья улыбнулась, посмотрев на Владимира, – дай ему поесть спокойно.

– А я что? Я ничаво... Ты кушай, Володь, кушай...

Когда подошло время чая, гость достал купленную в городе в подарок хозяевам коробку шоколадных конфет.

– Ой, зачем ты? – всплеснула руками Даша. – Поди, больших денег стоит!..

– Дают – бери, а бьют – беги, – философски рассудил Егорыч, освобождая место на столе для конфет. – А ну-ка, Дарёна, плесни мне чайку покрепче!..

После обеда Владимир поблагодарил гостеприимных хозяев за угощение, сел в машину и уехал в лес, в избушку. Даша хотела дать ему с собой еды, но он отказался: нечего людей объедать. Он купил себе в городе кое-что съедобного: большую бутылку кваса, сухарей, сыр, хлеб. Все это лежало у него в машине. Ведро с кровью он тоже не взял: его в машине не повезешь, расплещешь по дороге. И кровь, и мешок с костями он попросил хозяев оставить у калитки и перед тем, как отправиться спать, калитку открыть. Егорыч и Даша недоуменно переглянулись, но возражать не стали.

Приехав в избушку, Владимир выложил еду на стол, переоделся в старую майку и шорты и завалился на лежак. Ночь предстояла бессонная, так что поспать заранее не помешает. Через пару минут он уже провалился в чуткий сон.

* * *

Рано утром, буквально на рассвете, сторож, деревенский увалень, подавшийся в город в поисках работы и нанятый некоей фирмой для охраны строительного объекта (так, по крайней мере, ему сказали), открыл дверь своей сторожки, собираясь выйти по малой нужде. Выпитый с вечера чай неприятно давил на мочевой пузырь. Сторож зевнул, сладко потянулся, протер кулаками глаза и собрался уже шагнуть за порог, как вдруг остановился, страшно пораженный. И было от чего поразиться! Вся земля перед дверью его сторожки была буквально залита кровью. В этой крови валялись чьи-то белые кости с остатками красноватого мяса, а чуть поодаль лежала настоящая человеческая нога, вся окровавленная. Сторож почувствовал, как его парализовало. Он стоял, словно соляной столб, совершенно забыв о том, что собирался посетить туалет, и выпученными глазами смотрел на весь этот неописуемый ужас.

– Господи, господи... – забормотал он наконец и начал истово креститься. – Спаси, сохрани, огороди от...

Он вдруг запнулся. От кого огородить? Что здесь вообще произошло, перед дверью его сторожки? Ведь это точно, что кого-то ночью убили, и не просто убили, а растерзали, разорвали на части... А он даже ничего не слышал... Как же так получилось?.. А туловища убиенного почему-то нет, только одна нога... Может, человека растерзали и сожрали бродячие собаки? А если не собаки? А что, если здесь водятся волки, какое-то чудовище или нечистая сила? Свят, свят!..

Вспомнив, куда и зачем он направился, осторожно ступая и прижимаясь к стене своей будки, сторож пошел в сторону туалета, но нечаянно наступил на кость. Увидев это, он дико вскрикнул и со всех ног бросился бежать к туалету, хотя теперь тот был ему уже, в общем-то, и не нужен: по его ногам предательски текла горячая струйка...

Вскоре вышедший из калитки Егорыч с удивлением наблюдал, как по дороге в сторону деревни Дубровино со спринтерской скоростью бежит новый сторож, бросив на охраняемом им объекте ружье и прихватив под мышку только свои пожитки. А буквально через пару минут старик увидел, как деревянная сторожка загорелась, вспыхнула, как спичка. Он поспешно скрылся за своей калиткой, закрыл ее на задвижку и резвой прытью взбежал на крыльцо.

– А я ничаво и не видел, – бормотал Егорыч, – я спал... Да и чаво там глядеть-то? Что мы, пожаров не видали?!

* * *

Часов в десять утра Владимира разбудил Кирилл. Он приехал из города после суточного дежурства в фирме. Пришлось встать и открыть ему. Кирилл шагнул за порог, как всегда, улыбаясь:

– Ну, что тут у нас?

– Будка сторожа сгорела под утро, – доложил Владимир.

– Да ну? – изумился парень.

– Не «да ну», а «ну да»! А сам сторож так бежал в Дубровино, что я его не догнал.

– А зачем его было догонять?

– Он свое ружье на стройке бросил. Я хотел ему его отдать – все-таки оружие, он за него, наверное, ответственность несет. Но – нет, не догнал: уж больно быстро бегает.

– Спринтером, наверное, в молодости был, – предположил Кирилл, садясь на лавку, – призы брал... Ну, да ладно, это его дело. Хорошее хоть ружье-то?

– Да нет, так, пукалка. – Владимир достал из-под кровати трофей. – Видно, больше для понта дали, местных пугать. Мы на такую туфту не покупаемся... Хотя при желании и из такой можно убить... Завтракать будем?

– Ага. Я тут кое-что прихватил в городе...

Кирилл поставил на стол пакет, что держал в руке, достал из него пирог:

– Смотри: мама моя пекла... С капустой. А это – ряженка. Люблю, грешным делом... Будешь?

Парни принялись завтракать. Владимир поведал другу, как и чем напугал нового сторожа.

– Нормально! Молоток, Строгач, нехило придумано! Значит, ведро крови по песку разлил и кости разбросал? Представляю себе картинку! Другой еще подумает, прежде чем сторожем сюда устраиваться... А нам-то мослов не догадался оставить? Я бы не отказался от щей со свежими свиными мослами! – мечтательно сказал Кирилл.

– Такими щами тебя Даша накормит.

– Даша – это хорошо, к Даше я обязательно сегодня зайду в гости... Но потом. Я сейчас спать завалюсь, ночью-то не довелось подрыхнуть: представляешь, два ложных сигнала о проникновении! Дважды обходил все здание, все закутки посмотрел... Нет, надо начальство дожимать, пусть с системой сигнализации что-то решает...

– Ладно, ты тут спи, а я, пожалуй, пройдусь на озеро, посмотрю, как там и что... Представляешь, вчера какое-то городское мурло обещало на хуторских ОМОН натравить. Мне Даша рассказала. Посмотрим, будет ли им сегодня до ОМОНа...

– Ты вчера видел Дашу?

– Я был у них в гостях. Вернее, я приходил за свиными костями, но попал на ужин. Ты не представляешь, какие она вкусные щи готовит!

Кирилл полушутя-полусерьезно нахмурил брови:

– Э э, гусар Вольдемар! У вас, кажется, уже есть пассия? Почему вы оказываете знаки внимания и мадмуазель Даше?

Владимир хлопнул его по плечу:

– Не переживайте так, гусар Кирилл. Еще одна пассия мне точно не нужна, я же не басурманин. Я не перейду вам дорогу. И вообще, ложись и... Спи спокойно, дорогой товарищ!

Но до озера Владимир не дошел: мобильный, стоящий на вибраторе, сообщил ему о звонке. Он достал его из кармана и посмотрел на дисплей. Это был Богоборцев, и голос его был каким-то недовольным:

– Володь, ты можешь сейчас подъехать ко мне?

– А это что, срочно?

– Срочно. И, знаешь, это в твоих же интересах. Так как насчет подъехать?

– Ну, если в моих интересах... Ты только скажи: что-то случилось?

– Вот тут, на месте и поговорим.

– Где встречаемся?

– В редакции, в редакции... Давай, я жду.

Владимир тут же вернулся в избушку, разбудил Кирилла, успевшего закемарить на лежанке, предупредил его о своем отъезде и сел в машину. В город он поехал, как и в прошлый раз, через Песчаную.

Глава 11

Богоборцев сидел за своим рабочим столом и говорил с кем-то по телефону. В комнате было еще несколько человек, но все они были заняты своими делами, кто-то так же, как Богоборцев, увлеченно говорил с кем-то по мобильнику, кто-то что-то выяснял между собой, и Владимир понял, что им нет до него никакого дела. Ему пришлось подождать, пока журналист закончит свою беседу, положит трубку и внимательно посмотрит на гостя:

– Что-то уж больно вы разошлись, Владимир, – начал Богоборцев недовольным тоном. – Мало вам похищенных материалов, так уже и до трупов дошло?

– Трупы – это фикция, – отрицательно покачал головой Строгов.

– Какая фикция? Я сегодня утром говорил со своим человеком из полиции, он сказал, что на этом вашем озере найден расчлененный труп человека. Там, говорят, такая картина, что «мама не горюй»! Части тела, обглоданные кости, вся стройплощадка в крови... Наряд туда уже выехал. Сторож сейчас в больнице, у него нервное потрясение. Володь, ты что, в самом деле?! Всему же есть предел...

– Валерий, да подожди ты, дай объяснить. Никакого трупа нет, понимаешь? Это манекен, просто сторож с перепуга не разобрался...

– Какой манекен?

– Обыкновенный, какие в каждом магазине одежды стоят. Только бракованный.

– Подожди, ничего не понимаю... А кровь, а кости, а части тела? Тоже фикция? Кетчуп, что ли, разлили? Ведра полтора...

– Кровь и кости настоящие. Это один местный дедок порося вчера зарезал на мясо...

– Так, значит, трупы все-таки имеются! Ну-ка, рассказывай все по порядку...

Когда Владимир закончил, Валерий посмеялся от души.

– Хорошее применение ты нашел бракованному манекену!.. Так, ну, сторож, конечно, оклемается, не ребенок, взрослый дядя. Попьет успокоительного, быстро придет в себя. А вот с порчей имущества – тут посложнее... Куда вы стройматериалы вывозили?

– Не могу сказать, извини. Но – даром не пропали, на доброе дело пошли. Один хороший заслуженный человек дом строит для своих детей. Он служил контрактником, ему больших денег обещали, у него награды и ранения, он шесть раз в госпитале лежал. А когда его комиссовали, он получил буквально гроши. Ему и хватило только землю купить да фундамент вырыть. А с этих упырей не убудет, еще наворуют! В конце концов, мы же не государственное взяли, не у народа!

– Ну, это да... Воровали у воров...

– Валерий, мы же не специально, не с целью наживы. Для меня главным было остановить строительство чиновничьих дач, отстоять хутор, а материалы – это уж так, попутно... Не пропадать же добру!

– Согласен. Кстати, об этих дачах. Я узнавал, земля и дома у этих твоих аборигенов действительно не оформлены в собственность, но это не страшно: оказывается, еще не поздно все оформить...

– Правда? – обрадовался Владимир.

– Я что, так похож на лгуна? Да, они могут обратиться в поселковый совет... они, кажется, к Дубровино относятся? Непонятно вообще, почему они не сделали этого раньше, меньше было бы проблем.

– Валер, пока они обратятся, пока все оформят... Ты же знаешь, как у нас любят тянуть волокиту. А за это время Чиндяйкин с газовиком выкинут их из домов. Сейчас-то что им делать, в данный конкретный момент?

– А вот чтобы их сейчас, в данный конкретный момент не выкинули, мы с тобой поедем на этот твой хутор, причем не одни, а с моим знакомым журналистом с телевидения. С ним будут оператор и помощник, они все там заснимут, а мы местных поспрошаем, они нам на камеру все расскажут, кто и куда их выгоняет... Как тебе такой расклад?

– А потом мы этот репортаж увидим в местных новостях?

– Само собой. Репортаж – в новостях, а мою статью – в газете. – Валерий встал. – Давай, покажешь нам дорогу. Сейчас только на телестудию заскочим...

Журналист со студии оказался парнем примерно Володиного возраста. Его звали Артуром. С ним был оператор с камерой и помощник – совсем молодые ребята. Все перезнакомились, пожав друг другу руки, и уселись в микроавтобус, на боку которого красовалась яркая надпись: «Телевидение». Только Богоборцев сел с Владимиром в его «Ниву». Эскорт тронулся в сторону выезда из города.

Миновав пробки, пост ГАИ и выбравшись наконец на трассу, ведущую в Еремеевку, Владимир достал из нагрудного кармана пачку сигарет и открыл пошире окно. Богоборцев недовольно покосился на него.

– Собираешься задымить?

– А ты что, не куришь?

– Вынужден был бросить.

– Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет, – пошутил Владимир, закуривая.

– Я вовсе не ратую за здоровый образ жизни. При моей нервной профессии как раз сигаретой и успокаиваться.

– Почему же не куришь, если не секрет? – поинтересовался Владимир.

– Здоровье не позволяет.

– Глядя на тебя, не скажешь, что у тебя проблемы со здоровьем.

– Есть, есть... Мне в армии почки отбили; почти пятнадцать лет прошло, а все мучаюсь...

Владимир удивленно покосился на Богоборцева.

– Тебе отбили почки? Ни хрена себе! Как же это?

– А чему ты удивляешься? Сам в армии не был? Или ты генерала возил?

– Да нет, генерала я не возил, – усмехнулся Владимир, – служил, как все.

– И что, «деды» на тебя не наезжали?

– Наезжали. Я что, особенный или на Шварценеггера похож? Измывались, как и над всеми, заставляли на себя пахать... Да что я тебе рассказываю? Сам небось эту школу жизни прошел!

– Вот именно, что проходил... Не служил, не отдавал долг Родине, апроходил. По гауптвахтам да больничным коридорам... Не знаю, как ты, Владимир, а я в такую часть попал, что до сих пор удивляюсь, как живым домой вернулся! И драться приходилось, и бегством жизнь свою спасать, и я не стыжусь говорить это, потому что когда пятеро здоровенных «качков» идут бить одного мальчишку, которому едва исполнилось восемнадцать и который только вчера оторвал задницу от школьной скамьи, – это не драка. Это спланированное убийство. Драка – это когда один на один с равным по силе противником...

– Согласен, – кивнул Владимир.

– Вот. Тогда, в армии, во мне и проснулось желание написать в какую-нибудь газету обо всем, что творилось в нашей части.

– Написал?

– А как же! Только письмо это до адресата, разумеется, не дошло: командиры его прочитали... Догадываешься, что со мной сделали? Я ведь, наивный такой, думал, что в этой жизни все по-честному, но армия мне эту иллюзию быстро развеяла. Я потому и журналистом стал, что мечтал вести борьбу с несправедливостью. Просто спал и видел. Сначала в армии хотел порядок навести, потом, уже на гражданке, решил бороться с коррупцией, беззаконием и произволом властных структур и правоохранительных органов. Так что спасибо армии, что сделала из меня журналиста. Если бы еще здоровье оставила...

Владимир покачал головой.

– Да, почки мне там конкретно отбили, – продолжал Богоборцев. – С тех пор так и болят, приходится таблетки глотать. Потому и курить не могу: тошнить начинает...

Владимир тут же выбросил недокуренную сигарету в окно.

– Да я не к тому... Ты кури, если хочешь, – улыбнулся журналист.

– А ну их к черту! Действительно, надо бросать... Значит, армия, говоришь, из тебя журналиста сделала?

– Она, родимая! Я, когда на гражданку вернулся, прочитал одну статью в какой-то паршивой газетенке... Точнее, мне родители показали эту самую статью. Я так поразился, как будто свою умершую прабабку живой увидел. В статье рассказывалось про часть, в которой я служил. Оказывается, она чуть ли не самая лучшая во всей Российской армии! И кормят-то там просто отлично, и дедовщиной ну совсем не пахнет, и командиры – просто отцы родные для солдат. Я, конечно, не стал рассказывать предкам, как мы ели кашу с червями и суп, больше похожий на помои, как деды макали новобранцев башкой в унитаз, как долго лупили их по одному втроем-вчетвером, а командир – по голове табуретом... Не стал говорить, что двое пацанов в нашей части умерли не на поле боя, а от побоев своих же так называемыхбоевыхтоварищей... Я много чего не рассказал родителям, боясь, что мамино сердце не выдержит таких ужасов... Это потом, несколько лет спустя, я посвятил отца в некоторые подробности моего славного армейского прошлого. Он, конечно, ахнул и за голову схватился. А как же, говорит, та статья в газете про вашу часть? Я ему объяснил, что статья была, скорее всего, заказная, чтобы командирам получить для себя какие-то льготы или звания, что все это легко покупается за деньги, иногда – за большие деньги... Отец, конечно, был в шоке. Если бы, говорит, мы знали, что там у тебя все так плохо, то ходили бы по инстанциям, хлопотали бы о переводе тебя в другую часть. Я только усмехнулся. Ну, и наивный у меня отец! Он думает, в других частях лучше...

Владимир молчал. Да и что тут скажешь? Все, о чем говорил Богоборцев, он сам видел своими глазами, а кое-что испытал на своей шкуре. Ну, разве что ему повезло чуть больше, чем журналисту: он был спортивным пацаном.

В шесть лет мама (спасибо ей огромное!) отдала его в бассейн, и Владимир стал заниматься прыжками в воду. Он быстро научился плавать, потом прыгать с вышек. С годами они становились все выше. Преодолев семиметровую, Владимир понял, что это занятие стало для него неинтересным, и перешел в секцию многоборья. Пацаны там бегали, плавали, стреляли из спортивного ружья. Достигнув в этом виде спорта некоторых успехов, он попросился в секцию бокса, о которой к тому времени мечтал.

В боксе он продержался всего год: после очередного легкого сотрясения мозга мама категорически запретила посещать секцию. Пришлось на время оставить этот «мордобойный» спорт и заняться лыжами. Через год Владимиру надоели и лыжи, и он начал заниматься дзюдо вместе со своим другом, уже добившимся некоторых успехов в этом виде борьбы...

Это бесполезная, как считала мама, беготня по секциям дала свой положительный результат в армии: «деды» не смогли заставить Строгова пахать на них, а главное, он не позволял им лупить себя, как боксерскую грушу. Он мог дать достойный отпор, навыки бокса и дзюдо в буквальном смысле спасли его от жестокого избиения. «Деды» сначала все пытались подловить его и отделать как следует, чтобы проучить наглого новобранца и показать ему, кто здесь хозяин, но после нескольких неудачных попыток оставили эту затею. Его даже начали уважать. В их роте были еще два таких пацана: дагестанец Али Магомедов и хохол Петро Ганжа. Один был профессиональным самбистом, другой – каратистом. Оба попали в армию по глупости: не рассчитав силу, избили кого-то из сверстников, причем не на ринге, а в темной подворотне. Чтобы не загреметь на зону, согласились пойти в армию.

Все три спортсмена решили объединиться. Если одного начинали «прессовать» «деды», два других тут же бежали на помощь. Эту интернациональную тройку прозвали в роте СССР. Почувствовав свою силу, пацаны помогали избежать побоев и менее слабым товарищам, а на досуге обучали желающих всевозможным приемам борьбы и бокса. Поняв, что может весьма сносно жить в армии, Владимир перед самым дембелем поддался уговорам командира и пошел в контрактники. Родители, конечно, были в шоке, но он настоял. Именно в армии он по-настоящему почувствовал себя мужчиной...

«А вот Богоборцев другой, – подумал он. – Этот мордобой не любит, этому подавай гласность, ему надо обличать несправедливость и добиваться справедливости законным путем».

– Значит, после армии ты на журналиста пошел учиться? – спросил Владимир, чтобы возобновить разговор.

– Пошел. И еще студентом начал писать статьи в разные издания. Сначала об армии: мне страшно хотелось поведать миру, что творится там, в казармах. Еще я писал об отвратительных и просто преступных вещах, происходящих в армии, – например, о том, почему чеченские сепаратисты получили огромное количество оружия, почему руководители страны бросили на произвол судьбы запасы боеприпасов и вооружения в бывших союзных республиках и о многом другом...

– И все это печатали?

– Сейчас! Именно это как раз и не печатали. Мало находилось изданий, осмелившихся поднять голос против власти. Но мне удавалось находить и такие... Я писал и писал, день и ночь. Все о том же: коррупции, беззаконии, головотяпстве, казнокрадстве... Сначала писал исключительно про армию, потом стал писать обо всем, что творится в стране. Властям, естественно, не понравился такой чересчур дотошный студент, и против меня сфабриковали уголовное дело...

– Против тебя? – удивился Владимир.

– А что ты глаза вытаращил? – усмехнулся журналист. – У нас не тот преступник, кто ворует, а кто ворам воровать мешает. Да, пришлось и в СИЗО посидеть, целых два месяца. Мурыжили, прессовали, даже били... Потом отпустили за недоказанностью, разумеется, даже не посчитав нужным извиниться. После окончания института я продолжил начатое дело, устроившись работать в одну прогрессивную газету. Мне открыто грозили, несколько раз били... Да, да, что так смотришь? Били в подъезде, на улице, один раз подожгли мою машину... Потом снова состряпали дело и посадили. Так что о порядках за решеткой я знаю не понаслышке. Зато в СИЗО я заимел друзей в криминальной среде: уголовники меня сильно зауважали, когда узнали, что я о продажных ментах и прокурорах пишу разоблачительные статьи.

– Ничего себе! – восхитился Владимир. – И как же уголовное дело, которое завели на тебя?

– Второй раз ни за что ни про что в кутузке отсидел, на этот раз полгода. И снова вынуждены были отпустить, и снова – без извинений. Отпускали – волками смотрели. Так и читалось на их мордах: жалко, мол, не пришили тебя здесь, писака! Да скорее всего и пришили бы, если бы я с уголовниками не сдружился; думаю, это они не дали мне шило в печень воткнуть. А дело мое рассыпалось. Правда, и друзья помогли: прислали хорошего адвоката. Я ничего не подписал, ни в чем не сознался, как ни добивались этого от меня... Я тогда такую вещь понял: вор, который в карман залез, не столько вреда приносит, как тот вор, который в карманы граждан не залезает, а ворует, что называется, вагонами и составами.

– Валер, можно тебе вопрос задать? – спросил Владимир.

– Валяй! – разрешил Богоборцев.

– Как ты не боишься с властями тягаться? Они же все что угодно могут с человеком сделать: посадить, убить...

– А! Я давно понял, что люди больше всего уязвимы своими близкими. Каждый чего-то боится: кто за себя, кто за свою семью, кто-то боится потерять работу, кто-то – деньги... Денег у меня никогда не было, за себя я тоже не особо боялся. Решил, что буду наименее уязвим, если не буду иметь семью. Совсем. Родители мои слишком старые, да и живут далеко, чтобы им можно было чем-то повредить. Они у меня за границей. А своей семьи у меня нет...

– Совсем? – изумился Владимир.

– Совсем. Ни детей, ни жены. Даже гражданской. Даже просто любимой девушки нет.

– Вот это расклад! – изумился Владимир. – А я думал, ты женат. Тебе лет-то сколько, если не секрет?

– Да какой, к черту, секрет? Я что, женщина, свои годы скрывать? Мне тридцать три недавно стукнуло; так сказать, возраст Христа...

– Я думал, тебе немного больше, – растерянно признался Владимир.

– Знаю, я выгляжу старше из-за болезни почек. Отеки и все такое... И умру я не своей смертью, так мне одна цыганка нагадала... – грустно добавил журналист.

– Да брось ты! Нашел кому верить! Вот я лично им никогда не верил и не собираюсь. Этим прохиндейкам лишь бы деньги содрать с какого-нибудь лоха.

– Ну, это, знаешь, раз на раз не приходится. Бывают такие... не скажучестные, честных цыган не может быть в принципе; но правду, хоть и редко, они говорят. А та цыганка мне спасением своим была обязана, так что вряд ли стала бы врать...

Владимир даже не нашелся что ответить. Некоторое время они ехали молча. Наконец Строгов не выдержал:

– И как же ты цыганку спас, а главное, от чего?

– На нее дело одно хотели повесить. Уголовное. Взяли-то ее за мошенничество, так, мелочовка. Ей условное светило, и то в том случае, если удастся доказать... А потом менты решили еще одно дело на нее повесить, к которому она была непричастна. Там у каких-то цыган крупную партию наркоты взяли. А те, похоже, откупились. Менты стали голову ломать, что с наркотой делать. Оставить себе нельзя: дурь уже по сводкам прошла... Короче, стали они искать, на кого все это повесить, и решили остановить свой выбор на этой несчастной. И тогда ей уже светил конкретный срок с отбыванием. А у нее, видишь ли, двое маленьких детей дома, а мужа нет. В общем, нарисовалась очередная жертва милицейского произвола. Но я ее научил, как себя вести, что следователю говорить, а тем временем написал, куда следует, адвоката ей нанял... Короче, так эта цыганка условным и отделалась, не удалось на нее ничего навесить.

– Значит, ты у нас тоже Дон Кихот? Мимо несправедливости не проходишь?

– Дон Кихот? Да нет, Владимир, я не Дон Кихот. Тот с ветряными мельницами боролся и так, со всякой шушерой, а мне приходится с такими монстрами дело иметь, что мама не горюй! А что делать? Как говорится, если не я, то кто? Кто будет бороться с воровской властью, с коррупцией, с продажной судебной системой? Кстати, ты слышал такую фамилию Епишев?

– Нет, а кто это?

– Как же! В СМИ довольно много писалось о нем. Это тоже журналист, мой друг. Он второй год сидит в тюрьме за то, что в своей газете посмел одного прокурора назвать взяточником. Не голословно, разумеется, у него были самые прямые доказательства: факт взятки был записан на скрытую видеокамеру, установленную в кабинете прокурора. Но Епишева тем не менее посадили. Мы, его братья по перу и компьютеру, второй год добиваемся его освобождения...

– Так за что же посадили, если все было доказано?! – возмутился Владимир.

– Нет, посадили его не за клевету, боже упаси! Хотя вопрос со взяткой так и остался открытым, прокурора ведь до сих пор так и не наказали. Мало того, он продолжает работать, правда, на другом месте... Его перевели в прокуратуру одного районного городка...

– Значит, все-таки понизили?

– Ну, как сказать, понизили... Все лучше, чем, как говорится, мотать срок по двести девяносто первой статье – получение взятки должностным лицом – от семи до двенадцати лет, между прочим! А в районе он, думаю, проработает недолго: год, максимум полтора... Потом, как всегда, все уляжется, забудется, и взяточник тихо вернется на свое рабочее место. Как оно тут и было...

– Лихо! – восхитился Владимир.

– Да, прокурор-взяточник продолжает работать, а честный журналист Епишев сидит в кутузке.

– Абсурд! – покачал головой Владимир.

– А у нас вообще страна абсурда, ты не заметил?.. Так вот мы, его друзья-журналисты, второй год боремся за освобождение парня. Куда только не писали! Главное, какую необыкновенную статью ему сфабриковали: заказное убийство!

– Как? – удивился Владимир. – Вашего Епишева подозревают в убийстве? Он что, грохнул кого-то?

– Говорят, что не он лично, но он, мол, заказал убийство какого-то предпринимателя...

– Нефиговый разворот! А зачем вашему журналисту заказывать убийство какого-то предпринимателя?

– Ну, якобы они очень сильно поссорились... Из-за денег, точнее, из-за больших денег.

– Валер, и что? Неужели посадят парня?

– Посадить, думаю, не посадят, но держать в кутузке могут еще долго. Наш закон на этот счет такой туманный и размытый, столько там лазеек и противоречий, что, как говорится, черт ногу сломит. Можно человека даже выпустить, но в этот же день снова арестовать и объяснить это тем, что в деле, мол, обнаружились новые факты. Опасность в том, что там нашего Епишева легко могут «пришить»...

– Да, ребята, я смотрю, вам весело живется!

– Это еще что! Мои коллеги еще и не через такое проходили. А сколько журналистов было просто убито? На улице, на глазах толпы... Прессу читаешь?

– И читаю, и новости смотрю иногда...

– Ну вот...

Пару минут ехали молча. Владимиру хотелось курить, но он воздержался. Если Валерию это неприятно, он может и потерпеть, ничего с ним не случится.

– Ты думаешь, сейчас Чиндяйкин и Тамбовцев обрадуются, что мы влезли в их дела и собираемся выгнать их с хутора, на который они уже раскатали свои чиновничьи губенки? – возобновил разговор Богоборцев. – Кстати, землю эту они пока еще не купили, я узнавал.

– Серьезно? А как там распоряжаются, козлы!

– Не купили, но купят обязательно, не сомневайся; причем, как всегда, за символическую плату. Потому, думаю, и с покупкой тянут: что-то наша сладкая парочка замыслила...

– Козе понятно, – усмехнулся Владимир, поймав себя на мысли, что повторяет слова Арсения Матвеевича. – Только что они могут замыслить?

– Ну, не знаю... Допустим, в документах будет записано, что земля эта бросовая, что там бурьян, овраги, бурелом... И потому стоить она будет три с половиной копейки.

Владимир усмехнулся:

– А на самом деле это такой чудесный кусок природы, с озером, лесом! А в лесу грибы, ягоды, птицы поют... Это просто рай!

– Ну, это ты знаешь, что там и озеро, и лес, и вообще красота, а тот, кто этого не видел вживую, подмахнет бумажку не глядя – и дело с концом! Вот так у нас все и делается...

За разговорами не заметили, как доехали до Еремеевки. Владимир заранее свернул с дороги и повел всех окольным путем, через деревню Песчаную. Боялся, как бы возле Дубровино их не тормознули гаишники. Лучше не рисковать, решил он, а держаться от всех представителей власти подальше.

Глава 12

На озере, как ни странно, никого не было. Вышедшие из машины журналисты и их помощники осматривали обгорелый остов сторожки, часть бетонного забора, который успели установить, песок. Все это было огорожено пестрой красной ленточкой.

– Подождите здесь, – сказал Богоборцев всем и, приподняв ленточку, шагнул за нее. – Володь, показывай, что тут есть интересного?

– Да ничего тут интересного нет, – пожал плечами Строгов. – Вон – следы на песке, кровь. Только костей уже нет. Либо следаки с собой увезли, либо собаки растащили.

– И как мы теперь это узнаем?

– Местные расскажут.

– Так мы что, выходит, опоздали? Нет уже ничего...

– Да, похоже, вся гвардия здесь побывала, но уже уехала, – подтвердил Владимир, – вон – следы колес на песке и ног. Хорошо потоптались, как стадо слонов...

– А это точно кровь? – Богоборцев присел на корточки и принялся рассматривать красный песок.

– Самая что ни на есть настоящая, поросячья. Я собственными глазами видел того поросенка и, кстати, ел щи с его мясом.

– А части тела уже увезли, значит?

– Валер, да не было никаких частей тела! Я подбросил одну только ногу от манекена, правда, измазал ее в крови как следует. Ну, чтобы напугать сторожа. А мослы были поросячьи. Ногу я потом с собой унес, когда сторож рванул отсюда бодрой рысью...

– Так, понятно, – журналист поднялся и осмотрелся вокруг. – Ну, что ж, и то хорошо, что трупов и расчлененки не было. Попробуем оценить масштабы катастрофы... Что мы имеем? Сторожка сгорела, сторож на грани помешательства, поросенок тоже погиб ни за что...

– Поросенок – это не ко мне! – запротестовал Владимир. – Старик мясца захотел, я при чем?

– Слушай, а здесь действительно красиво, – восхитился Богоборцев, осматриваясь. – И озеро – картины писать!

– Там вон еще ивы росли, только строители их спилили... Идемте, покажу берег и само озеро...

– Ну, что, ребята, снимайте! – подтолкнул телевизионщиков Богоборцев, показывая вокруг себя. – Все снимайте: берег, окровавленный песок, пожарище... А главное, природу. Все пригодится.

Телевизионщики принялись налаживать камеру, а Владимир с Валерием подошли к озеру. На берегу недалеко от них сидел Мишка с удочкой. Рядом с ним стояло ведерко. Мишка был в каких-то драных шортах, босой и, как всегда, с всклокоченной головой.

– А вот и один из местных, – обрадовался Богоборцев, направляясь к дурачку, – сейчас мы возьмем у него интервью...

– Вряд ли ты у него что-то возьмешь, – мрачно усмехнулся Владимир.

– Что так? Товарищ не любит журналистов?

– Товарищ любит всех, даже очень, но немного не в себе. – Владимир повертел возле виска пальцем. – Больной он, на голову больной.

– Да? – с сомнением сказал Богоборцев. – А рыбку ловит.

– Так на это большого ума не надо!

Парни посмеялись.

– Ладно, давай, экскурсовод, проводи свою экскурсию дальше...

– Вот видишь: здесь строили пристань для лодок, – показал Владимир на берег, – вбили сваи, положили доски... Вон там были ивы, которые спилили, посмотри: их оттащили за те кусты... Красивые, кстати, были деревья! А там – вырубили все кусты по берегу... Варвары, одним словом!

– Ты должен все это сказать на камеру, – сказал Богоборцев, – хотя подожди... Нет, тебе светиться перед камерой не стоит. Пусть это расскажет кто-нибудь из хуторян. Как думаешь, расскажут они все это?

– Еще как расскажут!

– Тогда давай, веди меня к их домам.

– А чего тут вести-то? Вон они, считай, перед тобой, все три. Тот, крайний дом – Угорцевых. Это родители моего погибшего товарища Матвея, я тебе рассказывал. Пошли туда для начала.

Угорцев старший вышел из калитки навстречу гостям, подозрительно покосился на незнакомца.

– Арсений Матвеевич, здравствуйте! – протянул ему руку Владимир.

– Здрасьте вам!

Богоборцев тоже почтительно поздоровался с хозяином.

– Познакомьтесь, Арсений Матвеевич: это – Валерий Богоборцев, журналист из газеты «Наш город». Валерий, это – Угорцев Арсений Матвеевич.

– Очень приятно...

– И нам приятно, товарищ журналист... Проходите во двор, гостями будете. Сейчас только Дружка угомоню; ишь, разошелся, горластый!

Владимир заметил, что хозяин смотрит на него как-то странно. Они с Валерием направились к калитке, но Владимир чуть поотстал.

– Что случилось, Арсений Матвеевич? – спросил он старика.

– Беда у нас, Володя! Егорыча забрали, – шепнул Угорцев старший.

– Как забрали? Кто?

– Знамо дело, кто!Енти, из города... – Старик кивнул на Богоборцева: – А этот как? Этому доверять-то можно?

– Можно, Арсений Матвеевич, этот человек приехал как раз затем, чтобы помочь вам.

Мужчины зашли во двор. На крыльце стояла Татьяна Семеновна; лицо у нее было растерянным, если не сказать встревоженным. Владимир познакомил журналиста и с хозяйкой.

– Так что у вас тут случилось? – повернулся он к Арсению Матвеевичу. – Рассказывайте все подробно и по порядку.

Татьяна Семеновна вернулась в дом, а мужчины сели на потемневшую от времени лавку, что стояла под окнами, и хозяин, откашлявшись, степенно начал свой рассказ:

– Я, Володя, вишь ты, уже тебе собрался звонить, уже и телефон в руки взял, а тут вижу – ты сам едешь!.. Короче, дела на хуторе такие: ночью у нас пожар случился. Да, сгорела сторожка-то. Сторож, поди, пьяный был, хорошего же сюда не пришлют... А утромэти, как всегда, понаехали, ешкина вошь, как стая ворон слетелась... Четыре машины было, а уж народу-то!.. Все ходили, смотрели... Разве что не нюхали. Да... А потом, и вправду, решили понюхать: собака у них откудова-то взялась, овчарка...

– Что, кинолога прислали? – удивился Богоборцев.

– Я не знаю, мил-человек, как этот гражданин называется, только собака его все берег нюхала и еще возле будки сторожа... А я в окошко с чердака за ними наблюдал, оттуда, сверху, все видно, как на ладони. Так вот, собака-то, вишь ты, все нюхала, нюхала, а потом возьми – собака такая! – и побеги прямо к дому Кучуповых! А там начала скулить и лаять, зараза... А Лайка Егорыча и давай лаять ей в ответ!..

– И что, городские забрали деда Егорыча? – перебил Владимир.

– Ну да. Долго они с ним разбирались-препирались, а потом увезли-таки в город, ешкина вошь. Участковый наш тоже с ними был... Даренка тут же к нам прибежала вся в слезах, да и сейчас вон плачет в горнице... Татьяна Семеновна моя ее чаем с мятой отпаивает...

Валерий с Владимиром переглянулись.

– И что же они старику предъявили? – поинтересовался Богоборцев.

– А бог их знает! Говорят, раз, мол, наша собачка к твоему дому прибежала, то, стало быть, ты к этому делу как-то подвязан. Собирайся, мол, поедешь с нами, в городе в полиции с тобой разбираться будем.

– Валер, что они могут деду сделать? – спросил Владимир.

Журналист горько усмехнулся:

– А что они нашему брату Епишеву сделали? Ничего! Всего-то-навсего в тюрьму посадили...

Владимир закусил нижнюю губу.

– Черт! Валер, старика надо как-то освобождать, он ведь здесь вообще ни при чем!

– Козе понятно! – усмехнулся Богоборцев, передразнивая Строгова. – Вопрос только: как?

– Не знаю, как, но давай что-то делать!

– Давай, я не против...

– Сынки, а может, в дом пройдем? – спросил Арсений Матвеевич. – Пообедаем... Время уже...

– Да нет, спасибо за приглашение, – Валерий посмотрел на хозяина дома, – у нас там еще товарищи наши на берегу снимают место катастрофы... Арсений Матвеевич, вы мне лучше вот что скажите: вас кто-то выгонял из ваших домов?

– А то как же! – тут же начал кипятиться Угорцев старший. – Еще как выгоняли! Идите, говорят, на... на фиг отсюдова! Я говорю: да куда же мы, ешкина вошь, пойдем из своих-то домов?! А нам говорят: езжайте, мол, в Дубровино, там брошенных домов полно. Выбирайте любой – на ваш вкус... Я говорю: да как же мы из своих-то родных домов да в такие развалюхи пойдем?! А нам и говорят: а вам не все равно, трухлявые пеньки, где свой век доживать?

Богоборцев горестно покивал головой.

– А можете вы повторить все это перед камерой? – спросил он Арсения Матвеевича.

– Это как? Перед какой камерой? – растерялся тот.

– Перед обычной камерой, которой кино снимают.

– Кино? Ах, ешкина вошь! И что? Меня потом по телевизору покажут?

Богоборцев кивнул:

– И еще в газете напишут про то, как «отцы города» здесь произвол учинили...

– И что, ешкина вошь, и фамилию мою укажут?

– Ну, если вы захотите...

– Татьяна Семеновна! – закричал хозяин. – Иди сюда! Ты слышала: меня в кино снимать будут!

– Да куда уж тебе, старый, в кино? – всплеснула руками хозяйка, появляясь на крыльце. – Поздно тебе карьеру артиста начинать в шестьдесят шесть-то!

– Так вот – товарищ говорит, что меня сейчас на камеру снимут, а потом по телевизору покажут... Ведь так?

– Так, так. А самое главное, Арсений Матвеевич, вы должны сказать, что вашего соседа Егорыча... или как его там?.. что его задержали ни за что. О том, что происходит в вашем хуторе, вы, конечно, знаете, но понятия не имеете, кто это мог сделать... Я имею в виду пропажу стройматериалов, утопление бульдозера, поджог сторожки и все остальное, – поучал Богоборцев хозяина.

– Так знамо дело, понятия не имеем! А мы, трухлявые, как нам сказали, пеньки, разве ж мы, ешкина вошь, на такое способны?! А Егорыч, так тому вообще восьмой десяток пошел, он у нас самый старый на хуторе... Разве ж он мог такое сделать? Да он еле ходит, и ноги у него больные, и сердце прихватывает...

– Вот! Надо, чтобы об этом сказали все жители хутора. – Валерий посмотрел на хозяина.

– Надо – скажем. – Арсений Матвеевич повернулся к супруге: – Татьяна Семеновна! Давай, веди сюда Дарёнку...

– Куда же ей на люди? Она ж вся зареванная!

– Вот это и хорошо! – обрадовался Богоборцев. – И не вздумайте ей слезы утирать. Кто еще может сказать на камеру в защиту вашего Егорыча?

– Я скажу. И еще Макариху сейчас приведу, она у нас тоже на язык – палец в рот не клади, – подхватилась Татьяна Семеновна и выбежала в калитку.

Через десять минут все жители хутора, собравшиеся возле дома Угорцевых, наперебой рассказывали перед камерой, как их выгоняли из домов, обещая снести их бульдозерами, как их всех замучили допросами, как всего насквозь больного Егорыча забирала полиция, буквально волоча под руки к машине, как от шума строительных машин хуторянам нет житья ни днем, ни ночью...

Владимир с Валерием стояли в стороне, стараясь не попасть в камеру, и только подсказывали «киношникам», кого о чем спросить. Когда к толпе подбежал обрадованный столь пышным собранием Мишка, Артур попросил помощника отогнать сумасшедшего от камеры, но Валерий движением руки остановил друга.

– Наоборот! – зашептал он. – Снимите дурачка, пусть народ видит, кого обижают чинуши. И девушка пусть не забудет сказать, что она – сирота... Давай, давай, надо выбить из народа слезу... Сирые, убогие – это как раз то, что нужно!

Арсений Матвеевич схватил за руку Мишку и подтолкнул его к камере:

– Миша, ну-ка, расскажи нам, куда кирпич со стройки делся?

Обрадованный еще больше вниманием к нему, дурачок заулыбался перед камерой:

– Кирпич туда улетел, – показал он на небо, – кирпич летает...

– А кто поднял кирпич в небо? – спросил Мишку Артур.

– Конь в пальто! – еще шире заулыбался дурачок. – Матвей сказал: «Конь в пальто!..» Он сказал: «Кирпич летает...»

– А Матвей – это кто? – снова спросил Артур.

– Конь в пальто! Он сказал: «Кирпич летает...»

– А что, кирпич правда улетел на небо?

Мишка интенсивно закивал головой:

– Кирпич летает... Кирпич летает... Матвей поднял... Туда поднял... Он сказал: «Конь в пальто!..» Он сказал: «Кирпич летает...»

– Имейте в виду, это – очевидец событий, – пояснил Арсений Матвеевич, – он все видел... Я сам потом видел, как он со стройки уходил. Так что он все видел своими глазами... Свидетель, так сказать...

Когда съемки наконец завершились, телевизионщики свернули оборудование и сели в свой микроавтобус. Владимир подошел к водителю:

– В город советую ехать тем же маршрутом, каким сюда ехали: у Дубровино или Еремеевки может стоять пост ГАИ.

– Береженого бог бережет? – усмехнулся Артур. – Спасибо, учтем!

Он махнул Богоборцеву рукой, и микроавтобус тронулся.

– Ну, вот кино и сняли... А мы с тобой чем займемся? – спросил Владимир Валерия.

– А вот теперь мы с тобой можем и на обед к Арсению Матвеевичу; тем более есть тема...

* * *

За столом сидели впятером. Татьяна Семеновна хлопотала с тарелками и ложками, резала домашний хлеб, мужчины разговаривали в ожидании обеда, а заплаканная Даша тихо сидела себе в сторонке и время от времени шмыгала носом. От слез он у нее распух и покраснел, и теперь она смущалась перед таким количеством людей.

– Вот вам молочко парное, свежее, с утренней дойки, – приговаривала хозяйка, ставя на стол кринку, – а сейчас и щец налью, мясо тоже свежее, у Егорыча взяли...

В это время Дружок залаял, как ненормальный, и Арсений Матвеевич поднялся из-за стола:

– Кого еще там нелегкая принесла, ешкина вошь?..

Он вышел из горницы, а через минуту вернулся вместе с Кириллом.

– Ну, мать, еще гостя тебе веду. Дарёна, подай-ка вон там из буфета еще тарелку...

Кирилл поздоровался со всеми, его познакомили с Богоборцевым, и он сел за стол рядом с Дашей.

– А чего это у нас глазки красные? – спросил он, увидев лицо девушки.

– Ой, Кирюха, – вздохнул хозяин, – сейчас мы тебе все расскажем. У нас тут такое было!..

Всем пришлось еще раз выслушать повествование Угорцева-старшего о том, как забирали старика Егорыча. Правда, на этот раз всем было немного веселее, так как рассказ заедали вкуснейшими щами, дружно работая ложками.

– А это ничего, что забрали, – бодро воскликнул Кирилл, – мы вот сейчас пообедаем, поедем в город и возьмем полицейское управление штурмом. Освободим Егорыча и вернем его Даше...

– Не смешно, – покачала головой девушка, обводя всех взглядом. – Вы поймите: дедуле нельзя там сидеть, у него сердце больное. Он, конечно, не жалуется, но я знаю: оно у него иногда прихватывает. Как только он дочь и зятя – родителей моих – семь лет назад похоронил, так и прихватывает... А потом ведь и жена у него умерла, моя бабушка...

– Даша, ты не переживай за дедушку, мы обязательно вытащим его из кутузки, – пообещал Богоборцев. – Я сегодня же по приезде в город свяжусь с одним хорошим адвокатом...

– Адвокатом? – встрепенулась девушка. – Да, как это я сама не подумала? У нас и деньги есть, вы только подскажите, какого именно нанять.

– Ну, на этого адвоката вряд ли у тебя хватит денег, – улыбнулся Богоборцев.

– Что, такой дорогой? – ахнула Даша. – Нет, тогда не надо... Я другого найму, подешевле.

– Этот адвокат не возьмет с вас ни копейки, – заверил журналист, – я договорюсь. А дешевый вам может не помочь: тут нужен настоящий профи.

– Дожили, – проворчал Арсений Матвеевич, – невиновного человека из тюрьмы освободить – дорогой адвокат нужен! Куда же это мы катимся, а?

– Зато виновных из тюрьмы пачками освобождают – только плати! Вы не представляете, какие деньги преступники дают судье, выходя под залог, – сказал Богоборцев. – Миллионы рублей!

Татьяна Семеновна ахнула:

– Это откуда же у людей такие деньги?

– Да все оттуда, из государственного кармана. Или из народного.

– Так, значит, судьям все-таки дают на лапу? – уточнила Татьяна Семеновна.

– Это не взятка, это залог. Все по закону.

– Ну и законы придумали, мать иху! – проворчал Арсений Матвеевич и повернулся к Богоборцеву: – Вот вы, товарищ журналист, объясните мне, простому крестьянину, кто эти законы придумывает и почему они, ешкина вошь, у нас такие несуразные? Там, в Думе, что, недоучки сидят навроде меня, с образованием в пять с половиной классов?

Валерий улыбнулся:

– Арсений Матвеевич, а какие именно законы вам кажутся несуразными?

– Ну, вот, к примеру, за убийство человека дают десять лет, так?

– Смотря, конечно, какое убийство; могут дать и больше.

– Но часто дают именно десять лет, это я сам по телевизору видел.

– Ну, пусть будет десять лет. И что?

– Вот! – торжествующе воскликнул Арсений Матвеевич. – А за похищение человека, даже если похищенного держали в хоромах, кормили тортами и ананасами и лезгинку перед ним танцевали, чтобы он со скуки не помер, все равно за похищение даютпятнадцать лет! Это как, по-вашему, справедливо? Тогда уж лучше грохнуть человека: все меньше сидеть...

– Интересный вопрос, – согласился Богоборцев, – надо будет задать его правоведам.

– Или вот, к примеру, – продолжал Арсений Матвеевич, – допустим, решил кто-то учинить государственный переворот. Готовит его, готовит... Единомышленников вокруг себя собирает, оружие... Преступление?

– Преступление, – закивали все.

– Вот, и статья за это серьезная. Раньше, так вообще к стенке ставили без лишних вопросов. А вот ежели кто совершит такой переворот и захватит власть, тому уже – ничего! Гуляй себе на свободе и пользуйся этой самой захваченной властью! Это как?

– Вы хотите сказать, что запопыткугосударственного переворота статья есть, а засам переворотстатьи нет? – рассмеялся Богоборцев.

– Во во! – обрадовался Угорцев.

– Хорошо подмечено. Какой, однако, у вас пытливый ум, Арсений Матвеевич!

– А и вправду, ведь так оно и есть! – изумились все.

– Вот я и говорю: дурацкие у нас законы, ешкина вошь! А значит, и писаны дураками... Или вот еще, к примеру, мы с Татьяной Семеновной моей по телевизору смотрели, как у вас в городе собаки, такие большие и грозные, по улицам без поводка и намордника ходят. Ну, не сами по себе, понятное дело, хозяева их водят... Только и слышишь: тут собака напала на человека, там напала... Кого насмерть загрызла, кому руку откусила, еще чего порвала. А по закону таких горе-хозяев не наказывают. Это как же так можно? Я вон своего Дружка на цепи держу, потому как не маленькая собачка, покусать серьезно может. Мне и в башку мою не придет с Дружком по хутору гулять без цепи, а у вас в городе собаки людей рвут – просто жуть одна! А самое главное, ешкина вошь, им ничего за это не бывает! Я имею в виду хозяев. Покалечили собаки человека либо там совсем загрызли – хозяева живут себе спокойно дальше! Это как? А по закону, мол, так: раз сам хозяин собаки лично ничего пострадавшему не сделал, так, стало быть, и не виновен. А собака, мол, – это животное, какой с нее спрос?

– А вы считаете, как надо? – спросил Богоборцев заинтересованно.

– А я считаю так: вышел на улицу с большой собакой, которая уже сама по себе опасность, – должен надеть на нее намордник и вести на цепи. Не сделал так – год тюрьмы! Независимо от того, покусала собака кого или еще не успела. Потому как это все равно что заряженным пистолетом на улице размахивать. А собак у таких хозяев надо насовсем забирать, потому что фактически это – конфискация оружия. Я вот так мыслю...

– Разумный вы человек, Арсений Матвеевич, – сказал Богоборцев, внимательно смотря на хозяина, – побольше бы таких в Думу!

Еще какое-то время все сидели за столом и разговаривали, хотя щи давно были съедены, и Татьяна Семеновна с Дашей налили всем чай с домашним пирогом. Обсуждали положение хуторян, нахальство и нахрапистость чиновников, положение Егорыча.

Но вот Богоборцев посмотрел на часы на руке.

– О! Времени много. Пора, как говорится, и честь знать. – Он поднялся: – Спасибо вам, хозяева, за хлеб-соль.

Все тоже встали из-за стола.

– Поедем, Владимир, отвезешь меня в город, мне еще с адвокатом нужно увидеться...

Мужчины вышли из горницы.

– Теть Тань, а я останусь, помогу вам со стола убрать, – сказала Даша.

– Что ты, девонька, я и сама уберу! Чай, руки еще не отсохли.

– Но мне так не хочется домой идти, я сейчас опять из-за дедули реветь буду...

– Да как же тебе домой-то не идти? – всплеснула руками Татьяна Семеновна. – Хозяйство теперь на тебе одной, огород, живность... Вон жара какая прет, поливать все надо, засохнет же!

– Даш, а можно я с тобой пойду? – Кирилл повернулся к девушке.

Та растерянно посмотрела на него, пожала плечами:

– Не знаю... Дедуля, наверное, был бы против...

– Да почему против то? – удивился Кирилл.

– Нет, Кирилл, ты извини, я без разрешения не могу... одна дома, с молодым человеком...

Находчивый Кирилл повернулся к хозяйке:

– Татьяна Семеновна, раз Егорыча рядом нет, я у вас прошу разрешения побыть в его доме вместе с Дашей. Вы теперь – самый близкий у нее человек, и я обещаю вам, что буду помогать ей во всем, буду вести себя по-джентльменски и не обижу ни словом, ни взглядом!

Женщины переглянулись.

– Вот это кавалер! – восхитилась хозяйка. – Ну, Даша, веди помощника, раз такое дело, я разрешаю. А ты учти, парень: ежели ты слово свое нарушишь, я тебя сама вот этим уполовником так уделаю, что мало не покажется!

– Слово офицера! – Кирилл встал по стойке «смирно».

– Ну, дети, идите с богом...

Молодые люди вышли на улицу. Там, во дворе, стояли Арсений Матвеевич, Владимир и Богоборцев, продолжая беседовать о наболевшем.

– Так не забудьте, Арсений Матвеевич: землю вашу еще можно оформить. И, главное, не тяните! Завтра же с утра – в поселковый совет, – поучал журналист.

– Само собой! С вечера все документы соберу, а с утречка и поеду.

Мимо мужчин прошли Кирилл с Дашей, попрощавшись на ходу со всеми.

– Даш, ты только скажи, что надо делать, – донеслось до Владимира, – я и огород могу полить, и дрова наколоть...

– Вон, видели – герой-любовник! – усмехнулся Владимир, кивнув на молодых людей, и крикнул другу вслед: – Только помни, дровосек: топор за топорище надо держать!

– Не учи ученого! – махнул на него рукой Кирилл, не оборачиваясь.

– Ну, что, мы тоже пойдем. – Богоборцев шагнул к калитке. – Еще раз спасибо за обед, Арсений Матвеевич.

– Да на здоровьице! Счастливо доехать! Вы уж тогда сообщите, когда нас по телевизору-то показывать будут.

– Обязательно! Я Владимиру позвоню, а он – вам.

– Я и дубровинским скажу, – потер руки Арсений Матвеевич, – пусть поглядят...

Закрыв за гостями калитку, Угорцев старший взошел на крыльцо и заглянул на веранду. Супруга мыла там посуду в эмалированном тазике, и он решил посидеть здесь на воздухе и подымить папиросой. Старику было приятно на душе – в кои-то веки! Со дня смерти сына он не испытывал ничего подобного. К нему приехали важные люди из города: журналисты из газеты, корреспонденты с телевидения! У него брали интервью, и теперь его покажут по телевизору! Ну, кто еще из его знакомых удостоился такой чести? Даже дубровинские родственники и кумовья не удосужились. И ничего, что Егорыча забрали в кутузку, вон городской журналист чего сказал: освободим, мол, обязательно освободим, делов то! И адвоката наймем, не дадим невиновного за решеткой держать. А сейчас еще кино снимут про все художества чиновников, пусть народ знает. В газете, вишь ты, тоже все про это пропишут... Все, все узнают, как их хотели из своих домов выселить. Только теперь – хрена их отсюда выселят! Теперь, ешкина вошь, все по-другому пойдет...

– Сень, иди вылей ведро поросятам, – донеслось с веранды, – чего загораешь? И картошку кто мне обещал окучить? Еще вчера обещал, а картошка все еще не окучена. Забыл, что ли?

– Иду, иду, мать, не ворчи. Сегодня всю картошку тебе окучу, только ты мне сто грамм вечером налей, выпью с устатку...

Арсению Матвеевичу вовсе не хотелось вставать со своего места. Здесь, в тени дома, было прохладно, сытый желудок приятно урчал, переваривая обед, а в мыслях все крутился разговор с журналистом. По всему видать, хороший человек, уважительный... Как он сказал? «Разумный вы человек, Арсений Матвеевич, побольше бы таких в Думу!» Вот так-то! А то некоторые говорят: «Трухлявые вы пеньки! Вам-то не все равно, где доживать?..»

Угорцев старший достал из кармана рубашки еще одну папиросу. Не спеша выкурил ее, затолкал в старую консервную банку, что стояла под лавкой, потом поднялся на крыльцо. Надо же, в самом деле, поросятам ведро помоев отнести.

Глава 13

В это время за забором послышался шум мотора, Дружок возвестил о прибытии чужаков громким лаем, и через минуту в калитку постучали, причем конкретно так, похоже, кулаком.

– Кого еще там принесла нелегкая? – проворчал хозяин себе под нос и, спустившись с крыльца, направился к калитке.

В это время в нее постучали еще раз, более настойчиво.

– Чего надо? – недовольно крикнул Арсений Матвеевич, стараясь перекричать собачий лай. – Калитку с петель хочешь снять?

– Арсений Матвеевич, это следователь Столешников. Мы у вас уже были... Откройте, пожалуйста, поговорить надо.

– Опять поговорить, – проворчал хозяин, открывая, однако, калитку, – о чем говорить-то? Сколько уж переговорено...

Саша кивнул Угорцеву-старшему и показал свое удостоверение.

– Я к вам ненадолго, Арсений Матвеевич, – заверил он, – просто задам несколько вопросов.

– А вы хоть понимаете, ешкина вошь, что отвлекаете людей от дел? Я вон третий день картошку окучить не могу, все на ваши вопросы отвечаю, – продолжал ворчать хозяин, повернувшись и проходя во двор.

Следователь зашел следом. Арсений Матвеевич опустился на прежнее место на лавочке, Саша, хотя ему и не предложили, тоже сел рядом.

«Опять ты со своими допросами, ешкина вошь!» – выругался про себя старик и уставился на непрошеного гостя с немым вопросом на лице.

Следователь, однако, был настроен дружелюбно. Он положил себе на колени кожаную черную папку для бумаг, поправил ворот светлой летней рубашки и откашлялся.

– Арсений Матвеевич, мне поручено расследовать дело о краже строительных материалов, – начал он свою вступительную речь, – так что я к вам пришел, так сказать, не по своей воле, а по служебной необходимости. Все мы слышали однажды, как сын вашей соседки Макарихи, как вы ее называете...

– Мишка? – уточнил Арсений Матвеевич.

– Да, Михаил Макаров... Так вот он говорил, что кирпич со стройки якобы унес ваш сын Матвей...

– Не так все было, господин-гражданин следователь, – перебил хозяин и отрицательно покачал головой.

– Как не так? – опешил Саша.

– Мишка сказал, чтокирпич улетелтуда, вверх,сам улетел, понимаете? А Матвей толькоприходил на стройку. Что называется, почувствуйте разницу.

Саша растерялся. Он смотрел на Угорцева и поражался его спокойному тону. Как он сказал все это, обыденно просто...

– Арсений Матвеевич, насчет того, что кирпич летает, – это понятно, дурачок этот ваш сосед, что с него возьмешь? – Саша любовно погладил ладонью папку. – Но он говорил, что виделвашего сынав ту ночь на стройке. Меня вот этот вопрос интересует.

– Да, это он говорил, – подтвердил хозяин.

– Ну, и как это понимать?

– А что тут понимать?

Арсению Матвеевичу вдруг пришла в голову озорная мысль. А ведь действительно, Мишка-дурачок сказал, что видел на стройплощадке Матвея. Понятное дело, видел-то он Владимира, но ему-то показалось... Да, да, ведь как-то раз, незадолго до своей гибели, Матвей приезжал к родителям в отпуск. Он тогда был после ранения, и ему дали неделю отпуска подлечиться дома как следует. Парень явился на хутор в форме, Мишка тогда увидел его, прыгал от радости козлом, а Матвей, помнится, угостил его сладостями, которые купил в городе для родителей. Вот дурачок и запомнил форму.

– Мишка все верно говорит, – кивнул Арсений Матвеевич. – Тот, кого он видел в ту ночь на стройке, это – призрак нашего погибшего в Чечне сына Матвея.

Следователь рассмеялся.

– Не считайте меня наивным человеком, – сказал он, – я в это никогда не поверю. Я понимаю это так:кто-тов камуфляжной форме под видом вашего сына пришел на хутор специально, чтобы запутать следы, ведь так, Арсений Матвеевич?

Хозяин посмотрел на усмехающегося Сашу.

– Зря лыбишься, – сказал он, – призрак нашего сына действительно бродит по здешним лесам, потому как здесь – его родина. И всех, кто нас, родителей его, обижает, он наказывает.

– И как же наказывает? – снова усмехнулся следователь.

– А так. Ты дубровинских спроси, они тебе расскажут, не соврут... Там, в Дубровино, когда-то Ванька-пастух жил. Потом спился. Так вот однажды взбрело ему в голову, что я у него тысячу занял. Нет, ну, чудак-человек, ешкина вошь! Откуда у него тысяча, у алкаша?! У него и десятку-то невозможно было занять, потому как он давно не работал и денег у него сто лет не водилось. Но совести, похоже, у него тоже давно не было, и решил он с меня «штуку» содрать, чтобы, значит, кутить какое-то время со своими дружками-собутыльниками до посинения. Вот и повадился он ко мне ходить, деньги клянчить: отдай да отдай, говорит, мою тысчонку!..

– И что? – не удержался от вопроса следователь.

– А и то! Когда он ко мне в очередной раз пришел – пьяный в ж... в ето самое... и стал опять денег требовать и грозить, что башку мне проломит, ежели я ему денег не дам, я его со двора взашей вытолкал и велел больше здесь не появляться. А Ванька, ешкина вошь, возьми и пригрози мне, что я теперь и двух дней не проживу. Пришью, мол, тебя, а дом твой сожгу! Так и сказал... Вот дурень, ну, честное слово, пьяный дурень...

– И что? – снова не удержался от вопроса следователь.

– И то! В тот день, вишь ты, Ванька-то и пропади! До дому не дошел... Два дня его, паразита, искали, всей деревней искали, и мы, хуторские, помогали. А потом нашли в лесу. Мертвого. Мы тогда участкового вызывали, да вы его спросите, он подтвердит... Помер наш алкаш, ешкина вошь! Притом участковый сказал, что... как это? Следов насилия на теле не обнаружено. Вот! От перепоя, вишь ты, Ванька помер, сердце, говорят, не выдержало. А одна из дубровинских бабок, что в то время в лесу грибы собирала, видела недалеко от того места, где его нашли, нашего Матвея. Да вы ее сами спросите, ее Дунькой-Кошатницей все зовут...

– А у вас один сын был? – недоверчиво осведомился следователь.

– Один, родимый, больше бог деток не дал. Да я уже говорил вам, запамятовали, что ли?

Арсений Матвеевич достал из кармана рубашки папиросы и закурил. Следователь помолчал некоторое время, раздумывая, потом сказал:

– Я, Арсений Матвеевич, в мистику не верю. Сказки все это.

– Не хошь, не верь, дело твое. Только, вишь ты, я в ту ночь сон видел: будто Матвей пришел к нам в дом и говорит мне: «Ты, батя, не переживай, я вас с мамкой в обиду никому не дам!» Так-то! А вот еще случай был...

Следователь слушал старика и хмурился. Что Угорцев врет – не похоже. Но и на правду это все тоже не похоже.

– Арсений Матвеевич, а кто-нибудь из друзей вашего сына к вам приезжал?

Хозяин повернулся к Саше и посмотрел в его глаза долгим взглядом.

– Как же, приедут они! Мы им нужны, что ли, трухлявые пеньки? Мы даже не знаем, с кем там, в Чечне, Матвей дружил. Не писал он про это, он у нас вообще скрытный был...

Арсений Матвеевич затянулся, выпустил струю едкого дыма и вздохнул тяжело.

– Скажите, а можете вы показать мне фотографию вашего сына? – спросил Саша.

Угорцев старший посмотрел на следователя долгим взглядом.

– Показать могу, а вот с собой не дам, извини. Память о сыне, сам должен понимать.

– Я понимаю и потому не прошу... Только посмотрю...

Они прошли в дом, Саша поздоровался с хозяйкой, проводившей их удивленным взглядом. Возле фотографии он постоял буквально минуту, потом повернулся к хозяину и поблагодарил за оказанную любезность.

Через несколько минут следователь покидал дом Угорцевых, сильно призадумавшись. Нет, верить в мистику он, разумеется, не начал, но считать версию призрака совсем уж бредовой опасался...

* * *

А Владимир с Богоборцевым в это время мчались по шоссе на строговской «Ниве». За разговорами время пролетело незаметно, и вот они уже подъехали к КП ГАИ, что находилось на въезде в город.

– Видал? Вот они, друзья водителей со своими «волшебными палочками», – усмехнулся Владимир.

Его тормознул молодой лейтенант.

– Сейчас начнется допрос с пристрастием: «Как вы себя чувствуете? Когда пили в последний раз? А есть ли у вас в наличии огнетушитель, аптечка?..»

Он вышел из машины. Богоборцев в ожидании друга решил не терять времени и позвонить своему знакомому адвокату.

– Станислав? Привет, Богоборцев... Как твое «ничего»?.. Понятно. Мое примерно на том же уровне. Слушай, Станислав, кажется, у меня к тебе дело...

Вскоре Владимир вернулся и сел обратно в машину.

– Мы отделались легким испугом? – усмехнулся Валерий. – Что, не дают расслабляться гаишнички?

– На то и щука в реке, чтобы карась не дремал! – философски рассудил Владимир.

Он завел машину, и парни поехали дальше.

– Знаем мы этих «щук», – снова усмехнулся Валерий, – приходилось писать об этой структуре. Тоже все насквозь коррумпировано. Инспекторы, штрафуя нарушителей (а иногда и ненарушителей тоже), оставляют себе кое-что «на мелкие расходы», щедро делятся с начальством, оно дает «на лапу» своему начальству, и так далее, все выше и выше... Это своего рода пирамида, в которой деньги текут наверх плотным потоком, и чем выше уровень, тем больше денег на него поступает... Знаешь, мне однажды довелось побывать на даче начальника местного ГИБДД.

– М м!.. И как же живет наше гаишное начальство?

– Как живет, не скажу, а отдыхает, просто купаясь в роскоши. Наверное, так в царской России жили помещики: большая вотчина, дом-усадьба в три этажа с колоннами, бассейном, сауной, огромной беседкой, обвитой плющом. Слуги, охрана, собаки... Вокруг дома – сосны, березы, голубые ели, все засеяно газонной травой, клумбы... Качели есть и даже фонтан... Вся территория, как улица, освещается фонарями, дорожки выложены диким камнем. Искусственные горки, засеянные цветами и газонной травой... Одним словом, теряешь речь при виде этого великолепия. При этом, заметь, хозяин клятвенно уверял меня, что все это он соорудил на свою скромную зарплату. Нехило?

Владимир усмехнулся.

– На зарплату?.. Юморист! «Я ему, конечно, верю, разве могут быть сомненья?..» – пропел он. – Хоть бы одним глазком посмотреть на такое! Слушай, а как это он допустил тебя в «святая святых»?

– А он, видишь ли, хотел меня прикормить. Чтобы я писал о нем заказные статьи, поведал миру, какой он, начальник нашего любимого всеми водителями ГИБДД, хороший и честный человек, какой он сверхпорядочный, ну, и так далее... Подозреваю, что он метил в саму Москву.

Владимир рассмеялся.

– Слушай, и никакие реформы, похоже, их не берут. Коррупционеры жили, коррупционеры живы, коррупционеры будут жить!

– «Реформы»... – невесело усмехнулся Богоборцев. – За спинами дураков, которые думают, что занимаются реформированием, всегда найдутся умники, которые будут использовать их дурь для достижения своих целей.

– А ты все-таки написал статью про этого помещика?

– Разумеется, написал. Я же порядочный человек, свое слово держу: сказал, что напишу, и написал! Только совсем не то, что заказывал гаишник, а всю правду, как она есть. Про его хоромы, бескрайние поля его вотчины, про слуг и фонтан...

Владимир с восхищением посмотрел на журналиста.

– Богоборцев! И ты еще жив после этого? Как-то, знаешь, даже странно...

– Ничего странного: я намекнул в статье, что гаишники пригрозили мне расправой. И приписал, что, мол, если завтра я погибну в автомобильной аварии, знайте, кто ее организовал. Думаю, только благодаря этому я еще жив... Машину, правда, спалили... Жалко: хороший был «Форд», старенький, но меня вполне устраивал... Вот здесь направо сверни... Еще двести метров проедешь и тормози.

Владимир остановил машину у обочины и посмотрел на вывеску ближайшего офиса, к которому, выйдя из его «Нивы», направился Богоборцев. «Адвокатская контора» было написано большими красными буквами над козырьком невысокого крыльца, отделанного диким камнем.

Владимир решил подымить, пока почечника нет рядом. Он достал сигареты и зажигалку, закурил. На его мобильном в это время заиграла мелодия песни «Поговори со мною, мама». Он достал телефон из кармана и включил его:

– Да, мам, слушаю!

– Володюшка! Что случилось?

– Случилось? Ничего. А что должно было случиться?

– Как, ты забыл?! Кто обещал зайти ко мне?

Вот черт! Он действительно обещал вчера матери зайти к ней вечером. Как это он забыл? Закрутился, понятно.

– Мам, извини, совсем нет времени...

– Как это у тебя нет времени?! Ты же в отпуске! Володя, чем ты там вообще занимаешься? Лида звонила мне, она так расстроена! Володя, вы же с ней хотели поехать к морю...

– Мам, ну, не получается у меня, не до моря мне сейчас... Понимаешь, тут серьезные дела...

– Володя, ты там во что-то ввязался?

– Я? Во что я мог ввязаться? Нет, все нормально, я тут с боевыми друзьями... Мы отдыхаем... Короче, я как-нибудь приеду к тебе и все расскажу...

– Когда приедешь? Почему ты не можешь найти время для матери? И как ты можешь отдыхать один, без Лиды? Володя, у тебя просто нет совести! Девушка сидит дома, отпуск у нее проходит, а ты бросил ее и где-то с кем-то развлекаешься...

Это почти Лидины слова. Значит, она нажаловалась матери. Так, так...

– Мам, все, давай, мне некогда, меня тут ждут. Сегодня точно заеду, жди...

Он выключил телефон и убрал в нагрудный карман. Затянулся. По радио пели какую-то знакомую песню, Володя сделал звук громче.

Я в весеннем лесу пил березовый сок,

С ненаглядной певуньей в стогу ночевал...

Он любил эту песню, они пели ее там, в Чечне, под гитару его тезки Володи Андрейченко. Она напоминала о родине, о любимых, ждущих многих из ребят, о чем-то важном и очень нужном.

...Что имел, потерял, что нашел, не сберег.

Был я смел и удачлив, но счастья не знал...

Володя выбросил недокуренную сигарету в окно и принялся тихо подпевать мужскому приятному голосу, похожему на голос Володи Андрейченко.

И носило меня, как осенний листок,

Я менял города, я менял имена.

Надышался я пылью заморских дорог,

Где не пахли цветы, не светила луна...

Он погиб в одном из боев, когда они выкуривали очередную банду из очередного аула. Бой тогда был жарким, Володю ранило... А их гитарист и солист погиб, прикрыв собой товарища, раненого Артема Урядова. В Андрейченко попало шесть пуль, две из них – прямо в его горячее сердце артиста и романтика...

Зачеркнуть бы всю жизнь да сначала начать,

Полететь к ненаглядной певунье своей...

Его мысли прервал Богоборцев. Он подошел к машине, сел рядом на пассажирское сиденье и бодро сказал:

– Все, Владимир, вашим Егорычем уже занимаются, и считай, он на свободе. Думаю, Станислав этих борцов со столетними стариками поставит на место. Теперь отвези, будь другом, меня в редакцию – и можешь быть свободен.

Владимир завел машину.

– На чем мы там остановились?

– Мы про реформы говорили, – напомнил Владимир, выруливая на дорогу и вливаясь в поток машин, – что никакие реформы ничего особенно не меняют. Я вот за ментами наблюдаю: они теперь у нас – господа полицейские, но, кроме названия, никаких сдвигов. Как были у них, что называется, рязанские морды, так и остались, назови их хоть господами полицейскими, хоть гвардией короля!

– Реформы, говоришь, изменения? Я, Володь, давно понял одну вещь. Любые изменения означают только одно: перемещение денег из одних карманов в другие. Возьмем, к примеру, ту же реформу милиции. На нее выделена некоторая денежная сумма, не важно даже, какая именно. Надо сменить таблички на зданиях отделений, надписи на машинах, надо провести тестирование самих милиционеров и так далее и тому подобное. Все это требует определенных денежных затрат, правильно? Так вот, часть этих самых денег до места назначения так и не дойдет, осядет в карманах чиновников. Они, конечно, отчитаются за нужную сумму, и все будут довольны. Поэтому реформы очень выгодны в первую очередь чиновникам. Ну, и народ доволен: реформы, значит, хоть что-то делается. На самом деле все остается по-прежнему, и деньги так же продолжают воровать, только теперь за новой вывеской.

Или вот еще реформа школы, о которой так много кричали. Что мы имеем в результате? Раньше детей отдавали в школу по так называемому территориальному признаку: то есть малыши шли в ту школу, которая ближе всего находится к их домам, и не важно, престижная это была школа или самая обычная. Теперь же в престижные школы принимают в первую очередь детей, чьи родители смогли дать директору взятку. Конечно, это завуалировано под добровольные взносы в фонд школы и тому подобное... Но кто, скажи мне, имеет доступ к этому фонду? Родители? Смешно: никогда их не допустят к кормушке, костьми за это лягут. Значит, тот же директор и распоряжается этими деньгами. У самого меня детей, конечно, нет, но коллеги рассказывают, какие суммы отдают за своих чад школе. Волосы дыбом встают, честное слово!

Нет, Владимир, чиновниками всегда двигало и движет только одно: забота о своей собственной чиновной заднице, которая удобно сидит в уютном кресле, и никогда они не будут заботиться о тех, о ком обязаны заботиться по долгу службы. Для этого надо менять всю систему власти, причем начинать надо сверху...

Через несколько минут парни подъехали к зданию редакции, Владимир высадил пассажира, пожелал ему успехов, а сам развернулся и направился к дому матери. Сейчас уже вечер, и она, скорее всего, дома. Надо ее проведать, в самом деле...

* * *

От матери он уехал через два часа, напившись чая и наевшись до изжоги шоколадных конфет, которые она обожала и которые он купил ей по дороге. Успокоив разволновавшуюся маму, рассказав ей, как он отдыхает с друзьями и помогает Ивану Широкову строить дом, Владимир отправился домой. Конечно, ему пришлось выслушать длинные нотации о том, как нехорошо оставлять своих возлюбленных одних дома, но ему удалось убедить маму, что у Ивана серьезное положение и ему очень нужна его, Владимира, помощь. Теперь ему еще предстоял неприятный разговор с Лидой. Конечно, она сейчас опять начнет укорять его. Как ни неприятно ему объяснение с любимой девушкой, а домой ехать надо. Лида, скорее всего, опять не будет разговаривать с ним, надуется и будет упорно делать вид, что он смертельно обидел ее. Но тем не менее он попробует помириться с ней. А может, она опять торчит у подруги?

Владимир поднялся на свой этаж и достал ключи. В квартире была тишина. Он прошел в комнату, потом на кухню, заглянул в ванную... Лиды нигде не было. Значит, все-таки он прав: она торчит у своей Ирки! Владимир переоделся в домашние шорты, затолкал грязные вещи в стиральную машину и подошел к столу взять пульт телевизора. Только сейчас он увидел лист бумаги, на котором знакомым красивым почерком было написано: «Я долго терпела твои издевательства. Не знаю, сколько ты еще будешь донкихотить в своем хуторе, бросив меня одну, но ждать я больше не могу и не хочу. Уехала на море. Счастливо оставаться, лесник!»

Володя опешил. Издевательства? Когда это он издевался над ней? И как именно? Хм, странно... А вот интересно: она точно уехала на море или разыгрывает его?.. Нет, все-таки лучше позвонить ей и спросить. Он взял мобильник.

Лида долго не отвечала; он стоял, слушал приятную мелодию, которую она поставила вместо гудков, и думал о том, что он ей сейчас скажет. Когда в трубке наконец раздался ее приятный, но недовольный голос, Владимир даже обрадовался:

– Лида! Лидуня! Привет.

– Здравствуй, Строгов.

О, это был тон Снежной Королевы. Когда-то в детстве они с мамой смотрели фильм про Кая и Герду. «Здравствуй, Кай. Что ты делаешь, Кай?..» Замерзнуть можно от такого тона.

– Лида, я тут нашел твою записку...

– Я рада.

Она рада! Что-то не похоже, таким тоном обычно говорят: «Да пошел ты! Надоело все...»

– Лида, ты вправду уехала на море?

– Да. Я купила горящую путевку в турагентстве, причем почти за полцены. Потому что ехать надо было уже сегодня. Хорошо, что чемодан у меня уже был собран... Так что я сейчас еду в большом красивом автобусе в Кабардинку.

– Ну, и молодец, Лидуня! Я давно говорил тебе: поезжай одна, не теряй время...

– Ты говорил... Еще до отпуска ты, Строгов, говорил, что мы поедем в отпусквместе!..

Старая песня. И как ей не надоест?

– ...Но ты меня обманул! Я, как дура, просидела в душном пыльном городе почти неделю, потеряла столько драгоценного времени! Я уже давно могла бы загореть!..

Кто о чем, а вшивый о бане. Так иногда говорила мама. Да, что-то доказывать женщине, похоже, бесполезно, тем более обиженной женщине. Нужно просто делать свое дело. Так говорил отец. Если кто-то тебя не понимает, значит, это не твой человек: не твой друг, не твоя девушка... Не трать на него время попусту.

Часто Володя именно так и поступал. Когда-то в школе у него был друг – один из многих. Его звали Олегом, они жили в одном доме и дружили. Олег поддерживал его во всем, но однажды в последнем классе они оба влюбились в одну девчонку из параллельного. Ее звали Вероника. Она была спортсменкой – ходила на фигурное катание, и еще у нее были длинные каштановые волосы.

Володе казалось, что Олег, как истинный друг, должен был уйти в сторону, а тот, как видно, считал так же. Тогда они сели за стол переговоров и заключили джентльменское соглашение, согласно которому каждый из них не должен мешать другому, а уж Вероника пусть сама выбирает. Но уже через пару дней Владимир узнал, что Олег говорил про него Веронике какие-то гадости. Он попытался выяснить с другом отношения, но тот повел себя, мягко говоря, некорректно. Начал насмехаться над Володей: в любви, мол, нет и не может быть никакой дружбы, каждый за себя.

Он тогда не стал бить Олегу морду, как ни хотелось ему этого, просто порвал с ним всякие отношения, перестал общаться. Что это за друг, который за твоей спиной обливает тебя помоями?! Это не друг, объяснил тогда отец. А Вероника поверила лгуну на слово, не поговорив с тобой, не проверив сведения, – значит, она не твоя девушка.Твоя девушкане стала бы слушать про тебя гадости.

Володя вернулся мыслями в действительность.

Лида еще пару минут трещала о своем, укоряя Владимира, обвиняя его во всех смертных грехах, называя обманщиком, предателем и все в этом духе. Он убрал трубку от уха, опустив руку вниз и постоял так некоторое время, раздумывая о своем. Когда снова приложил телефон к уху, Лида все еще выговаривала ему:

– ...Вот Ирка с Игорем почему-то ездили к морю вдвоем, и все нормальные люди проводят отпуск вместе; а мы, Строгов, мы что, хуже?

Он положил телефон на стол и отправился на кухню. Достал из холодильника бутылку с остатками лимонада, допил его, достал кусок сыра и булку из хлебницы. Сделал себе бутерброд и вернулся в комнату. Приподняв телефон, услышал, что Лида все еще сыплет обвинениями в его адрес. Он не стал слушать этот поток упреков, просто нажал красную кнопку и отправился в душ.

Глава 14

На следующее утро оба следователя – Паша и Саша – сидели в кабинете, подводили итоги и подшивали документы в папку «Дело № ...». Перед каждым из них стояла чашка с кофе, который они время от времени шумно потягивали.

– Ну, что, Саша, какие у нас дела? – как всегда, мрачно спросил Павел Сергеевич, просматривая бумаги.

– Ермицкого сняли, – доложил Саша бодро.

– Да к черту твоего Ермицкого! – выругался Паша. – Этого придурка давно надо было снять. Кто его вообще взял на эту работу?.. Что по нашему делу?

– Одного хуторянина вчера задержали, но два пропавших без вести сторожа пока так и не объявились.

– Ты их ищешь?

– Ищу...

– Плохо ищешь!

– Как же еще искать, Паш? У родственников дома был, у друзей, на работе, даже любовницу одного из этих мужиков нашел... Слушай, я таких любовниц никогда не видел: большая, толстая, волосы на голове всклокочены, просто бой-баба...

– Ну, что, поглядел?

– Поглядел.

– Ну, и все, успокойся, тебе такая не светит. Кто из опрошенных что говорит?

– Все плечами пожимают. Но жены сказали, что оба сторожа звонили домой перед тем, как исчезнуть, предупредили, что отъедут ненадолго по делам...

– «По делам»... Что за страна, черт бы всех побрал! Сторожей ставят охранять объект, а они «отъезжают по делам»... Тоже мне, министры, блин, хреновые! А хорошие-то хоть новости есть?

– Есть, Паша, есть: в Дубровино протянули газ, сегодня-завтра подключат...

– Что, газ? А нам-то с тобой какая с этого радость? Мы с тобой в Дубровино жить не собираемся.

– А радость такая: теперь хуторян можно смело выдворять из хутора. Теперь в деревне все удобства... Ну, я имею в виду газ. Вода-то у них в колодцах, насколько я знаю.

– Да черт с ним, с этим газом! – рявкнул в сердцах Паша. – На «великое переселение народов Севера» мне тоже наплевать, равно как и на придурка Ермицкого. Кого из хуторских арестовали и за что?

– Старика одного, Кучупова. К его дому собака привела. Вот – посмотри документы.

– Что, допрашивали его? – Паша листал материалы дела. – Что, что? Поросенка зарезал? Какой поросенок? Саш, а при чем здесь поросенок?

Паша поднял на коллегу глаза. Они были почти злыми.

– Так кровь, которая была обнаружена возле сожженной сторожки, оказалась кровью того поросенка, которого зарезал этот старик Кучупов.

– И что?

– Мы его арестовали.

– Так кровь была не человеческая?

– Нет, говорю же, поросячья. Кстати, мослы тоже поросячьи; вот заключение эксперта, перед твоим приходом принесли...

– А нога, о которой говорит этот новый сторож-заика? Нога, может, тоже была поросячья?

– Нет, Паш, сторож уверяет, что нога была человеческая...

– Уверяет он! Он уверял, что «человеческие части тела разбросаны кусками по всему песку возле сторожки...». Вот, это я его показания читаю! Теперь оказывается, «человеческих частей кусками» не было совсем? Ну, хоть что-нибудь путное нашли?

– Ногу – ту, которая одна была целая, – так и не нашли. Либо у этого придурка с головой не того, либо он нажрался накануне, как свинья, либо... я не знаю что.

– Значит, сторожа просто разыграли? Да, злая получилась шутка... Но арест старика... Я вижу, Саша, ты с большим энтузиазмом отнесся к этому делу. Только все это – фигня на свинячьем сале! Зачем старика задержали, объясни мне? Ты будешь меня уверять, что этот старый мухомор проворачивал все эти дела со стройматериалами? Он, по-твоему, и бульдозер топил, и сторожку поджигал, и все остальные художества тоже его?

– Но собака привела к его дому...

– Так там, наверное, очень вкусно пахло, возле его дома, вот она, зараза, туда и поперлась... Так, выходит, вся вина старика в том, что он зарезал свинью?

– ...И подбросил ее мослы к сторожке, и кровью все там полил.

– А ты это видел, что уверяешь меня в этом, или есть другие свидетели? А если это не он? Вот тут он именно так и говорит: мол, я только зарезал хавронью и оставил мослы и кровь во дворе, а ночью кто-то все это позаимствовал. Другими словами, нагло спер. И как ты собираешься доказывать вину старика? Ты что думаешь, Саша, этот ветеран войны с Наполеоном партизанил и вел подрывную деятельность на стройплощадке? Помоложе-то там никого не нашлось? Есть у него сын или внук?

– Есть внучка, девчонка, только-только школу закончила...

– Ну, эту анорексичку с косичкой мы видели. Господи, в чем только душа держится? Смотреть страшно, как будто вчера из концлагеря...

– Да? А мне такие нравятся, – пожал плечами Саша.

– Так тебе лет сколько? Двадцать шесть? Ах, двадцать семь! Так ты у нас еще зеленый. Мне такие в восемнадцать нравились, а в двадцать пять, когда я женился, нравились уже девушки с формами. А после родов у моей жены стали такие формы... Так, мы, кажется, отвлеклись... Я имею в виду, в городе у старика есть кто из близких родственников?

– Нет, дочь и зять погибли семь лет назад, я узнавал; старик живет с внучкой, это практически его единственная родственница, во всяком случае, близкая.

– Так, старика задержали зря... Хотя подожди. Может, и не зря. Может, тот, кто все это делает, теперь как-то проявится, когда узнает, что дедушку ни за что держат в СИЗО? А, как ты думаешь, Саша? Может, вообще сделать вид, что вина дедульки доказана и что мы его «закроем», и надолго?..

– Не думаешь же ты, Паша, что этот наш вредитель полей и огородов кинется освобождать старика из СИЗО?

– Ну, кинуться-то он, понятно, не кинется, но как-то себя проявит. Если он такой благородный, что защищает хуторян, то он не допустит, чтобы невиновный сидел в тюрьме.

Саша только пожал плечами. Паша снова начал читать материалы дела.

– Ты мне, Саша, вот что еще скажи: что ты накопал на этого журналюгу Богоборцева?

– На Богоборцева? А, да, накопал кое-что...

Саша достал из стола еще одну папку.

– Вот... Список друзей; их, кстати, много... Родители у него за границей... Можешь сам посмотреть.

– Что здесь? – Паша принялся листать документы из новой папки.

– Богоборцев то наш, оказывается, дружит с опальным депутатом Черепковым.

– Этого правдоискателя нам только здесь не хватало!

– А что, может, на них двоих и повесим это дело?

– Как? Саш, ты хоть иногда думай, что говоришь! Депутат Черепков с журналистом на пару сожгли сторожку на каком-то диком хуторе в лесу? Разбросали там свинячьи ноги и полили все свинячьей же кровью?..

– А чтобы навредить нашему Чиндяйкину...

– Ну, ну... Нас за это в психушку отправят, и хорошо, если только туда... Ты, кстати, вчера, когда на хуторе был, с Угорцевым разговаривал, как я тебя просил?

– Само собой.

– Ну? Что он сказал? Саш, что я из тебя все тяну, как фашист из партизана? Сам не догадываешься рассказать?

– Паш, да я даже не знаю, что и рассказывать... Короче, Угорцев подтвердил ранее имеющиеся у нас сведения: сын Матвей у него был единственным, погиб два с половиной года назад в Чечне. Теперь... как бы это сказать?.. Его дух или призрак бродит по окрестностям и того... защищает родителей.

Паша смотрел на своего помощника, как на идиота. Когда тот закончил и развел руками, мол, вот вам, получите, что хотели, Паша мрачно спросил:

– Саш, а ты перед тем, как на хутор ехать, часом, не выпил?

– Я не пью! – огрызнулся обиженно помощник и сделал вид, что увлеченно читает какой-то документ.

– А почему тогда такую ахинею несешь? Дух, призрак... оперы... Видел такую передачу по «ящику»? «Призрак оперы» называется.

– Не видел, – снова огрызнулся Саша, не поднимая головы.

– Посмотри, тебе полезно будет. Так вот, там, в телевизоре, призрак может быть, а у нас здесь никаких призраков, тем паче духов, не может быть по определению!

– А между прочим, Паша, и другие жители хутора подтвердили, что сын Угорцевых являлся...

В это время зазвонил телефон на столе Павла Сергеевича. Он снял трубку.

– Да, – устало и недовольно сказал он, но, выслушав говорившего, вдруг встрепенулся: – Что?.. Сторожа?..Те самые?.. Где?.. Так везите их к нам, черт вас подери!

* * *

Когда Толян и Гаврилыч появились в допросной, опасливо озираясь по сторонам, Саша и Паша приступили к своим обязанностям по всем правилам детективного жанра. Допрашивать их решили не просто так, а играя в «плохого» и «хорошего» следователя.

– Вот они, дезертиры! Вы почему сбежали со стройки, мать вашу так и эдак? – без всяких предисловий заорал на них Паша так, что сторожа едва не попадали со стульев. – Вам же велено было охранять стройматериалы!

– Так мы, начальник, того... испугались больно... Вот и сбежали.

– Чего вы испугались? Говорите! – продолжал орать Паша, напустив на себя самый грозный вид, на какой только был способен.

– Так ведь напали на нас...

– Кто, черт вас побери, на вас напал?

– Нечистая сила напала. Избила нас...

– Слушай, Саша, да ведь они пьяны! Ты посмотри на них: морды и глаза красные, языки заплетаются... Сознавайтесь, придурки, напоролись с утра пораньше?

– Никак нет, начальник, мы тре-трез-вые!

– Как трезвые, кретины, когда вы еле языками ворочаете?

– Да мы всего-то по пол-литра самогонки выпили. А это не водка, это лекарство, между прочим... А нечистая сила на нас, правда, напала. Избила нас... у меня еще и мобильник отняла... А шея до сих пор болит, между прочим...

– Что вы несете, олухи?! Зачем нечистой силе мобильник, мать вашу?!

– А мы почем знаем? Ты, начальник, на нас не ругайся, мы еле ноги оттуда унесли...

– Я вот вас обоих посажу лет на пять каждого...

– За что, начальник? Мы и так пострадавшие: нас избили, связали...

– Ну, тише вы, тише, Павел Сергеевич, – начал останавливать коллегу «добрый» следователь Саша. – Что вы на них так орете? Может, они и в самом деле не виноваты... Так кто именно вас избил, товарищи? Вы лица нападавших видели?

Тон Саши был по-отечески мягким и сочувственным, и сторожа повернули свои испуганные взоры к нему.

– Нет... Честное слово, гражданин начальник, лиц не видели...

– Что дальше было?

– Потом пришел Матвей и освободил нас...

– Кто, простите, пришел?

– Матвей. Парень такой, молодой...

Саша посмотрел на коллегу.

– Как он был одет, этот парень?

– В военную форму, такую... всю пятнами, пятнами...

– Пятнами... Понятно. – Саша снова бросил быстрый взор на Пашу. – А как он выглядел? Какое у него лицо, фигура?

– Лицо? – Сторожа переглянулись. – Молодое лицо, хорошее такое лицо... А фигура? Фигура такая... хорошая фигура...

– Да вас не спрашивают, мать-перемать, хорошая или плохая у него фигура! Черт! – рявкнул Паша, не выдержав, на бестолковых сторожей. – Какая именно у него фигура?

– Большая! Ну, в смысле высокий он. Высокий, и выправка у него такая, знаете, как у военного...

Саша многозначительно посмотрел на своего непосредственного начальника. Паша мрачно молчал и кусал нижнюю губу.

– И он, значит, представился вам Матвеем? – продолжил допрос Саша.

– Ну, да. Мы знакомиться стали, он и говорит: меня, мол, Матвеем зовут...

– А больше он про себя ничего не рассказывал?

Сторожа переглянулись.

– Говорил, что родителям помогает, – вспомнил обрадованный Гаврилыч.

– Родителям, – выдохнул следователь, – что ж, это хорошо, что родителям... А может, это он вас связал?

– Нет, мы не видели, кто нас связывал; да мы без чувств были. Меня по башке треснули, а его вон – по шее. Так треснули, что до сих пор болит, – пожаловались Толян с Гаврилычем.

– А в деревню к тетке вас Матвей отправил? – продолжал выспрашивать Саша.

– Ну, да... Здесь, говорит, опасно, вон какие дела творятся! Один раз на вас уже напали, а потом и совсем прибить могут. А вы поезжайте, говорит, отдохните у родственников, а здесь пока все уляжется...

– А на дорогу он вам денег дал?

– Нет, нас его друг отвез. Бесплатно! Хороший человек этот Матвей, ей-богу! Добрый... – Гаврилыч покосился на Пашу: вот так, мол, не то что ты, зверюга. Только орать и можешь.

– Добрый, значит? – усмехнулся Паша себе под нос.

– Чего, начальник, сказали? – повернулся к нему ухом Гаврилыч.

– Да ничего, это я так, о своем, о девичьем...

Саша задал еще несколько вопросов сторожам, но они больше ничего не знали и ничего толком не могли объяснить.

Взяв с них подписку о невыезде, «добрый» следователь Саша отпустил задержанных восвояси. Когда дверь за мужчинами закрылась, он повернулся к коллеге и посмотрел на него вопросительно.

– Что теперь скажете, Павел Сергеевич? – В голосе Саши сквозила насмешка. – И эти видели Матвея...

– Эти алкаши? Ты хочешь сказать, их показаниям можно верить? Напоролись, поди, и потому не увидели, кто именно на них напал.

– А Ермицкий уверял, что сторожа у него непьющие.

– Ага! Вон они – непьющие! А насчет того, что они видели Матвея, скажу только одно: мистика нам ни к чему. Во всяком случае, призрака на скамью подсудимых мы посадить не сможем, юриспруденция до такого уровня еще не дошла. Отсюда вывод: берем за жабры того, кому можно предъявить наши милицейские претензии. Ну, то есть полицейские. Ищем, как всегда, кому выгодно, а выгодно, как ты, Саша, верно подметил, политическим противникам нашего Никанора Никодимовича, то есть Черепкову и Богоборцеву.

– Может, их арестовать? На всякий случай, – предложил Саша и тут же поправился: – Я, конечно, имею в виду этого ушлого журналюгу.

– А что, арестуем и журналюгу. Можно еще и отца Матвея посадить до кучи. Посмотрим тогда, как его сынуля-призрак будет папашу вызволять!.. И еще, Саш, давай проверим хоть одного из друзей покойного Матвея Угорцева. Может, все-таки не такие они и инвалиды?

– Так кого же проверить? – растерянно глядя в список, осведомился Саша.

– Да вот хотя бы этого... Владимира Андреевича Строгова... Вызови его к нам, и желательно не повесткой, это будет долго. Позвони ему сам и пригласи... на беседу. – Паша хитро подмигнул коллеге и снова погрузился в чтение документов.

***

Этим же утром Владимир проснулся в хорошем расположении духа. Конечно, дедушка Даши сидит пока в кутузке, но этопока. Скоро они его освободят, обязательно освободят. Сегодня-завтра сюжет с хутора покажут по телику в новостях, и ментам дадут по шапке за задержание старого человека, не имеющего к тому же отношения к событиям на стройке. А главное, к этому вопросу будет привлечена общественность.

Он сходил в туалет, вернулся в комнату и взял в руки шестикилограммовые гантели. Конечно, в больную руку можно было взять и «трешку», но он решил не жалеть ее сегодня. Пусть работает наравне со здоровой. Он вскидывал руки с гантелями вверх, разводил в стороны, опускал вниз. Потом он медленно поднимал их вверх, чувствуя, как напрягаются все мышцы, так же медленно опускал. Потом он раз двести сделал упражнение «ножницы». Левая рука начала потихоньку ныть. Владимир поморщился, но продолжил занятия. Рука начала болеть сильнее. Он стиснул зубы. Все, никаких ей поблажек! Мало он с ней нянчился? Этот чертов резиновый мячик уже во сне ему снится!..

Так, теперь упражнения для пресса. Владимир лег на пол, засунул ступни под диван, руки с гантелями закинул за голову. Можно, конечно, было взять и трехкилограммовые для такого упражнения, но он решил сегодня покачаться как следует! Итак, пятьдесят упражнений на пресс. Поехали!..

Часа через полтора интенсивных занятий он почувствовал себя как взмыленный конь, вспахавший добрую половину колхозного поля.

Душ с мылом и жесткой мочалкой, плюс обливание холодной водой – самой холодной, какая только может течь летом из крана – и Владимир вышел из ванной свежим, бодрым и чувствующим себя заново рожденным. Если бы еще не ныла рука... Но это не такая уж большая проблема: у него есть хорошая мазь, дорогая, но зато потрясающе эффективная. Он достал баночку из аптечки, открыл белую крышечку. Мазь воняла так, словно была сделана из экскрементов скунса. Понюхав ее в первый раз, он отшатнулся от нее и объявил доктору, что никогда не будет пользоваться этим дерьмом. Но, пересилив себя и помазав серьезно болевшую тогда руку, Володя сделал для себя одно интересное открытие: не все то дерьмо, что им пахнет. Он все-таки стал пользоваться мазью, сначала регулярно, но по мере выздоровления все меньше и меньше. И вот теперь он мазал руку только в случае необходимости, когда доводилось перетрудить ее.

Закончив с рукой, он отправился на кухню. Сейчас он приготовит себе кофе и сделает омлет. Кажется, он видел в холодильнике яйца и молоко, оставленные Лидой. Да тут и кусочек сливочного масла имеется! В это время зазвонил его домашний телефон. Пришлось вернуться в комнату и взять трубку.

– Слушаю.

Ему ответил незнакомый мужской голос:

– Извините, мне нужен Строгов Владимир Андреевич.

– Я вас слушаю.

– Здравствуйте. Вас беспокоят из ОВД Ленинского района. Моя фамилия Столешников, я – помощник следователя. Вы не могли бы подъехать к нам, скажем, завтра?

Владимир насторожился. Подъехать к ментам? Это еще зачем? Голос в трубке между тем вкрадчиво продолжал:

– Владимир Андреевич, мне очень, очень нужно задать вам несколько вопросов...

– Вы вызываете меня на допрос? – прямо в лоб спросил Владимир, сделав голос как можно более удивленным.

– Ну, что вы! Какой допрос, Владимир Андреевич? Боже сохрани! Вы нужны нам как специалист... по военному, так сказать, делу. Вы же видите, я даже не присылаю вам повестку...

– Простите, а зачем я вам понадобился? По какому такому военному делу я вам могу дать консультацию?

– Ну, вы, насколько нам известно, воевали контрактником в Чечне...

«Воевали контрактником», усмехнулся про себя Владимир. Сразу видно, человек штатский.

– Вы приходите, мы здесь побеседуем...

– И на какую, простите, тему будет наша беседа?

– Я хотел бы поговорить с вами о вашем друге Матвее Угорцеве.

– Зачем говорить о человеке, который давно погиб?

– Конечно, нам этот факт известен, но, понимаете... есть некоторые обстоятельства...

Когда менты не говорят ничего конкретного, это всегда дурно пахнет. Потому что их работа – это конкретика и еще раз конкретика. Факты, и ничего, кроме фактов. А эти все «некоторые обстоятельства... так сказать... в некотором роде...» и тому подобные ничего не значащие слова с туманным смыслом – это все для писателей, философов и дипломатов. Для них чем меньше конкретики, тем лучше. А для мента это не свойственно.

Владимир как человек военный любил точность и определенность. Если бы их командир Иван Широков говорил им, отдавая приказ: «Ребята, понимаете... есть некоторые обстоятельства... Аул такой-то занят боевиками, и этот факт нам, конечно, известен... Но, если бы вы, так сказать, пошли туда на предмет уточнения этого факта...», его бы просто не поняли. В армии указания и приказы командиров всегда были четкими и вполне определенными: выбить противника из аула, уничтожить банду боевиков, захватить такое-то транспортное средство. Такие приказы невозможно понять двусмысленно, потому что второго смысла у них просто нет.

– Что конкретно вы хотите от меня? – перебил Владимир растекающегося мыслью по древу собеседника.

– Вы подойдите завтра часикам к десяти в отделение, если вас не затруднит, и мы все вам расскажем...

Почему именно завтра? До завтра он голову сломает, размышляя и прикидывая, что придумали менты. А если его тоже арестуют? Может, не ходить? Но это еще хуже: его объявят в розыск.

Нет, обязательно надо пойти, ведь у них на него ничего нет. Он нигде не засветился, он был уверен в этом. На хуторе, кроме своих, его никто не видел. Даже если бы и видели, это еще ничего не доказывает. Мало ли! Он приезжал в гости к родителям товарища, погулял по берегу озера... Не возбраняется!

Нет, надо все выяснить сегодня, чтобы не болела весь день голова от ненужных мыслей.

– Простите, господин Столешников, а нельзя мне подъехать к вам сегодня? Дело в том, что я в отпуске и хочу уехать на море. Вы застали меня совершенно случайно, я уже собирал вещи...

– О нет, нет, Владимир Андреевич, вы пока не уезжайте! Сегодня так сегодня. Я у себя, мой кабинет номер двадцать девять. Подъезжайте, я буду ждать вас.

– Хорошо. Я буду через час.

Он положил трубку и постоял с минуту, раздумывая. Пожалуй, надо предупредить Богоборцева, что его вызвали в ментуру. Да, обязательно. И еще Ивана, так, на всякий случай. Береженого, как говорится, бог бережет. Какого же все-таки черта ментам от него надо?

Владимир посмотрел на часы: он успеет сделать себе омлет. И еще надо забинтовать руку: от нее дурно пахло этой вонючей гадостью.

Глава 15

Он остановился перед дверью с табличкой «29», выждал пару секунд по привычке, прислушиваясь к звукам, доносившимся изнутри, затем постучал. Услышав «Войдите!», толкнул дверь здоровой рукой.

– Ой, кто это у нас такой больной? – притворно-сочувственно спросил Павел Сергеевич, увидев забинтованную руку посетителя.

– Строгов Владимир Андреевич. Явился по вашему вызову, – по-военному лаконично доложил Владимир.

– Да по какому вызову, Владимир Андреевич, бог с вами! – замахал на него руками Паша. – Вам же сказали: васпригласили на беседу. Проходите, садитесь сюда, на стул. Я – следователь Егоров Павел Сергеевич, это – мой помощник Столешников Александр Сергеевич. А что у вас с рукой? Что-то серьезное?

– У меня ранение, полученное в Чечне, порвано сухожилие, – снова по-военному лаконично доложил Владимир.

– Понятно, понятно, – сочувственно закивал Паша, – воевали... ранения... награды имеются... Вот, Саша, смотри, какие героические личности! Не то что мы с тобой, тыловые, так сказать, крысы. Или еще нас называют канцелярскими. Сидим тут, закопавшись в бумагах... А что, Владимир Андреевич, ранение ваше давно было?

– Два года назад. По этой же причине комиссован из армии.

– Комиссован? Понятно, понятно... У вас, я так полагаю, и другие ранения имеются?

– Как же на войне без ранений? На то она и война, – философски заметил Владимир.

Некоторое время они беседовали, Паша расспрашивал Владимира про Матвея, про то, как именно он погиб, где был захоронен, про других его боевых товарищей, про войну в Чечне, про его ранения. Владимир отвечал коротко, рассказал, что рука у него действительно серьезно повреждена, до сих пор приходится лечиться.

– А как же, Владимир Андреевич, вот тут, в ваших документах, которые вы предоставили на работу, сказано в справке из медицинского, замечу, учреждения, что рука у вас теперь практически здорова и вы можете делать ею все, что только захотите? – неожиданно задал вопрос Паша и пристально посмотрел в глаза собеседнику.

Владимир не дрогнул и не смутился. Он только чуть понизил голос, как бы сообщая следователю очень доверительные сведения, и сказал:

– Если честно, господин Егоров, я дал взятку врачу, чтобы получить вот эту самую справку. Мне очень хотелось занять место заместителя начальника охраны серьезного учреждения: зарплата там довольно приличная. А дляруководителя, сами понимаете, подвижность руки не играет роли, тем более левой.

– Но принимали-то вас, Владимир Андреевич, не замом начальника, арядовымохранником, тут так написано. Вот: «Принят охранником в такое-то ООО...» Это уж потом, спустя полгода, вы стали замом. Разве не так?

Паша смотрел на Владимира победно: что, мол, как я тебя подцепил? Попался, врун несчастный?

– Да, – с самым невозмутимым видом подтвердил Володя. – Брали меня действительнорядовым охранником, но дело в том, что брали меня по знакомству, точнее, по рекомендации моего командира. У нас была договоренность при приеме на работу, что охранником я поработаю совсем недолго: месяца два-три, от силы четыре, чтобы войти, так сказать, в курс дела, узнать специфику работы. А потом меня обещали сразу сделать замом начальника, что, собственно, и произошло.

– Понятно, – с самым добродушным видом кивнул Паша, – тогда вопросов к вам больше не имеется, вы можете быть свободны. Спасибо, что зашли...

– Давайте ваш пропуск, я вам его подпишу, – сказал Саша.

Владимир, повернувшись к нему, ждал, когда ему вручат бумажку, разрешающую выйти из этого серьезного учреждения. И тут случилось неожиданное: Паша, сидевший от него слева, вдруг бросил в него дыроколом с криком: «Лови!»

Владимир, разумеется, успел сообразить, что к чему, и уклонился от летящего в него предмета, упав грудью на стол. Дырокол просвистел над его головой, ударился в стену и с грохотом рухнул на пол. Саша не то удивленно, не то испуганно уставился на свое непосредственное начальство. Владимир выпрямился на стуле и тоже посмотрел на Павла Сергеевича.

– А что же вы дырокольчик-то не поймали? – съехидничал Паша. – Где же ваша реакция военного человека?

– А что же вы в человека дырокольчиком-то бросили? – возмущенно ответил Владимир.

– Я был уверен, что вы его поймаете.

– Вы, гражданин следователь, очевидно, пропустили мимо ушей все, о чем мы с вами только что говорили. Или вы не верите, что рука у меня недееспособная? В таком случае я могу показать вам шрамы от осколка и двух операций.

Владимир встал, подошел к столу, за которым сидел Паша. Он протянул к нему руку и взялся за бинт, начав разматывать его. Паша отшатнулся от руки, зажав нос.

– Фу, черт! Чем это воняет?

– Это мазь. Очень хорошая, обезболивающая. Между прочим, покупаю за большие деньги, но деваться некуда: когда ноет рана, на стену хочется залезть.

– Уберите, пожалуйста, вашу руку... Черт! Надо же, как вы только терпите такую... такой запах?

Паша так и сидел, зажав нос пальцами, и с отвращением косился на руку Владимира, которую тот снова забинтовал.

– Теперь понимаете, почему я не мог поймать ваш дырокол? Вы же его слева бросили, а стало быть, поймать я мог его только левой рукой, которая у меня, как видите, не работает. Или вы все-таки сомневались в этом, господин следователь?

Паша помрачнел.

– Вот ваш пропуск, – поспешно сказал Саша, протягивая посетителю бумажку.

Владимир взял ее и направился к выходу.

– До свидания. Спасибо, что не запустили в меня монитором, – подчеркнуто-вежливо сказал он и скрылся за дверью.

– Не в последний раз видимся, – недовольно буркнул себе под нос Паша и вдруг рявкнул на помощника: – Саш, да открой ты пошире окно! Не чувствуешь, какая вонь?

– Чувствую, но я, знаешь ли, привык: у меня дед больные суставы такой же гадостью мажет. Говорит, очень помогает. Так что Строгов, Паша, не врет: рука у него, похоже, и вправду серьезно болит, раз он из-за нее такую вонь терпит. И дырокол ты разбил зря...

Саша подошел к стене, нагнулся и поднял с пола треснувший в двух местах канцелярский предмет.

– Да черт с ним, с дыроколом. Зато я проверил эту версию с друзьями... Но ты слышал, что сказал Строгов? Угорцев младший погиб, он сам это видел, так что в этом вопросе ошибки быть не может. А насчет мистики... Знаешь, Саша, что я сейчас вспомнил? У меня в позапрошлом году дело одно интересное было... Ну очень интересное! Тебя тогда со мной еще не было... Пришла ко мне одна дамочка и слезно умоляет: помогите, мол, погибаю! В каком, говорю, смысле погибаете? Она: в самом прямом, убивают меня! И делают это так тонко и изощренно, что не подкопаешься. Мы, говорит, с дочкой умрем, а убийц даже не посадят. Я начинаю ее выспрашивать, а она рассказывает: я, говорит, живу в коммуналке, и соседка моя, колдунья, порчу на меня навела, тварь этакая. Я, говорит, третий месяц болею, сил нет. Чем дальше, тем мне хуже. Вот ничего конкретно не болит, а общее состояние такое, что еле ноги передвигаю. Чувствую, умру скоро. Уже и к бабке, говорит, ездила, порчу снимала, два дня хорошо было, а потом опять все вернулось...

Я ее спрашиваю: а к врачу-то обращались? С плохим самочувствием вообще-то к врачу ходят. Она говорит, да, мол, обращалась, и не к одному. Но врачи ничего не находят, хотя подтверждают, что выглядит она действительно, того... Похудела, осунулась, спит плохо, аппетита нет, и, кажется, еще тошнило ее. Я эту дамочку сначала даже за сумасшедшую принял: бабки, порча, соседка-колдунья... Чушь собачья! Мистика... Прямо вот соседка посмотрела на нее пристальным взглядом, та и заболела! А потом я заинтересовался: что же там у них произошло? Пошел к этой больной дамочке домой. Оказалось, она жила с тринадцатилетней дочкой, и девочка тоже чувствовала себя плохо, эта тетка даже справку из детской поликлиники мне показала.

– И что? – заинтересовался Саша.

– Вижу: квартира у дамочки действительно коммунальная, она с дочерью занимает одну комнату, хотя и большую, метров двадцать пять, не меньше. А другую комнату, поменьше, занимает ее соседка, вот эта самая колдунья. А соседка – такая, знаешь, матрона полногрудая, весом килограммов под девяносто, да к тому же лет на восемь постарше моей пострадавшей. И вот эта мадам вышла не так давно замуж за человека на пять лет младше себя, к тому же довольно симпатичного парня. А тот, дурак, возьми и засмотрись на соседку, более молодую и на вид более приятную и стройную, чем его благоверная. А полногрудая мегера это заметила, приревновала молодого муженька к стройной соседке и решила ее со свету сжить. Причем, Саша, заметь, в самом прямом смысле слова: взяла, стерва такая, градусник, разбила его и подбросила ртуть соседке, когда той дома не было. Просто сперла у нее ключи, сделала дубликат, ну, и понятно... Запихала, подлая баба, капельки ртути в щель пола под диваном, на котором спала дамочка, вот та и травилась вместе со своей дочкой парами ртути.

– Ничего себе! – восхитился Саша. – Паш, а как ты это выяснил?

– Я сразу понял, что «темные силы», ведьмы и тому подобная белиберда здесь ни при чем. Осмотрел внимательно комнату, облазал все закутки у потерпевшей и нашел ртуть. И все подтвердилось! Соседка та потом еще призналась в сердцах на допросе, что не только ревновала мужа к моей потерпевшей, но и хотела одним выстрелом двух зайцев убить: и на тот свет соперницу отправить вместе с дочкой, и комнатой их завладеть. Вот так-то! А ты говоришь: дух, призрак, мистика...

– Да-а, – только и смог протянуть Саша, почесав затылок.

– Так что копаем дальше и сегодня-завтра берем этого писаку-журналюгу. Чиркни-ка ему повесточку...

* * *

Владимир, придя домой, заварил себе крепкий чай и сел обдумать положение дел. Он чувствовал в душе тревогу и, поскольку интуиция практически никогда не подводила его, напрягся. Сейчас в ментовке его проверяли, это было точно. Проверяли его дееспособность, а значит, его подозревают. Следователь не дурак, он запустил в него дыроколом совсем не от нечего делать. И ведь Володя чуть-чуть не схватил его левой рукой! В какую-то миллионную долю секунды он почувствовал, что делать этого нельзя, и уклонился от летящего в голову предмета. Какое разочарование было написано на лице следователя, не того, молодого, а другого, постарше, пульнувшего в него этим самым дыроколом!

Нет, ребята, не на того вы напали. Это вам не троечник-недоучка, Строгач прошел хорошую школу жизни. Выйдя из кабинета следователей, он не побежал на радостях вприпрыжку к выходу, а, оглядевшись и убедившись, что в коридоре никого нет, прислонил ухо к двери. Конечно, он услышал не все, но обрывки фраз, долетевших до него, сказали о многом. «...Так что Строгов, Паша, не врет: рука у него, похоже, и вправду серьезно болит, раз он из-за нее такую вонь терпит. И дырокол ты разбил зря...» – сказал младший из следователей.

Володя услышал шаги. Кажется, кто-то ходил там, в кабинете. Потом раздался голос второго следователя, старшего, который и вел с ним так называемую беседу: «Да черт с ним, с дыроколом. Зато я проверил эту версию с друзьями... Но ты слышал, что сказал Строгов? Угорцев младший погиб, он сам это видел, так что в этом вопросе ошибки быть не может. А насчет мистики...». Дальше все пошло неразборчиво.

Да, опростоволосились следаки, и сами виноваты в этом. Но он выяснил главное: они подозревали в делах, творящихся на стройплощадке, друзей Матвея. Хм, а рассуждали они правильно. Интересно, Ивана тоже будут проверять? Он взял мобильник и набрал номер Широкова.

– Командир, я только что из ментовки. Слушай, что мне сейчас следаки устроили...

Иван выслушал его внимательно.

– Спасибо, что предупредил, Строгач. Теперь, если меня вызовут в ментовку, приеду туда в инвалидном кресле и надену на голову строительную каску. А то от этих бешеных ментов не знаешь, чего и ожидать. Дадут по башке какой-нибудь пишущей машинкой, лечись потом... Тебе, как, помощь на хуторе не нужна?

– Пока нет, управляюсь сам. Главное достигнуто: строительство дач приостановлено. Как у тебя дела?

– Дом строится.

– Ты там обзаведись на всякий случай документами на покупку кирпича и блоков...

– Кого учишь, разведка? Уже сообразил. Все бумаги в порядке, будь спок!

– Ну, тогда давай! До связи...

Так, кому еще позвонить? Лиде. Как она там устроилась, интересно? Он набрал ее номер и теперь слушал приятную мелодию и думал о том, что как-то все-таки некрасиво с ней получилось. Он виноват перед ней, в самом деле, и она права. Ведь он обещал ей, что в отпуск они поедут вдвоем, и она долго мозолила глаза начальнице, выбивая себе место в графике. И вот теперь она одна на море, а он здесь отвоевывает хутор. Любая на ее месте обиделась бы...

Мелодия закончилась. Лида так и не взяла трубу. Значит, все-таки сильно обиделась и не хочет с ним разговаривать. Или пошла, допустим, искупаться в море, а мобильник оставила в номере гостиницы. Да, может быть и такое. Интересно, где она там остановилась? Хоть бы догадалась сама позвонить. Обиды обидами, но уезжать в такую даль и пропадать тоже нельзя. Теперь он будет за нее волноваться.

Владимир налил себе еще один стакан чая. Нет, что-то все-таки у него неспокойно на душе. Какое-то предчувствие чего-то нехорошего. От утреннего приподнятого настроения не осталось и следа. А может, это из-за ментов?.. Да нет, даже не из-за них. Что же тогда? Почему так неспокойно на душе? Перед его взором мгновенно встал хутор. Да, это оттуда идет какой-то сигнал беды. Черт! Этого еще не хватало!

Владимир взял телефон и набрал номер Угорцева-старшего. Тот ответил не сразу, должно быть, возился во дворе.

– Да, слушаю! – крикнул Арсений Матвеевич в трубку, словно боясь, что Владимир его не услышит.

– Здравствуйте. Как у вас дела?

Хуторянин во всех подробностях рассказал Володе, как приехавший из города следователь расспрашивал о его сыне и что он ему рассказал. Володя не стал говорить, что ему тоже пришлось побеседовать со следователем практически о том же. Пожалуй, стоит съездить сегодня к Угорцевым, подумал он, хотя бы для собственного спокойствия. Там он расскажет и о своем визите в ментовку. Но сначала – позвонить Богоборцеву, он должен быть в курсе.

Валерий выслушал его внимательно, уточнив кое-что парой вопросов.

– Володь, будь спокоен: им тебе предъявить нечего, иначе ты давно бы сидел в предвариловке. А проверочку они тебе нехилую устроили: не побоялись, что попадут в голову. Конечно, ты бы отделался только шишкой, на сам факт...

– Слушай, Валерий, я хочу сейчас съездить на хутор.

– Да, думаю, это будет нелишне. Звякнешь мне потом, расскажешь новости.

Владимир отодвинул недопитый стакан с чаем на середину стола и пошел в комнату одеваться...

* * *

По дороге на хутор он заехал на заправку, залил в бак двадцать литров бензина, потом купил в ближайшем гастрономе сладостей и дорогой сорт чая. Он приехал на Озерный уже после обеда, в самую жару. Татьяна Семеновна открыла калитку и, как всегда, обрадовалась ему:

– Володя, здравствуй! А Арсений Матвеевич с Мишкой ушли на озеро купаться. Да ты проходи в дом-то...

Но он отказался, сославшись на то, что жарко и он тоже с удовольствием искупается. Тем более что плавки уже были на нем. Он оставил машину у ворот дома Угорцевых, разулся и пошел на берег босиком. На песочке он увидел загорающего Арсения Матвеевича, Мишку-дурачка и даже Дашу с Кириллом. Мужчины были в семейных трусах, не заморачиваясь эстетическими соображениями; Кирилл купался, Даша сидела в тени под деревом.

– О! Да тут народа, как на море в разгар сезона! – вместо приветствия закричал Владимир.

– Строгач!.. Володя!.. Привет! – обрадовались ему все.

Мишка тоже обрадовался Володе, как старому знакомому, подбежал к нему, спросил:

– Ты уже приехал? В войнушку играть будем?

– Конечно, будем. Только за этим и перся сюда шестьдесят километров, чтобы с тобой в войнушку поиграть.

– Плавать будем? – снова спросил Мишка радостно.

– Обязательно!

Владимир стал раздеваться.

– А ты что не купаешься? – спросил он Дашу, продолжавшую сидеть в тени под деревом.

Она даже не загорала, была в ситцевом красном сарафанчике, только сандалии сбросила. Они лежали рядом с ней на песке, старенькие, какие-то детские, без каблука.

– У меня купальника нет, – пожала плечами девушка.

– Что же ты раньше не сказала, когда в город ездили? Сходили бы в магазин, купили тебе купальник...

Володе показалось, что Даша даже покраснела при этих словах. Во всяком случае, она отвернулась и промолчала.

– Наши женщины в купальниках не купаются, – пояснил Арсений Матвеевич. – Они тогда на озеро ходят, когда мужиков здесь нет. Зачем им купальники? Вон моя Татьяна Семеновна рано утром сходила да поплавала здесь, пока никого не было. А когда мы отсюда уйдем, она опять пойдет и искупается. И Даша так же...

– У вас здесь, значит, как в бане: мужское время, женское время? – догадался Володя.

– Да, у нас так, – кивнул Арсений Матвеевич.

– Ну, что, Строгач? Наперегонки? – подмигнул Кирилл, увидев, что друг его уже разделся и остался в одних плавках.

– Легко!

Кирилл, разбежавшись, бросился в воду и поплыл стилем брасс. Он слышал, как Владимир тоже бросился в воду и теперь плывет за ним следом. На берегу что-то кричал от радости Мишка, Арсений Матвеевич, кажется, тоже кричал...

Они доплыли до противоположного берега одновременно. Владимир обошел Кирилла, но ненамного, тот практически не отставал от него. «Ну, сейчас я тебя сделаю! – подумал Владимир. – Сейчас ты выдохнешься, а я на обратном пути поднажму». Тренировки по многоборью не прошли для него даром. Он действительно прибавил темп, заметил краем глаза, что Кирилл отстает.

– Давай, Володя!.. Давай, Кирилл! – кричали на берегу.

– Ура! Наши победили! – орал радостно Мишка. – Наши не сдаются!

«Стоп! – сказал вдруг себе Владимир. – Что это я? Мне-то зачем эта победа? Она нужна Кириллу, это он хочет выпендриться перед Дашей. Так что пусть придет первым. А моего спортивного достижения все равно никто не оценит». Владимир тут же сбавил темп, начал потихоньку отставать, и Кирилл пришел к финишу первым. Он вышел на берег, поднял руки вверх:

– Ура! Я – первый!

– Ура! Наши победили! – подхватил Мишка, прыгая козлом по берегу.

– Молодец, Кирилл! – захлопала в ладоши Даша. – Как ты здорово плаваешь!

– Ну так!..

Они сидели на берегу, созерцая зеркальную гладь воды, камыши на противоположном берегу, ивы по правой стороне, свесившие свои косы прямо в озеро. После плавания дышалось свободно, легкие как будто расправились, на душе было хорошо и спокойно, по телу разливалась приятная нега.

– А здорово здесь все-таки! – воскликнул с чувством Кирилл.

– Так а я что говорю? – встрепенулся Арсений Матвеевич. – Лучше, чем на море-то: народу – никого, тишина, спокой, душа отдыхает... Я молодым был, ездили мы с женой и маленьким Матвеем пару раз на море. Тогда, еще в советские времена, колхоз нас премировал бесплатными путевками в Сочи и в эти... как их? Гагары какие-то...

– Гагры, – подсказал Владимир.

– Вот-вот, туда... Ну, и чего там хорошего, скажите на милость? Нет, природа там и дворцы эти с фонтанами, это да, все красиво. Но народу ж!.. Мы к такой сутолоке не привыкшие, нам тишину и спокой подавай. Ну, съездили мы пару раз на это море, больше путевки брать не стали: хозяйство каждый раз надо на соседей оставлять, а пока там в толкучках этих купались, задницей, простите, об задницу на пляже с чужими людьми терлись, так устали, что домой с великой радостью ехали: наконец-то отдохнем!.. А здесь – нет, здесь хорошо... Слышите, как птички поют? То-то же! Разве на море слышно, как птицы поют? Орут только все отдыхающие как ненормальные. Как будто только затем все и притащились в такую даль, чтобы поорать как следует...

– Зато на море шум прибоя можно послушать, – сказал Кирилл.

– Зато на море тишину нельзя послушать! – стоял на своем Арсений Матвеевич. – У нас вот сосед мой Василий (царство ему небесное!), Мишкин отец, он как-то в санаторию ездил... Так он рассказывал, что там нервы тишиной лечат. О как! В полутемной комнате, говорил, сидят полулежа человек двадцать в креслах, слушают тихую-тихую музыку и дремят себе. И никаких других звуков! А здесь – вон – чем тебе не санатория? Лечи себе нервы, и денег платить не надо...

Арсений Матвеевич оборвал свой рассказ буквально на полуслове: со стороны Дубровино на дороге послышался шум машин и громкой музыки. Все повернули головы в ту сторону и увидели, как к хутору по дороге едут две легковые машины-иномарки. Из тонированных окон доносилась веселая музыка.

– Это еще кто? – насторожился Угорцев старший.

– Может, кто из дубровинских? – предположил Владимир.

– Нет, у нас таких богатых отродясь не бывало, – покачал головой старик. – Это чужаки, это городские...

– Кирюха, ходу! – Владимир подхватил свои вещи. – Успеем добежать до машины...

Парни, пригнувшись и стараясь держаться за редкими кустами, бросились к «Ниве», оставленной у ворот дома Угорцевых. Они прыгнули в машину, Владимир, повернувшись, дал задний ход и так поехал в сторону леса.

– Заметили, как думаешь? – спросил он Кирилла.

– Вряд ли. Далеко были...

Они заехали в лес, углубились в него по лесной, еле заметной дороге метров на сто, после чего Владимир развернулся, найдя маленькую полянку, и остановил машину.

– Отгони ее подальше в лес, – сказал он Кириллу, – а я пойду посмотрю, что это за гости нагрянули на хутор?

Он вышел из машины и, прячась за деревьями, пошел обратно в сторону озера, где остались Арсений Матвеевич, Даша и Мишка-дурачок. Стоя за густыми зарослями куста калины, он всматривался в происходящее на берегу.

Машины остановились, не доехав до границы песка. Из них вышли сначала рослые дяди-охранники, больше похожие на библиотечные книжные шкафы, затем выбрался представительного вида дядя в костюме, несмотря на жару, из второй машины тоже показался похожий дядя, только без пиджака, в белой рубашке с коротким рукавом, но в галстуке. Мужчин в общей сложности было шесть человек. Они ходили по берегу, осматривали там все, махали руками, что-то говоря друг другу или споря. Так продолжалось довольно долго, и Владимиру все это порядком поднадоело. Его удивляло, что приехавшие совсем не обращали внимания на загоравших на озере хуторян, как будто их не было вовсе. Наглецы, мелькнуло у Владимира, невоспитанные люди. И тут он узнал в одном господине Чиндяйкина. Это он в светлом летнем костюме с галстуком и с солидным животиком расхаживал по берегу, все время тыча во что-то пальцем. Второй мужик, тот, что в белой рубашке, был, похоже, Тамбовцевым. Третьего Владимир не знал, но, судя по тому, как тот везде следовал за замом главы, это был один из его прихлебателей. Может, помощник или секретарь?

В это время сзади хрустнула веточка. Владимир оглянулся и увидел Кирилла.

– Ну, что тут, Строгач? – Кирюха приблизился к другу, раздвинул немного кусты, всмотрелся в гостей.

– Начальство понаехало, строгое, но справедливое! – усмехнулся Владимир. – Хозяева будущих дач.

– Это вон кто, Чиндяйкин? А это, никак, его охрана? Эх, рано встает охрана...

– Тише ты, Кобзон! Смотри, как гости себя ведут: местных в упор не видят, даже не подошли, не поздоровались, как будто тех вовсе нет.

– Может, их мама в детстве вежливости не научила? – усмехнулся Кирюха.

– Да, нет, похоже, они себя здесь уже хозяевами чувствуют...

– Смотри, Строгач: Арсений Матвеевич сам к ним идет...

– Не вынесла душа поэта...

Парни наблюдали, как Угорцев старший прямо босиком и в семейных сатиновых трусах шагает по песку к городским гостям. Охранники-шифоньеры тут же развернулись к нему лицом и даже встали в фашистскую стойку: ноги на ширине плеч, руки за спиной, образовав, таким образом, живую стену. Охранники не дали старику приблизиться к начальству, стали оттеснять его своими мощными телами.

– Ну, вот куда он лезет?! – не выдержал Владимир. – Надеется, что Чиндяйкин снизойдет до разговора с ним? Его же охрана сейчас просто, как мальчишку-школьника, взашей вытолкает с пляжа!

– Вмешиваться будем? – спросил Кирилл.

– Посмотрим. Вряд ли. Бить они его не будут, он им по грудь, этим амбалам, так что опасности для их драгоценного начальства он не представляет...

– Смотри: Чиндяйкин сам подходит к Арсению Матвеевичу.

Парни увидели, как чиновник, выпятив живот еще больше, двинулся к хуторянину. Он раздвинул стену охранников и пренебрежительно кивнул старику. Тот начал что-то говорить, жестикулируя и показывая на озеро и свой дом. Разговора их, естественно, слышно не было, но, судя по выражению лиц, Угорцев старший говорил о безобразиях, что наделали строители, а Чиндяйкин грубил старику, махал у него перед лицом руками, едва ли не задевая его по носу.

– А Чиндяйкин-то хам, – сказал Владимир, – смотри, как с пожилым человеком разговаривает.

– Да урод он! Слушай, Строгач, давай его как-нибудь проучим, а?

– Как?

– Хочешь, я его машину угоню? Вон ту, последнюю? Ключик наш универсальный у меня с собой...

– А если это не его машина, а Тамбовцева?

– Плевать. Все равно ворюге этому будет неприятно, хотя бы из чувства солидарности... Ну, что? Я пошел? Пощекочем мальчишкам нервишки? Решайся, Строгач, уж больно момент подходящий!

– Подожди, Кирюха. Давай лучше я. Прикрой, если что...

Владимир двинулся в сторону, прячась за кустами и деревьями, а Кирилл остался наблюдать за происходящим на берегу.

«Разборки» хуторянина с властью продолжались. Очевидно, страсти понемногу накалялись, потому что Даша не выдержала, встала со своего места под деревом и тоже подошла к спорящим. Подошли и Тамбовцев с помощником. Газовик утирал вспотевшую лысину платочком. Лишь Мишка-дурачок продолжал резвиться в сторонке, радуясь большому скоплению народа.

Но вот Кирилл заметил Владимира, обошедшего хутор задами и подкравшегося вприсядку к последней машине. Прячась за ней, тот приоткрыл дверку водителя и сел за руль...

Толпа спорщиков в пылу словесных баталий не услышала шум отъезжающей машины. Только когда она скрылась за поворотом дороги, кто-то из охранников заметил отсутствие второго транспортного средства и бросился к оставшейся машине...

Глава 16

Тихий и теплый вечер опустился на хутор.

Владимир отвез Кирилла в Еремеевку, где тот принялся ловить попутку до города: ему завтра надо было выходить на сутки. Всю дорогу Кирилл рассказывал другу, какая замечательная девушка Даша, какая она хозяйка, как вкусно готовит и в какой чистоте содержит дом. Не забыл упомянуть и о том, как он помогал ей эти два дня по хозяйству.

– Понравилось, значит, тебе в гостях у Даши?

– Старик, поверишь: понравилось!

– Может, женишься? – подмигнул Владимир.

– А что? Вот только невесте восемнадцать стукнет...

– Да, ей-то замуж рановато, а вот тебе жениться – в самый раз...

– Чего рановато? Я по телику передачу видел, так там семейная пара была: ей тринадцать, ему пятнадцать, и у них – прикинь! – ребенок! А сами на вид – дети детьми! И ничего, живут... Даша сказала, ей осенью восемнадцать стукнет, вот тогда и посватаюсь.

– Давай, давай, жених! – подбодрил Владимир. – На свадьбе погуляем!

– Увезу ее в город... в ее двухкомнатную квартиру...

Владимир с сомнением покачал головой:

– А поедет она в город-то жить? Похоже, ей больше на природе нравится.

– Поедет, куда денется! – уверенно сказал Кирилл. – Это она сейчас тут с дедом, пока не обвыклась после детдома, а когда муж у нее будет, за ним и в город пойдет. Потом сама же радоваться будет, что не осталась здесь навоз месить. Нет, в деревню надо приезжать в отпуск да на выходные. Здесь хорошо отдыхать: в озере вон купаться, рыбу ловить, в лес по грибы ходить... А чтобы постоянно жить – это извините...

Владимир промолчал, хотя ему хотелось возразить другу. В конце концов, у каждого свое мнение.

Вернувшись на хутор, он оставил машину в лесу возле избушки, а сам, прихватив гостинцы, отправился к Угорцевым.

После чая Владимир и хозяин сели в тени на лавочке покурить и «почесать языками», как выразился Арсений Матвеевич. Пахло влажной землей, потому что рядом, за редким заборчиком, Татьяна Семеновна поливала огород, пахло теплым деревом, нагретым за день солнцем. Пес Дружок вылез из будки, подошел как можно ближе к хозяину – насколько позволяла цепь, и лег, преданно смотря на старика. Одна курица, выйдя каким-то чудом из птичьего двора («должно, опять где-то дыра в заборе, ешкина вошь!»), ходила теперь возле крыльца и клевала какие-то крошки. Угорцев старший степенно курил и рассказывал Володе, о чем сегодня «беседовал» с большим городским начальством:

– ...А я ему говорю: здрасьте, говорю, господа хорошие. Что это вы у нас тут высматриваете? А этот, с пузом, и отвечает мне надменно так, через губу: «А ты кто такой, что я перед тобой отчитываться должен?» Я говорю: я, мол, житель здешний, фамилия моя такая-то. А вы что за гуси такие важные? Этот, в пиджаке, возмутился: «Это что, говорит, у тебя за вид? Ты почему к человеку, находящемуся на государственной службе, подходишь в одних трусах? И вообще, почему ты все еще здесь? Почему вас еще не выселили с нашей территории?». Слышь, Володя? «Снашейтерритории»! Я говорю: а на каком основании, гражданин хороший, она ваша? Документы на нее у вас имеются? Ежели имеются – покажите. Тот как заорет: «У нас все имеется!..» Я говорю: все имеется, а совесть не имеется! Вы почему с человеком, годящимся вам в отцы, так разговариваете? Я же старше вас лет на двадцать, а говорю вам «вы». А вы мне, пожилому и заслуженному человеку, тычете. Аль вежливости не обучены? Этот пузан как заорет: «Ты меня еще учить будешь?! Стоишь тут, голый, на моей земле, да еще и хамишь мне?..» Я говорю: «Позвольте, как же голый? Вот они, трусы, на мне! Сатиновые, между прочим...» А тут Дашутка подошла, встала рядом... Володь, я ж ему только хотел сказать, как его рабочие себя по-варварски здесь вели: деревья и кусты вырубили. Они их сажали?

– А вы знаете, Арсений Матвеевич, кто это был? Это же Чиндяйкин. Вы его узнали?

– Да мне, Володя, все по барабану, Чиндяйкин это или не Чиндяйкин! Веди себя прилично, раз к чужим людям пришел.

– Ну, это вы считаете, что для Чиндяйкина ваш хутор чужой. Он-то так не считает... А когда Даша подошла, как он себя повел?

– Ой, Володя, ты не поверишь! Сначала даже как-то исподлобья на нее посмотрел, с какой-то даже, я бы сказал, брезгливостью. А потом вдруг преобразился: приосанился, живот подтянул, даже вежливее стал.

– Ничего себе! – удивился Владимир.

– Да! Я и сам такого не ожидал. Он спросил Дашу, как ее зовут, спросил, местная ли она. Девчонка ему отвечает, а он – не поверишь – стоит и, как кот на сметану, на нее пялится. Вот паразит! Ведь за сорок мужику, а все туда же, бесстыжая морда! Ведь она ему в дочки годится...

– А что было, когда они увидели, что машина у них пропала?

– Ой, что было! Один из этих, который больно здоровый, как заорет: машину, мол, угнали! И – бежать! Еще один племенной бычара – за ним. Сели вдвоем во вторую машину и поехали... Мы стоим, смотрим друг на дружку растерянно... Я ведь даже сначала не понял, что машину-то у них того...

Владимир слушал старика и удивлялся: Чиндяйкин, этот жучара, вор и балабол, запал на деревенскую девчонку с косой и в ситцевом сарафане! Кто бы мог подумать? Нет, правда, кому расскажи – не поверят.

Потом Володя рассказал Арсению Матвеевичу, как отогнал машину в лес за Дубровино и бросил там, а сам пешком вернулся на хутор. Вдвоем с Кириллом они наблюдали из кустов, как гости бегали по берегу озера, размахивая руками, что-то кричали и задавали друг другу риторический вопрос: кто это мог сделать? Чиндяйкин кричал громче всех и на всех – на оставшегося охранника, старика Угорцева «с его чертовым хутором», на своего сотрудника. Он обещал всех посадить, засудить, сослать на Колыму, к черту собачьему... И хотя, как оказалось, это была машина Тамбовцева, но чиновник, должно быть, таким образом выразил солидарность другу, а может, его просто взбесило то, что у них, таких важных шишек, кто-то посмел угнать машину.

– Кто это мог сделать? – орал Чиндяйкин на Угорцева-старшего, пытаясь взять того за грудки.

Но одежды у Арсения Матвеевича, к счастью, не было, и чиновник только тряс кулаками возле его лица.

– А кто ж его знает! – пожимал плечами старик с самым невинным видом. – У нас тута всякие люди ходят, бывает, и украдут чего, а бывает, и дом подожгут... В прошлом году тут отдыхали какие-то с машиной... Так машину у них угнали, да... Вот так же, как и вы, они тут кричали, грозили нам...

Потом гости, выпустив пыл, немного поостыли и отправились пешком в сторону Дубровино, очевидно, на поиски своего «Мицубиси Паджеро». Арсений Матвеевич и Даша вернулись к озеру и продолжили свой отдых, Мишка на радостях бросился в воду и плескался там, резвясь, как ребенок. Владимир с Кириллом, посидев еще какое-то время в кустах, решили не рисковать и не светиться лишний раз и ушли в свою избушку.

Спустя часа три машину-таки нашли. Некоторые дубровинские жители видели, как будущие дачники-хуторяне, злые и матерящиеся, расселись по своим железным коням и укатили в город, пригрозив кому-то на прощание большими неприятностями.

Владимир улыбнулся своим мыслям, но тут же вернулся к действительности. Арсений Матвеевич, оказывается, уже давно что-то увлеченно рассказывал ему, и он решил прислушаться.

– ...Возьмем, к примеру, наш хутор. Это сейчас здесь тоска смертная, вымирает хутор-то. А вот раньше, помнится, еще лет восемь назад, здесь, вишь ты, было людно и весело: у Егорыча жена была жива и дочка с зятем. Они к родителям из города на все праздники приезжали с внучкой вон – Дарёнкой. У нас Матвей был, у Макарихи – муж Василий, дружок мой. Мы, бывало, на чай, на самогоночку в гости друг к дружке ходили. Никто не напивался, боже сохрани! Так, для порядка, для настроения, пропустим по рюмочке-другой, потом песни поем. Соседи, Володя, вишь ты, для человека даже важнее, чем родня, так меня еще отец мой учил. Родня, бывает, далеко живет, да теперь-то и не зазовешь никого, разве что из Дубровино кумовья да двоюродные братцы временами наезжают на дармовой самогон. А соседи – они всегда рядом. Потому и дружбу с ними надо водить крепче, чем с родней: в случае чего – пожар там или еще какая беда – кого на помощь позовешь? Кто всегда рядом?.. Да, как оно, все хорошее, быстро кончается! Сначала у Егорыча дочка с зятем в городе погибли от машины, внучку им пришлось отдать в школу-интернат. Потом и жена померла с горя. Все плакала по дочке и зятю, все горевала, внучку жалела, что та сиротой осталась...

– А от чего она умерла? – уточнил Владимир. – Что у нее болело?

– Говорю же: с горя! Плакала и плакала без конца... Потом слегла, обезножела...

– Что? – не понял Владимир.

– Ноги, ешкина вошь, у нее ходить перестали, говорят, от нервов. Потом и вовсе уснула навсегда... Вот так-то! А вскоре у Макарихи муж помер. Потом вот и Матвей наш... Так что здесь теперь тоскливо, не то что раньше. Хорошо еще, Дарья к деду приехала. Уж как мы боялись, что она решит в городе жить, у нее же там квартира, что от другой бабушки осталась... А она нет, она приехала деду помогать. Молодец девчонка, работящая, проворная, не смотри, что тощая!

– Не такая уж она и тощая, Арсений Матвеевич... А потом, были бы кости...

– Вот именно. Нет, мясо у ней нарастет; вот замуж выйдет, и нарастет... Моя Татьяна тоже не больно справная была, когда я ее в жены брал. А потом ничего, отъелась, в тело вошла. Некоторые бабы еще и завидовали ее фигуре... И Дарёнка в тело войдет, еще какая красавица будет!.. Ты вот, Володя, к примеру, ты же у нас неженатый?

– Неженатый, Арсений Матвеевич. А вы это к чему?

– А почему же ты, мил-человек, до сих пор неженатый? – не отвечая на вопрос, возмутился Угорцев старший. – Тебе уж годов то, думаю, немало?

– Тридцать, – признался Владимир.

– Эк! Тридцать?! И до сих пор в холостяках ходишь? Так это же непорядок, Володя! Чего же ты, ешкина вошь, не женишься?

– Да как-то все некогда... Воевал вот... Но девушка у меня есть, Арсений Матвеевич.

– Красивая?

– Очень. Брюнетка.

– Брюнетка? А это как?

– Темненькая она: волосы черные, глаза карие...

Володя, конечно, промолчал о том, что волосы Лида регулярно красила, как и брови, и глаза.

– А а... Ну, что же, оно и понятно, дело молодое... Так женись, Володя! Я в твои годы уже сына нянчил, а ты все один.

– Почему один? Мы с моей девушкой вдвоем живем. У меня живем, в моей квартире.

– Ну, это не больно хорошо, без брака-то... Баловство это. Веди девушку в загс, да рожайте детей. Дети, Володя, это особая статья: это такое счастье, ешкина вошь!.. А то женился бы вон на Дарёнке, ведь какая девчонка хорошая, право слово! Характер золотой... А в тело она войдет...

– У меня есть девушка, Арсений Матвеевич, – напомнил Владимир, – к тому же Даша, как вы знаете, Кириллу нравится, он за ней ухаживает...

– Ухаживает, это да... Только, Володя, Кирилл твой... Как бы это сказать?.. Не тот это парень, который нашей девчонке нужен, не тот...

– Это почему же не тот? Я его в бою видел, он – смелый, надежный...

– Я тебе, Володя, такую вещь скажу... Я человек старый, можно сказать, жизнь прожил, и я людей насквозь вижу, лучше, чем в поликлинике на рентгене... В бою, может, он и смелый, и надежный, я не спорю, но в мирной жизни он... другой. Нет, нет, он хороший парень, я его охаивать не буду, а все равно не тот... Не такой Дашутке нужен. Вот ты больше ей подошел бы...

Владимир покачал головой:

– Нет, Арсений Матвеевич. Даша действительно девчонка хорошая, я не спорю. По нынешним временам так просто клад: скромная, работящая... Но я же вам сказал: у меня уже есть девушка. Да даже если бы и не было у меня никого, все равно другу я не стал бы дорогу переходить. Раз она нравится Кирюхе, пусть... У него, кстати сказать, серьезные намерения в отношении ее.

Угорцев старший только вздохнул и полез в карман за новой папиросой. Потом, словно вспомнив что-то, хлопнул себя по колену.

– Да, чуть не забыл! Сегодня утром, вишь ты, ко мне из Дубровино приезжал родственник, кум Василий. И знаешь, что он мне рассказал? У них в деревне ходят слухи, будто у нас в Озерном творятся страшные вещи. Убивают людей, расчленяют, выпускают из трупов кровь... Васька все спрашивал: правда, мол, Арсений, у вас тут такие страсти? Я говорю: а как же, ешкина вошь! Кажную ночь такое! И трупы находят, и лужи крови, и части тел. Пошли на берег, я ему показал место, где человечья нога лежала... Васька прям ахнул: а кого же, говорит, здесь убивают? Я говорю: а всех чужаков! Это, Володь, я специально: чтобы слухи-то ходили про наш хутор. Может, и до этих упырей дойдут, может, ешкина вошь, они подумают, строить ли свои дачи в таком «гиблом» месте...

Владимир ничего не успел ответить Арсению Матвеевичу, в нагрудном кармане его рубашки зазвонил мобильный. Он взял трубку, на дисплее светилось: «Богоборцев».

– Привет, Строгов. У меня для тебя две новости, как в том анекдоте: одна хорошая, другая – сам знаешь...

– Начинай с хорошей, – предвосхитив вопрос «с какой начать?», попросил Владимир.

– Тогда так: сегодня в двадцать ноль-ноль в местных новостях будет показан сюжет о твоем хуторе. Мне только что звонил Артур с телевидения...

– Так, это действительно хорошая новость. Обязательно посмотрим... А какая плохая?

– А плохая новость в том, что некто гражданин Тамбовцев... – журналист выдержал многозначительную паузу, – заявил сегодня в полицию об угоне своего транспортного средства в районе хутора Озерного. Ты как, в курсе такого события?

– В курсе, Валер, в курсе...

– Понятно, чьи шутки... Так вот. По моим оперативным, хотя и непроверенным данным, сегодня в район этого хутора будет послан наряд... или отряд, уж я не знаю, кого – ОМОНа, спецназа, спецотряда... короче, поедут люди для прочесывания территории, прилегающей к хутору. Одним словом, Строгов, жди гостей!

– О! Спасибо, Валера, очень ценные сведения. Срочно принимаю меры.

Валерий убрал телефон в карман рубашки и посмотрел на Арсения Матвеевича.

– Сегодня смотрите местные новости в восемь, про ваш хутор будут показывать, а мне пора... Я вам позвоню.

Владимир встал.

– Куда же ты? А телевизор посмотреть?..

– Потом все объясню, Арсений Матвеевич.

Владимир шагнул к калитке, но в этот момент услышал со стороны дороги шум приближающейся машины. Он осторожно выглянул в чуть приоткрытую калитку и увидел, как по дороге со стороны деревни Дубровино движется микроавтобус. Значит, действительно прислали бойцов для прочесывания территории. Владимир повернулся и побежал через двор, через огород к задней калиточке, которая была в самом конце огорода и вела буквально в поле, «на зады», как говорили Угорцевы.

Арсений Матвеевич только удивленно посмотрел ему вслед.

Добежав до избушки, Владимир прыгнул в машину. Уехать в город, и пусть здесь все прочесывают, ищут буквально ветра в поле. Он завел свою «Ниву» и двинулся в сторону Песчаной.

***

Двумя часами позже, проезжая по городу недалеко от улицы Коммунаров, Владимир подумал, что, может, Богоборцев еще сидит в своем кабинете и строчит очередную статью. Он притормозил у обочины и достал мобильник.

Валерий ответил сразу, словно ждал его звонка:

– Ты как, Колобок? Ушел от дедушки?

– Ото всех ушел. Пусть теперь хоть весь лес прочешут; кроме заячьего помета, ничего не найдут. Тебе еще раз спасибо, что предупредил... Кстати, ты сейчас где?

– У себя в редакции. А ты?

– Я – на своей машине недалеко от Коммунаров... А ты долго еще будешь в редакции?

– А что?

– Я вот что подумал, Валер: если ты не особо торопишься домой, может, перекусим где-нибудь и поговорим?

– Домой я действительно не тороплюсь, там меня все равно никто не ждет. Освобожусь я примерно через час, так что если тебе тоже не к спеху, подожди меня в фойе нашей редакции. Там, кстати, и телик есть; может, успеешь и сюжет про свой хутор посмотреть.

– Тогда еду к тебе...

Еще час спустя Владимир с Богоборцевым сидели в кафе, ели холодную телятину, салат из грибов с помидорами и разговаривали.

– ...А ничего сюжетец получился! Твои друзья с телевидения просто молодцы, – сказал Строгов. – Главное, в репортаже задали конкретный вопрос: кто и на каком основании начал строительство дач на землях, принадлежащих пока еще государству?

– Да, Артур был просто великолепен. Говорил коротко, четко, емко. Смелый парень, скажи? Если бы еще дело получило нужный резонанс! Чиновники могут репортаж просто проигнорировать.

– Будем надеяться... Кстати, тебе еще раз спасибо, что предупредил о приезде на хутор ментов. Я не стал дожидаться, когда они начнут прочесывать округу, сел в машину и смело рванул в город.

– Да, значит, машинку вы у Тамбовцева того... Заставили дяденьку понервничать? Представляю, как они там бегали!

– Ничего, им полезно брюшко протрясти. Пусть знают, что в каждый их приезд на хутор их ждут неприятности.

– Кстати, к вопросу о неприятностях... Слушай, Володь, у меня идея появилась... Ты говорил, что какой-то там следователь отказывается верить в мистику. А давай подошлем к Чиндяйкину древнюю бабушку-старушку! Она подойдет к нему, допустим, во всем черном и скажет: то место, где ты собрался строить себе дом, гиблое, там строить дома нельзя: беда, мол, будет, смерть тебе будет...

– Ну, ты даешь, Богоборцев! И где же мы возьмем такую старушку-веселушку?

– А ты знаешь бывшую артистку нашего городского театра Веронику Медяникову?

– Насмешил! Я и действующих-то артисток нашего городского театра не знаю, не говоря уже о бывших.

– Ты, что, Владимир, не ходишь в театр? А как же ты повышаешь свой культурный уровень?

– А чего его повышать, он у меня и так высокий.

– Понятно. Значит, так: бабушку-старушку я беру на себя. Ее роль сыграет Вероника Медяникова. Когда-то у них в театре случилась весьма некрасивая история... Впрочем, эта закулисная борьба артистов за роли, звания и регалии тебе неинтересна. Короче, года три назад Веронику Венедиктовну обвинили – ни много ни мало – в воровстве и подстрекательстве к убийству...

– Нехило!

– Да, представь себе. Доброе имя примы могло пострадать... И тогда я взялся разобраться в том деле и даже написал статью про все эти закулисные интриги. Одним словом, героиня моей статьи сохранила не только свою свободу, но и доброе имя, и лицо. Не в прямом смысле, конечно. Она так была мне благодарна! Давала мне контрамарки на свои спектакли, приглашала на свою дачу в Раздольное... Одним словом, она очень хорошо ко мне относится и даже сейчас, выйдя на пенсию, думаю, не откажется помочь мне и сыграет еще одну роль.

– Честно говоря, я не знаю, Валерий. Если ты считаешь, что это надо для дела...

– Во всяком случае, это не повредит. Хочешь, я прямо сейчас поговорю с ней?

Богоборцев достал мобильник и, набрав какой-то номер, приложил телефон к уху:

– Вероника Венедиктовна? Здравствуйте, это вас Богоборцев беспокоит. Как ваше драгоценное здоровье?.. Рад слышать... У меня по-всякому...

Владимир терпеливо ждал, когда Валерий закончит с артисткой обмен любезностями. Но вот наконец прозвучало его предложение бывшей приме сыграть еще одну роль. Богоборцев заверил, что, кроме нее, никто не сделает это так талантливо и так правдоподобно.

– Что за роль? Сейчас скажу... Вероника Венедиктовна, вы знаете некоего господина Чиндяйкина?.. Того самого, да... Ах, имели несчастье познакомиться лично!.. Что вы говорите? Нахамил? Ну, это на него похоже... Так вот, мы тут с коллегами хотим сделать ему маленький сюрприз, немного разыграть его... Да, да, пошутить... Как именно, я, если можно, расскажу вам при личной встрече... К вам на чай? Почту за честь!.. Сегодня? А не поздновато, Вероника Венедиктовна?.. Ах да, я забыл, что вы привыкли вести почти ночной образ жизни: позднее возвращение после спектакля, поздние ужины... Тогда еду! Лечу на крыльях!

Богоборцев убрал телефон в карман и повернулся к Владимиру:

– Где у нас в городе можно сейчас купить цветы?

Строгов подумал и посмотрел на часы.

– Есть один магазин в центре, до десяти работает. Если в темпе выпьем кофе, думаю, успеем!

– Ради такого дела обойдемся и без кофе! Тем более я то буду пить у Медяниковой чай.

– Тогда вперед! Я имею в виду на выход...

***

В эту ночь Владимир спал дома. Перед сном он еще раз попробовал набрать номер Лиды, но снова безрезультатно. Это уже переставало ему нравиться. Дав себе слово звонить ей каждые полчаса, пока она не ответит, он включил телевизор и лег на диван с пультом. Он «листал» каналы, ища что-то подходящее, и думал, что если бы Лида была сейчас рядом, то начала бы ворчать по поводу того, что он «сам ничего не смотрит и ей не дает». Вот и хорошо, что ее сейчас нет рядом, мелькнуло у него. Хоть в «ящик» потаращусь спокойно...

Он даже не заметил, как уснул с пультом в руке.

Глава 17

На следующее утро Володю разбудил звонок Богоборцева:

– Слушай, я сейчас еду к адвокату Пороховницкому. Хочешь со мной?

– Не откажусь.

– Тогда заезжай за мной минут через сорок. Сможешь?

– Если в пробке не застряну...

Не прошло и часа, как друзья заходили в роскошный кабинет адвоката. Тот сидел в кожаном кресле за большим полированным столом и, увидев входящих, поднялся им навстречу.

– Привет, Валерий!

– Здравствуй, Станислав. Это – мой друг Владимир. Он... принимает некоторое участие в деле старика Кучупова.

– Что ж, очень приятно.

Мужчины пожали друг другу руки, адвокат опустился в свое министерского вида кресло, а Владимир и Валерий сели на предложенные им стулья напротив огромного адвокатского стола, на котором стоял жидкокристаллический монитор и был идеальный порядок.

Сам адвокат, под стать своему кабинету, выглядел респектабельно: безукоризненная прическа, летний льняной костюм цвета слоновой кости, аромат дорогого парфюма.

– Чем порадуешь, законник? – Валерий, закинув ногу на ногу, посмотрел на хозяина кабинета.

– Хочу-таки поговорить за вашего дедушку-партизана. Так сказать, дать отчет о проделанной мною работе. Могу даже порадовать вас: вашего дедушку, думаю, скоро выпустят. Я вчера беседовал со следователем и с самим дедушкой... У них на него ничего нет.

– Зачем же они его арестовали?

– Не арестовали, а только задержали. Это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

– Дедушке до этой разницы, знаешь... Стас, ты пойми: старику семьдесят второй год, а он сидит в таком не подобающем для него месте. Ты давай как-нибудь его оттуда того...

– Богоборцев, что ты от меня хочешь? У нас и восьмидесятилетние старики сидят. Страна такая. Нет, ты не переживай, его выпустят, точно тебе говорю, это дело времени. А дедок ваш сообразительный! Он с самого начала стоял и стоит на своем: поросенка резал, да. Кровь оставил в ведре во дворе, кости в мешке там же... Забыл, мол, в погреб убрать, а кровь хотел в яму слить да присыпать землей. Все некогда было, а потом забыл про это добро. И кто украл все это – понятия, мол, не имею.

– А следователь что сказал? – спросил Богоборцев.

– Валер, они старика, похоже, в запарке взяли. Возле его хутора кто-то неделю партизанит: ворует стройматериалы, поджигает сторожки, бульдозер два раза в озере топил... Даже люди, по словам следака, пропали: два сторожа... А поймать этих проклятых расхитителей частной собственности не могут, вот и прихватили дедушку: на безрыбье, как говорится... Ну, какой из дедушки партизан-поджигатель?! Еле ноги волочит. Кряхтит, охает, за поясницу хватается, за сердце...

– Молодец Егорыч! Артист! – не удержался Владимир.

– Ах, артист? А я думал, он у вас в самом деле такой больной.

– А может, и не артист, – рассудил Богоборцев. – Внучка говорила, что сердечко-то у него того... действительно прихватывает. Короче, так, Стас: ты давай вытаскивай дедушку побыстрее. Невиновный человек сидит, да еще пожилой.

– Да выйдет ваш Фома Егорыч на днях, чего переживаете? Я уже написал все, что надо, и передал туда, куда надо. Говорю же: дело времени. Так что спите спокойно, вытащу я вашего Хоттабыча...

Парни вышли из конторы на крыльцо. Богоборцев подмигнул Владимиру:

– Этот вытащит, не сомневайся.

– Тебя куда подбросить?

– Вверх. А если серьезно, мне тут надо в одно место заскочить... Но ты не заботься, я сам доеду.

– Давай, Богоборцев, удачи тебе!

***

Следующий день был выходным. Накануне Кирилл позвонил Владимиру и выразил желание отправиться на хутор на шашлыки.

– Давай устроим небольшой пикничок, а, Строгач? Искупаемся в озере, позагораем...

– Понравилось обставлять меня?

– Да ладно, ты тоже неплохо плаваешь!

Владимир только усмехнулся, вспомнив, как подставился Кириллу, когда они плавали наперегонки.

– Ну, правда, Строгач, лето в разгаре!..

– Да я не против. Кого еще пригласим?

– Дашу, само собой. Хочешь, и ты возьми какую-нибудь знакомую девчонку...

– Ну, нет, я в такие игры не играю. Лида, кстати, не отвечает на мои звонки и сама не звонит. Я уже всерьез волнуюсь...

– Не бери в голову, Строгач. Хочешь знать, почему она не звонит? Хочет проучить тебя, как пить дать. Ты же не повез ее на море, как обещал! Женщины, они такие мстительные! Голову даю на отсечение: у нее все в порядке.

– Твои бы слова да богу в уши... Ладно, едем... Слушай, а может, Богоборцева пригласить? Для компании. Чем больше народа, тем веселее.

– Хорошая идея. Звони своему Богоборцеву...

Парни решили ехать прямо с утра. Часов в восемь Кирилл уже заявился к другу в шортах, шлепанцах, соломенной шляпе с большими полями и солнечных очках. В руках у него была дорожная сумка. Увидев Владимира, он возмутился:

– Как?! Ты еще в трусах? Учти: кофе пить не будешь, на озере попьешь... Цигель, цигель...

– Слушай, Кирилл, – сказал Владимир, натягивая шорты, – ты подумал – шашлыки из чего делать будем?

– Лучше всего из мяса.

– Козе понятно. Где возьмем?

– На рынок заедем; кстати, там же и овощи купим на салат.

– Мясо лучше купить в деревне, там базар есть, и продают парное, я видел. – Володя подхватил сумку, приготовленную с вечера, и направился в прихожую. Кирилл последовал за ним.

Владимир надел старенькие кроссовки, и парни вышли из квартиры.

– Эх, если бы еще баранину достать! – мечтательно сказал Кирилл, спускаясь по лестнице. – Помнишь, какого хорошего барашка мы ели в ауле Нахчах? Ах, какой был вкусный барашек! Чудо, а не барашек. Я с тех пор только и мечтаю еще раз такой шашлык поесть. Как думаешь, Строгач, в Дубровино можно купить баранину?

– Баранину, думаю, мы вряд ли достанем. Это тебе не Кавказ. Наши все больше свиней и коров держат. Вот если бы молодого поросенка взять – это тоже было бы неплохо... Молочного такого...

– А давай у Даши поросенка купим. У них же несколько штук, я сам видел. Одним больше, одним меньше... Что ей, плохо будет, если мы ей денег дадим?

Они вышли из подъезда и подошли к машине Владимира, стоящей во дворе дома. Бросив сумки на заднее сиденье, парни уселись на свои места.

– Не знаю, отдаст ли нам Даша поросенка, – покачал головой Володя. – Может, они их для чего другого растят?

– Для чего они их растят? Понятно же, для чего. Не на сельскохозяйственную же выставку пошлют! Все равно потом сдадут на мясо...

«Нива» вырулила со двора и влилась в поток машин на улице. Они ехали и обсуждали предстоящий пир. Кирилл перечислял:

– Надо купить помидоры и огурцы на салат, майонез, хлеб, редиску... Не забыть еще спиртное... Строгач, водку возьмем или коньяк?

– Самогон у Угорцевых. Это лучше, чем магазинная водка, – натуральный продукт, из пшеницы. Хоть будем знать, что ноги не протянем.

– Правильно. А я Даше конфет взял и пряники...

– Зачем ей твои пряники, чудило? Она такие плюшки печет, лучше всяких магазинных пряников... Так, вот здесь у нас Богоборцев живет... Тормозим...

Владимир встал у обочины дороги и посмотрел на новый десятиэтажный дом, что высился рядом с ним. Он достал мобильник:

– Валерий? Карета подана, граф!

Через пять минут Богоборцев подошел к машине. Он плюхнулся на заднее сиденье рядом с сумками ребят, положив на них еще и свой баул.

– Общий привет!

Владимир познакомил Кирилла и Валерия друг с другом, и компания тронулась в путь. Богоборцев бросил на колени Владимира свернутую газету:

– Держи. Почитаешь на досуге...

– Что? Твоя статья?

– Да, про дачи на озере. Я тут еще три штуки прихватил для хуторских...

Кирилл взял газету, развернул, стал искать глазами подходящий заголовок.

– Вот, – подсказал Валерий, – показывая на вторую страницу, – статья «Захватят ли чиновники озеро?».

Кирилл пробежал глазами большую, почти на половину полосы, статью.

– Ого! Строгач, как тут все хорошо написано! Прямо все своими именами названо: «чиновники-захватчики... Начато строительство дач на неоформленных землях... Газ тянут в деревню всего из-за двух дач, которых еще нет и в помине...» Тут вот еще про коррупцию... Валер, а ты не боишься такими словами сильных мира сего поливать?

– Боялся бы – не писал бы.

– Ну, ты и впрямь – Богоборец! Фамилия твоя – как по спецзаказу тебе досталась...

– Фамилия! – усмехнулся журналист. – Скажешь тоже... Фамилия моя для писательского дела как раз самая неподходящая – Лапшин. Да, Лапшин я, чего уставились? Мне, когда я первые статьи писать начал, в лицо смеялись: лапшу, мол, людям на уши вешаешь? И тогда я понял, что в этой жизни надо что-то менять... Нет, правда, с таким имечком в журналистике делать нечего, потому я и решил взять псевдоним. И, поскольку собирался тягаться действительно практически с богами, то и псевдоним взял соответственный.

– Ну, ты даешь! – восхитился Кирилл. – Лихо придумал!

Потом Валерий рассказал несколько интересных случаев из своей журналистской практики. Так, за разговорами, компания доехала до Дубровино. Здесь друзья купили мясо, овощи, большую буханку домашнего хлеба и двинулись на хутор.

Вскоре все четверо сидели под деревом, любовались природой, ели шашлык из молодого поросенка и пили домашнюю самогонку, которую им презентовал Арсений Матвеевич. Только Даша пила газированную воду, которую парни привезли с собой из города специально для нее.

– Зря вы ее купили, – сказала девушка, – только деньги потратили: у меня в погребе квас есть, домашний, холодный. Лучше всякого лимонада...

– И хлеб зря? – спросил Кирилл, лежавший у ее ног на старом диванном покрывале.

– И хлеб зря, – кивнула Даша, – у меня свой есть...

Кирилл поправил большую шляпу-сомбреро, закрывавшую его лицо от солнца.

– Хозяйственная ты девчонка, Даша. И хлеб печешь, и все остальное готовишь – прямо язык можно проглотить... Все, парни, женюсь! Не могу устоять перед такой хозяйкой...

– Так тебе хозяйка нужна или подруга жизни? – спросил Владимир.

– И то, и другое в одном лице, – Кирилл приспустил солнечные очки и подмигнул Даше.

– А ты девушку спросил: пойдет она за тебя? – поинтересовался Богоборцев.

– А чего ей не пойти? Чем я не жених? Работа у меня есть, зарплата хорошая, я не алкаш, не наркоман, собой ничего... Правда, Даш?.. У меня, между прочим, и награда «За отвагу» имеется...

– Ну, хватит, разошелся! – остановил друга Владимир. – Никто твоих достоинств не умаляет. Парень ты действительно хоть куда, хоть и хвастаешь временами... Даша, пойдешь за нашего Кирюху?

Девушка вскинула на Володю удивленный взор, и он в очередной раз поразился глубине ее голубых глаз.

– Вы что, всерьез? – тихо спросила она.

– Конечно, всерьез. Кирюхе двадцать восьмой идет, ему жениться пора. Тебе вот исполнится восемнадцать, давайте свадьбу играть.

Девушка залилась краской.

– Я пока об этом не думаю... Мне дедуле помогать надо, у нас хозяйство большое...

– Да никуда твое хозяйство не денется! – засмеялся Владимир и снова поймал удивленно-испуганный взгляд девушки. – Так, все, я пошел купаться...

Он бросил свою шляпу Даше на колени и побежал к воде.

– Я – с тобой!

– И я...

Парни попрыгали в воду, поплыли на середину, а Даша осталась сидеть под деревом в тенечке. Она только подтянула сарафан вверх до трусов, оголив ноги, пока мужчины не видят. Ей было жарко. В этот момент она пожалела, что у нее нет купальника, сейчас тоже плавала бы, как все. Может, действительно съездить в город и купить? Или хотя бы в Дубровино, там тоже большой промтоварный магазин.

Даша поглядела вокруг. Метрах в трех от нее потухали угли костра, на клеенке, постеленной прямо на песке, стояли миски с едой, одноразовые пластиковые стаканчики и недопитая бутылка самогона. Странные все-таки эти городские. Что им не сидится дома за столом? Предлагала же она устроить пикник у нее во дворе, так нет, подавай им природу – берег озера и песок!

Вдруг Даша увидела, как со стороны Дубровино в их сторону движутся две машины: легковая и микроавтобус. Это еще кто? Явно не местные... Девушка испуганно посмотрела на резвящихся в воде парней. Им, похоже, даже кричать бесполезно: все равно не услышат. На всякий случай она все-таки решила крикнуть:

– Кирилл! Володя!..

Вскоре машины подъехали к озеру. Из первой, легковой, вышли два дяди спортивного вида, подозрительно посмотрели на Дашу. Она тут же одернула подол, схватила свой шампур и вонзила в мясо зубы. От испуга она не знала, что и делать.

А здоровяки осмотрели внимательно берег, подошли к микроавтобусу и открыли дверь. Они начали вытаскивать наружу большие пляжные зонты, плетеные легкие кресла, высокий мангал, пластмассовые походные столики. Вышли еще люди, в том числе двое солидных мужчин, в которых Даша тотчас признала Чиндяйкина и Тамбовцева. Выпорхнули две женщины в белых шортах, больших панамах, откровенных топиках и солнечных очках. У женщин даже браслеты были на руках и большие кольца-сережки в ушах. Даша невольно усмехнулась. Компания устанавливала свою походную мебель прямо на песке, раскрывала огромные зонты, каких Даша раньше не видела. Все шумели, смеялись, в одной машине включили музыку погромче. Девушка с ужасом увидела, как к ней двинулся один мужчина щеголеватого вида. Она только и смогла, что спрятать недопитую бутылку самогона в сумку.

– Мадмуазель, – насмешливо высокомерно сказал молодой человек, подойдя к ней, – а вы, извиняюсь, что здесь делаете?

– Отдыхаю, – испуганно поморгав глазами, сказал она.

В это время из воды вышел Кирилл и подошел к своему лагерю.

– Я уж думал, вы здесь одна, – насмешливо сказал приехавший щеголь и повернулся к Кириллу.

– Что надо? – спросил тот незваного гостя.

– Понимаете, ребята, мы тут собрались отдохнуть... У нас, сами видите, большая компания, я и думаю, мы будем вам мешать...

– Ну, так не мешайте, уезжайте отсюда. Видите: это место уже занято.

Щеголь рассмеялся:

– Вы, похоже, чего-то не догоняете, ребята. У насбольшая компания, а вас всего двое...

В это время Даша заметила, что к ним идет еще один мужчина, и вжалась в траву, на которой сидела. Недоброе предчувствие шевельнулось в ее маленьком сердечке...

***

А Владимир и Валерий в это время, переплыв озеро и выйдя из воды на другом берегу, прячась за кустами и деревьями, уходили в лес. Они остановились в месте, где были густые заросли лесного орешника. Здесь их не могли увидеть, и они перевели дух.

– Значит, так, – сказал Владимир, – сейчас Кирюха с Дашей пойдут к избушке, мы их здесь встретим, поможем донести вещи...

– А если Кирилл начнет драку с этими?.. – с сомнением спросил Валерий, кивнув в сторону озера.

– Он не дурак: во первых, мужиков там много и силы неравны, во вторых, у охраны может быть оружие. Он не станет рисковать жизнью девушки. Мирное население, мы так обучены...

– Понятно. Значит, ждем Кирилла и Дашу. – Богоборцев сел на ближайший пень.

Через несколько минут за деревьями замелькали две фигуры.

– Идут... Ты был прав. – Журналист пошел навстречу ребятам.

– Ну, и борзые! Черт! – выругался Кирюха, передавая Богоборцеву его баул. – Не было бы со мной Дашутки, я бы им показал, «чьи в лесу шишки»...

– Успеешь. – Владимир тоже взял у друга свою сумку.

В лесном домике расположились кто как мог. Кирилл начал обустраивать новый костер, Даша помогала ему и накрывала новый стол, сооруженный из досок и клеенки.

– Володь, а вот теперь бы самое время вызвать сюда старушку-веселушку, – улыбнулся Богоборцев. – Эх, если бы ты не выпил!..

– А что, кроме меня, за руль сесть некому?

– Так все же выпили. Ну, кроме Даши, разумеется...

– А у меня, между прочим, – сказал Владимир, – есть братишка – озорной такой мальчишка. Ему двадцать пять на днях стукнуло... Так вот, он работает водителем у одного предпринимателя. Сегодня у него выходной, но ключи от машины имеются...

Володя весело подмигнул друзьям и взял мобильник:

– Владик? Привет, чертяка! Что делаешь?.. – Договорившись с братом о небольшой услуге, он повернулся к Богоборцеву: – Диктуй адрес своей артистки...

* * *

Три часа спустя, когда веселье на озере было в самом разгаре, на пляже появилась странная бабка. Она была маленькая, согнутая, с клюкой, одетая во все черное, начиная от платка на голове и кончая длинным балахоном, полностью закрывающим ее ноги. Наверное, ей было лет девяносто, а может, все сто. Она шла, хромая, прямо к компании веселящихся горожан. Два рослых парня загородили было ей путь, но она замахнулась на них своей клюкой:

– Прочь с дороги, нечестивцы! Не то прокляну!..

Парни опешили и остановились. А бабка подковыляла к Никанору Никодимовичу, который сидел в плетеном кресле в одних плавках и ел шашлык. Все застыли. Бабка остановилась прямо перед Чиндяйкиным и указала на него своей палкой.

– Ты, – сказала она дребезжащим голосом, – хозяин жизни!.. Я знаю, ты хочешь построить здесь себе дом...

– А а... – начал было Никанор Никодимович с набитым ртом, но старуха стукнула посохом о землю.

– Не перебивай меня! Я послана самой Судьбой сказать тебе... Не строй здесь ничего. Место это гиблое, темное, здесь было два убийства, и тебе здесь не жить...

– А ты, бабка, откуда знаешь, что мы здесь будем что-то строить? – подозрительно спросила сидевшая рядом с Чиндяйкиным его красавица жена.

– Я – ведунья. Я все знаю. Все ваши мысли и дела – все у меня, как на ладони... Все вижу, все знаю... Не будет здесь вам житья, и ваши ворованные деньги не принесут вам счастья... Один из вас здесь умрет...

Старуха резко повернулась и пошла прочь. Все растерянно смотрели ей вслед, пока она не скрылась за поворотом дороги.

– Ничего себе! – вдруг, словно опомнившись, сказал Чиндяйкин. – Что это вообще было?

– Какая-то сумасшедшая! – с возмущением сказала его супруга. – Охрана! Почему вы ее подпустили к Никанору Никодимовичу?!

– Так мы... – замямлили охранники, но Чиндяйкин перебил их:

– Нет, нет, это хорошо, что она подошла. Она же предупредила нас...

– О чем? – возмущенно крикнул Тамбовцев, сидящий в соседнем кресле. – Что дачи здесь строить нельзя? Ага, щас мы ее и послушали! Я лично ни во что такое не верю и плевать хотел на каких-то там старух. Наташа правильно сказала: она – сумасшедшая! Вы, бараны, чего смотрели? А если бы это террористка была? Уволить вас?..

– Мы уже почти протянули на хутор газ и дорогу вымостили щебнем, – возмущалась его супруга, – и что, теперь все бросить? Деньги затрачены немалые...

Вся компания начала спорить, надо было подпускать бабку к охраняемым особам или не надо. Чиндяйкин считал, что необходимо прислушаться к словам ведуньи, он, как человек деревенский, был до жути суеверным. Жена укоряла его за это. Тамбовцев продолжать орать на охранников, его жена орала на него самого. Их друг, какой-то чиновник из администрации, пытался всех утихомирить...

А старушка-ведунья, скрывшись за поворотом дороги, проворно прыгнула в ожидавшую ее машину, сняла с головы платок и, поправляя волосы, сказала молодому водителю:

– Уф! Два года не играла никаких ролей. Думала, не справлюсь... Вы видели, Владислав, какой там начался переполох? Ах да, вам же отсюда ничего не было видно... А жаль! Думаю, эта роль мне удалась; впрочем, как и все другие...

– Ну, что, Вероника Венедиктовна, едем домой? Я обещал доставить вас в целости и сохранности.

– Да, – наигранно-величественно ответила старая артистка, – Богоборцев обещал – прямо к подъезду!..

Машина тронулась и быстро поехала в направлении Дубровино, увозя артистку Медяникову в город.

Глава 18

А часом позже Владимир, которому надоело сидеть у костра и слушать рассказы Богоборцева о всевозможных мерзавцах и подонках, о которых тому приходилось писать статьи, пошел прогуляться в сторону озера. Володя служил в разведке и знал, как много полезного можно узнать о неприятеле, если наведаться к нему в тыл и подслушать там и подсмотреть. Его друзья остались сидеть у костра.

– Ты куда? – только спросил Кирюха.

– Я сейчас... Тут недалеко...

Все подумали, что Владимиру, что называется, приспичило, и не стали донимать его расспросами.

А он крадучись шел в сторону озера, внимательно смотря впереди себя и прислушиваясь к звукам. Он приблизился к хутору уже на довольно близкое расстояние, когда вдруг заметил между деревьев мужчину и женщину. Пара прогуливалась по лесу, негромко разговаривала. Женщина в белых шортах срывала цветы, нюхала их. Чтобы услышать, о чем воркуют эти голубки, Владимиру пришлось на цыпочках подбираться к ним, прячась за кустами и деревьями. Как хорошо, что он надел именно кроссовки, а не шлепанцы, как Кирилл! Он, как кошка, ступал неслышно и легко. Наконец, Володя приблизился к парочке на такое расстояние, что уже мог слышать их разговор. Женщина восторженно, хотя и негромко сказала:

– Дорогой, ты у меня такой молодец! Еще один дом строишь... А как здесь красиво! Здесь такая природа! Мы будем приезжать сюда, когда захотим уединиться, правда? Будем делать шашлык, купаться в озере; оно, кстати, просто чудесное...

– А разве я у тебя не чудесный?

– Ты? Конечно, чудесный, и умный, и благородный! Я же помню, как семь лет назад ты спас меня от... – Женщина как-то замялась, потом нашла в себе силы и продолжила: – Спас от тюрьмы и позора. Я так благодарна тебе!

– Ну, что ты! Я и сам отчасти виноват в том происшествии: если бы мы тогда не поругались с тобой, ты не села бы за руль в нервозном состоянии... Даже не в нервозном, а в состоянии острого психоза... Я виноват, я видел, как ты...

– Но я тоже виновата: я чувствовала, что я на взводе, но все-таки села за руль. Конечно, я сбила тех людей неумышленно...

– Да, неумышленно, а стало быть, твоей вины нет.

– Да, но они умерли! Я интересовалась сводками происшествий...

– А не надо было, – сердито сказал мужчина.

– Но я и так была вся на взводе!

– Ладно, Наташа, все хорошо, что хорошо кончается. Спасибо моим друзьям и моим связям...

– Вот именно:твоим!

– Все, все... дело замяли, что теперь вспоминать. Правда, пришлось выложить тогда довольно кругленькую сумму...

– Да, дорогой, не будем об этом, – поспешно сказала женщина.

– Не будем. Все это ерунда в сравнении с твоей свободой и твоим добрым именем.

– Мое доброе имя? А твое? Дорогой, твое доброе имя тебя не волнует? Ты уверен, что был бы сейчас замом главы администрации, если бы твоя жена сидела в тюрьме за убийство двух человек? Да еще и скрывшаяся с места преступления!..

– Что за дурацкий вопрос! Наташа, зачем ты вообще завела этот разговор? Не гулялось тебе в тишине и покое!

– Почему ты повышаешь на меня голос?!

– А что, на тебя и голос нельзя повысить? Живешь за мой счет, дома палец о палец не ударишь, сколько я плачу домработнице...

– Я, между прочим, бизнесом занимаюсь!..

– Вот именно:между прочим. И заметь: бизнесом, который открыл для тебя я! Я все организовал, все открыл, я купил в городе сеть мини-отелей, даже управляющих для этих отелей нанял я. А ты? Что сделала ты?

– Тихо, тихо, Никанор! Что ты так разошелся? Ну, да, все ты, все ты, во всем только твоя заслуга, я ведь и не спорю... Я и говорю: ты у меня молодец и умница! Я тебя люблю и ценю...

– Ну, то-то же!.. А знаешь, Наташ, давай еще тебе за границей бизнес купим.

– Давай. А какой?

– Гостиницу. Или турфирму.

– Я ипподром свой хочу! Никанор, давай купим мне ипподром. С лошадьми, с жокеями, с ветеринаром... Чтобы все там было. Люблю лошадей, хочу кататься на своем ипподроме на своих лошадях, когда захочу и сколько захочу. Как тебе такая идея?

– А на чье имя купим?

– На имя моей сестры Маргариты.

– Она же дура!

– Почему это она дура? – обиделась женщина. – Она завкафедрой, между прочим.

– А ты забыла, благодаря кому она стала завкафедрой? – с презрением осведомился мужчина.

– Так я буду всем заведовать, ей же ничего не придется делать... А еще мы купим мне «Шевроле» с откидным верхом...

Владимир остановился. Мужчина и женщина удалялись, пока не скрылись за деревьями. Он не стал следить за ними дальше: озеро было совсем рядом. Он пошел обратно к избушке. В голове вдруг всплыл их разговор с Кириллом и Дашей, когда они провожали девушку на хутор. Она тогда рассказала, как семь лет назад погибли ее родители, сбитые машиной.

« – ...Почему-то никто не запомнил номер машины и марку, так что свидетели оказались для следствия бесполезными...

– Странно, ведь было еще не очень поздно... Десять часов вечера – да на улице должно было быть еще много народа! Неужели никто ничего не запомнил?! И кто тебе сказал, что свидетели бесполезные? Следователь?

– Да. Там все было странно... И то, что никаких следов на асфальте не нашли, и то, что свидетели совсем ничего не запомнили...»

А может, потому и не запомнили, подумал вдруг Владимир, что в это дело вмешался господин Чиндяйкин? Ведь это он был только что с женой в лесу! Он-то его не узнал сзади, но когда женщина произнесла его имя... Да и жену Чиндяйкина зовут Наташа, точнее, Наталья Георгиевна, он это знал точно: она как-то была с мужем на каком-то там светском приеме, и этот прием транслировали по телевидению. Она еще давала интервью корреспонденту...

Точно! Все сходится: жена Чиндяйкина сбила родителей Даши и скрылась с места происшествия. Вот это расклад! Вот это сведения он только что надыбал! Надо немедленно рассказать об этом Богоборцеву; такие новости достойны хорошей статьи в прессе, и это будет бомба!.. Владимир ускорил шаг.

Вечером он отвез Богоборцева в деревню Еремеевка, и тот остался там ловить попутку до города. Прощаясь, Валерий сказал:

– Мне пришла повестка: в понедельник утром я должен явиться в полицию.

– Интересно, тебя-то зачем вызывают? – удивился Владимир.

Журналист пожал плечами с грустной улыбкой:

– Наверное, что-нибудь и для меня придумали... Как вернусь из полиции, сразу займусь делом о гибели родителей Даши. Сам понимаешь, то, что ты слышал сейчас в лесу, к делу не пришьешь, это всего лишь слова. Придется все проверять, поднимать документы, задействовать кучу своих знакомых...

Владимир вернулся в избушку. Он сел на крылечке и задумался. Кирилл ушел провожать Дашу, так что Володя был сейчас один. Как всегда, в кронах деревьев пели птицы, солнце садилось, и на землю опускалась прохлада. Особенно хорошо она чувствовалась здесь, в лесу, в тени деревьев, возле маленького ручейка. Он журчал и журчал себе, пробивая дорогу среди земли и корней, стремился куда-то, а Володя смотрел на него и думал о том, как все странно устроено в этой жизни. Еще буквально десять дней назад он собирался в отпуск к морю и едва не уехал туда с Лидой, но решил перед поездкой навестить родителей друга. А вот теперь его отпуск пролетает, даже, можно сказать, уже кончается, а он все еще никак не вырвется отсюда. А Лида отдыхает на море одна.

Лида... Владимир достал мобильник и тут только увидел, что она прислала ему СМС-ку: «Отдыхаю хорошо. Счастлива. Купаюсь. Загораю. Звонить некогда. Лида».

Ничего себе! Ей некогда звонить! Он тут извелся весь, думая, переживая за нее, а ей там, оказывается, просто некогда! Понятно. Он тут же набрал ее номер. Через несколько долгих секунд он наконец услышал ее голос:

– Слушаю тебя, Строгов.

– Лида! Лида!..

Он вдруг понял, что не знает, о чем ее спросить. Собственно, она ему уже все рассказала в СМС-ке.

– Ну, что, Строгов? Дар речи потерял от радости?

– Как ты там?

– У меня здесь новые друзья, и мы сейчас едем на экскурсию в горы. Мне некогда. Все, пока! – оттараторила Лида.

В трубке раздались гудки.

Ей некогда. Все понятно. Он убрал мобильник в карман шорт и встал. Ему хотелось ходить по лесу, бродить, трогать руками стволы деревьев... Он пошел буквально наугад.

Володя и сам не мог бы сказать, сколько времени он бродил так – час, полтора, а может, даже больше. Ему хотелось побыть одному. Ему казалось, что Лида поступила с ним как-то нехорошо, даже подло. Уехала одна – это ладно, но почему столько времени не отвечала на звонки? Разве это порядочно? И кажется, она совсем не скучает без него...

Владимиру вдруг захотелось напиться. Ну, что такое бутылка самогона на троих? Хотя нет, Богоборцев пил совсем мало, у него почки... Так что бутылку фактически они с Кириллом выпили вдвоем. Но когда это было! И потом, этот детский пузырек для двоих здоровых молодых ребят – фигня.

Так, все. Сейчас он пойдет на хутор к Арсению Матвеевичу, возьмет у него еще одну бутылку и выпьет. Один или с Кириллом – как получится. Кирюха-то, скорее всего, останется у Даши...

Он шел в сторону хутора и злился, злился на Лиду, на себя... На себя за то, что все так получилось. Он спасает хутор, но теряет любимую девушку. Черт! Почему все так хреново?..

Солнце село совсем, в лесу стало сумеречно. Ничего, он почти пришел. Вон и музыка уже слышна на озере. Компания все гуляет. Весело им! Ворюги. Наворовали народное и гуляют теперь... Пожалуй, он свернет здесь и пройдет окольным путем «на зады» дворов.

Арсений Матвеевич еще возился в огороде. Он увидел Володю и даже растерялся:

– Ты здесь? Я же видел, как ты уехал...

– Я отвез журналиста в Еремеевку.

В это время со стороны озера послышались выстрелы.

– Вон, палят охотнички, ешкина вошь! Нашли время охотиться... Пошли в дом, что ли?

– Арсений Матвеевич, а у вас еще бутылка самогона есть? – спросил Владимир.

– О, парень! Да тебе, я вижу, хреново. Душа болит? Пойдем, есть у меня бутылка. Сейчас нам Татьяна Семеновна ужин соорудит...

– Не, я не хочу есть, я шашлыка наелся...

– Да когда это было? Пойдем, посидим за бутылочкой, поговорим по душам.

Арсений Матвеевич уговаривал Владимира остаться, но тот отказался. Взял бутылку и ушел опять в лес. Он сидел в избушке, словно леший, в темноте, пил самогон, доедал остатки шашлыка и огурцов, которые остались от их пиршества, и чувствовал, что звереет. Притом в самом прямом смысле. Ему хотелось выть, рычать и кусать кого-то. Он встал из-за стола и вышел из избушки...

Пока он дошел до озера, стало уже совсем темно. Светила луна, в ее свете он и шел, пока не вышел к хутору. На озере все еще бесновалась компания. Слышались музыка и смех, кто-то палил из ружья – похоже, по банкам; кто-то пел... Владимир приблизился к пляжу. Две машины стояли с включенными фарами, направленными на лагерь гуляющих.

«Что, весело вам? – подумал Владимир. – Сейчас я вам устрою веселье. Сейчас вы так повеселитесь, что вам станет тошно...»

Он отошел в лес на несколько шагов и завыл. Завыл по-волчьи, громко и протяжно. Так выть его научили в Чечне. Сначала на пляже на него не обращали внимания, но вот в перерыве между песнями кто-то услышал жуткий звук.

– Ой, что это? – закричал женский голос.

– Это собака воет, – объяснил кто-то.

Владимир завыл снова, более протяжно и тоскливо.

– Нет, это не собака, это волк! – закричал кто-то в ужасе.

– Волк!.. Волк!.. Значит, здесь волки?! Мама, я боюсь!.. Помогите!..

– Не бойтесь, у нас оружие, – сказал чей-то голос.

– А мы увидим, в кого стрелять? Темно же! Нет, надо быстрее уезжать отсюда...

Люди на берегу заметались, женщины визжали, кто-то побежал прятаться в машину, кто-то предлагал сильнее разжечь костер... Охрана второпях собирала походную мебель, зонты, столы, бросала это в микроавтобус...

«Что, теперь вам уже не так весело?» – со злорадством подумал Владимир. Он продолжал выть, а на хуторе ему подтягивали все собаки, выражая песью солидарность. Вскоре вся компания расселась второпях по машинам и уехала с пляжа. Только теперь он вышел на берег озера, снял шорты и майку, вошел в теплую воду и медленно поплыл, испытывая наслаждение...

***

Все воскресенье и понедельник Владимир жил у Угорцевых, помогал Арсению Матвеевичу ремонтировать баню. Кирилл утром в воскресенье уехал в город, его просили подменить заболевшего на работе товарища. В понедельник после обеда Володя решил позвонить Богоборцеву. Даша тоже пришла к Угорцевым: после того как дедушку забрали, девушке было трудно вести одной хозяйство, и соседи помогали ей, а она помогала им.

– Вот нам баньку справим, потом Дашутке, – говорил Арсений Матвеевич, – у нее она тоже заваливается. Егорычу-то, поди, не под силу...

Владимир набрал номер Богоборцева, но ему сообщили, что абонент недоступен. Он позвонил через полчаса, ему ответили то же самое.

– Что за черт! – ругался Строгов. – Этот-то куда пропал?

Он решил позвонить сестре и попросить ее подняться в редакцию и узнать, не отправили ли Валерия в командировку. Настена перезвонила ему минут через десять и испуганным шепотом сообщила странную новость:

– Володь, в редакции говорят, Богоборцева твоего арестовали...

– Как?! – опешил Владимир. – За что?

– А я знаю? Так в редакции сказали... Ну, все, давай, у меня – клиенты.

Владимир сидел, оглушенный, не в силах реагировать на происшедшее.

– Что там случилось? – спросила Даша, увидев его взволнованное лицо.

Он рассказал ей, что только что услышал от сестры.

– Как арестовали?! – ахнула девушка. – А... как же теперь дедуля?

– Мне надо ехать в город. – Владимир встал.

– Значит, дедулю теперь посадят? Володя, что делать?

– Не знаю. Съезжу в город, может, что-то выясню.

– Возьми меня с собой! – попросила Даша.

– Тебе-то туда зачем? – удивился Владимир.

– Надо.

Они ехали в его «Ниве» и почти всю дорогу молчали. В городе Даша попросила высадить ее возле Центрального рынка...

* * *

В конторе адвоката Пороховницкого ему пришлось высидеть очередь. Когда он наконец вошел в кабинет, Станислав узнал его.

– Здравствуйте. Вас, кажется, Владимиром зовут?

– Да. Здравствуйте, господин адвокат. У меня плохие новости.

– Что такое? Присаживайтесь..

– Арестован наш общий знакомый, журналист Богоборцев.

– Валерий? Как? За что?

– Понятия не имею. Так сказали в редакции. Я хотел бы, чтобы вы занялись этим делом. Если вам нужны деньги, я готов...

– Нет, нет, какие деньги?! Я должник Валерия. Я сегодня же займусь этим. Хорошо, что вы сообщили мне... Кстати, продиктуйте ваш телефон – так, на всякий случай.

– Скажите, а как дела со стариком Кучуповым?

– Занимаюсь. Большего, к сожалению, пока сказать не могу. Система такая... Все делается до безобразия медленно.

– Понятно.

Владимир вышел из кабинета адвоката и сел в машину. Он закурил и нервно потер переносицу. Все-таки он чувствовал, что будут неприятности, не зря душа ныла. Вот оно, началось! Черная полоса...

Может, съездить к маме? Проведать ее, попить с ней чай? Как она хорошо умела успокаивать его в детстве! Он подходил к ней, если у него были неприятности, жаловался, и она говорила, говорила о чем-то, и ему становилось хорошо и спокойно. И неприятности действительно отступали. Тогда верилось, что так будет в жизни всегда...

Он бросил окурок в окно и завел машину. Да, он уже давно не ребенок, и проблемы у него другие, взрослые и до невозможного серьезные. И мамино «ля-ля-ля» здесь вряд ли поможет.

Он ехал на хутор и уже почтизнал, что там его ждет еще одна неприятность. Какая? Неизвестно, но ждет, это точно. Эта чертова интуиция! Так было много раз. И тогда, когда убили Матвея, он тоже это знал. Просто встал утром и понял: сегодня случится беда. Страшная. Непоправимая. И взгляд его сам собой упал на друга, чистящего в это время зубы возле полевого умывальника...

* * *

Володя приехал на хутор, когда уже был вечер. Угорцевы сидели во дворе на лавочке, отдыхали от дневных трудов. Арсений Матвеевич открыл ему калитку, пустил во двор.

– А мы, Володя, с Татьяной Семеновной моей ходили сегодня на озеро купаться. Перед обедом, да... Вода совсем теплая... Ты проходи давай, сейчас чай пить будем.

– А у меня и к чаю есть кое-что. – И Владимир достал из сумки бутылку коньяка.

– Да зачем ты потратился? – всплеснула руками хозяйка. – У нас самогон есть, а этот-то, поди, рублей триста стоит?

– Что ты, мать? Триста... Это же армянский! Полтыщи – не меньше!

Владимир не стал называть настоящую цену коньяка, промолчал, боясь, что Угорцевы не будут пить такой дорогой. Все сели за стол, Татьяна Семеновна поставила нарезанную домашнюю колбасу, хлеб и сало.

– А Даша сегодня приходила? – спросил Владимир.

– Нет еще. Подожди... Ты же в город с ней уехал!

– Я ее у рынка высадил, как она просила, а сам по делам... Так она что, не возвращалась?

Владимир насторожился и посмотрел на Угорцевых.

– Давайте выпьем, потом узнаем, возвращалась Дашутка из города или нет. – Арсений Матвеевич налил всем в рюмки. – Ну, дорогие мои, будем здоровы!

– Ваше здоровье! – Владимир медленно выпил свою рюмку, смакуя, закусил бутербродом с колбасой, пахнувшей чесноком.

– А зачем она у рынка вышла? – спросила Татьяна Семеновна, заедая свой коньяк кусочком сала.

– Не знаю, она не сказала...

Владимир вдруг почувствовал, что кусок застрял у него в горле. Что-то здесь не то, подумал он и встал из-за стола.

– Ты куда? – спросил Арсений Матвеевич.

– Я сейчас... Калитку не закрывайте...

Он быстро добежал до ее дома. Калитка была закрыта, он постучал и, не дожидаясь, когда ему откроют, перемахнул через забор. Лайка залилась так, что просто оглушила его. Собака рвалась с цепи, возмущенная таким наглым поступком вора. Не обращая на нее внимания, Володя поднялся на крыльцо и подергал ручку двери. Она не поддалась. Неужели Даша действительно до сих пор не вернулась из города?

И тут он увидел ее. Она шла по тропинке через огород, закутанная в халат с полотенцем на голове в виде чалмы. Должно быть, возвращалась из бани. Она запахнула халат так, словно замерзла, несмотря на то что было еще довольно жарко.

– Даша! – обрадованно окликнул ее Володя.

Девушка подняла на него глаза, но тут же опустила их, пристально глядя себе под ноги. Она подошла к крыльцу, молча вынула из кармана халата ключ.

– Даша! Ты что?

Девушка, отвернув от него лицо, прошла на веранду. Он шагнул следом за ней. Даша развесила на веревке полотенце, платье, в котором сегодня ездила в город, потом взяла было из таза еще какую-то тряпку, но, взглянув на Владимира, положила обратно в таз и зашла в комнату.

– Ты что молчишь? – идя за ней следом, спросил Владимир. – Глухая? Не слышишь, что тебя спрашивают?

– Слышу, – еле выдавила из себя девушка.

– Расскажи, что делала в городе, – настойчиво попросил он.

Даша села к столу, отвернув голову к окну. Он сел напротив, попытался рассмотреть ее лицо.

– А что это у тебя? Ну-ка, поверни голову!

– Нет! – вскрикнула она и отвернулась от него еще больше.

Он встал и подошел к ней. Взял за плечи, развернул к себе. Девушка отворачивалась, он с силой удержал ее в прямом положении, взял за подбородок. На лице Даши, на скуле был синяк, еще один был на подбородке, на шее – свежая царапина.

– Это еще что такое?! – чуть не закричал Владимир. – Кто тебя?..

Даша замотала головой и вдруг разрыдалась. Он сдернул халат с ее худенького плеча: на нем тоже был синяк и царапины. Он схватил ее руки, задрал рукава: на руках было то же самое. Страшная догадка пронзила его. Владимир бросился на веранду, взял из таза то, что Даша не стала вешать на веревку. Это были ее трусики, маленькие белые трикотажные трусики. Они были мокрые и пахли порошком, должно быть она стирала их вместе с платьем. Он повертел их в руках и нашел на них пятна крови.

– Черт! Твою мать! – выругался он и зашел в комнату с трусиками в руках.

Девушка так и сидела у окна и плакала, закрыв лицо руками.

– Кто? – только и спросил он.

Девушка всхлипывала и молчала.

– Кирилл?

Она испуганно отрицательно замотала головой. Что это я, в самом деле, подумал Владимир. На Кирюху это совсем не похоже, он никогда бы не стал...

– Тогда кто?

Он тронул ее за рукав, но она отдернула руку, еще больше отвернулась и сжалась в комок. Маленький такой комочек. Ему стало до физической боли жалко ее.

– Даша! Ты можешь мне ответить? Не молчи! Ты понимаешь, что надо заявить в полицию?

Она отрицательно покачала головой, продолжая плакать молча.

– Не хочешь говорить? Тогда я сейчас вызываю полицию из города...

Владимир достал из кармана рубашки мобильник.

– Нет, нет, не надо! – вскрикнула девушка испуганно.

– Ты что, как не надо? Совершено преступление, ты это понимаешь? Над тобой совершенонасилие. Или говори, кто это сделал, или я сейчас...

– Чиндяйкин, – тихо, сквозь всхлипывания, сказала Даша.

– Чиндяйкин?! – ужаснулся Владимир. – Тот самый?.. Как? Где ты его нашла? Я же тебя высадил у рынка!

Даша кивнула:

– Я дошла до здания администрации и пошла к нему на прием.

– Зачем? – почти закричал Владимир.

Даша вскинула на него свои испуганные огромные глаза:

– Ты же сказал, что Богоборцева посадили. Я подумала, что теперь некому будет освобождать дедулю, и пошла к Чиндяйкину попросить, чтобы он приказал его освободить...

– И что?

Даша всхлипнула.

– Я сказала, кто я и зачем пришла. Он меня сразу узнал и сказал, что освободит дедулю, если я пойду с ним в какую-то комнату отдыха... Там в стене такая дверь была... А в комнате был диван и столик маленький такой, там еще бутылка с вином стояла. Чиндяйкин сказал, чтобы я выпила, а я отказалась. Говорю: ну, теперь дедушку освободите? Он засмеялся и вдруг набросился на меня...

– Мразь!.. – вырвалось у Владимира. – Поехали в больницу!

Он взял ее за руку. Даша начала вырывать руку, заплакала еще сильнее.

– Нет, я никуда не поеду! Оставь меня...

– Нам надо в больницу... А потом в полицию. Мы его посадим...

– Я никуда не поеду! – твердила она, как заклинание. – Никуда не поеду!

– Даша!.. Впрочем, в больницу, наверное, уже нет смысла ехать, ты же искупалась... Даже трусики постирала... Все доказательства смыты.

– Володя, ты никому не говори, ладно? Пожалуйста, не говори!

– Даша! Ты не о том думаешь. Его надо посадить, он же преступник, насильник... Мало того, что ворюга, так еще и...

– Я не вынесу такого позора! – продолжала плакать девушка.

– При чем здесь позор?! Какой, к черту, позор, о чем ты? Это не позор... ты же не виновата! Это ему позор, насильнику, а ты – жертва, и закон должен тебя защитить, а его наказать...

– Нет, Володя, умоляю: не говори никому!

Она все еще всхлипывала. Он обхватил голову руками, ерошил свои волосы, скрипел зубами, но не находил слов, чтобы убедить девушку поехать в больницу. Дура, подумал он, сама потом будет жалеть. А этому уроду опять повезло...

– Хорошо, как скажешь. В конце концов, это твое дело. Закройся, я ухожу...

Он вышел на крыльцо, достал сигареты. Когда за ним хлопнула калитка, он слышал, как Даша задвинула щеколду...

Глава 19

Володя встал рано утром, выпил кружку парного молока, принесенную ему Татьяной Семеновной. Он обещал сегодня помочь Арсению Матвеевичу доделать баню.

За утренним чаем хозяин спросил:

– Как там Дашутка?

– Ничего. Все нормально.

В это время зазвонил его мобильный. Володя включил его. Это оказался адвокат Станислав.

– Владимир? У меня для вас новость: вашего дедушку сегодня выпускают.

– Наконец-то! Спасибо вам...

– Думаю, его надо бы встретить. Как он будет добираться до своего хутора?

– Да, я встречу его и привезу домой. Еще раз вам спасибо... А как дела у нашего общего знакомого?

– У Богоборцева? Ну, вы многого от меня хотите! За деда сначала порадуйтесь. А с Валерием, боюсь, будет сложнее...

– Что ему вменяется?

– Много чего... Статья 137 – незаконный сбор данных о каком-либо лице...

– Что? Есть такая статья?

– Есть.

– Ну, хоть пожизненное не дадут?

– За это – нет. Но ему вменяется еще кое-что. Подготовка к покушению на госслужащего.

– Ну, дурдом!..

Владимир убрал телефон в карман и поднялся.

– Сейчас я вашего Егорыча привезу, – сказал он Угорцевым и вышел.

* * *

Он ехал по дороге в город и рассуждал про себя. Дашу изнасиловали. Кто должен за нее отомстить? По-хорошему, Кирилл. Все-таки он ее жених... Но Кирилл не должен узнать об этом, он может бросить ее. Черт, вот еще придумал себе, что девушка должна быть девственницей! Тогда в пятый класс надо идти искать себе невесту. Но это его дело, в конце концов. Итак, Кирилл за Дашу мстить не будет. Егорыч тоже: слишком стар для этого. Выходит, остается он, Владимир.

Егорыч вышел за ворота СИЗО, за ним закрыли большую железную дверь. Владимир подошел к старику и посмотрел на него внимательно. Какой-то он постаревший, и цвет лица у него серый.

– Фома Егорыч, вы как себя чувствуете? Может, вас в больницу отвезти?

– Зачем?

– Что-то выглядите вы не очень...

– Нет, вези меня домой, к внучке. Соскучился я. Вот сейчас увижу ее, и вся хворь пройдет...

Ага, пройдет! Владимир отвел взгляд.

– Ну, что ж, садитесь в машину, поедем к внучке...

* * *

Два дня Владимир жил у себя дома и с утра до вечера ломал голову, как отомстить Чиндяйкину. Он вдруг подумал, что у Лиды кончается отпуск и она вот-вот приедет и снова будет пилить его. В общем-то, отпуск кончался и у него, но Володин отпуск был больше, чем у его подруги.

На третий день утром ему неожиданно позвонил Угорцев старший, голос у него был взволнованным:

– Володя, у нас беда.

– Что еще?

– Егорыча только что «Скорая» забрала в больницу, с сердцем у него плохо. Даша поехала с ним.

– А куда его повезли?

– Сказали, в город, в какую-то сердечную больницу.

Владимир посмотрел на часы. Сколько до города будет ехать машина «Скорой помощи»? Пожалуй, ему тоже можно туда отправляться: пока доберешься с пробками...

В приемном покое он сразу увидел Дашу. Она сидела на стуле в уголке и тихо плакала. Он подошел к ней и молча сел рядом. Она подняла на него глаза и начала говорить:

– Это я виновата... Дедуля увидел у меня синяки и обо всем догадался... А потом ему стало плохо с сердцем, он упал...

Владимир обнял ее за плечи, притянул к себе, погладил по голове.

– Ну, все, тихо, тихо... Здесь врачи, Егорыча твоего вылечат...

Они сидели так долго, наверное, с полчаса, пока какая-то женщина в белом халате не крикнула:

– Кто с Кучуповым приехал? Родственники есть?

– Я! – Даша вскочила. – Я с Кучуповым...

– Пройдите вот в эту палату, попрощайтесь с дедушкой.

– А чего прощаться? Я завтра к нему опять приду.

– О господи! – вздохнула женщина. –Отходитон, понимаете?

– Как отходит? Умирает?!

– Ну да...

Даша зашла в палату и бросилась к кровати дедушки:

– Дедуля, родненький, не умирай! Как я без тебя буду одна?

Старик только погладил ее руку, лежащую у него на груди, на большее у него, наверное, не хватило сил.

– Дедуля! Ты меня слышишь?

Старик медленно повернул голову и посмотрел на внучку. По его морщинистой щеке текла слеза.

– Что ты молчишь, дедуля? Скажи мне хоть что-нибудь!

Старик закрыл глаза и выдохнул. Выдох получился долгим, шумным. Его рука безжизненно упала на кровать, все тело обмякло.

– Девочка, ты иди, иди. Посиди пока в коридоре. – Дарью подняла за плечи медсестра.

– А как же дедушка? Он уснул?

– Уснул, уснул... – Женщина отвернула лицо.

– А когда он проснется? – спросила Даша уже в дверях.

– Я тебе потом скажу, милая... Ты иди...

***

Дома Владимира ждал сюрприз. Едва он переступил порог, как увидел в прихожей вышедшую ему навстречу Лиду. Она была в ярком сарафане, загоревшая, с кулоном на груди в виде ракушки. На полу в прихожей стояли дорожная сумка и большой пакет.

– Строгов!

– Лида... Приехала...

– А ты что так вяло встречаешь меня, почему такой замученный вид?

Владимир разулся, прошел в комнату и устало шлепнулся на диван.

– А почему ты не отвечала на мои звонки?

– Я хотела проучить тебя, Строгов! Чтобы знал, как...

– Слушай, подруга! Так никто не делает. Я переживал за тебя, я волновался...

– Ах, волновался?! А я не волновалась, что отпуск проходит, а мы сидим в городе, как дураки? Вернее, я сижу, а ты где-то там мотаешься, неизвестно где...

– Лида, ты прекрасно знала, где я был и по каким делам.

– Ничего я не знала и знать не хочу! Надоело все, Строгов, понимаешь, надоело! Я хочу нормально жить, жить с тобой, замуж за тебя хочу... Детей... А ты какой-то... ненормальный!

– От ненормальной слышу!

Лида посмотрела на Владимира с укором:

– Я думала, что я приеду и ты обрадуешься! Думала: ты соскучился... А ты... ты... даже не обрадовался, не бросился ко мне!

– Лида, извини, но тут такое дело... У одной девушки беда: у нее умер дедушка – вот только что, и она теперь осталась сиротой. У нее совсем-совсем никого нет. Я теперь просто не могу ее оставить, не имею права, слышишь? Она совсем одна, на всем белом свете. И у нее горе...

– Ты что, теперь всех сирот будешь подбирать и в дом приводить? Ты совсем дурак, Строгов? Вон их сколько по детским домам! Ну, иди, усынови-удочери их всех, раз такой добрый!

– Нет, подожди, Лида, здесь совсем другое... С этой девочкой меня свела судьба...

– Ах, судьба! А как же я? Строгов, я думала, что я – твоя судьба. Что мы поженимся, что будет у нас семья, дети... Или я для тебя недостаточно красива?

– Лида! При чем здесь красота? Да, ты красивая девушка, но пойми: в мире есть вещи поважнее...

– Ах, поважнее? И что именно? Помогать всем, кто попал в беду?

– Ну, не всем, не преувеличивай. Это просто физически невозможно... А вот тем, кто волею случая оказался рядом и мимо кого не можешь пройти... Это называется сострадание.

– Дурак ты, Строгов! Сострадание! Всех невозможно пожалеть. Надо жить для себя, создавать свое собственное счастье, как ты не понимаешь? Жизнь короткая, и если посвятить ее другим, на себя просто не останется времени.

Лида встала, гордо вскинув голову.

– Не всем же быть такими умными, как ты, – спокойно сказал Владимир.

– О чем с тобой вообще говорить после этого? – закричала Лида в сердцах. – Так ты что, опять едешь на свой хутор?

– Еду.

Он тоже встал.

– Строгов, запомни: если ты сейчас уедешь, ты меня больше никогда не увидишь!

– Хорошо, запомню. – Владимир вышел в прихожую.

– Дурак! Скотина! Я тебя ненавижу! Я два года на тебя потратила, а ты сейчас вот так со мной, да?..

Она открыла шкаф и начала собирать свои вещи. В дорожную сумки летели ее платья, юбки, маечки... Через десять минут Лида громко хлопнула дверью.

***

В следующие выходные Чиндяйкин и компания снова отправились на хутор. Владимир наблюдал за ними из кустов. Он ждал их здесь с раннего утра. Он был в камуфляжной форме, лицо его было раскрашено полосами. Он держал в руках винтовку, которую бросил последний сбежавший со стройки сторож. Ружьишко, конечно, было так себе, Владимир это понимал, но если попасть прямо в сердце...

Он выжидал момент. Он стоял в позе охотничьей собаки, подстерегающей дичь. Гуляющие веселились, пили, делали шашлыки, горланили песни. Кто-то дурачился, кто-то просто тупо жрал, не отходя от стола. К таким относился и Чиндяйкин. Он сидел в плетеном кресле, поедал бутерброды, похоже, с икрой и пил коньяк. Он сидел боком к Владимиру, и тот ждал момента...

Вот чиновник вышел на середину пляжа, начал приплясывать, размахивая руками, его жена присоединилась к нему...

Владимир прицелился. Из-за громкой музыки никто, конечно, не слышал выстрела, но некоторые увидели, как в груди у Никанора Никодимовича вдруг появилась дырка, как раз в области сердца. Он неестественно дернулся, уронил руки и повалился, как колода, прямо на свою разошедшуюся в пляске жену. Она дико завизжала, все бросились к Чиндяйкину...

Владимир выбрался из кустов, закинул винтовку за плечо и зашагал к лесной избушке с чувством облегчения. Проезжая через деревню Песчаную, он выбросил винтовку в пруд...

* * *

В этот же день Владимир заехал к Кириллу. У того был выходной, он лежал дома на диване и пил пиво.

– Почему ты не едешь к Даше? – без всяких предисловий спросил Строгов.

Друг отвернулся.

– С Дашей у нас все...

– Как это все, в каком смысле? Ты же собирался жениться?!

– Понимаешь, у нее случилось... Одним словом, она мне рассказала, что ее изнасиловали.

– Сама рассказала?

– Да.

– А ты решил ее бросить?

– А ты-то чего напрягаешься, Строгач? Тебе-то до этого какое дело?

– Не думал я, что ты так... Она же только-только последнего родного человека похоронила! Девчонке семнадцать, и она одна на всем белом свете... Ты был ее женихом...

– У нее соседи вон есть. Она сама сказала, они ей теперь как родные.

– «Она сказала...»! Они-то родные, а ты...

– А что я, Строгач? Я всегда говорил: женюсь только на целочке, чтобы до меня – ни с кем... Я не виноват, что с ней все так получилось... Ну, вот такой я, что поделаешь?! Убить меня теперь за это, да? Я и так переживал, если хочешь знать, даже напился...

– Смотри не спейся с горя.

Владимир встал и ушел.

Он шагал по улице, курил, чтобы хоть как-то успокоиться, когда ему позвонил адвокат Пороховницкий:

– Владимир, я только что узнал... Богоборцев скончался в СИЗО...

Строгов, оглушенный, застыл на месте.

– Как скончался?! От чего?

– От чего у нас обычно умирают в СИЗО? От сердечной недостаточности, естественно...

Эпилог

Три месяца спустя, теплым осенним днем, на хуторе играли свадьбу. Владимир женился на Даше. Едва ей исполнилось восемнадцать, как они подали заявление. Молодые решили остаться жить на хуторе, к великой радости Угорцевых и Макаровых. Кирилл на свадьбу идти отказался, зато Иван Широков приехал с супругой и обоими детьми. А еще со стороны жениха было много родственников...

Content

Кирилл Казанцев
Народная диверсия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог