Клер Дедедер

Йогиня. Моя жизнь в 23 позах йоги

Пролог: Уштрасана[1]

Заняться йогой в середине жизни — всё равно что раздобыть вдруг досье о себе, досье с информацией, без которой вполне можно было бы и обойтись. Информация начала поступать очень скоро, стоило только начать занятия. Как-то пасмурным январским днем наша группа человек из двадцати медленно, осторожно опускалась в позу верблюда, словно пловцы, входящие в ледяную воду.

Мы стояли на ковриках на коленях, стопы направлены назад. Смысл позы был в том, чтобы потянуться назад двумя руками и ухватиться за пятки, потом подать таз вперед, а грудную клетку вытолкнуть вверх. Со стороны было похоже на сцены из порнофильма, но я честно старалась.

Итак, я выполнила позу один раз. Завела руки за спину. Вытолкнула бедра вперед, надеясь, что грудь при этом взлетит вверх. Поясница сжалась. Я медленно поднялась, и это было еще страшнее, чем сама поза.

Я села на минутку и стала смотреть, как другие тянутся, выталкивают бедра и поднимают грудь. У них явно ничего не сжималось, во всяком случае, это не отражалось на их лицах. Да, эти ребята знали, что делают. Я опустилась в позу ребенка и почувствовала, что руки пахнут луком. Перед тем как бежать на йогу, я нафаршировала курицу и поставила ее в духовку. Курица была моим пропуском, разрешением уйти из дома. Оставила еду для Брюса и нашей годовалой дочки Люси — всё равно что себя. Синекдоха — часть, представляющая целое, парус, символизирующий флот. Корона — символ короля. Курица — символ домохозяйки и молодой мамы.

Вообще-то, мне не обязательно было это делать. Брюс хорошо готовил, прошел славную холостяцкую школу: спагетти с соусом из банки и так далее. Но я всё равно старалась. Запекла в духовке курицу — значит, я хорошая жена. Эта курица символизировала всё: любовь, заботу, опеку — полный набор в форме толстобокой несушки из экологического супермаркета. Уштрасана. Хм…

Попробую еще раз. Я медленно опустилась в позу, одновременно потянувшись грудной клеткой к потолку.

— Отпустите себя, — проговорила наша инструктор, Фрэн. — Выдыхайте в напряженные участки. Пусть ум освободится от повседневных забот. — Нашел ли Брюс вкусный хлеб, который я оставила на кухне? Хлеб — чтобы загладить чувство вины. Пусть жуют, пока я тут прохлаждаюсь, воображая, что в Индии. Надо было купить им индийских лепешек, что ли.

Вдруг в груди что-то затрепетало, и я перепугалась. Мне почудилось, будто что-то внутри меня сейчас лопнет.

Аккуратно поднявшись, я обратилась к Фрэн:

— Ммм… Фрэн? В этой позе у меня в груди возникает такое… странное ощущение, как будто струна вот-вот лопнет.

Фрэн тем временем поправляла кого-то в другом конце зала. Исправляя позу, она была похожа на добросовестную швею: на дюйм распустить здесь, тут разгладить шовчик, и всё будет как надо. Не хватало лишь булавок в зубах да сантиметра на шее. Не отвлекаясь и не глядя в мою сторону, она ответила:

— О, это страхи. Попробуй еще раз.

Страхи. А я и не знала, что они у меня есть.

1. Триконасана[2]

Румяная, пухлая, покрытая пушком, наша малышка была как аппетитный персик. Только тяжелее, намного. Хотя я держала ее на диете из одного грудного молока, она тяжелела и тяжелела. Толстела от здоровой жизни.

У истории о том, как я кормила свою дочь, тупиковый конец. Малышка процветала, плавая в нескончаемых молочных реках нектара, предназначенного специально для нее. Когда ей исполнилось десять месяцев, мне стало казаться, что мы с ней весим одинаково. Я взваливала ее на колено, и она смотрела на меня с таким восторгом, а потом, несколько раз в день, присасывалась. Я же смотрела на нее с не меньшим восторгом, поражаясь тому, как легко способна удовлетворить другое существо. Она сосала грудь целеустремленно и счастливо.

Но была одна проблема. Держа ее на руках во время этих марафонов по вскармливанию, я ясно ощущала, что она сдавливает что-то очень важное внутри меня. Может, селезенку, а может, что-то еще. Я пыталась ложиться на бок, но малышка требовала так много молока, и кормления длились так долго, что это было невозможно. От молока она становилась такой… ээ… здоровенькой, что мне было всё труднее производить это молоко. (Тут и загвоздка.)

Теперь вспомните на минутку конец 1990-х. Кормление грудью, по крайней мере у нас в Сиэтле, тогда представляло собой странное сочетание хобби для энтузиастов и морального императива. Стоило отъехать на тридцать миль к северу, в пригороды, где жили двоюродные сестры мужа, и вы сплошь и рядом видели мамаш, затыкающих ротики своим младенцам бутылочками с искусственной смесью. Но в Сиэтле кормление из бутылочки позволялось лишь тем матерям, кто работал полный день, точнее, няням их детей, и даже в этом случае бутылочки были наполнены грудным молоком, сцеженным через молокоотсос. Отлучение от груди раньше года просто не практиковалось. И кто установил эти правила? Мы же сами. Мы были мамами, начитавшимися умных книжек. Мы каждую ерунду смотрели в «Википедии». Мы знали, например, такие факты: Американская ассоциация педиатров рекомендует оптимально год грудного кормления для правильного развития иммунитета и мозга ребенка. Для таких мам, как мы, «оптимально» означало «обязательно», а «год» — «несколько лет». Сиэтл конца 1990-х был городом, где мальцы подбегали к мамам на площадке подзаправки и, кинув в ответ «Спасибо, детка», неслись дальше играть в футбол.

Но Люси еще не исполнилось и десяти месяцев; соответственно, мне нельзя было отлучать ее от груди как минимум до года. Если моя проблема кажется вам дурацкой и недостаточно серьезной, чтобы переживать из-за нее, это говорит лишь об одном: вы никогда не были молодой мамой и не жили в либеральном анклаве в конце прошлого века. Пока я раздумывала над тем, отлучать ее или нет (а Брюс, мой муж, притворялся, что мои терзания ему интересны), случилось неизбежное. Я сорвала спину. Теперь середина спины у меня постоянно стреляла, как у согбенного старикашки. Я не могла сидеть прямо на стуле, лежать на диване, поднимать пакеты с продуктами. И тогда я прекратила кормить грудью.

Теперь, после десятилетнего стажа практики йоги, меня так и тянет выдать по этому поводу что-то мудрое, например: я была готова бросить кормление, и мое тело приняло решение за меня. Но тогда я еще не верила в подобную чушь. Вместо этого я погрузилась в мутное болото из угрызений совести, к которым, однако, подмешивалось чувство облегчения. На людях я утверждала, что меня несправедливо лишили полноправного, Богом данного, узаконенного года грудного вскармливания. Перед мужем извинилась в своем недостойном поведении. В присутствии подруг сокрушалась: «О нет! Представьте, не могу кормить малышку!» Но внутри меня всё тайно ликовало. Ведь моя селезенка снова принадлежала мне.

Мы жили в Финни-Ридж, районе на севере Сиэтла, населенном образованными белыми людьми с либеральными взглядами и добрыми намерениями. Впрочем, то же можно сказать о любом другом районе на севере Сиэтла. В Финни-Ридж нет вывесок «Злая собака». У нас такие: «Пожалуйста, будьте бдительны, в доме собака».

Когда я начала жаловаться на боли в спине (а делала я это часто и с чувством), у моих соседей был один ответ: займись йогой. Мой врач сказал, что есть позы, которые помогут укрепить спину. Кассирша в супермаркете посоветовала купить хороший видеокурс по йоге в соседнем эзотерическом магазине. Даже бомж, торгующий газетами для бомжей у входа в супермаркет, высказался: «Не забудьте купить коврик! Без коврика йогой заниматься сложно».

У меня уже было определенное сложившееся представление о йоге. Я думала, что йогой занимаются богатенькие сорокалетние домохозяйки, которым некуда время девать, или худющие фанатичные двадцатидвухлетние вегетарианки — бывшие гимнастки. Меня очень смущал тот факт, что белые люди стремятся изменить себя, практикуя обычаи темнокожих людей, — подозрительная тенденция, на мой взгляд.

Несмотря на эти довольно безосновательные, но прочно укоренившиеся убеждения (моя специальность), я годами подозревала, что мне, возможно, придется заняться йогой. Я была нервной. Вечно сомневалась, теребила волосы. Я была из тех, кто практически сгорает от нервной энергии. У меня постоянно тряслись руки, так что весь мир был осведомлен о моей тревожности. Буквально пару недель назад я сидела в кофейне, кормила Люси кусочками крекера и пыталась одновременно пить кофе, держа чашку дрожащей рукой. Тут ко мне подошел какой-то мужчина и представился «энергетическим целителем». Не успела я придумать, как бы его отшить, как он взял мою трясущуюся руку и мрачно проговорил:

— Вам не помешало бы со мной поработать.

— О! — ответила я, нервно улыбаясь. — Простите! Эта трясучка у меня с детства, а в последнее время из-за малышки я еще плохо сплю. И кажется, переборщила с кофе, — неубедительно заключила я.

— Вы много курятины едите? — спросил он. — Может вызвать отток энергии.

Я встала, пролив кофе, и мигом загрузила Люси в коляску.

— До свидания! — бодро помахала я и вышла из кофейни, теряя остатки энергии буквально на ходу.

Йога казалась самым подходящим для меня средством: лекарством, что помогло бы успокоиться. Но, с другой стороны, и самым неподходящим: ведь тогда все бы увидели, какой развалиной я стала, заметили бы мою дрожь, беспокойство и тревогу. Застыть в неподвижности, удерживать позу — это меня пугало. Что скрывается под моим фасадом нервной болтовни?

Но теперь всё изменилось. У меня родился ребенок. И я должна была носить ее. Я готова была пойти на что угодно, лишь бы ко мне вернулась способность носить ее на руках. Но занятие йогой… это было слишком. Как и многие, я боялась очутиться в зале, где все делают позы хорошо. Тогда я еще не знала, что в йоге крайне редко бывает так, что все без исключения в зале делают позы идеально. А если вдруг случится попасть в такой класс, скорее всего, окажется, что там одни придурки.

Я решила, что лучше всего купить видеокурс: возможно, так удастся получить все преимущества, не подвергаясь малоприятному унижению. И вот одним теплым осенним вечером я собралась наконец в эзотерический магазинчик. Усадила сильно сопротивляющегося ребенка в коляску. Это вызвало очередной приступ материнской вины: коляски недавно вошли в список запрещенных субстанций у молодых мам Сиэтла. Видите ли, когда малыш находится так далеко от матери, он не чувствует с ней связь: гораздо лучше для него висеть в уютном рюкзачке на спине или — никуда от этого не денешься, — опять же, на материнской груди. Детей у нас в Сиэтле принято было носить в слингах или «Снагли» (устройство, в нашем доме известное как «Вконец-Обнагли»), Была еще теория о том, что ребенок должен видеть мир с той же высоты, что и мать. Сейчас, когда я это печатаю, бредовость идеи бросается в глаза, но когда я впервые ее услышала, она почему-то не вызвала возражений. Короче, нежелание отказаться от коляски в наших краях стремительно становилось еще одним способом сообщить всему миру: первое — что вам на своего ребенка плевать; второе — что вы деревенщина, неосведомленная о последних тенденциях детского воспитания. И всё бы хорошо для тех, чьи детишки были легкими, словно сделанными из пробковой древесины, но мы с моей приятно упитанной мадемуазелью оставались ярыми приверженцами колясок. И вот осенним вечером мы покатили в магазин. Малышка в коляске снисходительно терпела свою равнодушную деревенщину-мать.

Я много раз проходила мимо эзотерического магазина, но никогда не заглядывала внутрь. Я втащила коляску в зал, и в нос тут же ударил резкий, как в церкви, запах благовоний. Всё в магазине было пыльным и каким-то перекошенным. Журнальные стойки стояли накренившись, книги были навалены кое-как, а плакаты с чакрами, волшебными грибами и звездными картами развешаны под разными углами, но ни один не висел ровно.

Я нашла покосившуюся стойку с видеокурсами по йоге. Некоторые из изображенных на обложках людей были оранжевыми. У других на голове были навороченные тюрбаны. Кто-то выглядывал из-за надписей, сделанных, типа, средневековым шрифтом с завитушками. Я выбрала кассету «Йога для начинающих», которая выглядела не экстремально. Женщина на обложке не была оранжевой и не носила головных уборов. Шрифт надписи не напоминал творчество психопатов из дурки.

Затем я выбрала коврик, расплатилась, и мы с малышкой поспешили убраться восвояси.

В тот вечер Брюс дал Люси бутылочку (переход на искусственное кормление прошел без эксцессов, слава богу), а я тем временем отправилась в комнату с телевизором, которую, как и все остальные в Финни-Ридж, мы, естественно, отказывались так называть. Я поставила кассету. Светловолосая женщина смотрела в камеру из своего безмятежного мирка, в котором цвели горшечные орхидеи. Она быстро объяснила, что не надо перетруждать себя и следует двигаться в своем темпе, после чего занятие йогой началось. Женщина сидела с закрытыми глазами. Я сидела напротив и смотрела на нее. Видимо, то была разминка. Это приятное времяпровождение продолжалось недолго — увы, вскоре настал черед асан. И тут-то я и услышала то, что мне не понравилось.

— Прыжком расставьте ноги на ширину около метра, — проговорила светловолосая. Я выполнила приказ. — Теперь заверните левую стопу на сорок пять градусов, а правую на девяносто. — Сделано. Да вы только взгляните на меня! — Потянитесь правой рукой к правой ноге и плавно опустите ладонь на лодыжку, щиколотку или стопу, как удобно. — Я слегка покачнулась, но сделала. — Медленно разверните корпус к потолку и вытяните левую руку вверх! — И… бах! Тут я с грохотом плюхнулась на пятую точку и вытаращилась на инструкторшу, чье выражение лица, как ни странно, не изменилось. Она была как озеро в безветренный день. Спокойным голосом — таким разговаривают со старичками, убеждая их пройти пару шагов по больничному коридору до туалета, — она произнесла: — Три-ко-на-са-на. — Говорила она не спеша, ей явно нравилось звучание… наверное, санскрита? — Поза треугольника, — пояснила она.

Тут я перемотала кассету и попробовала еще раз. Правую стопу на девяносто градусов, левую под углом. Вытянуть правую руку. Опустить правую ладонь на лодыжку. Тут я заволновалась. Как я подниму руку? Как развернусь к потолку? О черт, ну ладно, сейчас или никогда. Выбросив левую руку в воздух, я развернула туловище, ну может, на миллиметр. Тело заныло.

Я поймала свое отражение в темном окне — горбун из Нотр-Дама. Снова перемотав кассету, прослушала все инструкции и снова приняла эту странную позу… Какие-то части моего тела натыкались друг на друга, а ведь раньше они не встречались никогда. Что-то где-то болело. У меня возникло подозрение, что болеть не должно.

Теперь, вспоминая тот день, я понимаю, что тогда усвоила самый важный в йоге урок: найди хорошего учителя. Или хотя бы живого учителя. Моя спина болеть не перестала, и хотя обезболивающие мощно действовали, я, к сожалению, не могла принимать их постоянно. Я работала книжным обозревателем. (Если когда-нибудь решите зарабатывать на жизнь таким способом, подумайте получше.) А когда принимала обезболивающие, романы, которые я рецензировала, вдруг становились намного интереснее. Поскольку критическая оценка была моим единственным талантом, пришлось слезть с колес, хоть и неохотно.

В моей голове прочно засела идея, что йога каким-то образом изменит меня к лучшему. Я стану лучше, чем была, и лучше других. Более моральной, что ли. Мне нравилось говорить о себе так: «Я занимаюсь йогой». Язык пока не поворачивался назвать себя «йогом» или «йогиней». Но я уже представляла, как стану стройной, а может, даже худой, а кожа приобретет таинственное сияние. Спина болеть перестанет. Да, явно настало время мне сходить на настоящее занятие йогой. И вот через неделю, дождливым октябрьским днем, я оставила малышку с мамой и поехала на другой конец города, в йога-клуб, куда ходила моя подруга Катрина. Вообще-то, она была немного тронутая, но зато у нее была потрясающая задница, поэтому я и подумала: какого черта!

За входной дверью меня ждала студия, вестибюль которой был декорирован в стиле «не бойтесь, мы не секта». Стены выкрашены в белый и завешаны красивыми бамбуковыми панелями; пол из золотистого дерева ничем не покрыт и вылизан до блеска; аккуратные шкафчики поджидали наши туфли. Все было белым, чистым, словно этот клуб был создан для хирургических операций — или шведов. Единственным пятнышком цвета были тибетские флажки, натянутые над дверью. Отринув свой давний принцип никогда не входить в помещения, украшенные тибетскими флажками, я сняла туфли, заплатила десять долларов бледной девушке за стойкой и вошла в зал, где уже сидели восемь — десять молодых женщин на ковриках. Хотя это было занятие для начинающих, все они выглядели уже подтянутыми, и вид у них был довольно строгий. Блестящие волосы затянуты в аккуратные хвостики. Очень йогические хвостики. Они сидели со скрещенными ногами и прямыми спинами, устремив взгляд в пространство, и выглядели так, будто в любой момент готовы предаться, ну скажем, рисованию пейзажей.

Я виновато улыбнулась. Худшая из моих привычек, от которой надеюсь избавиться годам к восьмидесяти. О да, когда мне будет лет сто, может, наконец научусь входить в комнату с таким видом, будто мне все равно. Я расстелила коврик и села на него. Меня охватила глубокая печаль, которая всегда сопровождает все мои начинания в области физической активности. Спорт мне никогда не давался, чувствую себя зрителем даже на поле в разгаре матча.

Бамбуковые ширмы просеивали свет из вестибюля, отбрасывая сетчатую тень. Чувство собственной никчемности усилилось. Я взглянула на своих безмятежных соседок и подумала: верят ли они, что просветление настигнет их здесь, в пронизанной сквозняками йога-студии в торговом центре? Глядя на этих белокожих женщин, тибетские флажки над входом и маленький алтарь в углу, я вдруг почувствовала, как все мои предубеждения по поводу йоги разом подтверждаются. Передо мной были белые женщины, озабоченные лишь удовлетворением собственных прихотей. Ни одного индуса в этом зале не было, будьте покойны.

Вошла женщина двадцати с чем-то лет и расстелила коврик напротив нас. Ее густые светлые волосы были явно подстрижены в дорогом салоне. Брови искусно выщипаны. Костюм для йоги был черным и обтягивающим. Она выглядела так, будто еще пять минут назад была инструктором по степ-аэробике. Я не удивилась бы, узнав, что зовут ее Дженнифер.

— Меня зовут Атоса, — проговорила она.

Да ладно, сестричка, как же!

— Сядьте в удобную позу, — продолжала Атоса. — Сложите пальцы в гьян-мудру. Мудры — это йога для рук. — Она сделала колечко, сложив кончики больших и указательных пальцев на обеих руках, и я скопировала ее действия. Я чувствовала себя глупо, но и прекрасно. Мои пальцы теперь выглядели очень йогическими.

— Начнем класс с долгой мантры «Ом», — пропела Атоса. — Сделайте вдох и пойте на выдохе. — Я исподтишка оглядела своих соседок. Они выглядели спокойными, расслабленными, как в рекламе пены для ванны. Я сделала вдох и пропела «Ом», прерывисто и хрипло. Зато «Ом» Атосы прогремел на весь зал, раскатившись прекрасными волнами. — Мантра «Ом» начинается с нижних центров, поднимается к сердцу и выходит из макушки головы. По пути она проходит через все чакры. — Атоса перечислила их все, указав, где они находятся и какого цвета. Занятия йогой, как я узнавала, подразумевали много говорильни.

Далее мы выполнили последовательность из жутко неудобных поз (впоследствии я узнала, что то было солнечное приветствие А). Мы тянулись к небу, касались пальцев ног и делали выпад одной ногой. Потом — собаку мордой вниз: обе ладони на полу и обе стопы тоже, а таз торчит в потолок. Снова выпад, еще раз дотронуться до пальцев ног — и, как в самом начале, потянуться к небу. Я раскраснелась, дыхание сбилось, появилась дрожь. Во время следующего глубокого выпада Атоса с тревогой взглянула на меня. В ее взгляде читалось искреннее беспокойство, только вот волновалась она не о моем самочувствии, а о том, как бы какая-то неумеха не рухнула в обморок у нее на занятии.

— Вам нужны кирпичи, — отчеканила она и принесла мне с полочки пару пробковых кирпичей, заставив поставить на них руки.

С тех пор она не спускала с меня орлиного взгляда.

— Сегодня поработаем над триконасаной, — заявила она. О, триконасана. Мой кошмар.

— Разверните коврики перпендикулярно моему. Прыжком расставьте ноги примерно на метр, — приказала она, и скачки начались.

Мы делали триконасану снова и снова: у стены, в центре зала, с партнером, который тащил за вытянутую руку. И каждый раз меня скрючивало, как паралитика. Меня трясло, я обливалась потом и стискивала зубы. Все мои ожидания подтвердились: йога, как увеличительное стекло, умножила мои ограничения во сто крат.

Поза треугольника повергала меня в особое недоумение, ведь, по сути, это была очень простая поза. Стоишь с широко расставленными ногами, опустив руку на лодыжку. Просто, как пирожок. Только вот не так уж просто. (Вообще-то, даже с пирожком не так уж просто, если делать тесто самому.) Оказалось, каждое движение в триконасане таит подвох.

Атоса принялась отчитывать нас. Точнее, меня.

— Вам нужно раскрыться. Смысл триконасаны в том, чтобы создать больше пространства. — Я попыталась раскрыться. Создать пространство. Но снова скрючилась.

В конце занятия мы легли на спину в шавасану — позу трупа, — свободно раскинув руки. Но даже это у меня не получилось. И хотя мои глаза были закрыты, я чувствовала, что Атоса смотрит на меня и видит, как напряжены мои плечи, стиснуты челюсти и нахмурен лоб.

Наконец мы сели. Атоса затянула завершающую мантру «Ом» и сказала, что, если у кого-то есть вопросы, можно подойти к ней после занятия. Я поймала ее на слове, дурочка.

— Да? — вздернула она идеально выщипанную бровку.

— Ммм… вы не объясните мне позу треугольника?

— Вы имеете в виду триконасану?

— Да. Триконасану.

— Вам нужно учиться создавать пространство в грудной клетке. Смотрите. — Она изящно шагнула широко, поставив стопы под углом, и легко развернула корпус, устремив взгляд вверх, точно над звукоизолирующим потолком ей открылась бесконечность. Затем прыжком соединила ноги. — Видите? — бодро проговорила она.

Я вспомнила, как Джули Петерсон в первом классе хвалилась нам, что умеет делать колесо.

Я попробовала повторить.

— Нет, — отрезала Атоса. — Вам нужно больше раскрытия. Вы слишком сгорбились.

Я виновато улыбнулась, ответила: «Буду стараться» — и ушла.

Я решила, что никогда больше не хочу видеть Атосу. Будь в нашем мире хоть капля справедливости, ее давно бы депортировали, желательно на остров, населенный полностью раскрытыми людьми, умеющими создавать пространство в грудной клетке.

Но несмотря ни на что, желание заняться йогой почему-то меня не покидало. И на следующей неделе я заметила небольшую йога-студию совсем рядом с домом. Выглядела она очень непритязательно: логотип с рисунком йога — или Будды? — небрежными мазками кисти. Мне не очень-то хотелось заниматься йогой в студии, похожей на дешевый китайский ресторан, но от моего дома до нее было всего пять минут, а в расписании значился класс для новичков в семь вечера, то есть как раз в то время суток, когда я обычно просыпаюсь, начинаю оглядываться и замечать, что вокруг что-то происходит. И я решила попробовать.

Когда я добралась до студии, уже стемнело, и из вестибюля на улицу лился жизнерадостный золотистый свет.

Я подошла к стойке, за которой хозяйничал серьезный парень с пучком на голове. Мое сердце упало. После Атосы мне было не вынести общения с еще одним безупречным ледяным красавчиком. Я назвала свое имя и вручила ему десять баксов.

— Добро пожаловать, — зловеще проговорил он, точь-в-точь Дракула в спортивной майке.

Я вошла в зал. И там оказались не одни только девушки! Нет, представьте, там были самые разные люди. Несколько молодых людей в спортивной форме, две пожилых женщины в обтягивающих костюмах из фиолетовой лайкры и группа слегка целлюлитных девиц примерно моего возраста, явно молодых мамочек, у которых молоко чуть не просачивалось сквозь майки. А еще был старикан в джинсах и кожаном ремне. Кожаном ремне! Даже я не опозорилась до такой степени. На секунду я даже почувствовала свое превосходство, но потом меня застигли врасплох: все ученики повернулись ко мне, улыбнулись и поздоровались. За весь свой опыт занятий йогой — то есть одно занятие — я никогда не встречала ничего подобного!

Вошел парень с пучком. Он молча сел, и я приготовилась к очередным псевдоэзотерическим священнодействам. Но вместо этого он оглядел зал и улыбнулся. Он словно зажегся изнутри, как будто на спине у него была кнопка ВКЛ, и ее только что нажали. Перед тем как заговорить, он рассмеялся.

— Привет. Меня зовут Джонатан, — сказал он. — Быть новичком трудно. Но вам повезло. Ведь у вас есть возможность построить что-то прекрасное с фундамента, не имея за спиной ни старых ошибок, ни плохих привычек.

Теперь я уже знаю, что это обычная для йоги болтовня, но Джонатан действительно верил в то, что говорил, и это меня зацепило. Закончив свою речь, он снова рассмеялся, словно говоря: да вы вообще можете поверить, какими безумными делами мы тут с вами занимаемся? Я оглянулась. Все улыбались.

Потом мы сели и подышали немного. После чего Джонатан вскочил и заявил:

— Сегодня работаем над позой треугольника!

Я приготовилась, что мной сейчас начнут понукать: прыжком расставить ноги широко, раскрыться, что бы это ни значило, — и вот я снова горбун из Нотр-Дама, а инструктор неодобрительно косится на меня. Ну да ладно. Однако Джонатан хоть и велел нам расставить ноги, но без прыжка. Мы просто спокойно шагнули на метр, и всё. И когда наши стопы оказались на ширине метра, Джонатан сказал:

— Мы поработаем над разворотом таза. В этом вся поза треугольника. В расположении бедер.

Он сделал треугольник к правой ноге. А потом подал левое бедро влево и восторженно проговорил:

— Видите? Видите, как это простое действие — отвести левое бедро назад — помогает создать складочку между правым бедром и пахом? Эта складочка — то, что нам надо, основа позы треугольника.

Мы все подали левое бедро влево. И, как один, взглянули на правое бедро. И что вы думаете? Вот она, складочка! Мы просияли.

— Посмотрите на эти складки. Это и есть треугольник, — сказал Джонатан. Кажется, он был искренне счастлив за нас. — Вы его делаете! Но можно сделать больше. Можно потянуться правой рукой к правой ноге, опустить руку, повернуть корпус и поднять левую руку к потолку. Но это лишь добавления. А вы уже делаете позу треугольника.

Я снова и снова принялась отводить левое бедро, глядя, как в правом паху появляется складочка. Больше тридцати лет я жила в этом теле и не знала, что оно способно принимать такие формы.

Спустя некоторое время мы попробовали вытягивать правую руку. Это было чудесно — рука как будто вырастала из паховой складочки. Потом мы опустили ладонь вниз.

— Опускайте ее, куда угодно, — подсказал Джонатан. — Куда больше нравится.

Моя приземлилась на колено. Мы плавно развернули корпус. И вытянули левую руку как можно лучше. Моя не выпрямилась до конца, она лишь устремилась к потолку. Но направление было задано.

Джонатан ходил по залу и наблюдал за нами. Рядом со мной он остановился и сказал:

— Попробуйте прижать к полу мизинец левой ноги. — Я сделала, и вдруг почувствовала позу лучше. Я смогла понять, или хотя бы приблизилась к пониманию того, что делаю, а ощущение борьбы с собственным телом исчезло. Меня поразили произошедшие изменения. Представьте, если бы кто-то показал вам, как починить коленчатый вал, слегка подвинув боковое зеркальце? То же ощущение.

В этом классе мне говорили, что делать, и я тут же чувствовала результат. Совсем не похоже на материнство, где правила менялись каждый день, а планка была установлена выше Луны.

Разумеется, всё это не слишком отличалось от того, что происходит на любом занятии по фитнесу — взять хотя бы степ-аэробику, где тренеры с удовольствием приказывают вам, что делать, крича в свои микрофоны. Но я интуитивно понимала, точнее догадывалась, или, если быть совсем честной, искренне надеялась, что йога приведет к другому результату. Я буду делать, что мне говорят, и стану лучше. Йога избавит меня от тревожности, научив правильно дышать и расслабляться. Но она также избавит меня от тревожности, потому что я стану более возвышенным, совершенным человеком на другой ступени эволюции — человеком, которому не нужно будет каждую минуту бояться что-то сделать неправильно.

Джонатан продолжал:

— Представьте, что вас сжали между двух стеклянных стеночек. Не намертво, конечно.

Я попыталась представить себе это. Выглядело по-дурацки.

— Эта плоскость, пространство между двумя воображаемыми стеклянными стенами, называется корональной плоскостью, — объяснил Джонатан. — При выполнении позы пусть ваше тело остается в этой плоскости. Не наклоняйтесь вперед и не выпячивайте зад. Держитесь корональной плоскости.

Эти инструкции показались мне самыми бессмысленными из всех, которые я слышала. Вообще, сама поза треугольника была довольно бессмысленной. Ну зачем воображать себя треугольником? Тут же вспомнилась песенка группы «They Might Be Giants» о треугольном человеке, который ходил и давал всем по башке. Может, на самом деле эта песня была про йогу?

Все эти мысли крутились в моей голове, пока я пыталась загнать себя в треугольную форму. Тем временем Джонатан давал объяснения с такой уверенностью, будто корональная плоскость и необходимость поместить себя в ее пределы были самым важным в нашей жизни. Может, он был и прав. В любом случае, не могла же я повернуть назад сейчас. Поэтому я стояла и держала позу. Этот маленький акт подчинения повлек за собой глубокий и непредсказуемый результат, которому предстояло изменить всю мою жизнь в последующие несколько лет. Йога с ее странной, непознаваемой и даже чудной логикой вошла в мою жизнь. Хорошо это или плохо — но она вошла в мою жизнь. Будь что будет, думала я, вытягивая руку к небу, углубляя паховую складочку и пытаясь уместиться между двух стеклянных стенок.

В конце занятия мы лежали в шавасане. Я чувствовала себя усталой и довольной. Я лежала неподвижно, словно на лугу, и мне даже казалось, что над головой раскачиваются деревца. Потом Джонатан тихо заговорил:

— Спасибо, что разделили со мной этот вечер. В йоге мы говорим «намаете», что означает «я приветствую божественное в тебе». — Он качнул своим пучком на затылке и сказал: — Намаете.

Мы склонили головы в ответ и хором повторили: «Намаете». Я повертела это слово на языке, как вкус незнакомой пряности.

2. Гарудасана[3]

Мы были поколением женщин с потухшими глазами, женщин, стремившихся всё делать «правильно». Нас, молодых мам из северного Сиэтла, интересовало лишь одно: как бы не совершить ни одной ошибки. Кормление грудью было всего лишь первым пунктом в длинном и трудновыполнимом списке дел, где также значились: приготовление пищи из экологически чистых продуктов, приобретение дорогих деревянных игрушек, создание домашнего пространства, способствующего развитию малыша, и посещение лекций для родителей. Также следовало спать с ребенком в одной кровати, проследить, чтобы в доме не было токсичных веществ, использовать только тканевые подгузники, носить ребенка в слинге, ни в коем случае не покупать детское питание из баночек, а готовить всё самой, одевать малыша только в вещи из экологически чистой ткани и вступить в детскую группу, чтобы ребенок мог общаться со сверстниками. При этом ни в коем случае не увольняться с работы, но непременно мучиться угрызениями совести, что не можешь быть полноценной неработающей матерью. Наслаждаться активной сексуальной жизнью. Но только с супругом. И разумеется, не забывать сортировать мусор.

Мы с Брюсом старались как могли быть хорошими родителями. По правде говоря, мы только и делали, что старались как могли. Таковы уж были правила: написала тысячу слов в день, приготовила ужин из экопродуктов, позвонила родителям — лучшая, лучшая, лучшая во всем всегда. Мы всё пытались делать правильно, как и все наши друзья. Никаких пластиковых игрушек, ведь они выделяют ядовитые вещества — звучит бредово, но тем не менее наводит ужас. Мать и ребенок должны были пить только экологически чистое молоко. Все мы слышали о том, что в обычные молочные продукты теперь добавляют гормоны, отчего месячные начинаются уже у девятилетних. Покупка мяса тоже стала проблемой. Теперь нельзя было так просто забежать в лавку на углу и выбрать любой кусок. Нет, приходилось тащиться в экологический супермаркет и брать мясо от коровки, всю жизнь пасшейся на лугу, отчего в семейном бюджете появлялись огромные дыры.

Моей жизнью управляло стремление во всем быть правильной. Мне был тридцать один год. Все мои знакомые молодые мамы, по крайней мере того же возраста и из тех же краев, жили по тому же кодексу. Он был вариацией давно известного невроза под названием «перфекционизм», за тем исключением, что мы не были зациклены на внешности. Нам было всё равно, как мы выглядим. Мы стремились к моральной чистоте во всех аспектах жизни. Ее символизировала чистота, которую нам хотелось видеть в мире: мы жаждали очистить океан от ртути и почву от мышьяка; ратовали даже за прочистку труб на угольных заводах. Мы отказывались от промышленных моющих средств и переходили на уксус. Как чумы избегали консервантов в продуктах и покупали автоматы для изготовления органической газировки. Мы стремились быть чистыми изнутри, чтобы стать достойными своих детей. Мы видели, что они чисты. И не хотели быть теми, кто нарушит эту безупречность.

Но в основе нашей «правильности» лежал страх. Что, если мы прекратим соблюдать правила? Мы не хотели знать ответ на этот вопрос. Поэтому соблюдали правила даже во сне.

Хотя, возможно, меня единственную обуревал этот страх. Возможно, я одна, измельчая сваренную на пару морковку в мельничке для приготовления детского питания, чувствовала, что, вращая маленькую ручку, предотвращаю тем самым наступление страшной катастрофы. Я чувствовала, что стоило сойти на шаг с дорожки совершенства, и беда не заставила бы себя ждать; нет, я могла всё, и я всё делала идеально. Недавно став матерью, я поражалась тому ужасу, который сопровождал меня почти ежеминутно. Изредка я чувствовала удовольствие, но лишь оттого, что ужас отступал. Как будто став матерью, я превратилась в Камю.

Разумеется, на словах я высмеивала бредовые правила для молодых родителей, но вместе с тем следовала им неукоснительно. Йога же, по моей задумке, должна была помочь мне стать новым человеком. Если бы я хотя бы внешне начала выглядеть умиротворенной, с экзистенциальным страхом было бы покончено — а худшего страха я не испытывала с подростковых лет, когда носила длинное пальто.

Той осенью все мои дни и ночи проходили в мечтах о йоге. Как тринадцатилетняя девочка, получившая в подарок нового пони, я занималась дома, делая наклоны вперед одновременно с домашними делами. Учила Брюса выполнять собаку мордой вниз. Расхваливала Джонатана на все лады и постоянно цитировала его. Мечтала поехать в Индию и поучиться у его гуру. Перед сном я повторяла в уме точную последовательность асан, которую мы в тот день выполняли. Обычно первые двадцать минут занятия я помнила довольно точно, потом всё сливалось в трудноразличимый йога-компот, и я засыпала. Дни становились прохладнее, холодный ветер шелестел в деревьях; листва окрасилась в оранжевый и красный, а потом быстро стала коричневой, а я всё время думала о йоге — йога и Люси стали моими двумя полярными звездами. Брюса как будто и не было. Тогда я еще не понимала опасности такого расклада.

Вечера вторника и четверга стали центром моей Вселенной, двумя верблюжьими горбами на плоской спине рабочего дня. В промежутках я работала над позами, дыханием, собой. Я не совсем понимала, что делаю. Действительно не понимала. Что это — упражнения для тела? Медитация? Или что-то еще? Джонатан объяснил, что хатха-йога означает «любая практика асан». Разновидностей хатха-йоги было множество: йога Айенгара, где особое внимание уделялось правилам выравнивания; аштанга, динамичная йога; восстанавливающая йога и еще бесчисленное количество направлений. «На этих занятиях мы не относим себя к определенному стилю. Мы черпаем из разных традиций. Поэтому этот класс называется просто „хатха-йога“. „Ха“ означает правая половина тела, энергия солнца, активность. „Тха“ — левая половина, лунная энергия, пассивность. „Йога“ — „единение“. Мы здесь объединяем эти два вида энергии. А также стремимся объединиться с бесконечным».

В это верилось с трудом. Я не доверяла этим рассуждениям, но одновременно у меня было странное чувство, что я делаю что-то большее, чем просто упражнения. После занятия, после шавасаны, у меня не возникало ощущения, будто я побывала на тренировке. Нет, ощущение было как после церковной службы. Я не верила в безграничную энергию луны и солнца, в то, что мантра «Ом» способна соединить меня с чем-то за пределами моего существа. Мало того: мне было всё равно. К своему неверию я относилась не с фанатичностью атеистки, а с безразличием агностика.

Но в голове моей всё время витала идея о том, что йога сделает меня лучше. А может, уже сделала. Более спокойной. Уравновешенной. Менее озабоченной страхами. Вот я и продолжала петь мантры, делать асаны и сидеть в медитации. Продолжала с тем же настроем, с каким и начала: будь что будет. Может, хоть что-то из этого да получится.

В канун Дня всех святых Люси посапывала в колыбельке. Дом был украшен самодельными бумажными гирляндами в виде тыкв и привидений. Я варила картошку для картофельного салата. Вскоре должно было стемнеть. В Сиэтле все экономили электричество и относились к этому делу серьезно, поэтому момент наступления темноты был мерилом всего.

Неожиданно я ощутила счастье от пребывания дома. Это счастье казалось таким неизменным, постоянным и включало так много вещей: аккуратная стопка красных кухонных полотенец в клетку; ваза с лимонами; нарцисс в горшке на подоконнике. Но на деле оно было мимолетным, как сон. Оно зависело от труда, денег, везения — всего, что не бывает постоянным. А главное, ради его достижения нужно было делать то, что от тебя ждали.

В фильме «Крылья желания» есть таинственная фраза. Вообще-то, весь этот фильм намеренно и абсурдно таинственен, но эта фраза особенно: «Мечта о доме в доме». И действительно, был дом, в котором мы жили, но была и мечта о доме, доме, где царит порядок, довольство и красота. Мечта о доме — это мечта для взрослых, отражающая их гордыню, амбиции, старания. Мечта о мире, который можно изменить при помощи труда, хорошего вкуса и любви. Эта мечта пронизана страхом: что, если у меня не получится удержать планку? Тем вечером на этой кухне, кроме меня, должны были появиться и другие люди: Брюс, моя малышка, моя мать со своим приятелем, отец, друзья, их родители. Но сколько бы людей ни пришло сюда, она всё равно осталась бы моей кухней. Великой машиной по производству семейного счастья, в которой я была мотором.

Мы устраивали вечеринку в честь Дня всех святых. Наши родители придут и будут умиляться Люси, наряженной медведем; ее крошечный носик мы накрасим черным, а на щеках нарисуем усы карандашом для бровей. Друзья приведут своих детей, будут праздновать и есть конфеты. Будет здорово.

Я откинула картофель на дуршлаг. Заклубилось облако крахмалистого дыма: картофельная ванна для лица.

Вернулся Брюс с работы и стал искать очередную дозу кофе. Небольшой гараж на заднем дворе мы переделали в кабинет. В разговорах с редакторами из Нью-Йорка это звучало романтично, по-загородному. Мы называли его нашим «садовым уголком» или «писательской хижиной». Не имея возможности подлизаться к редакторам за коктейлями, которые в Нью-Йорке они наверняка распивали ежевечерне, мы пытались сделать конфетку из своего провинциального статуса, романтизируя притягательность простой загородной жизни.

Брюс поцеловал меня и сказал, что меня ждет письмо: кто-то хочет, чтобы я переписала статью к концу недели. У нас было заведено просматривать почту друг друга: адрес был общим. Так писательская жизнь становилась менее одинокой и более похожей на веселый загородный совместный бизнес, а не копания наедине со своим слабым мозгом.

— Переписать статью! Зачем им тогда редакторы, спрашивается? — возмутилась я.

— Не говори. — Брюс, тоже автор, работал в журнале, где редакторы набрасывались на его статьи, как свора голодных собак, разрывая в клочья каждую строчку просто так, для удовольствия.

Он налил себе кофе и облокотился о стол, глядя на меня. Брюс был высоким, худым парнем с красивым грубоватым лицом и черными сросшимися бровями. Он напоминал оживший рисунок Эгона Шиле[4] и временами становился романтичным, как мальчишка. Давали о себе знать черты национального характера. Корни его рода, как и моего, уходили глубоко, по крайней мере так глубоко, насколько это возможно в штате Вашингтон. Среди его предков были норвежские фермеры из долины Снохомиш и хорватские рыбаки из Эверетта. В Брюсе было больше от норвежского фермера, застенчивого и строгого, но наедине со мной в нем просыпался говорливый хорват.

— Хеллоуин! — воскликнул он. — Лучший праздник в году. День конфет и пугалок. Что может быть лучше? И когда гости придут? — Он взял было кусок картофеля из дуршлага, но выронил: слишком горячий.

— Тихо, — шикнула на него я. — Люси еще спит. — В словах моих слышалась злоба. К сну ребенка я относилась фанатично. Меня всегда шокировало, как это другие матери позволяют себе вздремнуть, когда их малыши спят. Как они вообще могут уснуть? Нет, я не могла спать, ведь надо было волноваться о том, когда проснется ребенок.

Брюс выпалил приличествующие слова, извинившись, что говорил так громко. В нашем доме, маленьком бунгало на улице, тянущейся по склону холма, ребенка было разбудить легко. Эта улица, кстати, была словно создана для Хеллоуина: домишки, прилепившиеся тесно друг к другу, в которых жили добрые, благожелательно настроенные граждане с кучей конфет наготове (хотя сами обычно сахар не ели).

— Ладно, пора мне в кабинет. — Он работал над большой статьей о выводе дамб из эксплуатации.

Стоило ему выйти через черный ход, как на пороге появилась моя мать — как в комедийном сериале, только без сопровождающего смеха за кадром.

— Привет, дорогая! Люси еще не проснулась?

— Пойдем проверим. Она давно уже спит.

Мы на цыпочках поднялись по лестнице и заглянули в детскую под крышей. Глаза Люси были закрыты. Она ерзала, но может, ей просто что-то снилось. Мы спустились, и мама занялась окороком.

— Ого, в медовой корочке! Хорошо! — Она достала окорок из холодильника. — На какую тарелку ты его хочешь?

Мысли мои все еще были поглощены той статьей, которую нужно было переписать, но я заставила себя собраться и вручила матери большое белое блюдо. Та за минуту превратила простую ветчину из блестящего куска жирного мяса в праздничное блюдо, просто переложив ее на тарелку. И как это ей удалось?

Малышка хныкнула, и мать пулей взлетела наверх.

— О, моя крошка! — Она подхватила Люси на руки из кроватки — задача не из легких.

Худая, длинноволосая, богемного вида, моя мать была обманчиво хрупкой на вид и напоминала уменьшенную копию Ванессы Редгрейв. Но в ней была сила. Ее тщедушная фигурка скрывала мощь, незаметную на первый взгляд. Казалось, она может носить ребенка на руках часами; в доме у нее всегда царила идеальная чистота, а сад, которым она занималась сама, всегда выглядел так, будто там только что поработал ландшафтный дизайнер с командой здоровых мужиков. Она обладала силой воли, твердой, как корни дерева; порой ее было не видно, как корней под землей, но она всё равно была там: жесткая, мощная, поддерживающая все ее начинания.

С толстенной розовощекой малышкой на хрупких руках мама молнией летала по дому.

— Думаешь, обеденный стол так хорошо стоит? — спросила она. — Может, передвинем его к стене?

У матери была мания по поводу передвижения столов. Ни один стол никогда не стоял на своем месте. Это было неотъемлемой частью подготовки к вечеринке. Разумеется, как меня это ни бесило, она всегда оказывалась права. Передвинутый со старого места на новое, стол сразу оказывался в таком положении, что гости интуитивно понимали, что им делать и куда идти. Они словно освобождались от волнений стараниями моей матери, спокойно передвигались, общались проще. Типично для моей мамы. Единственное, что оставалось, — подчиниться и дать ей подмять вас под себя, по ходу двигая стол.

Я вздохнула:

— Давай передвинем. Только отнеси Люси в игровую.

Мама опустила малышку на пол и разложила вокруг нее игрушки.

— А где Ларри? — спросила я, пока мы тащили мой огромный обеденный стол через всю комнату.

— О, он сегодня работает. Придет попозже.

Ларри был бойфрендом моей матери. Уже двадцать пять лет. Хотя официально она по-прежнему была замужем за папой. Пожалуй, стоит рассказать историю с начала.

Мама с папой поженились в начале 1960-х. И расстались, когда мать встретила Ларри, который в то время был молодым хиппи. С тех пор они вместе. Мама с папой решили не разводиться: мол, так будет проще для меня и моего брата Дейва. Вот так и живут. Официально мои родители по-прежнему женаты; папа забирает почту у мамы дома, а еще они почти каждый день разговаривают по телефону. У них общие банковские счета. Я как-то рассказала об этом подруге, и та ответила: «Что ж, браки бывают разные». — «Но они же не женаты!» — возразила я. «О нет, — ответила она, — еще как женаты».

Звучит как логическая головоломка: мама с Ларри живут вместе; мама с папой женаты. И что в итоге получается? Хотелось бы сказать «сами решайте», но что тут решать? Хмм… возможно, подумаете вы. Выходит, что у моей мамы два мужа. Могу только одно ответить: может, именно столько мужей ей и нужно. Я же говорила уже: воля у нее железная. С другой стороны, может, моему папе нужна лишь половина жены.

— Ну вот! — провозгласила мама. Мы всего лишь передвинули стол, а комната совсем перестала быть похожей на мою прежнюю гостиную. Теперь она напоминала зал для праздников. — Скатерть, и все будет готово!

Мы заглянули в игровую: Люси сидела на полу перед высоченным книжным шкафом и рассматривала книги на букву «М» (наша библиотека была по-прежнему разложена по алфавиту, пережиток бездетных дней): Мопин, Митфорд, Монро. Она жевала уголок «Сказок города», когда мама кинулась к ней.

Семейные праздники — дело сложное. Мы с моими родными уже привыкли к этим сложностям, как и многие люди моего поколения. Мама, папа и Ларри засели на кухне, сюсюкая с малышкой; родители Брюса тем временем смущенно переминались с ноги на ногу. Они, очевидно, не понимали странностей моей семьи, но, как и положено норвежским фермерам, держали свои соображения при себе, поэтому конфликтов не возникало.

Мой отец, долговязый, с растрепанной шевелюрой и проницательным взглядом, мог производить поистине королевское впечатление, а мог быть и простым парнем. В пиар-конторе, которой он помогал управлять, его называли Великим, но после выхода на пенсию он всё чаще предпочитал образ простого парня. Сейчас он стоял, прислонившись к стене и сложив руки на груди, и оживленно обсуждал с Ларри ранний снегопад в горах. Папа обожал горные лыжи.

Ларри, на шестнадцать лет его моложе, был капитаном буксира. Серьезно. И он был похож на капитана буксира. Представьте себе красивого итальянского моряка с бородой и аристократическим носом. А теперь представьте, что он тихо посмеивается про себя. Вот это и будет Ларри. На нем были шлепки — обычно он не вылезал из них до самого декабря — джинсы и клетчатая рубашка.

Папа с Ларри дружили; мама способна была очаровать кого угодно. Их троица работала слаженно, как часы. Но только не для меня. В последнее время мои родители стали вызывать у меня досаду, даже раздражение. Что-то в них меня бесило, что-то необъяснимое. Теперь, когда я сама стала матерью, они постоянно меня доставали. Я разговаривала с ними резко, раздраженно вздыхая. Например, сегодня доставала бутылку белого вина из холодильника, чтобы поставить на стол, и вошел папа.

— Можно воды? — спросил он.

— Конечно. Только сам налей, — грубо ответила я, указав на шкаф, где у нас стояли стаканы.

Тут папа посмотрел так, как часто посматривал в последнее время, — с видом человека, который обиделся, но не хочет это показывать.

Вот мой братец ушел в самоволку. Он уже много лет как перестал посещать семейные сборища. Это началось, еще когда у него была своя группа — «Президенты США» — и он постоянно ездил в турне. Но мы думали, что рано или поздно он вернется в стаю. Однако этого так и не случилось — даже после того, как он ушел из группы и занялся пиаром, как отец, а потом стал директором медиакомпании. Он сторонился нас. Посылал родителям письма (а копию — мне), в которых умолял: «Не пора ли развестись? (Для бывшей рок-звезды он был довольно любезен.) Скоро мой день рождения. Хочу ваш развод в подарок!»

Он исчез из нашей жизни потому, что полностью отдавал себя жене и дочкам. Он добровольно оплел себя семейными узами крепко, словно завернулся в одеяло. Для других не осталось места. Мы общались по электронной почте, посылая друг другу маленькие весточки, в основном на тему музыки и родителей, — так наши письма и летали туда-обратно через озеро Вашингтон. Я была рада любому общению с ним.

Но когда мы собирались вместе, как сейчас, мне его не хватало.

Ларри держал Люси на руках. Та смеялась и хватала его ручками за пышную бороду, оставшуюся с хипповских времен.

— Отдай ее мне!

Ларри рассмеялся и передал мне малышку.

Ларри надо всем смеялся, в этом была его прелесть. С тех пор как родилась Люси, мы с ним сблизились. Она была его внучкой тоже, в этом не было сомнений; так значит, мы с ним породнились как по крови. Еще одна логическая головоломка, но я чувствовала, что это правда.

Мы сели на диван у камина с родителями Брюса. Я любила зажигать камин в межсезонье. Зимой камин был обычным делом, но разжигать его осенью, когда он не совсем нужен, было так приятно, хоть и расточительно. Я начала запихивать ножки Люси в костюм медвежонка. Та смотрела на меня с обожанием, как будто я была рок-звездой. Я нарисовала ей крошечный медвежий носик карандашом для глаз, и тут начали прибывать соседи и друзья. Брюс с детьми отправились вымогать конфеты у соседей, взяв Люси с собой.

Гости принесли еду. Окорок жирно блестел на столе. В воздухе витал сладкий восковой аромат праздничных леденцов, и в течение следующих трех часов люди приходили и уходили, проливали вино на ковер и угощались пригоршнями маленьких шоколадок.

Я подслушала, как мама говорила с моей старой подругой Изабель.

— Слышала, что дом напротив продается? — спросила она.

— Какой?

— Напротив, со стороны заднего двора.

Изабель начала смеяться.

— Хотите купить?

— А почему бы и нет? — ответила мама, бросив взгляд на Люси.

— Не смешно, — вмешалась я.

— А и не должно быть смешно, Клер. Как было бы здорово, а? Сделали бы тропинку от дома к дому.

— Серьезно, мам, не смешно. Хватит.

— Но я не шучу. Я уже собиралась звонить агенту по недвижимости.

— Переезжаешь? — спросил папа, проходивший мимо. У него тоже был в этом деле интерес. Как-никак, он был маминым мужем, и ее дом по-прежнему был их совместной собственностью, хоть он и жил на другом конце города, в плавучем деревянном доме на озере Юнион.

— Видел, что дом напротив них продается?

— Ага, — ответил папа и, потеряв интерес, ушел угощаться бутербродом с окороком. Их с мамой отношения были дружескими, но лишенными любопытства, как у соседей, которые прожили бок о бок уже много-много лет, но так особо и не сблизились.

— Я его куплю, — заявила Изабель. — Сейчас позвоню в агентство.

— Ну уж нет, — ответила мама. — Он мой.

Никто этот дом не купит, я знала. Таким образом они просто показывали, как им нравлюсь «домашняя» я. У Клер да свой дом! Муж и ребенок! Подумать только. Одно меня смущало. Ведь моя мать действительно могла купить этот дом. Мало ли чего от нее можно ждать. Моя мама и мать Брюса, как все бабушки, были похожи на войско варваров у ворот. Их нужду видеть внучку было трудно переоценить, в жизни моей матери она была на первом плане.

Вошел Ларри и открыл еще одну бутылку вина. Мой бывший парень, который пришел с женой и их прекрасной дочкой — глаза как ягоды терновника, — потребовал еще бокал. Паутина взаимоотношений плотно окутывала меня.

Я ушла наверх с Люси и полежала с ней на кровати, пока она не заснула. Звуки праздника, звуки жизни с ее сложностями доносились снизу мягким гулом.

На следующий день мы с Люси должны были идти в детскую группу. Это была группа для младенцев в местном центре, куда все мечтали попасть: я подала заявку сразу после рождения Люси. В кооперативных яслях дети общались друг с другом, а мамы на добровольной основе помогали школе. При этом воображение мое всегда рисовало малышей, прохлаждающихся в шезлонгах с мартини и сигаретами в зубах и поднимающих ножки, чтобы дать истощенным добровольной работой мамам пропылесосить ковер.

Но у нас в северном Сиэтле было принято, чтобы маленькие дети прошли кооперативные ясли. Да, так принято было говорить: «прошли ясли», — как будто речь шла о курсе лечения от наркозависимости.

По настоянию других мам вскоре после рождения Люси я позвонила в ясли. Трубку взяла одна из мам, судя по голосу, окончательно задерганная, — одна из тех, чьи небольшие достижения никак не могли скрыть того факта, что вся ее жизнь, включая ребенка, работу на неполный день и мужа, от которого помощи не жди, в любой момент рисковала развалиться на части. Даже разговаривая с ней по телефону, вы понимали, что перед вами человек, пытающийся стянуть клубок шипящих змей липкой лентой. На заднем плане слышались постоянные вопли. Она внесла нас в список ожидания, но предупредила, что ждать придется месяцы «или годы».

Прошло девять месяцев, и нам с Люси сообщили, что мы можем приходить. И вот на следующий после Хэллоуина день мы в коляске подкатили к высокому серому зданию, где располагалась районная ассоциация Финни. У входа пластиковая вывеска с надписью «Записывайтесь в детские ясли!» билась на ветру, ударяясь о проволочную изгородь.

Я тщательно подобрала одежду: надела свою единственную действительно дорогую полосатую футболку, самые стройнящие джинсы и босоножки «Данско» — официальную обувь либеральных мам с тремя высшими образованиями. На Люси была футболка в технике тай-дай (потому что кооперативные ясли чем-то напомнили мне коммуну хиппи, и хотелось произвести правильное впечатление), комбинезон и связанный вручную берет — головной убор, задававший нужный настрой. Правда, я не собиралась никому признаваться, что не сама его связала, что на самом деле он достался мне от подруги, ну а та уж действительно сама связала его для своей дочери. Но явная хендмейдовость берета намекнет на то, что я люблю что-то делать своими руками. Целый карточный домик я построила на фундаменте из вязаного розового берета.

Наш путь лежал в Драконовый зал. Учитывая огромный список ожидания и рассказанное мне другими мамами, я ожидала увидеть как минимум Шангри-Ла с кучей развивающих деревянных игрушек. Но обнаружила подвал с кучей мам в босоножках «Данско».

Я нервно огляделась. Женщины передвигались по комнате бессистемно, ни на секунду не останавливаясь, как электроны вокруг атома, и я не удивилась бы, если бы мамы, как современные танцоры, принялись биться друг о друга грудью. У некоторых на руках были дети. За другими дети ползли. Кто-то держал за руку детей, которые только начали ходить, отчего те напоминали фанатиков с церковного собрания, восторженно распростерших руки.

Зрелище было странное, спрятанное от глаз ничего не подозревающей публики, проносящейся по Финни-авеню на своих автомобилях. Я посадила Люси у корзинки с деревянными фруктами и поздоровалась с воспитательницей.

И тут я вдруг вспомнила женщин, сидящих на полу йога-студии в северном Сиэтле. Тогда я подумала: действительно ли они надеются найти просветление в помещении торгового центра?

Тут у меня возникло похожее чувство. В комнате была та же атмосфера серьезности, та же сосредоточенность на конечной цели, но, как я узнала в последующие недели, полное отсутствие представления о том, что же это за цель. Может, другие женщины знают, думали все. Ведь вид у них, безусловно, был такой, будто они всё знают: ловко подвязанные слинги, аккуратно упакованное домашнее детское питание и неизменные, вездесущие босоножки «Данско». Всеобщая одержимость этими босоножками была свидетельством нашей неспособности позаботиться о себе: да, мы умели пользоваться дорогостоящими ручными мельницами и молокоотсосами, стирать тканевые подгузники и работать в нескольких местах на неполный день по сложнейшему графику, но не могли и не хотели завязывать шнурки на обуви. В тот первый день происходящее в детской группе поглотило меня почти мгновенно; я превратилась в одну из тех женщин, кто бегал по комнате за ползающим ребенком. Здесь никто ни с кем не разговаривал. Все это напоминало групповую медитацию.

Через некоторое время мы сели и спели «Стучат колесики». Меня это потрясло до глубины души. Никто не предупреждал, что мы будем петь. Я изредка пела Люси, когда та была совсем маленькой, мучилась от коликов и ничто больше не могло ее утешить. Но на людях в последний раз я пела в начале 1990-х в караоке-баре в Киото, чем озадачила присутствующих японцев (это была песня Sex Pistols «Боже, спаси королеву»). Однако теперь мне предстояло узнать, что пение входит в общественные обязанности всякой уважающей себя матери из северного Сиэтла. Мы, молодые мамы, напоминали стаю очень больших горланящих птиц, затянувших свою фальшивую песню, пытаясь донести до детей… что? Любовь, заботу, преданность? Колесики отстучали, настала пора идти домой. Другие мамы собирались зайти выпить кофе. Я стеснялась к ним присоединиться, поэтому мы с Люси тихонько ускользнули и пошли домой под редкими каплями дождя.

Дома Брюс сидел за нашим большим поцарапанным деревянным столом. Он передвинул его на прежнее место, в центр комнаты. Повсюду были разбросаны бумаги.

Мне казалось, что Брюс работает постоянно. Трудно было понять, сколько нам нужно работать. Мы были писателями-фрилансерами: ни офиса, ни босса, ни надежных средств к существованию, — а ведь надо было платить кредит за дом. Как кредит вписывался в эту картину? Никак.

Брюс взглянул на нас отсутствующим взглядом. Со зрением у него все было в порядке, просто он был полностью поглощен работой.

Я видела, какого труда ему стоило оторваться от своей статьи о дамбах.

— Привет, ребята! — проговорил он. — Ну как ясли?

— Эээ… странно, — ответила я, не в силах подобрать слова, как ребенок. — Ничего не поняла.

— Что вы делали? Как там обстановка?

— Всё то же самое, что и дома. Люси играла и ползала. Кажется, ей понравился стол с игрушечной плитой, но только потому, что за него удобно держаться. Да, и еще мы пели.

— Пели? И ты тоже?

— Что, так ужасно? Пели «Стучат колесики».

— Ну-ка напой, — улыбнулся он.

Он снова вернулся к работе. Я посадила Люси на стол, чтобы привлечь его внимание. На ней были высокие коричневые кожаные ботинки, которыми она стала пинать распечатанную статью из альманаха Американской ассоциации водных ресурсов. Его глаза засияли. Никогда не встречала никого с такими искорками в глазах.

— Ас другими мамами ты подружилась? — Он сделал над собой усилие и продолжил разговор: —А воспитательница присматривает за детьми, пока вы там общаетесь?

— Да нет, все совсем не так. Я играла с Люси и сама следила за ней, потом у нас было небольшое собрание, чтобы решить, кто в следующий раз будет отвечать за закуски, а потом мы пошли домой. Да, и еще мне пришлось выбрать себе работу — у всех в кооперативе есть какое-то добровольное занятие. Я буду сидеть с детьми во время ежемесячного собрания совета яслей.

— Что? И сколько детей у тебя будет на попечении?

— Кажется, в совете восемь человек, значит, восемь. Но у одной из мам близнецы, по-моему.

Брюс начал смеяться:

— Так, давай-ка сначала. Тебе пришлось ждать несколько месяцев, чтобы тебя приняли в эту группу. Теперь мы должны платить им… сколько? Семьдесят пять баксов в месяц? При этом за твоим ребенком никто не смотрит. И тебе еще работу навалили. Уверена, что тебе это надо?

Но я была уверена. Ведь так было принято. Дети ходили в ясли, где заводили стабильные отношения со сверстниками и впоследствии не испытывали стресса при расставании с матерью, когда после яслей шли в сад, а потом в подготовительную школу. Так было лучше для ребенка. Все мне говорили.

Брюс отвлекся, и я поняла, что мне его внимание уже не вернуть. С тех пор как появилась Люси, он стал относиться к работе более фанатично, словно стремления, управлявшие теперь мной — складывать салфетки, возиться с детским питанием и кормить грудью, хотя кормить уже было нечем, — внушали ему совершенно иной посыл: зарабатывай, зарабатывай больше. (Странно для журналиста экологической тематики, а тем не менее.) Теперь он работал с почти маниакальным блеском в глазах, как белка, запасающая орехи на зиму.

Наши тревоги превращали нас в других людей: он стал Добытчиком, я стала Мамой. Мы становились героями невыносимо скучной пьесы Ионеско. Все время были на нервах, забывали смеяться. Я находила утешение в улыбке малышки, встречах с друзьями, а теперь и в йоге. Но не понимала, что Брюс загоняет себя туда, где утешения нет.

Тем вечером я пошла на йогу. Я всегда ходила вечером. День был для работы, для выполнения дел. В тот вечер мы делали балансы. Мне казалось, что балансы — сама суть йоги. Начали с позы дерева. Я перенесла вес на левую ногу, как сказал учитель, и поместила правую стопу на внутреннее бедро чуть выше колена. Полная устойчивость. Впервые за все время занятия йогой у меня действительно что-то получилось. Никаких проблем. Я могла стоять на одной ноге хоть целый день, наверное. Допрыгать так до магазина. А потом я поймала свое отражение в зеркале. Была бы я сноубордистом, про меня сейчас сказали бы, что я задавила пухляка. И разумеется, стоило мне подумать об этом, как я потеряла равновесие. Снова подхватив ногу, я уставилась в одну точку на полу, не думая ни о чем. Снова устойчивая, как дерево.

— Отлично, — сказал Джонатан, — у вашей группы хороший баланс. — Мы просияли. — Ладно, — продолжал он, — обычно в начальном классе мы этого не делаем, но думаю, надо попробовать гарудасану. Хоть это и сложная поза для вас, ребята.

Мои глаза тут же лихорадочно застреляли по комнате. Что за гарудасана? Что если все уже умеют ее делать, кроме меня?

Гарудасана. Переместить вес на правую ногу. Слегка присогнуть правое колено. Зацепиться левой ногой за правую, как когда сидишь в кресле нога на ногу. Этого мне уже было достаточно, я и так еле держалась. Но было кое-что еще: левой стопой надо было обвить правую лодыжку. Моя стопа легко это сделала, точно всю жизнь ждала, чтобы занять именно такое удобное положение.

В старших классах у меня был лучший друг — мальчик. Между нами никогда не было ничего такого, мы даже не целовались. Ему нравились модные девчонки с прямыми блестящими волосами, а мне — плохие парни. И вот мы с ним делали одну вещь, когда лежали на диване и смотрели телек или слушали радио. У нас это называлось «собрать пазл». Он утыкался подбородком мне в локоть так, что мое плечо оказывалось в его подмышке, а его стопа — между моих стоп. Очень приятное и уютное положение, особенно если учесть, что мы не воспринимали друг друга как мужчину и женщину.

Итак, левая нога обвивает правую; левая стопа зацепилась за правую лодыжку. Идеальное положение. Как собрать пазл — только теперь я была одна, сама с собой. Но оказалось, это еще не все. Еще были руки. Правый локоть над левым, а затем переплести так, чтобы ладони соприкоснулись. Еще один пазл — руки как будто сами сложились в эту странную фигуру. Я закачалась, но крепче сплела ноги и удержала равновесие.

— Теперь поднимите локти, — велел Джонатан, — присядьте чуть ниже…

Уставившись в одну точку на полу, я выполнила все его указания. Я чувствовала себя более продвинутой версией себя, «Клер 2.0». Потом я подняла голову. Остальные давно вышли из позы, а Джонатан в открытую смеялся надо мной.

— Кажется, Клер нашла свою любимую позу, — сказал он. Тут я посмотрела на себя в зеркало. У меня был такой вид, будто я всю жизнь только в этой позе и стояла, но вместе с тем я была совершенно не похожа на себя.

Так я сделала открытие: приятно становиться кем-то другим. Можно заставить тело принять новую форму. Теперь осталось понять, как заставить мою жизнь сделать то же самое.

3. Падмасана[5]

Еще месяц я ходила в начальный класс к Джонатану, но занятия для продвинутых манили. Мне хотелось совершенствоваться. И вот с некоторым трепетом я подошла к Фрэн, которая вела занятия разных уровней. Прекрасная, темноволосая, с невероятной фигурой; у нее было много учеников, которые ходили к ней годами. Райан, повредивший спину, прыгая с парашютом; Элизабет, участница марафонов; Грег, чья жена сейчас ждала ребенка; Линдси — в детстве серьезно занималась гимнастикой; еще одна Клер, специалист по шведскому массажу, и ее саркастичный муж Ральф, у которого сильно болела спина.

Классы Фрэн начинались чуть раньше вечером, и мы спешили в клуб с сырых серых улиц, где дождь лил с неба не переставая. Пока мы занимались, становилось темно, и зал, где она преподавала, казался самым идеальным, тайным, счастливым местом в городе.

Фрэн давала нам указания, а потом ходила по рядам, пощелкивая длинными пальцами. Ходила беспрерывно, как чайка по берегу. Или сержант в армии. Часто она видела нечто, что заставляло ее остановиться. «Взгляните! — восклицала она. — Филип, когда ты пришел к нам, не мог плоско лежать на спине. А теперь делаешь такой сложный прогиб! Ну-ка все, прекратите на минутку! И посмотрите на Филипа». И мы неуклюже вываливались из своих прогибов и восхищенно смотрели на Филипа, который уже дрожал, слишком долго остававшись в позе.

Как все выдающиеся учителя, Фрэн никогда не давала одну и ту же программу. Иногда у нее был сложный план, и сначала она проводила нас через последовательность подготовительных поз, не говоря, к чему идет дело, — и не успевали мы опомниться, как делали что-то действительно трудное, например шпагат или баланс на руках. Иногда ее вдохновляла погода, и она делала только те позы, которые считала «осенними» или «зимними», — чем прохладнее становилось, тем больше наклонов вперед из положения сидя. А бывало, Фрэн просто спрашивала, чем мы сегодня хотели бы заняться, и объединяла наши противоречащие желания в безупречную последовательность.

Я всегда просила об одном и том же и делала это со свойственной мне робостью, как ребенок, покупающий презервативы:

— Может… эээ… попробуем падмасану?

Поза лотоса была моей манией. Моей новой любовью. Я все время думала о ней. Теперь, когда прошло много лет, эта схема стала привычной: поза йоги поселяется в моем воображении, и я мечтаю о ней, как влюбленный в каком-нибудь ужасном викторианском стихотворении. Мечтаю, засыпая ночью, просыпаясь поутру. Нередко это поза, которую я только что освоила. Стоит разок попробовать, и хочется, чтобы она целиком и полностью принадлежала мне.

А падмасана была похожа на головоломку: кладешь нижнюю стопу на бедро, после чего начинается сложный процесс затаскивания второй ноги сверху. При этом нижняя часто начинает болеть, лодыжка — выворачиваться, и всё происходящее — казаться плохой идеей. Но потом, развернув стопы, ты делаешь тот волшебный трюк, который преподаватели йоги описывают как «отпустите бедра», — и дышишь сосредоточенно и вдумчиво. И тогда удается продвинуться буквально на дюйм, или даже на миллиметр. Или постичь суть позы: движение вверх от стоп, движение вниз от бедер. Мимолетность этих ощущений была частью непреодолимой притягательности падмасаны.

То, что поза лотоса так меня околдовала, было отчасти связано с ее идеальной формой: она была такой симметричной, компактной и изящной. Будда сидел в позе лотоса; и вот я сижу в позе лотоса. Не хочу сказать, что данная логическая цепочка в итоге должна была привести к тому, что я бы превратилась в Будду, но тем не менее. Мы с Буддой теперь были в одной системе координат.

Я работала и работала над падмасаной. Хотя, по правде, я жульничала. Если вам кажется, что невозможно хитрить, выполняя позу йоги, вы, конечно, ошибаетесь. Очень просто. Фрэн ходила по рядам, щелкала пальцами и повторяла: «Остановитесь, если колени или лодыжки болят. Если чувствуете боль в коленях или лодыжках, делайте полулотос». Мои колени и лодыжки болели как миленькие, но я все равно продолжала. Мне просто нравилось, как выглядят мои ноги, сложенные в позу лотоса. Это казалось правильным. А боль — ну и Бог с ней.

Малышка росла и перестала быть младенцем, но еще не стала карапузом. С ней было приятно проводить время, и она очень меня украшала. Тем не менее я мучилась от апатии. Я постоянно чувствовала усталость. Однажды я прочла о большой искусственной волне для сёрфинга в аквапарке в Йокогаме. Волна была сконструирована так, чтобы никогда не останавливаться. Она всё набегала и набегала на берег. Моя усталость была похожа на эту волну: огромная, мощная, вечно и беспрестанно вздымающаяся, готовая в любой момент утащить меня на дно.

Я оглядывалась и повсюду видела мешки под глазами. Когда мы встречались с подругами, весельем и не пахло. Какие танцы, какие бары — мы редко даже встречались за кофе, ведь малыши начинали скучать. Да и как это совершенствовало наши добродетельные образы? Вместо этого мы собирались у мелкого заиленного озера в центре северного Сиэтла. Хоть оно и звалось Зеленым, цвета у него не было, самое неудачное в мире название для озера. Зато вокруг него вилась тротуарная дорожка длиной примерно в три мили, и для прогулки это было самое оно. Там мы встречались с подругой, и через некоторое время, когда усталость и недостаток сна давали о себе знать, становилось уже безразлично с какой. Мы все сливались в одну женщину, и иногда мне казалось, что я не могу отличить одну свою подругу от другой. Все они недавно родили. Работали на неполный день; работа была непременно интересная, творческая и отнимающая много сил. Они все носили вельветовые брюки и модные кофты с капюшоном, зарыганные модные кофты. Носили стрижки, которые когда-то были очень стильными, но теперь отросли и растрепались. Все, все без исключения были замужем и все жаловались на мужей, лукаво намекая, что на самом деле всё прекрасно — ведь он по-прежнему загружает посудомойку каждый вечер, по-прежнему играет в группе; но главное, благодаря ему, в доме есть хоть кто-то, хоть кто-то еще, кроме ребенка.

Я соглашалась гулять с кем угодно, когда угодно. Лишь бы выбраться из дома. Но у меня были три лучшие подруги, и с ними мне нравилось гулять больше всего.

Худышка Рути была безумно влюблена в своего малыша. У нее были огромные глаза и изящный носик. Когда она надевала платье и красила ресницы, мы звали ее герцогиней, но такое теперь случалось нечасто.

Лиза, первая из нас, кто родила, была стройной, светловолосой и прекрасной, как валькирия. Пока остальные напивались и пытались предпринимать какие-то карьерные шаги, Лиза вышла замуж и начала рожать в нежном возрасте двадцати трех лет. В наших кругах это приравнивалось к криминалу. У нас было негласное правило: никто не выходит замуж раньше двадцати восьми, никаких детей до тридцати. Теперь у Лизы было четверо зеленоглазых белобрысых детишек — и кто мог винить ее за усталый и рассеянный вид?

Наша подруга Изабель, единственная, у кого детей не было, была высокая, элегантная, с длинными руками и ногами; она была художницей и скульптором в стиле минимализм. На всех ее картинах была изображена одна линия, больше ничего. Изабель по-прежнему ходила на рок-концерты и имела друзей-мужчин. Она и ее гламурный муж, панк-рокер и дизайнер интерьеров, ездили в Португалию и Марфу в Техасе и тусовались с такими ребятами, как Джон До из группы «X». (Забыли о Джоне До, а? Так знайте — он по-прежнему крут.) Она была единственной из наших знакомых, кто все еще ходил на ланчи с ребятами с рекорд-лейбла «Sub Pop», познакомившими мир с «Mudhoney» и «Nirvana». Она всегда была круче нас всех, но теперь, когда у нас появились дети, вовсе стала как из другого мира.

Рути, Лиза, Изабель, я и наши парни — всех нас объединяла растраченная юность. Я умудрилась растянуть колледж почти на десять лет. Занятия, путешествия, рок-концерты, дерьмовая работа, бранчи в ресторанах, которые были нам не по карману, безумные ночи игры в покер, другая дерьмовая работа, еще рок-концерты, сёрфинг… Мы фанатично держались этого распорядка. Почти десять лет мы его соблюдали. Нам очень нравилась наша ненапряжная жизнь — мы изучали мир.

Обычная история для женщины моего поколения. Полагаю, не стоит углубляться в детали, достаточно лишь сказать, что почти десять лет я парила на облаке и купалась в лучах любви. Не любви к какому-то конкретному человеку, а любви своих друзей, компании, которая обычно собирается, когда вам лет двадцать. В нашей были художники, музыканты и дизайнеры. Вместе мы обладали жестким чувством юмора и прощали друг другу всё. Идеальное сочетание качеств, казалось мне: мы беспрерывно смеялись друг над другом, а потом забывали всё.

На местном рынке я купила дурацкие бирюзовые купальные шапочки в полоску для каждого из наших. Мы носили их по ночам, чтобы видеть друг друга в переполненном баре. Это была любовь.

Этот сценарий — валять дурака до тридцати с друзьями, которые заменили семью, затянуть взросление до самого переломного момента: тридцатника — не единственный для людей моего поколения. Но один из. Этот феномен давно заметили те, кому положено замечать такие вещи. Он называется «затянувшийся подростковый возраст». Психолог Джеффри Арнетт назвал его «позднее взросление». Мне нравится второе название, за такое и дают гранты в Психотерапевтической ассоциации. Журналист «Нью-Йорк тайме» Дэвид Брукс использовал другой термин: синдром Одиссея.

Но вот что интересно: до тридцати мы делали что хотели. Я не всегда была счастлива, и не всегда было легко придумывать очередное развлечение на ходу. Но я была звездой этого шоу. А также причиной своих неприятностей, как и веселья. Работа, квартиры без мебели, сменявшие одна другую, — всё это я сама себе выбрала. Я была свободной частицей, путешествующей по ландшафту, который сама и построила: бары, залы для лекций, кафе, игровые комнаты. Мы с друзьями целое десятилетие прожили, руководствуясь одним лишь туманным принципом: быть крутыми (или старались хотя бы). Мы «жили в барах», как поется в песне Кэта Пауэра. Годами мы работали на любой работе, лишь бы она давала нам возможность заниматься искусством, писать или просто ходить на рок-концерты.

Но потом родились дети, и наша жизнь стала совсем другой. Мы перестали выходить из дома, перестали пить, ходить на рок-концерты и открытия галерей. У нас просто не было сил интересоваться всем этим. Я печально смотрела, как моя крутизна уплывает от меня. Я думала, она была моим домом, но она оказалась пароходом, а я — временным пассажиром. Прощай, махала я ей с берега. Увидимся через пятнадцать лет, когда ты вернешься за моим ребенком. Пока!

И вот на смену крутизне пришла правильность. Правильность была новым понятием для меня и моих друзей, но мы ухватились за нее с фанатичностью новообращенных. Мы поменяли предпочтения кардинально и бесповоротно. Мы были похожи на марширующий оркестр, все члены которого в нужный момент разворачиваются, чтобы солнце не светило в глаза.

Сегодня я встречалась с Руги. Припарковавшись, я достала своего гигантского ребенка из детского кресла, выполнив потенциально опасный маневр с поворотом и поднятием, чудом не повредив спину. У Люси отросли мягкие светлые кудряшки, которые висели у лица, как связки сосисок. Это было мило до абсурда, и прежде чем перейти через улицу, я задержалась и полюбовалась.

Мы с Руги были знакомы больше десяти лет, и каждый год она меня удивляла. Она работала в программе по защите диких животных и однажды приехала на вечеринку с медвежонком на заднем сиденье своего джипа — «Мне его только в приют забросить надо, это недолго». Когда-то она была солисткой панк-рок команды «Школа волшебства». В городском парке она могла определить канадского гуся на глаз и подхватить его под мышку, как волынку с перьями. Всю жизнь была вегетарианкой, но начала есть мясо после того, как подчиненные-вегетарианки на работе стали раздражать ее своей праведностью: решила подать пример. Ее мозг — как Версаль: зал за залом, двери открываются, и всё время натыкаешься на что-нибудь неожиданное.

Нам с Рути вместе пришлось осваивать материнство. Но она быстрее поняла что к чему. Ее сын, которому было чуть больше года, до сих пор спал с ней и ее мужем Генри в одной кровати. (В северном Сиэтле совместный сон, как это называлось, был синонимом хорошего ухода за детьми. Даже ценой сна родителей.) Она кормила по требованию. Бегала за Джеймсом, который ковылял по дому, и подсовывала ему экологически чистую еду. Такое поведение — совместный сон, кормление до энных лет, обеспечение всех нужд ребенка в ту же секунду, как он дал о них знать, — и характеризовало правильных родителей из Сиэтла. По меркам нашего общества Рути была прекрасной матерью. И она была счастлива.

Ее сын был на полтора года старше Люси, и я смотрела на Рути во все глаза, пытаясь понять, как же стать такой же правильной, как и она. До сих пор ничего не получалось.

Всё было серым: небо, вода, ветки деревьев. Ветер вносил новые оттенки серого. Рути прекрасно вписывалась в пейзаж: серая шапочка поверх темных волос. Джеймс сидел в рюкзаке за ее спиной и весело махал нам ручкой.

Мы с Рути обнялись; она всегда говорила «Привет, Клер» таким голосом, будто встреча со мной — лучшее, что случилось с ней за день. Мы отправились на прогулку, как отшельники, отбывающие наказание: наворачивать круги вокруг озера за свои грехи.

Джеймс потянул Рути за волосы; она ойкнула, но беззлобно. Кажется, это существо, произведенное ею на свет, до сих пор не перестало ее изумлять.

— Джеймс зафанател от Джимми Дейла Гилмора.

Я рассмеялась:

— Что?

— Я ему ставлю, а он улыбается и танцует. У детей хороший вкус.

Как-то вечером, после концерта в Балларде, вся наша компания совершенно влюбилась в чудаковатого кантри-рокера из Остина Джимми Дейла Гилмора. Мы купили ему пива и сидели как зачарованные, даже ребята, слушая, как он говорит, что ему нравится в Сиэтле и тут у нас хорошее пиво. А теперь вот Джеймс его слушает. Джеймс, лысый, который болтает всякую бессмыслицу. Вот так теперь всегда и будет, подумала я. Всё хорошее, даже нашу музыку, даже наших любимчиков из Техаса заберут себе дети. Так несправедливо.

Мы прогулялись еще немного, но остановились, когда ветер сорвал одеяло у Люси и попытался унести его.

— Мы с Генри думаем завести еще.

— Что еще? — рассеянно спросила я, подтыкая одеяло.

— Еще ребенка. А ты о чем подумала?

— А… этого. Ну, ты знаешь мою позицию по этому поводу. Один ребенок у меня уже есть. Зачем мне еще? Ладно, пошли дальше. Не обращай внимания на ее крики. Может, уснет.

— Джеймсу нужен братик или сестричка. Не хочу, чтобы он превратился в одного из этих гадов, которые единственные в семье. — Нам стало смешно. Мой бывший парень был одним ребенком в семье. Правда, он сам всегда так шутил по этому поводу.

— Зато у них высокая самооценка, — возразила я, вспомнив монументальное самомнение своего бывшего.

На этом обсуждение закончилось. Если Джеймсу что-то надо, он это получит — это было очевидно. Наверное, Люси тоже нужен братик, раз Джеймсу он нужен? Эта мысль мне не понравилась. Один ребенок и так был испытанием для моих человеческих возможностей.

— Мм… а разве не нужно прекратить кормить грудью, чтобы забеременеть? — Рути хоть и засыпала на ходу, но планировала кормить Джеймса так долго, как ему захочется.

— Я слышала, что нет. Попробую. — У Рути была потрясающая манера говорить: каждое слово наполнено горечью, будто в момент произнесения его она уже жалела обо всем, что будет.

Мой мозг обдумывал какую-то мысль.

— А где же ребенок будет спать?

— Генри говорит, придется купить большую кровать, чтобы спать вчетвером.

— Что? Серьезно?

— Да, — решительно проговорила она. — Не можем же мы просто выкинуть Джеймса?

Эта идея казалась мне дикостью. Я знала, что принято спать в одной кровати, но с трудом терпела рядом с собой даже мужа, не то что ребенка.

— Что если вы их задавите?

— Не задавим. Ты интуитивно чувствуешь, где спят дети.

Я задумалась об этом ненадолго, пока мы шли. Руги видела, что я сомневаюсь. Я и сомневалась. Что, если Люси вырастет отродьем из-за того, что не спит с нами? Может, я совершаю большую ошибку?

По такой схеме совершались все наши прогулки. Кружок вокруг Зеленого озера; разговоры от одной темы к другой. Начиналось всё с детей; мы пытались разобраться во всех этих новых правилах, которым теперь должны были следовать. Потом речь заходила о работе, коротко, совсем коротко касалась реального мира, а потом — замкнутый заколдованный круг — снова возвращалась к детям. Как темное проклятие.

Мы подошли к тому моменту, когда следовало заговорить о работе. Руги управляла филиалом службы по спасению животных, оказавшихся вдруг жителями пригородов — городское строительство отнимало землю у медведей, койотов, енотов. Обалдевшие звери шатались среди незнакомых пейзажей, ели из помоек, набитых всякой вкусностью, пока Рути их не находила. Она отвозила их в приют, где животных реабилитировали и выпускали на свободу. Но теперь Рути подумывала о том, чтобы уволиться; они вполне могли бы прожить на зарплату Генри. Ей предлагали повышение, чтобы она осталась. Мне тем временем предложили первую работу в «Нью-Йорк Таймс» — коротенькую рецензию на какой-то неизвестный роман. Я так долго к этому стремилась, работала в газетах всё большего и большего ранга, собирала вырезки, чтобы наконец мне досталась работа в «Таймс». И вот у меня получилось. Но если раньше такое развитие событий показалось бы нам исполнением самых дерзких карьерных мечтаний, теперь почему-то оно уже не выглядело таким интересным, как график кормления Люси или отсутствие оного у Джеймса… вот наш разговор и вернулся снова к молоку и режиму сна.

Когда мы подошли к стоянке, пошел дождь — косой и сильный, заставивший меня понять, что плюе («дождь» по-французски) — звукоподражательное слово.

— О такой погоде, наверное, думал Эксл Роуз, когда писал «Ноябрьский дождь», — заметила я.

— Черт, собиралась надеть свадебное платье на встречу, как Стефани Сеймур. Но забыла.

Мы поцеловались на прощание.

Рути укатила на своем маленьком джипе, уверенно и стремительно. У Рути всё получалось, она всё умела — она была настоящей матерью.

Иногда мы гуляли с Изабель или другой моей подругой, у которой детей не было, и это было всё равно что гулять с павлином на поводке. Вы только посмотрите на нее, изумлялась я каждую секунду. Бездетная подруга рассказывала о своих путешествиях во Вьетнам или Зихуатанейо, о том, кто кому что сказал на барбекю, о своем новом увлечении экологичным ландшафтным дизайном или экстремальным катанием на роликах — и всё это время я просто глазела на нее, разинув рот, втайне завидуя, но и чувствуя собственное превосходство. Ведь у меня больше не было интересов. У меня был ребенок.

Если я сомневалась в своих материнских способностях, то Брюс сомневался, сможет ли нас обеспечить. Эти сомнения усиливались каждый раз, когда он ходил работать в кафе. Особенно расстраивали его походы с ноутбуком в одно конкретное кафе: «Кафе Ладро» во Фремонте. Фремонт — квартал чуть к югу от Финни-Ридж. В мою бытность подростком райончик был странный. Мы с друзьями ходили в Фремонт поесть китайской еды, выпить эспрессо (в те годы все еще большая редкость), купить винтажных пальто и поглазеть на реальные настоящие банды мотоциклистов. Теперь же во Фремонте обосновались технологические корпорации «Алдус» и «Гетти». Странный район застроили кондоминиумами с креативными металлоконструкциями и кучей дорогих ресторанов с разноцветными стенами, где обитали молодые белые парни в дорогих шмотках для велосипедистов.

В «Ладро» вечно заседали консультанты, беззаботные безработные и фрилансеры вроде нас. Для Брюса это было суровое испытание. В кафе было много столиков и розеток для ноутбуков, но также и другие человеческие существа, поэтому пребывание там всегда в итоге его расстраивало. Ему казалось, что его окружают высокотехнологичные придурки, не способные оценить то, что делает он, свободный журналист печатного издания. Что он ведет с этими ребятами молчаливую войну, и хуже всего, они об этом не догадываются.

В тот день, когда я гуляла с Рути, Брюс отправился в «Ладро», а я осталась работать дома. (На два ноутбука нашего бюджета уже не хватало.) За малышкой присматривала Джоэль, наша няня. Или бебиситтер. Неважно, как мы ее называли. Ей было все равно. Мы обожали Джоэль. Она пела в группе. А петь она умела. Впервые, когда мы услышали ее группу, они делали кавер на «Сына священника», и Джоэль исполнила песню с бурлескной, почти водевильной сексуальностью. Брюс тогда закрыл рукой глаза и смотрел из-под нее, как на сеансе фильма ужасов.

У Джоэль было убийственное чувство юмора, странно сочетавшееся с ее натурой здоровой девчонки с фермы. Ее обожали все, кроме наших матерей. Те ей завидовали. Как это ей достается быть с Люси, когда они того хотят? (Ответ: поскольку Джоэль платили деньги, она была надежнее.) Джоэль была депрессивным персонажем, тем не менее любившим пошутить. В нашем доме ей сразу нашлось место.

Я оставила ее с Люси на диване за чтением книжки и принялась за статью, когда получила письмо от Брюса:

Кто эти идиоты? Откуда они взялись?

Б

Не успела я сочинить ответ, как пришло второе:

Фразы, которые я услышал за последние десять минут:

Воронка продаж. Метрики. Подстегнуть траффик. Буууу!

Я пыталась придумать ответ, который бы его успокоил, но тут пришло еще одно:

Теперь один из них рассказывает о трехмесячном буддистском ритрите, на который ездил. Взял небольшой отпуск после ухода из «Майкрософт». Эти козлы сидят тут в джинсах за двести баксов и еще пыжатся своим моральным превосходством!

Целую,

Брюс

О боже. Он начал меня отвлекать, а я должна была закончить статью до ухода Джоэль. Я закрыла окно браузера и дала себе обещание не читать сообщения хотя бы час.

Но через двенадцать минут все-таки проверила ящик.

Бабки так и плывут к ним в руки, а ведь они ни хрена, НИ ХРЕНА не делают! Раньше люди или работали на денежной работе или на творческой. Но этим козлам удается быть всеми из себя креативными и при этом в деньгах валяться!

Я снова закрыла браузер. Дописала статью — наконец — и пошла перекусить что-нибудь. Джоэль с Люси ушли на прогулку. Когда Брюс вернулся, я переворачивала кесадилью на сковородке.

Он бросил рюкзак на пол.

— Посмотри на мой лоб! — Он ткнул себе в лоб длинным красивым шишковатым пальцем. — У меня там есть большая буква «Н»? Я что, единственный неудачник в городе?

— Кесадилью будешь?

— Да, пожалуйста. Только дай мне побухтеть минут десять. У входа в этот гадюшник сплошные «Дукати». И у всех новые лэптопы. Сразу видно, что все эти козлы с Востока. Учились, ну не знаю, в Уильямсе. Им кажется, что Сиэтл — миленький городишко, но слишком уж далеко от центра событий. Они, знаешь ли, снизошли до того, чтобы здесь поселиться. А еще раньше им нравился купажный виски, производимый малым тиражом, но теперь они перешли на редкие сорта бурбона.

— Бухтишь.

— Бухчу, а что мне еще остается? Я писатель, я этим на жизнь зарабатываю. И это нелегко! Но меня оценивают по стандартам этих людей, которые все зарабатывают миллионы. Это же абсурд! Теперь даже когда я просто иду выпить кофе, чувствую себя идиотом.

— А ты не чувствуй! Чувствуй себя счастливчиком. Ты же не бедствуешь. Вот твоя кесадилья, там авокадо.

Мы с Брюсом познакомились, когда оба работали в газете. В тот день, когда мы уволились, Брюс на облаках летал от счастья. Перед ним лежал контракт с национальной газетой, на заднем дворе был оборудован домашний офис. О чем еще можно мечтать? Может, он устал от одиночества; может, необходимость содержать семью слишком давила на него. Но настроение у него теперь скакало часто. Я изо всех сил старалась приободрить его, вдохновить словами, кесадильями.

Мы склонились над тарелками, читая газеты. Был вторник — научный выпуск «Таймс». Скука. Я отдала газету Брюсу и стала читать отзыв на концерт группы, о которой даже не слышала.

В тот вечер, когда мы делали падмасану (по моей просьбе), Фрэн остановилась рядом с Элизабет. Та аккуратно сложила ноги и сидела с закрытыми глазами; светлые кудряшки вились по обе стороны лица. Она выглядела чудесно: полная безмятежность, выгодное мягкое освещение, идеальная поза, ну прямо как Будда, если бы Будда принял облик марафонской бегунши, по совместительству корпоративного юриста. Вообще-то, нельзя глазеть на других в классе. Йога и моя бабушка придерживались одного правила: не стоит сравнивать себя с другими. Но я вечно подсматривала из-под прикрытых глаз, и мой взгляд часто опускался на Элизабет, стройную и сильную, как Артемида с луком и стрелами.

Фрэн закрыла глаза, как делала всегда, когда ей приходила мысль.

— Падмасана — опасная поза, — медленно проговорила она. — Потому что она идеальна. Это та самая поза, которую представляют все, кто никогда не занимался йогой, когда речь заходит о йоге. Понимаете, о чем я? — Она улыбнулась, блеснув белыми зубками; ее темные ресницы отбрасывали на щеки полукруглые тени. У Фрэн была сочная улыбка, точно она собиралась полакомиться самим воздухом. — Когда мы пытаемся загнать тело в рамки идеи, это становится опасным. Мы перестаем чувствовать изнутри и принимаем сигналы извне о том, что должно происходить. Это может привести к травмам или хуже — разочарованию.

Сидя в позе лотоса с вывернутой, перекрученной лодыжкой и скрученными в узел бедрами, с нахмуренным лбом, я пыталась прислушаться к тому, что говорила Фрэн, хоть ничего и не понимала. Я также тайком ловила свое отражение в зеркале. Мне хотелось знать, похожа ли я хоть чуточку на Элизабет. В зеркале выглядела я неплохо, довольно йогично, между прочим.

— Закройте глаза, — велела Фрэн. — Хватит смотреть в зеркало. Просто почувствуйте позу. — Черт! Как она узнала, что я подсматривала в зеркало? — Одна из восьми ветвей йоги — пратья-хара, — продолжала она. — Это вовлеченность чувств вовнутрь, наблюдение за происходящим внутри. Осень — прекрасное время для практики пратьяхары, ведь год умирает. — Я, кажется, уже говорила, что Фрэн очень любила всякие сравнения с временами года. — Когда будете выполнять остальные позы на сегодняшнем занятии и потом, когда выйдете в реальный мир, попробуйте попрактиковать пратьяхару. Чувствуйте изнутри, а не судите по внешнему и не замечайте лишь внешнее. Просто попробуйте.

К заданиям Фрэн я относилась так: как скажете. Она была моей преподавательницей, красивой, умной преподавательницей с отменным чувством юмора, которая к тому же умела садиться на шпагат. Так что я ей доверяла. Однако ее слова о вовлечении чувств вовнутрь были для меня непонятными, как расчеты в иностранной валюте. Монетка, которую протягивала мне Фрэн, могла быть финской или даже древней этрусской; я понятия не имела, как ее потратить. Но знала, что какая-то ценность у нее должна быть, что где-то она в ходу.

И я решила притвориться, что знаю, до поры до времени.

4. Бакасана[6]

— Вы, современные девушки, так серьезно ко всему относитесь, — говорила моя мама. — Вы слишком строги к себе. Вот когда наши дети были маленькими, мы не волновались так из-за всякой ерунды. Мы умели хорошо проводить время.

Я пекла банановый пирог для Люси — завтра ей исполнялся год. Домашний пирог, казалось мне, правильнее покупного, а бананы — правильнее шоколада. Мама тем временем сидела за столом и пила вино из бокала.

— Еще бы ты не умела хорошо проводить время, — ответила я, раздавливая банан на дне большой миски. Кухня наполнилась приятным запахом грязной коробочки для школьных завтраков. — Тебе же было лет двенадцать, не больше, когда ты нас родила. Ты ходила на вечеринки и напивалась, потому что в молодости все так и делают. А я не молодая, я уже старая.

Мама родила моего брата в двадцать четыре, а меня — в двадцать шесть. Мне же в прошлом году перевалило за тридцать. И годы сказывались.

Я вдруг заметила, что не соглашаюсь со всем, что говорит мать, как будто мне снова тринадцать. Но она не унималась:

— Я не говорю, что мы всё время развлекались. Мы просто не заморачивались так сильно, как вы.

— Я не заморачиваюсь, — сердито ответила я. Тут же на нее заморочившись.

Люси приподнялась на стульчике и с выжиданием взглянула на меня.

— Помочь не хочешь? — спросила я. — Это твой пирог. У кого завтра день рождения?

Я подвинула стул, и Люси принялась шлепать по тесту деревянной ложкой.

— Хорошо мешаешь, Люси, — проговорила мама голосом любящей бабули. — Помогай! — Ее глаза блестели и были полны умиления, когда она смотрела на Люси. Она была похожа на Бабу-ягу, которая собирается съесть аппетитного пухлого малыша.

— Мам, не хвали ее всё время. Избалуешь.

— Да ладно, — отмахнулась мать. — Ты сама ее все время хвалишь.

— Да, — рассмеявшись, призналась я. — Но она же такая классная.

— Лучше всех.

Некоторое время мы умилялись Люси, мешавшей пирог, потом нетерпение одержало верх, я отняла у нее ложку и взялась за дело сама. Мама села с Люси на пол и завела с ней беседу, играя в кубики.

Я нервно поглядывала на дверь. Надеялась, что Брюс не войдет. В последнее время у меня развивался когнитивный диссонанс каждый раз, когда я находилась с матерью и мужем в одной комнате. Я разрывалась между ними. Не понимала, к какой семье принадлежу. Брюс стал менее терпимым с моими родственниками, часто срывался на мать. Он вообще стал менее терпимым и чаще срывался. Кто бы ни оказывался у нас в гостях, он воспринимал это как посягательство на свое рабочее время.

Я села на пол с газетой — среда, ресторанный выпуск — и стала читать, периодически поднимая глаза на мать с дочкой. С Люси мать вела себя очень демонстративно — мол, я знаю, как детей воспитывать, вот смотри! А может, мне просто казалось.

Наблюдая за тем, как они выстроили башню из разноцветных деревянных кубиков, я поймала себя на непрошеной мысли: а ведь с нами она не была такой идеальной матерью. В нашем доме в Лорелхерсте висит фотография моей матери. Темные волосы завязаны в два хвоста. Через несколько лет она начнет краситься в блондинку. На кончике носа — большие черные очки. 1969 год. Она на переднем плане — делает бакасану.

Бакасана — красивая поза, глаз не оторвать. Точка опоры в ней изменчива, вес тела то и дело смещается. Она требует подготовки. Можно предположить, что мама делала следующие подготовительные шаги. Села на корточки. Поставила ладони на пол перед собой. Согнула локти и устроила колени чуть выше локтей. Сместила вес с ног на руки. Стопы приподнялись над полом. И вот она делает бакасану! Она летит. На лице торжество, даже самодовольство, пожалуй. Видели бы вы ее лицо — она как карточный шулер, чей трюк удался.

На заднем плане стоит мой долговязый папа, облокотившись о стол, сложив руки на груди и вытянув ноги. У него добродушный вид, но мамины трюки явно не производят на него впечатления. И уж точно он не собирается пробовать их повторить.

На этом снимке — всё, что вам нужно знать о моих родителях периода 1970-х. Моя мама взлетает, как ворон. Папа остается на земле. Когда я была маленькой, все мамы стали уходить. Мама Гретхен купила деловой костюм, а потом нашла работу, куда можно было бы в нем ходить. Мама Дженни стала пить много вина, а потом оставлять Дженни и Пита на выходные с няней, у которой были шелковые волосы и босоножки на платформе. Мама Натали, хоть мы и считали ее древней, сбежала со студентом-старшекурсником.

Моя же, приготовившись взлететь в бакасане, осуществила свое намерение на барбекю с зажаркой целого молочного поросенка. Ну и место выбрала, надо сказать. В 1970-е молочные поросята были в моде. Мы пошли на это сборище, потому что все ходили. В то время мы жили в своего рода коммуне, состоящей из людей, среди которых выросла моя мать в северном Сиэтле. Все они относились к одному приходу. Компания постоянно расширялась — появлялись дети, новые друзья, коллеги с работы заходили домой, чтобы принять участие в пивных марафонах с кувшинами вина. Владения католического прихода росли, подминая под себя всё больше людей с лихой беззаботностью, свойственной ирландцам.

Муж подруги моей матери владел компанией по производству водных лыж, и управляющий его магазина решил зажарить целого поросенка. Мы пошли вместе — брат, мама и я. Папа теперь говорит, что, кажется, тоже был на той вечеринке, но я такого не помню, а может, не хочу вспоминать. Слишком уж сложно всё сопоставить.

Нам с братом сказали, что мы идем на вечеринку хиппи. Хиппи вызывали у нас неподдельный интерес. Это были те ребята, что собирались на Пятнадцатой авеню, на местами облысевшей лужайке перед Вашингтонским университетом. Мы называли ее «хипповской лужайкой» и всё время упрашивали родителей, чтобы те прокатили нас мимо. Хиппи были смешные на вид — у них у всех были длинные волосы, и обычно они одевались в фиолетовое. «Хиппи!» — кричали мы, завидев одного, как любители пернатых, заприметившие редкий птичий экземпляр. А теперь вот нас пригласили на барбекю с хиппи. Мы сможем ходить среди настоящих хиппарей!

Вечеринка была на пляже, далеко от города. Мы сели на паром через залив Пьюджет-Саунд; ноздри щекотал запах соленой воды и креозота. Потом долго ехали по извилистым дорогам, а потом по тропе через лес. Бока машины стегали гигантские папоротники. Мы-то тогда не знали, что в конце этой тропы нас ждет новая жизнь. А кто знает, когда с ним такое случается.

Мы припарковались и сквозь толпу пробрались к центру событий, где порося жарился в яме с углями.

— Привет, — поздоровался с нами юноша с длинными каштановыми волосами и большой бородой, которая, тем не менее, не скрывала его пухлых розовых щек.

Я обратила внимание, что все здесь были… не то чтобы толстыми, но откормленными. У них был здоровый вид. И одно дело глазеть на хиппи поодиночке, «разбросанных» по городу, а совсем другое — когда они вот так собраны в одном месте. Волосатая масса. У края ямы стояли трое мужчин без рубашек и девушка с длинными косами, довольно крутая на вид, которая переворачивала порося на вертеле и пила пиво прямо из бутылки.

Мама, у которой всегда были хорошие манеры, спросила, где хозяин, и ей ответили, что он заболел и лежит в кровати. Она пошла поздороваться с ним, а мы с Дейвом увидели друзей из католического прихода и отправились на пляж заниматься тем, чем обычно занимаются на пляже дети: ходить по бревнышкам, мочить штаны, бить палками камни и цепляться к Фредди О’Брайену. Никому из нас не понравился вид той свиньи, голой и истекающей жиром. Она была как чудовище, приглашенное на вечеринку главным гостем.

Моя мать куда-то испарилась. Это нас устраивало. Мы провели день в лесах и на пляже, как маленькие дикари, стремясь лишь к одному — чтобы не пришлось есть свинью. Наконец, измученная и голодная, я отправилась на поиски мамы. Другие мамы — Рита, Маргарет и Пэтти — стояли у свиной ямы, наслаждаясь общением со своими новыми друзьями-хиппи. Рядом были расставлены длинные столы, покрытые старыми простынями в цветочек. На столах красовались созвездия из полупустых мисок — кривоватая керамика, утилитарный сверкающий металл. Но еда меня не интересовала. Пять видов картофельного салата, зеленый салат и какой-то рисовый салат… Салат для детей как еда не представлял никакой ценности.

— Где моя мама? — спросила я.

Гости взглянули на меня поверх своих чашек с вином.

— Донну не видели? — вяло поспрашивала Маргарет и усадила меня на колени. Я обняла ее и рассеянно потрепала по пушистым волосам.

Я ненадолго осталась с ними. Муж Маргарет Дон играл песни Боба Дилана на гитаре, а все подпевали вполголоса. Солнечный свет падал на залив сквозь ветви деревьев. Наконец Рита пошла в дом за вином и высунула голову из двери черного хода:

— Клер! Твоя мама здесь.

Я вошла. Лучи заходящего солнца освещали большую комнату, обитую деревянными панелями. В одном углу на возвышении стояла кровать. Мама сидела на краешке, увлеченно с кем-то разговаривая. Кровать представляла собой спутанный клубок простыней. У нас дома все простыни были белые, отглаженные, аккуратно сложенные. Эти же все были разных цветов: оранжевые, бирюзовые, зеленые. Под простынями лежал мужчина с пушистыми усами и покрасневшей от солнца кожей. Мама даже не взглянула в мою сторону, всё ее внимание было обращено на него. Она была как цветок, тянущийся к солнцу.

— Дорогая, это Ларри. Хозяин дома, — произнесла она таким голосом, будто ждала от меня чего-то.

Я поздоровалась. Ларри тоже поздоровался. Его усы меня пугали; глаза у него были зеленые. Я вышла на улицу, к мамам других детей. Моя вышла, кажется, только через несколько часов.

Я нарядила Люси в праздничное платье из тафты в черно-белую клетку. Ее пухлые ручки торчали из рукавов. Золотистые кудряшки падали на шею. Она здоровалась с гостями у двери.

Пришла Лиза с четырьмя детьми и красавчиком мужем Стивом, который всегда выглядел так, будто был слишком крут для нашей тусовки; Изабель с мужем и Рути с Генри и Джеймсом. Родители Брюса. И конечно, моя мама, Ларри, мой папа и брат с женой и маленьким ребенком. Когда мы говорим «там были все», у каждого из нас свои «все». Это были мои «все».

Я наблюдала за своими родителями. Вообще-то, они были действительно хорошими людьми. Садились рядом с самыми скучными и неразговорчивыми гостями, слушали и общались. Ларри разливал вино и смеялся над чужими шутками. Мама болтала без умолку, но не надоедая. Папа ходил по дому, немногословный, обаятельный, как обычно; его совсем не заботило, что о нем подумают другие. (Разумеется, все мои друзья его обожали.)

Мой брат сидел на кожаном диванчике, опершись локтями о колени, и обсуждал с Изабель ее картины. На нем был красивый кашемировый свитер. Как-то незаметно для меня он стал привлекательным мужчиной. У него было изящное худое лицо и коротко постриженные светлые волосы. Родной, как моя собственная рука.

Мы с братом вместе пережили самые главные события детства. Перемещались из одного родительского дома в другой, никогда не расставаясь. Он был на несколько лет старше меня и даже в детстве обладал умением быть серьезным и шутить одновременно. К себе относился серьезно, но не слишком. Его внимание было мне необходимо. Я также нуждалась в нем, как в остальных вещах, которые брала с собой, путешествуя из пункта А в пункт Б: белье, библиотечные книги, тетрадки с домашним заданием, брат.

А в последнее время я стала задаваться вопросом: что же случилось? Дело не только в том, что мои мама с папой разошлись. В тот период, когда разошлись мои родители — начало 1970-х — другие родители тоже начали разводиться, буквально у всех. И уходили всегда мамы. Вспоминая те времена, я представляю себе это как массовый исход: женщины, бегущие прочь в обрезанных джинсах, деловых костюмах, туниках, мексиканских свадебных платьях и топах на бретельках. Они бежали, как стая собак. На машинах, пешком, на велосипедах, паромах и самолетах. Куда они все направлялись? Некоторые убегали, чтобы повеселиться. Другие — на работу. Кто-то собирался жить в коммуне. Были и те, кто просто переехал в новый дом, не слишком отличавшийся от старого. Отличие было в одном: в том доме был новый мужчина.

Почему они уходили? Почему все сразу? Между 1967 и 1977 годами уровень разводов в Америке скакнул вдвое. Мужчины тоже иногда бросали семьи, но это было всегда. Большая разница теперь заключалась в том, что женщины тоже стали убегать.

Некоторые люди рождаются в странное время. Слишком поздно для одной эпохи, слишком рано для другой. Молодые мамы конца 1960-х — начала 1970-х упустили все радости материнства. Их вымыло на берег, а волны тем временем начали складываться в незнакомые очертания. Феминистки, хиппи, защитники прав человека, культурная элита — все они говорили: это нормально, восставать против традиционного образа жизни. Бросайте всё. Вам же хочется. Нет ничего плохого в том, чтобы всё бросить. А как им хотелось всё бросить, нашим мамам! Как и все остальные, они мечтали о развлечениях, свободе и смысле.

Свобода всегда связана с движением. Обрести свободу — значит бросить всё и уехать. Только вот одна оказалась проблема — дети. Как с ними-то быть? Допустим, решил ты поехать в Сан-Франциско, Марракеш или еще какое модное место, всплывающее в популярных песенках, — детей с собой брать, что ли? Или оставлять? Или брать с собой няню? Или что?

Такой простой, незначительный вопрос: куда деть детей? Но оказалось, не такой уж незначительный. Молодые мамы начала 1970-х отвечали на него со всем старанием, так хорошо, как только могли. Они уходили от мужей и забирали детей, сбегали с бородатыми парнями, которые не знали, что такое ванна, а потом сидели дома, готовили ужины и пили бокал за бокалом, мечтая о вечеринках, на которые не попадут. Такой ответ иногда делал их желчными.

Быть ребенком такой матери означало расти в окружении компромиссов, разочарования и экспериментов, в окружении незнакомых мужчин, что вечно ошивались в доме. Расти в атмосфере странного, необъяснимого оптимизма. Наши матери услышали песнь свободы и, как могли, пытались танцевать под нее.

Идея о менталитете поколения, возможно, глупа, но иногда приживается. Мы говорим о поколении Великой депрессии; о послевоенном буме деторождения и свойственной этим детям ответственности. Беспокоимся о наших детях, детях компьютерной культуры. А меня часто волнует такой вопрос: что, если дети растут в эпоху турбулентности, что становится с детьми, чьи родители хотят быть свободными и считают, что обрести свободу — значит уехать? С точки зрения ребенка, эгоистичность родительских метаний и скитаний делает ситуацию еще более напряженной и непонятной. Наши матери и отцы выбрали этот радикальный сдвиг, его им не навязали, в отличие от войны или Великой депрессии. И вместе с тем, что почти парадоксально, у их детей не было такой же свободы выбора. Мы не выбирали такой жизни. Дети известны своей консервативностью. Будь у них возможность, они бы никогда никуда не переезжали. Дети предпочли бы, чтобы ничего никогда не менялось.

Так что же случилось с нами, детьми первой волны массовых разводов?

Разумеется, не меня первую озадачил этот вопрос. В начале 2000-х опубликовали результаты двух главных исследований, посвященных детям первой волны разводов. Сначала была книга Джудит Уоллерстайн «Неожиданное наследие разводов». В исследовании Уоллерстайн приняли участие 131 ребенка и их семьи из Марин-Каунти, Калифорния. Марин — округ, известный своей тенденцией к отклонению от общественных норм, а не соответствию им. Но даже эта небольшая выборка из нетипичного среза населения вызвала сенсацию. Угадайте, что было неожиданным наследием разводов? Детки с большими проблемами — вот что!

По крайней мере, так утверждали средства массовой информации. Уоллерстайн удалось обнаружить, что дети из семей разведенных родителей испытывали больше сложностей в построении личных отношений, чаще имели проблемы с алкоголем, а во взрослой жизни разводились чаще, чем их собратья из полных семей. Ее тщательное исследование влияния разводов на детей свелось к одной понятной фразе: развод — это плохо. Книга стала бестселлером. Правые торжествовали, потрясая находками Уоллерстайн, консерваторы сделали идею книги лозунгом. Левые отнеслись к исследованию прохладнее. Ката Поллитт привела убедительные аргументы в пользу того, что оно псевдонаучно.

Через три года вышла книга «В горе и в радости» И. Мэвис Хетерингтон, профессора психологии Виргинского университета. Ее исследование охватывало больший процент населения, более крупный географический регион и длительный период времени, а выводы были такие: развод — это не так уж плохо.

Мои собственные наблюдения по этому вопросу были менее научными, но более непосредственными и личными. Вот что я поняла: наши мысли и чувства по поводу развода в основном были связаны с матерями. Отцы оставались в стороне, не являясь частью эмоциональной картины. Некоторые из нас злились на матерей, другие просто не понимали, что произошло. Я оказалась где-то посередине. Наши матери вели себя так, как им вздумается. В это было трудно поверить. У нас, детей, голова кружилась, стоило об этом подумать. Наши матери разбивали семьи, бросали отцов и думали только о себе. Такова была наша версия.

И вот, став родителями, мы с братом внушили себе, что наши возможности ограничены, и предались добровольному заключению в стенах собственных домов. Наша мать разрушила нашу семью, но мы никогда не сделали бы ничего подобного с нашими детьми.

Мой брат вырос однолюбом. С женой они были знакомы со старших классов. Начали встречаться, когда обоим было по двадцать, и поженились спустя пару лет. Они с самого начала души друг в друге не чаяли — были одной из тех пар, что всегда пораньше уходили с вечеринки, чтобы просто побыть дома вдвоем. Дейв был мужем-партизаном. Он во всем поддерживал жену — ему нравились картины, которые она пишет, ее методы воспитания детей и обувь, которую она носила. Он пересказывал ее анекдоты. И был отцом «без права на ошибку». Он исполнял те же правила, что и я, только более фанатично. Органические хлопковые подгузники и стильные деревянные игрушки из Европы. У него мешки под глазами были годами, сколько его помню — дочери спали с ними в одной кровати. Он с гордостью носил слинг. Разумеется, поскольку он был моим братом, в его исполнении всё это выглядело круто.

Итак, мы приняли решение (мой брат, я и многие другие выросшие дети мам, сбежавших из дома), что наши семьи всегда будут на первом месте, а уж мы сами — на втором. Что мы всегда будем вести себя правильно. Сохраним брак, несмотря ни на что, и будем пить экологически чистое молоко. Так все и будет. Так мы с братом превратились в рабочих пчел улья семейной жизни.

Его просьба, чтобы наши родители наконец развелись, была абсолютно серьезной. С тех пор как у него появилась своя семья, он пуще прежнего начал огрызаться на все необычное, на нашу странную семейную историю. Они с женой создали идеальную маленькую ячейку общества, и, если смотреть с этой позиции, то наши предки казались совсем чокнутыми. Двое пап! А родители при этом до сих пор женаты! Безумие! Иногда он звонил мне и пытался убедить объединить силы в борьбе против родителей. Я отвечала неопределенно. Мне хотелось лишь одного — чтобы все ладили. Это желание было даже сильнее потребности угодить брату, которая, поверьте, тоже была сильной.

Эксцентричность моей семьи, странный договор, который заключили мама, отец и Ларри, не вызывали у меня идиосинкразии. Когда брат звонил и наседал на меня своими спокойными рациональными доводами, я пыталась помнить об этом. Но мозг отключался, стоило вспомнить о детстве. Загадочное явление — затуманивание мозга. Мне не хотелось вспоминать о нашем детстве, ни капельки.

Сейчас я смотрела на брата. В нем чувствовалась скрытая сила, как у свернувшейся кольцом змеи. Он злился, я знала. Не на меня. Так почему его гнев действовал мне на нервы?

Настала пора петь «С днем рождения». Я взгромоздила свою тяжелую дочурку на стульчик и пошла за пирогом. Зажгла свечи. Брюс запел, и я вошла в гостиную. От свечей в темноте перед глазами заплясали звездочки.

Что за выражение было на лицах моих родных, когда я вошла с пирогом в руках? Не знаю. Я смотрела только на дочку. Ее маленькие глазки сияли; она хлопала в ладоши.

Тем временем на занятиях йогой все мои старания были даром. Мне нравились позы, в которых нужно было застыть неподвижно — как подсказывало само слово «поза». Мне нравилось войти в позу, принять идеальную форму, оставаться в ней как можно дольше. Но Фрэн твердила, что в асанах главное — не стремление к идеалу, а процесс выполнения. Суть йоги в том, чтобы пытаться, говорила она. На словах это звучало прекрасно, но я фанатично стремилась к завершенности. Поза треугольника. Поза воина. Лотос. Полумесяц. Мне так хотелось задержаться в них дольше, стоять часами, заполнять их каркас, как тесто для пирога заливает форму для выпечки.

Но с бакасаной так не получалось. Когда Фрэн объявляла бакасану, я плелась через зал к стопке с одеялами и расстилала парочку на своем коврике — страховка на случай падения. Я боялась упасть, хотя в этом не было никакой опасности, — ведь я так и не набралась смелости хоть раз подняться в бакасану.

«Поза ворона не статична, — напомнила нам Фрэн. — В этой позе важно найти тонкое равновесие. Удержать ощущение игры».

Игры. Ясно. Я огляделась. Вокруг все поднимались в позу и падали, смеялись, краснели. Я же всё делала красиво: сначала разглаживала одеяла, затем приседала на корточки, выпрямив спину, как кол проглотила. Растопыривала пальчики на коврике, надавливая в пол одинаково подушечкой каждого, — правильная постановка рук для перевернутых поз и балансов, даже для собаки мордой вниз: вес должен быть распределен равномерно. Сделать это было на удивление сложно, но я сосредотачивалась, и у меня получалось. Потом я переносила вес вперед и ставила колени чуть выше локтей. И… всё.

В этот момент мои стопы должны были оторваться от пола, но они оставались внизу, как приросшие. Я не могла приподнять их ни на дюйм. Потому что не хотела. Ведь мое место было на земле.

А вот моей матери ничего не стоило взлететь. Только вот в детстве я боялась немного, что она возьмет и улетит навсегда.

5. Эка пада раджакапотасана[7]

Я была похожа на жертву автокатастрофы. Левая нога торчит позади, правая спереди, колено согнуто, при этом я лежу на животе. Вообще-то, ноги не предназначены для того, чтобы принимать такое положение. Ноги созданы для того, чтобы ходить, или сидеть с изящно скрещенными щиколотками, или носить кружевные чулки и танцевать ирландские танцы. Для чего угодно, только не для этого.

«Эээ… серьезно? — спросила я Фрэн, когда мы впервые попробовали позу царя голубей. — Вы не ошиблись?»

Но прошел месяц, два, и мое отношение к позе изменилось. Я поняла, что это не столько асана, сколько археологическая экспедиция. Я закапывалась всё глубже и находила удивительные вещи. С каждым разом мне удавалось чуть больше растянуть мышцы бедер. И потом я начинала с того места, где остановилась, и чуть дальше продвигалась в раскопках, проникала чуть глубже.

У меня изменилось представление о своем теле. Оказалось, что мои бедра — великая неизведанная зона, как река Конго для первооткрывателей Африки. Разумеется, как и на берегах Конго, до появления исследователей (в данном случае меня) там много чего происходило. Я просто не обращала внимания. Мои бедра существовали в какой-то параллельной реальности. Подруга, с которой мы вместе танцевали в колледже, как-то с искренним удивлением воскликнула: «Эй, смотри! У тебя бедра двигаются». С тех пор как я стала мамой и начала целый день носить за собой ребенка, нагрузка на бедра значительно увеличилась.

Сегодня Фрэн предупредила, что мы задержимся в позе надолго. Пока мы лежали там, как жертвы автокатастрофы, она рассуждала на загадочную для нас тему кош.

— У нашего «я» существуют прослойки, которые в йоге называются кошами, — говорила она. — Можно представлять их как оболочки. Сейчас я опишу их, а вы тем временем постарайтесь найти их в себе. Попробуйте почувствовать эти различные слои вашего существа. Подумайте о том, могут ли они помочь вам выполнить эту позу — или же поза способна помочь вам обрести их.

— Первый слой или оболочка — аннамайя-коша. Буквально означает «тело пищи». Это та часть нас, которую видно невооруженным глазом. Дальше идет пранамайя-коша, тело дыхания. Или, если придерживаться определения праны как энергии, энергетическое тело.

Ненавистники позы царя голубей (имя им легион) из нашей группы начали поеживаться и хмуриться. Фрэн продолжала:

— Следующий слой — маномайя-коша. Это оболочка «я», осознание своей индивидуальности. К ней также относятся наши эмоции. Виджнамайя-коша — эта оболочка имеет отношение к интеллекту, суждению, мудрости. Мы часто принимаем эти две коши за наше глубинное «я», особенно это свойственно западным людям. Но есть еще один слой: анандамайя-коша. Тело блаженства.

Тело блаженства. Я отложила это понятие, как белка орех за щеку, для дальнейшего обдумывания. Фрэн тем временем продолжала:

— Тело блаженства и есть наше самое истинное «я», которое ближе всего к божественному. Оно всегда присутствует в нас и активнее всего во время сна. Практика всех ветвей йоги способна приблизить нас к нему. Выходите из позы.

Вытягивая ноги перед собой, я подумала о том, что рассказала Фрэн. Ее слова казались мне правильными и неправильными одновременно. В идее о теле блаженства, присутствии божественного внутри человека, определенно что-то было, она имела смысл, и я верила, что это тело может существовать, пусть даже и в виде прекрасной, хоть и примитивной, метафоры. Однако с такой же готовностью я отрицала существование чего-то подобного внутри себя. Нет, тело блаженства явно принадлежало к тем вещам, которые возможны только в жизни других людей, как сумки «Луи Виттон» и аккуратный ящичек для специй.

— Почитайте сутры, — посоветовала Фрэн — уже не впервые. — Это непростое чтиво. Но вы наверняка найдете для себя что-то интересное.

У йогов не было своей Библии, и в этом была проблема. Не было главного текста. Слова Божьего. На самом деле это потому, что йога — способ познать Бога или даже стать им. А у технологии не может быть Библии. У технологии бывают учебники. И их может быть много.

Я начала освоение сутр, питая большие надежды. Почитала про них в Интернете, в основном в Википедии, как ни стыдно в этом признаваться. Википедия для тех, кто ищет информацию — как журнал «Пипл»: все ее читают, но никто не признается, что читает. Короче говоря, я узнала, что «Йога-сутры» были написаны мудрецом по имени Патанджали во втором веке. В них он собрал знания, накопленные йогами на тот день, и записал их в форме афоризмов. Великолепно, подумала я. Афоризмы. Может, даже остроумные, как у Оскара Уайльда. И мы с Люси отправились покупать «Йога-сутры».

Мы пошли на угол улицы в районе университета, точнее, на угол переулка, где Сорок вторая улица встречалась с закутком между Юниверсити-уэй и Пятнадцатой. «Кафе Аллегро» — старейшая кофейня в Сиэтле — выходило окнами в переулок. Книжный магазин «Магус» — на улицу.

Я однажды слышала от одной сценаристки такое выражение — «шоколадный фильтр». Есть фильмы, которые как будто сняты через тоненький кусочек шоколадного кекса, объяснила она. На этом углу жизнь выглядела именно такой. Всё было старым, изношенным и коричневатым.

Сначала я зашла в «Аллегро». Много лет назад повар китайского ресторана в нескольких домах отсюда вылил в переулок кастрюлю с куриным жиром. На солнце запах застыл, и теперь в «Аллегро» всегда пахло прогорклой курятиной. И поделом, потому что заведение это было отвратное. У официанток был такой вид, будто им противны посетители. Мой муж называл их «сучками в свитерах». Мать говорила, что стоит ей только войти в двери, и ее окутывает разочарование. Мой друг Скотт утверждал, что название у кафе неподходящее и его следовало бы переименовать в «Горечь». Я же это кафе обожала. Я находила в нем пристанище от всепроникающей приятности нашей жизни.

Я сделала заказ. Официантки даже не взглянули на очаровательную малышку у меня на руках. Получив свой кофе, я завернула за угол и вошла в книжный. Толкнув стеклянную дверь, я очутилась в комнате с необыкновенно высоким потолком. Книжные полки здесь поднимались метра на четыре, а выше тоже был потолок, под которым летали пылинки, похожие на материю мыслей.

Казалось, что книги спят, а их сны витают под потолком наверху, еле видимые глазу.

По привычке я направилась сначала в раздел художественной литературы — мой любимый. Он располагался в глубине. В разделе восточных религий я чувствовала себя чужой, так же как и в любом другом, где могли бы стоять «Йога-сутры». А где, кстати? Может, в прикладной психологии? Или в фитнесе? (Вечный вопрос занимающихся йогой.) Я в такие разделы никогда не заглядывала. Когда мне нужна была информация, я обращалась к источнику: романам. В них были все чувства. Книги по религии и психологии были всего лишь диаграммами. В романах же крылась вся суть.

Неохотно я направилась к высоким полкам с нехудожественной литературой. К разделу «Восточные практики», расположенному на высокой полке в центре комнаты, можно было добраться, взгромоздившись на один из круглых металлических табуретов, которые выглядели так, будто только что телепортировались из 1950-х.

Я усадила Люси на пол рядом с собой, набрав кучу книг. «Бхагавад-Гита», «Пророк» Халиля Джебрана, «Тао Те Чин», «Упани-шады». «Йога-сутр» нигде не было. Я посмотрела на нижней полке. Там лежала брошюрка — скорее даже тетрадка на скрепках, чем книга. Я взяла ее. Брошюрка была напечатана на плотной пожелтевшей бумаге. Шрифт утоплен, что подсказывало, что книга издана не в США. Я взглянула на выходные данные: Бангалор, 1972 год.

В книге не было ни предисловия, ни вступительного слова, ни аннотации. Просто сутры под номерами. Что такое «сутра», кстати?

Номер 1: «Итак, приступим к изучению йоги». Я даже рассмеялась. Ну прямо «итак, новости на сегодня». Я продолжила читать.

Номер 2: «Йога — остановка колебаний сознания». Это я уже поняла, практикуя асаны с Фрэн: идея о том, что, когда телу представляется задача выполнить ряд сложных движений, ум тем самым учится успокаиваться, быть терпеливым и преодолевать трудные ситуации.

Но перейдем к номеру 3: «Тогда душа предстает в своем истинном сиянии». Это казалось маловероятным, и чем дальше, тем маловероятнее.

Чем дальше я читала, тем более оторванными от жизни казались «Йога-сутры» Патанджали. Слова обретали такое качество полной отчужденности от мира и собственного значения, что переставали быть похожими на слова. Это было всё равно что читать Канта. Я стала пролистывать страницы в поисках хлесткой фразы, которая бы бросилась в глаза и объяснила мне всё. Мне хотелось, чтобы сутры затянули меня эмоционально, как роман, и постепенно разложили бы весь мир по полочкам. Хотелось раствориться в них, как в мечтах о другой жизни.

Но это была не такая книга. Не роман. Не побег от реальности. Да что уж там, это даже была не книга, а трактат, и отдельные его части казались чистым безумием. К примеру, сутра 3.40: «Овладев течением энергии в голове и шее, практикующий обретает способность ходить по воде, грязи, шипам и прочим препятствиям, не касаясь их, а скользя над ними». Да уж, если бы я захотела почитать стишки, пошла бы в другой раздел.

Сутры действительно были краткими и похожими на афоризмы, но не имели ничего общего с Оскаром Уайльдом. И читать их было все равно что читать хлеб или стекло. Не-ре-аль-но.

И всё же я полистала книгу еще немного, выискивая слова, имевшие хоть какой-то смысл в моих глазах. Философию йоги я знала лишь понаслышке и, пролистывая один раздел за другим, замечала знакомые термины: например, восемь ветвей, уже не раз приходилось мне слышать о восьми ветвях, только вот иногда я путала их с буддистским восьмеричным путем. (Может, американцы так и выбирают иностранные религии — те, в которых есть списки? Руководствуясь тем же импульсом, как при покупке журналов, сулящих «10 шагов к новой жизни». Логично, ведь те, кто готов принять новую религию, и стремящиеся к самосовершенствованию, скорее всего, одни и те же люди.)

Итак, я остановилась на восьми ветвях, надеясь, что именно здесь содержится рецепт счастья, который мне был так нужен. Здесь текст становился конкретнее. Я нашла в сумочке крекер и вручила Люси, чтобы та его погрызла.

Первая ветвь включала в себя ямы, этические принципы йоги: ненасилие, правдивость, неприсвоение чужого, сексуальное воздержание и ненакопление даров. Все это казалось вполне выполнимым и разумным, за исключением одного, разумеется. Я на минутку замялась — стоит ли даже приступать к изучению религии, требующей от меня того, на что я никогда не пойду?

Второй ветвью были ниямы, качества благочестия: чистота, довольство, строгость, самоизучение и смирение перед Богом. Третьей ветвью были асаны, четвертой — пранаяма, йога дыхания. Пятой — пратьяхара, вовлечение чувств вовнутрь, которому пыталась обучить меня Фрэн; шестой — дхарана, концентрация; седьмой — медитация, и восьмой — самадхи, или блаженство.

Все инструкции передо мной выложили, но у меня не было ни малейшего желания им следовать. Одно дело — читать об успокоении колебаний сознания, и другое — попробовать осуществить это. Кроме того, мне нравились колебания сознания. Я ими на жизнь зарабатывала. Мне не хотелось, чтобы мой ум затихал. Напротив, я стремилась быть умнее и, может, даже пригласить домработницу. Отсутствие колебаний не помогло бы мне ни в первом, ни во втором случае.

Как всегда в йоге, здесь находилось противоречие. Эти указания выглядели как правила, но им было невозможно следовать. О восьми ветвях мало было просто прочесть, их нужно было практиковать, то есть проживать каждый день.

Я все равно купила книгу, расплатившись карточкой за высокой деревянной стойкой, которую украшал перекидной календарь. Потом вернулась за кофе, который оставила на полке. Его горький вкус утешил меня. Пересадив Люси с одной руки на другую, я вышла из магазина.

Меня тревожило то, что я — ненастоящая йогиня. У меня было такое чувство, что, занимаясь йогой в классе и не зная всей исторической и философской подоплеки, я являюсь фальшивкой. Начала замечать за собой уколы вины при встрече с выходцами из Индии.

Будучи книжным критиком по профессии, я должна была раздобыть больше печатной информации — это был мой предпочтительный источник.

Итак, я прочла всё, что могла, о Патанджали. Известно о нем немного. Как правило, его называют мудрецом, что в моих глазах делает его похожим на аватарку из ролевой игры. В своих «Йога-сутрах» он первым попытался свести воедино учения йоги, и было это почти две тысячи лет назад. Он не изобрел йогу, а всего лишь описал традиции, которые уже были древними на момент, когда он их записал. «Йога-сутры» стали началом классической йоги, которую иногда еще называют раджа-йогой. Как бы то ни было, это единственный текст, который ученые считают ортодоксальным.

Патанджали опирался на вековую традицию фольклора и мифов, которые постепенно сложились в описанное им учение. Тексты, существовавшие до него, не имели пометки «йога», а были частью огромного литературного наследия раннеиндийской культуры.

Дальнейшее исследование показало, что самым ранним текстом, где упоминается йога, является «Бхагавад-Гита», или просто «Гита», как ее называют крутые, знающие йоги. Этот текст — часть «Махабхараты», длиннейшей эпической поэмы, когда-либо написанной в мире (хоть это и трудно доказать. Уверена, какой-нибудь ненормальный религиозный фанатик из Вайоминга или житель лесной хижины с окраины Гренландии в своей жизни сочинил и подлиннее).

Найти «Бхагавад-Гиту» было легко. Она оказалась как книги Дэна Брауна: вроде и читать их не особо хочется, но они везде, куда ни посмотри. «Гита» обнаружилась у меня дома на полке. И как она туда попала?

В «Махабхарате» рассказывается история Арджуны, воина, который никак не может заставить себя никого убить. Кришна — возничий колесницы Арджуны и его бог — проводит с ним долгую беседу по поводу того, что означает служение богу. «Бхагавад-Гита» — переложение этой беседы. Также в «Гите» впервые в истории подробным образом объясняется, что такое йога.

Кришна говорит Арджуне, что йога — вопрос преданности богу и, убивая, Арджуна тем самым служит богу, поскольку практикует карма-йогу — или йогу действия.

Если вам кажется противоречивым, что в первом тексте о йоге, известной своей идеей непричинения вреда, пропагандируется убийство, что ж, добро пожаловать в наш клуб. Чем больше я читала, тем более цепь противоречий казалась бесконечной. Йога охватывала поистине обширную территорию и десятки разновидностей. Исторических направлений было не счесть: хатха-йога, разумеется, карма-йога, раджа-йога, бхакти-йога, йога джайнов и многие другие. Я чувствовала себя безнадежно отсталой из-за недостатка знаний в области индийской истории, казалось невозможным постичь основные идеи йоги без этих знаний. В своем смятении я была не одинока. Даже Арджуна говорил Кришне: «Мой ум озадачен, ведь в твоих словах я вижу противоречие».

Я прочла беседу Кришны и Арджуны. Прочла ее так, как ребенок читает взрослый роман — выискивая самые смачные эротические места. Только в моем случае я искала упоминания об асанах. Асаны были йогой, которую я знала и понимала, моей точкой соприкосновения с этой странной древней легендой. Но я ничего не нашла. Там было что-то о сидении в медитации — хоть понятно, о чем речь. И не лишенные здравого смысла советы, которые тоже были мне понятны: «Посвяти свое сердце работе, а не вознаграждению за нее. Работай не за награду и никогда не прекращай трудиться». Да, можно было делать позу царя голубей вечно, стремясь к идеальной форме позы, но в чем смысл? Разве сам этот процесс не способен был чему-то меня научить? Разве этого было недостаточно? А может, в самом процессе и крылся смысл? Если я надеялась, что однажды мои бедра полностью раскроются, я надеялась зря. Это был недостижимый горизонт. Нет, я должна была трудиться, никогда не прекращая.

Как и положено хорошей ученице, дальше я перешла к вторичным источникам. Это потому, что оригинальные источники меня не на шутку смутили. И я подумала, что, возможно, западные исследователи рассматривают йогу под углом, который будет мне более понятен.

Когда я пыталась выяснить, какая же книга по йоге считается наиболее авторитетной и важной, всплыли два имени ведущих западных ученых в этой области. Мирсеа Элиаде, румынский историк, проводивший исследование йоги в течение нескольких десятков лет в первой половине XX века. И Георг Фойерштейн, ученый-индолог, перу которого принадлежало огромное число работ. Имена Элиаде и Фойерштейна привели меня к плеаде менее известных ученых, и вскоре я по уши закопалась в мудреной паутине индийской истории и философии.

И вот что я узнала: если вы делаете асаны, не думайте, что вы занимаетесь йогой. Оказывается, многих западных историков коробит от одного вида белых людей, миллионами практикующих асаны; они из кожи вон лезут, чтобы объяснить: хатха-йога и раджа-йога — не одно и то же.

Столетиями рядовые индусы практиковали именно раджа-йогу с ее суровой и сложной философией, которая не имеет ничего общего с тем, что происходит в нашей йога-студии. Раджа-йога — это попытка познать Бога или достичь полной осознанности. Но кто этот Бог и что это за осознанность? Ответить на этот вопрос уже сложнее.

В западных религиях концепцию Бога и «я» легко понять (по крайней мере, западным людям). Ведь наши религии по определению дуалистичны: есть Бог и есть мы, и лучшее, на что можно надеяться, — угодить Ему. Но роль дуализма в йоге не так четко определена. С одной стороны, йога недуалистична в том смысле, что Бога как отдельного существа вроде бы и нет, точнее, он есть в каждом из нас и во всем.

Направлений йоги слишком много, чтобы разбирать дуалистические тенденции в каждом из них. Но в случае с йогой Патанджали, или классической йогой, или раджа-йогой, есть более тонкий момент. Дуализм в йоге действительно существует — это различие между материей и духом. Звучит просто, как рассуждения лютеранского пастора, но оказывается не так уж просто, когда понимаешь, что сознание тоже, в общем-то, относится к материи. Мысль. Эго. Ум. Называйте как хотите. Сам процесс мышления относится к материальному. В йоге материей считается любой объект, за которым можно наблюдать с позиции чистого сознания.

Сама мысль становится объектом наблюдения, объектом осознания. Таким образом, мысль может быть приравнена и к собаке, и к чашке; посредством практики мы должны выйти за пределы мысли, как и всего остального на Земле. Этот выход за пределы — цель йоги, и именно под ним подразумевается «познание Бога».

Но вместе с тем мысли мешают осознанности гораздо больше, чем собака или чашка. Мысль — йогический анфан террибль, вечно мотающийся под ногами. Западному человеку привычно использовать ум для постижения высшего; йога же указывает конкретные препятствия, вырастающие на пути любого, кто пытается постичь Бога посредством ума.

Йогические тексты полны категоризаций и объяснений различных способов, которыми ум и его привычные действия способны помешать практикующему выйти за пределы «я». Определяя йогу как успокоение колебаний сознания, Патанджали подразумевает, что мыслительный процесс не может нам помочь, а может, и вредит.

Я же из своих исследований извлекла вот что: согласно этим ученым, я не занимаюсь йогой. Я занимаюсь асанами, а происхождение асан довольно подозрительно. Снова и снова я натыкалась на утверждения о том, что главные йоги в индийской истории не практиковали позы, что асана — поприще шарлатанов, солдат удачи и отщепенцев. Те, кто ставил асаны во главу угла, отклонялись от классического йоговского пути.

И вот, в очередной раз согнувшись в три погибели на коврике в позе царя голубей, я задумалась: а чем я, собственно, занимаюсь, кряхтя в этой йога-студии? Я подумала о Кришне, наставляющем меня посвятить свое сердце работе. Иногда я вынуждена была поверить, что делать хоть какую-то работу, пусть даже неправильно, всё равно лучше, чем не делать ничего. Мне было очень интересно, как далеко я смогу продвинуться в позе голубя, как глубоко упрятано мое напряжение и избавлюсь ли я от него. Эту работу я была согласна продолжать.

Тогда я этого не знала, но именно в тот момент, решив, что мне всё равно, занимаюсь я «правильной» йогой или «неправильной», но вознамерившись продолжать следовать за своим учителем и стараться изо всех сил, я действительно начала практиковать йогу всерьез. Смирение, доверие, передача знаний от учителя к ученику, признание несовершенства, освобождение от эго — всему этому предстояло спасти меня от самой себя, пусть даже тогда эти качества казались чуждыми, как и Кришна с синим лицом. Но нельзя копать глубже и всё время знать, что ждет там, внизу.

6. Баласана[8]

Я вернулась в позу ребенка. Странная поза: сворачиваешься калачиком, закрываешься от мира, и никто тебе больше не нужен. Обычно мы представляем детей совсем иначе. Свободными, подвижными, открытыми, прыгающими через веревочку, гуляющими, танцующими, тянущими к нам руки. Мой собственный ребенок был таким, но временами был и другим.

Дети часто бывают не такими, какими мы привыкли их считать. Они могут и не быть раскрепощенными, непосредственными и счастливыми. У детей тоже бывает депрессия, они грустят и впадают в апатию. Устают и раздражаются.

Еще до того, как мы с Брюсом поженились, мы ездили в отпуск на Гавайи и там совершенно влюбились в одну маленькую девочку. Мы жили в коттедже на территории старой плантации, в тихой западной части Кауаи, там, где дни тянулись без происшествий. Можно было с утра до вечера смотреть на бурые волны и представлять, что где-то там — Япония. Найти гигантскую пальмовую ветку было целым событием. Плантация была маленькой, с приземистыми деревянными домами и баньянами в несколько раз больше домов. И вот в коттедже напротив нашего жила девочка лет четырех с родителями. По утрам она выходила из дома, пританцовывая, и здоровалась с нами, пока мы пили кофе на крыльце. У нее были длинные каштановые волосы, свободными кудрями падавшие на спину. Наверняка были у нее и какие-то платья, но мы видели ее только в купальнике.

Эта девочка воплощала собой все идеальные представления взрослых о детях. Она танцевала на лужайке, вешала на уши цветы, как сережки, на полном серьезе призналась нам, что хочет быть русалкой, когда вырастет. Мы прозвали ее эльфом.

Но однажды утром эльф не вышел из дома, как обычно. Мы подумали, что она уехала. Немножко расстроились, но так часто бывает в отпуске: не успеваешь попрощаться с новыми знакомыми. Выпив целый кофейник, мы пошли на пляж. И проходя мимо дома нашей девочки, увидели ее растянувшейся на крыльце. Голова безжизненно свисала набок.

— Доброе утро, — сказал мой муж.

Девочка скатилась с крыльца, холодно взглянула в нашу сторону и пробурчала:

— Уходите.

Затем медленно и печально взобралась обратно на крыльцо и свернулась клубочком.

Поза ребенка.

После этого наш эльф уже нас так не очаровывал.

Нам хочется, чтобы дети светились радостью и легкостью, потому что таким мы хотим помнить наше собственное детство. Когда я была маленькой, взрослые тоже хотели, чтобы я была эльфом: жизнерадостным, открытым, счастливым. Главное, счастливым.

1973 ГОД

Когда мне было шесть лет, у меня не было велосипеда, не было его и у моих лучших подруг Бриджет и Мари. Их маму звали Маргарет, и она дружила с моей мамой. Наши бабушки — мама моей мамы и мама Маргарет — тоже были лучшими подружками и жили на Восьмидесятой улице в северо-восточном Сиэтле, где концентрировалась ирландская католическая диаспора. Теперь ирландцы рассеялись по всему городу и живут, где им вздумается. Национальная и религиозная принадлежность перестала быть определяющим фактором существования.

К Маргарет всегда можно было залезть на коленки, хоть у нее самой было шестеро детей. Бриджет и Мари жили в паре кварталов, в Лорелхерсте, зеленом районе с суровыми особняками в стиле Тюдоров, красивыми кирпичными домами и большими каркасными коттеджами на изящных лужайках. Мы гуляли от нашего дома к их дому — где игрушек больше, чья мама лучше угостит — и, исчерпав ресурсы нашего дома, шли к ним. Моя мама порой была не в настроении, а их — часто занята, вот мы и мотались туда-сюда.

Лет с четырех-пяти мы повадились ходить в «Кондис», кондитерский магазин на углу Сэнд-Пойнт-Уэй. Там, если потрогаешь конфету, надо было ее купить. Мари была на пару лет старше нас с Бриджет, поэтому она у нас считалась за главную.

Мы всегда ходили коротким путем через научный центр (был у нас такой) между нашими домами и магазином. На территории центра было много лужаек, прудов, и он был окружен лесом, где старшие мальчишки прятали в секретных местах свои «Плейбои».

Мы шли под горячим солнцем. Извилистые тропки и плакучие ивы на территории центра были призваны, видимо, стимулировать мыслительный процесс, но в моем случае это не работало. А вот Мари думала, думала постоянно, была погружена в мысли, как все старшие дети. У детей постарше всегда были идеи, задумки, планы. Рядом с этими гигантами интеллекта, замышляющими хитрые стратегии, мы, младшие сестры и братья, дети помладше, казались тупыми, как пробка, палка, младенец.

Пора выбирать велосипеды, сказала Мари. И поскольку была старше, ей досталось выбирать первой.

— Мой будет лиловым, с блестками и сиденьем в форме банана.

Бриджет тоже быстро спохватилась:

— А мой — красно-бело-синим (в 1970-е это была самая модная расцветка, и все звезды носили такие костюмы), со звездочками на сиденье. В форме банана, — поспешно добавила она.

Два самых лучших велика выбрали! Мне долго пришлось придумывать.

— Небесно-голубой. С блестками. Сиденьем в форме банана. И корзинкой для цветов. — Слабовато, конечно, но что я могла поделать? Они же не оставили мне выбора. Лиловый и красно-бело-синий уже заняты, а все остальное заведомо хуже. Конечно, теперь у всех детей из мало-мальски обеспеченных семей есть велики, но тогда это казалось невероятным; приходилось ждать, пока старший брат или сестра перерастут свой, и только потом кататься.

Мы шли в горку и не катились на воображаемых велосипедах, а представляли, что толкаем их. Наши отцы были на работе и работали. Мамы сидели дома и курили. Братья гуляли в лесу, разглядывая промокшие под дождем порножурналы. Мы думали, так будет всегда.

Таким я помню свое детство: когда-то отец тоже жил с нами и красил французские окна в доме. Был солнечный субботний день, один из тех, которые так приятно провести, лежа на диване и читая комиксы про Арчи. На папе была шляпа для рыбалки — старая, в пятнах, — а мама заглянула на кухню и склонилась к нему для поцелуя. Теперь, вспоминая тот день, я понимаю, что поцелуй был необычным, потому что мое сердце тогда от радости подпрыгнуло. Я запомнила тот момент, он был прекрасен.

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор — может быть, годы или несколько дней, — но однажды папа исчез. Как будто растворился. Никто больше не звал меня молочной королевой, когда я ела масло прямо из масленки. Его высокая худощавая фигура, смуглое лицо, его нежность, стеснительность, улыбка — все это пропало куда-то, хотя, казалось бы, было столь неотъемлемой частью нашего дома. Как молоко, как чистое, аккуратно сложенное белье, всё это было нужно мне, но я не представляла, что без этого придется обходиться.

Теперь он звонил мне по телефону. Это, как и тот поцелуй, казалось совсем необычным. Папа в телефонной трубке, его голос внутри. Ему там было не место. Я сидела за маленьким деревянным столиком на кухне и разговаривала с ним, как взрослая.

— Где ты? — спросила я.

— Живу пока в гостинице, — ответил он спокойным, низковатым голосом.

— Ой! — Я даже не догадалась сказать, что скучаю по нему.

Зато он догадался:

— Я по тебе скучаю.

Я задумалась на минутку, а потом спросила:

— Что ты ел на обед?

Раньше, когда он еще жил с нами и был моим обычным папой, каждый день за ужином я спрашивала, что он ел на обед сегодня на работе. В ответ он всегда рассказывал какую-нибудь историю: например, что ходил в дорогой ресторан с президентом рекламной фирмы. Или съел бутерброд с ветчиной и печенье прямо в кабинете, за рабочим столом. Или нашел новую закусочную, где классно делают гамбургеры. Такой уж он был человек — с серьезностью отвечал на все вопросы. Может, потому мать его и бросила? Или он ее? Мы так этого и не поняли. Как бы то ни было, мне хотелось знать, что он ел на обед.

— Мы встречались с клиентом и ели курицу.

— Ясно.

Мы сказали друг другу «я люблю тебя» — первое «я люблю тебя», а ведь потом их будет сто, а может, тысячи — и повесили трубки.

Единственная гостиница, которую я знала и могла себе представить, была на шоссе 99 у тоннеля. У входа мигала неоновая вывеска в виде пальмы, а вокруг стояли прямоугольные кирпичные здания. Гостиница даже моему неопытному взгляду казалась паршивой. Меня это волновало.

Папа не вернулся, как я втайне надеялась.

Потом наступило лето, и, как всегда, мы переехали в съемный коттедж с многочисленными братьями и сестрами Бриджет и Мари и кучей друзей; в моих воспоминаниях все из этой компашки, даже двухлетние дети, держат в руках бокалы с вином. Каждый год мы ездили в разные места. Менялись частности, но схема оставалась неизменной: одна большая комната для детей с кучей кроватей; реки вина и задушевное пение для взрослых; целые дни катания на надувных плотах в холодных водах Пьюджет-Саунд. И всегда было какое-нибудь новое задание, главное задание этого лета. Ты или выполнял его, или нет. И от того, сумеешь ли выполнить, зависело, каким тебе запомнится лето. Например, в прошлом году надо было пройти по перилам крыльца высоко-высоко над землей. У Бриджет всегда хорошо получалось. Она также умела драться с мальчишками на кулаках. Старший брат звал ее «маленькой вредительницей».

В том году мы жили на острове Бейбридж в доме, который все называли «домиком ужасов», только вот почему, не припомню. Наверное, в шутку.

То было лето, когда песня Пола Саймона «Кодахром» побила все рекорды в чартах. Мы с Бриджет и Мари немало времени провели, стоя под громадным кедром на лужайке и распевая «О, эти яркие цвета… зеленые краски лета». Мы обнимались за плечи и широко раскрывали рты. Мы с Бриджет и Мари были как одно трехголовое существо.

Мы нашли не слишком высокую крышу чуть выше нашего роста и прыгали с нее. Папа приехал нас навестить и сфотографировал меня тогда, летящую на серебристом солнце, с разметавшимися в прыжке волосами.

В середине лета мы отправились в Порт-Гэмбл в гости к зеленоглазому дяде с усами, с которым познакомились на свином барбекю. Ларри. Ему было двадцать четыре года. Моей матери — тридцать два: мать семейства с огромным домом, лужайкой и домра-ботницей-ирландкой, которая тайком отхлебывала из бутылок со спиртным на верхней полке буфета. Моему отцу было сорок. Эти трое, с их лесенкой из возрастов, выстроились как доминошки, в любой момент готовые упасть. Ларри был добродушным и молчаливым. На этот раз в его доме не было толпы хиппи. Был всего один хиппи: он сам. Он пообещал в следующий раз (значит, будет и следующий?) отвезти нас в кафе «У Эрика». Будет здорово, сказал он. Лучшие молочные коктейли. Самая жирная картошка фри.

Потом мама повела нас на уличную ярмарку на острове Бейнб-ридж. (Было такое дело в 1970-х — всё свое детство я ходила на уличные ярмарки.) Там я сама разрисовала керамическую вазочку. Долго упрашивала маму взять черно-белого котенка, которого отдавали бесплатно на рынке. Выпросила и назвала его Дейзи. Дейзи выросла и стала самой злобной кошкой в мире. Через много летя поняла: если мать разрешает завести котенка, значит, родители разводятся. Простите, детки.

Дейзи ела пчел и царапала мне руки в кровь. Она была воплощением зла.

Ларри приезжал и забирал нас на своем «порше». (Еще одна примета 1970-х: спортивные машины, символ свободной жизни. Почему — да потому что не рассчитаны на большую семью.) Ларри носил бисерные бусы. Мы ехали в закусочную «У Эрика». Там я переела жареной картошки и на обратной дороге заблевала ему всю машину, но никто не удивился.

7. Баддха конасана[9]

Люси сидела на детском стульчике и жевала кусок яблока, болтала ножками и бормотала что-то себе под нос. Ее футболка была вся в яблочных ошметках — я снова не смогла найти чистый слюнявчик. В носу расцветала зеленая козявка, а лепет и жевание периодически перемежались приступами кашля. Был вечер ноября, но еще не стемнело. За окном моросил дождь. Брюс работал в гараже. Я видела его через окно — сидит, сгорбившись, за компьютером, черные брови нахмурены. Я вышла на заднее крыльцо и помахала: пора домой.

Я оставила Брюса с Люси в уютной маленькой кухне с полом из экологически чистого линолеума, который мы купили, потому что так посоветовали в магазине «Экологичный дом» — нетоксичный материал для тех, кто заботится об окружающей среде.

Я опоздала на вечерний класс Фрэн и пошла к Джонатану на восстанавливающую практику. В студии стояла тишина и полумрак — на вечерних занятиях Джонатан любил мягкий свет.

Мы начали класс, как обычно. Потом очень медленно сделали последовательность из поз: поза воина 1 и 2, высокий и низкий выпад, наклон вперед. Мы продолжили несколькими наклонами вперед и мягкой вариацией позы моста, поднимаясь с пола в небольшой прогиб. Двигаться было приятно. Я не воспринимала йогу как побег от повседневности, а просто была рада двигаться и не думать. А еще я была счастлива находиться в комнате, которую не придется потом убирать. Всё равно что заселиться в отель на полчаса и внутренне ликовать, что никогда не придется пылесосить этот пол. Протирать пыль на плинтусах. Никогда.

Ближе к концу занятия Джонатан попросил нас сесть в позу бабочки. Он назвал ее на санскрите: баддха конасана. Поза очень простая: сидишь, разведя колени и сложив подошвы стоп. Приятно было ощущать, как подошвы соприкасаются, почти щекотно, но не совсем.

— Это одна из поз, которая в йоге традиционно использовалась для медитации. Баддха конасана или поза лотоса. Остальная практика йоги была посвящена укреплению тела и раскрепощению суставов, чтобы можно было подолгу сидеть в медитации.

Он встал и прошагал в другой конец зала к выключателю. В конце занятия Джонатану нравилось приглушать свет, так, что от лампочек оставались лишь маленькие желтые точки. Тогда в зале становилось даже страшновато. Мы лежали в позе трупа, и тени оживали. Было слишком тихо. Любой, кто смотрел фильм ужасов, знает, что наступление тишины обычно не предвещает ничего хорошего. Иногда мы сидели в тишине и почти в темноте, и мне казалось, будто мы медитируем под кроватью, где живут все чудовища.

Когда свет стал как в средневековой пивной, Джонатан вернулся на место и произнес:

— Сегодня мы не будем делать шавасану, а посидим в медитации, как древние йоги. Просто продолжайте сидеть в баддха конасане. Если поза дается с трудом, примите любое сидячее положение.

Мы поерзали, занимая положение поудобнее — или хотя бы не слишком мучительное.

Когда движения прекратились, Джонатан заговорил:

— Оставаться в неподвижности, возможно, самая сложная задача в йоге. Если вы чувствуете, что ум блуждает, вернитесь к дыханию. Необязательно дышать как-то особенно — просто наблюдайте за дыханием. Не старайтесь его контролировать. Не старайтесь сделать вдохи и выдохи глубже. Просто наблюдайте, и, возможно, это поможет успокоить ум.

Я почувствовала раздражение. Вообще-то, я пришла делать позы. Улучшить свою практику. Как это произойдет, если просто сидеть как истукан?

Некоторое время мы продолжали сидеть. Так долго, что Джонатан добился своей цели, и мы поняли: сидеть неподвижно тяжело. Мы это уяснили. Я тайком поглядывала на часы. Еще десять минут до конца занятия, между прочим! И что, он ждет, что мы будем сидеть так всё время? Сам Джонатан восседал с таким безмятежным видом, как будто хотел показать, что весь вечер может медитировать. Я велела себе закрыть глаза.

Голос Джонатана, звучавший беспрерывно в ходе занятия, удерживал страшные тени на расстоянии, но чем дольше я сидела молча, тем ближе они подползали.

Я попыталась сосредоточиться на дыхании, вспомнить всё, что нужно делать во время медитации. Но что-то во мне пробивалось наружу из-под фасада.

И не успела я спохватиться, как заплакала. Слезы беззвучно текли по щекам. Я теряла над собой контроль.

О боже. Я открыла один глаз. На меня никто не смотрел.

В чем дело? Я никак не могла понять, почему плачу. Почему же я плачу, думала я, и плакала дальше; некоторое время это продолжалось. Затем в голове промелькнула картинка: Люси, ее заложенный носик, незначительная простуда. Я начала всхлипывать. Каждый раз, представляя, как она шмыгает, как я вытираю ей нос, я вспоминала о страшных обстоятельствах ее рождения и кошмарных месяцах, последовавших за этим.

Стояло серое декабрьское утро — худшая погода, которая только бывает в Сиэтле, когда солнце не светит, дождь не идет, но над головой висит высокое серое небо, вызывающее жуткую мигрень. Небо, глядя на которое хочется пойти в кино на весь день или лучше на всю зиму. Я была на девятом месяце беременности, до даты предполагаемых родов оставался день. Я встала, надела свое платье-палатку и выпила единственную в день чашку кофе. Мы с Брюсом сидели за столом и читали «Нью-Йорк тайме» (вторник, новости науки), когда у меня возникло это ощущение, описанное во всех книгах, которого я так боялась. Я позвонила доктору. Доктору Цыпе. Хорошо, когда своего врача можно называть так, детским прозвищем. Цыпа нянчил меня, когда я под стол пешком ходила, и стал моим врачом в пятнадцать лет. Сейчас его спокойный, уравновешенный, расслабленный голос в трубке говорил мне, что настала пора ехать в больницу. Я повесила трубку и сказала Брюсу, что пора ехать.

Оксиметр ребенка показывал следующие цифры:

72

69

88

77

80

62

Ребенок, у которого тогда еще не было имени и не было особых надежд на выживание, задохнулся в утробе и наглотался мекония. Другими словами, ее легкие были забиты собственными экскрементами, при этом она всё еще находилась в матке. Роды, кесарево, состоялись… когда? Два дня назад? Три?

Мы стали героями незаметной драмы, которая происходит всё время — больничной драмы. Мы сидели в реанимации и смотрели, как наша дочь с трудом пытается дышать, резко заглатывая воздух и пытаясь наполнить им ту крошечную часть легкого, которая была свободна. Она очень хотела дышать, но у нее это плохо получалось. Она была сломанным механизмом всего с одной функцией: дышать. Эта функция осуществлялась с перебоями, но всё же осуществлялась.

Показатели не сулили ничего хорошего. Мы глаз не сводили с оксиметра, надеясь увидеть хотя бы цифру 90, в самых смелых мечтах — 95, низший порог нормального насыщения кислородом. Но видели лишь 82. И 77. Когда цифра взлетела до 87, я в волнении позвала медсестру. «Этого недостаточно», — сказала она и опустила руку мне на плечо.

Так мы и не сводили глаз с ребенка, с аппарата. И никто не говорил слов, которые нам так нужно было услышать: «Она выживет».

Она лежала в инкубаторе, вдыхая воздух урывками и размахивая маленькими кулачками. Мы стали звать ее «храброе сердце». Малышка боролась за жизнь, это было видно невооруженным взглядом. Воля к жизни ее переполняла. Она была ребенком, разрушающим стереотипы. Доказательством невозможного — существования жизненной силы. Ее невозможно было представить без этой силы, как невозможно представить лист дерева без хлорофилла, делающего его зеленым.

Время стало континентом, который мы пересекали пешком. Утром второго дня в больницу приехала мать и обнаружила меня на полу в ванной. Я сидела, билась головой о стену и повторяла снова и снова: «Мне страшно, мне так страшно». По крайней мере, так она мне потом рассказывала — сама я ничего не помню.

У меня в памяти остались лишь куски, проплешины, пятна. В середине нескончаемого третьего дня Брюс взял ручку и написал «Люси» в графе «имя ребенка» на бумажной бирке, прицепленной к прозрачному пластиковому ящику, где лежала малышка. Люси — не самый везучий ребенок.

Мы с Брюсом держались вместе с каким-то остервенением. Когда другие заговаривали о нашем ребенке, это было все равно что слушать плохой кавер на старую песню: всё казалось бессмысленным, унылым, неправильным. Лишь у нас с Брюсом не было никакой надежды и была вся надежда в мире. Лишь мы знали страшную правду: что малышка почти наверняка выживет и почти наверняка умрет.

К моему сожалению, из больницы меня выписали. Теперь мы с малышкой должны были спать на разных концах города. Мои друзья и Брюс превратили нашу гостиную в будуар для меня: красивое постельное белье, цветы, сияющая чистота повсюду.

Дома я взялась за новую задачу: надо было что-то делать с молоком. В больнице женщина из Ассоциации грудного вскармливания возникла у моей койки, как привидение, и сообщила, что я должна сцеживать грудь каждые три часа или молоко пропадет. Так я и делала. В больнице мне выдали электрический молокоотсос, и когда я говорю, что сцеживание стало для меня сродни религиозному ритуалу, я не шучу. Это было единственное, что в данный момент я могла сделать для ребенка, и в этом я достигла совершенства. Если я буду делать всё правильно, решила я, малышка выживет. Я просто не могла позволить себе рисковать.

Во время этих сцеживаний меня навещала мать. Помешанная на чистоте, она всегда питала нездоровую одержимость телесными процессами. Ее единственную в нашем доме не смущал молокоотсос. Сама я едва могла произнести это слово вслух. Она же болтала со мной, пока я сцеживала, затем убирала полные бутылочки в холодильник и следила за тем, чтобы их доставили в больницу вовремя. Она подбадривала меня, пока я наполняла емкости, отмечала, что молозива становится всё меньше, и, сравнивая производительность правой и левой груди, присудила правой титул чемпиона.

Наступило первое воскресенье после рождения Люси. В этот день оксиметр показал:

88

77

89

90

91

91

92

95

95

95

— Она выживет, — сказала рыжеволосая медсестра, тут же ставшая моей любимицей.

Я наконец покормила малышку грудью, сидя в кресле-качалке за занавеской в реанимации. Тем вечером я испекла печенье с шоколадной крошкой для медсестер отделения интенсивной терапии.

Когда ребенок уже прожил в больнице так долго, нельзя было просто забрать его домой. Сначала надо было пойти на собрание. Мы отправились на собрание в комнату без окон, где сидели еще несколько таких же перепуганных родителей, готовых наконец забрать своих новорожденных детей домой.

Медсестра рассказала о том, как заботиться о наших не совсем обычных детях. Когда речь зашла о кормлении грудью, она повернулась к нам с Брюсом:

— Это ваш ребенок на искусственном кислороде?

— Ммм… нет, не думаю, — ответила я. Мне захотелось тут же уйти.

Медсестра сверилась со своей папкой и снова взглянула на нас:

— Люси — ваша дочь?

— Да.

— Вам нужно остаться после собрания. Я объясню вам кое-какие тонкости.

Все в серой комнате обратили свои серые несчастные лица на нас, родителей, которых отправляют домой с аппаратом искусственной подачи кислорода.

В голове метались и прыгали мысли. Она всегда будет подключена к этому аппарату? Может, с ней что-то не так, о чем нам не сказали? И легкие повреждены безвозвратно?

После собрания сестра заверила, что аппарат — лишь временная мера, для страховки. Но временная — это насколько? Для страховки от чего?

Мы отвезли ее домой, чувствуя себя ворами. К носу у нее был приклеен катетер, подсоединенный другим краем к аппарату с искусственным кислородом, следовавшим за ней повсюду, как ангел-хранитель. Этот катетер казался нам миленьким. Мы умилялись даже баллону с кислородом. Мы были дома, мы были счастливы, боялись до смерти и умирали от любви.

Нам дали строгие указания: минимум пять месяцев карантина. Стоял сезон гриппа, а Люси нельзя было простужаться ни в коем случае. Нам нельзя было выносить ее из дома.

В первый же день выдалась теплая не по сезону декабрьская погода. Пришла мама и помогла держать Люси, пока я мыла ее в маленькой пластиковой ванночке, аккуратно вынув катетер, а потом приклеив его на место, после того как вытерла ее полотенцем.

Потом пришли мои друзья, принесли еду и цветы и привели своих детей. Наше старое бунгало в Финни-Ридж наполнилось солнечным светом. Мы открыли входную дверь и впустили приятные запахи улицы. В камине горел огонь, отчего в комнате становилось еще светлее: избыток света.

Зашел доктор Цыпа провести осмотр. Прошелся по дому, всё замечая: шумную компанию друзей, их прекрасных годовалых детей, открытую дверь. Потом отвел меня в сторону и сказал: «Не то мы имели в виду под карантином». Я представляла себе карантин как домашнюю вечеринку длиной в полгода, но этому не суждено было случиться.

Итак, отныне к нам допускались лишь бабушки с дедушками и в крайних случаях — друзья, у которых не было детей. Ребенка нельзя было возить никуда, кроме прогулок. Всех наших гостей доктор прогнал. Так началась зима нашего затворничества.

Когда они пришли и забрали кислородный баллон, мы были счастливы — нет, счастливее, чем в день ее рождения.

Ложась спать, я ставила ее корзинку с той стороны кровати, что была дальше от двери. Если кто-то решит прийти и забрать ее, им надо будет сначала перебраться через меня.

Когда кто-то хотел посмотреть на малышку, мы показывали ее через окно гостиной. Наши родственники приезжали из пригородов, с другого конца города, но мы всех встречали через стекло.

Когда от четырех стен начинало тошнить, я везла ее на долгие прогулки. В Сиэтле почти не было незнакомых мне районов. Но я находила их и гуляла часами. Я теряла вес. Малышка набирала.

А потом карантин закончился. И постепенно я начала забывать.

Голос Джонатана вернул нас в реальность. Я молча вытерла слезы.

Все остальные в классе собрали колени, но я так и осталась в позе, хоть мне и несвойственно было пренебрегать правилами, даже самую малость. Я снова подумала о карантине Люси. О том, чему он научил нас с Брюсом. Именно тогда я приучилась всё делать правильно. Даже в большей степени, чем мои подруги. Ведь у меня была реальная причина соблюдать все правила. Глядя на показания оксиметра, сцеживая каждые три часа и проводя любую свободную минуту в больнице, я чувствовала, что заключаю сделку. Сделка состояла в том, что отныне, если я буду делать всё идеально, катастрофы удастся избежать. Все мои представления о материнстве выросли из этого условия.

Всё это произошло год назад. И теперь в моем доме жил маленький человечек, уже не младенец, приклеенный к моей груди. Этот человечек простудился, что повергло меня в смятение. Должна ли я бояться? Если да, то как сильно? День за днем мне удавалось не подпускать к себе тени, окружавшие рождение Люси, иначе я просто не смогла бы жить. Но понадобилось всего десять минут тишины в зале, полном незнакомых людей, чтобы всё случившееся нахлынуло разом. Я боялась за жизнь дочери, когда та чихала. Когда та шмыгала носом. Когда дышала. Я так боялась, что иногда сама забывала дышать.

Сидя там, в темной комнате, и вспоминая, как дышать, я поняла, что всё мое материнство было фальшивкой с самого начала. Я была уверена в себе, полна оптимизма, но при этом всё время боялась до смерти. То, что я чувствовала, не имело ничего общего с моими действиями.

Вот видите, именно поэтому никому не нравится медитировать. Именно поэтому на Западе никто не сидит неподвижно часами. Именно поэтому. Ведь кто знает, что там, внутри?

В «Бхагавад-Гите» я прочла: «Концентрация лучше практики, а медитация лучше концентрации, но выше медитации — полный отказ от плодов собственных действий, продиктованных любовью, ибо за непривязанностью к результату следует покой».

Я не могла похвастаться ни успехами в концентрации или в медитации, ни непривязанностью к плодам собственных действий. Напротив, девизом моей жизни была постоянная бдительность. Я проводила дни в состоянии, прямо противоположном непривязанности. В сутрах говорится, что в медитации восприятие останавливается на объекте и медитирующий сливается с ним, погружаясь в подобие потока. Но мне честно не удавалось предаться полностью концентрации на одном объекте, потому что из-под поверхности пробивались уныние и страх. Когда всё вокруг затихало, мой страх всплывал наружу и проявлял себя, как гигантский ламантин. Я здесь и был здесь все время! Я потрясенно осознала, что это чудовище всё время так и пряталось внутри.

Я медленно соединила колени; мышцы заболели от долгого сидения с разведенными ногами. «Намаете», — проговорила я. Джонатан улыбнулся. Ему нравилось, когда люди шли против правил, я уже успела этот заметить.

Потом я пошла домой, и на пороге меня встретил Брюс. Люси сидела на полу гостиной чуть позади.

— Привет! Как прошло? — спросил он.

— Странно прошло. Я вдруг вспомнила, как Люси родилась, и заплакала прямо в классе.

Я подхватила малышку на руки.

— А… По-прежнему часто об этом вспоминаешь?

— Наверное. До сих пор боюсь, что кто-нибудь у нас ее украдет.

— Кому в голову придет украсть ребенка? На плите спагетти, если хочешь.

Я мысленно нахмурилась, не одобряя странный метод Брюса поддерживать температуру спагетти: поставив их в дуршлаге поверх большой кастрюли.

В начале нашего родительского опыта мы с ним слились в одно целое, объединенные смертельным страхом. Я думала, так будет всегда, но оказывается, одной только мне было до сих пор страшно.

Я поела спагетти, сунув их в микроволновку, чтобы разогреть как следует. А потом снова напялила маску оптимизма. Это было легко, ведь на Люси была теплая сиреневая пижамка. И сложно, потому что теперь я не могла забыть о своем страхе.

Я села в кресло-качалку в ее маленькой детской в мансарде и читала ей сказку, пока не настала пора засыпать.

8. Ширшасана[10]

В День благодарения мы с Брюсом и Люси пошли в гости к моей матери. Кроме нас, там была куча моих двоюродных братьев и сестер. У меня их было столько, что пальцев на руках не хватило бы пересчитать. Пришлось бы подключать еще и пальцы ног. Пока я сидела в своем доме в Финни-Ридж, братья и сестры окружали меня огромной невидимой паутиной поддержки: среди них были общественный защитник, специалист по отлову собак, пожарник, мастер по укладке полов, банкир и много кто еще. Если что было нужно — один из них готов был прийти на помощь. Но обычно мы просто собирались вместе, чтобы посмеяться. Мне кажется, двоюродные братья и сестры лучше родных: как родные, они будут с вами всегда, но, в отличие от родных, вы не ненавидите друг друга и прощаете друг другу всё без вопросов.

Я рассказала своему брату Брэду, пожарнику, что начала ходить на йогу. И с откровенностью брата, к тому же выпившего кружку пива, он ответил:

— Йога — это гимнастика для людей с плохой координацией.

— Тебя послушать, так йога — это плохо.

Но на самом деле брат попал в точку. Я до сих пор задавалась вопросом, что же такое йога. Кажется, в Америке йога была всего лишь ненапряжным видом фитнеса для ленивых вроде меня. Позы йоги, выполнение которых оттачивалось и совершенствовалось тысячелетиями, были как гавань, пристанище. Одним словом, я не знала точно, что такое йога, но знала, что для людей с плохой координацией йога — спасение.

По крайней мере, так я считала, пока Фрэн не объявила, что мы будем делать ширшасану — стойку на голове. Меня переполнил такой дикий ужас, что всё вокруг стало, как в тумане. Словно зомби я прошагала по залу, подвинув коврик к стене и поставив руки для выполнения позы — как на эшафот взошла. В одном я не сомневалась: сейчас я сломаю шею.

Когда все подвинули коврики, Фрэн показала, как ставить руки на пол и делать замок в нескольких сантиметрах от стены. Руки нужно было сложить треугольничком, чтобы сделать фундамент, локти не расставлять шире плеч. Затем подняться в собаку мордой вниз и подойти ногами к рукам. Сделать мах и подняться в стойку на голове.

По-прежнему внутренне отрицая, что то, что сейчас должно произойти, вообще возможно, я тупо следовала инструкциям. Но стойка на голове не была похожа на другие йоговские позы, такие как поза воина, треугольника или лотос. Это были позы, принадлежавшие только йоге, существовавшие в тайном мире йога-клубов. А стойка на голове встречалась и в обычном мире тоже. Она была счастливым билетиком в начальной школе, где ее делали все девчонки без жирка на талии, круче всех раскачивавшиеся на турниках. Я же приблизилась к турникам самое большее метра на два, сидя на земле и сочиняя стихотворение или читая книжку. Мне не нравилось там, наверху. Мне нравилось внизу.

И всё же я была готова попробовать. Встав на колени на коврике лицом к стене, я сцепила руки в замок и установила локти треугольничком. Поднялась в собаку мордой вниз и прошагала вперед, так, что центр тяжести оказался над руками. Затем сделала мах. Ноги как будто весили по тонне каждая. Я отталкивалась от земли снова и снова. У меня был один секрет: на самом деле я не хотела, чтобы они взлетали.

— Клер, — Фрэн встала рядом и заговорила тихо, — у тебя получится. Я знаю.

Это было так просто. Я ждала, что она скажет нечто подобное. Она стояла рядом, закатав штанины на брюках. Такая у нее была привычка — когда происходящее в классе действительно ее занимало, она закатывала брючины. Кто знает зачем. И вот она стояла там, как благосклонный свидетель, а я снова поднялась в собаку мордой вниз, подошла ногами к стене, втянула живот к позвоночнику… и с легкостью поднялась в стойку на голове.

— Живот пусть будет втянут, — проинструктировала Фрэн, гордая за меня. — Тяни стопы вверх. Не давай тазу провисать. Расслабь шею. Дыши.

Я всё это сделала и почувствовала, как ноги выстреливают в небо, туда, где никогда не были раньше.

Возможно, мой брат был прав, и йога — всего лишь безопасное, защищенное место для бывших неспортивных девочек и мальчиков, где можно научиться тому же, что все нормальные дети и так делали в спортзале в школе. Но я сейчас чувствовала себя другим человеком — человеком, который умеет стоять на голове. Эта перемена была для меня кардинальной. Не такой кардинальной, как выйти замуж или родить ребенка, но сродни тому, когда мою статью впервые напечатали. Понадобилась всего доля секунды, один взмах тяжелой ногой — и я стала другой.

Мы вели странную жизнь — отгородившись от всего мира, но вместе с тем почти никогда не оставаясь в одиночестве. Стандартный для американской семьи путь — добровольное заключение в четырех стенах, отказ от политических взглядов, утрата интереса к городской жизни — был нами пройден. Мы сидели дома, заботились о ребенке и писали статьи.

Родные заглядывали в гости беспрерывно. Не проходило ни дня, когда на пороге не возникал кто-нибудь из дедушек или бабушек, или мы ехали к ним. Иногда нам всё же удавалось выбить себе выходной, но телефоны всё равно звонили без умолку. Наши жизни были публичными в том смысле, что какие-то люди всегда находились рядом и наблюдали за нами. А возможно, и оценивали нас. В то же время никто не знал ничего о нашей настоящей жизни. Мы были одомашненными существами, среда обитания — домашний офис и кухня.

На той неделе мы проводили типичный день дома. Я ждала папу в гости к полудню. Раз в неделю угощала его обедом.

В то утро я пыталась немного поработать, пока Люси спала, и одновременно готовила еду. Люси спала чутко, и, открывая холодильник и шкафы, доставая куриные грудки, чтобы запечь их в духовке, я старалась двигаться как можно тише. Наконец я села на кухне с чашкой кофе и книгой, рецензию на которую нужно было написать к завтрашнему дню. Мне хотелось послушать музыку, но я не решилась включить радио. У меня был час свободного времени. Я дошла до 13-й страницы, когда в дверь позвонили. Я побежала к двери, посмотрела в глазок и увидела маму. Открыла.

— Люси спит, — сердито прошептала я, даже не поздоровавшись.

— Ой, прости! Я просто хотела занести тебе это письмо. Кажется, что-то важное. — Маме периодически приходили письма для меня на ее адрес. — Есть время выпить кофе?

Я взглянула на конверт. Вообще-то, она сделала мне любезность, доставив почту вот так, к порогу.

— Конечно. Папа через час на обед придет.

Я налила ей кофе, и мы сели за стол на кухне. Она взяла книгу, которую я читала:

— Что читаешь?

— На рецензию.

— О… Мне нравится, как выглядит твой сад. Но ты не думала пересадить ту мальву? Она весь подход к дому загораживает.

Я взглянула на нее как на ненормальную. Я тут пыталась работать с годовалым ребенком на руках. Какая мальва?!

— Ничего я не буду пересаживать.

— Тогда подрежь ее хотя бы. И посади пару кустиков розмарина, твоей клумбе нужен бордюр.

Я мысленно перечислила все раздражающие факторы: она считает, что у меня есть на это время. И деньги. А еще думает, что, поскольку ее это заботит, должно заботить и меня.

Мы еще немного поговорили о саде и посплетничали о моих двоюродных сестрах. Мать явно тянула время, поджидая, когда проснется малышка. Что и произошло — и тут же она пулей рванула вынимать ее из колыбельки.

Она кормила Люси из бутылочки за кухонным столом, когда Брюс зашел сделать себе кофе.

— Привет, Брюс, — проговорила мама тоном, который был у нее прибережен для особо «сложных» людей.

— Привет, Донна, — ответил Брюс, не глядя на нее.

— Как работается? — спросила она.

— Хорошо, хорошо, — ответил Брюс, косясь на дверь. Потом пальцем показал на гараж, озвучивая свое намерение уйти: — Пора бежать!

Мама скривилась, молча спрашивая: «Почему он не хочет со мной разговаривать?» Брюс же вышел через черный ход, посылая ей молчаливый ответ: «Эти люди ждут, что я буду с ними общаться, а я, между прочим, работаю! Пытаюсь семью обеспечить! У меня совершенно нет на это времени».

Я нервно переводила взгляд с одного на другую.

Мама баюкала Люси в гостиной, когда приехал отец. Тогда она вручила Люси мне, и они принялись обсуждать предстоящую встречу с каким-то финансовым консультантом. Денежные дела они всегда решали вместе.

Потом мама неохотно ушла, я усадила Люси на детский стульчик, а папа сел обедать. Он в последнее время стал плохо слышать, и как часто бывает с наполовину глухими, наш разговор вскоре стал строиться по принципу «он говорит, я слушаю». Так было проще. Он рассказал о недавнем походе на рыбалку, о том, что нового в мире футбола. Потом мы обсудили работу брата и статью, которую я недавно написала.

Мой папа требовал внимания. Ему хотелось поговорить. Но дочь тоже тянула внимание на себя. В конце концов я оставила их двоих на полу с кубиками и пошла убирать посуду.

Вскоре после этого отец ушел, а с ним испарились и остатки моей энергии. Я попыталась уложить Люси спать, но сдалась и стала читать ей стишки о слюнявчиках и тапочках, которые буду помнить наизусть, наверное, до самой смерти. Но наше чтение прервал отец Брюса, приехавший на своем фургоне. Несколько лет назад он бросил работу в офисе и начал собственное дело — торговал сладостями у входа на бейсбольный стадион. Он был фанатом бейсбола. И сегодня тоже работал на матче, а потом привез остатки конфет Люси. Я тут же чуть не взорвалась от раздражения — ну кто привозит конфеты годовалому ребенку?

Брюс зашел за добавкой кофе и наткнулся на кухне на собственного отца. Я бросила на него гневный взгляд: «Это же твой отец! Поговори с ним! Я не собираюсь его развлекать! Это не мой папа!» Брюс ответил не менее сердитым взглядом: «Я работаю, между прочим! Это не моя проблема! Мне нужно работать! Мы должны платить по счетам! По счетам!»

Я поболтала с папой Брюса — милейшим человеком — и пошла готовить ужин.

— Останетесь поужинать? — предложила я.

— Нет, нет. Мэри ждет меня дома, в Эверетте.

Он поцеловал малышку и направился к выходу. Как раз в тот момент позвонил телефон. Мэри, мама Брюса. Купила пару новых книжек для Люси — можно их завтра завезти? Конечно, на автомате ответила я, вспоминая, будет ли свободное окошко между яслями утром и няней после обеда. Вообще, я была бы рада, если бы мне дали возможность провести несколько спокойных минут наедине с дочерью, но Мэри же не просила невозможного — всего несколько минут наедине с моей дочерью.

Мне бы радоваться тому, что любящие бабушки и дедушки заходят в гости. Звучит как настоящая идиллия, когда пишешь об этом в таком ключе. Но представьте: это происходит каждый день. Каждый божий день! Плюс дни рождения двоюродных родственников, День матери для всех матерей, охота за пасхальными яйцами, два ужина в День благодарения и фирменная запеченная говядина в День святого Патрика — думаю, ситуация понятна.

На следующий день у меня наконец дошли руки написать рецензию на книгу.

Я сидела в кабинете, пила кофе, читала почту и пыталась взяться за статью, когда мне позвонила Изабель. Она хотела узнать, помню ли я об открытии ее выставки в четверг. Персональное шоу.

— Конечно же я приду! Мы все придем. У Люси новое платье как раз для такого случая.

— Новое платье. Вот что мне нужно! Может, одолжить у нее? А ты идешь сегодня в город на марш протеста против ВТО? Моя мама решила пойти, и я тоже с ней собираюсь.

Я слышала что-то об этом по радио. Правда, не знала, что такое ВТО и почему я должна против него протестовать. Лежа в ванной месяц назад, я, кажется, прочла целую статью в «Нью-Йоркере» про это ВТО, но информация утекла в сливное отверстие моего мозга, как грязная вода в трубу. Если кто-то скажет, что после родов ваш мозг останется прежним — не верьте.

— О боже, да, кажется, я слышала. Надо пойти. Твоя мама крутая.

— Конечно, пойдем! Луиза… — Изабель называла свою крутую маму по имени, Луиза. — Луиза говорит, что идти надо обязательно. — Луиза была библиотекаршей на пенсии и почему-то считала, что у нас много общего с тех пор, как я стала книжным критиком.

— Но мне надо статью писать, а потом няня уйдет.

— Так бери своего пухляка с собой. Коляску возьми, и всё, — заявила Изабель. Те, у кого нет детей, всегда представляют всё так, будто нет ничего проще. (И обычно правы. Надо бы почаще к ним прислушиваться.)

— Может, и возьму. Но скорее всего, нет.

— Ты пожалеешь.

И я пожалела. Тем вечером мы с Брюсом сидели в комнате с телевизором, которую никогда никто не называл комнатой с телевизором, и смотрели репортаж с митинга протеста. Людей на улицах нашего города сгоняли к стенам домов и арестовывали группами. Было трудно понять, что же они сделали не так. Нарядились в костюмы морских черепах? Оказывается, кто-то разбил витрины магазина «Гэп» и «Найктаун». Я прониклась было чувством единства с этими протестующими, несмотря на то что оператор навел камеру на одного из них и показал, что на лицемере были кроссовки «Найк». Но по мне так это еще больше подчеркивало драматичность жеста.

Однако мне не с кем было поделиться своим мнением, кроме Брюса. Я сидела дома. Не протестовала, не наблюдала за митингом, не писала о нем. Я увидела демонстрацию по телевизору, как мог бы увидеть житель Омахи и Брюсселя — как будто всё это происходило на другом конце света. Однако митинг был всего в паре миль от нас, в переулках, которые я наизусть знала, до последней трещины. И мы, двое журналистов, не писали о нем для местной газеты, не проживали его, мы просто смотрели телевизор.

На следующее утро около одиннадцати Люси обедала: поджаренный тост, малина, курица, нарезанная кусочками. Я читала «Нью-Йорк тайме» (среда, ресторанная хроника) и смотрела, как она разбрасывает малину по всей кухне. Брюс опять сидел в кабинете и работал над своей нескончаемой статьей о дамбах. Тут на пороге возникла Лиза, худенькая и невозможно красивая, с зализанными светлыми волосами. На шее у нее был слинг, а в слинге сидел младенец — ее четвертый отпрыск. Малыш был симпатичным тоже до невозможности: большая круглая головка, сияющие зеленые глаза. Старшие были в саду.

— Господи, почему ты всегда запираешь дверь черного хода? — спросила она, распахивая дверь ногой и врываясь в мою крошечную кухню, где ей почти не было места развернуться.

— Брюс не любит, когда двери открыты, — ответила я.

— Мы наши никогда не закрываем. Привет, Люси. — Она взяла кусок тоста и съела. Ее малыш Сэм протянул ручки, хватая хлеб, но она не дала. — Хочешь кушать? Хочешь? Дай я сяду.

Она вздохнула, уселась напротив меня, достала грудь и поднесла к ней смешную головку Сэма. Весь мир замер на те несколько минут, пока Сэм кушал. Окружающее просто перестало существовать.

Лиза посмотрела за мое окно, где смотреть было не на что, просто на окна другого дома. У всех нас есть подруги вроде Лизы: те, кто первыми выходят замуж, первыми беременеют и становятся непререкаемыми лидерами в вопросах воспитания детей и взрослой жизни. Это странная задача, и Лизы этого мира получают всё и ничего, по очереди. Нас восхищали Лиза, ее муж Стив и их невероятный энтузиазм в детопроизводстве. Их дети нас безнадежно очаровывали, что неудивительно: ведь они были прекрасны, с крепенькими пухлыми ручками и ножками и громадными сине-зелеными глазами.

В то же время тот, кто начинает первым, вынужден обо всем узнавать самостоятельно. Совершать все ошибки. Выучивать несчастные слова «питоцин» и «мастит», а потом ждать годами, чтобы научить им всех подруг.

Такая роль Лизу устраивала. В семье она была старшей из сестер, а с ее уверенностью, рассуждениями в точку и репродуктивной активностью стала старшей сестрой и для всех нас.

Я вытащила Люси из детского стульчика и принялась вытирать масло и малину, которые она размазала по всему лицу. Чтобы прибраться на кухне, много времени не понадобилось: она была очень маленькой. Лиза наблюдала за мной, попутно рассказывая о том, как повздорила с сестрой — та собиралась выйти замуж. Но, не договорив, замолчала и вздохнула, глядя, как я убираюсь:

— Господи, как же у тебя чисто с одним-то ребенком.

Я мрачно взглянула на нее. Мне не понравился ее намек на то, что у меня в кухне прибрано лишь потому, что ребенок один. Между нами постоянно возникали опасные флюиды, как и между мной и другими матерями.

Я оценивала всех молодых мам, кто попадал в поле моего зрения. Соседи напротив слишком рано укладывали своих детей; соседи в конце улицы — слишком поздно. Подруга, которая жила у Зеленого озера, чересчур зациклилась на экологически чистом детском питании, а та, что с Квин-Энн-Хилл, зациклилась недостаточно. Подруга А наряжала свою малышку в дизайнерские шмотки, а это же просто смешно. Зато подруга Б позволяла своим расхаживать в обносках. Мне казалось, что я нашла золотую середину в том, что касается воспитания детей, и что именно я была барометром этого счастливого идеала. Всё, что другие делали не так, как я, казалось мне абсурдным, ненормальным. Мои твердо укоренившиеся мнения по поводу того, как должны вести себя родители, стали панцирем, скрывавшим мою неуверенность в себе.

Брюс называл это «ненавистью к себе подобным». Вы презирали, смотрели свысока или завидовали тем, кто больше всего был похож на вас. Молодые матери, такие же, как я, ну разве что в чем-то немножко другие, — я их ненавидела! Они меня бесили.

Брюс же относился к моим переживаниям по поводу материнства довольно спокойно. По правде говоря, он местами игнорировал мою продуманную программу. Не всегда покупал экологически чистое молоко. Наложил вето на тканевые подгузники. И в его вахту — никаких детей в нашей общей постели. Для меня все эти действия были сродни политическим, моральным, этическим принципам, для него — всего лишь досадными раздражителями.

Идеология, по моему опыту, всегда была слегка оторвана от реальной жизни. Активисты и политические движения моей юности боролись за что-то абстрактное: поддерживали партизан в Никарагуа или воздвигали палаточные городки на лужайке перед колледжем, стремясь заставить администрацию прекратить связи с ЮАР эпохи апартеида. Какими бы важными ни были эти проблемы, мне не хватало воображения (или сочувствия), чтобы связать их с собственными действиями. Они никак не влияли на то, что я ем, где сплю, чем занимаюсь целый день. Вот что я тогда усвоила: политика — для тех, кто любит разговаривать. Политика может повлиять на людей, которые живут на другом конце земного шара, но никогда — никогда — не повлияет на тебя.

Пока не заведешь ребенка. Тогда идеи вдруг мигом оказываются тесно связанными с действиями. Все самые личные вещи превращаются в политический выбор, нравится тебе это или нет. Начинается всё еще с беременности: идешь ли ты в KFC налопаться фастфуда или ешь кашку? Далее — роды: веришь ли в естественные роды или готова прямо сейчас взять мобильник и заказать себе кесарево? Будешь рожать дома или в больнице? Обрезать или не обрезать мальчика? Кормить грудью или из бутылочки? Продолжать работать или стать домохозяйкой? Давать ли ребенку прокричаться или спать с ним в одной кровати? Коляска или слинг? Телевизор или нет телевизора?

Обычная жизнь редко подбрасывает нам так много противопоставлений, особенно столь наполненных философской подоплекой. Принимать все эти решения было очень тяжело. И огромное число родителей из моих знакомых решили не принимать их, а положиться на один подход, ставший ответом на все вопросы и ликвидировавший все проблемы разом: естественное родительство[11]. Вообще-то, существовало множество теорий взращивания новорожденных, но, заехав в северный Сиэтл (а по отчетам знакомых, и западный Лос-Анджелес, и Бруклин, и Портленд, Орегон, и любой другой либеральный анклав), вы бы этого никогда не поняли. В северном Сиэтле было естественное родительство и не было больше ничего. Северный Сиэтл был ежом из эссе Исайя Берлина, созданием, смотревшим на мир сквозь призму одного-единственного понятия[12].

Естественное родительство — этим общим термином называли совокупность методов воспитания, включавших в себя: совместный сон, кормление грудью по требованию и постоянное ношение ребенка в слинге. Теория естественного родительства цепко держала матерей и отцов Сиэтла в своих лапах. Измученные мамочки с давно немытыми волосами и в сандалиях «Данско», шатаясь, вваливались в кафе с детьми, подвязанными на груди, мечтая об очередной дозе кофе, но не забывая о том, сколько кофеина попадает в грудное молоко. Ни одна из матерей с таким же начальным индексом, как у меня, не спала нормально последние несколько лет. Мы постоянно натыкались на предметы. Я поражалась, как у нас еще не отобрали водительские права, как мы не сталкиваемся всё время на улицах, сидя за рулем. Это был настоящий кризис.

Если вы практиковали естественное родительство, одна мысль постоянно висела над вами, как топор: другие матери лучше. Сколько бы внимания вы ни уделяли детям, другие уделяли больше. И хотя я не относила себя к приверженцам этого направления, оно мощно влияло на меня, висело над всеми моими действиями как матери, подобно туче.

Даже в самом названии таилась подначка. Оно намекало, что остальные из нас воспитывают детей неестественно. (Помню, в колледже мой парень возмутился, когда группа студентов назвалась «Противники изнасилований». «Можно подумать, остальные из нас их приветствуют!» — негодовал тогда он.) Так что я ненавидела матерей, практикующих естественное родительство, и подозревала, что они осуждают меня.

Для Лизы естественное родительство было одной из определяющих ее характеристик. Она была образцовой представительницей этого направления. В моих глазах ее спасала откровенность. Искреннее осуждение я воспринимала спокойнее. Когда я укладывала Люси в кроватку или перевела ее на искусственное вскармливание, неодобрение Лизы не было молчаливым. Нет, она буквально завопила: «Да ты с ума сошла! Ребенок должен спать с родителями». «Ну, знаешь ли, я бы никогда не отлучала ребенка до года, а вообще считаю, что кормить грудью надо до двух». И так далее.

Малыш Лизы, все это время сидевший у нее на руках, заплакал, скорее даже пронзительно замяукал.

— Ах ты дурак, — ласково обратилась к нему Лиза. — Глупый маленький дурак. — Она встала и начала раскачивать его и так и так — как бейсболист, делающий фокусы с мячом. Руки и ноги у нее были длинными, как у танцовщицы, и способов держать и качать ребенка она знала, казалось, больше, чем обычные люди. У нее были какие-то секретные методы: она переворачивала малыша вверх ногами, чтобы помочь отрыгнуть, баюкала его, усадив за спину, лихо подвешивала через плечо — так, что он отрыгивал буквально за секунду.

— Слышала насчет протестов, не кончились еще? — спросила я.

— Какие протесты?

— Против ВТО.

— А… Кажется, утром что-то слышала по радио, когда везла детей в сад.

— А тебе не хотелось бы там оказаться? Ну, просто посмотреть, что происходит в твоем городе?

— Мне Сару надо забрать из яслей, — просто ответила она.

— Да. Я, наверное, тоже не поеду. А завтра пойдешь к Изабель на открытие?

— Вряд ли. Разве только одна. Не хочу таскать малышню через город — слишком напряжно.

— А мы точно пойдем. У Люси новое платье в полоску, как раз для открытия выставки.

— Люси твоя просто дурочка, — сказала Лиза, чмокнув Люси в кудрявую белобрысую макушку. — Самая симпатичная дурочка в мире.

Что ж, она была права.

— Хочешь кое-что покажу? — спросила я и, нервничая, встала на четвереньки. Сложила руки треугольничком у стены и расставила локти. Чувствуя тяжесть в животе, поднялась в собаку мордой вниз. Прошагала ногами к рукам — и вот он, момент икс. Я оттолкнулась один раз — и тяжело плюхнулась вниз. Оттолкнулась второй и, к, своему изумлению, взлетела вверх. Я делала стойку на руках, а Лиза хлопала в ладоши.

Я опустилась и встретила ее оценивающий взгляд.

— Дай-ка я попробую.

Она передала мне ребенка и, ни мгновения не колеблясь, сложила руки, поставила их на пол, оттолкнулась и взлетела.

— Ух ты, — проговорила она, — здорово!

Центр перекрыли — не знала, что такое возможно. Мэр приказал, чтобы центр города перегородили веревками. И объявил по телевизору предупреждение гражданам не соваться туда.

Все на нервах, мы обогнули центр по Белл-стрит, с малышкой, пристегнутой на заднем сиденье «вольво», и припарковались у хлипкой желтой полицейской ленты. Казалось безумием проносить младенца через полицейское заграждение, но еще большим безумием — перекрывать весь центр и пропускать важное для твоей подруги событие, испугавшись желтой пластиковой ленты.

Стоял ранний вечер, но в декабре в Сиэтле в это время было уже черным-черно. В декабре не остается сомнений, что ты в городе. Летом в Сиэтле с его красочными витринами и повсеместной зеленью еще может возникнуть иллюзия, что ты в каком-то диком месте или хотя бы на природе. Летом можно сесть под деревьями, у воды, и забыть, что ты в городе. Но зима об этом напоминала. Сиэтл раскинулся в темноте между горами и соленым заливом, но их как будто не существовало. Дождь и ветер означал затруднения на дорогах и зимние пальто, но никак не приливы и снегопады. Город превращался в вереницу ветреных, плохо освещенных стоянок.

Но именно поэтому зима в Сиэтле невозможна без гламура. Зима — это книжные магазины, рок-концерты, артхаусные фильмы, черные шерстяные пальто и дождливые вечера, проведенные за игрой в карты в уютных залах кофеен. Однако с появлением маленького ребенка все эти варианты досуга отпадали, разве что в черном пальто никто не запрещал ходить — только вот черное шерстяное пальто нужно нести в химчистку, если на него срыгнут, поэтому забудьте.

Эта гламурная жизнь в Сиэтле била ключом повсюду, но мы забыли о ней, потому что никогда теперь не выходили из дома. Но вот мы пересадили малышку с заднего сиденья в коляску и пролезли под желтой лентой, очутившись в темном центре города, где не было машин. Улицы были пусты. Странно было идти по середине Второй авеню: инстинктивно всё равно прижимались к тротуару.

Сквозь стеклянные окна галереи мы увидели зимний городской гламур, о котором уже забыли. Зал за окном был полон розовощеких людей, старательно пытавшихся «создать атмосферу»: они были в платьях, высоких черных сапогах и элегантных костюмах в тонкую полоску. Там были аккуратные прически и помада. Люди, которые жили этими выходами в свет и не пропускали ни одного.

Я достала Люси из коляски и прижала ее мягкое тяжелое тельце к груди. Нырнула в дверь, и меня окутал запах мокрой шерсти, похожий на то, как пахнет мокрая собака. Сияющие счастливые лица приветствовали меня, пока я ходила по залу и любовалась искусством.

Изабель много лет рисовала прекрасные картины, но тут вдруг ударилась в минимализм, если такое вообще возможно. Теперь ее работы были строги и даже пугали. Она рисовала только одиночные линии — карандашом, красками — и делала линии из резины и пленки. Петляющие, перекрещивающиеся, эти линии были похожи на карту ее ума. Было в них что-то пугающе откровенное; одно время я не могла даже поверить, что она захочет выставить их. Одновременно меня восхищало ее умение открыть миру самое личное и сделать это так красиво.

Изабель обняла Брюса и меня, а ее высокий и красивый муж, панк-рокер, улыбнулся нам широко, как хеллоуинская тыква. Я ходила по залу, целовалась со знакомыми и улыбалась. Было здорово вырваться из дома.

Я наткнулась на безумную мамашу Изабель:

— Луиза, привет!

— Клер! — воскликнула Луиза. Это была миниатюрная женщина, похожая на птичку, с блестящими глазами и растрепанными седыми волосами. Она была похожа на библиотекаршу из детского отдела: добрая, но с высокими стандартами. — Жаль, что не пришла в среду. Там было на что посмотреть. А как наша Люси?

— Отлично. — Я взглянула на Люси. Ее лицо приблизилось к моему, как маленькая луна. В моих руках она была в полной безопасности.

Ее отец молча ходил по комнате и был одним из немногих, кто действительно увлеченно разглядывал картины.

— Ну и как прошел митинг? Дайте угадаю — вас не арестовали?

— О, было так приятно видеть всех этих людей! Знаешь, это изменило мое мнение о мире, о молодежи. Когда я увидела, сколько людей пришло. Полицейских я, конечно, дожидаться не стала. Села на автобус и уехала.

Да, глупо было бояться, что в центре нас встретят толпы агрессивно настроенных юнцов или команда быстрого реагирования. Луиза оказалась храбрее меня. Вот уж странно так странно.

Я взглянула на Луизу с ее прекрасными седыми волосами, разлетевшимися в стороны, как травинки. Вспомнила Лизу, которая сейчас сидела дома, прижав малыша к груди. Меня разрывало между этими двумя противоположностями.

Я уже привыкла не вспоминать о городской жизни — это казалось нормальным и правильным. Привыкла всё время думать о графике кормления, графике отхода ко сну, графике прихода няни. Мой мир уменьшился до нескольких комнат нашего дома, и мне казалось, что так и должно быть. Это правильно — тратить все силы только на дом, сад, ребенка, мужа. Или нет? Глядя на Луизу, не боявшуюся выйти в мир, на Луизу, в чьих глазах было столько жизни, я засомневалась.

Я стояла и слушала ее рассказ о митинге. Посадила Люси на пол галереи, и та стала играть с моими шнурками и немножко хныкать. Подошел Брюс, встал рядом и тоже стал слушать. Луиза рассказывала о том, как они шли по Пайн-стрит и группа молодежи отделилась от общей толпы; они окружили витрины магазина «Гэп» и стали карабкаться на фонари. Тогда она поняла, что ситуация становится опасной, и села на автобус до дома, чувствуя, что, возможно, пропустила самое интересное; а когда вечером увидела аресты по телевизору, ее переполнило чувство вины и облегчения.

А потом я ушла домой и забыла о Луизе.

Лиза теперь тоже отваживалась выходить из дома. Покорив стойку на голове с первого подхода, она решила сходить на йогу в местный фитнес-клуб. И после первого же занятия пришла домой в полном восторге.

— Что ты раньше не говорила, как это весело! Как же это здорово! Пойдем со мной. У нас лучший преподаватель в мире.

В этом вся Лиза — один раз сходила на йогу в свой задрипанный тренажерный зал и уже нашла лучшего преподавателя в мире.

Я пошла с ней, и всё время, пока мы пробирались через лес тренажеров с ковриками для йоги под мышками, чувствовала, что выше всего этого. Мы очутились в зале с окнами и стеклянной дверью. Я представила, как ухмыляющиеся качки глазеют на нас из-за стекла, пока мы делаем асаны. На тренажерах, правда, никого не было, но всё же. Сложив руки перед грудью в молитвенном жесте (что само по себе несколько некомфортно для атеиста), я представляла их там, за стеклом: мускулистые, в серых майках с потеками пота и огромных белых кроссовках. Да, йога в обычном фитнес-клубе пробуждала во мне сноба; я превращалась в ту самую правильную девочку в классе, которая всегда поднимает руку и участвует в волонтерских проектах, пока другие хлещут пиво из бочки на студенческой вечеринке.

На йоге в фитнес-клубе я заметила и еще кое-что: саркастичные лица занимающихся. Общий настрой был примерно таким: слышал я про эту вашу йогу и так уж и быть, разок попробую, но ясно же, что всё это бред. Очень много удивления на лицах и сарказма, высказанного вслух, вроде: «Ну да, конечно, любой сможет это сделать!» В нашу йога-студию тоже всё время приходили новички, но они не держались с надменным видом. Они нервничали, смущались и были рады.

Лиза, как немногие другие, была из тех, кто искренне радовался. Никогда не видела, чтобы что-то способно было так привлечь ее внимание. Инструктор оказалась действительно хорошей — мягкая, но основательная, умеющая объяснять. Лиза ей в рот смотрела. С тех пор, когда бы я ей ни позвонила, она всегда была на йоге. На йоге. Интересное предложное словосочетание: йога стала местом, куда стоит пойти, модным направлением. Дети оставались со Стивом, няней или со мной, а Лиза сбегала на йогу. Она нашла, куда сбежать. Нашла то, сопротивляться чему было бесполезно.

Для меня занятия йогой были попыткой что-то в себе исправить. Совладать с тревогой, причин которой я не понимала, тревогой, которая бралась вроде бы ниоткуда. Для Лизы же йога стала побегом — побегом из дома в реальную жизнь. Поскольку асаны хорошо ей давались, она была в восторге. Лиза с ее компетентностью, с ее детьми и коллекцией кулинарных книг на йоге переставала быть матерью. И становилась кем-то другим. Она испытала этот новый опыт — быть телом в пространстве, героиней драмы, разворачивающейся в йога-студии, йогиней — слово, которое она теперь использовала к месту и без места, — и не смогла сопротивляться. Разве жизнь домохозяйки могла сравниться с жизнью йогини?

9. Баласана[13], часть 2

В 1973 году наша жизнь вдруг превратилась в вереницу поездок через Пьюджет-Саунд. Паромы штата Вашингтон рассекали залив с востока на запад, от одного берега к другому. Белые продолговатые громадины, они были так неуклюжи, что было в этом свое обаяние: как будто ребенок вырезал их из обувной коробки и отправил в плавание. Внутри было скучно, как в школьной столовой. В кабине парома никогда ничего не происходило. Это было место, застывшее во времени, спокойное и унылое. Даже если за окнами гулял шторм, завывали ветра, заставляя всё внутри бурлить от волнения, и отчаянно пикировали хриплые чайки. Даже если грозовые облака собирались над небоскребами в центре Сиэтла и паром рассекал огромную толщу накатывающих волн с белыми гребешками, мы в кабине не чувствовали ровным счетом ничего. Крайне редко, раз в пять лет поднималась такая волна, что йогурт сползал по столу.

Когда лето закончилось, мама решила, что мы останемся жить на острове Бейнбридж. «Не волнуйтесь, — объяснила она. — Мы с папой больше не живем вместе, но это не значит, что мы собираемся разводиться. У нас по-прежнему одна семья. Просто теперь мы живем в разных местах».

Мы переехали в серый дом на сером пляже Маниту. Ни разу не помню, что видела там солнце. Мама навела в доме уют. Мы жарили тыквенные семечки, сидели у серого окна кухни, играли в карты и смотрели на серый залив. На том берегу виднелся Сиэтл и дома, и я знала, что там мой настоящий дом.

Миссис Робертс, моя первая учительница, была толстощекой, как бурундук, и укладывала волосы в подобие черного шлема. Она предоставила мне — одной лишь мне — полный доступ к библиотеке, что заставило меня думать, что в библиотеку пускают лишь самых привилегированных и, значит, я заслужила привилегию.

Не преувеличивая, скажу, что за всё детство так не гордилась, как тогда, когда миссис Робертс написала мне характеристику, где назвала меня «веселой».

Я еще не понимала, что имеет в виду мама, говоря, что они с отцом не развелись, а просто не живут вместе. Я не понимала, как это — быть одной семьей и жить в разных домах, далеко друг от друга. Это не укладывалось в моей голове. Но одно я знала точно: дети должны быть веселыми. Этот посыл внушался нам постоянно и не оставлял места для сомнений. Правда, миссис Робертс, возможно, об этом не догадывалась. Или воспринимала меня как несчастное дитя развода. Я об этом не знала.

Когда она написала ту характеристику, мне было шесть. Я жила с братом и матерью, а отца потеряла. По пути в школу мы с братом любили ходить мимо дома престарелых. Старики, большинство которых казались нам абсолютными психами, бродили по лужайке в своих халатах. В школьном автобусе каждый должен был садиться на свое место. Меня посадили рядом с девочкой, которая никогда не мыла голову, и пахло от нее так же затхло, как было у меня в душе.

Моя лучшая подруга Бриджет приехала в Маниту из Сиэтла и осталась ночевать. Мы решили вместе принять ванну. Пока та наполнялась теплой водой, Бриджет плескалась и болтала без умолку. Я разделась, встала в ванной и начала пйсать.

Бриджет завизжала:

— Клерси! — Это было мое прозвище, которое мне совсем не нравилось. — Гадость!

Ворвалась моя мать. Гадости в ее вахту были недопустимы.

— Клер, прекрати немедленно.

Но я стояла и пйсала, а теплая желтая струйка стекала по ногам. Было очень приятно.

— Прекрати! — Я видела, что они просто в бешенстве, но, признаться, и сама к ним особо теплых чувств не питала.

По выходным мы садились на паром и ехали в Сиэтл повидаться с отцом. На пристани мама отпускала нас, как голубей; мы ехали одни, а папа ловил нас с другой стороны. Они по-прежнему твердили, что не разведутся.

Мама подвинула столик к камину и усадила нас с братом.

— Будем ужинать у огня, — бодро прощебетала она. — Это весело, и нам не повредит смена обстановки.

Может, хватит уже менять обстановку?

Мама обошла гостиную и выключила весь свет. Огонь в камине пылал, на кофейном столике был накрыт ужин. Мы сели на пол и стали есть. На полу! Для нашей мамы это было радикальное отступление от правил.

Рядом с тарелками стояли маленькие мисочки с тушеными помидорами. По крайней мере, мама сказала, что это тушеные помидоры. А так блюдо напоминало кровавые ошметки.

— Попробуйте кусочек.

— Нет.

— Всего один, маленький.

Я подцепила вилкой волокнистый мокрый кусок помидора, скривившись, поднесла его ко рту и блеванула прямо в очаг. Брата тоже сразу вырвало — он даже ни секунды не раздумывал, как человек, знающий ответ на вопрос. Наша гостиная на минуту стала похожа на сцену из фильма ужасов: темнота, красные языки пламени, рвота.

Наблевавшись всласть, мы почувствовали себя превосходно. Почистили зубы в тесной маленькой ванной с плиткой на стенах, толкаясь и хихикая, пока мать выгребала камин, убирала посуду и готовила для нас хлеб с маслом и молоко. Как для котят. Невысокие волны бились о бетонный волнолом, и этот звук был серым в ночи.

В моих воспоминаниях этот случай несколько раз менял окраску. Долгое время он казался мне просто смешным: нас вырвало. Потом я внушила себе, что таким образом наши тела открыли правду о наших чувствах, то есть чувствовали мы себя из рук вон плохо. Незадолго до того меня стошнило в машине Ларри, и теперь вот снова подавленные эмоции вырвались на свободу. Мне нужно было выпустить накопившееся, тем или иным способом. Нам не разрешали разговаривать о том, что родители собираются разводиться, поскольку они настаивали, что этого не произойдет, — вот мы и проявили свое мнение на этот счет так, как могли.

Но есть третья версия этой истории. Она про то, как моя мать развела камин, передвинула столик, приготовила ужин, выключила свет и пригласила детей в гостиную, чтобы по-особенному провести вечер, чтобы устроить им праздник. И когда я думаю об этом с такой точки зрения, думаю о маме в сером доме в Маниту, о том, как она пыталась создать что-то новое, приятное для нас, развеселить — тогда моё сердце готово разорваться.

Мы сидели за длинным столом, который, как и остальные столы на пароме, был привинчен к полу болтами. Паром ехал быстрой, беззвучной громадиной, как всегда. Папа устроил игру в настольный футбол: с каждого края стола поставил по две алюминиевые банки с расстоянием между ними примерно шесть дюймов. Это были ворота. Другую банку мы гоняли по столу и пытались забить гол. Нам было очень скучно в кабине парома, где время замирало и погода прекращала существование.

Мама читала книгу или курила, или разговаривала с нами, или изумлялась сообразительности моего брата. Мы ехали домой. Переезжали обратно в Лорелхерст. Жизнь в Маниту не удалась. Эксперимент провалился.

Вернувшись, я узнала, что Бриджет с Мари переехали. Они теперь жили в городке к югу от залива. Все как будто потеряли свое место. И хотя мы снова нашли свое, всё там было уже не так, как раньше.

Папа по непонятной нам причине переехал в домик на пляже в Маниту, а потом еще дальше к западу, в залив Лемоло на полуострове Китсап, где поселился в крошечной хижине под кроной земляничного дерева, на абсолютно плоской полоске пляжа, идеально подходившей для того, чтобы бросать камушки. Память о месяцах, проведенных в Маниту, постепенно стерлась до обрывочных воспоминаний: серый пляж, волны бьются о бетонную стену; путь до остановки школьного автобуса с братом; выйдут или не выйдут сегодня чокнутые из дома престарелых на лужайку гулять в халатах? Струйка мочи, бегущая по моим ногам в ванной, ощущение, что я избавляюсь от чего-то, что должно быть запрятано внутри, и радость освобождения.

В Лорелхерсте с нами поселился Ларри. Он спал на диване в гостиной. (Что за безумные понятия о приличиях управляли этими людьми? Что за извращенная, стройная иерархия того, что «принято» и считается «порядочным», существовала в голове у моей матери? С другой стороны, я сама спала на том диване, он очень удобный.) В то время я усвоила важный урок: то, как наша жизнь выглядит со стороны, какой кажется, не имеет ничего общего с правдой. Правда была в том, что мать и отец продолжали твердить: «Мы не в разводе. Мы по-прежнему одна семья».

В гостях у подруги Бобби Френч, которая жила в трех домах и напротив, я сидела за непривычно торжественным кухонным столом. Полотняные салфетки? Для полдника? Я уминала виноград, объясняя, что в нашем доме виноград запрещен из-за бойкота[14]. С тех пор как Бриджет и Мари переехали, я гораздо больше времени стала проводить с Бобби.

Та кинула виноградину в рот.

— Пойдем подавим муравьев, — предложила она.

Бобби была самой жестокой из моих подруг. У нее не было ни одной непокалеченной Барби. Каждый раз, когда ей хотелось потоптать муравьев на баскетбольной площадке за домом, она надевала специальные сапожки — белые резиновые.

— Пошли, найдем, кошку, — сказала она. Для кошки это не сулило ничего хорошего.

— Подожди, — ответила я. Я методично опустошала вазу с виноградом, обгрызая веточки чужих ягод. Бобби ушла в свою комнату.

— А что это за мужчина, которого я постоянно вижу у вас в доме, деточка? — спросила миссис Френч.

— Рабочий, — ответила я, не сомневаясь и даже не думая — совсем как мой брат проблевался в ответ на мой выплеск. — Живет в гараже.

— Правда? Не знала, что у вас в гараже есть жилье.

— Там такой маленький чердачок. Он там спит. — От винограда почти ничего не осталось.

Бобби появилась на пороге кухни. На ней были резиновые сапоги. Пора надрать муравьям задницу.

Это были ранние деньки нашей новой жизни. Наша история не представляла собой ничего особенного. Мы жили с мамой и ее приятелем. Папа забирал нас на выходные и по средам. А еще в августе. Наша история неотличима от любой другой истории детей разведенных родителей. Ну может, нам чуть больше повезло. Ведь мы всем им были нужны. Все трое взрослых нас любили. Мама — всем сердцем. Ларри — как серьезный старший брат. И папа. Папа просто любил. Он говорил нам об этом каждый раз, когда звонил по телефону, перед тем, как повесить трубку.

1974 ГОД

Мне исполнилось семь. Жизнь была не так уж плоха. Мы часто бывали в Порт-Гэмбл, в доме, где мама познакомилась с Ларри. Когда они были вместе, мама много смеялась. Весной вдоль лесной дорожки, ведущей к дому, высыпали звездочки триллиумов, и Ларри помогал нам их собирать.

Рядом, на открытом ветрам мысу, жили хиппи в небольшом поселке из нескольких домов. Свою коммуну они назвали не слишком оригинально — «Мыс». Однажды мы пошли в гости к одной паре, живущей там.

— Вам они очень понравятся, — рассказывала мама, пока мы ехали по полуострову. — Их зовут Стэн и Мими. У Мими такие длинные волосы, что она может на них сидеть! — Мама знала, чем нас завлечь.

Мы оставили машину и остановились в темной роще деревьев, где нам навстречу вышел Стэн. У него были грубоватое смешливое лицо и длинные и жесткие, как проволока, пушистые волосы. С ним была его подруга Мими, и ее шелковистые волосы действительно оказались очень длинными. Я выгнула шею, пытаясь увидеть, может ли она на них сесть, но стараясь делать это незаметно. В конце концов мне надоело, и я просто обошла кругом. Волосы доставали до колен.

Стэн занимался резьбой по дереву. Такие вот профессии были у людей тогда — как у героев сказок. Мими была вышивальщицей. Она вышила рубашку для Гордона Лайтфута[15].

— Эй, ребята! — воскликнул Стэн. — Не хотите познакомиться с Толсторогом?

— Стэн, — осадила его Мими, — никто не хочет знакомиться с Толсторогом.

— Конечно хочет, — возразил Стэн. У него был смешной голос — говорил он всё время в нос, как будто капризно канючил «ну почему?».

Толсторогом оказался древний фургон, припаркованный под раскидистыми кедрами. На боку у него красивым шрифтом в стиле ар-нуво было выведено: «Толсторог». Я это знаю, потому что Стэн сказал нам:

— Видите этот шрифт? Он называется ар-нуво.

«Толсторог» — так называлась группа, менеджером которой

Стэн был в Сиэтле. Он был менеджером, потому что у него был фургон. Теперь группа распалась, но надпись на фургоне осталась. Меня тронула эта история. «Толсторог» сначала был группой, а теперь стал фургоном. Стэн казался мне каким-то кудесником, словно ему и в самом деле удалось превратить нескольких волосатых хиппи в громадный кусок металла.

Когда мы вдоволь налюбовались на Толсторога, пришла пора идти в гости к Стэну и Мими. Их дом был маленьким, даже хрупким, и целиком построенным из досок, которые они нашли на пляже. Он был построен поверх баржи, но большая его часть стояла на пляже. Лишь изредка волны подступали так близко, что омывали его стены.

После той поездки я каждый день умоляла маму свозить меня на Мыс, в дом-корабль Стэна и Мими, стоявший на якоре, точнее, на пляже. Мама везла меня туда, иногда усадив на колени, давала подержать руль. Дорога была прямая и безлюдная. Я карабкалась по узкой деревянной лестнице на палубу баржи, а потом спускалась по гладким отполированным ступенькам в кабину внутри. Свет струился в комнату, освещая резное дерево (талантливую работу Стэна) и богато вышитые покрывала (работу Мими). Я недолго болтала с Мими из вежливости, потом протискивалась через тесную, но аккуратную кухню в крошечную мастерскую Стэна, обустроенную на корме. В его волосах застревали золотистые опилки, повсюду летала древесная пыль.

— Я приехала! — кричала я.

— О, прекрасно, — отвечал он, — а мне как раз нужна помощь.

Я протискивалась в мастерскую — в семь лет я была пухленькой — и держала тиски, в которых был зажат кусок красного дерева для обрезки. Стэн резал и благодарил меня.

Так я ему и помогала. Разговаривали мы очень мало. Через некоторое время я бежала к Мими, и мы делали шоколадное печенье без орехов. Накатывал прилив, волны бились о стены. Было слышно, как они бьются.

Потом Мими забеременела. Ее улыбка, ослепительная, как клинок, засияла еще ярче. Мне с каждым разом было все труднее уезжать от них со Стэном и возвращаться в Лорелхерст, в город.

Сидя на толстом красном ковре в своей спальне, я мастерила колечко для ребенка из старых ершиков для посуды. Я сделала колечко очень маленьким — таким, как представляла себе его маленькие пальчики.

— Дорогая, — сказала мама, — кольцо прекрасное, но великовато.

— Что, правда? — Я не могла поверить, что бывают такие маленькие руки.

Тогда я сделала малышу одеяло — небольшой квадратик из зеленого бархата с разными лоскутами, нашитыми сверху. Подумала, что ему будет приятно трогать разные на ощупь ткани. Я очень аккуратно подбирала яркие лоскуты — хотелось, чтобы моя работа была не хуже шедевров Мими и Стэна.

Мими родила красивую девочку. Ее назвали Санни. Новость о ее рождении вызвала у меня легкое беспокойство. Что, если Стэн и Мими после рождения ребенка перестанут быть такими прикольными? Что если не захотят, чтобы я приезжала? С другой стороны, это же ребенок! Меня страшно волновал тот факт, что двое моих самых любимых людей на земле способны произвести третьего, нового.

Дождливым ноябрьским днем мы выехали из Сиэтла, чтобы познакомиться с Санни. В Эдмондсе, в северной части города, сели на паром до Кингстона. Когда на главном шоссе сошли, мама разрешила сесть к ней на колени, чтобы я сама смогла «вести машину» под дождем — уворачиваться от капель, как она сказала. Мы подъехали к маленькому дому-кораблю. Солнце больше не струилось в окна. Я молча смотрела, как Мими кормит Санни. Потом она принесла малышку мне — я сидела на подоконнике. Дала мне ее на руки, и я почувствовала такое счастье. Никогда не думала, что тяжесть может быть так приятна.

Тут все мои дурные предчувствия рассеялись. Злая фея у колыбели Спящей Красавицы насылала проклятия. Я же ощущала себя предвестником добра — не только для этой маленькой семьи, но и для себя. Мне тогда почему-то показалось, что в этом ребенке есть частичка меня. Как будто я саму себя держала на руках, как будто я была ребенком, родившимся у Стэна и Мими, и это меня ждет прекрасная жизнь в маленьком красивом доме-корабле с чудесными родителями, которые любили друг друга так сильно, что никогда, никогда бы не расстались.

1976 ГОД

Ларри купил парусную лодку и назвал ее «Навитка» («да» на языке индейцев чинуки). В нашей жизни установился новый распорядок. Школьные годы мы провели в Сиэтле, а летом жили на лодке. Август проводили с отцом, ходили в походы. Мы с Дейвом спали на носу. Над нашими кроватями висели маленькие гамачки со всеми вещами, чтобы те не разлетелись повсюду. В сетчатом гамаке лежали мои комиксы про Арчи, тряпичные куклы, детские книжки, лупа. Мы валялись на наших койках и обменивались вспухшими комиксами про Ричи Рича. На лодке всё промокало.

Мы с братом много ходили на вечеринки. Точнее, нас затаскивали туда наша мама — примерная домохозяйка, ступившая на скользкую дорожку, — и Ларри. Но даже мы, которых трудно было удивить вечеринками, сразу поняли, что эта будет особенной. Во-первых, у нее было название, как у книжки: Картофельная вечеринка Спайка Африки.

Спайк Африка был устроителем праздника. Теперь, будучи уже взрослой, я понимаю, как глупо называть себя Спайком Африкой, но тогда это имя казалось мне самым крутым на свете. Спайк Африка в яхтенной тусовке был легендой, одним из тех парней, везде побывавших и всё повидавших, которые в теории кажутся просто невероятными, но при знакомстве оказываются занудами. К тому времени я уже многих таких повстречала, в гаванях с никому не известными названиями и на пьяных вечеринках в маринах. Они считали личным оскорблением, если ты отказывалась слушать их бесконечные байки, уткнувшись в комиксы.

Только вот Спайк был далеко не занудой. Когда мы приехали на вечеринку, кто-то взял меня за руку и отвел на берег, где на пристани у озера Вашингтон сидел старик. Меня представили ему, как на королевской аудиенции. На нем была шапка греческого рыбака, а из-под нее выглядывали такие глаза, о которых я часто читала в книгах, но никогда не видела в жизни: в них искорки плясали.

Без шуток. Эти глаза смотрели прямо на меня так, как никогда не смотрят глаза взрослых, а когда старик сказал, что рад, что я пришла, и разрешил мне есть всё, что я захочу, я ему поверила.

Потом я пошла в дом с сияющими желтыми окнами, где дым стоял коромыслом. На плите булькали кастрюли, и женщины с длинными волосами занимались бесконечным приготовлением картофельного пюре, всё новых и новых порций. Они варили, сливали воду, мяли; варили, сливали воду, мяли. Мужчина с усами растолкал толпящихся на кухне и открыл дверцу духовки, где пекся картофель, размягчаясь в кожуре и поджидая, как сиротки в детском доме, какие же клубни выберут первыми.

Рядом, в гостиной, накренившись, стояла электрическая фритюрница. Я помню, что она балансировала поверх какого-то металлического шкафчика, хотя наверняка моя память приукрасила ситуацию, представив фритюрницу более устойчивой, чем было на самом деле, хоть и всё равно пошатывающейся. Веселые парень с девушкой делали картофельные чипсы. Парень резал картошку картофелечисткой. Картошка была со шкуркой. Девушка бросала ломтики в кипящее масло, вынимала их ложкой с дырочками и обсушивала на бумажных полотенцах. Я подошла ближе и стала смотреть.

Парень с девушкой улыбнулись мне и подозвали к столу. Кто-то должен попробовать, сказали они. Парень вручил мне солонку. Я посолила чипсы и, немного стесняясь, отведала идеальное сочетание влажного горячего жира и сухого крахмалистого картофеля. Соль осталась на губах. Меня вдруг осенило: картофельные чипсы делают из картошки! Вот они, чипсы, их составные части все по отдельности. Картошка, масло, соль. Это было похоже на волшебство — мысль о том, что из таких скромных банальных продуктов получается самая божественная еда. Те чипсы были самым вкусным блюдом, что я пробовала в жизни, серьезно.

Потом у взрослых кончилась картошка, и меня послали накопать еще. Я порылась на грядке за домом, набрала небольшую пригоршню и отнесла в дом. Вымыла клубни, и они снова стали жарить, а я есть — и так повторялось снова и снова. Я копала и мыла, они жарили, я ела.

Вскоре меня отыскал брат и присоединился к процессу.

У нас с Дейвом в детстве были одни сплошные приключения, что со стороны могло показаться китайской пыткой, да так и было иногда. Мы видели перед собой неограниченное число возможностей: новые родители, новые дома, новые приключения. Новые вечеринки. К сожалению, детям обычно нужно совсем другое. К счастью, у меня был Дейв, а у него — я. И иногда полное приключений детство дарило нам такие вот прекрасные минуты: соль и масло на губах и загадочный запах воды вокруг.

10. Толасана[16]

Всего через пару месяцев Лиза начала ходить в йога-студию, которую я старательно избегала. Потому что боялась. У этой студии была репутация самой серьезной в городе; ее владельцы учились с Дэвидом Лайфом и Шэннон Гэннон в нью-йоркской студии дживамукти, где сложная физическая практика сопровождалась мантрами и строгим этическим кодексом. Слово «дживамукти» означает «освобождение за одну жизнь», а в новой студии Лизы, по слухам, эту глуповатую мистику воспринимали всерьез.

Фрэн уехала в отпуск в Италию, и я пообещала Лизе наведаться в студию дживамукти. Лиза согласилась посидеть с Люси. Я вошла в студию со смешанными чувствами. На первый взгляд там не было ничего страшного. Дизайнером интерьеров у них, видимо, поработала Эния. Очень много восточных штучек и фиолетового. Алтари. Интерьер был почти стереотипно эзотерическим, и я уж приготовилась встретиться с пышнотелыми дамами, которые стали бы обучать нас любить себя.

Вместо этого я столкнулась с толпой инструкторов и учеников, которые почти пугали своей стройностью. У всех были интересные прически. У женщин — лиловое мелирование и дреды; у мужчин — длинные блестящие прямые волосы, как у моделей с рекламы шампуня в 1970-е. Все они занимались йогой так, будто последние три года провели в Индии или с личным тренером Мадонны.

Инструкторша, жилистая женщина с волосами до талии и темно-фиолетовой помадой, запела открывающую мантру, которую я очень старалась петь со всеми. Периодически там повторялся припев «ом шанти шанти шанти ом» — вот тут я и встревала. Пение продолжалось долго, не меньше десяти минут, а потом наконец мы приступили к асанам. Они быстро сменяли друг друга и выполнялись без перерыва. Впоследствии я узнала, что это называется «виньяса». Но тогда это казалось безумием. Все ученики с гладкими волосами двигались плавно и быстро, как маховички, смазанные перед самым занятием.

Сочетание духовной серьезности и исключительного физического мастерства создавало странную атмосферу в студии. Мне казалось, что я попала в фантастический сериал, где ученые выводят новую породу людей, которым предстоит эволюционировать и обучить остальное человечество слову божьему путем санскритских песнопений и балансов на руках.

Мне же по-прежнему не давал покоя главный вопрос: йога — это духовная практика? Или набор упражнений? Может ли она быть и тем и другим?

Подозреваю, что немногие в этом зале стали бы слушать, как инструктор по аэробике проповедует им об Иисусе. Так почему же, почему они слушают, как инструктор по йоге проповедует религию индусов? Чему мы можем научиться, слушая белых людей, рассказывающих нам об индийских духовных практиках? Верили ли всему этому эти люди, что сейчас занимаются рядом со мной, до того, как начали делать позы? Или для них это всегда было религией?

Я никогда не сомневалась в том, что американцам нужна йога физическая. Фрэн рассказывала о своем гуру из Индии, который приехал к ней в США. Он не мог спокойно пройтись по улице — ему не давали покоя закрепощенные бедра американцев. «Американские бедра!» — в отчаянии восклицал он. Нашим бедрам нужна была йога. Нашим подколенкам, поясницам, четырехглавым мышцам, укороченным от сидения в офисе, от сидения в машине, йога нужна была как воздух.

Но что до наших умов… Насколько полезно адаптировать под себя чужую космологию? Разве нет в этом какой-то заведомой фальши? Правы ли ученые? Я понимала лишь, что ничего не понимаю. Говоря, что занимаюсь йогой, что я на самом деле имела в виду? Сколько бы я ни училась, смогу ли когда-нибудь понять, что такое йога? Чем мы занимались в студиях? Не было ли всё это общенациональным заблуждением? И если так, могла ли йога нам навредить?

Людей будущего из студии дживамукти не особо заботили эти вопросы. Асаны и философия были неразрывно сплетены в стратегию освобождения, которая казалась им жизненно важной, пусть даже и имела немного шансов к осуществлению.

У йоги на Западе странная история. Популярная версия гласит, что йога ворвалась в жизнь американцев в 1960-х годах, рука об руку с сексуальной революцией и «Битлз» (с подачи Филипа Ларкина). Но первое знакомство с йогой состоялось еще в XIX веке, когда Свами Вивекананда приехал в Америку из Индии с учением индуизма, йоги и веданты (духовной практики, описанной в «Упанишадах»). За время своего пребывания в Америке Вивекананда прочел лекции сначала в Чикаго, а затем в Новой Англии. Там, где мистические учения уже смягчили почву, Вивекананда посеял семена йоги.

После лекций Свамиджи популярность йоги постепенно начала расти. Сначала йогу преподавали как сочетание физкультуры и духовного учения (два главных увлечения в то время) и воспринимали как с энтузиазмом, так и с недоверием. Отличной иллюстрацией этого служит комедийная пьеса 1920 года «Королева Лусия», написанная Э. Ф. Бенсоном. Лусия — претенциозная немолодая королева Ризехольма, деревни, постоянно попадающей под влияние различных модных тенденций: конкурсы красоты, бридж, спиритические сеансы. Когда в деревню приезжает гуру, все ее жители бросаются заниматься йогой.

Первое, что пробует Лусия с подачи гуру, — попеременное дыхание правой и левой ноздрей, которое мы делали на занятиях у Фрэн. Правую руку нужно поднести к носу, зажать большим пальцем правую ноздрю и вдохнуть через левую, задержать дыхание на секунду, затем зажать левую ноздрю и выдохнуть через правую.

А вот что говорит по поводу этой практики Лусия: «Честное слово, это дыхание дает такой прилив энергии и легкость! Наверное, в этом что-то есть».

Вскоре вся деревня начинает заниматься йогой в саду у Лусии. Далее, что типично для комедий того времени, гуру оказывается мошенником: никакой он не брамин, как утверждал, а повар из индийского ресторана в Лондоне. Гуру демонстрирует свое истинное лицо, украв у жителей Ризехольма драгоценные вещи. Но даже тогда ученики лжегуру не могут не признать, что йога повлияла на них положительно. Вот что говорит Лусия: «Что до наших занятий… мне очень жаль, что придется их прекратить, ведь они изменили меня, и я уверена, вы ощутили то же самое. Взгляните на Джорджи: он на десять лет помолодел за месяц! А Дейзи — хотела бы я скакать так резво, как она».

Гуру раскрывают как мошенника, но все же признают, что его уроки ценны. Это недоверие к незнакомому, недоверие к людям с коричневой кожей сопровождало йогу на протяжении всей ее истории на Западе — как и безусловное почтение к производному культуры, которую большинство из нас никогда не знали. Эта культура была столь обширной, сложной и древней, что стала для нас экраном, на который можно было спроецировать что угодно. Плевать на неприглядные детали — кастовую систему, неотъемлемую от индийской культуры; аскетизм как основной постулат в йоге, — мы решили, что можем взять лишь то, что нам нужно.

В середине прошлого века американские учителя йоги справлялись с этим противоречием, исключив из практики философский аспект. Йогу преподавали как разновидность физкультуры и гимнастики. Успокоение и избавление от стрессов тоже входили в программу, но по большей части йогу не воспринимали как религию, как духовную практику.

Но в 1960-х духовный аспект йоги на Западе стал расширяться, и именно эта йога стала частью массовой культуры. Пожалуй, важнейшим моментом в истории йоги на Западе стал тот день, когда самолет «битлов» приземлился в Индии, ознаменовав их первый визит к Махариши. В тот день родилась идея современного паломнического туризма. Американцы, пока единицы, начали ездить в Индию и учиться у гуру. Они же открыли индийским учителям путь на Запад.

В 1970-х все главные учителя или переехали в Америку или наведались с длительным визитом: Айенгар, Крипалу, Кришнамурти, Бикрам, Джойс. И когда у их учеников появились свои ученики, йога начала медленно, но неотвратимо расползаться по карте, пока и не превратилась в занятие, уже не кажущееся странным и чудаковатым, каким и является сегодня. Те, кто давно занимается, любят пожаловаться на то, что йога превратилась в товар, но во многих отношениях йога — одна из самых успешных рекламных кампаний по принципу «из уст в уста» всей второй половины XX века. Сначала йогу считали придурью, но ее популярность росла от учителя к ученику.

На стыке тысячелетий йога по-прежнему была гораздо ближе к физическим практикам середины XX века, чем к индийскому духовному учению. Но теперь мы поняли, что в йоге есть и духовная составляющая. Только пока не решили, что с ней делать.

Символом этой зарождающейся тяги к йоге как духовной практике стало загадочное повсеместное присутствие Родни Йи, единственной настоящей знаменитости, порожденной йогическим сообществом. Почти все, кто занимался йогой в последние десять лет, хотели они того или нет, сталкивались с Родни Йи — очень мускулистым и вечно юным американцем китайского происхождения с длинным хвостом и безмятежным взглядом (две характеристики, которые в мире йоги неотъемлемы друг от друга). В конце 1990-х он выпустил видеокурс по йоге для начинающих, ставший бестселлером. Написал целую полку книг, засветился в шоу Опры и участвовал во всех конференциях по йоге как специально приглашенная звезда.

Для многих людей Родни Йи воплотил представление о том, как должен выглядеть настоящий йогин. И ничего, что он родом из Китая, а йога — индийская практика. Ведь для нас, американцев, любая восточная культура — одно и то же; вот мы и восприняли его как человека с Востока и, следовательно, истинного йога. Йи как культурный символ воплощал собой всю ту мешанину, что обычно характеризует «духовность» в стиле йога-клубов.

Родни стал для нас иконой, потому что мы спроецировали на него свое невежество. Он стал удобным, очень красивым и «восточным на вид» заменителем огромного пласта незнакомой культуры под названием «индийские духовные практики».

Разумеется, не все учителя подпадают под это описание. Сейчас большинство преподавателей йоги — белые женщины. Но Родни Йи символизирует наше стремление быть «настоящими» и найти связь и с другим, не физическим, аспектом йоги.

Нарочито безмятежным голоском инструкторша объявила, что пора перейти к балансам. Мы делали толасану, позу весов, — очень эффектную на вид позу, когда сидишь скрестив ноги или в лотосе, ставишь руки на пол у бедер, отталкиваешься и поднимаешь вверх всю эту конструкцию. Мне понадобились кирпичики под руки, чтобы подняться в воздух, — у меня короткие руки и длинное туловище, поэтому иначе сделать позу просто бы не вышло. Но с кирпичиками я просто влюбилась в эту позу. Я относилась к ней ревностно, ведь это был один из немногих балансов, которые получались у меня действительно хорошо. И меня это устраивало. Ведь я, как-никак, была критиком. Профессиональным судьей. И сразу бросилась судить этих людей: их прически, тела, убеждения. То, что они делали, казалось мне, по большей части, полной ерундой. Я не верила, что они верили в мантры, которые тут распевали. Не верила, что они верили в освобождение за одну жизнь.

И всё же что-то в их серьезном отношении к йоге мне импонировало. Я тоже хотела быть такой серьезной. Завидовала им. Они не сомневались в том, что делали; они были преданы йоге. Погружены в йогу.

Ученики в йога-шале Лизы (эта студия называлась «шала», «школа» на санскрите), казалось, проявляли излишнее рвение, но, может, они просто не стеснялись своих устремлений? Им хотелось понять индийскую культуру, но, как и я, они вряд ли в ближайшее время собирались в Индию. Мы все были заложниками на американской земле. Мы должны были здесь понять, что к чему.

Когда все сделали толасану, инструкторша взяла маленькую книжечку и начала читать:

— Приветствуем Шиву, разъяснившего нам учение хатха-йоги, которое, подобно лестнице, ведет практикующего к вершинам раджа-йоги…

Она продолжила читать, но я ее уже не слушала.

Я вдруг вспомнила свои предыдущие изыскания в философии йоги, утверждавшие, что хатха-йога — всего лишь жалкий бастард раджа-йоги. Но вот кто-то смеет утверждать, что хатха-йога, подобно лестнице, ведет практикующего к вершинам раджа-йоги! Люди в зале сидели и слушали в зачарованном молчании, склонив головы, как в молитве, или откинув их и внимательно впитывая услышанное. Затем инструктор остановилась и с показной простотой проговорила:

— Это отрывок из «Хатха-йога Прадипики».

Отыскать текст «Прадипики» было непросто, но в конце концов я наткнулась на старенький экземпляр в библиотеке Вашингтонского университета. Я не могла брать книги домой, и мне ничего не оставалось, как сесть в пыльной пластиковой кабинке и начать читать. Буквально через каждую минуту я вскакивала, чтобы сделать копию страницы. «Хатха-йога Прадипика» — старейший текст о хатха-йоге, написанный в XV веке. На первой странице ее создатель обращался ко мне (точнее, ко всем читателям) с такими словами:

«Многочисленные разногласия во мнениях окружают мраком раджа-йогу, делая ее невозможной для познания. Сострадательный Сватмарама составил „Хатха-йога Прадипику“, чтобы та стала светочем, рассеивающим мрак».

Что ж, спасибо. Обожаю книги, в которых автор говорит о себе в третьем лице и на первой же странице скромно наделяет себя эпитетом «сострадательный». Элиаде и Фойерштейн такого себе не позволяли!

Однако «Прадипика» оказалась прекрасной книгой. В отличие от сутр, у нее был голос, присутствие автора, нашего проводника, ощущалось на каждой странице. В «Прадипике» также была конкретность. После йога-сутр и «Бхагавад-Гиты» такая конкретность не могла не радовать. К примеру: «Йогин должен практиковать хатха-йогу в небольшом помещении, в уединенном месте, в комнате площадью около 4 локтей, свободной от камней, огня, воды и прочих отвлекающих факторов, в государстве, где царит справедливость, живут добрые люди и нет недостатка в пище, и добывается она легко».

Во времена написания «Прадипики» было всего восемьдесят четыре асаны. Со временем библиотека поз росла, и в наше время их официально насчитывается около тысячи, включая вариации. В «Прадипике» описываются асаны, хорошо знакомые нам, включая позу лотоса, петуха, трупа, лука и наклон вперед. Как и в современных учебниках по йоге, в ней содержатся детальные описания, как ставить руки и ноги. Но в книге также много забавных странных несоответствий (по крайней мере, для современного читателя они являются несоответствиями). Как вам, к примеру, фраза: «Огня, женщин, поездок и прочего следует избегать». (Все особенности написания и пунктуации приведены в точности, как в «Прадипике», которую я читала в переводе 1914 года.)

Итак, я нашла оправдание. Вот видите, хатха-йога — тоже древняя традиция! Потом я взялась читать про дхоти, или глотание полоски ткани; басти, практику всасывания воды из ванной в кишечник через трубочку, воткнутую в анус; нети — это когда ты вставляешь шнурок в нос и вытягиваешь его через рот. Всё это были не позы, но такие же физические аспекты практики, призванные очистить тело изнутри.

Дальше практики становились всё более радикальными и включали: размазывание по себе коровьего навоза и сдерживание эякуляции. Один параграф, кажется, даже подразумевал питье мочи, но переведен был так плохо (или завуалированно), что трудно было понять наверняка.

Я прочла достаточно, чтобы понять: все эти практики не были частью традиционной индийской раджа-йоги. И снова хатха-йога предстала передо мной традицией, связанной с различными сомнительными практиками.

Я видела, что йога Патанджали отличалась от йоги, которой учила «Прадипика», а та, в свою очередь, от йоги, которой нас обучали в студии. Но я была сорокой, собирательницей безделушек и прагматиком: брала от учения то, что нужно мне, и плевать на логику.

11. Натараджасана[17]

Как-то вечером я бегала по делам, пока Брюс разбирался со счетами. Когда я вернулась домой и увидела его измученное лицо и кучу бумаг на столе, то почувствовала себя так, будто только что танцевала всю ночь, курила крэк или завела роман с испанцем. Он держал чековую книжку в вялых руках, и этот жест символизировал поражение. Я вдруг почувствовала себя виноватой за то, что покупала дорогой шоколад коробками. Муж ушел на кухню. Сделал себе самую унылую тарелку овсяной каши, которую я когда-либо видела. Сгорбился над ней, скрутив свою прекрасную длинную спину почти в перевернутую подкову, и сказал:

— Мне нужно тебе кое-что сказать. У нас на счету почти нет денег.

Я обняла его, но что ответить, не знала. Я и так уже работала, сколько могла. Пыталась экономить. Деньги становились осязаемой преградой между нами. Хотя я продолжала работать, мы превращались в классическую пару: мужчина зарабатывает, женщина тратит. Это клише было так же неприятно, как и реальность. Как мы скатились до этого старого закоснелого стереотипа, когда с самого начала были семьей, где работали оба? Я почувствовала себя страшно виноватой. Начала думать: надо бы ходить в обычный супермаркет, а не в магазин экологически чистых продуктов; покупать оптом; никаких больше кофеен. Может, в США еще остались издательства, куда я в последнее время не обращалась в поисках работы? Я знала, что есть лишь одно, от чего я не готова отказаться. Йога.

На следующий день в студию пришла слепая женщина. Она несла трость и держала за руку подругу. Не знаю, как вы, но меня вечно преследуют недостойные мысли. Увидев слепую в классе под руку с услужливой подругой, я не начала размышлять о силе человеческой дружбы или мощи людских устремлений. Нет, вместо этого мой ум стал возмущаться: ну вот, теперь занятие наверняка будет идти медленнее, чем обычно, и всё время мы будем пытаться быть учтивыми и терпеливо ждать, пока слепая освоит все позы, — и почему вообще для слепых должны делать исключения?

Фрэн переговорила со слепой женщиной и ее подругой, и занятие началось.

— Опустите ладони на пол по обе стороны от стоп. Сделайте шаг назад правой ногой. Левое колено согнуто под прямым углом и смотрит строго вперед. Правую пятку разверните под сорок пять градусов, пальцы ноги смотрят внутрь. Опустите руки на левое колено. Спокойно опирайтесь о ногу. Удлините заднюю поверхность шеи. Поднимите руки над головой. Тянитесь в небо. Ладони смотрят друг на друга. Сильные пальцы. Поза воина 1.

Фрэн не стала замедлять темп или менять структуру занятия; она просто говорила больше, не останавливаясь ни на секунду. Проводя нас через последовательность поз, она озвучивала каждое движение руки, каждый поворот головы. Я была свидетелем того, как она подстраивала занятие под учеников разного уровня, с разным строением тела, под беременных женщин и даже детей, которые изредка приходили на йогу с мамами, теперь же она приняла в наши ряды и слепую.

Мы разучивали стоячие балансы, что для меня сущее удовольствие: гарудасана с переплетением рук и ног; простая поза дерева; шатающийся полумесяц; поза воина 3. Для этих балансов не нужна была сила рук; их я могла выполнить за счет мышц. Почему-то стоячие балансы давались мне успешно, чего не скажешь о других позах.

Таков был мой йоговский девиз: бесконечное упорство. Я решила, и я сделаю. Несмотря ни на что. Я готова была приложить максимум усилий. Не все позы сдавались под таким напором, но с позами стоя методика работала. Я тогда не понимала иронии: пыталась обрести свободу, осваивая позы через силу.

В «Хатха-йога Прадипике» есть загадочный отрывок, где перечисляются «враги» йогина. Список включает абсолютные запреты вроде переедания и болтливости. В нем также есть «чрезмерное усилие». Мне это показалось непостижимым. Что такое йога, если не усилие? Еще не скоро наступит тот день, когда я смогу принять идею о том, что моя практика, возможно, станет лучше, если я не буду так убиваться. И совсем не скоро — день, когда я начну задаваться вопросом: а нужно ли вообще пытаться улучшить свою практику?

Поскольку я привыкла полагаться на силу воли и свое природное упрямство, в позах стоя я чувствовала себя мастером. Они заставляли меня ощущать себя сильной, прекрасной и не портили прическу. Всю неделю мы разучивали позу, известную под разными названиями: танцующий Шива, повелитель танца или король танца. Большинство из нас делали ту или иную версию натараджасаны на обычных занятиях фитнесом: в далеких от йоги кругах эта поза имеет неромантичное название «растяжки для мышц передней поверхности бедра». В йоге поза делается так: нужно встать прямо, согнуть одну ногу, допустим, левую, потянуться левой рукой за спину и схватить левую стопу за внутренний край. Затем тянуться стопой вверх и одновременно наклоняться вперед, вытягивая правую руку перед собой и всем своим видом говоря: вперед! Вперед! Не останавливаться! Конечная цель — поднять стопу так высоко, чтобы ухватиться за нее двумя руками, подняв их над головой.

Стоял теплый весенний день, и входная дверь была открыта. Может, потому, что я несколько лет работала кинокритиком и видела столько сцен ужасного насилия, сколько не снилось и закоренелым преступникам, открытая дверь в йога-студии показалась мне приглашением для вооруженных головорезов: ну заходите же! Убейте нас всех! Мы же безобидны! И совсем уязвимы! Йога-студия была недалеко от Зеленого озера, и ветерок принес запах воды.

Я с трудом оторвалась от мыслей об убийцах, рыщущих по улицам, и обратилась к непосредственной задаче — меня шатало, как обычно бывает, когда теряешь сосредоточение. Я взглянула на свою руку — та тряслась. Довольно сильно. Так, что видно было невооруженным глазом. Мне вдруг показалось, что моя трясущаяся рука всем бросается в глаза. Я оглянулась посмотреть, не таращатся ли все на мою безумно вибрирующую руку. И тут же вывалилась из позы.

Я снова подхватила себя за стопу и сделала глубокий вдох. Попробовала еще раз, дрожа сильнее, чем когда-либо. Есть такое сравнение: «как осиновый листок». Редко бывает, чтобы самая простая аналогия попадала в точку. Обычно в качестве аналогии мы используем преувеличение («большой, как дом»). Но дрожать, как осиновый листок, — не преувеличение. А очень подходящее сравнение. Когда ты дрожишь, то чувствуешь себя невесомым, тонким, как бумага, как листок.

Мне ли не знать. Меня всю жизнь преследовала дрожь в руках — одна из странных физических проблем, что бывают у людей. Когда мне было шесть лет, в кабинете врача руки у меня так тряслись, что я расплескала анализ мочи из стаканчика прямо на свои клетчатые брюки. Любимые брюки, между прочим. Были любимыми до того случая.

Эта дрожь — окошко, через которое можно увидеть кусочек моего уродливого, слабого, беспокойного «я». Я ужасно стыжусь его. Оно не дает мне покоя. К примеру, мне не так уж часто в жизни приходится ходить на деловые обеды, и они, по идее, должны бы нравиться — я же ем, а кто-то другой платит! Но вместо этого они превращаются в лихорадочные попытки успокоить трясущиеся руки. Суп? Абсолютно исключено. Салат? Тоже слишком сложно, чтобы есть вилкой, много подцеплять, и большая вероятность промахнуться. Мясо нужно резать, кому это нужно? Идеальный вариант — сэндвич: покрепче ухватиться двумя руками, молча воззвать к Деве Марии и надеяться на лучшее.

Вся моя жизнь — сплошная борьба с этой трясучкой. В колледже я всю курсовую умудрялась уместить на одну страницу, лишь бы не пришлось листать бумаги. Перед важным собеседованием опрокинула бокал пива, чтобы успокоить нервы. (Хотя этот случай, пожалуй, к тремору отношения не имеет. Это мои проблемы с алкоголем. Иногда я их путаю.)

То собеседование прошло удачно. (Не то чтобы я советую использовать эту методику.) Но когда я вышла на работу в местной еженедельной газете, возникла новая проблема. Руки у меня всегда немножко дрожат, но когда я нервничаю, начинают просто с ума сходить. А поскольку работа была новая, нервничала я сильно. Попробуйте печатать с дрожащими руками. Мои статьи были похожи на записки с требованием выкупа.

Особенно нервничала я в присутствии одного из коллег. Заметки Брюса в газете я читала уже несколько лет. Иногда казалось, что он единственный пишет хоть сколько-нибудь осмысленно. Он писал чистым понятным языком, и словарный запас у него был огромный. Я, можно сказать, следила за его карьерой. Когда он стал редактором антологии писателей с северо-запада США, я ужасно разозлилась. Это я должна была редактировать эту книгу, мне это судьбой было предназначено, если такое вообще возможно. И неважно, что тогда я не была ни писателем, ни редактором. (Я была, как уже рассказывала, вечной студенткой, большую часть своего времени проводившей на рок-концертах.)

Брюс писал так грамотно и уверенно, что я думала: он старый или по крайней мере средних лет. В двадцать с небольшим люди так не пишут.

И вот, когда я устроилась штатным журналистом в ту же газету, в первый рабочий день наш вежливый издатель устроил мне экскурсию по редакции. У матричного стола он задержался. (Матричный стол! Как вы уже поняли, мне тысяча лет.) Пыжась от отцовской гордости, он представил мне Брюса, журналиста и редактора, чьей эрудицией я так долго восхищалась. На меня смотрел мальчишка. Человек, чьей карьере я завидовала, оказался одного со мной возраста.

Моей первой реакцией, как можно предположить, было дать ему в глаз.

Я внимательно наблюдала за ним в офисе. Мы были единственными двумя критиками в редакции. Я отвечала за фильмы, он — за книги, поэтому у него с самого начала было моральное преимущество. Он бродил по офису с сердитым видом: мол, со мной лучше не заговаривать. Но стоило подойти к его столу, как он превращался в болтуна, каких поискать. Мне нравились его статьи, нравилось, что он не стеснялся признаваться: одежду ему выбирает мама. Он производил впечатление человека, внутри которого скрыты сокровища: стоит лишь копнуть, и на тебя польются все дары, о которых только мечтаешь. Мне нравилось смотреть на его длинные запястья и большие, как лопаты, кисти, когда он стучал по клавиатуре. Он же потом признался, что подолгу глазел на мою открытую шею, когда я печатала (дрожа) в другом конце комнаты.

Однажды мы сидели в грязных креслах в редакции и вели свойственный молодым людям захватывающий разговор о том, чем мечтаем заняться в жизни. Я была очень взволнована, сидя напротив этого высокого и серьезного молодого человека. Мне очень хотелось произвести впечатление. Я долго рассказывала о том, как бы мне хотелось написать значительный литературный роман. Когда я наконец закончила, Брюс сказал: «А я бы просто хотел зарабатывать писательством до конца жизни». Такой прагматичный подход в сочетании с его талантом удивил меня и даже очаровал. Тогда я не понимала, что больше всего он беспокоится из-за денег — денежная проблема всегда преследовала его, булькая, как деготь в черной яме.

Я влюбилась в него и боялась, что это заметно. Большая рыжая собака Клиффорд[18] тогда еще не была мне так хорошо знакома, но именно с ней можно сравнить меня тогдашнюю: огромный пес, повсюду вас преследующий, шавка с ярко-рыжей шерстью, которую не заметит лишь полный идиот.

Но Брюс оказался как раз таким идиотом. Несколько месяцев мы просто дружили, ходили попить кофе, как друзья, и в бар общей компанией. Наконец мы отправились выпить в «Розовую дверь» — красивый ресторан, похожий на пещеру с приглушенным светом, в переулке рядом с рынком Пайк-Плейс. Место было романтичным дальше некуда. Мы пили водку. Обсуждали все темы, достойные обсуждения. Ситуация была абсолютно прозрачной: любой дурак, кроме нас, понял бы, что это свидание. Дрожащими руками поднося бокал с мартини к губам, я рассуждала о зарождающейся панк-рок-сцене в Бремертоне. Руки так и не перестали дрожать и тряслись еще несколько месяцев, пока Брюс наконец не взял их, не поднес к губам и не поцеловал.

В жизни не так много минут, когда точно знаешь, как поступить. Когда Брюс взял мои руки в свои, я сразу поняла, что должна выйти за него. Срочно. Что это оно.

Мы обручились, и с приближением свадьбы попытки утихомирить дрожь достигли апогея. Одна лишь мысль о том, что мне придется стоять перед толпой людей, заставляла меня трястись. Что же будет, когда я окажусь там?

Я записалась к психотерапевту, с которым встречалась от случая к случаю.

— Эээ… я решила, что свадьба будет на улице, — пролепетала я, сидя на полосатой кушетке в окружении пирамиды коробок с бумажными салфетками.

— Вы решили? А как же Брюс? — Кажется, я уже говорила, что она очень умная?

— Всё из-за этой дрожи в руках. На улице это не будет так сильно бросаться в глаза.

— А когда свадьба?

— Восемнадцатого октября.

— Нельзя устраивать свадьбу на улице восемнадцатого октября! Все же замерзнут! — Она также не стеснялась в выражениях.

Но ответ на ее возражения казался мне абсолютно логичным:

— Да, если я буду дрожать от холода, никто не заметит, что у меня трясутся руки!

— Руки? О чем это вы?

— У меня руки трясутся! Посмотрите! — Я вытянула руки. Они слегка дрожали, как обычно. — Вы должны мне помочь! Как избавиться от дрожи до свадьбы? На меня же столько людей будут смотреть! Я специально заказала огромный тяжелый букет, чтобы цветы не тряслись! — Конфуз с букетом уже случался со мной на многих свадьбах, в которых я принимала участие в качестве подружки невесты. Нам с другими подружками нужно было нести очень красивые и очень маленькие букетики из душистого горошка. Душистого горошка! Кошмар. Потом друзья жениха безжалостно издевались надо мной и над тем, как я устроила горошечный фейерверк.

Я продолжала:

— А кольцами мы обменяемся до церемонии, чтобы не пришлось, ну, знаете, ловить кольцо, когда оно запрыгает у меня в руках. Я уверена почему-то, что, если мы будем на улице, всё обойдется.

— Чего именно вы боитесь?

— Что люди осудят меня.

— Вы сами когда-нибудь осуждали других людей на их свадьбе за то, что у них тряслись руки, или по какой-нибудь другой причине?

— Нет.

— Ну и не парьтесь, — ответила она. Еще одна причина, почему она мне нравилась, хоть и была моим психотерапевтом. Ну какой терапевт посоветует «не париться»? — Ваша дрожь свидетельствует о вашей слабости. Наши слабости делают нас людьми. Дрожащие руки — всего лишь доказательство того, что вы человек. Не хотите, чтобы все узнали об этом в день вашей свадьбы?

Вообще-то нет, не хотела.

Мы поженились пасмурным октябрьским днем, на открытом воздухе с видом на пролив Эгейт; за мысом притаилась лодка Ларри, поджидая своего часа, чтобы выстрелить сноп фейерверков над застывшей серой водой.

Перед свадьбой мы с Брюсом пошли на кухню и под звон тарелок обменялись кольцами. Брюс ободряюще хлопнул меня по спине: пора выходить, бояка.

На улице моросил дождь. Подружки невесты дрожали в платьях без рукавов. Моя двоюродная бабушка, казалось, вот-вот рухнет замертво. Я повела себя чудовищно эгоистично, и знала это, но также чувствовала, что, реши мы пожениться в четырех стенах, ничего бы из этого не вышло. Хотя можно было бы предупредить подружек, чтобы те взяли свитера. Итак, с кольцом на пальце и тяжеленным снопом колокольчиков в руках я зашагала по траве.

Лишь спустя годы замужества и годы занятий йогой, родив двоих детей и пару раз оказавшись в двух шагах от смерти, я поняла, чего так боялась. Я боялась своего несовершенства, которое было слишком реальным.

На своей свадьбе мне удалось укрыться от реальности при помощи простого фокуса: заставив двести человек торчать на улице в холодный день. А еще с помощью гигантского букета и тайного обмена кольцами. Это было так просто! Но реальность было не изменить: я всё равно дрожала. Как и на йоге.

Я занималась йогой, потому что у меня было некое представление о той себе, какой я хотела бы стать: спокойной, стройной, духовной. Я купила специальные брючки для йоги и отрастила волосы, чтобы можно было завязывать хвост. Мой хвост никогда не выглядел таким гладким и шикарным, как у настоящих йогинь, но по крайней мере не давал моей дикой шевелюре с густым подлеском лезть в глаза. Мое представление о йоге ограничивалось идеей внешнего совершенства: все увидят, что я занимаюсь йогой, и уяснят себе мое превосходство. Но вот что случилось на самом деле: я занималась йогой и всё равно оставалась в глубокой заднице. Йога должна была сделать меня безупречной, но вместо этого лишь обнаружила скрытые слабости.

Фрэн начала учить нас строению тонкого тела и системе каналов и энергетических центров — нади и чакр, — управляющих течением праны, или энергии, в теле. О чакрах я, разумеется, и раньше слышала — в лексиконе хиппи это словечко было ходовым. А вот нади оказались в новинку. В некоторых аюрведических текстах говорится, что этих каналов в теле тысячи. Два главных — пингала и ида. Пингала — доминантный, солнечный, активный энергетический канал, который проходит по правой половине тела. Ида находится слева и имеет качества лунные, пассивные. Сушумна — центральный канал, идущий вдоль позвоночника. Эти каналы распределяют энергию по телу и соответствуют нервной системе.

Много лет спустя мне предстоит прочесть книгу о йоге, в которой будет написано: «Дрожь в физическом теле — признак пробуждения пранического тела». Что означает высвобождение энергии, прежде не используемой. Дрожь — признак жизни. Дрожать — значит быть человеком. Энергия течет по каналам с бешеной силой, и тонкое тело пробуждается. Дрожь — признак того, что мы несовершенны, а следовательно, еще не совсем мертвы.

Выполняя позу «король танца», главное — никогда, никогда не думать о «короле танца» Майкле Флэтли, иначе точно упадете. Второй важный момент: взгляд должен быть абсолютно неподвижным. Но даже тогда движение в позе присутствует. Вы вытягиваете руку перед собой, поднимаете ногу как можно выше, шатаетесь и балансируете, шатаетесь и балансируете. Все усилия, всё волнение, всё ваше несовершенство на виду. Но если делать позу в зале, полном людей, вы все будете далеки от совершенства.

Конечно, если вы решите оглянуться, то увидите очень красивую картину. Все эти руки, взлетающие к небесам, и ноги, тянущиеся к потолку, — целый зал натянутых луков. Дрожь будет заметна, но свойственна всем, поэтому простительна.

Натараджасана была красивой и волнующей позой. Я пока не могла завести руки за спину и ухватиться за стопу. Может, и не смогла бы никогда. Но когда я забывала о себе и поднималась в позу, меня охватывал экстаз. Я ощущала расширение пространства, выходила за пределы своей оболочки. Однажды для работы я проводила исследование психологии детских игр, и натараджасана напомнила мне слова русского детского психолога Льва Семеновича Выготского: «В игре мы словно становимся на голову выше, чем на самом деле».

Слепая женщина всё время падала. Ее подруга стояла рядом и ничего не делала, просто ошивалась неподалеку. Слепая падала на сторону, а ее подруга не двигалась с места и даже не дергалась — просто застыла с легкой улыбкой на лице. Никто бы никогда не подумал, что на самом деле она помогает слепому человеку, теряющему равновесие. Пока не заглянул бы ей в глаза. Она не сводила глаз с подруги, следила, всё ли с той в порядке.

А слепую, казалось, не волновали падения. Она снова вставала на коврик, вытягивалась во весь рост, делала глубокий вдох, сгибала ногу, хваталась за стопу и поднималась в позу, раскрывшись.

Ее подруга вполголоса спросила ее о чем-то, и та покачала головой, засмеялась и ответила громко, на весь зал:

— Как умею, так и делаю.

Сейчас мне иногда трудно вспомнить то время, когда мы с Брюсом были влюблены. Слишком уж много в последнее время у нас возникло разногласий, особенно по поводу работы.

Няня обходилась нам дорого, что создавало проблемы. Мы могли себе позволить приглашать ее лишь изредка. Десять — двенадцать часов в неделю. Это было мое рабочее время. Единственное, на что я могла рассчитывать. И теоретически, большего мне было не нужно. Теоретически. Мы так организовали нашу жизнь, что мне не было необходимости работать больше десяти — двенадцати часов в неделю. Это идеальный способ воспитания ребенка, решили мы. Но я чувствовала, что как добытчик в семье представляю всё меньшую и меньшую ценность, и с каждым месяцем и годом эта ценность уменьшалась.

В эти десять часов в неделю мне едва хватало сил собраться с мыслями и наваять что-то второпях, не говоря уж о том, чтобы закончить свои проекты. Я сотрудничала со странной подборкой из примерно двадцати СМИ, и кого там только не было — от «Новостей роли» (хотя в Северной Каролине я никогда не была) до журнала «Сан-Франциско». Я даже начала пописывать для «Йога Джорнал» — рецензировала для них серьезные книги о поиске своего пути и судьбы. Мне приходилось находить общий язык с самыми разными редакторами: в «Нейшн» моим начальником был капризный интеллектуал, в «Ньюсдей» — простодушные любители всякого чтива. Мне снилось, что я хожу на пикники с редакторами из «Ньюсдей». Они наверняка оценили бы мой картофельный салат.

Я стала ловить себя на том, что пытаюсь втиснуть работу в любой свободный промежуток времени. В час ночи я делала заметки в блокноте у кровати, за завтраком проходила собеседование по телефону, усадив Люси на колени, за столиком у двери в детскую балетную студию стучала по клавиатуре ноутбука. Всегда с отчаянием человека, не уверенного, сможет ли он уложиться в срок.

Однажды вечером, сдав рецензию, сплетенную из таких вот десятиминутных урывков, я лежала на диване и смотрела сериал. Но сюжет уплывал от меня. Тогда я решила, что не могу больше терпеть. Меня бесило, что я должна выпрашивать у Брюса дополнительное рабочее время, что предполагалось, будто он один у нас работает полный день, и точка. Я поклялась, что найду с кем оставить Люси и организую себе нормальный рабочий график.

Я выключила свой сериал и пошла сообщить об этом Брюсу, который в гостиной читал книгу на рецензию.

— Знаешь что, — сказала я, — я хочу больше работать.

Его глаза подернулись поволокой, как будто между нами опустился занавес.

— Тогда почему бы тебе не устроиться куда-нибудь работать по вечерам раз в неделю?

— Почему бы тебе не устроиться?

— Я и так работаю! — Он потряс своей книжкой и блокнотом, в котором делал заметки. Он всегда делал тщательные заметки, когда читал книгу. Меня это страшно бесило. Сама я рецензировала книги, пользуясь чудной сложной системой загнутых страниц, записок на полях и вороха напоминалок на салфетках. Его педантичные заметки казались ненужной волокитой и хвастовством: мол, посмотрите, какой я суперпрофессионал.

— Я слишком устаю, чтобы работать по вечерам, — сказала я. — Люси меня изматывает! С ней нелегко, между прочим!

— Я не могу нарушить свой контракт. Я должен нас обеспечивать. Я один. Без твоей помощи.

— Так значит, твоя работа важнее моей, потому что ты больше получаешь?

— Ты хочешь, чтобы я вслух сказал, что ли? Да! Важнее!

— Да ладно! Как мне, по-твоему, развивать свою карьеру, если нет времени даже поработать?

— Не знаю, но знаю одно: я не могу пожертвовать своим рабочим временем, чтобы ты писала статейки для «Йога джорнал».

Я бросила на него испепеляющий взгляд, не в силах поверить, что он сказал такое вслух. Не так часто в браке случаются моменты, когда хочется вылететь из комнаты, оглушительно хлопнув дверью, но сейчас был как раз такой случай.

Я посидела на крыльце, потом прогулялась по окрестностям. Никогда раньше Брюс не проявлял ко мне такого неуважения. Я чувствовала себя униженной. И очень одинокой.

На следующий день Брюс разбудил Люси, как всегда. Я встала через час, забыв, как и всегда, поблагодарить его за лишний час сна. Почитала книжку Люси. Без пяти девять сварила две чашки кофе — одну для Джоэль, когда та придет ровно в десять. Мы с ней посидели несколько минут, а потом я пошла в кафе, открыла ноутбук и попыталась вспомнить, что там собиралась написать о романе Джейн Стивенсон. Кажется, он мне очень понравился, только вот я напрочь забыла чем.

12. Баласана[19], часть 3

К 1977 году всё в нашей жизни устаканилось. В течение школьного года мы жили в нашем доме в тенистом Лорелхерсте, где ничего не происходило. Ходили в крутую школу вместе с приличными детками из приличных семей. Ездили из одного родительского дома в другой, охотно соглашаясь ночевать там, где нам говорили. А летом жили на яхте или недалеко от коммуны хиппи в Порт-Гэмбл или в курятнике на островах Сан-Хуан.

Мой отец устроился на работу в центре города, в пиар-конторе, которую сам же помог основать. (В юности я там работала и часто слышала от сотрудников, что он был самым лучшим начальником в мире.) Обычно он носил костюм и, несмотря на бакенбарды и длинные волосы, так и остался офисным работником. Он был человеком своего времени, человеком Запада. Его отец начал с нуля и сделал состояние в меховом бизнесе, а теперь и он стал профессионалом. На Западе всё так и бывает.

Но теперь его жена ушла от него, ушла к мужчине на шестнадцать лет его моложе, к мужчине, который был представителем совершенно нового времени. Отцу пришлось начинать жизнь заново — в одиночестве. Он медленно построил эту новую жизнь, построил ее сам. В ней были работа, каникулы в горах, любимые книги. И мы — мой брат и я. Мы тоже отчасти строили эту жизнь вместе с ним. Странное это было занятие — строить новую жизнь.

Отец жил в маленьких домиках на воде и часто переезжал. Когда мы ездили к нему в гости, то целыми днями были на улице — бегали под дождем, который падал с неба почти невидимыми струйками, и вдыхали запах креозота, запах доброго, тяжелого труда. На безлюдном пляже мы играли в прятки, только вот прятаться там было негде.

Наконец папа нашел постоянное жилье — дом-лодку на озере Юнион, самом урбанизированном озере в мире. В другой части Сиэтла порой возникала иллюзия, что ты находишься за городом. Например, там, где мы жили с мамой (а когда-то и всей семьей), парки, лужайки и берег озера Вашингтон смахивали на типичную сельскую идиллию. Даже выдры рыли норки на берегу, а над головой пролетали стаи диких гусей.

Но на озере Юнион все было совсем по-другому. По его берегам вверх карабкались многоквартирные дома; дома-корабли и верфи ютились вдоль его кромки. Вдоль одного берега на восток вело шоссе, вдоль другого, на запад, — старая дорога. Озеро было такое грязное, такое непоправимо городское, что это даже успокаивало. Несмотря на потрепанный вид, грязное серое городское озеро Юнион не притворялось кусочком дикой природы. Озеро Вашингтон было окружено деревьями, зеленью и находилось на открытом участке. Всё как в дикой природе. Но озеро Юнион не было диким. Его даже озером-то назвать можно было с трудом. Скорее мокрой холодной лужей между автостоянками.

Глядя на юг с палубы папиной лодки, на озерную гладь и торчащие прямоугольники небоскребов за ней, мы видели только серость. Может, нужно не только синее небо, чтобы вода стала синей, а еще зелень деревьев? Озеру было всё равно, оно не знало, оно просто продолжало быть серым. К западу из папиной лодки открывался обширный вид на старый газовый завод — черно-коричневое страшилище, которое словно построил сам дьявол. Большая и ухоженная зеленая лужайка вокруг завода делала его еще страшнее — как ржавый капкан на прилавке с пирожными.

На берегах этого серого, очень настоящего городского озера мой папа нашел свой дом. Его лодка была обита деревом снаружи и книжными полками изнутри. Там было столько книг, картин и пластинок, что обитателя дома можно было бы принять за представителя богемы, если бы не царившая повсюду патологическая чистота.

Книжные шкафы ломились от книг, посвященных различным интересам отца, ни капли ни эзотерическим: история Германии, футбол, скалолазание, горные лыжи, туризм, фильмы Вуди Аллена и поэзия Элизабет Бишоп.

Еще у него была корзинка с камнями из разных походов. Коллекция билетиков с горнолыжных подъемников, некоторые еще из 1950-х. Целая стена была увешана фотографиями его родителей, братьев, детей. Всё сияло чистотой, порядком, опрятностью; если бы Линней[20] жил в доме-лодке, именно так выглядело бы его жилище.

На маленькой корабельной кухне была только та еда, которую ел папа, а питался он, как ребенок: пшеничные подушечки на завтрак, яблочное пюре, каши и паста, которую мы тогда еще называли макаронами. У него всегда были залежи толстых белых хлебцев размером с блинчик — рисовые крекеры; мы с братом их обожали, особенно с толстым слоем джема. Есть в доме отца было здорово — недостатка в мучном мы не испытывали.

Всё на этой лодке было подобрано и организовано для одного человека: моего папы. Это были его владения.

Папа был высоким мужчиной с продолговатым лицом и нимбом черных с проседью волос. Рост и шевелюра придавали ему сходство с особами королевской крови, и недаром: ведь, несмотря на свой аскетизм, в душе папа был королем. Его царство состояло из одного подданного: самого себя. Он делал, что хотел, всё время, и верил, что так же должны жить и остальные. Он проживал жизнь с безразличием французских монархов: как вам будет угодно. В отношениях с бывшей женой (точнее, просто с женой, которая теперь жила на другом конце города) это здорово помогало. Как бы такой номер прошел с реальной женой, не уверена.

На лодке была только одна вещь, которую выбирал не отец. Предыдущий владелец установил водяную кровать. Водяная кровать — предмет мебели, который не так уж легко установить, а при желании вынести с маленькой лодки, пришвартованной в конце узкой деревянной пристани. Поскольку комнаты для гостей в доме не было, мы с братом спали на отцовской кровати, когда приезжали, а сам он — на диване. Мы качались на двойных волнах: в кровати и на озере.

У него не было девушки, никогда не было девушки, по крайней мере пока мы не перешли в старшие классы. Нас всегда было трое: он, я и Дейв.

Когда я ездила к отцу, то всегда брала с собой книгу. Вообще-то я всегда брала с собой книгу, куда бы ни ехала. В детстве, если надо было загадать желание, например когда падает звезда или видишь белую лошадь или находишь камушек с дырочкой, я всегда загадывала одно и то же: чтобы у меня была сила проникнуть в любую книжку, какую захочу, и поселиться там.

Думаю, мне нравились правила. Книги — закрытая Вселенная. В них всё всегда происходит по одному сценарию. Герои предсказуемы, как хорошие, так и плохие. Очутись я внутри книжки, эти правила распространялись бы и на меня. Я тоже стала бы персонажем. Личная воля не имела бы никакого значения. Именно об этом я мечтала: точно знать, что нужно делать.

Я читала, сидя на скалах и в лодках. Носила книги в рюкзаке на многие мили, далеко-далеко. У меня есть фотография: мне лет двенадцать, я веду трактор и одновременно читаю книжку.

Да брось ты свою книжку и оглянись! Разве тебе не интересно, что там? Я ненавидела, когда родители так говорили (оба, не сговариваясь); не нужны мне были их интересности. Я приехала с книжкой и хотела читать книжку. Неужели мне не интересно увидеть мир, спрашивали они. Нет уж, спасибо. И так повидала довольно.

Любимых книг у меня было два-три десятка, и я читала их и перечитывала. Но книгой номер один были «Маленькие женщины»[21]. Другие были ручейками, струйками, речушками, растекавшимися в моей голове тонкой паутинкой. Но «Маленькие женщины» — о, то была моя Миссисипи. Главная река материка.

Я едва ли была первой девочкой, отождествившей себя с Джо Марч, но тогда я об этом не догадывалась. Не знала, что и другие девчонки читают и узнают в Джо себя. Нет, нас таких было только двое. Джо, храбрая и начитанная. С длинными каштановыми волосами — единственная ее по-настоящему красивая черта, как говорила ее мать. Джо писала рассказы, жевала яблоки и воображала, что ветка дерева — это лошадь. Она жила со своей мамулей-святошей Марми, взрослой и серьезной сестрой Мег, болезненным ангелочком Бет и дерзкой талантливой красоткой Эми.

Джо была отражением моих слабостей и странностей, облеченных в пылающий наряд храбрости. Ее любовь к чтению, писательству, ее фантазии — всё это свидетельствовало о том, что она ищет своё «я», и это «я» не желало считаться с обычаями времени. Джо было плевать на наряды; она каталась на коньках, носилась и лазала по деревьям. Обычные занятия для девчонки из моего времени, но в эпоху Джо они выглядели революционными. Образ маленькой бунтарки меня устраивал; я решила, что могу быть толстой девочкой и храброй проказницей одновременно.

Джо вечно старалась быть хорошей, но и вечно рисковала опростоволоситься. Вспоминая книгу сейчас, я понимаю, что меня больше всего привлекала именно эта борьба, старания быть правильной. В «Маленьких женщинах» было вполне конкретное понятие о том, что такое хорошо, и меня это радовало. Что значит быть хорошей, в книге определялось ясно: делать добрые дела и не драться; играть с сестрами; уважать старших; помогать бедным. Джо знала, как себя вести, просто иногда у нее не получалось следовать всем правилам.

Я жила нервной жизнью ребенка матери-одиночки; так тонко чувствовала ее нужды и желания, что не знала толком, чего хочу сама. (Единственное, чего мне действительно хотелось, — больше читать, больше читать, больше читать.) Кроме того, я существовала в постоянно меняющемся поле обстоятельств. У меня была полная семья, а вроде бы и нет. Мои родители были в разводе — но как бы и нет. У меня был отчим — или не было? Книги были нужны мне, чтобы ничего не менялось. В них был порядок, и жизнь представала управляемой, регулируемой. Книги были моей постоянной семьей. Девочки Марч были моими сестрами, а Марми — моей мамой.

Еще одной постоянной в моей жизни был брат, который вместе со мной переживал все перемены. Дейв не прятался в мире книжек. Вместо этого он справлялся со всеми ситуациями без промедления. Его плащом супергероя стало умение действовать — он научился все делать сам.

У них с отцом была особая связь, которую я неохотно принимала: они вместе делали всякие вещи. Катались на лыжах, ходили в походы и на рыбалку. Я тоже ходила с ними, но как прилипала, за компанию. Дейв же все эти занятия постиг в совершенстве. В конце концов он удивил даже отца, по крайней мере с точки зрения физической сложности — категории, столь важной для мужчин, — и отправился в альпинистский поход в каньоны Йосемит и Эльдорадо, а потом лазать без страховки в Шамони и кататься на лыжах в диких местах, в Каскадных горах, горах Васатч и Альпах. Он рассекал по холмам на подбитых шкурами лыжах и спускался по горе невозможно прекрасным шагом телемаркера.

Я вечно плелась следом, отчаянно стараясь изо всех сил. У меня были клочковатая рваная стрижка и пузо. Поэтому книги были для меня самым подходящим местом обитания. Я убегала туда так часто, как могла.

Августы мы всегда проводили с отцом и ездили в путешествия или ходили в походы. Аляска, остров Ванкувер, побережье Орегона, а когда стали постарше — горы Уайт-Клауд в Айдахо и Энчант-ментс в Северных Каскадных горах. Мы с братом были не разлей вода. Спали вместе, повалившись в кучу. Вместе играли. Ругались, читали, дрались, рисовали, ели вместе. Лежа в нашей слегка провонявшей палатке в мшистой роще, мы читали, пока папа рыбачил рядом на озере. Я во второй или третий раз перечитывала «Из путаной картотеки миссис Бэзил Э. Франквайлер»[22]. Если вы читали эту книгу, то наверняка помните письмо, которое миссис Франквайлер пишет адвокату Саксонбергу. Если не читали — сейчас же бросайте начатую книгу и бегите читать «Из путаной картотеки»! Моему восьмилетнему разуму это вымышленное письмо казалось шедевром. Оно было написано сухим официальным языком и пронизано остроумием и сарказмом. Шутки и колкости были мастерски запрятаны между строк. Мне так нравилось расшифровывать тайный язык письма — оно было похоже на взрослый документ, но смешное и про детей. Мне это казалось самым прекрасным на свете. Чтобы лучше оценить юмор этого письма, надо прочесть его вслух. Так я и сделала дождливым вечером в мокрой палатке на нашей альпинистской стоянке в Каскадных горах.

— «Моему адвокату, Саксонбергу», — зачитала я. Дойдя до конца, воскликнула: — Здорово, правда?

— Смешно, — ответил брат. А потом сделал роковую ошибку: — Ты хорошо читаешь.

После этого я читала ему это письмо раз пятнадцать, а может, двадцать и тридцать. После раза пятого он взбесился. Потом стал бить меня кулаками. Потом игнорировать. Потом сам прочел несколько раз, чтобы показать, как это делается.

Проблема была в том, что ему некуда было от меня скрыться. Мы стояли на горном перевале. Лил дождь. Любой, кто когда-либо стоял с палаткой на северо-западе США, знает, что нельзя выходить наружу во время дождя: ведь если промокнешь, то никогда, никогда уже не высохнешь. Мы в буквальном смысле оказались заложниками природы. Папа, которого погода как будто не касалась, сидел себе рыбачил.

Уверена, для моего братца тот день был аду подобен, но я ликовала. В одной палатке со старшим братом и с папой неподалеку, я слушала свой голос, звенящий остроумием и колкостями на всю нейлоновую палатку.

Папа вернулся с рыбалки.

— Дождь кончился, — сказал он.

Брат открыл палатку и недоверчиво выглянул наружу. У него были золотистые кудряшки, которые он носил диким, как у африканца, нимбом, и зеленые глаза. Даже тогда он был очень хорош собой. Хотя он был старше меня на пару лет, я была крупнее. Дейв был аккуратным, сдержанным, любил порядок. В любом виде спорта добивался успеха. Он мог, наверное, всё. Рядом с ним я казалась толстой неумехой.

— Я на улицу, — сказал он.

Так наши чтения и кончились. Папа выпотрошил рыбу на берегу озера — это было задолго до того, как рыбу придумали ловить и сразу отпускать. Теперь он показывал Дейву, как очищать ее от костей. Он разрешил ему зажечь маленькую горелку.

Я же еще немного почитала, слушая свой голос, а потом вышла к ним. Папа, сидевший на бревне, усадил меня себе на колени и дал прислониться к груди. Он умел обнимать меня, не касаясь. Теперь я думаю, он делал это из учтивости. Папа любил одиночество и понимал, что даже в семье людям нужно личное пространство.

13. Ардха чандрасана[23]

— Что будет на обед, красавица мамочка?

Я склонилась над унитазом, только что вывернув свой желудок наизнанку — вплоть до того, что пошла жидкость, похожая на лимонный сок, видеть которую пред глазами было не слишком приятно. А моя дочь, которой исполнилось два с половиной, стояла на пороге и спрашивала, что у нас на обед, видимо еще вжившись в образ принцессы.

Меня рвало уже второй раз за день. Я уже не обращала внимания. Подумаешь, событие.

— Лапшу, — ответила я, — и яблоки.

Я снова была беременна. Это случилось не по ошибке. Эта гениальная идея получила воплощение на заднем сиденье арендованной машины, стоявшей на грязной дороге на западе Кауаи, пока мои родители сидели с Люси в бунгало. Грязь, разумеется, была красной. В небе висел белый лунный диск, расплывающейся дорожкой отражавшийся в море. Мы взяли напрокат огромный джип — журнал оплачивал все расходы. Брюса отправили на задание: он должен был взобраться на Вайалеале и написать об этом статью. Более благоприятную ситуацию для зачатия трудно было представить.

На этот раз правила беременности я знала назубок. Какая самая полезная еда — знала. Никакого алкоголя — знала. Пить много воды, никакого мягкого сыра и копченой рыбы — знала, знала, знала. Назовите любое правило — я соблюдала их все. Во-первых, потому, что однажды уже почти потеряла ребенка и готова была молиться любым богам, где угодно, лишь бы с этим всё было в порядке. Во-вторых, потому что привыкла соблюдать правила. Привыкла, что дети важнее взрослых. Я знала, что моя задача — делать всё правильно, и неважно, хочу я этого или нет.

Так было не всегда. В первую беременность я презирала попытки ребенка ограничить мою свободу и все девять месяцев провела под девизом «какого черта?». Моё тело отнимали у меня. В нем поселился кто-то еще! Я никак не могла свыкнуться с этим сюрпризом.

Ощущение потери контроля над собственным телом умножалось благодаря тому, как ко мне относились окружающие. Каждый день список пополнялся новыми поползновениями на личную жизнь. Незнакомые мужчины трогали мой живот. Бариста в кафе в здании моего офиса заявил, что черный чай с сахаром, «возможно, не самый лучший выбор» для меня. Мы поднимали тост за именинницу, и мой друг, работавший врачом, мягко, но настойчиво отобрал у меня бокал с шампанским.

Моё тело стало не более чем вместилищем — не только для растущего малыша, но и для мнений, суждений и правил, которыми делились все окружающие без исключения. Я поняла, что мне это совсем не нравится. Меня особенно удивляло и обескураживало лицемерие либерально настроенных граждан по отношению к беременности. Повсюду либералы втолковывали мне, что здоровье малыша важнее моего собственного, и объясняли почему. Книги вроде «Чего ожидать, когда вы ждете ребенка»[24], вроде бы написанные с учетом прав женщин, были глубоко пронизаны этой двусмысленностью о женском теле и о том, кому оно принадлежит.

Я начала читать «Чего ожидать» и похожую литературу с настроем атеиста, читающего Библию, или П. Дж. О’Рурка[25], читающего коммунистический манифест. Выискивала слабые места. «Чего ожидать» и похожие учебники, украшенные блеклыми карандашными рисунками женщин в бесформенных свитерах из стопроцентно натуральных волокон, были воплощением тенденций либеральной культуры деторождения. Основной посыл: потребностям ребенка нужно потакать, свои собственные — подавлять.

Всё, что доставляло беременным удовольствие, было строго запрещено. Каждый раз, когда я открывала банку газировки, мы с мужем хором запевали: «Сладким газированным напиткам нет места в диете беременной женщины». Или лучше я процитирую леденящий душу пассаж: «Прежде чем закрыть рот и прожевать любую пищу, подумайте — это ли лучшее, что я могу дать своему ребенку?» Даже секс решительно переставал быть прекрасным и грязным занятием — теперь его место было на пыльной полке супружеских обязанностей и именовался он «занятиями любовью». Секс во время беременности, гласила книга «Чего ожидать», предназначался вовсе не для наслаждения. Нет, его целью было «укрепление отношений» и «подготовка к схваткам и родам». (Каким образом? Может, имелось в виду, что во время секса всё там внизу расширяется?)

Мне казалось, что либералы с их постоянной одержимостью благополучием малыша в этом отношении подошли опасно близко к консерваторам, что репродуктивная политика имела форму круга, а не черты. И левые, заходя с совершенно другого конца, в итоге пришли к тому же выводу: желания и потребности женщины вторичны в сравнении с желаниями и потребностями ребенка. Ребенок всегда представлялся в виде отдельной независимой сущности, чьи нужды затмевали потребности матери.

Лежа на диване, я шептала, обращаясь к животу: «Знаешь, у мамочки тоже есть роль».

Но теперь, когда у меня уже был ребенок, меня это больше не шокировало. Я была решительно настроена соблюдать все правила. Также я стала уделять больше внимания Люси. Работа меня больше не интересовала; никуда ходить не хотелось. Даже Брюс стал посторонним в моем новом проекте: родить нового малыша и урвать как можно больше времени с дочерью, пока она еще единственный ребенок. Время ползло, как тесто по сковородке, медленно и сладко.

Это было прекрасное и скучное лето, полное бесформенных дней, когда время становилось моим материалом и обузой, как огромный рулон ткани, который всё разматывался и разматывался. Когда всё шло хорошо, я обращала время себе на пользу, придумывая маленькие ритуалы: послеобеденный «праздник тостов», когда мы ели столько тостов, сколько хотели. Я также устраивала сеансы «платной игры» по утрам — платила сама себе деньги за то, чтобы поиграть с дочерью в мягкие игрушки. В течение двадцати минут — на большее меня не хватало. В конце этих двадцати минут скука казалась бесконечной, как космос. Мне казалось, что меня затягивает в черную дыру.

Так как я много сидела дома, Лиза повадилась оставлять Сэма, чтобы самой пойти на йогу. Каждый день она садилась в свой джип и ехала в йога-студию, которая находилась в том районе, где мы жили до того, как завели детей. У людей, ходивших в ту студию, не было детей. Это были сплошь молодые люди или того же возраста, что и мы, но без детей, то есть, по сути, те же двадцатилетние, только с парой морщин и более внушительным счетом в банке. Эти могли позволить себе петь мантры хоть каждый день, ведь у них была куча времени — куча времени, чтобы оставаться после занятий, распивать бесконечные чаи и вино и общаться.

Лиза стала возвращаться после йоги всё позже и позже. А еще она худела. Ничего не ела. Мне после йоги хотелось навернуть бургер, а в Лизе пробуждался аскетизм. Я на ее руки могла смотреть часами, как завороженная. Она ни на секунду ни останавливалась — то делала стойку на руках у стены, то падала в мостик из положения стоя. Всех развлекала.

При этом она всё больше и больше отдалялась от Стива. Я совсем перестала видеть их вместе. Они перекидывались детьми и нужной информацией и становились все более чужими день ото дня. Если бы я снимала фильм, они ни разу бы не попали в один и тот же кадр.

Я тем временем не отвлекалась и была полностью сосредоточена на Люси, на своем маленьком мирке, которому вскоре предстояло пополниться. Я достраивала его и улучшала.

В первую беременность мы не стали выяснять пол ребенка. Мне казалось, что предвкушение как-то облегчит роды. (И это единственное, в чем я не ошиблась.) На этот раз мы собирались сделать то же самое.

Но однажды летним днем Люси каталась на трехколесном велосипеде в патио, и мы сообщили ей, что у нас будет малыш.

— Ребенок! Ребенок! Я так рада! — У Люси была особенность: она всегда говорила именно то, чего от нее ждали.

Меня это умиляло, забавляло, но и чрезвычайно тревожило.

— Надеюсь, будет девочка! — добавила она.

И вот, когда настало время делать УЗИ, мы взяли Люси с собой. В здании, соседнем с тем, где она родилась, она смотрела на экранчик, пока молоденькая девица с выщипанными до состояния несуществующих бровями водила холодным прибором по моему животу. Потом девица объявила:

— Смотрите! У него пенис!

— Ох, — отвечала Люси, — жалко. Ну ладно.

Я попробовала сходить на йогу для беременных. Йога для беременных — не йога. Это девять женщин, разлегшихся на полу в солнечной комнате и пускающих газы. Я зареклась ходить туда снова. У меня тоже была гордость.

Поэтому я продолжала посещать обычные классы. Заниматься йогой в беременном состоянии было забавно. Люди меня избегали. Фрэн очень любила парные практики: мы находили себе партнеров, а потом тянули друг друга за ремешки и поправляли в позах. Я (снова!) почувствовала себя толстой девочкой в углу, с которой никто не хочет объединяться в пару. Когда приходило время выбирать партнера, мои товарищи по залу обходили меня стороной, глядя через мое плечо, словно выискивали знакомого на вечеринке. Наверное, они просто боялись как-то мне навредить.

Так и получалось, что я всё время оказывалась в паре с человеком самых необычных габаритов. Был у нас один парень, Филип, страшно высоченный — выше норвежского фермера. Была Сабина — какая-то вся бугристая, с фиолетовыми волосами и потрясающим гардеробом, состоящим из реально древних маек «Нет атомной бомбе!». И девятилетний мальчик, необъяснимо появлявшийся в классе время от времени. Все они были моими партнерами.

Но с беременностью уменьшилось не только количество моих потенциальных партнеров, но и репертуар асан. Кое-какие изменения были очевидны — например, планка отпадала сразу по техническим причинам: некуда деть живот. Позу собаки стало делать утомительно, она часто перерастала во что-то вроде позы ребенка с широко разведенными коленями. Но я не сдавалась. К октябрю в моей практике осталось всего три-четыре позы. Любимыми оставались стоячие балансы — теперь, когда я значительно потяжелела, мне стало понятно, почему их называли балансами!

Особенно привлекала и веселила меня ардха чандрасана — поза половины луны. В ардха чандрасану входили из треугольника. Нужно было согнуть переднюю ногу (допустим, правую) и, потянувшись правой рукой, опустить ее на пол чуть за стопу. И, опираясь о пол кончиками пальцев правой руки и правой стопой, выпрямить правую ногу и вытянуть левую вверх! При этом туловище необходимо было разворачивать к потолку, а левой рукой тянуться высоко. Эта поза была воздушной, занимала всё пространство, была такой открытой, такой смелой. И очень смешной, если делать ее с выпирающим пузом. Про корональную плоскость можно было на время забыть!

Чтобы удержаться в ардха чандрасане, нужно тщательно сосредоточить внимание. Для этого необходимо устремить взгляд в одну точку и не давать ему блуждать — такой взгляд называется дришти. А полное сосредоточение в йоге носит имя дхараны.

Раскрытия, ощущения полета в позе, расширения грудной клетки, «расправленных крыльев» и легкости в теле было невозможно достичь без дришти. Когда взгляд устремлялся в одну точку на стене, руки и ноги сами раскрывались широко. С блуждающим взглядом вся поза терялась, и тело превращалось всего лишь в груду конечностей на полу, утрачивало способность летать. И желание взлететь.

Когда во время выполнения позы я думала о ребенке в своем огромном животе, о ребенке, которого защищал от падения всего лишь мой взгляд, мое усердное сосредоточение, у меня кружилась голова.

Люди считают йогу скучной. Это одно из главных возражений в адрес йоги. Йога действительно скучна, если не практиковать сосредоточение. Если просто войти в позу и позволить уму блуждать, ждать, когда же все это кончится, йога действительно становится страшно скучной. Однако стоит сосредоточиться, как скука отступает и асана превращается в самое увлекательное занятие на свете, в единственное увлекательное занятие. Чем больше практикуешь сосредоточение, тем проще кажется мир. Есть лишь ты и объект концентрации.

У подобного сосредоточения есть парадоксальное следствие: фокусируя внимание на одном объекте, вы тем самым повышаете свои шансы выйти за пределы материального мира. Мир объектов растворяется, а вы переходите на следующую из восьми ступеней йоги, достигая трудноуловимого состояния дхьяны, или истинной медитации.

В «Йога-сутрах» этот процесс описывается так:

«Практика сосредоточения замыкает сознание в узкой зоне. В состоянии медитативного сосредоточения поток восприятия направлен на единственный объект. Когда остается лишь природа и сущность объекта, а сам он становится как бы бесформенным, происходит объединение. Концентрация, медитация и объединение с одним объектом — эти три состояния идеально дисциплинируют сознание. Когда постигнута дисциплина сознания, возникает мудрость».

Концентрация, которую воспитывают в нас асаны, приносит немедленные и заметные результаты. Мы все когда-нибудь чувствовали эффект сосредоточения, будучи полностью погружены в работу: все тревоги отступают, повседневная жизнь и даже время кажутся неважными. В «Бхагавад-Гите» Кришна говорит Арджуне: «Если твой ум неспособен постичь меня, ищи встречи со мной посредством практики йогической концентрации».

Как и в прошлый раз, Брюс стал шелковым, когда я забеременела. Он приносил мне водичку в постель. Покупал шоколадки. Готовил большие порции безвкусной еды. Не забывал делать комплименты.

Но сейчас, оглядываясь, я почти не помню его в тот год. Я помню только Люси. Я так зациклилась на ней, как будто это было моей работой — до появления второго ребенка проводить время с Люси с девяти до шести. И если Брюс в мой круг внимания не входил, ничего страшного. Ведь куда важнее быть матерью, чем женой. Не так ли?

Как-то раз я проезжала мимо дома Лизы и увидела ее на крыльце — она стояла и смотрела на дом. На ней были обтягивающие штанишки для йоги и майка с бретельками; она выглядела очень изящной и очень сердитой. Я вышла из машины.

Лиза взглянула на меня, потом подняла руки, как прекрасная птица — крылья, погрозила своему дому и проорала:

— Да пошли вы все на…

Судя по всему, с естественным родительством в Лизином случае было покончено. Сказать мне на это было нечего. Лиза уехала на йогу. Я же отправилась домой — сидеть с Люси и ждать неизбежного.

14. Пранаяма[26]

Может, мне просто казалось, но Фрэн в последнее время стала давать много пранаям. Пранаяма — «йога дыхания», как ни уставала повторять Фрэн. Теперь мы по ползанятия делали дыхательные упражнения.

Например, старое доброе попеременное дыхание правой и левой ноздрей — оно нравилось мне, как и всегда.

Еще мы делали трехчастное дыхание — по словам Фрэн, оно тонизировало сушумну, а кто ж не хочет, чтобы сушумна была в тонусе? Это дыхание делалось так: нужно было вдохнуть от низа живота и задержать дыхание, затем поднять вдох выше, в область солнечного сплетения, и снова задержать и, наконец, вдохнуть грудной клеткой и задержать. Потом просто сделать полный выдох.

Иногда мы делали капалабхати — дыхание кузнечных мехов. Нужно было ритмично и мощно выдыхать, а вдохи происходили сами собой. От капалабхати у меня кружилась голова, но по-хорошему, как когда кислота начинает действовать.

Когда Фрэн объявляла, что мы будем делать пранаяму, она как-то особенно пристально смотрела на меня. А однажды после класса сказала:

— Ты заметила, что в последнее время мы много занимаемся пранаямой?

— Да, мне очень нравится.

— Это для тебя.

— Для меня?

— Да, тебе пригодится.

— Но я буду делать кесарево. В прошлый раз тоже было кесарево, вот и сейчас.

Кажется, она немного расстроилась, но быстро повеселела. Она никогда не унывала, наша Фрэн.

— О. Но всё равно занимайся. Результаты тебя удивят.

Меня воспитывали, подчеркивая, что я «особенная» — и если вам столько же лет, как и мне, и вы росли в небедной американской семье, скорее всего, то же можно сказать и про вас. С малых лет нам внушали, что мы — чудо-детки. И мы доказывали нашу уникальность, проявляли наши «особенные» качества. Мастерили поделки из фетра. Вставали на табуретки в детском саду и распевали во весь голос. Вели дневники, едва выучив алфавит.

Поскольку моя мать была мало того что хиппи, а еще и порядком старше остальных хиппи, и меня отдали в прогрессивную частную школу, я оказалась на гребне этого движения. Идея о том, что в каждом ребенке есть что-то «особенное», была не просто направлением педагогики. Это была религия, ее можно было бы назвать «О, Чудесный Ты».

Убежденность современных женщин в том, что каждая из них особенна, достигает апогея в момент родов. Каждая история о родах уникальна, ужасающа и полна героизма и почему-то является достоянием исключительно роженицы — не ребенка или, упаси боже, мужа. Эти женщины как будто первыми в истории нашей планеты рожают, даже если это их третьи или четвертые роды. Независимо от подробностей рассказа, суть его всегда одна: не могу поверить, что это произошло со мной!

Не могу привести эквивалент подобного переживания из мужского арсенала. Разве что истории о том, как кто облысел. Ни один мужчина не может поверить, что это произошло с ним! Он словно первый мужчина в истории, который взял и облысел. У меня есть приятель, он начал лысеть еще в колледже. Тогда люди еще писали друг другу бумажные письма, и у меня есть целая стопка, изрисованная диаграммами скорости выпадения волос. («Обрати внимание на устойчивый рост, диаграмма А».)

Каждые роды — как и облысение — представляются их героине самым драматичным в мире событием. Никогда в жизни вы не услышите, чтобы женщина сказала: «Да, всё прошло нормально. Попыхтела немножко, и дело с концом». (Так же, как никогда не услышите от мужчины что-то вроде: «Подумаешь, повыпадало немножко волосьев спереди, эка невидаль».)

Однако, дорогой читатель, думайте что хотите, но рождение моих детей действительно было особенным. Это не я одна говорю. И говорю не с позиций принцессы, застрявшей в сказке о собственной уникальности, — о нет. Ведь мои роды были сущим кошмаром.

Итак, оставалось еще несколько недель до рождения малыша, и я решила бросить Брюсу кость. Последняя возможность перепихнуться, прежде чем ребенок появится на свет и мое тело превратится в бесформенную доилку. Мы попыхтели минут двадцать, посчитали мероприятие успешным и легли спать.

В три часа ночи я почувствовала, что что-то не так. Резкая, но глухая боль, как будто далеко-далеко взорвалась планета. Я растрясла Брюса, и, когда он стряхнул с себя остатки сна, мы позвонили моей маме и Ларри. Те сразу же приехали и легли спать на двух диванах в ожидании того момента, когда утром проснется Люси. Надо было им спать, скрестив руки на груди, как благородным рыцарям в услужении у королевы.

Мы с Брюсом тем временем очутились в какой-то комнате. В больнице много комнат, о существовании которых вы даже не подозреваете, где ведутся разные разговоры. В нашей комнате нам рассказывали о кесаревом сечении, которое мне предстояло. Сначала рассказали, а потом нам пришлось ждать, пока освободится операционная. Или ОП, как они ее называли. Врачи что, боятся слов? Зачем все время заменять их сокращениями?

Вошла хмурая медсестра-ирландка, точно телепортировавшая-ся из 1948 года.

— Вечером накануне было что-то необычное? — спросила она. Ну как она узнала?

Я поспешно ответила «нет», как виноватый подросток, которым в глубине души до сих пор и остаюсь. Но Брюс сказал:

— Мы занимались сексом.

Медсестра поджала губы:

— Сексом?

Брюс кивнул. Теперь и у него был виноватый вид.

— Хм… Что ж, видимо, придется доставать этого ребенка.

И она бесчеловечно ушла, не оставив нам даже журналов.

Мы долго сидели в той комнате. Несколько часов. Мы были там так долго, что пришли мама, Ларри и Люси — посетители из другого времени, с другой планеты.

В ОП, как я теперь сама называла операционную, разрешалось взять с собой лишь одного члена семьи. Рядом с моей каталкой шагал Брюс. За ним следовала мама, которая каким-то образом тоже просочилась внутрь.

Анестезиолог достал большую иглу и вколол мне, точнее, моей капельнице, которая теперь была частью меня, здоровенную дозу какого-то лекарства. Меня тут же словно прижало огромной тяжестью, начиная от ног. Как в медитации, которую мы иногда делали на йоге под диктовку Фрэн, тяжесть переместилась в лодыжки, бедра, область талии; положила огромную руку мне на грудь, а потом прокатилась по рукам до самых кончиков пальцев. И каким-то чудом остановилась вровень у шеи, не затронув голову. Всей силой я пыталась пошевелить руками, но их словно пристегнули к столу. На меня навалилась темная тень, и лишь голова осталась на свету.

Выше талии натянули шторку, чтобы я не видела, что там происходит. Мне всё было знакомо еще по прошлому разу: яркие лампы на потолке, снующая толпа людей в масках, странная атмосфера, как на вечеринке. Хорошо, что мама осталась, потому что как только меня начали резать, Брюс заглянул за шторку и, шатаясь, вышел в коридор, где, как мне потом сообщили, грохнулся в обморок. Как викторианская барышня. Лишь через несколько лет он сумел заставить себя рассказать, что тогда видел за шторкой, и даже тогда сделал это с большой неохотой. Его ответ был «супница крови».

Без Брюса операционная сразу показалась более стерильной, больше похожей на операционную и меньше — на место рождения живого человека. Без него было лучше. Моей задачей было полностью отделить себя от тела и эмоций. Пока Брюс был рядом, сделать это было сложнее. По моему опыту, не стоит относиться к операционным иначе как с полной, ледяной серьезностью. Атмосферу операционной нельзя загрязнять человеческими эмоциями. Я понимала, что всё это мои фантазии, но вместе с тем была рада, что Брюс и его эмоции устранены. Теперь можно было отключить и мои. Я могла спокойно выполнять свою задачу (то есть просто лежать там), не отвлекаясь на раскрасневшиеся щеки мужа и его лихорадочные глаза над квадратиком хирургической маски.

Мама принялась за дело и применила свой материнский дар: говорить нужные вещи в нужное время. Она держалась невозмутимо, как сами хирурги, и держала мою руку своей холодной рукой. Она сразу же поняла, что у нас с ней сейчас одна задача: не ударяться в панику. «Ты молодец», — сказала она, и это было то, что нужно. Она повторила это еще несколько раз, неэмоционально и спокойно. Потом заглянула за шторку. И не упала в обморок, а взбрыкнула, как лошадь, и на лице отразилось бабушкино счастье: еще один! Потом она достала фотоаппарат из кармана халата и сфотографировала ребенка, когда его извлекали из моего живота. Я лежала, смотрела на нее и умилялась: какая же у меня предприимчивая мама.

Голос врача провозгласил: «Есть!» И моего мальчика подняли высоко в воздух.

На несколько минут мне дали насладиться нормальным общением с ребенком. Я так и подумала тогда: вот они, редкие минуты нормального общения. Ведь, как понимаете, я не ощущала, что имею какое-либо отношение к процессу родов.

Мы лежали в палате, обитой светлым деревом. Малыш ютился рядом, и я чувствовала себя прекрасно, как свиноматка с поросенком под боком. Члены семьи приходили и уходили, в руках у них были высокие стаканы из «Старбакса». Наши родители держались неподалеку, готовые обожать малыша. Брюс бережно усадил Люси на кровать, и та прижалась ко мне с испуганным лицом.

Потом вошел медбрат (медбрат! Позднее мы все наши проблемы свалили на тот факт, что он был мужчиной), и, как холодным ветром, от него веяло неизбежностью. Он взял малыша из неуверенных объятий сестры моего мужа и, нахмурившись, взглянул на него. Это выражение лица было мне знакомо. Слишком знакомо.

— Вас должны были предупредить до операции, что у недоношенных детей могут быть проблемы с легкими.

Да, поспешно ответили мы, надеясь, что, если будем отвечать правильно, страшный дядька уйдет.

— Мне не нравится, как ребенок дышит. Надо отнести его наверх. — Мы и так знали, что последует за этим, но он все-таки зачем-то добавил: — В реанимацию.

Болтать и задерживаться в палате родственникам больше причины не было. Мы с Брюсом обменялись взглядами, в которых была дикая усталость, и постепенно все разошлись.

Меня без лишних разговоров перевели из прекрасной послеродовой палаты (с родами я быстро разобралась) в унылую обычную. Там я немного полежала, выздоравливая, потом села в кресло-каталку, и Брюс отвез меня наверх. Я поздоровалась со всеми сестрами. В пластиковом корытце лежал Уилли. Он был очень хорошенький, но это было неважно. Он был крошечным. Я не могла взять его на руки. Меня окружали кислые лица. Всё это делало красоту ребенка неважной.

Я не могла поверить, что это происходит со мной. Опять. Подошла медсестра.

— Мы тут уже были, — выпалила я и рассказала ей про Люси.

— А я, кажется, вас помню, — неуверенно проговорила она. Но что было, то прошло. — С вашим ребенком всё будет в порядке. Мы оставим его только на ночь, так вы сможете отдохнуть.

— Точно ничего серьезного? Прошу вас, скажите, что никаких серьезных осложнений, — взмолилась я.

— Ребенок недоношенный, но обычно на таком сроке это не проблема. Идите отдыхайте. — Она уже столько раз повторила это «идите отдыхайте», что я начала отождествлять ее с ведьмой или злой мачехой из детской книжки, которая хочет от меня избавиться.

Мы с Брюсом бодрились, как могли.

— Вот и прекрасно! — беззаботно выпалила я, и Брюс отвез меня в палату, где я умяла поднос с больничной едой и погрузилась в глубокий сон.

— Ночью вашему малышу сделали операцию.

В полумраке моей палаты стояла медсестра. Кажется, она плохо говорила по-английски, потому что не могло же это быть правдой.

Я зашевелилась в постели, а Брюс выпрямился в кресле:

— Что?

— Вашему малышу, его зовут Уильям, кажется? У него ночью прорвалось легкое. Сделали небольшую операцию, ничего особенного — реинфляция легкого.

Она пошла объяснять дальше, называть разные части тела, а мы ведь еще даже толком не проснулись. Но мы знали, что, когда медики начинают объяснять про легкие и сердце, это не предвещает ничего хорошего.

— Но как? Как это случилось?

— Он всё время плакал. Не затихал. Никто не мог его утихомирить. Он плакал так сильно, что легкое лопнуло.

— Но я же всё время была здесь! Всего этажом ниже! Почему за мной не пришли? Я могла бы покачать его. Покормить.

«Может, ему просто нужна была мама!» — хотелось крикнуть мне.

— Медсестры его качали. Они свое дело знают.

— Но я его мать! — Я всё же не сдержалась. Словно пыталась убедить ее в этом, сама-то я еще не до конца поверила. — Я его мать! Почему меня не позвали?

Я плакала, не переставая. Рвала на себе рубашку. Верьте или нет — я рвала на себе волосы.

Брюс всё время был рядом, и, не договариваясь и даже не глядя друг на друга, мы снова объединились внутри странного закрытого пузыря, в котором пребывали и в прошлый раз, когда Люси лежала в реанимации. Он положил руку мне на бедро, а я выкрикивала рыдания, если такое возможно.

Из серого мрака возникла медсестра:

— Вы должны успокоиться. Вам придется успокоиться.

— Это не в первый раз! — бессвязно выкрикнула я.

— Вы не понимаете, что мы пережили, — попытался объяснить Брюс.

Сестра подошла ближе. В палате было почти темно.

— Вы должны успокоиться, или я вколю вам снотворное.

Я встала с кровати и прошептала:

— А ну пошла отсюда.

Во время родов мне не понадобилась пранаяма. Но теперь я заново училась дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Это было не так уж сложно. Надо было только продолжать. Только не останавливаться.

Поднимаясь на лифте в реанимацию, я процедила:

— Третьего не будет.

— Я тебя упрашивать не стану, — ответил Брюс. За ту минуту, что кафкианская сестра провела в моей палате, мы оба раз и навсегда отказались от мысли когда-либо еще заводить детей. Молча, одновременно и категорически.

Наверху, в реанимации, мы держались тихо. Не кричали на сестер. Даже не спрашивали их, почему нас не позвали. Во-первых, сестры должны были быть на нашей стороне. Если мы испортим с ними отношения, ребенку будет только хуже. И потом, нас накрыло безразличие, свойственное фаталистам. Зачем жаловаться? Мы же не надеялись в следующий раз получить лучшее обслуживание. Потому что никогда, никогда в жизни мы больше не заведем ребенка.

Новости сообщила сестра с короткими светлыми волосами — типичной прической медсестер. Малыш плакал, и у него лопнуло легкое; в полость тут же вставили катетер, чтобы выкачать воздух. Когда возник вакуум, легкое накачали. Операция прошла успешно.

— Мы просто не успели вас позвать. Надо было оперировать немедленно, — объяснила она.

Мы не стали спрашивать, почему нас не позвали раньше, когда ребенок безутешно плакал. Нет, мы спросили:

— И что дальше?

Она достала костюмчик-кимоно, в которые детей наряжают в больницах, и показала, куда вставили катетер. — Видите, какой маленький надрез? Взгляните, какой маленький.

Мы посмотрели, куда она показывала, хоть не очень-то и хотелось.

— Видите? — Она продолжала тыкать в надрез.

Нам что, поздравить ее с тем, что надрез такой маленький? Надо — поздравим. Мы готовы были сделать что угодно, лишь бы она ухаживала за нашим ребенком с удвоенным старанием. И мы завосхищались: действительно, очень маленький!

За этим последовали бесконечные дни и недели жизни в больнице. Но на этот раз дома у нас тоже остался ребенок, ребенок, который нервничал и о котором нужно было думать. Люси обычно говорила что-то вроде: «Ну надо же, у нас малыш! Как здорово!» — и тут же переключалась на другую тему.

Жуткая подробность о кесаревом сечении: закончив, врачи закрепляют шов скобками. Как конверт из плотной бумаги. Потом предстоит еще одна позорная операция: скобы вынимают. Когда родилась Люси, я жмурилась, пока они удаляли скобы, словно боялась обратиться в камень, уронив хоть взгляд на свой живот. На этот раз я смотрела. Лежала на больничной койке и смотрела, как веселый бородатый медбрат вынимает скобки специальным маленьким инструментом. Мне казалось, что я должна видеть. Таким образом я раз и навсегда прощалась со своим будущим, с еще одной беременностью, перспективой стать матерью троих детей. Это был конец моей карьеры роженицы, и я подумала: если каждый последующий раз будет столь же отвратительным, столь же мучительным для моего сердца, какой смысл?

Уилли лежал в инкубаторе неделю, потом еще одну.

Я была не в лучшей форме. Запас обезболивающего кончился на Рождество. Люси сидела в соседней комнате и смотрела мультик про Артура перед началом праздничного марафона. По какой-то причине я решила сделать крумкаки[27], норвежское печенье, которое по традиции пекли в семье Брюса. Его мама, сестра и двоюродные сестры, коварные норвежки, хитростью переложили приготовление крумкак на меня. Для крумкак нужны была специальная вафельница, деревянный штырек и терпение святомученика.

Не помню, почему решила взяться за крумкаки, несмотря на то что только что родила и оставила ребенка в реанимации. Теперь, по прошествии лет, ясно, что я просто была в невменяемом состоянии.

У меня заболел шов. Вы когда-нибудь делали крумкаки? Это утомительно. Шов не на шутку разболелся.

Я проверила, не осталось ли обезболивающего в аптечке. Одна таблетка. Тогда я встала посреди гостиной и заорала что было мочи:

— У меня кончились таблетки! — Я голосила, как солистка панк-рок-команды, только в безразмерном беременном комбинезоне.

Брюс вломился в комнату.

— Всё будет хорошо, — выпалил он.

— Нет, — ответила я с безумным взглядом.

Брюс вытаращился на меня. Он не стал ни спорить, ни смеяться. Просто застыл на месте. На его лице было… что же это было за выражение? Ах да. Страх.

Рождество, гигантская прожорливая дыра, съедало время, как конфеты. Утром удалось выкроить время и навестить Уилли. Потом мы разъезжали по шоссе туда-сюда от одних родителей к другим. Люси открыла столько подарков, что по пояс утонула в ворохе оберточной бумаги.

Мы уложили Люси, и я поехала в больницу кормить Уилли. Одним хороша реанимация: вдоволь насидишься в удобных качающихся креслах. На этот раз моё не качалось, а даже скользило, и я плавно плыла по волнам, подвешенная в невесомости, словно нас с малышом вместе переместили обратно в утробу. Мое дыхание подстроилось под ритм его чмоков и движения раскачивающегося кресла — раз, два, раз, два. Вот это была пранаяма. Дыши, мой малыш.

А потом всё закончилось. Так всегда случается в отделении интенсивной терапии: в один прекрасный день вас просто выписывают. И вот наутро после Рождества мы привезли Уилли домой.

Он лежал на пеленальном столике.

— Посмотри, какой маленький, — позвали мы Люси. Та по-прежнему была страшно напугана в присутствии малыша. Но сейчас заинтересовалась и подошла.

— Он меньше моего ботинка, — заметил Брюс.

Он достал из чулана кроссовок и положил рядом с Уилли. Вообще-то его можно было уложить в кроссовку, такой он был маленький. Люси восторженно расхохоталась.

Как у всех детей после кесарева, головка у него была идеально кругленькая. Ее покрывал необычайно мягкий, чудесный золотистый пух, нежный, как самая тонкая замша. Он сучил ножками на своей подстилке, пока я укладывала Люси. Мы с ней играли в прекрасную принцессу, а малыш агукал через черно-белую беби-рацию, которая в наше время должна быть у каждого высокотехнологичного ребенка.

Мне хотелось назначать Уилли свидания, чтобы любоваться им. В романе «Последний сентябрь», посвященном жизни в провинциальной Ирландии, Элизабет Боуэн описывает юность своей героини как «огонь, пылающий в пустом зале». Я же перефразировала это описание, жалуясь, как мало времени мне доводится проводить, просто любуясь малышом: «Его красота как огонь, пылающий в пустом зале».

Когда соседи заходили в гости, Люси знакомила их с новым братиком:

— Это Уилли, мой братик. Он гений и красавчик.

15. Вирабхадрасана[28]

Уилли был настоящим чудом. Он быстро научился улыбаться во весь рот и отрастил копну золотистых кудряшек, а еще выделывал всякие штуки глазами: они у него были то огромные голубые, как покерные фишки, то сужались до щелочек от удовольствия. Мало того, как всем малышам, ему была свойственна беззаботность, он шагал (точнее, его носили) по миру, не отягощенный ничем. Если его что-то беспокоило, он орал, но быстро об этом забывал.

Когда его выписали из больницы, он не был прицеплен к кислородному баллону, как Люси. Его не посадили на карантин. Он был свободным ребенком, что мне было в новинку и несказанно меня радовало. Я везде его с собой таскала. Взяла и в студию йоги, где Фрэн поздравила меня, как тренер свою подопечную, — не без гордости.

Где бы Уилли ни оказывался, он собирал вокруг себя восторженную толпу. Однажды я взяла его на обед с редактором и усадила на колени в «Ле Пише» — роскошном, чопорном французском бистро недалеко от Пайк-Плейс. Серьезный мужчина в прекрасном костюме прошагал мимо, и брови его поползли вверх. Ой-ой-ой. Многим не нравилось, когда детей приводят в рестораны. Но этот встал прямо напротив нас, направил на Уилли палец в классическом обвинительном жесте и громко провозгласил:

— Самый очаровательный ребенок, которого я только видел в жизни! — Потом повернулся и вышел.

Стыдно признаться, но тот случай несколько месяцев помогал мне продержаться на плаву — когда Уилли совсем не спал, а Брюс стал работать вечером, не только днем; когда наша обожаемая няня уволилась, а Люси превратилась из миленькой, сладкой малышки в трехлетнего ребенка. Жить с ребенком, которому три с половиной года, — всё равно что постоянно жутко скандалить с мужем, когда вы на грани развода. Бессмысленные обвинения и демонстративные приступы гнева сменяются манипулятивным подхалимством.

— Кто ты такая? — спросила я как-то раз, когда она швырнула макароны на пол. Слишком горячие, видите ли. — И что ты сделала с Люси Баркотт?

Она слезла со стула и обняла меня за шею.

— Я так тебя люблю, мамочка, — прошептала она. В ее ручонках я почувствовала себя унизительно счастливой. Может, у меня стокгольмский синдром?

Тем временем Уилли ползал в соседней комнате, выискивая пыльные пушочки под пеленальным столиком, чтобы впоследствии засунуть их в рот. У него получалось. Я обнаружила его с серыми ошметками во рту. Из чего состоят свалявшиеся комочки пыли? Кроме пыли, разумеется. Что за вещество соединяет их в нити? Выпавшие волосы? Фу, гадость какая. Я сунула палец ему в рот и вычистила всё как можно лучше. Я мечтала о том, что настанет день, когда мне не придется засовывать пальцы в чужие рты, чтобы что-нибудь оттуда вытащить.

Я прилегла на диван с Уилли. Вошла Люси.

— Привет, ангелочек.

— Привет, мамочка. Может, порисуем?

— Конечно. Посмотри за братиком, детка. — Я говорила супер-бодрым голосом, который был уготовлен у меня для тех случаев, когда я валилась с ног. Даже мне он казался тошнотворно слащавым. Но лучше, чем орать, правда?

Я достала карандаши и бумагу, которые у нас не хранились аккуратно в ящике стола, как у других людей. Нет, они жили в пластиковой коробке, заваленной всяким хламом, в шкафу, где хранилась посуда. Точнее, рядом с пластиковой коробкой, потому что они всегда рассыпались по всему шкафу. Система аккуратного хранения была недоступна моему пониманию.

Я разложила принадлежности для рисования на кофейном столике, и мы с Люси взялись за дело. Я рисовала ее, а она — меня. Потом мы пририсовали себе шляпы. Уилли лежал на спине и сучил своими расчудесными ножками.

Вошел Брюс за добавкой кофе. Я сюсюкала с Уилли.

— Привет, ребята.

— Привет, — вяло ответила я.

— Мы рисуем! — воскликнула Люси.

— Что рисуете?

Люси бросилась показывать ему рисунок, а я откинулась на спинку дивана на секунду и закрыла глаза.

— Клер, ты не могла бы вычитать черновик моей статьи до ужина? Тогда я бы ее сегодня отправил. — Брюс писал статью о праздновании Рождества без ущерба для экологии.

— Наверное, могла бы. Я сейчас занята с детьми.

— Я с ними побуду.

— Да, чтобы я могла вычитать твою статью. Можно подумать, своей работы у меня нет. — По правде говоря, ее и не было. Заказов в последнее время поступало мало. Мы решили, что пока я буду работать как можно меньше, чтобы не нанимать няню. Хотя я сама под этим подписалась, каждый раз, когда я видела Брюса, идущего в домашний офис, мне хотелось его удушить.

— Ну тогда не надо.

— Нет, я сделаю, — упрямо сказала я.

— Нет, правда. Забудь, — ответил он и вышел через дверь кухни. Не успела она закрыться, как я уже смеялась вместе с Люси: ах, какую забавную шляпу она нарисовала! Уилли сидел у меня на коленях и дергал меня за волосы.

— Ой, — проговорила я самым сладким голосом на свете.

После того как мне сняли скобки, я ждала шесть недель. Ждала не для того, чтобы заняться сексом; о нет, тут я готова была ждать хоть шесть лет. Чтобы заняться йогой. И вот наконец я вернулась в студию и села в полулотос. Точнее, не совсем в полулотос. Лодыжка всё время соскальзывала и валилась на пол, как пьяница с барного табурета. Очевидно, за это время что-то изменилось. Тогда я села, просто скрестив голени. Фрэн вошла в класс и, увидев меня в заднем ряду, просияла. Свое обычное место в первом ряду я пока занимать побоялась.

Разумеется, Фрэн не стала замедлять привычный ритм занятия из-за одной меня. Мы быстро проделали знакомую последовательность. Мне казалось, что у меня связаны руки и ноги; между моими представлениями о том, что я могу, и реальными возможностями выросла пропасть. Я видела себя на другом ее краю, но не могла перепрыгнуть на ту сторону.

Мы сделали несколько циклов сурья намаскар и перешли к вирабхадрасане 2. Я встала, расставив ноги на метр с небольшим. Стопа правой ноги смотрела строго вперед, параллельно краю коврика. Левая была завернута под углом. Я глубоко присела, стараясь добиться угла в девяносто градусов, и выпрямила левую ногу, точнее, постаралась выпрямить. Руки вытянула от плеч. Направила взгляд поверх правой руки. Я снова была в седле!

— Чувствуете в этой позе свой центр?

Под словом «центр» в йоге подразумевались мышцы живота. Оборот речи взялся, кажется, из пилатеса. Слово «центр» имело гораздо более йогическое звучание, чем «пресс».

Ответом на вопрос Фрэн была тишина. Не знаю, как остальные, но я не чувствовала свой центр. Вообще говоря, во время занятий йогой я никогда его не чувствовала и пыталась даже не думать об этом. Как только инструктор заводил речь о «центре», мой мозг словно отключался — как отключается мозг подростка, когда родители заводят волынку о страховании автомобиля или грязном белье. Я не хотела даже думать о своем «центре».

Мой пресс никогда не отличался накачанностью, а йогой я начала заниматься вскоре после первого кесарева. Понятие «центра» казалось далеким, даже мифическим. Как тридевятое царство, тридесятое государство.

Но тем не менее я чувствовала, как в позе воина 2 живот словно вываливается. Это было не больно. У меня ничего не болело. Никаких необычных ощущений. Просто поза казалась какой-то неряшливой. Низ живота мне полосовали уже дважды, и вот он совсем распоясался. Я посмотрела в зеркало, и что-то в позе мне не понравилось. Я стояла, прогнув поясницу, ягодицы торчали.

— Помните: это поза воина. Сильная поза. Гибкость в ней не важна. Эту позу вы делаете с самого первого занятия йогой, но в ней много сложностей, которые начинающим недоступны. В этой позе вы должны чувствовать свой центр. Принять позу воина — настоящее искусство.

Фрэн умела говорить, как радиоведущий, обращающийся к зрителям с призывом о поддержке. Она уговорами заставляла нас сделать позу правильно.

— Давайте сейчас сделаем перерыв и еще раз поговорим о бан-дхах, — сказала она.

Слово «бандха» означает замок или соединение. В йоге множество замков, например захваты рук. Но Фрэн сейчас имела в виду замки энергетические. Их всего три. Нижний замок — в буквальном смысле нижний — это мула-бандха. Все мы в жизни хоть раз практиковали мула-бандху, хотя об этом и не подозреваем. Это то движение мышц, что мы делаем, когда очень хочется в туалет по-маленькому, а нельзя. Сокращение мышц тазового дна, включая промежность и анус. Не могу поверить, что сказала это вслух. Да, в йоге мы сокращаем анус.

Поднимаясь выше, подходим к уддияна-бандхе — сокращение верхней брюшной стенки. Другими словами, нужно втянуть пупок и попытаться продвинуть его вверх. Если вы когда-нибудь видели снимки морщинистых старых йогов, у которых живот как будто провалился, — вот это и есть уддияна-бандха.

Джаландхара-бандха — это горловой замок. Нужно сделать вдох, опустить подбородок к груди и направить его к затылку, удлиняя заднюю поверхность шеи. Затем отпустить замок и сделать выдох.

Маха-бандха — это три замка вместе. Сначала выполняется мула-бандха, затем уддияна и в конце — джаландхара-бандха. Воздух задерживается в легких, замки закрыты, и их удерживают так долго, как только можно. Или сколько скажет инструктор.

Фрэн велела нам сесть на пол и практиковать три замка. Мы заперли всю энергию в зале, а Фрэн тем временем вещала.

— Сжатие центра при выполнении мула— и уддияна-бандхи привносит в позу мощный энергетический заряд. Бандхи — незаметные движения, но им важно обучиться, если мы хотим освоить сложные позы и обрести силы в сложных ситуациях.

Есть фотография Б. К. С. Айенгара, на которой он делает все три бандхи (хотя, конечно, по фото трудно определить, делает ли он на самом деле мула-бандху, но и слава богу). Айенгар на этом снимке похож на изваяние, на статую — вид у него не совсем человеческий. Именно так чувствуешь себя, когда делаешь маха-бандху. Тебя переполняет необъяснимая мощь, и ты готов заменить доктора Зло, если тот решит взять больничный.

Мы снова встали и приготовились выполнить вирабхадрасану 2.

— Сейчас, — проинструктировала Фрэн, — мы попробуем сделать мула-бандху и уддияна-бандху в вирабхадрасане 2. Джаландхару делать не будем.

Следуя указаниям Фрэн, я выполнила позу по-новому. Втянула копчик, чтобы поясница не прогибалась, а зад не торчал. Потом заткнула мулу — так я ласково про себя ее называла — и втянула уддияну. Не хочется признаваться, но мой центр — в тот момент я почти его почувствовала. Я направила взгляд поверх пальцев правой руки. Вся наша группа стояла в позе воина, глядя в зеркало поверх вытянутых рук. Никто не улыбался, никто не выглядел неуверенно. Все выглядели сурово! Черт, да они действительно были похожи на воинов! А всё благодаря энергетическим замкам.

Так мы и стояли, задействуя свой центр, как армия под распростертыми знаменами. Поза воина 2 была прекрасна. Я знала, что, если расспрошу Фрэн об этом, та наверняка ответит, что воин в данном случае означает «воин духа». Но я в тот момент ощущала себя крутой, как настоящий боец. Я нарывалась на драку, хоть тогда об этом и не подозревала.

Прошел год — блаженный год младенчества Уилли. Наступило Рождество.

— Привет, дорогая.

— Здравствуй, мам.

— Мне Люси сказала, что она хочет на Рождество кукол-близ-няшек из коллекции «Американские девчонки».

— Эээ… мы еще не решили, что ей подарить.

— Вообще-то я их хочу ей подарить.

— Очень дорого. Только если ты больше ничего покупать не будешь.

— Хм…

— Что еще?

— Я тут еще коляску видела. Такая красивая. Представь, как ей понравятся куколки в коляске.

— Я подумаю.

— Только думай скорее, а то все раскупят.

— Привет, дорогая.

— О… Привет.

— Ты решила насчет кукол?

— Можешь покупать. Наверное.

— А коляску?

— Мммм… ну ладно.

— Я тебя расстроила?

— Нет, мам, всё в порядке. Только больше ничего ей не покупай, ладно?

— Но надо же что-то положить в рождественский чулок. И еще маленький подарочек, чтобы интересно было разворачивать все эти коробки…

— Мне на работу пора.

— Привет, дорогая.

— Привет.

— Я тут думаю, что же подарить Уилли. Нужен такой же большой подарок, как для Люси.

— Мам, ему всё равно. Ему год.

— Знаю, но мне хочется, чтобы он радовался.

— Рождество же. Он будет радоваться одному этому факту.

— Может, наборчик для беби-гольфа?

— Привет, дорогая. Я тут в торговый центр зашла… В «Поттери Барн» продаются такие красивые тряпичные куклы! Хочу купить одну Люси.

— Мам, но ты ей уже двух кукол-близняшек купила!

— А эту куклу она пусть развернет первой. И еще у них тут такие очаровательные платьица…. Пожалуй, возьму парочку.

— Мам!

— Клер, ну это же ерунда. А Уилли, может быть, купить подвесное кольцо для баскетбола? И Ларри видел трактор, хочет ему подарить.

— Поле для сбора урожая вы ему тоже подарите?

— Ха-ха. Трактор из «Костко». Такой симпатичный, ты бы видела! Идеально по размеру подходит.

— Мам, ты не забывай, что мы им тоже подарки приготовили. И родители Брюса. И папа.

— О… мне сказали в «Костко», что тракторы быстро раскупают, так что ты можешь сегодня решить, да или нет?

— Привет, дорогая.

— Нет!

— Что нет?

— Не нужны нам больше подарки!!

— Что ж, если ты так хочешь…

— Мам, это уже слишком.

— Я просто выбираю мелочовку, чтобы положить в рождественские чулки.

— В прошлом году твоя мелочовка не влезла в чулки! Пришлось свалить всё внизу. Это не мелочовка, а хлам, который потом скапливается кучами!

— Но Рождество же. У нас тут в книжном продаются такие хорошенькие куколки для кукольного театра. Думаешь, Люси понравится?

— Куколки для кукольного театра… ладно.

— А еще у них есть целый театр с декорациями, прелесть!

Рождество пришло и ушло. Я две недели разгружала подарки стараниями наших щедрых родственников. Вскоре наступил мой день рождения, который всегда наваливается, как похмелье, через несколько дней после Нового года. Мама с Ларри остались с детьми, чтобы мы с Брюсом смогли пойти в ресторан поужинать. Перед уходом мы ели торт, а дети спели мне «С днем рождения тебя». Когда с тортом было покончено, я пошла собираться, Ларри с Брюсом сели смотреть баскетбол, а мама развлекала детей.

Люси была поражена, что мы ели десерт до того, как пойти ужинать.

— Десерт перед ужином, — покачала головой она. — Не каждый день такое увидишь.

— У твоей мамы на всё свое мнение, — ответила моя мать. — Надеюсь, у нее осталось место для всех этих шикарных французских деликатесов. Когда-нибудь и я тебя свожу во французский ресторан. Будем есть улиток и лягушачьи лапки.

— Фууу! — потрясенно протянула Люси. — Как же мы у них лапки отдерем? Нет, я такое есть не буду.

— Когда вырастешь, за обе щеки будешь уплетать, — сказала мама. — А пока будем есть французские блинчики.

— Они как наши блинчики, только маленькие?

— Да.

— О, тогда хорошо.

— И мясо по-бургундски. А еще кассуле. И пом фрит! Знаешь, что такое пом фрит?

— Нет, — зачарованно пролепетала Люси.

— Картошка фри, — ответила мама таким голосом, будто начинала сказку.

— Ладно, пошли, — вмешалась я.

— Удачи, — бросила мама нам вслед, — попробуйте жареного цыпленка, говорят, вкусный.

Брюс поцеловал детей и пошел к выходу, уставившись в пол.

— Мама сказала, что цыпленок там вкусный, Брюс! — повторила я, пытаясь оправдать его молчание, которое мне показалось грубостью. В последнее время игра в молчанку у нас стала обычным делом. Брюс замыкался в себе, отчего мать нападала на него с пугающим энтузиазмом.

— Понял, — безжизненно ответил Брюс.

Ужин не то чтобы удался. Мы устали, у нас был четкий срок, когда нужно быть дома. Оба простудились — возможно, грипп. Мы не были в настроении идти ни в какие рестораны, но тем не менее сидели за столом в «Кафе Кампань», отдавая дань хваленой американской традиции — супружескому «свиданию» в ресторане. У женатых людей необходимость идти на супружеское свидание вечно надоедливо жужжит где-то на периферии сознания, как необходимость где-то провести новогоднюю ночь — у неженатых.

И судя по рассказам, все проводили эти свидания весело — так же как все якобы веселились в Новый год. «О, вечер на свободе!» — запевали высокообразованные, хорошо одетые счастливые пары из числа наших знакомых, словно большего удовольствия нельзя было и придумать. «Нам было так тяжело, — признавались они, — мы не могли находиться в одной комнате. Но потом установили традицию ходить на свидания раз в неделю, и теперь всё в полном порядке!»

На самом деле супружеское свидание, как и любое вынужденное развлечение, не имело ничего общего с развлечениями настоящими. В нашем случае такие свидания лучше всего удавались, когда орбитальное притяжение ресторана не срабатывало и мы шли куда-то еще. Однажды, хотя ни я, ни Брюс в гольф не играли (мы вообще-то гольф ненавидели), нас каким-то чудом занесло на поле. И признаться, лупить по мячам при свете прожекторов было приятнее, чем вести утомительные, надуманные и вымученно веселые разговоры в ресторане.

Как и положено потомку норвежских фермеров, Брюс терпеть не мог рестораны. Для него это было делом принципа — или генетической особенностью. Я же, не имея в родословной норвежских фермеров, рестораны любила. «Любила» здесь употреблено в типично американском значении, то есть «мне казалось, я должна была их любить». Да, мне казалось, я должна была любить рестораны. Потому что рестораны — это якобы романтично. В итоге все эти «должна была» и «якобы» складывались в странную пирамиду навязанных себе же обязательств.

Брюс выглядел так, будто вот-вот упадет со стула от усталости, поэтому я развлекала его шутками о его редакторах, с которыми была знакома. Я стала сравнивать их с различными животными: лаской, хорьком, крысой. Это были не самые умные шутки в мире, но мне по крайней мере удалось вывести его из ресторанного ступора, который сегодня был хуже обычного.

— Может, тебе на встречи с собой кусочки сыра брать? — заключила я сравнение одного редактора с крысой. — Он бы сразу бежал в норку прятать сыр. А потом писал бы тебе разгневанные письма. — Я улыбнулась. Попытки компенсировать неразговорчивость Брюса своей болтовней мне самой были неприятны.

— Может быть, — ответил он, но не развил предложенный мною образ, как сделал бы, если бы мы сейчас сидели дома и ели хлопья за завтраком. Рестораны каким-то образом буквально лишали его способности говорить. Кажется, раньше он таким не был. В моем присутствии он раскрывался. Но в последнее время это прекратилось.

Со стороны могло показаться, что я умиротворенно нарезаю курицу и пью вино. Но в реальности с моего края стола сгущались тучи. Мне хотелось, чтобы Брюс желал меня страстно и безнадежно. Разумеется, это было исключено. Я была его женой, а значит, слишком хорошо ему знакомой. Но мне хотелось быть безупречной и чтобы меня за это обожали — а любому дураку понятно, что нельзя быть знакомой и безупречной одновременно. Я устремила на него взгляд, полный ненависти.

— Что? — спросил он. Самый зловещий вопрос в брачном лексиконе. И на него, разумеется, был лишь один ответ, который знают все, кто когда-либо состоял в браке.

— Ничего, — ответила я.

Он положил вилку, почти неслышно брякнув ей о стол, — незаметный звук, на языке женатых людей означавший «этот ужин и так обходится мне в копеечку, так обязательно портить его тем, что ты сейчас собираешься сказать?». Да, и еще «оставь меня в покое, ради бога».

— Что? — повторил он.

— Ничего, — ответила я опять. Этот диалог из двух слов мог бы лечь в основу неплохой пьесы о супружеской жизни.

Потом я собралась с духом и выпалила:

— Я говорила тебе, что хочу, чтобы в моей жизни было больше романтики. Унизительно просить об этом снова.

Норвежский фермер внимательно огляделся, замечая и свечи, и прекрасную еду, и отсутствие канючащих детей. Этот многозначительный взгляд был главным оружием в арсенале норвежского фермера.

— Я думал, это и есть романтический ужин, — процедил он. — Мы на другой конец города приехали для этой романтики.

Меня такой ответ не устроил.

— Иногда мне кажется, что ты меня даже не замечаешь, как будто меня совсем рядом нет, — проговорила я.

— Как это не замечаю? — спросил он. — А кого же я еще замечаю? Вообще не понимаю, о чем ты.

— Я просто объясняю тебе, что чувствую! — взорвалась я. — Разве это не важно? Что я чувствую?

— Клер, — сказал он, хмуро глядя на мой пустой бокал из-под вина, — я не понимаю, чего тебе от меня нужно. Мне кажется, я так много для тебя делаю, а ты даже не замечаешь. Я помогаю по дому и приношу тебе шоколадки из магазина. Пораньше заканчиваю работать, чтобы ты могла сходить на йогу или встретиться с подругами. Даю подольше поспать по утрам. Я тебе даже завтрак в постель сегодня принес.

Я не знала, что на это ответить. Я чувствовала, что что-то между нами разладилось. Раньше в нем противоборствовали два характера: норвежский фермер и хорватский рыбак. В компании он становился молчаливым норвежцем, а оставаясь со мной наедине, превращался в разговорчивого темпераментного хорвата. Я даже подшучивала над ним, называла скрытым болтуном. Но теперь, даже когда мы были вдвоем, он был весь в себе и молчал. Мне так не хватало моего болтливого, ревнивого хорвата.

В книге «Прояснение йоги» Айенгар беспрестанно твердит о том, что сила праны, движущейся внутри нас, гораздо мощнее, чем мы в состоянии себе вообразить. Энергия кундалини, поднимающаяся от основания позвоночника к макушке головы, — опасная сила, настолько опасная, что многие гуру считают: если использовать ее неправильно, она способна уничтожить человека. Вместе с тем цель йоги — овладеть этой энергией и научиться применять ее. Айенгар пишет: «Без бандх прана может убить». Мне нравится эта строчка, она похожа на текст хард-роковой песни. Бон Джови вполне мог бы сочинить такое.

Что касается бандх, они меня просто спасли. После двух кесаревых мои мышцы живота пребывали в катастрофическом состоянии. Бандхи дали мне силу, в которой я нуждалась. Я вроде бы чувствовала себя сильной, хотя мой пресс при этом почти не работал. С точки зрения структуры позы я всё делала неправильно. Но могла компенсировать недостаток мышечной силы замками и тем самым найти способ удерживать позу так долго, как только возможно.

Похожим образом я регулировала атмосферу в собственном доме. Делала вид, что всё не так уж плохо, что Брюс не отдаляется от меня. Для этих целей я использовала силу оптимизма, которую развивала годами. Эта сила мешала мне признать, что что-то может быть не так. Потому что если что-то не так и я это признаю, дальше всё уже закрутится, как снежный ком.

Мне нужна была эта сила, потому что у меня не было ни смелости, ни мудрости признать, что происходит на самом деле. Признать, что мой муж отгораживается от меня стеной. Я не могла признаться в этом даже самой себе. И уж тем более кому-то еще. Мне было стыдно, когда я замечала, какой он ходил грустный, стыдно, что я сама расстраивалась из-за этого. Такой красивый и высокий, он теперь всё время ходил, сгорбившись, как увядший цветок с тяжелой головкой. Самый печальный цветок в мире.

Уныние Брюса заражало меня, и мне казалось, что оно плохо на мне отражается. Словно я купила персик, а мне подсунули лимон. Мы были женаты много лет, а я до сих пор раздумывала, сомневалась, правильный ли выбор сделала. Постоянная оценка наших супругов, размышления о том, как могло бы быть, — это ли не наследие развода? «Нужна ли мне эта старая вещь»?

Я так стыдилась того, что у нас может быть проблема, что боялась спросить Брюса: а в чем дело? Иногда мы с ним разговаривали, как в старые добрые времена, но я всегда аккуратно обходила стороной вопрос, который так и не могла озвучить: что у нас не так?

Я тоже замкнулась, только в детях. Брюс теперь словно распространял вокруг себя неприятный запах — запах неудач и мрачности. Я не знала, что мне делать с этим мрачным настроением. Во-первых, мне вообще не хотелось признавать сам факт его существования (хотя оно всегда ощущалось рядом, подкарауливая меня, когда он надолго замолкал в моем присутствии, или пропадал в кабинете целыми днями, или даже хмурил свои черные брови). Я притворялась, что ничего этого не было. Я была сильной и бодрилась, вот только настал момент, когда силы у меня кончились. Но даже тогда я берегла свою слабость и пессимизм для тех минут, когда мы с Брюсом находились наедине. Всем остальным я по-прежнему казалась идеальной счастливой матерью.

Когда я была маленькой, меня страшно бесила одна особенность матери: то, как она подходила к телефону. Даже если у нас был скандал и она орала на меня, если в тот момент звонил телефон, она брала трубку и сладчайшим мелодичным голоском про-певала: «Алллёё!» Остальному миру необязательно было знать, что на самом деле творится на том конце провода.

16. Баласана[29], часть 4

1977 ГОД

Мы приехали на парусной лодке. На этот остров не ходили паромы. Около сотни людей, живущих на острове Стюарт или проводивших там лето, должны были добираться туда собственным транспортом. Мы бросили якорь в маленькой бухте и все вчетвером — мама, Ларри, Дейв и я — сели в лодку и погребли к крошечному пляжу с мокрой серой галькой. Над нами простирались выгоревшие холмы. Я чувствовала себя героиней программы «Клуб путешествий».

Мы с Ларри затащили наш ялик на берег. Он повел нас по крутой тропинке. Птицы не пели, только резко голосили чайки, что нас почему-то смешило. Над нашими головами молча кружили ястребы. Пахло солью и травой. Ветра не было, но в воздухе ощущалось какое-то движение. Покрытый мертвой травой и голыми серыми камнями склон был желтым и бугристым. Меж камней росли корявые земляничные деревья с фисташковой корой, покрытой оранжевым лишайником, который отслаивался, обнажая лимонно-зеленый ствол.

Тропинка вывела на поляну. На ней стояла такая тишина, что казалось, был слышен даже шум растущих деревьев. Слева был лес. Справа — ничего. Лишь вода в сотне ярдов под нами и гребешки волн.

— Граница проходит там. — Ларри махнул рукой в сторону залива. — Огибает весь остров и заканчивается с другой стороны, у пролива Джонс.

Мы зашли в лес и побежали по тропинке, которая вывела нас на узкую проселочную дорогу. Воздух пах старой плесенью, запах был как в библиотеке. Мы свернули с дороги на тропинку, достаточно широкую для телеги или тачки, но слишком узкую для автомобиля. Она была вытоптана идеально ровно. Ленточка атласной глины змеилась меж корней, огибала деревья, поднималась и шла под откос — целая история, написанная колесами и стопами. Дальше шла еще одна узкая проселочная дорога, переходящая в такую же утоптанную тропку.

Потом лес вдруг резко заканчивался, и взору открывались се-ро-зеленые быстрые воды пролива Джонса. Лес здесь был редким — пара земляничных деревьев, корявых и одиноких в клочковатой траве. Тропинки не было — просто сплошной травянистый склон, спускавшийся к скалистому пляжу и проливу. Мы прошли остров насквозь, от одного берега к другому, и всё это было нашей собственностью. Между берегами раскинулись леса, гигантские скалы и старые фруктовые сады. Мы видели узкие оленьи тропы, вьющиеся меж мшистых камней. Крошечные луга, уставленные камнями, как мебелью. Мне было десять лет. Я как будто вернулась домой.

Мама, Ларри и Дейв пошли обратно, на другой конец острова.

— Могу я сама погулять? — спросила я.

— Дорогая, ты заблудишься, — ответила мама.

— И что? — возразил Ларри. — Это же остров. Рано или поздно найдет обратную дорогу. Надо просто идти, пока не выйдешь к берегу.

И они ушли, фантазируя вслух о том, где построят дом и когда можно будет начать строительство. Я же осталась на пляже. Этот пляж не был моим на сто процентов. Он принадлежал Ларри. Но я на нем чувствовала себя королем. Не королевой с ее половинчатой властью, которой можно пользоваться лишь время от времени. Нет, полноправным королем, владыкой.

Я прогулялась по лесу. Вышла на узкую оленью тропку, вьющуюся меж деревьев. Ветки цеплялись за волосы, но я всё шла. Одна опушка, потом другая. На каждой из этих опушек творились какие-то сказочные дела, я была уверена, — здесь не могли жить просто люди. Так я и брела от пролеска к пролеску, словно зачарованная. Я заблудилась, но мне не было страшно. Я словно очутилась в том месте, где время замерло и страха не существовало. Меня всё дальше увлекал таинственный рисунок острова. Лес, опушка, лес, опушка. Я могла бы идти так вечно. Одна, блуждая.

Я вышла к гавани и вдалеке увидела нашу лодку. Мне оставалось лишь пройти вдоль утеса и отыскать ту бухту, где мы причалили. Я петляла по тропинкам, взбираясь на камни и перепрыгивая через поваленные деревья, пока наконец не спустилась к галечному пляжу. Ялика не было. Я покричала, и Ларри приплыл за мной. Мы вместе погребли назад, молча и слаженно.

Мы переехали в заброшенный сарай на берегу наших новых владений. Маме с Ларри досталась кровать в углу, где мыши устроили гнездо. Мы с Дейвом жили в большой палатке на улице, где валялись в спальниках всё утро и читали. Свет, проникавший сквозь тканевые стенки, был оливково-зеленым и болотным даже в самые солнечные дни.

Следующие несколько лет прошли в заботах. Ларри основал свою компанию по буксировке судов. Построил дом. Однажды посреди ночи, в прилив, мы переправляли доски для нашего будущего дома с буксира на берег — на отрезанном от всего мира острове не было ни склада, ни лесопилки. Были лишь домики и маленькая школа, где преподавала Луиза Брайант, подружка коммуниста Джона Рида, до того как стать революционеркой. Это ее в фильме «Красные» играла Дайан Китон.

Я стояла по пояс в ледяной воде залива и толкала к берегу громадные брусья двенадцать на двенадцать. Стоя в воде и делая полезное дело, я чувствовала себя свободной, храброй, особенной. Ларри говорил, что будет весело, и не обманул.

Нас затянула островная жизнь. Вскоре после нашего приезда Стэн и Мими тоже решили переехать туда со своим прекрасным тихоней малышом, которому к тому времени исполнилось два. Они арендовали у нас часть пляжа и построили там вигвам. Весь остров был музеем излюбленных сооружений хиппи: вигвамы, сараи, башни, шалаши, жилые лодки, лесные хижины, шатры на деревянных платформах. И жили на нем парочки вроде Стэна и Мими. Разумеется, в точности таких, как Стэна и Мими, не было, в том-то и весь интерес: все местные пары были со странностями, но каждая уникальна в своем роде, со своими тараканами и причудами. Для меня они были как коллекционные куклы. Я их обожала. Салли и Билли — у них были золотые руки, и они мастерили прекрасные вещи. Салли сажала тимьян в трещинах плит дорожки и вязала свитера с головокружительными орнаментами. Марк и Джен были злые и сидели на наркоте, это сразу было ясно. Эрик с Анникой — добродушные, но чопорные, как квакеры, — жили на другой стороне острова и потому были для нас загадкой. Конни и Джим — приличные, нормальные люди, и как их сюда занесло? Адам с Гасом жили бобылями в лесу, каждый в отдельном доме, и оба пребывали в депрессии, только Адам был по-доброму грустным, а Гас обозлился на весь мир.

Местными патриархами были Туте и Норм, бывалая старая пара. Им принадлежал самый красивый участок земли на островах Сан-Хуан, по крайней мере, все так говорили: острый длинный мыс, на котором были и луга, и пастбища, и леса, и пляж. На участке Туте и Норма всё было по высшему разряду. Туте была наполовину индианкой из прославленной семьи Шевалье с острова Спиден, и Норм всегда обращался с ней как с невестой в день свадьбы. Уверена, что на самом деле они наверняка не были идеально счастливой парой, но мне всегда такими казались. Они еще помнили годы в начале XX века, когда индейцы хайда приплывали из Канады и разбивали лагерь на островах Сан-Хуан.

Я целыми днями бегала по гостям, никогда не задумываясь о том, ждут меня или нет. Бродила от одного маленького домика к другому. Все другие мамы были моложе моей — примерно одного возраста с Ларри. Они были хорошенькие и пекли пироги. Их малыши ползали у меня на коленях, а дом тем временем пропитывался запахом выпечки. Эти маленькие семьи были моим убежищем. Я влюблялась в них, в каждую без исключения. Семейная жизнь в лесу, на пляже: она казалась экзотичной и прекрасной.

На острове не было водопровода. Раз в неделю мы ездили на лодке в марину в Фрайдей-Харбор, где принимали душ, опустив монетку в автомат. Весь спектр запахов, источаемых давно немытыми хиппи, был знаком мне наизусть. Пачули, пивные дрожжи, марихуановый дым, на несколько дней засевший в длинных спутанных волосах. Я научилась различать разные виды пота: пот, смешанный с дизельным топливом, нервный пот, пот плотника, алкогольный.

Наш дом был открытым и солнечным. Мы спали на маленьких чердачках. Стены были обиты досками, но, несмотря на вес материалов, дом казался легким; в нем было много окон и повсюду — необработанное дерево. У нас были дровяная печь и шкафы со шторками вместо дверок. А вот какие книги стояли у нас на полках:

«Сага о Форсайтах»;

«Искусство владения бензопилой»;

«Великие кораблекрушения»;

«Права индейского населения»;

«Сёгун»;

«Диета для маленькой планеты»;

«Как построить каноэ из древесной коры»;

«Профессор страсти»[30];

«Словарь скрэббла»;

«Альманах 1975 года»;

«Элмер Гэнтри»[31].

Однажды воскресным вечером Стэн и Мими устроили вечеринку. Мы сидели у костра и ждали, пока соберутся гости (я считала себя членом семьи, хоть и догадывалась, что уже изрядно поднадоела Стэну и Мими), а Стэн тем временем решил рассказать мне, почему больше не принимает наркотики. Он вытянул к огню свои длинные ноги, характерным жестом отбросил назад копну волос и мирно сложил руки на небольшом брюшке, которое едва ли было заметно при таком высоком росте. Ларри сидел рядом со мной и молча пил пиво.

— Однажды мы приняли ЛСД. Ты, детка, не знаешь, что это такое, вот и хорошо. Нереальная штука. Говорю тебе, нереальная.

Стэн расчесал пальцами волосы и уставился в пространство поверх пылающих языков пламени. Он пил пиво лишь изредка, а Мими не притрагивалась даже к кофе — так напугали ее опыты с наркотическими веществами. Печенье, говорила она, отныне для нее есть лишь один наркотик — печенье.

— Мне вдруг показалось, что я весь какой-то… красный. И бугристый. И тут я понял, что я клубника. Мне захотелось в холод. Захотелось в холодильник. И вот я открыл холодильник, вынул все полки и залез туда. Каким-то образом мне удалось закрыть за собой дверь, а потом я там и вырубился.

Ларри рассмеялся, ну а я завороженно слушала.

Солнце клонилось к закату, и костер принял более четкие очертания на фоне потемневших деревьев.

— Мими нашла меня буквально за минуту до того, как началась гипотермия. Больше наркотики я никогда не принимал.

Наркотики в то время были везде. Обычно это была травка, к которой относились как к невинному маленькому и почти универсальному удовольствию для взрослых. Ее запах пропитывал всё — до сих пор густой травяной дым горящей анаши у меня ассоциируется с детством. Матрос Ларри как-то обкурился, скинул с баржи подъемный кран стоимостью сто тысяч долларов и попытался забраться ко мне в спальный мешок (мне было двенадцать). Марк и Джен из коммуны в гавани Рейд постоянно сваливали с острова под какими-то туманными предлогами. А еще был Флэг-лер, старый приятель Стэна, который тоже был на вечеринке. Может, он и напомнил ему о старых угарных деньках. За Флэглером на вечеринках было забавно наблюдать, потому что он не ел. Когда все садились за стол, он раскладывал на своей тарелке кучу таблеток и глотал их, пока остальные наворачивали. Еды за столом всегда было навалом: лосось, хлеб с цукини, пироги с ежевикой, кукуруза в початках и «запеканка моряка» — рагу из кукурузы с говяжьим фаршем, изобретенное нашими друзьями из марины, когда те жили на яхте.

Послышалось блеяние. Коза Стэна и Мими, Надж, шастала в ежевичных кустах. Флэглер, полуголый, бородатый и начавший лысеть, пошел с ней общаться. Когда они встали напротив друг друга, стало ясно, что он сам похож на козла. Мы с мамой переглянулись и начали смеяться. В тот момент мы были совершенно счастливы.

Когда я уехала в колледж на восток, однокурсница сочинила про меня песню. «Не верится, что есть такие девушки, как ты», — говорилось в припеве. Но ее вдохновила не моя редкостная красота или глубокий ум. Нет, она имела в виду обстоятельства моей жизни, которые для человека, никогда не жившего на северо-западе США, казались дикими. (Напомню, я училась в колледже в 1980-х, когда люди вообще не знали — серьезно, не знали, — что за город такой Сиэтл. В летние каникулы между первым и вторым курсом института мне пришло письмо от нью-йоркской подруги, отправленное в «Сиэтл, Орегон».)

Мою одноклассницу особенно поражала моя летняя работа. Летом я служила матросом на буксире. Ларри купил «Коттон номер 6», маленький деревянный буксир, построенный в 1916 году, и построил деревянную баржу, назвав ее «Донна Мэй» в честь моей матери. Он плавал вокруг островов Сан-Хуан и перевозил стройматериалы туда, где не было паромного сообщения.

Как от матроса от меня было мало толку. Я ничего не смыслила в двигателях, ни разу не отполировала медные детали лодки и не разбиралась в картах. Но зато умела отдавать швартовы, вести буксир, швартоваться в доках и управляться с канатами, привязывающими лодку к буксиру. Пусть у меня не очень хорошо получалось, но Ларри не слишком беспокоило, что восьмиклассница в косичках, вечно витающая в облаках и влюбленная в какого-нибудь мальчика, ведет его лодку к пристани под насмешливыми взглядами суровых местных морских волков. Но я ни разу не врезалась в причал, ни разу не потеряла груз, и меня никогда не зажимало между баржей и лодкой.

Как выяснилось, работая на буксире, приходилось часто выплывать в самое неподходящее время дня. Это было отчасти связано с приливами. А еще с тем, что, помимо поисков заработка традиционными способами, Ларри также оказывал услуги морской «скорой помощи». Он установил у нас в гостиной береговую рацию, и, когда мы играли в скрэббл или просто сидели дома вечерами, она всегда была включена на маленькую громкость, чтобы не пропустить сигнал бедствия. Если кто-то натыкался на мель, мы выходили в море и вытаскивали бедолагу.

Поэтому в пять часов вечера в июле мы вполне могли идти на всех парах к гавани Рейд под слепящим глаза солнцем. Ларри никогда не терял хорошего расположения духа, но на буксире всегда был молчалив, немногословен и не терпел разгильдяйства. До захода солнца у нас оставалось еще примерно четыре световых часа. Вода в заливе Пьюджет-Саунд не всегда идеально ровная, и вот сейчас ее покрывали небольшие барашки, с одной стороны черные, а с другой стороны — переливающиеся фиолетовым, серым, бирюзово-зеленым. Запах дизеля, который до сих пор у меня ассоциируется с мужчинами, был повсюду. Я стояла в рубке за рулем, ухватившись за деревянную рукоять. Рация была включена, а Ларри носился по лодке, как гиперактивная мартышка: проверял канаты, днище, мотор. У него были быстрые движения, и соображал он быстро — я такой никогда не была и не буду.

Он поднялся в рубку и сел позади меня на табуретку, закинув ногу на ногу. Он был в голубых джинсах, а на ногах — кожаные сандалии, которые на полуострове Олимпик называли «ромео». В отличие от пижонских сандалий, которые ребята у нас в колледже носили, «ромео» были обувью рабочего класса. Ларри изучал навигационную карту и периодически давал мне более точный курс к месту нашего назначения: к вставшей на мель лодке с западной стороны острова Уолдрон.

Вэн Моррисон в радиоприемнике пел свои стихи то сдавленным, то звучным голосом. Я проезжала мимо острова Спиден. Сделала погромче, мы с Ларри переглянулись, улыбнулись и дальше пошли молча. Дикие ледяные волны бились о борта буксира.

Солнце, проникавшее сквозь окна, по-прежнему грело, но в открытую дверь рубки врывался резкий ветер, не давая забыть о том, что мы всё-таки на севере. Я больше нигде никогда не жила и думала, что так и должно быть, что воздух всегда такой — холодный и горячий одновременно. Но к тому моменту в своей жизни я знала достаточно, чтобы понять: мне повезло. Повезло быть девчонкой в капитанской рубке, в открытом море среди островов с их выжженными склонами и соломенной травой, белой, как волосы у девчонки из клипа «Бич Бойз». Повезло, что я веду буксир и стою в рубке, построенной из шестидесятилетней древесины. Повезло, что рядом человек, пахнущий дизелем; он слишком стар, чтобы быть моим братом, но слишком молод, чтобы быть отцом; он любит меня, но никогда, никогда не скажет этого вслух.

Он встал, заметив впереди нашу цель.

— Веди туда, — велел он.

— Это Уолдрон?

— Да.

— Поворачивать перед мысом или после?

— Сразу после. Там большой выступ, поэтому развернись как следует, а потом замедли ход.

Я повела лодку вокруг мыса с большим запасом, а Ларри выглянул из рубки, высматривая потерпевший корабль. Мы сразу его увидели, обогнув мыс: парусная яхта, застрявшая между скал. Дело было в отлив, и лодку вынесло на берег, как кита.

— Веди буксир в гавань, — приказал Ларри, приглаживая бороду рукой, как скребком. — Сейчас замедляйся. Еще. Задний ход.

Я дала задний ход, и вода за бортом забурлила белой пеной.

— Молодец, — крикнул Ларри, — теперь остановись.

Я остановила лодку, а Ларри стоял и смотрел на застрявшую яхту. Он думал, это было ясно — потому что, решив, что делать, он тут же снялся бы с места.

И вот у него возник план. Мы подождем прилива, как можно осторожнее вытащим яхту из скал и отбуксируем в ближайшую марину на случай, если в корпусе есть пробоина.

Всё прошло гладко. Уже через час мы вытащили яхту и прибыли на причал в Истсаунде до темноты. Марина Рош-Харбор была ближе, но владелец почему-то захотел именно в Истсаунд. Нас это устраивало — больше денег. Домой возвращались уже в темноте. Ларри не похвалил меня, ничего не сказал о том, как хорошо я поработала. Но на пристане купил мне колы в автомате и разрешил выбрать канал на радио. А еще посмеялся над неуклюжей детской шуткой о владельцах пузатых белоснежных яхт, что стояли на якоре в гавани. «Они, наверное, сейчас телевизор смотрят», — сказала я. Он рассмеялся, и мне стало так хорошо. Я была счастлива, и была крутым моряком. Обычно одно с другим не вязалось. Мы рассекали в темноте и наконец, чуть позже полуночи, приплыли домой. Разошлись по своим чердакам. Меня переполняло изумительное чувство: что я среди своих. Как всем детям, это чувство мне было нужно как воздух.

Мама, папа, Ларри, Дейв и я — мы впятером существовали в рамках хрупкой экосистемы. Мы нашли способ существовать в этом мире все вместе — странная, не совсем здоровая семья. Мы с Ларри даже придумали способ породниться — в шутку, конечно. Тогда мне казалось, что эта семья, эта странная конструкция, хрупко сбалансированная система, просуществует вечно. Я думала, так будет всегда. Но теперь я понимаю, насколько шаткой она была — как сковородка с жареной картошкой, балансирующая на краю металлического шкафчика. И опрокинула ее я. Это произошло, когда я стала подростком.

17. Виньяса

Этим воспоминаниям о прошлом я предавалась, разумеется, в ночную смену. Где-то между двумя и тремя ночи. Потому что днем у меня просто не было времени на такую ерунду. Дел становилось всё больше и больше. Даже йога стала насыщеннее.

В расписании появился новый класс: виньяса. Этот стиль йоги преподавали в студии, куда ходила Лиза, — быстро сменяющиеся последовательности. Я решила дать виньясе еще один шанс. Позанималась в обычном классе еще несколько недель и, когда перестала бояться, что шов разойдется, если я наклонюсь пониже, пошла на виньясу. Я надеялась «вдарить» по животу, как игроки в гольф ударяют по мячу.

Странно было входить в ту же студию, в тот же зал, где я так многому научилась и провела так много приятных минут; здесь я чувствовала себя как дома. Но на этот раз в знакомых стенах витало зловещее предчувствие, атмосфера угрозы. Удивительно, как радикально новая группа способна изменить пространство. Моя обычная группа — класс Фрэн — состояла в основном из мужчин, женщин постарше, атлетов, нескольких хипповских пар и небольшой компании бывших гимнастов, которых Фрэн почему-то притягивала.

Но на виньясу ходили люди, которые пугали меня задолго до того, как я начала заниматься йогой: сплошь молодые красивые женщины с идеальными фигурами. Когда человек, никогда не занимавшийся йогой, представляет все ужасы, которые его ждут, картинка обычно выглядит именно так: йогини с ровной сияющей кожей.

Еще до начала класса эти девушки начали разминаться: делали растяжки для ног сидя и наклонившись вперед; сидели в баддха конасане. Абсолютно неподвижно, с закрытыми глазами.

Вошла инструктор — тоже молоденькая и красивая. Она передвигалась совсем бесшумно. Конечно, если вы босиком, вы в любом случае не производите особого шума при ходьбе, но эта как будто плыла над полом. Она была воплощением тишины.

Инструктор села рядом с небольшим алтарем, который соорудила ранее: маленькая медная фигурка Будды, поющая чаша.

— Меня зовут Минди, — проговорила она, точно ее имя было почетным званием. У нее на голове был гордый пучок; она буквально излучала царственность — я, Минди. — Относитесь с уважением к возможностям своего тела и ума, к себе сегодняшним, невзирая на то что было вчера и будет завтра. Задумайтесь на минутку и сформулируйте намерение для сегодняшней практики. В течение всего занятия не забывайте о своем намерении.

И началось. Как только с обычной разминкой (растяжка сидя, Ом, еще растяжка) было покончено, Минди встала на передний край коврика, и пошло-поехало. Мы вроде бы делали обычную сурья намаскар, но всё вдруг закрутилось очень быстро. Минди ходила между рядов и не показывала позы, а называла их. Причем не по-английски, а на санскрите:

— Самастхити! Урдхва вирасана! Уттанасана! Ардха уттанасана! Чатуранга дандасана! Урдхва мукха шванасана! Адхо мукха шванасана! Ардха уттанасана! Уттанасана! Урдхва вирасана! Самастхити! Двигайтесь плавно, — говорила она, растягивая слова: двииигайтесь плааааааавно.

Я не сразу сообразила, что к чему. Но потом поняла, что мы делали обычное приветствие солнцу (или, как его называла Минди, сурья намаскар А), только в быстром темпе и координируя движения со вдохами и выдохами — по позе на каждый вдох и выдох.

Разумеется, мы и в классе Фрэн дышали в такт движениям, но они не были такими стремительными. В виньясе дыхание было связано с движением так тесно, что в собаке мордой вверх хватало времени всего лишь на один вдох. Кроме того, я, конечно, знала все санскритские названия поз, но раньше они никогда не встречались мне поодиночке, без английского перевода, да еще и так, когда их быстро выстреливают одно за другим.

Но через несколько циклов виньясы я почувствовала ритм.

Урдхва вирасана. Вдох. Поднять руки над головой. Локти к ушам. Приподнять грудную клетку, но не выпячивать ребра. Опустить плечи. Напрячь пресс. Почувствовать готовность ко всему. В урдхва вирасане всё возможно, по крайней мере в течение трех секунд.

Уттанасана, или старый добрый наклон вперед. Выдох. Здесь удастся задержаться всего на мгновение, поэтому наслаждайтесь, пока можете. Хотя то же самое, пожалуй, можно сказать обо всех позах виньясы. А какой-нибудь совсем «йоганутый» типчик сказал бы, что это справедливо для любого момента в жизни. Я могла бы и дальше размышлять на эту тему, вот только время двигаться вперед.

Ардха уттанасана. Вдох. Из наклона вперед — точнее, уттанасаны — нужно чуть приподняться, выпрямить спину и поставить кончики пальцев на пол или опереться о лодыжки. В ардха уттанасане петля между восприятием и реальностью начинает рваться. Ваша спина может быть прямой, а может и нет — узнаете ли вы когда-нибудь об этом? Нет, потому что, выполняя виньясу, вы на самом деле не делаете позы. Вы переходите от одной позы к другой так быстро, что даже не успеваете заметить, выполнили ли их правильно.

Чатуранга дандасана. Выдох. Прыжком выйти в позу планки, или начальную позицию для отжимания; затем, сохраняя тело идеально прямым и прижав локти к бокам, опуститься на пол. Ну а если вы — не я, а некто, кому я завидую и даже ненавижу, — не опускайтесь, а зависните примерно в дюйме над полом, держа тело в одной плоскости. Чатуранга — центровая поза виньясы. Она же и самая сложная, она же не дает вам покоя, когда вы пытаетесь уснуть.

Урдхва мукха шванасана — собака мордой вверх. Вдох. Из чатуранги, оставив пальцы ног на полу, но подняв колени, выдвинуть туловище вперед, между рук. Выгнуть спину, как тюлень.

Адхо мукха шванасана — собака мордой вниз. Выдох. Подать таз назад, перекатиться на подушечки пальцев ног с прямыми ногами — и вот она, собака. В собаку выходить всегда приятно, всегда. Нам говорили, что эта поза так называется, потому что напоминает потягивающуюся собаку. Но мне кажется, есть еще причина. Собака мордой вниз — лучший друг человека. Когда выходишь в собаку посреди потока виньясы, всё становится таким, каким и должно быть. Даже если виньяса никак не улучшит вашу практику, одна польза будет — вы научитесь лучше делать собаку мордой вниз, ведь, когда руки так сильно устали, ничего не остается, как перенести вес на ноги. Больше веса в стопы, больше веса в стопы, весь вес в стопы. Это станет вашей новой мантрой. Вы наверняка слышали, как ваши учителя повторяли это много раз, с того самого дня, как впервые сделали эту позу, — но, лишь занявшись виньясой, вы поймете, что это на самом деле значит. Больше веса в стопы. Но только до тех пор, пока не настанет время прыгнуть вперед, к ногам. Ардха уттанасана, вдох. Стопы приземлились между ладоней (если повезло, конечно). Поднять голову.

И снова уттанасана. Выдох. Почти конец — только вот, как говорила Гертруда Стайн об Окленде, нет никакого конца. Есть только виньяса, которая повторяется снова и снова, снова и снова.

Опять урдхва вирасана. Вдох. Кружится голова.

Самастхити. Выдох. Неудивительно, что все преподаватели йоги всегда произносят это слово на выдохе — самастхи-тииии, с длинным, почти свистящим «тииии».

По ходу занятия к этой основной виньясе присоединялись и другие движения. После позы треугольника мы прыгали в планку, снова опускались в чатурангу, поднимались в собаку мордой вверх и опускались в собаку мордой вниз. Потом проделывали то же самое на другую сторону.

В обычном классе выполнение этих поз отнимало очень много времени: может, даже всё занятие. Но тут мы проходили последовательность за секунды, а потом повторяли ее снова и снова, пока не становились ветряными мельницами, вращающимися в пространстве.

Помню, Джонатан на одном из моих первых занятий йогой говорил, что собака мордой вниз — поза для отдыха. Тогда я заподозрила, что он пытается нас обмануть — правда, непонятно, зачем ему это было нужно, — но теперь поняла, что это действительно так.

— Если чувствуете необходимость, отдохните в позе ребенка, — проговорила Минди. — Уважайте свою практику.

Ну уж нет, не собиралась я уважать свою практику! Я взглянула на себя в зеркало. У меня было не просто красное лицо, оно стало каким-то фиолетовым, малиновым, почти пурпурным. Как у старого немца с пивным брюхом, который собирается рухнуть с инфарктом.

Классы Фрэн напоминали алгебру. В них была логика. Они разворачивались логично, одна поза сменяла другую. Растяжка для одной группы мышц — работа с этими мышцами в позе, снова растяжка. Целый час мы раскрывали бедра, а потом делали паршва бакасану. Целый час тянули заднюю поверхность ног, а потом пробовали сесть на шпагат. Алгебра.

Но виньяса… виньяса требовала слепой веры, как дифференциальные уравнения. Куда приведут эти исчисления? Я понятия не имела. Но намерена была продолжать — и может быть, чего-нибудь бы и достигла. Как в пьесе Беккета: я больше не могу, но останавливаться не собираюсь.

«Прыжок веры» также нужно было сделать и в буквальном смысле. Мы то и дело прыгали из наклона вперед в планку; при этом отскакивать нужно было, как пружина, мощно, но мягко. Из собаки мордой вниз выпрыгивали в уттанасану. Делать это нужно было бесшумно.

— Парите, — наставляла нас Минди. — Если я вас слышу, значит, вы не задействуете ваш центр.

Это противоречило всему, что я прежде выучила о йоге. Нас учили входить в позу медленно и удерживать ее долго.

Но, несмотря ни на что, на следующий день я вернулась, и на следующий, и через день после этого. Постепенно мне открылась система виньясы, я ухватила ее суть. Виньяса затянула меня на следующие несколько лет. Ее ритм, ее скорость в точности соответствовали моему настрою. Мне не хотелось останавливаться, не хотелось воспринимать вещи такими, какие они есть. Нет, я стремилась к совершенству.

И виньяса с ее постоянным ритмом, виньяса, которая требовала от меня всего лишь полной безупречности, — о, она подходила мне идеально.

В нашем доме появились путеводители, на обложках которых красовались пляжи с пальмами и аквамариновая вода. Они были повсюду: на крышке унитаза, в кабинете, на кухонном столе. Я то и дело о них спотыкалась. Они падали из шкафов мне прямо на голову, давали ростки в саду. По крайней мере, так мне казалось — мне, которая не собиралась в Белиз.

Журнал Брюса отправлял его на задание. Оно стало кульминацией серии заданий, о которых можно лишь мечтать: каякинг в Мексиканском заливе, катание на лыжах в Австрии со сборной США, а теперь вот — экспедиция в джунгли Белиза. Белиза! Я пообещала себе, что буду всячески поощрять эти поездки. Конечно, когда он возвращался, я иногда ворчала, но никогда не пыталась удержать его до путешествия, старалась не завидовать его везению.

Наша жизнь не сильно отличалась от того, как мы жили до рождения Уилли, только вот теперь ее темп ускорился. У меня было больше работы, у Брюса тоже. Меньше времени на сон — как и у Брюса. Брюс также постоянно путешествовал по работе. И в Белиз отправлялся надолго. Он писал большую статью о женщине, которая организовала в джунглях заповедник и теперь вела борьбу против международной корпорации, задумавшей построить дамбу посреди нетронутых джунглей Белиза. Брюс ехал в экспедицию на место строительства с этой активисткой и группой фотографов и ученых. Пригласили ли меня? Нет.

Поездка прошла прекрасно.

Он мне обо всем рассказал, когда вернулся. Он летал сальвадорской авиакомпанией «ТАКА». Уже на борту самолета у него возникло ощущение, что Америка осталась далеко позади. По проходу в поисках выпивки слонялись усатые сальвадорцы, надвинув на лоб ковбойские шляпы и гордо выпятив брюшко, торчащее над пряжкой ремня; карибские бизнесмены в прозрачных рубашках и слаксах шуршали бумагами.

Он рассказал о столице Белиза, городе, построенном словно без всякого плана и системы. В нем были все внешние приметы тропиков: море, синее небо, пальмы, дома в колониальном стиле.

Но эти приметы как будто кто-то собирал, подбрасывал, и они приземлялись, то тут, то там. Высокие мутные волны Карибского моря разбивались о бетонный волнолом на окраине города. Здесь не было ни пляжа, ни набережной: громадное море, готовое взбушеваться, просто билось о бетонную стену.

Брюс рассказал, как сел в арендованную машину и уехал прочь с побережья. Он колесил по изумрудным долинам «библейского пояса» Белиза, а потом отправился в джунгли, где встретился с другими членами экспедиции и увидел много чего удивительного. Под кронами деревьев сверкали разноцветными перьями ара; гигантские синие бабочки свисали с ветвей, как маятники; в ночи кричали ревуны. Там были и костры по вечерам, и мачете, и крокодилы в речке. Когда Брюс рассказывал об этом, его лицо было живым. Он казался… счастливым. Я поняла, что не видела его таким уже давно.

Он решил, что хочет написать книгу. О Белизе. Документальный роман, действие которого происходит в Белизе. Брюс влюбился в эту страну. Его депрессия немного развеялась, а всё потому, что он открыл для себя новое интересное место. Экзотическую далекую страну. И это еще сильнее отдалило нас друг от друга.

Бывало, что мы забывали дышать, и Минди спешила нам напомнить.

— Выдох, — подсказывала она, когда мы тазом вперед выходили в собаку мордой вниз. Точнее, она произносила «выыыыыдох». И «вдоооох». Мы выпячивали грудь и прогибались в собаке мордой вверх, а она комментировала: — Вдоооох.

У Минди были клоны. Их было четыре или пять, таких Минди — серьезных, подтянутых молодых женщин с бицепсами, как у Анджелы Бассет. Они вели классы виньясы по всему городу. Иногда вид у них был такой серьезный и суровый, что они напоминали мне диких кошек. Лишь через несколько лет виньясе предстояло стать самым популярным и распространенным видом йоги, особенно в фитнес-клубах: еще бы, ведь она так похожа на аэробику! Но в те годы поклонников у нее было намного меньше.

Занимались виньясой почти одни женщины, и одной из причин, объяснявших их преданность этому стилю, была его эффективность. Эффективность совершенно определенного рода: от виньясы худели. Мне очень нужна была помощь такого рода. Потому что, откровенно говоря, мои формы начали расплываться. В этой книге я почти не описывала себя внешне. Фигура у меня средняя. Я довольно гибкая и умею одеваться так, чтобы скрыть лишние пару-тройку килограммов. Но у меня широкие бедра, а живот после двух кесаревых превратился в мягкую рыхлую губку, которой никогда больше не стать кирпичиками, что бы я ни делала.

Я помню всё плохое, что мне когда-либо говорили о моей фигуре.

«Клер жирная, потому что ест много жира». Это брат, за обеденным столом над тарелкой окорока. В 1976 году.

«Мне всё равно, толстая ты или нет». Приятель, после того как ущипнул меня за складку жира на животе, когда мы целовались. 1985 год.

«У тебя… славянский тип фигуры». Коллега в ресторане, Сан-Франциско, 1990 год, за несколько дней до мощного землетрясения.

«Твои лодыжки — как пивные бочки». Другой приятель, на этот раз в 1993 году. Этот хоть был честный.

Таких высказываний еще много. Сами понимаете. Я могла бы продолжать бесконечно. Думаю, все мы ведем подобный учет в голове — по крайней мере, все женщины. И эти слова провоцировали во мне странную реакцию (ха-ха!) — чувство вины. Мне стыдно быть толстой, даже немножко. Родители и брат очень худые, и я всегда считала, что тоже должна быть, как они.

В детстве я была пухленькой. И это не просто ложное представление о себе, нет, я смотрю на фотографии и вижу щеки под неровными кудряшками и брюшко под желтой футболкой. А вот мама: тростинка-хиппи с белоснежными зубами, длинными волосами, в очках-авиаторах. Ни грамма жира.

Лишь однажды я попыталась гордиться своими пышными формами. Тогда мне было лет восемь. Бриджет и Мари играли на чердаке их дома. Они были такие же худышки, как все мои домашние: тощие, как веретено, прямые. И одна из них только что ткнула меня в круглый живот.

— Если бы я похудела, то стала бы сама на себя не похожа! — сказала я.

— Неправда, — ответила Бриджет.

— Ты осталась бы собой, только теперь была бы худой. То есть стала бы лучше, чем сейчас, — заявила Мари, которая была у нас главной.

Тот разговор был чистым теоретизированием, потому что прошло много лет, прежде чем я избавилась от «детского жирка». В восьмом классе за год я вытянулась на пять дюймов и с тех пор была довольно стройной. Не считая лодыжек и мягкого живота.

Как все бывшие толстые дети, я живу в постоянном страхе, что жир вернется и отнимет у меня мою фигуру. Отчасти поэтому я занялась йогой. Чтобы застраховаться от возвращения жира. Никому не нравится рассуждать о йоге как методе похудения. Но от йоги действительно худеют. И хотя мы должны концентрироваться на дыхании и настоящем моменте, сколько тысяч раз вместо этого я концентрировалась на подтянутых руках и тонких ногах Фрэн и завидовала ей. Хотя йоги должны быть выше этого.

Так вот, виньяса в этом отношении была фантастически эффективной. Преподаватели виньясы вдохновляли нас словом и телом. Они были культовыми личностями, их ученики следовали за ними из одной студии в другую.

Все эти преподаватели даже слова выговаривали одинаково: выыыыыдох, вдоооох. Откуда это взялось? Зачем они так делали? Это странное произношение сопровождалось не менее странной лексикой. Нас призывали «выдыхать в бедра», «раскрывать сердце» и «помнить о своем намерении».

Возможно, это лишь мне казалось, но было в этих выражениях что-то почти оскорбительное. Эти белые девушки необыкновенной красоты вещали, как мудрые старые волшебницы из сказок.

И я стала всё чаще замечать эту тенденцию в преподавателях йоги. Они перенимали индийское произношение. Некоторые отнимали у занятия время и заводили мудрые притчи об обезьянах, львах и тиграх, делая вид, что основой нашей культуры является фауна азиатского субконтинента, а не реалити-шоу, M&M’s и «Рол-линг стоунз». Некоторые из этих девушек носили бинди и, кажется, всерьез поклонялись Вишну, Кришне и Кали, не воспринимая их лишь как героев легенд. Все они пытались интегрировать духовный аспект йоги в свою физическую практику, но это выходило нескладно и выглядело странно в стенах современной йога-студии, куда большинство людей всё-таки приходило, чтобы заняться фитнесом.

Тем временем нас с Брюсом поглотила другая субкультура, не менее странная. Пора было выбирать подготовительную школу для Люси. Мы определились, проведя трудоемкое исследование, включавшее, по моим предположениям, все без исключения школы в городе. Оно началось, когда Люси было еще четыре года, и ни много ни мало со школы, куда ходили дети Билла Гейтса. Садясь в машину, мы нервничали, как школьники. Станут ли они насмехаться над нами? Подходящие ли свитера мы надели? Свитер вообще подходящая одежда для такого случая? Мы, писатели, богема, если хорошенько присмотреться, готовы были штурмовать ворота дворца.

У школы мы остановились и принялись нервно искать, что бы пожевать. Поделюсь секретом долгого счастливого брака: найдите супруга, который ест так же часто, как и вы. Мы с Брюсом в этом отношении были не лучше годовалого ребенка на прогулке. Нам нужно было перекусить, куда бы мы ни направлялись, сколько бы ни отсутствовали. Даже если мы ехали на ужин, то брали с собой нарезанный сыр в пакетике, чтобы было что пожевать по дороге в ресторан. Хорошо, что мы не курили марихуану, не то одни только счета за продукты нас бы разорили.

Итак, в тот день состоялось наше первое знакомство с Ритуалом Посещения Школы.

1. Вас вежливо, но торопливо приветствует милая дама. Это может быть член вступительной комиссии, волонтер или директор школы, но одно неизменно — это дама, и она милая.

2. Вас приветствуют другие родители, в большинстве своем сотрудники «Microsoft» в дорогих куртках из мягкой кожи. Только если школа не государственная. Там можно было наткнуться на кого-нибудь из общих знакомых и вместе поразиться тому, что ваши дети уже доросли до подготовительного класса. Ну не удивительно ли?

3. Вы совершаете экскурсию по классам и различным школьным помещениям, словно группа любителей истории, осматривающая старинный замок. Здесь проходят занятия для третьеклассников, тут у нас столовая. Поскольку мы жили в Сиэтле, хорошо оборудованный компьютерный класс всегда вызывал почти порнографические стоны одобрения. Мы же с Брюсом высматривали игровую комнату. Нам хотелось, чтобы наши дети не только учились, но и играли.

4. Время вопросов и ответов. То есть пора задать милой даме или ее начальству пару вопросов о школе. Вопросы эти всегда были прозрачными, иногда настолько прозрачными, что становилось смешно. «Как вы относитесь к детям со способностями?» Читай: «Мой ребенок — гений! Хочу, чтобы все об этом знали!» Или: «Что вы предпринимаете в случае возникновения конфликтов?» Читай: «Если моего малыша кто-нибудь хоть пальцем тронет, я вас по судам затаскаю».

В школе Билла Гейтса игровой комнаты не было (для Билла Г. это, видимо, не проблема), поэтому ее мы из списка вычеркнули.

У нас тоже были свои требования, и мы не собирались отправлять своего ребенка в школу, где нельзя было даже поиграть.

В течение следующего года мы многому научились. Я, к примеру, узнала, что такое «розовая башня» (пазл из деревянных кубиков, который складывают на занятиях по методу Монтессори). Выяснила, что безумцы (или наоборот, замечательные люди?) из школы «Уолдорф» разрешают своим ученикам приносить ланч из дома лишь в специальных корзинах. В школе запрещены все виды пластика, поэтому корзинки должны быть плетеные или из вощеной бумаги. Узнала, что число учеников — понятие относительное. (Класс из двадцати человек считался переполненным в частной школе и маленьким — в государственной.) И убедилась, что выбор школы по сложности вполне может сравниться с покупкой дома. Это было так же увлекательно; конкуренты так же, как и на рынке недвижимости, готовы были перегрызть друг другу горло. Выбор школы для ребенка стал нашей идеей фикс, и самое захватывающее во всем этом было то, что деньги никак не влияли на результат.

Нет, тут балом правил новый статусный символ: одаренный ребенок. Одних лишь денег было недостаточно, чтобы попасть в эти мини-колледжи; пропуск обеспечивало кое-что еще, а именно — хороший тестовый балл, полученный в специальном Центре проверки на одаренность при Вашингтонском университете. И вот что забавно: мне никогда не встречались дети, набравшие меньше 98 баллов, то есть все дети в Сиэтле были умнее, чем 98 процентов остального населения США. Возможно ли это?

Один за другим все мои друзья и знакомые, побывавшие в моей кухне, торжественным полушепотом сообщали: «Знаешь, Клер, оказалось, что Дилан (Софи, Джексон, Камилла) у нас очень одаренный». А потом, даже если я не спрашивала, мне сообщали Результат теста, который неизменно варьировался между 98 и 99.

Привилегированность и социальный карьеризм, неотъемлемые характеристики любой частной школы в Сиэтле, противоречили идеалам родителей из северного Сиэтла. Так и был изобретен миф об «одаренных детях». Одаренные дети освобождали родителей от чувства вины. Ведь тогда у них не оставалось выбора: суперодаренного ребенка непременно нужно было отправить в частную школу. Чтобы развивать его исключительные способности.

Так нас закружил вихрь устремлений, оказавшийся сильнее нас. Точнее, сильнее меня. Брюс-то с радостью бы отдал ребенка в ближайшую государственную школу.

Но я стала перфекционисткой. Сейчас, вспоминая те времена, я понимаю, что попала в плен нездоровой одержимости нашей культуры — иметь всё лучшее. Даже в финансовом плане, я оглядывалась и видела, что многие из моих сверстников стали очень богатыми людьми. Их дети носили европейские наряды, у них была деревянная мебель из Европы и европейские модели колясок. Они отсылали детей в дорогие частные школы — в те самые, куда ходила и я. Когда я думала об этом, меня охватывала необъяснимая злоба. То, что у них больше денег, вовсе не означает, что они заслуживают лучшего. И я решила, что у моих детей будет всё то же самое, что и у тех, богатых. Но не учла главный фактор: у всех богатых родителей была работа. Мы же с Брюсом сознательно выбрали богемный образ жизни, писательскую карьеру, где заработки были случайными. Но я решила, что мои дети заслуживают, чтобы им дали лучшее образование, несмотря на наш писательский бюджет. Эта идея втемяшилась мне в голову, я и слышать не хотела об обычных школах, даже не рассматривала их как вариант.

Ни в коем случае не пытаясь оправдать себя, скажу, что была не одинока в своих стремлениях. Для целого поколения людей стало тенденцией тратить больше, чем они могли себе позволить. И статистика зачисления в школы в Сиэтле это доказывала. В северном Сиэтле в те годы почти половина детей ходили в частные школы.

Я так зациклилась на том, чтобы отдать Люси именно в частную школу, что со мной невозможно было спорить. Наверное,

Брюс это понял и решил быть реалистом. Или решил, что выбор школы лучше предоставить мне, потому что я занимаюсь всем, что связано с детьми, а ему уж останется лишь согласиться, если, конечно, цена не будет запредельной. Как бы то ни было, школу выбирала я. Мне казалось, что во всем городе остались одни лишь пятилетние дети и их родители, которые, как и мы, стучали в двери частных школ, как в ворота Изумрудного города, ожидая, что нас впустят.

Этот перфекционизм сильно повлиял и на мою практику. Я оставила Фрэн и ее размеренные занятия. Если раньше я искала в йоге тишины и покоя, то в виньясе слепо поклонялись ритму и действию. Даже шуму: на этих занятиях играла музыка. Иногда записи мантр, иногда певички в стиле нью-эйдж вроде Девы Премал, иногда и откровенно танцевальная музыка. В такие минуты я поражалась, как недалеко мы отошли от обычной аэробики.

И всё же, словно упрямо отрицая свою фитнес-направленность, классы виньясы включали гораздо больше «духовного», чем я привыкла видеть на занятиях йогой. Перед классом Минди всегда выстраивала небольшой алтарь. Пара бронзовых статуэток, шарф, украшенный вышивкой. В начале и в конце занятия мы всегда пели мантры, зачитывая их по бумажкам, которые приносила Минди. Кто-нибудь из занимающихся раздавал их и собирал в конце со смиренным лицом — мол, смотрите, какой я хороший ученик.

Мантра была приведена латинскими буквами, но без перевода, и раз за разом я повторяла вот эти слова:

Ом

Свастхи праджа бхья пари пала йантам

Нья йена маргена махи махишаха

Го брахманебхьяха шубхамасту нитьям

Локаа самастха сукхино бхаванту

Ом

Я не понимала ни слова. Но всё равно повторяла. Я не верила, что мантра оказывает действие. Просто преподаватель и ее ученицы были так безупречны, что у меня не возникало желания им противоречить. Их безупречность была не только внешней, я ощущала ее и как что-то невидимое, что-то, что заставляло их светиться изнутри.

Маленький сын Рути ходил в начальную школу, устроенную на кооперативных началах. Рути школа нравилась, и сыночек тоже был в восторге. Я решила взглянуть.

Люси пошла с нами. Только мы открыли дверь, как нас закружил вихрь активности: родители смеялись, разбившись на группки; дети орали и кидались друг в друга разными предметами; летали мячи; кто-то пел; даже рисунки на стенах, казалось, плясали.

Ни секунды ни сомневаясь, Люси ринулась вперед и исчезла в толпе. Стоило ли столько мучиться с выбором школы, если наша девочка сама решила свою судьбу, восторженно бросившись в игру?

Эта школа меня до слез растрогала, в буквальном смысле. Она соответствовала всем моим понятиям (не слишком продвинутым, правда) о том, как дети должны проводить время: рисуя картинки, бегая по комнате, как дикие олени, и изредка, ну может, раз в день, решая какой-нибудь пример. Посреди библиотеки стояли огромные шатающиеся картонные джунгли, которые явно смастерили сами дети. Над дверью висела самодельная табличка, гласившая: «Детство — это путешествие, а не гонка!» Это была не просто школа с игровой комнатой. Вся школа была игровой комнатой. Мы записали Люси, не раздумывая.

Если честно, я была рада, что мы в кооперативе — совсем как тогда, когда Люси была маленькой и ходила в ясли. В кооперативе родители ходили в школу вместе с детьми, хоть и раз в неделю. Для одержимой мамаши, которой я стала, это был идеальный вариант. Ведь я могла висеть над Люси, пока та лепила из пластилина, разрешала конфликты с другими детьми и училась рисовать карандашами. О да!

В каждом классе здесь было по двенадцать человек. Это было настоящее кооперативное предприятие. В школе работали четыре учителя и несколько специалистов, а всё остальное делали родители. Мы убирались, помогали на уроках, собирали средства на разные нужды, строили, отвечали на звонки, покупали всё для учебы, таскали доски, готовили еду. Так нам удавалось сократить расходы на обучение, а кто ж этого не хочет.

Мы всё делали вручную: сумочки из фетра, лоскутные одеяла, домашние пироги с начинкой. В кооперативной школе всё было, как во времена колониального Уильямсбурга. Хотите — верьте, хотите — нет, но для декораций к уроку истории, посвященному индейцам северо-западного Тихоокеанского побережья, мы с другими мамами дубили шкуры. Родительские собрания случались чуть ли не каждый день. Любая мама, чьи дети когда-либо ходили в кооперативную школу или ясли, знает, что это такое. На собраниях мамы спорили и пели. Сначала мне нравились разборки, а петь я ненавидела. Как здорово, что даже в подготовительной школе есть свои интриги, думала я! Но потом я постепенно охладела к интригам, а вот пение, наоборот, полюбила, хоть и неохотно. Просто родители на этих собраниях спорили обо всем и постоянно. Спустя некоторое время споры утратили новизну.

Я выучила нейтральную фразу на все случаи жизни, которая помогала мне выходить из потенциально взрывоопасных и провокационных ситуаций: «Спасибо, что поделились с нами». Фраза работала. Правда, я чувствовала себя карикатурным персонажем, произнося ее, зато она действовала, как заклинание. Я бросалась этой фразой направо и налево, как мелочью, приготовленной для парковочного автомата.

На родительских собраниях спорили о школьной программе и о сокращении расходов. Об уроках испанского и походах с палатками. А еще спорили о том, как спорить. Но главным камнем преткновения всегда оставалось питание.

Логично, что в школьный кооператив своих детей отправляют именно те люди, у которых повышенные требования к питанию. Потому что многие из них выбрали кооператив по той же причине, что я: из страха. Нами всеми руководил страх, это громадное трясущееся желеобразное чудище: мы боялись, что нашим детям что-то навредит. Антропологи выдвинули теорию о том, что причина этой тревоги кроется в небольшой численности современных семей: ведь мы куда больше вкладываем в каждого ребенка и у нас нет «запасных». Как бы то ни было, у этой фобии, носящей характер эпидемии, есть и другие имена: к примеру, любовь и забота. А заботиться о детях прежде всего означает правильно их кормить.

У кого-то в этом вопросе просто не было выбора: например, в случае пищевой аллергии или серьезных проблем со здоровьем. К примеру, у Лукаса была хроническая целиакия — у него просто не переваривалась пшеница. Кендра не переносила арахис — аллергический приступ мог закончиться летальным исходом. Но были дети и без серьезных медицинских проблем, зато ограниченные в еде по рациональным соображениям. Серена и Портер выросли в семье вегетарианцев, и их нужно было учить определять, что в блюдах есть мясо, и, соответственно, отказываться от них.

А потом всё поползло по наклонной, с горки, скользкой, как соевый йогурт или банан. К примеру, некоторые родители были категорически против того, чтобы их дети ели сахар. Или обменивались угощением с другими детьми. Или ели любую «детскую» пищу. Были те, кому не нравилось, что еду используют как поощрение. Те, кто не признавал «химикатов» в продуктах. И всё это нужно было учесть.

Чем дальше, тем больше мы запутывались. Многие из этих предпочтений преподносились как медицинская необходимость.

К примеру, если маме А. вдруг захотелось ограничить употребление молочных продуктов для всех членов своей семьи, она могла просто соврать, что у ее ребенка аллергия на лактозу. Мама Б. уверяла, что Грейсон не переносит пшеничный белок, но почему тогда мы периодически видели крекеры из экологического супермаркета в его коробочке для завтраков? А та, что ненавидела «химические добавки», курила сигареты и давала ребенку конфеты.

Откуда я всё это знала? Ведь все мы были там. Мы всё видели. Именно поэтому мы и отправили наших детей в школьный кооператив. Мы были идеальными родителями, которые желали быть в курсе всего. А аллергия на пшеницу, обмен завтраками и непереносимость лактозы — то были самые модные темы сезона.

Со школой в нашей жизни появилась новая система. Каждый вечер мы с Брюсом бодро проходили ежедневный ритуал (или сказать «отбывали срок»?): ужин, купание, сказка, постель. Этот час приносил нам мало удовольствия. Не то чтобы меня тяготили мои обязанности, нет, я ничего против них не имела. Каждая из них была тихим маленьким счастьем, и хоть я и выполняла их день ото дня, всё время случалось что-то удивительное: то ребенок вдруг прочтет слово вслух, то крепко меня обнимет, то отрастит в ванной бороду из пены. Но эти моменты почему-то казались менее важными, чем бесконечность вокруг. Унылая бесконечность была проблемой. Я словно стояла на равнине, утыканной монолитами, которые нужно было обойти. Это была самая медленная в мире гонка с препятствиями.

Мы постоянно пытались заставить время работать на нас. Прославились среди наших друзей тем, что приезжали в гости на разных машинах. Так один человек мог еще немного поработать после того, как другой уехал из дома. А потом другой уезжал пораньше, чтобы уложить детей в кровать вовремя. Это часто подразумевало сложнейшее маневрирование со временем, расчет до секунды; мы так хорошо освоили это искусство, что могли уже организовывать ограбления банков.

Самым важным всегда было уложить детей вовремя. Нам казалось, что, поскольку мы работаем дома, обычные законы времени не имеют над нами власти. Мы думали, что у нас есть преимущество перед теми, кто должен быть в офисе к определенному часу. Одного мы не замечали: что наше время было расписано буквально по секундам. Мы никогда не позволяли ему просто течь своим чередом; жизнь не по расписанию почему-то нас расстраивала. Когда-то мы могли делать с нашим временем всё что хотели. Теперь дела громоздились одно на другое, и, как следствие, мы перестали удивляться.

Чатуранга[32] была ядром виньясы, встречей с невозможным, которая повторялась снова и снова, каждый круг. У всех есть позы, которые, как нам кажется, мы не сделаем никогда. То есть, конечно, не у всех… Ладно, может, у меня одной. Короче говоря, у меня такая поза была. Я решила, что мне никогда в жизни не сделать чатурангу. К тому времени я делала уже много асан уровнем намного сложнее чатуранги. Например, вришчикасану — позу скорпиона: это когда вы балансируете на предплечьях, прогнувшись и опустив ноги на голову. Могла я выполнить и паршва бака сану — боковую позу ворона, — если удавалось на секунду отключить мысли. Я садилась на шпагат, прогибалась из позы царя голубей и почти — почти — могла ухватиться за ногу, подняв руки над головой. Я поднималась в мостик, и, хотя одну ногу в воздух пока не вытягивала, мне удавалось оторвать ее от земли. Короче говоря, я много чего умела.

Но почему-то я была убеждена, что чатуранга у меня никогда не выйдет. С тех пор как я впервые увидела эту позу, она показалась мне недосягаемой. И пока я занималась обычной йогой, недосягаемость чатуранги не представляла проблемы — в конце концов, это была всего лишь одна поза. Но с практикой виньясы чатуранга стала частью моей жизни, и довольно большой ее частью. Есть облегченный способ выполнения этой позы — оставлять колени на полу, вытянувшись в струнку от колен до плеч, затем медленно опускаться на пол. Я делала это каждый день. И каждый день говорила себе, что не смогу оторвать колени от пола, не смогу выполнить полный вариант позы, когда все тело опускается вниз, вытянувшись в одну прямую линию от пальцев ног до макушки.

Не смогу, не смогу, не смогу, внушала я себе. Что происходит, когда каждый день, сто раз в день вы повторяете, что не способны сделать то, чего вас просят?

Правда была в том, что, даже когда я делала чатурангу на коленях, мои трицепсы были каменными. Правда была в том, что я была сильной. Но так происходит всегда: мы сами принимаем решения, которые определяют нашу жизнь, и часто они не имеют ничего общего с правдой.

Так же было и с моим браком. Где-то в глубине души я верила, что он висит на ниточке. Верила, что он слишком непрочен, чтобы удержаться под наплывом правды — правды о том, что у Брюса клиническая депрессия, а я — неуверенная в себе перфекционистка. Я каждый день жила в этом браке, посвящая ему всю себя, но вместе с тем верила в его слабость.

Я лежала на диване в гостях у Стива и Лизы и играла с бумажными куколками, которые побросала дочь Лизы Сара. Стив лежал на полу и уже в сотый раз ставил песню Thin Lizzy «Побег из тюрьмы». Чем больше мы пили, тем круче казалась эта песня. Он включил ее громко, а значит, необходимость в разговоре отпадала. (Может, для этого Бог и создал группу Thin Lizzy?)

Первая половина вечеринки была позади. Брюс отметился, поболтал с Лизой, Изабель и Рути, дожидаясь того часа, когда наша няня заканчивала работать. Теперь он был дома и спал, а я осталась здесь. Зачем — не знаю. С одной стороны, мне тоже хотелось домой спать; с другой — хотелось еще выпить. В этом споре победила та сторона, которая хотела выпить. Мои ирландские корни.

Итак, мы выпили. Всем на этой вечеринке было что сказать, и вскоре комната наполнилась криками и ни с чем не сравнимой атмосферой настоящей пьянки — настоящей, как в те времена, когда у нас еще не было детей. Группа любителей сгрудилась вокруг бурбулятора для травки. Кто-то пытался танцевать под Thin Lizzy. Затеяли драчку едой. Вечеринка очень напомнила мне мое детство. Родители всегда устраивали совершенно безумные сборища, потому им было так мало лет. Люди кричали, пели, целовались у холодильника. Взрослая жизнь не была тогда такой правильной, такой безвинной. У людей всё еще была возможность согрешить и способность жалеть об этом.

Я мало кого знала на этом празднике — гостями в основном были друзья Лизы и Стива по школе, куда ходили их дети, знакомые знакомых. Наши старые друзья периодически попадались, как изюмины в овсяной каше, но остальная толпа была сплошь из незнакомых лиц.

Светловолосый здоровяк по имени Чарли, который всё бахвалился, что он шотландец, сел рядом со мной и спросил:

— Что интересного прочла в последнее время?

Я часто встречала его на вечеринках, и он всегда задавал этот вопрос. Видимо, он почему-то решил, что я «начитанная», как девчонка в очках из подросткового романа, которая только и ждет, что нежный соблазнитель откупорит ее раковину. Мне захотелось врезать ему в ответ, но вместо этого голосом противной ботанички я соврала:

— Ммм… вообще-то, я перечитываю Борхеса. — Вообще-то, я не перечитывала Борхеса. Я запоем перечитывала Нэнси Митфорд[33]. В десятый раз.

— О, обожаю «Лабиринты», — сказал Чарли. — Моя любимая книга.

Черт!

— А Джейни много читает? — спросила я.

— Только журналы. — Он придвинулся ближе.

— Какие?

— Что? — Наш разговор вдруг прервало оглушительное гитарное соло из середины «Побега из тюрьмы». Слушая, как музыка разбивает время на аккуратные маленькие отрезки, я утратила нить.

— О чем мы говорили? Ах да, какие журналы она любит? «Опра»? «Простые рецепты»? — спросила я.

— Заткнись, — прошипел Чарли.

Он подумал, что я издеваюсь над Джейни, но я на самом деле сама обожала журналы. И мне было плевать, какие читает его жена. А Чарли, наверное, думал, что, будучи яйцеголовой, я читаю только «Нью-йоркер» и ему подобные. Он наверняка и не подозревал, как много времени я убиваю, размышляя о том, лучше ли я или хуже очередной жертвы «Полиции моды».

— Господи, — огрызнулась я, — я просто диалог поддержать пыталась.

— Кажется, ты не очень рада меня видеть, — отвечал Чарли. — Ты вообще никогда мне не рада.

Я взглянула на него, и в меня на мгновение вселился дух вечеринки. Я наклонилась вперед и облизала его щеку. Его кожа пахла грейпфрутом, щетина царапала язык.

— Вот видишь, — сказала я, — как я рада тебя видеть. А теперь катись отсюда.

И, что удивительно, он слился. Стив рассмеялся — увиденное его ничуть не обеспокоило. В наши дородительские дни мы вообще не обращали внимания на то, как кто себя ведет на вечеринках.

— Эй! — воскликнула я в свое оправдание. — По крайней мере, теперь он меня не достает.

Стив лежал на полу и смотрел на меня осуждающе. Я пнула его ногой — почему бы и нет?

— Езжай-ка домой к мистеру Б. — Так он называл Брюса.

— Нет уж. Не хочу я домой. И не хочу на улицу. Не знаю, чего хочу.

— Читала «Искупление» Иена Макьюэна? Там есть отличная фраза, когда девушка говорит, что не хочет быть в доме и не хочет быть на улице; жаль, что нет третьего места, куда можно было бы пойти. — Стив время от времени говорил такие вот замечательные вещи.

— Как прекрасно, — ответила я.

Стив переставил иголку на начало пластинки — он был фанатом винила, — и мы без возражений принялись слушать песню заново. Все остальные от нас уже шарахались. Стив взглянул на свой наряд, точно увидел его впервые: сливочно-желтая футболка, светло-зеленые шорты.

— Я сегодня нарядился веб-сайтом, — сказал он. Мы покатились со смеху.

— Нет, кухонным полотенчиком.

Пришла Рути. Она тоже пнула Стива по пути к дивану, упала рядом со мной и отняла у меня куколок.

— Дай-ка я теперь поиграю, — проговорила она. — Эти люди меня утомили. Вот эта, например, с какой стати на меня так взъелась? — Она показала на совершенно безобидную женщину с рыжими кудрями, в платье в цветочек.

— А что она сделала?

— Пристала: мол, как долго я еще собираюсь кормить своего ребенка грудью? Я ее в первый раз вижу! — Рути родила второго и в ближайшее время прекращать кормление не намеревалась. И сообщала об этом всем подряд.

— Ей Лиза, наверное, сказала.

— Неважно.

Стив пошел менять пластинку, а Рути наклонилась и шепнула мне на ухо:

— Иди на кухню и посмотри. Потом сразу возвращайся.

Я пошла. На кухне Лиза сидела на стуле и смеялась; она задрала футболку, демонстрируя всем свою красивую грудь, затянутую в некую конструкцию из сиреневого кружева. Она так делала раньше, до рождения детей, когда напивалась на вечеринках. Но почему делает сейчас? Зачем? Она что, снова регрессировала к своему добеременному «я», как я, когда лизнула Чарли? Поступок Лизы, однако, казался мне более экстремальным.

Люди вокруг, похоже, не задавались этими вопросами. Они просто смотрели, а посмотреть было на что. Я тоже пригляделась. У Лизы было потрясающее тело, длинные руки и ноги, а фанатичная практика йоги сделала его литым, скульптурным. Одни руки чего стоили, а уж грудь — и вовсе не оторваться, но я засмотрелась на ее лицо.

Она смеялась, но вместе с тем ее лицо было закрытым. Она явно очень хотела сделать то, что сейчас делала, и глаза ее почти превратились в щелочки… от чего? От удовольствия? В одном я была уверена — мыслями Лиза была где-то еще, и угадать их со стороны было невозможно. Лиза была не в доме и не на улице. А в третьем месте. А сиськи у нее действительно были что надо.

Я постояла еще некоторое время и посмотрела. Все смеялись, но никому на самом деле не было смешно. И грустно не было. Скорее, все мы ощутили грандиозность этого события. Это было грандиозное прощание с нашей нынешней жизнью. Жизнью, в которой грядут большие перемены, если все мы продолжим задирать майки.

Я вернулась в гостиную. Рути играла с куколками, Стив таращился на проигрыватель, из которого теперь доносились более мелодичные звуки: Palace Brothers, группа, услышав которую всем сразу хочется попробовать героин. Я знала, к чему всё идет, в музыкальном смысле или в другом. Очень скоро мы будем слушать

Кэт Пауэр, а потом закроемся в ванной и станем резать вены. Я вытаращилась на Рути: какого черта тут происходит? Она в ответ сделала такие же круглые глаза и развела руками.

Мы встретились в ванной.

— Ну что? — спросила я, сидя на унитазе.

— Да ничего. По крайней мере, ничего нового. Мы же всё это уже видели. Ее сиськи — мы же их видели.

— Думаешь, надо сказать Стиву?

Рут взглянула на меня как на ненормальную:

— Нет, конечно.

— Просто странно как-то, что он сидит в гостиной и даже не подозревает, что происходит.

— Тебе это кажется странным?

Я вымыла руки, и мы вернулись на кухню, где никто уже (почти) не задирал майки.

— Ох, пора мне, а то детей завтра поднимать, пока Брюс работает, — объяснилась я перед Лизой.

— Мне тоже пора. Я тебя провожу, — сказала Рути.

— Зануды старые, — выкрикнула Лиза, — неудачницы.

Поскольку она говорила правду, мы пожали плечами. Мы потеряли не только нашу энергию, красоту, сексуальность — мы утратили любопытство. Нас уже совсем ничего не способно было заинтересовать. Подгоняя друг друга, мы вышли на улицу. Мы не хотели знать, что будет дальше.

Даже если было бы интересно.

Представьте себе…

В последние лет десять по вам постоянно ползали дети. Сначала один ребенок, потом второй, потом третий. Вы отдали этим детям всё. Кормили их своей прекрасной грудью, спали каждую ночь в одной постели и бросили свою работу. Готовили для них полезную еду, а когда они выросли, научили любить салат, суши и мексиканские соусы.

В песне Лу Рида «Уличная суета» есть такая строчка: «И первое, что они видят, первое, что дает им право на существование, это невезение, поэтому они и следуют за ним».

Неважно, что Лу Рид написал эти строки для вульгарной и депрессивной песни о наркоманах и проститутках. Те же правила распространяются и на домохозяек. Лиза тоже последовала за первым, что увидела, первым, что дало ей право на существование: ролью жены и матери. Но теперь захотела сменить эту роль.

Когда первая роль перестает нравиться, надо как-то от нее избавляться. Что-то должно подтолкнуть вас к свободе. А все знают: чтобы уйти от мужа, чтобы принести в свою семью глобальные изменения, должна произойти катастрофа.

Но это не та катастрофа, которая падает на голову, как кувалда в мультике. Не большая катастрофа, мини-катастрофы вполне достаточно. Такую вполне можно сотворить собственными руками. (Как и всё, что вам приходится делать в этой долбаной семье.) Вы сами должны взорвать замок, в котором служите королевой.

И Лиза принялась методично планировать свою катастрофу.

Через несколько дней после вечеринки она позвонила и призналась, что чуть не переспала с Чарли. Как-то само вышло, сказала она. Никого это не удивило, кроме нее самой.

Брюс начал собирать вещи для поездки в Белиз. Я пошла в магазин и купила еды на время его отсутствия. Мятный шоколад — всегда его грызу, когда мне грустно. По стейку на каждый вечер, когда его не будет. Вино с удобной откручивающейся крышкой. У меня не было сил орудовать штопором.

Брюс уехал, как всегда, ночью, чтобы успеть на рейс в 5.30 утра. Поцеловал меня и ушел, бесшумно заперев за собой дверь. Но было слишком поздно. Я уже проснулась. И стала лежать и думать о непобедимой плесени, которая цвела и цвела на южной стене нашей спальни.

Пока Брюса не было, однажды днем зашла мама посидеть с детьми.

— Иди, дорогая, — сказала она, — поработай немножко. Или отдохни.

Чувствуя себя беглянкой, я пошла на рынок и в наш знаменитый супермаркет, где купила еще мятного шоколаду, стейков и вина с откручивающейся крышкой. Там я встретила одну мамочку из школы Люси, которая тоже жила в нашем районе. Та с несчастным видом стояла в сырном отделе.

— Что с тобой? — спросила я.

— Я должна принести сырную тарелку на праздник с общей едой и пытаюсь найти сыр местного производства! Здесь такого нет, а у меня нет времени идти в другой магазин! — Она чуть не плакала.

— Вот этот чеддар органический, — попыталась успокоить ее я.

— Знаю, но мы едим только местные продукты.

То было самое начало волны движения в поддержку местных продуктов, и такие заявления тогда еще кого-то удивляли. Я взглянула на нее и подумала: вот оно. Вот во что превратилась наша жизнь. Мы пытаемся покупать местные продукты в обычном супермаркете; естественно, у нас ничего не получается, и кто виноват? Мы сами. Я на мгновение прониклась к ней сочувствием, которое тут же сменилось чувством вины. А я почему не ем только местные продукты? Что со мной не так? Может, подать петицию в администрацию супермаркета, чтобы закупали местные сорта сыра?

Домой я вернулась в депрессии, но потом Люси залезла рядом на диван и сказала:

— Давай, мам, я покажу тебе страничку из каталога деревянных игрушек, которая всегда поднимает мне настроение.

Кажется, Лиза начала собирать мужиков. Не знаю, где она их находила. В Интернете? На йоге? Под яблоней, куда они попадали, как яблоки?

Она всё время ошивалась у меня дома с разным набором детей и верещала, верещала, верещала. Но мне не удавалось выпытать у нее ни слова о ее мужчинах. Она не признавалась, где брала их и чем с ними занималась. Когда я спрашивала, в глазах у нее загорался коварный огонек, а потом она деликатно меняла тему.

Ей хотелось говорить о другом: что будет дальше. Где она будет жить. Как Стив сводит ее с ума своей апатией.

Лиза совершала грандиозный, важный и невеселый шаг: начинала новую жизнь. Пропуском в эту жизнь были развлечения и мужчины. Другие мужчины — непростительный поступок, который Лиза должна была совершить, чтобы выбраться из «этого дома».

С этой точки зрения, чем бы она ни занималась с этими мужчинами (целовалась? спала? ходила на свидания?), это было самым невинным во всей ситуации. Об этом я могла спокойно думать, спокойно рассуждать. Разговоры о парнях — это ничего. О чем мне совсем не хотелось думать, так это о другом. О том, что Лиза — мать, которая собирается бросить мужа и разрушить свою семью.

Замечали ли дети, что происходит между нами с Брюсом? Однажды утром в декабре мы проснулись от звука гигантских капель дождя, падающих на крышу. Все проспали. Люси не могла найти библиотечную книжку и носилась по дому с горькими слезами на глазах. Уилли должен был идти в сад и потому сидел в кресле и бубнил: «Не пойду в сад, не пойду в сад». Я знала, что он всё равно пойдет в сад и, мало того, прекрасно проведет там время, но его бубнеж, тем не менее, действовал мне на нервы.

Брюс прикрикнул на обоих. Я накричала на него за то, что накричал на детей. А потом для порядка сама наорала на детей. Уилли убежал. Я нашла его на крыльце за домом.

Он взглянул на меня:

— Грустно с вами. (Хотя он произнес это как «глустно».)

Я взяла его на руки, и он обнял меня за шею. Клянусь, каждый раз, когда этот ребенок прикасался ко мне, я чувствовала себя счастливой обезьяной, настоящим млекопитающим. Я обошла дом с ним на руках. Люси распевала песенку из мюзикла. Мы трое были командой. Брюс ушел на работу один, под дождем. Мне было его не жалко.

В конце концов Лиза остановилась на одном-единственном парне. Его звали Карл. Но у меня по-прежнему складывалось впечатление, что личность ее избранника не имела значения. Бедняга Карл. Он не знал, что ему предстоит стать террористом, не знал, что его выбрали за умение разрушать.

Мне позвонил друг из Нью-Йорка, которому, как мне, было почти сорок, и сказал, что наконец решил жениться. Я стала допытываться, кто невеста, и постепенно мы перешли к обсуждению семейной жизни в целом. За день до моей свадьбы почти десять лет назад я призналась этому самому приятелю, что выхожу замуж, потому что «секс потрясающий, и с ним есть о чем поговорить. Думаешь, этого достаточно?». Он тогда рассмеялся. «Да, — ответил он, — кажется, ты открыла секрет семейной жизни».

— Главное — ценности, — вещала я теперь, разговаривая с другом по телефону. — Чтобы брак удался, у вас должны быть общие ценности.

— Общие ценности? — растерянно переспросил он.

— Да, — отвечала я. — Одинаковые понятия о том, как растить детей, где жить, как тратить деньги, что такое хорошо и что такое плохо.

— Что такое хорошо и что такое плохо? — еще раз переспросил он.

— Да.

Он не сказал: господи, да это самое жалкое описание семейной жизни, которое я когда-либо слышал. Что с тобой случилось за эти годы? Вслух он этого не сказал, но я знала, что про себя он именно так и думает.

А сказал он вот что:

— А ты не считаешь, что вам просто должно быть вместе весело?

Брюс вернулся домой ненадолго, и мы с ноутбуками поехали в модное новое кафе с пончиками, которое недавно открылось. Вошли и увидели Лизу. На ней были высокие сапоги, юбка и свитер. Она выглядела ухоженной, как кошечка, уютно завернувшаяся во все красивое и вязаное. Я лет пять видела ее только в старом спортивном костюме — и вот, пожалуйста: сидит разряженная, как французская кинозвезда.

Она сидела за маленьким столиком на маленьком стульчике, высокая и стройная. Напротив сидел мужчина совершенно обычной внешности. Его пропорции больше соответствовали столу и стулу, чем Лизе. Он был похож на человека, только что узнавшего, что в жизни его ждет гораздо больше пончиков и секса, чем он рассчитывал.

— Привет, ребята, — как ни в чем не бывало поздоровалась Лиза.

— Привет, — ответили мы.

Она указала на своего спутника длинной ладонью:

— Это Карл.

«Знаю», — подумала я.

— Очень приятно, — проговорила я вслух. — Клер, а это Брюс.

Карл посмотрел на нас так, будто хотел, чтобы мы ушли. Брюс готов был сбежать оттуда прямо сейчас. Я чувствовала себя не в своей тарелке, но улыбалась безумной улыбкой. Одна только Лиза казалась безмятежной.

— Какой вы брали пончик? — спросила я. Вопрос был гениальный, ведь я прекрасно знала, что Лиза больше не ест.

— Мы взяли один на двоих — такой пушистый, с кокосовой стружкой.

— Очень вкусный, — добавил Карл.

— Я, наверное, возьму шоколадный. Ну, нам работать надо. Сроки, — сказала я неубедительно.

Мы с Брюсом купили пончики и эспрессо (в кафе были только пончики) и нашли столик наверху, в мансарде.

— Это он, — прошептала я.

— Думаешь? — ответил Брюс. — Как неудобно!

— Лизе, кажется, совсем не было неудобно, — заметила я. — И что мне делать? Ни о чем не рассказывать Стиву? Это же так некрасиво.

— Но она же не знала, что мы тоже придем.

— Она знает, что я прихожу сюда работать! Знает!

Непонятно почему, но я приняла всю эту ситуацию очень близко к сердцу.

— Ну знаешь, по крайней мере, мы их встретили не в мотеле, — заметил Брюс.

— Утешил, — безрадостно ответила я и взялась за работу.

В моей карьере наступил какой-то странный период. В книгах, которые я рецензировала, стал постоянно возникать 1973 год. В рецензии на новую книгу Эрики Джонг я много сравнивала ее со «Страхом высоты» — романом Джонг, написанном в 1973-м. Рассуждала о женоненавистничестве в работах Шела Сильверш-тейна 1960-х и 1970-х. Я писала о поэтах из 1973-го, сочиняла и продавала статьи о музыке из 1973-го. Всё это происходило неосознанно. Затем редакторы по каким-то мистическим причинам начали преследовать меня просьбами написать что-нибудь еще о той эпохе. Кому интересно читать о 1973-м? Что за странная тема для журналистского задания? Но мои опытные редакторы точно чувствовали, что я могу об этом написать, и всё время подкидывали мне что-нибудь про 1973 год. Точнее, что более вероятно, я постоянно находила странные ниточки, ведущие к 1973-му, во всех своих заданиях. И каждую статью превращала в чудной рассказ о том, что было в 1973-м.

Я совершенно забыла о том, что именно в 1973-м мои родители расстались.

Я не осознавала истинную причину своих действий. Мне казалось, что я нашла новую тенденцию. И 1970-е интересовали меня, потому что тогда люди лучше одевались.

Теперь я понимаю, что именно за этим люди ходят к психиатрам и аналитикам. Без психоанализа, не разбередив рану, мы будем ходить кругами до бесконечности, даже не догадываясь о причинах своей одержимости. Мы никогда не сможем от нее отделаться. Я не ходила к психотерапевту. Вместо этого я писала о своей ране маленькие статьи. Высказывала свое мнение о ней. Обсуждала ее эстетическую ценность.

Стоял солнечный сентябрьский день. Я копалась в саду и вдруг увидела Стива у нас во дворе.

— Моя жена встречается с каким-то Карлом.

Я села на пятки и стряхнула бурую землю с перчаток:

— Да. Я знаю. Наверное, надо было тебе сказать.

— Да ничего, — беззаботно отмахнулся он, словно мы были в ресторане и я предложила оплатить счет. — Теперь я всё знаю, но правда, не уверен, к чему это ведет.

— Я тоже. Мне известно не больше твоего.

Лиза звонила мне почти каждый день и говорила без умолку, но больше сведений, чем сейчас мне предоставил Стив, я так от нее и не получила: да, она встречается с каким-то Карлом.

Я выдрала пару лютиков. Их корни цеплялись за землю.

— Ты в порядке? — спросила я.

Стив улыбнулся обычной своей полуулыбкой. Он всегда улыбался так, будто делает это без особой охоты, но сейчас скривился и вовсе как безумный.

— Я готов его убить. Серьезно. Я бы этого козла исколошматил. — Он говорил медленно, смакуя смысл сказанного.

— А ее? — спросила я.

— О чем ты?

— Ее не хочешь исколошматить? Что с ней-то будет? Ты ее бросишь?

— А что мне делать? Она мать моих детей. — Мне это показалось клише, но я не стала ничего говорить из вежливости.

Лиза звонить перестала. События развивались слишком быстро, не было времени узнавать все новости. У ее инструктора по йоге пустовала квартира на первом этаже его дома. Лиза собрала чемодан и переехала туда. Днем она ездила домой и сидела с детьми. Это было временно, говорила она.

Я сидела в кабинете, строчила миллион статей про 1973 год. Год, когда вся моя жизнь начала разваливаться. А теперь вот и Лиза ушла. Ушла искать счастья, или свое сердце, или себя, как сделала и моя мать, да и все наши матери в тот роковой год.

Что она делает сейчас? Спит ли на матрасе на полу? Мне почему-то казалось, что именно так люди должны спать, когда убегают из дома. Или сидит и пьет чай или вино со своим инструктором по йоге, смеется, болтает? Или встречается с каким-то Карлом? Делает ли она то, что хочет, то, что ей нравится?

Виновата ли йога в том, что она ушла? Или йога просто подарила ей новое ощущение своего тела? Больше уверенности в себе? Новое окружение? Была ли йога просто новым местом, куда можно было пойти, когда ей так необходимо было вырваться хоть куда-то? Но нельзя сбегать из дома до бесконечности, рано или поздно придется сбежать навсегда.

Перечитывая последнюю статью про 1973 год, я пила виски и немножко всплакнула. Бывает. Глубоко, очень глубоко внутри меня снедала зависть, не только по отношению к Лизе, я завидовала и своей матери, и всем матерям, сбросившим груз ожиданий. Я не хотела бросать своих детей, нет, этого не случилось бы никогда. Но меня уже тошнило от того, какая я правильная. Дни, когда я тоже была плохой, остались где-то далеко-далеко, почти превратились в легенду. В последнее время мне все больше казалось, что все мои безумства вообще происходили с кем-то другим.

18. Баласана[34], часть 5

1983 ГОД

Переходный возраст стал для меня бездонным колодцем, куда я провалилась. Иногда падать в него было весело: кружилась голова, всё вокруг сверкало, было так увлекательно, всё происходило так быстро. Иногда было страшно. Жизнь вгоняла меня в депрессию. Правила, установленные в школе, дома для детей моего возраста, вызывали лишь желание ощериться. Но, несмотря на это, когда брат уехал в колледж, вечера в доме стали уютнее, камернее. Мне вдруг досталась более важная, взрослая роль. Мы с мамой и Ларри ужинали перед телевизором и праздно болтали ни о чем. В буквальном смысле ни о чем: в разговоре теперь появилось столько табу, что он весь стал дырявым, как письмо военных лет, из которого цензоры повычеркивали каждое второе слово. Вот темы, которые мы не затрагивали: мой отец, мои оценки, наркотики, моя сексуальная жизнь. Не знаю, почему мы всё это не обсуждали. Наверное, привыкли притворяться, что всё хорошо.

Мы подсели на сериал «Детективное агентство Ремингтона Стила». Делали вид, что смотрим его смеха ради, но на самом деле сюжет нас увлек, а Пирс Броснан вызывал необъяснимую симпатию. Однажды весенним вечером мы одним глазом смотрели очередную серию и попутно обсуждали Джона, последнего из моих многочисленных мальчиков (которых Ларри называл «хорьками»). Мы издевались над тем, как Джон выдавливает сцепление на своей маленькой «хонде». Сами мы ездили на стареньких «вольво» и переключали их полудохлые передачи очень нежно. Мы понасмехались немного над Джоном — я всегда была готова продать приятеля, лишь бы было над чем посмеяться с мамой и Ларри. В такие моменты я чувствовала в них родственные души.

И тут вдруг с несвойственным ей любопытством мать спросила:

— Со сколькими мальчиками ты уже целовалась?

Акцент был на слово «уже», но больше всего меня добила интонация. Мне вдруг стало жарко и захотелось вскочить. Я встала с раскрасневшимися щеками и пошла в сторону шкафа, думая про себя: «Вот где я сейчас хочу оказаться». Обычно мы вели разговор в мягко-деликатных тонах, как будто бы слишком расслабились, чтобы спорить. Между нами стояла непроницаемая стена вежливости, и недозволительно было испытывать эмоции, которые обуревали меня сейчас: бешеную ярость.

Я встала перед дверью шкафа, развернулась и проговорила, обращаясь к выбеленному затылку матери:

— Тебя это не касается. — Дальше слова посыпались градом, безудержно, они были как молодые солдаты, рвущиеся в бой, на верную и славную смерть. — Я же… я же не спрашиваю, со сколькими мужиками ты переспала.

Комната вдруг стала горячей и яркой. Лампы засверкали. В моих висках стучал кровавый океан. Повисла тишина. Внутри меня промелькнуло странное чувство. Такое же чуждое и реальное, как злоба, возникшая всего за несколько секунд до этого. Это было счастье. Я была счастлива.

Человеческий затылок может выражать на удивление много, но голова моей матери была нема, как гранитная плита. Ее неподвижность почему-то меня рассмешила. Она медленно повернулась ко мне, в голубых глазах были слезы. Это отчего-то тоже показалось мне смешным. Я едва удержалась, чтобы не прыснуть. Ларри — до этого он никогда меня не «воспитывал» — выкрикнул первое и последнее родительское клише за всю свою карьеру отчима.

— Извинись перед матерью, — рявкнул он и выглядел при этом глупо. Роль сердитого отца совсем не вязалась с его бородой, длинными волосами и добрым, спокойным лицом. К тому же при этом он лежал на диване.

Я извинилась перед матерью, с трудом сдерживая усмешку. Меня взбесила ее интонация, с которой она произнесла одно-единственное слово. Ее же, я знала, выводит из себя моя ухмылка. Мы очень тонко чувствовали эти сигналы в доме, как будто общались через антенну.

— Иди в свою комнату. Не хочу тебя видеть, — проговорила мама.

Я открыла рот, вскинула брови, но не смогла ничего придумать в ответ. И, пожав плечами, вышла.

В тот вечер случилось много необычного. Раньше я никогда не видела, чтобы Ларри злился. Моя наглая ухмылка тоже была чем-то новеньким. Обычно дома я была послушной и вялой, свой подростковый бунт проявляла за его пределами. Мы с друзьями любили волшебные грибы, которые росли в тенистом парке рядом с нашей школой; так росла и моя печаль и чувство противоречия — вдали от света. Их трудно было найти, но они прочно укоренились. Вне дома я принимала наркотики, пила алкоголь и разрешала мальчикам себя трогать. Ездила в фургонах с незнакомцами и покупала кислоту в ночлежках на Первой авеню. Я играла с огнем, но называла это иначе: развлекаться. Но дома становилась паинькой. Танцевала вокруг матери изящными кругами, обхаживая ее, очаровывая, успокаивая. Главной моей задачей было сделать так, чтобы она на меня не рассердилась. Если я нечаянно ее расстраивала, то потом чувствовала себя отвратительно, меня тошнило. Никогда раньше ее гнев не казался мне смешным.

Поднявшись наверх, я села в старое зеленое кресло, обитое парчой. Оно стояло у окна, из которого я любовалась высокими соснами. Обычно я не переносила тишину и безделье. Оставаясь в комнате одна, я или читала, или слушала пластинки, или писала в дневнике. Но сегодня мне захотелось просто посидеть и прочувствовать это счастье, доставшееся мне столь неподобающим способом. Кончики веток царапали окно, но этот звук был приятным. Я взглянула на верхушку дерева, где ветки складывались особым образом, напоминая человеческую физиономию. Она всегда была там и никогда не менялась. Разве ветки не растут? Ведь дерево было живым, оно росло. Почему тогда лицо из веток всегда одинаковое?

Я подумала о том, как странно, что моя мать задала такой бестактный вопрос. Она не спрашивала меня о моих парнях с тех пор, как в пятнадцать лет я сообщила, что занимаюсь сексом. Я ошибочно решила, что моя мать — та, за кого себя выдает: свободномыслящая, открытая, всегда готовая поддержать, женщина мира, не связанная общественными стереотипами.

Оказалось, ничего подобного. Когда я сообщила ей новость, на лице ее возникло выражение острой боли, как будто я наступила ей на ногу. «Ты предохраняешься?» — спросила она, чуть не подавившись этими словами. «Да», — ответила я, будучи рада ей угодить. Тут она выбежала из комнаты с таким видом, будто ее сейчас вырвет. Больше я никогда к этой теме не возвращалась.

Солнце померкло, и крыши соседних домов слились в живописную однородность. В полутьме Сиэтл мог бы быть любым городом. Я вдруг представила, как лечу над ними, как женщина с радужным лицом с картины Шагала. Это была не просто фантазия, а всепроникающая уверенность, что я так могу.

Небо окрасилось в цвет яркой весенней лаванды, а потом потемнело. С меркнущим светом померкла и моя странная мечта. Меня словно потянули вниз, словно у матери была веревочка, протянутая сквозь пол и привязанная к моему пупку. Дерг, дерг, тянула она. Я встала с кресла и покорно спустилась вниз, подкралась к матери со спины. На том же месте я стояла десять лет назад, когда они с отцом только что разошлись. По телевизору выступала Хелен Редди. Она пела «Мы с тобой против всего мира», и я тогда обняла мать за шею своими детскими ручонками и сказала: «Эта песня про нас, мам». Но даже тогда я ей льстила. Я хитрила. Поскольку моя судьба была теперь тесно связана с ее, я чувствовала, что лучше с ней отношения не портить. Я скучала по отцу, и эта тоска ощущалась как тупая боль непонятного происхождения. Я знала, что о нем нельзя говорить. Не думая, я понимала, что моя задача сейчас — быть счастливым ребенком. Рядом с мамой. Одобрять ее решение поселиться в этом доме с этим мужчиной. Вот я и изображала счастье, старательно.

И вот теперь я снова обняла ее за шею и прошептала:

— Прости.

Мать обернулась и взглянула на меня обвиняюще:

— Ты правда жалеешь о том, что сделала?

Правда. Я жалела о том, что сейчас должна перед ней извиняться.

— Да, — ответила я, лишь бы она успокоилась.

Она однажды рассказывала мне, как жила в отеле на Ривьере и каждое утро группа уборщиков прочесывала пляж граблями, пока он не становился абсолютно чистым. Ей это так нравилось.

— Мне правда жаль, — повторила я. — Не знаю, что на меня нашло. Слова просто сами вылетели. — Но я не могла не ткнуть ее носом в то, что и она виновата. — Мне показалось, что ты нарушила границы моей личной жизни. Но теперь понимаю, что нельзя было так реагировать.

— Что ж, — отвечала она, потупившись на свои колени, как Дева Мария со скульптуры Микеланджело «Пьета», которую мы изучали на уроке истории. Только вот на коленях у нее лежал не умирающий Иисус, а всего лишь ее руки. — Никогда, никогда больше со мной в таком тоне не разговаривай. — Она не смотрела на меня. Стало ясно, что дальше она обсуждать ситуацию не собирается. Я вдруг поняла, что мне действительно хочется знать, со сколькими мужиками она переспала. Ну да ладно. Воспользовавшись тем, что она не смотрит на меня, я заняла свое обычное место на стуле перед телевизором.

Вечер продолжился в молчании. «Ремингтон Стил» еще не закончился. Всё снова вернулось в норму: мама не проявляла любопытства, Ларри был добродушен. А у меня глубоко внутри всё еще пылала раскаленная добела ярость, как белый полукруг, который отпечатывается на сетчатке глаза, когда смотришь на солнце.

19. Эка пада ширшасана[35]

Я опустилась на пол через чатурангу. Студию пронизывал холодный серый свет, проникающий сквозь высокие окна. Быстро темнело. Я занималась йогой три, четыре, а то и пять раз в неделю, прячась от своей семьи. Брюс пару раз приходил на занятия к Фрэн, но ему быстро надоело. Меня это не волновало. Мне хотелось, чтобы йога была только моей. Я не любила ходить в студию даже за компанию с подругами.

Стало темно, и студию залил приглушенный желтый свет от ламп под потолком. На наших лицах застыло выражение сосредоточения, мы были словно в трансе. Мы пытались заглушить внутренний диалог, мысли о прошлом и будущем. По крайней мере, я. Я не понимала, что есть другой путь — что можно просто раствориться и всё отпустить. Что изгнать прошлое и будущее и просто позволить себе быть в настоящем — не одно и то же. Даже в своем желании забыть, уничтожить, заблокировать я по-прежнему пыталась контролировать то, что контролировать не в силах.

Мой ум лихорадочно искал, за что бы зацепиться. Скакал вперед и назад. Чуть раньше я забыла забрать из школы ребенка подруги, и мне позвонила раздраженная учительница. Тут же мысли перенеслись в будущее: смогу ли я на этот раз сделать чатурангу? Прыгать ли в планку или тихонько отступить сначала одной ногой, потом другой? Что если Минди захочет, чтобы мы делали скорпиона?

Как же мне хотелось, чтобы все эти мысли исчезли. Я стала двигаться более яростно.

— Расслабьте челюсть, — проинструктировала Минди. И через секунду: — Не хмурьте лоб. — И через секунду: — Не зажимайте плечи.

В конце следующей виньясы она попросила нас принять удобную сидячую позу.

— Вам не помешало бы поработать с раскрытием таза, — заявила она. — Я вижу вокруг много заблокированной энергии.

Мы выполнили несколько обычных поз: царь голубей, маричи-асана, поза ворона и лягушки. А потом перешли к эка пада ширшасане — позе «одна нога за голову», которая обычно у всех ассоциируется с йогой, что, конечно, очень забавно. Сама поза вызывает массу положительных эмоций. Ну не прикольно ли закинуть ногу за голову?

Сперва мы баюкали правую ногу, обняв ее руками и качая вперед-назад; было приятно почувствовать знакомое напряжение в бицепсах, которым в йоге уделяется не так много внимания. Потом стали тянуть правую пятку вверх, пока голова не начала наклоняться вперед, и когда это произошло, закинули правую стопу за голову.

Вот уж не думали мы, что этим всё кончится, когда пришли сегодня на виньясу! Мы переглянулись и рассмеялись. Это выглядело очень смешно!

Наша инструктор улыбалась, но не вышла из своего образа, если он у нее был.

— Пусть дыхание поможет прислушаться к ощущениям, — проговорила она, и мы глубоко задышали. А то ведь забыли. Чистая правда: когда дышишь, лучше чувствуешь. Когда буквально завязан в узел, только это и остается: дышать и прислушиваться к ощущениям. Остановиться на минутку, глотнуть воздуха и прислушаться: что вы на самом деле чувствуете?

Через некоторое время стало уже не так смешно, и всем показалось, что пора бы уже и выходить. Тогда наша преподавательница заговорила гипнотическим голосом:

— Сейчас вы можете начать испытывать неудобство. Если чувствуете, что пора выйти из позы, выходите. Но если можете остаться еще, оставайтесь. Поразмышляйте над своими ощущениями. Как вы чувствуете свое неудобство? Боль ли это или всего лишь непривычные ощущения? Вы можете остаться в позе. Смягчите плечи.

Спокойная поза. Вот чего не хватало моей практике. Неподвижности. Сейчас я сидела в неподвижной позе, и это было страшно. Я ощущала жуткий дискомфорт и ничего не могла с этим поделать. Не могла двигаться быстрее или думать о переходе к следующей позе. Передо мной не стояло задач, которые нужно выполнить: не тикали часы, отмеряя время, ребенок не плакал, не надо было готовить ужин, звонить матери, пытаться развлечь депрессивного мужа, утешить подругу, выслушать отца, убраться в школе, заправить машину, успеть в срок, угодить редакторам. Я не могла сделать ничего, чтобы решить эту проблему. В моих силах было лишь оставаться в позе. И чувствовать неудобство.

Годами йога была единственным местом, где я обращала внимания на свои чувства. Я делала позы и чувствовала их, чувствовала в тот самый момент. Делая позу голубя, я ощущала правое бедро, слышала, как оно говорит мне: иногда неплохо бы носить детей и на левой руке. Эти позы снабжали меня реальной информацией. Мой ум пытался ускользнуть в очередное «должна» и «надо», но позы возвращали его к реальности и заставляли оставаться в настоящем. Не каждый раз, но достаточно часто.

А потом я занялась виньясой. Потому что все крутые девчонки занимались виньясой. И там были мантры. А мне казалось, что в йоге нужно продвигаться вперед, совершенствоваться, улучшаться. Но, отдав себя виньясе, я потеряла то, что в первую очередь помогло мне в йоге: ощущение остановки времени, возможность прислушаться к своим истинным чувствам. Фрэн пыталась научить меня этому, но в попытке стать «лучшей» йогиней я бросила ее.

Я пыталась дышать. В правом бедре возникло ощущение тепла. Я почувствовала кое-что еще и узнала это чувство, как корабль на горизонте: облегчение. Я наконец осознала свой дискомфорт, поняла, как неудобно мне жить в этом мире. Неудобство, тревога, страх — все они сидели там, внутри, всё это время, а я избегала их, гнала их прочь, двигалась быстрее, чтобы они не успели себя проявить.

Так я и сидела, закинув ногу за голову, как идиотка. Ну кто так делает, в самом деле?

И сидя так, я поняла: я очень, очень несчастна. Мы с Брюсом несчастливы вместе. У Брюса жестокая депрессия, а наша семья, хоть и творческая, и прекрасная, и даже веселая иногда, живет под знаком его черной тоски. Я не позволяла себе признать это, не хотела признать. Потому что если бы я признала, то что? Что дальше? Да, я умела быть веселой, оптимистично смотреть на вещи и решительно игнорировать реальность. (И Брюс тоже участвовал в этом тайном сговоре.) Но одного я не знала: как быть, если у тебя самый высокий и самый депрессивный муж в мире? С этим я не знала, как справиться. Я не хотела, чтобы кто-нибудь узнал о том, что происходит в нашем доме, я сама не желала об этом знать.

— Опустите ногу.

Я опустила ногу, встряхнула ее и помассировала. Пора делать позу на другую сторону. И какие ужасные новости эта сторона для меня приготовила?

Я дочитала сказку детям и сидела в гостиной с книгой; Брюс смотрел кино в комнате с телевизором, которую мы начали называть «комнатой с телевизором». Был ли то белый флаг поражения? Или освежающая доза реализма? На крыльце горел фонарь, освещая двор. В лучах желтого света закружились крупные снежинки. Снег в Сиэтле был редчайшим явлением. Сиэтл — город, задыхающийся под плотной завесой дождя. Дождь мешал людям нормально ездить и портил настроение. Снег же был благословением — парящие снежинки, окутывающие землю мантией, падающие везде, не оставляющие без внимания ни клочка земли. Снег был щедрым.

Вот мой секрет: детям я ничего про снег не сказала. Поднялась наверх, выключила свет и укачала их, пока они почти не заснули. Но ни разу не заикнулась, что за окном снег.

Если бы я сказала им про снег, Уилли тут же бросился бы вниз по лестнице, задирая коленки в полосатой пижаме, и Люси за ним — та бегала уникально, качая попой в одну сторону. Они бы выбежали на улицу в пижамах и стали бы глазеть на вечерний сад сквозь непривычный белоснежный фильтр. Уилли бы зажмурился от счастья, а Люси бы вся засияла. Брюс стал бы ругаться и принялся искать варежки. Счастье продлилось бы недолго. Потом он стал бы загонять их домой, а ведь они еще не насмотрелись; а я бы рассердилась, что он портит им такой волшебный момент, ведь все равно мы уже замерзли.

Потом дети забрались бы под одеяло. Их волосы были бы мокрыми, а щеки замерзшими и блестящими от холода.

Но этого не произошло, потому что я не сказала им про снег. Мне не хотелось разбираться с последствиями их счастья.

Я сидела в кресле и обдумывала открывшиеся мне факты. Факты были такими. Я глубоко несчастна. У моего мужа депрессия. Я питаю глубоко запрятанную, но яростную ненависть к своим родителям, меня бесит их вмешательство в мою семейную жизнь, и я презираю себя за стремление им угодить. Я отдалилась от брата, мы стали почти чужими. Я постоянно сравниваю себя с подругами и внимательно слежу за ними, выискивая подсказки, что я делаю неправильно. Я зарабатываю на жизнь, критикуя других.

Я знала, что на следующий день встану и буду делать то, что от меня ждут, с подобием улыбки на лице. Буду изображать веселость. Завтраки, обеды и ужины — часы моей жизни — будут сменять друг друга, и я буду готовить их и подавать, как домохозяйка из 1950-х, швыряя тарелки на стол. Причем не какая-то абстрактная домохозяйка, я каким-то образом умудрилась полностью воссоздать жизнь своей матери до того, как та бросила отца. В ответ на проделки своей матери в 1970-е я добровольно стала домохозяйкой из 1950-х. Была одержима тем, как питались мои домашние. Укладывала детей вовремя. Делала всё от меня зависящее, чтобы ничего — ничего — не помешало мужу спокойно работать. У меня самой была симпатичная маленькая работка, позволявшая сидеть дома. Книжный критик! С таким же успехом я могла бы вести корреспонденцию для местных джентльменов.

Ловушка ожиданий накрыла меня, как снежный буран. Я боялась, что, если скажу «стоп», скажу «что-то здесь не так», моя семья развалится. Ведь все семьи разваливаются, правда? А ведь мне даже не хотелось рушить всё к чертям, как сделали моя мать и Лиза. Я не хотела убегать. Я хотела и дальше оставаться женой, матерью, жить в своем доме, несмотря ни на что. Я не могла, не могла, НЕ МОГЛА сотворить со своими детьми то же, что мои родители сотворили со мной.

Мои родители совершили ужасную ошибку. Они разрушили нашу семью и притворялись, что ничего не произошло. Именно такое поведение сводит детей с ума. Дети чувствуют, что порядок нарушен, и ненавидят, когда им врут. Я отреагировала на это, приспособившись и научившись быть веселой, несмотря ни на что. С возрастом меня начали обуревать вспышки гнева по поводу того, что случилось. Это была непредсказуемая кипящая ярость, периодически дававшая о себе знать. Впрочем, она быстро проходила.

Но теперь… теперь мои родители больше ничего не могли для меня сделать. Теперь я сама делала с собой то же самое. Давно в прошлом они приняли решения, из-за которых мое детство прошло не так, как у других, но во многих отношениях было счастливым. Теперь же полное отсутствие моральной гибкости и отчаянное желание всё контролировать толкали меня в противоположную крайность — я создавала вокруг себя среду, в которой всё было «как у людей». Но создавала ли я и несчастье?

У меня была лишь одна идея — идея о том, как всё должно быть. Семья из четырех человек. История, которая не прерывается. Дети с неповрежденной психикой. Счастье и веселье целые дни напролет. Никто никого не бросает. Никто не плачет. Не возникают никакие бородатые дядьки. Папа не переезжает в дом на озере. Все остаются вместе и выполняют правила. Даже йога стала для меня сводом правил. Эти правила, эта идея о том, что всё должно происходить именно так, а не иначе, лишала нашу повседневную жизнь всякой радости. Мое представление о том, как всё должно быть, подтачивало нашу семью изнутри. Я так боялась, что дети не лягут спать минута в минуту, что не могла даже разбудить их, чтобы они посмотрели на снег.

20. Бакасана[36], опять

Брюса пригласили на конференцию по экологической журналистике в Остин, его номинировали на премию как лучшего журналиста и намекнули, что неплохо было бы ему появиться на церемонии, что, по сути, было деликатно завуалированным способом сообщить, что он выиграл.

Я поехала с ним. Бесплатный отпуск, да еще в Остине, — я была «за».

Выйдя из кондиционированного аэропорта, мы сели в кондиционированный автобус, который довез нас до кондиционированного отеля. Но стоило нам выйти на улицу, как жара навалилась, прижала нас своей потной рукой. Мы проковыляли пару кварталов, наши тела очумели от ощущений. Все мысли испарились напрочь. Это было здорово.

В каждой витрине, мимо которой мы проходили, висели майки с надписью «Пусть Остин остается таким же дурацким». Это рассмешило меня, потому что лучшего друга Люси звали Остин и он действительно был слегка того, в хорошем смысле слова.

Наконец мы сдались и пошли спасаться в ресторан, где был кондиционер. Съели жареного мяса и выпили сладкого чая. Жара выпарила нас, как соус, оставив лишь основное: голод, жажду, пот.

День был прекрасен: барбекю, пламенная речь Молли Айване (вряд ли кто-то смог бы сказать больше гадостей про Джорджа Буша-младшего) и, наконец, церемония награждения, где Брюсу вручили приз за неблагодарную работу, над которой он корпел ночами: статья об «Акте о чистом воздухе», принятом Бушем.

Церемония проходила в типичном корпоративном конференц-зале, зале для совещаний, которые есть во всех больших отелях; на потолке висела блеклая непраздничная люстра. Нам редко приходилось оказываться в такой среде — с людьми, которые пишут фломастерами на белых досках для презентаций и проводят совещания. Или сейчас уже нет белых досок? И всё делают в PowerPoint? Все эти вопросы лишь доказывали, как мало мы знаем о подобной среде.

Брюс стоял на сцене в мятом блейзере, ссутулившись, чтобы достать до микрофона. Его речь была такой же блекло-элегантной, как и люстра.

Но в самом конце он оглядел зал из-под бровей и добавил:

— За последние несколько лет я работал с тремя прекрасными редакторами. — Он назвал имена двух своих редакторов — знаменитых, блестящих журналистов. — И с моей женой — великолепным редактором, о котором можно только мечтать. Благодаря ей мои статьи стали лучше.

Эти слова, произнесенные под ослепительно ярким светом, заняли всего пару секунд. Но я заплакала. И дело не в том, что меня назвали великолепным редактором и я так этим гордилась. Сама бы я придумала комплимент и поцветистее. Это был не романтический момент, о которых я иногда просила Брюса. И не заверение в незыблемости наших отношений, в котором я так нуждалась. Нет, это было признание того, что, несмотря на все мои тревоги и депрессию Брюса, нам удалось создать что-то реальное, создать это вместе. Невидимо, молча, мы плели паутину нашего брака, помогая друг другу. И пусть этот брак не был таким, каким я хотела его видеть, в нем всё равно была ценность. Не осознавая, мы построили что-то вместе.

Не видно, как поднимается хлеб, но он поднимается. Если взглянуть на кусок теста в замедленной съемке, столь популярной в мои школьные годы, вы увидите, как оно подходит. Но если взглянуть на брак в замедленной съемке, что мы увидим там? Взаимное уничижение? То, как один партнер медленно пожирает другого? Череду ничего не значащих ссор и постельных сцен? Или что-то крепкое, что растет постепенно?

После церемонии мы задержались в холле, разговаривая с коллегами Брюса (почти у всех были бороды, почти все носили джинсы), и тут к нам подошел мужчина с ясными синими глазами.

— Вы получили мою награду, — обратился он к Брюсу. Его борода и джинсы выглядели моднее и веселее, чем у остальных. — Я на втором месте. Может, угостите меня пивом?

Брюс рассмеялся, и парень, которого, как оказалось, звали Дэн, пригласил нас в бар с другими бородатыми людьми в джинсах. (Были среди них и женщины!) В течение следующих нескольких дней, куда бы мы ни шли, везде был Дэн. Он не был прилипалой, а просто умел заводить друзей. С ним всё было очень просто. Он просто говорил: «Ребята, хочу с вами дружить». И всё. Парочке угрюмых яйцеголовых вроде нас с Брюсом такой подход казался революционным.

Дэн приехал на конференцию со своей подругой Уэнди, которая работала в ассоциации экологических журналистов Боулдера.

На конференции было полно людей из Боулдера, больших любителей пройтись по пиву. Даже когда они не пили пиво, то всё время повторяли одно и то же: приезжай к нам, говорили они Брюсу, мы примем тебя в ассоциацию. Будешь получать стипендию, и всего-то надо будет посещать занятия. Любые занятия. Те, что помогут тебе стать лучшим журналистом в области экологии. Как Брюс решил, что ему помогут классы хоккея для начинающих, уже совсем другая история.

В аэропорту мы сидели тихо. Было время обеда, мы мучились от жуткого похмелья. У меня пересохли глаза. Техасское солнце стояло высоко и жестоко и ярко палило сквозь большие окна. Мы съели по сэндвичу с мясом и выпили по последней бутылке техасского пива. Я купила стопку журналов, и мы молча сели в самолет. Я стала читать «Пипл» (все приличные люди читают «Пипл» в самолете), а Брюс работал над своей книгой. Через некоторое время я повернулась и посмотрела на него — он уже достал меня своей чечеткой по клавиатуре.

— Я тут подумала… — начала я и не договорила. В других обстоятельствах эта фраза могла бы закончиться так: «Почему бы нам не завести еще ребенка». Но она закончилась иначе. Ее закончил Брюс:

— Что мне стоит подать заявку на вступление в эту ассоциацию?

Брюс подал заявку, и мы стали ждать.

Мы с Брюсом всегда считали, что люди должны жить там, откуда они родом. Наши друзья придерживались того же мнения. Мы гордились своим городом. Всё больше людей начали переезжать в Сиэтл, и мы чувствовали, что у нас есть моральное преимущество. Мы смотрели на новичков с крепостной стены, обдумывая, как лучше защитить свои позиции, ведь мы были здесь с самого начала! А технофрики на своих «дукати» в «Кафе Ладро», богатенькие семейки приезжих, которые летом занимали все места на парковке у озера, — они наши враги, и потому мы должны держать их на расстоянии.

Но в родном городе дела у нас не ладились. Мы всё время вытаскивали проигрышные карты. Жизнь в Сиэтле стоила дорого, и не было никакой необходимости здесь оставаться. Мы тратили кучу денег, чтобы жить в городе, где для нас не было даже работы. Зачем мы продолжали жить здесь?

Мысль о том, чтобы переехать в Боулдер, развязала нам крылья. Мы можем уехать. Мы никогда об этом не задумывались.

Уехать. Я подумала о матерях, которые тоже уехали, матерях, которых я осуждала.

О Лизе, которая ездит через весь город со сменой одежды, косметичкой и ковриком для йоги в багажнике.

О своей матери за рулем автомобиля, везущего ее к парому на остров Бейнбридж. Вот она переезжает металлическую рампу на пристани, оставляя за спиной большой дом в Лорелхерсте, домашнее существование и красивого мужа, и всё это ради хижины на пляже и приятеля на десять лет ее моложе. В автомобиле дети: я и мой брат. Тащили ли мы ее вниз, как якорь, или делали побег еще увлекательнее?

Но я никогда не думала о том, каково это — быть матерью, которая уезжает. Я считала, что останусь в этом доме вечно и буду до скончания дней печь пироги ко дню рождения.

Помню историю, которую однажды рассказала мне моя парикмахерша Мириам, когда я красила корни волос. У ее сестры было трое маленьких детей. В доме был гараж, но она всегда парковала свой фургон на улице, под окном кухни.

— Так он у нее всегда перед глазами, — сказала Мириам. — Она знает, что может в любой момент сесть в фургон и уехать из дома.

— И хоть раз уезжала? — спросила я.

— Нет. В этом-то всё и дело. Пока она смотрит на него, всё в порядке. Ее успокаивает сама мысль о том, что это можно сделать в любой момент.

Когда я думала о том, чтобы уехать, отправиться в новое место, сбежать от ответственности, вот что я представляла: фургон, я за рулем, дети, книжки, попкорн, разбросанный по сиденьям. Правда, Брюс в этой картине тоже присутствовал. Ведь если настоящая свобода — это гонка по шоссе на юг без определенной цели, с включенным на полную радио и в одиночестве, то я знала точно: настоящая свобода мне не светит.

Но уехать вместе со всеми — вместе с Брюсом — вот это было бы интересно. Однажды я уже упустила свой шанс, когда он писал книгу о Белизе. Мне тогда казалось, что переезд не принесет нам ничего хорошего. Что родной дом бросают лишь грешники, неудачники и тинейджеры. А еще плохие матери. Но вдруг это представилось не такой уж неудачной идеей. Даже для нас, «правильных» взрослых. Что, если каждому иногда нужно побыть в одиночестве, иначе забудешь о том, кто ты такой и кем ты стал?

Йога на время позволила мне сбежать от реальности; она стала словом в конце предложного словосочетания: я пошла на йогу. Я на йоге. Это был маленький побег, мой мир вдали от другого мира. Но я начала относиться к ней так серьезно, с таким мрачным сосредоточением, что йога тоже стала частью проблемы, очередной зарубкой в списке обязательств.

С ужасом мы поняли: возможно, Брюс и не получит стипендию ассоциации журналистов Боулдера. Как-то утром за кофе, к нашему собственному удивлению, у нас состоялся следующий разговор.

— А ведь меня могут и не принять.

— Да нет, не может быть. С твоим-то талантом.

— Но могут и не принять.

— Хватит!

— Да уж. Я уже свыкся с мыслью, что мы едем.

— Ну, мы могли бы просто переехать. Они же не хозяева Боулдера.

— Необязательно ехать в Боулдер. Мы можем переехать куда угодно. Мы же не привязаны к работе.

На следующий день, пока Уилли был в детском саду, а Люси — в школе, мы с Брюсом взяли выходной и пошли в книжный на Уоллингфорд. Там, на застеленном ковролином полу, мы разложили гору путеводителей и атласов и стали читать. И обсуждать, перебрасываясь географическими названиями, как шариками для пинг-понга.

— Кетчум, Айдахо, — открыла я аукцион.

— Мэдисон.

— Айова-сити.

— Флагстафф.

— Портсмут — никто не знает, как там круто. А ведь на самом деле отличный городок. Я там как-то был, в восемьдесят седьмом.

— Это где?

— На острове в Нью-Гемпшире.

— Хм… Новая Англия. Кому она нужна? Как насчет Боузмана?

— А почему бы не Нью-Йорк?

— Или Лондон? Или Париж? Давай уж тогда все наши деньги спустим, раз на то пошло.

— Пасо-Роблес, Калифорния.

— Ашвилл, Северная Каролина.

— Ашвилл!

Мы уже словно побывали во всех этих местах, лишь произнося названия. Нам не хотелось переезжать в большой город. Мы хотели, чтобы там были настоящие горы. И маленькие пекарни. И доступные цены. И развлечения на свежем воздухе. Но главное, мы поняли: мы можем переехать, куда захотим. Вот так просто. Это казалось смешным.

Мы вернулись со списком: Кетчум, Ашвилл, Флагстафф.

В нас как будто сработал инстинкт самосохранения. Мы поняли, что надо делать ноги. Надо скорей бежать от наших родителей, прочь из этого места. Пора было разучиться делать то, чему мы научились. Я научилась быть на грани нервного срыва, маскируя это беззаботностью, старательностью, соблюдением правил. Брюс же выучил, что обеспечивать семью означает быть в одиночестве и в депрессии.

На санскрите вторая сутра звучит так: читта вритти ниродхах. Читта означает ум; вритти — колебания или прерывистость; ниродха — обуздание.

Эти три слова были переведены множеством прекрасных способов, но мне больше всего нравится этот: «Йога останавливает суету сознания».

Этот перевод был созвучен стихотворению Уильяма Стаффорда, которое нравилось мне в школе: «В мире преобладает суета, созданная другими, / И, следуя за чужими богами, мы можем упустить из вида свою путеводную звезду».

Мы тоже следовали за богами, которых создали другие. Я не понимала, как можно изменить эту ситуацию, если мы останемся в Сиэтле. Нам не нужно было расставаться друг с другом. Нам нужно было расстаться с нашими родителями. И городом. Нам тоже предстояло сбежать, но мы собирались сделать это вместе.

Бабушки и дедушки не обрадовались. Никто не обрадовался. Моя мама заплакала и тут же стала искать подходящий отель в Боулдере. Мой отец сказал: «Для вас это хорошая возможность. — Но тут же добавил, обняв меня за плечи: — Но это же всего лишь на год, да?»

Итак, мы уже почти остановились на Ашвилле, когда получили письмо: Брюса приняли в ассоциацию в Колорадо.

Я поехала на другой конец города в новую студию, где обучали только виньясе. Студия была шикарная, с завитками красной краски на стенах и оглушительным саундтреком из индийских фильмов в колонках. Я развернула коврик и огляделась. В зале было множество таких же красивых, подтянутых девочек, что и в моей студии — видимо, они гонялись за классами виньясы по всему городу, как серферы гоняются за волнами.

Инструктор, у которой я раньше не занималась, вышла вперед, покрутила ручки на стереосистеме и принялась перечислять позы.

На этом занятии мы делали бакасану. К тому времени я научилась ее делать, но всё еще чувствовала себя неуверенно. Сегодня я поставила ладони, усадила колени на локти и взлетела в позу. Все усилия, что я предпринимала эти годы, все мои чатуранги для укрепления рук и бандхи для укрепления пресса, наконец, дали результат. Теперь я умела летать — хоть и совсем немножко.

21. Тадасана[37]

Мы собрали вещи, сдали наш дом и отказались от места в кооперативной школе на следующий год, а детей записали в школу в Колорадо.

Наконец настало время уезжать. Как и предсказывали мои мечты о побеге, мы загрузили наш «фольксваген» игрушками, книжками, дисками, подушками и DVD-проигрывателем для детей, хотя знали, что всё это не поможет: эти предметы, призванные облегчить людям жизнь, почему-то никогда не облегчали ее нам. В нас как будто был встроен жучок, делавший нас не такими, как все нормальные люди, не позволявший воспользоваться обычными решениями, которые помогали всем нашим друзьям и родственникам без исключения. Это началось с самого рождения детей: соски и колечки для режущихся зубов, специальные детские ножницы, а теперь вот и DVD-проигрыватель — не то чтобы мы не хотели, чтобы они действовали. Просто они не действовали, и всё.

Итак, мы сели в фургон. Мы сдали дом в аренду и последние несколько дней перед отъездом жили у мамы и Ларри. И вот августовским утром мы обнялись с моими родителями, а потом сели в машину и уехали. Брюс сидел прямо, как натянутая стрела. Для него такая перемена в осанке была очень резкой, даже радикальной. «Фольксваген» несся вперед не очень быстро, но очень уверенно, а родители тем временем выпускали нам вслед свои сети, как команда человеков-пауков. Не уезжайте, не уезжайте, не уезжайте!

Но мы уехали. Свернули на темную улицу под сень гималайских кедров. Нам отъезд запомнился резким, с визгом на повороте за угол, как будто мы спасались в угнанной машине.

Озеро Вашингтон сверкало под утренними лучами, мост посреди блестящей воды казался узким, как шлагбаум. Мы выехали на шоссе и двинулись на восток, через несколько часов миновали запруженное побережье, окольцованное изумрудным лесом, и очутились в открытой высокогорной местности. Здесь у деревьев были просветы. Мы ехали мимо Голубых гор, и нам в глаза светило солнце. Эти горы всегда были там — только представьте!

Пока мы рассекали в самой высокой части юго-восточного Вашингтона, я вспомнила своего деда, отца моего отца, который жизни не мыслил без американской природы. Он сколотил состояние на мехах. Когда он был при смерти, мы с братом и наши двоюродные братья и сестры собирались в его комнате в доме престарелых в центре Сиэтла и слушали его байки. Однажды, прохладным весенним вечером, мы с ребятами сидели с ним в его доме на холме и завороженно слушали. Почему-то разговор зашел о Колорадо, и мы думали каждый о своем. Внезапно дед, которому вообще-то, поэтичность была несвойственна, прервал тишину такими словами: «Ах, неизведанные горы Запада»! Вот куда мы сейчас ехали: в неизведанные горы Запада.

Пообедать мы остановились в Бойзе. Температура перевалила за тридцать. Мы искупались в фонтане, глядя, как посетители собираются на концерт. Они шли в помещение — какая глупость. Мы двинулись дальше. Ехать и ехать — сейчас это казалось самым правильным.

В Кетчуме мы лежали на лужайке перед домом моего двоюродного брата и любовались нависшими со всех сторон горами. Они были бурыми, сухими и голыми. Повсюду росла полынь. Ландшафт здесь довлел над всем.

В Парк-Сити мы сели на фуникулер на вершину горы. Прогулялись по самому ее краю, как будто гора была полкой, а мы — книжками, расставленными в таком порядке: сначала мама, потом дети и в конце папа. Так детей не съели бы горные львы. Наша новая жизнь казалась предельно простой! Тогда мы еще не знали, что осиновая роща — целостный живой организм, и не научились растирать меж пальцев иглы желтой сосны, чтобы почувствовать аромат ванили, сладкий и сексуальный, как отличница на выпускном балу. Всё это нам еще предстояло узнать. Пока же мы просто гуляли, стояли у ручья, ели печенье, и нам казалось, что, если есть что-то прекраснее такой жизни, нам, пожалуй, это и не нужно.

На границе Юты и Вайоминга мы остановились в зоне отдыха, где можно было встать одной ногой в одном штате, а другой — в другом. Все косточки болели. До сих пор никто, даже дети, не смог заставить наш DVD-проигрыватель заработать. Тем утром я обрушила наш бюджет в книжном магазине в Парк-Сити, накупив книжек для детей. Питались мы как попало. Но зато стояли одной ногой в Юте, а другой в Вайоминге. «Нас пополам разорвет!» — восторженно кричали дети. Ветер гонял пыль по голой бурой земле. Полынь по-прежнему росла повсюду. Наш фургон начал странно поскрипывать со стороны пассажирского сиденья; мы прислушивались к этому звуку уже несколько дней. Сами мы тоже скрипели; наши тела закостенели и болели, как рука, часами орудовавшая веслом. Мы наклонялись и пытались дотянуться до кончиков пальцев, только вот это не помогало.

К нам подошел пожилой мужчина и с улыбкой спросил:

— Ребята, это не вы были в закусочной в Огдене?

— Нет, не мы, — улыбнулась я в ответ.

— Готов поклясться, то были вы.

— Нет, мы из Парк-Сити приехали, это совсем в другой стороне.

— Точно? — Он как-то странно взглянул на меня.

Я рассмеялась:

— Абсолютно уверена.

Он ушел, качая головой.

Этот разговор почему-то нас обрадовал. В нашей жизни поменялась точка сборки. Мы путешествовали. Днем мучились от жары, ночью пустынный ветер приносил прохладу. Мы дышали новым воздухом. Нам вдруг пришло в голову, что мы будем жить там, где дышится совсем по-другому. Мы были всего лишь людьми, несущимися по шоссе всё дальше и дальше в неизведанные горы Запада. Я не исключала такой возможности, что это мы в то утро сидели в закусочной в Огдене и ели оладьи. Ведь мы могли очутиться где угодно и были свободны делать что угодно.

Сентябрь в Боулдере был прекрасен: синее небо и жара, от которой хотелось плакать. Жар плавился над прерией почти видимыми волнами, как дым, поднимающийся на сковороде с нагретым оливковым маслом. Жара, как добросовестный работник, начинала свое дело прямо с утра. Проснувшись, я видела, что лежу на одеяле, а не под ним, как с вечера. Я перекатывалась на другой бок и нюхала воздух. В доме пахло смертью, и этот запах пускал свои щупальца во все углы. Нигде от него было не укрыться.

Мы нашли дом в районе Чаутаука, жилом квартале в лугах у подножья гор Флэтайронс — хребта Скалистых гор, раскинувшихся по краю Боулдера. Район построили в конце прошлого века техасские заправилы, уставшие от жары в «штате одинокой звезды». Благодаря им у подножия гор возник этот поселок из сборно-раз-борных домишек.

Коттедж, который мы арендовали, принадлежал взрослым детям — им его завещала мать. Никогда не снимайте коттедж, где жили взрослые дети из одной семьи, если только не уверены, что они страдают от коллективной одержимости порядком и чистотой. Это был старый каркасный дом, дом, где коридоры с деревянным полом вели в тупики, а за некоторыми дверьми были кирпичные стены. Каждый угол, ящик и чулан в этом доме был набит хламом, принадлежавшим владельцам. Я-то думала, что у меня в шкафах бардак; но даже я была потрясена, увидев это. Вот, к примеру, перечень того, что мы нашли в правом ящике комода в гостиной (а это был всего один из примерно пятидесяти захламленных ящиков в доме):

керамический подсвечник в форме курицы;

салфетки из KFC;

пачка сигарет «Кэмел»;

колода из сорока трех карт с Эйфелевой башней на рубашках;

газетная вырезка 1987 года с сообщением о матче по рестлингу в Бомонте, Техас;

порционные пакетики с горчицей;

пыль;

свечные огарки;

обертки от жвачки;

резинки;

дезодорант;

пачка тампонов;

старинное и очень красивое фарфоровое блюдо.

Еще в этом доме воняло. Крысами, мышами, смертью, разложением. В общем, чем-то нехорошим. Весь день этот маслянистый сладкий запах гниения стоял в моих ноздрях. Больше никто его не чувствовал.

Каждый год Университет Колорадо принимал в ряды своих студентов пятерых человек, журналистов различных изданий, пишущих на тему экологии. Те, кому повезло, получали высокую стипендию.

Помимо Брюса, все стипендиаты в этом году были женского пола. Джерри, эксперт по водным ресурсам (большое дело в Колорадо), была крутой репортершей и выглядела как гламурная дамочка — стройная, изящная пепельная блондинка. Эми была фотографом и редактором с Аляски — волосы до талии, лицо как раскрытая книга. Еще была Кайлани — горячая и прекрасная активистка с Гавайев, защитница прав коренного населения. А миниатюрная рыжая Ли работала на телевидении и вела биржевую программу на каком-то канале, который для меня звучал как набор согласных: Си-эн-эн, или Эм-эс-эн-би-си, или Си-эн-би-си. Я их называла «коллекционными куколками экологической журналистики». За глаза, разумеется.

Мы сидели на траве у здания концертного зала Чаутауки. У нас не было денег на билеты, но Джерри, местная жительница, сказала, что и снаружи всё прекрасно слышно; мол, в Боулдере все так и делают — садятся на газон, слушают бесплатный концерт и пьют вино. Жара наконец спала. С гор спускалась прохлада, приятно щекотавшая кожу. Кайлани набросила длинное пальто поверх толстой кофты с капюшоном.

— Кайлани, двадцать градусов! Что же ты будешь делать в мороз? — рассмеялась Джерри.

— Главное — одеться в несколько слоев, — ответила Кайлани, сжав посиневшие губы.

У коллег Брюса интересно сложилась карьера, у всех у них было своё мнение, и пить они умели. Не было у них одного: маленьких детей. У трех женщин детей вообще не было, у одной они уже выросли. И они не хотели говорить о детях, не хотели даже слышать о детях. Со временем они полюбили моих малышей, стали обожать их (это было взаимно). Но даже тогда разговоры о детях были им неинтересны.

И признаться, я испытала большое облегчение, обнаружив, что не надо больше обсуждать материнские дела. Мы лежали на траве у открытого концертного зала и слушали (но не видели) выступление Розанны Кэш, певицы, которая не особо меня интересовала — разве что своим происхождением[38]. Правда, я предвидела, что на концерте она вряд ли будет рассказывать байки о своем знаменитом отце.

Музыка сейчас не играла роли. Смысл был в том, что мы сидели на склоне холма на прохладной траве и пили вино. Дышать горным воздухом было очень непривычно. Джерри то и дело подливала нам вина. Со стороны концертного зала доносился голос невидимой Розанны. Я была среди незнакомцев — и слава богу.

На следующий день малышка Ли зашла помочь мне выяснить источник запаха.

Она обошла весь дом.

— У меня хороший нюх, — сказала она. Еще у нее была очень аккуратная худенькая фигурка и глаза, которые замечали всё. Она меня немножко пугала.

Ли обнюхала стены и полы.

— Ничего не чувствую, — проговорила она, принюхиваясь под раковиной.

— Ты стоишь в самом центре этой вони, — заметила я.

— Давай сегодня сходим куда-нибудь, вина выпьем, — предложила она.

В тот вечер мы пошли в дорогое бистро, каких в Боулдере было навалом. Были у дороговизны и плюсы: очень дружелюбные официанты, как и все жители Боулдера, сногсшибательно красивой внешности. Помощники поваров в глубине зала карабкались по кирпичным стенам, как альпинисты на маршруте.

Ли заказала бокал вина и тихо заговорила:

— У тебя в жизни сейчас большие перемены. Когда я переехала в Лондон, то вся покрылась сыпью. Ты переживаешь огромный стресс — всю семью перевезти в другой конец страны! Человеческое тело — загадочный организм.

Моё тело не загадочный организм!

— Да нет же, там есть этот запах! — Мне ненавистна была идея о том, что моё тело проявляет что-то, о чем не догадывается ум. — Стресс тут ни при чем. — Но у меня хотя бы появилась подруга, пусть даже считающая меня ненормальной.

Брюс купил мне очень дорогой немецкий очиститель воздуха. Пожалуй, то была самая дорогая вещь, которую он когда-либо мне дарил. Я знала, зачем он это сделал: чтобы я замолкла. Вот тебе немецкий очиститель. А теперь, ради бога, заткнись уже и не жужжи про эту вонь!

Загадочный запах, странные тупиковые коридоры и ящики шкафов, наполненные чужим хламом, — мой дом, дом, где я жила, перестал быть для меня местом, где можно было бы проявить себя. Я не покупала ему маленьких подарков и не планировала что-то в нем переделать. На самом деле я почти даже не убиралась. Я освободилась от тщеславия домохозяйки, огораживающего дом маленькой скорлупой. Сидя в крошечном кабинете, где по углам валялся мышиный помет, я глухо запахивалась в халат, работала и поеживалась.

Когда мы переехали в Боулдер, мне было тридцать девять лет — почти сорок. У меня есть теория: в сорок лет женщины перестают гордиться своей внешностью и начинают гордиться своим домом. Я же жила в съемном доме; мне нечем было гордиться. Я жила в сущей помойке. Сама мысль о том, чтобы производить впечатление на гостей домашним уютом, казалась абсурдной.

Мало того, большинство моих знакомых из Боулдера в определенный период своей жизни тоже жили в Чаутауке — когда учились в колледже, или только приехали в город, или когда у них дома был ремонт. Как все дома в Чаутауке, мой дом был не столько домом, сколько типичным для Боулдера образованием. Бывшие жильцы заходили к нам свободно, если дверь была не заперта. Обкурившиеся студенты в три часа ночи колотили в окна и просили позвонить. Через наш задний двор ломились походники. Мой дом не принадлежал мне, ни в коем случае.

Едва вечера стали прохладнее, как настало время идти в школу. Моя Люси, моя крошка, которая годами ходила в кооперативные сады и школы, где я не выпускала ее из виду, пошла в обычную школу. В первый учебный день я причесывала ее с дурным предчувствием. Мне было тяжело отправлять ее в незнакомую школу к незнакомым людям.

Потом они с Брюсом вышли и направились вниз по улице. На пороге Люси подставила мне мордашку для поцелуя. В ее синих глазах было и спокойствие, и страх, и решимость.

— Удачного дня, детка. — Я обняла ее.

— Он будет удачным, — пропела она в ответ. Она в тот момент показалась мне беззащитной малышкой.

Мы с Уилли сели в «фольксваген» и поехали в город. Я нашла для него кооперативный садик при большой пресвитерианской церкви. Немножко чересчур религиозно для нас, но зато кооператив. Мы припарковались за углом и зашагали на солнышке. Уилли держал меня за руку. У него были чудесные прохладные ручки, и держался он крепко. Отросшие соломенные волосы лезли в глаза. За спиной висел оранжевый рюкзачок. На нем были его любимая фиолетовая футболка и длинные синие шорты в полоску. Он был как ходячая коробка с карандашами, как само счастье, выпущенное гулять по улицам.

Другие мамы тем временем подвозили своих отпрысков на джипах. Все мальчики были аккуратно подстрижены, а девочки с одинаковыми прическами — тугими хвостами. Мамы были в костюмах из пиджачка и юбки, и на шее у всех висели крестики на цепочке. Когда нас окружила небольшая армия мам и детей на подходе к школе, Уилли поднял голову, увидел церковь и воскликнул:

— Мам, смотри, церковь! Всегда хотел туда сходить!

Мне показалось, что все обернулись на меня.

Я усадила своего безбожного ребенка-хиппи в классной комнате. У учительницы был суровый вид: седина с металлическим отливом, глаза-буравчики, орлиный нос.

Она присела рядом с Уилли:

— Здравствуй. — Голос у нее оказался мягкий, как мох.

Взяв его за руку, она показала, куда повесить рюкзак, отвела к полке с деревянными кубиками, а прежде чем оставить, погладила по голове. Она мне напомнила Рози Грайера, поющего песню «Плакать не страшно», — воина с мягким сердцем. Глядя на нее, я не так нервничала при виде изображения мистера Иисуса Христа на стене. Я кое-что начала замечать: возможно, Боулдер был оплотом либерализма на краю прерии, но прерия всё же давала о себе знать — длинное, заросшее травой шоссе по пути на Средний Запад и в религиозные штаты.

Мне не хотелось работать. (Это чувство было мне знакомо.) Как правило, мне удавалось заставить себя хотя бы пойти в кафе с ноутбуком, но сегодня… сегодня я чувствовала себя одиноко. Еще я ощущала волнение, которое часто идет в ногу с одиночеством. Так что решила устроить себе выходной.

Я прогулялась по Перл-стрит — мощеной главной улице, которую в 1970-х сделали пешеходной торговой зоной.

Мне и раньше приходилось гулять по Перл-стрит — двадцать лет назад, когда немытый молодняк рассиживался тут на тротуарах перед входом в лавки, откуда пахло индийскими благовониями. Тогда в воздухе витал вопрос: что это, медитативный транс, возникший благодаря старательной практике мантр, или просто наркотический угар? В Боулдере 1980-х оба ответа были правильными.

В 1987 году мой брат жил в университетском кампусе с друзьями-альпинистами. Кампус расположен как раз под Чаутаукой, мой брат жил в паре кварталов от школы, где теперь училась Люси.

Я приехала к нему через всю страну, из своего колледжа, с друзьями. Мы раздобыли трейлер и перегоняли его на Запад, по очереди садясь за руль двух пикапов. Спали в кемпингах. У нас было радио, а еще мы перекрикивались из кабин, рассекая по выжженным сухим степям Канзаса и придумывая фразы, которыми собирались отпугнуть придурков, которые стали бы к нам приставать: «Заходи, заходи, жирная задница. У меня как раз в гостях страшное рыло».

В Боулдере мы с Джулией отделились от каравана и задержались на пару недель. Ночевали везде, где находили место: на диване у моего брата, на заднем сиденье ее пикапа с откидным верхом, дома у приятеля моего брата, откуда нас с позором выселили за то, что мы бросили на полу свои грязные трусы (молодняк не самые благодарные гости).

Район университета в отсутствие студентов был похож на тарелку с остатками ужина: какие-то хиппи, скалолазы, местные, буддисты, велосипедные маньяки, нищие. Мы катались на велосипедах по зеленым улицам; изо всех окон гремели Grateful Dead и Violent Femmes.

Мы тусовались с моим братом и его друзьями. Тогда альпинизм считался альтернативной культурой, а альпинисты — панками и любителями пива. Альпинисты были всего лишь одним коржом многослойного пирога чудаков, населявших Боулдер. По улицам ходили босые люди. Волосы или носили до талии, или брились налысо, или щеголяли стрижками, словно сделанными маникюрными ножницами (между прочим, мой братец и его клочковолосые приятели стриглись именно так). Никто не работал. Дни проводили или в горах, или слоняясь по Перл-стрит, или бренча на гитаре, или участвуя в сатсангах.

Я окунулась в эту жизнь со своей подругой Джулией. Она была идеальной спутницей — калифорнийка с безупречной внешностью: длинные прямые волосы, открытое, как кусок намасленного тоста, лицо. Она готова была попробовать всё. Однажды я видела, как она ест бутерброд с арахисовым маслом, салатом, соленым огурцом и майонезом. Мы катались на досках в порожистых ручьях. Ужинали с кришнаитами. Уходили высоко в горы и ели кислоту — решение всех мировых проблем. (Ведь мы всего лишь муравьи, поэтому…)

Каждый день светило солнце, каждый вечер была гроза; на город набегали высокие облака и омывали всё и вся мощными потоками. Когда шел дождь, мы сидели в кафе, пили эспрессо и читали газеты. Примерно через час тучи исчезали, словно экспресс-команда уборщиц, поработав, запрыгивала в свой фургончик и уносилась прочь, а город был отмыт, очищен и прекрасно пах.

Я одолжила, точнее, просто взяла у брата велосипед, а Джулия таким же образом взяла чей-то еще, и мы поехали в «Барбекю папаши Брюса», где познакомились с буддистами. Они все были белыми, и у всех были или длинные волосы до пояса, или бритые головы. Пойдемте петь мантры, сказали они и пригласили нас в «Наропу» — буддистский университет через дорогу, основанный Чогьям Трунгпа Ринпоче. Назвали место и время. (Что они делали в мясном ресторане? Не припомню, чтобы у «Папаши Брюса» была вегетарианская страничка в меню.)

Я уговаривала Джулию пойти со мной. Та хоть и готова была попробовать что угодно, но от буддистских мантр отмазалась.

— Они какие-то страшные, — сказала она. — Как будто видят тебя насквозь. — Тут ее пробрало. — Как будто заглядывают тебе прямо в душу! — Джулии всё казалось смешным.

Она была права, буддисты держались с таким видом, будто им все на свете известно, в том числе то, чем мы занимаемся. Мы все еще были подростками, со свойственной подросткам подозрительностью. Нам не хотелось, чтобы кто-то еще знал, чем мы заняты.

Но всё равно: мантры. Что это вообще такое? Любопытство одержало верх. И вот однажды летним днем, незадолго до грозы, я очутилась в пыльном коридоре кирпичного здания, где располагался буддистский университет. Я опоздала минут на пятнадцать — в то время для меня это было нормально. Из-за дверей доносилось гулкое монотонное пение. Как будто там, за стеной, собрались киты с на редкость потрясающим чувством ритма.

Я села у двери и прислушалась. Я осталась бы подольше, а может, и вошла бы, но эти звуки почему-то меня оттолкнули. «Уходи, всё это не для тебя, — говорили они мне. Это для серьезных людей с голосами, как у китов. Ты не можешь даже поднять грязные трусы с пола. Какие мантры?»

Потом мы с Джулией разъехались, и я попрощалась с Боулдером. Пора было возвращаться в Сиэтл и начинать зарабатывать на жизнь.

Мы приехали домой, и там Люси сразу забралась ко мне на колени. Она была на грани слез.

— Хорошо, что ты такая большая, — сказала она. — Я на тебе умещаюсь.

Я все еще казалась ей большой и все еще была утешением. Я обнимала ее, пока впечатления от школы не улеглись.

Помимо позы трупа, в йоге есть еще одна простейшая асана — тадасана, или поза горы. Тадасана сбивает с толку: ведь вы просто стоите, а преподаватель при этом внушает, что на самом деле вы занимаетесь йогой. Во время тадасаны преподаватели обычно говорят много — может быть, потому, что удается наконец перевести дыхание. Или потому, что тоже не верят, что тадасана — настоящая йоговская поза, вот и окружают ее цветистыми рассуждениями, чтобы поднять ее статус.

Есть одна хитрость в выполнении позы горы: одинаково прижимать к полу все четыре «угла стопы». И опускать копчик к полу. И поднимать грудину, не выпячивая ребра. И удлинять заднюю поверхность шеи. А еще — не напрягать живот. Столько хитростей — а ведь на самом деле никакой хитрости нет!

Учителя говорят и говорят во время тадасаны, а у учеников тем временем возникает всё больше подозрений. Они вдруг понимают, что уже не на занятии, а попали на какие-то переговоры. Учителя пытаются их в чем-то убедить: в том, как важно просто стоять и ничего не делать. Никто на это не покупается. Ведь золотое правило переговоров гласит: тот, кто больше всего болтает, в итоге и проигрывает.

С другой стороны, может, учителя и вправду верят во всё это?

Как со всеми позами йоги, мои отношения с тадасаной со временем поменялись. Сначала асана казалась простой. Но потом, когда на меня обрушился этот поток информации, поза вдруг показалась невероятно сложной. Мой ум стал путешествовать по всему телу, пока я выполняла тадасану, и проверять — как там стопы, как ягодицы, как живот.

Потом мне стало нравиться. Часто преподаватели просят вас выполнить тадасану с закрытыми глазами. Тогда поза становится похожей на позу трупа; она ведет вас прямо к пратьяхаре, тому самому ускользающему «погружению внутрь», о котором говорила Фрэн. И когда вы погружаетесь в себя, что же вы чувствуете? Я в позе горы ощущала тяжесть.

Объясняя позу горы, преподаватели часто использовали выражение «пустить корни». Пусть ваши стопы укореняются в земле, говорили они. Но у меня вместо укоренения выходила тяжесть. Я была как гора; я становилась тяжелее. Не позволяла своим стопам, своему телу двигаться. Идея была радикальной: не надо было быть ни к чему готовой, никуда идти. Стоя на месте, я понимала, что неподвижность — тоже сила.

В самом слове «гора» присутствует тяжесть. Это прекрасное слово. Как гора. У него массивное звучание. У Джерри Гарсиа[39] была подружка, которую звали «девушка-гора». У Crucifucks (группы Стива Шелли до того, как он присоединился к Sonic Youth) была «Песня о горе».

Тяжелая, неподвижная, крепкая, непоколебимая. Женщины не должны быть такими. Но Люси сказала, что я кажусь ей большой. И я была рада быть большой.

22. Пашчимоттанасана[40]

Я слонялась по улицам, одинокая, как облако. От двери своего коттеджа в Чаутауке к подножию гор. Звучит как строчка из брошюры о горном курорте. Но, уверяю вас, всё было куда реальнее, чем в брошюре. Теперь каждая минута моей жизни была реальнее, чем все прошедшие годы с тех пор, как мой муж впервые взял меня за руку и я поняла, что нам суждено быть вместе, с тех пор, как родились мои дети.

Я включала на полную немецкий очиститель воздуха, пила много кофе и гуляла по горам. В одиночестве.

Сначала я боялась гулять одна в Боулдере. Пару лет назад вышла знаменитая книга о том, как горные львы спустились в город и пожрали всех подряд. Вкратце сюжет заключался в этом. На первой же вечеринке по приезде в Боулдер я познакомилась с автором этой книги. Он оказался невысоким парнем, державшимся довольно высокомерно, и сообщил мне еще несколько кровавых подробностей из книги.

Моя мать эту книгу читала. Она всё читает. А потом позвонила мне по телефону.

— Сколько ты идешь от машины до двери дома? — спросила она.

— Мам, да не парься ты! Никто меня не сожрет.

— Что ж, очень надеюсь, что ты не разрешаешь детям играть на улице.

Вообще-то, как раз напротив нашего дома была огороженная баскетбольная площадка, где собирались все местные дети, орали и кидались мячами. Я сдуру сказала об этом матери.

— Ты знаешь, что львы прыгают на пять метров в высоту? Какой высоты забор? Ты его измерила?

Несмотря на всё это, прогулочные маршруты как будто ждали меня за моей дверью, и этому соблазну трудно было сопротивляться. Если я не работала, то гуляла. Брала детей с собой, шла одна или с Брюсом. Меня удивляло то, как сильно притягивают меня эти тропки. В моей семье все были горными туристами, но я считала себя городской жительницей, ненавистницей этого вида досуга. И вот теперь при любой возможности выбегала из дома на солнечную тропу. Она была широкой и исхоженной и вела в горы, где расходилась на несколько более уединенных тропинок поменьше и вилась и вилась в самые глубины Скалистых гор.

Впервые с тех пор как я мечтательно скакала по лугам острова Стюарт, жизнь за пределами дома стала казаться более реальной, чем в его стенах. В Скалистых горах реальность повсюду. Переменчивая погода, звери, которые не прочь тебя сожрать, и невероятная красота. Красота, которая обрушивается на голову. Странно, что мы часто используем слово «невероятный», говоря о красоте — ведь часто именно красота резко возвращает нас в реальность.

Брюс целыми днями учился и ездил с коллегами на репортерские задания «в поле». В Боулдере он стал общительным. Он расцветал от общения, света, работы, отсутствия тревог. А я тем временем гуляла одна. А потом каждый день записывала в дневнике, где была, и, засыпая, вспоминала пройденный маршрут. Как некогда я убаюкивала себя, повторяя в уме последовательность йоговских поз, так сейчас вспоминала, сколько метров прошла и каких зверей и птиц повстречала.

Я влюбилась в эти тропинки. Они были разных размеров: от настоящей дороги до узенькой пешеходной тропки. Красивый красный песчаник, из которого они были сделаны, был основной породой в горах Флэтайронс. Тропки были исхоженными, функциональными, а их поверхность — твердой. Они были совсем не похожи на бурые тропинки-ленточки острова Стюарт в фут шириной, постепенно протоптанные людьми, на них не сохранились отпечатки сотен ног. Они были сделаны с любовью и искусственно — сеть пешеходных троп в Боулдере была спланирована, за ней ухаживали и оберегали, как любимого ребенка. У этих троп были история и предназначение для публичного отдыха, они были такой же частью обустроенной городской среды, как ратуша Боулдера или центральная пешеходная улица. Я находила странно трогательным то, что мои впечатления от прогулок были тщательно спланированы и продуманы людьми еще много лет назад. Мне было так интересно наблюдать за тем, что я чувствую во время этих прогулок. Совершенно новый спектр эмоций, во главе которого был страх, ведь вокруг шныряли медведи и горные львы и я никогда, никогда не забывала о них, особенно когда гуляла одна и особенно поднявшись высоко в горы и миновав предупреждающий знак с изображением горного льва. Но ведь так интересно было узнать, что там, впереди! От горных львов никак было не защититься, разве что носить с собой большую палку. В отличие от медведей, их нельзя было отпугнуть громким разговором или пением. Главная опасность при столкновении с медведем — наткнуться на него неожиданно. С другой стороны, горные львы могли красться за вами, невидимые среди деревьев, поджидая подходящего момента, чтобы наброситься.

К страху примешивалась эйфория: они были как два близнеца, рожденные одной матерью. Гуляя в одиночестве по горной тропе, я чувствовала, будто моя макушка вот-вот отделится от головы и воспарит к небесам. В природе это ощущение возникало даже быстрее, чем в йоге.

Эти эмоции ограничивались новым сводом правил и социальных норм, как это обычно и бывает с эмоциями. Вам казалось, что вы на природе, где чувствам можно дать волю, где они не встретят препятствий, как сами дикие просторы. Но нет. Ведь пешеходный маршрут — место для человеческого общения. А человеческое общение стремится к организованности, оформленности.

Я поднималась высоко в горы, выходя из дома как можно раньше и гуляя часами. Шумно вдыхая разреженный воздух, я заворачивала за угол и встречала… ну, допустим, студентку с выщипанными бровям, гуляющую с собакой. Рука у девушки была в гипсе, на ногах — шлепки, а в здоровой руке — фраппучино. Это напоминало мне случаи в путешествиях, с которыми все сталкивались. Когда едешь на другой конец света, на далекие берега индонезийской провинции Банда-Ачех или в пустыни Патагонии, и встречаешь там… немецких туристов. Куда бы вы ни отправились на этой планете, немецкие туристы всегда приезжают туда первыми в своих потных черных футболках, с самодовольными лицами. Жители Боулдера делали то же самое: они заполонили каждый уголок Скалистых гор. Они были везде, от них было не скрыться. Встречи с людьми были такой же неотъемлемой приметой этих гор, как деревья или гигантские скалы.

По правде говоря, эти встречи часто пугали меня до мурашек по коже. Во время любой прогулки обычно происходило некое взаимодействие с людьми, полное эмоционального подтекста и закодированных смыслов, совсем как на званом ужине. К примеру, вот что случилось однажды утром во вторник, когда я пошла прогуляться в каньон Грегори.

Я почувствовала, что кто-то подходит сзади. Шаги были быстрыми. Однажды в Сан-Франциско на меня напали на улице в солнечный воскресный день. Мне было двадцать два года, и какой-то тип подбежал сзади и сунул руку мне под юбку. С тех пор я не выношу звука человеческих шагов за своей спиной. Шаги приближались, мягко пружиня по земле, — скорее всего, бегун. Может, повернуться и посмотреть? Поздороваться? Я глянула через плечо, наши взгляды встретились, я улыбнулась, тем самым показывая, что меня бояться не стоит, и незнакомец ответил такой же улыбкой.

Дальше я увидела человека, идущего навстречу. Пожилой мужчина. Значит, предстоит небольшая светская беседа. Пожилые люди почти всегда здороваются и с достоинством ждут того же в ответ.

— Доброе утро, — обращаюсь к приближающейся фигуре. Люблю здороваться первой.

— Доброе, — отвечает старик.

Он в очках с сильными диоптриями и в тяжелых походных ботинках, таких старых, стертых и покрытых густой коричневой грязью, что они кажутся почти живым продолжением его ног. У него добродушный взгляд (наверное, тоже не избежал горной эйфории). Мы поравнялись под желтой сосной. Кажется, у него есть что еще сказать.

— Прекрасное сегодня утро! — с улыбкой говорит он, сияя, как ведущий рестлингового матча, объявляющий нового боксера.

— Согласна! — отвечаю я с восклицательной интонацией, как и у него.

Он кивает, и мы расходимся, не забыв сохранить приличную дистанцию, оказавшись рядом. Наш краткий и предсказуемый разговор на самом деле означает: «Кажется, я сейчас взлечу, в голове такая легкость, не могу поверить своему счастью».

Все эти моменты — взгляд через плечо, разговор, невинный взгляд, момент, когда вы притворяетесь, что не видите друг друга, а проходя мимо, отходите в сторону, чтобы тому, кто поднимается в гору, было легче — уверена, все они возникли еще в древности. Ведь разве может быть что-то древнее тропы? Когда на тропинке я подходила к женщине сзади, я знала, что мои шаги звучат угрожающе. Все эти движения, взгляды, обороты вежливости возникли давным-давно. Легко было предаться романтическим фантазиям о древнем происхождении этих моментов и чувств. Любой, кто когда-либо ходил по тропе, наверняка испытывал то же самое: член африканского племени много лет назад; поэт, совершающий паломничество; женщина, следующая за мужем на Запад, потому что такова ее судьба.

В этом смысле мои прогулки были сродни йоге. Движения, которые совершались и много веков назад; мысль о том, что тысячи людей до меня делали то же самое, поражала, волновала и освобождала меня.

Выпали первые снежинки, толстые и белые. К утру ими занесло капот машины. Мне позвонила Ли.

— Выйди на улицу и подуй на снег!

Я вышла и подула. Снег разлетелся сверкающим облаком, невесомый, воздушный.

В ту ночь мы лежали в кровати. Мышиный запах ненадолго перестал меня беспокоить. Люси осталась ночевать у подружки. Уилли сам сходил в туалет в саду. Я закончила статью в своем холодном маленьком кабинете. Брюс ликовал, как сбежавший из тюрьмы. Он целыми днями ходил на занятия, колесил по городу на велосипеде и пил пиво со своими коллегами-девчонками.

Мы лежали в постели и были счастливы. И тут вдруг дом затрясся. Порывы ветра били в окна, и дом задвигался, как пластичный танцор. Я вспомнила стихотворение Роберта Фроста «Шелковый шатер» и строчку из него: «Как мягко и свободно он качается». Ветер на улице был сильным и резким, но дом раскачивался плавно. Этот дом стоял на краю горного луга уже сто лет и знал, как себя вести.

Ветер усилился. Мы чувствовали, как он раздувается, словно воздушный шар. А потом (или нам показалось?) дом начал нагреваться. В комнате стало теплее. Я сняла пижамную кофту, потом штаны. Брюс заворочался с бока на бок. Это казалось невозможным, но ветер всё усиливался, а температура росла. Меня как будто поместили в пробирку, которая дребезжала, подогреваясь на горелке.

Ветер проник в мою комнату и захватил мое тело. Я слышала дождь, громко барабанящий по крыше, ощущала ночной жар на своей коже, но никогда раньше ветер не врывался в мой дом и в мою голову, как в этот раз.

Наутро я отвезла Уилли в сад, и его воспитательница сказала, что такой ветер называется чинук. Чинук приходит с гор и усиливается быстро; под быстрым давлением воздух нагревается, порой до пятидесяти градусов за час[41]. (Через год я измерила подъем температуры во время чинука: за полчаса она взлетела на тридцать градусов.) Чинук — фён из свободной атмосферы: этим общим термином метеорологи называют горячие ветра, дующие с подветренной стороны горного хребта.

Воспитательница Уилли жила в Германии. Она рассказала, что во время фёна у людей часто бывали головные боли и недомогания, и в немецких аптеках продавали специальные сладкие капли для профилактики. Оставив Уилли в саду, я взяла ноутбук и пошла в кафе, где встретила Фрица, отца одноклассника Люси. Тот был в полном восторге от фёна, как это обычно бывает с людьми, когда те сталкиваются с необычными, но не смертельными погодными явлениями. Фриц рассказал, что оставил окно в кабинете открытым и, когда наутро вернулся, все его бумаги были разбросаны по полу, точно в комнате порылась команда киношных негодяев.

Я, как и Фриц, сильно заинтересовалась фёном и, когда зашла в библиотеку искать информацию для статьи, воспользовалась случаем и почитала про это природное явление.

Фён, узнала я, впервые был зарегистрирован в Альпах, но случается по всему миру. В горах Санта-Ана периодически случаются ветра, которые местные называют «ветра-убийцы»; они увековечены в эссе Джоан Дидион 1965 года «Лос-анджелесский дневник». Мистрали Южной Франции тоже относятся к фёнам. Сирокко частично тоже фён. Другими словами, все ветра этого мира, пользующиеся недоброй славой, от Аппалачских гор до Южной Америки и Хорватии, — это фёны.

Фён знаменит тем, что люди от него часто заболевают; он приносит с собой мигрени и даже провоцирует рост преступности. Оден пишет: «Сирокко пробуждает мелких демонов».

В Сиэтле горы казались далекими. Они были всего лишь приятным эстетическим фоном, вызывавшим не более глубокие чувства, чем красивая фотография. Но горы Флэтайронс настигали вас, когда вы спали ночью в своей кровати; они насылали горячие ветра и пугали до смерти. Я переехала в край, где эмоциями управляли горные хребты.

Мне было некогда заниматься йогой. В свободное от прогулок время мне приходилось работать и заботиться о детях. Мое тело стало жестче. Стало больно сидеть. Лестницы казались бесконечными. Но пешие походы были моим призванием, пусть даже они меняли мое тело.

Я начала заниматься дома. Моя практика была проста: приветствие солнцу, несколько скручиваний, последовательность стоячих поз — воины, треугольник, поза полумесяца и собака мордой вниз с одной ногой, поднятой вверх. А чтобы растянуть заднюю поверхность ног, я делала долгие пашчимоттанасаны.

После прогулки по каньону Грегори я сделала над собой усилие и наконец развернула коврик в гостиной, где пахло смертью. Скрипя зубы я начала виньясу.

Заниматься дома было ужасно. Те же движения и позы, которые в классе казались увлекательными, дома, без группы, выглядели скучными, неинтересными. В классе зал гудел от напряжения, когда мы входили и выходили из позы, терпели неудачу или добивались успеха, дышали. На занятиях у меня возникало чувство, что со мной происходит медленная, но реальная трансформация. Дома те же движения превращались в упражнения на растяжку — самую унылую физкультуру на свете.

На групповых занятиях йогой мое внимание было остро сфокусировано, намерение и концентрация становились резче. Но почему именно занятия в классе казались более ценными, хотя движения были одни и те же? Не в том ли дело, что я за них платила? Участники программы «Анонимные обжоры» говорят, что платное членство очень мотивирует, придает усилиям ценность.

А может, все дело было в том, что в классе нами руководил учитель. Может, есть в нас что-то, что желает наслаждаться своей зависимостью, быть ведомым, стать учеником гуру — и эта очень глубокая потребность в обстановке групповых занятий получает отклик.

А может, мне просто нравилось находиться в зале с другими людьми. И это чувство — волнение — возникало лишь потому, что в комнате присутствовали другие, мое внимание скользило от одного человека к другому, постепенно становясь всё острее.

Я наклонилась вперед, к ногам. Сложилась пополам, и живот свернулся на коленях, как толстая маленькая собачка. Грудь потянулась к пальцам ног, как влюбленный, который знает, что любовь его навсегда останется безответной. Нос познакомился с лодыжками.

Вот эта поза, казалось, была создана для того, чтобы делать ее в одиночестве. В ней вы полностью погружались в себя. Это была поза, больше всего способствующая уединению; в последний раз я чувствовала себя так в детстве — полностью довольной своим маленьким мирком, жителем своей собственной страны. Моё тело было отдельной территорией с границами, при этом безраздельной и самодостаточной.

Круг моей жизни сужался. Мне никто не звонил; никто не приходил в гости. Какие-то люди заходили и уходили. Они не пытались вмешиваться в мои дела, а я не пыталась им угодить — это было бы нелепо, ведь они сами тоже ничего для меня не делали. Раньше моя семейная жизнь в определенной степени была спектаклем, разыгрываемым с целью угодить всем вокруг, спектаклем, доказывающим окружающим и мне самой, что всё у меня в порядке. Нет, не в порядке. Всё идеально. Теперь же это была просто семейная жизнь, закрытая ото всех, которую мы вели почти в секрете. Мы стали семьей медведей в берлоге, где ворочались близко друг к другу, согреваясь под толстыми шкурами. У меня больше не было зрителей.

А когда не осталось зрителей, начали происходить совсем мистические вещи: сам источник моего беспокойства и стыда — депрессия Брюса — просто исчез. Возможно, тому было несколько причин: его новые подруги-сокурсницы; солнце; факультет журналистики, где к нему относились как к уважаемому коллеге. Напрашивался вопрос: что если мои опасения и вызвали его депрессию в первую очередь? Я нависала над ним, как ястреб, следила за тем, чтобы он не выбивался из системы, — так неудивительно, что он испытывал давление и тяжесть.

Брюс каждый день провожал Люси в школу, и как они были счастливы! Никто не кричал. Никто не жаловался. Просто счастье: отец и дочь, вместе идущие в школу. Я в эту идиллию не вмешивалась. Не пыталась организовать их уход или заставить их идти быстрее. Я просто говорила «до свидания», потом отводила в сад Уилли, писала свои несколько сотен слов и шла в горы. Одна.

Мои дети путали слова «география» и «геология», но в Боулдере география и геология действительно были одним и тем же, и они начали управлять моей жизнью. Горы полностью определяли стиль жизни города. Сиэтл для меня был городом общественной истории — когда я жила там, моим девизом были строки Мюриэл Рюкейзер: «Вселенная сделана из историй, не из атомов». У каждого перекрестка была своя история, в буквальном смысле. В Боулдере во главу угла снова становились атомы. Погода врывалась в мой дом и встряхивала меня. Плющ проникал внутрь через окно. Если я гуляла и попадала под дождь, то не просто возвращалась домой мокрой — грязи на моих ботинках налипало столько, что они превращались в туфли на платформе. Природа здесь была не романтичной и сентиментальной, как воображают себе люди, которые никогда на природе не были. Она была силой и присутствовала рядом с тобой постоянно. Она могла тебя сожрать. Природа начала пожирать меня.

23. Шавасана[42]

Мудрецы говорят, что, когда ученик готов, учитель сам даст о себе знать. Когда мы переехали в Боулдер, учителя начали сыпаться на меня как с неба. Они дождем на меня проливались.

Через некоторое время после переезда в Боулдер редактор из «Нью-Йорк тайме» дала мне задание написать статью об обучении в «Наропе», буддистско-хипповском университете. Редактор была женщиной серьезной, поэтому я не стала рассказывать ей, как в 1987 году сидела на полу в коридоре «Наропы», испугавшись буддистов и их китовых мантр.

«Наропа» была одним из любимых заведений Боулдера. Я навела справки и выяснила, что университет появился в 1974 году и назывался тогда «Институт Наропа». Тем летом Чогьям Трунгпа Ринпоче (учитель тибетского буддизма, приехавший в США, потому что его пригласили в Оксфорд) основал институт, чтобы интегрировать исследования востока и запада. Он пригласил художников со всей страны, а художники пригласили своих друзей — в итоге набралось примерно две с половиной тысячи человек. Многие студенты потом так и остались в Боулдере, включая поэта Аллена Гинзберга. Тот остался, чтобы помочь основать факультет с элегическим названием «Школа свободной поэтики Джека Керуака». Я почти каждый день проезжала мимо университета. Его главный корпус располагался в здании старой школы на Арапахо-авеню. Кампус навевал мысли о веселой жизни и хорошем финансировании: новые современные здания и зеленые лужайки, раскинувшиеся вокруг центральной постройки из старого кирпича.

Студенты, бродившие по здешним солнечным тротуарам, казалось, задались целью своим видом воплотить в жизнь все стереотипы о том, как должны выглядеть студенты буддистского университета. Дреды, поеденные молью кардиганы, разрисованные вручную кожаные куртки и юбки из лоскутов длиной до пола. Что до обуви, это были байкерские сапоги или босые ноги. Одним словом, студенты «Наропы», которых я изучала из окна машины, пока дети кричали в уши, чем они хотят заняться, а срок сдачи статьи неминуемо приближался, показались мне очень милыми и немного чудаковатыми — впрочем, именно такого эффекта они и добивались.

Мне дали задание написать о том, как университет использует в обучении практики созерцания. Пресс-служба университета дала мне контакты нескольких профессоров, подходивших для моего исследования. В течение недели я могла ходить на занятия и общаться со студентами и учителями. Первым классом, куда я попала, было занятие под названием «Созерцательный художник», и вел его некто Роберт Спеллман. Я должна участвовать во всех занятиях, которые посещаю, предупредила девушка из пресс-службы. Золотое правило фрилансера: работа — это работа, даже если придется петь мантры.

Жарким сентябрьским утром я надела короткую юбку и майку, мы с Брюсом перекинулись парой шуточек по поводу того, как я вернусь с занятий с промытыми мозгами, завербовавшись в буддистскую секту, и я направилась в кампус Арапахо — современный офисный квартал, переоборудованный под здания университета. Стоит чуть пройти к востоку от гор Флэтайронс, как Боулдер быстро становится прерией. Странно было наткнуться посреди пустыни на сверкающее здание из стекла и бетона, украшенное тибетскими флажками. Еще более странно — видеть студентов, сидящих скрестив ноги и сложив руки в гьян-мудру (соединив указательный и большой палец), медитирующих на полоске травы, отделяющей парковку от входа в здание.

Внутри приятно пахло школой — своеобразная смесь запахов тела и чистящих средств, встречающаяся во всех учебных заведениях, и только в них. Студенты улыбались и толпились в коридорах. В студию, где должен был состояться мой класс, меня отвела девушка с панковским ирокезом. Я неуверенно толкнула дверь. Бетонный пол был завален подушками для медитации — круглыми, жесткими, в хлопковых чехлах, — на таких вполне могла возлежать курившая кальян гусеница из «Алисы в Стране чудес». Урок номер один: никогда не надевайте короткую юбку на занятие, в названии которого есть слово «созерцательный». Затратив немало усилий на одергивание юбки, я наконец уселась на подушку. Остальные студенты заняли свои места куда более изящно.

Открылась дверь, и вошел седой мужчина. Он выглядел в этой студии совершенно несуразно: на нем были брюки цвета хаки, светло-голубая рубашка, застегнутая на все пуговицы, очки в роговой оправе. Смотрел он сурово и внимательно. Другими словами, воплощал собой классический образ джентльмена, разве что твидового пальто не хватало. Он поздоровался со мной, кивнул остальным и тоже сел на подушку, сбросив начищенные до блеска туфли, скрестил ноги, положил руки на колени и следующие двадцать минут молча просидел в медитации.

Когда он наконец открыл глаза, взгляд его был посвежевшим, как только что политая лужайка. Потом он улыбнулся, окинул взглядом своих учеников и проговорил:

— Если мы сформулируем намерение медитировать усердно и правильно, но не подойдем к этому намерению осознанно, то превратимся в придурков.

Следующие полчаса он объяснял студентам, чем они, собственно, только что занимались. Говорил он метафорами. Упомянул в разговоре и Долорес Амбридж, злодейку из «Гарри Поттера», и святую Бригитту Ирландскую. Он рассуждал о неприкосновенности обычной мухи и о лобной доле головного мозга. Его лекция была многогранной, он пытался найти подход к каждому ученику, заставить его понять. Хотел каждого затронуть и для каждого подобрать подходящую метафору, ту, которая сподвигла бы его сесть и посвятить себя практике медитации.

Наконец Спеллман собрал все свои рассуждения огромной сетью, в которую попала и я. Он заговорил о Томе Брауне, охотнике из Нью-Джерси. Браун рассказывал, что тем, кто хочет увидеть дикого зверя, нужно пойти в лес и там сидеть абсолютно неподвижно. Если сидеть достаточно тихо, звери сами придут. Мое внимание сразу обострилось: Брюс ходил на охоту с Брауном, когда писал о нем статью. Спеллман сказал, что практика медитации в точности соответствует опыту, описанному охотником. Если замереть и сидеть достаточно неподвижно, первобытный ум (та часть ума, которая не занята мыслями об обязательствах, потребностях, повседневных делах) сам себя проявит и выступит на первый план.

Ух ты, подумала я.

Потом пришло время рисовать.

— Если вы хотите творить, ваше тело должно быть расслаблено, — проговорил Спеллман, а мы тем временем разошлись по студии.

Солнечные лучи струились в высокие окна. В комнате пахло суховато — меловой пылью и чуть-чуть яичной скорлупой — запах темперы.

— Не напрягайтесь, — продолжал Спеллман. — Особенно важно расслабить тело в тот момент, когда вы переходите от одного действия к другому. Пусть челюсть расслабится полностью. Смотрите в пространство, может быть, чуть вверх. Просто отпустите всё. Я сейчас вернусь, возьму кое-что в соседней комнате. Помните: полное расслабление! Обмякните!

Секунд через десять или двадцать он вернулся и взглянул на нас: мы так и стояли с отвисшими челюстями и безвольно повисшими руками.

Он начал смеяться:

— Да, ребята, ну и вид у вас.

Мы заняли места за длинными столами и сделали несколько контурных набросков горшков и ваз. Я нарисовала феноменально уродливый молочник. При этом чувствовала себя абсолютно счастливой. Мы вместе занимались творчеством, молча чертили линии на бумаге. Я на занятии у Спеллмана нарисовала сущую ерунду, но, как ни странно, очень гордилась своим произведением.

После мы с Брюсом встретились в кафе. Мне не терпелось выложить ему все новости о своем творческом опыте.

— Спеллман, — заявила я. — Если у меня и будет гуру, им станет он.

Брюс, который четырьмя часами ранее видел, как я ухожу из дома с весьма подозрительным настроем по поводу всей этой буддистской конторы, не говоря уж о созерцании, ответил:

— Господи, да ты как Вуди Аллен в «Днях радио». В той сцене, где он идет к соседям-коммунистам жаловаться на шум и возвращается, выкрикивая девизы партии.

Образованность Спеллмана, да и его роговые очки слегка смягчили мой скепсис, и я продолжила свою неделю обучения в «Наропе». Следующим был семинар по практике созерцания с Джудит Симмер-Браун, известной в буддистских кругах дамой.

Мы обсудили внеклассное чтение, и Джудит объявила, что пора приступать к медитативным упражнениям. Меня это слегка напугало. Хорошо, что на этот раз я надела брюки.

С одной стороны высокой пыльной классной комнаты Джудит соорудила что-то вроде самодельной сцены и попросила каждого из учеников встать с краю, поклониться, а затем молча выйти на середину сцены. Затем каждый из нас должен был постоять там молча, не двигаясь, не смеясь, не улыбаясь. Цель упражнения была в том, чтобы стоять, не произнося ни слова, и смотреть в глаза всем присутствующим в зале. У некоторых на лицах мелькало смущение, другие стояли спокойно, словно приклеенные к полу, и внимательно смотрели каждому в глаза.

Когда все ученики сделали упражнение, Джудит взглянула на меня. Вот что поразительно: эти буддисты умели буквально гипнотизировать взглядом. Она не смотрела на меня выжидающе; ее взгляд ни на что не намекал. Она просто взглянула, а я тут же встала и подошла к сцене.

У края я остановилась и поклонилась. Руки тряслись, но я пыталась думать об этом как о нормальном проявлении человеческого волнения, своего пранического тела. Я очень боялась, но назад пути не было.

Я взошла на сцену, которая вдруг показалась очень реальной, не игрушечной. Я стояла, вытянув вдоль тела дрожащие руки, и смотрела на лица учеников: девушки с фиолетовыми локонами, парня с дредами, девчонки с прямыми каштановыми волосами в очках без оправы, которая выглядела точь-в-точь как выпускница старших классов из Линкольна, штат Небраска. И на саму Симмер-Браун. Я думала, та одобрительно мне кивнет, но ее лицо было абсолютно бесстрастным.

Вообще-то, все их лица были абсолютно бесстрастными. Я не замечала этого раньше, когда сидела среди них на полу с репортерским блокнотом на коленях — дурацкой декорацией. На их лицах не было ни одобрения, ни насмешки. Никто не улыбался. Но никто и не хмурился. Симмер-Браун удалось каким-то образом обучить их не давать оценки. Они смотрели на меня, и в глазах не было никаких суждений. Медитативное упражнение работало с двух сторон: для зрителей из зала оно было столь же сложным, как для стоящего на сцене.

Домой я вернулась в шоке. В той комнате реальность ощущалась особенно остро; это было прямо противоположное состояние тому, когда все находятся под действием наркотиков, — чрезмерная ясность. Интересно было узнать: оказывается, когда все суждения и оценки отпадают, остается ясность. Я всегда полагалась на оценки и в работе, и в жизни, таким образом я постигала мир. Но что, если это не помогает? Что, если так я лишь загрязняю воду вместо того, чтобы очищать ее? Мне было достаточно лет, чтобы понять: я знаю себя — и знаю, что никогда не смогу смотреть на мир без призмы рефлексивных суждений. Но ведь можно было хотя бы попробовать. Другие студенты попробовали — и энергии, исходившей от них, хватило бы, чтобы осветить маленький город.

На следующий день я пошла на йогу в собственный зал «Наропы». У преподавателя были красные волосы, и, судя по виду, он никак не мог быть индусом, но вместе с тем говорил с сильным индийским акцентом и рассказал нам легенду об обезьяне. Я чувствовала, что уже не осуждаю его так сильно, как осуждала бы раньше. Ведь многое из того, что я увидела в стенах «Наропы», могло бы вызвать мое раздражение и досаду, но вместо этого увлекло меня.

Я думала, что повстречаю в этом месте сплошных ханжей — как-никак, именно так большинство из нас представляют себе западных буддистов. Эти ребята всегда ведут себя так, будто знают что-то, чего вы не знаете, и потому пыжатся от ощущения собственной значимости. Но вместо этого отсутствие осуждения, встреченное мной на занятии у Симмер-Браун, было воспринято мной как разрешение. Нет ничего плохого в том, чтобы экспериментировать, пробовать новое. Студенты, даже преподаватели «Наропы» с готовностью брались за любое новое предприятие.

Давным-давно я обратила внимание, что, когда Фрэн в классе предлагала нам сделать что-то эдакое, она всегда мотивировала это так: почему бы и нет? Например, говорила: «Мы сделаем сейчас паршва бакасану», — а потом свое же решение комментировала: «Почему бы и нет?» Этими словами она отгоняла ум, привыкший давать оценки, ум, который нашел бы тысячу причин не делать ту или иную позу. Именно такое чувство у меня возникло после посещения «Наропы»: здесь критичный ум не уничтожали, а стремились перехитрить. Я думала, что здесь будет царить анти-интеллектуальный дух, но это было не так. Здесь учителя использовали свой интеллект, чтобы избавиться от стремления критиковать. Это опровергало все мои представления о том, что такое «умные люди».

Красноволосый учитель с индийским акцентом одним привлек мое внимание. Вот что он сказал:

— Те из вас, у кого йога совсем не получается, — считайте, что вы пришли в нужное место. Надеюсь, все вы сегодня разрешите себе выполнять позы очень плохо, забыть о вечном стремлении к совершенству. Суть йоги не в том, чтобы сделать позу правильно; ведь именно поза, которая выглядит совсем неправильно, позволяет вам чувствовать. Вам нужно прочувствовать позу изнутри, а не пытаться сделать ее безупречной снаружи.

Мы очень долго лежали в шавасане, что показалось мне вполне в духе «Наропы». Ну разумеется, шавасане здесь уделяется особое значение. Итак, мы лежали на спине на полу зала.

Этот зал представлял собой просторное прямоугольное помещение, залитое светом. Пол был устлан ковриками. На дневной класс приходили не только студенты, но и служащие соседних офисов. Такую йогу я любила больше всего: чтобы разные люди всех возрастов занимались вместе, независимо от уровня подготовки.

Мой коврик запачкался. Кажется, я еще ни разу его не мыла. Я тихонько потерла его пальцами и наткнулась на сосновую иголку. Затылок неудобно упирался в пол, я поворочалась, чувствуя форму этого бугорка, затылка.

Мой сосед начал издавать посапывающие звуки, видимо собираясь уснуть. Я нашла это милым. Учитель ходил по залу, я слышала его шаги. Пот начал высыхать, я постепенно охлаждалась. Стараясь не производить много шума, я взяла кофту с длинными рукавами, брошенную рядом в кучу, и накрылась ей.

Так я и лежала, чувствуя запах пыли и приятную тяжесть от кофты на груди. И вдруг поняла: я медитирую. Меня ничего больше не пугало, кошмары больше не показывали свой нос. Осталось только… это. Реальность.

Я вдруг подумала: что, если противоположность добра — не зло, а реальность?

После занятия я в смятении шагала по улице на встречу со своим приятелем Дэном. Мы сели у окна ирландского паба в центральной части Боулдера. Большие розовые облака стремительно проносились над склоном горы. Мы посмотрели в окно и рассмеялись — единственное, что мы могли сделать, и это было так прекрасно.

Дэн заказал пиво, слегка кокетничая с официанткой, как было ему свойственно. Мы потягивали из кружек, когда он спросил:

— Как там твоя статья про буддистский университет?

Я покраснела. Мне было неловко из-за того, какое большое место «Наропа» стала занимать в моей жизни; из-за того, каким важным казалась мне работа этого учреждения. Мне было стыдно даже называть происходившее там словом «работа». О таких вещах не пишут в «Нью-Йорк тайме».

— Будет трудно писать об этом, — уклончиво ответила я.

Дэн понимающе взглянул на меня:

— Я однажды две недели провел с далай-ламой по заданию «Ньюсуик». Сначала был очень скептически настроен по поводу всей это буддистской дребедени. Думал, это коммерческая индустрия, религиозный спектакль. Но когда прислушался к тому, что он говорит, увидел, как он держится, то всю свою жизнь переосмыслил. «Ньюсуик» ни слова не напечатал из того моего материала. Потому что я не просто написал статью о далай-ламе. Я ему поверил.

Я сдала свой материал. Они удалили все восторги и оставили факты. Такова газетная журналистика. Ну, может, это и к лучшему. Кому нужны восторги в утренней газете?

24. Прыжок в дандасану[43]

Я пригласила специалиста (им оказалась женщина) проверить источник запаха. Я сидела на улице в майке и читала книжку на рецензию. Солнце парило так жестоко, что у меня над верхней губой выступили капельки пота. Зато за день до этого выпало восемь сантиметров снега. Погода в Боулдере была шизофреническая.

— Я ничего не чувствую, — ответила женщина, обнюхав весь дом. — Позвоните, если запах продолжит вас беспокоить. А сейчас мне пора. У меня через двадцать минут йога.

— Ого! — О запахе я тут же и думать забыла. — А куда вы ходите?

— К Ричарду Фриману, — ответила она. — И не понимаю, как можно ходить к кому-то еще.

— А где он преподает?

— В «Мастерской йоги». Слышали о нем?

Вообще-то, да, я о нем слышала. Ричард Фриман был знаменитым учителем аштанги, одним из первых преподавателей йоги в США, который переехал в Индию в 1960—1970-е годы. Я его даже где-то видела — то ли в журнале, то ли в рекламе, или, может, на обложке DVD. Седовласый, умные брови и велосипедные шорты.

— Обязательно к нему сходите, — сказала она. — Он гений.

И, взмахнув длинным седым хвостом, она ушла.

Мои утренние приветствия солнцу, которые я делала кое-как в спешке, совсем перестали меня радовать. Я решила сходить в «Мастерскую йоги». Класс для начинающих был в воскресенье. Я решила записаться на него — слово «аштанга» звучало угрожающе. Аштанга и выглядела угрожающе, если представляете, как выглядят бицепсы Мадонны.

Я расспросила знакомых о Фримане. Тот, видимо, принадлежал к боулдеровской старой гвардии: фрики, хронически безденежные, хиппари. Его слава гремела на весь мир, но он так и преподавал в неприглядном здании из шлакобетона, где его студия располагалась изначально. Все говорили одно: он настоящий.

Стоило увидеть, как он двигается, и сразу стало понятно: он действительно Гений. Основные движения сурья намаскар он выполнял, словно паря над землей, зависая над ней, словно вдыхал не кислород, а гелий. Его тело обладало собственным безупречным интеллектом; каждый его сантиметр, казалось, знал, где ему нужно быть и как он соотносится с другими частями тела. Напрашивалось сравнение с акробатикой. С полетом. Я поняла, что мое понимание о возможностях человеческого тела до сих пор было безнадежно ограничено.

Большую часть времени я просто просидела, глядя на него с открытым ртом, как собачка из мультика: «Ав?!»

После того как он продемонстрировал последовательность, мы стали делать ее вместе. Сам факт, что я нахожусь с ним в одной комнате, вызывал у меня такой восторг, что даже мои руки перестали трястись, как обычно, а гулко запульсировали. Когда я подняла их над головой, они дергались так сильно, что я едва смогла соединить ладони; наконец они встретились, как двое старых друзей, с трудом узнавших друг друга.

Его инструкции были точны и феноменально помогали расслабиться в позах.

— Опустите язык на верхнее нёбо, — сказал он, я так сделала, и челюсть тут же расслабилась: сжимать ее при таком положении языка было просто невозможно.

Его слова были серьезны и смешны одновременно: он умел сочетать глубину с шутливой болтовней. Когда мы долго удерживали паривритта триконасану — позу перевернутого треугольника, — он пробурчал смешным монотонным голосом:

— Воспринимайте эту позу как очень сложное дыхательное упражнение.

Но самое главное, Фриман тоже говорил «вдооооох» и «выыыы-дох». Однако когда он произносил эти слова нараспев, становилось ясно, что Минди и ей подобные копируют его, а не наоборот. Кажется, я пришла к истокам.

Это была моя первая встреча с истинным продолжателем йогической традиции. Ричард Фриман годами учился в Майсоре у Шри К. Паттабхи Джойса, который в свою очередь был учеником Тирумалай Кришнамачарьи, отца современной йоги. У Кришна-мачарьи было трое учеников, благодаря которым современная йога стала такой, какой мы ее знаем: его зять Б. К. С. Айенгар, основатель одноименной школы, чьи последователи уделяют огромное внимание точности и выравниванию; сын Т. К. В. Десикачар, продолживший работу отца и основавший вини-йогу, очень мягкую терапевтическую практику; и Джойс, который посвятил всю жизнь изучению, развитию и распространению аштанги — динамического стиля йоги, популяризованная и упрощенная форма которого стала называться виньясой.

Настоящая аштанга в традиции Паттабхи Джойса была гораздо сложнее занятий по виньясе, на которые ходила я. Движения виньясы, освоенные мной, в аштанге использовались как своеобразный соединительный клей, связывающий вместе установленную последовательность асан. Этих последовательностей (серий) было несколько, серия серий, если пожелаете. Они были известны под именем первой серии, второй и так далее, вплоть до шестой. Все асаны в серии следовали одна за другой в строгом порядке и предварялись и закрывались определенными движениями и мантрами. Освоению одной лишь первой серии можно было посвятить всю жизнь. Асаны варьировались от простых до сложных и при помощи виньяс соединялись в сложный и изящный танец, включавший прыжки, перекаты, скачки, балансы и, в случае, если вы Гений, полеты над землей.

В классах для начинающих мы просто разучивали последовательность и иногда разбирали некоторые позы из первой серии более подробно. Мы работали над прожилками, удерживающими последовательность вместе; к примеру, посвящали много времени отработке прыжка в дандасану — архетипичной аштанговской связки. Из собаки мордой вниз нужно было прыгнуть (или пролететь) так, чтобы ноги оказались между рук, и в итоге оказаться в сидячем положении с вытянутыми ногами. Идите попробуйте сделать так, и когда вдоволь насмеетесь (или наплачетесь), возвращайтесь и читайте дальше.

Когнитивный диссонанс: я смотрела, как Гений Фриман прыгает в дандасану, и это казалось самым простым и чистым движением, на которое только способен человек. Глядя на то, как легко он прыгает, я начинала верить, как верит грешник, услышавший бормотание на арамейском в религиозном экстазе. Глядя, как Гений скользит на руках, я верила, что тоже смогу сделать так.

Для начала нужно было приготовиться. В собаке мордой вниз втянуть живот как следует в нервном ожидании. Быть сильной; верить, что на этот раз всё получится. Выдох, собраться с силами, прыжок… и ноги задевали коврик или громко плюхались между РУК.

В тех редких случаях, когда мне все же удавалось пронести ноги вперед, я была так взволнована, что едва сдерживалась. Я вся сияла от гордости. Забывала напрочь, что нужно делать дальше. А ведь этим прыжком я должна была достигнуть совсем противоположных целей: сделать так, чтобы поток не прерывался, и в позе не застревать.

Гений прыгал — и тут же переходил к следующей позе, потом к следующей, и к следующей.

Занятия по изучению первой серии были настолько сложными, что я иногда задавалась вопросом: а делаю ли я на самом деле асаны так, как нужно? Я входила в позу, например в бхуджапида-сану — это когда вы стоите на руках, обвив ими ноги и скрестив перед собой лодыжки. Оставалась в позе, и одновременно мне казалось, что по сравнению с Гением и его более продвинутыми учениками я лишь, как говорится, окунаю пальчик в воду. (Хотя, разумеется, мне нельзя было сравнивать себя с другими.) Казалось, они были полностью погружены в практику. Это отнюдь не означает, что я скучала на занятиях. Нет, в маленьком цементном здании в центре Боулдера царила атмосфера приятной сосредоточенности, некоторые клиенты занимались тут уже лет двадцать, пытаясь уловить суть, переданную Кришнамачарьей Джойсу, Джойсом — Фриману. Традиция обладала силой, отрицать которую было бессмысленно.

Для многих йога является, пожалуй, единственным способом испытать на себе, что же такое устная традиция. До сих пор я не могу найти достойной замены обучению у живого преподавателя. Уже в самом начале занятий я поняла, что видеокурс — не совсем то; занятия по книге тоже не сравнятся с обучением в студии, даже если это будет айенгаровская «Йога Дипика» — материал, максимально приближенный к источнику.

Многие писатели затрагивали тему устной передачи и ее мистических свойств. По какой-то причине очень важно учиться йоге именно у живого учителя. Возможно, это связано с тем, что вы видите, как асаны выполняются в трехмерном пространстве, однако мне кажется, дело не только в этом. Когда учитель демонстрирует позу, возникает ощущение безграничности возможностей, передача чего-то важного — веры: да, это возможно, ведь я вижу это собственными глазами.

На занятиях у Фримана меня не покидало странное чувство, будто мне суждено было оказаться здесь. Неужели всё вело меня именно к этому моменту? И я всё это время шла к этой традиции, хоть об этом и не подозревала? Его учение и понимание своей роли в передаче традиции зажигало во мне внутренний огонь. То, чему он учил, — это было самым важным. Он не мог не преподавать, не мог не передать этот огонь своим ученикам. По крайней мере, так я его воспринимала.

Каждый раз, приходя на эти занятия, я всё глубже ценила серьезное сообщество, основанное Фриманом, скромность обстановки, пугающую гибкость его тела, четкость его инструкций.

Я всегда ходила в класс для начинающих в воскресенье утром. Ходила пешком. Потом Брюс с детьми заезжали за мной на машине.

— Он просто гений, — говорила я каждый раз, когда мы направлялись дальше по делам.

— Что значит гений? — спросил как-то Брюс.

— Он парит в воздухе, — объяснила я, закинув ноги на приборную доску.

— Гении умеют летать? — спросил Уилли с заднего сиденья.

Одновременно с ним заговорил Брюс:

— Это не значит, что он гибкий. Просто много тренировался.

— Нет, не только в этом дело. Понимаешь, всё, что он делает… так просто. Он нашел способ не задумываться обо всем так глубоко, как мы. Он просто живет. Как бы банально это ни звучало, он полностью живет настоящим.

— Если он не думает, тогда он не гений, а прямо противоположное.

— Да нет же! Почему ты ставишь под сомнение каждую мою фразу? Почему не можешь просто поверить мне?

— Я голодная и хочу в библиотеку, — пробурчала Люси.

В другой жизни эта перепалка спровоцировала бы мощную ссору между нами с Брюсом, обиду, которая длилась бы часами, пока не пришло бы время ложиться спать. Но теперь мы просто замолкли, взглянули на ситуацию со стороны, как на жука, непонятным образом попавшего на кухонный стол. Всего лишь ссора, ничего сверхъестественного. Мы принялись обсуждать, что будем есть на обед.

Решение остаться в Боулдере еще на год пришло как-то само собой, мы здесь были счастливы. Но в доме, где пахло мышами, больше оставаться не могли. Мы переехали в горы, в дом, похожий на огромный отель на горнолыжном курорте. Владельцы на год уезжали в Эквадор учить испанский. Нашим детям теперь приходилось ездить в школу на автобусе, преодолевая расстояние в пять миль по крутому горному склону. В этих местах много снега, предупредили хозяева. Мы увидим лосей, медведей и снежных людей. Реальность была неумолима: теперь у нас была собственная снегоуборочная машина. Дом стоял на возвышении; с одной стороны окна выходили на парковую зону Уокер-Ранч, с другой — на перевал в Скалистых горах. Целый день мы ходили и хихикали от счастья. В первый вечер Ли заглянула на ужин. Мы хлебали горячий суп, а она, оглядев роскошные интерьеры, заявила:

— Вы знаете, что так на самом деле люди не живут? И когда-нибудь придется спуститься с небес на землю.

— Мы делаем вид, что нас послали за границу, как дипломатов, — ответил Брюс.

— Я бы какие угодно отговорки придумала, лишь бы тоже переехать сюда.

Почти сразу у меня начали происходить странные столкновения с животным миром. Не любительница рано вставать, я как-то вышла на крыльцо с чашкой кофе и наткнулась на стадо лосей прямо у себя во дворе. Стеклянную дверь гаража украшали гигантские следы грязных лап — это медведь ночью с тоской смотрел сквозь стекло на аппетитные мусорные баки. На кухне я нашла бурундука. Он выглядел так, будто вот-вот запоет песенку из диснеевского мультфильма.

Через неделю после переезда на новое место позвонила мама. То есть она, конечно, и до этого звонила каждую неделю, а то и каждый день. Она просто не могла позволить встать между нами таким мелочам, как крупнейший горный хребет США и тысяча миль. Короче, на этот раз разговор касался следующего.

— Привет, дорогая. Люси и Уилли дома?

— Нет, в городе. Люси играет у Джулианы, а Уилли в гостях у Амара. Я как раз собиралась за ними ехать.

— Ох, как жалко. Тогда пусть позвонят мне, когда будут дома. Хочу послушать их голоски.

— Меня часа два не будет.

— Ну поговори со мной минутку. Я так рада, что застала тебя. Знаешь, мы с папой тут поговорили… и, наверное, будем разводиться.

— Что?!

— Мы пока просто обсуждаем.

— Но это же здорово! Молодцы, так держать!

— Кажется, уже пора.

— Ты хоть понимаешь, какой это странный разговор?

— Наверное. Пусть дети мне наберут.

— О’кей.

Перед выходом я проверила почту. От папы пришло коротенькое письмецо.

«Дорогие мои Клер и Дейв!

Хотел, чтобы вы знали. Мы с мамой подумываем о разводе. Буду держать вас в курсе.

Целую,

папа».

Как гром среди ясного неба. Неужели мой братец и его нытье просто их доконали? Или я, сама того не желая, слегка изменила эмоциональный фон, переехав из Сиэтла? Так же, как правда о том, что между ними произошло, все эти годы умалчивалась, так и исход этой истории был окружен для меня загадками. Интересно, все родители ведут себя так или только мои? Все решения, все поступки они осуществляли за ширмой. И даже если бы я спросила их, что там, за этой ширмой, есть ли там что-то вообще, мне никто бы не ответил. «Мы делаем всё возможное», — таким ответом раз за разом они потчевали нас с братом. Говорили абсолютно искренне. И больше ничего от них добиться было нельзя. В глубине души я подозревала, что они вели себя так потому, что сами понятия не имели, что же на самом деле происходит в их странном браке, и просто не хотели об этом думать.

В двадцать два года (возраст, когда моя мать вышла замуж) я бросила колледж и уехала жить в Австралию со своим парнем, солнечным мальчиком, солистом панк-рок-группы, с волосами до попы. Мы жили в маленьком бетонном домишке на шумной улице в промышленном городе чуть южнее Сиднея. Моя жизнь напоминала рай. Во дворе росли гигантские липкие оранжевые цветы, названий которых я так и не запомнила. Зачем? С нами жили угрюмый волосатый гитарист из команды моего приятеля и наивный юный панк-рокер, относившийся к нам так, будто мы были его старушкой мамой и стариком отцом, но без свойственной родственникам ругани. Еще один юный панк-рокер постоянно тусовался у нас в доме и ел нашу еду. Пляж был в одном квартале от нас. Когда возникали проблемы с деньгами, я водила подъемник: целыми днями разгружала коробки на складе в Сиднее. Еще я позировала ню для уроков рисования в местном художественном колледже — дома никогда бы ничем подобным заниматься не стала. Ну а когда в деньгах нужды не было, целыми днями валялась на пляже под зонтиком и читала Толстого. Если хотелось сменить обстановку, достаточно было выйти на шоссе, проголосовать и уехать за тысячу миль в Квинсленд.

Я целыми днями делала записи в маленьком дневнике, который хранила в рюкзаке. Я анализировала все свои эмоции и боялась своих амбиций. В складки простыней забивался песок. Я питалась одними шоколадками. Поход в магазин за сладким превращался в целое приключение на весь день. Лежа на грязных простынях, я ела шоколадных лягушек и пыталась осилить «Анну Каренину». По вечерам песок каким-то образом проникал даже в рот и начинал скрипеть на зубах.

С наркотиками наша жизнь не была бы такой однообразной, но кому они были нужны? Чтобы раздобыть их, надо было прилагать слишком много усилий. А мы даже пить ленились — слишком дорого, да нам и без того было весело. Если выступала группа моего парня или кого-нибудь из наших знакомых, мы всем домом ехали в Сидней на потный рок-концерт. А в остальные дни мы вдвоем выходили из дома с наступлением темноты и босиком шли по шумной дороге в маленькую вегетарианскую забегаловку в городе, где ели гадо-гадо[44], держась за руки. Забегаловка называлась «Зеленая комната», хотя мой австралийский бойфренд произносил это совсем по-другому. Над нашими головами сияло созвездие Южного Креста.

Так я жила многие годы.

Я пересекала Тихий океан много раз, путешествуя из Австралии в Сан-Франциско, затем снова в Сиэтл, в Юго-Восточную Азию и опять в Сиэтл. Бойфренды сменяли один другого; я была сама себе хозяйкой, и так продолжалось практически до тридцати лет. Если б я жила во времена своей матери или бабушки или еще раньше, я, девушка из хорошей семьи, двадцати с чем-то лет, была бы замужем уже давно, стала бы матерью уже давно. Несколькими годами ранее.

Поразительно, аж голова кружится, стоит лишь подумать о том, как стремительно наступили перемены. Сотни лет было принято, чтобы женщины выходили замуж в двадцать, самое позднее в двадцать пять. Моя мать вышла за отца в 1962 году, некоторые исследования утверждают, что в то время женщины выходили замуж в среднем в двадцать два года, а другие говорят, что в двадцать.

Но в мои двадцать среди моих знакомых считалось нормой оставаться свободными минимум лет до двадцати восьми, а то и до тридцати с хвостиком. Миновало всего двадцать лет, а какая поразительная разница между тем, как прошли мои юные годы и как их провела моя мать! Традиция выходить замуж рано была ниспровергнута и сдулась, как одуванчик, как будто ее и не было никогда. До тридцати лет я даже не задумывалась о замужестве. Когда кто-то из моих бойфрендов спрашивал об этом, а иногда и всерьез просил моей руки, я с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться им в лицо. Издеваетесь, что ли, хотелось спросить мне. С ума сошли? (Но разумеется, вслух я такого не говорила.)

А вот моя мать, ее сестры и подруги все были замужем уже к двадцати пяти, и их такая судьба очень радовала. Всю жизнь их учили тому, что именно брак, взрослая жизнь и материнство помогут им обрести свободу, счастье и много еще чего хорошего.

Мать рассказывала, что в детстве, в 1940-е, в 1950-е, она мечтала о том, чтобы поскорее стать взрослой. Детство приходилось терпеть, оно было как длинный тоннель, в конце которого горел свет взрослой жизни. Да, возможно, иногда было весело, но, по сути, вы просто ждали. Лучше всего это состояние передано в романе Нэнси Митфорд 1945 года «Поиски любви». Сестры Джесси и Линда, устав от юности, тянущейся бесконечно, обсуждают, как бы убить время, слоняясь по гостиной.

— Сколько времени, дорогая?

— Угадай.

— Без четверти шесть?

— Лучше.

— Шесть!

— Не настолько хорошо.

— Без пяти?

— Да!

Время тогда лишь мешало юным девушкам, оно тащилось, как улитка.

Мой брат родился, когда матери было двадцать четыре. Назовите любое знаковое событие американской контркультуры, и вы увидите, что на тот момент мать уже была обременена супружеством и детьми. Она была беременна мной, когда вышел «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера»; брату тогда было два. В год Вудстока мне исполнилось два, ему — четыре. Когда в 1970-м вышла «Женщина-евнух»[45], брат пошел в садик, а я носилась по дому и требовала черничного йогурта. Как множество других женщин, моя мать выполнила все правила, якобы гарантировавшие счастливую жизнь. Выходи замуж, рожай детей, заводи свое хозяйство — и ты навсегда освободишься от родителей.

Эта идея может показаться устаревшей, зато без нее у нас не было бы Джейн Остин. Ее героини, продвинутые для своей эпохи, независимые и умные, выбирали брак, потому что именно институт брака в те времена давал женщинам независимость, власть, успех, деньги, возможность жить взрослой жизнью и получать от нее удовольствие.

Но потом вдруг клич об освобождении зазвучал совсем не так, как раньше. Когда моей матери было двадцать пять или чуть больше, клич о свободе стал звучать по-другому: разводитесь и освободитесь от мужа навсегда! Тогда вы обретете независимость, богатство и любовь. Пора уходить. Уходите же!

(А как звучит клич о свободе для дочерей этих женщин, для меня? Похоже, в наше время ситуация складывается так, что от нас ожидают всего сразу: мы должны завести семью и работать, иметь детей и самореализовываться. Символ нашей жизни, наша героиня — многорукая индийская богиня, которая пытается все сделать одновременно. Те, кто предпочитает не работать или не иметь детей, в меньшинстве. Абсолютное большинство современных женщин успевают всё.)

Переломное отступление от традиций, совершенное поколением моей матери, нашло отражение в литературе тех лет. Самый знаменитый роман на эту тему — «Страх высоты» Эрики Джонг, история о женщине, которая бросает своего ненормального мужа и едет в путешествие по Европе в двухместном автомобиле с откидным верхом (ну разумеется) в компании обаятельного преподавателя. Именно героине «Страха высоты» Изадоре Уинг принадлежат слова, ставшие девизом целого поколения: «Хорошая женщина посвятила бы всю свою жизнь заботам о сумасшедшем, лелея его безумие. Но я была плохой женщиной. У меня были другие планы».

Побег Изадоры пробудил в женщинах и зависть, и вдохновение. Для кого-то он стал всего лишь эскапистской фантазией, заменившей реальные поступки. Писательница Лоис Гулд отзывалась о книге так: «Она уведет вас так далеко от дома, как вы и не мечтали». Но для кого-то Джонг стала сиреной, призывающей пересечь черту. Статья о ней, напечатанная в «Ньюсуик» в 1975-м, дает представление о том, какой взрывной эффект произвела книга: «Периодически ей в дверь звонят жены, сбежавшие от мужей, и просят приютить их».

Примеру Джонг последовала целая плеяда писательниц. Некоторые из этих книг передавались из рук в руки, как самиздат, другие стали бестселлерами: «Мемуары бывшей королевы выпускного бала» Алике Кейтс Шульман; «Дневник безумной домохозяйки» Сью Кауфман; «Маленькие перемены» Мардж Пирси; «Родня» Лизы Алтер; «Дневник Эллы Прайс» Дороти Брайант и «Женская комната» Мэрилин Френч.

Героини этих книг все без исключения уходили от мужей. В романтических новеллах судьба каждой женщины — выйти замуж; в этих романах всё было наоборот: героини разводились. Авторов этих книг интересовало, что значит быть женщиной, а не женой. Мэри Кэнтуэлл в своих мемуарах так описывает этот момент в истории: «Я обнаружила, что не так уж много знаю о женщинах. И никто не знал. Я начала воспринимать себя как женщину».

Этими новыми романами о женщинах были заставлены все полки в доме, где я выросла. (Там не было лишь «Рубиновых джунглей»[46]: эта залистанная книга втайне курсировала среди шестиклассников. Сексуальные сцены одинаково манили и ужасали, но больше всего нам нравился тот кусок, где героиня обманом вынуждает одного дурачка съесть кроличьи какашки, сказав, что это изюм. Книга — у нас был всего один экземпляр — всегда открывалась именно на этом месте, а не на смачном описании сексуальных сцен.) К двенадцати годам я прочла все эти книги. Для меня они не были примерами радикальной мысли: я просто читала их, вместе с «Унесенными ветром», «Ребеккой», «Гордостью и предубеждением» и другими книгами, с которых девочки обычно начинают знакомство со взрослой литературой. Но мне было интересно их читать, потому что все они рассказывали одну историю — историю обретения свободы.

Эти книги были написаны в основном между 1973 и 1978 годами, когда все, кто хотел получить независимость, уже это сделали. К тому времени американская культура почти десятилетие потратила на пропаганду идей свободы для всех. Прекрасно, если при этом вы были ничем не связаны, но как быть, если у вас есть дети? Я пытаюсь представить, каково было женщинам повсюду слышать эти призывы (молодость — это прекрасно, свобода — это прекрасно), когда всю свою энергию они буквально только что потратили на брак.

Возникает вопрос: что же произошло? Как случилось, что мы прокутили наши двадцать и тридцать лет свободными пташками, работали, учились, веселились? Почему от нас никто не ждал, что мы выйдем замуж? Полагаю, ответ на этот вопрос связан с трудностями, с которыми столкнулись наши матери, с их опытом мучительного разрыва с брачной традицией. Невозможно не признать: их трудности стали для нас наградой. Они пребывали в смятении, блуждали, сомневались в ценности брака, чтобы нам не пришлось.

Моя уверенность в том, что замуж нужно выходить как можно позже и тем более не спешить с материнством, была абсолютной и не подвергалась сомнениям. Я никогда не задумывалась о том, что моя свобода — это привилегия; идея о замужестве как ярме на шее не приходила мне в голову, как и мысль о ношении кринолина. Я не ценила эту свободу; я принимала ее как должное и, пожалуй, даже злоупотребляла ей. (С другой стороны, настоящая свобода и нужна для того, чтобы ей злоупотреблять.)

И никогда раньше я не улавливала связь между своей свободой и историей моей матери. Если я и анализировала свою жизнь с точки зрения феминизма, то в мыслях возникали героические личности из XIX века. Я вспоминала женщин из Сенека-Фоллз[47], свою любимую героиню Джо Марч, суфражисток, поправку о равноправии, сотрудниц журнала «Домашний очаг». Моей матери среди них почему-то не было. Я не понимала, каким образом ее уход от нашего чудесного папы к молодому бойфренду может быть связан с феминизмом.

Но так же, как Ричард Фриман был продолжателем традиции аштанга-йоги, моя мать стала продолжательницей традиций феминизма. Разумеется, со стороны это не выглядело так пафосно — старый серый домик в Маниту-Бич, молодой парень с бородой, который всегда был рад посмеяться. Но факт остается фактом: моя мать продолжила традицию женского самоутверждения.

Эти женщины, матери, бросившие свои семьи в начале 1970-х, стояли в авангарде феминистского движения, и неважно, были ли их действия продиктованы политическими причинами. Они разрушили порочный круг ожиданий. Как бастующие члены профсоюза, они отказались терпеть навязываемые им условия — ранние браки, раннее материнство — и устроили стачку.

Да, быть детьми таких матерей было непросто. Никто не хочет, чтобы их родители разводились. Да, мы злились на них, мы строили нашу жизнь так, чтобы она была непохожа на жизнь наших родителей, и горевали о том, что потеряли в детстве. Но может быть — может быть, — правда была в том, что, если бы они не сделали то, что сделали, наша жизнь сложилась бы совсем иначе.

Если бы они не начали новую жизнь, то, когда подошел бы наш черед становиться молодыми женщинами, мы бы обнаружили, что живем жизнью призраков, застряв в рамках старых традиций, оставленных предками, жизнью, где выходили замуж в двадцать один и рожали детей в двадцать два. В замкнутый круг попало бы еще одно поколение.

И вот что еще я знаю: среди нас тоже есть те, кому необходимо убежать, разрушить брак, схватить растерянных детей за руку, сесть в машину и уехать. Некоторые из нас по-прежнему вынуждены так поступать. Лиза ощущала сильную потребность выйти замуж рано и завести детей раньше, чем мы все, но потом ей пришлось спасаться и искать свой путь в одиночестве.

Спасла ли моя мать меня от этой судьбы? Может быть, и да. Не привлекая особого внимания к своим действиям, она сделала мне этот подарок и еще много других.

Без наших матерей и их массового побега в неизвестность, случившегося в 1970-х, мы были бы лишены этих важных лет становления, познания себя. Не уверена, что они намеренно вручили нам этот дар — сомнительный дар свободы. Я точно знаю, что мою мать сильно расстраивало, как я распорядилась этой свободой: бросила колледж, сбежала на другой конец света, всем своим поведением демонстрируя, как не терпится мне уехать как можно дальше от своей родни. (Что ж, я их приглашала! А они не приехали.) Но без матери всего этого не было бы. Храбрость наших матерей купила нам свободу.

Недавно я брала интервью у женщины-историка для статьи о движении суфражисток в штате Вашингтон. На протяжении нашего разговора эта элегантная, собранная женщина хранила полное самообладание и не проявляла эмоций. Она сообщила мне немало интересных фактов. Но вот я выключила диктофон и собралась уходить, а она подняла руку: одну минуту! Из вороха отксерокопированных документов она достала один документ и сказала, что хочет зачитать цитату Сьюзан Б. Энтони. Вот что она прочла:

— Когда-нибудь наши голоса услышат, и все будут думать, что так было всегда, равно как сейчас многие молодые люди считают, что все привилегии, свобода и радости, которыми сейчас располагают женщины, всегда принадлежали им.

Она читала, и голос ее вдруг дрогнул, а глаза наполнились слезами. Я думала было предложить ей салфетку, но, ничуть не смутившись, она продолжала читать:

— Они понятия не имеют о том, что каждый дюйм земли, на котором мы стоим сегодня, отвоеван тяжелым трудом нескольких женщин прошлого.

Она вытерла слезы и, глядя на меня поверх очков, проговорила:

— Нам всем стоит запомнить эти слова.

Разумеется, не всё так просто.

С одной стороны, существует вероятность, что бунт моей матери против традиций подарил мне свободу и дал возможность стать писательницей, матерью, женой — всё в свое время. С другой стороны, в юности я ездила автостопом по Австралии, садясь в машины к незнакомцам. Пусть со временем мне предстояло стать женой и матерью, которая так устала от хаоса своего детства, что сознательно превратила свой брак в ловушку, но в молодости я была свободна и делала что хотела. Однако эта свобода была чревата неприятностями и иногда опасностями.

Хочу ли я, чтобы моя собственная дочь или сын обладали такой же независимостью? Нет, нет и еще раз нет. Возможно, разрыв моих родителей сделал меня молодой женщиной с сомнительными моральными устоями. В исследовании, посвященном детям разведенных родителей («В горе и в радости»), Э. Мэвис Хетерингтон пишет, что 20 процентов ее подопечных через двадцать лет после развода родителей проявляли признаки «проблемного» поведения. Они испытывали «трудности в рабочей среде, романтических отношениях», им трудно было «найти свое место во взрослой жизни». А теперь давайте взглянем на меня двадцатидвухлетнюю в далекой Австралии: я работала на складе водителем подъемника, жила с парнем, с которым познакомилась на углу улицы, и питалась шоколадными батончиками и застрявшим в зубах песком. Три попадания в точку!

Возможно, оба эти взгляда правдивы. Я была свободна, моя жизнь представляла собой полную катастрофу. В эти странные годы многие факты моей жизни пугали меня. К примеру, я знала, что другие люди не испытывают таких сложностей в колледже, на работе, в повседневной жизни. Но при этом я обожала свою безумную, полную приключений жизнь.

Сложно сказать однозначно. Возможно, если бы мои родители остались вместе, я стала бы еще более проблемным подростком. В этом смысле социальные наблюдения — неточная наука: если бы фактор А или фактор В чуть отличались по величине, нас ждал бы результат X или результат Y соответственно. Может, моя молодость просто вскружила мне голову. Как поется в песне Райана Адамса, «быть молодым — значит быть в депрессии и быть под кайфом».

Допустим, все наши предположения насчет того, что могло бы быть, не стоят выеденного яйца. Тогда остается лишь одно — полагаться на дополнительные аргументы, как одноногий лыжник полагается на две дополнительные лыжи, которыми управляет руками. Вот они: в 1970-е число разводов значительно увеличилось. Женщины стали выходить замуж позже. Первый брак, заключенный в возрасте 26 лет и позже, имеет на 70 процентов больше шансов оказаться успешным, чем брак, заключенный в 21 год. А наша новая свобода — привилегия.

Я не была похожа на свою мать. Надо мною довлела потребность быть в безопасности. Но я всё же сделала этот шаг, пусть и маленький, и переехала с семьей в другой конец страны. И теперь мы жили здесь все вместе, и всё это было немного непривычно, но прекрасно. Мы это сделали!

Семейная жизнь состоит не из вех. Семейная жизнь — это то, что происходит каждый день: все эти завтраки и ужины, ссоры, книжки на ночь, футбольные матчи на заднем дворе, сборы в школу. Спрятавшись на нашей горе, мы наслаждались всеми этими незначительными мелочами. Наша с Брюсом спальня была на третьем этаже, там казалось, что мы скребемся лбом о небо на высоте восемь тысяч футов. (Жители Колорадо всегда знают, на какой высоте их дом.) Спальня была большой, просторной и застекленной почти со всех сторон. Когда в горах бушевал ветер тридцать миль в час, она ходила ходуном. В комнате с высокими потолками стояла высокая кровать: рост Брюса — метр девяносто, матрас лежал на уровне его груди, наверх мы забирались по лестнице.

Субботний вечер: никто из друзей Люси и Уилли не захотел ехать в горы, чтобы составить им компанию. Все дома, рядом, наверху, развалились на нашей кровати, с комиксами и радиоприемниками, все кричат и заезжают друг другу в нос локтями. Уилли построил полосу препятствий и прыгает с кровати на подушки. Люси читает «Гарри Поттера», слушает викторину по радио и крутит педали велотренажера — всё это одновременно. Я складываю чистое белье. Брюс сам с собой рассуждает, чем бы ему перекусить.

Вот так всё просто.

Мы были абсолютно счастливы. Я сложила последнее полотенце и спросила:

— Ну как, останемся? В Боулдере?

Брюс посмотрел на меня:

— Стоит подумать.

25. Урдхва дханурасана[48]

Гений никогда не кичился своим совершенством и чрезмерной добродетелью. Но я его таким и видела: совершенным и добродетельным. У меня также мелькнула мысль, что мне абсолютно ни к чему становиться такой. Она возникла случайно, но интуиция подсказывала, что за нее надо ухватиться и оберегать всеми силами. Даже мне это было понятно. Да, гений был уникален, однако мне казалось, что для разнообразия неплохо было бы изъять из меню уникальность ненадолго и просто побыть обычной.

Я стала рыскать по городу в поисках других йога-студий. Я вышла на охоту, как Дайан Китон в «Поисках мистера Гудбара»[49] — только без наркоты. И без сексуальных приключений. И без тяги к самоубийству. И с хорошей прической. Но не считая всего этого, я была в точности как Дайан Китон.

Несколько студий были вполне приятными, чистыми и так далее, но, увы, страдали от «боулдеровского синдрома», то есть обилия слишком юных и стройных клиенток, а также духовности в ее «облегченном» варианте. За годы занятий йогой я стала терпимее, но не настолько, чтобы спокойно смотреть, как двадцатилетка с телом спортивной гимнастки вещает о смысле жизни.

На торговой улице в восточной части города был один клуб. Снаружи он выглядел так, будто там торговали наркотой, а не проводили занятия йогой: парковка себе и парковка. Я из принципа сопротивлялась идти туда, Ли как-то ходила на класс к владелице студии и назвала ее «сердечной». Подобный эпитет, произнесенный устами циничной жительницы Нью-Йорка, мог быть как комплиментом, так и оскорблением. И всё же я решила сходить на утренний класс. Развернула коврик. В зале были люди всех возрастов, полов и размеров. Хороший признак.

Вошла веснушчатая женщина лет пятидесяти. На ней была не слишком опрятная майка, фигура тоже не из лучших. Я мысленно отругала себя за то, что оцениваю ее формы. Что это, суд Париса? Зачем я это делаю? Она села на учительское место — в середине у восточной стены — и оглядела зал. Взгляд учителя, начинающего класс, который спрашивал: вы со мной? Готовы? Только вот дальше произошло следующее.

Преподавательница, которую звали Кэтрин Сейдел, начала делать себе массаж стоп. В этом не было ничего необычного, инструкторы часто открывали классы сеансом самомассажа, что всегда вызывало у меня незрелый смешок.

Вот только на этот раз, вместо того чтобы объяснить и нам, какие точки массировать, Кэтрин проговорила:

— Знаете, я однажды видела, как Лори Андерсон выступает живьем. С Лу Ридом. Они встречались, вы в курсе? И они играли ве-ли-ко-леп-но. Особенно Лори. Она всех нас зажгла.

Ее лицо загорелось, когда она говорила об этом. Странно было слышать о Лори Андерсон на занятии йогой, но, может, таким образом Кэтрин собиралась подвести нас к какой-нибудь содержательной йогической мудрости? Иногда учителя любили рассказывать притчи в начале занятий. Но, как я уже говорила, притчи были все больше на индийскую тему. А это было больше похоже… на обычный разговор.

— Я тогда подумала: как здорово, ведь, что бы ни случилось, она продолжает заниматься творчеством. В ней столько упорства… — Она замолчала. — А вы любите Лори Андерсон? Странная у нее музыка, правда?

Пара людей в зале признались, что слушали ее в 1980-е. Кэтрин улыбнулась, а потом сказала:

— Отлично! А теперь займемся асанами.

И мы занялись асанами. Кэтрин создавала вокруг себя удивительную атмосферу покоя. И это не казалось ни фальшивым, ни нарочитым. Она просто была спокойна, как птичка на проводе, и всем своим видом словно спрашивала: ну-ка, и чем мы займемся дальше?

Она наблюдала за тем, как мы выполняем позы. Наблюдала, как добродушная воспитательница детского сада с потрясающим чувством юмора. Периодически выдавала что-то вроде: «Ну ребята, вы меня убьете, когда я объявлю следующую позу!» Тон ее при этом был неподражаемым — низкий, насмешливый, решительный, — тон человека, умеющего шутить с серьезным лицом.

Только я про себя решила, что передо мной одна из тех чокнутых адептов «йоги смеха», как Кэтрин попросила нас сесть в маричиасану — скручивание, в котором нужно зацепиться за согнутое колено, повернуться всем корпусом и посмотреть через плечо.

— А вот это интересная поза, — проговорила она своим низким грудным голосом, петляющим, как извилистая тропинка. Она начинала говорить, и ее фразы рано или поздно заканчивались именно так, как и должно было быть. — Одна из немногих поз в йоге, где ваш взгляд оказывается за пределами коврика. Вы смотрите в пространство. Таких поз не так много, как кажется. Но старайтесь всё же, чтобы взгляд был рядом. Пусть он не убегает за пределы коврика. Тогда ваша концентрация останется там, где нужно: внутри.

Это, пожалуй, самый полезный совет, который я когда-либо слышала от преподавателя йоги. Пусть взгляд не убегает за пределы коврика. Самая суть лекции о пратьяхаре, вовлечении чувств вовнутрь, прочитанной нам когда-то Фрэн, наконец обрела для меня физическое соответствие. Это был очень конкретный совет, как не отвлекаться во время занятия. Мне гораздо проще было не смотреть за пределы коврика, чем «практиковать пратьяхару».

Также меня очаровала фраза «Старайтесь, чтобы взгляд был рядом». Мне нравилось думать, что взгляд можно приручить, привязать, как ручную овечку. Взгляд становится помощником. Он всегда был рядом, чтобы помогать мне, надо было лишь следить за ним.

В конце занятия мы сели медитировать. Глядя на Кэтрин, становилось ясно, что медитирует она много. Я внимательно наблюдала за ней. Когда она закрывала глаза, ее лицо действительно ничего не выражало. Редкость для людей, особенно когда глаза закрыты. Она не надевала защитную маску, не рисовалась, ей было все равно, смотрят на нее или нет. Как я всё это поняла? Понятия не имею. Может, по ее веснушкам?

Когда она открыла глаза, они были влажными и сияли.

Я начала ходить к Сейдел регулярно. Для меня она всегда была Сейдел. Стояла в одном ряду со Спеллманом и Фриманом. Как у учителя у нее были две ипостаси: внешняя — она общалась с миром через смех, шутки, улыбки; и внутренняя — полное погружение в себя. Третьей, в которой большинство из нас пребывает постоянно, как будто и не было.

Хотя большинство инструкторов в йога-студиях Боулдера учились у Фримана, их классы порой не имели вообще ничего общего с аштангой. Нередко они представляли собой антивиньясу. Их йога, казалось, совсем не подразумевала постоянных ошибок и стремления найти самый эффективный и наименее энергозатратный способ выполнить позу. Связок между позами почти не было. Нет, эти инструкторы напоминали ученых, а студия на их занятиях— лабораторию. Асаны были их экспериментами. Что происходит с внешним бедром опорной ноги в сварга двидасане[50]? Как работают шейные позвонки в позе моста?

Они знали все странные способы изолировать и расслабить секретные мышцы, мышцы, о существовании которых даже не подозревали обычные люди, бродившие где-то там, за пределами йога-студии. Мы ложились на спину у стены, аккуратно складывали ноги за головой в удивительный крендель и принимались медленно умирать со скуки: всё ждали, когда же начнется действие. Потом пытались пошевелиться и обнаруживали, что вправили себе позвонки. Вот так!

Еще эти преподаватели были зациклены на грудном отделе позвоночника. Проще говоря — на средней части спины; им все время казалось, что этой части тела не уделяется достаточно внимания. Это для них было почти политически важно. Им казалось, что грудной отдел позвоночника несправедливо отправлен в ссылку, что его нужно вернуть на родину, то есть интегрировать с остальными частями спины.

Вообще, они были просто помешаны на человеческом скелете. Хотели, чтобы мы забыли о мышцах и «доверились нашим костям». «Стойте на костях!» — таков был их девиз. «Отпустите мышцы и создайте структуру». Идея заключалась в том, чтобы не делать позу силой мышц, а так установить кости, чтобы добиться устойчивости и оставаться в позе не за счет мышц.

Одним солнечным утром мы с Сейдел делали позу моста. Она тоже уговаривала нас «довериться костям» и не забрасывать себя в позу силой мышц. Но я привыкла работать мышцами и хитрила, помогая себе бандхами. Однако в этом клубе всё это относилось к запрещенным техникам. Мы не должны были напрягаться. Итак, мы лежали на спине с согнутыми коленями, поставив стопы на пол, и поднимали таз. Я вытолкнула таз как можно выше, стараясь сильнее прогнуться в спине.

— Нет, нет и нет! — воскликнула Сейдел, точь-в-точь как пожилая балерина, теперь обучающая новичков. — Вы слишком сильно прогибаетесь, все! Войдите в позу еще раз, но не прогибайтесь сильно. Просто поднимитесь на костях ног. Не используйте мышцы ягодиц!

Мы попробовали еще раз. Я сосредоточилась на ногах.

— И все равно — слишком высоко! Поднимите таз всего на пару сантиметров.

Мы выполнили ее указания. Это казалось неправильным — подняться всего чуть-чуть. Разве смысл позы не в том, чтобы прогнуться как можно сильнее?

— А теперь распределите вес равномерно между плечами и коленями. Не напрягайтесь. Отпустите мышцы. Расслабьте ягодицы! Пусть кости вас держат.

Я ничего не чувствовала.

Мы вышли из позы.

— А что мы должны чувствовать? — не удержалась я и спросила.

— Вот! — ответила Сейдел. — Что мы должны чувствовать? Да кто знает? Мы сейчас работаем с тонким телом. Ваше тонкое тело еще преподнесет вам немало сюрпризов. Но к нему нужно пробиться. — Сделайте позу еще раз, — приказала она, — используя только кости. Пусть всё происходит на более глубоком, структурном уровне.

Мы выполнили позу таким образом еще несколько раз. Сейдел ходила по рядам и проверяла, расслаблены ли наши ягодицы.

Потом она заявила, что мы будем делать урдхва дханурасану, также известную как мостик. Если и есть поза, которую я держу полностью за счет силы мышц, так это мостик. Я в него поднимаюсь рывком, как помешанная на шоппинге матрона из карикатуры в журнале «Нью-Йоркер» дергает дверь в супермаркет, где идет рождественская распродажа.

Прогибы всегда давались мне тяжело. Я привыкла сутулиться. Сутулюсь, когда стою, сутулюсь, когда пишу. Иногда мне кажется, что годы кормления грудью навсегда ссутулили меня, как поникшую головку цветка.

Готовясь подняться в урдхва дханурасану, я вспомнила о Фрэн, о том, как много лет назад та определила странное чувство в моей груди как страх. Она была права. Мне было страшно раскрыться, развернуться в том месте, которое я так привыкла закрывать.

Итак, готовясь подняться в мостик, я думала о Фрэн и о своих страхах. Подготовка к этой позе всегда была связана с лихорадочным внутренним диалогом. Я слишком слабая. Недостаточно гибкая. Что, если я с треском упаду на голову и сломаю шею?

Перебирая в уме привычный список тревог, связанных с мостиком, как пилот-истребитель, проверяющий оборудование, я услышала голос Сейдел.

— Не знаю, как вы, — сказала она, — но я привыкла сутулиться. Я всё время сутулюсь. А на йоге стараюсь сделать противоположное движение: открыться. Отвести плечи. Раньше я думала, что если буду много заниматься йогой, то перестану горбиться в обычной жизни. Мол, йога научит меня всегда ходить с прямой спиной и я всё время буду разгуливать, расправив плечи.

Я расположила стопы на некотором расстоянии от таза. Опустила ладони на пол чуть выше плеч, пальцы направлены вниз. Тыльную сторону рук тут же потянуло, как всегда бывает, когда готовишься к прогибу. Раскрытие запястий и трицепсов — ощущение, свойственное только прогибам и их вариациям, в обычной жизни оно не возникало никогда.

Полная глубоких сомнений — и зеркального двойника сомнения, веры, неизменно сопровождавшей мои прогибы, — я оттолкнулась от пола и вошла в урдхва дханурасану. Тут же меня охватила паника. Я забыла, как дышать.

— Итак, вы вошли в позу. И запаниковали, да? Вы боитесь. Это ничего. Не обращайте внимания.

Мы все сдавленно замяукали, потому что смеяться просто не могли.

— Теперь вы поняли, что у вас сильные ноги. Используйте их силу. Не полагайтесь на мышцы рук и спины. Ноги и ваш центр — вот о чем нужно сейчас думать. Представьте ваши кости в этой позе как архитектурную конструкцию и используйте их как опору.

И на долю секунды мне это удалось. Все мышцы расслабились. Не сами собой, конечно; я их расслабила. Я расслабилась, отпустила себя. Это было страшно. Но на секунду я поверила, что всё в порядке. Что моя конструкция устойчива. И ничего не случится. И это было божественно — как будто мои мышцы стали сиропом, льющимся на скалы.

— Отлично! — провозгласила Сейдел. — Теперь опускайтесь уже, хватит!

Мы опустились на пол.

— Так вот. Для меня йога — своего рода противовес тому, как я веду себя в обычной жизни. Как бы я ни сутулилась в другое время, я знаю, что хотя бы на час каждый день у меня будут прекрасные раскрытые плечи. Я не надеюсь, что они останутся такими всегда. Но я могу раскрыться ненадолго и наслаждаюсь этим.

Противовес. Это было самое емкое описание процесса трансформации, которое мне когда-либо приходилось слышать. Вы сами создавали оптимальные ситуации, в которых могли быть другими, и становились другими. И не надо было беспокоиться о том, чтобы измениться полностью, радикально, и избавиться от страха, и стать «новым человеком». Вы просто вели себя как человек, которым хотели бы себя видеть, — когда могли и если получалось.

Легко было воспринимать йогу как лекарство, программу, путь к заведомо известной цели. Мол, стоит лишь упорно практиковать, и добьешься действительно потрясающих результатов. Я часто думала о том, чего смогу добиться, если буду заниматься йогой: как у меня будет красивая попа, растянутые мышцы задней поверхности ног, а еще равновесие, спокойствие ума и это загадочное сияние, которое излучают все постоянные посетительницы йога-клубов. Не отрицаю, у вас гораздо больше шансов получить именно такой результат, занимаясь йогой, чем если бы вы просто сидели дома и играли в тетрис. (Тоже вариант.)

Однако идея-то была в том, что на йоге вы становились лучше, гибче и сильнее, а дальше эти суперкачества распространялись во все сферы вашей жизни. На йоге вы учились вести себя правильно и постепенно становились правильными — или хотя бы правильнее, — когда, к примеру, вели машину, делали покупки в супермаркете или укладывали детей спать.

Но что, если, как сказала Сейдел, достаточно просто позволить себе получать удовольствие от движений тела и спокойствия ума на занятиях йоги и перестать нагружать себя высокими ожиданиями в остальное время? Что, если весь смысл йоги не в том, чтобы подготовиться к какому-то более светлому будущему, а в том, чтобы научиться получать максимум удовольствия от настоящего?

26. Адхо мукха врикшасана[51]

На следующее утро я проснулась, как обычно. Солнце заливало горные вершины, как обычно. Неделей раньше я призналась одному парню, с которым разговорилась в баре, что не знаю, почему здесь, в горах, на высоте, чувствую себя лучше, чем в Сиэтле. На что он ответил: «Может, все дело в том здоровом огненном шаре, который каждый день выкатывает на небо?»

Моя кровать стояла лицом на запад. Я чувствовала за спиной солнце — здоровый огненный шар. Я слезла с кровати и принялась за утренние обязанности, тянувшиеся передо мной, как извилистая проселочная дорога, ведущая к автобусной остановке: разбудить детей, приготовить завтрак и обед, одеть и одеться, причесать и причесаться, почистить зубы и проследить, чтобы другие почистили, проводить до автобуса, поцеловать.

Окна кухни, как и моя кровать, выходили на запад. Солнце сюда еще не добралось. Брюс сидел за столом и держал в руках чашку кофе, которую сварил для меня. Каждый день он встречал меня с чашкой кофе. Еще не до конца проснувшись, я насыпала в миску мюсли с изюмом. Как часто бывает утром, минуты проглатывались, как мыши, ускользающие под пол, и бежали как-то незаметно.

Я огляделась. Остальные мои домашние переговаривались, я утром разговаривать не умела. Я посмотрела на часы: опаздываем! Пора… причесываться.

Я схватила щетку. Увидев это, Люси бросилась наутек. Я догнала ее в гостиной. Смирившись, со сломленным видом, она села на подлокотник кресла. Я стала продираться сквозь ее колтуны.

— Больно! — завопила она.

Люси умела составлять цветистые фразы неожиданных конструкций, используя самую богатую лексику, но, когда я ее расчесывала, ограничивалась одним лишь этим примитивным выкриком. До того как у меня появились дети, я встала бы на сторону ребенка в подобной ситуации — таким я раньше была человеком. Но сейчас ее крики были мне безразличны; я даже, пожалуй, нарочно дергала щетку сильнее. Я собрала толстые пряди в хвост. Я делала неумелые, не слишком аккуратные хвосты, и, может быть, моя собственная неаккуратность заставляла меня яростнее орудовать щеткой в попытке контролировать неуправляемую массу волос.

Иногда, расчесывая Люси, я осознавала, что сейчас закладываю в дочери отпечаток на будущее, — и теперь она всегда будет ненавидеть, когда кто-то трогает ей волосы, пытается грубо взять над ней контроль.

Она взглянула на меня.

— Ты грубая, — сказала она. — В тебе столько грубости.

Она не отводила взгляд. Мои волосы торчали во все стороны — их давно пора было постричь и покрасить. Люси не преминула обратить на это внимание:

— Мам. У тебя беспорядок в волосах. — Пауза. — У тебя на голове просто кошмар.

Она выхватила щетку, видимо научившись жестокости у меня, и стала драть мои грязные спутанные волосы. Это было невыносимо — чтобы мой собственный ребенок меня причесывал! Я закричала и отняла у нее расческу. Наши глаза встретились. Люси мне отомстила. Она посмотрела на щетку в моей руке и произнесла:

— Это орудие пытки. Теперь ты знаешь сама.

Я взглянула на нее. Я не готова была бросить расческу и поддаться ей, но в голове промелькнула мысль: почему бы и нет? Почему не позволить ей пойти в школу с растрепанными волосами? Какая к черту разница? Я тихонько забрала у нее щетку и бросила ее на диван.

Пора было бежать на остановку. Я надела пальто поверх пижамы. Выйдя на крыльцо, мы увидели солнце, выглядывающее из-за склона горы Грин-Маунтин. Я отстала на несколько шагов, глядя, как моя дочь шагает по дороге к школьному автобусу. Брюс и Уилли шли во главе процессии — очень высокий и очень маленький человечек, зрительное несоответствие. Моя дочь была высокой и шла прямо, уверенно встряхивая кудрявым спутанным хвостом. У моей дочери было всё то, чего никогда не было у меня в детстве: прямая осанка, красота, искренность. И все равно я пыталась сделать ее более совершенной, аккуратной, «приличной». Менее реальной и более правильной.

Но что, если применить идею о противовесе, подкинутую нам Сейдел, здесь и сейчас? Что, если не вести себя так, будто у меня есть цель, а взять и поступить иначе? Перестать заморачиваться, пытаясь всё сделать идеально. Поймав себя на этой мысли, я чуть не споткнулась.

На остановке я поцеловала детей, приобняв Люси особенно крепко. Позднее на той неделе я отправилась на занятие в йога-студию, куда ходила редко. Это был один из «йога-супермаркетов», сеть с филиалами в нескольких штатах. Это создавало странную динамику: занимаясь там, я действительно чувствовала себя винтиком в гигантском механизме йога-индустрии. Большие, вылизанные до блеска и безликие залы кишели студентками университета Колорадо, повсюду вам предлагали корпоративные товары и, что ужасно раздражало, полотенца за немаленькую арендную плату. В каком-то извращенном смысле студию можно было охарактеризовать одним словом: чистота. Если йога — выход за пределы своего «я», то это место действительно заставляло вас ощутить максимальную обезличенность. Только вот везде были зеркала. Они не давали забыть о том, кто вы все-таки такие.

Но увы, это было единственное занятие, куда я в тот день успела. На йога-фабрике проходили до двадцати классов в день. Йога-фабрика была «сникерсом» йогического мира: всегда под рукой, заменяет полноценный обед.

Названия классов были придуманы, чтобы избежать брендо-копирования, и порой это доходило до смешного. «Термо-йога» — название было выведено черно-белым шрифтом, который используют супермаркеты для продвижения продуктов собственного бренда — была не чем иным, как нелицензированными классами бикрам-йоги. В них также подтягивали колени и, задыхаясь как ошалевшие, делали скручивания с прямыми ногами. Было жарко. «Пауэр-йога» была на самом деле аштангой в весьма свободной интерпретации. Иногда учителями выступали люди, которых я встречала на уроках у Гения. Вот только они вынуждены были обучать последовательностям, принятым на йога-фабрике, им вряд ли разрешили бы ввернуть в объяснение сумасшедшие сравнения, которые любил использовать Гений. «Пусть ваши колени раздуются, как паруса на ветру» — здесь это звучало бы не к месту.

Я пришла на занятие пауэр-йогой, где, по сути, повторялась та же последовательность, которую я делала дома: несколько кругов сурья намаскар, простая связка из поз стоя, уткатасана со скручиваниями, растяжки сидя. Ближе к концу класса инструктор сказала:

— Давайте сегодня попробуем сделать стойку на руках. Найдите место у стены.

В принципе, перевернутые позы хорошо вписывались в подход, практикуемый на йога-фабрике, где ставку делали на молодых и физически выносливых. Но почему-то здесь их редко делали — наверное, слишком много было судебных исков.

Однако эта инструкторша, на вид пятнадцатилетняя супермодель, видимо, служебную записку не получила. Я вытаращилась на нее. Стоило ей произнести эту фразу — «стойка на руках», — как я с внезапным уколом вины осознала, что именно по этой причине вообще хожу на йога-фабрику. Я в глубине души, почти на бессознательном уровне, надеялась, что здесь нас не заставят делать стойку на руках. Это была единственная поза, которую я до сих пор не делала. Ненависть к чатуранге я давно преодолела и выполняла ее так хорошо, как только могла. Но стойка на руках… весь вес на ладонях… нет, это было слишком. Я себе не доверяла. Стойку на голове я освоила давным-давно, но упорно не понимала, что нужно сделать, чтобы достичь баланса, требуемого для адхо мукха врикшасаны.

Я подвинула коврик к стене и подумала, не сделать ли стойку на голове — эта поза для меня проблем не представляла. Я знала, что у меня сильные руки и плечи. Но вдруг решение пришло само собой: да пропади всё пропадом. Я теперь девушка из Боулдера! Умею ходить по горам и кататься на лыжах, между прочим! На высоте десять тысяч футов! Поэтому и стойка на руках мне по силам. Я «доверюсь своим костям», как учила нас Сейдел, и постараюсь не думать слишком много.

Итак, я установила ладони на небольшом расстоянии от стены. Растопырила пальцы. Вошла в собаку мордой вниз и прошагала ногами ближе к рукам. Моя пятая точка («гузка», как называла ее Люси) поднималась все выше и выше. Настал момент икс. Я оттолкнулась правой ногой, оттолкнулась как можно сильнее, втянув живот. И на секунду ноги взлетели в воздух. Я перевернулась. А потом рухнула на коврик, и этот плюх, казалось, был самым громким звуком, который способно издать человеческое тело.

Я села, лицо раскраснелось. Девочка, ведущая класс, тут же подлетела ко мне и проговорила:

— С вами всё в порядке?

Я сидела, потирая лоб, как актер немого кино, поскользнувшийся на банановой шкурке.

— Всё нормально, — ответила я.

— Уверены? — Кажется, она нервничала. Наверное, только что вспомнила, что вообще-то им не разрешают давать перевернутые позы, когда в классе присутствуют слегка полноватые женщины за сорок.

— Да, кажется, всё хорошо. — Я чуть-чуть подвигалась, чтобы доказать, что мои части тела по-прежнему работают как надо.

— В следующий раз задействуйте ваш центр. — Она похлопала себя по животу.

— Знаю, знаю, — закивала я. С языка чуть не слетело оправдание: мне два раза делали кесарево, отсюда и слабый «центр». Но факт оставался фактом: я упала.

Класс закончился, и я в смятении поспешила убраться оттуда. В суд я решила не подавать. По крайней мере, на этот раз.

Возвращаясь домой, в горы, я начала постепенно забывать о своем унижении и задумалась о перевернутых позах. Почему все так боятся их делать? Безусловно, сила важна, ведь наши руки не так сильны, как ноги, да и если бы было так, выглядели бы мы все довольно забавно. Но дело не только в этом. Перевернутые позы буквально переворачивают все с ног на голову. Вынуждают нас поменять привычную точку сборки. Мир становится совсем другим, когда оказываешься головой вниз. Эта смена перспективы для многих становится сложным моментом, даже невыносимым.

Я посмотрела значение слова «перевернутый» в нашем маленьком оксфордском словаре. Первоначальное его определение было простым: изменивший направление. Я прошлась по всему перечню значений: изменить прежний порядок. Хорошее описание того, что часто происходит в йоге. Противоположный. Интересное значение, если вспомнить, что я недавно открыла для себя, лежа в шавасане. Йога стала противовесом, который помог мне найти баланс между реальностью и стремлением всё делать правильно.

Я начала ходить на йогу, потому что хотела, чтобы все вокруг восхищались моей добродетелью. Я пришла на йогу, протягивая пустую тарелку и желая получить то, что получала всю жизнь, только в другой упаковке, в новом, улучшенном варианте. Йога стала частью моего проекта с целью стать как можно более «правильной». Но выучила я прямо противоположный урок: какая разница? Кому какое дело до того, правильно или неправильно я живу? Кому какое дело, как моя жизнь выглядит со стороны? Вот она, реальность: я плюхнулась на пол из стойки на руках. Кто сказал, что в реальном мире я всегда буду выглядеть достойно?

Если уж я решила воспринимать мир таким, какой он есть, я должна была смириться с тем, что изъяны повсюду. Как выглядит реальность без маниакального следования правилам, приукрашивания, причесывания?

Мне хотелось узнать, как существовать в рамках этой анастрофы[52], этого изменения старых порядков, как жить в перевернутом положении.

27. Симхасана[53]

Мы делали довольно болезненные упражнения на стопы и лодыжки. Сначала собаку мордой вниз, подвернув пальцы и перенося всё больше веса на ноги. Затем опустились на колени, положили на голени свернутый коврик и всем весом уселись на него — ролик врезался в плоть.

— Ага! — воскликнула Сейдел. — Больно, да? Кошмарная поза?

Мы закивали и засмеялись, надеясь, что сейчас она скажет: выходим.

— Вы сейчас наверняка хотите, чтобы мы поскорее вышли из позы. Выходите. Если хотите. А можете посидеть еще.

Кто-то в зале застонал. Сейдел рассмеялась:

— Да! Ужас, правда? А давайте знаете что сделаем — позу льва.

Поза льва, или симхасана: вы делаете глубокий вдох. Затем выдох и на выдохе — громкий яростный звук «хаааа»! При этом нужно разинуть рот как можно шире и высунуть язык как можно дальше, глаза вытаращить и посмотреть вверх.

Мы так и сделали. Вздохнули глубоко. И выдохнули, вывалив языки и вытаращив глаза. А потом повторили все еще раз.

— «О лев осознания», — проговорила Сейдел. — Так начинается стихотворение, написанное Йоганандой. Это автор «Автобиографии йоги». О лев осознания… — Она замолчала. — Вы наверняка удивитесь, если я скажу вам, что дальше не помню.

Мы приподнялись на коленях и легли отдыхать.

Симхасана всегда меня смущала. Эта поза была настолько бесстыдной, что делать ее было стыдно. Необыкновенно свободный жест, привлекающий внимание своей непосредственностью. Посмотрите на меня! Мне все равно, смотрите вы на меня или нет! Поза льва чем-то напоминала мне то, как смеются хиппи. Все хиппи смеются одинаково, словно хотят сказать: мое сердце открыто! Я признаю свои слабости! И я свободен! Абсолютно, совершенно свободен! Такой смех часто можно услышать на лекциях учителей с Востока. Стоит учителю-азиату сколько-нибудь смешно пошутить (у него на родине на эту шутку отреагировали бы вялой улыбкой, слегка приподняв брови), и присутствующие в зале американцы разражаются таким смехом. Точно так же смеются ученики, когда преподаватель на занятии йогой рассказывает особенно забавную историю про обезьянку или буддистский мастер признается, что психанул в пробке.

Есть и другие виды поведения из той же категории: к примеру, пение и танцы на людях. Такое часто можно увидеть в супермаркетах экологически чистых продуктов: посмотрите на меня! О, я такой раскрепощенный! И пожалуй, станцую сейчас прямо рядом с тахином[54]!

Поза льва была для меня продолжением этой тенденции. Фальшивым заявлением о своей открытости. Она казалась восклицательным знаком там, где вполне хватило бы и точки. Но вот что меня волновало: не сродни ли мое отношение подозрительности старой бабушки, осуждающе подглядывающей из-за кружевной занавески? Я вспомнила, как старый друг из колледжа, прочитав мои книжные рецензии, написал мне: «Твоя профессия, кажется, заключается в том, чтобы постоянно испытывать разочарование». Почему поза льва меня так раздражала? Ведь никому от нее не было вреда.

У Вэна Моррисона есть песня «Слушай льва». Это одна из самых типичных для него песен. На всем протяжении ее он рычит, рявкает и практически не произносит ни одного членораздельного слова, за исключением: «Слушай льва, что живет внутри меня». (Хотя, кажется, там были еще какие-то бредовые слова о морском путешествии в Каледонию.) Это совершенно безумная песня, написанная человеком, не признающим никаких ограничений.

В колледже у нас было дурацкое правило: никогда не спать с теми, кто не любит Вэна Моррисона. Потому что в постели они, скорее всего, хуже некуда. Это убеждение было основано на том, что творчество Вэна Моррисона вгоняет в краску, и секс тоже вгоняет в краску.

И поза льва вгоняла в краску. Она была как Вэн Моррисон с его музыкой: неконтролируемые звуки, странные вопли. Поза льва была радикальной. Ее нельзя было сделать кое-как, наполовину. Мой критический ум (тот самый, что платил по счетам и не забывал купить распрямляющее средство для волос) в позе льва оказывался на задворках. По сути, он только мешал ее выполнению. Если вы думали во время позы льва, выходила какая-то неубедительная искаженная рожица. Нет, симхасана была подобно танго — ей нужно было отдаться полностью. Иначе зачем вообще ее делать?

Почувствовав, что нашла нужную ноту, Сейдел заставила нас делать симхасану еще много раз в течение того занятия. И к концу его я ревела вместе с остальными. Мне было очень неловко, но я ощутила и легкий трепет освобождения, а еще — немного озорства. Трое моих учителей — Фриман, Сейдел и Спеллман — были похожи на домохозяек из мультика, бьющих меня по голове сковородкой. Хватит уже мучиться, кричали они. Ты всё испортишь! Всё будет хорошо!

Когда я слышала их голоса в своей голове, мысль о возвращении домой уже не казалась такой невыносимой.

Я заглянула в кабинет Брюса — узнать, когда у детей уроки. Дятел — всегда один и тот же — молотил своим клювом в стену дома. Этот пунктирный рисунок сопровождал нас на протяжении всего рабочего дня. Я часто заставала Брюса и дятла, когда те гипнотизировали друг друга через стекло — частично с интересом, частично с опаской. Но сегодня Брюс сидел за столом молча, закрыв голову руками.

О нет, только не это.

— Понятия не имею, как мы оплатим все эти счета, — буркнул он.

Всё это я уже видела раньше: поникшую, как цветок, голову, сутулую спину.

— Раньше как-то удавалось.

— Я не понимаю, где найти столько работы, чтобы хватило на всех.

Я, как обычно, принялась дипломатично успокаивать его.

— Давай посмотрим, — сказала я. — Надо составить список всех доходов, которые мы ждем в течение следующих нескольких месяцев.

Я с несколько демонстративным видом достала бумагу и ручку, и вместе мы составили список. Сумма получилась пугающе маленькой. Поэтому я сделала то, что и всегда: составила список статей, которые могла бы предложить разным журналам. В случае если удастся продать их все, как раз хватит на оплату счетов. За один месяц.

Нельзя было отрицать: наша финансовая ситуация напоминала карточный домик. Правдой было и то, что Брюс по натуре своей совершенно не годился для такой жизни. С другой стороны, мы жили в горах и в будний день сидели дома, пописывая статейки в свое удовольствие. При такой жизни нельзя рассчитывать и на полную финансовую стабильность.

Я сделала всё, что могла, но ничего не помогало. На этот раз депрессия пришла быстро и проглотила Брюса целиком. Уже ночью того же дня он начал мучиться бессонницей, и так продолжалось две недели. Я беспокойно ворочалась рядом.

Потом две недели превратились в месяц.

Я боялась. И никому не говорила, что с ним.

Я снова взялась за старое. Поначалу сочувствовала ему, но потом стала нервной, раздражительной и даже саркастичной.

— Да уснешь же ты наконец! — огрызалась я по ночам. — Выпей уже снотворного, ради бога.

И днем:

— Сходил бы погулять. На улице так красиво!

Но спустя некоторое время возникло какое-то прежде незнакомое чувство. Я вдруг поняла, что отчасти мне плевать.

Тогда я зашла к нему в кабинет, легла на диван и высказала всё как есть.

— Ну да, допустим, у тебя депрессия. И что? Пройдет рано или поздно. Это не конец света. Две недели назад ты был счастлив. И до сих пор счастлив, просто иногда накатывает. Это просто период такой.

— Надеюсь, — ответил Брюс. Волосы у него торчали во все стороны. Я знала, о чем он думает. Ему не терпелось вернуться к работе.

В тот день позвонила Ли и пригласила нас на вечеринку.

— У Брюса депрессия, — ответила я, — я приду одна.

Ну вот. Я произнесла это вслух, и мир не рухнул. С моим браком тоже ничего не случилось. Может, неправда всё это и каждое испытание вовсе не пробивает брешь в броне семейных отношений, не ведет к неминуемому концу — разводу? Что если испытания лишь укрепляют брак?

Всё это совпало с десятой годовщиной нашей свадьбы.

Мама приехала побыть с детьми, чтобы мы могли уехать на выходные. Но мы не хотели никуда ехать, поскольку жили теперь в самом прекрасном месте на Земле, поэтому и остались дома, решили просто гулять целыми днями и ужинать в городе.

В вечер ее приезда мы вдвоем сидели и пили вино за кухонным столом. Обсуждали все обычные дела, сплетничали о моих двоюродных сестрах.

Потом разговор вдруг сошел на нет.

— Я наняла адвоката, — сказала мама.

Эти слова вызвали во мне необъяснимую тревогу. Не знаю, с какой стати меня это так удивило. Родители разводятся, значит, им нужны юристы, верно? Если они действительно решили разводиться по-настоящему.

— О… И как он?

— Она! Она просто потрясающая. Моложе тебя, а такая умная. Она уже много объяснила мне о том, как всё происходит.

Видимо, моя мама считала, что молоденькая, сообразительная адвокатесса — идеальный и самый гламурный выбор.

— Ас папиным адвокатом она уже встречалась?

— Мы готовимся к этой встрече.

Готовимся! Какого черта! Да к чему там готовиться? Они что, собираются устроить драку за имущество?

— Что ж, удачи вам! — Я обняла ее. Одни кости: Сейдел бы такая ученица подошла. Странно, с детьми она часто тискалась, но со мной держалась сдержанно. Неужели защищается от меня? Или не любит обниматься со взрослыми?

— Вы там смотрите по сторонам завтра, а то знаете — горные львы…

— Мам! Да всё будет в порядке.

В тот вечер я легла спать на нервах. Если к делу подключились адвокаты, ситуация чревата конфликтом. Тридцать пять лет родители спокойно жили раздельно, но что будет, если в их отношения вмешается неконтролируемый элемент? Не лопнет ли воздушный шарик добрососедства?

Странно, но появление адвокатов заставило меня по-другому взглянуть на ровные, дружеские отношения, которые они поддерживали всё это время. Оно напомнило мне о том, что странные условия, выбранные для жизни моими родителями, были прежде всего продиктованы желанием всё сделать как лучше. Избежать конфликтов и сделать так, чтобы никто не пострадал.

Что бы ни случилось дальше, мне придется жить с этим. Адвокаты — это уже реальность. Но как бы я ни нервничала, мне почему-то казалось, что родители будут руководствоваться лишь лучшими побуждениями, как и всегда.

На следующий день — в годовщину нашей свадьбы — мы решили пойти в поход на перевал, преодолеть тот самый хребет хребтов, который видели из окон спальни. Был ясный осенний день. Сияло солнце, и у нас были грандиозные планы: быстро пройти перевал и подняться на гору Недерланд (скалистую гору, нависающую над Боулдером, которую местные ласково называли Недом), а там вдоволь наесться свиных ребрышек.

Мы шли по лесу, необычайно густому для этих гор, по направлению к лощине. Дремучий лес — значит, рядом звери. У меня возникло нехорошее предчувствие. Горные львы весь прошлый год драли собак в этой местности.

Это чувство было мне знакомо: подавленный страх, основанный на некоем убеждении. Сложно было понять, как сильно нужно бояться в этой ситуации. Мы с Брюсом шли дальше, а я тем временем попробовала регулировать степень своего страха. Воображала, что лев сейчас следит за нами, скачет с дерева на дерево, выгадывая момент, когда можно будет наброситься и сожрать нас. Потом я чуть умерила пыл и представила, как лев выходит на тропинку впереди, гипнотизируя нас взглядом. Тут я бы взяла палку (в моем воображении палка нужного размера всегда оказывалась под рукой), вообразила бы, что я крупнее, чем на самом деле, и зарычала бы на льва. А потом я совсем разошлась и попыталась представить, что чувствуешь в тот момент, когда лев набрасывается на тебя всем весом. Что я почувствую, увидев этот оскал, эту метнувшуюся тень?

В Боулдере горные львы — обычный предмет для светской беседы. За бокалом мальбека я не раз слышала истории о том, как пожилая пара отправилась в горы в Калифорнии. Горный лев напал на супруга и зажал челюстями его голову. Женщина взяла палку и стала бить льва по морде. Таким образом ей удалось высвободить голову мужа из львиной пасти.

Представьте только: ваша голова в львиной пасти. Подумав об этом, я прониклась почти завистью к тому парню. Мы боимся чего-то, но все равно продолжаем идти, и страх усиливается, пока не наступает момент, когда уже хочешь, чтобы он стал реальностью, лишь бы избавиться от засевшей в голове идеи.

Мы вышли из леса и очутились в глубокой, широкой и голой лощине, по дну которой бежал маленький ручей. Здесь ощущение близости зверья пропало. Мы двинулись дальше, открытая серая равнина простиралась до самого горизонта. Прогулка подняла Брюсу настроение — трудно было оставаться мрачным, гуляя по горам, — да и мое беспокойство и раздражительность исчезли. Разговор зашел о детях.

— Как думаешь, Оливия пригласит Люси на день рождения? — спросила я.

— О господи! Знаешь, что я думаю? Что тебе не мешало бы устроиться на работу, чтобы было с кем обсуждать такие вещи. Чего-чего нам не хватает, так это общения.

— Но разве для этого не надо будет ходить в офис каждый день? Так мне рассказывали. И все же, как считаешь, Оливия уже разослала приглашения?

— Ты в курсе, что у тебя не все дома?

В таком духе мы переговаривались еще некоторое время, и тут вдруг с неба упала снежинка.

— Снег, — обрадовалась я, предвкушая приятный легкий снегопад.

К тому времени как мы добрались до перевала, расположенного на высоте двенадцать тысяч футов с небольшим, снега навалило уже по колено. Уступ был узким, как лезвие ножа. Мы решили пройти еще немного вперед и поискать озеро, которое должно было быть чуть дальше. Вокруг было уныло, ни кустика. Повсюду лежали валуны оттенка, который дизайнеры интерьеров называют серо-бежевым.

Мы шли дальше, а снегопад тем временем всё усиливался и усиливался, пока до нас не дошло наконец, что мы попали в буран. Мы развернулись и собрались было идти обратно, но услышали гром. А потом белые облака над западным склоном горы прорезала молния. Мы стояли на открытой местности и таращились на смертельную желтую вспышку, рассекающую густую белую завесу, и это была самая близкая встреча с реальностью за всю нашу жизнь.

Я два года боялась горных львов и вот теперь стояла на горе, в эпицентре свирепого шторма или бурана. Всё это время мои страхи были не о том. Все меры предосторожности не спасли меня от этого. Реальность сама настигла меня, и не в обличье зубастой горы мышц, а в виде холода, света и вспышек.

— Всё обойдется, — проговорил Брюс. Он ободряюще похлопал меня по спине и улыбнулся.

Его сияющая улыбка была совершенно не к месту, но именно она мне была сейчас необходима. Ведь он был моим мужем. Не просто отцом моих детей, четвертым колесом, а человеком, от одной улыбки которого я могла растаять.

— Иди сзади и держись за мой рюкзак, — сказал он.

Я подошла ближе. Взялась за его желтый рюкзак. Вместе мы начали спускаться по склону, надеясь, что идем в верном направлении.

28. Хануманасана[55]

Изабель приехала в гости на своей игрушечной машинке. Она путешествовала на другой конец страны с передвижной выставкой — путь ее лежал в Канзас-Сити, а затем в Остин. Картины и скульптуры везла служба доставки.

Я стояла на крыльце и ждала ее, устремив взгляд в поле, туда, где начиналась горная дорога. Машина Изабель петляла вдали.

Она вышла из машины — высокая, красивая, энергичная. Она всегда вызывала у меня легкую неуверенность в себе. Мы сразу поднялись на крышу и сели пить пиво.

— Мы хотим остаться, — призналась я.

Изабель засмотрелась на горы:

— Хорошо. А то меня уже достали твои жалобы на жизнь в Сиэтле.

— Знаю. Я сама себя достала. Но здесь мне нравится. Здесь я чувствую себя свободной.

— Свободной от чего? То есть я тебя понимаю — как тут не быть свободной… — Она обвела рукой пейзаж, и мы рассмеялись, глядя на безграничные пространства — двадцать миль чистого горного воздуха вокруг. — Но что мешало тебе быть свободной?

— Ммм… Сиэтл. Мои родственники, наверное. — Я призналась, как счастливы мы были, проводя больше времени только вчетвером.

— Как твои родственники могут мешать? Я тут с твоей мамой встретилась в супермаркете.

— В каком?

— «Кью-эф-си», около университета. — Это был дорогой супермаркет рядом с маминым домом.

— А ты там как оказалась?

— Роковая ошибка, — голосом робота ответила она.

— Да уж.

— Так вот, не понимаю, как ты не скучаешь по маме? Она у тебя такая классная!

— Хм…

Мы поехали в Боулдер. Прошлись по улицам, где гуляли красивые дети, мимо симпатичных маленьких магазинчиков. Вдоль реки — вполне себе городской реки, где, тем не менее, водилось много рыбы, — такое вот несоответствие. Мимо дорогой натуропатической аптеки, бутика, где продавали бумагу ручной работы, и четырех лавочек антикварной садовой мебели. А потом поднялись по старинной деревянной лестнице на террасу «Кухни», моего любимого бара.

Изабель развалилась на роскошном шерстяном пуфе. Заказала виски и стала помешивать его крошечной палочкой.

— Ты не можешь здесь остаться, — вдруг серьезно проговорила она.

— Почему?

— Потому что тут всё не по-настоящему. Слишком уж мило, слишком красиво всё. Как на морском курорте, только тут у вас не море, а горы и эзотерика. Весь твой Боулдер — одни миленькие магазинчики. И всё. Симпатичные магазинчики и тибетские флажки. Можешь не возвращаться в Сиэтл, но только не переезжай сюда.

Мы заказали сырную тарелку (с инжиром!), и разговор зашел о Лизе. Та по-прежнему жила отдельно, но порвала с Карлом, по-прежнему была помешана на йоге. Ох. Сколько интересного я пропустила здесь, в горах.

Изабель осталась еще на день. Мы пили и бродили по горам. Я удивлялась, откуда у нее столько энергии.

Утром следующего дня она укатила на своей крошечной машине. Был солнечный прохладный день, самое начало зимы. Перед ее отъездом она сфотографировала нас с Брюсом на крыльце дома, мы стояли обнявшись на солнцепеке. На этой фотографии мы кажемся очень старыми и очень счастливыми. Потом мы прошагали четверть мили до дороги, чтобы забрать газету из почтового ящика. Без пальто, в одних футболках. Мы превратились в местных жителей — перестали чувствовать холод.

— Она такая классная, — сказал Брюс, когда мы вернулись домой.

Он начал готовить свои фирменные гренки с яйцом, от которых вонь потом стояла по всему дому. Брюс относился к той категории худых людей, кому в течение дня постоянно требуются все новые и новые дозы калорий. Я сделала себе хлопья с молоком.

— Она говорит, нам нельзя здесь оставаться, — заметила я. — Мол, Боулдер — как морской курорт, только с тибетскими флажками.

Он рассмеялся:

— Так и есть. Но разве смысл всего этого предприятия не в том, что нам плевать, кто что думает?

— Да. Но она в чем-то права. И я так по ней скучаю.

— Мне кажется, — сказал он, — если мы останемся здесь навсегда, то будем очень скучать по нашим друзьям. И родным. Тут прекрасно, не спорю. Но тоже не идеал.

— Не идеал. И я соскучилась по родным. По другим родным.

— Хорошо, что теперь ты эти два понятия разделяешь, — с улыбкой проговорил он.

— Но что, если мы вернемся домой и опять станем несчастными? Может, все проще, чем мы думаем. И мы счастливы здесь просто потому, что тут солнце.

— Тут уж не угадаешь. Вот вернемся и впадем в полную депрессию.

— Вот-вот!

— Но мне кажется, всё будет в порядке. Мы теперь знаем, как нам нравится наша семья. На этот раз всё получится.

— Возможно. Но там дождь идет. Все время.

Я задумалась о том, что всю жизнь прожила на северо-западе США, выросла на фоне тамошних пейзажей. А Брюс даже написал книгу о вулкане Рейнир[56]. Я часто думала о море. Смогу ли прожить без него? Спускаясь с горы, я видела перед собой пустынные равнины, тянущиеся до самого Канзаса. Даже прожив здесь год, я спускалась с гор и каждый раз ожидала увидеть перед собой море вместо этой пустоты. Каждый день у меня возникал когнитивный диссонанс: где я?

Я решила посоветоваться со Спеллманом. Он дал мне свой телефон, и вот уже несколько месяцев мы собирались встретиться и выпить кофе, да так и не собрались. Спрошу у него, пожалуй, как будто он — учитель Йода. Что если поможет?

Мы встретились в чайной «Душанбе» — кафе, подаренном Боулдеру его городом-побратимом Душанбе в Таджикистане. Кафе располагалось в элегантном просторном здании с выкрашенными в голубой стенами, здесь были изразцы, фрески и огромный фонтан.

Мы сели у фонтана и заказали чай со льдом.

Я уже собиралась спросить его, что же мне делать, но почему-то выпалила:

— Вы буддист?

Спеллман был настолько интеллигентным и утонченным человеком, что вопрос прозвучал грубовато.

— Я медитирую, — ответил он.

Этот ответ меня лишь раззадорил. Наконец я прибегла к проверенному стратегическому приему:

— Зачем?

Он задумался.

— Потому что хочу чувствовать это. — Он помахал рукой в воздухе.

Мне почему-то польстило, что он хочет чувствовать «это» — как я поняла, то, что обычно называется «пребыванием в настоящем моменте». «Это» применительно к настоящему моменту было гораздо более интересным описанием.

Спеллман не стремился причислить себя к определенной ветви буддизма, к буддизму в принципе.

Разговор зашел о «Наропе». Рядом журчал фонтан, светило солнце. Сидеть с ним было очень приятно.

Я спросила, что значит быть хорошим буддистом.

— Мне кажется, «хороший» — неподходящее слово, — заметил он. — Если стремиться быть «хорошим», можно упустить самое главное. Реальность, происходящую вокруг. Нет, «хорошим» буддистом быть не надо.

Он наклонился, глядя на меня поверх очков в роговой оправе, как будто собирался рассказать самый смешной анекдот, например про то, как лошадь заходит в бар.

— Думаю, вам стоит исключить слово «хороший» из своего лексикона.

Я так и не спросила его, стоит ли мне возвращаться домой. Как Йода, он только что ответил на мой вопрос, и ответом было «познай себя». Я себя знала.

Я вернулась домой и рассказала Брюсу о разговоре со Спеллманом, о том, как бессмысленно быть хорошей.

— Угу, — сказал Брюс.

Я думала о том, с какой осторожностью и деликатностью мама рассказала мне об адвокате. О том, что развод значит для нее, для них с папой. Здесь всё воспринималось иначе.

Я скучала по ним — по родителям с их привычкой вечно всё недоговаривать. Скучала даже по раздражению, которое они порой у меня вызывали. Боулдер был как бальзам на душу: здесь твой путь (во всех смыслах этого слова) становился самым важным в твоей жизни, и тебя окружали люди, каждый из которых проходил свой, особенный путь. Тут можно было многому научиться: о йоге, природе реальности и о себе. Но был ли смысл во всех этих знаниях, если живешь в пузыре? Ведь у меня были мать, отец, Ларри, брат и столько двоюродных братьев и сестер, что не пересчитаешь по пальцам.

Некоторые переезжают, начинают новую жизнь и полностью меняются. Им удается реализовать себя. Они могут жить в горах, на солнце и просто испытывать благодарность за реальность, которую выбрали или создали своими силами. Но всё это было не для меня. Попытки понять мою семью, историю моей семьи будут продолжаться всю жизнь, и я знала это. Я могла бы попробовать жить в настоящем, принимать жизнь во всем ее совершенстве и некрасивости здесь, в Боулдере, но мне казалось, что тут я скорее избегаю реальности. Нет, реальность ждала меня дома — там, где остались мои родные. Мои другие родные.

На следующий день мы с Брюсом пошли гулять, и я снова заговорила о том, чтобы вернуться.

— Можно составить список, — предложила я. — «За» и «против».

Мы шли по узкому уступу вдоль южной излучины реки. В горах река становилась шире, бурлила, пенилась среди огромных скал. Мы составили два списка: один — для Боулдера, второй — для дома. У Боулдера оказалось больше «за».

— Но мы по-прежнему зовем Сиэтл домом, это о чем-то говорит, — заметил Брюс.

До переезда в Боулдер мы были всего лишь детьми, не могли и не хотели управлять нашими судьбами. Было неловко в этом признаваться, но теперь мы наконец повзрослели. И были по-взрослому уверены, что пора возвращаться.

Я позвонила матери и отправила письмо отцу, сообщив, что мы решили вернуться в Сиэтл.

— О, дорогая, это же здорово! Люси дома? А Уилли? Можно с ними поговорить?

Я позвала детей.

— Мама, кажется, совсем не удивилась, — заметила я, передавая трубку Люси. — Как будто все это время знала, что мы вернемся. Могла бы хоть для вида порадоваться. Почему они вечно принимают наши действия как должное?

Она уже бесила меня, а ведь мы еще даже не вернулись домой.

— Господи, как же они меня раздражают!

— Необязательно жить у них под носом, между прочим, — заметил Брюс. — Мы решили только, что хотим жить на северо-западе, там, где красивая природа. Я готов смириться с отсутствием солнца, но уверен, существует какая-то связь между хорошим настроением и наличием рядом высоких деревьев.

— Так давай составим список, — предложила я.

— Как перед переездом?

— Да.

— О’кей. Портленд.

— Слишком большой город.

— Олимпия.

— На восемьдесят сантиметров больше осадков в год, чем в Сиэтле. Думаю, не стоит. Может, Юджин?

— Слишком далеко. Беллингем.

— Слишком холодно. Остров Оркас? — Уединенное местечко недалеко от острова Стюарт, облюбованное хиппи.

— Далековато от аэропорта. А как насчет острова Бейнбридж?

— Хм…

Это был бы идеальный выбор. Природа. Пролив, оберегающий нашу маленькую семью от слишком частых набегов родственников. Если уж возвращаться, то такая оборона была нам просто необходима. Необходимо было также превратиться в зануд и научиться говорить «нет». Но иногда все-таки говорить «да».

Мы будем сами по себе, но паром никто не отменял. Паромы будут ходить регулярно с востока на запад, с запада на восток, соединяя нас с остальным миром.

Остаток школьного года мы провели, закатывая вечеринки для друзей — ив сомнениях, конечно. Иногда по пути к дому, в горы, я останавливала машину на обочине и плакала — такая красота была вокруг. Брюс тоже плакал, но только думая о том, как же он теперь будет кататься на лыжах. Больше всех ревела Люси. Боулдер стал для нее домом. Мне было нечего ей сказать: я просто сидела рядом и давала ей выплакаться. Мне не хотелось задавливать ее эмоции или заставлять ее притворяться, что всё хорошо.

И вот, в конце года мы попрощались. Сложили вещи в коробки. Ли плакала. Я, к своему стыду, не смогла выдавить ни слезинки, обнимая ее. Мне хотелось плакать, хотелось дать ей понять, что она стала для нас другом. Но я была слишком взволнована предстоящей дорогой домой.

Мы уехали быстро, слетев с горы на своем «фольксвагене» всего через несколько дней после окончания школьного года. Выбросили мешки с мусором на университетскую свалку и на пути из города заехали поужинать в любимый ресторан, «Вест-Энд-Тэверн», где делали отменные гамбургеры. Наконец, с запахом жареного мяса, засевшим в волосах, мы отправились в Сиэтл, домой. Яркий дневной свет сменился мягким вечерним. Мы рассекали по шоссе к тоннелю Эйзенхауэра над проливом Вейл. По обе стороны дороги высились ряды хвойных деревьев; единственной сменой цвета были сосны, зараженные лубоедами. Время от времени попадалось совсем мертвое дерево цвета красной ржавчины — оно сильно выделялось среди тысяч деревьев вокруг. Странно, что некоторые вещи начинаешь замечать, лишь когда они погибнут. Мы ехали и подшучивали друг над другом, я начала воспринимать семейные подколы не как начало конца, а как всего лишь один из методов общения. Депрессия Брюса и мои тревоги тоже ехали с нами в багажнике, они не собирались оставлять нас в покое, а были частью нашей жизни.

Люси сидела молча и читала всю дорогу из Боулдера (ее дома, который она полюбила), потому что мы ее об этом попросили. И я не трогала ее. Не просила замечать то, чего она замечать не хотела, участвовать в моей истории, хотя ей это было не нужно.

После заката мы остановились в кемпинге неподалеку от Вейла, и в сумерках мы с Люси пошли к кассе оплачивать ночлег. Рядом шумела река, в воздухе витали запахи из чужих палаток. Люси, которая совсем недавно сидела у меня на коленях и оплакивала наш отъезд, теперь прыгала и смеялась от радости и упросила меня, чтобы я отдала ей конверт, который нужно было опустить в маленькую щелочку. Было холодно и продолжало холодать, но мы теперь были горцами, и нам было все равно. К тому же мы с Люси спали в фургоне под пятью одеялами. Когда мы вернулись в лагерь, наши ребята уже поставили палатку — Уилли всё это время болтал не прекращая. Мы легли спать с замерзшими ушами.

Рано поутру мы с Брюсом выпили холодного кофе из банки и стали собираться. Нам всё казалось смешным: палатка, фургон, две шапки, которые Брюс надел одну поверх другой, Уилли, пустившийся в пляс, раскинув локти. Мы поехали в Вейл в поисках еды.

Возможно, вы никогда не были в Вейле. А может быть, имеете некоторое представление о нем. По описаниям, Вейл кажется прекрасным. Вам кажется: раз город высоко в Скалистых горах Колорадо, значит, там наверняка полно… лосей, например. И прозрачных горных ручьев. И добродушных местных жителей со смешинкой в глазах. Но всё это неправда. Вейл стоит прямо на шоссе, и это город, проникнутый малоприятной атмосферой гламура а-ля австрийский курорт. (Правда, мне говорили, что горнолыжные склоны там великолепны, но я не смогла вынести и пары минут в этом месте: времени, чтобы надеть лыжи и убедиться в этом, просто не хватило.)

После Вейла нас ждало самое-самое. Мы ехали вдоль Западного склона, одного из самых живописных местечек в Скалистых горах; разбили лагерь у Марун-Беллс, самой красивой горы в Колорадо; проезжали Базолт, где когда-то хотели поселиться. Рассекали по просторам Юты и Айдахо. Повсюду была полынь, как и на пути в Боулдер, только теперь мы смотрели на нее с другой стороны.

Мы пели старую песенку из «Маппет-шоу»:

Я спускаюсь с горы.

Я видел много прекрасного и дивного,

И, может быть, вернусь сюда снова,

Но сейчас я спускаюсь с горы.

Мы ехали домой, потому что хотели. Мы нашли свою мечту. Мы возвращались не для того, чтобы быть правильными, не потому, что это правильный выбор. Мы возвращались, потому что хотели. И как ни удивительно, это чувство — ощущение, что мы делаем то, что хотим, — привнесло в нашу поездку дух приключения. За годы, что мы прожили в Боулдере, мы уже несколько раз проделывали этот путь, дорога была нам знакома. Но чувство, что на этот раз мы хотим вернуться, что нами движет не необходимость, а искреннее желание, было нам в новинку. По крайней мере, нам с Брюсом. Детям-то было все равно: они проголодались, хотели пить, им надоело ехать, они грустили, что пришлось оставить в Боулдере друзей, их тошнило, и они никак не могли включить плеер.

Начались капризы.

— Я хочу пятую книжку! — заявил Уилли и выхватил у Люси «Гарри Поттера и Орден Феникса».

— Но ты еще даже четвертую не дочитал! Не дам. Ты же ничего не поймешь! — Слезы.

Шпагат в йоге носит имя хануманасаны — в честь Ханумана, бога-обезьяны. Хануман был другом Рамы, инкарнации Вишну, которого в индуизме иногда рассматривают как верховного бога. Когда жену Рамы Ситу похитили и увезли через море в Шри-Лан-ку, Хануман перепрыгнул море и нашел ее. Хануманасана — символическое воплощение этого прыжка. Продольный шпагат символизирует гигантский прыжок Ханумана. Фрэн говорила, что эта поза — символ дружбы и соединения.

Всем известно, что шпагат — это непросто. Взрослые люди, которые пытаются сделать хануманасану на занятиях йогой, выглядят совершенно иным человеческим видом по сравнению, скажем, с чирлидершами, которые, как маленькие проворные эльфы, беззаботно впрыгивают в шпагат и выпрыгивают из него. Чирлидерша, делающая шпагат, всем своим видом словно говорит: «Эка невидаль».

Но когда я пришла на йогу и попробовала сделать хануманасану, вокруг меня были люди, пожившие на этом свете уже немало. Их тела накопили в себе всякого, как и мое собственное. У каждого был целый список. Вот мой: два кесаревых, бурсит правого плеча, позвоночная грыжа, хроническое головокружение, расстройство щитовидки, разрыв сухожилия в колене — старая горнолыжная травма, подошвенный фасцит. К этому списку постоянно добавлялись пункты, хотя я могла даже не подозревать об этом. Старение происходит, когда мы упрямо смотрим в другую сторону.

Когда преподаватель объявлял хануманасану, в зале наступал переполох: все сразу бросались за вспомогательными материалами, которых с гордостью избегали во всех остальных позах. Каждому нужен был как минимум один кирпич, а то и несколько. Одеяло. Ремешок — почему бы и нет? Мы начинали мечтать о других материалах, о тех, которые еще не изобрели. О каких-нибудь подвесных ремнях типа тех, которые используют садомазохисты.

Хануманасана начиналась с глубокого выпада. Затем, поставив руки на пол (или на башни из кирпичей) по обе стороны от бедер, мы медленно опускались в позу. Точнее, «опускались» — слово не совсем подходящее. Скорее начинали мучиться, пытаясь опуститься. Когда я только начала делать хануманасану, у меня всегда возникало радостное волнение, ощущение «особого случая»: хануманасана была йоговским Рождеством. Но вот только не веселым Рождеством из детства, а взрослым Рождеством, приносящим, помимо радости, кучу забот и кошмаров.

Ну а если взглянуть на всех собравшихся в зале, то и вовсе выходило какое-то Рождество проклятых. На лицах моих соседей по коврику застыли гримасы, в лучшем случае — угрюмого сосредоточения, в худшем — дикой паники. О, а вот и привет от порванного когда-то сухожилия!

Я медленно опускалась вниз и наконец вошла в полную позу. (Этого бы не случилось, если бы я не делала подготовку к хануманасане в течение… эээ… трех лет. Без шуток.) Итак, я сделала хануманасану. Преподаватели йоги любят поговорить об энергии, и вот на этот раз я почувствовала, как энергия буквально пульсирует во мне. В этом классе у меня не было знакомых, но хануманасана вызывала в людях необыкновенный подъем. Все переговаривались и подбадривали друг друга — большая редкость на занятиях йогой.

Возвращаясь домой через всю страну, я тоже делала прыжок Ханумана, хоть и не в буквальном смысле. Меня переполняла энергия, ощущение единства со всем миром. Я преодолевала препятствия и была счастлива, совершая прыжок через горы к своей старой жизни, жизни, где все меня знали, а я знала всех, где нам никогда — никогда — не суждено было оставить друг друга в покое.

Эпилог: Адхо мукха шванасана[57]

«Дорогой Дейв! Дождь идет уже пять дней подряд, но я в восторге. Какое облегчение в сравнении с высохшими ручьями, стервятниками, прерией, бесконечным летом, когда становится жарче и жарче. Здесь всё заросло травой; здесь буйство деревьев с черно-зеленой зеленью, покуда хватает глаз. Пожалуй, вот оно, место, где живет моя душа: лосось в водах пролива и соленый воздух, сворачивающийся молочными облачками, когда выдыхаешь на холоде».

— Ричард Хьюго, «Письмо возчику из Порт-Таунсенд».

Кричат чайки. Небо всех оттенков серого, от самого темного до самого светлого — как закат, забывший принять таблетки.

Мы едем в Маниту-Бич, и мама говорит:

— Вот с этого утеса я хотела сброситься.

Выходим из машины. Ветер устраивает торнадо в волосах.

Впереди — ряд бунгало с окнами на пляж. Сложно понять, какое из них было нашим. Они все выглядят обветшалыми: летнее жилье, которое сдают в аренду. Лишь у пары домиков более-менее процветающий вид: новая черепица, ухоженные цветы в горшках на террасе. В них, видимо, живут круглый год.

— Кажется, это, — говорю я, показывая на серый коттедж, ничем не отличающийся от остальных. Я узнала окно — когда-то мы ели жареные тыквенные семечки, сидя там на подоконнике.

— Да, — отвечает мама.

Она недовольна. Ей не понравилась идея этой поездки. Она не понимает, зачем я решила приехать сюда. Я и сама не понимаю. Наверное, мне просто хочется верить, что всё это было на самом деле. Хочется, чтобы мы обе признали реальность того, что произошло. Раньше мы никогда сюда не приезжали. Моя мать ненавидит это место. Оно напоминает ей о периоде в жизни, когда твердая почва вдруг ушла из-под ног, как мокрые пески.

Они с папой вместе оформляют развод — дело движется медленно, но всё же движется.

— Страшное место, — говорит она.

— Ага. Странно тут, да?

Мы идем по пляжу и находим незастроенный участок, если можно так назвать заросший кустарником склон горы. В 1997 году оползень накрыл дом учителя биологии на острове Бейнбридж. Погиб он, его жена и двое маленьких детей. Холмы кажутся вечными, но это не так.

— А почему ты хотела сброситься с утеса? — спрашиваю я.

— Не знаю. Всё менялось. Мне хотелось начать новую жизнь, но и заботиться о вас, моих детях. Всё так запуталось.

Я, разумеется, реагирую на ее слова по-детски, возмущаюсь: как можно было даже просто подумать о том, чтобы оставить нас, меня и брата.

— Я никогда бы этого не сделала, — отвечает она. — Никогда бы не бросила вас. — Вот она, суть материнства: всегда приходится возвращаться назад.

Ее хрупкая фигурка завернута в несколько слоев хлопка и флиса, но она все равно дрожит.

— Хочешь, дам пальто? — спрашиваю я.

— Нет. Я не замерзла.

Я все равно обнимаю ее за плечи. Она не любит объятия, но мне хочется это сделать.

Мне немножко неловко, что теперь я живу на том самом острове, где провела половину кошмарного 1973-го. Когда мы с Брюсом решали, куда переехать, то почему-то не учли в нашем списке такой пункт: этот остров связан в моей памяти с детской травмой. Я почему-то забыла, что именно здесь переживала кризис, связанный с расставанием родителей.

Но это же и интересно, правда? За последние годы я поняла, что хочу жить там, где иногда можно быть менее совершенной и более настоящей. И как по волшебству очутилась в эпицентре взрыва, там, где все притворялись, будто ничего не произошло. У меня появился второй шанс.

В детстве, насколько себя помню, я всегда мечтала жить со Стэном и Мими, с Салли и Билли, с Эриком и Анникой — в домике в лесу у воды. Мечтала жить на острове с двумя (двумя!) родителями, которые были бы лучшими друзьями. И вот теперь я живу здесь, только мама — это я; живу с мужем, который и есть мой лучший друг. Одному Богу известно, о чем будут мечтать мои дети, когда вырастут, но я очень надеюсь, что их мечты исполнятся — когда-нибудь, хотя бы ненадолго.

Теперь нас с Брюсом соединяет с нашими семьями залив — залив, который я знаю наизусть. Я плавала в нем, гуляла по его берегам, пересекала его на пароме, лодке с веслами, яхте и буксире. Каждое движение его волн знакомо мне, как катехизис. У Уолласа Стивенса есть стихотворение «Всё движется к западу», вода в заливе движется так же. Она берет начало от реки Седар в Каскадных горах и течет к озеру Вашингтон, останавливаясь у порога дома моего брата, живущего на озере в Медине. Общая знакомая на днях спросила, как у него дела. Раньше мой брат и его жена, их обособленность, закрытые семейные ритуалы злили меня, заставляли чувствовать себя обделенной. Но теперь мне было все равно, я даже их понимала. Ведь наша семья тоже узнала, что такое счастье, спрятавшись ото всех на вершине горы. И я, к своему удивлению, ответила: «Они с женой живут очень замкнуто, их жизнь — их тайный сад». Мы с подругой пришли к выводу, что это не так уж плохо.

После Медины воды залива движутся дальше на запад и текут мимо дома, где наша семья прожила десятки лет — с папой и без него. Они впадают в канал Монтлейк, который когда-то использовался для сплавления леса, — это узкий искусственный сток с бетонными берегами, ведущий в залив Портадж и к озеру Юнион, тому самому городскому озеру, которое и не пытается казаться частью живой природы, где качается на волнах лодка моего отца.

Чуть дальше к северу, в маленьком коттедже, живет Лиза с тремя детьми. Стив со старшим сыном остался на другом конце города. Лиза учится на курсах подготовки преподавателей йоги. Встречается с хорошим парнем.

Они со Стивом так и не развелись. Пока просто разошлись. Дети проводят время то с мамой, то с папой. Лиза и Стив постоянно встречаются, чтобы обсудить распорядок и благополучие детей. Они живут как семья, но семья, разбросанная по всему городу, живущая в двух разных домах; семья, которая обзавелась двумя дополнительными членами — парень Лизы, подружка Стива. Мы с Лизой видимся редко. Меня напрягает почти точная копия моего детства, которую она построила. Мне не нравится об этом думать. Но со стороны кажется, что всё в их жизни не так уж плохо. И когда я встречаюсь с ней, это помогает мне немного смириться с историей нашей семьи. Со стороны ее семейная жизнь выглядит вполне нормальной.

Во всем остальном не так уж всё и изменилось. Рути по-прежнему направляет свою кипучую энергию на воспитание детей. Картины Изабель становятся все более минималистичными. Только теперь, чтобы погулять вместе, мы садимся на паром.

Миновав дом моего отца, воды залива снова движутся на запад. Мимо канала Фремонт, где вода еще пресная, к шлюзам Баллард, соединяющим озера и залив. Здесь происходит всё самое главное. Лосось плывет вверх по течению, морские львы подстерегают лосося; туристы гуляют в шапках, надвинутых на уши, или с обгоревшими плечами, в зависимости от времени года; местные травят байки про морских львов; взволнованные шкиперы впервые проводят прогулочные катера через шлюзы бок о бок с рабочими судами вроде буксира Ларри: для них проход через шлюзы — обычное дело. (Хотя даже на этих судах мужчины и женщины оживляются, заходя в шлюз, начинают шутить и краснеют от натуги, натягивая канаты.)

И еще дальше к западу начинается залив Пьюджет-Саунд с его бурными, холодными водами, которые, возможно, уже умирают. Лишь уезжая отсюда много раз и потом возвращаясь, понимаешь, что здесь настоящий Север, чувствуешь, как же здесь холодно. Мой муж любит говорить: «Мы живем на Севере! На настоящем Севере! Всё равно что на Аляске, вот только никто не восхищается тем, какие мы суровые северные жители».

Миновав ледяные воды и продвинувшись чуть дальше на север, оказываешься у холма в Эверетте, где живут родители Брюса.

Окна их дома выходят на таинственный остров Хэт, куда никто никогда не ездит. А к югу теперь живут мама с Ларри, напрочь позабывшие о том, что когда-то были хиппи. Теперь они играют в гольф. Ларри по-прежнему занимается буксировкой, бизнес процветает. К югу от Вашона раскинулся город Такома, где у него своя лодочная мастерская; она такая грязная и странная, что вся наша семья хором начинает распевать песенку из сериала «Сэнд-форд и сын»[58], как только мы слышим о ней.

Мне нравится жить и знать, где я, где все мои родные. Мы как будто присматриваем друг за другом, но ненавязчиво — не так, как если бы нас соединяли дороги, а не вода.

Мой остров чуть западнее Сиэтла, чуть южнее Эверетта, чуть севернее Вашона. Он — одна их вершин треугольника (или четырехугольника) нашей семьи.

После того как мы прожили на острове несколько месяцев, мы с папой поехали в Маниту. В июне, то есть под дождем. Отыскали наш дом.

Папа, естественно, спросил:

— Точно помнишь, что это он?

— Точно. Я помню, как мы жарили тыквенные семечки на кухне. Вон там.

Я начинаю плакать, и он берет меня за руку.

— А мне нравилось здесь жить, — говорит он. И рассказывает, что до начала двадцатого века индейцы с материка приплывали в Маниту-Бич на своих каноэ и разбивали летом лагерь: очень уж хороший тут был улов устриц.

Если бы я была моложе, такая резкая попытка сменить тему меня бы жутко взбесила. Эй, у меня, между прочим, момент! Момент эмоционального катарсиса! А он говорит о каких-то устрицах! Но я лишь глубоко вздохнула и вдруг поняла, как мне нравится держать его большую узкую ладонь и слышать его голос.

— А ведь тут и лосось водится. И крабы. И придонная рыба. А еще ежевика и снежная ягода.

На острове Бейнбридж я еду вдоль западного берега заниматься йогой в деревянной хижине в густой еловой роще. Занятия ведет женщина, с которой мы вместе учились в старших классах, они проходят у нее на заднем дворе. Хоть мы плохо помним друг друга, мне нравится заниматься у своей старой знакомой. Она преподает довольно энергичную практику — смесь пауэр-йоги, бикрам-йоги и аштанги. Она очень талантливая, у нее свой стиль и свой голос, но иногда мне кажется, что я прихожу на эти занятия, просто чтобы согреться. Мне нравится эта жаркая комната, в которой столько людей. В ветреные дни еловые ветки хлещут стены дома. Но внутри ничего не слышно, лишь тихий гул обогревателей и низкий голос Джен, объявляющий позы.

Мы много отдыхаем в собаке мордой вниз. Эту позу преподаватели виньясы часто сравнивают с возвращением домой. В нее вплываешь, как в воду.

Собака мордой вниз — поза, над которой я размышляла больше, чем над другими. Как только я ни меняла положение тела, рук и ног в этой позе. Живот втягивала, потом расслабляла. Делала ее силой мышц и на полном расслаблении.

Когда я только начала заниматься йогой, меня волновало лишь одно — как бы поскорее опустить пятки на пол. Это была моя цель, показатель, что я чего-то достигла. Мне так хотелось стать лучше. Джонатан настаивал, что неважно, опускаются пятки на пол или нет. Главное — раскрыть ладони и выпрямить спину. Я делала вид, что меня заботят мои ладони, но на самом деле думала только об одном: как бы дотянуться пятками до пола.

Примерно через год пятки опустились, и я научилась выпрямлять спину. Теперь на первый план вышло умение прогнуться в спине. Я провисала между рук, создавая глубокий прогиб. Мне хотелось быть одной из тех, чья грудь почти ложится на пол — супергибкой.

А потом Фрэн сказала, что если я буду продолжать делать так, то угроблю спину. Задействуй свой центр, велела она. Я тогда еще не знала, что это значит. «Тогда просто втяни живот», — пояснила Фрэн, и у меня получилось.

Пару лет я только этим и занималась — втягивала живот. Раскрыв ладони и опустив пятки на пол. Но потом Минди захотела, чтобы я вращала плечи изнутри наружу. И я начала разворачивать локти так, чтобы сгибы смотрели строго вперед. Когда я делала это движение, плечи раскрывались и весь вес не падал на руки.

Так у меня появилась задачка еще на несколько лет. Раскрыть ладони, опустить пятки, вращать плечи изнутри наружу и втягивать живот. А потом я встретила Сейдел. «А что это у тебя с животом? — удивилась она. — Ты создаешь много лишнего напряжения в спине, потому что слишком втягиваешь живот». Веснушчатой рукой она провела по моим плечам: «Ого-го!» Плечи были каменными, как скала. «Расслабься, — сказала Сейдел. — Помнишь, у Арчи Белла и „Дреллс“ была песенка — „Напрягайся“! Да нет, тебе тогда еще лет было маловато. Короче, надо всё делать наоборот — расслабляйся!»

Одна поза. Десять лет размышлений. Десять лет работы. Десять лет разговоров. И я все еще не потеряла интерес. Удивительно.

Моя собака мордой вниз нынче не выглядит совсем ужасно, но не похожа и на произведение искусства. Иногда я мысленно повторяю все указания, и ум безустанно скользит по телу. А иногда просто провисаю в плечах, позволяю спине сгорбиться и делаю собаку некрасиво.

Джен проходит по рядам и кладет ладонь мне на спину. Берет меня за бедра и уверенно тянет назад: давай-ка выпрямимся! Но мне все равно. Я просто рада быть в этом теплом зале, совсем рядом с домом.

Я думала, что буду заниматься йогой всю жизнь и с каждым годом приближаться к совершенству, что постигну ее глубочайшие тайны и наконец смогу выпрыгивать из скорпиона в чатурангу. Но вот что произошло: чем больше я занимаюсь йогой, тем хуже у меня получается. И вы не представляете, как это здорово.

В середине зимы мы с Брюсом наконец едем в Маниту-Бич вместе.

Спускаясь с холма к пляжу, проходим мимо высокого здания в стиле ар-деко, похожего на зефир, где раньше был дом престарелых.

— А здесь старики гуляли на лужайке в халатах.

— Серьезно?

— Мы все время мимо проходили, когда шли на остановку.

Мы оставляем машину на стоянке у пляжа и идем под навесом.

Я рассказываю Брюсу, как мы с братом гуляли здесь каждое утро.

Брюс сжимает мою руку, и я вдруг начинаю плакать. Если бы он не взял меня за руку, может, я бы и сдержалась.

Из одного из приличных домов выходит женщина с копной седых кудрей. У нее в руке сумка, женщина идет на стоянку.

— Здравствуйте, — говорит она.

Я вытираю слезы:

— Извините, что разревелась у вас на дворе.

— Да ничего. У нас тут все время люди плачут. Возвращаются посмотреть домики, которые когда-то снимали. Тут очень много кто жил в неспокойное время, после развода, например. Я уже сто раз мужу говорила, что надо бы прямо тут, на пляже, поставить кушетку для психотерапевта.

Я перестаю плакать, становится немного легче. Меня почему-то успокаивает мысль о том, что не я одна возвращалась на этот серый пляж в поисках чего-то.

— Я замерзла, — говорю я.

— И я, — отвечает Брюс. — Поехали домой, выпьем горячего шоколада.

Но мы не уезжаем сразу. Мы еще долго стоим под навесом и смотрим на залив, словно в ожидании чего-то нового.

Благодарности

В первую очередь благодарю своего агента Анну Стайн — ты настоящее чудо. Эта книга и ее книга тоже. За исключением неудачных мест. Спасибо щедрому Питеру Терзиану за то, что познакомил нас.

Прекрасной, настойчивой, понимающей Кортни Ходелл, редактору, о котором я (и любой писатель) могла только мечтать.

Спасибо всем сотрудникам издательства «Farrar, Straus and Giroux» за ум и доброту. Марку Кротову — благодаря ему моя жизнь стала лучше. Спасибо Шарлотт Стрик за прекрасную куртку и Джеффу Серою — за остроумие и глубокие знания. Спасибо Кэти Дейнман, Эбби Кэган, Захари Брауну и Карле Эофф.

Сотрудникам британского издательства «Bloomsbury», особенно моему редактору Хелен Гарнонс-Уильямс.

За то, что приютили эту книгу и ее автора, спасибо курорту Хеджбрук, Гордону и Дон Дженоу, Крису Торсену и Дайане Ролл, Стефани Буржетт и Кену Грейсону, Линде Мэнджел и Стиву Фрадкину. И больше всего Скотту Лавлессу и Терезе Говард.

За помощь спасибо Джиан Гарланд, Эмили Уайт, Трилби Коэн, Уэнди Редал, Лесли Додсон, Дэниэлу Глику, Роберту Спеллману, Шерри Л. Смит, Эрике Шикель и Трейси Росс.

За разговоры, действующие как витамины: Виктории Хейвен.

Спасибо всем моим преподавателям йоги, и в особенности Фрэн Галло и Джен Грин. Я также хотела бы упомянуть Стивена Коупа, который пишет о йоге с редкой открытостью. Благодаря его книгам я познакомилась с прекрасным переводом «Йога-сутр» в исполнении Чипа Хартранфта, которым и пользовалась в этой книге.

Когда кто-то упоминает тебя в своих мемуарах, это всегда неприятно. Благодарю всех, кто упоминается на страницах этой книги.

Никаких слов не хватит, чтобы отблагодарить моих потрясающих, смелых и очень терпеливых родных: Донну Дедерер, Майка Дедерера, Дейва Дедерера и Ларри Джея.

Люси Баркотт и Уилли Баркотт: благодаря вам каждый мой день — счастливый.

Мой милый Брюс Баркотт, не знаю, что бы я делала без тебя.

Об авторе

Эссе, рецензии и репортажи Клер Дедедер печатались на страницах «Vogue», «The New York Times», «Slate», «Yoga Journal», «Real Simple» и «The Nation». Она живет на острове в пригороде Сиэтла.

Примечания

1

Поза верблюда.

2

Поза треугольника.

3

Поза гаруды — мифического существа, наполовину птицы, наполовину человека.

4

Эгон Шиле (1890–1918), австрийский художник, протеже Гюстава Климта и один из ярких представителей экспрессионизма, характерной чертой творчества которого является угловатая манера письма.

5

Поза лотоса.

6

Поза вороны.

7

Поза царя голубей.

8

Поза ребенка.

9

Поза связанного угла; поза бабочки; поза портного.

10

Стойка на голове.

11

От англ. attachment parenting.

12

Известный философ Исайя Берлин в своем эссе «Еж и лиса» делил всех писателей и мыслителей на ежей, не способных воспринимать мир, кроме как с одной точки зрения, и лис, рассматривающих окружающую действительность с разных углов.

13

Поза ребенка.

14

Видимо, имеется в виду бойкот и забастовка Делано 1965–1970 годов, когда Ассоциация фермеров требовала повышения зарплат для рабочих.

15

Канадский фолк-музыкант.

16

Поза весов.

17

Поза короля танца.

18

Герой детских книг.

19

Поза ребенка.

20

Карл Линней — основатель таксономии, науки о классификации и систематизации (гербарии, коллекции минералов, ископаемых и т. д.).

21

Роман американской писательницы Луизы Мэй Олкотт о жизни четырех сестер во время Гражданской войны в США.

22

Роман Э. Л. Конигсбурга, классика американской детской литературы.

23

Поза половины луны.

24

Один из бестселлеров всех времен в США, «Библия американской беременности». Эту книгу ругают за то, что она провоцирует паранойю и страхи у будущих мам, слишком много внимания уделяя осложнениям и устанавливая чересчур строгие правила питания.

25

Американский журналист, мастер политической сатиры.

26

Буквально — контроль праны; дыхательные техники.

27

Вафельные трубочки, которые сворачивают, наматывая на специальный деревянный штырек.

28

Поза воина.

29

Поза ребенка.

30

Роман Филипа Рота.

31

Роман Синклера Льюиса.

32

Поза посоха на четырех опорах.

33

Английская писательница, автор серии романов о жизни высшего общества Великобритании и Франции.

34

Поза ребенка.

35

Одна нога за головой.

36

Поза ворона.

37

Поза горы.

38

Дочь Джонни Кэша.

39

Американский музыкант, участник группы Grateful Dead.

40

Поза интенсивного вытяжения задней поверхности тела; наклон вперед сидя с вытянутыми ногами.

41

По Фаренгейту.

42

Поза трупа.

43

Дандасана — поза посоха; прыжок в дандасану — связка в аштанга-йоге, когда вес тела на руках переносится из положения собаки мордой вниз в положение сидя; вы как бы пролетаете, скользя над землей, поддерживая себя только на руках.

44

Индонезийский овощной салат с арахисовым соусом.

45

Классический феминистский трактат Жермен Греер.

46

Роман Риты Мэй Браун 1973 года, в котором откровенно описаны сцены лесбийской любви.

47

Сенека-Фоллз стал местом проведения одной из первых конвенций по правам женщин в 1848 году.

48

Поза лука лицом вверх; мостик.

49

Фильм 1977 года о том, как молодая учительница начинает искать приключений, отрыва от скучной обыденной жизни.

50

Поза райской птицы.

51

Стойка на руках.

52

Грамматическая фигура, в которой меняется обычный порядок слов в предложении.

53

Поза льва.

54

Кунжутная паста.

55

Поза Ханумана, обезьяньего бога; продольный шпагат.

56

Самая высокая гора в штате Вашингтон.

57

Поза собаки мордой вниз.

58

Комедийный сериал 1970-х годов о хозяине склада, где продается всякий старый хлам.

Content

Клер Дедедер
Йогиня. Моя жизнь в 23 позах йоги

Пролог: Уштрасана

1. Триконасана

2. Гарудасана

3. Падмасана

4. Бакасана

5. Эка пада раджакапотасана

6. Баласана

7. Баддха конасана

8. Ширшасана

9. Баласана, часть 2

10. Толасана

11. Натараджасана

12. Баласана, часть 3

13. Ардха чандрасана

14. Пранаяма

15. Вирабхадрасана

16. Баласана, часть 4

17. Виньяса

18. Баласана, часть 5

19. Эка пада ширшасана

20. Бакасана, опять

21. Тадасана

22. Пашчимоттанасана

23. Шавасана

24. Прыжок в дандасану

25. Урдхва дханурасана

26. Адхо мукха врикшасана

27. Симхасана

28. Хануманасана

Эпилог: Адхо мукха шванасана

Благодарности

Об авторе

Примечания