Владимир Макарычев

Автономный дрейф

Человек счастлив тогда, когда он любит женщину, свою землю и борется за все это.

Глава первая

Училище

До выпуска оставалась неделя. Еще год назад всем курсантам четвертого курса Киевского высшего военно-морского политического училища выдали «мичманки» и присвоили старшинские звания. Кроме этого, произошли и другие изменения в курсантской жизни. Они уже не несли караулов и ходили в наряд по столовой только старшими смены. Женатых каждый день отпускали в увольнение с ночевкой. Холостяки же бегали в город самовольно, через забор.

Для Алексея Коркина последние дни до производства в офицеры тянулись утомительно. Новенькая форма морского офицера была пошита, белая и черная фуражки хранились в ротной баталерке. Все с нетерпением ждали дня, когда на торжественном построении каждому вручат кортик и погоны.

Погода стояла по-летнему жаркая и солнечная, но в тени каштанов, которые окружали училище и зеленым навесом накрывали весь Подол, зноя не чувствовалось. Голуби лениво ворковали и гулькали, при этом медленно и гордо прохаживаясь возле деревьев по выжженному яростным солнцем асфальту. Умные птицы, как и жители этого старинного городского района, предчувствовали приход новых событий. Громкая музыка флотского оркестра, стечение большого количества народа, звон монет, которые по традиции бросали над строем бывшие курсанты, вот-вот должны были взорвать размеренность и кажущуюся тишину большого города. Так происходило каждый год на пятачке, прозванном Красной площадью. Трудно сказать, что привлекало сюда пернатых со всей «сковороды». А сам Г. С. Сковорода[1], отлитый в памятник, безразличными чугунными глазами каждый год наблюдал за живой суетой «сковородинских» голубей и «красноплощадных» курсантов.

Без пяти минут лейтенанты в эти дни упивались наконец-то полученной свободой. Многие вели себя так, словно с окончанием училища жизнь остановилась в своем развитии. Каждый день случались происшествия как в личном, так и в общеучилищном масштабе. Смешное часто шло рядом с трагедиями.

Как-то ближе к обеду, когда будущие офицеры возле баталерки приводили в порядок парадную форму, вбежал курсант второго курса с известием:

— Второкурсников на речном вокзале бьют!

Второй и четвертый курсы являлись одним батальоном, поэтому многие курсанты не только общались, но и дружили. Традиционно перед производством в офицеры выпускники передавали свои расклешенные брюки младшим. Особенно ценились шитые из черной шерсти бескозырки. Не только за эстетичность, но и за дефицит. Выпуск такого морского головного убора был прекращен еще в 60-х годах. Носили старые бескозырки, как правило, на затылке или набекрень. Новые же никто не любил. Моряки пренебрежительно называли их «аэродромами».

В едином порыве выпускники бросились выручать младших собратьев. Смяв дежурившего на КПП мичмана дядю Мишу, толпа из человек сорока устремилась по набережной Днепра к месту происшествия. Многие даже переодеться не успели. Один бежал в огромной офицерской белой фуражке и курсантской форме, другой — в парадном кителе, одетом на голое тело. В это время над крышей курсантского клуба на шесте затрепетала огромная тельняшка, сигнал курсантской тревоги. Самовольщики знали, что если среди дня поднята тельняшка, следует срочно возвращаться в училище. Значит, ожидается внеплановая проверка или произошло чрезвычайное событие.

Все, увидевшие сигнал «курсантской тревоги», начали собираться на набережной Днепра рядом с речным вокзалом. Правда, потасовки не было. Просто два армейских патруля поймали нескольких моряков-самовольщиков. Но те не подчинились и вступили в перепалку с комендантским патрулем. Неприязнь между моряками и сухопутчиками существовала традиционно. Находясь в гарнизонном патруле, моряки придирались к курсантам-армейцам из высшего общевойскового командного училища, а те, в свою очередь, к «мореманам». Постепенно толпа зевак рассосалась, а незадачливых нарушителей воинской дисциплины отправили на гарнизонную гауптвахту. За такие проделки, особенно на первых курсах, из училища отчисляли. В этот раз все обошлось.

Но самые интригующие события в этот период происходили в киевских семьях. Все повторялось с завидной регулярностью, из выпуска в выпуск. Мамаши старались использовать последнюю возможность выдать своих дочерей за будущих офицеров. А завтрашние лейтенанты, особенно закоренелые холостяки, всячески стремились уйти от такой ответственности. Не всем это удавалось, многие попадали в удачно расставленные сети любви.

Матерей можно было понять с чисто практической стороны. Они все три года принимали потенциального жениха, кормили и пестовали его. В конце концов, просто желали счастья своему ребенку. Физически здоровые, с высшим образованием и офицерским будущим, курсанты военных училищ, как племенные бычки, являлись качественным товаром. И все знали его высокую цену. Из выпуска в выпуск передавалась ставшая хрестоматийной история. Мать незадачливой невесты пришла к начальнику политотдела училища со словами:

— Ваш курсант Иванов не хочет жениться на моей дочери, а она от него ждет ребенка. Примите меры и заставьте его стать отцом будущего гражданина Советского Союза.

Для большей убедительности добавила:

— Нужно будет, дойду до ЦК партии, до самого Брежнева! Все увидят, как вы готовите будущих защитников Отечества.

Голос ее звучал с безапелляционной убежденностью, а глаза горели справедливым гневом.

Начальник политического отдела училища повел себя странным образом. Не спеша налил из стоящего на столе графина воды в стеклянный стакан и протянул его сидящей перед ним даме. Увидев в его жесте желание примириться, она с благодарностью потянулась всем телом за стаканом. Убеленный сединой контр-адмирал, наверное, тоже воодушевился, когда увидел внушительную грудь дородной женщины, занявшую половину его огромного адмиральского стола. Но он неожиданно отодвинул стакан. Так повторилось несколько раз. Женщина протягивала руку, а начпо отодвигал стакан с водой. Увидев, что лицо посетительницы медленно, но уверенно покрывается малиновой краской, сказал:

— Вы желаете воды, а я дать не хочу. Вот и спросите у своей дочери, почему она дала?

После короткой паузы, выждав, чтобы женщина лучше поняла смысл его слов, продолжил:

— Все происходило между ними по доброй воле и в первую очередь с согласия вашей дочери. Поэтому я не имею права заставить будущего офицера жениться против его воли. Получается неравный брак. Все равно что при самодержавии. К тому же ваш жених — уже офицер и вышел из-под моего подчинения.

Подобные истории излагались по-разному, но приводили всегда к одному: побеждала офицерская и мужская солидарность. В жизни, однако, все оказывалось гораздо сложнее. Молодые офицеры тогда смутно понимали смысл стихов, которые с юмором читали им курсовые командиры в курилках. Про капитана, ожидающего решения партийного бюро за любовные связи вне брака:

Жизнь твоя тяжелая, нескладная,

Валится из рук твоих перо.

Позади беременная женщина,

Впереди партийное бюро.

Курсантские шалости с женщинами для офицеров частенько оборачивались личными трагедиями. У курсантов — юношеские проблемы, у офицеров — мужские, но все они исходили от женщин.

В один из этих утомительных в ожидании выпуска дней командир роты Щуп, он же капитан третьего ранга Шевляков, пригласил в ротную канцелярию Алексея.

— Скажите, Коркин, вы не передумали идти на Тихоокеанский флот? — сразу же, что называется с порога, спросил ротный.

Распределение прошло еще полгода назад. Оно, конечно, корректировалось, тут не было никакого секрета. В этот ответственный момент родители и близкие будущих офицеров пытались вносить свои изменения в планы отдела кадров, да и самого начальника училища, которые действовали по разнарядке Главного штаба ВМФ.

Алексея такие корректировки «знатных» родителей не очень беспокоили. Он знал, что за него просить некому. Отец и мать — простые нижегородские крестьяне. За все время учебы, в отличие от других курсантов, он не получал от них денег. Приходили лишь посылки с продуктами, которых больше, чем он сам, ждали его друзья. Таких деликатесов, особенно домашних колбас, не купишь ни за какие деньги. Родители с присущей им непосредственностью искренне считали, что будущие офицеры обеспечены всем необходимым. Что они самые уважаемые люди в нашем советском государстве.

Алексей понимал их гордость за сына и не хотел разубеждать сложившееся у них мнение о его житье-бытье. Их непонимание его истинной жизни одновременно и отдаляло Коркина от родных, и помогало. Он знал, что надеяться можно лишь на себя. Сам и определялся по жизни. Порой наугад, инстинктивно. Знал, что за допущенные ошибки останется винить только самого себя. А это уже не так обидно. И к вопросу своей личной жизни Алексей тоже подошел осторожно. Он не был готов на тот момент содержать семью ни морально, ни материально. Просто не знал офицерского быта, но догадывался о тяжелой гарнизонной жизни. Холостяком в разведку жизни идти проще. Да и не каждую девушку можно взять с собой в такой поход. Надежной, любимой женщины тогда он не видел и не знал. Поэтому предложение командира роты не смогло поколебать его настрой. Хотя и было неожиданным. Сам же он давно определился по месту своей будущей службы: здраво оценил свои личные качества, взвесил возможности далекого флота. Аргументом «за» служил объективный факт — все медалисты и краснодипломники рвались на Север, Балтику и Черное море. Особенно не хотели идти служить на Дальний Восток женатики.

«Конкуренция минимальная, а трудности и невзгоды одному пережить легче», — справедливо рассуждал про себя Алексей, направляясь по вызову комроты в канцелярию. Да еще вспомнил курсантскую поговорку: «дальше ТОФа не пошлют, меньше шлюпки не дадут». Это на всякий случай, если служба не заладится. Но о другом месте в жизни Алексей и не думал, хотя из училища ребята уходили даже с последнего курса. Чувствовали, что профессия морского офицера не для них. Дослуживали на срочной службе полгода и шли на гражданку.

Алексей прекрасно понимал, что флот развивается, приходят новые корабли, а значит, и морскую карьеру на современных кораблях, вдалеке от московских интриг, будет сделать намного проще. Тем более что никаких связей у него не было. Но что задумал командир роты, для Алексея оставалось загадкой.

— Нет, не передумал, — ответил Алексей и взял паузу.

Командир роты покрутил в руках остро отточенный штурманский карандаш, видимо желая сделать пометку в лежащем перед ним журнале. Коркин вспомнил, именно с умения правильно затачивать карандаш начиналось их обучение на кафедре кораблевождения. Преподаватель штурманского дела, капитан второго ранга Карагодов, начинал каждое занятие с проверки высоты графита. Точился такой карандаш лишь опасной бритвой. Заводские точилки отвергались.

Незыблемы и не всегда объяснимы морские традиции.

— Появилась возможность отправить вас на Черноморский флот. Я предлагаю вам это официально, — заявил ротный.

— Нет, товарищ капитан третьего ранга, — с твердой уверенностью ответил Алексей и добавил: — Спасибо за заботу. Я же холостяк, предложите Белову. Его Балтика не устраивает, а жена — киевлянка, поэтому Севастополь будет им ближе.

С ротным у Алексея были натянутые отношения, а Белов работал нештатным ротным писарем. К тому же ребята дружили. Своей подсказкой он хотел помочь другу и надеялся вывести ротного из нестандартной для него ситуации.

Ротный сам прервал недолгую паузу.

— Я знаю, что вы с Беловым друзья. Меня же ты недолюбливаешь.

Алексей про себя отметил неожиданную фамильярность своего бывшего начальника. За таким отношением скрывалось изменение его жизненного статуса. Теперь он произведен в офицеры, в такие же офицеры, как этот человек, сидящий напротив. Сейчас в принципе они равны по статусу. Разве что звездочки разные по величине. Но почитание офицера, некий даже страх перед ним вдруг разом куда-то исчезли. Он пять лет мечтал заполучить лейтенантское звание, но не мог и подумать, что все произойдет так быстро, и еще не знал, как себя вести в новом для себя качестве.

Командир роты продолжал разговор:

— Это ты крикнул два года назад на репетиции парада вместо команды «раз!» — Щуп? Можешь не отвечать, я знаю, чей это почерк.

Такой случай действительно имел место быть во время подготовки к ноябрьскому параду. Тогда Щуп был еще капитан-лейтенантом и выказывал свое рвение перед командиром батальона. Строевые занятия были его фишкой. Ротный всех просто замучил мелкими придирками. Коркин и предложил ребятам вместо слова «раз!» крикнуть «Щуп». После этого следовала команда: «Щуп, равнение направо!» Этой шуткой курсанты демонстративно показывали свое пренебрежение к ротному. Расследовать данный инцидент не стали, но у ротного к Алексею появилось особое отношение. С пятницы на субботу он, как правило, стоял в наряде, хотя все шли в увольнение.

— Но это к делу не имеет отношения, — продолжал ротный, — Белов с женой сейчас разводится. Не живет с ней уже год. Я не давал огласки, иначе потащили бы на партсобрание. И испортили парню начало службы. Чтобы развязать их семейный узел, мы решили отправить его подальше от бывшей жены, на ТОФ. А квоты на Тихоокеанский флот все выбраны.

Внезапно ротный замолчал. Пауза длилась очень долго. Видимо, Шевляков думал о чем-то своем. Думал и Алексей. Другу надо помочь, но почему же Белов сам об этом ничего не сказал? Может быть, Щуп таким образом желает отомстить за давнюю шутку?

Его мысли прервал голос ротного:

— Ладно, я буду по-другому решать проблему. ТОФ за вами. Можете идти.

— Товарищ капитан третьего ранга, я с Беловым поговорю. О нашем общем решении мы вам сообщим в течение часа, — сказал Алексей примирительно, подчеркивая свое офицерское равенство, и с достоинством вышел из канцелярии.

Шевляков решил проблему в их общих интересах. Друзья получили направление на Дальний Восток.

Владимир Белов прибыл в отдел кадров политуправления Тихоокеанского флота первым из молодых лейтенантов, выпускников 1981 года. Но прежде, в первый же день лейтенантского отпуска, он уехал к себе на родину, в белорусскую деревню. Два месяца долгожданного отдыха пролетели, не оставив в памяти ничего стоящего. Встречи с одноклассниками, какие-то невнятные отношения с девчонками на танцах — одним словом, праздность как предчувствие главного на тот момент события в жизни. Наблюдая за жизнью своих одноклассников, Белов начинал понимать всю трудность выбранной профессии и ответственность за офицерское звание, которое он только что получил. В основном годы учебы прошли в караулах, на строевых занятиях, в ходе бесконечных занятий в аудиториях. В то же время он с удивлением обнаружил разницу в жизни со своими сверстниками. Те и не стремились получить высшее образование, а отслужив срочную, работали на местных предприятиях. Получал простой рабочий не меньше инженера. Примерно 300 рублей, в то время как первое офицерское жалованье Владимиру начислили в размере 210 рублей. День у парней был не слишком загружен, вечера свободны. Одним словом, гражданка. Но поверхностные наблюдения не могли поставить под сомнение правильность выбранного пути.

Встреча с родителями и друзьями по школе не затянули душевной раны развода с женой. Он задавал себе один и тот же вопрос: почему Лена, как только он перешел на четвертый курс, в категоричной форме отказалась ехать с ним на флот?

Он, конечно, понимал, что ее отец, полковник, начальник кафедры военного училища связи, сможет оставить его служить в Киеве. Но сам-то Белов этого не хотел. Владимир, как и большинство его сокурсников, стремился на флот, на корабли. Именно это он и пытался объяснить родителям своей бывшей жены. В ответ же сталкивался с откровенной насмешкой. А когда теща на очередном семейном совете обозвала его неотесанным деревенщиной, сославшись на неграмотную мать и пьющего отца, Владимир не выдержал. Собрал вещи и ушел. Снял квартиру и предложил Лене пожить отдельно от родителей. Та отказалась и поставила ультиматум: или возвращаешься и мы живем по совету родителей, или сделает аборт и — развод. Тогда они ждали ребенка…

Советоваться было не с кем, и Владимир пошел к своему командиру, капитану третьего ранга Шевлякову. Тот его по-мужски понял. Может быть, на самом деле не хотел огласки, которая могла бы, наверное, помешать его будущей карьере. Шевляков прикрывал Белова целый год и помог распределиться на Тихоокеанский флот. Поэтому Владимиру нужно было как можно быстрее забыть прошлую жизнь и начинать ее заново.

Он прервал отпуск раньше времени и поехал к месту службы. До Москвы — на поезде, до Хабаровска — самолетом. В хабаровском аэропорту задержала непогода. Да и билетов не было.

Лицо советского Дальнего Востока было деревянным, пахнущим хлоркой, давно не мытыми телами пассажиров. Места не хватало, залы ожидания не были рассчитаны на такое количество народа. Люди сидели, лежали, стояли где придется. На лежащих на полу пассажиров не обращали внимания. Приходилось через них перешагивать, а иногда и наступать на человека. Тот лишь жалобно издавал покорные стоны и снова впадал в полудремоту. Все понимали, что неудобства через день-два закончатся, и потому безропотно переносили вынужденное ожидание. К тому же на каждом углу давали бесплатный чай. Незабываемый напиток, настоянный на кореньях лимонника. Выпив его, человек начинал понимать величие края, в который приехал, и всю незначительность временных трудностей. Это был эликсир бодрости духа и жизненного оптимизма.

Динамики, развешанные «черными квадратами Малевича» на желтых стенах зала ожидания, каждые тридцать минут с шипением и треском что-то объявляли. После этого пассажиры еще минут двадцать переспрашивали друг у друга, о чем же им сообщили. В эти минуты зал шипел так же, как только что хрипевший динамик. Желающих улететь было больше, чем авиарейсов. Из этой точки на географической карте Союза авиамаршруты пролегали на Камчатку, на Север и Урал, во Владивосток и Пекин. Особенно сложно было улететь во Владивосток. Хотя это была, как ни парадоксально, ближайшая точка маршрута. Город-то закрытый! Пограничный контроль, пропуска, отметки в паспорте, до минимума сокращенное количество гражданских рейсов создавали порой труднопреодолимые препятствия желающим воочию увидеть красоту бухты Золотой Рог.

Владимир пристроился к очереди в военную кассу. Только здесь принимали воинские проездные документы, по которым как бы бесплатно выдавался билет. Но билеты не продавали уже два дня. Вдруг к очереди подошел офицер с повязкой патруля военной комендатуры и предложил офицерам и членам их семей вылететь во Владивосток транспортным военным самолетом. К удивлению Владимира, очередь без энтузиазма восприняла предложение начальника патруля. Оказалось, что нужно лететь в кислородных масках, и не час, а два. Он согласился и нисколько не пожалел об этом.

Владивосток встретил лейтенанта ярким солнцем и высокой влажностью. Сначала автобусом, а затем на трамвае он добрался до штаба флота и вспотел изрядно. Рубашку можно было хоть выжимать. К тому же пришлось тащить чемодан с личными вещами. В нем едва уместился весь комплект офицерского обмундирования, выданный в училище. Сам город и его жителей разглядывать было некогда, но Владивосток не походил на захолустье, это уж точно, с удовлетворением отметил Владимир. Особенно обрадовали его трамваи и фуникулер, совсем как на Владимирском спуске в Киеве.

Кадровику в политуправлении флота Белов рассказал все как есть. Судя по тому, что ему предложили, Владимир понял, что поступил правильно. А предложили ему службу на современном корабле в должности секретаря комитета ВЛКСМ. К тому же в центре Владивостока, напротив штаба флота.

Когда лейтенант Белов подходил к новому месту службы, он не мог поверить, что самый большой корабль, стоявший у пирса напротив штаба флота, — его новый дом. «В море дома, на берегу в гостях», — пришло на память высказывание адмирала Макарова.

Большой десантный корабль «Хабаровск» на самом деле был огромным: полное водоизмещение — около 14 тысяч тонн, громадные надстройки, поднимающиеся в высоту на 10 метров. Корабль мог перевозить около 50 танков и до шести катеров, три вертолета. Владимир хорошо знал тактико-технические характеристики и основное предназначение БДК — доставка и высадка на морское побережье сил десанта и боевой техники. Служить на таком корабле — предел желаний любого молодого флотского офицера. В мечтах уже виделась огромная, отделанная под красное дерево кают-компания, застеленная белоснежной простынью кровать в отдельной каюте.

Огромная махина боевого корабля возвышалась над пирсом и другими стоявшими рядом кораблями. Она сверкала на солнце светлой шаровой краской, отчего сливалась с голубой волной залива. Белов уверенно поднялся по трапу, держа руку под козырек и отдавая честь военно-морскому флагу. Корабли стояли кормой к причалу и своими стальными форштевнями нацеливались в открытое море. Сразу же обдало особым техническим запахом: краски, железа, резины и сладковатым дымом от работающих механизмов. Лейтенант оглянулся на город, словно полководец с холма на свое войско. А город его манил легкостью свежего морского ветра и красивыми женщинами в легких прозрачных платьях. Еще идя по его улицам, Владимир обратил внимание, как красиво и раскованно одеваются местные девушки, совсем не так, как в Киеве или Минске. По разговорам он знал, что гражданские моряки привозят из-за границы иностранные вещи на продажу, а в Находке существует барахолка, где их можно купить за рубли. У него еще не было гражданской одежды, но Владимир мечтал о ее покупке. Хотя, как он рассуждал, подходя к кораблю, не следует торопиться. После боевой службы за пределами наших вод зарплату выдают бонами. На морскую валюту можно вполне легально купить импортные товары в магазине «Альбатрос». Все эти возможности дает ему новая служба во Владивостоке. Еще Белов отметил, с каким интересом молодые женщины смотрят на его новенькую черную лейтенантскую форму. Она, эта форма, дополняется лейтенантской зарплатой. И это не курсантские 15 рублей, а целых двести с небольшим.

Стоял август, и в Приморье начинался бархатный сезон. Жара отступала, воздух становился свежим, и жители города стремились на золотые пляжи бухты Золотой Рог. Но пока таким желанным и доступным отдыхом воспользоваться ему будет не суждено. Да и в дальнейшем, как он убедится за годы службы, на отдых будет оставаться совсем немного времени. В основном оно будет посвящено службе, труду, борьбе за выживание в прямом смысле этого слова. Те же из его сокурсников, кто изменил этому незыблемому правилу флотской жизни или же по приходе на флот его не понял, будут вынуждены уволиться или надолго поставить крест на своей карьере. Белову повезло, через две недели его корабль ушел в дальнее плавание на семь месяцев.

Жизнь как тельняшка: за черной полосой следует белая. Так и судьбы людей складываются по-разному.

Коркин между тем отгулял свой отпуск полностью. В Хабаровске из-за нелетной погоды задержался на пару дней. Прибыв в отдел кадров политуправления Тихоокеанского флота с небольшим опозданием, он с удивлением обнаружил, что все места на новых кораблях уже разобраны. Оказалось, что многие лейтенанты-выпускники схитрили и вернулись из отпуска раньше. С досадой он узнал, что его друзья получили свои назначения, а Володя Белов уже находится в дальнем плавании.

От службы в береговых частях флота Коркин отказался наотрез. Тогда кадровик предложил ему должность секретаря комитета комсомола на сторожевике. Алексей знал, что это паросиловой корабль, его еще называют маленьким крейсером. Проект постройки пятидесятых годов, и его, наверное, вскоре спишут на иголки[2].

Кадровик заметил смятение лейтенанта и уверенно заявил:

— Сторожевик, конечно, старый, но школу службы следует начинать проходить именно на таких кораблях. Экипаж готовится к боевому выходу в Южно-Китайское море. Для этого встает в Находкинский судоремонтный завод. А завод, как тебе ни покажется странным, — это то место, где формируется офицер-политработник. Будет нелегко. Пройдешь испытание, назначим на самостоятельную должность. Это я тебе обещаю.

Справедливости ради следует отметить, что выпускники-лейтенанты в то время не назначались на должности замполитов кораблей третьего ранга. Для этого следовало прослужить хотя бы год на комсомольских должностях или замполитом боевых частей кораблей второго ранга.

Для большей убедительности Иван Иванович, так звали заместителя начальника отдела кадров, написал на листе бумаги свой служебный телефон, должность и фамилию.

— Через два года позвони, — сказал Иван Иванович. — Там, где будешь служить, год идет за полтора, плюс дальневосточный коэффициент, — подбодрил лейтенанта кадровик.

У Алексея по лицу поползла улыбка. Он вспомнил, что в училище дальневосточный денежный коэффициент называли надбавкой за дикость. Алексей тогда не мог знать, что кадровику он приглянулся своей решительностью и готовностью выполнить любую задачу. К тому же Ивану Ивановичу надоели каждодневные просьбы сослуживцев и начальников устроить «своих» лейтенантов. Все ходоки просили за Камчатку и за службу в подплаве[3]. В этом был шкурный интерес — повышенные северные надбавки и год службы за два. А этот деревенский парень, не ломаясь, принял не самое лестное предложение. К тому же Иван Иванович уже и не рассчитывал, что сумеет подобрать кого-нибудь на эту старую посудину. Должность секретаря комитета комсомола с год была там вакантной.

После ухода лейтенанта Иван Иванович вспомнил первого прибывшего к нему раньше срока лейтенанта Белова. «Одному улыбнулась судьба, — подумал он, — а другому судьба дала первое испытание». Кадровик прекрасно знал, что корабль проблемный, к длительному пребыванию в море не готов, а порт приписки — поселок Тимофеевка. На сленге моряков это означало, что если Тихоокеанский флот — просто задница, то Тимофеевка, а попросту Тимоха, — глубокая задница.

Глава вторая

Тимофеевка — Находка

К месту службы Коркин добирался долго и практически наугад. Поездом до Уссурийска, затем на лесовозе до поселка Тимофеевка. Молодость не заметила дорожных неудобств, слишком велико у лейтенанта было желание скорее прибыть на корабль. Да и окружающая природа не очень его разочаровала. Скорее обрадовала. Дальневосточная тайга напоминала родную нижегородскую природу. Такие же величественные сосны, что плотной стеной стояли вдоль дороги, с первого взгляда выглядели неприступной крепостью, куда человеку вход воспрещен. Свободное место между соснами и кедровником занимали лиственные деревья и пышнотелые кусты лимонника. Лес блистал разноцветными красками и походил на разодетого богатого купца. «Наш нижегородский купец одевается поскромнее», — пришло ему на ум сравнение.

В Тимофеевку Андрей прибыл к ужину. С двумя чемоданами он вышел на пирс, к которому были пришвартованы несколько старых рыболовецких сейнеров и судно вспомогательного флота с облупившимися бортами, плюс тральщик и два сторожевика. Матросы выстроились вереницей и сгружали со вспомогательного судна мешки с мукой и какие-то коробки. На лейтенанта в новенькой форме никто не обратил внимания.

«Поизмялся, конечно», — первой пришла в голову досадная мысль. Но смутило его совсем другое.

Один из боевых кораблей стоял к пирсу правым бортом, другой — левым. В голове у лейтенанта мелькнула флотская примета: как зайдешь на корабль в первый раз, так и служба пойдет. Счастливый знак, когда корабль стоит правым, офицерским бортом. «Судя по всему, служба не пойдет», — подумал Алексей. Его корабль стоял к пирсу левым бортом.

Приняли лейтенанта буднично и равнодушно. Лишь замполит и старпом обрадовались. Замполит сразу загрузил работой — заполнять партийную документацию за прошедшие полгода. Старший помощник командира забил его в график на все корабельные дежурства и вахты. Хотя по уставу, пока новый офицер не сдаст зачеты по знанию корабля, его не имели права заставлять возглавлять дежурную и ходовую службу. В дополнение все нештатные должности повесили на молодого лейтенанта, начиная с общественного дознавателя и заканчивая заведующим офицерской кают-компанией.

Служба в Тимофеевке началась. Через неделю Алексей сдал все зачеты и приступил к исполнению корабельной службы. Дежурным по кораблю он заступал через два дня на третий. Большинство офицеров находилось в разъездах или отпусках, а дежурный отвечал за повседневную организацию работы личного состава корабля. Никакой партийной, комсомольской и в целом воспитательной работы офицеры не проводили. После вечерней проверки они под любым предлогом сбегали с корабля, женатые — домой, холостяки — в местный ресторан. Дежурный офицер оставался вечером и ночью один на один с сотней матросов-срочников.

Рутина постепенно затягивала. Через день — дежурство по кораблю, поездки в штаб и политотдел бригады на совещания, посещение вместе со штурманом гидрографического отдела, поиски сбежавших с корабля в сопки молодых матросов. В то время говорили, что на Тихоокеанском флоте нет такого корабля, с которого бы не убежал матрос. Тогда был сильнейший всплеск неуставных взаимоотношений.

Времени не было, чтобы даже провести комсомольское собрание. Приходилось накоротке собирать свободных от вахт и работ людей, а по ночам заполнять многочисленную комсомольскую документацию.

В ближайшее время кораблю предстояло встать на ремонт в Находке. Семейные офицеры и мичманы любыми путями пытались перейти с корабля куда угодно, лишь бы не идти в ремзавод. Добраться оттуда в поселок, где у них оставались семьи, было делом довольно сложным. Связь между двумя населенными пунктами существовала лишь морем. Раз в неделю из Находки шел пассажирский теплоход до Советской Гавани. Пользовался таким транспортом лишь механик. В отдельной каюте были все условия расслабиться и забыться. «Морской трамвай» заходил в каждый населенный пункт на побережье. Любой мало-мальский шторм он пережидал, укрывшись в прибрежных бухтах. Бывали случаи, что от Находки до Тимофеевки добирались за две недели. Хотя ходу всего было один световой день.

В этот короткий период новой службы с Алексеем произошли два события, которые повлияли на его взгляды и на отношение к нему офицеров и экипажа корабля.

Первое событие произошло в Тимофеевке, второе — в Находке.

К концу ноября погода в заливе Владимира, на берегу которого располагался поселок Тимофеевка, окончательно испортилась. С океана дули сильные ветра, что говорило о зарождающихся там тайфунах. Алексей пока еще и не подозревал об их грозных последствиях для корабля и его экипажа. В голове у него в тот день мелькали обрывки слов романтической песни о моряках, что «только тайфуны и только цунами дарят их женскими именами». Да из радиорубки, где шла утренняя уборка, уже несколько раз подряд звучал голос Юрия Антонова с одной и той же тоскливой песней про осень.

Была суббота. Солнце величаво зависло над сопкой. При порыве ветра оно как будто раскачивалось. Но ветер периодически пропадал, и утреннее солнце снова продолжало свой путь вверх, в облачное небо. До подъема флага оставалось двадцать минут. Стоять дежурным по кораблю Алексею предстояло еще девять часов. Но самое главное — он продежурил без происшествий всю ночь. На прошлом дежурстве у лейтенанта Коровина семь увольняемых моряков в пять утра из дежурной рубки увели отпускные документы и самостоятельно сошли на берег. Офицер забыл закрыть сейф. Пока дежурный спал в каюте положенные два с половиной часа, его помощник, старшина-срочник, отлучился из рубки. А может, и сам отдал документы. В общем, офицер виноват всегда и не было ему оправдания.

По словам старпома, лейтенант Коровин во время дежурства проявил преступное разгильдяйство и, что самое страшное, пошел на поводу у матроса. А матросу, как считал старший помощник командира, только дай сесть офицеру на шею.

Молодые лейтенанты понимали, что если в такой ситуации дать слабину, то вернуть матроса на землю без помощи старпома будет уже невозможно. И это самое страшное из того, что может произойти на службе. Даже страшнее трех заповедей «не нарушай»: не пить в служебное время, не терять секретов и остерегаться женщин из своего подъезда.

Алексей шел по левому борту и делал вид, что проверяет уборку. На самом деле он искал сигнальщика Кукушкина. Молодой матрос сегодня был дежурным сигнальщиком, который каждое утро по четвертому удару рынды и по команде дежурного должен поднимать военно-морской флаг.

Алексей знал, что Кукушкина сейчас прихватили старослужащие на какую-нибудь уборку. Это было нарушением корабельного устава. Вахтенные в приборке и физзарядке не участвуют. Но на корабле офицеры такого нарушения не замечали. Не хотели входить в конфликт с традициями годковщины.

«К подъему флага Кукушкин выйдет в грязной робе и нечищеных прогарах[4]. Это вызовет гнев старпома, и последует выговор дежурному по кораблю. Такое уже бывало, и не только на его дежурстве», — негодовал Алексей.

Кукушкина нигде не было. Экипаж закончил приборочные работы, и Коркин дал команду по корабельной трансляции:

— Экипажу приготовиться к построению на юте[5] для подъема военно-морского флага.

Выдержав секундную паузу, резко прокричал:

— Командиру отделения сигнальщиков прибыть к дежурному по кораблю.

Экипаж не спеша выходил на верхнюю палубу: матросы по левому, офицеры по правому борту. Такое правило было заведено еще в царском флоте. Традиции на флоте чтились, несмотря на разницу в государственном устройстве. А по сути, тем самым поощрялось искусственное разделение матросов и офицеров. Так же, как и в императорском флоте, матрос не имел права без приглашения офицера войти в офицерский отсек и кают-компанию. Причина одна — для матроса офицер должен быть «царь, бог и отец-командир».

В мирное время поддержанию старых традиций уделялось особое внимание. Корабельный устав написан кровью, и тонкая вязь психологии корабельных отношений выдавала свое уравнение в бою. Знаменателем его было беспрекословное подчинение. Почему-то наши российские правозащитники в своих нападках на армию, создавая комитеты по правовой защите призывников, не обратили на этот факт внимания. Наверное, потому, что сами в армии и на флоте не служили. Однако, отменив подобные традиции, они бы окончательно разрушили армию и флот, как это было в 1916 году: гибельной для царской армии стала выборность командиров и отмена воинских званий.

За пять минут до подъема флага в рубку дежурного забежал матрос Кукушкин в сопровождении командира отделения сигнальщиков старшины второй статьи Соколова. Старшине оставалось служить несколько месяцев. Тогда на флоте срочную службу «тянули» три года. Соколов, неосвобожденный секретарь комитета комсомола радиотехнической боевой части, как активист находился в «политическом» подчинении у освобожденного секретаря комитета ВЛКСМ корабля.

Следует оговориться, что такая система противовесов: командир — общественная организация — партийная организация — матрос — действовала довольно эффективно. Самое главное — она устраивала всех. Матросу было удобно, что его интересы, хотя и косвенно, может отстаивать коллектив таких же, как он сам. Для командира это был дополнительный инструмент управления коллективом нестроевыми методами. А главным звеном системы был лейтенант Коркин, штатный комсомольский работник и неосвобожденный заместитель секретаря партийной организации корабля. Учитывая, что секретарем парторганизации был замполит, то партийно-общественный вес Алексея на корабле был достаточно значим. На корабле их было всего два политработника.

— Один — представитель Центрального комитета Коммунистической партии, а другой — Центрального комитета Всесоюзного ленинского комсомола, — говаривал замполит.

Алексей, исходя из такой расстановки сил, старался поддерживать авторитет Коммунистической партии среди личного состава, всячески помогать своему замполиту. Кстати, у освобожденного секретаря комитета комсомола было всего-то три начальника: командир корабля, замполит и инструктор по комсомолу политотдела. Для других офицеров существовала целая цепочка начальников: командир боевой части, старпом, флагманский специалист, замполит и командир корабля. Так что Алексей в служебной иерархии корабля занимал не последнее место. Хотя и было-то ему всего 23 года.

— Соколов, почему Кукушкин опять не вовремя прибывает на подъем флага? — уже спокойным голосом спросил Алексей у старшины Соколова, видя приближающегося матроса Кукушкина.

— Товарищ лейтенант, этот Кукушкин на корабле служит год, а приборку до сих пор делать не научился.

Алексей понимал, что под словом «приборка» подразумевается сложная схема простых ручных работ и матросских взаимоотношений.

— Соколов, это проблемы твоего командира боевой части. Если вы не можете обучить молодого матроса самому простому — приборке, прошу на следующей неделе на открытое партийное собрание. С удовольствием вас с командиром послушаем, — многозначительно предложил секретарь комитета комсомола Соколову, намекая на то, что эту служебную проблему он вынесет на обсуждение тех офицеров, мичманов и матросов, из которых состояла партийная организация корабля. Правда, среди матросов коммунистов было всего-то двое, да и то принятых недавно в кандидаты в члены КПСС. Но этого было бы достаточно для того, чтобы тонкости события дошли до всего экипажа через двадцать минут после окончания собрания. А это имело бы неприятные последствия для командира боевой части старшего лейтенанта Пахомова. Дело в том, что выносить сор из избы никому было не выгодно. К тому же огласка подобных фактов подрывала годами наработанную традицию негласных отношений между старослужащими матросами и командирами боевых частей. Проблему решали своими силами. Старпом же был главным звеном в этой цепочке отношений, поскольку считал, что не на старшинах, а на старослужащих ложится ответственность за порядок в низах.

Конечно, Соколову был ни к чему такой поворот событий из-за какого-то матроса Кукушкина. К тому же может всплыть история о синяке под глазом матроса, которую он с «бычком»[6], старшим лейтенантом Пахомовым, замяли неделю назад. Во время очередной тренировки по приборке в два часа ночи вечно невысыпающийся Кукушкин в полумраке кубрика «ударился» переносицей. Все сошлись на том, что его никто не бил, а Соколова слегка пожурили на комсомольском собрании за нарушение распорядка дня. Коркин не только знал, что это неправда, но и держал в сейфе объяснительную записку матроса Кукушкина, где тот все называл своими именами. Об этой записке знали Пахомов и Соколов, но взять ее у корабельного комсомольца они не могли. Как-никак независимый источник власти. Вот она, система сдержек и противовесов.

Вообще сбор компромата и знание истинной обстановки в коллективе — разные вещи. Шпионаж воспринимается с презрением, а легкий шантаж с психологией интриги вполне допустим. Шантаж интригой витает в воздухе матросских кубриков и офицерской кают-компании. От его результатов зависят очередные воинские звания и десятидневные отпуска на родину. Поэтому-то за полторы минуты разговора Соколов прекрасно понял угрозу, исходящую для него от лейтенанта.

Соколов со страхом вдруг заметил, что Кукушкин до сих пор еще не переоделся в форменку номер три[7]. До подъема флага оставалось пять минут.

— Кукушкин, срочно переодевайся и бегом на шкафут. Опоздаешь — прибью, — грозно сказал Соколов.

Кукушкин успел не только переодеться в форму третьего срока, но и прикрепил к флагштоку[8] новенький военно-морской флаг. Этот положительный факт отметил старпом корабля капитан-лейтенант Постников. Он сегодня исполнял обязанности командира и выходил по палубе шкафута прямо к кормовому флагштоку. Рядом с Кукушкиным, у флагштока, стоял дежурный по кораблю, ожидая старпома.

— Сми-ирно, рав-не-ние на средину! — скомандовал Коркин, когда до старпома оставалось четыре шага. Правильно определить нужное расстояние и вовремя подать команду считалось особым шиком и ценилось в корабельной среде.

— Товарищ капитан-лейтенант, экипаж корабля для подъема военно-морского флага построен, — вальяжно сделав два шага навстречу старпому, доложил Коркин, довольный тем, что наконец-то инцидент с Кукушкиным разрешился самым лучшим образом. К тому же он заметил во взгляде старпома одобрение своих действий, в том числе и отмеренные верно метры.

В это самое время из громкоговорителя послышались удары курантов. Старпом и Коркин синхронно, не опуская правой руки от козырьков черных фуражек, повернулись к Кукушкину левым плечом и замерли. На третий удар курантов дежурный дал команду:

— Флаг поднять!

Он выкрикнул слова команды очень громко, стремясь перекричать треск динамика и усиливающийся порыв осеннего океанского ветра. Трепещущий на ветру флаг медленно пополз к вершине флагштока. Неожиданно он выскочил из рук Кукушкина и начал самостоятельную жизнь. Порывами ветра флаг бросало то вправо, то вверх. Кукушкин никак не мог совладать с вдруг ожившим полутораметровым полотнищем бесценной шерстяной ткани. На белом фоне с узкой голубой полосой гордо смотрела на все происходящее красная звезда с серпом и молотом.

Боевой флаг корабля действительно был бесценен. Хотя материально это лишь кусок материи, вышедший из-под ткацкого станка огромной партией. Упакованные в тюки, флаги из города Иваново развозились на все четыре советских военных флота. На корабле, в руках человека, этот кусок материи наделялся новыми качествами. Он целый световой день не только возвышался над кораблем и моряками, но и являлся святыней. А с заходом солнца его, как младенца, торжественно и бережно снимали с флагштока, аккуратно складывали и запирали на ночь в корабельный сейф.

Между тем флаг держался на одном фале[9] и в любую минуту мог упасть за борт. В море.

Подобных случаев старпом Постников не знал за десять лет своей корабельной службы, но понимал, что это факт позорный. Позорный в первую очередь для него, старпома.

Алексей же, напротив, хладнокровно и спокойно отнесся к этой ситуации, потому что не понимал, что это значит для дежурного офицера. Только поэтому он не растерялся и, не отдавая команды «Вольно!», крикнул Соколова.

А Соколов как будто только и ждал реакции лейтенанта. В несколько секунд он подбежал к Кукушкину и, одной рукой ухватившись за флагшток, завис над кормой. В тот момент, когда он свободной рукой подхватил флаг, у него сорвало бескозырку. Она вместо флага улетела за борт. С опозданием в несколько секунд флаг был поднят и, как прирученный человеком зверь, гордо затрепетал над кормой. Холодный ветер забился в складки его ткани и как бы вдохнул новую жизнь.

Команду «Вольно!» с облегчением подал сам старпом.

— Дежурный, после развода на большую приборку зайдите ко мне, — сказал Постников.

Разговор в каюте старпома состоялся тяжелый. Главный вывод для Коркина был в том, что вырвавшийся флаг — знаковое событие как для корабля, так и для самого дежурного. Своего рода метка о профнепригодности. Алексей до конца так и не понял, чем же ему угрожает этот случай. Служба на сторожевике и так бесперспективна. Молодой лейтенант понял это с первых же дней. Понимали это и служившие вместе с ним офицеры. С перспективой служили здесь одни матросы — покинуть его навсегда в положенный срок.

«Корабль не сможет осилить морского похода по причине старости. Значит, длительный поход, мечта каждого моряка, ему не светит. К тому же в коллективе нездоровая обстановка, и старпом поддерживает во всем старослужащих матросов, — думал Алексей. — Но я-то здесь при чем?» — спрашивал он самого себя.

Старпом ответил на его вопрос вслух.

— Не всем, видно, служить на флоте. Сегодняшнее событие является знаком для тебя, лейтенант, и для меня тоже.

Уже в рубке дежурного Алексей проанализировал происшедшее и решил не принимать дисциплинарных мер ни к Кукушкину, ни к Соколову. В принципе по всему выходило, что виновата дедовщина, процветавшая на корабле. Коркин тогда правильно рассудил, что это не единичный случай, а серьезный сбой в системе человеческих отношений в коллективе. Молодой матрос-сигнальщик находился как в наркотическом опьянении от хронического недосыпания и постоянной работы. Просто ему нужно было выспаться.

И Коркин, к удивлению всех, отправил Кукушкина спать. Даже Соколов с пониманием отнесся к такому решению дежурного лейтенанта. Не понял этого шага только старпом.

«На корабле появился второй Коровин, а с матросом следует быть беспощадным», — решил для себя Постников, сидя в кают-компании.

Алексей же принял для себя решение: забыть о происшествии, а самому продолжать служить с еще большим усердием. Не ожесточаться на провинившегося, а, расположив его к себе, поддержать в трудную минуту. И не идти на поводу традиций и старших начальников, ибо они могут ошибаться. Поступать самостоятельно и нестандартно.

Второй случай произошел уже в Находке, куда корабль пришел, чтобы встать в док.

Алексей заступил дежурным по кораблю с воскресенья на понедельник. Ноябрьская погода в Приморье изменчива, но в этот день было морозно и ясно. Хотя к семнадцати часам пошел мелкий снег.

На борту старшим оставался механик, капитан-лейтенант Иванов. Завтра в десять ноль-ноль должны были начаться приготовления корабля к постановке в сухой док находкинского судоремонтного завода.

Ничто не предвещало беды.

Алексей дал команду провести вечернюю поверку по кубрикам, потому что снег усилился. К тому же он сопровождался резкими порывами ветра. После поверки он спустился в кают-компанию на вечерний чай. Механик сидел в кают-компании в одиночестве и смотрел телевизор.

— Федор Иванович, — обратился Коркин к механику, — в заводе объявлено штормовое предупреждение[10] номер два. Корабль стоит кормой к пирсу. Предлагаю завести дополнительные концы[11] и поставить бортовые кранцы[12]. Может быть, запустить дежурный дизель?

Иванову не хотелось принимать никаких решений. А топлива для дизеля оставалось только для подхода в док. К тому же он сегодня планировал расслабиться. В каюте механика на этот случай стояла бутылка флотского «шила».

— Давай подождем до часу ночи. Может быть, ветер изменится и все обойдется, — ответил механик.

Алексей вышел из кают-компании на верхнюю палубу проверить погоду. Ветер усиливался, и вахтенный у трапа[13] самостоятельно укреплял дополнительный конец.

«Нужно принимать меры безопасности», — подумал Алексей.

Он вызвал на шкафут дежурную швартовую группу и поставил задачу поднять трап на борт корабля, понимая, что при усилении ветра его может сорвать в море. Атмосферное давление продолжало падать, а ветер набирал силу. Корма корабля начинала заваливаться на угол пирса[14]. Но корабельная сталь и ржавое пирсовое железо еще не соприкасались друг с другом. Они лишь, как два бульдога перед схваткой, то приближались, то отступали, глухо рыча и лязгая стальными корабельными бортами как собачьими челюстями.

Что делать в данной ситуации, Алексей знал. Штурманская подготовка в училище и два месяца службы на корабле подсказывали ему, что необходимо срочно предпринять, о чем он доложил старшему на корабле.

По «Каштану»[15] Коркин запросил дежурного по электромеханической боевой части о возможности включить дежурный дизель. Тот ответил, что, не получив «добро» от механика, этого сделать не сможет.

— Так запросите у него разрешение, — резко ответил Алексей. — Доложите через три минуты.

Ответ пришел через минут десять: механика нигде нет. Алексей спустился в офицерский отсек и постучал в дверь каюты старшего на борту. За переборкой стояла мертвая тишина.

«Наверное, пьет», — подумал он.

Решение созрело само собою. Согласно инструкции дежурный вправе принимать самостоятельные решения при чрезвычайных ситуациях. Ответственность за корабль требовала от него конкретных действий по обеспечению безопасности стоянки.

— Ютовых на ют. Шкафутовых на правый шкафут[16]. Швартовной[17] партии готовность номер один. Запустить дежурный дизель-генератор, — скомандовал Алексей по корабельной трансляции.

Совместными действиями дежурных расчетов корабль переместили правым бортом к пирсу. Потом вывалили дополнительные кранцы, чтобы борт не бился о пирс. Швартовая партия под его руководством до утра меняла бортовые кранцы и закрепляла слабеющие от мощных порывов ветра толстые пеньковые тросы. Тем самым удалось избежать навала корабля на пирс.

Уже глубокой ночью к нему вышел старшина Соколов с кружкой крепко заваренного чая.

— Товарищ лейтенант, согрейтесь.

— Соколов, что это за люди? — спросил Алексей, заметив в лучах прожектора выскакивающих на верхнюю палубу из-за перегородки группу матросов в красных спасательных жилетах. — Я уже давно дал команду «отбой» аварийной партии, — резко произнес Коркин. — Люди должны спать.

— Товарищ лейтенант, это добровольцы из числа старослужащих. В швартовой партии одни караси-первогодки. Мы их спать отправили. Ветер-то не ослаб. Мало ли что еще может случиться.

— Опять ты старую песню о годках и старпоме завел, — грубовато оборвал его Коркин.

— Да нет, товарищ лейтенант, — ответил Соколов, — мы лично вас решили поддержать. Нужны вы нашему экипажу.

— А что делает моряк на швартовых[18]? — Алексей рассмотрел в свете прожектора человека, укреплявшего что-то на заведенных на берег тросах.

— Ставит противокрысиные щиты, — буднично ответил Соколов.

Алексей с благодарностью посмотрел в глаза старшины, про себя подумав: «Все детали учли моряки, вот что значит уважение на флоте!»

Видимо, не зря адмирал Макаров говорил своим офицерам об умении обращаться с подчиненными: «Когда матросы видят, что начальник себя не жалеет, об их нуждах печется и дело разумеет, то они… за него постоят»[19].

Коркин посмотрел на часы и дал команду помощнику дежурного записать его действия в вахтенный журнал. Документ имел гриф «секретно», и запись в нем имеет право делать только дежурный по кораблю и старшие начальники. Это уже стало юридической нормой. Хотя на кораблях далекого ТОФ таким «мелочам» внимания не уделялось, вахтенные журналы обязательно изучались в случае серьезных происшествий.

Угроза кораблю навалиться бортом на стенку пирса и получить пробоину отступила.

На следующий день к восьми ноль-ноль на борт прибыли все офицеры. Командир после подъема флага вызвал Алексея в командирскую каюту.

— Лейтенант, одобряю твои действия как старшего на корабле. Флотское спасибо, — добавил командир. — Знаю твои проблемы со старпомом. Теперь они будут моими проблемами. Ты спас корабль. Я тебе верю.

Алексей попытался что-то сказать о своем отношении к командиру и наговорил кучу предложений о совершенствовании корабельной службы. Командир, улыбаясь, слушал его. Алексей понял, что он хорошо говорил, но на командира это не произвело никакого впечатления. Однако его позиция по отношению к старпому и предложения по комсомольской работе как инструменту борьбы с дедовщиной командиру понравились.

— Сдавай дежурство и выспись, — сказал командир. — А флотский офицер из тебя выйдет, — добавил он на прощание.

Каюту механика пришлось взламывать старпому лично. Пьяный «мех» лежал в кресле, свесив руки на палубу, с его пальцев капала кровь. Пока он спал, крысы, которые в большом количестве водились на корабле, изгрызли ему ногти на руках.

«Зря я убедил командира отменить поощрение — за пятьдесят пойманных крыс отправлять матроса в отпуск, — подумал старпом. — Так и меня крысы сожрут».

И тут логика старпома «не давать спуска матросу» потерпела первое поражение. Но он еще этого не понял. Его нелюбовь к матросу в скором времени обернется таким же матросским к нему отношением. В итоге личный состав, как бездушно старпом называл матросов, сломает ему командирскую карьеру. Но это будет еще года через три.

В этот же раз судьба наконец-то слегка улыбнулась Алексею. Ему предложили самостоятельную должность — замполита сторожевого корабля. Он входил в состав бригады охраны водного района Приморской флотилии и базировался в поселке Промысловка. Место базирования находилось рядом с Находкой, в ста пятидесяти километрах от Владивостока. А это уже центры цивилизации Приморья, с ними открываются новые возможности для жизни, службы и любви.

Алексей, давая согласие на эту должность, еще не представлял, какие новые испытания ему приготовила судьба. Достаточно сказать, что его сторожевик в самое ближайшее время уходил на четыре месяца во Вьетнам.

Глава третья

БДК «Хабаровск»

В это самое время у лейтенанта Белова служба складывалась как нельзя лучше. БДК[20] «Хабаровск» два месяца находился в дальнем походе в Индийском океане. За это время состоялся официальный визит в индийский порт Бомбей, и Владимир был доволен тем, как у него шли дела. Они продолжали компенсировать ему личные неуспехи в любви и в семье.

В длительном плавании корабль, согласно Корабельному уставу, является частью территории Советского Союза со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями командного состава. Корабль-государство имел все атрибуты власти, начиная от подъема экипажа под гимн страны и заканчивая абсолютной властью командира. На корабле имелась своя пекарня, парикмахерская, спортивная площадка, кинотеатр и своя тюрьма в виде корабельного карцера. Вместе с тем полномочия командира были ограничены приказами Министра обороны и директивами политуправления флота. Например, командир мог судить и миловать, но посадить в карцер более чем на пять суток не имел права. За выполнением директив и приказов строго следил замполит корабля и представитель особого отдела флота. О любых нарушениях или своевольных действиях командира каждый из них имел право без согласования направить секретную телеграмму в свои инстанции. Правда, замполиту такие телеграммы были не выгодны. По приходе в базу он нес прямую ответственность за все, что делалось на корабле. Партийная комиссия бригады в таких случаях равнозначно наказывала и командира, и замполита. По сути, создавалась система круговой поруки. Вместе с тем представитель особого отдела флота имел полную независимость. Курьезный случай произошел именно с ним и имел положительные последствия для лейтенанта Белова.

Условия жизни на современном корабле были комфортными. Каждый офицер имел отдельную каюту. Соседом у Владимира был прикомандированный на период боевой службы особист[21], старший лейтенант Обухов. Он частенько заглядывал к Владимиру, но к себе в каюту не приглашал. Обухов всегда ходил с оружием, кобура от «макарова» плотно сидела на ремне поверх синей тропической куртки. Такая демонстрация вызывала недовольство офицеров, а матросы его прозвали писателем за то, что он ходил по кораблю и что-то записывал в свой блокнотик.

Прошел первый месяц плавания. Как-то вечером Обухов, по своему обыкновению, зашел к Белову и предложил попить кофейку. Кофе он всегда приносил с собой.

— Ты знаешь, у меня большие неприятности, — многозначительно заметил Обухов, допивая кофе с сингапурским молоком.

Кстати, морской агент[22] все продукты питания закупал в Сингапуре. Тогда было в диковинку, что молоко упаковывалось в бумажные стаканчики с трубочкой. Такого продукта в Союзе не было. На это самое молоко они часто с Обуховым играли в шахматы. У Обухова в холодильнике постоянно лежала коробка такого продукта. Как уж он его доставал, известно было только ему.

— У меня неприятности, — опять повторил Обухов.

Владимир молчал, понимая его прием: спровоцировать на откровенный разговор и ждать ответа. Люди болтливы, сами закончат мысль. Но Белова на такие уловки было не поймать. Не дождавшись реакции молодого лейтенанта, Обухов продолжал:

— У меня увели блокнот. Да ладно, что блокнот. Память тренированная. Я его за одну ночь восстановлю. Самое страшное, что я лишился всех агентурных денег. В валюте.

— Какой валюте? — удивленно спросил Владимир.

— В какой-какой, в американской, — с раздражением ответил тот.

Белов видел доллары лишь на пропагандистских плакатах под заголовком «Истинное лицо американского империализма». В наглядной агитации корабля такие стенды занимали самое видное место. Владимир еще по курсантским разговорам знал, что валютные менялы делают в Киеве состояния. Он даже во сне не мог представить, что через много лет будет держать в руках тысячи этих самых долларов.

— И сколько же денег у тебя пропало? — спросил он Обухова.

— Три тысячи, — ответил особист потерянным голосом.

Много это или мало, молодой лейтенант не представлял, но знал, что курс доллара к рублю составлял 95 копеек. Просчитав сумму, он определил потерю в три тысячи рублей.

— Да, сумма большая, — с удивлением ответил Владимир.

— На эти деньги можно и машину купить.

Сказанные Обуховым слова об агентурных деньгах отбили у Владимира охоту задавать вопросы. Разведка и все к ней относящееся — не его поле. Он знал, что эту тему лучше обходить стороной. Но не почувствовал угрозы, хотя от особистов можно было ожидать всякого. Обухов что-то от него хотел. Но что? Он еще не понимал.

— Ты обратись к замполиту, — подсказал Владимир, уводя от себя возможные просьбы Обухова.

— Не могу, — процедил Обухов.

— Почему? — искренне удивился Владимир.

— Нельзя. Этим я раскрою себя. Попаду в зависимость к замполиту. Не могу позволить, карьеру загубит, — страдая, как от зубной боли, процедил Обухов.

— Я-то чем могу помочь?

— Только ты и можешь помочь, и я скажу как, — ответил уже бодрым голосом особист. — Я уверен, что своровал кто-то из матросов, а ты к ним вхож. Поговори аккуратно, поспрашивай. У тебя же среди матросов есть свои люди?

Свои люди среди моряков у Белова действительно были. В основном комсомольский актив. Среди них были и те, кто так или иначе от него зависел. Главным критерием этой зависимости была его возможность ходатайствовать об отпуске своим активистам и направлять их на различные комсомольские сборы и конференции. Но выдавать Обухову своих людей Владимир и не думал.

— А у тебя что, нет на корабле своей агентуры? — задал он контрразведчику встречный вопрос.

— Есть, но они…

Обухов не договорил фразы. В дверь каюты постучали. На пороге появился приборщик матрос Сомов.

Белову не хотелось продолжать разговор с Обуховым, и приход Сомова должен был поставить точку на неприятной теме. Однако Обухов пригласил его в свою каюту, где и продолжил посвящать Владимира в детали.

Владимир узнал подробности. Дело в том, что деньги и ряд агентурных документов находились в сейфе, под рундуком[23]. Документы остались нетронутыми, а деньги пропали. Ключ находился в замке сейфа.

— Я ключ сам, наверное, забыл в замке, — сказал как бы в свое оправдание Обухов.

— Придется давать шифротелеграмму о происшествии.

Оба понимали, что огласка не нужна ни командованию корабля, ни самому Обухову.

— Сергей Петрович, — сказал Владимир, — я попытаюсь вникнуть в это дело. Обещать результатов не могу. Сам понимаешь.

— Помоги. Выручай. Времени у нас с тобой всего три дня. Может, и ты ко мне когда-нибудь обратишься. Земля-то круглая.

Как раз столько времени нужно было кораблю, чтобы дойти до вьетнамского порта Камрань. Полуостров Камрань когда-то входил в состав Южного Вьетнама, и на его территории находилась американская военно-морская база. Сейчас здесь базировалась 17-я оперативная эскадра советского Военно-морского флота. В Камрани корабль временно терял свою независимость и переходил в полное подчинение командиру базы.

Свою дознавательскую деятельность Белов начал с приборщика каюты Обухова. В разговоре выяснилось, что три раза в течение месяца штатный приборщик не прибирал помещение, поскольку стоял на вахте. Следом Белов с удивлением обнаружил, что замещал все эти дни Сомова помощник корабельного фельдшера матрос Строкин. На корабле он служил два с половиной года и абсолютно ничем не выделялся. О таких говорят — без проблем и проколов.

Напрямую задать ему вопрос о долларах Белов не мог. Понимал, что подозрение — еще не обвинение. Тогда он решил провести внеплановую проверку корабельной амбулатории. При этом Владимир преследовал две цели: найти пропавшие деньги и «накопать» замечания по содержанию медикаментов. В том, что придраться есть к чему, он был уверен. Для прикрытия своей акции в этот же день Белов подписал у командира приказ о проверке медчасти.

Члены комиссии, два старшины и мичман, собрались в амбулатории уже после ужина. Корабельный доктор вызвал матроса Строкина и поручил ему обеспечить комиссию всем необходимым для досмотра помещения. Сам вышел из медпункта.

Белов приказал одному из членов комиссии сесть за стол и фиксировать замечания.

— Приборка делается поверхностно, по углам грязь и пыль. Пакеты с бинтами валяются на палубе. Кладовая замусорена, — диктовал он.

Все его замечания сводились к плохому выполнению обязанностей помощником корабельного фельдшера матросом Строкиным. При этом он то и дело отрывался от диктовки и давал поручения членам комиссии открыть разные шкафы и дверцы. Белов заметил, что Строкин всякий раз, когда открывали дверцу очередного шкафа, как-то странно подергивал левым плечом.

Шел уже второй час безобидного обыска. Все было безрезультатно. Тогда Белов оставил комиссию продолжать работу, а сам пригласил Строкина к себе в каюту. По состоянию матроса он почувствовал его напряжение и нервозность и решил пойти ва-банк.

Когда они остались один на один, Белов мягким и доверчивым тоном спросил:

— Ты понимаешь, почему мы проводим проверку? — И сам же ответил: — Мы не доктора проверяем, а проверяем тебя.

Строкин вдруг покраснел и уперся взглядом в тропические сандалии лейтенанта. Белов боялся повторять свой вопрос, не зная, что дальше спрашивать и в чем обвинять матроса. У него не было уверенности, что Строкин виновен в краже. Он понимал, что заканчивающий службу матрос прекрасно осознает незавидную судьбу корабельного воришки, который стал бы самым презираемым на корабле человеком. Традиционно на кораблях рундуки никогда не закрывались на замок, все было предельно открыто. Матросы без всякой задней мысли делились с «братишками» самым последним и самым лучшим, что имели. А в отпуск или в увольнение на берег моряка собирали всем кубриком.

«Если он мне сейчас сам не признается, замеченные совпадения и доводы придется передать Обухову. Он дело и раскроет. Но такой результат меня не устраивает», — думал Владимир, ожидая ответа Строкина.

Тот продолжал молчать.

Белов пытался заглянуть ему в глаза. Напряженность и их обоюдное молчание нарушила корабельная трансляция, по которой прозвучала команда: «Личному составу, свободному от вахты и дежурства, отбой!», переданная вахтенным офицером мягким, доброжелательным голосом. Это тоже была старая традиция: когда корабль находился в море, команды передавались только для внутренних помещений и, что особенно приятно, дружелюбным тоном. Почти как в телепрограмме «Спокойной ночи, малыши!».

Наконец Строкин, не поднимая глаз, шепотом спросил:

— Товарищ лейтенант, а что мне за это будет? Меня отправят в дисбат?

Обстановка в каюте была почти что домашняя и располагала к откровенности. Ковры, которыми была застелена вся каюта, напоминали Строкину комнату отдыха в приюте для оставленных родителями детей. В нем он провел свое детство и юность. Отца никогда не знал, а мать лишили родительских прав, когда ему было еще лет десять. В приюте все было расписано строго по часам и минутам, как в армии. Поэтому-то, как говорят моряки, службу он понял сразу. Но, как и в приюте, на корабле продолжал жить двойной жизнью. Мотивацией к поступкам являлось стремление создать семью, построить не просто дом, а очень большой дом. Внутреннее убранство будущего дома виделось ему в стенах, завешанных коврами, как в приютской комнате отдыха. Как раз ковры его мечты и висели в каюте лейтенанта.

На людях, подсказывала его природная наблюдательность, следовало поступать, как принято в коллективе. Не высовываться и не выставляться. Если бы он попал в тюрьму, то спокойно перешел бы на действующие там правила общежития. Но его никак нельзя было назвать зависимым и бесхарактерным человеком. Просто Строкин умел легко перестраиваться. Такие люди всегда и всем удобны, потому что они бесконфликтны. В советском коллективе такие качества не очень-то и ценили. Беспринципность, нежелание отстаивать свою позицию, хамелеонство — вот манеры поведения Строкина. Лишь через много лет эти черты характера станут главным достоинством его резюме.

«И последние станут первыми» — так сказано в Библии.

Наконец Белов понял, что переломный момент наступил. Но что он может пообещать Строкину?

— Деньги нужно вернуть сейчас же. Гарантию дам, судить тебя не будут. Хотя наказание, конечно, последует, — уверенно ответил Белов.

Через десять минут Строкин принес деньги, завернутые в газету.

— Об этом происшествии — никому, — предупредил Белов и пригрозил Строкину покачиванием указательного пальца.

С приходом корабля в Камрань Строкина по-тихому отправили попутным кораблем во Владивосток. Через много лет судьба их сведет снова.

Глава четвертая

Учения

Экипаж БДК «Хабаровск» получил в Камрани заслуженный отдых. Белов с моряками каждый день ходили на «американский» пляж, где купались в море, доставали с пальм кокосовые орехи, меняли у вьетнамских моряков банки с тушенкой на кораллы и примитивные пластмассовые безделушки. Такой «ченьч»[24], конечно, запрещался, но командование на эти вещи закрывало глаза. «Колониальными товарами» не брезговали и офицеры. Особым шиком считалось привезти в Союз американские сигареты и восточные ароматные курительные трубочки.

Экипаж готовился к переходу домой.

Всеобщую расслабленность неожиданно нарушил приказ командования базы: срочно выйти в море для слежения за американским авианосцем «Интерпрайс». Видимо, на тот момент «Хабаровск» являлся самым боеспособным кораблем «камраньской» оперативной эскадры. Состав эскадры был непостоянным, состоял из прибывающих кораблей с разных флотов. А экипаж «Хабаровска» за два месяца морей был блестяще подготовлен.

До выхода оставалось три часа. Обед был назначен на час раньше обычного. В таких случаях офицеры не дожидались прихода командира, а садились за стол без привычной команды-приветствия: «Товарищи офицеры, прошу к столу».

Обедали молча, лишь механики вели увлеченный разговор на технические темы. Никто им не смел мешать. Все понимали, что сегодня они главные герои. Хотя говорить о службе во время обеда не приветствовалось корабельными традициями.

В это время на свое место за столом с шумом и пыхтением уселся начальник медицинской службы, выпускник военного факультета Горьковского медицинского института старший лейтенант Мильчин. Он был двухгодичником, эту категорию офицеров снисходительно называли «пиджаки». Отслужив два года, они, как правило, уходили на гражданку. С ними считались как офицеры, так и матросы-срочники. Ценили за профессионализм и пренебрежение к карьеризму. Звание старшего лейтенанта для них было потолком военной карьеры.

Мильчина на корабле уважали как специалиста, и командир был бы не прочь оставить его служить и дальше. Начмед отличался от других офицеров подчеркнуто небрежным отношением к ношению формы и строевым атрибутам. К примеру, не носил шитого краба, одевался в то, что выдавали на складе. При этом шутил о мешковато сидящей на нем служебной робе: страна дала, страна смеется. Мильчин был постоянным объектом шуток кают-компании, незлобных, дружеских подколов. Однако его добродушие могло резко перейти и в обидчивость, если кто-то перегибал палку.

С его прибытием обстановка как будто разрядилась. Кто-то рассказывал несмешной анекдот, а старший механик, прервав свой сугубо профессиональный разговор, вдруг серьезно спросил Мильчина:

— Игорь Сергеевич, с медицинской точки зрения чем отличается индульгенция от импотенции?

Начмед слышал разговор механиков о каких-то коленвалах, ступинах и шпильках. Поэтому в заданном вопросе не заметил подвоха, к тому же и сам был занят подготовкой к предстоящему выходу в море.

— Механик, — нарочито медленно и басом, прожевывая свежий огурец, начал начмед.

Механик в этот момент подобострастно смотрел ему в глаза.

— Механик, — продолжал Мильчин, — индульгенция, батенька…

По-свойски ставя себя по уровню интеллекта выше механика, Мильчин растягивал удовольствие и подыскивал фразу, чтобы подколоть собеседника, да заодно и припомнить значение данного слова. В институте он слышал подобные термины, но на какой кафедре, вспомнить не смог.

Многозначительная пауза затянулась. Сидящие за столом застыли в ожидании очередного каламбура.

— Индульгенция — это высшая форма импотенции! — наконец громко и четко парировал удар механика Мильчин.

Дружный хохот, как волну, бьющую в борт корабля, остановил приход командира. Тот представил офицерам командира бригады надводных кораблей капитана первого ранга Сергеева, высокого и подтянутого человека с широкой плечевой костью и огромными кулаками, в прошлом флотского боксера, выпускника Тихоокеанского военно-морского училища. Сергеев, как опытный командир, молниеносно оценил сам корабль и его офицеров. Впечатление в целом осталось хорошим. Через пару минут он стал своим в кают-компании. Сергеев рассказывал поучительные истории из своей жизни с юмором и привязкой к предстоящему выходу на боевое слежение.

— Главное, чтобы команда сработала слаженно, — продолжал поучать комбриг. — Как в футболе. Результат игры зависит от каждого из нас. А вот и история по этому поводу. Заместитель командующего флотом вице-адмирал Исаков проверил с группой офицеров штаба надводный корабль. И все-то ему не понравилось. Но свое недовольство командованию корабля он выражать не стал. Лишь когда проверяющие спустились с трапа на пирс, разошелся. Молча бросил белую адмиральскую фуражку на землю и стал топтать ее ногами. Покосившись на удивленных и обступивших его офицеров, сказал:

— Не штаб, а хреновая футбольная команда. Но самое страшное, что я в ней капитан!

Уже в море офицеры оценили этот необычный стиль руководства: без многочасовых совещаний, назидательства и нравоучений, без чинопочитания. У Сергеева была прекрасная память на имена, и он даже матросов старался называть по существующей только у подводников традиции — по имени и отчеству. А с главным комсомольцем корабля у него сразу же сложились особо близкие отношения.

Лишь на третий день морского поиска американский авианосец был обнаружен. Экипажи кораблей наблюдали друг за другом на расстоянии десятка кабельтовых. Погода стояла по-южному теплая, но слегка моросил дождь. Поэтому видимость, как говорят моряки, была на «три балла». Однако это не мешало штатным и «нештатным» корабельным фотографам получить снимки американского корабля очень хорошего качества. Многие моряки видели впервые такой величины военный корабль. Да и где его можно было увидеть? Тяжелый авианесущий атомный крейсер «Киев» советского Военно-морского флота, соразмерный авианосцу «Интерпрайс», в это время находился на Северном флоте.

В непосредственной близости советские и американские корабли находились около трех часов. Все это время корабельные подразделения выполняли задачи по боевой готовности номер один, то есть в случае необходимости были в состоянии немедленно ответить огнем по противнику. Хотя расстановка сил была явно не на нашей стороне. Да и как мог один корабль противостоять мощной группировке штатовской эскадры?

Для поддержки боевого духа личного состава замполит каждые полчаса по корабельной трансляции порциями выдавал тактико-технические данные кораблей противника.

— В группе охранения авианосца — американский эсминец «Джон Маккейн». Название свое он получил в честь двух адмиралов флота Соединенных Штатов, отца и сына. Адмирал-отец командовал авианосцем «Рейнджер» в период Второй мировой войны, а младший, Джон, стал подводником, — хрипел голос замполита в дребезжащем громкоговорителе.

Говорил он выразительно, четко выговаривая окончания слов. Правда, текст читал по бумажке, но моряки этого не знали и искренне удивлялись обширным познаниям своего комиссара.

— Бортовой номер 1067, водоизмещение 4165 тонн, максимальная скорость 27 узлов. Вооружение — 8 противокорабельных ракет «Гарпун».

На ходовом мостике, где собрались все командиры боевых частей, тоже грохотал голос замполита.

Комбриг прокомментировал услышанную информацию.

— Кстати, внук, Джон Маккейн, тоже пошел по стопам отца и деда. В конце пятидесятых стал военно-морским летчиком. Во время вьетнамской войны был сбит советским лейтенантом под Ханоем. Затем плен, где провел больше пяти лет. А сейчас он — сенатор. Адмиральские династии есть и на нашем флоте. К примеру, адмирал флота Владимир Касатонов. С 1964 года — первый заместитель главкома ВМФ, Герой Советского Союза. Сын Игорь, контр-адмирал, командующий Кольской флотилией Северного флота. Мы с ним учились на одном курсе в военно-морской академии. Толковый командир, — подытожил сказанное Сергеев.

Затем минуты две он внимательно разглядывал в морской бинокль вражескую группировку. А его благодарные слушатели напрасно всматривались в силуэты кораблей. Из-за усиливавшегося дождя их коричневые корпуса сливались с тучами, закрывавшими горизонт. Создавалось впечатление замкнутости пространства и приближения сверхъестественной силы, способной распорядиться людьми по своему собственному усмотрению. Но моряки во все времена, выходя в море, ощущают такую угрозу. Правда, они ее преодолевают в самом начале, чтобы в дальнейшем об этом не думать. Страх же существует всегда. Он предупреждает об опасности, заставляет приготовиться к преодолению трудностей, сплотиться с находящимися рядом сослуживцами. Чувство угрозы объединяет даже народы, дает им волю к победе над сильным врагом. А у моряков закаляет характер и возносит дружбу на самое почетное место в человеческих нравственных приоритетах. Она важнее любви, потому что любовь и смерть находятся рядом, они зачастую взаимоисключают друг друга, а морская дружба вечна и крепка. Без нее в море успеха не видать!

Сергеев между тем наконец-то прекратил бесполезное наблюдение. Пелена дождя окончательно затянула горизонт серой паутиной дождя.

— У американцев корабль называют в честь человека, имеющего заслуги перед Родиной, в том числе и при его жизни. У нас о нем вспоминают, лишь когда он умрет[25]. А как же, спросите вы, императорский флот, где военная служба являлась семейной традицией? Знаете, чей род в России выдал больше всего адмиралов и флотских генералов? — поинтересовался Сергеев.

Он говорил о том, чего не представляли собравшиеся на ходовом мостике офицеры. Да, они этого не знали. Морской офицер, как и сам императорский флот, представлялись им оплотом самодержавия. Образцом неравенства в отношениях между людьми и вместе с тем примером коллективизма, высочайшего боевого духа. Не зря царизм использовал моряков для подавления армейских восстаний, а советская власть бросала их на наиболее сложные участки Гражданской и Великой Отечественной войн.

— Рекордсменом по числу вышедших из русских рядов высших офицеров является фамилия известного флотского историка адмирала Алексея Зеленого, — по-отечески, не ожидая ответа от присутствующих, продолжал рассказчик. — Десять адмиралов и генералов за период Крымской войны 1853 года и до Февральской революции 1917-го. Или Бутаковы, семь человек с «орлами» на погонах[26].

— Родственные связи помогают, — поддержал комбрига лейтенант Белов, — на флоте говорили, что если ты имеешь двоюродным братом адмиральского кота, то и это сослужит хорошую службу[27].

— У нас, лейтенант, флот рабоче-крестьянский, таких протекций, как в царском флоте, нет. Хотя…

Неожиданно капитан первого ранга прервал свой рассказ и повернул выключатель громкоговорителя. Голос из трансляции пропал, и вдруг стало тихо. По крыше рубки пулеметными очередями стучали капли тропического ливня. Воды, обрушившейся с небес, казалось, было больше, чем в море. Она заслонила непроницаемой пеленой обзор с мостика. Стало темно и как-то неуютно. В воздухе чувствовалась надвигающаяся угроза.

Комбриг так же неожиданно переключился на другую тему.

— Кто скажет, сколько управляемых зенитных ракет на вражеском эсминце?

— Четыре, — неуверенно произнес командир ракетно-артиллерийской боевой части, которому по должности положено было это знать.

— Неправильно, — жестко оборвал его Сергеев. — Кто продолжит?

Длинную паузу прервал звонкий голос вахтенного сигнальщика старшего матроса Андреева. Всем показалось, что тяжелая атмосфера разрядилась и комбрига снова охватит привычное доброжелательное настроение.

— Разрешите доложить, товарищ капитан первого ранга?

Сергеев, не показывая удивления, утвердительно кивнул в знак согласия. Было видно, как в уголках тонких губ слегка разгладилась жесткая линия морщинок. Крупный волевой подбородок вытянулся вперед, да и сам он приподнялся в командирском кресле, немного напрягся. Причиной тому послужила нестандартность ситуации. Матрос не имел права вмешиваться в разговор офицеров.

— Управляемых зенитных ракет — восемь, противолодочных ракет — двенадцать, артустановка МК-42, один вертолет, — скороговоркой выпалил матрос.

— Достаточно, — остановил его жестом комбриг. Он включил «Каштан» и объявил по всему кораблю: — Вниманию экипажа. Говорит командир бригады капитан первого ранга Сергеев. Корабль продолжает выполнять боевую задачу слежения за авианосной группировкой вероятного противника. Отмечаю слаженность действий всего экипажа. — Сделав паузу, более миролюбивым тоном добавил: — За проявленную в период выполнения боевой задачи бдительность, инициативу и блестящие профессиональные знания объявляю старшему матросу Андрееву Владимиру Сергеевичу десять суток отпуска. После возвращения с боевой службы.

За эти три часа все, кто находился в ходовой рубке корабля, узнали массу интересного из уст комбрига. Особенно заинтриговал его рассказ о том, как при подобной встрече двух кораблей американцы с помощью вертолета выбросили на палубу советского корабля подарок: коробку виски. Замполит же порекомендовал на надувном плотике отправить супостату томики В. И. Ленина.

Комбриг дал шутливую команду: подготовьте подарок супостату. Белов решил поддержать шутку комбрига и принес на ходовой мостик свой ответ вероятному противнику. Это был разговорник, составленный контрпропагандистом политотдела, — «Допрос военнопленного».

Между тем капитан первого ранга Сергеев продолжал исторический экскурс.

— Между прочим, на императорском флоте, если офицер находился в плавании длительностью от 120 до 180 суток, при выходе в отставку ему выплачивалось денежное вознаграждение — половина оклада жалованья за тот период времени. Командир получал премиальные и за длительность командования кораблем. А что у нас? — обращался Сергеев к находившимся на ходовом мостике офицерам, которые слушали его с нескрываемым любопытством. — Пенсион одинаков, служишь ли ты в плавсоставе или на берегу. Сплошная уравниловка. А о разнице в оплате воинского труда, по сравнению с сухопутчиками, и говорить не приходится. Командир армейского полка в 1914 году получал четыреста рублей царскими червонцами, а командир корабля всего на двести рублей больше![28]

Штурман доложил о приближающемся шторме, но операцию «слежение» сверху, из штаба, не отменяли. Авианосец между тем, похоже, собирался покидать место дрейфующей стоянки.

Неожиданно комбриг спросил вахтенного офицера:

— Что у нас с радиолокационной станцией?

Вахтенный от неожиданного вопроса выпалил:

— Доложить не могу!

— Не можете? — передразнил его интонацию Сергеев. — Потому что не следите за морской и воздушной обстановкой. Поднимите голову. Антенна не вращается.

Все дружно подняли вверх головы. Как он разглядел за пеленой дождя, что антенна остановилась, для всех осталось загадкой. Радиолокационная станция «Ангара» служила кораблю глазами. Станция универсальна — она могла отслеживать не только воздушную, но и морскую обстановку на дистанции до 150 километров.

Оказалось, перегорела диодная лампа. Почему-то ее долго искали, затем так же долго меняли. Казалось, прошел не один час. На самом деле минуло лишь десять минут. Но комбригу хватило и этого, чтобы по громкой трансляции сказать на весь корабль:

— Если бы был бой, по вине радиометристов мы бы уже погибли. Не люблю бездарей и лентяев!

Правое крыло тайфуна «Марианна» догнало корабли, когда их командование по-настоящему забеспокоилось по поводу погодных условий. Наконец корабли снялись с якорей и медленно пошли в разных направлениях. До базы оставалось около часа среднего хода. Переход обещал был трудным. Сначала всех изматывала тяжелая килевая качка, когда человеческие внутренности готовы вырваться наружу. Даже бывалые моряки переносят ее довольно тяжело.

Между тем череда неприятностей продолжала преследовать экипаж БДК. Механик доложил об аварии упорного подшипника основного вала в районе его выхода за корпус корабля. На него крепится основной винт, который и движет корабль. Как понял Владимир из коротких докладов, такую неисправность возможно устранить лишь в заводских условиях, в сухом доке. В Камрани сухого дока не было. Продолжать движение в штормовых условиях на дизелях опасно. Килевая качка плюс вибрация работы дизелей налагает на них дополнительную нагрузку. В ходе движения машину может сорвать со своего штатного места, с жесткой платформы. Тогда корабль потеряет ход. Но самое критичное в этой ситуации то, что из-за разрушения подшипника вода поступала через щель между корпусом корабля и коленвалом в кормовые помещения. Электрические помпы пока что справлялись с откачкой прибывающей воды. Но все это до поры до времени.

Комбриг провел экстренное совещание в ходовой рубке. Механик видел выход в срочном вызове буксира и прекращении движения. Положить корабль в дрейф и ждать в штормовом море помощи было, конечно, делом рискованным, но иного выхода никто предложить не смог. Командир согласился с механиком. Лишь замполит настаивал на продолжении движения своим ходом. Он объяснил свою позицию не техническими возможностями корабля, а тем, что блестяще выполненную задачу по слежению противника придется похоронить. Командование базы доложит о ЧП на флот, флот в Москву, и прощай, отличная оценка за боевую службу. Последуют оргвыводы. Прощай тогда, военно-политическая академия, мечта всей жизни замполита. Командир тоже понимал угрозу первого решения и для себя. Но лично-служебные последствия его смущали не в такой степени, как замполита.

Комбриг после того, как выслушал все доклады, сказал:

— Слово даю самому молодому, комсоргу.

Владимир предложил не прекращать работ по замене прокладки, чтобы остановить поступление воды. Спросил у механика, возможно ли будет запустить основной двигатель и выдержит ли прокладка при неисправном подшипнике? Если так, то корабль до базы дойдет своим ходом.

Механик ответил раздраженно:

— Все может быть, проблема во времени. Если за тридцать минут прокладку поставим, то попробуем запустить основной двигатель и проверить работу коленвала. Вероятно, пойдем своим ходом, но тогда подшипник окончательно будет разрушен. Проблемы начнутся в Камрани. Получить дефицитную запчать возможно лишь через главную базу, через Владивосток. А это займет не один месяц. Придется жариться все это время на вьетнамском солнцепеке.

Четыре месяца тропической жары, тоска по домашним и близким, всеобщее нарастающее раздражение от неожиданно возникшей критической ситуации не могли не повлиять на принятие решения.

— Доложите обстановку на фактическое время, — прервал доклад механика комбриг.

— В час поступает 60–70 тонн забортной воды. Откачиваем воду эжекторными насосами. Мощности их не хватает — всего 50 тонн в час. Существует угроза постепенного затопления дейдвудного отсека, хотя живучести корабля ничто не угрожает. Мы просто потеряем ход, а в шторм это опасно, — ответил механик.

— Гоняться во время шторма за авианосцем, у которого скорость в 35 узлов, самоубийство. Еще, не дай бог, встанем и начнем на виду у супостата пускать пузыри, — добавил замполит.

Комбриг подвел итоги совещания.

— Владимир Сергеевич, — обратился он к Белову, — давай спускайся к морякам в кормовой отсек, объясни им задачу простыми человеческими словами, без лозунгов. Посоветуйся с ними. Ваше место сегодня в кормовом отсеке. Связь лично со мной. Будем докладывать о ЧП во все инстанции. Вызовем буксир. Замполит, а вы не забывайте, что жизнь моряков важнее любой оценки.

В заключение изрек, как будто вынес приговор:

— Сергей Георгиевич Горшков, наш главком, именно для вас, механик, как-то сказал: «Нет аварийности оправданной и неизбежной. Аварийность и условия для ее возникновения создают люди своей неорганизованностью, безответственностью и безграмотностью»… Не люблю бездарей и лентяев, — добавил комбриг.

В кормовом отсеке стояла жара под сорок градусов. Громко урчали перекачивавшие воду помпы. Шесть моряков электромеханической боевой части, в трусах, чумазые от мазута и смазки, стояли у открытого люка дейдвудной трубы[29]. В полумраке машинного отделения Владимир разглядел еще нескольких моряков, словно призраки скользивших среди машин и труб. Он снял кремовую рубашку, ставшую мокрой за пару минут. Что дальше делать, не знал. Но, переговорив с моряками, понял, что объяснять здесь никому и ничего не нужно. Все парни знали свое место. Подошел механик и поставил задачу. Выяснилось, что в узком отсеке могут работать лишь два человека. Одному из них придется находиться там без водолазного костюма. Старшина второй статьи Хизматулин первым спустился в заполненный морской водой дейдвудный отсек.

Произошла заминка, суть которой разъяснилась позднее. Дело в том, что, кроме Хизматулина, долго под водой находиться никто не мог. Владимир выразительно посмотрел на механика, и тот, все поняв, кивнул в знак согласия. Вот они уже вдвоем стояли по пояс в теплой воде. Хизматулин то и дело погружался с огромным разводным ключом в грязную от мазута воду. Белов быстро освоился в этой непривычной для себя роли. Когда выныривал моряк, он занимал под водой его место. Таким образом откручивали большую шайбу, которая крепила сальник на трубе. Уже впоследствии, в заводском доке, Владимир не мог поверить в то, что они вручную смогли справиться с увесистым болтом, закрученным в заводских условиях при помощи автоматики.

В какой-то момент Белов почувствовал тупую боль в локте. Она быстро прошла, но Владимир с удивлением увидел на поверхности воды в ярком свете переносной лампы темно-красный круг. Это была его кровь, которая сочилась из разбитого локтя.

О незначительных травмах наверх не докладывали. Берегли авторитет экипажа и командира. Кто знает, что еще произойдет в море?

Через сорок минут прокладка была поставлена. Механик дал команду на запуск основного двигателя. Корабль пошел в базу своим ходом. Начальство на эскадре поняло комбриговскую телеграмму совсем уж буквально — корабль тонет и сигналы SOS не подает лишь по причине соблюдения скрытности. Командир эскадры выслал навстречу СКР «Летучий». Корабли встретились на входе в базу, и недоразумение разрешилось. Всю ночь комиссия штаба проверяла техническое состояние корабля. Прокладку, установленную в море, признали надежной, корабль оставили продолжать боевую службу и готовить к самостоятельному переходу во Владивосток.

Глава пятая

Встреча

Командир бригады капитан первого ранга Сергеев прибыл на корабль, стоявший у «американского» пирса, аккурат к завтраку. Пирс, то есть железобетонная платформа, к которой причаливают корабли, представлял собой подобие судна. Он мог самостоятельно, с помощью мотора, двигаться. А механизмы поднимали его до шести метров в высоту. Электрическое питание осуществлялось с берега, но на платформе находился и резервный дизель-генератор. Американцы еще в шестидесятые годы имели такие конструкции. Они были удобны, далеко выступали в море, что позволяло пришвартоваться к стенке причала большему количеству кораблей. Удобно, выгодно и экономично. Правда, перечисленные технические преимущества разрушили сами американцы, а наши специалисты и не пытались их отремонтировать. Все ходили вокруг, облизывались, советовались с Москвой, но ничего не сделали.

В кают-компании комбриг сообщил последние новости.

— В базу прибыл новый корабль из Владивостока, сторожевой корабль. Командир и замполит — совсем молодые ребята.

К тому же Сергеев принес сумку с письмами. Однако никто из офицеров ее как будто не заметил. Все ждали от него известий об уходе корабля домой. Пять месяцев боевой службы заканчивались. Бывали случаи, что на несколько месяцев пребывание в дальнем походе продлевалось. Но такого поворота событий никто не хотел.

Сергеев между тем сделал вид, что не понимает нетерпения офицеров.

— Все слышали историю, как неделю назад два офицера-строителя пьяными ввалились на вьетнамский пропускной пункт? Приставали к военнослужащей-вьетнамке, а потом ударили их офицера, который сделал им замечание? — спросил он, обращаясь к Белову как к старому знакомому.

— Знаем, конечно. Но нам неизвестно, чем закончился над ними суд офицерской чести.

— Командир эскадры принял решение отправить их в Союз. А офицерский суд предложил оставить еще на один год во Вьетнаме. И я с ним согласен. Отправить в Союз — для них поощрение, а послужить еще годик вдали от женщин являлось бы суровым наказанием.

Несколько минут офицеры ожесточенно расправлялись с мясом кенгурятины, которая выскальзывала из-под ножа из-за своей жесткости. Наверное, кенгуру был старым.

Сергеев отодвинул тарелку со вторым и с ироничной улыбкой посмотрел на замполита.

— Расскажу случай о продлении дальнего плавания кораблей Средиземноморской эскадры. Я тогда служил командиром сторожевика.

В кают-компании восстановилась звенящая тишина.

— В Средиземном море и сегодня корабли со всех флотов по пять месяцев несут службу. Временная и сборная эскадра. Был у нас начальник политотдела. Фамилию называть не стану. Он сегодня адмирал. Прибыл к нам в звании капитана первого ранга, но привез с собой заранее сшитую форму контр-адмирала. Должность-то была адмиральская. Ждал со дня на день муху на погоны. Каждый день перед зеркалом в каюте ее примерял. Так уж ему хотелось стать флотоводцем-адмиралом. Так вот, чтобы ускорить производство в адмиралы, он решил прогнуться перед вышестоящими начальниками. Накануне очередного партийного праздника начпо самостоятельно отправил телеграмму члену Военного совета ВМФ примерно такого содержания: «Морально-политическое состояние моряков слишком высокое, и в канун юбилея вождя мирового пролетариата все как один высказали желание остаться на боевой службе еще на четыре месяца».

Он опять ехидно посмотрел в сторону замполита и продолжил:

— А на эскадре об этом никто не знал. В ответ приходит телеграмма из Севастополя: «Дорогой начальник политотдела, поздравляем Вас с праздником. С прибытием в родную базу кастрируем».

Сергеев обвел глазами присутствующих и добавил:

— Подпись под телеграммой значилась: «Женсовет Черноморского флота».

Затем так же неожиданно, как пришел, комбриг резко поднялся и убыл с корабля. При этом не забыл пожелать хороших известий с «большой земли». Офицеры поняли намек. Корабль в родную базу уйдет вовремя, если замполит не проявит дурной инициативы.

Замполит же, как ни в чем не бывало, принялся за сумку с письмами. Владимир получил сразу три письма. Одно от бывшей жены, два других — от девушки, с которой познакомился накануне выхода в море в ресторане «Владивосток».

Владивостокские кабаки имели четкое подразделение. В «Зеркале» тусовались морпехи, в «Арагви» — граждане при деньгах, во «Владивостоке» — местная молодежь, а в «Золотом Роге» — солидная публика. Белов пошел во «Владивосток» — куда еще пойти молодому лейтенанту? По ценам это был самый доступный кабак. В тот день он впервые сошел на берег за все время пребывания в офицерской должности. Красивая незнакомка пригласила Владимира на белый танец под песню «Снег кружится». Сияние ее ласковых глаз, стихи Есенина — «утонул в сугробе, отморозив ногу» — пьянили не хуже коньяка. Душа распахнулась, потянулась навстречу красивой девушке. Владимир до сих пор помнил о теплоте, с которой произошло знакомство с Татьяной. Он не только проводил ее домой, но и остался до утра.

Как женатый мужчина, Белов не придал особого значения начавшимся отношениям. Думал тогда, речь идет об очередном увлечении. А что хочет мужчина, того же хочет и женщина. Оставшись неожиданно для себя без женщин в течение пяти месяцев и даже не имея от них весточки, он воспринял известие от Татьяны уже не как дружеское участие, а как нечто большее. Но в то же время не хотел воспоминания о физической близости называть любовью.

Конверт от бывшей жены Владимир порвал, не читая. От письма Татьяны его оторвал звонок внутрикорабельного телефона. Помощник дежурного по кораблю сообщил о прибытии лейтенанта Коркина.

Друзья шумно обнялись и внимательно оглядели друг друга. Затем, довольные увиденным, рассмеялись и пошли к Владимиру в каюту. Сидели, вспоминали курсантские годы, понимая, что они были лучшими в их совсем недавно начавшейся самостоятельной жизни. Поговорили о киевских подругах, подробно обсудили, кто и где из их выпуска сейчас служит.

За короткое время оба по полной вкусили всю тяжесть службы корабельного офицера. Постоянное нахождение в сугубо мужском коллективе, многочисленные дела политработника, которого то и дело бросали «на амбразуру», вахты и подготовка к выходу в море… Взять хотя бы формальную процедуру — сдача старых и получение новых технических средств пропаганды. Перед длительным плаванием она была обязательной. А это не только телевизоры, но и музыкальные инструменты, спортивная одежда. Получить, например, новый телевизор было невозможно, не сдав старый. Договориться же с начальником базы ТСП или тетей Машей, которая проводила сверку документов, было очень сложно. Но флотское «шило» и здесь решало практически любые вопросы. Так появлялся долгожданный акт о разбившемся во время шторма телевизоре марки «Горизонт». Для большей правдивости в акт вписывали еще радиолу, баян и пару гитар.

Лишь благодаря особому напитку под названием «шило»[30] выполнялись, казалось, невыполнимые задачи. К счастью, с этим продуктом как раз проблем не было. Спирт получали на корабль раз в три месяца. Командиры, заинтересованные в том, чтобы и в минуты отдыха матросы не слонялись без дела, изрядную долю спирта выделяли замполиту. В шутку это называлось «для протирки киноустановки».

Самое сложное в процедуре получения технических средств пропаганды было доставить сломанную технику на склад политуправления флота во Владивостоке. Там же получали новые телевизоры, различные инструменты. Все закрепленные за кораблем автомашины находились в распоряжении штаба и политотдела бригады. Выпросить их для поездки на склад было практически невозможно. Однако «шило» решало и транспортную проблему.

Вся служба состояла из кучи реальных и искусственно созданных проблем. Они, с одной стороны, не давали политработнику расслабиться, с другой — ежечасно заставляли его думать о постоянно возрастающем ворохе проблем. Старшие начальники, те, которые давно обосновались на берегу, очень быстро забывали трудности жизни корабельного офицера, а в ответ на жалобы стандартно советовали учиться планировать работу. Да еще приводили в пример ленинский тезис об умении найти нужное звено, за которое можно вытащить всю цепь.

Для морского офицера мысль вождя мирового пролетариата была понятна и актуальна, так как без якорной цепи корабль в море не выйдет. Только на якорной цепи главное звено уже давно найдено. А им еще предстояло его найти. Лейтенанты, в силу своей неопытности, не знали, что таким звеном является правило «все делать вовремя». Вовремя, перед проверкой, заполнить многочисленную документацию. Вовремя перейти с корабля на берег. Наконец, вовремя уйти с флота на гражданку.

Флотская служба на берегу — совсем другое дело. По форме одежды сухопутные моряки ничем не отличаются от корабельных. Те же погоны, те же нарукавные нашивки… Правда, такие мысли возникают лишь в головах молоденьких лейтенантов, которые считают, что всю жизнь будут служить на кораблях. Они еще не знают, что с назначением в плавсостав их основная цель — обязательно дослужиться до самого звучного звания — капитан-лейтенант. А к пенсии перевестись в Севастополь, Ленинград или Калининград.

Алексей рассказал о своей встрече с Пашкой Прошиным, служившим комсомольцем в Тихоокеанском высшем военно-морском училище.

— Служба у него с 9 до 18. В наряды не ходит. Бассейн каждое утро. Представляешь, полгода не прослужил, а досрочно представлен к старлею. Меня же начпо за каждый случай неуставных обвешивает выговорами. Получу ли в срок очередное звание, даже и не знаю. Перед выходом на боевую службу встали на неделю в завод, во Владивостоке, — продолжал Алексей. — Предстоял ремонт гидроакустической станции «Вега»…

— А где же она у вас находится? Этот проект без «Веги», — переспросил Владимир.

— Проект модернизирован. Станцию поставили в порядке эксперимента. Мы уже ударяли ее о грунт. У нее неудачная механическая часть, — продолжал Алексей. — Вот из-за этой поломки нам с командиром объявили о неполном служебном соответствии. Пока наказание через год не снимут, представлять к очередному званию не положено. А снимут ли? Потому и говорят, что лучшее поощрение — это отсутствие выговора. Ну да бог с ним… Лучше о Пашке. Он сам меня нашел и пригласил в гости к невесте. Да, собирается жениться на чухонке[31]. Посидели с ее родителями, Пашкина жена спела на гитаре. Не служба у него, а идиллия. Так вот… Мне уже было пора собираться на корабль. Но тут приходит ее подруга. Пришлось зависнуть до утра. А как у тебя дела на личном фронте?

Владимир молча протянул другу Татьянино письмо. Тот сразу же увидел и прочитал ее стихотворение:

Ты с каждым днем становишься нужнее

И отчего-то с каждым днем дороже,

Чем дальше ты, тем я к тебе нежнее,

И без тебя душа моя не может…

Простые будни сделались счастливей,

Все в мыслях о тебе бегут часы,

Я понимаю, мир такой красивый

Лишь оттого, что у меня есть ты![32]

— Слушай, мне кажется, у вас любовь, — мельком прочитав письмо, ответил Алексей.

— Не верю я в эту любовь. А жениться меня не заставишь.

Немного подумав, продолжил:

— Конечно, женщина нужна. Я же служу во Владике, а там этого товара достаточно.

Коркин посмотрел на фото, расположенное на столе, под оргстеклом.

— Это и есть та самая Татьяна?

Белов утвердительно кивнул.

— Красивая девушка. Глаза у нее добрые, — отметил товарищ. — А что у тебя с рукой? — спросил Алексей друга.

— Разбил локоть. Доктор говорит, попала грязь, нужно ложиться в госпиталь. Скоро идем домой. Обойдется, — небрежно ответил он.

Обойтись не получилось. С приходом в главную базу Владимир на месяц лег во флотский госпиталь.

Предположения Коркина о новых выговорах и неприятностях подтвердились уже на следующий день. Погиб моряк, старшина первой статьи Фархимов, откомандированный с группой офицеров бригады на вьетнамский корабль для ремонта радиотехнической аппаратуры. Работая на отключенной станции со всеми мерами предосторожности, он получил удар тока высокого напряжения. Это вьетнамский моряк включил по ошибке станцию.

Флагманский радиометрист эскадры рассказывал:

— Наш моряк ремонтировал радиолокационную станцию на вьетнамском сторожевике. Стоял рядом со мной. Мы соблюдали все меры предосторожности — диэлектрические перчатки, резиновый коврик. Вьетнамский матрос непонятно по какой причине включил генератор. Пошел ток 5000 вольт. Я еще спросил моряка, сильно ли ударило током. Он мне ответил и тут же упал. Корабельный врач зачем-то делал ему иглоукалывание. Не помогло.

На следующий день Алексей с командиром знакомились с телеграммой, полученной из штаба флота. В ней шла речь об электротравмах на флоте за три последних месяца.

— Двадцать четыре случая гибели от электротока. Словно для нас телеграмма, — скорбным голосом прокомментировал командир.

— Да, не зря все же пишут подобные телеграммы и приказы, — вздохнул Алексей.

В каюте воцарилась тишина. Командир не спеша достал сигарету и равнодушно затянулся табачным дымом. Они оба осознавали свою вину, но уже ничего нельзя было поделать. Моряк погиб. Командир вспомнил, как на прежнем корабле мать погибшего матроса сказала во всеуслышание: «Чтобы вы страдали так, как он страдал, когда умирал!»

— Хоть бы сняли с должности и отправили в Союз, — в сердцах сказал командир. — Ну ее к черту, такую службу. То моряк перед боевой вены порезал, девушка, видишь ли, замуж вышла. То пьют всякую гадость и травятся. Беда с личным составом. А боевая служба лишь начинается, что еще будет дальше?

Чтобы разрядить обстановку, Алексей попытался успокоить командира.

— Во всем виновата наша флотская организация. Начальники подгоняют, ставят нереальные сроки и задачи. А как мы их выполним, никого не волнует!

— Наш флагманский офицер руководил ремонтом. Он и должен ответить, — подытожил командир. И продолжил: — Вспомни, как нас на боевую службу готовили? Моряков со всей бригады собирали, а сплаванность? А топливо и продукты? То тети Маши-кладовщицы, то прапорщика — начальника склада нет. У них после 18 часов море на замок. Я за два месяца перед боевой лишь один день дома был! И тыловые за все тянут, то спирт, то тушенку. Как будто не они для нас, а мы для них. Подумать только, на полгода идем в моря, а на корабле не получена мука! В тропики уходим, а вместо кондиционеров нам сбрасывают металлолом.

Первая неделя на боевой службе ознаменовалась трагедией. Алексей и в этот раз вспомнил подъем на левый, несчастливый борт своего корабля в Тимофеевке. Стечение обстоятельств, случайности жизни заставляли его верить в роковую судьбу. Такие же мысли возникнут у него и тогда, когда он будет падать вместе с подбитым вертолетом в Таджикистане. После той случившейся с ним через пятнадцать лет трагедии он впервые сходит в церковь и наденет нательный крест.

Тело погибшего моряка в цинковом гробу увозил на родину БПК «Хабаровск». Вьетнамское правительство наградило его посмертно орденом, а наше — медалью «За отвагу». Моряк на самом деле совершил подвиг в мирное время. Подвиг — это поступок. Девятнадцатилетний башкирский паренек совершил его уже тем, что погиб на посту, выполняя боевую задачу. В мирное время. Вышестоящее командование усмотрело в его гибели показательный пример советско-вьетнамской боевой дружбы. Видимо, по этой причине никого и не наказали. Как всегда, по флоту разошлась телеграмма с известием о подвиге, где прозвучало название корабля, бригады и место дислокации. Прочитав ее, командир с облегчением сказал:

— То, что не назвали фамилий командования корабля, больше чем поощрение. Лучшее поощрение — ненаказание. И вообще, лучше бы нас все забыли на эти шесть месяцев морей! — воскликнул он в сердцах.

Глава шестая

Дананг

Из штаба эскадры пришел новый приказ — следовать в порт Дананг для оказания помощи вьетнамской бригаде надводных кораблей в подготовке к учениям. Известие с воодушевлением было воспринято экипажем.

Алексей, наученный горьким опытом последних происшествий, понимал, что главное для корабля — иметь ход. Поэтому основное внимание уделял личному составу боевой части, механикам. Перед выходом в море решил побеседовать с моряками.

Капитан-лейтенанта Аксенова, командира боевой части, моряки просто боготворили. Да и с дисциплиной там все было нормально. Никаких притеснений со стороны старослужащих. В то же время тетрадь бесед с личным составом, несмотря на требования политотдела, он демонстративно не заполнял. Формализм претил ему с первого дня службы.

Коркин зашел к командиру БЧ-5. Из-за коричневой занавески, что закрывала кровать, торчали голые ноги.

«Отдыхает, может, не тревожить?» — подумал Алексей. Но в это время занавеску отбросила волосатая рука и показалась взлохмаченная голова механика.

— Заходи, замполит, — радушно пробасил заспанный голос.

Аксенов поставил на стол чайник рядом с полной окурков пепельницей. В каюте было неуютно и неприбрано. Видно, что ее хозяина мало заботили удобства. В открытом иллюминаторе вставлен кусок картона, для того чтобы поступал забортный воздух. Было жарко.

— Пришел ругаться из-за неработающих кондиционеров?

Поставленные на скорую руку еще в родной базе японские «Хитачи» оказались в неработающем состоянии. Такой прискорбный факт выяснился лишь в море. Из десяти кондиционеров собрали лишь пять. Поставили их на наиболее важные для боевой готовности боевые посты. Конечно же, и в кают-компанию. Именно она являлась местом досуга офицеров.

— Нет, не буду, — односложно ответил Алексей.

Удобно усевшись в кресле, он отхлебнул из стакана чаю. Механик уловил его настроение.

— Значит, будешь воспитывать из-за бумаг? Некогда мне их писать. У меня все по факту. Есть у корабля ход — работа сделана. Нет хода — и корабль никуда не пойдет. Вот тебе и вся политработа.

— Посади за это дело командира группы, пусть заполняет, — предложил примирительно Алексей. Он прекрасно понимал, что с приходом в новую базу местный политотдел проверку начнет в первую очередь с состояния бумаг.

— Еще какая-нибудь помощь тебе нужна, ведь через три дня в море? Помнишь историю с поломкой на БПК «Хабаровск» во время слежения за американской авианосной группой? Телеграмма командующего Тихоокеанским флотом красочно и сочно расписала чрезвычайное происшествие в Южно-Китайском море в ходе выполнения боевой задачи. Информирование на флоте поставлено на высоком уровне. Мне ребята с «Хабаровска» рассказывали, что любое мало-мальски заметное происшествие отмечалось шифротелеграммами. Офицеры под роспись знакомились с текстом, а замполит при необходимости проводил с личным составом партийно-комсомольскую работу по предупреждению подобных случаев.

— У нас с техникой должно быть все нормально, — уверенно ответил механик.

Алексей еще раз обвел взглядом каюту. У всех офицеров под куском оргстекла обязательно лежала фотография жены или любимой девушки. На столе механика валялась инструкция по приведению в боевую готовность боевой части да фотография полуголой японки. Каждый уважающий себя офицер доставал в иностранном порту эротический журнал. Картинки полуголых красавиц, видимо, восполняли недостаток настоящих женщин.

— Сергей Петрович, замечаю, не получаешь ты писем с «большой земли». Что произошло? Давай запрос в политотдел телеграммой направим? Чем нужно, помогут, — предложил он.

— Тут не поможешь, — без энтузиазма ответил Аксенов.

Из рассказа командира Алексей знал, что у механика сложилась необычная ситуация. Женился он еще на четвертом курсе училища на женщине старше его лет на двадцать. На своей преподавательнице. Кандидате наук.

— Ревнует она меня.

— К кораблю, что ли? — с удивлением спросил Алексей.

Аксенов молча протянул ему листок, заполненный убористым почерком.

Алексей быстро пробежал текст.

— Ревнует и не верит, что в походе. Думает, ушел к другой женщине, — отрешенно глядя в пожелтевший от табачного дыма потолок каюты, проговорил механик.

Для Алексея чувство ревности было незнакомо. Все училищные отношения с киевлянками проходили увлеченно, но быстро. Вспышки влюбленности настигали, как волны. Но разбивались о его нежелание углублять отношения. Воспоминания о них хранила в своей бесчувственной памяти курсантская записная книжка.

— Давай вместе сфотографируемся, и ты пошлешь ей фото, — нашелся замполит.

— Под пальмами, что ли? — в раздумье проговорил механик.

При этом взгляд капитан-лейтенанта ожил, редкие рыжие брови ощетинились, отчего он стал похож на ныряющего в воду зверька. Но так же быстро настроение и поменялось. Пропала нервозность, взгляд стал спокойнее и увереннее.

«Высокореактивный индивид, — дал ему определение Алексей, — с таким следует быть осторожнее, особенно в словах. Реагирует моментально, особо не задумываясь об их смысле и последствиях», — подсказывали Коркину полученные знания на лекциях по психологии[33].

— Хорошая мысль, — с благодарностью проговорил тот.

— Ну вот и договорились. Сегодня же у пальмы на пляже и сфоткаемся, — предложил Алексей.

— Зачем заходил, замполит? — примирительно спросил Аксенов.

— Предлагаю перед выходом в Дананг провести комсомольское собрание в твоей боевой части. Вот за этим и заходил.

Комсомольское собрание требовало подготовки. Азы политработы учили, что нужно заранее написать постановление, определить выступающих и подготовить доклад. В этот раз на бумажную работу времени не было. До выхода оставалось дня три.

Собрание решили провести после ужина на верхней палубе. Днем стоял зной, и железо раскалялось на солнце, как сковородка. В жару «адмиральский» послеобеденный сон обычно проводили, обернувшись намоченной холодной водой простыней. Сложнее всех приходилось морякам электромеханической боевой части. Механизмы корабля работали, не останавливаясь, отчего температура воздуха в трюмных помещениях доходила до плюс сорока пяти градусов. Вахтенная смена находилась там не более двух часов.

Собрание началось сразу же после ужина. Было приятно расстегнуть тропическую куртку и подставить грудь прохладному вечернему ветерку. Курильщики делали последние затяжки, тоже наслаждаясь прохладой. Во всем чувствовалась расслабленность и томная медлительность. Матросы не спеша занимали места, но скамеек всем не хватило, и люди усаживались прямо на теплой, еще не остывшей от дневного зноя палубе. Однотонно гудел дизель-генератор, порыв ветра иногда обволакивал всех едким дымом отработанного топлива. Тропическая ночь опустилась неожиданно и внезапно. Лишь звезды совсем низко висели над головами. Они светили здесь по-особому ярко.

— Кто за то, чтобы открыть комсомольское собрание? Прошу поднять руки, — начал процедуру комсорг — старшина первой статьи Слюсаренко.

Закончив необходимые формальности, комсорг предоставил слово командиру. Матросы рассеянно слушали доклад, который делал капитан-лейтенант Аксенов.

— Товарищи комсомольцы! Перед экипажем корабля поставлена новая задача — выйти в море и следовать в порт Дананг. В ходе перехода пройдут артиллерийские учения. Мы должны обеспечить не только движение корабля, но и бесперебойную подачу электроэнергии на артустановки, другие жизненно важные объекты.

Аксенов знал, о чем говорить, как поставить морякам задачу. Но собрание в этот раз пошло по другому пути. Комсомольцы стали жаловаться на отсутствие чая на боевых постах. Потом дошло и до питания.

— Хлеб есть просто невозможно, — поддержал коллектив комсорг Слюсаренко.

— Пломбы из зубов вытягивает, как пластилин. Поэтому куски хлеба матросы и разбрасывают.

— Хлеб коки готовят на самом деле плохо, хоть и проходили обучение еще в базе, — поддержал Коркин комсорга, — предлагайте, что нужно сделать. Ведь хлеб следует беречь. Он создается трудом и потом советского народа, и мы получаем его не за деньги. Советские люди тем самым выражают уверенность в своих защитниках. А в море вопросы экономии продуктов питания должны привлекать максимум внимания. К тому же качественное питание — это наше с вами здоровье.

В свете прожекторов, направленных на собравшихся, мелькали насекомые. Они слетались на яркий свет. Их было так много, что луч мощной лампы тускнел, как забрызганные грязью машинные фары.

— Предлагаю к кокам прикрепить помощников, по графику, от всех подразделений. Ввести в строй кондиционер на камбузе. Вот и будет стимул лучше хлеб готовить, — уверенно сказал комсорг.

Подумав, добавил:

— А остатки хлеба следует бачковым[34] собирать и относить на камбуз. Коки пусть делают сухари и разрешают желающим их брать в любое время.

После собрания по традиции для свободных от вахты матросов на верхней палубе крутили «Добровольцев». История о первых метростроевцах, испанских добровольцах, Великой Отечественной войне до сих пор не оставляет равнодушными. Это светлый фильм о любви и счастье простых ребят-комсомольцев. Он был эффективнее любых политзанятий. Фильмы показывали каждый вечер, если корабль стоял у пирса. Лишь там была возможность поменять свои бобины на фильмы с других кораблей. Свой-то лимит полученных на кинобазе фильмов замполит исчерпал уже на третий месяц боевой службы. Правда, начпо ругался, заставлял разнообразить досуг за счет викторин, тематических вечеров. Но какие уж в море викторины? После окончания любого мероприятия все равно крутили на киноустановке «Украина» очередной отечественный фильм. Пленка после многократного использования часто рвалась на самом интересном месте. Тогда зрители во все горло кричали: «Киномеханика на мыло!» Тем самым уставшие за день от жары и работы люди выплескивали в вечернюю прохладу накопившееся раздражение.

Наконец, все приготовления были закончены, корабль вышел в море. Погода стояла солнечная, но приносила некоторое неудобство океанская зыбь. Волна шла по ходу корабля и не создавала качки. Лишь с интервалом минут в пять нос корабля зарывался в набегающую волну, корма задиралась, а затем медленно опускалась. При этом вахтенный офицер объявлял по громкой трансляции:

— Вниманию экипажа, корабль входит в океанскую волну! — что означало повременить с перемещением внутри корабля.

Учения с артстрельбой по имитированной воздушной цели экипаж провел довольно уверенно, поразив все самолеты «противника». Правда, как всегда, не обошлось без неприятностей. Перед самой стрельбой выяснилось, что вышел из строя стабилизатор качки, система «Грот». Оказалось, технический спирт, заправленный в систему стабилизации, неизвестно куда испарился. Командир штурманской боевой части капитан-лейтенант Парамонов лишь разводил руками, пытаясь объяснить, куда же он делся. Разрядил обстановку механик.

— Наверное, его выпил главный штурман эскадры. Я перед выходом в море видел, как наш штурман тащил по пирсу в штаб трехлитровую банку. Запах стоял! — пошутил он.

— Лучше бы перед выходом наши штурманы провели комсомольское собрание, — ехидно закончил капитан-лейтенант Аксенов, — вот механики провели, и у них все в порядке.

К слову сказать, штурмана считались корабельной интеллигенцией и задачи выполняли всегда не спеша, но без нареканий.

«Нужно проучить нашего зарвавшегося штурмана», — подумал в этот момент Алексей. Удобный случай не заставил себя долго ждать. С приходом в Дананг выяснилось, что помощник не успел получить муку. Такого подвоха они с командиром никак не ожидали. Без хлеба не продержаться. Отправили пятерых моряков из штурманской боевой части на стоявший рядом советский рыболовецкий траулер. Помощник за муку расплатился спиртом. Алексей встретил их случайно у трапа, когда те разгружали с машины злополучные мешки. Сразу же заметил, что матросы подвыпившие. Но всю машину разгрузили. С пьяным человеком разговаривать бесполезно, и он отложил разговор до утра. На следующий день пригласил штурмана вместе с провинившимися матросами к себе.

— Рассказывайте, почему выпили?

— Товарищ замполит, — сразу же нашелся один из моряков, — были встречены очень тепло гражданскими моряками и не смогли отказаться от ста граммов.

— Идите, работайте, — решив не ругаться на моряков, Коркин отпустил их.

Ребята с быстротой молнии выбежали из каюты замполита.

— Ну что ж, товарищ старший лейтенант, — вкрадчиво начал Алексей.

Штурман, понимая свою ошибку, заерзал в кресле. Алексей надеялся, что тот первый приведет аргументы в оправдание допущенной ошибки в контроле за личным составом. Так и вышло.

— Матросы эти на самом лучшем счету, — медленно и полушепотом начал штурман. — Не могу объяснить, почему им пришло в голову напиться вчера.

— Потому и не можете, что не работаете с личным составом. То у вас в самый ответственный момент боевой стрельбы выходит из строя материальная часть, то моряки пьют. А командир боевой части знать ничего не знает. Может быть, устали за месяц боевой службы? — жестко спросил замполит.

Он вспомнил, как еще в родной базе, перед самым походом, именно в штурманском посту совершенно случайно обнаружил брагу, заправленную в огнетушитель. Изготовление алкоголя в корабельных условиях поражало своей простотой и матросской находчивостью. Огнетушитель промывался, затем заправлялся кипяченой водой с порцией дрожжей. Потом пломбировался и возвращался на свое штатное место. Каким-то образом моряки определяли его готовность, иначе емкость просто могла взорваться. Тогда, чтобы не поднимать шума перед проверяющими, спустили все на тормозах.

— Объявляю штурманской боевой части недельный оргпериод, — жестко подытожил Алексей. Оргпериод означал запрет на просмотр фильмов, внеплановые учебные тревоги и построения личного состава. Конечно, тем самым подрывался авторитет командира боевой части. Но Алексею это и было нужно.

Удовлетворенный воспитательной беседой, Коркин вышел на верхнюю палубу. Солнце клонилось к закату. С моря дул освежающий ветерок. Остро пахло свежей краской. Моряки покрывали стальную палубу темно-красной грунтовкой — готовились к приему делегации вьетнамских военно-морских офицеров.

На следующий день к ужину прибыла дружественная делегация в количестве десяти офицеров. Все в белых рубашках и синих брюках. Коричневые сандалии одеты на босу ногу. Чинно уселись за большой стол в кают-компании, накрытый белоснежной скатертью. Обошлись без разносолов: бутылки сухого «токайского», фрукты и американские сигареты «Mai». Многие из вьетнамцев неплохо знали русский язык, так как обучались в советских военно-морских училищах.

— Мы сейчас живем, как вы в двадцатые годы, — начал разговор коренастый, седой комиссар военно-морской базы, — экономика разрушена войной с американским агрессором. С продуктами питания и с одеждой очень плохо. Спасибо дружеской помощи советского народа. Вы нам сильно помогаете. Несмотря на временные трудности, военные моряки всем необходимым для службы обеспечены. Дисциплина и боевая готовность на самом высоком уровне. Матросы знают, что их всем обеспечивает народ, отрывая от себя последний кусок хлеба.

Все с пониманием выслушали вступительную речь комиссара. Алексей вспомнил свое выступление на комсомольском собрании о бережном отношении к хлебу. Мы его выбрасываем, подумал он про себя, а вьетнамцам попросту хлеба не хватает, как и других продуктов питания. По воскресеньям они вообще снимают матросов с довольствия и те стайками бродят по берегу после утреннего отлива, собирая ракушки и другие дары моря. Некоторые командиры, чтобы предотвратить дезертирство, отпускают матросов на три-четыре месяца в отпуск.

Наш командир, как радушный хозяин, конечно, первый тост предложил за советско-вьетнамскую дружбу. После третьего бокала вьетнамцы дружно закурили. Кондиционер не успевал справляться с сигаретным дымом.

— Товарищ комиссар, — полез с несанкционированным вопросом штурман, — скажите, каково денежное довольствие на флоте?

Алексей про себя подумал, что не сделал товарищ выводов из беседы. Следовало бы заслушать его на партсобрании. Было видно, что комиссар остался недоволен вопросом, но ситуацию разрядил механик.

— Скажите, у вас проводится физзарядка?

Это был один из многих запланированных вопросов, которые начпо лично отбирал для встречи.

Взгляд комиссара потеплел, и он с удовлетворением ответил:

— Обязательно проводится. Перед ее началом офицер спрашивает: «Для чего закалять тело?» Моряки отвечают: «Для мощи нашего оружия!» Также проводятся и занятия по боевой подготовке. Таким образом, человек заранее морально настраивается на добросовестное выполнение задачи.

После нескольких затяжек сигареты комиссар продолжил:

— Офицер у нас получает небольшие деньги. Так, старший лейтенант — 300 донг в месяц.

Штурман опять полез с комментарием:

— Один рубль — это 10 донг. По-нашему 30 рублей. На эти деньги лишь хлеба да сигарет можно купить.

Похоже, штурмана понесло от выпитого вина. Видно было, что комиссар это понял, и с ласковой улыбкой продолжил:

— Для военнослужащих государство ввело систему льгот. Например, один раз в год — оплачиваемый отпуск на двадцать дней. Бесплатный проезд.

Но было видно, что штурман никак не угомонится. Тогда Алексей, чтобы прервать его попытки засыпать гостей неудобными вопросами, сказал:

— Товарищ комиссар, у нас коммунист Парамонов по причине частой морской болезни вынужден пропускать политзанятия. Мы поправим его, пригласим на партсобрание и поручим сделать доклад о современном состоянии социально-экономической жизни братского вьетнамского народа. Мы знаем, что ваш героический народ победит разруху, так же как победил американских оккупантов.

Все стороны остались довольны таким поворотом разговора, и вечер быстро перешел в стадию простого человеческого общения. В заключение советским морякам подарили по зеркальцу в виде якоря, а вьетнамцам — по комплекту постельного белья. Союзники остались довольны.

На той же неделе Алексей с группой моряков отправился в культпоход в город. То, что он там увидел, помогло понять, почему комиссару так неприятно было отвечать на вопросы штурмана.

Люди жили очень бедно, в лачугах. Спали на голом полу, подстелив тонкие циновки. Везде мусор. Транспорта мало, в основном велосипедисты. Но женщины и здесь оставались женщинами. В цветастых блузках и расклешенных брючках, в шляпках с красным и желтым низом они смотрелись весьма привлекательно. Так и хотелось заглянуть под поле шляпки, чтобы увидеть смазливое личико.

На перекрестках стояли автоматчики, в городе действовал комендантский час. Говорили, что по городу бродят дезертиры и бандитские группы. Все это — наследие оккупации.

Моряки удивились, когда их гид, вьетнамец, старший лейтенант, рассказал о свободном хождении американского доллара и разрешенной частной торговле.

Все обратили внимание на отсутствие заборов. Вместо них была натянута колючая проволока. Правда, картину общего убожества скрашивало добродушие и улыбчивость местного населения. Группа моряков свернула в узкий переулок, застроенный невысокими двухэтажными домиками. Все были выкрашены в желтый цвет. Окна, витрины, двери — все распахнуто, прилавки, столики выдвинуты на тротуары. На дверях, в окнах развешаны плетеные корзины, сумки, метелки, искусственные цветы.

— Улица Причесок, — прокомментировал гид, — старинный квартал с множеством крохотных лавочек и частных ресторанчиков. Здесь немноголюдно, лишь беспрестанно снуют велосипедисты и иногда появляются велорикшы, которые возят в колясках стариков или женщин с детьми.

Вьетнамский офицер предложил зайти в один из таких магазинчиков. Внутри помещения располагались прилавки с одеждой и сувенирами. Здесь же было оборудовано и уютное кафе. Посетителей не было. Алексей вместе со старшиной первой статьи Слюсаренко присел за столик и жестом позвал официантку. Подошла маленькая черноволосая девушка, одетая в белоснежный брючный костюм. Моряки дружно повернулись в ее сторону, настолько она была красива и совсем не похожа на вьетнамку. Ее огромные глаза светились озорством, а черные волосы подчеркивали белизну лица.

На приличном русском языке она спросила:

— Чая, кофе, сладкое?

Слюсаренко вопросительно посмотрел на замполита. Деньги для выхода в город находились у него.

— Чай и сладкое, — предложил тот.

Девушка упругой кошачьей походкой удалилась за стойку бара.

Слюсаренко все это время сопровождал ее взглядом.

— Понравилась? — спросил моряка Алексей.

Ответа не последовало.

Группа наших моряков столпилась у прилавка с сувенирами. Они знали, что можно купить лишь самую дешевую вещь, так как воскресные деньги — сущие копейки. Привести домой заграничный сувенир хотел каждый. Поэтому проблемой командования в заграничных портах был так называемый «ченьч». В основном моряки обменивали у вьетнамцев свою форму одежды на солнцезащитные очки, кепки и футболки с американскими логотипами.

Алексею покупать заморские безделушки было ни к чему. Он знал, что на боны во владивостокском «Альбатросе» купит качественную одежду и радиотехнику. То же самое могли бы сделать и моряки срочной службы по приходе в базу, но они жили в силу своей молодости днем сегодняшним.

В это время девушка поставила на шатающийся пластмассовый столик чайные приборы и большой яблочный пирог со словами «подарок моей мамы советским морякам. Приятного аппетита».

Моряки переглянулись в недоумении.

— Значит, она не просто официантка, а дочка хозяйки кафе, — вслух сказал Алексей. Он допивал вторую чашку легкого зеленого чая, а Слюсаренко во все глаза смотрел на девушку, которая так и не уходила из-за стойки. Она как загипнотизированная смотрела на моряка.

Чтобы не привлекать внимания остальных посетителей, Алексей предложил девушке присесть к ним за столик. Но та отрицательно покачала головой и лишь тихо проговорила:

— Потом.

Он уже знал, что вьетнамцы всегда так говорят, по поводу и без повода. Тогда Алексей решил воспользоваться лексиконом недавно прочитанного советско-вьетнамского разговорника.

— Когай, — проговорил он, что означало «девушка».

Замполит посмотрел на старшину, на его заблестевшие глаза и забыл продолжение. Из неудобной ситуации Алексей попытался выйти, повторив обращение с добавлением приветствия на английском языке.

— Когай, гуд монинг, — смешал он все в кучу.

Девушка еле заметно дернулась и послушно присела на краешек стула. Но ни Слюсаренко, ни она так и не притронулись к чашкам уже остывшего чая. Они смотрели друг на друга и молчали.

Наконец моряк тихо спросил:

— Товарищ замполит, можно я оставлю ей свой домашний адрес?

Алексей с улыбкой подумал, что в другой обстановке он ответил бы матросу, что «можно Машку за ляжку», а на флоте говорят «разрешите».

Она уловила озорное настроение Коркина. И с какой-то обреченностью во все глаза смотрела на молодого лейтенанта. Отчего обоим стало как-то не по себе. Все стороны понимали — перспективы отношений не будет. Знакомство с иностранцами запрещено Памяткой сходящего на берег в иностранном порту.

— Валяй, пиши. Да не забудьте пригласить на свадьбу, — вдруг сказал Алексей и сам ошалел от своей смелости. Он вдруг вспомнил слова гида, в шутку предложившего обращаться к понравившимся женщинам «ток ив ко», что значит «я тебя люблю». Алексей так и сказал с улыбкой и показал пальцем на своего соседа. — Ток ив ко. — А на прощание добавил: — Кам-энь, — что означало «спасибо».

Боевая служба завершилась через месяц. Экипаж получил хорошую оценку, а они с командиром — по медали «За боевые заслуги». Алексей уже забыл случай в данангском кафе, как Слюсаренко напомнил. Старшина зашел к нему в каюту, чтобы попрощаться. Он уходил на дембель. Алексей усадил его за стол в своей тесной каюте, разлил в стаканы с желтыми подстаканниками зеленый чай. Они начали неспешный разговор.

— Хочу остаться работать во Владике, — первым начал моряк. — Устроюсь мотористом на гражданское судно.

— Наверное, правильно, ты парень толковый, все же мы тебя на корабле и в партию приняли. Во Владивостоке больше возможностей заработать и получить образование. А почему ты не захотел остаться служить на корабле мичманом?

— Курица не птица, мичман не офицер, — шуткой ответил старшина.

Алексей вспомнил, что и ему в архангельском учебном отряде, еще на срочной службе, предлагали перейти в школу мичманов. Он решил тогда точно так же и стал офицером. Хотя жизнь мичмана казалась намного легче, чем матроса-срочника. Старшина Жантоев, командир учебного взвода, построил тогда на плацу всех отказавшихся от перспективы стать мичманом и спросил своим восточным вкрадчивым голосом: «Фотографы есть?»

Многие почему-то подумали, что знание фотодела несколько облегчит службу, и человека три сделали шаг вперед. Двадцать моряков, оставшихся в строю, с завистью смотрели на счастливчиков. А те, распрямив плечи, предвкушали работу в теплой фотомастерской. Там-то точно можно будет выспаться. Именно сон являлся в то время основным желанием и заветной мечтой курсантов, стоявших в строю на холодном ноябрьском ветру.

— Видите кучу угля? — не меняя интонации, спросил «фотографов» взводный.

Все посмотрели на огромную насыпь вмерзшего в землю угля возле котельной. Наступила звенящая тишина. Ожидание неизвестности повисло на замерших и хлюпающих носах любителей тепла и домашнего уюта.

— Берите ломы и уменьшите эту кучу раз в десять, — уже грозно приказал Жантоев.

Воспоминания вспыхнули неожиданно и так же погасли, как искра от костра. Сделав глоток чая, Алексей продолжил разговор.

— Я посоветовал бы тебе учиться. Рекомендацию за пять минут напишу.

— Да я и сам хотел на эту тему посоветоваться.

— В чем же дело? Советуйся!

— Думаю поступить в институт восточных языков.

— Ну что ж, рекомендация у тебя, считай, в кармане, — одобрил выбор старшины замполит. — А тут не замешана та девушка, вьетнамка? — поинтересовался он.

Слюсаренко ответил просто, мол, мы переписываемся.

Шел 1988 год, и они не могли знать, что совсем скоро жизнь круто изменится и уже не будет страны, в которой они родились, — Советского Союза.

Глава седьмая

Девушка из Дананга

Андрей Слюсаренко, хотя и мечтал о работе на рыболовецком сейнере, устроился на берегу доковым рабочим Владивостокского судоремонтного завода. В один из дождливых майских дней он отнес документы в приемную комиссию Дальневосточного государственного университета на факультет восточных языков.

Три года службы научили его не бояться трудностей, верить в лучшее, ценить дружбу. Андрей и служил, и сейчас работал по морали своего отца, токаря уральского завода: «Сынок! Отдавай всего себя работе, и люди, начальство обязательно заметят твое трудолюбие и воздадут должное».

Несколько месяцев трудовой деятельности в заводском доке доказали правоту отца. Коллективу парень пришелся по душе. Поэтому, когда отдавал мастеру заявление на увольнение, он получил важную для себя оценку. Пожилой человек в промасленной брезентовой куртке напутствовал его:

— Андрей, жалко тебя отпускать. Но получить образование важнее. Флотская и рабочая закалка, уверен, пойдет тебе впрок.

Подумав, добавил:

— Приходи работать в вечернюю смену, на студенческую стипендию долго не протянешь.

Учеба давалась тяжело, но природная склонность к языку и трудолюбие сделали свое дело. Второй курс очного отделения Андрей заканчивал уверенным середняком.

С Ти-Хай, так звали девушку из Дананга, они переписывались. Андрей узнал, что ее имя означает «первая дочь». Забавно, но у нее было и второе имя — Щенок. По старинному поверью ребенка с некрасивым именем боги не захотят забрать к себе или навредят ему.

Их отношения даже любовью на расстоянии назвать было сложно. Скорее все походило на дружбу. Да и что их могло объединять? Разные люди, разные страны… Как-то Андрей получил письмо, где она писала о возможном приезде во Владивосток. Без дальнейших объяснений.

В один из обычных учебных дней, в феврале 1990 года, Андрей сидел на лекции по политологии. Предмет ввели вместо истории Коммунистической партии. Молодой доцент — пожилые преподаватели вдруг стали обходить стороной новую науку — с упоением рассказывал о возможностях и ценностях демократии и свободы. Его бред никто не записывал, понимая, что зачет будет поставлен даже после пятиминутных рассуждений студента на экзамене. К примеру, о доступности радио «Свобода» для советских моряков, находящихся в дальнем плавании. Лектора постоянно перебивали вопросами из зала типа «Что такое свобода, равенство, братство? Зависит ли свобода от величины банковского счета и почему американская демократия насаждается с помощью войны?».

Доцент старался отвечать, как ему казалось, на простом и доступном языке:

— Советский Союз, направляя войска в Афганистан, насаждал другому народу свое понимание социализма. С оружием в руках. Так же и американская демократия там, где не получается мирным путем, защищает свои идеалы силовым способом.

— Напалмом выжигает неугодных, — выкрикнул из зала какой-то несознательный комсомолец. К тому времени в эту организацию и принимать-то прекратили. А партийная организация института куда-то испарилась. Парторг пропал вместе с партийными взносами и партийной кассой. Лектор прекрасно об этом знал, потому и не думал отвечать на мелкие провокации, наивно полагая, что до торжества настоящей свободы в Стране Советов осталось несколько месяцев.

Комсомолец очередной раз выкрикнул из зала:

— Завтра сделаем Владивосток свободным портом и откроем его для американских военных кораблей!

Доцент отмахнулся от провокации человека, не понимающего перестройки, как от назойливой мухи.

— Обязательно порт Владивостока следует открыть и сделать международным. Тем самым мы на деле подтвердим нашу мирную политику и завоюем доверие всего прогрессивного человечества.

В аудитории смеялись и живо что-то обсуждали, не обращая внимания на комсомольца и доцента. Казалось, лекция нужна только им двоим, а остальные студенты к ней не чувствовали никакого интереса. В это время сосед справа шепнул ему на ухо:

— Старик, у входа в аудиторию тебя ждет девушка. Американка! — с восхищением сообщил он.

Андрей не стал дожидаться окончания лекции и, не обращая внимания на лектора, вышел из помещения. Подумал о Ти-Хай, — как она может здесь оказаться? Для этого нужно получить визу, поступить в институт. Она ни о чем подобном не сообщала, да и писем он уже не получал от нее три месяца. Правда, было одно загадочное сообщение о возможном приезде, и все.

В последнее время ему все чаще приходила мысль о бесперспективности их отношений с вьетнамкой. За два года их переписки Андрей сторонился девчонок-однокурсниц, подсознательно осознавая непрочность своих позиций в отношениях с Ти-Хай. Обещаний и клятв между ними не было. Поэтому переломный момент, понимал Андрей, вот-вот произойдет.

Судьба ведет и проверяет человека. Дает ему шанс или его лишает. В этот раз такой случай представился для них двоих. Правда, чудес не бывает. Два года взаимности на расстоянии, долгие ночи одиночества и жажды встречи, любовных грез накапливались в каждой душе и сердце многослойным пирогом. И этот продукт, изготовленный обоюдным трудом, они должны вкусить одновременно и вместе. Хотя в жизни бывает чаще и по-другому. Люди готовят себя, берегут для встречи с конкретным человеком. Но неожиданная новая встреча, легкая слабость — и ваш душевный пирожок надкусит совсем другой человек. Вы обязательно об этом пожалеете, но это будет после. Измены и предательства никогда не готовятся, они происходят от слабости людей, их эгоизма и преувеличения своих качеств. Такие поступки имеют свойство возвращаться к тому, кто их когда-то совершил. Для судьбы нет понятия сознательного или неосознанного. Событие определяет и направляет само течение человеческой жизни. Человек предполагает, а бог, как говорится, располагает.

Возле огромного окна Андрей увидел маленькую, съежившуюся, как от холода, девушку. Перед ним, как и три года назад в Дананге, оказались ее огромные глаза на белоснежном лице и жесткая черная челка, упрямо прикрывавшая правую бровь. Да, это была Ти-Хай. Увидев его, девушка стремительно бросилась вперед, не побежала, а воспарила над почерневшим цементным полом, как белая чайка над бурной прибрежной волной. В одну секунду Андрей осознал всю серость и незначительность своей прошлой жизни. Тепло ее объятий обожгло шею и грудь! Он удивительно легко поднял ее на руках и впился долгим, бесконечным поцелуем в пахнущие, как ему показалось, морской солью тонкие губы девушки.

Через несколько минут они уже сидели вдвоем в пустой аудитории, держались за руки и смотрели друг другу в глаза. Говорили, не останавливаясь, часто перебивая друг друга.

— После нашего знакомства в Дананге мы жили вместе с мамой. Маленькое кафе на улице Причесок позволяло нам существовать сравнительно безбедно. Я тогда твердо решила учиться в Советском Союзе. Ваше образование у нас ценится и помогает дальнейшему продвижению в профессии. Главное же его достоинство, помимо того, что оно бесплатно, это качество. Чтобы получить заветное направление на учебу, нужно было получить справку о социальном положении от партийной организации города. Семье частного предпринимателя такое разрешение оформить практически невозможно.

Ти-Хай рассказывала о своей жизни, наверное, для того, чтобы наладить душевную связь с симпатичным, но не знакомым ей человеком. С мужчиной родом из большой и великой страны. При этом ей не хотелось любить его только за это. В своей истории она отчетливо видела продолжение любви своей матери. Драматической и неудачной. Боялась и вместе с тем не могла остановиться. На бумаге обо всем никогда не рассказать. Мать в свое время полюбила мужчину другой национальности. Американского солдата. Но тот и не собирался узаконивать отношения с вьетнамской женщиной. Чтобы оправдать свое поведение, а оно подразумевало и выгоду с ее стороны, мать их отношения называла гражданским браком. Хотя и понимала, что является для американца человеком второго сорта и нужна лишь для удовлетворения плотских желаний. Их отношения закончатся, как только подойдет время увольнения его со службы.

Эта связь продолжалась три года, затем ее отец покинул Вьетнам в составе оккупационных войск. Тогда, чтобы спасти себя от репрессий за связь с империалистами и их пособниками, они перебрались из Сайгона в Дананг. Люди, работавшие на старый режим, считались врагами для нового социалистического строя. Она же состояла в содержанках у врага. Сексуальная связь являлась отягчающим обстоятельством. Выручили доллары, оставленные отцом, на которые мать смогла купить небольшую лавку и наладить примитивную торговлю. С тех пор прошло около семнадцати лет, и лишь год назад они получили письмо из США, в котором находилось приглашение в Лос-Анджелес. К нему прилагался чек на большую сумму. Они не смогли воспользоваться приглашением. Предав гласности этот факт, мать с дочкой получили бы поражение в правах, а то и трудовой лагерь. Она видела работавшие на обустройстве дорог женские отряды, одетые в военную форму, но без знаков различия. Таким образом искупалась вина перед новым строем.

О признании отцовства за американским гражданином не могло быть и речи — социалистическое государство не выдавало своих детей капиталистам. Андрей же для нее был своим по идеологии. Их дружба не могла вызвать подозрений в измене Родине.

Между тем девушка продолжала свой рассказ.

— У матери появился мужчина, комиссар с бригады военных кораблей. Он был на приеме на вашем корабле. Благодаря ему, в общем-то, мы и познакомились. Все советские делегации, выходившие в город на экскурсии, следовали по составленному им маршруту. В нем значилось и наше кафе на улице Причесок. Для семьи важна любая помощь, приносившая доход. Сами вьетнамцы к нам практически не заходили и тем более ничего не покупали. Комиссар помог мне с направлением во владивостокский вуз. Я буду изучать русский язык.

Они сразу же начали жить вместе. На них никто не обращал внимания. Все были заняты осмыслением происходящего. Страна погрузилась в череду всевозможных выборов, дискуссий и реформ. Сначала избирали президента России, затем последовала череда кампаний по выборам депутатов в Государственную думу, районных и краевых законодательных собраний. Все это сопровождалось критикой ранее существующего строя, требованиями запрета Коммунистической партии и преследованием бывших коммунистов. Появлялись необычные экономические организации, занимавшиеся консалтингом, аудиторством, дилерством. Тогда многие не понимали их предназначения. Хотя все бросились заниматься посреднической деятельностью, предлагали товар, требуя свой процент. Народ обалдевал от открывшихся вдруг возможностей купить все, что пожелаешь. Раньше имелись деньги, но не было нужных товаров. Сейчас товары появились, но у населения не было денег. Борьба противоположностей в природе прямо по Дарвину. При этом основным лозунгом нового бизнеса служил принцип «обмани ближнего». Этого требовали правила накопления первоначального капитала. «В природе выживает сильнейший» — гласит закон дарвинизма.

Вузовские аудитории превратились в импровизированные склады вещей и продуктов питания. Наступило мнимое изобилие, чего никогда не было в Советском Союзе. Владивосток стал походить на огромную барахолку. Да и сам город неожиданно открылся для всех желающих. Его улицы быстро заполнили китайцы, японцы и корейцы. Как грибы, вырастали всевозможные кафе с экзотической восточной кухней. Рынок и деньги успешно преодолевали, казалось, непреодолимые преграды в виде коммунистической идеологии. Она рухнула неожиданно и незаметно для большинства населения огромной страны. Крушения империи коммунист Андрей Слюсаренко тем более не заметил. Молодые люди любили друг друга и были счастливы. Им казалось, что весь этот мир существует для них одних, а остальные люди — лишь приложение к их жизни. Понимали, что окружающий мир следовало уважать и не мешать ему развиваться. Но не более того. Обособляться опасно, нужно не выделяться из толпы и для виду соблюдать принятые большинством правила поведения. Под впечатлением от происходящих вокруг них событий, постоянной нехватки денег и родилась мысль открыть свой бизнес. Такой опыт у Ти-Хай уже был.

— Андрей, у меня чек на двести тысяч долларов, — как-то проговорилась она. — На моей родине мы не можем снять такую сумму. Воспользоваться ею также не получится. Почему бы нам не попробовать открыть свое дело? Скажем, то же кафе вьетнамской кухни?

— Не знаю, как это делается, но попробовать можно, — подумав, ответил Андрей. — А откуда у тебя такая большая сумма?

— Еще во Вьетнаме нам ее прислал мой американский отец. В письме говорилось, что это для переезда в Лос-Анджелес. Он там живет и хотел меня удочерить. Но я его ни разу не видела. Да и приживалкой быть не хочется. Нам выпал с тобой случай самим встать на ноги. Первоначальный капитал есть. Дело за малым — создать предприятие и приступить к работе. Заработаем денег и вместе поедем в США.

— Никуда мы не поедем, будем жить в новой России. Тем более и ты будешь ее гражданкой, — уверенно ответил Андрей.

— Да нет, я гражданка своей страны! Но с тобой готова поменять и гражданство, — улыбаясь, ответила женщина.

Однако для начала им следовало узаконить отношения. На этом настояла сама Ти-Хай. Такое решение давало возможность получить российский паспорт.

— Совместная собственность лишь укрепит молодую семью, — так же справедливо рассудила юная бизнесменка.

В загсе на удивление быстро выписали свидетельство о браке с иностранкой и выдали справку с просьбой в Министерство иностранных дел о получении нового гражданства. Правда, в конверт заведующей пришлось положить несколько купюр самой твердой валюты. В дальнейшем они не раз убеждались в волшебной силе зеленых бумажек, выпускающихся Федеральной резервной системой США. Андрей же получил первый опыт влияния денег на людей как способа решения многих проблем. Платить приходилось за каждую встречу с чиновниками, не говоря уже о нужной разрешительной бумаге.

Оформление аренды и частного предпринимательства, выбор помещения отнимали все силы и время. Деньги же чудесным образом разрешали, казалось бы, неразрешимые проблемы. Помещение под кафе им выделили в самом центре города, на улице Ленина, возле флотского Дома офицеров. В последний момент ребята поменяли название на более конкурентоспособное — «Американские бигмаки». Названий кафе в городе было множество, но до такого еще никто не додумался.

А вскоре во Владивосток прилетел в командировку Алексей Коркин. Тогда он уже служил в Москве, в Главном штабе Военно-морского флота. За это время нужно было успеть отметиться в управлении воспитательной работы Тихоокеанского флота, поработать в бригаде кораблей, ремонтировавших другие корабли в Дальзаводе. Обменять доллары на рубли. Он подсчитал, что получит прибыль, если четыреста долларов, которые у него были, продаст во Владивостоке за 15 рублей. Вернувшись в Москву, купит доллары уже за 7 рублей. Навар в целых 29 долларов.

В Дальзаводе его уже ожидал давнишний товарищ Владимир Белов. Он встретил московского инспектора прямо у трапа штабного эсминца. Всегда молодцевато подтянутый и в отутюженной форме, Володя встречал друга и однокурсника по училищу в потертом альпаке[35] с незастегнутой молнией. Брюки не первой свежести, но черные ботинки блестели ярким неестественным блеском. Всем своим видом капитан третьего ранга демонстрировал свое руководящее положение на крупном ремзаводе. Хозяйство у Белова и правда было огромным. Территория судоремонтного завода протянулась на несколько километров вдоль бухты Золотой Рог. На узкой полоске прибрежной земли, прижавшись друг к другу бортами, стояли военные корабли и гражданские суда. Надстройки покрывали строительные леса. Все это войско походило на больных людей, стоящих в очереди на операцию. Они жались друг к другу, а над ними, как врачи со скальпелями в виде стрелы, возвышались огромные краны. Не спеша, монотонно, почти что беззвучно они зависали над кораблями, что-то цепляли и отправляли тяжелый груз на берег. Там, в огромных одноэтажных кирпичных цехах, доставленное железо и механизмы ремонтировали, прямили, красили.

— Заместитель командира бригады ремонтирующихся кораблей по воспитательной работе, — лихо отрекомендовался тот, не прикладывая правой руки к пилотке с вышитым, но почерневшим «крабом»[36].

Друзья обнялись и не спеша взошли по стальному трапу на палубу корабля. Несмотря на долгую разлуку, разговор как-то не заладился.

Шел 1990 год. Обстановка в стране напоминала море перед штормом. Внешне тихо, но тучи затягивали небо, усиливался ветер. Волны с белыми барашками предвещали большое волнение. Чайки, слегка покружив, садились на волну. Как по старой морской примете: «Если чайка села в воду, жди хорошую погоду, если села на волну, моряку сулит беду».

Владимир Белов служил по старому и более понятному названию начальником политотдела бригады ремонтирующихся кораблей в Дальзаводе. Личный состав постоянно менялся. Их перебрасывали на боевые корабли, а в заводе оставались, как правило, военнослужащие с сомнительной репутацией. Для нарушителей воинской дисциплины, как считали командиры, это являлось серьезным наказанием. Правда, заводские матросы совсем не чувствовали себя обделенными. То откровенно бездельничали, то ходили в самоволки, пользуясь тем, что завод охранялся гражданским ВОХРом[37].

С десяток кораблей нашли здесь постоянную прописку. Их почему-то никак не могли отремонтировать. В силу особых условий службы, присутствия на кораблях гражданских рабочих основное внимание приходилось уделять мерам производственной безопасности и сохранению остатков воинской дисциплины. Пьянство было основной проблемой. Офицеры пили на берегу, матросы проносили спиртное на корабль. Ситуация усугублялась разговорами о свободе слова, послаблениях в службе, повальной критикой советского образа жизни и, соответственно, требований командования.

— Давай прогуляемся, — предложил Владимир, — покажу тебе интересный корабль.

Друзья снова сошли на берег и двинулись вдоль стоящих кормой к причалу сплошной линии кораблей. Вскоре они молча подошли к высокой корме противолодочного корабля 153-го проекта. В силуэте обезоруженного, с ржавыми бортами, некогда бороздившего своим стальным форштевнем Тихий океан корабля было что-то до боли знакомое.

— Узнаёшь? — спросил Белов.

— Удружил!.. Это же мой корабль… Ему и пятнадцати лет нет, почему его поставили на разрезку?

— Ну, брат, не я решение принимаю. Средств у флота нет, чтобы его содержать. Вот и решено порезать на металлолом да продать в Японию.

— Как это — продать, ему еще в море ходить да ходить, — не скрывая раздражения, ответил Алексей.

— Перестройка закончилась, мы входим в мировую капиталистическую экономику. Поэтому врагов у нас сегодня нет, одни друзья. В кавычках, конечно, — сыронизировал Владимир.

Вместо трапа на корме были закреплены две широкие деревянных доски, по которым они и поднялись на борт. Алексей увидел картину разрухи: темными глазницами зияли проходы в переборках, двери отсутствовали, палуба залита маслом, кругом свалки ржавого железа, обрывки проводов. В рубке дежурного выворочены все приборы, срезана мебель и сейфы. Корабль был похож на искалеченного и израненного бойца. С каждым порывом ветра его корпус стонал, как живое существо в предсмертных судорогах. Но это была не мольба о помощи, а обреченность на смерть стойкого и сильного духом моряка. Он выполнил свой долг до конца, и пришло время погибнуть до срока. Именно это и было обидно.

Алексей полной грудью вдохнул в себя специфический запах резины и топлива вперемежку с солоноватой морской влагой, исходящей с залива. Вспомнил, как жена, стирая его форменную одежду, жаловалась: не могу вывести этот корабельный запах. Она ревновала его к кораблю, на котором он проводил тогда основное время. Коркин поймал себя на мысли, что сегодня сам жалеет свой бывший морской дом. Как сильно он был когда-то привязан к нему. «На корабле дома, на берегу в гостях» — справедливо объясняла его состояние старая флотская поговорка.

Молча и скорбно, как будто возвращаясь с похорон давнего боевого товарища, они покинули борт корабля. Унылое настроение Алексея почувствовал и Владимир.

— Недавно похоронили контр-адмирала Сергеева. Помнишь комбрига в Камрани? — неожиданно сказал он.

— Конечно помню! Замечательный командир. А что с ним случилось?

— Инфаркт. Умер в рабочем кабинете штаба флота. Не выдержал бедлама. А как можно быть безучастным? Всю жизнь отдал флоту. Присутствовать при его гибели для него было смерти подобно. Он же за все переживал. Нет топлива — ругался, звонил в Москву. Нет денежного довольствия — также обрывал у всех начальников провода телефонов. Но все его усилия не давали результатов. Он не понимал или не хотел понимать, что происходит со страной, а значит, и с флотом.

Друзья остановились для того, чтобы скорректировать свои планы. Время близилось к обеду, но на эсминец идти не хотелось. Да и надобности особой не было. Требовалось общение, хотелось высказаться о наболевшем. Белов, как всегда, уловил настроение товарища.

— Пойдем пообедаем в городе? Знаю хорошее кафе. Там тихо и вкусно кормят. Хозяин его, в отличие от других харчевен, которых множество, наш, моряк.

— Согласен. Там поговорим о командировке.

Друзья поднялись по Светланскому переулку и вышли прямо на улицу Ленина, к Дому офицеров.

— Улицу Ленина переименовали в Светлановскую, — равнодушно сказал Владимир.

— В Москве тоже сплошные переименования, да еще памятники с деятелями Компартии снимают, — в тон ему ответил Алексей. — За переименованиями улиц последуют города. — Подумав, он продолжил: — Может, и Дом офицеров флота переименуют в офицерское собрание? Наверное, так и будет, а потом совсем от него откажутся. За изменением названий всегда идет смена идеологии.

— А есть ли сегодня идея и цель у нового Российского государства? — спросил Владимир.

— Сомневаешься или не знаешь? — с горькой иронией спросил Алексей.

— Честно скажу, не знаю.

— Вот поэтому-то у тебя на бригаде и подняли единственный на всем флоте трехцветный российский флаг вместо военно-морского, — с укоризной сказал Алексей. Он произнес это с обидой, как будто флаг был знаменем изменников Родины.

— Было такое дело. Начальник штаба бригады решил отличиться перед новой властью.

— И как власть оценила его поступок?

— Оценила. Стал комбригом и городским депутатом. Но ко мне он мало отношения имел. Скорее ты его воспитывал. Помнишь Парамонова, штурмана твоего сторожевика?

— Он у тебя комбриг? — не скрывая удивления, спросил Алексей.

— А то! Твой воспитанник.

— Да, мало я его учил работе с личным составом, — с досадой ответил Алексей.

— Зато на публику он работает неплохо. Вот, например, построит экипаж корабля, прочитает лекцию по борьбе с неуставными взаимоотношениями, а потом дает команду разложить на палубе аварийно-спасательные средства. Как положено — с топорами, кувалдами и пилами. Говорит, берите, молодые матросы, при мне кувалды и топоры. Бейте ими своих обидчиков. Только при мне бейте, а без меня не нужно. Смех и грех от такого командира.

А вот еще одна недавняя история. Заходит вечером Парамонов на эсминец. Встречает его у трапа моряк без оружия.

— Где твой автомат? — спрашивает у бойца комбриг.

— Упал за борт, утонул, — спокойно отвечает матросик.

— Достать оружие со дна морского, а не то вам всем «тюрьма-берия»! — кричит комбриг.

На корабле собрали всех списанных с плавсостава. Тупых и бесполезных, одним словом, «лумумбы». Собрались вечером эти самые «лумумбы» на корме и решили снарядить водолаза. Нашли самого опытного из тупых. Одели его в фуфайку, ватник, сапоги. Ну, значит, чтобы не замерз на дне морском. А дабы удобнее было искать его в темноте, вручили фонарик, который догадались упаковать в целлофановый пакет, чтобы не промок. На веревке «водолаза» спустили за борт. Блин, а он, как дерьмо, не тонет. Не погружается. Привязали груз, гирю пуда два. Все закончилось тем, что чуть моряка не утопили. А в объяснительных записках в прокуратуру написали, что руководил водолазными работами комбриг. С тех пор ему и дали на бригаде кличку — Комбриг Лумумбы. Его и на кораблях-то не бывает. Все на митингах демократических да на заседаниях городского собрания.

— А что, командир не управляется с моряками? — спросил Коркин.

— Командир сторожевика капитан третьего ранга Постников боится даже в кубрик заходить. Праздники там отмечают веселее всех на бригаде. Я как-то перед Новым годом обходил боевые посты на этом корабле. Водку искал. Все на удивление чисто. Собрался уходить. Смотрю, а стволы артустановки, как при подготовке к стрельбе, вертикально торчат. Спросил Постникова, что это значит? Только плечами пожал. Опусти, говорю, сам стволы. Он ручным механизмом их начал опускать вниз, а я смотрю в дуло орудия. Вдруг вижу, из створа мне в лицо летит снаряд. Еле успел увернуться. Оказалось, вылетела бутылка водки. Затем еще три штуки. Вот такой там служит прохиндейский народ.

Алексею хотелось побольше узнать о Постникове, не бывший ли это старпом с Тимофеевки?

— Мы пришли, — прервал разговор Белов.

На двухэтажном старинном особняке висела красочная вывеска «Американские бигмаки».

Внутри заведение напоминало восточное кафе с драконами и экзотическими цветами. Пахло благовониями и сладостями. В большом зале было много народа.

Белов по-хозяйски провел его через весь зал. Друзья оказались в небольшой уютной отдельной комнатке. Видимо, он здесь бывал много раз.

Официантке заказали обед — бигмак с зеленым чаем.

— Рассказывай, с чем к нам пожаловал? — продолжил разговор Белов.

— В командировочном задании значится «оказание помощи командованию флота в информационно-психологической защите личного состава и членов их семей».

— От кого же ты нас собираешься защищать? — с ухмылкой спросил Владимир.

— Вот и приехал разобраться, откуда идут угрозы.

— Я тебе подскажу направление этого ветерка, — Белов нажал кнопку вызова официанта. Тот появился практически мгновенно. Владимир попросил пригласить директора заведения. Через минуту перед ним стоял рослый молодой человек, одетый в импортный шерстяной костюм. Он источал доброжелательность и запах дорогого парфюма. Алексей с удивлением узнал в нем старшину Слюсаренко.

— Вот это встреча! — воскликнул он.

Слюсаренко от неожиданности присел на свободный стул. Молча протянул руку для приветствия. Алексей почувствовал его горячую ладонь и крепкое мужское рукопожатие.

— Знакомьтесь, первый хозяин «Макдоналдса» в нашем городе, — растягивая для пущей важности слова, отрапортовался Владимир.

— Кажется, мы давно знакомы, — нашелся Слюсаренко, — это же мой замполит.

Пришло время удивиться Белову.

— А я хотел показать московскому гостю, как вероятный противник нашего флота завоевывает жизненное пространство под окнами штаба. Берет, понимаешь, нас без пушек и снарядов. Куском колбасы и бутылкой с кока-колой, — пояснил свою мысль Белов.

— А где же девушка из Дананга? — нетерпеливо спросил Алексей.

В воздухе повисла пауза. Слышались только голоса посетителей, звон столовых приборов.

— Ти-Хай — моя жена. Она российская гражданка, — оправившись от неожиданной встречи, проговорил хозяин кафе.

— А дети? Дети у вас есть? — нетерпеливо воскликнул Алексей.

— Детей пока что нет, но будут обязательно. Жена на третьем месяце беременности, — с гордостью ответил собеседник.

За разговорами время пробежало незаметно. В конце беседы Слюсаренко уже по-свойски обратился к друзьям:

— Есть одна просьба. Подтолкнуть, если можно, решение о продлении аренды помещения. Городские власти затягивают, а может, намекают на взятку. Я в долгу не останусь.

— О чем речь, неужели мы будем брать с тебя деньги? — с возмущением ответил Белов. Алексей в знак своего согласия кивнул в ответ.

— Завтра же пойдем все вместе к депутату Парамонову, — поставил точку в разговоре Владимир.

На следующий день все трое встретились у входа в городскую мэрию.

— Пропуска я заказал. Парамонов нас ждет, — сообщил Владимир.

Алексею было интересно увидеть своего бывшего штурмана. Особенно посмотреть на его реакцию при встрече с ним. А при возможности и напомнить о плачевном состоянии дел на бригаде. Конечно же, помочь и Слюсаренко.

Пару минут им пришлось подождать в большой приемной местного депутата. Секретарша или его помощница, женщина лет под сорок, исполненная чувства собственной значимости, не обращала на присутствующих никакого внимания. Наконец над входом загорелась зеленая лампочка, что означало «можно заходить».

В небольшом кабинете с окнами во всю стену сидел полный мужчина в форме капитана второго ранга. На левом лацкане черной тужурки красовался значок с трехцветным российским флагом. Алексей с трудом узнал в полысевшем и раздобревшем офицере своего бывшего корабельного штурмана. На него внимательно смотрели те же острые и лукавые глазки. Было видно, что тот узнал своего замполита, но не решался в этом признаться. Через какое-то время его лицо вспотело от умственного напряжения, и депутат поднялся из-за стола для приветствия. Рука его была мягкой и потной. Его ладонь, как гребешок, подаваемый в ресторане «Золотой Рог», ловко выскальзывала из крепких рукопожатий моряков.

— Товарищ капитан второго ранга, — начал первым Алексей, — капитан второго ранга Коркин, представитель Главного штаба ВМФ. Здесь с инспекторской проверкой вашей заводской бригады.

Потное лицо депутата в форме неожиданно сделалось дружественным. Лишь глаза, как два буравчика, продолжали с ног до головы лихорадочно осматривать посетителя.

— Рад, очень рад видеть вас на родном флоте. Весь к вашим услугам, — не проговорил, а пропел Парамонов. И дружелюбно пригласил присесть за небольшой лакированный столик.

— Белов, мой замполит, надеюсь, уже рассказал вам о состоянии дел в бригаде? — сказал комбриг и вопросительно посмотрел на Владимира.

Тот кивнул и сделал сосредоточенное лицо, всем своим видом показывая серьезность и бескомпромиссность проверяющего.

— Знаю, что у вас по традиции процветает пьянство, — съязвил в свою очередь Коркин.

Парамонов понял его намек на случай из их совместной службы в Дананге. На его лбу и щеках вдруг появилась испарина, глаза, только что успокоившиеся, снова забегали. Теперь уже по костюму Слюсаренко. В глаза комбриг смотреть не любил.

— Офицеры работать не хотят. Молодежь бежит на гражданку, все сегодня желают не Родине служить, а торговать да деньги зарабатывать, — поддержал своего комбрига Белов.

— Это не снимает ни с кого ответственности за воинскую дисциплину и боеготовность кораблей, — сурово подыграл товарищу Алексей, отчего лицо комбрига побледнело, а на подбородке выступили капельки пота. Он прекрасно осознавал, что депутатский мандат ему не поможет, если проверяющий из Москвы накопает крупных недостатков на его бригаде. А весь бардак лежит на поверхности. Об этом Парамонов прекрасно знал, но для себя решил во что бы то ни стало использовать депутатский мандат для продолжения карьеры. Именно он должен помочь ему перейти в штаб Тихоокеанского флота и занять должность главного штурмана. Документы находятся на подписи у командования. В этот период любой скандал на бригаде зачеркнет еще не подписанное представление о назначении на высокую и спокойную должность. И, что самое главное, без горячо любимого подчиненного личного состава.

Его взгляд снова остановился на Слюсаренко. Он его не знал, но чувствовал, что в этом человеке его сегодняшнее спасение.

— Молодой человек, — перешел в наступление Парамонов, — мы не знакомы?

— Это бывший сослуживец, — ответил за Слюсаренко Белов. — Сегодня он владеет кафе на Светлановской, возле Дома офицеров. У него имеется просьба.

«Депутат в форме» вопросительно посмотрел на Коркина, как бы спрашивая у того разрешения на выполнение своих депутатских обязанностей. Коркин, напустив на себя суровость, нехотя кивнул в знак согласия.

— Нужен депутатский запрос на имя мэра города о продлении аренды на производственное помещение под кафе, — выдохнул Слюсаренко.

— Обязательно поможем, и без запроса, — как утопающий за соломинку, схватился за брошенный ему спасательный круг Парамонов. Он тут же набрал номер телефона и просьбу Слюсаренко переадресовал, по-видимому, городскому главе. Затем, довольный проделанной работой, откинулся на кресле и с улыбкой произнес: — Господа, задание выполнено! Решение о продлении аренды подпишут уже сегодня.

Но радостная улыбка пробежала по лицам только двух человек, а Белов и Коркин лишь пригнули головы, как будто уворачиваясь от летящего булыжника. Таким камнем служило для них слово «господин».

Глава восьмая

В Москву

За шесть лет службы в Приморье Алексей сходил на своем корабле в два длительных похода общим временем в год и один месяц. В царском флоте, правда, пребывание офицера в море измерялось милями наплаванности. За каждую сотню миль он получал ощутимую прибавку к жалованью. В советском флоте по старой морской традиции выдавалась выписка из вахтенного журнала о «милях», так называли этот скупой на слова листок с количеством пройденного расстояния кораблем за время похода. Его даже не подшивали в личное дело офицера, а не то что добавляли денежное довольствие.

Но служба на боевом корабле, участие в длительных походах для капитан-лейтенанта Коркина послужили хорошей школой. Ему предложили поступить на очное отделение Военно-политической академии имени В. И. Ленина. Академия давала высшее военное образование и гарантировала служебный рост. Поступить в академию было заветным желанием каждого молодого офицера-политработника. Алексей еще с января начал собирать необходимые для поступления документы и проходить медицинскую комиссию. Но главной задачей было продержаться без происшествий на корабле. Любое ЧП на уровне флота однозначно заканчивалось исключением из списка на поступление, а то и понижением в должности. И в этот раз его выручил случай, который избавил от сидения на пороховой бочке, как называли всякий корабль. Порохом являлся любимый личный состав. Алексей не понаслышке знал, что от моряков можно ожидать что угодно и когда угодно. В этом случае не работала никакая теория системности и правового просвещения. Не моряк проштрафится, так техника на учениях что-нибудь выкинет. Случайности и чертовщина всегда преследуют флот. Суеверие моряков во все времена не знало предела. Так, корабли никогда не называли женскими именами, не брали женщин на борт, не выходили в море тринадцатого числа.

Как лучший корабль бригады его подставили под проверку московской комиссии. Инспектор политуправления Военно-морского флота полдня провел на корабле в беседах с моряками и офицерами. Проверяли выполнение приказа министра обороны по предотвращению неуставных отношений. Итоги подводили в кают-компании.

За спиной докладчика висел большой плакат-схема с графиками случаев неуставных отношений военнослужащих, расчерченными по годам. График впечатлял, за четыре года такие преступления сократились в несколько раз.

— Практику по предупреждению случаев неуставных отношений следует взять на вооружение командованию других частей и кораблей флота, — сразу же заявил представитель политуправления ВМФ. — Командование корабля добилось заметных успехов. За три года ни одного преступления, нет и судимостей среди экипажа. Особо отмечаю меры предупредительного воздействия на нарушителей воинской дисциплины. Все, с кем беседовал, знают требование приказов и директив, меру уголовной и административной ответственности за нарушения Устава. Порадовала и наглядная агитация. Особенно уголки правовых знаний. Кратко, доходчиво и наглядно. Хотя порой приходится сталкиваться с формализмом при выполнении требований ЦК партии и директивных документов. Совсем недавно в соседней бригаде замполит корабля с упоением рассказывал, как он борется с неуставными взаимоотношениями. Вывесил, понимаешь, на всеобщее обозрение плакат с силуэтом человека под названием «Смертельные точки». И обозначил эти точки на рисунке. Смотрите, мол, куда нельзя бить, а то можно покалечить человека. Вот к чему приводят перегибы в правовой и политической работе.

Посмотрев на Коркина, проверяющий заключил:

— А вам, замполит, пора перебираться в Главный штаб, в Москву. Нам нужны профессионалы-практики, способные успешно проводить в жизнь политику партии и приказы министра обороны.

Все подумали, что таким образом проверяющий пошутил. Но через месяц Коркина вызвали в политуправление Тихоокеанского флота. Здесь Алексей встретился со своим первым кадровиком, Иваном Ивановичем.

Тот узнал его и приветливо, как старого товарища, слегка похлопал по плечу и усадил на диван.

— Что я говорил, встретились. Пережил ты паросиловой сторожевик. За это тебе и награда — проект приказа о назначении инструктором по комсомолу в политуправление Военно-морского флота. В Москву поедешь и далеко пойдешь, если не остановят, — не сдерживая улыбки, напутствовал Иван Иванович.

Жена не очень-то и обрадовалась известию о переводе в столицу. Все же уезжать с малой родины, где родители, друзья и знакомые, ей не хотелось. Но, проплакав весь вечер, начала собирать вещи. Жизнь военного — на чемоданах. Только строка военной присяги «стойко переносить все тяготы и лишения военной службы» касается военнослужащего, а выполняется по умолчанию всеми членами его семьи.

Москва встретила молодую семью неприветливо. В Банном переулке, где давно обосновалось городское бюро по сдаче и съему жилья, через посредника нашли квартиру, заплатив ему полторы капитанские зарплаты. Сдача квартиры для советского москвича с давних времен являлась особым и выгодным бизнесом. Официально он был запрещен властями как один из видов предпринимательской деятельности. Хотя существовало государственное бюро обмена и продажи квартир. Но выбор был настолько мал, а каждое оформление сопровождалось такими огромными, в месяцы, очередями, что люди искали обходные и более удобные пути решения своих проблем. Поэтому и сложился стихийно в Банном переулке полуподпольный рынок услуг по обмену, продаже и съему квартир. Будущие риелторы уже тогда неплохо зарабатывали на посредничестве, связывая напрямую покупателя и продавца. При этом они получали до десяти процентов от сделки. А государственное бюро без всяких очередей принимало и оформляло от уличных риелторов необходимые документы.

Нуждающиеся, особенно покупатели услуг, каждый вторник с семи до десяти часов утра собирались на этом небольшом пятачке старинной московской улицы. Другого, официального пути просто не было. Такие «черные рынки» жилья существовали тогда во всех крупных городах страны. Алексею был хорошо знаком механизм действия такого рода «магазинов» по продаже практически любой продукции. Во Владивостоке и Находке он иногда захаживал на рынки японских вещей и импортной радиоаппаратуры. Одни люди хотели заработать на привезенном из рейса «дефиците», другие — приобрести необходимый товар или услуги. Нишу человеческих потребностей, игнорируемых государством, тут же занимал наш предприимчивый народ. Знали об этом все. Милиция и власти с пониманием относились к народной инициативе. И не вмешивались, разве что проводили профилактические облавы на «менял».

Вот так рядом уживалось хорошее и плохое, патриотизм и шкурный интерес, стяжательство и тяжелый труд, в том числе военного моряка. Самое интересное, что все стороны по-своему были правы. Одним нужно за службу народу получать деньги, а другим эти деньги забирать обратно. Справедливость в Банном имела место быть и заключалась лишь в одном — деньги не пахнут. Алексей же в этой изнанке жизни подметил существование особого слоя советских людей, создающих в темноте переулков свой особый мир. Мир денег и удовольствий. Но он еще не догадывался, что за деньгами всегда следует стремление к власти. Власти над людьми и созданным их трудом богатством.

В Москву они взяли лишь самое необходимое. Съемная однокомнатная квартира устраивала по цене, но не удобствам. Давно не ремонтирована, грязные обои и рассохшийся паркет. Но исправно работала газовая плита и холодильник «ЗИЛ». Сливной бачок в туалете пришлось поставить новый. Вещи сложили в углу, так как шкаф отсутствовал. В казарме и то чище и уютнее, думала Татьяна. Ей стоило большого труда создать хотя бы видимость уюта в их новом временном жилище.

Муж каждые полмесяца находился в командировках. Ей пришлось самой найти работу. Татьяна устроилась кассиром в одном из строительных учреждений Министерства обороны. В то время в Москве расплодилось множество различных управляющих структур оборонного ведомства плюс штабы видов Вооруженных сил. Такая же картина наблюдалась и в гражданских министерствах. Но партикулярных чиновников в толпе не видно, а военного выдает форма. Многим соотечественникам, а особенно иностранцам, это служило поводом обвинить правительство в чрезмерной милитаризации гражданского общества. Кстати, в то время повседневное ношение форменной одежды было обязательным для военнослужащих. Приходить и уходить со службы в гражданской одежде считалось плохим тоном. Форму любили все. Не только сами военнослужащие. Потому и носили с достоинством. И не кичились своей принадлежностью к избранной касте, а подчеркивали всем этим близость и связь с народом.

Правда, им не объясняли, что будет с их жизнью лет через десять или двадцать. Они самостоятельно строили свою карьеру и были уверены — квартиру получат от государства обязательно, зарплаты хватит, чтобы раз в год ни в чем себе не отказывать в отпуске в ведомственном санатории. Плюс гарантированная и значительно выше гражданской пенсия. От военнослужащего и его семьи требовалось лишь жить и работать там, где скажут. Отказаться — значит остановить служебную карьеру. Выбор был всегда. Потому-то многие офицеры и стремились перебраться в крупные города. Там жизнь удобнее, с работой жене проще, детям есть где получить высшее образование. Карьера в таких случаях отодвигалась на второй план ради бытового благополучия. Собственность здесь становилась решающей силой — возможность получить квартиру в Москве была заветным желанием каждого офицера. Как говаривал известный писатель, квартирный вопрос испортил москвичей.

На работе у Татьяны оказался близкий по духу коллектив, из жен военных. Проблемы у всех похожи, и главная из них — получение квартиры. Крышу над головой ждали, наверное, с большим желанием, чем ребенка. Три года — вот средний срок ожидания. Главное — в каком районе города ты ее получишь. Ближе к метро, центру, бассейну, школе… Сейчас смешно вспоминать, но люди еще позволяли себе перебирать, тянуть время. А квартирная очередь в это время их подталкивала, шушукалась и, шипя, угрожала справедливостью. Списки очередников висели на доске информации каждого учреждения. Они делились на три группы: льготники, многодетные и назначенные на должность приказом министра обороны или его замом. Если же последнее условие не соблюдено, то очередник переходил в отдельный список лиц «второго сорта». Они получали квартиры в последнюю очередь, там же значились и стоящие на расширение жилой площади. С обсуждения списков, их движения начинался и заканчивался рабочий день.

— Нужно рожать, — сказала она как-то за ужином.

Алексей поправил — лучше сразу двойню. Получим «трешку». А то с одним ребенком опять проходить адовы круги сбора документов с просьбами и ходатайствами в жилкомиссию. Расширение квартиры почему-то не приветствовалось. Наверное, потому, что там заседали пожилые каперанги и полковники, считавшие, что в столице «лейтенантам» делать нечего. Их место в войсках. В Главный штаб следует перебираться из гарнизона в звании старшего офицера, когда планирование семьи уже закончено.

Алексей учился заочно в Военно-политической академии имени В. И. Ленина. В один из майских дней нужно было ехать в полевой лагерь под Кубинкой. Предстояла сдача комплекса экзаменов за первый курс. С вечера он погладил форму и стал надевать на пружину белый чехол фуражки, постиранный накануне женой. Вдруг он обнаружил на чехле бледно-синие пятна.

— Ты что, стирала чехол с хлоркой? — спросил Алексей жену.

— Конечно, — ничего не подозревая, ответила Татьяна, занимаясь на кухне принесенными с работы документами. За своей формой муж всегда следил сам. Она в первый раз решила постирать чехол.

— Его же стирают руками и только мылом или порошком, — с досадой ответил он. — Все испорчено, на выброс. И белого чехла у меня больше нет.

Татьяна оторвалась от работы и с ужасом поняла всю тяжесть своего проступка. Учеба мужа в академии для нее была делом святым, с ней она связывала дальнейшее благополучие их семьи. Еще раз перерыла все вещи. Наткнулась на белые форменные брюки. Они были сшиты из шерстяной материи, что и необходимо.

— Не переживай, нашла выход, — она успокоила, как могла, расстроенного мужа. — На машинке сошью новый чехол.

Но пообещать оказалось проще, чем сделать. Битых два часа она кроила, шила, подгоняла. Наконец, чехол надели на пружину. Смотрелся он замечательно. Когда Алексей стал натягивать его на фуражку, поля получились, как у немецкой фуражки. Со слишком высоким подъемом. До позднего вечера переделывали.

Рано утром Алексей примерил перед зеркалом головной убор и остался недоволен сделанной работой. Татьяна с трудом поднялась со стула. Лицо ее выглядело болезненным, взгляд испуган.

— Кажется, я беременна, — обреченно проговорила жена.

Он сразу же забыл огорчения с чехлом и бросился обнимать жену.

Когда Татьяне поставили месяц беременности, пришло известие из жилкомиссии — сдача очередного дома планируется к осени. Через два месяца. По закону, чтобы встать на двухкомнатную, требовалась справка врача о четырехмесячной беременности. Справку следовало предоставить немедленно, иначе срок получения жилья переходил на следующий год.

Алексей перебирал знакомых врачей, но найти никого не смог. Прибавить три месяца так, чтобы никто не знал, было опасно. И здесь выручил звонок от Владимира, старого училищного друга.

— В подмосковном Красногорске работает заведующим поликлиникой бывший врач с БПК «Хабаровск». Мильчин его фамилия. Найди. Обязательно поможет.

Кабинет руководителя городской поликлиники был чист и источал запах хлорки. Мебель практически отсутствовала, лишь во всю стену протянулась полка с книгами, да на стене висела фотография капитана в морской форме. За столом, уткнувшись в бумаги, сидел грузный мужчина с уставшими глазами. На лбу и в уголках крупных губ — бороздки, как шрамы, они делали его лицо суровым и мужественным. Он не обращал внимания на посетителя. Алексей был в форме капитана третьего ранга.

Наконец Мильчин оторвался от бумаг. Посмотрел на него по-детски добрыми глазами.

— Ну что, моряк?

— Я от Белова, справка мне нужна, — неуверенно промямлил посетитель.

— Медицинская книжка жены при тебе?

— Да, конечно, — он осторожно положил ее на стол.

Доктор внимательно читал каждую страницу, а Алексей с тоской подумал, что ничего доктор не сделает. «Белов говорил, что моряки дали ему кличку Индульгенция. Хорошее прозвище. Я тоже пришел за этой самой индульгенцией. Получу ли ее? За справку нужно платить все равно как за отпущение грехов. Но медики, похоже, устроились лучше святых отцов. Жизнь, смерть, здоровье, квартира — все в их руках».

Потихонечку, чтобы не мешать врачу, он положил на стол сверток, завернутый в газету.

Мильчин это заметил и вопросительно из-под густых бровей поднял на Коркина свои детские глаза.

— Чего это?

— Тельники. Теплая и простая тельняшки да бутылка «шила», — испуганно ответил Алексей.

— Вот это по-флотски. Сразу бы с этого и начал. А то «Белов прислал»… — С этими словами врач, не поднимаясь из-за стола, вытащил откуда-то стаканы, коробку конфет.

— Наливай, моряк, — скомандовал он.

Третью рюмку подняли за тех, кто в море, и тех, кого нет. Мильчин, наконец, поднялся из-за стола, чтобы достать из холодильника закуску. Был он не столько грузен, как показалось вначале. Высокий и мощный мужчина. В белоснежном халате он походил на доброго ангела-хранителя.

— Ну-с, молодой человек, — продолжил Мильчин, когда поставил на стол фрукты, колбасу и другие деликатесы того времени. — Рассказывайте, как вы в своем Главном штабе довели флот до того, что он уже в море не выходит?

И в самом деле корабли часто простаивали на базах из-за отсутствия топлива. Вынужденный «отдых» сказывался на настроении военных моряков и воинской дисциплине.

— Что рассказывать? Нехорошая обстановка по всей стране. Не только на флоте. Впервые рабочим и военным вовремя не выплачивают зарплату. Хотя что на нее покупать? Полки в магазинах пустые.

— Вот вам, молодой человек, и развитой социализм. Так что, ведете нас к светлому будущему? Когда оно наступит?

— Перестройка никак не может завершиться, — пытался оправдать свою профессию политработника Алексей, — видимо, люди еще к ней не готовы. Хотя надежд на нее с приходом Горбачева возлагалось много.

— Надежда умирает последней, — сказал Мильчин, хрустя ядреным огурцом. — С медициной, слава богу, пока все в порядке. Наша профессия вечная. Люди будут болеть, учиться, жениться, рожать. Мы нужны при любой власти. А вот вам, политкомиссарам, куда? Найдется ли вам место при горбачевских реформах?

Чувствовалось, что захмелевший медик говорит о наболевшем и обиды вымещает на Алексее. Скорее на его профессии. Оправдываться было бессмысленно, но, как учили старшие товарищи, позицию партии следует отстаивать как свою личную. Бескомпромиссно и напористо. Но что-то останавливало его от такой дискуссии. Он и сам был недоволен этой самой перестройкой. К тому же уже знал о существующей в стране большой группе несогласных. Мильчин же рассуждал почти как они. Их еще называли на политинформациях пятой колонной и пособниками американского империализма. Было интересно встретиться с человеком, исповедующим такие взгляды. При этом Алексей с удивлением ловил себя на мысли, что во многом с ним соглашается.

Мильчин между тем продолжал:

— Где же хваленая советская демократия? В магазинах пусто, а в холодильнике у первого секретаря обкома — густо! Где же гордость социализма — равные возможности и права всех народов Советского Союза? В Средней Азии в каждый кишлак проведен сибирский газ, а в твоей нижегородской избушке его нет и никогда не будет. А где же право наций на самоопределение? Я даже за границу без партийной характеристики выехать не могу, а не то что отделиться! Свобода и равенство? Я хочу продавать свой труд как хирурга не государству, а тому, кто больше заплатит.

— Уважаемый доктор, — решил что-то сказать в свою защиту как представителя партии Алексей. — Свобода — это осознанная необходимость жить так, как хочет большинство людей. Меньшинство подчиняется большинству. И их решение нужно сознательно выполнять. А если нет, то воцарится хаос и, как следствие, начнется разрушение государства. В любом обществе не будет чистого равноправия, как и не будет одинаковых людей. Это уже будут не люди, а механизмы. Поэтому-то в общих интересах меньшинство и выполняет волю большинства. Волю народа. Ведь народа больше, чем вас, докторов?

— Народа-то больше, только он идет не к вам, политрабочим, а к нам, врачам. Ты сам пришел ко мне за помощью, а не в церковь и не в партийную комиссию. Поэтому-то я особенный, и меня за это должен народ выделять изо всех других.

— А кто тебя таким особенным сделал?

— Как кто, я сам! — воскликнул, переполняясь собственной значимостью, Мильчин.

— Да, но прежде тебя кормили и учили бесплатно, не на твои деньги, а на деньги народа.

— Ну и что? Многих учили, но получился такой я один.

— Индивидуалист вы, доктор, — с сожалением ответил Алексей.

— Да, индивидуалист, и этим горжусь. А вы, коллективисты, так и будете всю жизнь делить крохи общественного богатства.

— А если завтра война, индивидуалисты по заграницам разбегутся?

— Давай, замполит, выпьем за твою жену и сына! Это и есть главное в жизни. Это и есть тот самый индивидуализм, — примирительно сказал Мильчин, разводя спирт водой.

С чувством выполненного долга Алексей с трудом доехал до дома, где торжественно вручил жене справку со словами «врачи пьют, как председатели колхозов». А как пьют мужики в колхозе, он знал не понаслышке.

— Крепкий хозяйственник должен и пить крепко, — шутил их нижегородский председатель, всегда начиная выпивать с полного стакана водки. Доктор делал то же самое.

Квартиру получили к концу года, двухкомнатную.

Вскоре Татьяна родила сына. Из роддома Алексей вез ребенка на служебном «уазике» в свое жилье. Стоял непроглядный туман. Молодой водитель-срочник два часа плутал по району Очаково. Кого ни спрашивали, все показывали нужный им проезд в разные стороны. Такое впечатление, что в Москве и москвичей-то нет. Никто ничего не знает.

Командировки продолжались каждый месяц, не менее десяти дней. Жена одна занималась ребенком. Правда, от таких приятных хлопот семья и отношения в ней становились крепче и надежнее. Алексей так же был загружен службой и учебой. Редкие выходные они проводили в бесконечном процессе ремонта квартиры и поисках продуктов на неделю. В начале девяностых из-за тотального дефицита приходилось по полдня выстаивать в очередях за самым необходимым. Буквально год назад они поражались московскому изобилию, и вдруг всему этому пришел конец. В обществе зрело недовольство генсеком ЦК партии Михаилом Горбачевым. Но в командировках, как и прежде, политуправленцы проверяли политзанятия и политинформации, их качество и регулярность проведения.

В одну из ставших уже обычными командировок он прибыл в военно-строительный отряд, расположенный в поселке Полярный. Эта военно-морская база существовала со времен основания Северного флота в 1934 году. Городок на склоне сопок, прижатый утесами к свинцовому морю. Холодные, незамерзающие воды Кольского залива, угрюмо и монотонно набегавшие на черные каменистые берега… Город, воспетый в знаменитой песне «Прощайте, скалистые горы», сегодня представлял собой заштатный северный гарнизон. Столица советского Заполярья давно уже переместилась в современный город на другом берегу залива, в Североморск. Вместе с тем обязательные атрибуты закрытого гарнизона — Дом офицеров, Военторг, музей боевой славы поддерживались на соответствующем уровне. Проверяющих первым делом знакомили с местами культурного досуга. Сопровождал их шустрый старший лейтенант с совсем не флотской фамилией Неплыви. Правда, он назойливо интересовался ходом перестройки и как-то по-особому преданно смотрел в глаза. Алексею быстро надоела эта игра. Он напрямик спросил старшего лейтенанта:

— Миш, что тебя так волнует перестройка? Ну, идет она и идет. Вооруженные силы, как при Хрущеве, не сокращают. Правда, на всеармейской комсомольской конференции, которая будет через пару месяцев, предлагают отделы комсомольской работы переименовать в отделы по работе с молодежью.

— Правильно, правильно, — еле сдерживая волнение, не сказал, а прокричал Михаил.

— Что правильно? Вы тут антисоветчину не поддерживайте! Это уже, знаете, батенька, оппортунизмом попахивает! — с иронией заметил Алексей. — Нужна стабильность в обществе, а реформы его лишь раскачивают. Вот и смена названия приведет к смене самого значения комсомола и задач нашей работы.

Широкоскулое лицо старшего лейтенанта раскраснелось на холодном ветру, глаза сощурились и слезились. Было видно, что он, словно рыба, глотал слова старшего комсомольского начальника и во всем с ним соглашался. Правда, имел свое мнение.

— Товарищ капитан третьего ранга, но сорок процентов молодых матросов приходят к нам служить не комсомольцами. Почему их всех нужно воспитывать под одну гребенку? Я за открытое и свободное определение, кому кем быть. Да и зачем комсомолу несознательный балласт? Зачем нужны люди, стремящиеся использовать организацию в своих корыстных целях? — не унимался старший лейтенант.

— Вы коммунист? — спросил Алексей, прекрасно понимая, что на партийной работе некоммунистов не бывает. Молодой офицер служил заместителем начальника гарнизонного Дома офицеров.

— Да, — ответил тот, сильно моргая слезящимися глазами.

«Испугался человек, — подумал Алексей, — надо бы заканчивать разговор». Слишком часто возникают подобные дискуссии, пусть ответы ищут отряды флотских агитаторов и пропагандистов. Получается, формы работы с людьми отработаны годами, а волнующие и нестандартные вопросы на официальных мероприятиях все обходят стороной. Боятся реакции политотдела. Вот люди и додумывают, что происходит в стране, на кухнях да в курилках.

— Воспитывать нужно молодежь в духе социализма, уметь им доходчиво разъяснять политику Коммунистической партии и Центрального комитета комсомола. Бороться за их души, помогать им разобраться в обстановке, — назидательно проговорил Коркин. — А вы, товарищ старший лейтенант, похоже, идете сами на поводу у несознательного элемента. Вместо того, чтобы отстаивать интересы народа и государства, выступаете за смену существующих в комсомоле порядков. Смотрите, так недолго договориться до того, что и комсомол скоро отменят.

Разговор так же неожиданно закончился, как и начался. Они вошли в теплое помещение флотского Дома офицеров. В небольшой комнате музея гарнизона на самом видном месте красовались стихи:

За главное! За то, что страх неведом,

За славный труд в просторах грозных вод

Спасибо партии, учившей нас победам,

И Родине, пославшей нас на флот!

— Написал эти строчки флотский поэт, подводник Алексей Лебедев, — заметив его взгляд, прокомментировал заместитель начальника Дома офицеров. — Он родился в Суздале 1 августа 1912 года. Учился в Костроме, Иванове. Закончил Высшее военно-морское училище имени Фрунзе в Ленинграде. Служил штурманом подводной лодки, погиб 14 ноября 1941 года на Балтике. Лодка из похода не вернулась.

Алексей знал и любил его стихи. От них веяло морем, его соленой водой и силой. Да и сами строчки шли одна за другой не спеша, но мощно, как океанские накаты.

— Вот вы в мирное и сытое время говорите о необходимости реформ, но ни слова не сказали о партии и народе, выучивших вас. Флотский же офицер поэт Лебедев в тяжелые первые дни войны обращался именно к большевистской партии. Благодарил ее и посвящал ей стихи. Вряд ли тогда он думал угодить партийным начальникам! Стихи его искренни и патриотичны.

Посмотрев на старшего лейтенанта, равнодушно разглядывавшего стенд с портретом поэта, Алексей добавил:

— Сегодня для таких, как вы, важнее не боеготовность флота, а то, какая структура воспитательных органов будет после реформ. Каких начальников снимут и кого назначат. От этого зависит ваша карьера. А политический строй, сами Вооруженные силы для таких людей, как вы, значения не имеют. В любой революции есть люди, использующие ее, родную, в своих шкурных интересах. На какую должность метите, лейтенант?

— В Москву хочу, на любую должность, — глубоко вздохнул тот, не почувствовав в словах проверяющего подвоха.

Алексей читал другие стихи поэта, уже не обращая внимания на дальнейшие слова молодого и перспективного коммуниста.

И если ты, о Партия, велела

Громить врагов, рожденных силой тьмы,

Нет на морях для нас другого дела,

Которого не выполнили бы мы!

— У поэта, между прочим, есть сильная любовная лирика. Почему бы и о ней не сказать на этом стенде. Он же отдает свою жизнь не только за партию и народ, но и за свою любимую. Не стоит на стендах прославлять одну лишь партию. Отсюда и вопросы: славим партию, а полки в магазинах пусты. Правду людям нужно говорить… А так получается, что на официальных стендах пишется одно, а на кухнях идут дебаты про другое. А ведь двух правд не бывает…

Тут лейтенант энергично замотал головой и неожиданно продекламировал:

И если пенные объятья

Нас захлестнут в урочный час,

И ты в конверте за печатью

Получишь весточку от нас,

Не плачь, мы жили жизнью смелой,

Умели храбро умирать,

Ты на штабной бумаге белой

Об этом сможешь прочитать[38].

Алексей перебил Михаила и сам закончил стихотворение:

Переживи внезапный холод,

Полгода замуж не спеши,

А я останусь вечно молод

Там, в тайниках твоей души.

Военно-строительный отряд располагался у подножия самой высокой сопки в городе, на вершине которой находилась местная достопримечательность — огромный валун. Раз в год, перед приездом главнокомандующего Военно-морским флотом, его красили в черный цвет. Главком любил приезжать в Полярный, здесь он когда-то воевал, потом служил на морском охотнике. Об этом даже есть юмористический рассказ, как его красили черным лаком, а потом придавали естественный серый природный цвет. Тоже с помощью краски.

В отряд Алексей прибыл после обеда. В трехэтажной казарме, кроме дневальных, никого не было. Личный состав находился на работах. Алексей вместе с дежурным первой роты прошелся по спальному помещению. В казарме было тепло, многочисленные живые цветы по всему периметру огромных окон создавали почти что домашний уют.

— А почему окна зарешечены? — спросил дежурного Алексей.

Тот добродушно ответил:

— Чтобы в самоволку не бегали, товарищ капитан третьего ранга.

— Старослужащие, наверное, все равно бегают? — в тон ему спросил Алексей.

Лицо сержанта напряглось, видимо, он почувствовал подвох.

— Да нет, бегают молодые, — нашелся сержант-дагестанец, — на первых порах от гражданки отвыкнуть не могут.

Алексей покосился на дневального, стоявшего у тумбочки.

— А почему дневальный без штык-ножа?

— Нельзя ему доверять, товарищ майор, — по-армейски назвал его дежурный.

Дневальный был до неимоверности худ и выглядел изможденным и затравленным. Как будто за ним только что гналась свора собак. Видимо, его в той гонке укусили за ногу. Он постоянно чесал ее рукой.

— Дежурный, пусть дневальный пройдет со мной в ротную канцелярию. Побеседую с ним.

В кабинете командира роты было чисто, но обстановка гнетущая, как огромный облупившийся шкаф во всю стену. Коричневый и угрюмый.

— Садитесь, товарищ солдат, — предложил Алексей.

Тот с опаской присел на краешек рассохшегося стула.

— А что у вас с ногой? Снимите сапог, — приказным тоном произнес проверяющий. Солдатик, прежде чем приступить к переобувке, с опаской осмотрелся по сторонам. Алексей также осмотрелся. Они были одни.

Сильно запахло прелым и давно не мытым телом со странным сладковатым привкусом. Взору открылась голая ступня с гноящейся раной чуть выше ступни.

— Это что за рана, солдат? Кто тебя так изуродовал? — уже с участием вкрадчиво спросил Алексей.

Солдат не стал отпираться; видимо, его терпению наступил предел.

— Товарищ майор, — начал тот шепотом, — меня вторую неделю приковывают на ночь к кровати цепью. — Он опять начал озираться по сторонам и заговорщически продолжил: — Приковывают дагестанцы по приказу командира роты. Домой хочу. Бьют меня каждый вечер…

Высказавшись, он как-то сразу обмяк, взгляд стал безразличен, как у осужденного на расстрел.

— Да, брат… — только и смог сказать Алексей. — Дежурный! — крикнул он. Дверь сразу же распахнулась, словно дежурный ждал вызова проверяющего. — Срочно выписать документы солдату на госпитализацию. Я его сам отвезу в гарнизонный госпиталь. И вызовите командира роты!

Алексей раздавал команды, как когда-то на родном корабле, — уверенно и не терпя возражений. Когда он беседовал уже с другим солдатом, вбежал командир роты. Алексей, соблюдая субординацию, отпустил военного строителя в казарму. Сидя за столом ротного, он предложил хозяину кабинета присесть напротив. Злость на бестолкового командира, заковывавшего солдат ночью в кандалы и создавшего в казарме подобие тюрьмы с решетками на окнах, волной негодования захлестнула его разум. С другой стороны, Алексей представлял, как радостно будет встречен референтом главкома инспекторский факт, который обязательно войдет в доклад по итогам боевой подготовки за текущий год. О нем узнает весь флот, а затем последует гневный главкомовский приказ о наказании виновных. Алексею выпишут благодарность, а командира роты примерно накажут. Может, даже и досрочно уволят со службы. Самое страшное наказание для офицера, когда он автоматически лишается всех пенсионных льгот и срок службы обрывается, несмотря на то что ему служить до пенсии остался хоть бы один день.

А сотрудник аппарата, раскопавший такой факт, получит досрочное воинское звание и прозвище, например, Шахтер. А это уже добавляло авторитета в глазах сослуживцев, что дорогого стоило.

Меткие прозвища на флоте давались традиционно. Наверное, их история шла еще с царского флота. Тогда крепостные крестьяне, призванные во флот на двадцать пять лет, по деревенской традиции тех времен привыкли откликаться барину на кличку. Это было совсем не унизительно, скорее, служило знаком доверия. Эдакое братание классов угнетателей и угнетенных. Офицерам, правда за глаза, тоже давались прозвища. Многие из них со временем стали уже вроде и обязательными. Так, медиков звали «мичман дуст», политработника — «лейтенант досуг», а старших помощников за вечные придирки к качеству приборки называли просто — «капитан крюгер».

Мечтательные размышления как рукой сняло, когда Алексей поднял взгляд на сидящего перед ним командира роты. В уставшем человеке, одетом в коричневый плащевик, в некогда желтые, ставшие от грязи оранжевыми, резиновые сапоги, он узнал механика со своего первого сторожевика. Того, что спал пьяным в каюте с обгрызенными корабельными крысами ногтями. Ротный его также признал, но флотская субординация не допускала панибратства. Перед седым капитаном, прослужившим больше двадцати лет, сидел вчерашний лейтенант-комсомолец, сегодня в звании капитана третьего ранга. Пути судьбы необъяснимы и неисповедимы.

Бывшие сослуживцы смотрели прямо в глаза друг другу и молчали. Алексей вспомнил добродушного пьяницу-механика. Как тот помогал ему сдать зачеты на несение вахты дежурным по кораблю, приструнивал наглых моряков его боевой части, когда они пытались грубить молодому «комсомольцу», не выходя на утреннюю зарядку. Как на Новый год налил ради шутки ему в бокал вместо шампанского спирта и предложил первым поднять тост самому молодому офицеру корабля. А после того, как лейтенант, поморщившись, выпил, услужливо поставил ему стакан воды. Этот стакан стал спасительным для Алексея, он его так же спокойно выпил, но с обожженным горлом говорить уже весь вечер не смог. Зато заслужил уважение офицеров и, по словам механика, «безболезненно влился в дружный флотский коллектив». Не выпивающий офицер казался странным и опасным существом. «Кто не пьет, тот Родину сдает», — предупреждал молодых офицеров перед зачетом на знание корабельных средств пожаротушения механик. Несмотря на пристрастие к спиртному, в экипаже его уважали как честного и прямолинейного человека, классного командира и специалиста. Поэтому все и закрывали глаза на его «каютное» пьянство. В кабаки он не ходил.

Алексей первым поднялся и обнял сослуживца как родного, пришедшего из доброго далека. Тот как-то неуверенно дернулся всем телом, немного обмяк, но потом, собравшись, ответил крепким рукопожатием.

— Давай, садись на свое командирское место, рассказывай, как от Тимофеевки довела тебя жизнь до Полярного?

— Вино довело. Слишком поздно взял себя в руки, да люди добрые помогли. А точнее — женщина. Отгусарился.

Алексей про себя отметил, что на изрытом морщинами лице капитана горели спокойные и добрые глаза. Все его движения говорили о том, что у этого человека на душе и на сердце все в порядке. Он достиг равновесия между своими желаниями и возможностями. Медлительность и непоказная уверенность в движениях, то, как он по-хозяйски наливал чай, свидетельствовали об устроенности в жизни. О каком-то, известном лишь ему одному, благополучии или, может быть, счастье. Но Алексей тогда не понимал, что счастье возможно и без положения в обществе, без больших званий и должностей. Поэтому для него рассказ и поступки сослуживца оставались не совсем понятными. Это был взгляд человека из какого-то другого мира. При этом Алексей понимал, что устремления механика ему чужды. Всю жизнь посвятить службе лишь ради получения квартиры и небольшой пенсии? Льгот по поликлинике и пятидесятипроцентной оплаты квартиры?

Тогда, в сорок лет, на пике своей карьеры, Алексею казалось, что и старость-то никогда не придет. Но и в парусах не всегда бывает ветер, даже когда корабль только что сошел со стапелей. Нужно его молодость и ходовые качества доверить хорошему капитану и штурману. Так и в карьере — без маневров и интриг тут же выбросят из колеи. Отожмут, как судно при швартовке, заарканив крепкими капроновыми концами. Привяжут к пирсу так, что не вздрогнешь и не дернешься. А механик, похоже, понял истину о том, что бессмысленно кричать против ветра. Он был счастлив оттого, что выбрал свой путь и его выбор приняла доверившаяся ему женщина.

— Корабль наш четыре года назад отправили в Дальзавод, на металлолом. Я его своим ходом довел до Владика, — между тем продолжал свой рассказ командир роты. — В заводе жизнь сам знаешь, какая. В обед — не желаете ли помыть руки[39], вечером в ресторан. Да еще когда три мичмана в подчинении. Экипаж за ненадобностью расформировали. Знаешь, никогда не ходил по кабакам, а тут как прорвало — рестораны, друзья, залеты в комендатуру. Каких только подвигов не совершал. Мне казалось, что нас, четверых моряков, забыли в этом заводе. Просто потеряли. Но мы о себе громко напомнили. Как-то я остался на корабле, а трое моих молодцов-мичманов пошли в кабак. Чего они там вытворяли, не знаю. Только утром мне сообщили — забрать их из комендатуры. Оказалось, изрядно выпив, они разбили зеркало и кидались яблоками в посетителей ресторана. С милиционера содрали погоны, разогнали музыкантов и сами музицировали. В общем, оторвались по полной программе. В результате — парткомиссия. Командование их подвиги оценило достойно. Мичманов отправили служить в Тимофеевку, а меня командиром роты к военным строителям.

Механик прервал рассказ, чтобы переобуться в стоптанные черные форменные ботинки. Оранжевые сапоги так и остались стоять посередине комнаты в луже стекающей грязи.

— Рядом с заводом располагался военторговский магазин, — продолжил рассказчик. — Я частенько заходил туда за продуктами. Как-то само самой и подружился с продавщицей. Одинокая женщина, разведена, на руках десятилетний сын. Начали встречаться. Молодежь бы назвала это гостевым браком. Обязательствами мы себя не обременяли, а о любви и не задумывались. Но ее душевность и простота, уважение моего мужского достоинства как-то сразу расположили к ней. Она ни разу не упрекнула за пьянство, а лишь говорила — ты сегодня пришел пьяный, я тебе постелю на кухне.

В какой-то момент я понял, что пора выключать механизм самоуничтожения. Конечно, трудно сказать, когда и где завершилась бы моя жизнь без ее поддержки. Мне нужно было любыми путями покинуть Приморье, сменить обстановку. Не без ее помощи поговорили с нашим начальником политотдела. Вскоре меня перевели на Северный флот, в город морской славы Полярный. Назначили командиром роты в те же краснознаменные, овеянные судимостями и признаками бесперспективности военно-строительные части. Правда, из-за особых климатических условий здесь год идет за полтора. Важная привилегия.

Глубоко вздохнув, он положил правую ладонь на карман рабочей куртки в области сердца и продолжил:

— Квартиру при увольнении получаю из фонда строительных организаций практически в любом уголке Союза.

Поймав вопросительный взгляд Алексея, брошенный на его погоны, ответил:

— Звание капитана буду носить вечно. Представление на очередное командиры аннулировали уже раза три. Последний раз в прошлом году, когда пьяные дембеля-дагестанцы пытались сбросить ломами символ Полярного, тот самый валун на сопке, что в центре города. Представляешь, если бы им это удалось!.. Он бы раздавил нашу часть и еще полгорода в придачу! Да и главком уж больно любил этот самый камень. Старожилы говорят, здесь во время войны молодые офицеры назначали свидания с любимыми женщинами. Сопка крутая на подъем, политотдельцы не доберутся, думали ребята. Лучше бы они этот камень сдвинули, хотя зачем желать греха? Под ним же могли погибнуть люди. В общем, потужились джигиты, потужились, но даже пошевелить его не смогли. Да и что они с ломами могли сделать? На самом-то деле ребята просто шутили. А командиры решили, что произошло ЧП. Происшествие. Вот так меня лишили перспективы когда-нибудь стать старшим офицером. Хорошо хоть не уволили, а дали дослужить до пенсии. В личном плане ко мне не придерешься. Я же не пью. Через полгода у меня как раз будет двадцать пять лет выслуги. Все. На этом службу и закончу. Пойду в народное хозяйство.

Чувствовалось, что ему нужно было выговориться. Но комроты заметил, что собеседник спешит. Тогда он со скрежетом открыл дверцу огромного чугунного сейфа и выволок, как из пасти крокодила, длинную железную цепь.

— Вот эти самые кандалы. Просто цепь. Я ведь его для виду привязывал на ночь к кровати, в назидание другим. Как с этим стадом бороться? Ведь они работают на стройках вместе с гражданскими, бесконтрольно шляются по городу, пьют, воруют, насилуют. Знаешь, три дня назад пришел один солдатик ремонт делать к одинокой женщине. Сейчас под следствием находится за изнасилование. Может, не хотела расплачиваться, а ребята за правду намертво стоят. С гор же только вчера спустились. И так что-нибудь да происходит каждый день. А мне бы лишь до пенсии дотянуть.

Алексею изрядно надоело слушать рассказ о трудностях стройбатовской службы. Его откровения сострадания не вызывали. С неудачником общаться неинтересно, сам выбрал такой путь. Жалость лишь расслабляет человека, а борьба закаляет. Кто-то и сходит с дистанции, но в итоге службу, как и женщину, создает мужчина. Настоящий, не разомлевший от жалости ко всему живому на земле.

— Выброси ты эту цепь. Прямо сейчас, при мне. Ничего я докладывать наверх не буду. Надеюсь, потихонечку дотянешь до пенсии, осталось-то — начать да кончить. Помнишь, как в песне: «Ковыляй потихонечку…»

Они обнялись, как старые друзья, а «механик» подарил ему на память тот самый валун в черном цвете на сувенирной подставке.

Глава девятая

Новые обстоятельства

Алексей вышел из кабинета начальника Управления воспитательной работы ВС РФ, получив на руки служебное задание на командировку в Республику Таджикистан. За месяц нужно было организовать поступление с места объективной информации о событиях в республике. Гражданская война только что закончилась. Тем не менее бандформирования продолжали наносить удары по правительственным войскам, но не в центре республики, а в основном с территории Афганистана. Границу держали российские пограничники при боевой поддержке 201-й мотострелковой дивизии российских Вооруженных сил. Боестолкновения происходили практически еженедельно, режим постоянной боеготовности на заставах становился обыденным. Наверное, по этой причине о многих стычках широкой общественности ничего не было известно.

Алексей должен был объехать наши погранотряды, изучить реальную обстановку, настроения местного населения, моральный климат в таджикской армии. Уже тогда речь шла о возможной замене российских пограничников на местных стражей границы.

Военный борт улетал через три дня. Однако предстоящее служебное задание его сегодня не очень-то и волновало. Голова была забита совсем другими делами. Главное — купить домой необходимые продукты. В то время основным способом пропитания для действующих офицеров был продовольственный паек. Тушенка «великая китайская стена», консервы из кабачков, крупы и мука с «червячком» — таким скудным был продовольственный натуральный пакет месячного выживания. Дефицит послевоенных годов на некоторое время вернулся. Именно он дал основной сигнал мыслящим офицерам о бесперспективности дальнейшего продолжения военной службы в новой Российской армии.

Алексей понимал, что в обстановке, когда каждый заботится о своем выживании, помощи в случае неприятностей ждать неоткуда. Правда, его прямой начальник по службе, генерал-полковник Аров, при инструктаже записал его домашний адрес. На прощание по-товарищески обнял и искренне напутствовал: «Думай в первую очередь о своей безопасности. Знай, ты нужен сыну, жене и своим боевым товарищам живой и невредимый».

Главное управление воспитательной работы Вооруженных сил, где он служил, переведясь из Главного штаба ВМФ, располагалось на улице Маршала Шапошникова, что в самом начале Гоголевского бульвара. Строилось оно советским архитектором Л. В. Рудневым для Наркомата обороны. Монументальное и величественное здание походило на огромный сухопутный крейсер. Многоэтажная башня, поднимавшаяся над постройками, напоминала рубку военного корабля. Существовала легенда, что первыми здесь разместились военные моряки. Вход скрывали помпезные колонны. Крыльцо, как и само здание, олицетворяло мощь и неприступность режима, да и самой Советской армии.

Внутри дом походил на мрачный каземат средневековой крепости. Огромные окна, высоченные потолки, широкая чугунная лестница и серые безжизненные стены. В советское время здесь располагалось Главное политическое управление Советской Армии и Военно-морского флота. Комиссары, а позже политработники еще тогда пытались скрыть мрачность помещения многочисленными ковровыми дорожками и развешанными по стенам картинами художников военной студии имени Грекова. Но эти уловки не помогли Главпуру, так его кратко называли со сталинских времен, избавиться от символа контрольного органа Компартии в Вооруженных силах и ее карающего меча. Дух комиссара Л. С. Мехлиса, бывшего начальника Главного политического управления СА и ВМФ в начале Великой Отечественной войны, незримо витал в его широких коридорах. Одержимый манией видеть везде врагов, Мехлис бесцеремонно вмешивался в действия командиров. Как говорил о нем Н. С. Хрущев в своих воспоминаниях, «это был воистину честнейший человек, но кое в чем сумасшедший».

Созданная и многократно усиленная за многие годы советской власти паутина организационных и общественных структур не смогла быстро разрушиться даже под ударами воспитанника системы, генерала Главпура Д. А. Волкогонова[40]. Новый же начальник военных воспитателей повел политику на частичное сохранение бывших, но модернизированных структур работы с людьми. Именно он впервые за шесть лет «демократического» развала отремонтировал внутренние помещения здания, частично восстановил былое великолепие грозы нарушителей коммунистической нравственности и морали. А тем, что остановил шельмование политработников, заслужил в войсках авторитет. Воспитательные структуры в то время подвергались огульной критике, так как сопоставлялись с самой Компартией. Их авторитет и структуру последовательно уничтожали, но для «демократов» основной целью служили подготовленные в советское время кадры. С них они и начали «перестройку». Сокращали, унижали переименованием в психологов, навязывали проходить курсы социального работника. Но генерал Аров, в прошлом сам комсомольский работник, сумел доказать, что прокладка между солдатом и командиром — не выдумка коммунистов, а необходимая реальность. К тому же проверенная в годы Великой Отечественной войны и в «горячих точках».

Кабинет Алексея находился на пятом этаже. На полу вытертый дубовый паркет, в углу высокие, в человеческий рост, часы с маятником в деревянном корпусе. Говорили, что их вывезли в сорок пятом по репатриации из Германии. Но остатки величия Главпура его не волновали, главным сегодня было другое.

Алексей открыл сейф больше для самоуспокоения. Денег там все равно не было. Занять их у сослуживцев также не представлялось возможным. Денежное довольствие не выдавали третий месяц. Вся надежда на командировочные. Позвонил в финансовую часть. Ответили, что деньги поступят лишь завтра.

В начале девяностых армия переживала трудные времена. Офицеры страдали от безденежья, но многие из них продолжали надеяться на лучшие времена, когда государство опять будет нуждаться в офицерском корпусе. Они тогда не понимали изменившегося к ним отношения со стороны высшей власти, да и общества в целом. А разница была огромная. Хотя бы в лозунгах «Партия, советский народ и армия — едины!» и «Российское правительство проявляет постоянную заботу об армии и флоте». Правда, последний лозунг озвучивали лишь перед президентскими выборами.

Армия уже не ассоциировалась с народом, готовясь к переходу на контрактную, профессиональную службу. Как будто советские Вооруженные силы были непрофессиональны и неэффективны?

Алексей не представлял свою жизнь вне армейских рядов. Двадцать лет службы научили его, как и многих офицеров, стойко переносить все лишения и тяготы военной службы. Но государство и не думало о вознаграждении. Оно продолжало нещадно эксплуатировать офицерское сословие.

Володя Белов разглядел и понял суть происходивших реформ. В девяносто первом году он уволился с флота. Сегодня Белов — успешный бизнесмен, работающий в Москве.

Алексею ничего не оставалось, как попросить в долг у Белова. В том, что у российского капитана второго ранга нет денег, признаться было стыдно. Алексей еще не знал особенностей новой капиталистической жизни: одолжил — значит, отдай с процентами. Но деваться было некуда, даже командировочных Минобороны не смогло выдать, пришлось обращаться, как говорится, к негосударственным структурам. Алексей даже написал письмо-обращение на руководителя фирмы с просьбой ссудить ему денег с гарантией их возврата. Место для фамилии руководителя он оставил в письме свободным, поскольку еще не знал, до кого сможет достучаться. Вера в справедливость, в родное государство у Алексея еще не иссякла. Хотя к этому времени многие его товарищи уволились из армии и успешно занимались, по их же словам, бизнесом. Иногда они приходили к ГУВР[41] в гости, обязательно с импортным коньяком и в дорогих блестящих ботинках. Массивные наручные часы и золотые цепи также являлись элементом благополучия девяностых. Оставшиеся на службе по вечерам «таксовали», работали охранниками. Каждый надеялся уже только на себя.

Белов принял Алексея в своем офисе на Волхонке. Фирма располагалась в старинном трехэтажном особняке и занимала целый этаж. Друзья не виделись около месяца, но крепко обнялись, как после долгой разлуки.

— Значит, едешь на войну? — саркастически спросил Владимир Коркина.

— Да нет там никакой войны, лишь на границе орудуют моджахеды, — ответил Алексей.

Володя поправил:

— Однако пресса сообщает о боевых стычках на границе и гибели наших солдат. Развалили Союз, отдали самостоятельность республикам. Пусть и защищают себя сами. Нет же, опять нашего солдата бросают под пули неизвестно за кого и за что.

Алексей решил промолчать. Хотя в душе был солидарен с Володей. Тот знал житейскую ситуацию друга и, не говоря ни слова, вынул портмоне и вытащил пачку долларов. В это время раздался телефонный звонок. Володя взял трубку, не переставая отсчитывать стодолларовые купюры.

— Звонил мой начальник, директор фирмы. Тебе будет интересно узнать, кто он?

— Конечно! Мне нужно вписать в письмо его фамилию.

— Какое письмо? Какую фамилию? Для чего? — мотнув головой, воскликнул Белов.

— Раз беру у фирмы деньги в долг, то оставляю расписку, — спокойно ответил Алексей.

Владимир в ответ покрутил указательным пальцем у своего виска.

Понизив голос, он продолжил:

— Директор фирмы — матрос Строкин. Тот самый, который увел у особиста на боевой службе три тысячи долларов. Считай, половина из них отдается сегодня тебе.

Сказав это, Владимир залился звонким смехом, а в его масляных глазах вспыхнули снисходительные огоньки.

Алексей и не подумал обратить внимание на этот эпизод. Шутки товарища он также не оценил и оставил расписку на его столе. Коркин поспешил домой, чтобы остаток вечера провести с семьей. Провожая Алексея, Владимир просил передать Татьяне, что позаботится о них.

Жена Алексея, Татьяна, была первой девушкой, с которой познакомился Владимир в начале своей службы во Владивостоке. Но его закрутило в водовороте «столичной» обстановки. Успех у женщин, легкое продвижение по службе, неудачный опыт семейной жизни сделали свое дело. Все, что его тогда интересовало, — карьера и забота о себе. Таким он выглядел и сегодня. Жил один и для себя.

С Татьяной они очень быстро расстались, но, как Володя считал, остались друзьями. Хотя, по его мнению, дружба с женщиной имеет одну цель — когда-нибудь познать ее в постели. На худой случай, познакомиться с ее подругой.

Через год Белов познакомил ее с Алексеем. Пара быстро сыграла свадьбу. Это или другое обстоятельство способствовало стремительной служебной карьере Алексея, сказать трудно. С корабля он перешел сразу же в штаб флота, заочно окончил Военно-политическую академию имени Ленина, досрочно получил очередное звание капитана третьего ранга. К тому же получил в Москве квартиру.

Белов в душе завидовал другу, хорошо понимая, что с его стороны это было по меньшей мере некрасиво. Особенно его задевало то, что у Алексея есть продолжатель рода. Он же и не надеялся уже обзавестись семьей, вконец разуверившись в любви. Для себя же решил, что личное счастье важнее монотонной и, как правило, бессмысленной семейной жизни. Зачем нести за кого-то ответственность, быть обязанным? Брак, по его мнению, уничтожает личность, загоняет индивидуальность в границы семьи. В плену придуманной морали гибнет развитие личности, а коллективизм и семья держат человека, как скотину в загоне. Запахов и картинок окружающей природы полно, но вкусить их можно лишь в специально приготовленной кормушке. И по расписанию.

Но, с другой стороны, жизнь в семье-загоне приносила свои плюсы. Ученые считали, что семейный человек дольше живет, а его собственные наблюдения подсказывали: крепкий тыл помогает мужчине сделать карьеру и реализовать себя в общественной жизни. Семья друга была тому примером. Но времена семейных ценностей, как понимал Белов, безвозвратно ушли в прошлое. Они были хороши, даже выгодны в советском обществе, где государство их культивировало, защищало и называло «ячейкой коммунистического общества». Сегодня ценностью являются деньги, а не способ их добывания. Именно по их наличию оценивается твой вес в обществе, а рынок предлагает за них услуги в виде любви, семьи… Владимир уверовал в эти ценности и шаг за шагом шел к цели — увеличение капитала, превращение его в средство оплаты за рыночные услуги, в том числе и в личной жизни.

Алексей в этот день довольно быстро завершил все свои дела. Остаток вечера он посвятил близким людям. Когда ребенок заснул, они наконец-то поговорили с женой. На первых порах ей очень нужна была помощь по уходу за ребенком. Ее родители из Владивостока не могли прилететь по причине дороговизны авиабилетов. Его отец, в силу возраста, не выезжал из нижегородской деревни. Вся надежда была на друга Володю Белова.

Татьяна по характеру была домашним человеком. Ее природная красота сочеталась с женственностью. Во всех ее движениях чувствовалось спокойствие, которое передавалось окружающим. После рождения ребенка ее лицо излучало безмятежность и доброту. За таких офицерских жен поднимают бокалы как за надежный тыл. Она и была домашним тылом, который начинался с чисто прибранной квартиры и заканчивался преданным взглядом в сторону любимого мужчины. Алексей понимал, что без сильной мужской руки ей будет сложно одной в большом городе. Да еще с маленьким ребенком.

— Доллары меняй только в обменниках, постепенно, — наставлял ее Алексей. — Командировка у меня на три месяца. Основные продукты я купил. Телефоны ребят из управления у тебя есть. Володя Белов, если что, поможет. Хотя без надобности ему не звони.

Он давал простые житейские советы отрывисто и нервно, как на инструктаже.

— Не забудь отнести заведующей детского сада письмо от генерала Арова. Ребенка должны принять без всякой очереди.

Татьяна с трудом сдерживала слезы. Знала, муж не любит, когда она плачет. В то же время не могла понять, почему именно его отправляют в горячую точку в такой сложный для семьи период.

Алексей как будто услышал ее немой вопрос и ответил на него.

— Таня, я бы мог отказаться, мне и предлагали. Но в командировке я заработаю денег. Оплата в тройном размере. К тому же идет сокращение. Кто прошел горячую точку, того не уволят. Да и должность полковника начальник главка пообещал. К этому я всегда стремился, а здесь такой случай.

— Ты нужен мне не в звании полковника, а рядом. Живым и здоровым, — давясь слезами, отвечала жена.

Алексей подошел к кроватке спящего ребенка. Тот беззаботно посапывал в тусклом свете торшера, крепко вцепившись ручонкой в пеленку.

«Бессознательное начало жизни… Парень спит и не подозревает, какие трудности она ему еще принесет, — размышлял, стоя над кроваткой с сыном, Алексей, — его нельзя оставить без отца в таком беспомощном виде. Но за садик нужно платить, за его взросление — тоже», — оправдывал он свое решение ехать в командировку.

Впрочем, почему оправдывал? В последнее время офицеры не очень-то стремились выполнять приказы и при возникновении угрозы своему благополучию подавали рапорта об увольнении из рядов Вооруженных сил. А для него чувство долга, ответственности, патриотизма превыше всего. Он вдруг с испугом спросил сам себя: «Превыше своей жизни, жизни своего сына и любимой женщины? Зачем такой патриотизм нужен, если он не нужен государству?» Но в этот раз он не смог ответить на поставленный самому себе вопрос. Понимал, что жена тоже хотела бы услышать на него ответ.

Ребенок вдруг выронил из руки пеленку и заплакал. Отец осторожно ее поправил, и тот успокоился.

«Вот что значит собственность для человека, стремление к ней прививается с раннего возраста, даже кусочка своей пеленки потерять не хочет», — подумал Алексей и вспомнил, что еще не передал Татьяне талон на покупку мебельной стенки.

Он вернулся на кухню, жена уже убирала со стола.

— Таня, совсем забыл отдать тебе талон на покупку болгарской стенки. Кстати, ее название «Татьяна». Деньги на ее оплату я тебе передал. Володя Белов поможет ее привезти домой и собрать.

Татьяна благодарно посмотрела ему в глаза и снова расплакалась. Было видно, что дефицитная мебель нисколько ее сегодня не радует.

— Ни к чему она мне без тебя. Возвращайся скорее и береги себя. Счастье не в этой чертовой заграничной стенке!

Алексей обнял ее за вздрагивающие от рыданий плечи и повел в спальню. Рано утром, поцеловав спящего сына и зареванную жену, он с небольшой сумкой в руках вышел из дома.

Глава десятая

Фирма «Строкин и К°»

В начале девяностых каждый пытался найти свое место в рыночных условиях. Расцветало посредничество, торговля импортными продуктами, вещами. Все это было низкого качества, но пользовалось спросом у изголодавшегося по всему заграничному населения. Фирма, которой руководил Матвей Строкин, выбрала свой путь зарабатывания денег. Матвей, наладив отношения с китайскими партнерами, поставлял в Москву отделочную плитку. Он не прогадал. У людей появились легко заработанные деньги, и их требовалось быстро потратить. Высокая инфляция, постоянные денежные реформы не давали возможности долго копить денежные знаки. Поэтому люди хаотично тратили их в основном на себя. Строили дачи, ремонтировали квартиры по «европейским» стандартам, покупали импортную технику и вещи. При этом они далеко не всегда задавались вопросом о целесообразности покупки. Потребительское общество, основанное на опасениях потерять с трудом нажитые деньги из-за непредвиденных обстоятельств, заставляло не копить, а тратить. Психологию нового общества вовремя уловил Матвей и с размахом воплотил свою идею в жизнь.

Плитка, которую он завозил из Китая, стоила очень дешево, но по дизайну ничем не уступала западным образцам. Потому что с них она и копировалась. На существование авторского права и дилерского договора тогда никто не обращал внимания. Все это приносило хороший доход. Затраты, связанные со взятками чиновникам, были вполне умеренными. При этом большая часть товара провозилась контрабандным путем. За счет таких манипуляций и зарабатывалась наличность. Превращением рублей в доллары занимался сам Матвей. Под его контролем находился весь денежный поток компании. Белов держал в руках все внешние связи фирмы и контролировал движение товара. Он уже почувствовал вкус больших денег и начинал задумываться о своем деле. Появились лишние дензнаки, и их куда-то нужно было вкладывать. Бытовые вопросы, такие как покупка квартиры и строительство загородного дома, он решил за полтора года.

Но в душе Владимира росло недовольство своим положением в компании. Несмотря на доверие партнера, близкие отношения у них не сложились. Их и не могло быть по причине замкнутого характера Матвея. Тот всех подозревал в обмане и воровстве. Каждые полгода пытался менять персонал фирмы. Принцип «незаменимых людей нет» у него трансформировался в девиз — «в Москве людей много». Володе все труднее становилось отстаивать профессионалов и своих людей, которых он привел в компанию.

Белов находился в постоянном движении, много ездил по стране. Плиточный бизнес набирал обороты. Появилось новое направление — создание складских филиалов в крупных городах России. Владимир постепенно взял под контроль всю внутреннюю жизнь фирмы. Люди его боготворили и добросовестно выполняли поставленные им задачи. Растущий авторитет бывшего командира не смог остаться незамеченным со стороны Строкина. Но в силу своего слабого интеллекта Матвей пока еще не нашел способа нейтрализовать соратника по бизнесу. Конфликт интересов между тем нарастал. Володя прекрасно понимал, что волнует его шефа. Поэтому он решил сыграть на опережение, взяв инициативу по предупреждению конфликта на себя. Но обстоятельства помешали обсудить этот вопрос.

Срочный разговор у него с Матвеем состоялся совсем по другому поводу. Строкин сидел в роскошном кожаном кресле красного цвета. Тогда этот цвет подчеркивал принадлежность к богеме столичного бизнеса. В моде еще были желтые рубашки и оливковые пиджаки.

Матвей легким жестом довольно уважительно пригласил Володю присесть. Для гостей в офисе стояли кресла коричневой расцветки. Цветовая гамма, по мнению директора фирмы, напоминала посетителям кабинета, кто здесь главный.

Строкина в последнее время преследовало его флотское прошлое и то, что Белов его прекрасно знает. При виде Белова он всегда чувствовал себя неуверенно. И не только потому, что тот знал о его воровстве на корабле. Он, не обладая даже средними умственными качествами, интуитивно чувствовал интеллектуальное превосходство Владимира.

Матвей начал разговор первым.

— Владимир Сергеевич, — он звал Белова по имени и отчеству. — На московской таможне арестована большая партия нашего товара. Сумма — более миллиона долларов. Ладно бы арест, но последует конфискация. Ты же знаешь таможенников. Они наш товар за копейки отдадут конкурентам. Прощай, сезон 1993 года. И наличности у меня в этот раз недостаточно. Если ты срочно не решишь вопрос с таможней, наша фирма может развалиться.

Белов же увидел для себя в сложившейся ситуации больше плюсов, чем минусов. В голове промелькнула мысль: а если этим конкурентом выступить ему? Он уже давно подумывал, куда вложить свои деньги. Можно было вывезти товар в регионы и через своих людей продать его по демпинговым ценам. Тем самым обвалить региональный рынок плитки. Матвей тогда, скорее всего, сам отдаст ему бизнес. Все, конечно, будет зависеть от суммы выручки в результате этой рискованной сделки. Узнает ли Матвей о его истинной роли в этой многоходовой комбинации? Белов тогда не задумывался над этим вопросом. Бизнес и ничего личного.

— Матвей, без денег я с таможенниками не договорюсь. Найди компанию, решающую такие вопросы.

— Значит, отказываешься?

— Да, отказываюсь, — твердо ответил Белов.

Во время долгой паузы в голове у Владимира промелькнула вся схема возврата арестованного товара. Внезапно он отчетливо понял, что наконец-то наступил его день. От такого предложения невозможно отказаться. Но нужно спешить. Удача сама шла к нему в руки.

Компаньоны еще долго препирались. Наконец Владимир нехотя согласился. При этом выторговал для себя максимальные условия. Матвей выделил для решения вопроса крупную сумму наличности. Схема решения была проста: срочно найти в таможне нужного человека, способного решить их проблему, убедить его принять деньги за то, что он снимет арест с этой крупной партии плитки.

Уходя от Строкина, Белов уже считал, сколько своих средств придется потратить ради вызволения товара. Выходило, что денег, данных Строкиным, хватало. Свои личные средства Владимир планировал вложить в переброску груза в регионы, зарплаты своим работникам и на выплату бонусов новым компаньонам.

Всю операцию нужно было провернуть в течение месяца. Именно такой срок был обговорен с Матвеем. Следовало срочно предупредить руководителей региональных филиалов о новой ценовой политике и предложить участие в сделке. В людях Белов был уверен. Он лично подбирал и обучал их, всегда отстаивал интересы своих кадров. Плюс хорошие премиальные за продажу товара. Эти меры должны были привести к успеху сделки.

Владимир прекрасно понимал всю серьезность последствий, в том числе для себя, если афера провалится. За крупные долги и увод бизнеса тогда убивали. Но деньги обещали быть настолько большими, что он не смог отказаться от задуманного.

Для своего успокоения Владимир решил навестить семью друга. Прошел уже месяц, как тот находился в командировке. Ему стало неудобно, что за все это время он ни разу не позвонил Татьяне. Увидев ее, Владимир отметил, как та похорошела. Это уже была не тоненькая девочка — третьекурсница экономического факультета Дальневосточного госуниверситета. Перед ним сидела уверенная в себе взрослая женщина, красивая, обаятельная, в глазах которой искрились угольки счастья.

— Татьяна, а ты работала по специальности до рождения ребенка? — чтобы поддержать разговор, спросил он.

— Работала бухгалтером в одном из управлений Минобороны, — равнодушно ответила женщина.

Они поговорили о ее маленьком сыне. Володя поинтересовался, как идут дела у Алексея. Потом оставил подарки и пошел к выходу.

— Подожди, — задержала его в дверях Татьяна, — совсем забыла, Леша просил передать тебе деньги и товарную карточку на покупку стенки. Мне не с кем оставить ребенка, если сможешь, оплати ее покупку и доставку.

— Конечно, решу все вопросы, не переживай, — ответил он нехотя, забирая деньги и карточку.

— Ты сумму пересчитай, — попросила Татьяна.

В ответ он махнул рукой и скрылся за дверью.

Но о профессии Татьяны Владимир задумался, как только вышел из подъезда дома. В предстоящем деле ему срочно нужен был свой доверенный главбух. Лучшего профессионала в столь сжатые сроки он найти бы не смог. С этой мыслью Белов решил вернуться и переговорить с Татьяной.

После недолгого препирательства она согласилась работать на дому. Просто не смогла отказаться от предложенной суммы. Пять тысяч долларов за один лишь месяц оказались самым убедительным аргументом. Муж «с войны» планировал привезти тысячу долларов за месяц. Такое сравнение казалось смехотворным. Предложенные же Беловым деньги перевешивали всякий здравый смысл и основательно перечеркивали их с мужем расчеты. Семья строила планы по покупке трехкомнатной квартиры стоимостью в двадцать тысяч долларов. На расширение жилплощади в новой Российской армии надеяться не приходилось. Квартирная очередь напоминала цель социалистического общества — «построение коммунизма». О том, что вскоре жилищный вопрос будет решен, кто только не говорил — от первых лиц государства до замминистра обороны по строительству и расквартированию войск. Но путь к светлому будущему многих офицеров приводил на кладбище, а не в новую квартиру. Алексей с Татьяной вовремя поняли, насколько туманны маячившие перед ними перспективы, и справедливо решили, что, кроме как на самих себя, надеяться им не на кого.

Глава одиннадцатая

Операция «Таможня»

Для Владимира все складывалось как нельзя удачно. «Главное, не торопить события, — успокаивал он себя, — но и на месте не топтаться. В бизнесе нельзя расслабляться».

Дома, в холостяцкой квартире, он посвятил весь вечер обдумыванию предстоящей комбинации. Служба научила его планировать и прогнозировать события. В этой нестандартной ситуации Белов применил старый метод интуитивного планирования. По-научному это скорее был метод случайных чисел и событий — как игра в рулетку в Монте-Карло. Владимир, конечно, тогда ничего о нем не знал, но подсознательно сам пришел к подобному анализу. И выход нашелся.

На следующий день в обед он уже встречался с начальником таможенного склада. Итогом стал компромисс, как по деньгам, так и по переоформлению документов. За растаможку товара деньги требовались все и сразу. Владимир взял паузу на два дня. Нужна была подстраховка. За действиями начальника склада могла скрываться милицейская или фээсбэшная подстава. За коррупцию тогда не сажали, но делиться бы пришлось по полной программе. Так что операция лишалась всякого смысла. Вот они, предупредительные меры против экономических преступлений. Их вырабатывает только сама экономика. Если взятка превышает экономическую выгоду, нет необходимости ее и давать. Но не уважать силовые структуры — себе дороже. Белов прекрасно понимал это. И был готов делиться. Того требовали интересы бизнеса и безопасности.

Времени для наведения справок о личной жизни и службе начальника склада совсем не оставалось. Необходимо было принимать неординарные меры, и Владимир нашел выход. Правда, грозивший значительно уменьшить его долю прибыли. Тот человек, который мог бы дать объективную информацию о начальнике склада, был надежен, но и дорого стоил.

Белову пришлось поехать к своему давнему знакомому полковнику Обухову. Бывший корабельный особист делал успешную карьеру в столичной милиции. Он занимался экономической безопасностью. Да так успешно, что построил в Подмосковье огромный особняк, а в Воронеже — заводик по изготовлению и упаковке ароматизированных сухариков.

— А-а, господин Белов, — вальяжно протянул руку для приветствия Обухов.

Владимир неоднократно бывал в этом кабинете и всякий раз с брезгливостью принимал его предложение попить кофе. Обухов и в этот раз предложил:

— Не испить ли нам кофею? У меня есть и сингапурское молоко!

«Сингапурского молока» в открытой продаже было не найти даже в Москве. Оно выдавалось только в пунктах детского питания для детей до двух лет. Бесплатно. Производились некогда дефицитные стограммовые бумажные пакетики ОАО «Вимм-Билль-Данн» по вражеской технологии.

Не дожидаясь ответа посетителя, Обухов встал из-за стола, уставленного всевозможными маленькими статуэтками в виде милицейской символики. Отрывая дверь в комнату отдыха, зычным голосом позвал секретаря.

— Мария, кофе на две персоны!

Мария, старший лейтенант милиции, появилась с подносом так быстро, как будто она уже ждала за дверью команды своего шефа. На подносе стояли две чашки кофе, на тарелочке лежали баранки, бутерброды с полукопченой колбасой. Два желтых пакетика с молоком, с пластмассовыми трубочками, конечно же, занимали свое место в середине подноса. Белов, усмехнувшись, прочитал на пакетике: «Шесть слагаемых здоровья и правильного развития вашего ребенка способствуют росту». Да, наел полковник ряху на детском питании!

Между тем хозяин комнаты самостоятельно налил в пустые стаканы граммов по пятьдесят из пузатой бутылки виски.

— Ну, друг Белов, за встречу! — не успев больше ничего сказать и даже не чокаясь, лихо опрокинул в себя содержимое Обухов.

Владимир лишь пригубил из стакана и сразу же закусил бутербродом с колбасой. Обухов одобрительно посмотрел на него. Колбасу он любил гостям нарезать сам.

— Товарищ генерал-майор милиции, — шутливо начал Владимир, — дело есть на сто миллионов. — Полковник любил, когда его так называли.

Крупные губы на лоснящемся от удовольствия полном лице Обухова растянулись в довольной улыбке.

— Володя, я всегда к твоим услугам.

— В этот раз дело гораздо серьезнее и ответственнее. Твоя доля — 200 тысяч долларов.

Физиономия полковника залоснилась еще сильнее, он потянулся за пачкой сигарет, но тут же отдернул руку от кармана. Видимо, вспомнил, что в очередной раз бросил курить. Секретарше не нравилось, когда от него пахло табаком.

— Таможенный пост в виде начальника склада. Нужно поднять на него личное досье. Узнать, имел ли приводы в милицию. Одним словом, найти или создать компромат. В этом случае мы сможем его шантажировать, а значит, навязывать свои условия — развести на деньги и забрать арестованный товар, — закончил мысль Белов.

— Что, неужели нет грешков, да еще у тыловых крыс таможни? — с возмущением вскрикнул Обухов. — Если нет, значит, будут, — уверенно закончил он.

— Но времени у нас всего два дня, успеем?

— За скорость добавишь, — так же уверенно ответил борец с экономическими преступлениями.

— О чем базар? — в том же тоне процедил Белов.

Результаты запроса удивили и порадовали обоих участников сделки. Главный кладовщик сам шел к ним в руки. Оказывается, он взял в коммерческом банке крупный кредит на квартиру, а срок выплаты уже наступил. Ему, похоже, закрывать его было нечем. Тогда Владимир ускорил события. На следующую встречу он пришел с банковским обязательством об оплате кредита за квартиру. Не вдаваясь в подробности, Владимир вручил его удивленному начальнику склада. Тот с благодарностью принял предложение об оплате своего банковского кредита и оформил справки об изъятии из-под ареста контрабандного товара для реализации третьим лицам. Естественно, прибыль пойдет в пользу государства, так, по крайней мере, значилось в договоре таможенного склада с частным предпринимателем «Фуфайкиным».

По расчетам Белова, денег, выделенных компаньоном для урегулирования вопроса, вполне хватало на эту часть операции. Получалось, что Матвей сам оплатил свое разорение.

Через три дня законно пропущенный через таможню товар направился в арендованных вагонах на складские площадки филиалов фирмы в других городах. Его уже там ждали покупатели-оптовики.

По сути, товар должен был прийти на центральный московский склад фирмы. Таковы были условия договора с Матвеем. На все дела отпускался один месяц. Белов же управился за пять дней. Вероломно нарушив условия сделки, он решил за оставшееся время продать товар самостоятельно. А в конце месяца вернуть Матвею его же деньги, выделенные на взятки таможенникам. При этом Матвей терял сам товар, якобы навсегда арестованный таможней. Терял и региональный рынок своей продукции. Хозяином положения автоматически становился Белов, получив при этом баснословную прибыль — миллиона два долларов. Татьяна же в этой сделке отвечала за надлежащее оформление бухгалтерской отчетности. Точнее, двух видов отчетности, открытой и закрытой. Открытой — для налоговых органов, а закрытой — для всех, кроме него самого. В итоге выходило, что Татьяна становилась его самым доверительным компаньоном. Владимир понимал, что пятью тысячами долларов от нее не отделаться. У нее находился финансовый ключ ко всей операции, и она, как бухгалтер, не могла не понимать, что реализуемый ею механизм — это механизм мошенничества и ухода от налогов. Утечка информации могла стать роковой для Белова. Женщину следовало предупредить о негативных последствиях любой, даже самой незначительной ошибки. С Татьяной предстоял очень серьезный разговор. Ее следовало намертво привязать к себе или попросту спрятать на какое-то время. Ведь опасность реально существовала, и исходила она от Матвея. Рано или поздно о проделках Белова станет известно. И тогда потребуется сделать какой-то нестандартный ход.

Но сейчас заниматься разговорами с женщиной у Белова не было времени. Товар и своевременную оплату необходимо контролировать постоянно. Поэтому он выезжал в регионы, встречался с людьми и на месте решал все организационные вопросы.

В те годы успех любой сделки было принято обмывать в ресторане. В Новосибирске приключился забавный случай. После ресторана местный предприниматель пригласил его к себе домой. Гостеприимству не было предела. Время поджимало, и Белову нужно было ехать на железнодорожный вокзал. Владимир посмотрел на билете время отправления, место и номер вагона. До отправления поезда оставалось не больше двух часов. Наконец, хозяин вызвал такси, и они начали собираться в дорогу.

Белов был одет по-осеннему, а в Сибири в ноябре уже стояла зима. Радушный хозяин неожиданно вытащил из каких-то запасников роскошную меховую шубу и по-царски набросил ее на плечи гостя. Так они и поехали на вокзал. Владимир, видимо, выглядел очень представительно в шубе, поэтому проводница у него даже не спросила билет.

Вечером следующего дня на его домашний телефон позвонил новосибирец.

— Слушай, я тебя ищу часа четыре. С похмелья поднялся и вижу, на прикроватной тумбочке лежит твой железнодорожный билет. Я подумал, что ты не уехал. Обошел всю квартиру, заглянул под кровать. Нет московского гостя. Проверил и балкон. И там тебя нет. Как же ты без билета-то сел в поезд?

— А у меня билет проводница и не спросила, — ответил Владимир.

— Видимо, твоя боярская шуба послужила пропуском в вагон.

Наконец пришло время расставить все точки в отношениях с Татьяной. Последнее время он заходил к ней несколько раз в день. Работу свою она сделала блестяще, не подкопаешься. Разговор состоялся, когда до приезда из командировки Алексея оставался месяц.

Владимир положил на стол пухлый конверт.

— Что это? — спросила Татьяна.

— Твои кровно заработанные. На этом мы заканчиваем операцию. Фирмочку «Фуфайкина» аннулируем. Нас, в принципе, никто не найдет.

— Не нас, а следы бухгалтерской и банковской отчетности, — поправила его Татьяна. Она взяла конверт и неуверенно его открыла. Татьяна продолжала бояться за последствия беловской аферы. Правда, всю глубину ее поняла только сейчас. В конверте лежало двадцать тысяч долларов.

«На эти деньги можно купить хорошую трехкомнатную квартиру», — подумала она. Отказываться от такой суммы не хотелось. К тому же она хорошо понимала всю важность своей роли в этой сделке. Компенсацию за риск она получила очень даже неплохую. И все, на этом надо заканчивать. Так думала Татьяна, держа деньги в руках. Думала она и о муже, который ради их благополучия поехал на войну из-за трех тысяч долларов.

Ее мысли прервал голос Белова.

— Таня, ты помнишь наше первое знакомство во Владике?

— Володя, к чему возвращаться в прошлое? Давай жить настоящим!

— Вот и я о том же. О настоящем. Я только сейчас понял, что любил тебя и люблю, — неожиданно сказал он. — Ты даже себе представить не можешь, как бы мы сейчас зажили. У меня есть деньги. Много денег. Уедем из этой страны! В Париж, в Берлин. Куда пожелаешь.

— Но я люблю своего мужа и нашего с ним сына, — уверенным тоном, словно упреждая дальнейшие рассуждения на эту тему, ответила Татьяна.

— Ладно, все же я оставлю стихотворение из прошлого. Его я получил в первом своем боевом походе на БПК «Хабаровск». Помнишь?

Он положил на кухонный стол затертый и аккуратно сложенный листок ученической тетради.

— Подумай, и я вернусь, — сказал он на прощание и осторожно вышел из квартиры друга.

Купить можно лояльность в дружбе, любви, уважении. Но будет ли такое приобретение искренним? Он не задумывался о таких вещах. В сознании витал один-единственный лозунг — деньги решают все!

После ухода Владимира Татьяна развернула листок и с волнением прочитала стихотворение, которое она когда-то адресовала этому человеку.

Да, это была влюбленность. Да, это была игра с красивым молодым лейтенантом. Но сейчас другая жизнь и игра давно уже закончилась. Она любит Алексея и ни за какие деньги его не предаст, — с такими мыслями она читала строки из своего прошлого.

Ты с каждым днем становишься нужнее

И отчего-то с каждым днем дороже,

Чем дальше ты, тем я к тебе нежнее,

И без тебя душа моя не может…

Простые будни сделались счастливей,

Все в мыслях о тебе бегут часы,

Я понимаю, мир такой красивый

Лишь оттого, что у меня есть ты!

Наступит ночь, а мне совсем не спится,

Смотрю на звезды, что блестят во тьме,

И понимаю, с небом мне не расплатиться,

Оно тебя ведь подарило мне…

И эта связь меж нами все сильнее,

Уж без тебя душа моя не может…

Ты с каждым днем становишься нужнее

И отчего-то с каждым днем дороже.

«Тогда верила в то, о чем писала, а сегодня? — спрашивала сама себя женщина. И отвечала: — Тогда была страсть, а сейчас ответственность за семью, ребенка и мужа». В семье, привычках и нарождающихся семейных традициях их любовь, уважение и счастье. Как же давно все это было! Тогда она находилась в постоянной неопределенности, незнании будущего! Как предательства боялась одиночества. Уже давно нет обжигающего душу и сердце чувства, но есть стабильность, цель и забота о близких людях. Равновесие и уверенность в завтрашнем дне. Но что-то важное все равно ушло, пропало. Что же это могло быть? Любовь? Чувство уважения и веры друг в друга? Достаточно ли этого для женского счастья?

Ей вспомнилась пьеса А. Н. Островского «Блажь». Они смотрели ее с Алексеем еще во Владивостокском драмтеатре. Блажью была названа любовь пожилой помещицы к молодому управляющему. Он циничен и во всем ищет выгоду, она безрассудно дарит ему себя и свое поместье. Почему классик необоюдную любовь назвал блажью?

Неожиданно само собой пришло определение их отношений с Владимиром. Той, десятилетней давности. Влюбленность. «А может, страсть? — снова заколебалась она. — Наверное, это и есть та самая блажь, только в современном исполнении. Я была влюблена, он же не имел ко мне особых чувств. Но я тоже была хороша, хотела выйти замуж! И любовь для достижения цели была не определяющим для меня фактором. Стихотворение? Не я же его сочинила, лишь скопировала чужие чувства», — оправдывала себя Татьяна.

С удивлением она обнаружила всю мелочность тогдашних отношений с мужчинами, пустоту своей жизни. Лишь с Алексеем поняла, что одиночество навсегда ушло из ее сознания. Она вдруг оказалась нужна и востребована своим мужем, ребенком. Правда, понимала, просто так ничего не происходит. Такую любовь и уважение в семье нужно заслужить своим поведением, отношением к близким. Может быть, в этом и есть счастье и любовь? А страсть — всего лишь эгоистичная блажь?

Тем временем Белову позвонил сотрудник центрального офиса фирмы Строкина.

— Господин Белов, срочно приезжайте на Волхонку. У нас ЧП.

Через час Владимир заходил в старинный московский дворик, где находился двухэтажный особняк его фирмы. На здании висела неприметная табличка «Усадьба XVIII века. Исторический памятник. Охраняется государством».

Возле крыльца стояли милицейский «уазик», «Форд» и машина «Скорой помощи». Владимир поднялся в офис генерального. В приемной увидел милиционеров и людей в белых халатах. Они тихо переговаривались и чего-то ожидали. Обстановка напоминала присутствие в доме покойника.

«Неужели Матвей покончил с собой?» — со страхом подумал Белов. Он заметил, как ладони его рук покрылись липким потом. Но тут заметил полковника Обухова и сразу же успокоился. Тот сам подошел к нему.

— Здравствуйте! — Его командирский голос разорвал тишину приемной. Присутствующие жадно наблюдали за ними. — Господин Белов? — делая вид, что они незнакомы, продолжал полковник.

— Здравствуйте. Да, он самый.

— Ваш компаньон, видимо, не в себе. Часа три как забаррикадировался в кабинете. Требует к себе президента Ельцина. Говорит, что его разорили. Угрожал поджечь себя. Но сейчас с ним работает врач. Строкин называл и вашу фамилию.

Белов театрально развел в бессилии руками.

— Чем же я могу помочь, товарищ полковник? Я месяц находился в отпуске, хотя и знаю о непростом положении в компании. Но я не генеральный директор и не хозяин.

— Дело не в вашей фирме и ее долгах. В период аренды исторического здания по указанию Строкина незаконно надстроили мансардный этаж. Памятнику нанесен непоправимый ущерб. Мы вынуждены наложить на компанию крупный штраф и потребовать у городских властей прекращения договора аренды с нарушителем.

— Это ваше право, но я никакого отношения не имею к происходящему. На договорах моих подписей нет.

— Знаем, но вы заместитель Строкина. Он просил вызвать вас и передать управление компанией, — успокоил Обухов.

Владимир начинал понимать неожиданный ход полковника. Тот решил инициировать продажу права аренды на здание и получить дополнительный гонорар. Делал он это, не согласовывая с ним свои шаги. По ходу решил еще и окончательно раздавить Строкина как ненужного свидетеля. Похоже, у него все получилось, уже успокоившись, подумал Белов.

Тем временем из-за двери доносился голос Матвея, похожий на визг раненого секача.

— Разорили. Обанкротили. Своровали. Спасите. Помогите.

Затем крик неожиданно перешел в стон.

— Доктор, что со мною? Где я? Отпустите меня домой. Я детдомовский. Беспризорник. У меня нет родителей!

После чего было слышно, как больной успокоился и заплакал.

Кто больше всего говорит о правде, тот самый большой лжец.

Глава двенадцатая

Московский погранотряд

Алексей просидел в Душанбе месяц. Разместили его в комнатке с железной кроватью и тумбочкой в Доме культуры местного гарнизона. День Коркин проводил в штабе российской дивизии, в Доме правительства и встречался с местными силовиками. Выстраивал взаимодействие, а проще говоря, знакомился с людьми. Передвигался по городу самостоятельно, но личное оружие всегда носил с собой. В Душанбе вообще-то было относительно спокойно, но вечером появляться на улице не рекомендовалось. Иногда где-то на окраинах слышались автоматные очереди да изредка разрывы гранат. Здесь он услышал массу историй о выдавливании русского населения из республики. Воспитанный на советском интернационализме, Алексей не очень-то верил подобным рассказам. Но после встречи с российским послом сомнения в национализме местного населения отпали сами собой. Внук Максима Горького, Пешков, показал ему целую стопку писем с описанием беспредела, творимого по отношению к русскоязычному населению. При этом он заметил, что волна национального экстремизма в скором времени дойдет и до самой России.

Как-то раз, при очередной встрече, Пешков показал Алексею письмо на имя президента России от очередной русской беженки.

«Уважаемый господин Президент, — вежливо начала женщина свое обращение, — помогите мне выехать на Родину, в Россию, в Ярославскую область. Правда, там у меня уже никого, наверное, и не осталось из родственников. Мне пятьдесят лет. Хотя и живу в трехкомнатной квартире в центре Душанбе, продать ее не могу. Поэтому и денег нет на самолет, а поездом ехать опасно. Многие русские часто не доезжают до границы. Их просто убивают по дороге, грабят и насилуют. Покупатели квартиры и соседи предлагают отдать ее бесплатно, все равно, мол, отберут. Скоро будет как в Прибалтике, — чемодан, вокзал, Россия. Да еще и оккупантами называют! Какие же мы оккупанты в Таджикистане? Девятнадцатилетней девчонкой я приехала в Душанбе по комсомольской путевке, работала всю жизнь на хлопчатобумажной фабрике. Муж — таджик, два года как уехал из республики неизвестно куда. Дети взрослые. Обе дочери замужем за местными. Живут в аулах. Там у них по несколько жен. Дочери бесправны и живут, как средневековые наложницы или рабыни. Общаться со мной им запрещено. Потому что я другой веры, православной. Помочь здесь мне некому.

Надоели ежедневные оскорбления и унижения. Особенно достается от детей. Как они нас только не называют! Для русского в этом городке нет бесплатной медицины, льгот на оплату квартиры, социального пособия по безработице. Полное бесправие.

Горбачев нас предал и бросил на выживание. Товарищ Президент Ельцин, напишите свой Указ, чтобы всех нас, русских, посадили в военные самолеты и вывезли в Россию, домой. Только прошу, не отправляйте нас поездом. А свою квартиру я и так отдам, кому вы скажете…»

— Почему же российское правительство не защищает своих граждан? — оторвавшись от письма, спросил посла Алексей.

— А есть ли у нас русское правительство? — вопросом на вопрос ответил дипломат.

Через неделю посла отозвали на родину. Видимо, он давно открыто высказывал свою позицию, что не могло понравиться руководству Таджикистана. Наше же правительство попросту закрывало глаза на бедственное положение своих соплеменников.

В один из теплых ноябрьских вечеров гарнизон подняли по боевой тревоге. На плацу дивизии выстраивались колонны солдат, туда же медленно въезжала боевая техника. Формировалась ударная группа.

В лучах прожектора запутались несколько бабочек. Свет их ослепил, и они беспомощно летали по световому коридору. Алексей вспомнил письмо беженки и сравнил ее с этими бабочками. Она также оказалась ослепленной событиями, происходившими после развала Союза, и продолжала искать правду там, где ее нет.

Заместитель командира дивизии по воспитательной работе на его вопросительный взгляд ответил:

— Сегодня утром вырезан десятый погранотряд. Если хочешь, можешь поехать на место. Получи автомат да возьми пару гранат.

Через час Алексей уже залезал в бронетранспортер. Машины неслись по дороге, поднимая облака едкой пыли. Солдаты сидели на броне, повязав лица платками защитного цвета. Колонна вышла из города глубокой ночью. Лишь к вечеру следующего дня она прибыла на двенадцатую погранзаставу, что стояла в тридцати километрах от места трагедии.

Алексей на «уазике» добрался до штаба оперативной группировки, где и узнал последние новости. Рано утром моджахеды группой более ста человек перешли реку Пяндж и застали врасплох охранение десятой заставы. Они тихо сняли задремавшего часового. Второй часовой с вышки успел поднять тревогу, но время было упущено. В ходе короткого боя застава была захвачена, а пограничники погибли. В плен никто не сдался. Лишь троим солдатам-срочникам удалось прорвать кольцо окружения. Раненные, они совершили тридцатикилометровый горный переход и вышли к своим лишь к вечеру. Видимо, моджахеды понесли серьезные потери, потому что глумились над трупами солдат. Отрезали им головы и бросили на съедение собакам.

Военные мгновенно отреагировали на ситуацию. Срочно стянутыми к месту боя силами они окружили боевиков. Наши бойцы залегли в зеленке, на склонах рядом расположенных сопок. На их вершинах укрепились и заняли, говоря военным языком, господствующие высоты. Вертолетная эскадрилья по семь раз в день зависала над позициями противника и наносила ракетные удары по площадям. Алексей попросил у министра обороны республики с чисто русской фамилией Иванов разрешения вылететь на боевое задание на одном из вертолетов. Тот ответил категорическим отказом. Дело в том, что с Ивановым он успел подружиться еще в Душанбе в период их работы по организации взаимодействия. Генерал Иванов в недалеком прошлом командовал 201-й душанбинской дивизией. До него местные министры менялись каждые три месяца. Причина его назначения и быстрая смена местных руководителей была в клановом устройстве таджикского общества и его политической системы. Каждый заботился лишь о своем клане и о его наживе. А поживиться было чем. Российское правительство оставило республике все вооружение и запасы советской группировки войск. Их объемы позволили бы вооружить и содержать длительное время не одну общевойсковую армию. Русский министр осознавал, что он нужен лишь на период военной операции против афганских моджахедов. Молодая республиканская армия состояла из плохо поддававшихся обучению местных крестьян. Но, самое главное, они не понимали, за что приходится воевать. Боеготовность и боевой дух «ополчения» не позволяли самостоятельно решать войсковые задачи. А русскому генералу всегда проще договориться и привлечь к совместному выполнению российские части, расположенные в республике.

Не получив от генерала разрешения, Алексей решил действовать самостоятельно. Он понимал, что другого такого случая побывать на боевом задании с экипажем вертолета, скорее всего, не предвидится. Не из праздного любопытства Алексей решил слетать с экипажем, а, как говорится, пользы ради. Свои наблюдения Коркин планировал изложить в служебной записке по итогам командировки.

В период подготовки к боевым вылетам никому и дела не было до офицера из Минобороны России. Многие командиры его уже знали, и он воспользовался всеобщей неразберихой. Командиру вертолетной группы, майору-афганцу Подопригоре, он соврал о якобы полученном разрешении. Майор, которого покачивало от усталости, кивнул головой в знак согласия. Лишь недовольно пробурчал что-то вроде «пассажир у нас, как женщина на корабле, приносит несчастье».

Алексей, не обращая внимания на обидную реплику, забрался по короткому трапу в боевой вертолет. Про себя отметил, что у летчиков многие термины похожи на морские — трап, воздушное судно. Морскую примету даже приспособили. Если бы кто-то ему в тот момент сказал, что сегодня он умрет, Алексей бы только рассмеялся. Хотя не хуже летчиков понимал, что каждый вылет на боевое задание, в принципе, мог стать последним. По данным разведки, у боевиков было несколько переносных зенитно-ракетных комплексов.

Штурман молча показал ему место на откидном стульчике возле кабины пилотов. Времени было около 16.00. Солнце зависло над сопками ярко-красным шаром. Его отсвет ложился на склоны гор, отчего, казалось, они полыхали огнем. Эффект усиливался от грохота артиллерийских выстрелов. Орудия, так же как и вертолеты, били по площадям, обрабатывая каждый метр занятой противником территории.

Сопки были покрыты сплошным зеленым ковром кустарника и невысоких деревьев. Все это и называлось зеленкой, в которой невозможно разглядеть передвижение противника. От артиллерийских залпов в зеленой полосе поднимались клубы черного дыма. Между тем вертолет, в котором находился Алексей, уверенно ложился на боевой курс. Заходящее кроваво-красное солнце слепило глаза. Уверенность летчиков, с какой они управляли боевой машиной, впечатляла. Алексей вспомнил, как вертолетчики противолодочного корабля выполняли в штилевом море учебные торпедные стрельбы. Солнце тогда, так же как и сегодня, находилось в закате и ослепляло сигнальщиков, искавших визуально всплывшую после выстрела торпеду. Обычно находилась она быстро, но не в тот раз. Мешали огненные блики на морской глади, разбрызганные солнцем как осколки стекла. Наконец старослужащий матрос-сигнальщик заметил торпеду и с какой-то обреченностью сообщил о ее находке. Тому, кто первый ее увидит, полагался внеочередной отпуск. А у этого моряка через два дня заканчивалась срочная служба.

Вот такую же обреченность он вдруг увидел в глазах молодого лейтенанта-штурмана, с которой тот жал на гашетку пулемета, бесприцельно расстреливая патроны. Людей в зеленке видно не было, и палили летчики в белый свет как в копеечку. Как на учениях при отработке торпедной атаки выполняли залп в открытое море. Выстрел ради выстрела.

Вертолет сделал два захода над позициями боевиков, стреляя НУРСами, неуправляемыми реактивными снарядами. Алексей видел лишь черный дым от их разрывов в темно-зеленых зарослях кустарника. Ответной стрельбы слышно не было.

Вдруг он почувствовал резкий запах авиационного керосина. В воздухе появилась пленка влажного тумана. Вертолет резко взметнулся вверх и так же внезапно пошел к земле. Весь маневр длился не больше нескольких минут. Последовал жесткий удар, и Алексей потерял сознание.

Как позже ему рассказали, в топливный трубопровод попала пуля снайпера. Боевая машина стремительно теряла горючее, и вертолет приземлился на берегу реки. «Вертушка» повредила шасси и завалилась на бок, сломав о прибрежные камни несущие лопасти. При этом Алексея отбросило на пол, и он попал под сорвавшийся со стенки трап.

На следующий день он так и не пришел в сознание. Его сразу же отправили рейсовым самолетом в Москву, в госпиталь Бурденко. Очнулся Алексей лишь через неделю. Перед ним стояла группа врачей. Один из них, улыбаясь, сказал:

— Отслужил ты, подполковник. Выправили мы тебя. Но это твой последний ремонт.

Рана на спине и позвоночник заживали медленно и болезненно. Военная медицина и молодой организм сделали свое дело, и все шло к выписке. Но прежде следовало пройти военно-врачебную комиссию на предмет годности к службе. Получить инвалидность и уволиться досрочно становилось заманчивым и осуществимым. С инвалидной пенсией — она больше обычной — не так страшно на гражданке. Но встреча с женой и ребенком разрушила его планы по досрочному увольнению в запас.

Алексей стоял на территории госпиталя и смотрел на жену с сыном через закрытые решетчатые ворота. Их не пропускали на территорию госпиталя, поскольку пришли в неприемный для родственников день. Не подозревая, какой жалкий вид он имел со стороны, в своем огромном сером халате, с забинтованной до плеча левой рукой и повисшей на перевязи правой, Алексей жадно всматривался в лица родных ему людей. На него во все глаза смотрел маленький человечек и тянул ручонки в надежде, что отец возьмет его к себе. Но мешала железная решетка между ними. Тогда малыш расплакался.

«На одну пенсию я его на ноги не поставлю, — подумал тогда Алексей, — во что бы то ни стало добьюсь отмены инвалидности. А гражданка и большие деньги, которые она якобы сулит, еще подождут».

Обидно упустить свой шанс, но еще обиднее своевременно не принять правильного решения. Жизнь не прощает ошибок, но кто боится их сделать, обязательно совершит.

После излечения, по пути домой, он зашел в небольшую церковь, расположенную возле метро «Бауманская». Тяжелую дверь храма Алексей открыл, не вполне осознавая, зачем он это делает. Просто в эту минуту в душе появилась потребность ответить самому себе на вопрос, почему он остался жив. В пустом полутемном зале Алексей долго стоял в одиночестве. Возможно, его военная форма или небольшое количество молящихся послужило тому, что к офицеру подошел священник. Он ни о чем не спрашивал, просто молча встал рядом с Алексеем. Моряк заговорил первым. Через пару минут ему показалось, что с этим священником они были знакомы давно.

— Святой отец, — обратился он к священнику, — кому человек обязан своим исцелением, тем, что вообще остался жив?

— На все воля Бога, — кратко ответил священнослужитель.

Но такой ответ Алексея не устраивал. Как атеист, он не мог поверить, что должен быть благодарен богу за свое чудесное спасение. Но как же тогда объяснить, что в той безысходной ситуации он остался жив?

Священник заметил его смятение и продолжил:

— Вы же православный, но в церкви не бываете. А есть ли при вас нательный крест? Если есть, вот в этом и весь ответ по поводу вашего божественного спасения. Бог вас спасает!

Так уверенно и спокойно сказал, что Алексей поверил в его слова и бессознательно достал кошелек. Маленький серебряный крестик с изображением распятия был завернут в пожелтевшую от времени бумагу. Он вспомнил, что три года назад мама положила ему в бумажник этот неприметный пакетик. Позабытый крест. Именно сегодня, в храме, с подсказки священника Алексей вспомнил о нем. Случайно ли?

Священник как будто почувствовал его душевное смятение и прошептал:

— Спасение заключается в восстановлении единения с Богом, Источником жизни. Святой Феофан Затворник говорил, что помощь от Господа приходит в ответ на наши усилия и, соединяясь с ними, делает их мощными и одухотворенными.

Алексей молчал, испытывая странные, доселе ему неведомые чувства. В Бога он, разумеется, не верил. Но в этот момент вдруг вспомнил адресованные ему строчки, которые в изрядном подпитии однажды написал его сослуживец. Накануне они возвращались из города на корабль и залюбовались небольшой церквушкой. А поздно ночью сослуживец принес ему стихи.

…Голову поднимешь и под облаком,

В выси, бесконечно голубой,

Ты увидишь вдруг, как бьется колокол,

Звонкий и могучий, но… немой.

В этот миг и ощутишь ты кожею,

Никуда так и не воспаря,

Что живешь под куполом безбожия,

Без свечи своей у алтаря.

И тогда, с вином отставив кружечку,

Утомленный от никчемных битв,

Забредешь в уютную церквушечку

Причаститься к ропоту молитв…

Татьяна была дома. Она молча бросилась Алексею на шею и несколько минут стояла, тесно прижавшись к нему и не говоря ни слова. Потом метнулась на кухню.

— Раздевайся, сейчас кормить тебя буду.

Алексей прошел в маленькую комнату, где беззаботно посапывал в кроватке их сын. Он молча смотрел на ребенка, на свое продолжение на этой земле, и вдруг отчетливо понял, что именно ради этого крохотного существа и даровал Господь ему жизнь…

Разговор за обедом не клеился. Татьяна как-то виновато на него посматривала, словно порываясь что-то сказать, но все не решалась. Алексей слишком хорошо знал свою жену, поэтому не стал играть в молчанку.

— Ну, давай, рассказывай, что случилось.

— Володя в госпитале, в него стреляли…

Она вскочила, вышла в комнату и через несколько секунд вернулась с толстым конвертом в руках.

— Вот! Это я у него заработала. А Володя заработал пулю…

— Так, давай все по порядку и подробно.

Татьяна рассказала мужу, что Володя попросил ее сделать бухгалтерские документы на очень крупную сделку. Сначала она не поняла, что это откровенная афера, а когда разобралась, что к чему, было уже поздно останавливаться на полпути. Что именно произошло у Белова с его партнерами, она точно не знала. Но Владимир накануне намекнул ей, что предстоят серьезные разборки. Закончились они стрельбой.

— Надо бы нам съездить к Белову, — виновато произнесла она.

Алесей промолчал. Вот уж не думал он, что Владимиру удастся втянуть его жену в сомнительные финансовые операции. Ведь предупреждал же он ее перед командировкой, чтобы обращалась в Белову только в крайнем случае.

— Я знаю, ты сейчас думаешь о том, что делать с этими деньгами, — проговорила Татьяна. — Назад их Владимир не возьмет… Не в мусоропровод же их выкидывать?

Алексей только тяжело вздохнул.

На следующий день он поехал к Белову в госпиталь. Думал, увидит надломленного, упавшего духом однокашника. Но Владимир, на удивление, был полон присущего ему откровенного цинизма.

— Вот, не повезло, — развел он руками. — Фирма сама, как то яблоко, падала мне в руки. Но мой матросик меня переиграл. Он сначала впал в истерику, но на удивление быстро взял себя в руки, разобрался, кто его пытался кинуть, и «забил» мне «стрелку»… Но ничего, я этот бизнес с импортной плиткой знаю теперь как свои пять пальцев. И позиции кое-какие остались. Деньги, кстати, тоже есть, — он многозначительно посмотрел на Алексея, прикидывая, пойдет ли тот с ним в одной связке. Помолчал, осторожно подвинул раненое плечо. И решился: — Леша! Пока я здесь валяюсь, дело стоит. Теряем прибыль. А за упущенную выгоду нам никто не заплатит. Я тебе предлагаю — возьми, пока я недееспособен, все на себя. У тебя получится. Все концы я тебе отдам. Не век же тебе тянуть офицерскую лямку. Надо и о будущем думать. Вместе мы такого наворочаем… К тому же у тебя прекрасный советчик, я Татьяну имею в виду. Без нее я бы ничего провернуть не сумел…

«Да, погряз Белов в своих махинациях, — подумал Алексей. — И пуля его не остановила. А ведь следующая может оказаться последней. Я бы, конечно, тоньше повел дело. Кидать своих компаньонов совсем необязательно. Из них надо делать союзников… Впрочем, богу — богово, а кесарю — кесарево. Каждый должен копать свой огород. Видимо, мне так и начертано всю жизнь ломаться на государевой службе… Бизнес — не моя ипостась…»

— Спасибо, Володя, — ответил он Белову. — Не мое это… Торговать не умею, не люблю и не хочу…

— Подумай, — скривился Белов. — И не занимайся чистоплюйством. Ты ведь приходишь практически на все готовое. Это шанс. Второго такого может и не быть…

Алексей вдруг рассмеялся. Он принял решение, и на душе стало легко и спокойно.

— Поправляйся, Володя! А меня не уговаривай. Не для того я выжил… — Он покосился на раненое плечо товарища: — Я не люблю умирать дважды.

Примечания

1

Григорий Саввич Сковорода (1722–1794), украинский философ, поэт, музыкант, педагог. Учился в Киевской духовной академии, на территории которой в советские годы размещалось Киевское высшее военно-морское политическое училище.

2

На иголки — отправить в завод для утилизации корабля.

3

Подплав — служба на подводной лодке.

4

Роба — грубая рабочая одежда, прогары (гады) — рабочие кирзовые полусапоги.

5

Ют — кормовая часть верхней палубы корабля.

6

«Бычок» — командир боевой части, соответствует армейскому командиру взвода или роты.

7

Форма № 3 — черные брюки и синяя фланелевая рубашка.

8

Флагшток — металлическая вертикальная стойка, на которой поднимается флаг.

9

Фал — судовая снасть бегущего такелажа, тонкий канат для подъема сигнальных флагов.

10

Штормовое предупреждение — прогноз-предупреждение об ожидаемом шторме.

11

Конец — в морском обиходе любая веревка или трос.

12

Кранцы — предохраняют борта судов от повреждений и служат для уменьшения контактных нагрузок на корпус.

13

Трап — устройство (лестница) для прохода и высадки людей с корабля.

14

Пирс — причальное сооружение для судов, одним концом примыкающее к берегу.

15

«Каштан» — внутренняя корабельная связь.

16

Шкафут — часть верхней палубы вдоль борта.

17

Швартовка — действия экипажа по подходу судна к причалу, пирсу.

18

Швартов — растительный или стальной трос, с помощью которого судно закрепляется у причала.

19

Академик А. Н. Крылов. Воспоминания и очерки. Изд. АН СССР, М., 1956, стр. 450.

20

БДК — большой десантный корабль, предназначен для перевозки морским путем десанта и техники, высадки его на побережье.

21

Особист — офицер особого отдела военной контрразведки.

22

Морской агент — уполномоченное судовладельцем лицо для обслуживания его судов в иностранном порту.

23

Рундук — ящик для хранения личных вещей.

24

Ченьч — обмен.

25

В ноябре 2009 года на ОАО «Северная верфь» в Санк-Петербурге заложен фрегат «Адмирал флота Касатонов», по советской классификации — большой сторожевой корабль.

26

Манвелов Н. В. Обычаи и традиции Российского императорского флота. М.: Яуза, Эксмо, 2008.

27

Владимир Шигин. Битва за Балтику. М.:Вече, 2011.

28

Интернет. Kp.ru. Денежное довольствие чинов Военно-морского флота России в 1914 году.

29

Дейдвудная труба — представляет, с одной стороны, опору, поддерживающую гребной вал, а с другой — устройство, предупреждающее попадание забортной воды внутрь судна.

30

Шило — так на флоте называют питьевой спирт.

31

Чухонка — местное наречение, жительница Поморья.

32

Стихи Евгении Юхнович.

33

В. Д. Небылицын. «Основные свойства нервной системы человека».

34

Бачковые — матросы, накрывающие и убирающие стол для питания личного состава боевой части.

35

Альпак — меховая куртка из непромокаемой ткани.

36

«Краб» — морская кокарда с вышитым орнаментом.

37

ВОХР — военизированная охрана.

38

Алексей Лебедев. Стихотворения. Издательство «Художественная литература», 1975.

39

Выпить сто граммов.

40

Д. А. Волкогонов (1928–1995), бывший зам. начальника Главпура, был сторонником реформирования Советской армии, выступал с антисталинских и антисоветских позиций.

41

Главное управление воспитательной работы МО РФ.

Content

Владимир Макарычев
Автономный дрейф

Глава первая Училище

Глава вторая Тимофеевка — Находка

Глава третья БДК «Хабаровск»

Глава четвертая Учения

Глава пятая Встреча

Глава шестая Дананг

Глава седьмая Девушка из Дананга

Глава восьмая В Москву

Глава девятая Новые обстоятельства

Глава десятая Фирма «Строкин и К°»

Глава одиннадцатая Операция «Таможня»

Глава двенадцатая Московский погранотряд

Примечания