Диана Вежина, Михаил Дайнека

Новые байки со «скорой», или Козлы и хроники

Диана Вежина

Новые сказки «скорого» врача

Предисловие с послесловием

Затевая в нашем с Дайнекой — соавтором, а по совместительству супругом — литературном блоге «Сказки „скорого“ врача», я всего-навсего надеялась развлечь друзей-читателей — хотя бы настолько, насколько развлекалась я сама, записывая эти «Сказочки». Мысль о том, что кто-то эти зарисовки отважится издать, мне в голову вообще не приходила.

Ан нет, друзья, — аукнулись мне мои «Сказочки», откликнулись. Положим, «Сказочки» не только мои — Дайнека тоже щедро руку приложил. Так что и ему они аукнулись-откликнулись.

Началось всё в духе самих «Сказок». Лежу это я по весне в больнице, своей неспецифической язвой маюсь. Как раз от общего наркоза после не слишком аппетитной процедуры отхожу.

И мерещится моим посленаркозным мозгам телефонный звонок. Будто звонит мне Вика Шервуд, наш выпускающий редактор в издательстве «Астрель».

— Слушай, — Вика мне как будто говорит, — я тут твои «Сказки „скорого“ врача» в Инете прочитала. Давай их издадим!

Я как бы здравомыслие пытаюсь проявить:

— Там, — говорю, — на книжку материала не хватает.

— Ничего, — мне на это Вика типа отвечает, — мы объема ради с картинками твои рассказки издадим!

— Ладно, — говорю, — давай с картинками. Как только от наркоза отойду, так сразу же возьмем и издадим!

Ну, глюк как глюк. Заспала я это дело, но поутру припомнила и Дайнеке, супругу, а по совместительству соавтору, чисто хохмы ради рассказала.

Супруга и соавтора от такого глюка про «Сказочки» с картинками сперва на полчаса пробило на хи-хи, а потом его терзнули смутные сомнения.

— Знаешь, — благоверный говорит, — какой-то это слишком глючный глюк, чтобы просто так вот приглюкаться. Ты уверена, что этот разговор тебе всего лишь примерещился?

Тут уже и я засомневалась. Перезваниваю Вике: так и так, мол, был ли разговор? Вика в ауте:

— Ты что?! Конечно, был! Я тут уже бюджет на книгу начинаю выбивать!

Короче, серия у них в издательстве прикольная идет, и «Сказочки» мои там как бы в тему. Но вот объем — да, в самом деле нужно как-то добавлять, добавлять причем весьма существенно. Вопрос, где взять?

Вопрос, конечно, интересный. Я, соавтора-супруга не спросясь:

— Что проще-то? У Дайнеки «Пасынки Гиппократа» давно не издавались. В ту же тему, хохма еще та. К тому же если в «Сказках» я как бы рассказчица, то в дайнековском романе — персонаж. Так что если эти тексты под одной обложкой поместить — самое оно как раз получится!

Слово за слово — на том и порешили.

И ведь пошла наша книжица в работу, мои «Сказки „скорого“ врача» и Мишкины «Пасынки Гиппократа». И вышла ведь, и даже впрямь с картинками. И не только вышла — разошлась, к тому же еще так, что в допечатках тиража мы уже запутались…[1]

Вроде всё, как будто хеппи-энд.

Ан нет, опять-таки, друзья. Перелистала я однажды нашу книгу и поняла, что очень многого я недоговорила. И в заначке материала у меня осталось до черта, и работа, что ни смена, свежим вздором радует. У нас, что ни дежурство, то сюжет…

В общем, содрогнулась я — и написала продолжение.

А что совсем смешно: хотите — верьте, не хотите — доверяйте, но вот терзает меня смутное сомнение, что даже и на этом «Сказки „скорого“ врача» так просто не закончатся.

В конце концов, не сказки это — жизнь.

Дела давно минувших дней

В тридевятом царстве, тридесятом государстве, в котором было всё не так, как врут и до сих пор, будучи в те незапамятные времена еще студенткой, устроилась я подрабатывать фельдшером на «скорую».

А как раз тогда Чернобыльская атомная станция рванула. Хорошо рванула, основательно. Не как какая-нибудь хилая японская Фукусима, а сразу же на пол-Европы с гаком. Под лозунгом «Советский мирный атом — в каждый дом».

Радиации народ, естественно, стремался. Чернобыльское облако до Ленинграда как бы не дошло, но продукты-то из тех краев всё равно на рынки попадали. Черешня «из-пид Таллинщины», например. Вроде бы дозиметрический контроль какой-то был, но поди в тогдашнем нашем царстве-государстве разбери, кто там что и каким местом контролировал.

В тот веселый период я и пришла работать на «скорую». Дружный коллектив подстанции на Васильевском, куда я угодила, состоял по большей части из людей интеллигентных, а потому дежурного крещения новичка посредством чая с пятью ампулами мочегонного я счастливо избежала. Как выяснилось позже, юмор у моих новообретенных коллег был куда своеобразнее.

На обкатку меня определили к давно сработавшейся бригаде, состоявшей из мрачного доктора и очень веселого фельдшера. Хорошая была бригада. К моему полному невежеству прожженные скоростники отнеслись с пониманием и пояснений не жалели.

После первого же вызова наш «рафик» лихо затормозил у Василеостровского рынка. Фельдшер заговорщицки шепнул мне на ухо:

— Спецзадание. Только для партийных. Ты член партии? Я растерянно помотала головой.

— Ну хоть комсомолка?

Я кивнула.

— Тогда ладно, только не треплись!

Я клятвенно пообещала.

Мы во всей своей скоропомощной форме по-деловому двинулись к фруктовым рядам: мрачный доктор с непонятным чемоданчиком в руках, фельдшер с прихваченной из машины простыней не первой свежести и я в кильватере, жутко гордая своей причастностью к каким-то важным тайнам.

Остановившись у лотка с черешней покрасивее, доктор поднял чемоданчик на уровень прилавка. Загадочный предмет немедленно заверещал.

— Дозиметр, новейшая секретная модификация, — немедленно просветил меня фельдшер.

— Дозиметрический контроль, — сурово буркнул доктор продавщице. — Запредельное превышение допустимого уровня радиации. Товар опасен для окружающих и подлежит немедленной конфискации.

Звучало так, что пререкаться было бесполезно. Торговка только горестно вздохнула, глядя, как доктор и фельдшер заворачивают ящик с отборной черешней в изрядно попользованную простыню и уносят в машину. Я следом трепетно несла секретный чемоданчик.

В машине ящик положили на носилки, рядом с моим местом. Я осторожно поинтересовалась, долго ли мне возле этой запредельно радиоактивной пакости сидеть. Мрачный доктор немедленно высказался в том ключе, что на хрена они меня с собой тащили, было же сказано — только партийным, и вообще, предыдущая новенькая тоже сильно возмущалась, так и довозмущалась до увольнения. Я испуганно заткнулась.

Дальше — больше.

Следующий вызов был (помню как сейчас) в котельную, расположенную на задворках Государственного университета. Едва мы въехали на территорию этого почтенного учреждения, доктор с фельдшером многозначительно переглянулись. Доктор снова вытащил свой секретный чемоданчик, который вновь старательно заверещал. Фельдшер пнул водителя в бок, тот немедленно притормозил и дальше ехал медленно, выписывая замысловатые зигзаги.

Я очень робко поинтересовалась:

— А здесь что, тоже радиация?

— Здесь немецкие мины, еще с войны остались, — снизошел до объяснений суровый доктор.

Я оробела окончательно, но всё-таки решилась уточнить:

— А дозиметр тогда зачем?

— А это не только дозиметр, это еще и миноискатель. Особая стратегическая разработка, исключительно для ленинградской «скорой», — доверительно сообщил мне фельдшер.

Я вновь заткнулась, напрочь изничтоженная собственным невежеством.

Молчала на вызове, молчала всю дорогу до станции. Молчала на станции, куда доктор с фельдшером торжественно внесли ящик с конфискованной черешней. В конце концов черешня оказалась на обеденном столе, при этом вместо скатерти была использована та же простыня. На халявную черешню к накрытому столу подтянулся весь наличный коллектив подстанции.

Тут я не выдержала:

— Как же так, она же радиоактивная, — растерянно сказала я.

— Да ну? — натурально удивился доктор.

— И с чего ты это вдруг взяла? — невозмутимо поддержал коллегу фельдшер.

Я вовсе растерялась.

— Так вы же ее сами проверяли. Дозиметром с миноискателем, — я показала на стеллаж с аппаратурой, где среди прочего стоял тот самый чемоданчик, — этим вот, новейшим, засекреченным!

Народ ржал долго. Смачно ржал, со вкусом, от души. Временами выпадая в белый, под цвет халатов, творожистый осадок. А когда все кое-как отхохотались, а иные даже отыкались, объяснили мне, что поразивший мое юное воображение таинственный прибор представляет из себя простой кардиофон. «Стратегическая разработка», уже порядком устаревшая, предназначалась всего-навсего для передачи ЭКГ по телефону. На расшифровку в общегородской диагностический кардиоцентр. Была в те незапамятные времена такая ерунда.

Словом, грамотно коллеги порезвились, содержательно.

Обижаться я на них особенно не стала. Развели и развели, новичку положено. К тому же и сама могла бы поработать головой. Ну какие, на фиг, мины могут быть на территории Университета? Тем более немецкие.

А вот дальше…

Ну не могло так просто мое первое скоропомощное дежурство завершиться! Просто по определению не могло.

Так что дальше получилось больше.

Глубокой ночью, благополучно сдав в больницу очередной инфаркт, мы с надеждой отдохнуть ехали на станцию. Внезапно, разбивая вдребезги мечты чуток поспать, засипела рация. Тоже новейшая стратегическая разработка, я уже помалу разбираться начала. Времен Очакова и покоренья Крыма.

Нас вызывала Центральная диспетчерская «скорой помощи».

— Бригада номер (прозвучал наш номер), вызывает Центр!

— Слушаем вас, Центр, — мрачно отозвался доктор.

— Бригада номер (снова прозвучал наш номер), вы где?

— Мы — здесь, — содержательно ответил мрачный доктор.

— Здесь — это где? — сурово уточнил Центр.

— У больницы Ленина, — еще мрачнее отозвался доктор.

— А какого черта вы у больницы Ленина, если вы уже как полчаса должны быть на Крещатике? — грозно вопросил неугомонный Центр.

Доктор опешил:

— На каком Крещатике?

— В Киеве один Крещатик!

Доктор начал заикаться:

— В к-каком Киеве?!

Центр с подозрением спросил:

— Вы там что, радиоактивной черешней обожрались?

Доктор выглядел так, словно без кастинга угодил в участники реалити-шоу Иоанна Богослова «Апокалипсис».

— Короче, — грозно подытожил Центр, — если через пять минут не будете на адресе, считайте, вы уволены!

На этом связь прервалась. Почему-то вся бригада, включая водителя, дружно посмотрела на меня.

— Я в Киев на Крещатик не могу. Мне к первой паре в институте надо быть, — на всем серьезе сообщила я.

Обалдевший доктор немедленно связался с Центром сам. По той же самой рации. Центр, выслушав галиматью про Киев и Крещатик, мягко посоветовал ему прилечь и протрезветь. Как-то даже слишком мягко посоветовал. Уточнять, какой это на сей раз оказался Центр и не надо ли нам всем сейчас же ехать на Арбат, к примеру, доктор не отважился.

Пришлось признать, что несколько минут назад мы по нашей маломощной рации, которая и в городе-то глючит через раз, в самом деле говорили с Киевом.

Крайней в этом казусе назначили меня.

— Ну хорошо, мы тебя разыграли. Ладно, ты нам отплатила. Но как, — утеряв всю свою мрачность и суровость, допытывался доктор, — как?! Объясни, будь человеком, как ты это сделала?

Остаток ночи я с пеной у рта доказывала всем, что я здесь ни при чем. Рацию не трогала, радиоволной паранормальным способом не управляла, в чертовщине до сих пор не была замечена. До тех пор, пока я с ними не связалась.

Всё равно коллеги не поверили. Мало того что поспать не дали, до утра пытая, что да как, так еще на всю подстанцию ославили. Будто бы в моем присутствии жуть с мрачным уклоном завсегда случается, а по ночам особенно. В неуставных отношениях с нечистой силой прямо обвинили, можно так сказать.

А впрочем — не без основания, замечу я, друзья, не без основания…

Дело об утраченной покойнице

Всяческая чертовщина на мою в те времена еще украшенную буйной гривой голову в самом деле постоянно сыпалась. Хуже перхоти цеплялась, ей-же-ей. С первого самостоятельного выезда.

Напомню, я тогда на «скорой» фельдшерила.

Фельдшер, понятное дело, не врач, поэтому он посылается на вызовы попроще. Ну, скажем, «упал». Или «травма руки». А то и вовсе «умер под вопросом». Есть такая фишка на «скорой». То есть пациент вроде уже и мертв, а родственники всё еще надеются на лучшее. А иной раз чада с домочадцами к телу попросту боятся подойти — воскреснет не дай Бог.

Вот на дебют такой вопрос мне и достался. Старушка девяноста с лишним лет. Умерла как будто. Под вопросом.

Поверх аппаратуры добрые коллеги нагрузили меня ценными советами. Все рефлексы, говорят, как следует проверь, кардиограмму трупу обязательно сними, а для гарантии еще нашатыря шприцем под кожу засади. По особо прогрессивной импортной методике. Если тело даже после этого тебе по морде не заедет, значит, всё океюшки.

По молодости лет и живости характера я далеко не сразу поняла, что спешить на «скорой» нужно медленно. Не спешишь — вопрос, глядишь, и рассосется.

Но я же в первый раз одна на вызов ехала!

Ответственность, опять же, долг зовет!

Короче, подхватилась я, в машину прыгнула и ну как со всем пылом неофита водителю накручивать хвоста: давай быстрее, говорю, гони, вдруг жива еще моя старушка! А тут я: привет тебе, привет…

А водитель у меня был опытный и мудрый. Уж он-то прекрасно понимал, что вся моя восторженность через месяц-два сама собой пройдет, и потому мне даже не перечил. К тому ж всегда забавно посмотреть на неофита, а на ревностного и усердного — вдвойне.

Так что к адресу мы подкатили во всем великолепии — с сиреной и мигалкой. Я ласточкой со всей аппаратурой и ценными советами на последний (разумеется!) этаж взлетела, палец к звонку протянула — ан нет звонка, лишь пара обгоревших проводочков из стены торчит. И вообще вся лестница — мрачняк, дом-то древний, чуть не аварийный.

Так, думаю, приплыли, началось.

Я осторожно постучала. Никакой реакции. Я постучала громче. Тишина. Я кулаками в дверь замолотила. Стучу я, колочу — безмолвствует народ, как будто все в квартире оптом вымерли. Но кто-то же на «скорую» звонил?!

Я на всякий случай к двери ухо приложила. Прислушалась. Нет, вроде ничего. Еще прислушалась — нет, вроде что-то мнится. Будто кто-то стонет там, внутри. Едва-едва, заупокойно так. И чем сильнее я прислушиваюсь, тем яснее мнится.

Я вниз к водителю: давай, мол, дверь ломать, там в квартире кто-то стонет-загибается. Водитель объявил, что почему-то он ничуть не сомневался, что со мной он точно не соскучится, но самолично дурью маяться не стал. Отослал меня обратно на этаж, а сам поехал в отделение милиции. Благо рядом было, за углом.

Уж не знаю, что и как он там народу объяснил, но буквально через несколько минут на площадке объявились два сержанта. На меня взглянули с недоверием, но дверь с петель без лишних сложностей снесли. Дюжие сержанты подвернулись.

Помните такую детскую страшилку: в черном-черном доме, на черной-черной лестнице, в черной-черной комнате?..

Так примерно там и оказалось. В квартире никого и ничего. Пусто там. Совсем. Сюрреализм такой: следы пожара старого, копоть на стенах и потолке. Света нет, паркета тоже нет, мебели вообще в помине нет. В сортире унитаза даже нет, я и туда на всякий случай заглянула. Ну и замогильно стонущей покойницы, понятно, тоже нет.

Классно первый вызов отработала. Реанимировать мне некого, констатировать, опять же, тоже некого. Труп от осмотра злостно уклонился.

Рассосалась у меня старушка под вопросом. А вопрос оставила.

А тут еще и дюжие менты на меня нехорошо уставились…

Кромешный детектив, короче говоря. Дело об утраченной покойнице. Перри Мейсон отдыхает, Шерлок Холмс уныло курит в сторонке. И явно не табак, потому как по-другому этот глюк всё равно никак не объясняется.

А сержанты на меня и впрямь неласково уставились:

— Ну-с, и где же тело? — говорят.

Нашли чего спросить: будто бы они со мной квартиру не обшарили!

— Так черт же его знает, — отвечаю.

А у ментов в глазах уже такое что-то, протокольное:

— Черт не свидетель, к делу не пришьешь. Колись, где труп?!

Колюсь:

— Не знаю, — говорю. — Украли, может быть?

Подозрение в задумчивых глазах ментов крепчало как мороз.

— А звуки, — говорят, — которые вы якобы здесь слышали? Какие звуки, а?

Я рада бы соврать, да вроде нечего:

— Послышалось, наверное, — я честно говорю. — Заупокойные такие звуки мне помстились, замогильные…

Сержанты странно так переглянулись.

— Какие? — осторожно уточняют у меня. — Какие? Замогильные?!

Всё, чую, если не в ментовку, то в дурдом сегодня точно попаду.

— Ну да, какие-то такие, — говорю, — вот примерно как сейчас на лестнице. Не слышите?

Мы в квартире содержательно общались.

А на лестнице и впрямь какой-то шум. Уж теперь-то явно не одной мне что-то мнится-слышится. Будто там сначала что-то заунывно заскрипело, кто-то гулко ойкнул, охнул там и глухо захрипел. Замогильно захрипел опять-таки, клянусь, так что мы уже втроем переглянулись.

А дальше слышим мы на лестнице шаги. Словно кто-то или что-то к нам сюда, в квартиру, поднимается. И ведь нечто же и впрямь там поднимается. Мерной поступью, неотвратимо, тяжело, грозными нездешними шагами. В черном-черном доме, по черной-черной лестнице, к черной-черной комнате…

Натужный зрак ментов совсем остекленел.

А шаги судьбы всё приближаются…

Сержанты из оцепенения вышли — и к двери. А там во весь проем — явление народу. В полутьме не сразу разберешь, в квартире ж света нет, но — вроде бы мужик. Большой. Совсем. В двери не помещается. Уж на что мои сержанты оба-два шкафообразные, так детинушка размером с них двоих. Амбал такой, статуй монументальный, мечта Зураба Церетели, мля.

На плече у мужика какой-то странный тюк, в руке не разбери-пойми, но вроде ломик. Статуй оживший с ломиком в руке. С топором, конечно, было б краше, но против правды жизни не попрешь. Статуй и без того на вид был криминальный.

Насчет тюка меня терзнули смутные сомнения…

А статуй уже в квартиру пробирается.

Сержанты оба-два со страху хором:

— Стой!!!

Статуй остановился. Сержанты:

— Кто идет?!

Статуй, раздумчиво, тягучим басом:

— Я…

Менты, фальцетом оба:

— Руки вверх!!!

Статуй не будь дурак и подчинился. Ломик, правда, из руки не выпустил, а вот тюк с плеча всем весом на пол полетел, смачно брякнулся и обернулся трупом. Натуральным, сухоньким таким, старушечьим, искомым. А детинушка над ним застыл, лом к потолку воздев…

Эх, всё равно топор по жизни был бы краше!

В общем — пауза, немая сцена, где там Гоголю.

Из всей компании я первая нашлась:

— Так вот же, — говорю, — она, моя покойница! Мужик, ты на кой член мою покойницу упер?! Мне ж тут из-за тебя, волка позорного, мусора в натуре дело шьют!!!

Последнее-то я, положим, не сказала, но подумала. А сержанты спохватились, службу вспомнивши, скрутили мужика и допрос ему с пристрастием устроили. А он ничуть не запирался, раскололся сразу же.

Он ко всему еще бухой был вдрабадан.

Всё на деле просто оказалось. Месяцев так несколько назад приключилось в бабкиной квартире самовозгорание. То ли ветхая проводка коротнула, то ли, что вернее, древняя старушка по старческой рассеянности газ забыла выключить, в магазин уйдя. Квартира выгорела, бабушка осталась.

А детина приходился бабке то ли внуком, то ли вовсе правнуком. Ближайшим родственником был, короче говоря. Покуда дело до ремонта не дойдет, определил он бабку жить в деревню, к родне какой-то там, седьмой воде на киселе. А старушка, не спросясь, там кони двинула.

А деревенька где-то далеко, у черта на рогах. Ни медицины там, ни связи, ничего, пастораль одна и благолепие. Но ведь смерть-то надо как-то оформлять! Детинушка не мудрствуя лукаво в свой «жигуленок» труп на заднее сиденье (жаль, не в багажник) запихал и в город покатил. Дело-то насквозь житейское, подумаешь: полтораста километров с мертвой бабушкой в салоне. Пустяки. И ни один гаишник ведь не спохватился.

А в городе мужик сперва к приятелю заехал, и от него по телефону вызвал «скорую». По адресу прописки бабушки, естественно, сюда. Не сразу, правда, — лишь после того, как они с приятелем старушку помянули. А после вызова еще старушку помянули, затем еще разок по-русски помянули, потом на посошок старушку помянули, на ход ноги три раза помянули…

А потом вот так и получилась, что «скорая», бишь я, уже приехала, а усопшая еще в дороге пребывала.

А ломик, если до сих пор кому-то интересно, детина у приятеля на всякий случай прихватил — дверь чуть поддеть, она после пожара плохо открывалась.

На деле-то всё просто оказалось, а вот на самом деле, судя по упертости, с какой менты вцепились в мужика, объясняться ему долго предстояло. К этому моменту у моих сержантов шарики за ролики давным-давно заехали. Лично я ничем помочь народу не могла: поди теперь пойми, когда и от чего старушка окочурилась. Мог и внучек самочинно бабке подсобить: квартирный-то вопрос — он и в тридевятом нашем царстве-государстве был животрепещущим.

А я у тела не у дела оказалась.

— Короче, — говорю я, — граждане-товарищи, зуб даю — старушка не воскреснет. А со всем прочим пусть теперь криминалисты разбираются. Вы как хотите, лично я пошла. Мужик, надеюсь, больше у тебя в запасе трупов нет?

Это я так пошутила называется.

— В запасе больше нет, я только этот вез. А вот на лестнице…

Я, извините, ох…ела:

— Что — на лестнице?!

Статуй наш, вдумчиво:

— Так это, — говорит, — того, когда я бабку пер, там соседка ниже этажом из квартиры вылезла. Я что, я ничего, я «здрасте» ей сказал, а она там отрубилась, кажется. Лежит еще поди…

Почему-то я не удивилась. Спустилась на площадку ниже этажом, смотрю — и впрямь лежит. В натуре, да, еще одна старушка. Вообще-то, по закону жанра было бы положено еще одну покойницу до кучи поиметь…

А вот по жизни хоть впритык, однако пронесло. Верно говорят: ежели Господь кого-то хочет наказать, то наказывает исполнением желаний. Хотела воскрешать-реанимировать? Получи инфаркт с кардиогенным шоком!

Повезло, что и аппаратура вся была при мне, и в укладке было чем купировать. Так что пациентку я живьем в больницу довезла. А вот чем для мужика история с «утраченной покойницей» закончилась, я так и не узнала.

Кстати, с той поры я на все констатации всегда во всеоружии ездила. У нашего ж народонаселения не мать, так перемать: ежели не сами норовят из мертвых восставать, то кого другого в гроб вгоняют. За компанию.

Корифей жанра

Репутация сродни студенческой зачетке: сначала ты на нее работаешь, потом она на тебя. Вот только если в институте на зачетку мне действительно пришлось немного потрудиться, то на «скорой» репутация человека-происшествия, этакого на двенадцатисантиметровых шпильках ходячего ЧП, сама ко мне приклеилась. На меня даже пари бывало заключали: что я на этот раз сподоблюсь учудить…

И всё-таки до корифеев жанра мне было далеко.

Во времена моей студенческо-скоропомощной юности работала со мной на «скорой» фельдшерица. Маленькая, худенькая, прямо не телосложение на вид, а сплошное теловычитание. Да еще глаза отчетливо косят — последствия аварии, в которую когда-то их бригада угодила.

Запоминающийся персонаж. Не только из-за внешности. Фамилия у человека говорящая была — Магила, даром что не через «о», а через «а».

Не знаю, то ли так фамилия приклеилась к судьбе, то ли всё-таки судьба к Магиле прицепилась, но Лийка (так Магилу звали) вляпывалась абсолютно во все неудобосваримые ситуации, которые только можно себе представить. Те, которые представить нельзя, тоже, впрочем, без нее не обходились.

То ночной порой какой-нибудь амбал-коллега ее теловычитание на топчане в тряпках не заметит и с ходу на нее всем весом плюхнется, то очередную жалобу на вызове она ни за что да ни про что огребет…

По части жалоб Лийка на подстанции была вне конкуренции. Одна мне до сих пор дословно помнится: «Дефективная какая-то приехала и с порога на нас косо посмотрела. Мы спросили, как ее фамилия. Она сказала, что ее фамилия Могила через „а“. Нас это возмутило. Теперь мы эту якобы Магилу требуем примерно наказать». Подписано (клянусь): «Семья Сивуха».

Сивуха до Магилы доведет. Национальная беда, никуда не денешься.

На деле Лийка фельдшерицей была знающей, толковой и ответственной. На самом деле ей по жизни не везло. А если даже и везло, то как-то так навыворот, что ни в сказке матерно сказать, ни в объяснительной начальству описать.

Вот вам день из жизни фельдшера Магилы. Почти типичный день, я бы не сказала, что тогда она была особенно в ударе. День как день.

Дело было сразу после новогодних праздников. Вряд ли нужно объяснять, в каком состоянии с утра народ выходит на работу. Кто знает — понимает, кто не знает — честь им и хвала, хотя в таких мне почему-то слабо верится.

Вот и Лийка честно вышла на работу с бодуна. В состоянии «большому бодуну — большую засуху». А предыдущая смена оставила на столе банку с маринадом из-под огурцов. Из человеколюбия, вестимо. А Магила им и полечилась от души.

А была та банка не простая — трехлитровая…

В ту смену Лийка без врача по транспорту работала. Это когда надо пациента без затей забрать, в больницу довезти и без затей же сдать. Врач на такие пустяки не полагается.

А тут как раз и первый вызов подоспел. Лийка залпом полечилась и поехала. Вызов был простой, на роженицу. Как раз из серии забрать и отвезти: в машину и в роддом, нюансов никаких.

И всё бы ничего, вот только в тот момент, когда она уже в квартиру позвонила, маринад на Лийкин организм солевым слабительным подействовал. Императивно, как у нас культурно говорят. Со всеми, извините, вытекающими.

Кто б растерялся, но не фельдшер «скорой помощи». Она как шла в квартиру, так невозмутимо и вошла. Только вместо «здравствуйте» спросила, где здесь душ. Закрылась она там, помылась-постиралась, а потом, как и положено, к роженице вышла. Как будто так и надо, дело, мол, житейское…

Нет, опять же, всё бы ничего, дело-то и впрямь житейское, случается. Однако родственники всё превратно поняли. А именно: ох, ах, какая гигиена, какой ответственный и добросовестный подход! Иные даже руки не помоют, прежде чем больного осмотреть, а эта продезинфицировалась вся! Как далеко шагнула наша медицина!

Лийка их разубеждать не стала, лишь роженицу скорее увезла. А родственники от восторга на нее благодарность по всем правилам оформили. Живописали, как эта особо добросовестная фельдшерица в их душе полчаса на себя стерильность наводила, и другим ее в пример поставили. Так всерьез и написали, от души: за такую преданность работе поощрить, мол, требуем!

Не шучу, вот так и написали.

На самом деле натуральный пасквиль получился, разумеется. Для увеселения начальства и коллег. С занесением в анналы «скорой помощи».

Это только присказка, сказка впереди.

Следующим номером программы значилась у Лийки плановая госпитализация. Нужно было отвезти старика-рамолика в загородный интернат для маразматиков. Выжил старче из ума, домочадцы с ним сперва помучились-помаялись, а потом подсуетились и устроили его от них куда подальше доживать.

В такие заведения что в тогдашнем тридевятом царстве-государстве, что по нашим светлым и гуманным временам, извините, очередь. Старичку как раз в тот день она и подошла.

Загрузили с неприкрытым облегчением домочадцы старика в машину, даже помогли родного маразматика к носилкам пристегнуть. Это чтобы по дороге он чего не учудил, а пуще — не сбежал и дома бы опять не объявился. С глаз долой, из сердца вон; чего стесняться, дело же опять-таки житейское…

Так вот дедушку упаковали и поехали. Путь неблизкий, к черту на куличики. Старичок в карете на носилках прохлаждается, Лийка с похмела в кабине мирно прикемарила. Водила тоже после праздников весь из себя на полуавтомате, но на газ исправно жмет, не привыкать.

И всё бы снова было ничего, вот только в «рафике», который был едва ли не древнее старика-рамолика, носилки на станине не защелками крепились, как им по конструкции положено, а дверьми сзади тупо подпирались.

А двери по причине неисправности замка, дабы сами по себе не открывались, заткнутой за задний бампер деревяшкой по-простецки клинились.

А эта деревяшка, едва за городом машина как могла разогналась, на первой же колдобине утратилась.

И начался для старичка сплошной аттракцион. То носилки с дедушкой на горке из кареты до упора выезжают, то на вираже на место с лязгом возвращаются, то над ним космические бездны разверзаются, то снова преисподняя кромешная его поглощает с грохотом…

И так вот — битый час. Битый час из старика космонавта не спросивши делали. Покуда музыка небесных сфер в красно-синих всполохах вокруг не зазвучала и глас Господень зло не захрипел.

Цветомузыка на деле просто объяснялась.

На нее даже водитель обратил внимание:

— Слушай, — говорит он, Лийку в бок пихнув, — вроде как менты какого-то рожна к нам прицепились. Километров десять уже сзади едут под сиреной и миглом и чего-то в матюгальник хрюкают…

Магила, глаз не разлепив (всё равно не разбери-пойми, чего они там хрюкают):

— А пошли б они куда подальше, — говорит, — других машин им на дороге мало, «скорую» еще тормозить удумали! Нам посрато, мы при исполнении.

Ну, насчет «посрато» можно было бы, положим, и не вспоминать, но из сказки, как из песни, — слов не выкинешь…

Как бы то ни было, водила рад стараться. Назло ментам, на радость старичку сирену и мигалку он на «рафике» врубил, газ до упора вжал; и такой вираж он на подъезде к интернату лихо заложил, что носилки с дедушкой чуть было сами по себе, как камень из пращи, в дверь приемного покоя не влетели.

Хорошо, что дедушка заранее из ума был выживши.

На самом деле даже здесь всё б было ничего. Старичок, гармонию небесных сфер узрев, в интернате лишь смеялся вдумчиво; ласково смеялся, шепоточком так; всю оставшуюся жизнь потом смеялся дедушка. Да и блюстителям порядка по ходу всю дорогу было интересно посмотреть, удержатся носилки с пациентом в «скорой помощи», или же к ним под колеса грохнутся.

Гаишников на самом деле больше оскорбило, что «скорая» на трассе их, как стоячих, сделала. А потому, уже у интерната «рафик» прихватив, на месте грозный протокол составили. Аж на нескольких листах что было расписали, да еще и чего не было добавили.

Тут уже не пасквиль даже, а сценарий голливудского кино в итоге получился, даром что без занесения гонорара на расчетный счет.

Пригорюнилась Магила, закручинилась…

Нет, без шуток, огребла б она за эту госпитализацию неприятностей по первое число вплоть до увольнения, но тут очередная несуразность приключилась.

Они уже на базу возвращались. Дело было к вечеру, пока туда-сюда мотались в интернат, пока с ментами объяснялись, день, почитай, прошел.

Вот только до подстанции они так и не доехали. Они едва до города добрались, как с трамвайной остановки какая-то взволнованная дамочка к ним буквально под колеса кинулась. Спасите-помогите, говорит, мужу моему на остановке с сердцем плохо стало!!!

А муж ее в сугробчике сидит, изрядно синий весь.

Делать нечего, Магила мужика в карету загрузила, кардиограмму быстренько сняла. А там — инфаркт, причем обширный, угрожающий.

Кто бы сомневался, называется…

Связалась Лийка с Центром: так и так, нужна врачебная бригада в помощь. А Центр ей в ответ: справляйтесь как-то сами, бригад свободных нет, все сегодня сутки напролет без заезда трудятся.

День был такой, напомню. Посленовогодний. У народа отходняк и мор.

Опять же, делать нечего. Поехали они в ближайшую больницу. Лийка на ходу налаживает капельницу, дамочка в ногах у мужика заранее слезы льет, а мужик и впрямь хужеет и хужеет.

Буквально у больницы пациент совсем грузиться стал у Лийки на руках.

Лийка дамочку за помощью в приемник отрядила, а сама пока больного начала откачивать. Она же не специализированная кардиобригада, чтобы пациента в критическом состоянии на себе в реанимацию переть.

А больница не из фешенебельных, там и в норме-то дежурного врача не сразу дозовешься, а после праздников, да вечером еще…

Реанимирует Магила пациента как умеет. Фельдшер всё-таки не врач, выше головы не прыгнешь. Три минуты, пять минут реанимирует. Чехлится пациент, а помощи всё нет.

А рядом, за углом приемного покоя, еще одна машина «скорой помощи» стоит.

Но она не просто там стоит. Она еще и выразительно качается. Очень даже выразительно качается, в ритме страсти нежной, так сказать. Да еще и звуки из нее отчетливо интимные доносятся. Охи-вздохи специфические, стон…

Ну кто же из скоростников без греха, дело тоже на свой лад житейское. Так про себя Магила рассудила. Приперло, может, людям, другого времени и места не нашли, любовь — она же зла…

Но у Лийки ж пациент в карете загибается!

Плюнула она на правила приличия и на рысях к соседям подалась.

Сначала Лийка аккуратно так к коллегам постучала:

— Извините… — осторожно говорит.

А коллеги пуще прежнего стараются, машина на рессорах аж скрипит.

Лийка постучала громче:

— Извините, — говорит, — пожалуйста…

Коллеги — ни фига: машина ходуном, в карете хрип да сип.

Лийка вовсе неприлично в дверь забарабанила:

— Извините еще раз, — настойчиво Магила говорит. — Я, конечно, понимаю, вы там важным делом занимаетесь, но у меня тут пациент с инфарктом на руках!

А вот тут коллег как будто проняло. Машина пару раз качнулась как бы нехотя, из кареты вместо оргастического стона матерное слово донеслось. Большой облом там, ясен пень, произошел.

Магиле даже стало как-то совестно…

А в карете снова мать по-русски помянули. Коллег всерьез, похоже, проняло. Только Лийка еще раз к машине сунулась, как ей дверь кареты, распахнувшись, по лбу хрясь! Не столько больно получилось, правда, сколько неожиданно. Ну да Лийке и того хватило: с переляку на ногах не устояв, она всем теловычитанием своим в сугробе закопалась чуть не по уши.

А из кареты на нее мужик неласково глядит.

А Лийка из сугроба глазом мыргает.

А мужик на вид зверообразен. Могуч, небрит и торсом волосат. Обнажен товарищ выше пояса. И на морозе пар с него валит.

Достучалась Лийка, называется…

А мужик ей:

— Ладно, — говорит, — своего я (пациента, в смысле) зачехлил, теперь пойдем твоего чехлить. Сейчас, халат только накину.

Тут уже и Лийка поняла, что всё она превратно поняла. Все эти охи, вздохи, хрипы специфические, стон — это всё была реанимация. Я всерьез, ни словом не шучу. Примерно так со стороны она и слышится.

Вот только на фиг надо было делать это всё по форме голый торс…

Зверообразный тип на самом деле оказался реаниматологом, при ближайшем рассмотрении — милейшим человеком и толковым доктором. Самое смешное, что Лийкиного пациента они в итоге всё же откачали.

А еще смешнее, что дамочка (она в приемнике дежурного врача за это время так и не нашла) на Лийку благодарность написала. Проявила она, дескать, чудеса находчивости и профессионализма, мужа моего от смерти неминуемой спасла!

День был тогда такой. Эпистолярный.

Грозная бумага от ментов и обе благодарности легли на стол начальству в один день. Утренняя пятиминутка, где такие вещи разбираются, оказалась сорвана. Весь наличный коллектив подстанции от хохота валялся на полу, начальство тихо угорало в кабинете. О том, чтобы Магилу поощрить, понятно, речи не было, но и наказания за чудом не угробленного старичка она благополучно избежала. Кто ж станет увольнять ходячий анекдот!

А ведь Лийка, повторюсь, даже не была тогда особенно в ударе. Вполне себе обычное дежурство приключилось, день как день…

Так что — да, до корифеев жанра мне пока что было далеко.

Но двигалась я в верном направлении.

Императрицу вызывали?

Я что-то всё о медицине да о медицине. Давайте для разнообразия о чем-нибудь другом. Если, разумеется, получится.

Хотя бы о культуре, например.

Давным-давно, в тридевятом царстве, тридесятом государстве, так давно, что теперь уже, наверно, не считается, был у меня приятель. Занятный был субъект, не так чтобы в летах, но всё-таки меня изрядно старше. Мачо типа настоящего полковника, каковым на самом деле он и был. И не простым, а, страшно молвить, кагэбэшным.

А Комитет госбезопасности в те незапамятные времена — это вам не нынешние клоуны.

Хотя…

Нет, кем-кем, а клоуном тогдашний мой приятель определенно не был, но шуточки иной раз еще те отмачивал.

Как-то раз втемяшилось ему в голову нарядить меня в платье императрицы Екатерины Великой. Причем не бутафорское, в каких по нынешним продажным временам туристов развлекают где ни попадя, а непременно подлинное.

А подлинное где прикажете искать? Вестимо — в Эрмитаже.

Вот и потащил меня он на ночь глядя в Эрмитаж. На улице лето, ночи белые, сирень цветет-благоухает, а он меня — в музей, искусствовед, блин, в штатском. А у меня, нетрудно догадаться, на него и этот вечерок планы были мм… куда более фривольные.

А время к закрытию музея. Простых смертных уже не пускают, а строго всё наоборот — усердно выпускают. Но приятель мой могучей красной корочкой махнул, церберше в дверях чего-то там начальственно шепнул и провел меня через служебный вход. Как бы походя, как будто так и надо.

И это правильно, потому что в тридевятом царстве-государстве культура делом государственным была.

Идем мы с ним по эрмитажным анфиладам, не торопимся. Музей пустой, за окном сумерки призрачные. Тишина в залах, только эхо от наших шагов отдается. Со стен парадные портреты будто живыми глазами глядят. Такое ощущение, что императоры с императрицами где-то в малой гостиной по-семейному ужинают, теми же сумерками за окном любуются. Странноватое такое ощущение.

Я бы, честно говоря, с удовольствием просто по пустому Эрмитажу побродила, раз уж все мои фривольные намерения псу под хвост пошли. Однако ж если настоящему полковнику что в голову втемяшилось…

Не знаю, врать не буду, как он это безобразие организовал, кому мигнул, кого порядка ради припугнул, но платье из запасников нам выкатили сразу же.

А ведь в самом деле выкатили, да, в буквальном смысле слова. Манекен такой специальный на колесиках, а на нем не платье даже — целое архитектурное сооружение. Корсет из китового уса, каркас из металлических обручей, парча сплошная сверху, кружева и шелк. И бисером всё это с золотом обшито да еще каменьями украшено. И к этому еще и фижмы (не путать с кринолинами) на метр по бокам, а в придачу шлейф для пущей важности.

И к этому всему служитель прилагается. Тоже, надо полагать, искусствовед, но не столько в штатском, правда, сколько в молью траченном. И очень даже кстати прилагается, поелику без помощи специалиста я из всей конструкции разве что парик, который всё сие сооружение венчал, смогла бы нацепить. И то не факт, что правильно.

От парика я, впрочем, отказалась, своей буйно завитой гривой обошлась.

Обрядили меня в это благолепие. Красиво, да, но — мама дорогая! Это ж как доисторические дамочки такую тяжесть на себе таскали, хотелось бы мне знать! Уж на что я женщина тренированная, верх-вниз по лестницам с аппаратурой и носилками приучена скакать, даром что на «скорой» без году неделя проработала. И то мне поначалу этот вес реально неподъемным показался.

Однако виду я не подала. Из принципа.

А вот полковник мой, похоже, вдохновился. Ведет меня по залам, развлекается: галантно к ручке норовит припасть, политесы всякие разводит, — куртуазным обхождением смущает, кавалер. И похотунчики у кавалера этого в глазах всё ярче разгораются. И всё идет к тому, что мои планы на него и этот вечерок прямо под каким-нибудь Дали вот-вот реализуются. Ну или под Пикассо, например.

Кто б был против, но нам помешали.

Аккурат в Рыцарском зале столкнулись мы с группой товарищей. И ладно бы товарищей, так ведь еще господ. Где господа, а где товарищи, тогда (а впрочем, и теперь) сразу было видно.

В Рыцарском зале, в Рыцарском зале…

Что мы, что эти господа-товарищи порядочно опешили. Они — понятно: от такой приятной неожиданности, надо полагать. Императрица, понимаешь, в Эрмитаже белой ночью самолично шляется!

Это ж, повторюсь, не наши ряженые времена.

Быстрее прочих самый важный господин в себя пришел. Разулыбался во все тридцать два зуба и давай моему приятелю что-то по-итальянски трещать и по плечу его по-дружески похлопывать. А приятель мой со всей любезностью ему в ответ что-то по-итальянски же стрекочет, однако фамильярностей не допускает.

А товарищи (опять-таки искусствоведы в штатском, к гадалке не ходи) молчат. И я молчу, потому как по-итальянски только музыкальные термины понимаю — ну и плюс porca madonna, разумеется.

Потом по жестам догадалась, что меня мой кавалер этому загадочному господину представляет. В обычной ситуации я бы просто улыбнулась и кивнула. Но я ж в императрицыном наряде, понимаете! Ноблессе-то, понимаешь, оближе!

Вот и пришлось мне сделать на лице выражение парадного портрета и ручку милостиво протянуть. Для поцелуя.

Господин галантно к ручке приложился, ножкой шаркнул и засим воспитанно откланялся. Спутник мой вполголоса что-то товарищам растолковал, корочками красными сверкнул и повел меня как ни в чем не бывало дальше.

Как бы походя, как будто так и надо. Как бы достопримечательности далее осматривать.

Мне сначала стало интересно, а потом так очень даже интересно:

— И кто же это был?

Полковник мой, небрежно:

— Премьер-министр Италии.

Я, прибалдев немного:

— Кто?!

Полковник, терпеливо:

— Дед Пихто. Премьер-министр Италии с сопровождающими лицами. На день в Ленинград приехал, культурная программа у него.

— Так вы с ним, получается, знакомы?

— Давно. Встречались в Риме много раз. Культурные вопросы обсуждали. В международном, так сказать, аспекте.

Тут уже совсем мне стало интересно. Нет, конечно, я подозревала, что в тогдашнем нашем тридевятом царстве совсем не просто так культура делом государственным была, но чтобы сразу так…

Деталей, впрочем, домогаться я не стала. Кагэбэшник, он на то и кагэбэшник — он, что ни скажет, всё равно соврет. На нынешнего Президента посмотрите.

— А чего он в Эрмитаж поперся на ночь глядя? Днем поглазеть не мог?

— Требование службы безопасности, чтобы народу не было. Тут строго всё по протоколу полагается. Только вот экскурсовод у них куда-то задевался…

Ну, бардаком у нас в стране, что нынче, что тогда гостей не удивишь.

И ладно, черт ты с ним. Премьер премьером, но есть вещи интереснее…

А за окном сумерки уже совсем в ночь белую перешли. Такое ощущение, что запах сирени в кондиционированный музейный воздух как-то просочился. И как-то так своеобразно просочился, что похотунчики в глазах приятеля по новой разгораться начали. И всё идет к тому, чего греха таить, что мои фривольные надежды на этот вечерок на его похабные естественным путем вот-вот наложатся.

В Греческом зале, в Греческом зале…

Нет, в самом деле, если КГБ свои злокозненные щупальца аж в итальянского премьера запустило, то где уж мне-то грешной устоять!

Однако же опять нас обломали.

Только-только мы с ним, деликатно говоря, к полному взаимопониманию приблизились, только-только взялся кавалер меня, пардон, из платья извлекать, как в самый патетический момент — в соседнем зале женский голос:

— Помогите! «Скорую»!!

Нет, ну проходной же двор какой-то, а не Эрмитаж…

А я ж на «скорой» именно что без году неделя. Во мне ж еще пыл неофита не угас. У меня ж позыв на каждый чих — бежать-спасать-откачивать!

Вот и рванула я на зов во всем великолепии.

А там всё очень просто получилось. Там пожилая эрмитажная служительница в треволнениях по случаю высоких импортных гостей сомлела слегонца, вроде как сознание утратила. Премьер уже прошел, а старушка как сидела на своем рабочем месте, на стульчике в углу, так с него тихонько на пол съехала.

А тут как раз и припозднившаяся дамочка-экскурсовод (та, что должна была в премьерской свите состоять) некстати объявилась, этакая трепетная барышня в летах. Служительница отлежалась бы — само бы всё прошло. Но экскурсовод сомлевшую увидела, к груди ее прижала и (нет бы той водички просто дать, платочком обмахнуть) ничего умнее не придумала, чем:

— «Скорую»! Врача!! Спасите-помогите!!!

А тут как раз и я вся из себя…

Та еще картинка в интерьере получилась.

Экскурсовод, меня во всем великолепии узрев, перекрестилась заполошно — и:

— Императрицу-матушку прогневали!!

И к служительнице на пол за компанию в обморок нацелилась.

А та, наоборот, глаза открыла, увидела меня — и в крик:

— Охрана! Караул!!

Негромко, правда, шепоточком так, чтобы импортные гости не услышали.

А я — нет, я еще черт знает до чего запросто довраться в состоянии…

Правду жизни мой полковник спас. Он в третий раз своей волшебной корочкой взмахнул — и ну на них командным голосом:

— Спокойно! КГБ, спецоперация! Отставить обмороки, всем прийти в себя!

Те враз пришли, лежат по стойке смирно.

Полковник, мягче:

— Вот и молодцы. А теперь, гражданочки, работайте. И никому ни слова, ясно вам? Забыть, что видели!

Те, послушно поднимаясь с пола:

— Ясно! Да!

Целительный эффект Госбезопасности…

На этом мы ретировались.

А вот засим…

Но вот засим — увы. На этом наша эпопея завершилась. Два подряд облома — многовато будет…

А жаль, замечу, господа.

Впрочем же, мне и того хватило. Спина после императрицыного платья у меня два дня болела так, словно я без остановки сутки напролет по этажам носилась с полной выкладкой. Как в таких нарядах дамы тех времен еще и танцевали на балах, ума не приложу. Да с такой закалкой им на «скорой» впору вкалывать!

А ведь как ни крути — опять я о своем…

Такая уж планида у меня.

Скоропомощная.

Блядская работа

В тридевятом царстве, тридесятом государстве в действительности было всё не так, как на самом деле. На самом деле проститутки, например, у нас, ежу понятно, были, но в действительности их как будто не было. Высокоморальная тогда действительность была, просто пукнуть некуда.

Но уж как обосралась та страна лет несколько спустя… ну да это лирика.

В общем, проститутки величинами-то были хоть и мнимыми, но зарабатывали девочки по вызову реально хорошо. Разумеется, не те, которых у Московского вокзала типа не было, а те, что в интуристовских гостиницах как бы не существовали.

Вот в одной такой гостинице я к двум мнимым величинам на вызов и попала.

Дело было глубокой ночью, и хотелось мне спать. А две эти труженицы интимного фронта и тыла клиента меж собой не поделили. И в процессе выяснения отношений нанесли друг другу травмы лица, то есть морды друг другу когтями покарябали. Визг, писк, милиция — и резонный вопрос: а куда их девать, травмированных? В вытрезвитель? Так они пока что не допились до него. В отделение отправить? Тоже нежелательно, величины-то мнимые, то есть нету их в гостинице…

Светлые ментовские головы долго не думали, вызвали «скорую» и спихнули проблему на меня.

Моя сонная голова тоже особо задумываться не стала. Засунула я эту сладкую парочку в машину, намазала им царапины йодом и зеленкой, за угол завезла и отпустила на все четыре стороны. Точнее, на все три, потому как на работу возвращаться я им категорически запретила. Нечего ударный отечественный проституточий коллектив разукрашенными мордами позорить! Написала в истории болезни, что больные из машины самовольно рассосались в неизвестном направлении, и поехала на станцию досыпать. И к утру эту историю благополучно забыла.

Долго ли, коротко ли…

Короче, на следующем дежурстве приезжаю я с очередного вызова на станцию, смотрю — караулят меня у входа мои бабочки ночные. Царапины заштукатурены, прикид вполне цивильный, в руках торт из «Метрополя» и пузырь валютного шампанского. И ко мне едва не с реверансами:

— Здрасте, доктор! — хором говорят.

Я в те времена не доктором, а фельдшером была, ну да бабочкам моим какая разница.

— И вам, — я отвечаю, — не хворать.

Бабочки мне торт суют с шампанским:

— Возьмите, это вам. Мы вас отблагодарить хотели!

Было бы за что, но раз дают — бери.

Взяла.

— Спасибо, — говорю. — И в чем подвох?

Видно же, что неспроста они меня тут дожидались. Стоят и мнутся, друг друга локтями подпихивая. Ни дать ни взять — малолетки на первом свидании.

Жду. Любопытно же, однако…

Дождалась:

— Мы хотим вас пригласить, — одна мне говорит. — Ну, в смысле на работу, в смысле — к нам. Вы эффектная, на вас большой спрос будет. И в глазах у вас такое что-то есть…

Так бы прямо и сказала: блядское.

— И заработок у нас за ночь больше, чем у вас за месяц, — ее вторая тут же дополняет. — И этаж у нас элитный, скандинавский. И со старшей по этажу мы обо всем уже договорились, вас хоть сегодня ждут!

Недурно, а?

Вот не было печали…

Я (сугубо из академического интереса, не поймите правильно) уточнила, почему скандинавский этаж элитным считается. Оказалось, скандинавы в Питер приезжают конкретно водку жрать, потому как она у нас по европейским меркам дешевая. А проститутку в номер заказывают, чтобы было с кем чокнуться. У них питие в одиночку моветоном считается.

Недурно, да: деньги бешеные, выпивка дармовая — да еще и отрабатывать не надо. Благодать.

Хрустальная мечта интеллигенции.

И чего я отказалась, спрашивается…

А на станции ко мне диспетчер наш с расспросами пристала. Строгая такая дама зрелых лет. Она в окно всю сцену наблюдала.

Ну я живописала в лицах, что да как.

А диспетчерша мне:

— Дура! — говорит. — Могла бы в люди выбиться. Ты что, так до сих пор не поняла? Ты думаешь, это у них работа блядская?! Да это у тебя работа блядская — хронь-пьянь-дрянь со всем почтением обслуживать и гроши за это получать. Это не они, коллега, девочки по вызову — это ты здесь на всю жизнь девочка по вызову!

А я-то циником себя считала, ей-же-ей.

Но вот что факт, то факт. Сколько лет уж с той поры прошло, даже та страна бесславно сгинула, сменив бездарно власть вранья на власть ворья; я давно уже не фельдшер — врач я высшей категории, причем давным-давно; так вот, друзья мои, за все эти года моя зарплата к проституточей и близко не лежала.

Что факт, то факт. Звучит почти «to fuck».

Что ж тут еще сказать…

Правильно в народе говорят, что государство наше, извините, блядское.

Так что, девочки, не упускайте шанс.

Пути врачебны неисповедимы

К слову говоря, за проституцию меня однажды всё же замели. Ну на деле не совсем так чтобы замели, а на самом деле даже не совсем за проституцию, но получилось весело.

Времена тогда вообще такие были. Развеселые. Начало девяностых, кто-то еще помнит, может быть.

История сама себе банальная.

Была в те времена у меня приятельница, у приятельницы дочка в подростковом возрасте. Соответственно, у дочки приключились боли в животе. А семья вся из себя насквозь интеллигентная была, пробу ставить некуда. А интеллигентному же человеку «неотложку» сразу беспокоить как-то не с руки, меня, понятно, проще на ночь глядя вызвонить.

Мне-то что, я человек отзывчивый, приехала. Диагностировала я аппендицит, дальше как положено: «неотложка» — и в стационар. Стационар, естественно, дежурный, не по выбору.

Приятельница с дочкой поехала и меня с собой уговорила — для моральной поддержки. И не зря, поскольку маме дурно стало, как только она больничку эту издалека узрела.

Дело-то, напомню, в девяностые происходило, реформаторы тогда как раз во вкус вошли и вовсю разруху учиняли. Так что изнутри больницу лучше было вообще не рассматривать, а то еще увидишь чего. Вот дочка и увидела.

Увидела она, правда, всего-навсего таракана, но изумилась так, словно ей утконоса какого показали.

— Ой, — говорит, — а кто это?

Дежурный хирург, который только собрался ей живот помять, тоже удивился. От такого удивления.

— Девочка, — отвечает, — ты что, тараканов никогда не видела?

— Нет, — чадо говорит, — ни разу, никогда!

Н-да, тяжелое у человека детство, что уж тут поделаешь. Папа — профессор литературоведения, мама — кандидат филологических наук. Там если где и были тараканы в доме, только в головах. Где ж ребенку к жизни приобщиться!

Ничего, хирурги чаду быстро объяснили, что тараканы — это пустяки, а вот если она будет себя хорошо вести, ей даже крысу живую покажут.

Приятельница вся аж побелела, но смолчала. И правильно сделала, потому как тараканы тараканами, а хирурги там отличные были. Быстренько болящую в операционную утащили, а уже через полчаса сообщили, что шоу благополучно закончилось и можно нам по домам отправляться.

По домам — это, конечно, хорошо. Вот только времени два часа ночи, метро закрыто, а пешком по криминальной столице топать неохота. Да и далековато, честно говоря. Так что выгребли мы из карманов всю наличность, вызвали такси и пошли под единственный фонарь на всей улице машину дожидаться.

А места вокруг дикие. Больничный садик весь такими кустами зарос, что и под фонарем не слишком-то светло. За углом бензоколонка, а напротив больницы — общежитие неизвестной принадлежности.

А на бензоколонке периодически постреливают — раздел госсобственности бодро происходит, криминальная же революция в стране. Из общежития усатые люди рыночной национальности как те тараканы вылезают. И ментовская машина раз примерно в пять минут по улице зачем-то проезжает.

Только она появится — стрельба на бензоколонке стихает, южные люди в тень прячутся, а мы с моей приятельницей в ожидании такси, наоборот, на шум мотора из кустов вылезаем. Только она проедет, бензозаправщики опять собственность делить начинают, южные люди к нам приставать пытаются, а мы от них в кусты поглубже лезем.

Когда эта машина в третий раз проехала, менты на нас нехорошо поглядывать стали. Меня сомнения начали терзать…

— Похоже, нас сейчас арестовывать будут, — я своей знакомой говорю.

— За что? — приятельница недоумевает.

— За нелицензированную торговлю в ночное время, — говорю.

Приятельница всё равно не понимает:

— Чем?

Объясняю для интеллигенции:

— Собой!

А менты уже на нас конкретно целятся…

Мою приятельницу это страшно оскорбило. Я б за нас, глядишь, и отбрехалась, а она — в амбицию. Нет, ну вот какого черта надо было объяснять ментам, что никакая она им не блядь, а целый кандидат филологических наук?! Как будто кандидат филологических наук блядью быть не может!

На сей оптимистичной ноте нас и загребли. Прямиком в ближайшее отделение.

А в итоге получилось всё же весело. Давно известно: мир тесен, Питер — город маленький, а пути врачебны неисповедимы. Старшим в этом отделении оказался мой знакомый мент. Он еще во времена моей скоропомощной юности на станции метро «Василеостровская» тамошним гадючником заведовал, пьяных-битых мне регулярно спихивал.

Тогда меня он тоже иногда, бывало, выручал, когда я в пьяном безобразии в метро… ладно, дело прошлое.

Короче, если бы не он, нам с приятельницей в этом околотке до утра пришлось бы куковать. А так — нас коньяком сначала напоили, а потом со всем почтением развезли нас по домам с сиреной и мигалкой на милицейском транспорте. Так что в конечном счете мы еще и на такси изрядно сэкономили.

А пути врачебны впрямь ведь неисповедимы. Дочку той моей знакомой так это знакомство с медициной впечатлило, что она сама в медянки подалась. Поступила в медицинский институт, закончила и работает теперь врачом чуть ли не в той самой больничке. Кстати, тараканы, говорят, там так и не перевелись.

А вот ее мама после этого со мной поспешно раздружилась. То ли так она за дочкину карьеру оскорбилась, то ли всё-таки за то, что в грешном моем обществе ее за проститутку приняли…

Хотя казалось бы — а я-то здесь при чем?

Пиявка

Я, собственно, к чему еще ту больницу вспомнила. Когда-то я сама недолго там медсестрой работала. В студенческие годы, разумеется, незадолго до того, как фельдшером на «скорую» устроилась.

Должна сказать, я женщина бесстрашная. Ни темноты, ни пауков, ни змей, ни хулиганов не боюсь. Последние — те сами в основном меня боятся…

Но можно и меня до судорог облыжно напугать. Если, например, опарыша мне показать. Или пиявку. Должна ж и у меня какая-нибудь фобия иметься.

Вот из-за этой фобии вся история и вышла.

Хотя на самом деле, может, оно и к лучшему.

Устроилась тогда я подрабатывать на хирургическое отделение медсестрой. А в те незапамятные времена та больница специализировалась на заболеваниях прямой кишки. А потому в палатах сплошь пациенты с геморроем лежали.

О ту пору тамошний заведующий отделением затеял диссертацию писать. О животворящем воздействии пиявок на геморроидальные узлы. И всем своим больным прописал по два раза на дню пиявками лечиться. Но всё сокрушался, что чудодейственной терапии только наружная часть хвори доступна, а внутренняя, самая болезненная, неохваченной остается.

Выполнять назначения врача медсестре положено. В конкретном историческом моменте то есть мне.

А у меня, как уже было сказано, фобия.

Иду это я к больному с подносиком, на подносике банка с пиявками и пинцет, которым положено пиявку за хвост цапнуть и держать, пока она к геморрою не присосется. А у самой руки трясутся.

И больному при виде такого, с позволения сказать, лечения тоже как-то кисло стало. Но он ничего говорить не стал, только зубами скрипнул.

Двух пиявиц хищных я кое-как пациенту на нужное место посадила. А на третьей дрогнула у меня рука, и уползла эта оголодавшая тварь в задний проход. И щекочется там.

Мужик орет дурноматом, чтобы я у него из задницы эту гадость вытащила. Я от страха визжу. А пиявка вся куда не надо втянулась, хвостом на прощание вильнула, и привет.

На крики заведующий прибежал. Изругал меня всячески, аж целую лекцию прочел о функциональных обязанностях медсестры. И велел упущенную терапию извлечь и на нужный участок присовокупить.

Я от такой перспективы пуще прежнего нацелилась визжать. И пациент мой в голос возмутился — не те еще были времена, чтобы молодой мужик кайф ловил, когда у него молоденькая девочка в заду ковыряется.

Заведующий прицелился было сам лезть, потом плюнул и сказал веско:

— С вечерним дерьмом выйдет.

И правда вышла. И напоследок так пациенту внутренний геморрой полечила, что лучше и не надо. Вот только мужик от такого счастья заикаться начал и по ночам кошмарами стал мучиться.

Заведующий после этого меня шибко невзлюбил. А пациенту от кошмаров и от заикания столько успокаивающих средств накололи, что у него на ягодице здоровенный инфильтрат образовался. А от такой беды в больнице проверенное средство имелось — йодная сеточка на место укола.

А йодом рисовать, опять же, мне.

Я к процессу творчески подошла. Вместо сеточки портрет заведующего в профиль изобразила. Очень похоже получилось. И расписалась, поскольку под такой красотой не грех и подписаться.

А еще через полчаса заведующий пришел мою работу проверять.

Вот так и кончилась моя карьера в этой больнице.

Но всё и в самом деле получилось к лучшему, потому что как раз вакансия на «скорой» образовалась, куда я и устроилась. А там — пошло-поехало…

А вот фобия до сих пор осталась. Утешает только то, что на «скорой помощи» пиявки как-то не в ходу.

Хотя — черт же знает до чего еще додумаются наши реформаторы!

Раздвоение личности

У нас в стране как что затеют реформировать, так ничего хорошего не жди. Обязательно какой-нибудь подлянкой дело обернется. Неспроста ж ведь наше государство именно тем самым словом характеризуется.

Это еще в тридевятом царстве, тридесятом государстве началось. Не забыли, что с тем царством-государством вскоре приключилось? То-то же.

А уж сколько раз за все эти больные времена «скорую» по-всякому пытались реформировать! Что те, что эти — все кому не лень. Как будто никаких других проблем никогда у нас в стране в помине не было.

Вот чтобы за примером не ходить.

Давным-давно, в период перестройки и Верховного Совета СССР, одна в те времена известная б-б… народная избранница решила женщинам на «скорой» сутками работать запретить. На том основании, что при такой работе их детишки якобы мамочек не видят.

Ну не было тогда в стране других проблем…

Дурное дело нехитрое, сказано — сделано. Перевели нас на двенадцатичасовые смены. Мы, натурально, взвыли. Ведь почему доктор на «скорой» на полторы ставки работает? А потому, что на одну ставку есть нечего, а на две — некогда. Так-то получалось: сутки отработал, двое дома. А теперь: раз в день, раз в ночь, сутки дома отсыпаешься. Детишки (если кто-то в таком ритме успевал их завести) вообще забыли, как мамочки выглядят.

Ну а студенткам и вовсе туго пришлось, двенадцатичасовыми сменами даже ставку не выработаешь. И пошли мы все вторую работу искать.

Лично я быстро нашла. Фельдшером приемного покоя на «пьяной травме», сиречь в больнице на улице Пионерской, 16. Работа знакомая, почти как на «скорой», клиенты те же, только писанины чуть побольше. Друзья опять же за стеной — «няньки» из токсы, бишь санитары из токсикологического приемного покоя, которые меня на это место и сосватали.

И всё бы хорошо. Особенно если учесть, что в больницах сутками работать не возбранялось. (Видимо, детишки тех мамочек, которые по стационарам трудились, уже забыли, что у них вообще мамочки есть.) Так и получалось: полставки тут, чуть больше там, опять-таки стипендия — живи и радуйся, короче говоря. Если время жить еще останется.

Я и радовалась. Пока в одно прекрасное зимнее воскресное утро к себе в приемный покой на работу не пришла. Смотрю: мои коллеги со «скорой» пьянца переломанного внутрь затаскивают. Они меня тоже увидели и очень удивились. А что это, говорят, ты тут делаешь, если у тебя через полчаса смена на «скорой» начинается.

Вот тут-то у меня всё внутри и оборвалось. Ну не было у меня в графике этой смены, хоть убейте. Поставить-то, видать, поставили, а предупредить забыли. И что теперь делать прикажете? И не выйти нельзя — уволят, а работой на «скорой» я очень даже дорожила. И приемный покой оставить не на кого, подмену на выходные ни за что не найдешь. Куда ни глянь, везде срань.

Хорошо, «няньки» с токсы надоумили. Вали, говорят, на свою «скорую», днем мы вполглаза как-нибудь приглядим, в воскресенье работы немного. А к ночи у тебя на «скорой» смена кончится, ты сюда вернешься.

Сказано — сделано. Я с коллегами до василеостровской «скорой» добралась, смену с опозданием на две минуты приняла, в свою уличную машину загрузилась и работать поехала.

А уличная не зря так названа. Это та бригада (как правило, в единственном лице), которая всех с улицы подбирает. А на улице в основном что? Правильно, травмы. А в воскресенье травмы по большей части какие? Известно, пьяные.

Так оно и вышло. Первого клиента подобрала — перелом руки, алкогольное опьянение. Шину наложила, место запросила — Пионерскую, 16, дали. Отлично.

Привезла, сама себе сдала, сама у себя деньги и ценности клиента по акту приняла, сама за себя в двух местах расписалась. Шины сама себе на обмен выдала, кровь на этанол у травмированного взяла, в лабораторию отнесла, историю болезни завела. Дежурного травматолога вызвала, на Центр отзвонилась. Доложила, что свободна, и дальше поехала.

От больницы далеко отъехать не успела — по рации поймали. Дядечка в пьяном безобразии детишек с горки кататься учил. У детишек-то и без него неплохо получалось, а у дяди в результате шейка бедра сломана.

Я и отзваниваться не стала, забрала и сразу же обратно вместе с ним поехала. Привезла, сама себе сдала, сама у себя деньги и ценности по акту приняла, в двух местах сама за себя расписалась…

«Няньки» с токсы только хихикают:

— Слушай, — говорят, — а на хрена тебе тут еще кто-то нужен? Ты и в одиночку за двоих справляешься!

Я только плюнула через плечо, чтобы не сглазить, и дальше поехала. Но далеко опять не уехала, у Тучкова моста подвыпившая дамочка на раскатанном тротуаре грохнулась и лодыжку сломала. Я ее подобрала, шину наложила, на Пионерскую, 16, отвезла, сама себе сдала…

Хотите — верьте, не хотите — доверяйте, но до конца моей смены на «скорой» я в свой же приемный покой четырнадцать клиентов так доставила.

А кроме меня, никто туда никого больше не привез. И только когда я сменилась и уже окончательно в больницу вернулась, другие подстанции пьяных-битых подвозить начали. Да так интенсивно, что к трем часам ночи у меня не то что все сидячие (о лежачих я не говорю) — даже все стоячие места кончились. Пришлось линейно-контрольную службу вызывать, чтобы высочайшим соизволением прием в больницу до утра закрыть.

А утром начальство пришло. В лице заведующего приемным покоем. Начало это лицо журналы подписывать и в лице изменилось.

— Так, — говорит, — я не понимаю, кто сюда днем всех этих больных привез?

— Я, — отвечаю.

— А здесь их кто принимал?

— Я, — честно признаюсь.

— Ну знаешь ли, — начальство заявляет, — или у меня мозги с похмелья раздвоились, или это у тебя от такой жизни раздвоение личности произошло. Признавайся по-хорошему, психиатру кому пора сдаваться, мне или тебе?

Что ж тут скажешь? Разве что соврешь, а врать, как ни крути, особо нечего. Пришлось мне признаваться, что да как.

Хорошо, начальство было с чувством юмора. Да и к пакостям, которые нам всем в верхах устроить то и дело норовят, тоже относилось соответственно. В такой стране живем, не привыкать.

А ведь этот ублюдочный закон еще очень долго соблюдался. Я больше скажу: он и сейчас кое-где соблюдается. Отменить забыли. Государство отменить не забыли, а закон — забыли. А напоминать как-то не хочется, а то в нашей веселой стране опять вменят его к повсеместному исполнению.

Мне, знаете ли, уже поздновато надвое делиться. Тогда это всё точно для кого-нибудь у психиатра закончится.

Плюс дебилизация всей страны

Дебильность — легкая степень слабоумия. Дебилы способны к обучению, овладевают несложными трудовыми процессами, возможно их социальное приспособление в известных пределах (IQ = 50–70). Легкую дебильность трудно отличить от психики на нижней границе нормы. В отличие от имбецилов дебилы нередко обнаруживают довольно высокое развитие речи; их поведение более адекватно и самостоятельно, что в какой-то мере маскирует слабость мышления. Этому способствуют хорошая механическая память, подражательность…

«Справочник по психиатрии»

под ред. А. В. Снежневского

Накипело у меня о реформаторах. Не обессудьте, я чуток от сказок отвлекусь, сатиру напишу. Ну, или пасквиль — для разнообразия.

По-моему, нынешние наши власть имущие…

Впрочем, нет. Не только нынешние и не только наши. Власть любой страны втихаря мечтает о народонаселении, состоящем преимущественно из дебилов. Лучше из т. н. торпидных, разумеется, то есть апатичных, вялых, заторможенных. Еще бы, если эти самые дебилы — они ж при грамотном подходе тихие, послушные, внушаемые. Управлять таким электоратом — одно удовольствие. Неприхотливые они, опять же, плодовитые…

Наши не мечтают — наши действуют. Формула отечественной «демократии» проста. Это криминально-бюрократический капитализм плюс всеобщая дебилизация народонаселения. Последнее — единственный национальный проект (даром что негласный), который выполняется успешно и с опережением.

Беда России в том, что среди русских всегда было слишком много думающих людей. А если русский человек задумываться начинает, черт-те что в итоге приключается. Одна Октябрьская революция чего России стоила.

Тогдашние вожди людьми были предусмотрительными. А потому решили всякое брожение в умах по-быстрому пресечь. И ту самую интеллигенцию, которая до этой революции, замечу, первая додумалась, мозолистая пролетарская рука взяла за несознательное горло.

Потом, правда, пришлось немного отпустить. Оказалось, что на одних мозолях без мозгов социализм никак не хочет строиться. Индустриализация опять же, то да сё. Пришлось сперва старорежимную интеллигенцию к делу приспосабливать, а затем еще и новую плодить.

И ведь массово, с размахом наплодили. А ведь правильно когда-то вождь и основоположник говорил — сущее говно интеллигенция. Потому что эта новая интеллигенция с тою же гнильцою оказалась, потому как тоже много думать начала. А если русский человек массово задумываться начинает, значит — что? Правильно, сажать таких задумчивых, расстреливать. Чтобы снова не случилось черт-те что.

(А вы: репрессии! репрессии!.. Pro bono publico, на благо большинства.)

А потом оптовые посадки отменили. Да и вожди поизмельчали как-то, скуксились. Неладно что-то стало в нашем тридевятом царстве, тридесятом государстве. Мало того что эту самую интеллигенцию активно гнобить перестали (разве что особо глубоко задумавшихся прятали в дурдом), так ведь еще и обязательное общее образование бесплатное ввели. И очень качественное, между нами говоря, образование.

На этом наш социализм и кончился. Без шуток говоря, советскую власть погубила именно качественная система общего образования. А вместе с ней — и Советский Союз, но это так, побочный исторический процесс. Потому что только дебила можно бесконечно кормить сказочкой про белого бычка, а думающий человек рано или поздно задается вопросом: а где же всё-таки говядина? А когда наш русский человек массово задумываться начинает…

Вот-вот.

Так вот и случилось черт-те что, и началась у нас сплошная реформация.

В воровской чиновничьей России мозги нашим власть имущим стали не нужны. Если кто-то уловил двусмысленность, то — верны оба смысла.

Интеллигенцию, само собой, нагнули ниже плинтуса. Реформаторы ошибки предшественников учли. Сажать, расстреливать — помилуйте, зачем?! Пусть лучше это никчемушное наследие тоталитарного режима для начала нищеты понюхает. Нищебродам думать не по чину. А остальные пусть усвоят, наконец, что все эти врачи, учителя, ученые — все мы теперь никто. И относиться большинству к нам нужно соответственно.

И большинство, понятно, отнеслось.

(А я: дебилизация! дебилизация!.. Pro bono publico. Во благо. Большинства.)

Это всё могло бы быть лишь шуткой. Ну или шуткой с малой долей шутки. Или даже вовсе и не шуткой, но всё равно могло бы быть по-своему смешно. Если бы мне каждое дежурство сутки напролет не приходилось бы с продуктами такой дебилизации общаться.

За тридцать лет работы на «скорой» к глупости я вроде бы привыкла. Народ тупил всегда, причем по синусоиде: когда-то больше, иногда чуть меньше, но в общем-целом выходило так на так.

С недавних пор народ тупит по экспоненте. То, что раньше было исключением, сегодня стало правилом.

Судите сами, я ни слова не придумала.

Вот эти перлы я за сутки собрала.

С утра пораньше. Вызов: «Бабушка обкакалась». Это любящие внуки древнюю старушку из глухой деревни привезли. Долго ехали, старушка притомилась. Вот и приключилась с ней такая неожиданность. «И что же вы хотите?» — «Приезжайте и снимите ей кардиограмму». — «Она на сердце жалуется?» — «Нет». — «Хорошо. Зачем тогда кардиограмма?» «Чтобы знать, — с апломбом внучка отвечает, — можно ли теперь старушку мыть». То есть задницу без ЭКГ подмыть ни-ни, ни в коем случае. Мне как-то даже интересно стало: «Почему?» — «Потому что это вы обязаны приехать, снять кардиограмму и всю необходимую санобработку провести!» Типа разговор с обслугой на пальцах: ну-ка шустренько нам бабушку подмойте. Правильно, зачем же еще «скорая» нужна.

Это норма, господа, не патология.

Жалоба. Как можно без нее. Для разнообразия, что характерно, даже не на нас. Заявление в прокуратуру на лабораторию. Дословно, без купюр: «Они в моем говне глистов не обнаружили. Но я-то чувствую — они там точно есть. Я ощущаю, как они шевелятся!» Нет, нам-то что, нам всё бы ничего. Вот только почему-то это содержательное заявление прокуратура по инстанциям спустила не куда-то — к нам на «скорую». С пометкой «Разобраться. Доложить». Кому ж еще-то. Кто же, кроме нас.

Теперь и это, надо полагать, не патология.

Повод к вызову: «Больная задыхается». Приехали. Больная нам авторитетно объявляет: «Это, доктор, аллергия у меня!» — «На что?» — «На пыль и на кошачью шерсть». А в доме пыль и кот. Кот лохматый, пыль недельной давности. «Что мне делать, доктор?» Я, пожав плечами, с каменным лицом: «Кота побрить, жилье пропылесосить». — «Кота?! Как?!!» — «Налысо!» А что еще сказать?

Язык врача — его рабочий орган.

Вызывают из общаги при пожарной части: «„Скорую“! Скорей! Она горит!» — «А мы-то здесь при чем? Вы пожарные? Ну вот вы и тушите». — «Вы не поняли! Она огнем горит!» Это нас так на температуру вызывали. Температура, к слову, оказалась 37,3. Девица у пожарных типа как диспетчером работает. А сегодня с перепою на работу проспала, теперь больничный хочет. А мы больничных по определению не даем. При ней мамаша: «Доктор, как вы смеете! Ее ж уволят, и она работу не найдет! Она же с голоду помрет! Я в суд на вас подам!» А в девице сто кило как минимум. Я обнадежила: «Ну сразу не умрет. Для начала только похудеет. В суд вы по-всякому успеете подать». — «Да как вы смеете!..»

Продолжим, господа?

Вот вам еще сюжет. Очередная пореформенная дамочка. Насмотрелась познавательных программ, решила очищение кишечника себе произвести. С вечера изволила откушать килограммчик слив, полукилограммом свеклы закусила, а для верности еще кефиром запила. К утру слабительная смесь, естественно, сработала. А как же можно здесь без «скорой» обойтись? Дамочка лежит, глазами лупает. «А чего вы ожидали? — говорю. — Эффект произошел?» «Да, — отвечает, — даже превзошел». — «Ну, если очень сильно превзошел, то, — говорю, — хотите — можете продукты очищения собрать и посредством клизмы их в кишечник возвратить». А дамочка всерьез глазами лупает: «Скажите, доктор, это в самом деле нужно, да?»

Хотелось бы мне знать, чем люди думают…

А кстати, да, вот именно — чем думают. Вызвала мадам нас на гипертонию. А давление у дамочки всего-то ничего. Зато эмоций аж с порога выше крыши: «Ой, у меня опухоль в мозгу! Ой, у меня опухоль в мозгу!» Две пердинки до смертинки называется. Читаю выписную справку из больницы. Надо же, и в самом деле опухоль. Но только не в мозгу, а метром ниже, в матке. Доброкачественная, к слову говоря. Ну и как тут можно было удержаться? «Интересным, — говорю, — вы местом мыслите, мадам!»

А вот еще. Опять гипертония. Бабка нам на отделение звонит: «Ой, знаете, — старушка вся буквально трепетает, — у меня давление тут сильно поднялось, а я таблетку приняла, которую мне участковый прописал, и давление снизилось». — «Что, слишком сильно снизилось?» — «Нет, до нормальных цифр». — «Так что же вы хотите?» — «Ну как… оно же снизилось!!!»

Или вот. Еще гипертония, для разнообразия на этот раз у старичка. Дочка папе «неотложку» вызывает. Повод к вызову не абы что, а: «Страшно гипертонику». Диспетчер, вежливо: «Какое у него давление?» — «А я не мерила!» — «У вас тонометра нет?» — «Есть». — «Так почему же вы не измеряли?» — «Так страшно же! Вдруг у него давление!» — «А что же вы от нас хотите?» — «Как это — что?! Приедьте и померьте!»

Вот так мы и живем. Во благо большинства.

А вот еще, под занавес. Под утро, в самый темный час. Дамочка: «Ой, доктор, я у себя опухоль нашла!» — «Где?» — «Где-где… В рифме!» Это, впрочем, даже ничего. Это, право, даже как-то живенько, это хоть какой-то креатив. Непонятно только, зачем же вдруг искать, простите, в рифме опухоль в четыре часа ночи.

А то ли еще будет, господа.

Недаром же теперь еще реформу школьного образования затеяли. Понятно, что во имя большинства. Главное, чтоб в школе думать не учили. А мозги можно и на Западе купить. Там они уже отформатированные, лишнего выдумывать не станут.

А вот если русский человек опять подумывать начнет…

Аминь. Но есть один нюанс. В результате массовой селекции бездумного народонаселения в масштабе всей страны реформаторы рискуют получить устойчивую популяцию не желанных их сердцу торпидных дебилов, тихих и внушаемых, а с точностью до всё наоборот. А именно — т. н. дебилов эретичных, то есть возбудимых, раздражительных и злобных. И когда этот процесс будет благополучно завершен — а он всенепременно будет завершен, — вот тогда мы с вами в самом деле посмеемся. По-серьезному.

Клиент всегда прав

Правильно когда-то подметил один умный человек: всякая нация занудлива по-своему. Американцы, например, по жизни, англичане — из принципа, французы — просто так, немцы — как положено…

Ну и мы вообще и тоже от других не отстаем. Но только у нас и в отношении занудства всё наоборот, как шиворот-навыворот, будто смеха ради. Это потому, что мы вообще народ такой. Я бы так нас и определила: сатирический.

Что-то я сама занудствовать, по-моему, начала…

А впрочем же, не суть. Просто мне как раз еще одна история припомнилась времен моей работы фельдшером приемного покоя в «пьяной травме». По-своему тоже исключительно занудная.

Дело в один из общегосударственных праздников тогда происходило. А без массового членовредительства наши государственные гуляния никогда не обходились, вы сами у медиков спросите. Мы вам авторитетно подтвердим, что по этим дням в северной, с позволения сказать, культурной столице до сих пор эпидемия свирепствует. Асфальтовая болезнь называется: при ней человек — звучит-то он гордо, но зачем-то он при этом мордой об асфальт поскальзывается. И так раз десять — и готов диагноз.

Но не у всех, некоторые уже в приемном покое дозревают. Вроде бы клиент и так готов, вроде бы и так он пьяный весь и битый, а всё равно гражданин добавки требует. «Расширением диагноза» у нас такое называется.

Так вот, привезла мне «скорая» очередную битую подоночную хронь. Между прочим — женщину. Но именно что между прочим, а всё прочее там давным-давно в денатурате растворилось.

Правда, это еще неизвестно, у кого больше мозги набекрень съехали — у нее или у скоропомощной братии. Они же по запарке ее бесчувственное тело вместе со всеми ее денежками довезли, ежели вы представляете, о чем я говорю.

Вы-то, может быть, не понимаете, а вот я сразу удивилась, когда скоростники эту ханыжку проспиртованную выгрузили, а из нее кошелек с деньгами выпал. И сумма ничего — целых восемьдесят семь рублей девяносто шесть копеек. Еще теми, полновесными, советскими.

А говорят — одно ворье кругом и чудес на свете не бывает…

Делать нечего — с чем клиента довезли, с тем его сдавать положено. Что ж, вздохнули мы, акт по всем казенным правилам составили, цельных восемьдесят семь рублей (прописью) 96 копеек (цифрами) оформили. А ханыжку в накопитель поместили, где остальные пьяные и битые в очереди на лечение томились.

А у бабы вся морда исцарапана, один глаз подбит, а нос налево свернут. Это не считая других мелких повреждений, которые на ее насыщенно синюшной коже не сразу же заметишь.

И это всё в отключке. То бишь баба и в отключке-то была смертного греха страшнее, а уж когда она ни с того ни с сего прочухалась и с ходу рот раскрыла… а когда она еще и куролесить начала!

Я поначалу с ней и так и сяк, и даже по-хорошему, а ей всё едино мало. Ей-то мало было, но я к этому моменту уже настолько уработалась, что поразмыслила сперва, а затем просто-напросто взяла и вызвала милицию.

Гражданочка и разгуляться толком не успела, как ее из больницы пинками выписали. И в ближайшем отделении милиции прописали, причем крепко.

Настолько крепко, что два часа спустя «скорая» ее обратно в приемный покой доставила. И опять ее по акту сдали, только теперь нос у пациентки направо развернулся, а фонари сразу оба глаза радугами разукрасили. Ну и другие мелкие повреждения тоже ощутимо покрупнели.

Для того, кто не усвоил, повторю: расширением диагноза это называется. Что характерно, бабе впрок пошло, у ханыжки куражу заметно поубавилось.

Но только ненадолго, к сожалению, потому как пациентка снова в накопителе очухалась, заново она в общей очереди заскучала. И к тому же раньше заскучала, чем очухалась. И то ей не так, и это ей не этак, да и вообще имела она всех в виду в самых разных нецензурных позах — и притом настолько вычурных, что без милиции ни в жизнь не разберешься.

А разбираться тот же усиленный наряд приехал, но уже слегонца потрепанный. У одного рука забинтована, у второго ссадина на роже, а третий просто весь какой-то нервный. И все хором перед мной извиняются: не обессудьте, мол… недоработочка, мол, вышла… издержки производства…

Я им с порога:

— Знать я ничего не знаю и знать я не хочу, но лично я, — так я всем им вместо «здрасте» заявила, — вот я лично больше за себя не поручусь, если вы сейчас же эту хронь подоночную куда-нибудь не заберете!

А за всех ментов самый нервный отвечает:

— Так ведь и мы, — объясняет самый нервный, — мы ведь тоже за себя не очень-то ручаемся! У нас там после этой вашей с позволения сказать больной поголовно личному составу прививки надо делать. Тому от столбняка, этому, — нервный на перевязанного кивает, — от бешенства… а вот лично мне, например, мне уже никакая прививка не поможет…

Я им с дрожью в голосе:

— Мальчики, — чуть не плача я ментов прошу, — милые, — говорю, — будьте умницами, увезите вы ее куда подальше, что хотите там с ней сделайте, но мы ее, — это я так честно их предупреждаю, — мы ее обратно в больницу не возьмем!

Призадумались мои менты. Как в печальной сказке — пригорюнились добры молодцы…

— А вот с чем, скажите, — спрашивают, — вот с какими тяжкими телесными повреждениями обязательно в больницу забирают? Вот по вашему врачебному уставу — с каким таким серьезным диагнозом отказать вы никому не можете?

Я прямо отвечаю:

— С переломом основания черепа.

Менты переглянулись.

— Ага, — говорят, — это нам понятно. Сложновато, правда, но мы как-нибудь ну очень постараемся… а вы тут не скучайте…

И бабу увезли. А очередная «скорая» ее аккурат к полуночи вернула. Точнехонько под бой часов: бом… бом… бом…

Нет, даже так, пожалуй, — со значением: БОМ! БОМ!! БОМ!!!

Гуманистов попрошу не беспокоиться. Серьезно, ничего такого жуткого с нею не случилось. Скорее всё наоборот: ежели у нее нос сперва налево был, а потом направо стал, то теперь он ровно посередке развернулся. А что касается черепа, то одно сплошное костяное основание без мозгов пострадать ну никак не может, как ты ни старайся.

Ладно, приняла я больную. Кое-как с носилок на топчанчик в накопителе свалила — а она заснула. И спит, будто бы она священный долг какой до конца исполнила. До нее очередь дошла — а пациентка сном праведницы дрыхнет. Травматологи по второму разу всех перелечили — а ее в упор не добудиться…

Правда, слишком-то упорно никто и не настаивал. На кой ляд будить лихо, пока оно тихо, даром что храпит во все завертки.

А поутру она проснулась. Пробудилась баба спозаранку и перво-наперво всех врачей многоточиями обложила. Идите вы, говорит, куда хотите, но мне домой совсем в другую сторону.

Кто б был против, а я перекрестилась. Оптимистка, ёптима их меть. Это я сама себе такой диагноз на нашей тамошней латыни прописала. Потому что бабе все ее ценности по акту возвратила — а у нее рубли с копейками не вяжутся.

А между прочим, бабу с этими деньгами я дважды в милицию выписывала, если вы опять же понимаете, на что я шепоточком намекаю…

Только вы неверно понимаете. Все ее восемьдесят семь рублей прописью в порядке оказались, а копейки — вот копейки у нее хотя бы на одну, но никак они у бабы цифрами не сходятся! Но не в минус почему-то, а в плюс, то бишь не меньше получается, а на целую копейку больше!

Думаете, это бабу убедило? Да бабе что бюджет, что дефицит — ей же абы повод подвернулся! Ей бы повод был — а там хоть тотчас же милицию зови, хоть заранее пожарную команду требуй!

Короче, весь дебош по новой разгорелся. Без пожарных дело обошлось, но милиция и в третий раз приехала…

А вот я развязки так и не дождалась, потому как без того уже на другую свою службу здорово опаздывала. Я тогда в свободное от жизни время еще же и на «скорой помощи» на ставку фельдшерила.

А когда же я жила в те времена, хотелось бы мне знать…

Жизнь вместо жизни

И кто сказал, что народонаселение у нас чем дальше, тем тупее?

Да я же и сказала, кто ж еще…

Нет, конечно, кто-нибудь еще и до меня об этом говорил, трудно не озвучить очевидное. Так что я на пальму первенства претендовать не стану. Право же, сомнительная честь.

Ну да кто бы это ни сказал, он тенденцию-то правильно подметил. Правильно, добавлю между прочим, но не точно. Потому как тянется пореформенный народ наш к просвещению, вытягивается, прямо-таки строем навытяжку стоит. Но только между этим самым прочим, поэтому и дотянуться он никак не может. И в результате сплошные потягушечки просоночные у народонаселения получаются.

Но с другой-то стороны, у нас ведь как. У нас, коли втемяшится кому какая мысль, коли порешит кто до самой сути дойти, до глубин и до корней до самых докопаться — то всё, тут уж будет дело. Уж тут-то такой деятель и себе волосы с корнями повыдергивает и кому другому плешь проест, если заодно еще чего не учудит похлеще.

Особенно у дамочек у наших глубинное мышление выразительно проистекает. Нет, мужики по-своему тоже люди, но в основном они попроще, поконкретнее. А вот с дамочками — это да, беда, паче чаяния если дамочка начитанная.

Ну сами посудите.

Вызывает женщина «неотложную помощь». Задумчивая такая дамочка: маму ее вроде как парализовало — упала матушка-старушка и под столом лежит. И вот она лежит, дескать, но ее поднять бы надо, а то неладно как-то получается…

А дамочке в ответ:

— Ну так и в чем проблема, — ей диспетчерша так прямо отвечает, — так и поднимайте с пола вашу матушку и на кровать ее давайте перекладывайте, пока к вам доктор едет!

И доктор, то бишь докторица, то бишь я, ежу понятно, едет. Приезжаю я, а там старушка как легла на кухоньке седенькой головкой к помойному ведру, так и до сих пор она лежит и ножкой под столом бессильно дрыжет.

Это так инсульт у бабушки на этом самом месте приключился.

При старушке дочка молодящаяся имеется, которая вызывала, при дочке муж какой-то никакой, при муже напомаженная соседка в бигуди. И всем колхозом все в задумчивости дружно пребывают — задумчивые-задумчивые по табуреточкам сидят, а старушка на полу скучает.

А дочка-дамочка за них за всех спрашивает:

— А вот скажите-ка нам, доктор, — дамочка интересуется, — а переносить-то маму можно — или как? Вот вы нам квалифицированно подтвердите — можно ли ее сейчас побеспокоить?

Мне, признаться, любопытно стало:

— Ну а сами-то вы как — ну вот как вы думаете, — спрашиваю я, — вот если я сейчас скажу, что нельзя ее переносить, она что — жить теперь здесь будет? Вот она у вас так и будет теперь под столом лежать головой в помойке?

Дамочка подумала. Потом еще раз подумала. Но в конце концов перенесли-таки они старушку в комнатку, пристроили ее на койку.

А обстановка в квартире, скажем так, бюджетная. Но с претензиями. Причем из претензий даже книжки на виду пылятся. И притом все модные и умные — про карму все, про астральные тела, про жизнь после жизни…

Само собою, я в основном не к квартирке с книжками, а к больной с инсультом прицениваюсь. Померила старушке давление, спрашиваю вежливо у дамочки:

— Какое у вашей мамы привычное, рабочее давление?

Дочка-дамочка замялась.

— Понимаете ли, доктор, — отвечает дамочка, — вот мы с мамой всякие такие философические системы изучали…

Я — вежливо, заметьте, вежливо — перебиваю:

— Это хорошо, понятно, — я не возражаю, — это как бы на здоровье, завсегда пожалуйста. Но давление-то у нее обычно какое было?

Дамочка опять:

— Доктор, видите ли, — отвечает, — мы с мамочкой различными духовными учениями интересовались…

Я, извините, снова:

— Это замечательно, — я еще раз дамочку перебиваю, — это как вам больше нравится. Но ведь я-то вас не о системах — я же вас о ее обычном, нормальном, рабочем давлении спрашиваю!

— Так я же вам и отвечаю, — обиженно мне заявляет дамочка, — мы с мамой философские учения…

Я, не меняя тона:

— Вы грёбнутая, — это я так самым прямым текстом спрашиваю, — или же вы, — я уточняю, — гребанутая?

А она в ответ:

— Не знаю… — говорит.

Тут уже и я, представьте, начала в задумчивость впадать.

— Чего вы, — говорю, — не знаете?

— Не знаю, — дамочка несчастно отвечает, — не помню я, какое у мамочки рабочее давление было. Понимаете ли, доктор, — объясняет она снова, — видите ли, мы с мамой ко всему философически подходили. Мы, знаете ли, к врачам не обращались, мы считали, что всё само пройдет, как духовная культура учит…

Что ж тут скажешь? Разве только матерно.

Я только руками развела:

— Что ж, — честно говорю я, — это вы, сударыня, правильно считали: вот и прошло всё. Вместе с жизнью. Теперь вместо мамы сердечно-легочный препарат на память вам остался…

На том и разошлись. Потому как на самом-то деле хоть ты спрашивай про давление, хоть даже его меряй — всё равно в такой ситуации ничего такого кардинального бесплатная отечественная медицина предложить не может. А посему, увы, так и осталось от старушки одно лишь только тело. Не астральное, разумеется, а самое что ни на есть земное и неразумное. То самое бренное, обременительное тело, которое с ложечки кормить надо, мыть, перестилать…

Зато у дамочки у дочки поводов для размышлений вдоволь поприбавилось. Ни тебе за просто так в больницу безнадежную старушку заложить, ни в богадельню ее, болезную, за спасибо не пристроить. А уж чтобы доктор какой приватно «смертельным» укольчиком помог томление духа разрешить — так это, оказывается, тоже денег стоит. Да еще таких, должна я вам заметить, что дешевле дамочке самой взять да постараться.

Такую вот жизнь после жизни дочка матушке организовала.

Нет, серьезно, если так задуматься…

Непрямой массаж

Думай не думай, а своеобразно всё же иногда понимают медицину наши граждане.

Поехала я как-то раз на «плохо с сердцем».

А тогда, по молодости и живости характера, я еще свято верила, что если человек «скорую» вызывает, значит, ему это в самом деле нужно. Более того, признаться даже страшно, в те времена я искренне считала, что в норме повод к вызову хоть какое-то отношение к причине вызова имеет. Хотя бы иногда. Пусть даже отдаленное.

Вот тогда я с этим заблуждением к пациентке и поехала. С полной выкладкой на вызов понеслась. А это, кто не в курсе: кардиограф, чемодан, дефибриллятор, реанимационная укладка и кислородный аппарат на всякий случай. Всё серьезно, «плохо с сердцем» же!

А этаж, как водится, последний. А лифт, по всем законам жанра, не работает. Я вверх по лестнице галопом аппаратуру пру. Дефибриллятор по спине колотит, чемодан из-под мышки выскользнуть норовит, кардиограф на шее спереди болтается, кислород на ремне сзади волочится, а папка и вовсе в зубах зажата. Но долг же, долг зовет!

И ладно бы зовет, а то ведь погоняет…

Пока я на последний этаж вскарабкалась, совсем взмокла. А свободной руки, чтобы лоб вытереть, нету, обе заняты. И на звонок нажать нечем. Пнула я дверь ногой, благо та не заперта была, ввалилась чуть жива со всем этим великолепием в квартиру — и вижу я, пардон, картинку с выставки.

Живописная картинка, право же.

В центре композиции — лежбище размером с полквартиры. На лежбище — этакая матрона очень щедрого сложения. На матроне ледащенький мужичонка верхом сидит. А второй такой же хлипкий дядечка в изголовье поместился и матроне кружевным платочком лобик промакивает.

А матрона в полнейшем неглиже.

А тот, который на нее верхами сел, тот за обе ее молочные железы размера этак пятого ухватился — и мнет их на три счета в темпе вальса.

Я всерьез, без шуток: раз-два-три!..

Что за мужичонки — непонятно. То ли один из них сосед, а другой заодно с ним вместе, то ли оба порознь просто так на огонек зашли. Этот частный вопрос я прояснять не стала. Со мной и без того уже изумление случилось.

— Э-э… п-пожалуйста, — я даже заикаться начала, — простите, — говорю, — объясните, Бога ради, что это вы с ней такое делаете?!

— Как это что? — Мужичонка наверху пот с лысины между делом смахивает. — Вы же сами видите — непрямой массаж сердца! — отвечает он и давит в том же темпе: и раз-два-три… и раз-два-три… и раз-два-три…

А матрона млеет.

А я настолько обалдела, что как все свои я причиндалы уронила, так чуть не села на пол мимо них.

— Э-э-э… видите ли, — говорю, — непрямой массаж сердца — он, понимаете ли, как бы несколько иначе делается!

А разомлевшая матрона с лежбища:

— Ну что вы, доктор, — матрона веком томно дрогнула, меня оглядела — и так снисходительно: — Что вы, милочка, — матрона говорит, — как же это не так он делается, если так мне от него облегчение сплошное происходит!

А мужичонка пуще прежнего старается: и раз-два-три!.. раз-два-три!.. раз-два-три!..

Н-да…

Нет, мне-то что, за мной не заржавеет. В том смысле, что я и по молодости лет была проста на язычок:

— Ну, коли облегчение сплошное, — я свои бебехи собрала, — тогда ладно, — говорю, — тогда вам врач не нужен. Тогда вы тут и без меня естественным путем управитесь, если дружно все усилия удвоите. Но если что, — на прощание я им заявила, — вы не стесняйтесь — вы звоните, вызывайте. Мы вам в помощь весь наш мужской водительский коллектив отмобилизуем!

Только вот это я опрометчиво пообещала. Это очень не подумавши я шуточку такую шутканула. Потому что истомленная матрона юмора не поняла и на следующий день в самом деле сразу всех водителей затребовала.

Я всерьез. Ни словом не шучу.

И с чего все наши мужики поголовно отказались, спрашивается…

Дальше «скорой» не сошлют

Всё-то я о пациентах да о пациентах. Пора бы ради справедливости о лекарях.

Вообще, то, что у нас три четверти пациентов со странностями, это дело привычное. Правда, чем дольше я работаю, тем больше эти три четверти к девяти десятым приближаются, ну да я не об этом.

Я — исключительно за-ради справедливости — о том, что и доктора порой со странностями попадаются. Ну, я не телевидение, облыжно на коллег грешить не буду: редко попадаются. Но метко.

Был у нас на василеостровской «скорой» один такой. Как он к нам попал — уже сама себе история. По специальности наш доктор был наркологом, а работал в психиатрической больнице. Алкашей лечил, как тогда было принято, то есть в основном таблетками трихопола и добрым словом.

Жил, короче, доктор, не тужил.

А тут ночью, в его дежурство, пациент в туалете повесился.

Доктора, понятно, сразу же разбудили и к повешенному притащили. Быстро медсестры сработали, алкаш в петле еще дергался и хрипел. Сунулся доктор его снимать, детективы, на досуге читанные, вспомнил — и задумался.

Нет, серьезно: снимать — веревку резать, узел развязывать, вещественные доказательства уничтожать. А вдруг он не сам повесился, вдруг к этому еще кто-то руку приложил? Тогда вообще от ментов вони не оберешься, затаскают. Нет уж, лучше пусть все доказательства целыми остаются.

Рассудил так странный доктор и сел историю писать. Ну и милицию, конечно, вызвал. Алкаш к тому времени похрипел-подергался и перестал. А когда менты приехали, он и вовсе уже начал остывать.

Милиционеры тело осмотрели и к доктору: да что, да как, когда обнаружили, чего предприняли. Доктор им честно всё и рассказал — и про веревку, и про вещественные доказательства…

Почему его не посадили, история умалчивает. Но карьера нарколога на этом для него закончилась. С «волчьим билетом», так сказать. И пошел доктор работу искать. А на «скорую» в те времена всех брали, даже таких. Так у нас тогда и говорили: «Дальше „скорой“ не сошлют, меньше ставки не дадут».

Так что был доктор наркологом, а стал доктором «скорой помощи». И ладно бы просто неграмотным — на «скорой» грамоте научат. Хуже, что он был со странностями. Вот тут-то всё и завертелось.

Приехал он на вызов к бабушке, гипертонию лечить. Бабушка старенькая, квартирка бедненькая, мебель под стать хозяйке — кушетка колченогая да стульчик шаткий. Доктор на стульчик сел, ножка подломилась, доктор на пол полетел. Да так неудачно, что и бабушку с кушетки спихнул. Была у бабушки гипертония, стал у бабушки перелом шейки бедра.

Наш странный доктор унывать не стал. Он вообще был человек неунывающий. Шину наложил, носилки организовал, бабушку в больницу доставил. Вот только шину он с такой силой к ноге прибинтовал, что, когда больную в приемном покое травматологи осматривать начали, там до полного омертвения тканей пять минут оставалось. Еле-еле ногу старушке спасли. А доктору объяснили доходчиво, что не надо с такой силой на конечностях ничего завязывать.

Доктор принял к сведению и дальше поехал. На кровотечение из трофической язвы голени. Приехал, видит — правда, кровоточит язва. Не так чтобы фонтаном, но довольно интенсивной струйкой.

На кровотечение положено жгут накладывать, доктор и наложил. Это он еще со студенческих времен запомнил. Но пожелания коллег учел и слишком сильно затягивать не стал.

Он вообще на первый взгляд был обучаемый.

Вот только неувязочка вышла: кровотечение-то венозное, а не артериальное, стало быть, жгут ниже кровоточащего места накладывается, поскольку кровь по венам снизу вверх течет. Это студенты еще на первом курсе усваивают.

Но доктор от первого курса далеко ушел, а потому выше язвы ногу перетянул. Кровь по артерии сверху вниз течет безвозбранно (слабо затянутый жгут артерии не помеха), внизу в вену перетекает, снизу вверх до язвы дотекает и оттуда на пол уже фонтаном льется, потому как дальше ей под жгут течь просто некуда.

Когда я ему в помощь приехала, и квартира, и доктор в кровище были, а давление у больной уже и не определялось.

Ладно, свезла я ее под капельницей куда положено, доктора на все корки обматерив и строго-настрого велев лучше вообще помощь не оказывать, чем так над людьми издеваться.

Доктор, конечно, обиделся. Но к сведению принял. На вид он, повторюсь, был обучаемый. Принял к сведению и поехал дальше. К молодой самоубийце. Из тех, что одной рукой таблетки в рот суют, а другой телефонный диск крутят. Есть такая категория дамочек. Обычно после второго промывания желудка у них охота травиться отпадает.

Но этой не повезло. Поскольку доктор твердо усвоил, что издеваться над пациентами не след, он ей промывание желудка устраивать не стал. И то, уж больно процедура устрашающая: сначала больному в желудок толстенный зонд запихивать, а потом через воронку в этот зонд воду трехлитровыми банками заливать. Так и повез больную непромытую в токсикологию.

А таблетки по дороге у дамочки в желудке всосались и действовать начали. Сознание утратилось, давление упало, дышать больная через раз начала. Доктор испугался и решил все-таки гормоны ввести. А поскольку он еще со студенческих времен краем уха слышал, что таблетки для скорейшего воздействия больным под язык кладут, то по той же логике всю потребную дозу гормонов он под язык несчастной самоубивице и уколол.

Посинел у дамочки язык, распух и изо рта вывалился. Дыхание и без того не того было, а тут и вовсе того стало. Доктор еще больше испугался и капельницу ставить затеял. Вот только в вену попасть не сумел, под кожу у него раствор капать начал. Надувается рука подушкой, вдвое толще другой стала.

Но доктору уже тут не до мелочей, больная-то несмотря на капельницу совсем почти не дышит. Тут уж никуда не денешься, интубировать больную надо. То есть в трахею дыхательную трубку вводить.

Надо-то надо, да язык мешает. Но доктор и тут в уныние не впал, мощным усилием рот дамочке пошире раскрыл, да так, что нижнюю челюсть вывихнул и со всего молодецкого размаха трубку вместо трахеи в желудок впихнул. Попутно несколько зубов вышиб, но тут уж больной действительно повезло, поскольку вместе с трубкой зубы в желудок угодили. Попади они в трахею, не миновать бы пациентке преждевременной кончины от закупорки дыхательных путей.

А так — синяя, почти бездыханная, без сознания, давления и зубов, но еще живая попала больная в реанимацию.

А пока ее реаниматологи с того света на этот перетаскивали, доктор, как положено, лист сопроводительный писал.

Честно всё написал. И про гормоны под язык, и про капельницу под кожу. Да еще и на латыни изложить попробовал: преднизолони гемисукцинати, видите ли, уколол сублингвум, натрии хлорати изотоници, понимаете ли, ввел паравенозум.

А ведь я его всего-то попросила над больными издевательства не учинять…

На этом бы его карьера доктора «скорой помощи» и закончилась. Но — пути врачебны неисповедимы. Токсикологи самоубийцу откачали, а над докторскими изысками полночи ржали и в такое благостное расположение духа пришли, что даже на станцию звонить и жаловаться не стали. Открыли, так сказать, коллеге дорогу к новым подвигам.

Правда, остальные его подвиги проистекали уже без меня. Я к тому моменту институт закончила, со станции уволилась, а потому всё лишь по слухам знаю.

Говорят, что учудил наш доктор нечто растакое-этакое, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Учудил и в результате приземлился в той самой психушке, где подвизался некогда наркологом. Приземлился, разумеется, уже не в качестве врача, а пациента. Всерьез так приземлился, основательно, чуть ли не полгода пролежал.

Выписался он с диагнозом «шизофрения».

И опять врачом на «скорую» устроился. Я опять серьезно, не шучу. Оказалось, что на «скорой помощи» с таким диагнозом работать — да, не возбраняется.

Нет, конечно, все скоростники на голову ударенные, факт, но, друзья, поверьте — не настолько…

А позже, говорят, он вовсе по административной линии пошел. В организаторы здравоохранения подался. Не знаю, врут не врут, однако уверяют, будто к нашим перспективным временам он уже в Москве немаленьким чиновником заделался. Оченно наш странный доктор реформаторам пришелся ко двору.

Это многое, заметьте, объясняет.

Цена вопроса

Пути врачебны… дальше, впрочем, сказано.

И всё-таки еще два слова — о себе.

На деле мне в студенческие годы на «скорой помощи» работать очень даже нравилось. А вот на самом деле хотелось мне по окончании института стать не кем-нибудь, а обязательно хирургом. Блажь такая у меня была. Неодолимая.

Уж больно всё красиво в мечтах выглядело: сияющая никелем операционная, стерильный халат, умные руки, спасающие жизнь…

Через все тернии продравшись, хирургический диплом я получила. И даже интернатуру соответствующую прошла. На практике сравнила, так сказать, мечту с реальностью. Не в пользу мечты, естественно. Но к хирургии всё равно до конца не охладела.

А вот после интернатуры дело застопорилось. Все хирургические ставки в приличных городских стационарах давным-давно блатные позанимали, а куда-нибудь в глубинку из родного Питера меня совсем не тянуло. И приземлилась я в районной поликлинике. И как-то очень быстро заскучала.

Ни тебе операций больших (как в интернатуре), ни тебе реанимаций заковыристых (как на «скорой»). Только бабушки с артрозами и дебелые тетки с геморроями и варикозными венами. Причем каждый божий день одни и те же.

А в тридевятом царстве, в тридесятом государстве (каковое к описываемому моменту уже на ладан дышало) после окончания института полагалось три года отработать по распределению. То есть, куда тебя пошлют, там и сиди. И лучше не высовывайся.

От такой невеселой жизни одна дамочка с панарицием на пальце мне даром Божьим показалась — хоть кого-то разрезать можно! Обколола я ей палец новокаином, только за скальпель взялась, а дамочка возьми и помирать затей. Анафилактический шок болезная на новокаин выдала.

Медсестра моя с перепугу меня бросила и за помощью на поликлиническую «неотложку» помчалась. И очень зря, потому как все лекарства в шкафу на такой случай имелись, а вот вторых рук мне не хватало. Но управилась, не зря же столько лет на «скорой» отработала.

Так что когда тогдашний заведующий той самой «неотложкой» в полном боевом развороте спасать пациентку примчался, ему только и оставалось, что капельницу вместо штатива подержать. Да я его еще и обругала, что в уличной обуви по чистой перевязочной шастает. Познакомились, короче говоря.

Собственно, история эта и продолжения бы не имела, если бы не два обстоятельства. По какому-то там договору наша поликлиника обеспечивала хирурга в призывную комиссию военкомата. Сидел там доктор старенький и досидел до пенсии. И ушел. А больше никто там сидеть не хотел.

Оно и понятно — невелика радость день за днем призывникам яйца крутить. В буквальном смысле — осматривать гениталии на предмет крипторхизма и прочих неаппетитных подробностей.

Наша главврач из положения вышла просто. Есть молодой специалист, которому по закону три года никуда рыпнуться нельзя? Есть в моем лице! Так вот пусть туда и отправляется. Для начала сроком на месяц, а там поглядим.

Месяц превратился в три и грозил растянуться на весь отпущенный мне период молодого специалиста. И не знаю, что бы я в этом военкомате учинила, но тут появилось второе обстоятельство.

Доктора с нашей поликлинической «неотложки» забрили в армию. Офицером. Но на два года. Через мою призывную комиссию он не проходил, и отмазать я его никак не могла. И осталась «неотложка» без ценного кадра.

Вот тут-то заведующий этой «неотложкой» про мои подвиги на хирургии и вспомнил. И решил, что я его вполне устрою. А даже если не устрою, выбора всё равно нет. И пошел к главврачу — отдайте мне, дескать, доктора.

Главврач, понятно, в отказ. Только дырку в военкомате заткнули, только военком доволен и счастлив стал, а тут — здрасте вам! Лыко да мочало, начинай сначала. И послала заведующего по известному адресу. Да еще прибавила, чтобы он к ней в ближайшее время вообще не подходил, потому как у нее дома ремонт, а она от этого нервная просто до чрезвычайности.

Ремонт и в наше-то время не сахар, а в тридевятом царстве сплошной кошмар был. Мастеров найди, всячески ублажи, чтобы они согласились за немалую денежку у тебя пошабашить. А самое главное — материалы достань. И если с обоями еще хоть как-то можно было вопрос решить, то с сантехникой или с кафелем просто беда. Не хватало унитазов в родном отечестве.

Зато дерьма… ну, это дело прошлое.

Короче говоря, заведующий проявил инициативу. Творчески к вопросу подошел. Раздобыл по своим каналам унитаз, да не простой, а чешский. Голубой. Мечта советского человека. И презентовал главврачу: типа я вам унитаз, а вы мне доктора из военкомата!

Главврач дрогнула, но не сдалась. Что же вы, говорит, специалиста с красным дипломом в один унитаз оценили. Добавьте что-нибудь!

Заведующий подумал. И прибавил два ящика кафельной плитки. Тоже чешской и голубой. Только главврач собралась носом покрутить, как он ей припечатал: торг, говорит, здесь больше неуместен!

Таким вот сантехническим путем возвратилась я в систему «скорой помощи». Хоть и говорят, мол, дальше «скорой» не сошлют, но лично мне опять пришлось через тернии продираться, чтобы вернуться на круги своя…

Планида у меня такая. С прибамбасами.

И так вот я с тех пор на этой «неотложке» и работаю. И верите ли, нет, сама себе дивлюсь: ни разу ведь о том не пожалела. А ведь уже, считайте, жизнь почти в профессии прошла.

Такая вот лирическая сказочка.

Сезонное обострение

О сезонном обострении в мозгах у пациентов ленивый только не писал. Как выясняется, свойственно оно не только пациентам, но и лекарям. Причем у некоторых это обострение давно переросло в хроническую форму.

Есть такая форма медицинской жизни — участковые. Участковые терапевты, пожалуйста, не обижайтесь: наверное, среди вас есть и толковые врачи. Просто мне такие не встречались.

В общем, я сейчас не о таких — я о других.

Как пример. За пять минут до закрытия нашей поликлиники влетает к нам на «неотложку» вусмерть перепуганная участковая докторица. Как бы терапевт. Глаза — с пятирублевые монеты:

— Ой, — верещит, — я у больной была, а у нее там, в руке, это… через которое капают!!

Я заинтересовалась, что же так могло доктора напугать. Путем наводящих вопросов и уточнений (как у тяжелобольной) выяснила, что накануне наши лечили старушку от инфаркта. Инфаркт тяжелый подвернулся, пришлось им спецов-кардиологов в помощь вызывать.

Короче, в ожидании кардиологов поставили они катетер для капельницы в локтевую вену, а кардиологи его, уезжая, не сняли. В сердцах забыли, поскольку инфаркт инфарктом, а бабушка в больницу ехать отказалась наотрез.

А бедная участковая докторица на следующий день на актив пришла и оное чудо медицины впервые в жизни, надо полагать, узрела.

— И в чем же проблема? — спрашиваю.

— Так это, — говорит, — я хирургам нашим позвонила, попросила, чтобы они это как-нибудь убрали, а они сказали, что не знают как.

Ну, это-то как раз понятно. Молодцы хирурги: кому охота после окончания работы через весь квартал пешком пилить, чтобы катетер выдернуть. Тем более — косяк по-всякому не их.

— А сами-то чего не удалили? — любопытствую.

Ответ, достойный занесения на скрижаль:

— Ой, — это человек, отягощенный докторским дипломом, отвечает, — а я засомневалась, в какую сторону его тянуть!

Интересно, и в какую ж сторону иглу (даром что большую) из вены удаляют?!! Вряд ли внутрь ее пихают всё-таки…

Ладно, съездила я, извлекла катетер (работа, кстати говоря, для медсестры), а по возвращении на базу коллег этой историей повеселила.

А коллеги в пару ей еще одну историю поведали.

В некой больнице прооперировали бабушку-старушку. Как раз в той, где я сама когда-то интернатуру по хирургии проходила. Удачно прооперировали. Недельку бабку подержали, швы старушке сняли и домой выписали.

А на следующий день пришла к ней такая же, с позволения сказать, участковая докторица, а бабулька ей и сообщает:

— Дохтур, а мне в больнице штуку удалить забыли, — и в грудь себе старушка пальцем тычет.

Та глянула — и ахнула: совсем хирурги одурели, бабку с подключичным катетером выписали! Для немедиков поясню: это, конечно, не зажим в брюшной полости после операции забыть, но тоже, мягко говоря, негоже.

В праведном гневе участковая звонит заведующей, та — главврачу поликлиники, тот — главврачу больницы, тот — заведующему хирургическим отделением. Большой служебный хипеш в полный рост.

Завхирургией вызывает лечащего врача и давай с него стружку снимать. А тот понять ничего не может. Не ставил он бабке подключичку, да и в истории болезни ничего такого не записано. Но делать нечего, велено удалить — поехал удалять.

Приезжает:

— Где, бабуля, твой катетер забытый?

— Так ить, вот же, вот он, милай, вот!

Бабка задирает рубаху — и с гордостью демонстрирует ему… пришлепку от кардиографа! В больнице бабушке кардиограмму перед выпиской снимали, как положено, и забыли электрод от кожи отлепить…

Вообще-то, электрод с катетером перепутать — это, знаете ли, да. Это участковым терапевтом надо быть как минимум.

А с другой-то стороны — чего я на участковых вдруг наехала? Они ж великим таинством выписывания больничных ведают. Там ни-ни, там ошибиться не моги.

А мы-то, грешные, только лечить умеем…

Закройте дверь, кайф уходит!

Очередные кудеса от участковых.

Этак часика в два ночи озаботили нас проблемой: парализовало старушку. Правда, парализовало поутру, участковый честно бабку посетил, предложил ей госпитализацию, старушка отказалась. А к ночи съехались родственники и решили, что вот сейчас — самое время куда-нибудь прокатиться.

Что бы я по этому поводу матерно ни думала, а посмотреть на больную надо. Приезжаю, бабуля сияет как медный таз, пребывая в полной эйфории. Ручки-ножки шевелятся, признаков инсульта не видать, говорит внятно и отчетливо. Только фигню какую-то. Как наркоман под хорошим кайфом.

Как обычно, начинаю допрос с пристрастием. И выясняю: недельки две назад заболели у бабушки ноги. Ну, 83 года, артроз, понятное дело. От болей замучила ее бессонница. Участковый терапевт, опять же, приходил, лекарства прописал, обезболивающее и снотворное.

Родственники бабушку-старушку навещают регулярно, смотрят — а бабушка с каждым днем все страньше и страньше. Сначала с головой раздружилась, а потом и вовсе с кровати вставать не захотела. Лежит себе старушка, улыбается.

— А лекарства она пьет? — спрашиваю.

— Так вот, доктор, тут-то самое странное и есть, — внук мне отвечает. — Я к ней сегодня утром приехал, смотрю — а она вместо завтрака тремя таблетками седуксена закинулась. А потом еще четыре капсулы трамала приняла.

У меня волосы дыбом встали. От такой дозы и у молодого крышу намертво снесет! А старушке ничего — ее только пробило на хи-хи.

— А что она еще принимает? — интересуюсь.

Вчинили розыск. Раскопали три целых и две полупустых упаковки седуксена, семь начатых упаковок трамала и под подушкой пять коробок феназепама, тоже изрядно початых.

А старушка с коечки: хи-хи!..

Родственники впали в легкий изумлянс, поскольку они ничего такого бабушке не покупали, а сама она последний раз из дома как раз две недели назад и выходила. Как раз после визита участкового.

От души колес ей доктор навыписывал…

Я только руками развела:

— Простите, — говорю, — господа хорошие, но под такой дозой я бабушку в неврологическое отделение не повезу. Тут ни один невропатолог не определит, где у нее инсульт, а где кайф еще не вышел. Вот в токсикологию — это да, пожалуйста, прямо хоть сейчас.

— Так это что же получается, — внук сильно озаботился, — бабушка у нас, выходит, наркоманкой стала после этого?

А бабулька опять с коечки: хи-хи!..

От токсикологии семейство дружно под расписку отказалось: позор-то какой! Вызвала я бабушке на утро невропатолога и нарколога и отбыла, оставив всю компанию в тяжких раздумьях.

А на следующем дежурстве поинтересовалась, куда же бабулю определили. Нормально бабушку определили. Отдыхает бабушка в частной наркологической клинике, и лечат ее от пристрастия к трамалу и транквилизаторам. Вот так.

А я-то в простоте душевной считала, что наркомания и токсикомания — это чисто молодежный бич. Как бы не так! Наша доблестная медицина и в 83 года может человека наркоманом сделать.

Вот только для онкологических больных наркотиков в России не допросишься. Ну да, ведь эти-то уж точно пристрастятся. Если успеют, конечно.

Аминазина классику

Тот Толстой, который затеивал тайное завещание, народные издательства, все последние годы творивший свое Учение и ради него, ради своего Неба в результате ушедший из Ясной Поляны, из обустроенного земного быта, — в итоге не состоялся. Он проиграл не Софье Андреевне и не царским властям, он проиграл революции, которой не нужны были иные религиозные пророки…

Некий литературовед; им имя — легион

А вот вам для разнообразия хрестоматийный случай, когда элементарная врачебная ошибка порождает натуральный миф, целую историко-культурную коллизию.

Оно понятно, нижеследующие умозаключения представляют интерес разве что академический. Хотя, с другой-то стороны, занятно убедиться, что глупость и непрофессионализм присущи не только нашему буйнопомешанному времени…

Итак.

Общеизвестно, что «глыба» и «матерый человечище» Лев Николаевич Толстой сбежал от жены, душившей его творческие порывы, в дороге заболел и помер на глухом полустанке Астапово. И всё прогрессивное человечество вот уже век клянет нечуткую Софью Андреевну, не сумевшую сохранить для нас гения.

Ну, насчет характерологических особенностей графини Толстой разговор отдельный. А вот от кого и куда бежал классик глубокой ночью, стоит всё-таки подискутировать.

Опять же, общеизвестно, что к моменту героической эскапады Льву Николаевичу стукнуло 82 года. Абсолютно все наши современные пациенты в этом возрасте отягощены диагнозом «дисциркулярная энцефалопатия», то есть, переводя на русский, страдают как минимум легоньким маразмом.

А дебютными его проявлениями являются как раз неприязнь к родным, доходящая до агрессии, и навязчивое стремление покинуть дом. Тем, кто покрепче физически, это порой удается, тогда одним «потеряшкой» становится больше. Но чаще физическая немощь одерживает верх.

И неизвестно, далеко удрал бы классик, не будь у него верного соратника, лечащего врача, доктора Душана Петровича Маковецкого.

Из мемуаров оного светила медицины следует: накануне классик вел себя, мягко говоря, неадекватно, с людьми не общался, вопреки своему обыкновению. К вечеру испытал резчайший приступ физической слабости, чуть не упал с лошади, после чего всю ночь страдал одышкой, сердцебиением до 100 ударов в минуту и сильнейшим нервным возбуждением.

Современные доктора (сейчас я не об участковых терапевтах) задумались бы: а не случилось ли с графом транзиторной ишемической атаки, или, опять же переводя на русский, махонького такого инсультика? И прописали бы постельный режим, а при нарастании двигательного возбуждения еще и успокаивающие бы назначили. И тромбоэмболию мелких ветвей легочной артерии, переходящую в пневмонию, могли бы заподозрить…

Ну, положим, о тромбоэмболии в те времена еще не знали, однако же инсульты и пневмонии диагностировать и лечить умели. И лежал бы себе классик с диагнозом: острое нарушение мозгового кровообращения, тромбоэмболия мелких ветвей легочной артерии, инфаркт-пневмония.

Но доктор Маковецкий честно списал всю клинику на терзания гениальной графской души и потащил бедного старца куда глядели старческие очи, да еще и позволил ему битых шесть часов ехать в поезде на открытой площадке. В результате через двое суток классик уже поимел двустороннюю пневмонию, от коей благополучно и скончался. И вся прогрессивная Россия, разумеется, горько возрыдала.

А я вот думаю: что стоило доктору Маковецкому перед дорогой легкие графу выслушать? Или хотя бы температуру померить? Наверняка начальные проявления инфаркт-пневмонии уже были. А на фоне того самого инсультика клиника пышным цветом и расцвела.

В наше время за такие потакания «терзаниям души» диплома лишают. А если родственники особо активные попадаются, то доктор может и в места не столь отдаленные загреметь годика на три. Но семейство классика не мудрствуя лукаво спихнуло всю ответственность на Софью Андреевну и угомонилось.

А доктору еще благодарность вынесли — до последнего, мол, берег, одного не отпустил!

И куда, спрашивается, смотрела лечебно-контрольная комиссия? Ах да, не было тогда таковой…

Однако же на месте Маковецкого я бы хоть мемуаров не писала. А то, изволите видеть, неприличность получилась: собственные врачебные ошибки в вечность растиражировал.

Впрочем же, тогда этого как-то не заметили, а нынче и подавно тема неактуальная. Представляющая исключительно академический интерес.

Хотя — как знать. Мне было интересно.

Лев Толстой как зеркало Рунета

А кстати, да — хороший повод всё-таки отвлечься на чуть-чуть от медицины.

Просто так, для общего развития.

Ничто не ново под луной. Напрасно нынешние блогеры полагают это занятие чем-то очень современным и никогда не виданным.

Перелистывала я недавно дневники Толстых, Льва Николаевича и Софьи Андреевны соответственно. Кому не лень, сам может убедиться: ну блоги же и блоги! Причем, судя по обилию постов и комментариев к ним, блоги у супругов были весьма посещаемыми. И весьма, рискну заметить, скучными.

Однако же Лев Николаевич блог свой ценил зело высоко. И хоть кокетничал порой: «Испортили мне и дневник ввиду возможности чтения живыми», — но раскручивал его активно: «Дал прочитать дневник сыну Мише, это образует и возвысит его», «Прочел Бутурлину из дневника», «Кое-что записал в дневник, попрошу Сашу переписать», «Дал прочитать дневник дочери, там для нее много полезного»…

Насчет полезного, положим, можно и поспорить.

Типичный пост:

«Не писал больше полмесяца. Жил за это время порядочно. Был сильный насморк, и теперь чувствую себя слабым… Замечаю ослабление сил и физических, и умственных, но обратно пропорционально нравственным. Хочется много писать. Но многое уже навсегда окончится неоконченным и даже не начатым».

Этакий чих на весь эфир: здрасте вам, я высморкался!

Однако же — читали. А некоторые даже и балдели. А Софья Андреевна за право переписывать эти дневники с лучшим другом семьи в буквальном смысле даже разодралась.

Эх, Интернет бы классику! С его-то словообильностью и плодовитостью он бы сразу в первую десятку рейтинга попал. И счастлив был безмерно: такой простор для поучений! Глядишь, и от семьи бы не сбежал — ну разве только в Сеть…

А впрочем, может быть, и не попал бы в первую десятку Лев наш Николаевич.

В смысле почихать на весь эфир нынче, извините, конкуренция-с!

Жанровая сценка

Ни о чем, всего лишь эпизод. Правда, классику такое и не снилось.

Полвторого ночи. Поступает вызов: дамочке 36 лет ну очень даже плохо.

Приезжаем — я и фельдшер. Конечно, дамочке ну очень плохо, поскольку дама со товарищи пьет пятый день подряд.

Вяло любопытствую у честной компании:

— Что хоть пьете?

— В-в-водку! Х-хорошую. По п-пятьдесят рублей!

Понятно, «самокат», сивуха с ацетоном…

Дамочка пьянее этой самой водки и синее пятидесятирублевой купюры.

— Ну и по какому поводу такая затяжная пьянка?

Дамочка:

— Так ить с-сыночке же девять лет исполнилось! А я с-сыночку люблю! И сыночка меня любит!

И, мутно таращась куда-то в пустоту перед собой:

— П-правда, сыночка?

Как раз в этот патетический момент в комнате появляется сыночка в пижамке и, жалобно глядя на нас своими круглыми детскими глазенками, не по-детски осмысленно:

— Тетенька! Дяденька! Возьмите меня с собой! Пожалуйста!!!

А глаза большие, умные, печальные…

И ладно бы — случайный эпизод, так ведь у нас едва не каждое дежурство что-нибудь подобное. Душевно стало жить по нашим светлым, человечным временам.

Дружное спасибо реформаторам.

Будни

Заявился как-то раз на нашу «неотложку» милиционер. По мою душу. Как выяснилось — из-за истории, случившейся два месяца назад.

Тогда под вечер нам на «неотлогу» каждые пять минут звонила компания алкашей — кому-то из них с перепою дюже худо стало. Посылали мы их на… пардон, к наркологам, посылали, а ханыги всё равно звонят.

На шестом звонке я не выдержала:

— Все, — говорю, — сейчас поеду и точно морду набью!

Мужская часть коллектива в лице двух крепких докторов немедленно выразила желание в этом воспитательном мероприятии поучаствовать. Забились мы втроем в нашу старенькую «Волгу» и поехали.

Приезжаем — ба!!! А пьянцу-то в самом деле дюже худо. Просто хуже некуда. Массивная тромбоэмболия легочной артерии. Проще говоря, товарищ не жилец.

Морду, ясное дело, мы по такому случаю клиенту бить не стали, полечили наскоро, кое-как эту тушу на руках из квартиры вытащили и стали в машину запихивать.

А «Волга» у нас такая, что нам троим вместе с клиентом в нее не поместиться. Но извернулись. Самого крупного доктора на переднее сиденье определили, меня в угол под дефибриллятор заткнули, а третий доктор рядом сел и больного почти на себя взвалил.

А клиент у нас уже совсем синий, глаза закатил, язык вывалил. Надо бы ему искусственное дыхание делать — а как, в такой-то тесноте?!

Ничего, нашлись: высунули ему голову в открытое окошко и велели водителю гнать во весь опор, пусть хоть ветерком обдует. Проезжаем мимо пивного ларька, тамошние завсегдатаи увидели своего недавнего собутыльника в этаком смелом колористическом решении — и на карачках врассыпную брызнули.

Прилетаем мы в больницу, клиента на каталку — и галопом в реанимацию.

А кто-то из сестер приемного покоя собаку притащил, молодую ротвейлершу. Или же сама собака как-то приблудилась, гнать ее не стали, может быть. Она там бродила с бантиком из бинтика на шее вместо поводка и откровенно скучала.

А тут мы. Ну она за нами и увязалась: бежит, лает и пытается играючи за ноги ухватить. Картинка с выставки: мужики спереди каталки несутся, меня сзади на поворотах заносит, это, с позволения сказать, транспортное средство громыхает, как колесница Ильи-пророка. Мы на всем ходу от этой собаки отлягиваемся, а за нами гонится санитарка, пытается ее за бантик ухватить — и на всю больницу:

— Сука! Сука! Стой, сказала, сука! Сука, стой!!!

Кличку, судя по всему, еще этой зверюге не придумали…

И так на всем ходу вся наша кавалькада влетает прямиком в реанимацию.

А там нам вся дежурная реанимационная бригада вместо «здрасте» хором:

— Сука!! Стой!!!

Не в первый раз за день у них такое представление случилось, надо полагать…

Клиент к утру благополучно помер, как ему положено. А два месяца спустя мент ко мне пришел. Показывает мне фотографию в паспорте и спрашивает:

— Этого больного вы в июне в больницу возили?

— А почем я знаю? — отвечаю. — Вот если эту фотку в синий цвет покрасить, глаза закатить и язык высунуть, тогда, вполне возможно, и узнаю. А в чем хоть дело-то? — интересуюсь у мента.

Милиции, пожалуй, можно было посочувствовать. Оказалось, что хозяин той квартиры, откуда мы забрали алкаша, тому свой паспорт сунул. Типа как для улучшения качества медицинской помощи: мол, если человек как бы прописан здесь, то лечить его врачи-вредители обязаны.

Вот теперь милиция и разбирается, кто же из них жив остался.

Отнюдь не тривиальная задачка с нашей бюрократией.

А «Волгу» нашу после той истории списали и выдали нам в рамках нацпроекта «Здоровье» новую, с иголочки «Газель». Вот только очень несчастливой эта новая машина оказалась, я о ней еще особо расскажу. Хоть, признаться, и не очень хочется…

Несчастливая машина

На последнем дежурстве увезли мы нашего водителя с инфарктом. Молодой мужик, еще пятидесяти не исполнилось, практически непьющий. И нате вам — прямо на работе всю переднюю стенку сердца буквально в лохмотья разнесло.

Это еще повезло ему, что на работе, благо мы все под рукой оказались и быстренько реанимационные мероприятия по полной программе развернули. Две капельницы мужику в две руки поставили, наркотиками накачали до полного обезболивания; в последний момент с того света, можно сказать, выволокли и благополучно доставили в кардиореанимацию.

А потом вернулись и стали итоги подводить. Неутешительные.

На нашей «неотложке» за каждой машиной три водителя закреплено. Работают они в режиме сутки через двое. И уж коли на машину попал, то просто так с ней не расстанешься. Автомобиль могут новый прислать, когда старый развалится, а водительский коллектив всё тот же останется.

В общем, этакая реинкарнация автомобиля имеет место быть.

Так вот, дали нам тогда в рамках нацпроекта «Здоровье» вместо дряхлой «Волги» новую, с иголочки «Газель». Дали — а через пару месяцев умер водитель с этого нового автомобиля, всеобщий любимец и неистребимый оптимист. За три недели сгорел от «рака неустановленной локализации», как патологоанатомы выразились.

Еще через полгода навороченный джип снес этой бедной «Газели» всю морду и уехал, не останавливаясь. У второго водителя из этой бригады — перелом ключицы и двух ребер, у фельдшерицы подвывих шейных позвонков.

Машину списали как восстановлению не подлежащую, нам всё по тому же нацпроекту дали другую. Мы, грешным делом, вздохнули с облегчением — всё, кончились неприятности. Не тут-то было.

Сперва у этой новенькой «Газели» масло потекло. Потом движок заклинило — заводской брак, понимаете ли. А после, как и следовало ожидать, на перекрестке врезалась в нас маршрутка, под красный свет летящая. У третьего водилы — три ребра сломано и тяжелое сотрясение мозга.

Опять машину списали. И дали нам третью, всё по тому же нацпроекту. Масло из нее не текло, двери закрывались исправно. Правда, половина аппаратуры пришла без документов и в нерабочем состоянии, но это уже на общем фоне мелочами казалось.

А две недели назад и этой «Газели» в зад въехали, пока она мирно на вызове стояла. Правда, только бампер покорежили, но всё равно — тенденция.

Ну и в довершение всего — давешний инфаркт у нашего водителя. А ведь это уже четвертый водитель с этакой реинкарнированной напасти на ровном месте пострадал. Прямо наваждение какое-то. Так что не говорите, будто карма только у людей бывает…

Подумало наше начальство и поняло, что за рамки простых совпадений это всё уже явно выходит. И всерьез решило: скидываемся на священника. Пусть святой водой окропит, что ли.

Правда, я представляю, как пациенты поликлиники на это Господи-прости-шоу реагировать будут. Небось всем скопом под кропило кинутся, здоровья на халявку поднабрать…

А я бы заодно и весь нацпроект «Здоровье» святой водицей того… побрызгала. По всему выходит: что-то с ним не то. А может быть, и наше государство целиком окропить бы следовало. Да боюсь — не хватит нам святой воды на всю страну.

Нацпроект «Здоровье»

Кропить приоритетный национальный проект святой водой — дело полезное. А для попиков даже прибыльное. Вот только нам от этого, боюсь, легче не станет.

Нет, правительство у нас по-своему щедрая душа. Деньги на аппаратуру по нацпроекту «Здоровье» поступают исправно. Но — именно на аппаратуру, ни на что другое (ни на ремонт помещения, ни на зарплаты-премии) их потратить не моги: нецелевое расходование средств, а стало быть — статья.

Что характерно, осваивать выделяемые средства нужно обязательно, поскольку, если не освоишь — опять-таки статья, хотя уже другая.

Нужна аппаратура, не нужна — извольте закупать, раз деньги выдали.

Таким образом, у нас на «неотложке» на три бригады образовалось четыре стеллажа всяческой медтехники. Берите, доктор, десять разных аппаратов и удовлетворяйте пациента всеми сразу. Пусть все знают, как правительству дорого здоровье нации!

Другое дело, что половина этой аппаратуры на фиг никому не нужна. Но зато она работает. А та, которая нужна, наоборот, не работает. Но служебное рвение чиновников от медицины этот факт не останавливает.

Вот давеча от щедрот подкинули нам японский электронный супертонометр. Исключительно для внутрислужебного использования, поскольку на вызовах мы обязаны работать старым добрым сфигмоманометром, что, замечу, правильно, потому что он, как правило, не врет.

А эта японская электроника мигает разноцветными индикаторами, издает разнообразные звуки, определяет пульс, давление, да еще и комментарий на экранчик по-английски выдает: примите, дескать, таблетку. Или: срочно бегите к врачу, вам дюже хреново.

Коллектив к продвинутой электронике отнесся с недоверием.

Коллеги ко мне:

— Давно известно, что у тебя организм с прибамбасами, — говорят. — Давай на тебе проверим!

От меня, понятно, не убудет:

— Валяйте, проверяйте, — говорю.

Проверили. Давление 0, пульс 76; комментарий на экране: The patient is died. То есть пульс не пульс, но, по мнению продвинутой японской электроники, я уже того, как бы кони двинула…

Вот тебе и нацпроектом по здоровью. С такой государственной заботой я, оказывается, даже скончаться ухитрилась как-то совершенно нечувствительно.

Но на следующие сутки на работу всё равно пришла.

Покойник не покойник, а работать-то кому-то надо.

Расписываюсь за получение наркотиков. Протягиваю руку за привычной коробочкой, которую по никем пока не отмененной инструкции положено хранить исключительно в наглухо застегнутом нагрудном кармане.

А мне вместо коробочки, пардон, вручают термостат размером с трехлитровый китайский термос, снабженный наплечной лямкой. Ярко-ярко-красный — надо полагать, чтобы наркоманы в подъезде не перепутали, что у врача отнимать надо.

Я малость обалдела. Но, оказалось, зря. Оказывается, достигшая немереных высот отечественная фармакология установила, что температура хранения наркотиков не должна превышать 12 градусов тепла. Посему положенная мне единственная ампула промедола будет обложена колотым льдом и упакована в вышеупомянутый агрегат.

А для пущего контроля дважды в сутки специально обученный фельдшер будет измерять температуру внутри термостата особым хитрым электронным градусником и при необходимости лед менять.

Правда, через полчаса термостат у меня изъяли, поскольку градусника почему-то не прислали, а по инструкции без градусника термостат использовать — ни-ни!

Зато, говорят, на подходе у нас мини-холодильники для переноски адреналина. Ему вообще нулевая температура по новым веяниям предписана…

Представила, как я теперь буду выглядеть — красота, коммандос отдыхает! На плече термостат, в одной руке чемодан, в другой кардиограф, к спине мини-холодильник приторочен. А сзади шествует специально обученный фельдшер с особо хитрым электронным градусником…

Каким местом думают чиновники от медицины, спрашивать бессмысленно.

Впрочем, сама виновата. Повторюсь, очень правильно нам знающие люди в институте говорили: будете хорошо учиться — станете врачами, будете плохо учиться — станете главными врачами, никак не будете учиться — станете организаторами здравоохранения.

А там, глядишь, и до министра дорастете…

А тут еще наша заведующая попросила меня как человека, владеющего пером, написать ура-хвалебный отчет о нацпроекте «Здоровье». Типа как чиновникам от медицины ну очень хочется услышать, как они, чиновники, реализацией этого приоритетного национального проекта подняли уровень оказания медицинской помощи народонаселению на недосягаемую доселе высоту.

То есть, проще, лабуду просила гладко навалять.

От меня, опять же, не убудет; кому не лень — читайте, господа:

С начала реализации нацпроекта «Здоровье» произошли существенные изменения в работе отделения «скорой помощи» при поликлинике (ОСМП).

В связи с обеспечением отделения большим количеством кардиографов теперь у каждого врача есть закрепленный за ним персональный аппарат, за который врач отвечает лично. Поэтому наработка на аппараты значительно снизилась, следовательно, уменьшилось количество отказов аппаратуры.

Поступившие на баланс пульсоксиметры и глюкометры позволяют обследовать больных на догоспитальном этапе, практически минуя и без того загруженную лабораторию, поэтому количество обращений в поликлинику существенно снизилось, увеличивая нагрузку на ОСМП.

Дыхательная аппаратура с функцией не только искусственной вентиляции легких, но и вспомогательной вентиляции позволяет оказывать в полном объеме помощь больным с дыхательной недостаточностью, особенно травматического генеза, что весьма существенно для контингента нозологических единиц, подлежащих обслуживанию силами ОСМП.

О нужности и важности этой аппаратуры свидетельствуют неуклонно растущие цифры использования ее, указанные в ежесуточных врачебных отчетах.

Также чрезвычайно удобны поступившие по нацпроекту автомашины, надежные в эксплуатации, просторные внутри за счет увеличения габаритов, которые позволяют оказывать ургентную терапию непосредственно в салоне автомобиля, что тоже чрезвычайно важно для контингента, обращающегося в ОСМП.

Яркая окраска и удобная компоновка новых реанимационных сумок позволяют без труда отыскать необходимое при любом освещении.

Таким образом, суммируя вышеизложенное, смело можно сказать, что внедрение нацпроекта «Здоровье» принципиальным образом изменило работу ОСМП в новую сторону.

Написать-то я, положим, написала, но к концу от этой лабуды меня уже на блев, простите, потянуло. А посему я для себя, дабы дурное послевкусие убрать, набросала и альтернативный вариант отчетика, правдивый на сей раз:

Нацпроект «Здоровье» суть замечательная программа для утилизации недоработок и недомыслия отечественной медицинской промышленности и автомобилестроения (или того, что от них осталось).

Во-первых, все ОСМП завалены чрезвычайно дорогостоящими, капризными, неудобными в работе отечественными пульсоксиметрами размерами с том энциклопедии, которые в работе ОСМП не являются аппаратурой первой необходимости.

Качество поступающей нам отечественной аппаратуры ниже всякой критики. Попытка опробовать тот же пульсоксиметр на астматике показала, что, согласно этому прибору, насыщение крови кислородом у задыхающегося и посиневшего больного составляет аж 99 процентов.

Дефибрилляторы, поступившие по тому же нацпроекту, не выходят из «гарантийных» ремонтов, почему-то оплачиваемых поликлиникой.

Автомашины ломаются, не успевая проходить даже ТО-1, громоздкие и не проходят во дворы, к тому же чрезвычайно тряские. Чтобы быть перевезенным в такой, с позволения сказать, карете «скорой помощи» и не умереть, нужно иметь железное здоровье.

Главное достоинство реанимационного чемодана — яркий цвет. Поскольку чемодан сделан из очень хрупкой пластмассы, остальные его достоинства кончаются на первом ухабе.

Единственная приличная вещь по нацпроекту — кардиографы. Хотя 20 аппаратов на 8 врачей — это всё-таки перебор.

О глюкометрах говорить не будем. Хотя бы потому, что национальный проект предполагает использование отечественной аппаратуры, а все глюкометры сделаны в Тайване. Правда, поскольку они в нацпроект всё же включены, остается предположить, что мы все на чуточку тайванцы.

Из вышеизложенного следует, что нацпроект есть грандиозная кормушка для чиновников, получающих зарплату за не менее грандиозное пылепускательство. А ведь кое-где (надо же, какая неожиданность!) они еще же и откаты получают, говорят…

Заведующей я оставила оба варианта. А она, особо не вникая, на чиновничьи верха второй отчет отправила. А когда сие уразумела, со страху чуть в больницу не слегла. А чего бояться было, спрашивается…

Делать больше нечего чиновникам, как отчеты всякой мелочи читать. Нету у них времени на нас, они делами государственными заняты. У них там уже новых планов громадье и эпохальной мысли трепетанье!

А мы так и живем. Как, в общем, раньше жили. Не благодаря, а вопреки.

Спецслужбы от сортира

Нацпроект «Здоровье» нацпроектом «Здоровье», реформа здравоохранения реформой здравоохранения; а вот как вы полагаете, сколько нужно специальных служб, чтобы посадить старушку на толчок?

Авторитетно заявляю: никак не меньше трех. Фонендоскопом клянусь. Самолично в этом многотрудном действии участие принимала.

Серьезно, как-то раз пошла старушка в туалет, заслуженная бабушка такая, возрастом и весом близко к ста. Хорошо хоть трубку телефона захватила на предмет с подружкой поболтать, потому как, извините, мимо цели села.

Сама попробовала встать — никак не получается, вес не позволяет. Бабка позвонила внучке: выручай. Та приехала, но в дом попасть не может — бабушка от всяческого окаянства на засов задвинулась.

Внучка вызывает МЧС. Дармоеды «от Шойгу» час спустя приехали, но дверь ломать не стали — дескать, не имеют права, внучка-то в квартире не прописана. Стало быть — милиция нужна. Через несколько часов милиция доехала, час еще повыясняла что к чему. Лишь потом дверь наконец взломали.

А бабушка — она же как лежала рядом с унитазом, так тихо и приспнула рядом с ним. Почему-то просто разбудить ее никто не догадался — думали, сознание утратила. Для такого дела, ясный день, самая могучая спецслужба полагается. То есть — кто ж еще-то — «неотложная».

Приехала в конце концов на это безобразие скромненькая докторица (то есть лично я), малость обалдела от такого, извините вам за выражение, конвульсиума, без затей старушку растолкала.

— В чем проблема, бабушка? — интересуюсь.

— Дык типа эта, дохтур… как его, того… да, в туалет мне надобно!

Вопрос, конечно, актуальный, но не мне же эту сотню килограмм поднимать прикажете! Пришлось опять-таки спасателей напрячь, тем еще ментов на помощь кооптировать.

Водрузили мужики совместно бабку на толчок и восвояси отбыли. Менты — те сразу, а вот спасатели сначала выставили счет. Они же у нас лишь по телевизору бесплатные.

А мне пришлось еще немного задержаться — заодно и внучку медикаментозно в чувство привести.

Та, в надежде, что старушка наконец-то окочурится и ей жилье оставит, м-м… переволновалась несколько.

Квартирный-то вопрос в стране никто не отменял.

…И между прочим, да: а всё-таки и впрямь у нас государство щедрое. Не там, где нужно бы. По-другому это называется — бездарное.

Диагност

Спорить с моим многомудрым супругом и соавтором — дело безнадежное. В этом я убедилась с незапамятных времен моей первой свадьбы, когда Дайнека ничтоже сумняшесь объявил:

— Ну и какого (слово непечатное) ты за этого такого (слово очень непечатное) замуж выходишь? Всё равно же в конечном счете за меня выйдешь! Спорю на ящик коньяка!

— Ну, знаешь, выбрал время спорить! — говорю.

Но поспорить на коньяк я всё-таки поспорила. И в конечном счете, разумеется, проспорила…

Речь, впрочем, не о том.

Не так давно моя хорошая подруга исхитрилась впасть в депрессию, причем депрессию серьезную, так что пришлось ей лечь в Клинику неврозов. По знакомству, разумеется, поскольку Клиника неврозов на Васильевском — заведение с хорошей репутацией, не какая-нибудь там психушка…

Три недели ее лечили; депрессия на убыль пошла, подруга духом воспряла, голос бодрый, смеется и шутки шутит. И вдруг звонит мне на ночь глядя:

— Приплыли, — говорит, — я какую-то инфекцию цапанула! Вся в сыпи, лимфоузлы распухли, температура под сорок!

— А психиатры твои что говорят?

— А ничего они (слово непечатное) не говорят!

Ну, психиатры — это психиатры, слово непечатное…

Начала я вспоминать инфекционные болезни, в справочниках рыться. Всё равно ничего не понимаю.

Соавтор и супруг, мучимый недельным воздержанием от алкоголя, мрачно:

— Что за суета?

Объясняю что к чему. Дайнека, у которого, к слову, помимо университетского филологического образования еще два курса медицинского в анамнезе, уточняет:

— Нейролептиками ее кормили?

— Кормили, — отвечаю.

— Ну и что тут думать? Угадай с трех раз: аллергия, аллергия или аллергия?

Я, конечно, огрызнулась — кто в нашем семейно-творческом тандеме врач, в конце-то расконцов!

— Ладно, — говорит Дайнека, — спорим на бутылку коньяка на 8 Марта?

— Спорим, — соглашаюсь, — а почему именно на 8 Марта?

— А по вздорности характера! — дражайший отвечает.

Той же ночью мою подругу в угрожающем состоянии перевели в больницу Боткина. Инфекционную больницу, если кто не знает…

Окончательный диагноз: аллергическая реакция, лекарственная болезнь, токсикодермия.

Пришлось мне раскошеливаться на коньяк. Хорошо, что не на ящик в этот раз — на одну бутылку всего спорили…

История на этом не закончилась.

Подругу мою в конце концов благополучно выписали. От всех бед остался у нее только легкий кожный зуд. А знакомые привезли ей суперлекарство, жутко дорогое, говорят, и жутко действенное. Мощнейший антигистаминный препарат из самой Америки. В отсталой России ничего подобного, уверяют, нет!

Коробочка красивая, капсулки цветные. И развернутая аннотация не по-русски. Приятельница мне звонит, спрашивает, что это за зверь такой.

Название незнакомое, прошу продиктовать действующее начало. В аннотации оно и впрямь указано: diphenhydramini hydrochloridi…

Чувствую, что-то знакомое. Очень знакомое. Очень даже очень…

Ну, всю фармакологию наизусть я помнить не обязана. Заглянула для начала в ветхозаветный справочник Машковского. Точно, есть такое лекарство!

Просто супер, а не препарат.

«Димедрол» лекарство называется.

Не подозревала я, что в «продвинутой» Америке (слово непечатное) аллергию до сих пор допотопным димедролом лечат…

Так что не всё еще так плохо в нашей медицине, господа. Не печальтесь, скоро станет хуже.

Шоковая терапия

Отвлекусь-ка я еще разок от медицины.

Получила я автомобильные права. Автомобиль у нас в семье — не абы что, а целая «Ока». Общеизвестно же, что мы, врачи, все коррупционеры.

Дело было поздней осенью. Поутру собрались мы с Дайнекой съездить на дачу. За домашним вином, оно как раз там в погребе дошло. А то не ровен час главный санитарный врач Онищенко пронюхает и по партийной склочности характера еще и наше виноделие облыжно запретит.

Шутки шутками, но мы собрались и поехали. Дорога за городом местами как зеркало, посему за руль меня Дайнека не пустил. И хорошо, наката у меня всего-то ничего, тем более по гололеду, даром что на зимних шинах на шипах.

Сворачиваем с трассы к нашему Орехово, а там спуск — крутой, длинный и весьма неприятный. Ладно, думаем, как-нибудь сползем, не делать же крюк в тридцать километров через ближайший райцентр…

Ан нет, не тут-то было. Мы еще до самого коварного места не доехали, а вся правая сторона дороги забита машинами.

— Останови, — супруга и соавтора прошу, — схожу я, посмотрю, что там внизу.

Вышла — и враскоряку сразу же поехала по льду, у меня-то сапоги, понятно, без шипов. Уцепилась за капот, стою, боюсь руки отпустить.

А снизу мужичок понуро поднимается.

— Чего там? — спрашиваю.

— Кромешный джипопад! — мужик мне отвечает. — Машин пять убралось, дорога намертво перегорожена. Так что если сможете — сдавайте задним ходом и через райцентр поезжайте.

Заползла я в кабину. Так и так, Дайнеке говорю, давай задом пятиться. Соавтор и супруг без меры оскорбился. Еще чего, говорит, «Ока» — и задом? Развернулся на пятачке и под завистливыми взглядами владельцев иномарок уперся вверх по ледяному склону.

Доехали мы с шутками и прибаутками, вино в багажник загрузили. Муж даже разрешил мне машину на гололеде опробовать. Посмотрел на мои выкрутасы и остался доволен.

А дело уже к вечеру идет, темнеет, и снежок пошел.

— Ладно, — говорит Дайнека, — садись за руль. Обратно твоя очередь ехать.

Я в отказ. Категорически. Типа, да ты что, я не умею, я боюсь.

— Умеешь, — возражает муж. — Только что ездила.

Я уперлась. Намертво. Не поеду, и всё тут!

Мой благоверный, слова худого не говоря, достает из рюкзачка бутылку водки, сворачивает крышку, основательно прикладывается прямо из горла, занюхивает рукавом — и сообщает радостно:

— Тебе завтра на работу надо? Тогда села, дорогая, и поехала!

Я так и села. Сначала фигурально, но в итоге всё-таки за руль.

Тьма, вижу только снег, дорогу замело, а под снегом — лед. Я от страха чуть не обмочилась. Всё, думаю, приеду домой и этого, такого (слово непечатное) мужа своего точно бутылкой с молодым вином по башке урою.

Доехали почти до города, уже поселки сплошной чередой пошли…

Тут драгоценный мой и говорит:

— Ну ладно, — говорит, — давай к обочине и тормози, меня за руль пустишь.

Я дар речи утратила. Потом, правда, обрела:

— Совсем сдурел, — рычу, — нажрался, и за руль? Без прав остаться захотел?!

И тут эта сволочь дражайшая достает бутылку и дает мне понюхать. А там — вода… вода!!!

Что я благоверному ласково сказала, повторению в приличном обществе не подлежит. В неприличном тоже. Сдается, до высот большого Петровского загиба поднялась я в своем красноречии.

Развел, блин, как последнюю лохушку…

А дома, стресс винцом домашним сняв, отблагодарила я его со всем усердием. Когда я поняла, чего мой благоверный добивался. Поездка же мне ой как впрок пошла, убедилась я, что и в таких условиях в состоянии ездить.

С его талантами бы новичков на «скорой» разводить!

Опять я о своем…

А между прочим, да: не так уж я и отвлеклась от медицины. Чем не лечение, а? Излечил же мой дражайший соавтор и супруг мне страх перед вождением, причем на редкость эффективно излечил.

Шоковая терапия называется.

Почти рождественская сказочка

Вообще-то говоря, не только с медициной, но даже и с людьми у нас порой не так всё плохо обстоит, как иной раз кажется. Бывают еще люди, даже в наши пореформенные времена. Встречаются порой, там причем, где их встретить даже не надеешься.

Очередное дежурство выпало у меня как раз на Рождество. На работу поехала на общественном транспорте — метеорологи ледяным дождем, гололедом и прочим светопреставлением застращали.

Насчет светопреставления они, по своему обыкновению, поднаврали, но я в конце концов оказалась права. После такого дежурства я бы за руль сесть точно не смогла. Укатали нас ночью вусмерть, как после ужина разъехались, так только поутру и съехались. Без заезда у нас это называется.

А на последнем вызове презентовали мне палку полукопченой колбасы. Типа, подкормитесь, доктор, уж больно вид у вас того, голодный и замученный.

Голодный — это точно. Особенно если учесть, что в голодный обморок после суток я могу свалиться запросто. Особенность организма, сахар в крови ураганно снижается, гипогликемия.

Ладно, сдала я смену, только нацелилась кофе с колбасой употребить, как тут коллегам вызов поступил, как раз в сторону метро. Выдернули меня коллеги из-за стола, какой уж тут завтрак. Я только и успела хвостик от палки колбасной отрезать (вместе с веревочкой), в салфетку завернула, в карман на всякий случай сунула и в попутную лошадь погрузилась.

Высадили меня наши ребята около метро и поехали на вызов. А я до входа чуть-чуть не дошла, накрыла меня гипогликемия. Чувствую, голова закружилась, липкий пот по спине потек, слюна изо рта закапала. Из последних сил сунула в рот колбасный хвостик и стою, жую, к стенке прислонясь.

Видок — тот еще! Пуховичок старенький, прическа после дежурства — а-ля взрыв на макаронной фабрике, рожа серо-зеленая, вчерашняя красота под глазами кругами размазана, а изо рта веревочка от колбасы торчит.

На такое зрелище и менты не замедлили явиться.

— Сударыня, а что это вы тут делаете?

Ну ясное дело, за бомжиху приняли.

— Колбасу ем, — честно отвечаю.

— А документы у вас есть? — спрашивают.

Сую им под нос свои скоропомощные корочки. Они совсем озадачились:

— Доктор, а что, вам колбасу больше есть негде?

И на веревочку свисающую подозрительно косятся…

Мне к этому моменту уже чуть полегчало, мир посветлел, и чувство юмора прорезалось. Вытащила я этот хвостик из зубов, объяснила стражам порядка суть проблемы. И про гипогликемию, и про дежурство сумасшедшее.

Они вникли и даже забеспокоились:

— Доктор, — говорят, — пойдемте к нам в дежурку, мы вас хоть чаем сладким угостим!

Как говорится, спасибо, но нет. Я домой хочу. Настаивать менты, впрочем, не стали, но в метро бесплатно провели, вниз сопроводили и в поезд посадили.

А напоследок еще и утешили:

— Если вам, доктор, поутру опять плохо станет, вы лучше не колбасу на улице жуйте, а сразу к нам, мы вас напоим и накормим по-человечески. А то видок у вас того, предосудительный. А у нас культурная столица как-никак!

В общем, на довольствие меня в местном отделении поставили.

И за что их только в полицейских переименовали…

Кафка отдыхает

Поймите, служебное решение — это вам не что-то вроде склянки с микстурой, что на столике рядом стоит. Только руку протяни — и вот она, тут как тут и вся твоя. Подлинному служебному решению предшествует неисчислимое множество мелких соображений и вердиктов, тут потребна работа лучших чиновников, которую никакими силами не сократить, если даже окончательное решение, допустим, с самого начала известно чиновникам заранее. Да и возможно ли оно вообще — окончательное решение? На то ведь и существуют у нас контрольные службы, чтобы никаких окончательных решений не допускать.

Франц Кафка. Замок

Не знаю даже, с чего бы мне сподручнее начать: с крысюка, евроремонта или же с самоотстреливающихся лампочек.

Начну, пожалуй, с крысюка.

Крысюк был мелкий, но шибко наглый. Еще бы, если он посреди ночи шарился по ординаторской в поисках жратвы, а в итоге наглым образом запутался в моих буйно завитых крашеных кудрях.

А я только-только задремала между вызовами в нарушение всех инструкций и предписаний, только первый сон начала смотреть, как чувствую — кто-то меня за волосы дергает. Рукой в прическу сунулась — крысюк.

Мне-то что, я с институтских времен, когда еще студенткой в институтском виварии подрабатывала, крыс не боюсь. Выпутала я животину, на пол смахнула и стала сон досматривать.

Утром честно всё коллегам рассказала. Кто-то похихикал, кто пальцем у виска покрутил; короче, сослуживцы единодушно решили, что на сей раз всё-таки я вру. Слишком уж много со мной за последнее время всяческих историй приключалось, вот коллеги и сочли, что — перебор.

А ровно через неделю дежурили мы в том же составе. Ночь тихая была, я опять прилегла. Просыпаюсь от дикого визга. Выглядываю в диспетчерскую, а там наша диспетчерша, дама, очень деликатно говоря, зело объемная, одетая в футболку и колготки (зрелище, доложу я вам!) залезла с ногами на подоконник, обняла фикус, трясется и вопит от страха.

А докторица в таком же неглиже на столе на одной ноге скачет и дико визжит.

А по диспетчерской носится перепуганный крысюк, в которого они кидают подручными предметами, и всячески уворачивается.

На визг весь наличный водительский состав прибежал. От явления мужской части коллектива дамы еще пуще завизжали и свое неглиже всячески прикрывать начали. Диспетчерша вовсе за фикус спряталась, а докторица попыталась было под стол залезть, но крысюк раньше нее туда сиганул.

Пока мужчины дам успокаивали, пока диспетчершу от фикуса отцепляли и докторицу со стола снимали, крыс не будь дурак тихо рассосался в неизвестном направлении. Будто бы и не было его.

Зато теперь уже мою правдивость сомнениям никто не подвергал. Более того, на следующий день все наши бабы под мальчиков подстриглись и по ночам строго по инструкции спать не ложились, свет даже не гасили. Производственную дисциплину всячески блюли. От страха.

Через месяц, правда, успокоились.

А еще через год затеяли у нас на отделении как бы евроремонт. В том смысле, что обшили кафельные стены бывшей водолечебницы, где ныне обитает наша «неотложная», гипсокартонными панельками и потолок подвесной прицепили. Дешево и сердито. В рамках нацпроекта «Здоровье».

Вот только крыс не протравили. То ли статьи расхода на крыс не нашли, то ли забыли соответствующий лот на тендер выставить.

Крысы от ремонта в вентиляцию удрали, да там и остались. Живут себе и радуются. Те, которые побойчее, по ночам по всей поликлинике шастают, у докторов участковых из столов печенье воруют.

А самый наглый крыс, тот, который ночью ко мне цеплялся, побираться приспособился. Я его запомнила, у него на морде характерный шрам. Он как вечер, так из-за решетки вентиляционной лапки тянет и пищит жалобно. Подайте, дескать, жертве евроремонта: сами мы замурованные, еда кончилась, вода кончилась, помогите, чем можете!

Доктора на «неотложке» отзывчивые, в положение вошли и крысюку колбаску с салом через решетку просовывали. И даже не ворчали, когда четвероногий по ночам изнутри по потолку топал. Не всё ли равно, спать-то нам обычно по-любому не приходится. В общем, сбалансированный биогеоценоз получился.

А в начале этого года сменилась у нас компания-поставщик электрических лампочек. Поликлиника ж не просто так в хозяйственном магазине лампочки покупает. Президент у нас затейник, с его подачи мы теперь обязаны на каждую лампочку открытый тендер объявить. Такая вот у нас борьба с коррупцией…

Хотите — верьте, не хотите — будем при своем, но в тридевятом царстве-государстве у нас в профессии маразма меньше было.

Короче, по дешевке лампочки нам оптом закупили и в люстру в диспетчерской ввернули. А люстра там у нас китайская, тоже по тендеру купленная, но зело красивая. Рожки витые, плафончики узенькие, мечта эстета.

Но если старые лампочки в этой красоте просто от перегрева каждые три дня перегорали, то новые от цоколя стали отстреливаться и из плафонов, как из жерла, вылетать. С приличной скоростью и по замысловатой траектории. На кого, как говорится, Бог пошлет.

Он и послал. Дежурной диспетчерше точнехонько в лоб. Синяк на загляденье, хоть производственную травму оформляй.

Заведующая наша на больничном была. Вместо нее на правах старшего врача я к завхозу пошла:

— Дайте, — говорю, — другие лампочки, пока кого-нибудь вовсе до смерти этими вредительскими электроприборами не убило.

— Никак не можем, — завхоз мне отвечает, — на год закуплено, согласно посчитанным потребностям.

— Тогда другую люстру дайте, — говорю, — пока диспетчерский коллектив с повышенным производственным травматизмом на больничный не ушел.

— А нету другой и не будет, пока у этой срок службы согласно спецификации не выйдет. Разве только у главврача люстру из кабинета снять и к вам повесить!

Это она шутку как бы пошутила.

Она-то пошутила, а я за мысль-то сразу ухватилась. Главврач тоже. У нас-то люстра красивая, вот он и соблазнился. А в стреляющие лампочки не поверил. Новенький он у нас тогда был. Не знал еще, что я всегда лишь правду говорю.

Оформили надлежащий акт за тремя подписями и двумя печатями — куда же без бумажки в наш просвещенный век. Вызвали из управляющей компании электрика.

Пришел серьезный такой дяденька, обстоятельный, опрятный, вежливый. Сперва стремянку попросил. Потом люстру у главврача снял и к нам принес. В уголок на газетку пристроил. За беспокойство извинился и полез нашу красоту китайскую демонтировать.

Целый час возился, кусок подвесного потолка выломал, крюк из перекрытия вывернул, провода все пооборвал, отцепил, наконец, люстру. На диспетчерский стол поставил, еще раз извинился и полез крюк обратно ввинчивать.

Сунул руку в дыру — и вдруг как дернется! И ну как заорет! Стремянка в одну сторону, мужик в другую — а на пальце у него крысюк болтается. Тот самый, мой, с приметным шрамом на нахальной морде.

И всё бы ничего, но пока мужик орал, руками тряс и на пол рушился, крыс с перепугу палец отпустил — и прямиком в узехонький плафон на нашей люстре угодил. На лету вписался в узкость. Прямо снайперски.

А электрик с пола кое-как себя собрал, стремянку подхватил и вместе с ней сбежал. В таком темпе, что мы ему даже покус обработать не успели.

А крысюк в плафоне застрял и затих. Контузило, должно быть. Лежит себе, болезный, там без всякого движения.

Нет, мы, конечно, доктора. И присягу врача принимали. Но крысюка лечить как-то никто не кинулся, даром что все мы неотложные. К тому же его сначала из плафона вытащить надо, а плафон для этого отвинтить требуется, а крепежка там такая, что без электрика ничего путного не выйдет.

Опять-таки, инструктаж по технике безопасности сперва провести надо, в надлежащий журнал записать и печать поставить…

А что же вы хотите, господа? В стране у нас, пардон, модернизация.

Правда, из чувства профессионального долга нашатырного спирта в плафон мы всё-таки накапали. Крысюк маленько ожил и даже пищать начал.

А электрик пришел к нашему завхозу и тут же написал заявление об уходе. По собственному непреодолимому желанию. Непонятно, правда, почему он нашему завхозу это заявление написал, если он, электрик, вовсе не за поликлиникой, а за управляющей компанией официально числится.

Написал он заявление и ушел. Почему-то вместе со стремянкой. А стремянка, к слову говоря, принадлежала нашей поликлинике.

А дело, между прочим, с утра пораньше было.

А по приказу президента светает теперь поздно.

Главврач вопит, что он без света в кабинете ни одного приказа написать не может, а значит — вправду конец света настает. Диспетчерша наша вызовы принимать не может: во-первых, темно, а во-вторых, весь стол люстра занимает, а в ней крыс контуженый пищит. Полный паралич производственного процесса.

Да еще и управляющая компания, которая нам обязана электриков поставлять, по телефону скандалит, что акт будет оформлять по факту производственного травматизма и неоказания медицинской помощи. И в суд грозит подать на наше несчастное госучреждение.

А наше госучреждение назад стремянку требует.

Микромодель родимого отечества. Кафка, извините, отдыхает.

На наше счастье один рукастый фельдшер с вызова вернулся. Люстру вынес, плафон отвинтил и крысюка из него вытряхнул. Поближе к помойке — может, вдали от нашей сумасшедшей организации тот поумнеет и перестанет кого ни попадя кусать, а потом в осветительные приборы падать.

Потом приятеля позвал. Тот за двадцать минут всё по местам развесил. Нашу люстру — к главврачу, к нам — начальственную. Свет включил, все счастливы, начальство приказы пишет, диспетчерская вызовы принимает, полная благодать. Конец света отменяется.

А ровно через пять минут после включения света у главврача лампочка отстрелилась и по замысловатой траектории куда положено прилетела. Синяк получился — просто загляденье. Хоть производственную травму оформляй.

А я ведь главного врача предупреждала.

Начальство, ясное дело, домой сразу же ушло. И правильно, не может быть лицо учреждения с фингалом. А мы остались. С моей точки зрения — в сплошном выигрыше: с новой люстрой, без крысюка-попрошайки и без главврача. И без очередных приказов.

А мне вот интересно, а у самого-пресамого высокого начальства нашей страны какие лампочки в люстрах вкручены? А то у нас в поликлинике годовой запас самоотстреливающихся лампочек в подвале всё еще лежит. Можем поделиться. Глядишь, на пользу всячески пойдет. Всему российскому народу.

Морда лица

Вредно мне всё-таки на работу в общественном транспорте ездить. Серьезно. Непременно со мной какая-нибудь несуразность приключается.

Тут сравнительно недавно юноша в метро мне место уступил.

Вежливый такой, воспитанный, таких почти не делают:

— Садитесь, — говорит, — пожалуйста.

Я так и села. В основном от потрясения.

На работе первым делом — к зеркалу. Ну, помята несколько с недосыпу; ну, переутомление налицо и на лице; ну, страшна, как Джулия Робертс без косметики. Но это же еще не повод, чтобы мне место уступать!

Дамская часть коллектива заинтересовалась:

— Чего ты с утра в зеркало таращишься?

Рассказала им про вежливого юношу.

А наши докторицы хором с фельдшерицами:

— Нет, ну каков хам!!!

Народ поржал и успокоился, а мне, однако, в голову запало…

И так запало, что решила я подтяжку морды лица сделать. Upgrade, по-умному сказать. Съездила, куда мне посоветовали знающие люди, договорилась. Особо оговорила, что — никаких общих наркозов, исключительно местная анестезия. Слишком много в жизни у меня по разным поводам этих наркозов было…

С духом собралась, заранее парик приготовила, чтобы послеоперационные прелести прикрыть, и в назначенный день на операцию явилась.

Долго ли, коротко — пригласили меня в операционную. На спину уложили, чистой простынкой укрыли, морду ультракаином обкололи и давай её резать-кромсать и заново сшивать. Не так чтоб больно, но хрустит под скальпелем противно. И скучно: кройка-шитье на живом лице дело небыстрое. К исходу первого часа я совсем затосковала, и спина затекла.

Не люблю я на спине… интересно, а сама-то поняла, что ненароком ляпнула?

Не суть. Короче говоря, затребовала я зеркало в операционную, какая-никакая, а всё же развлекуха. Не дали. Мы, говорят, за психику больных дюже опасаемся. У нас, говорят, раньше зеркало висело, а потом одна пациентка, с операционного стола вставая, себя узрела и в обморок упала. Да так неудачно, что челюсть в двух местах сломала, не считая переносицы, и пришлось всю красоту заново наводить. Словом, лежите, доктор, и не выпендривайтесь.

Ну, нет так нет, на нет и судна нет…

Доскучала я до конца операции, ночь в больнице провела, а поутру, парик нахлобучив, домой подалась. По дороге, правда, в родную поликлинику заехала, больничным листом озаботиться. Дали, но только на пять дней. Морда, говорят мне, дело личное, а не общественное. Больше не положено.

О том, как я эти пять дней прожила, рассказывать не стану, а то не сказка получится, а чистый ужастик. А на шестой день все послеоперационные синяки крем-пудрой замазала, парик нацепила и на работу отправилась.

Весь день мы по разным вызовам катались, а к ночи затишек образовался, и решила я придремнуть. Но при этом все рекомендации пластических хирургов соблюла: легла на спину и челюсть бинтиком подвязала, чтобы кожа не отвисала.

И уснула. Глубоко. А во сне крест-накрест руки на груди сложила, совершенно непроизвольно.

А времени так через несколько вызов поступил. Пошла диспетчерша меня будить. Заходит — лежу я на топчанчике, голова закинута, челюсть подвязана, ручки на груди сложены, а сквозь грим синяки, как трупные пятна, проступают.

Но диспетчера у нас закаленные. Положено врача поднять — так хоть ты и в самом деле умерла, а всё равно поднимут. Вот и меня подняли. Только разбудить забыли, иначе же с чего бы это я парик-то сверху на башку напялила, а бинтик с челюсти, заметьте, не сняла.

Так я и поехала. Так и на вызов приехала.

И ведь не абы же куда, а на констатацию.

Нет, конечно, я всё понимаю. Вот представьте себе, что умерла у вас бабушка старенькая. Вы, предположим, в горе, доктора ждете, надежды всякие питаете — а вдруг не всё еще потеряно. А к вам в квартиру вваливается этакое нечто трупного цвета с трупными же пятнами и с подвязанной челюстью. И с порога вместо «здрасте» да еще спросонок замогильным голосом:

— Челюсть-то покойнице подвязать бы надобно…

Родственники руками с перепугу замахали, закрестились, едва «изыди, сатана» кричать не начали. Одна особенно продвинутая дамочка меня даже водичкой попыталась окропить. Святой, так надо полагать.

И ведь попала на меня водица, крем-пудра на лице потеками пошла — так, как будто кожа отслоилась. Тут уж такой визг поднялся, хоть святых выноси.

Но вынесли меня. Яко беса изгнали.

Я, честно говоря, особо не расстроилась, потому как толком и не просыпалась, и в итоге так, не просыпаясь, назад на «неотложную» приехала…

А бабушку законстатировать-то надо, без нашей бумажки ее же ни один морг не примет. Вот родственники по второму разу нам и позвонили. Диспетчерша спросонок разбираться не стала, пнула моего коллегу, который следующим на очереди был, вызов ему в руки сунула и обратно на свой диванчик завалилась.

А дальше хотите — верьте, не хотите — всё равно не стану врать. Ситуация сама сложилась — нарочно не придумаешь.

Просто у коллеги в ту смену разболелся зуб, а к ночи и щека еще распухла. Продуло человека в нацпроектовской машине (что немудрено, поскольку в этих машинах ни одна дверь по-человечески не закрывается). Он, болезный, на ночь щеку шерстяным шарфиком и подвязал. И развязывать, само собой, не стал — декабрь чай на улице. И с подвязанной щекой так на этот вызов и ввалился…

А дальше что там было — ни в сказке сказать, ни пером моим убогим описать. Тут даже Гоголь с Достоевским спасовали бы.

А потом нам психиатры перезвонили. Типа, так и так, уж не от вас ли злобные зомби-упыри в полуразложившемся виде с подвязанными челюстями к покойнице на вызов шастают? Ах, от вас! Ах, это у вас стечение обстоятельств такое! А вы знаете, что родственники с адреса психиатрическую бригаду сами себе вызвали на коллективную галлюцинацию?!! А вы знаете, что спецбригада весь аминазин истратила, потому как три человека в голос кричали, что конец света настал и мертвые из гроба поднялись и к ним за бабушкой явились?!!

А диспетчершу у нас так просто не проймешь. Ну истратили так истратили — мы-то здесь при чем? Мы же не виноваты, что родственники у покойницы такие впечатлительные оказались! У нас всё по закону: вызов приняли и поехали, без отказов, без задержек, всё как нам Минздравом заповедано. И вообще, телевизор надо меньше смотреть, а то конец света, конец света…

Но в итоге психиатры гнев на милость кое-как сменили. Сами покойницу законстатировали и труповозку вызвали. А одного из этих впечатлительных вообще в больницу увезли. И правильно, давно уже пора полное отсутствие мозгов приравнять к психическим заболеваниям.

А потом к нам долго линейно-контрольная служба прикапывалась. Нельзя ли в означенной ситуации каких-нибудь нарушений найти. Не вышло. За нарушение формы одежды наказать — так ведь ношение повязки на лице нарушением формы одежды не является. Впаять мне за выход на линию в нездоровом состоянии — тоже не получилось, больничный по всей форме был закрыт…

На сем история как будто бы заглохла.

А некоторое время спустя попала я опять на этот адрес. Серьезно. Там теперь та самая продвинутая дамочка, которая меня святой водой кропила, проживала. И покамест я ее лечила, живописала она мне эту страшную историю про упырей во всех подробностях. И про челюсть, и про пятна на лице, и про святую воду чудотворную. Вот, дескать, какой кошмар тогда вместо врачей к нам приезжал!

А потом вообще ко мне душевно так прониклась:

— А зато вы, доктор, — говорит, — такая вся внимательная, милая, красивая, такая молодая!

Так мне прямо и сказала, господа.

Хотите — верьте, не хотите — я бы и сама, наверное, не поверила.

Развлекушечки

Наступление весны (а равно как и осени) я обычно замечаю не по календарю, тем более не по погоде, а по родимым хроникам. Впрочем, ради справедливости следует признать, что очередная волна сезонного обострения опять накрыла с головой не только пациентов, но и лекарей.

Давеча с утра в нормальном для себя жизнелюбивом настроении опаздываю на работу. Торопливо прохожу в родную поликлинику. В фойе навстречу мне идет советского розлива мужичок. Гражданин в летах, но не в маразме.

И — нате, ни с того мне, ни с сего:

— И не стыдно? — с пафосом на всё фойе мужик мне говорит. — Дожили! Конец! В стране разруха, нищета, а она тут, стерва молодая, УЛЫБАЕТСЯ!!!

И зачем живет такое, спрашивается…

Но — ничего, нормально, мне не привыкать.

Ладно, прохожу к себе на «неотложную». Первое, что вижу, как наш доктор-первогодок со всем пылом неофита на какой-то вызов собирается. Ревностный такой коллега, молодой. Сразу всю аппаратуру на себе намерен упереть: чемодан с лекарствами, дефибриллятор, кардиограф, электроотсос, баллоны с закисью азота, кислород… Весь, короче, из себя реаниматор.

— И на что же ты такое едешь-то серьезное?

Коллега, впопыхах пытаясь ухватить реанимационный чемодан:

— На констатацию!

Никого вам, кстати, не напоминает? Лет так сколько не скажу тому назад…

А к вечеру сезонное обострение добралось уже и до меня. Настолько одурела от рутины и бесконечных никчемушных вызовов, что на ночь глядя все истории болезни стала заполнять я исключительно в стихах. Серьезно.

Надо же, в конце концов, и лекарям хоть как-то развлекаться!

Несколько образчиков моего «неуставного» творчества.

Злонравия, так сказать, достойные плоды:

1. ХНМК. ДЭ-3. ХОБЛ[2]

Одышкой страдает с полудня больная,

Но ингаляторы не применяет,

Поскольку в маразме она пребывает,

А ХОБЛ крепчает.

И ребра болят третий год у старушки,

Изъедены страшным остеопорозом,

А также больная страдает неврозом

И плачет в подушку.

Болят с двух сторон все подряд межреберья,

Болят позвонки от Т3 до Т8,

И в легких дыхание жесткое, впрочем,

Нет полного к жалобам этим доверья.

Больная лежит, и одышки не слышно,

И хрипов-то в легких имелось не слишком,

Есть ясный и легочный звук перкуторный

(Но жалуется на одышку упорно).

И пальпаторно болезненность только

При сильном нажатии — явно не столько,

Как хочет уверить больная упорно.

ХНМК. ДЭ-3. И бесспорно.

А после инъекции хрипы исчезли.

Больная довольна. И дочь ее, честно!

2. ГБ-2[3]. ХНМК

Больная в дремучем-дремучем маразме.

Квартира в пыли, и грязи, и миазмах.

Чем её лечат, больная не знает,

Не помнит лекарств, что она принимает.

Лет тридцать страдает высоким давленьем,

Таблетки глотает с большим промедленьем.

С утра обнаружила «двести на сто»,

Не то чтоб большое, но всё же не то.

Рабочее «сто пятьдесят — девяносто»,

Глотала подряд не припомнит что, просто

Болит голова и затылок немеет,

И мушки в глазах мельтешатся и мреют.

Страдает когнитивным диссонансом,

Есть диабет, есть у склероза шансы,

Нет очаговых невралгических симптомов,

Менингеальных тоже нет, нет комы.

Давление «сто восемьдесят на сто».

Укладывается всё в ГБ, и баста!

После инъекции давление снизилось,

И самочувствие к норме приблизилось.

3. ИБС[4], нестабильная стенокардия

Больную «беспокоит сердце,

Трясет, да так, что не согреться,

Боль отдает в плечо и локоть,

Немеют зубы, руки мокнуть».

Больная с вечера страдает,

Валькор и конкор принимает,

А до того болела месяц,

В больницу не хотела ехать.

Больная стойкий гипертоник

И от болей тихонько стонет.

После инъекции жалоб нет,

От болей простыл и след.

Но, учитывая длительную клинику,

Больная была доставлена в клинику.

Транспортировка без ухудшения.

Оставлена в ПО для дальнейшего лечения.

4. Хронический бронхит, обострение

Больной задыхается третью неделю,

Он молвит, что дышит уже еле-еле,

Он кашляет громко и громко хрипит.

В анамнезе — обструктивный бронхит.

Еще есть полип сигмовидной кишки,

И легкого долю ему удалили

По поводу рака. А также, прикинь,

И трепет предсердий ему излечили.

В постели сидит, упираясь руками,

И ходит меж ребер мышца ходуном.

Мокрота как стекла, отходит кусками,

И воздух, как рыба, хватает он ртом.

А перкуторно — притуплений нет,

Но выдох — стридорозно-удлиненный,

И метастазов вроде нету отдаленных,

И вовсе не цианотичный цвет.

После терапии — свободное дыхание

И хрипов отчетливое затухание.

5. ОРВИ

Озноб с лихорадкою первые сутки.

Когда 38 — родителям жутко,

Тем более, долго больная лечилась

От аднексита и сальпингита,

Но накануне, должно быть, простыла.

Все кости болят, «будто сильно избита»,

Соплями густыми все ноздри забиты.

Живот не болит, никаких выделений.

Конечно, простыла — единое мненье.

СПИД, тэбэцэ[5], гепатит отрицает,

Из Питера год уже не выезжает,

Контакта с инфекциями не припомнит.

Инфекционный анамнез спокойный.

Зев гиперемирован, но без налетов,

Нет тошноты, и, конечно, нет рвоты,

Неврологический статус в порядке,

Живот безболезненный, полностью мягкий.

Нет раздраженья симптомов брюшины,

Чисто все в легких, и нету ангины,

Миндалины не выступают за дужки,

И безболезненны глазки и ушки.

Даны исчерпывающие рекомендации,

Вызван участковый для консультации.

Поутру на конференции заведующая за такое творчество попыталась было мне устроить втык, но была почтительно осажена. Во-первых, как отчеты за нее про нацпроект «Здоровье» высокому начальству сочинять, так почему-то я, а как стихи писать, так, извините, Пушкин. А во-вторых, всё, что должно в истории болезни быть: жалобы больных, анамнез, объективное обследование, диагноз и лечение, — имеет место быть. Тут даже и прокуратура ни фига не подкопается.

Творим, друзья, творим-с!

У кого что болит

Ночью на работе, коротая время между вызовами (пытаться вздремнуть всё равно бесполезно, хроники уже на «в пятке чешется» вызвать норовят), задумалась: сколько лет работаю врачом, столько убеждаюсь — каждому болезнь дается по его характеру.

Заранее оговорюсь: травмы, инфекции, профпатологии и наследственные болезни из этой закономерности выпадают.

А картинка у меня нарисовалась следующая.

Язвы желудка и двенадцатиперстной кишки образуются у людей, склонных к самоедству.

Желчнокаменная болезнь — болезнь людей с камнем за пазухой, склонных злиться на весь мир по поводу и без повода и мстить исподтишка.

Болезни почек свойственны людям скрытным и неуверенным в себе. У них же махровым цветом распускается комплекс неполноценности, ну да с этим уже не к соматикам…

Бронхиальная астма (не у курильщиков) — болезнь задушенного крика. Возникает у людей робких, которые в экстремальной ситуации цепенеют от ужаса, а в быту боятся высказаться.

Облитерирующий эндартериит (закупорка сосудов нижних конечностей) — болезнь трусов. Поражает людей, склонных от любой опасности убегать со всех ног.

Грыжи (послеоперационные не в счет), варикозная болезнь и плоскостопие — слабость соединительной ткани. Удел тех, кто трудно сходится с людьми и страдает от этого.

Сахарный диабет — болезнь людей жадных и скупых. Особенно инсулиннезависимые диабеты, развивающиеся с возрастом, — скупость к старости тоже прогрессирует.

Гипертония — болезнь храбрецов и задир, легко впадающих (или же впадавших по молодости лет) в состояние берсерка.

Ишемическая болезнь сердца — удел людей ответственных. И рад бы убежать, а нельзя, долг не велит…

И даже онкология частично в эту схему укладывается. До конца я, правда, еще не разобралась, но кое в чем почти уверена.

Раки толстого кишечника возникают у людей обстоятельных, склонных подолгу переваривать информацию, прежде чем принять решение.

Рак легких, как правило, болезнь обиды на весь свет, вовремя невысказанной и всю жизнь скрываемой внутри себя.

Рак матки — следствие извращенной жажды материнства, чаще всего поражает женщин, не родивших ребенка вовремя и не смирившихся с этим.

Рак молочной железы, наоборот, как правило, возникает у матерей, не слишком любящих своих детей.

Раки желудка и поджелудочной железы обычно обусловлены теми же чертами характера, что и язвы, только в большей степени выраженными…

Разумеется, из любого правила есть исключения. К тому же это даже правилом не назовешь — так, взгляд и нечто на основании собственного лекарского опыта, весьма, впрочем, богатого.

Нетривиальная мысль о возможности лечения заболеваний, в том числе и тяжелых, посредством коррекции характера я додумать не успела — пришлось ехать на вызов.

(К слову, повод к вызову был «деду плохо с глазками»; на деле «плохо с глазками» оказалось безнадежной гангреной Фурнье. Для немедиков: гангрена Фурнье суть гангрена мошонки со всем ее содержимым. «Глазки» появились по ассоциации с яичницей-глазуньей, надо полагать…)

Надеюсь, эту мысль я всё-таки когда-нибудь додумаю. Когда дежурство поспокойнее будет. Ежели, конечно, в самый ответственный момент меня не вызовут на зуд под мышками, который при ближайшем рассмотрении окажется эхинококком мозга.

Мерфизмы «скорой помощи»

Если что-то плохое не может произойти, оно непременно произойдет.

Закон Мерфи для медиков

Исходя из собственного опыта, позволю себе пополнить свод законов Мерфи применительно к родимой «скорой помощи»:

— если весь день больные не вызывали, ночью вызовов будет очень много. Если днем вызовов было много, то ночью вызовов будет еще больше;

— из двух пациентов в одинаковых ситуациях умирает тот, у кого более скандальные родственники;

— если из двух десятков историй одна осталась ненаписанной, то именно этот пациент скончается на следующий день, и история болезни срочно потребуется для разбора;

— если в кардиографе после снятия двух отведений закончилась бумага, а никаких изменений на ЭКГ не было, то клиническая смерть у пациента наступит в тот момент, когда вы перезаряжаете кардиограф, причем предсказать наступление смерти и предотвратить ее можно было, увидев остальные отведения;

— если вы разбили ампулу с морфином и не успели списать ее на вызове, то при возвращении на станцию первыми встреченными окажутся члены комиссии по наркотикам;

— вызов, полученный за 15 минут до конца дежурств, непременно закончится либо двухчасовым ожиданием специализированной кардиологической бригады (или других «больших» специалистов, к примеру психиатров), либо многочасовой госпитализацией на другой конец города;

— бригада из двух хрупких женщин обречена все сутки госпитализировать стокилограммовых неходячих больных, а бригада из двух дюжих мужиков сутки напролет будет лечить простуды;

— лямка от мягких носилок всегда обрывается ровно в середине лестничного пролета;

— если аппаратура в салоне «скорой» необходима, она не работает. А если она работает, то она на фиг никому не понадобится;

— чем грознее звучит повод к вызову, тем меньше больному нужна экстренная помощь. Соответственно, верно и обратное: если пациент звонит «только посоветоваться», то вероятность наличия у него патологии, опасной для жизни, приближается к ста процентам;

— и наконец: чем хуже относишься к пациентам, тем больше получаешь благодарностей и подарков.

На себе за черт-те сколько лет проверено.

Послесловие с предисловием

Пусик, миленький, ты не вникай, я этого сама ничего не понимаю, но это даже хорошо, потому что вникание порождает сомнение, сомнение порождает топтание на месте, а топтание на месте — это гибель всей административной деятельности, а следовательно, и твоя, и моя, и вообще… Это же азбука. Ни единого дня без директивы, и всё будет в порядке. Вот эта Директива о привнесении порядка — она же не на пустом месте, она же увязана с предыдущей Директивой о неубывании, а та увязана с Приказом о небеременности, а этот Приказ логически вытекает из Предписания о чрезмерной возмутимости, а оно…

АБС, «Улитка на склоне»

Жил-был доктор, то бишь я. Хороший доктор «скорой помощи», без ложной скромности скажу, из лучших в своем деле. И проработал этот доктор, то бишь я, на отделении «скорой помощи» при поликлинике двадцать лет и три года.

А потом заведующую нашего отделения «съели» чиновники из райздрава. Схарчили и не подавились, чуть было под статью не подвели. А высокое начальство не нашло ничего лучшего, чем предложить доктору, то бишь мне, освободившееся место. А я невесть с какого переляку согласилась.

Жила это я себе, была, зла вроде никому не делала, разве только книжки на досуге сочиняла, — и нате вам. Была я доктором, а стала мелкой шишкой на запаршивевшем теле отечественной нашей медицины.

И открылись мне тайны тайные, административные. Ибо административная жизнь, как оказалось, состоит вовсе не из руководства лечебным процессом (он как-то сам по себе выживает, если может). А состоит она из бесконечных отписок на замечания бесконечных проверок. Прокурорская проверка, финансовая проверка, комплексная проверка — каждый день кто-нибудь тащится. И каждая проверяющая особь акт составить норовит…

А еще на нас завели судебное дело по факту злостного отсутствия в укладках «скорой помощи» зеленки, фонариков и спиртовой настойки пустырника. И правильно, не может «скорая» без зеленки работать. И без пустырника никак не может, факт. И по такому факту каждую неделю прокуратура наезжает. Объясните, говорят, вредители, куда вы дели три рубля государственные, на зеленку предназначенные.

А до кучи еще комиссия по наркотикам, проверки линейно-контрольной службы, инвентаризация, внеплановый ремонт, 9 различных ежемесячных отчетов, 17 квартальных и по два десятка с лишним полугодовых и годовых. И полсотни подчиненных, каждый со своими тараканами. И при этом дырка в графике размером с рабочий орган проститутки. И глупость рода человеческого, которая с каждым шагом по служебной лестнице растет по экспоненте. И многое еще, друзья, и многое, и многое…

Но уж кого-кого, а матерого доктора «скорой помощи» голыми руками не возьмешь. У меня теперь война по расписанию. По понедельникам и средам — с экономистами, чтобы проценты платили. По вторникам и пятницам — с отделом кадров, чтобы ставки не зажимали. А по четвергам, на конференции, — со всем белым светом, чтоб неповадно было.

В результате экономисты от меня прячутся, отдел кадров в кабинете главврача спасается, сам же главный при моем явлении рефлекторно под столом укрыться норовит…

А сами напросились, называется!

Я это всё к чему. Не знаю, то ли у меня какой-то административный орган в мозгах прорезался, то ли за годы работы на «скорой» чувство юмора настолько извратилось, но пока мне даже нравится заведовать. Что ни день, то новое административное реалити-шоу, да еще и деньги за такое удовольствие мне платят. Лепота.

Одно я уже накрепко усвоила. Что самое главное в жизни администратора? Правильно, директива. И неважно, умная она или совсем даже наоборот. Важно, что она поступила. Важно загрузить подчиненных немедленным ее исполнением. И принципиально важно — отрапортовать в итоге по инстанциям. Последнее, пожалуй что, главнее.

Вот давеча пришла к нам в поликлинику директива. И не просто директива — директивища. Аж из самого КПЗ. Это, кстати, не то, о чем вы подумали, а комитет по здравоохранению. И говорится в этой директиве, что все описи сумок «скорой помощи», утвержденные в две тысячи лохматом году, резко объявить недействительными и ввести новые. С первого января следующего года. И перечень того, что в наших сумках должно быть, прилагается.

А мы, замечу, только-только от очередной прокурорской проверки по поводу содержимого этих самых сумок отбились, только их по действующей описи от и до пополнили — и нате вам.

И это — полбеды. Прочитало высокое поликлиническое начальство перечень того, что к этой директиве прилагается, и дюже закручинилось. А поди не закручинься, коли в списке обязательных для нас лекарств куча миорелаксантов и средств для внутривенного наркоза помянуто. А лицензии на закупку таких веществ у поликлиники не только нет, но даже быть не может, потому как для получения такой лицензии положено иметь полновесное анестезиологическое отделение. К тому же совершенно непонятно, зачем моей родной «неотложке» вообще такие препараты — мы операции в машине вроде бы не делаем.

Главный врач, еще до конца не дочитавши, стакан валерьянки затребовал. Главная сестра в обморок попыталась упасть, но ее экономисты подперли. Падать, так всем вместе, говорят, а то поодиночке нечестно получится. Их тоже понять можно — деньги для закупки лекарств на следующий год не раньше марта на счет поступят, а уже с боем курантов велено все старые сумки выкинуть и новые в машины торжественно внести.

Пока они разбирались, кому первому от такой директивы приплохеть должно, я из врожденного любопытства оную до конца дочитала. Тем более что лично меня она в первую очередь касается — «скорой помощью»-то я заведую.

А там — помимо основного бреда — в самом конце еще мелким-мелким шрифтом коэффициенты расчета годового количества лекарств напечатаны. Только непонятно, на что эти коэффициенты умножать надо — то ли на среднее количество вызовов, то ли на количество населения, а может, и вовсе на среднестатистическую долю дебилов среди администрации здравоохранения.

Главный врач вникать в такие тонкости не стал. Выматерился как портовый грузчик и на обед уехал. Некурящая главная сестра у меня сигарету стрельнула и пошла курить учиться. А после перекура, позеленев лицом, затребовала с меня заявку на все перечисленные лекарства в количестве, потребном на год. В строгом соответствии с коэффициентами.

Сели мы со старшим фельдшером моего отделения сии потребности считать. Не выходит у нас. Если на вызовы множить, то на все скоропомощное отделение на год положено нам сорок ампул эуфиллина и двадцать ампул фуросемида. А мы такое количество иной раз за неделю тратим. А ежели на население перемножать, то с эуфиллином и фуросемидом всё выходит вроде ничего, зато потребность в пятьсот с лишним коробок морфина вырисовывается. И до кучи — двенадцать тысяч скарификаторов для забора крови на сахар. То есть морфин каждому второму и кровь на сахар каждому первому, считая покойников.

Хотя, если хорошо подумать, с таким количеством морфина других лекарств уже и вовсе не нужно. Ни первым, ни вторым.

Но как-то нас это не утешило. Заявку подписывать надо, а такое подпиши — в сумасшедший дом добро пожаловать. А то и вовсе в места не столь отдаленные, после доверительной беседы с Госнаркоконтролем. А главная медсестра кричит, что закупать всё это надо срочно и что мы на отделении вредительством и саботажем занимаемся, вместо того чтобы директиву исполнять.

Дала я ей очередную сигарету для успокоения, а сама пошла в задумчивости в комитет по здравоохранению звонить. Оказалось, что не я одна такая, полгорода потребности считает и волосы на всех местах от ужаса рвет. А вторая половина уже отрапортовала, что всё зашибись, всё резко закуплено, по сумкам заранее разложено и ко всяческим проверкам готово.

В КПЗ изрядно озадачились. А что это вы, спрашивают, закупать собрались, если мы вам еще ничего такого не посылали? Как это, возмущаюсь, не посылали? И директиву с приложением подробно им цитирую. А мне в ответ: какой вам идиот такое написал? Так ить — вы же, говорю, и написали!

Назвала им номер директивы, номер приложения. Тут уже и в КПЗ забегали. И через час новую директиву прислали. На предмет того, что приложение к предыдущей директиве считать недействительным. И тут же новое приложили. Без коэффициентов. И без миорелаксантов. Зато с «большими» нейролептиками (с тизерцином, галоперидолом, модитен-депо), применять которые, не будучи спецами-психиатрами, мы не имеем права. Это не считая такого пустяка, опять же, как лицензия, каковой у нас на эти психотропы тоже тупо нет.

Главный врач с обеда приехал, в бумажку посмотрел, с лица сбледнул и в кабинете заперся. (Вот где бы кстати галоперидол.) Главная сестра в ларек за сигаретами пошла. Экономисты из старого ступора не выйдя, в новый впали — денег-то всё равно не будет, ни на одно приложение, ни на другое. Равно, впрочем, как и времени не будет. Потому что в строгом соответствии с законом на каждый препарат в отдельности мы обязаны еще и тендер объявлять. В целях противодействия коррупции.

А мы со старшим фельдшером морфию кофию испили и по домам рванули. А то ведь и до третьей директивы досидеться можно. Хрен же его знает, до чего еще административное рвение к вечеру дойдет.

А так, глядишь, к утру и рассосется…

Да, так вот, я всё-таки к чему. Чует мое докторское сердце, что я и в новой ипостаси без сюжетов всяко не останусь. Даже если очень захочу. Есть, правда, у меня такое подозрение, что это уже будут совсем другие сказки «скорого» врача.

А в этих, хочется того мне или нет, но надо, наконец, поставить многоточие…

Скоропомощный холодец

Не удержусь, еще два слов после многоточия. Этакая квинтэссенция всей нашей «скорой помощи».

Ночью коллеге на вызове некий благодарный пациент презентовал бутылку домашнего сока и литр этилового спирта. Сок концентрированный, почти желе.

Недолго думая, коллега оба продукта смешал, взболтал и сунул в заморозку. В результате получилось нечто ярко-красное, консистенции плохо застывшего холодца, почему-то с розоватыми комочками.

В стаканы получившееся нечто не лилось, кое-как выкладывалось в миску.

Картинка такова. Глубокая ночь, уже ближе к утру. Все наши три бригады «скорой помощи» съехались на станцию. Затишек получился, вызовов пока что больше нет, спать уже бессмысленно.

И вот представьте себе: три бригады в полном составе, считая меня грешную, сидят в столовой за столом и из общей миски едят этот скоропомощный холодец.

Ложками. Как комковатую манную кашу в детском саду. С тем же выражением покорности судьбе на мрачных лицах.

Врачи-вредители, блин, тайная вечеря…

А вызовов всё нет. Затишье. Тишина. Народ молчит и ждет. И скоропомощный холодец уперто подъедает. Кое-кто уже нацелился из миски хлебной корочкой последки подобрать…

И — как раз тут первый вызов поутру.

Диспетчерша угрюмо-лаконично в трубку:

— «Скорая».

В трубке дребезжащий старческий голосок:

— Доченька, мне очень стыдно признаваться, но у меня проблема. Утром я проснулся, понимаешь, а у меня он, понимаешь, не стоит!

Диспетчерша, изрядно обалдев:

— Дедушка, а сколько же вам лет?!

Дедок, скрипуче:

— Восемьдесят пять!

Ну как же «скорой» не помочь от горя человеку.

Для чего же мы еще придуманы.

Для чего же мы вообще живем…

Санкт-Петербург, 2012

Михаил Дайнека

Страна козлов и огородов

Концерт по заявкам

Грустной памяти веселых 90-х

Умом Россию не понять —

Кому ума недоставало!

Ф. И. Тютчев — А. С. Грибоедов

От автора

Почему — помимо очевидного — страна у нас «козлов и огородов»? Ну, хотя бы по словам и по корням. Потому что страна и сторона одного корня и с просторами, и со странностями и с посторонним тоже. И потому что огород почти что как и город — то есть то, что огорожено; паче чаяния городить-то можно всё, в том числе, охотно признаю, и чепуху.

А вот козлов мне жалко. Не везет рогатым: и тебе козел ты отпущения, и тебе нечистая ты сила — и вообще ты слово неприличное, хоть и никакого от тебя вреда, кроме всякой пользы. Я к тому веду, чтобы вы и на козлов не обижались, тем более всё это не про вас. Хотя и всё это про нас, словно в песенке поется. Потому что трагедия с древнегреческого так и переводится — козлиная песнь.

Очень актуально переводится.

Происки жанра

Я человек не то чтобы очень остроумный.

Я скорее сильно впечатлительный.

Только всё равно меня частенько за сатирика считают. Вот-де, говорят, еще один мудрила выискался, опять сатиру на плетень наводит, снова правду-матку без наркоза режет. И притом ведь ничего-то, дескать, ни словечка он за просто так не скажет, всё-то это у него гипербола кругом такая…

И какая же такая у меня гипербола? Это у кого другого, может быть, кругом гипербола. Это вон у президента должна быть о-го-го гипербола! у премьер-министра целая парабола! у депутатов поголовно — синусоида…

Это им по должности положено. А я же — человек как человек, просто я избытком впечатлений мучаюсь. Так что, если я чего сострил — я это не нарочно, просто это как бы через край. Да и вообще это не я — это сами вы вокруг себя подумайте.

Поэтому я о политике не буду.

Вы уж именно что сами, если вам еще не надоело, вы специально телевизор или радио включите. Непременно что-нибудь этакое услыхаете: «Я вам подчеркну о том, что прибыля мы не покладаем без движения, а влагаем их в процессе производства, отслеживая нанесенный экономический эффект, потому как лично мы испытываем ответственность…»

Ну, это кто как, но лично я испытываю острый приступ юмора. Особенно когда немножко погодя о таком же предприятии слыхаю, где прибыля без устали не покладают: «Трудящые, простите — трудящыесеся, собралися здесь из-за того, чтобы выразить акцию протеста, в довершение которого представители от профсоюзов отплясывали трипака, простите — гопака…»

Опять-таки кто как, ну а я после этого уже не удивляюсь, что жизнь у нас в стране никак не вытанцовывается.

Но зато меня другое по сей день до ужаса смешит. До сих пор меня от души упреки забавляют, что я-де ихний, простите — ихиневый русский язык, великий и матюгучий, вот именно что лично я его уродую. А вот те самые персонажи, которые экономический эффект наносят, а после трипака выплясывают, вот они-то шибче всякого культуру жизни понимают…

Так я же и не спорю. Здесь же кто бы спорил, а я ж таки смеюсь. Ну принято у нас так, принято, что те, которые наносят, что именно они остальных всех жизни поучают. И правильно у нас так принято, потому что в нашей жизни они всегда лучше всех устраиваются, будто бы она для них одних и создана.

Давеча меня пригласили в клубе почитать. Вот как раз для одних таких меня пошутить как бы попросили. В заведении с претензиями. Чувство юмора — оно ж у нас престижно.

Ладно, я им для затравки хохмочки попроще запустил. Вроде бы на злобу дня. «Из хорошо коррумпированных источников» тема называется… Я-то запустил, а они сидят как на партсобрании. А один из них с во-о-от такой претензией из зала заявляет: «Эти новости, — навороченный товарищ говорит, — мы уже вчера в телевизоре слыхали, а сегодня — ты сегодня нас конкретно типа как за жизнь давай повесели!..»

Повеселил… Отшутился, как отмучился, мне не привыкать. Не первый раз живу на этом свете. Да и имя Михаил — на Руси имя сатирическое: Салтыков-Щедрин, Булгаков, Зощенко, Задорнов, Жванецкий, Горбачев…

Ну да о политике я всё равно не буду.

Я вам лучше о трамвае расскажу, даром что не в тему. Зато о трамвае — о трамвае это популярно, у нас об этом кто только чего не сочинял. Даже я — я вот тоже как-то раз на смешном трамвае ехал. По своим писательским делам от родимой от Сенной на дальнюю на Ржевку путешествовал. Знаете — а там, оказывается, тоже люди проживают…

Поехал я туда. Вы мне не поверите, но трамвай сейчас же подошел. Причем почти пустой, вагончик чистенький, мягкие сиденья почему-то не изрезаны… Это еще не смешно — это редко, но случается, но очень-очень редко. Я и сам было подумал, к чему бы это всё, но в итоге всё-таки поехал.

Сел я у окошка на весеннем солнышке, сам себе сижу, по сторонам поглядываю. Рядышком две пацанки-малолетки о своем, о девичьем разговоры матом разговаривают. Не ругаются матом, а разговаривают им. И через слово в их беседе животворящий орган из трёх букв фигурирует. Мужской половой член в его натуральном матерном эквиваленте.

А со мной на остановке старичок вошел. Бодрячок такой: живенький дедок, энергический, только тараканистый немножко. Он, прежде чем садиться, он грязным носовым платком сиденье протер, а после на соседнее уселся. Одно сиденье он своею ветошкой засморканной измазал, а после на другое сел и тут же с ходу в девичью беседу вклинился.

— Доченьки, — интересно старичонке стало, — деточки, — живчик их с ехидцей вопрошает, — да вы этого-то, — говорит, — того, трёхбуквенного, — наяву-то вы его хоть разочек видели?

Деткам нет бы как-нибудь попроще отругнуться, но они сперва глаза потупили, затем обе губки бантиком сложили, а потом одна из них так скромненько:

— Дедушка, — ласково ему девчушка отвечает, — старенький ты наш, — говорит она ему жалеючи, — да ежели б их всех, которые на три буквы называются, вот если бы всех их, которые во мне перебывали, тебе, дедуля, на спину навесить — да ты бы ежиком бы стал, козел ты геморройный!

А вторая девушка такое завернула, что даже я не сразу разобрался, как это старик тут же между остановками не вышел и куда послали не пошел.

Но то ли шутканутый дедушка назло непониматливым прикинулся, то ли он по доброте душевной ни на что всерьез не реагировал. Он в ответ им только со значением высморкался, по привычке ветошкой утерся и поближе к двум старушкам пересел.

Ну, знаете — такие социально незащищенные бабушки с авоськами. С твердокопченой колбасою палками и прочим мелким оптом. Но такие они все незащищенные и социальные, что промеж себя о реформаторах хлеще тех пацанок выражаются.

Поэтому о политике я всё-таки не буду. Неприлично как-то, ну ее, лучше пусть ее старушки в розницу и оптом разбирают. На здоровье, лишь бы впрок пошло, я же всё равно не спорю.

Всё-то раньше у старушек лучше было: в очереди можно было с утра до вечера стоять, безо всякой гласной демократии сколько хочешь сплетничать… а теперича у них без очередей только безработица сплошная и бордель кругом… а приличного исподнего днем с огнем не купишь, потому как всюду срам один в кружавчиках…

В общем, бабушки-старушки также о своем, о таком же девичьем, ностальгию на двоих разводят. А дедушка рядом с ними заново сморкальником одно сиденье вымазал, снова на соседнее уселся — и опять он в разговор вмешаться целится.

— Да уж, — старичок на весь вагон вздыхает, — уж не та теперя нравственность духовности культуры — то ли дело раньше глушаки с начесом были! А теперя нонче не трусы, нонче лишь одна сплошная колбаса вместо очереди завсегда осталась, которую вприглядку разве что понюхаешь…

Бабушки в ответ переглянулись, обе торбы разом поприжали, а которая старушка побойчее, та первой старика окоротила:

— Чего-чего? Это какая такая колбаса тебе в трусах, вонь ты подрейтузная? Это что это тебе без очереди нюхать захотелось, погань ты с начесом?!

А за нею и вторая бабушка настолько кучеряво старичонку шуганула, что тому другого не осталось, кроме как теперь на меня на одного переключиться.

Для почину старичок мне только заговорщицки мигнул: экие же, значит, грубые старушки, ни хрена, вы понимаете, не женственные…

Но тут как бы кстати контролеры объявились. Как бы контролеры, а в действительности индивидуальные предприниматели. Всё это незадолго до того происходило, как у нас в муниципальном транспорте заново кондукторов придумали. А до того момента предприимчивые переростки запросто под проверяющих косили, с законопослушных безбилетников штрафы вымогали и, само собой, себе прихватизировали.

И вот сижу я и соображаю: лучше ли мне поначалу от назойливого старичка как-нибудь нечаянно избавиться, а затем и контролеров следом отослать, или же сподручнее за раз их ненароком скопом образумить… И так это я по своей интеллигентской сущности глубоко задумался, что почти как придремнул, пока один из вымогальщиков за плечо меня не цапнул.

— Ваш билетик, — как бы вежливо меня этот как бы проверяльщик спрашивает.

— Уберите ручку, — как бы в козлетон, простите — в тон я отвечаю.

— Билет ваш предъявите, — говорит.

— Руку вашу уберите, — отвечаю.

— Билет мне, — говорит, — перво-наперво давай сюда показывай!

— Руку от меня, — отвечаю, — для начала убирай куда подальше!

А он не убирает. Я ему уже серьезно — я ему про руку говорю, что я ее сломаю, а юноша про штраф. Я серьезно, а он: сейчас пойдем, мол, выйдем. А зачем куда-то выходить, ежели и здесь отлично видно, насколько невтемяшливый мне персонаж попался. Или же, наоборот, чересчур втемяшившийсеся…

Пришлось сломать. Это не из-за того, что я какой-нибудь крутой и до обещаний очень обязательный. Это всё от впечатлительности от моей иногда случается, а вообще-то я обычно угловатый и неловкий… ну и переросток — если честно, это сам он неудачно на захвате дернулся.

А второй с ним тоже за компанию задергался, но потом на всем ходу запнулся. Он сначала:

— Ты, блин, чо, в натуре, — говорит, но затем на всякий случай переводит: — Вы, дяденька, чего — вы юмора не понимаете?

Нашел чего соврать! Надо же — сатирики!

Не представляю даже, как бы я на это отшутился, если бы они на остановке не сбежали… Жаль, что по запарке я ничего смешнее не придумал, нежели их оптом колбасой с начесом обложить, а попутно пассажиров как-то успокоить. Как-то ненавязчиво.

— У меня вообще-то проездной! — говорю и в самом деле карту предъявляю.

— А у меня вообще проезд бесплатный! — это дедушка довольно сообщает.

Но старушки, вероятно, не поверили — бабушки заранее авоськи похватали и за контролерами дробными рысями брызнули. А девчушки вовсе остановкой раньше вышли, так что с окаянным старичком мы на весь пустой вагон одни вдвоем остались.

Верно, от судьбы так просто не уйдешь. Старичонка вновь одно сиденье вымазал, снова на соседнее пристроился — а в итоге на уши мне сел и со мной до самой до конечной ехал. А на кольце вагоноуважамый водитель нас, спасибо, высадил.

Вышел я и, скажем так, опешил. Встал я и стою — и чего-то я кругом не понимаю. То ли и вагоноуважатый смеха ради неудачно тоже пошутил, то ли я опять в натуре юмора не понял… или то ли мне за просто так на всяческую несуразицу везет, то ли сам я в этой жизни ненароком крепко провинился…

Ну а как иначе можно объяснить, почему я вместо дальней Ржевки, извините, в Лахте очутился! Это ж где Нью-Йорк — а где Урюпинск; где Одесса — а где Биробиджан; где шмонькина задница — а где зажопинские выселки!

А я, простите, в Лахте! У трамвайного кольца на весеннем солнышке. Словно памятник себе нерукотворный в натуральную величину из пластилина.

Так я там и по сей день в глухой задумчивости стоя пребываю. Обтекаю я там помаленьку…

Шутка.

На самом деле я в конце концов сообразил, что всю дорогу не на том трамвае ехал. А когда сообразил — я от радости тогда даже не расстроился. Потому что, если разобраться, и в Лахте люди вроде бы живут — и, ежели задуматься, в общем-то всё те же.

Поэтому-то, кстати, я и о политике всё равно не буду — потому что всё едино без толку, потому как люди-то — всё те же…

Женские истории

О политике я всё-таки не буду.

А о национальных, так сказать, сюжетообразующих особенностях — да, поговорю.

С чем с чем, а с ними в нашем небогоспасаемом отечестве порядок, есть чем нам гордиться. Вот женщины, к примеру. Нет, они не только у нас — вообще-то, они повсюду от других людей чем-то отличаются. Но зато у нас они и вообще, и с особенностями, и никуда нам от этого не деться. Потому-то и гордиться нам приходится.

Из всех женщин меня больше остальных старушки вдохновляют. Не в этом смысле, а, наоборот, в профессиональном. Это я к тому, что иной раз наши бабушки болезные такое учудят, что — грешно, а всё равно со смеху расплачешься.

Я серьезно. Вот очередная бабушка-старушка, например, часика в два ночи на родную «неотложку» звонит. И не просто так, а чтоб на жизнь пожаловаться, причем не на свою, а сразу на соседкину. Типа как лампочка у той перегорела. Серьезно, повод к вызову такой: лампочка перегорела. А как лампочка у ней перегорела, так она, понимаете ли, в темноте хвостиком ударилась. А как она хвостиком ударилась, так у ней руки, ноги и другие оконечности разом занемели, и зудение у организма изнутри случилось, а теперича такое замирание в грудях у бабушки проистекает, что к старушке приближается конец.

Я серьезно. А диспетчерша спросонок: «Чей конец?» Оно понятно, тема среди ночи актуальная. В самом деле: «Чей конец? Какой конец?» Но потом диспетчерша очухалась, хвостик с копчиком кое-как соотнесла, вызов записала и ударную бригаду смеху ради дернула. Что поделаешь, на то у нас и здравоохранение до сих пор бесплатное, чтобы «неотложке» по ночам скучать не приходилось. А поди-ка поскучай, если бабушка «неотложку» для подружки вызывала, для соседки по лестничной площадке, только адрес почему-то свой собственный дала, а сама в соседкиной квартире спряталась, где лампочка перегорела.

И правильно она там схоронилась, потому что вся ударная бригада с недосыпу слегонца ударенной приехала. Вся бригада — докторица с фельдшерицей. Бригада интенсивной терапии называется, сокращенно — «бит». Так и называется: если хочешь быть убит — вызывай бригаду «бит». А вся бригада — докторица тоненькая, фельдшерица маленькая, а всяческой аппаратуры на двоих — килограмм по двадцать. А водила ни при чем, водителю машину сторожить положено. А этаж у бабушек последний, а лифт, само собою, не работает, так что до старушечьей площадки стройняшечки-медянки с такими матюгами доползли, что бабушки совсем перетрухали.

Медички в квартиру позвонили, а дома никого, потому как обе бабушки насупротив в квартире затаились. Медянки матюги на лестницу роняют, звонок в пустой квартире надрывается, а бабушки напротив за дверьми шуршат, в глазок поочередно зыркают, но не открывают. У-у-у, дескать, змеюки подколодные! обойдетесь, мол, мы уж лучше сами по себе когда-нибудь помрем, чем сразу с вашей помощью!

А медянки всё равно звонят, а старушки шу-шу-шу, но не открывают, а девчушки всё равно в дверь ногами лупят…

А водитель между тем решил быстренько за куревом смотаться. На ближайший перекресток на служебном транспорте скоренько слетать, где ларьки круглосуточно работают. А водила как водила, даже не ездила, тем паче не ездоид, не ездун, не ездюк, не ездец какой, а просто молодой, необкатанный попался. Поэтому, когда он у ларьков девицу углядел, он не так всё понял.

А девица у ларьков вполне: фигуристая дамочка, прикинутая, и с фасада тоже ничего, разве только штукатурка слегонца облезла, так что наша дамочка слегка некондиционную француженку напоминает. Вроде как она такси на перекрестке ловит. А водитель с «неотложки» молодой, вовсе необкатанный, он ей в простоте душевной предлагает:

— Девушка, — водила говорит, — может, вас куда-нибудь по-быстрому подбросить? — спрашивает.

А эта, в секонд-хенд прикинутая, отвечает:

— Людей надо лечить, а не блядей куда ни попадя по ночам катать!

Очень даже прямо отвечает. А водитель от такой простоты и скромности настолько обалдел, что ладно он про сигареты напрочь позабыл — хорошо хоть он номер дома вспомнил, где бригаду высадил. И вовремя он вспомнил, поелику ударенной бригаде в дверь таки ломиться надоело, девочки в истории болезни черкнули, что покойница до осмотра сгинула, в неизвестном направлении сбежала, и несолоно хлебавши восвояси подались.

Возвращаются на базу, а их уже повторный вызов дожидается. Я серьезно. Диспетчерша повторно тот же самый вызов приняла. Только бабушки теперь ролями поменялись. Теперь уже не та старушка «неотложку» разбудила, которая в первый раз бригаду для соседки вызвала, а прямо противоположная, то бишь эта, у которой лампочка сперва перегорела, а потом она впотьмах хвостиком ударилась. Так от этой вот теперича всё как-то отлегло, а вот в ту, насупротив, глубоко вступило. И настолько глубоко в бабушку насупротив вступило, что ее подружка тоже адрес «неотложке» почему-то собственный дала, а сама, наоборот, у соседки спряталась, паче чаяния и там лампочка, пардон, перегорела.

Правильно бесплатные медики считают: лечить и мочить нужно с первого захода. А не получилось — сами виноваты. А не виноваты — всё равно никто другой к клиенту не поедет.

Поехали они. Приехали. Всё как в первый раз, разве что дверь теперь не та, а противоположная. Но этаж-то всё одно последний, лифт-то всё едино не работает; а старушки же опять не открывают! Точь-в-точь как в первый раз: бабушки напротив шу-шу-шу, обе-две в глазок на пару зыркают, но наружу ни гугу, замаскировались. А медянки до того с устатку озверели, что все выразительные словеса перезабывали. Плюнули они, в истории болезни указали, что и эта старушонка за компанию, надо полагать, в крематорий на своих двоих помаленьку двинулась, и обратно восвояси подались.

А кареты у подъезда — нету. А это потому, что водитель между тем опять за сигаретами поехал. Вспомнил он, что курево так и не купил. И опять он у ларьков на аналогичную дамочку нарвался. Эта, правда, до того облезлая была, что уже не француженку, пусть даже некондиционную, напоминала, а на депутата Хакамаду натурально смахивала. Серьезно, натуральнейшая хакамада: типа как не хочется, а надо. Вот водителю не хочется, а «типа хакамада»:

— Вам, может быть, минет? — водиле она с ходу предлагает.

А водила помаленьку обкатываться начинает.

— Сколько? — интереса ради спрашивает.

— Столько-то, — эта индивидуальная предпринимательница цену называет.

— Дорого, — водила отвечает.

А она:

— Ладно, столько, — эта бизнесвумен уступает.

А он:

— Дорого, — чувствуется, что водила наш обкатываться начинает.

А она:

— Ну, хотя бы столько, — до предела цену дамочка снижает.

А он:

— Да я вообще-то просто так, мне вообще-то некогда, девушки меня неподалеку ждут, — водила про медянок вспоминает.

А она:

— Ничего, успеем, — деловито шлюшка отвечает.

А водила явно обкатываться начинает. Типа в самом деле ничего: дескать, если что — и девушкам достанется, а если не достанется — пусть сами не зевают…

Так или иначе, водила и на этот раз про курево забыл. Зато докторица с фельдшерицей, пока они со всеми причиндалами у подъезда ждали, всю свою изысканную лексику припомнили, а дождавшись, для непонятливых кое-что еще перевели.

Это по пути они переводили, а на базе с переводом всё-таки не справились, потому как по приезде выяснили, что во всей этой запутанной истории бабушки-то были ни при чем! Абсолютно ни при чем старушки оказались, потому что с адресом накладочка произошла: для начала улицу диспетчерша неверно записала, а ударная бригада заодно номер дома просто перепутала.

А старушки вовсе ни при чем, но зато водила от всего от этого до того, бедняга, ошизел, что сперва от удивления он курить ненароком бросил, ну а после даже удивляться перестал и с тех пор никакие женские истории всерьез не воспринимает. Обкатался, называется…

Впрочем же, чему тут удивляться.

Одно им слово, извините, — женщины!

Блондинка за стеклом

Можно подумать — я женщин не люблю. Я серьезно. Нет, вот если вдруг задуматься, в самом деле может такое впечатление сложиться. Будто я вообще-де женоненавистник — женоненавистник и вообще. В том смысле, что женщины — это теперь несовременно.

Ага. То бишь ничего подобного! То есть вы-то как хотите думайте, но вот лично мне женщины очень даже нравятся. И не вообще, но в частности, а некоторые — в особенности.

Я однажды даже с супругой из-за этого повздорил. У нас же с ней как — у нас с ней как у всех: муж у нас всегда прав, пока жена палку не перегибает… Сам не понял, чего сказал, но зато звучит складно. И многозначительно звучит, правильно?

Ага. То есть на самом-то деле все такие недоразумения от избытка правоты проистекают. Это вы тоже как угодно понимайте, а я, чтоб ее излишками не маяться, решил я эту тягомотину в ближайшем кабачке рюмочкою устаканить.

После пятой полегчало. Но не совсем. Но только всё равно все деньги кончились. А за добавкой пришлось домой идти мириться.

На улице после рюмочной — благодать! Благолепие кругом и одна сплошная лирика. Морозец колючками слегонца так сыплет, снежинки искорками перемигиваются, заснеженные женщины порхают… слякоть, опять-таки, толкотня, народ какой-то нервный…

Ага. То есть так это я окружающей средою озаботился, что на пешеходном переходе от машины увернуться позабыл. Это дело у Сенной происходило, где при коммунистах автобусный вокзал с бесплатным туалетом был, а теперь там всем желающим всяческих гадюк за умеренную плату демонстрируют. Серпентарий там теперь во славу демократии.

Вот там на переходе меня «мерседес» и зацепил. Хороший автомобиль, прочный. Я ему не только по капоту — я еще же и по лобовому стеклу головой проехался. А ему хоть бы хны. А мне почти что тоже, не считая некоторого изумления.

Но больше всего меня блондинка в «мерседесе» поразила. Нет, не за рулем. Но очень ничего себе сидела там красотка, ну очень даже очень! Настолько даже очень, что я от потрясения перед водителем даже извинился. Хотя стоило бы всё наоборот. С точностью бы до наоборот всё следовало. Бы.

Тем более водитель такой — типический товарищ подвернулся. Сам себе «мерседес» называется. Всё у него морда, а морда у него — во! как у депутата. И выступает так же непотребно: много, но без толку, да еще и матерно.

А блондинка сидит. Я уже кое-как поднялся, мужик по второму кругу матерное выступление завел, а очаровательная девушка в салоне всё равно скучает.

Знаете, я даже еще раз извинился. Это всё от впечатлительности, от восторженности характера, точно. Я же говорил, что женщины мне нравятся. То есть в частности, конечно же, ну иногда в особенности. Но вот если так вообще порассуждать, то вообще я им тогда симпатизирую, когда они свое место понимают. А ежели они его еще и украшают, это место…

Ага. Я-то с дури извинился, а товарищ порешил, что совсем я, понимаешь, малахольный. И ну для профилактики кулаком мне в ухо. Или превентивно в рыло. Или еще куда не знаю целил, потому как всё едино не попал, поскольку промахнулся, потому что поскользнулся. А поскользнулся оттого, что я ему помог. Немного. Раз пять, вряд ли больше. Потому что больше он не беспокоился.

А блондиночка сидит. А мужик лежит. Он лежит, скучает-отдыхает, а она из пачки сигаретку тянет. Зажигалочкой она чирикнула — и всё равно сидит и дым с изяществом пускает.

Вот женщина на месте! Я с ней даже познакомиться собрался, но потом на всякий случай передумал. Всё-таки блондинка крашеная оказалась, да и обстоятельства как-то не располагали. Да и с женой мне отчего-то раз и навсегда помириться захотелось.

Ага.

Ревнитель чистоты

Вообще у меня с этими, которые на иномарках ездят и врастопырку говорят, вечно с ними у меня всяческие анекдотцы приключаются. А всё потому, наверное, что — как сказать: какой-то? кой-какой? — скажем, кой-какой-то юмор этой жизни до меня почему-то не доходит. А когда мне те, навороченные, мне растолковать его пытаются — вот тогда что да, то да, тогда это смешнее анекдота получается, особенно когда я всё одно не понимаю…

А я не понимаю! Это у меня уже непроизвольное, это почти как у записных сатириков выходит. Так и тянет во весь голос бухнуть: я не понимаю! И причем я до того порой не понимаю, что даже иногда бабахнуть, право, хочется…

А ведь сколько же со сцены наши записные острословы бухают (ударение на первом слоге), а зал опять смеется. А почему, знаете? Нет, над кем смеются — это все давным-давно уразумели. Но вот почему же до сих пор смеются? Потому что и по сей день каждый по-своему чего-нибудь не понимает? Или оттого что и поныне дружно все по-разному ничего понять не могут?

Как вы — понимаете? А я вот нет. Почему вот, например, кое-где у нас еще порой потрудиться нужно, чтоб в какое непотребство обувью не вляпаться? Вот чтобы попросту в дерьмо собачье не влететь, извините вам великодушно? За что питерские дворники, запустивши дворики, больше лекарей зарплату получают?

Что — у лекарей работа чище? Или же пускай врачи-вредители, таком-сяком их, вдоль-поперек и всяко, нехай они за просто так стараются, потому что рано или поздно всё едино каждый пациент на тот свет отправится?

Или это из-за нас с собакой догом вдоль канала близ Сенной на набережной ступить некуда?

А ничего подобного — за нами всё подобрано!.. Ну, пускай не всё; пусть через раз не каждый раз, но всё-таки не брезгую же я бумажкой грех собачий подобрать и его куда положено отправить. А что поделаешь — собака тоже человек, пес тоже в этой жизни кой-чего не понимает.

А он не понимает! А давеча с ним от непонимания даже изумление случилось. Или же, наоборот, от изумления у него непонимание произошло — это вы уже по-своему рассуждайте.

Вот представьте. Вообразите себе опять-таки, простите, женщину с бедрами в форме галифе. И на этих очень крупных формах розовые колготы с поперечной белой полосой. Ага. А выше галифе на ней этакая хламида зеленая в желтеньких горохах мешком топорщится. А из мешка куцая головка торчит, маковка размером с фигу, а на этой фиге — шляпочка с вуалькой.

А на ногах у дамы обувь. Но если честно, я не знаю, как по-русски это называется. Обувь по-английски shoes. Вот на ней именно шузы такие на подошве. На десятисантиметровой. Шизы такие, которые пружинят.

И это всё идет. И мимо нас с собакой догом вдоль канала на ходу колышется. И как до вас не знаю, но вот до моей собаки этот пестрый юмор на пружинах как-то не доходит.

Пес сел. Пес встал. Пес в полнейшем обалдении на это всё уставился и аж язык из пасти вывалил. И в конце концов его такое зрелище настолько до печенок озадачило, что тут же сразу от натуги у него облегчение настало. Он же, как и я, — кобель он впечатлительный, только у него реакции естественней…

А тут еще ездец подкрался незаметно. Я как раз перекурить собрался — и вдруг рядом с нами иномарка тормозит. И типический товарищ из машины нечто растакое-этакое с матерным акцентом выговаривает. А я не понимаю, а он мне говорит:

— Сейчас, — из машины он меня пугает, покамест дог задним числом от избытка впечатлений оправляется, — сейчас ты, — заявляет, — это дело за собакой скушаешь!

Хотите верьте, хотите доверяйте, но вуалька на пружинах так меня закоротила, что я — честное слово, я даже отлаяться забыл. Я только посмотрел на гражданина очумелым взглядом и зажигалку из кармана вынул.

А гражданин чего-то не туда подумал.

Чудак-человек! Хорошо, ну глянул я не ласково и нежно. Ладно, зажигалка у меня потешная, жаль что неудобная. Ну да, граната-«лимонка» в натуральную величину, мне ее такую подарили…

Но что же он — решил, что я его немедленно бомбить тут буду? Вот так-таки и сразу и прямо здесь, в центре города?!

Нашел народовольца! Юмораст… Нет, но что-то же он думал, он же не за просто так по газам ударил. От покрышек клочья полетели, пешеходы с перепугу разве что в канал не прыгали. Я ж и матюгнуться толком не успел, а чудила сотню метров от Сенного до Кокушкина моста с жутким визгом просвистал. А там на перекрестке под патрульную машину въехал. Аккуратно въехал, только кувырнулся через крышу точно под груженый самосвал…

Так чудак из иномарки не то что уцелел — он еще и деру дать нацелился! И ведь убежал бы, запросто бы подворотнями утек, если бы в то самое на бегу не вляпался и на нем не поскользнулся.

Как чуял же… ревнитель чистоты!

Развития сюжета дожидаться мы не стали. Мы со зверем догом честно за собой прибрали и домой не торопясь пошли. И без нас, решили, разберутся.

И разобрались. Там в итоге вот что оказалось. Это мне менты как бы под большим секретом рассказали, когда они меня наконец-то вычислили. А чего ж меня не вычислить, ежели, во-первых, я не прятался, а во-вторых, моего кобеля каждая собака в округе знает.

Так они сперва мне попеняли, что искали долго, потом протокол составили, а затем и сами раскололись. Тот ревнитель чистоты на иномарке — он мало того что на свежеугнанной машине ехал, он к тому же и во всероссийском розыске уже полгода числился.

Козел…

А вот зажигалочку мою милиция в качестве вещественного доказательства оформила. И себе на всякий случай реквизнула.

Козел

Ну что вот я уперся — козел всё да козел… Так и по рогам схлопотать недолго!

Тем более я сам же говорил, что никакого от козлов вреда не вижу, кроме всякой пользы, даром что словечко некультурное. Паче чаяния речь-то нынче не о них пойдет, а о рыболовах, наипаче не о всех, а только о моем приятеле.

Как-то раз мы с ним сидели, у меня в гостях бухтели. Повод был: он тогда не то жениться вдруг надумал, то ли сразу разводиться собрался. А потому приятель мой тогда заранее рыбалкою увлекся. На всякий случай, чтобы не запутаться.

В общем, мы вдвоем сидели, у меня в гостях бухтели.

Я нарочно рифму подпускаю. Чтобы ясно стало, насколько мне приятель складно о добытых осетрах рассказывал. Настолько даже складно, что непонятно было, почему мы водку не породистым рыбцом закусываем, а вялеными головастиками загрызаем.

А он мне объяснял, что за настоящей рыбой я бы сам бы-де куда подальше ехал. Что туда по меньшей мере сутки надо на машине добираться, а лучше даже двое… а еще бы лучше — чтоб не просто так, а на вездеходе на подводных крыльях…

— Но зато места там, — говорит, — такие, ну такие, — заявляет, — растакие, что едва я там на берегу с перепою оступился, в воду спьяну я во всей одежке сверзился, вылезаю: батюшки, а в сапоге-то у меня — во-о-от такая щука! Представляешь — во-о-о-от как раз такая! Метр!!!

А я не возражаю.

— Представляю, — говорю, — метр, — соглашаюсь, — с кепкой…

— Точно, — отвечает, — а как ты догадался, что я ей смеху ради кепку на мордень навесил, а она ее со злости заглотила?.. Но это еще что, — он мне говорит, — а вот если бы оттуда да еще б денек на катере бы ехать, да потом еще чуток на веслах погрести, то вот там, представь, места кругом такие!.. такие!..

А я не сомневаюсь.

— Представляю, — говорю, — там сперва ты, — я предполагаю, — всё с того же перепою за борт бултыхнулся, а потом ты вылезаешь: батюшки, да у тебя две щуки в сапогах — в каждом сапоге по щуке, а в каждой щуке — во-о-от такой, во-о-о-от такой вот метр!!!

— Точно, — отвечает, — а как ты догадался? Только в этот раз не две каких-то щуки были, а два во-о-о-от таких сома. Один в самом деле во-о-о-о-от такой, а второй гораздо больше. А вот третий, — говорит, — самым крупным оказался; он, подлец, за шиворот залез и ка-а-ак меня усами защекочет!.. Но это еще что, это я еще не так уж далеко забрался, а вот ежели б оттуда бы денек бы да на вертолете пролететь бы — так там, ты представляешь…

— Тоже представляю, — говорю, — там из вертолета надо с парашютом прыгать; только там сперва ты с перепою прямо в воду угодил, а затем ка-а-ак с пьяных глаз ты вылез…

— Точно, — говорит, — а как ты догадался?

А какого черта мне вообще гадать, если я все те места ничуть не хуже знаю!

А приятель уточняет:

— Только там не с парашютом нужно, — говорит, — а просто по веревке. И не пьяный я там в воду сверзился, а трезвый, и не вылез я, а сперва с концами утонул, ну а после мужики меня на блесну заместо рыбы подцепили… Но зато такие там места вокруг, такие, что очнулся я, на берегу лежу — и, представь себе, в штанах чего-то — чую…

А я не удивляюсь.

— Точно, — говорю, — и ты, — я предполагаю, — штаны ты расстегнул и во-о, во-о-о, во-о-о-от такого вот угря оттуда выудил!

— Верно, — отвечает, — а как ты догадался? Только это там не угорь угнездился, а минога, стерва, присосалась… Но какая ж эта рыба, — говорит, — ежели она на червяка с глазами смахивает, пусть она и метр будет… а лучше — полтора… Но это еще что! Ты не представляешь, какие еще чудища под водой встречаются; это если бы оттуда, где я был, да туда бы, где еще я не был и куда вообще добраться невозможно…

Всё, думаю, таки ж мы добрались. Еще и первый литр до конца не усидели, а уже вот-вот до летающих тарелок на двоих напьемся, до зеленых человечков мы на четверых налижемся. Почему на четверых? Да потому что у меня от этих рыбьих россказней уже в глазах двоится, чтобы не сказать бы раздвояется.

Хорошо еще, что мой метроворостый дог (в холке — во-о-о, во-о-о-от такой вот метр) — хорошо хоть он по будням крепче пива ничего не пьет, а не то бы нам на шестерых считать привиделось.

А еще намного лучше, что моя супруга доктором на «неотложке» сутками работает, а иначе бы сегодня мы на восьмерых — представляю, как бы мы на восьмерых мудрить намучились…

Я не удержался. Я приятеля перебиваю:

— Слушай, — говорю, — а зачем вообще куда-то ехать, чтоб ширинку расстегнуть, чтобы червячка оттуда вытянуть?

А приятель на меня жутко разобиделся. Он же всё всерьез присочиняет — ну а я-то же ему всё шуточки шучу…

Он обиделся, но я растолковал, что не то ему я подразумеваю, а совсем другое, что по мне, чем так куда-то ездить, проще рядом на канал пешком сходить, на закуску окуней надергать.

Я всё растолковал, а он мне заявляет, что еще гораздо проще не в канал, а сразу в унитаз удочку закинуть, потому как в тех же сточных водах всё едино ничего не водится.

— Спорим? — говорю.

— Спорим, — отвечает.

— В самом деле спорим? — говорю.

— В самом деле спорим, — отвечает.

— Прямо сразу спорим? — говорю.

— Прямо с ходу спорим, — отвечает, — тут же сразу сто рублей плачу, ежели на самом деле ты в канале хоть одну; ну хоть какую, ну хотя бы даже вот такусенькую ты рыбешечку поймаешь!

— Ладно, — говорю, — хоть какую-никакую, но я ее поймаю, но тебе за эти сто рублей самому есть ее придется!

— Ладно, — отвечает, — не придется, но за эти деньги съем; но если не поймаешь…

— Даже если не поймаю, — говорю, — мы с тобой на них еще бутылку купим, потому что всё равно мы их в конце концов пропьем… Верно? — говорю.

— Точно, — отвечает, — а как ты догадался?

А чего гадать, ежели мне с самого начала ясно, что хоть так, хоть сяк, а платить приятель будет.

На этом и сошлись. Сказано — собрались. На наживку пару тараканов прихватили. Правда, не своих — тараканов у соседей одолжили, у них они уловистей.

От меня и до канала — три минуты хода. Ну, пять, но мы дошли за десять. Но таки ж дошли, у Сенного мостика под деревья встали. Там как раз во-о-от такая вот труба выходит. Канализационная.

Но зато места вокруг! — исторические…

И вы представляете: я как только удочку забросил, так почти что сразу рыбина ка-а-ак клюнет! Батюшки, смотрю, да ведь это ж окунь — да еще какой! Метр не метр, но грамм на триста тянет, но полоски у него не поперек, а вдоль — и в тенечке светятся…

Я второй раз удочку закинул. И вы представляете: я ж опять буквально с ходу же второго экземпляра подцепил! Только не на триста грамм, а на все четыреста, и полоски у него не вдоль, не поперек, а в клеточку на свету мерцают…

А третий раз я удочку забрасывать не стал. Потому что у меня тараканы кончились, а без них ловить тут, если честно, нечего.

Но это тут, а вот если дальше по течению пройти, то вот там, вы представляете, там места такие! такие! что мутанты там исключительно на окурки ловятся. Но только не на все; а в особенности там на «беломор» клёво получается.

Но это еще что, а вот ежели еще чуть-чуть подальше по каналу прогуляться…

А вообще история не шуточная получилась, а почти правдивая. К тому же с продолжением. Потому что мы потом еще бутылку взяли и под это дело окуней натуральным образом зажарили.

Догу я на пробу предлагать не стал, у животного желудок деликатный. А приятель ничего, сожрал, а я, чтобы тему поддержать и чуток ее расширить, я ему для аппетита байку рассказал. Про кота, который вместо рыбы на крючок попался, и про боцмана, который из-за этого кота с перепою помер.

Жил-был боцман. Боцман был как боцман — как мужик из рейса приходил, так он дома непременно напивался. А жил он в коммуналке во дворе-колодце на последнем этаже при одном соседе. И однажды с ним на пару за полночь он до того нарезался, что решил сейчас же порыбачить. Вот приспичило ему здесь же сразу, с места не сходя, ну хоть кого, ну хотя бы даже кошака смеху ради выловить.

Раз приспичило — дело немудреное. Боцман спиннинг взял, ветчиной крючок побольше наживил и прямо из окна во двор забросил.

Кот немедля клюнул. А боцман потащил. Вот вообразите: боцман тащит, кот на леске вдоль по стенке трепыхается, в окна по дороге бьется, жутким ором на весь двор ормя орет… а время за полночь, а тьма кругом кромешная, а фулюганы балують…

Вообразили? Точно, самое что ни на есть светопреставление. Но пока вы это представляли, а честное население спросонья караул кричало, боцман под карнизом кошака подсачил, сачком его в квартиру заволок — и в итоге весь народ ничего не понял.

А в квартире глянул боцман на кота — и горючими слезами прослезился. Котик страшненький, тощенький, драненький — и в придачу черный. И настолько жалко стало мужику скотину неповинную, до того он пожалел зверюшку невезучую, что сперва животное он от крючка избавил, а затем остатки коньяка он у соседа отнял — и в кота его во искупление залил.

А сосед из-за того навсегда обиделся.

А кошак из-за всего, вероятно, тоже. Потому как только он из сачка на волю выбрался…

Ладно боцману он рожу разукрасил, ладно всё что бьется вдребезг переколотил, ладно даже телевизор грохнул. Но когда еще и люстра с четырехметровой высоты хрусталем по полу мелким брызгом брызнула!

Вот тогда уже и боцман развернулся.

И вот тут оно и началось.

Боцман как сачок рыбачий хватанул, ка-а-а-ак пошел по стенам за котом носиться! как давай они на пару бить-крушить куда кто промахнется, кому что подвернется! Боцман матом всеблагим орет, кот ему истошным мявом вторит; всё вокруг гремит, всё кругом трещит, ничего никто не разбирает, кто кого гоняет, не понять… словом, мать и перемать.

И пока входную металлическую дверь боцман головой нечаянно не вышиб — даже и тогда мужик не сразу на пол лег. А кот тогда как сгинул. А боцмана в больницу увезли с переломом ребер и бедра и ушибом кости головного мозга.

Погодите, это всё не всё. Боцмана ж обратно возвратили. Во-о-от такого вот всего загипсованного.

А он, как один смешной писатель некогда говаривал, через это горько заскучал. Поначалу-то он просто горько заскучал, но затем мужик ну до того лежмя лежа замаялся, что с тоски чуть было книжку не прочел. Без цветных картинок.

Но потом ему сосед за водкой сбегал.

Он за ней не просто так сходил. И не потому, что боцман так его упрашивал, что еще и пригрозил вдобавок.

Он специально «самокат» сомнительный нашел и нарочно три бутылки хапнул. Чтобы боцман хоть бы до смерти упился, а сосед был ни при чем, потому как он куда-то отлучился. От греха куда-нибудь подальше. А попутно он еще и телефонный провод колупнул, чтобы, если в самом деле что, боцман бы врачей не беспокоил.

Целый детектив на квартирной почве.

Что забавнее всего — так оно и вышло.

Боцман таки помер.

А еще забавней то, как приятель мой на этот скверный анекдотец среагировал. Хорошо хоть вилку отложил, прежде чем он на меня в упор уставился.

— А ты откуда знаешь? — говорит.

А чего я знаю? Я вообще не знаю, что чего-то знаю… Сочинил я — вот теперь и знаю…

— Мы с ним тоже, — отвечаю, — водку с этим персонажем как-то раз мы пили…

А приятель всё равно нехорошими глазами смотрит.

— Неправда, — говорит, — я тебе об этом не рассказывал… И вообще не боцман это был, а зелень он подкильная; и не три бутылки я ему купил, а пять; и не колупал я телефон, а его за неуплату отключили… И если хочешь знать, не куда-то я тогда от греха куда подальше отлучился, а с тобой здесь до утра ту же водку, между прочим, квасил. Мы тогда с тобой сидели и о бабах мы свистели!

Точно. И как раз с тех пор приятель мой рыбалкою увлекся…

Только из-за этого всего мне еще разок добавить захотелось. Но что было потом… Но жене с утра я честно про рыбалку рассказал. Самое смешное, что она мне всё равно поверила.

У меня зазвонил телефон

У меня зазвонил телефон. Это рассказ так называется. Он как называется, так и начинается: у меня зазвонил телефон. И как он рано утром зазвонил, и как он спозаранку затрезвонил…

Это он не просто так. Это он нарочно. Это потому, что мне и без него до по самое по не могу жить с похмелья худо.

Объясняю: это я вчера с гостями так слегонца расслабился. Да к тому же не один, а с женой на пару разгулялся. Поначалу со своей, а потом — но потом не только я до недоразумения нарезался.

Как я в койке вместе с телом оказался — ума не приложу. Еще раз объясняю: в ситуации «тело в дело» я в койке оказался, потому как тело было не мое, а на ощупь женское.

Мне где-то как-то даже интересно стало. Ну а кое-где и очень даже интересно. Но я дипломатично: «Разрешите вас побеспокоить, — говорю, — не позволите ли вы воспользоваться вами?» — тело я на всякий случай спрашиваю.

А тело мне спросонок: «А? — это так оно сперва соображает, — а-а, пожалуйста, прошу вас, — говорит, — не стесняйтесь, — говорит, — сделайте такое одолжение», — жена мне отвечает.

Моя, а не чужая.

Надежнейшая женщина… Нет, ну в самом деле: она же с этакого перепою еще ж и на работу по будильнику отправилась. Врач она, больных она лечить обязана. Будто бы они и без нее не околеют…

А меня разбудил телефон. Поэтому-то и рассказ так называется. Потому-то как он называется, так он телефоном начинается: как он спозаранку зазвонил, как он прямо в ухо затрезвонил…

Да лучше бы моя супруга не кого-нибудь другого просто так, а родного мужа ради профилактики бы разом залечила, чтобы я заранее отмучился! А еще бы лучше, чтобы на нее этот барабашка с телефонной станции нарвался, который с похмелюги шуточки шутейные шутковать со мной затеял, полтергейст нелеченный…

Для начала он меня с газетой перепутал. С популярной, надо полагать, потому что трижды гнусным голосом меня этим непечатным органом терзали. Газета? — Не газета. — Газета? — Не газета. — Газета? — Не газета!!

— Как, и это не газета?! То есть как же это не газета, — говорят, — ну как же не газета, — заявляют, — ведь нам нужна газета!

У них что — туалетная бумага кончилась?

Хорошо, а в банке что случилось? Кризис кризисом, но зачем куда ни попадя звонить, чтоб в мою квартиру прозвониться?!

Так они ж меня ж еще и обложили. Представляете: «Банк ТундраЛесТрестВестИнвестЛимитедИнцестКонсалтинг». Это вместо «здрасте» называется. Загиб такой: лес-на-вес-процесс-полез. Точка. Вам фак.

— Чего мне? — говорю.

— Фак вам, — отвечают.

Ничего себе консалтинг! Фак их, понимаете, с утреца пораньше. Фак им в руки и дудочку на шею, даром что они и без нее свистят: с-с… с-с… примите факс-с-с…

Факс-с (на «сы») я понимаю.

— Приносите, — говорю, — пожалуйста, приму.

Банковские мне:

— Кто у телефона?!!

Я им отвечаю:

— Я.

А они мне:

— Я?! — будто в бородатом анекдоте: — Я-а-а?!

Это их там вместе с телефонами закоротило. Их закоротило, а у меня звенит. Снимаю трубку. Я еще полслова не сказал — а там звездец такой с порога:

— Ну-ка отвали давай, мужик, людям разговаривать мешаешь. Трубку, трубку положи, кому я говорю! Да не ты, это не тебе я говорю — это ж я соседке…

Вот теперь уже меня закоротило. Знаете — искорки смешные в голове, звезды, звездочки, звездунчики, звездюшки…

— Кто у телефона? — спрашиваю.

— Я, — мужик мне отвечает.

— А я кто? — говорю.

— Словцо ты неприличное, — мужик мне отвечает, — ты чего там, — говорит, — с утреца уже того?

— Сам ты, — говорю, — словцо ты нехорошее, тем более что я не столько с утреца уже того, сколько с вечера еще я этого…

— А-а, — мужик соображает, — так ты из этих, — говорит, — из интеллигентов…

«Ну ты малахольный» называется. Но я не обижаюсь. Мне наоборот — мне опять же интересно стало. Любопытно мне, до какого же маразма человек дозвониться может. Я-то поначалу думал, что я и вправду слегонца уже того, но потом — ну сами посудите, до чего мой абонент договорился.

Это целый монолог такой по телефону. Вот он говорит:

— Так ты из этих, из интеллигентов. Не расстраивайся, всякое бывает. Давай-ка мы с тобой по рюмашке врежем. У тебя там с вечера осталось? Разливай. Поровну смотри там разливай, а то видел я таких, образованных. Точно поровну разлил? Тогда будем…

Ну как там, прижилась? Наружу просится? Ничего, мы ее второй уконтропупим, а вместо закуси чайку сообразим. У меня как раз тут чайник закипает. Ты заварки сколько ложек сыплешь? Три? Заметано, положу четыре, для тебя не жалко.

Анекдот про сахар знаешь? Знаешь? Черт с ним, всё равно он скучный. А про мочу? Тоже знаешь? Ну ты зануда. Может, ты еще и в шахматы играешь? Едва-едва? Ладно, е-два на е-четыре, а потом еще по стопочке — и в дамки.

Кстати, как ты в смысле дамок, потребляешь? Да я о женщинах, о бабах говорю. Ну и как? Регулярно? И с удовольствием?!! Извращенец. Хочешь, я соседку позову? Или лучше сразу за добавкой сходим?

Это он меня по телефону спрашивает.

— Лучше сразу сходим, — отвечаю.

— Тогда пошли, — он мне предлагает.

— Пошли, — я отвечаю.

И знаете — и мы ж таки пошли.

И больше, как я слышал, не вернулись.

А у нас на Сенной

Бывают места памятные, а бывают — памятливые. А вообще я, как куда ни поверну, — лично я вот почему-то непременно на Сенную выворачиваю. Будто бы вот тянет шляться по всем этим местам, когда тошно мне становится, чтоб еще тошнее становилось…

Это вам не я придумал. Это Достоевский, между прочим, написал. Или, на худой конец, Крестовский. Он тогда же петербургские трущобы как умел описывал. И как те замечательные классики в позапрошлом веке окружающую нас литературу сочинили, так и по сей день вокруг и около Сенной те же персонажи бродят.

Вот и я — сам я тоже о Сенной готов часами вдоль и поперек распространяться. Правда, толку что с того, ежели в итоге только то и скажешь, что у нас с тех пор ровным счетом ничего не изменилось. А ведь в целом точно ничего не изменилось — разве только в частностях всё совсем иначе стало.

Я поэтому всего лишь эпизодом ограничусь. Как случилось, так и расскажу, почти что как экспромтом.

Это я так на Сенную как-то за продуктами пошел. Выбирать-то мне особо не приходится, раз живу я там неподалеку. А раз живу, заодно к словесности российской приобщаюсь.

Без цензуры. В лицах.

Ну сами посудите. Вот едва лишь я на площадь вышел — сразу же в толпе жанровая сценка развернулась. Будто по заказу две ханыжки у ларька родословную свою по матушке выяснять затеяли. Обе бабы виду жуткого, виду непотребного, обе руки в боки заложили и ну давай на пару:

— Ах, такая ты сякая, растакая ты псковская! — первая сплошным речитативом шпарит.

А вторая того хлеще в унисон несет:

— Это я-то, — говорит, — такая-то псковская?! Это ты-то растакая, скобариха пристяжная, лимита подвальная! А вот я-то петербур-р-р… — рычит, — петербурж-ж-ж… — жужжит, — петербурка, — выговаривает, — коренная, — заявляет, — петербуржница!

А первая ее пихает. А вторая от нее отпихивается. Одна — в тычки, другая — в толчки, а под ногами местная дворняжка без разбору гавчет. А народ кругом журчит, бурчит, жизнь жестянку кроет, изобилие с прилавков на корню метет; толковище, топтовище…

Зрелище! — неописучее.

Ну да я и без того отвлекся. Впрочем же, не только я. Публика вокруг тоже вся на потасовку пялится. Вытаращились кто во что горазд — кто брюзжит, кое-кто вовсю смешками брызжет, но, по крайней мере, безразличных нет. Да еще дворняжка скоморошкой трудится — то так она на задних лапках спляшет, то этак собачонка куцым хвостиком вильнет…

Так это бишь к чему. Там же ведь и третий был при бабах. Ханурик как ханурик, ровно им под стать. Но покамест две ханыжки весь честной народ этакой потехой отвлекали, их подельник у зевак закрома, как родина, почистил. Он бы их еще бы долго чистил, если б бабы вместо понарошку не на шутку бы не разошлись.

А они уже всерьез сцепились. Обе-вместе в роль они войдя, до того они на пару заигрались, что друг дружке в самом деле фонарей навешали. А подельник, разнимая, им еще и от себя пару оплеух ради профилактики добавил.

— Обе-две во лбу пошарьте! — говорит и скорее с площади их гонит: — Ну-ка шевелите, шевелите, — говорит, — шевелите, — приговаривает, — булками!

А народ вокруг гудит, жужжит, жизнь-поганку хает, весь товар с прилавков прямо с корнем рвет, просто рюкзаками разбирает; толковище, топтовище, торжище…

Зрелище! — пуще прежнего кругом зрелище неописучее.

Юмора никто не понимает. Кроме собачонки. Для нее ханурик на ходу внаглую с лотка шоколадную конфету слямзил. Нагляком с лотка ее стянул, чтоб за просто так добро не пропадало.

А сучонка шоколадку сожрала, шайку-лейку укоризненно глазами проводила — и со мной к мясным ларькам пошла. Родственную душу, надо полагать, нутром она почуяла…

Выбрал я ларек, где очередь поменьше. Встал, стою. Народу — всего-то ничего: я один всего, остальные женщины. Ну и старичок еще в придачу, но дедок без очереди лезет.

Недовольным старичок удостоверение пихает. В том, что он не тварь дрожащая, как все, а как инвалид и ветеран право он имеет.

Кто бы спорил, а за мной — имеет… Я же всё равно уже беру. Фарш я по дешевке покупаю. Не мясной, а импортный, то бишь, извините, индюшачий.

Ага. А дедок ко мне с расспросами суется. Я вообще — чем-то я такую публику притягиваю. Что-то эдакое у меня, надо полагать, на физиономии написано.

Вот интересуется дедок. Вот он прямо с ходу вопрошает: а вот фарш-то, дескать, вкусный — или как? или он, наоборот, полезный?

А я откуда знаю? Сам не пробовал я, честно говоря, потому как этот диетический продукт у нас в семье исключительно собака дог употребляет.

Это я ему так откровенно отвечаю.

А он мне заявляет:

— Как людям не стыдно, — говорит, — всю страну, — бурчит, — буржуям запродали, псов на вражьи деньги завели… а дети, — дед бормочет, — голодают…

А мне не стыдно, я не возражаю.

— Кто бы с вами спорил, — говорю, — я ж нарочно импорт покупаю, чтоб мой пес буржуев, — объясняю, — объедал, а на нашей экономике бы, — я толкую, — экономил…

Складно получилось? Ага, а вот старичок тоже моего юмора не понял. А вот я, наоборот, его я юморка, юморочка, юморочечка я не уразумел.

Как вы полагаете, вот за чем дедок без очереди влез? Без подсказки ни за что не угадаете. Знаете, за чем? За одной-единственной сарделькой. Что, думаете, он себе ее купил? Ничего подобного! Он сарделькой собачонку осчастливил.

А народ кругом урчит, шкворчит, жизнь-поганку на жестянке жарит… изобилие с избытком в рюкзаки гребет, с гаком на тележки нагружает; толковище, топтовище, торжище; гульбище!..

А дети, понимаешь, голодают.

А я себе вживую представляю: капиталистическое отечество на паперти… нескончаемое наступление трудящихся на грабли…

Зрелище!..

Да еще дедок сарделькой собачонку угощает.

Но мне не жалко, я не возражаю. Паче чаяния дворняжка дальше всё равно со мной пошла. А дедок совсем в другую сторону подался, но затем опять мы с ним у лохотронов встретились.

Площадь круглая, на ней не разминешься.

Что такое лохотроны, знаете? В общем, то же, что и лохореи. В целом это всё жульничество примитивное такое.

Простейший вариант. Стоит крупье с лотерейными билетами. А лучше бы крупьица, потому что девушка меньше подозрений вызывает. А еще одна потертая девица в толчее подходящего клиента подмечает и с улыбкой в оборот его берет.

«Ах, пожалуйста, прошу вас, — говорит, — не могли бы за меня вы лотерейный бы билетик вытащить?» То есть типа как рука у вас счастливая — сразу, дескать, по глазам видать, что вы мне удачу принесете…

Точно, взгляд у девушки наметан. Как правило, клиент билетик тянет — и билетик обязательно выигрывает. А девушка всегда: «Ох! Ах!» — на радостях спасибо говорит, деньги получает и отчаливает. А крупьиха лоху предлагает следующий билетик забесплатно взять. Это, дескать, приз ему за выигрыш положен.

Как правило — берут. Верно, если могут — все у нас берут, всё берут, что могут. Правильно, все мы люди, все мы человеки… ну а человеки все на халяву в чем-то непременно лохи.

Короче говоря, лох билет вскрывает — Господи, да там же миллион… миллион!!! Старыми, конечно, но тоже ничего, разгуляться где-то как-то можно.

Но одновременно с лохом кто-нибудь еще в игру вступает. Еще одна девица, например, а еще бы лучше — бабушка бы божий одуванчик. Важно, чтоб клиент бы не сообразил, что она из той же самой шайки. Потому что бабушка тоже свой билетик предъявляет — батюшки, и там же миллион!

А крупьюшка ручками разводит. «Что ж теперь поделать, — говорит, — кроме как промежду вами этот миллиончик на кону разыгрывать!» То бишь типа как бы денежки свои на кон давайте ставьте — кто кого деньгой перешибет, вот тому счастливчику тогда и миллион достанется, и ставки все в придачу…

Некоторые соглашаются. А некоторые даже бабушку жалеют: ну куда ж ты, мать твою старушка, супротив меня на миллион-то прешь! А кое-кто внутри себя сразу же по классике решает: ну не вошь ли эта старушонка?!

Нужно продолжать? Правильно, вы ж сами понимаете: вы на пять рублей ставку повышаете — а против вас на десять, вы на десять, а против вас на двадцать, вы на целых двадцать пять — но у них, у «миллионщиков», против вас денег непременно больше.

А у вас их, всё наоборот, их, чем дальше, тем их непременно меньше, меньше… Против вас на двадцать пять ставку повышают — вы еще на десять, против вас на десять — вы еще на пять, против вас еще разок на пять — а вы…

Да лучше бы вы сразу кошелек за просто так отдали, чем за те же деньги битых полчаса чудака на букву «м» в поте рожи корчить!

Жульничество!..

В чистом виде жульничество, в чистом — примитивное. Просто до смешного, даже плакать хочется. Особенно когда к таким каталам страждущие косяком идут. Кажется, вот-вот клиенты на ощип натурально очередью встанут. Будто бы народ российский хлебом не корми — дай нам друг за дружкой потоптаться; словно не российский мы народ, а до сих пор советский.

Вот и наш дедок — впрочем, он и в эту обдираловку без очереди влез. По удостоверению. Очень захотелось старичку, чтоб его бы раньше прочих облапошили. Ну а дальше — вы не обессудьте — дальше в основном повторы будут.

Бабка против дедки. Бабушка, конечно, подставная.

Старичонка начинает: сколько-то он против старушонки ставит. Бабка отвечает: столько же она на кон кладет и еще полстолько доставляет. Дедка продолжает: старичок на эти столько и еще на половину столька сверху четверть столька добавляет. А бабушка кряхтит, пыхтит, по кошелке шарит, из кармашков мелочь достает — но в конце концов осьмушкой деда кроет.

А дедка закипает. Дедушку я лично понимаю. Нет, ну в самом деле: ну старушка, ну простушка — надо же, с какой-то мелочишкой на рожон бабушка полезла! Дедка же ей не хухры-мухры: он же инвалид и ветеран — он же пенсию такую получает, что старушке только дивидендами с нее впору подавиться!

Это дедушка так бабке говорит.

А бабка отвечает. Бабушку я тоже понимаю. Надо же — простушка дедушке привиделась, сиротинушка казанская на паперти ему примстилась! Не запрягши старикашка понукать нацелился: как же, проиграет бабушка ему, ежели она нарочно здесь поставлена, чтобы всю мошну старичонке наизнанку вывернуть!

Это бабушка так дедке проговаривается.

А дедок уже вовсю кипит. Оговорки дедушка в упор не замечает. Старичку сейчас что в лоб, что по лбу, что еще разок наоборот для разнообразия бы ради — всё равно ему хоть кол на голове теши! Против этих столько да полстолька, четвертины да осьмушки столька он нахрапом вдвое ставку повышает, махом остальное всё на кон в сердцах кладет — и на бабку он с триумфом смотрит.

А бабушка под юбку залезает. Это так она опять роль изображает: бабушка опять пыхтит, кряхтит… неприлично как-то старушонка мнется, жмется, тужится…

Не знаю я, где старушка свой загашник держит. Но денежки она откуда-то оттуда достает. Из-под самого исподу бабушка свои финансы изымает. Ровно столько, сколько дедушка не глядя маханул, и еще на целый рубль больше.

На один! на один-единственный! на поганый деревянный рубль!!

А дедка — проигрался.

А народ кругом… Но это не народ — это те же «миллионщики» около толпятся. Теперь тут молодые парни в основном, они как бы атмосферу нагнетают; сами крепкие, руки сбитые, морды наглые…

Вылитые добры молодцы. А некоторые — налитые. Одному из них старушка выручку сдает, остальные все дедушку с игрища спроваживают, с торжища его смешками гонят. А дедок уже и без того-то через раз не каждый раз соображает — а еще вокруг него топтовище, толковище; гульбище…

Зрелище!

Старичонку даже жалко стало. Вот ведь до чего я этим зрелищем увлекся. До того увлекся, что сперва я просто старичонку пожалел, а затем я как бы ненароком с добрым молодцем столкнулся. Будто бы случайно я ему дорогу заступил — именно тому, который выручку себе в бумажник сунул.

Ладно, заступил и заступил, столкнулись так столкнулись. На то она и толчея, что в толкучке всякое бывает. Правда, крепко мы столкнулись — даже вроде как в руках слегонца запутались.

Да еще и собачонка нам на свой потешный лад суеты добавила — та самая ничейная сучонка, что со мной всю площадь обошла. Опять она — то она на задних лапках спляшет, то заправской скоморошкою передними сучит; и так это умильно у сучонки получается…

Я даже извинился. Впрочем же, и добрый молодец со мной заводиться без толку не стал. Ну а я ж тем более: какого мне рожна теперь с каталой заводиться, раз бумажник с выручкой из его кармана в мой, мягко говоря, переместился!

Этому простому трюку меня некогда один воришка научил. Мы с ним тоже как-то водку пили…

Ну да я и без него отвлекся. А несчастный старичок в сторонку отошел, у ларечка к стеночке прибился — и карманы выворачивать затеял. Вдруг еще там что-то затерялось, верно?

Правильно, так что я не мудрствуя лукаво от самого бумажника избавился, а деньги из него прямо перед дедом как бы обронил. Типа как чего ж ты капиталами-то мусоришь, старик, если дети, понимаешь, голодают…

Знаете, как старичок на мою подачу среагировал? Здесь и без подсказки догадаться можно. Догадались? Точно, дедка для начала: а… а… — это челюсть у него о грудину тюкнулась. А затем дедок на деньги рухнул, на меня безумными глазами посмотрел — и ну как дед галопом сыпанул! ну как он горохом разлетелся!!

Знаете, зачем? А чтоб еще разок с окаянною старухою сразиться, чтобы по второму разу те же деньги старушонке проиграть.

А я: а… а… а… — но в конце концов на это дело плюнул. Плюнул и растер, а потом в своих карманах покопался, мелочишки кой-какой наскреб и потешную собачку пирожком побаловал.

А сучонка выпечку нюхнула — и мордочку свою сучка отвернула. А после глянула она честно и печально — и совсем в другую сторону почапала.

А я опять: а… а… а… — это пирожок я в рот себе пихнул, потому как вместо слов у меня одни сплошные выражения безо всяких падежей и знаков препинания остались…

Хотя вокруг и около Сенной я могу часами разговоры разговаривать. Даром что и до меня здесь обо всем говорено; даром что в итоге только то и скажешь, что с тех пор у нас в общем ничего не изменилось — да и ничего, наверно, не изменится.

Ничего.

А знаете, что я бы напоследок вам сказал?

Скажу.

Тоска! — зеленая.

Урна

Спрашивается: отчего у нас бардак кругом, как вы полагаете? От монголо-татарского нашествия? И что — и до сих пор? Неужели до сих пор народ жить по-человечески не хочет?

Отвечаю: ежели «по-человечески» значит «хорошо», то хорошо не хочет. Почему? Да потому, что хочет наш народ жить не хорошо, а лучше. Посему и получается у нас в итоге — как всегда, а всегда у нас в итоге ничего хорошего не получается.

Я так полагаю, не в правительстве здесь дело. От перемены мест слагаемых денег не прибавится. Какую власть вместо головы на шею ни сажай, хорошо жить всё равно не будет. Всё наоборот, жить станет — лучше, жить станет — обхохочешься.

У нас это национальное. Это уже не смех — это нервный тик у нас такой от уха и до уха.

Так что я опять о политике не буду. Лучше я еще раз о своем знакомом расскажу. Помните, он некогда не то жениться думал, не то сразу же куда подальше на рыбалку собирался?

Точно, а когда он на меня жутко разобиделся, он прапорщиком стал. Был человеком, стал прапорщиком, причем не где-нибудь, а на таможне. Кстати, у него и кличка подходящая такая — Аристарх.

Аристарх вообще-то человек сговорчивый. Но русский, так сказать, российский. А российский человек, скажем так, — он и на любой таможне избранный, даром что незваный.

Это я к тому, что и Аристарх со своей таможни начал жить не просто хорошо, а гораздо лучше — и всё лучше, лучше, лучше, и еще раз лучше, пока он от натуги в больницу не подзалетел.

Верно, с геморроем.

Ничего смешного, от переулучшения случается…

Впрочем, геморрой так геморрой. Неприятно, но прооперировали. После операции даже до палаты довезли. Непонятно только, как его туда впихнули: там и без него тараканам тесно, а кроме насекомых там один безрукий, второй безногий, а третий просто доходяга. А четвертый Аристарх, но ему-то всё по барабану было, потому как он еще от наркоза толком не оправился.

Поэтому-то Аристарх решил, что ему всё это снится. А снится ему, что вокруг все геморроидальные, даже тараканы, но на самом деле он по недоразумению в сумасшедший дом попал. К Чехову, в палату № 6. Причем попал в палату № 6, а выпал он потом из палаты № 9. Это у него так в голове всё переворотилось.

И немудрено, что переворотилось, паче чаяния тогда не только у него ум с разумом рассорился. У него из-за наркоза, а у окружающей его среды по случаю очередных каких-то выборов. Каких — непринципиально. Достаточно того, что кого-то там куда-то избирали. Вероятнее всего опять кого ни попадя и куда не надо.

Предположим, что тогда мэра избирали. Или, напримэр, губернатора в тот раз на голосование поставили. Или даже так: одни в тот раз мэра выбирали, а другие сразу губернатора.

Повторяю: одни мэра, остальные губернатора. Непонятно? Мне тоже, но с тех пор как на Руси объявились депутаты, секс и другие развлечения, лично я ничему уже не удивляюсь.

Итак, кто «за», кто «против». Кто за мэра, кто против губернатора. Заправляют инвалиды.

Который без одной руки, он в пользу мэра агитацию разводит. А который без второй ноги, он, напротив, он за губернатора с койки агитирует. Оба-вместе хором надрываются, а в качестве аккомпанемента кто-то выше этажом по полу топочет: бум… бум… бум…

Аристарху всё по барабану. Доходяге тоже, доходяга под окном на сквозняке лежит, свежим воздухом мужик на ладан дышит. Ему что мэр, что даже губернатор — всё равно он не сегодня-завтра кони двинет. Вон уже копыта сверху: бум… бум… бум…

Но до спорщиков ничем не достучаться. Мужикам что «бум», что ни бум-бум — натурально глухари на токовище. Ничего не слушают, только компроматами друг друга поливают. Как по писаному: компром по-газетному, матом по-заборному. Безрукий таком, безногий сяком. А где газета, где забор — в наше время не сообразишь, где чего забористей изложено.

Мужики оба пожилые — но кровожадные… Одному мэр не нравится — другому губернатор. Одному мэр вор — другому губернатор казнокрад. Одному мэра под суд — другому губернатора под трибунал. Мэра сечь — губернатора пороть. Первого распять — второго раз десять. Сперва распять, потом развесить, а затем одного бы таком, а другого тоже бы в нецензурной позе оприходовать.

Групповуха в извращенной форме.

Лично я уже не разбираю, о себе они уже или всё еще о кандидатах. Или же они вообще за жизнь языками зацепились: один за новое, другой за старое. Тот, который без одной руки, в целом он за новое. А другой, который без второй ноги, тот вообще за старое. В целом новое, в общем старое, а в частности мужики как-то враз на личности переключились.

Безрукий выступает:

— Ну что ты в душу старой властью лезешь, — калека заявляет, — ну чего она тебе, совку позорному, дала? Ногу забесплатно отпилила?

Безногий возражает:

— А тебе чего, — коллега отвечает, — новая за деньги руку возвратит? И что — и на место вставит?

Безрукий заявляет:

— А рука мне ни к чему, — калека возражает, — зачем рука, если я по инвалидности льготы получаю?

А безногий закипает:

— Ах ты, паразит, — коллега заявляет, — ах ты кровосос ты растакой-сякой народный! Да я ж за Родину тебя — да как я в личность двину! как я костылями приложу!

Жуть. Гражданская война в палате назревает. Как фурункул. В одном отдельно взятом месте. В палате. Как фуфло на заднице. Натуральная гражданская война. Да еще над головами грохает, будто канонада: бум… бум… бум…

С потолка уже штукатурка рушится. Тараканы еле уворачиваться успевают. Как бомбежка сверху: бум! бум! бум!

Б у м!!!

Но в самый патетический момент медсестра в палате объявилась. Такая, знаете, Афина в палате. Целая Паллада такая от бедра шагает. Походка впечатляет: не то размашистая, не то развалистая. От бедра развалисто шагает, от колен не передать. Не походка, а развал схождения: от бедра развал, от колен схождение.

Развал схождения такой, а сама она не виновата. Медсестра здесь ни при чем. Она вообще одна на всю больницу. Остальные за ее зарплату безработными предпочитают числиться.

А она работает.

Она больным с ходу заявляет:

— Чего, блин, расшумелись, — говорит, — лечиться надоело? Ну, который тут за мэра, а какой за губернатора? Ты за мэра? Лекарства не получишь. А ты за губернатора? Ты получишь, но не те. А кому и это не поможет, мы тому и спереди геморрой отрежем…

Это девушка калекам обещает.

Аристарху всё по барабану. Всё равно ему, в этом смысле он не человек, он прапорщик в наркозе. А доходяге всё еще равнее, он и без лекарств на полпути туда, где ни зад и ни перёд роли не играют. Зато коллегам — но на самом деле им просто интересно стало, что у них над головами происходит.

А медсестра им объясняет:

— Это, — говорит, — черепушники на нейрохирургии революцию устроили. Там лоботомированные с трепанированными бьются. Все лоботомированные за большевиков, а трепанированные все за коммунистов. А препарированные — эти ниже этажом в морге закрепились. Вот где демократия кромешная…

А сверху: б у м!!!

В конце концов всех желающих голосовать позвали. Только инвалиды так и не пошли. Тот, который без руки, он за штанами сунулся, а они не лезут. А который без ноги, тот костылей хватился, но они вообще куда-то делись.

Это доходяга постарался. Политической борьбой это дело называется. Покамест мужики в полемическом угаре друг на друга страсти нагнетали, доходяга одному пижаму в узел завязал, а другому костыли за окошко выбросил. А сам на койке извернулся и хрипит:

— Урну… урну… принесите урну…

Принесли. И урну принесли, и бюллетень — и даже ширмочку ему заради таинства голосования поставили.

А когда ширмочку убрали — а он уже того.

Совсем того.

Но голос всё же — сунул.

Двери закрываются, или Не спеши, а то успеешь

Собственно, засим можно было бы закончить. Но на всякий случай я еще об одном своем знакомом расскажу. О другом, не о том, с кем мы столько водки пили и турусы разводили. Это не тот — этот и без выпивки натуральный дрюля. Про него точнее ничего не скажешь: дрюля он и дрюля, он по жизни дрюля. И прозвище звучит: Дрюля… Дрюля… Прислушайтесь, как оно звучит: Дрю-ю-ля…

Но вообще сама история лирическая. Вообще она лирическая, а в частности о том, как Дрюля как-то раз с девушкой знакомился. Замечательная девушка была. Вы себе представьте: тут она блондинка, тут и тут блондинка — и даже там она блондинка; везде она блондинка, настоящая блондинка, крашеная только.

Представляете себе? Точно, вот и Дрюля поначалу не поверил, когда этакое чудо на вокзале углядел. А когда он от избытка удивления оправился, девушка уже в толкучке растворилась. А Дрюля от досады буйну голову свою ниже пояса повесил и на электричку заспешил, на которую он всё равно опаздывал.

А электричку почему-то задержали. Поэтому он на нее всё-таки успел. В вагон он протолкался, на единственном свободном месте не глядя он устроился, глаза он с пола поднял — а она напротив. Она! Настоящая блондинка: тут блондинка, тут блондинка, даже там она — везде она блондинка. Это совпадение такое — то есть это я в том смысле говорю, что история лирическая получается.

Дрюлю тоже лирика до костей пробрала. Он аж рот от удивления открыл — сперва от удивления, а потом затем раскрыл, чтобы познакомиться. Вот он рот раскрыл — а на весь вагон как хрюкнет:

— Хр-р-р-раждане пассажиры, — это по трансляции на весь состав хрипит, — хр-р-руговой на Белоостров через Сестрорецк — хрр-руговой поезд отправляется! Повторяю: двери захр-р-р-рываются!

Кстати, потому и поезд задержался, потому что Дрюля впопыхах не на ту электричку сунулся. От расстройства он на круговую влез, а ему совсем в другую сторону. А он на круговую угодил, но решил на всякий случай прокатиться, чтобы по дороге как бы невзначай с блондинкой познакомиться. Он опять же рот уже раскрыл — и опять на весь вагон ка-а-ак:

— Хр-р-р-р-раждане пассажиры, — это коммивояжер под аккомпанемент трансляции на весь вагон блажит, — хр-редлагаю вашему вниманию книгу известного писателя… хр-р-р… хр-р-р… знаменитое произведение «Последний день Помпеи»! Спешите приобщиться! исключительно для вас! пятьсот мягких пористых страниц в твердом переплете по смешной цене…

Вот насчет цены вы точно не поверите. В самом деле по смешной цене. По цене бумаги — и ладно бы простой, а то ведь туалетной. Туалетная бумага в твердом переплете. Последний день Помпеи.

Двери захр-р-р-рываются…

Обожаю этих коммивояжеров! Это же Сенная на колесах, это как страна в миниатюре. Особенно когда народ в вагоне выразительный случается, даром что какого-то известного писателя знать никто не знает. Знают те, кому положено. Но кому положено — те культуру в массы задвигают, но такое тоже не берут, даже если туалетная бумага в рулоне дороже им обходится.

Зато пиво-воды-бутерброды на ура народ метет. Ну а кто пока не пьет, те мороженое любят. Выбор! — исторический:

— Мороженое «Тропическое», «Арктическое», «Специфическое», а также «Митя», «Маша», «Даша»! всё мороженое наше!

И какая-то мамаша:

— Паша, хочешь «Дашу»?

А за ней папаша:

— Витя, будешь «Митю»?

Потрясающее представление. Последний день Помпеи. Человеческая комедия. Божественная комедия. Обожаю… Витя, хочешь Митю? И двое наркоманов хором: гы-гы-гы-гы-гы! А за ними полвагона вместе: га-га-га-га-га! Обожаю. Прикол такой; а у наркоманов, видимо, приход — а у вагона тоже.

Двери захр-р-р-рываются…

А затем опять культуру в массы понесли. С двух сторон одновременно, чтобы в самом деле занести, чтоб с гарантией ее туда засунуть. С двух концов вагона продавалы на два голоса жужжат:

— Уважж-ж-ж-жаемые пассажиры, добренький денек! извините вам за беспокойство! свеж-ж-женькая пресса любителям эксцессов! газеты скопом и все с заскоком: «Курьер», «Калейдоскоп», «Экспресс», «Аномалия» и «Стресс»! а те, кому мало, хватайте журналы: «Телевик», «Большевик и биржевик», «За рулем» и «За рублем», «Русский рубль за рубежом», а за рупь его ежом, а за треху… о-о-ох!

Это продавалы посреди вагона от усердия столкнулись. Один другому заявляет:

— Не зевай!

А второй газетой отвечает:

— «Не скучай»!

И далее дуплетом:

— А еще раз свеженькая пресса! весь интим любителям процесса: «Курьер-интим», «Экспресс-интим», «Аномалия-интим», «Большевик» — и тот интим, «За рулем» — и там интим! всё кругом — интим; «Итого» всем «Спид», ну а тем же, кто не спит, — анекдоты с херчиком и советы садоводам!

Двери захр-р-р-рываются…

Культура для народа называется. Занесло культуру в массы, пронесло культуру массой… Да еще б ее не пронесло, ежели у нас все ее имеют — все кому не лень, в извращенной форме; за рупь ее ежом, а за треху — о-о-ох как!

После этого интима даже садовод с вывертом воспринимается. А мужик просто семена на выбор предлагает: травка, тыква, редька, хрен; репа, тыква, травка, редька; брюква, репа, редька, хрен…

А выбор с вывертом воспринимается. У наркоманов гы-гы-гы на травку, а у меня — в прямой связи с культурой. Как тема диссертации воспринимается: «Эротическая семантика русского фольклора на примере выражения „Хрен редьки не слаще“». Хрень такая. «О влиянии клавишных инструментов на потенцию священнослужителей на основе присказки „А на хрена попу гармонь“». С вывертом воспринимается. В половой связи с культурой.

Повторяю: двери захр-р-р-рываются…

Концерт такой. Обожаю.

Следующим номером программы побирушки двинулись. Для начала ну очень живописный персонаж на сцене показался. Убогий такой, странник он с клюкой, калика перехожая: бородища до пупа, на пупе тельняшка, а физиономия тоже поперек себя вширь распространяется. А клюка дубовая, чтоб никто ни в чем не сомневался. И бредет он, понимаете, басом припеваючи:

— Убогому во имя Господа! убогому во имя Господа! — он поет, а народ дает.

Наш народ вообще дает. Народ дает, а он поет:

— Убо-о-о-огому во имя Господа! убо-о-о-огому во имя Господа! — а народ дает; я б так жил, Господи помилуй…

А за ним бомжиха на подмостках объявилась. Она как объявилась, так сразу же галопом по вагону понеслась. Бомж с клюкой, а она галопом. Бомж откормленный такой, а она синюшная и с фонарем под глазом. У бомжа бас, а у нее сопрано.

Он:

— Убо-о-огому во имя Господа!

Она:

— Жалко, да? жалко? жалко? на хлебушек вам жалко?!

А народ дает. Те, кто успевают. Потому что для почину бабушка галопом по вагону пронеслась, но затем на всем скаку она в калику врезалась. А он ее клюкой:

— Во имя Господа! — и клюкой ее по гузнам, — именем Его!!! — он ее по гузнам, а она пихается:

— Жалко, да? жалко? — ногой промежду прочим бабушка пихается, — жалко?! хлебушка мне жалко?! — она не унимается, а народ плюется. Уже плюется, но всё еще дает; а она не унимается.

А следующими гастролеры на арену вышли. Если бомж окладистый, а бомжа за ним синюшная и с фонарем под глазом, а теперь уже с двумя, то у гастролеров труппа фиолетовая вся, а глаза вообще на хоботах качаются. И если бомж басит, а бомжа на три октавы выше забирает, то эти вовсе не по-русски шпарят. Вообще они по-инопланетянски изъясняются, но в частности народ их и без перевода понимает:

— Люди добрые, — народ без перевода понимает, — сами мы не здешние, — это и без перевода видно, — мы бе-э-э-э-эженцы, — видно, что они откуда-то оттуда, с небес обетованных, драпанули, — люди добрые! Поможите беженцам чем можете! поможите! Поможите! Поможите чем можите!

Самое смешное, что народ — дает. Всем дает, в том числе пришельцам. Из народа только наркоманы усомнились. Вот один другого спрашивает:

— Это чей глюк, — спрашивает, — твой?

А второй:

— Нет, не мой, — это он другому отвечает, — это во-о-он того вот дрюли, во-о-о-он того, который полчаса назад на блондинку варежку раззявил!

Только наркоманы удивляются. Остальные в основном с завистью вздыхают: и чего, мол, люди не придумают, чтобы забесплатно денег заработать…

А производственный процесс в вагоне в полный рост идет.

Бомж поет:

— Убо-о-огому во имя Господа! убо-о-о-огому во имя Господа!

А ему бомжиха вторит:

— Что, жалко? жалко, да? что, на телевизор жалко?!

А за ними хором:

— Поможите пока можете! Поможите пока можете!

А за ними следом:

— Государственная налоговая инспекция! государственная налоговая инспекция!! — Поможите! поможите! поможите чем можите!..

А народ дает.

— Жалко? жалко, да? — Убогому во имя Господа! — Государственная налоговая инспекция!! — а народ дает. Уже звереет, но всё еще дает. А еще над головами:

— Хр-р-р… — трансляция хрипит, — хр-р-р-р… хр-р-р-р-р… хр-р-р-рторяю: кар-р-р-р!!!

А двери захр-р-рываются…

Дрюле это тоже надоело. Народ гудит, жужжит, блажит, за окном пейзаж бежит, а Дрюля на блондинку смотрит. А она, наоборот, на Дрюлю выжидательно глядит. А глазищи умные! как у собаки: всё понимает, только ничего не говорит, только так она на Дрюлю смотрит, что он еще разок познакомиться собрался.

Он совсем собрался. Дрюля рот уже раскрыл, он давно его раскрыл, но вот он снова рот раскрыл — и вдруг опять ка-а-ак: хр-рр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р— р-р-р-р рррррррррррррррррррррррррррр… б у м!!!

Это поезд вдруг остановился. Бум — и остановился.

И глас народа (хором):

— Козлец пришел!!!

Но какая-то ослица заявляет:

— Что вы говорите, какой козлец — нам шахтеры рельсы перегородили!

Но кто-то возражает:

— Какие шахтеры? Откуда здесь шахтеры?!

А наркоманы отвечают:

— От верблю-ю-юда!

А гражданин с акцентом:

— Нэт, это нэ вэрблюди, — заявляет, — это дикие чэчэнцы бомбу подложили!

Это гражданин с Кавказа говорит.

А мужик с похмелья отвечает:

— Не-е, это не чеченцы на верблюдах — это колесо квадратное попалось!

А трансляция народу разъясняет:

— Хр-р-р-р… хр-р-р-р-р… — так трансляция народу разъясняет, — хр-р-рторяю: поезд дальше не пойдет, па-а-апрашу освободить вагоны! хр-р-рторяю: поезд дальше не пойдет, па-а-апрашу освободить вагоны! па-а-апрашу освободить вагоны!.. хр-р-р-рторяю: сейчас ка-а-а-а-ак!..

Народ как ломанется! А двери захр-р-рываются, бишь не открываются! а паника такая началась, что я ее описывать не буду. И не потому, что не могу, а потому, что паника и без меня много раз описана: последний день Помпеи; гибель «Титаника»; врагу не сдается наш гордый «Варяг». Наш «Варяг» за просто так, а за их «Титаник» «Оскар» присудили — и не один, а всего одиннадцать. Точно, а в России рубль уронили, а доллары, представьте, запретили; а паника такая началась! а народ как ломанется!..

Это паника такая началась. Первым бомж с клюкой прямо сквозь окно из вагона вышел. А второй бомжиха прямиком ему на спину приземлилась. А Дрюля как человек воспитанный перед собой блондинку пропустил — а затем и остальные все состав освободили.

И всё.

И все стоят: поезд стоит, народ стоит. Все стоят, ничего не происходит, а все чего-то ждут. У нас так принято: если говорят «Сейчас ка-а-ак!..» — и ничего не происходит, значит, нужно подождать. И все чего-то ждут, потому что всё равно больше ничего не остается; а все чего-то ждут.

А Дрюля поспешил паузой воспользоваться. Дрюля рот раскрыл, он опять его раскрыл, только Дрюля рот раскрыл — а ему блондинка отвечает:

— Ты мне тоже нравишься, — без обиняков блондинка говорит, — давай-ка ближе к телу, — заявляет, — если ты сегодня при деньгах, то можем сразу здесь договориться, ну а если нет, то когда-нибудь еще где-нибудь увидимся. Деньги ваши — тело наше, а на нет и тела нет; а если денег вовсе нет — извини, красавчик, обознался.

А Дрюля рот закрыл и бумажник вынул. Ага, у него ж бюджет не государственный, а бездефицитный, потому что Дрюля, между прочим, стоматологом работает. Это вместо хеппи-энда — потому что Дрюля, кстати говоря, очень неплохим стоматологом работает.

Это вместо хеппи-энда, но пока не хеппи-энд. Пока еще народ в основном в себя приходит. Кто как: кто брюзжит, а кто блажит, а кое-кто в кустах дрожит…

Правильно, «Последний день Помпеи» с перепугу сразу разобрали. А кому бумаги в твердом переплете не досталось, те по назначению прочую культуру оценили, чтобы не сказать, что по достоинству они ее употребили. А кому газеты мало, те запали на журналы: «Стресс-интим», «Процесс-интим», «Большевик» — и тот интим, потому что он снаружи глянцевый, а внутри он пористый и мягкий.

А немного погодя пиво-воды-бутерброды малость оживились. Поначалу малость оживились:

— Пиво, кола, пепси-кола… — а потом как для прикола: — Кока-кола! херши-кола! — а народ предпринимателей сперва на херши скопом шлет, а затем колом по херши обещает, ну а после — ничего, только деньги платит.

Народу предлагают:

— Вот мороженая каша! в каше «Митя», «Маша», «Даша»! — а народ берет. Поезд встал и не идет, а народ не столько ждет, сколько как всегда живет: кто-то ест, а кто-то пьет, а кто-то деньги загребет — а народ наоборот. А поезд дальше не идет — а народ на самом деле приспособился.

А побирушки даже раньше коммивояжеров оклемались. Как бомжиха у бомжа на шее обустроилась, так она оттуда не слезает. Он ее клюкой во имя Господа стегает, а она его ногами погоняет. Он клюкой стебает, а бомжиха:

— Жалко, да? жалко? на машину жалко?! — а он клюкой, а она верхом; он именем Его, а она галопом вдоль вагонов гонит.

А за ними на рысях:

— Государственная налоговая инспекция! государственная налоговая инспекция!!

А дальше хором голосят:

— Поможите, граждане, чем можете! поможите, граждане, чем можете! — а народ дает; народ уже даже не звереет, но всё равно дает. — Государственная налоговая инспекция! — Люди добрые!..

Люди!!!

Это я уже от себя добавил. То есть это я теперь от себя добавил, а тогда в поезде еще одна очень живописная команда ехала. Замечательная публика: он, она, собака. Совершенно замечательная: он умный, она обаятельная, а собака дог.

Верно, умный — это я, обаятельная — это у меня жена такая обаятельная, а собаке за меня даже стыдно стало, когда я про себя по достоинству о людях отозвался. Ну, люди! ну, люди!! ну, люди, мать вашу ети, прамама ваша йети…

Нет, это-то как раз не я сказал — это пес в ответ тогда с осуждением подумал.

Впрочем, мы с Вежиной ему возражать не стали. И развития сюжета дожидаться мы не стали, а взяли и ушли, тем более в тот раз мы без цели за город поехали. Просто прогуляться за город мы ехали, нам на самом деле, что сейчас, что через час — по большому счету нам безразлично было.

Это нам, в частности, безразлично было, но вообще-то в жизни очень важно вовремя сойти. В том числе сойти с ума тоже важно вовремя, то есть наряду со всеми, вместе с окружающей средой. Почему? А потому, что в противоположном случае слишком велик шанс оказаться в сумасшедшем доме — в грандиозном, эпохальном, историческом, но сумасшедшем доме.

Я же говорил, что история лирическая получается.

Санкт-Петербург, 1998

Михаил Дайнека

Хеппенинг в опасной зоне

Петербургские хроники

Играем сумасшествие

Именем его императорского величества, государя императора Петра Первого, объявляю ревизию сему сумасшедшему дому!

В. М. Гаршин

Год 1985

В первый раз словечко «перестройка», проговоренное свежеиспеченным Генеральным секретарем, этим историческим межеумком и путаником, Миха услыхал в сумасшедшем доме. Прозвучало это забавно, но рукоделие бывалого мужика Петровича, который из двух проводочков и пары краденных у стервозной сестры-хозяйки бритвенных лезвий мастрячил примитивный кипятильник, заслуживало несравненно большего внимания.

Само собою, подобные приспособления, а также чай, кофе, а кроме того колющие и режущие предметы были здесь категорически запрещены, равно как и спички, а сигареты выдавались по шесть штук в день — разумеется, тем счастливчикам, кому их приносили посетители.

Прежний кипятильник — нормальный, заводского производства, накануне при дежурном обыске «сгорел» вместе со всем содержимым одного из тайников. Михаил, пристрастившийся в психушке к чифирю, собирался во время сегодняшней свиданки заказать новый, однако же запамятовал.

Навещали его активно, скучать не приходилось. С утра пожаловала мать, но, как всегда, ничего другого, кроме застарелого взаимного раздражения, у них не получилось. Следом заглянула безотказная Катюша и мило сообщила, что выходит замуж. Потом с избытком был шебутной приятель Дрюля, а под занавес объявилась Инга, принесла нелепые леденцы и вздорное печенье и шепнула, что прочее у Ромки, а он внизу. Затем время вышло, хамоватый санитар Иваныч начал поторапливать, заводная Инга с удовольствием с ним повздорила, а Миха под шумок из окна курилки спустил веревку — что называется, «пустил коня» — и благополучно поднял на второй этаж пакет с блоком сигарет, спичками и пятью пачками заварки…

Диана снова не пришла, но и без того засуетиться и запамятовать про пресловутый кипятильник было в общем-то немудрено, паче чаяния забывчивость Миху не обескуражила. Нужный ему диагноз дозревал, если уже не дозрел и даже перезрел, судя по тому количеству таблеток, какое трижды на дню отправлял он в рот, за щеку, а дальше в унитаз. По всем местным приметам его утомительный двухмесячный флирт с психиатрией через неделю-другую должен был ненавязчиво разрешиться желанным освобождением от армейской службы, так что именно теперь грубые нарушения больничного режима были Михаилу противопоказаны.

Дело было весной, снег давно сошел, за грязноватыми стеклами, расчерченными ржавыми решетками, щедро разливалось солнце. В тесноватой для полусотни пациентов столовой, где они первую половину дня клеили коробочки, а вторую немногим более содержательно развлекались, было шумно. Сиплый телевизор с Горбачевым на черно-белом экране никого не интересовал, но и никому, кажется, не мешал. Все шахматные доски были разобраны, задумчивые пациенты в разномастных фланелевых пижамах под разговор двигали заигранные, будто обгрызенные фигуры. Скрюченный инвалид Анчута, один из старожилов отделения, печальный человечек неопределенного возраста, прилежно извлекал из расстроенного фортепьяно повторяющуюся дребезжащую фразу. Время от времени в густеющий гам подпускал матерку сосредоточенный труженик Петрович, а хронический больной Анчута опять спотыкался, путался и начинал всё сначала, пока один из доминошников не выдержал:

— Рыба, ёрш твою меть! — сплеча грохнул по столу нахрапистый алкоголик Зуев. — Слышь, ты, Загребай-Нога, — в раздражении вытаращился он на музыканта, — черт, как тебя… Анчута, тертый хрен, тебе говорю! Задолбал ты, понял! Чтоб ты пальцы все себе переломал, недоносок!

— Нет, нет, что ты, не надо! — задергался перепуганный Анчута. — Пожалуйста, пожалуйста, не говори так, не надо такое говорить — ведь слова сбываются, сбываются, обязательно сбываются, — отчаянно замахал он скрюченными лапками.

— Кончай свою музыку, мудила! — зарычал на него Зуич. — Долбишь и долбишь, долбишь и долбишь, как долбоклюй какой. Последние мозги продолбил, композитор… ети ж твою трах-трах!! — выразился он, посчитав очки. — Ну ёханый бабай… ну ё-моё, Анчута, ну если так неймется, ты вон лучше польку-бабочку нам сбацай, понимаешь, летку-енку какую-нибудь там организуй. А еще-ка лучше чифирем для нас для всех займись — даром, что ли, ты целый день при кухне трешься! Вон, Эльвиру сходи попроси, нехай тебя к плите пустит, ты же с ней вроде как вась-вась…

— Ты что, ты что, как такое можно, — скороговоркой отвечал Анчута, — что ты такое говоришь, разве Эльвира Васильевна сейчас разрешит?! Она при Александре Иваныче ни за что не разрешит — он же партийный, хоть он и санитар, идейный он, он тут же всех заложит! А Даздраперма Спиридоновна?! — с ужасом вспомнил он о заведующей отделением.

— Даздраперма, Даздраперма, — передразнил его Зуич, — ну и что, что Даздраперма Спиридоновна, дерьма-то пирога. Я вон с Хуей Срулевной знаком был, и то, понимаешь, ничего такого, а ты говоришь — Даздраперма…

— Да я же не об этом говорю, это же не то, имена всякие бывают, — пуще прежнего зачастил Анчута, — я совсем, совсем другое говорю: Даздраперма Спиридоновна всё еще здесь, на отделении, она сегодня допоздна будет. Что ты, что ты! При ней, при Александре Иваныче — как такое можно! Нет, не могу я сейчас Эльвиру попросить, не буду; что я — заболел…

— А то нет, — хмыкнул язвительный пропойца Генка, — кто бы тебя здесь столько лет держал, здорового-то! И ведь сколько я тебя, хмыря, знаю, сколько я сюда залетал по пьяной лавочке — ты же с чаем никому, никогда, ни разу не помог. Ладно сейчас, черт с тобой, но когда ты, блин, посуду моешь — чего проще: взял ковшик, на газу закипятил — и всё, звездец, порядок, никаких проблем…

— Это у вас у всех никаких проблем, — с горечью возразил Анчута, — а меня накажут, если вдруг заметят. Вам это баловство, вы отсюда все по домам выпишетесь, а я нет. Мне, может быть, всю оставшуюся жизнь на Пряжке жить придется…

— А чего так? — без особого интереса спросил восточный человек Рамзан.

— Так получилось, — скособоченный человечек натужно поднялся и бережно закрыл клавиатуру, — некуда мне отсюда выписываться, — тихо произнес он и побрел прочь, по обыкновению горбатясь и припадая на правую ногу.

Труженик Петрович скрипуче распрямил широченную спину.

— Готово, — сказал Петрович, — вроде бы должно работать. Опробуем, что ли? — спросил он Миху.

— Ты и на нас троих запогань, слышь, я вечерком отвечу, — нагловато встрял Зуич.

— Ну, ежели ответишь… — раздумчиво проговорил Петрович. — Мишаня, ты как? Твой чай, решай — подсобим людям? — Миха без охоты согласился. — Лады, — сказал Петрович. — Ты посмотри там, Мишаня, постой пока…

Он подошел к фортепьяно, поднял верхнюю крышку, выудил из инструмента литровую стеклянную банку, заранее наполненную водой. Миха занял место в проеме без двери, откуда просматривалось всё отделение, оценил ситуацию и кивнул, давая добро. Петрович установил банку за телевизором, выдернул шнур из сети и принялся заскорузлыми пальцами прилаживать к розетке проводочки кипятильника.

С треском проскочила искра, вода в банке напряженно загудела, процесс пошел.

Момент был удачный. Заведующая удалилась к себе в кабинет, рябой санитар Иваныч дисциплинированно дежурил у надзорной палаты, славная сестричка Леночка споро раскалывала аминазин, а бойкая толстуха Эльвира, баба языкатая, но не злая, занята была в процедурной. «Азик! Азик! Айзенштадт! Где ты есть, покажись скорее! — звала она. — Покажись давай, таблетки получи, не задерживай! Азик! Азик, наказание Господне! Да получи ты свои „зерна Моисея“, сукин ты сын!!» — взывала голосистая медсестра, а седой, сорока лет от роду, вислоносый больной Айзенштадт торопливо онанировал возле туалета.

Всё шло своим чередом. Вязкое больничное время, с утра взбаламученное свиданкой, давно успокоилось и теперь едва тащилось, как несчастный Загребай-Нога-Анчута к палате для хроников. Пациенты из числа неусидчивых бродили из конца в конец сводчатого коридора, иные из них приборматывали и жестикулировали, словно помогали себе руками, будто барахтались в густом, перенасыщенном химией, затхлом воздухе. Неусидчивые проходили девяносто семь шагов в одну сторону: от двери без ручки во врачебный кабинет в дальнем конце коридора мимо палаты без двери, мимо еще одной такой же палаты, мимо процедурной, мимо фонтанчика с питьевой водой и онанирующего еврейского мальчика Айзенштадта возле донельзя загаженного туалета, мимо чуланчика с ведрами и швабрами и мимо парадной двери — тоже, разумеется, без ручки…

В тупичке странствующие разворачивались и, держась другой стороны, отмучивали то же самое расстояние: мимо столовой, мимо запертой кухни, мимо курилки и палаты хроников, то есть «овощехранилища», мимо сестринской, мимо надзорки и мимо еще одной палаты. В итоге они снова оказывались у запертой двери без ручки, а затем опять возвращались к тупичку, где, стоя на коленях под скрижалью с правилами внутреннего распорядка, давно не стриженный старичок из мирян по прозвищу отец Федор что-то с присвистом шептал в свою всклокоченную седую бороду, с ужимками кланялся и смачно плевался через левое плечо.

И уже от этих от одних словно обезличенных, как заведенных, будто насекомых хождений, уже от одной только здешней загаженной атмосферы можно было в кратчайший срок преизряднейше задвинуться, будто заразиться; и если бы не чифирь…

Чифирь был готов. Разнородная компания устроилась за доминошным столом. Эмалированная больничная чашка пошла по кругу.

— Отлично получилось, Петрович, — оценил Миха, пригубив целительное зелье.

— На плите бы лучше было. На газу оно куда сподручнее, чем с этой хренотенью мудохаться, но поди сейчас доберись до газа, — отозвался Петрович.

— А силен Анчутка наш дурачком прикидываться, — заметил между прочим Генка, — нет, врубись: дурачок-то он, может, и дурачок, но интерес свой знает. За кухню зацепился — и всё тут, от своего ни в жизнь не отступится… Оно понятно, конечно, Анчута одинокий, передач ему не перепадает, подхарчиться нечем, а так ему хоть кусок получше достается. Без приварка тут — дерьмо дело, тутошней баландой и свинья побрезгует…

— Харч везде первым номером идет, — поддержал содержательную беседу Зуич. — В армии первогодкам всегда жратвы не хватает, так у нас в части салабоны, слышь, на складу шуровать наладились. Окно там железяками забрано было, но — слышь, слышь, мужики, не поверите! — Зуич оживился. — Один первогодок таким дистрофиком был, что через окно на склад промежду прутьями протискивался. И надо же ведь, падло: он не всё наружу, блин, передавал — он еще и там, на складе, отжирался! Так он и загремел: как-то раз туда он втиснулся, понимаешь, а обратно до того брюхо набил, что между прутьями его заклинило. Остальные все сдриснули, а этого засранца так на месте и взяли — да еще помучились, пока вытащили…

— И что с ним сделали за это? — спросил Петрович.

— А чего такого непонятного с ним делать, с задохликом-то с малахольным, — презрительно скривился Зуич. — От обжорства, понимаешь ты, мудилу полечили. У меня на всякие такие случаи сержант в специалистах числился, из этих, — мотнул он головой на Рамзана, — ну, из ваших, из узбеков…

— Я казах, — сухо поправил его Рамзан. — А по деду ссыльному — чечен.

— Узбек, казах — мне без разницы, — отмахнулся Зуич.

— Я казах, — с нажимом повторил поджарый Рамзан. — Это тебе без разницы, — голос Рамзана стал резче, — это здесь тебе без разницы, а у нас это очень большая разница. У нас так не ошибаются, за такие ошибки у нас учат. Очень сильно учат, больше никогда ошибаться так не станешь.

— Ладно, будет тебе, понял. Казах так казах, делов-то, — не стал напрягаться Зуич. — Ну так вот, слышь, сержант мой быстренько салабону терапию прописал — по оврагам, понимаешь, с полной выкладкой. А этот интеллигентский недоносок потом самострел сделал, — Зуич кривовато ухмыльнулся, — ну точно он шизиком был: пулей со смещенным центром тяжести в себя пальнул. Мама не горюй, какая мясорубка от этих «кувыркашек»! Я раз на стрельбище каску на кочан капусты насадил, стрельнул, представляешь, так капусту в крошево нашинковало…

— И за что тебя из прапоров поперли? — ненавязчиво поинтересовался Петрович.

— А за это за самое, — бывший прапорщик выразительно щелкнул себя по щетинистому горлу, — за родимую, понимаешь ты, за пьянку, мать ее ети! — задиристо выкатил он на Петровича водянистый зрак.

— Понимаю, чего тут не понять, — Петрович аккуратно прибрал пустую чашку и сдержанно напомнил: — За тобой должок на вечер… Мишаня, как ты — перекурим? — предложил он очень своевременно.

В курилке было свежо. Сидя на подоконнике настежь распахнутого окна, похожий на кучерявого херувимчика малолетний наркоман Кирюша скармливал воркующим голубям обеденную пайку хлеба. Приваженные им птицы давно уже изгадили весь карниз, а самые решительные из них протискивались через решетку и без опаски брали крошки прямо с рук. Грязный кафель на полу был щедро залит водой — незадачливый правозащитник Мартышкин неумеючи упражнялся со шваброй, зарабатывая лишнюю пару своих же сигарет сверх нищенской ежедневной нормы.

Был он местной достопримечательностью: высоколобый и гривастый, с ухоженной интеллигентской бородкой клинышком, коротконогий и вислозадый — словом, самый что ни на есть диссидентствующий диссидент. Впечатления душевнобольного Мартышкин на первый взгляд не производил, изредка вроде как заговаривался, но чаще говорил вполне разумные, хоть и общественно неправильные вещи. Выставленный за эту разговорчивость с работы, он никуда больше устроиться не смог, угодил под статью о тунеядстве, но затем образумился. Повел он себя вполне здраво — просто-напросто потрудился залечь в сумасшедший дом, закономерно предпочтя уголовщине необременительный диагноз «вялотекущая шизофрения» и ни к чему не обязывающую третью группу инвалидности.

Миха перешагнул через лужу у порога, прошел к окну, покосился на Кирюшу. Тот стряхнул с ладоней последние крошки хлеба и с такой пронзительной задумчивостью уставился поверх унылых клетушек прогулочных двориков, поверх больничной стены с колючей проволокой и облезлого заводского склада за ней, так он проникновенно смотрел в голубое небо за решеткой, что Михаил как бы поневоле съехидничал:

— И зачем это люди не летают, а, Кирюшенька? — поддел он его, протягивая Петровичу без трех сигарет пустую пачку. — А затем люди не летают, — назидательно воздел он палец, — что и так-то они всё вокруг себя засрали, а уж с крылышками-то… Но вообще-то, Кирюша, голуби твои — это правильно, это в чем-то даже символично. Да, между прочим, дружище, сам-то ты часом не голубой? Не педик, нет? — от нечего делать поддразнил он загрустившего малолетку, пока Петрович выцарапывал из нагрудного кармашка пижамы спичку и зажигал ее о стену.

— Сам ты… — резко отвернулся от решетки Кирюша, — мудак ты, понял! — с неожиданной злобой огрызнулся он, соскочил с подоконника и вышел, почти выбежал из курилки.

— Однако нервничает пацан, того и гляди в глотку вцепится… Ну да чего другого в нашем, блин, зверинце ожидать, — пожал плечами Миха, — меня вон Зуич чем дальше, понимаешь, тем больше раздражает, ничего не могу с собой поделать. И рад бы в рожу двинуть, да пока вроде как бы не за что, — прикурив, пожаловался он. — И что-то слабовато мне верится, будто с прапорщика погоны за пьянку сняли, — это же почти как уголовника за плохое поведение из зоны на свободу выставить. Как ты считаешь, Петрович? Кстати, сразу не сообразишь, что паскуднее у нас — армия или тюряга. И кому нужна такая армия, согласись!

Битый жизнью мужик Петрович, побывавший в свои тридцать с небольшим и в армии, и в тюрьме, молча согласился, но бывший заштатный доцент Мартышкин энергично возразил:

— Не знаю, о чем вы, извините великодушно, но вот коммунистам нужна именно такая армия. — Мартышкин с удовольствием отставил швабру. — Мишенька, вы простите Бога ради, но не угостите ли вы и меня сигареткой? — заискивающе спросил интеллигентный Мартышкин, тщательно вытирая руки о штаны.

— Отчего же нет, Лев Давыдыч, сегодня я богатый, — улыбнулся Миха. — Прошу вас, травитесь на здоровье, — протянул он ему последнюю сигарету.

— Вот спасибочки! — Мартышкин, не раздумывая, взял, прикурил и жадно затянулся. — Привык я, знаете ли, в табачке не стесняться, считайте, лет так сорок копчу как хочу… Да, а что касается армии, — охотно подхватил он разговор, — ведь что тут очень любопытно? Здесь любопытно то, что по большому-то счету ее боеспособность есть дело десятое! Нет-нет, в самом деле — вот что такое Советская армия? Да прежде всего важнейшее, доложу я вам, необходимейшее звено в процессе производства так называемого советского человека! А что такое homo soveticus? А вот он весь: р-равняйсь к общему знаменателю! смир-р-рна под один ранжир! Вот для чего исполинская армия содержится: по существу она не что иное, как конвейер в мозгопромывочной индустрии… а вы мне тут про какую-то оборону рассказываете! — всплеснул он руками.

— Так кто б чего говорил, Лев Давыдыч! — усмехнулся Миха. — Я же так и вовсе как рыба, понимаете, об лед не возражаю, — рассмеялся он от всей души.

— Да-да, конечно же, конечно, именно вот так, как будто так и нужно, — разгорячившийся Мартышкин определенно зарапортовался, — разумеется, в этом-то и дело, на этом-то вся система наша проклятущая стоит, а поэтому…

Перебивая его, из коридора громыхнуло: «Мартышкин! Мартышкин! Левушка Давыдыч! — расстаралась на всё отделение горластая Эльвира Васильевна. — Где ты делся, покажись! Ты чего там — пол до дыр протереть собрался? Или ты опять с кем языком по углам пропаганду чешешь, вражий голос? А ну, завязывай давай, швабру взад вертай, гонорар получай!» — громогласно распорядилась медсестра, и Мартышкин запнулся, как споткнулся:

— А поэтому… а потому… ох, извините, извините, Мишенька, слышите — зовут меня, — засуетился Лев Давыдович Мартышкин, — ничего, ничего, эту актуальнейшую тему мы с вами еще не раз обсудим, непременнейше мы с вами побеседуем, — торопливо подхватил он швабру, — иду я, иду!! — поспешил на зов колченогий правозащитник, на ходу бережно гася наполовину выкуренную сигарету.

Михаил посмеивался, Петрович задумчиво скучал.

— Пылишь ты много, Мишаня, — помолчав, по-дружески заметил Петрович. — Сам посуди: Кирюшу ты за просто так обгадил, Жориком, я заметил, демонстративно брезгуешь, с Левушкой не в первый раз о политике лясы точишь, — неодобрительно покачал он головой. — Краснобай этот Мартышкин, только и знает, что попусту треп разводить. Только ты сам понимать должен, что с его-то биографией ему здесь ох как прогибаться приходится. Так что он и не попусту, не просто так воду мутить может. Тут неправильные разговорчики быстро до Даздрапермы доходят, система здесь отлажена…

Миха плюнул и растер.

— Да и на здоровье, пусть себе доходят, — уверенно усмехнулся Миха. — Мне-то что, мне ж оно и лучше — так меня скорее психом признают. В этом-то разрезе Мартышкин верно рассуждает: в нашей стране главное — что? А главное, чтоб никто и ничего, и при этом чтобы все были бы довольны. А ежели у нас кто чем недоволен, то он просто-напросто умом тронулся — сумасшедший, что возьмешь! Ну а ненормальных же у нас нынче не сажают, таких теперь всё больше кладут, — развел он руками, — так ведь я и так уже лежу — и уже я вроде как бы леченый…

— Так ведь могут и круче залечить, еще одним Мартышкиным заделать. Тебя здесь такой дрянью могут накачать, что и выходить не захочешь, а если и выйдешь, то быстренько назад запросишься, — мрачновато предостерег его Петрович и подбил итог: — Ладно, как знаешь, дело-то твое, тебе жить, — подвел он черту под разговором и щелчком отбросил подгоревший фильтр.

Петрович был прав, и Миха промолчал.

Разговорчивый Мартышкин представлялся ему персонажем занятным, Михаил действительно отличал его среди прочих пациентов — отличал, но всерьез не воспринимал. Равно как не воспринимал он, по крайней мере — старался не воспринимать, всерьез и многое другое, в том числе и пресловутую армию. Будучи человеком живым и беспокойным, будто одержимым, почти как отягощенным чем-то, ему самому покамест неведомым, Миха в пестрые свои двадцать два успел поучиться в медицинском институте, затем подвизался на необременительных работах вроде дворницкой, считал себя поэтом и если ошибался, то не слишком. Между делом он в свое удовольствие бродяжничал, не раз бывал в переделках и научился не только или даже не столько жить, сколько выживать; словом, хотя бы для разнообразия он с легкостью мог бы послужить — но предпочел с той же легкостью этой глупости избегнуть.

Закосить шизофрению оказалось для него делом достаточно простым. Наряду с зачатками медицинской эрудиции помогали ему живость характера и воображения, гибкость ума и хорошо подвешенный язык. Он мог запутать психиатров разговорами о философии, о культуре, о философии культуры, мог порассуждать о духовности вообще, о религии и парапсихологии в частности, умел всё свалить в одну кучу, заровнять метафорами и украсить парадоксами так, что всё это определенно тянуло на систематизированный бред и комиссацию вчистую.

Заиграться он не боялся, дистанцию до сих пор держал. Более того, он как бы со стороны забавлялся сложившейся ситуацией, дававшей ему вдоволь поводов для умозаключений. И скажем еще, забегая далеко вперед: его так и не «вылечили» — во всяком случае, много лет спустя ему хватило-таки ума понять, что случившееся с ним тогда не могло так или иначе не случиться; хватило разумения понять, осознать и даже докопаться до причин…

Впрочем, это уже совсем другая история.

После перекура жить стало лучше, жизнь стала веселее. Из столовой снова доносились дребезжащие Анчутины пассажи. Возможно, до Михи добрался чифирь, а может быть, скрюченный тапер в самом деле разыгрался, и под его разлаженную музыку время словно напряглось и как могло задвигалось, чтобы не сказать — заторопилось…

Из «овощехранилища» в абсолютно голом безобразии выбрался Вечный Жид. Незадолго до свиданки он был продраен шваброй, окачен водой из поломоечного ведра и пока что оставался сравнительно чистым. Бессловесный и бессмысленный, невозможно тощий лопоухий доходяга лихо прошествовал через коридор, гулко тюкнулся о стену, рикошетом пересек коридор по диагонали и налетел на Шарика. Шарик, сутулый косоглазый идиот с выдающейся треугольной челюстью, переходящей в треугольники ушей, прижатых к угловатому черепу, неровно поросшему жиденькой пегой шерсткой, рефлекторно перепасовал доходягу на рыхловатого, как переваренный картофель, приземистого мужичка с узелком из наволочки. Картофельный мужичонка Афонькин испуганно сел на пол, угловатый Шарик восторженно гыгыкнул: «Гы-гы-гы!» — и пустил слюну, а Вечный Жид еще раз изменил траекторию и непременно угодил бы прямехонько в нужник, но у сортирной двери с застекленным смотровым окошком столкнулся с припадочным Жориком и пинком под голый дряблый зад был отфутболен в свою палату.

Получилось с треском и на грани фола, но из медперсонала никто не среагировал — обе медсестры и санитар Иваныч в сестринской пили чай с тортиком, преподнесенным дежурной смене кем-то из утренних посетителей. Треугольный Шарик самозабвенно топотал и заливался слюной, несуразный Афоня на полу прижимал к груди набитую какой-то дребеденью наволочку и неуклюже пытался подняться, а округлый живчик Жорик, будто смазанный прогорклым жиром колобок, бодрячком покатился по коридору, то и дело притормаживая, пожимая встречным-поперечным руки и пытливо заглядывая в глаза.

— Здравствуй, Мишенька, здравствуй, дорогой, — докатившись до Михи, жарко засипел Жорик, — как жизнь? как делишки? как мы себя чувствуем? — загундосил он, как загнусил в подражание заведующей, пихая для пожатия сальную ладошку с осклизлыми сосисочными пальцами.

— Виделись, Жорик, виделись, — демонстративно заведя руки за спину, в тон ему отозвался Миха, — виделись, дорогой, мы с тобой по двадцать раз на дню видимся. И всё-то ты никак усечь не можешь, что не люблю я руки тискать — грязное это дело, Жорик, негигиеничное, знаешь ли, отмываться потом долго приходится, — посетовал он и тут же протянул руку беспомощному Афоне, ничуть не смущаясь Жориковым снизу вверх нацеленным прищуром.

Жорик буравил его глазами на манер мифического «электроклоуна» — некогда была, поговаривали, в штатном расписании психиатрических больниц такая зловещая фигура, и для тогдашних пациентов с мало-мальски осмысленным взглядом эта пантомима неизбежно заканчивалась электрошоком.

Между тем Генка с Зуичем проходили мимо и походя решили поразвлечься.

— Ты куда это опять собрался, дурачок Афонькин? — строгим голосом вопросил алкоголик Генка.

— Я домой собрался, да, домой, — сознался перепуганный мужичок Афонькин, — мне домой нужно, я домой к себе хочу, — тихонечко забормотал он, тиская свой нелепый узелок из больничной наволочки.

— Как это — домой собрался? А сейчас-то ты где, по-твоему, придурок Афонькин? — посуровев, заговорил с ним Генка строже прежнего.

— А сейчас я на вокзале, — послушно отвечал тихонький Афоня, потерянно озираясь по сторонам.

— На каком таком вокзале?! — войдя в раж, нещадно терзал его неугомонный Генка.

— Не помню я, не помню… — зажавшись в кулачок, еле слышно отвечал несчастный Афонькин, — на главном, да, на самом главном вокзале, — шептал он неуверенно, часто-часто мигая добрыми, печальными глазами.

— На главном, говоришь?! — куражился неугомонный Генка. — А где же твой билет, если ты на самом главном вокзале без спросу ошиваешься? — безостановочно продолжал он заговаривать потерявшегося мужичка. — Что же ты без билета на самом главном вокзале делаешь? Ну-ка, сейчас же отвечай, враг народа!

— Не знаю я, не знаю, — жалобно отвечал Афонькин, — я поезда на вокзале жду, я просто поезда жду, — чуть не плача оправдывался он, — я отсюда на поезде домой поеду, домой, я домой хочу, мне домой на поезде ехать нужно, — со слезами заскулил картофельный мужичок Афонькин.

Тем временем Зуич поковырялся в простеньком замке чуланчика шпилькой для волос, оброненной кем-то из медсестер, отомкнул дверь и жестом дал знать Генке.

— Ладно, Афонькин, ладно, хватит тебе, не хнычь, — немедленно подобрел Генка, — не журись, дурачок Афонькин, так и быть, устрою я тебя, подсоблю, без билета домой в поезде поедешь, — пожалел он запуганного человечка с наволочкой, — но только ты сюда слушай, — приговаривал он, подталкивая замороченного Афонькина к чулану, — ты в поезде тихо сидеть должен, понял, тихо-тихо, чтоб ни-ни, чтоб никто тебя не заметил… Давай, Афонькин, время, время! шевелись давай, полезай в купе, не то твой поезд без тебя домой уедет!..

Доверчивый Афонькин полез, на пороге чуланчика запнулся, оглянулся. Миха грустно помахал ему рукой на прощание. Зуич и Генка, готовые без удержу расхохотаться, закрыли дверь и поспешили разойтись.

Михаил пожал плечами и прошел в палату.

Не первой свежести шутка его позабавила, но не развеселила — он и сам был бы не прочь забиться в какую-нибудь щель и отсидеться там до самой выписки. Одиночество чужака среди чужих при полной невозможности уединиться, побыть наедине с самим собой, просто самим собою, оказалось для него худшим из всех здешних зол. Постоянная, неизбывная прилюдность до того изматывала и раздражала, что жалкому Афонькину, в очередной раз запертому в чулане, впору было позавидовать.

Укрыться было негде.

Здесь даже кровати в палатах — кроме надзорной — были сдвинуты попарно. Исключение составляли четыре угловые койки, которые в каждой палате стояли особняком. Одна из таких привилегированных шконок, в углу возле входа, досталась Михаилу. С лежбищем ему повезло — светильник над проемом без двери позволял по ночам читать, а то и пописывать украдкой огрызком карандаша на сложенном осьмушкой листе бумаги. А по ночам и украдкой потому, что в советском сумасшедшем доме, где к штыку приравняли перо, письменные принадлежности были строжайшим образом запрещены наряду с колющими и режущими предметами…

Миха присел на постель, достал из-под подушки начатый блок сигарет, взял пачку и сунул блок обратно. Обыска больше не предвиделось, обворовать его никто бы не решился, так что остальные пачки можно было без суеты распихать по тайникам ближе к вечеру.

На такую же «блатную» койку в углу напротив тяжело завалился заскучавший Зуич.

— Чего б еще такого сделать плохого? — с пружинным скрежетом раззевался он.

— А ты книжку возьми почитай, — в задумчивости отозвался Миха, — образись, понимаешь, просветись на досуге. Хочешь — могу снабдить…

В изголовье у него лежала со скуки осиленная от корки до корки гегелевская «Эстетика».

— Ну ты сказал, — едва не подавился зевком Зуич, — ну, умник, ну так ты сказанул, как в миску с кашей, понимаешь, пернул! — возмутился он. — Может, прикажешь мне еще и клавиши подолбить для общего развития заместо Анчуты?

Анчутины импровизации из столовой глухо доносились даже сюда, на противоположный конец отделения. Наркоман Кирюша в палате елозил и переминался у окна, будто пританцовывал под музыку. Несовершеннолетний наркуша и в пару ему совсем юная пациентка женского отделения в боковом крыльце больницы увлеченно строили друг другу глазки. Зарешеченный пейзаж с этой стороны дополняли несколько старых тополей с лопающимися почками и золоченый купол Исаакия в солнечном весеннем далеке.

— Глянь, мужики, глянь, глянь сюда скорее! — в крайнем возбуждении подал голос наркоман Кирюша.

Там, на женском отделении, истомившейся смазливой пацанке просто так гримасничать надоело. Пацанка взобралась на подоконник, кокетливо подвигала боками, повертелась, а затем резвенько развела полы больничного халата. Белья под ним не было. Нимало не смутившись скабрезным вниманием мужиков, мигом облепивших окна, грудастенькая малолетка принялась кривляться, корчить рожи и принимать соблазнительные (в ее воображении, конечно) позы.

Смачные смешки и развернутые комментарии из палаты долетели до сестринской.

— Ну и чего это вы там углазели? И чего все рты поразевали, оглоеды? — с порога разворчалась медсестра Эльвира Васильевна. — Фу-ты ну-ты, тьфу на вас на всех, — брезгливо расфырчалась она, протолкавшись к окну и разглядев обнаженную натуру, — тьфу, нашли на кого пялиться, паскудники! И не стыдно? Ну, Кирюша несмышленый еще туда-сюда, но остальные-то — ну точно как пацаны малолетние! Смотрите, подштанники не перепачкайте, мерины сивушные!

Ответом ей было дружное жеребячье ржание.

Эльвира безо всякой злости выругалась и пошла звонить. Из сестринской послышалось: «Людочка, ты, что ли?.. Ага, точно, Эльвира с тринадцатого собственной персоной говорит, — загудела она в трубку. — Слушай, вы там на дурочек своих смотрите или как?.. Не знаю, на кого вы там смотрите, на Маргариту лучше полюбуйтесь! У меня тут кобели всем кагалом на вашу писюху вылупились, кой-кому уже портки сушить пора… Ну да, опять Маргарита вымя в окно выставила. Давай-давай, приструни-ка там мерзавку!» — дала она отбой, и представление закончилось.

Неугомонный Генка в коридоре учинил новую потеху.

— А поди-ка ты ко мне, еврей Айзенштадт, — подозвал он занятого своим любимым делом Азика, — шагай-шагай сюда, жидовская морда! — грозным голосом распорядился он.

— Нет, не жидовская морда, нет, — на ходу гнусавил вислоносый Айзенштадт, — не еврей я, нет, я не еврей, — отрывисто загундосил он, опасливо держась на шаг от Генки.

— Как же это — не еврей? Вот те раз, ты — и не еврей! Ну а кто ж ты есть такой по национальности? Онанист ты, да, онанист? — от души развеселился Генка.

— Да, да… нет, не онанист я, ну, я не онанист, — заменжевался Айзенштадт, держа руки на причинном месте.

— Не онанист, нет? Ну тогда ты мудозвон, — уверенно заключил Генка, но и с этим утверждением Айзенштадт не согласился. — А курить-то ты хочешь, мудила ты грешный? — Генка показал ему надломленную сигарету.

— Курить хочу, да, курить хочу, хочу, хочу, — принялся канючить Айзенштадт.

— Надо же — не еврей, не онанист, а курить хочешь, — комично подивился Генка. — Нет, так не получится, нет, — разочарованно покачал он головой, — увы, пролетаешь ты, дрочила недоделанный. Я сегодня сигареты только евреям раздаю. Вот станешь евреем — будет тебе курево.

Айзенштадт сигарету клянчил отчаянно, но еврейства своего не признавал.

— Опять ты дурью маешься, Генка, — задержалась возле них милая сестричка Леночка, — и не лень тебе над ним измываться? — укоризненно заметила она.

— Так было б чем другим заняться, Леночка, — резонно возразил ей Генка. — Я вот чайку хочу запоганить, да ты, заноза, на кухню не пускаешь, — отозвался он столь же укоризненно.

— А больше ты ничего не хочешь? — не без кокетства огрызнулась Леночка.

— А ты как думаешь? — задорно подмигнул ей симпатичный Генка, а Леночка в ответ скорчила забавную рожицу и мило показала язычок. — Ай-ай-ай! Ну и кто ты после этого? — артистично возмутился Генка. — А вот мы сейчас у Айзенштадта спросим, кто же ты такая есть на самом деле. Азик, ну-ка, говори — кто это?

— Не знаю я, ну, я ничего не знаю, — неразборчиво загундосил Айзенштадт, — ну, сын мой, это сын мой Ося, ну, — бормотал он маловразумительно, — это дядя, дядя, мой дядя Зяма это, ну, — перебирал он варианты.

— Кто это, кто? — переспрашивал его ехидный Генка. — Ну-ка, ну-ка, еврей Айзенштадт, думай хорошенько! — понукал и будоражил он его, подразнивая краснеющую Леночку.

— Тетя, ну, тетя Хая из Шанхая! — не удержавшись, подсказала смешливая медсестричка. — Уймись, Генка! — разрумянившись, прыснула она. — Уймись ты! Ладно, ты ведь не отвяжешься. Я сегодня на ночь остаюсь — Зойка заболела, придется за нее отдежурить. Как только Иваныч сменится, так сразу будет тебе чифирь. Подождешь, до пересменки времени всего-то ничего, — глянула она на часы и, выразительно поигрывая бедрами, заторопилась в процедурку.

— Это жена, да, жена это, жена моя Сара, ну! — сказанул во всеуслышание Айзенштадт.

Неожиданно он попробовал выхватить у зазевавшегося Генки вожделенную сигаретку, но безнадежно промахнулся. Генка от такой невиданной наглости развеселился пуще прежнего и недолго думая сунул сигарету за шиворот очень кстати подвернувшемуся Шарику. Азик попытался выудить свой приз, некурящий Шарик юмора не понял и принялся отпихиваться. Настырный Азик в запале угодил треугольному идиоту по уху, тот сторицей возвратил ему тычок, зацепив выдающийся айзенштадтий шнобель.

У столовой завязалась драчка. Под Анчутин аккомпанемент Азик бойцовым петухом наскакивал на Шарика, натыкался на его кулаки, сипел, утирался и напрыгивал заново. Шарик одну по-обезьяньи длинную руку держал перед собой, а вторую с пыхтением выбрасывал от плеча, будто судорожно барахтался в какой-то вязкой жиже. Оба дурика сражались как могли, предпочтения окруживших их болельщиков распределились поровну. Отец Федор попытался протолкаться в первый ряд, не сумел, выволок из столовой шаткий стул, взгромоздился на него и на дирижерский манер азартно замахал руками.

К толковищу решительно направился санитар Иваныч, на ходу приглаживая ладонью тщательно начесанные, словно нализанные на розовую лысину волосы. В этот момент Азик резко развернулся и быстро-быстро пошагал, почти побежал к «овощехранилищу», а Шарик еще пару раз отмахнулся от пустого места, после чего радостно и громко загыгыкал.

— Неча здеся, неча, не положено, — зашумел санитар Иваныч, вклиниваясь в толкучку, — ну-ка расходись давай, расходися, собираться не положено, сейчас же расходися, — безостановочно басил он, озираясь в поисках зачинщиков. — Чего, умник, опять твоя работа? Опять ты изгиляешься? Опять порядок нарушаешь? — напустился он почему-то на Михаила, тихо-мирно скучавшего в сторонке.

— Это не я «опять», Иваныч, это ты — опять ты не по делу выступаешь, — не слишком удивился попривыкший к таким пассажам Михаил, — нет, не моя работа, ну, не моя работа, нет, — паясничая, прогундосил он. — Ну чего ты всё собачишься, Иваныч? Ты бы вот чего, ты, чем без толку-то лаяться — угостил бы ты меня сигареткой, что ли, — подначил он санитара.

— Иди-иди, не положено! — зыркнул на него санитар Иваныч. — Ишь, чего захотел! Не положено, иди, ясно тебе сказано — не положено, — пробурчал он крайне неприязненно.

— Ну и черт с тобой, — безразлично отмахнулся Миха, — тогда я сам кого-нибудь сигаретой угощу… да вот Льва Давыдыча хотя бы. Как вы, Лев Давыдыч, не откажетесь, надеюсь? — подмигнул он, вежливо подхватил Мартышкина под локоток и демонстративно увлек его в курилку.

У Мартышкина особых возражений не возникло.

— Ах, как славно вы его поддели, Мишенька, — оценил он демарш и охотно угостился куревом, — симпатично так, артистично, я сказал бы даже — виртуозно. Но всё-таки резковато, должен вам заметить, несколько всё-таки… мнэ-э… рискованно, — покачал он гривастой головой.

— Да черт с ним, наплевать, сам он подставляется, — привычно пожал плечами Миха, — с первого же дня здесь меня он достает. И где я ему на хвост наступил, спрашивается?

Вопрос был риторическим, но Мартышкин тут же встрепенулся.

— А я вам отвечу, Мишенька, — с готовностью откликнулся Мартышкин, — это очень просто: вы, знаете ли, чересчур высокий! Нет-нет, я не только и не столько ваш рост подразумеваю, я больше в метафорическом смысле говорю. Из вас высокость эта, простите, так и прет, так и, понимаете ли, лезет, а этого-то наши драгоценнейшие санитары Иванычи никогда, поймите, не прощают. Порода такая, причем, заметьте, тут уже не метафора, а та самая буржуазная лженаука генетика, — разъяснил он, не задумываясь.

— А по мне так наш Иваныч просто-напросто рябой, а в придачу свихнутый, — возразил на это Миха. — Что он, что старуха Даздраперма — оба же законченные шизики! Да по сравнению с ними каждый второй здесь патологически здоров!

— Ну что вы, коллега, что вы, — мягко пожурил его Лев Давыдович, — и я, и вы, и все мы сумасшедшие, не будем отпираться. Очевидно, почва у нас с вами подходящая оказалась, — процитировал он живо и неточно. — Ну, автора-то сей ремарки вы как человек пишущий признали, верно? Вы ведь человек пишущий, я правильно подметил? Стишата сочиняете, надо полагать?

Михаил не без некоторого смущения кивал в ответ.

— Ну вот видите, — сочувственно продолжал Мартышкин, — и вы после этого еще о каком-то психическом здоровье говорите… — печально улыбнулся он. — К чему это я начал? Ах, да! Знался я кое с кем из литературной братии — с Бродским был знаком, представьте, с Довлатовым пивал, крепко пивал, отрицать не стану. Осю-то Бродского вы читали, не могли вы не читать, а вот Сереженьку…

— И его читать доводилось, Лев Давыдыч, — энергично перехватил инициативу Михаил, — представьте себе, сподобился — в самиздате, разумеется. И признаюсь вам, не понравился он мне — квелый он какой-то, недоделанный… Ну а что касается пресловутого господина Бродского…

Его охаять Миха не успел. Из «овощехранилища» за стенкой донесся пронзительный, насквозь пронизывающий женский визг, разом взметнувший голубей с карниза. Прирученный сизарь, оказавшийся не снаружи, а внутри помещения, в панике ударился о решетку, взлетел и заколготился под потолком курилки.

За стеной визжала и вопила милая сестричка Леночка. «Ах ты… ах ты, скотина ты мерзопакостная, — надрывалась она, — что ж ты вытворяешь, гадина! Что ты, паразит поганый, делаешь!!» «Кончу я, кончу, ну, сейчас я кончу, — напряженно сипел в ответ задыхающийся Айзенштадт, — дай, дай, дай мне кончить, ну!» «А ну кончай, кончай давай, — зарычал там, в палате хроников, санитар Иваныч, — кончай давай, кончай, кому я говорю, прекращай давай, не положено!» «Кончу, да, кончу, дай я кончу, ну!!» — хрипел и отбивался за стенкой Айзенштадт, продолжая насиловать Вечного Жида, которому, впрочем, всё было безразлично…

Айзенштадта сумели отодрать от него только с помощью Зуича и Жорки. Вечный Жид так ничего и не понял, Леночка стояла вся пунцовая, санитар Иваныч затягивал на сексуальном агрессоре смирительную рубашку. «Не положено, по-хорошему тебе я говорил, не положено, не положено, вот чего теперь тебе положено!» — приговаривал он, словно напевал; Анчута по-прежнему музицировал, а Шарик в толкучке топотал и громко-громко гыгыгыкал. У палаты хроников собралось не меньше половины отделения, отцу Федору опять пришлось залезть на стул, но вызванная из своего кабинета заведующая промаршировала сквозь строй без малейшей запинки.

Была она женщиной пожилой, до неприличия крупной и даже для отечественного психиатра неправдоподобно глупой и невежественной.

— В надзорную палату Айзенштадта! — с разгону приказала могучая Даздраперма Спиридоновна. — Чего вы здесь столпились? Ничего здесь нету интересного, расходитесь все, ходите все отсюда, ходите же все, ну! — заторопила она попритихших с ее появлением пациентов.

— Стойте, стойте, — закричал со своей импровизированной трибуны отец Федор, — слушайте, слушайте меня! Все меня слушайте, все! Я знаю! я понял! я пророк!! — истошно замахал он ручками. — Я знаю: Царствие Божие пришло, слышите, Царствие Божие! Слушайте, слушайте, все меня слушайте: я! объявляю!! коммунизм!!! Теперь, слышите, теперь нас всех отсюда выпустят, ура-а-а!!! — захлебываясь от восторга, возопил он в торжестве своем, и, как по заказу, заполошный голубь вырвался из курилки в коридор и заколотился, заметался над толпой, роняя сизые перья.

— В надзорную палату Федорова! — еще раз приказала исполинская Даздраперма Спиридоновна. — Что здесь происходит? Почему всё время музыка? Кто позволил музыку? Музыку, уберите музыку!!!

Сметая всех на своем пути, медсестра Эльвира бросилась в столовую и с грохотом обрушила крышку фортепьяно. «Ой-ёй-ёй-ёй-ёй-ёй-ёй-ёй!» — тоненько-тоненько заверещал там Анчута, а в коридоре из чуланчика вывалился придремнувший мужичок Афонькин, вместе с ведрами и швабрами загремел прямо под ноги заведующей и горько-горько заплакал.

— В надзорную палату Афонькина! — в третий раз распорядилась Даздраперма Спиридоновна, и непропорционально мелкое лицо ее стало похожим на рыльце горгульи.

— Это не я, это не меня, нет, меня не надо… — захлебывался на полу перепуганный Афонькин, прижимая к груди куцый узелок. — Это он меня туда, он, это всё он, он, он!.. — рыдая, указывал он на Михаила.

Миха растерялся.

— Ты что, Афоня? — ошарашенно спросил он. — Что ты придумываешь, Афонькин, опомнись! — шагнул он к зареванному мужичку, перепуганно сжавшемуся в комочек.

Возможно, движение было резким, слишком резким — настолько резким, что санитар Иваныч, хотевший задержать Миху, подался следом за ним, споткнулся о чью-то услужливо подставленную ногу и растянулся на полу.

— Что за черт! — еще резче развернулся Михаил, а санитар подался к стене и спешил подняться на ноги.

— Взять его, взять его сейчас же! — разорялась заведующая. — Хватай его, держи! В надзорную, в надзорную его! Пижаму снять и не возвращать! Привязать его и не отвязывать! В туалет без сопровождения не допускать! Лечить его!!! — зашлась она в самой настоящей истерике.

— Да что за бред такой?! Я-то здесь при чем?! — отчаянно пытался прекратить это сумасшествие Михаил, но санитар уже был на ногах и решительно навалился на него, а Жорик с Зуичем дружно поспешили Иванычу на помощь.

Получилась свалка.

В первые мгновения Миха не сопротивлялся. Нет, кем-кем, но малахольным задохликом он не был, драться умел, однако не любил, зная за собой способность в критических ситуациях самым непредсказуемым образом звереть. Вот и теперь он старался не сорваться, но когда бывший борец и некогда даже чемпион Жорик со спины взял его в захват, обдав нестерпимым запахом пота и мочи, а бывший прапорщик Зуев с причмокиванием саданул по почкам, Михаил сознательно, почти что сладострастно спустил себя с предохранителя.

Зуича он сумел отбросить, санитар получил коленом в пах и отвалился. Бывшего борца Миха вбил в стену и, крутнувшись на месте, обрушил его на скрючившегося санитара. Продолжая круг, Миха встретил Зуича ударом ноги, грамотно впечатал пятку в солнечное сплетение, извернулся и принял на кулаки прыгнувшего на него Жорика. Стоптанные больничные тапки слетели в самом начале потасовки, ноги в носках скользили по паркету, но положить себя Михаил не позволял, дрался бешено, о последствиях больше не заботился.

Долго это продолжаться не могло. Два больничных месяца даром Михаилу не прошли. Дыхание сбилось, реакция была замедленной, ударам не хватало точности и силы. С минуты на минуту должна была примчаться бригада санитаров из буйного отделения, но и без них трое разъяренных нападавших в конце концов его бы завалили и добро если бы не покалечили.

В драку вклинился Петрович.

— Не пыли, Мишаня, не пыли, — приговаривал он, оттирая Жорика, — не пыли ты, понимаешь… да не пыли же ты! — работал он локтями, а Жорик с остекленевшим взглядом, будто не видя его, пытался добраться до Михаила.

— Да я-то здесь при чем?! — хрипел Миха, ухитряясь в очередной раз уронить санитара и тут же отшвырнуть Зуича; тот угодил прямо в руки Рамзану, который поймал его и придержал за плечи.

— Не лезь, зачем ты лезешь, не надо тебе, не твое же дело, — уговаривал его Рамзан.

— Убью гада, убью, раздавлю падлу! — бешено вращал глазами бывший прапорщик. — А ты… ах, ты… да пошел ты, гнида ты узкоглазая!! — вывернулся он из рук Рамзана и дал ему под дых.

— Прекратите, прекратите все, сейчас же прекратите! — без передышки кричала заведующая. — Расходитесь, расходитесь же! Все, все ходите отсюда, все, все, все!! — в панике повторяла она как заведенная, но никто ее не слушал.

Вокруг творилось нечто. Больные волновались, теснились, напирали, Эльвира и Леночка бестолково расталкивали их, только увеличивая сумятицу. Пользуясь моментом, шустрый наркоман Кирюша прошмыгнул в процедурную и вовсю шарил по аптеке. Правозащитник Мартышкин отступил в пустую палату, выудил из-под Михиной подушки блок сигарет и торопливо засунул его под свой матрас; разумеется, сохранять и возвращать курево он не собирался.

Свистопляска в коридоре продолжалась. «Я домой, я домой хочу, — скулил позабытый всеми Афонькин, — я домой должен ехать, домой, домой, домой…» «Нас всех сегодня выпустят, выпустят, — с шаткого больничного стула благовествовал отец Федор, — теперь нас всех отпустят, ура-а-а-а-а-а-а!!!» «Гы-гы-гы! — исходил на слюну треугольный Шарик, — гы-гы-гы-гы-гы-гы-гы!!!» — восторженно бил он в ладоши, и над всем этим носился сизокрылый голубь и раскатывался сорванный бас Даздрапермы Спиридоновны: «Прекратите… немедленно прекратите… прекратите все… прекратите… прекратите… прекратите…»

Прежде всех выбыл из борьбы Жорик. Внезапно он запнулся, с хрипом обвалился на пол, ударившись головой, выгнулся и с пеной у рта заколотился в эпилептическом припадке. В тот же момент зареванный Афонькин побежал к выходу, бросился на дверь, словно ее перед ним не было, выбил ее, вывалился в тамбур, там столкнулся с подоспевшими саниатарами из буйного, рухнул им под ноги и по-животному завыл. И в довершение всего этого безобразия из «овощехранилища» безмолвно вышел абсолютно голый Вечный Жид, не замечая никого и ничего прошествовал сквозь затихшую толпу и ровнехонько посреди коридора, не сбиваясь с шага, обильно, как после клизмы, обгадился… И всё как-то разом прекратилось и разрешилось. Во всяком случае, для Михаила, который сдался и позволил обрядить себя в смирительную рубашку. Без излишнего рукоприкладства его препроводили в надзорную палату и привязали к койке. Так он и лежал, когда четверть часа спустя в окне курилки заметили вывороченную решетку, а в столовой нашли Зуича с пробитым табуреткой черепом. На отделении недосчитались Рамзана и Петровича, но Михе, по крайней мере, за труп и за побег отвечать как будто не пришлось.

Свободные места в надзорке быстро заполнялись. Койка слева от Михи пока что пустовала, к правой приторочен был Айзенштадт, дальше трепыхался несмирившийся отец Федор. Санитары из буйного действовали споро, сдержанно и бессловесно. Всех клиентов поочередно развязывали, кололи им аминазин, затем снова фиксировали к железным поручням кроватей. Михаилу причиталось больше других, толстуха Эльвира глядела на него с некоторой жалостью, симпатяшка Леночка отводила взгляд. Заведующая отсутствовала, апеллировать к санитарам и медсестрам было бессмысленно, приходилось молча терпеть и готовиться к крупным неприятностям.

На какое-то время их всех оставили в покое, потом в надзорку прошмыгнул Кирюша, присел на свободную койку.

— Лежишь? — дружелюбно ухмыльнулся Киря.

— Нет, мать твою растак, летаю, — огрызнулся спеленутый Миха. — Что там творится? — хмуро поинтересовался он.

— Ты свою мать растакивай, дешевле обойдется, — не остался в долгу несовершеннолетний наркуша Киря. — Молчал бы ты лучше, — язвительно заметил Кирюша, — теперь тебе вообще рыпаться не стоит: там такой хипеш — кранты! Даздраперма вся на говно изошла — Зуичу кто-то череп насмерть раскроил, она на Рамзана думает. Они слиняли с Петровичем…

— Как так — слиняли? — не сразу сообразил Миха.

— Как-как, — осклабился Кирюша, — каком книзу сдриснули: решетку в курилке выворотили и драпанули по водосточной трубе, всего-то второй этаж. Голубей мне всех распугали, сволочи… А тебя еще сульфазином закалывать будут, разогревают уже. Ленка растрепала: «распнут» тебя — сразу двадцать кубиков в четыре точки оприходуют. Ты на-ка вот, держи, я из процедурки прихватил, — протянул он Михе несколько таблеток.

— Что это за хренотень такая? — с подозрением спросил Миха.

— Жри, жри, не бойся, это обезболивающее, потом спасибо скажешь, — успокоил его Кирюша. — От сульфазина мало тебе не покажется, по себе знаю. Мне-то больше пяти кубиков никогда не загоняли, но тоже задница была: температура за сорок, трясучка жуткая, всю ночь черепушка трещит, а утром ни сесть тебе, ни повернуться… Бери-бери, жри быстрее, идут! — сыпанул он привязанному Михе таблетки прямо в рот и выскользнул из надзорки.

Пилюли Миха заглотил. Было ему муторно, избитое тело саднило. Вернулись мрачноватые санитары, Леночка принесла наполненные густой маслянистой жидкостью шприцы. Процедура повторилась: каждого из проштрафившихся развязывали, вводили сульфазин и привязывали снова. За Михаила взялись напоследок, препарат раскололи в обе ягодицы и под обе лопатки. Особенно болезненными уколы не были, и в какой-то момент Михе даже стало любопытно, как будет сочетаться пирогенное действие сульфазина с жаропонижающим эффектом аминазина, но делиться своими сомнениями он счел несвоевременным.

Потряхивало его безо всякого сульфазина, как бы заранее. Сказывалось нервное напряжение, начинал действовать аминазин, и, словно пот из кожи, изнутри сочился липкий разъедающий страх. Миха старался взять себя в руки, после безуспешно пробовал расслабиться, пытался ничего не замечать и ни о чем не думать и уже готов был отказаться от этих упражнений, когда в самом деле подзабылся, как оцепенел, будто погрузился в серебристую полудрему.

Подвижный серебристо-серый свет обволакивал его, густел и светлел, разгорался, словно насыщался синевой. Свет казался осязаемым, как воздух, почти как вода, только чуть менее плотным и более податливым. Таким он показался ему, но был уже другим — он был изнутри и снаружи, он заструился, замерцал, заискрился, а затем рассыпался, словно разлился, плеснул, хлынул ливнем. Он захватил и подхватил, Михаила с силой повлекло и вытолкнуло вверх вместе с измученным телом; его буквально выбросило в пылающую синеву — и тем резче, тем болезненнее был рывок скрученных больничных простыней, удержавших его и обрушивших обратно на койку, а свет разом потемнел и разбился, как размылся, став похожим на подсвеченные тени от новогодней елки на беленом потолке…

Миха приоткрыл глаза. Где-то там, где-то далеко-далеко колебался, словно раскачивался на ветру, мрачноватый свет ночничка. Тревожный, мутный, будто замыленный, он раздражал до слез, но повернуть голову Миха не решился. В висках раскатывалась и гулко билась боль, истерзанное тело было невозможно тяжелым, с нестерпимыми позывами крутило живот — и при всем этом Миху трясло так, что металлическая койка под ним лязгала и ходила ходуном.

— Не дрожи, слышишь ты, не дрожи ты, не дрожи, — сорванно шипел рядышком с ним Айзенштадт, — не дрожи ты, говорю тебе, не дрожи, не дрожи ты, ну… — так же тряско корчился он на своей скрипучей койке под храп в палате и чей-то назойливый полушепот на посту.

— Да заткнись же ты, урод! — надрывно простонал Миха.

— Ты, ты, ты не дрожи, ты слышишь, не дрожи ты, ну, не дрожи, — продолжал надсаживаться Айзенштадт, а койки будто лязгали зубами, порою попадая в резонанс со скрежещущим лежбищем причитающего отца Федора.

— Эй, кто-нибудь… есть тут кто-нибудь? — позвал Миха, едва пересиливая голосом Азиковы заклинания. — Слышите, кто-нибудь тут есть? — чуть громче повторил он, шепот в коридоре прервался, медсестричка Леночка подошла к кровати. — Леночка, солнышко, помоги… Что-то с брюхом у меня случилось, до сортира бы дойти мне надо. Пожалуйста, развяжи меня, — жалко попросил Миха.

— А буйствовать не будешь?.. Не будешь, куда тебе буйствовать, — сама себе ответила Леночка. — Ладно, погоди, сейчас распутаю, — завозилась она с узлами. — Вот, готово, поднимайся давай. Пошли, я сопровожу, тебе одному не положено…

— Ага, зайчик, и над унитазом ты меня подержишь, — через силу улыбнулся Миха. — Леночка, лапушка, ну ты-то хоть меня не унижай, и без того мне хуже некуда, — взмолился он чуть не плача.

— А дойти-то ты дойдешь, гордый ты наш? — отступилась милая сестричка Леночка.

— А куда я денусь, — поднимаясь, процедил сквозь зубы Михаил и тут же мешком повалился на пол. — Ничего, Ленуся, ничего, всё в порядке будет… я дойду, я сам дойду, пожалуйста, ты не беспокойся, — заскрежетал он, цепляясь за спинку кровати.

Он поднялся, как вскарабкался, устоял на ватных ногах, пошел. Он даже умудрился скорчить рожу насмешливому Генке, который с комфортом бессонничал за сестринским столом у надзорной палаты. В конусе света от настольной лампы покачивались клочья табачного дыма, дальше было сумеречно и по-ночному гулко. Миху мотало, как тряпичную марионетку, но в конце концов он без приключений добрался до цели. Там он некоторое время без толку тужился, в итоге резь немного отпустила, позывы подутихли, зато колотило его куда сильнее прежнего.

На выходе он столкнулся с Кирюшей.

— Как ощущения? — с плутоватой улыбкой подмигнул ему тот.

— Что за таблетки ты мне втюхал, падла? — лязгая зубами, шепотом прохрипел Миха.

— Слабительное, — довольно ощерился Кирюша, — а ты и купился… ну чего ты, чего… не надо, я больше не буду, слышишь, я просто пошутить хотел… — шарахнулся он, когда Миха отлепился от стены и повалился в его сторону.

— Ах ты дерьмо! — Михаил в падении попытался вцепиться ему в глотку, промахнулся, упал, ударился головой о кафель, но боли не почувствовал…

Потом он шел, очень долго шел, будто по колено, по пояс, по грудь брел в остановившемся времени. Оно было осязаемым, плотным, его приходилось раздвигать руками, но он всё равно шел, силясь одолеть дурную бесконечность коридора. Он брел и брел, а закопченные сводчатые потолки исчезали во тьме, а темень была белой и подвижной, словно снег, и этот снег засыпал пустые разоренные палаты, в которых никого нет, не было и больше никогда, никогда не будет, — и это было счастьем.

Но он отчаянно мерз, он ступал босиком по снегу, он в белых больничных кальсонах и сорочке с несмываемыми казенными штампиками — всё равно он шел и шел на свет. Яркое, но невнятное, как будто глаза были зажмурены, пятно света удалялось, словно насмешничало, но он шел и шел за ним и наконец услышал голоса. Они резали слух, слова казались знакомыми, но он — он их не узнавал, не понимал их до тех пор, пока не услышал своего имени, которое было для него чужим…

— Что там, сколько ты у него намерила? — вполголоса любопытствовал на посту Генка, а Миха мучительно соображал, кто он, где и что с ним приключилось.

— Сорок один и семь… многовато, под завязку бедолагу загрузили, — полушепотом отозвалась там медсестричка Леночка, и Михаил обнаружил себя на той же самой лязгающей койке в надзорке, но теперь он был не связан и даже заботливо укрыт несколькими дополнительными одеялами.

— Так хрена ж тут беспокоиться, — продолжал гнуть свое неугомонный Генка, — какого рожна его стеречь, когда он шевельнуться ни фига не может? Брось, пошли в кабинет, Ленусь, пошли, чего ты целкой-невредимкой прикидываешься, — настойчиво зазывал он симпатичную сестричку.

— Как же я сегодня пост оставлю? А вдруг еще что-нибудь случится? — торопливым шепотком сомневалась Леночка.

— Да как обычно оставляла, — еще настойчивее убеждал ее Генка, — ничего тут больше не случится, всё тип-топ будет… Я вот швабру прихвачу: если кто нагрянет — палубу, дескать, в кабинете драю под твоим особо чутким руководством… Ладно, хватит тебе, Ленусь, пошли уже, ну, пошли же, — уговаривал он ее и уговорил, на посту послышалось шевеление, у двери в кабинет заведующей звякнули ключи.

Они ушли, но голоса как будто бы остались. И еще кто-то трогал Миху за плечо.

— Слышь, кореш, слышь, — теребил его Кирюша, сидя на соседней койке, — ты глянь, глянь туда, ты глянь, — указывал он в проход между кроватями, — птица там сидит, посмотри, ворона там сидит, видишь? — тревожно таращил он черные, со зрачком во всю радужку, огромные глаза под белым нимбом вьющихся волос.

— Ну, вижу, сидит там… только не ворона это, а голубь, — скосившись, не вполне членораздельно выговорил Миха. — У тебя что, придурок, крыша поехала? — выдавил он, с трудом разлепляя спекшиеся, растрескавшиеся губы.

— Есть маленько, — озабоченно признал Кирюша, — вроде бы я циклодолом обхавался. Я его в тот раз в процедурке свистнул… ну, когда ты мужиков мочил. Вроде бы как перебрал я, фигня всё время мне какая-то мерещится, — обдолбанно пожаловался малолетка.

— Дерьмо ты, — безразлично отозвался Миха, и Кирюша замолчал, нахмурился, а затем куда-то сгинул, словно растворился, а на месте нахохлившейся птицы в проходе возник скрюченный Анчута.

— Мишаня, Мишаня, очнись, — затормошил его очутившийся здесь невесть как уродец, — на, возьми, тебе попить надо. Я чайку тебе сварганил, я покрепче заварил, как ты любишь… Ты глотни, глотни, может быть, тебе полегче станет, — протянул он забинтованной рукой эмалированную чашку.

— Спасибо, Анчута, спасибо тебе, — горячечно зашептал Миха, — только не годится мне сейчас чифирь, вывернет меня… Ты вот чего, Анчута, чифирь ты сам выпей, я потом тебе еще заварки подарю, а мне ты лучше воды принеси, пожалуйста… Да, а что у тебя с руками? — проговорил он, болезненно ворочая наждачным языком в пересохшем рту.

— Принесу, конечно, сейчас же принесу, — с готовностью откликнулся скрюченный человечек. — А с руками ничего, всё в порядке будет, просто мне Эльвира Васильевна по запарке пальцы крышкой фортепьяно прищемила… Вот чего, я не воды — я тебе компоту принесу: хороший компот с вечера остался, сладкий, тебе в самый раз пойдет, — пообещал ему Анчута и принес, вероятно, потому что жажда немного отпустила, а после на Миху навалилось забытье…

Это был сон, просто сон. Ему снилась женщина, которую он любил когда-то и будет любить всегда — он знал это, как сознавал и то, что сейчас это только сон. Диана стояла на скользкой кромке глинистого откоса, она отводила глаза, и лицо ее ускользало, как бы не помнилось, будто лица у нее не было. «Как ты теперь?» — заступил ей узкую тропинку Михаил. «Как обычно», — зябко повела она худенькими плечами. «Одна?» — «Нет, конечно», — отозвалась она, словно порывисто сыпанула последней, блеклой и скукоженной осенней листвой.

Она отвернулась и прошла мимо, он пытался задержать ее, она отшатнулась, поскользнулась на краю обрыва, оступилась и покатилась вниз. Михаил сиганул следом, он падал в неподвижную, как смерть, жидкую глину и в нескончаемом падении видел, как Диана одиноко брела поверху. Он молчал и смотрел, она уходила по предательскому краю, она исчезала — тростинка-хворостинка на пронизывающем осеннем ветру под резким, как глазная сетчатка, безлистым деревом, за которым начинался снег.

Он так и не упал, его больше не было. А глина осталась, она пошла трещинами, трещины частой решеткой расчертили всё пространство вокруг, затем рассыпались буквами и сложились в строчки. Теперь перед ним была Книга, она захватила его, он читал ее взахлеб, и не просто и не только читал — он с невыносимой легкостью правил сюжет и перекраивал фрагменты, он ликовал, он торжествовал, нежданно и раз навсегда уяснив, что всё это суждено написать именно ему…

Закончить он не успел, на время всё смешалось.

— Что ты читаешь, Петрович? Где ты взял? Откуда у тебя эта книга? — невразумительно заговорил он, глядя мутным зраком на пустые руки Петровича. — Постой, погоди-ка, как такое может быть — это же моя книга, она еще не дописана… подожди-ка, подожди, что же я такое несу, а, Петрович? — заговорился он и окончательно запутался.

— О чем ты, Мишаня? Какая книга? Ты в себе, братишка? — с ласковой осторожностью откликнулся Петрович, лежа вполоборота к нему на соседней койке.

— О, черт… — Михаил с тихим стоном отвалился на подушку и протер рукой воспаленные глаза. — Надо же — примстилось мне, наяву привиделось… Подожди-ка, подожди, — еще раз спохватился он, — а сам-то ты здесь откуда взялся? Никак тебя по новой заловили?

— Какое там «заловили», — нехотя отвечал Петрович, — самоходом я назад пришел. Сам я запросился, Мишаня, сам — худо мне стало, понимаешь, очень худо мне… душа у меня болит, — сдавленно добавил он после паузы.

— Зуича ты порешил? — перешел на шепот Михаил.

— Нет, зачем же мне мараться. Это Рамзан с ним счеты свел, я и знать-то ничего не знал. Я что — я только решетку колупнул, да вот, сам видишь, не в жилу мне пошло. Пару дней погулял — и всё, кончился, занемог я на воле…

— Постой, Петрович, не гони, не поспеть мне за тобой… Как так — пару дней? Что за чертовщина? — напрочь потерялся Миха.

— Лихо же тебя загрузили, — тяжело вздохнул Петрович, — стало быть, третьи сутки не в себе ты, так получается… Утро сейчас, к девяти часам дело идет, скоро завтрак будет, — сориентировал он его во времени. — Эх, Мишаня-Мишаня… эх и напылил же ты на свою голову! Держись теперь, теперь-то всё оно и начинается, — отворачиваясь, хмуро предупредил он как бы на посошок. — Всё, братишка, не серчай, не по себе мне. Не могу я больше разговаривать, совсем мне худо…

В надзорку весело заглядывало солнце, в воздухе празднично золотилась пыль, глазам было больно.

Завтрак Михе подали в постель — встать он не смог. Впрочем, есть он тоже не мог и не хотел, однако же Эльвира Васильевна сумела его уговорить.

— Надо, нельзя тебе не есть, иначе через зонд кормить тебя прикажут, — объясняла она, подсовывая ему плоскую алюминиевую миску с пепельной перловой кашей. — Нашей бесноватой только повод дай над людьми поизмываться… ну да, о ней я говорю, о Даздраперме… чтоб ее! — выругалась она, заметив недоуменный Михин взгляд.

— Мне-то что, плевать я на нее хотела, — чуть погодя продолжила Эльвира, пока Михаил с отвращением пихал в себя прокисшую перловку, — я-то со своим опытом без работы не останусь… Каких только я на своем веку придурочных не перевидала, а и то, — толковала пожилая медсестра, не понижая голоса, — и то — осточертели мне ее художества! Так и самой остервенеть и чокнуться недолго… Но ты — ты, главное дело, не тушуйся, всё как-нибудь да образуется, у нас тут и похуже случалось. И ешь, ты ешь как следует, силенки тебе наверняка понадобятся…

— Сульфазин мне будут еще колоть? — Михаил решительно отодвинул несъедобный завтрак.

— Ты питайся давай, не затягивай надолго, обход вот-вот начнется, — озабоченно заторопила его медсестра.

— Не могу я больше, не лезет, — отложил он ложку. — Так закалывать-то меня еще будут, Эльвира Васильевна? Будут, конечно же, о чем я спрашиваю… Сегодня уже?

Медсестра будто бы насилу кивнула и забрала у него миску.

Примерно через полчаса начался обход. Первой выступала Даздраперма Спиридоновна, тенью возле нее держалась недоделанная докторица из числа стажеров, лупоглазая насморочная девица с приспущенным тяжелым подбородком. За ними шла медсестра Эльвира с журналом, в который она заносила отрывистые назначения заведующей, а замыкал процессию прихрамывающий на обе ноги санитар Иваныч.

К Михаилу подошли в последнюю очередь. Его мутило, соображал он через раз, но, тем не менее, пытался объясниться. Но в ответ на все оправдания Даздраперма Спиридоновна брюзгливо поджимала ярко напомаженные губы.

— Незачем мне тут адвокатуру разводить! — резко перебила она, не пожелав его выслушать. — Вы что же думаете — я ничего не видела? Глаз у меня нет? Или, по-вашему, я не знаю, что вы всё отделение чифирем снабжаете?! Что запрещенную литературу читаете и распространяете?! Что вредные антисоветские взгляды высказываете?! Всё, всё, достаточно, довольно, прекратите! Вы — враг, а врагов нужно лечить! — решительно пресекла она растерянные Михины возражения и поворотилась к сопровождающим.

«Больной тяжелый, неуправляемый… никаких свиданий, в движении ограничить… дозу не снижать», — приглушив голос, отдавала распоряжения заведующая. «Сульфазина на такую дозировку не хватит, у нас в аптеке на раз осталось, поступлений не ожидается», — осторожно сообщила медсестра Эльвира. «Ничего, всё колите, лекарства для такого случая мы найдем… обязаны! — отрезала Даздраперма Спиридоновна. — На соседних отделениях займем, в крайнем случае я сама достану, на собственные деньги закуплю», — пообещала она и назидательно продолжила на всю палату:

— А вы не отпираться, — заявила она Михе, — вы благодарить нас от души должны, что теперь мы вас щадящими средствами лечить обязаны! А вот раньше мы намного эффективнее устойчивых результатов добивались — раньше мы таких агрессивных больных электрошоком до мочекалового состояния доводили! Вот раньше…

Но вот на этом «раньше» Михаил перекинулся через край кровати и с мстительным удовлетворением проблевался.

Из надзорки выпустили его спустя два месяца, о выписке заговорили осенью. С деревьев за решетками облетела праздничная, карнавальная листва, за причудливыми изломами ветвей снова виден был золоченый купол Исаакия.

В октябре выпал первый снег.

Вечный Жид умер, Азик и Шарик нашли общий язык и зачастую теперь прохаживались рука об руку. Отец Федор сбрил бороду и навострился выклянчивать окурки. Афонькин обзавелся новым узелком, Анчута опять стал музицировать. Кирюша и Мартышкин тихо-мирно выписались, Генка тоже было вышел, но тут же снова залетел с белой горячкой, так что милая сестричка Леночка нимало не скучала. Даздраперма побывала в отпуске, Эльвира Васильевна так и не уволилась, санитар Иваныч не то чтобы попритих, но от Михаила держался на расстоянии.

Диана так и не навестила его, а первый снег прошел и стаял, и в общем-то ничего не изменилось…

В один прекрасный день санитар вывел Михаила из кабинета заведующей.

— Мишенька, дорогой, как твои делишки? чего новенького скажешь? — подкатился к нему Жорик и с прищуром уставился в глаза, пихая ему осклизлую ладошку.

— Да вот, Жорик, вроде как бы всё, вроде бы выписывают меня. — Михаил коротко пожал протянутую пятерню. — Вот и всё, чудики, давайте прощаться, ухожу я завтра, — устало, с непонятной ему грустью улыбнулся он неразлучным Азику и Шарику.

— А зачем прощаться-то? — ясным голосом ответил ему седой еврейский мальчик Айзенштадт, а треугольный идиот Шарик согласно загыгыкал.

В Михаиле всё оборвалось и остановилось, и все и всё вокруг будто бы застыло для него: череда фигур без лиц в дурной бесконечности больничного коридора, понурый Петрович в палате на койке у зарешеченного окна, дурочка на подоконнике в боковом крыле сумасшедшего дома, словно девочка на шаре с картины художника Пикассо… Даже Анчутина музыка задержалась на одной тягучей ноте, а затем — но затем и там, и везде в нашей жизни всё помалу сдвинулось, как сместилось, будто разрешилось от тягостного бремени, а после расползлось вроде заразы, разошлось, разгулялось так, что здесь и теперь и опять и снова весь наш мир в корчах сходит с ума, которого у него в общем-то никогда и не было.

Канал

Маленькая повесть о первой любви

Год 1990

Паутина на черной чугунной ограде, облепленная тополиным пухом, белая и объемная, была неподвижна, как и сам пух под голубеющим небом. Тополиная взвесь походила на снег, и казалось, что хлопья, подсвеченные первыми лучами солнца, теперь растают — и будет весна.

Под мост, удерживаемый обшарпанными львами, пух вплывал медленно, как в тоннель, и так и тек дальше, за поворот, в сторону Сенной, потихоньку оседая на дно; лужа под мостом, посреди канала — там, где был фарватер, — покрылась белым налетом; белое лежало неровными полосами вдоль гранитных стен.

Журчало. Под мостом у стены мочилась похмельная баба с разбитой физиономией. Два симметричных чернильных кровоподтека у проваленных глаз напоминали карнавальную полумаску. Неподалеку, пуская слюни, топтался юный даун в загаженном клетчатом пальто без пуговиц, под которым виднелось голое рыхлое тело, местами поросшее темными волосиками; такая же поросль клочьями торчала на одутловатом лице…

На колокольне Николы ударил колокол, отмерив половину чего-то. Баба встала, качнулась, кое-как натянула исподнее и поплелась, держась стены, к Сенной. Даун в клоунском пальто рыгнул и зашоркал следом, загребая ногами тополиный пух.

Роман не без усилия сел. Печень перевернулась и стала колом, тело ныло. Пол чего пробил колокол, осталось неизвестным, поскольку часов на руке не было. Очевидно, накануне имело место продолжение банкета…

Всё как положено: всё было очень вкусно, особенно водка, так что скоро процесс стал неуправляемым, как обычно случалось на вечеринках у Михаила; народ весело и лихо нагрузился, с шутками и прибаутками непринужденно ушел в штопор, откуда частью не вышел, а частью вышел вон и на канал за пойлом.

Естественно, друг Филиппов, будучи в своем репертуаре, как в воду канул, — хотя откуда в канале вода! — хотя и Филиппыч был на самом деле ни при чем. Просто еще раньше ушла Инга — и Роман, зачем-то прихватив новенькую «летучую мышь», висевшую над дверью в качестве декора, сиганул следом…

Впрочем, Инга давно уже могла быть дома или где-нибудь — и слава Богу; сумеречного Филиппыча не иначе как поглотила Лета. С горя Роман пытался продать керосиновую лампу, а продал часы, тут же закупился и зачем-то заправил лампу портвейном. Потом он, естественно опять-таки, пил, потом искал человека — а затем нашел, должно быть, Диоген некачественный, потому что после тоже пили…

Потом — провал; а потом, на набережной, он стоял на четвереньках, уча метроворостого кобеля задирать лапу, и пытался вильнуть хвостом из симпатии к хозяйке. А это был, скорее, всё-таки хозяин, и тоже крупный, потому что без излишней злобы Роман был спущен в канал, где и, опять естественно, провел ночь — на скамейке возле Львиного мостика…

Чудом не разбившаяся лампа валялась рядом. Было зябко, несмотря на теплое утро, обещающее очередной обморочный, одуряюще жаркий день. Древние тополя на противоположном берегу канала сыпали и сыпали пух, выбелив дно до самой нижней плотины, находящейся у следующего моста в сторону Николы, напротив дома, где Федор Достоевский поселил свою старуху-процентщицу. В другой стороне карнавальная дама с дауном в кильватере добралась до поворота и вдруг исчезла, как глас вопиющего в пустыне… Роман поежился. Нужно было вставать.

Он оправился, уткнувшись лбом в прохладный гранит. На лестнице завозились, спускаясь в канал. Роман неторопливо обернулся, застегивая ширинку, и посмотрел — сначала на жирную крысу, которая нагло шастала возле ломаного ящика, а потом — на одышливую чету, составившую внушительные торбы подле скамьи.

Начало позабавило. Человеческие особи оказались неопределенно-гнилостными, как запах в канале, спесивыми и трусоватыми. Крыса была выразительней.

— Слышь, место продаешь, да? — спросил мелкий муж.

— Только за валюту, — после паузы отозвался Роман, разглядывая крысу.

Чета заерзала и начала озираться. Животное их ничуть не интересовало, скамья же была вне конкуренции — и спуск опять-таки рядом… Особи посовещались, и вперед выступила властная мадам с поллитровкой. Роман внимательно рассмотрел плешку мелкого мужа, на которой блестели капли пота, потом сосисочные пальцы супруги с дутыми золотыми перстнями, наконец брезгливо взял бутылку, тряхнул ее, проверяя, и сунул в карман джинсов.

Больше здесь делать было нечего. Роман зевнул, поднял лампу и неторопливо пошел прочь — под мост, по камням на песке, местами покрытом коркой сгнивших водорослей, перешагивая через островки тополиного пуха, ржавые железяки, обломки ящиков, битое стекло, тряпье, бумагу…

Было душно и худовато. Познабливало, а линялая джинсовая рубаха уже липла от пота. В кармане нашлась раскрошенная сигарета. Сигарету он кое-как выкурил, но легче не стало. Печень хотелось вынуть и положить в холодильник. Хотелось пить. Еще хотелось залезть под душ и похмелиться пивом. Водки не хотелось, при мысли о ней едва не вывернуло. И домой, в свои зажопинские выселки, тоже не хотелось. И в гости к Михаилу… да и рановато было к Михе, не заставил бы и он со вчерашнего все ступени головой пересчитать…

На Николе пробило восемь. По набережной уже вовсю шествовали сонные собачники, преданно глядя на своих питомцев. Питомцы гадили, кто-то по этому поводу лаялся с дворником; какой-то дисциплинированный хозяин собрал собачье дерьмо бумажкой и бросил в канал, едва не угодив в давешнюю бабу, лежащую на фарватере с задранной юбкой — как раз напротив омоновской казармы.

Дауна не было, зато образовался дурковатый сморчок-старичок в белой кепочке с помпончиком. Дурачок, что-то неслышно выговаривая себе, потрогал дерьмо рукой, еще энергичнее задвигал челюстью, выступающей дальше носа, и вдруг пошел, чередуя семенящие шажки с козлиной припрыжкой. Роман обошел бабу и двинулся следом.

Канал оживал. Хрипло каркало воронье. Предприимчивые бабки, спозаранку спустившиеся в канал, теперь продавали импровизированные прилавки из ящиков и досок; просто ящики, собранные заранее, не без успеха сбывал бомж, пока его не турнули алкаши-конкуренты. Ранние продавцы живо раскладывали товар, не слишком мудреный на этом участке канала — мелочевка, старье да ворованное. Шныряли разновозрастные перекупщики и первые покупатели, окончательно разгоняя наглое воронье.

У спуска с правой стороны уже громоздились ящики с пивом. Добрый молодец при них пока скучал, лениво отмахиваясь от бородатенького мужичонки с фотоаппаратом. Роман подошел.

— Да иди ты, на кой ляд мне твоя рухлядь, — незлобно говорил добрый молодец.

— Ну спасибо, ну унизил, добрый человек, — задумчиво отвечал назойливый мужичок-морячок в тельняшке и не уходил.

— А лампа не нужна? — без надежды спросил Роман. — Пару пива бы и курево…

Молодец повел плечами и ни с того ни с сего согласился; бородатенький морячок тоскливо вздохнул.

— Погоди, — сказал ему Роман.

Пиво было тепловатым, но свежим. Мужичонка послушно ждал. Роман отставил початую бутылку, закурил, придирчиво осмотрел ухоженный «Горизонт», проверил затвор и после этого предъявил водку.

— Эхма, — морячок горестно махнул рукой, взял поллитровку и лег на курс. Его штормило.

Роман допил пиво и сдал бутылку. Теперь, без лампы, возвращаться к Михе было как бы и неприлично. Он спустился на фарватер и неторопливо пошел дальше, оглядывая товар и публику.

Воскресное торжище быстро набирало мощь. Народ прибывал, человеческая масса спешила по набережным, стекалась у спусков, как у проходных, впадала в канал. Русло заполнялось. У лестниц возникали заторы, люди толкались, работали локтями; с рюкзаками, сумками, тележками лавировали по фарватеру, выискивая свободные места у стен; уже выстраивались и посередине — локоть к локтю, спина к спине; иные шли с товаром вдоль рядов; шумели, торговались, переругивались. Гул голосов перебивал треск дизеля, доносившийся от Сенной. Там, у разлома, вызванного строительством новой ветки метро, несмотря на воскресный день велись работы.

Оттуда, собственно, всё и началось. После аварии додумались перегородить канал, справились с водой, которая заливала тоннель; потом кое-как укрепили поползший грунт и в основном иссякли; а в результате неистребимую Сенную барахолку, беззастенчиво раздражавшую великосветствующего градоначальника, не без помощи водометов с площади снесло в осушенное русло…

И ничего, прижилось, и как-то всё даже бодренько получилось, живенько; появились было кооперативные мальчики, пытавшиеся взимать плату за вход, но оказались явно несоразмерны торжищу, которое бурлило по базарным дням от плотины до плотины, кое-где вопреки всем запретам выплескиваясь на набережные…

Торговали все, приспосабливаясь к временам блошиной горбачевской демократии, торговали всем, торговали тесно и пестро.

«Мехуй, мехуй, смотри какой мехуй!» — веселилась подвыпившая бабенка, вздымая над головой облезлый воротник. «Ломаные часы, куплю ломаные часы», — как заведенный, гнусавил колоритный старый еврей. На веревках, натянутых по стенам, развешивали шмотье; приглядывались, приценивались… «Да как проверить-то?» — молодящийся козлобородый товарищ в новеньких джинсах и белых кроссовках вертел в руках дрель, подозрительно глядя на пропитого продавца. А проверить было просто, потому что предприимчивый очкарик из дома на набережной вывел из квартиры провод и теперь брал деньги за пользование удлинителем; желающих хватало, козлобородый же почему-то заспешил, потеряв к дрели всякий интерес.

Становилось жарко и забавно. Под стеной двое парней, потеснив интеллигентствующего типа с книгами и початой бутылкой портвейна, выставили на продажу «однорукого бандита». Тип смирился, приложился к бутылке и попытался завести светскую беседу с соседкой, сопревшей потасканной девицей в короткой юбке, задранной по самое не балуйся. Соседка отмалчивалась, угнездившись за своим прилавком с кожаными ремнями и детскими игрушками. Бледные ноги с синими прожилками не вдохновляли.

«Да с этим я тебя в отделение сдам!» — разорялся поблизости строгий дядя с сантехникой вослед прыщавому пацану, который что-то предложил ему для перепродажи, а теперь торопился затеряться в толпе, прижимая к себе армейский вещмешок. Сантехнического дядю доставал хозяйственный гражданин, занудно и неумело выторговывая голубой унитаз. «Купи, ну купи!» — безостановочно канючило белобрысое дите и тянуло папашу к яркому кораблику; папаша с животом терпел. Интеллигентствующий отцитировал Цветаеву и перешел к Бродскому: «Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав…»

Девица наконец выматерилась. Дите дотянулось до кораблика, папаша дернул и дал оплеуху, чадо испустило рев. Гражданин, только что расплатившийся за унитаз, вздрогнул. Голубая мечта выскользнула из потных рук и треснула. Вокруг охнули. «Украли, украли, ой-ой-ой, украли!» — тоненько возопила дородная торговка, нависая над своим ящиком, как наседка. Вор годов двенадцати юркнул за спины и канул. Торговка вопила и всплескивала руками. Расхристанный ханурик, показавшийся со спины пропащим Филиппычем, сунул недопитый фуфырь одеколона в штаны, сцапал с того же ящика флакон французской туалетной воды и с криком «Держи вора!» ломанулся в другую сторону. Торговка скулила. Роман потягивал пиво и наслаждался.

Неподалеку, за следующим мостом, разыгрывался маленький оркестрик. По набережной, шаманя под свою песенку-считалку, приплясывали бритые кришнаиты с бубнами и бубенцами. По другой стороне проехали христианствующие на агитавтобусе с хрипатым динамиком, из которого браво неслись духовные песнопения. Где-то у Сенной, у мусульманской части канавы, автобус остановился и начал учить. Музыканты ухнули «Из-за острова на стрежень». «Мехуй! Мехуй!» — надрывалась бабенка. Голосили «кормильцы», предлагая бутерброды и чебуреки, пиво и вино в разлив. Роман внял и, сдав бутылку у очередной пивной баррикады, купил чебурек.

«Да шоб тоби повылазило!» — кипятилась щербатая старуха, на которую, как на риф, выбросило основательно поправившегося мужичка-морячка; морячок каялся, был бос и светел. «…Первым же было чудо в Кане Галилейской, но благовествует Писание и о других чудесах Господних, — с чухонским акцентом вещал радиофицированный проповедник. — Есть в Иерусалиме купальня, при которой было пять крытых ходов; в них лежало великое множество больных, слепых, хромых, иссохших, чающих движения воды; ибо Ангел Господень по временам сходил в купальню и возмущал воду…»

Музицирующие грустно и фальшиво завели «Есть город золотой». Затырканная старушка едва не перекрестилась на иконы, вывешенные поверх трафаретной надписи, запрещающей торговлю на набережной под угрозой конфискации товара, но спохватилась и засеменила прочь. Обшарпанные маятниковые часы, висящие рядом с иконостасом, начали сипло отбивать время. Барахолка достигала своего апогея. Было душно. Толклись. Толкались.

«Извини, извини, мил-человек, извините, люди добрые, я же не по умыслу — тесно же мне, тесно!» — мужичок, мячиком отлетевший от толстухи, попал в Романа и радостно винился, норовя пасть ниц. Роман извинил и примерил парик, выставленный на продажу вместе с театральным гримом и ветхой пишущей машинкой среди мелочевки, скупленной в окрестных магазинах. Напротив, с интересом поглядывая на него из среднего ряда, хихикала смазливая блондинка с бюстгальтерами, такая же длинноногая, как Инга…

Плыл тополиный пух, нехотя спускаясь в канал. Роман посмотрел в зеркало, оправил белые букли и чопорно поклонился своему отражению.

…Не правда ли, Роман? Как бы правда — тесно, раз не разминуться; правда — тесен мир; и право же — не по умыслу.

Вот и встретились у Михаила, вот и увиделись невзначай, менее всего ожидая этого. И оба — вроде бы и ничего, очень мило и не тошно от такого «ничего»; всё прошло, если что и было. Кажется, Инга с тех пор ничуть не изменилась: такая же ровная, сама по себе, с холодком; смотришь — и знать не знаешь, как эту девочку на поворотах может заносить, как ее когда-то заносило…

Тогда, по сумасшедшему снегу, их как раз и занесло. Возвращались со вздорной, никчемушной пьянки, оба дерганые, такси битый час ловили, а снег сыпал и сыпал… Не разбились каким-то чудом; а пока таксист осматривал машину, отогревшаяся Инга потянулась, как киплинговская кошка, и безразлично так, в пространство, выдала: «Натурой, что ли, расплатиться…»

Вот тут уже и Ромку занесло: вылез из машины, сунул парню какие-то деньги — и всё, остальное-де с нее получишь. Дома надрался до интоксикации, а через пару часов пришла Инга — сдачу забери, дескать; а его чистило вместе с кровью, Инга еще тазик подпихнула… Ушла только утром, когда он вырубился наконец.

Вечером сама позвонила, предложила встретиться. Опять пуржило, снег накануне Рождества неистовствовал. Отогревались в вечном «Риме», в грильнике-гнильнике на Петроградской…

Молчали. Инга сначала гирлянды да шары на елке разглядывала, а потом — то на холеного кавказца, который от соседнего столика на нее пялился, то на Романа. А его заклинило, закоротило, в роль Роман вошел: подозвал азера и сумму походя назвал; холеный тут же расплатился. А Инга спокойно половину в сумочку убрала и пошла с клиентом, не оглядываясь, — цок-цок-цок на своих любимых шпильках-гвоздиках, — цок-цок-цок, погань невзнузданная, любовь-подлянка, — цок-цок-цок, цыпочка…

А ведь от нее и пошла, Ромка-Ромочка, от нее, Ромочка-волчонок, от этой самой любви-подлянки пошла, — но пошла ведь от нее, пошла тогда, пошла…

— Вот понес, мудрило, — незлобно сказал барыга-коробейник голосом Михаила, забирая у Романа парик и зеркало.

— Гордость всё, мил-человек, гордость, — и правда как по писаному нес прощенный мужичонка, клещом вцепившись в пуговицу Романовой рубахи, — всё, брат ты мой, она, она, гордынюшка, играет! Вот что у меня есть, окромя курвы моей ненаглядной? — Мужичку икнулось. — Ить, гордынюшка и есть, а то как же! Меня же обидеть надобно, вот всяко непременно! А почему? — Мужичонка назидательно вздернул грязный палец. — А потому как я хороший. Хороший! — восторженно вскричал он и вдруг запнулся и стал припоминать текст, откручивая пуговицу.

— Хорош гусь, — подала реплику жизнерадостная толстуха со щербиной, — совсем уже хорош!

Мужичок радостно встрепенулся:

— Вот так, вот и правильно, вот и унизь, и плюнь ты на меня, на смерда! А мне и ладно, и помаюсь я в свое удовольствие. А как же, хорошему же человеку надобно обиженным быть! Плюй мне в рожу, плюй! — навалился он, и Роман совсем было собрался плюнуть и задвигал челюстью, но бородатенький энергически замахал пальцем, возведя очи горе. — Врешь, не хочешь ты, злыдень, не желаешь! И не хоти, добрый человек, не хоти, я сам, сам я себя потопчу, потому как мне оно потребно…

— Утрись, горемыка, рыло-то в пуху! — отозвалась от стены щербатая толстуха.

Мужичонка вместе с пуговицей оторвался от рубашки и качнулся к ней, махнув рукой по свалявшейся бороденке, из которой действительно торчал тополиный пух. Но тут за спиной толстухи что-то заурчало — и внезапно хлынуло из сточной трубы, торчащей из гранита; шибануло человеческими испражнениями.

Чающие движения воды шарахнулись с визгом и матерщиной. Оркестрик за мостом грянул «Хава-Нагилу».

— Эх-ма!! — возопил бородатенький, рванул тельник и пустился вприсядку на освободившемся месте. Он выполнил несколько па, поскользнулся и шлепнулся, блаженно улыбаясь, под ноги галдящего и смеющегося люда. Милицейский патруль, прошедший верхом, как бы ничего не заметил.

— Этим наплевать, теперь на всё сквозь пальцы смотрят. Да и что им этот — им бы подкормиться с кого, — заговорил барыга-коробейник с париком, восстанавливая на самодельном складном столике порушенную экспозицию и выбирая из машинки пух, поросший на литерах, как плесень. — Да ведь кабы не вечное российское разнуздяйство, давно бы перезагибались все…

— Переживем! Вот наворуются перестройщики, так всё и утрясется и, дай-то Бог, поправится, — ответила толстуха, жалостливо глядя на морячка, угнездившегося в нечистой гавани.

— Кончится, кончится этот срач, наведут порядок в России-матушке! — встрял козлобородый товарищ. — Скоро Горбатого могила исправит, скоренько его…

— Да кто ж исправит, батенька, кто же наведет-то? — съехидничал коробейник. — Патриотики бесноватые, поди?

— Сам ты бесноватый, дерьмократ розничный, — окрысился козлобородый товарищ.

— Козлище ты, — вздохнул коробейник.

Товарищ сделал козью морду. Назревала драка… «И сделав бич из веревок, — откомментировал издалека радиофицированный проповедник, — выгнал из храма всех, также и овец, и волков, и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул…»

Козлобородый, впрочем, рассосался.

Роман прошел под Подьяческим мостом, на котором стоял утренний сморчок с помпончиком и, словно дирижируя, размахивал руками и притоптывал. Музыканты старались как могли, наяривая «Ойру». Сморчок ликовал. По рядам деловито пробирались христианствующие и раздавали глянцевые брошюрки; брали не слишком рьяно, кто-то, впрочем, сейчас же выставлял их на продажу. Некоторые покупали.

По набережной в обратную сторону проплясали кришнаиты, расплескав по сторонам интуристов, выходящих из автобусов. Интуристы, жизнерадостные, как молочные поросята, выстроились у парапета и глазели по сторонам. Замелькали видеокамеры; многие в канале отворачивались, отмахивались, прикрывались руками.

Самые жизнерадостные гости спустились вниз. Один из таких оптимистов, улыбчиво открещиваясь от настырного детины с варварским треухом, заинтересовался фотоаппаратом.

— Is this camera puted by? — спросил он Романа. — Э-э… купить, yes?

— Дорого, — предупредил Роман, — the price is large.

Импортный гражданин со знанием дела повертел в руках заслуженный отечественный «Горизонт», прицокнул и кивнул.

— How much? — уточнил он. — Э-э… цена, yes?

— Стошка, — ненавязчиво сказал Роман, — one hundred dollars.

— O’key! — легко согласился жизнерадостный, расплатился и заодно приобрел чудовищный треух, который тут же и напялил. Соплеменники наверху дружно зааплодировали.

Роман сунул стодолларовую купюру в карман и рукавом отер лоб. Духота была предгрозовой.

Возле очередной лестницы он попал в затор. Кучковались вокруг вертлявого картежника-кавказца; большинство любопытствовало, рисковали мало и напрасно. Среди публики вырисовывались два южных мальчика-качка, прикрывающие шулера.

Роман задержался. Рядом терпеливо скучал бравый громила в крапчатой десантной форме. Другой двухметроворостый, не иначе как проигравшись, тяжело и неласково разглядывал вертлявого. Вертлявый зазывал, виртуозно тасуя колоду. Качки подначивали публику.

Роман еще раз заценил проигравшегося. Крапчатый был мрачен и задумчив. Оркестрик выдал барабанную дробь. Романа понесло.

Он протолкался между любопытствующими, присел на корточки и спросил:

— В «очко» играем?

— Что ставишь?

Роман предъявил сотню. Вокруг оживились. Вертлявый осторожно потер пальцами новенькую купюру и сказал:

— Я банкую.

— Валяй, — легко согласился Роман, — только свое выложи…

Вертлявый выложил зеленые и сдал карту.

— Еще, — сказал Роман, едва приоткрыв пиковую даму; знойный амбальчик, сунувшийся к нему за спину, напоролся на крапчатый локоть. — И еще…

На четвертой карте Роман удовлетворенно остановился. Вертлявый открыл туза. В публике, отвлеченной южанами, произошло какое-то движение. Катала стрельнул глазами — и тут Роман схватил его за руку. Из-под манжета выпала карта.

Кто-то присвистнул. Роман быстро взял деньги. Шулер хапнул его за рукав. Задумчивый громила с видимым удовольствием врезал ногой по вертлявой роже. Качки бросились на помощь, публика шарахнулась. Романа сбили с ног, его карты, на которых был перебор, разлетелись. Вертлявый лежал и не рыпался. Кавказцу, махнувшему было кастетом, двухметроворостый с гаканьем вбивал сапог в промежность. Второй крапчатый обстоятельно размазывал своего клиента по граниту.

— Вот так, вот так, — приговаривал вездесущий козлобородый в джинсах, стоя в сторонке. Ухарь, так удачно освободившийся от нелепого треуха, поворотился и сплеча засветил ему между глаз. Товарищ шмякнулся, лягнув воздух белыми кроссовками.

Взвизгнула скрипка. Заголосила баба со слоновьими ногами. Музыка захлебнулась, только грустный толстяк с трубой продолжал делать «бу-бу-бу». На мосту дурачок с помпоном махал руками, будто собирался взлететь, — и внезапно пошел прочь.

Десантура вдохновенно мочила гастролеров. Русский люд, только что дружно крывший «черножопых», помалу начинал этим «чернозадым» сострадать. Засвистели. К месту побоища ломился милицейский патруль с резиновыми «демократизаторами». Роман поспешил смыться.

Зелень, взятую у недоделанного каталы, он, не торгуясь, сдал первому же перекупщику у шумного Вознесенского моста.

Здесь начинался рынок побогаче. Здесь соотечественники жадно и трусовато торговали дорогой аппаратурой, привозным тряпьем и обувью, импортным кофе и сигаретами. Здесь теснились кавказцы и азиаты, полурослики-корейцы и китайцы с кожей. Здесь было делово и гнило.

Здесь ветхая старушка, петербургский божий одуванчик, затертая к стене со своей меховой кацавейкой, была крайне неуместна.

Старуха беспомощно смотрела на краснощекую хохлушку, которая, брюзгливо поджав губки, теребила мех. Рядом молодой мордатый хохол в национальных цветах лущил семечки. Роман подошел. Старушка просила мало, самостийные давали втрое меньше. Слезящиеся глаза старухи, готовой согласиться, беспомощно мигали.

— Вон отсюда, — негромко сказал Роман.

Хохлушка встрепенулась, хохол, сплевывая, поворотился к нему.

— Вон, — тихо и бешено повторил Роман.

Жовто-блакитный раскрыл рот. И закрыл. И опять раскрыл, но стушевался и потянул свою брюзгливую молодуху, поняв, что сейчас его будут не бить, а почему-то сразу убивать.

— Что ты, сынок? — испуганно пролепетала старушка. — Побелел ты весь…

Роман, как мог, улыбнулся:

— Что-то товар не по сезону, бабуля?

— Да жить-то надо, сынок, — ответила она и замигала пуще прежнего. — Мужа я только что похоронила, всё и выложила… Всю жизнь вместе, считай. Всяко было, сынок, я и похоронку на него в сорок третьем получила, а вот ведь сколько прожили. И детей пережили… Помереть бы мне теперь — а как помрешь? Ведь и схоронить-то некому…

Она заплакала, всё еще боязливо поглядывая на Романа.

— Уберите это… хотя бы до осени, — сказал он.

Старушка, всхлипывая, покорно засунула кацавейку в авоську. Роман выгреб из кармана только что полученные деньги и протянул ей. Старушка моргала — и неожиданно взяла:

— Вот и будет мне на помин…

Ощутимо посвежело. Шумели тополя на набережной. Ветер, сжатый гранитными стенами, прокатился по теснине канала, вздымая со дна песок, грязный свалявшийся пух и мусор; кое-где разлетелся товар. Резко потемнело — и вдруг всё стихло: и деревья, и шумный Вознесенский проспект за спиной, и даже люди, поглядывавшие на нависшее тяжелое небо…

«И когда Он снял седьмую печать, — прорвало христианствующего в чухонском агитавтобусе, — сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса…» — «Часы! Ломаные часы!» — подхватил сын Израилев, вознося из теснины к низкому небу гнусавый глас. Взревел дизель. С подвывом залаяла собака. Запахло шашлыком.

Народ начал сворачиваться. Роман миновал Кокушкин мост. Сразу за мостом на грунте лежал разграбленный баркас, превратившийся в отхожее место. По краю палубы, нахохлившись, сидело хищное пацанье… Небо тяжелело, становилось скучно, надо было выбираться. Праздник жизни удался, как сказал вчера Аристарх, выгребая салат из бороденки. Мучила изжога. Запах шашлыка напомнил об опрометчиво съеденном чебуреке. В кармане рубахи оставалась пятидесятирублевая купюра, отложенная сразу же после продажи валюты на мелкие расходы. Можно было купить пиво и что-нибудь — и пойти вон.

На горбатом мостике, выводящем на Сенную, кавказцы цеплялись к проходящим девицам. Некоторым нравилось. Чуть подальше, у спуска, та же публика шуровала у мангала, где вовсю жарился шашлык из барана, при жизни наверняка бывшего собакой. Там имелось и пиво, и что-нибудь в широком ассортименте.

Народ несколько схлынул; гнилые сваи у моста, посредством досок приспособленные под прилавок, опустели. Напротив кавказцев, под самым мостом, возле лупоглазого типа с противогазом и табличкой «Противогазы оптом» подпирал стену понурый пацанчик — тот самый прыщавый с вещмешком, который поутру своим товаром рассердил сантехнического дядю. Вещмешок валялся между ног, обутых в кирзовые сапоги с обрезанными голенищами.

— Что у тебя? — полюбопытствовал Роман.

— Пиротехника разная, — воровато оглянувшись, ответил прыщавый, — сигнальные ракеты, дымовушки, взрыв-пакеты есть…

— Где надыбал?

Прыщавый промолчал, разглядывая свои пыльные сапоги.

— Покажи.

Прыщавый нагнулся и пальцами с обломанными ногтями принялся развязывать брезентовую удавку. Роман не торопился, хотя вот-вот должна была разразиться гроза. Сумерки сгустились еще больше. Давило. В неподвижном воздухе висела угроза. Роман оглянулся.

У мангала вертлявый картежник с разбитой рожей что-то быстро-быстро лопотал своим соплеменникам, косясь заплывшими глазами в его сторону. Внушительные мордовороты двигались к нему справа и слева, уже забрав в клещи; мелькнул знакомый кастет. Еще один высокогорный житель, перевесившись через перила, заглядывал сверху под мост. Вдруг он резко пролаял по-своему — и стая остановилась.

По набережной шел патруль. Роман отвернулся и задумчиво посмотрел на пацанчика.

— Не везет тебе, парень. А может быть, наоборот: хабар, братишка, у тебя дюже скользкий. Выбирай…

Он показал пятидесятирублевку и кивнул на патруль. Прыщавый дернулся, но рюкзак, на который Роман незаметно наступил, остался на месте. Патруль был почти напротив. Роман собрался крикнуть. Пацанчик быстро взял деньги и торопливо пошел прочь, не говоря ни слова. Роман, присев на корточки, вынул курево и стал внимательно рассматривать хабар.

Омоновцы свернули на Сенную. Кавказцы зашевелились, переговариваясь. Роман помедлил.

«И взял Ангел кадильницу, и наполнил ее огнем с жертвенника, и поверг на землю — и произошли голоса, и громы, и молнии, и землетрясение», — заторопил события вдохновенный пастор. Роман пожал плечами, запалил первый взрывпакет, прикурил и бросил.

Взрывом опрокинуло мангал, рассыпались шашлыки и угли, врассыпную бросились кавказцы. Картежника, сиганувшего вверх по лестнице, накрыл второй пакет. Грузовик, на скорости вывернувший с Сенной, потерял управление и врезался в одну из иномарок, припаркованных на набережной. Легковушка смяла чугунную ограду и со скрежетом обрушилась в канал вверх колесами.

Роман споро разбрасывал шашки, валил дым, народ в панике бежал, падал; кто-то с переляку палил из газового пистолета… Жарко занялись ящики, припасенные шашлычниками на дрова. Роман, уже на бегу, швырнул в огонь рюкзачок с оставшейся пиротехникой.

Первая молния всухую с жутким треском разорвала небо — и тут же раздался взрыв. В домах на набережной повыбивало стекла. В кромешном дыму от разметанных шашек носились и вспыхивали сигнальные ракеты, рикошетом отлетая от стен. С яркой вспышкой взорвалась легковушка. Люди, топча друг друга, давились и орали у лестниц.

Нашлись сообразительные. Лупоглазый, похрюкивая в своем противогазе, короткими перебежками шнырял среди брошенных вещей. Попадались деньги. Оглушенный Роман, задыхаясь в едком дыму, прихватил пачку червонцев в банковской обертке.

Он выбрался к следующему спуску. Здесь творилось светопреставление. Снизу рвались, надрывались, давились, работая кулаками и ногами. На лестнице образовалась пробка, люди хрипели, визжали, матерились. Истошно плакал ребенок. Кто-то закричал из толпы, показывая на Романа. Завыла сирена. Неподалеку, судя по возгласам за спиной, патруль накрыл лупоглазого…

Представление продолжалось.

Громыхнуло. Упали первые капли дождя. Роман перепрыгнул через дауна в клетчатом пальто, валявшегося у стены с неестественно отвернутой головой, на ходу распечатал деньги и швырнул их за спину. Толпа, затихшая на миг, качнулась и заголосила пуще прежнего. Еще раз грохнуло — и хляби разверзлись…

У следующего моста вымокший до нитки Роман оглянулся. Шквальный ливень сбивал дым, подсвеченный полыхающей легковушкой и разноцветными служебными мигалками; надрывались сирены. Набережные с двух сторон перегородили пожарные машины. Людей, выдавливающихся из канала, сбивало в кучи, как мусор, и относило прочь.

Внизу бесновались, кто-то от выхода повернул назад; бросались за банкнотами, сшибая друг друга. Завязалась драка; иные на четвереньках выгребали втоптанные бумажки. Вовсю орудуя дубинками, сквозь толпу остервенело ломились омоновцы. На фарватере бурлил и пенился грязный ручей.

Миновав мост, Роман оказался в тупиковом отрезке — до верхней плотины у Гороховой тянулись ровные стены без единого спуска. Посредине канала, за мощным бетонным основанием на месте разлома, тарахтел бульдозер, брошенный работягами. Роман бежал к нему.

По набережной, мимо треснувшего фасада расселенного аварийного дома, неслась патрульная машина. Из-под моста выбежали служивые с дубьем. Ловушка захлопнулась.

Роман влез в кабину, дернул рычаг; бульдозер взревел и, быстро набирая скорость, покатился на плотину. Тормознувшую патрульную машину завертело волчком, вынесло на тротуар и грохнуло о стену дома. Бульдозер с лязгом и скрежетом врезался в плотину и взревел на месте, кромсая гусеницами грунт.

Покореженные крепления не выдержали, и сварной щит временной плотины рухнул под напором воды, за ее грохотом и гулом почти неслышно сминая кабину. Вырвало дверцы. Дизель захлебнулся, бульдозер отбросило, проволокло и вместе со щитом вывернуло наискось к чудовищному потоку…

Преследователей смыло. Из разбитого «уазика», завывающего на тротуаре, выскреблись милиционеры; по металлическим листам, под углом накрывшим бульдозер, ударили пули. Полуживого Романа, чудом высвободившего сдавленную ногу, вода выбила наружу.

Его перевернуло, ударило о дно, вынесло на бетон и понесло, как по желобу… У Сенного моста, где пожарные с двух сторон дружно лили воду, было всё еще дымно и людно. Роман судорожно выгребал по фарватеру. Рядом плыли вещи, ящики, мусор. Он дотянулся до пенопластовой коробки из-под какой-то импортной радиотехники, перевернул и сунул в нее голову, придерживаясь руками за края.

Гремел гром. По коробке молотил дождь. Несло быстро, быстро прибывала вода; Роман захлебывался.

Потом поднявшаяся вода начала останавливаться; пришлось бросить коробку и плыть.

Под Львиным мостиком он выгреб к берегу, встал на дно и прижался к стене. Дождь глухо гремел по мосту, струи лились сквозь дощатое покрытие, по сторонам моста сыпалась водяная пыль. В канале вспененная вода клокотала и кипела под ливнем.

Наверху не было ни души… На Николе, как набат, бил колокол, созывая к обедне. Хромая, Роман побрел к выходу.

Скамейку унесло. У спуска барахталась крыса, пытаясь выкарабкаться. Неподалеку, как буек, раскачивалась вверх дном керосиновая лампа, родная «летучая мышь»…

Опять пришлось плыть. Давясь водой, Роман засмеялся, представив ловцов и ныряльщиков, которые наверняка появятся на канале… Когда он вернулся вместе с лампой, крыса уже утопла.

Он с трудом выбрался из воды и упал на ступеньки. Судя по всему, его потеряли — и теперь вряд ли стали бы искать здесь, поблизости от омоновской казармы. Так что можно было отдышаться, а потом спокойно двинуть к Михаилу — обсушиться, смуту переждать да и пообедать наконец как следует.

Римские каникулы

Год 1991

Неважно, кто сказал, что в начале было слово, и слово было убого. Всё равно нужно было как-то начинать, и недоставало одной лишь первой фразы — той, единственной, единственно возможной, которая только и могла случиться и должна была случиться, даже если никакого смысла в этом не было.

Неважно. В самом деле, неважно, кто именно когда-то заявил, что «Рим» — это микромодель мира, хотя то был не кто иной, как Ланс, и неважно, что был он по определению занудой, а по жизни — вирусной занудой. А кто-то, будто заразившись, возразил тогда, что всё это не так, всё наоборот, потому что «Рим» есть «мир», но шиворот-навыворот, если прочитать его задом наперед.

А кто сказал — неважно: Герцог, Мартин, Ромка, Фэн, Дрюля, кто угодно, даже Мойшиц, даже Аристарх, а то и вовсе даже какая-нибудь нечаянная «римская» старлеточка, вечная и очередная. Неважно, разумеется, какая, — Михаил, по крайней мере, к вечеру в статистках последовательно путался, никому из них не возражал и ничему на всякий случай не противился.

А посему совсем уже неважно, кстати, что конкретно Миха не сказал, но в ответ тогда вычурно подумал, хотя…

Неважно. У каждого свой мир, у каждого свой «Рим»… Притом непринципиально даже, что «Рим» официально вовсе не был «Римом». Всё равно все пути вели сюда, в заведение на Петроградской, где за избыточным фасадом из витринного стекла, выгнутым дугой к скверу с памятником поэту Бальмонту, соседствовали бар типа гриль и забегаловка класса кафетерий. Грильник отличался светской гниловатостью, кофе в кафетерии отчаянно горчил, а памятник Бальмонту при ближайшем рассмотрении оказывался монументом изобретателю радио Попову — однако же и это всё, по большому счету, было тоже несущественно.

Оживленное местечко на углу Кировского, ныне Каменноостровского, проспекта и речушки Карповки, в двух шагах от станции метро, на перепутье трех веселых вузов — медицинского, химико-фармацевтического и электротехнического, — свято место зря не пустовало. Подкрученная публика хаживала в бар, а завсегдатаи, люмпен-интеллигенция из числа студентов, или бывших студентов, или людей случайных, но забавных, прихватистому гнильнику с претензиями предпочитали прокуренную кафешку с неизбывным скверным кофе, дешевыми пирожными и тусовочной атмосферой с необременительным привкусом богемного изгойства.

Искус избранности при незваности! Что-то в этом было от юности, что-то в этой юности было от игры, от подмостков, от лицедейства, в конце концов — от блоковского балаганчика, и недаром выговаривалось не в, а на: зайти на «Рим» — как «на сцену» или как «на площадь»; но когда-то что-то в этом было.

«Рим» был образом жизни. Здесь прогуливали лекции, убивали время, «забивали стрелки», засиживались допоздна, без меры поглощая пережженный кофе, общались по нужде, по существу, по делу, по привычке, просто так и ради удовольствия, упражняясь в острословии, переваривая информацию, перекраивая новости и сплетни.

«Рим» никого прицельно не приваживал и активно никого не отторгал. Здесь попадали в тему праздный косячок и крамола в самиздате, коньячок по вкусу уживался с пор-твешком по средствам, рубль «до востребования» оборачивался загулом до упора, а дежурные, до пошлости заезженные пристёбы перемежались головокружительными романтическими выходками.

«Рим» никому и ничему не удивлялся. Здесь неожиданно для самого себя можно было оставить на столе недопитый кофе и сорваться автостопом в Крым. Сорваться без гроша и без оглядки и только потому лишь, что — весна, и весна не просто наступила — хлынула, и рвануть всего-то-навсего затем, чтобы раз окунуться в море и потешить публику срочной телеграммой: «Повинтили зпт не ждите». И само собой, неважно, разумеется, что тогда чудаки на почте столь упорно не желали верить, что «повинтили» это не вообще, а фамилия такая — Повинтили, что в конце концов в натуре повинтили.

Где «Рим», а где Крым! да, в общем, где-то рядом. А ведь точно так же можно было дернуть вовсе на авось по просторам той, советской, Родины — так же вдруг, тем же автостопом, тоже без гроша в кармане податься, к примеру, на Байкал, и даже до него добраться, и забраться дальше, считая версты тысячами, а время поясами. И Михаил с Романом как-то раз действительно добрались, и забрались аж на самый краешек земли, и даже перебрались, а в качестве трофея привезли экзотического зэка, благо беглый уголовник на поверку оказался корешем прикольным и с легкостью вписывался в «римскую» тусовку, покамест как-то сам собой не рассосался.

Это было, когда-то это было. Всем когда-то было далеко до тридцати — а о сорока тогда никто не думал.

Когда-то это было… Время шло, иногда кто-то исчезал, а кто-то возвращался, кто-то грустно гремел в армию, а кто-то с прибаутками закладывался откосить от оной в сумасшедший дом, что также никого не удивляло, паче чаяния хватало прецедентов; кто-то, наконец, женился, а кто-то разводился — всё равно в итоге все пути вели сюда, на «Рим», как на сцену или как на площадь, и в результате было здесь всё то же, бывали здесь все те же.

И неважно, что социализм тогда был развитым, Союз — нерушимым, мышление — двойным, одеколон — «Тройным», рубль — деревянным, а занавес — железным; город Петербург тогда именовался Ленинградом, а до горбачевской перестройки оставалась еще целая «пятилетка похорон», а до перестрелки…

Неважно. «Рим» был залом ожидания. Но время шло, вечный «Рим» пустел, хоть были здесь все те же. А время шло, ожидание не наполнялось, а наскучивало, будто мучило. Время уходило, и всё тех же становилось меньше, чем других, даром что другие были в общем-то всё теми же. А потому однажды в чью-то голову, не иначе как просветленную портвейном (и опять же не принципиально в чью, хотя то была голова Фэна — и кто бы мог подумать!), пришла идея учредить, как учудить, словно учинить — «римские каникулы».

Тема поначалу показалось праздной, по жизни оказалась праздничной, и «каникулы» на «Риме» прижились.

Каждый год, каждую последнюю субботу мая, когда вокруг бронзового Бальмонта трепетно пенилась сирень, к полудню человек до сорока подтягивались к «Риму». Старые знакомые приходили встретиться, общнуться, оттянуться — и раз за разом загуливали так, что уронить парочку не в меру ретивых блюстителей порядка в говнотечку Карповку, сиречь Каспаровку, а заодно Корчновку, труда не составляло. А когда гульбище у «Рима» и в самом деле становилось чрезмерно вызывающим, тусовка обычно продолжалась на глухих задворках в Медицинском институте, на укромном пятачке поблизости от морга, благо жмурики, как правило, не возражали…

И неважно даже, что «Рим» со временем закрыли на ремонт. Всё равно сценарий оставался прежним, и по-прежнему рассеянная «римская» компания никому и ничему не удивлялась, хотя вчерашние дебютанточки давно обзавелись детьми, отцы-основатели нежданно повзрослели, словно поскучнели; романтические коллизии притупились или разрешились, и даже безнадежный Михаил ненароком добился своего, сойдясь-таки с Дианой, что тоже никого не удивило, естественно, кроме них самих.

Неважно. Железный занавес со скрипом приподняли, на подмостках объявились новые реалии, мифический социализм оказался недоразвитым, Союз помаленьку рушился, мышление изошло на плюрализм, а рубль — на опилки, а одеколон — на борьбу с алкоголизмом, что, однако же, тем более неважно, несущественно и непринципиально, паче чаяния всё, изложенное выше, к делу не относится.

Михаил хотел спать. Миха очень хотел спать. И немудрено: накануне состоялись проводы Романа. Провожали допоздна и допьяна — провожали, словно пропивали, пропивали, будто отпевали. Провожали Ромку неожиданно, как в былые времена, но теперь — на Запад, навсегда, а куда — опять-таки неважно, возвращаться он в любом случае не собирался.

Проводы случились на ходу, в скверике у «Рима». Роман никого особенно не зазывал, но народу подошло изрядно. День выдался прохладный, пасмурный, август перевалил за середину, лето уходило. И настроение было под стать смурной питерской погоде, поначалу получалось всё скомканно и мрачновато, толком почему-то не пилось, а Роман вообще был трезв, отстранен и странен.

Но только поначалу, а затем действие само собой наладилось, как обычно, развернулось, разошлось, разгулялось, словно распогодилось, и даже Ромка был почти как настоящий, стал похож на самого себя, лишь под самый занавес не удержался: «И куда я еду? Зачем я еду?» — но тут же смачно выпил посошок и решительно со всеми распрощался.

И куда я еду? зачем куда-то еду?.. Но всё бы ничего, Романа проводили, домой Михаил с Дианой возвратились на бровях и за полночь, но без приключений. Но дома ни с того ни с сего на Миху накатило, как заколотило, будто закрутило изнутри, будто бы его закоротило, словно он сегодня очень крепко недобрал — даром что Диана уверяла, что одних лишь посошков он уговорил по меньшей мере восемь, даром что по крайней мере три из них он таки запомнил.

Дело разрешилось незадолго до утра еще одной бутылкой. И теперь Миха очень хотел спать. Миха мучительно хотел спать. Теперь он из последних сил не просыпался, отчаянно цепляясь за изодранные сны, похожие на одеяла, и под каждым этим сном, как под одеялом, он тоже спал и видел те же рваные, растревоженные сны.

И каждый сон зудел, как комарье в знобком воздухе простуженной квартиры, и едва отлетал один, будто насосавшись, тут же наваливался другой, а за ним, перебивая, надсаживался третий — и опять звенел, зудел, гудел, надрывался, словно телефонный зуммер, и Михаил в конце концов не выдержал и во сне снял трубку.

— Ага, так тебя еще не посадили! — был немедля огорошен Миха. — Это Аристарх на проводе…

— Аристархушка, мать твою и ять, — Михаил от изумления чуть было не проснулся, — да чтоб ты за такие шутки геморроем изошел! Ты чего, — поперхнулся Миха, — ты с утра уже до перерыва в биографии допохмелялся? У тебя сегодня что — первое апреля?

— Девятнадцатое августа сегодня, — ничтоже сумняшеся поведал Аристарх, — это у тебя еще во лбу гуляет, а у нас в стране коммунистический переворот произошел. Горбачева, говорят, арестовали! Может, вечерком по такому поводу бунтовать пойдем? С Дрюлей я уже договорился.

— Аристарх, какой может быть переворот, если я не выспался?! И при чем тут Дрюля… чтоб ты удавился!!

— А я-то здесь при чем? — с искренностью удивился Аристарх. — Это же не я придумал, я серьезно, мне сосед Евсеич рассказал…

Михаил решил не просыпаться.

— Что-нибудь стряслось? — со скрипом подняла голову Диана.

— Нас с тобой пока не посадили? — на всякий случай поинтересовался Миха. — А то Аристарху, понимаешь, переворот примстился, ему сосед Евсеич рассказал — Горбачева, говорит, арестовали…

— Господи, нашел из-за чего будить! — Диана, застонав, рухнула в подушку. — Боже, башка-то как трещит… А это еще что за чертовщина?! — через силу выдавила Дина.

В квартиру зазвонили, резко и настойчиво. Но Михаил всё равно решил не просыпаться. Миха ни за что решил не просыпаться, однако дверь открыл — и тем не менее решил не просыпаться…

— Немая сцена: не ждали, называется! — от души расхохотался Ромка, глянув на ошарашенную Михину физиономию. — Извини, конечно, но нельзя ли выражение на фасаде попроще организовать?

— Перебьешься, всё равно тебя здесь нет, ты мираж и фикция, — вяло отмахнулся Миха, пропуская ухмыляющееся сновидение в квартиру. — Вчера ты улетел…

Роман освободился от громоздкой сумки и развел руками:

— А сегодня я вернулся, — усмехнулся он. — Чудак-человек, да чтобы я такую заварушку проворонил!

— Не понял, — протянул Миха, — так, значится, насчет переворота — правда? — Роман кивнул. — Стало быть, из-за этого переворота ты и возвратился? — Роман опять кивнул. — И как же тебя сразу из аэропорта в дурдом-то с исключительными почестями не определили, возвращенец?

— Слушайте, мне кто-нибудь чего-нибудь сегодня объяснит? — Диана выскреблась из комнаты, на ходу завязывая поясок халата.

Роман пожал плечами.

— А я-то в простоте душевной полагал, будто вы мне растолкуете, что к чему и почему. — Ромка улыбнулся. — Кстати, спящая красавица, ты неотразима. Честно-честно, если бы посмел — ни за что б не удержался!

— Ох, ну и ни фига ж себе неделька началась! — Диана потянулась. — Врешь ты всё, но при случае проверим, а сейчас и без тебя голова раскалывается. Ромочка, короче, чего такого жуткого стряслось, что тебе в любви при живом-то муже объясняться вздумалось?

— Я как бы не заметил. — Миха основательно зевнул. — Ну так что — в самом деле всё настолько скверно? В одной отдельно взятой за задницу стране очередной козлец света объявили?

— Черт знает, — опять пожал плечами Ромка, — западники спозаранку по всем каналам гонят: Горбачева «по состоянию здоровья» то ли отстранили, то ли заодно еще и пристрелили, вояки с коммуняками вместо с добрым утром чрезвычайное положение ввели, в Москве — танки, что будет — непонятно…

— Но здорово, — мрачновато заключила Дина, — но если в нашей гребаной ядерной стране в самом деле что-то будет…

— Ну, что-нибудь непременно будет, — обнадежил Миха, — неспроста же я вчера полночи пятый угол по квартире шарил… — Миха хмыкнул. — Ладно, чего гадать: упремся — разберемся, в крайнем случае — напьемся.

— Я подозреваю, что напиться мы в любом случае напьемся, — серьезно возразила Дина, — но хотелось бы сначала протрезветь, а заодно позавтракать, — резонно заметила она.

— К тому же всё равно мы первый акт этого мероприятия прошляпили, — согласился Миха. — Нет, ну это ж надо — даже к концу света выспаться не дали! — горестно пожаловался он.

Роман развел руками, выражая соболезнования.

Было далеко за полдень. А кое-где было очень далеко. В Ленинграде и Москве миновало четырнадцать часов, в Саратове — пятнадцать, в Свердловске — шестнадцать, в Омске и Новосибирске восемнадцать, в Красноярске и Иркутске — девятнадцать, где-то — двадцать, в Магадане — двадцать два, к Петропавловску-Камчатскому приближалась полночь.

За это время заявление новоявленного советского руководства обошло страну от Москвы до самых до окраин.

«В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР… руководствуясь жизненно важными интересами народа, идя навстречу требованиям широких слоев населения… ввести чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР… образовать Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП СССР) в составе: Крючков В. А. — председатель КГБ СССР, Павлов В. С. — премьер-министр СССР, Пуго Б. К. — министр внутренних дел СССР, Стародубцев В. А. — председатель Крестьянского союза СССР, Язов Д. Т. — министр обороны СССР, Янаев Г. И. — и. о. Президента СССР…»

Неважно, что это было стилистически недостоверно. В столицах, спозаранку взбаламученных до дна, внеочередные судьбоносные решения прочитывались как судьбопоносные, а тем временем исторический, будто истерический, момент волнами расползался по бескрайним просторам нашей непонятной Родины, спотыкался о часовые пояса, на периферии затухал, и ничего особенного там не происходило.

В Поволжье благополучно заканчивался рядовой рабочий день, за Уралом тихо вечерело, на Сибирь накатывались сумерки, дальше на востоке начиналась ночь; в посконной российской глубине времени не было в помине, а на азиатских национальных окраинах по-русски понимали через раз и, как счастливые, часов не наблюдали.

А в Москве с утра пораньше танки гусеницами кромсали и корежили асфальт. По городу, как вши, расползались бронетранспортеры и грузовики с солдатами. Спецназ стягивался к центру, военные по-ленински брали под контроль «почту, телеграф, телефон, мосты — в первую голову». С утра пораньше Центральное телевидение загрузило, словно замутило, эфир «Лебединым озером», раз за разом прерывая трансляцию, чтобы повторить «Заявление» гэкачепистов, которое посреди танца маленьких лебедей звучало архи как пикантно.

Впрочем, любителей балета было мало. С самого утра «широкие слои народонаселения» собирались у белого здания Дома Советов Российской Федерации, кучковались возле Моссовета, скапливались на Манежной площади. Народу прибывало, вровень прибывало слухов. Слухи питались слухами, подкреплялись, подтверждались слухами, обрастали слухами и превращались в факты. Прошел слух, что в полдень на Манежной состоится митинг; по слухам, пресс-служба Президента РСФСР объявила этот слух «чистейшей провокацией» — но «провокация» определенно удалась, митинг состоялся.

Бронетранспортеры и водометы, пытавшиеся очистить площадь, были остановлены тысячами демонстрантов. К этому моменту вещи назывались своими именами: хунта называлась хунтой, путчисты именовались путчистами, а коммунисты, наконец, были названы фашистами. Сдержаннее и лаконичнее многих был Президент России:

«В связи с действиями группы лиц, объявивших себя Государственным комитетом по чрезвычайному положению, постановляю: считать объявление Комитета антиконституционным и квалифицировать действия его организаторов как государственный переворот, являющийся ни чем иным, как государственным преступлением… все решения так называемого комитета считать незаконными и не имеющими силу на территории России… действия должностных лиц, исполняющих решения указанного комитета, попадают под действие уголовного кодекса РСФСР и подлежат преследованию по закону…»

Кто кого в состоянии преследовать — Ельцин со товарищи путчистов, или дело обстояло с точностью до наоборот — было непонятно. Информации недоставало всем, в том числе организаторам переворота. Много лучше в ситуации ориентировались западные корреспонденты. Складывалось впечатление, что, как и остальные москвичи, кремлевские заговорщики о развитии сюжета узнавали из разнообразных «вражьих голосов», которые сами же тщательно глушили.

То в Москве. А в Ленинграде, исключая бронетехнику и воинские части, было то же самое. Приказом военного коменданта в городе и области запрещались забастовки, митинги, спиртные напитки, множительная техника, устанавливался контроль за средствами массовой информации, вводились ограничения в движении транспортных средств и «особый режим» пользования всеми видами связи. Расценивались ли танки как транспортные средства — покамест оставалось неизвестно. Народ юмора не понял — равно как вице-мэр и председатель Леноблсовета, явочным порядком включенные в состав местной чрезвычайки, откуда они самопроизвольно выключились…

Это всё к тому, что Миха мог бы и не просыпаться. Во всяком случае, логики в происходящем наяву было вряд ли больше, чем в его тревожных, несвязных, неотвязных сновидениях, где нелепицы и нестыковки множились в степени абсурда.

Но просыпаться всё-таки пришлось.

Просыпаться всё-таки пришлось, и к тому моменту, когда в ряде прибалтийских городов армия с треском захватила телевидение, радио и другие идеологически невыдержанные объекты и теперь не представляла, что же с ними делать, — к этому моменту Миха и Диана со скрежетом привели себя в порядок, наскоро перекусили и с Романом вместе порешили двинуть к Ленсовету, благо до Мариинского дворца на Исаакиевской площади было две минуты хода; жили они в центре, в самом центре, в эпицентре города, на втором этаже ветхого, проседающего, едва ли не разваливающегося дома, в несуразной, до конца еще не обустроенной квартирке, доставшейся Михаилу в результате развода с его первой благоверной стервой, что, однако же, опять-таки неважно, несущественно и еще раз непринципиально, потому что снова к делу не относится.

На лестничной площадке столкнулись с прапорщиком из коммуналки напротив. Прапорщик, немолодой мужик, контуженный в Афганистане, был в форме и при кобуре на поясе.

— Привет, соседи, — задержался он, протягивая руку.

— Привет, Коля, — Миха обменялся с ним рукопожатием, — что, уже мобилизовали?

Сосед выглядел смурнее, нежели обычно.

— Из отпуска отозвали, — буркнул прапорщик. — Я же всё-таки квартиру получил, говорил я? — Михаил кивнул. — Ну так, — прапорщик поморщился, словно маялся зубами, — завтра собирался переезжать, машину в части выпросил, а нас на казарменное положение перевели. Невезуха, да?

— Невезуха, — согласился Миха. — Ты не в курсе, войска в город введут? — спросил он как бы между прочим.

— А я откуда знаю, — прапорщик посмотрел за окно и мимо.

— А ты сам-то что обо всём об этом думаешь? — напрямки поинтересовалась Дина.

— Мне, Диночка, думать не положено, — сосед со значением сощурился, — да и что тут думать — фигово это всё, точка, — прапорщик заторопился, — вообще-то вы поосторожнее сегодня в городе, на рожон не лезьте… соображаете?

На улице они простились.

Михаил, Диана и Роман заспешили к Ленсовету.

— Если честно, гражданскую войну я представлял себе несколько иначе, — на ходу заметил Ромка.

— Не всё еще потеряно, — беззаботно отозвался Миха.

— Тьфу на вас! — смачно плюнула Диана. — Мальчики, вы хоть на Страшном суде будете серьезными?

— А зачем?! — в голос удивились оба.

Диана весело и вычурно ругнулась.

День на переломе к вечеру на глазах мрачнел. Небо тяжелело. Солнце как бы напоследок, будто из последних сил пробивалось через облака, краешком цепляя теснину переулка, ведущего к Исаакиевской площади. Дальше, над Невой, за блистающим куполом собора, громоздились черные грозовые тучи.

Переулок перегораживала пара баррикад из скамеек, мусорных контейнеров, бачков, всяческого строительного хлама. Хлипковатые завалы доверия не вызывали, даром что прохожим приходилось пробираться мимо них, отирая пачкающиеся стены. Возле первой баррикады разгружался автобус с омоновцами, с краю второй на пригреве маячили два подвыпивших субъекта, которые при детальном рассмотрении оказались Аристархом с Дрюлей.

Оба комфортно расположились на скамейке в основании завала.

— Ага, и тебя еще не посадили! — вместо «здравствуйте» заметил Аристарх, мутновато глянув на Романа.

— Как же ты его посадишь, если он вчера в Европы улетел? — удивился основательно подзакосевший Дрюля.

— А сегодня он откуда взялся? — усомнился Аристарх.

— Наверное, обратно прилетел, — догадался Дрюля.

— А на фига он это сделал? — не понял Аристарх.

— Да как тебе сказать, чтобы не обидеть? — Роман выразительно потер кулак о ребро ладони. — Или лучше сразу же обидеть? — ненавязчиво поинтересовался Ромка. — Сами-то вы здесь какого черта обустроились, комики несчастные?

— Мы не комики, — оскорбился Аристарх, — мы тут караулим! Верно, Дрюля?

— Верно, Аристарх, — согласился Дрюля. — Кстати, Аристархушка, ты глянь — менты образовались!

— Биться будем?! — всполошился щуплый Аристарх.

— Эти, говорят, за демократию замазались, — с сомнением сообщил двухметроворостый Дрюля.

— И мы за демократию? — уточнил на всякий случай Аристарх. — Тогда ладно, тогда давайте выпьем, — предложил он, выуживая откуда-то из-под скамьи полнехонький «фугас» дешевого портвейна.

— За демократию? — грустно отозвался Дрюля. — За демократию почему-то не цепляет… — Дрюля задумчиво подпер голову руками.

— Совершенно не цепляет, Дрюля? — закручинился с ним вместе Аристарх.

— Абсолютно не цепляет, Аристарх, — пригорюнясь, отозвался Дрюля.

Между тем омоновцы, переговариваясь, не обращая внимания на парочку ломающих комедию пьянчужек, вперемешку с обычными прохожими проскребались мимо баррикад, направляясь к площади. Не считая резиновых «демократизаторов», милиционеры были без оружия, но в бронежилетах. У одного из них на шее болтался пижонского вида фотоаппарат с длинным объективом.

— Простите, — не удержалась Дина, — а для чего вам фотоаппарат? — осторожно полюбопытствовала она.

— Так — история! — легко откликнулся омоновец.

— Слушайте, история историей, а что на самом деле происходит? — осмелела Дина.

— А как бы хэ зэ — хрен знает, извините, — пожал плечами милиционер.

— А вас зачем прислали? — не унималась Дина.

— Нас-то? — Милиционер живо переглянулся с сослуживцами. — А чтобы за такими вот красотками приглядывать — вдруг вы баррикады раньше времени на сувениры разберете, — подмигнул он Дине.

— О! шутит! — диву дался Аристарх. — Надо же, после двух «фугасов» даже и менты на людей похожи. Может быть, они и портвейну выпьют?.. Эй, мужики!!

Почему-то и его не посадили.

Тем временем Михаил отобрал у Аристарха бутылку, откупорил ее и пустил по кругу.

— Вы и так сегодня расстарались, — утешил он для проформы протестующих приятелей.

— Так не пьянства препохабнейшего ради, — потешно возмутился Аристарх, — а трудились оборонного потенциала для! Зажигательная смесь — она же стеклотары требует! Верно, Дрюля?

— Это очень верно, Аристарх, — пьяным эхом отозвался Дрюля.

— А говорили — не цепляет! — расхохотался Миха. — Террористы вы надомники, Мойшица на вас сегодня не хватает! Он бы живо всем желающим на халяву танки запалить стеклотару втридорога втюхал!

— Он пока еще не догадался, — отозвался Аристарх, — Мойшиц наш на площади с утра демократической символикой торгует. — Аристарх выпятил засаленный лацкан пиджака, украшенный значком с историческим российским триколором.

— Капут перевороту! — заценил такое дело Михаил. — А кто-нибудь еще из наших проявлялся? — заинтересовался он.

— А все перебывали, — ответил Аристарх, — Фэн с какими-то пацанками болтался, Ланс тут мельтешил, Мартин был, Герцог с Галкой были… да все тут тусовались, даже этот, — Аристарх изобразил нечто непотребное, зато крайне выразительное, — как же бишь его — Вошкин? Калошкин?.. ну, такой, пальцы веером который?.. Калошенюкевич, вот! Душный он какой-то был, верно, Дрюля?

— А иди ты на фиг, Аристарх, — мечтательно отозвался Дрюля, уставившись на миниатюрную девчушку, задержавшуюся возле баррикады. — Рыженькая, — до ушей расплылся Дрюля, — стройненькая, ладненькая… курносенькая… хорошо! Я пошел, — встрепенулся двухметровый Дрюля.

— Да куда же ты пошел, если я еще твой портвейн не выпил?! — усадил его на место дотошный Аристарх, тем более что Дрюлю всё равно ноги не держали.

Рыженькая с любопытством покосилась на заполошную компанию.

— Привет, — улыбнулся Ромка, — присоединяйтесь, при нас не заскучаете! — не мудрствуя лукаво предложил он рыженькой.

— Я с друзьями, — откликнулась она с некоторым сожалением.

— С друзьями хорошо, а с нами веселее! — не сдавался Ромка.

Она очаровательно качнула рыженькой головкой:

— В другой раз… как-нибудь потом… если вдруг увидимся!

— Обязательно увидимся, — ничуть не усомнился Ромка.

Рыженькая приветливо помахала всем рукой.

— Забавная девчушка, — проводил ее глазами Ромка, — забавная… — задумчиво повторил Роман.

— Ничего, площадь круглая, на ней не разминетесь, — усмехнулся Миха.

— Между прочим, мальчики, — спохватилась Дина, — хорошо бы нам туда когда-нибудь добраться, — напомнила она.

— Погоди чуток, — Миха ухмыльнулся, — видишь — Дрюля плачет!

Дрюля пребывал под впечатлением.

Аристарх держался своего репертуара.

— Рыженькая зацепила, Дрюля? — спрашивал у друга Аристарх.

— Сорвалась рыженькая, Аристарх… — отзывался, утирая слезы, Дрюля.

— И ничего не обломилось, Дрюля? — сокрушался вместе с другом Аристарх.

— Нет, не обломилось, Аристарх… — всхлипывал, скорбя, несчастный Дрюля.

Аристарх медленно и печально достал еще один «фугас», доверху заряженный портвейном.

— Верно, Дрюля?

— Наверно, Аристарх…

Путчисты были обречены, но пока об этом не догадывались.

Шутки шутками, но на площади тоже было весело. Возле Мариинского дворца, где проходила экстренная сессия Ленсовета, находилось несколько сотен человек. Публика подобралась живая, большей частью молодая и на редкость пестрая. Были оптимисты, были пессимисты, кагэбисты были замаскированы под панков, юмористы развлекались прочтениями гэкачепэшной аббревиатуры, из которых самое содержательное «Господи, Когда Человечество Поумнеет?!» было, надо полагать, самым безнадежным.

Портал дворца украшали разномастные плакаты, карикатуры, транспаранты с броскими лозунгами на тему «говняной клики чокнутых пиночетов» вроде «Янаева вспутчило!» или «Кошмар, на улице Язов!!!». Добавляя праздничного антуража, свежий ветер с Невы полоскал трехцветные полотнища докоммунистических российских стягов и черное, под стать грозовому небу над солнечным Исаакием, знамя опереточных советских анархистов.

Тут и там щелкали фотоаппараты, мерцали блицы. Особым спросом пользовался молодой, донельзя смущенный таким ажиотажем капитан погранвойск с задумчивой служебной овчаркой и плакатиком «Нет перевороту». Кто-то из фотографов в поисках лучшего ракурса оказался на нарядном газоне с выстроенными по-парадному цветами — но танки танками, баррикады баррикадами, однако же по муниципальным клумбам омоновцы убедительно просили не ходить.

Неважно, что этим фотографом был неправдоподобно трезвый Филиппыч. Михаил, Диана и Роман вообще то и дело натыкались на знакомых, окликали знакомых, откликались, перекидывались парой-тройкой фраз со знакомыми и знакомыми знакомых — а знакомые знакомых, в свою очередь, тоже были с кем-нибудь знакомы, так что казалось, даже оказывалось, что на площади кучковались исключительно свои.

Там и тут спорадически образовывались, будто кристаллизовались, разномастные компании, с ходу завязывались разговоры, возникали животрепетающие споры.

— Спасибо, показали «социализьм с человеческим лицом» — никогда б этой козьей морды не видать! Нашлись радетели Отечества — сами же страну до ручки довели, а теперь в спасители нацелились! Да на что эти пугалы старозадубевшие рассчитывают — что никто не пикнет?! — горячился какой-то недоделанный оптимист в очочках.

— На танки эти козьи морды с человеческим лицом рассчитывают! И правильно твои пугалы старозадубевшие рассчитывают — пикнешь ты под гусеницами, как же! Ты и запищать-то не успеешь, — напористо возражал очкарику душный Калошенюкевич.

— Верно, терять путчистам нечего — Горбачева-то они ку-ку, — выступал пессимистически настроенный товарищ.

— Какое «ку-ку»! Он в Крыму, его на даче под арестом держат. Это уже точно, западники подтвердили! — уверял откуда-то из толчеи хорошо информированный источник.

— Что — на даче стенки не найдется? Да и нам-то что до Горбачева — с нами-то военные точно церемониться не станут! — напрягал аудиторию упертый Калошенюкевич.

— Да ежу понятно — сам Горбатый это всё устроил, чтоб чужими руками прибалтов поприжать, дабы отделяться им неповадно было! — пытался перехватить инициативу источник из толкучки.

— Ага, ты еще загни, что всю эту бучу демократы организовали — жить им надоело, провокацию они такую сделали, захотелось им, чтобы всех за горло взяли! — серьезно раздражался Калошенюкевич.

— Братишка, ну чего ты как апостол Петр после трех кукареку! — подшучивал какой-то юморист с галерки. — В Писании же ясно сказано: берут за горло — бей по гениталиям…

— Где там это сказано? — не понимал юмора начитанный Калошенюкевич. — И при чем здесь яйца? Где ты у железяки гениталии найдешь? Где ты их у танка видел?

— Не найдешь — тогда хотя бы по своим лупи, — развлекался весельчак с галерки, — всё равно они больше не понадобятся!

— Кому? — лукаво улыбалась та самая обаятельная рыженькая.

— А никому, — беспечно откликался юморист, — танк — это же тебе не трах-трах твою ням-ням, это — танк, он вообще не трахает, он — давит!

— Надо же, а я и знать не знала! — с ехидцей огорчалась рыженькая. — А до чего же эротично эта штука с дулом смотрится!..

Засим группка распадалась, словно растворялась, растекалась по толпе, но тотчас же похожая человеческая воронка закручивалась возле следующего чудилы. Например, с пафосом декламирующего собственные вирши: «Горбачев сидит в Крыму, очень скучно одному, все товарищи по хунте в танках ездят по Кремлю; дачу заняли друзья в туалет сходить нельзя…» К сожалению, остальное Миха не запомнил, потому как сам не прочь был облегчиться.

Смех смехом, но и напряжения, и тревоги больше чем хватало. Все ждали развития сюжета, но ожидание делили по-своему и по-разному. Пессимисты скептически оценивали баррикады и ждали, что тут их всех и похоронят, оптимисты баррикады укрепляли и надеялись на лучшее, реалисты полагались на авось и дожидались официальных сообщений. Многие с минуты на минуту ожидали возвращения из столицы мэра Собчака, потому что даже и его почему-то до сих пор не посадили.

Информации по-прежнему недоставало. На площади примерно каждый пятый при себе имел радиоприемник, но, как прежде, делом заправляли слухи — слухи запрягали слухи, слухи погоняли слухами, догоняли, обгоняли слухи, а уцелевшие коротковолновые радиостанции загоняли их во всех подробностях в эфир.

Всевозможные листовки со всяческими обращениями и воззваниями демократического толка ситуацию не проясняли. Мойшиц умудрялся ими приторговывать. Разбирали охотно — в основном на сувениры, равно как свежую, только что из типографии, «Вечерку», облагодетельствованную белыми заплатами цензуры; собственно, цензоры могли бы не трудиться — было очевидно, что верстался материал вчера, а сегодня наступило завтра.

Кого-то это самое сегодняшнее завтра будоражило, кого-то пугало, кого-то забавляло, а Михаилу такое взбаламученное ожидание упорно напоминало день свиданки в сумасшедшем доме. А посему он не так чтоб очень удивился, нос к носу столкнувшись с хромоногим чудиком Анчутой, коему полагалось бы безысходно прозябать на достопечальной Пряжке.

— Вот те раз! Привет, Анчута! Какими судьбами? — притормозил Миха. — Не узнаешь?

— Как же… конечно же, конечно! — встрепенулся скособоченный несуразный человечек. — Мишаня! Здравствуй, здравствуй, Мишаня! Как ты повзрослел! — взволнованно заговорил Анчута.

— Похужал и возмудел, — отшутился Миха, — а ты не изменился, — Михаил растроганно пожал скрюченную ручку, — сколько ж лет прошло — пять? шесть? Как же ты на воле оказался, Анчута? Неужели Даздраперма смилостивилась?

— Что ты, что ты, какое там, — замахал лапками Анчута, — Даздраперму давно на пенсию уволили! Разве ты не слышал? Ой, что ты, что ты, — зачастил он по своей дурдомовской привычке, — дома такие перемены, такие перемены, — он чуть понизил голос, — не только нашу заведующую — всех врачей, весь персонал перетряхнули, во всех наших безобразиях разбираться начали; меня уже год как выписали, комнату мне дали, представляешь!

— Ну и ну! — от души порадовался Миха. — Доволен?

— Как же, конечно же, конечно! — восторженно повторил Анчута. — Ой, Петровича ты помнишь?! Знаешь, мы ведь с ним встречаемся, дружим, он тебя часто вспоминает. А недавно я Мартышкина видал, он теперь важным стал — он здесь, в Ленсовете, в комиссии по правам человека должность занимает. Меня он поначалу даже признавать не захотел…

— Засранец этот гражданин Мартышкин, — с чувством констатировал Михаил. — Забавно получается — выходит, ты и этого трепача сегодня защищаешь? Или же ты просто так, любопытства ради на площадь заглянул?

— Что ты, что ты! — Анчута взволновался. — Я же не из-за него сюда пришел, я даже не из-за себя — я за всех, я должен, понимаешь, должен! Сейчас нельзя молчать, нельзя нам допустить, чтобы всё назад переменилось! Нельзя! — пламенно заключил Анчута.

Вместо заслуженных аплодисментов замерцали блицы фотоаппаратов. Вокруг до комичности нелепого, перекалеченного человечка начинал всерьез закручиваться очередной спонтанный митинг, ничуть не менее насыщенный и содержательный, нежели другие…

То в Ленинграде. А в Москве был тот же сумасшедший дом, только видом сверху, и сверху же перемещения бронетехники и воинских частей напоминали броуновское движение. Армейские подразделения то и дело натыкались на пикеты демонстрантов, спотыкались о троллейбусы, автобусы, грузовики, перекрывавшие столичные улицы и переулки. Белый Дом Советов на Краснопресненской набережной окружали баррикады из проверенного революцией пролетарского булыжника и других подручных материалов.

Людей на баррикадах прибывало. Почему-то, неизвестно почему и неважно почему, но почему-то ровнехонько в шестнадцать ноль-ноль дружно все, включая и путчистов, ждали штурма. Ожидание зрело, вызревало, нарывало, как фурункул, но сначала минута за минутой, после час за часом время шло, однако ничего вразумительного не происходило, даром что в любое время ожидание грозило прорваться, как взорваться…

— Неужели будут штурмовать? Н-неужели будут? — переживал в сгустившейся подле Ленсовета жужжащей толчее затырканный оптимист в очочках. — Тогда чего же они тянут? Почему не начинают? Боятся, да? Боятся они, что ли? — пережевывал он свежие сообщения из столицы нашей непонятной Родины.

— Кого они боятся? тебя? меня? таких же безоружных лохов? Да спецназу получаса хватит, чтобы этот пресловутый Белый Дом снизу доверху перетряхнуть! Полчаса — и всё, и взяли всех за горло! — с прежним нажимом возражал очкарику всё тот же Калошенюкевич.

— Нюк, дружище, безнадега ты ходячая, не пыли! — не удержался Миха. — Говорили же тебе, что в Писании на это сказано…

— Достали вы меня своими гениталиями! — не на шутку осерчав, взорвался Калошенюкевич. — Где, где там это сказано?!

— Для понятливых везде что-нибудь да сказано, — не сдержавшись, рассмеялся Миха. — Нюк, ну сам-то ты подумай — сколько в Белом доме этажей? а на каждом этаже — сколько закоулков? Ну и каким же помелом ты их за полчаса зачистишь? Да получаса на один-единственный этаж маловато будет… а на все часов двенадцать положи, быстрее не получится, — прикинул Михаил.

— Понятливый ты наш… Много же ты понимаешь! Мне-то уж виднее, извини, у меня отец сам знаешь где работает, — нашел весомый аргумент Калошенюкевич.

— Ладно, проехали, — не стал надсаживаться Миха, — поживем — увидим, а увидим — как-нибудь переживем, — подытожил он, — верно, Калошенюкевич?

Самое смешное — зачеркнуто — самое печальное, что Михаил был прав — и прав он был, по меньшей мере, трижды. Пусть и это к делу не относится, но пару лет спустя, в девяносто третьем, в общем-то уже в другой стране, но в том же Белом доме закрепились коммунисты. Поприжатые, но недожатые, увы, любители балаганных мятежей не угомонились — и до штурма, к сожалению, пришлось дожить, пришлось и пережить, и те же самые войска провозились с тогдашним безобразием половину суток…

Но то в Москве и спустя два года, а покамест время шло, и ни в шесть часов, ни в семь, ни даже в восемь вечера войны в столице не было.

К этому моменту в Гонолулу, как и на Аляске, рассвело, Гондурас никого не беспокоил; в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско только что позавтракали, в Денвере и Чикаго успели после завтрака проголодаться, в Нью-Йорке, где вовсю лихорадило фондовую биржу, брокеры остались без обеда, наживая язву; в Буэнос-Айресе имели всё в виду, а в Рио-де-Жанейро все носили белые штаны — если верить, разумеется, гражданину Бендеру.

Впрочем, если ему верить, то на самом деле не было и нет на свете никакого Рио-де-Жанейро, никаких Америк, даже никаких Европ, а последним городом планеты оставалась и осталась до сих пор нескончаемая наша Шепетовка, о которую безмятежно разбиваются волны Мирового океана; смысла в этом не было и нет, но сермяжная правда наличествует с полной несомненностью…

А время всё же шло.

Время шло, толчея у Ленсовета час от часу густела, набухала, разбухала, точно низкое облачное небо над вечерним городом. Из окна первого этажа Мариинского дворца, взгромоздясь на подоконник, к собравшимся самолично обратился ленинградский мэр Собчак. Выступление долгожданного градоначальника было принято буквально на ура, но яснее ситуация не стала. В основном — по техническим причинам: стационарные громкоговорители во дворце наладить не успели, а разобрать что-либо в хрипе переносного мегафона удавалось через раз — да и то не каждый раз и далеко не каждому.

А тем временем командиры воинских частей, направленных в Ленинград «для подавления возможных беспорядков», безо всяких обращений где-то как-то в общем-то подозревали, что танками принято давить людей, а не беспорядки. А посему офицеры не слишком огорчались, когда вверенная им боевая техника ни с того и ни с сего ухала в кюветы, застревала из-за всяческих поломок поперек шоссе; горючего почему-то не хватало — а служебный транспорт на бензоколонках заправляли только по талонам, а за неимением талонов установленного образца…

И неважно, было ли всё это именно вот так, как рассказывали вразнобой всевозможнейшие очевидцы, или же иначе, как подсказывал элементарный здравый смысл, или даже ничего такого не было в помине. В любом случае колонна из без малого двух сотен танков и батальона бронетранспортеров к ночи уверенно застопорилась в семидесяти километрах от взбаламученной Северной столицы.

А между тем на Ленинград навалились сумерки, сумерки сразу же и вдруг затяжелели, надавили, придавили — и даже на манер тех же самых танков задавили бы, наверное, если бы не загорелись фонари. Но затейливые питерские фонари зажглись, скромная речушка Мойка по обеим сторонам запруженного митингующими Синего моста шириною в площадь внезапно расцвела, расплескалась маслянистой рябью радужного электрического света; защитники Мариинского дворца и демократических завоеваний перестройки с облегчением вздохнули и перевели дыхание.

Неправдоподобно трезвая «римская» компания, враз повеселев и разжившись где-то на десятерых парой поллитровок водки, обустроилась на ступенях памятника Николаю, надо думать, Первому, аккурат под хвостом у императорской кобылы, которая, если приглядеться к гениталиям этой железяки, числилась при жизни царским жеребцом… Как раз в таком примерно духе развернулся ни к чему не обязывающий коллективный треп; предприимчивому Мойшицу из принципа не наливали, а Роман и рыженькая — а девчушку звали Александра, — Ромка с рыжей Сашенькой оживленно общались в стороне.

— Поди ж ты — охмуряет, — качнула головой Диана.

— Консексус намечается, — иронично отозвался Миха. — А очень ничего себе девчушка, ну очень даже очень! — слегонца подначил он любимую супругу.

— То-то у тебя в глазах похотунчики резвятся! — весело фыркнула она.

— Ревнуешь?! — довольно ухмыльнулся Миха.

— Кого? — ехидно уточнила законная супруга.

Миха очень, даже очень-очень неприлично выразился.

— Интересно, — Диана изящно потянулась, — а он сам-то понял, чего наговорил? — переменила она тему.

— Это ты о ком? — не врубился Миха.

— Да о Собчаке же — приехал, в говорунчик похрипел, порычал, а чего рычал…

— А фамилия у нашего градоначальника такая, — усмехнулся Миха, — бывают говорящие фамилии, а у Собчака она если не рычит, то хотя бы чавкает. Кстати, о собаках…

— А собака здесь при чем? — встрял Калошенюкевич.

— Собака ни при чем, — со всей возможнейшей серьезностью согласился Миха, — тем более она не здесь — собачонка на Сенной, при ларьке сучонка тусовалась… Приколись, народ, — привычно завладел он вниманием аудитории, — жанровая сценка: Сенная как Сенная — толковище, топтовище, торжище, гульбище, а посреди всего этого бедлама препотешнейшая собачонка у ларька скоморошкой трудится. А ларек типа «какой же русский не любит быстрой еды» — это где хот-доги всяческие там, гамбургеры из бродячей собачатины…

— Что за собачатина такая? — опять не въехал Калошенюкевич.

— Обыкновенная, свежая, третьей категории, на филей разделывается вместе с будкой, — снова с самой рассерьезнейшей физиономией отозвался Миха. — Ну так вот, — продолжил он рассказывать, — а неразделанная собачатина, стало быть, пожрать себе таким макаром клянчит: и так она, и сяк — то она на задних лапках спляшет, то она передними сучит, точно как Собчак на подоконнике…

— А он-то здесь при чем?!

— А тоже ни при чем, — нимало не перечил Миха. — Короче, эти плясы у дворняжки ну до того забавно получаются, ну до того занятно, что парочка ментов, барахольщиков гонять замаявшись, на прикольную дворняжку засмотрелась и перекусить решила — условный рефлекс, надо полагать, у ментов сработал. Один в ларек суется: это мне, мол, это, это, это; о деньгах он, разумеется, не вспоминает. Но это первый о деньгах не вспоминает, а второй, естественно, не забывает: а сдача где?! А ларечник, ясный день, дает — битый он уже, воспитанный, он из этих, из южан, которые урюки, абреки, кунаки; из хачей, короче, чтобы баклажанами этих не к ночи будь помянутых чучмеков не назвать. Словом, баклажан дает, мент берет, а эта собачонка…

— Да при чем здесь эта собачонка?!! — пуще самого рассказчика распотешил публику Калошенюкевич.

Миха выразительно и даже заразительно зевнул:

— Я же говорю, что ни при чем. Кстати, о собаках…

А время шло.

Время шло, становилось холодно и скучно. Гроза не разразилась, обошлось мелким моросящим дождичком. «Римская» команда друг за другом разбрелась, паче водка очень скоро кончилась, даром что зануде Мойшицу так и не налили, а Роману с рыженькой, увы, просто не досталось.

Между тем в Ленсовете удосужились наладить громкоговорители, и ближе к полуночи на всю Исаакиевскую сообщили, во-первых, что в Москве танковая рота Таманской гвардейской дивизии перешла на сторону народа и прибыла к резиденции российского правительства для защиты от назначенного якобы точнехонько на полночь штурма; во-вторых, что в Ленинграде мэр Собчак собственной персоной разблокировал эфир на телевидении, резко осудил путчистов, призвал всех к забастовке и пригласил желающих к десяти утра на митинг на Дворцовую; в заключение депутаты сказали всем спасибо, заявили, что сегодня продолжения не будет, и не мудрствуя лукаво предложили гражданам до завтра разойтись.

Короче, объявлен был антракт.

— Кто бы мне сказал, какого рожна мы здесь целый день торчали? — с некоторым разочарованием поинтересовался Миха.

— Вы-то ладно, а вот я… — пожал плечами Ромка.

— Это ты к чему? — не понял Миха.

— Да к тому, что в самом деле — какого черта я обратно прилетел! Ну куда, куда наша драная страна годится, если в ней правящая партия долбаный переворот организовать не может!! Да ну, — досадливо отмахнулся Ромка.

Пассаж Миха заценил.

— Не цепляет, Ромочка? — посочувствовал, дурачась, Михаил.

— Не цепляет, Миха, — в моветон ему ответил Ромка.

— Требую продолжения банкета! — воскликнул Михаил.

— Это ты к тому, что мы опять напьемся? — с первой же попытки догадалась умудренная опытом Диана.

— А как же! Ничего, сейчас на «пьяный угол» завернем… — начал было недопивший Миха.

— Незачем, — немедленно откликнулся Роман, — у меня коньяк остался в сумке… Ты же с нами? — спросил он Александру.

Рыженькая без затей кивнула. Консексус не консексус, но, в отличие от переворота, в этой частной плоскости сюжет развивался в заданном режиме и верном направлении.

— Тогда пошли?

— Пошли.

И они не торопясь пошли, благо Михаил с Дианой обитали рядом, практически на полпути между парадной Исаакиевской и барахолочной Сенной, то есть в центре, как и было сказано, в самом центре, в эпицентре города.

Минут через десять они вошли в квартиру.

— Удобно вы устроились, — заметила рыженькая Саша, с живейшей непосредственностью оглядывая нестандартное жилье, отделанное с выдумкой и незаурядным вкусом.

— Это мы нарочно, чтоб за впечатлениями далеко не бегать, — улыбнулся Миха, — сама видишь, у нас поэтому и прихожей нет: вот дом, вот порог, а за порогом — бух! и на баррикады…

— Нет, я серьезно — классная у вас квартира, я таких никогда не видела. Клево! — оценила Сашенька.

— Экзотика, — отозвался Михаил, — петербургские трущобы называется… Кстати, об экзотике, — обратился он к супруге, — пища нынче в нашем доме как — тоже субстанция экзотическая? или можно на что-нибудь надеяться?

— Надеяться-то можно, — Диана в задумчивости заглянула в холодильник, — а что толку, если мы августовские карточки уже неделю как прожрали, — почесала она стриженый затылок. — Ничего, сейчас мы что-нибудь сообразим… Человеки, против макарон и тушенки с луком никто не возражает? — вопросила Дина.

— Ба! Да это же предел мечтаний, Диночка! — бодро откликнулся Роман, копаясь в своей необъятной сумке.

— А можно я тоже поучаствую? Давай я лук почищу, — вызвалась рыженькая Саша.

— А я пока консервами займусь, — поддержал инициативу Михаил. — Реалии, однако… — пробурчал он, иронично хмыкнув. — Между прочим, спрашивается, господа, вот с чего бы это нам, в натуре, бунтовать приспичило? Нет, ну в самом деле, коли так подумать, к чему, кроме говорильни, перестройка привела? Мы же с этой базарной, извините, демократизацией уже до карточной системы докатились — а ведь ежели и дальше так пойдет, токмо ж хуже будет, — со скрежетом закончил он, открывая армейскую тушенку.

— Ну, ежели желудком думать… — выставляя две бутылки марочного коньяка и баночку икры, пожал плечами Ромка.

— А ты чем думал, когда в Париж со своим коньяком намылился? Ты бы еще уголь в Ньюкасл возить бы подрядился, чучело, — ухмыльнулся Миха.

— Сам ты чувырло непотребное, — с легкостью откликнулся Роман. — Я, вполне возможно, и дурак, но точно не придурок. Коньяк тамошний, настоящий, — я, как только домой оглобли поворачивать затеял, так прямо в аэропорту и отоварился. — Ромка улыбнулся. — Аристарх же верно говорил: зажигательная смесь стеклотары требует! — усмехнулся он.

Сашенька покачала головой.

— Удивительно, ребята, как вы просто, как легко ко всему относитесь, — режа лук, заметила рыженькая Саша.

— А это дабы попусту не надрываться, — Миха откупорил коньяк и расплескал по рюмкам, — за это мы и выпьем, — предложил он, — за то, чтоб не надорваться! — не дожидаясь закуси, возгласил он тост и залихватски опрокинул рюмку.

— Это правильно, наверное, так и нужно всё воспринимать, — пригубив коньяк, заговорила Сашенька, — а то у меня сегодня крыша невзначай поехала, настолько меня эти события поначалу ошарашили. Днем грузин какой-то прицепился, познакомиться нацелился. «Дэвюшка-дэвюшка, как вас зовут?» — спрашивает. А я стою, глазами хлопаю, что сказать, не знаю. «Не помню!» — отвечаю. Я ж действительно забыла, представляете! — Сашенька смахнула луковые слезы. — А с вами как-то просто, всё как будто не всерьез, будто понарошку — знаете, как в театре…

— Нет, не в театре — в цирке: весь вечер на манеже называется, — вставил Миха.

— Нет, не в цирке, — возразила Дина, — цирк уехал, а клоунов оставил, — съехидничала она.

— Это ты о нас или всё-таки о перевороте? — уточнил на всякий случай Миха.

— Да это так, вообще, чтобы тему поддержать, чтобы скучно не было, — Диана выставила на стол аппетитно шкворчащую сковороду, — промежду прочим, дамы-господа, кушать подано! идите жрать, пожалуйста, — позвала хозяйка.

— А кстати, о перевороте… — оживился было Михаил, но вовремя одумался, поскольку оголодавшая компания столь решительно навалилась на еду, что не в меру разговорчивые персонажи рисковали остаться без обеда.

Некоторое время насыщались молча, но как только публика утолила первый голод и лихо приговорила бутылку коньяка, Миха спохватился:

— Так вот, о перевороте, — закурив, возвратился к теме Михаил, — знаете, что мне наша нынешняя тряхомудия напоминает? — Миха впервые за весь день затянулся с настоящим удовольствием. — Карнавал! Не цирк, не театр абсурда, даже не балаган — именно что карнавал! Я тут давеча одну любопытную вещицу прочитал, цитату к случаю хотите? — предложил он публике.

— Не хотим, но выдержим, — разрешила подобревшая Диана.

Михаил прошел в комнату и вернулся с книгой.

— А что это за произведение? — спросила Сашенька.

— Умберто Эко, «Имя розы», — ответил Михаил.

— А что такое имя розы? — спросила Сашенька.

— А? Имя розы — это имя розы, только имя розы, — механически ответил Михаил, сноровисто перелистывая книжные страницы.

— Не обращай внимания — это они так образованность свою показать желают, — подмигнул рыженькой Роман.

— От пижона слышу, — беззлобно огрызнулся Миха, — подождите, это где-то здесь… — он перевернул еще одну страницу, — ага, вот, — нашел он. — Слушайте:

«Но теперь я не могу понять, даже ради чего тогда я делал то, что делал. Это было что-то необыкновенное, это был буйный карнавал, а на карнавале всегда всё вверх тормашками. Да, для меня это было нечто похожее на громадный праздник, на карнавал, пока мы не начали есть мясо товарищей, погибших в схватке, пока от голода не перемерло столько, что стало уже не съесть… А может быть, даже и тогда мы дышали воздухом — как это сказать? — свободы».

— Речь о Средневековье, — он захлопнул книгу, — но если кто-нибудь в простоте душевной полагает, что с тех пор что-то принципиально изменилось… — паузой закончил Михаил.

— Ну, коли в этом смысле, тады, наверно, ой, — зевнув, ответила Диана, — а я-то было думала, что ты всё еще о пище беспокоишься, — заметила она.

— Язва ты, супружница моя дражайшая, — скорчил обиженную рожу Михаил, но от добавки, разумеется, не отказался.

Короче говоря, ребята не скучали.

Тем временем в столице тоже поддерживали тонус. К резиденции российского правительства продолжали стягиваться сторонники перестроечных свобод и законно избранного Президента. «Мятежную» танковую роту поддержали, по разноречивым сообщениям, то ли десять, то ли ажно пятьдесят бронетранспортеров. Вооруженные до зубов десантники по всему периметру белого Дома Советов Российской Федерации заняли круговую оборону. Можно было начинать, но ни в ноль часов, ни в час, ни в два, ни позже, в пресловутый час Быка, когда по всем канонам положено торжествовать демонам мирозиждительного зла, ни в Москве, ни во всей стране не случилось ничего из ряду выходящего.

Между тем в Северной столице, в экзотической квартирке на улице Гражданской, бывшей и будущей улице Мещанской, расположенной практически посредине между забаррикадированной площадью Исаакиевской и загаженной площадью Сенной, вся нескучная четверка под коньяк и разговор основательно отмякла, а потом обмякла — а затем друг за другом все раззевались настолько заразительно, что пришлось укладываться спать. Разомлевшая команда разместилась в комнате, Саше и Роману выдали спальные мешки, хозяева заняли просторное супружеское ложе.

Если кто-то и рассчитывал провести остаток ночи, скажем так, невинно, то… впрочем же, никто и не рассчитывал.

Какой же карнавал без секса? какой карнавал может быть без секса, и какой же секс может быть под одеялом? это ж непристойно, как совершенно справедливо мог бы заметить Михаил, и Диана бы его непременно поддержала. Разумеется, им было не до разговоров, паче чаяния стеснительных среди присутствующих не нашлось, Роман и Сашенька комплексами не страдали, и в итоге, не таясь, обе пары с таким азартом, с такой артистичной беззастенчивостью занялись любовью, что в конце концов Диана усомнилась:

— Ребята, мы вас не шокировали? — отдышавшись, поинтересовалась Дина, пользуясь затишьем.

— А мы вас? — между делом откликнулся Роман.

— Ничуть не шокировали, — с хрипотцой отозвалась Сашенька, — люблю острые ощущения! — без стеснения добавила она.

— Правильно в народе говорят: рыжие — бесстыжие! — назидательно подал голос Михаил. — Кстати, ради пущей остроты мы можем и подвинуться, — ненавязчиво предложил им Миха.

— Я хоть и не рыжий, но при таком раскладе за свою благовоспитанность я не поручусь — и за Дину, между прочим, тоже, — честно предупредил благородный Ромка.

— Между прочим, за себя я тоже не ручаюсь, — ничтоже сумняшеся сообщила Дина, — естественно, если ты не против, дорогой, — спохватившись, обратилась она к законному супругу.

— Кто б был против, — извернувшись на диване, Михаил взъерошил Сашенькину челку, — а я б не отказался! — признался Михаил.

Саша не смутилась.

— Ты действительно не возражаешь? — Сашенька со шкодливыми бесенятами в глазах взглянула на Диану.

— Возражения мы с тобой после устаканим! — со значением усмехнулась та. — Мальчики, мы ждем! Дамы приглашают кавалеров! — бесшабашно заявила Дина.

Как же он ее хотел! Как же искушенный Михаил хотел эту стриженую рыженькую девочку, не сказать красивую, смахивающую на шалого подростка, узкобедрую и большеротую пигалицу с похотливыми зеленющими глазищами, с выступающими ключицами и ломкими лопатками, похожими на режущиеся крылья, хрупкую и настолько легкую, что, казалось, вся она, как заполошный воробей, вся бы уместилась у него в ладони, — но как же он ее хотел! И как же заходилась эта девочка в ответ, выстанывая, выгибаясь, выворачиваясь наизнанку, пока он с бережным, с ласковым ожесточением вонзался в это вожделеющее тело, а Роман тем временем любил его жену, и делал это он изощренно и дьявольски красиво…

Девочки были хороши.

— Мальчики, требую продолжения банкета! — сорванным голосом заговорила неуемная Диана, распластавшись рядышком с Романом.

— Так в чем проблема? Коньяк вроде как на столе остался, — расслабленно отозвался Миха.

— Да и в сумке у меня бутылочка заначена, — признался выпотрошенный Ромка.

— А кто тут говорит о коньяке? — переглянулись девочки.

— Девочки!! — взмолился Михаил. — Порождения крокодила и ехидны! — возопил он обреченно.

— Ну, — опять переглянулись лукавые девчонки, — вообще-то мы и сами можем, — игриво заявили девочки.

— Что?!! Разврата не потерпим! — хором возмутились мальчики, и все четверо заново раскрутили праздничную карусель, потому что в самом деле — ну какой же карнавал без секса? и какой же карнавальный секс без групповика? а посему они угомонились только незадолго до утра, в час перед рассветом, когда в Москве к участникам пикетов, которые отстаивали, как выстаивали, будто бы выхаживали ночь напролет неоперившуюся, даром что двуглавую, отечественную демократию, обратился премьер-министр российского правительства и заверил, в частности, что всем присутствующим это дежурство будет засчитано как полный рабочий день и оплачено аж в двойном размере…

Впрочем же, неважно.

Это всё к тому, что и в эту ночь Михаилу выспаться не дали.

А потом зазвонил телефон.

А потом зазвонил телефон — и, как и накануне, стоявший в изголовье аппарат звонил, звонил, как и накануне, телефон звенел, зудел, надсаживался, словно возбужденная толпа на небывалом, невиданном ни до ни после митинге на Дворцовой площади. А телефон по-прежнему звонил, звенел как заведенный, с комариной, с насекомою настойчивостью аппарат зудел, как разноголосый хор руководящих работников периферии, которые без устали твердили спозаранку, что указания из центра поступают самые противоречивые, а посему действовали на местах сообразно собственному разумению, то есть ничего не делали. А телефон звенел, зудел, нудел, надсаживался, надрывался — но, точно как вчера, Михаил решил не просыпаться, но телефон без умолку звонил, будил, но Миха всё равно решил не просыпаться, но телефон по-прежнему звонил…

— Господи помилуй… Аристарх!! — заспанно взмолился Михаил, а затем снял трубку.

— Ага, точно, это я. А как ты догадался? — бодро отозвался Аристарх.

— Аристарх, укушу!! — зарычал невыспавшийся Миха.

— А что, ты еще не завтракал? — удивился Аристарх.

— Аристарх…………………………………………………….!! — подавился матерщиной Миха.

— Ага, точно, — согласился Аристарх, — вот и Дрюля тоже — он тут со вчерашнего на полу лежит, ничего не говорит, только глазом мыргает. Жрать, наверно, хочет… Как ты полагаешь? — поинтересовался Аристарх.

— А… а-а… а-а-а… а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аа-а-а-а-а-а-а-а-а-а-чхи!! — наконец-то разразился Миха.

— Ага, точно, будь здоров, — вежливо ответил Аристарх и повесил трубку.

Если бы в данный буквально истерический, почти апоплексический, почти что апокалипсический момент этот бы злосчастный, этот злонесчастный олух Аристарх вдруг бы оказался рядом, очень рядом, очутился бы случайно под рукой, Миху бы надолго посадили…

Лежбище зашевелилось.

— Человеки, это чья нога полчаса как чешется? — просоночно полюбопытствовала Дина.

— Кажется, моя, — шевельнулась рыженькая Саша.

— Это только кажется, что чешется, — утешил Михаил, — потому что это не нога полчаса как чешется, а рука, и к тому же не твоя, а, между прочим, Ромкина, — разобрался Миха.

— У меня вроде бы конечности не чешутся… — с некоторым сомнением отозвался Ромка.

— Ага, ясно, тогда это моя, — разрешил проблему Михаил и с наслаждением поскреб Динину коленку.

Засим они проснулись.

Разумеется, опять было далеко за полдень, а кое-где по-прежнему было очень далеко. И там, где было просто далеко, и там, где было очень далеко, день нынешний продолжил день минувший. И вовсе не случайно, что эта фраза может быть прочитана шиворот-навыворот и задом наперед и совсем наоборот. Так оно и было: и там, где было просто далеко, и паче там, где очень далеко, — именно вот так всё оно и было…

Неважно. Праздник жизни продолжался, словно повторялся.

Как и накануне, на лестничной площадке встретили озабоченного прапорщика. Из коммуналки напротив солдатики, по виду — первогодки, натужно выносили вещи. Всевозможные тюки, коробки, мебель грузили в стоявший во дворе армейский грузовик. Крытая военная машина была без малого забита под завязку.

— О! Организованное отступление? — поздоровавшись с соседом, усмехнулся Миха.

— Бардак! — мрачновато отмахнулся прапорщик. — К черту всё, а я переезжаю! — заявил он, будто объявил, словно с кем-то спорил. — Всё, переезжаю, точка! — припечатал он.

— Надо же, а я и не заметил, — Михаил посторонился, пропуская прыщавого салабона с неподъемным ящиком, — а я-то всё гадал, к чему мне нынче снилось, будто наша доблестная армия генеральный драп по всем фронтам затеяла! — снова усмехнулся Миха.

— Шутишь всё… — догадался прапорщик.

— А как еще прикажешь?.. Конечно же шучу: шучу-шучу — и всё перешучу… Не серчай, сосед, но ты же сам сказал — бардак! а наш бардак всерьез воспринимать — себе дороже выйдет… Кстати, что у вас в подразделении офицеры говорят? — поинтересовался Миха.

Прапорщик, не стесняясь дам, на вопрос ответил. Не смутившись, дамы рассмеялись.

— Во-во, — согласился прапорщик, — мудозвоны наверху опять херню устроили, долбоклюи, промеж себя разобраться ни фига не могут, а мы тут отдувайся… Нет, сосед, ну сам-то посуди, — прапорщик перешел с армейского на русский, — сколько ж я годов квартиру ждал — десять лет? пятнадцать? больше ждал… Хватит, наскучался! Чего теперь-то ждать? Когда наш дом на голову рухнет? Так запросто он рухнет, сам же знаешь, на фи-фи стоит и за сопли держится… А ты вон, не подумавши, ремонт в квартире сделал… — сумрачно добавил прапорщик.

— Ну! Ванну пристроил, одна побелка, купорос… — еще раз усмехнулся Миха. — Да кто ж предполагал, что так оно всё будет!.. А домина наш действительно — того, — пояснил он Саше, — издержки метростроя называется. Историю с каналом помнишь? Вот и нас под корень зацепило: грунт просел, фундамент перекосошлепило, кирпич, естественно, поехал, балки здесь и без того гнилые. Вот так вот и живем: всё разваливается, всё проваливается, что будет — непонятно… не жизнь, а метафора сплошная! — снова ухмыльнулся Миха.

— Во-во, — опять же согласился прапорщик, — непонятки, понимаешь, катят… а там, где непонятки, там всегда дерьмо какое-нибудь липнет… Знаешь же, как у нас бывает, — за свое продолжил прапорщик, — вчера ордер на квартиру дали, а сегодня любой долбоеб из штаба для-ради свояка подсуетился — и всё, даже подтереться нечем: нет бумажки, скрысили… Ну нет уж, не впервой! Ордер ордером, а свой замок надежней — а уж за собственным запором я тоже, понимаешь, человек, а не какой-то, извиняюсь, прапорщик! — смачно плюнул прапорщик.

Михаил еще раз усмехнулся.

Миха ненароком еще раз усмехнулся — а немного погодя рассмеялся снова, когда в эфире появилась и даже утвердилась информация о перемещении в центре Ленинграда армейского грузового транспорта. Каким-то вроде бы корреспондентам где-то как-то будто бы удалось побеседовать с командиром (в чине прапорщика) одной из таких машин. Либо машин и прапорщиков было много, очень много, столько же, по меньшей мере, сколько и корреспондентов, — либо, что вернее, в процессе переложения «эксклюзивных материалов» с матерного прапорщицкого на убогий журналистский возникли разночтения, достойные трехстиший Нострадамуса…

Короче, репортерский цех по новой облажался.

То в Ленинграде. А в Москве обстановка тоже накалялась, будто нагнеталась. Непонятки множились, как митингующие на площадях и на баррикадах, тиражировались, словно обращения и указы Ельцина, нарастали, как напряжение в перегруженной сети, вот-вот готовой заискрить, закоротить и разлететься вдребезги.

Как и накануне, растревоженные граждане чего-то ожидали. Как правило, люди ждали худшего — ожидали, будто бы приваживали, словно сами же и наполняли, нагружали и до одури сжимали некую критическую массу ожидания, превращая возможное развитие событий почти что в неизбежное. Столичные больницы готовились к приему пострадавших, раненых, невинно убиенных…

А между прочим, в ЦК КПСС уже в середине дня начали уничтожать архивы…

Но обстановка только накалялась.

Обстановка накалялась, словно повторялась. В четыре пополудни появилась информация о заново назначенном ровнехонько на полночь штурме резиденции российского правительства. Возможно, кому-то из его защитников ну очень не терпелось. Так или иначе, но часу не прошло, как в Белом доме объявили пятнадцатиминутную готовность и попросили женщин очистить помещение.

Московским градоначальникам тоже захотелось поучаствовать, и два столичных клоуна, мэр Попов и вице-мэр Лужков, заявили журналистам, будто им доподлинно известно, что у путчистов на восемь часов вечера назначена битва с Моссоветом.

Но, как и накануне, время шло…

Но, как и накануне, время шло…

Но, как и накануне, время шло…

Кажется, от этого всего гэкачеписты сами настолько очумели, что к вечеру приняли решение об отводе воинских частей в места их постоянной дислокации.

А ближе к полуночи ситуация в Первопрестольной накалилась, как перекалилась, как переломилась…

То в Москве. Но в Ленинграде тоже — напряжение стремилось к апогею, словно к офигею, — а у путчистов, кажется, аж к апофигею. Зато демократы нервничали. Активисты требовали организовать какое-нибудь ополчение и раздать якобы имеющиеся в муниципалитете вроде бы три тысячи автоматов и бронежилетов. Пессимисты полагали, что с оружием будет только хуже, оптимисты уверяли, что хуже быть всё равно не может, реалистов больше интересовало, как потом это гипотетическое ополчение разоружать. Ко всему прочему следовало бы всё-таки учесть, что оружия в муниципалитете не было.

Ожидание достигло кульминации. Пора было переходить к развязке, тем более Михаил, Диана, Саша и Роман, в общем-то без умысла и пожалуй что без смысла проведя весь этот непогожий суматошный, без малого истошный день в путаном движении по городу, по знакомым каждому и всем улицам, проулкам, закоулкам, вслушиваясь, вглядываясь, впитывая без разбору всё, ко всему как будто приобщаясь, как прощаясь, будто возвращаясь, — итак, как раз к полуночи, почти как между сегодня и завтра, неугомонная четверка снова оказалась на площади возле Ленсовета.

Баррикады, перекрывавшие подступы к Мариинскому дворцу, были основательно укреплены и украшены антикоммунистическими лозунгами и колючей проволокой. Внушительные завалы перегораживали набережную Мойки, бывший Вознесенский и Вознесенский будущий, а пока проспект Майорова, бывшие и будущие улицы Большую Морскую и Малую Морскую, а покамест, соответственно, улицы Герцена и Гоголя; со стороны вечного Исаакия периметр замыкали автобусы и грузовики.

В автобусах можно было отдохнуть, укрыться от холодного моросящего дождя и порывов ветра, но демократическое большинство, распустив зонты, в ожидании официальных сообщений кучковалось у дворцового портала; разноцветные зонтики заполонили Синий мост; зонтики, словно влажные осенние опенки, облепили основание монумента Николаю, несомненно, Первому…

Баррикады за день подросли, народу поприбавилось — а в остальном было там всё то же, были там все те же. Мужчины были озабочены, женщины возбуждены. Страждущим бесплатно раздавали сигареты, пирожки и газету «Смена». Принципиальным недостатком оставалось отсутствие вульгарных туалетов, но настолько далеко демократия в России не продвинулась.

У одной из баррикад тусовался Калошенюкевич, а среди прочего металлолома, использованного для создания этого импровизированного укрепления, красовался калошенюкевичевский «мерседес».

Здороваться за день надоело, в разговор включились без формальностей и почти что хором:

— Сурово, — с ходу оценила Дина.

— Нюк, а как же танки? — иронично подивился Михаил.

— Он у тебя хотя бы застрахован? — ненавязчиво полюбопытствовал Роман.

— Застрахован, — пробурчал Калошенюкевич.

— Интересно, а страховку при таком раскладе коммуняки выплатят? — задумалась Диана.

— Выплатят, — буркнул Калошенюкевич, — если что, эта сволота мне за всё заплатит… Начхать на танки! Я им голыми руками башни посворачиваю и пушки бантиками завяжу!

Рыженькая прыснула.

— Правильно, я еще вчера всем говорил — звездец перевороту! — серьезно согласился Миха.

— То вчера — посмотрю я, что ты завтра скажешь, — мрачно заявил Калошенюкевич.

— А то же и скажу, — пожал плечами Миха. — Кстати, о собаках: мне наши гэкачеписты дамочку одну напоминают…

— А собака-то опять при чем? — перебил Калошенюкевич.

— А собака ни при чем, — снова не перечил Миха, — а дамочка тоже не могла решить, чего же она хочет. Это я очередную жанровую сценку на канале наблюдал. Вы себе представьте: ночь, дамочка на каблучках вдоль канала цокает — причем дамочка пугливая, дамочке кругом насильники глюкаются. А за дамочкой метрах в тридцати мужик идет, прохожий как прохожий, симпатичный, молодой — просто так идет, просто человеку в ту же сторону…

— А мужик-то здесь при чем? — снова перебил Калошенюкевич.

— В общем-то он тоже ни при чем, тем более что на самом деле это лично я на «пьяный угол» топал… Так вот, дамочка стремается, оглядывается. Раз бабенка оглянулась, два — а мужик идет. Дамочка ходу прибавляет, оглядывается, а он не отстает. Дамочка от этого будто бы насильника во все лопатки чешет и замечает другого мужика. Тоже симпатичный мужичок, но этот просто кобеля на прогулку вывел. Дамочка к нему: «Молодой человек, простите, — говорит, — вы меня немного не проводите?!!» Видно, что тому лениво, но отказать как бы неудобно: «Ладно, — отвечает, — провожу». А кобель зевает. Зверюга о-го-го, в пасть башка запросто пролезет. И вот тут-то, представляете — заява: «А почему, — дамочка с претензиями оказалась, — почему это у вас собака без намордника?» А мужик с юморком попался: «Не бойтесь, — хозяин отвечает, — он уже сегодня пообедал!» А дама заявляет: «Ой!» А собака отвечает: «Гав!» Как дамочка оттуда завернет! как она оттуда чесанет!! и ладно бы куда, так она же за «насильником» галопом ломанулась: «Молодой человек, молодой человек, пожалуйста, — кричит, — вы меня до дома не проводите?!!»

— И что? — вновь не понял Калошенюкевич.

— И ничего, просто проводил, — опять пожал плечами Миха, — а ты считаешь, что ее нужно было всё же изнасиловать?

— А при чем здесь…

По счастью, их прервали.

На этом их прервали — захрипели громкоговорители Мариинского дворца, и, как ветер по листве, по толпе порывом прокатилось: в столице началось! в столице началось!! в столице началось!!!

Информационные агентства сообщали: в полночь бронетранспортеры прорвали баррикады и цепи горожан у американского посольства и двинулись в сторону Нового Арбата, направляясь к резиденции российского правительства…

Информационные агентства сообщали: военным приказано стрелять боевыми патронами, один из офицеров сообщил корреспондентам, что штурм Моссовета и российского БД ночью неизбежен, к центру города выдвинулись танки…

Информационные агентства сообщали: на Новом Арбате пикетчики вынудили бронетехнику отступить в тоннель, в районе баррикад раздаются выстрелы, троллейбусы, перегораживающие улицу, горят; появились жертвы…

Информационные агентства сообщали: Моссовет штурмуют, бронетранспортеры продолжают расчищать себе дорогу к резиденции российского правительства, участники обороны Дома Советов РСФСР обращаются к гражданам России: «Все к Белому дому!»

Информационные агентства сообщали: бутылками с зажигательной смесью подожжены три бронетранспортера, с обеих сторон есть убитые и раненые, штурм идет, штурм идет, охране Дома Советов РСФСР приказано открыть огонь по нападающим…

Информационные агентства сообщали…

Информационные агентства сообщали…

Информационные агентства сообщали…

А это было — всё наоборот: полным ходом продолжался вывод из столицы войск и бронетехники. Белый дом и Моссовет никто не штурмовал — и трое молодых людей, погибших в тоннеле Нового Арбата, стали жертвами трагического недоразумения, нелепейшей и неизбежной, к сожалению, ошибки, случайности, отдающей исторической и равно истерической закономерностью; даже если умысла в том не было, то уж смысл-то, несомненно, был.

А информагентства сообщали…

В Ленинграде между тем к площади тащилось подкрепление. По пустынной улице Дзержинского, бывшей и будущей улице Гороховой, направляясь к Мойке, медленно, неверными стопами брели Аристарх и Дрюля. В такт шагам в двух объемных сетках звякали порожние «фугасы». Целый день, движимые и поддерживаемые исключительно сознанием общественного долга, стремясь внести свой посильный вклад в героическую оборону Ленсовета, приятели копили стеклотару, мужественно поглощая содержимое.

Останавливаться на достигнутом друзья не собирались.

— Мы должны добавить, Аристарх?

— Мы обязаны добавить, Дрюля!

— Где здесь «пьяный угол», Аристарх?

— Здесь повсюду «пьяный угол», Дрюля…

Дрюля сфокусировал мутный зрак, поглядел по сторонам и, руководимый крепко подогретой интуицией, постучал в маленькую металлическую дверь в стене. Дверца приоткрылась.

— Это актуально, Аристарх?

— Это очень актуально, Дрюля!

Дрюля сунул деньги.

— Мало, — со скрежетом заявила дверца.

Дрюля сунул больше.

— Мало, — во второй раз скрежетнула дверца.

Дрюля поскорбел, однако же добавил.

— Подожди, — проскрежетала дверца и мгновение спустя выдала бутылку, — подожди, — повторила дверца и добавила пакетик молока, — водка нынче дрянь, травануться можно, — пояснила дверца и с лязгом затворилась.

Приятели переглянулись.

— Сервис, бля! — подумал Аристарх.

— Сервис! — молча согласился Дрюля.

После этого они меньше чем за час осилили последний километр и к пяти утра вышли к баррикадам — и забрались на самую живописную из них, на которой белилами было намалевано «Привет участникам танкопробега», — и даже перебрались, сверзившись с нее, едва-едва не став единственными в Ленинграде жертвами коммунистического мятежа и военно-политического шоу.

Неважно, что к тому моменту всё уже закончилось, и даже информационные агентства подтвердили, что всё уже закончилось, даже если ничего не начиналось. И слава Богу, что всё уже закончилось! и даже если ничего не начиналось — всё равно это было здорово, когда по трансляции Мариинского дворца запустили «Гимн великому городу» Глиэра, и слаженно зашумели на ветру деревья Александровского сада, и мужчины на площади были одухотворены, женщины прекрасны; и опять-таки неважно, разумеется, что у Михаила на глаза навернулись слезы, — тем паче всё равно никто этого не видел, паче чаяния Роман, к счастью, всё испортил:

— Так какого ж черта я… — начал было Ромка.

— Ромочка, заткнись! — ласково сказала Дина.

— Это он к тому, что мы опять напьемся, — верно понял Миха.

— А не хватит на сегодня, мальчики? — нерешительно произнесла рыженькая Саша.

— Хватит, — уверенно отозвался Михаил, — а не хватит — за добавкой сбегаем, — улыбнулся Миха, — ну так что — отметим это дело, девочки?

И они отметили.

Они отметили — и потом отметили еще раз, а затем еще не раз, прежде чем все четверо заснули и проспали целый день, — но ничего особо интересного они не пропустили, хотя укладывались спать они в одной стране, а пробуждаться им пришлось в другой.

Разумеется, Михаил всё равно не выспался.

Социально-экономический эксперимент, начатый в октябре семнадцатого года, был с треском завершен. До свидания, до свидания, товарищи! с добрым утром, с добрым утром, господа…

Если бы тогда Михаила кто-нибудь спросил, что же будет дальше, он наверняка ответил бы еще одной цитатой из произведения того же итальянского писателя, тогда еще не широко известного, но в будущем, не исключено, Нобелевского лауреата, кстати говоря, достойного сего лауреатства не столько за создание упомянутого нашумевшего романа, сколько из-за авторских «Заметок на полях» этого в общем-то посредственного сочинения.

Что же таки будет? а то же всё и будет, те же все и будут:

«…шарлатаны, мошенники, жулики, нищие и побирухи, прокаженные и убогие, странники, калики, сказители, безродное священство, бродячие студенты, плуты, обиралы, отставные наемники, бесприютные иудеи, сумасброды, преступники, мужеложцы, а вперемешку с ними — кочующие мастеровые, а за ними снова и снова вороватый люд любого мыслимого разбора: надувалы, оплеталы, ошукалы, обдурилы, тати нощные, карманники, наперсточники, тяглецы, протобестии, промышляльщики, острожники, попы и причетники и разный прочий люд, живущий барышами с чужой доверчивости…

И вот уже несколько десятилетий миновало с той поры, о коей говорю я ныне, и сколько перевидал я их, сколько я и сейчас вынужден видеть этой сволочи, похожей на бесов и, как и бесы, разделенной на легионы, каждый под собственным именем: стригунчики, наводчики, протолекари, почтеннейшие христарадники, шатущие, голодущие, завидущие, тихо бредущие, хитрованы, святопродавцы, сумоносцы, костыльники, мазурики, басурманы, рвань и дрянь, голь и бось, живущие Божьим духом, поющие Лазаря…»

А спать они легли в одной стране…

А пробуждаться им пришлось — в другой… Но, как и накануне, время шло; как и накануне, на Аляске снова рассвело, Гондурас по-прежнему никого не беспокоил; на американском Западе жители, как всегда, позавтракали, а на Востоке — привычно пообедали; а в Буэнос-Айресе и Рио-де-Жанейро… — впрочем, где тот Рио-де-Жанейро? да и что нам Рио-де-Жанейро?

А в Ленинграде на Дворцовой площади вечером устроили забойный рок-концерт — и праздник кончился. Засим они простились: Диане, доктору «неотложной помощи», на следующий день нужно было заступать на вахту, Михаилу тоже не терпелось выспаться и вернуться к своим литературным опытам; Сашенька обещала, что при случае объявится, а Ромка — но так он и не понял: зачем он ездил? куда он ездил? зачем куда-то ездил?..

А праздник кончился.

Праздник кончился, наступили будни.

А время шло. Бывший СПб наконец-то перестал именоваться Ленинградом, но от этого, увы, в настоящий Петербург он не превратился. Грустно — зачеркнуто — смешно — вычеркнуто — грустно, но наметившееся было ощущение единства, сопричастности друг другу, истории, судьбе, самому себе, — единство распадалось, рассыпалось, осыпалось, словно карнавальная листва наступившей осенью.

За считаные месяцы бывш. СССР благополучно поделили; вроде бы социализм в России упразднили, якобы капитализм как будто узаконили, убогие остатки мышления извели на парламентаризм, так что всё равно для конституционно подавляющего большинства распоследним городом планеты оставалась и осталась до сих пор нескончаемая наша Шепетовка.

А время всё же шло. Отшумела радужная осень, откапризничала петербургская зима; а весной, в последнюю субботу мая, Миха и Диана заглянули на очередные «римские каникулы». «Рим» теперь действительно назывался «Римом», даром что вместо кофе торговали в нем итальянской мебелью, а в остальном…

Кстати, Сашенька не объявлялась, Ромка так и не уехал, Мойшиц за выдающийся вклад в оборону Ленсовета получил медаль, Калошенюкевич — а при чем здесь Калошенюкевич? — а Калошенюкевич умудрился разориться; Аристарх стал прапорщиком на таможне, Дрюля оставался Дрюлей — да и в остальном было здесь всё то же, были там все те же.

Михе стало скушно.

— Опять напьемся, — солидарно буркнула Диана.

— Напьемся… — со вздохом согласился Михаил, — со скуки ка-а-ак напьемся! Кстати, о собаках…

— Слушай, а давай мы лучше в самом деле псину заведем, — неожиданно предложила Дина.

— А давай, — оживился Миха, — а чего — возьмем и заведем! До Кондратьевского тут недалеко… Поехали?

— Поехали!

И они сорвались и поехали — и неважно, что отправились они на собачий рынок покупать крошечную, в общем-то игрушечную таксу, а купили вдруг самого что ни на есть всамделишного дога, — неважно, несущественно и непринципиально, потому что это, собственно, уже новая история.

Хеппенинг в опасной зоне

Год 1993

Динь-дон! — зазвенели колокольчики на двери: диги-диги-дон! Йорк, дог серо-черно-белого выбраковочного окраса, выпущенный Михаилом, протопотал по лестнице и выскочил во двор.

Вчерашний стынущий дождь сошел на нет. По-прежнему хмурое небо приподнялось. Посветлело и подморозило. Стих ветер, всю ночь гремевший жестью на развороченной крыше и ухавший в ремонтных лесах, выстроенных до половины треснувшей глухой стены напротив Михиной квартиры; ветер стих, лишь опавшие тополиные листья, покрытые инеем, иногда отзывались чешуйчатым шорохом.

Мраморный вислоухий Йорик выгуливал себя под пустыми окнами покинутого дома. Он гарцевал, он чинно задирал лапу на стены и на кучи хлама, на перекошенные детские качели, на могучий ствол обреченного дерева; он рыл носом листья, он фырчал и очумело встряхивался…

На самом деле очумели все. Вторую неделю в доме было забавно и суетно, с утра до ночи весело звенели колокольцы, дым стоял коромыслом. Вторую неделю захлопотанный Михаил добросовестно вещал и пил — иностранцы снимали кино о русском андеграунде.

Американцев (пусть будет так, непринципиально, хотя в действительности они были голландцами) — итак, как будто бы американцев навязал приятель Лешенька. Алексей старался — ему нужен был дальний зарубеж. Отдаленным американцам, заканчивавшим какой-то тамошний культурный ликбез, для дипломного кино нужен был русский монстр с антуражем. Ну а Миха и Диана, в свою очередь, ничего не имели ни против монстра, ни против антуража, ни против экзотической оттяжки за империалистический счет.

С тем и начали, благо трое гостей — Сэм с камерой, Питер с микрофоном и Анна-режиссер — все трое были милы, глуповаты и оптимистичны, как дружно констатировали непочтительные аборигены. Еще пришлось признать, что американцы, во всяком случае — эти, в меру прижимисты, что показалось естественным и скучным, и вполне профессиональны, что оказалось даже забавным. Отстраненно-доброжелательные, они своей доброжелательностью как бы предлагали преодолеть эту отстраненность, ненавязчиво провоцируя на искренность, так что рефлектирующий Михаил, настроившись на наблюдение за наблюдающими, не без иронии наблюдал и за самим собой.

Короче говоря, развлекая заморскую публику, хозяева и сами развлекались как могли. Общительный Йорк резвился и тоже по-своему прикалывался. Старательный приятель Лешенька трудился за «фонарщика», переводчика и вообще. Квартира гудела.

Квартирка гудела, а дом разваливался и проваливался. Сидели на чемоданах — как в смысле переносном, так и в самом распрямом: широким жестом уступив любимую колченогую табуретку гостям, Михаил натуральным образом восседал на добротном чемодане, кожаном, окантованном зеленоватой медью. В этом наследственном бауле собран был его архив — акварели, рисунки, фотографии, кое-какие письма. Но больше всего места там занимали рукописи — по преимуществу стихотворные, талантливые и никчемушные.

Всё было подготовлено к переезду. Михаил, Диана и собака Йорик оставались последними жильцами в расселенном аварийном доме по Мещанской улице близ Столярного переулка неподалеку от Сенной в проваливающемся доме, который стал внеочередной жертвой отечественного метростроя. Грунт под фундаментом просел, фасад пополз и растрескался, балкон над аркой перекосило, полуприкрытые чугунные ворота заклинило, а кое-где в этой, лицевой, части четырехэтажного здания обрушились перекрытия.

Вообще-то уже давно нужно было как-нибудь шевелиться, обивать чиновничьи пороги, однако Михаил наплевал на всё и задумчиво снимался и спивался по мере сил и вдохновения, утверждая, что таким образом нашел свое место в жизни. И отчасти оказался прав — во всяком случае, с жильем всё утряслось как бы само собой и лучше не придумать. Бдящие сограждане из уцелевших домов несколько раз обеспокоивались кинематографической суетой за турникетом с надписью «Опасная зона» и вызывали милицию. Милиция приезжала, иногда принимала рюмку чая, иногда сразу же две рюмки, после чего благополучно отбывала. Но в результате местные власти кое-как зашевелились. В конце концов ордер на новую квартиру был выписан и даже получен. Признаться, к этому моменту американцы успели преизрядно утомить, но съемки, слава Богу, близились к завершению.

Дозвякивали колокольчики на скрипучей двери маленькой квартирки без прихожей — вот тебе дом, а вот и порог! — крошечной чудной квартирки, по стенам и потолкам оклеенной балаганными обоями с разводами «под мрамор», не так давно отделанной хозяевами надолго и всерьез, как всерьез рассказывали они. Михаил с Дианой рассказывали и досказывали, профессионально раскрученные киношниками, дохаживали сиплые часы на желтой кухне с черным лаковым полом, — а лак у стен сохранил свою зеркальную глубину и по-прежнему отражал пеструю желтеющую рябь, как замершая черная вода осыпающиеся кроны; голубая комната казалась просторной и нежилой; вот и осень, динь-диги-дон, а вот и небо; дождь зарядил и не унимался…

Захмелевший Михаил, пребывая во грусти и благости по поводу полученного ордера и чуя финиш съемочного марафона, восседал верхом на антикварном чемодане со своим творческим наследием и самозабвенно продавал идею финального эпизода фильма. И продал-таки, ибо заморские гости покивали, подумали, затем додумались и вдохновились, потом поскрипели, как обычно, пошуршали, но раскошелились; дело устаканили.

Пару сотен долларов Михаил заныкал, на остальное закупил выпивку без счета, коробку свечей, кое-что по мелочи и смеха ради и на чем остановился взгляд. Потом он развесил по лестничным стенам содержимое эпохального чемодана, перемешав изобразительный материал с виршами, также спешно вставленными в рамки. Потом просто так появился безотказный друг Филиппыч и помог расставить свечи на ступеньках до самого последнего этажа. Затем заявился незваный Аристарх с половинкой тортика, обычным для него сверхъестественным образом учуявший дармовую выпивку, — и как раз приятель Лешенька привел американцев принимать антураж. Гости остались довольны и вообще остались и крепко напились. Словом, состоялась репетиция.

Репетиция удалась. Дог хотел бузить — и бузил. Музыкальный Филиппыч желал гитару и песенку про лошадь. Гостеприимный Михаил очень хотел узнать напоследок, что же всё-таки такое андеграунд, затем он хотел водки и конституции, затем — гнать всех вон, а после извиниться. Диана от избытка чувств требовала плясов. Грудастенькая коренастенькая Анюта тоже хотела, но уже не могла. Старательный Алексей мечтал стать полноправным Алексом, а Сэм — Семен Семенычем; Семушка плакал и не хотел никуда возвращаться. Петр помалу каменел, был он ни гугу, не хотел вообще ничего земного и попросту не отражал, в отличие от пола у стены, к которой он прилип. Аристарх же, напротив, светлел, светился, как осенняя березка на закате, и всего-навсего желал тортика, а потом, когда американцы сдались и уползли, победно икнул, после чего исключительно кинематографично рухнул в свой не первой свежести бисквит…

…Засипели и забимбомкали часы на стене. Организмы зашевелились. Все по очереди наступали на Аристарха, дрыхнущего поперек кухни. В душе за перегородкой взвыл Михаил, мужественно выливший на себя ушат ледяной воды. Диана врубила духовку и все конфорки на плите, зашумела «нелегальная» колонка. Просоночный Филиппыч столкнулся с колючим лимонным деревом, росшим в бочке у окна, и рикошетом оседлал щупленького Аристарха. Всклокоченный Аристарх хрюкнул и дрыгнулся.

— Ты кто? — спросил он ошарашенно.

— Я — Филиппов, — честно признался правдивый голубоглазый Филиппыч.

— А я тогда кто? — заинтересовался озадаченный Аристарх.

Впрочем, с этим кое-как разобрались — но вот в честь чего трогательный Филиппов и теплый шелковистый дог в обнимку спали на супружеском диване, а хозяева ютились на полу, так и не разъяснилось.

Тем временем впустили жизнерадостного Йорика и дружно позавидовали ему. На плите забулькало и зашкворчало, засвистел чайник, запахло кофе. Квартирка прогревалась. Громко тикали часы, болезненным эхом отзываясь в головах. Похмельные массы мутило, все страдали, но стойкая Диана делала лицо, то есть накладывала макияж. Часы такали. Поспели сосиски, и как по заказу подтянулись помятые киношники с пивом и зачем-то с парадным тортом, но зато без Лешеньки — незадачливый Алекс вчера определенно перестарался.

С ходу заступили на вахту. Похмелились. Просветлели. Застрекотала камера, но дежурной пробы не получилось — на лестнице странно завозились и начали входить.

Умытый и причесанный Аристарх, который перед объективом воспитанно резал сосиску, макал в кетчуп, вздыхал и отдавал догу, заторопился выпить пиво. Дог вздыбил шерсть и ломанулся к двери, снося всех и вся. Что-то угрожающе зашуршало и шоркнуло, диньдонкнули колокольцы…

В дверях шевелился роскошный двухметровый куст красной рябины с тяжелыми гроздьями ярких примороженных ягод. Разъяренный дог отступал, заходясь в рыке; куст втискивался в квартиру и пыхтел, как шебутной приятель Дрюля; шебутной двухметроворостый Дрюля пыхтел, жевал ухоженную пегую бородку и впихивал в квартиру развесистый рябиновый куст.

Стрекотала камера. Аннушка, оказавшаяся на полу и в кадре, лупала глазами. Улыбчивый Филиппыч тоже недоумевал. Догадливый Аристарх, опознав входящего, оставил пиво и спешно доглатывал сосиску. Дог рычал, Михаил посмеивался, Диана аплодировала, Дрюля раскланивался.

Дрюля раскланялся. Дрюля вникал и знакомился.

— Дрюля… Дрюля… Дрюля… — представлялся он.

— Дрюля, Дрюля, — печально соглашался Аристарх, кивая на манер китайского болванчика.

Дрюля познакомился. Он вник. Он принялся бушевать, требуя чего-нибудь и красок; он сиял, он щурился и чавкал, отняв-таки у Аристарха огрызок сосиски; он толкался и толпился…

— Грехи мои, грехи мои тяжкие! — со сценическим надрывом воздыхал Аристарх, забившись в дальний угол.

Диана спешно наливала водку. Михаил, раскурочив, наконец, нужную коробку, выдал неистовому Дрюле краски и вытолкал его вон. Киношники с треногой ломанулись следом.

Бимбомкнули часы… Переглянулись, вздохнули, отдышались. Диана подняла обломившуюся рябиновую гроздь и сунула ее в пасть пластмассового черепа, оставшегося еще со времен ее медицинского студенчества. Получилось забавно. Диана еще раз вздохнула и принялась за стряпню. Творческий Филиппыч открывал консервы и думал. Аристарх, не спросившись, соблаговолил откушать водочки. Дог в комнате грыз парадный хозяйский башмак. Хозяин уволок развесистый куст на лестницу и затихарился наверху с глазами побитой собаки, пустив дело на самотек. А Дрюля творил.

Избыточный Дрюля творил на воле, забравшись на строительные леса, он помыкивал и притоптывал в азарте; аэрозольные баллончики из-под краски отлетали, как стреляные гильзы. На стене по трещине вырисовывалось подобие человеческого силуэта с руками, вздернутыми к абстрактному светилу; намечались дерево и птица. Оригинальный Филиппов додумался и тоже вдохновился — натянув веревки по двору, он, как белье, развешивал на них куски кальки; калька шевелилась и шелестела…

Шевелились ветви древнего тополя. В одном из окон с выбитыми стеклами трепыхался кусок газеты. Трепыхались и злобно чирикали воробьи, выклевывая рябину из куста, приставленного к открытому окну на площадке четвертого этажа. Под окном, наполовину опустошенный и забытый, пылился творческий чемодан. Ненадолго проглянуло солнце, иней подтаял, влажно поблескивали крыши.

Михаил размышлял, устроившись с флейтой на подоконнике. Мысли смещались, распадались, как зыбкие отражения в отстраненной осенней воде…

Время шло. Время уходило, и в самом деле, похоже, Михе оставалось разве что спиваться и превращаться в милейшего Аристарха. Заначенных киношных долларов могло бы хватить на месяц, а при желании и на два. Пары месяцев должно было хватить на то, чтобы закончить скушную прозу, похожую на душную и потную жизнь — ибо жизнь, как и творчество, требует таланта, вдохновения и чуть-чуть удачи. Но чего-то не хватало, как в этом потешном кино, что-то не складывалось, не давалось, проходило мимо, словно время…

Время шло, Михаил скучал. Мысли гасли, как тусклые холодные блики, оставалась только стылая вода, долгая и дальняя… Михаил начал наигрывать одиночество. Прибежавший на шум Йорик попробовал подвыть.

Затем затянуло и запрохладило. Набухли сумерки, шевельнулся ветер. Дрюля отстрелялся и сник. Назревала пауза; назрела, но не разразилась — очень своевременно подошел Роман и привел с собою женщин. Дело обещало стать жарким.

— Рома! Ромочка! Ромчик, дорогой! Какие люди! Какие исключительные люди! — благоговейно восклицал Аристарх и шкодливо делал ножкой, а своевременный Роман, вручив хозяйке шипастую алую розу, оживленно представлял девиц:

— Это Юлька, я о ней рассказывал, — кивнул он на эффектно наштукатуренную брюнетку в короткой юбочке, — а это Сашенька, вроде как вы с ней знакомы, кажется, — подмигнул он Михаилу, а рыженькая Саша очаровательно смутилась.

— Кажется, вроде как знакомы! — весело подтвердил Миха. — Или же это было так давно, что теперь неправда? — заразительно улыбнулся он.

— Почему же, всё было очень мило, — с удовольствием вернула улыбку Сашенька. — И вообще — с вами здорово, с вами точно не соскучишься! — радостно сказала она и звонко расцеловалась с Диной.

Скучать не приходилось. Компанейский Аристарх потирал ладони, предвкушая дальнейшую потеху. Воспрявший Дрюля церемонно подходил дамам к ручкам; рыженькую он в упор не узнавал. Эстетствующий Йорк стащил красную розу, созерцал ее и обонял, польщенно повиливая хвостом. Люди были заняты — они знакомились, галдели, мешая русские и английские слова, они тушевались и тусовались…

— Не уважаем мы их, ох не уважаем! — жаловался Дрюля Аристарху, нежно беря Анюту под локоток.

— А за что ж их уважать-то? — недоумевал простодушный Аристарх, подхватывая Аннушку с другой стороны; Анна дружелюбно улыбалась.

— Так ведь и себя-то мы не уважаем, — сокрушался Дрюля.

— Так себя-то ведь и вовсе не за что, — грустно пожимал плечами Аристарх. — Верно, Дрюля?

— Наверно, Аристарх… — но тут же возмущался: — Погоди, да как же это не за что?! — патриотично возражал Дрюля и доверительно сообщал Анюте: — У нас размах, барышня, у нас, барышня, простор! У нас всякое бывает! Метро вот роют — дома проваливаются, лес рубят, барышня, одни только щепки остаются!..

Заморская Анюта не понимала ни слова, на всякий случай улыбалась и робела, а огромный Дрюля плотоядно шевелил волосатой челюстью; на плите шкворчало.

— Да не так всё, матушка, не слушай ты его! Это всё грехи наши тяжкие, грехи наши тяжелы и мнози… — с другой стороны поддерживал беседу назидательный Аристарх, внимательно принюхиваясь. Анюта беспомощно оглядывалась.

— У нас, Аннушка, токмо тюрьмы на века строят, да и то, знаете ли… — добавлял Дрюля расейского колориту и вдруг громко глотнул, предвкушая пищу. Анюта побледнела…

Прямо на кухне, как обычно, собрались к столу, стиснулись, кое-как разместились.

— Господи, спаси! — с сакральным трепетом воззрился Аристарх на ящик водки, выставленный Михаилом.

— Аминь, однако, — пожал плечами Миха. — Что-то я не вижу повода не выпить! — энергично предложил он и дружно был поддержан коллективом.

Аборигены с места в карьер начали наступление. Американцы дрогнули, дозрели и открыли второй фронт, не без лихости вдарив по единой — сказывалась практика. Хозяин дома опять-таки был прав, полагаясь на авось и на талантливость публики. Всё шло само собою: гомонили, жевали, булькали и звякали; тикали и такали маятниковые часы на стене; за окном смеркалось; звенел телефон…

— Да?.. Нет, вы ошиблись номером, — вежливо отвечал Михаил; телефон не унимался.

— Да?.. Нет, набирайте внимательнее. Нет же, нет, это не газета! Почему? А я откуда знаю?..

— Да?.. Еще раз нет, это всё равно не газета, это просто так. Что? Хорошо, уговорили. Если вы настаиваете — пусть будет газета. И что же вы хотите? Ах, вы не настаиваете! И уже ничего не хотите? Совсем ничего? Тогда ладно, тогда всего вам доброго, но ежели вы захотите снова — вы звоните, бабушка, звоните…

Телефон надрывался, публика галдела. К русским и английским словам добавлялись прочие. Американцы охотно практиковались в русской матерщине, аборигены с чувством выговаривали shit. Все дружно растормаживались и рассупонивались. Глазки у народа умаслились и заблестели. Безнадзорный дог окончательно распотрошил роскошную розу и живописно осыпал черный пол алыми лепестками. Михаил по старой памяти прицеливался к рыженькой Сашеньке, но телефон беспардонно отвлекал.

— Да?.. Нет, это не Париж. Ах, так это у вас Париж! Пусть будет… Да? Я Мойша? Пока еще нет, кажется. Ах, так это вы Мойша?! Так Боже ж мой…

Это действительно был Мойша, натуральный Мойша Мойшиц, герой обороны Ленсовета от пресловутого гэкачепэ, а впоследствии — мелкооптовый турист, которому вздумалось остаться во Франции. Теперь предприимчивый Мойша выторговывал себе статус политического беженца. Он хотел прослыть жертвой психиатрических репрессий за сионистские выступления, а поскольку Михаил некогда имел неосторожность свести близкое знакомство с советской психиатрией (по другому, впрочем, поводу), не в меру здоровый Мойша хотел консультации. Зануду Мойшу интересовало, где же он, породистый еврей Мойшиц, мог как бы лежать, чем его там как бы травили — а также об чем он, собственно, выступал; кажется, Мойша конспектировал. Михаил становился антисемитом. Народ гудел самотеком.

— Плохой он еврей, — почему-то осуждал Аристарх политического симулянта.

— Был бы человек хороший, остальное дело наживное! — говорил похотливый Дрюля, лапая шлюховатую Юлию.

— Странный он какой-то, — гундося, гнул свое Аристарх.

— Они вообще люди странные! — Дрюля говорил, как приплясывал, схлопотав пощечину с матерком.

— Люди вообще странные, — философично закруглял Аристарх и терпел, пока Сашенька и Филиппов зачем-то мазали его гримом, а Йорик под шумок опустошал тарелку.

— …Ну а вообще как дела? — поинтересовался кандидат в парижане и дал отбой. Михаил решил записаться в союз соименного Архангела. Телефон зазвенел.

— Да, — смиренно отозвался Михаил.

— Нет! — категорически ответил густой оперный бас. В трубке забикало. Телефон жалобно звякнул и успокоился — обрубилась линия.

За окном стемнело. Заколготились киношники. Пришлось приниматься за работу.

Герой фильма стоял на мрачноватой лестнице, подсвеченной снизу переносным софитом, прикрывал помятыми листами рукописи мерцающую свечу и декламировал, привычно не обращая внимания на камеру:

Понимаешь, когда-то

мне снилась раскрытая Книга,

я читал, как творил,

существуя в иных временах,

а наутро — не помнил,

не помнил ни слова

до крика!

и наивно считал,

что беспамятство — это вина…

В меру артистичный Михаил читал, не глядя на листок с машинописным текстом. Голос, поначалу чуть торопливый, сбивающийся, вдруг окреп, словно попал в резонанс с самим собой и теперь заполнял всю лестницу. Если киношники и чуяли подвох во всем этом мероприятии, то теперь они могли быть довольны — Михаил выкладывался полностью и всерьез. И удачно выкладывался — сейчас он ощущал фон, возникавший только тогда, когда у него взаправду что-то получалось: тогда между ним и прочими появлялась почти физическая связь, и он удерживал ее и раскачивал себе в такт, наращивая, нагнетая это своеобразное экстрасенсорное напряжение…

Что случилось сегодня?

картинки?

обрывки спектакля?

словно музыка кружит

с дождем — о своем — ни о чем…

или просто пришло,

накопившись за осень по каплям,

время прошлое вспомнить,

пройдя по ветрам со свечой…

Свеча и в самом деле была, но и подвох действительно имелся. Да и вообще, по жизни существовал подвох: то самое не то, когда сквозняк, как теперь на затхлой лестнице, когда — ни то ни сё, ни в плюс ни в минус, и, как окна ни раскрывай, всё равно ветра не получится… Ветра не было, был сквозняк, но теперь это вряд ли имело значение, тем более что сейчас всё получалось. Был сквозняк, но свечи горели, и Михаил медленно двигался вверх, зажигая одну за другой.

— Свечи же гореть должны, правда? — приговаривал он и подносил огонь к следующей. — И сгореть должны — и не зачем-то, а просто, вот просто так, без умысла. Вот и вернисаж — тоже просто так, и мы все — просто… А зачем — это же потом можно придумать, верно?

Мы поступим забавно:

разложим в аллее этюды,

пусть их дождь размывает,

в движении строя рассказ…

Лестница загоралась. Михаил поднимался вверх. Диана помогала. Потом втолкнули в кадр скромного киногеничного Филиппыча, художественным фотографиям которого, надаренным по разным поводам, признательный Михаил уделил целый пролет. Лестница разгоралась, огоньки дрожали, отражаясь в стеклах дешевеньких рамок, бились, но не гасли. Мерцающий свет разливался, заполняя пространство. В рамках на стене проявлялись чуть приглушенные акварельные сюжеты, словно в самом деле размытые дождем — а затем прочерченные, будто расколотые резкими тушевыми линиями. Стены, покрытые причудливыми пятнами акварельной краски, казались зыбкими и подвижными. Свет плыл. Публика окончательно прониклась эстетикой момента. Восхождение заканчивалось…

Опускается небо,

над городом крошатся птицы,

что ж, последняя осень

привычно венчает сюжет:

тихо падает снег —

словно странник идет в лабиринте —

опускается свет,

высоко опускается свет.

Сходит чуть невпопад,

как чудясь своего становленья,

дескать, слишком красиво,

чтоб быть настоящим…

но нет:

это всё-таки снег,

это мы в просветлевшей аллее

словно сами с рисунка

внимательно смотрим нам вслед…

На верхней площадке поэтический Михаил выпрямился, оказавшись на фоне осенней темени, подсвеченной угарным городом. Он стоял рядом с нелепым рябиновым кустом и допотопным дорожным чемоданом, он молчал и чуть виновато улыбался.

Пауза была выдержана; захлопали, разом заговорили, Михаилу сунули стакан. Затем все выпили и разошлись, а опустошенный, издерганный поэт, не сходя с места, так разлаялся со своей измотанной супругой, что чувствительный друг Филиппыч выбросился из окна…

— …Ну что за манера вещать о том, о чем не имеешь представления?! — вполголоса выговаривал Михаил Диане. — Темна вода во облацех, звенит струна в тумане, а я крутая, вот я какая-раскакая! Ну завидно тебе, что ли?! Неймется тебе?! Ну правильно, тебе же во всем нужно быть лучшей, а если не лучшей, то особенной, не такой… замечательной, мать-перемать, тебе ж подмостки подавай!

— Зато ты всё время в тени, так? — язвила в ответ дражайшая супруга, словно провоцируя его. — Ты забавляешься, растакой-то мастер, ты, как всегда, всё смоделировал, так-растак, подтолкнул и смотришь, что получится, да?! И помалу под себя подстраиваешь, за ниточки втихаря подергиваешь! Развлекаешься, манипулятор ты наш доморощенный! Со стороны наблюдаешь! И со мной ты тоже так… беспристрастно?!

Оба устали; оба шипели, а во дворе галдели и мельтешили. Софит высвечивал Дрюлино художество, увенчанное кривой пентаграммой, пририсованной шкодливой рукой Аристарха.

— Здравствуй, Бим! — возмущенно орал Дрюля.

— Здравствуй, Бом! — радостно вопил размалеванный Аристарх.

— И оба мочатся в публику! — выдал ремарку Михаил, разряжая себя и обстановку. Снизу загоготали и запустили кирпичом. По лестнице поднимались.

— Привет, а это я, — сказал чуткий Филиппов, тревожно глядя на насупившихся супругов.

— Сгинь, Филиппыч! — отозвался задерганный Михаил. — Не видишь — мы ссоримся!..

— Н-не надо, — чуть заикаясь, попросил расстроенный Филиппыч, — пожалуйста, не надо, вы не должны! Понимаете — вы же такие замечательные! Если вы не помиритесь, то я — я тогда в окно выпрыгну! — решительно пригрозил он.

Михаил молчал и наживал язву. Диана хмуро рассматривала трещину на штукатурке. В трещине спала жирная муха с радужными крылышками. Решительный Филиппыч взобрался на подоконник и оказался в луче софита. «Бим!» — «Бом!» — «Ха-ха-ха!» — доносилось снизу: Дрюля с Аристархом выясняли отношения, сражаясь на подвернувшихся под руку палках.

— Помогите! — голосил начитанный Аристарх, ненароком огретый по буйной голове. — Истекаю клюквенным соком!

Дрюля тоже утирал кровь… Филиппов еще раз посмотрел на повздоривших супругов кроткими пьяными глазами, качнулся и вывалился из окна, в последний миг зацепив рябиновый куст.

Пролетев почти три этажа, тело с грохотом ударилось о жестяной козырек над дверью парадного. Козырек сорвался и тяжело обвалился на асфальт. Весь дом дрогнул. Посыпалась штукатурка, зазвенели бьющиеся стекла… Михаил и Диана сиганули вниз по лестнице, снося свечи со ступеней.

Распластанное тело без движения лежало под рябиновым деревцем, обсыпанное ржавыми резными листьями. Вокруг толпились.

— Повторите, пожалуйста! Можно еще дубль? — заговорил пьяненький Сэм — разумеется, по-английски: — Repeate, please! May this take againe? — попросил он заплетающимся языком, проталкиваясь с камерой к распластанному телу.

— Почему бы нет? — ответило тело, причем также на английском: — Why not? — задумчиво произнес Филиппыч, до сего момента бывший не в ладах с иностранным языком.

После этого Филиппыч зашевелился, выпутываясь из куста, сел, потом скрипуче встал и принялся отряхиваться.

Разразились бурные и продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию, и засим инцидент был в общем-то исчерпан…

Инцидент был исчерпан, Филиппыч — жив и почти здоров. Дом стоял на месте, а дым — коромыслом. Праздник жизни продолжался, хотя вдруг вырубился свет. Теперь по всей квартире горели свечи, разыскали керосиновую лампу и керосин. Всё шло своим чередом. Хозяева помирились в уютном туалете, целомудренно защелкнув дверь. Занемогший Аристарх помучился, плюнул и по-простецки помочился в раковину…

Затем добавили и запели.

«Лошадь упала, лошадь упала!» — чисто пел баритонистый пегобородый Дрюля, щедро наливая возлежащему Филиппычу. «Лошадь упала, упала лошадь!» — раздольно тянул каскадер Филиппов, отделавшийся ушибами и треснувшим ребром. «Но вот она встала, но вот она встала!» — а капелла вторила умиротворенная Диана. «Но вот она встала — и снова упала!!» — дуэтом фальшивили Михаил и пророк его Аристарх. «Смело мы в бой пойдем!» — в экстазе подхватил дружный Семен Семеныч и всё испортил. «За власть Советов…» — вдогонку пискнула рыженькая Сашенька.

Всё смешалось. Киношники выпадали в осадок.

— А что, Аннушка, а поедемте в нумера! — предлагал окаянный Дрюля с похотливым огоньком в глазах. Но Аннушка окончательно отстрелялась, Петька тоже. Союзники створаживались на глазах.

— А не хочешь ли ты, Петруша, студню? — спрашивал хлебосольный Аристарх, а бессловесный Питер отмыкивался. — Так вот и я говорю — нетути! — сокрушенно разводил руками добрый Аристархушка.

Но вот Сэм и впрямь был исключительно крепок и приемист. Кандидат в невозвращенцы норовил обрусеть окончательно.

— О! — значительно говорил Семен Роману, наливая горькую.

— А! — понимающе соглашался Роман с Семеном, и оба по достижении консенсуса занюхивали собачьим ухом.

Назревал распад. Ситуация становилась неуправляемой и близилась к критической.

— Что-то будет! — предрек зловещий Аристарх.

— Снег будет, — допустил догадливый Дрюля.

— Пусть будет! — разрешил великодушный Михаил и на всякий случай зябко поежился.

Инфернальный Аристарх зашептал, забормотал, задвигался, вычерчивая в воздухе нечто как бы каббалистическое… Пробили часы. За окном надрывно заголосила ворона и вдруг умолкла. Прокатился ветер, вздулась штора, заметались и забились свечи. Почему-то стало сумеречно и не по-хорошему тихо. Роман приложился к бутыли с керосином и, как заправский факир, выпустил изо рта фонтан пламени. Череп на полке громко клацнул челюстью, рябиновая гроздь тяжело упала на паркет. Пол содрогнулся. Послышались шаги.

Дог, двинувшись к двери, упал, как та лошадь. Ударили колокола. Заскрипели петли. Диана заранее взялась за сердце, но пришел всего лишь Лешенька с шампанским — пришел, ужаснулся и ушел, унося Анюту и Питера, а Диана сорвалась в штопор и shit выговаривала по слогам. Дог был пьян и восторжен.

— Какой мерзавец собаку напоил?! — грозно вопрошал Михаил. — Йорик, бедный мой, ты бы хоть закусывал!

— Я не мерзавец, я с тортиком! — взывал к справедливости Аристарх, выпутывая тортище из коробки.

Дог, следуя хозяйскому совету, двинул собой, и торт, как положено в дурном кино, со шлепком размазался по дяде Сэму. Семен Семеныч улыбался, окал и облизывался…

Визжали и смеялись, бедный Йорик доедал бисквит, Аристарх плакал и пил.

— А! — назидательно говорил Роман и мыл Семена в душе.

— Да раздень же ты его, болезного! — сострадал человеколюбивый Дрюля, державший над ними канделябр. Семушка пыхтел, утирался и цеплялся за штаны; неожиданно хрюкнуло и засипело — кончилась вода. Затем иссяк газ.

Недомытый американец радостно улыбался и путался под ногами. Портки он всё-таки утратил, полотенце, обмотанное по чреслам, раз за разом спадало. Девицы уважительно переглядывались, а Семушка улыбался еще шире и виновато разводил руками, повсюду натыкаясь на шампанское, оставленное Алексом. Заботливый Дрюля, устав переставлять бутылку, держал ее в руках, как подкидыша-младенца.

— Куда ж ее девать-то? — озадаченно спросил Дрюля.

— А за окно, вестимо, — ответствовал Михаил, имея в виду пространство между рамами.

Исполнительный Дрюля горестно вздохнул, скорбно посмотрел на сосуд и со всего маху швырнул его в форточку.

— О!!! — сказал Сэм и вышел вон, забыв про полотенце.

Женщины дружно ломанулись следом, столкнулись и опомнились. Михаил, распахнув окно, спешно осваивал камеру. Голый американец шествовал по заиндевевшему двору, нежно прижимая к груди неразбившийся сосуд…

Свечи оплывали, лестница, залитая стеарином, всё еще мерцала. Часы засипели и начали отбивать полночь. Михаил завладел многострадальной бутылкой и свернул ей голову. Хлопнуло и хлынуло. Штопорная Диана запустила старенький кассетник — танцуют все!! Продукты распада зашевелились.

Дрюля обвис на Диане, жевал пегую бородку и объяснялся в давней и вечной любви; хозяйка дома отчаянно пыталась удержать равновесие. Рыженькая доверчиво и сильно жалась к травмированному Филиппычу; рыцарственный Филиппыч морщился, но мужественно топтался. Разгулявшийся Роман на ходу телешил млеющую Юльку. Опрокидывались свечи… Капитулянт Аристарх блевал в сортире. На кухне на полу возлежал Сэм, запутавшийся в хозяйском халате, и пил с Йориком брудершафт. Дог лыка не вязал.

Дрюля и Диана пытались поцеловаться, сестрински или братски, но всё время промахивались. Распалившийся Роман вытолкал из комнаты свою полуголую подругу. Немного погодя ритмично заскрипело корыто душа. Рыженькая Саша услышала; Сашенька чуть слышно вздохнула, оттолкнулась от скромного Филиппыча и с вызовом шагнула на трюмо. Платье полетело под ноги, открыв изящную фигурку. Диана и Дрюля, наконец-то осуществившие поцелуй, продолжали топтаться в опасной близости от лимонного дерева. Рыженькая артистично обнажалась, а сконфуженный Филиппыч начал деликатно выходить.

Контуженый Филиппыч выходил. В душе, в закутке напротив сортира, Роман вдумчиво и целеустремленно уестествлял Юльку. Корыто поскрипывало. Прочухавшийся Аристарх уже не пытался выйти из окружения, а понуро сидел на унитазе, наблюдая энергичный Ромин зад. Дог дрых, покровительственно облапив импортного Семен Семеныча, но Дрюля и Диана разбудили спящую собаку — падая, они с грохотом обрушили лимон. Под его колючими ветвями шевелился опять-таки Филиппыч.

Разбуженный Йорик обнаружил в комнате на своей подстилке рыжую. Обнаженная Сашенька грустила. Йорик подумал, понюхал и лизнул. Рыженькая благосклонно шевельнулась, икнула и начала вставать, путаясь в конечностях. Когда она оказалась на четвереньках, молодой красивый половозрелый дог покрыл ее, придерживая пастью за шею. Рыжая, впрочем, не возражала. Она не возразила бы и еще раз, но Йорка отвлекли.

— Не будет вам покою! — дурным голосом возопил в сортире Аристарх, рванулся и прорвался, но Роман, в отличие от дога, процесс не прерывал; Юлия стонала и скрипела, как корыто, а Дрюля тем временем выходил в окно.

Дрюлю держали, доктор Диана, размазываясь по стенам, пошла за нашатырем. Придремнувший Сэм рефлекторно схватился за кинокамеру.

— It will be a take? — сонным голосом поинтересовался Сэм. — Э-э… это будет дубль? — перевел он самостоятельно.

Дубль мычал, норовя выброситься со второго этажа, и жестом вождя указывал во двор.

— Не будет вам покоя! — кричал оттуда преображенный Михаил, вздымая над собой слепящий фальшфейер. — Не будет нам покоя!! — победно возглашал он.

Во дворе захлопали припасенные петарды, со свистом и с треском полыхнул рождественский фейерверк. Нехорошо засветились мертвые окна. По стенам задвигались, заметались, заплясали бредовые цветные тени. Разом полыхнула развешенная калька, пламя взметнулось вверх. Дом дрогнул.

— Не будет всем покоя! — вторил с последнего этажа освобожденный Аристарх, раскурочивая ветхую подушку, прихваченную в какой-то из пустых квартир.

Кружась, падали перья, рассыпались искры, взлетали горящие куски кальки. Сэм ошарашенно снимал. Дрюля пускал пену и вырывался с яростью берсерка, выпростав перед собой указующую длань. Трещина в противоположной стене здания на глазах разошлась, разорвав нелепый Дрюлин рисунок и таинственную Аристархову пентаграмму.

Дом еще раз содрогнулся. Пол заходил ходуном. Цепкий Филиппыч выпустил беснующегося Дрюлю. Тот сразу же вывалился, выпучив глаза. Следом в окно сиганул обалдевший американец с камерой. Остальных выносило через дверь.

Грозно скрежетали перекрытия. Стену квартиры снизу доверху прочертила трещина. Повсюду бились стекла.

С последнего этажа в образовавшийся пролом выбросило забытый Михин чемодан. На лету чемодан раскрылся, словно распахнул черные крылья, завис на мгновение, затем кувырнулся и грохнулся на асфальт, оставив в воздухе крошево исписанных белых листов. Дом снова просел; с жутким грохотом, перекрывшим панические вопли во дворе, обвалилось крыло с аркой. Всё заволокло пылью…

Огонь погас. Пыль оседала. Белое сыпалось и сыпалось сверху. Двор, стиснутый развалинами, отрезанный от мира, светлел. Падал первый снег.

— Не будет вам покоя! — победно возгласил Аристарх, появившись в разломе стены на последнем этаже. — Не будет вам покоя! — воинственно повторил он, задрав к безучастным небесам гримированную физиономию.

Часы, уцелевшие в провалившейся квартире, ожили и принялись по второму разу отбивать полночь.

Все сгрудились у дерева. Михаил держал керосиновую лампу. Диана возилась с Дрюлей, сломавшим руку. Дрюля помыкивал. Падал первый снег. Обнаженные Роман с Юлией лязгали зубами. Рыженькая куталась в филипповское пальто, удачно прихваченное с вешалки. Задумчивый Филиппыч подпирал тополь и хотел пива; с другой стороны могучего ствола непосредственный Йорик задрал лапу… Аристарх наверху вздымал к нисходящему небу акварельку в рамке и огарок свечи. Свеча горела, падал снег. Ушибленный Сэм икал, как мог сдерживался, давился, но всё равно снимал.

— Темно, — заговорил серьезный практичный Филиппыч, — ничего не выйдет…

— А зачем? — отозвался Миха.

Филиппыч пожал плечами.

Михаил захохотал.

Праздник нашей улицы

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.

Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?

За дверью бессмысленно всё, особенно возглас счастья…

Иосиф Бродский

Год 1999

Положим, это я приврал. Или так: то ли это я приврал, то ли автор переврал. Или же совсем не так, но, так или иначе, как стоял милый моему авторскому сердцу странноприимный дом меж парадной площадью Исаакиевской и народной площадью Сенной, так он и стоит и ветшает помаленьку на невзрачной улочке Мещанской, стянувшей, словно тетива, излучину старого канала, — в центре, в самом центре, в эпицентре города.

И канал, разумеется, никто никогда не перегораживал, и жизнь текла своим чередом, точно мутноватая вода в гранитном русле, — и даже поднимаясь иногда выше ординара, как та же самая сточная вода, жизнь изредка касалась верхней кромки очерченного русла: касалась, как казалось, что нынче уже — всё, что всё вот-вот наконец-то вырвется и хлынет через край; и столько вроде бы всего происходило, что ничего как будто не произошло.

Почти в размер: что прошлое? всё та же рябь в канале, смещающая те же отражения, как событийный ряд… Нет, всё-таки не так. И всё-таки: не так, не так оно всё было, совсем не так — настолько, кажется, не так, что порою представляется теперь, будто ничего и вовсе не было, даже если что-то в самом деле было; да и кто же скажет, как оно всё было, если без году десятилетие прошло, и до третьего тысячелетия осталось…

До начала третьего тысячелетия, которое подавляющее конституционное большинство вознамерилось отметить на год раньше срока, оставалась пара месяцев, чуть больше. Заканчивался пасмурный октябрь. Было холодно, день случился ветреным и знобким, небо со скрежетом давило на жестяные крыши. Бетонные плиты облаков набухли, будто бы соседей сверху напрочь залило, перекрытия пробило, и казалось, что с затопленного потолка вот-вот рухнет штукатурка.

Несмотря на непогоду на Мещанской улице творилась суета. Раскопанная по весне, не по разу перекопанная летом, выдавшимся неправдоподобно жарким и поэтому, наверное, невероятно насекомым, осенью улочка в темпе начала преображаться. На нечетной стороне подновили все фасады, обустроили дворы, асфальт на тротуарах заменили плиткой. В подворотнях появились ажурные чугунные ворота. «Дом Раскольникова», угловой со Столярным переулком, украсил барельеф с изображением как бы Федора Михайловича Достоевского. Напротив, на другом углу, на мощеном пятачке у водочного магазинчика поставили оранжевые фонари и садовые скамейки.

Вероятно, муниципальные радетели и знатоки культуры именно вот так представили себе исторический облик исторической Мещанской, некогда известнейшей питерской клоаки, злачного района распивочных, борделей, дешевых нумеров и неплатежеспособных литераторов народнического толка.

Но реконструкция коснулась лишь нечетной стороны, четная же, как и прежде, оставалась неухоженной и на самом деле достоевской. Доподлинно причины нечетного сдвига реставраторов были не известны никому, даже всезнающему местному бомжу по кличке Рабинович.

Впрочем, в глубине души просвещенный Рабинович всё-таки подозревал, что дело здесь не в вульгарном воровстве подрядчиков, пригревших ровно половину средств, отпущенных на реставрацию, а в материях тонких и мистических, и воспринимал располовиненную улочку как овеществленную метафору отечественного бытия. Живущий в недоделанной стране, бомж по кличке Рабинович вообще знал множество непонятных, но почему-то очень неприятных слов и выражений, а посему за свою заумь регулярно подвергался остракизму и бывал неоднократно бит прочими бомжами…

Впрочем же, неважно. Так или иначе, к невесть кем назначенному сроку реставрационные работы были впопыхах завершены, и теперь, приуроченный к этому событию, затевался учрежденный также неизвестно кем «Праздник нашей улицы».

Работяги с самого утра наскоро маскировали недоделки, дворники спешно набивали мусором здоровеннейший контейнер, похожий на сплюснутую железнодорожную цистерну. По слухам, после четырех часов власти обещали митинг, представление, парад и пиво по демпинговым ценам. Пока же на алкогольном пятачке сколачивали небольшой помост, непросохшие фасады украшали флагами города и государства, а балконы — разноцветными гирляндами шаров.

Вездесущий Рабинович полагал, что получалось это всё нелепо и аляповато, хотя в чем-то интригующе. Остальные мещанские аборигены, как четные, так и наоборот, на странноватую местечковую затею реагировали вяло. Очередная прогубернаторская показуха в преддверии губернаторских и думских выборов не слишком вдохновляла, тем более погода к гульбищу не располагала. Между прочим, чет или нечет, но ради справедливости следует заметить, что отопление ни на ту, ни на другую сторону суетной Мещанской до сих пор не дали.

А было холодно…

Было холодно. В простуженной квартире было зябко. Миха и Диана на кухне согревались чаем, щедро сдобренным медицинским спиртом, а Йорик им завидовал. На сегодня экстраординарных дел в доме не предвиделось. И не только на сегодня — беспокойное семейство вообще несколько остепенилось. Михаил не без скромного успеха подвизался на литературном поприще, Диана по-прежнему работала доктором на «неотложке», дог Йорик с достоинством старел. Жизнь вошла в колею, где и основательно увязла.

Разговор был в общем-то как разговор.

— Бр-р-р… — поежилась Диана, — ну и погода! — глянула она в окно, за которым среди бела дня набухали и густели сумерки.

— Это не погода, это уже — климат называется, — мрачновато отозвался Миха.

— Это не климат, это черт-те что, издевательство сплошное… бр-р-р! — Диану буквально передернуло. — Сволочи, хоть бы отопление наконец включили, суки… совки позорные! — смачно добавила она.

— Обзывчивая ты наша, — поперхнувшись, отозвался Миха.

— Будешь тут обзывчивой, когда все тараканы от такого дубака с визгом из квартиры сдриснули! Нате вам — разом усвистали! Честно говоря, как-то даже и не по себе, даже странновато как-то… — опять поежилась Диана.

— Правы тараканы: здесь жить нельзя, — согласился Миха. — Хотя, с другой-то стороны, нет худа без добра: всё лето их травили, а они без нашей помощи ушли. Вот и радуйся!

— Ага, радуйся, пока вместо тараканов заживо не вымерзнешь! — язвительно заявила Дина.

— Конечно, радуйся: идя к окну — радуйся, смотря в окно — радуйся; летя в окно — радуйся! — ухмыльнулся Миха чему-то своему и назидательно добавил: — Смирись, гордый человек, — выдержал он паузу, — виси и радуйся!

— Это ты к чему? — не поняла Диана.

— Да как тебе сказать… В частности, к барельефу с Достоевским, который местные затейники на углу повесили. Это в частности, а вообще, — Миха малость захмелел, — а вообще, — продолжил он тоном заправского шута и резонера, — вообще, воистину: ежели Господь желает наказать, причем не абы как, а непременно с вывертом, то наказывает Он исполнением желаний, ибо человек еси животное не просто неудовлетворенное, но принципиально неудовлетворимое; аминь, я о тараканах, — с пафосом закончил Михаил.

— Господь смешлив, а сатана насмешлив… — раздумчиво продекламировала Дина, — а человек, как водится, смешон… Кстати, о барельефах: нет бы и на «дом Сонечки» заодно что-нибудь навесить, а то несправедливо как-то, когда убийца выше блудницы котируется. Дискриминация, однако, получается, — заметила она. — Между прочим, ты никак опять что-то сочинять затеял? — не столько спросила, сколько констатировала Дина.

— Кропаю как могу. А это ты к чему? — в свою очередь недопонял Миха.

— Ну, во-первых, ты маленько заговариваться начинаешь, дорогой. А во-вторых — черт с ними, с тараканами, но когда ты пишешь, в самом деле для начала чертовщина в воздухе витает, а потом абсурдистика твоя натуральным образом в жизни происходит… Интересно, почему вымысел сбывается?

— Гораздо интереснее — зачем сбывается, — пожал плечами Миха. — А почему — потому-то и сбывается, потому что вымысел: все мы вымысел, каждый же из нас по-своему вымысел…

— Задница ты! — весело отмахнулась Дина.

— Похожая на Генерального прокурора, — со всей серьезностью согласился Михаил.

— Никогда не могла точно угадать, где ты шутишь, а где — дурака валяешь, — фыркнула Диана.

— А сама-то поняла, что ты за примочку залепила? — расхохотался Миха. — Ладушки, проехали, давай-ка лучше спирт по-быстрому допьем, а то чует мое сердце, что сейчас к нам кто-нибудь завалится! — Михаил немедля расплескал по рюмкам остатки медицинского продукта.

— И кто же, любопытно? — с ехидцей уточнила Дина.

— А я откуда знаю? — Михаил задумался. — Лешенька, наверное: он уже неделю как денег в долг не клянчил…

Диану еще раз передернуло.

В дверь тут же позвонили.

— Это ты нарочно так придумал? — подозрительно спросила Дина.

— Нарочно, — Миха залихватски тяпнул последнюю стопку неразбавленного спирта, — нарочно — не придумаешь! — убежденно подытожил он.

Разумеется, это завалился Лешенька…

Разумеется, это заявился Лешенька. Диана на всякий случай решила ничему не удивляться, Михаил из принципа не удивлялся ничему, Йорик же вообще относился к Лешеньке, как чиновник к населению, то есть с преизрядною зевотой.

Алексей был в состоянии отъехамшись.

— Привет, как дела? — дежурно начал отъехамшийся Лешенька.

— Лешенька, не спрашивай, а не то отвечу! — дежурно отшутился Михаил.

— А… — Лешенька подумал, — ага, понятно, — не раздеваясь, он прошел к столу и, словно его ноги не держали, осел на табуретку, — а в целом как дела? — поддержал застольную беседу Лешенька.

— В целом хотелось бы получше, но пока и так сойдет, — предложила свежее решение Диана. — Ты вообще-то просто так или кофе выпьешь?

— А? — Лешенька опять подумал. — Ага, — содержательно ответил Лешенька. — Слушайте, а как у вас с деньгами? — как по писаному подкатился он.

— Лешенька!!! — взмолился Михаил.

— А… — опять подумал Лешенька, — ага, всё понятно, — сообщил он, — а у меня вот тоже напряженка: со штраф-стоянки надо машину выкупать — после пары пива я подругу, понимаешь, подвозил, а меня ментовка прихватила…

— Как, опять?! Ты же в позапрошлом месяце с подругой на ментов нарвался! — подивился Михаил, краем глаза подмигнув супруге.

— А? а, я тогда с другой подругой подшофе на машине ехал, — не растерялся Лешенька.

— А в прошлом? — невинно полюбопытствовала Дина.

— В прошлом? а-а, тогда подруга эта же была, а вот машина у меня была другая, я ее как раз в прошлом месяце разбил, — опять нашелся Лешенька.

— То-то ты такой слегонца ударенный! — догадалась Дина.

— А? нет, это не я — это давеча Филиппыч заходил…

— Остальное можно опустить, — перебила Дина. — Я сама тут на работу с похмела приперлась, слова матерного молвить не успела, а коллеги мне: «Понятненько, — сразу же коллеги заявляют, — не иначе как опять Филиппыч заходил!»

— Ага, Филиппыч заходил, — подтвердил несчастный Лешенька, — с пивом и с байдаркой, хорошо хоть собранной. «Дрюли, — спрашивает, — у тебя здесь нету?» Я ему: «Нету у меня здесь Дрюли», — отвечаю. А он мне: «Ну тогда давай мы пива выпьем», — говорит. Выпили мы пива, а потом еще раз выпили мы пива, а потом еще раз выпили мы пива, а потом еще раз выпили мы пива, а потом еще раз выпили мы пива, а потом…

Лешеньку заклинило.

— А потом? — не выдержала Дина.

— А? потом — не помню…

— Может быть, тебе еще разок стоило бы выпить? — ненавязчиво заметил Михаил.

— А что — есть?! — оживился Лешенька.

— Таки ж нет, — развел руками Миха.

— А чего ж ты предлагаешь? — удивился Лешенька.

— Потому и предлагает, потому что — нету! — ласково отозвалась Дина.

— А… — Лешенька снова впал в прострацию, — ага, понятно, — распознал он в шутке только долю шутки. — Нет, правда, что-то голова сегодня у меня не туда работает…

— Ага, и не сюда, — охотно согласилась Дина.

— Точно, не сюда, — не перечил Лешенька. — Кстати, у меня фигня какая-то на голове образовалась. Дина, ты ведь доктор, посмотри… Да, и еще вот тут опухоль какая-то…

Долговязый Алексей порывисто поднялся — и со звоном тюкнулся об окантованное бронзой основание низко висящего светильника, стилизованного под керосиновую лампу.

— Хэлло, лэмп! — скрежетнул зубами Лешенька.

— Привет, придурок! — мелодично прозвенела лампа.

— Не понял… — опешил Лешенька.

— Oh! I’m sorri! — по-английски вежливо извинилась лампа. — Я надеюсь, я вас не зашибла? — и добавила, подумав: — Sir…

Лешеньку шатнуло, на лбу выступили крупные капли пота, глаза с крошечными точками зрачков съехали на переносицу. Лампа премерзейшим образом хихикнула и показала неприличность.

— Леша, что с тобой? Отсидел координацию? — удивился Миха.

— А?.. холодно… — невпопад ответил Лешенька.

— Ясно, это он рефлексы отморозил, — сообразила Дина. — Давай, показывайся, охохонюшка… — Она твердыми пальцами ощупала Лешенькину голову. — Еще что беспокоит? — докторским голосом осведомилась Дина.

— А?.. ага, сейчас… — Лешенька дрожащими руками расстегнул пальто и, задрав свитер и рубаху, тыркнул пальцем в правую часть тощенького брюха. — Вот…

— Понятненько, — закончила осмотр Диана. — Не всё так плохо, как есть на самом деле, — утешила она, прошла к раковине и привычно сполоснула руки. — Во-первых, у тебя на черепе — затылочный бугор, коий всем нормальным черепам положен. Во-вторых, справа у тебя не опухоль, а свободный конец нижнего ребра по причине твоей редкостной субтильности из брюха выпирает… Ну а в-третьих, Лешенька, ты мне наших замечательных больных напоминаешь, когда какая-нибудь дамочка меня на боли в сердце вызывает, а на самом деле у нее под выменем фурункул, понимаешь, зреет…

— Ну и циники вы, граждане медянки, — заправляясь, пожаловался Лешенька.

— А за нашу, извини за выражение, зарплату, только циником и быть. Это не зарплата, — брезгливо обронила Дина, — это ж месячные! Я как свой расчетный листик вижу, так и понимаю, что живем мы в окружении врагов, то есть населения…

— Нельзя здесь жить! — внезапно взволновался Лешенька. — Нельзя, сваливать отсюда надо — это не страна, это не нормальная страна, это же…

— Страна козлов и огородов, — подсказал Миха и добавил серьезней, чем хотел: — От себя уже не свалишь, Лешенька. Мне, к примеру, поздно профессию менять. Я писатель, я и здесь-то никому, кроме, дай-то Бог, читателей, не нужен, а ведь там даже и читателей-то нету…

— Но Роман же всё-таки свалил… Ведь свалил же Ромка? Я ему не так давно дозвониться пробовал, а мне по телефону: «Нет теперь такого, выбыл», — говорят.

— Лешенька, очухайся! Он уже полгода как сидит!

— Не понял… — Лешенька напоминал растрепанную сомнамбулу, — как сидит? за что?

— За отсутствие состава преступления, за что еще у нас задницы, похожие на прокуроров, порядочных людей за решетку прячут! — Миха закурил. — Черт, хотел же бросить… Да, так я к чему. На самом деле Ромка дуриком подсел: ночью как-то раз за добавкой вышел, а на него три акселерата не спросясь наехали. То ли недорослям на бутылку не хватало, то ли просто так покуражиться уродам захотелось. Причем всё бы ничего, если бы один из них пистолет не вытащил, а как тот ствол достал, так Роман занервничал, а как Роман занервничал, так он всех троих на месте положил, голыми руками. Не насмерть, к сожалению, но по крайней мере четыре перелома на троих Ромочка ребяткам организовал. Причем, опять же, всё бы обошлось, всё бы ему было фиолетово, если бы их скопом менты не прихватили — а главное, если бы у одного, у того, который с пистолетом, папочка бы депутатом не был. Ну а так следствие со всею убедительностью доказало, что не кто иной, как обвиняемый, находясь в нетрезвом состоянии, напал на трех достойных молодых людей с целью ограбления… Всё, конец цитаты.

Михаил с отвращением раздавил окурок.

— Нельзя здесь жить, — глядя в никуда, бормотнул нахохлившийся Лешенька, — сваливать отсюда нужно, сваливать… сейчас же, сейчас… сейчас… сейчас…

С этими словами Алексей неожиданно, будто бы в беспамятстве, как зомби, прошел мимо озадаченных хозяев и затворился в туалете.

Хозяева переглянулись.

— Что-то в самом деле у него голова не туда работает, — вполголоса проговорила Дина. — Может быть, ему действительно спирту нацедить? У нас заначка вроде как осталась…

— Незачем, всё равно сейчас Филиппыч с пивом забредет, — беспечно отмахнулся Миха.

— Ну знаешь! Это уже скверный анекдот получится! — возмутилась Дина.

— А жизнь вообще скверный анекдот, — задумчиво отозвался Миха, — только очень бы хотелось уточнить, кто же всё же эту байку травит…

Рассуждения прервал дверной звонок, и в квартиру начал заходить Филиппыч…

Филиппыч заходил, но байдарка, притороченная коробом к спине, упиралась в притолоку, а внушительная торба с пивом цеплялась за косяк. Но Филиппыч заходил и, будучи не пьянее, нежели обычно, в конце концов вписался бы в дверной проем, если бы гостеприимный Йорик из лучших побуждений не тягнул бы гостя за рукав — и тот, споткнувшись о порожек, с грохотом обрушился в квартиру.

— Привет, как дела? — с пола поздоровался Филиппыч.

— Ты это как — серьезно? или чтобы разговор на всякий случай поддержать? — развеселился Миха.

Филиппыч призадумался.

— Ты еще чего-нибудь спроси, — посоветовала Дина.

— Сейчас спрошу… — Филиппыч отцепился от байдарки. — Как жизнь? — спросил Филиппыч.

— Разве ж это жизнь, если в ней нечаянности нету! — рассмеялся Миха.

— Нечаянности нету, — сказал Филиппыч, причаливая к столу с торбой на буксире. — А Дрюля у вас есть? — поинтересовался он.

— Нет, Дрюли тоже нету, вместо Дрюли Лешенька имеется, — сообщила Дина.

— Как, и у вас Лешенька имеется?! А с кем же я тогда только что нажрался?

— А с кем ты только что нажрался?

— Не помню, — сказал Филиппыч, — зато помню, как на вашем перекрестке пиво покупал. Кстати, что у вас на улице творится?

— А что у нас творится?

— Не знаю, — сказал Филиппыч, — музыка играет, автобусы поперек движения стоят, люди с транспарантами тусуются… агитацию какую-то разводят… пиво по дешевке продают…

— Всем?

— Нет, только тем, которые тусуются и в нужном русле агитацию разводят… — Филиппыч водрузил на стол дюжину бутылок. — Эти шизики меня за своего почему-то приняли. Думали, наверное, что я им реквизит до кучи приволок, — кивнул он на байдарку.

— Слушай, между нами, чудиками, говоря, а вообще какого черта ты этот реквизит за собой таскаешь?

— Карма, — смиренно произнес Филиппыч. — Байду я у Дрюли одолжил. Понимаете, я у него в гостях с девушкой с кайфовой познакомился. То да сё, а потом ей предложил на Ладогу, на острова поехать. Типа как — романтика! А она мне: «Раз романтика — в Африку хочу, в Африку с тобой — хоть сейчас пожалуйста, а на островах, — она мне говорит, — трахаться холодновато!» Я ей говорю: «На байдарке в Африку пойдешь?» А она: «Запросто!» — девчонка отвечает. Подваливаю к Дрюле: «Байду мне одолжишь?» — говорю. А он мне: «На фига вам Африка сдалась — прямо здесь давайте», — отвечает. «Прямо здесь мы выпьем», — говорю. «Ладно, можем выпить», — отвечает. «Дашь теперь байдарку?» — говорю. «Обойдешься», — Дрюля отвечает. «Ну, тогда мы выпьем», — говорю. «Ладно, что нам стоит», — отвечает. «Дашь теперь байдарку?» — говорю. «Обойдешься», — сволочь, отвечает. «Значит, снова выпьем», — говорю…

— Ну и как?

— И так три дня… Только я в упор не помню — Дрюля сам мне эту байду дал, или же он прежде отрубился…

— А девушка?

— Девушка? Какая девушка? — Филиппыч с удивлением уставился на Михину физиономию. — Слушай, чучело, а на фига ты этакую бороденку отпустил?

— Так ить — выросла! — развел руками Миха. — И потом, ты же сам когда-то говорил, что не похож я на писателя, а теперь…

— А на фига?

— Что — на фига?

— На фига ты бороду такую отрастил?

— Отцепись, — отмахнулся Миха, — будешь столько пить, у тебя еще и не такое вырастет.

— Буду! — чуть подумав, заявил Филиппыч. — Нет, ну на фига ж ты поросль такую распустил…

— Филиппыч, лучше бы ты для разнообразия бы ради о чем-нибудь попроще бы спросил, — деликатно предостерегла Диана.

— Сейчас спрошу… — Филиппыч приложился к пиву. — Да, а Лешенька-то где? Где вы его держите? В Африке?

— В сортире. Лешенька! — позвала Диана. — Выползай, Филиппыч пиво приволок!..

Сортир безмолвствовал.

— Лешенька!.. Видишь, пугало, до чего ты человека допоил — из клозета вылезать боится! — усмехнулся Миха.

— От пугалы и слышу… Думаешь, теперь ты на писателя похож? Ни фига, всё равно ты не похож — на Бармалея ты небритого похож, — пробурчал зацикленный Филиппыч.

— Иди ты… в баню! — огрызнулся Миха.

— О! пойдем вместе! — оживившись, предложил Филиппыч. — Помнишь, с год назад: баня, пиво, девушки…

— Девушки? Какие девушки?! — сощурилась Диана.

— Э-э… не помню! — замялся Михаил, впрочем, нарочито.

— Лучше ты еще чего-нибудь спроси, — ехидно встрял Филиппыч.

— Сейчас спрошу, сейчас я так спрошу! — ревниво подбоченилась Диана. — Какая баня? какие девушки? почему меня не пригласили, сволочи?!

— Брависсимо! — расхохотался Михаил. — Ладно, объясняю: тебя не пригласили, потому что ты работала, а девушки — юмор-то весь в том, что сперва девушек и в помине не было, а потом за ними Аристарх пошел… Но это всё потом, а сначала мы у Аристарха впятером нарезались: Филиппыч, Ромка, Дрюля, Аристарх и я как приложение. По какому поводу — не помню; кажется, Аристарх опять жениться собирался… Неважно, помню только, что я был ни при чем, а вот остальным приспичило в баньке поплескаться, в нумерах с бассейном. Раз приспичило — дело немудреное: позвонили, заказали люкс, приехали. Мы с Романом как самые тверезые организационные вопросы утрясли: простыни там, полотенца, пиво, то да сё, да еще нас типа как вовремя предупредили, что русская парная ничего, а сауна сегодня не работает. Разумеется, Дрюля с Аристархом в неработающей сауне устроились: голые сидят, сизые, и такой их колотун от холода пробрал, ажно водку по стаканам расплескать не могут! А Филиппыч ничего, он не только прямиком в парилку угодил, даже не раздевшись, он для нас еще и пару подпустил. Причем с понтами: ковшиком водичку подцепил, по углам пробросил, вдумчиво, помалу так, с оттяжечкой. Legi artis, словом, почти по классике, только не на каменку, куда положено, а в форточку, а на улице у нас не Африка была, напомню, а минус двадцать пять…

— А в Африке? — уперто встрял Филиппыч.

— В Африке такого не бывает — такое может быть в России и в импортном кино… Но Бог с ним, с Голливудом, эту комедюгу мы сами устаканили — но как мы это дело устаканили, так Дрюле с Аристархом сразу же купнуться захотелось…

— В Африке?

— В бассейне! Филиппыч, не нуди, знаю без тебя, что не так оно всё было! Зато бассейн в самом деле был — и в кино такого не придумали: не в полу, а на полу, метра два над полом, так что в воду надо со стремянкой лазить. Так пара наших комиков в этакой купальне еще же и в пятнашки поиграть затеяла! И ладно просто так, ладно бы жестянкой из-под пива — они же полной банкой пива пулять друг в друга вздумали! Ну и доигрались до того, что Дрюля ласточкой из бассейна вылетел, а Аристарх этой банкой по затылку схлопотал, причем пока мы Дрюлю с пола собирали, Аристарх, естественно, утоп. Опять же — ладно, утоп он и утоп, как утоп, так и откачали, а как мы этого ушлепка откачали, так он и пошел по соседним нумерам девушек пошарить. Пойти-то он пошел, а вот когда его обратно принесли, мы сами чуть в бассейн не попрыгали. Еще бы: входит гоблин, по весу на пять баб запросто потянет, всем нам хватит и другим достанется. Аристарху, правда, не до баб, он у гоблина в руках ветошкой прикинулся. Мы остолбенели, а Дрюля с переляку в сознание пришел и вместо «с добрым утром» заявляет: «Это очень верно, Аристарх, девушки теперь несовременно…» Хорошо хоть монстр юмора не понял: «Ваше?» — спрашивает. «Н-н-наше…» — отвечаем. Тот пальчиками двинул, Аристарх в бассейн улетел, а гоблин, слова матерного нам не говоря, скромно удалился. Но пока мы дружно обсыхали, Аристарх еще раз натуральным образом утоп, а Филиппыч… Филиппыч, ты куда?! В баню?

— В Африку, — сумеречно объявил Филиппыч, навьючивая на себя байдарку.

— Погоди, какая Африка, если мы еще пиво не допили?!

— В Африку, — обреченно повторил Филиппыч и, не прощаясь, вышел.

Даже Йорик недоумевал.

— Похоже, у Филиппыча карма обострилась, — диагностировала Дина.

— Надеюсь, это не заразно, — отозвался Михаил, — а то, знаешь ли, среди бела дня аж до самой Африки допиться… Между прочим, что у нас там с Лешенькой стряслось? Пора бы изымать… Лешенька! Нельзя там жить! Не спи, замерзнешь! Лешенька!..

Сортир безмолвствовал.

— Лешенька!..

— Леша!..

— Алексей!..

В конце концов дверь пришлось вскрывать. Лешеньки в сортире не было. На сливном бачке лежал использованный шприц.

— Что же он — в фанину просочился? — огорошенно спросила Дина.

— Почему бы нет, — пожал плечами Миха.

— Это ты нарочно? — саркастически спросила Дина.

— А при чем здесь я? — удивился Миха. — Это же не я в канализацию утек!

Он почесал затылок и с целью улучшения перистальтики фановой трубы спустил в сортире воду.

— Н-да… смешно! — констатировала Дина.

— Хотя не весело, — согласился Михаил, — впрочем, кто сказал, что скверный анекдот должен быть веселым? разве что смешным. — Он помолчал. — Послушай, я здесь в самом деле ни при чем!

Диана лишь затейливо вздохнула.

Вездесущий бомж по кличке Рабинович тоже старательно прикидывался, что он здесь ни при чем. Хоронясь за мусорным контейнером, просвещенный Рабинович наблюдал размашистое действо, учиненное на Мещанской улочке, и приятельски беседовал с начитанным дворником Герасимом, прозванным, естественно, Муму. Падшие интеллигенты были слегонца под кайфом, поелику намедни в одной из урн, вверенных попечению Герасима, Рабинович обнаружил пакетик отличной анаши.

Анаша была на редкость хороша, но даже без укурки странноватый «Праздник нашей улицы» напоминал чей-то наркотический приход, отягощенный политической тематикой.

Искусственная толчея на перекрестке Мещанской и Столярного пестрела плакатами и транспарантами предвыборного толка. Стылый ветер безжалостно трепал воздушные шары, красные коммунистические и трехцветные демократические стяги и облезлые знамена профсоюзов. Безразличие аборигенов к данному мероприятию с лихвой компенсировалось образцово-показательными активистами, специально доставленными на автобусах.

Ради оживляжа мобилизовали юные дарования из танцевальной студии бывшего Дома пионеров, расположенного здесь же, на Мещанской. Продрогшие мальчики были ряжены в матроски, озябшие девочки — в тюлевые платьица с марлевыми крылышками за спиной. Смешение одежд, времен и стилей усиливали дамы в кринолинах, мужчины в сюртуках, чтобы не сказать что в лапсердаках, православный попик с дароносицей и военный духовой оркестр.

С обтянутого кумачом помоста, оснащенного микрофонами, вещали краснорожие (возможно — от природы, может быть — от климата) «отцы» несчастной улицы в кепках и дубленках. Установленные на одном из агитационных автобусов динамики сипели и хрипели так, что, даже если в чиновничьих речах наличествовал хоть какой-то смысл, он был неуловим, тем более что никого смысла в этой громко-говорильне не было…

А в сотне метров от всего бедлама, за мусорным контейнером, бомж и дворник мирно угощались косячком.

— Да, такие тут дела, — по второму разу закурив, отметил Рабинович, — тут дела — ни в туда, а в задницу, Герасим…

— А это как — ни в туда, а в жопу, Рабинович?

— А это как российской флаг, Герасим, — передавая косячок, ответил Рабинович, — белый-синий-красный, а по буквам — БСК. Есть такая тормозная жидкость БСК, бутиловый спирт с касторкой: вроде бы и спирт — а всё-таки не тот, вроде бы отрава — а сразу со слабительным. Так и получается, что ни в туда, а в задницу. Попробуй на досуге…

— Пробовал уже, не помогает.

— От чего, Герасим?

— От жизни… Не пойму я, — затянувшись, обронил Герасим, — то ли одного меня так лихо зацепило, то ли заодно и остальные все крышами поехали. Эти ладно, которые с трибуны говорят, им по должности положено придурками работать. А другие? Я вот лично только что на канале шизнутого видел. В натуре идиот — там вода уже на метр поднялась, а он знай себе на байдарке чешет. А на фига выгребывается? Утопнет, как Муму…

— Это не Муму, Герасим, это алконавт Филиппыч в Африку потек, — выпустив дымок, ответил Рабинович.

Герасим ничуть не удивился: Рабинович был на то и Рабинович, что знал буквально всё.

— А-а… в Африку — это хорошо, в Африку — пускай, — принимая косячок, рассудил Герасим. — Пошустрей бы те жлобы мутотень кончали. Может, после них бутылок наберем. Вот сучары, сколько же они сегодня пива извели! Тары там — на три пол-литры хватит…

— Это у тебя, Герасим, гонка началась, — добивая косячок, ответил Рабинович. — Ничего мы там не наберем, эти мафиози ушлые, сами всё подчистят, если пионеры раньше не управятся.

— Ага, верно, там еще и пионеры с крылышками объявились. Как мушки налетели… Здорово же мне по мозгам дало. Хватит мне, пойду, пока по ногам не вдарило. Бывай, курилка…

И дворник удалился.

Герасим удалился, будто растворился в зыбучих сумерках. Небо опускалось. Становилось всё темнее и темнее. Изломанная кромка крыш погружалась в облака, здания словно бы дрожали, рябили, расплескивались, как отражения в растревоженной воде. А небо опускалось, становилось всё темнее и страшнее, и бомжа по кличке Рабинович до мозга костей пробирал мрачняк, поскольку только что Рабинович понял, что мир вот-вот качнется, раскачается и перевернется, вывернется наизнанку, и он окажется на дне, даже не на дне, а в бездне, окруженный только отражениями, и сам он ныне, присно и до конца времен, где времени уже не будет, станет отражением…

А небо опускалось, ветер дул сильнее и сильнее. «Праздник нашей улицы» сворачивался, программу спешили завершить, на перекрестке изготовились к параду. В последний раз хрипнули и захлебнулись громкоговорители, толпа построилась. Оркестранты, насекомые «ангелочки» с крылышками, сюртуки и кринолины заняли места во главе колонны, попику и «отцам» Мещанской улицы подали тройку с бубенцами — и духовой оркестр урезал марш.

Порывом ветра сорвало пеструю гирлянду, украшавшую балкон у перекрестка, и разноцветные шары рассыпались и покатились в сторону контейнера — и за ними следом повлекло толпу. Колонна надвигалась, Рабиновичу становилось всё страшнее и страшнее, а когда он костным мозгом понял, что лица демонстрантов похожи на те же самые шары, потому что лиц у этих лицедеев не было, а три коня, запряженные в коляску, были рыжим, вороным и бледным, он хотел бежать. А шары катились и катились, бомж пробовал бежать, хотя и знал, что бежать отсюда некуда, но бомж всё-таки попробовал бежать, но бежать и в самом деле было некуда, и тогда отчаявшийся Рабинович залез в мусорный контейнер, задраил крышку и зарылся с головою в хлам.

И сделалось безмолвие под небом, но тут же ветер с новой силой взвыл и загудел, словно вострубили вразнобой чудовищные трубы, литаврами жахнула гроза, барабанной дробью по контейнеру ударил град; небеса разверзлись и низверглись. Мусорный контейнер внезапно дернулся, еще раз дернулся и дернулся еще раз, как будто под метлой — будто бы какой-нибудь космический Герасим исполинской дворницкой метлой взялся выносить весь сор из города и мира; и просвещенный бомж по кличке Рабинович знал, что наступил конец, но до самого конца этому не верил…

А небо опустилось.

Небо опустилось. Небывалая в петербургском межсезонье, как в междувременье или же безвременье, буря с градом и грозой разрешилась ливнем. До полуночи стихия бушевала, корежа крыши, обрывая провода и валя деревья, а после сделалось опять безмолвие на небе, город погрузился в облака — и стала тишина.

В полночь, как всегда, как бы между сегодня и завтра, Миха и Диана вывели собаку на прогулку. Электрического света не было, ни фонари, ни окна не горели, но туман — сам туман изнутри мерцал; и в этом мороке, в этом наваждении мирок вокруг не столько виделся, сколько угадывался, может быть — казался, как касался, смещаясь, почти смущаясь, чуть дрожа и покрываясь рябью…

Вода в канале поднялась до самой кромки гранитных берегов и остановилась. На набережной туман заканчивался, будто обрывался. На противоположном берегу разливалась полная луна, безжизненные окна зданий блестели отраженным светом, лунные деревья вдоль канала с серебристым шелестом изредка роняли чудом уцелевшую листву. Влажное эхо оттеняло гулкое, полное, словно почему-то город разом опустел, безлюдие вокруг; собственно, так это и было.

Они поняли и не удивились.

— Как в детстве, — заговорила Дина, — тот берег…

— Да, — отозвался Михаил, — в детстве тот берег всегда намного лучше этого…

— Тот и в самом деле лучше, — откликнулась Диана.

Было ясно слышно, как там, на лунном берегу, с карнизов и ветвей мелодично опадали капли.

— Мы одни? — опять заговорила Дина.

— Наверное, — отозвался Михаил.

— А остальные? Или же их просто не было?

— Просто все они ушли.

— Сами по себе? Как наши тараканы?

— Да, — согласился Михаил, — ушли, как тараканы…

— Интересно, а они когда-нибудь вернутся?

— Тараканы? Тараканы рано или поздно возвращаются.

— А мы?

— Мы? Мы тоже, наверное, ушли…

— А мы — мы с тобой вернемся?

— Если хочешь, — пожал плечами Миха.

— Нет, — покачала головой Диана, — пока, наверно, нет… пока что точно — нет.

— Потом времени уже не будет.

— Пусть так.

Прозвучало как «пустяк». Миха улыбнулся.

Они были счастливы.

Санкт-Петербург, XX–XXI вв.

Примечания

1

См. Д. Вежина, М. Дайнека. «Байки со „скорой“, или Пасынки Гиппократа», М.: АСТ: Полиграф. Издат, СПб.: Астрель-СПб, 2011.

2

ХНМК — хроническая недостаточность мозгового кровообращения; ДЭ-3 — дисциркуляторная энцефалопатия третьей степени; ХОБЛ — хроническая обструктивная болезнь легких.

3

ГБ-2 — гипертоническая болезнь второй степени.

4

ИБС — ишемическая болезнь сердца; ПО — приемное отделение.

5

Тэбэцэ (tbc, лат.) — туберкулез.

Content

Диана Вежина, Михаил Дайнека
Новые байки со «скорой», или Козлы и хроники

Диана Вежина Новые сказки «скорого» врача

Предисловие с послесловием

Дела давно минувших дней

Дело об утраченной покойнице

Корифей жанра

Императрицу вызывали?

Блядская работа

Пути врачебны неисповедимы

Пиявка

Раздвоение личности

Плюс дебилизация всей страны

Клиент всегда прав

Жизнь вместо жизни

Непрямой массаж

Дальше «скорой» не сошлют

Цена вопроса

Сезонное обострение

Закройте дверь, кайф уходит!

Аминазина классику

Лев Толстой как зеркало Рунета

Жанровая сценка

Будни

Несчастливая машина

Нацпроект «Здоровье»

Спецслужбы от сортира

Диагност

Шоковая терапия

Почти рождественская сказочка

Кафка отдыхает

Морда лица

Развлекушечки

1. ХНМК. ДЭ-3. ХОБЛ

2. ГБ-2. ХНМК

3. ИБС, нестабильная стенокардия

5. ОРВИ

У кого что болит

Мерфизмы «скорой помощи»

Послесловие с предисловием

Скоропомощный холодец

Михаил Дайнека Страна козлов и огородов Концерт по заявкам Грустной памяти веселых 90-х

От автора

Происки жанра

Женские истории

Блондинка за стеклом

Ревнитель чистоты

Козел

У меня зазвонил телефон

А у нас на Сенной

Урна

Двери закрываются, или Не спеши, а то успеешь

Михаил Дайнека Хеппенинг в опасной зоне Петербургские хроники

Играем сумасшествие

Канал Маленькая повесть о первой любви

Римские каникулы

Хеппенинг в опасной зоне

Праздник нашей улицы

Примечания