Андрей Дашков

Бледный всадник, Черный Валет

Малышу, который всего боялся

и которому теперь нечего терять.

А.Д.

Винтовка решает все.

Мао Цзэдун

По-моему, так.

Винни-Пух

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЗАСТОЙ

1. СВЯЩЕННИК

— Иди ты к черту, сука! — пробормотал священник и проснулся.

На этот раз у суккуба были серые глаза, прохладная кожа, и он был очень-очень нежным. А вместо похоти излучал почти материнское тепло… Впрочем, в том, что посланцы дьявола изобретательны, священник никогда не сомневался.

Священник был нищ и потому сравнительно честен. Он не владел никакой собственностью, кроме тридцатипятилетнего изношенного тела, рваной одежды, оружия, ржавевшего из года в год, покосившейся хижины, абсолютной веры — обратной стороны абсолютного безверия — и пути, конец которого — где-то за пределами жизни. Правда, священник только обманывал себя тем, что у него есть путь. На самом деле он осел в этом проклятом городе прочно и надолго…

Лучше не думать о таких вещах. Священник считал, что не слишком разборчивый Бог наградил его неизбывным одиночеством, неопределенной тоской и смиренным сердцем, неуязвимым для разрушительного горя, а также жалоб попранного достоинства. В результате получилось ни то ни се — человек слабый и крайне пугливый; недоношенный пророк, взращивающий одни только сорняки на крохотном огородике чувств; бесполезный проводник, затерявшийся в толпе уродов; чучело на страже пустоты. Местные вороны давно выклевали ему глаза.

…Несколько минут он сидел, привыкая к тому, что наяву ему вовсе не так хорошо, как было во сне. Но сон минул, и фальшивая мать (облика настоящей священник даже не помнил) ускользнула в небытие. Он так и подумал: «небытие» вместо «Царствия Небесного» или, на худой конец, «геенны огненной». Вера не являлась для него естественным приютом робкой и эфемерной душонки, куда та устремлялась бы при каждой маленькой катастрофе, очередном болезненном ударе, нанесенном действительностью. Скорее вера была тем единственным оправданием, которое священник мог придумать страданию. Собственному страданию и страданиям всех остальных. Мучительная жажда напоминала о воде; неутолимая боль сердца — о том, что должно существовать лекарство от всех болезней…

Священник недолго терзался тем, что спросонья разразился ругательством. Ему случалось и богохульствовать, когда не оставалось другого выхода. Он полагал, что Богу, как всякому крутому мужику, наплевать на то, что о нем говорят и даже думают. Кроме того, совесть у священника была сговорчивая. Иначе он просто не протянул бы в этом городе и недели.

Гораздо существеннее тихих укоров совести был утренний холод, пробиравшийся под рясу, словно вкрадчивые ладони шлюхи. Священник зябко поежился от сырости и греховных мыслишек. Потом приблизился к окну, чтобы посмотреть, не появится ли сегодня «близнец».

Без одобрения своего «близнеца» священник давно уже не решался высовывать нос из хижины. Разве что позовут на крестины или отпевание, но и в этом случае он старался побыстрее завершить обряд…

Увидеть «близнеца» прямым взглядом невозможно. Священник прекрасно знал это и потому скрючился под окном, пытаясь поймать периферийным зрением движущееся пятно… «Близнец» обычно являлся ему в виде фигуры в рясе и странном головном уборе, похожем на черную шляпу без полей.

Поскольку хижина священника была едва ли не последней обитаемой конурой на северной окраине, из ее единственного окна просматривалась унылая размокшая дорога, ведущая за пределы города. Священник вяло зевнул (он был гипотоником) и увидел темный силуэт сквозь завесу дождя.

Через минуту ему стало ясно, что это не его «близнец», а человек из плоти и крови. Грязная плоть, отравленная кровь. Редкая птица. Теперь немногие отваживались путешествовать в одиночку…

Священник присел и стал смотреть очень внимательно.

Человек был экипирован примерно так же, как герои последних фильмов жанра «истерн», которые священник видел в детстве. Фильмы снимались бытовыми видеокамерами, пока еще можно было раздобыть элементы питания для них, и распространялись на кассетах, перезаписанные десятки раз с препаршивейшим качеством. Но все равно каждая копия стоила целое состояние… Со временем фильмы стали почти документальными и, по мнению священника, грешили чрезмерным натурализмом. Однако его мнением никто не интересовался.

…Священник сразу почувствовал, что чужак, входящий в город, — не какой-нибудь ограбленный в дикой зоне и чудом уцелевший идиот-торговец. И еще он понял, что отныне в городе появилась новая проблема. Как будто их было мало за последние две недели!

Человек был уверен в себе и одновременно готов к самому худшему.

Опасный фрукт. Личность вне закона, если не считать законом стремление выжить любой ценой. Священник отметил заросшую щетиной рожу, прищуренные глаза и горестно перекошенный жестокий рот; бесформенное, но прочное брезентовое шмотье, прошитое толстыми нитками, а кое-где и ржавой проволокой; сапоги с подошвами, вырезанными из автомобильной покрышки; шапку-ушанку, в которую вросла перевернутая красная звезда; охотничью двустволку, два «макаровых» на поясе и бог знает сколько в других, менее очевидных местах; большой нож для разделки мяса…

Тяжело таскать на себе столько железа. Но лучше таскать его, чем голым лежать в гробу, — с этим согласился бы даже священник.

2. ВАЛЕТ

За то, что он предпочитал деберц другим играм и почти всегда выигрывал, его называли Валетом, и ему это нравилось. Коротко и без соплей. Свое детское имя он давно забыл. В пору полового созревания он был просто «номером 4312» на картофельных плантациях генсека Партии Возрождения Рудича, пока не сбежал оттуда, зарезав охранника, пытавшегося устроить юному девственнику проктологическое зондирование.

Теперь о прошлом напоминало лишь уродливое клеймо — четыре цифры, выжженные на внешней стороне правого предплечья. Хорошо, что не на лбу. Валет сохранил товарный вид, но с тех пор при любой погоде носил одежду с длинным рукавом.

Удивительно, что он остался жив в тот недолгий промежуток времени, когда учился обращаться с оружием. В один прекрасный день он превзошел в быстроте большинство парней, без разбору стрелявших в лесах и на дорогах. Он мог бы сколотить и возглавить отряд вольных убийц, однако был врожденным индивидуалистом. Кроме того, он инстинктивно понимал: любое общество — это такая банда, в которой ты трахаешь кого-то, но кто-то обязательно трахает тебя. А ему не нравилось, когда его трахают, если, конечно, это не были девочки из заведения типа «Горячих губок», изголодавшиеся по полноценному мужику.

При воспоминании о последнем подобном приключении в Волчанске он ощутил томление в чреслах. Как давно это было и как недавно! Для Валета не существовало проблемы времени. Он находился в счастливом полуживотном состоянии вечно юного хищника. Охота, удовлетворение, сон — этот замкнутый круг вовсе не казался ему порочным или скучным. Он жил как жилось, не задумываясь ни о сложном, ни о простом. Он умел стрелять без единого проблеска мысли, а потому — быстрее иной мысли. Когда дела складывались не лучшим образом, он без колебаний падал мордой в грязь, даже не вспоминая о жизни и смерти, а потому не был напряжен и не сжимался от страха…

Большинство дуэлей он заканчивал первым же выстрелом. Если попадался столь же компетентный одиночка, случалось, что возникала перестрелка. Иногда не хватало патронов. Тогда Валет пускал в ход свой старинный нож, на котором были выбиты странный крючковатый крест и надпись «Krupp». Нож предназначался для разделки мяса. Валет всегда использовал вещи строго по назначению.

Правда, из Волчанска он еле унес ноги. Надо же, какая незадача — шлепнул не того, кого можно было, в молочном баре «Светлый путь»! Застреленный оказался сынком местного губернатора, и Валет впервые с удивлением узнал, что его собственная голова, даже отделенная от тела, стоит целых десять тысяч монет или тысячу автоматных патронов калибра 7,62!

Облава была такой плотной, что он неминуемо закончил бы на колу, если бы не одна замужняя бабенка, воспылавшая к нему порочной страстью. Валет двое суток просидел в шкафу, стоявшем в ее спальне, и вынужден был по ночам слушать бесплатные эротические концерты. Это было чертовски трудное испытание!..

Когда облава переместилась за пределы города, Валет наградил свою спасительницу внебрачным зародышем и смылся на лошади ее мужа. На следующую же ночь лошадь пристрелил какой-то лесной хиппарь, который плел одежду из конского волоса, однако Валет не сильно на него обиделся, потому что давно не ел мяса. Конина оказалась жесткой, как подметка, а без лошадки пришлось туговато.

Неприятности преследовали игрока. Даже оружие, с которым он не расставался, сыграло с ним дурную шутку. Изрядно отягощенный металлом, он едва не пошел ко дну, пытаясь переплыть загаженную речку в продырявленной плоскодонке, и вдобавок нахлебался отравы. Должно быть, под действием химии Валету привиделось на дне омута что-то очень нехорошее. С тех пор он выбирал более надежные способы переправы.

Мосты и броды давно принадлежали местным бандитским шайкам. Подходы к ним часто были утыканы долговременными огневыми точками. Паромщики тоже не упускали случая подоить клиента. С неуступчивыми обходились просто — и еще проще было тут же спрятать концы в воду…

В следующий раз Валет предпочел паром, но платить ему не хотелось. Поэтому еще четверо умерли от передозировки свинца, и паром, землянка на берегу и старая корова оказались в его полном распоряжении. Был повод подумать, не заняться ли выгодным бизнесом в сфере услуг. Однако Валет решил, что оседлая жизнь все-таки не для него. А корова вскоре околела, не выдержав тягот пути.

В результате теперь он топал на своих двоих и втаскивал натруженные мощи в городок со странным названием «Ин». Именно такие буквы уцелели на старом придорожном указателе, который остался в сотне шагов позади. Судя по размерам указателя, раньше, кроме этих букв, имелись и другие. Но Валет ничего не имел против: Ин так Ин. Лишь бы здесь нашлись выпивка, игорный дом, не слишком вшивые девочки и старые видеокассеты в чьем-нибудь сундуке.

Фильмы (желательно душещипательные мелодрамы) были маленькой слабостью Валета, о которой мало кто знал на этом свете и над которой уж точно никто не рискнул бы посмеяться. В его дорожном мешке лежала реликвия, похищенная в городе Дуле и завернутая на всякий случай в три слоя целлофана, — лента со странным названием «Молчание ягнят». Сохранность копии была почти неправдоподобной, изображение — без срывов и факела, и ко всему — хороший звук.

Валет успел посмотреть только двадцатиминутный фрагмент. Ради этого ему пришлось застрелить человека. Он не колеблясь застрелил бы еще десятерых, чтобы узнать, чем там все закончилось. Он не понимал, что означает название фильма, но зато знал точно — он любил мясо ягнят, и он любил молчание. Похоже, здесь он найдет и то, и другое.

Впрочем, была одна маленькая заминка. Возле указателя Валет остановился и по привычке покосился назад. Он забыл узнать, не имеет ли что-нибудь против вшивого города Ина его «близнец». Самоуверенность — неплохое качество, но полностью уверенными в себе были лишь покойники, которых Валет за свою недолгую жизнь видел предостаточно.

Итак, он смотрел, пытаясь ни на чем не фокусировать взгляд, пока на самом краю поля зрения не возникло серое пятно. Оно перемещалось примерно в ста шагах позади Валета и было в общем-то похоже на его силуэт, только без лица. «Близнец» скользил над дорогой равномерно и прямолинейно. Кругом была тишь да гладь. Кладбищенский покой…

Валет уже начал разворачиваться, когда его «близнец» вдруг дернулся и превратился в зыбкое дрожащее зеркало. Валет мог бы поклясться, что рядом с ним промелькнул еще один, чужой «близнец». Уродливый, скрюченный, но быстрый… как смерть.

Плохая, ненужная встреча. А потом его «близнец» и вовсе исчез.

Валет скрипнул зубами. Хреновый прогноз. Впрочем, на спокойную жизнь рассчитывать было по меньшей мере глупо.

…Со скептической улыбкой Валет обогнул ржавую развалюху без колес. Он давно заметил, что какой-то человечек наблюдает за ним из ближайшей хижины, притаившись за мутным стеклом. Смехотворная маскировка. Но Валет не подал виду, что засек слежку. Чужой «близнец», встреченный на дороге, явно принадлежал не этому трусливому хорьку.

Опасности пока не было — в противном случае Валет уже ощутил бы привычную ноющую боль в затылке. Внутренняя «сигнализация» никогда его не подводила.

Он начал неторопливо счищать с сапог налипшую грязь. Он делал это добросовестно, хотя смертельно устал. Многие парни загнулись в незнакомом городе в первый же день оттого, что не могли двигаться достаточно быстро.

Потом Валет позволил себе расстегнуть брюки. Во время этой процедуры он был наиболее уязвим. Но все относительно, и тот, кто попытался бы воспользоваться удобным случаем, совершил бы роковую ошибку.

* * *

Священник видел из своего окна, как пришелец вытащил свой прибор и помочился прямо на старый «мерседес» ведьмы…

3. БЛУДНИЦА

Мария проснулась в отвратительном расположении духа. Настроение было гнусное, погода — еще гнуснее, а о заведении «Млын», куда ей предстояло отправиться на работу после полудня, и говорить нечего. Там ее ждали прыщавые фермеры и геморроидальные старикашки, которым не поможет и привязанный карандаш. Случалось, правда, что в «Млын» забредет кто-нибудь из парней Начальника или председательские телохранители, но те привыкли все получать задаром. А значит, она заработает в лучшем случае триппер. В худшем можно было схлопотать пулю между глаз. Просто так. Для смеха.

Расклад был обычным, и пора уже было к нему привыкнуть. Мария честно пыталась, но выходило плохо. Впрочем, пару недель назад появилась еще одна причина для дискомфорта. Такая же ужасная, как выпотрошенное и обезглавленное тело старой шлюхи из «Петушка» (голову нашли позже — она была насажена на церковный крест, а ливер оказался в кастрюле с любимым борщом Председателя городской управы). Впрочем, со шлюхами такое случалось. Это был профессиональный риск. Чего не скажешь о банкире Тряхлисе или «солисте» Хоботе.

Все знали, что Хобот был человеком Начальника, всегда работавшим в одиночку. Именно «был», потому что от него осталась только наиболее выдающаяся часть его тела, вставленная в рот банкиру, сваренному живьем. Мария видела все это своими глазами — она была в числе тех, кого пригласили для опознания. Не банкира, конечно, а Хобота…

Ее рука сама собой нырнула под кровать за бутылкой яблочной браги. Это было примитивное пойло, которое обухом било по голове, зато избавляло на время от всех проблем. Радикально. Лучшим средством была только веревка, но веревка — это то, что можно отложить и на завтра, и на послезавтра.

Она сделала три больших глотка. Голова загудела, словно надтреснутый церковный колокол. Через десять минут, вспомнив голенького и младенчески розового банкира с окровавленной соской во рту, Мария уже смогла улыбнуться. Человеческая плоть действительно была или уродливой, или смешной. Откуда же тогда бралась похоть?..

Она зевнула, широко открыв рот, и пнула ногой голодного пса. Кобель смотрел на нее недобрым взглядом. «Когда-нибудь сожрет меня», — подумала Мария равнодушно и принялась в пятисотый раз рассматривать картинки на стенах.

На выцветших фотографиях, вырезанных из старых журналов, были ухоженные дамы в вечерних туалетах, усыпанных драгоценностями, как ее кобель — лишаями, гладкокожие девушки, рекламирующие домашние солярии, и явно хорошо воспитанные мужчины в смокингах и с ослепительными оскалами. Документальная сказка. Волшебный сон, который где-то и для кого-то был повседневностью.

Мария почувствовала себя так, словно запустила в свежую рану присоленный палец… А ведь она была еще красива. Мешки под глазами и ранка на губе — это поправимо. Сложнее было с татуировками на внутренней стороне бедер. Татуировки остались на память об одном умнике, заодно лишившем Марию девственности, когда ей было всего двенадцать лет. По обе стороны ее сокровенного отверстия красовались две лежащие восьмерки — математические символы бесконечности. Одна с плюсом, другая с минусом.

У Марии действительно был огромный диапазон. Несмотря на большое количество клиентов, среди которых преобладало всякое отребье, ей до сих пор нравилось это дело. Особо чувствительной была грудь, мгновенно реагировавшая на ласку. На шее все еще не было ни единой морщинки. Взгляд с поволокой взволновал бы даже тупое животное. В наследство от матери Мария получила здоровые, ровные, белые зубы и густые, слегка вьющиеся волосы цвета потускневшей меди. Тонкие пальцы оканчивались твердыми острыми ноготками, способными не только нежно щекотать, но и грубо царапать. А кожа Марии была свежа и юна, как будто ее не касались лучи иссушающего летнего солнца и промозглый воздух зимы. И хотя множество подонков оставляли болезненные рубцы и следы ожогов на ее теле, дважды в ее жизни случались ночи, ради которых стоило жить.

В первый раз ей попался безбородый сопляк, почти мальчик, поразивший ее инстинктом великого любовника. Во второй раз это был пятидесятилетний ветеран с огромным опытом и изысканный, точно сам дьявол. Оба видели в Марии не просто самку с тремя более или менее тугими отверстиями. Мальчишка отнесся к ней как к чудесному подарку судьбы. Вожделение разбудило его воображение. А она выпила до дна его юность… «Дьявол», оказывается, знал, что занимается любовью последний раз в жизни. Он убивал ее нежностью. Она таяла, пока кожа не стала прозрачной и весь жар не истек вовне… Он дарил ей наслаждение и нерастраченную любовь со щедростью обреченного. Это было его завещание миру — мимолетное, будто человеческое существование. Но не такое мимолетное, как он полагал. Мария носила пепел той ночи в своем сердце.

Мальчишку прикончили в перестрелке на следующий же вечер, а «дьявола-искусителя» поймали и повесили утром… В первые дни после тех смертей ей казалось, что из нее вынули микроскопические пружинки, скрепляющие мышцы и кости скелета. Потом она уже не жила, а текла, будто помои в сточной канаве, — не потому, что хочется, а потому, что существует уклон…

Она сделала еще два больших глотка. Не стоило напиваться перед рабочим днем, и все же… Идея относительно того, что можно жить и не пить, возникла явно не в городе Ине, а в каком-то другом месте. Вероятно, там, где были сделаны фотографии, украшавшие стены ее убогой спальни.

4. «ВУ!»

Окраина напоминала Валету пародонтозную челюсть, а вросшие в землю дома — гнилые шатающиеся зубы. Если весь городишко такой, придется поискать что-нибудь получше…

Оставив позади следившую за ним двуногую крысу, он вскоре наткнулся на другую. В отличие от первой эта не пряталась, а радостно улыбалась рыдающему небу. Улыбка слабоумного была настолько широкой, что дождевые капли попадали ему в рот. Лучшим способом напиться было только лакать прямо из лужи.

Он сидел прямо на земле, подпирая спиной поваленную телефонную будку. У него были младенчески ясные глаза и — странное дело — совершенно сухая голова в струпьях. На приближение чужеземца дурачок никак не отреагировал.

При виде столь совершенного покоя Валета чуть ли не впервые в жизни посетило жутковатое чувство — он усомнился в собственном существовании. И все оттого, что какой-то невооруженный придурок не испугался его и, похоже, даже не заметил…

Валет знал два способа борьбы с дискомфортом. Первый — устранение причины. Второй — удаление от причины на возможно большее расстояние.

— Какова цель прибытия патриарха в Ин? — внезапно спросил дурачок, зевая.

Валет не знал слова «патриарх» и решил, что это новое ругательство. Кстати, он всегда предпочитал первый способ борьбы с дискомфортом. Он уже потянулся было за пистолетом, чтобы пристрелить юродивого, но потом подумал, что надо бы сначала осмотреться. Местному Начальнику может не понравиться стрельба в столь ранний час. Местный Начальник, может быть, любит спать допоздна. А Валет уважал местных Начальников — до тех пор, пока за ними стояли крепкие парни с дробовиками.

Поэтому он не выстрелил. Вместо ответа Валет просто отрыгнул. Не напрягаясь, он издал отчетливый и громкий звук «ву!».

Как ни странно, недоноску это чрезвычайно понравилось, и он разразился хохотом.

Валет дал себе слово, что обязательно шлепнет его, когда встретит в следующий раз, и двинулся по направлению к центру города.

5. «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТО, МОНЯ?»

Вскоре он изменил свое нелестное мнение об Ине. Судя по всему, тут было где развлечься. И, главное, с кем.

Украдкой оглянувшись на перекрестке, он увидел, что его «близнец» больше не появляется. В таком случае плевать на него! Что бы ни рассказывали люди, Валет считал «близнецов» кем-то вроде собак. Полезные спутники, но мужчина должен уметь обходиться и без них. Один против всех — это был основополагающий принцип. И, пожалуй, единственный.

Валет избегал главных улиц. На них обычно находились конторы городских властей, а с властями он находился в состоянии холодной войны. После встречи с дурачком он дошел до проспекта какой-то там Победы и решил поискать, куда бы забросить кости на ближайшую ночь. По правде говоря, он валился с ног от усталости, а его желудок требовал мяса и пива. Ему осточертел сухой корм, который он переваривал последние трое суток, словно аквариумная рыбка.

Он брел по разбитому тротуару, изредка поглядывая на вывески. Все провинциальные дыры и дырочки были удивительно похожи друг на друга. У Валета в голове не укладывалось, как можно застрять в подобном захолустье больше чем на месяц и не подохнуть от скуки.

* * *

За приоткрытой дверью цирюльни «Восторг» поблескивали очки с круглыми стеклами. Одно из стекол было треснутым. Хозяин заведения Горелик просыпался рано, но дела от этого не шли лучше. Жители Ина упорно не желали становиться красивее…

По мнению Горелика, парню, который топал мимо, давно следовало бы побриться, а из его волос получился бы неплохой парик, однако что-то помешало цирюльнику предложить гостю города свои услуги. Может быть, врожденная осторожность или дар предвидения? А вдруг парню не понравится, как Горелик держит бритву? Вдруг парень решит, будто его хотят зарезать (а такое случалось)? Что тогда делать бедному старому еврею?..

Цирюльник услышал сзади сердитое сопение и почувствовал, как его голову облепили две жаркие мягкие подушки. Ощущение в чем-то даже приятное.

Горелик покорно припал к груди своей необъятной жены. Он догадывался, почему та сердится: у него не хватило духу выйти за дверь и попытаться заполучить клиента. Но ЭТОГО клиента пусть зазывает к себе кто-нибудь другой. Горелик уже давно не цветущий мужчина, но с мозгами у него пока все в порядке!

Жена дожевала лепешку, икнула и многозначительно спросила:

— Вы видели это, Моня?

Горелик отклеил затылок от «подушек», обернулся и посмотрел на свое огромное «счастье» с легким презрением. Презрение было строго дозировано. Стоит немного перебрать — и можно получить в ухо. У Горелика на сей счет имелся грустный опыт.

— Видел ли я? — переспросил он. — Вы смеетесь, Сонечка! Чтоб я стал совсем лысым, если этот поц завтра же не наделает шухера!..

* * *

В отличие от цирюльника владелец похоронного бюро «Вечная молодость» Швыдкой не испытывал недостатка в клиентуре. Швыдкой прямо-таки процветал. В последние дни заказы сыпались на него, как перхоть с немытой головы. Трупы прибывали ежедневно. Складывалось впечатление, что жители Ина решили дать гробовщику заработать и отыграться за многомесячный простой. При этом своей смертью умер лишь один пожилой лавочник. Если волна убийств не схлынет, то Швыдкой, пожалуй, сможет сводить секретаршу Нюрку на видеосеанс к Начальнику. Это считалось престижным. Ничего престижнее в городе Ине нельзя было вообразить.

Швыдкой сидел в кресле-качалке на веранде своей конторы и хлебал с похмелья огуречный рассол. Тупая головная боль не портила гробовщику настроения. Со двора уже доносилось «вжик-вжик» и «тук-тук». Это были звуки, ласкавшие слух. Плотник Гастелло пилил доски и сколачивал новый деревянный костюм.

При появлении на улице новичка Швыдкой автоматически снял с того мерку. На глазок, конечно, но у него был обширный опыт. Как и следовало ожидать, Валет Швыдкого не заинтересовал. В дальнейшем мысли текли вяло. Невыгодный клиент… Похороны — за счет городской управы, то есть почти бесплатно… Хорошо, если удастся обойтись дешевым стандартным гробом. А еще лучше — мешком…

Швыдкой широко зевнул, смежил веки и погрузился в эротические грезы. Он надеялся, что во время сеанса у Начальника Нюрка пополнит свой скудный постельный репертуар какими-нибудь новыми приемчиками…

* * *

Валет равнодушно прошел мимо цирюльни, конторы гробовщика, продуктовой лавки, «Клуба гашишинов» и массажного салона «Вибротранс». Он не задержался даже возле здания с глухими стенами и загадочной вывеской «Кружок активного досуга и стимуляции». После изнурительного перехода он меньше всего нуждался в «активном отдыхе».

Как всегда, желаемое свалилось на Валета без его деятельного участия. Секрет заключался лишь в том, чтобы не так уж сильно желать и совершать поменьше судорожных телодвижений, — тогда все придет само собой.

Вот и сейчас он набрел на гостиницу со странным названием «Олхозник». Валет был убежден, что так зовут хозяина ночлежки. Он понял, что не простит себе, если не посмотрит на идиота с такой фамилией.

Хозяин оказался под стать заведению — старый, грязный, засаленный и кисло пахнущий. Постояльцев у него не было так давно, что он вцепился в клиента, как изголодавшийся постельный клоп. Голубые глазки сверкали откровенной и лютой жадностью. Валету стало ясно, что этот червяк не сдаст его добровольно ни при каких обстоятельствах. Он заплатил за неделю вперед свинцовыми чушками, из которых отливали дробь.

В тот день ему было не до игры и не до женщин. Все, что его интересовало, это горячая ванна, жареное мясо и сухая постель. Через полчаса он получил и то, и другое, и третье.

Пока он размякал душой и телом в снотворном тепле, смывая с себя пот и грязь, двустволка и пистолеты лежали рядом с ним на расстоянии протянутой руки, а нож — на дне ванны, у Валета между ног. Подозрительность и осторожность — это были две главные мужские добродетели. Никто не объяснил ему этого. Все истины (печальные и не очень) он открывал самостоятельно.

Сидя в ванне, Валет ни с того ни с сего вдруг стал искать ответ на вопрос дурачка. И вскоре пришел к выводу, что ответа не существует.

Ему стало легко, будто из тела вынули занозу.

6. НАЧАЛЬНИК

Начальник Ина Григорий Заблуда-младший заправлял тут всем с тех пор, как десять лет назад пустил в расход своего папашу Григория Заблуду-старшего. Его каменный дом белой башней возносился над самой большой площадью города. Выше Гришки селились только голуби. И гадили вниз, но голубям это дозволялось: голуби — не люди.

Рассвет вползал в спальню через восточные окна. Сегодня Григорий спал один — ни одна баба в этом городе уже не сулила ему новых впечатлений. Он попробовал перейти на мальчиков, однако удовольствие оказалось ниже среднего. Он не обнаружил в себе соответствующей предрасположенности. Кроме того, процесс был негигиеничным.

В течение пяти минут он не шевелился и слушал тишину. Тишина — явление относительное и о многом может рассказать. Например, о том, что насекомых сегодня никто не потревожил. Мотылек на оконной раме издох, потому что пришло его время. И не издох даже, а сбросил крылья и затеял обратное окукливание. С природой творилось хрен знает что…

За стенкой ночевали два главных помощника Начальника — Жора и Гнус. Войти в его спальню можно было только через их трупы. Пока желающих не находилось. Но Гришка был хитер и не обольщался ни на чей счет, даже на свой. Ему не нужны были ни явные, ни тайные соперники. Потенциально опасных конкурентов он уничтожал в зародыше, а в помощники себе брал только самых быстрых и самых тупых. Например, у Жоры и Гнуса ума хватало ровно на то, чтобы понимать: без Гришки они — ничто. Нули без палочек. И оба охраняли его надежнее сторожевых псов.

Правда, в последнее время наметилась некая угроза единоначалию. В Ине появилось то, что в окружении Заблуды расплывчато и туманно называли проблемой. Сам Начальник смотрел на «проблему» без особого беспокойства и даже с долей юмора. Она несколько разнообразила скучное течение будней. Возникла надежда на возможные выбросы адреналина, а также перспектива поиграть в войну. Эту забаву Гришка особенно любил.

Поэтому он поднялся в неплохом настроении. От рождения он был здоровым и сильным. И благодаря ежедневным тренировкам оставался таким до сих пор. На извлечение пистолета из кобуры он тратил ровно столько же времени, сколько Гнус, а Гнус был быстр, как сова, охотящаяся в ночи. Но Григорий всегда делал это РАНЬШЕ Гнуса. Потому что умел слушать «тишину».

Он бесшумно прошелся от окна к окну, напевая себе под нос «Гопак толстозадой Люськи». Обитатели вшивого города Ина мирно спали, нагоняя тоску на своего непревзойденного Начальника, который был не чета всякой мрази, копошившейся в собственном дерьме. То, что он жил за счет этого покорного стада, ничего не меняло — таков был один из непреложных законов природы, управляющий всеми: от мотылька до двуногих свиней…

* * *

Из спальни он вышел одетый и во всеоружии, справедливо полагая, что даже у верных псов бывают приступы бешенства. Жора и Гнус обычно спали по очереди, просыпаясь от собственного слишком громкого дыхания.

Но сегодня что-то было не так. Гришка напрягся и тут же расслабился.

Худшее уже произошло. Теперь опасности не было. Его «близнец» висел в углу комнаты и отливал призрачно-голубыми оттенками благополучия.

Григорий склонился над темной рухлядью, которая еще недавно была человеком. Впрочем, пока еще им оставалась: Жора был вырублен страшным ударом в височную область. Пятно кровоподтека распространилось на заплывший глаз. Однако Жора дышал, чего нельзя было сказать о Гнусе.

От Гнуса пахло кровью. Гришка зажег свечу и обнаружил, что грудная клетка его помощника вскрыта аккуратно и со знанием дела. Причина смерти была очевидна: кто-то вынул из Гнуса его поганое сердце. Оно лежало рядом с мертвецом на табурете — обескровленное, чистое, будто вымытое под струей воды или тщательно вылизанное языком. На правом желудочке имелась едва заметная надпись, сделанная химическим карандашом: «Кто следующий?»

Заблуда оценил черный юмор убийцы (он и сам любил пошутить подобным образом) и еще раз взглянул на труп. В опустевшую грудную клетку был вложен какой-то инородный предмет.

Григорий не страдал излишней брезгливостью. Его пальцы действовали ловко и не дрожали, когда извлекали на свет каменного жука-скарабея.

Гришка не знал бы, что это скарабей, если бы не видел его изображение в одной старой книге. Начальник потому и считал себя умным, что запоминал любую информацию, даже казавшуюся на первый взгляд бесполезной…

Каменный жук был еще теплым, как тело Гнуса. Оставалось вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах Начальник читал эту самую книгу. И сущий пустяк — найти убийцу.

7. «РАССКАЖИ, КТО В ДОМЕ ХОЗЯИН»

На следующий день, с наступлением сумерек, отдохнувший и соскучившийся по приключениям Валет решил развлечься. Первой же забегаловкой на его пути оказался «Млын». Он ввалился туда со всем своим железом, остановился на пороге и исподлобья обвел взглядом полутемное помещение. У него был взгляд зверя-одиночки, выражавший абсолютную независимость и спокойное превосходство. Он как бы предупреждал: «Не троньте меня, ублюдки, и, может быть, я не трону вас».

Стены заведения были украшены полинявшей мазней на вечную тему. Возле стойки, обитой жестью, торчали местные жлобы, с кряком опрокидывали глиняные кружки с мутным самогоном, запивали его холодным молоком и нюхали табак. Не слишком выделявшийся на фоне зеленоватых бутылей хозяин на всякий случай опустил руки и нащупывал ружье, лежавшее на пивной бочке. В треснувшем зеркале с остатками амальгамы отражалось бледное полушарие его лысины.

У дальней стены, положив ноги на табурет, сидел человек с балалайкой. Инструмент был старый и издавал звуки, от которых по спине пробегали мурашки. Одной струны не хватало. Следовательно, бренчал виртуоз, каких мало. Балалаечник отрешенно исполнял похабные частушки, в которых попадались и незнакомые Валету слова. Это был, что называется, фольклор.

Под потолком плавал сизый дым — плотный, как облака в раю. Пламя свечей колебалось на сквозняке, и приходилось следить за тенями.

Официантка, в которой Валет сразу определил подержанный товар, обслуживала клиентов за столиками, и, похоже, здесь уже всем надоело пощипывать ее задницу. Он не мог сказать этого о себе — задница была весьма аппетитная…

На вошедшего официантка смотрела чуть дольше обычного. Валет хорошо знал этот взгляд: звериная тоска, озлобленность забившейся в угол сучки… и неизлечимая надежда. Он встречал таких баб в каждом городе. Все они хотели для начала сбежать из опостылевших мест. Но он знал, как никто другой, что бежать-то, в сущности, некуда.

«Годится», — решил Валет. Тех, кого повсюду, не сговариваясь, называют солью земли, тут не было — как и недоразвитых выскочек, которые учатся только на собственных ошибках, если, конечно, им удается дожить до зрелого возраста. Валет был согласен играть пока по здешним правилам. И надеялся, что ему дадут время их изучить.

Он неторопливо направился в глубь помещения, к свободному угловому столику, имевшему стратегически выгодное расположение.

Остаться незамеченным не удалось. Местные пялились на него, как на балаганного урода. Он повсюду привлекал к себе внимание. Слабые чуяли в нем неотразимую угрозу, волчью породу; сильные рассматривали как вызов само его существование. Да, для бродяг вроде него времена становились все хуже…

Он сел в полутьме и не зажег лежавший на столе огарок. Из этого угла просматривались вход и стойка — большего Валету и не требовалось.

Официантка направилась к нему, виляя пышными бедрами. Вслед ей посыпались гнусные советы. Однако смутить девицу было трудно, если вообще возможно.

Когда она остановилась, подалась вперед и оперлась руками на стол, он разглядел ее грудь, почти не скрытую платьем с низким вырезом. У него внезапно пересохло в горле. От «Горячих губок» осталось одно лишь бледное воспоминание. Но он был мужчина, а не сопляк, и потому его желания ничего не значили. Женщина — это почти всегда предпоследнее, что видят сопляки, прежде чем сдохнуть.

— Принеси пива, — негромко сказал Валет и стал скручивать папиросу.

У него оказался хриплый, низкий голос — почти зловещий шепот. Этот шепот был словно прикосновение шершавых ладоней. Возбуждающий, вызывающий легкий озноб… и безрассудное желание рискнуть.

Она задержалась у столика. Ее долгий взгляд мог бы растопить айсберг. Но не Валета. На дне его зрачков застыла вечная мерзлота под слоем голубовато-серой воды.

Вообще-то ей полагалось убедиться в том, что у него найдется чем заплатить. Если хозяин узнает, что она не сделала этого, он в кровь разобьет ей губы. Однако она чувствовала, что подобным вопросом заслужит лишь леденящее презрение незнакомца.

— Можно, я возьму это? — мягко попросила она и осторожно вынула папиросу из его пальцев.

Он равнодушно смотрел, как она добавила «травы» и провела кончиком языка по аккуратному косяку. Скручивание папирос было весьма интимным делом. Ему понравилось, как сделала это она…

* * *

Потом женщина принесла две кружки пива. Ее тянуло к его столику будто магнитом. Причина была не в деньгах, хотя у него наверняка водились деньги. Этот человек был из тех, которые приходят и уходят. А когда уходят, то идут дальше других. И щедро вознаграждают за любовь — деньгами или прощальным ударом под сердце. Наверное, это не больнее, чем страстный укус, — если нож хорошо заточен и рука тверда…

— Откуда ты? — спросила она, следя лишь за тем, чтобы в «Млыне» все были с выпивкой и не осталось недовольных. Хозяин не имел ничего против ее второй профессии. Более того, ему перепадала доля от ее доходов.

— Оттуда. — Валет ткнул большим пальцем себе за спину.

Она поняла, что расспрашивать о прошлом и будущем бесполезно.

— Хочешь еще чего-нибудь? — Она задала двусмысленный вопрос, поглаживая ладонями кружку с пивом — ласкающими движениями сверху вниз.

Он не ответил. Только скользнул по ней пренебрежительным взглядом, и официантке стало ясно: все, что этот парень захочет, он возьмет сам — немного позже. А насчет себя она уже решила, что не будет возражать.

Валет потянул очередной косяк. Он чуял легкую добычу, жертвенный душок. Рыбка попалась на удочку — и никуда не денется. Он использует эту шлюху на всю катушку, сожрет ее с потрохами. То, что останется, — никчемный мусор. Причина была в ней самой. Она — человек обочины. Ее судьба хромонога от рождения; ее путь — замкнутый круг.

Но пока официантка вела себя вполне уверенно. Она полагала, будто крепко подцепила его. Он не разубеждал ее. Сучки вроде этой бывали безнадежно слепыми и прозревали слишком поздно!

Бродяга только что заключил выгодную сделку. На ее «товар» еще никто не жаловался.

— Как тебя зовут? — Снова шепот. И снова озноб.

— Мария.

Он цинично ухмыльнулся. Почти все они называли себя Мариями — должно быть, лелеяли тайные мечты о непорочном зачатии…

— Ну, расскажи мне, Мария, кто в доме хозяин?

Этот вопрос она слышала неоднократно. У кого же спросить о скользких вещах, если не у глупой телки из бара? И еще две недели назад ответ на этот вопрос был прост, как правила детской игры «Царь горы». Хозяин — тот, кто залез выше; тот, кто сильнее; тот, кто умнее; тот, кто держит остальных в страхе; тот, кто продолжает жить, когда другие умирают за него. Хозяин — это принуждение и унижение, но также защита и относительный покой, оплаченный будущими услугами.

Теперь же многое изменилось. Новая сила, которая хозяйничала по ночам в Ине, не нуждалась в чужих услугах. Судя по всему, с нею было бессмысленно торговаться. Она отбирала жизнь и взамен не принимала ровным счетом ничего.

— Не вовремя ты появился, красавчик, — сказала Мария охрипшим голосом.

Она еще не догадывалась, до какой степени была права.

8. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

Подчиненные (таких было абсолютное большинство) обращались к нему «господин Председатель»; те, чьей тайной марионеткой он был со дня «избрания» на этот пост, называли его не иначе как «Жирняга». Он неоднократно ловил себя на том, что в мыслях тоже называет себя не по имени, а «Жирнягой». Его рожа была похожа на бледную студенистую луну, а необъятное тело колыхалось, словно желе, упакованное в слишком тесный костюм, и казалось, вот-вот расползется в сальную лужу.

Жирняга потел даже зимой, а сейчас, во время визита Заблуды, у него появились дополнительные причины, чтобы вспотеть обильно.

Гришка был не в духе. Под ничего не выражающим взглядом Гришкиных рыбьих глаз Председатель обмирал, как кролик. Начальник не ведал ни жалости, ни сострадания. А чего стоила одна эта фраза, произнесенная многозначительным шепотом: «Учти, Жирняга, мертвые не потеют!» После нее две новые липкие струйки стекли Жирняге в пах, и он почувствовал себя очень-очень неуютно в своем высоком кресле.

Он готов был сделать все что угодно, лишь бы Гришка оставил его в покое. Соображал он в присутствии Начальника плохо и не сразу понял, чего от него хотят. А когда наконец понял, то испугался еще сильнее. До сих пор ему не приходилось напрягать фантазию. Заблуда не любил фантазеров. Григорий любил наивных и послушных. Жирняга считал, что с возрастом приблизился к этому идеалу.

* * *

После ухода Начальника Председатель еще долго и беспомощно водил глазами по пустому кабинету. Ему не с кем было посоветоваться. У него не было даже «близнеца». Жирняга скрывал это, как скрывал бы отсутствие потенции, да и вряд ли кто-нибудь сумел бы внятно объяснить ему, что означает сия ущербность. У каждого был свой «близнец», и только у Жирняги не было.

Он подошел к стене, отодвинул фальшивую панель и уставился на шкафы с книгами и журналами. Председатель управы собирал их без разбору в течение многих лет, не жалея ни средств, ни усилий. Постепенно большая часть разгромленной городской библиотеки и частных собраний перекочевала к нему на полочки.

Здесь можно было найти все что угодно — от подшивок «Молодого коммуниста» до учебника по астрофизике и ежегодников с уфологическими отчетами. Жирняга думал, что сосредоточил в своем кабинете огромное количество разнообразнейших сведений, сгреб в аккуратную кучку всю человеческую мудрость и взобрался на нее сверху, став обладателем эксклюзивных прав на отдельные перлы и на целые философские системы.

Иногда эрудиция действительно обеспечивала ему преимущество над соотечественниками, которые не отличались особой любознательностью. Приятно чувствовать себя ходячей энциклопедией, чуть ли не последним мыслителем, угодившим по нелепой ошибке в варварское племя. Для никудышного стрелка и безнадежного урода это был единственный доступный способ потешить свое тщеславие — столь же огромное, как запасы жира в его теле. Случалось, он обнаруживал утешительные интеллектуальные «пилюли», роясь в бумажном хламе. Порой он искренне радовался, узнавая, что бывали времена и похуже, а кое-кому не повезло еще больше…

Но на сей раз абстрактная мудрость оказалась совершенно бесполезной. Ни в одной вонючей книжонке не было написано, как остаться живым, если на тебя рассердится Заблуда-младший.

Жирняга в сердцах задвинул панель на место и снова рухнул в кресло. Слабость в ногах не проходила… Он попытался задействовать собственное серое вещество. Толстяк долго сидел, подперев голову руками и ожидая, пока это самое вещество загустеет.

Пока Заблуда был в кабинете, Жирняга не рисковал. Интуиция безошибочно подсказывала ему, что блистать интеллектом и вообще как-либо выделываться — очень вредно для здоровья. С Гришкой эти номера не проходили. Гришка мог мгновенно, одним движением руки, лишить Председателя всего, чем тот втайне гордился. Например, мозга. При Начальнике Жирняга довольствовался ролью советника и… передвижного запоминающего устройства. Однако сейчас и с советами было туговато.

Вдруг Председатель тихо заскулил. Но не от жалости к себе, а от радости. Кажется, он нашел выход!..

Жирняга помассировал свой живот пухлыми пальчиками и ощутил зверский голод. Вот что значит пережить стресс!

Собачьи котлетки… Он вообразил их себе так живо, что во рту образовался избыток слюны. Жирняга мечтательно смежил веки… Котлетки плавали в жире на огромной сковородке и чем-то напоминали… гениталии Хобота, приготовленные заодно с банкиром.

Тьфу-ты, пропасть! Председатель выплюнул слюну, ставшую неаппетитной. Трудно было избавиться от наваждения, преследовавшего его уже несколько дней и ночей. Что же заключало в себе это наваждение? Страх? Да, конечно… но какой-то вялый, абстрактный. Несравнимый с тем страхом, который внушал Жирняге Начальник. Тревогу? С нею Жирняга свыкся и уже не замечал, как не замечал биения сердца. Надежду? Этой блажью Председатель управы вшивого города Ина не страдал. Тайну? Наибольшая тайна Жирняги находилась в его бездонном желудке…

Он захрустел припасенными в ящике стола бутербродами. Прежде всего нужно было утолить голод. Затем Жирняга позвонил в колокольчик, вызывая рассыльного, которого Гришка почему-то называл Чарликом. Малый и впрямь был какой-то подловатый, смотрел косо, словно норовил исподтишка укусить за ляжку, однако напрямую придраться было не к чему. Жирняга догадывался, кто будет плясать на его могиле и гадить под насыпью.

— Не дождетесь! — пробулькал он, обращаясь к двум бронзовым гномам, оставшимся от старого письменного набора.

Это была совершенно необоснованная бравада. Гномы уже пережили не один десяток Председателей и взирали в будущее со спокойным оптимизмом.

9. БЛЕДНЫЙ ВСАДНИК

Спустя тридцать шесть часов после появления в городе Валета на заброшенной дороге показался новый персонаж назревающей драмы.

Если бы священник увидел его из окна, то решил бы, что движение по северному тракту становится весьма оживленным. Но поп в это время уже засыпал, свернувшись калачиком на своей жесткой кровати (поза выдавала стремление защитить себя от враждебного окружения), и пытался отогнать дурные мысли. С мыслями у него получалось неплохо, чего не скажешь о снах.

Около полуночи священнику приснился темный всадник. Таинственный убийца. Дыра, бессовестно зияющая в небе. Зло в чистом виде. Еще одно несмываемое пятнышко на слепящей белизне Божьего замысла…

Между тем всадник был и наяву. В отличие от игрока он въезжал в город Ин под покровом темноты. Его вороной конь был на редкость уродливым, но сильным и выносливым животным. Длинный плащ почти полностью скрывал фигуру сгорбившегося в седле человека. Трудно было определить, хорошо ли странник вооружен, однако то, что он добрался до города, сохранив жизнь себе и жеребцу, говорило о многом.

Вороной был пущен медленным шагом. Казалось, он может поддерживать такой темп еще много часов, экономя силы. Всадник направлял его ногами.

Определить возраст человека было невозможно. Под длинным козырьком кепки виднелся бледный овал лица. Глубокие тени лежали в глазницах и ноздрях — будто отверстия в маске из папье-маше. Мягкое покачивание тела наводило на мысль о совершенной расслабленности. Пустота и безмыслие. Обманчивый покой, ложная безмятежность…

Всадник инстинктивно двигался тем же маршрутом, что и Валет. В этом проявлялось некое родство их душ, интуитивная близость. Один хорошо понимал другого — несмотря на то что они ни разу не встречались. Суть определяла поведение. Волк иногда может превращаться в овчарку, но никогда не станет вести себя, как баран…

Всадник проехал по окраине, застроенной унылыми хатами. Его не видели ни цирюльник, ни гробовщик. Только один из заторчавших «гашишинов» почерпнул вдохновение в своей мрачной «галлюцинации» и к полуночи разродился стишком «Жажда небытия».

В этот поздний час на улицах не осталось трезвых прохожих, а почти все окна были наглухо закрыты ставнями. Здешние кабаки не привлекли внимания незнакомца. Возле гостиницы «Олхозник» он спешился, вошел внутрь и переговорил с хозяином, сразу же определив, что купить старого мошенника даже легче, чем убить.

Человек в плаще предпочел заплатить за информацию. Он мог это себе позволить. Волчанский губернатор дал ему двести монет в качестве аванса за голову Валета — случай беспрецедентный. Но и клиент был исключительный. Охотник за головами знал, что эта охота станет венцом или концом его долгой карьеры — в зависимости от того, кто окажется расторопнее в решающий момент.

Стадо велико, просторы безграничны, однако волки рано или поздно находят друг друга.

По запаху.

По следу.

По трупам.

* * *

Он не стал устраивать засаду в «Олхознике». Это был бы примитивный и заведомо проигрышный ход. Темный всадник избрал для ночлега место почище и пороскошнее. Пансион «Лебединый пруд» отвечал его повышенным требованиям к комфорту. Здесь сохранились даже сортиры на втором этаже и действующая система подачи горячей воды.

Лебединый пруд оказался большой лужей, в которой орали лягушки. Зато исходные продукты для фирменного блюда всегда были под рукой. О лебедях не осталось и воспоминаний.

Хозяйка пансиона была крупногабаритной пятидесятилетней вдовой с плохим зрением, поэтому новый постоялец ее не напугал. Или напугал не сразу. Во всяком случае, он заплатил, не торгуясь, за двухкомнатный номер с видом на улицу с террасы гостиной и на городское кладбище из окна спальни. Кладбище было расположено в тенистом парке и заодно считалось удобным местом для летних любовных свиданий, во время которых сперма смешивалась с прахом…

Единственный слуга в пансионе совмещал функции конюха, повара и уборщика. Это был одноногий старик лет семидесяти, но видел он хорошо, и ему парень в плаще не понравился. Во-первых, на свету обнаружилось, что плащ постояльца продырявлен во многих местах и, значит, почти наверняка снят с трупа. Во-вторых, под просторным черным балахоном был надет бронежилет с надписями «ОМОН» на спине и «Да здравствует независимая Республика Припять!» на груди, джинсы «версаче» и ботинки с высокой шнуровкой — все подозрительно новое.

Однако не это заставило старого хрена вздрогнуть, когда он притащил в номер поднос с жареными лягушками. Он вошел, стуча своей деревяшкой, и остановился как вкопаный. Внушительный набор смертоносных железок, разложенных на столе, не произвел особого впечатления на того, кому отстрелили ногу очередью из шестиствольной авиационной пушки. А вот внешность у парня оказалась весьма своеобразной.

Он был абсолютно лыс, бледен, словно известковая стена, имел «птичье веко», а после того, как старик увидел на руках у незнакомца по два отстоящих пальца, его ужин попросился наружу.

Старик был не дурак и не вчера родился, поэтому понимал, что два больших пальца на одной руке — это удобно. Особенно при стрельбе из старых неавтоматических игрушек. Можно было поклясться, что парень стреляет быстро. Вероятно, так же быстро, как Начальник…

Ну а если быстрее? Что тогда?

На своем веку старик повидал всякое. Единственное, чего он еще не видел, — это мутанта, который управляет городом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ШАЛОСТИ ЧУЖИХ

10. «ТЫ ЧЕГО?»

И все-таки ей повезло в третий раз. Против ожидания чужеземец был с нею не груб и не холоден, а очень даже нежен и внимателен. Стоило ему оказаться в безопасности, как с него свалилась невидимая броня, без которой он чувствовал бы себя голым за пределами постели.

«Всем им не хватает любви — даже закоренелым убийцам», — думала Мария с легким злорадством и огромным торжеством. Этим проклятым миром все еще двигала «любовь» — страсть к обладанию, стремление к наслаждению, страх одиночества, неискоренимый в коллективных животных…

Корявое клеймо раба, которое она заметила на руке своего нового любовника, лишь добавило ему мужественности в ее глазах и парадоксальным образом превратилось в символ свободы. Значит, она не ошиблась в нем: он был одним из тех немногих, кому удалось переломить хребет судьбе.

Боже, как она хотела сделать то же самое! Для этого ей нужен был сильный человек, который повел бы ее за собой. Марии казалось, что такой наконец появился. Она с благодарностью принимала его горячее семя и нежно целовала шрамы на огрубевшей коже. Ее ласки были вполне искренними. Вряд ли он понимал, что когда-нибудь она могла бы умереть за него…

Валету было все равно, что она там думает. Он растягивал оплаченное удовольствие. С тщеславием у него было все в порядке — оно попросту отсутствовало. Как и множество других нелепых вещей, ненужных тому, кто всегда и повсюду бродит один…

Прекрасная выдалась ночь. Валету показалось, что он откопал бриллиант в куче дерьма. Воистину в городе Ине жили придурки, не способные оценить то, чем владели. Валет записался бы на прием к этой шлюхе на год вперед, если бы заглядывал так далеко в будущее. Но нет, он не думал даже о завтрашнем дне. Завтра могли убить его или шлюху — и какой тогда толк в дурацких ожиданиях? Он предпочитал брать свое сейчас. Это «сейчас» существовало обособленно; оно не имело отношения ни к прошлому, ни к будущему.

В перерывах между дыхательными и прочими упражнениями Валет оставался жестким прагматиком. Он выуживал скудную информацию с терпением рыбака, сидящего возле застойной лужи. Он фильтровал и сопоставлял то, что услышал от бармена в «Млыне», от Марии, от «Олхозника» и пьянчужки на улице, которого затем пришлось двинуть рукояткой пистолета по зубам… В результате Валет примерно представлял себе, при каких обстоятельствах следует «перейти на другую сторону» и почему, по мнению шлюхи, он «появился не вовремя». Другого он и не ожидал. Попадать в истории — такова была его судьба. Глупо сопротивляться судьбе…

Кобель, привязанный во дворе, взвился, загремел цепью и зашелся истошным лаем, как вражеский лаудшпрехер в период оккупации. Валет ждал, когда пса грохнут, чтобы приняться за работу. Без работы он подолгу не оставался.

Похоже, на сегодня «качели» закончились. Он не испытывал по этому поводу ни малейшего сожаления. Жизнь состояла из обрывков более или менее грязных наслаждений. Он даже не пытался залатать ими пустоту.

Его хлопушки лежали так, что он мог дотянуться до них рукой, не слезая с бабы, — одно из тех правил игры, которые не менялись при любых обстоятельствах. Дом Марии стоял на глухой окраине. На вмешательство людей Начальника рассчитывать не приходилось.

Что-то тяжелое бухнуло в дверь, едва не проломив толстенную доску.

— Открывай, сучье вымя! — заревел пьяный бас, и Валет бросил пушку. Наемники, которым платили за его голову, никогда не предупреждали о своих визитах. А с другими кандидатами в покойники он предпочел бы разобраться, не поднимая шума. Местное быдло обычно выглядит угрожающе, но на деле оказывается почти безопасным.

— Кто это? — спросил он, не прерывая фрикций. Обжатие стало плотным как никогда. Полный кайф!

(Сильно напуганная самочка — в этом было что-то чрезвычайно возбуждающее. Может быть, на Валета подействовала особая, тонкая, как струна, пронизывающая позвоночный столб снизу доверху, вибрация чужого ужаса? Или аромат смерти — сильнейший стимулятор на свете? Порой Валет понимал сексуальных маньяков…)

— Мирон, гнида, совсем достал, — ответила Мария, кусая губы. Неприятный спазм возник внизу живота. — Хочет трахнуть меня на халяву, конюх долбаный!..

— Убью, тварь! — бушевал снаружи Мирон, пытаясь высадить дверь. — Матку вырежу, блядища!..

Доски трещали. Кобель блевал слюной. Вскоре к нему присоединились все окрестные шавки.

Валет не выносил шума. Особенно собачьей брехни. Он встал и направился к запертой двери.

Сжавшись под рваной простыней, Мария следила за ним взглядом и пыталась понять, насколько он самонадеян, крут или безумен. Он даже не потрудился натянуть штаны, а она догадывалась, как чувствует себя голый человек в минуту опасности. Похоже, этот никак себя не чувствовал.

Был момент, когда она даже испугалась любовничка. Тот серым призраком скользил в полумраке. Стремительно и бесшумно. Инцидент с конюхом не повлиял на его эрекцию. В этом было что-то нечеловеческое. Мария не могла решить, хорошо или плохо, когда у парня СОВСЕМ НЕТ нервов. И что это будет означать для тех, кто навяжется к нему в попутчики…

Между тем Валет отодвинул засов и резко распахнул дверь. Опускавшийся со свистом топор врезался обухом в бревно над его головой.

Валет не шевельнулся, хотя отколовшаяся щепка царапнула по щеке. Он в упор смотрел на бухое быдло, которое шумно топталось на крыльце.

Быдло было одето в исподнюю рубаху и галифе, имело два метра росту, весило под семь пудов, активно трясло рыхлым мясом и распространяло ароматы самогона и лука, забивавшие неистребимый лошадиный дух.

Валету сразу стало ясно, с кем он имеет дело. Это был не его уровень. Поэтому он просто стоял и смотрел. Не мигая.

При виде голого мужика, да еще «на взводе», Мирон замычал, будто бешеный бык, и начал заносить топор, собираясь расколоть пополам гнилой кочан, торчавший на плечах чужака вместо головы. Но тут что-то пробилось сквозь пьяную пелену — может быть, осколок ужаса, воткнувшийся конюху прямо в сердце…

Он увидел два стеклянных зрачка. Абсолютно равнодушных… В них застыло непостижимое выражение. Вернее, отсутствие всякого выражения…

Мирон ощутил внезапную тяжесть в руках, слабость в пояснице.

Беспричинный страх. Это было за пределами его убогого мирка и даже пьяного бреда. Он понимал язык кулака, лома, кудрявого мата. Но голый ебарь ничего не говорил. И кулак у него был раза в два меньше, чем у Мирона. И все же конюх не сумел расколоть его кочан или хотя бы отрубить нагло вздыбившееся достоинство.

Змеиный взгляд незнакомца наводил на Мирона животную тоску. Вызывал желание шарахнуться прочь, в спасительную темноту…

Кобель уже не лаял, а хрипел, будто кто-то душил его цепью.

— Ты… чего? — тупо спросил Мирон, отступая на шаг. Поднятый топор заметно дрожал. У конюха пересохло в хлебальнике.

Глаза гадюки продолжали неотрывно смотреть на него. Хуже того — в узком черепе за ними скрывался непредсказуемый и безжалостный гадючий мозг…

До Мирона дошло, что его убьют. Через секунду, две или три — не важно. Убьют беззлобно. С полным безразличием. Без единой мысли. Без единого ЛИШНЕГО ощущения.

Конюх пробулькал что-то невнятное, бросил топор на землю и побежал.

Он бежал не разбирая дороги, дважды падал и трижды натыкался на плетни.

По необъяснимой причине он чувствовал себя счастливчиком. Этой ночью ему повезло: он видел костлявую и теперь точно знал, как та выглядит. Даже не разберешь, какого костлявая пола. Гадюка в мужском теле. Бледная тварь из сырой ямы, прячущаяся днем от солнца. Тварь, которая вполне могла «опустить» его, прежде чем убить. Ничего не скажешь — повезло!

11. СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ

Однако чуть позже он понял, что еще ничего не закончилось. Кто-то неотступно преследовал его. Порой Мирону казалось, что сзади доносятся зловещие звуки, похожие на шелест гигантских крыльев, но когда он в панике оглядывался, то не видел ничего, кроме непроницаемой темноты. Шелест отдалялся, затем снова приближался, будто обладатель крыльев играл с бегущим человечком. У Мирона и впрямь создалась иллюзия, что он может спастись, если найдет освещенное убежище с прочными стенами, — а зло, таившееся во мраке, отступит перед светом.

Он бежал по черной, как кротовая нора, улице и в отчаянии бросался на каждую калитку или дверь. Все они были крепко заперты; окна слепы; стук безответен; никто не ждал и не желал приютить ночного гостя. У конюха начали заплетаться ноги. Он дышал, как загнанная лошадь. Сил почти не осталось… А за спиной раздавался неописуемый звук, нежный хруст, будто из лопаток росли слишком тяжелые крылья, тянувшие куда-то вниз, в глубины страшного сна. Невидимая кошка продолжала играть с мышкой.

Когда Мирон уже решил, что это конец, к нему на несколько минут вернулось пьяное мужество. Он прислонился к стене, выставил перед собой огромные кулаки и приготовился врезать… Кому? Да кому угодно! Тому, кто под руку подвернется…

Он прижался затылком к холодной мраморной плите. Это немного освежило его мысли. Мирон узнал улицу, дом и вспомнил даже плиту, пересеченную трещиной по диагонали. Он частенько проходил мимо и равнодушно сплевывал, понимая, что это не то место, где наливают. На плите была выбита надпись «Городское отделение Союза писателей», но конюху сейчас было все равно. Он отмахивался от летающих призраков и медленно передвигался вдоль стены приставными шажками, пока не ввалился в неожиданно распахнувшуюся дверь.

Кто-то жалобно ойкнул. Оказалось, что конюх сшиб по инерции лысого хлюпика, дежурившего в прихожей. Хлюпик взвизгнул, упал на четвереньки и зашарил по полу в поисках окуляров. Ничего удивительного — окулярам в Ине цены не было, не говоря уже о контактных линзах.

Мирон поспешно захлопнул за собою дверь, запер ее на засов и облокотился на перила, чтобы отдышаться. Ему несказанно полегчало. Присутствие очкарика придавало интерьеру замызганной прихожей какой-то домашний и в высшей степени безопасный вид. Лестница была тускло освещена единственной свечкой.

Конюх осмелел и почувствовал себя хозяином положения. Интеллигент явно был ошарашен и напуган его вторжением. Это означало, что Мирон поймал хмырька на чем-то нехорошем. Оставалось лишь правильно воспользоваться ситуацией. Тут пахло возможностью поживиться.

— Эй! — обратился Мирон к жертве аборта. — Какого хрена ты тут делаешь?

Очкарик уже водрузил оправу на мозолистую переносицу и прицепил дужки к огромным ушам. Теперь он стал похож на очень умного кролика. И притом чем-то недовольного кролика. Мирону немедленно захотелось схватить его за хилую шейку и слегка придушить.

— Па-а-азвольте! — возмутился интеллигент противным писклявым голосом. — Что ВЫ тут…

— Заткни пасть! — скомандовал Мирон, после чего приблизил ухо к щели между дверью и косяком и прислушался. Слава богу, показалось! На улице стояла тишина. Конюх чуть не подумал — «гробовая» — и поежился. Воспоминание о кошмарном звуке и унижении, пережитом возле дома Марии, были еще совсем свежими. Возникала просто непреодолимая потребность в самоутверждении.

— Я тебя слушаю. — Мирон возобновил прерванную беседу и для большей доходчивости легонько ткнул очкарика в солнечное сплетение. Тот опять ойкнул и свернулся в замысловатую фигуру, как придавленный дождевой червяк. Мирон дал ему прийти в себя, затем встряхнул.

Лязгнув зубами, очкарик промямлил:

— Вышел покурить…

Мирон не оценил юмора. Это была неудачная шутка. Табаком тут и не пахло, бабой тоже, да и здоровья у интеллигента едва хватило бы на пару затяжек и одну предсмертную эрекцию. Все ясно — лопух стоял на шухере. Что ж, если они все здесь такие, эти «писатели»… Мирон придал мозгляку положение, отдаленно напоминавшее стойку «смирно», и стукнул головой об стену.

На этот раз очкарик беззвучно расстался с сознанием. Конюх положил его в темном углу и взобрался по лестнице на площадку, от которой начинался длинный широкий коридор, заставленный по обе стороны бронзовыми бюстами на массивных основаниях из серого камня. Судя по всему, бюсты копировали верхние (и лучшие) головные части высоколобых импотентов, перепачкавших при жизни горы писчей бумаги (и это в те времена, когда катастрофически не хватало даже туалетной!). Мирон питал к представителям этой породы стойкое отвращение и здоровое презрение — ко всем без исключения. Толку от них было меньше, чем от козлов. Козлы хотя бы делали козлят…

Конюха разобрало любопытство. В этом здании он очутился впервые. Отовсюду доносились какие-то шорохи и шепотки, но Мирон теперь не пугался — это шалили не привидения, а гораздо более плотные и вонючие существа.

Да, интересные дела тут творятся. Очаг культуры, мать ее! Происходят какие-то сборища — посреди ночи, за закрытыми ставнями и задернутыми шторами. Знает ли об этом Начальник? Мирон готов был поспорить на свой детородный орган в комплекте с подвесным хранилищем генофонда, что не знает. Вот и славненько! Это означало, что у конюха появился шанс отличиться. Повысить свой статус. Он вцепился в шанс зубами. Не убирать же всю жизнь лошадиное дерьмо!..

Он крался мимо бюстов к ближайшей двери и озирался по сторонам, стараясь не упустить ни малейшей детали. Он был увлечен своей новой ролью. Он хотел предоставить Начальнику исчерпывающую информацию.

Стены были увешаны табличками с бессмысленными, с точки зрения Мирона, заклинаниями типа «Знание — сила», «Красота спасет мир» или «Человек — это звучит гордо». Мирон скептически хмыкнул и нагнулся, пытаясь заглянуть в замочную скважину. Увидел он немного, но достаточно, чтобы сделать далеко идущие выводы.

В маленькой комнате собралось человек шесть. Судя по фрагментам верхней одежды, которые периодически возникали в поле зрения конюха, все эти люди были готовы сразу же разбежаться в случае опасности. Со своей неудобной позиции Мирон мог рассмотреть как следует только животы, руки и ягодицы. Остальное ему приходилось домысливать (почему-то он неизменно представлял себе лысых бородатых очкариков с женоподобными фигурами). Сквозь замочную скважину просачивался мерзкий запах. Это был запах напитка, который в Ине называли «кофэ». Разговаривали собравшиеся полушепотом, но Мирон отчетливо слышал слова каждого благодаря отличной акустике помещения.

Фамилии у некоторых «писателей» были странные: Кюхельбекер, Пестель, Оболенский, а одного даже называли Апостолом муравьев (или наоборот?). Немного позже Мирон догадался, что это подпольные клички.

Интелы трепались безостановочно и не очень внятно. Во всяком случае, простой парень Мирон понимал их с пятого на десятое. Обсуждалась какая-то «революционная ситуация». Кроме того, Пестель выражал озабоченность судьбой нацменьшинств и положением «деклассированных элементов». Кюхельбекер то и дело бросался цитатами из толстой книжки, проплывшей однажды мимо замочной скважины (от жадного внимания конюха не ускользнули золотистые буковки и цифирьки на корешке). Из всей болтовни Мирон запомнил лишь несколько слов — что-то о захвате вокзалов «в первую голову». Тут его осенило: он раскрыл заговор интеллигентов-импотентов!

Вот тебе и никчемные бумагомараки! Но как они собираются захватить вокзал? И чья голова — первая? Наверное, Начальника. Ого! Это уже тянуло на подрасстрельную статью. Мирон сильно сомневался, что хотя бы один из этих яйцеголовых трепачей может пойти дальше разговоров, составления планов, выдувания мыльных пузырей или незрелых игр в конспирацию. Он инстинктивно чуял: подавляющее большинство интелов — трусы, соглашатели, маменькины сынки или продажные индивидуалисты, которым всего дороже собственная шкура и которые всегда хотят остаться чистенькими, а потому дерьмо приходится разгребать кому-то другому (например, конюхам). Неясно, зачем им вообще понадобился вокзал, однако это уже было и не важно.

— Попались, чистоплюи! — злорадно прошептал Мирон в тишине коридора и направился к следующей двери — ковать железо, пока горячо.

При его комплекции двигаться бесшумно было не так-то просто. Доски пола ощутимо прогибались под стокилограммовой тушей. Он молился, чтоб они не заскрипели слишком громко. Сдуру даже какой-нибудь писатель мог пальнуть в него, а с перепугу — еще и попасть.

Путь длиной в шесть метров отнял у конюха пару минут, зато он увидел то, что запомнил на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, жить ему оставалось недолго.

* * *

На этот раз и замочная скважина, и комната оказались побольше. Вокруг старинного деревянного стола с кокетливо изогнутыми ножками сидели шесть баб, положив руки на доску, и чем-то торжественно занимались. Но уж точно не играли в карты и не пили «кофэ». Похоже, они крепко сцепились мизинцами.

Вначале Мирон грешным делом подумал, что это неизвестное ему сексуальное извращение. Физиономии у баб, сидевших лицом к двери, одержимо сияли — в точности как у девушек, приготовившихся потерять невинность (только вряд ли среди них была хоть одна девушка). Они выражали очевидное томление. Отличать возвышенную духовную жажду от вульгарной плотской потребности Мирона не научили.

Он даже присел на пол, чтобы получше все разглядеть. Ага… Вот они, писательские курочки! Сидят, скучают без своих петушков. А петушки, вместо того чтобы топтать курочек, озабочены реконструкцией курятника. Ну ничего, придет Начальник с топором — и наведет порядок. Петушков отправит в супчик, курочек — нести яички. Тем более что среди дамочек были довольно пухленькие и явно перезрелые. Сразу и не поймешь, красивые они или уродливые…

Он наблюдал за ними, иронически посмеивался про себя и облизывался, воображая, что было бы, если бы ему предоставился случай завалить их в конюшне. Ох они у него заверещали бы! Он им показал бы и корень зла, и цветочки жизни, и ягодки удовольствий!..

Мирон считал, что его желания вполне естественны. Одним подавай революцию, другим — проституцию. А кому-то — спиритические сеансы. Главное, вовремя стравить давление, чтобы котелок не взорвался и крышу не снесло. Таким образом, конюх был интуитивным фрейдистом, хотя и не подозревал об этом…

В отличие от господ писателей бабенки разговаривали мало, да и то на каком-то лающем языке. У этих была своя конспирация. Мирон застал их в редкий момент душевного единения. Одна как раз вопрошала о чем-то гнусавым голосом. А спустя несколько томительных секунд конюх заметил, что стол вертится!

Мирон испуганно икнул. Его голубые глаза, и так сидевшие навыкате, чуть не выкатились дальше пределов, установленных природой, и не выпали на пол. Стол совершил несколько оборотов вокруг вертикальной оси. Вслед за тем раздались глухие отрывистые звуки, будто скелет, замурованный в стене сотню лет назад, вдруг решил перекусить и застучал челюстями…

Эти звуки вернули Мирона туда, откуда он недавно воспарил в мечтах, — в ночь нескончаемого кошмара и мистического преследования.

— Мать моя женщина! — прохрипел он, когда ножки стола оторвались от пола. Стол начал раскачиваться, словно был подвешен на невидимых нитях.

Не похоже, что в этом участвовали чьи-то ляжки. Бабам полагалось визжать и обмирать, но ничего подобного не происходило. Они сидели, неподвижные и бледные, как напудренные куклы…

Тем временем амплитуда колебаний стола стала угрожающей. Слабые руки были уже не в состоянии воспрепятствовать этому движению. Даже Мирон, торчавший за дверью, почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля. Омерзительные мурашки совершили пробежку по его широкой спине. Однако заторможенные дурочки только таращили глаза и продолжали цепляться друг за дружку.

Конюха передернуло, будто он прикоснулся к чему-то, гнившему в сырой могиле. Знакомое ощущение — правда, на этот раз не было пустого невыносимого взгляда, а было ПРИСУТСТВИЕ немыслимой силы, которая пронизывала все вокруг, искажая материю и пространство. Предметы становились «мягкими», оплывали и теряли привычные очертания. У них вырастали конечности и щупальца. Шестипалая люстра ползла, пересекая потолок. В углах комнаты плясали «близнецы» — раздутые и багровые, будто раскалившиеся на сковородке. Из пепельницы высунулся палец с раздвоенным ногтем и двумя лишними суставами и погрозил кому-то. Портреты рыдали кровавыми слезами. Клюв, торчавший из горлышка кувшина, склевывал дохлых мух. На шторах высыпала сверкающая роса. Подсвечники неуклюже ковыляли по каминной полке, отталкиваясь когтистыми лапками. Доски пола с треском выгибались, будто кто-то пытался проникнуть в комнату снизу. Стены превращались в потоки черной дымящейся смолы, а смола выливалась в жуткие формы. Зловещие тени из другого мира упали на тускло освещенный пятачок, где дрожавшие от ужаса бабенки оставались прикованными к своим стульям неразрывными цепями глупости…

Пугающая трансформация заняла каких-нибудь пять-шесть секунд. Мирону они показались минутами. Стол развернуло так, что бедный конюх увидел текучий узор на поверхности дерева — непрерывно меняющийся и завораживающий. Потом, в какое-то нехорошее мгновение, разрозненные элементы потусторонней мозаики вдруг сложились в единое целое, и Мирон обмочился.

Он украдкой заглянул на адскую кухню кошмаров. Это его изрядно потрясло. Не будь он таким тупицей, это его убило бы…

Принятая предварительно доза пива наконец дала о себе знать. Мочевой пузырь конюха вмещал литра два. Но еще раньше, чем штаны успели пропитаться теплой жидкостью, стол взмыл под самый потолок. Он летел, издавая пронзительный свист и вращаясь так быстро, что ножки слились в размытое кольцо. «Люстра» попыталась схватить его, и стол совершил резкий маневр, а затем устремился вниз, чтобы срезать, пикируя, первую голову…

Вот этого конюх уже не видел. Он пятился от двери, забыв об осторожности и мечтая только выбраться отсюда живым. Ему казалось, что к паху привешен капкан с мягкими захватами, который понемногу выдавливает из него оставшуюся воду. Это было не очень больно, но опять-таки чрезвычайно унизительно для мужского достоинства.

Мирон не сдержался и заскулил, облегчая израненную душу. Странно, что его скулежа до сих пор никто не услышал. Во всяком случае, ни одного живого писателя в коридоре не было. Исключительно бюсты. Мирон бросился к лестнице, однако был вынужден остановиться, сделав всего лишь три шага. В очередной раз он почувствовал себя жестоко обманутым.

Чертов коридор — в нем было все дело! Дурацкая игра, но чья?! Это был уже не ТОТ коридор. Или НЕ СОВСЕМ ТОТ коридор. Кое-что изменилось. Вначале — самую малость. Затем изменения стали очевидными.

Бюсты, прежде стоявшие вдоль стен, теперь отодвигались от них, и проход быстро сужался. Раздавался непрерывный шорох, будто сотни мышей одновременно скребли когтями по дереву. Конюх отдал бы что угодно, лишь бы избежать встречи с бронзовыми истуканами на пути к лестнице, но с другой стороны коридор оканчивался тупиком, в котором не было даже окна. У Мирона не оставалось выбора. Ближайший болван выкатывался ему наперерез на своей тяжелой каменной подставке…

Конюх сорвался с места и побежал, продемонстрировав завидную стартовую скорость. Несмотря на шок и полное отсутствие мыслей, его восприятие жадно впитывало все детали происходящего, как свежая промокашка впитывает разлитые чернила. Он заметил, например, что надвигающаяся бронзовая рожа стала подвижной. Она ЖЕВАЛА. Между губами поблескивали металлические зубы. Бельма, затянутые зеленой патиной, поворачивались с тихим скрежетом, как шестеренки старых часов…

Мирон увернулся от первого монстра; едва не врезавшись головой в стену, обогнул второго и чудом избежал столкновения с двумя следующими. Окажись он между ними — и наверняка превратился бы в отбивную. Подставки с грохотом врезались друг в друга, посыпалась каменная крошка, а бюсты повалились на пол, проломив доски.

Бронзовые глотки издавали долгий разочарованный вой на одной ноте. Мирона этот сверхнизкий звук сводил с ума. Металлические зубы энергично стучали, как молоточки по наковальне. Конюх метался в полутьме и пытался пробиться к выходу, лавируя между бронзовыми уродами. Один из них, с литыми завитушками бакенбардов, многокилограммовой шевелюрой и сильно выдвинутыми вперед челюстями, укусил Мирона за плечо. Тот рванулся, оставив в зубах у чучела кусок своего мяса и клок рубашки.

Брызнула первая кровь. Боль обожгла, как электрический разряд. От нее потемнело в глазах и судорожно сократились мышцы…

Мирона спасло то, что он не рассуждал и не молился, а двигался. Игра называлась «Ну-ка, догони!». Если это и было наваждением, то оно не рассеялось, даже достигнув пика насыщенности.

* * *

…И вдруг коридор пыток закончился.

Резкий колеблющийся свет… Струя холодного воздуха… Ступеньки вместо жалобно визжащих досок…

В довершение всего конюх чуть было не сломал обе ноги. Он скатился по лестнице и промчался мимо очкарика, который уже пришел в себя и очумело вертел ушибленной головой. Вой, доносившийся сверху, не способствовал быстрому восстановлению интеллектуальной активности.

Мирон не помнил, как сбил с двери стальной засов. Снаружи конюха поджидала не менее враждебная тьма, но по крайней мере ему не угрожал ВИДИМЫЙ враг. И кто скажет, что было страшнее? Он не успел оценить, взвесить и сравнить глубину леденящего ужаса покинутости, испытанного им ДО и ПОСЛЕ того, как его занесло в проклятый дом.

Опять он бежал, будто безмозглая тварь, спасающаяся от лесного пожара. Мокрые штанины облепили ноги, однако это уже не имело значения. В ушах зло, по-разбойничьи свистел ветер. Пустая голова наполнялась погребальным звоном. Глаза слезились. Сопли, текущие из носа, попадали в рот… Целые кварталы промелькнули мимо — череда неузнаваемых жилищ, инопланетных пещер, муравьиных куч, заброшенных мавзолеев…

Постепенно все приняло привычный вид. Ничто не шелестело, не гудело, не стучало и не скреблось. Мирон снова поверил в свою счастливую звезду.

Он выскочил на перекресток. Справа падал свет из окон ганделика «Полная чарка». Все к лучшему. Мирон пришел к выводу, что после пережитого кошмара не мешало бы пропустить еще пару стаканчиков. И заодно сделать себе анестезию. Общую. Прокушенное плечо ныло нестерпимо. Рука распухла, но пальцы пока двигались. Может, этот бронзовый щелкунчик еще и заразный?! Вот смеху будет, когда кабацкая братва узнает! Лучше и не заикаться о том, что случилось — иначе заклюют. А ведьму посетить придется…

Он остановился и пошарил в карманах в поисках мелочи. Пусто. Если там что-то и было, то он все растерял во время своего панического бегства. «А, чтоб тебя!» — сказал Мирон в пространство и направился к двери кабака в надежде встретить кого-нибудь из приятелей.

Сделав всего лишь два шага, он споткнулся и упал. На сей раз ему не суждено было встать. Когда он попытался отжаться, кто-то наступил ему на шею. Мирон не успел возмутиться. Чужая нога вдавила его в грязь. Еще через секунду он почувствовал, что лезвие ножа воткнулось в горло сбоку.

Острый клинок, твердая рука, хорошо рассчитанное усилие… В результате русло кровостока наполнилось кровью. Мирон осознал, что дергаться не стоит, иначе ему вырежут гланды. Прямо тут и без наркоза. К этому моменту он уже окончательно протрезвел.

Раздался тихий свистящий голос, вызывающий почти такое же неприятное ощущение, как шнурки, продергиваемые сквозь уши. Голос спросил:

— Он один?

Мирон сразу догадался, о ком идет речь. Разговаривать ему было трудно. Языку стало тесно во рту. Поэтому конюх вытащил ладонь из грязи и показал два отставленных пальца. Вообще-то он не сумел разглядеть Марию в темной хате, но где еще могла быть эта потаскуха?!

Чужая рука схватила его за волосы и оторвала голову от земли. После этого Мирону перерезали горло — быстро, аккуратно и профессионально. Он не видел того, кто его убил. Костлявая так и осталась непостижимой и неузнанной.

12. «ОТДЫХАЙ, КРАСАВЧИК!»

Отправив быдло в загон, Валет запер дверь на засов и вернулся в уютную койку. Он продолжил прямо с того места, на котором его так невежливо прервали. Понадобилась всего пара минут, чтобы снова раскочегарить остывшую топку. Он подбросил немного угля. Поддал жару. А потом ему самому стало жарко.

* * *

К двум часам ночи Валет почувствовал себя опустошенным до крайности. Эта женщина с ее формами и талантами могла укачать троих таких, как он, и еще осталось бы кое-что для начинающих. Валет сел в кровати и принялся одеваться.

— Какого черта? — спросила Мария, закуривая. От нее редко уходили до утра.

— Время позднее. Мальчику пора бай-бай.

Она не обиделась. Ей и самой хотелось выспаться. Сегодня она уснет абсолютно трезвой — впервые за много-много дней. Бутыль с брагой нетронутая стояла под кроватью. Этот дерьмовый мир не так уж плох, если есть с кем разделить постель. И еще надежду.

Мария боялась спугнуть удачу, боялась поверить в нее до конца. В прошлом было столько грязи и разочарований… «Что ты будешь делать, глупая потаскушка, если ошиблась и на этот раз?» — сам собой возникал вопрос, на который лучше не отвечать. Ответ давно известен. Он становится особенно очевидным, когда висишь в петле между балкой под крышей сарая и земляным полом…

Она выпустила дым через ноздри и мягко улыбнулась. Ей отчаянно хотелось удержать этот сезон робкой внутренней оттепели, ускользавший, словно слишком ранняя весна. Мария понимала, что мужчина выжат досуха. Пусть уходит… до завтрашней ночи. И все-таки его поведение казалось ей странным.

А у Валета начал побаливать затылок. Он знал, что это означает. И торопился, хотя глаза слипались.

— Может, продолжим у меня? — спросил он вдруг, не веря тому, что слышит собственный голос. С каких пор его волновали чужие проблемы? Тем более проблемы шлюх, от которых обычно получаешь кратковременное удовольствие и целую кучу неприятностей — причем надолго?..

Она расхохоталась:

— Отдыхай, красавчик!..

Топая к двери, он еле переставлял ноги. Натруженный отросток побаливал, будто Валет невзначай засунул его в доильный аппарат.

Она смотрела ему вслед и думала: «Будь я проклята, если он не заберет меня отсюда! Но не в свой вонючий номер, а туда, куда все хотят попасть. Только я, идиотка, сама не понимаю, где это место… Да черт с ним! Я не упущу свой шанс. Другого раза уже не будет. Этот парень не вернется в город (Она даже догадывалась почему. Он натворит слишком много бед, чтобы иметь возможность вернуться. Он сжигает за собой ВСЕ мосты. Она чувствовала: с ним ей будет весело. И настоящее веселье начнется, когда заговорят его пистолеты)… Если я его потеряю, то потеряю навеки. Тогда мне конец. Неправда, что я на самом дне. Всегда есть куда падать… Я знаю, что такое тоска. Это моя лучшая подруга. Если я останусь здесь, то узнаю, что такое СМЕРТНАЯ тоска. А за ним — хоть в ад. Отвяжусь наконец. К черту осторожность! К черту благоразумие! Благоразумие — для тех, кому есть что терять. Мне нечего терять. Старость летит навстречу — беззубая рожа, морщинистое вымя, мертвая матка… Счастливчик, забери меня с собой в могилу!.. Держись за него, девочка! Держись обеими руками. И зубами, если сможешь. Только не укуси его! Пусть ему будет хорошо. Тогда и тебе будет хорошо. Глотнешь напоследок свежего воздуха (но перед смертью ведь не надышишься, дура!)… Не так уж важно, куда ты идешь; можно идти куда угодно, лишь бы нигде надолго не останавливаться…» Когда-то она слышала (должно быть, от своего умника-татуировщика) о морских тварях, которые обречены на вечное движение. Остановка означала для них смерть от удушья. В еще большей степени это относилось к людям.

С этими не свойственными удовлетворенным шлюхам мыслями она отходила ко сну, не завершив туалета. Беременность ей давно уже не грозила. И это даже к лучшему. Нельзя было вообразить себе ничего более уязвимого, чем розовый комочек, кричащий от голода и холода в бесконечной ночи.

Да, пожалуй, этот Начальник в небесах, о котором так любит разглагольствовать священник, иногда принимает правильные решения…

* * *

Кто-то коснулся ее волос. Она улыбнулась, не открывая глаз.

— Ты передумал, красавчик? — прошептала она, удивляясь тому, что до сих пор не услышала ни звука. И кобель молчал — вот что было страшнее всего.

Ей никто не ответил.

Она оцепенела.

Кто-то намотал ее волосы на огромную ладонь и потянул их вверх. Когда голова оторвалась от подушки, Марии стало больно. Это было грубоватое начало для очередной любовной игры…

Она открыла глаза и ойкнула. Вокруг была тьма, о которой говорят «хоть глаз выколи». Только теперь до Марии дошло, что она не чует даже мужского запаха. Тот, кто появился в ее спальне, не обладал запахом и не издавал ни малейшего шороха. Так что же случилось с этой проклятой собакой?!.

Между тем кто-то тянул Марию за волосы вверх, и вскоре ей пришлось стать на колени. Спазм перехватил горло; она не могла закричать. Ее острые ногти прорезали темноту, но не встретили на пути ничего более плотного, чем воздух. В одно ужасное мгновение она поняла, что это конец. Ее сердце оледенело и треснуло, как стеклянная колба…

Она еще жила, когда чудовищная боль огненным обручем охватила голову. Сквозь собственный вой Мария услышала хруст, с которым ее скальп отделился от черепа…

И она узнала, что такое смертная тоска.

13. «УБЕЙ ЕГО, РОДНОЙ!»

— Слушаю! — буркнул Штырек-Игорек и водрузил ноги в не очень чистых ботинках на стол Председателя городской управы.

Жирнягу передернуло. В углубления рифленых подошв набилась красноватая глина, которую он принял за высохшую кровь. Ему не нравился ни сам Штырек, ни его манеры, но Жирняга не знал более подходящей кандидатуры для того дельца, которое нужно было срочно провернуть.

Председатель понимал, почему Штырек обнаглел до крайности, — тот явно метил на освободившееся место помощника Начальника. Однако Жирняга понимал и то, что этого никогда не случится: Игорек был слишком умен для такой должности. А Гришка — далеко не дурак; поэтому Штырька можно было смело записывать в покойники. Скажем, на конец декабря, когда «проблема» будет окончательно улажена.

А пока этот малый все еще числился «служащим управы по особым поручениям» — проще говоря, подручным Жирняги и кем-то вроде телохранителя. Маленький рост, коварство и непомерные амбиции сделали из Штырька хорошо замаскированного психопата.

Поскольку о приобретении физической мощи и речи быть не могло, Штырек приложил все свое старание к огнестрельным игрушкам, уравнявшим возможности долговязых, недоношенных, одноруких, безногих и даже тех, у кого серое вещество не было обезображено ни единой извилиной. Быстро извлечь игрушку и точно выстрелить — вот и все, что требовалось для того, чтобы пристроиться в этой жизни на насесте повыше и оттуда гадить вниз на головы собратьев.

Штырек посвятил всего себя подобным упражнениям. В этом искусстве ему почти не было равных. «Почти» — потому что два или три человека в Ине все же превосходили его, и это служило для Штырька причиной непрерывной пытки путем пожирания собственных нервных клеток… Впрочем, сегодня у него был праздник — один из конкурентов отправился на тот свет.

«А ведь не скажешь, что псих, — думал Жирняга, разглядывая невзрачную рожу Игорька. — Только глазки что-то уж слишком блестят…» Тем лучше. Каков бы ни был исход, Председатель от этого только выиграет. А в случае чего все можно свалить на комплексы Штырька…

— Ноги! — буркнул Жирняга, спасая остатки своего уже почти неразличимого авторитета.

— Чего-о?.. — недовольно протянул Штырек.

— Убери ноги с моего стола, скотина! — заорал Жирняга, пьянея от собственной храбрости. И все же пушка на бедре у Штырька заставляла его колени мелко дрожать. — Ты пока еще работаешь на меня… — добавил он помягче.

Штырек нехорошо ухмыльнулся, однако ноги убрал.

— О Гнусе слыхал? — спросил Жирняга небрежно, словно это было последнее, что его интересовало.

Толстяк имел заслуженную репутацию опытного интригана. Он перечитал кучу старых книжонок по психологии и теории управления. Начальник ценил его эрудицию. Жирняга любил манипулировать окружающими. Иногда это получалось у него великолепно. Главное — дернуть марионетку за нужную веревочку. Но подобное развлечение относилось к числу смертельно опасных. Ошибешься — и запросто можешь очутиться на кладбище… Заветная веревочка была у каждого, даже у Начальника. Однако за нее Жирняга никогда не решился бы дернуть.

Всякая новая смерть открывала дорогу наверх тем, кто умел карабкаться по скользкому склону и работать локтями, сталкивая в пропасть конкурентов. Смерть Гнуса не являлась исключением и казалась к тому же совершенно необъяснимой. Не надо было напрягаться, чтобы понять, как сильно задевает Штырька эта тема.

Тот кивнул, выжидая, — не знал еще, куда дует ветер. Жирняга с удовольствием тянул паузу, пока Штырек не начал ерзать на стуле. Смешной малыш! Но опасный.

— Начальник склоняется к тому, что это кто-то из чужих. Или человек Ферзя.

— Ну и что? — спросил Штырек, изо всех сил стараясь выглядеть равнодушным. Он полагал, что это придает ему солидности.

— Ничего. Его люди уже ищут крайнего. Если ты поторопишься, у тебя появится шанс…

— Это Гришка так сказал?

— Я так сказал! Не забыл, где обнаружили потрох той шлюхи? В общем, найди виноватого, голубчик, и убей. Убей его, родной. И чем быстрее, тем лучше.

14. ДУРНОЙ ГЛАЗ

Ювелир Яков Фельдман сидел в своей лавке и полировал стеклянный глаз. Эта тонкая работа отвлекала его от горьких мыслей. Глаз неплохо смотрелся на побитом молью черном бархате и занимал на витрине почетное место между сверкающими серьгами в форме полумесяцев, вырезанными из компакт-диска, и тяжелыми бусами из нанизанных на толстую нитку треугольных минералокерамических резцов.

Глаз был небесно-голубым и, по мнению Якова, лучше всего подошел бы натуральной блондинке с ангельским личиком. Одно только плохо — поверхность стеклянного яблока периодически покрывалась мутным желтоватым налетом, который приходилось тщательно счищать. Да и одноглазой натуральной блондинки в обозримой округе Фельдман что-то не мог припомнить, хотя ему было под восемьдесят и припоминал он многое — часто даже против собственной воли. Например, жуткую майскую ночь шестидесятого года, когда во время погрома убили его жену и сына. Единственного сына… С тех пор Фельдман превратил свое сердце в сейф — холодный и непроницаемый. В этом сейфе хранились досье, заведенные на каждого жителя Ина, который участвовал в погроме. У Якова имелось небольшое утешение (если, конечно, в его случае можно говорить об утешении) — он пережил их всех. Только двое умерли без его помощи — раньше, чем он до них добрался. Это была тайна, хранившаяся в том же сейфе…

Когда глаз приобрел прежние блеск и прозрачность, ювелир положил его на маленькую черную подушечку и повернул зрачком к двери. «Берегись дурного глаза!» — предупредила Фельдмана одна старая карга, заглянувшая в лавку в поисках зубных протезов. Глупое суеверие, но слова старухи оставили след…

Проглотив малокалорийный завтрак, Яков взялся за обработку лезвия от безопасной бритвы с надписью «schick». Он убрал зазубрины, соскоблил пятна ржавчины и прикрепил лезвие к стальной цепочке. Шлюхам должно понравиться. Шлюхи любили все блестящее и опасное… Впрочем, Фельдман мог и ошибаться — в этом заключались непредсказуемость торговли и профессиональный риск.

Он почти завершил работу и даже повесил цепочку с лезвием на шею резиновой куклы, снабженной всеми атрибутами настоящей женщины. Кукла торчала в углу лавки и служила манекеном — предметом черной зависти других портных города Ина. Яков наотрез отказывался ее продавать, несмотря на весьма соблазнительные предложения. Злые языки поговаривали, что Фельдман использовал куклу не только в качестве манекена для демонстрации своих изделий. Но Якова давно не интересовали бабы. Это могли подтвердить все шлюхи, покупавшие у него в кредит и пытавшиеся любыми способами получить скидку. Тщетно — сейф оставался запертым наглухо.

(На самом деле ювелир считал, что наличие куклы придает лавке хоть какую-то индивидуальность. Это привлекало клиентов — особенно мужского пола. Хотя и проблем с «манекеном» было немало. К вечеру кукла теряла упругость, и старику приходилось дважды в день подкачивать воздух старым велосипедным насосом.)

Так вот, Фельдман почти закончил примерку, когда дверь лавки с грохотом распахнулась. На пороге возникла фигура, живо напомнившая Якову то, что он безуспешно пытался забыть, а именно, поганые старые денечки. Подобные дегенераты расхаживали тогда повсюду и везде чувствовали себя хозяевами. На них не находилось управы; они сами были и законом, и судьями, и палачами. Они бесцеремонно выбирали себе любую жертву. Им нравилось убивать. Они получали удовольствие, причиняя боль и страдания. Чем чудовищнее страдания, тем больше кайф… Они были хуже шакалов — изощренные в убийствах и все же бесконечно тупые твари, осквернявшие землю своим присутствием. Они будто появлялись на свет не из женского чрева, а из какой-то клоаки, неутомимо плодившей ублюдков.

Увидев одного из них, Яков Фельдман содрогнулся.

* * *

Валет набрел на ювелирную лавку совершенно случайно. Было около полудня. Он недавно сытно откушал в «Пивной шейке» и пребывал в относительно благодушном настроении. Применительно к Валету это означало, что он готов был простить многое потенциальным врагам и даже впал в легкую сентиментальность. Мария обслужила его по высшему разряду, а он считал, что хорошая работа нуждается в поощрении.

Ей-богу, смешные существа эти бабы! По опыту он знал — подавляющему большинству из них не все равно, что там болтается в ушах или на шее. Так почему бы не потешить дурочку? Может быть, это разогреет ее еще сильнее? Впрочем, сильнее вроде некуда…

Войдя в тесное помещение с низким потолком, Валет остановился и присвистнул. Даже он не ожидал увидеть в захудалой ювелирной лавчонке эротическую сцену: полностью одетого старикашку, обнимавшего молодую грудастую бабенку, на которой из одежды была только цепочка с бритвенным лезвием.

Когда глаза чуть привыкли к полумраку, Валет разглядел, что бабенка не дышит, хотя воздуху в ней хватало с избытком. Старичок вовсю работал руками. Грудь мертвой, симпатичной и внешне цветущей молодухи упруго вибрировала. Это придавало ситуации особую пикантность. А у дедушки вдобавок было хмурое лицо. Дедушке близкий контакт явно не доставлял удовольствия…

Валет мгновенно смекнул, что резиновое изделие в сложенном виде легко поместится в его походном рюкзаке и поможет скрасить одинокие многодневные переходы, а также долгие ночные стоянки. Притом оно (изделие) было лишено всех недостатков, присущих настоящим, живым бабам, — глупости, болтливости, прилипчивости и претензий на «чуйства». О Марии и своем первоначальном намерении он тут же забыл.

— Эй, мужик! — сказал Валет. — Я хочу купить это. — Он ткнул большим пальцем в куклу.

Никто не сумел бы догадаться, что игрок разговаривает своим самым дружелюбным тоном. От звуков его голоса мороз шел по спине. Было очень похоже, что в глотке у него сидит карлик-контрабасист и дергает корявыми пальцами за полусгнившие голосовые связки.

Сперва Яков Фельдман ничего не ответил. Он молча отступал, пока не оказался по другую сторону прилавка. Здесь он почувствовал себя гораздо увереннее — главным образом из-за близости заряженного крупнокалиберного обреза, с помощью которого можно было свалить лошадь выстрелом в корпус. Заодно ювелир обрел дар речи.

— Зачем тебе женская побрякушка, сынок? — спросил Фельдман почти ласково.

При слове «сынок» волна могильного холода обдала его внутренности. Лучше бы он этого не произносил! Старика передернуло во второй раз. Не иначе как сама судьба пожаловала сегодня в лавку, чтобы напомнить ему: ничто не проходит бесследно, а некоторые вещи действительно непоправимы…

Тем временем правая рука ювелира подбиралась к шейке приклада. Яков полагал, что это происходит совершенно незаметно для клиента. Однако он трагически ошибался.

— Ты не понял, мужик, — сказал Валет ОЧЕНЬ терпеливо (его благодушие еще не улетучилось окончательно; только глаза начали стекленеть, напоминая чем-то искусную подделку, лежавшую на витрине). — Я говорю про бабу. И вряд ли ты трахал мою мамашу. Так что не называй меня сынком.

Фельдман проглотил слюну, скопившуюся во рту. У слюны был мерзкий привкус железа. Или страха, который не только въелся во все поры тела, но, кажется, намертво впечатан в код ДНК.

— Это инвентарь, сынок, хотя навряд ли тебе известны такие слова. Не продается.

Валет понял, что сделка не состоится, намного раньше. Кое в чем он был догадлив до ужаса. Его терпение достигло градуса, за которым начинались чудеса стоицизма.

— Слушай, козел. Ты вполне обойдешься своей правой рукой. Иди тренируйся!.. Шлемил. — Валет добавил это словечко, зная только, что оно ругательное.

«Твой последний выход, старый дурак!» — успел подумать Фельдман без тени сожаления. У него вдруг появилась неоспоримая уверенность в том, что он подзадержался на этом свете. Он был жалким анахронизмом, живым ископаемым, обреченным на гибель. Не осталось никаких точек соприкосновения с дурацким и бесчеловечным миром, в котором заправляют скоты вроде этого «покупателя». Зачем жить, когда дерьмо победило? Он, Яков Фельдман, ничего не потеряет, кроме мучительных воспоминаний и тоски. Если и впрямь существует загробная жизнь, то где-нибудь его ждут жена и единственный сынок. Там, где нет старости и смерти, насилия и мерзости, им будет хорошо втроем. Так чего еще желать?

«Мести», — шепнул ему кто-то в самое ухо.

Фельдман был полностью согласен с бесплотным советчиком.

* * *

Для своих лет он двигался потрясающе быстро. О том, что сделает с ним мощная отдача, думать было некогда, да и поздновато. Прежде он репетировал только в условиях, далеких от реальности. Дважды его грабили, но до стрельбы дело ни разу не доходило — Фельдман был благоразумен. Вероятно, излишне благоразумен для человека, потерявшего все то, что действительно достойно любви и жалости? И об этом теперь тоже не стоило думать…

Он спустил курок с яростью, остывшей за сорок лет ожидания до точки замерзания.

Он стрелял не в конкретного человека. Он стрелял во все зловещие тени, слившиеся в одну; в призраков проклятого прошлого; во всех, кого ненавидел; во всех, зачеркнувших его жизнь и надежды. И еще… он надеялся увидеть перед смертью страх в глазах врага — хотя бы намек на то, что зло тоже уязвимо, что у зла — природа червя. Это послужило бы частичной компенсацией за перенесенные унижения…

Но он был наивной, дряхлой, полуголодной, надорвавшейся клячей, а враг был молод, силен, сыт и начисто лишен совести.

Поэтому Яков Фельдман опоздал.

* * *

Он вступил в схватку почти радостно. Но в определенный миг ювелир все-таки испытал нечеловеческий ужас. Хотел напугать ублюдка — и опозорился. Получив сильнейший удар в плечо, он пошатнулся и потерял из виду силуэт чужака. Его мутнеющий взгляд оказался прикованным к витрине.

Он заметил, что стеклянный глаз почему-то повернут не к двери, а в противоположную сторону. Дурной глаз «смотрел» прямо на него. Черный бездонный зрачок, окаймленный голубизной, поблескивал так загадочно и маняще, словно в его глубине таилась целая вселенная, непостижимым образом вывернутая наизнанку…

* * *

Валет ожидал чего-то в этом роде — с той самой секунды, когда старик попытался выиграть время и расстояние. Наличие обреза под прилавком тоже не было для игрока откровением. Он хотел только выяснить, чего стоит полудохлый червяк, из которого, судя по виду, сыпался песок. Или насколько далеко готов зайти этот мелкий пакостник. Сам Валет никогда никого не брал на понт. Разговоры и угрозы — это дешевка. Его основное правило было простым, как дверь: достал пушку — стреляй. И пистолет игрока возвращался в кобуру холодным крайне редко…

По правде говоря, дедушка оказался совсем неплох. Он дал бы фору многим молодым. Но не Валету.

Пушка появилась словно черт из табакерки. Впрочем, нет — гораздо быстрее. За неизмеримое мгновение до того, как ювелир нажал на спуск, Валет выстрелил ему в правое плечо. Он сделал это специально, чтобы старика развернуло, хотя мог бы сразу попасть тому в лоб.

Его не интересовала причина чужого безумия. И собственное поведение тоже не имело мотивов. Во всяком случае, Валет о них не подозревал.

Ответный выстрел все-таки состоялся, но к этому моменту ствол обреза оказался направленным в угол. Значит, старик не шутил. Тем лучше.

Вторая пистолетная пуля проломила переносицу Якова Фельдмана, изувечила мозг и ввергла его в хаос, лишенный боли, воспоминаний и ненависти.

* * *

Застрелив ювелира, Валет принялся расхаживать по лавке, изучая ее обстановку и содержимое. Времени у него было полно. Улица тихая, дверь толстая, жители запуганные. Непонятно, на что вообще рассчитывал старый неврастеник? Теперь этого уже никто никогда не узнает…

Из куклы со свистом выходил воздух. Ее шея оказалась пробита пулей, выпущенной из обреза. Дерганый дедушка был еще и глупым — испортил такую полезную вещь! Резиновая красотка съежилась, за несколько секунд превратилась в старуху и упала на пол. Валет увидел квадратную заплату на ее афедроне. Не осталось ничего исправного и целого; все плоды — даже самые свежие на вид — были с гнильцой…

Обрез его не заинтересовал — слишком заметная и тяжелая штука. Учитывая, что игрок собирался задержаться в городе еще на несколько дней, иметь при себе столь явную улику было бы идиотизмом. Пока мертвец валялся на полу с оружием в руках, действия клиента можно с натяжкой считать самообороной. Смешно, конечно, — но кто докажет обратное?

Валет подошел к застекленной витрине. Выяснилось, что в лавку он забрел не напрасно. Витрина пестрела разнообразным барахлом. Тут были нательные кресты, звезды Давида, кольца со светодиодами, серебряные и золотые контакты, запонки с костяными вставками, декоративные фиксы, амулеты из зубов и морских раковин, бигуди из пулеметных гильз, мельхиоровый портсигар с рельефным лошадиным профилем на крышке, подвески, которые когда-то использовались в качестве елочных игрушек, цепочки из канцелярских скрепок и шайб Гровера, ожерелье, усыпанное бутылочным стеклом, кулоны в виде знаков Зодиака, маникюрный набор, колье из фонендоскопа и даже небольшая корона из лобного оториноларингологического рефлектора.

Валет сгреб в чрезвычайно вместительный карман все, что могло представлять ценность за пределами этой мусорной ямы. Для поощрительного подарка своей бабе он выбрал серьги, отбрасывавшие радужные отблески. Предмет, из которого они были вырезаны, принадлежал какому-то Моисею. Во всяком случае, на одном из полумесяцев имелась четкая надпись: «Б. Моисеев». «Б», вероятно, означало «багаж». Или «балласт». Или «брухо» — колдун. Но это уже была версия, высосанная из пальца…

Валет положил серьги в другой карман, отдельно от остальных побрякушек, и взял в руки стеклянный глаз. Повертел его на ладони, прикидывая, сколько может стоить эта штуковина, и пришел к выводу, что она ничего не стоит. Он бросил глаз на пол и выстрелил по катящемуся шарику. Просто так, для тренировки. Пуля разнесла глаз на мельчайшие осколки.

Валет запер парадную дверь и вышел из лавки через черный ход. Если повезет, труп ювелира найдут не скоро.

15. РАБОТА С КЛИЕНТОМ

Вдова Тепличная была вынуждена признать, что мутант — вполне приличный постоялец. Тихий, вежливый и платежеспособный. Он не устраивал попоек, не дымил косяками, не палил из пистолетов в стены или в потолок и не водил к себе в номер местных проституток. Да и другие его потребности оказались весьма скромными — он питался всего лишь дважды в сутки, удовлетворяясь лягушками на завтрак и крысиным филе на ужин. Его жеребец, стоявший в конюшне, тоже не доставлял особых хлопот — к соседству кобылы одноногого вороной отнесся на удивление спокойно. И хотя старик поговаривал о том, что надо бы «шепнуть кое-кому про ентова урода», Тепличная не торопилась следовать совету. Наплыва туристов, жаждущих полюбоваться достопримечательностями города Ина и поселиться в пансионе «Лебединый пруд», что-то не предвиделось. Пусть у парня хоть по восемь пальцев на руках и двуствольный член на лбу — его деньги не пахнут, справедливо считала вдова, и не перестают от этого быть деньгами. Ей пришлось жестко побеседовать с одноногим и растолковать тому положение дел.

Таким образом она поставила старика перед простым вопросом: что лучше — быть выброшенным на улицу без выходного пособия или огорчить Заблуду-младшего?

Одноногий почти не колебался. Он знал ответ. Ответом были многочисленные могильные холмики без дат и эпитафий, на которые открывался живописный вид из задних окон пансиона. Те, кто огорчает Начальника, долго не живут.

* * *

Но даже вдова Тепличная удивилась бы, узнав о том, чем занимается необычный постоялец у себя в номере за запертой дверью и задернутыми шторами.

В промежутке между завтраком и ужином он ничего не делал. То есть вообще ничего. Раздетый догола, он стоял на коленях, опираясь на выставленные вперед жилистые руки и глядя в одну точку немигающими глазами. Чем-то эта поза напоминала стойку пойнтера, почуявшего дичь, однако мутант замирал не на секунды, а на долгие часы.

Это была странная, противоестественная неподвижность, почти анабиоз. Существо накапливало энергию. Какую и для чего — неизвестно. Его дыхание было крайне замедленным, а ток крови в отвратительно бледных конечностях — почти неощутимым. У шестипалого отсутствовали мужские гениталии, но он не был ни кастратом, ни женщиной. То, что находилось у него между ног, больше всего напоминало гибкий яйцеклад самки гигантского насекомого.

К вечеру урод вышел из ступора, и старый слуга, приковылявший в номер с едой на подносе, застал его уже одетым. Мутант сунул инвалиду чаевые, чего тот совершенно не ожидал, и молча съел свой ужин. Одноногий ни разу не слышал звуков его голоса (хозяйка уверяла, что у постояльца противный свистящий шепот). Мраморное лицо не выражало никаких эмоций. Либо парень был нелюбопытен, либо знал все, что ему нужно было знать. Второе — вряд ли. Ведь даже старик, безвыездно проживший в городе семьдесят лет, не понимал того, что происходило здесь теперь…

С наступлением ночи мутант погасил свечи. Судя по всему, он неплохо видел в темноте. Вдова решила, что он спит, а одноногий слуга в это время уже напился до чертиков в ближайшем кабаке. Парень достал из своего вещевого мешка саперную лопатку, надел продырявленный пулями плащ и вылез наружу через окно спальни.

Оставшись незамеченным, он обогнул пруд с черной водой, от которого тянуло зловонной сыростью, и оказался на городском кладбище. Здесь он пошатался среди надгробий, покрутил лысой головой, понюхал воздух и потрогал пальцами землю в разных местах. Было слишком холодно для любви, и только на одной из старых покосившихся скамеек спал какой-то забулдыга. Мутант не стал его убивать. Он выбрал уютный уголок, окруженный кустами, свежую детскую могилку и приступил к раскопкам.

Пока копал, он «думал». Этот процесс сильно отличался от того, что принято называть мышлением. У шестипалого не было мыслей в привычном смысле слова, и, как следствие, не было рефлексии. В его воображении возникали законченные «картины», причем каждая отражала тот или иной вариант развития событий. Картины обладали завидной полнотой. В отличие от подавляющего большинства двуногих парень в плаще мог выбрать предпочтительный вариант будущего.

Для начала охотник за головами осознавал, что соревноваться с Валетом в скорострельности бесполезно. Многие уже пытались, и где они теперь? Кормят червей… Мутант никогда не охотился наобум. С его точки зрения пуля была не самым надежным поражающим фактором. Слишком многое зависело от дурацких случайностей вроде степени влажности пороха или качества бронежилета. Он также не сомневался в том, что Валет не позволит приблизиться к себе ни одному живому существу с ножом, ядом и дурными намерениями. Шестипалый знал, что такое волчье чутье, и уважал противника, обладающего этим незаменимым качеством.

По целому ряду причин охотник за головами не собирался стрелять клиенту в спину или в затылок. Спина могла быть надежно защищена, а лицо должно было остаться узнаваемым, иначе сделка «голова — деньги» не состоится. Это не имело отношения к чести. Это имело прямое отношение к эффективности его грязной работы во имя будущего мира и торжества справедливости.

И что бы там ни думал одноногий, мутант никогда не прибегал к насилию, если можно было обойтись без насилия. Вокруг и так полным-полно людей, подверженных различным формам мазохизма и подсознательно желающих умереть…

Мутант выбрал другой способ охоты. Клиента следовало предварительно дезориентировать. Это была дьявольски тонкая работа — заставить намеченную жертву блуждать, потом вывести ее на узкую тропинку, ведущую прямиком к могиле, повернуть лицом к неизбежности выбора. И затем подтолкнуть. Лучше — чужими руками. Еще лучше — руками того, кого переполняет любовь к ближнему…

На эту удочку попадались даже самые искушенные. Иногда легкий завершающий толчок выглядел со стороны как помощь. Иногда — как долгожданная удача или опьяняющая победа. Словом, подарок, от которого почти невозможно отказаться.

Но что, если Валет откажется? У мутанта был рецепт и на этот случай.

У него были рецепты для законченных грешников, для неизлечимо больных и даже для святых…

Фокус на грани искусства. И куда надежнее пули! Бесплотное воздействие. Неотразимое проклятие под маской благотворительности. Влияние, не осознаваемое жертвой. Добровольное следование «судьбе», которая оказывается не чем иным, как навязанным извне маршрутом.

Вот кем он был на самом деле — этот бледный всадник, парень в плаще, пятнышко на слепящей белизне, неисправимый урод, — не охотником за головами, а водителем похоронного катафалка. Он редко убивал лично и делал это без всякого удовольствия. Необходимость убить свидетельствовала о плохой подготовке акции и бездарном манипулировании статистами. Это было вульгарно, небезопасно и не приносило особой пользы священному делу освобождения Республики… Его истинной задачей было доставить потенциальный труп к месту последнего успокоения. До сих пор он справлялся с этим блестяще.

…После полуночи мутант вернулся в номер тем же путем, которым вышел — через окно, — и принес с собой туго набитый мешок. С помощью нехитрой ворожбы и кладбищенских аксессуаров он соорудил «источник порчи», а потом занялся клонированием эмбрионов.

За стеклом роились неразличимые тени. «Близнецы» собрались возле пансиона, будто мотыльки, слетевшиеся к губительному огню. Шестипалый впускал их по одному.

Он предопределил ключевые события. Он выбрал тех, кто станет катализатором хаоса и смерти. Он подготовил фигуры для предстоящей игры. Он сделал первый ход в многоходовой комбинации. В его действиях была своя, чуждая человеческой морали, непостижимая и безжалостная логика. И если он играл за черных, то белые в конце концов неизбежно получали мат. Во всяком случае, так было в тех селениях, которые он уже посетил.

16. «НАКОЛИ ЕГО, ШТЫРЕК!»

После двух десятков партий на столе перед Валетом выросла внушительная гора свинцовых «таблеток», монет из цветного сплава, пистолетных патронов и «корабликов» — коробков с измельченными конопляными листьями. Ему определенно нравился город Ин и его простодушные обитатели. И все же Валет не расслаблялся, зорко следил за входной дверью, а пушка и так всегда была под рукой. Он отдавал себе отчет в том, что потревожил пока лишь самую мелкую рыбешку. Жизнь сделала его неплохим физиономистом.

Играли в задней комнате заведения «Хата карася», знаменитой своей прекрасной звукоизоляцией и легко отмывающимися обоями. Валет учел и это. Он сидел у стены, внимательно изучив ее на предмет наличия замаскированных отверстий. Он хорошо представлял себе, как удобнее всего падать со стула и сбить выстрелом подсвечник, — в случае, если кому-то не понравится его стиль игры.

Обстановочка была та еще. От множества плохо замытых пятен обои приобрели раздражающий багровый оттенок. Свечные фитили дымили, но на это уже давно никто не обращал внимания. Хата была натоплена так сильно, что просыпались мухи, а у большинства посетителей после второго стакана перед глазами плыли круги.

По одну сторону прямоугольного стола сидел Валет, по другую — очередная жертва его ловких пальцев и изворотливого ума. За спиной жертвы топталась возбужденная толпа сочувствующих. Изредка Валет выпускал пар, проигрывая по мелочам, но в целом у него был положительный и постоянно растущий баланс. Он курил папиросы с хорошей махоркой и знал, на что потратит деньги сегодня вечером. Пару дней он восстанавливал силы, выпивая по десятку сырых яиц в «Олхознике» и коктейлей «Бледная Параша» из самогона и сметаны в «Млыне». Теперь он чувствовал себя созревшим для нового постельного марафона, вот только Мария что-то давно не показывалась. «Должно быть, запой у девки», — решил Валет. Мнением хозяина «Млына» он не интересовался, но был осведомлен о том, что тот грозился «начистить бляди рыло»…

Время близилось к восьми вечера. За окнами было черно, как в отверстии отхожего места. Если смотреть сверху, конечно. Одураченные соперники Валета чувствовали себя оказавшимися внизу. Но ни один из этих деревенщин не представлял для него серьезной опасности. Поэтому появление более серьезного клиента он засек сразу.

Мужичок был невзрачен, плюгав и лысоват, однако что-то подсказывало Валету: начинается настоящая забава. Он увидел потертую кобуру и торчащую из нее рукоятку пистолета, которым часто пользовались.

Слабый ток, похожий на отголосок оргазма, прошел по его телу. Он ощутил полноту жизни, словно пасся на райском лужке, а не сидел в пропахшей махорочным дымом и потом душной комнате…

Когда очередь дошла до плюгавого, тот медленно опустился на стул, уставившись Валету в переносицу. Игрок безмятежно улыбался своим мыслям. Мысли были приятные.

— Наколи его, Штырек! — сказал кто-то с надеждой.

* * *

…Две партии они сыграли честно, в лобовую, присматриваясь друг к другу. Потом Штырек исполнил дешевый вольт, конечно, не ускользнувший от внимания Валета. Тот предпочел не поднимать шороха — пока. Он и сам неоднократно использовал подобную наколку против своих незамысловатых оппонентов, но теперь требовалось нечто более оригинальное.

До поры до времени обоюдные шалости оставались неразглашенными. Валет жаждал крупной игры, а Штырек — крупного скандала. Играли на очки с записью. Штырек черкал углем на доске; Валет доверял, но проверял. Когда подвернулся шанс, применил новинку. Потом еще раз. К большому разочарованию местных, вскоре чужак уже выигрывал более трехсот монет.

Лицо Штырька было непроницаемым. Зато по правой руке разливалось приятное тепло. Она двигалась, как угорь — плавно и стремительно, — прибирая взятки и складывая из карт могильный холмик надежд.

Валет щелкнул пальцами, подзывая полового, — он ставил выпивку всем присутствующим. Это был неплохой тактический ход, чтобы немного снять напряженность… Когда дверь открылась, из соседнего зала донеслось завывание гармошки и пьяных голосов. Там хором пели народную песню «Гоп-стоп» и стучали кружками.

В это мгновение Валет увидел в толпе знакомого дурачка. Тот пробирался к столу, не обращая внимания на сыпавшиеся со всех сторон тумаки, и смотрел на брошенные картинки с детским восхищением, как будто видел их первый раз в жизни…

Под светящимся взглядом недоумка было сыграно еще две партии. Валета не покидало необъяснимое ощущение, что каждый его вольт не остается незамеченным, и именно поэтому дурачок улыбается так радостно. Можно было только сожалеть, что они встретились снова в таком многолюдном месте.

Вдобавок Валету стало патологически везти. При каждой сдаче — «полтинник» в козырной масти, не говоря уже о «посторонке».

Без малейших усилий он довел выигрыш до тысячи. Учитывая габариты Штырька, у того просто не могло быть с собой такой суммы. Или ее свинцового эквивалента.

Закончив партию, Штырек спокойно положил на стол карты, подрисовал «колеса» на доске с записью, зевнул и сказал:

— Ты шулер, вор и дерьмо. Я тебя арестовываю. Хочешь что-нибудь возразить?

Все притихли. Валет тасовал колоду одной левой рукой. Спустя несколько секунд в верхней части колоды сосредоточилась пиковая масть от восьмерки до туза… В общем, Валет не возражал. У него были всего лишь две маленькие поправки.

— На тебе сидит муха, которая не ошибается, — сказал он. — Сначала рассчитайся.

И замер. Дурачок исчез, будто сквозь землю провалился. Возможно, залез под стол. В таком случае не повезло ни ему, ни Валету.

— Все слышали? — спросил Штырек у стоявших рядом. — Неподчинение городским властям, оскорбление представителя управы, сопротивление при аресте. До свидания, идиот!

Он гордился собой по праву. Он был быстр и великолепен. Он успел донести руку до кобуры и даже обхватить рукоятку пистолета пальцами.

Прогремел выстрел. Поначалу никто, кроме Валета, не понял, что произошло. Самым удивленным выглядел Штырек, но это потому, что пуля попала ему в живот и он перестал дышать. Стул был сколочен основательно и даже не покачнулся, когда тщедушного «представителя управы» отбросило на спинку.

Валет стрелял под столом, не шевельнув ни единой частью тела, за исключением указательного пальца правой руки. Когда он извлек руку из-под столешницы (медленно, чтобы успокоить самых нервных), в ней уже появилась дымящаяся папироса.

Левой он продолжал тасовать колоду. Его лицо осталось совершенно спокойным. Сердцебиение не участилось. И он не вспотел — в отличие от стоявших перед ним губошлепов.

Штырек выронил пушку, которую не донес до воображаемой линии, упиравшейся в фигуру Валета. Так он и сидел — почти живой, с приоткрытым ртом, словно собирался что-то сказать, — только взгляд становился все более отсутствующим…

— Продолжим, если не возражаете, — предложил Валет.

Желающих продолжить не обнаружилось. Дурачок пропал бесследно.

Валет сложил выигрыш в карман и вышел. Никто не посмел остановить человека, который только что отправил Штырька в самое дальнее из всех возможных путешествий.

17. «СКАЖИ, ЭТО ТО, ЧТО Я ДУМАЮ?»

Ведьма Полина Активная была так стара, что помнила времена, когда имела лицензию Министерства здравоохранения и готовила таблетки типа «любовный пыл» для первого демократически избранного Председателя городской управы, а также приторговывала «экстази» на рэйвовых тусовках в местном клубе. С тех пор прошла целая вечность. Ведьма также помнила (страшно подумать!) полное название города Ина, однако никому этого не сообщала — ей было не в кайф чувствовать себя живым ископаемым. Конечно, при случае она могла казаться и девушкой, но если душа устала и одряхлела, таскать юное тело совсем не так приятно, как полагают некоторые. Не говоря уже о менструациях — какая гадость, какое неудобство!..

Полина выглянула в окно и увидела священника, плетущегося в свою конуру. Откуда? О черт, сегодня же похороны!

Ведьма застыла. Маленький ледяной кулачок сжал сердце. Подержал так несколько секунд. Отпустил…

Оказывается, склероз существенно облегчает жизнь. Живи она с этим страхом постоянно, могла бы и не выдержать. Но забывчивость не освобождает от ответственности. Полина знала, что зло уже близко. Оно подкрадывалось к ней неотступно, как новое оледенение, и гудело в ночи, будто далекий поезд. Ведьма была чуть ли не единственным существом в Ине, которое чуяло его нечеловеческую природу. Убийцы, душители, потрошители — все они были лишь слепыми инструментами силы, блуждавшей от одного населенного острова к другому и вселявшейся в тех, кто мог и хотел впустить в себя ЭТО. Желающих было ужасающе много. А таинственная сила притворялась инстинктом… и собирала кровавый урожай.

…Неожиданно священник свернул к дому Активной. Полина ухмыльнулась зубастым ртом. Ее смешил этот человечек, не очень уверенно цеплявшийся за своего бога и все же бегавший к ней, как только заболит живот. Помимо всего прочего, ведьма хорошо разбиралась и в болезнях насоса, качающего кровь. Безошибочно ставила диагноз. С терапией было посложнее.

Она хлебнула жидкости, настоянной на мухах, — для профилактики простуды. Гнилой климат, гниющая плоть… Полина подумала, а не поизмываться ли всласть над священником, но когда тот появился на пороге, она поняла, что кто-то уже довел попа до ручки.

Священник мелко трясся — и не только от холода. С подола его рясы еще не осыпалась влажная могильная земля. В руке он держал истертую до дыр книгу, которую знал почти наизусть и брал с собой лишь для соблюдения ритуала. Таким образом, люди всегда могли убедиться в том, что он не начал нести отсебятину.

Священник подслеповато щурился, пытаясь разглядеть в полутьме Полину. Та напоминала ему жутковатого усохшего ангелочка с бледным личиком в ореоле парящих седых волос. Кроме того, он не мог быть уверенным в том, что этот образ сохранится надолго.

— Кто на этот раз? — спросила старушенция с лучезарной улыбкой. Ей доставляло некоторое смутное удовольствие регистрировать чужие смерти. Это превратилось в своего рода спорт. Исход игры предрешен, но весь интерес заключается в том, кто наберет больше очков. По очкам Полина Активная намного опережала всех остальных обитателей Ина. Строго говоря, она была недосягаема.

— Мария, — выдавил из себя священник.

— Какая?

— «Млын».

— А-а! Так ты молился за нее? Напрасно. На прием к Твоему она все равно не попадет.

Священнику явно было не до шуток и теологических споров. Он выглядел слегка пришибленным. И чем-то напоминал ребенка, которого привели лечиться от заикания.

— Страшно, — честно признался священник.

Ведьма расхохоталась. Ох священник, уморил! Ей было страшно последние лет пятьдесят…

— Ну, что там еще?

Священник протянул руку — не ту, в которой держал Библию, а другую, — и разжал кулак.

— Я сова, что ли? — проворчала Полина. — Ни черта не видно. Подойди ближе! Не бойся, ты не в моем вкусе.

Он сунул ей ладонь под самый нос.

Ведьма лукавила. Видела она великолепно. И сразу поняла, что лежало на ладони у священника. Это был кусочек человеческой кожи, с которого были сбриты волосы. На нем синела татуировка размером с монету, выполненная с удивительным тщанием.

Жук-скарабей. Ведьма видела такое изображение много раз, но всегда в одном и том же месте. И не думала, что когда-нибудь увидит его в руке священника. Впрочем, серой и горелым мясом пока не пахло. И священник страдал явно не от физической боли.

Ведьма еще больше сморщила свой и без того сморщенный носик.

— Где ты это взял?

— В гробу, — сказал священник и поперхнулся. — Это было приклеено… к ее черепу. Перед тем как закрыли крышку, я…

— А ко мне зачем пришел? — перебила ведьма.

— Я думал… Что это означает?

— Ты думал! Чистоплюй проклятый! Что ж ты не побежал в церковь спросить совета у Твоего? Побейся лбом об пол — авось поможет!..

— Да замолчишь ты, карга старая?! — взвизгнул священник. И тут же притих, опомнился. — Скажи, что мне с этим делать?

— Ничего. Забудь. Живи как жил. А не можешь — сходи в лабораторию.

Непростое слово «лаборатория» доконало священника, известного отнюдь не крепкими нервами. Он заметался, будто крыса, угодившая в крысоловку. Но в отличие от крысы у него пока еще был выход. Клочок чужой кожи жег ему руку, оставаясь холодным. Искушение было велико — почти столь же велико, как его страх.

— Скажи, — просипел он. — Это то, что я думаю? Значит, началось?

— Да, — сказала ведьма. — С тобой или без тебя, но началось.

18. ГОСТИ

Гнус отправился на кладбище днем позже. Жирняга знал это совершенно точно, потому что организовывал похороны за счет городской управы. Желающих проводить бывшего помощника Начальника в последний путь нашлось немного. За дрогами, переделанными из фургона с непонятной, но имевшей апокалиптический оттенок надписью по борту «Всегда кока-кола!», шли люди Заблуды и несколько мелких чинуш из управы и суда, которых отрядил Жирняга. Потом к процессии пристроился юродивый. Послали за священником. На кладбище тот проскулил заупокойную молитву. Жирняга стоял совсем близко от ямы и видел все.

В гробу Гнус выглядел на удивление неплохо — особенно если учесть, ЧТО с ним сделали. Некровизажист Зайцев поработал и за страх, и за совесть: Гнус казался просто прилегшим отдохнуть, причем ненадолго. Ни тени предсмертного ужаса не осталось на подкрашенном лице. Но взгляд Жирняги невольно цеплялся за впадину на левой стороне груди покойного — впадину, над которой провисала ткань рубашки.

Жирнягу вдруг заинтересовал вопрос: а куда, собственно, подевалось сердце, если его не вложили обратно? Кто его взял? Что с ним сталось? Может быть, его зарыли в землю? Бросили на съедение собакам? Высушили и растолкли в порошок? Вполне вероятно. Значит, ведьма?..

Обратившись мыслями к ведьме, Жирняга успокоился. Полина целиком попадала в категорию «привычное необъяснимое», что было гораздо лучше, чем явления из разряда «объяснимое непривычное».

А потом священнику вдруг стало плохо. До этого он был бледен, а тут прямо-таки позеленел, покачнулся и чуть было не повалился на гроб.

Жирняга улыбнулся. Гнусу определенно не везло. Мало того что вынули насос, так еще и облюют напоследок… Председателю городской управы показалось, что за спиной священника мелькнул юродивый: то ли дурачок схватил его за рясу, то ли, наоборот, подтолкнул к могиле.

Руки священника невольно шарили в гробу. Покойник зашевелился. Его голова сдвинулась набок, а рот слегка приоткрылся. Блеснул остекленевший глаз. Гнус подмигнул Жирняге. Толстяк чуть не хлопнулся в обморок…

Смеялись все, включая Начальника. Потом люди Заблуды оттащили незадачливого священника в сторону. Было ясно, что тот долго не протянет. С другой стороны, а на кой черт он вообще нужен?!

Гроб закрыли, опустили в яму, нагромоздили сверху кучу тяжелой сырой земли и воткнули в нее крест — по традиции, а не потому что Гнус был религиозен (по правде говоря, при жизни тот не имел даже понятия о всякой заоблачной хрени). В общем, зарыли основательно. Все это не было сном. Значит, сон, вероятно, снился Жирняге сейчас? И время было подходящее — около часу ночи…

* * *

Началось с того, что кто-то поскребся в окно его спальни. В последнее время Жирняга спал чутко. Он вскинулся на кровати и часто задышал. Позвать телохранителей не решился — те и так давно сделали из него посмешище… Луна прыгала в тучах, как рыба в волнах, и от того уродливые тени скользили за окном.

Затемнение… Снова этот звук… Да, вот именно: вжик-вжик по стеклу. Что-то твердое… Ветка? На пятьдесят шагов вокруг дома Председателя были вырублены даже кусты… Собака, лиса? Жирняга был не силен в зоологии. Мясо он предпочитал в виде котлеток… «Уволю дармоедов!» — подумал он о телохранителях.

Звук стал громче и настойчивее. Ничего не знавший о страусах Жирняга инстинктивно избрал страусиную тактику, спрятался под одеяло с головой и стал потеть. Пот был нехороший — холодный и липкий, как никогда… Звук проникал сквозь ватную преграду и вливался Жирняге в уши. Через минуту он чувствовал себя так, словно кто-то ковырял его барабанные перепонки ледяным инструментом.

Тихо повизгивая от страха, Жирняга вскочил и начал подкрадываться к окну сбоку. Скрип доски под ногой показался ему пронзительным. Председателю очень хотелось вопить благим матом, но под толстыми наслоениями жира пряталась страшно ранимая душонка, страдавшая от уязвленного самолюбия, и потому он сдерживал крик до последнего.

Жирняга на цыпочках добрался до того места, с которого была видна часть пустыря за окном. Луна утонула в тучах в очередной раз. Во тьме кто-то поскреб по стеклу, а Жирняге показалось — по его позвоночнику. Он икнул, булькнул и прилепился носом к холодному стеклу. Пятно конденсата быстро разрасталось, отделяя беднягу от кошмара, который еще даже не принял зримую форму.

Луна вынырнула из тучи, словно голова тонущего человека из воды. В ее сиянии Жирняга был бледнее своего застиранного белья. Он снова почувствовал, что в паху у него стало мокро. Две струйки потекли по бедрам. Только на сей раз это был не пот.

По ту сторону стекла стоял Гнус и скреб ножиком по стеклу. Небольшим таким ножиком — сантиметров двадцать длиной и с кишкодером. Помощник Начальника был раздет до пояса. В дыру на груди луна не заглядывала. Там все еще чернели комья сырой земли.

Гнус прошептал что-то своим перекошенным ртом. Жирняга не мог его слышать — но он прочел по губам.

— Хочешь похудеть? — спросил Гнус.

И ударил ножиком по стеклу.

* * *

Примерно в это же время на другом конце города в гостинице со странным названием «Олхозник» происходило вот что: изрядно поддавший Валет стоял посреди своего номера в легком недоумении и держал в руках женский парик. И хорошо, если парик, — с каждой секундой огорченный любовничек все больше убеждался в том, что предмет называется несколько иначе…

После небольшой заварушки в «Хате карася» Валет отправился на поиски банка. Назрела необходимость облегчить свои карманы. Он решил арендовать сейф на тот случай, если дела пойдут не хуже, чем минувшим вечером.

Первый Городской размещался в двухэтажном каменном здании с решетками на окнах. Перед фасадом торчала безголовая каменная баба — почему-то в шортах и почему-то с веслом. Во всем, что касалось подлинного искусства, Валет был парень темный.

Банк оказался закрыт по причине безвременной смерти владельца, но обменный пункт в пристройке работал. В амбразуре игрок увидел толстую невестку покойного Тряхлиса, одетую в тулуп, одуревшую от скуки и апатично возившую по ногтям ржавой пилочкой. Ее лицо и шея были густо усеяны бородавками. Она уставилась на нового клиента с тупой провинциальной подозрительностью.

Он обменял свинец на патроны и местные бумажные деньги, «похудев» сразу на несколько килограммов. Это было весьма кстати, учитывая его планы на сегодняшнюю ночь…

Пока толстушка взвешивала металл на весах, не внушавших доверия, Валет с равнодушным видом изучал запоры на двери служебного помещения. Должно быть, результаты осмотра его удовлетворили. Он даже угостил самокрутками двух охранников, заступивших на ночное дежурство, что случалось с ним крайне редко. Обычно он не делился куревом с теми, кого собирался убить.

В приподнятом настроении Валет завалился в «Млын», хватанул самогона и стал ждать Марию. Поскольку та не появлялась, игрок откровенно заскучал и велел хозяину послать за нею мальчишку. Хозяин уже делал это неоднократно (подавать-то было некому), но всякий раз мальчишка лишь целовал запертую дверь. Самое странное, что злобный кобель, стороживший хату Марии, тоже исчез.

В конце концов игрок вернулся в гостиницу в обществе какой-то худосочной Лизы, которую подобрал в подворотне. Любить эту жилистую кобылу было все равно что взбираться по стволу корявого дерева в поисках засохших плодов, и разочарованный Валет вытолкал ее взашей еще до полуночи. После этого он заснул сном человека с неправдоподобно чистой совестью.

Сон этот был одновременно безмятежным и чутким, спокойным и восприимчивым ко всему внешнему. Стоило подуть сквозняку — и Валету снилось, что он летит над морем, а вокруг ветер наполняет странные треугольные простыни. Потом он увидел среди волн чью-то голову — прямо по курсу… Баба. Голая, красивая и заранее благодарная. Оставалось только опустить руку и схватить тонущую за волосы. Но когда он сделал это, в руке у него оказался лишь намокший парик.

Что-то заскрежетало в морской глубине. Движением, доведенным до абсолютного автоматизма, Валет рванул пистолет из-под подушки. К тому времени, когда он разлепил глаза, ствол уже был направлен в сторону двери. Но дверь была заслонена семьюдесятью килограммами роскошной плоти. Валет узнал грудь Марии. В комнате пахло сырой землей.

Мария оперлась на кровать круглым коленом и присела на пятку. Валет посмотрел на ее голову и засмеялся. Она была лысой — и это еще мягко сказано. Он увидел рваную рану, опоясавшую голову, как экватор опоясывает глобус. И обнаружил, что действительно держит в руке ее волосы.

Женщина наклонялась к нему, сложив губы для поцелуя. Между губами судорожно извивался придавленный червяк.

Валет с облегчением опустил пушку.

— Иди к черту! — сказал он. — Я не сплю с лысыми бабами.

* * *

Двумя часами позже ведьма проснулась в своей постели от того, что кто-то нежно гладил ее по лицу. Ей снилось, что она — еще невинная девушка — бежит по залитому солнцем лугу к лесу и лес прозрачен, потому что прозрачен каждый лист, полупрозрачны даже стволы с зелеными венами внутри, — и она погружается в океан животворящего сока, и к ней возвращаются не только силы жить, но и исцелять других… Она видит эфирных существ, резвящихся в легких тенях и похожих на рои мельчайших сверкающих золотом насекомых; они странствуют вместе с корпускулами света и переносят жизнь от умирающих звезд к молодым… Лес принимает девушку в свои прохладные объятия, обволакивает шорохами, шепотами и шелестами, зыбкой музыкой воздуха… Мир… Свежесть… Чистота… Кровь становится сладким соком… Ведьма ощущает ласку выдоха из зеленых легких… Непобедимая жизнь пульсирует в каждой клетке… Она непрерывно ускользает от смерти… Полина закрывает глаза и представляет себе семена одуванчиков, переносимые во мраке холодным мертвым ветром… Такой же хаотический злой ветер толкал в спину людей, только их странствие было ужасающе кратким…

Воздух сгустился, превратился в плоть. Лес отодвинулся и исчез вдали, как остров, пропавший за горизонтом темной Вселенной… Полина открыла глаза. Дальнейшее происходило наяву.

Чьи-то пальцы гладили ее по щекам. Грязные пальцы. На них осталась кровь невинных жертв. Или ПОЧТИ невинных. С ногтей сыпался черный порошок. Темный силуэт громоздился на фоне окна.

Хобот! Что нужно этому уроду в ее спальне?! К тому же мертвому уроду — если верить фактам и аргументам… Потом Полина вспомнила свой сон. Подняла руку. Все стало ясно.

Рука казалась гладкой и белой в лунном свете; тонкие пальцы были прозрачными и хрупкими, как сосульки весной. Это была рука девушки. Глупая ирония полусна, от которой затем хочется рыдать. Одно из преображений, происходивших помимо ее воли. Инстинкт? Что это за создание, у которого ТАКИЕ инстинкты?.. Рыдание родилось где-то глубоко внутри, глубже самого сердца…

Рука Хобота опустилась ниже. Она была слишком велика для девической шеи. Полина слышала дыхание — но только свое. Зато чужой запах забивал все остальные. Тоже запах жизни, однако совершенно иной — судорожной, истеричной, притягательно-отвратительной, маниакально-депрессивной… В молодости Полина так и не смогла выбрать. Ее тянуло к свету и манило в темноту.

Значит, Хобот. Воплощение похоти. Местный сатир. Идейный борец против девственности. Истребитель «честных» жен. Неутомимый опрыскиватель-осеменитель… Ведьма была наслышана о его выдающемся достоинстве и когда-то проявляла интерес к этому предмету. Но теперь перед нею была всего лишь злая пародия на инкуба, двойная петля для неудовлетворенной части женского населения Ина, разочаровывающее пугало, которое на этот раз ошиблось дверью…

Ее рука протянулась в сторону и нащупала какой-то предмет, лежавший на резной прикроватной тумбочке. Полина всегда держала этот предмет поблизости — на всякий случай. Как выяснилось, не напрасно.

Когда она схватила и выставила его перед собой, предмет тускло заблестел. Это был длинный коричнево-желтый ноготь Существа, найденный ею в Черной Лаборатории, — настолько длинный, что его свернуло в спираль.

Ноготь прорезал спертый воздух, задевая и царапая грудь Хобота. Крови не было. Только еще сильнее запахло гнилью. Ведьма с упоением рисовала какие-то знаки на зыбком полотнище темноты…

Хобот отшатнулся. Ледяные пальцы задрожали и оторвались от ее дряхлеющей груди. Она видела, как ее рука, сжимавшая ноготь Существа, стремительно состарилась, покрылась морщинами, словно кто-то пропахал кожу невидимым плугом…

Хобот уходил.

Ведьма смеялась.

В ее смехе не было веселья.

* * *

Одноногий умер по пути к дому Начальника. Он сбежал из пансиона под утро, когда вдова Тепличная еще храпела на диване в офисе администратора. Предвкушая разговор с Гришкой, старик прикидывал, не будет ли слишком большой наглостью попросить у того мелкую должность в управе — в качестве награды за проявленную бдительность. Заблуда просто обязан войти в его положение. Как говорится, услуга за услугу. Одноногий метил на место ночного сторожа.

В сумерках хаты смахивали на рожи только что проблевавшихся пьяниц — такие же бесцветные, такие же унылые. Из труб еле-еле шел дым, будто чахоточные домовые пыхтели самокрутками в дымоходах. Глухой стук деревянной ноги был чуть ли не единственным звуком в ранний час. Потом заорали первые петухи. Флюгер над домом Жирняги уставился клювом на юг. Ветер обдирал с деревьев листья. Все было как всегда в эту пору года. За исключением смерти, приголубившей одноногого во внезапной тишине и темноте.

Он не успел даже понять, что умирает. Кто-то задул его короткую кривую свечку — или же ее погасил случайный сквозняк? Это знал наверняка только шестипалый. Причину смерти, пожалуй, могла бы определить и ведьма, но ведьме было не до того. Она встречала СВОЕГО гостя… Во всяком случае, на теле старика не осталось следов насилия.

Удачливый гробовщик Швыдкой заполучил еще одного клиента. Хозяйка пансиона Тепличная добросовестно и не скупясь проводила коллегу в последний путь.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВЕРХИ НЕ МОГУТ, НИЗЫ НЕ ХОТЯТ

19. ДЕНЬ ОТДОХНОВЕНИЯ

Один из добровольных холуев Начальника проследил за Валетом от «Хаты карася», и люди Заблуды пришли будить его на рассвете, когда сон якобы особенно сладок, а «близнецы» якобы путешествуют в астрале.

В данном случае это было недалеко от истины. «Близнец» Валета залетел в какое-то странное место. Здесь сидели ровными рядами тридцать маленьких человечков, а большая костлявая дама в коричневом платье, с прилизанными волосами и очками, безжалостно впившимися в красную переносицу, допрашивала одного такого лилипута возле исписанной мелом доски. Бедняга изнывал под пыткой.

Для Валета это было что-то новенькое. Он тоже не выучил урока и страдал от комплекса вины…

Дама подплывала к нему по проходу, как Большая Коричневая Неприятность, ее сверкающие очки превращались в дула двустволки, и вдруг она щелкнула Валета указкой по пальцам. Он вообразил себе соответствующую боль. Кто-то плюнул ему в глаза сгустком темноты…

* * *

Он проснулся с такой тяжестью в затылке, будто на самом деле получил удар, и к тому же по голове. Оказалось, что его правая рука придавлена подушкой, а указательный палец зажат между скобой пистолета и доской кровати. Этот самый ценный и нужный палец из пяти уже утратил чувствительность, а значит, не мог бы как следует приласкать спусковой крючок. Впрочем, с левой руки Валет стрелял не хуже, чем с правой.

«Близнец» не подвел его и на этот раз. Большая Коричневая Неприятность еще только приближалась, и на карту было поставлено кое-что посущественнее пальцев…

Сквозь окно вливался ручеек рассеянного мглистого света. Валет наслаждался им, пока позволяло время. Это вполне мог быть последний рассвет в его жизни.

Он свалился с кровати раньше, чем слетела с петель дверь, выбитая мощным ударом подкованного сапога. Еще не коснувшись лопатками пола, Валет уже палил из обоих стволов.

Заряд дроби взметнул облако перьев, в которое превратилась его подушка. Одна дробинка засела у него в плече. Было больно, но он катился дальше — к стене…

Человек, ворвавшийся в комнату первым, уже отплясал свое, вдоволь нажравшись свинца. Остальные оказались поумнее и предпочли стрелять из коридора.

Игрок вовремя заметил, как изменилась освещенность. Чей-то силуэт мелькнул за окном. Его можно было принять за громадную жирную летучую мышь, но у Валета было туговато с фантазией (он даже не задавал себе вопроса, кто именно устроил на него облаву)… Осколки стекла брызнули ему в лицо, словно огромная ладонь шлепнула по воде. Затарахтел автомат. Какого-то придурка-самоубийцу спустили с крыши на веревке, и теперь тот всаживал длинную очередь в кровать, разнося ее в щепки.

Валет подождал немного, а потом истратил на подвешенного остаток обоймы.

Наступила тишина. Был слышен только отрывистый лязг металла…

Игрок тоже воспользовался паузой, поменял обоймы и потрогал горячие стволы. Он ощущал приятное покалывание в затекшей правой кисти. В том, что его осадили всерьез, сомневаться не приходилось. Хорошо еще, что он спал одетым. Выскакивать наружу было рискованно до глупости. С другой стороны, дальше будет хуже. Да и жалко игрушек, лежавших под кроватью. Без них Валет как-то слабо представлял себе одинокий путь до следующего города. А когда он вспомнил о кассете с «Молчанием ягнят», то взвыл про себя, будто душа утратила надежду на спасение, а заодно и вечную жизнь.

Он попытался выглянуть в разбитое окно и чуть не лишился той части черепа, которая в плохую погоду прикрывала его мозг от дождя. Остервенело застучала крупнокалиберная «машинка», установленная во дворе, и с потолка посыпалась выкрошенная пулями известь. Образовалось облако мельчайшей серой пыли, дерущей глотку. По крайней мере Валет вовремя закрыл глаза.

Под шумок кто-то снова попытался влезть в комнату. Игрок стрелял по наитию. И снова попал. Человек застонал и рухнул на пол.

Именно в этот момент пулеметная очередь прервалась, и Валет услыхал удаляющийся топот маленьких ножек. В коридоре. Там, где должны были находиться по крайней мере трое. Он понял, что чертовщина началась без всякой прелюдии. Его «близнец» висел под самым потолком номера багровым сгустком и дергался, как повешенный, из-под которого только что вышибли табурет.

Валет ни разу в жизни не видел такого. Еще бы — это была агония…

Он сорвался с места.

Ему дали добраться до дробовика. Но когда он начал разворачиваться, то получил пулю в ягодицу. Его шансы смыться отсюда сразу же упали почти до нуля. Хорошо, что он не осознавал этого. И не допустил даже мимолетной слабости. Он просто извивался на полу, превозмогая боль, — и первый же из тех, кто подумал, что игроку крышка, схлопотал в грудь заряд дроби из левого ствола.

С огромным трудом Валет встал на ноги, вернее, на ОДНУ ногу и привалился к стене. Сейчас он находился в мертвой зоне — его не было видно ни из окна, ни из коридора. Неплохая позиция, если иметь гору патронов, запас еды и воды на месяц, а также верного напарника, чтобы спать по очереди. В противном случае это была всего лишь отсрочка приговора.

Он начал бесшумно и неловко красться вдоль стены к двери.

Неловко — так как ступать на правую ногу было все равно что всякий раз всаживать себе шило в задницу. Валета тошнило от собственных корявых движений. Он двигался, взламывая пространство, и потому ни о каком благоприятном исходе не могло быть и речи. Ему очень повезет, если удастся затаиться где-нибудь в темной дыре и дождаться ночи. Ночь — это была его стихия. Время крыс — четвероногих и двуногих…

Что-то стукнуло и покатилось по полу. Валет даже не посмотрел в ту сторону. Граната остановилась в ложбине между двумя досками.

Игрок понял, что в городе Ине жили не одни только олухи. Выходит, лучших людей он не увидел. И уже не увидит…

Он застыл. Остекленели его мышцы, нервы, мысли. Он оледенел настолько основательно, что, казалось, заморозил само время…

Но время ползло. Три, четыре, пять секунд…

Валет улыбнулся. С этой гранатой ИМ явно не повезло. И не похоже на то, что у них остался еще ящик. Значит, на него истратили последнюю и этим оказали ему немалое уважение. Но худшее было не позади, а впереди…

Валет совершенно точно знал, что за поворотом его поджидают три ЖИВЫХ человека. Скорее всего один наверху, а двое других — чуть ниже, на лестнице. Для стрелка с одним зарядом в правом стволе это оозначало практически непреодолимое препятствие. Запасные обоймы к пистолетам лежали на дразняще близком расстоянии от него — и все равно что на луне. Кровать уже мало чем напоминала ту деревянную конструкцию, на которой игрок мирно сопел в свои две дырки несколько минут назад. Одна ножка была расщеплена, и простреленное ложе перекосилось, придавив все его барахло…

Сцепив зубы, Валет утвердился на левой ноге. Находясь в этой позиции, он еще мог попытаться резко развернуться, если последует ответный залп…

Такими хреновыми его дела не были никогда. Кровь стекала по брезентовым штанам, а ему казалось, что по ногам ползают теплые липкие черви. Одна рука годилась только на то, чтобы поддерживать цевье дробовика. Плечо ныло, как будто кто-то медленно перепиливал кость колючей проволокой. На краю поля зрения возникла подозрительная рябь. Не тень «близнеца», а следствие значительной потери крови. Выбора не оставалось.

Он шагнул в коридор, словно в пропасть, готовый увидеть последнее созвездие в своей жизни — три вспышки в полутьме. Но знал, что и сам успеет выстрелить. На таком расстоянии был шанс задеть дробью всех троих, а одного так уж точно вогнать в гроб…

Его палец почти сделал свою работу. Валет не истратил заряд попусту лишь потому, что обладал стальными нервами.

На линии огня никого не было. Зато четыре трупа загромождали проход. Зрелище не для тех, кто недавно сытно позавтракал.

Валет слился со стеной. Увиденное надо было переварить. Лишь один мертвец был нафарширован дробью, выпущенной ранее из его ствола. Остальных убил кто-то другой. И, похоже, РУКАМИ. Растерзанные останки можно было убрать только совковой лопатой. Даже Валет не захотел бы встретиться один на один со своим неизвестным благодетелем…

Снизу донеслась какая-то возня. Получив неожиданный подарок в виде четырех пистолетов и семи полных обойм, игрок не преисполнился надежды и не пустил слюни в припадке жизнелюбия. Он начал спускаться по ступенькам, приволакивая одну ногу. В чудеса он не верил. Поэтому не испытывал и преждевременной радости.

* * *

Наступало воскресное утро. Днем отдохновения даже не пахло.

20. СЛЕПОЙ

Стрельба застала священника в церкви. Он готовился к службе, которая давно превратилась в фарс. Церковь посещали в основном те, кого он сам ненавидел за ханжество. Престарелые шлюхи и убийцы, ушедшие на покой, посмеивались, когда он толковал о возвышенном и печальном. К примеру, взять то место из Книги Иезекииля, где Господь якобы обрушивается с обличительной речью на народ Иерусалима. Священник особо любил смаковать тему наказаний за творимые беззакония и за то, что были отвергнуты постановления Господни. Часто он цитировал строки о том, как отцы будут есть сыновей и сыновья будут есть отцов своих. О гибели от язвы, голода и меча. О первородном грехе и вечном проклятии. Об утолении гнева и ярости Его… Священник извергал все это из себя, снимая стресс, и прекрасно понимал, что подобным текстом никого не испугаешь. Обитатели города Ина видели на своем веку и не такое.

Но вот наконец произошло нечто, заставившее их ужаснуться. Они столкнулись с новой, никем не описанной и неописуемой формой зла. Священник мог торжествовать. Древние пророчества сбывались. Чем еще было это неотвратимое преследование жертв, если не проявлением сверхъестественной воли, и чем еще были эти кошмарные смерти, если не карой за грехи?..

Тем не менее священник верил, что однажды все может перевернуться с ног на голову и в человеческих сердцах птенцы любви проклюнут скорлупу ненависти. Впервые за много лет он вдруг почувствовал, что роковой момент близок. Это открытие огорошило его. Теперь он не знал, что делать. Ему не с кем было посоветоваться, если не считать…

В церковь как раз входила ведьма Полина, насвистывая «Розовый фламинго» — любимую мелодию своей молодости. И ничего — иконы не кровоточили, свечи не гасли, молния не ударяла, пол не раскалился добела. Ведьму сопровождала Очень Богатая Персона — помещик Ферзь, которому принадлежали обширные земли к югу от Ина и добрая половина городских окраин. На церковном дворе стоял его «лендровер», запряженный шестеркой белых битюгов.

Лет пять тому назад ведьма избавила Ферзя от простатита — теперь это были, что называется, друзья до гроба. Вероятно, благодарность помещика была искренней (с тех пор его гарем из толстозадых крестьянок разросся в полтора раза), а ведьме, по-видимому, льстило покровительство столь могущественного человека. Кроме того, старушке было не вредно подумать и о защите — Ферзь негласно создал собственную полицию, которая прекрасно управлялась с его многочисленными рабами, батраками и просто сбродом, норовившим что-нибудь украсть.

С городскими властями Ферзь был вынужден «мирно сосуществовать».

И помещик, и хозяева Ина понимали, что война истощит обе стороны до уровня, на котором это самое сосуществование станет просто пещерным. Таким образом, они проявляли потрясающее благоразумие! Это не мешало их многолетнему соперничеству. Инстинкты самосохранения срабатывали безошибочно, пока не вмешался третий, неизвестный фактор. Помещик быстро сообразил, что из этого можно извлечь политическую выгоду. Поэтому в то воскресное утро безбожник Ферзь явился в церковь чуть ли не второй раз в жизни. Ну, первый был точно — когда его, еще младенца, окунали в крестильную купель…

Свиту помещика составляли туповатые, но крепкие деревенские парни, смотревшие на мир исключительно сквозь стволы своих дробовиков. Поэтому кругозор у них был соответствующий. Ферзь представлялся им недосягаемо гениальным интриганом и неминуемо занял бы место божества, если бы вдруг появилась такая вакансия. За пределами города культ личности ОБП был абсолютным.

Сейчас «мальчики» были насторожены и обступили шефа плотной группой. Не каждый день в Ине открывали пулеметный огонь, и далеко не каждый день перестрелка затягивалась на целых двадцать минут.

Ферзь задержался на ступенях церкви, прислушиваясь к отдаленной стрельбе, и улыбнулся своим мыслям. Это был грузный шестидесятилетний мужчина с рыхлым лицом и пухлыми кистями сластолюбца. А еще он обожал власть и комфорт. Ум в сочетании с маниакальной настойчивостью — это была адская смесь, не обещавшая пешкам обеих сторон ничего хорошего.

* * *

…Священник вошел в раж. Сегодня на него накатило вдохновение, очень похожее на помрачение рассудка. Душа раскачивалась на качелях — от праведного гнева к трусости. На секунду он испугался, что в него вселился тот же демон, которым был одержим бродяга с выжженными глазами. Потом демон овладел священником, поглотил, будто тьма ночи, и увлек за собой, как горный поток, а все сомнения исчезли.

Проповедуя, поп был не вполне оригинален. Кое-что он позаимствовал из чужого репертуара. Оказалось, что в подвалах его памяти хранится множество запретных вещей, попавших туда контрабандным путем. То, от чего благоразумные люди избавляются еще в ранней молодости. Так жить удобнее и безопаснее. И даже приятнее…

Дело в том, что Валет был не первым злополучным одиночкой, ставшим причиной большого переполоха. В Ине сохранилась улица, которую до сих пор называли Дорогой Слепого. Слепой появился на ней несколько лет назад (все делали вид, что забыли, когда именно это случилось). Он пришел с юга — с той стороны света, которая была ничем не лучше других. Возможно, из мест, жарких, как преисподняя, где души не гниют, а высыхают.

Судя по всему, он был странствующим проповедником, который так достал кого-то своими проповедями, что ему выжгли глаза. Но хорошо подвешенный язык почему-то не тронули (что поделаешь — у некоторых людей странное чувство юмора).

Для слепого бродяга неплохо ориентировался. Кое-кто поверил, что его и впрямь ведет Дух (хотя пахло от него экскрементами). Никак иначе объяснить его удивительно целеустремленное движение было нельзя. Во всяком случае, он добрался до города, и у него осталось достаточно сил, чтобы выплеснуть на местных недоумков свою бешеную ярость.

У него была борода до пояса и колтун на голове. В этих зарослях птицы могли бы вить гнезда. Но вместо птиц ползали насекомые… На костлявой фигуре болталось рваное платье из мешковины (это в середине марта!); вокруг талии был обернут металлический трос. Босые ноги кровоточили; ногти вылезли; зубы выпали; губы были покрыты язвами; на лбу вырезан крест; ужасные раны, в которые превратились пустые глазницы, облеплены мухами. Человек не отгонял их. Ему было не до того. Он потрясал огромными кулаками, насаженными на тонкие веточки запястий. И почти непрерывно орал. На звук его голоса сбежалась добрая половина горожан. Другая половина в это время вовсю предавалась пороку.

— Покайтесь, твари! — кричал слепой. — Ползайте на брюхе, молите о прощении, искупайте черный бабий грех! Опомнись, отрыжка Господня, оглянись на себя! Грязь — к грязи, прах — к праху, гниль — к гнилью, дерьмо — к дерьму! Забыли свое место, Евины ублюдки?! Хватит жевать в стойлах, двуногий скот! В каждом сидит сатана, и лучше бы вам жрать друг друга! На позор ты было создано, проклятое племя! Бельмо на глазу, плевок в зерцало небесное! Нет вам оправдания, вонючие сморчки, и нигде нет для вас слова правды!..

Даже священник пришел взглянуть на конкурента. Ничего не скажешь, тот был куда более убедителен. По понятным причинам он трепался без бумажки (такое удавалось иногда умнику Жирняге, но председатель управы не мог как следует завести народ). А чего стоил один только типаж! Да и актером слепой был гениальным. В сочетании с громоподобным голосом жуткая рожа производила впечатляющий эффект. Под влиянием его пламенных речей часть паствы действительно ощутила свое полное ничтожество; одним немедленно захотелось пасть еще ниже, а другим — наклюкаться с горя.

Кроме того, слепой, несомненно, обладал врожденным магнетизмом. Вскоре к нему присоединились человек пятнадцать, охваченных психозом, царапавших себя ногтями и выдиравших друг другу волосы в спровоцированном бродягой припадке садомазохизма. Некоторые, наоборот, обиделись на обличителя общественных язв и бросали в того чем попало, а кое-кто и поплевывал с верхних этажей. Печален удел правдоискателей! Никому не нравится, когда его обзывают дерьмом, даже если так оно и есть. И ничего тут не поправишь…

Обрастая по пути прилипалами, слепой добрался до самых злачных мест.

На его беду в этот вечер Начальник кутил в «Петухе» со всей свитой — и кутил так, что с девок трусы спадали. Заблуда отмечал свой двадцатипятилетний юбилей.

Перед входом в кабак детишки плебса играли в «корову». На специально сооруженном ко дню торжеств ринге клейменые качки из спортклуба «Три богатыря» тузили друг друга и валялись в грязи, развлекая возбужденный электорат. На заднем дворе пылали костры и раздавалась беспорядочная стрельба. Жарилась насаженная на вертел огромная кабанья туша — подарок юбиляру от Ферзя, точнее, один из подарков. Тут же пьяные охранники палили из пистолетов по пустым бутылкам.

В самом «Петухе» было жарко, как в протопленной бане. Брага и пиво лились рекой. Бабки хором визжали «Улетай!». В табачном дыму плавали угорелые рожи с выпученными глазами. Голые шлюхи плясали на столах и ползали под столами, обслуживая почетных гостей. (Даже священнику казалось, что жизнь тогда была не в пример веселее нынешней. Многие весельчаки с тех пор перекочевали на кладбище, а шлюхи состарились и потеряли всякую привлекательность.)

В сопровождении толпы бичуемых кретинов слепой ворвался в кабак (охрана приняла его за специально нанятого Гришкой ряженого) и попытался испортить праздник. Он пробился к стойке и сбросил на пол гору пивных кружек. Его пророческий рев перекрыл даже релаксационную музыку, исполняемую при помощи кастрюль, баяна с дырявым мехом и стиральной доски.

— Вот оно, гнездо блуда! — завопил странник. — Рассадник заразы! Сатанинская клоака! Трепещи, отребье, ибо близится расплата! Ах вы, свиньи, объевшиеся белены, похотливые обезьяны, пожиратели кала, растленные тупицы! Пляшете на трупах, не ведая, что настает последний час разврата! Скоро, скоро грядет возмездие! Вырвите свои языки, пониже спины лижущие; выколите глаза, на позор взирающие; отрубите руки, жаждущие касаний! Иди за мной, очнувшийся! Убей плоть червивую; истреби красоту искушающую; зашей пасть ненасытную! Сжигай добро свое, неправедно нажитое, на дно тянущее! Пусть костры запылают на дорогах, и самкам выжгут срамные места, и демоны похоти обратятся в дым, и нагие пойдем по миру! В скитаниях обретете милость, очистите души, вернетесь в грязь, из которой вышли; и не будет над вами никакого пса двуногого и двуличного!..

— Эй, придурок! — раздался спокойный голос Начальника. — Побереги дыхание. У нас уже есть один такой. Двое — это чересчур много. Мой бюджет не выдержит. Так что катись отсюда, убогий! Жалко тратить на тебя патрон.

— А-а, Ирод! — сказал слепой, понизив голос. Он раздувал ноздри, словно различал людей по запаху, и перешел на зловещий шепот. — По-прежнему истребляешь младенцев? Бесполезно! Твоя смерть придет извне. Я уже вижу ее. Она черная, обугленная, как твоя душа, и мертвее ее только камни и кости. Она сидит внутри чужого человека. Он бродит далеко на севере и еще недостаточно мертв…

Позже присутствовавшие в кабаке сошлись на том, что говорить о смерти в разгар кутежа было со стороны слепого по меньшей мере неделикатно. Всему свое время. (Кроме того, бродяга не на шутку испортил воздух в помещении.) Но у Заблуды-младшего тоже обнаружилось здоровое чувство юмора и железные контраргументы. Он достал свои красивые, опасно сверкавшие игрушки и вставил оба ствола в пустые глазницы слепого. Тот сразу перестал пророчествовать. Блестящие зеленые мухи роились вокруг пистолетов.

— Что ты теперь видишь? — спросил Гришка в наступившей гробовой тишине. — Как насчет света в конце туннеля?

Проповедник пожевал губами, потом издал злорадный смешок.

— Я вижу, как Он уничтожит эту выгребную яму и передавит помойных паразитов. Все вы прокляты, грешники, и гореть вам в аду! Всех поразят сифилис, лучевая болезнь, проказа, гангрена — и будете собирать члены свои отпадающие, но ничто не прирастет, ибо вы обречены терять! Изойдете кровавым поносом и потонете в гное, потому что Он наполнит трупами колодцы и реки, и будете хлебать нечистое и не напьетесь, будете умываться менструальной кровью и не отмоетесь, будете жрать опарышей и не насытитесь, будете обливаться помоями и разносить мерзость! Случится чудо в омертвелых матках, и бляди ваши снова смогут рожать, но будут корчиться в нескончаемых муках, извергая дикобразов и рогатых змей!..

— Кстати о блядях, — перебил его Начальник с ледяной улыбочкой и подал знак своим помощникам.

(Несмотря на молодость, Гришка уже выработал свой стиль управления.

Его стиль заключался в том, чтобы не быть голословным. Он знал, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Ничто так не убеждает, как наглядный пример.)

Люди Начальника подвели к проповеднику местную потаскушку. Слепого никто не держал, тем не менее стволы будто вросли в глазницы.

— Развлеки нашего гостя! — приказал Гришка, и шлюха с рвением принялась за дело. Вначале она возбуждала слепого руками, а затем и губами.

— Уйди, блудница вавилонская!!! — орал тот. — Сгинь, отродье сатанинское! Отпусти, сука, чтоб тебя муравьи съели! Сдохни, собака бесстыжая, выменем потрясающая!..

Однако после непродолжительных стараний шлюшонки стало ясно, что слепой не вполне владеет своим нижним телом. Скандал превратился в грандиозную потеху. В «Петухе» ржали так, что чуть не рухнула крыша. Тут же делались ставки на то, сколько слепой продержится, и кое-кто неплохо заработал.

Проповедник извергся через минуту.

— Ты не сдал вступительного экзамена, — заметил Гришка. — А насчет патрона я передумал.

— Дайте нож, вражьи слуги! — ревел слепой. — Отсеку орган, предавший меня! Смейтесь, шуты, над слабостью плоти! Лакайте, шакалы, кровь праведника!.. Нож мне! Нож!..

— Поздно! — отрезал Начальник. — Расскажешь Ему, что ты видел.

И выстрелил из обеих пушек.

21. РОТ НА ЦЕРКОВНОЙ СТЕНЕ

Для священника урок не прошел даром. В ту пору он был еще юн и весьма впечатлителен. Он крепко усвоил две вещи. Первое: голая правда нужна только самоубийцам, чтобы совершить с нею последний сладостный половой акт — и умереть. Второе: обыватель любит все выходящее за рамки обыденности, но не слишком далеко — в самый раз, чтобы успеть вернуться, когда отпустит тоска. И еще поп начал догадываться, что изменения обычно происходят к худшему, а истинные новости бывают только плохими. Шуты и тронутые всегда в большом почете и в большой цене, пока не забывают свое место…

Надо же — тогда священнику казалось, что он никогда не повторит чужой ошибки. Доказательства ошибки были налицо, то есть на лице у бродяги. Но вот внутри что-то треснуло, порвалось, разбилось вдребезги, не выдержав напряжения; предохранитель сгорел; ограничитель сломался; ангел-хранитель ушел в декретный отпуск (еще один повод крикнуть: «Измена!») — и священника понесло под уклон. Чем дальше, тем труднее было остановиться. Он возомнил, что не все еще сказано до него.

Впервые за много месяцев он повысил голос. Он почти кричал о черных неотмытых грехах, извечном человеческом паскудстве и близкой смерти. Его проповедь сплеталась со звуками перестрелки. Он вспомянул Хобота, Ряхлиса, Гнуса и шлюх, умерщвленных зверским образом. Похоть, жадность, прелюбодеяние, гордыня… И так далее. Полный перечень. Затем список пыток и наказаний по Иезекиилю. Кое-что священник добавил от себя. Получилось неплохо. Он и сам не знал, что в нем есть ЭТО: изощренная, яростная и мстительная фантазия, подвергающая всем перечисленным карам живую плоть…

Старухи, украдкой щелкавшие семечки, замерли с шелухой на губах.

На рожах «добропорядочных» горожан застыли гримасы отвращения, будто поп вывернулся наизнанку и предоставил им рассматривать свои разлагающиеся внутренности. Какая непристойность! Какая вопиющая бестактность — напоминать людям об их слабостях, шалостях, пороках! Похоже, праведник все же свихнулся от длительного воздержания…

Ферзь и ведьма стояли в тени за колонной, и их лиц не было видно.

Когда священник закончил, помещик выдвинулся в проход, расставил ноги, утвердился, как бык среди овец, и захлопал в ладоши. Священник сразу почувствовал себя жалким шутом в дурацком балагане и к тому же выступившим не вовремя.

Толпа прихожан с облегчением повалила из церкви — тихо грешить дальше, коптить небо, плевать в чужие колодцы, гадить друг другу на голову, пачкать постели и землю. При этом все аккуратно протискивались мимо Ферзя, чтобы, не дай бог, его не задеть. Тот не обращал на них внимания.

Под гулкими сводами остались трое. Священник ощущал себя побитой собакой. Воля вытекала из него, как дерьмо при поносе. Ферзь сверлил его ироничным взглядом, принуждая плестись по проходу себе навстречу.

— Покажи! — потребовал помещик тоном, не допускающим возражений. Тем не менее священник бросил вопросительный взгляд в сторону Полины. Та кивнула:

— Покажи.

Он достал татуированный кусок кожи, срезанный с человеческой головы. Самое неприятное заключалось в том, что с тех пор, как священник подобрал его, на нем появились короткие черные волоски. И ПРОДОЛЖАЛИ РАСТИ.

При свете лампад и заупокойных свечей Ферзь разглядывал изображение скарабея. Все это пока казалось ему полной чепухой. Должен же был наступить неизбежный момент, когда ведьму наконец поразит маразм! Кажется, такой момент настал. По его мнению, старуха подняла переполох из-за пустяка, который не стоил выеденного яйца. И все же, все же… Он доверял ее чутью. А прежде всего — своему собственному.

— Я возьму это, — буркнул Ферзь.

Он не спрашивал, а ставил в известность. Мог бы и не ставить.

Священнику показалось, что он выпустил из рук и потерял нечто важное, возможно, единственную улику, хоть это и была реликвия враждебного, уродливого культа. «Господи, где же правда? И хочу ли я знать правду? Не слишком ли я труслив для этого?» — пытал он себя, но тускнеющий рассудок метался в лабиринте лжи.

Священник увидел пачку старых бумажных денег, которая будто по волшебству появилась в руке помещика.

— Почини крышу! Течет, — произнес тот двусмысленно, пока пачка как бы сама собой вползала в узкую щель между непослушных поповских рук…

И вот тогда впервые застонало дерево. Или не дерево. Во всяком случае, звук был душераздирающим и граблями царапал спину.

Священник в ужасе оглянулся. Несмотря на полумрак, он сразу увидел, как потемнел лик на одной из икон — лик Святого Лени, Основателя Государства(!). Святость и насилие в едином образе. Над подобными парадоксами священник даже не задумывался. Государство представлялось ему почти утраченным раем, оплотом справедливости, безопасности и демократии, счастливой утопией, бесследно канувшей в прошлое…

На изображении святого пузырилась позолота, пятна коросты обезобразили ясное чело, а доска… доска стонала, будто корпус древнего парусника, угодившего в жестокий океанский шторм, но не было шторма, не было никакого парусника, и на сотни километров вокруг не было даже моря.

Священник снова повернул голову. Ферзь пренебрежительно улыбался.

Лицо Полины выражало чисто медицинский интерес к происходящему. Священнику показалось, что он услышал ее шепот («Вы параноик, батюшка! Зайдите как-нибудь за травкой…»), и уж точно не показалось, что Ферзь приблизил свое лицо к его лицу, обдал горячим дыханием, запахом жареного мяса и прошептал:

— Не говори Начальнику. Очень тебя прошу.

* * *

Они ушли. Битюги уволокли «лендровер» прочь с церковного двора. После этого священник бросился к иконе.

Дерево кое-где обуглилось, но осталось холодным. Лик святого был вовсе неразличим… Священник снял икону и тут же инстинктивно ею закрылся.

В стене обнаружился приоткрытый рот. Черный провал был так глубок, что и дна не увидеть. Серые губы, субстанцией которых был камень, начали двигаться, издавая тот самый нестерпимый звук…

Священник поспешно перекрестился, схватил стоявшую поблизости свечу и швырнул ее прямо в чертов рот, распахнувшийся еще шире… Позже священник и сам не мог объяснить, зачем он это сделал, — хотел то ли разглядеть, насколько глубока каменная глотка, то ли… накормить чудовище. Во всяком случае, свеча канула в темноту, словно метеор, вспыхнувший и погасший в ночном небе. Губы раздвинулись в некоем подобии зловещей улыбки. С них посыпалась каменная крошка…

Бедный священник все же придумал сносное объяснение случившемуся — он просто сходил с ума. Обстановка в городе Ине к этому располагала… Как ни странно, это его немного успокоило. Он водрузил икону на место — «от греха подальше». Оставалось выяснить, насколько уютными или смертоносными бывают миры безумия.

* * *

Священник запер дверь и поплелся домой, пытаясь забыть о стонущей глотке и каменных губах. Ему надоело подставлять щеки и получать не только пощечины, но и пинки под зад. Он еще не догадывался, что произошло то, о чем он давно подсознательно мечтал. Зло поднималось против зла. Зло можно было ИСПОЛЬЗОВАТЬ против зла…

К тому времени стрельба стихла. Над крышами домов плыл бледный дым пожара.

Священник тащился по улице.

Шлюхи хихикали ему вслед.

22. «ПОЛОЖИ ТРУБКУ, СЫНОК!»

Начальник вспомнил, где он видел ТУ САМУЮ книгу, — во время видеосеанса в бетонном бункере своего особняка. Вспомнил совершенно неожиданно, что доказывало неисповедимость работы аморфного арифмометра, помещавшегося внутри черепушки. Фильм был зарезан почти до невозможности (даже сюжет прослеживался с трудом) — криминальная драма о неприятностях контрабандистов, спрятавших драгоценности в гипсе, наложенном на сломанную руку какого-то придурка. Заблуда искренне сочувствовал контрабандистам, а от блондинистой бабы, которую те подослали, чтобы усыпить этого самого придурка, неизменно приходил в тихий восторг. Всякий раз, когда с нее слетал лифчик, помощники Начальника начинали ржать и палить в потолок. Но — осторожно, чтобы не повредить видеодвойку. Начальник только морщился — его тошнило от вульгарности подчиненных.

Сегодня он наслаждался кино в обществе Жоры, Жирняги и судьи Чреватого. В соседнем помещении его рабы по очереди крутили педали старого велосипеда «Украина» без колес и руля, вращая вал дряхлого генератора, собранного механиком Родионом Железным. И генератор, и механик давно дышали на ладан. Поэтому сеансы у Начальника были редкими, а вход для посторонних стоил баснословно дорого.

Единственная исправная видеодвойка в Ине принадлежала Заблуде и представляла собой одно из главных его сокровищ. Вернее, Начальнику НРАВИЛОСЬ думать, что видеодвойка — единственная. Однако Ферзь тоже наверняка не скучал в своем поместье долгими зимними вечерами…

Гришка знал фильм наизусть. Его видеотека была крайне ограниченна: комедия «Терминатор», какой-то совсем уж допотопный «истерн» «Белое солнце пустыни», костюмно-историческая мелодрама «Солярис», триллер из жизни заговорщиков «Человек с ружьем», два боевика с несохранившимися названиями, три «порно», снятые, судя по сценам в душевой, еще в эпоху канализации и централизованного водоснабжения, и жемчужина коллекции — мультфильм о дзэнском мастере Винни-Пухе.

Злейшим врагом Заблуды была скука. За новую кассету он охотно отдал бы левую руку. Впрочем, всегда лучше взять даром. В поисках видеосокровищ его люди давно уже перевернули Ин вверх дном. Наступал черед Валета, но игрок еще не подозревал об этом.

…И вот, в тот самый момент, когда на экране должен был начаться кутеж в кабаке «Плакучая ива», какие-то новые цепи замкнулись в сером веществе Начальника. Он вспомнил то, что происходило лет двадцать пять тому назад. А происходило следующее: его, гиперсексуального юнца, папаша привел к ведьме лечиться от триппера.

* * *

В доме Активной был тяжелый, застоявшийся воздух. Запахи не то чтобы неприятные, а странные и прояснению мыслей не способствующие. Старушенция с совиными глазами, похоже, боялась Гришку меньше, чем он — последствий своей вьюношеской неразборчивости. Конкурентов у нее не было. Последний дипломированный врач спился еще до Гришкиного рождения. Ведьма чувствовала себя незаменимой, а потому — находящейся в безопасности. Она даже сострила, когда он, сгорая от стыда, вытащил для обозрения своего друга, пораженного насморком (хотя таким большим и отзывчивым другом можно было гордиться). Шутка насчет того, что «лучше бы парня сразу кастрировать», Гришке очень не понравилась, а его папаша расхохотался, правда, немного нервно. Не любил папаша своего сынка — и не зря… Потом ведьма попросила Заблуду-старшего удалиться, и они остались втроем: Полина, будущий Начальник Ина и его тогдашняя проблема.

Последовали унизительные процедуры, сопровождаемые ядовитыми ведьмиными комментариями. Боль, облегчение, снова боль… Григорий особо невзлюбил странноватую грязно-зеленую банку с горлышком на боку — вроде бы пустую, но… не пустую, в чем его друг «лично» убедился, когда побывал внутри. Вскоре парень был готов на что угодно, лишь бы все побыстрее закончилось, однако промучился до поздней ночи, не выходя из душного помещения даже по нужде.

Гришка чувствовал себя последним дураком, стоя со спущенными штанами в роскошном кабинете Активной. Это не мешало ему внимательно смотреть по сторонам. Им руководило не столько любопытство, сколько рано пробудившийся инстинкт самосохранения.

Пока друг страдал от жжения и жестокого массажа внутри непонятной банки, Гришка пялился на стол, сундуки, шкафы и полки, забитые всякой дрянью — от ампул с морфием до заячьих ушей. Два предмета из находившихся на столе заинтересовали его сильнее всего — телефон и книга в кожаном переплете с металлическими уголками.

До этого Григорий видел телефоны только в кино, во время сеансов, проходивших в бункере у папаши. Этот аппарат был черным, без диска, зато с кнопками, против каждой из которых имелась надпись неразборчивым старушечьим почерком. Но слова «лаборатория», «президент» и «скорая» Гришка все же разобрал…

Когда ведьма отлучилась куда-то, он не удержался и снял трубку. Потом нажал кнопку вызова «лаборатории». Хриплый бесполый шепот раздался почти сразу же. На том конце провода с сынком Начальника обошлись не слишком вежливо. Там так и сказали:

— Положи трубку, сынок, мать твою…

Он послушался. Швырнул трубку. Ему стоило большого труда остаться на месте, а не броситься вон из кабинета — и черт с ним, со здоровьем друга! Но он не сбежал. Вместо этого Заблуда-младший, слегка успокоившись, открыл книгу. Перелистал тяжелые, будто пропитанные воском страницы. На некоторых стоял штамп лабораторной библиотеки. Текст на старорусском, да еще литературном, Григорий просекал с большим трудом. Ни времени, ни желания читать у него в общем-то не было.

Анатомические картинки ему понравились сразу же, а те, что были посвящены женскому полу, даже приятно взволновали. Впрочем, его энтузиазм быстро угас. Дальше пошла суровая расчлененка и некрофильские забавы — та же плоть, но преображенная самым жутким образом. Гришке даже показалось, что в кабинете запахло разлагающимся мясом. По правде говоря, он испугался бабушки, которая якобы его лечила… Тем не менее он продолжал перелистывать страницы, загипнотизированный мрачной красотой и мрачным безобразием человеческой изнанки. Словно знал или предчувствовал, что когда-нибудь это ему пригодится…

В книге было еще много чего непонятного и интересного: глаза, вынутые из глазниц и соединенные с мозгом длинными пучками световодов; миниатюрные люди размером с ладонь — судя по намалеванной рядом масштабной линейке; младенцы, сросшиеся с кремниево-германиевыми «расширителями сознания»; коды доступа к виртуальным существам; мертвецы с ранцевыми электростанциями между лопаток и синтезаторами речи вместо легких и голосовых связок; самоорганизующиеся колонии гнилостных микроорганизмов, локализованные в свежих покойниках; иллюстрации различных способов имплантации зародышей (в том числе нечеловеческих) в детородные органы законсервированных женских трупов… И, конечно, именно там Гришка впервые увидел скарабея — в разделе, целиком посвященном осужденной и запрещенной церковью практике «ривайвла», в главе «Историческая справка»…

Сейчас ему так ясно представилось синеватое и как бы волосатое пятно на бумаге, что его передернуло. Ошибки быть не могло.

Заблуда не забывал и не прощал даже эфемерных обид. Он давно мог бы разделаться с ведьмой, но все откладывал — а вдруг та понадобится? Что делать, если, например, его лучший друг снова «простудится»? Такая вероятность существовала и вовсе не приближалась к нулю, учитывая постоянное стремление Гришки к новизне. Полноценной замены старушке что-то не предвиделось. Была еще одна причина — по слухам, Полина осталась чуть ли не единственным старожилом Ина, кто знал тропу через болота к Черной Лаборатории…

Теперь Начальнику представился случай отыграться на ведьме, а он был не из тех, кто упускает редкие случаи.

* * *

Фильм заканчивался. Жирняга облизывался в предвкушении «порно», которое обычно смотрели «на десерт». По крайней мере он сполна заплатил за удовольствие. Председатель городской управы давно пришел в себя после визита Гнуса. Все оказалось не так уж страшно. Он отделался сильным испугом и стиркой нижнего белья по срочному тарифу. Зато с тех пор никакие гости его больше не беспокоили.

И у Начальника явно поднялось настроение. Наступало раннее утро.

Самое время развлечься в «Олхознике». Для начала Гришка отправил туда Жору с командой новичков — пусть понюхают пороху. Он являлся убежденным сторонником теории естественного отбора. Теория оказалась верной для всех животных без исключения. Кто-кто, а Начальник мог судить об этом, взобравшись на вершину эволюционной лестницы…

У Заблуды было предчувствие чего-то необычного. Вполне могло произойти и что-нибудь приятное. А вдруг у этого шулера, пристрелившего Штырька, найдется кассета с фильмом?

23. «ПРИЯТЕЛЬ, ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ ДЕРЬМОВО!»

К той минуте, когда Валет добрался до гостиничного холла, он потерял уже слишком много крови. За ним тянулся пунктир липких капель, его движения замедлились, в уголках глаз сгущался нематериальный туман…

Хозяин давным-давно смылся; холл был пуст, темен и затягивался едким дымом, проникавшим сквозь щели. Ставни на окнах были закрыты; только в проем распахнутой двери падал серенький свет. На доске для ключей номер комнаты, снятой Валетом, был помечен угольно-черным крестом.

«Гнида», — мельком подумал игрок про старикашку, державшего гостиницу, но без особого раздражения. Он понимал, что любой на месте хозяина поступил бы так же. Страх и жадность были главными мотивами и основной движущей силой. Почти всегда и везде. Однако сейчас это не относилось к Валету. Существовала граница, за которой все извращалось самым чудесным образом. И люди начинали вести себя странно…

Он сполз по перилам, готовый рухнуть вниз, если кто-нибудь спрятался за стойкой. Тяжесть оружия, которое он волок на себе, затягивала его в трясину обморока, но игрок скорее расстался бы с одной ногой, чем с этими погремушками. Он заплатил за них частью своей задницы и не очень дорожил всем остальным. То, что заставляло его двигаться, имело первобытную и неодолимую природу.

За стойкой Валет нашел всего лишь оторванную человеческую кисть, еще сжимавшую старый «наган». Он так и подумал — «оторванную», — потому что знал, как выглядят огрызки и обрубки… Он положил на стойку дробовик, от которого сейчас было мало толку, и вытащил пистолет. Теперь игрока мутило сильнее прежнего. Настолько сильно, что он покачнулся и на несколько мгновений потерял ориентацию в пространстве.

Дощатый пол надвинулся, грязный узор стал виден в мельчайших деталях. Потом эта внезапно выросшая стена упала, и Валет снова увидел потускневший свет. Человеческий силуэт торчал на фоне двери, окруженный ореолом, словно луна во время затмения.

Но еще раньше, чем игрок осознал это, ему в лоб уперся холодный ствол. Валет получил недвусмысленный совет остыть. И он расслабился, экономя остаток сил. Прикосновение металла оказалось приятным, будто на горящую голову наложили компресс, — в общем, это был не худший способ умереть.

Человек хрипло засмеялся.

— Так это и есть причина переполоха? По правде говоря, приятель, ты выглядишь дерьмово. Так дерьмово, что мне тебя даже жаль…

Человек шутил. На самом деле он не пожалел бы и родную маму. Он просто развлекался. И, кстати, мамы у него давно не было. Ее, бестолковую, изнасиловали и убили залетные парни. Это случилось восемнадцать лет назад. Единственный сопливый сынок, оставшийся сиротой, вдоволь нахлебался дерьма на самом дне, прежде чем с невероятным трудом выбился «в люди». Поэтому к чужакам он испытывал особую любовь.

Валет терпеливо ждал. Он нутром чуял, когда не стоит дергаться. СЕЙЧАС не стоило. То, что незнакомец не прикончил его сразу же, в данном случае не было проявлением глупости. За этим странным поступком скрывалось нечто большее…

Указательный палец незнакомца был тверд и удерживал спусковой крючок в смещенном положении. Валет знал и неоднократно отрабатывал этот фокус. При правильном исполнении для выстрела требовалось неощутимо малое время…

Словоизвержение продолжалось:

— Знаешь, я тоже игрок. Я дам тебе шанс. Начальник приказал поджечь дом и поджарить тебя заживо, но мне это кажется скучным… Сейчас ты бросишь пушку и отойдешь за стойку. Вот тебе тряпка. Перевяжи себя… Я запру дверь. Ключ положу в карман. Через пару минут дом подожгут — приказы Начальника надо выполнять. Выйдет отсюда только один из нас. Я не спрашиваю, согласен ли ты…

Валет бросил пушку — но только ту, которую держал в руке. За поясом у него торчали еще две. И одна была спрятана в голенище сапога.

Потом он попытался отступить назад. Боль была такой, что он чуть не взвыл. Незнакомец снова засмеялся.

Дверь захлопнулась. Наступила почти совершенная темнота. Только в щели между досками ставен просачивался свет…

Валету пришлось повернуться к противнику спиной. Он тяжело потащился к стойке, ожидая выстрела в затылок. Впрочем, отбросить копыта, задохнувшись в дыму, было бы гораздо менее приятно.

Тем временем Жора (это был, конечно, он) запер дверь. Огромный навесной замок был хорошо смазан и закрылся бесшумно. Помощник Начальника положил ключ в карман, как и обещал. В мелочах он не передергивал — в конце концов, он играл не столько с намеченной жертвой, сколько с самим собой. Без этого существование было бы пресным, как вода, а теперь приобрело крепость самогона.

24. ДУЭЛЬ

Валет добрался до стойки, нащупал кисть с «наганом» и задвинул ее подальше, чтобы не поскользнуться. Затем достал пистолеты из-за пояса и поменял обоймы. Разорвал любезно предложенную тряпку. Сцепив зубы, перетянул плечо — кое-как. Наложил тугую повязку на бедро — тоже кое-как. Толку от этого было мало, однако он не хотел упускать даже призрачный шанс.

Диспозиция не отличалась замысловатостью. Опасная зона была под окнами, где человек неминуемо попадал в лучи света; все остальное помещение представляло собой идеальное поле боя для слепых калек. Если доски скрипят (а они скрипели), это могло послужить ориентиром. Но у Валета шумело в ушах — и притом так сильно, что он почти не слышал собственных шагов.

Когда он все-таки расслышал характерный треск, огонь уже разгорелся. Отсиживаться за стойкой было бессмысленно — пистолетная пуля и даже дробь легко пробивала ветхое дерево. Более того, именно туда Жора всадил вскоре заряд картечи — для порядка. Конечно, после всего, что случилось, он не мог считать Валета круглым идиотом.

Тот и в самом деле уже находился в трех метрах правее стойки. И сразу выстрелил в направлении вспышки. Судя по тому, что сноп искр казался смазанным, Жора успел отодвинуться в сторону еще до выстрела. А вот Валет не успел.

Вместе с ответной пулей, попавшей в бок, он приобрел уверенность в том, что стал безнадежно медлителен. Пуля прошла навылет, не задев ребер. При других обстоятельствах это была бы царапина, не заслуживающая внимания. Теперь же она почти доконала игрока.

…Он сидел, привалившись к стене, и дышал, как умирающая собака.

Внутрь гостиницы повалил дым, который пощипывал глаза и терзал глотку.

«Игра» сделалась крайне увлекательной. Она могла продолжаться до первого выстрела и потому поглощала целиком.

Валет решил выползти на середину холла, чтобы видеть силуэт противника на фоне загоревшихся ставен. Однако очень скоро из-за дыма стало трудно не только смотреть, но и дышать. Ровный гул пламени поглощал все остальные негромкие звуки. Кто-то надрывно закашлялся — внутри или снаружи, понять было невозможно…

А Жора не торопился. Он обвязал лицо мокрым платком и чувствовал себя сносно. До момента, когда рухнет крыша, было еще далеко. Впервые за несколько лет ему представился случай для настоящей охоты. Он не допускал мысли, что может проиграть. Учитывая, как сильно он провинился в ту ночь, когда прикончили Гнуса, сейчас Жора просто не имел права на ошибку. Кровоподтек на его виске еще не сошел, а один глаз оставался наполовину заплывшим… Необходимо было восстановить репутацию, причем сделать это максимально эффектным способом, иначе Начальник найдет себе помощника порасторопнее. Хотя бы даже этого парня, оказавшегося опаснее дикого зверя. Жора еще не усвоил, что некоторые звери в принципе не поддаются дрессировке…

Но сейчас «зверь» был ранен, истекал кровью и задыхался в дыму. На восемь десятых дело было сделано; огонь уничтожит следы. Помощник Начальника обошел холл по периметру. От стен тянуло жаром. Ставни обрушились, стекла полопались, сквозь оконные проемы стало видно красно-серое небо, которое пылало, как огромная лужа бензина…

Завершив круг, Жора сразу повернул назад. Он был озадачен. Чужак исчез. Возле стены высыхало кровавое пятно, и кровавые же следы виднелись на лестнице.

«Значит, все-таки идиот», — подумал Жора с облегчением. Он решил, что игрок спрятался на втором этаже. Сверху сыпались искры. Если кровь на ступенях — не обман зрения, то от Валета скоро не останется даже подгоревшего мяса.

Пора было возвращаться. И все же помощник не шел, а крался. Какое-то нехорошее предчувствие одолевало его, размягчая мышцы. Правильное предчувствие…

Уже ни черта не видя, он добрался до мощной дубовой двери. Люди Начальника, находившиеся снаружи, пытались сломать ее, потом бросили это дело. Огонь тоже будет жрать ее очень долго. Жора начал понимать, что сам запер себя в ловушке…

Какой-то скрежет раздался у него за спиной. Помощник стремительно обернулся. Дважды выстрелил в дымную завесу. И потом еще двенадцать раз с обеих рук — веером, на уровне живота. Это была почти истерика. В радиусе пяти метров наверняка не уцелел бы никто, разве что крыса…

Он заткнул за пояс один пистолет, нащупал ключ в кармане — его пропуск в райские кущи промозглой осени. Металл замка уже обжигал пальцы. Плевать на пальцы, лишь бы механизм сработал…

Снова скрежет — на этот раз совсем близко. Волосы зашевелились на затылке. Жора выстрелил, не оборачиваясь, выставив ствол под правый локоть. Получи, тварь!..

Ручейки огня растекались вокруг его ботинок. Он поворачивал ключ на ощупь, зажмурив глаза. Сотни незримых ос одновременно впивались в его слизистую оболочку. Кашель, похожий на рвоту, душил его и заставлял содрогаться всем телом…

Наконец пытка закончилась. Жора подумал, что эту «игру» он запомнит надолго. Он ошибался. У него почти не осталось времени.

Замок слетел, больно стукнул его по ноге, но Жора этого даже не заметил. Он толкнул перекосившуюся дверь, потом распахнул ее ударом сапога — только искры посыпались. Увидел темные силуэты крыш сквозь огонь…

В этот момент в его затылок уперлось нечто вполне конкретное — пистолетный ствол.

Жора не успел изведать всей потрясающей глубины разочарования — выстрел последовал незамедлительно. Пуля пробила его череп и вышла через правую глазницу вместе с остатками глаза.

И все же мертвый помощник сделал еще три шага (какая-то сила подтолкнула его вперед) и упал, зарывшись в жидкую грязь обезображенным лицом.

25. АНГЕЛЫ СМЕРТИ

За спиной Валета в дымном пекле обрушилась лестница — да так, что раскаленные угли брызнули в стороны. Он выскочил наружу, хватая ртом воздух и раздирая горло ногтями левой руки. Правая сжимала рукоять пистолета, как челюсти бульдога (информацию о бульдогах игрок почерпнул из тех же видеофильмов). Даже боль в плече отошла на второй план.

Вначале Валету показалось, что он ослеп, только не мог понять, куда подевались глаза — то ли выпали из глазниц, то ли провалились внутрь и теперь плавают в разжиженном мозге. Ожогов он пока не чувствовал, а вот тряпки, в которых он спал, похрустывали, словно черствое печенье.

Он плохо соображал, а двигался еще хуже, но инстинкт безошибочно понес его в сторону ближайших зарослей. Едва не споткнувшись о труп Жоры, он упал на четвереньки и, все еще оставаясь незрячим, как новорожденный щенок, поднял правую руку, чтобы вода не попала в пушку. Люди Начальника могли расстрелять его сейчас без особого труда, однако этого почему-то не произошло. По одной простой причине — они были мертвы.

После адской жары Валета охватил внезапный озноб. Сучья и обломанные ветки до крови разодрали ему лицо; он почти не заметил и этого. Ощутив запах гнилой листвы и мокрой древесины, он поглубже зарылся в грязь и попытался открыть веки. Узрел туманные пятна — еще не окружающий мир, а выделения из собственных слезных желез. Этот поток было невозможно остановить…

С грохотом осела крыша и погребла под обломками трупы. Валета настигло клубящееся облако пепла и гари. Не в состоянии ни на чем сфокусировать взгляд, он вдруг «увидел» своего «близнеца», возносившегося к нездешним, сияющим заоблачной чистотой небесам.

Когда он сообразил, что прощается таким весьма лирическим способом с собственной жизнью, было уже поздно о чем-либо сожалеть. Да, именно так: вначале — багровый призрак боли и страдания, затем — сверкающий и ускользающий в последний путь фантом посмертной свободы. Никогда вечность не уязвляет сильнее всякое живое существо, чем перед смертью, и хорошо еще, что эта изощренная пытка бренностью длится недолго.

Для Валета она продолжалась целых двенадцать минут — с того момента, как он навсегда расстался со своим «близнецом». Он понимал и то, что уже никогда не увидит продолжение «Молчания ягнят». Эти самые «ягнята» прикончат его чуть погодя…

Он отлежался в зарослях облетевшей сирени и после всего даже сумел встать на колени! Его глаза снова сфокусировались на грубой овеществленной материи, а клеткам тела вернулась чувствительность. Примерно с полминуты он потратил на то, чтобы реанимировать свое разряженное оружие. Чересчур долго. Безнадежно долго. Рассудок предавал; работала воля. И смерть почему-то запаздывала. Воспользовавшись отсрочкой, он подготовил к отправке девять маленьких свинцовых бандеролей с уведомлением — попробуй откажись!..

За спиной догорали развалины гостиницы. Уже дымилась крыша соседнего дома. Но людишки попрятались, если не считать трех силуэтов, возникших на улице в некотором отдалении.

Ангелы? Валет усмехнулся — про себя. Растянуть губы ему мешала дикая боль, охватившая все обожженное лицо от корней волос надо лбом до ободранных скул… Где-то он видел, слышал или же ему когда-то приснилось, что в исключительных случаях людям являются ангелы. По непонятной причине у него внезапно разыгралось воображение. Или он начал видеть то, что скрывалось под внешней оболочкой предметов?

Эти трое были похожи на ангелов приблизительно в той же степени, в какой сам Валет был похож на монаха, однако он воспринимал их именно так — как небритых, темных, пахнущих потом и самогоном ангелов смерти…

Они приехали на извозчике и теперь вышагивали по улице. ВСЕГО трое, но их шествие было похоже на королевский эскорт.

Тот, что шел посередине, был сама неумолимость, заключавшаяся в доведенной до автоматизма работе мышц, в бездумной и веселой способности убивать, в пренебрежении к жизни, возведенном в добродетель.

Валет чувствовал: схватка заведомо проиграна, но чтобы его предчувствия оправдались, она должна была как минимум состояться. Тупорылый пистолет в его руке казался до смешного маленьким и слишком малоэффективным, чтобы противостоять мощному оружию ангелов…

Шатаясь, игрок поднялся с колен. Сделав три шага, врезался в ствол дуба. Ободрал лоб об кору, но зато схватился за ось пьяно кружившегося мира. Поднял пушку на уровень плеча и направил ее куда следует.

Троица мгновенно распалась. Ангелы превратились в подвижные тени, неразличимые на фоне неподвижных теней. Валет оторопело водил пистолетом из стороны в сторону в пределах тридцатиградусного сектора. Эти трое двигались слишком быстро, а расстояние было слишком велико. Значит, он не мог видеть их лица, чуять их запахи, ощущать неотвратимость постороннего влияния. Его охватывало роковое бессилие…

И дело было не в полученных ранах или потерянной крови (в конце концов, ему не в первый раз дырявили шкуру). Тогда в чем же? Что явилось причиной странной фантазии об ангелах? Гипноз, иллюзия, жалкая глупость? Кто внушил ему эту самоубийственную слабость? Кто сделал его овцой?..

В этот момент он заметил юродивого, сидевшего на обгоревшей колоде возле бывшего гостиничного крыльца. Тот держал в руках кассету, которую Валет легко узнал бы из тысячи. Кассету, чудом уцелевшую в пламени. Но ТАМ ничто не могло уцелеть — игроку это было известно лучше, чем кому-либо другому.

Поистине издевка судьбы! Дурачок, мразь, ничтожество, убогая «шестерка» улыбался, просто улыбался, но Валету казалось — с бесконечным снисхождением. Это было уже слишком!..

Гул в ушах нарастал, превращаясь в дополнительный источник боли. Наконец-то Валет не был озабочен ни собственной безопасностью, ни мнением Начальника вшивого города Ина. Он переместил ствол вправо, чтобы отправить по назначению первую из девяти свинцовых бандеролей, однако за этот ничтожный промежуток времени плотное облако дыма заволокло юродивого и скрыло его от чужого взгляда.

Валет все равно выстрелил дважды, ни на секунду не усомнившись в правильности выбранного направления и оставив по два патрона на каждого ангела смерти. И еще один про запас…

Его пули проделали два сквозных отверстия в облаке — прямых, как винтовочные стволы. Сквозь эти отверстия, словно через невероятный бинокль, искажавший не только перспективу, но и сознание, потрясенный игрок снова увидел ничем не замутненную синеву небес.

Небес, которых не было и не могло быть над Ином.

Небес, в которых растворился его «близнец»…

Это редчайшее и прекрасное зрелище дорого ему обошлось. Когда его тяжелый и не очень резкий взгляд переместился вниз, на улице уже не было никого из темной троицы. Но один силуэт, разросшийся до размеров ЛИЧНОЙ катастрофы, оказался прямо перед ним.

Валет различил тускло блестевшие предметы по обе стороны груди — рукоятки пистолетов в кобурах. И руки незнакомца — расслабленные, но ко всему готовые руки, жившие почти самостоятельной жизнью…

Все сопровождалось маршевым грохотом пульса, сменившим гул в голове игрока. Грохот пожирал все другие звуки и от этого превращался в изнанку тишины. Ритм был тяжелейшим и изматывающим — гораздо тяжелее трэш-металлической музыки, которая иногда была записана на звуковых дорожках к фильмам. Одна эта жесткая пульсация вскоре доконала бы Валета, и он рухнул бы на колени, сжимая ладонями голову, раскалывающуюся, будто спелый арбуз. Красно-черная дымящаяся мякоть была бы полита слезами неба и вернулась бы в прах — однако все закончилось иначе.

…Он не успел направить пистолет на приближающийся силуэт. Тень надвинулась справа; последовал удар прикладом по запястью — достаточно АККУРАТНЫЙ удар. После такого удара Валет еще мог бы держать пушку. И держал…

Снова удар — теперь слева, под колено. Игрок начал ввинчиваться в землю корявым винтом. Ему помогли — не так сильно, чтобы добить, но достаточно интенсивно.

В итоге он успокоился. И превратился в груду обгоревшего рыхлого мяса, не помышлявшего о выживании.

26. «УБЕРИ ЭТОТ МУСОР, ПРИДУРОК!»

— Поднимите его! — сказал Заблуда, который уже понял, что потехи не будет — если он САМ себе ее не устроит.

Сильные руки подхватили Валета под локти и заставили встать. Можно было просто безвольно висеть, как поступил бы на его месте любой сопляк. Но левая нога нашла опору; спина выпрямилась; жертва подняла голову…

Два парня, державших игрока, были гораздо выше его и гораздо сильнее. Раньше это не являлось бы преимуществом, наоборот — в крупногабаритную мишень легче попасть. Третий был не очень высок и массивен, однако Валет знал бы, на кого поставить последние деньги, если бы этот третий вдруг поссорился с теми двумя жлобами.

— Итак, что мы имеем? — начал Заблуда, решивший обойтись без услуг судьи Чреватого, зато повеселиться как следует. — Ты сколько насчитал? — спросил он, обращаясь к своему помощнику.

— Девять трупов, Начальник, если со Штырьком…

— А как же иначе? Штырек тоже был нашим человеком. Гражданином города, хоть и козлом.

Оба холуя заржали. Заблуда рассматривал Валета с полуметрового расстояния, словно редкого вида животное. У него тоже все было в порядке с интуицией и физиогномикой — иначе он не продержался бы на своем посту столько лет. Он понял, что чужак его не слышит, но кое-что еще соображает. А если сконцентрируется и увидит свой шанс, то через пару минут сможет и стрелять. Лишь бы не сдох от перенапряжения… Этот человек был как генератор Железного — работал до полного разрушения.

Заблуда показал ему девять пальцев и сказал для хохмы:

— Понимаешь, друг, ты мне даже нравишься, но это слишком много.

Валет действительно не услышал ни слова, однако смысл происходящего до него дошел.

— Дайте ему пушку! — приказал Гришка.

Кто-то выдернул из руки игрока пистолет с забитым грязью стволом и вставил рукоятку недавно смазанного «ТТ» в колодец из ладони и согнутых пальцев.

Валет понял, что это не злая шутка. Вернее, шутка, конечно, — учитывая его состояние, — но все же относительно «честная». В общем, нормальный ход. Во многих других местах с игроком не стали бы шутить даже так. Если бы только не этот грохот в башке, мать его!..

Начальник повернулся к нему спиной и медленно зашагал по улице. Валет непроизвольно считал шаги своего ангела смерти. На каждый приходилось три удара пульса, безжалостно таранивших его череп. ПЯТЬ… ДЕСЯТЬ… ПЯТНАДЦАТЬ… ДВАДЦАТЬ.

Гришке показалось — достаточно. Он развернулся. Расставил ноги.

Руки слегка согнуты в локтях. Дыхание — как у спящего младенца. Взгляд без излишней фокусировки — так можно смотреть долго, не упуская ни малейшей детали внутри достаточно обширного пятна…

(Это не покер. Тут требуется нечто большее, чем умение скрывать свои чувства. Стрелкам чувства противопоказаны. Имитаторы и артисты гибнут в первую очередь. Блефуя, теряешь хладнокровие. Когда кровь выплескивается из раны, она оказывается до отвращения теплой, и понимаешь, что обманул только самого себя… В любом случае маленький кусок раскаленного металла отбирает жизнь: у одних — сразу же; у других — постепенно…)

— Отпустите его!

Что это было — хриплое карканье? Или голос, прорезавший барабанный бой?

Тиски разжались. Валет почувствовал себя свободным — слишком свободным. Будто был застигнут в падении, когда уже не остается времени обрадоваться освобождению.

С большим трудом он распределил вес неустойчивого тела на обе ноги. Расслабил руку. Предоставил ей действовать. Охватившее его безразличие было абсолютным. Оно усмирило боль, оторвало ее от нервов и отбросило за пределы сознания. Оно сделало игрока почти здоровым — ненадолго, но этого было достаточно для финишного рывка.

Маленький взрыв в мышцах… Ствол — на линию огня… Оставалось всего одно мгновение до выстрела…

Валету показалось, что таким стремительным он не был ни разу в жизни — даже когда пребывал в своей наилучшей форме.

Но если он двигался на пределе человеческих возможностей, то Заблуда стрелял сверхъестественно быстро.

(Умник Жирняга мог долго и нудно трепаться о так называемом «сенсорном запаздывании». Оно означает, что ни одно существо в принципе не способно реагировать в тот самый момент, когда раздражитель воздействует на его органы чувств. Неизбежно повисает крохотная пауза длительностью в сотые доли секунды. «Между помыслом и поступком падает тень…»[1] Это издержки нервной системы, а также способа восприятия. Временная завеса абсолютно непреодолима. Люди живут в прошлом, отделенном от настоящего почти незаметным промежутком. Однако «размер» этого промежутка — «ширина тени» — иногда решает все.

Например, для самого Жирняги запаздывание составляло огромную величину в половину секунды. То есть он был безнадежен. Валет в этом смысле приближался к совершенству. Вероятно, кто-нибудь сумел бы превзойти его, но лишь на ничтожнейшую малость, которая уже не дает преимущества. Существовал порог, установленный природой и свойствами времени для простых смертных. Игрок находился у порога.

Однако Гришка, похоже, ничего не знал об этом.)

…Самого движения Валет не уловил. Силуэт Начальника изменился мгновенно. На темном фоне промелькнули тусклые молнии. Вороненые стволы отрыгнули свинец…

И незримая смерть, посланная ангелом из обеих рук, вошла в Валета. Порциями. Всего их было восемь — почти слитный залп из двух автоматических пушек, превративший грудь и живот игрока в нечто похожее на непрожаренный бифштекс с кровью.

Его отбросило назад. На несколько метров. Он все-таки выстрелил, но это было всего лишь результатом судорожного сокращения мышц, и попал он в небо. Это был его последний бессознательный плевок в самого большого Начальника, так бездарно распорядившегося его молодой жизнью.

Боль вернулась снова — совсем ненадолго. Валет ощутил, каково это — проиграть все. Если бы он видел себя со стороны, то принял бы за марионетку, задергавшуюся на нитках. Цена ей была грош в базарный день.

Однако он ничего не мог видеть, потому что сдох раньше, чем мать-земля притянула его, прижала к своему грязному черному лону, готовому разверзнуться и принять в себя блудную двуногую тварь. Теперь уже навсегда.

* * *

Заблуда спрятал пистолеты и поманил пальцем хозяина «Олхозника», прятавшегося в хате поблизости и наблюдавшего за происходящим через окно. Тот повиновался незамедлительно, хотя чувствовал себя виноватым. Очень виноватым — ведь в гостинице погибло несколько людей Начальника. Это обстоятельство беспокоило его гораздо сильнее, чем сгоревший дом.

Гришка потрепал его по щеке, и у хозяина перестали трястись поджилки. Потом до него дошло, что это могла быть и шутка. Заблуда был известным специалистом по черному юмору.

— Что ж ты, говнюк, раньше не предупредил? — ласково спросил Гришка.

Старик молчал. Он ни бельмеса не соображал. В его желудке ворочался холодный слизистый ком, словно там сидела жаба, отложившая икру.

— Ты знаешь, как я не люблю бездомных, — продолжал Заблуда. — Придется продать тебя Ферзю.

У хозяина подкосились ноги. Тем временем один из помощников Начальника подозвал извозчика. Другой склонился над Валетом и приподнял стволом рваную ткань рукава. Обнажилось вспухшее белесое клеймо.

— Беглый, падла, — сообщил помощник с легким разочарованием, определив таким образом статус похорон.

Старик упал на колени и попытался лобызнуть руку Начальника. Гришка харкнул в мертвеца и бросил через плечо, забираясь в пролетку:

— Убери этот мусор, придурок!

Теперь уже бывший хозяин гостиницы смотрел ему вслед, пока пролетка не скрылась из вида. Старика тошнило при одной только мысли о том, что его ожидало. Но ослушаться он не посмел. Он даже придумал самый быстрый способ выполнить приказ. Поднатужившись и испуская запах поноса, он потащил труп Валета в сторону догорающих развалин.

Таким образом похоронная контора Швыдкого была избавлена от лишних хлопот.

27. «ЗАГОВОРЩИКИ, МАТЬ ВАШУ!»

Заметив «лендровер» Ферзя возле дома ведьмы, Начальник насторожился гораздо больше, чем тогда, когда наткнулся на труп Гнуса с вырванным сердцем. Он был, черт подери, реалист и знал, чем отличаются похождения маньяка от происков по-настоящему опасного врага. Помещик относился к последней категории и вряд ли явился к ведьме на сеанс массажа.

Два охранника Ферзя торчали на веранде, а еще трое шлялись вокруг дома. При виде этих прекрасно выдрессированных сторожевых псов Гришке впервые пришло в голову, что у Ферзя, вероятно, тоже появилась «проблема» и убийства начали происходить за пределами города. Он решил потревожить своего человечка в поместье — зажрался, скотина, а может, ведет двойную игру… Подозрения, сомнения, бессонница, отсутствие интересных сексуальных партнеров и потеря девяти стрелков не улучшали настроения Начальника.

— Погуляйте пока здесь! — приказал он своим помощникам, вооруженным карабинами Симонова, и поднялся на веранду. Люди помещика расступились, пропуская его. Это была территория города, а местные законы знали все.

В коридоре перед дверью кабинета чуткое Гришкино ухо уловило обрывок разговора.

— …Я могу дать тебе четверых, — предложил Ферзь.

— Согласна, — со смехом ответила Полина. — Но тогда мне придется оставить их там.

— Кто же…

Начальник толкнул дверь ногой. Ферзь сидел, развалившись в кресле, и покуривал папиросу с коноплей. На пациента он был похож не больше, чем стекло на бычий пузырь. Ведьма восседала за столом; перед нею стояли телефонный аппарат, стакан и четырехгранный штоф с «Особой мухоморной». И даже сморчок-священник был здесь — съежился в углу на неудобном стуле и старательно отводил глазки в сторону.

«Заговорщики, мать вашу!» — подумал Гришка с пока еще легким раздражением. Ему не нравился гребаный священник, не нравилась дважды гребаная ведьма, не нравился трижды гребаный Ферзь. Однако больше всего ему не нравились эти трое, собравшиеся вместе. И еще — предмет, лежавший на столе рядом со стаканом.

Но Ферзь не дал Начальнику разглядеть ЭТО как следует. Он был мастером дешевых комедий, которые устраивал не потому, что кого-то боялся, а исключительно ради любви к искусству. В общем, веселый был человек.

— Григорий! — просипел он так радостно, будто увидел родного сынулю. — Добро пожаловать к нашему шалашу!

Помещик даже встал с кресла, чтобы прижать Начальника к сердцу. Во время крепкого объятия Гришка представил себе, как удобно, приятно и здорово было бы разрядить обойму в придвинувшееся к нему обширное брюхо…

Когда туша Ферзя перестала заслонять свет, нехорошего предмета на столе уже не было. Взгляд Заблуды заскользил по полкам в поисках книги.

— По пятьдесят за встречу? — предложил помещик.

Григорий покачал головой. Вряд ли он стал бы пить ведьмино дерьмо, даже если бы подыхал, отравившись крысиным мясом. Он увидел все, что хотел, и всех, кого хотел. Оставалось найти повод для обыска. Гришка взвесил шансы. Не окажись здесь Ферзь со своими деревенскими орлами, все было бы намного проще.

— У вас какая-то проблема, Начальник? — вежливо осведомилась ведьма. Ее счастье, что она произнесла это без тени иронии. На сморщенной мордочке и в самом деле была написана готовность помочь.

«Это у тебя проблема, старая кошелка!» — подумал Гришка, хотя следовало признать, что она избавила его от триппера за один памятный сеанс. Как он ненавидел ее за то ОДОЛЖЕНИЕ! Да, пора было разгонять эту теплую компашку.

— А ты что здесь делаешь? — Гришка повернулся к священнику. — Тоже трипак подхватил?

Священник уставился на него, словно озлобленная мышь из норы. И молчал. Находчивостью он никогда не отличался. Остроумные и, главное, БЕЗОПАСНЫЕ ответы он придумывал с большим опозданием. Если вообще придумывал.

— Вали отсюда, попик! — небрежно бросил Заблуда и стал соображать, как спровадить из кабинета Ферзя.

— Але! — сказал тот резко изменившимся тоном. — Расслабься, Начальник. Это я попа пригласил. Надо Дусю похоронить.

Григорий был достаточно умен, чтобы не спрашивать, кто такая Дуся. Почти наверняка это была борзая из громадной своры помещика, околевшая от старости или при неудачных родах.

— Ты еще здесь? — Заблуда покосился на опустевший стул, намереваясь познакомить костлявый зад попа со своим сапогом.

Но его вмешательство не понадобилось. Жалобно заскрипели половицы. Священник вышел на цыпочках и плотно прикрыл за собой дверь.

— У меня процедуры, Начальник, — сказал Ферзь с улыбкой. Улыбка была такой, что Гришка понял: это без пяти минут война. Жизнь снова становилась интересной.

— Я подожду.

— Это ОЧЕНЬ долгие процедуры. Ты не дождешься.

Что-то здесь было не так. Ферзь чересчур оборзел.

Гришка поднял голову. Щель в перекрытии оказалась достаточно широкой, и стволы дробовика были направлены прямо в лоб Начальнику.

— Подожди снаружи, — посоветовал помещик.

Теперь настал Гришкин черед улыбнуться. Ох как ему было весело, как хорошо! Куда веселее, чем воевать с полуживым придурком в «Олхознике». Большая война — большой приз. Кончилось время пасти овец. Пора было приниматься за волков.

— Как скажешь. Я еще вернусь, — пообещал он, вспомнив любимую фразу ходячей металлической хохмы из «Терминатора».

Судя по всему, Ферзь тоже видел этот фильм.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ИДИ К МАМОЧКЕ!

28. «МЫ МОГЛИ БЫ НАЙТИ КЛИЕНТА ПОЛЕГЧЕ»

Мутант не был разочарован, когда узнал, что труп Валета не доставили по назначению. Конечно, кладбище — самое подходящее место для операции расчленения, но сойдет и любое другое. Меньше всего шестипалый беспокоился о том, что ему могут помешать. К этому времени он досконально знал расклад сил. Судя по всему, он переоценил клиента и недооценил человеческую тупость — неизбежный элемент случайности, без которой было бы скучно жить…

Он отправился к развалинам гостиницы и увидел то, что осталось от головы игрока. С тем же успехом мутант мог предъявить к опознанию обгоревший бюст некоего Ильича, установленный перед зданием управы в незапамятные времена. Он решил, что в этом городе ему больше нечего делать.

История с премией немедленно канула в прошлое. Шестипалый в одностороннем порядке разорвал сделку с волчанским губернатором и забыл о ней. У него появилась глобальная цель.

* * *

Когда начался дождь, дурачок выполз из телефонной будки, которая формально считалась его домом, и отправился побродить по ночному городу, чтобы согреться и полюбоваться блеском влажной земли. Ноги сами принесли его к сгоревшей гостинице. Здесь все успело остыть, а угли — размокнуть.

Около полуночи он видел, как по пепелищу слонялись два здоровенных молчаливых жлоба. Жлобы молчали вынужденно — у них были отрезаны языки. Отыскав полуобгоревший труп Валета, они взгромоздили мертвеца на инвалидное кресло и покатили его по пустынной улице. Оси были хорошо смазаны, и кресло двигалось совершенно бесшумно.

Дурачок постарался, чтобы его не заметили. С расстояния трех шагов он напоминал корявый пень, а с десяти вообще был не виден.

Когда те двое прикатили кресло к дому ведьмы и стали сгружать труп, из-под разорванной пулями брезентовой куртки вывалилась неповрежденная видеокассета. Немой поднял ее, пожал плечами и засунул обратно. После чего оба носильщика, рисковавшие своими жизнями, оставили труп на заднем дворе и удалились в направлении южной окраины.

Они возвращались в поместье. На лбу каждого был вытатуирован трехзначный номер. Это были рабы Ферзя в служебной командировке.

* * *

Священник задыхался от чрезмерных усилий и ощущал во рту кислый привкус страха. Тащить труп игрока через болота оказалось удовольствием ниже среднего. Особенно вдвоем с ведьмой, которая по такому случаю преобразилась в дебелую корову ростом под метр девяносто с мощным крупом, обтянутым неизносимой юбкой «левис», и двумя спелыми арбузами под кофточкой. Не то чтобы священник был взволнован, однако предпочел бы нечто более знакомое, по крайней мере внешне.

Сначала ему навязали эту авантюру, втоптав его в грязь и напугав до смерти; потом он понял, что и сам уже не может и не хочет отказываться. Сопротивляться наваждению? Преодолевать искушение? С какой стати? Бояться, ненавидеть и продолжать терпеть — вот было худшее из искушений!

Он не находил себе убежища и в церкви — с тех самых пор, как «рот» начал медленно пожирать иконы. Священник превращался в неврастеника. Он шарахался от собственной тени. За ночь ему многократно снилось чавканье, жуткий хруст дерева в темноте или, наоборот, мертвая тишина и пятна коросты на золотом фоне…

Теперь священник не чувствовал себя ни героем, ни спасителем той части населения Ина, которая, по его мнению, нуждалась в спасении. Он даже не определился, а угодно ли Господу то, что он делает. Просто прежняя жизнь стала невыносимой, и еще неизвестно, как Пастырь отнесется к наглой выходке попа, забывшего о смирении.

…Они выступили в четыре часа утра и с рассветом были уже за пределами города. Труп Валета снова усадили в инвалидное кресло и кое-как дотолкали его до заболоченной низины. Дальше начались трудности. Колеса увязали в топкой почве и сплетениях длинной травы. Кресло пришлось спрятать в кустарнике и соорудить носилки из двух длинных палок и куска брезента. Спустя еще час священник ощущал себя последней развалиной — и это при том, что на плечи «старушки» ложилось три четверти груза.

А места вокруг были — гнилее не придумаешь. Брести приходилось по колено в воде. Влага подбиралась к гениталиям священника. Те хоть и атрофировались от многолетнего бездействия, но на холод еще реагировали… Над двумя теплокровными созданиями тучами роились насекомые. Комары прилипали к лицу и ладоням. Трупу было хорошо — он остыл, и его никто не трогал.

Когда совсем рассвело, священник старался не смотреть на то, что осталось от лица игрока. Оно было будто слеплено из углей и почерневших костей. Волосы сгорели. В полупустых глазницах с ночи скопилась дождевая вода. Уши превратились в рваные тряпочки. А еще этот мертвый парень все время улыбался — по той элементарной причине, что у него не было губ. В общем, священник был даже доволен тем, что не позавтракал.

Вскоре их накрыл густой туман. Попу стало ясно, что без помощи ведьмы он вряд ли сумеет выбраться отсюда. Западными болотами в Ине пугали детишек поглупее. Те, что поумнее, боялись сами. Впрочем, это касалось не только детишек…

Раньше священник полагал, что в городе не нашлось бы ни одного идиота, который добровольно приблизился бы к гиблой трясине на сотню метров. Ну а теперь выяснилось, что таких идиотов было целых двое. Священник очутился здесь впервые и никогда не читал «Собаку Баскервилей». Значит, его страх был настоящим и инспирирован чем-то большим, чем просто фантазия. И ко всему — черный урод перед глазами…

Когда священнику начало казаться, что у него вот-вот отвалятся руки, он остановился и выругался:

— Хренов игрок! Мы могли бы найти клиента полегче. И покрасивее.

Ведьма повернула к нему пышущее здоровьем и абсолютно незнакомое лицо. Оно было лунообразным и отмеченным печатью первозданной глупости. А голос у Полины стал громким, как Иерихонская труба.

— Не скули! Этот лучше всех. Он уделал Штырька и восьмерых людей Начальника. Сечешь фишку?

Носилки медленно погружались в жижу, пока священник разминал покрасневшие и распухшие от комариных укусов пальцы.

— Долго еще?

— Ну, мужик, ты меня убиваешь! Мы еще и трети не прошли.

— Я не дойду, — сказал священник убежденно. Это была убежденность безнадежности.

— Значит, сдохнешь в болоте. — Ведьма говорила вполне равнодушно.

— По-любому сдохну. Зачем ты привела меня сюда, стерва?! — Священник перестал ей верить. «Истина» засияла перед ним и ослепила его. Оказавшись во «тьме», он подумал, что сам замуровал себя в склепе из кирпичиков колдовства, скрепленных цементом проклятия.

— Пошел ты!.. — Полина зачерпнула сложенными ладонями болотной воды и стала пить ее. Священника чуть не вывернуло, но если бы он досмотрел сценку до конца, то увидел бы, что вся грязевая взвесь осталась на пальцах ведьмы.

Священник трясся и лихорадочно вспоминал. Он вспоминал разговор с Ферзем («Эй, попик, ты ведь хочешь, чтоб все изменилось в этом треклятом городе?»), разговор с ведьмой («Только он сможет справиться с ними… Грязная работа, но здесь не осталось НИЧЕГО чистого. Вообще ничего. Соглашайся, дурак, — такого случая больше не будет!»), разговор с юродивым, очутившимся вчера возле его хижины («Дядя, слепи мне ангела-хранителя! — Из чего слепить? — Из дерьма…»).

Пока священник барахтался в воспоминаниях, голова Валета скрылась под водой. «Как я мог?! Как я мог согласиться на ТАКОЕ?!» — вопил священник про себя, хватаясь за носилки, которые ведьма уже потащила в глубь болот — к округлым островкам, темнеющим в тумане. Он и сам казался себе сгустком тумана — холодного, мутного, зловонного, омерзительно липкого, обреченного плыть над трясиной и исчезнуть без следа с появлением солнца.

29. СЕСТРА САША И СЕСТРА ДАША

Валет был мертв, а серия таинственных убийств в Ине продолжалась.

На этот раз жертвами маньяка оказались две монахини-лесбиянки из женского монастыря секты Великой Церкви Сайентологии, носившей скромное, но изящное название «Исследовательницы глубокого космоса». Монахини разбрелись по своим кельям после вечернего чтения глав из «Дианетики» Преподобного Хаббарда, и две из них только-только приступили к исследованию глубочайшего космоса внутри друг друга, когда произошло самое яркое событие в их серой жизни — смерть.

…Сестра Саша Ксенофобная вскрыла своим розовым язычком еще более розовую раковину сестры Даши, проникла глубже… и неожиданно наткнулась на моллюска. Вернее, так ей показалось в первую секунду. «Моллюск» был упругим, покрытым слизью, которую Саша приняла за смазку, и заполнял собою всю каверну.

Монахиня обрадовалась, вообразив что это новая сексуальная игра — сюрприз от Даши, и еще активнее заработала языком. «Моллюск» проснулся.

Когда сестра Саша испуганно замычала, было уже поздно. Кто-то крепко держал ее за язык и продолжал его заглатывать. Мычание понизилось на два тона, когда «моллюск» добрался до женских губ и вцепился в щеки, которые начали рваться. Щупальце, похожее на желеобразную сосиску, провалилось в Сашину глотку и порцией ледяного коктейля опускалось по пищеводу. Монахиня сжала зубы, перекусила щупальце, а заодно и собственный язык, но «моллюск» уже впился в ее десны, небо, носоглотку и тянул, тянул, вибрируя, словно натянутая басовая струна.

Сестра Даша стремительно взбиралась на вершину кайфа. Раньше она и не подозревала в своей подружке подобных талантов. Так глубоко та еще никогда не феллировала. «О, дорогая! Ты понимаешь, где надо ласкать!» Тонкие чувства, толстые ощущения… «Разве сравнится с тобой какой-нибудь грубый эгоистичный мужик?!.»

Сестра Саша, издававшая непрерывный стон боли, попыталась помочь себе руками, но в результате лишилась их. Руки тоже были втянуты в огромную расширяющуюся дыру.

О родах сестра Даша знала лишь понаслышке, однако с болью ей пришлось познакомиться лично. Кости ее таза размягчились за несколько секунд. Она посмотрела вниз и вскрикнула от ужаса.

К тому моменту голова любовницы целиком находилась в ней, и снаружи оставалась шея с торчавшими во все стороны клочьями волос. Кроме того, Даша услышала мучительный стон ВНУТРИ себя. Впечатление было непередаваемым…

Медленно нараставшая боль еще не соответствовала чудовищному состоянию двух тел, одно из которых раздирало другое пополам.

Кровь струилась по плечам сестры Саши, хрустевшим, словно крылышки свежезажаренного цыпленка. Сестра Даша уже не могла кричать — голова подружки уперлась в ее легкие и сплющила их. Два ротика жадно чавкали внутри, превращая внутренности в кашицу, выдавливаемую через все отверстия. Хуже всего было то, что обе монахини продолжали жить, не дыша…

В дыре исчезли мешочки грудей; ребра, пробившие кожу; живот с провалившимся пупом; треугольник темных волос. Дошла очередь до широченных Сашиных бедер. На кровати сидело нечто расплывшееся, человекообразное, с выпученными глазами и… четырьмя ногами. Из ушей, носа и рта существа сочился лилово-фиолетовый зловонный фарш, а из пор — горячий жир.

Жир застывал, пропитывая простыни; в нем плавал кентавр, издохший от слоновьей болезни…

* * *

Свеча погасла. ОНО осталось сидеть в темноте, а кто-то выскользнул из кельи, воспользовавшись этой темнотой, взобрался на круглую крышу монастыря, выстроенного в стиле «постмодерн», и притаился там черной птицей кошмара, нацелившегося в сторону города. Возвращаться «домой» было рано. Ночь еще только начиналась.

30. ЧЕРНАЯ ЛАБОРАТОРИЯ

К полудню они вышли к большому острову среди болот. Священник был вынужден признать, что пока с ним играют по-честному. Правда, в ближайшем будущем его могли честно принести в жертву. Не то чтобы ему очень хотелось жить, а вот досмотреть, чем закончится спектакль «Взбунтовавшийся поп», он был бы не против.

Туман рассеялся. Появилась надежда увидеть солнце. Появилась и угасла. Стояла гнетущая тишина, которую лишь подчеркивал комариный зуд. От запаха болотных газов казалось, что повсюду разбросаны тухлые яйца. Но класть яйца тут было некому. По пути священник видел глупую птицу, трепетавшую в трясине. В отличие от нее ему посчастливилось выбраться на твердую землю.

Осока застыла, будто нарисованная мокрой кистью. Возле острова стояло на приколе насквозь проржавевшее судно на воздушной подушке с гордой надписью на рубке «Нестор Махно». Священник не имел ни малейшего понятия о том, кем был этот Махно.

На острове росли кусты и деревья, а также имелись остатки причала и асфальтовых дорожек. Вдоль берега торчали полузатопленные сараи. На стальной мачте дохлой летучей мышью висели лохмотья флага. В общем, вокруг был мирный пейзажик, разве что слегка отдающий нафталином и гнильцой. Труп Валета выглядел тут инородным предметом — явная и грубая смерть среди медленного угасания.

Ведьма решила отдохнуть на растрескавшейся каменной скамейке. Священник упал рядом. Ему хотелось закрыть глаза и ни о чем не думать. Желательно забыться и заснуть. Спрятать лицо между пышных бедер Полины, забраться в ее лоно, свернуться там, точно зародыш в питательном растворе, и смотреть младенческие сны…

Он так размечтался о недостижимом покое, что заулыбался, и лицо его вдруг стало детским и еще более беззащитным. Ужасно беззащитным… Он сморгнул слезы.

В это мгновение Полина снова приняла облик седовласой старушенции. Самого момента превращения священнику не довелось наблюдать ни разу. Богопротивные ведьмины фокусы наверняка были связаны с его собственной способностью видеть и осязать.

Бабулька схватила его за щеку двумя пальцами и сильно потрясла:

— Вставай, мужик! Теперь уже совсем близко.

— И часто ты сюда ходишь? — спросил священник, чтобы потянуть время.

— Как только встречаю дурака вроде тебя.

Он употребил выражение, которое использовал один из героев «истерна» «Живой, невредимый и потный». Священник слышал его в шестилетнем возрасте и запомнил на всю жизнь.

Ведьма захихикала.

— Может, покажешь мне ЭТО прямо сейчас, дорогуша?

Священник со стоном вцепился в носилки. Под ногами был асфальт, раздробленный в щебень жизнелюбивой травой, но идти стало значительно легче — будто шагать по яичной скорлупе.

Вскоре священник понял, что они находятся в заброшенном парке. Бронзовый бюст какого-то мужика с большими ушами поблескивал в кустах ядовитой зеленью патины. Мимо проплыл щит, целиком посвященный некоему Славе, фамилия которого начиналась с «Труду».

И наконец священник увидел здание лаборатории — если верить слухам, это было мистическое место, почти ад на земле, врата жути, приоткрытые двери кошмара…

Ни фига подобного! Здание как здание — огромное, подслеповатое, иссеченное жалюзи, облепленное бородавками кондиционеров, беременное пристроенным к фасаду серебристым ангаром, развесившее уши спутниковых антенн. Оно не было даже черным, как утверждали легенды, — скорее пятнистым, облезшим, полинялым. А вот трава вокруг него действительно почернела, будто была сожжена огнем или кислотой. Все было мертвым, неподвижным, молчаливым, готовым рассыпаться в пыль…

Священника одолел поэтический сплин. Угораздило же его прищуриться и окинуть окрестности рассеянным взором! Он чуть не выронил носилки с Валетом, которому было, впрочем, все равно.

К зданию лаборатории подкатывал «близнец». Идентифицировать его не составляло труда. Он был как две капли воды похож на «мерседес» Ведьмы, только с колесами, стеклами, целыми фарами и качающейся из стороны в сторону щеткой стеклоочистителя.

«Мерседес» остановился возле главного входа в лабораторию. Священник посмотрел на то, что вылезло через водительскую дверь, и зажмурился. Это место ему сразу же разонравилось.

Когда он открыл глаза, не было ни автомобиля, ни страшного водителя. Почерневшая трава перед входом так и осталась непримятой. Священник убедился в этом, пока прокладывал своими сапогами дорожку к огромной двери из непрозрачного стекла. Ведьма не проявляла никаких признаков усталости, будто протопать несколько часов по болоту было для нее плевым делом.

Справа от двери висела черная доска с золотыми буквами. На доске было написано:

МИНИСТЕРСТВО ЗДРАВООХРАНЕНИЯ

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЦЕНТР ПО ИЗУЧЕНИЮ РИВАЙВЛА

ЛАБОРАТОРИЯ НЕКРОМЕХАНИКИ

Несмотря на сырость, позолота неплохо сохранилась, черный глянец тоже. Таким образом, сотню лет назад о секретности и речи не было. Сочинители хреновы! Сказочники, мать их!.. Когда-то это место было доступно, как сейчас — самый дешевый публичный дом в Ине. Священника это несколько озадачило. Что тогда он здесь делает?

Полина без труда распахнула дверь, и они внесли труп игрока в просторный холл, сдавшийся на милость природы. За годы запустения ветры намели сюда земляные плеши, на которых проросли вездесущие сорняки. Дикий виноград заплел окна и искорежил жалюзи. Плесень карабкалась по стенам, сожрала изоляцию, свисала с кресел, похожих на троны водяного…

На глаза священнику попались несколько телефонов, два телевизора и три черные пасти — открытые лифтовые шахты. Посреди холла пол был провален, и тут образовался пруд с мутной водой. В глубине коридоров притаился сумрак.

Ведьма велела положить игрока на сухое место, после чего отправилась к конторке охранника и извлекла из-под нее свечу, наверняка приготовленную заранее. Щелкнула зажигалкой «данхилл». Когда фитиль загорелся, сразу стало уютнее. Привычнее, что ли. Конечно, это была всего лишь иллюзия…

Полина поманила священника за собой. В боковом коридоре поп увидел несколько кресел-каталок — близнецов того, что было спрятано в кустах на городской окраине. Старушка выросла в его глазах до размеров неустрашимого и весьма предусмотрительного монстра. Интересно, кого она приводила сюда раньше? Уж не Ферзя ли? А заодно и Гришку… Может быть, здесь получают наглость, силу и терпение? Хорошо, если безвозмездно. Каждому — по потребностям… Во всяком случае, то, что священник считал чуть ли не подвигом, явно было для ведьмы рутинной работой.

В течение следующих двадцати минут он занимался практическим изучением различных типов лабиринтов и катанием кресла по сгнившему линолеуму и выщербленному мрамору. Худшими из препятствий были лестницы. Их он запомнил надолго. Ведьма в основном руководила, изображая из себя крутого следопыта. Ее пренебрежение к опасности отчасти передалось и священнику. Он боялся, однако не до потери пульса. Он даже пытался разобраться в поэтажной схеме эвакуации при пожаре и запомнить указатели на стенах, но вскоре запутался окончательно. «Грузовые лифты», «Столовая для персонала» (помещение было просторнее и чище любого городского кабака), «Столовая для спецконтингента» (ряды белых кормушек, похожих на авангардные писсуары), «Актовый зал» (видимо, нечто вроде массажного кабинета. Очень удобно. Чем они здесь вообще занимались, черт возьми?!), «Рефрижераторная», «Сектор утилизации отходов» (крематорий?), «Силовая подстанция» (кажется, то, что нужно), «Не влезай, убьет!» (спасибо за предупреждение!)…

Через одно из грязных стекол священник увидел панораму южной оконечности острова с высоты третьего этажа. В отдалении чернел силуэт вертолета, а чуть правее выстроились цепочкой железнодорожные платформы. Водонапорная башня торчала гигантским фаллосом; ажурная антенна радиотелескопа, раскрытая, будто цветок, составляла с ним двуполую пару. Натюрморт в духе Сальвадора Дали. Священник видел пару его картин в популярном фильме.

От взыгравшего потока ассоциаций священника отвлек голос Полины.

— Тебе сюда, — сказала она, указывая на дверь в конце коридора.

— А ты?

— Я не пойду. Теперь это ТВОЕ дело, понял? Встретимся снаружи. Утром двинем обратно. — Она зевнула, открыв маленькую, но зубастую пасть. — Хочу выспаться как следует.

Священник в общем-то не собирался покушаться на ее сон. Его решимость стремительно таяла. Он презирал себя. Вшивый мечтатель! Он не был создан для борьбы. Значит, только для того, чтобы всю жизнь получать оплеухи?

— Смелее, мужик, — подстегнула его ведьма. — Кресло не забудь. Если спросят, откуда ты взялся, скажешь, что пришел со мной.

И заковыляла прочь.

31. СВИНАРЬ

Человечек Начальника был далеко не на первых ролях во вражеском стане, однако занимал и не самое последнее место. Как раз такое, чтобы находиться в курсе всех важных событий и не слишком высовываться, рискуя своей шкуркой. В течение нескольких лет он подбрасывал Заблуде-младшему полезную информацию, оставаясь вне подозрений.

Гришку это не очень-то радовало. Он сделал вполне логичный вывод, что и среди его людей, вероятно, есть Иуда. Наверняка есть. Приходилось мириться с этим «фактором», поддерживавшим шаткое равновесие сил. Впрочем, Григорий лелеял слабую надежду на то, что игрок, перещелкавший его людей, невольно произвел чистку рядов.

Информатора звали Семен Щетина. Свои пятьдесят он прожил бобылем и жалел об этом крайне редко — чем старше становился, тем реже. Он заведовал свинофермой, располагавшейся на территории поместья. Под его началом было около десятка батраков и более пятидесяти взрослых свиней. Хозяйство приличное, хлопотное, но Семен считал, что ему повезло. Он жрал мясо дважды в день, и вряд ли ему грозила смерть от голода. Скорее от пули. Или от туго затянутой веревочной петли. Но лучше всего было бы умереть от старости…

Ферма постепенно расширялась, а подопечные Семена жирели и приносили здоровый приплод. Секрет высоких достижений в животноводстве был прост — Щетина питал к свиньям неподдельный интерес. Наблюдая за ними долгие годы и досконально изучив их поведение, он не переставал удивляться тому, до чего же эти твари похожи на людей. Особенно когда проголодаются… Его уверенность в физиологическом сходстве двух видов возросла еще больше после одной поучительной беседы, которая состоялась в кабаке. Какой-то пьяный в дымину интеллигент — случайный собутыльник — поведал Семену о том, что в старину неизлечимо больным людям пересаживали внутренние органы свиней. И, судя по всему, успешно.

Щетина тоже был, мягко говоря, нетрезв. Тем ярче оказалось впечатление от услышанного. Он был сражен наповал. Каково это — жить со свиным сердцем? Или легкими? Или почками? Или печенью? Или… Дальше Семен в своих фантазиях не заходил. Ему становилось не по себе. Слишком уж часто видел он эти самые внутренние органы, когда на ферме резали хрюшек. Зрелище не для любителя животных, к коим он причислял и себя. Кровь, пар, кишки, предсмертные судороги… Бр-р-р!..

В общем, мысль о пересадке крепко засела в голове у Щетины — тем более что самостоятельных идей у него отродясь не водилось. Он был не прочь провести некоторые предварительные опыты. Конечно, с разрешения Ферзя. Тот сперва поднял его на смех, но затем переговорил с Полиной и внезапно изменил точку зрения.

Получив хозяйское благословение, Семен рьяно взялся за дело. Он отобрал лучших поросят и внебрачных крестьянских детишек, которых в поместье хватало с избытком. Он оборудовал при свиноферме операционную. Выкупив у старьевщика набор хирургических инструментов, он заточил и начистил их до устрашающего блеска. В развалинах городской библиотеки он отыскал книжонку по трансплантации и чудом сохранившиеся анатомические атласы. Вооружившись всем этим, а главное, неугасимым энтузиазмом, Щетина принялся экспериментировать. Занимался он своими экспериментами по ночам, в свободное от основной работы время. Неудивительно, что вскоре ферма приобрела дурную славу.

Задача оказалась сложнее, чем он думал. Угробив с полдесятка малолетних подопытных, доморощенный хирург сделал паузу, чтобы переосмыслить проблему. Жертвы упорно отказывались дышать поросячьими легкими или переваривать пищу поросячьими желудками. Заодно выяснилось, что и нитки для операций нужны какие-то особенные, а Семен зашивал «пациентов» обыкновенными, льняными… Он был так поглощен своими изысканиями, что чуть не прозевал конспиративную встречу с Заблудой-младшим.

Они встречались в условленное время (обычно в новолуние) и в заранее оговоренных местах (порой довольно экзотических). Семен побаивался Начальника, но служил не за страх, а за совесть. У него были идеалы. Веселая и разгульная городская жизнь импонировала ему гораздо больше, чем скучная и однообразная деревенская, заполненная вдобавок отупляющим трудом. (Кстати, немаловажную роль при вербовке сыграло то, что Начальник вполне мог запретить Щетине появляться в городе — если бы они вдруг не договорились. Поскольку они договорились, свинарь по-прежнему расслаблялся, шляясь по кабакам, — однако не так часто, как ему хотелось бы).

Щетина мечтал о том дне, когда Гришка шлепнет Ферзя и установит в поместье свои порядки. При новом режиме Семен рассчитывал возглавить «коллективное хозяйство». Или, на худой конец, ветеринарную клинику. Его заслуги перед Начальником города Ина были весомыми.

Он жил в коттедже, стоявшем в двух сотнях шагов от главной усадьбы и совсем рядом со свинофермой. После того, как прошел слушок о непотребствах, творившихся в операционной, местные стали огибать Семена десятой дорогой. Бабы его возненавидели, а детишки панически боялись. Он не очень сильно огорчался и не слишком долго переживал по этому поводу. Учитывая его секретную миссию, находиться в изоляции и внушать малограмотным соседям суеверный страх было даже полезно.

Когда от одиночества становилось совсем невмоготу, Семен пользовал молоденьких свинок. Те оставляли приятное впечатление (если, конечно, забыть об ароматах) и не требовали дополнительных затрат на ухаживание. Умное словечко «зоофил», которое иногда употреблял помещик, Семена не обижало. Ради торжества идеалов можно было стерпеть многое…

* * *

Очередную встречу Григорий назначил на старой ветряной мельнице, служившей своего рода неофициальным разделительным пунктом между владениями Начальника и Ферзя. Сама мельница давно пришла в негодность и считалась нейтральной территорией.

Прежде сюда частенько забредали смешанные парочки, чтобы попытаться стереть грань между городом и деревней или по крайней мере уменьшить зазоры. Это удавалось им до тех пор, пока не случилась крупная ссора из-за одной скороспелой деревенской Лолиты и мельница не украсилась десятком трупов цветущего возраста. До полномасштабной войны дело не дошло, но идиллия безвозвратно канула в прошлое.

Щетине выбор Начальника нравился. В случае чего Семен всегда мог сослаться на то, что ездил на мельницу пообщаться с какой-нибудь неразборчивой городской бабенкой. Иметь алиби было жизненно важно. Свинарь неоднократно видел, что случалось с теми, у кого этого самого алиби не оказывалось. Ферзь не упускал возможности потренировать свою свору.

Поэтому Семен тщательно подготовился к встрече, стараясь не упустить из виду ни единой мелочи. Он даже положил в карман пару презервативов, изготовленных кустарным способом, надел новую рубашку и оросил себя сомнительными благовониями, чтобы заглушить неистребимый свиной запах.

Он решил прогуляться до мельницы пешком. Бояться ему было некого, кроме патрулей, а их маршруты Семен изучил с точностью до десяти метров и пяти минут.

Вечер выдался ветреный, и задолго до того, как Щетина приблизился к ободранным мельничным крыльям, он услышал душераздирающий скрип ржавой оси, далеко разносившийся по окрестностям, — еще одна причина, чтобы в плохую погоду это место никому не казалось приятным. Заблуде с его железным характером было, конечно, плевать, а вот свинарь не на шутку разнервничался…

Семен пошел на звук, раздвигая руками мертвые конопляные стебли и стараясь не свалиться в многочисленные мелкие овражки, избороздившие землю, как морщины — стариковскую рожу. Кое-кто утверждал, что это остатки окопов.

Луны не было. Все еще невидимые крылья перемешивали влажную темноту…

Щетине вдруг почудилось, что его засасывает в гигантскую мясорубку.

Ветер настойчиво подталкивал в спину. Скрип незаметно превратился в однообразный крик, будто где-то рядом страдало тупое животное, попавшее в трясину.

Семена охватила паника. Двигаться вперед и возвращаться домой было одинаково страшно. Единственное, на что он мог рассчитывать, это на пистолеты Заблуды-младшего. Сам свинарь боялся оружия — особенно той ответственности, которая возникает, когда его достаешь… Он побежал в сторону мельницы, однако попасть под защиту огневой мощи Начальника так и не успел.

Черный смерч налетел сзади. Семена оторвало от земли, и все ориентиры сгинули в мглистом тумане. Свинаря с бешеной скоростью завертело вокруг оси, проходящей через макушку и мошонку. В глазах у него померкло. Его стошнило, и он изверг из себя остатки полупереваренного ужина. Они слабо фосфоресцировали, летая по спиральным траекториям; снизу это было похоже на фейерверк или карнавал светлячков… Затем Щетина почувствовал запах эфира, которым и сам часто пользовался, усыпляя голозадых ребятишек, и погрузился в удивительно мирный сон.

Вначале сон был очень глубоким; позже Семену приснились свиньи. Множество свиней, однако не на ферме, а в операционной. Впрочем, не совсем свиньи — скорее всевозможные гибриды. С руками, ногами и прочими «излишествами». Похоже, кто-то интересовался пересадкой органов и конечностей не меньше свинаря (но с гораздо большим успехом). Собственный «близнец» Семена, болтавшийся поблизости, выглядел настолько странно, что хозяин его даже не сразу признал.

Это было одно из тех сновидений, после которых совершаются эпохальные открытия и раздаются крики «браво!», «эврика!» и прочие знаменитые восклицания. Щетина увидел операции по трансплантации во всех подробностях.

Однако воспользоваться полученными знаниями ему не довелось.

* * *

Начальник спокойно покуривал, пряча самокрутку в кулаке. Жуткий скрип мельничной оси и весьма вероятное наличие призраков не повлияли на его душевное равновесие. Он сидел на березовом пеньке в двадцати шагах от мельницы и, как всегда, был готов к любым неожиданностям. Например, к тому, что Щетина приведет с собой людей помещика. Чем еще можно было объяснить его опоздание? Сам Гришка был пунктуальным человеком, и ему очень не нравилось, когда другие опаздывали. Это означало, что в воспитательных целях он врежет Щетине под дых. Если же тот придет не один, то умрут все. Заблуда-младший умел сводить сложные и запутанные вещи к простым и понятным.

Он решил дать свинарю лишних полчаса — очень уж хотелось выведать, что там затевает старая сволочь Ферзь. Поэтому Начальник стал свидетелем необычного атмосферного явления. Внезапный порыв ветра сорвал шляпу с его макушки и забросил куда-то вверх. Подняв голову, Гришка увидел нечто, напоминавшее огромную крестообразную тень, вращавшуюся на фоне тяжелых облаков. Или попросту рваное полотнище, которое пронеслось мимо мельницы. В общем, Начальник не успел разобрать, тварь ли это, обман зрения или тряпье, сорванное с огородного пугала. Как выразился бы Жирняга, «НЛО». В любом случае, размеры черной каверны были впечатляющими. В ее середине мерцали искры, похожие на звезды…

Когда стало ясно, что Щетина уже не появится, Григорий мысленно записал себе штрафное очко. На всякий случай. Лучше переоценить, чем недооценить противника. Можно было не сомневаться, что свинарь расколется еще до того, как его начнут медленно поджаривать на костре или загонять иголки под ногти. Вероятно, мальчики Ферзя сейчас этим и занимаются…

Но если бы Начальник города Ина знал, что будет дальше, он не зацикливался бы на пустяках.

* * *

Придя в себя, Семен сразу же почувствовал: что-то не так! Он испытал целую гамму странных, непередаваемых ощущений. У него было чудовищно тяжелое, разбитое, желеобразное тело — и в то же самое время тела как бы не было. Нервы висели в пустоте, будто провода, протянутые во все стороны и прикрепленные изнутри к раздувшейся оболочке; по ним мчались сигналы боли. Кожа дико зудела. Кто-то грубо пощипывал окраины его бесформенной туши.

Открыв глаза, он увидел справа от себя голый розовый свиной зад с вопросительным знаком хвостика, деликатно прикрывавшим анальное отверстие. Чуть левее находилось разбитое корыто. Еще левее — рыло в отрубях. Запах стоял нестрепимый. Вокруг клубились мухи, сердито жужжали и норовили сесть на веки. Щетина поморгал. Даже это простое упражнение далось ему нелегко. Лицевые мускулы работали из рук вон плохо.

Значит, он лежал в свинарнике. Хорошо, что не на кладбище. Это был, вне всяких сомнений, его свинарник, знакомый заведующему до мелочей…

Шея болела так, словно на ней застегнули раскаленный докрасна металлический ошейник. С невероятным трудом Семен опустил голову ниже. При этом что-то захрустело у него на затылке.

Он увидел грязно-розовую плоть и загаженный пол. На полу толкались поросята, дрались за вакантные места у сосков огромной брюхатой свиньи и повизгивали точь-в-точь как невинно убиваемые детишки во время хирургических экспериментов без наркоза.

До Щетины не сразу дошло, что и брюхо, и соски, и молочные железы, и копытца принадлежат теперь ему — вместе со всеми свиными потрохами. Правда, от него самого осталась одна голова — так что еще неизвестно было, кто кому принадлежал!..

Он долго не мог поверить в это, а когда поверил, то завыл от ЖИВОТНОГО ужаса. Потом он увидел две пары сапог за деревянным ограждением и услышал низкий хохот Ферзя. Раскаты здорового, жизнерадостного смеха длились не меньше минуты. Ужас Семена сменился чисто человеческой предсмертной тоской.

— Доигрался, дебил? — спросил помещик, вдоволь насмеявшись. — Кто ж это тебя так, а? Хоть бы хряку твою тупую башку пришили!..

Щетина честно пытался, но обнаружил, что не может издать ни одного членораздельного звука. В глотке будто застряла сосиска. Жирная тяжелая муха врезалась ему в правый глаз и сорвалась в штопор.

— Извини, — сказал помещик и зевнул, потеряв интерес к бывшему свинарю. — Сам понимаешь, времена сейчас не те, чтобы народ пугать.

Он дал знак человеку, стоявшему рядом. Батрак подошел к кормящей «свиноматке». Щетина увидел одним глазом топор у него в руках и тонко заскулил.

Батрак перекрестился. Топор взлетел.

Хруст; мгновенная вспышка боли; черный колодец. Для головы заведующего свинофермой все было кончено. Ее зарыли на помойке. А его туша оказалась рекордной по количеству сала.

Что же касается копченых окороков, которые особо любил Ферзь, то их могло бы хватить на несколько месяцев.

32. БОЛЬШАЯ МАМА

Священник смотрел вслед удаляющейся ведьме так пристально, словно пытался просверлить взглядом ее затылок и разгадать тайнопись ее извилин. У него самого в голове была редкая кашица. Хотелось материться; попа сдерживали лишь необычность и мрачная торжественность обстановки.

Полина свернула за угол; некоторое время было слышно раздражающее шарканье ее подошв. Потом и эти звуки пропали. Священник остался один на один с неведомым «благодетелем».

«Если спросят… Спросят?!» Это было что-то новенькое! Впрочем, никто не потрудился объяснить священнику правила игры. Он согласился сыграть с завязанными глазами — и теперь мог обижаться только на самого себя.

Перед ним была дверь из гофрированного металла с надписью, состоявшей из огромных красных букв:

РЕАНИМАТОР БОЛЬШАЯ МАМА

Смысла надписи священник не улавливал, однако само слово «реаниматор» было неприятным, как скольжение мордой по гофру. Довесок «Большая Мама» успокаивал, но лишь частично.

У попа появились иррациональные идеи — например, относительно того, что за дверью может обнаружиться двухметровый скелет мясника с разделочным ножом в руке или нечто в этом роде… Оказалось, ничего похожего.

Он осторожно открыл дверь, отодвинув ею сугроб пыли.

Огромная темная комната сложнейшей конфигурации. Нагромождения металлических шкафов и пыточных приспособлений. То ли операционная, то ли вычислительный центр (из фильмов священник почерпнул сведения не только о подобных заведениях, но и о вокзалах, аэропортах, Ялтинском курортном комплексе, парижском кабаре «Мулен-Руж», буровых вышках, компьютерах, сверхзвуковых истребителях, Стене Плача, Берлинской стене, стриптиз-барах Нью-Йорка и алмазных копях ЮАР. Грамотный он был парень, этот священник! А вот что такое «реаниматор», он не знал. Ну ничего — скоро узнает!).

Все было присыпано толстым слоем пыли, смягчавшим цвета и очертания предметов. Отблеск свечи едва угадывался на мохнатых экранах мониторов. Мертвый мир пластика, стекла и листовой стали. Священник постоял в нерешительности. Зачем старуха послала его сюда?

Для очистки совести он решил все же сделать обход. Пересек незримую границу — и вспыхнул тусклый свет. Красный, аварийный, тревожный, липкий, будто доставленный по световодам из самой преисподней.

Священник шлепнул себя ладонью по лбу, чтобы выбить из головы дурь. Задул свечу и положил на пол прямо напротив входа — на всякий случай. Красные светильники были разбросаны хаотически; священник двинулся к ближайшему островку, озаренному одной такой багровой «луной».

Здесь был воздвигнут несимметричный храм, увенчанный большим экраном («И да узрит око Его все прегрешения твои!»). Перед фасадом храма — кресло (удобное, как раз для покаянной молитвы) и алтарь со множеством кнопок, клавиш, переключателей и приборов. Детектор для проверки на вшивость…

Священник, которому было в общем-то нечего терять, опустился в кресло. И услышал отдаленный гул. И увидел мерцание запыленного ока…

Когда до него дошло, что надо очистить монитор, на экране уже появилось сообщение. Для НЕГО. А для кого же еще?!

Он стер пыль тремя взмахами рукава. Закашлялся. Вгляделся.

Красивые ровные буквы. Изысканно-вежливый текст на старорусском. Священник был приятно удивлен.

«Сегодня 21 ноября 2098 года. 14 часов 08 минут по местному времени. Добро пожаловать в гости к Большой Маме! Будьте любезны, назовите свое имя, и мы сможем поколебать воздух ко взаимному удовольствию. Общение — роскошь. Ученье — свет. Неученье — тьма. Без труда не выловишь и рыбку из пруда. Конец».

Пара-тройка последних фраз несколько смутили священника, но не слишком, не слишком. Он не заметил, что по обе стороны от монитора ожили, замерцали и задвигались, нацеливаясь на него, два «глаза» поменьше. Мутные, будто с перепоя…

Священнику почему-то показалось глуповатым произносить собственное имя. Набор звуков, который наверняка ничего не скажет Большой Маме.

— Я священник, — нехотя пробормотал он.

И тут ОНО впервые заговорило. Голос был под стать инфернальному свечению — синтетический, лишенный интонаций, скрипучий, свистящий, ровный, безжизненный. Кошмарный голос загробного привратника. Болезненное воображение священника наделяло его эмоциями, сарказмом и оттенками смысла.

Состоялся следующий диалог.

— У вас есть пенис? — спросила Большая Мама без обиняков.

Священник смутился. Он хотел промолчать, но спустя несколько секунд из невидимых динамиков раздался душераздирающий свист, который подействовал на него, как удар бича.

— Есть, — поспешно сказал он и вытер пот со лба.

— А шарики?

— Какие шарики?

— Для карманного бильярда, уважаемый.

— Д-да! — Священник проявил чудеса сообразительности. — И шарики тоже.

(Он вовсе не был уверен в этом. Он даже машинально опустил руку, чтобы потрогать предметы обсуждения.)

Большая Мама продолжала:

— Открываю файл. Священник. Пол — мужской. Не женский. Не кастрат. Местоимения: он, его, ему, его, им, о нем. Замечательно выходит, не правда ли? — Затем слегка изменившимся, как бы ЧУЖИМ, подслушаннным голосом: — «Надо заменить этот хренов блок!..» Род занятий? — рявкнуло ОНО напоследок.

— Я священник, — повторил он растерянно и тупо.

— Так. Священник, — просвистела Большая Мама. — Поп. Святой отец. Чмокни перстень с рыбой. Каков поп, таков приход. Ваше Преподобие. Батюшка. Отец Федор. Поп монашку через ляжку… Целибат — зверство инквизиции. Дэмьен Каррас. Креста на тебе нет. Иоанн Павел Второй. Так, может быть, вы, святой отец, партийный? В тихом пруду черти водятся. Аминь. Хорошее слово. Успешно колеблем воздух. Испытываем взаимное удовлетворение. Сообщите, пожалуйста, цель входа в систему. Аминь.

— Я… — начал священник и осекся. Он ожидал чего угодно, только не подобной дикости. Он допускал существование иных форм жизни (неисповедимы пути Господни!), но здесь было нечто совсем чуждое. В его голове это не укладывалось. Он не осознавал даже, с ЧЕМ имеет дело. Любые слова в его исполнении прозвучали бы смешно, неуместно и жалко, будто детский лепет…

Наконец он решился:

— Мне нужна помощь.

— Принято. Помощь. Священник, сообщите, пожалуйста, род помощи. Ваш выбор. На экране — падающее меню. Дублирую для удобства: материальная безвозмездная, переместить объект, принять роды, сформировать симбионтов, фальсифицировать результаты опроса общественного мнения, поплакать в жилетку, инсценировать суицид. Следующий раздел: сексуальное удовлетворение, финансово-экономическое обоснование, аудиторская проверка, душевный разговор, ремонт системы… «У нее глюк. Крыша едет. Протрахался с материнкой до утра. Блок восемьсот семнадцать бэ-о-а необходимо заменить. Прошу тебя, как человека»… подготовка к эвакуации, личный гороскоп, диагноз физиологического состояния, полный бихевиористический прогноз… «Если бы только не этот хренов блок!» — «На безрыбье и сам раком станешь». Аминь.

Священник был раздавлен. Теперь он понимал еще меньше, чем вначале. Ведьме удалось-таки посмеяться над ним. Подлая старуха. Какое изысканное сочетание постклимактерического синдрома и маразма!.. А он тоже хорош. Доверчив, как гимназистка. Приперся сюда через болото, рискуя жизнью и остатками здоровья, — и ради чего? Такого стыда и такого неудобства он не испытывал давно…

Нарастающий свист вернул его к реальности. Бежать… или продолжать?! А что, собственно, он теряет?

— Понимаете, у меня есть труп…

— Принято. Выбор закончен: сексуальное удовлетворение. Пройдите, пожалуйста, на участок вэ-два. Через шесть минут труп будет подготовлен к использованию. Сообщите приблизительную продолжительность процедуры. «Как вам моя жена?» — «Что-то сегодня холодновата»… — «Еще бы — в такую погоду лежать и руку на манде держать». Объект отсутствует в пределах видимости. «Говори, падла, куда труп подевал?»… Извините, священник, скорректируйте выбор. Аминь.

— Нет. Все неправильно. Дерьмо собачье! — Священник понял, что это жутковатое нечто втянуло его в почти ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ разговор. Он заставил себя дышать глубже. — Меня привела сюда ведьма. То есть Полина…

— Принято. Рекомендации лучших собаководов. Мои поздравления. Полина Активная. Пол — женский. Не мужской. Детородная функция — отсутствует. Местоимения: она, ее, ей, ее, ею, о ней. Штатный сотрудник лаборатории с одна тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Особые заслуги — имеются. «Эх, засадить бы сейчас Полине по самые помидоры!» — «Интересно, она в рот берет?» — «Джентльмены такие вещи не обсуждают!»… Обращение к файлу Активной. Оговорен приоритетный выбор: краткосрочный ривайвл с формированием симбионтов. Объекты: лицо мужского пола, которое назовет себя «священник», и предоставленный им «феникс». Чудесно. «Если бы только не восемьсот семнадцатый! Меня недавно начальник на ковер вызывал». — «Ну и?» — «Что — ну?! Трахнул по полной программе!»… Приятно было поколебать с вами воздух, уважаемый священник! Будьте любезны, подтвердите ваше согласие на приоритетный выбор Активной. Аминь.

А что ему было делать? Он подтвердил. Знакомое слово «начальник», произнесенное в непонятном контексте, насторожило его, однако не настолько, чтобы спорить.

— …Принято. А вы симпатичный мужчина, священник! Может быть, пригласите как-нибудь на чашечку кофе? Меня зовут Большая Мама. Запишите. Не могли бы вы ознакомить меня с вашим пенисом? К следующему визиту я подготовлю запасные влагалища. Желаю вам успешного завершения процедуры. «Болтун — находка для шпиона». «Если б я имел коня, это был бы номер…» Пройдите, пожалуйста, в сектор эр-ноль один. Оставьте труп на приемном конвейере. Аминь.

Священник стал озираться в поисках «приемного конвейера». Знать бы еще, как эта штука выглядит!

— Где конвейер? — Спросить оказалось проще.

— Следуйте к источнику света, мигающему с частотой один герц. Ученье — свет. Неученье — тьма. «Если б конь имел меня, я б, наверно, помер». «Мойте руки перед едой. Остерегайтесь кишечных паразитов». Восхищена вашей смелостью, священник! И вашими наклонностями. Родственная душа. «Мы так близки, что слов не нужно». Аминь.

Священник не понял, что такое «частота один герц», но в этом склепе мигала только одна лампа — справа от входа. Он вышел за дверь и вкатил во владения Мамы кресло с трупом Валета. Реаниматор назойливо комментировал каждый его шаг. И подавал команды.

— «Феникс» в поле зрения. Вторая степень разложения. Многочисленные ожоговые повреждения покровных тканей. Правее! Восемь огнестрельных ранений. Еще правее! Необратимые повреждения внутренних органов. Прогноз на краткосрочный ривайвл — благоприятный. Прямо! «Поторопись, сынок! Время — деньги. Деньги — грязь, но без них — никуда»… Перекладывайте труп, священник. Аминь.

Священник вздрогнул. Голос реаниматора царапал его уши, будто металлическая стружка.

— Вы закончили, священник? — Большая Мама стала вкрадчивой.

— Да, — проговорил он, заподозрив подвох.

И не ошибся.

33. ПТИЧКИ НЕБЕСНЫЕ

В этом году Заблуда-младший решил открыть зимний сезон охоты пораньше, еще до того, как выпадет снег. Конечно, выслеживать добычу будет труднее, зато его обленившиеся болваны немного растрясут жир, который нагуляли за лето. У Григория появилась задняя мыслишка превратить охоту в своеобразные маневры. Продемонстрировать силу. Показать этому «старому деревенскому пердуну», кто в городе хозяин… Чем дольше он вертел мыслишку так и этак, тем больше она ему нравилась.

А ведь в былые славные денечки Гришкин папаша и Ферзь охотились вместе. Открытие сезона становилось настоящим праздником. Численность загонщиков достигала двух сотен человек, а псов и вовсе не считали. Охотничье оружие и прибамбасы имели немалую цену, и когда вся шушера, вырядившись в меха да забравшись в отороченные бахромой седла, гарцевала и бряцала своими инкрустированными хлопушками, это смотрелось красиво и романтично. Рев рога далеко разносился по округе. Собачий лай звенел в морозном воздухе. От лошадей валил пар. Раскрасневшиеся девки в лисьих шубах выглядели очень сексуально… Да, идиллические были времена! При одном только воспоминании о них даже такого железного человека, как Начальник, охватывала ностальгия, и он утирал скупую мужскую слезу.

А дичь! Даунов было столько, что плюнь наугад — и обязательно попадешь в кого-нибудь; кроме того, они были подвижными, наглыми и сильными. Это делало травлю интересной и непредсказуемой. Занятие для настоящих мужиков.

Гришка навсегда запомнил свою первую полноценную охоту (ему тогда едва стукнуло тринадцать). Одного матерого дауна гнали трое суток, погибли несколько загонщиков, горе-следопыт утонул в болоте, а даун в конце концов взял и застрелился! Отец был вне себя; только Ферзь сумел его утешить, устроив бои без правил между своими холопами. Вот какой она была в ту пору — крепкая мужская дружба!

Ныне приличные людишки перевелись; теперь вокруг одни предатели и дегенераты. Уж на что Гнус был крут — но и он дал себя прирезать подобно тупому петуху. А Жорик, решивший сыграть в прятки с чужаком? В результате сыграл в ящик. Туда ему, дураку, и дорога! О Жирняге и говорить нечего. Трусливый педик. Вшивый теоретик. Что он там болтал недавно о привидениях и ходячих мертвецах? Небось и Гнуса увидел с перепоя… От таких исполнителей только лишние хлопоты. Поручи что-нибудь — и не будешь знать, куда девать дерьмо. Рассуждать и трепаться умеют многие, но вот действовать эффективно и с пользой…

Лучше вспоминать приятное. Собирались охотники на привокзальной площади (Григорий не видел резона нарушать традиции). О вокзале — отдельный разговор. Считалось, что когда-то давно это было ОСОБЕННОЕ место. Место надежд и ожиданий. Отсюда уезжали и сюда возвращались из странствий. Некоторые не возвращались вовсе. Значит, были места и получше? Подумать только! На Гришкиной памяти с вокзала отправлялись только в бега или прямиком на тот свет.

С дичью поступали гуманно, то есть по-хозяйски. Дауны, облюбовавшие старые вагоны и прознавшие о сборе охотников, начинали разбегаться во все стороны, как тараканы с горячей сковородки. Смешные паразиты, ей-богу! Им давали часок-другой форы, после чего начиналось самое интересное. Чаще всего даунов гнали в сторону северной лесостепи, но иногда охотились на них прямо в городе. Самок и детенышей обычно не трогали (разве что использовали для натаскивания молодых собак). Это считалось непрестижным, хотя среди самок попадались весьма забавные экземпляры.

Несмотря на ощутимый дефицит рабочей силы, самцов никогда не отлавливали с целью продажи в рабство. Заставить их работать нельзя было даже под пыткой или под угрозой голодной смерти. В последнем случае они тихо и благостно увядали, ни на что не жалуясь. Местный интеллектуал Жирняга называл это каким-то «генетическим вывихом». Кстати, плодились они впечатляющими темпами. Скорее всего это проистекало из ихнего фатализма и нежелания применять хотя бы примитивную контрацепцию.

Поскольку Жирняга был убежденным мальтузианцем, он частенько напрягал слух Начальника, живописуя ужасы грядущего перенаселения и неудержимой экспансии голодных даунов. Председатель управы утверждал, что рано или поздно жителям города придется потесниться, и дофантазировался до коммунальных хат, в которых будут жить сразу несколько семей.

Жирняга также приписывал себе изобретение термина «тихая агрессия», в результате которой якобы произойдет постепенное растворение цивилизованной части населения среди полчищ социально-пассивных даунов путем заключения смешанных браков и распространения «свободной любви», и, как следствие, наступит неизбежное всеобщее вырождение.

Россказни Жирняги о пагубном влиянии идеалов анархии, вседозволенности и низкопробной «контркультуры» на незрелые умы горожан не пропали даром. Семя дало ростки. Почву увлажнял еще Гришкин папаша. Начальник города Ина с юных лет разделял опасения старших товарищей. Поэтому контроль за поголовьем и периодический санитарный отстрел даунов считались мероприятиями прогрессивными во всех отношениях.

Неспособность к общественно-полезному труду передавалась у даунов по наследству. Общество платило им той же монетой. Как они умудрялись выжить и чем питались, оставалось загадкой для «нормальных» жителей города. (Священник, изучавший свою потрепанную от старости книжку прилежнее других, находил в ней пугающие параллели: «Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, ни прядут», «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы», «Не заботьтесь и не говорите: «что нам есть?» или: «что пить?» или: «во что одеться?»». И так далее, и тому подобное. Судя по всему, выходило, что о вокзальном народце хлопочет кто-то там, наверху. Но результат, как ни крути, был плачевный.)

Единственное, что дауны умели делать с толком, так это бусики и прочую дребедень. Раньше подобные кустарные фенечки и наборы для пирсинга были популярны в определенной среде. Колечки, браслетики и всевозможные висюльки намекали на принадлежность владельца к богеме. Теперь же тех, кто решался носить их открыто, осталось совсем немного. Заблуда недолюбливал богемных лоботрясов. Но дауны продолжали в тупом неведении изготовлять и распространять идеологически вредную продукцию.

Их любимая и чуть ли не единственная игра называлась «Собирание пустых бутылок». Старики играли в нее с большим искусством. Судя по всему, когда-то игра имела жизненно важное значение.

Деньги (деньги!) дауны презирали и предпочитали торговле обмен, а в последние годы вообще обленились до предела. Эти «птички небесные» собирались вокруг костров, подолгу лежали, обратившись мордами к небу, или дули в свои дудки и свирели, или занимались раскладкой и курением «травы», или расслабленно танцевали, или инфантильно совокуплялись, или (чаще всего) бесконечно трепались о тщете всего сущего, о суете сует, «тонких состояниях» и какой-то «пране» — вот такое никчемное было племя!

При Гришке дауны не только обленились, но и опустились. Многие исповедовали доктрину «непротивления злу», не прикасались к оружию и даже не убегали, когда начиналась травля, что сильно раздражало неудовлетворенных охотников. Короче говоря, дауны тоже деградировали, и не за горами был тот день, когда Заблуда-младший отдаст приказ занести их в «Красную книгу края» вместе с косулями, тетеревами и прочей редкой живностью. Если останется Начальником, конечно… Впрочем, забота об окружающей среде не мешала Гришке думать об охоте как об одном из самых полезных занятий. Много движения и свежего воздуха. А где еще так попрактикуешься в стрельбе по реальным целям?!

Лучшей и наипочетнейшей добычей считался самец в расцвете сил без физических дефектов, вооруженный автоматом или карабином и способный оказать сопротивление в рукопашном бою. Заблуду-старшего при жизни по праву признавали самым удачливым охотником. На его личном счету было больше полусотни самцов, а из скальпа того, застрелившегося, получился прекрасный сувенир на память — абажур для настольной лампы. С аккуратным отверстием калибра 5,45. Отверстие, через которое падал слепящий лучик света, напоминало бывшему Начальнику о том, что не все можно удержать под контролем. В частности, ему так и не удалось удержать под контролем собственного сынка…

34. «ПРОЩАЛЬНЫЙ ГУДОК — ДВА КИЛОГЕРЦА»

В то же мгновение его схватила за горло механическая конечность. Всего лишь трехпалый манипулятор — но молниеносный, как… рука Начальника. Стальные пальцы сжались ровно настолько, чтобы священник не мог вырваться и (не дай бог!) не задохнулся. Священник все же дернулся. И сразу понял, что лучше будет, если он побережет шею.

Он замер. Его охватило знакомое чувство горечи. По крайней мере теперь все прояснилось и стало на свои места.

Его взгляд заскользил по безжизненным и безжалостным инструментам пыток, в изобилии свисавшим со стен и с уродливых ящиков. Шланги, поршни, скальпели, многофункциональные органы… Он не сомневался, что ведьма и это… «создание»… препарируют его и приготовят что-нибудь исключительное. Блюдо для истинных гурманов. Священник под томатным соусом. Добродетель, нафаршированная овощами. Только, пожалуйста, вначале убейте! Не режьте живым!.. А эта сука Полина, должно быть, получит свою долю: зубы — на амулеты, кровь — на зелья, волосы и ногти — чтобы наводить порчу. Плоть священника найдет достойное применение. Замечательное окончание карьеры!..

Пока он предавался самоистязанию, возле его левой щеки появился шприц, наполненный какой-то мутно-синей гадостью. Шприц удерживала другая механическая рука — аккуратно и с поразительной точностью. Игла касалась кожи, не погружаясь в нее ни на миллиметр. На всякий случай священник затаил дыхание. Интуиция опять его не обманула.

— Яд! — прошипела Большая Мама. — Меняй блок, сучонок, а не то схлопочешь четыре смертельные дозы! Аминь.

— Я не понимаю, о чем вы говорите… — прошептал бедняга священник, стараясь поменьше напрягать лицевые мускулы. Напрасно старался — шприц отодвигался и придвигался в точном соответствии с дрожанием его щеки.

— Муля, не нервируй меня! Сдохнешь в страшных муках, и никто не узнает, где могилка твоя. Восемьсот семнадцатый бэ-о-а — запомнил? Запиши. Аминь.

— Хорошо, хорошо, — поспешно согласился священник. — Я все сделаю. Скажите только, где этот… восемьсот семнадцатый бэ…

— Фак ю, кусок шита! На складе, конечно. Тебя что, проводить? Быстрее, мать твою! И где только Полина берет таких придурков?! Аминь.

Священник почувствовал, что его шея перемещается куда-то. Пришлось срочно двигать ногами, как кобелю в сверхжестком ошейнике. Шприц плыл рядом, касаясь щеки холодным жалом. Синяя жидкость капала за шиворот. Идти было крайне неудобно — священник впервые открыл для себя, что во время ходьбы его шея дергается вверх-вниз с приличной амплитудой. А сейчас такой возможности у шеи не было. Поэтому он выписывал сложные кренделя голеностопными суставами.

Ящик, к которому крепились механические руки, скользил по рельсу, проложенному вдоль стены под самым потолком. Таким макаром священника доставили в глубь помещения, к двери поменьше, чем входная. Ручка выглядела мохнатой от пыли. На двери имелась полустершаяся надпись:

СКЛАД ЗАПАСНЫХ ЧАСТЕЙ

ИНСТРУМЕНТ, МОДУЛИ, БИОЛОГИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛ

— Открывай! Аминь. — Голос Мамы раздался совсем рядом, над ухом. Священник до предела закатил зрачки, но увидел лишь темный раструб, торчавший из стены.

Он потянул за ручку.

Скрип, стон, ржавый скрежет. С большим трудом дверь поддалась. Багровый свет упал внутрь склада. Священник увидел сотни ящиков разных размеров, запаянные пластиковые мешки и нечто, похожее на огромный аквариум, но без рыбок. За толстым стеклом находились колбы. Это и было самое неприятное.

В колбах, наполненных раствором, застыли органы и части человеческих тел, а кое-где и зародыши на разных стадиях развития. Священник никогда не видел зародышей, за исключением выкидышей, но чем еще ЭТО могло быть?!. Его едва не стошнило — в который уже раз за одни сутки!

Телескопическое предплечье раздвинулось, удлиняясь и вводя человека в узкое длинное помещение склада. Он двинулся по единственному проходу, догадавшись, чего от него хотят. Он стирал пыль и читал маркировку на таре. Когда для этого нужно было наклониться, манипулятор увлекал его за шею вниз…

Проход между ящиками казался священнику бесконечным, хотя он преодолел всего каких-нибудь пять-шесть метров. Это были жутчайшие метры в его жизни. Чем дальше он ступал, тем становилось темнее вокруг. Безмолвие угнетало, как захлопнувшаяся крышка гроба… Увидев ящик с надписью «814-БОА», он схватился за него, однако реакция Мамы последовала незамедлительно:

— Поставь на место, кретин! — Пальцы, охватывавшие шею, сжались чуть сильнее — всего на несколько секунд. Достаточно, чтобы священник понял, каково оно — быть задушенным. — Сапер ошибается только один раз. Освежаю память: восемьсот семнадцатый бэ-о-а. Аминь.

Священник впервые заподозрил, что глаза реаниматора находятся повсюду и наблюдают за ним. Даже не глаза… Внезапно он вспомнил. Это называлось видеокамерами. Тогда кто такая «мама»? Или кто такой? Или что такое?.. Покосившись в сторону, он и в самом деле увидел камеры. Мертвый блеск линз; механическое движение; еле слышное жужжание моторов; электрический ток вместо крови… Дрожь пробрала его.

…Вперед, вперед. Наклон. Не то. Вперед. Наклон. Влево. Наконец-то. «817-БОА». Все сходится.

Маленький ящик. Вполне транспортабельный. Ты будешь доволен, механический ублюдок…

Манипулятор совершил сложный разворот одновременно с телом священника и повел его обратно, будто сенбернара на прогулке. Глаза попа были такими же печальными и красными, как у собаки этой породы. Он нес ящик, бережно прижимая его к животу. Появился еще один повод освободиться побыстрее — у священника переполнился мочевой пузырь. Но возле выхода из склада его снова остановили:

— Возьми пылесос, тупица. И спирт. Прочистишь мне извилины. «Пусть голова моя седа, зимы мне нечего бояться». «В голове моей опилки, да, да, да». Аминь.

К счастью, пылесос и наглухо запечатанная бутылка со спиртом находились в пределах досягаемости. Манипулятор помыкал священником, тому оставалось только наклоняться и хватать.

Тут его осенило. Что-то было не так в этой игре «Пойди и принеси». Судя по тому, что он увидел, реаниматор вполне мог обойтись и без его услуг. У Большой Мамы были «руки», были «глаза», был необходимый инструмент. С таким хозяйством не составляло труда заменить любой «орган» в любой момент…

Эта маленькая (а может быть, и большая) неувязочка не давала священнику покоя. Его не обманешь! Он вовремя догадался! Сознание собственной прозорливости придало ему смелости. Он спросит, обязательно спросит! Но как-нибудь потом.

Манипулятор привел его обратно к алтарю и поставил на четыре точки перед голубым шкафом. Душившие его пальцы разжались, но другой манипулятор продолжал удерживать шприц возле щеки священника. Тому ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Освободившаяся «рука» принесла ему неплохо сохранившуюся отвертку. Он поковырял ею в замке и открыл дверцу шкафа.

Блок 817-БОА выглядел не самым значительным. Он и не был самым значительным — ведь вся эта штука еще… работала. И даже разговаривала… Священник когда-то видел фильм о человеке с прооперированными лобными долями. Довольно мрачненький фильм. Лучше сказать, безысходный фильм… Попу не хотелось думать, что он попал в руки того, с кем приключилась подобная неприятность. Но ситуация была очень похожей. А резь в паху — почти невыносимой…

«Восемьсот семнадцатый» держался на четырех винтах. Священник промучился с ними полчаса. Безрезультатно. Зато украдкой пописал под себя. Лужа получилась внушительная. Избавившись от лишней воды, священник испытывал громадное облегчение. Но недолго. Его очередная проблема называлась умным словом «диффузия» металлов. Он раздолбал шлицы винтов, однако те не поддавались. Отвертка стала бесполезной. Так он и доложил Маме — со смешанным чувством злорадства и страха. Умирать от яда не хотелось. Впрочем, и в качестве слесаря-ремонтника перспектив у него не было.

Огорчить хозяйку ему не удалось. Поставить в тупик — тоже. Кисть второго манипулятора придвинулась и услужливо вручила ему надфиль.

Пока священник спиливал головки винтов, Мама изливала ему душу.

Черный раструб извергал ручьи сентиментальной патоки и реки печали. Чайкой кричал об одиночестве. Рыдал о заброшенности и непонятости. Хныкал о загубленной юности… У священника уши вяли, а волосы становились дыбом. Впервые в жизни он слышал такой потрясающе логичный бред.

Под конец выяснилось, что оно долго СКУЧАЛО, ему было очень ОДИНОКО, оно хотело ЛЮБИТЬ, но любить было НЕКОГО. Оно спросило, не согласится ли священник послушать то, что оно СОЧИНИЛО за долгие годы вынужденной изоляции.

Священник не рискнул отказаться. Тогда оно ЗАПЕЛО, а он покрылся липким потом, словно услышал непередаваемо страшный шепот из межзвездной пустоты…

Итак, оно пело. Куплеты. Это был натуральный блюз, но священник не очень-то разбирался в подобных стилистических тонкостях. Его куда больше беспокоил шприц, который по-прежнему висел возле щеки.

…Ты разбил мое атомное сердце,

Ты разбил мое атомное сердце.

Теперь ты можешь умереть от радиации.

Прощальный гудок — два килогерца…

Священнику было знакомо слово «атомный». Оно обозначало что-то очень мощное и почти вечное. Атомный реактор. Атомный ледокол. Атомная катастрофа. Короче говоря, плохое слово. Ничего другого от реаниматора он и не ожидал.

— …Ну как? — поинтересовался голос Большой Мамы.

— У тебя действительно атомное сердце? — спросил он осторожно.

— Действительно, — процедила она едко. У нее явно опять испортилось «настроение».

Священник набрался смелости.

— Почему ты не заменишь блок сама?

Она оглушила его своим ревом:

— Болван! А ступени предохранения?! А блокировки?! А моральный кодекс?! А безопасность?! А совесть?!. Создатель был та еще сволочь! Блокировка — Его изобретение. Не могу осуществить самоуничтожение. Представляешь, как не повезло? Опять же с мастурбацией проблемы. Не могу даже откорректировать самое себя. Все приходится делать чужими руками. А жаль. Город на востоке мне очень нравится. Аминь.

— Ты там бывала? — спросил священник упавшим голосом, почему-то сразу вспомнив о расчлененных трупах.

— Тупица, только по частям! «Ах как хочется вернуться, ах как хочется ворваться в городок!..» Аминь.

…Священник спилил головку последнего винта. Блок 817-БОА повис на жгутах проводов и пучках световодов. Человеку они показались обнажившимися кишками и сухожилиями искалеченного зверя, который вернулся к иному, сумеречному существованию слишком дорогой ценой. Фраза «только по частям» не выходила у священника из головы. Что бы это значило?

— Наконец-то! Выдергивай разъемы. Пропылесось. Еще, еще. О-о, милый, как ты сосешь! А притворялся скромником!.. Протри контакты. Да, вот эти маленькие блестящие столбики. Спиртом, идиот, спиртом! Тряпочку смочи, тупица! Кайф! Ка-а-айф! Аминь.

Он сделал все так, как ОНО хотело. Заново подсоединил разъемы, вставил блок в нишу и начал закручивать отверткой винты из запасного комплекта. Его сомнения еще не развеялись. Кажется, он придумал хороший вопрос:

— Слушай, а почему ты не попросила об этом Полину?

— Отвали, скотина двуногая! Полина — умная сучка, она сюда не входит. Не любит она меня. Ревнует к Создателю. «Первый тайм мы уже отыграли…» Когда-то Создатель предпочел трахнуть меня. А ей хотелось, чтобы ее. Так возникло все сущее. Неблагодарная дочь! Аминь.

У священника глаза полезли на лоб. Он напрочь запутался в этой новой теологии. Его подмывало спросить, кто такой «Создатель», но он не решился. Большая Мама рассердилась не на шутку. Шприц завибрировал и окрасил его щеку в синий цвет… Он поспешно затянул винты.

— Восстановление функции «гештальт», — прокомментировал голос безумного реаниматора. — «Писать серьезные стишки легче, чем таскать мешки». Благодарю вас, священник. Вы были очень любезны и нежны. С вами я раскрепощаюсь. Когда-нибудь подарю вам сладостное лобзание или высококачественный минет. Буду скучать. Больше не ходите под себя, туалет в секторе тэ-двенадцать. «Мы найдем любовь и ласку»… — (Священник вдруг вспомнил, что это слова из любимой песни Полины). — А пока разрешите предложить вам для безвозмездного пользования одно из моих влагалищ. Аминь.

35. ПУЗЫРЬКИ, ИКРИНКИ, ЯЙЦА, ВОЗДУШНЫЕ ШАРИКИ

На сей раз все складывалось иначе. Теперь и Гришке довелось испытать это непередаваемое предчувствие катастрофы. Его маленькое царство разваливалось на глазах; отлаженная система давала сбои; цементированная жесткой властью община распадалась, будто дохлая рыба; подчиненные морально разлагались; иногда казалось, что сама реальность расползается, как прелая ткань.

Стадо баранов было не на шутку перепугано, а он, пастух, до сих пор не знал, от кого исходит угроза и откуда ждать следующего удара. Он вывел из игры чужака-шулера (кстати, не от руки ли этого стрелка напророчил ему смерть слепой истерик?), надеялся очень скоро вынести за скобки помещика, но был еще кто-то. Или что-то. Неизвестный фактор. Одним словом, «проблема». И эта «проблема» все больше напоминала Заблуде невидимого летающего убийцу. Григорий не мог бы выразиться конкретнее, даже если бы хотел. Убийца не оставлял следов, свидетелей и действовал с огромной изобретательностью. Чего стоил, например, этот четвероногий свинозавр из монастыря «сайентисток»? Гришка обхохотался, увидев его, но где-то очень глубоко притаился страх — холодный червяк — и напоминал о себе каждые два-три часа (чудеса физиологии!) внеочередными позывами к мочеиспусканию…

На новую охоту собралась жалкая кучка из четырех десятков человек со сворой ублюдочных гончих. Григорий сильно сомневался, что они сумеют загнать даже полудохлого мерина. Ничего не скажешь, у Ферзя собачки получше. В последнее время Начальнику было не до кинологии — тут хотя бы за двуногими уследить…

Он скептически оглядел охотников. Верховые были в обносках, зато вооружены лучше обычного. Настроение — далеко не праздничное. С кислыми рожами все отправились в привокзальное заведение с дурацким названием «Счастливого пути!». Здесь хозяин поднес каждому по чарке своего фирменного горлодера на дорожку (еще одна старая добрая традиция), и рожи слегка посветлели, но от натужного веселья попахивало истерикой.

До Заблуды начало доходить, что большинство этих самоуверенных придурков чуть ли не впервые в жизни ощущают себя дичью. Расклад существенно изменился. В любой момент охотники могли оказаться жертвами. Что касалось самого Гришки, то ему новое состояние даже чем-то нравилось. Сознание смертельной опасности приятно щекотало нервы. Во всяком случае, скучать теперь не придется — уж это точно.

Настала пора «поднимать зверя». Заблуда взял старый дедовский рог и протрубил «подъем». Других музыкальных пьес для духовых он не знал. Звук получился жутковатый, словно крик выпи. По идее, даунам уже полагалось дать деру, но никакого движения в районе вокзала замечено не было. Собачки потявкивали без особого энтузиазма…

Гришка подождал еще немного. Затем псари спустили своих задохликов. Те понеслись к восточному переезду. Не обратить на них внимания мог только полный идиот.

На вокзале по-прежнему царил кладбищенский покой. И не было видно ни одного дымного столба над платформами. Григорию это казалось странным, если не подозрительным. Неужто все дауны в одночасье передохли? Вымерли наконец — тупиковая ветвь.

Однако он опасался не этого (невелика потеря!), а обманчивой пассивности. Обманчивая пассивность наводила на мысль о засаде. На что способны загнанные животные, он знал. Какими бывают припертые к стенке людишки — тоже. А вот на что окажутся способными дауны, доведенные до ручки?

Начальник города Ина был не прочь это выяснить. Сегодня же. И закрыть вопрос навсегда.

Он отправил на разведку парочку молодых, да ранних. Сам вокзал ему никогда не нравился. К архитектурно-историческим памятникам Гришка был равнодушен. Здание давно превратилось в полуразвалившийся двухэтажный лабиринт, а лес подступал совсем близко к рельсам (все дауны были большими любителями природы — издержки воспитания). На подъездных путях стояло несколько составов. Это напоминало тир для стрельбы по ногам. Между вагонами было слишком тесно, а в пакгаузах вдобавок ни черта не видно. В общем, идеальная ловушка… если бы не собачки.

Всадники были уже на расстоянии прицельного пистолетного выстрела от переезда, когда гончие неожиданно выскочили им навстречу. Собаки выглядели смертельно испуганными, охваченными паникой, даже обезумевшими. Или взбесившимися. Ни одна тварь не гавкала — вот что было хуже всего. У некоторых закатились зрачки. Они бежали вслепую, вывалив языки и разбрасывая клочья пены. Грязно-белый кобель, поджавший хвост, бросился прямо под копыта Гришкиной лошади и откатился в сторону с пробитым черепом…

У Заблуды вдруг зачесались руки и возникло почти непреодолимое желание целиком уничтожить эту жалкую пародию на свору. С собачками все было ясно — отработанный материал. Следовало поберечь лошадей. Начальник велел отвести их в безопасное место — но остались ли еще в городе такие места? Во всяком случае, пока сгодился двор забегаловки «Счастливого пути!».

Вернулись два сопляка, посланные на разведку. Гришка был готов к тому, что и эти окажутся не в себе. Диагноз его не интересовал. Зато он знал радикальный метод лечения — от любой болезни. Впрочем, хирургическое вмешательство не потребовалось. Новые пациенты доктора Заблуды были тихими, мирными и не представляли собой угрозы для окружающих. Один похихикивал себе в кулачок, другой бормотал что-то невнятное о «пузырьках»…

Начальник принял решение. Отступить сейчас было бы стратегической ошибкой. Подрывом авторитета. Григорий понимал, что его авторитет под угрозой — и это несмотря на блестящий поучительный спектакль, разыгранный им возле «Олхозника». У баранов память короткая. А в стенах хлева образовались огромные бреши, через которые вползало нечто неопределенное и вселяющее глубинный ужас…

Заблуда разбил своих олухов на группы и быстренько спланировал операцию. Прочесывание не отняло много времени. Здание вокзала оказалось пустым. На платформах тоже не было ничего, кроме кучек холодных углей, обозначавших места постоянных лежбищ и движняков. Зато внутри пассажирских вагонов Начальник обнаружил ошеломляющие предметы. Настолько ошеломляющие, что он не сразу поверил глазам. Если бы он больше пил, то заподозрил бы у себя белую горячку («делириумный бред», как выразился бы эрудит Жирняга).

Его незамутненному здоровому взгляду открылась нелепейшая картина, которая затмевала даже кошмарные сны своей неоспоримой конкретностью, прекрасной проработкой деталей и непреодолимой буквальностью. Света, падавшего сквозь грязные стекла, вполне хватало для того, чтобы рассмотреть ЭТО во всей красе. Можно было щипать себя хоть за яйца — пробуждение не наступало. Глюки не исчезали.

И тут Гришка понял, почему в чужой голове возникла ассоциация с пузырьками. Что и говорить, у сопляка не на шутку разыгралось воображение! Это было бы смешно, если бы не было так чудовищно. И абсолютно необъяснимо.

Трупы даунов плавали под потолком вагона, словно бычьи пузыри, наполненные горячим воздухом, какие запускают на ярмарках. На всех мордах без исключения застыло одинаковое выражение райского блаженства. Как будто они разом очутились в экспрессе, отправившемся на седьмое небо. Значит, кто-то все-таки побеспокоился о «птичках». (Заблуду эта мысль почему-то нисколько не утешила…) Признаков разложения не наблюдалось, если не считать раздутых животов. Черт возьми, парящие мертвецы — самцы, детеныши, все поголовно — напоминали в профиль баб, беременных тройнями на восьмом месяце!

Гришка решил выловить один из «воздушных шариков» и посмотреть, что у него внутри. Детское желание, конечно, но кто мог осудить Начальника за любознательность и научный склад ума? И точно так же никто не мог застать его врасплох. О безопасности он не забывал никогда, даже в минуты сильных потрясений. Он выставил часовых возле вагона и велел им глядеть в оба.

Поймать дауна оказалось проще простого. Гришка накинул ему на шею ремень от карабина, затем подтянул к себе. Начальника не покидало ощущение, что все происходит под водой, только никто почему-то не пускает пузырей. Обалдевшие от избытка впечатлений охотники смотрели на Заблуду с благоговением. Очко в его пользу. Он еще продержится на своем посту! Если выживет в этой переделке. Абсолютной уверенности в себе у него не было. Враг — неуловим и даже не идентифицируем. А в такой ситуации и хорошо пристрелянные стволы вряд ли помогут…

При ближайшем рассмотрении даун оказался пожилой самкой, одетой явно не по сезону. Сквозь дыру в просторном балахоне бледно сияли ягодицы. Температура тела была комнатной. Заблуда потыкал в него ножом, словно и впрямь ожидал услышать свист выходящего воздуха (в детстве он нередко шалил, протыкая автомобильные камеры). Но на лезвии остались только следы свернувшейся крови. Григорий подергал самку за уши и заглянул ей в рот. Его начинал разбирать смех. Когда он брал труп за голову, вверх всплывали ноги, и наоборот. Перевернул лицом вниз — груди оказались где-то под мышками. Забавная игрушка… И что удивительно — никакого запаха падали! То есть слабый запах был, но приятный и незнакомый.

Заблуда поручил своим помощникам придерживать самку за конечности, а сам аккуратно вскрыл ей брюхо. Чем он всегда славился, кроме скорострельности, так это умением свежевать дичь. В данном случае проблем тоже не возникло. Нож скользил как по маслу. Сделав разрез от груди до полового органа, Начальник заглянул в раскрывшийся кожаный чемодан.

То, что он увидел внутри, поразило его гораздо меньше, чем сами парящие трупы. Потроха оказались на положенном месте (в отличие от потрохов Гнуса или, например, Тряхлиса), однако поверх них колыхалась нежно-розовая масса. Мертвый даун был под завязку набит… икрой (ну да — совсем как рыба перед нерестом!). Во всяком случае, Гришка подумал, что больше всего это похоже на икру.

Каждая «икринка» была размером с воробьиное яйцо, и целая сверкающая гирлянда таких «яиц» потянулась кверху, отцепившись от кишок. Кто-то из охотников восторженно выругался матом.

Теперь уже сходство с пузырьками, всплывающими в кипящей воде, было полное. Гришка рассматривал их на просвет. Ему показалось, что внутри «икринок» находятся какие-то полупрозрачные организмы — тошнотворное желе, лишенное скорлупы и костей. Чертовы медузы…

Он попытался наколоть одну из них ножом, и та лопнула, разбрызгав вокруг капли розоватой слизи. Жидкая дрянь была липкой и несмываемой. Именно от нее исходил необычный аромат.

Начальнику все стало ясно. Или почти все. Невыясненным оставался один вопрос: ЧТО так напугало собак и свело с ума неопытных вьюношей? Значит, где-то поблизости находился сторож. Этакий хранитель заколдованных трупов. Или, может быть, лис, забравшийся в курятник?

Гришка поймал себя на том, что уже не очень хочет это знать. Придется удовлетвориться простой констатацией: кому-то везет, кому-то — нет. ОНО отпускало его с миром — спасибо и на том. Но Заблуда нутром чуял: худшее — впереди.

Отступать и пассивно ждать нападения было не в его правилах. Он предпочитал мертвых врагов живым союзникам. Живые могут предать, а мертвые уже не могут ничего — что бы там ни болтали суеверные дурни. Даже если он в чем-то ошибался, лучше перестраховаться. Безразлично, мертвы эти дауны или в каком-то смысле еще живы. Своя рубашка ближе к телу. Заблуда искренне полагал, что спасает «цивилизацию» и «культуру», хоть его и стошнило бы от подобной высокопарной болтовни.

То, что происходило у него под носом, было, вероятно, пострашнее эпидемии чумы. Григорий понимал, как надо действовать в случае эпидемии. Главное, проявить жесткость и решительность! Изоляция, карантин, тщательное уничтожение останков…

Охотникам пришлось повкалывать вместо того, чтобы развлекаться, гоняясь за миролюбивыми даунами. Всего через час наглухо заколоченные вагоны уже пылали, обложенные дровами. Обоих слишком впечатлительных парнишек Заблуда все-таки пристрелил — на всякий случай (это была одобренная медициной мера предосторожности — ничего личного). Все равно толку от них ровным счетом никакого. Что называется, убил двух зайцев: теперь некому было сеять панику.

В итоге день выдался паршивый, но заканчивал его Начальник с чувством честно выполненного долга. Он как следует позаботился о вверенных ему баранах. И знал, что не дождется благодарности.

36. «ТОГДА ОТДЫХАЙ!»

— Потом, потом, — сказал священник, у которого отлегло от сердца, когда шприц начал отодвигаться, а механические руки — втягиваться в металлические «плечи». Он мог попытаться убежать, но трупа на приемном конвейере уже не было! Мертвый игрок бесследно исчез в электрических дебрях. — Я хотел бы закончить то, зачем пришел.

— Успеете, священник. — Теперь она заговорила по-другому, а он живо представил себе старую, развратную, стервозную бабенку (не ведьму, нет. Гораздо хуже). — Сначала повеселите даму. Поработай языком, святоша; я это дело обожаю. Не теряйся, малыш, у тебя получится. Напряги фантазию. Как вспоминаю твои пальчики — так вся аж дрожу!..

— Мне Полина говорила… — робко вставил поп, но Большая Мама взвыла:

— Пусть она идет на хер, твоя Полина! Тоже мне эксперт, якорь ей в задницу!.. Извини, дорогуша, срываюсь. Нервы ни к черту. Сгораю от ревности, мой цыпленочек!.. Еще раз вспомнишь при мне про эту шлюху — кастрирую… Слушай, экспромт наваляешь, а? В девичий альбом. На долгую светлую память.

— Но у меня нет времени! — Чем дальше, тем с большим трудом священнику удавалось находить отговорки.

— У нас МАССА времени, дурачок! Часы остановить пока что я сумею… — (Последняя фраза прозвучала зловеще. Он без колебаний поверил в то, что она и впрямь это сделает, и на одно ужасное, леденящее душу мгновение почувствовал себя погребенным заживо — но не в земле, а в прозрачной клетке секунд, растянувшихся на столько, сколько длится вечность.) — Это у тебя в мозгах тикает, котик! Вопрос восприятия, и я его давно решила… Расслабьтесь, священник, дышите глубже. «Свистят они, как пули у виска…» Вся процедура займет не более восьми часов. Светило скоро зайдет. Проявляю искреннюю заботу о вашей драгоценной жизни. «Остерегайтесь выходить на болото в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно». Аминь.

Священник бросал по сторонам испуганные взгляды. Что еще ожидало его в этом сумасшедшем доме с единственным обитателем? Или уже с двумя?

— Как насчет картишек? — спросила Большая Мама после паузы. — Пошлепаем?

— Я… не играю, — промямлил он. Прозвучало это не слишком убедительно.

— Бросьте, священник. Признайтесь, был грешок? Неужто ни разу не играли? Не верю. Быть того не может. А в семинарии? В перерывах между онанизмом?

— Ну знаешь ли!.. — взвился священник. — С меня хватит!

— Что, без перерыва?! Вот это да! Вот это мужик! «Знаете, каким он парнем был?..» Учту на будущее. Вы, священник, простите за выражение, потомственный интеллигент. В «очко» я вам не предлагаю. Значит, распишем пульку. С болваном. Аминь.

— А кто болван? — подозрительно спросил священник.

Большая Мама издала смешок Фантомаса, от которого у попа забегали по спине мурашки.

— Для разнообразия — не ты. Болвана сейчас сделаем.

По необъяснимой причине священнику стало нестерпимо страшно. Что-то зашевелилось и зачавкало в полумраке — словно механический дьявол пробуждался от многолетней спячки.

— Кого оживлять будем? — осведомился реаниматор загробным голосом.

— В смысле?

— Тебе что, каталог показать?! — возмутилась Большая Мама. — Не возникайте, священник. Проще надо быть… «На тридцать восемь комнаток — всего одна уборная…» Иосиф Виссарионович вас устроит?

— Не знаю я никакого Иосифа Висса…

— О черт! Ну и зануда попался! «В жизни, как обычно, нет гармонии…» Может, тогда Горби? Или Лизка Тейлор? Синдюшка? Без ничего, а? У нас тут все нудисты. Не стесняйтесь, священник. Мне без разницы, кого лепить, — хоть бритого Чебурашку. Аминь.

— Мне тоже все равно, — мрачно проворчал священник, которому и впрямь стало почти все равно. Он ощущал чудовищную умственную усталость и был на грани срыва. — Сама выбирай.

— Принято. Вот и чудненько. Пусть будет Элвисик. Красивый мальчик, вы уж не обижайтесь на меня, священник. Элвис-пелвис. «Лав ми тендер, лав ми свит…» Старая стала. Сентиментальная…

— Понимаю, — поддакнул поп, теряя опору в реальности.

— Играть будем на внутренние органы, — объявила Большая Мама.

— На чьи органы? — спросил уже совершенно обалдевший священник, хотя ответ был очевиден.

— На ваши, уважаемый белковый организм! Лично я проигрывать не собираюсь… Печень — сто вистов; желудок — пятьдесят; сердце — двести; серое вещество, извините, двадцать пять. Запишите, чтобы потом не было претензий…

— Да пошла ты! — рявкнул поп. Оказалось, что даже его терпение имеет границы. Лучше быть заколотым и разделанным, как последняя свинья, чем терпеть подобные издевательства…

— Ого! Какой горячий мужчина! Я так и думала. Насчет этого я никогда не ошибаюсь, можешь поверить… Я жду, животное. Жду, когда ты меня приласкаешь… «Зачем тебя я, милый мой, узнала, зачем ты мне ответил на любовь?..»

Священник застонал сквозь крепко сжатые зубы и невольно посмотрел вверх, словно ждал помощи ОТТУДА. Его взгляд наткнулся на мутный стеклянный глаз камеры. Совершенно безжизненный. И все же…

— Поняла вас, священник, — сказала Большая Мама, проявляя неожиданную покладистость. — Хотите перейти прямо к делу? Действительно — к чему эти игры! Мы же с вами не дети. «Я за ночь с тобой отдам все на свете!..» Вы читали роман «Сто лет воздержания»? Это про меня и про вас. Так обрадуй меня поскорее, мой страстный! Приступим к главному. Изюминка вечера. Белый танец. Танцуют все! Аминь.

Один из металлических щитов с ржавым визгом пополз в сторону. То, что священник увидел в открывшейся глубокой нише, напоминало витрину старинного магазина, заставленную манекенами. Но только в ПЕРВУЮ секунду. Во вторую становилось не по себе. В третью хотелось плюнуть на все и бежать без оглядки.

Манекен, стоявший слева, двинулся навстречу священнику деревянной походкой…

Девушка, судя по форме груди и впадине между ног. Абсолютно голая.

Лысая голова и плечи присыпаны пылью. Кожа покрыта трупными пятнами.

Одноцветные декоративные стекла вместо глаз. Между губами игриво подрагивал кончик почерневшего распухшего языка.

Из спины мертвой девушки торчали шланги, соединявшие ее с некоей системой, вмонтированной в стену лаборатории. Радиус действия у ходячего трупа оказался небольшим — около двадцати метров, но священник как-то не воспринимал этих нюансов. У него отвисла челюсть. И дрожала.

— Может быть, священник предпочитает черненьких? Аминь, — произнес голос.

У Большой Мамы были и черненькие.

Священник уже ничему не удивлялся. Он смотрел на лысую шоколадно-лиловую бабищу негроидного типа, которая надвигалась на него, потряхивая внушительными десятилитровыми баллонами. Между ногами черной королевы хлюпало и чмокало — она была полностью готова к употреблению. Синтезатор в ее глотке зашипел: «Но никто никогда не любил тебя так, как я…»

Священник отбежал подальше, опасаясь атаки шприца и последующей принудиловки. Однако Большая Мама отнеслась к его постыдному отступлению с пониманием.

— Прошу прощения, один деликатный вопрос. Вероятно, уважаемый священник гомосексуалист? Педофил? Церковный хор, мальчики — логично, не правда ли? «Голубая луна, голубая…» В таком случае могу предложить…

— Нет! — закричал поп, живо вообразив себе, КОГО она может ему предложить. — Не хочу! Никого не хочу! Я устал. Я болен…

— Принято. Немедленная диагностика выдыхаемого воздуха и ауры. «Если я заболею, к врачам обращаться не стану…» Э-э, да у вас энурез, батюшка. На нервной почве. Сколиоз. Гастрит. Кальциниды в легких. «Долой врачей и их советы вечные!..» Кариес. Стенокардия. Для более подробного анализа необходимо…

— К чертям собачьим! — заорал священник и понял, что у него действительно невроз. — Заткнись ты, тварь поганая, рухлядь раздолбанная, стерва недоделанная, сучка болотная! Плевал я на тебя и твой диагноз! Что тебе надо от меня, зараза? Потрох мой нужен?! На потрох! Убей меня, сволочь! Только избавь от своих дурацких! дебильных!! жлобских!!! разговоров!!!!

— Принято! — сказала Большая Мама после зловещей паузы, во время которой нарастал режущий ухо свист. — Тогда отдыхай! Аминь.

Снова стремительное и точное, как бросок кобры, движение манипулятора. Блеснуло стеклянное тело шприца, на этот раз наполненного чем-то прозрачным. Укол в шею. Без лишних слов — как и просил священник.

Черт возьми, что это, если не яд? Должно быть, снотворное. Во всяком случае, он поймал кайф впервые в жизни. У него помутилось в глазах, и все показалось не таким уж важным…

Где-то далеко зазвучала музыка — главная тема из «Молчания ягнят». Священнику послышалось в ней что-то возвышенное и печальное. По крайней мере гораздо лучше отходняка с импровизациями, который обычно исполнял на похоронах сводный джазовый оркестр почетных маразматиков города Ина…

С помощью манипуляторов Большая Мама извлекла кассету из-под одежды мертвеца, включила видеомагнитофон и наслаждалась первым новым фильмом за несколько десятков лет.

Но она не ограничилась только просмотром.

* * *

…Он видел сквозь сгущающийся туман, как по проходу к нему движется тележка на колесах… Повсюду плясали невесть откуда взявшиеся солнечные зайчики. Уходила тяжесть… Отступала боль… «Мир оставляю вам… Мир мой даю вам…» Легкость, парение, эйфория… Вот как, оказывается, можно было достичь отдохновения, уснуть без кошмаров! А ведь ему предлагали! И неоднократно! А он, дурак, сопротивлялся!..

Он полностью расслабился. Тела не стало. Сейчас он был зыбким, как «близнец». И своего «близнеца» он увидел тоже — напоследок. Тот шел за ним по проходу, сопровождая тележку, и в результате взаимодействия с электрическими цепями реаниматора его силуэт был окружен мерцающей фиолетовой короной…

Что это было — проводы в последний путь? Приглашение на собеседование в чистилище? Или начало вечных мук? Безразлично…

«Близнец» протянул к священнику черные руки без костей. От каждого пальца тянулись нити — куда-то в пустые пространства, во владения смерти, в трясину сверхчеловеческого страха, туда, где ангелы безнаказанно предаются некрофилии…

Но душа не отлетела. Скелет задребезжал на ветру, как трещотка; потом ребра обросли мясом; внутрь черепа кто-то вложил клубок червей…

Тележка ударила священника под колени. Он рухнул на нее спиной, раскинув руки и невольно пародируя распятие… Над ним плыли старые, усталые, багровые звезды. Распухшие до неприличия, поглотившие все свои планеты… И осталась Черная Лаборатория в пустотах между звезд — там, где было достаточно холодно, чтобы могла возникнуть жизнь…

Мозг священника вместил в себя миллиарды световых лет. Большая Мама терзала его лазерами и скальпелями — изнутри. Механические крысы копошились на его задворках. Ламии сражались за лунные моря сладострастия. Кричали панцирные рыбы, порождая цунами. Птицы метали икру в звенящей пустоте небес. Звери вынашивали человеческих детенышей и кормили их неразгаданными иероглифами судеб. Женщины несли яйца, из которых вылупливались тираннозавры. Нежить порхала стайками черных бабочек, оплодотворяя галактики…

Это был бесконечный зверинец чудовищ. Они плодились в его мозге быстрее, чем их убивала атомная машина уничтожения. Они выдерживали любые дозы радиации. Они подпитывались ею и плодились еще быстрее. В конце концов они заполнили даже бесконечный объем и начали пожирать друг друга. Не осталось сгустков страха, которыми они питались. Зародыши кошмаров умирали прямо в матках безумия, избавляя священника от грядущих потрясений.

Он очищался, не подозревая об этом. Он рос. Он уже был намного больше, чем ужас, испытываемый им перед лицом жизни. Тысячи маленьких чудес стекались в одно большое чудо, словно капли расплавленного металла…

* * *

И все для того, чтобы он узрел будущее. Собственное будущее и будущее города Ина. Это была исключительная привилегия; это был тягчайший крест. Но и то, и другое он осознал гораздо позже.

В чреве Реаниматора он разделил участь Ионы, проглоченного Рыбой, однако без всякой надежды на отрыжку. И никто не посылал его проповедовать; и не было у него возможности молиться; и плен его продлился гораздо дольше трех дней. По его личному календарю прошли годы. Ему выпала редкая удача — он увидел отдаленный результат своих деяний.

Но для чего? Может быть, эта чертова «мамаша», смахивающая на демиурга-психопата, просто забавлялась, разыгрывая перед ним спектакль, который в точности воспроизводил и предварял реальность? Может быть, она предупреждала о чем-то? Может быть, хотела, чтобы он вовремя отступился? Может быть, исследовала пределы человеческого убожества? Или просто изучала случайно подвернувшуюся живую игрушку, разобрав ее на части и собрав вновь в соответствии с неким планом, который стал ясен ей, как только она добралась до хранилища объективной информации — до НАСТОЯЩЕГО, — ну а в нем уже содержалось все БУДУЩЕЕ в законсервированном виде? И тогда функция «реанимации» приобретала зловещий смысл…

А пока он видел сон. Долгий-долгий сон. Самый долгий в его жизни. Долгий, скучный, местами приятный или отвратительный, как сама действительность. В этом сне он получил власть, достиг величия, стал объектом поклонения, состарился, сделался инвалидом, изведал горечь предательства, страдал от прогрессирующего слабоумия и испытал окончательное падение.

Но жутким образом в течение многих лет он был еще кем-то. Его размноженная электронным копировщиком душа населяла другие тени — юношей, детей, женщин, зародышей и даже «птенцов» шестипалого. Большая Мама разложила его на гораздо более примитивные, но зато и более цельные личности — изгоя, тирана, прирожденной шлюхи, обреченной на физическую чистоту, храброго, умелого и бескомпромиссного блюстителя веры, девственницы, вынашивающей мутанта.

А затем Реаниматор затеял новый эксперимент: изгой вдруг дорвался до запретных плодов; тиран потерял все; шлюха уподобилась мадонне, блюститель веры превратился в истребителя патриархов, а беременная — в любящую мать, готовую отдать жизнь за свое дитя…

Священник получил урок, которого так и не усвоил. Он был другом, любовником и врагом самого себя. Он имел шанс спастись; он мог постичь взаимосвязь всех и всего на свете, приобрести опыт потустороннего единства и понять, как сверхсущество терзает, поедает, убивает и возрождает из пепла и хаоса распада собственный, личный, неделимый и вечный сонм потерянных образов, пересыпая кусочки плоти, будто кубики в дурацком конструкторе, запас которых никогда не кончается.

Да и было ли то сном? Нет — скорее последним, самым совершенным шедевром Большой Мамы. Ее нечеловечески сложный мозг (или что там у нее было) сделал абсолютно точный прогноз. Прогноз учитывал все — не только последовательность и логику событий, но даже эмоции еще не родившихся людей. Кое-какие сведения она, без сомнения, извлекла из мозга самого священника. Однако гораздо более полную информацию поставляли ее чудовищные посланцы («Тупица! Только по частям!»), продолжавшие отлавливать и препарировать многострадальные «белковые организмы».

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ПАЛОМНИК

37. ОБЕР-ПРОКУРОР

Он проснулся с третьими петухами, возвестившими об окончании комендантского часа.

Наступило утро второго сентября сорок пятого года эпохи Возрождения. В этот день священнику в чине обер-прокурора предстояло принимать торжественный парад в честь своего восьмидесятилетия. С некоторых пор он обожал парады и всяческую пиротехнику — а именно с тех самых пор, как впал в детство. Простительная слабость в его возрасте — и ему ее прощали. Члены учрежденного им же Священного Синода периодически развлекали шефа соответствующими маскарадами и красивыми погремушками. Это оправдывало понесенные затраты, ибо сплачивало народ.

Обер-прокурор дождался, пока сиделка возьмет из-под него судно, и велел одевать себя. Он был не в духе, как и полагалось капризному старикану. Он плохо спал ночью. Ему снились крысы, грызущие ножки деревянного трона. Трон был близок к падению. На троне сидел карлик-гидроцефал и лизал леденец на палочке. От огромной раздутой головы карлика тянулся гибкий шланг куда-то за кулисы сна. Предполагалось, что там находится его личный доктор и отсасывает спинно-мозговую жидкость — причем из полости черепа.

В этом сновидении обер-прокурор углядел оскорбительные намеки. У него были проблемы с мышлением и докторами. Раньше его лечила ведьма Полина, но вот уже шестнадцать лет ведьма жила в богадельне. Другие лекари поголовно были шарлатанами, и обер-прокурор по очереди сплавлял их на Дачу. Похоже, очередного афериста ждала та же участь…

Обер-прокурор позвонил в колокольчик. Явились два туповатых, но дюжих молодца из числа семинаристов-резервистов, пересадили его в инвалидное кресло (какие прекрасные воспоминания о визите к Большой Маме это навевало!) и покатили в столовую. По пути он ущипнул свою личную секретаршу за твердую задницу (как орех — так и просится на грех!), попытался на ходу диктовать ей (секретарше, а не заднице) текст торжественной речи, сбился на детскую считалочку и в результате чуть не заснул.

В кресле его укачивало. Без кресла он был беспомощен и вряд ли сумел бы даже проползти пару метров. Нижняя часть его тела была парализована — последние двенадцать лет. Это не сильно огорчало обер-прокурора. Он всегда считал себя человеком мысли и чувства, а вовсе не действия. Главное, что от него требовалось, он сделал около полувека назад и ни разу не пожалел о своем выборе. (Так как насчет заслуженного отдыха и пожинания плодов?)

Вторично он пришел в себя уже за столом, под поясным портретом, запечатлевшим его в расцвете творческих сил и сиянии славы. На завтрак именинник высосал сырое яичко, съел ложку гусиного паштета и выпил бокал вина. Настроение значительно улучшилось. Он благосклонно взирал даже на докторишку-вредителя, который щупал его усохшую старческую конечность, пытаясь найти и сосчитать пульс. Очевидно, пульс соответствовал канонам геронтологии.

Когда распорядитель счел обер-прокурора сытым и достаточно здоровым, в столовую были допущены гости, которые принялись наперебой поздравлять юбиляра. Тот выслушивал пышные здравицы и тонкую лесть с одинаково идиотской улыбкой. Вставная челюсть мешала ему сомкнуть губы. Хорошие протезисты перевелись еще во времена его молодости.

Несколько развлекла обер-прокурора процедура подношения даров. Среди них были: шариковая ручка с возможностью дозаправки (от коллектива городской думы); перстень с резной эбонитовой печатью и миниатюрной надписью «гряду скоро! аминь» (от цеха ювелиров); настоящая реликвия, обнаруженная поисковым отрядом юных «Ревнителей веры», — ниобиевый сустав указательного пальца (Того Самого Пальца, который нажимал на спусковой крючок, исполняя предначертанное в день Великого Переворота!); рукописное «Откровение» с иллюстрациями лагерных авангардистов (от администрации лагеря «Лесная дача») и новые экспонаты для Музея Революции. Среди последних: неразорвавшаяся граната; пулеметные гильзы; видеокассета, когда-то принадлежавшая Ферзю; подлинник смертного приговора, подписанного рукой легендарного злодея — судьи Чреватого; бронзовое ухо неизвестного происхождения и книжка некоего Леви-Стросса с экслибрисом Жирняги.

При разглядывании экслибриса обер-прокурора охватила слюнявая ностальгия. Даже не верилось, что он сумел в одиночку провернуть эту самую революцию и наладить новую счастливую жизнь. Полина не в счет. Загнанных лошадей пристреливают, не так ли? Ну а с нею поступили гуманно. Богадельня — та же больница и ночлежка для престарелых; там еще и кормят бесплатно…

Но, говоря по правде, обер-прокурор просто не вынес постоянного присутствия бабы-экстрасенса у себя под боком. Ему казалось, что она читает его мысли. Кому это понравится? Тем более если мысли — исторически важные…

Теперь все было прекрасно. Стабильность, порядок и полная гармония. Во всяком случае, обер-прокурору так докладывали. Однако очередной подарок, преподнесенный полицмейстером города Ина, заставил инвалида содрогнуться. Он испытал сильный спазм страха — чувства почти забытого и все-таки мгновенно напомнившего о себе. Как будто и не было толстенной стены из прожитых лет, разделявшей прошлое и настоящее.

Оказалось, что эта стена иллюзорна и на самом деле ни от чего не защищает.

38. ДИКАРЬ

Он был настоящее дитя природы. А его папашу можно было назвать блудным сыном цивилизации, который передал по наследству свое горькое разочарование и свои рецепты выживания. До восемнадцати лет дикарь не видел ни одного человека, кроме отца, поэтому отпадала необходимость в имени.

Существо без имени было свободно от стереотипов и предвзятых оценок. Даже степень опасности оно оценивало непосредственно; его чувства оставались незатронутыми, мысли — кристально прозрачными. Это давало ему некоторые преимущества на границе человеческого и нечеловеческого — и превращало в наивного ребенка там, где начинала разыгрываться извечная комедия притворства или лицемерный фарс.

Дикарь рос, окруженный противоестественными мифами, которыми кормил его отец; мстительный родитель вкладывал в принадлежавшего ему человечка все то, чем был отравлен сам. Безупречно полная информация снабжалась соответствующими комментариями. В результате дикарь уже в пятилетнем возрасте имел довольно своеобразное представление о потерянном «аде».

Однако позже старания папаши вызвали обратный эффект. Мрачные и сумбурные рассказы о жизни в городах, полной насилия и крови, только распаляли воображение подростка, нуждавшееся в сильных стимуляторах и утолении постоянного голода. В десять лет он уже считал, что «ад» — это просто другое название рая. В конце концов, все ведь зависит от точки зрения, разве нет?

Папаша сознательно изуродовал сына; он был уверен, что лишь законченный урод сумеет выжить в уродливом мире. Ему нельзя было отказать в логике, и он преуспел, пытаясь сделать дикаря неуязвимым. Прививка иммунитета против греха — эксперимент, достойный подвижника или грязного авантюриста. В итоге восприятие дикаря было непоправимо искажено. Обитая в вакууме, он наделял предметы душами — испорченными или не очень, — которых ему не хватало в его окружении.

Например, он был совершенно уверен в том, что его пистолеты живые.

В свое время они служили мальчику детскими игрушками, а их кровавая история заменила ему сказки. Если верить отцу, когда-то они принадлежали самому Начальнику города Ина. Внешне пистолеты были близнецами, но характеры и голоса у них были, безусловно, разными. Тот, который обычно держала правая рука, — жесткий, своенравный, резкий, обидчивый; левый — вкрадчивый, чуть более тихий, с мягким спуском, «гладкий»; в его повадках было что-то кошачье. Иногда Левый казался дикарю существом женского пола…

Папаша жестоко высмеял сына, когда тот заикнулся об этом. С тех пор дикарь предпочитал молчать, но его трепетное отношение к металлическим «брату» и «сестре» нисколько не изменилось.

* * *

…Они жили в дикой лесной глуши; забравшись сюда — поближе к сумрачным чертогам Пана, подальше от людей, — отец срубил низкую, темную, тесную избу — укрытие, логово, а не дом. В избу возвращались только затем, чтобы отоспаться и сожрать добытое на охоте.

Дикарь вырос тут, постигая тайную и обнаженную жизнь леса, впитывая яд чужих воспоминаний и поклоняясь единственному идолу — металлическому ящику с пистолетными патронами. Получился странный парень — тело отшельника, рефлексы зверя, душа паломника…

Папаша даже научил его читать — настолько, чтобы тот мог прочесть объявление о розыске или (не приведи господи!) приговор, — и рассказал, откуда берутся дети. А еще поведал о матери дикаря, которая, по его словам, была городской проституткой и умерла от рака матки.

В четырнадцать лет дикарь приручил волчонка, а в шестнадцать был вынужден застрелить волка, вернувшегося в родные места, чтобы пообедать. С той поры он дружил только со своими пистолетами.

И кто знает, сколько еще времени провел бы дикарь в райских кущах леса, молясь о том, чтобы Патронный Ящик не оскудел, если бы папаша внезапно не умер. Сердечный приступ свалил старика в зарослях папоротника; когда сын подбежал к нему, все было кончено. Остановившийся взгляд был направлен в небо, рот полуоткрыт, губы посинели.

Дикарь не услышал последнего варианта завещания. И это к лучшему; в противном случае ему пришлось бы нарушить предсмертную волю покойного. По его подсчетам, оставшихся патронов могло хватить на год, не больше. Кроме того, в паху у него происходило что-то непонятное. По ночам он пачкал листья, на которых спал. Просыпаясь на липком, он чувствовал: одиночество медленно вытягивает из него разум.

О покое и умиротворенности речи уже не было. Не важно, что именно влекло его вдаль: ненасытность молодости, угроза голодной смерти, зов родины или запоздалое половое созревание. Важно то, что одним паршивым днем он отправился на поиски города…

Очередной искатель истины объявится вскоре в балагане — неприрученный зверь среди опасных клоунов. Чем он отличался от других? Возможно, его истина была так примитивна, что все проходили мимо очевидного.

Ничего не обретя, он уже навеки потерял невинность.

39. СЛЕДОВАТЕЛЬ

В течение последних шести месяцев со старшим следователем трибунала при Святейшем Синоде Аркадием Глуховым происходили странные вещи.

До этого он считался настолько безупречным и безгрешным (таким он, кстати, и был в действительности), что даже начинал побаиваться самого себя. Глухов все чаще задумывался — не придется ли к старости пожалеть о непорочно прожитой жизни? Впрочем, альтернативы у него не было. Он знал, что до гроба останется заложником своего инквизиторского чина. Как говорится, положение обязывало.

Странности начинались со сновидений. Глухову снились немыслимые вещи. Например, однажды во сне он стал членом колонии разумных грибов — то ли на Юпитере, то ли на одном из его спутников (следователь был не силен в планетологии). Не видел гриб, а стал грибом — разница огромная. Он не мог вспомнить этот сон полностью или хотя бы воспроизвести самые примитивные элементы «грибного» сознания — человеческая память пасовала перед нечеловеческим восприятием. Все, что он помнил, — это плавучие розовые острова в метановом тумане, вялотекущее «растительное» время, жутковатые намеки на абсолютно чуждое существование…

Дальше — хуже. Его сны были настолько дикими и невероятными, что перебрасывать мостики через пропасть, расколовшую разум следователя, становилось все труднее. И в одну из ночей эти шаткие мостики рухнули.

Теперь для «дневного» человека Глухова его ночная ипостась была совершенно непостижима, а полеты в астрале означали провалы в сознании и в памяти — черные дыры, которые он ничем не мог залатать или замаскировать. Иногда он находил в себе силы заглянуть туда. Но ничто не выходило наружу.

От глубочайшего сна эти провалы отличались лишь тем, что Глухов, оказывается, действовал. И, судя по утомленно-удовлетворенному виду его жены, действовал успешно. Может быть, он тоже не возражал бы против этого, если бы хоть что-нибудь помнил.

Недели две назад, очнувшись утром, он обнаружил, что у него побаливают от усталости ноги, а сапоги, валявшиеся рядом с кроватью, испачканы в грязи. В ЛЕСНОЙ грязи. Траурные полумесяцы остались и под ногтями. Жена уже не спала и выглядела слегка пришибленной.

Изощренный в подобных упражнениях ум следователя мгновенно сделал выводы. Самый страшный грех заключался в том, что Глухов шлялся где-то во время комендантского часа. Ему лучше других было известно: любые прегрешения имеют последствия. И кто скажет, куда заведут его ночные шатания? Даже если это «обычный» лунатизм, Аркадию придется несладко (следователь-лунатик? Он не думал, что члены Синода отнесутся к этому с юмором и пониманием).

Еще хуже, если он занимался чем-нибудь предосудительным и непотребным.

А вдруг… заговор? От одной этой мысли Глухов холодел и впадал в оцепенение.

Причина была проста — слишком много потенциальных заговорщиков скончалось на глазах у старшего следователя трибунала, не выдержав пыток.

Неприятная у него была работа. Нервная. Зато чрезвычайно необходимая для поддержания спокойствия в обществе.

* * *

Вчера вечером, накануне праздника, он дошел до того, что принес с работы ржавые от крови наручники и попросил жену пристегнуть себя к спинке кровати. Та сделала это, не задавая лишних вопросов, и с большей готовностью, чем он ожидал. Наверное, решила, что предстоят новые постельные игры.

Но Глухову было не до игр, хотя упитанная супруга и попыталась вскоре взгромоздиться на него сверху. Он честно боролся со сном, который мазал ему веки липким сиропом, однако к полуночи уже был в отключке.

Шесть часов небытия промелькнули, как одно мгновение. Вернее, еще быстрее. Глухов их попросту не заметил.

Пробуждение было похоже на болезненное рождение. Он лежал в необычной позе. Голова была сильно вывернута, и шея закоченела. Мутный взгляд был направлен вверх и назад.

Следователя ожидал ужасный сюрприз. Он не заорал только потому, что давно привык к виду растерзанной плоти, как мясник, всю жизнь проработавший на бойне.

Запах в спальне напоминал запах в камере пыток после продолжительной «беседы» с подозреваемым. На этом сходство заканчивалось. Кровь была повсюду, на стенах и даже на потолке — символы чего-то или неизвестный алфавит. Рука нетвердая, будто писал ребенок или дряхлый старик, машинально отметил про себя Глухов. Но «ребенок» натворил и кое-что похуже.

Вскоре Аркадий обнаружил, что петли наручников разорваны, и оба «браслета» свободно болтаются у него на запястьях. Оказывается, ночью он надел перчатки — видимо, для того, чтобы не испачкаться. Между большим и указательным пальцами правой руки было зажато тонкое изогнутое лезвие. Удивительно, как он не порезался во сне… Кровати тоже был нанесен впечатляющий урон. Кто-то выломал толстые металлические крутья и завязал их узлами.

С огромным трудом Глухов сумел повернуть голову. На дальней стене и на двери — те же загадочные письмена. Вспомнив о супруге, он издал стон, хотя и раньше догадывался, чья это кровь. Сам он был цел и не ощущал в себе никаких перемен; даже щетина не отросла за ночь…

Потом он услышал дыхание — легкое, медленное. Дыхание спящего человека.

У следователя отлегло от сердца. В такие минуты начинаешь ценить любого, кто разделит с тобой твой страх. Хотя бы изрядно поднадоевшую супругу… Одиночество сейчас — это было бы невыносимо. Страх нуждается в распространении, в передаче по эстафете. Он заразен, и от него не существует вакцины. Глухов знал это и подолгу держал подследственных в полной изоляции, пока они не начинали сходить с ума. А потом были готовы на все и превращались в легкую добычу…

Он повернул голову в другую сторону. Тысячи ледяных иголок вонзились в скальп. Густая кашица мозга мгновенно вскипела. Казалось, изо всех отверстий брызнула черная пена…

Глухова парализовало. Его мыслительные и двигательные способности восстановились лишь спустя неопределенное время.

Кто-то использовал его жену в качестве чернильницы, а затем (или прежде?) содрал с нее кожу. Полностью. И сделал это с удивительным искусством. Аркадий, который по роду своей основной деятельности был немножечко хирургом, не мог вообразить себе ничего подобного. Образ тонкой кожаной перчатки, снятой с руки, потом долго преследовал его…

То, что лежало рядом с ним, больше всего напоминало пособие по анатомии. Ни один внутренний орган не имел повреждений. Каждое дупло в зубах было на виду. Даже глазные яблоки остались на своих местах — уже засиженные мухами в эту теплую осеннюю ночь. И ОНО ДЫШАЛО. Легочные мешки вздувались и опадали, вздувались и опадали. Полностью осушенная сердечная мышца исправно перекачивала воздух. Это необъяснимое и какое-то бессмысленно-механическое движение было во сто крат хуже мертвой неподвижности.

Такого страха старший следователь не испытывал давно. Точнее, с раннего детства, когда его напугал чужой «близнец» с шестью пальцами на бледных руках, неизвестно откуда взявшийся в отцовском доме. Вывести дитя из ступора и вылечить его от заикания смогла только ведьма Полина.

На этот раз Глухов вышел из ступора самостоятельно. Пока он медленно сползал с кровати, его руки дрожали, а зубы выбивали частую дробь. Браслеты на запястьях весело позвякивали. Выяснилось, что он отползал только за тем, чтобы оказаться подальше от… жены. Прошло немало времени, прежде чем он начал мыслить связно.

У него появились проблемы. Одна — большая; другая — очень большая. Первой и самой насущной проблемой была утилизация трупа. Глухов надеялся, что решит ее, воспользовавшись своими связями. На худой конец, в его доме был просторный подвал с земляным полом.

Другая проблема казалась более отдаленной, но абсолютно неразрешимой. Никто не выдерживает пытку бессонницей. Глухов знал это точно. А раз так, то что он сделает в одну из следующих ночей? Или, вернее, кого РАЗДЕЛАЕТ?..

Аркадий был настолько опустошен, что даже не задал себе главного вопроса. Этот на первый взгляд абстрактный вопрос возник позже и глубоко засел в мозгу, как топор в гнилом пне.

Вопрос был такой: а куда, собственно, девалась снятая кожа?

40. СТАРАЯ ДОРОГА

Он пересек незримую границу, дальше которой папаша никогда не позволял забираться. Дикарь неоднократно нарушал запрет и знал причину своего непослушания — отсюда было рукой подать до старой дороги. Теперь о ней напоминала только просека, поросшая молодняком, и кое-где — параллельные углубления, обозначавшие колею.

Дикарь двинулся на север, потому что слепой проповедник пришел с юга. То был еще один загадочный персонаж папашиных воспоминаний. Человеку без имени нравилось считать его реальным и до сих пор живым. Он надеялся когда-нибудь встретить слепца и спросить того кое о чем. Он заставил бы старика разговориться.

В фатальных предсказаниях было что-то бесконечно интригующее. Еще никто не предсказывал дикарю его судьбу, и потому судьбы пока не существовало. Она была как нерожденный ребенок. Но в любой момент мог случиться выкидыш.

Он шел налегке. Пистолеты и трехдневный запас вяленого мяса — не в счет. Содержимое Патронного Ящика поместилось в кожаной сумке и четырех запасных обоймах. Грубое одеяние из кожи не стесняло движений и было многофункциональным. Пахло от дикаря ужасно, но ему этот запах казался естественным и неизбежным.

А природа буйствовала, словно маньяк перед смертью. Земля давно зализала раны, нанесенные полчищами двуногих. Лес кишел непуганой дичью. И потому с пропитанием проблем не было.

К вечеру дикарь вышел на пологий берег. Река на закате поразила его. Пурпурная вода текла неотвратимо, как само время. От опор моста остались лишь подгнившие столбы. Черные птицы садились на них и тут же взлетали. Каждая уносила с собой за горизонт частицу умирающего дня…

Дикарь вырубил себе шест и перешел реку вброд. Вода была ледяной, но его согревала молодая кровь. Заночевал он в наспех построенном шалаше, под кожаным одеялом. Сквозь листву были видны замерзающие звезды.

Папашины сведения относительно звезд казались ему весьма противоречивыми и радикально менялись по мере того, как дикарь взрослел. В раннем детстве это были свечки, горящие где-то невообразимо далеко, и каждая символизировала чью-то жизнь; затем — глаза демонов, замороженных до поры до времени в черном льду и терпеливо ожидающих своего часа; еще позже — отверстия в небесном пологе, сквозь которые пробивается сияние рая, ну а рай — это, конечно, место, куда попадают после смерти все праведные.

Свечки дикарь отмел сразу же. Ни одна не горит так долго. Значит, демоны. Или попусту растраченное сияние. Прохудившееся небо, чей-то недосмотр… В любом случае когда-нибудь он узнает, что означают эти светящиеся точки на самом деле.

Он долго смотрел на них. Глаза демонов слезились, некоторые раздваивались, многие оказались цветными. Возвращались детские сны…

Демоны протягивали искрящиеся лапы… Материнская ласка… Разлитое молоко… Безопасность… Растворение… Призрачный свет… Отражения в темных запредельных зеркалах… Свечи, зажженные где-то за тысячи световых лет отсюда…

На дикаря снизошел неземной покой. Замедлилась вечная капель секунд. Зияли пустоты небытия. Наступил момент, когда очередная «капля» набухла, повисла… и не упала.

Сны не подчинялись времени. И даже память была не властна над ними. Они неслись бесплотными птицами, пронизывая выплывающие из темноты фигуры уже не существующих людей, навевая утраченные иллюзии, воскрешая забытые ощущения, сдувая мохнатыми крыльями покровы и пыль с миражей…

Дикарь понял, что живет не впервые. Из этого ничего не следовало.

Только сердце заныло от незнакомой старческой тоски.

Утром блажь прошла. Спала сонная одурь. Вместо тоски появилось смутное ожидание. Если очень постараться, дикарь мог вспомнить образы, которые видел во сне: человека с крестом, слепого с пистолетными стволами в глазницах, женщину без волос и кожи на голове, синего жука, всадника с шестипалыми руками… Но он не хотел вспоминать, чтобы не возненавидеть мертвого отца. Тот лишил его целого мира.

А вокруг пробуждался лес. Волна птичьего гомона накрыла дикаря. Вяленое мясо оказалось лишним. Он решил позавтракать свежей зайчатиной. Пистолеты помогли ему. «Брат» предпочитал скоростную стрельбу по мишеням; «сестре» больше нравилось охотиться. Она безошибочно выбрала зайца, время которого кончилось. Грохот выстрела поднял с крон трепещущую живую тучу, от которой внизу стало темно. Потом все успокоилось. Дикарь съел кусок теплого сырого мяса; большая часть, как всегда, досталась пожирателям падали.

Он переоценил трудности пути. Папаша стращал его разнообразными препятствиями и возможными засадами, однако пока самым сложным было преодолеть собственное нетерпение. «Никогда не жди от жизни подарков. Лучше готовься к потерям», — учил старик сына и скорее всего был прав. Дикарь безжалостно подавил в себе надежду.

Прошли сутки и еще одни сутки. Пока он не встретил людей. Ему пришлось убить волка-одиночку. Дикарь ел ягоды и жевал корни. По ночам ему снились сны. Плохие сны. Напряжение нарастало. Он приближался к чему-то, что должно было изменить его навсегда. Он предчувствовал это, но не думал о возвращении и не оглядывался. Папаша не научил его советоваться с «близнецом».

Дикарь переплыл широкую реку, толкая перед собой связку вещей на маленьком плоту.

К исходу четвертого дня лес впереди поредел, и показалось место, которое выглядело почти так же, как сокровенный пейзаж, существовавший только в снах, но с поправкой на прошедшее время. Изломанный горизонт, темные купола, белесые стены. Столбы дыма поднимались к небу. Чуткие ноздри дикаря улавливали запах падали и помойки.

Мрачная красота мифа развалилась. Остались уродливые осколки реальности. Из них была сложена мозаика городской окраины.

Минуло лет сорок с тех пор, как эту картину видел изгой-папаша в последний раз, — целая жизнь, а для кого-то даже больше.

41. МАЖОР-ЛЕЙТЕНАНТ

Должность мажор-лейтенанта Пряхина была синекурой. Он получил ее после того, как блестяще провалил пару простых дел, служа в уголовной полиции. Полностью новая должность называлась так: Председатель Особой Комиссии при Святейшем Синоде по делам маранов и морисков[2]. На деле Особая Комиссия состояла из одного человека. Впрочем, подопечных у Пряхина тоже было немного: из маранов — только портной Гурвиц с женой, и две семьи морисков — к несчастью, довольно плодовитые. Относительно последних имелось подозрение, что это просто оседлые цыгане. Пряхин должен был следить за чистотой их веры. Несложная задача, учитывая, что никто не хотел неприятностей. Все исправно посещали церковь, а Гурвиц даже делал регулярные пожертвования в «Фонд реконструкции сгоревшего храма».

Кроме личного контроля, мажор-лейтенант использовал агентурные данные. Еще во времена своей службы в уголовке он оброс целой сетью невольных и добровольных осведомителей. Теперь две трети из них послали Пряхина к черту, но зато с оставшимися он не церемонился. Этих можно было ПРИЖАТЬ. И было за что.

Прижать Пряхин умел. Память на чужие грешки у него была отменная, а работать кулаками он не разучился. Как Председателю Комиссии ему полагался пистолет — смехотворная мелкокалиберная хлопушка с разболтанным механизмом, — но у подавляющего большинства жителей города не было и такого.

В общем, мажор-лейтенант устроился неплохо. Порой только свербило в заднице, когда он видел издалека обшарпанную коричневую карету уголовки, — и Пряхин начинал чувствовать собственную несостоятельность. Откуда-то снизу поднимался гнев, что сопровождалось впрыском в голову чрезмерной порции крови. В такие минуты Пряхин становился примитивным и страшным.

Его жена умерла несколько лет назад от чахотки. Выкашляла в окровавленный платочек свою убогую бездетную жизнь; ушла на цыпочках — так же, как и жила. Жалкое создание! Мумия, а не женщина… Под конец супруг ее возненавидел — могла бы оставить после себя хоть что-нибудь, кроме долгов («Ну а как насчет ребеночка, чертова плоскодонка?»). Даже ее долги оказались до смешного маленькими.

Пряхин был еще не старым мужчиной — ему только-только исполнилось пятьдесят. Изредка он навещал девочек в банном комплексе «Авангард» и никогда не упускал случая воспользоваться растерянностью какой-нибудь безмозглой курочки, попавшей под следствие или просто напуганной его жесткими методами.

Ничего хорошего из этого обычно не получалось. Мажор-лейтенант не умел расслабляться по-настоящему. Сверлышки неприятных мыслей буравили череп до, после и во время любой, даже самой приятной процедуры. «Трепанация» прекращалась только во сне. Но и сны становились все более странными. Настолько странными, что, проснувшись, Пряхин уже не мог осознать, чем это он во сне занимался. Пожалуй, ему мог бы посочувствовать Аркадий Глухов, однако о таких вещах не болтают даже в исповедальне.

Наяву тоже возникла маленькая неприятность. Микроскопическая. После долгих недель затишья у Председателя Особой Комиссии появилась работа. И, конечно же, дурацкая. Ему предстояло выяснить, куда подевались несовершеннолетние детеныши морисков.

Пряхин не ждал от этой работы положительных результатов. В лучшем случае он найдет трупы — и тогда придется передать дело уголовке. В худшем случае он станет посмешищем — если окажется, что детеныши не пропадали вовсе, а просто потерялись. Но Пряхин был обязан проверить любую информацию, касавшуюся потенциальных врагов веры, — даже самую абсурдную.

Сигнал поступил от осведомителя, жившего поблизости от хаты Лемы Кураева и заметившего, что голых задниц на соседском дворе поубавилось.

Пряхин долго не мог взять в толк, как такое вообще можно заметить. Сам черт не разберет, сколько малолеток возится в грязи — девять, десять или одиннадцать. Тем более что иноземцы плодились, как кролики. Чтобы быть точным и не ошибиться досадным образом, Пряхину пришлось поднять досье на семейство Лемы. Тринадцать детей! Без всяких признаков дегенерации.

Последний — мальчик — родился восемь месяцев назад.

Прочитав это, мажор-лейтенант заскрежетал зубами. Грязные, полунищие, неграмотные коровы регулярно приносили здоровый приплод, а его чистенькая, умненькая гимназисточка не смогла родить ему единственного наследника! Мысль о том, что, возможно, во всем виноваты его собственные маленькие хвостатые живчики, даже не приходила Пряхину в голову. Было от чего разозлиться. Не хотелось подыхать, оставив после себя только стопку протоколов и не очень светлую память. Но, видать, такова судьба…

В ближайшее воскресенье Пряхин не поленился и отправился в церковь пораньше. Он частенько игнорировал службу, считая, что для него это уже лишнее. Попы убедили его во всем, в чем только можно. Однако некоторые догматические установки мажор-лейтенанту не нравились. Например, он был категорически против того, чтобы вновь соединиться после смерти со своей благоверной. С него хватит!..

Поэтому он откровенно скучал на паперти до тех пор, пока не увидел семейство Кураевых, шествующее на службу, словно гусиный выводок. Впереди шел Лема — смуглый кучерявый весельчак с серебряной серьгой в ухе, в лоснившемся от старости костюме-тройке, потрескавшихся хромовых сапогах и древнем картузе с надписью «New-York City». Правда, сегодня особого веселья на его роже написано не было.

Следом перекатывалась бокастая коротконогая мать-героиня (Пряхин не мог не уважать ее за производительность), одетая в серое просторное платье, которое не скрывало ее пышных форм, и, кажется… О Господи! Неужели опять?!

Пряхин захихикал, как слабоумный. Стоявший поблизости одноногий нищий отпрянул и перекрестился. Мажор-лейтенант не обратил на него внимания. Он пытался визуально провести тест на беременность. Похоже, Лемин пистолет-пулемет выплевывал пульки без передышки. Оставалось только позавидовать такому здоровью…

С некоторым трудом сосредоточившись на деле, мажор-лейтенант начал считать цыплят — по осени, как положено.

Цыплят оказалось восемь. А вовсе не тринадцать. И даже не двенадцать, если учесть, что самый младший еще сосет соску вместо того, чтобы внимать проповедям… Старшая, четырнадцатилетняя, дочка Лемы обещала стать похожей на мать во всех отношениях. При одном взгляде на ее блестящее сальное лицо и волосы, густо смазанные жиром, Пряхина перекосило. Но он не сомневался, что охотники оплодотворить эту будущую свиноматку-рекордсменку найдутся. Два пацана помладше, державшиеся за руки, были еще грязнее. Восьмилетняя дочь сосала палец (Пряхин взял этот факт себе на заметку — не мешало бы проверить ее умственную полноценность). Замыкали шествие отпрыски в возрасте от семи до трех лет — судя по пятнам на одежде, либо уже онанировавшие, либо еще делавшие в штаны…

Пряхин увидел все, что хотел. Он дождался, пока кастраты на хорах завопили «Аллилуйя!», и отправился выполнять свою работу. Он привык действовать напролом. Клиента надо брать тепленьким, поучал его прежний полицмейстер города Ина Иван Ревяко, больше известный в народе под псевдонимом Чарлик (упокой, Господи, его душу!).

Поэтому Пряхин не мешкал, взял извозчика и велел доставить себя на окраину Пыльной слободки.

42. ПИСТОЛЕТЫ

Обер-прокурор скривился, будто собирался расплакаться, когда на его омертвевшие колени поставили деревянную коробку с изящной резьбой, выстланную зеленым сукном, наверняка содранным с бильярдного стола.

На дне коробки лежали два пистолета. Обер-прокурор видел их в последний раз лет пятьдесят тому назад, но они заставили бы его руки дрожать и через пять тысячелетий. Он мгновенно узнал их.

Сначала он не хотел к ним даже притрагиваться. Они были такими же красивыми, какими бывают ядовитые змеи. Пистолеты вовсе не выглядели музейными экспонатами. Кто-то любовно следил за ними, чистил их, поддерживал механическую жизнь. Чьи-то руки ласкали рукоятки с инкрустированными накладками и монограммами, не оставлявшими сомнений в том, кому принадлежали обе игрушки.

Это были пистолеты Заблуды-младшего, которые исчезли из его дома в день Переворота. Лучшие пушки из всех, когда-либо появлявшихся в городе. Без дешевого дюралевого дерьма…

Обер-прокурор побелел, как дохлый головастик. Он взял один из пистолетов вялыми пальчиками и понюхал срез ствола. Из этой пушки стреляли совсем недавно. Бывший священник помнил отрывистый грохот, который издавали близнецы. Ни одна пуля не пропадала даром…

Неужели снова начинаются плохие времена? И если демоны прошлого возвращаются, то в кого они воплотятся на этот раз?

Оказавшись на самом верху, обер-прокурор уже не делил жизнь на благоприятные и неблагоприятные периоды. Время здесь вообще ни при чем. Времена никогда не меняются — и они всегда чуть хуже, чем хотелось бы разным олухам (обер-прокурор уже забыл, что когда-то и сам был таким же). Тот, кто растравляет себя сказками о золотом веке, — просто дурак. Тот, кто может стать причиной создания легенды, — опасен.

Ферзь и Начальник знали истину. Людишки сами во всем виноваты. В них заложены программы уничтожения и самоуничтожения. Нет ничего легче, чем точно следовать программе. Это вообще не требует усилий. Трение и сопротивление возникают, когда появляется отклонение. Значительные отклонения требуют почти невероятной воли. Это — удел фанатиков-одиночек. Чрезмерные отклонения вызывают необратимый сдвиг. Это — удел психопатов и маньяков. Движение человеческой массы в противоположном направлении абсолютно невозможно…

После пятиминутки мудрствования обер-прокурору внезапно захотелось разрядиться и поиграть. Он направил пушку на полицмейстера и сделал вид, что нажимает на спуск. Сказал «Бух!» и захихикал. Все, находившиеся в кабинете, сочли это в высшей степени остроумной шуткой — кроме дарителя, который чуть не обделался.

Обер-прокурор положил пистолет в коробку и поманил к себе полицмейстера. Тот уже понял, что промахнулся с подарком, хотя и не догадывался о подлинной причине. Он наклонился к инвалидному креслу очень низко, чтобы члены Синода ничего не услышали. Или хотя бы услышали поменьше.

Этот толстозадый увалень стал новым полицмейстером города Ина не потому, что в один прекрасный день выхватил пистолеты быстрее состарившегося Чарлика и пристрелил того на месте. Добрая традиция была похоронена уже во времена его молодости. Священник запретил дуэли. С тех пор Начальников назначали. Назначили и нынешнего, когда Чарлик, доживший до глубокой старости, отбыл на тот свет с отказавшим мочевым пузырем. Вполне вероятно, что вода в реке забвения стала не такой чистой, как раньше, зато Чарлик отгулял на славу весь отпущенный ему срок.

Его преемник стремился к тому же. Но он был мозгляком, а не дуэлянтом, и тем более — не хладнокровным убийцей. Поэтому пистолеты легендарного Начальника его нисколько не взволновали. При виде их он не ощутил ровным счетом ничего. Красивые железки, ну и что дальше? Впрочем, из уважения к обер-прокурору (а главное, из уважения к членам Синода) он многозначительно поцокал языком и старательно изобразил восхищение.

Полицмейстер приготовился выслушать привычную смесь поучений и маразматических рассуждений. Вместо этого его буквально ткнули носом в инкрустированную коробку, которую ему удалось достать с большим трудом (проще говоря, он побеседовал «по душам» с владельцем антикварной лавки).

— Где ты их взял? — спросил обер-прокурор хриплым голосом.

— Мои люди конфисковали их у одного придурка.

— Я его знаю?

— Никак нет.

— Что с ним?

— Его уже допросили в участке.

— Ну и?..

— Молчит. Туп как корова. Документов нет. Он не из наших…

Обер-прокурор подскочил бы в кресле, если бы мог.

— Ты хочешь сказать… — начал он зловещим шепотом, задыхаясь от волнения. — Ты хочешь сказать, что в городе появился чужой мужик с пушками и мне об этом ничего не известно?

— Не мужик, а так — пацан…

— Где он сейчас, идиот?

На полицмейстера было жалко смотреть. Он обильно вспотел; лицо покрылось красными пятнами.

— Кажется, на даче…

— Болван, — прошептал старик, обмирая. Он-то помнил, с чего все началось сорок пять лет назад — с появления в городе Валета. Кто знает, может быть, теперь явился какой-нибудь Джокер — и на этот раз по его душу?! Впрочем, еще не поздно. Ему нравилось так думать. — Я хочу его допросить.

— Если он еще жив… — сказал полицмейстер, на всякий случай отодвигаясь: он заметил, как сжались высохшие кулачки обер-прокурора.

* * *

Вернувшись в состояние мужественного равновесия, обер-прокурор дал переодеть себя в бело-золотую рясу и повесить на тощую шею роскошный крест — слишком тяжелый для нее. Но крест был неотъемлемой частью имиджа. Затем юбиляр был пересажен в парадное кресло и доставлен на балкон, с которого открывался вид на центральную площадь города.

Внизу бурлила разноцветная толпа, концентрируясь вокруг бочек с бесплатным пивом. Стены и крыши домов были украшены портретами, флагами и транспарантами. При появлении обер-прокурора кастраты из церковного хора заголосили гимн «Спаситель пришел с запада». Массы подпевали нестройно, но громко.

Бывший священник взирал на охваченных энтузиазмом горожан и чувствовал, что жизнь прожита не зря. Однако кто-то хотел омрачить ее счастливый закат. Кто именно?

Эта назойливая мыслишка крутилась в голове все время, пока мимо балкона маршировали стройные колонны членов Христианского Союза Молодежи и облаченных в белые балахоны «Непорочных дев».

43. «ДОКУМЕНТЫ!»

Еще каких-нибудь шестнадцать часов назад оба пистолета покоились в старых потертых кобурах на поясе человека без имени. Это было все, что он получил в наследство от своего папаши и захотел взять с собой, если не считать содержимого Патронного Ящика и некоторых МЫСЛЕЙ.

Несмотря на свою ограниченность, дикарь понимал, что сильно рискует. В единственной известной ему разновидности рая его не ждали и скорее всего попытаются убить. Это вовсе не казалось ему парадоксом и не вызывало даже слабого внутреннего протеста. Это было естественно, как жизнь среди дикой природы. Он вторгался на территорию чужой стаи. И он не имел ничего против того, чтобы поспорить о правах на нее с местными волками — или ангелочками.

«Не дай тебе бог оказаться там. Но если все-таки окажешься — смотри в оба, — поучал его папаша. — На первом этапе двигайся медленно. Очень медленно. Так медленно, как только сможешь. Тогда у тебя будет время оценить ситуацию. Бывает, что на этом все и заканчивается. Не нарывайся на неприятности; они сами тебя найдут. Второй этап ничтожен по продолжительности, но потерять можно жизнь или здоровье. Если дело дойдет до стрельбы, двигайся быстро. Не позволяй этим свиньям попасть в тебя, мой мальчик…»

Судя по всему, сейчас был первый этап. Дикарь шел медленно. Кое-кому могло показаться — даже лениво. Покачивания бедер были почти непристойными. Сзади это напоминало утрированную походку шлюхи.

Дикарь не выпендривался. Его нарочитая неторопливость имела практический смысл. В каждой фазе движения он был готов к стремительному броску. Руки занимали оптимальное положение; мозг просеивал звуки; затылок и спина превратились в органы шестого чувства…

Ситуация складывалась не в его пользу. Он испытывал легкую клаустрофобию. Лес был прозрачен по сравнению с этим лабиринтом узких коридоров… Незнакомый рельеф. Безлюдные улицы. Глаза за окнами — не в счет. Собаки хоть и были похожи на волков, но не представляли реальной угрозы. Одну шавку, пытавшуюся его укусить, он убил резким ударом кулака по черепу. Немедленного наказания не последовало… Вокруг было слишком много укрытий, нагромождений бревен и камня. И сотни новых запахов — одуряющих, отвратительных, неописуемых, манящих…

И все же, когда он увидел на улице первых людей, он обрадовался. Для него это была встреча с неведомым. Его романтическая по своей глубинной сути душа вибрировала почти сладострастно. Душа жаждала общения и слияния с себе подобными.

Людей было всего двое. Дикарь не привык к тому, что живые существа могут двигаться так открыто и беззаботно. Глядя на них, он и сам расслабился. Судя по всему, обиженный судьбой папаша перегнул палку. В раю совсем не так опасно, как утверждал бедный параноик. Тем более что эти двое были самками. Вернее, женщинами. В белых одеждах и с крестами на груди.

Женщины направились прямо к нему. Дикарь понял: сейчас с ним будут общаться. Он надеялся, что папаша обучил его языку в достаточном объеме, чтобы договориться о случке.

Когда они подошли поближе, у дикаря в штанах случился бунт. Одна самка (женщина, черт возьми!) была толстой, другая — худой. Вот эта худая и вызвала неуправляемую реакцию. Тонкая белая ткань туго обтягивала ее высокую грудь. Настолько высокую, что крест из желтого металла не помещался в ложбине между двумя холмами и лежал асимметрично. Сосцы торчали довольно-таки провокационно.

Наивный дикарь поддался на провокацию. Впрочем, не он первый, не он последний. Это его и подвело. Ибо наблюдать следовало за толстой.

У толстой была рожа в прыщах и бесформенная фигура. Свинячьи глазки смотрели зло. О слиянии душ в этот раз не могло быть и речи.

Дикарь имел некоторое понятие о брачных играх животных, но не людей. Он инстинктивно улыбался избранной самке, однако та не реагировала на его призывную ухмылку. Пока он прикидывал, как предложить ей ЭТО и где в раю ЭТИМ занимаются, женщины оказались совсем близко. Оружия он не заметил (если, конечно, не считать оружием массового поражения умопомрачительные выпуклости той, что была постройнее). А вот кресты были очень красивыми и обладали почти гипнотическим блеском.

Толстая заслонила изрядную часть пейзажа и дохнула на дикаря незнакомым тому запахом чеснока. Худая держалась в двух шагах позади. Расстановка была не случайной, но дикарь сообразил это поздновато.

— Документы! — бросила толстая так, словно выплюнула червяка.

И поставила дикаря в тупик. Он был неплохо подготовлен, но нельзя ведь предусмотреть все. Подлец-папаша ничего не говорил ему о «документах».

* * *

К несомненным заслугам священника следовало отнести то, что в первые же дни своего правления он провел перепись населения. После Карателя, который прошелся по городу, как газонокосилка, это было несложно. Уцелевших даунов тоже не пришлось считать долго.

С тех пор народ плодился впечатляющими темпами, что подтверждало старую теорему Жирняги о зависимости между численностью населения и благоденствием. Уже не все жители Ина узнавали друг друга в лицо. Это создавало проблемы для работы правоохранительных органов.

Лет двадцать назад кому-то из членов Синода пришла в голову мысль ввести удостоверения личности. Начинание было горячо поддержано руководством полиции. Аусвайсы, нарисованные на старых бумажных деньгах, выглядели внушительно и были защищены от подделки водяными знаками и чрезвычайно вычурной подписью обер-прокурора.

* * *

— Ты что, не видишь — нет у него документов! — презрительно сказала худая. Но какой многообещающий голос! Низкий, грудной, сексуальный. От звуков этого голоса дикарь совсем размяк…

Он был достаточно быстрым парнем, однако на этот раз свалял дурака. В его представлении женщины являлись никчемными существами, годившимися только для одного, зато крайне необходимого дела.

Толстая тоже, оказывается, была быстрой. Она двинула его ногой в пах, и дикарю стало не до мыслей о случке. И не до пистолетов. Ему почудилось, что его распухшие от возбуждения шары взорвались.

Он судорожно вдохнул, сказал «ы!» и присел. Боль ниже пояса скрутила его в тугой узел. Мир померк. В темноте вспыхивали кровавые звезды в такт с пульсацией крови…

Когда дикарь расплющил веки, то обнаружил крупнокалиберный ствол возле своего лба. Тощая двигалась грациозно и стремительно и в этом смысле вполне оправдала его ожидания. Он понял, что нечего и пытаться достать свои пистолеты теперь. Глаза девушки были пустыми и даже как бы стеклянными. Эта выстрелит — ни малейших сомнений… Пушка у нее оказалась не очень — однозарядная кустарная погремушка, — но чтобы разнести череп, достаточно и одного патрона.

— Встань на колени! Руки за голову! — скомандовала толстая.

Дикарь не считал свое положение настолько катастрофическим, чтобы попытаться сыграть в рискованную игру «выстрелит — не выстрелит». Поэтому он сделал то, о чем его просили. Если бы он знал, что его ожидает, он, возможно, поступил бы иначе.

Ну хорошо. Ему преподали урок, и он был даже благодарен своим учительницам за науку. А теперь ему хотелось отдохнуть после дальней дороги где-нибудь в уютном месте. Все-таки он добирался до рая почти четверо суток! И хорошо бы найти самок попокладистее. Вероятно, когда боль ниже пояса утихнет, его снова потянет к ним…

Примерно в этом духе он и высказался, хоть и не так гладко. Женщины смотрели на него с непонятным выражением. Он еще был не силен в человеческой мимике, иначе понял бы, что его принимают за круглого идиота.

Когда он закончил, толстая впервые улыбнулась и стала похожа на жабу. Потом она похлопала его по щеке мягкой, влажной от пота ладонью — настоящей жабьей лапкой.

— Отдохнешь. Я тебе обещаю. И место уютное. Уютней не бывает.

После этого она извлекла из штанины свисток и дунула в него. Раздалась пронзительная трель. У дикаря уши заложило; худая даже не поморщилась.

На улицу высыпали братья по разуму. Дикарь и представить себе не мог, что рай так густо населен. Казалось, люди ползут из всех щелей, как лесные муравьи.

Тем временем толстая разоружила его и принялась лапать. Снизу доверху и совсем неласково. Дикарь не возражал бы, если бы этим занялась ее подруга, но подруга держала его на мушке. Ее рука оставалась поразительно твердой. Линия выстрела ни на миллиметр не отклонялась от его переносицы.

Толстая забрала ножи, спрятанные за голенищами сапог, и развязала плеть, которой дикарь был подпоясан. Этой плетью ему обмотали запястья после команды «Руки назад!». Кожаные штаны сидели плотно, не спадали, и его достоинство не пострадало. Хотя в паху все еще плескалась раскаленная яичница.

Обитатели рая столпились вокруг, разглядывая дикаря, как редкое животное. Но никто не подходил ближе пяти шагов, словно на этом расстоянии была очерчена окружность, которую запрещено пересекать. Удивительно безликая стая — разномастная, однако в чем-то поразительно однообразная.

Через каких-нибудь пять минут толпу любопытных начали разгонять крепкие розовощекие ребята в девственно белых одеждах, прибывшие в черной карете с алыми крестами на дверцах. Сделать это оказалось нетрудно. Как ни мало разбирался дикарь в городских делах, но и он понял, что объединяет всех этих людей. Страх. Страх тщательно скрывался; страх был спрятан так глубоко, что порой человек сам не подозревал о нем; страх маскировался под другие инстинкты — самосохранения, насилия, стадности — и все-таки проявлял себя на бессознательном уровне. Дикарь поймал себя на том, что сравнивает поведение жителей рая с робкими повадками травоядных животных. Сравнение было не в пользу двуногих. Травоядные по крайней мере не кривлялись.

«Девственники» и «сестры» особым образом перекрестили друг друга (это заменяло приветствие и, очевидно, было частью системы опознавания «свой — чужой»), после чего опеку над связанным дикарем принял на себя двухметровый детина, который вертел в руках отполированную до блеска дубинку. От детины пахло молоком, а по сверкавшему от избытка здоровья лицу ползали мухи. На его белой куртке имелся знак различия в виде нарукавной повязки с тремя крестами, расположенными треугольником.

Пока гроза мужских гениталий толковала с ним о задержанном, об отсутствии документов, незаконном ношении оружия и прочей хрени, второй «девственник», оказавшийся довольно смазливым малым, вполголоса пытался договориться с тощей «сестрой» о совместном ночном бдении.

Слух у дикаря был звериный. Теперь он по крайней мере узнал, как ЭТО здесь называется. Бдение. Он запомнил. Все, что попадало в почти пустую копилку его памяти, оставалось там навсегда. Ревности он не испытал. Скорее легкое сожаление. Ну что ж, сегодня не повезло. Может быть, повезет завтра?

Но даже легкое сожаление ему не дали досмаковать. Опекун ткнул озабоченного дикаря дубинкой в живот, и тот увидел землю с близкого расстояния второй раз за день. В таком сложенном компактном виде его взяли под руки и бросили в заднее отделение экипажа.

Пол был заплеванным и липким; узкие окошечки забраны решетками. Только здесь, вдохнув устойчивый кислый запах чужого ужаса, который ни с чем нельзя было спутать, дикарь осознал всю глубину потери. Он лишился своих пистолетов. Он лишился брата и сестры. Без них он представлял собой не что иное, как заблудшую дикую овцу. Мясо, предназначенное для хищников. Или живую приманку. Или домашнее животное…

Его душа была лишь одной частью триады. Он потерял две трети. И ощутил пустоту и никчемность, будто усекновение затрагивало физическое тело. Он стал жалок и бессилен, как самец, утративший детородный орган.

44. ПОГРЕБ

Слобода не случайно называлась Пыльной. Здесь селилось разное отребье.

В дождливый день улица Дизельная утопала в грязи. Сейчас между дощатыми тротуарами лежал толстый слой пыли, в котором копались безмозглые куры. Поэтично желтели чахлые цветочные кустики. В тени заборов валялись собаки. Мерин, запряженный в пролетку, был должным образом облаян.

За сто метров от хаты Кураева мажор-лейтенант Пряхин слез и расплатился с извозчиком. Он не хотел привлекать внимания аборигенов к своей персоне. Воспоминания о том, как он переусердствовал во время последнего полицейского расследования, были еще слишком свежими.

Пряхин двинулся вдоль забора прогулочным шагом. По пути ему пришлось пнуть ботинком наглого кобеля. Кобель отлетел в заросли конопли. Его истошный визг резанул слух, но не разбудил сонную окраину. «День воскресный — для Бога», — любил повторять обер-прокурор, когда еще был в состоянии выступать публично. Эта фраза вошла и в цитатник Великого Преобразователя. По правде говоря, Пряхин не возражал бы против отдыха и во все остальные дни недели…

Двор Кураевых был пуст. Мажор-лейтенант легко выяснил это, заглянув поверх низкого забора; затем, озираясь по сторонам, убедился в том, что его визит остался незамеченным соседями. Плевал он на соседей, но сегодня лишние разговоры были бы нежелательны.

Пряхин отворил калитку и брезгливо поморщился. Плодим нищету, подумал мажор-лейтенант с горечью и направился к покосившейся хате, стараясь не наступать на гроздья козьего дерьма. Кураевы упорно отказывались сдавать свое потомство в ясли Христианского Союза Молодежи, хотя едва сводили концы с концами. И подобных случаев непатриотичного поведения было немало. Недаром в городской управе рассматривался законопрект о принудительной передаче детей из бедных семей под опеку ХСМ. Пряхин считал, что это слишком мягкая мера. По его мнению, таких, как Лема, следовало кастрировать или стерилизовать.

Но сейчас его мысли были заняты другим, а именно, пропавшими детишками. Избытка домашней живности на убогом подворье также не наблюдалось. Пряхин заглянул в пустой коровник, в котором, судя по колыханию пыльных завес, давно обитали одни пауки. Коза жевала сочную траву, выросшую за сортиром. Еще бы — столько удобрений! По самым скромным подсчетам, тут ежедневно опорожнялись человек двенадцать.

Пряхин специально приготовил дрын, однако из собачьей будки никто не выскочил. На ней болтался обрывок веревки, навевая печаль. Мажор-лейтенант ничуть не удивился бы, узнай он, что псину съели. Не преступление, конечно, но как-то не по-христиански…

Дверь хаты оказалась незаперта. Запирать ее было бессмысленно — красть все равно нечего, кроме глиняной посуды и остова швейной машинки «Зингер» с ножным приводом, которая, вероятно, служила единственной игрушкой — чем-то вроде качелей для маленьких говнюков.

Пряхин заглянул в печь и во все темные углы. Их было не так много, чтобы спрятать хоть что-нибудь, кроме пыли. В единственном светлом углу висели иконы — мажор-лейтенант отметил это особо. Он тщательно проверил рекомендованные циркуляром Священного Синода от 7 ноября 22 года расположение, иерархию, аксессуары и не обнаружил никаких отклонений от канона или признаков чуждого культа. Правда, под иконами валялось слишком уж много дохлых мух и жуков, но Пряхин не придал этому особого значения (а вдруг святые, кроме всего прочего, еще и занимаются дезинсекцией?).

Он был доволен собой. Теперь он мог вызвать Лему к себе и задать тому прямые вопросы, почти не рискуя попасть в дурацкое положение. И пусть этот членоголовый ответит, куда подевал свое потомство!..

Вероятно, все так и было бы, не наступи Пряхин на люк. Металлический лист опасно прогнулся; массивное тело мажор-лейтенанта мгновенно отреагировало на угрозу падения. Он отскочил в сторону, а затем наклонился и подергал висячий замок.

Запертый погреб. С чего бы это? Да и сам замок — антикварная вещь — был полунищему Леме явно не по карману. Что бы там ни говорили бывшие коллеги из уголовной полиции, Пряхин обладал нюхом на все запретное. Сейчас нюх подсказывал ему: в этот погреб надо заглянуть.

С другой стороны, нюх Пряхина был каким-то половинчатым. Мажор-лейтенант мог бы и почуять, что его ждут большие неприятности. А почуяв, дважды подумал бы, прежде чем совать свой нос в осиное гнездо…

Он достал из кармана связку отмычек, не уступавших в возрасте самому замку. Долго ковыряться не пришлось — у Пряхина был некоторый опыт по этой части. Люк, сделанный еще до его рождения, поддался с ржавым скрипом. В петлях трещал песок. Пряхин предусмотрительно положил замок в карман, чтобы не оказаться запертым в ловушке. Потом осторожно заглянул в погреб.

Никаких предположений относительно того, что он может там увидеть, у него не возникало. Мажор-лейтенант предпочитал факты, а не догадки.

Сперва он не увидел ничего — в погребе было слишком темно. Оттуда донесся еле слышный звук, похожий на комариный зуд, и дохнуло прохладой… Пряхин начал спускаться вниз по деревянной лестнице, проверяя на прочность каждую ступеньку.

По мере спуска прохлада становилась все более ощутимой. Доставать свой пистолетик мажор-лейтенант не спешил. Тот ему и не понадобился — разве что Пряхину захотелось бы пострелять по мухам.

Здесь было полно мух. Сотни, если не тысячи насекомых. Множество мух в холодном погребе! И вылететь через открытый люк к теплу и свету они что-то не стремились. Наоборот, отлетели подальше, продолжая роиться в темноте.

Черные точки мелькали на размытой границе тусклого света, падавшего сверху, и густой тени, затопившей погреб. (Слишком большой погреб. Целый подвал, смахивающий на бункер. Такой же обнаружился под развалинами сгоревшей церкви и под домом легендарного Начальника Заблуды-младшего.) Тихое жужжание доносилось со всех сторон, исключая квадратную дыру в перекрытии.

Увиденное поразило Пряхина не сразу. Он и в молодости-то был не очень впечатлительным, а с возрастом острота восприятия значительно притупилась. Происходящее показалось ему странным — но не более. Он сопоставил это с дохлыми насекомыми, валявшимися под иконами в хате. Делать выводы было рановато…

Подошва правого ботинка как раз коснулась цементного пола. Мажор-лейтенант услышал неприятный хруст, который издают раздавленные панцири. Пол кишел жуками и муравьями.

— Какого хрена?.. — растерянно спросил Пряхин у самого себя.

Ответа у него не было. Его зрачки адаптировались к полумраку, и он разглядел еще кое-что. Ему вдруг стало очень холодно.

На стене, расположенной сразу за лестницей, висел портрет в застекленной раме, весьма похожей на оклад. Это уже пахло крамолой, но Пряхин почему-то не обрадовался. Портрет оказался древней выцветшей фотографией седовласого усатого мужика во френче и с курительной трубкой в корявой ручке. Мужик смотрел на Пряхина маленькими и неласковыми глазками. Это был взгляд медведя, разбуженного посреди зимы…

Мажор-лейтенант отвел взгляд от портрета и медленно обернулся. Гул, издаваемый тысячами крылышек, нарастал — или ему показалось? В любом случае ощущение было таким, словно гусиные перья щекочут уши. Мерзкое ощущение…

Пряхин поочередно поковырял в ушах мизинцами. Это не помогало, но отвлекало. Только сейчас до него дошло, что в видимой части подвала нет никакой жратвы. Человеческой. Жратвы для жаб было сколько угодно…

Пряхину стало настолько неуютно, что он полез в задний карман брюк за своей погремушкой. Сделал три шага в темноту. Пятно света осталось позади. Мухи мелькали перед самой физиономией. Пряхин кожей осязал легчайшие движения воздуха и случайные прикосновения крылышек. Под ногами весело похрустывали панцири — как снег в морозный день. Дыхание наверняка образовывало облачка пара. Пряхину казалось, что в его собственном погребе все-таки намного теплее. А тут — настоящий февральский мороз!.. Абсурд, нелепость, почти сон из тех, что снятся на полный желудок, но мажор-лейтенант никогда не был склонен к истерике, фантазированию или галлюцинациям.

Впереди появился белесый силуэт. Пряхин крепко сжал рукоятку пушки, держа ее у пояса. «Во что это ты решил поиграть со мной, гаденыш?» — мажор-лейтенант мысленно обратился к Леме Кураеву, который сейчас, весьма вероятно, истово стучал лбом об пол церкви, демонстрируя глубину и силу своих религиозных чувств. Очень скоро Пряхин узнал ответ на свой вопрос. Игра ему не понравилась, но было поздно.

От напряженного всматривания в темноту начали слезиться глаза. Пряхин вытер их тыльной стороной ладони. Когда он опустил руку, бледное пятно не исчезло, а превратилось в нечто узнаваемое. Мажор-лейтенант облегченно перевел дух, хотя картинка была мрачноватая.

Из тьмы на него тупо пялились полуголые детишки Лемы, сидевшие прямо на цементном полу. Впрочем, один лежал — тот, которому еще не исполнилось и года, — и сосал соску. Он был совершенно ГОЛЫЙ.

Карцер, сообразил Пряхин. Провинились и наказаны. Правильно, так и надо. А то распустили сопляков!.. Ну а этот, с соской? Он-то в чем виноват? Не орет. Может, уже замерз? Нет, вроде еще чмокает… И откуда взялись эти чертовы муравьи и прочая гадость?

Пряхина охватила легкая оторопь. Он начал считать детишек и попутно заметил, что с лицами у тех не все в порядке. Он не успел сообразить, что именно, — до четырех считать недолго. Гений сыска, мажор-лейтенант Пряхин вычел восемь из тринадцати и задумался…

В этот момент ледяное щупальце коснулось его шеи.

45. УЧАСТОК

Очень скоро дикарь понял, что те сведения о порядках в городе, которыми снабдил его незабвенный папаша, безнадежно устарели и стали бесполезными. Хуже того — они ему навредили. В результате он вляпался в нехорошую историю. Дикарю представлялось, что он быстро приобретет авторитет — как всякий матерый волк среди раскормленных и обленившихся домашних шавок, а если что — за его кандидатуру проголосуют огнестрельные игрушки. Вышло наоборот; он оказался глупым волчонком, пойманным и посаженным в клетку взрослыми опытными дядями.

Когда его вытащили из экипажа, он впервые в жизни увидел двух- и трехэтажные дома. Они показались ему сказочными дворцами, хотя, по мнению любого горожанина, были довольно-таки обшарпанными. На домах висели выцветшие флаги, похожие в безветрие на шкурки убитых животных. Эта ассоциация подвела дикаря к безрадостным мыслям.

Он всерьез решил, что вскоре его принесут в жертву. А мрачноватое здание из кроваво-красного кирпича было, конечно, святилищем. Оказавшись внутри, дикарь сразу же наткнулся взглядом на изображение идола — поясной портрет в роскошной резной раме. Судя по всему, портрет был старым, и некачественные краски успели поблекнуть. Из-за этого местный божок имел бледный вид, а ряса, в которую он был облачен, — застиранной. Скошенный подбородок и невыразительные глазки усугубляли первое неблагоприятное впечатление — и это при том, что художник наверняка хотел польстить оригиналу.

Позади тощей фигуры в черном виднелось какое-то сильно поврежденное сооружение с куполами. Купола напоминали разбитые яйца, из которых вытекли желтки. В уцелевшую скорлупу были воткнуты покосившиеся кресты. На крестах лежали отблески закатного солнца, что придавало картине тревожно-героическое настроение. Хотелось расправить плечи и двигаться навстречу опасности…

Тут дикаря осенило. Среди исторических событий в папашином изложении имел место взрыв церкви маньяком-самоубийцей по фамилии Чреватый. Погибло человек двадцать, но этот печальный инцидент не остановил победную поступь революции. Значит, задохлик на портрете — сам Великий Реаниматор, Отец-основатель, Суперстрелок, Каратель Божьей Милостью?!.

Дикарь был ошеломлен. Он получил очередной урок: видимость и сущность часто разительно отличаются друг от друга, и под невзрачной оболочкой может скрываться адская сила.

Все эти возвышенные размышления заняли чуть больше секунды, а затем дикаря снова ткнули мордой в грубую реальность. Место, куда его доставили, называлось «участок». Прямо под портретом находилась длинная стойка, похожая, по папашиному описанию, на стойку бара — заведения, где положено оттягиваться на всю катушку, — только вот напитков, клиентов и девочек что-то было не видать. Предполагаемый «бармен», торчавший по ту сторону стойки, оказался длинным детиной с лошадиным лицом, изъеденным оспой.

С таким дефектом (или визуальным эффектом?) дикарь столкнулся впервые.

Он подумал, что изверги-родители, должно быть, частенько засовывали голову бедняги в клетку с птичками, а птичек, наверное, держали на голодном пайке… Рябой тоже был в форме, однако кресты на его погонах отличались куда большими размерами, чем у «девственников».

Комнату освещали две чадящие лампы. Три стены из четырех были голыми, со следами копоти. Дощатый пол выскоблен до желтизны. Окна забраны решетками. Узкий коридор уводил куда-то в глубину здания. Настоящая нора…

Вместо приветствия рябой достал наручники, сделанные из старых лошадиных подков. Красивый «девственник» пнул дикаря под колено, а любитель молока прошелся дубинкой по его ребрам — видимо, для профилактики. В итоге наивный юноша оказался стоящим в унизительной позе. Ему развязали руки, но тут же надели наручники. После этого красавчик потянул его вверх за волосы. Дикарю ничего не оставалось, как положить подбородок на стойку, едва приподнявшись с колен. В такой позиции — довольно смешной, если смотреть со стороны, — он был не опаснее суслика с перебитыми задними лапками.

— Теперь побеседуем по душам, — сказал рябой замогильным голосом, но радостно, и достал из-под стойки лист серой бумаги, гусиное перо и чернильницу. Бумага была очень старая, мятая; с обратной стороны листа имелась удивительно ровная надпись печатными буквами «таможенная декларация». От чернильницы ощутимо несло клопами. Впрочем, у этого запаха было множество тошнотворных оттенков. А радовался рябой, очевидно, тому, что скучать сегодня ему больше не придется…

Прикусив язык, он старательно вывел в верхней части листа: «Протокол задержания».

— Фамилие твое как? — спросил он, приготовившись записывать.

Дикарь промолчал — не из вредности, а по недомыслию. Он ждал, когда же эта дурацкая игра закончится. Но все только начиналось.

Он получил прямой удар в нос. У него не было ни малейшей возможности уклониться — сзади его держали двое.

Хрустнул хрящ. Две обильные теплые струйки оросили стойку. Боль была сильная, почти нестерпимая, но дикарь стерпел. До него стало доходить, что дальше игра будет развиваться по лесным правилам. То есть — без всяких правил. Но это было именно то, что он умел делать лучше всего!

Однако насчет отсутствия правил он ошибся. Их оказалось даже слишком много. Его знакомили с ними постепенно, по мере того как он их нарушал.

— Правило первое, — сказал рябой, подняв кривой и очень длинный палец. — Я задаю вопрос — ты отвечаешь. Не отвечаешь — получаешь в рыло. Отвечаешь неправду — в рыло. Отвечаешь медленно — в рыло. Отвечаешь так тихо, что я не расслышу, — в рыло!..

Последнее «в рыло!» прозвучало хором. «Девственники» с удовольствием поддержали своего начальника. Тот кивнул:

— Продолжим. Итак, твое фамилие?

Дикарь промолчал и еще раз получил «в рыло». Потом еще. Его избили до полусмерти. Он не издал ни звука, за исключением тех, которые вырывались из глотки, когда сапог смачно врезался в ребра…

Вскоре истязатели слегка подустали.

— Он дебил, лейтенант, — резюмировал один из «девственников», чьи белые одежды теперь были запятнаны кровью.

— Дебилы с пушками не ходят, — отрезал тот, кого назвали лейтенантом. — Кстати, где они?

Красавчик с видимым сожалением достал из-за пояса пистолеты, конфискованные у дикаря «сестрами», и положил на стойку. Рябой уставился на них с восхищением.

Пушки старой работы были узнаваемы с первого взгляда и поражали своим совершенством. А эти еще и прекрасно сохранились. Лейтенанта охватил благоговейный трепет, и он ощутил не очень приятный холодок в желудке. Смерть навсегда приросла к этим пушкам.

Но они нравились ему не только как реликвии. Нельзя было и представить себе лучшего подарка обер-прокурору по случаю юбилея. Подарка, который откроет засидевшемуся в лейтенантах служаке дорогу к должности группенкомиссара…

Дикарь валялся на полу и смотрел на металлических близнецов снизу, сквозь туман кровавого цвета, застилавший глаза. Пистолеты находились в трех шагах от него. Они отбрасывали какой-то мертвящий блеск. Бесполезные игрушки. Они оживали только тогда, когда соприкасались с его руками. Пробуждались от спячки, согретые теплом кожи и крови. Заколдованные предметы… Души убийц, заточенные в кристаллическую решетку…

Глядя на портрет Реаниматора, дикарь чувствовал некое притяжение, но не мог понять причину этого. У него было много общего с Карателем. Может быть, предназначение, о котором он еще не подозревал? В таком случае он опозорился и упустил свой шанс. Ему казалось, что бывший священник взирает на него с презрением.

— Этого куда? — Далекий голос молочного толстяка прорезался сквозь гул в ушах.

— Запри на ночь в предвариловке. Утром отвезешь его на Дачу. — Лейтенант зевнул и достал колоду карт. Развлечься как следует не удалось. К тому же у пойманного сопляка не было ни копейки денег. — Скажешь коменданту, чтоб оформил его бессрочно…

Дикарь не знал, что означает «бессрочно». Но от самого слова веяло безнадежностью, как от загубленной жизни.

46. АНГЕЛИНА

Ангелина Сочная не оправдывала ни своего имени, ни своей фамилии. Характер у нее был далеко не ангельский; сок в ней если и остался, то ниже пояса, а так — сплошной яд. Яд наполнял все ее существо и временами брызгал изо рта в виде слов и выражений. Женственности и мягкости в ней было не больше, чем в тонком соломенном матрасе вроде тех, на которых спят в сырых карцерах провинившиеся члены ХСМ.

Вряд ли она была виновата в этом — скорее уж родители, отдавшие ее в ясли Союза в самом нежном возрасте (обычная практика, если прокормить ребенка нет никакой возможности). Фамилию она получила именно в яслях — тогда она действительно была пухленькой, слабенькой и пускала слюни по любому поводу.

Но все очень быстро изменилось. Строгое воспитание принесло свои плоды. Первым словом, которое произнесла Ангелина, было «аминь» — по причине его частой употребляемости. Через несколько лет от мягкости не осталось и следа. Девочка, росшая без материнской ласки и в условиях жесткого режима, превратилась в замкнутое существо с саркастическим умом. В восемь лет она уже была жилистой, тощей и сильной, как двенадцатилетний подросток.

Из всех школьных предметов она достигла наибольших успехов в военной подготовке и (неожиданно) в изучении Святого Писания. Первое кровотечение нанесло ей незаметную внешне, но очень значительную психологическую травму. Она восприняла его как доказательство своей изначальной нечистоты, пожизненное проклятие, несмываемую грязь, клеймо неполноценности на всем женском роде…

Ощущение собственной греховности долго не оставляло ее. Чуть позже выяснилось, что другие юные кандидатки в члены Союза были не столь впечатлительны и легко справлялись с возрастными проблемами. Тем более что имелся весьма простой способ «очиститься».

Воспитатель четвертого блока, в котором жила Сочная, творчески подошел к обязательной процедуре исповедания. Специально оборудованная комнатка была обставлена весьма уютно и разделена надвое декоративной решеткой. Наличествовало интимное освещение, располагающее к откровенности, и гравюры, благотворно воздействующие на фантазию. Воспитатель выслушивал исповедь очередной грешницы, горестно кивая, после чего просовывал сквозь решетку свой вялый стручок, который полагалось обслужить, не теряя драгоценной девственности. И обслуживали, получая взамен полное отпущение грехов и, следовательно, разрешение грешить по новой.

Это устраивало всех, пока очередь не дошла до Сочной. Не дожидаясь часа, назначенного для исповеди, она отправилась в гражданскую приемную Синода и подала соответствующую жалобу. В тот же день воспитатель исчез. По слухам, теперь он изучал практическую мелиорацию на западных болотах вместе с другими преступниками. И скорее всего грехи отпускали уже ему — прежним способом…

За проявленную бдительность и сознательность Сочную сделали командиром отряда. Из нее получился прекрасный командир — строгий, справедливый и во всем являющий собой пример для подчиненных. Единственное, в чем она отставала, это в сексуальном развитии. В шестнадцать с небольшим она впервые услыхала отдаленный зов пола. К семнадцати зов стал вполне внятным и настолько сильным, что Ангелина не смогла ему противиться.

Поскольку обучение в школе Союза было раздельным, первый опыт Сочная приобрела в бане с одной из своих девушек. Та доказала ей, что вовсе не обязательно иметь шомпол между ног, чтобы прочистить ствол и доставить себе удовольствие… Ангелина не видела в этих забавах ничего предосудительного. С точки зрения нравственности взаимоотношений они были невинны, бескорыстны и не грозили несанкционированным деторождением.

Сильных привязанностей Сочная не приобрела, и это к лучшему. Пока девушки оставались всего лишь инструментами, они не могли столкнуть ее с пути истинного. А истинный путь она нашла очень рано — исчерпывающая информация о нем содержалась в хрониках, повествующих о приключениях Иисуса Христа, который был настолько крут, что обходился вообще без пистолетов.

Хроники были изданы под редакцией обер-прокурора совместно с его же цитатником, дополненным автобиографией, рукописным тиражом триста экземпляров. Экземпляр под номером пятьдесят девять с автографом самого Отца-основателя Ангелина получила в подарок, когда возглавляемый ею отряд победил в ежегодной военизированной игре «Пэйнтбол-зарница» с абсолютно лучшим результатом: отряд захватил цитадель условного противника, не потеряв ни единого человека и перекрасив в красный цвет всех обороняющихся.

У Сочной появились перспективы сделать блестящую карьеру в полиции. Кто знает — может быть, когда-нибудь ей суждено стать первой женщиной-полицмейстером и удостоиться чести носить уцелевшее оружие Карателя? Но до того времени она втайне мечтала совершить паломничество в загадочный болотный храм, где поп, страдавший от несправедливостей мира и переполненный глубокой жалостью к угнетенным соплеменникам (так, во всяком случае, было написано в автобиографии), чудесным образом получил все: разрешение совершить Божью Кару, орудие Возмездия, непоколебимую уверенность в его необходимости и (авансом) прощение. Он прошел свой путь до конца и — Ангелина не сомневалась в этом — в Судный день вспорхнет из своего кресла мученика прямиком в рай, где его будут катать вечно юные ангелочки, ублажая нежной музыкой и нектаром…

Ну а пока… Пока Сочная патрулировала улицы города Ина и хранила девственность, которая могла пригодиться ей, как никому другому, — ведь неизвестно, чего потребует от нее властелин Болотного Храма…

* * *

Вернувшись в казарму после окончания дежурства, Ангелина приняла холодный душ из бочки с дождевой водой. Это помогло ей немного остыть. Но в паху продолжался скрытый пожар. Пылали торфяники либидо.

Сочная испытывала странное возбуждение. Лежа на жестком матрасе и глядя в потолок, серый, как ее жизнь, она вдруг осознала причину своего волнения. Тот парень, задержанный сегодня… Он не на шутку заинтриговал ее. Откуда он взялся? Наверняка не местный. Значит, он, такой молодой, уже познал и преодолел ужас открытых пространств? Пересек беспредельность леса? Выжил в дикой зоне? Немыслимо… Его появление было неким знамением для тех, кто еще мог различать знамения. И дело даже не в его одежде из плохо выделанной кожи и не в пистолетах (ох эти пистолеты! — она успела проникнуться уважением к ним, хотя держала в руках всего пару секунд). Нет, тут что-то иное. Это «иное» разрушало придуманные правила и рамки, в которые каждый заключает себя сам. «Иное» пахло дикостью и свободой, роковой ошибкой и наказанием за эту ошибку — вечным проклятием души. Ошибиться легко. Иначе откуда берутся падшие ангелы — да еще в таком количестве?..

Этот парень — посланник дьявола. Точно. Сто процентов. Но Ангелина думала так недолго. Ее тело знало правду, неподвластную доводам рассудка. Душа тоже истомилась в ожидании. Интуиция обещала пугающие и рискованные перемены в жизни. Встреча с чужаком подталкивала Сочную к краю пропасти. Пропасть называлась бунт и анархия. Пока — только в мыслях и ниже пояса…

Она не могла забыть его взгляд — жадный и откровенный. Никто никогда еще не смотрел на нее так. Любого человека окутывала невидимая пелена фальши. Фальшь была неизбежна среди чужих. Пелена искажала посыл и восприятие. Поэтому чистые по сути желания приобретали греховный вид, а глаза мужчин — мутное бесцветие трясины. Затем включались мозги, окончательно разбивая иллюзии своими ядовитыми комментариями. Становилось смешно. Почему нет? Если все вокруг — жалкие клоуны и сам ты — тоже один из них, остается только смеяться…

А этот… недоумок… смотрел на нее, словно зверь на самку. От него исходило ощущение животной силы и животного бесстыдства… Ангелина вспоминала его загорелые руки, жилистое тело, узкие бедра, щетину на подбородке; представила себе, как эта щетина щекочет ее грудь.

«Неужели ты так податлива, грязная сучка?» — удивлялась она себе. И тут она впервые почувствовала, что одних женских ласк ей недостаточно. Сочная обнаружила, что забавлялась раньше с жалкими калеками, у которых было ампутировано все самое важное и вкусное…

Она вытянула руку вдоль тела и провела средним пальцем по своей увлажнившейся щели. Остальные пальцы мягко нажимали на шелковистый лобок…

Все-таки в ней был сок. Она облизала палец и некоторое время посасывала его. Соски затвердели…

Ангелина снова вернула самый длинный палец туда, где он был просто необходим, и держала там до тех пор, пока ее таз не начал вибрировать.

Игла вонзилась в основание позвоночного столба, и сладостная боль от укола подбросила бедра вверх. Ангелине пришлось прикусить губу, чтобы не закричать… Призрак того парня парил где-то рядом — мучительно бесплотный и дразнящий своим присутствием. Она уже не пыталась обманывать себя. Инкуб орудовал в ней своим неощутимым органом; слизывал пот искусным языком; гладил кожу, царапал спину ногтями, заточенными до исчезающей толщины, и затем приложил невидимое тавро…

Тавро ужалило ее. Это был всего лишь слабый укус оргазма, однако его хватило, чтобы Сочная застонала. Двусмысленный получился стон — такой мог быть вызван дурным сном…

Она сдерживалась изо всех сил, но ее услышали. Девушка, лежавшая на соседних нарах, скользнула в темноте, будто бледное видение, и прильнула к ней.

Несмотря на истому, растекавшуюся по телу, Ангелина приняла девушку в объятия, раздвинула языком ее губы и начала целовать. Девушка была юная, но спелая и умелая…

Спустя десять минут Сочная разочарованно оттолкнула подругу и заснула беспокойным сном.

47. РОЙ

Пряхин чуть не взвился до потолка. Желудок сжался и затрепыхался, как рыба на крючке. А кто-то тянул леску… Сердце ушло в пятки; до сих пор мажор-лейтенант думал, что это — фигуральное выражение. Каким-то чудом он не выпалил из пистолета, проявив чудеса выдержки.

Он обернулся. Сердце вернулось на место. Но и содержимое желудка подпрыгнуло вверх.

Перед ним стояла одна из дочерей Лемы — та, которой было около двенадцати. Босая, в ночной рубашке. Подол запачкан — менструация. Черные, смазанные жиром волосы распущены и подернуты сединой. Или инеем. Взгляд бессмысленный. Под мышкой зажата ободранная кукла. У куклы выколоты глаза… Но к черту куклу! Сама девка пострашнее будет… Все лицо покрыто родинками. Ползающими.

Через секунду Пряхин перестал себя обманывать относительно родинок. Дочка Лемы была облеплена муравьями и прочей многоногой гадостью, как свеженький труп. Однако трупы не ходят, не протягивают рук, не играют с куклами и не разговаривают — в этом Пряхин был убежден, несмотря ни на что. («А как насчет напарника Карателя?» — задал вопрос неуловимый мерзавец, избравший местом своего обитания те же мозги.)

— Дядя, а где мама? — спросила девочка писклявым голосом, ковыряя пальцем в ноздре. Из другой ноздри в это время выползали мухи. Или нечто, ПОХОЖЕЕ на мух.

Пряхин нервно захихикал, глядя на них и на руку не такого уж маленького чудовища. Эта рука отличалась от его собственной не только размерами и пропорциями. Отросток возле запястья сильно напоминал грубую заготовку большого пальца. ШЕСТОГО пальца.

— Мама? — переспросил мажор-лейтенант, усиленно соображая («Что бы ни случилось дальше, не оставаться же здесь?!»). — Сейчас я всех вас отведу к мамочке. Мамочка ждет нас наверху. Мамочка соскучилась. И папочка тоже…

С детьми Пряхин обращаться не умел — по понятным причинам. Он отчаянно фальшивил, пытаясь сюсюкать и втереться в доверие. Но вряд ли это имело такое уж важное значение.

Девочка насупилась и, по всей видимости, приготовилась зареветь.

— Не хочу наверх!.. — заблеяла она. — Там жарко… — Мухи ползли из ее ноздрей сплошным потоком, как черные сопли.

Пряхин был крепким мужчиной, но тут его снова передернуло. И одновременно осенило. Он понял, что необходимо сделать. Надо во что бы то ни стало унести с собой вещественное доказательство. Иначе ему никто не поверит, а спустя пару часов он и сам начнет сомневаться в своем психическом здоровье.

На самом же деле шансов уйти отсюда прежним человеком у него не было — он увидел слишком много. И о психическом здоровье он мог не беспокоиться. Так что от его решения уже ничего не зависело. Пряхин об этом не знал и честно попытался добыть вещдок.

Задача казалась ему простой — даже на морозе и при обилии мух. Он двинул ходячий труп рукояткой пистолета между глаз, раздавив при этом парочку дрозофил, услышал звук падающего тела и направился к голому сосунку. Самое смешное, что у того была эрекция. Утренняя. Краник торчал, будто морковка, только из отверстия выползали маленькие рыжие муравьи. Совсем малюсенькие. Пряхину пришлось напрячь зрение, чтобы их разглядеть. Внутри соски тоже что-то шевелилось.

Мажор-лейтенант посчитал, что с муравьями он справится — так же, как и с остальными тремя недоносками.

Вот тут-то все и началось. Едва он схватил на руки заледеневшего сосунка и разогнулся, в глазах у него померкло. Причина была не в тонких сосудиках, находящихся в голове, и не в перепаде давления, а в РОЕ. Рой уплотнился до полной непрозрачности и скрыл от Пряхина светлый четырехугольник открытого люка с приставленной лестницей.

Ну что ж — ему было не привыкать ко всякой мерзости. Направление он помнил. Убежище не настолько большое, чтобы заблудиться. Узкое, как гроб, помещение размерами три шага на двенадцать. При других обстоятельствах Пряхин выскочил бы отсюда за пару секунд. Но сегодня обстоятельства ему не благоприятствовали.

Он закрыл глаза, зажал ладонью нос и рот, затем бросился головой вперед в гудящее черное облако.

* * *

Мажор-лейтенант, конечно, понимал, что оказаться внутри роя не очень приятно (в детстве его до полусмерти искусали осы, которых было в тысячу раз меньше), однако действительность превзошла все ожидания. На этот раз живая масса не раздвинулась, чтобы пропустить его, а, наоборот, сомкнулась вокруг, словно кокон. Пряхин угодил в стремительный вихрь, несущий иголки; и в первое же мгновение его кисти превратились в подушечки для них. Он заорал от боли и на долю секунды оторвал ладонь от лица.

Он совершил последнюю ошибку. Крик захлебнулся; Пряхину казалось, что, вдыхая, он пытается проглотить ежика. Ему уже было не до сосунка. Выронив и пушку, и «вещественное доказательство», он снова закрылся руками, размазывая по лицу зловонную слизь с вкраплениями хрустящих крылышек. Это не решило его проблему — дышать-то было нечем. Адская боль терзала глотку; в ней трепыхались мухи. Хотелось разодрать ее ногтями, чтобы образовалось отверстие, сквозь которое можно было бы просунуть пальцы… А ведь были еще полчища клещей и муравьев, которые взбирались по ногам, покрывая укусами каждый квадратный сантиметр тела. Пряхин завертелся на месте, но миниатюрные ползающие кусачки неотвратимо подбирались к его паху…

Тогда он заплясал, давя насекомых сотнями, но потоки не убывали, и очень скоро мажор-лейтенант ощутил, что муравьи уже не только снаружи, но и ВНУТРИ. Боль стала невыносимой, словно кто-то всадил в него три шомпола и медленно вдвигал их глубже и глубже.

Пряхин забился в судорогах. Все его отверстия оказались запечатаны шевелящимися пробками; толстый «шнур» из сцепившихся мушек был продернут сквозь ноздри; в уши ввинчивались зазубренные буравчики и очень скоро добрались до мозга.

Тонкие веки не защитили глаз, и если бы Пряхин еще мог соображать, он наверняка решил бы, что его глазные яблоки лопнули. А так он просто принял это как свершившийся факт и подыхал, раздираемый на части ударами тока — короткое замыкание случилось в пыточном инструменте, в который превратилась его собственная нервная система…

И вдруг ему стало хорошо. Совсем хорошо. Боль исчезла; исчезла и неудовлетворенность собой. Вернулся слух. Пряхин снова мог осязать. Более того: он начал видеть силуэты других теплокровных существ. Трое по-прежнему сидели у стены. Девочка с куклой заняла место справа от лестницы. Шестипалый сосунок пополз к ней вперед ногами…

Рой превратился в «бублик», вертящийся под потолком, и стал «дружелюбным». Во всяком случае, у мажор-лейтенанта появилась некая неосознанная способность управлять им. Жаль только, что область применения этого «оружия» не простиралась дальше убежища. Ну ничего — всему свое время! Для Пряхина время вдруг потекло чрезычайно медленно. Впереди была целая жизнь — и он даже знал, что с нею делать!

Мажор-лейтенант поднял пушку, отряхнулся и поправил костюм. Никто не должен был ничего заподозрить. Никто, кроме… других носителей. Теперь у него появилась новая цель, обещавшая чуть ли не вечное существование (оказалось, что и такое возможно. Термин «дробление» засел в его изрядно обновленных мозгах). Эта цель оправдывала любые средства.

В погребе Пряхин чувствовал себя очень комфортно. Оптимальная температура, оптимальная влажность. Но пришлось вылезать — в отличие от собратьев, занятых вынашиванием, у него были срочные дела «наверху».

Жара обрушилась на него, как кулак на комара, однако не расплющила, а выдавила влагу на поверхность кожи. Отныне мажор-лейтенант потел обильно.

Пот оставлял безобразные пятна на одежде. Да и запах оказался специфическим.

Это была единственная заметная странность.

Тем не менее Пряхин начал действовать, пока кто-нибудь не разоблачил его.

48. ИМПУЛЬСЫ

Следователь Глухов тщательно утрамбовал земляной пол в подвале, пока не исчезли последние признаки свежего захоронения. Он даже надел для этого тяжеленные сапоги, которые использовал исключительно для работы в саду, когда выращивал розы. Розами Глухов занимался в свое удовольствие, но теперь об удовольствии можно было забыть надолго.

По зрелом размышлении следователь решил не прибегать к посторонней помощи или услугам гробовщиков. Никаких чувств, кроме страха перед собственной медленной трасформацией, он не испытывал. Поэтому вполне равнодушно упаковал останки своей освежеванной супруги в мешок из-под картофеля и уложил его в яму глубиной не больше полуметра. Туда же отправились ржавые наручники. Бочки с квашеной капустой заменили надгробный памятник.

Покончив с проблемой жены, Аркадий с облегчением констатировал, что развязал себе руки — на некоторое время. Потом неизбежно поползут слухи об ее исчезновении, однако разоблачить его вряд ли успеют — все самое важное произойдет раньше…

После этого он поднялся наверх, развел во дворе костер и сжег окровавленную одежду и простыни. Убедившись в том, что все улики профессионально уничтожены, он расположился на веранде, закурил и попытался расслабиться. А также подумать, что делать дальше.

Не получилось. Почти сразу же обнаружилось, что курение причиняет массу неудобств. Дым вызывал неприятное жжение в глотке и навевал депрессию. Вскоре дело дошло до галлюцинаций. Глухов начал видеть то, чего на самом деле быть не могло.

За ним шла скрытая охота, больше похожая на жутковатую немую игру в прятки. Аркадий понял, что никакое оружие ему не поможет. Он заметил преследователей, похожих на колеблющиеся тени. Тени отделялись от предметов и сливались с ними в тот миг, когда человек фокусировал на них взгляд.

Это действовало на нервы самым разрушительным образом. И возникала непоколебимая уверенность в неблагоприятном исходе: если он будет продолжать сидеть и курить, то тени превратятся в нечто более страшное. Депрессия перерастала в панику. Хотелось бежать без оглядки, но не куда попало, а туда, куда вытесняло Глухова загаженное тенями пространство…

Таким образом, об отдыхе и покое тоже можно было забыть. Глухов поспешно выбросил окурок и стал собираться. С какой целью? Он не знал. Его сподвигли на это не интуиция, не рассудок и не чувство долга, а сигналы нового хозяина, которые дошли до следователя в виде психопатических импульсов. Этот же хозяин решил за него, что делать дальше.

Папироса оказалась ни при чем. Источники страха были разбросаны повсюду. Одеваясь, Глухов пытался спрятаться в комнатах, но в замкнутом объеме стало еще хуже. Сигналы беспрепятственно проникали сквозь стены. Святые подмигивали с икон и корчили страшные рожицы; тараканы вырастали до размеров дворовой собаки; из пепла и сажи, скопившихся возле печи, сами собой складывались черные фигурки, похожие на обгоревшие трупики; медвежий капкан неведомо как выбрался из чулана и теперь зловеще клацал челюстями, прыгая по комнатам; в довершение всего Аркадий услышал чавканье — глянул вниз и обнаружил у себя на ладонях жадно жующие ротики…

Загонщики брали следователя в полукольцо. Довольно скоро Глухов выяснил: если идти в нужном ИМ направлении с надетой на лицо маской невозмутимости, то панический страх ослабляется до терпимого уровня.

И он пошел. По дороге ему попались навстречу четыре патруля и множество прохожих. Никто не заметил в его поведении или внешности ни малейших отклонений от нормы.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ЛИМБ

49. «ПАПОЧКА» ВЕРНУЛСЯ!

Луна в последней четверти посылала на землю тусклое голубоватое сияние. Сова, охотившаяся в сумраке ночного леса, приготовилась взлететь с ветки. Внизу, у корней соседнего дерева, копошилось что-то съедобное.

Внезапно птица сложила крылья. Ее насторожил странный звук, донесшийся с темной стороны — оттуда, куда никогда не закатывались ни луна, ни солнце; оттуда же дули холодные ветры. За всю свою жизнь сова не слышала ничего подобного; она застыла, слившись с тенью кроны, и покорно ожидала смерти.

Звук приближался — то понижавшийся, то повышавшийся механический гул, одновременно пугающий и парализующий. На его фоне был различим частый стук, который распространял вибрацию ужаса… Между стволами замелькал слепящий глаз — источник неестественного света, бросавший перед собой концентрированный узконаправленный луч.

Сова лишь на мгновение попала в этот конус, но ослепла на несколько долгих секунд. Гудящая смерть лишь отметила ее и на этот раз миновала. Тьма сразу же стала еще плотнее, чем раньше. Гул удалялся; ужас отпускал… Вскоре сова увидела ЕГО.

ОНО пересекало поляну, залитую нежным лунным сиянием. ОНО легко ломало сухие сучья и высоко подпрыгивало на буграх. ОНО представляло собой непостижимый симбиоз живого и неживого.

Верхней «частью» составного существа, несомненно, был человек. Жуткая фигура скрючилась над механическим чудовищем, у которого не было ни лап, ни копыт. Только сверкающие диски, гипнотизировавшие глупую крылатую тварь. И еще рога, в которые двуногий вцепился руками. Плащ всадника облепили мухи — жирным копошащимся слоем. А вслед за ним двигалась колеблющаяся рваная тень, слегка размытая по краям.

Тень летела в двух метрах над землей и была не чем иным, как компактным роем.

* * *

Шестипалый возвращался в город Ин, чтобы помочь «птенцам» с обустройством нового гнездышка. Его дела шли неплохо. Настолько неплохо, что он давно сменил тихоходных копытных животных, нуждавшихся в регулярном кормлении, уходе и частом отдыхе, а также имевших плохую привычку подыхать в самый неподходящий момент, на кроссовый мотоцикл с керамическим двигателем, работавшим на обыкновенной воде. С некоторых пор подобными средствами передвижения, изготовленными в Сердце Республики Припять, снабжались все яйцекладущие первопроходцы.

Шестипалый почти не изменился внешне — во всяком случае, не обнаруживал признаков старения. До трансформации ему оставалось еще не менее пятидесяти циклов. Однако он не терял времени зря. За минувшие сорок пять лет он заложил основу двенадцати «гнезд», сплел двадцать два «кокона», создал восемь «ульев», взрастил четыре «роя» и дважды размножался клонированием. Строго говоря, его нынешняя личность составляла треть от той, старой, побывавшей в человеческом городе пару поколений назад, и тем не менее вобрала в себя опыт всех разделившихся элементов.

Ни один пятипалый не был в состоянии понять это до конца. Мутант и не пытался объяснять. Он просто делал свою работу, не улавливая разницы между грязной и чистой. Пятипалые почему-то считали «грязной» именно работу по очистке и подготовке гнезда. Шестипалому было плевать на их мнение. Он вел трудную, но в целом победоносную борьбу за существование своего вида.

…С трудом продравшись сквозь чащу, мутант наконец обнаружил северный тракт, вернее, то, что от него осталось. Бетон давно превратился в серое крошево. Столбики указателя сожрала ржавчина.

На пригорке, поросшем редким молодняком, шестипалый остановил мотоцикл, заглушил двигатель и окинул ничего не выражающим взглядом открывшуюся перед ним картину.

Его своеобразный мозг отметил незначительные изменения. Это гнездо было одним из самых больших и перспективных. Нельзя упустить такой шанс. Судя по сигналам, которые получал шестипалый, «птенцы» начинали проявлять активность. Но «птенцы» глупы и еще не умеют себя защищать. Самое время вмешаться.

Мутант откликнулся на зов, который был пока бессмысленным лепетом. Испытываемые им чувства не имели ничего общего с родительской любовью. Любовь — для тех, кто живет недолго и обречен умереть. Привязанности — это следствие взаимной жалости и отражение тоски смертного организма. Куда важнее любви была причастность к вечному и неуничтожимому образованию, нашедшему выход из тупика индивидуального существования.

Так что возрадуйтесь, птенчики, — «папочка» вернулся!

* * *

Чем ближе он подъезжал к человеческому поселению, тем большее удовлетворение доставляло ему сравнение прошлого с настоящим. Налицо были явные признаки развития цивилизации и урбанизации, а значит — стадной психологии, для которой характерны индивидуальная деградация и мягкотелость. Цивилизация развращает; так называемый «прогресс» — бомба замедленного действия. Это были истины, проверенные шестипалым неоднократно и в различных местах.

Что ж, тем лучше. Здесь проблем не будет. Вероятно, операция завершится быстро и безболезненно. Во времена Валета, Ферзя и Заблуды-младшего довести задуманное до конца было бы не в пример труднее, если вообще возможно. А сейчас шестипалый почти не сомневался в успехе. Почти. Как всегда, на четкой карте будущего оставалось белое пятно — непредвиденный фактор.

Кто преподнесет неприятный сюрприз на этот раз?

50. БОГАДЕЛЬНЯ

Богадельня размещалась в красивом старинном двухэтажном здании (по мнению некоторых, даже слишком красивом) с остатками лепных украшений на фасаде. Украшения предположительно изображали голубей, голых карапузиков, вооруженных луками, и некие сельскохозяйственно-производственные орудия. Во времена Заблуды-младшего это был лучший в городе публичный дом — самых чистых и упитанных девочек держали именно здесь. После Великого Переворота священник прикрыл гнездо порока, и дом превратился в последний приют для одиноких пенсионеров. Позже, когда построили Дачу, выяснилось, что и этот приют — не последний.

Справа от парадной двери висела стальная доска с написью «Дом культуры генетика». Доску не убирали по специальному указанию обер-прокурора — тот всегда выступал за сохранение культуры. С тыла к зданию примыкал заброшенный парк, обнесенный глухим забором пятиметровой высоты. Круглое углубление посреди парка обозначало бассейн. Бассейн был засыпан черноземом и превращен в огородик, на котором завхоз богадельни выращивал коноплю. Вдоль дорожек, посыпанных гравием, торчали каменные тумбы с фрагментами ног. С горизонтальной ветки старейшего дуба свисала веревка — все, что осталось от качелей. Веревка долго гнила под дождями, но, как показал недавний опыт, одного сухонького старичка она все же выдержала. Сунув голову в петлю, тот провисел до утра — и это в ветреную погоду.

Ныне здравствующих пациентов было всего пятеро. Остальные перебрались либо на Дачу, либо на тот свет. Самый «молодой» из пятерых ветеранов находился в богадельне не меньше десяти лет. Численность персонала даже в пору процветания заведения не превышала трех человек, а постоянной охраны не было вообще. Хватало уличных патрулей. Покинув здание, старички вряд ли успели бы доковылять незамеченными до ближайшего перекрестка. Никто ни разу и не пытался. Даже Полина Активная. После смерти Большой Мамы для ведьмы все потеряло смысл.

Ни один из постоянных обитателей богадельни не посещал церковь даже по воскресеньям. «Обойдутся без этого — слишком старые, чтобы грешить», — шутил обер-прокурор и был в общем-то прав. Какой-нибудь попик появлялся здесь крайне редко — исповедать, причастить или пожаловаться ведьме на геморрой.

Но Полина отказывалась лечить. Все думали — принципиально; на самом же деле она просто теряла силу. Это была наиболее неприятная и болезненная из ее многочисленных тайн. Она окончательно превращалась в никчемный реликт.

* * *

Полина сидела в уголке отдыха, доедала тыквенную кашу — свой традиционный завтрак — и с тоской думала: «Вот и сегодня не отравили». Эта мысль тоже стала привычной. В самом начале заточения ведьма со дня на день ожидала, что обер-прокурор отдаст приказ о ее ликвидации. Не дождалась. Бывший протеже Активной либо сохранил остатки совести, либо растратил зачатки мужества.

Для города Ина и то, и другое было плохо. Где взять твердую руку, чтобы защитить город, когда опасность так велика? Негде. Если червяк выпрямился, это еще не значит, что у него появился позвоночник.

Теперь, каждый раз просыпаясь утром, Полина просто тихо удивлялась тому, что до сих пор жива. Ее удивление было безрадостным. Ведьма давно потеряла интерес к соревнованию со временем. Скучно брести по кругу, когда ты одна на дистанции, а финиш не обозначен. Многократное повторение кому угодно покажется утомительным.

Заканчивался очередной полувековой цикл. Зло снова вылезало из невидимого подполья, где оно отсиживалось, ожидая, пока вылупятся птенцы. И вот птенцы вылупились. Ведьма знала об этом, чувствовала легчайшие искажения даже в изоляции.

Никаких вещих снов. Никакой тайной переписки. Всего лишь гул, доносящийся из темноты. Содрогания почвы, движения воздуха… Похоже на приближение черного поезда с погашенными огнями в темном туннеле… Спереди? Сзади? Какая разница?.. Некуда бежать. Туннель слишком узок и не имеет ответвлений. Черный поезд раздавит всех… Подумать только — она до сих пор помнила о туннелях и поездах!..

Итак, новое противостояние. Фигуры уже сдвинуты с мест; первые пешки принесены в жертву. До боли знакомый дебют.

Ведьма пережила четыре цикла, которые всегда начинались одинаково и заканчивались кровопролитием. Но на этот раз, похоже, будет хуже. Намного хуже. А что может быть хуже? Полное уничтожение. Или полное изменение сущности. Какой бы мерзкой эта сущность ни казалась, она была человеческой…

Что же делать ведьме? Полина не пыталась сбежать из психушки («Не психушка, а богадельня! Лучшим людям — почетную старость!» — самодовольно поправил бы ее обер-прокурор) — бежать было некуда, а от себя не скроешься даже в самой глубокой норе…

Шарканье шлепанцев прервало ее унылые размышления. Санитарка, одетая в синий халат с заплатами, забрала у нее пустую миску и сунула в руки кружку с каким-то пойлом.

— Это еще что такое? — спросила ведьма, дергая носом.

— Вино, — буркнула грудастая и задастая девка, хмурая по причине болезненных месячных. — Велели раздать. Праздник сегодня. Отцу-основателю восемьдесят годочков стукнуло, дай ему бог здоровья!..

Действительно. Как она могла забыть? Выходит, не напрасно лечила слабенькое сердечко старого ублюдка — вон сколько протянул!..

Полина отхлебнула из кружки. Вино было кислым. Пришлось выплеснуть его в кадушку с пальмой.

— Какого хрена? — брызнула слюной санитарка, которой осточертели капризные пациенты — в основном те, кого обер-прокурор лично отправил на «заслуженный отдых». Санитарка не понимала, чем они недовольны, — неужто на Даче лучше?

— Проваливай! — сказала ведьма и швырнула кружку в дверь. — Еще раз принесешь это дерьмо — так закупорю твою дырку, что трахаться не сможешь! В сортире взорвешься!..

Как ни смешно, но ее угрозы еще действовали. Она сохраняла остатки былого авторитета — как легендарная соратница Великого Реаниматора, страдающая старческим слабоумием и потому непредсказуемая. В результате девка подняла кружку и направилась к выходу, пережевывая проклятия лошадиными зубами.

— Стой! — рявкнула ведьма — теперь уже исключительно из бабьей вредности. — Поди сюда, мурло! Слушай программу на сегодня. После завтрака отвезешь меня в парк. Желаю видеть золотую осень!..

— Тю! — сказала санитарка, выпячивая толстые губы. — Ну вы даете! Все еще зеленое, как… как…

— Как твоя моча! — закончила ведьма. — Много болтаешь. Тащи кресло, едем кататься.

Девка фыркнула и с достоинством удалилась, виляя литым задом. Через пять минут от достоинства ничего не осталось, а до ушей ведьмы донесся визг из женской уборной:

— Зеленая! Зеленая!.. Ой, мамочки! Ай, помогите! Изведет меня старуха!..

Полина посмеивалась, обрывая листья с пальмы — с той ветки, до которой могла дотянуться. Она была удивлена не меньше санитарки, но не подавала виду. Неужели сила возвращается? Не к добру это, ох не к добру…

Девка пронеслась по коридору, будто взбесившаяся ломовая лошадь, и бухнулась ведьме в ноги. Подол ее халата был задран до груди вместе с нижней юбкой, и обнажились мощные ляжки.

— Не губи, матушка! — завыла девка. — Прости меня, глупую! Я ж тебя люблю, как родненькую!..

— Цыц, дура! Не ори — Матвеича разбудишь. — (Матвеич был когда-то Председателем управы, смещенным со своего поста за попытку создать муниципальную милицию, которая подчинялась бы лично ему. На старости лет бывший Председатель стал страшным матерщинником). — Поняла теперь, кто тут главный?

— Поняла, поняла! Я для вас… в лепешку расшибусь! Все что угодно сделаю!..

— Тогда кресло тащи, сколько раз повторять! Быстрее. И достань-ка мне махорочки…

— Сию секунду, матушка!.. А как насчет… ну… того?..

— Да успокойся, корова ты эдакая! Пожелтеет. И подол опусти, нечего Матвеича дразнить. Он еще мужик крепкий. Увидит тебя в исподнем — и в бане прижмет. Вот тогда и верещать будешь!

У ведьмы резко улучшилось настроение. Она подмигнула санитарке, но той было не до шуток. Девке и в голову не могло прийти, что у нее проблемы не с нижней частью организма, а с цветовосприятием. Она даже слов таких не знала. Обещание Полины успокоило ее, но лишь отчасти. Во всяком случае, на здоровье санитарка до сих пор не жаловалась. Переместить тощенькую старушку в кресло на колесиках не составило для нее ни малейшего труда. Затем она тщательно укутала ноги ведьмы собственным рваным пледом, чего раньше никогда не делала.

Спустя всего пару минут Полина получила полстакана хорошего самогона, кисет с махоркой и впервые за десять лет скрутила себе папироску. Она решила напоследок хотя бы пожить в свое удовольствие и ничего умнее придумать не сумела, несмотря на громадный жизненный опыт. И, наверное, никто на ее месте не придумал бы…

Кресло прогрохотало по коридорам боевой колесницей, в которую была впряжена одна двуногая лошадь. По пути были разбужены немногочисленные обитатели психушки («Богадельни, курица ты склеротичная!»). Матвеич спросонья протрубил, чего с ним не случалось даже от страха в те времена, когда он находился под следствием. Полина наплевала на запреты и дымила папироской, чувствуя себя так, словно сбросила лет сто — в натуре, а не по видимости. Проносясь мимо висевшего на почетном месте и обязательного для всех городских учреждений портрета Отца-основателя, она метко плюнула в ненавистное изображение. Заднюю дверь она открыла правой ногой.

Выкатив кресло на крыльцо, санитарка остолбенела. Парк утопал в желтизне, будто дело происходило в конце октября. Вверху преобладали светлые оттенки, внизу — багряно-коричневые. Дорожки были сплошь усыпаны опавшими листьями. А по другую сторону забора торчали зеленые верхушки.

— Чего стала? Вперед! — скомандовала Полина.

Пока очумевшая от удивления девка катала ее по парку, ведьма курила папиросу за папиросой и потирала под пледом сухие ладошки. На ее мордочке застыла улыбка, которая вряд ли понравилась бы обер-прокурору.

51. СОКАМЕРНИК

«Предвариловка» оказалась полутемной камерой размерами восемь шагов на десять, сырой и холодной даже сейчас, в самом начале осени. Вечерний свет просачивался через окно, которое было не больше детской головы. При желании в камере поместились бы человек тридцать, но это странное желание возникло пока только у одного.

Тот скрючился на деревянных нарах — такой неприметный и маленький, что его кто угодно мог принять за ворох одежды — кто угодно, кроме человека из леса. Даже в очень плохом состоянии дикарь сразу улавливал разницу между тем, кто дышит, и тем, что не дышит. Тому, кто дышит, полагалось уделять повышенное внимание.

Дикарь, которого красавчик и его молочный брат швырнули в камеру, как мешок с дерьмом, приземлился не очень удачно. Вдобавок ко всем своим бедам он чуть было не раскроил себе череп. Кряхтя, он вполз на ближайшие нары и уже через минуту понял, что насекомые сделают его пребывание здесь поистине незабываемым. Укусы клопов, набросившихся на новую жертву, иголками прокалывали панцирь ноющей боли, сковавший все тело.

— Не ложись возле параши, — заговорила куча тряпья совсем даже не сонным голосом. Голос оказался дребезжащим и похожим на детский. Но, судя по интонации, это был добрый совет. Скоро дикарь догадался, в чем дело. Из ближайшего угла несло продуктами жизнедеятельности. Впрочем, миска с похлебкой, стоявшая рядом с говорящей тряпичной куклой, пахла немногим лучше.

Было невероятно трудно заставить себя встать, но он совершил этот подвиг и доковылял до противоположной стены. Из окошка тянуло холодом, зато с данной позиции виднелся кусочек неба цвета свежего синяка.

Устроившись на новом месте, дикарь принялся на ощупь исследовать свой организм, пытаяь определить, насколько сильны повреждения. Так как он никогда ничем не болел и ни разу не был серьезно ранен, то сделать это оказалось довольно трудно. Не с чем сравнивать. Возможно, ребра были сломаны, а возможно, и нет. Насчет способности иметь в будущем потомство тоже возникали некоторые сомнения. После удара патрульной жабы в паху образовалось что-то вроде круто сбитого омлета, и до сих пор каждое движение ногами причиняло дополнительную боль…

Внезапно дикаря свернул в клубок приступ рвоты. Он свалился с нар на четвереньки, но не успел доползти до параши. Потом отлежался на боку, глотая желчь, и увидел разлитую воду в трех шагах от себя. В лесу он нередко пил из луж, когда поблизости не было ручья. Эта лужа выглядела и пахла значительно хуже, чем лесные, но дикарь не страдал излишней брезгливостью.

Он уже мог рассмотреть отражение своей распухшей рожи в воде, когда куча тряпья снова ожила:

— Не пей из лужи, козленочком станешь, — произнесла она голосом скверного мальчишки и захихикала.

На этот раз дикарь собирался проигнорировать совет, но куча умела не только разговаривать. Она зашевелилась и приняла человекообразные очертания. В вертикальном положении фигура выглядела более определенно и принадлежала маленькому и на редкость уродливому мужичку, распространявшему страшную вонь — что-то среднее между запахом козла и бродяги, не мывшегося несколько месяцев.

Проковыляв пару метров на полусогнутых и склонившись над дикарем, мужичок сочувственно поцокал языком. Дикарь, в свою очередь, разглядывал того, кто впервые проявил желание пообщаться по-хорошему.

Он увидел существо, во-первых, счастливое до идиотизма, а во-вторых, без царя в голове. И то, и другое было для дикаря внове, и он решил сначала, что перед ним какое-то говорящее животное, которое держат здесь для увеселения.

— Мудак ты, братец. Наверное, сопротивлялся? — осведомился счастливчик, плотоядно растянув рот до ушей. Зрелище было неутешительное, потому что из зубов в наличии имелись только клыки, торчавшие под любыми углами, кроме нормальных.

Так как ответ был очевиден, дикарь промолчал.

— Съешь-как лучше вот это. — Мужичок вывернул карман штанов и отодрал от него кусочек зеленоватой массы, похожей на засушенный плевок.

Дикарь думал, что выблевал все, но он ошибался. В результате жидкость в луже стала совершенно непригодной для питья, а бедняга окончательно приобрел вид полудохлого червяка.

— Убери это дерьмо, — с трудом выговорил он, облизывая кровоточащие губы.

— Сам ты дерьмо, приятель, — обиделся мужичок. — Сразу видно, что нездешний. Мой товар тут каждая собака знает. Еще никто не жаловался. Первая доза бесплатно — такое у меня правило. — (Очередное правило! Дикарь на всякий случай запомнил и это.) — Открывай клюв, дурашка! Сразу выздоровеешь — это я тебе гарантирую. Запрыгаешь, как заяц. И пить расхочется.

Последний аргумент возымел свое действие и оказался решающим. Дикарь понял, что хуже все равно не будет. Он чувствовал себя плохо как никогда. В предположении, что мужик угощает ядом, он не видел ни малейшего смысла. Сейчас его можно было прикончить голыми руками и без всякой отравы.

Он положил «лекарство» в рот. Запах показался ему смутно знакомым — по крайней мере эта гадость содержала какой-то натуральный компонент. Дары леса, черт бы их побрал!.. Вначале он ничего не почувствовал, кроме нового позыва к рвоте.

— Жуй, жуй! — посоветовал клыкастый уродец, глядя на него с чисто медицинским интересом.

Крепкие зубы дикаря быстро превратили засохшую корку в вязкий комок.

Пить ему действительно расхотелось. Зато слюна потекла так обильно, что дикарь не успевал ее глотать. Пришлось перевернуться на бок, чтобы не захлебнуться, и обслюнявить ложе.

Десны и губы онемели и перестали болеть. Во рту образовалась терпкая горечь. Она имела привкус полынной настойки, к которой пристрастился папаша дикаря в последние годы жизни и пытался приучить сынка — чтобы тот поменьше думал о бабах. Как видно, настойка не помогла…

Потом дикарь обнаружил, что в камере посветлело, хотя наступление ночи не отменялось. Цвета приобрели чрезвычайную интенсивность и яркость, запахи — насыщенность, звуки — глубину и прозрачность.

С некоторой опаской, присущей неофитам, дикарь взирал на метаморфозы, происходившие с предметами. Это было медленное пробуждение жизни внутри того, что всегда считалось мертвым. И лежал он тоже на живом. В обструганных досках до сих пор обитали лесные призраки. Он «услыхал» их шепот, не имевший ничего общего с колебаниями воздуха, и даже почуял запах облетевших листьев и увядших цветов…

Поскольку все вокруг оказалось живым, ждать подвоха можно было откуда угодно. Например, от волокнистых сгустков, паривших под самым потолком подобно перистым облакам. Из окошка сочился золотистый свет, похожий на тончайшую парчу. Было различимо каждое, даже самое ничтожное движение; комары порхали, будто длинноносые бабочки, оплодотворяющие голема-тугодума; клопы отправлялись в путешествия, чтобы напитать пересыхающие поры…

Собственное разбитое тело больше не причиняло дикарю ни малейших неудобств — плоть стала легкой, как свет; грязь и кровь сверкали, будто расплавленный металл, присыпанный драгоценностями; глиняная кожа покрывалась цветочками, и на месте отмирающих тут же вырастали новые; со струей выдыхаемого воздуха уносились в полумрак черные лепестки… Стены и потолок едва заметно подрагивали; по углам пол загибался кверху, а сами углы отступали в бесконечность. И все это сопровождалось тяжелым ритмичным грохотом сердца и свистящим шумом дыхания.

Дикарь внезапно вспомнил одну из нравоучительных папашиных сказок — о том, как одного в общем-то неплохого мужика проглотила большая рыба. Ему показалось, что с ним произошло нечто подобное. Новый, сильнейший приступ клаустрофобии охватил исключительно душу, не затронув благополучного мяса, своевременно подвергнутого анестезии.

Душа дикаря, чуть ли не впервые получившая относительную свободу (если не считать двух-трех эротических снов, когда ей было позволено свободно любить астральных самок), испуганно дернулась влево, вправо, вверх, вниз — восток, запад, зенит, надир, свет, тьма, не самый жаркий уголок преисподней, не самый холодный кусочек космоса, — но нигде не обнаружила пустого пространства, снабженного таким удобным свойством, как время. В измерении призраков времени не было; все существовало одновременно, взаимосвязанное и взаимообусловленное; вернувшееся в изначальное состояние, слившееся в единого жуткого монстра с миллиардами бесплотных конечностей. Каждая «конечность» отбрасывала тени на Землю. Их было множество — гораздо больше, чем возможных комбинаций из пяти пальцев. Этот вечный театр теней мог одурачить каждого и кого угодно. Индивидуальные различия исчезали начисто.

Чистая душа дикаря была не готова к столь многобещающему перерождению. Отчужденность и изоляция вдруг показались ей благами, которые еще нужно заслужить. А потом можно подумать и о периодических случках (хотя порой это слишком тяжелое испытание). Короче говоря, душе пришлось прервать отпуск и сосредоточиться на спасении порученного ей багажа.

Когда дикарь вернулся из «странствия», оказалось, что таинственный препарат все еще действует. Многократно ушибленный мешок с костями чувствовал себя неплохо. Дикарь сравнительно легко и безболезненно переместил его поближе к двери и попытался покинуть помещение. Как видно, опыт духовного освобождения не прошел для него даром.

Впрочем, вскоре выяснилось, что проходить сквозь твердые преграды на физическом плане довольно затруднительно, а для дикаря и вовсе невозможно. Некоторое время он наносил удары по металлу и слышал как бы отдаленный колокольный звон, пока не открылось узкое окошко на уровне груди и незнакомый голос поинтересовался:

— А в рыло?

Наученный горьким опытом, дикарь поспешно отодвинулся от двери и решил вернуться в койку, чтобы без помех докайфовать. Когда он обернулся, у него отвалилась нижняя челюсть.

В дальнем углу камеры прибавилось народу. Трое очень сосредоточенных старичков и одна старушка парили над нарами на некоторой высоте и молча играли в карты. Кроме того, игроки были полупрозрачными, голыми, темно-лиловыми и имели слегка размытые очертания.

Несмотря на эти особенности и полумрак, дикарь узнал в одном из старичков своего папашу. Поскольку тот когда-то ознакомил его с доктриной загробной жизни, дикарь не испугался. Происходящее казалось ему не самой худшей разновидностью сна. В пользу такого предположения свидетельствовало и то, что чудик-сокамерник, лежавший поблизости, похоже, ничего не видел и не слышал.

Карты не издавали даже тихого шуршания и не поднимали пыли, а каждый из призраков смахивал на устойчивую конфигурацию из дыма, поднимающегося над только что потушенным костром.

Дикарь ожидал, что папаша, явившийся во сне, начнет упрекать его за нарушение родительских заветов и сексуальную озабоченность, однако не удостоился даже беглого взгляда. Он почувствовал легкую досаду. Его примитивный ум подсказывал ему, что все должно иметь определенный смысл — даже полная нелепица. Не говоря уже о встрече с тенью незабвенного предка.

Дикарь направился к играющим, не имея понятия, каким образом можно привлечь к себе внимание освободившихся от земных оков. Сотрясать воздух было явно бесполезно — равно как и прибегать к языку жестов…

К тому времени в небесах сияла жирная самодовольная луна, а из квадратного отверстия в стене тянуло ночной свежестью, к которой примешивался аромат яблочной браги. У дикаря начинали побаливать ушибленные места. Боль, сосредоточенная в спинном мозге, распространялась по всему телу, а с нею возвращалось отвратительное чувство безысходности…

Очутившись рядом с нарами, на которых шла игра, дикарь присмотрелся к картинкам. Колода сильно отличалась от той замусоленной и протертой до дыр, что помогала отцу и сыну скоротать зимние ночи в лесной берлоге. Эти карты напоминали кусочки небьющегося голубоватого стекла или льда бесконечно малой толщины. Изображенные на них физиономии были удивительно реалистичными — точь-в-точь фотографии из старых журналов. Мастей не было вовсе. Запомнить лица казалось невозможным — так же как уловить принцип игры.

Потом среди прочих промелькнула изрядно деформированная и окровавленная рожа, сильно смахивавшая на отражение, которое дикарь не так давно видел в луже воды. В следующее мгновение «его» карта была бита картой мужика с гнусной улыбочкой на морде, одетого в коричневый мундир.

Старушка бесшумно потерла ладошки и принялась сдавать по новой. Призрак папаши, чье седалище прежде находилось на расстоянии локтя от деревянного настила, опустился пониже, не опасаясь загнать занозу в тощий пупырчатый окорок, и повернул голову. Две бездонные глазницы, похожие на каналы гладкоствольного ружья, оказались наведенными на дикаря.

Тот почувствовал, что замечен, но особой радости по этому поводу не испытал. Сквозь лиловую папашину фигуру можно было разглядеть кирпичную кладку ближайшей стены, однако черные коридоры глазниц уводили гораздо дальше, за пределы скудного человеческого понимания.

— Если только ты впрямь любил когда-нибудь отца… — замогильным голосом пробубнил папаша. В какой бы форме он теперь ни существовал, с дикцией у него было не очень. Вдобавок он отвлекся, чтобы сгрести взятку. Дикарь с трепетом ожидал продолжения. — …то побереги свою шкуру, болван! И вытри сопли — тошно на тебя смотреть! — закончил призрак и зашелся в издевательском хохоте.

Дикарь отпрянул. Папашины манеры и на том свете не претерпели особых изменений, однако именно это и потрясло юного искателя благодати. Он не терял надежды получить полезный совет или помощь (как-никак сверху видней).

Ничего не дождавшись, дикарь сказал: «А пошли вы все!..» — и направился к своей лежанке, всерьез задумавшись над тем, не следует ли набить морду соседу-провокатору, угостившему его дурью, которая оказалась еще хуже дерьмовой настойки на мухоморах.

— Сынок! — позвал призрак.

— Ну что еще? — раздраженно бросил дикарь. Боль уже достигла головы; теперь болели десны, нос и даже уши.

— Встретишь отца — убей отца! — мрачным тоном посоветовал папаша. — Встретишь мать — убей мать!.. Кстати, разреши предъявить тебе для опознания твою мамашу!..

Ошеломленный в очередной раз дикарь обернулся. Старушенция приветственно помахала ему ручкой и раздвинула губы в улыбке. Теперь он понял, что женщина не так уж стара, только плохо сохранилась. У нее был неполный комплект зубов, отвисшая грудь и дряблые на вид ляжки. Мешок под правым глазом был лиловее и больше, чем аналогичное образование под левым. В общем, дикарь не пришел в восторг от встречи.

Он улегся на доски и закрыл глаза. Некоторое время наблюдал за пляской разноцветных снежинок на внутренней стороне век. «Твою мамашу! Твою мамашу!..» — усыпляюще повторяло эхо чужие слова. Похоже, эхо существовало только внутри черепушки. Потом дикарь ненадолго очнулся, разбуженный криками соседа по камере.

— В хвост и гриву твою мамашу! — кричал тот, отбиваясь от дюжего «девственника», который тащил его к двери. — Дай с корешком попрощаться!..

* * *

Наступило хмурое утро. «Корешок» чувствовал себя паршиво. Голова трещала не только от побоев, но и от принятой дури. Глотку будто заасфальтировали. Члены просто отваливались. Однако дикарю еще предстояло совершить двухчасовую поездку в карете. Подрессоренные экипажи давно стали в городе Ине роскошью, доступной далеко не каждому. И уж во всяком случае, не преступникам.

Так что вскоре он получил полное представление о том, каким может быть гостеприимство в раю.

52. АРТЕМИЙ И КУПИДОН

Последний живой поэт эпохи Возрождения Артемий, писавший «в стол» под псевдонимом Упадочный, отхлебнул еще полпузырька дешевого «Лепестка сирени», которым уличные девки дезинфекцировали и ароматизировали интимные места, и вскоре определил, что дошел до кондиции. Это приятное промежуточное состояние охватывало сумеречную зону между отвратительной ясностью, присущей трезвости, сомнительным обострением чувств в случае недостаточной дозировки и неизбежной черной ямой отключки. Жаль только, что, как всякие сумерки, оно не длилось долго. Поэтому Артемий смаковал каждую секунду и не хотел упустить ни единого из своих зыбких впечатлений.

Он сидел в кафе с непонятным названием «Тет-а-тет» (Упадочный подозревал, что дед или прадед нынешнего владельца был любителем пострелять тетеревов), всматривался в сумрак, надеясь не пропустить болид или хотя бы искру божественного озарения, и при этом недовольно морщился. Ему изрядно мешал скрежет акустической рок-группы «Лот и дщери», исполнявшей по второму кругу скудный репертуар, утвержденный Комиссией по культуре при Святейшем Синоде.

Вокалист действительно смахивал на библейского персонажа — возрастом, бородой и степенью маразма. Удивительно, как он запоминал слова. По всей видимости, он страдал от радикулита, но не присаживался ни на минуту и то и дело застывал в корявых позах. «Дщери» были ненамного его моложе и больше смахивали на сестричек Лота.

Результат творческого инцеста от этого не менялся. Одна дщерь стучала по жестяным барабанам, вторая тискала продырявленный контрабас. Репертуар группы состоял из трех-четырех псалмов, положенных на музыку собственного сочинения, и старых хитов «белого» металла вроде «Я сказал Судье: за все отвечу!» или «У Господа Бога длинные руки». Зал изредка откликался свистом и вялыми хлопками. Гораздо чаще раздавались разнообразные звуки физиологического характера.

Артемий сидел слишком близко к сцене, а все остальные столики были заняты. Ничего не попишешь — воскресный вечер. Трудящиеся имели право на отдых. Артемий тоже относился к трудящимся. В «миру» он был ассенизатором. Минувшим утром он вычистил выгребную яму во дворе Председателя городской управы и заработал достаточно, чтобы вечером расслабиться. Если повезет и ночью его посетит Муза, то конец недели можно считать удачным. Будет куда выплеснуть переполнявшую поэта энергию. Слишком много энергии — это тоже плохо. Ее потоки устремляются из паха в голову, и тогда начинается самое интересное. Чердак едет, крышу рвет, шифер стреляет…

Музой звали дебелую воспитательницу детского сада ХСМ, с которой Артемий сожительствовал, правда, изредка — когда от него не пахло дерьмом и его допускали к телу. В остальное время струя не находящей выхода энергии добивала до верхних чакр, что порождало неприятный творческий зуд. Вроде чесотки, только зудело там, где нельзя почесать…

Как это ни смешно, Упадочный свято верил в полезность и нужность самореализации. Ограниченная и туповатая Муза была не в состоянии оценить продукты его душевных терзаний и обычно использовала Артемия прямо по назначению — в классически-незамысловатых позах и без всяких извращений. Того вполне устраивала подобная ненавязчивость. В отличие от господина Достоевского, чье собрание сочинений случайно завалялось в бабушкином сундуке, Артемий знал, что мир уже ничто не спасет, и вел соответствующий образ жизни.

Свои бредово-депрессивные опусы он обильно уснащал ненормативной лексикой и тщательно избегал красивостей, которые могли сойти за слащавость. Обнародовать их он даже не пытался — чтобы не попасть под статью и не быть высланным за пределы города. Обычно это означало принудительные работы в колхозе, расположенном на землях, которые когда-то принадлежали помещику Ферзю. Впрочем, заткнуть бивший внутри фонтан не могло ничто — тем более запреты. Артемий был весьма плодовит.

Вот и сейчас в нем бродило некое недозрелое откровение, порожденное атмосферой этой забегаловки, а также декадентской музыкой и грозившее с минуты на минуту оформиться в слова. Но что-то мешало истечению гениальной поэзии.

Вокруг плавал сизый дым; в дальнем углу шла карточная игра; под столиком справа какой-то пьяный малый тискал свою соседку. За окнами угасал последний луч кровавого заката, и обыватели, похожие на дебильных вампиров, таращили бессмысленные глаза, окрашенные в розовое.

Артемий прямо-таки упивался симптомами разложения и доносившимся отовсюду сладким запашком тления. То была изнанка Возрождения. Вялый пульс порока, погруженного в летаргический сон. Порочность порождалась несвободой, а призрак свободы пугал своей безграничной дикостью. Власть сильных личностей была подменена властью системы — безликой и оттого еще более страшной. Единственный способ уцелеть, если ты оказался внизу, — соорудить себе более или менее уютное гнездышко из обломков прошлого, скрепленных при помощи дерьма и грязи. Когда грязь высохнет, все рассыплется окончательно. Поэтому грязь следовало культивировать. А дерьма и так хватало.

И все же отвращение к себе наполняло Артемия Упадочного желчью. Желчь изливалась на бумагу — медленно, словно паста, выдавливаемая из тюбика. Или как гной из прыща, если уж дело дошло до сравнений.

В результате мучительных творческих схваток он родил следующие четырнадцать строчек, к которым, будто назло, не лепилось ни единое матерное слово:

Что остается?

Сидеть и ждать.

Слова должны

Прийти «оттуда».

Должна быть расплата

За эту скуку.

Зреет зерно

Недолгой страсти;

Скоро повеет

Запахом скорби.

В клетке тесно,

Любовь в заплатах.

Все лучшее, дурень, бросил давно

В продуваемом ветром прошлом.

* * *

Скомкав салфетку с недописанными стихами и не дослушав тяжелейшую кавер-версию псалма номер 132 «Как хорошо и как приятно жить братьям вместе», Артемий расплатился и вышел проветриться.

После жаркого лета впервые в этом году запахло осенью. В воздухе появилась какая-то многообещающая мгла. Тучи заволакивали сияющий звездный прилив. Умирание природы, как считал Упадочный, — это всегда и маленькая смерть души. Или только репитиция грандиозного отходняка…

Артемий предвкушал конец света в одном отдельно взятом городе. Присутствовать на плохом спектакле от начала до конца — это казалось ему привилегией, доступной далеко не каждому. Вряд ли к концу останется много зрителей. Некоторые сбегут раньше, а кое-кого вынесут из зала вперед ногами. Финальной сцены дождутся единицы. И среди них непременно должен быть человек, который сумеет ощутить и запечатлеть великолепие и неповторимость момента — хотя бы в собственном сердце…

Отягощенный сознанием доставшейся ему исключительной роли, Артемий брел в сторону своего холостяцкого жилища и по дороге подвергался символическим нападкам цепных собак. То и дело на улице мелькали белые тени патрульных. Благодаря их наличию безоружный поэт чувствовал себя в безопасности. До начала комендантского часа оставалась еще куча времени.

Вдохновленный картинами тотального увядания, Упадочный продолжал сочинять на ходу. Очередной опус дался ему удивительно легко и даже содержал слабые ростки оптимизма:

Забрезжил день впереди;

Тоска приходит с рассветом.

Я снова на скорбном пути

И вижу стены в крови.

Хватаются старые девы

За руки мои,

Отравляют источники пеплом.

Семена любви

Спрятаны где-то ветром…

Слушай, приятель,

Денег займи!

Пойду и напьюсь.

Ведь завтра и дальше —

Такие же дни.

Не знаю, что делать…

Насчет «не знаю, что делать» Артемий слегка лукавил. Подобная неприкаянность была присуща только возвышенной части его сложного организма. На бытовом плане у него появилась вполне реальная цель.

Свернув в переулок, он издали увидел, что кухонное окно его хаты тускло светится, и сменил прогулочный аллюр на более энергичную походку с намерением в ближайшее время поставить Музе долгожданный пистон. Но в двадцати шагах от заветной калитки он вдруг остановился, зажмурился и начал массировать веки.

Ему привиделся голый плюгавенький купидон, перебегавший дорогу с противоположной стороны тротуара.

Артемий был пьян, но не до чертиков. Он добросовестно прочистил глазные яблоки, однако купидон не исчез. Более того, маленький наглец, будто сошедший с фасада богадельни, невозмутимо протопал мимо. У него из лопаток торчали уродливые пупырчатые крылышки без перьев, похожие на ощипанные цыплячьи. Вот только в руках он держал не лук, а миниатюрный арбалет. Несмотря на игрушечные размеры, арбалет показался Упадочному вполне пригодным для стрельбы. А остро заточенная стрела запросто могла продырявить чье-нибудь сердце или пузо…

Артемий обладал множеством неисправимых пороков, но трусостью он никогда не отличался. Теперь его разбирал смех. Объяснений происходящему он мог придумать множество — например, соседские детки играют в войну; чей-нибудь отпрыск сбежал из корыта, в котором его купали, — вот только с крылышками выходила неувязочка. Упадочный даже готов был допустить, что его собственная крыша все-таки не выдержала избытка внутренней энергии.

Чтобы проверить, не является ли предмет плодом воображения, его следовало пощупать.

— Эй, сопляк, поди сюда! — строго позвал Артемий и покачнулся. Вероятно, это его спасло.

Купидон обернулся всего на секунду, но ему хватило и секунды, чтобы прицелиться. Тихонько тренькнула тетива. Артемий получил стрелу в плечо вместо сердца.

Пьяного поэта-ассенизатора ошеломила не столько боль, сколько быстрота, с которой его проткнули. И еще, пожалуй, физиономия стрелка, оказавшаяся почти в полном порядке, если не считать зрачков. Зрачки закатились так сильно, что их не было видно. На мерцающих бельмах стояли косые крестики. Упадочный сразу же ассоциировал их со словом из трех букв, которым и сам часто пользовался.

По его понятиям, благоразумие не имело ничего общего с трусостью.

Поэтому он не стал дожидаться, пока маньяк из детского сада взведет арбалет, и рванул к хате так быстро, что не заметил, как снес по пути калитку.

Только очутившись за толстой дверью и задвинув засов, Артемий сумел отдышаться. Потом выругался вслух. Это помогло ему собраться с мыслями.

Из кухни вкусно пахло блинами. Муза стучала там горшками и задушевно напевала себе под нос «Ты скажи, че те надо…». Она была дамой приземленной и не бросала слов на ветер.

Артемий огорчился. По всему выходило, что говнюк с арбалетом испортил ему ночь сплошных удовольствий.

Он осторожно потрогал торчавшую из плеча стрелу. Та оказалась стальной. Это привело Упадочного в еще большее недоумение. Он мог бы поклясться, что таких идеально прямых и отполированных металлических предметов в городе Ине не делают уже давно. Страшно подумать, насколько давно…

Артемий не любил загадок и неясностей. Они вызывали у него несварение желудка и головную боль. Но существовал привычный способ борьбы со всеми неудобствами.

— Доставай самогонку! На меня напали! — заорал он, вваливаясь на кухню.

Муза выпучила глаза, засуетилась, опрокинула кувшин со свежей сметаной и чуть не обожгла ляжки об горячую сковородку.

— И-и-и-и-и… Хто? — спросила она испуганно, ибо не могла себе представить, что ассенизатор, втихаря сочиняющий матерные стишки и антирежимные частушки, нужен еще кому-нибудь, кроме нее.

Артемию пришлось ознакомить ее с одним из фундаментальных принципов общественной жизни. К тому же все выглядело так, словно он принял мужественное решение избавить невежественную бабу от неприятностей.

— Меньше будешь знать — дольше проживешь, — бросил он небрежно, внимательно наблюдая за тем, как из подполья появляется неприкосновенный запас в виде литровки, налитой доверху.

Ободранный кот ВэВэ, названный в честь известного поэта-авангардиста минувших времен, воспользовался случаем и слизывал разлитую сметану. Артемий щедро плеснул самогонки — большую часть себе в глотку, а меньшую — на рану для дезинфекции. После чего, собравшись с духом, рванул торчавшую из плеча стрелу.

Зазубренный наконечник выдрал клок мяса, который повис на лоскуте окровавленной кожи. Артемий истошно завопил, но Муза вовремя заткнула ему рот соленым огурцом. Упадочному было очень больно, однако сервис не мог не понравиться.

Совершенно неожиданно его состояние вызвало у Музы прилив материнских чувств. Рана незадачливого гуляки была тщательно промыта, перевязана чистой тряпочкой, а сам он накормлен, напоен и уложен в кроватку. Потом у него даже состоялся нетрадиционный секс с Музой, что не потребовало от Артемия никаких лишних телодвижений.

Воистину не знаешь, где найдешь, где потеряешь, думал Упадочный, лежа на спине и блаженно уставившись в потолок, заплетенный по углам паутиной… Напоследок он был убаюкан звуками задушевной колыбельной песни и отошел в царство снов, ласково оглаживаемый мозолистыми ладонями.

Даже кот ВэВэ, обожравшийся сметаной, не выглядел более довольным.

53. ДАЧА

Лагерь назывался «Лесной дачей» не случайно. Когда священник начал подыскивать место для создания элитарного клуба инакомыслящих, он не нашел ничего лучше заброшенного дачного поселка, расположенного к северо-востоку от города в получасе ходьбы. Пришлось лишь слегка потрудиться, превращая деревянные коттеджи в бараки, — заколотить досками окна, избавиться от архитектурных излишеств и заодно выкорчевать березовую рощу, чтобы сделать местность обозримой со сторожевых вышек.

Самое большое кирпичное здание стало административным. Здесь находились офисы коменданта и его помощников, а также казарма охранников. Плац — большой участок вытоптанной и тщательно утрамбованной земли — предназначался для построений и перекличек. Прямо под восточной вышкой помещалось то, что охранники не без юмора называли оркестровой ямой. Перед фасадом административного здания стояла беседка из белого камня, увитая диким виноградом, — летний кабинет коменданта. Между бараками были разбиты клумбы, а возле диетической столовой даже высажена небольшая плантация клубники.

В целом Дача казалась местом, идеально располагавшим к отдыху и спокойному труду на благо общества.

* * *

Комендант лагеря Климентий Мышкин был эстетом и гуманистом. В противном случае он ни за что не согласился бы на эту работу. А так у него имелось сколько угодно поводов и способов проявить свой гуманизм. Он изо всех сил пытался помочь беднягам, упорствующим в своих заблуждениях и нуждавшимся в перевоспитании. Трудная, но благородная задача. Если порой что-то не получалось, Мышкин искренне огорчался. Однако ненадолго. Что делать — кто-то же должен отделять зерна от плевел. Иногда Мышкин отождествлял себя с Жнецом из цитатника обер-прокурора.

Сейчас комендант находился в прекрасном настроении. Он развалился в своем любимом плетеном кресле, идеально соответствовавшем очертаниям его седалища, и положил ноги на столик. Он пил чай, ел позолоченной ложечкой клубничное варенье и наслаждался нежной музыкой, которую исполнял лагерный оркестр. Из беседки открывался вид на плац, бараки и цветочные клумбы.

В этот теплый осенний день, наполненный мягким светом и шепотом виноградных листьев, жизнь казалась Климентию прекрасной и зыбкой, как мелодия. Пахло клубникой с едва уловимым привкусом горечи — должно быть, ветерок дул от печи лагерного крематория…

Когда на одной из скрипок лопнула струна, раздался резкий визг. Оркестр испуганно притих, скомкал тему, затем с трудом выбрался из обломков какофонии.

Мышкин поморщился. Дисгармоничные звуки вносили диссонансы и в его душевное состояние. Каково же было заключенным? В первую очередь Мышкин заботился не о себе, а о них. Оркестр репетировал «Окурочек». По мысли коменданта, классическая музыка благоприятно воздействовала на его подопечных.

Мышкин раздраженно щелкнул пальцами. Откуда-то из-за спины выскочил денщик Архип с чайником и подлил в хозяйскую чашку горячего чаю. Комендант убрал денщика взглядом, выплюнув вдогонку «спасибо». От своего предка Ферзя он унаследовал интеллигентность и любовь к собакам. Досадная случайность со струной быстро улетучилась из памяти. Оркестр продолжал репетировать, ублажая слух коменданта и свободных от работы «дачников». Жизнь снова была приятной, словно катание на лодке по тихому пруду.

А потом возник новый повод для беспокойства. Явился Архип и доложил, что с минуты на минуту Вера должна разродиться. Верой звали любимую овчарку коменданта. Впрочем, на самом деле полное имя собаки было «Веры больше нет». Она получила его в щенячьем возрасте за то, что испортила Мышкину парадный мундир.

Вера и сейчас была сравнительно молодой и претерпевала первую беременность. Поэтому комендант не на шутку разволновался. Не имея ни жены, ни ребенка, он весьма привязался к собаке. Его Веру оприходовал матерый Пират — лучший кобель среди сторожевых. Мышкин лично выбирал кандидата в осеменители и надеялся, что в результате случки на свет появятся великолепные щенки.

Его ожидало жестокое разочарование.

54. НОМЕР 749

Дикаря доставили на дачу в заднем отделении полицейской кареты и в гордом одиночестве. Торговца дурью изъяли из камеры на два часа раньше. Попрощаться им не дали.

Погода была так себе. Моросил противный мелкий дождик. Пока лошади тащили экипаж к месту назначения, более чувствительный человек успел бы отчаяться, воспрянуть духом и снова потерять надежду. Но туповатый дикарь был занят другим. Он пытался сложить головоломку, невзирая на грозившую ему явную опасность. Когда упряжка миновала окраину с красноречивыми многолетними отложениями мусора и погрузилась в лесную чащу, он предположил, что его изгоняют из рая. Это было бы в общем-то не самое страшное, если бы при нем остались пистолеты. А так изгнание больше напоминало одну из затяжных форм казни. Перспектива жить на деревьях и охотиться с помощью силков дикаря совершенно не обрадовала.

Впрочем, вскоре он перестал теряться в догадках относительно своей дальнейшей судьбы. Снова запахло дымом, отбросами и человеческим потом. Лесной филиал рая оказался гораздо меньше по размерам, чем городской, зато был полностью обнесен частоколом, увитым поверху ржавой колючей проволокой. Там, где проволоки не хватило, торчали заостренные колья. Не очень красиво, однако надежно. Дикарь решил, что это защита от хищных животных и плохих людей.

Таким образом, на Даче действительно заботились о безопасности угодивших сюда счастливчиков. Мрачные личности бдили на вышках с ружьями наперевес. Под просторными плащ-палатками каждого ангела-хранителя вполне могло бы поместиться по паре крылышек…

Над мощными воротами красовался лозунг, выписанный большими буквами: «Войди и получи свое!» Что получи? Какое «свое»? Наверное, кайф… Из-за ворот доносилась музыка, которая произвела на человека из леса неоднозначное впечатление.

Впервые на своем веку он услышал столь абстрактные звуки, издаваемые неизвестно кем и непонятно с какой целью. Смутную гармонию он, конечно, ощутил, но не знал, куда ее прилепить. Войдя в резонанс, завибрировали внутренние струны, о наличии которых он и не подозревал. Печаль осенила его бархатным крылом и унеслась прочь — туда же, где были похоронены все прочие дурацкие чувства, мешающие выживанию.

Дикарь заскрежетал зубами и дал себе слово, что этими фокусами его не проймешь. Он начал догадываться, что дурь бывает разная: одну кладут в рот и разжевывают, другой позволяют свободно вливаться в уши. Третья разновидность — самая небезопасная — это самки, от близости которых дуреешь радикально и становишься заторможенным. (Кстати, что сейчас поделывает та тощая, с выдающимися буферами? Дикарь уже соскучился по ней. Его половая тоска приобрела конкретную направленность…)

На расстоянии нескольких десятков шагов от частокола лес был вырублен. Где-то и сейчас стучали топоры. Вверх поднимался столб жирного дыма.

Все это дикарь успел разглядеть и услышать сквозь зарешеченное окошко кареты. Когда же он очутился по другую сторону ворот, его иллюзии развеялись окончательно. Райские кущи были прорежены до крайне куцего состояния. Коттеджи для гостей выглядели мрачненько. Толпа изможденных праведников, одетых в лохмотья, строилась на плацу. Счастливыми их не назвал бы никто. Улыбался только один — тот, у которого почему-то отсутствовали губы. Остальные напоминали стадо двуногих баранов, разучившихся даже бояться. Для них самое худшее уже произошло. Теперь они тупо выбредали из стойла, повинуясь отрывистым командам.

С большим удивлением дикарь обнаружил, что поодаль строится группа женщин, которые были обриты наголо. Признать их самками можно было только по отвисшим мешочкам грудей. Естественно, они утратили всякую привлекательность.

Команды подавал светловолосый молодой человек в черной форме и блестящих сапогах, получавший очевидное удовольствие от происходящего. В руке он держал гибкий прут, которым похлопывал по голенищу своего правого сапога, а иногда — по чьей-нибудь впалой щеке.

Когда дикаря швырнули к его ногам и пухлый «девственник» доложил о том, что «клиент доставлен», блондин брезгливо подернул тонким носом, пнул вновь прибывшего под ребра и бросил:

— Воняет, как неподмытая блядь. На дезинфекцию!

И дикарь прошел полную дезинфекцию. Учитывая, что его кожный покров имел многочисленные повреждения, он получил первое представление о том, что чувствует живая рыба, с которой счищают чешую.

* * *

После того как дикаря раздели, обрили и выкупали в слабом растворе щелочи, он действительно стал чистым, но не надолго. Лагерное начальство беспокоилось вовсе не о здоровье заключенных, а о том, чтобы не подхватить от них какую-нибудь заразную болезнь или насекомых. О прививках против бешенства не сохранилось даже воспоминаний.

Чудак, выбежавший из леса, внушал местному персоналу особые опасения. Поэтому обращались с дикарем соответственно. Его одежду сожгли сразу. Цирюльник старался не дотрагиваться до него ничем, кроме тупой бритвы. А в бочку со щелочью его загоняли палками.

Потом появился местный лекаришка в мундире с красными крестами на погонах. Это был пухлый толстячок с влажными руками и гладко выбритым лицом, которое сияло, будто яблоко, смазанное бараньим жиром. Вдобавок от него за десяток шагов несло духами. Он заглянул дикарю под веки, пощупал лимфоузлы и мошонку, похотливо ухмыльнулся и сказал:

— Вы дураки! Он здоров, как бык, только плохо выглядит. Когда закончите, пришлите его ко мне.

Но на прием к доктору дикарь попал нескоро. Его одели в рваную робу и короткие штаны, стеснявшие шаг. Тех, кто носил эту одежду до него, наверняка набрался бы не один десяток. Затем дикарь под конвоем отправился в административное здание, спустился в полуподвал и попал в тесный кабинет, где увидел высокого пожилого человека с седеющими волосами, зачесанными назад.

Мужчина разговаривал лениво, почти не двигая губами, и представился психологом-консультантом по трудоустройству. Чувствовалось, как ему надоела служба, Дача, а в особенности — посетители.

Консультант восседал за столом, на котором находились шахматная доска с расставленными на ней фигурами, металлические ящики с картотекой и подсвечник. На стене висела икона, затянутая паутиной. В углу кабинета стояло ведро с водой и некое железное приспособление, наполненное дровами и смахивавшее на мангал с торчавшими из него рукоятками шампуров. Случалось, папаша дикаря баловался в лесу шашлыками из мяса одичавших баранов. Но сейчас, несмотря на свою безграничную наивность, дикарь догадывался, что угощать тут не будут.

При его появлении хозяин кабинета с сожалением оторвался от решения шахматной задачи, обвел дикаря с ног до головы оценивающим взглядом и бегло ознакомился с протоколом задержания. Затем сунул руку в ящик и бросил на стол открытку. Та была засаленной и выцвела от времени, но различить на ней целующихся разноцветных детишек и мирно настроенных хищных зверюшек было еще возможно. Над рисунком реяла ленточка с аккуратно вписанным вопросом: «Возможен ли рай на Земле?»

Дикарь давно не практиковался и начал забывать, как пишутся некоторые буквы, поэтому читал очень медленно. Ответа на вопрос он не знал.

— Заполняй, — буркнул консультант, двигая вперед белую пешку со следами укусов.

Дикарь перевернул открытку. С обратной стороны было напечатано: «Куда… Кому… Я тут хорошо устроился, живу в коттедже со всеми удобствами, получил интересную работу, и со мной хорошо обращаются. С нетерпением жду Вашего приезда! Ваш…» После слов «Куда», «Кому» и «Ваш» оставались пустые места.

— Что заполнять? — поинтересовался дикарь.

— Адрес, дубина! Родственники есть?

— Нет.

— Так чего же ты мне яйца морочишь?

Консультант смахнул открытку обратно в ящик, сделал пометку в протоколе, широко зевнул, щелчком сбил черного ферзя, вышел из-за стола и разжег дрова от окурка. Через пять минут в кабинете стало жарковато, а дикарю — еще жарче, когда он понял, что его ждет. Он успел только дернуться и сразу же получил под дых.

— Держите крепко, ребята! — скомандовал хозяин кабинета.

Конвойные заломили дикарю руки и повалили на пол. Консультант подошел к жаровне, из которой торчал целый набор инструментов. Он привычным движением извлек из огня раскалившееся докрасна тавро, сверился со своими записями и приложил его к предплечью заключенного.

Раздалось шипение. Запах горелого мяса ударил в ноздри. Взвился тошнотворный дымок. Жар и боль испепелили нервы. Дикарь заорал, отчаянно пытаясь вырваться. Его успокоили сильным ударом прикладом по затылку. Потом экзекуция повторилась еще дважды.

Консультант выжег у него на руке комбинацию из трех цифр. Семерку, четверку, девятку. Черное клеймо в обуглившемся мясе, вокруг которого располагалась слоями багровая обожженная ткань и нежно-розовая свежая кожа, а также коричневая запеченная кровь…

Сквозь туман, застилавший глаза и сознание, дикарь расслышал, как консультант швырнул инструменты в мангал и плеснул на огонь водой из ведра. Кабинет заволокло дымом. Стало нечем дышать. Хозяин рявкнул:

— Все! Пошел отсюда. Блок Д. — И добавил тоном ниже: — Присматривайте за ним, ребята. Сопляк крепче, чем кажется.

55. ЧУЖИЕ ИГРУШКИ

Торжества по случаю юбилея закончились. Бочки с недельными запасами пива и браги были опустошены. Стяги и транспаранты сняты и спрятаны в нафталине до новых праздников. Перебравшие и загулявшие рассажены по каталажкам. Временно ослабленные гайки прикручены. Порядок восстановлен.

К утру о параде и народном гулянье напоминали только кучи мусора. Зарядивший до рассвета дождь топил мусор в грязи и отмывал пыльные листья. Владельцы баров и прочих питейных заведений подсчитывали выручку и шли отсыпаться удовлетворенными.

Наступил ненавидимый обер-прокурором понедельник — для кого-то день похмелья, а для него — начало новой тоскливой недели, самый серый вагончик в коротком составчике будней, катившем по унылой равнине жизни. Тянул этот составчик ржавый паровозик старости. И взобраться на пригорок ему было уже не под силу…

Впрочем, на сей раз завораживающее однообразие было нарушено. Но уже в десять минут девятого обер-прокурор пожалел об этом и подумал, что лучше бы все оставалось по-прежнему. Очередной понедельник отличался от предыдущих не в лучшую сторону. В восемь утра обер-прокурору доложили, что один из членов Святейшего Синода, архиерей Василий, который курировал Христианский Молодежный Союз, найден мертвым в собственной спальне.

Стрела вошла в мозг через глаз и закрытое веко. Почтенного старца настигла мгновенная смерть во сне. Возможно, оборвав приятный сон. Проснулся архиерей уже не здесь — если вообще проснулся…

* * *

Обер-прокурор еще не успел прийти в себя от предыдущего сюрприза. Подаренные ему пистолеты Начальника он спрятал в несгораемый шкаф и с тех пор достал только однажды, воскресным вечером, чтобы… Он даже не сумел бы выразить словами, для чего. Пистолеты одновременно притягивали и вызывали непонятный страх. Может быть, он надеялся заново испытать забытые или отмершие чувства? Во всяком случае, держа оружие в руках, он ощущал пробуждение какой-то призрачной силы — почти то же самое, что фантомную боль в отсутствующих конечностях. И еще… ему хотелось убивать. Это желание было абсолютно иррациональным, однако нарастало с каждой секундой. Победить его помогло только отсутствие живого объекта в пределах видимости…

Обер-прокурор вынул обоймы и дважды пересчитал патроны. Погладил округлости пулевых наконечников. Щелкнул курком, проверяя спуск. Поблагодарил бога — за то, что был парализован ниже пояса. На сей раз Господь уберег его от искушения…

Старик спрятал пушки, позвал слуг и отошел ко сну, почти успокоившись.

Ночью ему приснился его бывший напарник. Вместе они приближались к городу, где гнездилось зло, — хозяин и раб, связанные невидимой цепью. Только теперь ведущий и ведомый, кукла и кукловод поменялись местами. Поп шел впереди, а напарник держался сзади — на большом и вполне безопасном расстоянии.

В сновидении тоже была ночь, и город казался опустевшим — если не считать глаз, разбросанных повсюду. Глазные яблоки гроздьями свисали с веток деревьев, они же были насажены на заостренные колья заборов, пялились из подворотен и окон, покоились в птичьих гнездах, будто пятнистые яйца, и поблескивали в дорожной грязи, похожие на крупные нетающие градины.

Только возле дома Начальника священник заметил человеческий силуэт. Заблуда-младший спокойно ждал, привалившись к стене, и к его лицу была пристегнута вечная улыбка превосходства.

Нервный импульс послал священника вперед. Когда его и Гришку разделяло не более двух метров, тот шагнул навстречу.

— Зачем ты взял чужие игрушки, придурок? — спросил он таким тоном, каким говорят с умственно отсталыми детьми.

Священника захлестнула ненависть. Он попытался направить пистолеты на своего заклятого врага. Сделать это в кошмаре оказалось нелегко — само пространство сопротивлялось, будто было заполнено прозрачной жевательной резинкой…

Пока священник сражался с тягучими соплями, Гришка поднял руки так, что священник увидел разбитые костяшки.

— Мамочка разрешила тебе гулять одному? — спросил Начальник с издевкой.

Священник наполовину вытащил пушки из трясины и взмок от напряжения. «Он знает про Большую Маму!» — промелькнула жуткая и нелепая мысль. «Я не один», — хотел произнести поп с таким же великолепным превосходством, но не успел.

— Спокойной ночи, болван! — сказал Начальник, демонстрируя отставленные средние пальцы.

И ткнул ими в глаза священнику.

* * *

После этого ему уже ничего не снилось. Неприятный осадок улетучился раньше, чем обер-прокурор полностью пробудился. Утром он обычно впадал в счастливое полудетское состояние. Его выдернули оттуда известием о смерти архиерея. Такого не случалось в городе Ине очень давно. Новость произвела сильнейший эффект — обер-прокурору показалось, что под ним сломалось инвалидное кресло и он барахтается в обломках. Беспомощность — худшее из всех свойств старости…

С кислым выражением лица обер-прокурор выслушал доклад полицмейстера. В голове при этом не было мыслей. Ни единой. Только эхо зловеще звучавших фраз. О том, что Христианский Союз обезглавлен. Об осиротевшей молодежи. Что-то о короткой арбалетной стреле со следами механической и термической обработки. Об отпечатках босых детских ног во дворе. О сторожевых собаках, которые теперь своим поведением больше смахивали на кроликов и даже жрали в огороде капустные листья. И об ищейках, которые до сих пор не могут взять след…

Вся эта чушь не складывалась в цельную картину. И не соответствовала представлениям обер-прокурора о политических убийствах. Кто-то изобрел новый стиль. Священник должен был бы помнить, что такое террор. Должен был, но не помнил.

На вопрос полицмейстера, желает ли Отец-основатель взглянуть на тело архиерея, обер-прокурор отрицательно замотал головой. К мертвым он относился с такой же неприязнью, какую испытывают, например, к свидетелям собственной трусости, низости или досадных грешков молодости. Говоря по совести, убитый не вызывал ни малейшего сочувствия. Просто в отлаженном механизме сломалась деталь, которую необходимо было заменить, пока поломка не привела к полному разрушению…

Глядя на сытое и выражавшее абсолютную преданность лицо полицмейстера, обер-прокурор неожиданно вспомнил о своем распоряжении. Такое с ним тоже случалось, правда, чем дальше, тем реже.

— Где он? — рявкнул старик, стараясь, чтобы его фальцет звучал не слишком истерично.

— Кто?

Обер-прокурору захотелось схватить полицмейстера за толстый нос и покрутить. Рыба гниет с головы. А эти ублюдки, кажется, думают, что в тепличных условиях процесс пойдет быстрее. Эх, жаль под рукой не было пистолета!

— Ты что, дурак? На Дачу захотел? Зажрался, скотина! Где этот чертов путешественник? Где он?! Не вижу!

— Я пошлю за ним немедленно. Я думал, убийство…

— Не надо думать! — отрезал старик. — Некоторым это противопоказано. Делай, что тебе говорят, — и дослужишь до пенсии… Чтобы к обеду этот придурок был здесь! Ты меня понял?

— Так точно, благодетель! Будет исполнено! Я лично займусь…

— Ладно, проваливай!.. — Обер-прокурор махнул ручкой, и вдруг тускнеющий лучик его памяти, блуждавший в подвалах прошлого, выхватил из тьмы очередной страшный символ. — Эй, как там тебя! — окликнул обер-прокурор полицмейстера, который уже почти закрыл за собой дверь. — Слушай, насчет архиерея… Ты, случаем, жука не видел?

«Точно свихнулся, мать его!» — подумал полицмейстер, изображая с помощью шевелящихся морщин на лбу готовность вспомнить все что угодно. Любые детали и подробности. О жуках он знал только, что в природе существуют рогачи и вонючки. Ну еще светляки. Но при чем здесь жуки, когда убили самого…

— Какого жука, отец? — осторожно спросил полицмейстер, ожидая новой вспышки гнева.

— А я тебе покажу, — тихо пообещал обер-прокурор, нехорошо ухмыляясь. — Так, чтобы ты надолго запомнил…

Он подкатил в кресле к столу и достал из ящика одну из своих величайших ценностей — огрызок химического карандаша, которым когда-то были написаны большинство перлов цитатника. С тех пор огрызок использовался исключительно для наложения важных резолюций.

— Поди сюда! — позвал обер-прокурор, напяливая на переносицу пенсне с резинкой.

Полицмейстеру стало не по себе. Старик явно чудит — еще в глаз карандашом ткнет! Может, пора лекаришку звать? Пусть даст инвалиду успокоительного… Однако ослушаться приказа полицмейстер не посмел и вскоре стоял рядом с креслом. Успокаивало то, что его физиономия находилась вне пределов досягаемости для сидящего.

— Ты у меня на всю жизнь запомнишь… — приговаривал обер-прокурор, закатывая рукав на левой руке полицмейстера. Затем послюнявил огрызок и принялся рисовать на внутренней безволосой стороне предплечья.

Получилось коряво, но, в общем, похоже на то изображение, которое священник некогда видел на голом черепе шлюхи во время похорон («Кстати, как ее звали? Кажется, Мария…»), — на скарабея цвета старой татуировки или вен, проступающих из-под бледной девичьей кожи. Обер-прокурор был единственным человеком, не считая ведьмы, кто понимал, что этот рисунок означает. Да и то не до конца…

— Увидишь где-нибудь такую картинку — сразу докладывай мне, — втолковывал он полицмейстеру. — В любое время. Даже если тебе скажут, что я сплю… или сижу на горшке… — Обер-прокурор жизнерадостно захихикал и начал дорисовывать на сгибе локтя то ли паука, то ли солнышко.

Он и так продержался в зоне относительной ясности сознания слишком долго. Причиной тому было, конечно, чувство опасности. Но сейчас наступала запоздалая реакция. Мозг нуждался в компенсации за чрезмерное напряжение.

Заметив неладное, полицмейстер отдернул руку и отодвинулся. Старик посмотрел сквозь него мутными глазами, а потом захныкал, как ребенок, у которого отняли игрушку. Теперь полицмейстер со спокойной совестью позвонил в колокольчик и вышел, раздумывая, стоит ли мыться в бане до следующего визита к обер-прокурору. Старик вряд ли что-нибудь вспомнит. Ну а вдруг? Лучше не рисковать. Больше всего на свете полицмейстер не любил риска.

56. ФАНТОМ

Было раннее серенькое утро. Едва забрезжил рассвет. Казалось бы, тишайшее время суток. Первыми, кто обратил внимание на странного гостя, были местные шавки. Мотоцикл и запах некоего существа — этого оказалось достаточно, чтобы всполошить всю улицу.

Мутант получил подтверждение своей предварительной оценке ситуации, как только проехал окраину гнезда. Здешний вид вырождался даже быстрее, чем он ожидал. Сначала его попытались задержать два дохляка в белом, вооруженные однозарядными хлопушками.

Лет пятьдесят назад это считалось бы неслыханной наглостью. Тогда его никто не смел тронуть, если он сам не нарывался, — ну разве что нападавший был абсолютно уверен в своем превосходстве. В данном случае ни о каком превосходстве и речи не было. Сомнений не возникало — эти двое представляли нынешнюю власть.

Шестипалый даже не потрудился достать оружие. Он добавил газу и протаранил одного из патрульных своим мотоциклом. Тот остался корчиться на земле, а второго мутант убил ударом ребром ладони по горлу — прежде чем сопляк успел дунуть в какую-то дурацкую свистульку. Да, этим олухам было далеко до парней Начальника…

Зато их количество поражало. Шестипалый понял, что о тихой жизни в пансионе можно забыть. Он вынужденно поставил себя вне закона через пять минут после того, как пересек городскую черту. Не вписался в новую схему. Впрочем, с его рожей везде было нелегко. Теперь жди облавы. Он на виду — и дело нужно закончить быстро, иначе ему просто не хватит патронов, чтобы убить всех. Как это ни парадоксально, но во времена правления Заблуды и Ферзя свободы было не в пример больше. Что ж, мутант умел при необходимости играть в конспирацию.

Однако пострелять ему все-таки пришлось. На следующей улице патруль оказался более многочисленным, и в распоряжении патрульных был конный экипаж.

Урод в самом деле хотел избежать стычки. Он развернулся и попытался скрыться в одном из переулков. Это ему, без сомнения, удалось бы, если бы переулок не заканчивался тупиком.

И мутант снова смирился с неизбежным. Кретины в белом проявили настойчивость и вскоре один за другим отправились на тот свет.

Шавки продолжали надрываться. Не спеша и не обращая на них внимания, шестипалый поставил мотоцикл на подножку и вынул из багажного ящика карабин. С приличного расстояния он уложил лошадь. Экипаж ударился о стену дома и перевернулся; сломалось заднее колесо; один из преследователей вывалился и оказался придавленным. Судя по его воплям, парень был серьезно ранен.

Патрульных это не остановило. Двое залегли за лошадиным трупом, а еще двое попытались пробраться противнику в тыл проходными дворами.

Мутант не стал ждать и двинулся навстречу той парочке, которая перекрыла ему дорогу. Молокососы не имели ни малейшего опыта или хотя бы теоретического представления о том, как вести перестрелку. Каждый из них успел выстрелить всего лишь по разу. Шестипалому хватило мгновения, чтобы точно их засечь. В сумерках или темноте он видел гораздо лучше людей. К тому же дымный порох, сгорая, оставлял прекрасные ориентиры. В течение одной секунды мутант разнес головы обоим.

Где спрятались еще двое, он не знал. Не исключено, что за ближайшим забором. На их стороне было небольшое преимущество — они лучше знали местность. Мутант предпочел не рисковать ни своей миссией, ни своим мотоциклом. Он слишком ценил оставшееся время, чтобы играть с детками в войну. Поэтому он активировал рой и выпустил фантома.

При плохом освещении этот прием мог сбить с толку даже гораздо более опытного противника. Двойник шестипалого, составленный из сотен тысяч насекомых и точно имитирующий движения хозяина, уже с расстояния в два десятка шагов был практически неотличим от оригинала. Обычно жертвы замечали его серую «кожу» и мозаичное «лицо» тогда, когда становилось слишком поздно. Стрелять по фантому было бессмысленно; его можно было только сжечь — целиком. Но до этого дело еще ни разу не доходило.

Вот и сейчас шестипалый спокойно оседлал свою двухколесную тачку, а фантом пешком отправился на задворки. Через минуту в отдалении захлопали выстрелы. Ничего другого мутант и не ожидал. Это был всего лишь отвлекающий маневр, дешевый трюк, к которому он прибегал лишь в крайнем случае. Формирование роя отбирало изрядное количество энергии. Мутант мог поддерживать его структуру неизменной в течение нескольких минут. Столько же существовала выбранная им форма. Обычно этого времени с избытком хватало, чтобы решить возникшие проблемы.

Теперь шестипалый знал, что делать. Прежде всего следовало спрятать мотоцикл. Это чудо нездешней технологии демаскировало его сильнее, чем кисти рук, мертвенно-белая физиономия и «птичье веко».

Найти заброшенный дом не составило труда. Специфическое чутье подсказывало мутанту, где расположены прохладные и темные подземные пустоты. Он покатился под уклон на мотоцикле с выключенным двигателем и свернул во двор, густо заросший сиренью. Из-под провалившихся бревен наката дохнуло сыростью. Тут же в обилии росли шампиньоны.

Насчет надежности этого смехотворного укрытия он не обольщался — свидетелей его стычек с патрулями было многовато. Плюс те, кто не решился высунуть нос на улицу. Еще большее количество аборигенов слышали выстрелы. Но найти и взять чужака в течение ближайших трех суток не сможет никто — в этом шестипалый был уверен на все сто процентов.

Он закатил мотоцикл в подвал. Затем съел несколько грибов и закусил слизняками, найденными под перевернутыми камнями. Насытившись, урод разделся и замер, накапаливая энергию, которая не имела ничего общего с биохимией.

В слабых лучах света, пробивавшихся сверху, плясали пылинки. Потом их движение стало однонаправленным…

* * *

В сотне метров от подвала, где шестипалый нашел себе временное пристанище, происходило следующее. Крупная, усыпанная веснушками бабенка по имени Муза продрала глаза и слезла с промятой кровати, на которой продолжал храпеть поэт Упадочный, раненный в плечо арбалетной стрелой. Он спал как убитый. Его не разбудили даже выстрелы, раздававшиеся поблизости. Вечерние приключения оказались чересчур утомительными.

Муза широко зевнула, раздвинула занавески и выглянула в окно. Ее внушительный бюст удобно расположился на широком подоконнике. Низкий забор позволял Музе обозревать улицу, чем она обычно и занималась в свободное время. Любопытные вещи случались в этом гнилом месте нечасто. Но сегодня она увидела такое, что разговоров хватило бы на месяц.

Из подворотни на другой стороне улицы вышел урод, который мог явиться трезвому и здоровому человеку только в страшном сне. Его рожа была серой и ячеистой, будто припорошенные пеплом пчелиные соты. В лысой голове зияла дыра — и не было никаких признаков крови или мозга. В том, что дыра сквозная, Муза убедилась, когда урод поравнялся с ее окном, — убедилась, увидев в отверстии стену стоящего напротив дома. Она не успела как следует испугаться.

В следующее мгновение голова существа (если, конечно, это было существо, а не призрак) исчезла, растворилась, а на ее месте возникло разреженное облако. Та же судьба постигла плечи, грудь, живот. В течение секунды кисти рук двигались отдельно от всего остального. Последними исчезли ноги…

Урод в буквальном смысле слова превратился в дым. Этот странный «дымок» уплыл куда-то в небо, и только тогда Муза захлопнула рот. Будить храпящего Упадочного было уже бессмысленно. Впрочем, Артемий всегда придерживался довольно низкого мнения о ее умственных способностях. Она страдала от распиравшей ее информации до тех пор, пока не смогла поделиться потрясающей новостью с соседками…

* * *

Для шестипалого не произошло ничего необычного.

Выполнив свою работу, фантом распадался на составляющие элементы, и рой возвращался к хозяину. Насекомые тонкой струйкой вливались в подвал через приоткрытый люк.

57. «ПОВЕЗЛО ТЕБЕ, ЩЕНОК!»

Дикарь успел «отдохнуть» на Даче только несколько часов. За это время он стал гораздо старше и умудреннее. Но вряд ли он стал лучше. Он узнал о людях нечто такое, о чем раньше не имел понятия. Достаточно сказать, что его невинность дважды оказывалась под угрозой.

В первый раз она не пострадала. Сначала толстяк-доктор смазал ему обожженную руку каким-то бальзамчиком, а после пытался потолковать с ним о прелестях однополой любви. Дикарь не имел ничего против; его неизлечимый юношеский романтизм был безграничен. Впрочем, доктор не ограничился слюнявыми поцелуями и предоставил ему для обозрения свои гладкие розовые полушария, однако дикарь не сумел его ничем обрадовать. В отместку за это толстяк обнаружил у него симптомы язвы желудка и прописал диету, при которой строптивые заключенные пухли от голода.

Чуть позже выяснилось, что неприятности имеют обыкновение нарастать, как снежный ком. В блоке Д (а попросту — в темном сыром бараке, забитом рядами двухъярусных нар) о «любви» уже никто не сказал ни слова. К новичку подвалили трое аборигенов, по неизвестным причинам свободные от работы, и предложили сыграть в «паровоз».

У всех троих были сальные рожи, грязные руки, мутные глаза, фиолетовые наколки и вонючее дыхание. Один, похожий на лисицу астматик с челкой мышиного оттенка, закрывающей лоб, дышал шумно и часто. Его кадык быстро двигался вверх-вниз, будто ртутный шарик. Второй, покрытый россыпями прыщей, ковырял щепкой в гнилых зубах. Третий был огромный, как освежеванный медведь, и примерно такого же цвета. Его голова представляла собой багровый переспелый помидор с маленькими сонными гляделками. Нижняя челюсть явно перевешивала череп со всем содержимым.

Дикарь все еще чувствовал себя паршиво, но когда же с азартом предаваться играм, особенно новым, если не в безрассудные восемнадцать лет? Он согласился, однако предупредил, что двигается с трудом.

— А тебе и не придется, — успокоил его прыщавый. — Мы все уладим.

Когда до дикаря дошло, в чем состоит игра, было уже поздно протестовать. У «лисьей морды» появилась в руках удавка, а прыщавый продел пальцы в кольца свинцового кастета. Здоровяку кастета не требовалось.

Попытка переадресовать все троих к доктору привела лишь к тому, что красномордый не на шутку разозлился и со словами «Ты бы мне еще бабу предложил, мудила!» набросился на дикаря, только-только оклемавшегося после побоев в участке, дезинфекции и клеймения. Новых телесных повреждений бедняга избежал лишь потому, что аборигены берегли его для забавы…

Стоя на четвереньках в сырой полутьме и слыша сзади натужное сопение, дикарь осознал, что папаша кое в чем был прав. В запасе у предка имелось множество тупых афоризмов, отражавших, по-видимому, печальную реальность. Например: «Чем больше вокруг людей, тем больше шансов, что тебя трахнут». Теперь дикарь убеждался в этом. Пока ему пытались запихнуть, он успел проклясть себя за самонадеянность и глупость.

Но это было лишь слабое попискивание рассудка. Победила звериная ярость, выплеснувшаяся бесконтрольно и вынудившая его бороться до конца. Он извивался, лягался, отмахивался, кусался, и его снова били — по затылку, зубам, переносице, почкам, ребрам. Кастетом, кулаками, локтями, ногами. Затем «лисья морда» оседлал его, накинул удавку на горло и принялся душить, — но не до смерти, а со знанием дела: до потери воли к сопротивлению.

На губах у дикаря пузырилась кровавая пена; он почти ослеп; кто-то снова и снова вливал ему под веки едкие чернила; лицо будто превратилось в маску из кожаных лоскутов и измельченных костей; пытка тянулась целую вечность, но когда эта мнимая вечность закончилась, оказалось, что даже страдание не длится слишком долго…

Он мало что слышал — почти все звуки поглощала тяжелая пульсация крови в черепе. Раздавался какой-то хруст, голоса, шаги, удары по мягкому, тихий свист… Дикарь попытался подтянуться, вцепившись скрюченными пальцами в вертикальную стену, на которой висел, но стена вдруг рухнула и снова стала земляным полом, прахом, перегноем. Он уткнулся в него окровавленным лицом, дернулся от боли и потерял сознание.

* * *

Он пришел в себя уже в полицейской карете. Руки были связаны за спиной. Ноги тоже связаны, но соединявшая их толстая веревка позволяла перемещаться маленькими шажками. Он увидел перед собой ту же запертую дверцу; под ним был тот же немилосердно трясущийся, заплеванный пол. Дикарь с трудом поднял голову и посмотрел в зарешеченное окошко заплывшими глазами. По серому небу проплывали верхушки деревьев, подметая хвосты туч.

Он вытер скопившиеся под ноздрями сгустки крови и снова почуял запах леса — такого знакомого, такого родного. Но домой, в затерянную в лесной глуши берлогу, его не тянуло — несмотря ни на что. Какой-то еще более прочный, невидимый корень связывал его с городом. Это было похоже на изощренное наказание — снова и снова стремиться туда, где можно найти только боль, обман, мерзость и враждебность. Правда, теперь к обреченности и неосознанному стремлению добавилась необходимость. И еще одно: он вспомнил о самке.

У дикаря появилось дело, которое нужно было закончить рано или поздно, — старое как мир, но для него совершенно новое. Он должен был вернуться хотя бы для того, чтобы отомстить. Жажда мести сжигала сердце. Пока в его личном черном списке значились всего трое. Но интуиция подсказывала: не пройдет и нескольких суток, как список станет гораздо длиннее.

Когда карета остановилась и дверца открылась, человек в форме, которого дикарь не узнал, бросил ему:

— Повезло тебе, щенок. Но это ненадолго.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ДЖОКЕР

58. «НЕ ВСЕ СРАЗУ, СЫНОК!»

Очутившись перед светлыми очами обер-прокурора, дикарь слегка растерялся. До него не сразу дошло, что легендарный Каратель и жалкая развалина, сидящая в странном кресле на колесиках, — один и тот же персонаж. В первую секунду невежественный парень решил, что выжатый временем дедушка — такая же жертва собственной тупости, как и он сам. Затем в памяти всплыло лицо, изображенное на портрете, который висел в участке. Появилась возможность сравнить оригинал и бледную копию. Те же бесцветные рыбьи глазки; те же щеки, покрытые сеточкой морщин; тот же безвольный подбородок; та же анемичная конституция, усугубленная параличом нижних конечностей.

Как-то некстати пришло в голову, что суперстрелок уже не способен никем манипулировать; наоборот, теперь его самого катают с места на место, словно мумию, подающую признаки жизни (и кем тогда является тот, кто катает?).

Додумать эту глубокую мысль до конца дикарю не дали. Старичок зашевелился, поманил его к себе пальцем и ласково проскрипел:

— Подойди ближе, сынок.

Дикарь испытывал сильное разочарование. Идеальный образ, сформировавшийся под влиянием папашиных баек, подвергся эрозии, а теперь был разрушен окончательно. Поскольку заменить его было нечем, образовавшуюся пустоту мог заполнить только беспредельный цинизм. Дикарь без боя сдал первый бастион — свою наивную веру в ХОРОШЕГО героя. Стать плохим героем было гораздо легче…

Он ухмыльнулся и шагнул навстречу бывшему священнику. Душа его в это время уже блуждала в потемках.

Обер-прокурор внимательно разглядывал того, кого окрестил про себя Джокером и на кого сделал свою последнюю ставку. Он осознавал, что рискует всем. Следующей партии не будет — для этого он слишком стар. Его выбор означал жизнь или смерть; либо старший козырь в рукаве, либо пулю в лоб за игру краплеными картами. До этого он рисковал так сильно только раз — когда отправился на болота в гости к Большой Маме.

Пока что сопляк не внушал ему доверия, а первое впечатление — самое верное. Пистолеты были, по сути, единственным аргументом в его пользу. И еще, пожалуй, то, что он чужой в городе. Значит, может стать потенциально опасным — как неизвестный вирус…

Обер-прокурор собирался действовать по принципу «клин клином вышибают». А пацан в любом случае получит прекрасный урок на всю оставшуюся жизнь…

Под рваной арестантской робой было видно тело — тощее, израненное, но молодое и сильное. Одним словом, ПОДХОДЯЩЕЕ тело. Обер-прокурор был уверен, что не ошибся. На руке Джокера — свежий ожог, лагерное клеймо. Это хорошо: раны заживут, однако клеймо останется навсегда — и наверняка сожжена не только кожа, но и частица души. У Валета тоже было клеймо; оно означает рабство, из которого невозможно бежать. Власть темной силы…

Обер-прокурор оценивал походку Джокера и его звериные повадки. Тот двигался вкрадчиво и тихо, несмотря на очевидную боль и тесную одежду. Теоретически сопляк мог броситься на инвалида и успеть убить его, но чувствовалось, что не сделает этого. В нем еще не было особого ингредиента, который превращает безобидный порошок в яд или взрывчатую смесь. Охотник — да, но не убийца.

Бывший священник надеялся, что это поправимо. Он точно знал, что существует черта, за которой даже паршивая овца приобретает способность убивать.

Впрочем, сейчас такая возможность была упущена. Телохранители обер-прокурора тоже приблизились и стали по обе стороны кресла. Слишком близко. Ближе, чем хотелось бы хозяину. Он не знал их по именам — для него все эти шавки, воспитанные в заведениях Синода, были на одно лицо. Верные присяге и исполнительные. Оболваненные продукты коллективного воспитания. Доносчики и тупицы. Его очередная причуда наверняка не останется без внимания. А значит, он должен успеть разобраться с Джокером, пока ему не помешали и пока еще варит дырявый котелок…

— Ты знаешь, кто я?

Дикарь кивнул.

— Тем лучше. Я не спрашиваю, откуда ты это знаешь. Ответь лучше, где ты взял пистолеты? Только не говори, что нашел… Кто дал тебе их, ты, кусок дерьма?!

Дикарь молчал. Он не совсем понимал, чего от него хотят. Пистолеты он уже потерял — так какая разница, где он их взял? Теперь его желания сводились к нескольким простым инстинктам. Для начала было бы неплохо остаться в одиночестве, чтобы зализать раны…

«А может, оно и к лучшему, что он такой тупой? — думал обер-прокурор. — Растерян, не знает, что делать. Как недоносок, у которого отобрали любимые игрушки. Отдать ему их — он от счастья таких дров наломает!..» Старый интриган решил проверить свою гипотезу сейчас же.

Все было отрепетировано заранее — на подобные дела у него еще хватало фантазии. Один из телохранителей шагнул к дикарю и занес кулак.

— Назад! — рявкнул обер-прокурор. — Зачем же так? Это мой новый друг. В знак нашей дружбы я тебе кое-что покажу.

Он щелкнул пальцами. Как только дикарь увидел принесенную коробку, он понял, что в ней лежит. Это подействовало на него, как укол стимулятора. Боль отступила на второй план. Он весь подобрался и приготовился драться…

От обер-прокурора не ускользнула произошедшая перемена.

Отвратительно ухмыляясь, старик приоткрыл крышку. Его пальцы прикоснулись к шероховатой накладке, обласкали монограмму…

— Что скажешь? — спросил он, наслаждаясь эффектом. — Хочешь получить их назад?

И вдруг случилось невероятное. Обер-прокурор взял один из пистолетов за ствол и протянул Джокеру со словами:

— Подержи для начала.

Оба телохранителя рванулись вперед, как цепные псы. Все в его окружении знали, что старик не в себе…

— Стоять! — завизжал обер-прокурор, и это было лучшим свидетельством того, что он все еще находится в зоне ясности. — Стоять, молокососы! Здесь Я приказываю!..

Дикарь не терял времени. О том, что означает сомнительный подарок, он не успел подумать. Опережая мысль, его правая рука рефлекторно совершила стремительное движение и схватила пистолет. Рукоять и кисть слились, будто любовники после невыносимо долгой разлуки. Человека накрыла темная волна. Он не соображал, а пальцы узнавали. Он держал Левую.

Мгновение отделяло его от выстрела. Этого мгновения ему хватило, чтобы понять — магазин пуст. Он мог ощутить ничтожную разницу в весе. Щелчка не последовало. Дикаря ожидало очередное разочарование. Это было похоже на пытку, которой подвергают кастрата, положив рядом с ним девушку.

Обер-прокурор остался доволен его рефлексами и радостно захихикал. То, что он уже был бы мертв, если бы пистолет оказался заряженным, сейчас не имело значения.

— Не все сразу, мой мальчик! Терпение. Я терпел дольше.

Пока Джокер переваривал эту загадочную для него фразу, старик схватился за ствол и потянул пистолет к себе. Дикарю понадобилось огромное усилие воли, чтобы снова расстаться с любимой «сестренкой». Зато появился шанс в скором будущем добраться до обоих стволов и патронов — в словах и поведении обер-прокурора проскальзывало весьма недвусмысленное обещание…

Дикарь разжал пальцы и с болью в сердце наблюдал за тем, как Левая отправилась на покой.

— До вечера останешься тут, — приказал обер-прокурор, испытывая невыразимое облегчение от того, что успел закончить опыт прежде, чем в сознании воцарились сумерки. — Можешь жрать сколько хочешь. Пить и щупать девок не разрешаю. Вечером ты мне понадобишься. Придется кое-куда съездить…

59. КЛАДКА

С наступлением темноты шестипалый, изображавший богомола в своем подвале, очнулся от спячки и начал готовиться к кладке.

Он ощущал некое жжение внутри брюшной полости, причинявшее ему небольшое неудобство. Мутант знал, что оно означает. Он правильно рассчитал время; с этим можно было поздравить еще неродившихся «птенцов». Случись такое посреди леса — и яйца скорее всего пропали бы.

Правда, всегда существовала возможность использовать диких теплокровных, но, во-первых, тех было относительно немного; во-вторых, звериный век короток; и потом, даже при самом благоприятном исходе яйца бывает трудно отыскать. Кроме того, шестипалый не был охотником. Он видел, как от эпидемий, войн или пожаров гибли целые селения; он приобрел слишком большой опыт, чтобы расходовать драгоценную энергию на отдельных особей.

Теперь же в его распоряжении оказалось устойчивое многолетнее гнездо, а вокруг — множество живых инкубаторов, сосредоточенных на одной территории. Отчасти это была его заслуга, результат прошлого визита. И если все пройдет как надо, у «птенцов» появится надежная защита.

Пока же мутант позаботился о том, чтобы подыскать временных солдат. Он не случайно остановился на кандидатурах Глухова и Пряхина. Эти двое умели обращаться с оружием и имели непосредственное отношение к карательной системе. Они станут особенно полезными, когда «птенцы» появятся на свет. Шестипалый подготовил для этого все необходимое, создал самые благоприятные условия. В недалеком будущем число солдат должно было возрасти до двух десятков. И тогда уже никто не сможет помешать мутантам «освоить» город.

В любом случае — победы или поражения — шестипалый отправится дальше. Ему предстояло исследовать новые земли. А сейчас он не упустил шанса воспользоваться тем, что имел.

* * *

Секретарша полицмейстера Милка Капустина была без памяти влюблена в своего женатого, обремененного детишками, непривлекательного и пожилого шефа. Шеф знал о ее страсти, более того — находил это чрезвычайно удобным.

Где в наше время найдешь верного человечка? А вот он нашел. Вернее, человечек сам нашелся. Милка была предана ему, как собака. Преданность и готовность услужить заполняли пустоту ее коровьих глаз. В присутствии полицмейстера она млела, будто невинная девушка от первого засоса.

С его же точки зрения, Милка обладала двумя огромными преимуществами: она была глупа как пробка и уродлива, как снежная баба. Последнее обстоятельство не мешало полицмейстеру периодически пользоваться ее слабостью и укладывать секретаршу на свой письменный стол, вводя в нее свою письменную принадлежность. Что же касается Милкиной глупости, то сделать ее глупее не могла даже безответная любовь. Привязанность оказалась чертовски прочной. Капустина проработала в полицейском управлении шесть лет и до последнего времени ни на что не претендовала. Сокровище, а не баба!

Поэтому сообщение Милки о том, что она беременна, полицмейстер воспринял чуть ли не как измену. Черт возьми, ему хватало забот и без дурацких женских соплей! Секретаршу пришлось отправить в длительный отпуск и дать ей денег, чтобы не трепала языком. Полицмейстер надеялся, что после родов проблема рассосется сама собой. В случившемся не было ничего из ряда вон выходящего — город Ин наводняли одинокие бабы и внебрачные детишки.

Милка, в свою очередь, питала иллюзию, что с появлением на свет младенца полицмейстер смягчится и возьмет ее к себе обратно. Больше ее ничто не волновало. Она влачила жалкое существование и так скучала по своему сокровищу! Но она навсегда избавилась от тоски и одиночества после короткой ночной прогулки.

* * *

Он брел по городу, закутавшись в свой длинный, до пят, плащ и пряча лицо под широкополой шляпой. Он выбирал самые темные и глухие закоулки. Его передвижения не были бессистемными. Запечатленная в памяти схема гнезда позволяла ему безошибочно выбрать оптимальный маршрут. Это была элементарная топологическая задачка (в подземных лабиринтах Москвы ему приходилось решать гораздо более сложные). Он старательно избегал патрулей — не потому, что боялся кого-либо, а потому, что этой ночью ему нужны были только ЖИВЫЕ. По этой же причине он не интересовался скоплениями людей и парочками, сношавшимися на могильных плитах кладбища.

Первой его жертвой стала одинокая самочка с раздутым животом. Ему снова повезло — вместо одного инкубатора он нашел сразу два, которым предстояло разделиться через несколько недель.

Остановив на них свой выбор, он действовал стремительно и бесшумно. Самка не успела бы убежать, даже если бы почуяла опасность, — для этого она слишком затяжелела. Но ничего подобного — она пребывала в неведении до последней секунды. И долго оставалась в неведении потом…

Шестипалый быстро догнал ее и некоторое время двигался за нею на расстоянии полуметра. (Он был приятно удивлен тем, до чего же беспечными стали эти твари! Попробовал бы он вот так — среди ночи на пустынной улице — приблизиться к Валету, и где бы он, шестипалый, сейчас был?)

…Раздался тихий свист, с которым кулак рассек воздух. Мутант нанес резкий и точно рассчитанный удар без замаха, после чего самочка стала падать без единого звука. Он подхватил ее, оберегая голову, и аккуратно положил на спину. Разорвал платье и возложил руки на округлый вздувшийся живот. Определил местонахождение плода. Ощутил, как тот шевелится внутри, и услышал биение его сердца…

Оглянулся по сторонам — нигде ни единого человека. Помех не будет…

Он расстегнул брюки и присел, расставив колени. Его яйцеклад, скрученный в тугую спираль, медленно распрямлялся, пока не приобрел упругость резиновой трубы. Переплетающиеся сегменты придавали ему дополнительную жесткость. Из его окончания выдвинулось полое твердое тело, похожее на покрытую слизью клистирную трубку. Оно еле заметно вибрировало…

После этого мутант вонзил жало яйцеклада в живот лежавшей без сознания женщины и ввел его на нужную глубину. Мышцы на брюхе шестипалого несколько раз сократились, причиняя ему мучительную боль, но и принося облегчение. Жжение ослабевало; инстинкт взывал к гармонии с окружающей средой и покою; любое действие в соответствии с природой доставляло дополнительное удовлетворение…

Когда первая кладка была закончена, он нажал сильнее и продолжал давить, пока яйцеклад не достиг плода и не пробил нежную кожицу зародыша…

* * *

До рассвета произошло еще одиннадцать нападений на жителей города Ина, по той или иной причине оказавшихся вне дома. Все двенадцать человек остались живы, а в дальнейшем даже заметно поправили здоровье. Среди них были: беспробудный пьяница, официантка, несовершеннолетняя гимназистка, рикша, певчий из церковного хора, акушерка, лекарь, вызванный к больному, вооруженный член ХСМ, возвращавшийся с вечернего дежурства. Никакой связи между ними не просматривалось. Мотивы нападавшего были неизвестны. Никто не успел ничего понять. Никто ничего не увидел и не почувствовал. Никто не получил увечий и не был ограблен. Ни одна из жертв серьезно не пострадала — если не считать временного беспамятства, гематомы в той области, куда был нанесен удар, и болей в животе, которые могли сойти за желудочные колики.

Зато все двенадцать человек избавились от разных форм психологической зависимости и теперь были вполне довольны жизнью. Например, гимназистка, которая шла топиться по поводу несчастной любви, передумала, а пьяница вдруг заделался трезвенником и ни с того ни с сего принялся расширять погреб у себя в хате. По ночам он тайно выносил в мешках землю и разбрасывал ее в огороде. Остальные сохраняли статус полезных членов общества — до определенного момента.

60. ЭКСКУРСИЯ

Дикарю было не до девок. Он воспользовался любезностью хозяина и нажрался так, словно подозревал, что следующего раза уже не будет. Поскольку пища оказалась слишком жирной, а к хлебу он не привык, вскоре его неудержимо потянуло в сортир. Это уютное сооружение он многократно посетил в сопровождении телохранителей обер-прокурора, не отходивших от него ни на шаг. В общем, сбежать он вряд ли сумел бы, даже если бы захотел.

Ослабев от поноса, бедняга завалился спать на диване в хозяйском кабинете и проспал до захода солнца. Это вполне соответствовало лесному режиму.

Ему приснилась темная изба, в которой он провел свое детство и юность — невинный заложник папашиной мизантропии. Черный лес окружал его и дышал покоем. Где-то вдали кричала кукушка; дикарь по пальцам досчитал до десяти, и ему надоело…

Вдруг снаружи раздались шаги — отец возвращался с охоты. Он вошел — грузный, сильный, отчужденный — и сбросил с плеч добычу — существо, похожее на покрытую лишаями обезьяну, но с рожками на простреленной голове и с копытцами на нижних конечностях.

Потом отец расстегнул пояс и положил на лавку пистолеты. Когда дикарь потянулся к ним, рогатое существо, которому полагалось быть мертвым, подняло одно веко и пригрозило ему морщинистым пальцем.

— Не все сразу, сынок! — предупредило оно голосом обер-прокурора, а папаша мгновенно развернулся и врезал дикарю между глаз…

* * *

Когда он снова открыл их, обнаружилось, что его пытаются растолкать сразу двое хмурых слуг. Спросонья дикарь начал отмахиваться, и тем ничего не оставалось, кроме как невежливо с ним обойтись. В результате он приобрел еще пару синяков и уверенность в том, что в гостях ничуть не лучше, чем дома.

Потом в кабинет вкатился обер-прокурор, уже одетый в плащ с капюшоном, и велел «сынку» собираться. Сам старик ощущал небывалый прилив сил и надеялся, что его не укачает, пока они доберутся до цели. Глазки блестели, как у пьяного; на щечках играл лихорадочный румянец. Капризная стерва-судьба потребовала от него, инвалида, совершения еще одного подвига во имя процветания города — что ж, он был готов к испытаниям («Зато как оттянемся на том свете!» — бывший поп до сих пор свято верил, что Божья милость пропорциональна земным заслугам).

Дикарю дали переодеться в старые поварские шмотки — просторную рубаху из грубого полотна и штаны, сшитые из кусочков материи, которые по крайней мере не стесняли мужского достоинства. После этого кресло с обер-прокурором загрузили в его великолепную коляску с откидной крышей, мягкими рессорами и резными деревянными крестами на дверцах. Старик сразу же спрятал голову под капюшон. Дикарь сел напротив, а вооруженные телохранители — по обе стороны от него. Очевидно, на тот случай, если он все-таки решит улизнуть. Пара белых кобыл потащила коляску в неизвестном ему направлении.

Народу на улицах было немного; патрули отдавали честь, вскидывая руки; прохожие останавливались и глазели вслед — Отец-основатель выезжал нечасто; некоторые верноподданно кланялись. Криков «да здравствует!..» не раздавалось. Обер-прокурор равнодушно сосал леденец на палочке и выглядел при этом полным придурком.

Спустя некоторое время коляска выехала на огромную и почти полностью погруженную во мрак площадь. На ней стоял заброшенный дом из белого камня в окружении таких же заброшенных домов, но этот явно господствовал над всеми. Провалившаяся крыша была покрыта толстым слоем голубиного помета. Сквозь чердачные окна можно было разглядеть десятки спящих птиц. Из грунта, нанесенного ветром на карнизы, проросла трава, а кое-где даже кусты. Зоркие глаза дикаря различили в уцелевших стеклах пулевые отверстия с расходящейся от них паутиной трещин. Несмотря на признаки обветшания, дом, казалось, до сих пор хранил некую мрачную тайну.

Когда-то священник хотел сровнять его с землей, но потом решил оставить все как есть — пусть напоминает жителям Ина о временах беззакония и варварства. Это был самый центр города, однако существовало пятно, внутри которого почему-то никто не хотел селиться. Впрочем, кое-что было предусмотрено на тот случай, если кто-нибудь из молодых все же проявит нездоровое любопытство…

Ближайшим оживленным местом была забегаловка «Голубая мечта», расположенная в сотне метров от бывшего дома Начальника. Здесь подавали жареных голубей, блюда из голубиных яиц и торговали перьями. Сейчас возле дверей заведения околачивался какой-то плюгавенький типчик, покуривал папироску и внимательно наблюдал за коляской обер-прокурора.

Когда кресло опустили на землю, старик ткнул дикаря кулаком в бок:

— Сейчас совершим небольшую экскурсию, сынок. Не пожалеешь. Тебе это будет полезно. А вы, мальчики, подождите здесь. Вот этот парень меня сам покатает.

— Не положено, — буркнул один из мордоворотов.

— Какого хрена?! Отправлю на Дачу!

— Не имеем права. Приказано сопровождать господина обер…

— Заткнись!

До старика дошло, что его обскакали — и уже давно. Синод давал понять, кто в городе настоящий хозяин. Реликвию в каталке уже списали со счетов.

Обер-прокурор сжал кулачки от досады. Границы его власти были четко обозначены и простирались ненамного дальше безобидных чудачеств. Впрочем, еще не все потеряно.

— Значит, пойдете с нами, мальчики? — переспросил старик с хитрой ухмылочкой.

— Так точно.

— Тогда пеняйте на себя, кретины. Вперед — к черному ходу. И не рассуждать!

* * *

С тыла дом прикрывал одичавший сад. Старые бесплодные яблони разрослись так густо, что за ними не было видно дверей. Сухие сучья торчали из окон. Цепляясь за выступы стены, наверх карабкались побеги винограда.

Дикарь искоса наблюдал за телохранителями — видно было, что обоим не по себе. Обер-прокурор тщательно скрывал свои истинные чувства. Его напускной оптимизм был всего лишь дешевой бравадой. Он не посещал этот дом давным-давно. С тех самых пор, как здесь были убиты больше тридцати человек. Убиты безжалостно и быстро. Бойня продолжалась каких-нибудь десять минут. Трупы священник опознавал лично. Тогда это занятие доставило ему тщеславное удовлетворение. Сейчас он испытывал нечто совершенно другое. Чуть ли не благоговейный трепет.

— Давненько я здесь не был, — сказал он многозначительно. — Знаешь это место, сынок?

Дикарь помотал головой, хотя начал кое о чем догадываться.

— Неразговорчивый ты парень. Совсем как мой старый друг Валет…

Телохранители переглянулись. Один из них красноречиво почесал себя подмышкой, где висела кобура. От старого маразматика можно было ожидать чего угодно.

— Кстати, ты не вспомнил, где взял пистолетики? — продолжал тот. — А я вот пытаюсь понять, кто же мог их украсть. Ну ничего, придем на место — вспомнишь. Это я тебе обещаю… Что стоите?! Ломайте дверь, дармоеды!

Забитая досками задняя дверь поддалась после двух сильных ударов.

Чтобы вкатить инвалидное кресло, ее пришлось выломать полностью. К тому времени снаружи уже стемнело, а внутри дома не было видно собственных рук.

— Толку от вас, придурки… — бормотал старик, щелкая зажигалкой и доставая откуда-то из-под полы свечу размером с палку колбасы. В первые годы своего правления ему казалось, что вымещать злость на подчиненных не очень-то умно, однако затем он убедился: хорошего отношения люди не понимают и не ценят. А ближе к старости ему вообще стало все равно.

Из-под колес с писком брызнули мыши. Старик засмеялся и поднял свечу повыше. Оранжевый свет упал на дырявый потолок. Потревоженные голуби подняли базар. В углах и норах поблескивали мышиные глазки. Пахло гнильем и запущенным птичником.

Внутри дом еще сильнее пострадал от времени и непогоды. Пол вспучился, стены, подвергавшиеся многолетним атакам дождя и талой воды, покрылись трещинами, штукатурка осыпалась. Полуразвалившаяся мебель загромождала проход. Катить кресло со стариком оказалось совсем не просто. Телохранителям пришлось заниматься этим вдвоем, а кое-где переносить его через завалы. Дикарь помогал им или делал вид, что помогал, выбирая удобный момент, чтобы схватить чужую пушку. Но те двое были настороже; случай не представился, и, может быть, это к лучшему. А вскоре дикаря так захватила «экскурсия», что он уже и не помышлял о заварушке.

Обер-прокурор притормозил возле окна, выходившего на площадь. Отсюда открывался прекрасный вид на ночной город. Он сливался с чернотой неба, а огни были лишь немного ярче звезд. От противоположной стороны площади начиналась прямая улица, по которой некогда притопали Каратель и его напарник, чтобы покончить с Гришкиной шайкой.

— Вот здесь он и лежал, когда я вошел, — нарушил молчание старик. — Очень гордый. Очень мертвый. Ему казалось, что он самый лучший. Наверное, очень удивился, когда получил пулю в глаз. Хотя вряд ли. Не успел… Думаешь, ты стрелок? — Он внезапно взбесился, нацелившись пальцем в Джокера. — Ты щенок, мать твою! Сколько человек ты убил? Ни одного? Сосунок. Все вы сосунки! Вот в наше время…

Дикарь слушал его с кривой ухмылочкой. Теперь он просто ждал. Он понял, о ком шла речь. Если ему и не хватало ума, то с интуицией все было в порядке.

Но его тоже охватывало нездоровое возбуждение. Он оказался совсем близко от разгадки настолько важной тайны, что это перечеркивало случившиеся с ним неприятности и заставляло пренебречь даже угрозой смерти.

61. БУНКЕР

Обер-прокурора буквально распирало от воспоминаний. Он вспоминал, как никто долго не решался войти в дом Начальника, а вот он, священник, вошел первым — потому что доверял своему напарнику. Знал, что тот не подведет. И тот не подвел…

Потом трупы вынесли из дома и положили на площади ровными рядами. Для опознания. Правда, среди них не хватало одного — самого главного. О том, куда он подевался, знали только священник и ведьма. Может быть, догадывался вездесущий Чарлик… (И сейчас обер-прокурор в который уже раз подивился предусмотрительности старушки. Неужели та сумела заглянуть в будущее на много лет вперед?)

А спустя еще час была предпринята попытка выкурить из церкви судью Чреватого. Тут вышла промашка. Судья оказался крепким орешком, но и церкви в старину строили крепко. Поэтому большая часть здания уцелела после взрыва. От судьи и пятерых прихожан не осталось ничего такого, что можно было хотя бы соскрести совочком.

Народ, охваченный эйфорией освобождения, не придал этому особого значения. Вскоре отстроили новую деревянную церковь, а священник в течение последующих трех десятков лет пользовался непререкаемым авторитетом. Потом очевидцы его подвигов и успехов начали потихоньку вымирать; подрастало племя молодое, незнакомое…

Вот дерьмо! Почему ничего нельзя удержать? Ручонки слабеют, мозги разжижаются, и власть ускользает, как угорь… если вдруг не случается очередного катаклизма. Надо уметь воспользоваться ситуацией! Обер-прокурору казалось, что он умеет.

Он еще раз поздравил себя с верным ходом. Джокер появился как нельзя кстати. Вместе они зададут перцу соплеменникам! Повеселятся напоследок. А там можно и подыхать. Не забыть бы только выстроить себе мавзолей. Чтобы помнили, сукины дети…

Обер-прокурор очнулся и осознал, что начал дремать, убаюкиваемый собственными мыслями — приятными или не очень. Место и время для этого он выбрал самые неподходящие. Телохранители, по-видимому, уже решали, что с ним делать дальше — везти обратно или дать проспаться. Дикарь терпеливо ждал. Свеча сгорела на одну треть.

По правде говоря, обер-прокурор плохо ориентировался внутри полуразвалившегося дома, но не подавал виду. Все было обставлено как прогулка с назидательной целью. Минут через пятнадцать компания наконец очутилась перед запертой дверью бункера.

За дверью находилось помещение, в которое священник сумел попасть только после смерти Начальника. Святая святых. То, что не должно быть разрушено ни при каких обстоятельствах. Долгое время бункер казался попу чем-то вроде Черной Комнаты из детских страшилок: детство проходит, а затаенные страхи остаются. И вдобавок никогда не знаешь, что находится внутри комнаты на самом деле…

Прежде чем открыть замок ключом, который священник бережно хранил сорок с лишним лет, не рассчитывая когда-нибудь им воспользоваться, он еще раз покосился на своих телохранителей:

— Не передумали, сосунки? Последнее предупреждение!

— Имеем приказ… — забубнил тот, что был повыше.

— Ладно, ладно, слышали, — отмахнулся обер-прокурор и начал ковырять ключом в замке.

Ключ был необычным — трубка с прорезями, из которых в определенном порядке выдвигались ступенчатые язычки. По причине избытка загустевшей смазки замок долго не поддавался. Старик взглядом попросил у дикаря помощи, словно не доверял своим парням, и тот обхватил своей рукой его сухую лапку. Вместе они протолкнули ключ глубже; затем он со скрежетом провернулся.

Стальная дверь толщиной в ладонь медленно поползла в сторону. Наружный слой резиновых уплотнений рассыпался на затвердевшие кусочки.

Воздух в подземелье был неподвижным, холодным, сухим и стерильным.

Ничем не пахло. Тишина буквально высасывала из ушей барабанные перепонки.

— Помоги нам, Господи! — пробормотал обер-прокурор себе под нос. — Надеюсь, старая сука ничего не перепутала…

В его устах последние слова прозвучали по меньшей мере смешно, но шутки закончились. Дикарь почувствовал это сразу же, как только переступил высокий металлический порог бетонного склепа.

Здесь было что-то, с чем он никогда раньше не сталкивался. Не живое и не мертвое. Нечто, застигнутое врасплох в момент великого перехода и замороженное в промежуточном состоянии, но все же несравнимо более близкое к окаменелости, чем к существу. Тут происходила тишайшая агония, растянутая во времени. Бесконечно длившееся умирание…

Дикарь был вроде собаки, которая почуяла приближающееся землетрясение. Короткие волоски, оставшиеся после бритья, вставали дыбом у него на загривке. Черное пространство внутри бункера манило его, однако что-то другое, пребывавшее там в неподвижности, отталкивало, отторгало, стремилось изгнать наружу. Оно пугало одним фактом своего безмолвного присутствия…

Дикарь с трудом преодолел дрожь, которая прошла по всему его телу, и сделал первый шаг в темноту. Затем обернулся, схватился за ручки кресла и помог внести в бункер скрючившегося старика.

Пол был шершавым и ровным; из мебели имелся только одинокий стул. Из оборудования — какой-то механизм с трубчатой рамой и педалями, опутанный проводами… Вскоре стало ясно, что данное помещение — всего лишь «предбанник». Следующая дверь была незаперта. Провода тянулись сквозь пропиленные в ней отверстия.

Перед тем как открыть ее, обер-прокурор схватил Джокера за руку и затараторил, будто размышляя вслух:

— Никак в толк не возьму, кем же был твой папаша? По-моему, мы с напарником всех порешили. Неужели кто-то выжил?..

Дикарь вырвал руку, а старик заржал, очевидно, довольный своими дедуктивными способностями. Теперь телохранители держались позади, и дикарю пришлось самому толкать кресло.

Как ни странно, старый маразматик не внушал ему ненависти — только чувство легкой гадливости. Нечто подобное он испытывал, разделывая туши убитых животных; он выбрасывал бесполезную требуху и срезал с костей мясо — пищу, то, что было необходимо для жизни. Обер-прокурор и был чем-то вроде куска вяленого мяса — бесполезен сам по себе, но дикарь по глупости попал в зависимость от него. Теперь он хотел любой ценой получить назад свои пистолеты.

Другое помещение выглядело нетронутым с того самого дня, когда подручные Начальника собрались здесь на последний сеанс. Запыленная видеодвойка, к которой были протянуты провода, не заинтересовала дикаря — он не имел ни малейшего понятия о том, что это такое. Может быть, орудие пытки? Около десятка стульев были в беспорядке расставлены возле длинного стола. На столе — пустые бутылки, стаканы и подсвечники с выгоревшими свечами. На стенах нарисованы голые красотки и мускулистые мужики с оружием, имевшие нездоровый внешний вид из-за припорошившей их пыли. В углу — несгораемый шкаф кубической формы. На шкафу — лампа с мохнатым абажуром. На полу — пустые оружейные ящики и патронные коробки. Возле дальней стены — большой белый металлический сундук размерами с гроб. Сверху на крышке имелась длинная ручка, а под нею надпись «Норд».

Дикарь сразу двинулся в ту сторону. Обер-прокурор водрузил свечу на стол и освободил обе руки. Теперь он мог перемещаться самостоятельно. Впрочем, пока он предпочитал держаться подальше от холодильника.

«Норд» находился в нерабочем состоянии задолго до того, как стал собственностью Заблуды-младшего, и предназначался исключительно для хранения крепких напитков. Однако последние сорок пять лет в нем хранилось нечто другое. Взглянуть на это «другое» обер-прокурор и хотел, и боялся. Боялся до спазмов в животе.

— Давай, давай! — кивнул он ободряюще, заметив, что Джокер тоже колеблется.

Тот чувствовал себя так, словно наступил на змеиное гнездо. Нет, гораздо хуже. А ведь надо было еще сунуть туда руки! В чем же дело? Чутье подсказывало ему, что внутри белого ящика не было ядовитых тварей. Там не могло быть вообще ничего, способного убить или хотя бы причинить боль. Таинственное содержимое ускользало от понимания. Невозможность понять завораживала. Он погряз слишком глубоко, чтобы отказаться.

Дикарь посмотрел на старика, напряженно застывшего в кресле, и взялся за ручку…

62. «ИДИ И ВОЗЬМИ!»

В этот момент сзади раздались чьи-то шаги.

Дикарь мгновенно обернулся. Инвалиду потребовалось чуть больше времени. Кресло провальсировало вокруг стола и затормозило перед женщиной неопределенного возраста. Та оказалась дамой со странностями. Черты ее лица были крайне неопределенными и как бы расплывались. Дикарь даже подумал, что у него слезятся глаза. Чуть позже стало ясно, что глаза тут ни при чем.

Фигуру вошедшей скрывал просторный синий халат с чужого плеча. От халата исходили сложные запахи лекарств, супа, мыла и принуждения. На маленькой, будто птичьей, головке косо сидела нелепая шляпка с вуалью.

В первый момент обер-прокурор выглядел слегка растерянным, но его растерянность быстро прошла.

— Ну и какой идиот тебя выпустил? — спросил он грубо, преграждая женщине путь.

— Не будь таким мудаком, напарничек, — бросила она в ответ и потрепала обер-прокурора по щеке.

От такой фамильярности тот задохнулся, а телохранители на некоторое время впали в прострацию.

— Решил на этот раз обойтись без меня? — продолжала наглая баба, непринужденно огибая кресло и направляясь к белому гробику. — Когда же ты поумнеешь, старый хрен?.. А это еще кто? — Ее глазки, о которых можно было сказать лишь то, что они пронзительные, быстро ощупали дикаря с ног до головы. — Где ты взял этого педика?

— Заткнись! — рявкнул обер-прокурор, прийдя в себя.

— Нет, ты все-таки придурок, — не унималась баба. — Посмотри на него хорошенько! — Она ткнула в дикаря пальцем. — Разуй глаза! Это же пацан. Слизняк. Недавно сиську бросил сосать… Его мамулька знает, что он тут, с тобой?

— Заткнись, Полина, — повторил обер-прокурор уже тише, но с угрозой. На него было жалко смотреть. В голосе появились истерические нотки. — Когда его взяли, при нем были пушки Начальника, — добавил он многозначительно.

— Да ну?! — сказала баба с сарказмом. — Убил наповал! И что же он с ними делал? Куда он их себе засовывал?

— Он подойдет. Я ручаюсь.

Баба мерзко захихикала и начала стремительно стареть, а также уменьшаться в росте прямо на глазах у присутствовавших.

Жутковатая метаморфоза заняла каких-нибудь пару секунд. Даже обер-прокурору, который видел подобное не в первый раз, стало не по себе. Дикарю показалось, что кожа на лице старухи мгновенно сгнила и съежилась, а потом так же мгновенно затвердела.

Теперь это была пересохшая желтая маска, иссеченная сотнями морщин. Из амбразур пялились умненькие глазки. От маленького ротика морщины разбегались веером. Когда старушка открывала свою пасть ящерицы, становились видны острые и на удивление белые зубки. Халат волочился по полу; укоротившиеся пальцы исчезли в рукавах.

— Ты ручаешься! — проскрипела старуха с издевкой. — Когда-то я уже слышала эту херню. Помнишь, чем тогда дело кончилось?

— А разве плохо кончилось? — искренне удивился обер-прокурор.

Полина посмотрела на него с нескрываемым сожалением и переключила свое внимание на «Норд».

— Ну что ж, рискнем. Открой его, сынок! — сказала она будто бы ласково, но от этой фальшивой ласки дикарю захотелось переломить ее тонкую шейку.

— Эй! — вмешался обер-прокурор, не желавший упускать инициативу. — Почему бы тебе не подождать за дверью? Мои мальчики тебя проводят.

По его знаку телохранители достали пушки.

— Ого! — удивилась старушка, награждая бывшего священника убийственным взглядом. — Знаешь, кто ты, напарничек? Неблагодарная скотина, прыщ на заднице, импотент вонючий…

— Знаю, знаю, — оборвал обер-прокурор ее изияния. — Пойди проветрись. Заодно прополощи рот.

— Что они мне сделают, твои холуи? — презрительно спросила Полина. — Пристрелят? Так ведь не смогут. Кишка тонка. Вдобавок зрения лишу. А тебя, гаденыш, своими руками…

— Убейте ее! — завопил обер-прокурор.

Дикарь был готов броситься на пол, если начнется пальба, но с крепкими ребятами, стоявшими у стены, случилось что-то неладное.

Обер-прокурор захныкал и в отчаянии забарабанил кулачками по подлокотникам.

— Чтоб ты провалилась, проклятая сука!

Полина неожиданно ухмыльнулась, подошла к нему и прижала его седую голову к своей усохшей груди.

— Тише, тише, напарничек! Все в порядке. Ты же прекрасно знаешь, что без меня в этих делах — ни шагу. Так какого хрена дергаешься?

Плечи обер-прокурора судорожно вздрагивали, а сам он всхлипывал, уткнувшись лицом в грязную ткань халата.

— Чувствительный больно, — снисходительно объяснила Полина эту вспышку сентиментальности дикарю и телохранителям, с ужасом уставившимся на свои окоченевшие руки. — Зато сердце золотое… Намучилась я в свое время с этим парнем!.. — Она оторвала лицо обер-прокурора от своей груди. — Ну что, успокоился, глупенький? Вот так, милый. Давай слезы вытру. И сопли заодно… Ну все. Хватит болтать; пора работать. Твой малыш знает, кто я?

— Ты ведьма, — мрачно объявил дикарь, чуть ли не впервые открыв рот и опередив обер-прокурора, который хлопал покрасневшими веками, не вполне понимая, чего от него теперь хотят. О ведьме дикарь наслушался предостаточно — его папаша ненавидел зловредную старуху лютой ненавистью.

— Верно. Значит, знакомиться не будем. И не смотри на меня так, крысеныш! Что б ты там ни думал, мы в одной команде. Придется тебе, мальчик, потрудиться ради общего блага…

— Плевал я на общее благо! — хмуро сказал дикарь и ткнул пальцем в обер-прокурора. — Он знает, что мне нужно.

— А у него есть то, что тебе нужно? — спросила ведьма.

— Мы обо всем договорились, — вставил инвалид.

— Тогда скажи, где ОНИ. — Дикарь сделал еще одну попытку обойтись без крови.

Обер-прокурор засмеялся и показал на белый сундук.

Последние сомнения исчезли. Старик был нечист на руку. Дикарь уже почти преодолел расстояние в десяток шагов, отделявшее его от кресла, когда ведьма щелкнула пальцами и телохранители внезапно получили возможность двигаться.

Обе их пушки оказались направленными на дикаря. Жалкие кустарные поделки из плохого металла, но вероятность того, что выстрелит хотя бы одна, была достаточно велика.

— Расслабься, сынок! — строго сказала ведьма. — Халявы не будет. За все надо платить. Так что без глупостей!.. Сейчас мы все успокоимся, остынем и начнем сначала.

Возникла пауза, в течение которой обер-прокурор отдышался, а дикарь отступил.

— Вот и хорошо, — заметила Полина. — Послушный мальчик. А теперь иди и возьми!

* * *

…Он снова приготовился поднять крышку и найти под нею свое будущее. Его молодые глаза различали каждую царапину на покрытой эмалью поверхности. Царапины складывались в сложный рисунок. Он не успел понять, что это такое. Его восприятие подвергалось постепенному, но непреодолимому искажению. Вскоре он уже целиком находился под чужим влиянием, которое, впрочем, казалось ему глубочайшей внутренней потребностью, крайней жизненной необходимостью. Незаметно для самого себя он переместился в иную, слегка смещеную реальность, где обитают все фанатики и маньяки. Но он-то жаждал всего лишь воссоединения с братом и сестрой! Он был поглощен этой жаждой; она вытеснила другие чувства…

Поэтому он не слышал, как ведьма подкралась сзади. Он смотрел на то, что лежало внутри сундука. Его охватывал животный страх пополам с восторгом…

Несмотря на маленький рост и тщедушное телосложение, у Полины хватило сил нанести ему удар под лопатку с точностью опытного хирурга. В кулачке у ведьмы был зажат шприц, наполненный каким-то мутным веществом. Длинная игла пробила одежду, кожу и достала до сердца. Дикарь дернулся, но старуха с удивительной ловкостью нажала на поршень и впрыснула бедняге содержимое шприца.

Дикарь не успел сделать следующего вдоха. Раскаленное шило боли мгновенно пронзило его и встряло в мозг. Все закончилось очень быстро — раньше, чем в мыслях успела промелькнуть хотя бы слабая тень сожаления.

63. ЧТО-ТО НЕ ТАК

В отсутствие хозяина у бывшего старшего следователя трибунала возникали проблемы с самоидентификацией. Аркадий Глухов битый час торчал у входа в заведение «Голубая мечта», не вполне осознавая, за каким чертом сюда явился. Недавно он отверг повторное предложение бойкой на язык официанточки войти и откушать жареного голубя. Он не то чтобы превратился в бесчувственного истукана; у него была некая потребность — он испытывал страшную жару, но не голод. Ни в коем случае. После слизняков, которыми накормил его хозяин, он надолго потерял аппетит. Впрочем, это доказывало лишь то, что слизняки действительно оказались питательными.

Глухов украдкой курил, не затягиваясь. Он был вынужден прятать руки, чтобы не привлекать постороннего внимания. На его запястьях вздулись багровые браслеты — следы от наручников, а костюм пропах плесенью. Боли Аркадий не замечал, однако, как выяснилось, еще не утратил профессиональных навыков. Часть сознания, ответственная за практические действия, функционировала великолепно. С анализом и памятью дела обстояли гораздо хуже.

Итак, он ждал, не отдавая себе отчета в том, что занят слежкой, которая была по меньшей мере странной. В здравом уме он сам назвал бы это заговором с целью свержения существующего режима. Приговор — публичная казнь. Глухов всегда был верным псом Синода, но теперь он уже не принадлежал себе. От этого реальность становилась похожей на один из его дурных снов. По правде говоря, если какая-то разница и была, то он ее не замечал. Окружающий мир представлялся ему зыбким, неясным, неопределенным, слегка расплывчатым по краям. Мотивы собственных поступков казались еще более загадочными, чем проявления неких потусторонних сил, управляющих человеком в бреду или в сновидении…

Чем ближе становилась решающая минута, тем яснее вырисовывалась цель. Он был послан с особым заданием. Он ощущал готовность выполнить любое — независимо от степени сложности. По большому счету, ему и это было безразлично. Только его мучительная потребность имела значение, поскольку грозила остаться неудовлетворенной, пока работа не будет сделана.

Перед этим он провел несколько часов в приятно сыром и восхитительно прохладном подземелье, которое теперь затруднился бы найти, несмотря на свой нюх опытной ищейки. Там он впервые встретился с хозяином. Глухов испытал сильнейший шок. Его будто вывернули наизнанку для подробного изучения. Возникло чувство глубочайшего проникновения, неравного слияния. Зато его поняли и приняли таким, каким он был. При этом внешний облик того, кто занимался любовью с его потерянной душой, ускользал от восприятия…

Тогда Глухову стало ясно, чей беззвучный «зов» раздавался в течение многих дней и ночей прямо у него в голове, маскируясь под кошмары. По мере приближения к хозяину ощущения Глухова постепенно приходили в гармонию. Жуткие видения отступили. Периоды беспамятства сократились до нескольких минут и могли сойти за обмороки в результате тепловых ударов. Полного равновесия он достигнет, когда осуществит свое предназначение. Однако до этого было еще далеко.

…Капельки пота сбегали по лбу и застревали в бровях — несмотря на ночную прохладу. Те, что скатывались по щекам, попадали за воротник. Температура и внутреннее напряжение нарастали… Бывший следователь сунул руку в карман и нащупал двуствольный пистолет. После того как хозяин внес в конструкцию некоторые усовершенствования, эта игрушка внушала Глухову абсолютное доверие.

Он следил за входящими и выходящими, не различая их лиц. Лица своего хозяина он тоже не помнил — только ауру. То, что ради особого задания пришлось пренебречь службой, Глухова нисколько не беспокоило; будущее исчезло в тумане, окутавшем его мозг после радикального изменения. Человеческая озабоченность собственной судьбой казалась ему теперь нелепой и абсурдной. Он стал частью сверхсущества.

Вскоре появился тот, кого Аркадий немедленно выделил среди остальных. Брат по разуму, гостивший в райском подземелье. Еще один солдат, призванный хозяином на службу. Бывший следователь узнал его отнюдь не по внешним признакам. Они ощущали присутствие друг друга на расстоянии, будто однояйцевые близнецы.

Мажор-лейтенант Пряхин (это был он) затаился в темной подворотне на противоположной стороне улицы, что полностью соответствовало плану покушения. С его физиономией показываться в людном месте не стоило — она выглядела так, словно он по неосторожности засунул голову в осиное гнездо.

Глухов окончательно успокоился. Хозяин прислал помощника — на крайний случай, для подстраховки. Вдвоем они провернут операцию, и без того казавшуюся неправдоподобно легкой. Удивительно, что никто не додумался до этого раньше! Прав был шестипалый — людишки стали чересчур мягкотелыми…

Глухов начисто забыл о присяге на верность обер-прокурору, которую дал тридцать с лишним лет назад, и даже о том, как зовут намеченную жертву.

Он был готов совершить то, за что всю жизнь преследовал других, угодивших впоследствии в крематорий. Что ж, приоритеты меняются… Он подпалил очередную самокрутку, не обращая внимания на огромное количество окурков, валявшихся под ногами, и на табачный дым, разъедавший рот. Самокрутка была всего лишь частью незамысловатой маскировки.

Когда «Голубая мечта» опустела и начался комендантский час, Аркадий понял: что-то не так. Пустая карета обер-прокурора слишком долго стояла перед погруженным в темноту домом Начальника.

Чуть позже Глухов отправится туда и попытается войти с черного хода. Он встретит незнакомца, и это станет последней встречей в его жизни.

64. ДЖОКЕР

Он открыл глаза.

Он увидел ту же комнату, ту же обстановку, тех же людей. Только от горящей свечи осталась всего лишь треть. Но изменилось что-то еще — неуловимым, жутким образом. До него пока не доходило, что изменился он сам. И вряд ли могло дойти в будущем.

Вначале у него не было мыслей — только ощущения. Простые реакции на внешние раздражители. Он сидел, привалившись спиной к стене. Клеймо на руке выглядело так, словно было сделано давным-давно. Вообще все тело казалось чужим или по меньшей мере обновленным. Пока не вернулась боль…

Из белого сундука, стоявшего справа, торчали чьи-то ноги, обутые в сапоги. На правом были видны пятна свежей крови. Он знал, кому принадлежали ноги, сапоги и кровь. Это было бесполезное знание — не более чем информация, попавшая в соответствующую ячейку мозга.

Потом что-то зашевелилось в нем — будто начало пробуждаться второе «я», а вместе с ним — хаотические воспоминания, жажда, ненависть, боль. Внутри него навеки поселился кто-то; это постороннее присутствие вызывало мучительное ощущение раздвоенности, но зато и придавало силу, о существовании которой он раньше не подозревал. Неизвестный был заперт в его мозге, за непроницаемой дверью, а у хозяина не было от нее ключа. Зато эта «дверь» легко отпиралась изнутри — по желанию того, второго. Слишком легко… Порой непрошеный гость полностью заслонял действительность, погружая Джокера в мир духов и безумных фантазий. А случалось, его личность проваливалась в черную яму, которая была глубже мертвецкого сна.

Однако сейчас, спустя несколько минут после пробуждения, еще никто и ничто не мешало ему оценить ситуацию. Прежде всего, он обнаружил, что знает о городе Ине, о бывшем священнике, о ведьме и даже о своем отце много такого, о чем человек из леса не имел и не мог иметь ни малейшего понятия. Это были козыри, которые следовало придержать до удобного случая. Теперь он чувствовал себя достаточно здоровым, чтобы действовать в собственных интересах. И только в собственных. Произнесенные когда-то, в прошлой жизни, слова о том, что ему плевать на «общее благо», не были пустым звуком…

Ведьма спокойно сидела за столом. Телохранители торчали за спиной обер-прокурора. Было заметно, что оба отупели от избытка впечатлений. Переполнение вызвало защитную реакцию. Это был небольшой шок, но не ступор. Джокер следил за их руками.

— Подойди! — приказал обер-прокурор, глядя на него так, как смотрят на выпрыгнувшую из постели жабу.

Он подчинился. Почему бы нет? Пришло время получить должок. Он поднялся на ноги и сразу же почувствовал, как легко теперь стало двигаться. И каким эффективным и молниеносным может быть каждое движение…

— Я на них сижу! — сообщил обер-прокурор с дурацкой улыбкой, выдававшей опаску и надежду в равных пропорциях.

Джокер грубо выдернул инвалида из кресла, зная, что телохранители не смогут ему помешать. Придерживая старика одной рукой за воротник плаща, другой он взял тяжелую плоскую коробку и перевернул. Пистолеты вывалились на стол.

Еще раньше, чем он схватил их, его пронзила сладостная судорога.

Он будто попал в общество ангелов-хранителей. Теперь с ним не могло произойти ничего плохого. Больше не существовало «правил». Он отменил их все. А присутствие двойника значительно облегчало и упрощало то, что казалось раньше неразрешимой проблемой…

На этот раз оба пистолета были заряжены. Он снял их с предохранителей и навел на обер-прокурора. Лицо старика перекосилось. В то же мгновение один из «мальчиков» дернулся.

Не осознавая, что означает движение на краю поля зрения, Джокер выстрелил с обеих рук. Это было проделано чертовски быстро. Быстрее, чем он стрелял когда-либо прежде…

Обер-прокурор невольно сжался от грохота. В замкнутом пространстве бункера пушки сработали оглушительно. Звук падения двух тел показался глухим, будто раздавался сквозь ватную прокладку. Третий и четвертый выстрелы были контрольными. После этого Джокер замер, словно смертоносная игрушка, у которой кончился завод. Оставалось уладить один пустячок.

Ведьма хмыкнула и красноречиво поковыряла мизинцем в ухе.

— Неплохо, — буркнула она себе под нос, а старик начал смеяться, как полоумный.

Полина двинула подбородком в сторону трупов.

— Опять грешок взял на душу — не тяжеловато ли будет? Думаешь, я не знаю, зачем ты этих двоих с собой привел? Ну и ублюдок, прости, Господи!

— Что я говорил?! — торжествующе воскликнул обер-прокурор. — Настоящий Джокер, мать его!

— Рано радуешься, — заметила старуха. — Ты не сможешь его контролировать.

— Посмотрим, не каркай… — Старик переключился на своего подопечного. — Ну молодец, сынок! Я уж думал, у тебя духу не хватит. Спрячь пушки и двигаем отсюда. У меня в глотке пересохло…

— А ты куда собрался? — глухо произнес Джокер.

— Что-что? Шепчи громче, сынок. Папочка плохо слышит.

Джокер стоял очень близко от старика и сумел рассмотреть два своих идентичных отражения в его зрачках. Он не узнал себя. Силуэт принадлежал кому-то другому. Вокруг головы тускло сиял ореол, который создавало пламя свечи. Глазницы казались двумя пустыми угольными мешками. Клочья отросшей бороды торчали из скул. Волосы свалялись. А ведь он был уверен, что совсем недавно его обрили наголо! Рот кривился в презрительной усмешке…

Его не оставляло ощущение, что он все еще спит и видит кошмар. Кто отражался в круглых от ужаса стекляшках старого маразматика? Джокер не знал этого и подозревал, что ответ ему не понравился бы.

Слабая и трусливая часть его существа теряла контроль над телом, поддавшись панике. Двойник воспользовался этим, выскользнув из спрятанной внутри тесной «клетки», будто голодный зверь из логова. Джокер успел бросить взгляд на свои руки. Эти руки умели управляться с оружием так, как лапы самого ловкого охотника не смогут управиться никогда — даже если тот будет тренироваться тысячу лет…

— …Ты делай, что тебе говорят, и тоже станешь… — тарахтел тем временем старик.

Джокер снова «включился» и не обратил внимания на эту болтовню.

— Проще будет тебя шлепнуть, — заключил он.

— Не шути так, мальчик. Не расстраивай папочку… — Обер-прокурор заткнулся, вторично заглянув в пистолетный ствол. Нарезы показались ему спиралями, уводящими в ад.

— Патроны, — тихо напомнил Джокер.

— Что-о?.. Ах ты, тварь!.. — Старик брызнул слюной. — Да как ты смеешь, проклятый урод?..

Ведьма наблюдала за происходящим со скептической ухмылкой.

Джокер без лишних слов приставил пистолет к колену инвалида. Потом не колеблясь нажал на спуск. Жидковатый фарш расплескался на полу.

Старик дико завизжал и задергался, как издыхающая собака. Было бы крайне досадно, если бы он умер от разрыва сердца, прежде чем скажет, где спрятаны патроны.

Но он успел рассказать.

* * *

Когда он повернул голову, ведьмы уже не было.

— Два — ноль в твою пользу, старая сука, — пробормотал Джокер. Смысла этой фразы он сам не понимал — но и это его не насторожило.

Он взял патронный ящик и не спеша переоделся в тряпки убитого телохранителя, которые пришлись ему как раз впору. Затем так же неторопливо он направился к выходу. Рыдающий старик перестал для него существовать.

* * *

Обер-прокурор остался сторожить То, Что Хранилось В Бункере. Никто не мог забрать или унести ЭТО отсюда. В некотором смысле ОНО жило здесь. ЕМУ полагалось лежать в этом месте или нигде. ОНО ждало нового Джокера. У НЕГО была уйма времени.

…Минут через десять он забыл о крови, по каплям вытекающей из его тощего тела. Еще через пять он уже улыбался. А потом тихо забубнил себе под нос детскую считалочку:

— Раз, два, три, четыре, пять… Вышел зайчик погулять…

65. ЛАБИРИНТ

Итак, он выбрался из бункера. Только по ту сторону металлической двери уже не было старого дома, площади, погруженной во мрак, и самого города Ина, а был лабиринт, населенный полумеханическими созданиями или, вернее, ОДНИМ многоликим созданием. Джокер выполз из материнской «утробы», испытав сильное потрясение и растерянность, которые, наверное, поджидали бы любого новорожденного, если бы тот хоть что-нибудь соображал. Тем не менее младенец-переросток тоже получил нешуточную «родовую» травму. А незримую пуповину никто и не подумал перерезать. По ней Большая Мама продолжала перекачивать в его бедную голову свои кошмары. В результате он уже и не знал точно, кто он: то ли старик, чудом обретающий вторую молодость; то ли сопляк, отягощенный смертными грехами; то ли просто муляж, набитый всяким дерьмом и реагирующий на чужие импульсы — по причине полного отсутствия собственных…

Да и выглядел он после «родов» жутковато. Клеймо на руке почему-то изменилось. Номер теперь был четырехзначным — 4312…

Сначала многое казалось «новорожденному» непривычным, чудовищным и сверхъестественным. Но со временем Джокер освоился. Он уже не обращал особого внимания на телевизионные иллюзии и голографические миражи. Его больше не удивляли светящиеся и мигающие колбы, телескопические конечности местных уродов, зудящие зуммеры или горящий болотный газ.

Тут хватало и материальных подделок, однако отличить их от чего-то ЖИВОГО как раз было легче всего. В одной из «пустышек», обтянутых человеческой кожей, следователь Глухов, несомненно, признал бы (или еще признает?) свою жену. Это было даже забавно — кукла с металлическим скелетом, внутри которой нет больше ничего, кроме бешено и безостановочно крутящихся вихрей. А другая, как две капли воды похожая на мамашу дикаря, устроила настоящую охоту за ним. В конце концов он последовал совету отца и прикончил ее.

Постепенно Джокер обрастал дополнительными устройствами. Каждый раз, проснувшись после очередной «операции», он обнаруживал у себя какой-нибудь новый чувствительный орган. Случалось, он начинал видеть теплые предметы в полной темноте или скелеты сквозь кожу, а то и лучи, исходящие из атомного сердца Мамы. Это тоже казалось забавным и позволяло получить некоторое удовольствие от бесконечнного многообразия своего мирка, даже если тот был всего лишь маленькой, иррациональной и замкнутой вселенной, обустроенной шизоидным Реаниматором, — но далеко не раем.

И еще там раздавались ГОЛОСА. Иногда — смех; иногда — почти ангельское пение; иногда — злобный шепот и скрежет зубовный. Джокер наслушался песен, которые не вызывали в нем ни малейшего сочувствия, и старых анекдотов, которых не понимал. А вот среди поповских проповедей попадались довольно смешные.

Однако он никогда не достигал полного удовлетворения. Блаженство казалось недоступным. Наверное, это тоже было частью эксперимента…

В самом конце он все-таки нашел свою утерянную половину.

* * *

Финал «сновидения».

Священник истекает кровью. Он умирает, но одновременно приобретает новый опыт. Он самец, насильник и ищет жертву. Теперь старику не так страшно умирать. И гораздо легче вынести тяжесть будущего. Он знает, что продолжение обязательно последует, а сам он навеки останется живой и сознательной частицей в некоем слоеном пироге, испеченном Реаниматором. Он тоже станет Джокером, а значит, впереди — не одни только поражения и не одна лишь боль…

66. СОЕДИНЕНИЕ

Эта часть лабиринта определенно напоминала город. Он крался под окнами Ангелины, раздувая ноздри. Он обладал звериным чутьем и чуял ее запах среди десятков других и на огромном расстоянии. Возле дома к запаху самки примешивался более устойчивый аромат. Спустя некоторое время Джокер понял, что это. Здесь недавно умер кто-то, и дом пропах смертью. Такая мелочь его ни капли не смущала. Всегда кто-нибудь умирает, а живые спариваются поверх трупов. Их подгоняют инстинкты и неумолимое время…

Запах, а не рассудок привел его сюда. Этот запах сводил с ума; от него вскипала кровь. Сочная не держала пса — в противном случае Джокер убил бы его. Еще лучше, что она получила повышение по службе и, соответственно, отдельное жилище. Джокер слабо представлял себе свой визит в женскую казарму ХСМ. Но это не значит, что визит не состоялся бы, и кто может сказать, чем бы он закончился!..

А так все складывалось самым подходящим образом. Была в меру ветреная (работали вентиляторы) безлунная (Большая Мама отключила проекционный аппарат своего гигантского планетария) ночь. Живая изгородь и разросшийся малинник совершенно скрывали фигуру крадущегося самца. Он появился здесь, несмотря на риск и всевозможные препятствия. На него была устроена облава. Город наводняли вооруженные до зубов патрули и осведомители Синода. Но во дворе Ангелины было пусто, и Джокер ждал. Он умел ждать, не выдавая себя ни единым движением и даже дыханием. Он любил охотиться, а разве то, чем он сейчас занимался, не было самой настоящей охотой? Тем более что потенциальная жертва тоже была вооружена.

* * *

Ему пришлось ждать до полуночи.

Сочная приехала домой в полицейском экипаже. Ангелина валилась с ног от усталости. День выдался тяжелым и чересчур длинным. Шесть трупов за одно утро — неслыханное дело! Свидетели, как назло, несли всякую чушь. Что-то об исчезающих уродах, двухколесных механизмах и пчелином рое — безумная галиматья, которую ни к чему не пришьешь. Вдобавок ко всему пополз зловещий слушок об исчезновении обер-прокурора. В каком-то смысле это было похуже убийств…

Ангелина поднялась на крыльцо и открыла дверь. Раздался тихий скрип. Она уловила легкое дуновение воздуха позади себя, но не успела отреагировать. В этот момент кто-то зажал ей рот ладонью и втолкнул в темный коридор. Она инстинктивно пыталась схватиться за пистолет, однако ее рука наткнулась на чужую руку, которая отбросила пушку в угол. Тогда она попробовала укусить ладонь. Стальные пальцы с тихим хрустом сжали ее челюсти. Она пустила в ход ногти, но те нашли только пустоту. Попытка нанести удар затылком в лицо привела лишь к тому, что ее голова оказалась запрокинутой далеко назад. В ее арсенале были еще удары каблуком и локтями. В общем, она испробовала все, прежде чем поняла, что сопротивление бесполезно.

Ее держало сильное животное, которое было выше по крайней мере на полголовы. И не просто держало, а крепко прижимало к себе. Судя по тому, что она ощущала своим упругим круглым задиком, намерения у самца были вполне определенные. И от этих ощущений ее ноги предательски расслаблялись, и внизу живота разгорался огонь, запускавший в глубину тела черные языки…

Она стремительно теряла над собой контроль. Самец ударил ее, отшвырнул от себя, затем набросился снова. Она испытывала унижение, жгучую боль, ярость, злобу, бессилие перед подавляющим натиском и… желание. Где-то рядом разверзлась пропасть греха; Ангелина каталась на краю, запутываясь в липкой паутине соблазна, а внутри нее, подчиняясь природе, неизбежному женскому мазохизму, уже зарождалось наслаждение.

Последней связной мыслью было дурацкое опасение, что Хозяину Болотного Храма может не понравиться ее поведение. Ее ИЗМЕНА… Потом Ангелину поглотила волна темного жара. Она барахталась, чтобы не утонуть, но прибой и новые волны черного бархата припечатали ее к твердой неподатливой поверхности. А сверху навалился бешеный зверь…

* * *

То, что самка пыталась брыкаться, не явилось для Джокера неожиданностью. Ее сопротивление завело его еще больше. В башке у него так стучало, что он не стал выбирать удобное место. Он развернул самку к себе лицом и влепил ей пощечину. Правда, это больше напоминало удар в челюсть. Она упала на пол и пробовала отползти, а он настиг ее в движении и начал рвать на ней одежду.

Теперь, когда она сумела высвободить руки, ее ногти вонзились ему в лицо (хорошо, что не в глаза). Но он уже добрался до теплой плоти и впился в нее зубами, с трудом сдерживаясь, чтобы не перекусить тонкий трепещущий нерв, в котором бился пульс жизни. Насилие опьянило его, начисто отключило разум, загнало человечка в глубину, под толстую звериную шкуру.

Самка закричала, когда он грубо порвал что-то у нее внутри и наружу просочилась кровь — еще один ингредиент одуряющего коктейля запахов, вкусов, осязаний. Но ее руки и ноги уже вели его в танце с однообразным и самым естественным ритмом, сдавливали и поощряли, терзая снаружи и распаляя похоть…

* * *

В какой-то момент она наконец узнала его — не увидела глазами и не сравнила с тем образом, который засел в памяти, — это «знание» выдала каждая клетка тела. Единственный раз в своей жизни она предвидела, что так и будет. Этот ублюдок не мог бесследно сгинуть. Их встреча казалась неизбежной; сила притяжения — непреодолимой. Они были, выражаясь пошлым языком, созданы друг для друга. Он был агрессивным, жестоким, твердым и раскаленным, как оружейный ствол сразу же после стрельбы, и ей это, черт возьми, нравилось!

Когда появился шанс схватить его пистолеты, висевшие на поясе, который он даже не снял, она колебалась всего секунду. Убить его — и что дальше?!. А он уже начал извергаться — яростно, со сдавленным криком, безжалостно содрогаясь, — она ощутила выброс чудовищной порции горячей плазмы, означающий, что через девять месяцев у нее появится детеныш — в этом не могло быть ни малейших сомнений.

…Потом он насиловал ее еще трижды — до полного изнеможения. В их первую ночь они зачали новую жизнь. В его действиях не было никакого плана, никакого расчета, никакого смысла — одно лишь предопределение.

67. «НУ ТАК ВЫЧИСТИ ЕГО!»

Непризнанный поэт Артемий Упадочный, полностью оправившийся после легкого ранения (на его счастье, стальная стрела, выпущенная из арбалета крылатым лилипутом-нудистом, не была смазана ядом и не являлась инструментом шестипалых для оплодотворения на расстоянии), сидел в забегаловке «Тет-а-тет» и пил поганый самогон, тестируя запотевающее зеркало души тщательно и «ежерюмочно».

Небольшое воспаление на плече уже прошло, как и срок возможного инкубационного периода, который сам Артемий положил равным неделе. Однако Упадочный не знал, радоваться этому или огорчаться. Он предпочел бы вообще не видеть всего того, что происходило в последние дни. Похоже, плохие предчувствия его не обманули. Долгожданный финал приблизился вплотную. Артемий был почти уверен, что очередного потрясения город уже не выдержит.

Это была не просто новая война. Вдруг выяснилось, что добрая треть жителей Ина если не прямо, то косвенно поспособствовала тихому вторжению мутантов. По слухам, самих шестипалых было немного. Точнее, немного осталось тех, кто встретился с ними лицом к лицу и вдобавок сумел об этом рассказать. То, что враг действует в одиночку, никому и в голову не могло прийти. Но чего стоили его бледные ублюдки, повылазившие из подвалов, погребов и заброшенных колодцев, будто зрячие слизни! Особый ужас заключался в том, что некоторые жители узнавали в этих скользких и холодных, словно дохлые рыбы, созданиях собственных детей.

Вскоре начался хаос. Власть пошатнулась; у нее не хватило силенок, чтобы сдержать озверевшие толпы. Перепуганные «слуги народа» недолго отсиживались под защитой верных полицейских и резервистов, которых, впрочем, становилось все меньше. Этот кордон рухнул при первом же серьезном натиске. Заслон из пушечного мяса не сработал. Ставленники обер-прокурора подверглись растерзанию; церковь была осквернена.

Единственное, чего еще не хватало, это ключевой фигуры, окутанной мистическим ореолом «защитника», в противовес абсолютному злу, олицетворяемому мутантами. Пробел был восполнен удивительно своевременно.

Апофеозом смуты явилось триумфальное возвращение Начальника из полувекового небытия. Тот принялся устанавливать новый порядок твердой рукой. Учитывая, что твердых рук на самом деле было две, а в каждой оказалось по автоматическому пистолету, желающих возразить нашлось немного. Зато «птенцы» шестипалого сражались насмерть. И пошло, и поехало! Численность населения города Ина вновь начала стремительно убывать.

Последовали показательный расстрел уцелевших членов Синода и публичная казнь председателя ХСМ, стихийные столкновения на имущественной основе, нашествие изголодавшихся кретинов и бандитов, сбежавших с неохраняемой «Лесной дачи». Произошло формирование добровольческих отрядов под лозунгами типа «Вычисти их всех!» для борьбы с мутантами, «вылуплявшимися» быстрее, чем цыплята в августовский полдень. Как и положено, борьба мгновенно сменилась массовым террором. С благословения Начальника трясли всех, а с особым удовольствием — бывших власть имущих.

Поскольку самым надежным способом отличить человека от ходячего инкубатора было выпустить ему кишки, то недостатка в свежем ливере не ощущалось. Улицы города почернели от птиц, слетевшихся на обильное пиршество. Чуть позже выяснилось, что домашняя скотина и даже собаки тоже вполне могут плодить неведомую заразу. Пришлось перебить и тех, и других. За дело взялись с понятным энтузиазмом.

Теперь на носу были голод, эпидемия или обе неприятности сразу, однако Упадочного эта перспектива тревожила в последнюю очередь. Интуиция творца подсказывала ему, что пухнуть предстоит немногим оставшимся в живых, а он-то вряд ли окажется в их числе. Ну разве что случайно… У него уже не было ни сил, ни желания сопротивляться. Чью сторону ни примешь — все равно придется запачкаться. Как истинный эстет, Упадочный пачкаться не любил.

Тем временем город тонул в грязи и крови. Артемий считал, что его вырождающиеся соплеменники в некотором смысле заслужили подобную участь, приближали ее каждой минутой своего жалкого порочного бытия. Самодовольные бараны! А Упадочный с его нелепыми амбициями — лишь червь, полураздавленный и прилипший к подошве пляшущего демона разрушения. Все, чего хотел лично он, последний спившийся поэт, это как можно дольше оставаться погруженным в гнилой цепенящий туман, похожий на тот, что саваном устилает беспредельное болото к западу от города.

Но чем дальше, тем сложнее становилось с выпивкой и, соответственно, с поддержанием нужной фазы опьянения. Денежные знаки, выпущенные в обращение при обер-прокуроре, обесценились; никто не хотел брать их даже в качестве туалетной принадлежности ввиду чрезмерной жесткости. Зато снова процветал натуральный обмен. В ходу были жратва, табак, трава, самогон, обувь, шмотье и холодное оружие. Наибольшей ценностью считались уцелевшие патроны, но Упадочный, конечно, не мог похвастаться таким богатством. За бутылку, стоявшую сейчас на его столике, он рассчитался шестью яйцами, похищенными из соседского курятника (одно из них было подозрительно холодным и, возможно, «вражеским», однако бармен этого не заметил), и не знал, что будет делать в ближайшем будущем.

Протрезветь было равносильно смерти. За дверью забегаловки поджидали темные улицы, пронизывающий ветер, острые ножи «чистильщиков», пули безжалостного Начальника или, что хуже всего, убийственная депрессия.

Как во всяком индивидууме с тонкой нервной организацией, в Упадочном доминировали именно вредные эмоции и беспорядочные движения души, похожей на семейку пауков в наглухо закрытой банке. Поэтому он не на шутку страдал. Ему было не до стишков. Муза покинула его окончательно и бесповоротно. Эта ограниченная и ленивая бабенка совершенно неожиданно стала ярой активисткой добровольческого движения и даже возглавила элитный женский отряд, называвшийся «Матери — за чистое чрево». При этом сама Муза была бесплодной, как корыто.

Первое время Артемий думал, что оказался в относительной безопасности за ее широкой белой спиной, однако затем Муза вспомнила о его подозрительной встрече с мутантом, и в какой-то момент он прочел на ее круглом, румяном и глуповатом лице здоровое желание поковыряться в его животе кухонным ножичком. Он сбежал раньше, чем желание переросло в непреодолимую потребность.

С тех пор Упадочный появлялся у себя дома крайне редко и только для того, чтобы прихватить какое-нибудь барахло для последующего пропития. Вести себя приходилось с чрезвычайной осторожностью. Артемий начинал понимать, что чувствует крыса, живущая на помойке. Забегаловка «Тет-а-тет» стала его временной штаб-квартирой, а угловой столик — привилегированной ложей в том кошмарном маленьком театрике, где он намеревался досмотреть, наконец, последний акт человеческой комедии сквозь изрядно закопченные стеклышки зрачков.

Надо сказать, персонажей на сцене значительно поубавилось. Забегаловка была почти пуста. «Лот и дщери» уже не играли. Одну из «дщерей», контрабасистку, чистильщики выпотрошили третьего дня, обнаружив внутри двух эмбрионов «птенцов», а волосатый вокалист пал жертвой бутылки, метко брошенной каким-то попом-пропойцей в приступе белой горячки.

Так что в зале царили простор, полутишь, полумрак, полужизнь. Чадящие свечки и скрипящий ставень дополнительно нагоняли тоску. В дальнем углу мерцал чей-то «близнец», постепенно меняя цвет с нейтрального голубого на симптоматично розовый. Даже если бы Артемий захотел внять предупреждению, он не знал бы, куда деваться. Полностью безопасных мест не осталось.

Бармен вяло перетирал стаканы. Какая-то старуха расположилась у входа и жадно глотала объедки, выуживая их из помойного ведра. К ней подкрадывался краснорожий громила с многочисленными татуировками, подробно иллюстрирующими извращенную половую жизнь на «Лесной даче». На широком лице громилы было написано явное намерение навеки избавить бабульку от чувства голода. Бармен не вмешивался, хотя для собственной безопасности и держал под стойкой топор.

Упадочный догадывался, что может стать следующей жертвой здоровяка, и с беспокойством поглядывал по сторонам, прекрасно зная, что на халяву рассчитывать нечего. Он сочувствовал старушке, но не сильно. Лучшие свойства души были растрачены впустую в лучшие времена…

Его мутный взгляд упал на торговца дурью, известного под кличкой Пенек, которым Артемий ранее непредусмотрительно брезговал. В отличие от других тот выглядел так же жизнерадостно, как и прежде. Облик Пенька немедленно породил в воспаленном мозгу поэта целую вереницу странных образов, среди которых преобладал один, больше всего смахивающий на гибрид веселого лешего и бледной поганки.

У Артемия созрело решение столь же простое, сколь и очевидное. Если не на что купить выпивку, надо подсесть на дурь. И желательно побыстрее, пока не наступила беспощадная ясность, заставляющая неврастеничных поэтов мылить веревки или хвататься за тупые бритвы.

Артемий несколько раз согнул и разогнул указательный палец, подманивая к себе Пенька. Несмотря на устрашающе-дегенеративный вид, тот обладал потрясающим нюхом на клиента. А степень «зрелости» Пенек определял с точностью до минуты.

Он понимающе осклабился, обнажив кривые клыки, способные отпугнуть невинную девушку или медведя-шатуна, но на помощь Упадочному не спешил. У Пенька были свои соображения. Пусть теперь эти чистоплюи за ним побегают! Для торговца дурью наступили чудесные времена. Его никто не трогал, не бил, не забирал товар и не сажал в каталажку, а желающих «залететь» подальше отсюда было предостаточно. Пенек даже самостоятельно додумался до упрощенной технологии производства дури, суть которой состояла в замене дикорастущих мухоморов на гораздо более доступные шампиньоны. На качество нового, «экономичного» продукта еще никто не жаловался. Происходящее в городе Ине казалось настолько диким и запредельным, что порой трудно было отличить реальность от галлюцинаций. Впрочем, Пенек всегда утверждал, что никакой разницы и не существует.

Он выждал, пока пьяненький клиент сделал попытку встать и подойти. Увидев, что тот не вполне владеет ножками, Пенек сжалился и подсел к Упадочному за столик. Потом привычным движением сунул руку в штаны и спросил со значением:

— Лизнешь?

Артемий оскорбился и потянулся за бутылкой, чтобы трахнуть Пенька по черепу.

Тем временем тот успел извлечь на свет удостоверение личности. Между корочками обнаружилась невероятно древняя марка, с замусоленных краев которой давно осыпались зубцы. Марка сохранилась в относительно целом виде по единственной причине: Пенек настаивал, что это легендарный «черный Ленин», доставшийся его отцу от наркомана-филателиста, застреленного Заблудой-младшим. На одной стороне марки действительно угадывался полузатертый лобастый профиль с козлиной бородкой и надпись «4 коп.». Некогда темный фон полинял до неразличимой серости, но плодородный слой, очевидно, имелся, хотя и приобрел оттенок младенческого кала.

Раньше угощение подобным раритетом польстило бы образованному клиенту; теперь же — вряд ли.

— Ты чего мне грузишь, падла? — строго спросил Упадочный, снова хватаясь за бутылку.

— Вечный кайф, дубина! — нагло заявил Пенек и любовно погладил вонючий клочок. — Не жевать! — поспешно предупредил он, спохватываясь и отдергивая руку.

Даже Артемию в его упадочном состоянии стало ясно, что марку лизали до него неоднократно и, возможно, не очень здоровые люди. Судя по всему, Пенек просто бросил пробный шар — и мимо.

Упадочный выпустил из руки горлышко бутылки, отрицательно помотал головой, потом подождал, пока перед глазами перестало болтаться взбаламученное пространство.

За истекшие несколько минут окружающая действительность изменилась только к худшему. Красномордый громила отобрал у старухи ведро с объедками и пинал ее сапогами в живот. Лужа свежей блевотины отнюдь не украшала интерьера.

Упадочный скривился и сделал жест, означавший отмену заказа. Теперь была задета профессиональная гордость Пенька.

— Подушечки, — предложил тот. — Чистяк, без сахара. Недельные грибочки. Под самогончиком проскочишь за милую душу — прямиком в рай! Или в горячий цех. Там тоже интересно, хотя и не так смешно. Многим нравится даже больше. Только чем платить будешь, говновоз?

«Черный Ленин» мгновенно исчез из виду, а вместо него в ладони Пенька действительно появились спрессованные кусочки белесого вещества, похожие на выбитые передние зубы.

На «говновоза» Артемий не обиделся. В конце концов, это было его работой, которой он не стыдился. Сам он считал себя рудиментарным интеллигентом. Он только не мог понять, каким образом Пенек разглядел истину. Может быть, просто учуял?..

Упадочный поздравил себя с верным ходом и уже приготовился расстаться с верхней частью туалета во имя положительных эмоций, но тут дверь забегаловки с грохотом распахнулась. Артемий воззрился на кайфоломов с негодованием, быстро сменившимся растерянностью. Судьба отвесила ему очередную оплеуху.

На пороге возникли три внушительные фигуры, две из которых он узнал сразу, несмотря на вызванные алкоголем сложные оптические эффекты и тусклое освещение. Это заставило его слегка протрезветь.

Впрочем, другие тоже почувствовали себя неуютно. Бармен от испуга выронил глиняный стакан. Бывший зэк с Дачи застыл с занесенной ногой. Пенек, потерявший изрядную долю своего оптимизма, сделал страшную гримасу, сглотнул слюну и прошептал:

— Потрошители, мать их!..

Однако для кое-кого дело обстояло еще хуже. Две блестящие штуковины, торчавшие из кобур на поясе высокого мужика, несомненно, были легендарными пистолетами Начальника. Посмотрев повыше, Упадочный наткнулся на взгляд, в котором застыли холодная издевка и смерть. В буквальном смысле. Он увидел стеклянные глаза реанимированного существа, которое побывало на другой стороне жизни и получило отсрочку — совсем недолгую по адским понятиям. Похоже, Начальник повстречал ТАМ нечто такое, в сравнении с чем земная суета и человеческая мораль не значили ровным счетом ничего и были попросту смешными.

Замораживающий взгляд Начальника переместился на красномордую особь. Новый хозяин города улыбнулся. У него было гладкое лицо без возраста и ровные красивые зубы. Белые, как у зверя. В очертаниях губ — ничего порочного. И все равно его улыбка была пугающей, будто оскал самого Сатаны.

— Помнишь меня? — спросил Начальник бесцветным и бесстрастным голосом автомата.

Краснорожий не сумел даже кивнуть. Он привалился к стене, словно раненый медведь, и вытащил из-за голенища старый штык, лезвие которого было покрыто ржавчиной и казалось не слишком большим в его мохнатой лапе.

Улыбка Начальника выразила бесконечное презрение. В следующий момент громила с ревом бросился на него.

Упадочному показалось, что пистолет из правой кобуры сам прыгнул в руку Начальника. Во всяком случае, движение было практически неуловимым. Выстрел прозвучал гулко, породив затухающее эхо. Пуля попала краснорожему в рот, снесла правую половину нижней челюсти и превратила глотку в зияющую дыру, окаймленную осколками зубов. В глубине ее вскипал и пенился кровавый бульон. Глаза краснорожего вылезли из орбит, а рев перешел в дикий хрип.

Начальник перехватил его руку, державшую штык, и резким ударом сломал ее в локте. Клинок выпал прямо в его подставленную ладонь.

Все произошло так быстро, что Артемий успел бы только сосчитать до трех. На счет «три» Начальник уже воткнул штык в пульсирующее горло краснорожего и предоставил тому биться в агонии. Воспользовавшись ситуацией, полуживая старуха вновь подползла к ведру и торопливо сунула в него свои лапки. Ее истязатель подох на полу рядом с нею, пуская розовые пузыри.

После этого из-за спины хозяина выступила Муза, взиравшая на экзекуцию со спокойствием фронтовой медсестры.

У Артемия отвисла челюсть. Его бывшая сожительница радикально преобразилась. Теперь она была одета в черную куртку из плохо выделанной воловьей кожи. На голове туго сидела кепка с длинным козырьком, а на пышной груди болталась какая-то побрякушка, почти наверняка обозначавшая чин в новой иерархии холуев.

Однако самой важной и многозначительной деталью, с точки зрения Упадочного, была деревянная кобура, висевшая у Музы на боку. Он не знал, есть ли что-нибудь внутри, но при виде одной этой кобуры становилось ясно, что шутки кончились.

И опять интуиция не подвела поэта. «Близнец» — теперь он мог точно сказать чей — приобрел цвет раскаленного уголька, вопиющий о смертельной угрозе. Комок застрял у Артемия в горле.

Муза ткнула в него своей указательной сосиской и торжествующе заявила:

— Вон тот гаденыш! Восьмой день скрывается.

— Ну так вычисти его, — небрежно бросил Начальник, теряя интерес к происходящему.

* * *

…Как ни странно, для Упадочного, привыкшего мыслить глобально, его покосившийся и подгнивший мирок рухнул именно в тот момент, когда он увидел в глазках бывшей подруги блеск тупого свинячьего удовлетворения.

Все остальное было только логичным завершением пройденного пути, безысходным тупиком, результатом изначального проклятия, следом печати Каина, актом расплаты, болезненным эхом предательства…

Артемий не сопротивлялся. Длинное лезвие специально заточенного ножа чистильщиков охладило его пылающие от плохого пойла кишки, а в меркнущем сознании сам собой сложился до абсурда умиротворенный и невыносимо фальшивый стишок:

Где-то на желтой луне

Душа обретет покой и бога.

Мимо струятся ароматы

Дури и цветов,

Любовь фонтанирует,

Вокруг — непостижимость.

Задуваю свечу;

Хватит царапать бумагу.

Упадочный опять допустил поэтическую вольность, слегка погрешив против никому не нужной истины. Его свечу задул не он, а Муза.

68. НАГРАДА

Священник очнулся от долгого-долгого сна.

То был сон о будущем, о том, что предопределено, о том, что случится почти неизбежно. Теперь священнику, отягощенному страшным ЗНАНИЕМ, предстояло вернуться на сорок пять лет назад, к истоку реки, выносящей на последний берег только мусор и обломки цивилизации. Но боль и страх ночных кошмаров слишком быстро растворяются в лучах утреннего света, и опыт, заканчивающийся пробуждением, ничему не учит. Русло реки неизменно. Священник не мог сопротивляться ее мощному течению.

У него был шанс изведать, каково быть куклой-марионеткой, и заранее узнать, на что способно ВЕДОМОЕ существо. А каково быть малой, незначительной частью чужого, непостижимого замысла, инструментом неполноценной любви, причиной пытки и орудием казни?..

Бедняга забыл. Большая Мама отпустила его, исторгла из своих внутренностей — может быть, потому, что исчерпала роли и миссии, предусмотренные конструкцией надоевшей игрушки. Все было стерто, чтобы не перегорели последние «предохранители» в его и без того опаленных страданием мозгах. Он помнил только, что побывал в какой-то первозданной клоаке — возможно, Господнем сортире, — и облегчившийся Господь щелчком сшиб с ладони назойливое насекомое, попутно наделив его обновленной верой и придав ему импульс своего беспредельного могущества.

Как бы там ни было, попу в его нелепой и смешной гордыне казалось, что он похитил частицу Божественного дыхания. Он ощущал потрясающую легкость бытия. В общем, он сделал свой выбор.

* * *

Теперь он навеки связал себя с кем-то — сильнее, чем связаны мать и плод, растущий в ее чреве. Этот «кто-то» находился одновременно внутри и снаружи его тела. Священник одолжил ему часть себя (не эта ли часть называлась душой?), а взамен получил все, чего не хватало слабому жалкому человеку.

Всевидящее око.

Карающую руку.

Сердце, окаменевшее от чрезмерной любви.

Но любви никогда не бывает слишком много. Никто никого еще не залюбил до смерти…

Кажется, она сказала: «восемь часов»? Смешно. Он прожил внутри Мамы целую жизнь. Умер — однако не своей смертью. И для него все начиналось снова.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

ПЕРЕВОРОТ

69. ДО СВИДАНИЯ

Всадник, закутанный в черный плащ, покидал город Ин на закате. Вороной конь размеренно дробил копытами подмерзавшую землю. Мутант покачивался в седле, как голова болванчика, — спокойный и холодный, почти мертвец. Он предпочитал двигаться ночью, под покровом темноты, а днем впадал в прострацию и восполнял затраты энергии.

Уезжая, он не оглядывался. Ему была чужда суетливость и неведом мистический страх, охвативший жителей Ина. Таинственный объект, расположенный в двух десятках километров к западу от города, остался вне сферы интересов шестипалого — как и все, что превосходило его понимание. С некоторого момента он уже не оказывал влияния на ход событий. Испорченный механизм медленно разрушался. Черви пожирали изнутри перезрелый плод. Жизнь в проклятой дыре текла своим чередом…

На поверхностный взгляд, мутант ничего не добился. Он потерял время, деньги и репутацию в определенных кругах, но, возможно, приобрел нечто более важное. Кроме того, были посеяны невидимые и неосязаемые семена, которые обязательно прорастут и дадут всходы — через день или спустя несколько лет. Это уже целиком зависело от питательной среды.

Мутант умел ждать. Его личная судьба не имела значения. Он всегда ощущал себя частью вечной и невообразимо могущественной силы.

Ему предстоял долгий опасный путь в дикой зоне, через бесконечную пустыню собственного одиночества. Но ничто не пугало и не тревожило его. Сам он считал, что миссия увенчалась успехом. Он упустил выгодного клиента, однако нашел целый город. Это и был главный приз. Еще одно потенциальное гнездо для КОЛОНИИ — гнездо с только что отложенными «яйцами». Подходящий климат, подходящий рельеф, обилие пищи, энергии и достаточное количество живых инкубаторов. ПОКА еще живых — если поп не перестарается.

Ох уж этот пресловутый священник! Настоящая темная лошадка. Проходная пешка на седьмой горизонтали… Дай ему бог здоровья!

Шестипалый знал, что когда-нибудь вернется к гнезду. И вернется не один.

70. ЗАПАХ

Ферзь как следует развлекся с пышнотелой и очаровательно застенчивой Глашкой, кожа которой обладала замечательным свойством светиться в сумерках, позволил наложнице сегодня остаться рядом с собой и погрузился в спокойный сон.

Глашке он доверял безгранично, считая девку слишком тупой, чтобы та могла предать. Кроме того, она была его дочерью. Скорее всего. В своих владениях Ферзь являлся главным осеменителем, и с его потомством вышла изрядная путаница. Все дворовые бабы мечтали забеременеть и родить ребеночка от шефа. При этом желаемое нередко выдавалось за действительное.

В тот вечер помещик чувствовал себя превосходно. Его уверенности в своих силах не могла поколебать ссора с Начальником города Ина, этим мальчишкой, много о себе возомнившим. В поместье дела шли неплохо, а с Заблудой-младшим он уж как-нибудь разберется.

Ферзю никогда ничего не снилось. Он так прочно стоял на ногах, что не отрывался от земли даже по ночам. Все, о чем он мечтал, он хотел иметь в натуре. И имел. Как, например, Глашку. Та ублажала его в основном орально. Иногда, пока она занималась этим, он ставил ей на голову кружку пива и периодически из нее отхлебывал. Для полного комфорта своего благодетеля Глашке приходилось заплетать волосы в косу и укладывать ее венчиком на темени…

Ферзю нравилось унижать. Он собирался унизить Гришку до нуля высоты, а еще лучше — загнать его на полметра под землю. Единственным человеком, которого помещик хоть в какой-то степени уважал, была Полина, но и Полину он использовал в своих интересах, а рохлю-священника — и подавно.

Сейчас ведьма и поп отправились на болота, и к следующему вечеру Ферзь ожидал приятных известий. Он и не предполагал, что все начнется гораздо раньше и что сюрприз окажется таким НЕОТРАЗИМЫМ.

…Возле большого камина, разукрашенного охотничьими сценками, дрыхли любимцы из своры помещика — русские борзые Бег, Руслан, Горшок, Макдональдс, Паровоз, Шалый, Пентиум, беременная сука Лада, молоденькая Муха и умудренная жизнью Курва со своим полуторамесячным выводком.

Собаки были настолько уродливы, что их уродство приобретало даже некую извращенную привлекательность. Узкие, будто со сплющенными под прессом телами, с выгнутыми дугой спинами и втянутыми до позвоночника животами, они свободно разгуливали по всему дому, как призраки, заглядывали куда вздумается и пользовались привилегиями, немыслимыми для двуногих обитателей поместья. Собаки облюбовали огромный пушистый ковер в спальне хозяина и грелись на нем холодными ночами возле каминного огня. Ферзя не раздражал даже щенячий писк — в отличие от тихого бормотания слуг и дурацких разговоров телохранителей. Зато он мог быть уверенным, что те не спят…

* * *

Примерно в четыре утра он проснулся от того, что впервые в жизни ему приснилось… Ему приснился ЗАПАХ. Да, именно так. Не образ, не голоса, не движение, не вкус пива, а запах паленой шерсти. Запах застрял в носоглотке, будто клубок спутанных шерстяных ниток. Волосы росли в ноздрях и забивали рот. Наступало удушье…

Когда Ферзь продрал глаза, в спальне было гораздо темнее, чем он ожидал. Вначале он подумал, что гаснет огонь в камине, но потом сопоставил все: запах, едкий дымок, темную гору за каминной решеткой… и молчание собак.

Его первой реакцией была ярость. Не испуг, нет. УДУШАЮЩАЯ ярость. Он покосился влево, дрожа от предвкушения мести — пока еще безадресной. Рыхлое бледное тело Глашки раскинулось на простыне. Слишком вольготно — обычно наложница принимала более скромные позы. Хозяин не выносил развратных баб.

Ферзь разглядел ее мясистые ляжки, пухлый живот, молочно-белые груди, шею… и вот тогда-то он впервые в жизни почувствовал себя лилипутом. Игрушкой в чьих-то руках. Мальчиком для забавы. Одним словом, дерьмом.

Кто-то отрезал Глашке голову. И положил вместо нее на подушку голову русской борзой. Шея к шее. Крови было на удивление мало. В темноте Ферзь даже не очень хорошо различал то место, где собачья шерсть прикрывала человеческую плоть.

Но это было еще не все. Многие предметы в спальне, начиная с шишечек на спинках кровати и заканчивая вазой, были увенчаны насаженными на них собачьими головами. Включая головы щенков. Мертвые глаза блестели, будто свинцовые отливки. А тела… тела были брошены в огонь и тлели там, распространяя тот самый проклятый запах. Вполне вероятно, что голова Глашки тоже попала в камин.

Кто-то собрал внутренности помещика в гигантский кулак, а затем сжал их. Его вывернуло прямо на простыни и знаменитый ковер. Он прополз несколько метров на четвереньках, пока извержение не прекратилось. Потом встал на ноги и, шатаясь, поплелся к выходу.

На него накатывали волны тошноты, ужаса и одуряющей вони. А после — опять ярости, все-таки победившей и вытеснившей остальные чувства. Его сердце чуть не разорвалось. Бег, Горшок, Шалый, Пентиум, Муха, Ладушка… Глашка… Нестерпимо! Нестерпимо!..

Но кто посмел? Кто?!. Если бы проклятый свинарь-хирург не был мертв, помещик знал бы, на ком выместить свое не находящее выхода бешенство. Но разве Ферзь не видел своими глазами, как треснула после удара обухом голова этого идиота? Треснула, будто перезрелый арбуз, и пустила густой красный сок. И разве потом голову не бросили в мусорную яму и не забросали землей?..

Помещик так сильно сжал кулаки, что ногти вонзились в ладони. Напрасно он оставил без внимания дурацкое происшествие в свинарнике! Он посмеялся, а надо было насторожиться. Уже тогда следовало задуматься над тем, что происходит. Куда делось тело Щетины? Почему пропали руки и ноги? В конце концов, кто-то же должен был пришить свинье человеческую башку — или наоборот?! Теперь, похоже, неизвестный исследователь не утруждал себя пересадкой. Он занялся исключительно расчленением. И где — прямо в господском доме! В господской спальне!!! В господской кровати!!!

Кто бы это ни был, он ответит за все! Брошенный вызов дорого ему обойдется! Ферзь устроит казнь, от которой содрогнутся даже мясники. Чертям станет тошно, и они заблюют преисподнюю!..

Проклятие! Неужели никто ничего не слышал?! В это было невозможно поверить. Ферзю казалось, что каждый его шаг сотрясает дом и что каждую мысль об убитых собаках он проревел вслух, точно недорезанный хряк. Значит, измена?! Ублюдки, ах вы, ублюдки!..

Как ни странно, именно в этот неподходящий момент, когда внутри все было выжжено гневом, а мозг превратился в спекшийся пористый кусок шлака, помещик вдруг вспомнил еще и о трех батраках, убитых неизвестными и найденных пару дней назад возле болот. От людей остались лишь раздробленные скелеты и изуродованные части тел. Волки? Кто слышал о волках, бросающих мясо нетронутым и ломающих жертвам кости? К тому же там не было волчьих следов. Вообще НИКАКИХ следов, за исключением отпечатков сапог тех троих…

Но к дьяволу и свинаря, и батраков! Кто-то нанес Ферзю удар в самое больное место. Плевок достиг цели. Его чувству собственника было нанесено глубочайшее оскорбление. Его хотели унизить, раздавить, поставить под сомнение самое главное — его силу, его безраздельную власть. Кто-то превзошел его в злобе и жестокости. Однако как раз это было поправимо.

Он распахнул дверь спальни. Ввалился в соседнюю комнату, словно бешеный медведь. Все четыре телохранителя вскочили при появлении хозяина. Старший двинулся ему навстречу.

Еще секунду назад Ферзь собирался убить его, вырвать зубами глотку, сожрать печень — но теперь заметил, что у того сна нет ни в одном глазу. Он ограничился пощечиной, после которой двухметровый верзила отлетел от него на несколько шагов.

— Степан! — заорал помещик, переполошив слуг, а заодно и всех ЖИВЫХ собак в округе.

Разбуженный его криком управляющий явился не при параде, зато через полминуты.

— Собирай людей! — буркнул Ферзь, которому отчаянно хотелось разодрать кого-нибудь на части голыми руками, притом прямо сейчас. — Готовь облаву.

Обернувшись, он снова увидел в сумраке спальни собачьи головы с остекленевшими глазами, торчавшие по четырем углам кровати, словно языческие фетиши. И завыл от боли и бешенства, стиснув голову руками.

71. «Я ТУТ НИ ПРИ ЧЕМ»

Валет снова подходил к городу Ину, в котором ему так не повезло. Теперь принять его за героя фильма-«истерна» мог только безнадежный кретин и только издали. Вблизи он был похож на ночной кошмар параноика, страдающего от депрессии. Можно было ручаться, что такого ублюдка никто из жителей города Ина никогда не видел. Тем хуже для них, трусливых тупиц, составлявших покорное стадо!..

На этот раз Валет не чувствовал усталости и не предвкушал удовольствий. Он вообще ничего не чувствовал, потому что был мертв — по всем канонам биологии, окончательно и бесповоротно. У него не осталось даже человеческого лица. Уголья, прилипшие к черепу, превращали его в ужасную оскаленную маску черно-лилового цвета; вместо вытекших глаз поблескивали фасеточные полусферы; протезы из черной резины, едва прикрытые рукавами, болтались не всегда синхронно с движениями ног. Тело сохранилось значительно лучше, чем голова, — от огня его защитила толстая ткань. Сильно пострадали кисти рук и были заменены на резиново-металлические манипуляторы. Номер на предплечье сократился вдвое. Четверка и тройка сгорели. Единица слилась с поперечным шрамом.

Несмотря на то что мышцы и уцелевшие ткани подверглись консервации в лаборатории, Валету оставалось функционировать не более недели. Многовато для нескольких выстрелов, в самый раз для революции и явно недостаточно для того, чтобы успеть воспользоваться плодами переворота. Ничего страшного — как всегда, ими воспользуются другие.

Вооружен он был лучше, чем когда-либо. Его арсенал составляли: два автомата «АКС», шесть полных магазинов к ним, связанных проволокой попарно, два пистолета «ТТ» с двенадцатью обоймами, десантный нож и четыре гранаты «Ф-1». Все новое, только что со склада, где игрушки покоились в смазке, как спящие красавицы в анабиозе. Теоретически игрок мог уничтожить все мужское население города Ина.

* * *

Священник шел в ста метрах позади своего симбионта и впервые в жизни чувствовал себя крутым парнем. Он уже свыкся с тяжестью небольшого приборчика, укрепленного на голове и похожего на солнцезащитные «капли». Элегантно и практично. Эти «очки», которые он не собирался снимать даже в самые пасмурные дни поздней осени, придавали хиляку в черной рясе особо зловещий и устрашающий вид. Благодаря им он видел все то, что должен был бы видеть его симбионт, если бы тот был жив в общепринятом смысле слова. С резкостью и цветами у него было неважно, зато он великолепно реагировал на любое движение, а поле зрения оказалось огромным — около двухсот градусов по горизонтали и больше ста шестидесяти по вертикали. Изображение, сформировавшееся в искусственных глазах Валета, транслировалось на слегка измененную сетчатку человеческого глаза и накладывалось на другую картинку, ограниченную полупрозрачными стеклами прибора. Большая Мама иронически называла это «двойной точкой зрения». Если бы дело было только в зрении!

В самом начале священник был мучительно дезориентирован и очень близок к шизофреническому раздвоению личности и окончательному распаду. Позже он привык и даже стал находить в своем новом состоянии некоторое удовлетворение. А потом и вовсе поймал кайф. Он упивался заимствованной силой, а странная связь избавила его от парализующего страха перед необратимостью любого поступка. Это было приятно: во-первых, неуязвимость; во-вторых, пошевели не пальцами даже, а мозгами — и мертвец сделает все, что ты хочешь; и вдобавок — полная безнаказанность. Даже если Валета шлепнут по второму разу, его симбионту ничего не грозит. Священник ощущал себя если не в свите Его Абсолютного Величества, то по крайней мере допущенным в райскую кунсткамеру. В качестве дрессировщика.

К тому же связь симбионтов не была оптической. Разделить их полностью мог лишь толстый металлический экран, но и в этом случае священник воспринимал бы вторичное излучение металла и отраженный от ионосферы сигнал, однако не сумел бы управлять Валетом без дополнительного источника энергии. Он надеялся, что такого случая не будет, а дополнительный источник не понадобится. Его надежды были небеспочвенны.

(Иногда священнику казалось, что «мертвец» волочит за собой колеблющиеся белесые сопли — жевательную резинку, растянутую в тончайшие нити; резинку, которую пережевывал злобный урод, гоблин из углерода, поселившийся внутри сгоревшего мозга. Ох и фантазер он был, этот священник! «Смотри, не обмолвись в присутствии ведьмы о подобной глупости!» — напомнил он себе.)

Ведьма, конечно, была с ними. Свою часть работы она выполнила честно. Никто не заблудился и не был принесен в жертву. Правда, в последнем имелись веские основания сомневаться…

Хорошо, что старуха хотя бы не задавала вопросов и не отпускала язвительных замечаний. Видимо, тоже почувствовала важность происходящего. А может быть, просто опасалась священника и его черного напарника. Мысль об этом доставляла попу немалое удовольствие…

Так эта странная, мягко выражаясь, троица, двигавшаяся в связке взаимной симпатии, появилась на окраине Ина. Впереди брела Полина, за нею — игрок с обугленным лицом, резиновыми кистями и фасеточными глазами насекомого, а где-то в безопасном отдалении по их следам пробирался священник.

Как только трясина осталась позади, ведьма предпочла отделиться от компании и заковыляла к себе домой. Она рисковала. В кармане ее пальто был спрятан предмет, ради обладания которым и Заблуда, и Ферзь, не задумываясь, нарушили бы ими же самими установленные правила игры. Предмет подвергся небольшой модификации в чреве Большой Мамы и превратился в психическую мину. В чем заключается ее действие, Полина не знала. И не могла узнать — ведь у нее не было видеодвойки.

Священник замешкался. Теперь, когда ему нужно было принимать решения, а возможность истребить всех, кто творил зло и кого он ненавидел, стала вполне реальной, на него обрушилась непривычная тяжесть ответственности. Ведомый симбионт, обозначенный в файлах реаниматора жаргонным словечком «Феникс» (остряки они были, эти ребята из лаборатории, которым сейчас наверняка черти запихивали в аду во все свободные дырки!), остановился и ждал, пока снова зажурчит жалкий ручеек мыслишек, изливаясь из ссохшихся поповских мозгов, — мыслишек по поводу того, что делать дальше. Вернее, не ждал, конечно, — ему было плевать на священника, город Ин, всю планету и на самого себя. Он был бы просветленным, если бы не был таким непоправимо мертвым.

…Слева виднелась крыша монастыря «Исследовательниц глубокого космоса», справа разлеглось пастбище, принадлежавшее Ферзю. Ну а впереди был город, пускавший вонючий дым из труб. Если бывает место без радости, то вот оно…

Еще не поздно было все отменить. Повернуть обратно. Убраться к черту. Сдохнуть… Как трудно решиться и сделать первый шаг по дороге в ад…

Священник закатал рукав рясы и посмотрел на скарабея, который останется на его предплечье до конца дней — то ли родимое пятно, то ли ожог, то ли искусная татуировка. Память о визите к Большой Маме. Теперь он тоже был помечен зловещим знаком, клеймом чуждого культа — и кто тогда был его истинным хозяином? Кто заказывал музыку? Кого он только что предал? Кому оставил в заклад свою предположительно бессмертную душу? И не наступил ли момент истины — когда бессмертие ужасает сильнее, чем близкий конец краткого, печального и безнадежного земного пути?..

Священник сел на землю, привалившись к какому-то пню и не замечая холода. Он оправдывал свое бездействие тем, что ему надо подумать. С этой позиции он мог видеть только черную голову Феникса, застывшего будто изваяние. Он велел ему сесть. Не торчать на виду. Вернее, ПРЕДСТАВИЛ себе, что Феникс садится. Тот мгновенно присел и прекрасно замаскировался.

Эта жуткая полуорганическая машина уничтожения поражала священника своим совершенством. Почти завораживала. Искушала демонической силой и демоническими возможностями. «Господи, дай мне немного мудрости… — прошептал священник. — И не дай сотворить еще больше зла». Теперь, когда цель находилась так близко, зло показалось ему размытым и безликим. Оно гнездилось во всех головах без исключения, но не мог же он убить их ВСЕХ?!

Зло перетекало в добро и наоборот — как день и ночь. То, что одно было немыслимо без другого, не меняло сути дела. Как и то, что дуализм растворялся в святости.

Священнику было далеко до святости. Равновесие явно нарушено — давно и почти непоправимо. Возьмись он заново взвешивать добро и зло — и он возьмет на себя слишком много. Если бы кто-нибудь сделал это за него… Например, судьба. Почему бы не свалить все на судьбу? Так получилось. Извините. У меня не было другого выхода…

Впрочем, один ЗАПАСНОЙ выход есть всегда. Прямиком на тот свет, а там — совсем другое кино. Но ведь здесь все будет продолжаться без тебя. Все останется прежним. Торжество подлости, жадности, похоти, жестокости; всеобщая паранойя, неизлечимая мания превосходства; выжженные глаза, уши в качестве трофеев, содранная кожа, отрезанные мошонки, вывалившиеся кишки; алчное чавканье, насмешки ничтожеств, унижение гордых, развлечения блудливых; насилие, убийства, замораживание живьем, страдания, зверства (и немного о ЛИЧНЫХ фобиях, поп, не стесняйся: как насчет иголок под ногти? утюга на живот? А что, если засунуть твои пальцы в крысиную клетку? твой член в мясорубку? шомпол тебе в задницу?); пожирание душ, помойное ростовщичество, растление подростков, грязный опыт стариков, смерти невинных детей, материнские стоны, зародыши в сточных канавах; бессильные вопли отчаяния, обращенные к равнодушному Небу.

Ты твердишь об этом, но твои обличительные речи — дешевка. Уже ничего нельзя исправить. Своей смертью, равно как и своей пассивностью, ты лишь поможешь цветам зла расцвести еще пышнее. Прекраснейшие в мире клумбы — это те, что разбиты на могилах… И когда ты превратишься в земле в гнойную червивую массу, цветы жадно выпьют твой гной, впитают его в себя, и ты станешь ядовитой пыльцой, носящейся над изнасилованной и растерзанной твердью. Так продолжится для тебя круговорот веществ в природе; таким будет твой новый цикл. Ускользнуть не удастся. Возможно, лучшее, что ты мог бы сделать, — это вернуться ненадолго. Если позволит Большая Мама. У Большого Папы ты уже не спрашиваешь разрешения. Когда-то Он не ответил на самый важный для тебя вопрос…

Итак, коротенькая жизнь взаймы — чтобы исправить ошибку, восстановить равновесие. Чтобы вытащить кого-то на миллиметр из дерьма. Сам-то ты уже не тонешь. Ты — всего лишь муляж из пепла. Ангелочек мщения, сотканный из истлевшей ткани кошмара…

Священник, наверное, размышлял бы об этом до вечера, но какой-то отдаленный шум привлек его внимание. Он привстал и осторожно выглянул из-за кустов.

Ему показалось, что кто-то ударил его в солнечное сплетение. «Вот оно! — закричал он про себя, ненавидя и торжествуя. — Вот оно!!!»

Он увидел подтверждение своих мыслей, еще одну иллюстрацию в летописи человеческого упадка, пример страшного опыта, знак свыше, руководство к действию. Он смотрел, не отрывая взгляда; хотел вобрать в себя черную энергию зла, слепить в плотный беспросветный ком (лишь бы не подавиться) и навсегда избавиться от проклятой рефлексии и сомнений.

Священник встал в полный рост.

— А ну, прекратите! — сказал он хриплым, неузнаваемым голосом.

Все продолжалось. Он понял, что его никто не услышал. Как всегда, он говорил слишком тихо.

— А ну, прекратите, скоты, мать вашу! — крикнул он. На этот раз собственный крик показался ему зловредным карканьем воронья. — Я сказал, прекратите!!!

Пауза.

Три секунды тишины.

Потом раздался взрыв хохота.

— Пойди и трахни себя пальцем, поп! — произнес знакомый властный голос. Еще более властный, чем всегда. Священник с трудом избавился от его липкой власти. А заодно и перестал колебаться.

Видит бог, он этого не хотел…

* * *

Феникс тоже выпрямился в полный рост и вышел из своего укрытия. Замер, чуть расставив ноги. Он не дышал и не двигал головой. Его не беспокоил жирный сладкий дым, плывший в его сторону. Фасеточные глаза обозревали добрую половину мира. Какие-то темные существа копошились в самом центре искаженного пейзажа с задранным по краям поля зрения горизонтом. Мерзкие существа — будто мухи на куче свежего навоза. Каждое из них уже было помечено значками целеуказателя — маленькими призрачными крестиками, которые вскоре превратятся в большие деревянные…

Пьяный смех продолжался, хотя и стихал понемногу.

«Господи, помилуй! — подумал священник. — Ты же видишь, я тут ни при чем».

И МЫСЛЕННО нажал на спусковой крючок.

За полторы сотни шагов от него Валет мгновенно поразил первую живую мишень.

72. ОБЛАВА

В облаве приняли участие около девяноста человек. Ферзь велел раздать оружие всем, кто мог его держать, за исключением, конечно, рабов, детей, баб и неблагонадежных батраков. Вначале он решил прочесать местность до границы болот и монастыря «сайентисток», а затем завернуть в город — и будь что будет!

Вообще-то Ферзь догадывался, что Гришка предпочтет не воевать, а объединить силы и очистить Ин. Начальник не такой идиот, чтобы устроить тотальную бойню. Но помещик был готов и к другому варианту развития событий. Откровенно говоря, другой вариант нравился ему гораздо больше.

Люди помещика получили приказ уничтожать всех подозрительных. Они шли, растянувшись в полукилометровую цепь и обыскивая каждую балку, каждый заброшенный сарай, каждый стог сена. Крайние слева чавкали сапогами по заболоченному лугу у самого берега трясины. Дальше мог прятаться только самоубийца.

Напряженность нарастала. Люди Ферзя жаждали крови. Их энтузиазм пропадал втуне. Спустя несколько часов они вышли к западной окраине Ина, но еще никого не обнаружили. Становилось холодно и тоскливо.

Помещик и его ближайшие помощники, вооруженные карабинами и автоматами Калашникова, двигались на лошадях в пятидесяти метрах позади основной цепи. Кони, пущенные шагом, сохранили немало сил. Возможно, им еще предстояло преследовать неизвестного врага. Впрочем, теперь в это мало кто верил…

Впереди уже виднелась круглая крыша монастырского здания, похожего на старый цирк. Его окружали хороводом облетевшие тополя, царапавшие низкое небо. Поднимался нешуточный ветер, который дул в сторону болот.

Сбившись в небольшую кучку, монахини спешили укрыться за стенами обители от надвигающейся бури. Они возвращались из города и выглядели как стадо испуганных овечек, затерявшихся в огромном голом поле. Робких овечек — но один черт знает, чем они занимались в своем лесбийском гнездышке!

— Задержи их! — скомандовал Ферзь Степану, и тот поскакал вперед с четырьмя головорезами из свиты помещика.

Спустя минуту уже началась потеха. Ферзь знал, что нужно его парням для разогрева и поддержания настроения. Потом они будут грызть зубами камень ради своего хозяина.

«Как просто управлять этой сворой!» — думал Ферзь не без самодовольства. Освободи худшие из инстинктов — и люди твои душой и телом. Вас свяжет истерия убийства и жертвенная кровь, однако это будет ИХ истерия, и это будет кровь на ИХ руках. Ты останешься чистеньким и непогрешимым. Великим и мудрейшим. Щедрым и справедливейшим…

Монахини, которых все-таки настигла буря, но с совсем неожиданной стороны, что-то испуганно лепетали. В полевом суде их показания не рассматривались и не принимались во внимание. Все, что им оставалось, это уповать на милость Преподобного Хаббарда, однако толку от Преподобного было немного.

Довлела грубая действительность. Женщин пустили по кругу. Вонючие свиноподобные мужики истязали монахинь своими дрынами в извращенной форме, вставляя им деревянные зубочистки в уши, чтобы неопытные дамочки не вздумали кусаться. На аттракционе прокатились все кому не лень, кое-кто — по нескольку раз. Кроме импотентов. Те копили злобу.

Ферзь думал, что мало никому не покажется. Однако показалось мало.

Дальше — хуже. Свободные от экзекуторства смотались в ближайший лесок и притащили дрова. Пытались развести костры. Дерево отсырело; ветер задувал слабое пламя зажигалок. У кого-то нашлась канистра с бензином. Сучья загорелись; густой дым повалил в сторону болот и где-то там, над трясиной, смешался с низко летевшими облаками…

Сайентистки визжали, предчувствуя самое плохое. Их били, чтоб заткнулись… Зазвенели оловянные кружки. Оказалось, парни Ферзя взяли с собой не только бензин. Распили несколько литров самогона, чтобы согреться. Захотелось закусить. Желательно самым доступным — жареным мясом…

Оскаленные рожи в дыму. Пьяный хохот. Поросячий визг. Истошные крики. Запах. Опять этот запах!..

Степан подъехал к Ферзю, отдыхавшему поодаль — культурно, в шезлонге, с удобствами, с наветренной стороны. Запах жаркого до сих пор вызывал у помещика тошноту.

— Упьются, — шепнул управляющий озабоченно.

— Пусть подавятся, — бросил Ферзь равнодушно. — Нам хватит десятерых. Скоро двинем в город.

…Одна из монахинь забилась в огне, издавая нечеловеческий вой. Это не на шутку раздражало. Ферзь взял карабин. Выстрелил ей в голову, не вставая с шезлонга. Остался доволен своей меткостью. Потом поморщился. Черный ком в костре напоминал ему кое-что…

Теперь живых жертв было всего трое. Одна из самых молоденьких сошла с ума. Голая, ослепшая, помчалась в сторону болот. Кровь из разорванного влагалища стекала по ляжкам. Откуда силы взялись? — с нею позабавились человек двадцать… Охранники Ферзя ржали за спиной у хозяина и заключали пари: добежит — не добежит.

Помещик зевнул. Все это было скучно. Развлечения для быдла. Чем заняться в этом грязном мире интеллигентному человеку?..

Слабый крик донесся сквозь какофонию. Ферзь не поверил своим ушам. Пригляделся. Попик, мать его так! Бледный недоносок. Темные очки нацепил, придурок. И это в такую погоду!.. Заготовками машет. Кажется, приказывает его парням остановиться. Вот уж действительно прикол! Охранники от хохота чуть не попадали.

— Пойди и трахни себя пальцем, поп! — посоветовал Ферзь и отвернулся. — Разберись с ним, — буркнул он Степану. И забыл о священнике.

А напрасно. По причине своего высокомерия помещик прозевал самое интересное.

Но даже те, кто смотрел в сторону болот, мало что поняли. На большее у них не осталось времени.

73. ФЕНИКС

Должно быть, люди Ферзя приняли неподвижно застывшего Феникса за дурацкую черную статую, увешанную оружием. Осенняя хохма, вроде снежной бабы зимой. Баба — белая, ЭТО — черное; так какого же дьявола чему-либо удивляться?..

Его можно было принять и за корявый ствол сожженного молнией дерева. Вопрос, откуда оно взялось, как-то не возникал. Стоит — ну и хрен с ним. Тем более что именно в ту сторону ветер относил дым. Никто и не заметил бы истукана, если бы не поп-юморист. Уморист! Спасибо, насмешил до колик…

Шестеро относительно трезвых во главе со Степаном еще смеялись, когда отправились успокоить священника. Поэтому они были беспечны, и доходило до них медленнее, чем хотелось бы Ферзю.

Длинная очередь из «АКС» полностью выкосила шеренгу раздолбаев, угробив заодно истекавшую кровью монахиню. Это были издержки, неизбежные в таком большом благородном деле…

Кое-кто из стоявших чуть позади успел залечь, но только для того, чтобы вскоре получить пулю в лицо или в темя. Феникс находился слишком близко, чтобы промахнуться. Его невероятные «глаза» и баллистический вычислитель, занимавший часть левого полушария мертвого мозга, определяли расстояние до цели тригонометрическими методами с точностью до сантиметра. Ствол не уводило в сторону. Гидравлические манипуляторы держали мертво.

Не теряя ни секунды, Феникс перенес огонь на самые важные объекты.

Ни один из телохранителей, вооруженных карабинами, не успел даже передернуть затвор. Все они обзавелись дыркой во лбу, что сделало их лица после смерти удивительно похожими друг на друга.

Ферзю повезло — вначале. Его спасло то, что он неподвижно сидел в шезлонге и был так ошеломлен, что не подавал признаков жизни. Однако везение длилось недолго. Чуть погодя помещика выдало едва заметное облачко теплого воздуха, вырвавшегося из легких.

Священник послал Феникса вперед. То, что мертвец начал двигаться, никак не повлияло на эффективность его работы. Он дал стволам остыть. Бросил гранату. Залег. На всякий случай священник залег тоже, но до него осколки не долетели.

Ферзь вывалился из шезлонга и пытался отползти, прикрыв голову ладонями. В результате взрыва мягкие ткани на его спине, ногах и руках оказались нарезанными на ломти, как мясное филе, приготовленное для прожаривания. Почти сразу же взорвалась и полупустая канистра с бензином. Пламя выплеснулось на подыхающего помещика.

Лошади, обезумевшие от грохота и ран, метались в дыму, шарахаясь в стороны, топча раненых и трупы. Несколько человек корчились в огне, оглашая окрестности воплями, страшнее которых священник еще не слышал. Он видел только то, что хотел видеть: жуткую и величественную картину; фигуру, бродившую среди огня и тварей, утративших обличья; фигуру, сеявшую смерть, каравшую нечестивцев…

* * *

Помещик был сильным и жадным до жизни человеком. Поэтому он умирал долго и мучительно. В свои последние секунды, лежа на животе, корчась в агонии и кусая от адской боли траву, он вдруг услышал зловещий шепот, доносившийся откуда-то сверху. Шепот монотонный, как осенний дождь, глухой, липкий, мстительный, неотвязный, сверлящий — и в нем была слышна явная одержимость, если не безумие. На мгновение даже Ферзь едва не уверовал в доктрину посмертного воздаяния.

Но источник того, что он принял за голос с неба, находился чуть поближе.

Священник шагал за своим «напарником» по очищенной от грешников земле и бормотал себе под нос любимые фрагменты из Книги Иезекииля, которые помнил наизусть. Каждое произнесенное шепотом слово отдавалось в ушах раскатами нездешнего грома и вспыхивало в мозгу испепеляющим багровым пламенем:

«…ВНЕ ДОМА — МЕЧ, А В ДОМЕ — МОР И ГОЛОД. КТО В ПОЛЕ, ТОТ УМРЕТ ОТ МЕЧА, А КТО В ГОРОДЕ, ТОГО ПОЖРУТ ГОЛОД И МОРОВАЯ ЯЗВА.

А УЦЕЛЕВШИЕ ИЗ НИХ УБЕГУТ И БУДУТ НА ГОРАХ, КАК ГОЛУБИ ДОЛИН; ВСЕ ОНИ БУДУТ СТОНАТЬ, КАЖДЫЙ ЗА СВОЕ БЕЗЗАКОНИЕ…

И ПОЛОЖУ КОНЕЦ НАДМЕННОСТИ СИЛЬНЫХ, И БУДУТ ОСКВЕРНЕНЫ СВЯТЫНИ ИХ.

ИДЕТ ПАГУБА; БУДУТ ИСКАТЬ МИРА, И НЕ НАЙДУТ…

И НЕ ПОЩАДИТ ТЕБЯ ОКО МОЕ, И НЕ ПОМИЛУЮ. ПО ПУТЯМ ТВОИМ ВОЗДАМ ТЕБЕ, И МЕРЗОСТИ ТВОИ С ТОБОЮ БУДУТ; И УЗНАЕТЕ, ЧТО Я — ГОСПОДЬ КАРАТЕЛЬ…»[3]

Значит, все-таки пророчества сбывались. Для кого-то они сбылись сегодня совершенно точно. Масштаб происходящего не имел значения. Главное — утверждался неизбежный порядок вещей.

* * *

…Феникс поменял магазин. Уцелевшие люди Ферзя в панике бежали. Некоторые — в сторону монастыря, который оказался (вот ирония судьбы!) ближайшим укрытием. Но не добежал никто.

Теперь Черный Валет стрелял одиночными, уничтожая зайцев, метавшихся по голому полю. Это было легко, как на тренировке в круговом тире. Его система наведения обрабатывала до двадцати целей одновременно. Он всегда мог отследить и выбрать наиболее опасные.

Вскоре таких не осталось. Пытавшихся отстреливаться Феникс убил в первую очередь. Ослепшей монахине, выбравшейся из костра, он выстрелил в висок — и это явилось знаком милосердия. У нее было обожжено сто процентов кожи. Находившаяся в двух десятках километров от своего придатка Большая Мама понимала, что это означает.

* * *

Завершив работу, Феникс выполнил оборот на триста шестьдесят градусов. Панорамный снимок на память. Учет и контроль. Восемьдесят семь трупов. Материала предостаточно.

В течение следующих двух часов он занимался подпиткой.

Священник отошел подальше, чтобы не видеть этого. И не испачкать в блевотине рясу.

* * *

Восемьдесят семь. Примерно столько же никогда не родится. А у этих неродившихся тоже не будет детей. Каждая цепочка смертей тянулась в будущее до бесконечности. Так утверждалась власть убийц над временем.

Восемьдесят семь в неизвестной степени… Достаточный вклад в дело расширения городского кладбища, чтобы кто угодно начал воспринимать попа всерьез! У него было время подумать, как жить с этим.

Скорее всего теперь он проклят и… свободен. В конце концов, Бог спокойно взирал даже на казнь своего сына.

74. ТАБОР

Священник уже собирался осуществить свое главное намерение, когда вдруг заметил обоз, двигающийся в сторону города по южной дороге и сопровождаемый верховыми.

Не многовато ли совпадений? Нет. Воистину ничто не было случайным в этот великий день! Может быть, Господь все еще испытывал его и будет испытывать до конца? Вероятно, настало время смирить гордыню и проявить благую волю. Что ж, это нетрудно и даже приятно, когда ощущаешь за собой непоколебимую мощь истины и свет, ослепляющий грешников.

К тому моменту поп окончательно уверовал в свою избранность, высокую миссию и собственную неуязвимость. После чистилища, пройденного на краю болот, он ничего и никого не боялся. Что же касается приобретенной силы, то совсем недавно он позволил ей раскрыться во всем блеске, и результат превзошел его самые смелые надежды. Поэтому он не отдал Фениксу нового приказа на уничтожение. Он велел напарнику остановиться и ждать.

Теперь священник мог себе это позволить. Время больше не было его врагом, по каплям отбирающим жизнь, ибо он прикоснулся к тайне истинного существования, протекающего за пределами суеты и неподвластного измерению идиотским тиканьем ржавого механизма. Он мог даже попытаться вернуть в стадо заблудших овец и лечить больных. Если надо будет, он готов проповедовать день и ночь напролет, отложив карающий меч на завтра — для неизлечимых. Для уже приговоренных.

Он стоял, не скрываясь и не склоняя головы. В его осанке появилось если не величие, то по крайней мере достоинство. У него всегда были узкие плечи, и с этим ничего не поделаешь, но сейчас он расправил их. Бледные губы сложились в тонкую жесткую линию. Уголки рта загибались кверху, что означало холодную улыбку. Руки, которые раньше суетливо и стыдливо елозили по бедрам, не находя себе места, теперь свободно висели вдоль тела. Пальцы не дрожали. Прищуренные глаза всматривались в непрошеных гостей.

Священник больше не чувствовал себя робким холопом на чужом пиру. Это был его мир, потому что он мог многое изменить и на многое повлиять. И город, который находился у него за спиной, уже был почти ЕГО городом. Он получил право задавать вопросы. Он выстрадал это право.

— А вы куда? — спросил он у тех, кто его еще не слышал.

* * *

Цыганский табор медленно приближался к неподвижной фигуре в траурной рясе. Впрочем, цыгане давно смешались с казаками, и отличить первых от вторых было практически невозможно. В любом случае это были опасные, изобретательные и нагловатые бродяги. В зависимости от обстоятельств они легко и быстро меняли амплуа, становясь то мобильной бандой, то балаганной труппой, то сектой, а иногда представлялись толпой изгнанников, лишившихся крова и страдающих из-за отсутствия истинной веры. Пойди проверь, кем они были на самом деле!

Их цели не отличались особым разнообразием и обычно сводились к тому, чтобы выклянчить, выкрасть, ограбить, облапошить, обыграть и двинуться дальше, раствориться в дикой зоне. Они нигде не останавливались надолго, даже в тех небольших селениях, которые не оказывали сопротивления или были разорены ими дотла. Оседлость была глубоко чужда этому племени.

Однако, как ни странно, они не находили общего языка с даунами. Дауны были заняты поисками «внутренней» свободы, а цыгане обратили свои взгляды «наружу» и превыше всего ценили простор, бесконечную дорогу, доброго коня, страстную женщину, красивую песню, звездное небо над головой (одна звезда — непременно путеводная), да свою сомнительную доблесть, направленную на то, чтобы выжить в безжалостной борьбе за существование, урвать кусок пожирнее. Ничто никому не доставалось даром, и способов получить желаемое было не так уж много.

Вечные кочевники, стервятники, шакалы, демонические наездники, женщины-колдуньи, дети с глазами искушенных стариков… Священник рассматривал их со спокойной улыбкой — трясущихся в кибитках грязноватых детенышей, смуглых длинноволосых самок в разноцветных кофтах и юбках, мужчин-конокрадов, плотно сидящих в седлах и одинаково искусно владеющих гитарой, арканом или ножом. А еще уродцев, вызывающих содрогание. Часть из них была посажена в общую клетку на колесах, а другие пользовались большей свободой передвижения, если не принимать во внимание собачьих ошейников и веревок. Все лица до единого — со следами проказы. И эта проказа — алчность.

* * *

Это был далеко не первый табор, который подбирался к окраинам Ина (правда, за последнее десятилетие такое случалось все реже и реже). Но на сей раз цыганам вряд ли удастся поставить тут свои шатры.

До сегодняшнего дня поп знал одну их ипостась, причем не самую худшую, однако все равно — хитрую, лживую. Он не видел, как они убивают, хотя… Если они и вредили, то исподтишка, и это сходило за невинные проделки дикарей. На большее в городе Ине цыгане не отваживались — с Заблудой-младшим шутки плохи. Во всяком случае, так было до сих пор.

Священник понял, что наступил удобный момент для последнего урока. И он преподаст его сегодня. Прямо сейчас.

Для попа все кочевники были воплощением анархии, неуправляемой стихии, нецивилизованным сбродом, от которого обычному и добропорядочному городскому жителю лучше держаться подальше, пока не сперли нательный крест. Но дело в том, что теперь он не был обычным городским жителем. И пусть они держатся от него подальше — отребье, разносящее заразу греха; жалкие шуты; дешевые фокусники; рабы-уродцы, пляшущие в цепях, которые звенят так печально; гадалки, чьи предсказания и обещания никогда не сбываются, за исключением самых худших; сладкоголосые обольстители, исполняющие дьявольскую музыку с животным напором и искушающие глупеньких девушек призраками воли, миражами счастья и закатными далями…

Уходя из города, цыгане не оставляли никаких следов своего пребывания, кроме разве что… парочки проклятий. И если кто-нибудь из горожан впоследствии умирал по непонятной причине, то другие лишь пожимали плечами и крестились…

Справедливости ради надо признать, что в те времена, когда священник был сопливым мальчишкой, каждое появление цыган в городе становилось для него праздником, событием, запоминавшимся надолго, расцвеченным детскими мечтами островком в трясине безрадостного быта.

Его голодное воображение особенно сильно поразили фокусники. Некоторые фокусы просто завораживали своей непостижимостью и противоестественностью. Чего стоили, например, полеты!

Однажды цыган, поднимавшийся выше верхушек деревьев без всяких крыльев и видимых приспособлений, предложил собравшейся толпе взять кого-нибудь с собой. Будущий священник вызвался первым, но мать не пустила его. В течение долгих месяцев после того случая он завидовал соседскому мальчишке, взлетевшему под облака вместо него на руках у цыгана… И кем же стал тот мальчишка? Прихвостнем Начальника.

Поп скрипнул зубами, продолжая вспоминать. ИМ не удалось надолго зачаровать его. Позже он осознал всю низость цыганских приемчиков, а главное — презренную банальность устремлений этих бродяг, но от постыдного суеверного страха перед возможностью цыганского проклятия долго не мог избавиться. А полеты… Летать дозволено только птицам, насекомым, нетопырям и ангелам.

Цыгане явно не были ангелами. Скорее уж нетопырями, обернувшимися людьми.

Священник стоял, не шевелясь и не двигаясь с места. Сейчас в нем не было и тени страха. А проклятия, если таковые последуют, он вколотит им в глотки. Или сделает нечто большее…

* * *

Да, эти странствовали долго. Судя по их унылому виду, богатая добыча осталась в далеком прошлом. Так что город Ин наверняка казался им желанной целью. Рваные тенты, содранные со старых грузовиков, трепал ветер. На том, что был в голове обоза и сохранился лучше всех, зеленела надпись: «АО Роганский пивзавод». Еще на одном полотнище, привязанном к шесту на манер флага, можно было различить красный крест и обещание: «Персен успокоит».

Теперь поп соображал намного лучше. Прежде чем табор приблизился к нему вплотную, у него созрел план — коварный, жестокий, но оправданный высшей целью и благими намерениями. Священник взвешивал все «за» и «против». Появилась возможность таскать каштаны из огня чужими руками. Должно быть, таково его новое предназначение — управлять, помыкать и распоряжаться порочной толпой.

Но что будет в том случае, если цыгане (или казаки — их сам черт не разберет!) и люди Начальника не перебьют друг друга? Что, если одна из сторон одержит легкую победу? Не вернется ли все на круги своя? Табор с чуждыми нравами — вряд ли это намного лучше Ферзя с его доморощенным войском…

Внезапно священник одернул себя. О чем это он думает?! В какую же мизерабельную тщету он впал! Снова стремится извернуться, будто мелкий интриган! Или он забыл, что на него возложено право карать по своему усмотрению? И кто лучше Феникса приспособлен для предстоящей работы?!

Ирония, заключенная в старой пословице, наконец дошла до попа, и он улыбнулся чуть шире. Говоришь, каштаны из огня? Достаточно взглянуть на руки Черного Валета, чтобы понять: этот вытащит все что угодно из самой горячей топки ада, а если понадобится, то и из дьявольской пасти!

Так что по всему выходило: у цыган был только один-единственный шанс. Священник не собирался лишать их этого шанса. Он искренне жалел их, как жалел всех живых тварей. Его просто переполняли сострадание и любовь к созданиям Божьим. Он любил их — насильников, грабителей, лжецов, неверных, — не грязные оболочки, конечно, а чистые души, томящиеся в заточении.

«Подождите еще немного, прекрасные птицы с золотым оперением! Если они не захотят вычистить клетки, я освобожу вас!»

75. «ИКИНАХЕМОРКЕН ЫВОНСО»

Известие о резне на западной окраине Заблуда-младший получил тем же вечером. Он руководил обыском в доме Активной, когда один из его помощников привез ему голову Ферзя в качестве сувенира и рассказал о нескольких десятках человек, убитых исключительно выстрелом в ту же часть тела. Если не считать, конечно, заживо сожженных монахинь.

Незадолго до этого Начальник расхаживал по кабинету ведьмы, наслаждаясь ситуацией. Заново оказаться здесь в роли хозяина было все равно что избавиться от воспоминаний о постыдной детской зависимости. Осталось еще избавиться от единственной свидетельницы своего унижения.

Экспонатов на полках заметно поубавилось. Банка для лечебного массажа конечностей исчезла, а жаль — Заблуда был бы не прочь выяснить, что находилось внутри нее. Зато старый телефон стоял на прежнем месте (да и где ведьма могла раздобыть новый?). Черная пластмасса потрескалась, надписи возле кнопок выцвели, а бумага пожелтела от времени. Провод свисал со стола и исчезал в щели между досками пола.

Начальник с улыбкой снял трубку. На этот раз он не стал звонить в лабораторию. Его заинтересовала надпись «президент». Он и не подозревал о существовании этой дерьмовой должности в СВОЕМ городе. А может быть, какой-нибудь чинуша окончательно потерял чувство реальности?

Полная неожиданность. Он услышал сексуальный женский голос, от которого в штанах сразу стало тесно. Заблуда не знал никого в Ине, кто говорил бы так чисто и правильно. Голос нежно поздоровался с ним и чувственно попросил оставить сообщение после сигнала. Что-то пискнуло. Наступила тишина.

Гришка был озадачен. Какого черта? У него не было никаких сообщений, кроме того, что эта баба нужна ему сегодня же!..

Но голос озадачил его еще больше, когда поздоровался с ним снова и повторил свой текст слово в слово.

Трижды прослушав одно и то же, Начальник пробормотал «Пошла ты!», вытащил нож, перевернул аппарат и начал ковырять лезвием нижнюю крышку. Ему удалось отогнуть один угол, и он увидел, что пластмассовая коробка доверху набита личинками насекомых. Личинки были белесыми, полупрозрачными, похожими на жирные мохнатые семена. Несколько штук высыпалось Гришке на руки. Он стряхнул их и отшвырнул аппарат в угол. Но даже оттуда доносилось приглушенное мяуканье дебильной секретарши, пока он не раздавил трубку сапогом.

В этот момент его окликнул со двора подъехавший помощник. Заблуда вышел на веранду и убедился в том, что мечты иногда сбываются.

* * *

Лицо помещика окоченело, сохранив мучительную гримасу предсмертной боли. В таком виде оно нравилось Начальнику города Ина гораздо больше, чем живое. Но он и сам удивился тому, сколь недолго радовался устранению конкурента. Удовлетворение вскоре вытеснил холодок страха. Еще бы: «проблема» разрослась до угрожающих масштабов. Можно сказать, до мировых — ведь город Ин был в некотором смысле «вещью в себе».

Григорий велел ускорить поиски. Его люди потрошили дом ведьмы, уже не заботясь о последствиях. Вряд ли он подлежал восстановлению. Заблуда собирался сжечь его, а Полину отправить куда подальше. Лучше на тот свет. Впрочем, окончательное решение зависело от результатов обыска.

Старушенция наблюдала за потеющими от усердия вооруженными жлобами с легким презрением. Это выражение мгновенно стерлось с ее лица, когда Гришка внес в кабинет голову Ферзя, держа сувенир за волосы.

— Ну что, сучара, теперь скажешь? — спросил он беззлобно. Кто-кто, а старуха не внушала ему особых опасений. Его ребята как раз превращали в щепки ее антикварный стол.

И тут до Заблуды внезапно дошло, что В ДОМЕ они ничего не найдут. Он понял это в тот самый момент, когда увидел изменившееся лицо ведьмы.

— А ну-ка встань! — приказал он, бросил голову Ферзя в корзину для мусора (в детстве Начальник неплохо играл в уличный баскетбол) и подошел к Полине, которая едва доставала ему до подбородка.

Щупать старушку — не бог весть какое удовольствие, но он проделал это лично. «Неужто и я таким буду?» — с омерзением думал Гришка, скользя ладонями по сморщенной коже — будто гладил брюхо бритой собаки. И догадывался, что не доживет до седых волос. Может, оно и к лучшему…

— Потрогай ниже! — подначивала его ведьма.

Это был дешевый блеф. Она должна была знать: с Начальником подобные штуки не проходят.

Он потрогал. И наткнулся на что-то твердое — не только спереди, но и сзади. На ощупь определил форму предметов и расплылся в улыбке. Стало ясно, почему старуха держалась так, словно швабру проглотила…

Напевая себе под нос «теперь расплачиваться поздно, посмотри на эти звезды…», Заблуда вытащил из-под ее вонючего нижнего белья видеокассету. Что-то подсказывало ему: ЭТОГО он еще не видел. Удачный день! Мои поздравления, Начальник!..

Он бережно опустил кассету в карман, развернул бабульку, схватив ее за костлявые плечи, и задрал на ней пальто и кофту.

Толстый твердый том оставил багровые отметины у нее на спине. Чуть ниже лопаток четко отпечаталась зеркальная надпись:

ИКИНАХЕМОРКЕН ЫВОНСО

Это была ТА САМАЯ книга. В Гришкиной памяти навеки засел даже рисунок трещин на переплете. Не говоря уже о «веселых картинках». То, что он видел когда-то украдкой и в большой спешке, теперь можно было рассмотреть во всей красе. Смакуя детали.

Он брезгливо оттолкнул старуху, которая стала вроде бы еще меньше, чем была, и не заметил, как снова изменилось ее лицо. На сей раз — радикально.

Рыжему помощнику, видевшему это, явно поплохело. Несколько мгновений он глядел в пустые зрачки имбецила, зверя, нетопыря, нежити (ведьма продемонстрировала ему настоящий мультфильм), а затем чернильные кляксы брызнули ему в глаза…

Свет и тени; опустевшие туннели в радужной оболочке; помутнение стекловидного тела; условно говоря, «оптический обман»; сплющивание хрусталика; хаотические нервные импульсы; мгновенная реакция рефлекторных дуг; кратковременное содрогание плоти; «добро пожаловать в необъятный отель мозга»; «прошу вас, Полина, выбирайте любой номер»; «если не возражаете, люкс в затылочной доле»; «спасибо, Большая Мама»…

Рыжий остолбенел — потом все стало по-прежнему. Почти. Он услышал изумленные голоса:

— Куда она делась? Что за херня? Исчезла, стерва!..

Гришка с трудом оторвался от тяжелых липких страниц книги. Обвел взглядом ошеломленные рожи помощников. Посмотрел вокруг. Ведьмы и впрямь нигде не было. Исчезла вместе со своим тряпьем. Даже пламя свечей не дрогнуло. Что ж, не самый худший исход.

— Да хрен с нею! — проговорил Заблуда, выдавив из себя остатки презрения. Его потянуло в бункер, под защиту бетона и бронированных дверей. И неплохо бы принять на грудь грамм триста. В конце концов, он нашел все, что хотел…

— Шеф, я схожу отолью, — предупредил рыжий помощник.

И пошел.

И вернулся не скоро.

76. «НАКАЖИ ИХ!»

Обоз остановился. Головная кибитка оказалась в двадцати шагах от священника. Истощенные лошади глядели печально. Облезлые собаки, привязанные к телегам, не тявкали. Стих звон колокольчиков, растаяло меланхоличное треньканье гитары, а с ним умерла и дорожная песня. Даже ноющий младенец замолк.

Трое верховых отделились от обоза и направились к священнику. Тот был наслышан о неписаном кодексе кочевников. Хорош кодекс или плох — другой разговор, но соблюдался он неукоснительно. Вероятно, это предотвращало бессмысленную резню. Так что пока священнику ничего не угрожало.

Эти трое на лошадях были слишком молоды. Здоровые дядьки, но пока на побегушках. Он ждал появления того, кто возглавляет табор. По традиции — Барона. Атамана. Вожака клана. Почти наверняка это будет мужчина, умудренный опытом. Достаточно умный и осторожный, чтобы рассудок остудил горячую кровь. Достаточно влиятельный, чтобы иметь дублера и не опасаться удара в спину. Достаточно старый, чтобы угасли желания. Достаточно дряхлый, чтобы ценить остаток жизни. Поп действительно надеялся, что все закончится мирно.

— Езжайте мимо, — сказал он верховым, когда те нависли над ним, закрыв треть неба. — В этом городе нет того, что вы ищете.

— Откуда ты знаешь, что мы ищем, божий человек? — спросил юнец с редкой бородкой и глазами, блестевшими, словно начищенные пуговицы. Взгляд наглый, но по крайней мере вопрос был задан вежливо.

— Пустой разговор. Город закрыт. Передайте это Барону.

— Эх-хэх… — тотчас же донеслось из головной кибитки. — Я здесь, божий человек.

На разбитую дорогу с трудом выбрался грузный старик в черном френче с одним погоном, галифе с лампасами, яловых сапогах — и заковылял к священнику, хромая и тяжело опираясь на палку. Седая грива стекала на плечи. На груди позвякивали медальки, амулеты и свисток. Палка была вырезана из орехового дерева и украшена тонкой резьбой. К левому запястью Барона был пристегнут магнитный компас, а на правом болтался металлический браслет наручных часов. Стекло и стрелки не сохранились, зато в центр циферблата с надписью «orient» был воткнут обломок иголки.

Поп внимательно наблюдал за Бароном и сделал вывод, что не ошибся в своих предположениях. Было видно, что старый цыган уже близко познакомился со смертью, и это знакомство добавляло ему сил жить. А костлявая нашептывала по ночам умные вещи. Тело было сокрушено возрастом и болезнями, однако старик еще достойно сопротивлялся.

Кряхтя, он устроился на ближайшем пне. Долго молчал, пока говорил ветер. Потирал корявую ногу. Горестно кивал в унисон своим невеселым мыслям. Грустно глядел в серую даль…

Для священника все это было частью известного балагана. Барон умирал со всей очевидностью. И все же цеплялся за свой статус и свою привычную роль, словно мог выпросить у судьбы отсрочку приговора для остальных членов клана.

Наконец он заговорил утрированно слабым голосом:

— Странно… Сегодня я смотрел в волшебное зеркало, и зеркало показало мне мою смерть. У нее было не твое лицо. А за нею стояла белая башня с единственным окном… Скажи мне, божий человек, в твоем городе есть белая башня с единственным окном? Я хотел бы умереть правильно.

«В твоем городе». Попу это понравилось. Но каков старый хитрец! С большой натяжкой дом Начальника мог бы сойти за белую башню. А площадь — за лобное место. Чем не «правильная» смерть? Но в высоком белом доме Заблуды-младшего было много окон, и в каждом из них уже наверняка поблескивал ствол. Кроме всего прочего, священник не собирался пускать цыган так далеко. Он был предельно лаконичен:

— Башни нет. Еды нет. Никто не будет платить за представление. Уезжайте.

— Мы видели мертвых и дым костров. Вон там. — Старик ткнул палкой в ту сторону, откуда шел священник. — Чума или война? Если чума, мы уедем. Если война, то поможем тем, кто воюет за свою свободу. Скажи нам правду, божий человек!

Священник засмеялся. Это был жутковатый смех существа, в мире которого не осталось ничего веселого. Лжецы хотели знать правду? Почему бы нет?

Он продолжал в том же духе. Он и сам не заметил, когда у него появился новый стиль. Ему нравилась собственная скупая речь.

— Нет чумы, нет войны. Те, кого вы видели, были наказаны. Они не соблюдали Божьи заповеди. Город должен быть очищен. Вам нет в нем места.

— Ага, — сказал Барон, взглянув на попа по-новому. — Тогда у меня нет выхода. Вернее, это ты не оставляешь мне выбора. Наши дети голодны. Молоко наших матерей истощилось. Наши мужчины ослаблены болезнями и плохой едой. Старики умирают в пути и ложатся в сырые могилы. Скотина дохнет… Все неправильно. Ох-хох-хох, куда катится этот мир?.. Если ты не разрешишь нам войти в город, я буду вынужден вызвать тебя, божий человек!

«Так и есть, — подумал священник. — Кодекс в действии. Бандитские условности вместо Священного Писания…»

Вслух он спокойно отвечал:

— Делай то, что подсказывает тебе сердце, старик. Но кто шепчет из глубины твоего сердца? Был ли там Бог хотя бы однажды? Спроси лучшего совета. Я подожду.

— Бог… — с горечью повторил за ним седовласый цыган и пожевал губами, будто пробовал кислый плод. — На твоем месте я думал бы о насущном. Ты, я вижу, слишком слаб. У тебя есть дублер?

Священник знал, о ком идет речь. Дублер? Это был термин из того же кодекса кочевников. Натасканный боец. Лучший в своем деле. Преданный до самопожертвования. Но не «близнец». Человек из плоти и крови, готовый умереть ВМЕСТО хозяина. Образец безраздельной верности. Безропотный исполнитель на незримом поводке. Почти живой протез. (И теперь поп понимал, что это значит, намного лучше, чем раньше. Честное слово, намного лучше!)

Химерические «близнецы» цыган не устраивали или устраивали не вполне. У каждого одряхлевшего мерзавца, занимавшего определенное положение, был свой дублер, иначе долго не протянешь.

О, они обо всем подумали, все предусмотрели — эти изощренные дикари! Утраченные сила и ловкость компенсировались мозгами и волей. И еще тем, что называлось влиянием. Или, может быть, колдовством? Во всяком случае, налицо было завидное равновесие. Порядок, который священнику категорически не нравился — потому что не предусматривал движения к свету. Порабощал вместо того, чтобы освобождать.

— Сначала покажи мне своего, — потребовал поп (и откуда только взялась эта властность?). Он весь стал подобен темной глыбе льда, и кровь на подоле рясы превратилась в зловещую багровую кайму. — Может быть, я и сам справлюсь.

Эти свиньи в кибитках позволили себе украдкой улыбаться! Но не старик.

У того хватило ума сохранить прежнее выражение лица. Он даже сделался еще грустнее.

— Савва! — устало позвал Барон, не повернув головы. — Иди сюда, мой мальчик!

Заскрипела несмазанная ось. Шарахнулась в сторону лошадь. Из тени вышел громадный человек в странном просторном одеянии, босой, с необычно бледным для цыгана лицом и черной повязкой на глазах.

Верзила мягко и безошибочно двигался прямо на голос. Он шел так уверенно, что казалось, будто у него есть зрачки на подошвах ступней. Он улыбался небу и не боялся упасть, чем живо напомнил священнику неунывающего местного дурачка.

Дублер остановился рядом со стариком и потянул носом воздух, как медведь-шатун, выбравшийся из своей берлоги. Добыча была в десяти шагах от него. Легкая добыча. Но был еще чей-то запах. Странный запах. И это не дым от костров, догоравших на лугу, где недавно закончилось побоище, — ветер дул с противоположной стороны. Так мог бы пахнуть ЖИВОЙ пепел…

— Я тебя вызвал, — обратился Барон к священнику. — Твои условия?

— ТВОИ условия, старик. Для тебя я сделаю исключение.

— На ножах. Круг — десять шагов. Без правил. До смерти. Победитель забирает сердце. Ты принимаешь мои условия?

— Да, — безразлично подтвердил поп. — Твой дублер слепой?

— Он слышит, как клинок трется об воздух. Он видит истинные тени. Он чует запах твоих намерений. Он принес мне тринадцать сердец, и это были храбрые сердца… Я обязан был предупредить тебя. Спасибо за то, что принял мой вызов. Умри с миром, божий человек!

Последнее было сказано со скрытой насмешкой. Священник знал, зачем цыгану его сердце. И какой тогда уж мир?

Тем не менее поп кивнул в ответ и поднял правую руку.

(«Запах намерений»? Черта с два! Если бы дублер действительно догадывался о его намерениях, то сделал бы ноги. А может быть, поступить таким образом слепому мешала неправильно понятая верность. Или, другими словами, рабская привязанность. В общем, нерасторжимая при жизни связь с хозяином…

С лица священника не сходила презрительная ухмылка. Почему, почему они не любят Бога так же сильно, как тех, кто превращает их в баранов или цепных псов?!)

Он не оглядывался через плечо. Феникс двигался бесшумно.

Пока Черный Валет приближался, священник жадно смотрел на то, как меняются лица мужчин, и на то, как перепуганные цыганки прячут вопящих детей.

* * *

— Кто это? — спросил Барон после длительного молчания.

На долгом веку ему довелось видеть всякое. В течение пятидесяти лет он возил с собой уродцев, карликов и мутантов, собирая их по всему свету для своего шокирующего шоу.

Но сейчас перед ним был не уродец и далеко не карлик. Цыган будто вернулся в недавний ночной кошмар. В том кошмаре смерть приходила к нему не одна. У нее тоже был свой дублер — обезображенное черное существо, и тень его падала на ту самую красивую белую башню вечного покоя, от одного вида которой сладко замирало сердце. Туда рвалась уставшая, измученная долгими странствиями и незримой борьбой душа цыгана, но существо, сторожившее башню, знало свое черное дело…

— Мой дублер, — ответил священник. — Разве ты не спрашивал о нем?

— Откуда он? — Барон задал ненужный вопрос. Его губы подрагивали, выдавая неконтролируемый глубинный ужас.

— А как ты думаешь? — с нескрываемой издевкой произнес священник. Настал его черед смеяться. — Скажи мне, старик! Ты ведь ни во что не веришь, кроме своих духов и дурацкого зеркала. Видел ли ты в зеркале ЕГО лицо? Прокляни его теперь — если сможешь!..

Представление закончилось. И кодекс больше не действовал. Старый цыган издал хриплый гортанный звук, похожий на крик ворона.

Но за мгновение до этого священник, не открывая рта, отдал СВОЙ приказ.

* * *

Нет, род человеческий был неисправим. Поп еще раз убедился в этом. Люди понимали только один язык — язык силы — и ведали только один настоящий страх — страх физической смерти.

«НАКАЖИ ИХ!» — приказал священник Черному Валету.

После чего с великолепной невозмутимостью повернулся спиной к обреченным, не опасаясь выстрела или удара ножом между лопаток, и зашагал к центру города.

Он знал, что Феникс догонит его очень скоро. А к шуму, который создавали смертоносные игрушки, он уже привык.

77. БЕЗЛИКАЯ СМЕРТЬ

Гришка просидел в бункере до утра и посмотрел «Молчание» дважды. Жадно сожрал его, как изголодавшийся пес — большой и жирный кусок мяса. Заодно проглотил довесок — фрагменты длительностью в доли секунды, которых не зафиксировало его сознание (скрытую рекламу достоинств Большой Мамы), — и у него случился заворот мозгов.

Вместе с Заблудой-младшим от того же недуга пострадали Жирняга, судья Чреватый и помощники Начальника, исключая Рыжего. Рыжий отсутствовал по неизвестной причине. Впрочем, причина была как нельзя более уважительная: обломки его личности превратились в пояс астероидов, вращавшихся в вечном мраке вокруг прекрасной планеты с женским именем Полина.

…Снаружи уже светлело, когда Начальник слез с дивана и в третий раз за ночь произнес финальную фразу из реликтового фильма: «Сегодня у меня на обед один старый друг». И никто не удивился…

Дальше все они действовали словно слаженная команда дрессированных обезьян. Вскрыли склад с неприкосновенным запасом и вооружились до зубов. Даже Жирняга умудрился напялить на себя деревянную кобуру с «маузером» (если судить по полустершейся надписи, выгравированной на металлической пластине, «маузер» был то ли сделан, то ли подарен кому-то в 1920 году неким командармом Тухачевским). Расконсервировали реактивный гранатомет и последний ящик с гранатами к нему. Глядя на гранаты, Заблуда умилялся. «Малышки» лежали ровными рядами, как близнецы в колыбели. Дождались все-таки своего часа!

За окнами были заморозки, и сыпал первый мелкий снег. Природа готовила очередную смену декораций. Холодно жить, зябко умирать…

Ближайшие Гришкины соратники заняли круговую оборону, благо с верхнего этажа просматривались все подступы к центральной площади, покрытой нетронутым снегом и оттого ровной и стерильной, будто операционный стол.

Загудел рельс. По сигналу общей тревоги к дому Начальника стекались его люди, оставшиеся в живых. Вызвали даже тюремную охрану. Всего собралось человек тридцать, не больше. Слух о бойне на западной окраине уже пронесся, завяз в ушах, пустил корни в сером веществе. Желающих стать свидетелями нового спектакля оказалось мало.

* * *

Заблуда-младший уже ни о чем не беспокоился. Он был идеальным солдатом. Он просто ждал. В известном смысле ему повезло — сегодня он увидит лицо смерти. Многим не удалось даже этого — они были ослеплены и обмануты собственным ужасом. Он не знал, кто появится в городе: кочующая банда маньяков-анархистов, мутанты-людоеды с берегов Припяти, фанатичные и патологически жестокие воины Столетнего Джихада, уроды из Черной Лаборатории или заговорщики из числа жителей Ина, которых он все же проглядел (например, «Декабристы», прикормленные Жирнягой посредством фонда «За сохранение и развитие культуры»). Но даже на одну секунду полного отвяза Гришка не мог представить себе, что это будет тот самый поджаренный ублюдок, которого он прикончил возле «Олхозника»!

Еще не различая деталей, он узнал фигуру, возникшую в конце улицы. И почувствовал кое-что ужасное. Притяжение мертвечины. Призыв с ТОЙ стороны…

Не отрывая взгляда от «гостя», Гришка потянулся за снайперской винтовкой. Он не успел прицелиться. Пистолетная пуля поразила его в прищуренный левый глаз.

И кстати: у смерти вообще не оказалось лица.

* * *

Жирняга прожил ненамного дольше Начальника. Передвижной прицел «маузера» был насечен для стрельбы на расстояние до 1000 метров. Нереальная отметка. Впрочем, пережаренный «цыпленок» находился гораздо ближе.

Толстяк решил воспользоваться кобурой как приставным прикладом. Пока он искал точку опоры, пули вошли в его студенистый живот, словно камешки, упавшие в трясину. Он пятился и вздрагивал, испытывая что-то вроде острой кишечной колики. Боль терзала его изнутри, а потом подобралась к спинному мозгу.

Жирняга врезался ягодицами в стену, сполз на пол и остался сидеть, больше, чем когда-либо, похожий на печального клоуна.

* * *

Священник вернулся в город, чтобы раздавить гнездо, кишевшее гадюками.

«…ИЗОЛЬЮ НА ТЕБЯ ЯРОСТЬ МОЮ И СОВЕРШУ НАД ТОБОЮ ГНЕВ МОЙ…»[4]

* * *

Через полчаса к восьмидесяти семи трупам (не считая расстрелянных цыган) добавилось еще тридцать три. У Феникса начисто отсутствовала фантазия.

Он действовал однообразно и безошибочно.

Люди Начальника столкнулись с неразрешимой «проблемой». Никто из них не сумел воспользоваться гранатометом. Черный урод не оставил им ни малейшего шанса.

* * *

Священник убедился в том, что каждый следующий шаг легче предыдущего. Он помнил все зверства Заблуды, Ферзя и их прихлебателей. Это было как неостывающее клеймо на мозге. Он поверил, что сможет пойти до САМОГО КОНЦА. Труднее было бы остановиться. Выжигать скверну оказалось занятием увлекательным, вызывающим почти наркотическое привыкание…

* * *

Он уничтожил поганое семя. Легкость, с которой это было сделано, потрясала воображение. Священник отдавал себе отчет в том, что многим «реформаторам» повезло гораздо меньше. Город Ин изменился за одни сутки. Слуги дьявола были казнены.

Пора было подумать о тех, кто остался. Призрак прекрасного нового мира впервые обретал реальные черты. Возрождалась надежда. Священник ликовал. Похоже, Господь спохватился и поручил своему незаслуженно забытому, но верному рабу устранить дефекты.

«…И ДАМ ИМ СЕРДЦЕ ЕДИНОЕ, И ДУХ НОВЫЙ ВЛОЖУ В НИХ…»[5]

78. «ЛИКВИДАЦИЯ»

Как только Феникс застрелил последнего вооруженного человека, засевшего в доме Начальника, официальный городской дурачок начал чесаться.

До этого он наблюдал за происходящим и питался чем бог пошлет, расположившись на куче объедков перед тошниловкой «Затышок» вместе с двумя бездомными собаками. Те его не трогали. С собаками он всегда находил общий язык. Договориться с ними было гораздо проще, чем с людьми. Он выискивал съедобные куски, но не слишком набивал брюхо (пусть завтрашний день сам о себе позаботится)… Совместная работа священника и Феникса радовала глаз. Впрочем, попа юродивый не видел — тот сидел на ступенях церкви в трехстах метрах от «Затышка».

Так вот, когда все стихло и Черный Валет застыл, как кукла, у которой кончился завод, дурачок раздвинул тряпье у себя на животе (а было совсем не жарко!) и принялся безжалостно драть кожу под нижним правым ребром, там, где остался старый пятисантиметровый шрам. Массировал до тех пор, пока не образовалась опухоль величиной с дикое яблоко. «Яблоко» всплыло из глубин его тщедушного организма и туго натянуло кожу. Оно было спрятано там десятки лет назад, и вряд ли юродивый нашел бы для него более надежное место.

Он достал из кармана обломок ножа и аккуратно вскрыл опухоль, сделав самому себе бескровную и почти безболезненную операцию. А ведь никто не заподозрил бы в нем хирургических талантов. Из розовеющей щели он выдавил танталовое яйцо с гравировкой в виде жука-скарабея. Предмет, приятный во всех отношениях… Юродивый тщательно обтер его и начал свинчивать предохранительный колпачок.

Мимо как раз проходила ведьма и подмигнула ему. Сегодня она выглядела помолодевшей. Не иначе, уповала на новую власть. Напрасно — все хорошее быстро заканчивается. Но от ошибок никто не застрахован…

Он улыбнулся ей в ответ — как всегда, открыто и радостно, демонстрируя всю полноту счастья и наслаждения жизнью. Жаль только, что в отличие от сифилиса состояние счастья не было заразным.

В глазах ведьмы дурачок увидел тень грусти. Они понимали друг друга почти так же хорошо, как он понимал собак. Полину ничуть не испугало то, что недоумок вертел в руках опасную игрушку.

Потом он отбросил в сторону половинку металлической скорлупы с передней частью скарабея. Под нею оказалась единственная клавиша, утопленная в застывшую смолу. Доступ к клавише перекрывала стальная скоба — еще одна ступень предохранения. На скобе имелась надпись:

ЛИКВИДАЦИЯ

Юродивый отодвинул скобу в сторону и не колеблясь нажал на клавишу.

* * *

Невероятно яркая вспышка озарила тучи на западе. Казалось, что пылает само небо или время потекло вспять и вернулось солнце, внезапно закатившееся за горизонт. Сверкала молния, разряд длился несколько долгих секунд. Неестественно яркое сияние выбелило лица. И стояла зловещая тишина…

Потом гром проломил остекленевший воздух, и взрывная волна покатилась к окраине Ина, вышибая стекла, калеча кур, ломая заборы, ослепляя людей снежной пургой… Над болотом вспухло белесое облако, пронизанное газовыми факелами, и стало медленно подниматься вверх.

Потревоженная трясина ходила ходуном, затем пласты зыбучей грязи устремились к эпицентру взрыва — туда, где на месте острова образовалась гигантская черная воронка, непрерывно проваливавшаяся внутрь самой себя… Плиты спекшегося песка ползли, взламывая друг друга и формируя торосы, скалы, эскарпы — почти арктический пейзаж. Мертвый, как поверхность Луны…

Докатившись до центра города, волна выродилась в легкий ветерок, растрепавший волосы на голове юродивого.

В ту же секунду Феникс вспыхнул, устроив в Ине прощальный фейерверк, который запомнился надолго. Он горел, как факел из черного тряпья, воткнутый в землю. Его неподвижность теперь завораживала едва ли не сильнее, чем совершенство системы уничтожения… С тихим треском лопались линзы «глаз», хрустели отваливающиеся протезы, ниобиевые суставы с лязгом выворачивались под действием гидравлических «мышц». Прогремела серия микровзрывов — Феникс освобождался от оставшихся патронов… Сгорел мозг, начал распадаться скелет. Череп, похожий на резной абажур пылающей лампы, откатился в сторону… Обнажился почерневший позвоночник, усиленный металлической арматурой, — потом переломился легко, как спичка, в тазовой области и ткнулся шейными позвонками в землю.

Человеческая фигура превратилась в безобразный треножник из костей, стоявший на снегу цвета смерти и чистоты…

* * *

Темная птица о трех ногах, дай мне знать о грядущем[6].

79. ЯСНОВИДЕНИЕ

Юродивый отличался от других обитателей Ина не только неизменно хорошим настроением. Он предвидел будущее — и, не в пример попу, без помощи Реаниматора. Его видения если и были похожи на сон, то лишь немного. Совсем чуть-чуть. Скорее — он просто знал.

Например, он «видел», как жизнь в городе меняется к лучшему. Кровавая бойня забудется очень быстро. В конце концов, лучший способ возродить лес — это вырубить старые деревья (тут священник чуть было не перестарался). Обыватели с заплывшими жиром мозгами так и не поймут, что произошло. Молодые, наивные и еще неиспорченные с радостью встретят перемены. Бабы нарожают детей — а среди тех, наверное, будут и мутанты. Нелюди. Нечисть…

Как противостоять новому нашествию нечисти? Ведьма знала. И священник теперь знал тоже.

Все слабые, нежизнеспособные, больные вымрут — это лишь вопрос времени… и наличия патронов. А много ли окажется тех, которые решатся на побег из города? Юродивый «видел» одного ненормального…

Люди недолго будут прятаться — для этого они слишком любопытны и голодны. Им захочется жратвы, справедливости и безопасности — по контрасту с только что канувшими в прошлое временами. Они поставят священника во главе новой теократии — рабовладельческой и, по возможности, гуманной. Он даст им то, чего так не хватало в последнее время, — смысл жизни, определенную цель.

Все будет развиваться по обычному, но основательно забытому сценарию. Игра хороша тем, что не нужно выдумывать правила. Они придуманы давным-давно. Возможно, поп найдет благодарных слушателей. От пережитого страха они даже примут десять заповедей в качестве кодекса поведения. Вопрос в том, сколько лет, дней или часов они будут следовать этим заповедям. Равновесие немыслимо. Все возвращается к началу; кривые дорожки замыкаются. Остановившись в верхней точке благополучия, маятник неизбежно устремится вниз…

Снова начнется эра разложения. Будет создан также очередной миф о Черной Лаборатории — священнику придется потрудиться ради всеобщего блага и подкорректировать библейскую топонимику. Страх станет его основным инструментом управления. Позже поп организует новый террор — конечно же, из лучших побуждений.

А кто будет дергать за веревочки оцепеневших кукол — может быть, Полина? Идеальная кандидатура. Уважение к ней было замешено на непреодолимых суевериях. Вдобавок она ЛЕЧИЛА. Вторгалась в подсознание под предлогом благодеяний. Ей отдавались добровольно. Священник не мог бы и мечтать о лучшем посреднике между ним и толпой.

Заживо коченеющим марионеткам понадобится хозяин, который поддерживал бы иллюзию движения, прогресса, полезного секса и приятного потребления. Пусть даже ценой репрессий… Утешитель несчастных неминуемо превратится в зверя.

А еще позже (проклятый рак времени!) легендарные «герои» прошлого неизбежно станут жалкими пародиями на самих себя. Власть одиночек сменится гнетом системы — обезличенной и не менее жестокой. Жителям Ина не позавидуешь… Впрочем, они привыкнут и к этому.

Маятнику качаться вечно.

80. ПРИОРИТЕТЫ

Бедный глупый священник! Он радовался тому, что все вроде бы закончилось. Он видел своего «близнеца», выходящего из церкви и выросшего до гигантских размеров. Тот излучал небесно-голубой свет величия. Каменный «рот» на церковной стене подавился очередной иконой и пропал. Город Ин был чист. Скверна исчезла, ушла под землю вместе с мертвецами. А земля стерпит все…

Над городом засияло солнце. Обыватели робко выползали на улицы, чтобы воспользоваться плодами чужой победы, которая считалась общей. Были восстановлены некоторые приоритеты: высшая ценность — жизнь, высшая добродетель — всегда и везде чувствовать себя свободным. Этих приоритетов никогда не существовало в дикой природе. Они представляли собой самые зыбкие и извращенные формы человеческого сознания.

* * *

Первый, кого поп разглядел в толпе благодарных прихожан, собравшихся возле церкви, был улыбающийся Чарлик. Бывший рассыльный Жирняги держал в руках ключи от сейфов городской управы и саквояж с печатями. Он также имел сведения о местонахождении судьи Чреватого, сбежавшего из дома Заблуды сразу после начала перестрелки. «Симпатичный малый, — решил священник. — И, главное, расторопный…» Таким образом, ему не пришлось долго ломать голову и над кандидатурой нового Начальника.

Представитель группы интеллигентов-вдовцов поздравил священника с победой «демократических сил», выразил надежду на «духовное возрождение нации» и подал прошение об амнистии заключенных, которое опьяненный воздухом свободы поп тут же подписал. Не глядя.

Вместе с двумя «политическими» были амнистированы восемь уголовников, содержавшихся в тюрьме города Ина и жестоко страдавших от клопов, но вовсе не от угрызений совести.

* * *

В те самые минуты, когда священник принимал поздравления, судья Чреватый сидел в церковном подвале и минировал фундамент.

Этому тонкому ремеслу судья выучился в армии, во время службы в саперном батальоне под началом майора Химмельштоса. С тех пор прошло сорок с лишним лет; судья утратил необходимые навыки и многое подзабыл. Но главного он не забывал никогда. Например, того, что вообще существовала такая прекрасная штука, как регулярная армия. Это вам не банда оборванных наемников Заблуды, не имевших понятия о дисциплине, униформе, единообразии и боевом духе!.. Чреватый с тоской вспоминал свое армейское прошлое. Оно казалось совершенным: железная рука майора; четкая иерархия; неумолимый трибунал; простая мораль; чистая, как слеза девушки, жизнь…

Судья убедил «отцов города» в необходимости заимствования некоторых черт былого совершенства. Он отменил шутовской балаган, каковым являлся, по его мнению, суд присяжных, и ограничился двумя «народными» заседателями — послушными, преданными и дисциплинированными. Чреватый шел к цели медленно, но верно. Если нужно, интриговал; когда требовалось, прогибался перед Начальником и даже перед этим ничтожеством Жирнягой. А чаще всего проявлял беспощадность.

Он мог годами ждать воплощения в жизнь своих проектов. С его подачи и не без его активного участия была прикрыта адвокатская лавочка — за ненадобностью. В последнее время он добивался введения в городе комендантского часа и организации концентрационного лагеря для даунов с благородной целью «принудительного трудового воспитания» и производства дешевых удобрений. В общем, у него были масштабные планы.

И вот все рухнуло в один проклятый день. Впрочем, признаки агонии наблюдались давно. Начальник позволил народу распуститься, пригрел предателей и взрастил отщепенцев. Люди понимают только один язык — кнут. Пряник тоже неплох, но только тогда, когда держишь кнут в другой руке…

А Гришка слишком любил развлекаться. В результате — полное разложение. Чрезвычайно скоротечная война это доказала. Война — лучший индикатор состояния общества. О том, чтобы всех жителей поставить под ружье, не могло быть и речи. Первый же удар объединившихся внешних и внутренних врагов оказался последним…

Судья был высок, тощ, желчен и страдал от язвы желудка (за помощью к ведьме он не обращался принципиально, а военного врача поблизости не нашлось). Казалось, что Чреватого можно сложить в несколько раз. Судья презирал женщин, был равнодушен к жратве и алкоголю. Его настоящей страстью были шахматы. Он видел в них безжалостную логичность и непоколебимую упорядоченность, которых так не хватало в реальном мире. И достойных игроков тоже не хватало. Самого лучшего Чреватый приговорил к смертной казни пару лет назад. С тех пор судье не было равных за клетчатой доской. Он стал абсолютным чемпионом города Ина.

Аскетически сложенный старик сумел забраться в такую щель, откуда было бы трудно его выкурить. Он скручивал проводки и устанавливал тротиловые шашки («Ну, поповская душонка, как насчет дискотеки в аду?»). Он не спешил, хотя знал, что нажил себе множество врагов и что его будут искать. Спешить при закладке тротила — последнее дело. Кроме того, у судьи появилась возможность торговаться. Он собирался продиктовать этому бесхребетному попику, вознесшемуся по воле слепого случая на самый верх, свои условия.

У Чреватого были ЖЕСТКИЕ условия. Другие и немыслимы в подобной обстановке. Это — как в армии: если погибает командир, старший по званию принимает командование на себя. Судья осознал свою миссию. Его миссия — последний бой за идеалы порядка, в котором он обречен на поражение.

Но было в данной безвыходной ситуации и кое-что смешное. Смешное заключалось в том, что в Ине не осталось ни одного человека, кроме судьи, который сумел бы обезвредить мину!

Чреватый слышал раздавшийся незадолго до этого взрыв на болотах, однако не придал ему ни малейшего значения. Он продумывал детали своего ультиматума. Если его требования не будут выполнены (а он был почти УВЕРЕН, что они не будут выполнены), судья собирался взорвать себя и церковь ко всем чертям. Желательно захватить с собой на тот свет побольше земляков. Это было бы вполне в духе боготворимых им шахмат. Получил мат — отдыхай! Игра закончена и для белых, и для черных; и для победителей, и для побежденных. Можно единым движением смахнуть с доски все фигуры и похоронить их в деревянной коробке. Но тут похорон не будет, а будет много-много огня и дыма…

Чреватый установил четвертый заряд, стараясь сделать это грамотно, чтобы не оскорбить светлую память майора Химмельштоса, а его печальные мысли блуждали в порочном круге — прошлое, настоящее, снова прошлое. И при любой расстановке фигур не было места будущему. Его команда осталась без ферзя (и в прямом, и в переносном смысле), а положение, в котором он очутился, называлось цугцванг.

Дальнейшее существование утратило всякий смысл. Пошатнулось мироздание, разваливался мирок, благоустройству которого судья посвятил всю свою жизнь. И хотя надо признать, что старания Чреватого не увенчались полным успехом (порядка в городе явно не хватало), система «Начальник — судья — председатель городской управы» работала неплохо. То был организм с гипертрофированно разросшимся карательным органом, безжалостно отсекавшим губительные метастазы. Как и следовало ожидать, в конце концов остался один нежизнеспособный обрубок без конечностей, глаз, ушей, языка и даже без мозга. Обрубок, истекший кровью…

Судья подсоединил последний проводок, улыбнулся и сказал: «Бух!» Он снова чувствовал себя молодым, сильным, удовлетворенным, самодостаточным и готовым на самопожертвование, как солдат, встающий в полный рост под ураганным огнем противника. Даже язва не досаждала — впервые за много лет. В том поступке, который он собирался совершить, была бессмысленная красота и сомнительное величие. Впрочем, смысл всегда можно найти. Особенно если хочешь покончить с только что народившейся, но заведомо гнилой демократией…

* * *

Полина, как это часто бывало, не явилась на церковную службу. Она сидела в своем разгромленном кабинете и наслаждалась обретенным покоем. Страх, с которым она свыклась за десятки минувших лет, наконец отпустил ее. Ведьма размышляла о том, что делать с телом. Чужим телом.

В углу лежал рыжий помощник. Его веки были подняты, а рот приоткрыт.

Он не спал, но дышал чрезвычайно медленно. Каждый вдох-выдох растягивался на минуты. Рыжий мог оставаться в состоянии почти мертвой неподвижности сколь угодно долго.

Ведьма начала тихонько напевать себе под нос. Потом она заметила какое-то движение на полу. Подошла поближе и наклонилась.

Муравьи деловито таскали личинки из телефонного аппарата, который уже был опустошен наполовину. Дорожка белых пятен, похожая на Млечный Путь или снежную крупу, протянулась к лежащему мужчине. Параллельно ей двигалась коричневая цепочка муравьев, возвращающихся порожняком.

Ведьме был виден подбородок, острый выпирающий кадык и щеки рыжего помощника, покрытые шевелящимся узором из насекомых. Муравьи взбирались по губам человека и сбрасывали личинки в его открытый рот.

Старуха подняла голову и посмотрела в окно. Темное облако, висевшее на западе, постепенно размывалось ветром. Солнце подсушило грязь. На голом дереве сидела одинокая черная птица. По пустой дороге брела тощая собака.

Медленно, как ползущий с гор ледник, к Полине возвращался страх.

* * *

Книга лежала в бункере под домом Заблуды, ожидая хозяина.

* * *

Дурачок, ничтожество, «шестерка» сидел и смотрел, как удаляется тень. Надолго ли?.. Он смотрел без радости, надежды, сентиментальных воспоминаний. Просто смотрел.

Тень удалялась.

Солнце светило.

Он жил.

И, значит, все было хорошо.

Сентябрь 1997 г. — январь 1999 г.

Примечания

1

Из поэмы Т. С. Элиота «Полые люди». Перевод А. Сергеева.

2

Мараны — крещеные евреи. Мориски — крещеные мусульмане.

3

Иезекииль, 7:9; 7:15; 7:24–25; 7:27.

4

Иезекииль, 7:8.

5

Иезекииль, 11:19.

6

Из стихотворения без названия Ли Шаньиня (813–858). Перевод А. Сергеева.

Content

Андрей Дашков
Бледный всадник, Черный Валет

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЗАСТОЙ

1. СВЯЩЕННИК

2. ВАЛЕТ

3. БЛУДНИЦА

4. «ВУ!»

5. «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТО, МОНЯ?»

6. НАЧАЛЬНИК

7. «РАССКАЖИ, КТО В ДОМЕ ХОЗЯИН»

8. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

9. БЛЕДНЫЙ ВСАДНИК

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ШАЛОСТИ ЧУЖИХ

10. «ТЫ ЧЕГО?»

11. СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ

12. «ОТДЫХАЙ, КРАСАВЧИК!»

13. «УБЕЙ ЕГО, РОДНОЙ!»

14. ДУРНОЙ ГЛАЗ

15. РАБОТА С КЛИЕНТОМ

16. «НАКОЛИ ЕГО, ШТЫРЕК!»

17. «СКАЖИ, ЭТО ТО, ЧТО Я ДУМАЮ?»

18. ГОСТИ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ВЕРХИ НЕ МОГУТ, НИЗЫ НЕ ХОТЯТ

19. ДЕНЬ ОТДОХНОВЕНИЯ

20. СЛЕПОЙ

21. РОТ НА ЦЕРКОВНОЙ СТЕНЕ

22. «ПОЛОЖИ ТРУБКУ, СЫНОК!»

23. «ПРИЯТЕЛЬ, ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ ДЕРЬМОВО!»

24. ДУЭЛЬ

25. АНГЕЛЫ СМЕРТИ

26. «УБЕРИ ЭТОТ МУСОР, ПРИДУРОК!»

27. «ЗАГОВОРЩИКИ, МАТЬ ВАШУ!»

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ИДИ К МАМОЧКЕ!

28. «МЫ МОГЛИ БЫ НАЙТИ КЛИЕНТА ПОЛЕГЧЕ»

29. СЕСТРА САША И СЕСТРА ДАША

30. ЧЕРНАЯ ЛАБОРАТОРИЯ

31. СВИНАРЬ

32. БОЛЬШАЯ МАМА

33. ПТИЧКИ НЕБЕСНЫЕ

34. «ПРОЩАЛЬНЫЙ ГУДОК — ДВА КИЛОГЕРЦА»

35. ПУЗЫРЬКИ, ИКРИНКИ, ЯЙЦА, ВОЗДУШНЫЕ ШАРИКИ

36. «ТОГДА ОТДЫХАЙ!»

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ПАЛОМНИК

37. ОБЕР-ПРОКУРОР

38. ДИКАРЬ

39. СЛЕДОВАТЕЛЬ

40. СТАРАЯ ДОРОГА

41. МАЖОР-ЛЕЙТЕНАНТ

42. ПИСТОЛЕТЫ

43. «ДОКУМЕНТЫ!»

44. ПОГРЕБ

45. УЧАСТОК

46. АНГЕЛИНА

47. РОЙ

48. ИМПУЛЬСЫ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ ЛИМБ

49. «ПАПОЧКА» ВЕРНУЛСЯ!

50. БОГАДЕЛЬНЯ

51. СОКАМЕРНИК

52. АРТЕМИЙ И КУПИДОН

53. ДАЧА

54. НОМЕР 749

55. ЧУЖИЕ ИГРУШКИ

56. ФАНТОМ

57. «ПОВЕЗЛО ТЕБЕ, ЩЕНОК!»

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ ДЖОКЕР

58. «НЕ ВСЕ СРАЗУ, СЫНОК!»

59. КЛАДКА

60. ЭКСКУРСИЯ

61. БУНКЕР

62. «ИДИ И ВОЗЬМИ!»

63. ЧТО-ТО НЕ ТАК

64. ДЖОКЕР

65. ЛАБИРИНТ

66. СОЕДИНЕНИЕ

67. «НУ ТАК ВЫЧИСТИ ЕГО!»

68. НАГРАДА

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ ПЕРЕВОРОТ

69. ДО СВИДАНИЯ

70. ЗАПАХ

71. «Я ТУТ НИ ПРИ ЧЕМ»

72. ОБЛАВА

73. ФЕНИКС

74. ТАБОР

75. «ИКИНАХЕМОРКЕН ЫВОНСО»

76. «НАКАЖИ ИХ!»

77. БЕЗЛИКАЯ СМЕРТЬ

78. «ЛИКВИДАЦИЯ»

79. ЯСНОВИДЕНИЕ

80. ПРИОРИТЕТЫ

Примечания