Наталья Павлищева

Владимир Красно Солнышко. Огнем и мечом

Князь ВЛАДИМИР СВЯТОЙ, ВЛАДИМИР КРАСНО СОЛНЫШКО… Креститель Руси. Вся его жизнь — клубок противоречий. Рожденный рабыней-ключницей Малушей от князя Святослава, стал великим князем Руси, объединив под своей властью гораздо больше земель, чем смогли сделать его предки. Княгиня РОГНЕДА — дочь князя Полоцка Рогволода, вторая жена Владимира, родившая ему четверых сыновей, один из которых ЯРОСЛАВ, прозванный МУДРЫМ.

Владимир очень любил женщин и делал их несчастными. Он любил своих многочисленных сыновей и вполне заслужил ненависть некоторых из них. Хотел мира и вел жестокие войны. Убил брата Ярополка, не раз побеждал при помощи чьего-то предательства, но проиграл всего лишь одно сражение. Завоевал для Руси много новых земель и поставил по ее границам новые города. В народной памяти остался Красным Солнышком за ласковость и помощь нуждающимся. А еще как обладатель огромных гаремов по несколько сотен женщин в каждом и растлитель мужних жен и девиц. Он принес на Русь православие, заботился о распространении письменности, а сам был неграмотен. Был ярым язычником и превратился в истового христианина. Князь Владимир дал Руси ее первые границы и новую веру — ХРИСТИАНСТВО. Княгиня Рогнеда — одного из самых замечательных ее князей — Ярослава Мудрого, характер которого во многом сложился под влиянием матери.

Часть первая

Рогнеда

В угол полетел гребень, потом туда же отправилась попавшая под руку склянка со снадобьем для защиты нежной женской кожи от яркого солнца. Девки испуганно жались у двери, опасаясь за целостность своих голов — княгиня бушевала! Повод был — князь решил взять себе еще одну жену…

Княгиней Рогнеда стала меньше года назад, но все успели понять, кто в княжьем тереме хозяйка! Прошлая жизнь теперь казалась красавице такой далекой, а все в ней — происходившим с кем-то другим…

* * *

— Рогнеда! Рогнеда!

Княгиня разыскивала свою дочь. Мамки не углядели, и своенравная княжна куда-то убежала. Княжий двор в Полоцке не так велик, чтобы спрятаться, но Рогнеду никак не удавалось найти. Вдруг кто-то из холопов сказал, что видел княжну на крепостной стене. Княгиня поторопилась туда, гадая, что потянуло дочь так далеко.

Рогнеда действительно стояла на самом верху, глядя вдаль на Полоту, сливающую свою воду с Двиной. Она, казалось, не слышала ни криков, ни зова, ни сопения взбиравшейся на холм матери.

— Ты… как… здесь? — едва переводя дыхание, прохрипела княгиня.

Дочь только чуть повернула голову и вдруг поинтересовалась, протянув руку на полудень:

— Там Киев?

Княгиня некоторое время смотрела на лес, покрывавший холмы по ту сторону Двины, на растущий вокруг Нижнего замка посад, потом кивнула:

— Там… кажется…

Рогнеда снова спросила резким, чуть гортанным голосом:

— Киев больше Полоцка?

— Больше, — не понимая, к чему клонит дочь, согласилась княгиня.

— Я стану княгиней Киева! — заявила Рогнеда и, резко повернувшись, начала спускаться, не оглядываясь. Полоцкая княгиня смотрела вслед дочери, качая головой. Ей всего девять лет, откуда такие мысли?

Дочь совсем непохожа на мать, она удалась в отца. И не только большими серыми глазами, а прежде всего нравом — такая же горячая, своенравная и гордая. До заносчивости горда маленькая полоцкая княжна. С сестрами не дружит, да и как дружить, если те уже невесты, старшая даже сосватана. Рогнеда больше с братьями, которые смотрят снисходительно, но возятся с княжной, помогая осваивать нелегкую науку стрельбы из лука и езды на лошади. «К чему?» — дивилась мать, в ответ дочь только презрительно дергала плечиком. Отец довольно смеялся: пусть учится, может, пригодится.

Рогнеда пока тощий, голенастый жеребенок. Какой она станет? Сейчас хороши только большие серые глаза, да вот еще гордая стать уверенной в себе княжны. Княгиню успокаивала только мысль, что и красавцы лебеди рождаются уродцами, обычный цыпленок куда как симпатичней лебеденка. Но из цыпленка вырастет клуша-наседка, а лебедь станет диво-птицей!

Шли годы, Рогнеда действительно превратилась в красавицу. И даже была сосватана за киевского князя. Только судьба у нее оказалась иной.

* * *

Старый Рогволод хохотал:

— Ты только послушай, что предлагает этот щенок! Позови Рогнеду, пусть тоже послушает!

Рогнеда — гордость и надежда Рогволода. Полоцкий князь силен, очень силен, Полоцк не стоит под Киевом, даже с ним соперничает. И Новограда особо не признает, Полоцк сам по себе. Рогволод держит город и округу твердой рукой, дань имеет хорошую, семью немалую, дружину крепкую. Конечно, с киевской, может, и не сравнить, да только те не налезают, уважают Полоцк и его правителя.

Уважали. А вон нынче новоградский князь Владимир, младший брат киевского Ярополка, позвал княжну Рогнеду за себя! Это было невиданным нахальством. Красавица-княжна Рогнеда не так давно сосватана за киевского Ярополка Святославича, это было гордостью Рогволода. Он хорошо знал великого князя, тот будет во власти умной Рогнеды, а значит, никогда Киев не станет воевать Полоцк. Рогволод радовался готовящемуся браку.

И вдруг появился этот робичич Владимир! Он, конечно, тоже наследник Святослава, но в последнюю очередь. В Киеве беда — брат встал на брата. Что там произошло в лесу, когда князь Олег убил Люта Свенельдича, в Полоцке не знали, только это убийство привело к вражде братьев и гибели Олега. Князь погиб нелепо — удирая от дружинников Ярополка за спасительные стены Овруча, воины Олега устроили давку на крепостном мосту и потолкали друг дружку в ров. Вместе со многими столкнули и князя, позже его нашли со свернутой от падения шеей. Воевода Свенельд мог радоваться — Ярополк остался у власти один. Тот, конечно, горевал из-за смерти среднего брата, считая себя виновным, но претендовать на Киев больше некому, робичич Владимир не в счет.

Вот тогда Свенельд и предложил Рогволоду сосватать Рогнеду киевскому князю. Хотя Свенельд вскоре помер, все же был стар, но дело сделать успел. Рогволод никому не говорил о своей договоренности с киевским воеводой, полоцкий правитель вполне оценил умный ход своего сородича. Но пока Ярополк думал, куда девать привезенную ему когда-то отцом бывшую монахиню, невесть откуда объявился этот Владимир. Требует Рогнеду себе в жены.

Кто дает советы Владимиру? Верно, Добрыня, Владимир его племянник. Рогволод зубами скрипел — робичич и бывший ключник много о себе возомнили!

Рогнеда вошла в трапезную, привычно гордо неся свою красивую голову. Эта княжеская стать воспитывалась в ней с самых малых лет. Княжне внушали, что она лучших кровей, что она красавица. Так и было: породниться с Рогволодом женитьбой на Рогнеде мечтали многие, да только княжна меньше как за равного себе князя и не помышляла.

Рогволод показал дочери на дружинника князя Владимира:

— Рогнеда, новгородский князь Владимир сватает тебя за себя. Не хочешь ли за него замуж?

Рогнеда с изумлением смотрела не на огромного варяга, принесшего такую весть, а на отца. Почему он спрашивает, ведь она сосватана за Ярополка? Неужели киевский князь посмел отказаться от уговора?! Но глаза полоцкого князя открыто смеялись, и княжна поняла, что отец просто хочет поиздеваться над посланником. Она презрительно повела плечиком:

— За робичича? Нет, отец, разуть робичича не хочу! Я за Ярополка сватана, за него и хочу!

Рогволод был доволен ответом дочери, такой и ожидал. Пусть варяг увидит, что предложение его князька вызывает у Рогволодов только смех.

Варяг все понял как надо, он с усмешкой склонил голову и удалился. Князь фыркнул вслед:

— Пусть Владимир будет благодарен, что не выкинул его посланника за дверь как щенка! Робичич посмел просить в жены высокородную княжну!

Как расслышал варяг слова князя, произнесенные вполголоса, неизвестно, но у двери вдруг обернулся и покачал головой:

— Не пришлось бы, князь, плакать за свое бахвальство…

Варяга спасло только то, что Рогволод и остальные просто замерли от таких слов, а конь посланника стоял рядом с крыльцом. Полоцкий князь заскрипел зубами:

— Щенок! Тотчас же пошлю к Ярополку с известием о его наглости, пусть ответит братцу за обиду его невесты!

Сама Рогнеда тоже полыхала гневным румянцем. Вот еще, идти замуж вместо высокородного великого киевского князя за его брата, рожденного рабыней-ключницей! Не бывать тому! Даже если бы и не была сосватана за Ярополка, все равно Владимир не ровня, не пошла бы за такого.

Рогволод, кажется, понял мысли дочери, осторожно поинтересовался:

— А если бы еще не сосватал Ярополк, пошла бы?

Рогнеда гордо вскинула голову:

— За робичича даже в неволе не пошла бы!

Князь расхохотался:

— А он, говорят, хорош собой. Глаза синие-синие, как у бабки княгини Ольги, статен, высок…

— Ну и что?! Его мать ключница!

Добрыня выговаривал племяннику:

— К чему тебе нужна эта полоцкая гордячка?! Предупреждал ведь, что она за Ярополка сосватана! Дойдет же до брата…

Владимир храбрился:

— Ну и пусть!

Дядя ворчал на неразумную лихость новгородского князя не зря. Всем известна красота и надменность полоцкой княжны Рогнеды, как и то, что уже сосватана за киевского князя Ярополка. Обозвав робичичем, Рогнеда унизила Владимира сильно. Так обидно молодого князя дразнили в детстве братья Ярополк и Олег, подчеркивая, что его мать Малуша — простая ключница княгини Ольги. Владимиру обидно, но ведь проучили за дело! К чему перебегать дорогу старшему брату? Владимир, как щенок, получил по носу, но не скулит, а просто мотает головой, делая вид, что совсем не больно.

Все бы и ничего, да только оскорбленный самим сватовством Рогволод отправил гонца в Киев к Ярополку, рассказать о нелепой выходке его брата. Что теперь будет? По мысли полоцкого князя Ярополку жениться бы скорее на сосватанной Рогнеде, но киевский князь тянул, он едва успел похоронить погибшего брата Олега и маялся от дурных предчувствий.

В Киеве известие о выходке Владимира почему-то приняли с яростью. Больше всего возмущался княжий милостник Варяжко:

— Князь, ты должен наказать этого наглеца!

Ярополк, который настроен совсем не так решительно, слабо возражал:

— Да что он такого сделал? Рогнеда же ему отказала…

— То-то и оно, что ей пришлось отказывать! Князь, ты должен вступиться за честь своей невесты!

— А кто ее оскорблял?

Варяжке хотелось встряхнуть Ярополка изо всех сил, накричать на него, но что мог воевода против князя? Мог, конечно, но не все…

— Да он тебя оскорбил больше, чем ее!

В глазах киевского правителя вдруг блеснул огонек надежды:

— А может, он не знал, что я Рогнеду сосватал?

Возмутился уже и воевода Блуд:

— О твоем сватовстве к полоцкой княжне не знал только малый ребенок! Варяжко прав, князь, это оскорбление.

Как ни увиливал Ярополк, а Владимира решили наказать. После долгих препирательств с Варяжкой киевский князь отправил в Новгород гонца с требованием к брату немедля прибыть для разбирательства. Милостник нашептывал своему князю, что это хороший повод расправиться и с младшим братом тоже. Ярополк, еще не пришедший в себя после гибели Олега, слабо возражал, понимая, что советчики пересилят и Владимиру по приезде грозит гибель.

Но все пошло не так. Кто-то успел предупредить новгородского князя, а вернее, его дядю Добрыню о недовольстве Ярополка, и Владимир с женой Аллогией и маленьким сыном удрал за море к родственникам. Варяжко ворчал, что это сделал воевода Блуд, но не пойман — не вор, а разбираться с пристрастием Ярополк не стал.

Слаб киевский князь, ох как слаб! Не в отца пошел, его отец князь Святослав был куда как сильнее! Жаль только, погиб в самом расцвете сил. Бабка Ольга, хотя и женщина, но крепче своего внука была…

Ярополк вздохнул не без облегчения и продолжал жить как жил. Он согласился с требованием Рогволода сделать его дочь единственной княгиней, отправив куда-нибудь грекиню Наталью, привезенную еще князем Святославом сыну из Болгарии. Да вот только куда деть близкую ему по духу Наталью? Даже сам себе Ярополк не сознавался, что побаивается предстоящей женитьбы. То, что князь слышал о своей невесте, не обещало спокойной жизни. Ярополка уговорил на женитьбу на Рогнеде отчий воевода варяг Свенельд, сам бы он никогда на такое не решился. Свенельд объяснил, что, если князь хочет добрососедства с Полоцком, должен взять в жены дочь Рогволода. Ярополк осторожно поинтересовался:

— А без этой женитьбы никак нельзя?

В ответ Свенельд только сверкнул глазами.

Потом случилась беда с Лютом Свенельдичем, потом погиб Олег, умер сам варяжский воевода, казалось, про свадьбу можно и забыть, но нет, князю напомнили. Негоже отказываться от своих слов. Ярополк и сам понимал, что негоже, потому ждал этого события с обреченностью.

И вдруг как снег на голову: по первой воде из-за моря в Новгород вернулся Владимир! Да не один, а с большой подмогой!

* * *

Всю ночь над Новгородом бушевала гроза, пугая ильменцев ярким блеском молний и оглушительными раскатами грома. Водяной шквал до чистоты выхлестал пристани города, выбелил его мостовые. На княжьем дворе ветер повалил старую осину, видно, стояла, ожидая своего часа. Дождалась. Гроза унеслась на полудень, утащив за собой огромную черную тучу. Выглянувшее утром солнце сначала заставило сверкать все вокруг бесчисленным множеством капелек, но тут же их высушило. От его света на душе становилось весело.

Новгород встречал своего князя. Владимир после спешного бегства на Готланд возвращался с обновленной дружиной. Он отсутствовал не так уж долго — только зиму. Новгородцы любили этого князя, пусть и робичича, но достаточно разумного и сильного. Ему очень хотелось сделать Новгород старшим из русских городов, новгородцам хотелось того же. И, конечно, они не собирались сражаться со своим князем за далекого и чужого киевского Ярополка, которому Владимир еще и имел право мстить за гибель брата Олега. Самим новгородцам далекие распри киевских братьев-князей были бы мало интересны, если бы не касались напрямую их собственного Владимира, тоже брата киевлян.

Новгородские посадники Ярополка проявили благоразумие, когда Владимир велел позвать их, покорно пришли и слушали, что скажет.

— Сейчас вон поедете к брату моему Ярополку в Киев. Скажете, что идет на него Владимир, чтоб выстраивался к бою со мной!

Добрыня хмыкнул в усы, ишь ты, подражает своему отцу Святославу! Тот всегда предупреждал врага: «Иду на Вы!» Княгиня Ольга, помнится, пеняла сыну, что враг заранее подготовится. Сын объяснял: предупреждаю перед самым сражением, чтобы и сил достаточно скопить уже не мог, и дрожь в коленках появилась. Такие слова от Владимира означали, что он совсем скоро двинется на Киев.

Посадников упрашивать не пришлось, быстро покинули Новгород и уплыли к своему князю Ярополку.

Новгородцы Владимира поддержали, им давно не давал покоя днепровский город. А еще Полоцк. Этот град твердо стоял на торговом пути, мешая Новгороду и оттягивая значительную часть доходов от гостей со всех сторон. Полоцк больше Новгорода, крепче него и там сидит сильный князь Рогволод. За дружбу с Рогволодом готов был побороться киевский Ярополк. К кому склонится Полоцк, тому сильная поддержка будет. Добрыня упредил о том воспитанника. Князь усмехнулся:

— Помню. У Ярополка был Свенельд, этот хитрый лис еще до смерти был в сговоре с Рогволодом. Если сдружатся, тяжело нам будет…

Глаза Владимира вдруг лукаво блеснули:

— А Рогволод передо мной виноват!

— В чем? — Добрыня уже понимал, что сейчас ответит племянник.

— Отказал мне в своей дочери! Накажем?

Добрыня вздохнул: выбора все равно не было, в Новгороде долго не просидишь, не ты пойдешь на Киев, так киевляне придут к тебе. А оскорбленный Рогволод поможет…

Оставалось опередить.

* * *

К Полоцку новгородцы подошли уже через несколько дней. Шум и гам наполнили окрестности, но сразу войти в город князю Владимиру не удалось, и Верхний и Нижний замки закрылись, люди из Заполотья бежали кто куда. Сам Рогволод вышел с верной ему частью навстречу Владимиру, хорошо понимая, что сражаться на улицах города не годится. Когда князь увидел, какое войско сумели собрать Владимир с Добрыней, он понял — противостоять полное безумие, но выбора уже не оставалось. Бой был коротким, но тяжелым, оба сына Рогволода пали, сам он с остатками дружины бежал за стены Полоцка. Только и они долго не продержались.

Новгородцы были готовы к нападению, а вот полочане нет. И все же отбивались. Лучники с городских стен производили огромные опустошения в рядах наступавших. Хороший стрелок выпускал одну стрелу за другой, лишь бы их хватило. В неприятельских толпах чуть не каждая находила цель. От спущенной с тугой тетивы стрелы за сто пятьдесят шагов не спасала и кольчуга, ведь стрела пробивала даже дубовую доску.

Дружина Владимира взяла Полоцк быстро, хотя и понесла заметные потери. Уже слышавшие об ответе своей гордой княжны полочане хорошо понимали, что пощады от варягов Владимира не будет, потому бились до последнего. И все же Добрыне удалось справиться и с дружиной Рогволода, и с жителями города. В самом Полоцке нашлось немало тех, кто совсем не собирался воевать с Владимиром ради Рогволода, город разделился и потому проиграл.

Владимир быстрым шагом вошел в трапезную, где ожидал своей участи князь Полоцка с семейством. Сам Рогволод стоял связанный, мать Рогнеды и княжна жались к нему, испуганно глядя на рослых варягов, довольно хохочущих над своими же сальными шуточками. Княжна подняла глаза на того, которого совсем недавно презрительно именовала робичичем и от кого сейчас полностью зависела. Сердце девушки встрепенулось. Князь действительно был хорош собой. Высок, строен, брови над синими глазами вразлет, румянец на щеках, но больше всего Рогнеду поразили ярко-красные чувственные губы. Она вдруг с ужасом подумала, что если бы он сам пришел свататься, то неизвестно, каким был бы ее ответ. Княжна никогда не видела Ярополка, но хорошо знала, что тот совсем не так хорош собой. Но дело сделано: она отказала, оскорбив, теперь Владимир просто убьет всех Рогволодовичей по праву победителя. Или отдаст женщин вот этим варягам, тоже по праву.

Князь остановился посреди трапезной, оглядывая семью своего противника. Старый Рогволод ранен, он отбивался от наседавших варягов даже в тереме, оба сына погибли. Но все трое держались гордо и независимо, понимая, что их не пощадят, княгиня стояла, вцепившись в рукав мужа, едва живая от страха. Рогнеда высоко вскинула красивую непокорную голову. Ее серые глаза встретились с синими княжьими. Вызов девичьих глаз, казалось, заставил Владимира остановиться. А сзади за ним уже вошел Добрыня, глянул на Рогнеду, на своего воспитанника и, усмехнувшись, принялся что-то говорить князю вполголоса. Тот, слушая, пристально разглядывал княжну, потом его глаза стали насмешливыми, Владимир кивнул и велел отвести Рогволодов и Рогнеду в ложницу. Варяги приказу князя, видно, подивились, но подчинились.

В ложницу Владимир вошел почти вслед за ними, сзади верный Добрыня.

— Ну что, князь, и теперь не отдашь за меня свою дочь? — посмеялся Владимир.

Рогволод заскрипел зубами:

— Ты победитель, все равно сделаешь, как пожелаешь…

Тот довольно кивнул:

— Верно! А я желаю, чтоб она была моей… Да только теперь не женой. Просто возьму.

Рогволод рванул связывавшие путы, но те были крепкими. И на помощь прийти некому. Добрыня вдруг подошел к нему сзади и тронул веревки. Рогволод понадеялся, что освободит, но дядя князя только убедился в прочности и посмеялся:

— Не захотел отдать добром, так смотри. Давай, Владимир, бери ее прямо здесь.

Рычавшего от злости Рогволода удержало только то, что путы варяги повязали хитро — связав сзади руки, перекинули веревку вокруг шеи и снова опустили к рукам. Любая попытка освободить руки приводила к тому, что князь начинал задыхаться. Но он все равно бросился на Владимира и упал через подставленную Добрыней ногу. Тот захохотал:

— Что ж ты, князь, не бережешь свою дочь? Сейчас она станет наложницей робичича… А может, ее отдать прямо дружине? — Довольный собственной выходкой, дядя Владимира добавил: — Нет, это успеется, это потом…

Сама Рогнеда закричала, забилась:

— Не-ет! Не-е-ет!

Лицо Владимира перекосила злость:

— Не хотела меня разуть? Не надо, станешь разувать моих гридей. Всех! По очереди! Только сначала я попробую княжьего тела… — Тонкая вышитая рубаха Рогнеды затрещала под сильными руками Владимира.

Княгиня упала, не выдержав вида издевательства над дочерью. Рогволод рычал, как раненый зверь, катаясь по полу. Добрыня едва удерживал его, даже связанного.

Потом их увели из ложницы, а Рогнеда осталась лежать. Ей было уже все равно, княжна точно знала, что умрет, как только первый дружинник коснется ее тела. Но Владимир ушел не сразу, склонился над ней:

— Пошла бы за меня добром, была бы княгиней…

Рогнеда прошептала:

— Я княжна… — и отвернулась, закусив губу.

Владимир снова рассвирепел:

— А я сын Великого князя Святослава и рабыни! Только я сам буду Великим князем, а ты!..

Махнув рукой, князь выскочил вон, грохнув дверью. Рогнеда осталась лежать, горько рыдая над своей судьбой. Ее никто не тронул до самого вечера, напротив, принесли воды, еды, свечи. Девушка умылась и снова легла, закутавшись в меховую накидку, хотя в ложнице было довольно жарко. Долго лежала, вздрагивая от каждого звука, не заметила, как заснула. Проснулась от прикосновения к плечу. Ее подбросило от ужаса: пришли! Сейчас отведут варягам на потеху!

Но это оказался сам князь, причем один и явно ложился спать рядом с Рогнедой!

Девушка бросилась к стене, прижала к себе накидку, закрываясь по самые глаза. Владимир рассмеялся:

— Я слышал, что ты храбрая, а ты трусиха! Иди сюда… — Князь потянул мех вместе со скрывавшейся за ним княжной, улыбаясь, выдернул завесу из ее рук и бросил на пол. Рогнеда сопротивлялась, сначала это возбуждало Владимира, но постепенно ее несговорчивость начала злить, глаза из синих стали серыми с металлическим отливом. Он снова взял ее силой и был груб. Потом отвернулся и заснул как ни в чем не бывало. А княжна тихо проплакала почти до утра. Таким ли виделось брачное ложе в девичьих мечтах?

Добрыня не мог понять племянника:

— Ты звал Рогнеду в жены, она отказала. Презрительно отказала. Ты взял ее по праву победителя. Почему теперь надо заботиться о ее чести? Хочешь, прикажу, чтоб убрали эту гордячку отсюда совсем, если она тебе покоя не дает? Ну, не станем отдавать дружине, выдадим замуж… за смерда какого-нибудь. — Дядя расхохотался, довольный своей выдумкой. — А верно, Владимир, давай ее выдадим замуж за смерда? И полюбуемся, как станет свиней кормить на скотном дворе.

Но Владимиру это было не по нутру. Разозлившись на очередное оскорбление Рогволода, он велел казнить всю семью, оставив в живых только Рогнеду. И теперь раздумывал, что делать с самой княжной. Если честно, Рогнеда сразу запала в душу князя, ее сопротивление по ночам только усиливало эту привязанность, хотелось ласкать юную женщину всякий вечер, утром видеть ее испуганные серые глаза и чувствовать, как трепещет красивое тело, невольно отвечая на горячие ласки. Владимир влюбился. Когда Добрыня это понял, то не расхохотался по варяжской привычке, а внимательно посмотрел на племянника и посоветовал:

— Возьми с собой. Объяви женой, пусть сыновей рожает. Она красивая, дети будут крепкие.

Глаза Владимира довольно заблестели: дядя высказал то, чего ему самому больше всего хотелось.

Утром он, сладко потянувшись, объявил невольнице:

— Я в Новгород ухожу, пора!

Та застыла, чуть дыша: вот оно!

— А… я?

Князь покосился хитрым синим глазом:

— Что ты? Ты со мной. Или не люб? Ежели люб, то станешь женой, а нет, так оставайся здесь… Только с кем? Твоих давно в живых нет, здесь варяги хозяйничать станут.

— А… Ярополк? — осторожно поинтересовалась Рогнеда о своем женихе.

— Не твоя печаль! — отрезал Владимир, рывком вскакивая с ложа. Он стоял нагой и прекрасный. Рогнеда стыдливо отвернулась, но глазом косила, любуясь княжьим крепким телом, сильными руками и ногами… Тот, видно, заметил, захохотал, стягивая с нее накидку, какой всегда прикрывала свою наготу, провел трепетными пальцами по груди, животу и снова бросился к ней на ложе.

Рогнеда быстро понесла, какова же была ее радость, когда повитуха, смотревшая княгиню, объявила, что будут два сына! И хотя у Аллогии, жены Владимира, уже был сын Вышеслав, полочанка хорошо понимала, что, родив князю сразу двоих, станет особо дорога. Владимир и впрямь радовался известию, как ребенок, но ему было не до того. Князь не стал задерживаться в Новгороде, пошел на Киев, как и угрожал брату. Рогнеда отправилась вместе с мужем, несмотря на свое положение. Оставаться в Новгороде вместе с Аллогией, хотя и переставшей быть настоящей соперницей, ей не хотелось. Но и Аллогия поспешила следом. Владимир точно совсем забыл о первой жене, был весь поглощен новым ощущением князя-мстителя. Сначала мстил Рогволоду за унижение, теперь брату Ярополку за гибель другого брата, Олега. Нет, он совсем не любил Олега больше самого Ярополка, братья презирали робичича Владимира, и тот отвечал им неприязнью. Но одно дело не любить, совсем другое — убить. Князю казалось, что нет ничего хуже братоубийства. И Добрыня подначивал, зовя и зовя мстить Ярополку. Иногда Владимиру казалось, что дядю гораздо больше волнует захват власти в Киеве, чем сама месть.

На Киев двинулись ранним утром, нужно было много пройти, вовремя оказаться на волоках, а там еще путь по Днепру… Владимир вспоминал рассказы, слышанные еще в детстве о князе Олеге Вещем и его захвате Киева. На сей раз так не получится, брат Ярополк давно извещен о намерениях Владимира, сможет оказать достойное сопротивление. Это беспокоило самого князя, но не его воеводу Добрыню. Владимир дивился дяде — на что тот надеется? Конечно, у варяжской дружины, которая пришла с ними из-за моря, силы много, но они хороши в открытом бою, а Киев имеет прочные стены. А ну как братец не станет биться на поле, закроется и будет сидеть? Добрыня усмехался:

— Ну и пусть сидит, князь. А мы вокруг встанем и тоже подождем. Его свои же кияне тебе выдадут!

— Да у нас и дружины не хватит, чтоб весь Киев вместе с Горой окружить! А что толку в осаде, ежели в ней дыра?!

Добрыня махал рукой:

— Справимся, не страдай раньше времени.

Князь стоял на небольшом холме посреди просеки, наблюдая за тащившими ладьи лошадьми и варягами, переносившими остальной груз на своих плечах. Интересные люди варяги, воинственные и жестокие в бою, они умели быть чуткими друг к другу. Неудивительно: нельзя срываться на соседа, если месяцами сидишь с ним рядом на руме и от него нередко зависит твоя жизнь. Они любят золото, меха, женщин, но готовы все бросить хоть за борт, если нужно для дела. Бой для них главное. А еще своя воинская дружба. Варяг за варяга жизнь отдаст, не задумываясь, правда, сначала постарается вытрясти ее из врага. Может, потому они так сильны? Даже норманны, ходившие набегами на дальние земли, и то не столь едины, как варяжская дружина. Зная, что тебя не предадут и не оставят погибать, спасая свою шкуру, идти в бой спокойнее.

Будут ли когда у русичей такие дружины? Почему бы и нет? Воевать научиться — наука не хитрая, время и желание нужно, а силы и смекалки русичам не занимать. Только надо знать, ради чего бьешься. Варяги жизни другой не ведают, они живут морем и дружиной. А у русичей дома семьи, выкинуть мысли о которых не удается. Значит, надо брать в дружину не тех, кто вчера пахал или в кузне работал, а отдельных людей, чтоб также жили воинским братством.

От размышлений князя отвлекла обыкновенная ворона. Умнейшая птица, живет рядом с человеком, но ему не дается. Владимир заметил, что неподалеку ворона прилаживается стащить что-то из клади, которую бросили наземь. Сначала хотел спугнуть, но потом замер, приглядываясь. Птица долго смотрела на самого князя, видимо, понимая, что человек видит ее намерения. Тот не шевелился. Наконец, поверив, что Владимир не собирается мешать, ворона осторожно, бочком подскакала к мешку, снова постояла, наблюдая за окружающим, сделала еще скок и сунула голову в едва видную прореху. В следующий миг раздались одновременно хлопанье крыльев взлетающей птицы и крик дружинника, у которого та что-то украла. Князь расхохотался, сочувствуя пострадавшему:

— Что стащила-то?

Варяг сунул палец в прореху, потом развязал мешок и выругался:

— Вот зачем стащила?! К чему ей руна?

Владимир мгновенно стал серьезен:

— Ну-ка посмотри, какую руну утащила.

К ним, привлеченная шумом, подошла Рогнеда, остановилась, внимательно слушая.

Варяг уже сообразил, что своим нападением ворона что-то подсказала. Он перебрал все оставшиеся палочки и объявил:

— Руну беды, поражения… — не зная, как к этому относиться. Князь замер, а полочанка вдруг громко объявила:

— Это же хорошо! Теперь как ни кидай руны, поражения не видать! Ай да птица!

Немного погодя все знали о пропавшей руне, варяги довольно кивали головами, соглашаясь с княгиней. Предсказание вороны прибавило уверенности, дальше пошли легче.

Рогнеда, хотя и увязалась с Владимиром, особых забот ему не доставляла, легко переносила тяготы пути, спала где получалось, ела что давали. Добрыня усмехался: не жена, а золото! Но со строптивым нравом своей красавицы князь столкнулся сразу. Рогнеда не стала прятать волосы под женский плат, так и носила их распущенными, только перехватывала оберегом, и все, либо делала по-девичьи одну косу. Когда тот же Добрыня намекнул, что не мешало бы заплести две, дернула плечом:

— Косы заплетают на свадьбе!

Воевода покосился на князя, но тот усмехнулся:

— Не тронь ее, пусть ходит, как хочет.

Так и остались волосы Рогнеды лежать на плечах. И платья она предпочитала носить не совсем славянские, а все больше привезенные греками из Царьграда. Но и тут князь не возражал: наряды полочанки выигрышно подчеркивали ее фигуру — высокую грудь, тонкую талию и крутые бедра. Владимир не думал, что кому-то может не понравиться Рогнеда. Среди варягов таких не было, напротив, многие мечтали оказаться на месте князя по ночам. Он сам попросту терял голову, забывая обо всем на свете, когда медленно, с вожделением стягивал с красавицы-княжны платье, потом тонкую рубаху, оставляя нагой. В таком виде она была еще прекрасней! Но строптивый нрав не позволял Рогнеде даже после того отдаваться Владимиру сразу, взыгрывало что-то потаенное, и она сначала сопротивлялась. Это только сильнее разжигало страсть князя, Владимир уже не мыслил себе и одной ночи без непокорной красавицы.

* * *

С Владимиром из Новгорода отправилась не только новая жена, но и приемный сын Олав Трюггвасон. Вообще-то он считал приемной матерью Аллогию, — именно она помогла мальчику выпутаться из рабства, — но с легкостью поменял ее на Рогнеду.

Жизнь молодого Олава была и до встречи с Владимиром столь бурной, что ее событий хватило бы нескольких людей. Когда Астрид вышла замуж за конунга из рода Инглингов Трюггви, служивший Владимиру норвежец Сигурд Эйриксон радовался за сестру. Конунг правил в богатой области Вик, что обещало зажиточную жизнь. Но оказалось — рано обрадовался. Трюггви пришлось отстаивать свои земли не только от нападения чужих викингов, но и от своих собственных сородичей, чужое богатство всегда привлекательно. Когда родившийся у Астрид Олав был еще совсем маленьким, Трюггви погиб в бою со своим двоюродным братом Харальдом Серая Шкура. Мать, понимавшая, что спокойно жить с сыном ей теперь уже не дадут, отправила того к дальним родственникам в Швецию. Однако Торольв Вшивобородый, которому Астрид доверила своего ребенка, решил, что в Гардарике и мальчику, и ему самому будет гораздо лучше, и поплыл туда. По пути их драккар возле остова Эйсюсла попался разбойникам-эстам. Воспитатель маленького Олава погиб, а его самого продали в рабство, тяжелую судьбу разделил и сын Торольва Торгильс.

Сигурд обнаружил племянника совершенно случайно, когда собирал дань с чуди, в Эстланде. Заметив, что ребенок нимало не похож на остальных, да еще и разговаривает уж очень учтиво, Сигурд принялся его расспрашивать. Поняв, что перед ним сын сестры Астрид, норвежец дал себе слово выкупить мальчика за любую цену. Но хозяин, чуя большую выгоду, выжал из Сигурда все что мог, взял за Олава, как за взрослого, сильного челядина. Кроме того, эст уже сам полюбил разумного и красивого Олава, потому вообще долго отказывался вести речь о продаже. Все же под натиском Сигурда он сдался и продал обоих мальчиков: Олав отказывался уходить с дядей без своего друга по несчастью Торгильса.

В Новгороде Сигурд держал детей тайно, поскольку совсем не был уверен, что Владимир одобрит такую трату, да и само воспитание чужого наследника могло попросту поссорить новгородского князя с Харальдом Серая Шкура. Но шила в мешке не утаишь. Олаву было двенадцать, когда на новгородском торгу он встретил вооруженного эста. Неудивительно, но приглядевшись, мальчик вдруг понял, что за оружие перед ним. Эст держал в руках боевой топор Торольва! Олав, с трудом проглотив комок в горле, пошел следом за мужчиной.

Тот спокойно торговался, выбирая нужные ему товары, ни от кого не скрываясь. Эст надолго застрял у лотка со свежими калачиками, которыми торговала пухленькая вдовушка, так и стрелявшая глазками по сторонам. Казалось, для нее главным было не получение дохода от продажи товара, а привлечение внимания к собственным прелестям. Мужчина заигрывал с вдовушкой, и не без успеха, дело явно близилось к уходу с торга по обоюдному согласию, рука эста уже с вожделением поглаживала крутое бедро вдовушки, норовя забраться подальше, а губы под жесткими усами нашептывали в ушко что-то крамольное, отчего женщина хихикала и заливалась краской, но охальника не гнала, видно, нравилось… Олав подобрался ближе, не сводя глаз с топора, теперь у него не было сомнений, что это оружие кормильца. Мальчик уже справился с сильным волнением и теперь желал только одного — узнать, как попал в руки эста этот топор. Заметив интерес Олава к своему оружию, эст усмехнулся:

— Ну, чего таращишься, нравится?

Тот кивнул.

— Хороший топор, — довольно погладил рукоять оружия эст.

— Откуда он у тебя?

Эст подивился вопросу:

— Чего это? — но не удержался и принялся похваляться, как захватил Торольва и зарубил его собственным же топором, потому что тот был слишком стар для раба.

— Ты Клеркон? — голос Олава снова предательски дрогнул, произнося имя убийцы своего кормильца.

— Ну-у!.. — Эст не мог понять, чем вызван такой интерес мальчишки к оружию и к нему самому. Еще немного — и он просто ушел бы, отмахнувшись от Олава или наоборот, кликнул своих, и тогда мальчику пришлось бы туго. Но Олав вдруг протянул руку к топору:

— Дай посмотреть? — В ответ на резкое движение эста, защищающее топор, почти просительно добавил: — Хорошее оружие…

Клеркон, решивший, что мальчишка просто помешан на оружии, согласно захохотал:

— Хорошее! Тебе такого не видать, щенок!

Не обращая внимания на обидное слово, Олав снова тронул топор:

— Дай подержать…

Эст был доволен:

— На, только не урони!

Произошедшего после не мог предвидеть никто: взяв топор в руки, Олав вдруг резко замахнулся и… Клеркон упал с прорубленной головой. Хотя мальчишечьих сил было немного, действительно хорошее оружие и жажда мести помогли Олаву совершить убийство. Стоявшие вокруг замерли. Первой заверещала вдовушка, у которой отняли возможность славно провести вечер и ночь. На счастье мстителя, рядом не оказалось никого из друзей и просто соплеменников Клеркона, не то не видеть бы ему самому белого света.

Пока мстил, Олав не думал о том, что будет дальше, главным казалось именно это — отплатить за гибель кормильца. Но стоило эсту упасть замертво, как мальчик бросился удирать со всех ног. Вовремя, потому как опомнились и новгородцы, за убийство чужака в городе по головке не погладят. Но схватить Олава на самом торге не удалось, он добежал почти до двора своего дяди, когда встретил его самого.

— Что? Куда ты несешься? — изумился Сигурд, останавливая бегущего мальчика.

Олав смотрел на него широко раскрытыми от ужаса глазами:

— Я… я…

Тот схватил племянника за плечи, тряхнул, уже понимая, что случилось что-то серьезное:

— Что ты?

— Я… казнил убийцу Торольва! — наконец выпалил Олав.

Сигурд замер, соображая, что теперь делать. Он не стал интересоваться, как это произошло, как племянник узнал Клеркона — некогда было.

— Беги на двор к княгине! — приказал он мальчику.

Аллогия изумилась, увидев симпатичного норвежца, которого встречала рядом с Сигурдом. Тот едва переводил дыхание от бега, лицо мальчика раскраснелось, волосы растрепались. Но даже спросить не успела, Олав сам бросился в ноги княгине:

— Защити!

— От чего? — чуть подняла бровь та. — Кто тебя обижает?

Странно, юноша просит защиты у нее, слабой женщины, хотя и имеющей дружину, а ведь живет у Сигурда, который и сам не слаб. Неужели натворил что-то противное Сигурду? Тогда худо, вставать между этим мальчиком и княжьим сборщиком дани княгиня не собиралась, хотя мальчика и жаль, молод, хорош собой.

Олав низко опустил голову:

— Я убил эста Клеркона…

— Ой-ой, — сокрушилась Аллогия. Это было еще хуже: одно дело помирить княжьего слугу и его воспитанника, совсем другое — заступиться за убийство чужака. За это карали жестоко, в лучшем случае выплатой виры, в худшем — казнью. Если, конечно, убийца не сможет бежать. Но тогда его ждет изгнание до выплаты виры, а того, кто помог бежать, по головке не погладят.

Княгиня, нахмурившись, выпрямилась. Зачем он бежал сюда? Голос ее стал жестким:

— Как убил? За что?

Олав поднял на нее светлые большие глаза:

— Княгиня, он убил моего кормильца Торольва. Я только отомстил за гибель.

— Кого? — изумилась Аллогия. — Какого кормильца?

О чем твердит этот мальчик? Откуда кормилец у простого юноши?

Пришлось Олаву все честно рассказать. По мере его повествования глаза Аллогии все больше округлялись. У них под боком жил наследник огромных земель, отнятых не по праву, а князь ничего о том не слышал! Но Аллогию больше волновало другое — если Олав говорит правду, то он имел право кровной мести, а значит, не преступил закон, убив Клеркона.

Теперь предстояло рассказать обо всем князю. Но для начала Аллогия попросила привести Сигурда. Княжий сборщик дани явился, опустив голову, понимал, что виноват в сокрытии Олава. Княгиня корить за это не стала, только расспросила с пристрастием. Убедившись, что Олав не лгал, она решительно поднялась, пора идти к Владимиру, пока не опередили другие. Не успела, князь сам пожаловал к ней в терем. По тому, как во дворе шумели новгородцы, стало ясно, что пришли за Олавом.

Князь вошел в хоромы, где сидела Аллогия с Сигурдом и его племянником, быстрым шагом. Что себе позволяет княгиня? Зачем идти против закона Новгорода? Новгородца, убившего чужака, ждет суровое наказание, к чему укрывать беглеца?

Но Аллогия спокойно приветствовала мужа. Рядом с ней стоял, также склонив голову, Сигурд, за его спиной старался спрятаться юноша, почти мальчик. Владимир понял, что речь идет о нем, сурово нахмурился:

— Этого ты прячешь?!

— Этого, — все так же спокойно кивнула Аллогия.

Князь изумленно разглядывал Олава. Как-то мало верилось, что мальчишка убил здоровенного эста. Да и с чего бы? Но множество людей одновременно лгать не могли, они в один голос рассказали, что мальчик сначала клянчил у погибшего топор, а потом этим же оружием и зарубил! Аллогия подождала, пока князь не убедится, что Олав совсем не так страшен, как его описывают видаки происшествия, потом чуть улыбнулась:

— Князь, позволь слово молвить?

Тот уже потерял свой воинственный пыл, все знали, что Владимир загорается, как сухая трава, но так же быстро и успокаивается, горяч князь, да отходчив. Сел, чуть вытянув ноги, усмехнулся, кивнув в сторону провинившегося:

— Его защищать станешь?

Аллогия покачала головой:

— Чего его защищать? Верю в твой справедливый суд, князь. Это племянник Сигурда, сын его сестры Астрид, зовут… — тут она вспомнила, что даже не спросила имени мальчика. Сигурд с готовностью подсказал:

— Олавом зовут.

— Ну, и что же этот Олав топорами размахивает?

Олав сам хотел что-то объяснить, но Сигурд сделал знак, чтобы молчал. Это движение заметил князь и напротив вдруг велел:

— Молчите все! Иди-ка сюда. Сам и расскажи, почему убил честного человека?!

Олав загорелся, точно сухая ветка в пламени костра, даже забыл, что стоит перед князем:

— Да какой же он честный?! Он убил моего кормильца Торольва!

— Кого? — изумился Владимир.

Пришлось снова повторить историю своей короткой, но такой бурной жизни. Вслед за самим Олавом Сигурд все же рассказал, как нашел племянника. Под укоряющим взглядом князя он опустил голову, но заступаться за мальчика не перестал.

— А с чего ты взял, что это Клеркон?

— Он сам назвался…

— Что, вот так подошел и назвался тебе? — усмехнулся Владимир, похоже он просто не знал, что сказать.

Чувствуя, что гроза проходит мимо, Олав вздохнул чуть свободней:

— Нет, я увидел у него топор Торольва, спросил, он и рассказал. Похвалялся тем убийством, точно заслугой! — Глаза мальчика снова загорелись гневом, на щеках выступил румянец.

Князь кивнул, поднимаясь:

— Пойдем со мной. Людям расскажешь, чтоб поняли, что не просто убийца ты, а мстил за кормильца.

Олав тихо добавил:

— А еще со мной сын Торольва Торгильс…

Владимир обернулся:

— А он чего же не мстил? Или мал еще?

— Нет, старше. Да только я один там был.

У теремного крыльца уже собралась довольно большая толпа, так недалеко и до веча. Владимир вышел вперед и вдруг выставил перед собой Олава:

— Этого юношу обвиняете в убийстве эста?

— Этого! — согласно зашумела толпа.

Князь кивнул, соглашаясь.

— Кто выступит видаками?

Закричали сразу несколько, но решили, что говорить станут трое. Все трое повторили свои давешние слова: расспрашивал про топор, просил подержать, потом вдруг схватил оружие и ударил.

— Спрашивал ли перед тем имя убитого?

— Да, да, спрашивал, — согласились видаки.

— Что тот ответил?

— Дак… Клеркон он… Так и сказал, что Клеркон… — мужики привычно полезли пятернями в затылки под шапки.

Князь усмехнулся:

— Кто ведает, что за человек Клеркон?

Видаки мало что знали, сказали, что эст, привез товар, а так больше ничего.

— Что за товар?

Снова жали плечами:

— Кое-чего… челядь… как всегда…

— Откуда челядь брал, не сказывал?

В толпе даже засмеялись: что, князь не знает сам, откуда эсты челядь берут? Лодьи чьи-нибудь грабят! Владимир кивнул:

— Так и есть, грабят. А тех, кто против них не поддается, убивают. И тех, кого продать дорого нельзя, тоже…

Собравшиеся люди не понимали:

— Дак… все так…

Голос князя вдруг загремел на весь двор:

— А у Олава эст Клеркон убил кормильца Торольва! Топор его забрал и перед всеми похвалялся, что хороший топор!

Кто-то тут же вспомнил:

— Да, даже перед мальчишкой похвалялся, как убил какого-то скана… и топор хвалил…

Другой горячо добавил:

— Да не какого-то, а Торольва, стар, мол, чтоб продавать, только оружие при нем и было хорошее!

Раздались голоса:

— А мальчишка и впрямь Торольвский?

Олав не выдержал:

— У Торольва здесь и сын есть, Торгильсом зовут. А я мстил!

Точно как чуть раньше нападала, теперь толпа горячо поддерживала юного мстителя. Князь слушал, как стоящие на дворе кричат:

— Правильно, что убил!

— За кормильца мстил!

— Право имеет!

Дав страстям разгореться заново, Владимир спросил, с трудом перекрикивая галдящих новгородцев:

— Сбирать ли вече, чтоб решать про виру?

— Какую виру?! — почти возмутились люди. — Правильно убил! Нет на нем вины!

Нашелся только один сомневающийся:

— А чем докажет, что Торольв его кормилец?

Князь показал на Сигурда:

— Олав его племянник, пусть скажет, как нашел мальчика.

Толпа затихла, ожидая рассказа, такое случалось нечасто, это не украденная с чужого двора коза и даже не жестокая драка норманнов. Здесь было чему посочувствовать, а значит, долго будет о чем пересказывать пропустившим такое событие. Сигурд почувствовал момент и подробно изложил внимающей толпе подробности душещипательной истории. В одночасье Олав превратился в героя, теперь его поддерживали уже все стоявшие с открытыми ртами перед княжьим теремом новгородцы.

Пока Сигурд рассказывал, князь раздумывал о своем. Теперь скрыть Олава будет невозможно, что даст ему присутствие возможного наследника огромных владений? Поразмыслив, решил, что многое. Норвежский Харальд Серая Шкура не столь хорош даже для своих. В Варяжском море покоя никогда не было, если воспитать Олава, как своего сына, то позже он сможет отблагодарить, кажется, мальчик имеет понятие о чести. Владимир сделал знак княгине, чтобы подошла ближе, наклонился к самому уху:

— Готова объявить Олава своим приемным сыном?

Аллогия предложению поразилась, но кивнула: ей понравился приветливый и красивый мальчик. А уж история его жизни тронула почти до слез. Когда Сигурд закончил свою пылкую речь, князь снова шагнул вперед:

— Если Новгород решит, что Олав невиновен, поступил правильно, мстя за своего кормильца, то…

Ответом ему было дружное:

— Невиновен!

Владимир продолжил:

— …То я… мы с княгиней признаем его своим приемным сыном!

На мгновение все замерли, потом со двора снова донеслось дружное:

— Правильно! Ай да князь! Верно решил!

Сигурд сжал плечо племянника:

— Благодари!

Но мальчик уже и сам понял, что надо сказать, повернулся к князю, потом к Аллогии, со слезами на глазах, сдавленным голосом произнес:

— Благодарю, буду вам верным сыном! Жизни не пожалею!

Мало кто расслышал, как Владимир пробормотал:

— Теперь за меня будет кому обидчика зарубить…

* * *

Ярополк оказался совсем слабым в деле, он не посмел оказать сопротивление, действительно затворился в Киеве со своей дружиной. Владимир довольно хохотал:

— Боится братец. Не в отца пошел!

Но брать город с налета не стал, Киев не Полоцк. Пришлось вставать осадой. Они и встали между Дорогожичем и бывшим Капищем на Хоривице. Вырыли ров, чтоб обезопасить себя от вылазок из града. Только этого было мало: как и предвидел князь, дружины не хватало окружить всю Гору, с полудня она была открыта, и оттуда подвозили для Киева что надо. Так можно сидеть много лет. И тут Добрыня показал, что он не зря был так спокоен. Хитрый уй князя, как оказалось, давно отправлял своих людей к киевскому воеводе Блуду, загодя готовя его предательство. Владимиру совсем не понравился такой поворот событий. Одно дело сразиться с Ярополком в открытом бою, убить его, мстя за Олега, и стать киевским князем по праву, и совсем другое — воспользоваться услугами предателя. Добрыня злился, доказывая, что в мести все способы хороши. Шли дни, но ничего не менялось. Кияне иногда совершали вылазки против дружины Владимира, его варяги отвечали, но стены Киева оставались закрытыми, и сдаваться город не собирался.

Самой нетерпеливой из осаждавших оказался не Добрыня и даже не князь Владимир, а… Рогнеда! Ее деятельная натура напрочь не принимала сидения на месте. Новая княгиня готова была сама идти на Киев приступом. Добрыня сначала смеялся над неугомонной Рогнедой, но потом начал злиться. Ну чего эта баба лезет не в свои дела?! Кто ее вообще звал сюда? Ждала бы Владимира дома, вышивала и… что они там еще делают? Добрыня не знал, чем занимаются княгини в ожидании князей. Вон, Аллогия, всегда со своим сыном, в дела мужа не суется. А эта полочанка точно надзор какой, ежедневно вдоль рва лазает. И не скажешь ведь, что тяжела уже!

Однако дружина радовалась каждому появлению молодой княгини: не всякий день увидишь рядом с собой княжью жену, да еще и красавицу. Добрыня ворчал: это добром не кончится! Так и произошло.

В тот день Рогнеда снова не усидела в своем шатре, незаметно выскользнув, отправилась смотреть на киевские стены. Это Аллогия может сидеть в Новгороде и ждать, пока муж завоюет ей днепровский город. Рогнеда лучше будет рядом с Владимиром. Если честно, ее, как и Добрыню, давно раздражала нерешительность князя. Но воевода мог хотя бы попенять, а что могла она? Ничего. Пока ничего — решила для себя Рогнеда.

На киевскую землю уже пришла осень, хорошо, что сухая, сейчас только желтые листья летят, кружась, на землю, но недалеко и до дождей. Тогда сидящим без крыши над головой воинам Владимира придется туго. Может, Ярополк этого ждет? Куда денется брат в осеннюю слякоть? Посидит и вернется по последней воде в свой Новгород. Но в самом Киеве тоже роптали: им надоела осада, ругательски ругали бездеятельность воеводы Блуда, нерешительность Ярополка. Осады настоящей нет, с юга подвозят помощь, но только и сиднем сидеть тошно. Время от времени кто-нибудь из сотников вдруг предпринимал вылазку, пугал новгородцев, но, видя численное преимущество, возвращался обратно. Иногда сами новгородцы не выдерживали, бросались ближе к стенам, пускали сотни стрел в защитников и отходили. Странное время — ни войны, ни мира. Уж договорились бы меж собой князья или, напротив, побили бы друг дружку. Если честно, то и тем и другим дружинникам было даже все равно, кто из князей победит, лишь бы скорее закончилась эта дурацкая неопределенность!

Ко рву, окружавшему Киев со стороны осаждающих, снова пришла молодая княгиня. Меж дружинников поговаривали, что именно ее князь Владимир силой взял у Рогволода, но сделал своей женой. Воины соглашались с князем — хороша, и норов чувствуется. Это не спокойная Аллогия, которую они видели лишь издали. Новая жена князя готова сама штурмовать стены города, если позволят. Но бодливой корове рогов не дано, всем известно. Князь мог бы, но сидит сиднем, княгиня горит желанием взять город, но не ее власть. Старые дружинники сравнивали Рогнеду с княгиней Ольгой. Вот бы той этакую дочь, никакого сына не надобно! Другие возражали — у Ольги и сын смелый был, русичи вечно будут помнить князя Святослава с его походами против Хазарии и Византии!

Хороша княгинюшка, ох, хороша! Светлые волосы стянуты обручем, точно и не замужем она, говорят, у варяжских женщин всегда так, чтобы все видели силу волос. У славян, напротив, женщины косы прячут. Серые глаза смотрят пристально и властно. Гибкая, но крепкая, во всем чувствуется сила. Рогнеда пробиралась меж людьми, чуть подобрав подол, чтобы не мешал шагу. От этого открылась узкая щиколотка, оголилась красивая ступня. Платье темно-красного бархата, привезенное купцами из Царьграда, красиво облегало фигуру и колыхалось при каждом движении. Дружинники не могли оторвать глаз от женщины. Загляделись так, что не сразу заметили, как от киевских ворот отделилась группа всадников и бросилась ко рву, за которым сидели осаждающие. Такие вылазки киевляне совершали ежедневно, но в этот раз спешили именно за Рогнедой, заметив ту со стены.

Первой услышала гиканье всадников и увидела нападавших сама Рогнеда, она вдруг с криком указала рукой в сторону города:

— Эй!

От стен до рва чуть больше двух перестрелов, потому киевские всадники очутились вблизи осаждавших в считанные мгновенья. Почти сразу за криком Рогнеды раздались первые звуки боя на краю рва, киевляне пробивались к княгине. Ее сразу окружили новгородцы, схватившиеся за мечи, но их оказалось слишком мало, чтобы справиться с нападавшими. На помощь от шатров уже спешили дружинники Владимира, только было понятно, что могут не успеть, все происходило слишком быстро. Еще чуть, и Рогнеду попросту подхватит кто-нибудь из всадников и умчит за городские стены!

И тут Рогнеда показала, что она не простая тряпичная кукла: женщина выхватила у упавшего посеченным дружинника меч и со всей силы полоснула ближайшего коня по крупу. Лошадь поднялась на дыбы, сбрасывая всадника, княгиня едва успела отскочить в сторону. К ней уже пробивались гриди Владимира, и все же Рогнеду окружало слишком много киевлян. А рядом оставались в живых всего четверо новгородцев. Они старались закрыть женщину собой, благо киевляне не пускали стрел, видно, решили взять княгиню живой. Сама Рогнеда бросила меч и схватила большой нож. Все же один из киевлян смог перехватить женщину и бросить товарищу на коня. Оказавшись висящей поперек конского туловища вниз головой, та отчаянно сопротивлялась, била лошадь ногами, но мало что могла поделать. Заорав: «А чтоб тебя…!», Рогнеда вдруг со всей силы всадила нож в брюхо коня. Потом дружинники спорили о том, насколько крепким было ругательство княгини, решили, что очень крепким. Оно ли помогло или рана лошади, но оба — и всадник, и сама Рогнеда — полетели вниз под конские копыта. От удара о землю бедняга на мгновение потеряла сознание, а открыв глаза, увидела над собой вздыбленную лошадь, и даже не понимая, что делает, откатилась в сторону. Вовремя, потому как жеребец поневоле опустился именно туда, где только что лежала женщина. Рогнеда лишь получила сильный удар в плечо, но оно осталось целым. Зато ее обидчик пострадал больше и от падения, и от конских копыт. С ужасом глядя на разбитую копытом голову киевлянина, Рогнеда на четвереньках поползла в сторону.

Вокруг все еще шел бой, потому просто ползать по земле было никак нельзя. Осторожно оглянувшись, Рогнеда подивилась, почему не слышно ни звука, то есть люди двигались, раскрывали рты, их мечи сшибались меж собой, видимо, ржали, поднимаясь на дыбы, кони, но было тихо. Она сидела на земле в разорванном бархатном платье, оглушенная из-за падения, держалась за голову и силилась понять, что теперь делать. Долго размышлять не пришлось. Никто из нападавших уже не интересовался самой княгиней, главным теперь было вырваться из схватки живым, либо взять как можно больше жизней противника. Ждать, пока тебя растопчут, нелепо, и Рогнеда, с трудом поднявшись, все еще ничего не слыша, подхватила чей-то брошенный щит и, заслоняясь им, попыталась пробраться сквозь толпу дерущихся людей.

Вдруг прямо перед собой она увидела спину киевлянина, который двумя руками заносил меч, чтобы разрубить новгородца, вооруженного лишь коротким ножом и к тому же сильно израненного. Новгородца она помнила, это был дружинник князя, у которого хитрая ворона украла руну беды. Рогнеда размахнулась и со всей силы врезала щитом киевлянину по спине. Тот, никак не ожидавший удара сзади, коротко икнул и пронес меч мимо туловища противника. Этого мгновения дружиннику хватило, чтобы всадить в бок нападавшего свой нож. И сразу же он заорал:

— Княгиня, берегись!

Рогнеда с трудом успела увернуться от падавшего на нее вместе с конем человека. Бормоча: «Нет уж, мне хватит…», она принялась выбираться из вооруженной толпы. И вдруг замерла, осознав, что снова слышит, ведь услышала же крик новгородца! Да, вокруг все звенело, грохотало, орало…

А к дерущимся уже подоспели дружинники князя Владимира, с их помощью киевлян одолели быстро. Мало нападавших осталось в живых, дорого им далась попытка захватить княгиню. Сама Рогнеда вошла во вкус и размахивала подобранным одноручным мечом налево и направо, умело прикрываясь щитом. Наверное, киевлян настолько поражал вид женщины в развевающемся красном платье с распущенными светлыми волосами и мечом в руках, что они попросту теряли способность сражаться. Добрыне с трудом удалось утащить строптивую красавицу с поля боя, та сопротивлялась, норовя посечь еще кого-нибудь.

— Да успокойся ты! — встряхнул ее Добрыня. — Глянь, на кого похожа!

Владимир с раздувающимися от возбуждения ноздрями, тяжело дыша после стычки с последним упорным киевлянином, стоял напротив жены. Что он мог сказать Рогнеде? Чтобы не лезла не в свое дело? Конечно, но вокруг восторженно галдели десятки дружинников, воочию видевших, что княгиня не только не испугалась, но и билась с ними на равных! Таких жен у князей еще не было! И все же Владимир прошипел:

— Если ты еще раз!..

Рогнеда только дернула плечом, придерживая рукой рваное платье. Князь, конечно, был зол на жену, ведь запросто могла погибнуть из-за своей неуемной прыти! Но в то же время поневоле смотрел на нее с восхищением. Волосы растрепаны, оберег, что их поддерживал, давно слетел, одежда порвана, даже на красном бархате видны пятна крови, рука содрана, на плече синяк, на щеке ссадина… Ну как сердиться на такую?

Рогнеда с силой дунула, пытаясь откинуть нависшую на лицо светлую прядку волос, и с вызовом вскинула голову: пусть только попробует дальше ругать! Она ему выскажет все, что думает о трусах, сиднем сидящих под стенами города, который давно пора взять! Не ругал, только усмехнулся:

— Иди к себе, сейчас лекаря пришлю. Воительница!

Вслед отвернувшемуся князю донеслось:

— Да, воительница!

Добрыня уже тащил настырную амазонку подальше от княжьего гнева, уговаривая:

— Ты пойми, дурья башка, могла же запросто погибнуть!

Чуть позже лекарь осторожно прикладывал какое-то снадобье к здоровенной шишке на голове женщины, которую попросту не заметили в пылу боя, плечо было перевязано, конское копыто содрало кожу и повредило тело, но не задело кость. Еще Рогнеде оказалось больно наступать на левую ногу, но и там кости остались целы, просто ушиб, и сильно гудела голова. Княгине велели лежать, не вставая, а еще лучше спать. Понимая, что Рогнеду в шатре не удержать, Добрыня попросил, чтобы ей дали снадобье для сна, потому беспокойная жена Владимира проспала целые сутки.

В дружине о воительнице, не растерявшейся в бою и умевшей весьма крепко ругаться, уже пошли разговоры. С каждым часом они становились все нелепей, мол, Рогнеда чуть не сама одолела всех киевлян, попросту перебила как младенцев по одному, мастерски владея мечом, посекла их лошадей и, вся израненная, грозилась взять Киев в одиночку! Но княгини не было видно, и дружина начала беспокоиться. Ходили слухи, что все ее платье было красным от крови, ее или врагов, того не знали. К Добрыне один за другим подходили воины, интересовавшиеся, жива ли Рогнеда? Сначала он отмахивался, потом разозлившись, заорал на весь стан:

— Да жива ваша княгиня! Спит!

И сразу услышал, как здоровенные детины обрадованно передают друг дружке почти шепотом: «Жива! Жива! Спит княгинюшка…» Стан вмиг замер. Владимир, осознав, что стало слишком тихо, выскочил наружу из своего шатра:

— Что?! Что еще?!

Ему ответил ближайший дружинник:

— Тише, князь, княгиню разбудишь. Спит она…

Ошалело оглядывавшегося Владимира потянул обратно в шатер Добрыня:

— Слышь, не беспокой княгиню, спит она! Вся дружина на цыпочках ходит.

С минуту они стояли, молча глядя друг на дружку, потом Владимир пробормотал:

— Да уж, нашел себе жену…

И они от души расхохотались… Теперь на княгиню и не посмотришь косо, дружина за нее горой встанет!

На небе неподвижно висит полная луна. Ну почему, когда стоишь, кого-то или что-то охраняя, время ползет, как улитка, а если самому прилечь соснуть, оно несется пуще стрелы? Сивер то и дело поглядывал на желтый диск, сверяясь, далеко ли тот передвинулся. Но ни луна, ни звезды с места не трогались.

Тут он заметил, как от шатра княгини отделилась тень и направилась в их сторону. Их — это к шатру князя. На свое счастье, Сивер не успел окликнуть идущего, это оказалась женщина, причем не просто женщина, а Рогнеда. Не останавливать же княгиню, идущую в ночи к своему мужу? Сивер посторонился, пропуская Рогнеду внутрь шатра.

Та, казалось, не заметила сторожевого дружинника, скользнула мимо, словно того и не было. Сивер украдкой вздохнул. Вся дружина завидует князю Владимиру, такую жену себе взял! Княгини — они всегда красавицы, но полоцкая княжна уж больно хороша! Что лицом, что статью, что норовом… С такой, небось, не соскучишься… Вот бы и ему…

Не успел парень додумать крамольную мысль, как из шатра донеслись звуки, совершенно определенно говорящие о том, что происходит внутри. Сивер весь обратился в слух.

И тут же получил тычок в бок! Над ухом зашипел голос воеводы Добрыни:

— Чем занимаешься?! Ты для чего поставлен?!

Сивер беззвучно хватал воздух, разевая рот, как рыба, вытащенная на берег. Добрыня зло поморщился:

— Пшел вон!

Через минуту у шатра стоял уже другой гридь с наказом следить за всем вокруг, но близко не подходить и ворон в ночи не считать. Не совсем помогло: второго охранника тоже привлекли вздохи и стоны, доносившиеся из княжеской походной опочивальни. Добрыня и сам был не прочь послушать, уж очень страстно стонали оба — и князь, и его жена, — но понимал, что нельзя этого делать. Прогнать дружинника вовсе? Но все равно расскажет другим…

Воевода вздохнул и решил оставить как есть, пусть слушает гридь и поутру разносит по стану, князю это добавит дружинной любви, да и Рогнеде тоже. На Руси ценят не только хорошего воина, но и сильного мужчину на ложе. И женщин себе в жены хотят тихих и квелых, а завидуют тем, у кого такие, как новая княгиня.

Полоска леса на восходе начала светлеть, предвещая скорое утро, когда из шатра также тихо выскользнула женская фигура и быстрым шагом направилась к себе. Гридь едва сдержался, чтобы завистливо не вздохнуть, это какая же женщина, ежели почти до утра с мужем миловалась!.. Везет князьям!..

Воевода вздохнул, что за князья у Киева? Один боится напасть, чтобы отбиться от брата, другой стоит, не решаясь напасть, чтобы брата одолеть. Добрыня справедливо показывал Владимиру, что с юга Ярополку может подойти помощь, и будет совсем худо. И князь решился — отправил-таки к киевскому воеводе Блуду с предложениями помочь в наказании Ярополка за братоубийство и обещанием за то всяческих почестей. К его удивлению, воевода даже раздумывать не стал, велел передать, что готов помочь.

Для Владимира Блуд был чем-то близок. Может, тем, что тоже робичич? Он стал воеводой при Ярополке по воле князя Святослава, не слишком жаловавшего родовитых, но ленивых, предпочитавшего скорее быстрых умом и телом, таких вот робичичей. Но вернувшийся из последнего похода уже без князя Свенельд снова стал для молодого Ярополка главным советчиком, пусть и называя себя лишь «воеводой отчим». Зато и Владимир, и Добрыня были с Блудом одного поля ягоды — такие же незаконные, рожденные в любви, но не в знатности. Воевода потянулся к новгородскому князю сердцем, уже замышляя против его старшего брата недоброе. Между двумя братьями — высокородным Ярополком и робичичем Владимиром — Блуд готов был выбрать второго. И выбрал.

Добрыня заглянул в шатер, где еще досыпал его воспитанник:

— Князь, проснись…

— А? — мигом вскочил Владимир. Добрыня мысленно похвалил князя: сказывается наследство Святослава, добрый воевода будет из Владимира. И сам себя осадил — какой воевода, в великие князья метит!

— К тебе гонец от… — он даже так не стал произносить имя Блуда вслух, неровен час кто услышит. Но племянник понял сам, кивнул, растирая лицо руками, чтобы окончательно прогнать сон:

— Зови! Только тихо…

Добрыне хотелось попенять, что и сам не так глуп, чтоб о таком гонце вслух кричать, но промолчал: все же племянник уже князь, хотя пока и не великий.

Владимир пытливо смотрел в лицо киевского дружинника, передававшего слова воеводы Блуда, и пытался понять, говорит ли тот лишь что велено или все же что-то знает? Похоже, не знал, Блуд составил сообщение осторожно, так, чтобы никто, кроме Владимира и Добрыни, не понял. Довольно кивнул:

— Передай, — он снова не стал произносить имя Блуда, — что все понял и сделаю, как сказал.

Гонец торопился успеть до света, не попасться на глаза своим же, но у выхода из шатра вдруг обернулся:

— Не бойся, князь, не один воевода тебе подсобит, нас много…

Добрыня мысленно ахнул — вот тебе и тайна! Но вообще-то сообщение его обрадовало. Блуд велел передать, чтоб пробовали наступать на киевские стены, в тот момент он постарается убить своего князя!

После ухода гонца Владимир долго сидел молча, уставившись на пламя очага. Добрыня не торопил его с решением. Одно дело — угрожать брату, совсем другое — согласиться на его убийство.

— Что делать? — наконец произнес князь.

— А у тебя есть выбор? — чуть усмехнулся Добрыня. Выбора действительно не было. Скоро зима, стоять у Киева нелепо, по Днепру в любой момент из той же Родни подойдет помощь, и тогда сам Владимир окажется в осаде. Но стены Киева им не взять, у Ярополка дружина не слабее, да и кияне не собираются сдаваться. Все же наступать придется, и Владимир, тяжело вздохнув, велел:

— Завтра попытаемся.

— Успеет ли? — Добрыня явно имел в виду Блуда, не так просто убить князя в его же городе, даже воеводе.

Блуд не смог, никак не удавалось сгубить Ярополка, не погибнув самому. И отбивались кияне слишком хорошо, еще немного — и новгородцам пришлось бы уносить ноги! Казалось, что перевес на стороне Ярополка, дружина Владимира едва не начала отступать из собственных рвов, но кияне вдруг вернулись за крепостные стены. Сначала недоумевавший Добрыня понял — постарался Блуд, видно, сумел убедить Ярополка не преследовать дружину брата. Но кто же мог сказать, удастся ли ему в следующий раз сдержать порыв киян?

Видно, о том же думал и князь, он был уже не рад, что ввязался в осаду Киева. Что это за осада, если не удается замкнуть кольцо? Появилась недобрая мысль, что надо было оставаться в Новгороде, правил бы себе и правил, Ярополк не рискнул бы вмешиваться в его дела. С другой стороны, сейчас он как бы мстит брату за брата, а если позже, то кто поймет князя, просто так вставшего против правителя Киева? Владимир сам с собой покачал головой: нет, другого раза не будет… Только что делать со слишком сильным соперником?

Добрыня возник как всегда неожиданно, кивнул, давая понять, что есть новости. Гонец от Блуда тот же, видно, воевода опасался доверять тайну лишним людям.

— Князь, великий князь Ярополк вместе с воеводой бежали тайно из Киева…

— Что?! — обомлели Владимир с Добрыней. — Куда? Зачем?

Гонец чуть усмехнулся:

— Воеводе удалось убедить князя, что кияне его предали, ведут переговоры с тобой, чтобы его сдать, что надо бежать… Бежали в Родню.

— Да ведь… — Владимир не договорил, что бежавший из осажденного города князь становится вне закона, его вече никогда не поддержит!

Присланный дружинник и сам понял, о чем подумал Владимир, кивнул:

— Теперь ему возврата нет.

Добрыня довольно хмыкнул, ай да Блуд! Вслух спросил:

— А дружина?

— Не ведаю, княже, — гонец ответил князю, а не воеводе, точно спросил Владимир, но Добрыня не обиделся, не привык еще быть главным, стерпел. — На меня указали как на переговорщика, пришлось спешно скрыться к тебе.

— А точно ли Ярополк?..

— Бежал, — усмехнулся гонец. — Своими глазами видел, сели в ладьи и по Днепру с воеводой и еще несколькими пошли.

Киев, лишившись князя, открыл крепостные ворота перед его братом, но Владимир там задерживаться не стал, отправился следом за Ярополком, хорошо понимая, что просто так его отпустить нельзя, соберет новые силы и вернется. Тогда пощады не жди. Хотя дружинник-предатель ошибся, — с Ярополком ушла почти вся его дружина, — кияне все же стояли за своего князя и могли запросто выступить против Владимира.

Владимир ехал по киевским улицам к теремному двору и раздумывал, что сказать горожанам. Говорить не пришлось, никто против не выступал, но и восторга не выказывал. Добрыня злился: какие-то эти кияне сонные, новгородцы бы уже либо разнесли дружину пришлого князя по косточкам, либо кричали, поддерживая. А этим точно все равно. Потому уехали из Киева даже с облегчением. Самим киянам понравилось, что Владимир не стал занимать место старшего брата, ведь великий князь один. Вот убьет Владимир Ярополка, тогда и сядет на его место. Аллогия, услышав такие речи, передернула плечами:

— Готовы принять любого, только чтоб их не трогали?! Не хочу быть в таком граде!

Добрыня возразил:

— Князь Ярополк много виновен. Повинен в гибели князя Олега, бежал из своего града, бросив Киев на произвол судьбы.

— А что он должен был делать против Владимира?

Хорошо, что эти речи не слышал сам Владимир, несдобровать бы слишком говорливой жене! Добрыня терпеливо объяснял:

— Биться супротив брата должен был. Если бы был умен, так нас осилил бы враз, у него положение лучше. Да вот глупцом оказался, на наше счастье.

Аллогия, хотя и была недовольна киянами, осталась в Киеве, Рогнеда же поспешила с младенцами за мужем. Родившаяся двойня требовала внимания, но княгиня не боялась ни за детей, ни за себя. И ошиблась, видно: все же застудила одного из мальчиков. Судьбе было угодно, чтобы маленький Мстислав прожил всего несколько дней. Зато младший Изяслав, родившийся слабеньким, вытянул и крикливо сообщал миру о своих надобностях. Позже у князя будет еще один сын Мстислав, только рожденный уже другой женой. Рогнеда улыбалась, это ничего, что один из младенцев помер, она родит еще, она сильная. Глядя на жадно сосущего грудь Изяслава, размышляла о том, каким он вырастет сильным и храбрым, каким станет замечательным князем, почему-то напрочь забывая, что в Новгороде живет будущий князь, наследник Владимира. Рогнеда уже хорошо поняла, что в жизни все переменчиво, и совсем не собиралась упускать свою возможность стать старшей княгиней. Владимир охладел к Аллогии? Значит, надо, чтобы он продолжал гореть к ней самой, нужны еще сыновья, значит, она будет с мужем повсюду. И княгиня отправилась к Родне.

* * *

Родня, конечно, не Киев, ее охватить кольцом труда не составило, ладьи, приведенные по Днепру, помогли закрыть подступы и по воде. Владимир стоял, широко расставив ноги, и разглядывал стены Родни. Добрыня подошел сзади, усмехаясь:

— Ну что, князь, когда брать станем?

Синие глаза князя чуть лукаво заблестели:

— Зачем?

— Снова стоять будешь? — Добрыня точно укорял за многомесячное стояние у стен Киева.

— Брать приступом, чтобы положить добрую часть дружины? Стены крепкие, много дружинников погибнет. А у них в граде припасу мало, к осаде-то не готовились. Запрем вокруг подходы покрепче, пусть голодают.

Добрыня внимательно посмотрел на племянника, он понял еще одно, недосказанное князем, — Родню нельзя брать приступом, там святилища бога Рода, он может обидеться. Когда все же сказал об этом Владимиру, тот кивнул:

— Княгиня Ольга сожгла Искоростень, где было святилище Хорста, видно, осерчал тогда бог. Нельзя такого повторить. Пусть сидит Ярополк в Родне, главное, чтоб в Степь не ушел, чтоб не привел на Русь печенегов себе в помощь.

Зима выдалась морозная, снег скрипел под ногами, а ночами даже посвистывал. Деревья стояли заиндевелые, у солнышка, казалось, выросли уши, оно поднималось над крепостной стеной Родни, прячась за морозным туманом, и быстро исчезало. В другую зиму и не заметили бы, радовались снегу и морозу, оттепели-то хуже. Но сейчас это никого не радовало.

Родня голодала, быстро закончилось все, что было припасено на зиму, съели всех кошек и собак, переловили всех голубей и ворон, какие не улетели. В стылом, пустом городе едва двигались похожие на тени люди, кутаясь во все тряпье, какое находили, потому как кончились и дрова. Город вымирал. Владимир уже не раз отправлял в город послания, чтоб его сдали, обещая не губить жителей и зовя дружину себе на службу. Родня молчала. Это презрительное молчание страшно злило князя, временами хотелось силой взять непокорный город и сровнять его с землей. Но Добрыня успокаивал племянника: брать Родню силой никак нельзя.

— А что твой Блуд сиднем сидит? Где же его хваленая власть над князем?!

Добрыня не знал ответов на эти вопросы, с Блудом в Родне могло случиться все что угодно. Его самого могли казнить. Или с голоду помер, как многие жители.

Но они рано разуверились в воеводе: Блуд показал, что он еще многое может. Видя, что князь Ярополк уже в отчаянии, воевода постоянно его подначивал:

— Видишь, до чего мы Родню довели, люди гибнут зря. У твоего брата вон сколько воинов, нам его не осилить, не перебороть… Мир надо с Владимиром творить.

Больше всех на такие речи ярился Варяжко, княжий милостник. Дружинник пытался напомнить воеводе, что тот сам и довел дело до такого состояния:

— Не след было бежать из Киева!

— А если бы кияне предали князя?

— Лучше умереть от рук киян, чем от ножа убийцы! Какого мира ты ждешь от Владимира?! Зачем ему теперь мир с братом? Хотел бы мира, ушел бы от Родни.

Блуд задумчиво посмотрел на Варяжко. Тот прав, именно сейчас, показав свою силу и настроив даже жителей Родни против князя Ярополка, Владимиру нужно уйти от города!

Вечером в стан к Владимиру тайно прибыл гонец от Блуда.

— Наконец-то, — вздохнул Добрыня. — Жив наш предатель.

От этих слов у Владимира почему-то похолодела спина. «Наш предатель» звучало не слишком обнадеживающе. Дядя понял оговорку и сам натужно рассмеялся:

— Предатель, да не наш. Нам помощник.

Сгладить неприятное ощущение не удалось. Тем более что гонец принес странный совет Блуда: оставить Родню и уйти в Киев! Но поразмыслив, Владимир с Добрыней решили, что Блуд прав, Ярополк уже согласен творить мир с братом на его условиях. Не стоило сейчас наказывать и так обездоленную Родню, потому, немного подумав, Владимир решил последовать совету киевского воеводы.

Никто из дружинников не понимал, почему князь вдруг приказал сворачивать лагерь и отправляться обратно в Киев. Да и там встал с дружиной на теремном дворе князя Игоря. Владимир вел себя как хороший брат, пришедший с чистыми намерениями.

Когда об этом узнал Ярополк, то принялся выговаривать Варяжко:

— Видишь, каков мой брат? Зря ты его подозревал в предательстве. Он милостив.

Варяжко отчаянно качал головой:

— Не ходи, княже, убьют! Что ждет тебя, если ты более не великий князь? Куда денешься?

— А куда я могу деться? Мне только на милость братца надеяться надо.

Варяжко хорошо понимал, что соперничать с воеводой не может, его слова не такого веса, как Блудовы, кроме того, сам Ярополк устал от бесконечной усобицы, готов сдаться на милость Владимира. Но он понимал и другое: милости не будет, Владимиру просто не остается ничего, кроме как убить брата — пока жив Ярополк, ему самому не быть великим князем. Варяжко не сомневался, что совсем не ради мести за Олега робичич пошел войной на Киев. Услышав, что князь решил последовать за братом в Киев и сдаться на его милость, Варяжко снова бросился к Ярополку:

— Не ходи, князь! Пойдем лучше к печенегам, приведем от них помощь…

Ярополк шарахнулся от милостника:

— Ты что, очумел?! На Русь степняков вести?! С убийцами отца знаться?! Не бывать тому!

И больше слушать Варяжко не стал. Тот только головой покачал:

— Тебя убьют, князь, я мстить буду! Всю жизнь мстить.

Блуд со злостью махнул на него рукой:

— Раскаркался, как ворон над падалью, чтоб тебе! Чего загодя беду пророчишь?!

Ярополк уже не слушал, резко повернувшись, ушел восвояси, а двое его милостников продолжали спор. Варяжко сквозь зубы выговаривал Блуду:

— В том ты виновен! Предатель! Я с тобой еще поквитаюсь!

Блуд приблизил свое лицо к лицу Варяжка, зашипел:

— Ты никто! А будешь стоять у меня на пути, так никем и останешься!

Тот отстранился, с вызовом усмехнулся:

— Посмотрим! Жизнь покажет, кто из нас кем станет!

* * *

Того, что произошло после прибытия Ярополка в Киев, оправдать не мог никто. Оправдать не оправдали, но проглотили молча. Варяжко оказался прав, Ярополка действительно убили. Блуд привел его на встречу с Владимиром, но стоило шагнуть воеводе с князем за двери княжьего чертога, как двери захлопнулись, оставив дружинников Ярополка снаружи. Они быстро поняли, в чем дело, но сопротивляться не стали. Ярополк не мучился, его убили вмиг. Увидев это, Блуд распахнул двери, надеясь теперь поквитаться с Варяжко, но тот успел бежать. Воевода скрипел зубами, злясь, что забыл предупредить о своем противнике.

— Догнать! Схватить!

Не удалось: видно, у Варяжко были готовы отходы.

Они и впрямь были готовы, только берег милостник их для Ярополка, надеясь бежать с князем. Не удалось, теперь предстояло выполнять данное еще при жизни Ярополка обещание — мстить за него. Варяжко бежал к степнякам. Это худшее, что он мог сделать для Руси — привести печенегов!

Варяжко ни на минуту не поверил Блуду, давно подозревая того в предательстве, да князь Ярополк не слушал. Вот и поплатился. Князя уже нет в живых, а Варяжко теперь должен бегать по белу свету, как тать. Когда за Ярополком и шедшим за ним Блудом вдруг закрылись двери, дружинники не сразу сообразили в чем дело, а Варяжко понял, что князь обратно не выйдет, метнулся вон. Почему-то никто не обратил внимания на княжьего милостника, ужом скользнувшего мимо охранников. Тот не медлил, только пыль закрутилась следом за копытами коня. Но далеко бежать не стал, понимал, что догонят, спустился с Горы, доскакал до ближнего леса, постарался уйти не в бор, где все издали видно, а по краю к березняку. Второй конь, которого берег для Ярополка, послушно шел рядом. Киевляне с удивлением смотрели вслед несущемуся галопом Варяжке, недоумевая, чего это он? Он не стал уходить, как было задумано: с князем прямо через пристань, там Ярополка бы не тронули, а вот его милостнику одному помогать вряд ли стали бы, как-никак бросил своего князя на произвол судьбы! Объяснять, что князя заманили обманом и предательски убили, некогда, потому и бежал лесом. А вот дальше конем не пройдешь, можно только по дороге, но там быстро настигнут. Оставил обоих коней, как ни болело сердце за хороших жеребцов: сам выбирал, холил, лелеял, к седлу приучал, к своей руке… Дорог хороший конь, но жизнь дороже.

Закатное солнце осветило медленно бредущего в сторону степи бывшего княжьего милостника с конем в поводу. И милостник бывший, и князь тоже… Как-то судьба сложится? У Варяжка были знакомые среди печенегов, да только на правой стороне, а уходить пришлось по левой. Степняки есть степняки, не посмотрят, что знаком дальним родичам, тем более что правобережные и левобережные не всегда и меж собой ладят. Попадешься кому не тому, сказать, кто ты и откуда, не успеешь, печенеги либо бьют издали, либо арканят.

Солнце уже почти спряталось за полоской дальнего леса, Варяжко стал подумывать, где ему устроиться на ночлег, ведь разводить костер нельзя, опасно, но и сидеть одному среди степи опасно. И вдруг послышались крики, голоса были гортанными, ясно, печенеги. Пробормотав: «Только вас не хватало!», беглец остановился. Убегать бесполезно, догонят — только хуже будет. Шестеро конных приближались быстро, на подъезде загорланили по-своему, чтоб стоял, не двигался. Варяжко понял, ждал. По своей привычке степняки, подъехав, закружили, стараясь испугать как можно сильнее, чтоб тоже покрутился, теряясь. И с этим киевлянин был знаком, крикнул:

— Чего мотаетесь? Я один!

Сзади раздался насмешливый голос:

— Вараш, ты ли?

Беглец оглянулся: на него конем наступал всадник в меховой шапке, надвинутой на глаза, несмотря на теплую погоду. Голос знакомый, только не вспомнить, кто это. На всякий случай ответил:

— Я.

— Почему один? Как здесь оказался? — Всадник перестал напирать конем, но не спешился. Стоять перед конным было не слишком удобно, только выбирать не приходилось. Варяжко ответил как можно миролюбивей:

— Князь Ярополк убит, я бежал. Мне к Тимрею надо.

— Зачем? — Голос степняка стал жестким, почти пронзительным. Тимрей князь правобережный, его на левом не любят. Варяжко пожал плечами:

— Ну, не к нему, так к кому другому…

— Зачем? — снова поинтересовался печенег. Чего уж скрывать, теперь ему жить с этими людьми бок о бок, если, конечно, оставят в живых…

— Мстить за своего погибшего князя буду, клялся!

Клятвы степняки уважали, клятвы надо выполнять. Вокруг одобрительно загалдели сидевшие пока спокойно печенеги, их кони чуть дернулись от галдежа, но сразу остолбенели, повинуясь тычкам сильных ног. У них послушные кони, старики рассказывали, что когда-то такие же были у русичей, могли чуть не всю ночь лежать на боку не шевелясь, если надо, и голоса не подавали.

— Оди-ин?.. — с сомнением протянул старший печенег. Варяжко понимал, что вопрос с подвохом, но скрывать уже нечего, вздохнул:

— Нет, с вами вместе.

— С нами? — изумились, кажется, все. Такого еще никто не видывал, чтоб русич, да еще и знатный, княжий милостник, приходил к печенегам, чтобы вместе мстить своим же! Теперь галдели недовольно, не верилось, и закралось сомнение, что своей волей пришел, что говорит правду. Старший велел:

— Садись на коня, поехали, там разберемся. Ты один, нас много, будешь бежать — стрелами побьем!

— Да не буду я бежать, некуда мне… — пробурчал Варяжко. Это, видно, услышал печенег, засмеялся, обнажая кривые желтые зубы:

— Хорош урус, никуда не убежит…

Могли ведь и в полон забрать, и на невольничьем рынке продать, что с них станется? Но почему-то не стали, привезли к своему князю. Это был не Тимрей, но силен не меньше, племя большое, кибиток много, конников тоже. Он выслушал привезших Варяжко молча, казалось, князя все происходящее не касается, Варяжко даже решил, что отправит к следующему, но печенег вдруг поманил его к себе. Пришлось идти.

На какие унижения он идет, какие обиды терпит! И еще сколько впереди! Досада душила Варяжко, это из-за глупости и доверчивости Ярополка и предательства Блуда!

Так началась служба Варяжка печенегам. Чуть позже он все же перешел к своему знакомцу Тимрею, много ходил с ним на русичей, вернее, показывал проходы к Киеву, немало горя принес киевлянам, немало проклятий было сказано в его сторону. Но были и те, кто оправдывал беглеца, ведь все слышали, что Варяжко просил Ярополка не ходить к брату, все слышали, что обещал мстить за него. Вот и мстит!

Блуд не мог понять, почему ни Владимира, ни Добрыню не беспокоит бегство Варяжко к степнякам. Приведет печенегов? Эка невидаль… И не с такими справлялись!

Бывший воевода качал головой — сразу видно, что они с севера, до Новгорода степняки никогда не доходили, потому ни князь, ни его воевода не представляют всей опасности нападения Степи. Хотя как мог забыть эту страшную угрозу Владимир, некогда сидевший в Киеве еще с княгиней Ольгой, с трепетом ожидая помощи от отца, князя Святослава? Коротка память человеческая! Но теперь Блуд уже ничего не мог, он свое дело сделал, теперь его не слушали. Те, кто понял роль бывшего воеводы Ярополка, сторонились и даже плевали вслед, Владимировы же дружинники считали его чужаком. Блуд в глубине души даже жалел, что пошел против своего князя, но сделанного не воротишь, надо искать способ быть полезным нынешнему.

Рогнеда, узнав о помощи киевского воеводы, брезгливо передернула плечами:

— Предатель! Как Владимир его не боится? Своего князя предал, так любого другого сможет…

Добрыня покачал головой: что взять с глупой женщины?

Рогнеда с тревогой посмотрела на воеводу — не слишком ли откровенно говорила? Надо осторожней, он над князем власть имеет, не навредить бы… Для себя княгиня уже поняла, что у нее выбора нет, судьба связала Рогнеду с Владимиром тугим узлом, который не развязать. Значит, надо получить от этого замужества все что можно. Да и развязывать узел тоже не хотелось… Горячий князь полюбился его строптивой жене.

Мать иногда называла Рогнеду кошкой за умение падать на все четыре лапы. Княжна никогда не признавала свой проигрыш, умудрялась из любого, даже самого неприятного положения извлечь выгоду. Вот и сейчас: казалось, взята силой, опозорена, но она уже стала любимой женой Владимира, родила сыновей, носит под сердцем еще одно дитя, все время рядом с князем… А где его Аллогия? И не вспоминает о такой.

* * *

Теплым июньским днем Владимир объявил себя великим князем русским. Несогласных не было, вернее, если они и были, то либо, как Варяжко, находились далече, либо сидели молча. Киев согласился, что Владимир по праву отомстил брату Ярополку за убитого брата Олега и теперь будет новым князем. Одна загвоздка — жена Ярополка грекиня Наталья ходила уже тяжелой его дитем. Кияне качали головами — столько лет не могла родить, а тут на тебе! Если родит сына, то мальчик должен стать наследником убитого князя. Когда об этом Добрыне сказал Блуд, воевода нового князя метнулся к Владимиру:

— Князь, нежданная беда!

Это и впрямь было опасно. Стоило огород городить, чтобы власть получил едва рожденный ребенок, а сам Владимир оставался при нем кормильцем до взрослых лет?! Но князь думал недолго:

— Где сама грекиня?

Блуд с сомнением покачал головой:

— Ее нельзя убивать, князь, кияне не простят, да и дружина тоже…

Владимир широко раскрыл на него глаза:

— Кто об убийстве-то говорит?! Хороша собой?

Блуд, совершенно ничего не понимая, растерянно кивнул головой:

— Красива, очень красива, недаром князь Святослав издалече сюда вез.

— Вот и женюсь! — захохотал вдруг новый князь.

— Да пойдет ли? — засомневался Блуд. — Горда больно…

Лицо Владимира перекосила чуть злорадная усмешка:

— У меня одна гордая уже есть. Добрыня, что я сделал, когда Рогнеда загордилась?

Добрыня поспешил напомнить племяннику:

— Князь, Наталья тяжела ведь.

— А я насильничать не стану. Но возьму по праву победителя.

Оба воеводы, старый и нынешний, только хмыкнули — а ведь прав князь. Может взять, тогда рожденный ребенок станет уже не первым его сыном, если вообще сын будет. А грекиня? Ну, кто же ее спрашивать станет, если мужа в живых нет?

Челядь на женской половине терема ходила на цыпочках, вздрагивая от голоса хозяйки. Рогнеда была вне себя от гнева — Владимир взял в жены грекиню Наталью, ту самую, что стояла между ней и Ярополком! Взял по праву победителя, как вдову брата, пусть и убитого по его вине. Никакого чинного брака не было, просто Наталья досталась как военная добыча, но Рогнеда, хорошо помнившая, что и сама стала княгиней так же, забеспокоилась. Грекиня поразила Владимира своей необычной красотой, не зря ее привез когда-то своему старшему сыну князь Святослав. У самой Рогнеды потеря — умер один из близнецов, Мстислав, второй, Изяслав, оказался крепче брата. А она снова тяжела, и снова повитуха обещала сына! Князь теперь с Рогнедой редко — боится повредить плоду, зато женщин стал себе брать без счета.

А еще Владимир вдруг повелел звать ее… Гориславой!

— К чему такое имя? — недовольно подивилась Рогнеда. — У меня свое достойное есть.

— Твое имя напоминает мне имя твоего отца! — у князя снова было плохое настроение. После того как в жизнь Рогнеды ворвался Владимир, она зависела даже не просто от воли мужа, а от любого его каприза. Хорошо осознавшая это княгиня решила сделать все, чтобы стать старшей, любимой женой. Иначе не только Гориславой будешь, но и вообще ключницей. Она промолчала в ответ на выпад против отца. Сейчас не время.

Рогнеда сдерживалась, только пока князь не вышел из терема, зато потом дала выход своей злости. Но, раскидав все, что попалось под руку, она без сил опустилась на лавку. Бей — не бей, бросай — не бросай, а изменить ничего нельзя. Грекиня уже жена, об этом объявлено всем. Мысль сделать что-то худое самой Наталье Рогнеде даже в голову не приходила, знала, что Владимир взял грекиню по праву победителя, и понимала, что воли самой вдовы в этом не было. Для Рогнеды страшнее понимание, что князь может позволить себе сколько угодно жен, даже очень знатных. Вон как бояре ему в рот заглядывают! Прикажи — и толпой поведут своих толстозадых дурех к великому князю в ложницу хоть пятыми, хоть двадцатыми женами. И как теперь быть? Князь, похоже, влюбчив и не в силах провести ни одну ночь без женского тела, она сама снова тяжела и еще надолго. Над этим надо было срочно подумать.

Рогнеда вздохнула, злиться уже надоело, напротив, сильно захотелось есть. Так у нее всегда: после неистовства страшно хочется чего-нибудь вкусного. Причем не просто пожевать сладкий калачик или попить морсу, а именно вгрызться зубами в кусок дичины! Она оглянулась, придумывая, что бы себе потребовать. Притихшие девки рискнули взглянуть на свою бушующую хозяйку. Та вздохнула и заявила:

— Голодна! Принесите чего-нибудь!

Холопки киевские, откуда им знать, что «что-нибудь» — это никак не орехи в меду или взвар. И то и другое появилось перед княгиней быстро, держали в соседней горнице специально для такого требования. Рогнеда, не понимая, уставилась на большое блюдо, на котором стояла плошка с орехами и кувшин со взваром.

— Я сказала, что есть хочу, а не лакомиться! Мяса принесите!

Перепуганная челядь метнулась в поварню, в погреб, по кладовым, и немного погодя Рогнеда уже со вкусом жевала холодную дичину, хрустела огурчиком и запивала все квасом из большого жбана. За гусиным крылышком она продолжала думать о том, как взять верх над Владимиром. Обгладывая ножку, прикидывала, стоит ли, например, вдруг уехать, чтобы князь попереживал? Уничтожив половину гуся, вздохнула и решила, что не стоит, мало ли… Поев, она даже немного успокоилась. После жареного гуся орехи в меду показались в самый раз, а взвар приятно разбавил излишнюю сладость.

Размышляя, Рогнеда вдруг поняла и другое: если не считать грекиню, которая вот-вот должна родить, то нельзя допускать в жизнь Владимира знатных женщин, пусть берет себе наложниц из простолюдинок сколько угодно, они не будут опасны. Княгиня обдумывала эту мысль несколько дней, потом осторожно попробовала поговорить с Добрыней. Дядя Владимира подивился такой заботе: еще не встречал, чтобы жена сама беспокоилась о наложницах для мужа.

— Если меня забывать не будет, то пусть хоть каждый день новую имеет. Особо когда я в тяжести… — Рогнеда кивнула на свой большой уже живот.

Добрыня хмыкнул: умная женщина! Об этом стоило подумать, Владимир горяч, ему и впрямь женщина всякую ночь нужна, чтоб дров не наломал, надо самых красивых подобрать. Благодарно улыбнулся Рогнеде:

— Князю о том, что это ты придумала, не говори. Так лучше будет.

Рогнеда быстро кивнула, и в мыслях не держала сама мужу такое объявить. В глубине души она уже понимала, что жизнь с Владимиром не будет ни легкой, ни спокойной, но успела сердцем прикипеть к нему, не представляла себе жизни без синих глаз и ярко-красных губ. А еще без положения старшей княгини. Значит, придется терпеть и терпеть, что бы он ни делал и кого бы на ложе ни брал. Тяготило Рогнеду только ее положение: большой живот мешал свободно двигаться и, главное, не давал жарко ласкать князя ночами. А без ласки какая же власть женщины над мужчиной? Никакой… Вот и страдала Рогнеда и от сознания, что муж с другой, и от того, что сама спит на пустом ложе…

* * *

У Рогнеды родился третий сын, назвали Ярославом. Рожала княгиня мучительно, мальчик был крупный и шел ножками вперед. Едва не померли и мать, и дитя. В результате у Ярослава оказалась повреждена ножка, чуть вывихнута, это скажется потом, он на всю жизнь останется хромым и только благодаря упорству Блуда сможет вообще встать на ноги.

Глядя на жадно сосущего грудь сына, Рогнеда вспоминала, как совсем недавно, корчась от боли, клялась, что это последний ее ребенок, что больше ни за что не подпустит к себе мужа. Но все прошло, и княгиня снова готова и ласкать князя, и становиться матерью. Наверное, почти каждая женщина так, мучаясь в родах, сразу же после них забывает и боль, и страх, и свои дурные мысли.

А вот что интересовало княгиню меньше всего, так это рождение другого княжича — сына грекини Натальи. Зря, именно этот ребенок, названный в память своих отца и деда Святополком, сыграет большую роль в судьбе ее Ярослава.

У Натальи родился Святополк, позже прозванный Окаянным, потому что получался как бы «двуотчичем». Владимир не позволял усомниться в своем отцовстве, сразу признал мальчика сыном, но киевляне посмеивались, мол, шустрый княжич, всех матери по девять месяцев носят, а ему всего трех хватило… На каждый роток не накинешь платок, оставалось только не обращать внимания на разговоры.

Добрыне долго помогать своей новой княгине не пришлось: Владимир решил отдать ему Новгород. Дядя князя был и рад этому, и печален. С одной стороны, он становился посадником в Новгороде, о чем и мечтать не мог, с другой — его любимый и опекаемый племянник теперь оказывался так далеко. А если Владимиру будет нужна помощь, совет? Но Добрыня смотрел на князя и понимал, что лучше ехать. Владимир уже способен справиться со всем сам, и дядя будет только в тягость. У Добрыни хватило ума не отказываться.

— Кого воеводой поставишь, князь?

Вопрос законный. Такое место пустовать не должно и дня. Но ставить Блуда нельзя, тот был воеводой Ярополка, да и не хотелось. Владимир мотнул головой:

— Думал Олега…

— Это Волчий Хвост? — Добрыня хмыкнул. И впрямь князь способен разобраться сам. Лучшего придумать нельзя, даже дядя не догадался. Олег того же рода, что и князь Олег Вещий. Род славился умением обращаться в лунные ночи в волков. Никто не мог этого подтвердить, но и доказать, что не так, тоже не мог. Сам Олег неизменно носил на шапке хвост матерого серого хищника, словно подчеркивая славу своего рода. Потому и прозвали Волчьим Хвостом. Но не за то ценил Олега князь, Волчий Хвост действительно станет хорошим воеводой. Дружина его любит, с варягами справляться умеет, что дорогого стоит. С ними даже Добрыне говорить трудно, а Олег договаривается, причем как-то так, что те просто слушаются.

— Верно, князь, добрый воевода будет. А Блуда куда же? — Добрыня не стал добавлять, что обиженный Блуд немало опасен.

— Рогнеда родила. Снова мальчик. К нему приставлю кормильцем. — Заметив, как чуть нахмурился Добрыня, Владимир поспешил добавить: — А не захочет княгиня, поставлю к Изяславу.

— Да я не о том. Пойдет ли кормильцем-то?

Князь вздохнул:

— Злата много дам. Нужно, чтоб при мне был. И чтоб понимал, что станет воеводой при молодом князе.

— Ну-ну… — Дяде хотелось попенять, что его самого воеводой не оставил, да с другой стороны уже мечталось, как один будет править Новгородом.

С утра легкий морозец, самое время ехать в лес. Ночью прошел снежок, он припорошил старые следы, зато свежие все как на ладони. Зайцы давно в белых шубках, на зимние поменяли свои шкуры все звери, какие не остаются в прежних по снегу. Они не растеряли нагулянный летом жирок и еще не приобрели новую резвость, которая появится чуть позже, когда привыкнут к сугробам. Оттого и рвутся охотники в заснеженный лес, чуя большую удачу. Русские леса богаты добычей, только не ленись, приглядывайся да спускай тугие тетивы луков.

Блуд подъехал к князю ближе по его зову. Владимиру не хотелось говорить с ним в тереме, ни к чему лишние уши. На охоте отправил всех от себя и кликнул Блуда.

— Хочу тебе сына своего поручить… Возьмешь ли?

Это была отставка, но Блуд хорошо понимал, что воеводой его не сделают, не по обычаю. Он был при прежнем князе, вместе с ним и уйти бы должен. Да вот Ярополка нет, а он рядом с Владимиром. Вчера от князя пришел посланник, передал большой кошель со златом, объяснил:

— Князь велел дать за службу.

Блуд решил, что это окончательная плата, и его расстроило только то, что Владимир не захотел сам даже поговорить, кинул, как кость псу на цепи, и прошел мимо. Но посланец передал и повеление князя с утра быть собранным на охоту.

— К чему? — подивился Блуд, не ожидая уже ничего для себя хорошего. А теперь вон какое предложение. Блуд не знал, что и думать…

— Так возьмешь или нет Ярослава?

Княжич, только что рожденный Рогнедой, совсем мал, его воспитывать придется только через несколько лет, значит, сейчас пока нужно оберегать мать. Конечно, это служба не для бывшего воеводы, да только как отказать? Владимир предлагал единственную возможность оставаться рядом с собой, и Блуд это оценил. Кивнул:

— Воспитаю, князь.

— Вот и хорошо. Рогнеде скажу, что под твоим присмотром будет. — Владимир вдруг лукаво покосился на Блуда: — Только помни, что княгиня ох непроста! Норов своенравный, берегись!

Тот чуть криво улыбнулся, еще не привык к мысли, что будет рядом с красавицей Рогнедой и ее сыном. А князь добавил:

— И весь во владение дам, чтоб не бедствовал.

Конечно, до бедствования Блуду далеко, но подарок лишним не бывает, тем более такой. Блуд пробормотал:

— Весь — это хорошо…

— Значит, договорились? — улыбнулся Владимир и, не дожидаясь ответа, тронул своего коня. Разговор окончен, пора и другим делом заняться.

Рогнеда, услышав, что кормильцем маленького Ярослава будет Блуд, рассердилась:

— Князь, к чему это?!

Ей совсем не нравился воевода, который раньше служил Ярополку. Рогнеда вообще не понимала, почему муж оставляет рядом с собой столько людей прежнего князя. Даже Свенельдова сына Мстишу не убрал! Она боялась, чтобы Блуд не навредил ребенку. Пусть Ярослав не наследник, до него есть три брата, но он все равно сын Рогнеды от Владимира!

Князь даже слышать не захотел о перемене решения.

— Я так решил! — Сказал, как отрезал, и было понятно, что спорить бесполезно. Рогнеда обиделась, но виду не подала. Она уже хорошо знала, что Владимиру нельзя перечить, лучше согласиться и после сделать по-своему. Для себя хитрая княгиня решила, что пока больше ничего не станет говорить мужу, потом придумает, как убрать от маленького Ярослава неугодного ей Блуда. Найдет, к чему придраться.

Но, увидев, как Блуд ласково смотрит на ее новорожденного сына, Рогнеда вдруг засомневалась, стоит ли отказываться от такого кормильца. Бывший воевода действительно принял малыша как своего собственного и стал пестовать того не хуже любой няньки. Рогнеда не знала, что именно Блуд останется самым преданным и верным человеком близь ее сына, переживет ее саму и князя Владимира и успеет побыть воеводой при Ярославе — великом князе.

Блуд оказался очень полезным еще в одном — видно, Добрыня, передавая ему семью Владимира, не забыл и договоренность с Рогнедой о княжьих наложницах. Только Блуд принялся выполнять совет дяди нового князя слишком рьяно: число красивых женщин стало превышать разумные пределы. Рогнеда разозлилась:

— Ты, видно, решил, что князь только этим и должен заниматься?! Умерь свой пыл, достаточно и двух-трех…

Тут Блуд снова показал свою мудрость. Он чуть улыбнулся:

— Нет, княгиня. Если будет десяток, то среди них может оказаться та одна, какая западет в душу… А если всякий день новая, то никак не успеет. Слишком много женщин не бывает, если их много, значит, нет ни одной.

Рогнеда во все глаза смотрела на бывшего воеводу и поражалась его жизненному опыту. И все равно ее начинали злить бесконечные наложницы у Владимира. Сама княгиня вновь тяжела, а значит, довольно скоро муж потеряет к ней интерес. Ну почему так? Мужчина ничем не ограничен, а женщина всегда в зависимости? Правильно сделала бабка князя княгиня Ольга, начав править сама! Ни к чему князь, если своя голова на плечах!

Разумная Рогнеда видела немало просчетов своего мужа, но Владимир не очень-то позволял советовать себе, начинал злиться и несколько дней после того не появлялся в ее ложнице. Приходилось выбирать — быть умной далеко от княжеского дворца или казаться глупенькой рядом с мужем. Да какой тут выбор, если ей и деваться некуда, родные убиты! Она знала, как держать князя рядом, но рождение детей не позволяло делать это постоянно. Однажды, глядя на Владимира со стороны, Рогнеда вдруг отчетливо поняла, что он никогда не будет принадлежать только ей!

Рогнеде пришлось очень тяжело, она не смогла бы сдержаться, но к счастью ее отвлекали сыновья. Мальчики требовали много забот, особенно младший Ярослав, который как-то странно ползал, не как другие дети.

Княгиня смотрела на сынишку, передвигавшегося по большому ложу при помощи ручек, но не ножек, и пыталась понять, что здесь не так. Вдруг обожгла мысль, что ребенок не опирается на правую ножку! Попробовала поставить, держа на весу… Так и есть: мальчик поджал больную ножку, а второй усиленно бил по ложу. Увечен?! Рогнеда растерянно оглянулась. Конечно, у нее есть старший сын Изяславик, и Ярослав в остальном здоров, но сознавать, что ребенок калечен, было для матери особенно больно.

Блуд заметил растерянность княгини, шагнул ближе.

— Он… у него… ножка…

Голос воеводы в ответ прозвучал жестко:

— Ты от этого его меньше любишь?

— Нет! — Рогнеда прижала сынишку к себе. Пусть калечен, пусть даже никогда не сядет на лошадь, но Ярослав ее сын, ее ребенок, а потому дорог не меньше первого!

Рука Блуда легла на светлые волосы княгини:

— Ярослав будет ходить и даже сядет на коня, поверь…

В глазах Рогнеды стояли слезы, она с благодарностью закивала, почему-то безоговорочно поверив словам кормильца маленького сына.

— Но ты должна быть стойкой! Ярослава нельзя жалеть, нужно заставлять каждый день одолевать свою боль. Сможешь?

Каково матери слышать, что нельзя жалеть увечного ребенка, что ему будет больно, но надо быть твердой, заставляя терпеть эту боль!

И все же они с Блудом смогли. Сначала маленький княжич ловко ползал по ложнице, подтягиваясь на ручках, но с каждым днем его все чаще заставляли подниматься на больные и слабые ножки. Ежедневные старания Блуда привели к тому, что Ярослав встал на ноги и сел на коня, хотя и позже своего младшего брата Всеволода, к тому же оставшись на всю жизнь хромым. Зато благодаря кормильцу Блуду выковался его стойкий характер.

А вот сам князь Владимир не просто мало интересовался сыном, но и попросту недолюбливал его. Умного и быстрого в решениях Ярослава, доказавшего свою способность править и дальней Ярославской землей, и вольным Новгородом, князь Владимир так и не назовет своим наследником. Ярославу придется добиваться Киева самостоятельно. Но это будет через много лет. А тогда маленький княжич учился терпеть и преодолевать боль, а его мать и кормилец чем могли помогали Ярославу Владимировичу.

* * *

Второй заботой князя стало капище. Став хозяином, он вспомнил обещание, данное кудеснику в Приильменском лесу. То требище, что когда-то было на теремном дворе, княгиня Ольга, крестившись, велела порушить. Кияне подносили жертвы в основном истукану Велеса, стоявшему на торгу в Оболони. Такое положение совсем не устраивало нового князя. Он не гость, какой ходит с товарами по свету, что ему Велес? Для Владимира главным был, конечно, Перун.

Князь решил не восстанавливать то, что порушено при бабке. Велел позвать к себе киевских волхвов, не слишком надеясь, что придут. Волхвы мало признавали княжескую власть, особо после княгини Ольги, старались ей не мешать, но и для себя не считали княжью волю законом. Для них законом была воля богов. Зачем звал князь? Требовать, чтоб и Волоса с Подола убрали? Не бывать тому, истукана не князья ставили, не им и убирать! Велес бог скотницы, казны и богатства, ему поклоняются прежде всего купцы, на каких в немалом Киев держится. Кто может запретить им своего истукана иметь, которому дары приносят?

Но князь ничего требовать не стал, напротив, принял ласково, в трапезную позвал, за столы богатые усадил, речь завел… о новом капище. Седовласые старцы смотрели настороженно: Владимир жил в Новгороде, потом даже за морем, среди варягов, а ну как захочет сменить русских богов на норманнских Тора да Одина? Нет, князь и тут речь завел не о норманнских богах, а о своих, русских.

— Хочу новое капище не на теремном дворе ставить, а на Горе, что за городским валом. И поставить там… — на мгновение Владимир замолчал, заставляя волхвов с опаской прислушаться, — прежде Перуна… а потом Дажьбога… Хорса… Стрибога… Симаргла и… Мокошь.

Каждое из произносимых слов вызывало легкое волнение у сидящих. Ну, что Перун, то понятно, кому же, как не Перуну должен поклоняться князь, глава дружины? Дажьбог покровитель киевских князей. Стрибог, Перунов брат, вставал рядом с ним по праву. Симаргл — это уступка Киевщине и Левобережью, где этого бога почитают издревле. Ну, а Мокошь — для женщин. Волхвы качали головами, хитер князь, ох хитер! Вроде, и обвинить не в чем, но вокруг Перуна соберутся боги, либо ему по положению подчиненные, либо такие, против которых никто слово не скажет, потому что не самые важные.

Услышав такие рассуждения, Владимир прищурил глаза:

— А какие самые важные?!

Волхвы ответить не могли. В том то и дело, что на Руси что ни племя, то свой бог главный. Вроде и всех знают, всех почитают, а кого над кем поставить, не ответишь. Князь подвел итог:

— Значит, будет, как я сказал!

Кто-то осторожно поинтересовался:

— А Велес?

— Что Велес? Он останется где стоял, там удобней. Истукана подновить, он что-то растрескался на солнце. А Перуну истукана поставим среброглавого и златоусого!

Возражений не было, да и что противиться, если князь доброе дело задумал. Давно в Киеве хорошего капища не было, князь Олег еще ставил. Многое порушено, пора обновить. А что Перуна во главе ставит, то не беда, Перун, он для всех главный.

Кто-то из волхвов попробовал сказать, что, мол, других с их богами из Киева гнать бы, прежде всего христиан… Глаза Владимира стали бешеными:

— Гнать?! К чему? У каждого свои боги, каким веришь, те и помогают. Русичи всегда терпимостью отличались, даже при бабке Ольге хоть христиан и привечали, а наших богов не трогали.

Он не услышал, как старый кудесник пробормотал, что княгиня требище и порушила, а греки со своей верой кого угодно из Киева выживут, если им волю дать.

Капище сделали согласно княжьей воле. В центре встал златоусый и среброволосый Перун. Его окружали именно те идолы, о которых Владимир говорил волхвам. В кругах в любую погоду день и ночь горели костры. Киеяне обрадовались капищу, особенно первое время от подношений не было видно самих костров. Постепенно привыкли и большие жертвы приносили только в праздники или по делу.

* * *

Первая жена Владимира Аллогия, которую тот, как и полочанку, сначала взял силой, а потом объявил женой, недолго прожила на новом месте. Где-то сильно озябла, занедужила и в одночасье сгорела. Сильнее всех о княгине горевал Олав Трюггвасон, тот искренне почитал ее за мать.

Старшей княгиней осталась Рогнеда, у нее были два сына от Владимира, не считая умершего в младенчестве Мстислава. Сына Натальи Святополка, рожденного от двух отцов, Владимир, хотя и признал своим, но особо не жаловал. Рогнеда чувствовала себя уверенно, князь уже перестал навещать свою третью жену Наталью, а сама полочанка снова тяжела, и снова сыном! Кто может потягаться с женщиной, рожающей сыновей и при этом остающейся красавицей? Никто — была убеждена Рогнеда и… жестоко ошиблась. Не успела она родить Всеволода, как князь снова доказал, что волен делать что пожелает.

Гудочники старались вовсю, скоморох с огненно-рыжими, давно не чесанными космами, торчащими во все стороны, выкрикивал охрипшим голосом какие-то непристойные шуточки. Дружинники хохотали, правда, мало понимая, над чем смеются. Меды лились рекой, холопы едва успевали подносить новые бочонки и обносить пирующих яствами. На аппетит дружинники тоже не жаловались, целые быки жарились на вертелах во дворе, огромные блюда с запеченными кабанами едва успевали коснуться стола, как тут же оказывались пустыми. Тоже и с огромными осетрами, белорыбицей, всякой другой рыбой. Птице и счету нет… Сам князь с ближними боярами и дружиной пировал на верхнем ярусе терема, а внизу, на дворе поставлены длинные столы, за которые мог сесть любой желающий. Горы мяса, овощей, хлебов исчезали мигом, отовсюду доносился неумолчный гам пирующих людей.

Князь обвел лукавыми синими глазами сидящих вокруг. У Владимира было хорошее настроение, хотелось сделать кому-то приятное. На глаза попался боярин Мстиша. Но не сам боярин привлек внимание князя, а стоящая за его спиной крепкая, точно репка, смешливая девушка. Владимир кивнул воеводе:

— Чья?

Тот быстро переспросил у кого-то и ответил:

— Мстишина дочь Мальфрид.

Владимир хмыкнул, девушка не отвела глаз, когда ее разглядывал. Живой румянец на щеках, толстая коса, вьющаяся по спине, яркие четко очерченные губы, несколько полноватый, но с приятными выпуклостями стан… Князь рассматривал Мальфрид в упор, не стесняясь. Та тоже нимало не смущалась, чуть повела крутым бедром, точно приманивая княжий взгляд, смотрела зовуще. Попадись такая просто на улице, была бы в наложницах у князя, но рядом сидел ее отец, родовитый боярин да еще из Свенельдовых, с таким не поспоришь.

Мстиша сразу приметил интерес Владимира к своей дочери, но не испугался, как многие, а прикинул, что может из этого выйти. Он чуть кивнул в сторону Владимира:

— Глянь, как князь на тебя пялится.

— Угу… — протянула Мальфрид.

— Смотри, как бы чего не вышло. Князь горяч, сейчас к себе на ложе возьмет, потом не отмоешься.

И тут дочь показала, что она не глупее отца, почти шепотом попросила:

— А ты сделай так, чтоб княгиней к себе взял!

— Что?! — изумился Мстиша. Однако… А дочь уже продолжала:

— Я князя поманю, чтоб загорелся покрепче, а ты в жены меня предложи.

Мстиша опасливо вздохнул:

— Ох, не вышло бы беды.

— Не выйдет, — твердо пообещала красавица. — Только следи за мной. — Она скользнула со своего места и исчезла.

Как удалось оказаться рядом с князем в переходе из трапезной подальше от лишних глаз, только ей и ведомо, видно, ждала. Владимир, увидев заинтересовавшую его девушку так близко, остановился. Та тоже. Не ойкнула, не убежала, напротив, как-то вдруг оказалась рядом, обдала жаром молодого крепкого тела, коснулась крутым бедром, чуть задела полным плечом. Князь схватил девушку за руку, притянул к себе. И снова она не противилась, прижалась ногой, маня прелестями. Знала, чем брать, Владимир загорелся, как сухая трава, потащил в ближайшую ложницу, по пути задирая рубаху. Мальфрид и здесь не противилась. Она стонала и билась в его руках так, как не делала даже ни одна из наложниц. Но, получив удовольствие, князь у дверей ложницы вдруг… столкнулся с ее отцом! Мстиша сурово уставился на дочь:

— Ты что это?! А?!

Та живо спряталась за спину Владимира. Князь понял, что совершил. Одно дело — умыкнуть мужнину красавицу-жену у какого дружинника или даже дочь дальнего боярина, и совсем другое — опозорить вот так боярскую дочь из ближних, самых родовитых, тем более Свенельдовых. Он покосился на покрасневшую Мальфрид и вдруг объявил:

— Женюсь!

Глаза Мальфрид за его спиной довольно заблестели, а ее отец продолжал сурово вычитывать:

— Князь, не позорь девку, что ты…

— Да ведь сказал же, что женюсь!

— Тогда шли сватов.

— Согласен, — рассмеялся Владимир, а сама невеста уже тянула его обратно к ложу, отмахиваясь от отца:

— Поди, сказано же, что женится!

Мстиша, кося взглядом на князя, снова задиравшего подол рубахи у его дочери, бочком вышел за дверь и крепко закрыл ее за собой. Охранять пришлось долго, наконец из ложницы вышла, оправляя одежду сама Мальфрид. На вопрос где князь, махнула рукой:

— Пусть отдохнет…

Боярин только головой покачал. Его уже не один гридь видел стоявшим на страже, если пойдет молва, а князь не женится… Но Владимир женился, не смог пропустить горячее тело молодой боярской дочки, хотя и понимал, что та еще до него приобрела немало опыта.

Рогнеда бушевала: что же теперь, князь будет брать в жены всех опозоренных девок?! Объяснения Блуда, что Мальфрид не простая девка, а все же боярская дочь, ее не успокоили. Боярских дочек тоже много. Чем могла взять князя эта толстая дурочка? Нашлись доброхоты, пересказавшие Рогнеде, как стоял у ложницы боярин Мстиша, охраняя дочь с князем. В княгине заговорила оскорбленная гордость. Одно дело взять жену убитого брата и почти не жить с ней или иметь множество наложниц-простолюдинок, и совсем другое — жениться чинным браком на свободной, не взятой мечом женщине! Рогнеда почувствовала, что ее просто предали.

Они встретились в переходе. В небольшие оконца едва пробивалось вечернее солнце, выкладывая на полу замысловатые узоры от оконных переплетов. Навстречу Рогнеде шла новая княгиня. Даже мгновения не раздумывала гордая полочанка, не замедлила шаг, продолжала идти, словно Мальфрид и не было в нескольких шагах впереди. Боярская дочь не так уверена в себе, сначала на миг замерла, потом, видя, что старшая княгиня не только сторониться не собирается, но и идет посередине не слишком широкого перехода, отпрянула к стене сама. Когда Рогнеда поравнялась, Мальфрид даже чуть заискивающе улыбнулась. Длинный рукав платья полочанки задел подол наряда боярской дочери, но Рогнеда вроде этого и не заметила. Прошла, как мимо пустого места.

Когда она скрылась за дверью, Мальфрид перевела дух: да уж, правду говорят, что не захочешь, а подчинишься! А сама Рогнеда соображала, откуда шла соперница. Получалось, что от князя? Это плохо, очень плохо. Мальфрид зря думала, что Рогнеда ее не заметила, не только заметила, но и успела разглядеть поближе. Раньше видела только сквозь щель неплотно прикрытой ставни окна. Ничего особенного, фигуристая, толстозадая дуреха, которую князь взял сгоряча, пришлось жениться. Небось, еще и соперницей себя считает? Даже вставать во главе сонма вот таких жен Рогнеда не собиралась!

Но Рогнеде опасаться бы не глупышку Мальфрид, а ее отца боярина Мстишу. Вот кто оказался настоящим соперником своенравной княгини! Только увидев неприязненный взгляд Мстиши, Рогнеда осознала опасность, исходящую от этого бочонка на коротеньких ножках.

Мстиша вроде делал все, чтобы понравиться старшей княгине и стать ей полезным. Даже подарки дарил дорогие.

Поросячьи глазки боярина шустро ощупали фигуру красавицы, точно их хозяин приценивался к товару, и сверкнули усмешкой. Рогнеда едва сдержалась, чтоб не сказать в ответ что-то грубое. На счастье Мстиши, молчаливую стычку прервало появление князя.

Боярин склонился перед правителем, показывая изрядную лысину, из его уст лился медовый поток:

— Князь, дозволь сделать подарок старшей княгине?

— Кому? — подивился Владимир.

— Княгине Рогнеде. У грека нашел ожерелье необычное. Дозволь княгине подарить?

На вытянутой пухлой руке сверкало и переливалось разноцветными камнями действительно красивое ожерелье. И действительно необычное. Камешки, образуя замысловатые гроздья, крепились не на гривне, а на узком кожаном ремешке. Это ничуть не умаляло ни красоты, ни богатства ожерелья. Только ремешок совсем небольшой, словно делали для тонкой, почти детской шейки. Самой Рогнеде он по лебединой шее точно впору, зазора не останется

Княгиня не любила, когда гривны плотно прилегали к телу, ее шея с трудом переносила малейшее прикосновение, Владимир не раз шутил, что удушить Рогнеду труда не составит. Но отказываться от такого подарка было нелепо. Для себя Рогнеда решила, что завтра же попросит заменить ремешок.

Князь кивнул, и украшение перекочевало в руки его старшей жены. Рогнеда уже потянулась, чтобы расстегнуть свое ожерелье и заменить его на новое, как вдруг заметила слишком внимательный взгляд Мстиши. Что-то было в глазах боярина такое, что подсказало: подарок не простой. Рука княгини опустилась:

— Завтра надену. К другому наряду.

Хотела добавить, что ремешок слишком мал, но не стала. Боярин сокрушенно развел руками:

— Не по нутру княгине мой дар…

Тогда Рогнеда дважды обернула ремешок вокруг запястья и протянула подскочившей ближней девке:

— Завяжи.

И снова заметила пристальный взгляд боярина. Кожа ремешка казалась прохладной, словно мокрой. Но в жару это даже приятно. Голова княгини чуть склонилась:

— Благодарствую…

Мстиша все же обрадовался:

— Все для тебя, княгиня.

Прошло не так много времени, как Рогнеда почувствовала, что запястье неприятно сдавлено. Потрогав новое наручье, она с удивлением обнаружила, что ремешок словно стал меньше. Немного подергав его, княгиня отвлеклась другим и на время забыла об обнове.

А еще немного погодя вдруг осознала, что ремень попросту врезался в руку! Попыталась развязать и не смогла — маленький узелок, который девке с трудом удалось сделать на коротком ремешке, превратился в совсем крошечный, зацепиться за его края пальцами никак не получалось.

И вдруг Рогнеда все поняла! Кожа действительно была мокрой, когда Мстиша делал свой подарок. Теперь она высыхала, и ремешок уменьшался в размерах! Руку сдавливало все сильнее, с ужасом сознавая, что, будь ожерелье на шее, давно задохнулась бы, княгиня искала глазами мужа. Но тот был далеко, вокруг одни боярыни и боярышни. Просить их развязать бесполезно, ремешок слишком врезался в ткань на запястье, а сама рука даже начала синеть. Вот в чем заключался подарок Мстиши!

Рогнеда знаком подозвала к себе дружинника, стоявшего ради охраны чуть поодаль.

— Режь!

— Что? — не понял тот.

— Перережь вот этот ремешок!

Парень с сомнением присмотрелся к тонкой полоске кожи.

— Я могу руку задеть, княгиня.

— Дай сюда! — разозлилась Рогнеда, у которой уже отнимались посиневшие пальцы. Но управляться с мечом левой рукой оказалось неудобно, пришлось приказать дружиннику держать меч, а самой осторожно перетереть ремешок об острие.

Каменья посыпались на землю, а сама Рогнеда почувствовала облегчение, разминая задеревеневшую кисть руки.

Хороший урок! Теперь она знала, что рядом враг безжалостный и хитрый. Сегодня это ожерелье, а что будет завтра? Первая мысль была о детях.

С этого дня началось противостояние между старшей княгиней и боярином Мстишей, страстно желавшим сделать первой женой свою дочь Мальфрид. Что могла Рогнеда? Боярин хитер, он всячески выказывал княгине уважение, а что до неудачного подарка, так просто девка слишком туго завязала ремешок…

Боярин Мстиша позвал князя со всем семейством на охоту к себе за Вышгород. Расчет его верен. Если Рогнеда, боясь оставить мужа без присмотра, поедет, с ней можно будет без особых хлопот расправиться прямо там. Мало ли чего не бывает на охоте?

Если останется, то для нее же хуже, Мальфрид своего не упустит. А родись у новой княгини сын, посмотрим еще как повернет.

Рогнеда, конечно, не поехала. Она сказалась недужной и теперь металась по терему, бессильно скрипя зубами. Никуда не поехала и Наталья, но ту княгиня в расчет не брала. А вот Мальфрид!.. И, главное, ее мерзкий отец!

Рогнеду больно задело, что Владимир не стал ни уговаривать поехать, зная, как она любит охоту и хорошо сидит на лошади, ни даже интересоваться, чем недужна. Пожал плечами, мол, не можешь ехать — сиди дома.

В Вышгороде пробыли две недели, за это время Рогнеда чего только не передумала. Что проку от ее любви и женской стати, если князь падок до каждой толстозадой дурехи? Почему судьба свела ее с Владимиром, неужто на Руси больше нет достойных мужчин?! Поистине Горислава… Не нужная мужу красавица и умница ничуть не лучше хитрой титькастой клуши!

Боярин Мстиша чуть просчитался. Самому Владимиру жаркие ласки новой княгини, ее стоны и закусывание губ до крови довольно быстро приелись, захотелось не повиновения и готовности угодить во всем, а непокорности Рогнеды. Вернувшись, он снова отправился в ложницу старшей княгини. Но на сей раз Рогнеда не просто обиделась, она была оскорблена пренебрежением князя: Владимир так и не понял, что она не простая девка, родившая ему сыновей, она Женщина! И ее нельзя ставить в ряд с другими, даже теми, кто моложе и фигуристей. Глядя на спящего мужа, Рогнеда вдруг поняла одно — делить Владимира ни с толпой жен, ни с сотнями наложниц она больше не будет. Или он разгонит всех остальных, или… Что «или» не знала сама.

Но попытка поговорить с мужем, потребовать объяснения ни к чему не привела. Князь не знал за собой вины. Ну, женился, и что? Он вполне мог взять себе еще не одну жену, почему Рогнеда так недовольна? А княгиня не могла перенести такого оскорбления: кровь убитых родственников взывала к отмщению. И она решилась.

Женщины не ходят к волхвам, это удел мужчин. Но Рогнеда не простая женщина, и она пошла. Седой старик, хранящий огонь, вышел навстречу, не допуская осквернения капища. Княгиня и не собиралась подходить ближе, остановилась поодаль, ждала.

Над Киевом сплошной пеленой плыли тяжелые серые тучи, грозились пролиться дождем. Ветер поднимал вверх опавшие листья, серо, хмуро, холодно. И на душе тоскливо…

— Чего ты хочешь? — седые брови, седые волосы, сухая, жилистая рука, сжимающая посох, и неожиданно молодой голос.

Рогнеда вздрогнула:

— Хочу, чтобы князь был только со мной!

На ее раскрытой ладони лежал богатый подарок — слиток золота, оставшийся еще из Полоцка. Такой тянул не на одну гривну… Старик отвел руку, покачал головой.

— Не надо злата, оно не приносит счастья. А с князем рядом ты будешь… Еще долго будешь… Только не одна.

Помолчал, посмотрел внимательно, снова покачал головой:

— И к ворожеям не ходи, не помогут. Смирись со своей Долей, другой все равно нет.

Рогнеда вздрогнула — словно подслушал мысли! Но с Долей мириться она не согласна! Не выдержала, возразила:

— Да чем те, другие, лучше меня?!

Узкие, едва заметные от старости губы волхва чуть тронула усмешка:

— То тебе неведомо. Любить тебя князь будет до твоей смерти, а вот рядом будет не всегда. Смирись.

— Нет!

Волхв только сокрушенно покачал головой.

Княгиня шла обратно, сжав золотой слиток в руке так, что края врезались в ладонь. Но она не замечала боли, казалось, закапай кровь из порезанной руки, тоже не обратит внимания. Жгли думы, сердце сжималось от пророчества волхва. Не ходить к ворожеям… А как же быть, если муж изменяет? Сотни женщин просят помощи у колдуний, сотням они помогают удержать супругов. И Рогнеда решила все же пойти!

Чуть испугалась, только увидев конский череп, насаженный на кол тына. Но тут же взяла себя в руки, если уж решилась, то отступать не стоит! Чтобы удержать рядом Владимира и быть старшей княгиней, она готова пойти не только сюда…

Колдунья взяла слиток спокойно, золото тут же исчезло в складках ее одежды, точно его и не было. Долго тряслась над своими амулетами, что-то шептала, бормотала, даже подвывала, потом сокрушенно покачала головой:

— И-и… милая… Трудно с твоей просьбой справиться…

Глаза Рогнеды сузились:

— Еще злато нужно?

Старуха посмотрела насмешливо, на ее ладони непонятно откуда появился тот самый слиток, хотя даже руки к подолу не подносила. Протянула княгине:

— Не в злате дело, вот оно, забирай, красавица… Твоя Доля любить его до конца дней твоих. А его — любить тебя. Только вот вместе не будете. И ничего здесь не поделать ни ворожбой, ни златом. И еще: твоя жизнь короче его жизни…

Рогнеда, резко повернувшись, бросилась вон. Конечно, никакой слиток забирать не стала, не до него. Но, вернувшись к себе в ложницу, замерла — на лавке лежало то самое золото! Княгиня кинулась к двери, крикнула. Вошедшая девка даже испугалась, такой она Рогнеду еще не видела — глаза широко раскрыты, лицо белое, губы дрожат.

— Кто без меня в ложницу заходил?!

— Никого…

— Врешь! Только что кто был?!

— Никого! Не только в ложнице, во всем тереме никого, князь уехал.

— Иди, — махнула рукой Рогнеда, обессиленно опускаясь на лавку.

Неужели действительно боги распорядились так, чтобы она всю жизнь уступала Владимиру и терпела от него обиды и даже надругательства? Что еще сказала колдунья? Ее жизнь короче жизни князя? Сердце женщины захлестнула смертельная тоска, хотелось выть, метаться по ложнице, кого-нибудь избить…

Рогнеда долго была не в себе, на ее счастье князь уехал из Киева, потому не видел свою жену вот такой — с остановившимся взглядом, искаженным досадой и злостью лицом. Постепенно княгиня опомнилась, стало уже не просто больно, а горько. Взял силой, опозорил, убил отца, мать, братьев, теперь не считается с ее честью, на ложе кого только не бывает… Ну почему у нее такая Доля?! И умереть должна раньше мужа…

Убить себя? А дети? Сыновья еще совсем малы, как они без матери? И вдруг пришло решение — убить Владимира! Рогнеда не верила пророчеству колдуньи, что ее жизнь короче! Если Владимир не только ее, то пусть не будет ничьим! Вся тоска последних лет, вся горечь, вся обида вылилась в это страшное решение.

Рогнеда смотрела в полутьме ложницы на такое красивое и любимое лицо и просто не могла совершить задуманное. Нож в ее руке дрожал как осиновый лист на ветру. Но внутри уже вызрело страшное решение: если не хочет принадлежать только ей, то не будет ничьим! Оскорбленная женщина, готовая мстить за свою поруганную честь, за бесконечные измены мужа, за гибель родных, не думала о том, что потом будет с ней самой… Рогнеда не заметила капнувшей со щеки слезы.

Князь вдруг открыл глаза и перехватил ее руку с ножом.

— Ты?! Ты что?!

Нож со звоном полетел на пол, а Рогнеда метнулась к стене, по привычке прикрываясь меховой накидкой.

Владимир никак не мог осознать, что произошло:

— Ты хотела меня убить?!

И тут княгиня выпрямилась, в ней снова заиграла кровь древнего рода:

— Да! Ты уничтожил мой род, полонил землю моего отца, но теперь не любишь ни меня, ни моего младенца! — Она не смогла бы объяснить, почему говорила только об одном сыне, точно и не было двух других, младших.

Но князь и слушать не захотел ни объяснений, ни оправданий Рогнеды. Он хорошо понял, что теперь рядом с ней даже спать опасно, разъярился:

— Чего тебе не хватает?! Злата, серебра, скоры, челяди — всего вдоволь. Старшей княгиней назвал…

И тут случилось совершенно непонятное, Рогнеда вдруг… разрыдалась. Наружу выплеснулась давнишняя женская обида:

— Ты… с Мальфрид… свадьбу… А меня… только насильно… Даже наряда… не было…

Владимир, как и многие мужчины, не переносил женских слез, сначала опешил:

— Какого наряда?

Жена окончательно залилась слезами:

— Сва-адебного-о-о…

Почему-то вид плачущей Рогнеды окончательно рассердил князя, на миг показалась, что она такая же, как все. Швырнул в сторону что-то попавшее под руку, даже не заметил что, закричал:

— Тебе свадебный наряд нужен?! Одень его и станешь ждать меня вечером здесь же. Только это будет твой последний вечер! В том наряде и похороню!

Владимир выскочил из ложницы, сам не сознавая, что делает, метнулся по терему, пугая гридей и холопов. Крушил все, что попадалось под руку, таким князя никогда не знали. Он мог быть ярым, даже бешеным, но чтоб так!..

А у Рогнеды слезы вдруг прекратились сами собой. Нет, она не испугалась, страха почему-то не было, была опустошенность. Верно сказала колдунья, ее правда, хотя и страшная. Но вместо ужаса предстоящего почему-то наступило спокойствие. Владимир взял силой, полюбив, она покорилась, а теперь вот платит за эту покорность. Надо было убить его в первый же день, хотя бы за родных отомстила. Теперь убить уже не сможет, а он сможет: дети без матери останутся, да еще одного ребенка она снова под сердцем носит… Княгиня долго сидела, глядя в пустоту, потом вдруг велела позвать к себе старшего сына Изяслава. Мальчик еще мал, чтобы ему объяснять родительские споры. Гладя светлую головку ребенка, Рогнеда снова лила слезы. Никого на свете у нее нет, только вот эти мальчишки, но они слишком малы, чтобы защитить свою мать. Ярослав даже не ходит, только ползает, ловко перебирая ручонками. Всеволод совсем кроха. И тут Рогнеда решилась — она должна уехать от князя, забрав с собой сыновей, пусть живет со своими новыми женами, сколько бы их ни было. Но для этого надо, чтобы сегодня вечером Владимир не выполнил своего обещания.

Княгиня приказала достать из своих коробов сшитый когда-то для не состоявшейся свадьбы с Ярополком наряд. Примерила — впору, точно и не родила четверых детей. От последней беременности толстеть пока не стала, надеть можно. Старательно нарядилась, снова кликнула к себе маленького Изяслава. Ребенок поразился наряду матери:

— Ой, мамо, какая ты красивая!

Та едва сдержала слезы, нет, она не должна плакать, сейчас не должна. Достала припрятанный меч, вложила в ручку сына:

— Изяслав, послушай меня. Когда сюда войдет отец, шагнешь ему навстречу и скажешь: «Думаешь, ты тут один ходишь?»

— И все? — Глаза ребенка довольно блестели, ему дали в руки настоящий меч, который тяжело не только поднимать, но и просто держать, но мальчик готов терпеть. Только не понимал, зачем матери надо пугать отца. Но послушался, встал в углу, дожидаясь.

Ждать пришлось недолго, Владимир действительно был крайне зол на жену и решил казнить ее прямо на ложе. Но навстречу ему вдруг шагнул Изяслав. Голос мальчика дрожал, а ручки едва удерживали даже небольшой меч, но он смог заслонить мать от отцовского гнева, дрожащим голоском произнес что велела Рогнеда. Владимир замер, потом с досадой отшвырнул в сторону свое оружие:

— Да кто ж думал, что ты здесь?!

Рогнеда смотрела на мужа широко раскрытыми сухими глазами. Так и врезалось ему в память — красивая, но точно каменная жена и сын, поднявший меч против отца.

Князь выскочил из ложницы и больше туда не возвращался. Всю ночь он прометался по одинокому ложу, скрипя зубами и разрывая на части одежду, попавшую под руку. Что теперь делать с Рогнедой — не мог придумать. Оставлять в Киеве княгиню, поднявшую руку на мужа, да еще и привлекшую к своей мести маленького сына, князь не мог. И он впервые поведал о своих бедах боярам. Никогда прежде не делал этого, но сейчас Добрыни рядом не было, вот Владимир и решился. Пусть, как скажут бояре, так и будет.

Жизнь княгини спас Блуд: это он доказал, что убивать Рогнеду несправедливо, она хорошая мать. Но и держать в Киеве тоже нельзя. Блуд предложил выделить Рогнеде ее удел и отправить туда вместе с сыном, вставшим против отца.

Рогнеде передали волю мужа на следующий день, она выслушала молча, даже не удивляясь, что не казнили. Но когда Блуд сообщил, что княгиня поедет в новый град Изяславль только со старшим сыном Изяславом, мать не удержалась и даже вскочила:

— А Ярослав?! А Всеволод?!

Блуд сокрушенно покачал головой:

— Они, княгиня, останутся здесь, у отца.

— Не-ет… нет, я заберу их с собой!

— Княгиня, не спорь с волей князя, можешь и этого дитя лишиться.

Рогнеда схватила Блуда за руку, умоляюще заглянула в глаза:

— Помоги! Помоги взять детей!

Кормилец Ярослава снова сокрушенно покачал головой:

— Не навлекай на себя новой беды, княгиня, и так едва отстояли… Езжай с одним Изяславом, там видно будет…

Глаза Рогнеды заблестели ненавистью, губы сжались:

— Хочет меня сыновей лишить?! Не выйдет, я его самого их лишу!

Блуд вдруг погладил ее по плечу:

— Смирись пока, Рогнеда, смирись… — Он впервые назвал ее по имени, это было необычно, но княгиня в запале даже не заметила. Однако у нее хватило ума все же прислушаться к словам кормильца, уехала только с Изяславом. Владимира до отъезда так и не увидела. Князь поспешил куда-то отбыть, видно тоже не желал даже ненароком встречаться с опальной женой.

Пока в далекой полоцкой земле для них с Изяславом строили жилье, сама Рогнеда жила в Вышгороде. Бродя по терему, она думала о судьбе княгини Ольги, столько лет просидевшей там в ожидании своего часа. В душе крепла обида на мужа, на того же Блуда, не сумевшего выговорить, чтобы детей отправили с ней. Одновременно с каждым днем уменьшалась уверенность, что князь не позволит уехать так далеко, все же вернет в Киев, к себе, что не сможет вынести без нее и седмицы.

Шли день за днем, а от Владимира не было известий. Только Блуд при любой возможности присылал кого-нибудь с сообщением о том, что мальчики здоровы. Сначала Рогнеда не сомневалась, что муж быстро раскается в своем решении, потом принялась строить планы, как бы выкрасть сыновей, потом просто придумывала, как съездить, хотя бы повидаться с детьми, потом… потом Вышгород засыпало снегом по самые стрехи, а она родила дочку. Но, видно, мать слишком много пережила, девочка не прожила долго. Рогнеда злорадно думала, что даже не сообщит отцу о смерти дочери, если он совсем не интересуется ее матерью! Но у Владимира в Вышгороде свои глаза и уши, князь прислал сказать Рогнеде, что скорбит о смерти дочери и что в новом городе Изяславле для нее с сыном готов терем.

Сотник Вышан, приехавший с таким сообщением, выглядел вполне довольным, он чувствовал себя значительной фигурой: как же, едет во главе дружины охранять княгиню с княжичем! И его мало волновало, что княгиня опальная, а княжич совсем мал. Вышан торопил Рогнеду, надо успеть до ледохода, иначе потом будут ждать, пока не подсохнут пути. До Турова можно пройти рекой, а потом только через лес. Далече решила забраться княгиня!

Но Рогнеда была еще слаба, вернее, не столько была, сколько прикидывалась, все втайне надеясь, что муж передумает. Не передумал, больше никто из Киева не появился, и однажды ночью, сильно разозлившись на саму себя за вот такое глупое безнадежное ожидание, княгиня вдруг решила ехать! Сотник ужаснулся: лед пошел, сейчас нельзя. Подождали конца ледохода, потом пока чуть подсохнут дороги. В Туров Рогнеда решила не заезжать, совсем не хотелось никого видеть, никому объяснять, почему муж вдруг отправил так далеко. Хотя место себе выбрала сама, Владимиру все равно.

В Вышгороде Рогнеда очень пожалела, что не попросила остаться там: и от Киева недалеко, и терем неплохой. Кое-что подновить, и можно жить. Но Вышан напомнил, что Изяслав едет княжить в выделенный ему удел. Верно, значит, о Вышгороде речи идти не могло, только Полоцк или вот этот Изяславль…

* * *

Но не одна Рогнеда с сыном уехала из Киева — и Олав отправился в Новгород. Это был удар для Владимира, князю казалось, что его предали все. Злые языки давно уже наушничали против Олава, подговаривая, что тот, мол, собирается переходить в дружину княгини. А после случая с Рогнедой Владимир даже засомневался, что Олав с ней в сговоре. Прямо никто ничего сказать не мог, но подозрения разъедали душу князя, он все больше распалял себя сам, потому был даже рад, когда и приемный сын решил покинуть Киев.

Олав, которого умершая Аллогия точно по наследству передала Рогнеде, относился к княгине как к матери, покидать которую очень тяжело, но необходимо. Он успел попрощаться с опальной Рогнедой еще до ее отъезда в Изяславль. Полочанка смотрела на красивого юношу и думала о том, какая судьба его ждет. Жизнь и так преподнесла тому много уроков, теперь вот будет самостоятельным… Рогнеда чуть старше самого Олава, но относилась к нему даже не как к младшему брату, а действительно по-матерински. Пройдет не так много лет, и ее собственные сыновья должны будут выбирать свой путь. Но у Ярослава и Всеволода есть отец, у Изяслава теперь только она, мать. У Олава же нет никого: старый Сигурд не так давно умер, Торгильс мотается по морям неизвестно где, матери, видно, тоже нет на свете, некому на судьбу посетовать, не к кому голову приклонить. Рогнеда вспомнила о том, что и сама осталась одинешенька: муж отправляет далеко от себя, младших детей не дает, остается только Изяслав. Стало очень горько на душе.

Ее раздумья понял Олав, всегда отличавшийся чуткостью, пожалел:

— Княгиня, ты сыну нужна….

Верно сказал, не сыновьям — сыну. Только Изяславу и нужна…

А норвежец вдруг добавил:

— И мне… Буду знать, что ты меня ждешь, как мать ждет сына из дальней дороги.

На глазах гордой Рогнеды выступили слезы, она кивнула, стараясь, чтобы Олав их не заметил, но тот посоветовал:

— Не прячь слез, они чисты. Поплачешь, легче станет.

Княгиня разревелась, закрывая лицо руками. Олав стоял, гладя ее светлые волосы чуть дрожащей рукой, и уговаривал сам себя:

— Пойду со своей дружиной по морям, наберу еще к себе желающих… Стану самым сильным конунгом в Варяжском море, вернусь в Киев с большой дружиной. Вот тогда спрошу князя, где его княгиня с младенцем!

Рогнеда подняла голову, некоторое время недоуменно смотрела на юношу, а потом вдруг засмеялась:

— Да пока ты дружину наберешь, младенец уж взрослым станет. А у князя еще десяток новых княгинь появится! С младенцами.

Олав досадливо фыркнул:

— Я быстро настоящим конунгом стану!

Он оказался прав, действительно быстро стал грозой Варяжского моря и даже… королем Норвегии!

А тогда они прощались, сердечно и трогательно, как мать с сыном, уходящим в далекий и тяжелый путь.

— Мы еще встретимся, княгиня!

— Да, Олав, конечно…

Рогнеда не думала о том, где и как они смогут встретиться, но в тот момент казалось, что это обязательно произойдет.

* * *

Он всегда, смолоду любил женщин. Как же он их любил! Каждую красавицу, а таких на Руси нашлось очень много, хотелось приласкать, каждой хотелось обладать. Но главное началось с Рогнеды. Непокорная полоцкая княжна точно пробудила в нем какие-то огромные скрытые силы, он брал и брал себе женщин.

Не всегда проходило гладко, часто родичи мстили за уведенных из дома и опозоренных жен или дочерей. Так, в одной из весей князю глянулась Ждана. Девушка не противилась, очень уж ей глянулись голубые княжьи очи, сама ушла, да только родне оттого не легче. Мать с горя с ума сошла, а брат Жданы Изок следом за князем собрался — отомстить. Как станет это делать, не знал, только верил в одно: отомстит князю за многих поруганных женщин и девок.

Изок добрался до Киева не сразу, пришлось покружить, хотя и не так уж далеко от его веси до стольного града. Да и чего туда торопиться, если князь пока в разъездах. Хотя Владимир не ездит в полюдье, как сказывали раньше князья ездили по полгода, но и в Киеве не сидит.

Парень отправился из дома без родительского напутствия, потому чувствовал себя немного виноватым, но он хорошо понимал, что ни отец, ни мать не согласятся потерять еще и сына вдобавок к дочери. Не знал сын, что и матери уже нет. Уехал, решив для себя, что пусть погибнет, но князя за бесчестье сестры и рода накажет!

Удивительно, но отправившийся в путь ради мести Изок стал верным помощником любвеобильного князя…

* * *

Рогнеда уехала сначала в Вышгород, с глаз князя долой, а потом и в Изяславль вместе со старшим сыном. Мальчику понравились сборы, нравилось то, что он многое делает самостоятельно, даже уезжает посадником в Полоцкие земли, пусть и с матерью, зато почти как князь!

Изяславль — городок совсем маленький, на одном конце аукнут, на другом откликнется. Его избы стояли даже не в ряд, а разбросаны как попало, узкие кривые улочки заросли сорной травой чуть не по пояс. На Руси любой мужик сам себе плотник, за большим искусством не гонится, но немудреную избу поставить для себя может. Крыто тесом, леса вокруг много, отчего бы не покрыть? Только княжий терем строили специально привезенные люди, выстроили старательно и быстро.

Всюду вкусно пахло свежесрубленным деревом, все еще новое и чистое, стены пока не закоптились, потому белели ошкуренными стволами, петли дверей не скрипели, половицы тоже. Жить бы и радоваться, но Рогнеда была в отчаянии. Она не вернулась в Полоцк, Владимир не стал отправлять, да и самой возвращаться в город, где жила княжной и была опозорена князем, не хотелось. Изяславль выбрала потому, что неподалеку владения Туры — давнего друга отца, родственника матери, человека, способного заменить ей погибшего Рогволода. Владимир с Туры не враждовал, потому согласился с выбором жены, не задумываясь.

Туры действительно прибыл в Изяславль, как только узнал о переезде туда Рогнеды. Старый князь дреговичей хорошо осведомлен об участи своего друга и его несчастной дочери. Он жалел Рогволода и саму Рогнеду, но против князя выступать не собирался. Услышав еще со двора его низкий голос, отчитывавший кого-то из нерадивых холопов, Рогнеда бросилась навстречу. Дрегович не успел дойти до ее ложницы, наткнулся на опальную княгиню еще в переходе. Остановился, схватил за плечи и потащил к свету:

— Ну-ка, ну-ка, дай на тебя поглядеть… — Довольно хмыкнул: — Хороша! В девках была хороша, а сейчас и подавно расцвела…

Рогнеда не выдержала, из ее глаз невольно брызнули слезы. Княгиня уткнулась в плечо давнего друга семьи и разрыдалась почти в голос. Туры гладил ее светлые волосы и растерянно бормотал:

— Ну… ну… чего ты?

Немного поплакав, Рогнеда все же взяла себя в руки и, громко хлюпнув носом, наконец пригласила дорогого гостя в трапезную. Дрегович хорошо помнил гордую стать бывшей княжны и то, что из нее слез не вытянешь. Видно, крепко обидела жизнь, если уж высокомерная Рогнеда ревмя ревет.

Князь оглядел трапезную, похвалил:

— Хорошо построили, добротно… Еще на крыльце заметил, что ловко все сделано. И запах живой, ни сырости, ни угару. Тебе здесь хорошо с дитем будет…

Рогнеда смогла сдержать вновь подступившие к глазам слезы. Ни к чему реветь, слезами горю не поможешь.

Туры пробыл в Изяславле целую седмицу, но дольше не мог. Они много вспоминали, о многом поговорили, только об одном молчали — почему князь Владимир вдруг отправил свою жену с сыном в далекий Изяславль. Уже в последний вечер Туры все же не выдержал, спросил напрямую. Пришлось Рогнеде честно рассказать и про нож в ложнице, и про то, как князь в ответ казнить задумал, и про меч в руках маленького Изяслава, и про высылку в полоцкие земли. Дрегович сокрушенно качал головой — вот оно как дело… Что тут скажешь? У каждого своя правда. И Рогнеда за родных мстила, и князь больше не мог ее у себя держать. А что не казнил, все же молодец, негоже мать своих сыновей жизни лишать. Но не смог не поинтересоваться:

— А чего ты вдруг теперь мстить решила? Троих сыновей родила, а потом о крови родных вспомнила?

Рогнеда смотрела в темное окно и молчала. Туры не торопил, уже понимая, что ей есть о чем молчать. Наконец, княгиня сдавленным голосом поведала:

— Четверо… сыновей четверо было, Мстислав маленьким совсем помер. И одна дочь… А не вынесла более… — Она вдруг вскинула голову. На Туры снова смотрела гордая полоцкая княжна, красивая в своей надменности. — Потому как женщин на ложе брать без разбора стал!

Князь чуть смущенно крякнул.

— Но… не он один так. Все…

Рогнеда поднялась, прошлась по трапезной, остановилась. Глаза ее чуть сузились, губы зло сжались.

— Ладно бы просто так, а то ведь женился! На грекине, что после Ярополка осталась, на боярской дочке… Сколько же еще таких жен будет?!

Мысленно Туры произнес: «Ой-ой!», но вслух сказал другое:

— Сядь. Успокойся. И то не велика беда, если тебя больше других любит. У твоего отца сколько жен было? Трое. И у меня тоже. И у князя Игоря тоже не одна княгиня Ольга. Та уж на что сильна, а других жен терпела!

К его удивлению Рогнеда почти бессильно опустилась на лавку с поникшей головой, видно, и сама о том думала, выступила против мужа из ревности, а потом и пожалела, да сделанного не вернуть. Дрегович решился посоветовать:

— Помирись с князем, негоже жене вдали от мужа жить. Слышал я, что Владимир больно горяч, до беспамятства, но отходчив. Простит, если любит. Примирись.

— Да как?! В Изяславль подальше от себя отправил. Только Изяслава с собой и отпустил, младшие сыновья с ним, Ярослав и Всеволод. Даже сыновей не отдал! — Губы женщины снова дрогнули, больше всего сейчас она тосковала даже не по князю, променявшему ее на других жен, а по своим мальчикам, еще таким маленьким…

Туры снова встал в тупик. Окажись он на месте Владимира, тоже не отдал бы своих сыновей опальной жене, но ведь и Рогнеду жалко. Вот и разберись, кто из них прав, а кто правее…

Все, чем мог помочь своей родственнице Туры — пообещать замолвить слово перед князем при случае. Да только Владимир в Киеве не сидел, вдруг начал воевать. Дрегович положил руку на плечо опальной княгини:

— Пока смирись, время все рассудит. А князь с женами не живет, в походах уж больше года.

Рогнеде очень хотелось спросить, где в походах, как там Владимир, но сказала другое, снова горяча сама себя:

— Да как смириться-то?! Никогда не прощу ни убийства родных, ни того, что с сыновьями разлучил!

Туры досадно крякнул:

— Экая ты неуступчивая!

На том разговор и закончился. Рогнеда осталась после приезда дреговича раздосадованной, Владимир и не собирался ни возвращать ее обратно, ни присылать сюда гонцов с покаянием, ни даже страдать. Он воевал! Держал себя так, словно обиженной Рогнеды и на свете не было! Так мог себя вести только равнодушный человек, значит, она не нужна больше князю?! Тосковала душа, но не меньше тосковало и тело.

Изяслав не мог понять, почему мать запретила ему вспоминать отца и братьев. Его не интересовали совсем маленькие Ярослав и Всеволод, но как не говорить о князе Владимире, если это его отец? И почему он не Рюрикович, если отец Великий князь киевский, а правят Киевом Рюриковичи, это малыш слышал с самых ранних лет. Рогнеда вдруг стала внушать сынишке, что он Рогволодович, князь Полоцкий и про Киев лучше забыть.

Месть обиженной женщины, да еще и такой, как Рогнеда, страшна! Не имея возможности хоть как-то отплатить Владимиру за свое унижение и его, как ей казалось, равнодушие, она постаралась сделать все, чтобы воспитать старшего сына Изяслава в ненависти к отцу и даже к младшим братьям.

Рогнеда ошибалась: князь не меньше нее переживал разлад с женой. Он мог жениться на всех женщинах, какие встретились на пути, но единственной все равно оставалась она — Рогнеда! На его ложе перебывало множество других, он брал всех красавиц, попадавшихся на глаза, что-то искал. Но те оказывались либо слишком покорными, либо, наоборот, ненавидевшими, ни одна не могла, как Рогнеда, с вечера сопротивляться, а потом, покорившись, сгорать от страсти до утра. Наверное, княгиня просто похожа на самого Владимира, такая же неуемная и вспыльчивая, но притом добрая и ласковая. Ставящая себя превыше всех и готовая пожертвовать чем угодно ради жизни своих детей. Думающая прежде о своей выгоде и заботливая хозяйка, не оставляющая вниманием слуг. Гордая, почти надменная княгиня запросто могла присесть посреди теремного двора перед голопузым ребенком, утирая тому слезы. Такой смесью не сочетаемого Рогнеда очень походила на князя Владимира и потому была нужна ему как никто другой! В глубине души князь это уже понял, но оскорбленная гордость никак не хотела смириться с необходимостью позвать обратно дорогую сердцу женщину. И Владимир старался забыться, забыться с другими на ложе любви, забыться в походах. Первое принесло ему недобрую славу растлителя, второе — славу сильного князя.

* * *

Туры не ошибся, Владимир действительно воевал. Хватит сидеть сиднем, князь не для того, чтобы ссориться со своими женами, его удел дружина! Воевода Волчий Хвост радовался такому повороту событий, давно пора, дружинники уже стали ворчать, что одной осадой Родня славы не добудешь. Но князь сначала отправился не славу добывать, а дело делать, пошел на волынян.

Волынь древние русы назвали в честь волюшки вольной. Никому волыняне не подчинялись, ни перед кем головы не склоняли. Но не на них собственно собирался налезать князь, волыняне просто жили на его пути к Червенским градам. Владимир решил, что пора вернуть Руси эти земли, при князе Игоре платившие дань Киеву. После Игоря перестали, и теперь совсем под власть гнезненского князя Мешка попали. Конечно, лендзяне добром под Киев не вернутся, нужно воевать. А идти к ляхам придется через дреговичей или волынян. Владимир позвал к себе воеводу, кивнул на смирно сидевшего в стороне человека, по обличью ляха:

— Послушай, что он говорит.

Оказалось, Лысак одно время был при гнезненском князе Мешке, да попал в немилость, потому вот и оказался у Владимира. Волчьему Хвосту не очень нравились такие перебежчики, хотя толк от них мог быть. Лысак поведал о том, что в червенской земле своих князей уж не осталось, постарался Мешко. Мало того, он утверждал, что с волынянами можно договориться, те готовы покориться Киеву миром, только чтобы не воевать с ляхами, если Владимир обещает не разорять.

— Князь, — воевода постарался, чтобы Лысак не слышал его слов, — а если это ловушка? Может, его Мешко и прислал? Пропустят нас волыняне через свои земли, а потом нападут вместе с ляхами с двух сторон.

Это была серьезная опасность, но сиднем сидя в Киеве тоже дани не добудешь. Пока только Полоцк и взял под себя. Да вот еще дреговичи больше не ратятся, Туры решил лучше миром с Киевом жить, все одно кто-нибудь постарается налезть, так хоть Владимир на помощь придет.

— Нет, надо идти! — хлопнул себя по коленке князь. — Я не курица, теремным сидением даже цыплят не высижу.

Лысак прав, волыняне не поднялись на Владимира, видно, рассудив, что Киев — он где, только дань брать и станет, а вот Мешко, если лендзян совсем под себя возьмет, то доберется и до Волыни. Мешко крут не по совести, местную знать вырезает почем зря, даже тех, кто, вроде, и не сопротивлялся. К чему? Хочет совсем под себя подмять. Лучше уж киевский князь, тот обещает никого не трогать. А заратиться всегда можно успеть. Волыняне покорились Владимиру и впервые уплатили дань.

А вот за Бугом мира уже не было, там началась сеча. Мешко, уничтожая местную червенскую знать, вырыл себе засадную яму. Сам гнезненский князь далеко, а лендзяне сопротивление хоть и оказали, но были быстро биты киевской ратью.

Они встретились на большой поляне, где особо не развернешься. По краям стоял старый лес с густым подлеском. Темные кусты не давали увидеть, что за ними. Червенский воевода рассчитывал, что русичей удастся заманить глубже в лес, а там встретят засевшие в зарослях лучники. Завидев изготовившихся к бою лендзян, Волчий Хвост вдруг поднял руку, призывая остановиться. Князь с недоумением оглянулся на него:

— Ты чего испугался? Их же меньше?

Воевода с сомнением покачал головой:

— Вот то-то и оно, князь. Остальные, небось, сидят в зарослях и ждут, когда эти нас за собой в лес заманят.

Владимир кивнул и велел:

— Передай, чтобы в лес не затягивались, постарались справиться здесь, на чистом месте. Да приготовь лучников, чтоб вслед за нами по кустам били.

Киевская дружина стояла, точно не решаясь вступить в бой. Лендзяне смотрели даже с насмешкой, оттуда послышались обидные выкрики.

Князь Владимир произнес сквозь зубы:

— Стоять! Пока знак не дам, стоять!

И они стояли. Наконец, лендзяне не выдержали, чуть подались вперед, потом еще чуть… Разгоряченные своими же выкриками, они были почти готовы наброситься на русичей сами. Со стороны киевской дружины раздался голос воеводы:

— К вам пришел киевский князь Владимир! Отступите добром, платите дань, и мы вас не тронем! Защитить вас некому, князь Мешко далече, а сами вы с нашей силой не справитесь.

Со стороны противника донеслись новые оскорбления, обещавшие раздавить киевлян как мух одним хлопком. Решив, что те недостаточно разозлились, Волчий Хвост еще добавил, что кричать-то каждый горазд, но пока ни один из лендзян боевой выучки не показал, видно, только и могут, что сиднем сидеть на лошадях, куда их с крыльца подсадили, а вперед выехать слабы… Глядя на рванувших навстречу всадников, князь Владимир кивнул:

— Пора!

Лендзянам было уже все равно, на каком краю поляны они встретятся. Поднимая на дыбы коней, с треском и грохотом сшиблись посередине, на что и рассчитывал Волчий Хвост. Русичи хорошо усвоили приказ не продвигаться к лесу, там могут встретить стрелами, потому звон мечей, стук копий, удары щитов о щиты, храп лошадей, крики и стоны все же пришлись на саму поляну… В пылу жаркой битвы никто не заметил второй волны киевских всадников, которая обогнула бившихся и подлетела к зарослям, держа наготове луки. Затенькали тугие тетивы, крики боли и предсмертные хрипы раздались уже среди поджидавшей засады. Слишком неожиданным был этот проход конников, обогнувших основной бой. Всадники, сбитые с коней, поражали стрелами противников и их лошадей даже с земли. Сами кони, освободившиеся от хозяев, в ужасе носились по полю, увеличивая сумятицу боя…

Владимиру покорились Червень и Перемышль. Киев обрел новые земли, разделившие Польшу и Чехию широким клином. Дань лендзяне платили напрямую Киеву, а их земли стали зваться Червонной Русью.

— Ну, теперь можно и обратно в Киев! — воевода доволен. Не слишком легко дались червенские земли, но результат хороший. Справились на удивление быстро, лето в самом разгаре, еще и по домам к женкам успеют. — Видишь, князь, это лучше, чем у Родни или под Киевом сиднем сидеть в осаде.

Настроение у Волчьего Хвоста хорошее, как и у всех остальных. А то дружина ворчать начала, что Владимир из Киева ни ногой, мол, рати боится, что ли? А князь вон как себя показал! Уже предвкушая достойную встречу в Киеве, воевода с изумлением услышал слова Владимира:

— Верно, хорошо ляхов побили! День отдохнем и на вятичей пойдем!

Развалившийся на лавке Волчий Хвост, выпрямился, недоуменно глядя на князя:

— Шутишь? К чему сейчас вятичи-то? В Киев же надо!

Тот приподнял левую бровь, кося хитрым синим взглядом:

— Чего тебе в Киев? Ты ж рати хотел?

— Так ведь была рать, хорошая рать была… — не понимал князя воевода. — А на вятичей в следующем году пойдем. Подготовимся за зиму и пойдем! Дружину пополнить надо…

Ему совсем не хотелось отправляться в глухие вятичские леса немедля. Владимир в ответ покачал головой:

— Мы подготовимся, и они тоже. Нет, нападать надо сейчас. Пока не ждут, знают, что мы у ляхов в это лето. А дружину пополним у северян…

— Где?! — окончательно сел Волчий Хвост. — Чего это мы у них забыли? Северяне повоз исправно блюдут, чего их воевать?

Князь расхохотался:

— Да кто ж северян воевать станет? Просто их землями пройдем. Дружину пополним и к вятичам придем не с той стороны, откуда ждут.

— По Десне? — осторожно поинтересовался Волчий Хвост. Так всегда ходили с ратью на вятичей киевские князья. Самый удобный путь от Киева. Но Владимир покачал головой:

— Нет, в Киев и заходить не станем. И в Чернигов тоже. С Десны им радимичи весть подадут, едва мы только в ладьи сядем. Подготовиться успеют, где спрячутся, где засеки сделают, заслоны поставят. А мы больше на полудень свернем, по краю северской земли и Степи пройдем. Оттуда не ждут, да там и лазутчиков почти нет.

Несколько мгновений воевода молча смотрел на Владимира, осознавая необычность и его решения, потом хлопнул себя по ноге, вскочил:

— Ай да князь! Ай да Владимир! Чего удумал!

Синие глаза князя довольно смеялись — не зря он столько бессонных ночных часов провел в размышлениях!

Никаких запасов киевской дружине и впрямь делать не было надобности. Они шли по изобильным местам, реки и озера по пути кишели рыбой, а леса дичью. Любой заброшенный невод, любая облава давала богатый улов. За ними вслед, чувствуя хорошую добычу и себе, увязались целые стаи волков. Помощь встречавшихся по пути северских весей была тоже кстати, ведь хлебушек неводом не выудишь и облавой не получишь.

Киевская дружина прошла северскими землями, пополнилась новыми воями и вторглась к непокорным вятичам неожиданно для тех. Здесь Владимир был также суров, обязал платить дань от плуга не меньшую, чем давали при князе Святославе. Старейшины зубами скрипели, признавая власть нового князя, но по их глазам Владимир видел, что это только пока его дружина не скроется за поворотом дороги. Он понимал, что вятичей придется воевать снова.

Синие глаза князя стали почти стальными:

— Ведаю ваши тайные мысли. Дань наложил тяжкую, но справедливую. Платить вовремя станете, облегчу, а нет, — его рука сжала рукоять меча, не обещая ничего хорошего ослушникам, — пеняйте на себя!

Сидевший напротив старейшина опустил очи долу, чтобы Владимир не заметил в них ответного недоброго блеска, кивнул:

— Мы поняли, князь.

Владимир заметил хитрость, переспросил:

— Отвечай, не елозь, станете платить дань исправно?!

И ответа не получил, старейшина плечами пожал:

— Я не могу сейчас говорить за всех вятичей…

Хотелось уничтожить этого упрямого старика, раздавить его, как надоедливую муху, свернуть в бараний рог, но Владимир решил все же дать вятичам возможность самим привезти дань.

— Привезете повоз по весне, как я сказал. Не привезете — уничтожу всех, оставлю земли пустыми!

Вслед вышедшему из шатра князю зло сверкнул глаз старейшины:

— Не зарекайся, князь…

Это услышал воевода, подскочил, навис над старейшиной с мечом наперевес:

— Я тебя сейчас зарублю, чтоб другие испугались!

Только появление вернувшегося Владимира спасло старейшину от гибели. Князь осадил ретивого воеводу:

— Остынь! Будет как я сказал. Привезут повоз — останутся жить, нет — уничтожу!

Волчий Хвост нехотя вложил меч в ножны. А старейшина так и остался сидеть неподвижно, только по лицу разлилась мертвенная бледность: все же понял, что был на волосок от смерти. Пусть много пожил, но ведь всякому еще пожить хочется.

Когда дружина шла северскими землями, князь впервые увидел своими глазами то, что потом не давало покоя многие годы.

С одной из дорог на краю леса недалеко от границы со Степью они вдруг заметили частокол из крепких бревен. Но навстречу никто не вышел, не залаял ни один пес, ни над одной крышей не вился дымок. Конечно, тепло, в избах печи не топили, но не слышались и звуки человеческого жилья. Стая ворон кружила над тыном, что-то выглядывая. Князь переглянулся с воеводой, тот уже успел выслать на разведку двоих дружинников. Мигом вернувшись, они сообщили — весь пуста! Видно, в начале лета здесь побывали печенеги: все разграблено, люди побиты. Стало жутковато, но Владимир уверенно направил коня в сторону веси. Волчий Хвост за ним. Перед тыном спешились, отдав поводья подскочившим дружинникам, и пошли в ворота уже сами. Собственно ворот не было, они сорванными валялись в стороне.

Весь невелика, десятка полтора изб жались друг к дружке, почти не оставляя места для чего другого. Избы сохранили следы пожара: то ли при захвате сожгли, то ли потом, перебив непокорных. Вытоптанное пространство между ними еще не успела затянуть трава, совсем недавно здесь ходили люди. Волчий Хвост услышал, как князь пробормотал:

— Может, успели уйти…

Воевода вздохнул:

— Нет, княже, иначе вернулись бы…

Верить в поголовную гибель северян не хотелось, но почти сразу они наткнулись на лежавшую в нелепой позе с подвернутой под себя рукой старуху, из спины которой торчала стрела с черным оперением, дальше к стене дома приткнулся мужик с разбитой головой, даже лица не разобрать. Таких в веси нашлось много, над ними вовсю кружили черные мухи, радуясь возможности поживиться. Несмотря на прохладный ветерок, вокруг разносился тяжелый запах смерти. Князь махнул рукой, зовя воеводу за собой:

— Вели собрать всех и сложить костер как положено. Прямо здесь, среди изб, пусть будут схоронены в своей веси.

Пока выполняли княжий приказ, Волчий Хвост стоял на краю поляны и с тоской смотрел вокруг. Пели птицы, журчал неподалеку быстрый ручей, видно, каждую весну разливавшийся почти речкой, в небе плыли беззаботные белые облачка, шелестел листвой свежий ласковый ветерок… Но это все было не для северян, совсем недавно живших в веси. Та старуха, наверное, сюда ходила за ягодой, вон красные капельки малины усыпали кусты. В этом озерце, небось, ловили рыбу, и парни подглядывали за купавшимися девками, а лунными ночами пытались из кустов увидеть русалок… А в том ельничке на другом берегу озера, должно быть, боровиков видимо-невидимо… Хорошие места, всем богатые — и дичиной, и рыбой, и лесной добычей… Но жить здесь нельзя. Сам Владимир думал о том же. Жили, жили люди, пришел вражина, все разграбил, сжег и ушел безнаказанным.

Над лесом поднимался черный дым погребального костра. Вокруг с трех сторон стеной стоял лес, только четвертая открыта дороге от Степи, а значит, и нападению проклятых печенегов. Берегись, не берегись — не заслонишься. Наскочат нежданно, разорят весь, людей либо побьют, либо в полон уведут. Нет защиты, нет спасенья людям русским… Киевская дружина далеко, князь может и совсем не узнать о такой беде.

Глядя на поднявшееся над весью пламя, Владимир произнес вполголоса:

— Простите, что не уберегли… Дайте срок, поставлю защиту вокруг Руси от степняков проклятых!

Но поход на вятичей, а потом и другие дела надолго оторвали князя от заботы о крайних весях. Однако тех слов не забыл, позже делом жизни для него станет строительство градов по границе со Степью, создание щита для русских земель.

Владимир вернулся в Киев и там получил неприятное известие — его приемный сын Олав, который отбыл вслед за опальной Рогнедой, только не в Изяславль, а в Ладогу, сроднился с князем Мешко! Женился на его дочери.

— Живет в Гнезно? — чуть дрогнувшим голосом поинтересовался князь, стараясь не смотреть на воеводу, принесшего такую весть. Сознавать предательство приемного сына нелегко.

— Нет, князь, грабит, как все викинги. Много йомсвикингов себе набрал, в Йомсборге осел. Оттуда по всему побережью ходит, грозен весьма.

Несколько мгновений Владимир задумчиво смотрел вдаль, потом вдруг тряхнул головой, точно выбрасывая из нее что-то, и усмехнулся:

— Пусть себе! Без него забот много!

Волчий Хвост зло пробурчал:

— Неблагодарный щенок! Приютил его князь, от смерти спас, выкормил, а он!..

— Не кори, каждый ищет где лучше, — осадил воеводу Владимир. — Знать, его доля — по морям бегать за добычей.

Он не стал добавлять то, что подумал: «А моя — быть преданным всеми…».

* * *

Земля совершила круг своей благости, наконец растаяли снеговые горы, отзвенели вешними водами быстрые ручьи, зазеленел лес, вовсю защебетали птицы, объявляя всему миру о появлении потомства. Весна — она веселая, зеленая, с надеждой на новую жизнь.

Только не для всех. Рогнеда уже вторую весну в Изяславле. Первую почти и не видела, приехала, когда уже все не только зазеленело, но и отцвело. За хлопотами обустройства не заметила, как на смену весне пришло жаркое лето.

В углу надсадно жужжала попавшая в паутину муха, билась, стараясь выпутаться, спасти свою жизнь. Временами нудный звук затихал, муха, видно, уставала, но потом начинала снова. Рогнеде пришло в голову, что и она так. Первые месяцы отчаянно ждала Владимира, втайне надеясь, что опомнится, приедет за женой и сыном. Потом гонца с покаянным призывом вернуться. Теперь — чтобы хоть поинтересовался, как она живет в этакой глуши.

Сначала Рогнеда просыпалась в ночи от любого стороннего звука, казалось, что это князь, примчался, не выдержав разлуки. Подолгу глядела в сторону дороги, ведущей к Турову, хотя дороги как таковой не было, в Изяславль ездил мало кто, пожалуй, только возили причитающуюся дань, лишь траву и приминали, даже колеи путной не видно. Вокруг лес и лес. Изяславль действительно был совершенной глушью. Поставленный по ее собственному выбору далече от всех городов, он и жил только княжьим двором.

Когда княгине передали волю мужа, чтоб выбирала себе место изгнания, она почему-то сразу вспомнила маленький городок в лесной глуши, где однажды побывала с отцом и братом. Сейчас и не вспомнить, зачем заехали туда, скорее всего, просто остановились по пути к давнему отцовскому другу и родственнику матери Туры. Когда лес вдруг расступился и взгляд уперся в невысокий тын, Рогнеда почему-то подумала, что будет здесь жить. Мысль была совершенно нелепой, и княжна выбросила ее из головы. За тыном пряталось несколько десятков изб и небольшой двор местного князька. Ничего примечательного, но, поднявшись от скуки на крепостную стену, едва державшуюся из-за ветхости ровно, Рогнеда ахнула открывшемуся виду. Небольшая речушка, приток Горыни, заграждавшая крепостицу с одной стороны, местами пряталась в глухих зарослях орешника и черемухи. Это было время черемухового цветения, далеко окрест разливался дурманящий, куда-то зовущий запах, сами цветы покрывали берега точно снег. Ночью она не могла заснуть от соловьиных трелей. Крошечные птахи точно перенимали песню друг у дружки, одна за другой заводя нежное техканье. Таким остался в памяти Рогнеды крошечный град, даже имя его не запомнила, с пенистым цветением черемухи и соловьиными песнями любви. Казалось, здесь живут только счастливые, любящие друг дружку люди, не знающие забот и печали, не ведающие предательства, лжи и обмана. В тяжелые минуты часто вспоминала те самые заросли черемухи на берегу безвестной речушки, а когда пришло время выбирать, куда спрятаться от обиды и гнева мужа, не задумываясь сказала об этом граде. Да еще и к владениям Туры близко. Князь согласился — ему, пожалуй, все равно.

Рогнеда допустила большую ошибку, захлестывала обида, и хотелось укрыться от людских глаз подальше. Постепенно обида стала глуше, а человеческого общения не хватало. Выросшая в шумном Полоцке, привыкшая с детства видеть вокруг себя множество людей, да и потом, в Киеве, тоже жившая беспокойно, княгиня быстро заскучала. Появились даже мысли, что лучше было вернуться в Полоцк или уехать в Новгород. Но полоцкие улицы видеть тяжело, а Новгорода Владимир жене совсем не простил бы, ведь туда отправился Олав. Черемуховые кусты на берегу цвели только седмицу, в остальное время превращались в малопривлекательные непролазные заросли, соловьи тоже пели не круглый год, в остальное время на городок накатывала тоска. То есть у жителей было чем заняться, они трудились, а вот Рогнеда маялась от безделья. И от этого тосковала по мужу еще больше.

Тоска… все время одна тоска… Такого в ее жизни никогда не было! Рогнеда привыкла быть окруженной людьми, ловить на себе восхищенные взгляды, распоряжаться. А здесь? Поговорить не с кем, сын еще мал, холопы — и те пухнут от безделья. Изяславльский двор невелик, холопов меньше десятка, да и ни к чему больше, из хозяев только она с сыном. Дружинники во главе с Вышаном живут у своих любушек в самом городе, который и городом-то назвать трудно.

От маеты и ничегонеделанья у Рогнеды все чаще появляются дурные мысли. Иногда она даже жалела, что не убила Владимира тогда, в Полоцке. Пусть бы казнили в ответ, зато не было вот этого сидения в глуши и унижений из-за измен тоже. Не было бы обид, злости на не оценившего ее князя, много чего… Но и тех жарких, страстных ночей тоже не было! Ну и пусть! Рогнеда даже сама себе не желала признаваться, что больше всего страдает от двух вещей — из-за разлуки с сыновьями и… разлуки с проклинаемым ею Владимиром.

В очередной раз лежа без сна, она размышляла о себе и князе. Отослал далеко, не едет, не зовет… Неужели совсем забыл? Вдруг появилась мысль: а как бы поступила она сама? Поворочавшись еще, Рогнеда решила, что точно так же, отослала бы, не звала, вот только… через какое-то время приехала сама! Княгиня даже села от такой мысли. Как же она сразу не сообразила?! Конечно, Владимир просто решил выждать, чтобы она посильнее соскучилась, а потом приедет и заберет их с Изяславом снова в Киев. В то, что муж отправил ее с глаз долой навсегда, не верилось.

Улеглась обратно, немного полежала с раскрытыми глазами, довольная своей догадкой, потом погладила место рядом с собой, словно убеждаясь, что оно все же пусто. Когда муж ночевал рядом, после жарких объятий всегда норовила прижаться к его спине теснее. Владимир очень любил чувствовать ее упругую грудь лопатками, просил закинуть ногу на свое бедро. Так и спали, тесно прижавшись. Рогнеда попыталась повторить это движение — вроде даже приникла к отсутствующему мужу и закинула ногу. И вдруг… почувствовала его сильное тело своим! Она вздрогнула, настолько это было явственно. Чуть подумала… и гнать ощущение не стала, слишком приятным оно оказалось. Так и лежала, вспоминая лучшие минуты их горячей любви, пока не сморил сон.

Но утро все поставило на свои места: ложе рядом было пустым, по двору лениво бродили все те же холопы, а вокруг все тот же Изяславль…

Владимир среди ночи вдруг забормотал, зовя кого-то. Спавшая рядом Мальфрид прислушалась и недовольно поморщилась: уже в который раз зовет Рогнеду. И чего князь не может забыть эту гордячку?! Сама она не любила прижиматься по ночам к мужу, потому чуть отодвинулась и плотнее завернулась в накидку. Не успела сомкнуть глаз, как рука Владимира нащупала ее и потянула к себе. Пришлось подчиниться. Но, прижавшись, она тут же услышала презрительное:

— Ты?!

Мальфрид удивилась:

— А кто еще должен быть? Твоя Рогнеда далеко, в Изяславле!

Князь что-то забурчал себе под нос, окончательно отвернувшись, Мальфрид настаивать не стала, ей вполне хватало вечерних ласк, после них боярская дочь предпочитала отдых, а не объятья до утра.

Князь старался забыться в женских объятьях. Приученный еще Добрыней к самым красивым женщинам на ложе, теперь брал их одну за другой, не глядя, что девицы или, наоборот, мужние жены. Всех оставлял, бросить совесть не позволяла, вот и жили красавицы, ожидая, когда князь снова о них вспомнит, в Вышгороде и Берестове. Нередко и беда случалась, когда обиженный родич какой красавицы решал разобраться с князем по-своему. Только воевода на что? Волчий Хвост был осторожен, редко у кого получалось и на княжий двор попасть. У Изока получилось. Только Владимир в тот момент в отъезде был, правда, вот-вот вернется.

Но все же дорогу древлянину заступил рослый дружинник. Неподалеку стояли еще несколько, да и в стороне двора тоже немало вооруженных. А у самого терема большие шатры, Изок уже знал, что в таких летом живут взятые князем красавицы. Нашелся холоп, что за плату поведал и о Ждане, мол, есть такая сейчас у князя в шатре. Не лучше, не хуже других, любит ее не больше, но живет красавица сытно, хорошо живет.

Изок для себя решил, что сегодня обязательно встретит князя, спросит с него за опозоренную сестру, за горе матери и отца, а потом будь что будет! Пробовал выглянуть — вдруг увидит у шатра сестру, но никого не увидел. Зато дружинник, видно поняв, зачем такой гость на дворе, пошел на него напором:

— Ты чего это здесь? Что нужно?

— Остынь, не к тебе пришел! — огрызнулся древлянин.

— Ясно, что не ко мне! Я таких, как ты, на подходе бью, во двор не допуская! — глаза дружинника смотрели зло и насмешливо.

— Яришься, потому как знаешь, что я один, а вас много. Выходи биться один на один, посмотрим, кто из нас трус, — разозлился Изок.

Дружинник в ответ расхохотался:

— Смерти ищешь, лапотник безродный? Я тебе помогу, прикончу по всем правилам, чтоб тебе и за Калиновым мостом на меня пожаловаться нельзя было, не то что князю!

У него в руках тут же оказался полутораручный меч против короткого у Изока. А еще в руку кто-то сразу вложил щит. И броня кольчатая не в пример Изоковой. Но напасть не успел, один из дружинников, видно, сотник, закричал:

— Эй, биться — так на равных!

Дружинник возмутился:

— Я что, его и вооружить должен?!

— Зачем ты? Держи мой щит, — сотник протянул Изоку круглый красный щит с хорошей окантовкой и большим умбоном, — и меч смени.

Вот от этого Изок отказался:

— Не, я своим, привычнее…

Кто-то усмехнулся:

— Ишь ты, привычно ему!

Это чуть сбавило пыл нападавшего, но ненадолго. Дружинник, приближаясь быстрым шагом, выбросил вперед меч, Изок принял его щитом, мысленно поблагодарив сотника. Клинок скользнул по умбону вниз, древлянин ответил ударом, но тоже попал в центр щита. Противник бил сильно, видно, решил разбить щит сотника, чтоб тому неповадно было свое добро чужаку давать. А без защиты Изок станет беспомощен. Не удалось, поспешил взять по-другому. Он рубанул теперь рядом со щитом, клинок чуть не располосовал древлянину лоб, но тот успел отпрянуть, острие только скользнуло по кольчужной сетке, не причинив вреда. Мысленно Изок восхитился умением дружинника: хорошо учат биться у князя! Древлянину пришлось напрячь все силы, чтобы не только избежать смерти самому, но и одолеть противника. Изок хорошо понимал, что тот его не пожалеет и не опустит оружие добровольно. Уже в первые минуты он не раз мысленно поблагодарил за жесткую учебу Голуба.

Древлянин сделал ложный выпад, но ударил не клинком, а окантовкой щита в край щита соперника. Противоположный край тут же выдвинулся вперед, заставляя дружинника чуть отшатнуться, выправляя положение. При этом щит повернулся, открывая тело, этого хватило, чтобы Изок ударил теперь уже мечом. Воина спасла только хорошая броня.

— А-а-а!.. — Дружинник ринулся вперед на противника с силой, способной свалить не только человека — быка. То, как он играючи управлялся с тяжелым мечом, наполнило Изока ощущением безнадежности, но отдавать свою жизнь дешево древлянин не собирался. Хотя было жаль, еще и до князя не добрался, а уже погибнуть может. Он попытался увернуться, потому как просто выдержать удар такой силы ни один щит не сможет, меч скользнул по окантовке. Но сам Изок из-за такого удара потерял равновесие и едва удержался на ногах. А противник уже нападал снова. Вокруг раздавались насмешливые возгласы, древлянин понял, что если будет и дальше только защищаться, то долго не проживет. Он не воин, сколько ни учил Голуб, биться со щитом так и не привык, потому отбросил его в сторону и взялся за меч двумя руками, хотя тот был коротким, под одну руку. Дружинник в ответ тоже бросил свой щит, захохотал:

— Хочешь поиграть? Давай поиграем…

Он двигался так ловко, что Изоку с трудом удавалось отбивать удары, не то что предугадывать их. Тут он вспомнил рассказ Голуба про то, как славяне отбивались своими бронзовыми мечами против стальных, когда сами булата еще не имели. При следующем выпаде противника Изок вдруг подался не назад от клинка, а чуть влево, резко поддел меч противника крестовиной своего снизу и рывком бросил обе руки вверх. Дружинник враз остался без оружия. Изок усмехнулся: верно твердил наставник, что супротив всей руки, а тем более двух, кисть ни за что не устоит! Острие его клинка уперлось в шею противника, но давить Изок не стал, памятуя о собравшихся вокруг воинах.

Сотник шагнул в круг, останавливая бой:

— Все, победил! Остынь!

Древлянин даже удивился, вроде, и не бушует, почему остывать должен? Но тут же почувствовал, что лицо точно маска, от злости свело, не отпускает. Сам себе он признался, что не только от злости, но и от страха, все же не приходилось биться с опытным противником, свои родовичи не в счет, они дерутся не лучше самого Изока…

— Ты откуда такой взялся? — сотник похлопывал древлянина по плечу, успокаивая.

— Из Деревской земли…

— А в Киев зачем?

Вот что надо было ответить? Изок не привык врать, он честно и объявил:

— Князя убить!

— Что?! — кажется вокруг замерли все, не только сотник.

Изок обвел взглядом схватившихся за оружие дружинников и угрюмо добавил:

— Он мою сестру из дому увез.

У сотника заходили желваки, он пыхтел, не зная, что теперь делать. Отпускать парня нельзя, вслух объявил, что против князя, но и убивать тоже не хотелось, только что доказал, что способен постоять за себя. Зато побежденный дружинник почувствовал себя значительно лучше, он горделиво приосанился, глаза зло заблестели. Сотник махнул рукой, чтоб расходились, а Изоку велел:

— Иди за мной! Только меч пока отдай!

Что-то такое было в голосе старого воина, что древлянин послушался, протянул меч, хотя никому другому не отдал бы. И тут сзади раздался шум. Во двор въехал со своими гридями князь! Изок беспомощно оглянулся, но сотник уже уносил его меч подальше. Да и что мог сделать один древлянин против стольких вооруженных людей?

Навстречу князю из шатра вышли несколько женщин, заглядевшись на всадников, Изок не увидел, что среди встречавших была и Ждана. Князь легко спрыгнул наземь, кинул поводья ближнему холопу и направился к теремному крыльцу. Еще мгновение, и Владимир уйдет, а в другой раз Изока и во двор не пустят, если, конечно, вообще останется жить.

— Князь!

На голос обернулись все. Владимир остановился, повернулся. Они стояли друг против друга, оба рослые, но князь был в полном вооружении, только шелом снял и держал в руках, а Изок даже без меча.

— Ты кто? — голубые глаза князя смотрели настороженно, видно почувствовал угрозу, исходящую от древлянина.

Сам Изок ответить не успел, постарался тот самый побежденный им дружинник:

— Он тебя, князь, убить пришел. Ты его сестру увез…

Бровь Владимира полезла вверх, но даже рука не легла на рукоять меча, между ними вдруг встала… Ждана:

— Не смей!

Девушка заслоняла собой князя от брата так, словно безоружный Изок действительно мог убить вооруженного и кольчужного Владимира.

— Не смей, он… не увозил! Я… я… сама ушла…

Кровь бросилась в лицо Изока, неужели прав был Гоймир и Владимир просто смутил сердце девушки настолько, что честь девичью забыла, род свой?! Ждана низко опустила голову, закрыв собой князя, она при всех признала, что сама бежала из дому, опозорила себя по своей воле.

— Сама?.. — растерянно протянул Изок, не зная, что теперь делать. Как требовать ответить за бесчестье девушки, если та виновата?

Владимир слегка подтолкнул Ждану:

— Иди, иди к себе…

А к Изоку уже пробирался сотник, понимая, что и парня тоже надо увести. Но князь не позволил:

— А ты иди за мной.

Пришлось подчиниться. Сотник спешил следом. В его руке Изок заметил свой меч. Может, хотел вернуть, если все образуется? Князь прошел в трапезную, там жестом отослал всех, кроме древлянина. Сотник не уходил.

— А ты чего? — чуть приподнял бровь Владимир.

— Князь, хочу за него слово молвить…

— Это твой сородич?

— Нет, просто в деле видел.

— В каком деле?

— Было тут, — чуть усмехнулся сотник и, подойдя к князю ближе, стал что-то рассказывать вполголоса. Изок понял, что говорит о поединке. Владимир слушал, посматривая то на древлянина, то на его меч, то на самого сотника. Хмыкнул довольно, подозвал к себе ближе.

— Про то, что меня убить хотел, забудь. Я девок не неволю, почти все своей волей ко мне идут. И сестру не позорь, она у тебя честная, надоем ей — за боярина замуж выйдет.

Изоку мало верилось этим словам, но что он мог поделать, Ждана сама всем объявила, что не неволил.

— Стислав рассказал, как ты бился против Негоша. Хорош! Пришел ко мне и моих же людей бьешь?!

Изок не успел ответить, что тот сам напал.

— Пойдешь ко мне в дружину? Из тебя хороший воин выйдет, если не испугался один против многих за меч взяться.

Вот это было уже совсем неожиданно. Изок просто не знал, что и думать. Выручил его все тот же сотник, засмеялся:

— Он, князь, пока не понял, что ты сказал. Дай время обдумать.

Владимир тоже засмеялся, показывая красивые белые зубы:

— Пусть думает! Только недолго, а то мне недосуг.

Стислав уже подталкивал Изока к выходу:

— Он пока у меня поживет, князь. Дозволь ему с сестрой повидаться?

Брови Владимира сошлись к переносице:

— Чтоб увез ее?!

— Что ты, что ты! — почти замахал руками сотник. — У меня поживет, только поговорит — и все.

Князь кивнул, снимая кольчужное оплечье. К нему тут же подскочил холоп, принялся помогать. А Стислав уже вытолкал Изока на крыльцо. Во дворе так и стояли дружинники, горячо обсуждая происшедшее. Стислав остановился, гаркнул своим зычным голосом:

— Чего встали?! Дел нет?

Углядев, что древлянин вышел свободно, воины поняли, что все кончилось миром, интерес пропал, стали расходиться. Сотник кликнул давешнего дружинника.

— Чтоб меж собой больше драться не смели! Узнаю, что бились, сам головы снесу обоим, и виноватому и правому. Поняли?!

Оба кивнули, а Изок протянул руку к своему мечу. Стислав покачал головой:

— Не-ет, отдам после разговора. Пойдем ко мне!

С того дня началось для Изока учение в княжьей дружине. Стислав учил жестко, но мудро, спуску никому не давал, не только Изоку, за всякую вину спрашивал строго, но справедливо. У него не было любимчиков, всем поровну работу давал, всех по заслугам и награждал. Конечно, сначала древлянину пришлось туго, ведь другие в дружине не первый день, оттого больше остальных имел шишек и синяков. А с Негошем даже подружился, тот понял, что Изок за свою честь стоял и стоять будет, оценил, потянулся к нему душой. Стислав не возражал. В сотне должна быть дружба, так легче.

Тяжелее оказалось с сестрой. Ждана сгоряча встала на защиту князя, но после сторонилась брата как могла, разговора с ней не получилось ни в первый день, ни потом.

Прошло полгода. Теплым летним вечером, когда молодым не давали спать соловьи, а старым болячки, Изока вдруг кликнул Негош:

— Там к тебе сестра пришла…

Древлянин заторопился, Ждана только однажды появилась возле дома, где жили дружинники. Если и подходила, то лишь на княжьем дворе, когда ее вместе с другими приводили к князю из дальних шатров. Изок подивился виду сестры. Глаза ее блестели, точно капли росы на утреннем солнышке. Что-то случилось? Неужто князь решил взять ее в жены? Почему-то другое древлянину в голову не пришло.

Ждана замялась, не зная, как поведать о своей радости, Изок решил помочь:

— Случилось что? Ты такая довольная…

— Да, — прошептала девушка. — Тяжела я. От князя тяжела. Дите будет.

Изок не знал, радоваться этому или нет, он просто не понимал, к чему приведет рождение ребенка у Жданы, но чувствовал, что для нее это очень важно, потому погладил светлые волосы, пробормотав:

— Ну и хорошо… Матерью стать всегда хорошо…

Ждана вся светилась, она совсем не думала, куда денется с дитем, казалось, что теперь князь будет любить ее с каждым днем все больше.

Зато Негош, услышав такую новость по секрету от Изока, только сокрушенно покачал головой. Изок не понял друга, пришлось объяснять.

— Князь не ходит к тяжелым женщинам. И ему ни к чему дети от вот таких, как Ждана. Достаточно и от знатных жен.

— Что же будет? — ахнул Изок.

Дружинник в ответ пожал плечами:

— Не ведаю… Чаще всего таких женщин замуж выдают за кого-нибудь.

— За кого?

— А я почем знаю! Увозят куда-то — и все. Скажи, пусть, пока можно, молчит о будущем дите, чтоб подольше возле князя остаться. А еще лучше, если родит тайно, чтоб никто не знал, и отдаст кому сама.

Изок возмутился от души:

— Ты что?! Что говоришь-то?! Как можно свое дитя вот так?..

— Ну тогда точно замуж отдадут далече…

Как в воду глядел: едва стал округляться стан у Жданы, так пришла она к брату снова с непонятной вестью.

— Уезжаю я. Князь велел ехать.

— Куда? — Где-то в глубине души Изок надеялся, что сестра едет домой. Как ни позорно вот так возвращаться, а все лучше к родным, чем куда-нибудь. Но оказалось — нет, ее отдавали замуж за боярина Скобу.

Негош нахмурился, услышав это имя. Изок не стал при Ждане спрашивать почему, видел, что сестре и так тяжело.

— Когда едешь?

— Завтра поутру. Свидимся ли?

— Конечно! — горячо пообещал Изок, ему было очень жаль сестру. Она, видно, крепко любила князя Владимира и хотела ребенка от него. Да вот не судьба стать княгиней-то. Попробовал пошутить: — Боярыней будешь, так не зазнайся.

Ждана улыбнулась сквозь слезы, кивнув, ушла, кутаясь в теплый плат, несмотря на жару. Изок пристал к Негошу:

— Что знаешь про боярина? Почему недоволен?

Тот чуть замялся, но решил, что лучше сразу сказать:

— Боярин тот трех женок схоронил, твоя сестра четвертой будет.

— Почему? — ахнул Изок.

Негош чистил своего коня, сделал вид, что не слышал. Но от Изока не отвертеться.

— Да стар он… У него внуки постарше твоей сестры будут. И внучки уж замужем давно.

Древлянин вздохнул:

— Ну то не самое страшное…

Негош искоса посмотрел на друга, видно прикидывая договаривать или нет, махнул рукой, отложил щетку, какой охаживал коня, позвал Изока к себе ближе. Стал почти на ухо говорить:

— Да в том-то и дело. Скобе уж восьмой десяток, небось, детей быть не может. Как к княжьему ребенку отнесется? А коли дитю плохо, так матери и того хуже.

Древлянин засомневался:

— Так ведь княжий ребенок, может, не посмеет обижать его мать?

Негож с сомнением покачал головой:

— Что-то я не припомню, чтоб князь о ком из своих детей спрашивал или вспоминал. Сколько таких, как твоя сестра, здесь побывало за эти годы, все куда-то девались, а про детей и слыхом не слыхивали.

— Да уж… успокоил, — пробурчал Изок.

* * *

Они разъехались в разные стороны, за Жданой поутру пришли люди боярина Скобы, а еще через два дня сотню Стислава князь отправил вместе с другими на печенегов. Перед тем Владимир о чем-то долго беседовал с сотником, о чем, знали только они двое да воевода Волчий Хвост. Что ж, остальным, видно, и знать ни к чему.

Стислав свою сотню повел не прямо на полудень, а чуть в сторону, где должен кочевать печенежский князь Тимрей. Дружинники дивились — к чему это? Тимрей особо разбойничает, но и силен особо, людей много. С ним бежавший после убийства Ярополка Варяжко. Княжий милостник еще при жизни своего князя поклялся отомстить за него, приведя печенегов. Вроде и прав, что мстит, но с другой стороны хуже нет, когда на Русь чужаков свои наводят, да еще и те, кто каждую балку, каждую засеку на пути помнят. Варяжко воином хорошим был, ему как проводнику на Русь цены нет. Печенеги ухватились, теперь вон что ни год, то сеча, уже не просто набегают да крайние веси жгут, стали и далече в леса заходить. Чего ж не идти, если есть кому дорогу показать? Варяжко уже не раз пытались убить, да он как заговоренный, ни стрела его не берет, ни меч…

Одни ругательски ругали Варяжко за помощь вражинам, другие понимающе качали головами, мол, с горя печенегам помогает. Надо бы его на Русь вернуть. Впервые услышав такие слова, Стислав взъярился, если и вернуть, так чтобы казнить при всех! Но после разговора с князем думать стал иначе.

Но как бы то ни было, сотня явно искала встречи с князем Тимреем. И наказано было в бой с лета не вступать, Стислав переговоры вести будет.

Пока по сторонам тянулся лес, русичи ехали, прижимаясь к опушкам. В лесу совсем тошно от серых туч жадных до человеческой крови комаров. На опушках же хоть чуть тянуло ветерком, отгоняя кровопийц. Добраться до степняков надо без потерь, для того самим их углядеть и себя не выдать, чтоб не побили стрелами раньше времени. Наконец степь почти заменила собой лесные заросли. Уже не высокие желто-белые головки ромашек били по животам лошадей, а степные ковыли. Лес отступил перед степью, попрятался в балки. Здесь не укрыться среди деревьев, если только малым числом всадников, а сотню любой издали увидит. Значит, либо нападать надо быстро, либо самим далеко разведку высылать, чтобы раньше обнаружить врага.

Стислав выбрал второе. Его дружинники обучены хорошо, печенегов углядели загодя, примчались к сотнику, ожидая, что велит изготовиться к бою, но тот вдруг приказал наоборот, выехать в степь, чтоб издали видно было, а к самим тайно не подобрались. Пока нашли такое место, ровное как стол, где балок рядом не видно, солнце уже вниз потянулось. Стислав забеспокоился, чтобы не уйти в ночь вот так — и себя выдав, и с печенегами не повстречавшись. Но боялся зря, углядев, что русичи встали, степняки тоже остановились недалече. Что это? Готовятся к бою? Тогда дело худо, против сотни Стислава у них вдесятеро больше.

Сотник поднял руку, призывая к вниманию. Дружинники затихли. Стислав велел стоять наготове и смотреть внимательно, если печенеги нападут, то уж сил не жалеть, постараться отбить, а если даст знак, то спокойно подъезжать всем вместе, но в бой без его знака не вступать. Русичи поняли, что сотник и впрямь князем на переговоры послан.

К степнякам отправились для начала сотник и еще четверо. Ехали на виду, не скрываясь. Печенеги тоже поняли, что с переговорами едут, потому стояли спокойно, рать ратью, а если люди говорить хотят сначала, то их слушать надо. Это понимали даже степняки. Стислав покосился на Негоша:

— Тимрея ли люди?

Тот пожал плечами:

— Все одно, пока не встретимся, не узнаем.

— Держись ко мне ближе и не выдавай, что их язык понимаешь.

— Сделаю, воевода, — с чего Негош вдруг назвал сотника воеводой, он и сам бы не смог объяснить, но сейчас это было неважно. А Стислав вдруг внимательно посмотрел на товарища и задумчиво произнес вслух:

— А может, и впрямь сказать им, что я воевода?

Негош согласно кивнул:

— Скажем!

— Слышали? — обратился Стислав к остальным. — Меня воеводой станете звать, когда с печенегами говорить будем.

Трое дружинников согласно откликнулись:

— Станем, воевода.

Стислав усмехнулся в усы.

Печенеги поверили, что перед ними воевода, да им было все равно. Стислав объявил, что прислан князем Владимиром для разговора с князем Тимреем.

Тимрей встретил неласково, даже к себе в шатер не позвал, сидел, развалившись на подушках посреди расставленных кругом кибиток, потягивал свой кумыс, жестко глядел злым взглядом. Сотника это не смутило: а чего ждать от вражин? Над шатром на высоком шесте в знак княжьей власти болтался конский хвост. Изок почему-то подумал: «Эк его мотает!» Уважения к такому обозначению власти у русича не было. Но и хозяин шатра тоже не особо кланялся перед незваными гостями.

Но еще хуже, что князь говорить со Стиславом не стал, сразу вдруг велел:

— Сначала покажи свою удаль. Сам биться против моего ратника станешь или кого другого выставишь?

Глаза печенега смотрели насмешливо, голос звучал с вызовом. И противиться нельзя, вокруг довольно хохотало множество печенежских глоток, а один из воинов уже вынимал длинный меч из ножен. Что-то в нем насторожило Стислава, он еще не успел понять, что именно, как вперед выступил Негош:

— Я биться буду! Позволишь, воевода?

Стислав не успел возразить, как Негош обнажил свой меч. Вокруг слегка расступились, освобождая место для поединка.

Дружинник не зря выступил вперед своего сотника: он раньше Стислава понял, в чем странность противника. Против него стоял левша. Биться обычному воину против леворукого тяжело, меч противника не с той стороны, щит лезет на щит. Зато самому левше удобно, он ведь всегда бьется против праворучных. Но не для Негоша, это была их с Изоком любимая забава — биться левой рукой. Только два человека в сотне Стислава леворучных соперников не боялись. Сейчас Негош радовался неожиданной выдумке Изока, она поможет одолеть печенега.

На виду у безудержно галдящих степняков он спокойно скинул с плеча щит и переложил его в правую руку, вытащенный из ножен меч перекочевал наоборот в левую. Печенег таким поворотом дела был озадачен, ведь явно же щит висел для левой руки? И все же поединок получился тяжелым для обоих. Печенег и при таком повороте бился умело. Негош старался не отбивать его удары напрямую, берег меч, неизвестно, последний ли это сегодня бой, может, придется не только в поединке жизнь отстаивать. Печенег же бился в полную силу, удары сыпались один другого страшнее. Мало того, отступая, Негош вдруг споткнулся о подставленную кем-то ногу. Заметив, что русич падает, толпа довольно взвыла. Но рано радовались, снова сказались многодневные тренировки, тело Негоша помимо его воли сделало все, что нужно. Дружинник перевернулся, по пути ударив ногой щит соперника и едва тот успел понять, что произошло, как русич снова был на ногах. Но теперь он знал, что отступать ближе к печенегам нельзя, делают не по правилам. Оставалась одно — наступать самому.

— Ах ты, чтоб вас всех!.. — крепко выругался Негош и бросился на степняка как одержимый.

В тот миг Стиславу пришло в голову сравнение с варяжским берсерком. Теперь отходил печенег, отчаянно отбиваясь от наседавшего Негоша. Еще немного — и посечет русич степняка. Поединок прекратил князь Тимрей. Поняв, что может лишиться своего ценного воина, против которого до сих пор ни один соперник устоять не мог, он поднял руку:

— Достаточно!

Негош не опуская меча, наблюдал, как убирает оружие противник, потом оглянулся, нашел глазами печенега, который подставил ногу, шагнул к нему. Степняк отступил под бешеным взглядом, но ни стоящие вокруг его сородичи, ни присутствие князя не остановили Негоша. Один взмах меча — и на печенеге оказалась распорота одежда. Воины взвыли, в этом едином крике было удовольствие от ловкости русича. Сам степняк шарахнулся, схватившись за лохмотья, укрывавшие тело.

Князь, смеясь, снова повелел:

— Останови своего воина, не то он обидит всех моих!

Негош вложил меч в ножны, а Тимрей повернулся к Стиславу:

— Ну, чего ты хочешь?

Сотник спокойно ответил:

— Я хочу, чтоб ты принял меня как посла сильного князя…

Ухмылка открыла желтые, кривые, как у старой собаки, зубы печенега:

— Какой коназ сильный? Твой Володимэр? Я на его землях хозяйничаю как хочу, а ты его сильным зовешь?

Сколько труда стоило Стиславу сдержаться, знал только он. Пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели, но на лице не дрогнул ни один мускул. Дал отсмеяться Тимрею, с достоинством ответил:

— В своих землях князь Владимир хозяйничает сам. Многих под свою руку взял. А в степи ты хозяин, твоя правда. Один хозяин другому полезен быть может…

Видно, ответ печенегу понравился, хмыкнул, рукой повел, чтобы дали и Стиславу на что сесть. Русичу тут же подложили подушки. Тот сел, взял чашу с кумысом, отпил, довольно причмокнул. Негош с остальными остались стоять, нервно сжимая рукояти своих мечей. Тимрей вдруг прищурил глаза:

— Не боишься, что я тебя отравлю?

Стислав удивленно посмотрел на князя, ничем не выдал, что действительно боится.

— Зачем? Погибну я, что тебе с того?

— Ладно, — согласился, наконец, печенег, — говори, чего князь хочет.

Стислав еще отпил кумыс и, хотя душу с кобыльего молока воротило, сдержался, наоборот, показал, что нравится. Перевернул пустую чашу в знак того, что больше не желает, стал говорить. Спокойно, с оттяжкой объяснил, что князь Владимир хочет торговать, вернее, покупать у печенегов коней, потому как своих вольно пасти негде.

Печенег задумался, прищурил глаза, вытянул губы дудочкой, потом поинтересовался:

— Чем платить будет?

— Златом, скорой, чем еще?

— Челядью! — как отрезал Тимрей.

Стислав снова сдержался, хотя хотелось крикнуть, что челяди печенеги и так в набегах набирают себе много, сколько русичей в полон угнали — и не сосчитать!

— Зачем тебе челядь? Ромеям продавать, чтоб злато получить? Так мы тебе сразу его дадим.

Тимрей замер от такой речи. Было заметно, что он просто не знает, как возразить. Действительно, к чему рабы степнякам? Торговать с ромеями в обмен на злато. А если его можно просто получить от русичей, то к чему и возиться с непокорной челядью?

Чтобы выиграть время, Тимрей поднялся, заявив:

— Думать буду! У вас говорят, что утро вчера мудренее?

— Вечера… — невольно поправил его Стислав.

— Чего? — не понял князь.

— У нас говорят, что утро вечера мудренее, ты прав, князь.

— Хорошо, — велел Тимрей. — Оставайтесь до завтра, завтра решу.

Стислав давно заметил среди печенегов нескольких русичей и Варяжко тоже. Тот неотрывно смотрел в лицо Стиславу, точно пытаясь что-то разобрать на нем. Но сотник был невозмутим. Пока русичи ставили своих коней, кормили их, ели сами, Варяжко не подходил, но после не выдержал.

— Ты воевода ли?

Стислав обернулся на голос, утвердительно кивнул.

— А вместо кого?

— Отчего ж вместо? У князя много новых дружинников, много и сотен новых.

— Чего же с печенегами не справится никак?

Глаза Стислава заблестели, он боялся, что с бывшим милостником князя Ярополка поговорить не удастся, но тот сам вызвался на разговор.

— А ему сейчас не до печенегов. Придет и их время. Ты-то долго у степняков сидеть собираешься?

Варяжко пробормотал в сторону:

— А куда мне деваться? Не к ромеям же…

Прислушивавшийся степняк оказался опасно близко, и разговор пришлось прекратить. Но позже Варяжко все же подошел к русичам снова. Стислав словно нарочно присел чуть в стороне от остальных, вот Варяжко и поместился между ним и остальными.

Сначала говорили ни о чем, сотник хвалил печенежских коней, умение биться и даже кумыс, хотя, если честно, от него уже сильно мутило. Желудок, привыкший к русской пище, не желал принимать степняцкое пойло.

Варяжко вдруг с силой швырнул в сторону чашу с кумысом:

— Надоело! Кумыс и кумыс… Выпить бы обыкновенного меда!

Стислав, не шелохнувшись, продолжал цедить свой напиток. Допив, он перевернул чашу и равнодушно заметил:

— А ты вернись…

Варяжко даже не удивился таким словам, точно ждал их.

— Вернись! Как я могу вернуться? Чтобы князь повесил меня на первой же березе?!

Стислав все также спокойно поменял позу, выпрямив затекшую от долгого сидения на корточках ногу, и снова протянул:

— Ну, воеводой уже, понятно, не станешь, а вот дело в дружине тебе всегда найдется…

Варяжко повернулся к нему всем телом, уставился в неподвижное, почти сонное лицо сотника круглыми черными глазами, словно проверяя, не шутит ли тот.

— Мне… в дружине?.. Шутишь? — все же не поверил своим ушам бывший княжий милостник.

— Какие тут шутки? В Киев можешь не ехать, коли боишься или не хочешь, а в дружину возвращайся. Ты воин хороший, молодых многому научить можешь. — Стислав усмехнулся, вспомнив нешуточный бой, какой был утром. — Еще и у печенегов многому научился, приемы их знаешь. Вот и нам подскажешь.

Варяжко отвернулся от сотника, долго глядел в сторону, тот не торопил, понимая, что такое с лету не решается.

По вечернему небу в сторону лесного озера пролетела стая уток. Совсем небольшая, видно взрослые просто ставили на крыло молодняк, вернее, слетывали их перед дальней дорогой. Стислав мысленно похвалил птиц, верно, порядок в тяжелом деле важен, нарушишь — мало того что сам пострадаешь, так еще и тех, кто рядом, подведешь. Он проводил взглядом стаю, повернулся к Варяжку:

— Ну, я тебе сказал, дальше сам думай… — И вдруг добавил уже гораздо тише: — Князь на тебя хотя и сердит, но велел сказать, чтоб лучше Руси служил, чем ее врагам.

— Кня-азь?.. — изумленно протянул Варяжко вслед уходившему к своему коню Стиславу. Тот оглянулся, но ничего не ответил.

Утром опальный беглец снова подошел к Стиславу:

— Поговорить надо…

Тот кивнул, но показал глазами на печенега, внимательно приглядывавшего за русичами. Варяжко отмахнулся:

— Пусть слушает…

Отошли в сторону, Стислав внимательно посмотрел на Варяжко:

— Решил что?

Тот вздохнул:

— Решил. Даже если убьют, все одно, без Руси больше не могу. Не могу видеть эти степные рожи, слышать их клекот, пить проклятый кумыс! Только уходить надо осторожно, в ночь, чтобы не заметили.

Стислав покачал головой:

— Чего это бежать, как тати в ночи? Отдельно пойдем, ты сначала, потом я. Или наоборот. И в условном месте друг дружку ждать станем.

Варяжко смотрел вдаль, точно сотник и не с ним говорил, потом едва заметно кивнул:

— Пойдешь до косой балки, что перед Ингульцом. Знаешь такую?

— Помню.

— Там догоню. Жди день, если не приду, значит, почуяли что и убили.

— Тьфу на тебя! — с досадой выругался Стислав. — Накаркаешь на свою голову!

Князь Тимрей задерживать русов не стал, самому пора уходить. Прощаясь со Стиславом, с вызовом усмехнулся:

— Передай коназу Володимеру, что если станет мир меж нами держать да будет у нас коней покупать, то и я нападать не стану. — Раскосые глаза степняка стали похожи на щелочки. — Разве мало-мало… Веси пограблю…

Стислав вызов принял, нахмурил брови:

— Не шуткуй, князь! Уговор дороже денег, так у нас говорят. Обещал — держи слово!

Тот хмыкнул, довольный собой:

— Я своему слову хозяин — сам дал, сам и обратно забрать могу! — Снова раскрыл в кривой улыбке хищные зубы: — Больно русских девок люблю, не могу без них. Передай коназу, если своими девками делиться станет, то не буду силой его земли брать.

Глаза степняка смотрели с вызовом, Стислав понимал, что если открыто этот вызов примет, то домой не вернется, печенегов много больше, чем у него дружинников. Но и оставлять без ответа слова Тимрея негоже.

— А ты ему своих станешь давать?

Усмешка Тимрея превратилась в оскал. Сотник понял, что перестарался, поспешил исправить ошибку, добавил:

— Тебе, небось, свои уж надоели. Вот и менялись бы с князем… А девок и я тебе пришлю, коли любы. Красавиц на Руси много.

По краю пропасти ходил. Нельзя сказать, чтобы взгляд князя смягчился, но хоть не стал указывать вскинутой рукой, чтоб схватили и жизни лишили, и то ладно. Уезжал Стислав с тяжелой душой. Тимрей князь жестокий, как бы Варяжку не поплатиться за такое своеволие в словах сотника.

До кривой балки доехали споро и спокойно, печенегов сзади не видно. Стислав довольно кивнул — Варяжко верно рассчитал, от Тимрея до Ингульца ровно один день пути, встали словно на привал, выставили посты. Но ни ночью, ни следующим утром Варяжко их не догнал. Сотник задумался, что теперь делать. Уходить дальше на Русь, бросив опального милостника одного, нечестно, сам же позвал. Но и оставаться в балке на день опасно: вряд ли печенеги за ними не проследили, заподозрят что нехорошее, снова нападут. К Стиславу подошел дружинник Изок:

— Стислав, там, в балке, степняк ползком ползет, разведчик, видно.

Сотник кивнул:

— Разведывает. Пора сбираться. Вели седлать, только не торопясь. И степняка пока не трогай.

Изок не глуп, догадался:

— Мы ждем кого-то?

Стислав лишь посмотрел долгим взглядом, не отвечая. Дружинник кивнул:

— Понял. Не станем торопиться.

Они не просто не торопились, Изок вдруг куда отправился еще с тремя. Стислав закричал вдогонку:

— Стой! Куда?!

Изок обернулся, крикнул:

— Мы в весь, тут недалече, скоро вернемся, подождите нас!

Стислав понял его находку — сотня вынуждена ждать неуемного дружинника. В другое время и часа сидеть не стал бы, но тут вдруг приказал расседлывать коней и ждать. Знать бы им обоим, чем это обернется…

Варяжко примчался только к вечеру, с ним были еще трое. К тому времени Стислав уже забыл о степняке-разведчике, а зря. Изок только что вернулся и тихо разговаривал с сотником, выясняя, что теперь делать. Увидев наконец Варяжко с его сопровождающими, Стислав облегченно вздохнул.

— Пора! Гасите костры, едем!

Дружинники приказу сотника подивились, но подчинились, ехать так ехать. Варяжко и спешиваться не стал, ждал в седле, пока остальные соберутся. Стислав подошел к нему, приветствуя.

— Что так долго? Уж чуть не уехали сами… — Сотник, пока не на лошади, наблюдал за тем, как гасят костры. Оставался последний, возле которого он стоял. Никто сразу даже не понял, что произошло, за шумом сборов не все расслышали теньканье тугой тетивы и свист стрелы. Стислав вдруг начал валиться в костер. Из его шеи торчала стрела с черным оперением. Печенег!

Варяжко слетел из седла и бросился к Стиславу, а Изок наоборот метнулся в кусты за стрелявшим. Он настиг степняка уже в конце балки, тот оскалился, поджидая русича с обнаженным мечом. Это был тот самый печенег, с которым сначала бился Негош. Выследил! Изок тоже обнажил меч. Уже понимая, что Стиславу с пробитым горлом не выжить, он был готов порвать степняка голыми руками. Бой оказался коротким, разъяренный Изок выбил оружие из рук врага, даже не заметив, что тот держит его в левой руке. Убивать не стал, но скрутил так, что тот захрипел смертным хрипом, потащил к костру. Бросив степняка под ноги товарищей, он опустился на колено перед сотником:

— Стислав, я поймал его… Отомщу.

Но тот смотрел на дружинников остановившимися глазами. Стало ясно, что Стислав уже ничего не слышит. Печенега даже казнить не пришлось: его за любимого сотника просто затоптали.

В балке остановились еще на день. К вечеру был готов большой погребальный костер, на который подняли Стислава.

А потом они бились. Бились меж собой во славу погибшего наставника и друга. Бились, бросив щиты и раздевшись по пояс. В руках у каждого по два меча. Перед огромным костром, зажженным на кургане Стислава. На фоне черного неба рвался вверх огромный столб пламени, а меж его языками видны блестящие, разгоряченные боем тела и сверкающие, похожие в движении на Перуновы стрелы клинки. В треск пламени врывался звон металла и топот ног. Когда начался этот бой, больше похожий на магическое действо, остальные затихли. Многодневные тренировки сделали свое дело, дружинники умудрялись опередить движение клинка всего на долю мгновения, казалось, еще миг и кто-то из них будет просто порублен надвое! Весь бой походил на дикую безудержную пляску.

Когда все закончилось, не участвующие в бое дружинники продолжали стоять молча, теперь уже просто опустив головы. Изок преклонил колено перед курганом, опустил меч к земле:

— Прими, Стислав, последний бой. Посмотри, чему научил ты нас, сотник.

Ему на плечо легла рука Негоша:

— Теперь ты наш сотник. Бери сотню под себя.

Оглянулся на остальных. Дружинники согласно закричали:

— Добро! Изок пусть сотником будет!

Изок склонил голову теперь уже перед сотней, поднял свой меч над головой:

— Благодарю. Клянусь, пока свет стоит, земля лежит, а вода течет, не посрамить памяти Стислава! Клянусь править сотней справедливо! Прими мою клятву, Перун. Прими мою клятву, Стислав! Примите мою клятву, друзья.

Дружинник взревели:

— Принимаем! Веди нас, Изок!

Печенега бросили в степи, но, когда уже снова собрались уезжать, Варяжко с легким укором кивнул на останки разорванного степняка:

— Закопать бы… Негоже вот так оставлять, душа, не успокоившись, всем без разбора мстить начнет.

Изок поморщился, уж очень не хотелось даже вспоминать о проклятом печенеге. Но Варяжко был прав, оставлять любого человека непогребенным не следует, душа действительно будет мстить любому, оказавшемуся рядом. Пришлось распорядиться все же зарыть печенега. Постарались поглубже, нечего проклятому на земле просто так лежать!

* * *

Вятичи снова заратились: весной от них повоза не пришло. Волчий Хвост выговаривал князю, что, мол, зря поверил, видно же было, что старейшины крутят, не собираясь ничего давать. Эти вятичи всегда себе на уме были, их сколько ни прижимай — все одно: стоит уйти, тут же делают по-своему.

Владимир смотрел на воеводу, смеясь:

— А ты на что? Неужто тебе объяснять такой пустяк: как с непокорными справляются?

Воевода горячился:

— Я так справлюсь, что долго помнить будут, правнукам своим закажут против Киева вставать! Хотя никому они не завещают!

— Почему?

— Да потому, что завещать будет некому! Дай мне волю, я и без тебя разберусь, ты у нас слишком жалостливый, князь.

Но Владимир по весне отправился на вятичей сам. Уничтожать всех, как обещал, конечно, не стал, но наученный их хитростями, заставил клясться по роте, что дань будут поставлять ему исправно. Как старейшины ни крутились, но лучше уж дань давать, чем порубленными быть. Они надеялись на поддержку радимичей, да те что-то затишились, не стали против Киева выступать.

Уже уезжая от капища, где клялись вятичские старейшины, Волчий Хвост вдруг услышал, как прошипел один из вятичей:

— Ничего, сговоримся с радимичами, будет вам дань кровавая, дождетесь!

Резко обернувшись, воевода увидел только склоненные головы. Разбираться, кто сказал, не стал, но слова запомнил. Князь на его требование разобраться и с радимичами, отмахнулся:

— Не их черед. До них чуть позже доберемся!

— Дай, я сам!

— Ты мне нужен не там. По весне на ятвягов пойдем.

Волчий Хвост изумился:

— Чего мы у них забыли? Эти дань платить не будут, зря надеешься. У них князья не слабые и грады в болотах спрятаны.

Князь кивнул:

— Вот ты и найдешь загодя тех, кто проходы по болотам знает. А ятвяги дреговичам покоя не дают, да и до червенцев с волынянами добираются. Коли взял волынян под свою руку, так защищать должен.

— Защища-ать… — раздосадованно протянул Волчий Хвост. — Чего их защищать, они далече? А из дружины воинов своей положим за ради непонятно кого.

— Вот почему ты только воевода и никогда не будешь князем, — улыбнулся Владимир.

— Почему?

— Да потому, что князь должен думать и о дальних своих людях, а не только о ближней дружине.

Воевода упрямился:

— Князь, без дружины ты не только с ятвягами не сладишь, но и с десятком татей.

Владимир стал необычайно серьезен.

— Я всегда о том помню! Знаю, что с дружиной добуду себе и злато, и серебро, а без дружины ни то ни се. Но разве я дружину обижаю? Все для вас, себе меньше беру, чем вам даю.

Волчий Хвост смутился:

— Нет, князь, дружина это понимает. Мы за тебя готовы хоть в огонь, хоть в воду, ты не думай. — Чтобы сгладить сказанное раньше, стал расспрашивать, что нужно узнать про ятвягов.

Владимир скосил на него глаза, послушал, а потом расхохотался:

— Ох ты же и лис хитрый! Ладно, слушай внимательно…

* * *

Жизнь не скоро заставила Рогнеду хоть чем-то заняться. Ее ключница, верная Перенега, ездившая с хозяйкой еще из Полоцка, взяла все заботы на себя, распоряжаться холопами самой княгине не пришлось. Если бы Рогнеда не лелеяла надежду в скором времени вернуться в Киев, она давно вникла в хозяйственные заботы, но все мысли оказались заняты сначала обидой за несправедливую ссылку, потом надеждами на возвращение. Потому и жизнь в Изяславле никак не налаживалась, даже княжьи короба не полностью разобрали.

— Княгиня, может, разберем короба? — осторожно предложила Перенега.

Рогнеда помотала головой:

— Не стоит, пусть пока стоят.

— Хоть одежду княжича, старая совсем прохудилась, зашивать приходится. Еще полежит и мала станет… Да и остальное проветрить не мешает, давно уж сложенным-то. А если надо будет, мы быстро соберем… — заверила Рогнеду ключница.

Та чуть недовольно поморщилась:

— Хорошо, для Изяслава разбери.

Ведь сама прекрасно понимала, что глупо второй год жить со сложенным скарбом! Сколько можно ждать, когда князь позовет? А если нет, она до своей смерти будет глазеть в окно на двор и прислушиваться к топоту копыт по ночам?

Перенега с жалостью покосилась на хозяйку. Неужто так любит своего мужа беспокойная дочь Рогволода? Скажи кому из Полоцка, что Рогнеда сиднем сидит, уставившись в одну точку, никто не поверил бы. Раньше ведь и минуты спокойно провести не могла, егозой с малых лет звали. Как сглазил княгиню кто. Да стоит ли любой мужчина таких страданий? Перенеге даже вспоминать не хотелось, что рассказывали о киевском князе, мол, женок и девиц себе набрал количеством немыслимым, многие сотни! Каждую ночь с новой спит, а потом селит в Вышгороде и других городах. И чего женщины его так любят? Нет, конечно, Перенега признавала, что князь хорош собой и рядом с ним вполне можно потерять голову, но Рогнеда уже сколько времени не рядом, а очень далеко. Второй год мается сердечная, когда у нее это безумие пройдет?! Жестокий князь хотя бы поинтересовался, как там его любушка и сын. Ни слова, ни весточки, точно и не было Рогнеды рядом с ним.

«Ох-хо-хо…» — вздохнула Перенега. Княгини тоже бывают несчастливы… От чего это счастье зависит? Ведь всем взяла против других Рогнеда, и красавица каких мало, и умна, и добра, и держит себя настоящей княгиней, а вот поди ж ты… Держала, а сейчас сникла, точно это и не дочь Рогволода вовсе.

Княгиня, сама не понимая почему, вдруг встрепенулась. Глаза заблестели, дыхание стало неровным. Сердце забилось в груди, словно что-то почуяв. Перенега подскочила к хозяйке:

— Что, княгинюшка, что? Худо ли?

Та и сама не могла понять, почему вдруг забеспокоилась. Махнула рукой:

— Вели посмотреть, не едет ли кто?

Перенега закивала, уже поняла, что у Рогнеды просто сердце что-то учуяло, выскочила за дверь. Но на теремном дворе тихо, тихо и в городе. Перенега вздохнула, здесь всегда тихо, точно на капище. Махнула рукой, подзывая к себе гридя из княжьих, наклонилась через перила крыльца:

— Поди глянь на дорогу, не едет ли кто?

Тот сонно кивнул и поплелся выполнять. Перенега с досадой крикнула вслед:

— А что б тебя! Куда поперся?! С тына посмотри, чего за ворота-то ходить?

Гридень оглянулся, также сонно махнул рукой и повернул в другую сторону. И тут Перенега почувствовала, как чьи-то руки схватили ее за бедра. Резко выпрямившись, она невольно оказалась лицом к лицу с дружинником Емком. Тот, видно, стоял сзади, разглядывая прелести женщины, поневоле видные из распахнутого от жары ворота рубахи, когда та наклонилась с крыльца.

— Ты… чего это?! — испугалась Перенега. Она уже не раз замечала пристальное внимание Емка к своей фигуре, да и сам дружинник ей глянулся, но чтоб так вот… Тот усмехнулся, стискивая грудь красавицы и жарко дыша в лицо:

— Приду вечером. Дверь не запирай…

Перенега не ответила, но и без слов было понятно, что пустит. Емко хлопнул ее по заду и довольный собой стал спускаться с крыльца. Только тогда Перенега перевела дух и снова вспомнила о повелении хозяйки, нашла глазами сонного гридя, уже взбиравшегося на смотровую вышку, а грудь все еще чувствовала горячие крепкие руки дружинника. По телу разлилось приятное тепло: трудно женщине, да еще и молодой, без мужчины в ложнице. Перенега вдруг подумала о том, каково хозяйке…

Гридь ничего не увидел, как ни смотрел. Да и не мог увидеть, хотя Рогнеда беспокоилась не зря: сердце-вещун верно учуяло, что любимый князь недалече.

Емко тихонько толкнул дверь Перенегиной каморки, та поддалась, открылась без скрипа. Дружинник усмехнулся: смазала, что ли? Сама ключница стояла, глядя на ночного гостя широко раскрытыми глазами. В каморке было почти темно, потому Емко особо чиниться не стал, быстро прикрыл за собой дверь, опустив на всякий случай небольшой засов, и шагнул к хозяйке каморки. Та чуть отступила назад: слишком ретивым показался недавно такой желанный гость. Но Емка уже не остановить — облапил Перенегу, прижал к себе, шустро полез задирать рубаху до плеч. Та вырвалась, обиженно прошептав:

— Ишь какой ты быстрый!

Емко чуть отстранился, недоуменно глядя в темноте в лицо Перенеги:

— Ты чего это? Сама же позвала…

— Я звала?! — возмутилась женщина.

— Ну… пустила же…

Перенега сбросила со своего тела его руки:

— Как пустила, так могу и выгнать!

Тот понял, что не шутит, примирительно зашептал:

— Ну чего ты, чего? Я ж к тебе с добром, по-хорошему…

Но подействовали больше не слова, а те же бесстыжие горячие руки, которые уже забрались под рубаху, одна прижимала к себе, а другая нащупала и крепко сжала крупную грудь. Не в силах противиться, Перенега сдалась, позволила стащить с себя рубаху, повалить на лавку, на которой спала. Емко кряхтел от удовольствия и выказывал:

— Эх, хорошо! Ну хорошо же! А ты не хотела…

Он оказался неуемным, норовил заглянуть в каморку при любой возможности. А то и подловить где в другом месте. Перенега не противилась, потому как сама получала удовольствие от его наглых рук, сильного тела и постоянного желания.

Но так долго продолжаться не могло, ключница быстро понесла. Когда она сообщила об этом сожителю, тот ахнул:

— Да ты что?! Куда ты с дитем-то?

Шло время, от князя не было известий, Рогнеда все больше и больше мрачнела, а у Перенеги стал округляться живот. Нося под сердцем ребенка, ключница и радовалась и печалилась. Будущему дитю радовалась, но Емко все чаще тискал по углам уже других, холопки охотно уступали видному парню.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если б однажды княгиня вдруг не позвала обоих, и ключницу, и ее сожителя, к себе. Строго глядя на Емко, кивнула на уже заметный живот Перенеги:

— Твой будет?

Дружинник не посмел отказаться.

— Мой…

Рогнеда протянула, но не ему, а Перенеге, кошель, туго набитый кунами и резами:

— Держи, тебе с дитем на житье. Деньги всегда пригодятся. Возьмешь еще со двора лошадь получше с телегой и всякого скарба, что нужен для обустройства. Из моих закромов возьмешь скоры, рухляди разной, не жалей, точно меня куда собираешь. Поняла?

Перенега кивала, не очень понимая, почему вдруг княгиня так расщедрилась, никогда ничем не разбрасывалась, а тут вдруг…

А Рогнеда продолжала:

— Поедешь в Полоцк, там у тебя родовичи остались, я помню. От меня поклон Полоцку передашь, только языком не болтай, прошу тебя.

И ничего не сказала о Емке. Тот топтался на месте, не зная, как самому спросить о своей судьбе. Княгиня поняла, усмехнулась:

— А его… как знаешь. Я бы не стала с собой брать, больно девкам подолы задирать любит, наплачешься…

Ключница, теперь уже бывшая, совета хозяйки послушалась, уехала на следующий день одна, повез ее, правда, один из конюхов. Повез, да так и остался где-то с Перенегой. Рогнеда не противилась. А Емко тоже убрался из Изяславля, помотался по свету недолго, сгинул из-за своей неуемной тяги к женским прелестям: прибили, поймав однажды на сеновале с чужой женкой.

После отъезда Перенеги Рогнеда осталась совсем одна. То есть вокруг было достаточно холопов, всяких приживалок, готовых услужить, но с прошлой жизнью ее связывал только сын. Но Изяслав мал, о чем с ним говорить? Постепенно в душе Рогнеды росла обида на все и всех. На Владимира, лишившего ее сначала родителей, потом чести, потом права быть старшей княгиней, младших сыновей… На его жен и наложниц, похитивших с ее ложа любимого мужчину, даже на сыновей, которые живут с отцом отдельно, небось, не вспоминая о матери… Вот эта обида — на мальчиков — была самой странной. Не их вина, что мать далеко, но против воли и разума Рогнеда все же обижалась. Они с отцом, а не с ней, его любят, о ней забыли…

По крыльцу терема затопали ножки, эту поступь княгиня узнала бы из тысячи других — к матери торопился ее дорогой сынок Изяслав. Рогнеда заранее улыбнулась, ребенок очень любопытен, если так торопится, то либо узнал что-то новое и спешит поделиться секретом, либо спросить. Княжич здесь — ее единственная отрада, ее забота и гордость. Рогнеда старается не думать об оставшихся в Киеве сыновьях. Дочь умерла, не прожив и года, а Ярослав и Всеволод на попечении Блуда. Кормилец тот хороший, за Ярославом смотрел лучше любой няньки, да только было это при матери. А как сейчас?

Дверь ложницы распахнулась: так и есть, на пороге стоял Изяслав с раздувающимися от бега ноздрями. Рогнеда снова улыбнулась, ребенок здоров, его щеки всегда покрывает румянец, ножки крепко попирают землю, а глаза блестят.

— Мама…

— Что, родной? — Мать протягивает руки к маленькому княжичу, тот привычно ныряет в ее объятья. Рогнеда очень любит своих детей, но двое далеко, и вся материнская нежность выплескивается на одного. Пусть у двух других есть отец и Киев, зато у Изяслава мать и уютный терем в Изяславле.

— А… а почему говорят… — похоже, что княжич и сам не знает, что спросить. Рогнеда подбадривает ребенка:

— Ну, что говорят?

— Говорят, что ты брошенка? Что от нас отец отказался?

На миг, всего на миг Рогнеда замирает. Изяслав без конца с дружинниками, кто сказал, ясно, но сейчас не это главное. Она вдруг берет сына за плечи и поворачивает к себе. Серые глаза вглядываются в детские синие. Сейчас она должна сказать что-то такое, чтобы ребенок поверил, что он не брошен, что он под защитой.

— Изяслав, послушай, ты — Рогволодович! Твой дед полоцкий князь Рогволод и в Изяславле ты сидишь по праву. Полоцкие земли наши, я полоцкая княжна. Запомнил?

Мальчик кивнул, правда, мало что поняв в этих словах.

— Мы уехали из Киева, потому… потому что… ну, это наши с отцом дела. Но ты полоцкий княжич и будущий князь Полоцка!

В тот же вечер княгиня пришла в гридницу. Выражение ее лица и раздувавшиеся от гнева ноздри точеного носика не предвещали гридям ничего хорошего. Умная Рогнеда не стала спрашивать сына о том, кто сказал о ней и о князе, чтобы Изяслав не запомнил эти слова. А теперь решила спросить сама.

Гриди, уже понимая, чем вызван гнев хозяйки, смущенно опустили головы.

— Кто? — Серые глаза княгини сузились.

Один из дружинников, рябой Савей, виновато вздохнул:

— Прости, княгиня, вырвалось.

В тишине было слышно, как скрипнули стиснутые зубы Рогнеды, прежде чем она произнесла следующую фразу:

— Вон отсюда сейчас же! Если еще кто-нибудь… что-нибудь… княжичу… Удавлю своими руками!

Круто повернулась и вышла. В гриднице повисло молчание, никто не усомнился, что и впрямь удавит.

А Рогнеда не могла заснуть почти до утра, стараясь не плакать и без конца перемалывая происшедшее. Давила обида на всех — на князя, на его киевских жен, даже на оставшихся с отцом маленьких сыновей и на князя Туры, всего раз за целый год появившегося в Изяславле. Одна, все время одна!.. Вместе с тем рождалось желание мести, желание выпестовать, взрастить Изяслава таким, чтобы смог всему миру, тем более Киеву доказать, что он лучший, чтобы князю Владимиру стало безмерно жаль и стыдно за эту ссылку!

Если бы рядом оказался умный человек, которому княгиня могла выплеснуть эту обиду, пожаловаться на одинокую жизнь, то глупостей в ее мыслях было бы гораздо меньше. Но Рогнеде некому поплакаться на свою горькую судьбу безмужней жены, и она разговаривала сама с собой. Хуже нет для обиженного человека, тем более женщины, тем более красивой и властной. Разуверившись, что князь пришлет за ней, опальная княгиня принялась с упорством, достойным лучшего применения, внушать маленькому Изяславу, что он тоже обижен отцом и даже братьями. Чем провинились перед старшим княжичем младшие Ярослав и Всеволод, объяснить не смогла бы, но объяснять было некому, маленький Изяслав принимал слова матери на веру. Ему казалось, что, став взрослым, он обязательно накажет и отца, и Ярослава со Всеволодом, ведь наказал же сам Владимир своего брата князя Ярополка! За что накажет, мальчик не знал, но был твердо уверен, что перед ним, Рогволодовичем, Владимировичи повинны.

Изяслав так навсегда и останется в полоцкой земле, он не будет наказывать невиновных перед ним младших братьев, но кровавой распрей аукнется Руси та посеянная опальной Рогнедой в Изяславле обида одного брата против других. Даже дальние потомки Изяслава будут считать себя Рогволожьими внуками, начисто отрицая свою причастность к роду Рюриковичей и зависимость от Киева.

За Червенскими землями пришла очередь ятвягов. Этот воинственный балтский союз не давал покоя не только подвластным теперь Владимиру волынянам, но и дреговичам. Ятвяги не оставляли после своих набегов ничего, начисто опустошая славянские земли. А сами сидели удачно, в укрепленных градах среди заболоченных лесов со множеством искусно устроенных ловушек. Но это было потом, а сначала князь Владимир по пути в земли ятвягов побывал в Турове у князя Туры. Тот не забыл о судьбе Рогнеды и постарался напомнить об опальной жене киевскому правителю.

Владимир после первых же слов скривился, точно кислого кваса испил:

— Это она тебя просила говорить?

Туры отрицательно покачал головой:

— Нет, у самого душа болит о княгине и княжиче. Не забыла тебя Рогнеда, в сердце боль держит…

— Боль, говоришь? — Князь встал, прошелся быстрым шагом по горнице, где вели беседу, остановился перед сидящим по праву старшего возрастом Туры. — А она тебе рассказывала, как меня убить хотела?!

— А ты ее? — прищурил глаза туровский князь.

— Значит, все рассказала, пожаловалась, — усмехнулся Владимир. В сердцах мотнул головой. — Не одна княгиня руку подняла, еще и сыну меч дала! Навсегда ведь врагом станет, коли с малолетства против отца родного оружие поднимает! Как такое простить?

Туры вздохнул:

— Не жаловалась она, я сам все выспросил. Что сыну в руки меч против отца вложила, за то и я ругал. Да только понять ее тоже можно, ведь и ты убить захотел, жизнь свою спасала…

Киевский князь сел, нога нервно стучала об пол, губы вытянулись в узкую щелочку, ноздри раздувались, кулаки сжались. Туры, глядя на него, подумал, что не забыл князь опальную жену, если до сих пор вон как переживает разлад с ней. Произнес чуть назидательно:

— Ты, князь, меня послушай… Я хоть и под тобой хожу, но жизнь прожил долгую, видел в ней больше тебя. В ней, в жизни, всякое бывает, и правда, она ведь тоже разная. И ты прав, что простить нож в руке жены не можешь, но и она права, за родную кровь мстила. Что сына в это втянула, в том виновата, да только Рогнеда уже немало горя претерпела, одна ведь в глухом лесу живет, по тебе тоскует. — Видя, что Владимир собирается возразить, поднял руку, останавливая. — Погоди, князь, выслушай меня. Трудно простить, еще труднее забыть. Не о том прошу, хочу только сказать, что сама Рогнеда на коленях к тебе приползла бы за прощением. Она это скрывает, но я-то видел… И ты ее любишь, любишь, князь, не спорь. А коли любишь, так простишь. Не сейчас, не завтра, но не забывай княгиню.

Владимир долго сидел молча, потом встал, вздохнул:

— Не в моих силах простить. Глаза закрою — и маленького Изяслава с мечом в руке вижу…

Туры очень хотел сказать, что увидел бы сначала себя самого с таким же мечом перед Рогнедой, но промолчал. Он уже понял главное — даже эта страшная ссора не выкинула жену из княжьего сердца, а значит, вспомнит, значит, простит. Оставалось только ждать.

Из Турова в Изяславль еще два дня назад умчался гонец. Для чего отправил своего человека князь Туры, ведомо только ему да княгине Рогнеде.

В тот вечер за столом засиделись долго, а потом еще с Туры задержались. Владимир вроде и не расспрашивал нарочно об опальной жене. Но все получалось, что сводил разговор на дела в Изяславле. Туровский князь кивал:

— Верно, что не забываешь, сын у тебя там…

То ли он много медов выпил, то ли еще почему, но у Владимира начала кружиться голова. Заметив это, Туры кликнул слугу.

— Пора почивать, князь, завтра договорим.

Голова не просто кружилась, все очень приятно плыло вокруг, Владимиру почему-то было радостно и горестно одновременно. Будь он внимательней, заметил бы, что сам хозяин не пьет, но следит за тем, чтобы гость опьянел посильнее. Но в Турове не было врагов, и Владимир расслабился.

Ночью ему вдруг приснился удивительный сон. Словно рядом оказалась… Рогнеда! Княгиня прижалась к мужу всем телом, Владимир откликнулся мгновенно. Руки обвили стан горячо любимой женщины, пальцы привычно пробежали по спине, опустились ниже… Прерывистое дыхание князя слилось с таким же женским…

Все, все было ее! Запах волос, трепетное тело, упругая, несмотря на рождение пятерых детей, грудь, жаркие ласки!

— Рогнеда!..

Князь стонал, моля только об одном, чтобы этот сон не прервался вдруг…

Не прервался.

Но едва обессиленный Владимир откинулся на спину, как снова провалился в ночную темноту и забылся до утра.

С первыми рассветными лучами из ворот Турова выехали две лошади. На одной из них сидела женщина в надвинутой на глаза накидке, а на второй крепкий дружинник. Всадники спешили, а потому погнали своих коней почти галопом. Откуда взялись и куда отправились? Но кому какое дело?

Солнце давно в небе, но князь спит. Волчий Хвост недоуменно прислушивался. Нет, все тихо. Сколько же выпил вчера Владимир вместе с Туры, если тот давно на ногах, а гость никак не проснется.

Наконец, воевода не вытерпел:

— Не пора ли будить князя?

Туры почему-то усмехнулся в усы:

— Пусть поспит… Умаялся в ночи, бедный…

— Чего? — не понял Волчий Хвост. Где это Владимир мог умаяться в ночи?

— Иди, иди, не мешай, все одно, сегодня никуда не поедете, — отогнал от княжьей ложницы воеводу хозяин дома. Пришлось подчиниться.

Владимир проснулся от солнечного луча, упавшего на лицо. Вздохнул, сладко потянулся и потрогал место рядом с собой, словно надеясь нащупать обнимавшую его во сне женщину. Рука никого не обнаружила.

Сон…

Князь сокрушенно усмехнулся: зато как хорош был этот сон! Повернулся на бок и вдруг… увидел на подушке длинный золотистый волос! Один-единственный, но точно такой, какие у Рогнеды…

Владимир рывком сел на постели. Что за наваждение?! Его руки помнили эти ночные объятья, губы жаркое дыхание, а подушка пахла ее волосами, постель — ее телом.

Долго ли сидел, уставившись на золотистый волосок и пытаясь понять, сон был ночью или явь, Владимир не мог бы сказать. Выйдя из ложницы, он осторожно пригляделся к Туры. Тот вел себя как ни в чем не бывало. День прошел спокойно, вечером они снова сидели вдвоем перед огнем, вглядываясь в пляшущие языки пламени, но хозяин молчал, молчал и Владимир. На сей раз он не пил, не желая свалиться, как вчера, Туры не заставлял. Изредка его взгляд блестел лукавством, но старый князь сделал все, чтобы молодой этого не заметил.

Наконец решили расходиться по ложницам.

Владимир погасил свечу и улегся, поджидая то ли вчерашний сон, то ли появление незнакомки. Ни того, ни другого… Пролежавший с открытыми глазами почти до утра князь с рассветом был зол сам на себя.

— Ты чего смурной? — внимательно пригляделся к нему Туры. — Спал плохо?

Владимир только кивнул. Не рассказывать же о прошлой ночи…

Когда вышли из Турова в сторону ятвягов, туровский князь вдруг показал рукой на полуночь:

— Там Изяславль…

Владимир взъярился:

— Ты мне это к чему говоришь?! Я туда не собираюсь! Не для того в эти леса пришел!

Туры чуть улыбнулся:

— А я тебя, князь, туда не зову, просто показал, что там Изяславль…

Тронул поводья коня, оставляя князя позади. Немного погодя украдкой оглянулся, Владимир так и сидел, глядя в сторону дороги на Изяславль, потом вздохнул и тоже тронул свою лошадь.

* * *

Сотня Изока уже вторую седмицу гонялась по степи за печенегами, с которыми ни рати, ни мира, то и дело нападают, а воевать по чести не хотят, вот и приходится каждый род вылавливать по отдельности. Что поделать, степняк, он и есть степняк, ему законы не писаны. И никакой князь Тимрей соседнему князю не указ, с Тимреем, может, и договорились, а Угдей вон снова порубежье треплет. Стислав как-то рассказывал дружинникам, что еще в стародавние времена русичи от степняков по лесам прятались, хоронились. Летом скот по краешку степи украдкой пасли, а с осени закрывались за тынами в своих весях и сидели до тепла тише белого снега. Чудно показалось русичам, чего же не воевали? Стислав только головой качал:

— Про то не ведаю, знаю только, что жили врозь один род далеко от другого, вот и не было сил набежникам отпор давать.

Изок надолго запомнил эти слова. Верно говорил сотник, врозь все тяжело, что работать, что воевать.

Но и вместе оказалось нелегко: степняки быстрые, налетают точно вихрь, и удирают так же. Если не успел вовремя заметить — худо будет. Однажды не заметили. Высланные вперед разведчики печенежский отряд проглядели, сами головы сложили под степняцкими мечами и своих не предупредили. Когда печенеги налетели, не все русичи успели и за оружие схватиться. Многие полегли, нападение отбили, но больше десятка человек среди своих не досчитались. Вражин тоже полегло с десяток.

Хуже всего, что в предыдущем походе, когда вернули на Русь Варяжко, погиб сотник Стислав, упал с печенежской стрелой в горле. Изок даже не заметил, как взялся командовать, кому и что делать. Просто так получилось, а привело к тому, что стал сотником. Никто не был против. Негош по плечу похлопал, мол, держись, ты теперь важная птица! Важным Изок себя не считал, напротив, переживал, что не только за себя отвечает да за друга, чье плечо рядом, но и за всю сотню.

В Киев они вернулись не скоро. До того пришлось побывать далеко, в черниговских землях. Там Изок встретил Ждану.

Оглядев высоченный тын, собранный из огромных в полный обхват бревен, сотник кивнул другу:

— Ты глянь, как городятся, что твоя крепость!

Негош усмехнулся:

— Да уж, родич твой постарался…

— Кто? — изумился Изок. Откуда здесь древлянин? Вряд ли кого из них вытащишь так далече даже сейчас, когда на Руси все перемешалось.

— Это боярина Скобы двор!

Вот оно что… Вот за каким забором живет сестра, вот как стережет ее старый муж…

Изок решительно толкнул калитку. Та поддалась не сразу, была, как и тын, весьма тяжела. Негош сзади предупредил:

— Ты бы поостерегся. У боярина не только тын крепкий, там еще и псы натасканы.

Изок с удивлением обернулся к другу:

— Ты почем знаешь?

— Бывал здесь, — чуть усмехнулся Негош, но договорить не успел. Калитка все же поддалась, и Изок шагнул во двор. Навстречу им по цепи действительно рванул огромный лохматый пес, захрипел, выказывая хозяину свою службу. Дружинники огляделись.

Заметив вошедших, на собачий рык повернулись сразу несколько человек. Один из них у крыльца, видно, сам боярин Скоба, рядом его ключник. Зло заорали, перекрикивая собаку:

— Кто такие?! Чего шляетесь по дворам?!

Но Изок смотрел не на них, в углу двора у большого корыта с каким-то пойлом, видно, для скотины, размешивая его лопатой, стояла Ждана. Рядом крутился мальчонка лет двух. Одета женщина плохо, даже в такой холод на ней только рубаха и поверх накинута старая телогрейка. Мальчонка перебирал босыми ножками, видно, чтобы не мерзнуть на снегу.

— Я Изок, брат твоей жены Жданы, боярин, — пока еще миролюбиво пояснил дружинник. Ждана уже увидела брата, замерла с ведром в руке, другой прижав к себе сынишку.

— Чего?! — снова заорал боярин. — А ну пшел отседова, рвань подзаборная!

Пес, почуяв злость хозяина, проявил невиданную прыть и метнулся к вошедшим, почти схватив за сапог. Сработала привычка быть готовым к любым нападениям: в следующее мгновение собака оказалась разрублена пополам, даже взвыть не успела. Изок услышал, как Негош сзади протянул:

— Ой-ой…

А боярин рванул к дружинникам наперегонки со своим помощником:

— Я тебе! В моем дворе безобразничаешь?! Тать поганый!

— Я тать?! — Этого Изок стерпеть уже не смог. Его меч остановил прыткий наскок боярина, будучи поднятым на уровень груди. — А ну подойди!

Тот перепугался, видно не привык получать отпор, заелозил:

— Ты кто? Чего хочешь-то?

— Я тебе объяснил, что я Изок, брат твоей жены Жданы, — уже более спокойно разъяснил Изок.

Скоба фыркнул:

— Это которой? Этой? — он презрительно кивнул на стоящую с ведром Ждану.

— А что, у тебя их много? — поинтересовался Негош.

Боярин косо улыбнулся, открывая желтые кривые, оставшиеся через один зубы:

— Да мне ни одна не нужна! Дармоедка со своим щенком.

Изок взорвался, Негош едва успел удержать его за руку, не то лежать бы и боярину рядом с псом:

— Ты как смеешь о моей сестре так говорить?!

Скоба хотя и отступил подальше от грозного гостя, но успел заметить спешивших на помощь холопов, видно позвал ключник, стал решительнее.

— Ты кто таков, что я твоей сестре кланяться должен?!

Изок снова выставил вперед меч:

— Я княжий сотник Изок, а ты старая свинья! И я с тобой разберусь за обиды, какие моей сестре чинишь!

Негош, чуя, что дело попахивает хорошей дракой, вдруг свистнул с оттягом изо всех сил. Это был клич их сотни. Боярские холопы, с кольями наперевес начавшие окружать друзей, на миг замерли. Этого хватило, чтобы в калитку влетели еще трое дружинников, на ходу вытаскивая из ножен мечи. Холопы остановились, нерешительно поглядывая на хозяина. Изок понял, что пора забирать сестру и племянника и поскорее уносить отсюда ноги, неровен час, Скоба кликнет еще подмогу, может завязаться нешуточный бой. Воевода за такое по голове не погладит.

Он опустил свой меч и предложил Скобе:

— Давай, боярин, я заберу с собой сестру с мальчонкой, если они тебе в тягость.

Не дожидаясь ответа, шагнул к Ждане, подхватил на руки ребенка и позвал ее саму вполголоса:

— Пойдем скорее, пока не очухался.

Та быстро закивала и поспешила за братом в чем была — простоволосая, раздетая и разутая. Брошенное ведро покатилось по кругу, расплескивая пойло на снегу. Шустрые куры тут же пристроились собирать кусочки. Люди стояли молча, боярин, видно, просто не знал, как ему быть. Отказать княжьему сотнику, да еще и при дружинниках и вооруженному? Хотя князь далеко, но ведь может оказаться и ближе…

Пока Скоба думал, за Изоком и остальными уже глухо бухнула калитка. Кто-то из дружинников, припомнив Ждану, уже накинул ей на плечи плащ, Негош протянул другу свой:

— Заверни мальчонку, застынет ведь.

До двора, в котором остановились, добрались быстро и молча. Только в тепле и среди знакомых лиц Ждана вдруг расплакалась. Она посадила сына на колени, обняла и беззвучно рыдала. Изок неумело гладил женщину огромной рукой по светлым волосам, не зная, что сказать. Зато Негош времени зря не терял: он позвал хозяйку двора, и через несколько минут Ждану с дитем уже повели в баню, вымыться и переодеться.

Когда они ушли, Изок заскрипел зубами:

— Держал как скотину, оборвана, раздета, разута… — И добавил, как когда-то про князя: — Убью!

Негош покачал головой:

— Я тебе еще тогда говорил, что она боярину не нужна, а с дитем так тем более.

Ждана осталась при дружине, ее взялся оберегать Негош. Изок все ожидал, что боярин потребует жену обратно, но тому, видно, и впрямь она не нужна, молчал. Сынишка Жданы был слишком похож на князя Владимира, чтобы сомневаться, чей он. Но об этом никто не вспоминал, даже сама мать. Изока коробило то, насколько сестра старалась всем угодить, поскорее принести, что просили, подать, быть незаметной. Провор тоже не оправдывал своего имени: ничего проворного в ребенке не оказалось, только синие глазенки поблескивали любопытно из-под светлых косм, а сам он тишился не хуже матери. Негош вздыхал:

— Отучил их Скоба людьми себя чувствовать! — И обещал: — Ничего, приучим снова! Не робей!

Это «не робей» относилось почему-то к Изоку, хотя тот и не собирался робеть. А вот за Ждану при таком защитнике уже был спокоен. Еще там, на вышгородском княжьем дворе, он заметил, что сестра нравится Негошу, да только девушка была княжьей. А теперь ничья, получается… Внимательно посмотрев на друга, который плел лапоточки Провору, Изок усмехнулся сам себе — уже не ничья!

Конечно, Скобу он не убил, через два дня дружинники уехали в Киев. Ждана с братом.

* * *

Рогнеда от нечего делать занялась хозяйством Изяславля по примеру бабки князя Владимира княгини Ольги. Вспомнила, еще отец рассказывал о том, как сиднем сидела, ожидая внимания своего мужа, молодая княгиня в Вышгороде. Пока ждала, у себя в граде такие порядки завела, что князь Игорь поразился разумности жены. А когда время пришло самой править Русью, то все эти умения и пригодились.

Нет, конечно, Рогнеда не сравнивала себя с Великой Ольгой, та не была изгнана своим мужем, а просто ждала, пока о ней вспомнят, да и не собиралась опальная жена Владимиру ничего доказывать. Она просто пыталась найти хоть какое-то дело для себя. Тем более после отъезда Перенеги пришлось самой вникать в заботы ключницы. Это своей давней наперснице Рогнеда могла доверять всецело, Перенега жила в их доме еще в Полоцке, а за новой ключницей нужен глаз да глаз. Она не растяпа и не лентяйка, но многое не знала и не понимала. Постепенно Рогнеда даже втянулась в заботы, понравилось оглядывать двор хозяйским глазом. Теперь уже понимала княгиню Ольгу, которой хотелось, чтоб в Вышгороде, а потом и по всей Руси было по ее сделано.

Занимая делом себя, Рогнеда старалась найти дело и маявшимся дружинникам. В этом ей здорово мешал сотник Вышан, не желавший не только вникать в хозяйство, что было хотя бы понятно, но и в учебу воев. Княгиня уже не раз выговаривала ему, что скоро мечи в ножнах поржавеют от безделья. Вышан отмахивался:

— Да кого нам бояться в этой глуши? А если и нападут, так мы их вон шапками закидаем!

— Ишь ты какой! — злилась Рогнеда. — В Киеве тоже нападать некому, а воевода всякий день дружину до седьмого пота гоняет.

— В Киеве как раз есть кому, там степняки под боком. А у нас кто?

— А ну покажи, что твои дружинники умеют? — однажды потребовала княгиня.

Отвертеться не удалось, пришлось устроить показательный бой. Во время него сразу стало ясно, что за годы, проведенные без дела, дружинники и впрямь потеряли многое из того, что умели в Киеве. Вышан смутился, обещал заняться учебой завтра же, но дело с места не двинулось. Завтра превратилось в следующее завтра, потом еще и еще… Если хозяйство Изяславля стало налаживаться благодаря заботам самой Рогнеды, то дружинники продолжали откровенно бездельничать. Княгиня снова ворчала:

— Ну погодите, я на вас найду управу!

Она могла бы просто не платить им причитающуюся плату, но боялась, что здесь вдали от всех они просто отберут все сами. Для себя Рогнеда решила, что весной обязательно постарается съездить к дяде в Туров и посоветуется с ним, что делать. Князь Туры смог бы навести порядок твердой рукой. Рогнеда ругала сама себя, его надо было наводить сразу, как приехала сюда. Вышан и остальные подчинились бы обязательно, а она сидела и страдала. Пока княгиня переживала, остальные почуяли слабину, и теперь отучить их от безделья будет тяжело.

Оставалось до весны заниматься хозяйством, надеясь на помощь князя Туры в дальнейшем. О помощи со стороны князя Владимира она уже не думала. Незачем и надеяться… Не раз лежа без сна, Рогнеда ругала сама себя. Уж если забралась так далеко, то сразу нужно ставить здесь все под свою руку, а не сидеть, страдальчески глядя в окно. Но уже все холопы на княжьем дворе почувствовали, что хозяйка точно очнулась от сна и крепко занялась делами. Теперь не забалуешь…

К учебе дружинников Вышана подтолкнуло неожиданное происшествие.

Изяславльский терем совсем маленький, строили заведомо для одной Рогнеды с сыном, не подумав, где станут жить гриди. Вот тем и пришлось поселиться в домах горожан. Многие нашли себе любушек и на княжьем дворе даже появлялись не всякий день, не говоря уже о ночах. Княгиня оставалась под защитой всего нескольких человек, да только кого здесь бояться?

Той ночью как обычно Рогнеда долго не могла заснуть. Она старалась не думать о Владимире и Киеве, но не получалось. Думалось о сыновьях: как там Ярослав и Всеволод? Если старший хоть как-то ее помнит, то маленький не узнает, поди… И сама усмехнулась: где узнавать-то, может, и не свидятся никогда? Мелькнула шальная мысль: а что, если тайно поехать в Киев, хоть поглядеть на сыночков? Подгадать, когда князь уйдет в дальний поход, — он, говорят, всякий год теперь ходит, — и пробраться к малышам. Увезти с собой? Сначала от такой мысли сердце сладко забилось. Как было бы хорошо жить здесь с тремя сыновьями! Но княгиня достаточно умна, чтобы понять, что этим сломает жизнь мальчикам. В Киеве они княжичи, а здесь кем будут, если мать их украдет? Изяслав князь по решению отца, если Рогнеда украдет Ярослава со Всеволодом, то опала падет на всех троих. Как тогда?

Тяжело вздохнув, она все же решила хотя бы съездить, посмотреть на детей. Может, им удастся отпроситься и навестить мать уже добром? Но сначала надо привести в порядок сам Изяславль, а то стоит запущенный. Негоже сыновьям видеть, что мать опустила руки, два года уже сидит и льет слезы. Ее мальчики еще станут сильными князьями, чуть позже она придумает, как вернуть им Киев, а пока должна поднять Изяславль для старшего сына! Изяслав не виноват, что мать не смогла дать ему великокняжеский стол, значит, будет сильным князем сильного Полоцка, крепче своего деда Рогволода, и она, Рогнеда, сделает для этого все! Довольная такой задумкой, немного помечтав, Рогнеда наконец улеглась. Но не успела смежить веки, как приподняла голову и прислушалась. Нет, она не ошиблась, где-то залаяла и, заскулив вдруг, стихла собака. Сердце бешено билось, точно предчувствуя какую-то беду.

Изяслав спал в соседней горнице, куда попасть можно только через материнскую. Рогнеда на цыпочках подошла к двери, прислушалась. Нет, и мальчик, и его мамка Аринья сладко посапывали во сне. Она вернулась к себе, также тихо прошла к окну, остановилась, не выглядывая. И вовремя, потому что увидела, как через тын перелезают двое. Видно, собаки их знали, потому не забеспокоились. Первой мыслью было, что это князь прислал своих людей убить ее или похитить сына! Но сына Владимир мог забрать и без ночного нападения, а к чему убивать ее? У княгини сердце зашлось от ужаса.

Раздумывать некогда. Кто бы это ни был, он уже в тереме, крыльцо и запертая дверь не помеха тому, кто знает, как пройти мимо собаки. Глянув еще раз в окно, она убедилась, что чужие тенью скользнули в дом. Мысленно Рогнеда ругнулась на гридей, если те не задержат татей, то на кого ей еще надеяться? Что делать? Кричать?

По переходу к ложнице кто-то тихо крался. Почти бесшумно слегка дернулась дверь, но отвалилась только чуть, дальше не позволил большой крюк, накинутый Рогнедой. В образовавшуюся щель просунулся узкий клинок, поддел крюк и осторожно опустил вниз. Теперь дверь можно открыть без сопротивления. Рогнеда сама требовала, чтобы дверные петли по всему терему смазывали, терпеть не могла скрипа. Его и не было. Человек, видимо, прислушался. Тихо… На ложе темнела груда накидок, наверное, это сладко спит, завернувшись, хозяйка. Все знают, что Рогнеда любит мягкую постель и множество накидок. Огня нет, все спокойно. Чужак также осторожно шагнул через порог и… тут же рухнул от удара из-за двери. Для верности Рогнеда обрушила скамью на его голову еще раз. Убедившись, что ночной гость не шевелится, оттащила в сторону и сразу закрыла дверь снова. Кто знает, сколько еще татей в ее доме? Теперь крюк был заложен дополнительно большой щепкой, чтобы его запросто не сбросили. Выскочившая на шум Аринья застала хозяйку за странным занятием — та пыталась подтащить большой короб к самой двери. Рогнеда приложила палец к губам, чтобы мамка не закричала, и махнула рукой, призывая помочь. Вдвоем они справились быстро. Но Аринья все же крикнула от ужаса, когда невольно наступила на лежавшего в стороне оглушенного татя.

— К-кто эт-то?

— Надо связать! — деловито потребовала Рогнеда и принялась заматывать руки мужика своей рубахой, выхваченной из короба. Тать, похоже, начал приходить в себя, стал дергаться. — Свяжи ноги!

Аринья делала все бестолково, пришлось взяться самой. Вдруг Рогнеда прислушалась, замерев. Так и есть, по переходу идет еще кто-то. И тоже крадучись. Да где же эти гриди?! Ругнувшись про себя на бездельников, она схватила другую рубаху и постаралась запихнуть мужику в рот, чтобы не орал. Дверь толкнули, но она не поддалась совсем, не позволил приставленный короб. Похоже, с той стороны налегли плечом. Это уже серьезно, Рогнеда, пробормотав: «Да что же это такое?!», бросилась к окну и распахнув, закричала во весь голос:

— Помогите! Нападают! Вышан! На помощь!

По переходу от ложницы кто-то со всех ног кинулся вон, а внизу наконец-то проснулись гриди, затопали, забегали. Немного погодя в дверь постучал сам сотник:

— Княгиня, что случилось?! Что за крик?

Рогнеда кивнула Аринье на короб:

— Давай откроем.

Когда в ложницу ввалился Вышан, уже проснулся и Изяслав. Мальчик стоял на пороге своей ложницы, с ужасом разглядывая валявшегося на полу связанного мужика.

— Княгиня, чего ты испугалась? Приснилось что? Нет же никого…

Рогнеда фыркнула как кошка и указала на татя:

— А этот здесь откуда?! В гости пришел?!

Вышан задал наиглупейший вопрос:

— Кто это? Откуда он тут?

— Совсем от безделья соображать перестал?! — не на шутку разозлилась Рогнеда. — Это я тебя должна спросить, как попал в мою ложницу среди ночи тать! И где в это время были гриди, которые должны охранять нас с сыном?!

— А как ты его связала? — зачем-то поинтересовался сотник.

— Нужно было ждать, пока вы проснетесь или он меня убьет? — ярость княгини не знала предела.

Злоумышленника утащили вниз. Это оказался не раз привозивший дань житель соседней веси, он хорошо знал, что гриди ленивы, спят всю ночь беспробудно, и собак заранее прикормил, чтоб не лаяли. Но как ни пытали, второго сообщника не выдал. Рогнеда, так и не сомкнувшая всю ночь глаз, едва держалась на ногах, потому допрашивать до утра не стала, велела только стеречь, а если упустят, обещала сама удавить виновных в ночном кошмаре. Теперь гриди, чувствуя свою вину, уже не спали.

Княгиня с трудом успокоила сына, снова уложила его и еще долго лежала, размышляя над тем, как защитить себя и Изяслава, ведь на дружину надежды никакой.

Утром Рогнеда первым делом открыла тот самый большой короб, до которого так и не дошли руки за полтора года. Замерла, разглядывая свои наряды. В коробе не было только неудачного свадебного, остальное все забрала с собой, не желая, чтобы кто-то надевал ее платья. Вот это зеленое очень нравилось князю, Владимир говорил, что у нее глаза становятся тоже зелеными, а румянец на щеках ярче. Зеленый бархат отброшен в сторону, сейчас не до него. Рогнеда взяла в руки следующее, красное, по подолу расшитое золотыми невиданными птицами. Приложила к себе, оглянулась и тут поняла, что в ложнице нет даже медного блюда, в которое можно посмотреться! И это у нее, обожавшей разглядывать свое отражение при любой возможности!

Рогнеда с трудом разыскала среди вещей маленький кусок стекла, вставленный в серебряный оклад, но отражение совсем не обрадовало. В зеркале отразилась бледная, замученная думами и бессонницей женщина. Куда подевался властный, чуть надменный взгляд гордой полоцкой княжны? Где знаменитая посадка головы? Где румянец? Княгиня покусала губы, чтобы вернуть былую яркость, но это мало помогло. Сведенные к переносице брови не желали возвращаться на свои места, жесткая складка, вдруг появившаяся между ними, не исчезала, никакого блеска в глазах, живости в чертах лица.

— Это я?! — ужаснулась своему отражению Рогнеда. Зеркало полетело в угол, обиженно звякнув. Оно-то в чем виновато, если красавица превратилась в старуху?

Платья немедленно разложены по ложу и лавкам. Прибежавшая на зов холопка не сразу взяла в толк, к чему княгине вдруг понадобилась горячая вода. Чуть позже, помогая Рогнеде мыть и сушить ее роскошные волосы, девка невольно залюбовалась красивым крепким телом и нежной белой кожей. Верно говорили о красоте княгини, только прячет она свою красоту, некому показывать… Кроме воды Рогнеда потребовала начистить до блеска большое медное блюдо и долго разглядывала себя в нем почти в полный рост.

Этот день стал началом ее возрождения.

Княгиня вышла к гридям одетой в такое же красное бархатное платье, какое у нее было, еще когда осаждали Киев. Владимир не любил этот наряд, слишком яркой и властной смотрелась в нем жена, но сейчас именно это и нужно. Шла поступью правительницы, глянула так, что у гридей неприятно похолодело внутри.

— Узнали, кто он? И где второй?

— Это Рябой из веси, что за рекой. А про подельника молчит…

— Их двое или больше?

Вышан только пожал плечами:

— Не ведаю, княгиня, молчит же, проклятый.

Глаза княгини стали от злости белыми. Она коротко бросила:

— Поехали в весь. Здесь оставить хорошую охрану, остальных со мной. И этого тоже.

Весь оказалась небольшой, всего с десяток дворов. Чувствовалось, что хозяева в веси неважные, тыны поставлены как попало, избы старенькие, даже не избы, а землянки, крытые старой соломой, проходы не чищены. Везде грязь и запустение. Сначала Рогнеда даже нос воротила, но потом ужаснулась. А ведь у нее в Изяславле скоро тоже так будет, хотя и дружинников полно, и холопов хватает! Чего других корить, если в своем дому порядка мало?

Но княгиня приехала в весь не для наведения там порядка, а для наказания виновных. Жителей согнали на полянку между избами. Мужики перетаптывались, пряча глаза, женщины откровенно разглядывали невиданный наряд княгини, уверенно сидевшей на серой в яблоках лошади. Ребятишки поджимали босые ноги, стоя на холодной земле. Рогнеда переводила взгляд с одного на другого. Плохо живут, тяжело и голодно, это всегда видно прежде по детям. Гриди вытащили вперед связанного татя, тот в рваной рубахе, босой, волосы растрепаны, глаза выпучены от удушья. Рослый дружинник волок его за шиворот, горло стянуло воротом холщевой рубахи. Брови Вышана строго нахмурились, для него это попросту забава. Ну попугают людей, и что?

— Ваш?!

— Дак… наш, вестимо…

Рогнеда пока молчала, размышляя, что делать с этими людьми. Оставить все как есть? Почуют безнаказанность, через несколько дней будет еще нападение. Жестоко наказать? Ответят жестокостью.

— А где второй?

— Какой второй? — широко раскрыл глаза стоявший ближе к ним дед. По глазам видно, что врет, но как заставить говорить? Вышан, начавший злиться, подскочил к нему:

— Был же второй!

— Где был? — валял дурака дед.

— В тереме княжьем! — рявкнул Вышан.

Рогнеда вдруг спокойным жестом остановила своего сотника.

— Я не стану разыскивать второго. Этого повесить! Всех людей ко мне на двор! Весь сжечь!

Людей согнали в одну сторону, быстро пристроили веревку на толстый сук старой березы, избитого татя сунули в нее головой, которая и так моталась, как ботало у коровы. Когда татя все же повесили, его ноги недолго дергались, почти сразу обвис мешком. Жители веси смотрели на своего сородича без особого интереса и совсем без ужаса, даже малые дети. Неужто привыкли к такому зрелищу? — недоумевала княгиня.

Гораздо больше заволновались, когда стало ясно, что и повеление сжечь весь дотла не пустая угроза. Заголосили бабы, дернулись к своим землянкам мужики, но дружинники отогнали всех обратно и взялись за большие ветки, запаливая их от костра. Вдоль домов понеслись трое всадников, бросая горящие ветки на землянки. Наблюдая с седла, как одна за другой загораются соломенные крыши убогих жилищ, Рогнеда скрипела зубами. Ждать до конца не стала, тронула поводья, отправляя лошадь к своему двору.

Глядя вслед ее коню, старик покачал головой:

— Всех повесишь, кто тебя защитит, княгиня?

Но он ошибся, всех вешать Рогнеда не собиралась, напротив, она распорядилась спешно соорудить жилье для людей из веси. Но не такое, какими были их землянки, а хотя бы две избы. Пусть пока в тесноте, но не в холоде. Сама расспросила каждого, кто чем может заниматься. Нашелся бондарь, кроме того, шорник, конскую упряжь хорошую делал, но особо мастеровых в веси не оказалось. Шорника тут же посадили за работу. Остальным тоже занятие нашлось. Всех жителей веси Рогнеда объявила своей челядью, но обещала кормить, дать крышу над головой и защиту.

Были такие, кто возмутился, мол, вольные, не желаем в холопы. Первым об этом объявил тот самый дед. Княгиня вышла на крыльцо, велела позвать новую челядь.

— Ну, кто еще не хочет жить у меня на дворе?

Люди, впервые за многие годы вволю поевшие и согревшиеся в тепле, не отвечали, лишь головы опустили пониже. Только дед все бузил. Он кричал:

— Пошто в челядь вольных людей загоняешь, княгиня?! Пошто наши избы спалила?! Мы отродясь ни у кого рабами не были и у тебя не станем выи гнуть!

Рогнеда стояла на крыльце и смотрела на толпу новых челядников, переминавшихся с ноги на ногу с опущенными головами. В ее сердце боролись сочувствие и презрение к этим людям. Остались без крова, потеряли волю, но ведь даже не сопротивляются. Глупый, шумливый дед не в счет. Что он может? Покричит, покричит и затихнет. Ежели негде жить, куда ему деваться?

Но она ошиблась: ни затихать, ни подчиняться дед не собирался, оборванные рукава его ветхой рубахи мотались из стороны в сторону, открывая тощие жилистые руки, которые, видно, в свое время были сильными да высохли от старости. Щербатый рот от крика брызгал слюной во все стороны, голос хрипел, сыпля проклятья на голову княгини, покусившейся на их жилища и свободу. Рогнеде очень хотелось сказать, что жилища слова доброго не стоили, а за свободу ни один поперек ее воли не встал, даже дед и тот лишь слюной исходит, но терпеливо сносит все тычки дружинников, отпихивающих в сторону. Да что ж это за люди такие?! Быдло и есть быдло! Почему-то взяло зло на жителей веси, полочане иные, их попробуй задень, жизни не пожалеют, а отпор обидчику дадут!

Крик деда надоел, Рогнеда поморщилась:

— Вот ты и иди на все четыре стороны! Гладкой дороги за воротами. А кто останется, будет работать как все! — голос княгини звенел.

Вышан не знал, радоваться ему или плакать, княгиня, похоже проснулась, теперь ни дня покоя не увидишь. Уж лучше бы сидела себе и страдала, зато тихо было в Изяславле…

Но вздыхай, не вздыхай, а за дружину взяться пришлось. И не только за нее.

Беспокойно оказалось не из-за одной княгини. Недолго радовались благополучному исходу, видно все же второй тать не забыл своего подельника и за весь решил отомстить. А может, и зловредный дед постарался…

Они так и не поняли, откуда загорелось, то ли вспыхнула сажа в ни разу не чищенной трубе, то ли уголек выпал из печи, то ли свалилась свечка, оставленная без присмотра, но когда проснулись от запаха дыма, тот застлал уже добрую половину терема. Хуже всего, что пылало крыльцо. Может, и поджег кто нарочно, чтобы не выбрались из своего дома Рогнеда с сыном? Тогда размышлять об этом не пришлось, старались спастись от огня, чтобы не сгореть заживо.

Рогнеда метнулась в ложницу к сыну, где мамка Аринья спешно одевала малыша, даже не пытаясь разбудить того. Совершенно сонный ребенок безвольно мотался в ее руках. Княгиня подхватила мальчика к себе на плечо, потащила к боковому выходу, который соединял ее ложницу прямо с каморкой ключницы Пересветы. Но по лестнице тоже стлался дым. Стало ясно, что не пробиться, еще чуть — и полыхнет верхний ярус, тогда спасения не будет совсем. Рогнеда затравлено оглянулась. Со двора доносились людские крики, но как раз в ту сторону путь был закрыт огнем. Пламя уже ревело так, что кричи — не кричи — не услышат. Рассчитывать приходилось только на себя. Пробурчав: «Сгоришь тут заживо!», княгиня кинулась обратно по переходу. Изяслав очнулся и теперь тоненько плакал, болтаясь на спине у матери. Та похлопала сына по ножке:

— Потерпи, миленький, потерпи немного…

Нет, она не может, просто не имеет права сгореть, погибнуть в этом огне! С ней сын, она должна спасти мальчика и спастись сама, без матери княжичу будет очень плохо!

Пока не горела только задняя, дальняя от крыльца стена терема, в ней на верхнем ярусе небольшое окно из перехода. Княгиня метнулась туда, выглянула вниз. Слишком высоко, чтобы прыгать. Но раздумывать некогда, Рогнеда передала сынишку Аринье, снова бросилась в ложницу и сразу вернулась, таща схваченные с ложа накидки. Мельком отметила, что и ложница уже дымится. Путь к спасению отрезан отовсюду, кроме этого маленького окошка. Потом они спешно связывали, стягивали вместе насколько накидок. Первой Рогнеда отправила Аринью, та отказывалась:

— Нет, княгиня, сначала Изяслава.

Мальчик не плакал, поняв, что происходит что-то очень важное и надо слушаться мать. Рогнеда подтолкнула мамку:

— Лезь, не спорь! Примешь княжича, я подам.

С тоской наблюдая, как неуклюже барахтается Аринья, Рогнеда думала о том, что если так пойдет дальше, то сама она спастись не успеет. Языки пламени лизали ближний к лестнице конец перехода. Со стороны крыльца видно загорелась крыша, оттуда донесся страшный треск, послышался грохот. «Обрушилось крыльцо», — мысль была какой-то слишком спокойной, словно в Рогнеде уживались два человека одновременно, одна металась по терему, ища спасения для сына и себя, а вторая наблюдала за всем со стороны. Первой совсем не хотелось погибать, Рогнеда заорала на все еще возившуюся мамку:

— Ты можешь, скорее, сгорим же!

Крик хозяйки подхлестнул холопку, та принялась перебирать ногами и руками быстрее. Наконец, ее ноги коснулись земли. Рогнеда вытянула связанные накидки и принялась обматывать одним краем Изяслава:

— Сынок, ты только ничего не бойся. Я тебя спущу, а Аринья примет. И сразу бегите с ней к реке, ладно? Я вас догоню.

Изяслав молча кивал. Мать опускала его осторожно, но быстро, то и дело оглядываясь. Пламя уже подступало по переходу, кое-где начала гореть и его крыша. Аринья снова возилась, ежеминутно охая и приседая из-за летящих искр. Пришлось еще раз ругнуться на нее:

— Уводи княжича скорее, дура!

От волнения руки мамки, казалось, забыли, как развязывать узлы, она бестолково дергала края накидки, пытаясь освободить от нее мальчика. Изяслав оказался сообразительней, выскользнул через петлю и встал на ноги.

— Бегите! Убегайте! — Рогнеда старалась перекричать бушующее пламя. У терема загорелась вся крыша. Чтобы сын не остановился, она добавила, размахивая руками: — Я догоню!

И тут же с тоской подумала, что вряд ли это удастся сделать. Переход тоже горел. Но не оставаться же в этом аду; княгиня решительно взялась за край накидки, привязала ее к ближнему столбу, поддерживавшему крышу, и перекинула ноги через окно. Пламя лизало столб, грозя захватить и привязанную накидку. Выбора у Рогнеды все равно не было. Она скользила вниз так быстро, как только было можно, и все же не успела: накидка загорелась раньше, чем Рогнеда коснулась земли. Княгиня упала, слегка подвернув ногу, но все же осталась цела. А сверху уже летели горящие куски теса с крыши, рушились столбы, поддерживавшие верхний ярус. Приседая от ужаса и боли в подвернутой ноге, Рогнеда бросилась вслед за Ариньей с сыном.

Те остановились у самого обрыва к реке, не решаясь спускаться по нему. Княгиня даже уговаривать не стала, терем вот-вот рухнет и засыплет их искрами и горящими бревнами! Схватила сынишку в охапку и потащила вниз сама. Они катились кубарем, рискуя в любой момент свернуть шею. За Рогнедой, охая и причитая, спешила Аринья, то и дело доносилось ее «ой, мамочка!». Но человеческие голоса заглушал рев пламени, кричи не кричи, никто не услышит, потому об аханьи мамки Рогнеда могла только догадываться.

Женщины с мальчиком спустились к воде вовремя: оглянувшись, княгиня увидела, как рушится крыша терема, превращая место, где они только что были, в сплошной костер. До реки искры почти не долетали, и здесь можно было потушить если что, а вот наверху творился сущий кошмар. В конюшне, видно, запертые, ржали лошади. Рогнеда рванулась:

— Я открою!

В нее с двух сторон вцепились и Изяслав, и Аринья:

— Нельзя!

— Мама, не ходи!

Крыша конюшни полыхала не хуже терема, ветер разнес искры по всему двору, теперь уже было ясно, что спасти не удастся ничего. Видно, кто-то все же добрался и освободил лошадей, по двору заметались их силуэты. Обезумев от ужаса, кони пытались найти дорогу из огненного кольца.

Прижав к себе сынишку, стараясь закрыть его от самого вида пожара, Рогнеда уговаривала:

— И ладно, мы спаслись… и ладно… А терем? Терем новый построим. Лучше прежнего будет.

— Мама…

— Что, родной?

— У меня там игрушки сгорели. Что из Киева привез.

— И игрушки будут новые. Тоже лучше прежних. Ты только потерпи, скоро все кончится, вылезем наверх, посмотрим, что там творится…

Изяслава успокаивала, а у самой все сильнее сквозь ужас пережитого пробивалась мысль, что осталась голой и босой с дитем на руках. Но княгиня отмахнулась от этой мысли, пусть себе! Главное — они с Изяславом живы, даже не обгорели, Аринья вон тоже, остальное образуется. Она не знала как, но твердо знала, что справится с нежданной бедой. И почему-то ей даже в голову не пришло, что нужно будет просить помощи у князя Владимира.

Немного погодя Рогнеда все же попросила:

— Я слажу наверх, посидите здесь. Теперь уже не страшно, падать нечему.

Изяслава с трудом удалось уговорить остаться с Ариньей, но Рогнеда должна была увидеть, что там творится. Она карабкалась наверх, обдирая в кровь руки и ломая ногти. Смотреть попросту не на что, весь двор дымился головешками. Стараясь не наступить на уголек или еще догоравшую деревяшку, княгиня пробралась к середине пожарища.

Появление посреди двора с догоравшим теремом Рогнеды привело суетившихся холопов в полное оцепенение. Даже Вышан, весь покрытый сажей, с обгоревшими волосами и бородой глуповато поинтересовался:

— Ты жива, княгиня?

Рогнеда фыркнула:

— Как видишь!

— А… княжич?

— Тоже, — отмахнулась от него княгиня. — Они с Ариньей там, у речки внизу.

— А мы думали, что ты сгорела…

— Не дождетесь! — окончательно взъярилась Рогнеда. — Отправь кого вниз, чтоб привели эту дуреху с Изяславом, им самим не взобраться, больно берег крут.

Челядь не могла понять, как сумела выбраться из горящего терема княгиня и вытащить сына с его мамкой. Аринья, широко раскрыв от ужаса глаза, раз за разом с придыханием рассказывала, как Рогнеда спускала на связанных накидках сначала ее, потом Изяслава, а потом выбиралась сама. Застав мамку за таким занятием, княгиня разозлилась:

— Вместо того, чтобы байки рассказывать, ты бы лучше помогала другим.

Такое положение дел совсем не устраивало Аринью, она считала себя не простой холопкой, все же мамка маленького князя! Ей ли таскать грязные, горелые бревна вместе с простыми дружинниками? А как же Изяслав? Рогнеда даже не сразу поняла мамку, потом взъярилась:

— Чем ты лучше остальных?!

И впрямь, не только холопы, но и сама княгиня помогала скорее разобрать гарь, чтобы хоть что-то спасти. Лишь Изяславу не позволяли лезть в пожарище. Аринья попыталась схитрить и остаться при княжиче, но к нему пристроили сильно обгоревшего, всего замотанного тряпками холопа Терюшу, вернее, хитрая Рогнеда попросила мальчика приглядеть за лежащим холопом, мол, другому доверить столь важное дело не может. Изяслав, гордый материнским поручением, старательно приглядывал за Терюшей, точно тот мог хотя бы двинуться с места.

Глядя на догоравшие головешки бывшего терема, Рогнеда вдруг… принялась хохотать! Вышан смотрел на княгиню в порванной рубахе, с перепачканным сажей лицом, ободранными руками и растрепанными волосами и ужасался — неужели умом тронулась?! Как же тогда? Но непохоже, чтобы княгиня повредилась рассудком, тогда чего это она?

А Рогнеда хохотала от мысли, что всего лишь несколько дней назад старательно приводила в порядок свою одежду и одежду сына, стараясь, чтобы все выглядело не хуже, чем в Киеве. И где оно все теперь? Одни головешки. Красивые платья превратились в пепел, многочисленные браслеты-ручицы, височные кольца, перстни и не найдешь среди обгоревших бревен, осталась княгиня в чем стояла — в оборванной, перепачканной рубахе, даже плат свой бросила, когда последней выбиралась из готового рухнуть терема.

Спасти почти ничего не удалось, зато сомнений, что терем подожгли, больше не оставалось. Глядя на пожарище, Рогнеда горько пробормотала:

— Ни кола, ни двора, ни мужа… Ни-че-го!

Ее руки вдруг сжались в кулаки, а глаза сузились в щелочки. Кто знал Рогнеду еще в Полоцке, сразу понял бы, что в тот момент она просто бросает вызов судьбе! Нет уж, ее, полоцкую княжну так просто не возьмешь! Она смогла выжить в страшном пожаре, выстоит и дальше, построит новый терем, даже большой двор, станет настоящей хозяйкой в Изяславле и окружающих землях! И не назло Владимиру, как мечталось раньше, а ради самой себя, ради своего сына! В Полоцкой земле родилась новая хозяйка, причем хозяйка не только своих владений, но и своей судьбы.

Над княжьим двором, противно каркая, кружили беспокойные вороны, им не понять, что происходит. По округе ветер разносил запах гари, а то и пепел. Город притих, уже понимали, что поджог, княгиня, говорят, осталась цела только потому, что смогла выбраться через малое оконце с верхнего яруса по связанным платам.

В небольшой избенке у самой воды, которую в хорошее половодье даже подтапливало, сидели трое — сам хозяин, огромный, глуповатого вида мужик, второй, маленький, юркий, с бороденкой, как у старого козла, и давешний дед, живший в спаленной веси и ушедший со двора Рогнеды. Вид у всех троих был невеселый.

— Кто ж знал, что она через окно полезет? — сокрушался мужичонка, разводя руками. Отсутствие передних зубов, выбитых давным-давно в нелепой пьяной драке, делало его речь малопонятной любому, кроме сидевших рядом. Привыкли разбираться в этой каше звуков, вылетающих из уродливого рта. У мужичонки, кроме зубов, еще основательно порвали губы, те так и не срослись как надо, потому непривычному глазу и смотреть-то страшно на рожу Фимка.

Хозяин избы поморщился на слова уродца, но промолчал. Возмутился дед:

— Ага, ты не сообразил, что у терема четыре стены, а не только крыльцо?!

Фимка возмутился:

— Вот сам бы лез и поджигал! Мало что там псы, так ведь и гриди проснуться могли! Точно у меня время было по двору бегать и спокойно все палить! И так много успел!

В его словах был резон, на княжьем дворе сгорело все стоящее, не один терем, но и конюшня, поварня, амбар… И все же, главное, зачем жгли — сама княгиня с ее отпрыском остались целы.

Хозяин почесал затылок:

— Слышь, Тимофей, может, правду говорил волхв-то? Не Доля ей здесь погибать? Пусть бы себе в Киев уехала?

Дед разозлился:

— Не о том мыслите! Сейчас важно, что дальше делать станет. Ежели в Киев вернется, так пусть. А вдруг начнет город жечь, как нашу весь? Эта все может…

Фимка сокрушенно развел руками:

— Заварили кашу…

Уже с утра двор начали приводить в порядок. Терем сожгли до конца, обгоревшие бревна растащили. Изяслав наблюдал за необычным действом, прижавшись к матери и широко раскрыв глаза. Княгиня, вся в синяках и ссадинах, одетая в простое холопье платье, распоряжалась многочисленными людьми не хуже любого князя. Вдруг к ней подошел один из гридей, подавая что-то обгоревшее:

— Твое видать, княгиня, на пожарище нашли.

Развернув истлевшую ткань, Рогнеда ахнула — в ней оказались завернуты остатки кошеля, который она дала Перенеге перед ее уходом. Куны и резы внутри целы. Хороший подарок оставила своей хозяйке бывшая ключница! В самый раз сейчас эти деньги княгине. Только как же она сама? Позже среди пепла раскопали многое, конечно, большинство украшений было безнадежно испорчено, но главное — злато — сохранилось. Пока хватит, значит, не придется просить помощи у князя Туры. Князь без слов поможет, но Рогнеде совсем не хотелось быть кому-то обязанной. Просить помощи у Владимира ей даже в голову не пришло.

Рогнеда стояла посреди двора, уперев руки в бока, и разглядывала останки своего жилища. Губы ее то вытягивались в дудочку, то вдруг сжимались. Никто не рисковал подходить, ясно — княгиня раздумывает. Холопы почти расчистили место, где стоял терем, от конюшни тоже осталось одно темное пятно. Глаза женщины перебегали с одного угла двора на другой, Вышан решил, что Рогнеда прикидывает, где ставить терем, но у той задумка оказалась куда как шире!

— Вышан!

Сотник подскочил к хозяйке. Все уже поняли, что это не простая женщина, ей надо подчиняться. После пожара княгиня, казалось, проснулась окончательно, теперь распоряжается властно.

— Двор будем ставить в другом месте.

— Что? — даже не сразу понял сотник. Она хочет все начать заново? С одной стороны, разумно, с другой — это очень тяжело…

— Здесь мало места для хорошего двора. Пойдем, поглядим, где лучше.

Потом они долго ходили, подбирая новое место, намечали, где и какие постройки будут на дворе. Вышан обратил внимание, что княгиня требует слишком много места помимо терема и привычных конюшни и поварни. К чему? И терем явно хочет большой. Усмешкой мелькнула мысль: неужели надеется заполучить сюда князя Владимира? Но Рогнеда о Киеве и не вспоминала, когда сотник спросил, не надо ли послать весточку о пожаре в Киев, чтобы помогли, княгиня так фыркнула на него, что Вышан прикусил язык и больше таких разговоров не вел никогда. Конечно, ему совсем не хотелось заниматься большой стройкой, вообще особо не хотелось ничего делать, но отвертеться не мог, пришлось крутиться вместе с Рогнедой.

Сам Изяславль в ужасе притих, все ждали расправы, но княгиня явно не собиралась никого наказывать, даже гридей, проглядевших поджигателей. Вышан попробовал осторожно поинтересоваться:

— Виновных искать станешь? Вешать?

— Нет!

— А если… снова?

На минуту Рогнеда задумалась, вытянув губы трубочкой, потом резко повернулась к сотнику:

— Собери-ка жителей на торге. Только не гони плетьми, а просто объяви, что слово держать хочу.

Изяславльцы собрались быстро. Чуя недоброе, осторожно косились на дружинников, державшихся рядом. Никто не мог понять, что задумала княгиня. Бить всех? Но горожан слишком много даже для сотни Вышана. Кроме того, у каждого второго дружинника в городе любушка, а то и дите, как они повернут против родных?

Деда не видно, зато Фимка вертелся среди местных, подначивая исподтишка:

— А чего она всем-то сделает? Ежели всем, то ничего!

На него вдруг цыкнул коваль Славомир:

— Замолчь, гаденыш!

Фимка от таких слов даже присел, заелозил:

— А я чего? Я ничего… Только сказал, что ежели все вместе, то ничего…

— Не твоя ли работа, змей подколодный? Ты небось терем жег, а нам теперь расхлебывай твою дурь?

Мужичка как ветром сдуло, был — и нету. От слов кузнеца всех отвлекло появление княгини. Рогнеда приехала на чужой лошади, своя все же сгорела в конюшне. Сидела ровно, спокойно, хотя одета в простую холопскую рубаху, но и по посадке видно, что Хозяйка.

Серые глаза медленно оглядели примолкнувшую толпу. На торге стало тихо, слышно даже, как возятся внизу у воды мальчишки.

— Я не стану разбираться, кто поджег! И наказывать никого не стану, хотя надо бы! — Толпа ахнула, ожидали всего, только не таких слов. — Двор поставлю новый, хозяйство заведу большое, не только для себя, будет и вам где руки приложить. Всем, кто станет честно работать, платить буду тоже честно, остальные пусть как знают.

Стоящие люди чуть зашевелились, главное — наказывать никого не собирается, а там видно будет. Никому не хотелось отвечать за чужую дурь. Рогнеда вдруг повысила голос, ее слова заставили горожан снова затихнуть, испуганно сжавшись.

— Но если еще раз… кто-нибудь… попробует повторить такое… город сожгу дотла! — Княгиня недобро усмехнулась. — А если со мной что случится, то знайте наперед — отправлена грамота князю… Туры, чтоб расправился с вами со всей строгостью!

Никто не заметил этой мгновенной заминки перед именем князя. Хотела сказать «Владимиру», но вовремя передумала. Что Владимиру до ее бед? А вот жестокий нрав Туры в Изяславле знали хорошо, этот сам перевешает горожан на березах, если что случится с Рогнедой! Только прежде с каждого шкуру спустит полосами.

Оставив горожан скрести затылки от своей угрозы, Рогнеда, не глядя больше на толпу, тронула лошадь и отправилась восвояси. Некогда болтать, надо делом заниматься. Она твердо решила поставить новый Изяславль лучше и больше прежнего, потому мысли ее далеко от площади на торге.

Больше попыток навредить Рогнеде или Изяславу не было. Никто не знал, что в избушку на окраине тем же вечером зашел кузнец. Низко склонившись под притолокой, чтобы не расшибить лоб, он хмуро оглядел сидевших за столом и обратился прямо к Фимке:

— Слушай меня внимательно! Ежели ты, сморчок вяленый, еще хоть шаг сделаешь супротив княгини, я тебе башку сверну своими руками, понял?!

Фимка от таких угроз просто пополз под стол, хорошо понимая, что с кулачищами Славомира не поспоришь. Только заикал:

— Ага… ик!.. ага…

Не глядя больше на затаившегося почти под столом Фимку, кузнец обернулся к деду:

— И ты запомни: хотя и стар супротив меня, все одно — не пожалею! Сам жить не хочешь, нам не мешай!

Дед недобро усмехнулся:

— Да ты мне не грози, как бы самому через калиновый мост не перейти…

Славомир одним прыжком оказался возле него, — это не трудно, от стены до стены в избушке всего два шага, — схватил огромной ручищей за горло:

— Ах ты ж гнида ползучая! Свою весь под беду подвел, и нас туда же хочешь?!

Дед бился, хрипел, задыхаясь в мощных объятьях, сучил ногами. Лицо его начало синеть, глаза закатились. Хозяин избы дернулся выручать постояльца, но Славомир только взглядом скосил, крикнул:

— Сидеть!

Оба, и хозяин, и Фимка, остались на лавке.

Не дав деду задохнуться окончательно, кузнец швырнул его в угол, как тряпичную куклу, и, зыркнув по сторонам глазищами, мотнул огромной головой:

— Больше повторять не стану: княгине худо сделаете или еще кому — расправлюсь так, что и за калиновым мостом поминать станете!

После его ухода дед долго кряхтел из угла, подзывая на помощь. Хозяин избы покосился туда взглядом:

— Ты б шел от нас подальше, мил человек…

— Ага, ага! — затянул привычную песню Фимка. — Иди себе подобру-поздорову…

Больше деда в Изяславле никто не видел. Только нашли обглоданные косточки в лесу, да кто скажет — его ли или еще кого?

А Изяславль строился…

К большому удивлению Вышана строить начали не с терема, а с конюшни и других хозяйственных изб. И первыми на новый двор переселились дружинники. Немного погодя сотник понял хитрость княгини: именно на обленившуюся дружину легла основная тяжесть остального строительства. Вышан хмыкнул: хитра княгинюшка, ох, хитра!

Когда вокруг будущего двора вырос высокий крепкий тын и появилась отдельная хоромина для дружины, гридям запретили ночевать в домах у своих любушек, во дворе на цепи посажены огромные псы и на ночь назначена охрана. Но Рогнеде не скоро удалось добиться выполнения своих требований. Не единожды она, встав ночью, тихо подбиралась к спящим охранникам и даже уносила у них оружие! Только после жестокого наказания трех нерадивых дружинников люди наконец поняли, что княгиня не собирается зря платить соням и бездельникам.

Но поняла Рогнеда и другое: жить в Изяславле за высоким тыном, отгородясь от остального города, невозможно. Нельзя полагаться только на дружину, нужно заводить большое хозяйство, включая в него остальных жителей.

Князь Туры не мог помочь своей родственнице, потому как был далече, а когда вернулся в Туров, Рогнеда уже сама справилась с бедой. Сначала княгиня хотела просить помощи, но, подумав, вдруг отказалась от такой мысли. Если еще чего-то стоит, то справится и без Туры, а она стоила, и даже не просто чего-то!

На счастье княгини в Изяславле вдруг объявился человек, знавший, как ладить основания для стен и ворот, возводить какие-никакие башни, прокладывать рвы, устраивать водостоки, ставить не просто стены изб, а терема. Рогнеде очень хотелось поставить в Изяславле замок не хуже полоцкого, но она быстро поняла, что не справится. Не потому, что слишком велик, а потому, что в округе не найдет столько людей, чтобы завести большое строительство. Немного помаявшись, она решила строить меньше, чем у отца, но гораздо больше, чем сгоревший двор. В ближайшем лесу застучали топоры, лошади потянули связанные меж собой бревна для новых хором.

Рогнеда целые дни проводила на строительстве, распоряжаясь, а то и работая вместе со всеми. Ее руки содраны в кровь, заусенцы на пальцах хуже, чем у простой холопки, волосы туго стянуты в косу, чтобы не пылились, правда, коса с руку толщиной, одежда из запасов той же Потворы. Не все сразу узнавали княгиню в таком обличье. В Изяславль со всей округи потянулись самые разные люди, оказались среди них и такие, кто явился не для работы, а ради наживы. Один объявился с целым возом скоб, гвоздей, тесел, струг и других кузнечных изделий. Спросил, где найти княгиню, ему махнули:

— Вон там, где терем строят.

Купец подъехал к новому тыну, слез с коня и огляделся. Увиденное заинтересовало его еще и потому, что собственно купцом Незван не был, он как раз был хорошим строителем, но тут решил поторговать. На дворе бойко шла работа, никто не болтался без дела, мужики поднимали на самый верх уже стропила будущей крыши. Незвана так и манило подсказать, что лучше немного иначе, чтобы крепче и надежней, но не его то дело. А вообще высокий терем, большой. И крыльцо большое, много потребуется гвоздей да скоб железных. Сколько ни оглядывался Незван, княгини не увидел. Да и что ей здесь делать, то не княжья забота среди мужиков ходить. Может, обманули местные, а может, и была здесь Рогнеда, да уехала куда. Решил спросить у ближайшей холопки, что деловито работала небольшим стругом, ошкуривая бревно. Купец даже поразился: ишь ты, и девки вовсю работают, не только мужики!

Та, на которую обратил внимание Незван, оказалась крепкой, ладной и очень красивой. Толстая светлая коса змеей вилась из-под плата, которым обвязана голова, рукава простой рубахи закатаны по локоть, подол с одной стороны подоткнут, чтобы не мешал работать, открывая тонкую щиколотку и часть стройной ноги. Одета просто, но что-то говорило, что она не так проста, как кажется. У купца с утра хорошее настроение, небо синее, солнце светит, железо, что привез, точно купят, значит, не зря старался. Все хорошо, потому от избытка чувств Незван для начала шутливо хлопнул понравившуюся ему холопку по заду:

— Эй, красавица, а где ваша княгиня?

И получил в ответ такой тычок, что с трудом удержался на ногах. Девка оказалась строптивой, со всей силы врезав Незвану в поддых, она выпрямилась, выставив вперед струг, которым работала. Купец не сразу разогнулся из-за перехваченного дыхания и чуть не бросился на обидчицу с кулаками, но вовремя заметил, что со всех сторон спешат холопы. Их сразу окружили люди с топорами или просто кулаками.

— Ты чего? — выдавил из себя Незван, с трудом переводя дыхание.

Серые глаза смотрели на него строго и даже зло:

— Чего надо?!

Опасливо оглянувшись на крепких холопов, стоящих вокруг, купец пожал плечами:

— Мне вашу княгиню надо повидать.

— Зачем? — убирая тыльной стороной руки со лба выбившуюся прядку волос, поинтересовалась сероглазая красавица. Незван уже понял, что пропал, эти серые глаза не дадут ему покоя. Но на ненужный вопрос все же разозлился:

— А тебе что за дело?!

Та усмехнулась, опуская струг на бревно, над которым трудилась:

— Ну я княгиня… Говори что надо, мне некогда.

— Че-во?! — возмутился Незван, но оглянувшись на хохочущих от души холопов, понял, что это правда. И все же не мог поверить, снова уставился на Рогнеду: — Ты?.. А чего же ты?..

— Не твое дело! — коротко отрезала та и отвернулась от Незвана, собираясь заняться деревом. Купцу вдруг очень захотелось стать хоть на миг этим бревном, чтобы сильные, точеные руки вот так касались и его тела, оглаживая, как княгиня провела пальцами по ошкуренному дереву!

Холопы расходились по своим местам, с усмешкой оглядываясь на Незвана. Тот чуть потоптался и глуповато доложил:

— Я… того… я скобы привез…

— Что? — обернулась Рогнеда.

— И гвозди… — окончательно смутился купец.

Несколько мгновений серые глаза внимательно изучали физиономию Незвана, потом княгиня звонко крикнула куда-то в сторону, не поворачивая головы:

— Вышан! Поди сюда!

Тут же словно из-под земли вырос дюжий детина, воззрился на Незвана строгим взором:

— Кто таков?!

Рогнеда проворчала:

— Ты бы спрашивал вначале, а не сейчас…

Ничего не понимавший сотник топтался, не зная, что предпринять. Распорядилась княгиня:

— Возьми у него гвозди и скобы, если по сходной цене и хорошие привез.

Сказала и снова отвернулась. Мысленно ругнувшись: «Далось ей это бревно!», Незван вслух обиделся:

— Зря плохо думаешь, княгиня, я в строительстве толк знаю, и гвозди у меня хорошие! А вот твои мастера ошибку делают, не так стропила ставят!

— Откуда ты знаешь? — живо обернулась Рогнеда.

— Строил много… — в свою очередь отвернулся купец. Он тоже гордый…

— В чем ошибка? — серые глаза смотрели пристально, и не хотел отвечать, а пришлось, не смог устоять. Попробовал объяснить, не надеясь, что вообще поймет, о чем речь ведет. Не просто поняла, но и сообразила, что делать дальше! Такого Незван еще не видел! Женщина разбиралась в мужских делах, как не всякий мужик разберется!

Позже он рисовал на земле, что надо сделать, объяснял это же строившим, лазил наверх сам… Незван настолько загорелся работой, что забыл, зачем собственно приехал. Рогнеда, глядя на деятельного купца, кивнула Вышану:

— Посмотри на него внимательней, если в деле хорош, то возьмем к себе. Пусть строит.

Воевода, уже знавший о начале беседы между Рогнедой и Вышаном, усомнился:

— А ну как снова тебе покоя не даст?

Княгиня в ответ пожала плечами:

— Еще раз стукну!

С тех пор Незван действительно строил, и строил для Рогнеды новый терем, потом и многие другие избы. Он уже не мыслил себе другой жизни, кроме как рядом с этой удивительной женщиной, готовый жизнь отдать за опальную княгиню. Иногда Незван подолгу задумчиво смотрел на княгиню, расхаживавшую в простом холопском одеянии по двору, работающую своими руками наравне с остальными, и думал, не станут ли холопы после презирать Рогнеду. Довольно быстро понял, что нет. Даже в холстинной рубахе Рогнеда умудрялась оставаться княгиней, чуть приглядевшись, никто уже не обманывался ее нарядом и поведением. А чуть гортанного голоса красавицы откровенно побаивались не только ее собственные холопы или дружинники, но и приезжие, даже впервые видевшие княгиню. Незван поражался, как сам не сразу понял, кто перед ним?

Рогнеда с раннего утра до позднего вечера занимала себя делами настолько, что попросту некогда даже вспоминать о Владимире. Но наступала ночь, и мысли приходили снова. Сначала очень хотелось, чтобы выросший заново Изяславль увидел князь, понял, какова его опальная жена. Потом втянулась, и уже было все равно, увидит или нет. Но отказаться от мыслей о любимом человеке не могла. Каждый вечер засыпала с думами о сыновьях и их отце, знать ничего не знавших в далеком Киеве. Боль постепенно притуплялась, нет, она не уходила, но становилась какой-то другой, превращалась скорее в грусть. Было безумно жаль несложившейся счастливой жизни с Владимиром и сыновьями. И от этого почему-то еще больше хотелось обустроить свой Изяславль.

Изяславль строился и строился. Войдя во вкус, Рогнеда возводила не только новый терем или конюшню, но многие хозяйственные избы — шерстобитную, кожевенную, для усмошвецов, для шорников… Этому помогла поездка в Туров.

* * *

Воевода радовался, князь не просто решил идти на радимичей, но и отправил его впереди основной дружины с малой частью. Представилась возможность показать, чего он стоит сам по себе. И Волчий Хвост показал!

Уже зная, что основные грады у радимичей стоят по Сожу, он туда и бросил свои силы. Радимичи сопротивления не оказали. Одно дело сидеть, не давая дани, пока ее и не спрашивают, совсем другое — биться против выученной дружины Киева. То ли надеялись, что киевский князь обойдет их земли, как обычно, вокруг, то ли просто на авось, но ополчение они собрали только тогда, когда Волчий Хвост со своими ратниками был уже у речки Пищани. Речушка так себе, тиха, мелковата, как и радимичское ополчение. Да и как биться вчерашним пахарям против дружинников, которые кроме оружия одну ложку в руках и держат?

Оглядывая выставленные против дружины неровные ряды вооруженных наспех сделанным оружием радимичей, Волчий Хвост вдруг пожалел этих мужичков, еще вчера сидевших у дымных очагов со своими семьями, а ныне вставших против сильного соперника. Да чего соперничать? Согласились бы дань платить по-хорошему, кто бы их бил? Воевода вдруг почувствовал, что если сейчас радимичи испугаются и отступят, то он и догонять не станет, решит все миром. Ему уже совсем не хотелось рати. Оглянувшись, он понял, что дружинникам тоже жаль стоявших напротив неумех в ратном деле.

Воевода выехал чуть вперед и стал кричать, чтоб сдавались, чтоб решили все миром. Закончить речь не успел: со стороны радимичских рядов долетела стрела. Волчий Хвост был в броне, кроме того, находился чуть дальше, чем стрела даже из хорошего лука била навылет, но удар ощутил. Закрывшись щитом, он заорал много громче:

— Ах вы, дурьи головы! А ну клади свои ухваты на землю, не то мы вас мечами посечем на части!

Со стороны радимичей раздался хохот:

— Получил стрелу, князь? Ты попробуй нас с ухватами взять!

Даже не заметив, что его назвали князем, воевода махнул рукой дружине:

— Покажем этим дурням, как воевать надо! — И крикнул почти вслед конникам, бросившимся на пешие ряды радимичей: — Только не очень злобствуйте, свои же…

Злобствовать не пришлось, куда там выстоять радимичам с их переделанными в кривые ножи вчерашними косами против копий и мечей дружинников! Но и бывшие косы и серпы пригодились, ими не повоюешь против меча, зато животы коням вспарывали лучше некуда, превращая конника в пешего. Кроме того, немало киевских дружинников было побито и простыми стрелами еще на подъезде. Понимая, что зря теряет своих воинов, Волчий Хвост рванул сквозь пеший строй к их воеводе, безошибочно определив его по беспокойному взгляду, каким окидывал свое таявшее войско.

— Вели прекратить сопротивление, дурья башка! Пожалей людей, ведь всех побьем!

Здоровенный радимич зло оскалился, вытащив меч:

— Попробуй!

Волчий Хвост поймал его клинок на щит, подбросил, мог бы добить одним ударом снизу, видно, что не умеет хитро драться радимич, но не стал. Снова велел:

— Скажи своим, чтоб остановились!

Но радимич ни сам сдаваться не собирался, ни людей останавливать тоже, напротив, снова бросился на воеводу. Тот еще раз отбил его меч, ударил рукоятью по середине щита, стараясь не попасть по умбону. Такой удар щит может и не расколет, если тот хорошо сделан, но вот рука онемеет. Щит был сделан хорошо, только повис, как и должно быть. Почуяв, что левая рука его не слушается, радимич растерялся, но все же попытался ответить. Волчий Хвост начал злиться:

— Да что ж тебе не сидится-то спокойно!

Следующий его удар выбил меч из рук радимича, а удар щитом свалил его самого под копыта коня. Обернувшись назад, воевода заорал во весь голос:

— Радимичи, стой! Я вашего воеводу посек!

Увидев, что их старший действительно валяется оглушенный на земле, радимичи растерялись. Волчий Хвост поспешил воспользоваться заминкой, снова скомандовал:

— Бросай оружие наземь!

Послушались многие, и без того было видно, что киевская дружина просто посечет ополчение, чего же зря жизни терять? Воевода наклонился к старшему, почти ласково укорил:

— Говорил же, чтоб сдавался добром… Вставай, разговоры говорить станем.

Радимичи признали власть Киева и обещали поставлять повоз, как и вятичи.

— То-то, — довольно согласился Волчий Хвост. Он был горд, что справился с непокорными и без самого князя.

Владимир смеялся:

— Пищанцы от Волчьего Хвоста бегали.

Эта поговорка очень понравилась киянам, подхватили, гордясь своим князем и его воеводой.

А еще верный воевода решил сделать князю роскошный, по его мнению, подарок.

Меды лились рекой, благо повод был и самого напитка хватало. Чтобы сварить хороший мед, нужен опыт медовара. У каждого из них свой секрет, никто чужаку не расскажет, какую траву и в каком количестве добавляет для привкуса в напиток, сколько выстаивает. Про сам мед только так говорится: «варить», никто его не варит, опускают в чан с медом раскаленные камни, строго следя за тем, как накалены и как зашипит напиток. На Руси отличных медоваров издревле хватало, куда этим ромейским винам с их кислятиной до русских медов! После них поутру ни голова не болит, ни тяжести в теле нет. Но это утром нет, а когда много выпьешь, то руки-ноги и вечером слушаться перестают. Русичи, если праздник, всегда выставляют хорошую охрану, потому как перепивших меда хоть за ноги тащи, не взбрыкнут.

Князь пил, но меру знал. Уже большинство сотников, пивших рядом, либо уползли к своим шатрам, либо попросту повалились досматривать сны тут же, а Владимир все сидел. Волчий Хвост почему-то поглядывал на него с хитрецой, но ничего не говорил. Наконец, решив, что пора, предложил:

— Пойдем спать, князь, время позднее.

— Да, — согласился тот, — пора.

Встал, потягиваясь, направился к своему шатру. Воевода внимательно наблюдал. Князь откинул полог, шагнул внутрь и замер. Рука медленно опустила завесу шатра. Волчий Хвост довольно ухмыльнулся и отправился обратно к костру. Он был почти горд собой, хорошо получилось.

Владимир не мог поверить своим глазам, голос дрогнул:

— Рог-неда?..

Шагнул вперед, ближе к свету, и руки опустились — нет, показалось… Стоявшая перед ним девушка была очень похожа на опальную княгиню, Волчий Хвост действительно постарался. Тот же рост, волосы, даже глаза. Князь осторожно стянул с нее легкое покрывало, открылись чуть полноватые плечи, нежная шея.

Он целовал эту шею, сжимал руками полную грудь, ждал сопротивления, как у полочанки, или хотя бы ответной ласки. Девушка очень старалась, она была послушной, податливой…

Полог княжьего шатра резко откинулся, оттуда показался Владимир, быстрым шагом подошел к костру и кивнул воеводе:

— Убери!

Немного погодя, косясь на Владимира, уставившегося на огонь, Волчий Хвост пытался вызнать, что произошло:

— Чем не понравилась, князь?

— Никогда не ищи похожих на Рогнеду, таких нет! — в голосе Владимира слышалась такая тоска, что даже Волчий Хвост, недолюбливавший гордую княгиню, пожалел князя:

— Ты б вернул ее, что ли?

— Поговори мне!

Одно устраивало воеводу — князь теперь занимался походами, и пока все шло очень хорошо.

Но Волчий Хвост не успокоился. Что вятичи, радимичи, даже ятвяги? Слава добывается на полудне или вон в Хазарии! Князь и сам думал об этом, но не только из-за желания добыть славу. Были и другие мысли. Прошло немало лет после разгрома Хазарии князем Святославом. Хотя он и уничтожил проклятую, но нашлись те, кому понадобилось ее восстановить. Ширваншах Мухаммад помог хазарам возродить Итиль. Это закрывало для русских ладей путь в Хвалисское море. Мало того, возродилась и разбитая Святославом Волжская Булгария. Некогда булгары, страстно желавшие освобождения из-под власти хазар, сделали вид, что противятся князю Святославу, а сам город Булгар действительно оказал сопротивление и был уничтожен. Ярополку закрепить бы начатое отцом, но тот был слишком слаб для таких походов. Владимир понял, что пришло его время.

Племянника поддержал Добрыня, сидевший в Новгороде. Из Киева в Новгород и обратно заспешили гонцы, тайно передавая слова князя и его дяди друг дружке. Ильменцы, конечно, поддержали киевского князя. Не потому, что помнили о его правлении, а скорее потому, что тоже желали освобождения торгового пути по Итилю и в Хвалисском море. Кроме того, Владимир по примеру своего отца обратился за поддержкой к торкам, которых хазары вытеснили из волжских низовий. Получив согласие и Новгорода, и торков, князь весной снова выступил в поход.

Дозорные вятичей с испугом сообщили старейшинам, что снова идет киевская дружина! Что это? Вятичи уже отправили в Киев положенный повоз, неужели князю мало? Но оказалось, что Владимир просто по примеру отца решил пройти в Булгарию землями вятичей. Облегченно вздохнув, старейшины помогли и ладьями, и лошадьми, и снедью, и даже воинами. Только бы убрался поскорее беспокойный князь с их земель. Наслышаны уже, что весь в отца, ни один год дома не сидит, все по каким землям разъезжает. Подчинение воле Киева радимичей заставило и вятичей до поры до времени склонить непокорные головы.

Владимир шел к Булгару ладьями, а торки на конях берегом. Пристани Булгара не были защищены от нападения, ими пользовались только торговые ладьи. Это позволило русичам взять Булгар с ходу.

Там отличился Волчий Хвост, снова мечтавший о доброй рати. Когда выскочили из ладей, размахивая мечами, воевода впереди всех бросился на сопротивлявшихся булгар. Навстречу ему попался высокий воин, загородился щитом. Волчий Хвост ударил, попал по умбону, клинок слетел, задел железную окантовку края, посыпал искрами. Воевода успел подумать, что больше так бить не стоит, на мече будут зазубрины. Но дольше раздумывать не пришлось, булгарин показал свою выучку. Теперь уже его клинок скользнул по щиту Волчьего Хвоста и тут же изготовился для удара снова. Русич едва успел увернуться, булгарин не давал нападать, наступал и наступал. Его хищная усмешка не обещала ничего хорошего. Как ни был хорош щит воеводы, а вот-вот развалится, тогда от ударов булгарина воеводу ничто не спасет. И тут клинок противника задел то, чем так гордился Волчий Хвост — сам хвост серого хищника, прикрепленный к плечу. Этого воевода простить не мог! Это хуже, чем лишить его мужского достоинства!

В мгновение Волчий Хвост превратился в берсерка, потом ему сказали, что оскалился и зарычал не хуже матерого хищника. Видевшие воеводу в тот миг дружинники утверждали, что у него точно клыки выросли. Бросился на врага, готовый загрызть одними зубами, без помощи меча. Видно, действительно был страшен, булгарин даже опешил, но быстро взял себя в руки и отскочил. Теперь уже Волчий Хвост наступал, а булгарин пятился задом, опасаясь попросту свалиться в воду с длинного причала. Не успел, снова зарычав зверем, Волчий Хвост рассек не только самого булгарина, но и его щит. Откуда сила взялась и как меч выдержал? Последнее, что увидел — широко раскрытые от ужаса глаза булгарина.

Добрыня тоже не жалел сил, вспомнив молодые годы. Он воевал большой секирой, новгородец давно считал, что в хороших руках секира даже умнее меча. Действительно, первый же булгарин заслонился от русича большим щитом. Мечу тут не справиться, а вот секирой Добрыня сначала разрубил край щита, опустив ее полукружьем острия сверху, а потом рванул к себе, и щит противника оказался на земле. Добрыня дольше после того вынимал саму секиру из щита. На его счастье булгарин стоял, ошеломленный таким поворотом дел. Следующим движением новгородский князь просто проткнул острием секиры замершего противника и, не оглядываясь на него, повернулся к другому. Следующий оказался умней, попасть по щиту сверху не дал. «Ну и не надо», — мысленно усмехнулся Добрыня и со всей силы ударил в центр, но не острием, а обушком. Рука булгарина вмиг стала негодной ни на что, онемев, глаза его выпучились от боли. После этого его щит можно было опустить простым нажимом. А уж очумевшего воина без щита порубить совсем просто.

Бился и князь, хотя его плотной стеной окружали свои дружинники, но и мечу Владимира нашлась работа. Только его схватка с булгарином гибелью того не закончилась. Пожалел князь раненого противника, сохранил тому жизнь. Правда, меч из его рук выбил красиво, чем заслужил восхищенные взгляды своих ратников. Все верно, князь и воеводы должны биться лучше всех!

Вдохновленные русичи бросились на булгар, рассекая мечами, сталкивая в воду, рубя секирами и пронзая копьями. Кровь лилась рекой, но только на самой пристани. Быстро осознав, что спасения от наступавших русичей не будет, булгары прекратили сопротивляться. Воевода хмурился:

— Слабы, не ждали нападения, не готовы, не выучены. Хотя бились крепко и без умения.

Действительно, среди булгар немного оказалось тех, кто держал меч в руках каждый день, все больше занимались торговлей у себя дома.

— Защитнички! — смеялись дружинники Владимира. — Их перебить — раз плюнуть!

Это было неправдой, те, кто умел держать меч, отбивались стойко, жизни не жалели и плату взяли за свои жизни немалую. Но дружину князя Владимира им не одолеть. И выучка не та, и сила тоже. Да и с реки нападения не ждали, знали, что Владимир пока с вятичами не расправился. Просчитались и поплатились за просчет.

Множество пленных связанными ожидали своей участи на берегу. Что с ними сделают? Ясно, что продадут в рабство, значит, прощай не только вольная жизнь, но и будущее, все надежды на завтрашний день… Что может быть хуже рабства? Даже смерть иногда лучше. Рослый булгарин с тоской смотрел на белое от жары небо, в котором высоко-высоко трепетали птахи, выглядывая что-то внизу. Его взяли, навалившись сразу впятером, свалили, скрутили, теперь жалел только об одном, что не загрыз врагов зубами, не порвал голыми руками. Но, главное, даже не в этом, а где жена-красавица, где дети? Что ждет их? Мысли о них были самыми тяжелыми. А птахам в высоком небе было все равно, что случится и с самим булгарином, и с его семьей. Все равно было и рыбам, уже вернувшимся после переполоха, устроенного ладьями русов, в заводи у Булгара. Все равно шустрой ящерке, пригревшейся на камне. Все равно паучку, растянувшему сети между двумя кустами.

Добрыня шел, оглядывая пленников и выбирая себе тех, кто покрепче, девок покрасивей. И вдруг заметил, что все сидевшие достаточно хорошо одеты, но главное — обуты в сапоги и кожаные чувяки, лапотных нет. Значит, не бедны… Это хорошо, больше добычи будет, но как заставить таких платить дань постоянно? Князь Святослав был прав, что не стал ставить их на колени. Это не древляне, у которых дважды в год бываешь для устрашения, и даже не вятичи, те тоже недалече. Сюда каждую весну ходить не станешь, как в узде держать? Себе дороже дань выйдет. Добрыня по русской привычке поскреб затылок и отправился к Владимиру.

Тот разглядывал коней, которых водили перед ним по кругу. Красавцы с выгнутыми крутой дугой шеями косили влажными глазами, храпели и нетерпеливо перебирали тонкими ногами, все же подчиняясь воле дружинников, крепко держащих непокорных под уздцы. Добрыня тоже невольно залюбовался. Коней привезли в Булгар, видно, для продажи арабы. Вот еще один повод торговать здесь. Самим гнать таких красавцев от Хвалисс тяжко, а сюда арабы доставят. Добрыня окликнул Владимира:

— Князь, видел я сейчас пленников…

Владимир с удивлением повернулся к дяде, эка невидаль, пленные! Хочет всех себе взять? Много слишком. А Добрыня немного смущенно продолжил:

— Они в сапогах.

— И что? Сапоги понравились? Забирай! — весело согласился князь.

— Да я не о том… Как с таких дань брать? Ведь каждый год сюда ходить придется и воевать. Только они уже завтра пристань свою в крепость превратят, не пробьешься. Их или всех перебить надо, или миром дело кончить.

Владимир, сначала во все глаза смотревший на дядю, вдруг задумался. Добрыня прав, булгары хорошо сидят, мимо много купцов ходит и в городе много торгу идет, потому богаты. Булгар быстро восстановили, разоришь — восстановят снова крепче прежнего. Всех не уничтожишь, да и зачем? На опустевших землях расселятся новые хозяева, кто знает, какими будут. А мир?.. Что он даст?

Поняв размышления племянника, Добрыня поддержал:

— Миром торг восстановим, и нашим купцам послабление будет.

Князь рассмеялся:

— Ты все о своих купцах думаешь!

Новгородец чуть огрызнулся:

— А ты словно нет! Чего сюда ходить было, если не за ради купцов сначала!

Мир с булгарами заключили на равных, прежде всего освободив пленных. Люди, ждавшие худшего, не могли поверить в свое спасение. Тот самый булгарин прежде всего бросился искать жену. Оказалось, что та также сидела совсем неподалеку среди тех, кого собирались продать в неволю. И дети были целы и невредимы.

Наученный горьким опытом борьбы с непокорными вятичами, Владимир заставил булгар принести клятву: «Тогда не будет меж нами мира, когда камень начнет плавать, а хмель тонуть!» Конечно, булгары приняли такой подарок киевского князя с благодарностью. А вот торки остались обиженными. Владимир собрал вождей торков на совет. Разговор был коротким: идем на хазар! Обиженных булгар за спиной оставлять нельзя, можно домой не вернуться. Торкам было все равно, как станет возвращаться в Киев Владимир, они хотели одного — получить обратно свои степи для выпаса коней.

Но громить Итиль, как сделал когда-то его отец, Владимиру не пришлось. Еще на подходе к Хазарии к нему прибыли послы эмира Хорезма. Сообщение их было не слишком приятным — эмир воспользовался возможностью и взял земли хазар под себя, Итиль полностью подчинился Хорезму. Ширваншах заступаться за хазар не стал. Это был уже новый поворот. Воевать с эмиром Хорезма себе дороже, это не едва оживший Итиль, даже если Хазарию отобьешь, то Хвалисское море после того будет закрыто. Чего ради тогда и Хазарию воевать, да и Булгарию тоже? Но эмир не угрожал войной, наоборот, он предлагал заключить мир! А чтобы русичам и их союзникам торкам не обидно зря далеко ходить, Хазария заплатит дань, но только один раз.

Владимир смотрел на послов эмира и прикидывал выгоды, какие получит от союза с эмиром Хорезма, практически державшим теперь Хвалисское море и выход в него по Итилю. Получалось, что большие, чем если все же нападет. Князь согласно кивнул:

— Только пусть моих союзников не обижает. Торкам одной дани мало…

У старшего посла чуть заметно дернулась вверх бровь. Киевский князь не так глуп, чтобы ожидать дань для кочевых торков каждый год. Чего же он хочет, что задумал? Владимир улыбнулся:

— Мне не нужно от эмира ничего, кроме дружбы. А вот торкам отдайте то, что не нужно вам.

— Что? — все же не удержался посол.

— Степь им нужна, коней своих пасти! А продавать вам же и станут. Городов не тронут, не в том их интерес.

Хорезмиец смотрел на киевского князя и думал о том, насколько хитер этот русский барс, сын великого полководца князя Святослава! В отца пошел, только отец больше воевал силой дружины, а этот, похоже, умом берет! Склонил голову:

— Мы передадим эмиру твои речи, князь.

Владимир кивнул, соглашаясь, но все же заметил:

— Мне здесь стоять, ответа дожидаясь, или… — что или не договорил, но направление взгляда не оставляло сомнений, что пойдет на Итиль. Конечно, эмиру было совсем ни к чему появление русских ладей у стен Итиля, посол кивнул:

— Ответ будет завтра.

Хотя эмир не оговаривал с послом такой возможности, но всегда твердил, что в Хазарии его интересуют только сами города и торговый путь по Итилю, остальное может пропадать пропадом. Зачем же пропадать — решил посол и согласился с требованием Владимира. Торки тоже. Договорились о послах в Киеве для подтверждения обоих договоров — и с эмиром, и с булгарами.

Владимир возвращался в Киев довольный. Добрыня к себе в Новгород тоже. Торговый путь по Итилю и в Хвалиссы был открыт, а это многого стоило!

На обратном пути Добрыне донесли, что в Новгороде его ждет желанный гость. В Ладогу вернулся приемный сын Владимира Олав Трюггвасон. Услышав это имя, князь сначала нахмурился:

— Чего надо этому предателю?

Добрыня усмехнулся:

— Князь, он ничего против тебя и не сделал.

— Ага, только с Мешком породнился! Пошел в зятья к моему врагу!

— Взял в жены дочь твоего врага. Велика беда! Он и дня у Мешка не жил, к тому же овдовел и теперь вольный.

Было заметно, что Владимира очень волнует судьба непутевого норвежца, но он делал вид, что не интересуется Олавом. Все же не удержался и проворчал:

— И что делает этот вольный?

Добрыня захохотал:

— А побережье грабит! Собрал таких же вольных и свирепствует в датских водах. Владимир, а ведь он готов вернуться, если примешь…

Князь не смог сдержать довольной улыбки, но постарался скорее спрятать ее от Добрыни.

— Чего он со своими головорезами в Киеве делать будет? Я от одних с трудом избавился.

— Зачем в Киеве? Пусть побережье и хранит.

— Да ведь к нам никто не лезет? — подивился князь.

Добрыня вздохнул:

— Не скажи… Все ближе и ближе к Ладоге снова подбираются. И эстов грабят без разбора. Твоя же дань в чужие руки уходит.

Владимир кивнул:

— Да я его уже давно простил. Глупый он был, еще молодой…

Добрыня в усы проворчал:

— И ты не лучше…

— Я?! — Владимир всегда загорался, как сухая трава. — Олав сам уехал, я его не гнал!

Дядя внимательно посмотрел на племянника, точно прикидывая, стоит ли говорить то, что думает. Тот понял, потребовал:

— Ну говори уж все, говори!

— Ты! — разозлился Добрыня. — Ты глупый! Всем наветам верил, всех ненужных людей слушал.

— Каких это? — изумился князь.

— Тебе говорили, что Олав к княгине в дружину перейти хочет?

— Говорили.

— Поверил? Ну скажи, поверил?

— А с чего было не верить? Каждый день с Рогнедой беседы вел, ходил за ней точно привязанный.

— Да ведь она его своим сыном считала!

— Хорош сын, чуть младше матери! — фыркнул Владимир.

— Не его в том вина. Э-эх! И Рогнеду с сыном прогнал. Столько лет в лесу сидит!

— Ну ты мне поговори! — взъярился князь. — Она ведь убить меня хотела!

— А почему — спросил?

— Нет! И не стану этого делать! — сказал, как отрезал и больше разговаривать не стал. Добрыня со вздохом посмотрел вслед племяннику. Всем хорош князь, а счастья нет. Кто знает, как его добиться, этого счастья?

* * *

Прошло не так много времени, а Рогнеда успела все привести в порядок, даже помощь князя Туры не понадобилась. Она не стала ждать князя к себе, сама отправилась в Туров, дела нашлись.

Туров городок совсем небольшой, прижался избами и хороминами к берегу Припяти. Невысокий земляной вал от времени порос сорной травой, обновить бы, да князю все недосуг. Как и заменить некоторые доски настила в воротной арке. Тоже все забывается, хотя Туры хозяин хороший, двор у него богатый, как и многие в Турове.

Подъезжавшую Рогнеду дозорные увидели издали, сразу ударили в кожаное било. Бабы и мальчишки, что пасли скот на припятском лугу, тревожно подняли головы, прислушиваясь. Но било звучало ровно, значит, просто сообщает о чьем-то приезде, а не об опасности. Навстречу Рогнеде распахнулись дубовые ворота, а на двор вышел встречать уже сам князь Туры. Княгиня с любопытством оглядывалась, ведь давно не бывала здесь, когда добиралась из Киева, постаралась объехать стороной, не хотелось никого видеть. Еще раз была, но… то ночью… чуть свет поутру уехала…

Князь обрадовался родственнице, хотя и опальной, все же считал ее своей дочерью. Встретил ласково, готов ублажать и развлекать, но та рвалась совсем к другому — смотреть, как все в хозяйстве устроено, немало подивив этим Туры.

— Ну, пойдем, пойдем, покажу. Смотри: тут шерстобитная, там вон бондари работают… А это вот камень собираем, терем каменный ставить буду, таких у ляхов и немцев нагляделся.

Рогнеда продолжала удивлять князя, она расспрашивала, откуда берет шерсть для тканья и крицы для ковалей, куда девает холстину, много ли надо кож для седел и стоит ли их делать?.. Туры ушам своим не верил:

— Ты что, княгиня, никак, хозяйством занялась?

Рогнеда грустно улыбнулась:

— А чем мне еще заниматься?

Изяслав же просто рад новым людям, рад тому, что его взяли на охоту, позволили самому натянуть большой лук. Конечно, он не справился, здесь сила нужна не мальчишечья, но зато держал боевой лук в руках!

Туры снова дал себе слово почаще наезжать к Рогнеде, но слово не сдержал, недосуг, у самого и хозяйство большое, и просто дел много. А Рогнеда все, что увидела, постаралась применить в деле у себя на дворе. С толком постаралась. Уже через год Туры не узнал княжий двор Изяславля.

В новом тереме ничего не скрипит, нечему скрипеть — петли дверей вовремя смазывают, ступени крыльца и доски полов новые. Потому человека, идущего по переходу осторожно, услышать трудно.

Но на сей раз это не тать, к княжьей ложнице пробирался Незван. Хотя имечко у Рогнединого помощника не самое звучное, княгиня не против его ночного визита. Согласилась, чтоб пришел, после долгих и мучительных раздумий согласилась. От князя ни слуху ни духу, а здоровое молодое тело ждет ласки, сильных мужских рук. Аринья на что глуповата, но и та осторожно подкатилась к Рогнеде, раз, другой, третий сказала про Незвана, мол, здоров, силен, ласков, души в ней не чает… Сначала Рогнеда возмутилась:

— Ты-то откуда знаешь?

— Что? Всем же видно, что глаз не сводит, княгиня.

Та помотала головой:

— Да я не о том. Это и сама вижу. А что ласков, откуда знаешь?!

Аринья перепугалась, а ну как подумает что плохое хозяйка?

— Не, я не знаю, просто так думаю…

Весной Рогнеда сдалась, на очередную хвальбу Ариньи скупо пробормотала:

— Замолкни! Скажи, чтоб пришел вечером попозже…

Незван не мог поверить своим ушам — Рогнеда решила допустить его к себе?! Он так долго ждал этих слов, скоро все, что надо будет, построено, как тогда? Ведь ни на одну другую женщину и глазом повести не мог, как попал в первый же день в полон к этим серым очам, так и не мог выбраться. Да и не хотел. Рядом с Рогнедой даже страдания сладки. И пусть на Незвана заглядывались все девки и женки Изяславля, и не только его, для самого страдальца существовала только Рогнеда. Видя ее стройную фигуру и слыша чуть резковатый голос, он напрочь забывал даже то, что она княгиня.

Дверь ложницы приоткрылась также тихо, без скрипа. Сама хозяйка лежала, укрывшись покрывалом по самый нос, только глаза блестели из полумрака. Незван нерешительно остановился. Потом все же прикрыл дверь, шагнул к ложу, осторожно вытащил ее руку из-под накидки, приник губами… Рогнеда не сопротивлялась. Незван был очень ласков и бережен, точно боялся сломать или повредить что-то очень хрупкое. Она почти поддалась, как вдруг резко отбросила его руки, отвернулась к стене, сдавлено прохрипев:

— Не могу! Уйди… прошу тебя, уйди!

Не надо ничего объяснять: Незван любил, а потому понял сразу, также тихо поднялся и выскользнул из ложницы.

Рогнеда проплакала почти до утра. Рядом оказался любящий, ласковый человек, но она прогнала не потому, что не ровня ей, княгине, а потому, что не смогла быть ни с кем, кроме Владимира! Да что же это?! Неужели она действительно обречена всю жизнь любить того, кому больше не нужна?!

Рано утром Незван уехал из Изяславля, даже не забрав денег за работу. Аринья пытливо смотрела в лицо княгини, пытаясь понять, что произошло, но ничего не высмотрела. Глаза чуть красны и припухли. Плакала, что ли? Рогнеда, услышав, что Незван уехал, закусила губу, а потом строго объявила Аринье:

— О нем больше не поминай! Он оказался лучше меня самой. И другого не ищи, не смогу я ни с кем!

Сказала, как отрезала. Но свои раздумья не прекратила. Ей совсем не хотелось вот так зависеть от далекого мужа, который и мужем-то видно себя не считает. Не потому, что желала найти другого Незвана, а потому, что хотела быть свободной от Владимира. Если колдуньи могут привораживать любовным напитком, то должны уметь и делать обратное?

Неподалеку от Изяславля нашлась такая. Седая, страшная старуха с минуту молча жевала беззубым ртом непонятно что, потом прошамкала:

— Не могу… Тебя отвадить от мужа не могу… Твоя Доля такая.

Рогнеда даже разозлилась, да что они все про Долю!

— Попробуй! Я устала уже, ему не нужна, так хоть чтобы не тосковала!

Старуха еще какое-то время пошамкала и вдруг объявила совершенно четко и громко:

— Только ценой жизни!

— Чьей?! — ахнула Рогнеда.

— Ну, если, голубка, твоей, так зачем я тебе нужна? Свою жизнь ты и без меня оборвать можешь. Его жизни!

Видя, как замерла в раздумье княгиня, закивала головой:

— Подумай, хорошо подумай. Если решишь князя погубить, приходи…

Рогнеда шарахнулась от таких слов, замахала руками:

— Что говоришь-то?! Не хочу я князя губить!

Беззубая улыбка раздвинула губы старухи:

— А я знала, что не захочешь. Потому как будешь еще с ним, хотя и не видать тебе, голубка, счастья. Не видать… — сокрушенно повторила колдунья.

Конечно, такое пророчество не добавило спокойствия Рогнеде, но еще раз подумав, она поняла, что ценой жизни Владимира добывать себе волю не будет! И потому что любит, несмотря на все обиды, и потому что с ним дети. Сыновьям без отца в Киеве совсем плохо.

— Княгиня, глянь, — показал за окно Вышан. Рогнеда выглянула и тут же заторопилась на крыльцо.

На бревне, приготовленном для очередного строительства, сидел… Незван! Рогнеда подошла быстрым шагом, глядя на нее, Незван медленно поднялся.

— Ты? — голос выдал волнение помимо воли хозяйки. Хотела укорить, что ушел, мол, плату за работу не взяв, но к счастью не успела.

— Я… — развел руками Незван, — не смог… Забудь про все, княгиня?

Рогнеде стало стыдно, безумно стыдно. Закивала:

— Что ты, что ты… Живи, как прежде.

Незван кивнул, чуть неловко повернулся и отправился в дальний угол двора, где вовсю кипело строительство. С крыльца за ними внимательно наблюдал Вышан. Когда Рогнеда поднялась по ступенькам, вдруг поинтересовался:

— А чего уходил-то?

— Обидела я его, — вздохнула княгиня.

— Ишь, какой гордый!

Строительство Изяславля продолжилось.

Так шли месяц за месяцем… Сначала Рогнеда просто старалась не давать себе роздыху, чтобы не думать о Киеве, о князе и младших сыновьях, потом втянулась и почувствовала себя настоящей хозяйкой.

* * *

Киев жил своей жизнью. Там тоже пряли и ткали, валяли шерсть и ковали нужные в хозяйстве вещи, мяли кожи, шили обувь… Но заправляли всем ключники и многие приспешники. Князю не до хозяйства, ему бы с дружиной управиться да с данью разобраться.

Князь Владимир от нечего делать вышел на крыльцо, остановился, оглядывая двор. Праздных не наблюдалось, у каждого было свое занятие. У конюшен гриди чистили лошадей, те переступали с ноги на ногу, похрапывали видно от удовольствия. У поварни челядин, ловко орудуя длинным ножом, свежевал тушу. Второй прилаживал на крюк еще одну, готовились к обеду. Земля под тушей потемнела от крови, руки у челядина тоже красные до самых закатанных рукавов рубахи. Откуда-то доносилось истошное кудахтанье, наверное ловили кур для княжьего стола.

Владимир вспомнил, что сегодня будут гости. Еще вчера примчался гонец с сообщением, что по Десне едет целый караван.

От булгар прибыло большое посольство. Князь подивился, с чего бы это? Оказалось, в знак полного примирения и благодарности привезли… невесту. Самую красивую девушку княжьего рода. Владимир крякнул, почему-то подумав: «Хорошо, что Рогнеда не слышит!» С опаской покосился на воеводу:

— К чему мне она?

Волчий Хвост пожал плечами:

— Нельзя отказать, князь. Таких обид не прощают, врагов наживешь и девку опозоришь.

Да, отказаться и впрямь нельзя. И красавицу жалко. Владимир кивнул:

— Хорошо, женюсь.

Девушка действительно оказалась красавицей. Она стояла перед мужем, опустив голову, покрытую легким покрывалом, и взволнованно дыша. Олова уже наслышана о любвеобильности русского князя, но приучена к мысли, что мужу, тем более Великому князю, Кагану, позволено все, а она сама — лишь часть его удовольствия. Потому Олова больше всего боялась не угодить Владимиру.

Князь смотрел на тонкие пальцы болгарки, вцепившиеся в ткань искусно расшитого свадебного наряда, и вдруг отчетливо вспомнил слова Рогнеды, сказанные в последний вечер: «…Даже свадебного наряда не было…»

Его обдало жаром. Глупенькая, какая же она глупенькая! Если для Рогнеды так важен этот свадебный наряд и сам пир, могла бы только слово молвить — и лучший наряд был бы у нее! И пир такой, чтоб все запомнили! Просто для самого Владимира тогда это было неважно, перед ним открывалась новая жизнь, он был занят местью. А гордая полоцкая княжна промолчала, затаила обиду.

Владимир понял, что готов сейчас, вот просто в этот миг скакать в Изяславль, на коленях поднести Рогнеде самый богатый наряд, какой можно только придумать, и попросить снова вернуться в Киев!

Окружающих поразил вид внезапно замершего перед молодой женой князя, его полные бесконечной нежности глаза, остановившееся дыхание. Все решили, что это красота девушки настолько поразила Владимира. Болгарские послы довольны — угодили киевскому Кагану! И только сама невеста вдруг заметила, что князь смотрит точно сквозь нее.

Владимир отряхнул наваждение, подозвал к себе воеводу:

— Как Рогнеда в Изяславле, не ведаешь?

— Что?! — Волчий Хвост не мог поверить услышанному. — Князь, ты же на свадьбе…

Тот отмахнулся:

— Иди, потом позову.

Напоминание воеводы вернуло Владимира к действительности. Рядом сидела красивая девушка, которую привезли специально для него и отдали в жены. Опозорить ее нельзя, и князь поднял чашу в честь болгарских послов.

Олова оказалась прекрасной любовницей, тонкая, гибкая, наученная загодя многому, девушка постаралась не давать Владимиру покоя до самого утра. Если бы не воспоминание о Рогнеде, лучшей жены для себя князь и не пожелал. Но ласки юной девы, ее трепетное тело хотя и возбуждали Владимира, а заставить забыть самую желанную женщину не смогли.

Ночью снова (в который раз!) снилась Рогнеда! Обнимал, жарко целовал, ласкал, как делал это раньше… И почему-то не покидала мысль: бедняжка, как она истощала вдали от него! За ней вторая: и отвыкла!

Проснулся от непонятного звука. Открыл глаза, прислушался… Вокруг тихо, первые рассветные лучи едва проникали в ложницу. На дворе уже начинался привычный шум возни холопов по хозяйству. Владимир никогда не требовал полной тишины, пусть люди делают свое дело, у него сон хотя и чуткий, но крепкий. Нет, разбудили не звуки со двора. Тогда что?

И тут же услышал за своей спиной всхлипывание. Едва слышное хлюпанье носом живо вернуло князя к действительности. Какая Рогнеда?! Он вчера женился и рядом всю ночь была новая жена-болгарка, как там ее… Олова, кажется… Тоненькая и гибкая, потому и показалось, что опальная княгиня исхудала.

Владимир неловко погладил съежившуюся девушку по голове:

— Ну чего ты, чего?

Та мгновенно перестала плакать и горячо прижалась к мужу, видно, памятуя, что должна быть покорной. Стараясь выговаривать слова понятно, а потому медленно, зашептала:

— Я научусь, я смогу, мой господин… только скажи как… я смогу, как она…

Князь разозлился, но не на Олову, а на себя. Сколько можно?! Шесть лет уже в каждой женщине пытается найти Рогнеду! Обнял Олову, прижал к себе, мысленно уговаривая, что сможет забыться вот с этой красивой и послушной… И прекрасно понимал, что лжет сам себе, не сможет, никогда не сможет. Потому как болен полочанкой с того самого дня, когда силой взял ее и увидел страх, а потом неожиданно любовь в огромных серых глазах.

Понимал Владимир еще одно — как только Рогнеда будет рядом, он снова станет искать объятий других женщин. И ничего с этим не поделать, не отказаться от мыслей о любимой женщине…

На следующий день он велел привести дружинника, который когда-то пытался отстоять свою сестру. Волчий Хвост только плечами пожал:

— Да где ж я его возьму?

— Найди! — начал злиться Владимир.

Кляня безрассудство, какое иногда находило на князя, воевода отправился выполнять требование. Все оказалось гораздо легче, чем он думал. Первый же спрошенный сотник ответил, что того дружинника звали Изоком, он в сотне Стислава. Волчий Хвост пытался вспомнить, где сейчас эта сотня. Кажется, все больше с печенегами воюет. Но сотник помотал головой:

— Не… они ныне в Киеве. Да только Стислава нет, погиб…

— А этот Изок? — уже подозревая плохое, поинтересовался воевода.

Дружинник хмыкнул:

— Изок давно в сотниках вместо Стислава ходит.

Волчий Хвост мысленно ругнулся, вот как по дальним походам ходить, не знаешь, что в своей дружине творится! Велел позвать Изока.

Изока нашли на большой поляне, где тот гонял молодых дружинников так же, как его самого когда-то Голуб. Показывал, как лучше упираться в землю ногой, натягивать тетиву и накладывать стрелу, целить с учетом ветра. Княжьему зову подивился, с чего бы это? Ни разу после той первой встречи больше не разговаривал, старался держаться подальше. Но Волчий Хвост на вопрос, зачем князь кличет, не ответил.

Владимир повел в дальнюю горницу, чтоб говорить без лишних ушей. Даже воеводу ближе подзывать не стал, но и не отослал, чтоб не обижать зря. Глядя на крепкого, надежного Изока, вдруг лукаво прищурил глаза:

— Не забыл, как меня из-за сестры жизни лишить хотел?

Тот виновато опустил голову:

— Нет, княже…

— Ну и ладно, — вдруг весело согласился князь. — Княгиню Рогнеду помнишь ли? — Изок кивнул. — Где Изяславль, знаешь?

Воевода, слыша такие речи, чуть не крякнул с досады — ну что Владимиру опять в голову пришло?! Только-только стал держать себя как настоящий князь, столько земель под свою руку взял, и вот снова с этой бабой связывается! Жен или женщин мало? Вон их сколько, зачем же полоцкая гордячка понадобилась?! Ему не хотелось слушать следующие слова Владимира.

— Поедешь в Изяславль, — князь покосился в сторону Волчьего Хвоста, — воевода тебе поможет. Передашь княгине мои слова. Только в точности запомни и передай…

Волчий Хвост ругал сам себя: ну что бы не спросить, зачем князю сотник нужен? Узнал зачем, сказал, что не нашел, а там глядишь и перегорел Владимир, забыл о своей опальной жене. Но князь, видно, догадался о таких мыслях, отпустив Изока собираться в дорогу, подозвал воеводу к себе:

— Ему не мешай, пусть к княгине съездит и передаст, что велел.

Шел обычный, скучный, рядовой день. Таких были тысячи и еще будет не меньше. Они улетают куда-то без следа и нужны только для того, чтобы связывать меж собой дни, когда происходит что-то важное. Но что важное может произойти в далеком Изяславле? Построят новую медушу? Или закончат, наконец, большое крыльцо, на которое можно выходить в любую погоду и даже посидеть, не опасаясь намокнуть под дождем? Или княжич подстрелит свою первую добычу на охоте? До его настоящего взросления еще очень далеко, потому и события в Изяславле важны только для княгини Рогнеды. А для нее важно все, потому что Изяславль перестал быть городом, где княгиня коротала дни в своей ссылке, теперь это ее город, который она отстроила сама, где все по ее воле, по ее желанию!

Рогнеда вспомнила, как недавно говорила с князем Туры, тот интересовался, сейчас не жалеет ли своей жизни в Киеве? И опальная княгиня вдруг честно ответила, что уже нет. Да, там ее мальчики, но здесь Изяслав. А в Изяславле она свободна, она сама себе хозяйка. Это было настолько новым ощущением, что Рогнеда, высказав его, даже замерла. Действительно, Хозяйка!

Туры спросил:

— А если позовет снова?

Рогнеда задумалась, лгать не хотелось, а ответить честно не могла, сама не знала, как поступит. Потому просто покачала головой:

— Не позовет… Шесть лет уже прошло…

Потом вечером, лежа без сна, долго пыталась понять, правду сказала или нет.

Бывали минуты, когда Рогнеда испытывала даже благодарность к Владимиру за эту ссылку. Кем была в Киеве? Обыкновенной женщиной, вокруг которой толпа холопок, готовых услужить, но все решал муж, а ей оставалось только подчиняться. Какой была ее жизнь с Владимиром? Постоянное ожидание. В Киеве Рогнеда ждала князя в ложнице, ждала новой беременности, ждала новых обид… Возьмет себе еще одну жену? Еще десяток наложниц? Снова назовет Гориславой или придумает более обидное имя? Разлучит с детьми? Что еще может сделать князь, если все в его руках?

Еще князь Туры спросил:

— Смирилась?

Она покачала головой:

— Нет, все не так. Просто нашла другую жизнь. Детей жаль, без матери растут. Свидимся ли когда?

Старый князь вздохнул. Он не мог понять, рад такой Рогнеде или нет. Сам же советовал заняться делом, чтобы меньше страдать и думать о Владимире, а теперь, когда она настоящая княгиня, вроде и не рад. Просто Туры совсем не хотелось, чтобы Рогнеда забыла князя Владимира, а тот ее. Княгиня спокойно ответила:

— Я не забыла. И не только потому, что там сыновья, просто другого у меня не было и нет. Но я ничего не могу изменить, остается жить там, где я есть, и делать все для сына, который со мной.

Туры замер от разумности такого ответа. Когда она успела так повзрослеть, стать разумной женщиной, правительницей?! Но хуже всего, что князь не видит такую вот Рогнеду, которой не чета ни одна другая жена!

В малую трапезную, где Рогнеда отчитывала новую ключницу Милку, заглянул гридь:

— Княгиня, там к тебе…

Рогнеда недовольно сдвинула брови, видит же, что занята, чего лезет? Но дружинник настаивал:

— К твоей милости… из Киева…

— Откуда?! — Рогнеда даже подумала, что ослышалась, потом сердце екнуло от страха. Новости из Киева могли быть только плохими, что-то с детьми?!

Она выскочила на крыльцо, едва не сбив с ног того же гридя. По двору холопы водили троих коней, успокаивая после долгой дороги, их хозяева уже спешились и стояли, глядя на крыльцо. Рогнеда без труда определила, кто из прибывших главный, сразу направилась к нему. Изок шагнул навстречу, поклонился с приветствием:

— Здрава будь, княгиня.

Рогнеда не могла перевести дыхание:

— Что?! Что с детьми?!

Изок опешил:

— С какими детьми?

— Ты из Киева?!

— Да. Только я князем послан слова его тебе передать. — Тут Изок сообразил, что мать спрашивала о своих мальчиках, оставшихся в Киеве с отцом. — Княжичи здоровы, княгиня, будь спокойна. Растут, Ярослав, правда, хром, но про то ты знаешь.

У Рогнеды бессильно опустились плечи, повела рукой в сторону терема:

— Пойдем, передашь, что князь велел. — Потом вдруг усмехнулась: — А если не к спеху, так велю сначала баньку истопить?..

Изок кивнул в ответ:

— Хорошо бы, да только я скажу сначала, а потом и в баньку можно. Вели моих гридей напоить, накормить.

В трапезной Рогнеда выжидающе смотрела на Изока — ну что еще князь придумал? Может, велит и из Изяславля куда убираться? Чуть в стороне стоял сотник Вышан, готовый любому дать отпор за свою княгиню. Изок чуть скосил глаза в его сторону:

— Княгиня, князь велел говорить только с глазу на глаз…

Дружинник тревожно смотрел на Рогнеду. Та, снова усмехнувшись, кивнула ему:

— Иди, я здесь у себя дома, кто меня обидеть может?

Сотник вышел, а Изок чуть улыбнулся, говорить те слова, какие Владимир передал жене, было приятно.

— Князь велел передать, что просит вернуться в Киев к детям.

Рогнеда вскинула на Изока свои большие серые глаза, не веря услышанному, а он продолжал:

— И к нему, если захочешь. А еще велел передать про свадебный наряд, мол, будет любой по твоему желанию…

Глаза княгини, казалось, вылезут на лоб. Изок стоял, счастливо улыбаясь. Понимал, что принес женщине радостную весть. Он не очень понимал, о каком свадебном наряде может идти речь для Рогнеды, родившей уже пятерых детей, но помнил, как радовался сам князь, произнося эти слова.

У Рогнеды перехватило горло. Она столько лет ждала этого гонца, таких слов… И вот они сказаны, даже лучшие, чем ожидалось, а ей не ответить. Длинные тонкие пальцы нервно мяли край платка. Изок понял все без объяснений, улыбнулся:

— Княгиня, я слова князя передал, теперь можно и в баньку. Пойду?

Рогнеда наконец опомнилась:

— Иди, иди, конечно!

Но выйти не успел, вернула:

— Ну-ка, повтори еще раз.

— Велел просить вернуться в Киев к нему и детям. И что наряд будет любой. Свадебный.

Рогнеда закивала головой:

— Да, поняла, иди.

Глядя вслед закрывшему за собой дверь Изоку, она без сил опустилась на лавку. В трапезную тревожно заглянул сотник Вышан.

— Что, княгиня, что он сказал?

Та посмотрела растерянно:

— В Киев князь зовет вернуться…

— А Изяславль как? Только начала жизнь налаживаться. — Честно говоря, Вышану было бы жаль оставлять свое место в Изяславле, здесь он сотник, почти воевода, а в Киеве кто? Да и чем дальше от Волчьего Хвоста, тем лучше. Лично для него лучше. Но прикажет княгиня — и поедет, куда ж деться? Эх, жаль, вон какой град поставили…

Неожиданный отпор Рогнеда получила от… Изяслава, тот не захотел возвращаться в Киев к отцу! Мальчик уже привык к своему положению князя, пусть и маленького, привык к мысли, что и отец, и братья совсем не желают ему добра, и не мог понять мать, вдруг загоревшуюся желанием вернуться к ненавистному князю. Рогнеда растерялась:

— Какой же он ненавистный? Он твой отец.

— Не поеду! — был твердый ответ княжича. — Хочешь, езжай одна!

Рогнеда встала перед выбором, кого предпочесть — Изяслава, которому сама же внушила мысль о виновности отца и братьев, или все же Владимира и младших сыновей. Изок видел колебания княгини и не мог их понять. Когда выяснилось, что княжич возвращаться не хочет, пожал плечами:

— Князь ничего про то не говорил. Но княжичу уже пора не только на коня садиться, но и в дружину идти, все одно без матери жить надо, пусть бы и оставался самостоятельно. С ним вон воевода с дружиной есть, — сотник кивнул на Вышана, ему очень хотелось привезти с собой княгиню, знал, что Владимир обрадуется. Хитрость удалась, речью остались довольны все — и княжич, и Вышан, и сама княгиня.

Так и решили. В Киев с Изоком собиралась Рогнеда, маленький княжич оставался править Изяславлем от своего имени.

С отъездом пришлось поторопиться, чтобы не попасть в весеннюю распутицу. Добираться решили через Туров, туда дорога хоть как-то наезжена. Вышан предлагал проводить до града, а там уже князь Туры своих людей даст, но Рогнеда отказалась.

— Ни к чему это, оставайся лучше с княжичем. У Изока двое гридей, со мной еще один за возницу будет, доберемся. Даже если возок в снегу застрянет, то четверо вытащат. Я много скарба не возьму, незачем.

После расправы, когда-то учиненной Рогнедой, в изяславльских лесах татей больше не замечали, зима стояла снежная, шатунов тоже не должно быть, потому с княгиней согласились. На беду.

Выехали до света, чтобы успеть к Турову хотя бы к ночи. Перед уходом Рогнеда зашла к сыну попрощаться, кто знает, когда свидятся. Но Изяслав сладко спал, раскинувшись на широкой лавке. Ближний холоп хотел будить, но княгиня остановила его:

— Пусть спит.

Когда поцеловала сына, тот лишь буркнул что-то, не просыпаясь, и повернулся к матери спиной. Она долгим взглядом смотрела на сладко посапывающего сына, поправила сползшую накидку, погладила рукой светлые волосы, вздохнула. Изяслав больше других похож на Владимира, так же высок и строен, уже в малом возрасте чувствуется княжеская стать, глаза синие, а губы обещают быть такими же яркими и чувственными. Не одно девичье сердце забьется при виде его, когда княжич подрастет. Только бы не на беду…

Возок княгини действительно мал, она отправилась на том, в каком объезжали соседние веси. Но так легче проскочить по заснеженной дороге. Ключница заботливо укутала Рогнеду волчьей полостью, все наказывала, в каком коробе с чем пироги спрятаны, где с зайчатиной, где с визигой, где с клюквой… Княгиня рассмеялась:

— Милка, оставь, я не собираюсь седмицу в лесу сидеть, к ночи у Туры будем, там твои пироги и съедим!

К Рогнеде склонился из седла Изок:

— Пора, княгиня. Дни ныне короткие, а дорога у нас длинная.

Та со вздохом кивнула:

— Пора…

И было в том вздохе поровну грусти и радости.

Ключница долго смотрела вслед княжьему возку, гадая, вернется ли хозяйка. Вряд ли, не зря же князь к себе позвал. Что ж, так и лучше, здесь остался княжич, который еще мал, а кормильцем при нем Вышан. Милка довольно усмехнулась, верно она сотника к себе под подол пускала, словно чуяла, что тот станет главным. Вышан, легок на помине, потянул ее за юбку:

— Ну чего встала, пойдем, поспим еще… Теперь никакая княгиня мешать не станет.

Он прав, прежнюю ключницу Перенегу Рогнеда отправила к родичам в Полоцк из-за сожительства с Емком, это все знали. А ну как и про Милку с Вышаном дозналась бы? Милке почему-то в голову не приходило, что Рогнеда отправила Перенегу подальше от Емка из-за будущего дитя.

Милка прижалась к Вышану:

— Ко мне пойдем?

Тот только фыркнул — ну что за глупая баба! Не к себе же он собирался тащить бабенку, чтоб переспать с ней! Но тут же довольно заблестел глазами:

— В княжью ложницу, на перинах спать!

Милка ахнула:

— Ты что?! А ну как узнают?

— Кто? Мы с тобой тут главные, к нам и жаловаться придут… А как мне на тебя пожалятся, я тебе рубаху-то задеру, да по голой… — он забормотал что-то ключнице на ухо, одновременно охаживая ее широкий зад. Та залилась довольным смехом. Хорошо все же, когда княгини нет на дворе, и вряд ли вернется.

Рогнеда, в последние годы редко выезжавшая далеко за пределы Изяславля, с удовольствием оглядывалась. Сначала было темно и лес вокруг стоял страшный в своей непохожести, но летящие из-под копыт лошадей комья снега и ветер в лицо все равно веселили. Скоро рассвело, тогда поехали еще быстрее, насколько позволяла узкая малоезженая дорога. Солнышко поднялось довольно высоко, а они не встретили ни одной веси, и впрямь глушь… По сторонам неслись заснеженные деревья, иногда кто-то из ехавших впереди дружинников задевал плечом ветку и снежная шапка валилась на возок княгини. Рогнеда хохотала, отряхиваясь. Ее щеки раскраснелись, глаза взволнованно блестели. Снежная пыль облепила плат и лицо, заставляя временами закрывать глаза.

На неукатанном снегу из-за большого количества ухабов сильно трясло, потому Рогнеде пришлось крепко держаться. Только это позволило ей не вылететь, когда возок вдруг резко встал. Возница почти поднял лошадей на дыбы, чтобы не врезаться в рухнувшего на полном скаку дружинника. Изок сзади что-то закричал, Рогнеда даже не разобрала что, возница снова погнал, пытаясь объехать упавшую лошадь, возок перевернулся, и княгиня вместе со всем скарбом полетела в снег. Сверху на нее повалилось содержимое саней, какие-то меха, короба с пирогами, накидки, шубы… Пока выбралась, чтобы хоть увидеть свет, ругаясь, что никто не приходит на помощь, все руки ободрала. Но, высунув голову из вороха рухляди, обомлела — вокруг шел настоящий бой! Изок и возница бились мечами с несколькими наседавшими с топорами мужиками. Впереди дергалась, пытаясь подняться одна из лошадей, запряженных в возок, вторая лежала на боку с пробитой шеей и остекленевшими глазами. Чуть подальше еще один дружинник из Изоковских отбивался от двоих. Ойкнув, Рогнеда нырнула назад в гору мехов, но тут же высунулась снова. Возница сумел зарубить двоих, но от третьего нашел смерть сам. Этого татя посек Изок. Сотник был ранен, его нога оставляла на снегу кровавый след, лицо тоже в крови. Не выдержав, княгиня даже закрыла глаза. Почти сразу крики и шум стихли. Осторожно отведя руки в стороны, Рогнеда увидела, что на ногах остался один Изок, но и тот едва держится.

Быстро выбравшись из-под возка, она кинулась к сотнику:

— Жив?! Давай помогу.

Тот действительно едва стоял. Оглядев валявшихся без движения восьмерых нападавших и троих своих, прохрипел:

— Сейчас, я сейчас, княгиня…

Помогая Изоку хотя бы добраться до перевернутого возка, Рогнеда даже не заметила движения еще живого татя, только сотник вдруг толкнул ее в снег, а сам замер на месте. Подняв голову из сугроба, в который полетела, княгиня закричала от ужаса — лицо Изока оказалось проткнуто стрелой. Видно успел выпустить, целясь в нее, последний из живых нападавших, но Изок принял стрелу на себя. Стараясь не смотреть на сотника, она все же подобралась к нему, подставила плечо:

— Обопрись, я поддержу.

Сотник так и сел к возку со стрелой в лице. Отдышался и решительно взялся за древко, прохрипев:

— Помоги…

Рогнеду мутило от одного вида Изока, но бросилась помогать. К счастью, наконечник слабо держался на древке и легко слетел с него. Обратно стрела пошла споро, но когда из оставленной ею дыры хлынула кровь, сотник упал и бессильно закатил глаза. Тут княгиня точно забыла о страхе, о боязни крови, она рванула подол своей рубахи с такой силой, что тот поддался, оторвала полосу и постаралась хотя бы так заткнуть рану. Судорожно шепча: «Сейчас, я сейчас…», Рогнеда бросилась к возку, притащила короб, вывалила содержимое на дорогу и раскопала из него чистые полотенца, положенные заботливой ключницей. Присела перед Изоком, принялась перевязывать рану уже спокойней. Тот очнулся, благодарно прошептал:

— Спасибо… Я сам…

— Сиди уж, — отмахнулась Рогнеда. Рана была не одна и возиться пришлось долго. Вдруг ей показалось, что справа кто-то пошевелился. Замерев на месте, княгиня с ужасом скосила глаза в сторону. Так и есть, видно, очухался тать, стрелявший последним. Изок не успел даже повернуться, как Рогнеда вдруг метнула туда здоровенный короб, из которого вытаскивала вещи. И как сил хватило? Короб сбил пытавшегося подняться мужика, встать снова ему не удалось. Княгиня не помнила, как оказалась рядом, она только била и била татя по голове краем чьего-то щита. Голова человека от железной окантовки уже превратилась в кровавое месиво, а женщина все не могла успокоиться. Потом упала в снег сама и зарыдала в голос. Изок сидел у возка, не в силах подняться и помочь хозяйке.

Немного погодя Рогнеда пришла в себя, только вставать не стала, просто на четвереньках подползла к сотнику и снова взялась за его раны. Время от времени она громко хлюпала носом и вытирала тыльной стороной руки лицо, не замечая, что рука вся в крови. Волосы княгини выбились из-под плата, сам плат съехал еще при падении с возком, край рубахи оторван, ворот тоже разорван… Но это сейчас казалось совсем неважным. Когда самое страшное было перевязано, Изок прошептал:

— Посмотри осторожно остальных…

Рогнеда кивнула и, с трудом поднявшись, отправилась в страшный обход. Больше выживших не нашлось, двое дружинников и возница погибли, унеся с собой жизни восьмерых татей. Две лошади тоже неподвижно лежали на снегу, остальные умчались в лес, и только одна все пыталась подняться, дергая поваленный возок. Рогнеда сообразила, что лошадь надо распрячь, чтобы потом запрячь снова. Конечно, княгиня не знала, как это сделать, но надеялась, что подскажет Изок. Тот сидел у возка бледный, как снег вокруг. Хотя нет, снег залит кровью, а вот сотник бел. Рогнеде бы спросить, как распрячь лошадь, но она решила, что справится сама. Бедная кобылка, видно почуяв близкое освобождение, забилась еще сильнее.

— Тише ты, тише, — попыталась успокоить ее княгиня, но не тут-то было. Рывки лошади страшно мешали, обдирая в кровь пальцы, Рогнеде все же удалось высвободить ее из пут. И тут обезумевшее животное рванулось в последний раз, наконец, вскочило, выдергивая упряжь из рук княгини, и… галопом бросилось в лес! Несколько мгновений Рогнеда оторопело смотрела ей вслед, потом изо всех сил заорала: «Стой! Стой!», но было поздно. Лошади и след простыл.

Изок открыл глаза на крик, но почти сразу снова впал в забытье. Рогнеда с ужасом огляделась. Посреди леса на залитой кровью убитых дороге она была одна на много верст вокруг! Едва дышавший Изок не в счет, его самого спасать надо. Княгиня рухнула в снег рядом с беспамятным сотником и залилась слезами от ужаса пережитого, от страха и непонимания, что теперь делать.

Выплакавшись, снова огляделась. Ничего за время ее плача не изменилось, вокруг все также стоял молчаливый лес. На кустах поближе стайка синичек искала себе пропитание, высоко в небе плыло белое пушистое облачко, ярко светило солнце. Только одного не было слышно — человеческих голосов. До сих пор Рогнеда не задавалась вопросом, откуда взялись в такой глуши эти тати, ясно, что поджидали, значит, знали, что ехать будет. Что это, кому она мешала? Мысли одна другой страшнее метались в ее голове. Может, это ловушка? Ее специально постарались выманить, чтобы убить в лесу? Тогда и сотник на их стороне. А почему его посекли? Может, для того, чтобы не сказал лишнего? Рогнеду охватил ужас, ведь дома остался маленький Изяслав, один под ненадежной защитой бездельника Вышана! Но потом она скосила глаза на едва живого Изока и подумала, что уж этот-то точно ни при чем, ему еще как досталось. А значит, ей надо спастись самой и спасти сотника. Закралось подозрение, что это вообще дело рук Вышана, которому совсем не хотелось подчиняться воле княгини. Но тогда в первую очередь должны были бы бить и искать ее, а не сотника и остальных.

Сидя на снегу, Рогнеда уже начала замерзать. Поднялась, шатаясь, подошла к Изоку. Тот стонал в забытьи, показалось, что у сотника жар. Княгиня приложила прохладную руку к голове раненого, так и есть, весь горит. Посмотрела на оцарапанную ладонь, приложила к своей щеке — тоже горячо. Усмехнулась — это рука холодная. Но у Изока действительно начался жар, раны серьезные.

— Ну и что теперь делать? — почему-то вслух спросила сама себя Рогнеда. Голос среди зимнего молчания прозвучал как гром, стало очень страшно. Она затрясла Изока: — Очнись, слышишь, очнись!

Тот с трудом разлепил глаза:

— А? Что?

— Куда ближе, к Изяславлю или к Турову?

— К… Турову… весь недалече… зачем?.. Куда?.. Я… сейчас… — и снова упал.

Рогнеда задумчиво уставилась на беспомощного сотника, размышляя о том, как его тащить. Просто на себе далеко не унесет. И она решительно взялась на содержимое возка. Сооружая из разломанного короба и двух щитов подобие санок, княгиня бормотала себе под нос:

— Только бы с дороги не сбиться… Да волков не встретить… Надо дотемна успеть…

Руки содраны в кровь, болит побитая перевернувшимся возком нога, голова трещит так, словно готова расколоться в любую минуту, но Рогнеда упорно движется вперед, уговаривая сама себя. Шаг… еще шаг… еще десять шагов, а потом отдохнуть. Нет, не десять, лучше двадцать, не то до темна из леса не выбраться… А Изоку совсем плохо, хрипит, едва дышит, за ночь замерзнет, хотя и укутан всеми волчьими полостями, какие только нашлись в возке. Но развести огонь она не сможет, значит, замерзнет и сама, да и хищников страшно. Рогнеда считала шаги, чтоб легче тащить свою поклажу.

Она так увлеклась эти счетом, что даже не сразу услышала конский топот. Когда опомнилась, всадники уже вылетели из-за поворота дороги. Хорошо, что не гнали быстро, не то наскочили бы. И хотя Рогнеде все равно, каких людей встретить, лишь бы просто люди, она заслонила собой лежащего бревном Изока. Ехавший вторым всадник прыгнул с коня, кинулся к ней, крича во весь голос:

— Рогнеда?! Княгиня, ты ли?!

Княгиня подняла, наконец, глаза и бессильно опустилась прямо в снег:

— Туры…

Вслед за князем к ней бросились и дружинники. Рогнеда кивнула на Изока:

— Он ранен… ему помогите… Я ничего…

Оказалось, Туры узнал, что из Киева в Изяславль проехал кто-то от князя. Немного помаявшись, беспокойный туровский князь решил сам наведаться к Рогнеде, чтобы разузнать, не случилось ли что в Киеве. Выехал поздно, потому и спешил, чтобы успеть засветло. Вовремя, не то кто знает, чем бы все кончилось…

До ночи они все же успели добраться до веси, там в тепле, плача и трясясь от пережитого, Рогнеда рассказывала Туры о неожиданном нападении, о гибели дружинников и ранении сотника. Ее саму напоили горячим медом, растерли каким-то снадобьем и посадили ближе к очагу. Княгиня больше дрожала от происшедшего, чем от холода. Изоку тоже промыли раны травами, в веси нашелся хороший ведун, сказал, что сотник жить будет, только долго в себя приходить придется и голос хриплым останется.

Когда вернулись ездившие к месту нападения дружинники Туры, Рогнеда уже спала, всхлипывая во сне точно от обиды, как маленький ребенок. Дружинники привезли погибших, притащили возок и даже поймали убежавшую лошадь, правда, не ту от возка, а другую, ходившую под одним из Изоковских гридей. Когда они рассказали об увиденном, Туры только головой покачал:

— Ай да княгинюшка! Не растерялась одна в лесу среди погибших! Расскажу князю, как жена к нему спешила.

Непонятным оставалось одно — кто же напал и почему тати знали об отъезде княгини? Туры дал себе слово разобраться с пристрастием. Но Рогнеде ничего говорить не стал, ни к чему беспокоить, и так много пережила. Он тоже подозревал всех, и Вышана в том числе.

Разгадка нашлась неожиданно быстро. В той же веси недосчитались нескольких мужиков. Когда Туры понял это по беспокойству женщин, он приказал созвать всех. Вышагивая перед обмиравшими от страха бабами, князь зло сверкал глазами:

— Останавливались у вас дружинники по пути в Изяславль?!

Бабы не посмели отпираться:

— Было такое…

— У кого стояли?!

— У коваля нашего, Еремы…

— Где он?

— Дык…

— Ну?! — князь готов был вырвать правду из уст баб хоть клещами того самого коваля.

— Нету его… пропал намедни…

— Кто еще с ним?

Пропали, как оказалось, еще семеро, двое из этой веси, а остальные из соседней.

— Зачем дружинники останавливались?

— Конь у одного ногу подломил, они коня поменяли. Да тут ночь уж близко, вот и заночевали…

— Говорили о том, что княгиня поедет обратно?

Жители веси только плечами жали, нет, мол, о таком речи не шло.

— А чего же напасть решили?

— Думали дань в Киев повезут отседова…

Туры в сердцах плюнул на снег:

— Вот дурьи головы! Да князю самому бы на содержание Изяславля присылать! Чуть княгиню не погубили! Не видать вам, тати, жизни больше, сам сгною всех!

И поубивал бы, но Рогнеда заступилась: она хорошо помнила женщину с умершим ребенком на руках на стене Родни. Дети и бабы не виноваты, что мужики поживиться решили.

Простить простила, но поспешила уехать, не могла больше видеть родичей тех, из-за кого натерпелась столько страха в лесу.

Изок долго был в бреду, раны оказались тяжелыми, особенно та, что на лице, стрела пронзила не только щеку, но и горло, случайно не пробив его, иначе дышать не смог бы или безголосым остался навек. Рогнеда отказывалась ехать в Киев, пока сотник не поправится. Туры даже разозлился:

— А если он до лета лежать будет?! Тебя князь ждет!

Но упрямая женщина не двинулась с места, пока Изок хотя бы не пришел в себя. Увидев княгиню у своего ложа, сотник слабо улыбнулся:

— Жива…

Но Рогнеду держал не только Изок, одна половина ее рвалась в Киев к мужу и младшим сыновьям, вторая — обратно к оставшемуся с чужими людьми Изяславу. Если бы мальчика удалось взять с собой, мать уезжала спокойно, но упрямый княжич категорически отказался. Не слишком взрослый еще, всего-то десять, он обладал неуступчивым характером, умел настоять на своем. И князь не слишком интересовался их старшим сыном, видно, не мог забыть Изяслава с мечом в руках. Рогнеда мучилась от понимания, что сама стала причиной такого отношения отца к сыну, чувствовала себя виноватой перед Изяславом.

Когда причину ее маеты понял Туры, то долго размышлял. Потом позвал к себе княгиню, усадил рядом и вдруг накрыл ее ручку своей большой ладонью:

— Рогнеда, я тебе сейчас за отца, а Изяславу твоему за деда. Послушай меня. Здесь остается один, там муж и двое других. Может, еще будут дети. Езжай спокойно, Изяславу все одно недолго за твоей юбкой сидеть, скоро самому на ноги вставать. А князь в другой раз не позовет, не простит, если выберешь Изяслава. У княжича в Изяславле дружина, мало будет — еще наберем. Я за ним пригляжу, ездить стану туда часто, воеводу найдем хорошего, кормильца Изяславу доброго, не то что твой Вышан…

Туры долго уговаривал княгиню не столько потому, что не согласна или чего-то не понимала, сколько, чтобы снять груз с ее души.

Только после того Рогнеда наконец отправилась к Владимиру.

* * *

Изяслав проснулся поздно, солнце уже вовсю светило в маленькое оконце его ложницы. Поняв, что давно утро, мальчик подивился: обычно мать не давала спать так долго. Сладко потянулся и вдруг рывком сел на лавке, вспомнив о княгине. Она же сегодня уезжает! Шлепая босыми ногами по полу, поторопился в ее ложницу. Надо проститься, проводить хоть со двора, небось, уже и вещи уложены.

Дверь в ложницу Рогнеды поддалась не сразу, но войдя, Изяслав замер. Княгиня не одна! То есть матери он не видел, зато на ложе кто-то барахтался под большой меховой накидкой. Видно, стук открывшейся двери все же услышали, мех немного откинулся, и из-под него выглянуло сначала всклоченное лицо сотника Вышана, а потом… Милки. Ключница и сотник удивленно уставились на мальчика. Первым опомнился Вышан:

— Ты чего это, княжич? Поспи еще, сегодня можно долго почивать.

Вся челядь знала, что Изяслав очень любит поспать до полудня.

Мальчик спросил дрогнувшим голосом, еще не веря своей догадке:

— А княгиня? Уже уехала?..

Вышан захохотал:

— Эк опомнился! Да она еще до света укатила! Поди к себе, поди!

Растерявшийся Изяслав послушно поплелся в свою ложницу. Мать уехала, не попрощавшись? А в ее ложнице, куда так любил ходить перед сном, чтобы послушать рассказы о богатырях и деде Рогволоде, теперь сотник с ключницей? А… а он? Куда же он? Как же он?!

Мальчик долго плакал, сидя на лавке в своей нетопленой ложнице, потом оделся и вышел на крыльцо. По двору водил коня холоп, о чем-то взволнованно спорили двое других. Изяслав прислушался, но мало что понял. Конь часто дышал, поводя крутыми боками, явно долго бежал, спасаясь от опасности. Княжич спросил у водившего его парня:

— А княгиня давно уехала?

— Еще до света, князь. Вот одна из их лошадок прибежала, да без всадника. Боимся, не случилось ли чего?

Мальчик заметил только это обращение: «князь». Он князь? Это его так назвали?

Сзади отозвался сонный голос Вышана:

— Чего мелешь? Какая лошадь?

Холоп кивнул на уже слегка успокоившуюся кобылку:

— Да та, какую приехавшему дружиннику взамен его дали…

Сотник довольно захохотал:

— Ай да кобылка! Удрала от нового хозяина к старому! Не захотела в Киев в неволю идти. Правильно… — он уже спустился с крыльца и с усмешкой хлопал лошадь по крутой шее. Острый глаз сотника сразу заметил то, чего не углядели взволнованные холопы — бок лошади ободран и на луке седла кровь.

Но это увидел и подошедший Незван.

— Глянь, Вышан, чего это?

У сотника неприятно заныло сердце, конечно, он не должен был слушать княгиню и отпускать ее с тремя дружинниками через лес. Но Рогнеде попробуй возрази! Вышан отмахнулся:

— Да видно, через кусты продиралась.

Про Изяслава все забыли, точно его и не было на крыльце. Мальчику стало так горько и одиноко, что из глаз снова едва не брызнули слезы. Но княжич взял себя в руки и поплелся в трапезную. Там уже хозяйничала довольная собой и жизнью Милка.

— Княжич, есть будешь? Я княгине в дорогу пироги пекла, вот еще два осталось. Возьми, они с зайчатиной…

Изяслав вдруг почти крикнул, топнув ногой:

— Я не люблю с зайчатиной!

Ключница недоуменно поглядела на мальчика, точно говоря: «Да кто тебя спрашивает?», пожала плечами:

— Других нет…

До вечера Изяслав прятался в своей стылой ложнице, которую так и не протопили ставшие враз ленивыми холопы. Чувствовалось, что нет твердой руки княгини, ее грозного взгляда. Обеда не было, Изяславу все же принесли в ложницу те самые два пирога с нелюбимой им зайчатиной. Пришлось есть их. Мальчик сидел у огня, всеми забытый и несчастный, и нехотя жевал холодный пирог. По его щекам текли злые крупные слезы. Один, совсем один. Ну и пусть… пусть!.. Он притащил себе пару поленьев и сунул в едва тлевшие угли очага, сырое дерево никак не хотело разгораться, дымило, от этого стало еще обидней. Отец отправил от себя подальше из Киева в забытый людьми Изяславль, мать тоже уехала… Братья в Киеве, за ними, небось, смотрят день и ночь, не оставляют без обеда. Обида захлестывала, ребенок стал думать о том, как погибнет и все будут жалеть. Он уйдет с лес и там пропадет, по весне найдут лишь косточки! Или утопится в проруби на реке! Или умрет прямо в этой ложнице от голода и холода! Наконец, когда Изяслав придумал уже десяток способов отомстить родным, пламя охватило одно из поленьев, стало заметно теплее. Второе все еще шипело тающим снегом, потрескивало и немного дымило.

В ложницу заглянул Незван, он частенько навещал мальчика и раньше. Увидев сидящего у огня княжича, подсел к нему:

— Ты чего это, княжич, один, без света?

Слезы оставили на щеках мальчика две хорошо видные бороздки, эти следы поразили Незвана больше всего. Стараясь закрыть собой Изяслава от двери, не ровен час кто войдет, он принялся отирать слезы неумелой рукой, шепча:

— Не плачь, княжич, не плачь! Ты теперь князь Изяславльский, в твоей воле все тут…

Незван просто не знал, что говорить, он уже все понял, маленький княжич никому не нужен, о нем все забыли. Стало очень жалко Изяслава. Тот, почувствовав заботу, заплакал еще горше, уткнувшись в плечо своего жалельщика.

Они долго сидели вдвоем у разведенного заново огня, теперь уже Незван рассказывал маленькому княжичу сказку о богатыре. Мальчик так и заснул, привалившись к плечу спасителя. Незван осторожно переложил ребенка на лавку, не раздевая, чтобы не разбудить, укутал накидкой и вышел за дровами, тихонько прикрыв за собой дверь. В переходе он увидел Вышана, тискавшего уже не Милку, а холопку, вместо Ариньи ходившую за Изяславом, не смог не укорить:

— Ты хотя бы за княжичем поглядела! Он голодный, в ложнице не топлено…

Вышан недовольно покосился на строителя, а девка, чувствуя свою волю, огрызнулась:

— Сам и смотри, коли такой жалостливый!

Глядя на продолжившую миловаться парочку, Незван покачал головой:

— Я-то посмотрю…

Наконец отозвался и сотник:

— Вот ты и будешь за княжичем смотреть!

Прикрывая дверь в ложницу, Незван все еще слышал довольные взвизгивания холопки. Он покачал головой, Вышану только дай волю, всех девок попортит! Где уж тут сотнику о княжиче думать, придется ему самому заботиться о мальчике.

Так Незван поневоле стал для Изяслава кормильцем. Но это пошло на пользу и княжичу, и ему самому, потому как Вышан, взяв в Изяславле все в свои руки, совсем перестал интересоваться Изяславом и дружиной, только тискал холопок по углам да таскал их одну за другой на сеновал. В княжью ложницу брал на ночь особо отличившихся, Милка, вопреки своим надеждам, уже не была в чести, и без нее оказалось много желавших угодить новому воеводе. Незван старался, чтобы Изяслав ничего из этого не видел, но, конечно, уберечь княжича совсем не мог.

Но, главное, он не мог убедить Изяслава, что тот не брошен, развеять его обиды на всех — отца, мать, братьев…

После весенней распутицы в Изяславль приехал князь Туры. Завидев его, Вышан забеспокоился. К чему приезжать, если княгини нет? Княжич обрадовался Туры от души, ходил за ним хвостиком, глядя блестящими глазами. Дрегович не стал Вышана даже слушать, сам обошел все хозяйство, расспросил холопов, попробовал то, что готовили в кухне, потом велел позвать в трапезную сотника и ключницу.

Чуя неладное, Вышан и Милка явились, гадая, что теперь будет. Князь сидел на лавке, по-хозяйски раскинувшись.

— Ну, расскажите, как тут жили без княгини? В порядке ли хозяйство, какое княгиня наладила?

Глаза Туры не сулили ничего хорошего: успел узнать, что Вышан ночует в ложнице Рогнеды и водит туда дворовых девок, что не всякий день очаг в кухне горит, холопы совсем обленились.

— Не успела княгиня и до Киева доехать, а в Изяславле уже запустение? Чего молчите?! Тебя кормильцем при княжиче оставили, ты за него в ответе, а у Изяслава коня и забыли когда чистили?! Терем превратил в место для беспутства, в княжьей ложнице девок… — князь крепко выругался. Понимая, что распутникам отвечать нечего, махнул рукой стоявшему рядом гридю, — забирайте их в поруб!

Милка завопила, заверещала:

— Прости, княже, прости! Это все он, охальник! Силой понудил с ним жить! За княжичем смотреть стану лучше прежнего… прости!

Туры недовольно поморщился:

— Уведите ее, тошно слушать.

Вышан оказал сопротивление, он попытался позвать на помощь своих дружинников, но те уже поняли, что туровский князь прав, и самим было тошно смотреть на пьяный разгул сотника, не заступились. Туры навел в Изяславле порядок твердой рукой, Вышана казнили за самоуправство, Милку выпороли при всех и сослали на скотный двор на самую грязную работу. Кормильцем Изяслава Туры поставил Незвана, княжич был тому немало доволен, успел привыкнуть к новому дружиннику и полюбить его. Одного не смог Туры — доказать маленькому князю, что мать о нем помнит, и отец тоже.

Позже он несколько раз отправлял в Изяславль какие-то вещицы будто от Рогнеды, передавал от нее приветы сыну. Но в сердце Изяслава так и осталась эта обида брошенного мальчика, навсегда разлучив его с родными. Обман Туры он понял, когда летом прискакал гридь от самой Рогнеды с подарками и словами материнской любви. Изяслав ничего не сказал Туры, но больше ему не верил. А зря, Рогнеда и через родича много раз пыталась приласкать далеко и одиноко живущего старшего сына.

* * *

Когда Рогнеда добралась в Киев, князя в городе не оказалось. С одной стороны, княгиня почувствовала облегчение, просто не знала, как глянет ему в глаза, с другой — обиду, что не встретил. В душе снова заворочалось нехорошее чувство, что не очень-то и нужна. Зато ей обрадовался Блуд. Встретил первым, сказал, что князь велел поселить жену в других покоях. Княгиня облегченно кивнула, ей и самой не хотелось бы снова оказаться в той ложнице, где сначала она подняла руку на мужа, а потом муж едва не зарубил ее саму. Другие покои были и лучше, и теплее. Готовы на всякий случай две ложницы, видно, для нее и Изяслава. Блуд, увидев, что княгиня одна, тоже поинтересовался:

— А княжич где?

Рогнеда неопределенно махнула рукой:

— Там остался… В Изяславле. Не захотел сюда ехать.

Взгляд Блуда то ли осуждал, то ли сочувствовал — и не понять.

— А где князь?

— Снова со степняками воюет. Извечная наша беда. И княжичи оба с ним.

— Да ведь маленькие совсем? — ахнула Рогнеда. — К чему таких с собой брать?

— Он не на сечу берет, а просто чтобы к коню приучить да к звону мечей. То не страшно.

Князь приехал на следующий день. С ним княжичи. Рогнеда кинулась сначала не к мужу, а к сыновьям. Обхватила обоих, прижала к себе, целуя щеки, руки, волосы, горячо зашептала:

— Сыночки! Сыночки мои!

Глядя, как прижимает к себе и гладит светлые головки мать, как приникли к ней, украдкой оглядываясь на отца, княжичи, Владимир чувствовал угрызения совести. Как мог он лишить Рогнеду ее детей, а мальчиков материнской заботы? Ведь сам такой не знал с детских лет.

Но Рогнеду только строго спросил:

— Вернулась?

Та от такого приема сначала растерянно замерла, но потом решила для себя, что главное теперь вот эти мальчики, да еще тот, что остался в Изяславле.

Они не заметили третьего княжича. Святополк стоял у стремени своей лошади, глядя широко раскрытыми глазами на Рогнеду с сыновьями. В его глазах даже заблестели слезы, княжич с досадой дернул поводья лошади, от чего та всхрапнула, потом кинул их подскочившему холопу и почти бегом направился к крыльцу. Князь наконец повернулся к пасынку, окликнул:

— Святополк!

Но мальчик уже взбежал по ступеням, с отчаяньем махнув рукой. Княжича душила обида. Он никому не нужен, ни отцу, ни матери, которая только и знает, что свои молитвы! Святополк не видел такой вот ласки, а потому завидовал братьям, и эта зависть много лет разъедала душу княжича.

Вечером Рогнеда с тревогой ждала в ложнице, придет ли князь. Не дождалась. Это было настолько обидно, что она дала себе слово, что никогда больше не сделает навстречу мужу ни одного шага. Зачем нужно возвращать ее сюда, если к себе не зовет и сам не идет?! Очень хотелось уехать обратно в Изяславль, только забрать с собой Ярослава и Всеволода. Княгиня чувствовала себя обманутой. За ночь она передумала многое. Заснула лишь на рассвете и проснулась тоже не рано. В ложницу никто не заходил, ей даже не принесли попить, как делали раньше. Стало совсем обидно.

Вдруг она услышала, как в дверь кто-то довольно крепко стучит. Накинув на плечи большой плат, подошла, взялась за ручку и только тут сообразила, что сама же заложила ее на ночь большой щеколдой! Едва сняла задвижку, дверь тут же резко распахнулась. На пороге стоял взволнованный князь:

— Ты?! Что с тобой?

— Со мной? — изумилась Рогнеда.

— Ты почему заперлась на всю ночь и все утро?! — Владимир вошел и сел на лавку. — Ну ночью меня впустить не хотела, а утром-то что? Всех холопов перепугала. На улице день-деньской, а у тебя заперто.

Рогнеда без сил опустилась на ложе. Только сейчас она поняла, что муж и войти не смог, потому что заперто. Ее губы неожиданно дрогнули в улыбке. Князь смотрел недоуменно:

— Что? Ну что?

— Я… закрылась по привычке… Как в Изяславле делала, пока там жила. — Ее глаза смотрели со смехом и умоляюще одновременно. Владимир тоже усмехнулся, потом улыбнулся, потом… потом они от души хохотали. Ну, а потом все же было все остальное, чего не случилось ночью из-за ненужной привычки княгини.

Рогнеда не сразу привыкла к тому, что не надо заботиться о работе челяди, о том, что творится в поварне, на конюшне, чем заняты те или иные холопы в любой день, отвезли ли должное на торг и не пустуют ли ткацкие станы… Князь с изумлением наблюдал, как жена пытается вмешиваться в хозяйские дела княжьего двора:

— К чему тебе это? Ключники же есть…

Та смущенно жала плечами:

— Привыкла.

Сначала Владимир не понимал:

— К чему привыкла?

Постепенно понял, что Рогнеда в Изяславле не бездельничала, что она уже хорошо разбирается в ведении большого хозяйства и распоряжается с толком. Но все равно это занятие не для княгини, ни к чему самой ходить к кожемякам или в шерстобитную. Рогнеде пришлось отвыкать, этому помогло то, что она снова тяжела, для дитя вредно, чтобы мать дышала кислым запахом кож или глядела на огонь в ковне. Но вот за челядью еще долго приглядывала, те сразу почувствовали, что прибыла хозяйка. Князь смеялся над ее заботами, уговаривая оставить работу и ключникам.

Однажды вечером Владимир вдруг улегся на бок, опершись на согнутую в локте руку, и, уставившись в лицо Рогнеде, начал рассказывать ей… как ночевал у князя в Турове, где ему приснился необычный сон. От внимательного взгляда князя не укрылось смущение жены.

— А утром на подушке вдруг увидел волосок… Он у меня до сих пор хранится. Не ведаешь, чей это?

Рогнеда полыхнула краской по самые уши и прижала палец к губам:

— Тсс! Зачем выяснять?

Князь хотел спросить еще что-то, но жена не дала, горячо обняла и закрыла рот поцелуем…

Позже, откинувшись на спину, Владимир удовлетворенно пробормотал:

— Не сон…

Рогнеда постаралась спрятать улыбку.

* * *

Князь лежал, закинув руки за голову, и задумчиво глядел в потолок. Рогнеда смотрела на любимое лицо и пыталась понять, о чем муж думает. За те годы, что жили в разлуке, Владимир сильно изменился. Он стал настоящим князем, много воевал, многих покорил, дань Киеву платят даже те, кто не платил при его отце князе Святославе. Владимир чувствовал себя хозяином на Руси. В князе проявилось и другое — стал участливым, добрым к тем, кому нужна помощь. Княгиня уже видела, как по улицам Киева ездят большие телеги, груженные снедью, с них раздают пищу сирым и убогим. Любой нуждающийся мог прийти на княжий двор и попросить помочь, кормили и поили всех, кто шел. Конечно, пользовались и те, кто просто ленился добывать пропитание сам, но это быстро становилось понятно, таких гнали и больше не пускали. Но каждый киянин знал, что князь в беде не бросит. Князя любили в Киеве, Рогнеда это видела и радовалась.

И все равно оставалось что-то непонятное, пожалуй, во взгляде Владимира появилась мягкость. Нет, он оставался нетерпеливым, легко ярился, легко начинал злиться, но быстро успокаивался и жалел о сказанном резком слове.

Князь, все также глядя в потолок, вдруг произнес:

— В Берестье встретил одного монаха… от Мешка бежал… Чудные слова говорил. — Владимир перевернулся на бок, подперев голову согнутой рукой и не отрываясь смотрел на жену. Потом все же не вытерпел, протянул правую руку, провел кончиками пальцев по ее крупной груди, коснулся яркого выпуклого соска, пока говорил, так и водил, заставляя сердце женщины биться все сильнее. Но вместе с тем она внимательно слушала, понимая, что муж говорит не просто так. — В мире всем правит любовь…

Вот с этим Рогнеда была полностью согласна, она придвинулась к князю ближе, тот поддержал движение жены, притянул к себе, гладя теперь уже спину и то, что пониже. Такие ласки всегда приводили княгиню в трепет, а ласкать Владимир умел. Чувствуя, что женщина задрожала под его руками, перевернул на спину, и беседа продолжилась не скоро.

Все же на рассвете князь принялся рассказывать снова. Он говорил об уверениях монаха в том, что все люди должны любить друг дружку. Рогнеда ахнула:

— Как все?! Как я могу любить татей, едва не лишивших меня жизни?!

И тут же прикусила язык, осознав, что невольно проговорилась. Она не рассказывала Владимиру о происшествии на дороге, о том, как чуть не погибла. Князь понял, что здесь что-то от него скрыто, резко повернул Рогнеду к свету, пытливо посмотрел в глаза:

— А ну расскажи!..

Стало ясно, что отпираться бесполезно, княгиня попыталась все свести к нескольким фразам, но Владимир уже не позволил юлить, строго велел говорить все как было. Рогнеда дрожала, заново переживая сначала кошмар пожара в тереме, а потом ужас одиночества посреди дороги в замерзшем лесу с одиннадцатью мертвецами и раненым Изоком. Князь снова притянул ее к себе, гладя и уговаривая:

— Ну все, все, успокойся, забудь…

Рогнеда впервые почувствовала себя в его руках маленькой девочкой. Это было так необычно, что сердце женщины буквально растаяло, она всей душой любила мужа и готова для него на все! Услышав это, Владимир рассмеялся:

— На все не надо, а вот на живот перевернись…

Теперь Рогнеда позволяла князю то, чему так противилась раньше. Они не скоро позвали ближнюю холопку, чтобы принесла одежду.

Но это была не последняя беседа о монахе и его словах. Только теперь князь не стал говорить на ложе, понимая, что с голой Рогнедой разговора у него не получится. Княгиня почувствовала его интерес к христианской вере, о какой говорил монах. Она тоже устала от бесконечной мести, нелепой, ненужной смерти людей, потому слушала внимательно. А еще их объединяло видение женщины с умершим ребенком на руках на крепостной стене Родни. Когда оба поняли, что не забыли о Василе, даже обрадовались: такую боль вдвоем нести легче.

Рогнеда посоветовала поговорить еще с кем-то, ведь со времен княгини Ольги в Киеве много христиан. Упоминание разумной бабки, тоже много пережившей, в том числе и гибель Коростеня, подхлестнуло интерес Владимира к христианской вере. И не к ней одной.

Булгары прислали князю не только жену, но и своих священников, стараясь обратить в свою веру. Почуяв интерес киевского правителя к отличным от его собственного верованиям, засуетились иудеи, от них тут же явился знающий человек, стал вкрадчивым голосом рассказывать об Иерусалиме и тысячелетних знаниях иудеев.

Владимир выслушал всех, мало того, решил, что смотреть надо на месте, и отправил доверенных людей в разные земли. В княжьем тереме то и дело появлялись люди в рясах или с накрученными на головах шишаками, строгие и болтливые, старавшиеся влезть в душу и глядевшие, казалось, отстраненно, разные, но желавшие только одного — чтобы великий князь киевский принял именно их веру.

Особенно старались греки, их священник подолгу беседовал с князем, рассказывая об Иисусе Христе, о божьих заповедях, об искуплении уже совершенных грехов. Пожалуй, последнее интересовало князя Владимира больше всего. Заверения в том, что старые грехи можно искупить, очиститься только одним крещением, все больше склоняли его к мысли о христианстве. Недаром бабка княгиня Ольга выбрала именно византийскую веру, наверное, тоже пыталась замолить сожженный Искоростень.

Сам Владимир устал от множества совершенных предательств и ошибок. Очень хотелось начать все сначала, очиститься, точно младенцу. Его уже не страшили даже беседы о плотском грехе, о необходимости иметь всего одну женщину и жить с ней всю жизнь, не познавая больше других. Это тяжелое испытание для князя, любившего женское тело. Священник, услышав такие возражения, неожиданно кивнул:

— Сможешь пересилить себя, князь, станешь истинным христианином. Это и будет твоим искуплением грехов.

Владимир мысленно ахнул, если пересилить себя в самом своем привычном, том, что христиане зовут похотью и блудом, то станешь совсем другим человеком. И вдруг понял, что хочет именно этого! Слишком много князь видел на ложе покорности или наоборот непокорности, слишком многих женщин познал, чтобы не пресытиться. Где-то в глубине души он понимал, что среди всех женщин есть та, ради которой он готов пожертвовать всеми остальными, но он много лет прожил с Рогнедой во грехе, можно ли тащить с собой в новую жизнь этот грех?

А еще князь, всегда отличавшийся добротой к сирым и немощным, стал особо щедр и внимателен. По улицам Киева с утра отправлялись телеги, груженные снедью и дровами, посланники князя расспрашивали, нет ли кого, кто сам не может дойти до княжьего двора, чтобы получить помощь, несли еду хворым и калечным. Скоро Киев привык к такой помощи, кияне одобрительно говорили о князе, которому не жаль своего добра для тех, кто немощен.

— И ласков князь Владимир со всяким пришедшим…

— Да, не горделив перед людьми…

— А чего перед русичами гордиться? Мы и без князя переживем, а вот он без нас нет!

Осторожные возражали:

— Эй, ты полегче! Не ровен час, услышит кто…

Но за ласковость речей и помощь людям князя все чаще именовали Красным Солнышком.

Позже, когда к природной доброте добавится и христианское желание помочь людям, это прозвище закрепится за князем Владимиром прочно. Людская память забывчива, забудутся его предательства, искалеченные судьбы многих и многих женщин, убийство брата, и то, как он обойдется со своей семьей позже, останется память о раздаче снеди хворым, о пирах с дружиной, о постройке новых градов по границе со Степью и, конечно, в первую очередь о Крещении.

А пока в княжьем тереме все шли и шли беседы о вере, князь Владимир выбирал…

При беседах часто присутствовала и Рогнеда, особенно если говорили с христианами. Именно их слова о любви и прощении заставляли княгиню внимательно прислушиваться. Рогнеда всей душой потянулась к новым знаниям, хотелось верить, что можно искренне покаяться и тем исправить свои прошлые ошибки.

Но нашелся камень, о который споткнулось ее желание принять такую веру. Рогнеда была снова тяжела, и князь стал приходить к ней в ложницу только для духовных бесед. Всегда горячая и истосковавшаяся по мужским ласкам Рогнеда досадовала. Ну и что, что тяжела, раньше же ухитрялись справляться? До Изяславля он и не спрашивал: может, не может… А теперь она готова на все, а князь вдруг стал твердить… о плотском грехе! Хотелось крикнуть, что говорить о нем не может тот, у кого сотни женщин до сих пор живут в том же Вышгороде, но Рогнеда промолчала, лишь росло раздражение на мужа, который снова предпочитал ей теперь уже беседы о душе.

Когда возвращалась в Киев, казалось, что теперь в отношениях с мужем все будет иначе. Вдали от Владимира Рогнеда поняла, насколько любит человека, принесшего ей немало горя и слез, поняла, что ради возможности быть с ним и с сыновьями готова простить все прошлые обиды. Но оказалось, что не готова к новым! Уже после нескольких недель Рогнеда с тоской осознала, что князь просто не способен пропустить ни одну красивую женщину! На его ложе снова всякую ночь новые красавицы, и к другим женам дорогу не забыл. Все чаще появлялась горькая мысль, что не стоило возвращаться ради того, чтобы после нескольких недель безмятежного счастья снова и снова терпеть унижение и боль. Рогнеда тяжела, но тяжела и Мальфрид, и болгарка, последняя жена Владимира. Для чего тогда звать ее? Простая прихоть?

Теперь Рогнеда хорошо понимала, что выговаривать что-то князю или даже просто спрашивать его не только бесполезно, но и опасно. Оставалось надеяться, что после рождения очередного ребенка она сможет вернуть внимание мужа. Повитуха сказала, что на сей раз девочка. Это хорошо, у князя достаточно сыновей, пусть будет дочка. Рогнеде очень хотелось, чтобы та оказалась похожей на отца, пусть бы были те же чувственные губы и ярко-синие глаза… А в душе росла уверенность, что этот ребенок последний. Княгиня старалась гнать такие мысли, но они возвращались снова и снова. Сыновья уже достаточно подросли, чтобы скоро уйти в дружину, мать им не нужна. Родится дочь, и она сможет уехать к себе в Изяславль. Рогнеда мысленно называла его своим, там ее место, там ждет единственный человек, которому она нужна — Изяслав… Дочь князь отдаст легко.

Но временами появлялась надежда, что сможет вернуть Владимира себе, будет его единственной, что затмит остальных. Тогда все вокруг становилось радостным, разглаживалась противная морщинка между бровями, глаза начинали светиться.

А князь действительно ничего не мог с собой поделать. Он не мог жить без Рогнеды, но не мог и без других женщин. Владимир искренне не понимал ее волнений. Ну и что, что у него много наложниц и четыре жены? Так многие князья делали, у него достаточно сил, чтобы каждую ночь иметь женщину, что же в том плохого? Остальные жены не спрашивают лишнего, принимают его таким, какой есть, а для Рогнеды нужно, чтобы она была единственной… Но как быть, когда княгиня тяжела? Владимир совсем не чувствовал себя виноватым и не понимал недовольства жены.

Рогнеда пыталась говорить о наболевшем священнику, что твердил о христианской вере. Но тот лишь качал головой, призывая думать о душе, о вечном, а не о земных страстях. О вечном… А как же жить сегодня? Как быть со своим желанием одной обладать князем? Что будет с ее детьми, если уступит и останется просто одной из многих? Не секрет, что дети любимой жены имеют больше прав, чем другие. Ярослав и Святополк одногодки, кто из них встанет за Вышеславом, рожденным Аллогией еще в Новгороде? Ярославу очень нужны ее помощь и защита, он хром, а для будущего князя это приговор. Рогнеда благодарна Блуду за то, что хотя бы поставил княжича на ноги, его упорством мальчик стал ходить, сел на коня и осваивает воинскую науку. Но что будет с сыном дальше? Временами приходила мысль, что князь отпустил бы с ней в Изяславль и хромого Ярослава. С него хватит сыновей, рожденных другими женами, а своих она воспитает сама.

Но Рогнеда не привыкла сдаваться, она еще в силе, она по-прежнему красива, умна, даже хитра, гораздо хитрее этой дурочки Мальфрид, умнее болгарыни и проворней грекини Натальи. А если так, то за ней будет победа, она сможет владеть Владимиром безраздельно! И пусть священники твердят о душе, она женщина и будет делать все, чтобы ей и ее детям жилось как можно лучше!

И все же Рогнеда крестилась. Не одна, вместе с Владимиром и остальными женами и детьми, кто еще не был крещен. Князь решил принести благодать истинной веры всей семье сразу, только уже живший в Новгороде Вышеслав и Изяслав в далекой полоцкой земле оставались не крещены.

Крещение и рождение дочери Предславы на время отодвинули для Рогнеды ее переживания по поводу потери внимания мужа. Но скоро беспокойство вернулось.

Раньше Владимир не мог дождаться, когда она родит и снова пустит к себе. И в этот раз Рогнеда родила легко и несколько дней спустя уже ждала князя в своей ложнице. Слова о плотском грехе были напрочь забыты. Нашлась бывшая наложница Владимира, которая подсказала княгине несколько хитростей, и Рогнеда собиралась показать мужу, на что способна. Но Владимир все не шел. Княгиня промучилась почти до рассвета и уснула в одиночестве. Утром, осознав, что муж, несмотря на ее ожидание, провел ночь с кем-то другим, Рогнеда рвала и метала. Перепуганные холопки притихли, ожидая разноса неизвестно за что.

Но князя не было в тереме, он снова куда-то уехал по делам. Рогнеда начала ненавидеть и его дела тоже. Нет, он мог бы уехать хоть на весь день, оставив ее обессиленно отсыпаться после ночных страстей, как бывало не раз, с этим она согласилась бы, но вот так… просто не прийти… Надо что-то делать! Терять мужа снова княгиня не собиралась, и делить с кем-то тоже. Она уже родила, снова готова к его ласкам, значит, остальные должны исчезнуть с глаз и из памяти! Узнав от холопа, что князь спал в своей ложнице, решилась.

Сквозь узкие прорези окон луна расчертила переход светлыми полосами. В тереме тихо, только снаружи доносится собачий лай и совсем издалека уханье филина в бору возле капища. В углу за стенкой скреблась мышь. Княгиня на цыпочках пробралась от своей ложницы к княжьей. Осторожно взялась за дверь. Хотя чего боялась? Ведь шла к своему мужу, могла бы и не таиться.

Услышав скрип двери, Владимир обернулся. В ложницу скользнула, быстро прикрыв дверь за собой… Рогнеда. Шлепая босыми ногами по полу, подбежала к ложу, юркнула под бок, прижалась.

— Ты откуда? — изумился князь, просто не зная, что спросить.

— Ты не идешь, я сама пришла… — Рогнеда постаралась прижаться сильнее, чтоб почувствовал горячее тело, чтоб снова проснулось бешеное желание. Получилось: князь загорелся, как сухой хворост в костре, и советы наложницы пришлись кстати. Утром не он, а она сама оставила мужа едва живым отсыпаться после ночной страсти.

Чтобы утвердиться в своей правоте, Рогнеда отправилась к крестившему их священнику спрашивать, грех ли та самая плотская любовь, если она меж мужем и женой по взаимному согласию? Священник покачал головой:

— Не грех, княгиня. Если брак освящен и по любви, то не грех.

Она пропустила мимо ушей слова про освящение брака, услышала то, что хотела слышать: если по любви, то и плотский грех не грех.

И все же князь отдалялся, отгораживался от Рогнеды своим интересом к новой вере, бесконечными беседами со священниками. Княгиня не могла понять, что он ищет. Они же крестились, о чем еще говорить и говорить? И вдруг как гром с ясного неба — князь собрался… жениться! На сей раз чинным браком на христианке, сестре византийских императоров цесаревне Анне, рожденной в христианстве.

— Как… же…ниться? — не поверила своим ушам Рогнеда. — Зачем?

Весь день она металась по ложнице, ломая руки, а к возвращению князя на теремной двор уже придумала — напомнит мужу, что брать еще одну жену христианину нельзя!

Владимир к ее изумлению подтвердил: да, женится на христианке. И она будет его единственной женой.

— Но ведь я твоя жена и христианка?! — глаза Рогнеды не просто изумленно округлились, она даже рот приоткрыла от возмущения. — Как можешь ты оставить меня с детьми сейчас, после нашего крещения?!

При этом княгиня совершенно забыла, что остальные жены тоже крещены и тоже имеют детей. Для Рогнеды существовала она одна. И ее дети! Лицо княгини побелело, а на глазах выступили слезы отчаянья. Ее голос готов был сорваться.

— Сколько я претерпела от тебя! Ты убил моих отца и мать, моих братьев, сколько раз ты предавал меня, сколько бесчестил! Теперь мы христиане, но ты меняешь меня, мать твоих детей, на женщину, которая неизвестно, родит ли тебе сыновей вообще.

Владимир не находил слов, чтобы объяснить ей, почему вдруг решил еще раз жениться, теперь уже на сестре византийских императоров Анне.

— Рогнеда, мы с тобой жили во грехе. Я не могу больше так жить…

Женщина вскинула голову:

— Во грехе всегда жил только ты, князь! Я была тебе верной женой и родила четверых сыновей и двух дочерей. Скольких ты женщин познал, скольких оторвал от их семей, скольких сделал несчастными?! — Она сердцем поняла, что Владимир не с ней, что уже отдельно, и никак не хотела этому верить.

А он пытался сказать, что хочет начать все сызнова, с самого начала, и прежние жены должны остаться в прошлом. Когда Рогнеда наконец поняла мужа, то слезы все же брызнули из ее глаз. Нечасто видевший гордую полочанку плачущей, ведь даже когда собирался убить ее, и то сидела молча с сухими глазами, Владимир растерялся. Рогнеда быстро смогла справиться со слезами, не стала ничего переспрашивать, только горько попеняла:

— Ты и наших сыновей относишь к прошлому… И дочь тоже…

Владимир не выдержал, взорвался:

— Ты всегда настраивала Изяслава против меня! Маленький волчонком смотрел, и сейчас сидит в своем Изяславле точно враг мой, а не сын.

— Князь, тебе ли пенять? Не ты ли на меня с мечом встал, если бы не Изяслав, так не видеть мне света белого давным-давно!

Знала, чем укорить, Владимиру никогда не забыть того вечера, за которым последовала разлука длиною в шесть лет.

Беседа не получилась, они точно говорили на разных языках. Владимиру казалось, что искупить прошлые грехи он сможет, только начав все сначала. Рогнеда требовала простого покаяния и исправления сделанных ошибок. Она не понимала, как можно перечеркнуть и забыть прожитые годы.

— Свои ошибки надо помнить так же хорошо, как и свои победы, князь.

Хорошо ей говорить, если она в ладу со своей совестью…

Но как, как он мог каждый день видеть те же лица, что и вчера, зная, что виноват, очень виноват перед ними всеми?! Это ежеминутно возвращало память в прошлое, не давая не только забыть, но и просто покаяться. Ведь не может же сама Рогнеда забыть женщину из Родни! А сознавать, что в гибели стольких невинных людей есть твоя вина тяжелее в тысячу раз. На большой картине Страшного суда он видел себя тем, кто находился среди грешников, и всей душой тянулся к другой стороне. Владимир основательно запутался в себе, в том, что можно или нельзя, в чем грех… Появилась мысль, что станет ясно, если отправится в Царьград, начнет все сначала, не просто крестится сам, а принесет на Русь новую веру. Наконец, женится чинным браком уже на христианке, чтобы не тянулся следом многолетний грех сожительства без освящения.

Разговор с Рогнедой убедил только в одном — надо плыть в Царьград.

Туда и отправился. Тем паче, что императоры просили помощь в борьбе со своими же собственными соотечественниками — Вардой Фокой и Вардой Склиром. Владимир усмехался, ему тоже нужна их помощь, только в другом. Ромеи меж собой за власть воюют, а киевский князь со своей совестью все разобраться не может…

Русичи дивились, неужто идет Царьград воевать? Вроде мир с ромеями… Ходили, правда, слухи, что князь просто решил проучить ромеев, потому как за помощь против арабов дань обещали, но не дают.

Негош довольно смеялся:

— И то, пограбит Владимир Корсунь и еще какой из городов, ромеи сразу вспомнят про свои долги! Им память только так лечить надо.

А Рогнеда уехала в подаренное им с дочерью Предславино. Видеть князя она больше просто не могла. Может, когда-нибудь позже… Когда забудется его новая женитьба и Владимир снова поймет, что она единственная его женщина? Только Рогнеда твердо решила в этот раз его так просто не прощать! Тем более с собой в поход он взял… Олову!

Предславино неплохое село, а княжий терем живо напомнил Рогнеде Изяславль. Она грустно усмехнулась: стоило ли возвращаться, чтобы здесь начинать все сначала? Душа рвалась к старшему сыну, оставшемуся в полоцкой земле. Оттуда от князя Туры приходили хорошие вести: Изяслав рос настоящим князем, он постарался не упустить затеянное матерью, постепенно почувствовал себя хозяином. У него хороший кормилец и помощник во всех делах — Незван… А здесь все повторялось, только теперь с ней был не сын, а маленькая дочь Предслава. Там город назван в честь сына, здесь село в честь дочери… Какая разница, что там была брошенкой, как однажды сказали Изяславу, что здесь. Но заново начинать строительство амбаров и кладовых, устройство медуш или шерстобитных почему-то совсем не хотелось. И что делать дальше, княгиня просто не знала. Растить дочь в обиде на отца она не могла, только как ей через несколько лет объяснить, почему отец отказался от ее матери, чтобы жениться на другой? А еще она снова тяжела…

Князь в третий раз ломал жизнь Рогнеды, и все равно она любила его и очень, очень надеялась, что это просто каприз, что, вернувшись, князь снова поймет, что без нее не может, снова позовет…

Одно радовало — здесь Рогнеда могла часто видеть своих младших сыновей Ярослава и Всеволода. Всеволод держался чуть отчужденно, так и не привык к матери, а вот Ярослав тянулся к ней всей душой, видно, постарался кормилец Блуд. И в Предславине княжич бывал часто, хотя никогда не заводил разговор о старшем брате. Разговор, которого очень боялась Рогнеда, чувствуя себя бесконечно виноватой перед сыновьями за несложившуюся жизнь с их отцом. Иногда лежа в ночи без сна, она спрашивала себя, что должна была сделать, чтобы князь был с ней всегда? Какой должна быть? И не находила ответа.

Однажды Ярослав все же не сдержался: стоило князю уйти в Степь, чтобы проводить помощь грекам и встретить будущую жену, княжич примчался в Предславино без отцовского разрешения, только с Блудом. Кормилец был хмур, он лучше Ярослава и, может, лучше самой Рогнеды понимал, чем ей и сыновьям грозит новая женитьба Владимира.

В Предславино порядок, дорожки расчищены, ни одна вещь не валяется как попало, челядь одета чисто, без дела не болтается. Сказался изяславльский опыт Рогнеды, правила хозяйской рукой. Блуд вздохнул, он и впрямь не понимал Владимира, ведь не мальчик уже, сыновья вон скоро сами княжить смогут, чего его тянет то к новой вере, то к новой жене?! Зачем ему ромейка? Немолода, некрасива, заносчива, по-славянски не говорит… ну и что, что порфирородная и императорская сестра? Эти императоры не чета тому же Иоанну Цимисхию, которого не смог одолеть князь Святослав, эти сами помощи просят. Свою землю надо поднимать так, чтоб за сыновей мечтали выдать дочек цареградские императоры! Случись Блуду выбирать между Рогнедой и Владимиром, выбрал бы княгиню. Он уже много наслышан об Изяславле, нет, не от Рогнеды, та молчала, другие рассказали. Красива, умна, здорова, князя любит, это сразу видно… Ну чего ему еще нужно?! О такой женщине можно только мечтать, а этот глупец в сторону смотрит. Досада на неразумного Владимира иногда просто душила Блуда. Однажды пришло в голову, что, знай он будущее, ни за что не стал бы помогать губить Ярополка. Пусть бы лучше Рогнеда была женой того князя, может, сама правила бы толковей, чем этот робичич.

От таких мыслей по спине пробежал холодок, Блуд даже оглянулся, словно убеждаясь, что никто не подслушал. Хорошо, что люди не способны знать чужие мысли, не то все попросту перестали бы думать.

Рогнеда даже не спрашивала совета, она понимала, что Блуд ничем не может ей помочь. И ее сыновьям пока тоже. Зато Ярослав ярился:

— Я стану сильным князем и возьму все в свои руки!

Рогнеде очень не хотелось разочаровывать мальчика: во-первых, он не старший, есть еще Вышеслав и Святополк, во-вторых, хром, а для князя это приговор. Князь должен не хуже воеводы сидеть на коне и водить дружину. Ярослав и сам понимал это, потому распалялся еще больше:

— Да, стану! И воем хорошим тоже стану!

У Блуда с Рогнедой состоялся немного другой разговор.

— Греки требуют, чтобы Владимир ото всех жен освободился и признал право только для детей цесаревны на наследство за ним. О том ведаешь?

Рогнеда уставилась на Блуда широко раскрытыми глазами. Это закрывало ее детям всякие пути к власти! Кем тогда будут Ярослав и Всеволод?! У Изяслава хотя бы его удел есть, а что останется двум младшим? Стоять у стремени детей этой ромейки? Что делать? Попросить уделы сыновьям заранее? Они еще малы и слабы. Все же высказала опасения Блуду, тот кивнул:

— Просить придется, да только после.

— Сомневаешься в чем? — пригляделась к кормильцу сына Рогнеда.

— Не верю я, что ромеи отдадут за Владимира свою сестру.

— Почему?

— Кичливы больно, им свою кровь отдать за робичича еще хуже, чем для тебя когда-то за него выйти было.

Княгиня задумалась. Хорошо бы если так, может, хоть тогда поймет, что лучше нее никого нет? Брала досада, ну почему она должна доказывать свое право быть рядом с Владимиром, право своих сыновей на их место?! Рогнеду не беспокоили чужие дети, пусть о них думают Наталья, Мальфрид и Олова, ее волновало будущее хромого Ярослава и беспокойного, рвущегося к власти любой ценой Всеволода. Ярослав умен, даже хитер, но хром. Всеволод горяч и не всегда разумен. Как помочь сыновьям, если она сама больше никто, стоит князю жениться чинным браком на христианке, и остальные жены будут прогнаны. Куда?! А сыновья? Вдруг Владимир уступит требованиям ромеев?

Мысли одна тяжелее другой роились в голове Рогнеды. Не выдержав, она собралась в Киев, надо быть там, чтобы вовремя увидеть опасность, грозящую ее семье.

* * *

Князь проводил отправляемое в помощь византийским императорам шеститысячное войско до днепровских порогов, разогнал заступавших путь печенегов и встал в порогах, чего-то дожидаясь. Немногие, шедшие с ним знали, чего ждет Владимир. А князь дожидался обещанного архиепископа и свою будущую супругу — сестру императоров Царьграда. Все лето русская дружина простояла на Днепре, но напрасно: ромеи всегда славились своей забывчивостью в выполнении обещанного. Повод для такой забывчивости они нашли быстро — Владимир, даже став христианином, оставался многоженцем, да еще и взял с собой в поход одну из жен. А византийцы требовали, чтоб прогнал всех жен и объявил будущими наследниками только тех детей, каких родит царевна Анна.

Воеводой при князе давно уже ходил Олег по прозвищу Волчий Хвост. Услышав требования правителей Царьграда, он ахнул. Глава семьи не может оставить своим вниманием семью! Неужели князь прогонит некогда любимых женщин и, хуже того, бросит своих детей в угоду ромеям? Такого на Руси не бывало. Одно дело забывать о детях, рожденных простолюдинками в гаремах, те только рады своему потомству и нескольким месяцам, проведенным с князем. Совсем другое — отказаться от законных детей и их матерей. Такого не простит ни дружина, ни люд русский. А как сказать об этом князю, не знал.

Владимир, похоже, и сам маялся такой мыслью. Не так давно Рогнеда родила ему дочь Предславу, вот-вот родит второго ребенка и болгарыня Олова. Не говоря уже об остальных детях. Как с ними быть? Волчий Хвост не удивился, когда князь велел позвать его к себе. Заканчивалось лето, пора уходить в Киев, но как вернуться без невесты? Унизительно, надо что-то придумать. Воевода мысленно обругал ромеев — всегда обманут! Не стоило отправлять им помощь, пока не прислали в ответ царевну. Честно говоря, Волчий Хвост не очень понимал князя, и зачем ему нужна эта византийская замухрышка? Благородная кровь не всегда делает женщин красивыми, и от того, что она крещена, тоже краше не станет, да еще и немолода. А Русь сильна и без византийской царевны.

Он так и попытался сказать князю:

— Если б не отправили большое войско в помощь византийцам, самое время сейчас отправить его против зазнаек! Небось, встали бы снова под цареградскими стенами, не то что царевну — и своих жен отдали бы!

Владимир хмыкнул на такое предположение, но сказал другое:

— Я иное мыслю. Хочу про Корсунь речь вести. Хорошо град стоит, если от Византии отложится, то станет костью в горле ромеям.

— С чего отложится-то? — осторожно поинтересовался воевода. Конечно, херсонесцам не худо было бы стать самостоятельными, только как собирается князь это им предложить?

У Владимира снова хитро заблестели синие глаза. Это означало, что он придумал что-то особенное.

— Не у одних цареградцев молодые девы есть. У херсонесского наместника, ведаю, тоже дочь на выданье. Отправь послов со сватовством, обещай, что княгиней будет. Я христианин, пусть не боится, что за язычника дочь отдаст. И епископа на Русь отправит.

Волчий Хвост замер, раздумывая над тем, что услышал от князя. Оно-то и ничего бы, да только как тогда быть со сватовством к византийской царевне Анне? Владимир фыркнул:

— Не желают добром отдавать, не надо! Другую найду! Но помощи от меня больше не получат!

Послы в Херсонес, как ромеи звали Корсунь, отбыли. Вернулись быстро, неся неутешительные вести. Херсонесцы отказали князю, посмеявшись над послами. Глаза Владимира буквально побелели, ходуном заходили желваки на скулах. Это означало высшую степень злости. Его снова унизили, да как! Уже после того как он стал христианином! Не пожелали даже отправить на Русь учителей новой веры! Такого простить не мог даже христианин.

— Я разорю их грады, найду себе учителей сам! Корсунь поплачет от своего зазнайства!

Русские дружины отправились на Корсунь вовремя, потому как стоял уже последний месяц осени, недалеко и до зимы, в это время никакой помощи от Царьграда Корсунь ждать не могла, на море плавать можно только вдоль берега. Кроме того, цареградский император Василий не решился бы выступить против русского князя, ведь основой его армии, которая воевала с Вардой Фокой, был русский отряд. Владимир же нанял еще варягов и позвал с собой черных болгар. Брать город с налета он не стал, да и не мог, не было орудий против крепостных стен. Началась осада. Корсунцы заперлись с малым количеством провианта, не были готовы к долгому сидению.

— Вели отправить к стенам вестников, пусть скажут, что буду стоять здесь три года! — князь начал злиться на непокорных херсонесцев. Кроме того, не давали покоя воспоминания об осаде Киева и Родни.

Воевода кивнул, но предложил еще и свое: накидать земли вровень с крепостным валом. Владимир расхохотался:

— Верно! Распорядись, увидят, что насыпь растет, сами поторопятся сдаться. А не сдадутся — пусть пеняют на себя! — рука князя сжалась в жесткий кулак. Его крещение не изменило самого характера вспыльчивого Владимира, тем более что херсонесский наместник задел больное место — подчеркнул, что он не высокороден!

Насыпь сначала росла быстро, а потом вдруг перестала. Никто не мог понять, что происходит, точно земля за ночь поглощала все нанесенное русичами за день. Прошло уже полгода с тех пор как русские встали под Корсунью, но город все стоял.

Воевода смотрел на князя, возносившего молитвы христианскому богу, и думал совсем о другом. О том, почему насыпь никак не поднимается, куда проваливается приносимая дружинниками земля. И вдруг понял — в подкоп! Наверняка, херсонесцы сделали подкоп и попросту уносят землю внутрь стен. И как тогда быть? Волчий Хвост решил пока ничего не говорить князю, сначала придумать ответную хитрость, только велел прекратить бессмысленную переноску земли. Придумал быстро — если перейти на другое место, то делать еще один подкоп под собственные стены ромеи вряд ли решаться, можно же просто провалить все в этот подкоп. Но менять место не пришлось, нашелся сторонник русичей, стрелой из-за крепостных стен сообщил, что с востока к городу под землей подходит водопровод, а колодцев в городе мало. Владимир хмыкнул, если это верно, то долго не высидят.

Трубы действительно были там, где их ожидали, но поискать их пришлось старательно. Водовод спрятан умело. Воевода с дружинниками подъехал к той стороне, куда указали. Перед ними высился склон, густо покрытый кустами с редкими деревьями.

— Где искать? — пожал плечами Волчий Хвост.

Кто-то из дружинников усмехнулся:

— Найдем, воевода, не бойся.

— Да как?

— А надо копать вдоль стены, всяко пересечем.

Это верно, но Волчий Хвост боялся только одного — чтобы это не оказалось обманом, а то ведь можно копать до самой весны, как уже возились с подкопом. Но обмана не было, вырытый ров действительно наткнулся на водовод. Разрушить его труда не составило.

Город, оставшись без воды, открыл ворота русской дружине. Накопленный гнев Владимира вылился прежде всего на самого оскорбившего князя стратига и его семью. Наместника и его жену казнили, как некогда полоцкого князя Рогволода, но дочь за себя, как Рогнеду, князь брать не стал, отдал сдавшему город Жадьберну, назначив того за помощь своим наместником в пограбленной Корсуни. В городе был быстро наведен относительный порядок, а вот что делать, дальше Владимир просто пока не знал: умный князь хорошо понимал, что удерживать город с настроенным против него населением будет очень накладно. Воевода, не вспоминая о сватовстве, предложил снова отправить к византийцам посольство о мире, небось, теперь станут сговорчивей. Владимир понял это по-своему:

— Сам пойдешь! Скажешь, что коли царевну не отдадут, то и с их Царьградом сотворю то, что с Корсунью сделал. А отдадут, крещу всю Русь!

Волчий Хвост едва удержался, чтоб не спросить, для чего теперь-то князю эта старая дева? Но не рискнул, помня о крутом нраве Владимира.

Анна рыдала, не желая идти замуж за имевшего уже множество жен, хотя и крестившегося князя далекой холодной страны. Но против воли братьев-императоров пойти не могла, согласилась. Она долго молилась, прося поддержки в предстоящем духовном подвиге. Духовник уже объяснил царевне что ждет ее в далеком Киеве, рассказал, каков князь и его нравы. Сможет ли новая жена перевоспитать своего мужа? Почему-то Анне не думалось о том, что жить придется рядом со многими чуждыми ей по духу людьми, не один же князь Владимир в Киеве. И хотя с царевной отправлялась большая свита, все равно предстояло привыкать к новым обычаям, новой речи. Владимир плохо говорил по-гречески, Анна почти не понимала славянскую речь. Если между мужем и женой это как-то поправимо, и без разговоров найдут общий язык, то как быть с остальными русичами?

Все решилось в Херсонесе. Увидев больного, ослепшего князя, Анна вдруг почувствовала к нему жалость. Красив, статен, видно, что любим своими дружинниками, но беспомощен, точно новорожденный котенок. Царевна положила свою прохладную руку на его пальцы, чуть сжала:

— Прозреешь сразу и душой, и глазами…

Он поверил, горячо пообещал измениться, если прозреет. И прозрел…

Никто не понимал, как это произошло. Нашлись те, кто шепотом говорили, мол, сами же ромеи и подстроили. Опоили князя чем-то, чтоб враз слепым стал, а потом противоядие дали. Может, так и было, да только для самого князя было важнее почувствовать вот такую поддержку новой жены. Он прозрел больше душой, чем глазами, поверил и после того стал меняться с каждой минутой.

Дружинники Владимира разглядывали новую княгиню с откровенным любопытством и безо всякого благоговения. Они не считали царевну чем-то выдающимся, Анна даже услышала: «Куды ей до Рогнеды-то!», хорошо, что не поняла.

Изок тоже не понимал князя, византийская царевна гляделась дурнушкой даже против Жданы, даром что высокородная. Видать, не происхождение дает женщине красу… Но князь нашел в ней что-то другое, он весь даже засветился изнутри после свадьбы. После торжественного стояния в Корсунской церкви, где от запаха ладана у Изока с непривычки закружилась голова, а на многих напал кашель, дружина только головами качала:

— Окрестили нашего князюшку-то, окрутили… Навряд теперь с нами и за стол сядет, ему ныне ромейские сласти милее…

Эти разговоры услышал воевода Волчий Хвост, корить не стал, напротив, пересказал речи дружины Владимиру, попенял, мол, и впрямь из-за ромейской царевны не стоит дружину забывать. Князь даже глаза широко раскрыл:

— Да кто ж забывать собирается?! Я пока недужен, потому и пира не было, а в Киеве и пир будет, все чин чином.

Довольный воевода так и объяснил дружине. Воины согласно загалдели:

— Если так, то конечно… Оно верно, чего же недужному да на пир…

Изоку очень хотелось спросить, куда теперь князь денет таких, как Ждана, но, пораздумав, и сам понял — кому-нибудь отдаст. А жен? Княгиня Рогнеда снова в Киев вернулась, оставив сына в Изяславле, да еще три княгини куда же? А детей, что ими рождены? У князя одних сыновей вон сколько!

Но это не дружинная забота, князь сам женился, дружину не спрашивал, самому и разбираться.

Владимир разбирался. Только сначала с новой женой. Он не мог понять, почему она так боится. Ну, Рогнеда сначала дрожала как осиновый лист, понятно. Той грозило пойти дружине на развлечение, а эта-то чего трусит? Ведет себя точно загнанный в угол зверек, готова и укусить, и удрать в норку, если б такая была. Однажды проследил за ее взглядом и со стороны увидел хохочущих над чем-то дружинников. Эка невидаль, что в Царьграде воины не так смеются, что ли? Но этот взгляд вдруг подсказал и на остальное посмотреть ее глазами. Для нее князь кто? Правитель чужой и непонятной страны со множеством жен и детей, чужой по языку и обычаям, чужой нравом… Владимир осадил сам себя в мыслях, что ж теперь, ради нее меняться, что ли?

Постепенно понял, что новая жена одновременно и презирает, и ненавидит его. Презирает за варварство, неумение поступать по византийским обычаям, а ненавидит за то, что из-за него вынуждена покинуть привычную и удобную жизнь с милыми сердцу людьми и ехать в далекую страшную страну. Нельзя сказать, чтоб князя такое открытие сильно обрадовало. Раньше он жену и спрашивать бы не стал, чего с ней разговаривать? Ее дело сыновей рожать. Но, побыв в Корсуни, послушав умные речи священников об истинной вере, Владимир обнаружил в себе что-то новое, незнакомое. Много лет он мстил, жестоко и беспощадно. Мстил за свое рождение, за прозвище «робичич», за то, что был третьим и ненужным. Потом вроде мстил за брата, сам себя уверив, что действительно не может простить Ярополку гибель Олега, хотя ему было все равно. Мстил Рогнеде за ее надменный отказ, Рогволоду за нежелание взять в зятья по доброй воле. Древлянам за непокорность, вятичам за непризнание его власти. Жителям Корсуни за то, что не сдали город по первому требованию. Многим нашлось за что. Часто бывал жесток, потом сожалел, как с Рогволодом. Бывал горяч и несправедлив ко многим, особенно к непокорным женщинам. Но так же и отходчив. Много и от души помогал сирым и голодным, его закрома всегда были открыты для тех, кто в помощи нуждался. На ворчание ключников, что, мол, придут и те, у кого своего много, придут, чтоб поживиться, смеялся:

— Пусть лучше десять поживятся, только чтоб один не остался голодным.

Любили за это князя? Любили, еще в Новгороде любили. И женщины тоже, хотя обижал их немало. А эта нет. Презирала, даже ненавидела и будто не замечала то, что бросалось в глаза другим — пригожесть князя, его зовущий взгляд и чувственные губы.

Если бы не священники, сломал бы ее, как ломал многих, не посмотрел, что царская дочь и сестра. Но новая вера не давала даже думать об этом. Постепенно пригляделся и увидел глаза. Нет, они не были ни большими, ни даже красивыми. Они были глубокими. И в этом омуте нашлось что-то такое, что Владимир утонул.

Несмотря на множество людей, постоянно толпившихся вокруг, цесаревна Анна одинока. Братьям всегда не до нее, неудивительно, им империей править. Отца Анна вообще не знала, тот умер сразу после ее рождения. Матери, красавице Феофано, про которую почти открыто говорили, что это она отравила своего мужа императора Романа, а перед тем свекра императора Константина Порфирородного, не нужна не только дочь, но и сыновья тоже. Феофано интересовали лишь мужчины на ее ложе. На счастье цесаревны, она не составила конкуренцию красавице-императрице, иначе не миновать бы судьбы отца и деда. Свою мать Анна всегда боялась, зная о ее страшной репутации, старалась не перечить, лишний раз не попадаться на глаза, быть незаметной. Постепенно настолько привыкла, что и сама по себе, уже после матери, продолжала быть такой же. В результате в свои двадцать четыре года, когда некоторые едва ли не внуков имели, цесаревна еще не замужем. В нужный момент о ней просто забывали.

Анна нашла себе другую жизнь — жизнь в книгах. Книги рассказывали византийской царевне о многом, за ней не было догляда, и цесаревна читала все, что только могла найти. В том числе читала и Плутарха, описывавшего римские нравы. Девушка поражалась — римляне использовали своих женщин для создания политических союзов как разменную монету. А что, если и с ней поступят так же? Тогда это казалось невозможным, сама Анна мало кого волновала, и о ней не вспоминали.

И вдруг как гром с ясного неба — к ней сватается киевский князь Владимир! То есть не просто сватается, а требует ее в качестве оплаты за помощь против Варды Фоки и Варды Склира. Анна знала, что мятежный брат бывшего императора грозен, что Константинополю его не победить без помощи русов, но при чем здесь она?! И все же осторожно поинтересовалась, кто таков и, главное, каков этот князь далекой холодной страны. Услышанное вызвало потоки слез. Хотя Владимир только что крестился в своем Киеве, но имел четырех жен с массой детей! Беда не в них, византийские императоры спокойно один за другим отсылали неугодных жен в монастырь на Принцевы острова, и это никого не удивляло. Но отправляться в далекую варварскую страну только ради помощи русского корпуса? Ведь это на всю жизнь!

Анна рыдала несколько дней. Видя неподдельное горе сестры, императоры-соправители Василий и Константин пожалели девушку и не настаивали, надеясь, что киевский князь забудет о своем сватовстве. Цесаревна уже стала успокаиваться, как вдруг ее снова позвали к братьям. Анна шла переходами Большого дворца и гадала — может, посватал кто другой? Ошиблась, братья сидели хмурые, даже злые. Рядом стоял патриарх Николай Хрисоверг, покорно сложенные на животе руки и опущенные вниз глаза которого объяснили цесаревне все лучше любых слов. Еще не дослушав сообщение Василия о требовании киевского князя, она снова залилась слезами. Император с досадой хлопнул себя по коленке:

— Я знал, что ты станешь лить слезы! Мы тянули сколько могли, думали, что забудет, отстанет. Князь Владимир даже пробовал сватать дочь херсонесского наместника…

Анна с надеждой вскинула на брата глаза:

— Так что же?

Тот раздосадовано хмыкнул:

— Наместник загордился, не отдал!

И тут Анна впервые повысила голос в присутствии братьев-императоров:

— Херсонесский наместник не отдал, а византийские императоры готовы это сделать?!

В ее словах была правда, это даже озадачило троих мужчин, меж собой уже решивших отдать порфирородную цесаревну киевскому князю. Выручил патриарх, вздохнув, начал свою нелегкую речь:

— Анна, дочь моя, не в херсонесце дело. Киевский князь нужен империи не только как дружественный правитель…

Анна вспомнила римских женщин, которых отдавали в чужие страны ради выгоды для императоров. Вот настал и ее черед… Патриарх продолжал:

— Русь не крещена, хотя в Киеве много христиан. Сам князь только что принял истинную веру, его семья тоже. Может быть, Господь именно тебя избрал для приведения огромной страны в нашу веру? Дочь моя, я понимаю, как не хочется уезжать из родных мест и от родных людей в далекую чужую страну. Но укрепись верою, это твой крест…

Анна поняла, что у нее последний шанс остаться в Константинополе, почти закричала:

— К поганым не пойду! Лучше мне здесь умереть.

И услышала, как Василий проворчал вполголоса:

— Или на Принцевых островах…

Патриарх зыркнул на императора и принялся уговаривать, правда, уже более жестко, чем раньше:

— А вдруг тобой обратит Бог землю русичей в покаяние? А нашу избавишь от лютого рабства.

Анна слушала патриарха Николая вполуха, она не отрываясь смотрела на старшего из братьев, Василий высказал то, чего она боялась больше всего. Цесаревна не раз слышала страшные рассказы о монастыре на Принцевых островах, куда ссылали всех неугодных, и женщин, и мужчин. Подплывавшим морем девять покрытых изумрудной зеленью островов виделись этаким раем на земле. В действительности же там были кельи, в которые никогда не попадал солнечный свет, и сидевшие быстро слепли, были такие, в которых люди заживо гнили из-за сырости, гибли от холода… Значит, ее ждет либо замужество в далекой страшной Руси, либо еще более страшная смерть в монастырской келье на Принцевых островах? Анна потрясла головой, отгоняя жуткие видения подземных келий, невольно вставшие перед глазами, и опустила голову:

— Воля ваша, братья…

Больше всего обрадовался, похоже, патриарх Николай Хрисоверг, он с удовольствием протянул руку перекрестить, благословляя:

— Вот и хорошо, дочь моя, вот и славненько… Господь не оставит своей милостью, Господь поможет…

У Анны мелькнула крамольная мысль, стал бы он так говорить, если бы ее действительно отправили на Принцевы острова? Цесаревна постаралась скорее отогнать эту мысль. Холодные светло-голубые глаза Василия не оставляли сомнений. Ледяного взгляда императора боялись многие, казалось, он не моргает, только смотрит безжалостно.

Дальше все понеслось, Анну закружило, потом она увидела будущего мужа, еще и ослепшего, и на мгновение пожалела его. Владимир снова прозрел, но ей это не помогло.

И вот она уже плывет в далекий Киев, где у князя целых четыре жены, но, главное, вокруг будут чужие люди, говорящие на незнакомом языке… Вспомнив об этом, Анна снова залилась слезами. Князь смотрел на жену с легкой досадой: с ней носятся, точно со стеклянной, а цесаревна ревмя ревет. В какой-то момент он невольно сравнил Анну с Рогнедой: той как только не доставалось, и силой взята была, опозорена, и едва не казнена мужем, и жила далеко от Киева и младших детей, но ничто княгиню не сломило, голову держит гордо! Мелькнула мысль, что порфирородной Анне далеко до Рогнеды.

Когда уже собрались из Корсуни домой в Киев, к князю вдруг попросился несколько странного вида дружинник. Воевода даже заподозрил, что это лазутчик, и был прав. Только лазутчиком Порей был княжьим, вернее, воеводы Блуда. Блуд и здесь помог своему князю. Услышав нужное слово, каким пользовались еще во времена стояния под Родней, Владимир велел оставить их одних. Порей, весь покрытый дорожной пылью, усталый, не решался сесть на предложенную князем лавку, только чуть отдышался и сообщил то, чего Владимир боялся. На Днепре не дадут пройти печенеги, ждут у порогов большой силой. Князь задумался, они с Волчьим Хвостом уже говорили о такой возможности, понятно, что степняки своего не упустят. Придется идти окружным путем, это дольше и тяжелее, но безопасней. Рисковать новой женой Владимир просто не мог.

— Нет худа без добра, — усмехнулся князь, — пойдем дальним путем.

Конечно, они добирались долго и прибыли в Киев непривычно, не от Степи, а по Десне от Чернигова. Впереди князя с новой женой неслась людская молва. О многолюдстве сопровождающих княгиню, о богатстве нарядов и золотых украшений всех греков… Много о чем, только о самой цесаревне как-то молчали, точно она тут вовсе ни при чем. Это вызывало особый интерес к новой княгине. Народ собирался посмотреть на грекиню, передавая из уст в уста странное слово: «порфирородная», мало понимая, что оно значит. Князь доволен, впервые он сочетался по-настоящему чинным браком, хотя и долго выжидал цесаревну, даже пригрозить пришлось, зато теперь вон как везет!

* * *

Рогнеда с тоской смотрела на суетящихся на киевском теремном дворе людей. Готовятся к встрече новой княгини. Владимир привез-таки себе из Корсуни царевну Анну. Худая, некрасивая, она держала голову не ниже, чем сама Рогнеда, ведь была сестрой императоров Царьграда, порфирородной.

— Какой? — изумилась Рогнеда, впервые услышав такое название. Блуд объяснил:

— Это значит, что мать ее родила, когда уже была императрицей. У греков только тот значим, кто в спальне Большого дворца родился, а еще лучше, когда родители у власти.

Княгиня подивилась:

— В том и вся заслуга?

Блуд только плечами пожал — чужие правила, как в них вмешиваться?

Это уже была не женитьба на Мальфрид, которая, хоть и родовитая, да глупая, и князю быстро надоела. За новой женой стояла вся мощь Византии. Но главное — она христианка. Как же теперь? У христиан можно иметь только одну жену, кого выберет князь? В глубине души Рогнеда понимала, что совсем не ее. Наверное, даже не Мальфрид и уже тем более не Наталью. Она досадливо стукнула кулачком по лавке, на которой сидела. Ну зачем же нужно снова жениться?!

Княгиня вдруг кликнула ближнюю холопку, велела подать большой плат и идти с собой. Холопки привыкли ничему не удивляться, только склонила голову, пошла. Рогнеда отправилась к ненавистной сопернице — гречанке Наталье. Та жила затворницей в дальних покоях терема, почти не выходя и ни с кем не разговаривая. Встретила Рогнеду настороженно, вскинула темные глаза, не улыбнулась, не пригласила пройти, видно, ожидая от старшей княгини только недоброго. Рогнеда прошла сама, обернулась, чтоб отослать девку. Грекиня внимательно следила за каждым движением женщины, но молчала. Та чуть смутилась такого ожидания и сама не знала, с чем идет. Просто теперь они оказались в одинаковом положении — ненужных, лишних жен, сыновья которых вторые после Вышеслава, сына еще первой жены Владимира Аллогии. Наконец Рогнеда решилась. Убедившись, что за сопровождавшей девкой плотно закрылась дверь, подсела ближе к Наталье, заговорила вполголоса:

— Князь новую жену из Корсуни везет. Христианку, сестру цареградских императоров.

Грекиня молча кивнула, в том не было тайны, весь Киев знал, что Владимир в Корсуни женился христианским браком на царевне Анне.

Рогнеда не выдержала, встала, взволнованно прошлась по небольшой ложнице.

— Зачем женился? Некрасива, в свои годы еще дева… Только что кровь царская. — Вдруг резко остановилась перед Натальей. — Она единственной останется!

Грекиня спокойно кивнула:

— Я ведаю. Она.

Этого Рогнеда понять не могла. Женщине только что сказали, что ее могут прогнать, а она так спокойна?

— А мы куда?

И тут же Рогнеда поняла, что Наталья попросту вернется в Болгарию, и ладно. А она сама? Тоже ведь может к Изяславу, как жила совсем недавно. Заберет дочь и уедет даже из своего Предславина. Но что-то не давало принять такое решение. В глубине души она уже понимала, что именно — не могла вот так, без боя, отдать князя проклятой сопернице, пусть и высокородной, но некрасивой и не в теле. Христианка? Ну и что, она тоже. И вон Наталья. Даже Мальфрид крестилась и новорожденного сына крестила.

Но Наталья ответила совсем не то, чего ждала Рогнеда. Она вдруг начала говорить точно сама с собой:

— Много лет во грехе живу… Не по своей воле, но грешу… Устала… — Она вдруг вскинула голову. — Я в монастырь уйду, если отпустит.

— Куда?! — обомлела Рогнеда. Такая мысль ей даже в голову не могла прийти! Шла посоветоваться, что делать с неожиданной соперницей, а услышала такое, что и в голове не укладывалось. — Как это?

Княгиня снова села на лавку напротив грекини. Та чуть улыбнулась:

— Я в монастыре до князя Святослава была. Когда монастырь разорили, его полюбила и ушла с ним. А он себе не взял, сыну Ярополку привез. Потом Владимиру досталась.

— Так… ты не любила князя? — Голос Рогнеды чуть дрогнул — она столько лет боялась соперницу, которая и соперницей не была!

Наталья покачала головой:

— Князя Святослава любила, а его сыновей нет.

— А… в монастырь?.. — Рогнеда просто не знала, что спросить. Но глаза грекини вдруг засветились таким светом, что она невольно залюбовалась.

— Все грехи отмолю, чтоб пред Богом чистой предстать. И свои, и княжьи! За князя Владимира много молиться надо, ему самому не отмолить, грешил сильно, в блуде жил…

Уж этого Рогнеде можно не объяснять, сама Добрыне подсказала, чтоб девок Владимиру подбирал. И тут она мысленно ужаснулась — выходит, что и она повинна пред богом за блуд мужа?! От такой неожиданной мысли Рогнеда замерла. Наталья тревожно заглянула ей в лицо:

— Что? Худо?

— Нет, нет, — замотала головой Рогнеда. — А я… могу отмолить?

— Что отмолить?

— Свои грехи и… княжьи? — сейчас уже самым главным в жизни казалось вот это — замолить грехи, совершенные в неведении. Хотя, какое тут неведение? Все сознавала, только не думала, что это грешно.

— Конечно! — горячо поддержала неожиданную подругу Наталья. — Господь милостив, он простит.

Рогнеда недоверчиво протянула:

— Простит?..

— Простит! — уверенно пообещала грекиня. — Только всей душой надо. И не грешить больше.

Рогнеда хотела возразить, что рядом с Владимиром не грешить невозможно, но вспомнила, что их, наверное, отпустят на волю, и почему-то обрадовалась. Только что она была готова любой ценой не допустить торжества ненавистной соперницы-ромейки, а сейчас стало безразлично, что та будет княгиней. Пусть себе, если ей нужна призрачная власть над Киевом и князем, то пусть…

Натальина рука легла на руку Рогнеды:

— Не кори себя за то, что было, не твоя вина. А если что за собой знаешь или чувствуешь, то покайся, отмоли.

И Рогнеде стало вдруг так спокойно, точно была в темноте, не ведая, где выход, но кто-то добрый и сильный взял за руку и на свет повел. Пусть еще самого света не видно, но она уже знала, что он есть, что теперь не потеряется, не заблудится, не пропадет.

С того дня началась короткая, но такая полезная для обеих дружба двух княжьих жен, почти бывших жен. Рогнеда предложила:

— Поехали со мной в Предславино!

Грекиня испугалась:

— Князь отпустит ли?

— Князь о нас и не вспомнит, если сами на глаза лезть не будем! — фыркнула Рогнеда, она все же лучше Натальи знала Владимира.

И оказалась права, Владимир по возвращении даже не сразу вспомнил, что у него есть целых четыре жены помимо привезенной из Корсуни. А Рогнеде все равно, она теперь вела долгие беседы о вере с недавней соперницей. Приезжавшие проведать мать сыновья, особенно Ярослав, внимательно слушали, вникали. Наталья стала учить Ярослава читать, это занятие очень понравилось юному княжичу. Рогнеда только головой качала: чего бы раньше не подружиться-то? Сначала ей казалось, что сдружись они еще год-два назад — и князь не стал бы гнаться за новой невестой, но постепенно мысли о вере вытеснили мысли о сопернице, княгиня вообще забыла о существовании новой жены Владимира. То есть забыть-то не могла, но думала об Анне как-то отстраненно.

И Рогнеда, и Ярослав приняли новую веру всей душой не из-за священников, хотя те очень старались, а после вот этих душевных бесед с княгиней Натальей. Проведшая детство и юность в монастыре, расстриженная поневоле, она сохранила в душе веру, а в памяти все, что нужно знать вновь обращенным. Довольно быстро Рогнеда поняла, что князь не все, а местами и не то увидел в христианской вере, что она права — жизнь нельзя просто начать сначала, чтобы грехи были прощены, одного крещения мало, их сначала надо хотя бы осознать. Самому себе понять, чем грешен, только тогда просить прощения. А Владимир пытался спрятаться за новой верой, как малые дети прячутся от страшного, уткнувшись в подол матери. Значит, Наталья права: самому князю ни за что не отмолить своих грехов, он их не сознает. Оставалось отмаливать за него…

«Владимирову цесаревну» встречали в Киеве, точно дорогую гостью. Ни одна жена Владимира не удостоилась такой чести.

Горожане с раннего утра толпились на берегу Днепра, стараясь занять места получше, чтоб вволю наглядеться на князя и его новую жену. У князя Владимира жен много, да только ни одна из них не императорская сестра, только княжны да боярыни. А таких и на Руси много, чего разглядывать? А тут цесаревна ромейская…И какая она, эта византийка? Слухи ходили самые нелепые: кто твердил, что росту огроменного, кто, напротив, что почти карлица, в суму переметную спрятать можно… кто говорил, что простых волос на голове нет, а растут сплошь золотые! А уж о том, что ходит лишь в серебре да злате, не сомневался никто… Как тут не посмотреть?

Когда из-за поворота Десны показались разукрашенные ладьи, народ всколыхнулся, послышался даже чей-то визг, видно, какую бабенку прижали в тесноте. Мальчишки забрались повыше, куда смогли, облепили пристань, кто-то уже упал в воду, слышались смех и ругань. Дружинники оттеснили толпу от берега, встали сплошной стеной, защищая князя и его жену от киян. Наконец, ладьи приткнулись к пристани, челядники быстро пристроили сходни, застелили их, чтоб не ступила нога княгини на мокрые доски.

Толпа снова заволновалась, послышались голоса:

— Князь! Вон князь!

— Где?

— Да вон же, куда глядишь? С ладьи сходит…

— А где княгиня? С собой не взял?

— Не-е… И ее ведут…

— Где? Где?

Убогие, каких оттеснили к чьему-то тыну, перекидывались замечаниями, которые тут же подхватывали вокруг:

— Расступись, народ, княгиня идет!

— А с ней ромейские бояре, один другого толще…

— Хороши? Заботливы?

— Ага! Дешево волк в пастухи нанялся, да только овцы отчего-то недовольны!

Народ хохотал, впрочем, вполне беззлобно.

Похоже, больше всего княгиня интересовала женщин, им не терпелось увидеть, на кого променял своих киевских красавиц князь Владимир. Уже прошел слух, что новая княгиня немолода, не так уж хороша, да и статью особо не вышла… Только что знатного рода, царская дочь. Женщины толкали своих мужей, чтоб помогли пробраться ближе, увидеть, разглядеть. Снова раздался женский визг, две киянки сцепились меж собой, когда одна из них попыталась отодвинуть другую и пролезть. Бабам было уже не до золотых волос княгини, свои бы сохранить в пылу потасовки. Их быстро разняли, не дав драке разгореться.

Толпа снова заволновалась, на сходни вслед за князем ступили и ромеи.

С византийкой прибыло большое количество разодетого в пух и прах народа, священников в красивых нарядах, разных вельмож. Так полагалось императорской дочери и сестре. Сама Анна тоже в дорогих блестящих одеждах, лишь подчеркивающих ее собственную бесцветность. Кияне, привыкшие к тому, что у князя всегда красивые жены и наложницы, во все глаза смотрели на эту дурнушку в длинном, до пят, золоченом платье и богато расшитом головном уборе, непонятно по-каковски скроенном. Кто-то из простолюдинов не выдержал нелепости сочетания маленького тельца, тонких ручек и длинного носа с богатством наряда, засмеялся:

— Не-е… куда ентой до наших княгинь! Замухрышка!

Князь резко обернулся в сторону крикуна, да только тот, не дожидаясь княжьего гнева, успел юркнуть в толпу. Люди пропустили правдолюбца и заслонили спинами от взглядов Владимировых приспешников. Новая княгиня, конечно, не поняла выкрика, но по тому, как засмеялись вокруг, было ясно, что насмехались. Князь постарался скорее провезти свою избранницу на теремной двор, но и вслед уезжавшим донеслось:

— Ромейская замухрышка!

Гриди бросились разыскивать крикунов и без приказа князя, но поймать не удалось. Схватили первых, кто попался под руку, потащили бить батогами. Те орали, что не виноваты, не знают, кто кричал, просили отпустить. Воевода кивнул Владимиру:

— Вели отпустить, князь. Не стоит сегодня никого бить.

Тот молча кивнул. Красивого въезда не получилось, хотя прибывшие ничего и не поняли, зато сам князь осознал, что над новой женой будут насмехаться, оттого что некрасива, не видна, не выдерживает сравнения ни с Мальфрид, ни с тихой Натальей, ни, тем более, с красавицей Рогнедой. Для него самого внешняя незаметность новой княгини уже неважна, гораздо важнее красота внутренняя.

А теперь князю предстояло другое — доказать своим людям, что и его выбор веры правильный.

В окне едва забрезжил свет нового дня, когда Владимир осторожно, стараясь не коснуться жены, знал, что та спит чутко, поднялся и стал одеваться. Анна все же услышала, открыла глаза, но лежала молча, не спрашивая. В Большом Дворце так рано поднимались только слуги, императоры заканчивали свою вечернюю трапезу далеко за полночь, потому и спали, пока солнышко на самый верх небесного свода не выйдет. Здесь чужая земля, чужие нравы, князь и тот встал чуть свет. Неужели так будет всегда? А она тоже должна вставать вместе с мужем? Или вообще раньше него? Анна слышала, что русские жены встают до рассвета. Наверное, княгини нет, но тогда и князь должен бы спать еще…

Владимир увидел немой вопрос в ее глазах, заботливо поправил накидку:

— Спи, спи, я по делам…

Сказал по-гречески не ах как, но понять можно. Княгиня благодарно улыбнулась, она уже стала привыкать к своему мужу, оказалось, что киевский князь не так страшен, как думала, даже вон заботлив.

А Владимир торопился… на капище, какое сам и соорудил не так давно. У теремного крыльца его уже ждал Волчий Хвост с несколькими дружинниками. Холоп, держа оседланную лошадь, дивился не меньше княгини: и куда это в такую рань, когда молодая жена, небось, еще на ложе нежится? Тем более что с рассвета сильный ветер без устали гнал тяжелые тучи, грозящие пролиться холодным дождем, швырял в лицо оторванными с деревьев первыми пожелтевшими листьями, напоминая, что осень вот-вот начнется. Но холопам князей спрашивать нельзя, Стурый промолчал.

Уже развиднелось, дружина к капищу подъехала тоже вовремя. У пяти круглый год горевших костров их встретил старый волхв. Ничего даже не спросил, только головой покачал с укоризной:

— Негоже, князь, свою же клятву по роте нарушать… Рота никому не прощала, беда будет.

— Для тебя беда? — зло возразил Волчий Хвост, спешиваясь.

— Мне что, я свое пожил, — грустно прокряхтел волхв, — вам беда, дети мои…

Владимир тоже спешился, попробовал поговорить со стариком по-доброму.

— Я ныне крещен, дружина моя также. Единый Бог есть на свете, других не надобно.

Волхв неожиданно согласился:

— Бог единый, кто же спорит? Только к чему над этими истуканами измываться, боги могут обидеться.

Спорить с волхвом совсем не хотелось, но подойти к капищу можно, только отодвинув его в сторону. Владимир вдруг махнул рукой к Подолу:

— С Оболони начнем. Берите Волоса сначала!

Дружина отправилась исполнять повеление своего князя. Огромный истукан бога скотницы Волоса, стоявший на торге в Подоле, притащили на берег Почайны и сбросили в воду. Торг уже шумел множеством голосов купцов и киян, собиравшихся продавать или покупать, раскладывавших свои товары или помогавших продавцам. Но никто не помешал дружинникам ни свалить Волоса, ни тащить его к берегу Почайны, ни толкать дальше до Днепра. Никто! Одни люди стояли, замерев в испуге, другие, уже крещенные, радовались, третьи и вовсе не имевшие отношения к христианской вере, с укоризной качали головами.

После Волоса наступила очередь самого капища. Князь подивился, когда обнаружил, что волхв исчез. Владимир побаивался именно стычки с хранителем огня на Перуновой Горке. Но и само пламя тоже погашено. Это заставило дружинников остановиться, страшно смотрелись пустые светильники, огонь в которых горел даже в сильные дожди и снегопады. Истуканы замерли, глядя пустыми глазницами на оцепеневших людей. Воевода передернул плечами:

— Точно сам ушел и из них всю силу унес…

Князь чуть прищурил глаза: силу унес? Может и так, тогда справиться легче. Ему очень не хотелось стычек с киянами. Еще раз глянул на златоусого Перуна. Истукан действительно стоял, точно простой кусок бревна. Почему-то полегчало.

Раздался зычный голос Владимира, велевшего сбросить Перуна, сечь батогами и тащить по Боричеву извозу до Ручая, а там в Днепр! Это было неслыханно! Дружинники, хотя и крещенные в Корсуни, поеживались, не решаясь приступить к казни истукана. Князь повысил голос:

— Всех сбросить, всех топить! Посмотрим, смогут ли они защитить сами себя? Велес вон не смог…

Вспомнившие, что действительно истукан Волоса ничем не выдал гнева бога, дружинники бросились выполнять княжью волю уже уверенно. Все пять истуканов сброшены, частью разрублены топорами, частью просто протащены до реки. Особо досталось Перуну. Пока его сплавляли по Ручаю, по берегам собралась толпа киян. Люди рыдали в голос, уговаривая бога воспротивиться измывательствам, но истукан молчал. Это вызывало дополнительные насмешки христиан:

— Что же ваш бог сам себя защитить не может? Как же он вас защитит?

И это казалось для киян самым страшным — Бог позволял надругательства над собой! Все ждали страшной грозы, сверкающих молний, но ничего не происходило. Нашлись те, кто сразу стал говорить о большей силе христианского Бога, который помогал князю и его дружине, мол, Владимир ведает, что творит, если не боится Перунова гнева, значит, его бог сильнее. И все же по берегам Ручая и вдоль самого Днепра стоял немолчный плач и крик — люди прощались с бессильными, как им казалось, богами, в которых верили всю жизнь! Смущало и то, что сам князь, которого слушались извека, выбрал новую веру, велел сбросить идолов, им же поставленных.

До самого вечера уничтожали истуканов по всему Киеву. Князь поспешил воспользоваться замешательством киян, тут же разослал по городу глашатаев с повелением поутру всем прийти на берег, где Почайна впадает в Днепр. Это означало одно — крещение всех!

Наступила беспокойная ночь. Дружине велено не дремать, кияне могли под покровом темноты отплатить за своих поруганных богов. Волчий Хвост всю ночь обходил выставленные посты, проверяя их, сам Владимир долго не решался лечь спать. Но Киев затих.

Уже за полночь князь все же отправился к себе в ложницу. Сегодня ему не до новой жены, решалась судьба Киева. Но Анна и не требовала внимания: утомившись одними слухами, она тихо посапывала во сне. Владимир улегся рядом, стараясь не шуметь, уже привык не будить без надобности. Почти смежил веки, как вдруг увидел на стене силуэт волхва, который утром выговаривал у капища. Князь резко сел, забыв о спящей Анне, та отвернулась к стене, потянув на себя накидку.

— Ты?.. Ты откуда?

Владимир видел, что волхв не настоящий, что только видение, но от этого становилось еще страшнее. Старик укоризненно покачал головой:

— Князь, князь…

— Это ты забрал силу у истуканов на капище? — дрогнувшим голосом поинтересовался Владимир.

— Я унес самих богов, жалея киян. Они не будут виновны в надругательстве, а вот ты… Твоей волей истуканов секли.

— Я христианин! — объявил князь.

— Ты клятву Перунову забыл?! По роте клялся. Помнишь, чем та клятва грозит?!

Владимир не заметил, что Анна уже проснулась и со страхом слушает его разговор с едва заметным видением на стене ложницы.

— Бабка Ольга тоже христианка была, но дожила до стольких лет.

Волхв усмехнулся и чуть переместился в сторону:

— Боишься… Верно боишься. А княгиня Ольга клятвы по роте не давала.

Князь действительно уже боялся.

— Над христианами та клятва не действует!

— Не елозь! — сурово возразил силуэт волхва. — Ты нарушил, тебе и расплата предстоит. Живи пока, ты Руси нужен, но придет и твой час!

Видение растаяло, точно его и не было. Только тут Владимир заметил распахнутые ужасом глаза жены. Подумав, что она вряд ли видела волхва и решит, что князь разговаривал сам с собой, он уже ломал голову над тем, как объяснить все Анне. Но та, кивнув на стену, вдруг поинтересовалась дрожащим от страха голосом сама:

— Это кто?

Князь нахмурился:

— Волхв с капища, который сегодня точно унес силу истуканов, когда мы пришли.

Он не думал, что Анна поняла, о чем речь. Ошибся: княгиня знала о дневных происшествиях, ей с восторгом рассказал священник Леон. Анна вцепилась в руку мужа:

— Владимир, о какой клятве он говорил?!

Князь нахмурился, значит, ему не почудилось, если христианка Анна и та слышала слова волхва. И даже поняла русскую речь?

— О клятве по роте. Ею клянутся Перуну, когда в дружину приходят. Эта клятва срока давности не имеет, держится, пока земля стоит и вода течет.

— А что бывает с теми, кто нарушит?

— Рота карает, — совсем помрачнел князь. — Рвет на части.

— Ка-к-кая рота? Как… рвет?! — с ужасом прошептала княгиня.

Владимир лег на спину, заложив руки за голову. Лежал, разглядывая в полутьме потолок, точно мог на нем что-то увидеть. Анна ждала, вглядываясь в лицо мужа.

— Так князь Игорь погиб, дал клятву и нарушил. Древляне порвали меж двух берез.

Княгиня почувствовала, как к горлу подступает дурнота. Владимир поспешил ее успокоить:

— Но я же христианин, а князь Игорь был язычником…

Анна схватилась за эту спасительную мысль:

— Да, ты же крещен! Крестишь и Киев, а потом и всю Русь, тебе зачтется… Господь милостив, прегрешения простит. Отмолим, церкви построим, спасешь душу свою бессмертную!

И с таким жаром она это говорила, что Владимир поверил в защиту христианского бога, в возможность уйти от ответственности за нарушение клятвы. Все верно, он крестит Киев, потом всю Русь, будет жертвовать на строительство церквей, монастырей… Чтобы многие и многие отмаливали его грехи, те, что уже совершил. А новые? Нет, нет, он больше не станет грешить…

Долгая беседа в ночи с женой убедила князя в правильности поступков, тем более крещения. Утром он вышел на берег Днепра так, точно и не было того ночного предупреждения волхва.

Кияне собрались на берег почти все. Кто-то пришел по велению сердца, кто-то убоявшись княжьих посулов. Большинство искренне желали поклониться новому богу, помня, что старые не смогли защитить даже себя. Священники были поражены готовностью киян креститься, но дело свое делали споро, читали совершенно непонятные киянам молитвы, отправляя людей в воды Почайны и Днепра. Кто-то окунался с головой, кто-то лишь по пояс, многие держали на руках детей, желая и им обрести покровительство нового Бога. Выходившие из вод не знали, как быть дальше, и ходили по берегу мокрые и растерянные, несмотря на пронизывающий холодный ветер, гнавший волну. И все же крик стоял над Киевом великий! Не все крестились доброй волей, много было и тех, кто воспротивился. И старым богам уже мало верилось, но и в нового пока тоже не очень.

Ночью Владимир с затаенным ужасом ждал появления волхва. Анна видно тоже, потому как долго не спала. Но тот не появился. К чему? Предупредил, князь все решил для себя, теперь оставалось только ждать…

Памятуя о ночном разговоре с женой, Владимир уже на следующий после крещения Киева день приказал заложить новые церкви. Быстро выросли три из них — на месте старого капища церковь во имя княжьего покровителя Василия Кесарийского; второй стала церковь Святого Георгия, третьей — на месте самого крещения поднялась церковь во имя апостола Петра. Второй церковью Владимир хотел помочь сыну Рогнеды Ярославу, хромому от рождения, при крещении получившему имя Георгий, надеялся на чудо. Третьей церковью точно просил прощенья у сына Натальи Святополка, крещенного под именем Петра. Это был совет разумной Анны, всем сердцем принявшей нелегкие заботы мужа.

Вообще, тот ночной разговор с волхвом точно примирил византийку с Владимиром, она душой откликнулась на боль и чаянье князя, перестала презирать его, хотя, конечно, измениться сразу не смогла.

* * *

В Киеве творились непонятные дела. Князь Владимир в Корсуни женился, а еще крестился. Для многих чудно, привез себе Владимир не красавицу, каких у него много, а невзрачную худую ромейку. Правда, говорили, что она императорская сестра. Русичам что император, что печенежский князь, все одно, если бы вдруг Владимир не начал по воле новой княгини жить! И без ромейки у него жен хватало. Всех вдруг объявил себе не нужными, только не стал, как когда-то Ждану, никуда отдавать, просто оставил пока каждую в своей вотчине. Зато тех, какие по шатрам жили, действительно раздавал налево и направо, каждому желающему боярину. Таких нашлось много, девки у князя красивые. Негош усомнился, мол, не себе бояре берут.

— А куда? — удивилась Ждана.

— А как тебя — за скотиной ухаживать. Или того хуже, вон степнякам для торга продадут.

Ждана ахнула, прижав руки к груди. Только теперь она поняла, какой участи избежала. А уж брату с его другом была благодарна за спасение выше всякой меры. Негош однажды даже попенял ей:

— Ты чего благодаришь-то всякий час? Как мы могли тебя в беде оставить?

Владимир изумился, узнав, что грекиня Наталья живет в Предславине у Рогнеды. Если Наталью он еще мог понять, грекиня тиха и может жить у кого угодно, то про Рогнеду такого подумать не мог. Столько лет и слышать не хотела о грекине, а тут подружилась… Но говорить с женами об их судьбе надо, и он решил поехать в Предславино сам. Ярослав попросился с ним к матери. Владимир чуть подозрительно смотрел на сына, уже знал, что тот часто бывает в Предславине и даже подолгу живет. На вопрос, зачем ездит, мальчик спокойно ответил:

— Грамоте учусь.

— Чему? — изумился князь. Что-то он не слышал, чтоб Рогнеда знала грамоту. Но Ярослав пояснил:

— Меня Наталья грамоте учит. Она еще из монастыря знает.

Владимир мысленно ахнул, Рогнеда оказалась большей умницей, чем он ожидал. Пока муж бегал по ромеям и женился, она заботилась о сыне.

Но это не последнее, что поразило князя. Он слышал, что Рогнеда в Изяславле все обустроила со смыслом, видел, что она и в Киеве не может пройти мимо валяющегося без присмотра колеса от телеги. Но в ее хозяйственность все же плохо верилось. В Предславино он понял, что сомневался зря. За несколько месяцев Рогнеда твердой рукой навела порядок, это чувствовалось во всем: в том, как челядь бросилась обихаживать княжьего коня, в том, как вычищены дорожки к крыльцу, как все на своем месте во дворе…

В Предславино действительно жили обе жены. Они не удивились приезду мужа и радости не выказали. Даже Рогнеда после примирения стремившаяся при случае сразу заполучить мужа в свою ложницу. Так встретили бы любого старшего родственника, доброжелательно, но спокойно. Князь заметил как-то по-новому блестевшие глаза Рогнеды, точно жена знала про него что-то недоступное ему самому.

Пока Владимир гадал, чем такое поведение жен вызвано, Рогнеда велела принести младшую дочь Предславу. Малышка уже ходила своими ножками и в отличие от Ярослава не хромала. За эту легкую хромоту Владимир почему-то недолюбливал сына, впрочем, взаимно. Но и Предслава тоже не пошла на руки к отцу, надула по-детски пухлые губки, насупилась и вдруг заревела во все горло, потянув ручонки к брату Ярославу. Княжич не знал, что делать, пришлось отцу отодвинуться, чтобы тот смог взять сестренку. Девочка, видно, отличалась крепким здоровьем: брат едва удерживал ее на руках. Рогнеда поспешила забрать ребенка себе. Успокоив, передала подошедшей мамке, отправила из ложницы и сына.

Владимир, глубоко вздохнув, начал свою трудную речь:

— Я ведь отныне крещен, принял веру и закон христианский…

Рогнеда, с легкой жалостью глядя на мужа, вдруг подбодрила его:

— Ведаем про то, князь…

— Подобает мне одну жену иметь, ту, которую взял в христианстве. Потому изберите себе из бояр моих самых достойных, сочетаю вас с ними… — сказал, как в воду холодную бросился. Это очень трудно — говорить любимым прежде женщинам, что бросает их. Чтоб подбодрить, добавил: — Мальфрид уже выбрала… — И тут же подумал, что зря он про Мальфрид, Рогнеда ее и так терпеть не могла, что теперь скажет?

К его изумлению, гордая княгиня не разозлилась, даже не возмутилась, только чуть грустно улыбнулась:

— Побывав царицей, не хочу стать рабой ни земного царя, ни князя. Стану Христовой невестой, восприму ангельский образ.

Чего угодно мог ожидать от своей неугомонной жены князь, только не решения уйти в монастырь! Он растерянно оглянулся. Наталья встала рядом с подругой:

— Я тоже, князь. Дозволь удалиться?

К Рогнеде, забыв про свою хромоту, от двери метнулся так никуда и не ушедший Ярослав:

— Мамо! А мы как же?

Рогнеда обняла сына, прижала к себе.

— Только об одном просим, князь. Детей ромейке не отдавай, пусть свои русские воспитают и на русском с ними говорят.

Такой просьбе Владимир отказать не смог. Ярослава воспитывал воевода Блуд, а к младшим приставили тоже киевлян и никакому греческому языку долго не учили.

Две бывшие жены князя стали боярынями, две другие — самые гордые — предпочли монастырские кельи. Рогнеда в монастыре стала Анастасией и прожила еще десять лет, отмаливая свои и княжьи грехи.

* * *

Обитель мала, всего пять монахинь да столько же послушниц. Его двор не строили специально для монастыря, выкупили терем у возвращавшегося в Византию грека. Сам терем не совсем по-киевски построен. Но монахиням это не помеха, привыкли и живут. Рогнеда разглядывала темные от дождя бревна невысокого тына, небольшой, заросший травой двор. Сюда бы ее изяславльскую челядь, быстро бы все ненужное выдернули и песком присыпали, чтобы не чавкала под ногами противная грязь. Этот взгляд княгини заметила встретившая монахиня, кивнула на заваленный всяким скарбом угол двора:

— От прежнего хозяина осталось, куда девать и не ведаем. Пойдем, к матушке проведу.

Рогнеда также исподтишка разглядывала и внутри, совсем не из страха перед тем, где будет жить, а хозяйским взглядом, к какому привыкла за годы, проведенные в ссылке.

Нельзя сказать, чтоб игуменья маленького женского монастыря матушка Ирина обрадовалась известию, что бывшая княгиня Рогнеда желает принять постриг. Мало верилось, что горячая, беспокойная княгиня станет настоящей монахиней. Но, подумав, настоятельница решила предложить пока простое послушание, чтоб подготовилась.

Увидев княгиню, быстрым шагом вошедшую в скромную трапезную, настоятельница едва сдержала грустную улыбку, ну куда же такой женщине, полной сил и любви к мирской жизни, надевать монашескую схиму? Рогнеда внимательно присмотрелась к лицу настоятельницы:

— Что, матушка Ирина, я тебе не нравлюсь?

Та замахала руками:

— Что ты, княгиня, что ты! Хороша, право, всем хороша!

Княгиня кивнула:

— Мыслишь о том, что монашеский облик не по мне? Не суди по виду, не все так просто…

Что-то было такое в голосе Рогнеды, что настоятельница осторожно пригласила для беседы к себе в келью. Поняла, что не назло князю или из строптивости пришла к ней княгиня.

— Почему решила заточить себя в наших стенах? У тебя дети, им мать нужна, — Ирина постаралась, чтобы ее голос звучал как можно мягче.

— Дети? — задумчиво протянула Рогнеда. — Сыновья взрослые уже, им отец нужнее, чем мать, и у дочери век близь матери недолог, немного времени пройдет, выпорхнет из родительского гнезда. — Решительно вскинула голову: — Без меня вырастят!

Оставался важный вопрос: зачем?

— Князь предложил снова замуж выйти. За кого-нибудь из его бояр, — княгиня невесело усмехнулась.

— Ну, может, так и лучше?

— Нет. Я как решилась постриг принять, сразу на душе просветлело. Много лет во грехе жила, да и князь рядом тоже.

Настоятельница видела, как тяжело говорить о своих бедах гордой женщине, потому не перебивала, не подгоняла, давала самой Рогнеде решать, что и как сказать, а о чем промолчать. Уже поняла, что княгиня останется в монастыре, если не монахиней, то хоть послушницей, еще будет время обо всем расспросить.

— О новом замужестве и не мыслю, хочу в совершенных грехах покаяться, отмолить какие можно. И свои, и княжьи… Можно? — и с такой просьбой, с такой надеждой смотрели на Ирину глаза Рогнеды, что та кивнула:

— Конечно, конечно сможешь. Раскаянье грешивших, но осознавших свой грех, во сто крат дороже, чем моление праведниц.

Глядя в огромные, блестевшие слезами глаза княгини, настоятельница вдруг положила руку ей на голову, а надменная Рогнеда прижалась к ней, как маленькая девочка к матери, и зарыдала в голос. Выплакавшись вволю и основательно намочив одеяние настоятельницы, княгиня наконец отерла слезы и снова подняла глаза на Ирину:

— Прости, матушка, мои слезы. — Хлюпая носом, добавила: — Поплакала, и на душе легче стало.

Ирина с улыбкой кивнула:

— Это хорошие слезы, после них душа чище становится. Оставайся пока здесь, решишь насовсем — постриг примешь, а нет — так вернешься к детям.

Рогнеда не возражала. С этого дня началась ее монастырская жизнь. Матушка Ирина сразу объяснила, что никаких поблажек не будет, наравне со всеми есть, пить, спать и, главное, работать. Понятно, что княгиня не умеет многого, что для остальных не новость, например, варить пищу, но сестры приняли ее хорошо, не смеялись, учили, помогали. Впервые Рогнеда была не одна, не над, а рядом со всеми. Гордая, почти надменная княгиня всегда ставила себя выше остальных, просить помощи ей и в голову не приходило, тем более у женщин! Даже в сгоревшем Изяславле, работая наравне с остальными, засучив рукава, она была хозяйкой, то есть на голову выше остальных. А здесь ей помогали, причем, по-доброму, терпеливо и ласково, действительно как сестре. От этого очень часто хотелось плакать, точно все слезы, которые Рогнеде полагались еще с детских лет, долго копились и теперь просились наружу.

Постепенно она привыкла к простой человеческой заботе, взаимной помощи и совсем забыла о том, что она княгиня, хотя и бывшая, а окружающие ее сестры много ниже по происхождению. Осознав это однажды, Рогнеда поразилась самой себе, теперь княжеская власть казалась такой далекой, такой неважной, а жизнь в тереме пустой суетой. Но, главное — она молилась, каждый день истово просила бога о прощении. Невольно услышав одну из ее молитв, настоятельница Ирина ахнула — неужто Рогнеда действительно пришла в монастырь, чтобы отмолить мужнины грехи? Пришло время поговорить и об этом, женщина явно не собиралась возвращаться в мир, твердо решив принять постриг.

— Дочь моя, ты уже четвертый месяц с нами в монастыре. Как тебе живется?

— Хорошо, — улыбнулась Рогнеда.

Настоятельница обратила внимание на то, как светятся глаза княгини, бывшей княгини.

— Привыкла?

— И не мыслю себе другой жизни.

— О чем Бога ежедневно и еженощно молишь?

Рогнеда опустила голову:

— О прощении князя Владимира за вольные и невольные прегрешения.

— Почему о нем, а не о себе? Сама-то не безгрешна…

— Грешна, матушка. Да только мне за князя помолиться прежде нужно. Он сам не сможет!

— Почему же не сможет? Он тоже христианин.

Княгиня мотнула головой:

— Не сможет, его грехи простыми молитвами не отмолишь…

— Хорошо, — вздохнула настоятельница. — А про себя что решила?

— Так я давно решила, еще как сюда пришла, — с надеждой вскинула на нее глаза Рогнеда.

— Постриг примешь? — сурово сдвинула брови Ирина.

— Если можно…

— А если жизнь монашеская тяжелее окажется, чем до сих пор послушническая была?

— Не возропщу, все приму.

— Быть по сему, — твердо произнесла настоятельница.

* * *

Жена тяжела, а ему очень хотелось женской ласки. Даже обретя новое христианское имя, норов враз не изменишь. Владимир боролся с собой, смирял мужскую плоть, призывая на помощь душевные силы. Раньше давно бы взял себе женщину, а сейчас терпел.

Глядя на ходившую уточкой Анну, которая носила первого ребенка, Владимир вспоминал Рогнеду. Из всех своих прежних жен он вспоминал только одну, самую горячую и самую непокорную, больше всех державшуюся за него и меньше всех подвластную.

Говорят, что материнство красит любую женщину. Оказалось — не всегда. И без того бесцветная Анна, будучи тяжела, покрылась множеством темно-желтых пятен, у нее редели волосы и выпадали зубы, скоро совсем не останется. Правда, глаза оставались такими же глубокими и лучистыми, глядя в которые забывалось о редких белесых ресницах. И все же князь сравнивал жену с полочанкой. Рогнеда, даже родив шестерых детей, не потеряла ни волоска и каждый раз ходила, гордо неся и свой живот, и свою голову. Но в Анне было то, чего так не хватало Владимиру в Рогнеде — способность уступать, прощать. Тихий голос, тихий говор, тихая стать… В ней удивительно уживались гордость, даже высокомерие порфирородной царевны с готовностью покориться. Рогнеду всегда надо было брать заново, но почему-то именно этого вдруг стало не хватать князю.

И Владимир решил навестить Рогнеду. В монастыре ее звали Анастасией. Подъезжая к скромному монастырскому двору, он размышлял, как выдерживает своенравная Рогнеда строгий устав, как подчиняется жестким правилам?

Богатством убранство монастыря не отличалось. За невысокой, неладно скроенной оградой стояла всего одна постройка. Даже не терем, скорее большая изба. Подслеповатые окошки затянуты бычьим пузырем, на крыше старый тес. Зато наличники и причелины резные, резаны с любовью. Видно, старался человек, душу вкладывал. Небольшое крыльцо тоже украшено резьбой. В трапезной, где его попросили подождать, грубо сколоченные деревянные столы и такие же лавки и скамьи. Из остального только иконы. На окнах чистые опрятные завески, приглядевшись, Владимир понял, что скрывают плохо сделанные окна. Пол старательно выскоблен и натерт глиной. Откуда-то вкусно пахло свежеприготовленной едой. Остальное князь разглядеть не успел, вошла настоятельница монастыря монахиня Ирина.

Выслушав князя, спокойно кивнула:

— Монахиня Анастасия на работах, но велю позвать. Только не сюда, у нас скоро трапеза, а к ней в келью. Пойдем, князь, провожу.

Монастырь был совсем мал, келий оказалось не больше пяти, каждая на двоих. Все располагались тесно в ряд вдоль одной стены прохода, по другой двери всего три. Одна в трапезную, из которой только что вышли, через открытую вторую видно скромное убранство общей комнаты, а третья, наверное, тоже была чьей-то кельей. Может, самой Ирины.

Настоятельница подозвала к себе молодую монахиню, что-то тихо сказала ей и кивнула Владимиру на одну из дверей:

— Вот келья Анастасии. Подожди там, князь, она сейчас придет.

Владимир не знал, что станет говорить бывшей жене, как вообще посмотрит на Рогнеду, потому стоял, даже не разглядывая ничего вокруг. Ждал недолго. Она вошла в келью и чуть склонила голову в знак приветствия:

— Будь здраве, князь…

Владимир обернулся на такой знакомый и одновременно незнакомый голос. Сердце сжало так, что впору садиться, чтоб не упасть. Перед ним стояла Женщина. Рогнеда всегда была красавицей, но сейчас в ней многое изменилось к лучшему. Роскошные золотистые волосы забраны под темный плат, подчеркивающий белизну спокойного лица. От этого линии словно стали чище. Исчезла суетность, разгладилась тревожная складка на переносице, глаза засветились внутренним светом. Темное монашеское одеяние ничуть не портило и не скрывало красоту Рогнеды, напротив, подчеркивало ее. Только теперь броскую красоту земной женщины заменила красота небесная, точно льющаяся изнутри. И глубоким глазам порфирородной византийки Анны было очень далеко до глубины глаз бывшей язычницы Рогнеды! Князь не знал, что сказать, не в силах отвести взор от лица своей бывшей жены. Та спросила сама:

— Как дети? Что Ярослав, Всеволод, Предслава?

Об Изяславе спрашивать не стала, помнила, что князь не любит старшего сына. Могла бы и об остальных не спрашивать, часто получала весточки о них и даже от них. Ярослав умел писать, а Рогнеда, став Анастасией, научилась читать. Владимир пробурчал что-то мало понятное. Прежняя Рогнеда уже бы взвилась, а новая спокойно улыбнулась, повела рукой на лавку, призывая сесть.

Скромная, почти убогая обстановка кельи, казалось, совсем не смущала ее хозяйку. Две узкие лавки для сна, никаких меховых накидок, которые так любила Рогнеда, никакого излишества. Простая лавка для сиденья, в углу иконы. И все, точно не здесь живет женщина, имевшая множество золотых украшений, отменных мехов, массу челяди, всегда готовой услужить…

Рогнеда все также со скромным спокойствием наблюдала за тем, как оглядывается князь, не торопя его. Тому стало чуть стыдно.

— Как ты тут?

— Я? — удивилась Рогнеда хрипоте его голоса. — Как все.

— Я велю, чтоб тебе дали лучшую келью! — он хотел пообещать еще что-то, но не успел, бывшая жена отрицательно покачала головой:

— Зачем? Я не гонюсь за земным благом. Дороже душевное спокойствие. А кельи у всех одинаковые, везде по двое…

И была в ее словах и голосе такая правда, что Владимир понял — никогда ни ему, ни рожденной в христианстве Анне такого не достичь. Все тревоги последних дней отошли куда-то далеко-далеко, все забылось перед этой мудрой и по-прежнему красивой женщиной. Владимир отчетливо осознал, что, потеряв Рогнеду, он потерял самое лучшее в своей жизни. Если бы сейчас можно было просто взять ее руки в свои, прижать к груди, глядеть и глядеть в серые с голубым отливом глаза… Наверное, он многое отдал бы за то, чтобы вернуть эту женщину себе в жены. Шальная мысль только успела мелькнуть в голове князя, а Рогнеда уже на нее ответила:

— Как живешь с новой женой, князь? Здорова ли княгиня Анна?

Спросила по-доброму, участливо и этим провела черту, отрезала его с супругой от себя. Или себя от него?

— Благодарствую…

— Я слышала, княгиня тяжела? Наследник будет?

— Наследник? — удивился Владимир не столько вопросу, сколько тому, что Рогнеде известны их дела в Киеве. — Нет, наследник Вышеслав, он старший. Потом твои… наши с тобой дети.

Рогнеда покачала головой:

— Им это не нужно. Изяслав на киевский стол не зарится, Полоцка хватит. А Ярослава посади куда подальше от Киева, как повзрослеет. Не дивись, князь, что все про твои дела знаю. Только вчера воевода Волчий Хвост проезжал, заходил, все пересказал про детей. И Ярослав весточки шлет при каждой возможности.

Она не стала скрывать, что переписывается с сыном, не сможет князь запретить ему писать матери.

— А ты читать умеешь ли?

— Научилась… Многому научилась.

Рогнеда не стала рассказывать, что каждый день молит бога о прощении его, Владимира, за вольные и невольные прегрешения, особо за убийства невинных душ, брата, родственников… Ни к чему это князю знать.

— Я благодарна тебе, князь, что ты меня оставил. И в первый раз, и во второй. Благодарна Наталье, что советовала в монастырь уйти. Здесь познала душевный лад, покаялась в совершенном не по божьему закону, душу очистила…

— Рогнеда…

— Я Анастасия! Рогнеда умерла в тот день, когда я шагнула в эти стены. — Глаза женщины смотрели строго, но по-прежнему с добротой и участием. Владимир понял, что Рогнеда теперь такова, что с ней не сравнятся ни он сам, ни Анна. Она смогла, она сумела… И он со своими суетными мирскими делами и желаниями ей не нужен. Впервые за много лет Владимир не нужен Рогнеде!

От монастыря князь отправился не на княжий двор, а на берег Днепра. Сошел с коня, отдав поводья подскочившему гридю, и остановился, глядя на торг, гудящий внизу точно улей. Многолюден и разноязычен торг. Стоит вскрыться рекам, как вслед за последними льдинами сюда прибывают гости из разных земель. Есть и те, кто лучше конями едут, для таких зима самое время. И свои русичи тоже многие в Киев приезжают и приплывают торговать. Есть Руси чем гордиться, есть что показать.

Торг жил своей жизнью, сновали люди, потом среди обжорных рядов, видно, поймали какого-то воришку, раздались крики: «Держи вора!» Снова слились в один немолчный шум. И никому нет дела до князей и их бывших жен. Владимир вздохнул: если Анна не появится со своей разодетой свитой, и не вспомнят, что есть такая. Говорят, что женщина подобна мягкой глине, из нее можно лепить что хочешь. Неправда, Рогнеда не глина — кремень, из нее ничего не слепишь! И остальные тоже какие были, такими и остались. И Анна столько времени в Киеве живет, а все одно — чужая. Нужна только своим ближним боярыням. При одном воспоминании о свите княгини поморщился — Анна развела вокруг себя несметное количество приживалок. Не в том беда, что едят и пьют, пусть себе, князь не жаден. Беда, что сплетничают, только и слышно: «Шу-шу-шу…» Одна на другую наушничают, за спиной худыми словами обзывают. Но в глаза улыбаются, точно близкие подруги. Сама княгиня тоже стала другой, почувствовала силу, принялась наводить свои порядки. Князь не противился, пока это не касалось его дел и его порядка. Но первая же попытка жены прекратить пиры с дружиной или хотя бы отделить родовитых дружинников от остальных привела к тому, что князь, сверкнув глазами, объявил:

— То мое дело! Не хочешь видеть моих дружинников, я тебя не неволю! Может, ты и меня, робичича, стесняешься?!

Анна смутилась, покраснела, что с ней бывало редко, засуетилась. С тех пор уговор: сама живи как знаешь, а в дела князя не лезь. Она не мешала, но и его в свои шушуканья с боярынями не пускала. Князь не обращал внимания, хотя не понимал, почему жена такая разная, точно это два человека. Перед ним, особенно стоило прикрикнуть, становилась мягче травы-муравы, а за его спиной норов всем кажет.

А еще не любит пасынков. И братья императоры тоже сначала требовали, чтобы не только жен со двора погнал, но и детей заботы лишил. На такое князь пойти не мог, да и не хотел. Сыновей, пусть и в грехе рожденных, он в обиду не даст! Но княгиня часто наушничала то о том, то о другом. Особо доставалось дочерям, а больше всех маленькой Предславе, отличавшейся непокорным норовом с самого рождения. Гордячка Рогнеда не делала различия между своими детьми и чужими, их матерей могла ненавидеть, но детей нет. Если б Святополк после ее возвращения сам не отказался от опеки, назвала бы сыном. А Анна хоть и добрая, но никого признавать не желает, мачеха и мачеха. От этого муторно на душе, точно виноват перед детьми, очень виноват. Может, так и есть?

А еще коробило, что княгиня не спешит учить русский язык. Как собирается править-то? Пока выручает то, что многие вокруг хорошо понимают греческий, всегда найдется кому объяснить, если непонятно.

Дома он поинтересовался у воеводы, давно ли тот видел Рогнеду. Волчий Хвост чуть пожал плечами:

— На днях, князь. Она, слава богу, во здравии…

— Знаю. А часто ли ездишь туда?

Воевода не скрывал:

— Два раза был, мимо проезжая, завез весточки про детей. Худо ли, Владимир?

Тот мотнул головой:

— Нет, не худо. Можешь ездить чаще.

— Ей не надобно. Она другая стала, князь, совсем другая.

Владимир вздохнул, соглашаясь:

— Сам видел.

— А красивая-я… — не выдержал Волчий Хвост. — Еще лучше, чем всегда была, верно, князь?

И снова Владимир согласно кивнул, не замечая пристального взгляда жены, внимательно слушавшей их беседу. Анну полоснули по сердцу ревность и досада. Зачем Владимир ездил повидаться с бывшей женой? Княгиня не раз слышала разговоры сторонних о красоте и разумности Рогнеды и радовалась тому, что бывшая жена князя в монастыре. Так ведь нет, и оттуда мужа достала! Попытка поговорить с Владимиром привела к их первой размолвке. Князь рассердился:

— Я ей не нужен!

Анна осторожно спросила:

— А если б был нужен?..

Вопрос остался без ответа. Княгиня поняла, что муж не ответил не потому, что не слышал, а потому, что сам не знал ответ. Или знал, но боялся его? Скорее второе. И Анна, промаявшись без сна почти до утра, вдруг собралась в монастырь втайне от Владимира. Это нетрудно, князь под предлогом дел в дружине снова куда-то ускакал. И вообще он старался не досаждать тяжелой уже жене.

Намерению княгини вдруг посетить маленький Спасский монастырь очень подивился ее духовник, но взялся сопровождать. Когда понял, к кому едет Анна, запереживал:

— Нужно ли ехать, княгиня? К чему видеть женщину, которая может плохо повлиять на будущего ребенка?

Но Анна знала, что должна ехать. Она не успокоится, пока не поймет, почему так держит Владимира эта брошенная женщина. Всю дорогу княгиня уговаривала сама себя, что Владимир просто пожалел мать своих детей и забудет о бывшей жене, как только у них родится собственный ребенок. Что та никому не нужна, завидует новой княгине, пытаясь все еще чем-то приворожить, вернуть мужа.

Рогнеда подивилась, что случилось в Киеве? То никто не вспоминал, то вдруг один за другим приезжают. Сказали, что это не князь.

— А кто?

Монахиня, пришедшая позвать, отрывая от работы, неопределенно пожала плечами. Анастасия шла в свою келью, гадая, кто бы мог быть. Если сын, то сестра Елена сказала бы. В келье ее ждали двое — дородный богато одетый мужчина, от которого в маленькой келье сразу стало тесно, и невысокая женщина. Рогнеда никогда не видела Анну, но по тому, что княгиня обеими руками придерживала круглый уже живот, поняла, кто перед ней. Чуть склонила голову:

— Здраве будьте, не знаю ваших имен.

— И ты здравствуй, — машинально ответил мужчина. Женщина молча переводила взгляд с него на Рогнеду. Та, сообразив, что княгиня, видно, говорит только по-своему, улыбнулась и повторила приветствие по-гречески, недаром столько времени проводила с грекиней Натальей. Гости подивились, но ответили. Анна русскую речь уже понимала хорошо, но сама еще не говорила.

Повисло непонятное молчание. Княгиня во все глаза смотрела на Рогнеду, она не ожидала, что женщина действительно настолько красива! Сравнивать с самой Анной и до беременности нельзя, а уж теперь, когда выпали два зуба и лицо покрылось темными пятнами, и подавно! Как же эта женщина умудрилась родить шестерых детей и не потерять красоты? Княгиня начала говорить по-гречески, но Рогнеда сокрушенно покачала головой, обращаясь к мужчине:

— Я не столь хорошо знаю ваш язык, чтобы понимать быструю речь.

Тот пояснил, что спрашивает Анна:

— К чему приезжать сюда князю Владимиру, если ты больше не жена ему?

Глаза Рогнеды не стали ни злыми, ни даже удивленными, напротив, она понимающе улыбнулась:

— Князь не приезжал ко мне, просто был рядом и заглянул сказать про детей… Он не бывает здесь, княгиня. Успокойте свою госпожу, — Рогнеда обратилась уже просто к мужчине, — она единственная жена своего князя, другой у него нет и не нужно. Я монахиня, ношу новое имя и забыла про князя.

Рогнеда скорее догадалась, чем поняла, что прошипела в ответ Анна:

— Зато он про тебя нет!

Снова сокрушенно покачав головой, монахиня со вздохом добавила:

— Ради спокойствия княгини я уйду в другой монастырь, подальше отсюда. Князь не узнает, где я.

Анна, выслушав пояснения спутника, вскочила, возмущенно залепетала и быстро вышла из кельи, метнув подолом по одеянию Рогнеды. Ее спутник перевел:

— Княгине не нужна твоя милость! Она сама может оказывать милость!

— Я не оказываю милости княгине. Если меня не будут вспоминать, я совсем забуду о княжьей семье! — Рогнеда корила себя за то, что потеряла спокойствие. В тот вечер она дольше обычного стояла перед иконой, молясь и прося совета. Что делать? Княгиня почувствовала не прошедший интерес мужа к бывшей жене, видно, сильно задело, если сама приехала в монастырь.

Настоятельница монастыря, мудрая старая монахиня Ирина, только головой покачала вслед отъезжающим. И чего не оставят в покое бедную женщину? Конечно, она помнила, что Анастасия бывшая княгиня, которую Владимир оставил, как и троих других после женитьбы на вот этой Анне. Но сама новая монахиня никогда не кляла бывшего мужа и старалась отмолить его, только ей ведомые грехи. Молилась истово, из чего Ирина сделала вывод, что князь весьма грешен. Чего еще надо новой княгине?

Когда на следующий день Анастасия вдруг стала просить перевести ее в другой монастырь как можно дальше от Киева, настоятельница только пожалела монахиню:

— Да куда ж я тебя переведу? На Руси женских монастырей не то что грибов в лесу. Разве что попроситься в Византию?

Анастасия вскинула на нее умоляющие глаза:

— Только не туда! — И уже тише пояснила: — От детей далече…

Ирина улыбнулась — мать есть мать, даже в монастыре не забудет о детях. И вдруг кивнула:

— Живи как жила, велю сказать, если кто снова приедет, что ты ушла в греческий монастырь. Бог простит мне эту маленькую ложь.

Наверное, бог простил. В следующий раз князь не смог повидаться с бывшей женой. Но однажды увидел в руках у Ярослава берестяное письмо и выхватил из рук:

— Кому? Матери?

Тот не смог солгать:

— Ей…

Владимир удивился:

— Она же у ромеев?

Ярослав, не знавший о монашеской хитрости, пожал плечами:

— Не-ет… Где была, там и есть…

Князь снова метнулся в монастырь. Теперь его нельзя не пустить. Рогнеда вышла поговорить уже не в келью, а в общую трапезную, начала сама:

— Князь, прошу, не езди сюда больше. Для спокойствия твоей жены. Не трави ей душу.

Владимир хрипло выдохнул:

— Я не могу без тебя… Вернись в мир, это можно, я спрашивал. Вернись ко мне.

Рогнеда смотрела на мужчину, которого так любила много лет, от которого родила шестерых детей и видела не ярко красные губы и синие глаза, как раньше, а лицо уставшего от житейских забот человека.

— Нет, князь, я изменилась, мне не нужна мирская суета.

Князь с надеждой возразил:

— Но ты же помнишь о детях, переписываешься с Ярославом.

Глаза Рогнеды улыбнулись:

— О детях да. Никакая мать не сможет забыть своих детей. Но не мир, в котором они живут. Я христова невеста, князь. Забудь меня.

Владимир шагнул к ней, попробовал взять за руки, привлечь к себе:

— Рогнеда, вернись! Ты нужна мне!

Рогнеда покачала головой:

— Нет больше Рогнеды, есть Анастасия. Я буду молиться за тебя, князь. Будь счастлив со своей женой…

Глядя вслед удалявшейся Рогнеде, Владимир едва не зарыдал, ему не хотелось верить, что потерял свою любовь навсегда. Странной была эта любовь. Сначала она унизила князя отказом, потом он жестоко отомстил, однако, полюбив непокорную княжну. Много раз делал ее счастливой, но гораздо больше — несчастной. Крестился сам, крестил ее с детьми, но тут же бросил ради другой, более знатной и высокородной. А теперь готов ползти на коленях, умоляя, чтоб вернулась, но поздно. Она смогла сделать то, чего не смог он даже женитьбой на высокородной Анне — Рогнеда очистила свою душу и не хочет пускать в нее бывшего мужа, чтобы не мутить эту чистоту. Князь вдруг хорошо понял, что ему действительно больше нет места в жизни этой женщины.

Когда в трапезную вошла настоятельница монастыря, князь уже оправился от тяжелых мыслей и со вздохом обещал:

— Я не стану больше досаждать Анастасии. Скажи, что нужно монастырю, велю все сделать.

На обратном пути он размышлял о странностях судьбы, хорошо понимая, что закончилась часть жизни, связанная с Рогнедой. Даже если ее сыновей князь объявит наследниками после себя, их мать никогда уже не вернется к своему бывшему мужу. В этом ее правда, в этом ее сила.

Но встретиться пришлось еще не раз.

* * *

Закончилась и еще одна часть его жизни — связанная с Добрыней. Дядя решил крестить Новгород по примеру племянника, и никакие убеждения, что кияне и новгородцы не одно и то же, не убеждали. Казалось, стоит только предложить ильменцам новую веру, и они сами пойдут в воды Волхова. В Новгороде давно христианская община, крещеных немало среди варягов, которые то и дело приходят на службу, среди купцов, что часто бывают в дальних странах, тем более в Византии, много среди самих новгородцев. Главный волхв Богомил Соловей крестить желающих не мешает, значит, не станет возражать и в этот раз.

— Чего ты боишься? Смотри, как кияне спокойно позволили высечь Перуна. И новгородцы смирятся. Там христиан немало.

Владимир вздыхал и думал, что Киев и Новгород — не одно и то же. Одно дело позволять крестить желающих, которых не так уж много, совсем другое враз лишиться старых богов и сменить волхвов на новых священников! Основательно поразмыслив над опасениями племянника, Добрыня вдруг позвал с собой… ростовчан. Князь дивился:

— Да ведь Ростов не крещен, в чем они тебе помощники?

Дядя ухмылялся в усы:

— Я же их не крестить новгородцев зову. Ростов под Новгородом ходит, но давно освободиться хочет. Обещаю, что, коли помогут ильменцев одолеть, станут сами по себе под Киевом ходить. Тебе с того хуже не будет, а мне помощь против новгородцев.

— Пойдут ли ростовчане с тобой? — сомневался Владимир.

— Пойдут. Я с Путятой уже говорил, он своих возьмет, мне хватит.

Пока шли к Новгороду, ильменцы уже прознали о заботе Добрыни. Загудело городское било, созывая новгородцев на вече. Тысяцкий Угоняй объявил о приближении Добрыни. Город ахнул, правитель вел против Новгорода ростовчан! Это было невиданно. Десять лет назад Добрыня выступил против волхвов, заставив Новгород признать главным Перуна против привычного Велеса. Тогда едва смирились горожане, не пошли против князя, поставили в Перыни истукан бога грозы. А Волоса оставили, как и кияне, на торге. Теперь вообще велит славянских богов рушить, идолов их сечь, рубить и в реке топить! Все ждали слова Богомила Соловья. Старец вышел вперед, сурово оглядел толпу, его негромкий голос в мертвой тишине звучал не тише набатного била:

— Не отдадим, как кияне, своих богов на поругание! Ни к чему нам цареградские крестители!

Хорошо зная укрепления города, Добрыня повел свою дружину со стороны Словенского конца. Услышав о том, Угоняй позвал жителей Торговой стороны уйти на противоположную к детинцу. Послушались немногие. Одним не верилось, что Добрыня, которого в Новгороде впервые назвали князем, пойдет против воли города. Другие просто боялись, что их дома пограбят без хозяев. Зато Угоняй со своими быстро разобрали часть Великого моста, чтобы Добрыне не перебраться на другую сторону. Такого в Новгороде не бывало…

Добрыня попытался уговорить ильменцев сдать город без боя, даже на разобранный мост пошел, кричал, чтоб одумались, не препятствовали его дружинникам. В ответ с той стороны ему казали кукиши и даже голый зад, насмехались. Добрыня сердился, топал ногой. Потом на порушенный мост вытащили два потока — камнеметные машины.

Солнце играло на воде множеством солнечных бликов, в мутной воде Волхова плескалась рыба. Далеко на берегу Ильменя переругивались рыбаки, чего-то не поделив. Немолчного гама торга сегодня не было, не до торговли, когда город пополам разделился.

На Торговой стороне увидели, как в поток заправляют большой камень. Стоявший рядом с Добрыней дружинник ахнул:

— Неужто метать станут?!

Стали. Первый камень сильно взял в сторону Людина конца и на мост не попал. Дружинник схватил Добрыню за руку:

— Пойдем, князь, отсюда. Не ровен час попадут…

Но Добрыня стоял неподвижно, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Такого от новгородцев он не ожидал. С Неревской стороны полетел второй камень. Теперь не промахнулись, раздался страшный треск, и возле ног Добрыни провалились доски. Князь отшатнулся, потом бросился с моста поскорее. А сзади с хохотом кричали, что его дом уже порушили, а родню побили. Крик заставил Добрыню снова замереть. Дом порушили?! Родню побили?! Какие после того уговоры?!

Путята, завидев Добрыню, все понял и без слов. Теперь участь той стороны была решена, Добрыня надругательства не простит! Только напасть надо хитро, чтоб своих всех не положить, ведь что на Неревском конце, что на Людином с оружием против встанет каждый.

* * *

Жить спокойно Рогнеде не удалось и в монастыре. Даже матушка Ирина подивилась, что за судьба такая? Если что-то случалось, там обязательно оказывалась инокиня Анастасия.

Рогнеда показала себя, когда возили на торг запасы и рукоделие, сделанные монахинями. Все тот же тщедушный мужичок Ефим по прозвищу Косой, потому как его глаза смотрели в разные стороны, с помощью сестер погрузил в сани большую бочку с солеными огурцами, которые всегда удавались монахиням, а потому пользовались спросом, и широко перекрестился:

— Ну, с богом!

На торг кроме Рогнеды отправились еще две инокини. Рогнеда не торговала, но считала деньги. Собственно, долго сидеть им не пришлось: вышитые платы разобрали в одночасье, больно хороши, а огурцы здоровенный детина, отчего-то сначала долго стоявший безмолвно, запросил все сразу. Только вот был он без лошади, потому просил везти все прямо к себе на двор, немало приплатив за саму бочку и за доставку. Рогнеде очень не понравилась необходимость ехать куда-то, да еще и за этим бугаем. Она давно приметила недобрый взгляд мужика, одетого в огромный тулуп. Из-под шапки, надвинутой почти на нос, так и зыркали маленькие, поросячьи глазки, нечесаная бородища торчала лопатой, а на его ладони запросто мог уместиться полугодовалый ребенок. Почему-то подумалось, что попадись кто в такую лапищу, шею свернет вмиг! Но распоряжавшуюся торгом Ефимию мужик не насторожил, ради доплаты она готова везти бочку не то что ему на двор, но и в Чернигов, если спросит.

Поехали. Дворы на узкой улице с обеих сторон отделены высокими тынами, за которыми надрывались собаки. Теперь не по себе стало и остальным монахиням. Косой Ефим щурился во все стороны, видно прикидывая, как будет выбираться обратно. Чуть успокоился, когда понял, что улица не тупиковая, проехать вперед все же можно. Почти в конце нее покупатель вдруг сунул пальцы в рот и свистнул так, что спокойная монастырская кобылка, ни разу за все время не прибавившая шагу, даже когда ее усиленно подгоняли, вдруг заржала и почти встала на дыбы. С трудом осадив лошадь, Ефим заворчал на детину:

— Ну чего ж ты так-то?.. Чего ж?..

Монахини смотрели не на лошадь, а на вышедших из ближайших ворот таких же здоровенных мужиков. Рогнеда вспомнила, как глазел на деньги, получаемые монахинями за рукоделие, тот, что купил огурцы, и нутром поняла, что никакие соленья им не нужны. Она стояла в санях, держась за бочку и оглядываясь. Путь вперед заступили вышедшие из ворот, сзади покупатель. Что делать? Кто-то из монахинь, уже осознавших, что дело худо, ойкнув, тихо сполз вниз. Кажется, это была Ефимия. Но сейчас не до нее: Рогнеда чуть подалась вперед, ее рука соскользнула и оказалась в бочке. Мгновенно сообразив, она вытащила три здоровенных огурца и один за другим… швырнула их в мужиков, преграждавших путь. Метнула ловко, потому как два попали, мужики выругались, одновременно схватившись за лица.

— Гони! — перепуганная кобыла рванула с места скорее от крика женщины, чем от кнута возницы, тем более что тот попросту повалился в сани рядом с бочкой.

Вслед за ними бросился опомнившийся лжепокупатель, но еще два огурца полетели теперь уже в него. Мимо шарахнувшихся из-под копыт мужиков они пронеслись достаточно быстро, но не достаточно для того, чтобы удрать от преследования совсем. Слишком узкая улица не давала лошади заметно прибавить шаг, а сзади уже догоняли, страшно ругаясь, тати. Ефим опомнился и схватил вожжи, а Рогнеда потребовала от своих подруг:

— Помогите!

Втроем они сумели перевернуть здоровенную бочку прямо под ноги мужикам. Мало того, что бочка перегородила собой улицу, так еще и огурцы рассыпались от одного тына до другого. Под страшную ругань преследователей удалось выскочить на соседнюю улочку, куда-то повернуть, потом еще…

Преследователей уже не было, но где они оказались сами, монахини не знали. Беспомощно крутил головой Ефим, кобыла и та нервно перебирала ногами, готовая в любой миг снова рвануть с места. Рогнеда пыталась вспомнить, сколько раз они поворачивали, едучи сюда, и сколько обратно. Зимний день короток, вот-вот начнет смеркаться, как тогда быть? Не то что ограбят, но и убьют, прежде надругавшись! Вдруг княгиня заметила знакомый тын с насаженным на него конским черепом. Только бы не увидели остальные, не то визга не оберешься! Косой собрался еще раз повернуть налево, но Рогнеда остановила его:

— Подожди. Нам нужно до конца этой улицы и там вниз к Подолу.

— С чего ты взяла?

— Езжай! — не могла же Рогнеда рассказывать, что бывала в этой части Киева у ворожеи. Старуха жила недалеко, когда-то княгиня ходила к ней по этой улочке, и сейчас вдруг осознала, какой опасности подвергалась, навещая такое беспокойное место.

В конце улицы действительно оказался спуск к Подолу, он был крутоватым, монахиням пришлось вылезать из саней и идти рядом, придерживая их, чтобы не скользили. Зато когда выбрались, не сговариваясь вздохнули с облегчением. Все же долго не могли прийти в себя. Как добрались до монастырских стен и не помнили. На следующий день с хохотом рассказывали о том, как Анастасия швыряла в татей солеными огурцами!

Сама Рогнеда раздумывала, почему вдруг оказалась совсем рядом с жилищем ворожеи, но ничего придумать не смогла.

* * *

Князю не до новгородцев. Его полностью поглотила новая забота — грады по границе со Степью. Владимир не мог забыть полностью вырубленную весь в северской земле. Война с печенегами не прекращается ни на день. Их сколько ни бей, все одно — налезают и налезают на крайние веси. Как все защитить, сидя в Киеве? И росли грады по Остру и Трубежу, по Суле и другим рекам. Городилась Русь от степняков не Змиевыми валами, какие давным-давно предки поставили, а множеством крепостей. От одной до другой недалече, чтоб дымный сигнал увидеть могли, чтоб летела весть о подходе набежников быстрее стрелы и до соседнего града, и до князя в Киеве.

Пусть не всегда удавалось сообщить вовремя, не всегда князь был в нужное время в Киеве, не всегда успевал подсобить. Но новые грады все равно уже стояли заслоном на пути степняков. В них набирали воев со всех земель. Не одним же полянам да северянам край земли русской защищать, не то скоро их совсем не останется. Вот и насаживал князь в порубежные грады кривичей и дреговичей, древлян и уличей, тиверцев и волынян, ильменцев и вятичей… всех. Все перемешивались меж собой, забывая и свои родовые обычаи, и родовых богов. Дружину Владимир крестил. Эту подсказку когда-то сказал Добрыня:

— Крести всех, легче объединить будет.

Все оказалось не так просто, неохотно отдавали племена своих лучших молодых парней в дружину, кому же хочется лишаться сильных и крепких, от кого тогда детей рожать? Особенно доставалось Новгороду, с города князь и дань брал в две тысячи гривен, как обычно, и варягов переманивал нещадно, и новгородцев забирал в дружину тоже. Но и другим было не легче. Даже вятичам, какие уж совсем далече по лесам сидели.

Если от Киева идти на утреннее солнышко, придешь через земли северян к булгарам. Если на полуночь, тогда в словенский Плесков. Если же взять как раз между ними, то окажешься в вятичских лесах. На полудень от стольного града Степь подступает к самым землян полян, а в ней испокон века одна беда — набежники, оттуда приходили разные, теперь вот печенеги. Сколь ни воевали их русские князья, степнякам ровно счету нет, накатывают, как волны в дурную погоду на берег. И откуда только берутся? Жизнь в Киеве всегда беспокойная, того и жди беды от Степи. И у новоградцев близь Ильменя тоже неспокойно, давно ли перестали с Варяжского моря свои тати ходить? Богатый город Новоград, а богатство всегда чужаков привлекало.

Лучше всего у радимичей да вятичей, сидят в лесах богатых и дичиной, и другим богатством, Мать-Земля да лес всегда прокормят, дадут скоры достаточно, чтоб от набежников откупиться. Борти богатые, железо в болотинах есть, люди научились брать у леса все, что нужно. А что живут от остальных за лесным заслоном, так то хорошо, меньше желающих поживиться. И самих никуда не тянет.

А куда идти? Сивер загородился непроходимыми чащами, стылыми реками, глубокими снегами по полгода. Весной видят вятичи, что летят туда утки, тянутся гусиные косяки, многие другие птицы, чтобы осенью вернуться обратно, да только мало верится, что на стылом сивере жить хорошо можно. Полудень занят проклятыми степняками, от них только беды и жди. На заход солнышка живут свои же радимичи…

* * *

Снег, как всегда, сначала сошел на пригорках и открытых солнцу местах, потом потек ручейками из больших сугробов, а потом и вовсе расплылся огромными лужами. Ярослав дивился: казалось бы, одни и те же лужи, но настолько разные осенью и весной! Осенью, особенно поздней, когда вот-вот скует все вокруг морозом, а ветер без устали треплет последние сиротливые листочки на деревьях, и лужи темные, грязные. Весной, даже если холодно, по утрам на мелких лужицах лед и ветер студеный, все равно весело. С чего бы? Блуд на такие вопросы смеялся, называя мальчика выдумщиком. Какая разница, какие на дворе лужи — скучные или веселые, все одно — вода и вода, холодная и мокрая, другой не бывает.

Князя Владимира не было в Киеве, уехал смотреть новый строящийся град — Белгород. Ярослав просился с ним, но отец старался избегать сына, да и пока рядом со Степью опасно. Зато княжич поехал проведать мать. На сей раз его сопровождал Блуд. Кормилец давненько не видел бывшую княгиню, слышал, что хороша, что сильно изменилась, но почему-то боялся встречи с ней.

На монастырском дворе Блуд осторожно огляделся, он не мог представить, как живут столько женщин, собранных вместе не властной рукой мужа-кормильца, а сами по себе. Казалось, без мужниного надзора обязательно должны ссориться, драть друг дружке волосы… Но на дворе было тихо, несколько женщин что-то делали в одном конце двора, две другие ближе к воротам складывали в поленицу дрова, еще одна несла две бадейки воды. Ярославу, видно, был привычен этот уклад жизни и вид двора, сразу направился к темным силуэтам вдали. Блуд кряхтя потопал за ним.

Кряхтел не столько из-за боли в спине, сколько от смущения, попросту не знал, как себя вести. Одно дело Ярослав, он сын, приходит часто, совсем другое Блуд, можно ли вообще являться сюда чужому? Но любопытство взяло верх, и Блуд исподтишка разглядывал двор. Сначала поразился порядку, все аккуратно сложено, дорожки посыпаны битым камнем, у крыльца вилы и два заступа, но не брошены, а прислонены. Во всем видна хозяйская рука. Блуд так загляделся на крыльцо, что чуть не налетел на женщину в темном одеянии. Остановил его смех:

— Блуд, ты ли это?

Боярин замер, уставившись на Рогнеду, как на видение:

— Рогнеда…

Та поправила:

— Анастасия. Как жив-здоров?

— Благодарствую…

Бывшая княгиня стояла с заступом в руках. Ярослав вдруг потянул его себе:

— Дай.

Мать отдала, княжич поспешил присоединиться к трем монахиням, перекапывавшим грядки чуть подальше. Видимо, и это было здесь привычным! Княжич копал, точно простой мальчишка! Но вспомнив, что заступ только что был в руках у самой Рогнеды, Блуд совсем запутался. Что, и она копала?! Словно поняв его невысказанный вопрос, та рассмеялась:

— Мы здесь все делаем сами.

Откуда Блуду знать, что возню с грядками затеяла беспокойная княгиня. Ее неугомонная натура никак не могла сидеть над рукоделием целыми днями, видя, как пропадает зря столько земли, и понимая, какие выгоды упускаются! Однажды Рогнеда принялась говорить матушке Ирине об упущенных выгодах, та вздохнула:

— Сама знаю, да столько времени руки до огорода не доходят.

— Благослови нас с сестрами заняться?

— Да тяжелый это труд.

— Ничего, с божьей помощью.

С божьей помощью монахини завели не только большой огород, теперь дававший почти все овощи к столу, но и корову, десяток овец, кур и теперь собирались посадить гусыню высиживать потомство. А еще в трапезной у окна встал ткацкий стан, и два других ждали своей очереди, чтобы разместиться в пристройке, которую спешно возводили для хозяйственных нужд. Монастырь обрастал большим хозяйством. Немалая заслуга в том была бывшей княгини. Помня свой изяславльский опыт, Рогнеда принялась за дело с княжеским размахом, иногда приходилось и осаживать, напоминая, что основное для монахинь все же моление, а не только послушание на дворе. Но игуменья Ирина видела, что затеянное Анастасией приносит немалый доход уже сейчас, а в будущем даст еще больший, потому не противилась, ведь деньги нужны прежде всего на постройку собственного храма, пока ходили в Десятинную, только мечтая о своем. Рос и сам монастырь, в новой постройке должны были разместиться еще пятеро новых послушниц, желающие уже приходили, пока помогали только днем, на ночь возвращаясь домой. Значит, нужны и новые кельи, новая трапезная, молельная…

Рогнеда блестела на Блуда глазами, радуясь его приходу. Тот вдруг вспомнил, как сначала не любила его молодая княгиня, пока он не стал кормильцем маленького увечного Ярослава. Много сил вложил в этого княжича боярин, много раз плакал от его требований Ярослав, а у самого Блуда сердце кровью обливалось, но кормилец заставлял и заставлял малыша вставать на ножки, пересиливая боль и страх. Страх перед болью был даже сильнее самой боли, а бороться с ним гораздо тяжелее. Как объяснить совсем маленькому человечку, что надо себя пересилить, чтобы справиться с увечьем? Где лаской, где силой, но Блуд сумел это сделать, Ярослав встал на ноги вопреки всем предсказаниям, он ходит, хотя и хромая, сидит в седле и бьется на мечах, пусть и не так споро, как братья. Но это пока, Блуд твердо знает, что воля у княжича уже есть, эта воля поможет ему стать сильнее братьев!

Вот это — душевная боль за хромого княжича — объединяло Блуда и княгиню сильнее всего. Рогнеда посмотрела на Ярослава, копавшего огород, и вдруг сжала запястье боярина:

— Спасибо тебе за сына! Если б не ты, сиднем сидел бы Ярослав…

На глаза Блуда навернулись слезы:

— Да что я… он сам молодец!

Княгиня склонилась чуть не до земли:

— Нет, твоя заслуга, что княжич ходит и в седле сидит. Мой материнский поклон тебе!

Блуд бросился поднимать Рогнеду:

— Что ты! Что ты! Полно!

А к ним уже спешила игуменья Ирина. Потом Блуда с Ярославом кормили монастырским обедом, поили чаем с медом и потчевали засахаренными яблочками. Боярина поразила простота обстановки, струганые столы и лавки, простая посуда, зато очень понравилась еда и душевность обращения. Незаметно пролетел целый день, им совсем не хотелось уходить. Монахини посмеивались над Ярославом, обещавшим завтра прийти и перекопать весь оставшийся огород, просили переговорить с князем, чтобы отдал им под покос землю, что за тыном до самой реки, рассказывали о своих планах завести не одну корову, а несколько…

Когда вышли из терема, на небе уже вовсю светили первые звездочки. Обе лошади стояли, спокойно жуя свое сено, откуда-то издалека доносился собачий лай, перекрикивались две бабы. Блуд подумал, что с удовольствием остался бы в монастыре и сам. Но надо было возвращаться, монахинь уже звали к вечерней службе, потому кормилец с княжичем попрощались с Рогнедой и остальными и потянули своих коней со двора. Уходить не хотелось не только людям, но и лошадям, те не слишком торопились за ворота.

— Ты часто у матери бываешь?

— Часто, — кивнул Ярослав.

— А Всеволод?

— Нет, он не любит. Там работать надо, мать не сидит без дела. Они все не сидят.

Блуд вспомнил порядок на дворе, сытную трапезу и общее довольствие и вдруг поинтересовался:

— Им кто помогает? Деньги откуда?

— А никто не помогает. Есть там один Ефим Косой, и все. А деньги зарабатывают. Рукоделием да вон урожаи растят. Что можно, делают сами, покупают мало, только свечи.

Княжич говорил, как взрослый человек. Хотя он и есть взрослый, в таком возрасте многие уж женятся. Но у княжича его беда с ногой заставила все делать позднее, раньше братьев только читать научился, остальные и вовсе не умеют. Изяслав всего на год старше, а слышно вовсю княжит в Изяславле, женился, скоро детки пойдут. Как-то сложится судьба этого княжича? Ярослав любимый сын у матери, по всему видно, он ближе Рогнеде. Разумен, даже чуть хитер, также как сама княгиня толков и деятелен, из него получился бы хороший князь, если бы… И в этой беде — хромоте — Рогнеда винит и себя, она таким сына родила!

Сама бывшая княгиня в тот вечер долго благодарила господа за то, что надоумил Владимира приставить к Ярославу именно Блуда. А ведь как сначала сопротивлялась сама! Рогнеда почти облегченно вздохнула: с таким наставником, как Блуд, Ярослав не пропадет! На сердце полегчало от того, что увидела — кормилец по-прежнему любит ее мальчика, готов жизнь за него отдать, поможет, чем сможет.

* * *

На княжьем дворе настоящий переполох, девки зачем-то гонялись за голубями. Немного понаблюдав, Мальфрид удовлетворенно улыбнулась и поспешила к своему возку. Пора уносить ноги, не то вернется князь, будет не слишком доволен. Бывшая княгиня при любой возможности навещала нынешнюю, точно и не держала никакой обиды на Анну за потерю мужа и своего положения. Вот и теперь, воспользовавшись тем, что ее боярин собрался в Киев, заторопилась вместе с ним. Мальфрид с первого дня взяла нового мужа в руки, терпел, потакал и делал все, что ни потребует.

Сейчас велела подождать в возке, пока сама поболтает с княгиней. Неуклюжий, толстый боярин Старой посопел, но возразить не посмел, тем паче что князя нет дома, а княгиня Анна его не слишком жаловала. Так и сидел в возке, обливаясь потом от желания вылезти размять ноги и еще от голода. Сама, небось, у княгини что вкусное ест, а его тут оставила. Сколько еще ждать? Мальфрид сидит у Анны подолгу.

На сей раз справилась удивительно быстро. Глядя на свою дражайшую супругу, идущую широким шагом к возку, Мотей Старой даже вздохнул: эх, милая, где ж ты была лет этак двадцать назад, когда он мог и на коня сесть, и девкам жару задать? Теперь вон толст до необъятности, неповоротлив и бессилен по ночам. А Мальфрид еще молода и горяча, потому молчит боярин, видя, как из ее ложницы тенью ускользает очередной рослый красавец.

Боярыня подошла к возку, поморщилась, убедившись, что за время ее отсутствия муж ни капли не похудел и по-прежнему занимает большую часть сиденья, оставляя ей слишком мало места, но подобрала подол и полезла пристраиваться рядом. Другого места все равно нет. Старой с удовольствием приобнял свою дражайшую супругу, делая вид, что попросту вжимается в стенку возка, освобождая для нее побольше пространства. Та не поверила, толкнула:

— Ну-ка, двинься еще!

Но двигаться и впрямь было некуда. Мальфрид вздохнула: надо все же потребовать сделать возок пошире, если хочет с ней ездить, а то так и ребра поломать недолго. Под предлогом излишнего веса Старого она уже давно не допускает мужа к себе на ложе. В первые ночи попробовала, потом долго охала, держась за ребра, здоровенное пузо боярина припечатывало ее так, что глаза лезли на лоб. Но Старой и не настаивал, для него уже давно главными стали мед и хороший кусок мяса. Легко найдя ему замену, Мальфрид перестала жаловаться на судьбу и теперь жила в свое удовольствие.

А доставлять себе удовольствие она умела не только по ночам и на ложе. Вот сейчас, мелочь, но приятная… Боярыня хихикнула от мысли о том, что последует за ее появлением на княжьем дворе. Старой, почувствовав, что радость Мальфрид неспроста, насторожился, ох, подведет его жена под неприятности!

— Чему радуешься-то?

Та оглянулась, дернула плечиком:

— Да так… Солнышко светит, птички поют…

Муж подозрительно вгляделся в довольное лицо боярыни:

— Птички и вчера пели.

— Вчера не так, — уже откровенно посмеивалась Мальфрид

— Ясно, — вздохнул супруг. Натворила что-то и довольна, как бы потом полной ложкой расхлебывать ее радость не пришлось. — Княгиню видела?

— Да.

— О чем говорили?

— Да ни о чем. — Мальфрид пожала плечами. Ты умный, но и я не дура, так я тебе и сказала! — Забота у нее, все лицо пятнышками весенними покрылось, конопатая твоя княгиня!

— А ты и рада! — фыркнул боярин. Если этому радуется дуреха-жена, то ладно, пусть себе…

А Мальфрид постаралась отвернуться, чтобы муж не заметил ехидную ухмылку, которую она едва сдерживала. Пакость явно удалась, только вот не посмотреть, что же теперь будет с княгиней?

Князь вернулся через два дня. Довольный увиденным — все же много построено, растут новые грады по границе со Степью, надежный заслон будет — он спешил поделиться этим с Анной. Не раз говорил жене о своей задумке, не раз почти хвастал крепостями, которые строит. Но Анна то и дело тяжела, потому недужна, ей все нельзя, даже поехать посмотреть не может. Когда в этот раз стоял, глядя на новые стены Белгорода, вспомнилось, как Рогнеда, будучи тяжелой двумя сыновьями, даже от киевлян отбивалась, не давая себя украсть. Анна слабее, ту, как хрупкую вещь, и трогать не смей, если она в тяжести. Берегут, холят, а дети все одно мрут, едва родившись. Правда, есть и выжившие, уже двое сыновей и дочь. Кто-то теперь будет?

Владимир спешил, хотелось погладить округлившийся живот жены, послушать, шевелится ли дите. Анна, как обычно, сидела, обложенная подушками. Князь только успел подумать, что зря она все время сидит, надо бы ходить побольше, но сказать ничего не успел, замерев от изумления. Лицо обернувшейся к нему княгини было красней вареного рака!

— Что?! — ахнул Владимир. — Что случилось?!

Губы Анны дрожали, она готова разреветься, но сдерживалась изо всех сил.

Оказалось, что княгиня, лицо которой каждую весну становилось конопатым, и ничто с этим не могло справиться, пожаловалась на свою беду заехавшей к ней Мальфрид. Боярыня быстро подсказала, мол, была конопатой в юности и сама, да избавлялась легко. Есть такое снадобье, лицо от него белое и нежное. Состав снадобья Мальфрид нашептала бедолаге на ушко, еще поболтала и уехала. Не успела она сесть в свой возок, как челядь уже собирала для княгини… голубиный помет!

— Что?! — изумился Владимир.

— Да-а… — все же залилась слезами Анна.

Остальное досказал князю лекарь, приехавший когда-то с ней из Царьграда. Снадобье составили и, не спросив его, сразу намазали княгиню, уж очень той хотелось к мужнину возвращению избавиться от многочисленных конопушек, делавших обличье совсем некрасивым.

— И что в том снадобье?

— Медовый взвар, мята, ромашка и голубиный помет.

Видя, что князь брезгливо скривился, лекарь развел руками:

— Это ничего, мы и яд иногда используем, но помета было слишком много, целый фунт!

— Сколько?! — ужаснулся Владимир. Представить, что на лицо княгини вымазали фунт голубиного помета, он просто не мог.

— Да, — снова сокрушился лекарь, — слишком много! Это вызвало покраснение лица, которое будет трудно убрать. Теперь княгине нельзя на солнце очень долго.

— Плевать на солнце, пусть в тереме сидит, все одно с такой рожей на люди не покажешься! Кто снадобью научил?

Анна, слышавшая слова князя, заревела в голос:

— Мальфрид…

— Сыскать и притащить сюда!

Справились быстро, Старой еще жил у своего родственника неподалеку от княжьего двора. Боярин, услышав, что его жену требуют к князю, посмотрел на красавицу долгим взглядом:

— Что ты натворила, когда была у княгини?

— Ничего… — скромность Мальфрид была явно напускной.

— Лучше скажи сразу, чтоб знал, откуда беды ждать! — Старой схватил жену за запястье.

Та выдернула руку, преувеличенно возмущаясь:

— Ничего я не натворила! Дала княгине совет, как от конопушек избавиться.

— И?.. — насторожился боярин.

Мальфрид делано пожала плечами:

— Откуда мне знать, что она напутала?

Боярин хотя и толст и ленив, но не глуп, сразу сообразил откуда ветер дует, усмехнулся:

— Сама беду на себя накликала, сама и выпутывайся.

Но, уже сажая в возок, все же поинтересовался:

— А чего насоветовала-то?

Губы Мальфрид дрогнули в усмешке помимо ее воли:

— Голубиным пометом мазать.

— Чем?! Сгорит ведь!

— Его в снадобье чуть надо было, может, много добавила?

Глядя в хитро блестящие глаза супруги, Старой покачал головой:

— Ты там-то не радуйся, не то все поймут.

— Не бойся, не дура! — огрызнулась боярыня.

Похожий разговор состоялся в княжьем тереме, Мальфрид повторила состав снадобья, честно-честно глядя в глаза князю, мол, медовый взвар, мята, ромашка и голубиный помет.

— Ты этим мазалась?

Бывшая княгиня скромно опустила глазки:

— Да, князь, в девичестве еще, чтобы лицо белее было…

— Целым фунтом помета?! — ахнул Владимир.

Глаза боярыни полезли на лоб:

— Каким фунтом?! Всего-то золотник нужно.

Князь рухнул на лавку, зайдясь от хохота. Лекарь из дальнего угла смотрел на него с недоумением. Вытирая слезы, Владимир махнул рукой византийцу:

— Поди сюда. Сколько княгиня помета взяла?

— Фунт… — осторожно протянул тот.

— А надо было? — повернулся к Мальфрид князь.

Та, с трудом сдерживая довольную улыбку, скромно протянула:

— Золотник только…

— Ах! — всплеснул руками лекарь. — Это же почти в десять раз разница!

С лица князя еще не сошла улыбка, но он все же поинтересовался:

— Ты кому состав говорила?

— Как кому?

— Ну, кому из боярынь рассказала, сколько чего надо?

— Да никому, — пожала плечами Мальфрид, — самой княгине на ушко и сказала, чтоб другие не слышали.

И снова терем потряс хохот князя. Он решил, что Анна сама увеличила количество помета, чтобы отбелить лицо скорее. Мальфрид уехала обратно, все также довольно улыбаясь, а Владимир долго еще не мог поцеловать свою жену не столько потому, что лицо было красно и сильно болело, но и потому, что, оказавшись рядом, живо представлял фунт голубиного помета на ее щеках.

Боярин Старой постарался скорее увезти свою супругу подальше, чтобы еще чего не насоветовала.

* * *

По весенней воде в Киев на торжище прибывают ладьи отовсюду, в том числе и из вятичских земель, не так давно взятых твердой рукой князя Святослава. Привезли и дань, и то, чем поторговать можно.

Парням, что идут на торг впервые, все любо и интересно.

Много раз водивший вятичские ладьи на киевский торг Хотей постарался встать чуть в стороне. Лучше спины погнуть да притащить, что надо, издалека, чем в этом шуме и гаме быть весь день. Пристали к берегу почти на краю, подальше от Почайны, чтобы ее вода не тащила лодьи по течению. Парням долго разглядывать торг в первый день не пришлось, Хотей быстро разыскал данника, что скору переписывал, привел его к костру, который разожгли вятичи у своих лодей, усадил, угостил, подарил связку вевериц, чтоб был снисходительней. Тот быстро все пересчитал, выправил виру, что дань с племени уплачена, велел тащить к княжьим кладовым, а сам отправился прятать свою скору. Хотей взял с собой четверых, в том числе и Власка. Они подняли на плечи огромные тюки со шкурками и потопали на княжий двор. Там еще один приставленный все пересчитал, сверил с вирой и объявил, что не хватает двух десятков шкурок. Вятичи возмутились, а Хотей отвел хитреца в сторону, что-то говорил, показывая рукой на сложенные тюки, тот сначала отрицательно качал головой, потом кивнул. Вятич позвал к себе Власка, дал в руки связку вевериц и велел идти за киевлянином, куда скажет.

Пока остальные распаковывали тюки и разбирали скору по кладовым, вятич отправился со смотрящим подальше от княжьего двора. Шел, стараясь не глазеть по сторонам, все боялся, что рот раззявит и потеряется. Было от чего, народ вокруг шумел и сновал туда-сюда, слышался говор и смех. Девушки, одна другой краше и разряженней, вовсю завлекали симпатичного парня, но тот молча топал за киевлянином. Наконец, они пришли к какому-то двору, гораздо меньше княжьего и беднее его, но тоже со столбовыми воротами, за тыном, какой не каждая вятичская весь имеет. Киевлянин постучал ногой в закрытые ворота, там зло отозвался пес. Ждать пришлось довольно долго, потом калитка сбоку от ворот слегка приоткрылась, в нее выглянуло заспанное лицо румяной глуповатого вида девки. Киевлянин потребовал:

— Стрыя покличь!

Девка для начала переспросила:

— Чево?

— Стрыя, говорю, зови!

— А-а… — протянула соня, и было непонятно, осознала ли она, что требуют. Вряд ли, но со двора уже доносился грубый мужской голос:

— Кого там несет?!

Киевлянин сразу стал очень ласковым, точно это не он только что грубо говорил с девкой.

— Стрый, это я, Никоня…

Калитка распахнулась, за ней стоял, видно, еще не проснувшийся после вчерашней попойки огромный волосатый мужик. Он вперился взглядом сначала в киевлянина, потом во Власка, потом снова в первого и протянул:

— А-а… чего надо?

— Дык… скору принес.

Мужик немного подумал, потом хлопнул любопытствующую девку огромной ладонью по заду, от чего та чуть не упала, и велел Никоне:

— Проходи!

Но дальше забора пройти не удалось. На цепи толщиной с руку по двору мотался огромный пес, из его рта от злости капала слюна, а голос даже чуть охрип. Хозяин пошел к крыльцу, не обращая внимания на собаку. Киевлянин и Власко остановились, не решаясь сделать шагу. Девка что-то сказала мужику, тот обернулся и довольно расхохотался:

— Чего стоите? Он не сожрет, ну разве маленько потреплет за зады!

Власко вдруг взяла злость, почему он должен вот так дрожать перед хозяйским псом?! Вятич никогда бы не позволил псу подать голос на гостя, тем более пришедшего с дарами. Он решительно скинул тюк с плеч под ноги Никоне:

— Ну я пошел!

— Куда?! — возмутился тот.

— Я псов дразнить не нанимался!

Уже за воротами Власко услышал хохот хозяина двора и невнятный лепет киевлянина. Только тут парень задумался, куда теперь идти, пока добирались сюда, старался по сторонам не смотреть, не думал, как станет возвращаться, а теперь стоял столбом, крутя головой по сторонам. Его кто-то легонько толкнул сзади, раздался насмешливый мужской голос:

— Эй, блажной, чего встал? Потерялся?

Вятич оглянулся:

— Мне на торг надо. Куда идти?

Дружинник усмехнулся:

— А ты прислушайся, торг весь день с любой улицы слышно.

И впрямь немолчный шум торга доносился и ко двору, перед которым стоял Власко. Благодарно кивнув, парень зашагал на шум. Добрался не скоро, пришлось поплутать и даже отбиваться от собак.

Хотей сурово поинтересовался:

— Ты где так долго?!

— Сам же отправил! — незлобиво огрызнулся Власко. Спорить не хотелось, он уже устал от непривычного многолюдья, гомона и толчеи. И как люди могут в этом Киеве жить?

На третий день увидели князя. Тот откуда-то возвращался. На торге враз зашумели, засуетились, отводя свои лодьи в сторону и освобождая место для трех княжеских. Вятичи во все глаза смотрели на богато одетых людей, спускавшихся по брошенным сходням на берег. И объяснять не надо, который из них князь, по тому, как радостно приветствовали кияне высокого человека в красном расшитом златом корзно, Власко понял, что это и есть Владимир. Хотей усмехнулся:

— И впрямь Красно Солнышко!

— Кто? — подивился Власко.

— Да князь же! Князя Красным Солнышком прозвали, — пояснил старший и, видя непонимающий взгляд парня, пояснил, — за красоту и ласковость.

Почему-то именно это прозвание князя Власку запомнилось прежде всего. А еще то, как кияне приветствовали княгиню. Ее вятичи увидели на следующий день после встречи с князем. Если самого Владимира приветствовали радостно, то его цесаревну настороженно и чуть насмешливо. Богато одетую невысокую женщину не сразу и разглядишь среди множества окружавших, также богато разряженных людей. Княгиня Власку не понравилась совсем, бледная, худая, точно выморенная какой болезнью, с большим животом — на сносях, видно, она хоронилась за спинами сопровождавших, боясь глянуть в толпу. Вятич вполголоса заметил:

— Не тянет против князя-то…, хилая…

На него рыкнул кто-то из близстоявших:

— Поговори еще!

Власко язык прикусил, но мнения о княгине не изменил. И чего же князь красивую не мог найти? Всезнающий Хотей на такой вопрос огрызнулся:

— Ты, Власко, рот на замке держи, ляпнешь чего сдуру, расхлебывай потом. Княгиня родовитая, она нынешних византийских императоров сестра и сама императорская дочь.

Парень вздохнул, никакая родовитость не исправит обличье, коли некрасива, так и в царевнах некрасива. А какая холопка и на скотном дворе в старой рубашонке так хороша, что глаз не оторвешь. Власку стало жаль князя, вынужденного жениться на дурнушке. Но Хотей не согласился:

— С лица воды не пить, а у нее, говорят, душа мягкая да ласковая…

— А-а… — согласился вятич, но остался при своем.

* * *

Рогнеда улыбаясь спешила в свою келью. Ее пришла навестить дочь — княжна Предслава. Конечно, не одна, при ней мамка Вятична, что следит, чтоб маленькая княжна была всегда сыта, опрятно одета и не наделала глупостей. Девочка смышленая, знает буквицы, умеет складывать слова, уверенно считает быстрым счетом.

Мать с радостью прижала дочку к груди, видела ее редко, каждой встречи ждала с нетерпением. Предслава очень вытянулась за последние месяцы и продолжает расти, оттого почти долговязая, пока нескладная, острые коленки, острые локти, тонкая шея. А еще большой рот и огромные глаза под пушистыми темными ресницами. Но внимательный взгляд легко заметит, что дочь будет очень похожа на свою красавицу-мать. Лебеди сначала тоже не слишком красивы, маленький лебеденок супротив курчонка куда как уродлив, но пройдет время и станет красавцем, а цыпленок превратится в толстую наседку. Так и княжна, пока голенаста, но сквозь детские черты уже проглядывает обличье будущей красавицы.

Матери все равно, какой будет дочь, она любит любую, но и Рогнеда видит породу Предславы и радуется этому. Целовать монахиню не к лицу, но дочери можно, девочка все равно старалась вести себя чинно, только ей это долго выдержать не удалось. Княжна обхватила мать обеими руками, прижалась, терлась лицом, головой о ее руки, плечи. Рогнеда внимательно вгляделась в лицо Предславы:

— Как тебе живется? Никто не обижает?

— Нет, нет! — горячо успокоила ее дочь, но по тому, как отвела глаза в сторону, Рогнеда поняла, что не очень. Она уже знала, что мачеха выговаривает княжне на ее голенастость и худобу, точно сама красавица. Украдкой вздохнула, пока не подрастет Предслава, так и будет княгиня Анна попрекать ее чем сможет. А вырастет, отдадут замуж далече, еще хуже будет… Рогнеда одернула сама себя, если у дочери судьба сложится счастливо, муж любить будет да не обидит, то пусть и далеко от матери. Лишь бы ей было хорошо… лишь бы ей…

Предслава провела у матери несколько часов, но показалось один миг. Домой возвращалась чуть не в потемках. Мамка семенила следом, кряхтя и крестясь, хорошо понимала, что княгиня по голове за такое отсутствие княжны не погладит. Хотели тихо прошмыгнуть в терем и в свою светелку, но не удалось. Видно, кто-то из челяди следил и не пропустил их прихода. В переходе путь заступила ближняя боярыня княгини Анны:

— Княгиня велела прийти к ней!

Мамка Вятична быстро закивала:

— Зайдем, непременно зайдем…

Но боярыня не пропустила, мамка влево, и она влево, Вятична вправо, и боярыня вправо:

— Сейчас зайди!

Вятична, вздохнув, подтолкнула Предславу, прошептав:

— Иди уж, все одно не отстанет.

Княгиня сидела вполоборота к входу, сначала даже головы не повернула в сторону вошедших. Потом глянула как-то боком исподлобья, фыркнула:

— На дворе ночь, где ты ходишь?! Порядочной девке не пристало по ночам из дома шастать! Да еще и одной!

— Я не одна… — пролепетала княжна.

— Беспутная! Я отцу все обскажу! — княгиня не слушала объяснений падчерицы.

И Предслава не выдержала, детский голосок почти сорвался, когда она закричала в ответ:

— Я не беспутная! Я у матери была!

Княгиня недобро усмехнулась вслед выбежавшей из ложницы княжне. Много воли себе взяла, ведь не велела же никуда ходить, так не послушалась! Будет о чем князю наговорить.

Князь Владимир сначала отмахнулся от слов жены, но та заставила прислушаться. Негоже девке по Киеву разгуливать, даже с мамкой негоже… Отец велел позвать к себе дочь. Предслава шла к нему в трапезную, трясясь от страха, что скажет? Вятична семенила следом, на ходу поправляя то плат своей любимицы, то ленту в толстой, с руку косе.

Владимир впервые за много месяцев внимательно посмотрел на дочь. Если сыновей еще видел каждый день, то дочерей нет, те все больше с мамками своими. Предслава выросла, вытянулась, совсем скоро заневестится. Княжна вошла в дверь робко, смущалась перед отцом, но в какой-то миг вдруг в душе девочки что-то встрепенулось, она гордо вскинула голову — ну почему должна бояться? Ведь ходила не одна, да и была в монастыре у матери! Эта гордо вскинутая головка мгновенно превратила ее из гадкого утенка в того самого будущего красивого лебедя. Ощущение длилось недолго, но князю хватило, чтобы увидеть в дочери ее мать! Владимир замер, глядя на Предславу широко раскрытыми глазами, показалось, что перед ним стоит совсем молоденькая Рогнеда! Он не видел бывшую жену девочкой, но сейчас не сомневался, что полоцкая княжна была именно такой.

Предслава тоже замерла, наткнувшись на застывший восхищенный взгляд отца. Даже украдкой поглядела вправо-влево, чтобы убедиться, что рядом никого нет. Князь не смог ничего выговорить дочери из того, что требовала княгиня Анна. Просто чуть укорил, чтоб не ходила допоздна, опасно, в Киеве татей развелось много…

Конечно, княгиня еще не раз жаловалась на падчерицу, ее негодное поведение, мол, и к матери продолжает ходить, и дерзит, и вообще своенравна, но Предслава все чаще давала отпор. Князь от жалоб только отмахивался, ему совсем не хотелось разбираться в женских распрях.

* * *

Ну как же он храпит! Мальфрид раздраженно ткнула мужа в бок. Тот лишь почмокал губами и тут же снова затянул: хррр…

Боярыня села, потом вообще встала, прошлась по горнице, в которой они ночевали, попила квасу, снова улеглась, но заснуть под такие звуки не могла.

Утром Мальфрид была усталой и раздраженной. Но жене не пристало при людях выговаривать мужу свое недовольство, потому пришлось молчать. Дома она давно спала в отдельной ложнице, не терпела мужниного храпа, а тут перебирать не приходилось, не свое.

Потом боярин уехал на торг по делам, ее с собой не взяли, да Мальфрид и не рвалась за мужем, зная, что будут смотреть кожи. От не выделанных толком кож страшно воняло, боярыня не переносила такой запах, потому осталась в тереме скучать с глупой тетехой хозяйкой. У той все мысли, как бы накормить посытней кучу своих сопливых детей да поесть самой. Это родственники мужа, похожи на него как две капли воды, такие же толстые и неповоротливые. Можно бы уйти к своим родичам, но там начнется нытье о брошенных детях, которые растут без матери…

Боярыне от таких мыслей стало совсем скучно, раззевавшись, она отправилась досыпать. Но, несмотря на то, что глаза слипались, сон не шел. Покрутилась зря с боку на, бок и поднялась. Весь терем и двор — сонная земля, куры и те еле шевелятся. Мальфрид долго стояла на крыльце, наблюдая, как собака лениво клацает зубами, пытаясь поймать муху, потом за воробьями, слетевшимися на зерна, просыпанные зазевавшимся на боярыню холопом. Рябой холоп не был хорош собой, потому Мальфрид не интересовал.

Глядя на плывущие высоко в небе облачка, она вдруг задумалась, как другие могут вообще жить без мужчин? Вот, например, Рогнеда, ушла в монастырь, там ведь нет ни князя, ни кого другого. А как она в Изяславле жила? Для себя Мальфрид сразу решила, что в Изяславле можно было найти крепкого дружинника, но в монастыре…

Маета продолжалась до самого вечера. Старой с хозяином двора явились, только когда стало совсем темно, еле двигали ногами от выпитых медов и орали так, что закудахтали куры на насесте. Боярин с трудом добрался до горницы, дважды падая на лестнице и ругаясь на чем свет стоит, бухнулся, как был одетым, на ложе и потребовал:

— Сапоги сними!

Мальфрид возмутилась:

— Вот еще!

Тот неожиданно согласился:

— Не надо! — И тут же потянул ее к себе: — Иди сюда!

Откуда было Мальфрид знать, что весь вечер родич, у которого они остановились, учил, что жена должна подчиняться, а не повелевать мужем. Ну и что, что она бывшая княгиня? Бывшая же! А теперь боярыня!

Старой так и объяснил Мальфрид заплетающимся языком. Поняла та или нет, его не заботило, главное, что понял сам — он Хозяин, а она просто жена хозяина!

Утром Мальфрид, презрительно глядя на охавшего от боли в голове Старого, вдруг объявила, что… уходит в монастырь!

— К-куда? — Было мало похоже, что муж осознал слова жены. — Дай к… ик! квасу!

Боярыня сунула ему в руки большой ковш с квасом и повторила свои слова:

— Ухожу от тебя в монастырь! Навсегда!

Старой помотал гудящей как котел головой и вдруг согласился:

— Иди! Только чтоб к обеду была дома!

Мальфрид от неожиданности даже села на лавку, а боярин снова завалился на ложе и захрапел так, что задрожали стены терема.

Ах так?! Ему все равно, куда денется жена?! Возмущению Мальфрид не было предела. Она осчастливила его, выйдя замуж после князя Владимира, а он… Бывшая княгиня попросту забыла, что получила от прежнего мужа обыкновенную отставку. Сейчас ей стало казаться, что умней всех поступила Рогнеда. Ушла в монастырь, живет себе припеваючи.

Вдруг страшно захотелось жить так же — спокойно и припеваючи, безо всяких мужей вообще! Холопке, что приехала с ними, велено немедленно собрать все вещи боярыни и тащить их в возок. Вознице запрягать. Тот подивился:

— Боярин говорил, что седмицу тут будет.

Мальфрид дернула плечом:

— Делай что велят! Боярин пусть остается, а меня свезешь в монастырь!

— Куда?! — вытаращил глаза возница.

Боярыня уже уселась в возок, холопка Стешка примостилась на коробах сзади, потому никаких объяснений не последовало, только повеление:

— Трогай!

Двое челядников шустро распахнули ворота, возок выскочил в них, едва не задев левым боком, и поехал по улице. Тут Мальфрид сообразила, что даже не знает, где находится монастырь.

— А ты куда везешь?

Возница обернулся:

— В Спасский монастырь же велено?

— Где он, знаешь?

— Как не знать, знаю. У меня там сестрица послушницей после смерти своего мужа.

Мысленно ругнувшись на такое уточнение, Мальфрид почти успокоилась, но возница вдруг поинтересовался:

— Проведать кого, боярыня?

— Нет, я насовсем!

Глаза мужика полезли на лоб:

— Насовсем?! Дык…

— Чего дык?! — возмутилась Мальфрид.

Чуть замявшись, возница все же сказал, что думал:

— Не про тебя оно, боярыня, не гневись, тяжело там.

Та возмутилась — его сестре, значит, подходит, Рогнеде вон тоже, а ей нет?!

— У меня там… — Мальфрид вдруг запнулась, не зная, как назвать Рогнеду: — родственница там!

— А, это Анастасия, что раньше тоже княгиней была?

В другое время это «тоже княгиней» дорого бы стоило вознице, но сейчас Мальфрид не обратила внимания. Ее поразило другое — даже чужой мужик знает о Рогнеде, кто же та в монастыре?

— Она что, настоятельница или как там?

— Там игуменья, но Анастасия не игуменья, просто многое в руки взяла в монастыре, многие ей благодарны.

Ой, ой… Мальфрид даже чуть расхотелось к Рогнеде, но отступать поздно, пришлось выполнять собственную угрозу. Хорошо, что ехать недолго, до монастырских ворот добрались через несколько минут.

Встретили их приветливо, но изумлению игуменьи Ирины не было предела. Рогнеда пришла совсем не так, пешей, без коробов с пожитками и с холопкой. Игуменья попробовала объяснить Мальфрид, как тяжела монастырская жизнь, что сюда не приходят просто так, надо хорошо подумать. Боярыня готова бы и вернуться, но не могла себе представить, как покажется на глаза мужу и остальным. Засмеют ведь! И она скорбно вздохнула:

— Все снесу! Остаюсь!

Вознице сказано возвращаться, холопке остаться. Мальфрид все выглядывала Рогнеду, но той не было видно. Игуменья, понявшая ее беспокойство, объяснила без вопросов:

— Анастасия в церкви, они еще с двумя инокинями ушли приводить в порядок могилы.

Им с холопкой освободили маленькую келью, в которой оказались две неширокие лавки для сна и одна для сидения, в углу божница, и все! Почему-то Мальфрид это даже понравилось, очень захотелось быть такой же — спокойной, сдержанной, ходить в черном одеянии, смотреть лучистыми глазами, добрым и понимающим взглядом.

Это желание усилилось, когда она увидела Рогнеду. Поразилась не меньше, чем князь Владимир, встретив бывшую жену в монастыре впервые. Подумалось, что эту женщину хоть в нищенскую рвань одень и лицо навозом вымажи, все равно будет хороша. Мысль о навозе напомнила проделку с княгиней Анной, стало смешно, и Мальфрид, не выдержав, фыркнула. Потом она по секрету рассказала Рогнеде про голубиный помет. Бывшая княгиня не смогла сдержать улыбку, но и только. Сплетничать о нынешней княгине попросту не стала.

Почему-то и это понравилось Мальфрид. Для себя боярыня решила, что лучшего места, чем монастырь, ей не найти. Но вечером инокини долго стояли на коленях в молитве, Мальфрид вместе со всеми, у нее быстро заболели колени и попросту устала, не могла дождаться окончания. Игуменья заметила, что боярыня меньше всего думает о самой молитве, а больше разглядывает остальных. Даже холопка, что приехала с ней, и та молилась более истово.

Но матушка Ирина уже поговорила с Анастасией, та посоветовала оставить Мальфрид ненадолго, мол, пусть сама поймет, что это не для нее. Так и решили, пусть поживет, благо пока есть где.

Утром Мальфрид подняли рано, надо стоять заутреннюю, потом трапеза. Если вчерашняя трапеза почти примирила боярыню с жизнью в монастыре, ей понравилась вкусная, хотя и скромная еда, то завтрак навеял легкую грусть. Он тоже был весьма скромным. Мало того, после завтрака все разошлись работать! Мальфрид отправилась вместе с Рогнедой и еще тремя инокинями полоть грядки. Они работали на огороде позади терема, потому боярыня не видела, как приезжал Старой, разыскивая свою буйную супругу. Но, поговорив с матушкой Ириной, он уехал, даже не подойдя к Мальфрид.

У монахинь получалось как-то ловко, им не мешало длинное одеяние, работали, не разгибаясь. Сначала Мальфрид попробовала так же, но быстро поняла, что от положения вниз головой в висках начинает стучать, приходилось выпрямляться. А от этого перед глазами стали мелькать маленькие мушки. Рогнеда, заметив, что подруга слишком часто встает в полный рост, подошла к ней:

— Мальфрид, ты на нас не смотри, мы привычные. Работай так, как сможешь. Я тоже сначала еле ползала. Или вообще посиди на бревнышках.

Боярыня, посмотрев на ушедших вперед монахинь и не намного отставшую от них свою холопку, вдруг возмутилась:

— Ну вот еще!

Она решительно подоткнула свой подол — чтобы не мешал — и снова принялась дергать вылезшую траву. Все же немного погодя сесть пришлось, слишком напекло голову.

К вечеру настырная Мальфрид валилась с ног, но на молитву встала вместе со всеми. Ирина за ее спиной переглядывалась с Рогнедой, она уже успела рассказать о приезде мужа и их уговоре пока подержать боярыню в монастыре. Если станет невмоготу, сразу пошлют за Старым, тот не собирался бросать свою жену надолго.

Ночью ломило все тело, ныли кости, гудела голова, но утром Мальфрид, хотя и с трудом, но поднялась и вышла к заутрене.

— Сегодня полоть не будешь, есть работа по дому, — объявила ей Рогнеда.

— Почему это? — почти возмутилась Мальфрид.

Рогнеда мягко тронула ее за руку:

— Здесь любая работа — послушание, и никто не спрашивает, почему сегодня надо делать то, а не это. Будем с тобой скоблить полы.

В глубине души Мальфрид радовалась, что не надо ползать по грядкам, выдирая эту противную траву, и понимала, что ей нарочно дали работу полегче. Две бывшие княгини действительно отскоблили все столы, лавки и даже полы в хороминах, потом начисто вымели крыльцо и двор и успели еще принести воды от речки. Спина от такой «простой» работы болела не меньше.

Вечером Мальфрид просто не смогла ни ужинать, ни даже проснуться на молитву. Бедняга проспала до утра, даже не повернувшись на другой бок, в своей одежде. Холопка тихонько стащила с хозяйки только сапожки.

Утром, открыв глаза, Мальфрид невольно подскочила — перед ее лавкой стоял… Старой. С отеческим укором глядя на свою беспокойную жену, он поинтересовался:

— И долго ты здесь жить собралась?

У Мальфрид взыграло ретивое, села, поправляя волосы и платье:

— Всю жизнь!

Муж не стал ничего выговаривать или насмехаться, только спросил:

— А я?

Они сидели, глядя друг на дружку довольно долго, потом боярин вздохнул:

— Поехали домой, а? Рано тебе еще в монастырь. У нас уже все собрано, возок ждет. Дома же лучше, и мне без тебя плохо будет.

Мальфрид тоже вздохнула, с трудом выпрямляя страшно ноющую спину:

— Поехали! Плохая из меня монахиня.

Провожали ее все, кто был в это время на дворе. Рогнеда, прощаясь, все же заметила:

— Если что — приезжай!

Не знали две бывшие княгини, что именно их сыновья — Ярослав и Мстислав — через несколько лет поделят меж собой Русь, а после смерти Мстислава вся она будет под властью Мудрого хромца Ярослава.

В монастыре осталась холопка Стешка: ей понравилось, захотела для начала побыть послушницей, чтобы потом принять постриг. Боярин Старой согласился, пусть живет, если лежит к тому душа.

Почему-то теснота в возке рядом с мужем не показалась Мальфрид обидной, хотя Старой явно не похудел. Зато она поняла, что нужна боярину и тот совсем не так плох. А что храпит, так можно же и врозь спать…

Мальфрид ничуть не изменилась, так же не пропускала взглядом ни одного крепкого парня, так же наставляла мужу рога по ночам, так же ругала его за грузность, но они все равно жили душа в душу.

* * *

Торг пока не подходил к концу, и большая вода на Непре еще не начала спадать, но кое-кто из киевских гостей уже двинулся восвояси. Сначала те, кому проходить пороги, таким задерживаться нельзя. Уплыли и норманнские ладьи с чудными мордами на носах, им тоже надо успеть к истокам Непры по большой воде. У дальних гостей торг короток, кто сейчас не уйдет, будет сидеть в Киеве год. Вятичи могли не торопиться, они пришли на малых челнах, груженных доверху скорой, медами и воском, продали все быстро, взяв хорошую цену даже за сами челны, оставили только те, на каких обратно пойдут. Торг для них закончен, и Хотей решил не сидеть более без толку, а поутру отправляться обратно, дома тоже дел невпроворот, нечего зря время терять.

Вятич Власко отправился побродить по торгу, хотелось все запомнить, чтобы рассказать дома. Он понимал, что в другой раз могут и не взять в Киев, уж больно косился на своевольника Хотей, не ровен час скажет Смелку слово противное на внука, тогда и в соседнюю весь не уйдешь, не то так далеко. Потому решил Власко подышать волюшкой. Его не тяготил докучливый догляд старших, неглупый вятич понимал, что Хотей сторожит молодежь по праву, а потому у Власка и мысли не было утечь от сородичей. Но вышло иначе.

На торге, как всегда, стоял немолчный шум, каждый или предлагал свой товар, или приценивался к чужому. Вот ромей пересыпает из ладони в ладонь зерно, пытаясь доказать росичу, что в нем много шелухи. Хозяин спокойно следит за толстым, точно колода, гостем. Чем дольше тот веет зерна руками, тем они чище. Оба давно поняли, что ромей заберет все по хозяйской цене, ему уже пора уходить, долго торговаться нельзя. Теперь только идет борьба упорства, устоит перед натиском ромея росич, получит хорошую цену, а нет, так потрет гость руки и посмеется сам с собой над глупым славянином. Нет, устоял росич, ударили по рукам как спрашивал, сделал ромей знак крупному парню с угрюмым лицом, тот легко подхватил куль с зерном, взвалил на спину и засеменил бегом к берегу. Сам ромей остался на месте, зорко выглядывая вокруг — сторожил еще два куля. Росич припрятал за пазуху что получил и направился в сторону, где предлагали свои товары ковали. Власко улыбнулся — наберет железа кованого, вот и весь торг, всем хорошо.

В другом ряду продают выделанные кожи, пахнет кисло, но очень знакомо. Кожи вымочили в специальной закваске, чтобы они стали какая мягче, а какая, напротив, тверже крепкого дерева. Это большое умение — выделка кож, кожемяками Русь всегда славилась. А вот то, что из кож сделали — конская сбруя, ремни, даже усмошвецы сидят с сапогами, только нет ни тулов для стрел, ни щитов, обшитых крепкой кожей. Такой товар в другом месте, там все больше толпятся дружинники, оглядывают брони, щиты, натягивают, пробуя силу, луки, гнут над головами звонкие мечи, любуясь игрой переливов по булату… Туда Власка и манить не нужно, ноги сами несут к щитникам да латникам, засмотрелся парень на бронь кольчатую, что играла на солнце блеском своих колец. Ажурная, что твоя паутина, но сразу видно, что крепка, не всякий меч пробьет.

И вдруг слева сзади послышался какой-то шум. На торгу всегда шумно, но тут видно кого-то ловили. Не вора ли? Власко оглянулся, нет, дружинники пытались взять в кольцо его недавнего соперника по борьбе на берегу. Дрегович был безоружен против троих воев с мечами. Так нечестно, трое против одного да еще и безоружного. Не задумываясь Власко метнул парню какую-то жердину, попавшуюся под руку, и прыгнул к нему сам, выставив такую же:

— Не тронь!

Внезапное появление защитника остановило дружинников, но только на мгновение. Сам Власко уже понял, во что ввязался, даже вдвоем они не устоят против вооруженных людей, мечи разнесут их жерди при первом же ударе, но отступать было поздно. Ловко увернувшись, он отскочил чуть в сторону, отвлекая на себя сразу двоих и давая возможность дреговичу удрать. Но Перемысл не собирался этого делать, тот в свою очередь смело отбил удар дружинника, оставшись после него с обломком жерди. Парням пришлось бы туго, если бы вдруг драку не остановил чей-то зычный голос:

— Эй! Кто моих дружинников обижает?!

Вперед вышел, заслоняя собой парней, высокий крепкий человек. Вои опустили мечи, видно, заступник был им хорошо знаком, но один из нападавших все же недоверчиво протянул:

— Твои-и?.. А чего ж они у тебя безоружные и бездоспешные?

Человек оглянулся на опустивших обломки своих жердин Власка и Перемысла, и усмехнулся:

— Вот и выбираем что надо…

Дружинники ворча отошли, нехотя вкладывая мечи в ножны, защитник обернулся к парням:

— Чего в драку ввязываетесь без смысла?

Власка поразили его синие как весеннее небо глаза, глядевшие насмешливо и чуть с вызовом, но он упрямо боднул лобастой головой:

— А чего они втроем против одного?

Воин довольно хмыкнул.

— Кто вы? Откуда?

— Я Власко, вятич, — не посмел уйти от ответа парень, с тоской думая о том, что если тот что скажет Хотею, то неизвестно, как дело повернется.

— А я Перемысл, из дреговичей.

Их спаситель снова хмыкнул:

— А я Негош, княжий сотник, набираю вот воев в дружину.

Тут они заметили, что дружинники, видно поняв, что их обманули, не ушли, а остановились чуть поодаль, наблюдая за разговором. Негош покачал головой:

— Не знаю, что натворили, но расправы вам не миновать.

Те и сами понимали, что дело худо, даже Власку, который и не знал, почему гнались за Перемыслом, и то достанется.

Помощь пришла от того же сотника:

— Ежели не тати, вам одна дорога — ко мне в дружину, княжьих людей не тронут.

Раздумывать некогда, и парни кивнули, соглашаясь. Негош пробурчал:

— Шкуру спущу, ежели что!

Дружинники какое-то время внимательно следили за тем, как сотник выбирает для своих новых воев луки, прилаживает на руки червленые щиты, меряет мечи… Потом, видно, поверили, потому как растворились в толпе. Постепенно на новых дружинников перестали обращать внимание и все остальные, кого отвлекла от дел неожиданная стычка. Только теперь Власко задумался о том, как быть: бежать ли за спинами людей к своим или впрямь пойти с сотником под его начало. Негош, видно, почуял эти колебания парня, потому что обернулся к нему, внимательно глядя своими синими глаза в его голубые:

— Ежели хочешь уйти, иди сейчас. Не попадешься княжьим людям — твоя удача, попадешься — твоя беда. Но ежели останешься, то служить будешь по чести, иначе я тебя сам им отдам.

Сказал как отрезал и отвернулся, давая Власку возможность исчезнуть. Но парень остался, от сотника веяло такой силой и правдой, что более всего сейчас Власку хотелось быть с ним рядом.

Перемысл о том и не помышлял, он сразу решил для себя, что станет дружинником, и был только рад словам Негоша.

Оружие выбрали тщательно, но сотник его не отдал новым ратникам, те не обижались, и впрямь, дорогой доспех нельзя отдавать в руки первого встречного, надо убедиться, что человек достойный, а меч неумехе и в руку вложить грешно. Ни Власко, ни Перемысл мечом хорошо не владели, вот луки — другое дело, с луком мальчишка впервые встречается, как только силенки в руках наберет, чтоб тетиву натянуть, и не расстается всю жизнь. Власку очень понравилась кольчатая бронь, какую он разглядывал, когда услышал шум стычки, но он не смел и слова сказать сотнику про свой интерес, любую вещь надо либо сделать, либо заслужить, либо добыть в рати. Мысленно махнув рукой: «Все еще впереди!», он стал думать о другом — как подать весточку Хотею, что он стал дружинником? Негош, видно, понял заботу парня, потому что сам спросил:

— Своим как скажешь? С тобой пойти ли, чтоб сомнений у них не было?

Власко только благодарно кивнул, все же не собирался в дружину, бесед таких не вел, какими глазами на Хотея с товарищами глянет?

Перемысл от помощи отказался:

— Некого мне оповещать, один я.

Власко тихо ахнул:

— Изверг, что ли?

— Не-ет, из рода ушел в Киев… по делу…

Но дальше говорить не стал, промолчали и Негош с Власком, придет время, сам парень откроется, по всему видно, что не тать, скорее беда у него какая.

Челны вятичей были уже гружены тем, что набрали на торге для племени, оставалось дождаться утра и отплывать. Появлению сотника с парнями Хотей с товарищами подивились, но ничего не высказывали, гостеприимно пригласили к огню, вопросов не задавали. У русичей не принято спрашивать, коли нужно, человек сам все скажет. Негош расспросил о торге, о том, все ли удалось, покивал головой, услышав, что все прошло хорошо и споро, отведал вятичского меда и запеченной рыбы и завел разговор о том, с чем пришел. Власко напряженно вслушивался, как объяснит сотник, почему вдруг позвал к себе?

Тот рассказал, что на торге вдруг увидел, как трое вооруженных ратников преследуют безоружного парня, но вмешаться не успел. Хотя вятичи ничего не произнесли вслух, нельзя перебивать человека, по их лицам было видно, что и они бы не стерпели. Не удержался только Сволп, мотнул большой косматой головой:

— Парень тот тать?

— Нет, может, провинился в чем, но не душегуб. Вот он, — Негош кивнул на Перемысла.

Десятки глаз впились в лицо дреговича, сразу замотали головами почти все — нет, этот на татя не похож, а если провинился в чем, так разобраться надо, а не нападать втроем на одного. Сотник чуть усмехнулся в усы: не один Власко среди вятичей такой.

— Вот и встал на его защиту ваш Власко. Но не миновать бы им беды, если б княжьи ратники меня не знали, пришлось им сказать, что парни тоже дружинники, только мои.

Негош хитровато блестел глазами на Хотея и остальных вятичей, ожидая вопросов. Хотей вздохнул:

— А ты ли не княжий?

— И я княжий, только не рядом с князем Володимиром, а по его воле набираю свою сотню для защиты Руси на пограничье.

Вот оно! Это было то, о чем поведали вятичам захожие тиуны, князь киевский ставит грады у Степи и насаживает в них новых воев, каких набирает по всей Руси. Тяжело задумался Хотей. То, что у Власка были мысли о дружине, знали все, но не собирался парень ныне в нее идти. Что за недавнего соперника заступился, тоже верно, любой не стерпел бы, и что спас его от княжьего гнева сотник, понятно. Как же теперь быть? Отпустить от имени рода парня в дружину? Что скажет Смелк за внука? С другой стороны, захочет Власко уйти, и никто не сможет неволить.

— А сам-то в дружину пошел бы? — Чего было спрашивать Хотею, и так знал ответ.

Власко кивнул:

— Думал про то…

— Я не неволил. Коли решит — приму, а нет, так мне подневольный не нужен, мне с ними щитом для Руси стоять, заслоном от набежников степных, от каких покоя Руси извека нет, — голос Негоша был суров, но спокоен. Вятичи подумали, что и в его словах есть правда.

Хотей кивнул:

— Коли сердце лежит к ратному труду, иди, Власко. Смелку скажу, что за Русь встал. Только не опозорь род, ежели будешь воем, так таким, чтоб вятичам за тебя не стыдно было!

Парень стоял, чуть смущенный всеобщим вниманием, не зная, что отвечать на такое напутствие. Вдруг подал голос Раст, всегдашний соперник Власка по забавам:

— А всех ли берешь в дружину? Меня возьмешь?

Не успел Негош ответить, как отозвался Хотей:

— А ты род спросил?!

Раст смутился:

— И Власко без спроса…

— Власко невольно попал, хотя и не против был, а ты вперед сам лезешь!

Спор разрешил сотник:

— Ежели род отпустит да тягот ратных не убоишься, возьму. Только легкой жизни не жди, много потов сойдет и кровавых мозолей сотрешь, пока я тебя до дела допущу, а коли не выдержишь — погоню с позором!

— Я труда не боюсь! И воем стану не хуже Власка! — ярился Раст.

Негош усмехнулся в усы:

— Ишь какой!

На том и порешили, из племени двое не вернулись с торга, но не погибли-сгинули, а попали в дружину на ратную службу.

В новые грады и вокруг них садились многие изверги из дальних родов Руси. Раньше в пограничье со Степью жить не давали постоянные набеги, теперь же под защитой построенных крепостей люди искали спокойствия хоть на несколько лет. Здесь пока не было тиунов — сборщиков дани, князь не брал с новых жителей, чтоб смогли встать на ноги, здесь не было и боярского гнета. Надолго ли? Но русские люди не привыкли загадывать далеко, сейчас живут, и ладно. Придет завтра, вот и будут головы ломать, как с завтрашним лихом справиться.

Росли грады, строились церкви, крестили людей в ближних и дальних весях, менялась Русь… Но сколько же в ней еще предстояло сделать!

* * *

Дождь то монотонно колотил по крыше, то хлестал по вековым бревнам верхнего яруса терема, навевая тоску. Иногда налетал порывами ветер, бросал в слюдяные окна целые горсти воды, потом снова начинался надоедливый стук капель.

К княжьей ложнице кто-то торопился. Был уже довольно поздний вечер, такие шаги могли означать только одно — спешные вести. Владимир поднял голову, ожидая появления на пороге кого-то из гридей. Так и есть, в распахнутой двери появился гридь, дежуривший внизу:

— Княже, к тебе вестник из Турова. Пускать ли? Говорит, срочно.

Князь кивнул:

— Веди сюда.

Гридь замялся:

— Да он мокрый весь, с дороги. — Добавил, точно извиняясь за непогоду: — Льет весь день…

— Веди! — почти гаркнул Владимир. Срочные вести из Турова могли означать что угодно.

Посланник действительно был мокрым, вода стекала с его одежды ручьями, сапоги в грязи. Хотя и постарался что можно оставить в гриднице, остановился у порога, но все же наследил к полному неудовольствию челяди. Но уж о чем меньше всего сейчас болела голова у князя, так это о мнении холопов.

— Говори!

Посланник произнес одним выдохом:

— Князь Туры помер!

Владимир выпрямился, глаза прищурились:

— Та-ак… А Изяслав?

— Князь у себя в городе. Меня прислали сообщить. Что делать велишь?

— Пока иди отдыхай. Завтра решу, — махнул рукой Владимир.

Далеко за полночь, но в княжьей ложнице горит свеча. Владимиру не до сна. Новость, пришедшая из Турова, не дает покоя. Прав тот, кто прислал гонца, решать надо срочно. Только что решать?

Недалеко от Турова Изяславль, но княжич там слишком молод, чтобы взять под себя и дреговичей. Оставлять Туров без правителя тоже нельзя, стоит об этом узнать гнезненскому князю Болеславу, сыну Мешка, или ятвягам, прощай, туровские земли, а там и полоцкие тоже… Кого отправить посадником? Был бы рядом Добрыня, поехал бы он.

Много земель взял под себя князь Владимир, теперь удержать надо. Но посадник есть посадник. Даже в Новгород князь вынужден был отправить Вышеслава, потому как почуял, что Добрыня, взяв город под себя, сделает князем новгородским своего сына Коснятина. Если кого также посадить в Турове, то этих земель можно лишиться и без ятвягов. И тут князя точно озарило: надо не посадников сажать, а уделы сыновьям выделять, тем, которые взрослее! Святополк, Ярослав и Всеволод давно на коня сели, давно с дружиной ходят, пусть под его крылом, но все же… Кого куда сажать? Сыновья почти одного возраста, дашь стол одному, надо и другому. Изяслав давно удел имеет поневоле, Святополк и Ярослав всего лишь на год брата младше, Всеволод еще на год.

Отправить в Туров Ярослава, а Всеволода в соседние Червенские земли? Тогда как быть со Святополком? Владимир крепко задумался. Рогнедичи, оказавшись близко друг с дружкой, могут и воле отца не подчиниться. Всеволод рядом с ним тих и спокоен, а окажется далече у братьев Изяслава и Ярослава под боком, кто знает, как себя поведет… Нет, Рогнедичей тоже не годится всех в одно место собирать. И Изяславу хватит в глухом углу сидеть, пора Полоцк под себя брать, там о княжьей руке забывать стали.

К утру пришло решение. Первые лучи солнца, прорвавшиеся сквозь тучи, осветили ложницу, точно подбадривая князя. Солнца не видно несколько дней, а теперь вдруг выглянуло, веселя все вокруг. Владимир велел звать к себе сыновей. Гридь подивился раннему распоряжению, но вспомнил о ночном гонце и со вздохом поплелся выполнять приказ. Княжичи тоже немало удивлены, но собрались быстро, понимая, что отец зря звать не стал бы.

Владимир позвал всех троих к себе в ложницу, а не в трапезную, где обычно вел беседы. Он явно взволнован, лицо уставшее, под глазами мешки. Не спал или недужен?

— Пришло время, сыновья, на себя землю русскую брать! — князь начал сразу без обиняков. Княжичи замерли от таких слов. Что значит «землю брать»? — Из Турова пришло нежданное известие. Умер князь Туры. Город без правителя остался. — Владимир подождал, пока в головах сыновей уложится это сообщение. Было видно, что Святополк и Ярослав успели сообразить быстро, а вот Всеволод крутил головой, оглядываясь на братьев, еще не понял, что это значит. Князь продолжил уже скорее для двух старших, чем для него:

— В Туров поедешь ты, Святополк! Князем поедешь, не посадником. Под себя дреговичей возьмешь. Рядом на Волыни сядет Всеволод, он моложе, но и волыняне спокойней. А ты, Ярослав, отправишься в… ростовские земли.

Мгновенная остановка была нужна, чтобы сын отвлекся от первого сообщения. Замерли все трое, каждый думал о своем. Святополк и рад, и обеспокоен. Туров — сильный град, князь твердо держал свои земли, и не так далеко от Киева, но рядом Гнезно, как бы рать без конца не пришлось держать. Болеслав с Туры не связывался, как со Святополком станет себя вести? Всеволод понял только одно — он теперь князь в Червенских землях! Больше других нахмурился Ярослав, и недаром. Ростовская земля далеко, очень далеко. Раньше под Новгородом стояла, но после того как Добрыня Новгород крестил, Ростову волю дали. Там княжий посадник, да только слышно, что пьянствует и ничего не делает. Но Ростов дань шлет без обмана, зачем Владимиру там князь понадобился? Не иначе, чтоб только убрать самого Ярослава с глаз подальше… Сердце княжича захлестнула обида, мать в монастыре, Изяслав далече, Всеволода в один конец отправляет, его в другой. Скоро Предслава заневестится, тоже отдадут куда-нибудь, вот и разбросаны все Рогнедичи, точно горох по амбару…

Но вслух спросил другое:

— Отпустишь ли Блуда со мной?

Владимир кивнул:

— Ежели сам поедет.

Ярослав подумал, что обязательно поедет, только бы с глаз долой от княгини Анны, которую страшно не любит и которая отвечает ему тем же.

Больше обсуждать нечего, но князь велел Святополку задержаться. Ярослав уходил, оглядываясь на брата. Что еще отец может ему сказать, кроме того, что отправляет от себя?

Оказалось, может. Владимир кивнул сыну, чтоб вернулся на лавку, сам прошелся по ложнице, видно не зная как начать следующую часть разговора. Не зря он не спал до самого утра, многое передумал.

— Святополк, — князь никогда не называл его сыном, только по имени, — я понимаю, что Туров далеко и в беспокойных землях. Почти рядом Гнезно, да и ятвяги неспокойны. Чтоб ляхов замирить, надобно вот что сделать… Сосватаем тебе дочь Болеслава Марысю. Говорят, девка красивая да неглупая, достойная княгиня будет. И тебе уж жениться пора…

Святополк хотел возразить по поводу жениться, рано еще, но подумал, что так даже будет лучше и промолчал. Князь вгляделся в лицо пасынка, что он там себе решил?

— Ну, что ответишь?

— Будь твоя воля, князь. Я готов.

— Вот и хорошо, вот и ладно, — почти обрадовался Владимир, хотя прекрасно понимал, что другого ответа и быть не должно. Как может возразить Святополк? Да и зачем, князь придумал очень верный выход для всех. Туровские земли для Святополка неплохи, а женитьба на гнезненской княжне тоже заманчива. — Сегодня же шлем сватов к Болеславу, чтоб кто не опередил, — усмехнулся князь.

Ярослав не ушел из терема, ждал брата.

— Ну что?

Тот только плечом повел:

— Женит меня на гнезненской княжне, чтоб с Болеславом замириться.

Княжич кивнул:

— И то дело! И тебе сидеть спокойней будет. Да говорят Марыся хороша собой.

Святополк глянул на рассудительного брата, вот у кого поучиться выдержке! Самого в дальние земли отсылают, вернется ли? А он и бровью не повел, точно заранее все знал.

Святополк ошибался, Ярослав очень переживал из-за решения отца, внутри все горело от обиды, да только к чему ее другим показывать? Оставалось спросить Блуда, пойдет ли с ним воеводой?

Верный Блуд согласился. Ростов, конечно, не Киев и даже не Новгород, но и там люди живут. А если живут, значит, ими должен кто-то править. Уж лучше князем в Ростов, чем посадником куда-нибудь в тот же Псков.

Ярослав не задал один важный вопрос: когда ехать? Его задал Блуд. Оказалось, скоро. Во всяком случае, Святополку, а значит, и остальным. Ярослав заторопился к матери, теперь они будут далеко, очень далеко.

В монастыре тихо, все заняты своими делами, кто по хозяйству, а кто рукоделием занимается, вышивка монахинь приносит немалый доход. Рогнеда вышивает, ее работы одни из лучших, потому Ярослав даже не сомневался, где найти мать. Но ошибся: бывшая княгиня сгребала навоз! Подняв голову от лопаты, которой ловко орудовала, она радостно улыбнулась сыну:

— Ярослав!

Радость в глазах матери была неподдельной. Хотя и виделись не так редко, все равно ждала его прихода. Внимательно оглядела, для матери и взрослый сын все равно ребенок, убедилась, что опрятен, что здоров, и только после этого принялась расспрашивать про дела. Сын вздохнул:

— Печальная весть. Умер князь Туры…

Рогнеда осенила себя крестом:

— Упокой, господи, его душу.

Ярослав тоже перекрестился, но напомнил, что Туры не был крещен.

— Ничего, Бог един, потому за всех молиться надо.

Сын видел, что Рогнеда сразу задумалась о том, как там Изяслав, поспешил успокоить:

— Изяслава отец ставит над Полоцком, а в Туров сажает Святополка.

Мать вскинулась, глаза заблестели. Изяслав становится полоцким князем? Случилось то, о чем она мечтала? И почти сразу в глаза вернулось беспокойство: старший с уделом, а сам Ярослав как? Тот улыбнулся, словно материнские мысли читал на ее лице.

— Всеволод поедет в Червенские земли, новый град там будет — Владимир на Волыни.

— А… ты? — Рогнеда внимательно всмотрелась в лицо сына. Раз о себе не говорит, значит, что-то не так.

— Я в Ростов князем. С Блудом.

— Куда?! — ахнула мать. Ростов так далеко, это не Туров и не Полоцк, там медвежий угол! Это не просто выделение своих земель, это ссылка, и более жестокая, чем для нее с Изяславом.

Ярослав накрыл ее руку своей ладонью:

— Я уже вырос, мама. Не бойся за меня. Возьму под себя далекие земли, наведу порядок, все устрою как надо. Блуд поможет.

Рогнеда сокрушенно зашептала:

— Я ведь сама просила князя дать удел подальше от Киева, как подрастешь…

Сын согласился:

— И то верно, чем дальше от этой… мачехи, тем спокойней!

Ярослав обещал еще не раз зайти до отъезда. Так и случилось, они много говорили, Рогнеда рассказывала о князе Рогволоде, о том, как обустраивала Изяславль, надеясь, что сыну пригодится ее опыт в дальних землях, повторяла и повторяла о своей любви к нему, точно чуяла, что после отъезда уже никогда не увидятся.

Всеволод зашел лишь раз, но долго не просидел, отговорился делами. Он так и остался ничьим сыном, ни в отца, ни в мать, сам по себе.

И все же они свиделись позже…

* * *

Гнезно городок маленький, но это столица польских королей. Десяток узеньких, мощенных булыжником улиц, небольшая торговая площадь, костел, а еще мрачный, сложенный из камня замок. В замок перекинут через ров с водой подъемный мост. Стража бдительна, всегда начеку, мост держат в полуопущенном состоянии. Так надежней, если покажется враг, то недолго и поднять, если же подъедут свои, то живо опустят.

Вдали на дороге показались всадники. Стража напряглась, выглядывая. Что за люди? Не пора ли бить тревогу? Но кавалькада ехала нарядная, выглядит так, точно свататься… Знать бы страже, что так и есть.

К поднятому мосту первым приблизился всадник на гнедой кобыле, чуть пришпорил ее, лошадь, заржав, поднялась на задние ноги, но тут же встала снова.

— Эй!

В маленькое оконце-бойницу воротной башни выглянуло встревоженное лицо стражника:

— Чего надо?

— Князь Гнезна Болеслав нужен.

Охранник фыркнул:

— У нас не князь, а король!

Всадник захохотал:

— А по нам хоть ампиратор! Зови Болеслава! Мы вашу княжну Марысю сватать приехали!

Из-за стены донеслось:

— Не княжну, а королевну! И Марыся она для своих, а для вас королевна Марина!

Но мост опустился. Въехавших на него всадников все так же придирчиво оглядели два стражника с длинными пиками в руках. Русич усмехнулся, если бы хотели их посечь, то какие пики помогут, побили бы стрелами на подходе. Подумал, но вслух ничего говорить не стал, все же в чужие владения приехали, надо уважать.

Гнезненский правитель вышел к русичам не сразу, выждал положенное время, чтобы не показалось, что спешит отдать дочь. Русичи успели не только освоиться в большом рыцарском зале, поглазеть на развешанное по стенам оружие, но и даже чуть подмерзнуть. Видно, не слишком хорошо топят в замке. Хозяин, что ли, скуповат? Конечно, гнезненский правитель знал о посольстве давным-давно, как только въехали на его земли. Нашлись доглядчики, которые сообщили, но русичи и не скрывались, напротив, старались выразить свое уважение.

Болеслав высок ростом, немал телом, с годами обрюзг, на коня и то садиться тяжело. Подбородок гладко выбрит, точно на дворе не вечер, а утро, пышные, поседевшие усы старательно разложены по сторонам рта. Глаза смотрят почти не мигая, взгляд тяжелый, требовательный. Разглядывал русское посольство долго, хотел заставить русичей заерзать в ожидании ответных слов. Не дождался, русичи смотрели так же, прямо и не мигая. Бажену еще в Киеве сказали об особенности Болеслава — глядеть неотрывно. Сам Бажен был готов и остальных приучил.

Гнезненский правитель, не дождавшись, чтоб русичи глаза опустили, хмыкнул, рукой повел, чтоб садились за большие столы. Но Бажен и к этому был готов, не пошевелился, остальные тоже ждали, глядя на своего старшего.

— Мы к тебе, король Болеслав, от киевского князя Владимира с наказом.

Болеслав хмыкнул, понравилось, что не поторопились за столы садиться, пить, есть. Но все же заявил:

— Про дело после поговорим, сначала с дороги меда да пива нашего отведайте.

Бажен снова возразил:

— На Руси за столы в грязном платье не садятся, то неуважение к хозяевам, нам бы отряхнуть пыль дорожную.

Болеслав кивнул, велел слугам проводить в покои.

Бажена князь отправил не только сватать, но и меж делом посмотреть, чем Гнезно живет, чего надо опасаться. Посланник смотрел. Он даже рад тому, что лях тянул время ради ублажения своей гордыни, использовал эти дни с толком. Вел беседы со шляхтичами, осматривал костел и рынок, ездил на охоту и просто погулять вокруг замка.

Немного позже он все же обсуждал с Баженом условия женитьбы князя Святополка Туровского на королевне ляхов Марине. Гнезненский правитель всегда мечтал отдать дочь за сильного и богатого короля. Святополк под такое определение не очень подходил. Туровские земли не самые богатые на Руси, а молодой князь не самый сильный среди Владимировичей. Почему же Болеслав согласился на брак дочери со Святополком?

Бажен уже понял, почему Болеслав согласен жить миром с Русью, просто пока еще не очень силен. А вот почему гнезненский правитель так легко, хотя и с потугами изобразить раздумья, согласился на брак Марины со Святополком, сообразил вдруг. В один из вечеров, когда уже собирались домой, большое количество выпитого вина развязало языки не только шляхтичам и русским послам, но и самому Болеславу, тот проговорился. Случайно, но Бажен то, что надо, услышал. Лях делал ставку на Святополка, потому что тот прежде Владимира имел право на киевский престол как сын старшего из братьев Святославичей Ярополка! Даже очень нетрезвый Болеслав заметил интерес во взгляде Бажена к этим словам, но промолчал. Знать бы русичу, чем это обернется!

С особым интересом смотрели русичи на вышедшую к ним королевну Марысю. Польский король повернул голову в сторону дочери, с удовольствием чуть улыбнулся:

— Панове, моя дочь Марина…

Марина и впрямь хороша, ляхи не обманули в своей хвальбе. Не в отца, видно, удавалась, в мать, германскую королевну. Роста чуть выше среднего, она отличалась стройностью и крепостью фигуры одновременно, светлые волосы заплетены в косу и уложены вокруг головы большим венком, брови хотя и не черны, но вразлет, глаза с зеленоватым отливом. А еще румянец во всю щеку. Бажен даже украдкой подумал, что не по княжичу невеста.

Наконец гнезненский правитель объявил о своем согласии на брак любимой дочери Марыси с туровским князем Святополком. Пообещал отправить в Киев вслед за русским посольством и свое, чтобы договориться о свадьбе, а потом уж привезти невесту. Саму Марысю согласия никто не спрашивал. А девичье сердце лежало к молодому шляхтичу Казежу. Девушка успела тайно расспросить одного из русичей о князе Турова. Ничего хорошего не услышала, Святополк уродился не в красавицу мать, а в невзрачного отца, князя Ярополка. Ее отец Болеслав уже поговорил с дочерью, объяснил, что если станет себя умно вести и умно мужа наставлять, то будет править не только Туровом, но и Киевом, то есть всей Русью. Князь Святополк нынешним правителем Руси Владимиром обижен, ему по праву Русь держать, значит, надо этого добиться. В голосе отца временами слышалась неуверенность, но когда дочь спросила, чего тот боится, Болеслав не сразу ответил. Но подумал и решил, что когда еще придется говорить с Марысей, и все же пояснил:

— Святополк слаб духом, мягкотел, хотя князя Владимира и своих братьев не любит.

Королевна все поняла и без остальных слов, положила ручку на руку отца:

— Не бойся, отец, при нем буду я!

Болеслав благодарно посмотрел на свою разумную дочь. Из нее выйдет хорошая королева русов!

После этого, узнав, что в светелку к Марысе поздним вечером вдруг стал захаживать шляхтич Казеж, ничего не сказал. Но стоило дочери все же отправиться в Туров, как шляхтич тоже отправился… к праотцам. Королевна об этом не узнала, но ей было бы все равно. Марыся свое получила, не хотела доставаться сразу нелюбому Святополку, потому приласкала от души понравившегося шляхтича, а верная служанка научила и как остеречься, и как мужа обмануть.

Но это было после, а сначала Болеслав провожал русское посольство. Собирал в дальнюю дорогу заботливо, сам осматривал, хорошо ли подкованы кони, крепки ли подпруги, каковы дорожные припасы. И наставлял, наставлял… Особо про то, какой дорогой лучше ехать, все твердил, что сами русичи выбрали не лучшую, мол, на развилке надо бы свернуть влево, там быстрее и удобней. Бажен ничего не возразил на такой совет, напротив, согласно кивал, даже чертил на бересте, как ехать. Обещал все передать князю Владимиру, сказать, чтоб ждал посольство от Болеслава, а позже и Марысю.

Сама королевна, услышав совет отца, едва сдержалась, даже рот рукой прикрыла, чтоб не сказать, что та дорога ведет в никуда, в болота, по ней давно никто не ездит. Сдержалась, но отца позже спросила. Тот, хмыкнув, ответил, что так надо.

— Ты не собираешься меня Туровскому князю отдавать? Это только обман?

Болеслав отрицательно помотал головой:

— Нет, дочь, все не так. За князя ты пойдешь, да только мы свое посольство пришлем.

— Почему? — поразилась Марыся.

— Этот русич услышал, что не надо бы слышать. Им не жить. А наше посольство позже поедет, сделаем вид, что не ведаем, куда киевское подевалось.

Рогнедичи отправились к матери прощаться. Рогнеда поразилась решению князя, но как она могла возразить? Понимала только одно — сыновья будут далеко, и когда еще свидятся, одному богу известно. Всеволод пришел только из-за Ярослава, все торопился, потому мать и отпустила его быстро. Старший брат задержался дольше.

— Ярослав, ты станешь сильным князем, ты справишься с Ростовом. Предславу попроси заходить ко мне чаще. Мне самой на княжий двор дороги нет. Как ей там живется с мачехой? Сама ничего не говорит, но я же по глазам вижу, что не слишком княгиня с ней ласкова.

Сын дернул плечом, о мачехе и слышать не мог:

— А с кем она ласкова? Только с отцом, да и то когда добиться своего хочет. Ромейская кровь — она и есть ромейская. Ее придумка нас всех подальше друг от друга и от Киева разослать! Кто при отце остается? Дочерей замуж выдадут, будут только Бориска с Глебом, те и слова против никогда не скажут, да ее сыновья.

Чувствовалось, что княжич не просто раздражен, он обижен до глубины души. Рогнеда подумала, что зря князь так с ее сыновьями и со Святополком, но что она могла сделать? И вдруг попросила, чтоб Святополк тоже пришел, если не против. Ярослав подивился, но просьбу брату передал.

Святополк только кивнул в ответ и тотчас отправился в монастырь, ведь назавтра надо уезжать. Он с любопытством оглядывал монастырский двор, неказистый терем, в котором жили монахини, потом скромную келью мачехи. Но главное, что увидел — глаза Рогнеды, заботливые и ласковые. Бывшая княгиня смотрела на него материнским взглядом, да и говорила так же. Святополк решил, что позвала, чтобы передать что-то сыну Изяславу, который недалеко от Турова, но ошибся. Рогнеда помнила ту детскую обиду и досаду княжича, что братьев ласкают, а его нет.

Она смотрела на княжича с материнской любовью. И ей, как и всякой матери, было все равно, что тот не слишком хорош собой. Святополк удался в отца Ярополка, немного жесткое, несмотря на молодость, лицо, холодные глаза смотрят из-под почти сросшихся на переносице бровей настороженно. Тонкий, с нервными, подвижными ноздрями нос, от уголков тонких, бескровных губ к подбородку две складки. Лицо не юноши, но взрослого человека, хорошо знающего, что его недолюбливают.

— Святополк, ты уже самостоятельный князь. Скоро женишься. Невеста красавица, я слышала. Твоя мать Наталья далеко, позволь мне благословить тебя и на княжение, и на женитьбу?

Горло княжича перехватило так, что впору воздух ртом хватать. Князь Владимир всегда держал себя с ним, точно урок какой давал, матери мальчик был не очень нужен с малых лет. Только эта женщина не раз пыталась приласкать его, но обиженный княжич не давал. А вот теперь почувствовал, что в том была его главная ошибка. Стоило просто прижаться к плечу княгини, и он тоже мог бы считать себя ее сыном! Но теперь поздно, завтра княжич уезжает в дальние земли, а когда вернется и вернется ли вообще — бог весть…

И все же он преклонил перед мачехой колено. Рука Рогнеды легла на его волосы, погладила, губы прижались к макушке:

— Будь счастлив, сынок…

Еще не совсем взрослый, хотя уже и сосватанный княжич в ответ прижался к ее руке, спрятал лицо, Рогнеда почувствовала влагу на коже, но ничего больше говорить не стала, просто гладила и гладила упрямый вихор на затылке, никак не желавший прилегать к остальным. И думала о том, что не смогла вовремя приласкать княжича, чтобы и он не чувствовал себя одиноким среди многих людей. Сердце зашлось мыслью об Изяславе, старший сын тоже один и далеко. Всегда рвавшаяся на части между сыновьями, живущими врозь, Рогнеда молилась и не знала, как отмолить свою вину перед ними.

Когда Святополк наконец поднял голову, слезы на его глазах уже не были заметны.

— Княгиня, я буду заботиться о твоем сыне Изяславе…

Сказал так, точно это он старший, а не изяславльский князь. Рогнеда улыбнулась:

— Да ведь и он теперь будет не рядом.

— Как? — почти ахнул Святополк, он уже думал о том, как станет дружить со старшим братом.

— Не знал? Его князь в Полоцк сажает. Полоцк неблизко от Турова, хотя и ближе, чем Киев.

Глаза Святополка недобро блеснули. Рогнеда поспешила успокоить княжича:

— Ты о том не думай, земля русская велика, во всех городах должны князья сидеть. Князь Владимир верно решил. — Она чуть улыбнулась. — А про хороших людей в Турове я тебе расскажу…

После они еще долго сидели рядом, и Святополк слушал о том, каково живется в Турове, кому стоит доверять, а с кем надо бы осторожней… Чем лучше заняться по хозяйству, на что обратить внимание.

— Ты грамоту разумеешь ли?

— Нет, — смутился пасынок.

— Учи, от нее толку много. Я тебе стану писать, и Ярослав тоже…

Когда Святополк вернулся из монастыря, был уже поздний вечер. После разговора с Рогнедой не хотелось никого видеть, и княжич тихо прошел к себе в ложницу. Утром лошади уже стояли у крыльца и все было готово к отъезду, он все тянул, ожидая если не княгиню Анну, то хотя бы Владимира. Князь вышел-таки на крыльцо, но приветил его неласково:

— Ты где вчера был? Пора же ехать…

— В монастыре.

— Где? — изумился Владимир.

— У Рогнеды.

— А ты-то чего там делал? А-а… просила сыну привет передать? — догадался князь.

Глаза Святополка глянули с вызовом:

— Нет, благословила на дорогу, княжение и женитьбу.

Владимир почувствовал укор совести: у Рогнеды хватило ума и доброты приласкать всегда одинокого пасынка хоть так. А вот княгиня Анна даже не поинтересовалась, куда отец отправил сыновей. Еще он понял, что в тот миг навсегда потерял пасынка: Святополк никогда не будет его сыном.

Глядя вслед конникам, сопровождавшим княжича, он тяжело вздохнул: вот еще одна потеря.

Подсказки Рогнеды очень пригодились Святополку, когда тот приехал в Туров.

Королевна Марина вышла замуж за Туровского князя Святополка. С ней в Туров приехал и наставник Рейнберн. Марыся стала княгиней туровской, а Рейнберн соглядатаем при князе. На свадебном пиру в далеком Турове рядом со Святополком не было никого из его родных, даже Изяслав из Полоцка не приехал. Он слишком не любил ляхов и не слишком любил брата, чтобы пускаться в дальнюю дорогу. Святополк затаил обиду еще на одного брата, а уж на князя Владимира тем более.

* * *

Ростовские земли не зря зовут Медвежьим углом, этого зверья здесь видимо-невидимо. Непроходимые леса кишат дичью, реки и озера рыбой и птицей, здесь всего вдоволь, кроме пустого места. Полян мало даже лесных, дорог нет, ездить можно только по замерзшим рекам зимой либо плыть по ним же на ладьях. Ростов — давнишний погост, он много меньше соседнего Сарска, где правят мерянские волхвы. В Сарске почитают Велеса и не собираются менять веру подобно киянам или новгородцам. Понимал ли князь Владимир, куда отправлял совсем еще молодого Ярослава? Или надеялся на многоопытного Блуда? Но и сам молодой князь оказался не промах.

Нелегкое, ох, нелегкое наступило время. Ростов — место не ближнее к Киеву, но не в том трудность. Свой посадник в городе, пусть и не очень силен, пусть и не из знатных, но ведь есть же! А главное, ростовчане хоть и помогали Добрыне крестить Новгород, но сами этого делать не собирались. На Новгород пошли, чтоб свою волю найти, видно, обещал им Путята, что перестанут Новгороду подчиняться, если помогут. Помогли, вроде как волю получили, а значит, и своего князя, из Киева присланного. Но если ростовский посадник подчинялся Киеву беспрекословно и мог уступить свое место Ярославу спокойно, то совсем другое дело Сарск, что рядом с Ростовом. Этот город много крупнее и богаче, там тоже свой князь, и самое главное — в Сарске чтят Велеса и не собираются менять его на христианскую веру! Здесь не только Блуду, но и самому князю Владимиру ничего сделать не удалось бы! Ростов слушает Сарск как добрый сын своего отца. Ростовчане князя Ярослава в город пустили даже вместе с епископом Феодором. Но стоило епископу начать попытки крестить горожан, выгнали того за городские стены в два счета! Князь тогда метался по терему, сжимая кулаки:

— Сожгу, как Добрыня Новгород пожег!

У Блуда хватило ума удержать:

— Князь, остынь, Ростов не Новгород, а ты не Добрыня! Не успеешь трут запалить, чтобы огонь разжечь, как сам вон вылетишь за Феодором следом, если вообще жив останешься.

Ярослав уставился на него потемневшими глазами, желваки ходили на скулах, точно жевал что. Блуд уже не раз обращал внимание, что если князь в ярости, то глаза его становятся темными, почти черными.

— И что, мне сидеть тихо?! Смотреть, как над епископом надругались?

Блуд сокрушенно покачал головой:

— А что ты сделать можешь? Против всего города, да и не только него с одной дружиной не сладишь. Здесь кого посечешь, нас завтра же запрут в крепости, и будем сидеть, пока от голода не опухнем.

— Трусишь? Ты всегда трусил! Добрыня против целого Новгорода пошел, не испугался!

Блуд проглотил обидные слова о трусости, но возразил на упоминание Добрыни:

— Добрыня не против всего Новгорода пошел. Ему больше помогло то, что сам Новгород поделился. А Ростов весь против епископа, да еще и Сарск недалече. Хочешь со всей мерей воевать?

— Что же делать? — вдруг почти беспомощно спросил князь. Он был все же еще слишком молод, чтобы решать такие тяжелые вопросы. Блуд вздохнул:

— Послушай меня, князь. Пусть Феодор сидит себе в Суздале. Пока сидит, а там видно будет. А горожанам предложим уговор — мы крещения не требуем, но чтоб твою княжью власть признали безоговорочно!

Ярослав смотрел на кормильца во все глаза:

— Почему в Суздале, это же малое село?

Тот согласно кивнул:

— Во, пусть там и живет пока! С него станется. После в Ростов переедет. — Видя, что князь еще не совсем понял, усмехнулся: — Да есть где ему там жить, не бойся.

— Ты и об этом подумал?

Блуд притворно вздохнул, точно говоря: «А кто же кроме меня это сделает?»

Ростовчане и впрямь не перечили князю, когда он объявил, что епископ станет жить в Суздале, признали Ярослава своим князем и над Ростовом, и над Сарском. Для Блуда было очень важно второе, Ярослав же не сразу осознал это. Пришлось наставнику объяснять:

— Что Ростов? Ведь все будет, как в Сарске скажут. Надо оттуда главных людей сюда переманить и под себя взять.

Это оказалось очень тяжело, но день за днем, месяц за месяцем Блуд упорно переманивал к себе в Ростов нужных людей. Они с Ярославом не перечили волхвам, не мешали им, но сами постепенно брали власть над городом и округой. Епископ Феодор оказался человеком понятливым, сказано сидеть в Суздале тихо, сидел.

А еще Ярослав заложил новый город на месте впадения речки Которосли в Волгу и назвал его своим именем. Князю очень понравились эти места, несмотря на то что едва не погиб из-за встречи с медведем. Оттого и пролив назвали Медведицей. Да и вся округа недаром называлась Медвежьим углом, много их было в здешних лесах. По велению Ярослава построили церковь по имя святых апостолов Петра и Павла — первую в городе.

Ярослав совсем не стремился в Сарск, хорошо понимая, что его там не примут как дорогого гостя, напротив, согласился жить в Ростове. Блуд был рад за воспитанника:

— Не тревожься, князь, придет наше время, переберутся лучшие люди из Сарска в Ростов, тогда и встанет город.

Ярослав кивнул:

— Только бы жизни на это хватило…

Блуду показалось или Ярославу действительно было легче пусть далеко от Киева, но жить самому? Жалел молодой князь только о том, что мать с сестрой Предславой далеко, ни о ком больше не вспоминал, точно отца и на свете нет. Но княжьей воле не перечил, собирал дань, какую положено, и послушно отправлял в Киев, однажды оговорившись, что от Киева лучше откупиться данью, чем с ним воевать. Блуда покоробило, говорит об отце как о неприятеле, которому вынужден подчиняться. Но воевода тут же вздохнул: а чего ждать от сына, которого не любят и сослали подальше.

А Ростов и впрямь быстро превращался в немалый и сильный город, вокруг погоста и княжьего двора вырос посад, поселились под княжьей рукой купцы, вовсю строились дворы бояр. И хотя Сарск стоял много лучше, чем погост, на котором поселился князь с дружиной, но торг развернулся и на нем, привлеченный возможной выгодой, купцы не заставили себя ждать. Ростов стал забирать власть у Сарска, не вмешиваясь в его дела. Но волхвам до княжьего города точно и дела не было, правили себе в старом городе, не мешая Ярославу с его людьми.

Епископа, что приехал с князем, поселили в Суздале, может, потому народ ростовский и не возмущался? В общем, никто никому не мешал, жили мирно, но независимо. А когда всем хорошо, то кто же против? Противных пока не было…

* * *

В Киев пришла чудная весть — крещение принял приемный сын князя Олав Трюггвасон! Радости Владимира не было предела. Пусть и крестился Олав далеко-далече, на островах Силли, но уже одно то, что все же стал христианином, примиряло его с киевским князем. Да и сам Олав с удовольствием прибыл бы на Русь, повидаться с Владимиром. О том, что Трюггвасон собирается в Ладогу или даже в Новгород, князю донес специально присланный варяг. Владимир тут же решил, что давненько не бывал во владениях Вышеслава, и стал собираться. Княгиня ворчала, что невелика птица, чтобы сам князь мчался навстречу, но, увидев, как радуется муж предстоящей встрече с Олавом, поняла, как дорог ему приемный сын, и прикусила язык.

Но это было не последним удивительным известием с севера.

Умер конунг свеев Эйрик Победоносный. Вообще-то власть переходила его сыну Олаву Свейскому, но ни для кого не секрет, что править осталась вдова Сигрид, уж очень жесткий у нее характер. Владимир смеялся, мол, она и при жизни правила не хуже нашей княгини Ольги, муж даже сбежал от такой супруги и женился на дочери норвежского ярла Хакона. Эйрик умер, тем самым развязав сразу два узла — он сидел в печенках у Олава Трюггвасона из-за своего родства с Хаконом, и правящая вдова становилась лакомым куском для многих претендентов. Случись это до крещения, Владимир бы не раздумывал, что делать. Конечно, жениться и взять под себя свеев. Олег Волчий Хвост усмехнулся, заметив, как на мгновение загорелись жадным блеском глаза князя, но тут же потухли. Все, отженился, одну супругу имеет, одной до конца жизни и верен будет. Князь стал думать о сыновьях.

У Вышеслава жена, Изяслав живет в Полоцке точно чужой, даже если и семьи не имел, все одно по воле отца не пошел бы. О Святополке даже не думалось, хотя и тот женат. Владимир велел позвать сразу двух сыновей Рогнеды — Ярослава и Всеволода. Была, конечно, еще одна мысль — отдать одну из дочерей сыну шведской королевы Олаву, но при такой матери, как Сигрид, Владимировне придется сидеть тихо и молча. Недаром даже сам Эйрик не ужился с супругой из-за ее тяжелого нрава, Победоносный в боях, он проигрывал в скандалах с суровой женой.

В разные концы Руси поскакали гонцы, один во Владимир Волынский к князю Всеволоду, второй в далекий Ростов к Ярославу с повелением срочно прибыть в Киев. Хорошо, что на дворе зима, пока можно проехать по дорогам, до весны князья должны успеть к отцу, не то начнется ледоход, развезет дороги в весеннюю распутицу, так и будут сидеть до лета. Какая уж тогда срочность!

Успели оба, даже князь Ярослав, хотя тому добираться долго.

Боярину Блуду недужится, не ест, не пьет. Его уже и травами разными отпаивали, и кровь пускали, и перед иконами до боли в коленях стоял, ничего не помогло. Душу тянет тревожная тоска, от которой ни кусок в горло не лезет, ни глаза для сна не смыкаются. Стоит их закрыть, как тут же встает Ярослав, которого холил с самых малых лет. Уехал князь спешно в Киев по родительскому зову. А зачем? Прощался так, точно мог и не вернуться… Куда тогда боярин Блуд? Кому он нужен кроме князя? Что случилось в Киеве? Гонец сказал, что все живы-здоровы, и князь, и его жена, и дети… Зачем тогда сыновей звать? Раз за разом он требовал от гонца полного отчета, что князь Владимир сказал, как смотрел при том, какие новости были прежде?

Круглая луна медленно, точно нехотя выплыла из-за небольшого облачка, осветила все вокруг, легла диковинными полосами по полу горницы. Полосы от слюдяных стекол, вставленных в окна. На ложе заворочалась, забормотала жена, видно, приснилось что-то. Блуд только чуть скосил глаза в ее сторону, но окликать не стал, ни к чему, побормочет и затихнет. Боярыне часто снятся сны, он пытался спросить, что видит, но жена к утру не помнила.

Блуд вздохнул: счастливая, и спит, что дите малое, и снов не помнит… А его самого не сморит никак, все думы мучают, оттого и не спится. Правда, Орина говорит, что муж слишком много ест и пьет, потому набитый живот и не дает спать. Блуд, слыша такие слова, фыркал, точно рассерженный кот. Кто б говорил, а боярыня молчала, словно сама мало ест! Вон вечор съела полгуся, похрустела огурчиком, умяла с десяток шанежек, каждая с малое блюдо размером, запила все сбитнем и полакомилась орехами в меду. И это уже после большого ужина, что был со всеми вместе в трапезной! А он? И четверти того не съел даже за общим столом. Но Орина спит себе, повернувшись на бок, только видно, как вздымается ее немалая грудь, да слышно бурчание в животе.

Раздосадованный Блуд отвернулся на другой бок, чтоб не видеть крупного тела своей супруги, и попытался думать о чем-нибудь хорошем. Например, как совсем скоро прибудет гонец от Ярослава, и Блуд сможет наконец уехать из этого непокорного Ростова. Куда? Снова нахлынули ненужные мысли и воспоминания. Не в силах заснуть, боярин еще долго лежал с открытыми глазами, наблюдая, как лунный свет меняет свои очертания на половицах. В углу скреблась мышь, Блуд подумал, что утром надо напомнить ключнице Лутоше, чтоб посадила кота в подпол, пусть духом пропитает. А еще за печкой вдруг запел сверчок. Вот этот звук Блуда порадовал гораздо больше. Испокон века известно — коли сверчок у кого запел, так хозяину уходить из этого дома. Другие печалятся такому звуку, а Блуд рад. Скоро, совсем скоро придет и его черед…

Луна уже совсем перебралась за большую березу, что растет у терема, спряталась в ее ветках, скоро посветлеет полоска неба за дальним лесом, а потом и само солнышко покажется. Вот-вот заорут петухи, сообщая о приближении нового дня, а Блуд все не может заснуть, думает…

Конь унес Ярослава далеко от Ростова, когда в голове у Блуда вдруг сложилось все в одну картину. Ну конечно! Как он не догадался сразу?! Женит князь своих соколиков! Ведь позвал тех, у кого любушек нет, остальные либо уже женаты, либо еще малы для того.

Сначала обрадовался, но тут же тоска с новой силой сжала сердце немолодого уже боярина. Женится Ярослав, а он и на свадебном пиру не будет… Точно чужой какой. И вернется ли князь в Ростов, глянется ли сам Блуд его княгине? Подбородок боярина даже задрожал с обидой, он чувствовал себя брошенным и никому не нужным. Снова перестал есть-пить, снова на цыпочках ходила по хоромам челядь, боясь половицей скрипнуть, дверью стукнуть… Тоскует боярин, плохо и остальным оттого. Только боярыню, казалось, ничего не берет. Ни аппетита не потеряла женщина, ни сон не нарушился. Так же ходила, слегка задыхаясь от своей дородности, пыхтела что на ступеньках крыльца, что за трапезой, так же храпела, едва коснувшись головой подушки.

* * *

Братья стояли перед отцом, ожидая приглашения сесть. Владимир на минутку задумался. Оба хороши, сказалось наследство и матери и отца. Ярославу семнадцать, Всеволоду шестнадцать. Старший сидит в Ростове, подальше от Киева, как и просила его мать. Младший — в новом граде Владимире-Волынском. Строил специально для него взамен разрушенных градов на Буге. Недалеко от Всеволода в Турове вместо скончавшегося князя Туры — Святополк, который старается поставить свою землю выше, его трудами поднялись Берестье и особенно Пинск. Если выбирать между червенскими градами и огромным свейским королевством, то Всеволод, конечно, выберет Сигрид с ее властью.

Вдова годится княжичу в матери по возрасту, кажется, она старше самой Рогнеды, да только остановит ли это Всеволода? А Ярослава?

Владимир показал княжичам на лавки, чтоб садились. Завел разговор о необходимости женитьбы. Ярослав настороженно смотрел на отца, почему речь сразу с обоими, что две невесты отыскались? Они христиане, женятся единожды, к чему спешка? А сам отец маялся о мысли, как сказать Ярославу, что гордая свейка отвергнет его, хромца, как когда-то отвергла Рогнеда робичича? Ничего объяснять не пришлось, только услышав имя предполагаемой невесты, Ярослав сам закачал головой:

— Отче, она меня не примет. Ей и Эйрик плох был…

Да и незаметно по лицу сына, что рад он такому предложению. Не удивительно, старовата для княжичей королева. Но Всеволода это не смутило:

— Отче, а мне позволишь ли? — Чуть воровато оглянулся на Ярослава, добавил: — У брата зазноба есть, а у меня никого…

Ярослав чуть поморщился от такой речи, но смотрел на отца спокойно, взглядом честного человека. Владимир почему-то подумал, что у него материнский взгляд. Сердце все еще болело по потерянной Рогнеде. Может, потому и мало встречался с их средним сыном, все казалось, что княжич знает что тайное о его сердечной боли. Хотя так и было, ведь Ярослав видел, как отец предлагал матери выйти замуж за боярина, слышал, как та отказалась, ездил в монастырь, переписывался с ней. Ярослав знал, что мать стала истовой христианкой и опередила отца во многом, потому Владимир и чувствовал себя виноватым перед сыном. Зато младший Рогнедич, Всеволод, мать помнил плохо, с ней не виделся и ценил только отца. Отправлять его к далеким свеям тоже не хотелось. Для Владимира, пожалуй, лучшим было бы отправить Ярослава, Всеволода он из Рогнедичей любил больше всего. Больше только мягкого, покладистого Бориса — сына болгарыни Оловы.

Князь пропустил мимо ушей слова сына о зазнобе Ярослава, внимательно смотрел на Всеволода:

— Королева в возрасте, о том помнишь ли?

Всеволод кивнул, жадно следя за отцом. Владимир усмехнулся, рвется к власти в большом королевстве.

— Нрав у нее крут…

Княжич самодовольно скривился, мол, справлюсь. Подумав: «Ой ли?», Владимир тем не менее согласно кивнул:

— Езжай, если желаешь…

У княжича хватило ума заехать к матери в монастырь, попросить благословения. Рогнеда ахнула:

— Да ведь Сигрид меня старше?! Зачем тебе это?!

Всеволод, которого манила власть, причем, не власть над несколькими, пусть и большими городами, а над целым королевством, сморщился:

— Она родить еще способна.

Мать тревожно смотрела на сына:

— Всеволод, у Сигрид есть сын Олав, тебе власти не видать. Да и к чему тебе она?

Сын решил, что мать говорит о королеве, фыркнул:

— Она, говорят, красавица!

— Я не о королеве, пусть себе, я о власти, — грустно покачала головой Рогнеда, уже осознав, что говорить со Всеволодом бесполезно. Сын так и уехал, раздраженный несогласием матери на эту женитьбу. А Рогнеда долго не могла заснуть, размышляя. Она хорошо понимала, что сына ждет отказ, как некогда и его отца. Но за Владимиром была сила, а Всеволод слишком молод и слаб. Кроме того, князь тогда был язычником. Ночью ей приснился страшный сон, Рогнеда даже не могла вспомнить, что именно, только твердо знала, что это к беде. Беде со Всеволодом.

И она отправилась к князю в Киев. Настоятельница, выслушав бывшую княгиню, чуть помолчала и согласно кивнула:

— Езжай, если душа требует.

Князь изумленно уставился на гридя, принесшего необычную весть:

— Князь, к тебе приехала бывшая княгиня, а ныне монахиня Анастасия.

— Кто?! — И тут же понял, почему Рогнеда вдруг пожаловала в Киев. — Зови.

Анна, сидевшая у окна, скучая, резко обернулась. Она была снова тяжелой, в очередной раз подурнела и теперь тревожно всматривалась в лицо мужа. К чему приехала проклятая соперница? Владимир давно не советовался с женой по делам, говорил, что бережет будущих детей, но княгиня понимала, что просто не считает достойной. Ее собственные дети совсем малы, о них советоваться нечего. Ревность разъедала душу Анны, делая ее временами неуступчивой и даже злой. Князь не понимал, в чем дело, приписывал все тому, что княгиня носит под сердцем очередного ребенка.

Рогнеда шагнула в покои и огляделась. Сам Владимир стоял к ней лицом, а вот княгиня точно и не заметила гостьи, даже лицо не повернула от окна, поглаживая светлую головку маленького сынишки, прижавшегося к материнской ноге. Вошедшая спокойно склонилась:

— Здраве будь, князь. И ты, княгиня с детками.

— И тебе здравия, — действительно ли чуть дрогнул голос Владимира или показалось? Нет, не показалось, Анна от окна тоже дернулась, глаза сузились. Но Анастасии-Рогнеде было все равно.

— Князь, дозволь слово сказать.

Владимир повел рукой, приглашая сесть, Анна все же повернулась, стала внимательно смотреть. Она видела бывшую княгиню только раз, тогда в монастыре, разглядела плохо. Прошло уже пять лет, но красота соперницы не только не увяла, она, скорее, стала другой. Спокойное, чистое лицо, ясные глаза, от нее веет достоинством и добротой.

Это не Мальфрид, которая не так давно при встрече с князем вдруг бесстыже прижалась к нему грудью и зазывно смотрела в глаза. Владимир даже чуть шарахнулся от бывшей жены, но боярыню это не смутило, она продолжала глазеть на князя и при любой возможности задевала его то ногой, то плечом. Сначала Анне было даже смешно, но постепенно она заметила, что князь тоже поглядывает на свою бывшую супругу внимательней и вроде нечаянно оказывается рядом. Боярыня гостила с мужем в Киеве два дня, и княгиня не была уверена, что Владимир не успел где в ложнице прижать горячую гостью. Анна была права, Мальфрид удалось-таки совратить Владимира своим старым способом. Довольно одергивая подол богатого наряда, женщина чуть усмехнулась:

— Нет, князь, что ни говори, а ты прыть поистратил со своей замухрышкой. Раньше тебя за это время на двоих хватило бы, а тут едва с одной справился…

Не успела договорить, как полетела обратно на ложе, брошенная сильной рукой рассерженного Владимира:

— Прыти, говоришь, нет?! Я тебе покажу прыть!

Еще через какое-то время Мальфрид довольно потягивалась, разглядывая одевавшегося князя и мысленно радуясь — получила свое от скромника!

— Князь, — чуть лениво протянула красавица, — я займу эту ложницу? Ночью придешь?

Тот отрицательно покачал головой:

— Уезжай от греха подальше.

Мальфрид поднялась голышом, снова прижалась, маня прелестями:

— Не гони… со старым боярином худо. Я по тебе тоскую все время. А грех? Я его на себя возьму.

Владимир с досадой отодвинул в сторону бесстыжую боярыню и молча вышел вон, досадуя на себя, что поддался на завлечение. Мальфрид уехала не сразу, но большего добиться от бывшего мужа не смогла. Зато нашла того, кто поведал Анне о ее встрече с князем, еще и приукрасив. Княгиня ничего не рассказала Владимиру, вообще ничего никому не сказала, но долго раздосадованно плакала. Особенно тошно стало, когда Мальфрид исхитрилась сообщить ей, что понесла от князя и очень этому рада! Пока у Владимира не всегда получалось жить по-христиански, старые грехи в рай не пускали, но он искренне старался с ними бороться. Анна надеялась помочь, князь должен забыть всех своих прежних жен! Хорошо бы и детей, но это не получалось совсем.

Совсем не такова оказалась Рогнеда, в ней не было и намека на желание овладеть князем, завлечь его. Но как раз это действовало на Владимира сильнее всего! Анна беспокойно переводила взгляд с мужа на монахиню и обратно, гадая, зачем та приехала.

Мало того, Станислав вдруг нырнул из-под материнской руки и, подойдя к монахине, доверчиво уставился на нее своими светло-голубыми глазками. Рогнеда улыбнулась, погладила малыша по головке, тот прижался к ней и остался стоять. И Владимир, и Анна не знали, что делать. Первой опомнилась мать, она позвала сынишку к себе, тот послушал не сразу, Рогнеде пришлось чуть подтолкнуть:

— Иди, иди, мама кличет.

Станислав подчинился, но все глядел на необычную гостью. Пришлось Анне уйти, уводя с собой сына. Она тоже оглядывалась, но не на Рогнеду, а на мужа. Князь не смог скрыть свои чувства, он любил, все еще любил эту женщину! И никакие годы, монастырь или новые заботы не смогли стереть такую любовь.

— Князь, ни к чему Всеволоду свататься к Сигрид.

Владимир поморщился, ну чего вмешивается даже из монастыря?

— Помню, что королева старше, да ведь сам рвется.

Рогнеда покачала головой:

— Не в том беда, что старше, а в том, что откажет с позором. — Чуть помолчала и добавила: — Беда будет…

Такая тоска прозвучала в голосе матери, говорившей о сыне, что князь вздрогнул:

— Чуешь что?

Рогнеда кивнула, она и сама не могла бы объяснить, почему так ноет сердце по Всеволоду. Тут и Владимир стал сомневаться, кивнул:

— Еще поговорю с княжичем.

Рогнеде хотелось сказать, что зря предлагал такое, теперь будет тяжелее отказываться. А князь, все также жадно вглядываясь в лицо любимой женщины, стал расспрашивать:

— Как ты живешь?

Рогнеда чуть улыбнулась:

— С божьей помощью хорошо.

— Как монастырь, наставница?

— Слава Богу…

И все, точно и не было в их жизни жарких ночей, шестерых детей, безумной ревности, ссор и примирений…

Когда Рогнеда ушла, Анна устроила мужу допрос:

— Зачем приходила? Что она никак тебя в покое не оставит?!

— Да не беспокоит она меня! А приходила сказать, чтоб не отправлял Всеволода к Сигрид. Добром не кончится.

Анна пыталась сообразить, при чем здесь далекая свейская королева-вдова.

— А ей что?

Пришлось князю объяснять:

— Всеволода решил сватать за Сигрид.

— Ей-то что?! Она же в монастыре…

Владимир возмутился:

— Да ведь мать же!

Княгиня не нашлась сразу, что сказать, но позже, обдумав, вдруг стала советовать все же отправить сына Рогнеды к свеям. Женский ум хитер, Анна убеждала мужа не одна, позвала к себе княжича. Всеволод подивился, но пришел.

— Слышала, что отец хотел тебя к Сигрид сватать да передумал из-за матери?

Всеволод, которому уже давно рисовались картины большой власти, досадливо мотнул головой:

— Да, мать против.

— Да ведь она же в монастыре, что вмешивается в мирские дела?

Княжичу бы задуматься, отчего так радеет о нем чужая женщина, почему говорит против родной матери, но не стал. Снова загорелся мыслью, послушал мачеху, пошел к отцу говорить о сватовстве. Вдвоем с Анной они смогли убедить Владимира все же отправить сына к Сигрид, хотя теперь уже и у него сердце беду чуяло.

Князь позвал к себе Ярослава, молодой князь ожидал, что станет и ему искать невесту, но Владимир принялся расспрашивать:

— Каково тебе в Ростове? Блуд хорошо ли помогает?

Тот кивнул:

— Я без Блуда никуда. А в Ростове уже прижился, свыкся.

— Как там, волхвы не мешают? Почему не крестишь город?

— А кого крестить? Дружина, что со мной пришла, крещена еще в Киеве, а Сарск трогать нельзя. Это не Киев, их в Неро не загонишь. Там у волхвов сила, с ними ссориться негоже, не то и в Киев сбежать не успеешь… Пусть себе, Ростов все больше поднимается, бояре, что ко мне перебрались, тоже крестятся помаленьку, купцы крестятся… Остальные горожане понемногу в церковь ходить стали.

В голосе сына звучала такая спокойная мудрая уверенность, что отец поразился. Перед ним сидел повзрослевший настоящий князь, которому подвластны даже такие медвежьи углы, каким были мерянские земли.

Что мог ответить князь Владимир? Только кивнул согласно:

— Вам с Блудом виднее. Только не тяните все же с крещением, как бы вас волхвы не пересилили.

Ярослав пожал плечами, и было непонятно, согласен или нет. На его дальнейшем поведении такое наставление отца никак не сказалось, как жил себе в Ростове, так и продолжил, как правил, так и остался править. Но жизнь в Медвежьем углу все же была спокойной благодаря мудрому поведению князя Ярослава и его воеводы Блуда. До поры, до времени…

* * *

Неожиданно в Киев нагрянул Олав Трюггвасон. Рассказал о своих делах, он уже стал королем Норвегии и даже успел крестить часть своих людей. Сам крестился после встречи с монахом-отшельником, который предсказал, что если примет крещение, то станет королем. Олав радовался:

— Я всегда верил, что стану королем своей страны! А теперь крещу и всех норвежцев!

Он уже не звал Владимира «отче», как раньше в Новгороде и даже в Киеве до ссоры, и разговаривал с ним скорее как с равным. Но Владимир был рад изменениям, произошедшим с его любимцем, хотя до подлинного христианского поведения было еще ой как далеко, Олав пока не собирался строить храмы в своей стране. Князь видел, что приемный сын не вполне понимает важность крещения и саму веру, но уповал на то, что все придет со временем.

Узнав, что Всеволод уплыл свататься к Сигрид, Олав расхохотался:

— Братцу русских девок мало?! Сигрид его в дугу согнет, если не замучает раньше.

Владимир, уже и сам жалевший, что поддался на уговоры сына и княгини Анны, раздраженно отмахнулся:

— Захотел свейским королем зваться, пусть терпит.

Приемный сын князя с сомнением покачал головой:

— Не возьмет его Сигрид в мужья. Она суровая, посмеется только и обратно выгонит. — Хитро прищурив глаза, вдруг спросил: — Давно ли этот жених уехал?

Владимир кивнул:

— Давненько уже, пора бы и весточку прислать с кем.

Олав снова расхохотался:

— Чего весточку? Не сегодня завтра сам прибудет!

По-варяжски вольное поведение норвежца раздражало княгиню Анну, она не выносила его громкого голоса, грубости слов и хохота. Поморщившись, княгиня хотела уйти, но заметила недовольный взгляд мужа, Владимир не раз уже выказывал ей, что пренебрегает многими русичами, и не только ими. А про приемного сына позже небось еще не так выговорит. Анна осталась.

Олав, казалось, не замечал княгиню, он чуть презирал женщину, способную только соглашаться с мужем, не замечая, что Анна уже сильно изменила самого Владимира. А если бы и заметил, то такой перемене не обрадовался бы, Олаву больше по душе Владимир, бравший Полоцк и Киев, чем тот, что часами стоит на коленях, вознося молитвы к богу.

— Нет, — Олаву все не давало покоя сватовство Всеволода, — Сигрид, говорят, красивая, но ведь старуха… Она же Рогнеде ровесница? Князь, к чему княжичу такая старуха?

Владимир, забыв, что их слышит Анна, поддержал приемного сына:

— Да ведь женщина не мужчина, стоит одного-двоих родить — и уже старуха! Это мы до седых волос в молодцах ходим.

Олав, сверкнув глазами, возразил:

— Не скажи… Какая и шестерых вон имеет, но все красавица, а другая и до замужества серой мышью была, и после не похорошела…

Он говорил явно для Анны, та не выдержала, встала и быстро вышла. Только тут князь понял, что жена все слышала и теперь обижена. Пробормотал с укоризной:

— К чему ты так?..

Норвежец фыркнул:

— Правду же сказал!

— Да правду-то не всегда говорить стоит.

Анна прозлилась после того весь вечер, кляня красоту Рогнеды и свою непривлекательность, потом долго молилась. Князь застал жену на коленях перед иконой. Подошел, не зная, что сказать, и боясь слез и обидных слов. Но княгиня выказывать не стала, хорошо понимая бесполезность и для себя решив не замечать таких разговоров. Однажды, еще в первые годы, князь после разгульного пира (не мог сразу бросить такие привычки), будучи не совсем трезвым, высказал жене:

— Холодна ты, Анна точно очаг без пламени…

Та, обиженно поджав губы, ответила:

— Какой бог сотворил.

Владимир сокрушенно покачал головой:

— Гасишь во мне все живое. Я жить хочу… На что меня обрекаешь?

Утром, проснувшись и поняв, что чем-то обидел жену, князь был ласков и даже нежен, но та не забыла горьких слов и с тех пор внимательно следила за мужем. Вокруг всегда вилось большое количество женщин, еще не забывших о любвеобильности князя Владимира, до многих из них Анне внешне было далеко…

На ложе княгиня тихонько легла в уголок, укрывшись до самых бровей, Владимиру вдруг стало очень жалко жену. Не ее же вина, что бог дал такие серые волосы, глаза и кожу. Рука князя легла на волосы княгини, ласково погладила, прошлась по плечу, спустилась на грудь. Анна была послушной, всегда послушной, она не сопротивлялась, но и не отвечала на ласки, принимая их как должное. «Точно обязанность выполняет», — с горечью подумал Владимир и сам с собой усомнился: а любит ли? Если и любила, то все так же — ровно и спокойно. Поневоле сравнил ее с Рогнедой, строптивой, но горячей. Если уж брал ее, то потом всю ночь отдыха не знал. А эту только и можно, что жалеть…

И все же князь жалел. Жалел за все — за некрасивость, за непонимание языка, незнание обычаев, неумение настоять на своем. Жалость тоже перерастает в любовь, только очень медленно. Когда-то непокорность Рогнеды разожгла страсть Владимира в одночасье, но должно было пройти немало лет, прежде чем ласковая покорность Анны сделала ее самой дорогой для него женщиной. И все же произошло это только после смерти Рогнеды, пока была жива полочанка, она даже в монастыре не отпускала мысли Владимира, вернее, он сам не желал отказываться от этих мыслей.

Олав пробыл всего три дня, уехал, все так же громогласно заявив:

— Плохо у тебя, князь, стало, скучно. Оттого, наверное, и Всеволод сбежал даже к Сигрид.

Владимир не успел возразить, что сын не жил в Киеве, у него свой город есть Владимир-Волынский. Олав уже ничего не слушал, он давно не любил Анну, считая, что новая княгиня превратила живого и веселого Владимира в тоскливого монаха. И никаких доказательств обратного просто не слышал. Названый отец махнул рукой: пусть живет своей жизнью, но для себя понял, что так думает не один Олав.

Через седмицу от того же Олава пришло страшное известие: Сигрид не просто отказала Всеволоду, а с ним еще и Харальду Гренландцу, но казнила незваных женихов! Смерть Всеволода была страшной. Сигрид оскорбилась таким сватовством, только сразу вида не подала, сначала поиздевалась. Велела женихам соревноваться в красноречии. Владимир не был уверен, что Всеволод мог победить в таком испытании, это Ярослав, пожалуй, смог бы. Но и речи Харальда вдове тоже не понравились. Сигрид напоила обоих до беспамятства вместе с их дружинниками и сожгла в тех покоях, где пили. Сказывали, что заявила: «Так я отучу мелких конунгов свататься ко мне!»

Владимиру бы объявить войну свеям, но это вызвался сделать Олав Трюггвасон, обещал отомстить за сводного брата. Только никакая месть отцу сына не вернет.

— Анастасия, к тебе князь приехал… — настоятельница произнесла это чуть вопросительно, хорошо понимая, что Рогнеда вряд ли захочет слушать бывшего мужа и видеть его.

Та действительно помотала головой:

— Пощади, мать Ирина, не могу с ним говорить… Потом когда-нибудь, после…

Настоятельница вышла в трапезную, где ждал князь, и развела руками:

— Не обессудь, князь, не придет Анастасия. В горе она, материнском горе…

Хотелось крикнуть, что и у него горе отцовское не меньше, да вспомнилось, что сам виноват, сам сына отправил за большой властью. Владимир только кивнул и вышел вон. Рогнеда не принимала его в свою жизнь, даже такого — смирившегося и покорного — не принимала. Да и что он мог ей сейчас принести, кроме тяжелых воспоминаний?

* * *

В заботах прошла зима. К весне была готова новая церковь. На следующий день после дня рождения Константинополя митрополит Леон торжественно освятил ее. На стене, как потребовал князь, были написаны слова о его десятой доли от всего для Богородицы. Владимир внимательно посмотрел на запись и добавил:

— Если кто осудит это, да будет проклят!

Никто осуждать и не собирался, мало того, церковь сразу прозвали Десятинной.

Теперь предстояло выполнить второе решение — перенести останки княгини Ольги и упокоить на новом месте.

Ярко светило солнышко, радовался погожему дню весь Киев, потому как в последние дни было пасмурно. И лить не лило, а все небо тучами затянуто. Противная морось заставляла прятаться под навес даже неугомонных мальчишек. И вдруг солнышко!

Над Киевом разнесся колокольный звон. Колокол был пока только один — у Десятинной, но слышан по всему городу. И звук у него веселый. С чего бы это звонить вот так среди дня и без праздника? Кияне переглядывались, спрашивали друг у друга. Наконец по городу разнеслось: надо идти к могиле княгини Ольги! Туда зачем-то собираются княжьи люди и множество священников. Волнуясь, христиане побросали свои дела и спешно начали стягиваться к почитаемой могиле. Но беспокоились зря, Киев ждало необычное действо, среди собравшихся пошли разговоры: князь Владимир повелел торжественно перенести останки своей бабки княгини Ольги в Десятинную и похоронить с почестями! Ай да князь! Все ждали Владимира.

Князь и его близкие пришли с крестным ходом во главе с митрополитом и всеми русскими епископами. Когда-то княгиня Ольга, умирая, упросила своего сына князя Святослава не сжигать ее по обычаю, а похоронить тихо по-христиански. Последнюю волю матери князь Святослав выполнил, но делал все не сам, а поручил священнику княгини. Тот хоронил тайно. Владимир с затаенным страхом смотрел на гроб, в каком покоились останки княгини Ольги. Митрополит Леон понимал волнение князя — а ну как гроб окажется пустым? Кто мог наверняка сказать, как именно хоронили великую княгиню?

Вот уже выкопали сам гроб. Дубовый, потому пока не разрушился, хотя и много времени прошло. Князь пытался вспомнить сколько. Бабка умерла за год до ухода отца в последний поход, значит, двадцать шесть лет получается? Давненько… Много лет минуло, да и то, Русь изменилась немало. Видела бы княгиня построенную церковь! Князь вдруг обернулся к митрополиту, тот быстро шагнул ближе, понимая, что Владимир хочет что-то спросить.

— Как мыслишь, видит сейчас княгиня новую церковь оттуда? — князь поднял голову к небу.

Леон быстро закивал головой:

— Видит, князь, конечно, видит!

— А… она там? — почти с опаской снова поинтересовался шепотом Владимир.

Вот уж этого знать не мог никто. Тем более о княгине, по воле которой сгорел Искоростень. Отмолила ли? Грек снова уверенно кивнул:

— Там! За то, что не побоялась первой креститься, там!

Князю хотелось сказать, что она совсем не первая, но не успел. Холопы уже открыли гроб. Среди присутствующих пронесся вздох изумления. Останки княгини Ольги оказались нетленными! Леон торжествующе посмотрел на князя, как бы говоря: «Вот что бывает с теми, кто верит по-настоящему!» Владимир ответил ему восхищенным взглядом глазами, полными слез.

— Пусть не мы одни видим это! Всякий должен узреть!

— Как? — не понял Леон. Князь что, собирается оставлять мощи у всех на виду?

— Перенести в каменный гроб и оставить окошко, чтоб всякий истинно верующий мог поглядеть!

Митрополит обругал себя за то, что первым не догадался о таком решении! Конечно, князь прав. Так и сделали.

И еще об одном подумал Владимир, только никому о своих мыслях не сказал. Подумал, что Рогнеда порадуется и новой церкви, и захоронению княгини. Даже сейчас он мысленно советовался с бывшей женой.

Мощам поклонялись многие, многие получали от них исцеление от болезней. Однажды князь, сам часто бывавший в Десятинной, все же застал там Рогнеду. Бывшая княгиня истово молилась, приникнув к саркофагу. Владимир понял, что просит о сыновьях. Встал в стороне, сделав знак и сопровождавшим, чтобы не мешали. Рогнеда долго что-то шептала, потом перекрестилась и, поднявшись с колен, наконец увидела Владимира. Князь замер: что скажет? Ничего, только склонила голову:

— Будь здраве, князь…

— И тебе здравия… — он так и не стал звать ее Анастасией, а она больше не говорила «Владимир». Горе все же провело две скорбные линии возле губ Рогнеды, добавило грусти в глаза, замкнуло уста. Князю хотелось сказать, что дочь Предславу сватали, но почему-то не стал. Сейчас, когда Ярослав уже в Ростове, у матери бывает редко, если вообще бывает, она, наверное, и не знает о детях ничего…

Рогнеда, поклонившись, ушла. Владимир обратил внимание на ее поступь: никакое монашеское одеяние и многочасовые стояния на коленях не убили в женщине гордую стать, какой отличалась та молоденькая Рогнеда, которую он силой взял в Полоцке. Спина все равно держалась прямо, голова и в монашеском плате на шее посажена гордо. Ей есть чем гордиться…

* * *

Из-за стены слышны голоса монахинь, там читают чуть нараспев молитву. Крижана, совсем недавно назвавшая себя Евдокией, вздохнула и снова взялась за скребок. Работы в монастыре всегда много, но она работы не боялась. А вот душа болела, то, с чем пришла сюда, не давало покоя.

В скромную трапезную вошла монахиня Агафья, увидев старательно скребущую деревянный пол новенькую, похвалила:

— Ты так стараешься… пошла бы отдохнула чуть, скоро трапеза, завтра закончишь.

Евдокия отрицательно покачала головой:

— Я не устала. Когда руки делом заняты, душе легче.

— То верно. Но все одно, отдохни. Пора уж на столы ставить, сейчас придут.

После вечерней трапезы новенькая вышла на монастырский двор. Сам монастырь маленький, потому и двор небогатый, да и что могут несколько женщин? Хотя после появления монахини Анастасии порядок во дворе все же навели. Та никого ни о чем не просила, просто взялась ненужное убирать, остальные присоединились. Теперь двор посыпан песочком, ноги в грязи не тонут, кусты сирени цветут весной, в них два соловушки песни стали заводить. Анастасию любили все сестры в монастыре. Незаносчивая, даром что бывшая княгиня, руки оказались ловкими, добра…

Она тоже вышла посмотреть на тихий вечер. В небе появились первые звездочки, вдали под Горой уже затихал торг, хотя на реке еще перекликались купцы в своих ладьях, решая, кому как меняться местами. Наступил теплый летний вечер, Киев готовился ко сну. Монахиня остановилась рядом с новенькой, постояла, глядя на закат, вздохнула:

— Хорошо-то как, ветра нет… Завтра будет добрый день… — И вдруг повернулась к Евдокии. — Мне твое лицо точно знакомо, может, виделись где?

Та ответила чуть охрипшим голосом:

— Нет, откуда? Нет…

Бывшая княгиня внимательно посмотрела на уже едва видное в сумерках лицо сестры. Та собралась уходить, но не успела, снова раздался тихий голос Анастасии:

— Видела… Ты у князя в Вышгороде жила. И сына ему родила…

Почувствовав, как напряглась, почти дернулась Евдокия, положила свою прохладную руку на ее запястье:

— Не бойся, я не выдам. Да и хорониться незачем. То не грех, ты же не по своей воле… А если и грешна, так покайся, отмоли. Я не меньше тебя грешна, вот молю всякий день о прощении.

Евдокия как-то странно всхлипнула, но промолчала. Анастасия решила, что сестра готова к покаянию, сжала ее пальцы, горячо зашептала:

— Покайся, облегчи душу. Тяжкий груз с нее снимешь, заново жить начнешь!

Та вырвала руку и бросилась прочь.

В следующие дни Анастасия новенькую не видела. Поинтересовавшись, где она, получила ответ, что отпросилась на несколько дней сходить к родным в село. А на расспросы, откуда появилась, Агафья ответила, что дальняя, из ростовских земель. Близь Киева лишь дальние родичи. Бывшая княгиня подивилась, она уже вспомнила и Крижану, и ее сынишку, которых Блуд вернул домой в Изборск. Почему скрывает? Когда Евдокия снова появилась в монастыре, то разговаривать с Анастасией не стала, только недобро блеснула глазами, и все. Это удивило бывшую княгиню, решила еще раз поговорить с новенькой, обещать, что никому не выдаст ее тайну.

И снова Евдокия увернулась, резко ответила, что Анастасия ошиблась, она никогда не видела князя и не знает, кто такой Блуд!

Княгиня чуть улыбнулась:

— А я тебя про Блуда и не спросила. Не ведаешь, и не надо. Хочу сказать, чтоб жила спокойно, я не выдам. И более напоминать про то не стану.

И впрямь больше ни разу между ними не было таких разговоров. Анастасия точно забыла о прошлом Евдокии. Зато она сама нет. На свою и Рогнедину беду.

* * *

Оглянувшись назад, Владимир мог сказать, что Русь изменилась со времени его возвращения из-за моря, и в том его заслуга. Под Киев взято много земель, замирены или побиты многие враги, дань платится исправно, стоят по границам со Степью новые грады, но главное — на Руси новая вера. В Киеве и Новгороде строят новые церкви, по дальним городам пошли священники, наученные в Царьграде или здесь, на Руси. Они, правда, не слишком преуспели в крещении остальных земель, но князь не настаивал. Хватит сожженного Новгорода. Ничего, не все берется с налета, миром тоже можно многое сделать.

В далеком Ростове молодой князь Ярослав Владимирович преуспел в своем правлении. Одно не очень нравилось ему — не слишком удобно когда-то княжьи дружинники поставили погост, вокруг есть места и получше. Однажды князь проплыл от Ростовского озера к Волге и был удивлен, почему люди не поселились в месте впадения реки Которосли в Волгу. Именно это место и называлось Медвежьим углом, потому как располагалось как раз в углу, образованном одним из протоков Которосли — Медведицей и Волгой. Очень уж понравилось место князю, и здесь был заложен новый город, построена деревянная церковь во имя святых апостолов Петра и Павла. Конечно, город назвали Ярославлем. Кроме того был заложен и храм святого пророка Илии.

Но несмотря на обилие новых храмов, насельники Медвежьего угла, названного Ярославлем, еще долго поклонялись богу Волосу. Не все были довольны появлением нового града, ведь неподалеку Тимерево. Ярославль сильно оттягивал на себя люд из Тимерева, стало хиреть прежнее поселение, жившее волоками и торгом с Волги.

Князь Владимир набирал насельников в новые грады, что строил по границе со Степью, уходили из родов самые сильные и молодые, рушился родовой уклад. Волхвы были против такого переселения. В Сарске тоже с тревогой ждали княжьих поборов даннических и людских.

— Ярослав, — у Блуда не очень получалось звать воспитанника князем, при чужих старался, а меж собой звал Ярославом, как привык, так казалось ближе, — гонец от князя Владимира из Киева прибыл.

— Что принес?

Воевода пожал плечами:

— Тебе же весть принес, не мне. Я не спрашивал.

Молодой князь улыбнулся уголками губ, Блуд старательно делает вид, что просто ходит под князем, хотя в действительности Ярослав без него ни на шаг. Умный воевода и хитрый, верно, все должны думать, что за князем сила. Если воевода станет вперед него гонцов принимать, то кто такому князю поверит? Кивнул, направился широким шагом в терем. У Ярослава от рождения искорежена правая нога, хотя стараниями того же Блуда ходить стал, но немного хромает. Пожалуй, только воевода понимает, какой боли стоит молодому князю вот такой уверенный широкий шаг, но Блуд молчит. Если терпит Ярослав, значит, нельзя его останавливать. Не так давно воевода разговаривал со старым лекарем из чудинов, тот сказал, что князь так и будет ходить с хромотой, исправить нельзя, мол, если бы сразу после рождения ему показали…

Гонец озяб, нос красный, руки тоже, на глазах едва ни слезы от мороза выступили. Ярослав сердито крикнул на гридей, что держат гонца на ветру, не согрели, но те чуть виновато возразили:

— Сам нейдет… Звали же…

За князем гонец пошел, в гриднице сразу шагнул к жарко натопленной печи, протянул к ней озябшие руки. Но тут же вспомнил о грамоте, которую привез, полез за пазуху, долго выпутывал негнущимися пальцами свиток, протянул Ярославу. Тот кивнул:

— Иди грейся. Потом позову.

Дружинник громко хлюпнул озябшим носом и снова потянулся к печи. И то верно, морозы стоят нешуточные, если долго скакал, то промерз сильно. За бедолагу уже взялись ростовские гриди, они сочувствовали своему киевскому товарищу, прекрасно понимая, что любой мог оказаться на его месте. Вон пошлет князь ответ отцу, кто поедет? И с облегчением подумали, что этот же дружинник и поедет.

Ярослав шел в свою горницу, по пути срывая печать со свитка. Что там пишет отец? Неужто снова требует людей в свои новые грады? Блуд уже ожидал близь горницы.

Так и есть, князь Владимир писал о необходимости послать новых насельников в грады по границе со Степью, мол, если построили, то жить кто-то должен, все города Руси своих людей дают. Ярослав молча протянул грамоту воеводе. Блуд, прочитав, кивнул.

— Что отвечать станешь? Давать людей в тот же Белгород — значит ссориться с волхвами Сарска.

— А то и отпишу, что мне самому свой град Ярославль на границе населять некем. Туда мои насельники пойдут. Должен же он понять, что и Волжский путь охранять требуется! — Ярослав давно не называл князя Владимира отцом, после его женитьбы на цесаревне Анне, говорил «князь» или «он».

— И то верно, — кивнул Блуд. Прав Ярослав, Волгу тоже охранять надо, не то можно от Степи загородиться, а враг по воде придет.

Так и ответили князю Владимиру, гонец отдохнул два дня и отправился в обратный путь по заснеженным дорогам.

Владимир, получив от сына вежливый отказ, однако, не рассердился, увидел в его словах правоту. В глубине души он был доволен Ярославом: молодой князь крепко взял в свои руки мерянские земли. Ростов исправно привозил повоз, в самом городе поставлены новые церкви, Ярослав заложил даже новый град в месте впадения Которосли в Волгу, назвал, конечно, своим именем. Молодец князь! Решил, что не станет больше требовать людей из Ростовских земель, сыну и самому нужны. Одно худо — не очень печется молодой князь о крещении Медвежьего угла. Епископ Феодор, что отправлен с ним, сидит себе тихо в маленькой Суздали и в окрестности даже носа не сует. Но, может, Ярославу там в Ростове виднее? И в этом князь Владимир не настаивал, не требовал от Ярослава быстрых действий. Время подсказало, что верно поступали. Крепка была старая вера в Медвежьем углу, нельзя с ней бороться так, как делали в Киеве и даже Новгороде. Позже, поторопившись, младшие сыновья Борис и Глеб едва не поплатились за это.

* * *

— Что-то ты бледна стала? — глаза настоятельницы смотрели тревожно. Рогнеда в последние дни плохо выглядела. — Болит что?

Та отрицательно помотала головой:

— Нет, нет…

Но такой ответ не убедил матушку Ирину, она взяла монахиню за руку и снова вгляделась в ее лицо:

— Рука-то как лед. Останься сегодня в келье, я к тебе сестру Анну пришлю, пусть посмотрит. Или лекаря позову.

— Нет, никого не надо…

Несмотря на вялые протесты Рогнеду все же уложили и напоили разными настоями. Ее долго расспрашивала и осматривала монахиня Анна, потом попросила настоятельницу поговорить наедине.

— Что? Что ты увидела? — Ирина чувствовала, что Анна чего-то недоговаривает, потому встревожилась еще сильнее.

— Я не знаю, только ее словно травили чем-то…

— Тра-авили? — изумилась настоятельница. — О чем речь ведешь? Кто у нас травить может?!

Но Анна стояла на своем — травлена Анастасия, по всему видно, травлена. Ирина задумалась. Может, сама травится, потому и не хочет, чтобы лекаря звали? Отправилась к Рогнеде. Та лежала бледней монастырских стен.

— Давно ли на исповеди была, сестра Анастасия?

— Два дня как… — слова давались Рогнеде тяжело.

— Да, помню, — растерянно кивнула настоятельница. — Ничего не скрыла?

— Причаститься хочу… Недолго мне осталось, чую…

Настоятельница долго слушала исповедь Рогнеды. Почти все уже давно знала, и о попытке убийства мужа, и о том, что оставила одного с чужими людьми маленького сына в Изяславле, и о договоре с Добрыней о девках для князя… Это удивило Ирину, теперь она поняла, почему так истово отмаливала бывшая княгиня грехи своего мужа, считала себя тоже в них виновной. Но сейчас ее интересовало совсем другое.

— Те грехи ты давно уж отмолила, прощенье испросила. А ныне ничего не было?

Рогнеда задумалась, долго смотрела мимо настоятельницы на стену, та не торопила, потом так же тихо произнесла:

— Меня травили, я ведаю…

— Кто?! — ахнула Ирина. — Почему?!

Рогнеда закашлялась, но собралась с силами и все рассказала.

— Новая послушница Евдокия… она была… у князя… сына ему родила… Хотела, видно, княгиней стать… Я Блуду сказала… чтоб убрал подальше… Вместе с сыном…

Ирина ахнула:

— Ты ведала, что она тебя травит, и молчала?!

— О том и прошу, чтоб грех на себе не держать. Помогла ей грех совершить…

— Да не о том думать надо! Давно травлена-то?

— Как Евдокия появилась…

Настоятельница поняла, что Анастасию не спасти, новая послушница и впрямь подавала еду, приносила ее по кельям, когда монахини сами не могли почему-то прийти. В монастыре уже два месяца. Ирина бегом выскочила из кельи, позвала монахинь. Вместе с остальными прибежала и Евдокия. Все думали, что Анастасия преставилась, даже креститься начали. Но Ирина вдруг указующим жестом ткнула в послушницу:

— Взять ее! Запереть и не выпускать! Она Анастасию травила!

Но Евдокия и не собиралась бежать, она стащила с головы черный плат, который носила в монастыре и с вызовом смотрела на монахинь. С испугом закрестились все. Раздались голоса:

— Как же можно? За что?

Губы Евдокии изогнула презрительная ухмылка:

— Меня к князю не допустила и сама его не удержала.

— Уведите ее! Видеть не могу! Тебя ждет наказание…

— Пусть! — снова усмехнулась Евдокия. — Я свое сделала. Только думала, быстрее все получится.

Оказалось, что, увидев однажды бывшую княгиню среди монахинь, пришедших в Десятинную церковь, Евдокия, тогда еще Крижана, вдруг решила отомстить ей за давнюю обиду. Затем и в монастырь пришла. Она ошиблась в одном, не учла, что монахиня часто постилась и не всегда ела принесенную пищу. Но все же полученный яд делал свое дело, Анастасия тихо таяла. Настоятельница Ирина с тоской смотрела на бледную монахиню, ее точно что-то съедало изнутри, одни глазищи остались. И не спрашивая согласия, отправила за князем.

Владимир, на счастье, был в Киеве, услышав, что Рогнеда умирает, примчался сразу.

Едва он успел зайти в монастырские стены, как к нему бросилась настоятельница Ирина:

— Прости, князь, не уберегли лебедушку белую!

За такой грех послушнице полагалась смерть, но князь вдруг решил иначе: если Анастасия умрет, то Евдокия пусть живет в ее келье, отмаливая свой грех, если сможет.

Владимир вошел в ложницу, невольно склонившись в низкой двери. Рогнеда уже не вставала, ее тонкие, точно высохшие руки лежали поверх накидки неподвижно, но бледное лицо все равно было на удивление красиво, даже несмотря на то, что щеки ввалились, а губы превратились в бледные ниточки. Зато глаза, казалось, занимали почти пол-лица. Рогнеда всегда славилась большими серыми очами, но сейчас они стали просто огромными и светились внутренним светом.

Владимир присел рядом, взял в руки ее тоненькую кисть, прохрипел:

— Как ты? Что болит?

Рогнеда улыбнулась одними глазами, но постаралась прошептать:

— Ничего… Как дети?

— Все хорошо, со всеми хорошо. Может, лекаря лучшего, у меня византиец есть?

Настоятельница Ирина, услышав такое предложение, засуетилась:

— Можно бы…

Рогнеда снова подала слабый, едва слышный голос:

— Не надо… лекаря… уже поздно… Князь, будь счастлив… и уходи, прошу тебя, уходи…

Слова дались ей с большим трудом, лоб покрыла испарина, бледная рука задрожала. А в глазах была такая мольба, что Владимир не посмел ослушаться. Но перед уходом наклонился к бывшей жене поцеловать в лоб и все же прошептал так, чтоб слышала только она:

— Я всегда любил тебя, только тебя одну…

Она ответила одними губами:

— Я знаю…

Это были последние слова гордой полоцкой княжны, против своей воли ставшей женой князя Владимира, но полюбившей мужа всей душой и оставшейся его самой большой любовью в жизни.

* * *

Владимир пережил свою беспокойную и такую любимую жену на целых пятнадцать лет. Византийку Анну — на пять. И даже успел… еще раз жениться!

Самой большой заслугой он считал поставленные по границе со Степью города, потомки — Крещение Руси.

Самой большой бедой последних десяти лет его жизни стало противостояние сыновей между собой и их противостояние отцу. Последние годы Владимира разительно отличались от прежних. Он сумел собрать воедино огромную страну, но не собрал свою семью, справившись с врагами, он не смог справиться с тягой к власти у собственных сыновей…

Часть вторая

Сыновья

Смерть редко приходит в одну семью однажды, эта напасть любит выкашивать сразу нескольких. Не так давно умер старший сын князя Владимира Вышеслав Новгородский. Не успели схоронить Рогнеду, умерла Мальфрид и почти сразу князь Изяслав Полоцкий. Ярослав даже в Ростов не вернулся, хотя сердце маялось незавершенными делами. Ростов — не самое легкое место, оттуда нельзя надолго уходить.

Князь Владимир собрал сыновей. Не было только Святополка, сиднем сидевшего в Турове. Обиженный на весь свет, он не считал себя Владимировичем, потому и не приехал хоронить братьев и двух мачех.

Киевский терем каменный, а оттого холодный. Его не прогревает весеннее солнышко, не справляются и множество печей. В летнюю жару под каменными сводами прохладно, но в промозглые дни поздней осени или ранней весной вода, кажется, проникает сквозь камень и пробирается за шиворот каждому, кто сидит в нижних ярусах. Теплее и приятней в верхнем, деревянном, ложницы князя и княгини с княжичами там, а вот гридница и трапезная внизу. Эхо шагов гулко отдается под каменными сводами, бесчисленными подошвами наполовину стерты ступени, факелы, вставленные в держатели на стенах, нанесли толстый слой копоти на потолок. Его время от времени отирают холопы, но копоть все равно копится. Освещать переходы надо круглый год и днем и ночью, туда почти не попадает свет со двора.

Молодые князья и княжичи торопились в трапезную по зову отца князя Владимира, стараясь не задевать местами мокрые, а местами грязные от сажи стены перехода. Князь ждать не любит. Тем более если вдруг позвал сразу всех.

Владимир оглядел сыновей, сидевших на большой лавке в ряд. Один другого краше, все сильны и непохожи друг на друга! Старший из присутствующих Ярослав себе на уме, он уже не первый год князь, сумел взять под себя непокорный Ростов, живет с ростовчанами миром, это дорогого стоит. Разумен и спокоен Святослав Древлянский. Мстислав, напротив, горячий, неуемный, как и его мать Мальфрид, ему бы все воевать, да все самостоятельно. Совсем другие Борис и Глеб. Они тихие и ласковые, воспитаны в христианстве, любят книги и богословские беседы. Остальные трое пока малы, чтоб на таком совете присутствовать, пусть подрастают, придет и их время. Много сыновей у князя Владимира, но и земля Русская велика, на всех хватит. Только бы жили меж собой миром.

Князь напомнил о смерти дорогих людей:

— Царствие им небесное!

Сыновья перекрестились, но только губы Бориса и Глеба быстро прочитали молитву, остальные если и вторили этим словам, то только мысленно, хотя вряд ли…

— Мыслю, что должно наделы распределить…

В ответ первым беспокойно вскинул глаза Ярослав. Чего он боится? Сидит в Ростове, дальше уже не отправят. Нет, не боится, чуть усмехнулся, скосив глаза на братьев Бориса и Глеба, мол, куда этим наделы-то? У Бориса даже есть, он князь Волынский. Да только кто в Волыни его за год видел? Князь все в Киеве сидит, с отцом беседы богоугодные ведет. Разве так княжить надо?! Владимир понял мысли старшего сына, но отвечать не стал. Если честно, прав Ярослав, князь посадил Бориса на Волынь вместо погибшего Всеволода, когда сам Борис был совсем мал, в противовес Святополку, чтоб тот волынян под себя не взял. Приехал девятилетний князь во Владимир Волынский, показался волынянам, чтоб не забывали, что под Киевом ходят, и отбыл к отцу под крылышко. Так и жил, изредка в своем городе появляясь. Волыняне не против, они хорошо понимали, что если возмутятся, то получат в князья Святополка, от которого воли вольной не будет.

Тут в душе у Владимира взыграло ретивое, захотелось всем доказать, что Борис не только любимый сын, но и самый способный. Да и Глебушко тоже. Неужто они глупее Ярослава? Если Рогнедич смог миром решить все с ростовичами, то неужто Борис и Глеб не смогут разумными речами привести вольные Ростов и Муром в христианскую веру? И князь вдруг объявил не совсем то, о чем думал еще несколько часов назад.

— Мыслю, князем Новгородским станет… — братья заметно напряглись. Новгород не самый спокойный город, там сейчас тяжело, всегда было тяжело. Кого сошлют? — …Ярослав!

Князь Ярослав усмехнулся уже открыто, точно говоря: а кого же еще?

— Ты старший, тебе Новгород под себя брать! — чуть повысил голос Владимир и, не давая возразить, продолжил: — Вместо Ярослава в Ростов поедет Борис.

И снова вскинул свои темные глаза на отца Ярослав. Что князь говорит?! Бориса в Ростов?! Да ростовчане его и в ворота городские не впустят! Все, чего с таким трудом добились с Блудом, будет утеряно в одночасье. Но это был не последний для него удар.

— Муромским князем станет Глеб, — Владимир уже не заботился о том, как посмотрит на него старший сын. — Святослав останется в Древлянской земле. Святополк в Турове, а Мстислав… — княжич напрягся, внимая отцу. — Ты отправишься в Тмутаракань. Возьмешь под себя Самкерц. За тобой печенеги, я помогу.

Растеряны Борис и Глеб, рад Мстислав, его огромные черные глаза задорно блестели. Уж очень княжичу хотелось самому, все самому. Он больше других походил на воинственного деда князя Святослава. Ярослав хмурился, Новгород давно выступает против Киева, всегда был против. Вышеслав сидел там тихо, как сам Ярослав сидеть не станет. Значит, либо война с городом, либо с… Думать о втором не хотелось. Конечно, у него есть хитрый Блуд, который смог даже ростовчан убедить жить с князем миром. Безразличен только Святослав, пожалуй, ему одному все равно. Оставался на месте в Древлянской земле, где давно живут спокойно. Не очень богато, но зато без ежегодной рати, как у полян и северян, дреговичей и волынян, даже как вон у новгородцев. Может, так и лучше? Подумав об этом, Ярослав вдруг понял, что нет. Для него нет. Ему лучше беспокойный Новгород, обиженный Владимиром и сам уже готовый обидеть кого угодно.

Заметив раздумья Ярослава, князь Владимир вдруг велел ему:

— Останься, говорить еще надо…

Ярослав остался. Смотрел на отца спокойно, для себя он уже решил, что сможет стать новгородским князем, справится с городом, как справился при помощи Блуда с Ростовом, а братья Борис и Глеб пусть как хотят, помогать не станет.

Владимир встал, прошелся по трапезной, в которой говорил с сыновьями, остановился возле окна, долго смотрел на облака, медленно плывущие в небе. Ярослав молча ждал, понимая, что разговор с отцом будет нелегким.

— Ты старший. Я знаю, тебя не очень манит Новгород, — князь обернулся к сыну, — но кого я отправлю туда? Святополк не уйдет из своей вотчины, Святослав тоже. Мстислава к новгородцам нельзя, он слишком неосмотрителен. Борис и Глеб молоды. Твой Новгород!

Ярослав с каким-то ледяным спокойствием наблюдавший за отцом, не произнес ни звука. Владимир даже разозлился, снова вскочил, нервно пройдясь по хоромине. Сын тоже встал, негоже сидеть, когда князь-отец стоит. Ярослав хром, на улице непогода, оттого и нога ноет с самого утра, но вида не подал, князь не должен никому показывать свою боль. Владимир все равно заметил, как чуть переступил сын, стараясь облегчить больную ногу, почему-то стало досадно.

— Не молчи! Вижу же, что ты против! Не хочешь в Новгород?

Ярослав устало усмехнулся:

— Не о том забота, князь. Не во мне дело.

— А в чем? — удивился Владимир. Что за человек! Никогда не скажет: «отец», все «князь» да «князь». Не простил ссылки матери? Но ведь не его же сослали. Делает все так, что никогда не знаешь, что он себе думает. Советчик у Ярослава хороший — Блуд, хитер, смышлен, может, оттого сын такой молчун? Но молчун только при отце, с матерью вон как говорлив! Был говорлив… Для князя Владимира постоянное напоминание о Рогнеде — не далекий Изяслав, а вот этот сын. Если честно, то он более других достоин взять под себя Русь после отца, он умнее, сильнее и крепче остальных. Но он не старший… Хотя даже не это остановило бы князя Владимира, а именно то, что Ярослав себе на уме. Всегда себе на уме, лучше промолчит, чем выскажет, что подумал. В глубине души князь Владимир всегда ревновал сына к матери, а саму Рогнеду к Ярославу.

Мысли князя ушли в сторону от беседы, но сын вернул их на место.

— Нельзя Бориса в Ростов, а Глеба в Муром.

Ярослав сказал то, что понимал и сам князь, да только не желал признавать. Оттого слова сына показались особо обидными, вспылил:

— Думаешь, ты один с Ростовом мог справиться? Борис тоже разумен, хотя и молод.

Ярославу очень хотелось возразить, что одной разумности мало, надо еще и княжить, причем, хитро княжить. Но сказал чуть другое:

— И в Муром нельзя идти с епископом.

— Почему? — изумился снова начавший мерить трапезную шагами князь.

— Не пустят, — пожал плечами Ярослав.

— Пустят! — Рука Владимира сжалась в кулак, ясно показывая, что будет с муромой, если ослушаются. А Ярослав вдруг почувствовал усталость, сильную усталость. Отец отправил его с глаз долой в Ростов, теперь, когда они с Блудом справились, туда пойдет Борис со священниками, испортят все, чего достигли, а им надо начинать заново. И вдруг молодой князь чуть испугался — а ну как Блуд решит остаться с Борисом? Воевода уже стар, вдруг захочет покоя? Самому с новгородцами справиться будет сложно.

Занятый этой мыслью, он не стал далее пререкаться с отцом, соглашаясь, кивнул и попросил удалиться. Владимир смотрел ему вслед раздраженно, он так и не понял ни озабоченности сына, ни его настроя. Что Ярослав о себе думает? Ишь ты, сильный князь! Справился с маленьким Ростовом… Пусть попробует одолеть непокорный Новгород! А Ростов и Муром? Куда они денутся, будут исправно платить, как платили, и постепенно креститься. Разумные речи младших сыновей сделают свое дело не хуже твердой руки Ярослава и хитрости Блуда.

Знать бы Владимиру, как он ошибается! Ни Ростов, ни Муром не смирятся и епископов не примут. Там, где Блуд замирил людей хитростью, ни Борису, ни Глебу ничего не удастся проповедями. Но это будет позже.

А тогда в Новгород уезжал новый князь — Ярослав Владимирович из рода Рюриковичей, слишком похожий на своего деда Рогволода, чтобы быть любимым сыном князя Владимира.

Конечно, ни Борису, ни Глебу не хотелось уезжать от отца так далеко и в такие беспокойные места. Потому князь, во-первых, не торопил их с отъездом, во-вторых, собирал с сыновьями многочисленное христово воинство. С каждым по епископу и множество приданных священников и просто дружинников и холопов. А пока в Ростове сидел воевода Блуд, правил за князя и ждал приезда другого. Все налажено, можно и не торопиться. Ярослав в Новгород уезжал один.

Утром конь уносил Ярослава в далекий Новгород, где он станет настоящим князем, откуда начнется его путь в Киев, на великокняжеский престол. Предслава смотрела вслед удаляющимся всадникам, молча утирая слезы. Брат никогда не оглядывался, вот и теперь даже головы не повернул в сторону киевских стен. Все верно, зачем? Они попрощались еще вчера, а сегодня у Ярослава началась уже новая жизнь, и есть ли в ней место сестре — непонятно. Когда он несколько лет назад уезжал в Ростов, сердце Предславы так не щемило. Может, потому, что была еще слишком мала и не понимала? А может, чувствовала, что это не навсегда… Теперь точно знала — навсегда. Даже вернувшись, Ярослав будет уже совсем другой.

Предслава права, любящее сердце не обмануло княжну.

Кони быстро несли всадников по замерзшему Днепру. Главное — не попасть в полынью, остальное не сложно. Надо торопиться, пока река подо льдом и нет ни оттепели, ни сильных морозов. Но ледяная дорога наезжена, хорошо видны следы совсем недавно промчавшихся саней, да и сами сани тоже недалече, слышен звон бубенца, подвешенного на шею коренной. Это новшество пока редко для Руси, но встречается все чаще.

Обоз из трех саней и двух верховых догнали быстро, но пришлось поплестись за ними. В этом месте Днепр делал поворот, и по сторонам снежное покрывало не взрыхлено ни одним следом. Сначала Ярослав хотел свернуть и объехать прямо по нетронутому снегу, но послушал гридя, показавшего:

— Смотри, князь, там полыньи, должно быть…

И впрямь, снежная шапка слишком неровная, местами она вдруг уходила вниз, точно проваливаясь. Это вполне могли быть полыньи, не замерзающие даже в сильные морозы, а морозов как раз и не было. Вздохнув, Ярослав придержал коня.

Потом он размышлял, судьба ли это? Потому как из-за поворота реки из прибрежных кустов на них вдруг вылетела целая шайка с рогатинами и топорами наперевес. Вернее, не на них, а на ехавшие первыми сани. Те двигались не споро, потому возница успел остановить, встали и двое следующих, замерли сзади верховые. Это длилось, казалось, целую вечность, мужики с рогатинами стояли, уставившись на людей в санях, а те, в свою очередь, глазели на напавших, и никто не знал, что теперь делать. Первым опомнился Ярослав. Он заорал во все горло:

— Я князь Ярослав! Кто путь перекрыл князю?!

Сначала нападавшие, видно, струхнули, все же не ожидали, что князь едет, но, видно, быстро решили, что терять нечего, и бросились на первые сани. Дико закричал порубленный возница, заверещали две женщины, которых нападавшие принялись вытаскивать из саней. Возницы двух других саней пытались развернуть свои, дергая лошадей, но не тут-то было! Нападавшие умело выбрали место встречи. Ни развернуться на узком стрежне, ни даже просто перестроиться, не заехав на опасную полосу слева и справа было нельзя. Всадники заметались сзади, не зная, что делать.

Князь натянул выхваченный из-за спины лук. Первая стрела легла точно, свалился один из татей. За ним второй — это уже постарался охранявший сани всадник. Но нападавшие тоже ответили стрелами. Их положение было выгодным, в прибрежных кустах, видно, спряталась пара человек с хорошими луками. В голове Ярослава мелькнула мысль, что глупее не придумать — вот так погибать среди леса! И он рванул своего коня по снежной равнине. В конце концов, быть пробитому стрелой ничуть не лучше, чем угодить в полынью!

За князем метнулись его гриди. Теперь на нападавших неслись уже четверо хорошо вооруженных всадников. Не всех татей удалось порубить и даже просто догнать, поняв, что пощады не будет, они со всех ног кинулись врассыпную! К счастью, ни один из гридей не попал в промоину, а к князю с его людьми присоединились охранники обоза. Ярослав бросился на одного из самых рослых мужиков, видно, заводилу, судя по тому, как на татя оглядывались остальные, ожидая распоряжения уходить или биться насмерть. Князь сразу понял, что, одолев этого, заставит остальных отступить. Мужик поднял рогатину, наставив прямо в грудь коню Ярослава. Ишь ты, как на медведя… Врешь, меня так не возьмешь! Князь с конем хорошо понимали друг дружку. Конь остановился в полушаге от рогатины, державший ее человек не ожидал такого и невольно потянулся вперед, чтобы достать грудь лошади. Его потери равновесия Ярославу вполне хватило, чтобы сбить нападавшего с ног. Князь подал коня чуть влево, тот послушно вмиг обогнул нападавшего. Отвел ушедшую вперед, а потому не твердо державшуюся в руках татя рогатину, и полоснул мечом сверху, правда, едва достал, копьем бы, да не в бою, копья с собой нет. Но и меча хватило, тать закричал, перекатился, оставляя на снегу кровавый след, пытался подняться, но снова попал под меч князя. Остальные, как и ожидал Ярослав, бросились подальше от конских копыт и обнаженных клинков. Казалось, бой был выигран. И тут в воздухе снова просвистела стрела. Только многодневная выучка спасла Ярославу жизнь. Тренированное ухо вовремя услышало теньканье тетивы лука, а тренированное тело само бросилось в сторону, едва не свалив с собой коня. В следующий миг в сторону кустов, откуда прилетела стрела, все же оцарапавшая князю плечо, уже неслись несколько других, выпущенных в ответ гридями, а за ними и сами воины.

Нападавших, хотя и не всех, довольно быстро выловили и порубили. Это оказались просто разбойники, решившие поживиться добром обозников, да налетевших на такую защиту. Ярослав вспоминал рассказы о множившихся на дорогах и в лесах татях, которых князю Владимиру предлагали предавать казни за их злодеяния! Сейчас Ярослав понимал, что в этом есть резон. Ладно бы просто грабили, а то ведь жизни лишают ни в чем не повинных людей!

Когда все закончилось, князь подъехал к саням, уже выбравшимся на ровное просторное место. Из вороха мехов на него глянуло почти детское личико с ясными синими глазами, из-под плата выбились ярко-рыжие кудри. Такое сочетание почему-то развеселило Ярослава. Девушка наконец справилась с рухлядью и с любопытством, нимало не смущаясь, разглядывала неожиданно возникшего на пути князя.

— Испугалась? — зачем-то поинтересовался тот.

— Не-а! — беспечно отмахнулась девчонка.

— А если б убили? Или хуже того, в полон забрали? — Ярослав веселился уже откровенно. Похоже, что девчонка и впрямь не из пугливых.

— Не-а! — снова отрицательно помотала та головой.

— А если я в полон заберу? — князь чуть наклонился к ясноглазому личику. Девчонка сделала страшные глаза, в глубине зрачков искрились смешинки:

— На что я тебе?

Тут князя окликнули, он обернулся, увидел, что зовут по делу, махнул рукой, мол, сейчас буду, и пообещал синим глазам:

— Еще свидимся!

Ответить девчонка не успела, конь уже уносил князя вперед. Некогда ему с каждой встречной разговаривать, надо торопиться, ждут дела в Новгороде.

Перед волоками им пришлось немного задержаться, поджидая санный поезд, что следом вез княжий скарб. В санях книги, которыми Ярослав очень дорожил, потому решил подождать от греха подальше и сопровождать дорогую кладь самому. Татям, что поджидают путников, книги ни к чему, но разорят, и погибнет великая ценность.

Ильмень проехали поздно вечером, совсем не хотелось ночевать в снегу почти рядом с городскими стенами. Потому подогнали уставших лошадей и разбудили стражу. Лошади, не хуже людей стремившиеся под крышу в тепло и к корму, торопились как могли. А вот стража долго не могла поверить, что среди ночи прибыл из Киева князь. Ехавший первым дружинник Евсей подскочил к воротам Городища, забарабанил в них изо всех сил. Со всех сторон залаяли собаки, постепенно послышались и людские голоса. Княжий терем на высоком крутом берегу стоял темный, ни в одном оконце не видно света. Ярослав вздохнул — не ждали князя. Темная махина терема почему-то сразу не легла ему к душе. Первой мыслью было: «Поставлю себе другой. И на другом берегу!» Утром он увидел, что и терем не так велик, и другой берег не так хорош, но передумывать почему-то не стал, его двор действительно вырос на Торговой стороне.

Из-за ворот наконец послышался сонный голос:

— Кто такие?

— Князь Ярослав Владимирович приехал! Открывай!

Несколько мгновений за воротами было тихо, потом заскрипели засовы и в открывшееся маленькое окошко сунулась чья-то всклоченная голова:

— Чего?!

Евсей заорал:

— Чего пялишься?! Открывай, князь на морозе ждет!

Стражник позвал кого-то в помощь, и они принялись возиться с засовами, выбивая клинья, которые не позволяли воротам распахнуться.

— Да чего вы там? — все сердился дружинник. — Возитесь, точно старый дед возле своей бабки!

— Сейчас, сейчас… — дозорные, видно, испугались гнева прибывших, а от спешки получалось только медленней. Наконец половина ворот приоткрылась, в нее просунулось лицо стражника. Правильно делал новгородец, что стерегся, Евсей схватил его за нечесаные космы и живо вытащил наружу. Заорав благим матом, стражник пытался вырваться из огромных лап дружинника. Князю надоела эта возня, он окликнул Евсея:

— Пусти, пусть вторую половину открывает. Не то будем до утра тут стоять.

Новгородец уже увидел большой санный поезд, сопровождавший князя, понял, что это не простой купец и заюлил:

— Проходите, гости дорогие…

— Гости! — фыркнул Ярослав. — Сначала полночи в собственный терем не пускают, а потом гостями зовут!

Стража наконец пустила князя с сопровождающими в городище, засуетились разбуженные холопы, понабежали бояре, все завертелось вокруг Ярослава, мешая толком понять, рад он приезду или нет.

Поднятый с ложа среди ночи, быстро пришел Коснятин — сын Добрыни, стал распоряжаться так, словно князь приехал к нему в гости, а не править. Ярослава покоробило хозяйское обращение родственника, привык уже в Ростове чувствовать себя главным. Здесь же по всему видно, что старший брат Вышеслав сидел за Добрыней, а потом Коснятином тихо-тихо, как сам Ярослав сидеть не собирался. Но у него хватило ума сразу не показывать своей воли, смолчал, только кивал в ответ на распоряжения и рассказы сына Добрыни. Надо приглядеться к боярам, к епископу, к самой жизни вольного города. Хотя какой он вольный, если делает все, что из Киева ни прикажут?

Позже, лежа без сна с закинутыми за голову руками и прислушиваясь к потрескивавшим в печи поленьям, Ярослав раздумывал, как вести себя утром, как сделать так, чтобы не только Коснятин, но и все остальные поняли, что в Новгород прибыл Хозяин, что воли, какую знали при Вышеславе, не будет. Он князь и должен здесь править, а не следить за отправкой дани в Киев. Новгород силен, он вполне мог бы обойтись и без Киева, если бы нашел другие торговые пути, не по Днепру. Сейчас Ярослав понимал, зачем Добрыня поддерживал князя Владимира в его походе на Волжскую Булгарию, и радовался своему решению поставить на Волге Ярославль. Этот город хорошо поможет тем же новгородским купцам в их путях к Хвалисскому морю. Вспомнился Ярославль, волжский берег в закатном солнце, тихий плеск воды, а еще огромные рыбины, которых вылавливали меряне. И впрямь мало где такие водятся, говорят вот еще в Сурожском море. Но Сурож далеко, а Ярославль рядом.

Мысли невольно перекинулись на Сурож. Туда уехал брат Мстислав. Не самое простое княжение, печенеги всегда рядом и всегда готовы напасть. Горячий и беспокойный сын Мальфрид будет там на месте, ему бы все как деду Святославу — на коне и в походе. Нет, Ярослав другой, его дело править, а не воевать. Хотя, если придется, то и за меч возьмется. А вот умиротворять, как отец, Ярослав не сможет, не лежит душа, должны же люди сами видеть, если он поступает правильно!

Молодой князь, сам того не сознавая, оценивал правление своего отца. Он почти сознательно отбрасывал в сторону убийство дяди Ярополка, понимая, что по-другому князь просто не мог, не потому что должен был мстить, а потому что иначе не стал бы великим князем, остался сидеть в Новгороде под рукой старшего брата. Где-то в глубине души шевельнулась мысль, что Новгород поставляет великих князей Руси, значит, придет и его черед? Но Ярослав не первый, даже если не брать в расчет Изяслава, то Святополк имеет больше прав на Киев, всем ведомо, что он Ярополчич. Что же тогда? Делить Русь с братом или идти на него войной? Князь постарался отбросить такую мысль, но она упорно возвращалась.

Только к утру Ярослав решил, что думать о Киеве пока рано, надо взять в руки Новгород, а это будет не очень легко, тем более, рядом нет опытного Блуда. Для себя он понял, что если справится с непокорным вольным Новгородом, то сможет стать и великим князем Руси. А для этого именно сейчас надо выкинуть все мысли о Киеве и думать только о Новгороде. И с Коснятином ссориться никак нельзя.

Утром, увидев сына Добрыни, Ярослав невольно поморщился, у отца в Новгороде будут десятки глаз и ушей, это не Ростов, князь Владимир всегда будет знать, что и как делает сын. Заметив его недовольство, Коснятин нахмурился, ишь ты какой! Здесь сын Добрыни хозяин, каким был при жизни его отец, и не молодому князю поперек опытного боярина вставать! Это не укрылось от Ярослава, сработала привычка, воспитанная Блудом, поспешил исправить оплошность, поморщился снова и объяснил боярину:

— В дороге пришлось с татями столкнуться, немного ногу поранил, как наступлю, так точно по горячим углям…

Коснятин снисходительно усмехнулся: всем известно, что Ярослав хром с рождения, чего уж тут на татей сваливать? Но и тут молодой князь его перехитрил, взялся за левую ногу, мол, эта побаливает, и с удовольствием заметил, как призадумался боярин, вспоминая, на какую же ногу хром князь. Ярослав, не теряя времени даром, велел созвать бояр и старших людей Новгорода, чтобы познакомиться сразу со всеми. Но для начала отправился к епископу.

Иоаким Корсунянин возглавлял Новгородскую церковь бессменно со своего появления в Новгороде вместе с Добрыней и крещения города. Он не стал селиться в Городище, где хорошо укрепленный двор, перебрался на другую сторону и там поставил свои палаты. Ярослав, мальчиком уже бывавший в Новгороде вместе с отцом при жизни старшего брата Вышеслава, помнил деревянную Софию, но не помнил епископских палат, наверное, его туда не приглашали. Теперь, оглядывая выросший вокруг двора епископа Иоакима крепкий детинец, князь мысленно восхитился. Хорошо сидит епископ! Но свой двор все же решил ставить не рядом, а на другой стороне, близ Торга. Князь должен жить рядом с центром города, а у Новгорода это Торг, ни к чему сидеть далеко.

Епископ внимательно смотрел на молодого князя, он уже знал, что сын Владимира отличается умом, даже хитростью, что грамотен, что боголюбив. Встретившись с проницательными глазами епископа, Ярослав не отвел своих темных, внимательных глаз. Это понравилось Иоакиму, он подумал, что, став для князя духовным наставником, сможет влиять на его правление, только действовать надо осторожно, заметно, что не слишком доверчив молодой князь. Целуя длинную жилистую руку епископа, Ярослав отметил для себя, что рука теплая, а пальцы слегка сжали его руку.

— Легка ли была дорога, сын мой?

— Осилил с Божьей помощью, владыко… — Ярослав не стал рассказывать о нападении, ни к чему епископу это знать. Но Иоаким сразу показал, что хорошо осведомлен обо всем, что происходит в его землях.

— А про татей, какие чуть не погубили, забыл?

Ярослав виду не подал, что изумлен, чуть поморщился:

— Недостойно князя о таком вспоминать…

— Слишком много их развелось на Руси, о том помнить надо. У князя с дружиной есть чем защититься, а купцов и других людей немало обижают, — у епископа был свой резон поговорить об этом с Ярославом. — Да ладно, после о том побеседуем. Добро пожаловать, князь, в Новгород, рад такому решению князя Владимира. Хорошего князя дал городу.

— Благодарствую на добром слове, владыко, — чуть склонил голову Ярослав, ему было приятно слышать такое в самом начале своего княжения.

Иоаким в ответ улыбнулся:

— Наслышан, князь, о твоем правлении в Ростове. Разумно правил, да только мало епископу Феодору, мало помогал.

Ярославу очень хотелось ответить, что тому и помогать не в чем, сидел в Суздале тихо, никому не мешая. Но правильно, что сидел, Ростов не та земля, какую можно крестить с налета, там на многие годы все затянется. Хотел ответить, да промолчал, и это не ко времени, он в Новгород надолго, потому еще успеет объяснить все епископу.

Иоаким понял все по-своему, решил, что епископ Феодор просто был слаб, чтобы верно наставлять молодого князя, оттого правил Ярослав хорошо, а вот крестить мерю не смог. Надо сразу взять князя под свою опеку, стать духовным наставником. Все киевские князья выходили из Новгорода, о том Корсунянин ни на миг не забывал, только всегда жалел об излишней мягкости Вышеслава. Этот, похоже, не такой, этот сможет стать Великим князем, вон как глянул! А вместе с ним в Киев переберется и Иоаким…

Так началось новгородское правление князя Ярослава Владимировича.

Когда сестры Олена и Лада вернулись домой в Новгород, боярыня Повета поразилась перемене в младшей — егоза Ладушка вдруг стала задумчива и временами грустна. Нет, она старалась, чтобы грусть не бросалась в глаза, делала все, что велели, даже улыбалась и пыталась смеяться, но все невпопад.

Хитрая мать не стала расспрашивать саму Ладу, приступом взяла старшую Олену. Сестрица со смехом поведала, как на них напали и как выручил новый новгородский князь. Повета ахнула, хлопнув себя по крутым бокам:

— Да чего ж вы молчали-то?!

— А о чем говорить? Мы же рассказывали про тех татей сразу по приезде.

— Да не о татях, а о князе, чтоб вам! С Ладой разговаривал? О чем?

— Просто спросил, не страшно ли ей, — пожала плечами дочь.

— И все? Так чего ж она из дум того князя выкинуть не может?

— Это уж ее спросить надобно.

Повета еще и еще раз требовала до мелочей пересказать каждое слово Ярослава, повторить то, как подъехал, как уехал, что обещал…

— Да ничего не обещал! — даже разозлилась Олена.

Мать наконец сообразила поинтересоваться:

— А князь-то не женат? Один ехал или с семьей? Молод али нет?

Дочь усмехнулась:

— Ехал один, а имеет ли семью, откуда мне знать? Молод, моложе Вышеслава.

Повета для себя решила, что подойдет, а про семью нужно спешно узнать у мужа.

Боярин Илия подивился расспросам жены:

— К чему тебе князь-то? Если и жены не имеет, так ему Коснятин быстро невест не нашего богатства и знатности найдет!

Муж был прав, они не самые знатные в Новгороде, но в голове у Поветы уже крутилась сладкая мысль, что Ярослав совсем не зря спасал ее дочерей. Поразмыслив, она поутру пристала к Илье: сходи да сходи, поблагодари князя за то, что дочерей выручил из беды! Тот сначала отмахивался, потом решил, что и впрямь нужно.

Мать строила планы насчет молодого князя и своей дочери, а сама дочь все больше и больше тосковала по темным глазам, которые так смотрели прямо в душу на заснеженном Днепре… Девушка влюбилась, сердце сладко ныло от одного воспоминания о всаднике на гнедой лошади, едва махнувшем рукой на прощанье. Свидятся ли когда? Он князь, а она хотя и боярская дочка, да только боярин не особо знатный… Что увидит своего любого, знала, все же тот станет ездить по Новгороду, даже ходить по Торгу, так все князья делали. Но хотелось-то другого… А чего хотелось, Лада не признавалась даже сама себе, уж очень высоко залетали эти мечты.

Блуд, получив от князя Ярослава письмо с приглашением отправиться за ним в Новгород, обрадовался несказанно. Его как подменили. Ходил гоголем, на всех покрикивал, точно не Ярослав, а он сам будет править большим северным городом. Но скоро отправиться вслед за князем не удалось, пришлось долго ждать приезда его младшего брата Бориса. Ярослав в письме очень просил дождаться нового князя, но совсем не просил помогать тому освоиться, напротив, писал, чтоб после торопился в Новгород, помог ему самому. Блуд бы всей душой, но Борис все не ехал.

Когда они с Ярославом появились в Ростове, нелегкое, ох, нелегкое было время. Ростов место не ближнее к Киеву, но не в том трудность. Свой посадник в городе, пусть и не очень силен, пусть и не из знатных, но ведь был же! А главное, ростовчане хоть и помогали Добрыне крестить Новгород, но сами этого делать не собирались. На Новгород пошли, чтоб свою волю найти, видно, обещал им Путята, что перестанут Новгороду подчиняться, если помогут. Помогли, вроде как волю получили, а значит, и своего князя из Киева присланного. Но если ростовский посадник подчинялся Киеву беспрекословно и мог уступить свое место Ярославу спокойно, то совсем другое дело Сарск, что рядом с Ростовом. Этот город много крупнее и богаче, там тоже свой князь, и самое главное — в Сарске чтят Велеса и не собираются менять его на христианскую веру! Здесь не только Блуду, но и самому князю Владимиру ничего сделать не удалось бы! Ростов слушает Сарск, как добрый сын своего отца. Ростовчане князя Ярослава в город пустили даже вместе с епископом Феодором. Но стоило епископу начать попытки крестить горожан, выгнали того за городские стены в два счета! Князь тогда метался по терему, сжимая кулаки:

— Сожгу, как Добрыня Новгород пожег!

У Блуда хватило ума удержать:

— Князь, остынь, Ростов не Новгород, а ты не Добрыня! Не успеешь трут запалить, чтобы огонь разжечь, как сам вон вылетишь за Феодором следом, если вообще жив останешься.

Ярослав уставился на него темными глазами, желваки ходили на скулах, точно жевал что.

— И что, мне сидеть тихо?! Смотреть, как над епископом надругались?

Блуд сокрушенно покачал головой:

— А что ты сделать можешь? Против всего города да и не только него с одной дружиной не сладишь. Здесь кого-то посечешь, нас завтра же запрут в крепости и будем сидеть, пока от голода не опухнем.

— Трусишь? Ты всегда трусил! Добрыня против целого Новгорода пошел, не испугался!

Блуд проглотил обидные слова о трусости, но возразил на упоминание Добрыни:

— Добрыня не против всего Новгорода пошел. Ему больше помогло то, что сам Новгород поделился. А Ростов весь против епископа, да еще и Сарск недалече. Хочешь со всей мерей воевать?

— Что же делать? — вдруг почти беспомощно спросил князь. Он все же слишком молод, чтобы решать такие тяжелые вопросы. Блуд вздохнул:

— Послушай меня, князь. Пусть Феодор сидит себе в Суздале. Пока сидит, а там видно будет. А горожанам предложим уговор — мы крещения не требуем, но чтоб твою княжью власть признали безоговорочно!

Ярослав смотрел на кормильца во все глаза:

— Почему в Суздале, это же малое село?

Тот согласно кивнул:

— Во, пусть там и живет пока! С него станется. После в Ростов переедет. — Видя, что князь еще не совсем понял, усмехнулся: — Да есть где там жить, не бойся.

— Ты и об этом подумал?

Блуд притворно вздохнул, точно говоря: «А кто же кроме меня это сделает?»

Ростовчане и впрямь не перечили князю, когда он объявил, что епископ станет жить в Суздале, признали Ярослава своим князем и над Ростовом, и над Сарском. Для Блуда было очень важно второе, Ярослав же не сразу осознал это. Пришлось наставнику объяснять:

— Что Ростов? Ведь все будет, как в Сарске скажут. Надо оттуда главных людей сюда переманить и под себя взять.

Это оказалось очень тяжело, но день за днем, месяц за месяцем Блуд упорно переманивал к себе в Ростов нужных людей. Они с Ярославом не перечили волхвам, не мешали им, но сами постепенно брали власть над городом и округой. Епископ Феодор оказался человеком понятливым: сказано сидеть в Суздале тихо — сидел. Каким будет новый епископ? Сможет ли князь Борис и те, кто приедет с ним, так же кропотливо, но настойчиво перетягивать на свою сторону ростовчан и окружающих людей или нажмут с налета и все достигнутое пойдет прахом? Блуд чувствовал, что больше всего будет жалеть, если новый князь не сможет продолжить начатое им с Ярославом.

А еще Ярослав заложил новый город на месте впадения речки Которосли в Волгу и назвал его своим именем. Князю очень понравились эти места, несмотря на то что едва не погиб из-за встречи с медведем. Оттого и пролив назвали Медведицей. Да и вся округа недаром называлась Медвежьим углом, много этих сильных зверей в здешних лесах. По велению Ярослава построили церковь по имя святых апостолов Петра и Павла — первую в городе.

И вот это все предстояло теперь отдать князю Борису и тем, кто с ним придет. Но, болея душой, Блуд хорошо понимал, что Новгород для Ярослава гораздо важнее. В Новгороде будет не легче, чем в Ярославле, но совсем по-другому. Наставник размышлял уже не о том, что жалко оставлять в прирученном Ростове, а о том, чтобы Ярослав не успел наделать чего-нибудь ненужного в Новгороде. И сам себя останавливал: да ведь князю лет немало, пора и самому править без советчиков. Оказалось, что вот это больнее всего, что князю он вдруг станет не нужен! Потому и радовался письму от своего воспитанника.

Боярыня перебираться в Новгород не очень хотела, говаривали, что там холодно да мокро, много хуже, чем в Ростове. Блуд напоминал ей, что и в Ростов из Киева не хотела, тоже говорила про холода зимние, но ведь привыкла. Орина вздыхала, мол, что же, всю жизнь так и привыкать? Муж вел разговоры о Новгороде как-то не слишком уверенно, то ли и сам не знал, поедет ли, то ли не был уверен, что ему нужна боярыня… Второе нравилось Орине, четно говоря, больше. Она осторожно, исподволь принялась внушать мужу мысль о том, что может остаться в Ростове у сына с невесткой. Блуд хорошо понимал эти разговоры и мысленно посмеивался, он не против уехать без боярыни, ставшей даже обузой. Так и случилось.

Новгород другой, совсем другой. И дело не в снегах по пояс, не в болотах вокруг, так что не ступнешь лишний раз, не в невозможности нос сунуть в лес без того, чтобы не заели комары. Не в постройках, не в мощеных улицах… Нет, дело в людях. Новгородцы другие. Ярослав дивился, здесь вольность точно в воздухе разлита. Киев тот смирный, неудивительно, что его кто только ни брал, те же новгородцы, начиная с князя Олега Вещего. Приходили, брали под себя, кияне смирно соглашались. Эти совсем другое дело, этих силой и то не очень одолеешь. Новгород волен и хочет еще большей воли для себя.

Ярослав ходил, смотрел, дивился, но пока ничего никому не говорил. Хотел написать Предславе, да не рискнул, рано пока. А грамоту может кто прочесть нечаянно. Рано выдавать свои думы. Постепенно стала отчетливей мысль, пугавшая даже его самого — Новгород может обойтись и без Киева! А еще — без князя! Город если и зовет к себе княжить, то так, словно хозяин работника выбирает, присматривается, пробует, мускулистые ли руки, хорошо ли держат ноги, не глуп ли, чтоб не испортил дело… А если не подходит, так и вон его!

Вышеслав сидел тихо, новгородцам не мешал, но и не защищал толком. А как брату это делать, если отец из года в год самых сильных и опытных себе в дружину забирал? Дань оттого не менялась, как платили по две тысячи гривен Киеву, так и продолжали платить. Потому набег Эйрика на Ладогу не отбили, некому отбивать оказалось. Варягам платить надо, а чем? А город богат, купцами богат, торгом. Отсюда пути идут и по Днепру через Киев на греков, и на Итиль, чтоб потом в Хвалисское море к арабам. Потому и купцы на торгу со всего света, и товары тоже. Зачем арабам да грекам дальше идти до самого Варяжского моря, если их в Новгороде встретят свейские купцы, а городу от торга прибыль будет. И новгородские купцы тоже далече ходят, много привозят, много своего нужного в разные страны увозят. Но не все в городе торгом живут. Что у арабов мечи покупать, если свои ковали уже умеют булат лить, который гнется не хуже дамасского, а мороза не боится? Многое научились делать новгородцы, и им есть чем заморских гостей на торге подивить. А свои и без торга знают славу местных мастеров.

* * *

Со вчерашнего вечера у Блуда довольно блестят глаза, боярин ходит чуть не в припрыжку. Наконец приехал князь Борис, скоро можно и самому уезжать. Душа давно просится к своему любимцу в Новгород. Скучно в Ростове, тошно…

С Борисом явилось большое количество всякого народа, все больше священники. Блуд усмехнулся: решили и Ростов крестить? Ну пусть попробуют. Он не горел желанием помогать молодому князю и его людям. Принял хорошо, все же радовался скорому избавлению от нежеланной власти, угостил как только мог.

Но это было вчера, а сегодня с утра, стоило гостям начать разговоры о вере с горожанами, как появилось недовольство, того и гляди вон попросят. Блуд поспешил к молодому князю, сказать, чтоб урезонил своих людей. В Ростове нельзя торопиться, это не Киев и даже не Новгород, здесь чужих мало, потому за прежнюю веру держатся крепко, сразу не переломить. А начнут наскоком или силой, то как бы самим не пришлось удирать.

Священник, что прибыл с Борисом, смотрел на воеводу насмешливо, потом не сдержался:

— Экие вы тут все пугливые! Мы же не с оружием пришли, а с верой.

Блуд сокрушенно помотал головой:

— Да в том и дело, что тут своя вера, вернее, та, которая была у дедов и прадедов. И менять ее на ромейскую меряне не собираются. Нельзя их торопить, хуже будет.

Разговор получился неприятный, Блуду сказано, что он и сам в Ростове о Христе забыл, что стал точно поганый. Воевода обиделся и решил больше не помогать совсем. Значит, надо спешно уезжать. Князь Борис не задерживал. Блуд покидал город с облегчением и обидой одновременно, хорошо понимая, что все, чего они добились с Ярославом, пойдет прахом.

— Эх, только бы Ярославль не порушили в запале! Град хороший вышел.

И Ростов Блуду тоже было жаль, и в него вложено много сил. Но поделать ничего не мог. Боярыня осталась в Ростове, как и говорила, ей совсем не хотелось в холодный северный Новгород. Никакие слова, что это не так далеко, как кажется, не помогали, да Блуд особо и не старался.

На следующий день воевода уже ехал в далекий Новгород к его любимому сыну Рогнеды князю Ярославу. Блуд чувствовал, что еще долго будет нужен своему подопечному, а самого князя ждет большое будущее. И был прав.

* * *

А князь Ярослав вдруг собрался жениться! На той девчонке, которую спас по дороге в Новгород. Она оказалась боярской дочерью, хотя и не самых видных бояр, но вполне родовитых. Крестили ее Анной, а домашние звали по-прежнему Ладиславой, Ладушкой. Были у Лады синие лукавые глаза, веселый нрав и звонкий заливистый смех. Сердце князя оказалось сражено, да и жениться самое время. Но Ярослав ждал приезда Блуда. Само по себе это было вызовом князю Владимиру, жениться, не посоветовавшись и даже не предупредив? Коснятин, заметивший внимание, какое оказывает Ладиславе новгородский князь, спешно сообщил о том в Киев.

О том, кто такая Анна, Ярослав узнал довольно скоро. Ее отец боярин Илия явился к молодому князю с благодарностью за спасение двух дочерей, ездивших к тетке в Вышгород и на обратном пути попавших в засаду разбойников. Только глянув на рыжие кудри и синие глаза Илии, Ярослав понял, чью дочь спасал.

Ночью ему снились веселые очи и румяные щечки боярышни. Осторожно поинтересовался, кто таков этот боярин, чем занимается. Оказалось вполне подходяще — возил для дружины и ополчения хороших коней от самой Хвалиссы. Это дало повод Ярославу еще раз повидаться с Илией, и не просто повидаться, а явиться к боярину на двор — вроде подбирать лошадей. Князь и сам себе не сознавался, что ему очень хочется еще раз увидеть лукавые синие глаза и рыжеватый завиток у нежного ушка. Не получилось: негоже боярышне выходить к гостям, даже если это князь. Отцу бы сообразить, ради кого на дворе такой гость, но не сразу понял, вернее, поверил не сразу…

Прошла неделя, пока Ярослав случайно не столкнулся с семьей Илии на Торге. Рядом с боярином выступала его дородная супруга, сзади сын и такая же пышнотелая невестка в малым дитем на руках. А следом две смешливые красавицы — постарше и та самая синеглазка. Завидев князя Илия отвесил низкий поклон, он успел проникнуться уважением к молодому, но очень толковому, по его разумению, Владимировичу. Склонились и домочадцы.

Разговор был совсем коротким, Ярослав лишь поинтересовался делами. Когда князь отошел подальше, боярыня со всей силы толкнула мужа в бок:

— Видал?!

— А? — не понял тот, крутя головой.

— Да не туда смотришь, дурень! Видал, как князь на Ладушку глазел?!

— Чего?! — возмутился благоразумный Илия.

— Да тише ты! — зашипела его супруга, как гусыня.

Возмущенный Илия проворчал:

— Дура баба, право, дура! Ишь чего удумала?

Но Повета не сдавалась:

— Смотрел, смотрел! Я видела!

Сама Ладислава при одном появлении Ярослава стала пунцовой, а теперь полыхала точно в горячке до самых ушей. Мать приняла это как подтверждение правоты своих слов:

— Во, смотри, и она красная как рак вареный!

Девушка смутилась:

— Что ты, матушка, сама же и смутила такими речами!

Препирательства боярина с неугомонной женой едва не привели к серьезной ссоре между ними. Повета баба крутая, мужа нисколько не боялась и стояла на своем: глянулась Ладушка молодому князю! Наконец Илия сдался:

— Ну хотя бы и смотрел, так что ж?

Повета даже встала столбом:

— Ты у меня такой дурак по субботам или каждый день?! Князь не женат! Надо Ладушку ему почаще показывать, всякий раз, как у нас на дворе или рядом будет.

Боярин махнул рукой:

— Э-э-э… одно дело глядеть, за погляд денег не берут, совсем другое жениться… Ты лучше девке голову не морочь, не то и впрямь поверит, что княгиней стать может. Потом слез не оберешься.

И снова Повета стояла на своем: если Ярослав будет видеть Ладушку, то загорится, как солома в огне: девка выросла красивой, крепкой и скромной!

— Придет князь к нам, верно говорю, явится!

Долго ждать подтверждения ее слов не пришлось. Уже через несколько дней в горницу к двум сестрам, Ладе и Олене, влетела холопка с вытаращенными словно из-за пожара глазами:

— Боярыня велела… боярыня велела…

А что велела, сказать не получалось. Старшая из сестер Олена, обещавшая со временем повторить мать и внешне и по характеру, долго выслушивать лепет холопки не стала, тряхнула ту как грушу:

— Что велела? Говори толком!

— Одеться и спешно вниз идти! Князь приехал, обедать у нас будет! Вот! — наконец выпалила девка.

Лада снова залилась румянцем.

— Я не пойду!

Вытолкав любопытную холопку за дверь, Олена взялась за сестру:

— Я те не пойду! А ну переодевайся! Да давай косу переплету, живо!

Князь и впрямь приехал ровно под обед, но не потому что нарочно старался, просто они были с Илией в дружине, и тот позвал к себе. Ярослав отказываться не стал. Боярин спешно отправил домой гонца с таким сообщением, а Повета решила, что гость уже у порога.

И все равно, пока девки собрались да принарядились, гости действительно были на дворе.

Лада вошла в трапезную вслед за старшей сестрой, скромно опустив глаза. Ах как хотелось хоть мельком взглянуть на Ярослава, но строгая мать наблюдала за дочерью. И все же ей удалось. Когда гости расселись на лавки, отец повел рукой на вошедших дочерей:

— А это мои доченьки, девицы-красавицы на выданье. Олена и Ладушка.

Девушки отвесили князю поклоны, отчего их толстые с руку косы, перевалившись через плечо, упали аж в пол, и скромно уселись на дальнем краю лавки. Только тогда Лада решилась, она украдкой вскинула глаза на Ярослава и тут же полыхнула от подбородка до макушки — князь не отрываясь смотрел на нее! Хотелось бежать, но Повета, учуяв такую опасность, цыкнула на дочь, и Ладушка осталась сидеть. О чем говорили, девушка не слышала, как досидела, пока их отправили в свою горницу, не помнила…

Глядя вслед уезжавшему князю, боярыня выговаривала мужу:

— А ты не верил!..

Тот только качал головой:

— Да уж… глянулась наша Ладушка Владимировичу…

Повета немедля принялась распоряжаться:

— Надо приданое увеличить, чай не за простого боярина или купца пойдет! У нас маловато…

Илия возмутился:

— Чего?! Ты, баба, говори, да не заговаривайся! То, что Ладушка князю глянулась, еще ничего не значит! Он, небось, молод совсем, там князь Владимир решать будет!

Сама девушка не могла заснуть всю ночь, ей так и виделся внимательный взгляд Ярослава. Сердце сладко ныло, и на глаза вдруг наворачивались слезы.

Но ни на следующий день, ни даже через неделю князь больше не давал о себе знать. Боярин бухтел на супругу, мол, вот, расшлепала губы, где это видано, чтобы князь женился на простой девчонке! Сама Лада потеряла и сон, и аппетит, в ее глазах поселились грусть и слезы. Лучше бы уж совсем не появлялся этот Ярослав! Князь смутил девичье сердечко одним взглядом, оно ныло и ныло… Сестра старалась разговорить Ладу, но ничего не получалось.

Однажды они чуть не поссорились.

— Полно печалиться из-за этого князя! — Олене было больно видеть девичью тоску.

— Я не по князю…

— А то я не вижу! Чего ты по нему сохнешь, он же хром?

— Ну и п-у-усть… — неожиданно разревелась Лада. — Пусть хром, зато… зато…

А что зато, и сама не могла сказать. Олена прищурила глаза:

— Зато князь?

В ответ девушка замотала головой:

— Пусть хоть холоп был бы! У него глаза такие…

Олена пыталась вспомнить, какие у Ярослава глаза, и не могла. Глаза как глаза, ничего особенного.

— Какие?

— С-самые-е… красивые… — рыдания сотрясали Ладу.

— Ты влюбилась, что ли?

В ответ младшая сестра только закивала.

Чем тут поможешь? Был бы кто другой, так еще стоило попытаться, а тут князь…

Еще через неделю страсти в доме у Илии улеглись, немного успокоилась Повета, но приданым на всякий случай все же занялась. Лада тосковала, но старалась не подавать вида. Повздыхав, родители решили, что клин клином вышибают и дочь надо просто сосватать за кого другого. Будет хороший муж, пойдут дети, и забудет синеокая красавица хромого князя…

Прошла еще неделя.

* * *

Лада вместе с сестрой надраивали лавки в своей горнице: они не чурались простой работы, делали многое, что в других семьях было заботой холопок. Мать с отцом поощряли, тем более сейчас, когда работа могла отвлечь дочь от душевной маеты. На девушках простые домашние платья, рукава сорочек закатаны по локоть, чтобы не мешали в работе, в косах обычные ленты, в ушах скромные сережки…

Вдруг снизу послышался какой-то шум, на двор явно кто-то приехал, и этого кого-то бросились встречать все бывшие у крыльца. Лада замерла, уставившись на сестру. Рука невольно прижалась к груди.

Олена встревоженно вскинулась на нее:

— Что?

— Там… он!..

— Где там?

— Внизу, — почему-то шепотом добавила Лада.

— Я гляну, стой здесь! — метнулась к окну Олена. Но гости уже, видно, вошли в дом, на крыльце никого не видно. Пришлось спускаться вниз.

В доме боярина переполох — гости не простые, князь Ярослав с Коснятином и только что приехавшим своим кормильцем Блудом. С ними еще боярин Остромир. Куда как важные гости!

Илия согнулся в поясном поклоне:

— Проходите, гости дорогие! Проходите в дом, за стол!

Остромир рассмеялся:

— Ты, Илия, не спеши, мы не на один миг к тебе, мы по делу. По важному делу!

Едва гости прошли в трапезную, как туда вплыла хозяйка дома. Илия подивился супруге — и когда успела принарядиться? Повета несла себя важно, как большую ценность. Медленно, с достоинством поклонилась, повела полной белой рукой:

— Милости просим к столу…

Зоркий взгляд Поветы приметил все: и то, что Остромир наряден, и что Ярослав явно кого-то ищет глазами. Свершилось — с облегчением вздохнула боярыня, ей было жаль тосковавшую по князю дочку.

По терему и двору уже метались холопы, доставая из погребов всякую снедь, бросая на столы новые скатерти и ставя посуду, в поварне тут же зашкворчало и зашипело, по двору разнеслись умопомрачительные запахи.

Пришедшие чинно расселись по лавкам, хозяева остались стоять. Остромир усмехнулся:

— Чего же это мы сидим, а ты, боярин, стоишь? И боярыня тоже. Разговор долгий пойдет…

Илия чуть смущенно пожал плечами и присел, но почти на краешек, а Повета так и осталась стоять, соображая, успеет ли переодеться Лада, чтобы появиться во всей красе?

— У вас товар есть, у нас купец. И товар не залежалый, и купец наш хорош, — повел рукой в сторону сидевшего Ярослава Остромир. — Не сговоримся ли?

— Да ведь товар наш не всякому подойдет… — делано заартачился Илия.

— С чего бы? — Остромир тоже хорошо знал свое дело.

— Больно прост наш товар…

Некоторое время они пререкались, как и было положено. Ярослав сидел, выпрямившись и почти не слыша, о чем говорят. Лады не видно, неужто снова куда уехала? Ему не хотелось думать, что девушка еще раз может попасть в неприятность. Наконец он услышал слова Блуда:

— Будет тебе, боярин! Покажи дочь, посмотреть желаем!

Илия хитро прищурил глаза:

— А какую? У меня их две.

Ярослав беспокойно вскинул на него глаза:

— Ладу.

Никто не спросил, откуда князь знает имя девушки, все старше Ярослава, но хорошо помнили и свое молодое нетерпение, а потому постарались спрятать улыбки в усы.

— Ла-аду?.. — протянул боярин.

В разговор мужчин вмешалась Повета:

— Да ведь не одета она, в домашнем…

Блуд махнул рукой:

— Давай сюда, какую есть! Мы не наряды смотреть будем, а девку.

А Ладу уже вталкивала в дверь сестра, которая, едва заслышав, о чем речь, поспешила притащить ее из горницы действительно в чем была за работой. Повета сердито фыркнула: столько времени прошло, а эти дурехи не сообразили хоть косу переплести!

Боярышня едва переступила порог, не решаясь пройти дальше. Краска смущения заливала лицо девушки. Чтобы не расплакаться, Лада прикрылась рукавом. Остромир усмехнулся:

— Чего же встала, пройди сюда.

Но ноги девушки точно вросли в пол, не двигались. Блуд поднялся и подошел сам. Ласково уговаривая: «Не тушуйся, мы не съедим…», он потянул в сторону руку красавицы. Три пары мужских глаз впились в лицо девушки. Боярышня была хороша: тонкий стан, высокая грудь, толстая, с руку коса, полыхавшая золотом… На нежные, залитые румянцем щеки легли тени длинных ресниц. Ворот простой домашней рубахи облегал лебединую шею.

— Глаза-то покажи, — потребовал Коснятин. — Небось, не косая?

Лада покраснела окончательно, но очи вскинула. Синева ее глаз могла поспорить с синевой летнего неба. Все ахнули: невеста и впрямь хороша!

Девушка не выдержала столь пристального разглядывания и метнулась вон из трапезной. Вслед раздался хохот.

Ярослав беспокойно переводил взгляд с одного боярина на другого — ну чего смеются? Понятно же, что смутили девушку!

Сватовство состоялось.

* * *

Князь Глеб молод, едва достиг походного возраста. Честно говоря, никто не понимал, зачем князь-отец отправил своего сына в такой далекий и непонятный Муром. Сам Глеб послушно согласился, он не мыслил себе, как можно пойти против воли великого князя.

С молодым князем в Муромские земли ехал епископ Илларион и его многочисленное святое воинство. Епископ надеялся быстро обратить в истинную веру мурому и посадить по окрестным селам своих людей. Воевода Горазд почему-то только головой качал, глядя на священников в их темных длинных одеяниях.

Дороги толком не было, Муром прятался далеко за непролазными лесами.

Но Муром не встречал князя хлебом-солью, напротив, город готов принять самого князя, но, прослышав, что с ним священники, которые станут крестить людей, муромчане собрали всю племенную рать и заперлись за стенами. Конечно, киевляне могли бы и осадить Муром и попросту нанести городу урон, но воевода хорошо понимал, что тогда они наверняка не вернутся обратно. Киев далече, а лес на Муромской земле действительно глухой…

Киевская дружина встала неподалеку от города. Горазд досадовал на Иллариона, если бы тот не стал требовать крещения от хозяев веси, в которой они останавливались, те не стали бы сообщать в город о приближающейся дружине. Тогда удалось бы войти в Муром миром, а там как бог даст. Теперь же не скоро удастся замирить муромчан, не поверят. Шли день за днем, но Муром ворот не открывал. Глеб ходил сам не свой, что делать, вернуться в Киев к отцу? Нельзя. Взять город в осаду? Тоже. Ему на помощь придет все племя, вырежут по одному и не только священников.

К князю попросился один из дружинников, сказал, что муромский, потому места здешние знает. Глеб только успел подумать, чем он может помочь, как воевода уже о чем-то расспрашивал дружинника, кивая головой. Горазд обернулся к князю:

— Здесь неподалеку есть укрепление, погост, еще со времен княгини Ольги стоит. В нем жить можно, подновим только кое-что.

Услышавший такие речи Илларион, рассердился:

— Негоже князю от муромы на погосте прятаться!

Горазд досадливо отмахнулся:

— Никто прятаться и не собирается, только жить где-то надо! В город не пустят, что же стоять под стенами, пока помощь из Киева не подойдет?

Глеб кивнул:

— Поехали на погост.

Старый погост действительно был вполне годен для жизни, там даже запасы зерна сохранились. Быстро подновили обветшалые постройки, поставили новые избы и конюшни, укрепили на всякий случай тын. Илларион ворчал, что лучше бы взяли Муром, но на него никто не обращал внимания. Быстро поняв, что понадобится помощь, Горазд отправил гонцов в Ростов, но не за дружиной, а за хлебом и овсом, надеясь, что князю Борису повезло с ростовчанами больше, чем Глебу в Муроме.

Постепенно жизнь наладилась, даже с городом договорились, не пришлось везти хлебушек людям и овес для лошадей из далекого Ростова, Муром дал все. Только князя со священниками в город так и не пустили. Сколько ни уговаривал Горазд скрипевшего от злости зубами Иллариона потерпеть, епископ не мог.

Прошло целых два года, Муром признал князя, исправно платил дань, только ворота для Глеба, и тем более, Иллариона с его людьми оставались закрытыми. При любой возможности в Киев уезжал кто-нибудь из священников, скоро остался лишь самый упорный — епископ. Воевода качал головой, можно бы понять, что крестить мурому не удастся, чего упорствовать?

Однажды, когда они с Глебом были на охоте, куда епископ не ездил, считая это бесовским развлечением, Илларион не выдержал и отправился в Муром проповедовать. Горожане, привыкшие, что княжьи люди не появляются в городе без приглашения, да и вообще за стены не заходят, не поверили своим глазам — священник осмелился прийти не просто к Мурому, а на площадь города! Илларион шел, высоко подняв большой крест и распевая духовные гимны, которые должны помочь завладеть умами и душами муромы. Что произошло в самом городе, он упорно не рассказывал никому. Видно Илларион сильно рассердил людей своими проповедями, потому как вернулся обратно… без бороды! Опозоренный епископ долго призывал кару господнюю на головы проклятых язычников, только борода от этого на свое место не вернулась.

Первым забеспокоился Горазд:

— Князь, епископу надо уезжать в Киев. Может, и ты поедешь?

Глеб чуть растерялся:

— А Муром?

— Я останусь здесь, дань буду собирать и присылать исправно. Дружина при мне, плохого не допустит. Объясни князю Владимиру, что Мурома не то место, которое сейчас крестить можно. Рано еще.

Глеб от такого совета почувствовал только облегчение. Он сидел в Муромской земле в тоскливом одиночестве. С детства привыкший всегда быть рядом с братом, он очень тосковал по Борису. Ездил к нему дважды, видел, что жизнь в Ростове совсем не та, что на их погосте, душой рвался к Борису и в Киев, потому долго уговаривать не пришлось. Оправдывал себя молодой князь тем, что и Борису в Ростове мало что удалось, как уехал Блуд, так и пошел разлад. Нет, ростовчане, как и мурома, не противились, они просто не желали видеть у себя епископа Феодора. Тот умней: сказано сидеть тихо в Суздале — сидит и никого силой не крестит. Борис часто бывает в Киеве, значит, и Глебу можно? Князь решил ехать, воевода прав, нужно же епископа обратно проводить? А там как бог даст…

Провожая в обратный путь молодого князя, Горазд подумал, что тот не вернется. Если только в Киеве не случится что-нибудь такое, отчего пришлось бы уносить ноги хоть в далекую Мурому. Подумал и сам ужаснулся такой мысли. Но мысль засела глубоко в потаенном уголочке. Знать бы воеводе, насколько окажется прав, придет время, и князь Глеб вынужден будет бежать в Муром, спасая свою жизнь. Только это не поможет.

* * *

Король Болеслав не был недужен, когда звал дочь к себе проведать. Просто он хорошо понимал, как скучно привыкшей к шумной жизни и развлечениям дочери в далеком малолюдном Турове. И теперь старался в Гнезно устроить ей как можно больше развлечений. То и дело выезжали либо на охоту, либо к кому-то из знатных вельмож в гости. Родственников у польского короля в Гнезно нет, он всех попросту выгнал из своих владений, как только умер отец. Ни к чему оставлять под боком мачеху со сводными братьями, которые в любой момент могут потребовать и себе кусок власти или богатства, оставшегося после князя Мешка. Зато дорогой дочери он готов был дать все… или почти все…

Но не только и не столько ради развлечения король позвал Марину к себе. Шло время, она уже не первый год замужем, пора прибирать туровского князя к рукам. Для такого разговора не подойдет ужин с большим количеством приглашенных. Отец дал дочери хорошо отдохнуть, а потом позвал к себе. Туровская княгиня и сама хорошо понимала, что пора советоваться с отцом. Святополк очень одинок, потому послушен. Но не ради скрашивания его одиночества отправил любимую дочь король Болеслав в дреговичскую землю?

Марыся спешила по зову отца к нему в почивальню. Только быстро поспеть не удалось, в полутемном переходе дорогу ей заступил шляхтич, которому княгиня несколько дней подряд строила глазки. Женщина с испугом ойкнула, но крепкие руки обхватили ее, и ладонь поспешно зажала рот.

— Что ты, королевна? Не кричи, услышат!

— Мазов, как ты меня напугал! — Марыся зашипела, чтоб действительно не услышали, но отбиваться не стала, напротив, сама крепче прижалась к парню. Тот сразу пустил в ход теперь уже губы, целуя ее открытую шею и видневшуюся в вырезе платья грудь. Княгиня чуть помедлила, но, чувствуя, что шляхтич теряет голову, все же отодвинула его:

— Не теперь! Придешь… как ночная стража сменится, ко мне придешь…

Разжала его руки, поправила платье и волосы и не оглядываясь пошла дальше по переходу. Мазов смотрел ей вслед, весь горя. Дочь у короля Болеслава хороша! Яркие губы, зеленые глаза, полные плечи и грудь… А муж у нее, говорят, совсем не виден да и слаб. Долго ли королевна пробудет здесь?

Марыся вошла к отцу уже спокойно, на ее щеках уже не играл румянец, но по тому, как отец вдруг внимательно поглядел на ее шею, дочь поняла, что не все в порядке. Она приложила руку к вырезу платья. Так и есть — кожа горела, этот дурень успел оставить своим поцелуем след! Княгиня постаралась повернуться к отцу другим боком и как-то подтянуть платье, чтобы скрыть покрасневшую кожу. Болеслав усмехнулся:

— Не прикрывайся, я же понимаю, что ты истосковалась с таким мужем. Только постарайся, чтобы другие не видели. Тебе нельзя ссориться со Святополком.

Король сел сам и поманил дочь в кресло рядом с собой. Марыся благодарно улыбнулась, отца не обманешь, но он на ее стороне. Присела рядом. Болеслав чуть помолчал, потом велел:

— Рассказывай, как живешь.

Марысе очень хотелось сказать, что скучно, но она хорошо понимала, чего ждет отец. Потому говорить стала не о себе, а о князе Святополке.

— Одинок. Сам никого не любит, и его никто. С братьями недружен. Отца ненавидит. Мачеху тоже. Себя считает обойденным, потому как больше других имеет прав на киевский стол. Но против князя Владимира не выступит, боится. Только киевский князь не вечен.

Болеслав кивнул:

— Я о том же думал. Надо исподволь его готовить к тому, что он наследник, он, а не Борис. Чего у вас детей-то нет? — Отец вдруг внимательно уставился в лицо дочери. Та ничуть не смутилась, даже чуть презрительно пожала плечами:

— Князь холоден как лед, какие уж тут дети? — Видя, что Болеслав смотрит все же недоверчиво, добавила. — Правду говорю, точно рыба какая…

Король усмехнулся, оглядел дочь с ног до головы, задержав взгляд на груди и шее, похлопал по руке:

— Не теряй времени здесь, а там посмотрим.

Все же княгиня чуть покраснела, вспомнив горячие губы на своей шее в полутьме перехода.

— Ладно, ступай пока, потом еще поговорим. — Дочь была уже у двери, когда он вдруг добавил: — Только тебе другого надо, чтоб телу усладу доставить. Я подберу.

Марыся замерла: ну и отец!

Шляхтич не стал ждать до ночи, из перехода не ушел, видно, очень уж влекла его княгиня. Снова почти по-хозяйски облапил женщину, прижался губами к шее. Марыся с силой оттолкнула ухажера. Тот удивился:

— Ты что? Это же я!

— Я вижу, — спокойно ответила княгиня. — Поди прочь!

Она уже хорошо поняла, что отец прав: такой дурень только и может, что наставить следов да по глупости ославить.

Но княгиня надолго одна не осталась: то ли отец постарался, то ли так совпало, но в гости вдруг приехал молодой красивый шляхтич Мислав. Одного взгляда на него девушкам обычно хватало, чтобы сердце затрепетало. Высок, строен, светлые кудри обрамляют точеное лицо, серые глаза под густыми ресницами смотрят так, что хочется очертя голову броситься в его объятья. Ни одна женщина не избежала влюбленности в красавца. Марыся не исключение, тем более что и сам Мислав тоже положил глаз на княгиню.

Мазов тоже своего не упускал, все пытался при случае пустить в ход руки и губы, уж очень нравилась приставучему шляхтичу белая шейка и грудь красавицы! Однажды, приревновав Мислава к юной сопернице, Марыся пустила к себе Мазова, но тот только и смог, что наследить на груди, а в остальном оказался слабоват, пришлось прогнать его окончательно.

Через два месяца после знакомства с Миславом княгиня Марыся вдруг спешно засобиралась обратно в Туров. На возражения, что ехать совсем некстати, дороги развезло и лучше чуть подождать, чтоб подсохли, упрямо твердила, что соскучилась по мужу и должна возвращаться. Отец не возражал, только долгим внимательным взглядом посмотрел дочери в глаза. Князь догадался, в чем дело — Марыся забеременела, а потому время не терпит. Он помог дочери собраться и перед отъездом вдруг показал ей на колобжегского священника Рейнберна:

— Он с тобой поедет.

— К чему? — подивилась дочь. Князь Святополк и в византийской вере не очень-то сведущ, а римскую ни за что переходить не станет, только озлобится. Но король Болеслав покачал головой:

— Рейнберн славится своим умением обращать людей в истинную веру, немало в Поморье тому способствовал. Да только не крестить заново он твоего мужа поедет, а будет тебе духовным наставником, в трудную минуту поддержит. Если будет необходимо.

Последние слова, сказанные отцом с заметным нажимом, убедили Марысю, что не только ради духовной борьбы отправляет король священника в далекий Туров, что сам Рейнберн знает о туровских делах едва ли не больше княгини и выполнять будет волю короля. Марыся, у которой сейчас одна забота — скрыть от мужа результат жарких объятий с красавцем Миславом, — почувствовала даже некоторое облегчение, что не будет в Турове одинока. Князь Святополк в расчет не брался.

* * *

В ложницу, где Святополк привычно лежал на спине, уставившись в потолок, заглянул гридь. Князь подумал, что при Марысе вот так никто не посмел бы, и не потому, что она женщина, а потому, что в ней чувствуют хозяйку. Но даже сердиться было лень, только чуть повернул голову. Гридь был возбужден, доложил почему-то шепотом:

— Князь, там… княгиня, кажись, едет!

— Кто? — вскинулся с ложа Святополк. По такой распутице он Марысю не ждал совсем. Но гридь подтверждающее закивал головой:

— Ее возок и дружина ее.

Святополка точно ветром вынесло из ложницы в переход и дальше через весь замок и двор на стену. Так и есть: к воротам замка действительно подъезжала кавалькада княгини Марины! Хотя можно и не проверять, потому как точно угорелые забегали по замку челядники, приводя все в порядок, зажигая очаги и свечи, спешно проветривая хоромы, как засуетились в поварне, было ясно, что приехала хозяйка. У Святополка сердце защемило тревогой, если Марыся вернулась вот так вдруг в распутицу, значит, случилось что-то у отца?

Но жена несказанно поразила его, буквально выпрыгнув из возка, бросилась на шею, принялась на виду у всех целовать в щеки, гладить, шепча:

— Соскучилась! Ах, как я соскучилась!

По сердцу Святополка разлилась приятная истома, он едва удержался на ногах, на глаза навернулись слезы благодарности и любви к жене. Вернуться по дальней дороге в самую распутицу только оттого, что соскучилась по мужу? Это дорогого стоило! Князь не заметил изумленных взглядов челяди, сопровождавшей княгиню в Гнезно. А зря, уж кто-кто, а холопы хорошо понимали, что не скучала княгиня по мужу, за всю дорогу ни словечком о нем не обмолвилась, с чего бы так на шею кидаться? Ох и притвора!

Дав себя поцеловать в ответ, Марина чуть отстранилась:

— После, после… Смотри, кто со мной приехал, — она показала на скромно стоявшего в ожидании колобжегского священника. — Это Рейнберн.

Рейнберн склонил голову, приветствуя князя. Нельзя сказать, чтобы его появление Святополка обрадовало: князь вообще не любил священников, а сейчас знакомиться с таким гостем не хотелось совсем. Все его внимание было приковано к Марине, глядел — не мог наглядеться, все не верилось, что жена спешила к нему, сгорая от тоски.

Пока разбирали возки, после ужинали с долгими беседами о делах в Гнезно и мире вообще, Святополк не мог дождаться, когда наконец останется с Мариной наедине, когда сможет, не боясь чужих взглядов, рассказать, как ждал ее, как скучал, как ему плохо одному. Но ужин слишком затянулся, причем затянула его сама княгиня, она долго и придирчиво оглядывала трапезную, стол, полный яств, пробовала каждое блюдо, точно убеждаясь, что челядь не разучилась готовить, распекала ключницу за недожаренную баранью ногу и гуся, у которого корочка недостаточно хрустела:

— Перед гостем неудобно! Что святой отец подумает? Что мы не умеем и на стол подать хорошую еду?!

Святополку очень хотелось напомнить русскую поговорку, что в чужом дому свои порядки не наводят, пусть бы священник ел что дадут. Но ссориться с Мариной совсем не хотелось. Все же к тому времени, когда все было переговорено и ужин окончен, он сильно устал, поражаясь живости самой княгини. Хотя он пил вино, может, потому так слипаются глаза у князя? До ложа еле добрался, разделся, прилег рядом со вкусно пахнущей женой, прижал ее к себе, шепча нежные горячие слова, и почти сразу провалился куда-то в сон. Марина не сопротивлялась, напротив, ласково гладила его волосы, точно успокаивая. Но стоило князю заснуть, как она осторожно выпуталась из-под его руки и отодвинулась подальше.

Марина долго лежала, опершись на локоть и разглядывая спящего мужа при неясном свете пламени из очага. О чем ей думалось? Вспоминала ли горячие ласки Мислава? Или просто думала, как быть дальше? Потом вздохнула и подобралась ближе к спящему мужу: не ровен час, проснется, жена должна лежать под боком. Но вино действовало как надо, Святополк проснулся, только когда солнце уже стояло высоко в небе. Разбудил его шум. Спросонья князь даже не сразу понял, не приснился ли ему вчерашний приезд Марины? Нет, постель вся смята, точно на ней всю ночь не было покоя, на лавке в беспорядке разбросана его одежда, из-под нее чуть видна нижняя рубаха жены. Самой княгини не видно, но откуда-то слышен ее бодрый голос, уже кого-то распекающий.

Еще раз оглядев ложницу, Святополк счастливо заулыбался, вспомнил, как целовала его при всех княгиня. А вот то, что было после ужина в ложнице, не помнил, хоть убей. Смущенный князь стал спешно одеваться, давая себе слово, что больше к вину не притронется. А вдруг он… попросту заснул мертвецким сном?! Такого Марина не простит…

Едва успел одеться, как в ложницу заглянула сама Марина:

— Проснулся? Вставай, день проспишь!

Святополк притянул ее к себе, горячо прижался губами к нежной шейке, жена, натужно рассмеявшись, отстранилась:

— Пусти, след оставишь. Неловко ведь…

Он уже отпустил и тут… действительно увидел след не просто на шее, а гораздо ниже — на груди, которую попытался распахнуть. След не свежий, ночной, а давнишний, такими становятся синяки, когда уже проходят. Святополка как огнем обожгло — чьи же это губы постарались пару недель назад?! Марина не заметила его взгляда, отстранилась, поправила платье и скользнула к выходу, попеняв мужу:

— Ночью был ярый, точно впервые, так еще и днем хочешь? Потерпи до ночи…

Святополк смотрел ей вслед и думал. Теперь он уже вспомнил, что заснул, едва добравшись до ложа. В сердце заползло нехорошее чувство. Стараясь не распалять себя, князь умылся холодной водой и поспешил вон из замка, отговорясь спешными делами. Марина не возражала, у нее тоже было много забот, челядь без присмотра хозяйки распустилась, пора наводить порядок. До самого вечера Святополк действительно ездил по округе, вспоминая слова Спирки о том, как наладить в Турове дела, и убеждался, что купец прав, разбогатеть можно, только не ленись. Оказалось, что и заниматься хозяйством тоже интересно, отвлекает от мыслей и о далеком Киеве, и даже о жене.

За ужином он отказался от вина, ел мало и быстро засобирался спать, отговорившись усталостью после тяжелого дня. Марина не возражала. Она и в ложницу вошла тихонько, не скрипнув дверью, если бы Святополк спал, то не проснулся бы. И разделась также тихо, легла, стараясь не коснуться мужа. Князь повернулся и вдруг крепко обхватил жену, притягивая к себе:

— Иди сюда!

Если б она не противилась его ласкам, все сошло бы, но Марина, вздрогнув от неожиданности, вдруг уперлась в его грудь обеими руками:

— Ты что?! Испугал как!

Святополк взял ее почти силой, кроме того, специально оставил след губами на правой груди, хорошо помня о синяке на левой.

Утром он поднялся раньше Марины, одеваясь, вдруг поинтересовался у еще сонной жены:

— Что это за след у тебя?

— Какой? — вспыхнула Марина, однако прикрываясь покрывалом.

Глаза мужа стали насмешливыми:

— На левой груди?

Та чуть презрительно пожала плечами:

— Сам же ночью оставил!

— Я оставил на правой, а спрашиваю о левой! — Святополк сдернул покрывало, оголив красивое тело. Княгиня безуспешно пыталась чем-нибудь прикрыться. Муж был прав, на левой груди уже желтел давний подарок глупого Мазова.

— Ах, этот? Нашелся один глупец, что пытался приставать, так пожалел о том…

Святополк не стал выслушивать объяснений жены, хлопнул дверью так, что Марина даже вздрогнула.

Князь снова весь день не был дома, приехал совсем в ночи, но в ложницу не отправился, велел постелить себе в дальней. Холопы решили, что боится разбудить княгиню. Но они ошиблись, Марина не спала, она хорошо понимала, что попалась, что теперь ей надо вдвойне ласкаться к мужу, чтобы забыл про свои подозрения. А тот все не шел. Княгиня слышала, как приехал князь, но на ложе его не дождалась. Пролежав большую часть ночи без сна, она уже к утру забылась тревожной дремой. Но и утром князя не застала — уехал в Пинск.

— Куда?! — возмутилась Марина. Гридь только плечами пожал:

— Велел передать, что в Пинск и надолго.

Да что же это такое?! Глупый ревнивец! Что он себе думает?! Но, поразмыслив, княгиня решила, что так даже лучше, ее уже начало мутить, сказывалась беременность. Совсем ни к чему, чтобы муж заметил все раньше времени. Теперь она даже рада бурной ночи и размолвке после нее. Оправдание беременности уже есть, и когда князь вернется, можно будет обвинить его во многом. Марина не знала только одного — у нее достаточно недоброжелателей, Святополку успеют шепнуть о том, что княгиню всю дорогу мутило и укачивало на ухабах так, как бывает с тяжелыми женщинами… Потому не поверит князь в ее внезапную беременность и скорое возвращение из-за вдруг нахлынувшей страсти.

Зато эта размолвка и поездка по своим землям навсегда изменит самого князя Святополка, научит его не сидеть в замке, а заниматься делами. Позже многие будут отмечать хватку туровского князя, его умение распорядиться с толком. Окончательно потеряв доверие к жене, Святополк обретет понимание, что на женской ласке свет клином не сошелся. Но и Марину не прогонит от себя, ни к чему ссориться с ее сильным отцом и оставаться совсем одному. А ребенок Мислава родится мертвым, потому воспитывать чуждого сына у Святополка необходимости не будет, а свои так и не появятся…

* * *

К пристани Подола приткнулась небольшая лодка-однодревка, это прибыл гонец из Чернигова. Прыгнув на настил пристани, он коротко бросил охранявшему пристань дружиннику, все же не каждый мог причалить именно к этому месту:

— К князю Владимиру из Чернигова от князей Бориса и Глеба!

Тот кивнул в знак приветствия, а про себя подивился, чего это князья, которым надо быть одному в Ростове, другому в Муроме, делают в Чернигове? Но не дружинников это дело, приехали в Чернигов, значит, так надо, так задумано князем Владимиром.

Князь Владимир нервно мерил шагами светлицу, скрипя зубами. Что случилось с Ростовом и Муромом, которые исправно возили свой повоз при Ярославе, а теперь заратились? Князя Бориса Ростовская земля отказывается признавать, епископа Феодора совсем прогнали. Ростову подражает Муром, те вообще Глеба на свою землю не пустили, а над епископом Илларионом надругались, обрезав бороду. Братья-князья бежали от недоброжелателей в Чернигов и оттуда шлют гонцов к отцу с жалобами. Что может ответить князь Владимир? Что их брат Ярослав смог справиться?

Чем брал ростовчан Ярослав? Или это хитрый Блуд умел договориться? А может, попросту настроил мерю против нового князя? Нет, люди Владимира доносили из Ростова, что, напротив, Блуд всячески старался примирить Бориса с Ростовом. Почему одному князю поверили, а другого и слушать не хотят?

Горько отцу признавать, но приходилось: то, во что он вложил столько душевных сил, что так долго создавал, собирал, после его смерти может стать причиной раздора между сыновьями, ведь претендовать на Киев будут не только Святополк или Ярослав, но и тот же Мстислав. Сын Мальфриды тоже сил набрал, пока он хороший щит для русских земель от печенегов, тем приходится помнить о Мстиславе Тмутараканском. Старшие сыновья не любят мачеху княгиню Анну? Пусть, ее сыновья не претендуют ни на что, так решил когда-то сам князь вопреки требованиям византийских императоров. Нельзя, чтобы в спор старших вмешивались еще и младшие.

Что делать? Разделить Русь между сыновьями, отдав Мстиславу Левобережье, Святополку Западную Русь, Ярославу Новгород, как сидят они сейчас, а Бориса поставить во главе в Киеве? Однажды в разговоре с настоятелем Десятинной церкви Анастасом Корсунянином это прозвучало, но сердце князя Владимира никак не принимало такого решения. Для чего же он тогда объединял все эти владения? Для чего воевал Червенские города, ходил походами на вятичей и Волжскую Булгарию, твердой рукой держал Новгородские земли? Нет! Он не позволит разделить Русь, которую собрал! Даже если для этого придется покарать кого-то из сыновей, не позволит! А чтобы у Святополка, Ярослава и Мстислава не появилось соблазна враждовать меж собой за Киев, Великим князем киевским станет после него, Владимира, мягкий и кроткий Борис! У братьев не поднимется рука на своего богобоязненного младшего брата, придется им смириться со своими уделами.

Но самой страшной для князя Владимира была мысль о том, что сыновья могут повторить братоубийственную войну, как было между Ярополком, Олегом и ним самим. Этого он боялся больше всего, князя ни на час не отпускало воспоминание о распахнутых от ужаса и непонимания глазах брата Ярополка. Не дай бог детям повторить ошибку своего отца! Он должен уберечь сыновей от этого, любой ценой уберечь! Не позволить разделить Русь и враждовать за Киев.

Так размышлял князь Владимир, вышагивая почти всю ночь по ложнице. Верно говорят, что малые дети спать не дают, потому как малы, а взрослые жить, потому как все по-своему хотят вопреки родительской воле. К утру решение созрело окончательно — великим князем станет Борис, а остальные встанут под него со своими уделами!

Знать бы князю к чему приведет такое его решение… Что было лучше — ввергнуть Русь в братоубийственную войну между претендовавшими на власть сыновьями или действительно разделить между ними, чтобы потом соединилась сама? Но случилось так, как случилось… Недолго после князя Владимира Русь была единой под властью его сына Ярослава Мудрого, а потом много лет дробилась и дробилась, собравшись заново только под жесткой рукой Ивана III, показавшего кукиш монгольской Орде. Этот князь был дедом знаменитого Ивана Грозного, после которого Русь снова оказалась ввергнутой в разор и смуту, пережила все и стала Россией, только правили ею уже не Рюриковичи, а Романовы…

* * *

Из Новгорода от Ярослава приехал его наставник Блуд, но говорить сначала стал с княжной Предславой и только потом с Владимиром.

Блуд поутру явился под княжьи очи сам и стал вести разговор, который удивил и князя, и княгиню. Вернее, Владимира удивил, а Анну озадачил. Воевода от имени князя Новгородского Ярослава и его боярина Остромира… сватал Предславу!

— За кого? — не зная, что сказать, на всякий случай сначала поинтересовался Владимир.

— За боярина и сватаю. Остромир тебе, князь, челом бьет, просит отдать свою дочь за него.

Не все верно произнес Блуд, знать бы ему, чем дело кончится, сто раз повторил бы, что Предславу и только ее сватает! Сам князь Владимир только хмыкнул, глядя, как выкладывают богатые подарки, присланные от имени жениха родителям невесты. А у княгини Анны мысли метались проворней белки, вспугнутой охотником. Отдать неугодную падчерицу и не видеть ее больше? И тут княгиня поняла, что не хочет этого! У князя Владимира много дочерей и помимо Предславы. У княжны свое имение — село Предславино, что отец отдал ей и ее матери давным-давно, но княгиня Анна постаралась, чтобы в последнее время княжна жила в киевском тереме. Зачем? И сама не смогла бы сказать, видно, нравилось постоянно придираться к Предславе, мстя за красу ее матери. Никого из других дочерей князя Владимира, не ею рожденных, Анна так не мучила, остальных терпела спокойно, а вот бедняге Предславе покоя не давала. Блуду совсем не понравилось, как Анна наклонилась к уху мужа, что-то шепча и указывая взглядом на воеводу. Тот услышал только, как князь ответил в полголоса:

— Нельзя обижать боярина, за ним новгородцы стоят…

Княгиня досадливо отвернулась, а Владимир повелел позвать Предславу. Блуд радовался от души, надеясь увезти княжну к дорогому и любимому брату. Но воевода недооценил хитрость княгини: не успела княжна прийти в хоромы, где вели беседу, как Анна снова что-то зашептала на ухо мужу. Воевода нахмурился, не зная, чего ждать от заносчивой княгини, но решил, что просто так не сдастся. Велено привезти княжну невестой, привезет! И он принялся говорить Владимиру, как хочет Остромир породниться с князем, как может быть полезен Киеву такой брак, с тревогой замечая, что глаза Анны все больше становятся насмешливыми и глядят с вызовом.

Предслава вошла и встала подле двери. Отец повел рукой, подзывая ближе, но вдруг княгиня попросила:

— Князь, дозволь слово молвить?

Владимир удивленно кивнул:

— Говори…

— Негоже княжне, дочери гордой Рогнеды, идти за простого боярина, пусть и знатного рода. Да еще и так далеко, в Новгород! Что люди скажут? Что мачеха отправила падчерицу с глаз долой? Неужто княжну не сосватает какой князь или король? Неужто мы ей не найдем порфирородного жениха? — Анна прошла по хоромам и остановилась подле Предславы. Большие глаза девушки стали просто огромными. Обычно княгиня старалась не оказываться с ней рядом, но сейчас не до того. Владимир даже вздрогнул, перед ним стояли точно две его жены — постаревшая и оплывшая блеклая Анна и красивая, точно появившаяся из давних лет… Рогнеда! Сердце князя зашлось, он забыл, зачем дочь здесь, не слушал, о чем говорит жена, только рассеянно кивал.

А княгиня убеждала мужа и всех остальных, что княжну они выдадут замуж за венценосного жениха.

— А если боярин хочет породниться с князем, то пусть берет в жены… Феофано! — Анна кивнула на стоявшую в стороне свою дочь.

От таких слов челюсти отвисли не только у Блуда и Предславы, изумились все, кто слышал! Блуд пришел в себя первым, объявив:

— Остромир сватает Предславу. Она же старшая!

— Ну и что? — довольно заявила княгиня, возвращаясь на свое место подле Владимира. — Ей мы мужа найдем и без бояр, а чтобы породниться, хватит и Феофано!

Возражать было нечем. Даже князь только со вздохом пожал плечами:

— Быть по сему…

Предслава выбежала из хором, не дожидаясь разрешения отца. Тот растерянно смотрел вслед дочери, хорошо понимая, что она не простит, ведь, наверно, хотела уехать в Новгород к любимому брату. Тут и Владимира стала разбирать злость. Ишь ты, как они хитро без него решили! Сосватать Предславу за новгородского боярина, чтобы и брат и сестра жили рядышком, а он тут один? Почему один, князь не смог бы объяснить, просто вдруг показалось, что если уедет Предслава, то он осиротеет. Нет, он этого не допустит! Молодец княгиня Анна, ловко все придумала. Феофано тоже княжна, да еще и породовитей Предславы будет, в ней кровь византийских императоров! А что не так хороша, так и боярин не добрый молодец.

Владимир утешал сам себя, понимая, что обижены будут и брат и сестра. Сердце снова, в который уже раз за последнее время заныло, предвещая бессонную ночь и тяжкие мысли. Рогнеда отдала бы дочь за боярина? Успокаивая себя, решил, что нет, в глубине души понимая, что отдала бы, ведь в Новгороде Ярослав.

Позже Предслава рыдала у себя в ложнице, бормоча сквозь всхлипывания:

— Без их позволения уеду… В монастырь, как матушка уйду…

К утру она действительно решила уйти в монастырь, не могла больше видеть ни отца, ни мачеху!

Утром раздался тихий стук в дверь. Решив, что это Блуд пришел попрощаться, Предслава хлюпнула носом, накинула на плечи большой плат, чтобы скрыть голые руки, и открыла дверь. Пусть мачеха говорит что хочет! Она не написала письма брату, хоть на словах что передаст. Но на пороге стоял… князь. Невольно отступив перед ним в ложницу, Предслава отвернулась, чтобы скрыть заплаканные глаза. Владимир сел на лавку, под его глазами были темные круги, видно, не спал. Устало вздохнул:

— Предслава, не сердись на меня, что от себя не пускаю… Ты одна у меня осталась.

Дочь изумленно уставилась на отца, забыв о скрываемых следах слез.

— Одна? У тебя жена, дети, князь.

— Из Рогнедичей одна. Ярослав далече, только ты на мать и похожа… Не бросай меня…

Перед княжной сидел уставший, почти беспомощный человек, которому совсем не так весело жить, которого мучают ночные кошмары, болезни и совесть. Почему-то именно это сейчас прочитала Предслава на лице отца. И ужаснулась сама себе: как она могла уехать, бросить князя одного с этой… этой… мачехой, короче говоря!

На седеющие волосы князя легли нежные пальчики княжны:

— Не печалься, отец, я рядом с тобой. Да только нужна ли тебе?

Горечь в голосе Предславы говорила о том, что она все понимает. Князь прижал ее к себе, уткнулся лицом в плат, почти застонал:

— Я любил… я так любил твою мать!..

Блуд увез в Новгород княжну Феофано. А свой разговор в ложнице Предславы князь Владимир быстро забыл. Княгиня же радовалась возможности и дальше досаждать падчерице, при любой возможности называя ее несостоявшейся невестой, потом неудачной невестой, потом отказухой, забыв, что сама и отказала свату. Услужливые боярыни поддакивали, насмешливо глядя на княжну. Предслава старалась не попадаться на глаза мачехе и ее приживалкам.

Через некоторое время она вдруг решительно потребовала от князя отпустить ее жить в Предславино. Владимир подивился, но, чувствуя себя виноватым перед дочерью, уступил. Княжна хорошо подгадала время разговора с отцом, княгиня уехала на прогулку. Получив согласие князя, Предслава едва не бегом отправилась собираться. Когда княгиня вернулась, падчерицы уже и след простыл.

Ярослав смотрел на младшую сестру и не испытывал к ней никаких теплых чувств. Княгиня назвала дочь именем своей матери — Феофано. Большей нелепицы для тех, кто когда-либо видел византийскую красавицу-императрицу или хотя бы слышал о ней, не могло быть. Ребенку можно дать имя очень красивой бабушки, но вот будет ли она сама привлекательна, кто знает? Предслава похожа на Рогнеду, Ярослав на деда Рогволода, Святополк на своего отца Ярополка, а дети Анны повторили свою мать. И сыновья Станислав, Позвизд, Судислав, и дочь Феофано также серы и бесцветны. Блеклые, точно выцветшие волосы, такие же ресницы, глаза, кожа…

Остромир с легким укором покосился на Ярослава, — мол, ты же твердил, что сестра красавица, — но вслух ничего говорить не стал. Князь развел руками:

— Я сватал тебе Предславу.

— А эта? — шепотом поинтересовался у него боярин.

Ярослав с досадой махнул рукой:

— Это Феофано, дочь Анны!

И столько презрения к некрасивой мачехе и некрасивой сестре звучало в его словах, что серые щеки девушки вмиг стали пунцовыми, а на глаза навернулись слезы. Но и это не смягчило князя. Прошипев: «Ненавижу!», он быстро, почти не хромая, удалился. Остромиру стало жаль девушку, из глаз которой сами собой брызнули слезы. Невеста годилась боярину в дочери, но брать такую за сына Вышату он не стал бы. Все же подошел, жалея, погладил пепельные волосы. Феофано разрыдалась окончательно. Остромир неумело уговаривал девушку:

— Ну, ну, успокойся… Не за князя же идешь, за меня… Успокойся…

Он нашел Ярослава на берегу. По тому, как князь смотрел на вяло текущую воду Волхова, как до сих пор не разжались его кулаки, понял, что Ярослав разгневался не на шутку. Остромир решил посмеяться:

— Князь, что ты? Ну, перепутали невесту, невелика беда.

Князь обернулся. Его глаза горели бешенством, губы дрожали:

— Перепутали?! Нет, он не перепутал! Я Предславу сватал, понимаешь, Предславу!

— Да угомонись ты, — даже растерялся боярин. — Я согласен взять Феофано, согласен. Девушка не виновата, что некрасива, с лица воды не пить…

Ярослав снова резко отвернулся к Волхову, глаза сузились.

— Не в ней дело! Пусть себе. Да только я свою сестру сюда хотел, понимаешь? А теперь он Предславу куда? Подальше от Киева и Новгорода, к печенегам куда-нибудь?

Остромир даже испугался такой мысли:

— Ты что говоришь, князь? Она же христианка, какие печенеги?!

Ярослав обреченно махнул рукой, устало вздохнул:

— Ну, значит, совсем в девках останется. Будет в Киеве держать, чтоб я туда душой рвался, а поделать ничего не мог!

Только тут Остромир понял, почему так бесится Ярослав. Он хотел привезти в Новгород единственного дорогого в Киеве человека — сестру Предславу, устроив заодно и ее жизнь. Отец решил по-другому: отправил вместо нее младшую дочь, лишив Ярослава надежды даже видеть любимую сестру. Ярослав такого не простит, или Остромир плохо знает новгородского князя.

— Ярослав, у меня подрастает сын Вышата. На следующий год за него сосватаем.

— Не отдаст! — отрезал князь. Остромир вздохнул, правильно… Он заметил, что Ярослав не зовет князя Владимира ни по имени, ни просто отцом, ни даже князем, просто говорит «он». Ой-ой, не было бы лихо…

— А Предслава и правда красавица…, — вдруг почти мечтательно произнес князь. — Ты Рогнеду видел?

Остромир кивнул:

— Только в монастыре. Но все равно хороша.

— Предслава в нее. Только губы отцовские.

Вспомнив яркие, чувственные губы князя Владимира, боярин покачал головой — да уж, дочери досталось все лучшее от ее родителей. Чего бы ни взять и Феофано от князя хоть чуть?

* * *

С печенегами ни войны, ни мира. Одно слово — степняки, с одним договоришься, другой налезает, этого усмиришь, третий тут как тут… И разбить невозможно, не станешь же, бросив Киев, гоняться за каждым по степи. Пока он будет воевать с набежниками в одном месте, другие Русь порушат в другом. Князь никогда не забудет сидения вместе с бабкой княгиней Ольгой и братьями Ярополком и Олегом за киевскими стенами, когда печенеги осадили город, пока князь Святослав не примчался выручать своих родных. Это было и страшно и обидно. Еще тогда ломали голову, что делать, чтобы защититься от таких набегов. Русичей издревле степняки мучили, ведь Змиевы валы в глубокой древности копаны. Только валы не защита, потому как давно осыпались и пройти их нетрудно.

Что тогда защита? Анна отвечала:

— Молитва, вознесенная к Богу от души.

Князь верил и не верил. Разве не от души молили о помощи жители тех весей, какие заживо сжигали, или те, чьи родные угнаны в неволю? Разве не от души молил о помощи сам князь? Нет, не до русичей Богу видно… Самим защищаться надо. Не с одной молитвой против набежников вставать, а с мечом да за хорошей стеной. И чтоб не дни пути от града до града, а один у другого на виду, чтоб костер, зажженный на одной стене, увидели на другой, чтоб не вестники несли сообщение о нападении Степи, а вот такие костры.

Эта мысль пришла князю Владимиру еще тогда, в северских землях, когда стоял перед сожженной и вырезанной весью, клянясь поставить щит для земель русских.

Когда силу набрал, принялся обновлять Змиевы валы, ставить грады по всей границе со Степью, населять их воями со всей Руси. Теперь уже не одни поляне да северяне от печенегов городились, но и новгородцы, и древляне, и радимичи, и вятичи, и даже дальние новгородцы, весь, чудь… Крепости вырастали на славу, таким любой позавидует. Ставили их по Трубежу и Стугне, по Остру и Суле… Располагали так, чтобы со стены одной был виден огонь, разведенный на другой. Сигнальные костры быстрее всяких гонцов сообщали о приближении степняков. В Киеве по дыму над Витичевской башне понимали, что печенеги переходят витичевский брод. Конечно, не всегда спасали и такие крепости, им самим иногда приходилось туго. Князь едва не погиб под Василевом, смог спрятаться под мостом, когда дружина была посечена, тем и спасся. А Белгород, выдерживавший долгую осаду печенегов, когда Владимир с дружиной ушел в Новгород, перехитрил печенегов, заставив их уйти прочь. Белгородцы наварили из остатков зерна кисель и слили его в колодец. Позвав к себе печенежских послов, показали им якобы чудесный колодец, который сам дает людям пропитание, таких не взять измором. Печенеги поверили, что у русичей в колодцах кисель и сыто, снялись и ушли, чего же сидеть зря? Но степняки все равно налезали на русские города, жгли, уводили людей в полон. И мольбы мало помогали против печенежских мечей.

Князь запретил покупать у степняков лошадей, это сильно разозлило печенежских князей, ведь они растили коней во многом для торговли с русичами. Хотя все чаще правый и левый берега Днепра вели себя по-разному, правобережные печенеги готовы жить мирно, но все равно приходилось ночами стоять в дозорах на стенах крепостей по границе Руси и Степи. И казалось, что так будет продолжаться вечно, всегда враждовала Степь с Русью, всегда и будет враждовать.

* * *

Прошло несколько лет. За это время сильно изменился Туровский князь Святополк, повзрослел. Стал разумным правителем, деятельным, толковым. Кто горланил против него — прикусил язык, кто смеялся — примолк. Турово-Пинское княжество встало на ноги. В семье Святополка тоже лад, князь сумел простить жене измену. Только вот прежней любви уже нет, словно спала с глаз пелена, осознал Святополк, что не по зову сердца пошла за него красавица Марина и не по душе жила рядом. Но она блюла честь, и муж не возражал. Даже Рейнберна позволил держать рядом, между супругами точно уговор какой. Епископ не упускал случая, чтобы не завести разговор о предпочтении римской церкви перед всеми остальными, осторожно, исподволь склоняя князя к мысли о необходимости перейти в лоно его церкви. Сначала Святополк попросту отмахивался, он хотя и был крещен, но в душе оставался преданным дедовской вере, в князе причудливо сочетались вера в Христа и Перуна одновременно. Однажды колобжегский священник даже перекрестился, говоря о князе:

— Уж лучше, спаси господи, был бы поганым до конца, тогда хоть можно крестить. А то ведь как отцов имеет двоих, так и вера половинная!

Княгиня Марина в ответ на такую речь вздрогнула: ее больше всего волновало, не грешно ли жить с таким?

Рейнберн усмехнулся:

— А ты живешь?

Замечание вызвало краску на щеках женщины, но она упрямо поджала губы: чего ее укорять, если без приязни замуж выдали!

Но из-за разлада супругов беспокоился не один Рейнберн, король Болеслав тоже при любой возможности напоминал о необходимости родить наследника. Только откуда было взяться наследнику, если князь в ложницу к жене ни ногой?

* * *

Закричав, князь проснулся. Сел на ложе, ошалело оглядываясь. Мелко и часто закрестился, отер холодный пот со лба. В который раз снился один и тот же сон — горящий Новгород. Ну почему, почему?! Ведь не он жег, не он разил мечом новгородцев!

Небо местами прикрыто рваными тучами, впрочем, стоящими на месте. Луна пока не выкатилась на чистый проем меж ними, ее смутно угадывающийся сквозь облака свет не позволял что-то толком разглядеть…

Князь снова лег, но уснуть теперь уже не смог до самого рассвета. Он перестал любить ночи, боялся их, потому что боялся прихода именно этого страшного сна. Казалось, должен бы сниться брат Ярополк, идолы с капища, сброшенные в Днепр, даже Всеволод, но только не новгородцы. Что за наваждение? Ночной кошмар стал приходить почему-то после смерти Рогнеды. Неужели она берегла бывшего мужа от такого наказания? Владимир вдруг решил сходить к настоятельнице монастыря матушке Ирине, может, объяснит?

В ложнице он один, чтобы не пугать ночными вскриками жену, спит отдельно. Это неплохо, мужская плоть его уже смирилась, хотя женщин по-прежнему оглядывает с интересом, но княгине не о чем беспокоиться, князь справляется с ненужными желаниями.

Где-то заплакал ребенок, ветер понес его беспокойный плач от дома к дому. Дети… Как знать, кто из них вырастет? Ладно, если хороший человек, если проживет жизнь не во вред другим. А если станет татем или даже просто превратится в тушку без души, способную только думать о еде и считать свою выгоду? У князя дети тоже разные. И не в том дело, что любит одних сыновей больше, других меньше… Владимир вдруг снова сел от неожиданной мысли. А может, в этом и дело?

В детстве Изяслав увидел, как отец едва не зарубил мать. Был еще слишком мал, чтобы понять, почему и за что, но запомнил на всю жизнь. Взрослел в далеком Изяславле в одиночестве, вот и считал себя Рогволодовичем по имени деда, а не отца. Он чуть пережил свою мать Рогнеду, но его сына княжича Брячислава в Полоцке, уж конечно, вырастят в нелюбви к Киеву и князю Владимиру! Святополк, зачатый грекиней Натальей от убитого князем брата Ярополка и потом названный своим, тоже не мог не чувствовать его отчуждения. Владимир после убийства брата взял его вдову грекиню Наталью за себя, чтобы сын уже как бы от него родился, но было поздно. Ни для кого не секрет, что Святополк — Ярополково семя, а значит, прав на Киев имеет больше всех других сыновей, даже больше самого Владимира. Князь всегда остерегался его, особо с тех пор, как умер старший сын Вышеслав. По праву после умершего Вышеслава наследником назвать бы Изяслава, но тот никогда по воле отца не пошел бы. Следом старшие два сына равного возраста — Ярослав и Святополк. Святополк сидел в дальних землях в Турове рядом с Изяславом. Два брата, два нелюбых сына. Какого добра он ждал от этих сыновей?

Вот оно, наказание божье! Любый сын Борис, рожденный болгарыней Оловой, разумен, при том тих и ласков, каким князю хотелось бы видеть сыновей. Но Борис не имеет прав на Киев, не его очередь. Только князь может вдруг объявить наследником не старшего сына, а того, которого захочет. Владимир тяжело вздохнул, объявить-то может, только что из этого выйдет? За Святополком идет Ярослав, тот уже сидит в Новгороде, крепко держит город своей рукой. Новгородцы за Ярослава всегда встанут. Вдруг князя прошиб холодный пот от понимания, почему приходит этот беспокойный сон. Из Новгорода придет его погибель! Ярослав таков, что может пойти против отца и не столько потому, что ему Киев нужен, сколько чтобы взять Русь под себя.

Эта мысль не отпускала уже не только по ночам, но и днем. Потом к ней добавилась другая — Святополк обязательно поможет брату, даже если сам не желает власти в Киеве, но поперек отца пойдет обязательно. К хорошему эти мысли не привели…

А ведь так хорошо начинал. Казалось, большая семья, но ведь и Русь велика, земли всем сыновьям хватит. Наделы раздал, всех посадил по своим градам, а вот поди ж ты…

Хуже всего со Святополком, тот не просто недолюбливает князя Владимира, не только не зовет его отцом, но и сговорился со своим тестем королем Болеславом. Такой сговор для Владимира больнее всего, отчасти он сам виноват, о чем думал, когда женил Святополка на Болеславовой дочери? И правда, о чем думал? Хотел замирить ляхов с Киевом… Только ли? Князь понял, что пытается обмануть сам себя. Не только о замирении думал он тогда. Заодно убирал подальше с глаз становившегося все больше похожим на отца Святополка. У него глаза Ярополка, именно глаза пасынка не давали покоя Владимиру, напоминая предсмертный ужас в очах гибнущего брата.

Наваждение… Святополк похож на своего отца Ярополка, Ярослав на своего деда Рогволода, Предслава на Рогнеду… Оттого князь не может видеть никого из них. Только Предславу зачем-то держит при себе, не отдавая замуж и не отпуская далеко. Дочь, пожалуй, уже смирилась, она умна, все еще красива, хотя для девушки на выданье старовата. Живет в Предславино, много читает сама и учит грамоте девочек. Согласись тогда князь Владимир на ее замужество с Остромиром, была бы счастлива, уже нарожала бы ребятишек под крылом любимого братца.

Сердце снова сжала сильная боль, не давая глубоко вздохнуть. Лоб покрылся капельками холодного липкого пота. Эта слабость накатывала довольно часто, и всегда по ночам. Не было сил даже позвать на помощь. Да и кого звать? У князя жена и многочисленные дети и даже внуки, но рядом никого… Как получилось, что ни одной близкой души рядом?

Стараясь не шевелиться и дышать неглубоко, князь с тоской смотрел на слюдяное оконце, едва пропускавшее лунный свет. Один любый сын Борис, и тот тяготится его вниманием. Не хочет Борис предназначенного ему отцом, не желает брать Киев, и тем более Русь под себя. Твердит, что не его это, землей править. А чье? Конечно, отдай князь престол любому старшему сыну, были бы рады-радешеньки. Святополк спит и видит себя в Киеве, Ярослав, небось, тоже. Да и Мстислав бы своего не упустил… А Борису и Глебу этого не надо… Ничего, он приучит Бориса к мысли о власти, заставит эту власть полюбить. То, что не понравилось ему править в Ростове, неудивительно, молод еще, у самого не получилось легко наладить отношения с погаными, а подсказать некому было, Ярослав Блуда с собой в Новгород позвал.

Снова проступила досада на Ярослава, мог бы опытного Блуда и оставить в Ростове, чтоб тот помог Борису. Ничего, теперь он сам поможет Борису, не станет держать его в далеком Владимире на Волыни или Ростове, посадит рядом в Киеве, и пусть завистники говорят что хотят! Ярославу хватит Новгорода, а Святополку Турова, в Киеве же будет сидеть Борис!

И вдруг откуда-то из глубины выползла мысль, а не испортит ли отец этим сыну жизнь, ведь не хочет власти Борис. Стало почему-то страшно, если вдуматься, то отец, сам того не желая, испортил жизнь всем своим детям. Всем. До единого.

Забыв о боли в сердце, князь Владимир сел на ложе, опустив босые ноги вниз на медвежью шкуру. Может, потому он так одинок? Перед глазами вдруг прошла целая вереница людей, судьбы которых он изменил против их воли.

Брат Ярополк… Рогнеда… Наталья… Мальфрид… Изяслав… Святополк… Всеволод… Ярослав… Олаф… даже Блуд… И еще многие другие… Мог ли он так поступать? Хотел как лучше, хотел устроить по-своему. А они не были благодарны.

До самого утра Владимир вспоминал и вспоминал.

С княгининой стороны прибежала девка-холопка:

— Беда, князь, княгине худо! Недужна очень!

Метнулся туда, Анна лежала на ложе бледная с посиневшими губами и остановившимся взглядом. Вокруг хлопотали люди, лекарь, архиепископ Иоанн, холопки, но видно уже не могли помочь. Услышав шаги мужа, княгиня все же нашла силы чуть скосить глаза, прошептала:

— Подойди…

Все немедля отступили в сторону, освобождая место у ложа для князя. Владимир опустился рядом на колени, глазами, полными слез, глянул в такое родное и знакомое лицо. Много лет они прожили вместе, сильно изменился князь с тех пор, как сватал Анну еще в Корсуни, стал совсем другим человеком. Сейчас с утекающей из княгини жизнью уходила и его жизнь.

Владимир взял жену за руку, Анна и раньше не отличалась горячей кровью, руки и ноги были по-лягушачьи холодными, а теперь так вовсе стали ледяными. Тонкие немного кривые пальцы, синие прожилки на суховатой кисти, выпиравшие косточки — все слабое, еле живое. Она никогда не была ни крепка телом, ни соблазнительна плотью. И чем только брала? Духом да вот еще глазами, которые от болезни стали больше и глубже. Князь вздохнул: и глаза измельчали от возраста, превратились в чуть подслеповатые щелочки. Кто не видел Анну в молодости, сейчас ни за что бы не смог представить ее красавицей. Да и была ли жена киевского князя красивой? Вряд ли… Именитой была, умной, уверенной в своем родстве. Но только не красивой.

И все же столько прожитых бок о бок лет, выросшие дети, умение княгини укрощать строптивый нрав мужа, успокаивать, умиротворять сделали свое дело. Не было в тот миг для князя Владимира на свете человека ближе и дороже, чем эта высохшая из-за болезни, похожая на обтянутый старым пергаментом скелет женщина. Все простил он ей: и нелюбовь к старшим сыновьям и дочерям, и легкое презрение, иногда сквозившее в ее отношении к мужу, и заносчивость гордой своим происхождением византийской порфирородной царевны, и многое другое…

Анна чуть слышно прошептала:

— Ухожу… Детей береги…

Князь залился слезами, приникнув к ее слабой руке. Сзади подошел Иоанн:

— Княже, дозволь исповедь у княгини принять…

Владимир вздрогнул, но с колен поднялся, от ложа отошел. Негоже исповедь никому слышать, кроме священника, даже мужу. Анна что-то шептала склонившемуся к ней архиепископу, тот слегка кивал, вряд ли прислушиваясь к едва различимому голосу. Исповедь важна не для того, кто исповедует, а для того, кто облегчает ею свою душу, чтобы предстать перед господом. Княгиня причастилась, и Владимиру снова дозволено подойти к ложу. Только уже бесполезно, исповедь отняла у слабой Анны последние силы, и она больше глаз не открыла. Лекарь не сразу и понял, что недужная отошла в мир иной.

Похоронили княгиню Анну в каменном саркофаге посреди Десятинной церкви. Рядом князь Владимир велел положить после смерти и себя.

Наступили мрачные дни, ему не до чего, с уходом Анны ушла и прежняя жизнь. Казалось, что-то оборвалось, пора и самому подводить итоги, собираясь в путь вечный. Но чем больше раздумывал князь над делами на Руси, тем тяжелее становилось на сердце.

А сердце ныло и ныло… И не только после тяжелых разговоров или дел, все сильнее тоска накатывала по вечерам, когда оставался в пустой ложнице один. С молодости не привык спать в одиночку, рядом всегда была женщина. Последние годы, правда, княгиня ночевала отдельно, но Владимир все же наведывался к ней при желании. Теперь Анны нет, наведываться не к кому. Некому распускать длинные косы, некому ласкать ланиты, тискать упругую грудь, чувствуя как под пальцами рождается и все сильнее захватывает женщину томное желание… На что уж Анна была холодной, а и ее умел растопить Владимир, загоралась-таки, прижималась крепче, отдавалась страсти. А без страсти какие же дети?

Брать себе женщину на ложе для удовольствия, как когда-то в молодости, князь уже не мог, вера не позволяла. А очень хотелось. Не только по ночам ласкать, но и днем угождать ее капризам, предугадывая даже невысказанные желания, видеть, как загораются от таких удач женские глаза, ждать ответной ласки…

И вдруг у него появилась совершенно неожиданная мысль. Сыновья делят за его спиной Русь оттого, что считают отца ни на что негодным стариком? Он им покажет, на что годен! Пришло решение… жениться! Да, жениться на молодой девушке чинным браком и даже родить детей!

Эта придумка настолько заняла мысли князя, что он напрочь забыл обо всем остальном, и о своем больном сердце тоже. Твердо решив жениться, Владимир принялся размышлять на ком. Греческая царевна у него уже была. Полоцкая княжна тоже. И чехиня была. И болгарыня. И русская боярыня. И даже монахиня-расстрига. Оставалось обратить взор на запад. Но о ляхах и думать не хотелось после неприятностей от Болеслава. А если сосватать кого-то из родственниц Оттона? О том, пойдет ли за него, уже имевшего внуков, молодая знатная девушка, почему-то не думалось, слишком сильна Русь, чтобы бросаться таким женихом, пусть даже и в возрасте.

В таких вопросах, как женитьба или просто завоевание женщины, князь никогда не тянул, решено — сделано. Сыновья с изумлением узнали о новом браке своего неугомонного отца. И чуть позже о том, что новая мачеха понесла! Вот вам и старый князь!

Предслава писала брату в Новгород:

«Новая мачеха Адиль моложе не только тебя, но и меня! Сколь княгиня Анна была бледна и тоща, столь эта румяна и пышна. Дети не заставят себя ждать. Кажется, мачеха уже не праздна, хотя как разглядеть? Пухлая, точно булка, высаженная из печи. И квохчет как наседка».

Ярослав хохотал:

— Князь решил всем доказать, что его силы на ложе неиссякаемы? Пусть старается. Пусть лучше воюет с женщинами, чем со своими сыновьями!

Это было жестоко, но справедливо.

И снова сыновья разделились. Святополк и Ярослав посчитали это блажью, недостойной великого князя, Святославу, как всегда, все равно, Мстислав посмеялся над чудачествами престарелого отца, только Борис и Глеб порадовались за него, приветствуя новую мачеху.

А новая княгиня оказалась действительно плодовитой, быстро понесла и родила дочку. Назвали Добронегой, а крестили Марией. Ее судьба сложится удивительно, через много лет Ярослав выдаст младшую сестру замуж за польского короля Казимира.

* * *

Но вернуться к делам в Турове пришлось. Теперь принесли весть, что Святополк в сговоре с Болеславом. За Туровским князем стояла вся его земля, да и среди других земель Руси сторонников немало. Многие города обижены Киевом, в стольный град издавна идет большая часть повоза, туда оттекают люди, великий князь забирает в дружину сильнейших, лучших. Киев стягивал на себя торговые пути, ослабляя другие города. Соперничать с ним мог только Новгород, но и тот все чаще против князя Владимира, и сидит там сильный Ярослав…

Владимир вспомнил о словах про сговор двух братьев. Им не о чем сговариваться, сидеть вдвоем на киевском столе не станешь, это не времена Аскольда и Дира. И все же не зря же твердил Микула про посла от Святополка к Ярославу…

Немного погодя сотник гнал лошадь, торопясь в Туров. Поручено привезти туровского князя в Киев вместе с семьей. Следом за сотником гнал коней и десяток дружинников. Вооружены по-походному, но не более. Ни к чему, в Турове дружина много сильнее, если добром дело не решится, то и сотня не справится. Князем наказано позвать Святополка с честью, мол, хочет отец загодя земли распределить, чтобы обиды после не было. Стоило поторопиться, путь не близкий, вернуться надо до первой распутицы, не то застрянешь где-нибудь в дальней веси и просидишь долгонько без дороги среди болот.

Не сразу удалось убедить ехать с супругом княгиню Марину, все отговаривалась недугом. Но как бы то ни было, кавалькада двинулась в путь. Княгиня с Рейнберном ехали в возке, ради тепла и удобства выстланном пушистыми шкурами. С собой в возок не взяли даже никого из слуг, видно, разговоры собирались вести тайные. Святополк усмехнулся: дура, болтай о чем хочешь, в Киеве я тебя быстро приструню. И Рейнберну твоему добра не видать! Беспокоило князя только одно — ответ из Новгорода от брата Ярослава принести не успели. Может, потому отвечать не стал, что сам в Киев торопится вот так же? Хорошо бы… Мстислав и остальные его беспокоили гораздо меньше. Мстислава он прижмет печенегами, с которыми у тестя Болеслава уговор. Святослав всегда сидел тихо у себя в древлянской земле. Другие братья слабы, считаться надо только с сильным Ярославом и его Новгородом.

Дорога способствовала к размышлениям, Туровский князь думал над тем, почему брат так и не прислал ответ из Новгорода. На сей раз он отправил к Ярославу человека тайно от всех окружающих и точно знал, что человек дошел. Но ответа все не было… В душу заползало нехорошее подозрение, что Ярослав поведал о его предложении князю Владимиру. Тогда плохо, тогда в Киеве его ждет только узилище. Может, не ехать? А куда денешься? Да и не один он, Марина вон в возке с Рейнберном. Князь Владимир не может не считаться с дочерью короля Болеслава, да и епископа уважать должен. Святополк чуть успокоил сам себя, что не рискнет князь круто обходиться ни с самим Святополком, потому как он старший сын, ни с княгиней Мариной, ни с Рейнберном. Знать бы, как ошибается…

Зимний путь удобен, но и тяжел одновременно. Ехали по рекам, чтобы не плутать среди снегов. Пришлось осторожничать, потому как Днепр еще долго подо льдом будет, а вот Припять уже местами на солнышке подтаяла. В одном месте чуть не угодили в полынью. После того разделились так, чтобы впереди ехали дружинники, что посильнее, и сзади тоже. Княгиня сидела, закутавшись в меха по самые глаза не столько из-за мороза, сколько от напряжения. Тряслась, точно предчувствовала что-то. Рейнберн был мрачен и молчалив.

Когда наконец вывернули на Днепровский стрежень, уже и сам Святополк заметно нервничал. Причалы пусты, но Торг привычно гудел сотнями голосов. Лошади резво вынесли возок наверх, там дорога пошла уже по улицам. Проехать тяжелее, потому как и саней навстречу много, и всадников тоже. Да и пеших киевлян много. Живет город что летом, что зимой.

К княжьему двору выехали тоже резво. Святополк оглядывался, ища изменения, которые произошли за последние годы, пока не бывал в Киеве. Углядел маковки двух церквей, в остальном ничего не понял. Есть новые дворы, лавки вон на Торге тоже, но на самом дворе немногое поменялось. Главное — все спокойно, это уже хорошо. Но на дворе народу немного, незаметно, чтобы собрались вместе сыновья князя Владимира.

Князя в Киеве не оказалось, это привычно, Владимир уже давно жил в Берестове. Но его ключник Мстиша, видно, предупрежден о приезде Святополка, выскочил навстречу, вмиг распорядился всем. Пока из возка вылезали Марина с Рейнберном, разминали затекшие от долгого сидения ноги, распоряжались, куда какие короба нести, на крыльцо выбежали княжны. Скучно сидеть в тереме без дела, оттого приезд да еще и туровской княгини вызвал такой интерес. Дочери князя Владимира перешептывались между собой и со своими мамками, косили глаза на Святополка, точно он был женихом, разглядывали платье княгини Марины. Рейнберн их интереса не вызвал сразу: что смотреть на священника, своих немало… Княгиня недовольно морщилась, ей не нравилось пристальное внимание ни к себе самой, ни тем более к мужу. Хотя княжны и были его сводными сестрами, но их хихиканье коробило туровскую княгиню.

Сам Святополк если и выглядывал среди княжон кого, то только Предславу, сестру Ярополка, они с братом близки, может, что знает нужное? Но старшей княжны не видно, она и при жизни мачехи больше жила в Предславино, чем в Киеве. Хотелось спросить у ключника, не приезжал ли князь Ярослав Новгородский и где остальные братья, но, чуть подумав, Святополк решил, что спрашивать не стоит. Рейнберну тоже не понравилось ни отсутствие князя, ни то, что остальных сыновей Владимира нет в Киеве.

Однако их не оказалось и в Берестове. Туда Святополк отправился на следующий день один, без жены и епископа. А перед тем вечером княгиня Марина завела разговор с мужем о том, что не стоило приезжать. Святополк, которому совсем не нравилась необходимость спать с женой на одном ложе даже вот так, огрызнулся:

— Я тебя не заставлял с собой ехать! Сидела бы дома!

Марина обиделась и больше разговоров не вела. А поутру даже не повернулась, когда он встал пораньше, чтобы ехать в Берестов.

И в Берестове туровского князя ждали, сразу позвали к отцу. Князь Владимир полулежал, обложенный мягкими подушками, был недужен. Смотрел строго, но пригласил сесть, принялся расспрашивать о делах семейных, о княгине Марине, о тесте короле Болеславе, о том, не собираются ли внуков рожать… Посетовал, что у княгини родился мертвый мальчик, обнадежил, что бог даст — еще не один будет. Похвастал, что его новая жена родила девочку.

— Красавица будет! — в голосе звучала законная гордость немолодого уже отца.

Сама молодая княгиня сидела в сторонке, скромно потупясь, молчала, даже когда говорили о ней и ее дочери.

Князь Владимир долго не мог начать тяжелый для него разговор даже после ухода молодой жены. Все же спросить пришлось.

— Зачем Рейнберна при себе держишь?

Святополк пожал плечами:

— Он с княгиней Мариной из Гнезна приехал. Ее духовник, как могу запретить?

Глаза князя блеснули недобрым светом:

— Болеславу все про тебя доносит?

— Пусть, я ничего плохого не делаю. — Хотелось возразить, что и киевских соглядатаев при нем немало, но смолчал, ни к чему зря злить князя, его пока сила. Пока…

— С Болеславом дружишь?

— Как не дружить, тесть он мне.

— А с Ярославом о чем сговаривались? Думаешь, не ведаю о твоем к нему посланнике в Новгород?!

Откуда было знать Святополку, что только это и известно князю Владимиру — что посылал он к брату в Новгород, а о чем посылал, никто не знал. Спроси князь Владимир иначе, просто поинтересуйся, о чем сносился туровский князь с новгородским, Святополк честно ответил бы, может, все и обошлось бы. Но глаза старого князя смотрели в глаза пасынка так, словно норовили вывернуть наизнанку его душу. Внутри у Святополка всколыхнулось все нехорошее, что копилось столько лет с самого рождения. Долго копилось, всю жизнь, зрело и вызрело. Вскочил, метнулся по горнице, в которой вели беседу, зашипел точно гусак на дворе:

— Мой Киев, по праву мой! Я за князем Ярополком, моим отцом, тобой убитым, Русь взять должен был. А ты не только меня принадлежавшего по праву на много лет, что сам в Киеве сидишь, лишил, но и теперь Бориске отдать хочешь?!

Святополк словно забыл, что говорит с великим князем, воспитавшим его как сына, что в его власти, что и возрастом ему в сыновья годен, что назван сыном еще до рождения. Говорил то, что много лет не давало покоя, о чем много лет думал.

— Не одного меня обходишь, князь, таким решением, и своих сыновей обижаешь. Перед Борисом старших много. Ярослав, Мстислав, Святослав…

Видя, что князь Владимир смотрит на него широко раскрытыми глазами, видно, не ожидал, что рискнет пасынок такие речи вести, Святополк вдруг остыл. Чуть устало добавил:

— Плохо ли, чтобы мы загодя с Ярославом свои наделы определили? Ему Новгород, мне по праву Киев…

Договорить не успел, лицо князя перекосила гримаса гнева:

— Вы… за моей спиной… Русь делить?! Я ее собирал! Я ее крепил и оборонял! Я!.. И отдам кому пожелаю!

Глаза метали молнии, изо рта брызгала слюна, голос сорвался почти в хрип. Страшная боль сжала сердце, не хватало воздуха, губы посинели. Святополк кинулся к нему, стараясь поддержать. Как бы ни ненавидел он убийцу своего отца, но не помочь сейчас не мог. Не в силах ничего произнести, Владимир только оттолкнул эту руку, разрывая ворот рубахи, добрался до двери, потянул на себя и почти вывалился в переход. Стоявший у двери гридь бросился на помощь, кликнул еще людей. Святополк услышал только, как князь Владимир прохрипел, видно, указывая на него:

— В темницу! И его княгиню… и священника! Всех врозь… И не… вы… не выпускать… без… меня…

Приказ выполнили, в тот же день Святополк, Марина и Рейнберн сидели взаперти врозь. Посадить их прямо в узилище не решились, но держали под крепкими запорами, дожидаясь новых распоряжений князя. Кормили, правда, из княжьей кухни, все трое ни в чем отказа не знали, кроме одного — к ним никого не подпускали.

Князь Владимир после тяжелого разговора с пасынком приходил в себя долго. И никому сказать о том, что произошло, тоже не мог. В глубине души понимал, что Святополк и Ярослав правы. Оба достойны стать правителями после него, они самые сильные и умные. А сам Владимир не вечен, вон как сердце прихватывает. Но именно то, что сыновья решили все без него, не попросили нижайше отдать одному Киев, а другому Новгород, не пришли под его очи с обещанием не обижать младших, а сами распорядились, сами справились, и доводило князя до исступления. Зубами скрипел с досады, а совесть подсказывала, что сыновья разумными оказались, что зря злится. И от своей неправоты становилось еще хуже, снова подкатывала к горлу желчь, а к голове дурнота, снова заходилось болью сердце.

Святополка с его женой и колобжегским епископом в узилище посадил, а вот до Ярослава дотянуться не мог. Да и в чем обвинит? В том, что Туровский князь ему земли поделить предложил? Так ведь Ярослав ничего не ответил… В глубине души князь Владимир хорошо понимал, что Болеслав Святополка, а особенно дочери в темнице ему не простит, значит, война с Польшей? Пока Болеславу не до Руси, он воюет с немецким Генрихом, только это пока и спасет Киев от нападения, а потом? Разозлившись на прямые слова пасынка, князь отправил его с княгиней в темницу и теперь не знал, как быть дальше. Особенно почему-то Владимир был зол на Рейнберна, ему казалось, что епископ, призванный самой верою налаживать мир между христианами, плетет нити заговора против него, используя нестойкого Святополка.

Раздумывая о том, как быть, князь долго сказывался больным, не допуская к себе никого, кроме лекаря. Но вечно лежать на ложе не станешь, пришлось вставать и приниматься за дела. Конечно, первым делом князь решил навестить опального епископа. Если пасынка и его жену Владимир приказал поместить просто под замок, то Рейнберн сидел в настоящем узилище. Когда распахнулась тяжелая дубовая дверь, открывая небольшую каморку со скудным убранством внутри и навстречу князю едва приподнялся от слабости худой, изможденный невольным постом старик, Владимир поразился, как мог так скоро Рейнберн превратиться из живого даже тучного бодрячка в сущую развалину? Он сурово поглядел на стража: неужто морят голодом или бьют? Князь был готов наказать провинившихся, ведь велел только запереть и никого не пускать, но никак не мучить. Но оказалось, что никто мучить или морить голодом и не собирался. Еду носили с княжьей кухни, вода всегда есть, в каморке не так чтобы холодно, только промозгло, но и во всем каменном тереме так. Света и впрямь мало, ведь окошко крошечное, но очаг горит.

Рейнберн говорить с князем попросту не стал, объявил, что его смерть ляжет грехом на совесть Владимира, что такая гибель принесет ему, Рейнберну, ореол мученика, а князю Владимиру муки адовы, так как губит он невинного. Князь разозлился на проклятья:

— А не ты ли против меня сына подговаривал?!

Епископ сверкнул глазами:

— Не сын он тебе! Ты его отца убил!

— Не тебе о том судить! — Князь резко повернулся, шагнув к двери. Уже у выхода процедил сквозь зубы: — Помрешь в темнице…

Так и случилось: Рейнберн быстро отдал богу душу, хотя его стражники клялись перед князем, что пальцем епископа не тронули, не обидели ничем.

Ни к княгине Марине, ни к Святополку Владимир разговаривать не пошел. Он уже хорошо понимал, что услышит, и не хотел повторения беседы с Рейнберном. Велел кормить получше, слуг допустить да гулять выводить. Только пообещал, что если упустят Святополка или княгиню, то пострадают не одни стражи, но и их семьи.

* * *

В Новгород примчался гонец от епископа Анастаса Корсунянина к его другу архиепископу Иоакиму. Это был старый знакомый Иоакима, ездил почти постоянно, потому долго объяснять ничего не пришлось. Епископ махнул рукой, отсылая служек из горницы, и подозвал киевлянина к себе ближе. Протянул руку для благословения, перекрестил склоненную голову и только потом поинтересовался:

— Что в Киеве?

— Беда, владыко, — взволнованно выдохнул из себя гонец.

Епископ оглянулся на дверь, проверяя, плотно ли закрыта.

— Что?

— Князь Владимир своего сына князя Святополка с женой и их священником Рейнберном в узилище посадил! Рейнберн там помер!

Иоаким, пробурчав «Поделом!», спросил другое:

— За что Святополк в узилище?

— Никто не ведает. О чем-то повздорили с князем, но разговор шел наедине.

— И княгиня тоже в темнице?

— И княгиня Марина тоже. Только они не в темнице, просто под замком. Сидят врозь, Святополк в Вышгороде, а княгиня в Киеве. Епископ Рейнберн тоже был в Киеве. Князь сердит очень.

— Что еще просил сказать епископ?

— Более ничего, обещал, что станет присылать весточки.

— Благодари епископа. Иди, я велю тебя принять.

Гонец ушел, а епископ задумался. Что произошло между князем Владимиром и Святополком? Что-то должно было сильно рассердить Владимира, если велел посадить в темницу сына, пусть и неродного, и его жену. За Рейнберна Иоаким, всегда считавший колобжегского епископа выскочкой и зазнайкой, не переживал. Поразмыслив, он позвал служку и попросил сообщить князю Ярославу, что хочет с ним говорить.

— Пусть придет немедля.

— Немедля не получится, владыко. Князь с семьей в Ракоме.

Ярослав завел себе еще один двор за пределами Новгорода — Ракому, и часто жил там, когда у новгородцев не было в нем необходимости. Его дружина тоже в Ракоме, а варяги жили на Поромонь-дворе на Торговой стороне.

Ярослав примчался сразу, несмотря на вечернее время, видно, понял, что владыко зря звать не станет. Епископ Иоаким, наблюдая с крыльца, как с трудом слезает с лошади хромой князь, мысленно пожалел его: вот ведь дал бог увечье. Строен князь, крепок в кости, но правая нога хрома с детства. Иоаким помнил рассказы о том, как Блуд заставлял Ярослава малым ребенком вставать на больную ножку. Если бы не кормилец, не ходить княжичу совсем, только его стараниями преодолел Ярослав боль, поднялся на ноги.

— Звал, владыко?

— Новости есть, пойдем ко мне. Не терпит отлагательств.

Услышав о заточении брата, Ярослав заскрипел зубами:

— За мной очередь!

— Ты что, князь, ведаешь что? — подозрительно заглянул ему в глаза епископ.

Тот вздохнул:

— Да, владыко. Святополк присылал ко мне с предложением после смерти отца поделить Русь меж собой миром, чтобы после не воевать. Ему Туровские и Червенские земли, мне Новгород, юг Мстиславу, а Киев отдать Борису.

— Что ты ответил?

— Ничего.

— Как ничего?

Ярослав чуть пожал плечами:

— Просто не ответил, и все.

Иоаким готов был отдать Червенские земли Святополку, но зачем же отдавать Киев Борису?! Но сейчас не это было важным, главное то, что князь Владимир, видно, узнал о намерении сыновей поделить Русь после его смерти. Епископ против дележа, искренне против и не сомневался, что киевские священники тоже. Как теперь поступить? Князь Владимир разозлен, Святополк в опале, неужто действительно очередь за Ярославом?

— Не бойся, князь, Новгород тебя поддержит.

— Я не гнева князя боюсь. Болеслав не простит заточения своей дочери и гибели Рейнберна, ему только и нужен повод для рати. Теперь есть. Ляхи войной пойдут на Киев.

Иоаким понимал, что так и будет, но сразу прикинул выгоды такого поворота событий — Владимиру, занятому войной с поляками, станет не до Новгорода. И все же нужно срочно крепить дружину! Это понял и Ярослав, князь Владимир на сам город ратью не пойдет, слишком далеко и опасно, пока до Новгорода доберется, печенеги или те же поляки Киев разорят. Значит, у Ильменя его дружину ждать не стоит. Но что делать, если позовет к себе, как Святополка, и посадит под замок? Видно, об этом подумал и епископ, не просто подумал, но и спросил:

— Если в Киев позовет, что делать станешь?

— Не знаю, — вздохнул Ярослав. — Идти нельзя, и не идти тоже.

Оставалось надеяться, что не позовет. Но в Новгороде приняли свои меры. Ярослав вдруг решил выпустить наконец свои деньги, как советовал ему Иоаким. Сначала тайно позвал к себе резчика, чтоб сделал отлив, потом еще двух мастеров, и вот серебряная монета уже у него в руках! У князя Владимира на монете значилось: «Владимирово серебро», у Ярослава — «Ярославле серебро». Отлитую деньгу он сам понес епископу.

Тот неурочному приходу князя подивился, но был рад. Иоаким все еще был недужен, видно, сильно прихватило холодным ветром, кашлял и кашлял. Ярослав попросил разговора наедине. Дождавшись, пока их оставят, протянул на ладони новую монету. Иоаким, щуря слезящиеся глаза, попросил поднести свечу ближе, долго разглядывал. Когда понял, что перед ним, ахнул:

— Ай да князь! Кто еще знает?

— Пока никто, это первая.

— Для чего лил?

— С варягами расплачиваться буду, каких нанимать придется.

Иоаким задумался.

— Думаешь, придется?

— А как же? — вздохнул князь.

В закрытые цветным стеклом окошки едва пробивался неяркий свет осеннего дня. Пламя свечи слегка колебалось, подчиняясь только дыханию людей. Было тихо и спокойно, и казалось, что на всей земле так. Но оба понимали, что это обман, неспокойно на Руси, вдруг стало совершенно ясно, что скоро грядут какие-то тяжелые и опасные события. Два человека — старый и молодой — сидевшие рядом, понимали и другое — в этих грядущих событиях они крепко связаны друг с другом и предать один другого не могут, иначе погибнут вместе.

Князь Владимир за сыном Ярославом в Новгород не прислал, не до того.

* * *

Святополк сидел в Вышгороде, там быстро нашлись те, кто помнил заветы княгини Ольги и князя Ярополка, кому Владимировы выскочки не по нраву. Боярин Путша пристроил своих людей охранять Святополка, опальному князю носили лучшие яства, гулять водили каждый день, не отказывали ни в чем. И о делах в Киеве он всегда знал.

А дела были не слишком хороши для князя Владимира.

Княгиня Марина, проклиная свекра за надругательство над собой и мужем, повторяла, что ее отец киевскому князю такого не простит, и была права. Король Болеслав, получив известие о заточении дочери и зятя в темницу и о гибели колобжегского епископа, разгневался и обрадовался одновременно. Он не верил, что Владимир может уморить Марину, зато хорошо понимал, что получил вожделенный повод для войны с Русью. К Генриху II спешно отправился посол с предложением мира, признанием своего подчинения и просьбой помочь в нападении на Русь. Генрих, которому давно надоела одиннадцатилетняя война, в свою очередь потребовал обещания помочь в завоевании давно положенной ему императорской короны, отдал Болеславу земли полабских и лужицких славян и отправил свои войска в помощь обиженному ляху. Немцы были совсем не против повоевать богатые русские земли.

В Киев примчался гонец с сообщением, что, кроме поляков и немцев, на Русь идут печенеги. Князь был неприятно поражен. Печенеги, которых совсем недавно склонял к дружбе миссионер Бруно, казалось, вмиг забыли о его проповедях и снова шли на русские земли. С запада и юга на Русь накатывали две волны одновременно, причем, на сей раз объединились левый и правый берега Днепра. А в левобережье его сын Позвизд…

В Ростов спешно поскакал гонец с требованием князю Борису прибыть в Киев. Русская рать отправлялась против недавнего друга и свата князя Владимира польского короля Болеслава. Болеслав уже основательно пограбил червенские и туровские земли. Киев спасло только то, что ляхи вдруг перессорились с печенегами. Никто не понимал в чем дело, но Болеслав приказал перебить все печенежское войско, шедшее с ним, и повернул восвояси. Когда об этом князю сообщил загнавший свою лошадь, до самой шапки забрызганный дорожной грязью гонец, Владимир не мог поверить своим ушам! Он получал передышку, очень нужную передышку, чтобы собрать силы и выбить Болеслава из захваченных земель, примерно наказать печенегов за предательство и больше не позволять нападать на Русь.

Анастас смотрел на молившегося у иконы князя и раздумывал. Как сказать Владимиру, что ему нужнее всего сейчас в Киеве сын Ярослав, который может привести с собой помощь с севера, встать во главе дружины вместо тихого и спокойного Бориса, объединить русичей вокруг себя? Боится Владимир Ярослава, может, и верно, что боится, тем более что тот сросся с Новгородом, пришелся по душе этому строптивому городу. Но еще хуже, если Ярослав встанет против, тогда Русь ждет разделение. Епископ хорошо знал, что киевские бояре совсем не жаждут власти Ярослава над собой, понимая, что тот уже новгородский, да только сам князь Владимир стар и немощен, а его любимый Борис с Русью сейчас не справится.

Владимир выслушал епископа молча, чуть поморщился, потом вдруг резко вскинул голову:

— Тебе кто это подсказал, Иоаким?

Тот растерялся:

— Нет, сам так мыслю, князь. Князь Борис всем хорош, да только не ратник он.

— Не ратник? А хромый Ярослав — ратник? И Волчий Хвост на что? Тебе бы за Бориса ратовать, который столько для Десятинной сделал, а ты!.. — князь с досадой махнул рукой и отвернулся от епископа.

Тот не выдержал, возразил вслед:

— Я за Русь ратую.

Разговор с Анастасом разозлил Владимира, умом князь понимал, что епископ прав, Борису не удержать Русь даже с помощью Волчьего Хвоста. Злило его больше всего то, что это понимали все вокруг, в самом Киеве так и глядят в сторону опального Святополка, считают его законным наследником. Новгородцы спят и видят как бы своего Ярослава над Киевом поставить. Раздражение князя росло с каждой минутой. Нужны были новые деньги и новые дружинники, как никогда нужна сильная власть, а он слабеет с каждым днем. Все тяжелее подниматься по утрам, одолевают болезни, которых в молодости и не замечал.

* * *

Новгород тоже бурлил. Когда пришли вести о нападении короля Болеслава в ответ на заточение своей дочери и о присоединившихся к нему печенегах, сама весть мало кого ужаснула. Печенеги Киев воевали и раньше, а что Болеслав туровские земли разорил, так кто бы стерпел, ежели собственное дитя, пусть и взрослое, в темнице держат? Но новгородцы поняли другое — если война, значит, новые поборы, новый набор в дружину. Значит, из-за неразумности киевского князя Новгороду придется потуже затянуть пояса и отдать молодых и сильных парней в ратники? Новгород готов и пояса затянуть, и дружинников поставить, но для себя, а не для далекого, соперничавшего мощью Киева. Сколько можно? Новгород богаче, сильнее, поворотливей, наконец, но всегда должен потакать киевским прихотям? Бояре поглядывали на князя, понимает ли Ярослав, к чему ведут такие разговоры?

Ярослав решил поговорить сначала с тысяцким. Тысяцкий Якун новгородец, его предки жили на Волхове издревле, потому, как все ильменцы, цокает. Сначала их «ницаво» забавляло Ярослава, потом привык, едва сам не начал говорить так же. Сейчас уже и новгородское цоканье не замечает, и свой язык не коверкает.

— Князь Владимир с ляхами воюет, Болеслав на него ратью пошел, мстя за дочь свою… И с печенегами поляки договорились… — князь говорил, внимательно поглядывая на тысяцкого, но тот молчал, лишь серые глаза чуть сузились. Ярослав уже хорошо знал такие серые очи, они скрывают вольные, очень вольные думы. Новгородцев тяжело поставить под свою руку, да и удержать не легче. — Снова дань увеличат, в дружину людей заберут, нас оголив. — Вот это последнее было для тысяцкого всего больнее, потому и говорил Ярослав о дружине в последнюю очередь.

Новгород, как и другие земли Руси, обескровлен, оттого и нападают вон на Ладогу кто ни попадя. Конечно, князю Ярославу удалось замириться с очередным норвежским наследником Олавом Харальдсоном, но норвежец сейчас далеко, чужие земли грабит, а Ладога, вот она. Сойдет лед, кого туда ждать? Разорят Ладогу, плохо и новгородским купцам будет, а город все больше купечеством живет. В нем много ремесленников, что знатные товары делают, но продают-то их все одно — купцы! И хлебушек в новгородских землях плохо родится, приходится покупать у тех же ростовчан. Но чтобы покупать, нужно иметь за что, а значит, снова продавать свои поделки за серебро… Круг замкнут, Новгороду без купцов никак… Новгород и купечество защищать надо, а кем? Своих князь из года в год забирал в Киев, варягов нанимать, как всегда делали, не на что. Вот и ломали головы князь с тысяцким об одном и том же — где взять серебро для дружины? Оно, конечно, у города есть, да только не дадут его новгородцы за просто так, да еще и на рать с Болеславом!

Тысяцкий поднял глаза на князя, смотрел долгим взглядом. Темно-серые встретились со светло-серыми и, казалось, договорились без слов. Но слова все же последовали.

— Мыслю не давать в этом году дани в Киев! — сказал, как в холодную воду с разбегу бросился. Тысяцкий кивнул:

— Верно, княже. Давно пора, защиты от Киева нет, за что дань давать?

Вот и все, решено. Не давать дань — значит отложиться от Киева! Это хорошо понимали все, понимали, что Киев не простит. Но что сделает князь Владимир? Ратью пойдет на непокорный город? Новгород далече за лесами и болотами, силу и сам имеет немалую. Князья своих старших сыновей в Новгород сажали на княжение для того, чтобы те держали его под своей рукой в надежде занять после киевский стол. А у Ярослава такой надежды нет. Так что ни подчиняться Киеву, ни воевать за него Новгороду во главе с князем резона нет. Новгородцы когда-то попросили себе Владимира, потому как были совсем без князя, а сейчас у них есть свой. Сильный, умный, даже хитрый Ярослав. Новгороду нравился такой князь, и город готов поддержать его в отделении от Киева! Беседа закончилась тем, что тысяцкий Ярославу так и сказал:

— Город за тебя, князь! В обиду супротив Киева не дадим! Только, когда в Киеве сядешь, не забудь, как твой отец забыл, про помощь новгородскую.

У Ярослава раскрылся рот от изумления, он говорил только про отказ от дани, а горожане решили, что князь против Киева выступает? Так далеко его мысли не шли, вернее, шли, но совсем тайно, ни с кем не делился. Но возражать Ярослав не стал, сделал вид, что не понял. В это тысяцкий не поверил, с умом Ярослава мало кто может поспорить, потому знал Якун, что все князь понял, а что говорить сразу не хочет, так на то, видно, свои причины.

По первой воде к Олаву Харальдсону и на варяжский Готланд поплыли посланники с приглашением варягов на службу к новгородскому князю. Желающих нашлось много, хотя и знали, что новгородский князь серебра на ветер не бросает, скуповат, но лучше уж скупому князю служить, чем совсем никакому.

* * *

Служанка принесла радостную весть: король Болеслав Храбрый пошел ратью на туровские и червенские земли в отместку за заточение своей дочери! Марина довольно усмехалась, отец, видно, примирился с немецким королем Генрихом и теперь намерен наказать князя Владимира за такое обращение со своей любимицей! Поделом! Где это видано, чтобы княгиню запирали под замком и лишали привычной жизни?! Марина лукавила: она прекрасно знала, что ее любимый отец еще не так поступал со своими родственниками, которые попросту мешали ему. Но это же ее отец…

Шли день за днем, новостей было немного, но они сначала радовали. Король Болеслав славно разорил русские земли, а с юга напали подговоренные им печенеги. Почему-то княгиня не задумывалась, что отец разоряет прежде всего земли, принадлежавшие им со Святополком! Она вообще теперь не думала о себе рядом с мужем, казалось, что Святополк где-то далеко-далеко, в другой жизни, давно ею забытой. Даже служанку иногда изумляло, что хозяйка интересуется чем и кем угодно, только не своим опальным мужем, словно вычеркнула его из своей жизни. Наверное, так и было, освободи сейчас Марину князь Владимир, она уехала бы не в Туров, а к отцу в Гнезно, даже не вспомнив о муже.

Но король Болеслав, вдоволь пограбив окраины Руси, почему-то перессорился с печенегами, избил многих из них и повернул обратно в Польшу! Марина негодовала:

— Как он мог?! Как он мог остановиться, не освободив меня?!

Два дня она не могла есть, осознав, что даже для отца была попросту разменной монетой, которую можно и замуж выдать по расчету, и теперь не освобождать из-под стражи только ради того, чтобы всегда иметь повод снова напасть на Русь, когда будет в силе. Княгиня спала с лица и подурнела, ее глаза уже больше не горели желанием завлечь в свои сети любого приглянувшегося мужчину, понять, что тот пойман, и презрительно бросить, как делала раньше со многими жертвами. Марину больше не интересовали ни синеглазые красавцы, ни даже собственная внешность.

А еще к ней все чаще ходил русский священник. За неимением другого пришлось слушать этого. Княгиня знала, что он настоятель самой богатой церкви Киева — Десятинной, которой князь сам обещал отдавать десятину своих доходов, и твердо держал слово. Анастас Корсунянин грек, но бросить христианку, пусть и Римом крещенную, в беде не мог. Князь Владимир не возражал. Да ему не до снохи, сидит и пусть себе сидит. Так лучше, чем если станет плести заговоры против него и Киева, будучи свободной.

Отец опальной княгини король Болеслав сначала напал на туровские и червенские земли, но скоро его пыл остыл, получив, что хотел, Болеслав дальше двинуться не решился и свою дочь обратно почему-то не требовал. А раз так, то пусть сидит княгиня под замком, вдруг придется ею когда-нибудь торговать? Не может быть, чтобы королю была безразлична судьба своей дочери, потому на Киев он не пойдет, это тоже на руку князю Владимиру. Правда, воевода Волчий Хвост утверждал, что как раз потому и пойдет, но…

Пока же король Болеслав сидел тихо — то ли воевать передумал, то ли силы собирал.

* * *

В Киеве началась весна, с сосулек вовсю закапало, солнышко растопило снежные горы, насыпанные за зиму, потекли звонкие ручьи, по-весеннему загалдели птицы. Весна обещала быть ранней и дружной. Вот-вот пойдет лед по Днепру.

Ледоход ждут, по освободившимся ото льда рекам в Киев прибудут купцы, привезут товары, дань, приплывут новые дружинники… Ждет и князь Владимир. Новгород должен прислать две тысячи гривен серебра, да еще много чего.

Но шли день за днем, а из Новгорода вестей не было. Зато приплывший по первой воде киевский купец, которому пришлось зазимовать со своими ладьями в Новгороде, вдруг попросился к князю. Владимир велел позвать, купец Антипий хорошо знаком. Пусть расскажет о том, как у князя Ярослава дела. Антипий вел себя чуть странно, вроде и хотел что-то сказать, и боялся. Владимир, уже поняв, что вести будут не самые хорошие, повелел:

— Говори как есть!

Антипий протянул что-то на раскрытой ладони. Князь переводил взгляд с его ладони на лицо и обратно, не понимая, в чем дело, наконец сообразил посмотреть ближе. Купец подавал ему монету. Рассмотрев ее у огня, Владимир рассвирепел:

— Да кто ему позволил?!

На монете значилось: «Ярославле серебро». Отсутствие новостей и вот этот серебреник означало только одно — Новгород отложился! Рука князя сжала монету в кулаке, ее края врезались в ладонь до крови. Таким Владимира давно никто не видел.

— Власти захотел?! Против отца пошел?! Готовьте пути и мосты мостите!

С ладони, порезанной новгородским серебряником, капнула кровь, но князь не заметил этого. Он велел спешно вызвать из Ростова Бориса с его дружиной, решив стереть с земли мятежного сына вместе с городом, который ему помогал!

А еще в Киеве вдруг принялись чеканить совсем иные монеты, чем те, которые князь Владимир выпускал до того дня. На них уже не было как раньше княжеского изображения, а только надпись: «Серебро святого Василия». Увидев одну такую впервые, Анастас покачал головой:

— Вспомнил, что Василием крещен…

Потянулись тревожные дни, Владимиру почему-то казалось, что без Бориса он никак не должен выступать в поход, а тому требовалось время, чтобы добраться из Ростова в Киев. Борис, которому отец не удосужился сообщить, для чего зовет, торопился как мог, гадая, что за срочность у князя. Решил, что снова Болеслав или печенеги.

Замер Киев, замер Вышгород, затихла в ожидании чего-то неведомого Русь.

Но спешно выступать на Новгород Борису не пришлось: его дружина и Волчий Хвост с киевской вышли на печенегов. Отдохнувшие от рати и собравшие силы левобережные печенежские князья готовы оторвать свой кусок от терзаемой разладом меж отцом и сыновьями Руси.

Воевода смотрел на князя и думал совсем не о том, что говорил ему Владимир. Нет, не печенегов боится он сейчас, не на них отправляет Бориса и киевскую дружину в Степь. Волчий Хвост все больше понимал, что князь не хочет, очень не хочет воевать с собственным сыном Ярославом! Да и тот, видно, тоже. Прошло немало месяцев, но ни отец, ни сын не сделали ни шагу против друг друга. Если, конечно, не считать, что в Новгороде полно нанятых Ярославом варягов, а в Киев прибыл Борис со своей дружиной. И на степняков князь Владимир посылает ратников попросту для того, чтобы не идти на север!

Владимир, заметив пристальный взгляд своего давнишнего воеводы, ходившего с ним еще на вятичей и ятвягов, рассерженно фыркнул, точно тот и впрямь застал его за тайными мыслями.

— Чего глядишь? Пойдешь с Борисом, он Степи не знает, надо помочь.

Волчий Хвост кивнул:

— Помогу, князь. То верно, лучше печенегов воевать, чем свой же Новгород.

Сказал и осекся, ответный взгляд князя был просто бешеным, губы его дрожали от гнева:

— Думаешь, я твоего Ярослава боюсь?! Раздавлю как муху одним хлопком! — Дернул головой, вскочил, резко зашагал по горнице, несмотря на боль в спине. Но долго не выдержал, снова вернулся на подушки. Вспышка гнева далась князю тяжело, задыхался, губы посинели, лицо покрылось пятнами, выступил холодный пот. Добавил уже чуть тише: — А не иду на Новгород пока только потому, что опасаюсь нападок печенегов, пока дружина там будет. Уже не раз так бывало…

Воевода, подумав: «Сам себе лжешь, князь», вслух возражать не стал, но все же сказал:

— Ярослав за то время силы соберет…

Показалось или из-под бровей князя блеснул синий глаз? Таким взгляд Владимира бывал еще в молодости, когда тот придумывал что-то уж очень хитрое. Волчий Хвост оказался прав, сил у князя Владимира уже было мало, а вот ум его работал по-прежнему.

— Ярослав варягов нанял, чтобы на меня идти или чтобы от меня защититься?

— Мыслю, чтобы защититься, князь, не пойдет он просто так на тебя…

Взгляд Владимира действительно был с хитринкой.

— А я на него не нападаю. Что варягам делать?

Воевода с недоумением пожал плечами:

— Сиднем сидеть пока.

Что, Владимир думает, что варяги, устав ждать, уйдут обратно и тогда идти можно на Новгород? Нет, князь мыслил иначе:

— Что делают варяги, когда им нечем заняться? Вспомни Киев. — Воевода все равно не понимал. — Они начнут хозяйничать в городе! Вот тогда Ярославу придется либо отправить варягов обратно, либо выступить против меня первым.

Волчий Хвост замер, вот это да! Хитрость князя не иссякла, он и сейчас продумал все на много дней вперед. Все думают, что Владимир слаб, Владимир не может ни на что решиться, а он просто выжидает. Ждет, пока закончится терпение у старшего сына, когда его подведут наемники, а Борис с Волчьим Хвостом заодно печенегов погоняют, чтобы не напали в самый тяжелый час. В Новгороде у князя много своих глаз и ушей, если только Ярослав решит все же выступить, сразу сообщат, дружина успеет вернуться из Степи. Воевода кивнул:

— Разумно придумал, князь. Но тогда нам далече в Степь ходить не стоит…

— А кто вас далече гонит? По краю походите, главное, чтобы Ярослав знал, что дружины нет в Киеве.

Волчьему Хвосту очень хотелось спросить, что будет с Ярославом, если отец одержит над ним победу. Владимир, видно, почувствовал невысказанный вопрос, усмехнулся:

— Непокорные сыновья посидят под замком, пока Борис в силу не войдет!

— Борису не очень хочется княжить…

— Знаю! Да только выхода другого нет, некому кроме него, остальные друг другу глотки перегрызут, — тяжелый вздох князя говорил о том, как трудно ему давалось такое решение.

— А может, пусть бы правил себе Ярослав в Новгороде сам по себе. Все же он против Киева не идет…

— И ты туда же?! Как можно Новгородские земли сейчас отделять, когда и Болеслав против, и печенеги снова силу набрали?! Я Русь столько собирал, а теперь она развалится?!

Волчьему Хвосту хотелось возразить, что с Болеславом сам виноват, не посадил бы Святополка с его женой и священником в узилище, не было бы вражды с польским королем. Но, подумав, сам себе признался, что король был готов воевать с Русью всегда, только повода не было. И все равно не видел правоты в расправе со Святополком воевода, не понимал князя, как и многие другие. К чему Бориса на княжение сажать, если видно, что не по нему такое? К чему Ярославу крылья подрезать, пусть бы себе правил Новгородом, присоединил бы к нему еще много земель, тоже неплохо. И Болеслав может добром своему внуку гнезненские земли оставил бы, соединились те с туровскими, снова прибыток… Но князь рассудил по-своему, и не воеводе его поправлять. Волчий Хвост вздохнул, князь немолод уже, недужен вон, да и сам он тоже немало пожил, землю потоптал. Пусть уж другие разбираются…

Знать бы воеводе, как станут разбираться другие и каких бед это будет стоить Руси, может, настойчивей убеждал князя Владимира не ссориться с сыновьями, а дать им волю. Но он промолчал, а Владимир, ожидавший разумных возражений и не услышавший их, вздохнул: значит, верно поступает, хотя и тяжело все происходящее для княжеского сердца, для отцовского сердца. Как бы ни был люб послушный, мягкий Борис, но и о Ярославе сердце болело, и о Святополке тоже…

* * *

У новгородских пристаней полно ладей, которые товар почти не возят, даже шнеки свейские есть. У некоторых ладей носы выгнуты и изукрашены всякими чудищами, с палуб слышен звон мечей. Это варяжские ладьи. Поромонь-двор тоже гудит, варяжская дружина шумная, люди моря не привыкли сдерживать рвущийся из горла голос, хохочут так, что на всю округу разносится.

Купцы уже ворчать начали, лучшие пристани себе варяги взяли, точно хозяева в городе. На торге от них покоя не стало, ладно бы брали товар да торговались по обычаям, а то ведь норовят даром взять или просто так забавы ради цену сбивают. Но хуже всего, что к новгородкам приставать начали. Женщины возмущаются, мол, что же вы, мужчины, с ними сладить не можете?! В городе растет недовольство варяжской дружиной, все чаще слышны голоса, что зря князь столько наемников позвал, ни к чему тут они. Или пусть бы поселил их у себя на дворе, а лучше в Ракоме, чтобы в Новгород не совались. До Ярослава уже доходили такие слова, пока князь лишь зубами скрипел, но поделать ничего не мог. Варяжская дружина вроде сидит зря уже не первый месяц, но отпускать их нельзя, князь Владимир свою дружину собрал, Бориса из Ростова вызвал. Скрипел зубами князь и молчал, раздумывая, как быть.

Новгород уже открыто готовился к рати. День и ночь работали кузнецы, ковалось оружие, кончанские и уличанские старосты скликали людей, распоряжались подготовкой припасов, собирали коней, заботились о конской упряжи… Всем находилась работа, все понимали, что предстоит схватка с киевской дружиной. Только когда это будет? Город готов встать за своего князя.

Кто знает, за какой невидимой чертой заканчивается мир и начинается война? Войну ждали с юга, а началось все в самом Новгороде!

С утра ярко святило солнце и летний день блистал всеми красками. Мальчишки, визжа, скатывались с берега в воду Волхова, не слыша материнских окликов, по мосту деловито спешили люди каждый по своим делам, шумел Торг. Кнут Кривобокий с трудом разлепил глаза, щурясь от солнечного зайчика, упавшего на лицо. Ох и крепки меды у этих новгородцев, даже рослого, сильного варяга с ног валят! Голова не болела, но во всем теле какая-то истома, противившаяся любым движениям. Варяг зевнул и сладко потянулся. Делать нечего уже который день. Нет, даже не день, а месяц. Князь Ярицлейв позвал их себе на службу ради защиты от отца, но тот не нападал, и варяжская дружина маялась в Новгороде. Сбегать по округе пограбить нельзя, сами новгородцы и расправятся, это понимали все. От тоски не спасали даже ежедневные, вернее, вечерние попойки. Утром голова на удивление не болела, русские меды не оставляли похмелья, но слабость в теле была. Это и нравилось и не нравилось варягам одновременно. Слабость была приятной, разливалась непривычной для морских разбойников истомой, но она же лишала силы.

Кнут нехотя поднялся и, почесывая бок, выбрался из большой ложницы, где остались валяться в сонном бреду еще с десяток его собратьев, тех, кто вчера выпил еще больше. Кривобоким его прозвали зря, прозвище появилось тогда, когда он полгода ходил действительно перегнувшись на один бок из-за тяжелой раны. Но рану затянуло, Кнут выровнялся, а прозвище осталось, и никак от него не избавиться. Молодые варяги, пришедшие в дружину уже после, недоумевали: с чего бы такое? Кнут досадовал: не станешь же объяснять каждому про рану и бок! На дворе его внимание привлекла крупная, под стать ему самому дворовая девка-холопка, несшая бадью с каким-то пойлом. Неожиданно взыграло ретивое, захотелось прижать девку в темном углу, а лучше на сеновале и… Понимая, что это не дело, Кнут отвел глаза, но желание не проходило.

Девка давно ушла, с трудом таща свою ношу, а варяг принялся раздумывать где бы раздобыть послушную холопку, а еще лучше не челядинку, пахнувшую навозом или попросту потом, а томную черноволосую и черноглазую красавицу, каких в избытке доставляли купцы в накрученных на головах тряпках в любой торговый город. Любой, но только не Новгород! На Руси это не принято! А ведь тонкие станом гибкие красавицы со смуглой кожей умели так искусно раззадорить мужчину, а потом принести ему наслаждение!.. Кнут даже зубами заскрипел от такой мысли. Руки потянулись немедленно кого-то облапить, но на Поромонь-дворе женщин мало, все они довольно стары. Появилась мысль сходить развеяться на Торг — может, там удастся все же заполучить красавицу у какого-нибудь арабского купца?

Наскоро перекусив, Кнут засобирался уходить, с ним увязались еще трое, которым скучно сидеть сиднем и, конечно, тоже хотелось найти себе женщин. Остальные уже стали приходить в себя после вчерашней попойки и медленно выползали во двор. Уходя, Кнут огляделся и фыркнул: толку-то что проснулись, тут же улеглись досыпать на солнышке! Раскатистый хохот варяга испугал нескольких ворон, усевшихся полюбопытствовать что происходит на Поромонь-дворе.

Торг шумел как всегда. Варяги не пошли в ряды, где торговали кожами с их кислым запахом, не стали осматривать изделия кузнецов и бондарей, их не интересовали большие кади с зерном или сарацинским пшеном, конская упряжь и даже оружие! Они искали арабских купцов.

Ряд, где торговали всякими порошками и украшениями мужички в чалмах и цветастых халатах, нашелся не сразу. Конечно, он был подальше от кожемяк и конников с их пронзительными запахами, возле златокузнецов. Варягов никогда не пугал запах, даже вонь, но они понимали, что тонко пахнущие дурманящие или горчившие порошки не станут продавать подле кислой вони от кож или конского навоза.

Кнут подошел к купцу в цветастом халате, сидевшему перед несколькими горками снадобий, и только нагнулся ближе, чтобы задать интересующий вопрос, как невесть откуда вынырнувший мальчишка вдруг с силой дунул на одну из горок, и она разлетелась прямо в лица варягу и купцу! От неожиданности и возмущения оба вдохнули вместо того, чтобы задержать дыхание. Пока они чихали и кашляли, потому как разлетелась горка жгучего перца, мальчишка сумел удрать. Вокруг от души хохотали новгородцы, не потому что были против варяга или купца, а просто от нелепости случившегося.

Кнут так злился, что даже не смог разглядеть пройдоху. Настроение было испорчено. Прочихавшись, он решил уйти совсем, но тут на беду рука сама потянулась к полненькой женской фигуре, оказавшейся рядом. Варяг с удовольствием облапил ее зад, мало задумываясь, к чему такое приведет. Молодка взвизгнула и отскочила. Все бы обошлось, но рядом оказался ее муж. Новгородец не из слабых, он наскочил на Кнута, как петух на незваного гостя:

— Пошто бабу обидел?!

Варяг даже чуть смутился, может, впервые в жизни:

— Да не тронул я ее!

Но ущипнул, видно, сильно, женщина стояла, поневоле держась за то, на чем сидят, с глазами, полными слез и от боли, и от унижения. Муж то ли сильно любил свою жену, то просто посчитал себя слишком оскорбленным, продолжал наседать на Кнута:

— Пошто вы, варяги, наших баб завсегда обижаете?! Вы для того князем званы, чтобы безобразничать?!

Трое варягов вмиг оказались в плотном кольце горожан. Та самая молодка уже отступила в сторону, а новгородцы все ярились Припомнить варягам было что: они действительно безобразничали в городе, хватали попадающихся под руку женщин и частенько не только лапали, но и насиловали. Холопки жаловаться не рисковали, заступиться некому, а вот новгородки давали отпор и грозились рассказать мужьям. Рассказывали, может, и не все, потому как стыдно, но уже многие горожане знали о варягах-насильниках. Только Кнут никогда этим не занимался, умел если и облапить, то только холопку и чаще с ее согласия.

Толпа, прижавшая варягов к одному из лотков, все наседала с криками:

— На новгородское серебро живете и нас же обижаете?!

— Пошто жен наших позорите?

— Пошто рукам волю даете, проклятые?!

Кнут с изумлением заметил, что большинство из наступавших на него сами бабы, их руки тянулись к его бороде — вырвать, к его глазам — выцарапать. Варяг все же сумел вырваться, оставив клок своей одежды в руках у разъяренной толпы. Трое его товарищей пострадали от женских рук гораздо сильнее, были нещадно биты, раздеты и вернулись на двор уже ввечеру без портов. Но никто не рискнул посмеяться над бедолагами, все понимали, что и сами могли бы вот так оказаться в окружении взбунтовавшихся женщин.

А над Новгородом гудело било, созывая горожан на площадь Торга. Купцы спешно собирали товары, они лучше других понимали, что дело может, кончиться плохо. Будь князь Ярослав в городе, может, и смог бы разрешить спор между горожанами и варяжской дружиной, но он, как всегда, жил в Ракоме. Туда даже звук вечевого колокола не долетал.

На вече стоял крик:

— Пошто варяги нас обижают?!

— …насильничают над нашими женами?!

— …прохода не дают молодкам?!

— Доколе мы будем терпеть такое насилие?!

Кто крикнул: «Бей варягов!» — неизвестно, только вся толпа, вооружившись кто чем мог, кто кольями из соседнего тына, кто оглоблей, кто попросту камнями, а кто и звонким мечом, бросилась к Поромонь-двору. Варяжская дружина, понимавшая, что может быть свара, однако никак не ожидала, что новгородцы нападут этой же ночью. Вернее, был вечер, когда сами дружинники сидели за ужином. Доесть не пришлось, расправа обозленных новгородцев оказалась крутой, перебили не одну сотню варягов! Остальные спасались, перелезая через тын двора и прыгая в Волхов, в надежде добраться до другого берега и скрыться во владычьих покоях. Все же епископ не должен допустить избиения варяжской дружины!

К утру на Поромонь-дворе оставались только перебитые варяги да разбросанный повсюду скарб. Конечно, немало нашлось тех, кто поспешил воспользоваться суматохой и пограбить двор, но все же новгородцы больше мстили за свою поруганную честь. К князю уже ускакал гонец с сообщением о ночной резне. Беспокойным выдался конец июля в Новгороде…

Никто не знал, что в Киеве и того хуже…

* * *

Князь, исхудавший от болезни и враз постаревший, устало следил глазами за прислуживающей холопкой. Он всегда выбирал себе красивых девок, вот и эта — кровь с молоком, грудь рвется из рубахи — подхватила одежду, которую надо почистить, и вышла, покачивая крутыми бедрами, не замечая пристального взгляда Владимира. Князь вздохнул — не будь болен, не дал бы вот так удалиться, и сам себя одернул — грешно же!

Его так и не стали звать христианским именем Василий, остался для русичей Владимиром, даже византийцы привыкли.

Князь принял новую веру вместе с новой женой, точно сразу прозрел и глазами и душой. Он поверил в то, что сможет замолить все свои грехи, и стало намного легче.

Но тогда Владимир начал еще одно дело. Идя с дружиной к Корсуни, он поневоле проехал несколько сожженных дотла весей на границе со Степью. Именно эта дорога помогла увидеть, как беззащитна Русь от набежников. Кто только ни воевал ее: гунны едва не уничтожили, хазары столько лет дань и скорой и людьми брали, теперь вот печенеги, за ними придут другие. Как заслониться, если от веси до веси далеко? Уходят люди дальше в леса, бросая дедовы земли, только чтобы в полон не идти. Тогда с печенегами стоял мир, но и без большой рати мелких набегов каждый год хватало. Каждый набег — это смерть многих людей, сожженные веси, разоренные поля… Владимир вздыхал: мало крепких градов по границе со Степью, до самого Киева и Чернигова их вообще нет. Там же пришло решение — ставить новые грады, чтоб защитить землю русскую от набегов. Добрыня на такие речи только усмехался: грады-то ставить можно, только кто в них жить станет, да и защищать тоже? Как бы не получилось, что те пустые грады печенегам против русичей и достанутся. Где людей наберешь? Полян скоро совсем не останется. Князь обвел взглядом свою дружину, и то верно, полян столько в полон увели, что скоро земля пустой стоять будет. И вдруг понял — не одни поляне да северяне заслон для Руси держать должны! Надо всех звать от древлян до вятичей, от уличей до ильменцев! Вся Русь должна от Степи городиться.

Все казалось ясным и верным, но неожиданный отпор получил снова от волхвов. Те не хотели, чтобы из родов уходили молодые и сильные, чтобы рушились родовые устои, смешивались меж собой племена. Слово волхва для соплеменников закон. Добрыня дал совет, последовать которому было и легко и тяжело одновременно — крестить русичей! Христианский бог для всех будет един, и волхвы над людьми не властны.

Первыми крестились кияне, плач стоял в городе великий, но княжьей воле подчинились. А дальше покатилось уже помимо его воли.

Но главным делом для себя Владимир все же считал именно грады, которые начал ставить по границе со Степью.

С той поры Русь, точно взнузданный конь, храпит и брыкается, но волю хозяина выполняет. Одно плохо — как и вольный конь, готова в любой момент сбросить седока со своей спины. Князь понимает, что его сила в дружине, потому все лучшее отдает ей, пиры устраивает широкие, песни просит слагать складные, чтобы верили все русичи, что лучше княжьей дружины на свете нет, что в ней богатыри-спасители. Это задумка Добрыни, тот разумно советовал, славяне и впрямь уверены, что княжье слово самое нужное, что ему служат лучшие люди. Потому и идут в дружину и в новые грады жить.

А покоя на Руси как не было, так и нет. У братьев Ярополка и Олега уж и кости, небось, сгнили. Только теперь меж собой воюют его, Владимира, сыновья. Иногда князю казалось, что это он подал дурной пример, погубив Ярополка. Но в гибели Олега-то не виновен! И сам себя спрашивал: а Рогволода? Его жены и сыновей? В гибели многих и многих русичей не княжеской крови? Княгиня Ольга сожгла Коростень и всю оставшуюся жизнь этим мучилась. А перед Владимиром, стоило закрыть глаза, вставал Ярополк с огромными от предсмертного ужаса глазами. И жаркие языки пламени над Новгородом, хотя сам и не видел, как его жгли Добрыня с Путятой. Новгородцы ничем не провинились перед князем. Кроме одного — не желали принимать новую веру, стояли за свою, дедову. Да разве они одни? Сколько еще градов и весей, сколько людей погорело, было уничтожено, не послушавшись! Иногда Владимир сомневался в разумности такого крещения. Но Новгород жалел особо, ведь этот город его спас, позвав к себе княжить. А теперь поддерживает князя Ярослава! Это нелюбый сын от непокорной княгини Рогнеды. Надо было послушаться воеводу Волчьего Хвоста и оставить его в Ростове, а не отправлять с глаз подальше в Новгород! Эх, нет с ним Добрыни, тот умел даже поражение повернуть в свою пользу!

Князь Владимир устал: хотя русичи его и любят, но в любую минуту готовы припомнить все грехи, которые совершил. Анна всегда твердила мужу, что бог простит, если понял, в чем виноват, если душой изменился… Он все понимал, но меняться… Вокруг полно предателей, готовых продать своего любимого князя, никому нельзя верить, даже собственным сыновьям! Когда-то он спросил Добрыню, не боится ли тот возмездия за Новгород? Уй даже вздрогнул и почти отшатнулся. Он ничего не ответил, но и без слов было понятно, что боится. Сейчас Владимир боялся кары за все. Там, на Страшном суде, что перевесит — души, спасенные от печенежских мечей и арканов или все же загубленные по его воле? Только кто из князей не губил русичей? Никто не избежал этой доли, все водили в невозвратные походы, все карали, все казнили. Так что нечего князю Владимиру бояться Суда, не для себя старался — для Руси. Встали новые храмы, новые грады, с Русью считаются более чем при прежних князьях. Тогда почему же ноет и ноет сердце при одном воспоминании о братьях, об опустевших из-за нежелания принять новую веру весях, о полыхавшем таком родном Новгороде?

А еще страх, который появился, когда князь увидел, как приветствуют кияне Святополка, и больше не отпускал. Святополка родила жена брата Ярополка, которую Владимир взял за себя, придя в Киев. Гречанка была уж тяжела сыном, вот и получилось, что родился тот вроде как от двух отцов. Но сам Владимир в душе никогда не признавал его своим. И наследником не признавал. Не любил, почти ненавидел, а как узрел, что кияне ему благоволят, так и совсем голову потерял — упрятал сына-пасынка вместе с семьей под надежные замки, клялся, что до самой своей смерти не выпустит. За что — и сам сказать не смог, только мнилось, что погубит его Святополк, как когда-то он сам погубил Ярополка. Не было рядом ни советчика Добрыни, ни разумной жены Анны, что нашла бы слова, чтобы усовестить князя и заставить отпустить сына-пасынка с миром.

Ненависть, ненависть, ненависть… О том ли мечталось, когда сел князем в Киеве? Хотелось править разумно, справедливо, а сейчас даже собственных сыновей боится. «Зло порождает зло». Это говорила она, его последняя любовь, княгиня Анна. Зла в его жизни было много. А добра? И его немало.

Князь вспомнил разоренные печенегами веси, которые не могли защитить киевские дружины, потому как были далеко. Степняки всегда нападали быстро и также быстро уходили. Не упредишь и не догонишь, если нет надежного заслона. Первое время княжения Владимир жил со Степью миром. Только что это был за мир? Вечно в страхе набегов, вечно наготове. Стали пустеть те места, что ближе к Степи находились, скоро в них совсем русичей не осталось бы. Князь смог поставить заслон и воевать с проклятыми тоже смог. Но со Степью сколько ни воюй, не справишься, им точно числа нет, наползают, как волна на берег в непогоду. У печенегов сорок родов, каждый сам себе хозяин, с одним договоришься — другой несется с гиканьем на твои владения, этого одолеешь — третий объявится… Печенеги и сейчас в покое не оставляют, но до Киева им уже дойти тяжело, стоят на пути сильные грады, поставленные волей его, князя Владимира.

Сердце князя чуть успокоилось, за этот заслон ему многое из прегрешений простится. Владимир неожиданно для себя вздохнул — знать бы что?

В переходах терема раздался шум. Нехороший, тревожный шум, словно кто-то торопился к нему, преодолевая заслоны гридей, послышался даже звон мечей. Пламя светильника колыхнулось. Князь поднялся на своем ложе, тревожно прислушиваясь. Дверь рывком распахнулась, на лицах стоявших на пороге людей была жестокая решимость. Почему-то появилась мысль: «Ну вот и все! Не успел додумать…»

И было больше всего жалко именно это — что не успел додумать что-то очень важное про свою жизнь…

* * *

Князь Владимир умер, и с его смертью на Руси началась эпоха раздела земель, как он и боялся. Их удастся собрать под своей рукой Ярославу, но с его смертью процесс продолжится. Снова Русь соберут последние Рюриковичи — очень сильный князь Иван III, его сын Василий III и внук Иван IV, которого мы больше знаем как Грозного.

Когда через несколько столетий потомки вскрыли могилу Святого Владимира, то ужаснулись — останки князя оказались буквально разодранными в клочья!.. Рота руками киевских предателей казнила-таки Владимира за порушенную давнюю клятву.

А православная Церковь причислила его к лику святых за КРЕЩЕНИЕ РУСИ.

Content

Наталья Павлищева
Владимир Красно Солнышко. Огнем и мечом

Часть первая Рогнеда

Часть вторая Сыновья