Юлия Остапенко

Свет в ладонях

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой раскрываются некоторые практические аспекты цареубийства

– Да ну, врёшь, – сказал старший лейтенант королевской гвардии Лоренс Уго младшему лейтенанту Вилли Шнейлю. – Врёшь, не выкинешь ты десятку. Тебе надо ровно десятку, а ты не выкинешь. Зуб даю.

– Если золотой, то давай, – согласился лейтенант Шнейль. – А лучше накинь ещё полтинник, раз недоверчивый такой.

– Пф! – заявил лейтенант Уго и шмякнул на стол ворох мятых банкнот.

Лейтенант Шнейль изобразил на лице самое глубокое презрение, какое только позволяла ему субординация.

– Бума-ажки, – протянул он, не переставая размеренно трясти игральные кости в ладонях. – Серебра уже и не осталось-то, а?

– Полтинник – он и на бумажке полтинник, – недовольно ответил Уго. – Да бросай уже, что ты их всё уговариваешь, ровно актрисульку из «Гра-Оперетты»!

– Вот потому, господин лейтенант, вы и сидите на бумажках без серебра, что вечно спешите. Кости-то, их же как женщину, сперва приласкать надо. Тогда и они тебе улыбнутся любезненько и… в-вухх! – крякнул Шнейль и рывком разомкнул ладони.

Оба королевских лейтенанта, и старший и младший, согнулись над столом, выпучив глаза и чуть не столкнувшись лбами. Потом один из них сказал:

– Твою!..

А другой:

– Эге-гей!

Кто же из них всё-таки врал, а кому повезло обогатиться на пятьдесят бумажных риалов, не имеет к нашему повествованию ровным счётом никакого отношения, потому заострять на этом внимание мы не будем. Собственно говоря, мы и упомянули-то об азартной, но ничем не примечательной схватке двух лейтенантов лейб-гвардии его величества короля шармийского Альфреда IV по одной-единственной причине. Дело в том, что происходила эта игра не в казарме перед отбоем, не в весёлом кабачке на Каштановой улице, не в походе у костерка и даже не в караулке во время долгого и скучного ночного дозора. Будь так, единственное, чем мы могли бы попрекнуть лейтенантов Шнейля и Уго, было бы лишь некоторое нарушение воинской субординации. Но дело всё в том, что сидели два лейтенанта не где-нибудь, а в передних покоях спальни его величества, своего владыки и сюзерена, и отделяла их от короля лишь приоткрытая дверь да приспущенная портьера. Эти двое бравых вояк – один лысый, другой усатый, оба писаные красавцы, – стояли на часах не где-нибудь, а при самой особе светлейшего монарха. Верней, не столько стояли, сколько сидели, и не столько на часах, сколько за игрой в «двадцать одно»… Однако это, впрочем, такие мелочи.

Именно эта картина и развернулась пред взором Джонатана ле-Брейдиса, ещё одного младшего лейтенанта лейб-гвардии, когда он без пяти минут полночь вошёл в передние покои королевской спальни, щёлкнул каблуками, отдал честь и звонким чеканным голосом, какой бывает только у двадцатилетних офицеров гвардии, отчитался о своём прибытии лейтенанту Уго.

При этом, несмотря на твёрдую речь, чёткость движений и безукоризненную выправку, в глубине души юный лейтенант Джонатан ле-Брейдис был изумлён, возмущён и даже шокирован тем, что увидел, едва войдя в передний покой.

Увидел он, собственно, вышеописанное столкновение лбов, сопровождённое крепким словцом как с одной, так и с другой стороны.

А после этого он увидел красную физиономию лейтенанта Уго, который зыркнул на него поверх разлетевшихся ассигнаций и рявкнул:

– Кто такой?

– Младший лейтенант ле-Брейдис, сэр, прибыл нести караул, сэр, – отчеканил тот, продолжая изумляться – теперь уже расстёгнутому воротничку и взъерошенным волосам лейтенанта, а паче всего – подозрительного вида бутылке, которая стояла на полу и которую даже почти не прятали.

Поскольку лейтенант ле-Брейдис был, как уже упоминалось, трогательно юн и столь же трогательно неопытен, лейтенант Уго без труда проследил направление его взгляда и рассердился ещё сильнее.

– А где Хольган? – спросил он, буравя вновьприбывшего таким взглядом, словно это ему, а не Шнейлю, только что проиграл пятьдесят риалов, пусть даже и ассигнациями.

Как и большинство молодых офицеров, Джонатан ле-Брейдис имел склонность распрямлять плечи и прогибаться в талии назад тем сильнее, чем выше был тон обращающегося к нему старшего по званию. После рявканья Уго Джонатан ле-Брейдис чуть только не свёл лопатки и уставился в потолок.

– Старший лейтенант Хольган упал с лошади, сэр, по дороге на службу, сэр. Капитан Рор приказал мне заменить его и явиться на пост, сэр.

Уго с Шнейлем переглянулись. Шнейль пожал плечами, и Уго наконец сел обратно на стул.

– С лошади, говоришь… Поди опять нажрался как скотина. Совсем стыд уже потерял, знал же, что в карауле при самой особе стоять, а всё равно. На гауптвахте теперь дрыхнет, небось?

– Так точно, сэр, – доложил Джонатан.

И ему показалось, что в следующий миг лейтенант Шнейль пробормотал себе под нос что-то странное и совсем в данном случае неуместное, нечто вроде: «Вот же счастливец».

Со Шнейлем Джонатан был в одном звании, хотя и младше его лет на пятнадцать, поэтому рискнул уточнить:

– Вы что-то сказали?

– Стул бери и дуй сюда, вот что он сказал, – вмешался лейтенант Уго. – В «двадцать одно» играешь? Хотя чего я спрашиваю, играешь, конечно. Вон там стул возьми, тот, на котором мундиры, ага. Сбрось их на пол, ну их к чёрту, завтра салаги начистят.

– Сэр… – Джонатан ле-Брейдис, никак не ждавший такого поворота событий, на миг утратил лоск юного звонкоголосого офицерчика и посмотрел на лейтенанта Уго большими растерянными глазами. – Я не… прошу простить, но Устав запрещает посторонние занятия на посту.

Он ляпнул это и сразу же пожалел. Вне всяких сомнений, Устав лейтенанты Уго и Шнейль знали не хуже, чем он. Оба не первый год служили при дворе и, похоже, не первый раз стояли – или всё-таки сидели? – в карауле у спальни короля Альфреда. Они знали, что можно делать на посту, и что нельзя, а также – и это было ещё важнее – знали, что делать как бы нельзя, но можно, если очень захочется. Джонатан ле-Брейдис же всего четыре месяца как приехал в столицу из академии, где его учили не только мастерски ездить верхом, попадать в яблоко с шестидесяти шагов, ходить в разведку и возвращаться живым, с готовностью бросаться грудью на штыки во имя монархии вообще и его величества короля Альфреда IV в частности. Также его учили Чтить Устав – вот так, прописными буквами затавровав это правило у Джонатана в мозгу. И Джонатан Чтил Устав без малейшего труда и без тени сомнений, даром что за четыре месяца неоднократно становился свидетелем куда менее трепетного отношения к этому священному писанию королевского гвардейца. Однако же гвардейцы бывали всякие, и те, кого сажали на гауптвахту, были лишь немногим хуже тех, кто сажал, – это Джонатан понял тоже. Он был хоть юным и звонкоголосым, но отнюдь не безмозглым молодым человеком и втайне от всех (а главное, от себя самого) тешил своё тщеславие мыслью, что место в лейб-гвардии заслужил не только именем своего рода, но и личными достоинствами и достижениями. Правда, за четыре месяца непосредственно службы он пока не имел особой возможности эти достоинства продемонстрировать – и потому очень обрадовался, когда сегодня капитан Рор, взбешённый поведением Хольгана, ткнул пальцем в первого подвернувшегося под руку офицера и отправил его заменить пьяницу на посту. Днём у спальни короля стояло двое гвардейцев, ночью караул усиливали до троих часовых. Теперь, оказавшись так близко к королевской особе, как все эти месяцы он и мечтать не мог, Джонатан начинал понимать, что ночное усиление охраны вызвано не столько боязнью злоумышленников, сколько справедливым опасением, что один из караульных, притомившись, всхрапнёт на посту, а может быть, всхрапнут даже двое, и тогда третий по крайней мере сможет их разбудить.

Для Джонатана, зачитывавшегося в академии трудами великих стратегов и идеологов абсолютной монархии, подобное фантастическое разгильдяйство казалось попранием всего самого святого на свете. Однако лейтенант Уго был старше по званию, а Шнейль пользовался благоволением начальника караула. Поэтому Джонатан прикусил язык. Всё, на что он осмелился, – робко напомнить об Уставе, на тот случай, если бравые лейтенанты вдруг, совершенно случайно, забыли о его существовании.

Судя по взглядам, которыми Джонатан был щедро одарен за это упоминание, – не забыли. Однако ожидаемой выволочки он не получил, равно как и лениво-беззлобной сентенции о том, что «ты, сынок, бумажки принимаешь слишком близко к сердцу, а с бумажками так нельзя, на то и бумажки…» Эти сентенции Джонатан выслушивал регулярно, и всегда сжимал зубы, потому что Устав запрещал пререкаться со старшими по званию, даже если эти самые старшие этот самый Устав бессовестно попирали. К слову, одно с другим в голове у Джонатана как-то плохо стыковалось. Надо ли уважать тех, кого велит уважать Устав, если сами они не уважают Устав? Мысль была такой огромной и непростой, что размышлять о ней во время ночных дозоров было весьма удобно, ведь она не давала покоя, и нечаянно задремать, терзаясь ею, Джонатан физически не мог.

Этой мыслью он решил занять себя и сегодня, когда, в ответ на его вежливый отказ, лейтенанты Уго и Шнейль хмыкнули и вернулись к прерванной игре, оставив Джонатана топтаться у порога. В комнате было жарко, здесь была печка, и её топили очень щедро – не дровяная печка, конечно, а люксиевая, поэтому тепла от неё было ещё больше. Неудивительно, что офицеры предпочли снять мундиры, оставшись в одних сорочках и штанах. Джонатан неуверенно переступил с ноги на ногу, но тут же отбросил крамольную мысль последовать их примеру. Устав есть Устав, и он, Джонатан ле-Брейдис, сын Аллана ле-Брейдиса и внук Мортимера ле-Брейдиса, не допустит, чтобы, явившись с нечаянной проверкой, капитан Рор обнаружил его забывшим свой долг и воинскую честь.

– Снял бы ты и впрямь мундирчик, сынок, – ласково сказал Шнейль, пока Уго с сосредоточенным видом плевал на свои кулаки, в которых были зажаты игральные кости. – Ты ж спечёшься в нём так, что хоть в салат тебя стругай.

– Благодарю вас, мне нисколько не жарко, – невозмутимо ответствовал Джонатан и слизнул ниточку пота, выступившую над верхней губой.

Шнейль посмотрел на него с жалостью, на удивление глубокой и искренней, и было в этом взгляде что-то такое же странное, как в недавно обронённом «счастливце» в адрес засевшего на гауптвахту Хольгана. Но Джонатан не обратил на это внимания.

– Зря. Старику-то всё равно, право слово, – сказал Шнейль, и Джонатан не сразу понял, что «старик» – это он о короле.

И вот тогда Джонатан в первый раз посмотрел на дверной проём и портьеру, отделявшую передний покой от королевской спальни.

Там было тихо и совершенно темно, и, судя по всему, так же жарко, как здесь. В этих двух комнатках топили сильнее, чем во всём остальном дворце. Ибо дворец уже много месяцев как опустел, затих и потемнел, покрылся паутиной и пылью, которую всё реже убирали слуги, столь же расхлябанные, сколь гвардейцы, и столь же нерадиво исполнявшие свои обязанности. Ибо король, старый король Альфред, умирал. Он умирал давно, тяжело и долго, словно смерть потихоньку сматывала бечёвку, к которой была привязана его мерцающая душа. На людях он не появлялся уже больше года, так что Джонатан, явившись служить своему монарху после выпуска из академии, даже не видел его, и вся служба заключалась в простаивании среди пыльных коридоров или мрачных внутренних двориков, куда почти не заглядывало солнце. Несколько месяцев назад, как раз перед приездом Джонатана, король Альфред перестал выходить из своих покоев, а вскоре и вовсе слёг, и теперь, по слухам, совсем не поднимался с постели. Лекари давно махнули на него рукой – все средства были испробованы, все снадобья выписаны, все молитвы прочитаны, и оставалось лишь ждать конца, который всё не наступал и не наступал, так что даже печальная торжественность неизбежной смерти, которая сопутствует обычно умиранию королевской особы, успела всем надоесть, а потому утратила своё трагическое величие. Двор разъехался кто куда – король не узнавал почти никого из своего ближайшего окружения, так что не было смысла отираться неподалёку в надежде урвать кусочек предсмертных милостей. Дворец Сишэ, где когда-то давались блистательные балы, опустел. При короле остались лишь его камердинер, такой же дряхлый старик, и единственный из огромной армии лекарей, то ли самый упрямый, то ли самый безграмотный, которому просто некуда больше было податься, тогда как положение придворного лекаря чего-то да стоило. Дюжина гвардейцев всё ещё несла караул в пустующих залах, да дюжина слуг кормила этих гвардейцев (сам король уже почти ничего не ел) – вот и всё, что осталось от былого величия дворца Сишэ и короля Альфреда IV.

Возможно, Вилли Шнейль был прав и «старику» было решительно всё равно, что его лейб-гвардейцы, хранители еле живого тела, режутся в кости в пяти шагах от его смертного одра. Но Джонатан ле-Брейдис считал, что уважение к Уставу – это лишь первый урок уважения, который преподносит жизнь будущему офицеру, и, чтя Устав, офицер будет чтить также того, кому служит, до последнего вздоха, его или своего. Поэтому для Джонатана не имело значения, видит ли его старый король, сознает ли его присутствие за приспущенной портьерой. Джонатан стоял на часах, вытянувшись, положив ладонь на эфес шпаги и отведя локоть в сторону на положенные три с половиной дюйма, так, словно ничего важнее в жизни ему делать не приходилось и уж наверняка не придётся.

Было около четверти второго (ратуша располагалась от дворца недалеко, и бой часов был в Сишэ отчётливо слышен), когда в пустом, глухом и тёмном коридоре послышалось какое-то странное оживление.

Джонатан, всё ещё размышлявший о вечной дилемме «уважать ли не уважающих Устав», был начеку и мгновенно встрепенулся. Уго со Шнейлем продолжали игру, напрочь игнорируя его присутствие, и уже давно позёвывали, но, заслышав шаги, тоже насторожились и поднялись, а Шнейль даже потянулся за мундиром.

Ночные визитёры в Сишэ были исключительной редкостью, и все трое сразу поняли, что визит этот – неспроста.

Джонатану мучительно захотелось, чтобы это всё-таки оказался капитан Рор с нежданной ревизией. Он тут же упрекнул себя за злорадство, мелькнувшее в этой мысли, а через секунду – и за глупость своего вывода. Шаги в коридоре никак не могли принадлежать капитану – они были лёгкими и тихими, едва шелестящими в пыльной пустоте коридора, и, если бы не скатали ковры, мягкий ворс наверняка заглушил бы их. Нет, это был не капитан Рор, это была какая-то женщина, вернее, несколько женщин – кажется, две или три. Женщины входили к королю лишь затем, чтобы сменить ему простыни или вынести испачканное судно, потому что старому камердинеру тяжело было за ним наклоняться. Но вряд ли бы такими вещами стали заниматься ночью, поэтому…

Что «поэтому», Джонатан заключить не успел. Дверь распахнулась, и женщина, отворившая её, отстранилась, давая дорогу другой особе, которая и ступила первая в передний покой королевской спальни. Она была очень маленького роста и хрупкая, миниатюрная – это всё, что Джонатан успел заметить. Это, да ещё две крохотные белые ручки, выпорхнувшие из широких рукавов плаща и откинувшие капюшон. Она даже не сняла верхнего платья, идя к королю, и, судя по её частому поверхностному дыханию, очень спешила. А ещё это дыхание говорило о том, что ходить быстро она не привыкла.

– Прошу, ваше высочество, – сказала одна из двух женщин, вошедших следом. Одна из них тоже была в плаще и торопливо распутывала завязки у горла, а вторую Джонатан раньше видел – это была леди Гловер, старшая придворная дама, одна из немногих, кто ещё не покинул дворец.

Лейтенант Уго встал у них на пути, странно блестя глазами. Леди Гловер смерила его таким взглядом, что блеск этот притух на мгновенье.

– Дорогу её высочеству, солдат, – отчеканила она так по-военному резко и жёстко, что Джонатан невольно вытянулся в струнку. Уго потоптался немного на месте, потом повторил, растягивая слова:

– Её-ё высо-очество? Ми-илости про-осим.

И отступил, давая путь принцессе и её спутницам.

Те немедленно двинулись вперёд. Принцесса, не проронившая ни слова, лишь тряхнула волосами, присобранными на затылке и примявшимися под капюшоном. Они у неё были то ли русые, то ли каштановые – Джонатан в полумраке не успел рассмотреть. И лица её не успел рассмотреть – пялился, как болван, чуть только рот не разинув, и думал, что ну надо же, как получилось…

Надо же, что именно сегодня, в ночь, когда его совершенно случайно назначили в караул при спальне монарха, в город вернулась единственная дочь короля, принцесса Женевьев, покинувшая страну много лет назад.

В сущности, это было всё, что Джонатан знал о принцессе. Во дворце её вспоминали редко, а сам он если и задумывался о ней, то лишь гадая, почему она не приедет к умирающему отцу. Что ж, вот и приехала… Портьеру за ней опустили, и дверь закрылась, отрезав королевскую спальню от передней.

Уго со Шнейлем переглянулись. Вся их расхлябанность разом куда-то пропала. Они натянули свои мундиры, и Джонатан мысленно одобрил это, радуясь, что даже в самом бесстыжем разгильдяе может проснуться чувство долга перед своим сюзереном. Король умирает, и только что мимо них прошла будущая королева. Теперь она уже не покинет столицу – и, как знать, может, только мечта о встрече с ней держала в живых бедного старого короля. Принцесса, похоже, очень спешила к отцу, раз о её возвращении не было объявлено официально, и сейчас вбежала к нему, не сбросив заляпанного дорожной грязью плаща. Впрочем, это было немного странно, ведь о болезни короля Альфреда было известно давно и…

Джонатана так увлекли эти мысли (он вообще относился к породе молодых людей, склонных уплывать в мечтах незнамо куда), что он едва не пропустил момент, когда Вилли Шнейль, натянув мундир и сунув за пояс свой пистолет, вынул из ножен форменный кортик и, ступив к Джонатану, ударил его в правый бок.

Джонатан опомнился за долю мгновения до этого и успел отшатнуться. Лезвие пропороло ему мундир. Если бы Джонатан поддался на уговоры и, по примеру своих товарищей, тоже разделся, сейчас в боку у него была бы колотая рана и его кровь хлестала бы на тёплый, нагретый люксиевой печкой мозаичный пол. Вот так рьяная верность Уставу спасла Джонатану ле-Брейдису жизнь. Впрочем, задумался он над этим гораздо позже.

Шарахнувшись от нападающего, Джонатан покачнулся, и это дало Шнейлю ошибочную уверенность, что нападение удалось. Он расслабился на секунду и опустил кортик, тогда как Уго, неподвижно стоявший в стороне, молча наблюдал за происходящим. Джонатан инстинктивно понял, что это необходимо использовать, схватился за бок и, захрипев, стал оседать на пол. Шнейль расслабился окончательно – и лишь секунды через две заметил, что на пальцах Джонатана, сжимающих разорванную ткань мундира, нет крови. Шнейль рванулся к нему опять, но драгоценное время было уже упущено: Джонатан выхватил шпагу левой рукой и вонзил её кончик Шнейлю прямо в горло, открытое распахнутым воротом сорочки.

Шнейль рухнул на него, булькая кровью. Джонатан увернулся от валящегося тела – и в тот же миг лицо его опалило порохом. Ему опять повезло, второй раз за эти безумные полминуты, самые безумные в его недолгой жизни. Уго стрелял почти в упор, но умудрился промазать, и пуля выбила золочёный изразец из печи, разнеся его вдребезги. Уго чертыхнулся и швырнул пистолет на пол – перезаряжать не было времени. Но вместо того, чтоб выхватить шпагу, он кинулся к спальне короля, оставив за собой и Шнейля, валявшегося в луже крови, и оторопевшего, оглушённого выстрелом лейтенанта ле-Брейдиса.

Джонатан никогда не бывал в бою. Учения в академии не отличались особой суровостью, тем более что он всегда мечтал о лейб-гвардии и не особенно представлял себя лежащим на брюхе в грязном окопе под градом вражеских пуль. А ещё он никогда прежде не убивал и никогда не чувствовал тёплой крови убитого им человека у себя на лице и руках. Поэтому он просто стоял и смотрел, как лейтенант Уго врывается в королевскую спальню, и слушал крики ужаса, рванувшиеся оттуда после мгновения страшной немой тишины.

Джонатану казалось, что стоял он так очень долго, хотя прошло гораздо меньше одной минуты. Потом паралич, цепко схвативший его ноги, отпустил, и Джонатан вытащил из кобуры пистолет. Позже он думал, что ему следовало также взять пистолет убитого Шнейля, но в ту минуту просто не сообразил это сделать. Ему и так казалось, что он уже безнадёжно опоздал.

И почти так оно и было.

Королевская спальня оказалась меньше, чем он ожидал. В ней почти не было мебели – лишь временные постели для камердинера и лекаря, да смертный одр короля на возвышенности посреди комнаты. Сами камердинер и лекарь, оба, лежали на полу заколотые, так же как леди Гловер и дама, сопровождающая принцессу Женевьев. Лейтенант Уго убил четырёх человек, беспомощных, не ожидавших нападения, в течение менее чем одной минуты.

Единственными живыми, по иронии судьбы, пока ещё оставались те, кого он, без сомнения, и должен был убить в первую очередь.

Король Альфред был ещё жив – более жив, должно быть, чем в течение последних месяцев. Его сморщенное и тёмное, как сушёная слива, личико едва выделялось на фоне болезненно-белых подушек и простыней. Он пытался встать и тянулся к краю кровати, раскрыв высохшую костлявую ладонь, удивительно твёрдым движением, словно требовал, чтобы в неё вложили шпагу. Его дочь, так и не снявшая дорожного плаща, стояла рядом, белая, как простыни на смертном одре её отца, и сжимала двумя руками дымящийся пистолет.

Джонатан не слышал выстрела, и только тогда понял, как сильно его оглушило. Когда принцесса увидела его, её глаза расширились от ужаса и она бездумно спустила курок ещё раз, хоть в этом и не было никакого смысла. Лейтенант Уго стоял напротив неё, шатаясь – пуля пробила ему плечо, кровь заливала мундир, но он не выронил шпагу и лишь осклабился, когда принцесса спустила курок второй раз, вхолостую. Он, вероятно, решил, что от испуга она попыталась его добить.

– Не выйдет, сука, – сказал Уго странно весёлым и радостным голосом. – И знаешь что? Пожалуй, я с тобой за это поразвлекусь, прежде чем…

Люксиевый светильник, горящий в изголовье королевской постели, вдруг быстро и тревожно замерцал, а потом совсем погас. И в этот миг Джонатан понял, что надо стрелять, сейчас, немедленно, даром что Уго стоит к нему спиной – только так он ещё успеет остановить цареубийство.

Лампа мигнула ещё раз и окончательно погасла. Уго с рёвом ринулся в угол, где рядом со своим отцом в ужасе застыла принцесса Женевьев.

– Ваше высочество, пригнитесь! – закричал Джонатан и выстрелил в потолок.

Он не мог стрелять в Уго, боясь задеть короля или принцессу. Но ему нужен был свет – теперь, когда лампа погасла. Короткая вспышка от выстрела на долю мгновения озарила комнату красноватым заревом, и Джонатан увидел всё, что ему было нужно: свесившегося с кровати короля, фигурку его дочери у стены, разворачивающегося на выстрел лейтенанта Уго. Джонатан отшвырнул пистолет и прыгнул вперёд, вслепую полоснув шпагой. Если бы Уго сохранил пистолет, пуля вошла бы Джонатану прямо в грудь – но у Уго была только шпага, и он не успел занести её для ответного удара, напоровшись на клинок Джонатана. Через минуту всё было кончено.

Джонатан стоял какое-то время, не слыша ничего, кроме собственного тяжёлого дыхания. Никто не шевелился, и он не мог даже понять, вовремя ли успел, получилось ли хоть кого-то спасти. Он подковылял к изголовью кровати, споткнувшись о ступеньку возвышения, и попытался заново разжечь лампу. Ничего не получилось – запал щёлкал вхолостую, люксий не горел, и стекло под трясущейся ладонью Джонатана оставалось холодным и мёртвым. Джонатан вернулся в переднюю, но там ни одна лампа не горела тоже.

И тогда Джонатан остановился в полной растерянности, совершенно не зная, что делать дальше.

В спальне послышалось какое-то движение. Джонатан осторожно откинул портьеру, щурясь и всматриваясь во тьму.

– Ваше вели… высочество? – поправился он, и фигурка перед ним снова испуганно замерла. – Не бойтесь. Вы в безопасности. Не бойтесь, бога ради. Всё… всё позади. Как… как его ве… личество?..

Он заикался и запинался, и даже не чувствовал себя дураком из-за этого.

Его глаза уже привыкли к темноте, и он видел, как принцесса склоняется над постелью отца. Потом она выпрямилась, и по её молчанию он понял всё. Джонатан только надеялся, что бедный старик перед смертью успел понять, что он, Джонатан, – не враг его дочери.

Принцесса подошла к нему. В кромешной темноте она протянула руку, словно слепая, и Джонатан взял её своей грязной рукой, покрытой порохом и кровью. Маленькие, тонкие и холодные пальчики принцессы стиснулись в ответ с неожиданной силой, и он услышал её глухой, прерывистый голос:

– Как ваше имя?

– Джонатан ле-Брейдис, младший лейтенант лейбгвардии его величества… к вашим услугам. Ваше высочество, я… думаю… надо позвать на помощь…

– Джонатан ле-Брейдис, – повторила принцесса, сжимая его руку крепче. – Сейчас в этой комнате умерли все, кому я могла доверять. Теперь я доверяю только вам. Никого не надо звать. Вы должны сейчас же вывести меня из дворца, а затем помочь покинуть столицу.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой простое оказывается сложным, а потом Джонатан встречает старого друга

Вывести кого-либо из королевского дворца – что может быть проще? Достаточно дождаться рассвета и пройти через парадные ворота.

Покинуть столицу – что может быть легче? Сесть в первый попавшийся дилижанс или, если в дилижансах вас укачивает, отправиться на железнодорожный вокзал и там взять билет на первый попавшийся люксовоз. В крайнем случае можно совершить частную поездку верхом, но для дамы это может быть чересчур утомительным, особенно если под рукой не найдётся удобного дамского седла.

Так или иначе, никаких особенных затруднений не составляли бы просьбы принцессы Женевьев, обращённые к Джонатану ле-Брейдису, если бы только она не была принцессой Женевьев, а он – Джонатаном ле-Брейдисом. Ибо эти два досадные обстоятельства всё существенно усложняли.

Первое осложнение возникло, когда Джонатан со своей подопечной прошли по коридору и достигли первого караула. То, как далеко караул стоял от королевской спальни, объясняло, почему никто не услышал выстрелов. Джонатан считал, что следует немедленно доложить о случившемся капитану Рору, но её королевское высочество, наследница только что освободившегося трона, заявила, чтобы он и думать об этом не смел.

– Вы ведь лейб-гвардеец? – спросила она, буравя Джонатана пронзительным взглядом, удивившим его твёрдостью, несмотря на всё пережитое.

– Да, ваше высочество, но…

– Стало быть, ваша первая и главная обязанность – хранить и защищать особ королевской крови. Вы сперва мне подчиняетесь, а потом уже этому вашему капитану.

Тут Джонатан возразить не смог, поскольку сказанное вполне соответствовало Уставу.

– Когда открывают ворота?

– В шесть.

– Ещё четыре часа… Отведите меня куда-нибудь, где мы сможем переждать. И сделайте это так, чтобы нас не заметили караульные.

Она говорила тихо, думала быстро, распоряжалась отрывисто – словом, вела себя как опытная заговорщица, так, словно сама была виновна в гибели людей, оставшихся в королевской спальне, и теперь убегала от правосудия.

Джонатан, однако, был слишком сбит с толку всем случившимся, чтобы пререкаться или задумываться. За четыре месяца ему случалось охранять едва ли не все здешние коридоры, так что он знал их неплохо, и в конце концов, проплутав с четверть часа лестницами, двориками и галереями, они выбрались в боковое крыло, где квартировали офицеры лейб-гвардии. Все они сейчас, к счастью, либо спали, либо стояли в карауле, либо – и таких было большинство – гуляли где-то в городе в увольнении.

– Что это? – спросила принцесса, оглядываясь. Джонатан объяснил, и она, кивнув, села на скамейку у входа в казарму.

– Садитесь рядом, – велела она, а когда Джонатан неловко присел на самый краешек, добавила: – Если кто-то появится, тотчас обнимите меня. Я вас за это заранее прощаю.

Всем известно, что юные офицеры королевской гвардии делятся на два типа: прожжённые бабники и трепетные романтики. Джонатан был из вторых, поэтому залился краской до самых корней волос и пробормотал что-то невразумительное, на что принцесса Женевьев не сочла нужным отреагировать. Так они и просидели несколько следующих часов, молча, почти неподвижно. У Джонатана было время поразмыслить, но мысли путались и ничего толком не получалось. Он подумал было, что надо сходить на разведку к воротам, но побоялся оставлять принцессу одну. Им повезло, никто так и не появился, и когда предрассветный ветер донёс до них бой часов на ратуше, возвещавший начало нового дня, принцесса встала, накинула капюшон и сказала:

– Пора. Ведите.

У Джонатана вовсе не было чувства, будто он куда-то её ведёт – скорее, наоборот. Но выбора не оставалось, и он опять подчинился.

Получить на конюшне двух лошадей ему, лейб-гвардейцу, не составило бы труда, но это могло задержать их и привлечь излишнее внимание. Так что дворец они покинули пешком, и Джонатан лишь обменялся быстрым приветствием со своим знакомым, зевавшим и почёсывавшимся на посту у ворот. Они пересекли площадь перед дворцом, залитую розовым утренним светом, и углубились в лабиринт переплетающихся улочек, понемногу заполняющихся мешаниной городских звуков: стуком тележек, которые катили на рынок торговцы, щёлканьем ставен, распахивавшихся в лавках, бойкой болтовнёй соседок, вешающих стираное бельё в окнах домов, стоявших так близко, что крыши их почти соприкасались.

Звуки эти – обыденные, привычные, повседневные звуки города, которые Джонатан так хорошо знал и к которым привык, – как будто повернули какой-то рычаг у него в голове. Мутная кровавая рябь прошлой ночи вдруг улеглась, успокоилась, перестала казаться кошмарным сном, который вот-вот закончится и, выглянув в окно, вздохнёшь с облегчением. Джонатан осознал со всей беспощадной ясностью, что идёт по мощёной досками улице вместе с наследной принцессой Шарми Женевьев Голлан, которую только что чудом спас от руки убийцы, и что ведёт он её прямиком к себе домой – ноги сами собою сворачивали в привычные закоулки, безо всякого участия головы.

Поняв это, Джонатан встал, словно вкопанный. Принцесса остановилась тоже, и лишь тогда он посмотрел на неё, как будто видя впервые.

Красивой она не была. Не уродина, но и прелестницей точно не назовёшь: обычное личико, маленькое, но с неожиданно крупными, прямыми чертами. Не грубое, но и не такое, в каком с первого взгляда признаешь принцессу. Волосы у неё оказались всё-таки русые, и сейчас были довольно тусклы – но, должно быть, такими их делала пыль, ведь принцесса не переоделась и даже не отдохнула с дороги, когда явилась к отцу, да и после этого возможности позаботиться о себе у неё не было. Её губы были крепко и жёстко сжаты, что делало их слишком бледными, а в широких тёмных глазах застыло выражение настороженности, борющейся с недоверием. Она безоговорочно отдала себя в руки Джонатана – но совершенно его не знала, и он вдруг понял, до чего же ей страшно.

И на мгновение ему стало страшно тоже.

– Стойте, – сказал он, хотя они и так стояли посреди ворчливой толпы, всё энергичней суетившейся вокруг них. – Стойте, ваше… моя госпожа, – осёкся он, перехватив её взгляд. – Нам нельзя туда… ко мне. Нужно найти другое место.

– Я думала, вы вывезете меня из города, – сказала Женевьев, всё так же пытливо и настороженно глядя ему в лицо.

Джонатан забормотал:

– Это так, но… У меня совсем нет денег… я имею в виду, с собой… У вас ведь нет денег на дилижанс? Ну, я так и подумал, – сказал он, когда принцесса в недоумении покачала головой. – Пешком вы не уйдёте далеко, и если вас хватятся… а вас, должно быть, уже хватились… Словом, вам нужно сесть на дилижанс или на поезд, на билет нужны деньги, а они у меня дома, а домой ко мне сейчас нельзя.

– Почему? – спросила принцесса, и Джонатан с огромным трудом удержал вздох полнейшего отчаяния, потому что и сам только теперь осознал ответ на этот простой вопрос – почему.

Он был послан в дозор у королевской спальни вместе с лейтенантами Уго и Шнейлем. Уго и Шнейль мертвы, и король мёртв, и его камердинер с лекарем, а также две придворные дамы – семь трупов в крови, в дыму и со следами пороха. И единственный, чьего тела там нет, – это он, младший лейтенант Джонатан ле-Брейдис.

Вывод очевиден даже для тех, кто не знал, что принцесса Женевьев вернулась в Сишэ этой ночью. Так что как только явится утренний караул – а это произошло как раз в шесть утра, когда они выходили из дворца, – Джонатана тут же начнут разыскивать. И отчего-то он сомневался, что в его версию произошедшего с лёгкостью поверят. Разве что если принцесса…

Но ладно, это потом. Принцесса – вот она, а он, какникак, её лейб-гвардеец. Сперва надлежит подумать о ней, и уже потом – о себе.

Джонатан запоздало окинул взглядом себя и её. Крови, по счастью, на них не было – только немного у Женевьев на подоле платья, но это вполне могла быть и засохшая грязь, они ведь несколько кварталов отшагали пешком. У Джонатана манжет сорочки почернел от копоти, но под рукавом мундира его не было видно. И ещё он помнил, как выстрелом ему опалило лицо, но, кажется, со стороны это заметно не было, иначе Женевьев бы ему сказала. Пожалуй, в таком виде они вполне могли заявиться в гостиницу.

– Пойдёмте, – решительно сказал Джонатан, беря принцессу под локоть и увлекая её в направлении, противоположном тому, куда они шли только что. Принцесса вздрогнула и попыталась отпрянуть от его руки, но в возбуждении от своей новой идеи Джонатан этого не заметил. Тем более что через несколько шагов мимо них с грохотом пронёсся кэб, и Женевьев сама в испуге прижалась к своему лейб-гвардейцу, едва успев отскочить с мостовой к тротуару.

– Ноги берегите. Могут и переехать, – предупредил Джонатан, и она посмотрела на него в немом недоумении, как будто совершенно не понимая, о чём он говорит.

В гостинице «Бравый вояка» он жил когда-то давно, в первые дни своего пребывания в столице, а потом перебрался в место получше. Тем не менее она была хороша уже тем, что там охотно селили в долг, тем более когда речь шла о молодой даме, чей не менее молодой спутник, краснея, сбивчиво пообещал донести плату в течение дня. Поскольку прелестная девица осталась в гостинице в качестве залога, хозяин сомневаться в чистоте помыслов юноши не стал и, елейно улыбнувшись, отвёл постояльцам комнатку в бельэтаже. Джонатан проводил принцессу туда, велел ей отдыхать и дожидаться его, и, едва она успела устало опуститься на стул, выбежал из гостиницы наружу.

Вот теперь наступил момент полного и окончательного прозрения. Настолько полного, что Джонатан даже не стал останавливаться у первого же фонаря и в бешенстве бить по нему кулаком. Это только задержало бы его, а выходов из положения не прибавило бы ничуть.

По-хорошему говоря, по совести, по Уставу, он должен был тотчас отправиться к капитану Рору и доложить обо всём случившемся. Но это значило бы сообщить ему о появлении и последующем бегстве принцессы – потому что, во-первых, лейтенант ле-Брейдис не имел обыкновения лгать при докладе, а во-вторых, иначе невозможно было объяснить, почему Джонатан ждал до утра и покинул Сишэ, никому ничего не сказав. Это выставляло его в дурном свете; кроме того, сам факт, что ему удалось остаться живым и невредимым в этой дикой бойне, выглядел более чем подозрительно. В бойнях выживают либо убийцы, либо герои – и хотя Джонатан, не покривив душой, мог признаться в собственном героизме, однако лишь принцесса могла свидетельствовать, что он не лжёт. А она настаивала – и повторила это, когда он уходил, – что о ней никто не должен знать во дворце, никто. «Иначе, – сказала она, глядя на Джонатана своими большими неподвижными глазами, – они меня всё же убьют».

И она, скорее всего, знала, о чём говорит. Ибо всё, что случилось в спальне её отца, было покушением на принцессу – именно на принцессу, а не на чуть живого, впавшего в полную немощь и без того вот-вот готового дух испустить короля.

Так что она была сейчас в его власти, эта наследная принцесса в грязном плаще и с запылёнными волосами, – во власти младшего лейтенанта ле-Брейдиса и под его опекой. А он всегда мечтал служить своему монарху, мечтал спасти своего монарха, мечтал умереть во имя своего монарха – и сейчас обрёл замечательную возможность это сделать.

Между буквой Устава и его духом Джонатан, почти не колеблясь, выбрал дух.

Поэтому он не стал возвращаться в Сишэ, и в свою съёмную квартирку на улице Хризантем – тоже, потому что это было бы равносильно добровольной сдаче под арест. Однако ему нужны были деньги, и ещё ему нужно было узнать расписание дилижансов. Вышагивая по мостовой, он рассудил, что лучше выждать немного, хотя бы до полудня, когда спадёт основная волна въезжающих и выезжающих из города. Он сам потом не мог понять, с чего ему взбрела в голову эта в высшей степени неподходящая мысль. Должно быть, её породило то, что его подопечная была какникак принцессой, и он просто не мог представить её втискивающейся в дилижанс среди галдящих и бранящихся пассажиров с саквояжами, огромными чемоданами и клетками с канарейками. Может быть, подумал тогда Джонатан, удастся нанять для неё кэб. Хотя нет, кучер кэба может запомнить одинокую пару, покидающую город. А кучеру дилижанса хоть столбик золотом выставь – не вспомнит ни одного из десятков лиц, что мельтешат перед ним целый день.

Но так или иначе, первым делом следовало раздобыть денег. Джонатан свернул на улицу Сорок девятого года и постучался в дверь дома номер четыре.

– Господин Ростан! Эй, господин Ростан! Доброе утро, я вас не разбудил?

Господин Ростан поприветствовал его потоком площадной брани, а госпожа Ростан выразила своё удовольствие, высунув в окно и опрокинув вверх дном ночной горшок. Джонатан ловко увернулся от низвергнувшегося потока нечистот и крикнул:

– А господин Хельм уже встал?

– Нету твоего Хельма! – заревел господин Ростан, гневно потрясая помпоном ночного колпака. – Всю ночь шлялся хрен знает где, а и придёт – не пущу на порог! Пьянствует и дебоширит ночи напролёт, а за квартиру не платит четвёртый месяц! Выгоню к чертям собачьим, пусть в канаве ночует!

– Благодарю, всего вам доброго, простите, что побеспокоил, – сказал Джонатан и пошёл дальше.

Неподалёку была улица Генерала Ламбота, и туда он тоже зашёл. Господин Наталь оказался приветливее господина Ростана, а сержант Гросс, в отличие от младшего лейтенанта Хельма, был дома, но только недавно пришёл и, пожаловавшись на недомогание, лёг вздремнуть. Дремал он так крепко, что Джонатану, который всё же поднялся к нему в спальню, не удалось растолкать его никакими силами. Впрочем, судя по двум мятым бумажкам и жалкой горсточке меди, любовно собранной столбиком на столе, Гросс мало помог бы Джонатану в его затруднении, даже если бы был более трезв.

Увы, лимит везения на сегодня исчерпался приключениями в Сишэ. Теперь Джонатана преследовали одни неудачи: на улице Воссоединения, на Малой Дубовой и даже в Лакричном переулке, на который Джонатан возлагал особенно большие надежды. Но все его столичные приятели – немногочисленные, надо сказать, поскольку Джонатан не был ни кутилой, ни повесой, ни шальным игроком, а именно это служит основой наиболее крепкой дружбы среди молодых офицеров, – так вот, к несчастью, все его приятели были либо в отлучке, либо пьяны, либо не при деньгах, и, когда Джонатан выходил из каждого следующего дома, ветер в его карманах гулял так же свободно, как час назад. Джонатан уже начал отчаиваться, когда вспомнил о капрале Койле. Месяца два назад Джонатан выиграл у него на спор лошадь, так и не полученную ввиду того, что на следующий день после выигрыша лошадь внезапно вывихнула ногу, потом заболела, а потом и вовсе померла, хотя пару дней спустя капрала Койла видели будто бы верхом аккурат на точно такой же лошади. В общем, долга Койл не вернул, хотя клялся и божился отдать деньгами, как только сможет. Джонатан очень надеялся, что теперь-то он слово сдержит.

Койл квартировал в доходном доме, расположенном на другом конце города. У Джонатана не было с собой даже жалкого медяка на дилижанс – в караул он ничего лишнего никогда не брал, а деньги на посту лишние и только зазря оттягивают карманы. Поэтому он пошёл пешком. К тому времени, как он пересёк площадь Справедливости, по мосту Короля Густава, попал на Кроличий остров и далее миновал парк Тройственного союза, солнце уже довольно высоко поднялось и ощутимо припекало затылок. Утирая с шеи пот и втайне жалея о невозможности сбросить мундир, по-прежнему прятавший пятна копоти на сорочке, Джонатан наконец достиг места своего назначения. Доходный дом госпожи Лилу был довольно злачным местечком – Джонатан никогда не бывал здесь, но наслышан был немало. Говаривали, что капрал Койл даже своей хозяйке долгов не платит, и что лишь его пылкий южный темперамент до сих пор не даёт почтенной домовладелице указать должнику на порог. Район был глухой и пустынный, любые громкие звуки эхом разносились до самой реки, и, не дойдя до дома полквартала, Джонатан заслышал издали крики, гвалт и звон бьющейся посуды – явственные свидетельства скандала. В любых других обстоятельствах юный лейтенант смутился бы и ушёл, оставив выяснение отношений на более подходящее время. Но сейчас времени у него не было совсем – ни подходящего, ни какого-либо другого. Поэтому он только ускорил шаг.

Окна первого этажа были распахнуты настежь. Джонатан нескромно заглянул внутрь – и имел удовольствие лицезреть капрала Койла, чью крупную курчавую голову методично прикладывали о стенку, обтянутую безвкусными обоями в цветочек. Перевёрнутая и разбросанная мебель свидетельствовала, что капрал не сдался без боя, однако в данный момент сила была не на его стороне. Человек, чинивший над капралом насилие, стоял к окну спиной, и Джонатан мог видеть лишь его широкие плечи, крепкую шею и взъерошенные на затылке тёмные волосы.

– Где деньги? – рявкнул грабитель, ещё раз эффектно встряхивая капрала. Судя по мере неудовольствия, звучавшего в голосе нападавшего, вопрос был задан отнюдь не в первый раз. – Где деньги, падаль ты позорная?

– Помогите! Убивают! Караул, караул! – голосила откуда-то из глубины дома достопочтенная госпожа Лилу.

– Да уймитесь же вы, дура, сколько повторять – я и есть караул! – гаркнул через плечо широкоплечий и опять приложил капрала Койла об стенку. – В последний раз спрашиваю, собака, где ты прячешь деньги, а потом берусь за кочергу.

Кочерга уже лежала в раскрытом зеве печи и зловеще дымилась.

Джонатан снова заколебался. На человеке, терроризировавшем постояльца госпожи Лилу, и впрямь была форма городской стражи. Да и поведение его, поза и тон свидетельствовали скорее о праведном гневе, чем о гнусной злобе разбойника. Похоже, что это никакой не грабитель, а всего лишь ещё один обманутый кредитор, вроде самого Джонатана, – у капрала Койла их наверняка целая коллекция. Эта мысль вызвала у Джонатана неожиданное чувство солидарности и даже симпатии к офицеру, продолжавшему колошматить Койла об стенку, – тем более что Койл, со своей крепко сбитой комплекцией, переносил экзекуцию довольно стойко и даже не выглядел сколько-нибудь потрёпанным.

Солнце тем временем перевалило через зенит, и времени на раздумья не оставалось совсем. К тому же это был последний шанс Джонатана добыть сегодня денег. Он решительно вошёл в дом.

– Милостивый государь, прошу простить, что вмешиваюсь в вашу, э-э… беседу, но я пришёл за своей лошадью.

Это уведомление ненадолго прервало бурную дискуссию капрала Койла и его гостя. Оба обернулись к Джонатану одновременно, один – выпучив глаза, другой – приподняв брови.

– З-за к-какой ещё лошадью? – пробулькал Койл, и Джонатан пояснил:

– За павшей лошадью. Той, которая вывихнула ногу, а потом заболела. Я Джонатан ле-Брейдис, господин Койл, лейтенант королевской гвардии ле-Брейдис, помните меня? Я слышал, как вы с этим господином беседовали о денежных средствах, которые у вас якобы имеются. И хотя ваш гость прибыл сюда первым, тем не менее я хотел бы узнать, какой датой маркирован его долг…

– Джонатан! – воскликнул гость, всё ещё сжимавший Койла за грудки, и разомкнул руки, так что Койл грузно обвалился на пол – больше от неожиданности, чем от слабости в ногах. – Джонатан, чёрт подери, ле-Брейдис! Это и правда ты?!

Джонатан посмотрел на говорившего с удивлением. Потом ещё раз. Потом всмотрелся внимательнее…

И просиял.

Через мгновение они уже хлопали друг друга по плечу и энергично трясли друг другу руки.

– Клайв Ортега, ты! Здесь! Поверить не могу! В столице! Ну ты и загорел – тебя не узнать. В жизни бы не узнал!

– А ты вообще не изменился, старик. Всё такой же худосочный… и… рука такая же тяжёлая, – выдохнул, смеясь, Клайв Ортега, когда узкая, но сильная ладонь Джонатана дружески хрястнула его поперёк спины. – Слыхал, что тебя назначили в столицу, но не знал, что ты уже здесь. Эй, постой, ты сказал – лейб-гвардия?

– Да, – ответил Джонатан, но не со столь широкой улыбкой, как следовало ожидать. – А ты в городском карауле?

– Да, перевели шесть недель назад. А четыре года проторчал в гарнизоне на френтийской границе, видишь, закоптило так, что лучший друг не узнает.

– А как ты…

– Эй, – прохрипел откуда-то снизу позабытый капрал Койл, и Джонатан со своим старым знакомцем, умолкнув, одновременно взглянули на него – в некотором удивлении, не понимая, как он посмел прервать их тёплую встречу. – Вы, двое… я за вас, конечно, рад… но не катились бы вы обжиматься, на хер, из моего до-о-о…

Нелюбезная речь капрала оборвалась протяжным «о», поднявшимся на немыслимую высоту, когда Клайв снова сгрёб его за грудки и вздёрнул на ноги, хорошенько встряхнув. Рукав его сорочки был закатан почти до локтя, и жилы на предплечье вздулись от напряжения и суровости намерений.

– Эта тварь задолжала денег, – сказал Клайв, глядя в одутловатое красное лицо капрала, пучившего на них поросячьи глазки. – Тебе тоже?

– А то. Ещё два месяца назад. Мне очень нужны эти деньги, Клайв, прямо сейчас.

– Не беда, – не оборачиваясь, сказал тот. – У этого борова точно где-то припрятана кубышка, и готов спорить, там хватит на дюжину кредиторов. Так что дело только за тем, чтоб выбить её, и тогда…

– Нету у меня ничего. И лошадь давно сдохла, – прохныкал Койл, с ненавистью зыркнув на Джонатана.

Джонатан возразил:

– А говорят, вы на ней ездили в «Гра-Оперетту» всего три надели назад. На дохлой, что ли?

– Так, Джонни, тут трёпом не поможешь, я уже понял. Давай кочергу.

Капрал Койл трагически взвыл и попытался повалиться на колени, но крепкая рука Клайва его удержала.

– Давай, Джонни, ну?!

Джонатан колебался. Выбивание денег из строптивого должника вообще не приносило ему удовольствия, а мысль о пытках вызывала просто-таки физическое отвращение. Он внезапно подумал о принцессе Женевьев, которая, должно быть, без сил спала на узкой неудобной кровати, а может, всё так же сидела на том стуле, на котором он её оставил, так, как просидела несколько часов на скамье во дворике у казарм. И отчего-то этот образ совершенно не сочетался с образом раскалённой кочерги, шипевшей в раскрытой печке.

– Убиваю-ют… – причитала госпожа Лилу из соседней комнатушки, накрепко запертой изнутри. Джонатан повернулся к ней и крикнул:

– Всё в порядке, госпожа Лилу, вам ничего не угрожает, не беспокойтесь. – А потом сказал, понизив голос: – Слушай, у меня другая идея. Палёное мясо дурно пахнет. Давай лучше выбросим его из окна.

– Здесь первый этаж, – заметил Клайв, игнорируя скорбный вопль капрала Койла.

– Так поднимемся на второй. С такой высоты он не умрёт, только кости переломает. А потом, при надобности, повторим.

– Изысканное изуверство. У местных понабрался, столичный мальчик? – восхитился Клайв, и, подхватив подвывающего капитана с обеих сторон, они поволокли его наверх – приводить угрозу в исполнение. Капитан брыкался и отбивался, но он и с одним-то Клайвом справиться не мог, что уж говорить о подоспевшей подмоге. Госпожа Лилу притихла, когда они тащили капитана мимо её комнаты, а потом принялась голосить снова, но из комнатки не вышла и за помощью не побежала. Похоже, она голосила только для того, чтобы позже Койл не мог упрекнуть её в равнодушии к его несчастливой судьбе.

На втором этаже была столовая с прелестным люксиевым канделябром посреди обеденного стола и маленьким чёрным пианино возле окна. Клайв без видимого труда сдвинул пианино в сторону, просто пихнув его в бок, и через несколько мгновений капрал Койл свесился из распахнутого окна вниз головой. Правую его ногу надёжно сжимали руки городского караульного, а левую – руки офицера лейб-гвардии. Потом эти четыре руки встряхнули капитана, слаженно, словно играя вместе на том самом чёрненьком пианино. Вниз полетел цветочный горшок, вдребезги разбившись о мостовую. Получилось очень наглядно.

– Последний шанс, – заметил Джонатан, и тут Койл наконец пал под этим двойным натиском необоримых сил.

– Ладно! – завопил он, когда Клайв игриво сдёрнул у него с ноги башмак, в последний момент успев опять перехватить дрыгающуюся щиколотку. – Ладно, сволочи, ладно, только пустите меня! В пианино!

– Он хочет, чтобы мы запихнули его в пианино? – недоумённо спросил Клайв, и Джонатан хохотнул, больше от облегчения, чем от радости.

– Идиот. Кубышка его в пианино! Давай вытаскивай его…

– А может… – Клайв опять слегка разжал руку, и Койл завопил, но Джонатан замотал головой и решительно потянул Койла из окна. Клайв вздохнул и помог ему.

Бросив Койла на пол, они оба шагнули к пианино. Клайв бесцеремонно смахнул с крышки дешёвые фарфоровые статуэтки. Джонатан успел поймать две на лету и аккуратно водрузил на стол. Безделушки наверняка принадлежали госпоже Лилу, которая не провинилась ни в чём, кроме дурного вкуса, который, увы, проявлялся не только в выборе украшений для гостиной.

– Есть, – сказал Клайв, откидывая крышку и извлекая из пианино запылившуюся шкатулку. – Вот ты ж тварь.

– Интересно, когда в последний раз играли на этом пианино, – проговорил Джонатан, и Клайв фыркнул:

– Зуб даю, не меньше года назад. Ну-ка… чёрт, заперта. Эх! – он крякнул и врезал ребром ладони по замку. Замок треснул с жалобным хрустом – шкатулка тоже была из дешёвеньких. На пол посыпались ассигнации, серебро и даже несколько золотых монет.

– Тварь. А трое сирот сержанта Люца гнилую картошку жрут, – сказал Клайв и пнул постанывающего на полу Койла в бок. – А ну заткнись. Постыдился бы. Джонни, сколько он тебе должен?

– Ну… – Джонатан слегка растерялся. Ту лошадь Койл ставил против пятнадцати его риалов… но хватит ли этого, чтобы вывезти принцессу Женевьев из города и уехать вместе с ней? Джонатан не знал. По правде, он очень редко пользовался дилижансами, и всего раз в жизни ездил на люксовозе, ещё в детстве.

Наконец он сказал:

– Пятнадцать риалов, я полагаю.

– Пятнадцать, отлично. Сдача с золотого будет? Шучу. Вот тебе твои пятнадцать. Ничего, что бумажками? Серебра тут мало. Думаю, вдове Люца лучше оставить серебро.

– Не трогайте мои деньги, – плаксиво потребовал с пола Койл, но на него никто не обратил внимания.

– Вдове Люца? – переспросил Джонатан, пока Клайв отсчитывал серебряные монеты, добирая ассигнациями. – Так ты не за своим долгом пришёл?

– А? Да нет, ты что. Я всего месяц в городе, не успел ещё завести должников. По правде, это я всем тут кругом должен. А этот хрыч не вернул долг одному парню из городской стражи, Люцу. Люц на прошлой неделе погиб, зарезали, когда разнимал пьяную драку. А его вдову с ребятишками вот-вот выгонят на улицу, они без гроша остались, и платить им Койл отказался наотрез. Ну я и решил помочь… Сорок восемь, сорок девять, пятьдесят. Всё, пошли.

Они вышли из дома. По дороге Джонатан постучался к госпоже Лилу и крикнул ей, что всё нормально, заодно извинившись за беспорядок. Клайв лишь покачал головой.

– А ты не меняешься, Джонни. Всё такое же трогательное дитя.

– Не называй меня Джонни, ладно? Не здесь.

– Как скажешь, – Клайв усмехнулся, на ходу рассовывая по карманам с таким трудом выбитый долг. – Тебе сейчас куда?

– На тот берег, на улицу Воссоединения. А тебе?

– Э нет, мне в другую сторону, к стене. Я бы с тобой с радостью как-то собрался и покутил, а? Что скажешь? Четыре года, чёрт задери. Я думал, вообще не свидимся уже.

– Я… – Джонатан открыл рот – и закрыл. – Я тоже с радостью, Клайв. Как-нибудь потом.

– Спешишь? Ну ладно. Я тоже спешу. Там с утра заварушка приключилась, я не успел разобраться толком, надо было к Койлу сбегать, а то после обеда вдову Люца уже выселить грозятся. А у нас там чёрт-те что. Говорят, во дворце стряслось что-то, резня какая-то, в самом прямо дворце, вообрази? Теперь все выезды из города перекрыли, вокзалы, станции дилижансов, никого без паспортов не выпускают – ищут парня, который всё это заварил. Ещё не знаю подробно. Я сегодня у вокзала стою, хорошо, что в третью смену, а то бы не успел к Койлу. Ты, кстати, сам же из дворца, да? Живёшь там? Не слышал, что там у вас стряслось?

Джонатан лишь покачал головой. Бурный темперамент его старого друга по академии не изменился ничуть, и жаркое южное солнце, что логично, нимало его не остудило. Клайв больше говорил, чем слушал, и постоянно что-то делал, поэтому многое пропускал мимо себя. Не заметил он и бледности, залившей лицо Джонатана в тот миг, когда Клайв заговорил о заварушке во дворце и перекрытых выездах.

– Всё, мне туда, тебе туда. Заходи как-нибудь в «Рыжего ежа», это недалеко от площади Справедливости. Я там часто бываю. Надеюсь, увидимся ещё. Всего!

Клайв шмякнул Джонатана по спине раскрытой ладонью – и направился прочь, сунув два пальца в рот и оглушительно свистя проезжавшему мимо кэбу. Джонатан дождался, пока кэб скроется из виду, и медленно пошёл в сторону моста Короля Альфреда.

Торопиться ему теперь было некуда.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой мы знакомимся поближе с новым героем нашего повествования

Оставим ненадолго юного лейтенанта ле-Брейдиса в растерянности размышлять над дальнейшими действиями и обратим своё внимание на двести лиг южнее столицы, на четыре года в прошлое от нынешнего момента.

Что же мы там увидим?

Увидим мы там молодого и бесшабашного лейтенанта Клайва Ортегу, которому суждено сыграть столь заметную роль в нашем повествовании, что мы не можем отказать ни себе, ни читателю в том, чтобы остановиться и поразглядывать его повнимательней. И, право слово, есть на что посмотреть. Рослый, плечистый, с сильными руками и длинными ногами, с оливковой кожей, лучше всякого паспорта свидетельствовавшей, что родом наш герой из Гальтама, где в году триста тридцать солнечных дней. Прибавьте ещё к этому громкий и зычный голос, говоривший всё, что взбредёт в голову его обладателю, жгучий взгляд, глядящий всегда прямо в глаза, полное отсутствие какой-либо сдержанности и стеснения – вот тогда и станет понятно, почему на лейтенанта Ортегу молились все дочки всех офицеров во всех гарнизонах, где ему доводилось служить, и почему во всех эти гарнизонах он молниеносно наживал себе уйму врагов. Последний факт, впрочем, вызывал у Клайва Ортеги не больше нареканий, чем первый. Ибо враждовал он со вкусом, со смаком, с нараспашку открытой душой – так же, как и дружил.

Собственно, именно эта удивительная открытость Клайва Ортеги ко всем, как расположенным к нему, так и наоборот, способствовала тому, что, учась на четвёртом курсе Академии ле-Фошеля, он сошёлся с желторотым первокурсником, на которого всякий уважающий себя курсант и глянуть бы побрезговал. Субординация в среде студентов академии была едва ли не более жёсткой, чем в настоящих боевых полках. Если старшие и снисходили до общения с мелкотой, то для того лишь, чтобы повелеть ей, мелкоте, начистить сапоги, надраить пол или отнести любовную записочку преподавательской дочке. Но Клайву Ортеге было плевать на субординацию – что, как мы скоро увидим, впоследствии не раз приносило ему неприятности. Ему просто понравился этот застенчивый, долговязый, улыбчивый мальчишка с вечно лохматой русой макушкой и веснушками на носу. Особенно Клайву понравилось, как этот мальчишка дал отпор задирам со старших курсов, попытавшимся устроить ему воспитательное макание мордой в нужник. Как выяснилось, несмотря на тщедушность, парень отлично дрался – его явно обучали этому делу раньше, и обучали неплохо. Разделавшись с обидчиками, которые были старше, сильнее и ощутимо превосходили числом, ле-Брейдис поступил, по мнению Ортеги, очень мудро – не стал высмеивать их, а любезнейшим тоном и во всех подобающих выражениях предложил решить возникнувшие разногласия на дуэли. Драться он был готов со всеми ними, но только по очереди, и, ввиду малолетства и неопытности, Ортега решился закрыть глаза на эту оговорку.

Собственно, Клайв бы ему в тот миг что угодно простил, потому что обожал дуэли, в особенности за то, что по Уставу они были строго запрещены. Он тут же предложил ле-Брейдису свои услуги – в качестве либо секунданта, либо напарника, если ле-Брейдис всё же надумает драться со всеми тремя противниками сразу. По мнению Ортеги, это было бы просто охренеть как здорово. И ле-Брейдис с ним согласился.

Та дуэль, слава о которой облетела всю академию, стала первой и последней дуэлью Джонатана ле-Брейдиса, и четырнадцатой, но отнюдь не последней дуэлью Клайва Ортеги. Дрались до первой крови, даже в пылу юношеского задора понимая, чем чревато убийство или тяжёлое ранение в таких обстоятельствах. Джонатан с Клайвом сработались слёту, так, будто их смолоду обучали сражаться в паре. Жаль, что никто не видел их выступления и их победы, ибо она была полной и абсолютной: все трое противников были ранены, тогда как ни Клайв, ни Джонатан не получили ни царапины. Их соперникам хватило мужества признать поражение, тем более что один из победителей был старшекурсником и, как теперь было очевидно для всех, покровительствовал «желторотику», как Джонатана долго продолжали ещё звать за глаза. Джонатан с Клайвом получили жестокие выговоры от командиров своих курсов. Клайв взял вину за ссору на себя, получил месяц гауптвахты, три месяца отстранения от занятий и сто штрафных баллов в личное дело, из-за чего ему потом пришлось корпеть ночами над учебниками, восполняя потерю. Но Клайв не жаловался. Он ценил хороших друзей и, несмотря на свои юные годы (ему едва исполнилось двадцать в тот год, а Джонатану было всего шестнадцать), имел чутьё на людей и умел отличать хорошее от плохого.

Джонатан тоже отсидел на гауптвахте, но всего три дня, и его даже не стали отстранять от занятий – Клайв, поднаторевший в такого рода делах, сумел представить его невинной жертвой, оборонявшей свою честь. Джонатану это не понравилось. Он впервые в жизни уехал из отчего дома и считал себя очень самостоятельным, к тому же у него никогда не было старших братьев, и он не знал, что их положено слушаться. Однако благодарность в нём оказалась сильнее тщеславия, и, когда Клайв вышел с гауптвахты, они отметили его нежданные каникулы шумной пирушкой, во время которой Джонатан продемонстрировал полное неумение пить и знакомиться с дочками офицеров. Но эти два недостатка, вопреки всей их вопиющей кошмарности, Клайв великодушно ему простил.

Итак, они стали друзьями, и оставались ими следующие два года. Клайв за эти два года ввязался ещё в несколько дуэлей и скандалов помельче, и заработал ровно столько штрафных баллов в досье, чтобы после долгожданного выпуска получить назначение в самый отдаленный гарнизон во всей Шарми – в нескольких милях от границы с областью Френте. Это была прибрежная область, за которую Шарми уже много столетий соперничала с Гальтамом, и злосчастный клочок земли регулярно переходил то в одни, то в другие руки, в зависимости от того, чей король в данное время был больше расположен поцапаться с соседями.

За восемьдесят лет до начала нашего повествования, с того дня, как на острове Навья впервые обнаружили люксиевый источник, Френте в очередной раз отошло к Шарми. Однако жили там коренные гальтамцы, да Клайв и сам был оттуда родом. Поэтому в области и на граничных пределах с ней то и дело возникали волнения – то гальтамское население поднимало бунт и требовало, чтобы их земли вернули «законному королю», то переселившиеся во Френте за эти десятилетия шармийцы начинали ворчать, чтобы «сливолицые» убирались подобру-поздорову в свою страну. Сливолицыми гальтамцев называли за смуглую кожу, и по вполне понятной причине это прозвище Клайву не нравилось.

А ещё Френте было неспокойным местечком из-за того, что только оттуда можно было, минуя пояс рифов и череду неприступных скал, отрезавших морской путь с побережья Шарми, добраться до острова Навья. Потому самой главной ценностью Френте был порт, где в доках всегда стояли корабли, гружённые драгоценной светящейся субстанцией, и особая железная дорога, по которой с большими предосторожностями и под серьёзной охраной люксий переправляли во все уголки Шарми, чтобы там залить его в печи люксовозов, заводские трубы, двигатели механических големов и настольные лампы. И когда Миной, могущественная соседняя держава с непомерными амбициями, в очередной раз нарушала шаткое перемирие и тянула загребущие лапы в сторону Шарми, то тянула она их прежде всего к Френте – и к источнику люксия, самой чистой, самой мощной и самой эффективной энергии, существующей в мире.

Всё это делало Френте опасным местом. Однако служба там была невероятно уныла, потому что уже много десятилетий Гальтам не предъявлял претензий на Френте, а Миной так погрузился в составление планов мирового господства, что никак не удосуживался приступить к их реализации. Оттого, хотя потенциально во Френте должно было быть жарко и весело, на деле там было очень скучно и даже довольно мёрзло зимними ночами, несмотря на близость южного моря. Служить туда отправляли самых отъявленных негодяев со всей страны. Попасть во Френте – значило попасть в немилость властей предержащих.

Может показаться, что именно в такой компании бесшабашный Клайв Ортега чувствовал бы себя более чем неплохо. Но увы – в нём решительно отсутствовала всякая тяга и способности к негодяйству, и хоть он и был задира, драчун и балбес, но задирался всегда по совести, а бедокурил от широты души. Мелкие подлости, составляющие радость и смысл существования большинства посредственных негодяев, были Клайву не то что неприятны, а просто-таки отвратительны. Поэтому немудрено, что он и во Френте нажил себе врагов, потому что отказывался мириться с подхалимством, подсиживанием, доносами и взяточничеством – всем скромным набором местных развлечений, которые гарнизон Френте мог предоставить своим бездельничающим бойцам. Клайв же развлекался тем, что наживал всё новых врагов, и вполне возможно, что в конце концов его бы просто и вульгарно отравили, так он всем надоел своей настырной твердолобой порядочностью. Однако на третий год его пребывания в гарнизоне всё изменилось.

Случилось это примерно в то самое время, когда юный лейтенант ле-Брейдис, закончив с отличием (не считая небольшого дисциплинарного взыскания на первом курсе) Академию ле-Фошеля, получил своё первое военное назначение – и не куда-нибудь, а в лейб-гвардию короля Альфреда. Они с Клайвом переписывались первые годы, но потом, когда Джонатан выпустился из академии и занялся переездом, переписка забуксовала, да так и не успела возобновиться. Потому что к тому времени, когда Джонатан немного освоился в столице и сел писать о своём великом счастии Клайву, друга его во Френте уже не было. И вот почему.

В начале зимы, когда в проливе между Навьей и материком бушуют особо суровые бури, судоходство и перевозка люксия приостанавливаются, зато пышным цветом распускается контрабанда. Штормовые ветра – славное прикрытие для нечистых на руку островитян, жаждущих нажиться на общенародном достоянии, а скалы в бухточках испещрены тайниками контрабандистов, как песчаный холм мышиными норками. Однако лишь некоторым из них удаётся довести до конца своё чёрное дело – остальных перехватывают бравые воины Ферте. Промозглым зимним утром, когда весь гарнизон мучился насморком и хандрой, а капрал Ортега дежурил на проходной, в гарнизон доставили только что схваченного злоумышленника – местного фермера, похитившего из портового склада тридцать унций чистого люксия в запечатанных дёгтем бочонках. Лейтенант Нуркис, поймавший злодея, оставил его на попечение Клайва и отправился к командиру докладывать. Клайв пересчитал ещё раз бочонки с люксием (с Нуркиса сталось бы незаметно присвоить один) и, страдальчески вздохнув, сел заполнять протокол ареста.

Тут-то воришка и принялся за него всерьёз. И деток-то, дескать, пятеро, и не ели-то они, дескать, три недели, и жена-то пятый год лежит без ног, а старушка-мать совсем лишилась ума и сына родного принимает то за своего покойного муженька, то за собаку. И крыша у них прохудилась, и забор не латан, и дров нет, и зерна нет, ничего нет – а ведь зима на дворе. А те, столичные, – жируют небось! Сальными свечками им уже не по чину пользоваться – им подавай люксиевые лампы. Вон как горят – ровно, чисто, ярким спокойным светом, золотисто-белым, как солнце: и греет даже немного, но никогда не обожжёт, хоть ладонью черпай. А ежели вот эту капельку, что в лампу идёт, ежели капельку эту капнуть в печку на дрова да искру выбить – ведь месяц же можно целой семьёй греться, и не страшна зима. Потому люксий на севере в такой цене – вот туда он продать и хотел, ну самую капельку, люксия ведь тут много, на всех хватит… Почему же и кто так решил, что одним – всё, а другим – ничегошеньки? Кто так сказал, а если кто и сказал, то как же ему не совестно?

– Это всё так, – ответил на эту тираду Клайв, продолжая прилежно, хотя и немного медленно (грамота ему всегда нелегко давалась) вписывать нужные сведения в протокол. – Только красть всё равно нехорошо. Не по закону и непорядочно, милостивый государь.

– А у вас, господин капрал, детишек-то сколько? – спросил фермер, и Клайв свёл брови, чуя ловушку.

– Я не женат.

– Вот. А женились бы? А жена бы больная без ног лежала? А дети бы плакали, есть просили? А мать бы помирала в горе да в нищете? Не говорили бы, что порядочно, а что не порядочно…

Клайв отложил перо. Нуркис что-то долго не возвращался – спорил с капитаном, наверное, они вечно о чём-то спорили, тоже, видать, от скуки. На проходной больше не было никого, и Клайву стоило только молча кивнуть арестанту на дверь – иди, мол. Люксий ведь всё равно здесь, государственная собственность не пострадала, и если кто тут и страдает – то только этот бедняга, которому и правда нечем кормить семью. В это Клайв вполне верил, прошлое лето выдалось засушливым, и урожай собрали еле-еле, а работы в городах не было, потому что с появлением люксия на фабриках и заводах стали работать машины и големы, и рабочие руки резко упали в цене. Да, туго парню пришлось. И он прав – непорядочно получается. То есть и красть тоже непорядочно, но и… эх… По правде, в рассуждениях Клайв Ортега был не силён. Он думал и действовал сердцем, и даже если оно и подводило его иногда под гауптвахту, он ни разу в жизни об этом не пожалел.

Он открыл уже рот, чтобы предложить арестанту валить на все четыре стороны, когда тот вдруг нагнулся и, заискивающе заглядывая Клайву в глаза, прошелестел:

– А ежели господин офицер думает, что я не отблагодарю, – так я же отблагодарю. У меня ещё один тайничок остался, и там капелька золотишка, на чёрный день, как раз на такой вот случай…

И это было всё. Конец всему. Клайву Ортеге предложили взятку. Ох, не знал, на свою беду, этот зашуганный фермерчик Клайва Ортегу.

Всю их беседу Клайв детально изложил в протоколе, а затем устно повторил капитану и отдельным пунктом предложил проверить, действительно ли у этого проходимца пятеро детей и больные жена и мать, как он тут заливал.

Клайв был в таком возмущении, что так и сказал – «заливал», даже не заметив, что употребил столь непротокольное словечко.

И ещё Клайв не заметил человека, который был в кабинете капитана, когда Клайв туда ворвался, и молча сидел в кресле в углу, слушая сбивчивый доклад капрала Ортеги и задумчиво качая закинутой на колено ногой.

– Очень хорошо, капрал, – сказал этот человек, когда Клайв умолк. – Очень хорошо. Господин капитан, я полагаю, моего ассистента уже можно освободить. Лейтенант Нуркис также может быть свободен. А к вам, господин Ортега, у меня разговор.

Вот так и выяснилось, что жалкий фермер был вовсе не жалким фермером, а профессиональным актёром, сопровождавшим столичного инспектора, который объезжал дальние гарнизоны с тайной ревизией. И, по утверждению капитана ле-Родда – так звался столичный инспектор, – из сорока проверяемых лишь двое выдержали проверку, отринув предложенную взятку. Клайв был одним из этих двоих.

– Собирайте вещи, капрал, – приказал ле-Родд удивлённо моргающему Клайву. – Я уезжаю сегодня вечером и забираю вас с собой. Нам в столице нужны такие солдаты, как вы. А в этом гарнизоне, – добавил он, глянув на красного, как свекла, капитана, – предстоит провести полную реструктуризацию и смену командования. Но это уже не ваша забота.

Когда вечером Клайв садился на коня, к седлу которого были приторочены его небогатые пожитки, он думал, как странно и быстро всё обернулось. Нет, бесспорно, во Френте рады были от него наконец избавиться, да он и сам был рад. Но избавление вышло каким-то уж больно внезапным и… не совсем заслуженным, как мнилось Клайву. Ведь он на самом деле проникся россказнями этого лжефермера, расчувствовался и едва его не отпустил, и дурак сам всё испортил, решив, что, раз недодавил на жалость, то надо брать звонкой монетой. Получалось, что Клайв на самом деле совсем не такой надёжный, верный и преданный солдат, каким его посчитал капитан ле-Родд. И что, принимая новое назначение, он и сам немножечко врал.

Актёришка ехал вместе с ними, тоже верхом, и подмигнул Клайву, когда они случайно встретились взглядами. И Клайву Ортеге впервые в его двадцатичетырёхлетней жизни стало стыдно.

Впрочем, каяться и бить себя в грудь кулаком было поздно, да и глупо. В конце концов, он хотя бы не брал взяток, и уже одним этим оправдал оказанную ему милость. В столице он никогда не был, и с каждым днём, приближавшим его к этому, как он заранее представлял, весёлому, пёстрому и пышному городу, сомнения и неуверенность развеивались, а предвкушение и радость нарастали. В городские ворота Клайв въехал насвистывая, и его свисту вторили нестройным хором уличные мальчишки, улюлюкавшие и показывавшие приезжим путникам нос – конечно же, с безопасного расстояния. Один из них выстрелил в Клайва из рогатки, и Клайв, ловко увернувшись от камешка, счастливо расхохотался. В столице ему сразу понравилось.

И нравилось следующие несколько месяцев, пока он, со свойственной ему стремительностью и радушием, заводил друзей, увлекал девиц и наживал врагов. Его назначили в городскую стражу, с приличным жалованьем, которое, воистину, здесь было куда и на кого спустить. И всё шло прекрасно, всё шло просто-таки замечательно до того дня, когда Клайв отправился выбивать долг для вдовы бедолаги Люца, которого он знал совсем недолго, но успел полюбить как брата. Отправился за долгом и столкнулся нос к носу с Джонатаном ле-Брейдисом. И очень обрадовался этой встрече…

А на следующий день, вечером, отдыхая в компании своих новых, но уже близких друзей в таверне «Рыжий ёж», Клайв встретился с Джонатаном снова. Джонатан вошёл внутрь, шатаясь, словно пьяный. Но Клайв как никто знал, что если Джонатан пьёт, он не ходит, шатаясь, – он падает под лавку замертво и храпит до утра, пока полностью не протрезвеет, а потом ещё два дня жалобно стонет и клянётся, что больше никогда в жизни.

Поэтому Клайв с первого взгляда понял, что Джонатан не пьян, а ранен.

Они встретились взглядами, и Клайв вскочил. Он всё понял – вернее, не понял ничего, кроме самого главного: Джонатан этим взглядом велел, нет, умолял его молчать и не поднимать шума. Клайв в мгновение ока оказался рядом с ним и, подхватив под мышки, вывел из таверны во двор. Ветер снаружи пронизывал до костей, но Джонатан был весь в поту. Его сорочка и мундир, лычки с которого оказались почему-то срезаны, был мокрым и липким от крови.

– Помоги, – хрипло сказал он, наваливаясь на Клайва всем телом, так что тот еле удержал друга. – Клайв, помоги.

– Конечно, помогу, дурак, мог бы и не просить, – ответил тот, волоча бормочущего Джонатана к конюшне. – Знаю я тут одного костоправа, он просто волше…

– Помоги ей. Прошу. Пожалуйста, – сказал Джонатан и, вцепившись Клайву в плечо с дикой силой умирающего, стал валиться наземь.

И тогда Клайв выругался так, как научился ругаться в самом скучном на свете гарнизоне. А когда солдаты скучают, они становятся красноречивей иных поэтов.

Убедившись, что Джонатан потерял сознание, Клайв подумал немного и выругался ещё раз.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ,

в которой мы заглядываем в подвальное окошко

На Петушиной улице, что в квартале Святой Жоанны, в доме номер три есть подвальчик, единственное окошко в котором находится почти что под потолком, и всё, что в нём видно, – это забрызганные уличной грязью сапоги прохожих. Даже собаки и кошки, пробегающие мимо этого невзрачного окошка, находятся выше тех, кто обитает в подвальчике; а некоторые особо бессовестные животные не брезгует время от времени остановиться, обнюхать заляпанное стекло, изнутри занавешенное замшелой тряпкой, а затем гордо пописать на раму, являя тем самым отсутствие всякого почтения к тем, для кого это окошко – единственная связь с окружающим миром. Впрочем, что с них возьмешь – на то и собаки.

Неделю спустя после событий, описанных в предыдущей главе, в этом подвальчике происходило кое-что занимательное. Хотя случайный зевака, которому взбрело бы в голову встать на колени и сунуть длинный нос между плохо подогнанной рамой и шторкой, не узрел бы ничего для себя интересного. Он увидел бы ровно то, что и ожидал бы увидеть в одном из бесчисленных подвальчиков, лачуг и мансард, разбросанных по славной Саллании, столице Шарми, – а особенно много таких мест в квартале Святой Жоанны, издавна считавшимся самой глухой и жалкой трущобой города, и именно этим заслужившим своё название. Ведь Святая Жоанна в те времена, когда люди ещё почитали святых и верили в бога, считалась заступницей обездоленных и покровительницей несчастных. Какую-то тысячу лет назад это казалось столь вздорной блажью, что Святую Жоанну за её причуды колесовали, четвертовали, а затем сожгли. Должно быть, с тех пор она затаила обиду, и если и покровительствовала обездоленным, то как-то вполсилы, без особого энтузиазма. Иначе с чего бы они были такими несчастными?

Впрочем, обитатели подвальчика на Петушиной улице, дом номер три, такими уж вот прямо несчастными не казались. Было их шесть человек, и это, возможно, чуть-чуть многовато на две кровати и тощий тюфяк, брошенный прямо на голый пол. Впрочем, в данный момент заняты были лишь две кровати. На одной из них лежал молодой человек, очень бледный, очень светловолосый и, судя по тугой повязке у него на боку, всё ещё очень больной. Наш читатель без труда узнал бы в нём Джонатана ле-Брейдиса, ещё неделю назад – звонкоголосого лейтенанта лейб-гвардии, а ныне – слабого, разбитого и отчаявшегося беглеца. Также читатель, без сомнения, узнал бы его университетского товарища Клайва Ортегу, который сидел на краю Джонатановой кровати, что-то рассказывал, бурно жестикулируя, и подкреплял рассказ взрывами хохота либо же адских проклятий, в зависимости от темы беседы. Также, присмотревшись как следует, читатель смог бы узнать молодую женщину, сидевшую на стуле в углу подвальчика со сложенными на коленях руками. Эта женщина была почти так же бледна, как Джонатан, ещё более серьёзна и молчалива, и печать ещё более глубокой тревоги лежала на её гладком высоком лбу. Это была принцесса Женевьев, дочь недавно почившего – отнюдь не с миром, увы, – короля Альфреда, но имени её не знал никто, кроме Джонатана, старательно избегавшего смотреть ей в глаза.

Этих троих мы знаем. Но сказано было про шестерых – кто же ещё трое?

О, компания весьма колоритная.

Во-первых, девушка – юные миловидные девушки всегда притягивают взгляд первыми, потому с неё и начнём. Юркая, гибкая девушка с осиной талией и маленьким острым личиком, с крохотными длинными зубками и непослушными рыжеватыми локонами, то и дело выбивающимися из-под заколок. Девушку звать Иветт, но, исходя из только что данного нами ей описания неудивительно, что близкие, и не очень, друзья предпочитают звать её Лисичкой. На девушке платье, слишком роскошное для этого убогого подвальчика. И лишь присмотревшись как следует, можно заметить, что камни, которыми расшита юбка, – не жемчуг, а дешёвый стеклярус, что цветы на корсаже – не кружево, а бумага, и что подол не помешало бы укоротить, потому что платье это явно с чужого плеча. В тот миг, как мы застаём её, Иветт крутится возле зеркала – большого, в тяжёлой бронзовой оправе, тоже почти роскошного, если не замечать, что верхнюю его часть уродует большая косая трещина. Но трещина не смущает Иветт и не умаляет её красоты; по правде, особо нечего умалять, но Иветт – из той породы ловких и смекалистых женщин, что успевают очаровать мужчину прежде, чем он успеет здраво оценить её привлекательность. Пудра, румяна, тени и накладные ресницы ей в том подспорье. В конечном счёте, качнув юбками перед зеркалом ещё раз, напоследок, она разворачивается к остальным обитателям подвальчика и восклицает:

– Ну как?

– Богиня, богиня! – восхищённо орёт Клайв и, вскакивая, сбивает ладоши в бурной овации. Джонатан слабо пытается улыбнуться, принцесса Женевьев смотрит на свои руки, а тут раздаётся голос ещё одного обитателя комнаты:

– Ногами-то не махай, а то уж и подвязки видать… бесстыжая.

Это брюзжание, тотчас рассеивающее волшебство, доносится со второй кровати, на которой лежит, вытянувшись, угрюмый мужчина лет пятидесяти, с кустистыми бровями и очень волосатыми руками, задранными над головой. На макушке у него заметная плешь, похожая на монашескую тонзуру, поэтому иногда его кличут Монахом, хотя на самом деле зовут его Гиббс, или Дядюшка Гиббс, как именует его одна только Иветт. Вправду ли он ей дядюшка, никто не знает, а расспрашивать – как-то неделикатно. Гиббс лежит на кровати прямо в сапогах, и извиняет его только то, что длинные его ноги торчат вперёд на целый фут и нимало не пачкают простыней, впрочем, не так чтобы очень чистых. Ещё на Гиббсе фуфайка, застёгнутая до самого горла, и шерстяные штаны – что немудрено, ведь в подвальчике нет ни камина, ни печки, только небольшая переносная жаровня, пыхтящая угольками в углу и служащая одновременно и кухонной плитой (когда есть что на ней приготовить), и камином. Хотя тепла от неё немного, поэтому она стоит почти вплотную к кровати Джонатана, так, что ещё чуть-чуть – и загорелись бы простыни.

Но простыни не загорятся, ибо за этим зорко следит шестой, и последний, обитатель подвальчика на Петушиной улице. Это самый маленький обитатель – и по возрасту, и по занимаемому им пространству, – поэтому его даже не сразу заметишь, так что и мы оставили его напоследок. У обитателя длинный нос, обильно присыпанный звёздочками веснушек, быстрый, везде поспевающий взгляд и смешной хохолок, за который ему тоже можно было бы дать какое-нибудь прозвище. Но его обладатель слишком горд и слишком высоко ценит свою особу, поэтому в глаза его все называют по имени, – Вуди, а за глаза так и зовут – Хохолок. Правда, Иветт нет-нет да и, забывшись, обратится к нему так, пригладив пальчиками непослушный вихор – и Вуди ворчит, пытаясь повторить брюзжание старого Гиббса, но тут же прощает. Хотя всё равно считает подобное обращение принижающим его достоинство: ведь ему целых одиннадцать лет, у него целых два шерстяных носка, причём один даже целый, и крепкая пара отличных, почти что новых сабо, которые он стащил из той же тележки старьевщика, из которой родом и зеркало в бронзовой оправе. А ещё Вуди поручено следить за жаровней, и он справляется с этой почётной обязанностью со строгой кротостью, которая сделала бы честь и самой Святой Жоанне.

Эти трое людей – Лисичка Иветт, Монах Гиббс и Вуди-Хохолок – из числа множества странных, разнообразных, порой более чем сомнительных связей, которые успел завести Клайв Ортега за время своего пребывания на посту стража порядка в столице. В сущности, он поймал как-то Вуди на воровстве, задержал, а потом за него пришла платить штраф красотка Иветт. Когда дело было улажено, Клайв вызвался проводить их обоих до дома, потому что ночь была на дворе, и сомнительные прелести Лисички во тьме неосвещённых трущоб были отнюдь не так уж сомнительны для ночного бродяги… И как-то так получилось, что уже через недолгое время он стал им сполна доверять. У Клайва был нюх на хороших людей, так же, как и на проходимцев. И откуда-то он знал, что, скажем, с виду добропорядочный и старательный капрал Улс из стражи – та ещё гнида, а этот вот Вуди, воришка, и вертихвостка Иветт, и их ворчливый «дядюшка» – что они все хорошие и что он может им доверять.

И чутьё не подвело Клайва, потому что именно эти люди в конечном итоге согласились приютить раненого Джонатана и его неразговорчивую подружку.

О, насчёт неразговорчивой подружки Клайв задал бы множество вопросов, будь шанс получить ответ хоть на один из них.

– Не спрашивай, – сказал ему Джонатан, как только, стараниями найденного Клайвом лекаря, пришёл в чувство и смог сфокусировать взгляд. – Не спрашивай, Клайв, я поклялся ей, что не скажу. Я не могу. Просто помоги, нам надо покинуть город, скорее, сегодня, я не…

– Ты никуда не пойдёшь, ни сегодня, ни завтра, это уж точно, – заканчивал Клайв его мысль, хоть и видел по несчастной физиономии друга, что тот такой перспективе отнюдь не рад. – У тебя в боку дыра размером с мой кулак, и крови из тебя вытек целый галлон, если не два. Так что ты никуда не пойдёшь в ближайшие две недели, и с места не сдвинешься до среды. Так доктор велел, поэтому, будь любезен, заткнись. Не то среда волшебным образом превратится в четверг. Уж я-то за этим прослежу!

В первый день Джонатан только беззвучно стонал в ответ и тут же снова забывался, измученный ранением и горячкой. Клайв оставил его страдать под присмотром Иветт и Вуди (дядюшки Гиббса не было дома, когда Клайв приволок ему такой подарочек) и отправился в ту гостиницу, о которой что-то лепетал Джонатан в недолгие минуты, когда был в ясном уме. Надо было забрать оттуда какую-то девицу, о которой нельзя было спрашивать, и её тоже ни о чём нельзя было спрашивать, только привести к Джонатану и позаботиться, чтобы её никто не увидел.

Всё это Клайву очень не нравилось. И девица ему тоже не понравилась – она артачилась и никак не хотела идти с ним, повторяя, как заведённая кукла: «Где лейтенант ле-Брейдис? Я пойду только с лейтенантом ле-Брейдисом». В итоге Клайв потерял терпение и рявкнул на неё уже совсем негалантно, что лейтенант ле-Брейдис валяется с пулей в боку и в ближайшую неделю никуда не пойдёт, а если сударыня изволит быть столь упёртой дурой, то пусть сударыня так и сидит, где сидела, ему, Клайву, это решительно всё равно. Странно, но его грубость её почему-то убедила. Она посмотрела на Клайва внимательными неподвижными глазами и изрекла: «Я верю вам» – так, словно оказывала неимоверную милость. Клайв только тут присмотрелся к ней – и заметил, что одета она хотя и в скромное с виду, но очень дорогое платье. Толк в дорогих платьях он знал, потому что среди девиц, которым он кружил голову за последние годы, были не только дочки гарнизонных офицеров, но и парочка знойных генеральш. Эта девица была хотя и не знойной, но, судя по этому платью и манере держаться, как минимум герцогиня.

Может показаться странным, что Клайву не пришло в голову, с кем он имеет дело и с кем, на свою беду, связался его юный друг. Ведь Джонатан служил в лейб-гвардии, и Клайв знал, что во дворце на днях что-то случилось, кого-то убили, кого-то ищут – несложно было соотнести это с личностью наследной принцессы… вот только ни о какой наследной принцессе Клайв Ортега и слыхом не слыхивал. Принцесса Женевьев покинула столицу, больше того – саму страну более десяти лет назад. Ещё ребёнком отец отправил её на воспитание в Гальтам, где она провела детство и отрочество, зная, что она принцесса, воспитываясь, как принцесса, но живя отнюдь не в соответствии со своим положением. Ибо все эти десять лет король Альфред, зная больше, чем можно было подумать, оберегал свою дочь от убийц – от тех самых, которые только и ждали смерти короля и возвращения принцессы в Салланию, чтобы навеки прервать королевский род Голланов. Таким образом, король Альфред не только скрывал местонахождение своей дочери, не только сделал жизнь её как можно более скромной, чтобы она не привлекала чужого внимания, но и избегал каких бы то ни было упоминаний о ней, чтобы не дать убийцам лишнего следа. И это хорошо удавалось ему долгие годы, так что никто не смог перехитрить его, кроме собственной смерти.

Ничего этого, повторим, Клайв Ортега не знал, да и почти никто не знал во всей столице. На следующее утро после того, как Джонатан и его подопечная устроились в подвальчике на Петушиной улице, до Клайва наконец дошли более внятные и достоверные сведения о том, что произошло во дворце. А произошло ни много ни мало – убийство целого ряда королевских приближённых, а также двух королевских лейб-гвардейцев. И обвинялся в этих злодействах не кто иной, как Джонатан ле-Брейдис, уже не лейтенант лейб-гвардии, так как он заочно был разжалован и приговорён к казни за измену, и кому-то во дворце очень не терпелось привести приговор в исполнение. С ле-Брейдисом, указывалось далее, также была сообщница, о которой не сообщали никаких подробностей, кроме описания, которому точь-в-точь соответствовала столь не понравившаяся Клайву девица. Имени её не называлось, лишь было сказано, что она наверняка попытается покинуть город с подложным паспортом, чему было приказано воспрепятствовать любым способом, включая расстрел на месте.

Когда Клайв услыхал обо всём этом, первым его побуждением было пойти в «Рыжего ежа» и как следует вдуть там рому с яблочной наливкой. Не от отчаяния, просто под наливку ему лучше думалось. Но даже безо всяких раздумий эта история весьма дурно пахла. Клайв Ортега знал Джонатана ле-Брейдиса лучше, чем кто был то ни было, и готов был поставить свою пару рейнготских пистолетов с рукоятками из слоновой кости, что Джонатан никогда в жизни не совершил бы ничего подобного. Да что там, мальчишка, может статься, вообще никого в жизни не убивал – он же никогда не служил в гарнизонах, не был в боевых вылазках, толком пороху не нюхал. У него просто кишка тонка была бы убить шесть человек – шесть человек, вашу мать, думал Клайв в изумлении, разглядывая бледное лицо спящего друга. И какое отношение к этой бойне имеет угрюмая девица, которую Джонатан, видимо, считал делом чести повсюду таскать с собой?

Клайв спросил его об этом, как только смог. Джонатан отказался отвечать, и это само по себе было настолько странно, что мигом сняло все вопросы. У них никогда не было тайн друг от друга, и раз Джонатан отказывался говорить, значит, на то и вправду была веская причина.

Поэтому Клайв решил оставить выяснение истины тем, кому до неё есть дело, и заняться тем, до чего было дело лично ему, – здоровьем и безопасностью своего друга.

А нужно было, ни много ни мало, найти способ вывезти обоих беглецов из города. Не раньше чем через какое-то время, конечно, когда Джонатан сможет хотя бы ходить, а в идеале – защищать свою даму. Потому что при всём желании Клайв не мог присоединиться к ним и помочь Джонатану за стенами столицы. Он был на службе и под присягой, и не мог дезертировать, потому что это сделало бы его изменником. Да Джонатан никогда и не попросил бы его о подобном, Клайв это знал.

Так что, пока Джонатан выздоравливал и набирался сил, его друг выискивал обходные пути. И было это дьявольски трудно, потому что Салланию окружала древняя крепостная стена, давно утратившая своё оборонительное значение, но сохранившаяся как дань истории и символ былого, утраченного, а с появлением источника люксия вновь обретённого могущества Шарми. В стене было множество ворот и проходов, через которые ежедневно проезжали повозки, кэбы и дилижансы, через большие Речные ворота проплывали лодки и баржи, а сразу за южной башней несколько десятилетий назад выстроили вокзал. Множество способов покинуть город – и ни одного подходящего, потому что со дня заварушки во дворце у всех выезжавших строго проверяли паспорта. Стало быть, надо было либо раздобыть фальшивый паспорт для Джонатана и его чопорной девицы, либо найти способ переправить их через стену в обход ворот. Второй вариант отсрочивал побег ещё на пару недель, потому что стена была хоть и ветхая, но высокая, и верь Клайв в бога, он бы сказал, что лишь одному богу ведомо, когда Джонатан сможет карабкаться по отвесным стенам. А много времени у них не было – в казармах поговаривали, что вот-вот отдадут приказ про массовые обыски, и начнут, вероятно, с трущоб. У Клайва была на примете ещё пара мест, где он мог бы спрятать своего злосчастного друга – но прятаться вечно нельзя, да и слишком рискованное это дело. Так что по-любому выходило, что надо им убираться из Саллании, и поскорее.

Вот только у Клайва, бесшабашного, но слишком разборчивого и принципиального парня, совсем не было знакомых, промышляющих подделкой документов. Даже у пронырливого Вуди не было таких знакомых – фальшивомонетчики, печатавшие поддельные бумаги и ассигнации, были птицами высокого полёта и не якшались с мелким воришкой, грабившим старьёвщиков. А даже если бы Клайв и вышел на кого-то из них, ни у него, ни у Джонатана всё равно не было денег.

Но он старался. Плохо заживавшая рана Джонатана давала время, хотя слухи о возможной облаве нервировали и подстёгивали не хуже хлыста. А ведь надо было ещё ходить на службу, пить с ребятами в трактирах, бегать к хорошеньким женщинам – словом, вести себя как обычно, чтобы не вызывать подозрений. Всё это весьма утомляло, и, не в силах злиться на своего друга, Клайв отводил душу, вовсю злясь на принцессу Женевьев.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

в которой принцесса Женевьев познаёт мир

А что же принцесса Женевьев? До сих пор мы лишь вскользь упоминали её в нашем повествовании, выставляя более всего как причину бед и несчастий. Джонатан рисковал жизнью, спасая её от убийц, всё потерял, защищая её секрет, и получил серьёзную рану, столкнувшись на улице с одним из своих бывшим товарищей, лейб-гвардейцем, который узнал его и попытался задержать. Зря Джонатан спарывал с мундира лычки, выдававшие его звание, – он уже знал, что его ищут, и наивно надеялся, что такой ничтожной маскировки будет довольно. Расплатой за наивность стала пуля, прошившая ему бок. Он еле сумел спастись и, даже истекая кровью, бессознательно бежал прочь от гостиницы, где осталась принцесса, уводя преследование подальше, а оторвавшись наконец, понял, что оказался совсем недалеко от площади Справедливости и «Рыжего ежа», где пил и гулял ни о чём не подозревающий Клайв…

И всему виной она, она – наследная принцесса без короны, гонимая и преданная всеми, кроме одного неопытного мальчишки. Каково же было ей?

Женевьев Голлан, единственная дочь короля и наследница совсем ещё юной династии Голланов, взошедших на трон Шарми всего только тридцать лет назад, росла в изгнании. Матери она совсем не помнила и едва помнила отца, отправившего её за границу, когда ей только-только исполнилось шесть. За четырнадцать лет, прошедших с тех пор, ей трижды приходилось переезжать, всякий раз – весьма спешно, едва успевая собрать свой не так чтобы очень богатый скарб. Во всех путешествиях её неизменно сопровождали лишь две особы – Август ле-Бейл, её бессменный учитель и воспитатель, и камеристка по имени Клементина, ровесница Женевьев, приставленная к ней, когда им обеим было тринадцать, и не покидавшая свою госпожу до самого конца. Ле-Бейла свела в могилу чахотка за год до описываемых событий, а Клементина была со своей принцессой в спальне её отца и погибла от рук убийцы, заслонив собой принцессу – отчаянный, наивный, но мужественный шаг, выигравший Женевьев несколько драгоценных секунд и в итоге спасший ей жизнь. Она отдала долг памяти своей единственной и любимой подруге, взяв её имя. Когда Клайв Ортега спросил – не слишком любезно, что без удовольствия отметила Женевьев, – как сударыня изволит называться, она назвалась Клементиной.

Это имя было ей едва ли не дороже имени собственного отца. В сущности, отцом ей был Август ле-Бейл – отцом строгим, взыскательным, порою суровым даже, не позволяющим ей забыться и впасть в беспечность, но в то же время каждый день напоминающим ей снова и снова, что она – принцесса и будущая правительница Шарми. Август происходил из побочной ветви обнищавшего великого дома, то есть был знатен, но беден и забыт – подобно большинству отпрысков большинства великих домов. Ныне лишь три из них – Киллиан, Монлегюр и Дердай – сохранили былое влияние и, в сущности, единолично управляли Малым Советом, и единственной силой, хоть как-то ограничивающей их честолюбие, была власть короля. Власть эта, впрочем, тоже слабела, и ле-Бейл, убеждённый монархист, грезивший о восстановлении былого величия Шарми, старательно внушал своей воспитаннице идеи, которые, как он полагал, могли в будущем всё изменить. Женевьев получила прекрасное образование в духе новейших веяний, и к семнадцати годам уже твёрдо знала, кто она и что ей до'лжно сделать, вступив на трон. Но также она знала, что множество людей попытаются помешать ей осуществить задуманное. Она жила, ни в чём не зная нужды, но скрываясь каждый день и каждый час. Официально она была воспитанницей ле-Бейла, который также скрывался, под именем графа Рико. Это позволяло принцессе посещать балы и празднества в высшем свете, но подобных забав Женевьев не любила – у неё не было матери, которая могла бы научить её быть женщиной и привить столь естественное для женщины кокетство и желание нравиться. А единственная её подруга, тихая и немногословная Клементина, готова была часами выслушивать рассуждения принцессы об экономике, о налогах, о заседаниях Малого Совета и Народного Собрания и об открытии новых заводов, работающих на люксиевом топливе, – и даром что она ничего в этом не понимала, но слушательницей была благодарной. С Августом ле-Бейлом Женевьев училась внимать, с Клементиной – вещать. Но поскольку первый был радикалом, а вторая – бессловесной мышкой, к двадцати годам у наследной принцессы сложилась весьма своеобразная манера общения с людьми, лишь теперь явившая себя во всей красе.

Отец писал ей раз в год нежные, но немного холодноватые письма, на которые Женевьев отвечала в том же духе, ибо некому было научить её чувствовать иначе. Ей было известно, что он болен, и она печалилась, но не горевала, поскольку никогда не знала отца и не любила его понастоящему, а лишь из чувства долга. Примерно в то самое время, когда Джонатан получил назначение в лейб-гвардию, а Клайв – в городскую стражу столицы, Женевьев пришло последнее письмо от отца. Он писал, что конец близок, и просил свою дочь, соблюдая все возможные предосторожности, прибыть к его смертному одру для последнего благословения и ещё одного дела чрезвычайной важности. Он молил её поторопиться и выражал надежду, что Господь её сохранит на этом опасном пути Читая эти слова, Женевьев нахмурилась. Август ле-Бейл был не только радикалом, но и, согласно новейшим веяниям, убеждённым атеистом. В духе критического отрицания он вырастил и свою воспитанницу. И Женевьев неприятно было видеть в письме отца столь явный, как ей казалось, признак угасающего разума. Потому что раз отец её ударился в веру и вспомнил о Боге, значит, дело было совсем плохо.

Даже не любя своего отца, она была хорошей дочерью, потому сразу же собралась и отправилась в дорогу. ЛеБейл, будь он жив, возможно, остановил бы её, но увы – советников у неё больше не было, ибо её наставник накрепко вбил ей в голову первую заповедь изгнанной принцессы: никому и никогда не верь. Женевьев верила Клементине, своему отцу и ещё леди Гловер, о которой король упомянул в своём последнем письме как о заступнице, на которую Женевьев может положиться. Увы, и эта заступница тоже была убита в ту страшную ночь.

И вот теперь кто же пришёл ей на смену? Теперь, когда ушли те, кого она знала всю жизнь и кому доверяла годами? Рядом с ней теперь был лишь раненый, мечущийся в горячке лейб-гвардеец, его грубый, неотёсанный приятель и три в высшей степени странные особы, которые, однако, приютили принцессу и дали ей кров. За это она была им благодарна, ибо, воспитанная на трудах таких выдающихся просветителей-гуманистов, как Жильбер и ле-Гий, умела ценить добро.

Хотя, надо сказать, было трудно. Эти люди, все эти люди, кроме, пожалуй, лейтенанта ле-Брейдиса, вели себя с ней совершенно немыслимым образом. Вульгарного вида девица по имени Иветт, едва увидев её, схватила за руку и потянула к жаровне, воркуя: «Вы, должно быть, замёрзли, милочка, входите-входите». Женевьев не привыкла, чтобы к ней так прикасались, – единственные прикосновения, которые она знала, были прикосновения её камеристки, да изредка – крепкой руки Августа ле-Бейла, помогавшего ей сесть в карету или дилижанс или спуститься с подножки наземь. Ей было не по себе, даже когда лейтенант ле-Брейдис поддержал её под локоть в спальне отца – а тут такая бесцеремонность… Женевьев окаменела, но Иветт этого не заметила и знай продолжала себе щебетать, что, дескать, холодрыга, и сударыня такая бледненькая, и, Вуди, раздуй-ка угольки пожарче, а то вот-вот погаснут. Вуди, тощий мальчишка, от которого кисло пахло помойкой и потом, глазел на нежданную гостью, разинув рот, пока не получил подзатыльник от Гиббса, подкрепившего сию воспитательную меру словом, которого Женевьев не слышала никогда в жизни, но знала, что оно, должно быть, дурное. Всё это шокировало её не меньше, чем вид бледного от потери крови лейтенанта ле-Брейдиса, которого его приятель Ортега втащил в подвал на руках и бухнул на кровать, словно мешок картошки. Женевьев пожалела, что среди множества наук, которые преподавал ей ле-Бейл и приглашённые им учителя, не было основ практической медицины. Ей хотелось помочь этому юноше, столь самоотверженно помогавшему ей, но она не знала как. А осознав, что не знает, успокоилась, ибо, в духе новейших веяний, её учили принимать обстоятельства такими, как есть, не пытаясь изменить то, что не в силах, но ставя целью достижение того, что возможно.

Ныне целью Женевьев было выполнить предсмертную волю отца – ту, которую он всё же успел ей поведать прежде, чем в покои ворвался убийца. Правда, принцессу мучили серьёзные сомнения в том, что она правильно поняла услышанное… Однако, увидев её, король как будто ожил, воспрянул, и всё, что сказал, говорил отнюдь не в бреду, а во вполне ясном сознании, взяв дочь за плечо и глядя ей в лицо неподвижным взглядом больших тёмных глаз, глубоко запавших на иссохшем лице. Некому было о том сказать принцессе, но глаза у неё были отцовские – та же форма, тот же цвет и то же частое выражение напряжённого недоверчивого ожидания, смешанного с едва теплящейся надеждой.

Теперь ей надо было на остров Навья, и чем скорее, тем лучше. Возникшие препятствия сердили её, но она велела себе принимать испытания кротко и стойко. Последнее получалось, а вот с кротостью, кажется, были некоторые проблемы.

Не стоит думать, будто она не старалась, – как раз напротив. Она помнила, что для этих людей является всего лишь незнакомкой, беглянкой, быть может, даже преступницей, приживалкой без каких бы то ни было прав и без надежды на верность. Но то она понимала умом, а нутром своим, всем своим существом, несмотря на годы достаточно скромной и тихой жизни, всё же привыкла считать себя наследной принцессой. Оттого ей было так дико, когда Клайв обращался к ней: «Эй, дамочка, подайте-ка сюда воды, у нашего парня снова жар», или когда Иветт трогала её юбку и восхищённо закатывала густо накрашенные глаза, или когда Вуди ухмылялся ей из своего уголка, ковыряя в зубах булавкой, или когда Гиббс, видя, как каменеет её лицо при виде похлёбки с салом, которой они обычно обедали (заодно это был и ужин), ворчал: «Ишь, государыня…» Во всём этом не было ничего оскорбительного для особ их круга, никто из них не хотел её этим обидеть, и, в сущности, все они были добрые люди. Но Женевьев, тем не менее, всякий раз давила в себе вспышку гнева и только сжимала губы, с которых так и рвалось надменное: «Как вы смеете?» Ей было стыдно за этот порыв, но и сидеть среди этих людей, есть с ними, спать на одной кровати с вечно ворочающейся и даже ночью сильно пахнущей дешёвыми духами Иветт было едва выносимо.

Однако она мученически терпела. Почти как Святая Жоанна, даром что Женевьев не верила в святость и не чтила выдуманных персонажей религиозных мифов.

Впрочем, трудно было не всё время. Вуди с Иветт большую часть дня где-то пропадали, Клайв приходил изредка, а Гиббс, хоть и торчал в подвальчике чаще других, в основном валялся на кровати и либо спал, либо читал подранную газету, добытую на соседней помойке пронырливым Вуди. Таким образом, большую часть дня Женевьев была предоставлена себе и либо ухаживала за своим раненым телохранителем, поднося ему воды и меняя на лбу повязки, либо просто сидела на стуле, сложив руки на коленях. Терпение и умение ждать своего часа считались величайшими добродетелями, и Женевьев владела ими почти в совершенстве.

Со своими радушными хозяевами она толком говорила всего один раз. Диалог с Иветт случился на второй же день пребывания Женевьев на Петушиной улице, когда девушка, как уже описывалась выше, стала бесцеремонно щупать и теребить платье принцессы. Это было столь неприятно, что Женевьев сказала, больше из желания прекратить это, чем по доброте и признательности:

– Вам нравится? Хотите?

Это была воистину королевская милость – платье с плеча наследной принцессы. Клементина, случалось, донашивала её платья, и всякий раз принимала их как дар небес. Иветт же, только что с таким восторгом щупавшая дорогую ткань, вдруг поджала губки и отстранилась. И хотя именно этого Женевьев и хотела, ей отчего-то стало очень неприятно.

– М-м, – проговорила Иветт, куда более критически взглядом окидывая узорную строчку шёлковой нитью вокруг подола. – Вообще-то у меня своя модистка… Донашивать за другими не привыкла. К тому же вы маленькая такая, прямо не знаю, будет ли мне впору. Но если вы так настаиваете…

– Прошу вас, – сказала Женевьев предельно любезно, едва сдерживая рвущийся гнев. Прозвучало, должно быть, суше, чем она хотела, потому что взгляд Иветт стал вдруг почти холодным, хотя пять минут назад она была вполне дружелюбна.

– Вам ведь всё равно надо платьице поскромнее отыскать, раз вы прячетесь, так ведь? – заметила она. – Я вам в театре подыщу что-нибудь. Постараюсь. Вы маленькая такая, прямо не знаю…

Теперь выходило, что это Иветт оказывает ей услугу. Женевьев склонила голову – так она привыкла выражать благодарность. Почему-то этого Иветт показалось мало, потому что она даже не улыбнулась в ответ. Но, впрочем, в тот же день принесла для Женевьев новое платье – к счастью, не столь крикливое и безвкусное, как её собственное. И к платью даже прилагался капор, довольно милый, с зелёными коленкоровыми завязками.

С Гиббсом разговор выше длиннее, содержательнее и, как ни странно, приятнее и привычнее для Женевьев. Однако беда её была в том, что во всякой юной девице она видела свою камеристку Клементину, а во всяком немолодом мужчине – своего наставника Августа ле-Бейла. С Иветт, однако, общение не сложилось. А что же Дядюшка Гиббс?

Они разговорились почти случайно. Выдался редкий из вечеров, когда у них был настоящий ужин – Иветт получила жалованье в театре (она работала там помощницей гримёра, и в день удачной премьеры ей, случалось, отсчитывали премиальные), и по этому случаю у них была тощая утка в сморщенных кислых яблочках, и в придачу – большая бутыль на удивление хорошего вина. Вино принёс Клайв, и даже налил полстаканчика Джонатану (доктор уже разрешал), после чего некогда славный лейтенант мгновенно уснул младенческим сном, пропустив все последующие события. Иветт была в прекрасном настроении и напевала, хозяйничая за столом, Клайв притворялся, будто помогает ей, флиртуя напропалую, Вуди смотрел влюблёнными глазами на утку, явно предвкушая сладостную ночь наедине с яблочными огрызками, и даже дядюшка Гиббс приободрился, и его кустистые брови, которые Женевьев искренне полагала сросшимися, вдруг разошлись в стороны, отчего лицо его преобразилось почти до неузнаваемости.

– За Народное Собрание! – провозгласил Дядюшка Гиббс неожиданно зычным голосом, встряхнув стакан с вином.

И все уже собрались поддержать тост, когда Женевьев, не удержавшись, спросила:

– Разве первый бокал принято поднимать не за его величество короля?

Иветт почему-то прыснула, Вуди, по своему обыкновению, вытаращился, Клайв опустил стакан, а Гиббс посмотрел на неё и хмыкнул в усы.

– Верно, я и забыл, что вы, дамочка, из благородных. И вон тот пацанёнок, что сопит на моей кровати, тоже, видать. А мы тут люди простые. Толку-то нам от вашего короля? Слыхал я, что он болеет, – ну, так и быть, пусть будет здоров, нам не жалко. Выпьем за здравие монарха, дети мои!

Это была самая длинная речь, какую Женевьев слышала от Гиббса за десять дней, проведённые на Петушиной улице. Остальные тоже прониклись и осушили стаканы залпом, не подозревая, что пьют за здоровье того, кого уже нет на свете. А Женевьев, хоть и осталась единственной наследницей трона, ещё не была королевой.

– Что вы всё-таки имеете против короля? Или против монархии в целом? У вас какие-то конкретные претензии? – сказала она после немного неловкой паузы, последовавшей за тостом.

Клайв воззрился на неё в удивлении, будто не думал до этой минуты, что она может так говорить. Иветт почему-то прыснула снова, а Вуди, увлечённо вгрызшийся в утиное крылышко, на сей раз не удостоил гостью взглядом.

– Прете-ензии, – протянул Дядюшка Гиббс, откидываясь на стуле и медленным движением расправляя усы. – Вишь, слова-то какие знают… Претензий-то нет, сударыня, никаких. Да и толку, если бы были? Есть ли дело королю или этому вашему Малому Совету до меня, старого Гиббса, или вот до этой дурной хохотушки Иветт… ну чего лыбишься, глупая, яблочко-то мне лучше положи… Или вот до этого мальчугана, которому на роду написано так всю жизнь и кормиться на помойке или с чужого стола, ровно собаке? Есть королю до этого дело, как думаешь?

– Убеждена, что есть. Рабочий класс – основная движущая сила экономического процесса, – сказала Женевьев.

Иветт больше не хихикала. Зато теперь расхохотался Гиббс.

– Да ну? Вишь как! Ты, небось, последние лет двадцать в сахарном замке просидела, девонька, кормили тебя карамельками да сказки на ночь читали вместо газет. Рабочий класс! Да на хер сдался кому твой рабочий класс! Сорок лет проработал как вол на текстильной фабрике. Не жаловался, хоть и платили гроши – ладно уж, на жизнь хватало, и эту вот дурищу, вишь, хватило худо-бедно да вырастить, и оборванцу лопоухому место в доме нашлось. А потом хозяин купил дюжину люксиевых големов. И – всё! На одного голема – долой пятьдесят человек! Его поставил у станка, он знай себе вкалывает, жрать не просит, не устаёт, не спит даже. И пальцы ему станком не отрежет, потому что жестяные. А и отрежет – новые можно прикрутить. И всё, никому уже не нужен старый дядюшка Гиббс, катись, откуда явился.

Он наконец умолк и залпом выдул остаток вина в стакане. Потом хряснул дном об стол:

– Клайв! Наливай, мать твою так! За Народное, мать его так, Собрание! Я на той неделе в газете читал, они там закон хотят толкнуть, чтобы налог взвинтить на големов этих проклятых, так, чтоб корысти от них уже никакой фабрикантам не стало. Ну, Бог им в помощь!

«Какой тёмный, необразованный человек. Но ведь в чём-то он прав», – подумала Женевьев и, не мешая на сей раз тосту, дождалась, пока все выпьют и закусят, а потом упрямо сказала:

– Но ведь это нелепо. Люксиевые машины увеличивают производительность фабрик в десятки раз. Это позволяет снижать цены на готовые товары, не снижая их качества. Что в конечном итоге выгодно тем, кто не может позволить себе даже вещи первой необходимости. Ваш воспитанник ходит в деревянных сабо, словно в прошлом веке. Благодаря работе машин вы могли бы купить ему ботинки…

– На что купить, сударыня, когда говорю вам, что работы нет никакой? Вон Клайву хорошо, у него сила, молодость, кровь бурлит – это всегда в цене, тут не заменишь машиной. А у меня только две руки и две ноги, и они не нужны никому, когда есть големы.

Женевьев закусила губу. Ей расхотелось есть, хотя, привыкшая к ежедневным ужинам, она в последние дни молчаливо страдала ещё и от голода, и теперь могла бы унять его хоть ненадолго. Но ей вдруг стало не до еды. То, что говорил Гиббс, было верно. Но то, чему её учили, тоже не могло быть неправильным.

– Я согласна с вами, что, возможно, необходимо ввести отграничения на использование люксиевых машин в производстве, чтобы это не приводило к потере рабочих мест. Король мог бы издать подобный закон. Малый Совет, несомненно, поддержит его, и…

– И откуда ты только такая взялась? – с весёлым изумлением спросил до сих пор молчавший Клайв. Женевьев слегка вздрогнула, опомнившись, быстро взглянула на него, но потом упрямо продолжила:

– Вы не правы, господин Гиббс, в том, что принижаете значение люксия. Да, это дорогой ресурс, и у нас всего один его источник. Поэтому, используя люксиевую технологию, фабриканты несут большие расходы, которые пытаются как-то компенсировать. Но этот процесс можно и нужно отрегулировать. В любом случае, будущее – именно за технологиями, а не за ручным трудом. Мы уже сейчас ездим на люксовозах и люксоходах, и разве это вызывает нарекания в гильдии кучеров или лодочников? Нет! Возможно сосуществование, в котором найдётся место и прогрессу, и заботе об интересах рабочего класса. Я не спорю, что нынешние законы не вполне этому отвечают и что, возможно, Малый Совет больше печётся об интересах аристократии и фабрикантов, чем простых людей. Но Народное Собрание впадает в другую крайность. Грабительский налог на технологии не решит проблему, он лишь приостановит развитие промышленности и…

– Джонатан, – сказал Клайв, пихая мирно похрапывающего друга в бок. – Джонатан, а ну признавайся, где ты её откопал? Вы, небось, много книжек читали, дамочка? – обратился он к Женевьев, и та, переборов нежелание, заставила себя ответить на его насмешливый взгляд. – Труды Жильбера, ле-Гия и всё такое?

– А вы сами-то их читали?

– Ага. Пытался. В академии для экзамена надо было. Только чушь это всё.

– Почему чушь?! Вы не…

– А потому, дорогая сударыня, что легко болтать про технологии и прогресс, сидя у люксиевой печки и читая книжечку при люксиевой лампе. А поживите годдругой так, как живут дядюшка Гиббс с Иветт, – вы иначе запоёте.

– Неправда. Да, я не знала нужды, но это не значит, что я неспособна понять…

– Да не важно, способны или не способны. Вы всё равно рассуждениями вашими ничего не сделаете. Вас даже в Народное Собрание не пустят, потому что вы женщина. Да и Собрание ничего не решает – уж прости, Гиббс, старина, но раз пошёл такой разговор, то ты тут не меньший фантазёр, чем наша разумная гостья. Собрание да Собрание! Что б оно там ни наболтало, Малый Совет с королём всё равно не пропустят ни одно решение, которое им не выгодно. А сокращать люксиевое производство, тут наша дамочка права, не захочет никто. Я служил во Френте, я видел, как целые товарняки с люксием по железной дороге гонят. Сейчас даже больше, чем раньше, – и с каждым днём на заводах големов будет всё больше, а не меньше, и ничем тут не поможешь. А таких как ты, старина Гиббс, и впредь будут кормить девчонки вроде Иветт и побирушки вроде Вуди. Потому что ты, рабочий класс, на хрен никому не нужен.

Женевьев посмотрела на него едва не в ужасе, а потом – на Гиббса, уверенная, что сейчас он вскочит и швырнёт Клайву в лицо перчатку, вызывая на дуэль. Впрочем, у Гиббса не было перчатки, только кепка, свисавшая со спинки кровати.

– Да знаю, знаю, – проворчал Гиббс, опять наполняя стакан. – Всё знаю. Потому и… эх.

– Дядюшка Гиббс не любит люксий, – сказала Иветт, словно извиняясь. – Всё время сердится, когда о нём речь заходит. А у меня есть люксиевая стрекоза. Хотите, покажу?

– Сиди уж! – рявкнул Гиббс, но Иветт вскочила и кинулась к кособокому буфету, который, вместе с лежанками, столом и сундуком в углу, составлял всю обстановку подвальчика. Иветт долго рылась в буфете, потом вынула из него что-то, замотанное в тряпочку, поднесла, держа в ладонях на весу, бережно, словно великую драгоценность. Её острое личико приобрело вдруг какое-то детское выражение благоговейной восторженности, рыжие локоны распушились надо лбом, и Женевьев подумала, что эта девушка – совсем не вульгарная нахалка, как ей казалось раньше, а очень милое дитя. Она же в самом деле кормит Гиббса – из всех троих жителей подвальчика на Петушиной улице она одна имела работу и промышляла честным трудом.

– Вот! – радостно сказала Иветт и развернула тряпицу. Из её ладоней, жужжа и стуча разноцветными крыльями, выпорхнула стрекоза.

Она летела немного тяжеловато и гудела слишком громко, только так и можно было понять, что она не живая. Тельце её было сделано из меди, а крылышки выпилены из тончайшего ажурного стекла, и звенели, как мартовская капель, блестя в свете стоящей на столе лучины и переливаясь всеми цветами радуги. Стрекоза летела лениво, будто не проснулась ещё от долгого сна, описала пару кругов над столом, зависла, опять покрутилась. Иветт вытянула ладонь, стрекоза степенно подлетела и нырнула обратно в мятую тряпочку, служившую ей домом.

Это была механическая игрушка, оживлённая капелькой люксия. Такие игрушки стали естественным следствием появления големов – Женевьев не раз видела в богатых домах механических птичек, лягушек и даже собак, которые тявкали почти как живые, только низко и как-то скрипуче. У неё и самой была такая птичка в детстве, но Август леБейл рано лишил свою воспитанницу игрушек. Прежде чем забрать птичку, он объяснил погрустневшей девочке, что люксия, который тратится на оживление птички, хватило бы на отопление дома рабочей семьи. «Хорошо, – сказала тогда семилетняя Женевьев, стараясь не шмыгать носом. – Пусть греются».

– Это ей хахаль подарил. Богатенький, – значительно изрёк Вуди из-под стола, чавкая утиным крылышком, за что немедленно получил подзатыльник от дядюшки Гиббса.

– Поговори у меня ещё! Ишь ты!

Иветт густо покраснела, чего Женевьев никак от неё не ждала, и торопливо спрятала своё сокровище обратно в буфет.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой принцесса Женевьев посещает «Гра-Оперетту»

Со своим спасителем, единственным, кому, по её собственному признанию, она целиком доверяла, за долгие унылые дни, проведённые в подвальчике на Петушиной улице, Женевьев почти не общалась. Джонатан много спал, а когда не метался в бреду, то или лежал, или сидел, тяжело опираясь о столешницу, и смотрел на принцессу тревожным, смущённым взглядом. Поговорить они не могли, потому что в подвале всё время кто-то был – то щебетушка Иветт, то пронырливый Вуди, а Дядюшка Гиббс так и вовсе отлучился из дому один только раз, когда у него адски разнылся зуб и пришлось посетить зубодёра. Но как раз в эту его отлучку Джонатан спал, и Женевьев не хотелось прерывать его сон, в кои-то веки тихий и мирный, не несущий оттенка тяжёлого забытья.

Так что им оставалось только переглядываться через стол да вздыхать, и эти переглядывания и вздохи расценивались не вполне верно. Клайв то и дело кидал на своего друга выразительные взгляды, которых тот, естественно, не понимал, поскольку ни капли не был повинен в том, в чём его подозревали. Женевьев и сама смотрела на него не как на мужчину, а как на защитника, опору, как на слугу в конце-то концов. Ведь она была его принцессой, а он – её лейбгвардейцем… да что там – все ей лейб-гвардией, по сути дела. Она видела, что ему очень хочется поговорить с ней, быть может, попросить у неё прощения, что валяется тут с дыркой в боку вместо того, чтобы, не щадя сил и жизни, попытаться вывезти принцессу из столицы. Но она понимала, и она была готова терпеть. Терпение – великая добродетель.

Как-то раз, спустя две недели после побега из дворца Сишэ, Джонатан, уже выздоравливающий, но ещё не очень окрепший, полулежал на кровати, откинувшись на тощую подушку, свёрнутую валиком, а принцесса Женевьев читала ему вслух газету. Для неё это не было странно, поскольку Август ле-Бейл нередко заставлял её читать вслух газеты, а затем анализировать прочитанное, и жестоко распекал за допущенные ошибки или недостаточно критическое отношение к статьям. Газеты, говаривал он, – это море лжи, где из пены огромных волн изредка взблескивают брызги истины. Он учил её ловить и видеть эту истину, и ещё учил угадывать по тону и характеру газетных выдумок, кто стоит за этими выдумками и чего добивается, распространяя их в народе.

Так что читала она в тот вечер скорее для себя, чем для Джонатана, но он слушал её очень внимательно, и нахмурился, когда Женевьев дошла до страницы криминальной хроники, где значилось, что расследование «инцидента во дворце Сишэ» близится к завершению.

Никакого упоминания о кончине короля Альфреда за все эти недели в газетах не появилось.

С лежанки дядюшки Гиббса раздался негромкий храп, и Джонатан с Женевьев повернули головы одновременно. Так и есть – старика к вечеру разморило. Надо было пользоваться моментом.

– Простите, – выдохнул Джонатан. – Простите меня, я…

– Успокойтесь, – Женевьев сложила газету и взглянула на него строго и кротко, как глядела прежде на Клементину, когда та начинала жаловаться, что у её высочества недостаточно много платьев. – Вы ни в чём не виноваты. К тому же ваш друг нам поможет.

– Да, поможет, – убито сказал Джонатан. – Но если бы я был умнее, нам бы вообще не пришлось к нему обращаться. И вы уже были бы…

Он замолчал, как будто вдруг осознав, что понятия не имеет, а где уже была бы его принцесса, если бы всё шло согласно её планам. Его вопросительный взгляд был достаточно красноречив, и Женевьев, поколебавшись, ответила:

– Рано ещё говорить об этом, но… Мне нужно на остров Навья. И как можно скорее.

– На остров Навья! – повторил Джонатан так громко, что Дядюшка Гиббс всхрапнул на полтона громче. Джонатан тут же смолк. Храп возобновился, и Джонатан продолжал уже тише: – Ваше высочество, с тех пор, как там появился люксий, остров объявлен государственной секретной зоной. Попасть туда можно только по специальному направлению от Малого Совета и… я не думаю…

– Я должна попасть туда, сударь, – спокойно сказала принцесса Женевьев. – Вы поможете, потому что больше мне просить некого. И довольно пока об этом, обсудим остальное, когда окажемся за городскими стенами.

– Мне так жаль, что вам приходится жить тут… в этой дыре… И я не знаю, как скоро…

– О, это как раз не беда. Мне не привыкать, – сказала принцесса.

Затем вновь подняла газету и продолжила чтение криминальной хроники.

За этим идиллическим времяпрепровождением застал их Вуди. И по одному взгляду на его сбившийся набок, взъерошенный хохолок Женевьев поняла, что дни её заточения в подвальчике на Петушиной улице подошли к концу.

– Облава! – выпалил Вуди с порога, да так пронзительно, что дядюшка Гиббс мгновенно проснулся и порывисто сел в кровати. – От Речных ворот и вдоль набережной всё прочёсывают, будут здесь через четверть часа, а то и раньше!

– Вот твою же мать! – взревел дядюшка Гиббс. – Так, ребятишки, а ну… куда ж вас… сейчас придумаем чего-нить…

– Надо уходить, – сказал Джонатан, поднимаясь с постели. Он ещё почти не вставал, и слегка шатнулся, поднимаясь. Женевьев инстинктивно дёрнула рукой, чтоб придержать его, но воспитание взяло верх над инстинктом, так что Джонатану пришлось довольствоваться для опоры спинкой кровати.

– Мы должны найти Клайва. Сколько времени сейчас? Девять? Он или в гарнизоне, или в «Рыжем еже»…

– Он в «Гра-Оперетте», – охотно сообщил Вуди, подпрыгивая на правой ноге – грядущая облава приводила его в полный восторг. Ещё бы, ловили-то не его. – Иветт говорила утром, что он за ней зайдёт после спектакля. Так что они сейчас там! Только это, сударь, вам же доктор сказал ещё дня три никуда не ходить.

Джонатан даже не посмотрел на него. Он озирался, и Женевьев не сразу поняла, что именно он ищет. А когда поняла, встала и, подойдя к сундуку, откинула крышку. Дядюшка Гиббс крякнул, дивясь такой бесцеремонности. А Женевьев даже в голову не пришло, что она совершает нечто предосудительное, – она слишком привыкла быть хозяйкой и никогда в жизни ещё не бывала гостьей.

– Ваш мундир. И шпага. И пистолеты. – Она выложила всё это на стол и, сев на стул, отвернулась к стене, спокойно дожидаясь, пока Джонатан торопливо оденется. Долго ждать не пришлось – хоть ему и мешала рана, но он был военным, в конце концов.

– Держите. – Он протянул ей один из пистолетов. Клайв принёс пару, на всякий случай, зная, что рано или поздно они понадобятся. – Стрелять умеете? Ах, простите, да. Умеете, – добавил он, видимо, вспомнив, как она целилась в убийцу в спальне своего отца.

– Может, лучше бы Вуди сбегал? – тревожно глядя на них, спросил Гиббс.

– Не успеет. У нас не больше четверти часа. Должно быть, кто-то донёс. Может быть, лекарь. Хотя лекарь бы сразу указал дом, не стали бы прочёсывать целый район. – Джонатан прицепил к поясу шпагу и сунул пистолет за ремень. Потом посмотрел в растерянное лицо старого рабочего. – Благодарю вас, господин Гиббс, за помощь и кров. Мне жаль, что не могу отплатить вам ничем другим. – Он говорил чистую правду, ибо пятнадцать риалов, добытые им накануне ранения, целиком ушли на уплату доктору и заживляющую мазь для его раны. – Благодарю от всего сердца, и от лица моей… от лица госпожи Клементины.

– А у ней самой язык отсох бы, если б «спасибо» сказала, угу, – проворчал Вуди, но Женевьев не удостоила его взглядом. Она лишь слегка наклонила голову, подарив Гиббсу нечто среднее между кивком и поклоном, и первой шагнула к двери.

– Я запомню этих людей, – сказала она Джонатану, когда они оказались на улице, впервые за долгие две недели.

Они пересекли улицу, двигаясь в направлении, противоположном Речным воротам, и стараясь шагать не слишком поспешно. От пятнадцати риалов осталась кое-какая мелочь, и за первым же поворотом Джонатан поймал кэб. Покатились с ветерком и в полном молчании за четверть часа доехали до площади Воссоединения, где между жавшимихся друг к другу, почти соприкасающимихся крышами кирпичными домами величественно возвышалась «Гра-Оперетта» – самый модный, хотя и не самый благонравный и уважаемый театр в Саллании.

Принцесса Женевьев бывала в опере дюжину раз в сезон – это было частью её воспитания. Джонатан не бывал в опере ни разу, потому что там, где он вырос, не было театра, а за четыре месяца службы у него так и не выдалось свободного дня. Увы, ни у кого из них не было в этот вечер возможности приобщиться к столичному искусству. Спектакль как раз закончился, и у парадного входа толпилось множество людей, среди которых были дамы в атласных капорах и лисьих шубках поверх декольте, важные господа в цилиндрах, фраках и с длинными черепаховыми тростями, плечистые работяги в брезентовых куртках и кепках, лихо сдвинутых на затылок. Дамы и господа были зрителями из лож, работяги – зрителями из партера. Стучали подковы коней и спицы кэбов, с хлопками откидывались подножки карет, все возбуждённо переговаривались, вскрикивали и смеялись – премьера, видать, удалась на славу. Принцесса Женевьев и её лейб-гвардеец тихо обошли эту гомонящую толпу и оказались у служебного входа, надеясь потихоньку проникнуть внутрь.

Увы, и там их встретила толпа, на сей раз состоящая из галдящих молодых людей, одетых лучше, чем рабочие из партера, но куда более потасканных и развязных, нежели дамы и господа из лож. То были клакеры – завсегдатаи балконов и бельэтажа, профессиональные зрители, высококвалифицированные рукоплескатели и опытные освистатели. Не далее как сегодня вечером Женевьев видела в газете объявление от конторы, где работали эти молодчики. Контора предоставляла свои услуги начинающим актёрам и малоизвестным труппам, по вполне приемлемому тарифу: аплодисменты – восемь пенсов, овация – десять пенсов, бурная овация стоя с криками «браво!» – двадцать пять пенсов, освистание конкурента с закидыванием сцены тухлыми яйцами – один риал пятьдесят пенсов.

Эта почтенная публика и встала преградой на пути Джонатана и принцессы.

– Глядите-ка, какая красотка! – воскликнул один из молодых людей, а другой возразил:

– И совсем не красотка, у тебя повылазило, что ли, Майло? Или забыл пенсне?

– Вы это куда нацелились, уважаемые? – спросил третий, пока остальные обступали пару со смешками и нехорошими ухмылками.

Джонатан спокойно и твёрдо взял Женевьев под локоть.

Женевьев напряглась всем телом, но вовремя спохватилась и не стала отстраняться.

– Прошу пропустить, господа. Мы с супругой спешим засвидетельствовать почтение господину Буви. Вряд ли он будет долго ждать в гримёрке.

Даже в такой суматохе и спешке он сумел разглядеть на афише возле театра имя главной звезды сегодняшнего вечера.

– Ха, так вас и пустят к господину Буви, ишь ты! С чего бы такая честь? Не похожи на толстосумов, да и на герцогов не особо…

– Нас проведёт Иветт. Гримёрша. Мы условились о встрече. Вы дадите пройти или нет?

Ухмыляющиеся рожи, окружавшие их, наконец подались назад, расступаясь. Женевьев выдохнула. Ей было страшно стоять среди этих развязных, агрессивных людей, явно искавших драки. Но Джонатан был так спокоен, и говорил с ними так непринуждённо, и так вовремя и естественно упомянул Иветт, которую они, разумеется, знали… Он вновь спас свою принцессу, на сей раз – от унизительного приставания хулиганов. И это было, быть может, в чём-то важнее, чем спасение от рук убийцы.

– К господину Буви-и, – протянул кто-то им вслед, когда они были уже на крыльце. – Видали? Этот цыплёнок сам ведёт жёнушку любезничать с первым юбокозадиральщиком столицы. Вот же умора!

– Ещё и свечку подержит, – заверил кто-то, и клакеры дружно загоготали, а Женевьев скользнула в дверь, приоткрытую перед ней Джонатаном, и, когда уличный гомон остался наконец позади, перевела дух.

– Как они вульгарны, – проговорила она, и Джонатан хмуро промолчал, хотя ей почудилось, будто он хотел ответить что-то, но в последний момент придержал язык.

Им долго пришлось бы плутать в опустевшем после спектакля театре, но тут, к счастью, Иветт сама выбежала к ним из боковой двери, которой они даже не заметили.

– Я вас увидела в окно! Что случилось? – воскликнула она, и её вопрос повторил, выглядывая из той же самой коморки, растрёпанный и взъерошенный Клайв. Вопрос Иветт прозвучал недоумённо, вопрос Клайва – в высшей степени неодобрительно. Женевьев удивилась, отчего это Джонатан вдруг покраснел до самых ушей; но смущение тут же прошло, и Джонатан быстро рассказал, что произошло на Петушиной улице.

Клайв выругался, выходя наконец в коридор и почемуто одёргивая на ходу ремень.

– Проклятье! Я слыхал про то, что готовится рейд, но вроде это были всего лишь слухи. Джонатан, ты белее люксия, что с тобой? Рана опять открылась?

– Всё в порядке, – тот поморщился, то ли от напоминания о боли, то ли от самого вопроса. – Клайв, нам нужно что-то делать.

– Знаю, знаю, дай подумать. Чёрт, куда бы вас пристроить хоть на ночь, а завтра…

– Я не об этом. Нам пора выбираться из города, сейчас. Этот рейд может быть не последним, особенно если они уже напали на след. Прятаться дальше нет смысла.

– Тебе надо бы отлежаться ещё…

– Не надо, – яростно ответил Джонатан и скрипнул с досады зубами. – Просто сделай, что я прошу… если можешь.

Клайв вздохнул. Потом почесал в затылке.

– По правде, как раз на днях тут подвернулся один вариантец, только… Я думал, стоит ещё немного подождать. Но раз ты говоришь, что не стоит, – добавил он, когда Джонатан опять собрался возмущаться, – я тебе верю. Сдохнешь от кровопотери – будешь сам виноват.

– Разумеется. Что за вариант, Клайв?

Клайв посмотрел на Женевьев как-то странно, словно оценивая. Потом спросил:

– Вам точно надо валить из города, дамочка? Носом крутить не станете? А то видал я, с какой вы физиономией в доме Иветт гостили.

– Клайв, – укоризненно начала Иветт, но тот оборвал её, резко мотнув головой.

Женевьев слегка вздёрнула подбородок и ничего не сказала.

И тут Ортега почему-то ухмыльнулся, широко, и, как ей показалось, злорадно.

– Ладно. Тогда пошли. Тут как раз недалеко.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в которой труппа доктора Мо приезжает в столицу, а затем покидает её, ко всеобщему облегчению

Помимо «Гра-Оперетты», в Саллании существует множество других театров, балаганов и увеселительных заведений самого разного толка.

Есть театр «Монтрер», где сцена и фойе освещается люксиевыми лампами, стены украшены позолоченной лепкой, а потолок в зрительном зале разрисовывал фресками сам Никалос Дамо. В этом театре никогда не увидишь рабочего или мелкого бакалейщика, да и клакерам там кормиться нечем, ибо труппы, дающие представления в «Монтрер», слишком ценят себя и своё искусство, чтобы заводить публику с помощью лжи.

Есть ещё несколько театров поскромнее, с репертуаром «Гра-Оперетты», но не таких больших и модных, а потому дающих по три-четыре спектакля в неделю. Есть Народный театр имени Сорок девятого года, построенный во времена революции и, по чьей-то бюрократической оплошности, так и не закрытый после восстановления монархии. Там дают весьма малопристойные пьесы, во время которых у актрис частенько юбки задираются до самых подвязок, и величиною если не таланта, то ляжек актрисы эти каждый вечер привлекают в зал толпы народу.

Наконец, тем, кому не хватило даже пятидесяти пенсов на место в партере Народного театра, остаётся дождаться ярмарочного дня и отправиться на площадь Справедливости. Там раскинется целый городок балаганов, помостов и просто ограждённых площадок на мостовой, где развлекают почтенную публику жонглёры, акробаты, чревовещатели, кукловоды и дрессировщики диких лесных кошек.

И вот там-то, на площади Справедливости, в тот самый день, когда приключился инцидент во дворце Сишэ, разбил свою палатку «Анатомический театр доктора Мо».

Они явились, когда места на площади уже почти не осталось, и заняли скромный уголок впритык к улице ЛеГия, между палаткой зубодёра и шатром бородатой женщины. У них была всего одна повозка, из которой достали доски, балки, занавеси и лебёдки, и за ночь сколотили из всего этого небольшой помост с закулисьем. К утру новое сооружение уже вовсю пользовалось вниманием зевак, и внимание лишь усилилось вечером, когда новая труппа дала своё первое представление.

Оно имело огромный успех, так как открывал и закрывал занавес самый что ни на есть настоящий голем.

Для богатой и знатной публики «живые» люксиевые машины были не в диковинку, но уличному отребью путь был заказан что в изящные салоны, что в рабочие залы фабрик. Все знали о големах, об этих огромных жестяных болванах, которые двигались, как настоящие люди, только не могли говорить, думать, видеть, чувствовать и дышать – а в остальном ну в точности как живые. Голем доктора Мо был не так уж велик, пониже среднего мужчины и даже, пожалуй, пониже средней женщины. Голова у него была квадратной и лишённой лица. Однако соединение сварочных швов на жести создавало жутковатую иллюзию неких фантасмагорических черт, которые мог разглядеть дотошный зевака, наделённый богатым воображением. Голем был одет в брезентовую жилетку, распахнутую на груди и обнажавшую его абсолютно плоский железный живот и неестественно тонкую, с точки зрения человеческих пропорций, талию. Также на големе были короткие шерстяные штаны, вот только ходил он босиком, и каждый шаг его отдавался грохотом и скрежетом на всю площадь, привлекая любопытных. Когда толпа собралась достаточная, голем медленно и по-своему величаво начал крутить лебёдку, раздвигая занавес. Но даже когда сцена оказалась открыта взгляду, зрители ещё глазели какое-то время на этакое диво, живое свидетельство технологического прогресса и великих возможностей люксия. И только потом, наглазевшись, взглянули на сцену.

На сцене они увидели труп.

Труп принадлежал мужчине и был ещё достаточно свежий, чтобы не отпугивать запахом, но и достаточно лежалый, чтобы походить на живого человека не больше, чем голем. Он располагался на столе, покрытом девственно белой скатертью, и пятки его вызывающе торчали из-под полупрозрачной простыни. Над трупом стояли двое: мужчина в белом фраке и мужчина в чёрном фраке. Мужчина в белом фраке был Паулюс ле-Паулюс, импресарио, идейный вдохновитель и рифмоплёт; мужчина в чёрном фраке был доктор Мо.

Паулюс ле-Паулюс представил доктора Мо почтеннейшей публике и объяснил, что только сегодня и только один раз, а также в течение последующих пятнадцати вечеров, почтенная публика сможет узреть новейшее и любопытнейшее в мире зрелище, приближающее к познанию сути жизни и смерти. Доктор Мо, почётный член медицинских академий в Гальтаме, Миное, Лаплунии и Турендии, впервые и только для почтенной публики готов провести уникальный опыт, скрываемый доныне от глаз непосвящённых, ибо способность его поражать умы и открывать знания поистине безмерна. И так далее, и так далее – Паулюс ле-Паулюс заливался соловушкой, завлекая, искушая, но не рассказывая ничего конкретного. В сочетании с застывшим големом у лебёдки и трупом с его торчащими пятками всё это производило самый интригующий эффект из возможных.

Поэтому когда импресарио наконец смолк и скрылся в тени кулис, а доктор Мо вынул из чемоданчика скальпель и с невозмутимейшим видом вскрыл трупу грудную клетку, по толпе пронёсся столь мощный и глубокий вздох, словно присутствующим и впрямь открылось бог весть какое великое знание, а не внутренности лежалого мертвеца.

Обращаясь к напирающей толпе, доктор Мо прочитал короткую лекцию о строении человеческого тела, продемонстрировал ошалевшей публике сердце, печень и селезёнку «препарируемого объекта», затем небрежно свалил всё это в стоящее под столом жестяное ведро, поклонился, лебёдка опять затрещала в унисон с суставами голема, занавес сомкнулся, и публика взорвалась аплодисментами.

На следующий день акробаты, чревовещатели и даже бородатая женщина сидели без клиентов. Все оборванцы Саллании сгрудились вокруг Анатомического театра. Появление голема сорвало овацию. Появление Паулюса ле-Паулюса вызвало не меньший энтузиазм публики. Ну а доктор Мо вообще стал самым популярным мужчиной в столице после господина Буви. Труп был сегодня новый, и это многих разочаровало.

Представление, столь же короткое и насыщенное полезными сведениями, как накануне, вновь имело огромный успех. Медь, ассигнации, а иногда и серебро лились рекой в чемодан для пожертвований, стоящий у ног голема возле сцены. Это был настоящий фурор. Назавтра об Анатомическом театре кричали все бульварные газеты.

А ещё через день явился патруль городской стражи, возглавляемый капралом Клайвом Ортегой, – разбираться, а если надо, то и арестовывать.

Доктор Мо был человеком творческим, непонятым и печальным. Поэтому разговаривал за него Паулюс, в котором бойкости, наглости и смекалки хватало на двоих. Уже через четверть часа суть дела стала для Клайва Ортеги ясна. Пронырливый мошенник ле-Паулюс откопал в каком-то паршивом трактире унылого, отчаявшегося, готового свести счёты с жизнью лекаря-неудачника, который в жизни не вылечил ничего тяжелее запора, но умел красиво и аккуратно резать, а также трагически глядеть вдаль. Этого было довольно, чтобы сколотить какое-никакое дельце. Тем более что у ле-Паулюса был голем, которого тот, используя свои небольшие навыки чревовещания, последние полгода выдавал за первого в мире голема с настоящей живой душой. Дело это само по себе оказалось не слишком прибыльное, а вот в качестве пикантной приправы к Анатомическому театру – очень даже сгодилось.

Капрала Ортегу, впрочем, интересовала не гениальная находчивость Паулюса ле-Паулюса, а два куда более простых вопроса: откуда взяли голема? откуда берёте трупы?

С трупами всё оказалось просто. Паулюс показал Ортеге бумажку, заверенную старшим лекарем городской больницы для бедных, согласно которой за небольшое пожертвование господину ле-Паулюсу разрешалось раз в сутки забирать из больницы тела безвестных бродяг, скончавшихся в течение дня. Всё равно этим беднягам было уготовано место в общей могиле – так пусть хоть напоследок послужат искусству. С големом, однако, вышла заминка. Никаких документов на него у лицедеев не было, однако, поскольку никто в городе не заявлял о пропаже подобного механизма, напрямую обвинить труппу доктора Мо в воровстве было нельзя. Клайв нутром чуял, что здесь что-то нечисто, однако доказать ничего не мог. Поэтому ограничился внушительным взглядом и обещанием «присматривать за вами, ребята», и ушёл с нехорошим чувством под ложечкой. Слово он сдержал и в самом деле ещё несколько раз отправлялся посмотреть представление, сам не зная, на чём надеется поймать этих странных артистов, – но так ничего и не придумал.

На пятое или шестое посещение доктор Мо, до сих пор ограничивавшийся лишь крайне скупым медицинским монологом во время представлений, внезапно предложил Клайву выпить. Клайв от удивления согласился.

Расстались они друзьями, а на следующий день в «Рыжего ежа» ввалился умирающий Джонатан, и на какое-то время Клайв о докторе Мо и его соратниках – живых, неживых и жестяных – напрочь забыл. Да так, может, и не вспомнил бы, если бы они не напомнили о себе сами.

Успех Анатомического театра был хотя и велик, но огорчительно быстротечен. Жутковатое и необычное представление, привлекавшее толпу в первые вечера, очень скоро всем надоело. Надоел даже голем, ибо всё, на что он был способен, – это наклоняться вперёд-назад и крутить лебёдку, и это зрелище к концу первой недели отдавало рутиной не меньше, чем вскрытие грудной клетки и демонстрация сердца, шмякавшегося затем в ведро под столом. Доктор Мо был не только бездарным врачом, но и редким занудой, и даже оживлённая болтовня Паулюса ле-Паулюса не могла спасти положение. На восьмой день пришло всего десять зрителей, на десятый – только три, и никто из них не заплатил. А поскольку ле-Паулюс и его грустный доктор, вдохновленные первоначальным успехом, резво пропили и прогуляли всё заработанное за первые дни, оказалось, что им нечем даже заплатить завтра больнице за нового мертвяка.

Надо было или сворачиваться и уезжать на поиски нового хлебного места, или идти на криминал. Паулюсу уезжать не хотелось – он не распробовал ещё прелестей столичной жизни. Поэтому он заверил безутешного доктора, что решит проблему, а сам под покровом ночи пробрался в холодильную комнату больницы и бессовестным образом украл первый попавшийся труп.

Быть может, никто бы этого не заметил, если бы в больнице на следующее утро не дежурил особо дотошный лекарь. Он ценил своих пациентов и свои трупы. Он подал жалобу в караул. Что же это такое, писал он, сажая от возмущения кляксы на бумаге, что же за время такое пошло, раз уже даже труп без присмотра оставить нельзя.

Жалоба легла на стол Клайву Ортеге, державшему в гарнизоне караул тем утром. Клайв Ортега сразу всё понял. А поскольку он как раз подыскивал для Джонатана и его спутницы возможности выбраться из города, то немедленно надвинул шляпу на лоб и, сграбастав жалобу, отправился прямиком на площадь Справедливости.

В насыщенной беседе, произошедшей между ним, доктором Мо и господином ле-Паулюсом, было постановлено следующее. Ле-Паулюс раскается и вернёт труп на место (позже было дополнительно оговорено, что, так и быть, этим займётся Клайв). Труппа доктора Мо признает, что пик её славы в столице миновал, и покинет город – впрочем, не прямо сейчас, а в тот день, когда Клайв им скажет. И уедет она в расширенном составе. Господин Паулюс наймёт профессионального плотника, чтобы сподручнее было собирать и разбирать сцену, а к доктору Мо будет приставлена ассистентка, которая в будущем наденет костюм сестры милосердия и будет на сцене подавать доктору инструменты из чемоданчика. Этих двоих надо будет вписать в общий паспорт труппы, с которым Анатомический театр доктора Мо колесил по стране. Так они смогут проехать через любые ворота в столице.

Идея про ассистентку Паулюсу очень понравилась.

– Хорошенькая женщина! Именно то, что нам надо, – воскликнул он, энергично хлопая себя по колену. – И как я сам не додумался? Она оживит публику, можно даже не уезжать сразу…

– Нет, вы уедете сразу, – отрезал Клайв. – К тому же, по правде, ассистентка не такая уж и хорошенькая.

– С бородой?

– Что?! Нет, но…

– Нужна или хорошенькая, или с бородой. Закон мира лицедеев, мой друг, только так, а иначе от женщины на подмостках нет никакого толку.

– Уж какая есть. Или берёте её вместе с плотником, или едем в дежурную часть – оформлять дело о похищении трупа. Ну?

Паулюс повздыхал и сдался. Доктор Мо столь воодушевился самой идеей об ассистентке, что ему было без разницы, хорошенькая она или с бородой. Старичку остро не хватало внимания и участия, чем Паулюс бессовестно пользовался; и Клайв последовал его примеру.

Впрочем, вся эта затея, говоря откровенно, имела дурноватый запашок – и мошенничества, и мертвечины. Так что Клайв пока не стал делиться своими успехами с Джонатаном и «его подружкой», как Клайв продолжал именовать про себя принцессу Женевьев. Может, думал он, подвернётся что-то получше, тем более что Джонатан всё ещё был слаб и вряд ли смог бы достаточно убедительно размахивать плотницким топором.

Однако когда Джонатан и принцесса внезапно явились в «Гра-Оперетту», стало понятно, что искать другие возможности некогда.

Доктор Мо паковал пожитки, не скрывая печали, соседи же по площади и конкуренты не скрывали злорадного торжества. Даже вчерашние зрители, в лице нескольких особенно гадких мальчишек, не упустили случая кинуть в голема камень и прокричать: «Катитесь в ад со своими мертвяками!» Голем печально загудел, когда камень отскочил от него, оставив вмятину на жестяном покрытии, а Паулюс, погрозив мальчишкам кулаком, обхватил своего жестяного приятеля поперёк груди и поволок к повозке. Отдуваясь, он думал, что и впрямь им не помешает ещё один помощник, ибо весила эта махина чёрт знает сколько, и таскать её в одиночку, или даже при посильной помощи хилого доктора, было весьма тяжело.

Утром следующего дня ле-Паулюс уселся на козлы, понукая худосочную лошадку (ибо обязанности импресарио и казначея он сочетал также с обязанностями кучера, повара и разнорабочего). Доктор Мо забрался в повозку и уселся между грудами досок, ворохом занавесей и големом, сваленным кучей в дальнем углу. Напротив доктора сидел его новый плотник, Джонатан, а рядом с плотником, прямая, как струна, бледная, как похищенный Паулюсом мертвец, с туго завязанным под подбородком капором, кидавшим глубокую тень на её лицо, сидела новая ассистентка – девица Клементина. Чем-то она напоминала доктору Мо его дочку, которую он, беспутный студент-медик, бросил вместе с её матерью сорок лет назад, и обильные старческие слёзы выступали на выцветших глазках доктора при этом сентиментальном воспоминании.

– Ничего, деточка, мы о тебе позаботимся, всё будет славно, – прошамкал старик, и повозка тронулась.

Ехали через западные ворота – Клайв в этот день стоял там в карауле и был в числе проверяющих паспорта. Однако, когда повозка Анатомического театра, непрезентабельно громыхая колёсами и подпрыгивая на булыжниках, подкатила к воротам, людей в серо-зелёных мундирах городской стражи там оказалось куда больше, нежели предполагалось.

Похоже, кого-то ждали. Похоже, кого-то очень хотели поймать. Похоже, что дело пахло теперь не только мертвечиной и мошенничеством, но и кутузкой – причём сразу для всех участников авантюры.

Перед повозкой стоял дилижанс, и документы досматривались у всех пассажиров – а было их не меньше дюжины человек, поэтому дело шло медленно. Пока оно шло, Джонатан высунул нос из-под полога повозки и с ужасом увидел, что стражники пристально всматриваются в лица всех проверяемых женщин, особенно молодых, а потом сверяются с каким-то листком бумаги – должно быть, портретом или словесным описанием беглянки. Хорошо хоть знакомых своих Джонатан среди стражников не увидел – внешность у него была самая заурядная, безо всяких особых примет, так что вряд ли его узнают сходу. А вот с принцессой могли возникнуть большие проблемы.

Пока Джонатан лихорадочно соображал, что же делать, дилижанс наконец пропустили, и пришла пора их повозки.

– Документы, – потребовал постовой, и доктор Мо, как предводитель группы, вылез наружу, на ходу вытягивая из кармана общий паспорт.

– Сколько вас? Четверо?

– Пятеро, господин офицер, аккурат пятеро, – пропел ле-Паулюс с козел.

– Как пятеро? Где документы на пятого?

– А вместо документов у него жестяная башка и жаркое люксиевое сердечко. Изволите посмотреть? У него есть душа! Он вам и песенку может спеть, грустно-грустно, ему её пела мама…

– Да ты никак в каземат захотел, негодяй? Там будешь песенки распевать. Документы! – прорычал постовой, но тут другой стражник, обойдя повозку и откинув полог, воскликнул:

– Эй, да тут, кажись, голем. А ну? Сейчас поглядим… Этим стражником был Клайв Ортега. Не ответив на умоляющие взгляды Джонатана и его спутницы, он нарочито шумно стал пробираться в глубь повозки, топоча ногами и с грохотом двигая доски.

– Вот же завалили, не продерешься, – громко проворчал он, а потом, оказавшись лицом к лицу с принцессой Женевьев, рванул шнуровку у неё на корсаже.

Принцесса беззвучно вскрикнула. Джонатан, забывшись, ринулся вперёд всем телом и вцепился Клайву в плечо. Клайв зыркнул на него, а потом на принцессу, лицо которой из белого стало пепельно-серым.

– Когда будут досматривать, выходите так. Не поправляйте. Иначе вы попались. И точно, голем! – заорал он, высунув голову из-за полога. – Только вроде дохлый. Жестянка. Груда железа.

– Эй, да это никак тот самый чмырь, что давеча людей живых резал на площади Справедливости! – воскликнул один из стражников.

– Не живых, – укоризненно поправил его с козел Паулюс. – Усопших. И с разрешения муниципалитета.

– Ничего, скоро введут обязательную декларацию перевозимого люксия. В том числе внутри механизмов. Тогда уже не будет кто попало куда вздумается големов таскать, – сказал до сих пор молчавший человек, и если бы Джонатан с Женевьев знали, кто он такой, то испугались бы ещё больше.

Потому что был это суровый, безжалостный и неподкупный капитан ле-Родд, тот самый, который привёз Клайва в столицу. И именно его нежданное присутствие на заставе вынудило Клайва на довольно странный, не вполне понятный и, безусловно, дерзкий поступок, описанный выше.

– Все, кто в повозке, – выходите, – велел капитан. Пепельная тень сошла с лица принцессы Женевьев, сменившись пунцовым румянцем. Джонатан подал ей руку, и она опёрлась на неё, спускаясь, наклонилась, сходя на мостовую и с болезненной ясностью сознавая, что грудь её чуть ли не вываливается из наполовину расшнурованного корсажа. Это не выглядело оскорблением нравов, некоторые столичные модницы шнуровали корсажи ещё свободнее, но принцесса об этом не знала – Август ле-Бейл воспитал её в скромности и целомудрии. Однако видно было достаточно, чтобы взгляды всех присутствующих мужчин немедленно обратились к вырезу белой сорочки, под которой волнилось, вздымалось и трепетало, ибо сердце принцессы так и выскакивало из груди.

Суровый, безжалостный и неподкупный капитан леРодд всё-таки был мужчиной. Если бы девица подобного вида стала просить его отпустить преступного муженька или братца, он бы немедленно упёк её в тюрьму вместе с тем, за кого она просила. Но если девица такого вида просто стояла и молчала, ничего не прося, то, как и любой мужчина, капитан ле-Родд помимо воли, разума и Устава смотрел туда, куда смотрел.

Он кинул только один взгляд на карандашный женский портрет, который держал в руке, потом на алеющие щёки молодой женщины перед ним, невольно отметив, что румянец очень к лицу ей, и вновь опустил взгляд пониже. Потом он опомнился, встряхнулся, снова потребовал паспорт труппы, придирчиво изучил его, вернул и наконец раздражённо сказал:

– Проезжайте!

С помощью Джонатана принцесса Женевьев кое-как забралась обратно в повозку, где тут же судорожно стянула края корсажа двумя руками. Позади них, кряхтя, взбирался на повозку доктор Мо.

– Вот это буфера! Видали такие? Нет, ну видали? – громко проговорил Клайв, и принцесса Женевьев, окончательно потеряв голову от унижения, гневно вскрикнула, но рот ей вовремя зажала ладонь Джонатана, заглушившая возглас.

– Простите его, – прошептал он. – Простите его, он вас спас.

Повозка уже выкатилась за ворота, и под колёсами затрещал гравий, зашуршала редкая трава, пробивающаяся сквозь камни. Джонатан выпустил руку принцессы и, подавшись вперёд, откинул полог повозки, чтобы кинуть прощальный взгляд на своего друга, которому он был в очередной раз по гроб жизни обязан.

– Спасибо! – сказал он одними губами, махнув рукой, и Клайв ответил ему лукавым задорным взглядом, прежде чем отвернуться и встретить следующий дилижанс, подъезжающий к воротам.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой трое ждут одного

Некоторые шармийские матери рассказывают своим детям сказку про трёх братьев. Жили-были три брата: старший – толстый и ленивый, средний – тощий и жадный, младший – сильный и умный. И случилось как-то в их деревне наводнение. Вода пришла ночью, когда все спали. Потому спохватились поздно – подступило уже к самому порогу, под дверь просачивалось, в окно плескалось. Толстый и ленивый брат сказал: «А, может, выше и не поднимется», – повернулся на другой бок и опять захрапел. Худой и жадный вспомнил, что у него в печной трубе запрятан узелок золота, и полез в печку. А самый младший, глядя, как старшие предаются тому, чему предавались всю жизнь – лености и жадности, смекнул, что можно использовать это с умом. Поднатужился он и подвинул кровать со старшим братом к окну, так, чтобы огромный живот стал преградой на пути плещущейся воды. Вода поднялась старшему брату аккурат до пуза, захлёстывая на пупок, да там и встала. Побежал тогда младший брат к печке, втиснулся в неё кое-как, и крикнул копошащемуся в ней среднему брату: «Вставай мне на плечи!» Средний брат сперва испугался, что младший у него сокровище отнять хочет, а потом всё понял, сделал, как было велено, подтянулся да и протиснулся по дымоходу наверх, и выбрался из печи на крышу. Стал он там кричать и махать руками, и люди на лодке, которые как раз плыли мимо, увидели его и подплыли ближе, взяли в лодку. А тем временем младший брат старшего опять растолкал, на лодку ему показал, убедил, что плыть до неё недалеко – не надорвётся. Старший крякнул досадливо, и вода плеснулась ему через пузо прямо в дом. Тут он понял, что дело серьёзное, и кое-как выбрался из окна, а за ним и средний брат. Их тоже подобрали. Так все трое и спаслись.

Эту сказку рассказывают своим детям только те матери, которые зачастую сами в семье исполняют то, что выпало на долю младшего брата. А суть сказки видят эти матери в том, что хитрый ум и сильная рука даже людские пороки и бестолковость сумеют направить на общее благо.

Дети этих матерей, играя на площади в праздничный день, случалось, тыкали пальцами в трёх мужчин – толстого, тощего и сильного, – степенно вышагивавших в окружении парадного караула, и кричали: «Смотрите, смотрите, три брата идут!»

И они сами не подозревали, насколько правы.

Ибо три главы последних великих домов в Шарми, единственные, кто устоял после революции сорок девятого года, были в точности как те три брата из сказки. Волло Киллиан был толст, как бочка, и ленив, как осенний шмель. Генри Дайдар был тощ, как жердь, и жаден, как сорока-воровка. Стюарт Монлегюр был силён, как зимний шторм, и хитёр, как старая, трёпанная волками и стрелянная охотниками лиса. Всем им было, в сущности, наплевать друг на друга, и каждый заботился о себе, в меру собственных потребностей и представлений о наживе. Однако, направляемые твёрдой рукою «младшего брата» (по странному совпадению, старшинство меж ними тоже было такое, как в старой сказке), они делали одно общее дело, и делали ко всеобщей выгоде. Стюарт Монлегюр, несмотря на то, что был моложе их всех, возглавлял Малый Совет и виртуозно умел использовать амбиции, тайны и преступления своих ближайших соратников во имя общего дела. А общее дело у них было только одно – набить потуже карман и пошире раскинуть паутину власти, которая в их руках была в последние годы более абсолютна, чем власть немощного и медленно угасающего короля.

В тот самый час, когда неподкупный капитан ле-Родд пялился на полурасшнурованный корсаж ассистентки доктора Мо, «три брата» попивали пунш во дворце Зюро, некогда главной королевской резиденции, а после революции и восстановления монархии – главного дворца заседаний Малого Совета. Кстати сказать, Малый Совет гнездился во дворце куда более просторном и роскошном, чем дворец Сишэ, нынешняя резиденция короля, – что уже само по себе о многом говорило. Впрочем, газеты этот факт обходили вниманием, так как, за редчайшим исключением, все были куплены Малым Советом и выпускали лишь те новости, манифесты и прокламации, какие Малому Совету было угодно в них видеть. Таким образом, ничто не мешало главам последних великих домов Шарми попивать пунш, покуривать сигары и поигрывать в карты в своё удовольствие.

Ничто, кроме смерти короля, бегства принцессы, полного провала розыскной операции и угрожающей неопределённости будущего.

– Неужели так трудно найти двух человек в этом чёртовом городе? – спросил, не скрывая раздражения, Волло Киллиан. Когда он бывал раздражён, то пыхтел и сопел, раздувая ноздри, что делало бы его похожим на большую старую жабу, если бы только он не был на удивление белозуб и красив лицом, которое если и оплыло, то вовсе не так критично, как можно было опасаться при его телосложении.

– Двух человек среди трёхсот тысяч, согласно последним переписям? О да, чего уж проще, – желчно ответил Генри Дердай, покачивая тростью и постукивая по её черепаховому набалдашнику бесчисленными перстнями, усыпавшими его костлявые пальцы и делавшими его похожим на огромную окольцованную птицу.

– Зону поиска смогли сузить лишь недавно, – сказал Стюарт Монлегюр, хмурясь и поглаживая свою аккуратную клинообразную бородку. Бородка была единственным, что несколько портило облик этого сильного, плечистого и мужественного человека. Стюарт Монлегюр надеялся, что никто не догадывается о его попытках скрыть под бородкой слишком тяжёлую челюсть, «мужицкую», как её недовольно именовала госпожа Монлегюр.

– Ага, значит, всё-таки сузили? И где же теперь их ищут?

– По последним доносам – в трущобах у Речного вокзала. Не думаю, что им удалось покинуть город, досмотр на выездах строжайший. Разве что ушли через какойнибудь подземный ход, известный только членам королевской семьи.

После этого сообщения Киллиан и Дердай окончательно приуныли. Монлегюр же продолжал задумчиво поглаживать бородку, погрузившись в свои мысли. Когда доходило до дела, то его делали все вместе, втроём, но думать и принимать решения ему приходилось в одиночку – как и полагается младшему брату из сказки.

– Думается мне, что пора, – изрёк наконец Стюарт Монлегюр, и двое его соратников воззрились на него в напряжённом ожидании, давая время взять свои слова назад.

Кажется, лишь теперь оба они осознали, во что ввязались и за что взялись.

Монлегюр заметил это по их лицам и насмешливо выгнул бровь.

– А что, друзья мои, вы надеялись, можно будет оттягивать вечно? Пора! Да не волнуйтесь вы, если что-то пойдёт не так, мы всегда сможем…

– Но тогда всё ещё более усложнится, – поспешно заметил Киллиан, а Дердай добавил:

– Если уж дадим делу ход, придётся идти до конца. Монлегюр кивнул, вполне довольный услышанным.

Собственно, это ему и требовалось – заставить их озвучить свою решимость и полную серьёзность намерений. За четверть века, отделявшие наивного и пылкого революционера Стью Монлегюра от чинного и рассудительного главы Малого Королевского Совета, «сильный и хитрый младший брат» успел изучить людей и знал, что, прежде чем заставить их сделать что-либо, надо убедить их, что они хотят этого сами.

– Что же, пора так пора, – сказал Монлегюр таким примирительно-скорбным тоном, будто Дердай с Киллианом уговаривали его что было мочи, а он до последнего упирался.

Затем он подёргал за шнур, вызывая слугу с канцелярскими принадлежностями.

Спустя час свиток с печатью Малого Совета и приказом немедленно явиться во дворец Зюро был доставлен капралу Клайву Ортеге в гарнизон городской стражи.

Тут ещё такое дело вышло: Клайв Ортега это послание получил не сразу. Благополучно отправив своего друга с его девицей из города, он затем не менее благополучно отстоял караул, причём проверял паспорта и сличал всех проезжавших девиц с карандашным портретом столь придирчиво, что заслужил в конце дня устное поощрение от капитана ле-Родда. От оного поощрения Клайву стало второй раз в жизни стыдно, потому что вот теперь-то он совершенно точно никакой похвалы не заслужил.

Тем не менее, пережив этот день, Клайв счёл нужным отпраздновать успех. Он взял в долг у сослуживца пару реалов и отправился на Петушиную улицу, дом три. Уведомив тамошних жильцов о благополучном разрешении «онизнают-какого-дела», Клайв предложил это отметить и вместе с Иветт, дядюшкой Гиббсом и Вуди направился в ближайший кабак, где все вместе весело и резво прокутили эту пару реалов. Клайв на радостях, что сумел спасти друга, напился пьян, объяснился Иветт в любви, полез к Гиббсу просить её руки и всему кабаку сообщил о своём намерении усыновить Вуди. Но, к счастью, трое жильцов подвальчика на Петушиной улице были люди хорошие и ловить захмелевшего парня на слове не стали. Они знали, что он так же беден и бестолков, как они сами, и живёт как живётся, веселясь, когда выпадет, делая по мере сил добро тем, кому может. Таким они его и принимали, и ничего больше им от него не надо было, как и ему от них.

В казарму Клайв вернулся за полночь, еле волоча ноги, поэтому письмо из дворца Зюро обнаружил только утром, когда с отчаянным стоном потянулся к прикроватному столику за бутылкой воды. Бутылка, естественно, перевернулась и, что не менее естественно, залила все бумаги. Ругаясь и чертыхаясь, Клайв сперва напился, а потом всё же разлепил левый глаз и посмотрел, что же это там за бумаги и чьи они вообще. На первом же конверте, запечатанном зелёным сургучом, значилось его имя. Зелёный сургуч был отличительным знаком высшей власти, а оттиск с узнаваемым силуэтом дворца Зюро уточнял, кто же из представителей этой власти заинтересовался Клайвом Ортегой.

Клайв никогда в жизни не получал уведомлений, запечатанных цветным сургучом, и уж тем более с оттиском какого бы то ни было дворца. Он разорвал конверт, взмахнул им, стряхивая воду, и вчитался в расплывшиеся буквы. И чем дольше он читал, тем шире раскрывались его глаза и тем глубже к пяткам погружалось сердце.

Они всё узнали. Никаких сомнений – они узнали, что он причастен если не к заварушке в Сишэ, то к побегу тех, кого винили во всех случившихся бедах. Впрочем, если бы его подозревали в пособничестве преступникам, никаких официальных уведомлений не появилось бы – его просто схватили бы посреди ночи и поволокли в каталажку, не разбираясь, пьян он или трезв. Но вместо этого ему прислали письмо, сдержанное, любезное, просящее поторопиться.

Клайв растолкал напарника, с которым делил комнату в казарме, и спросил, когда принесли письмо. Напарник, зевая и почёсывая подмышку, ответил, что вроде бы вчера вечером.

Клайв опять чертыхнулся и принялся одеваться, в волнении надев сорочку наизнанку и потратив не менее четверти часа на поиски второго сапога.

В конце концов, облачившись в свой лучший мундир, нацепив шпагу и отчаянно жалея, что не удосужился вовремя начистить эполеты, Клайв Ортега отправился во дворец Зюро.

Там его уже ждали в большом нетерпении. «Трое братьев» из Малого Совета не привыкли ждать кого бы то ни было. В особенности это касалось их предводителя, Монлегюра, который порой, из всё тех же соображений изощрённой манипуляции, заставлял томительно дожидаться себя, но сам адски не любил пребывать в неизвестности.

«Три брата» сердились на Клайва Ортегу, но когда он ворвался наконец в Зеркальный зал, предназначенный для приёмов, щёлкнул каблуками и гаркнул своё имя, «трое братьев» ничем не выдали своего возмущения. Только Киллиан сердито пыхнул сигарой, пуская Ортеге клубы дыма прямо в лицо.

Зато Монлегюр, справившись с раздражением, даже сумел любезнейшим образом улыбнуться.

– Мы ждали вас ещё вчера вечером, капрал.

– Виноват! Был в увольнении, получил послание только сегодня утром, господин генерал! Явился, как только прочёл!

– Не стоит звать меня генералом, что вы, что вы, – сказал Монлегюр, всё так же маслено улыбаясь. – То титулы давних времён, когда вы были ещё младенцем, а мы – молоды, наивны и во многом заблуждались. О, сколь во многом мы заблуждались…

Клайв понимающе хмыкнул. Стюарт Монлегюр во время революции примкнул к повстанцам и за полтора года смуты прытко дослужился до генерала Повстанческой армии. Говаривали, что он был одним из главных претендентов на пост главы новообразованной Шармийской республики; и ещё говаривали, что именно он в конечном итоге предал повстанцев, открыв ворота подоспевшим частям монархистов, которые ворвались затем в Салланию и жестоко подавили бунт. В сущности, только это объясняло, почему он не был казнён немедленно после восстановления монархии, а сохранил все свои титулы и положение, лишившись лишь генеральского чина. Однако в курсе современной истории, читавшемся в Академии ле-Фошеля, Стюарт Монлегюр упоминался в основном в связи со своими военными заслугами, оттого взволнованный Клайв и оконфузился, обратившись к нему столь неуместным образом.

Впрочем, Дердай с Киллианом лишь добродушно усмехнулись. Они оба во время революции отсиживались в своих поместьях в глубине страны, дожидаясь, пока буря утихнет, чтобы затем примкнуть к победившей стороне. Так вышло, что победившей стороной в некотором смысле оказался именно Монлегюр. Во всяком случае, он больше всех прочих выиграл от революции и её плодов.

– Присаживайтесь, капрал. Выпейте пуншу. У вас, я так понимаю, была бурная ночь? Добрый пунш вам сейчас не повредит. Хотите сигару?

Стюарт Монлегюр был само гостеприимство, и подобное радушие, оказываемое одним из сильнейших людей в королевстве простому служаке, выглядело просто дико, если не сказать подозрительно. Клайв так опешил, что сел в предложенное кресло и не заметил, как «трое братьев», переглянувшись между собой, пододвинулись вместе со своими креслами к нему поближе, смыкая круг и отрезая пути к отступлению.

Всё ещё ничего не понимая, Клайв выпил пунш, но отклонил сигару, потому что не курил.

Стюарт Монлегюр глядел на него с какой-то отеческой нежностью, смешанной со столь же отеческой снисходительностью. Клайв неловко поёрзал в кресле. Он уже совершенно уверился, что к побегу Джонатана эта встреча не имеет никакого отношения, но мысль эта теперь почему-то не вызывала у него облегчения, а даже слегка пугала.

Он испугался ещё больше, когда Монлегюр спросил:

– Что вы думаете о люксии, друг мой?

Вопрос был в высшей степени странным, впрочем, не более странным, чем вся эта ситуация. Клайв откашлялся и повторил то, что совсем недавно уже объяснял девице Клементине – правда, в более вежливых выражениях, понимая, где находится, и всё ещё немного робея. Зал был такой большой, а Клайв в нём – такой маленький, и эти трое великих мужей, властителей мира, придвигались к нему так близко и так внимательно слушали его несвязную речь, что он стал сбиваться всё больше, запутался и наконец замолчал, чувствуя себя крайне глупо.

– Правильно ли я понял, – елейным голосом проговорил Монлегюр, глядя на Клайва всё так же нежно, – что вы осуждаете широкое внедрение люксиевых технологий в производство и вообще не приветствуете экономическую политику нынешнего короля?

Если бы Клайв не был взвинчен и сбит с толку всей этой катавасией, он бы обратил внимание на словечко «нынешнего», обронённое Монлегюром как бы между прочим. Но Клайв был в замешательстве и только яростно замотал головой, уверяя, что совсем он не приветствует никакую политику… то есть, конечно, он хотел сказать – не осуждает, и всё такое… ему вообще до этого дела нет, он простой капрал и смуту никогда не сеял, пусть спросят хоть капитана ле-Родда.

– Непременно спросим, – кивнул Монлегюр. – Но пока что скажу вам, друг мой, что вы напрасно так беспокоитесь, ибо и я, и мои досточтимые коллеги вполне разделяем вашу критическую позицию.

Дердай с Киллианом усердно закивали. Клайв открыл рот – и закрыл, так и не придумав, что сказать. Он уже совсем перестал что-либо понимать. Трое сильнейших государственных мужей Шарми вызывают к себе простого городского стражника, чтобы заверить, что целиком разделяют его недовольство экономической политикой монарха.

«Да не белая ли горячка у меня?» – озарило наконец Клайва, и он украдкой ущипнул себя за тыльную сторону ладони. Однако Стюарт Монлегюр, сидящий прямо напротив него, никуда не пропал и даже не подёрнулся рябью. Вместо этого он встал и принялся прохаживаться по залу, доверяя своё величественное отражение двум десяткам огромных зеркал, развешанных по стенам и делавших зал ещё более огромным, а людей – ещё более маленькими.

– Воистину, в трудные времена мы живём, мой юный друг, в нелёгкие времена! Смута уж четверть века как осталась позади, а печальные плоды её пожинаем мы до сих пор. Королевство Миной, издревле бывшее нашим заклятым врагом, вновь копит силы для того, чтоб нанести новый удар – и мы ничего не делаем, чтобы себя оградить! Люксиевые богатства, не дающие покоя нашим врагам, нам дали слишком много покоя, расслабили нас, расхолодили, разбаловали, притупив нашу бдительность и сморив праздностью. Вы говорили, кажется, что големы теперь на заводах исполняют всю работу, и чернь болтается безо всякого дела. Истинно так – а ведь всем известно, что праздность черни есть самое великое зло! Пока чернь занята – она послушна. Отбери у неё плуг, мотыгу, стамеску, топор – и она начнёт пить, болтать, буянить и затевать революции. А новая революция как никогда опасна сейчас, когда минойский враг стоит уже почти у самых наших ворот. И вот туда, туда, в сторону северной границы надлежит направить всю силу и мощь люксия – на борьбу с врагом, а не на бессмысленные развлечения. В прошлом месяце граф ле-Гус на своём балу жёг тысячу двести люксиевых ламп, а затем устроил люксиевый фейерверк – вы видали, должно быть, посреди ночи всю столицу озарило светом, как в самый солнечный полдень. Какое сказочное, какое безумное и преступное расточительство! Да, некоторый подъём в экономике использование люксия на фабриках нам дало. Но что толку, если нас захватит враг, и все наши фабрики, заводы, поля и блага отойдут к нему? Добро надо не только копить, добро надо защищать! Вы согласны?

– А? Ну… видимо, да, – промямлил Клайв.

Монлегюр развернулся на каблуках и вперил в него испытующий взгляд.

– Я имею в виду, согласны ли вы, что гражданское использование люксия, на котором столь узко сосредоточена политика нынешнего короля, – есть тупиковый путь, и надо искать иные, быть может, более жёсткие, но и более злободневные и дальновидные решения?

Слово «нынешний» он опять подчеркнул, и на сей раз Клайв это уже заметил. Разговор явно подводили к чему-то важному, очень издалека, осторожно, словно он был рыбкой, которую боялся спугнуть опытный рыболов.

Это ощущение не нравилось Клайву, но, похоже, особенного выбора у него не было. Киллиан и Дердай, нагнувшись вперёд в своих креслах, слушали Монлегюра, как студенты-первокурсники слушают своего любимого профессора, вещающего с кафедры.

Монлегюр, очевидно, ждал ответа на свой вопрос, и Клайв, прочистив горло, опять ответил:

– Ну, в общем, да. Почему бы и нет? Я, правда, никогда не слышал, чтобы люксий использовался для разработки какого-то оружия, но я не учёный…

– Именно! Как вы верно подметили! – воскликнул Киллиан, а Дердай добавил:

– Оружие – очень точное слово. Мы с вами, господа, – старые зануды и дипломаты, а молодой пылкий ум сходу найдёт простое и верное определение.

Все трое рассмеялись, с виду непринуждённо, но слишком громко и оттого фальшиво. Клайв промолчал, поглядывая на эту странную троицу, о которой в столице, да и по всей стране, ходило столько слухов – странных, тёмных, а порой и довольно жутких. Три главы великих домов смеялись, показывая крепкие зубы, и казались Клайву трёхглавым драконом, принявшим человеческий облик и лишь кажущимся тремя разными людьми, а на деле бывшим одним целым, мечтавшим откусить и проглотить как можно больший кусок.

С другой стороны, то, о чём они говорили, не было лишено смысла. Клайв был солдатом, и военные интересы Шарми не были ему совершенно чужды. Он и сам, случалось, подумывал, а порой и говаривал в пылу застольного спора, что пляшущие жестянки, ткущие жестянки и жестянки, собирающие на заводах другие жестянки, – это всё хорошо, но неужели нельзя придумать так, чтобы, например, зальёшь капельку люксия в пистолетный капсюль, и он не один раз стреляет, а, скажем, шесть? Ну или хотя бы два. Когда речь заходит о выстрелах, то два – намного лучше, чем один.

– А это возможно? – спросил Клайв, впервые с начала разговора ощутив настоящее любопытство.

И тогда Стюарт Монлегюр усмехнулся, погладил свою острую бородку и сказал:

– Возможно всё, мой друг. Возможно всё.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

в которой раскрываются некоторые теоретические аспекты цареубийства

– Вы ведь обучались в Академии ле-Фошеля, не так ли? Когда Монлегюр осведомлялся о чём-либо, то он, как правило, не спрашивал, а утверждал, хотя вопросительная форма выглядела более вежливо и создавала иллюзию, будто мнение собеседника и впрямь ему интересно. Когда Клайв кивнул, Монлегюр продолжал:

– Прекрасное заведение, одно из лучших в стране. А может, и лучшее… но только не в том, что касается новейшей истории. Кто читал вам курс?

– Полковник ле-Корн, – припомнил Клайв. Очередная резкая смена темы уже не удивляла его, и он приноровился к манере своих собеседников вести разговор наскоком. В конце концов – Клайв теперь был в этом уверен – до чего-то они в конечном счёте договорятся.

– Полковник ле-Корн, да… Как же, как же, помню его ещё по сорок девятому году. И снова военный. Когда историю преподают военные, они рассказывают о том, сколько пушек было у каждой стороны, какие маневры предприняли монархисты, какова была оборонная стратегия повстанцев и, разумеется, кто сколько в результате получил наград. Но знаете ли вы, дорогой господин Ортега, отчего возник бунт?

Клайв напрягся. История во время учёбы в академии была его слабым местом, и он еле-еле вытягивал на удовлетворительную оценку, в основном потому, что умело строил глазки жене полковника ле-Корна.

– Не помните? Я освежу вашу память. Бунт, мой дорогой капрал, всегда случается от недовольства, а недовольство – почти всегда из-за бедности, а бедность – либо от безответственности правителей, либо из-за войны. Увы, имея такого беспокойного соседа, как Миной, и постоянно сдерживая Гальтам с его необоснованными претензиями на наши земли, мы уже много столетий вынуждены всё время вести войну. Война истощает. Народ устаёт от неё. Но прежде, в давние времена, в золотой век, народ терпел, закусив удила, ибо такова его сущность и его жребий. Теперь же, со всеми этими новомодными идеями Просвещения, со всеми этими Жильберами, ле-Гиями и прочими болтунами, народ забыл своё истинное предназначение – служить тому, кто печётся о его благе. Народу вздумалось, будто он может печься о своём благе сам. Крах революции наглядно показал всю глупость этого утверждения – и однако же революция состоялась, потому что для неё была подготовлена почва, как в умах черни, так и среди самой аристократии. Настоящий монарх, сильный, мудрый, жёсткий, ещё за год до тех злосчастных событий разглядел бы тень надвигающейся тучи, ввёл в столицу дополнительные войска, предоставил несправедливо обиженным аристократом требуемые ими привилегии и тем самым предотвратил бы катастрофу!

Тут Монлегюр сделал паузу, как бы невзначай щёлкнул пальцами по лацкану фрака и минутой скорбного молчания намекнул, что он был как раз одним из этих несправедливо обиженных, и иного выбора, кроме как взбунтоваться, у него, бедняги, не оставалось. Киллиан и Дердай сочувственно закивали. Клайв прочистил горло и сказал:

– Мне вообще-то тоже не нравятся все эти Жильберы с ле-Гиями.

– В самом деле? – встрепенулся Монлегюр. – Я знал, что вы в высшей степени здравомыслящий молодой человек! Истинный, сильный монарх вздёрнул бы их на виселице ещё лет за пять до того, как их вульгарные книжонки помутили народный разум. Кстати, это и до сих пор не поздно сделать. Беда только в том, что у нас нет ныне сильного монарха… так же, как нет и истинного.

Клайв выжидающе смотрел на Монлегюра. Тот понял, что намёк, должно был, был уж слишком тонок и не достиг простого и прямолинейного сознания капрала.

Монлегюр вздохнули. Делать нечего – приходилось говорить прямо, чего он очень не любил.

– Друг мой, не приходило ли вам в голову, что полное бездействие короля накануне революции имело свою причину? Что во дворце Сишэ происходило нечто из ряда вон выходящее, нечто такое, что вынудило его величество отвесть взор от беснующейся у дворца толпы и позволить этой толпе взять штурмом главный городской арсенал?

– Ну, он вроде как уже болен был тогда, – припомнил Клайв. – Ему ведь под девяносто было? Пока у него под окнами орали, может, он думал, что это ангелы поют.

– Вы верите в ангелов? В бога? – тут же спросил Дердай, и Клайв пожал плечами. Киллиан выразительно покосился на Монлегюра, взглядом веля ему поторапливаться. Тонкой словесной игры капрал явно не понимал, надо было идти напролом. Досадно, но… может, это и к лучшему.

– Отчасти вы правы. Взглянем ещё раз на официальную версию событий, приключившихся в тот злосчастный осенний день. Есть старый и больной король Умберт, который, как вы верно заметили, грохоты выстрелов принимает по старческому слабоумию за пение райских птиц. Есть его немолодая жена, на склоне лет впервые родившая ребёнка – наследника, мальчика, названного Вильемом. Увы, возраст роженицы, горести и треволнения играют фатальную роль – младенец рождается слабым и хилым, жизнь наследника и его матери висит на волоске, так же, как и жизнь самого короля. И тут случается бунт, разъярённая чернь врывается в арсенал, а затем и в королевский дворец, и буквально разрывает на части королевскую семью, включая и новорожденного наследника. Проходит время, и весь ужас цареубийства сполна доходит до помутившегося разума преступников. Несколько благородных, – тут последовал ещё один непринуждённый щелчок по лацкану, – хотя и обиженных королём Умбертом офицеров берут беснующуюся толпу под контроль, наводят порядок в городе и казнят цареубийц. Далее следуют полтора года смуты… но не будем останавливаться здесь, ваш учитель наверняка изложил всё это на лекциях весьма подробно, так как сам был участником тех событий. В конце концов обиженные прощают, заблуждавшиеся обретают истину, чернь расходится по домам, монархия возвращается в столицу. Но в чьём лице? Король Умберт, его наследник и супруга, последние из династии Реннодов, – мертвы. Ближайшая к ним ветвь королевского дома – Голланы. Молодой и ушлый Альфред Голлан объявляет себя единственным законным наследником и, после некоторых заминок и колебаний, восходит на трон. И не просто восходит, но коронуется Народным Собранием. Чернь избирает своего монарха и коронует его, что на следующие двадцать пять лет дарует нам мир, процветание и покой.

Монлегюр вновь умолк и какое-то время раскуривал сигару. Его молчание было исполнено сдержанной скорби.

– Такова официальная версия, которую рассказывают в академиях пылким юношам вроде вас. Однако вот что странно: хотя тела короля Умберта и королевы Марианны были найдены и со всеми почестями погребены в фамильном склепе, тело младенца, наследника Вильема, долго не могли отыскать. Отчего так? Возможно ли, чтобы чернь, пылавшая лютой ненавистью к монархии в лице короля, пощадила его останки, однако жестоко надругалась над останками невинного младенца, который даже не успел осознать, что он принц? Если поднять протоколы допросов убийц, тех, кто были четвертованы на площади Справедливости зимой пятьдесят первого года, то мы обнаружим множество странных неточностей и несоответствий. Так, все непосредственные убийцы – их было, как известно, трое, – признали под пыткой, что ими были растерзаны король и королева. Однако ни один так и не признался в том, что своими руками задушил младенца, и также они утверждали, будто не видели, как это сделал кто-то другой. Тем не менее труп новорожденного ребёнка со следами удушения в конце концов был найден, представлен и со всеми почестями погребён рядом с его отцом и матерью. После чего Альфред Голлан с чистейшей совестью и не менее чистыми руками воссел на шармийский престол. Удобно получилось, не правда ли! Ведь если бы принц Вильем остался жив, сколько споров возникло бы о новом престолонаследнике.

Монлегюр наклонился в кресле вперёд, так близко к Клайву, что ещё чуть-чуть – и столкнулся бы с ним лбом. А затем победно упёр свой длинный жилистый палец Клайву в грудь и вкрадчиво проговорил:

– Сколько вам нынче лет, друг мой? Двадцать четыре? Когда вы родились? В сорок девятом году, не так ли? Осенью?

Вот теперь намёк был – толще некуда. Клайв вытаращился на Монлегюра, а потом стремительно повернулся к Киллиану и Дердаю. Трое членов Малого Королевского Совета смотрели на него с серьёзностью и каким-то странным умилением, словно родители на блудного сына, наконец вернувшегося домой.

– Вы… я не… вы хотите сказать, что…

– Я хочу сказать, что, видя, что надвигается буря, следя за настроениями толпы и понимая, чем это может обернуться, мы с моими давними и верными друзьями, графом ле-Киллианом и герцогом ле-Дердаем, приняли меры. Наш человек, в чьей преданности нельзя было сомневаться, был приставлен к королеве Марианне и её сыну в качестве личного телохранителя. Когда толпа ворвалась в Сишэ и стало ясно, что побег не удастся, этот человек совершил то, что можно было счесть преступлением, хотя на деле это было великой преданностью короне. Он отнял ребёнка у матери и унёс его, спрятал, в то время как безумцы совершали цареубийство. Когда свора этих бешеных псов, напившись крови и разгромив дворец, унеслась прочь, наш человек вынес младенца из дворца, сел на самого резвого коня и скакал без передышки больше суток, пока не достиг своего родного дома. Ему было велено никому не верить и ни на кого не рассчитывать в те дни, ибо неясно было, кто друг, а кто враг. Он должен был увезти мальчика и охранять до тех пор, пока не уляжется смута – куда-нибудь подальше, и чтобы никто не знал, кто он такой. Ибо если бы бунт распространился по всей Шарми, то в любом доме любого города мог найтись ещё один цареубийца, который не побоялся бы поднять руку на младенца. Друг мой, нужно ли мне называть вам имя нашего поверенного, или вы уже догадались сами?

Клайв ошалело молчал.

Монлегюр смотрел на него с отеческой теплотой.

– Да, да. Имя его было – Эдвин Ортега. Он уехал в Гальтам и несколько лет жил там, выдавая младенца за своего сына. Когда смута улеглась, мы написали вашему отцу – то есть тому, кого вы всю жизнь считали отцом, – что теперь он может привезти принца обратно, и мы восстановим его в законных правах. Увы! Мы слишком долго тянули, осторожничали, не уверенные вполне в том, что смута действительно миновала. Ловкач Альфред Голлан к тому времени уже вовсю заправлял Народным Собранием, сила которого в те дни была выше, чем сила Малого Совета, возглавляемого вашим покорным слугой. Голлан воцарился прежде, чем наши письма дошли до Ортеги. Позже мы узнали, что Голлан перехватил и убил нескольких наших гонцов. Ему не хватало духу убить истинного наследника собственноручно, но со своей стороны он сделал всё, чтобы помешать ему вовремя попасть в столицу. Став королём, он вызвал нас – Киллиана, Дердая и меня – и открыто пригрозил уничтожить, если мы попытаемся связаться с Эдвином Ортегой или заговорим о том, что принцу Вильему удалось уцелеть. Правда, у Голлана и у самого было слабое место – его дочь, родившаяся вскоре после того, как он был коронован. Но он вскоре понял, что мы сможем использовать её против него так же, как он использовал наш страх потерять ваше высочество… я теперь могу называть вас так, мой дорогой друг… Поэтому он вскоре отправил принцессу за границу, якобы на обучение и воспитание, и скрывал её от нас столь же умело, сколько мы скрывали вас от него. И долгие годы это была патовая ситуация – у нас больше не было сил, да и желания вновь поднимать чернь, ибо нынешняя чернь разбалована этим своим Народным Собранием и прочей республиканской ерундой, и если её вновь поднять, она уже может и не успокоиться так, как в прежние времена. Нынче дразнить чернь стало опасно… Но мы положим этому конец – с вашей помощью, мой принц.

– Послушайте, – наконец выговорил Клайв. Голова у него вроде перестала кружиться и вернулась на место, но мысли всё ещё скакали, словно мучительно застоявшиеся кони. – Слушайте, но это же просто бред. Я знаю своего отца, он был старый солдат, дослужился только до лейтенанта за сорок лет, воевал с Миноем… Он никогда не бывал в столице, и уж тем более не служил в лейб-гвардии!

– О, разумеется. Так мы велели ему отвечать вам, когда вы начнёте спрашивать. Мы боялись, что если вы узнаете о своём происхождении, то, будучи ребёнком, невинным в своём тщеславии, проболтаетесь, и слухи дойдут до Альфреда, узурпировавшего ваш трон. Мы не могли так рисковать. Потому полковнику Ортеге – полковнику, друг мой, да, – было велено говорить вам то, что он говорил. Он полюбил вас, как родного сына. Правда, после революции и безрассудных решений нового короля казна практически опустела, так что мы не могли обеспечить полковнику Ортеге достаточное содержание. Оттого вы жили скромно, однако всё же были приняты в престижнейшую военную академию Шарми – вы никогда не задумывались, отчего?

– Папа дружил с одним из деканов… боевые товарищи…

– А знаете ли вы, что приём в Академию ле-Фошеля по протекции строжайше воспрещён? Нет? Лишь самые богатые либо самые знатные дома могут отправлять туда на обучение своих наследников.

– А вот это точно враньё! – воскликнул Клайв. – Мой старый друг, Джонатан ле-Брейдис, – не богатый и не знатный, такой же, как я, и тоже учился там!

Он как будто всячески цеплялся за малейшую возможность опровергнуть поразительное заявление графа Монлегюра. Он упорно отказывался верить во всю эту невероятную историю. Он не хотел быть принцем.

У него это просто в голове не укладывалось, так твою мать.

Он был столь возбужден и в таком смятении, что не заметил, как переглянулись эти трое при имени Джонатана.

– Ваш друг ле-Брейдис принадлежит к одному из старейших родов в Шарми. Сейчас этот род совершенно обнищал и пребывает практически в забвении, но во время революции дед вашего друга, старый барон ле-Брейдис, выступил на стороне монархии, оттого за заслуги перед отечеством его внуку была дарована привилегия обучаться в академии. Но это скорее исключение. В академии учатся лучшие. Не все потом становятся блестящими офицерами, но они получают шанс, которого никогда не получит простолюдин. И это верно, ибо история показывает, что когда простолюдины получают шанс, они используют его, чтобы вгрызться нам с вами в глотку.

Монлегюр встал и вновь прошёлся по зале, постукивая об пол тростью. На сей раз звук казался нетерпеливым и немного нервным.

– Долой околичности, перейдём прямо к делу. В последние годы король Альфред, как вы знаете, тяжко болел – должно быть, вина выела его изнутри. До самых последних дней он отказывался вызвать к себе свою дочь, принцессу Женевьев, но буквально перед самой его кончиной она всё-таки прибыла – тайно, под чужим именем. Быть может, совесть взыграла в Альфреде, и он решил перед смертью поведать дочери истину про обстоятельства своего воцарения. Быть может, он сообщил ей, что Голланы – всего лишь жалкие узурпаторы, воспользовавшиеся трагическими обстоятельствами, а истинный наследник, истинный король живёт в неведении и безвестности. Скорее всего, именно это он ей сообщил, и это весьма не понравилось её фальшивому высочеству. Ибо в тот миг, когда верные истинной монархии попытались задержать её, она оказала бурное сопротивление, а затем позорно бежала из дворца, как воровка, при помощи одного из лейб-гвардейцев… И как ни прискорбно мне говорить об этом, но пособником её стал ваш товарищ по академии, тот самый Джонатан ле-Брейдис.

Клайв сдавил подлокотники кресла так, что заныли пальцы. Что за… какого…

– При побеге они убили всех, кто пытался им помешать. Король Альфред умер во время того инцидента – не выдержало сердце. Принцессу и её сообщника несколько недель разыскивали по всему городу, но пока что поиски не увенчались успехом. Боюсь, что если ей удалось выбраться из столицы, то, зная теперь грязную тайну своей семьи, она направится прямиком в Гальтам, а быть может, даже в Миной – словом, туда, где сможет найти союзников в борьбе за трон. Ибо теперь ничто уже не мешает нам объявить истину и открыть миру настоящего наследника Умберта Реннода. Теперь, когда Альфред Голлан мёртв и ничто не угрожает вам, ничто не стоит на пути к короне – ничто, кроме безосновательных претензий и амбиций девицы Женевьев, называющей себя принцессой шармийской. Её необходимо остановить, пока она не нашла себе союзников и не ввергла нас в новую войну. Но если даже она и сделает это, мы должны успеть наладить производство люксиевого оружия, чтобы дать достойный отпор. И мы сможем сделать это с нашим новым королём. С вами, сир.

И Стюарт Монлегюр склонил голову перед Клайвом Ортегой. Волло Киллиан и Генри Дердай последовали его примеру. Клайв сидел перед ними с прямой спиной, но не оттого, что проникся всей грандиозностью своего нового положения. Просто ему трудно было шелохнуться или даже вдохнуть.

Принцесса Женевьев. Так он сказал – принцесса Женевьев. Сбежавшая со своим лейб-гвардейцем.

– У вас есть её портрет? – хрипло спросил Клайв. Вопрос удивил «трёх братьев». Потом Монлегюр улыбнулся.

– Вам любопытно? Могу понять. У нас нет её портрета, но он есть у вас. Его распространили среди городской стражи в последние несколько дней.

– У меня есть, – сказал Дердай и, вынув из кармана мятый листок бумаги с карандашным наброском, протянул Клайву.

Клайв взял листок и разгладил. Маленькое, некрасивое лицо, острый цепкий взгляд, строгая складочка между бровей, упрямо сжатый рот и огромные, внимательные глаза. И русые волосы, волной спадающие на лоб. С карандашного наброска на него смотрела девица Клементина.

– Я знаю, где она сейчас, – сказал Клайв Ортега и посмотрел на «трёх братьев», трёх сильнейших людей в столице и во всём Шарми.

А «три брата», в свою очередь, посмотрели на него.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в которой благие намерения оборачиваются так, как и следовало ожидать

Шесть недель спустя в фабричном городке, что сотней лиг южнее столицы, в маленьком кабачке на окраине, за уставленным пивными кружками столом сидели трое мужчин, женщина и голем.

С големом забавно вышло, конечно. Он сидел прямо, уперев жестяные кулаки в столешницу и обратив пустое лицо в середину зала, так, что каждый, входящий в кабак, первым делом щипал себя за ухо, проверяя, не мерещится ли ему, а поняв, что не мерещится, начинал беззастенчиво пялиться. Между кулаками у голема стояла стеклянная кружка, из которой Паулюс ле-Паулюс потихоньку, когда никто не видел, отхлёбывал пива, что создавало замечательную иллюзию, будто голем прикладывается к кружке сам. Изредка кто-нибудь из самых любопытных или самых хмельных посетителей подходил к ним и изъявлял желание выпить с големом на брудершафт. «Благодарствую, сударь, за оказанную мне честь, но я уже и так мертвецки пьян», – отвечал на это голем низким голосом Паулюса ле-Паулюса, не позабывшего навыки чревовещания, и зевака уходил, совершенно довольный.

Труппа доктора Мо уже неделю обедала в этом кабачке, что, бесспорно, делало рекламу заведению, поэтому хозяин не только не возражал, но даже ежедневно ставил жестяному артисту бесплатное пиво. Идея принадлежала Джонатану, и доктор Мо со своим ассистентом поддержали её с восторгом. Женевьев лишь посмотрела на Джонатана в недоумении, но потом, улучив минуту, он шепнул ей, что придумал это для отвода глаз.

– Все будут смотреть на голема, до нас никому не будет дела, – пояснил он. – Ну, как тогда Клайв…

Он осёкся, поняв, что напоминание было лишним, и залился краской. Женевьев тоже залилась краской, и, зардевшиеся и смущённые, они бестолково пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим углам.

Именно – по углам, ибо жили они в палатке. Уголок принцессы загораживала тряпичная ширма, наскоро сооружённая из одеяла. Спала Женевьев на походной раскладной кровати, которую великодушно ей отдал Паулюс; на второй раскладушке нежил свои старые кости доктор, а Паулюсу с Джонатаном приходилось обходиться ворохом одеял, которые они стелили прямо на голую землю. Впрочем, им обоим было не привыкать – Джонатан был как-никак военный, а Паулюс уже несколько лет колесил по миру, так что не был особенно привередлив. Утром они давали представление, днём обедали, вечером приводили в порядок декорации и готовились к завтрашнему спектаклю и с заходом солнца расходились по своим углам. Так длилось неделю, после чего они снимались с места и ехали дальше на юг.

Странная эта жизнь не сказать чтобы устраивала Джонатана, но, к его немалому удивлению, как будто устраивала принцессу. Доктору Мо было всё равно, куда ехать, поэтому, когда Женевьев сказала, что ей надо на юг, они отправились на юг. Будь у Джонатана хоть немного денег, они, разумеется, пересели бы в дилижанс. Но денег не было, так что волей-неволей им пришлось остаться в компании эксцентричного доктора и его импресарио гораздо дольше, чем они рассчитывали поначалу.

Джонатан опасался, что принцесса не выдержит тягот подобной жизни. Но Женевьев снова его удивила. Оказавшись за пределами Саллании, она заметно расслабилась и оживилась, будто тяжкая ноша упала наконец с её плеч. Вряд ли она чувствовала себя в полной безопасности, однако, бесспорно, уже привыкла доверять Джонатану и знала, что он сможет её защитить. Рана хотя ещё и тревожила его, но не мешала твёрдо держать пистолет и шпагу. Ощутив с собой рядом надёжного и верного защитника, принцесса Женевьев снова вспомнила, что она принцесса. Как будто её старый верный Август ле-Бейл снова был с нею рядом.

Итак, она успокоилась, а успокоившись, осмелела. И когда в первом попавшемся им на пути городке ле-Паулюс намекнул, что пора бы отрабатывать должок, Женевьев заявила буквально следующее:

– Если я не ошибаюсь, это вы, милостивый государь, отдали свой долг господину Ортеге, когда согласились вывезти нас из столицы. Таким образом, ныне ни я, ни господин ле-Брейдис вам ничего не должны. Однако мы продолжаем пользоваться вашим гостеприимством и вашей повозкой, посему ваше требование можно признать законным. Если вы хотите, чтобы я и господин ле-Брейдис выполняли работу согласно нашему положению, прописанному в паспортах, то вам придётся платить нам за это жалованье.

Ле-Паулюс только разинул рот и захлопал глазами, а Джонатан проглотил возглас искреннего восхищения. А принцесса-то не пропадёт! Её напор так ошеломил Паулюса, что тот согласился на все её условия; ну а доктор Мо соглашался со всем, что говорил ле-Паулюс, так что дело можно было считать решённым. Условились, что, покуда Джонатан и «девица Клементина» остаются с труппой, Анатомический театр платит им из расчёта два риала в неделю (на каждого), плюс полный пансион. Ни Джонатан, ни, тем более, Женевьев, реальных расценок на подобную работу не знали, потому не подозревали, что проныра ле-Паулюс их бессовестным образом дурит, предлагая меньше, чем платил бы своему голему, если бы тот и впрямь вздумал обзавестись душой и потребовал плату. Джонатан же прикинул, что на таких условиях они смогут заработать около двадцати риалов за месяц, да ещё и будут путешествовать бесплатно. Двадцать риалов казались деньгами не такими уж плохими, во всяком случае, это гораздо больше, чем у них было сейчас.

В первом же городке, где нашлась больница, они дали представление. Помимо свеженького трупа для препарирования, Паулюс раздобыл там ещё и робу сестры милосердия. Бесформенное белое одеяние с кроваво-красными крестами на рукавах не украсило бы ни одну женщину, однако принцесса Женевьев приняла свой сценический костюм с той же суровой кротостью, с которой принимала походную кровать и ширму из одеяла. Когда голем, крутя лебёдку, поднял занавес и доктор Мо под свист и рукоплескания заинтригованной публики начал спектакль, Женевьев подавала ему чудовищные ножи и клещи с видом самого тихого и светлого смирения, какое только можно представить. Она не кривлялась, в отличие от Паулюса, и не разглагольствовала, в отличие от доктора Мо; лишь молчала, тихая, строгая, ангел в заляпанных кровью белых одеждах, а по окончании спектакля закрыла чемоданчик и ушла за кулисы прежде доктора Мо. На другой день перед Анатомическим театром собралась целая толпа. Большинство, конечно, пришли посмотреть на голема, кое-кто – на труп, но немалая часть городка была трепетно влюблена в молчаливую ассистентку доктора Мо.

– Двенадцать риалов и сорок четыре пенса! Это успех! – провозгласил вечером Паулюс, подсчитав выручку, и они отправились праздновать.

И так, день за днём, их закрутила и затянула рутина бродячей жизни. Женевьев ещё напрягалась первую неделю и всё время прятала взгляд, но потом втянулась и выполняла свою роль с холодной невозмутимостью, лишь усиливающей обаяние её образа. По счастью, она была совершенно не брезглива и даже ни разу не упала в обморок – тогда как Джонатана мутило всякий раз, когда довольный Паулюс притаскивал из местной больницы очередной «реквизит». Эта стойкость добавила ей симпатии в глазах Паулюса и, в особенности, доктора Мо, который даже спросил, не училась ли барышня в медицинской академии.

– Нет, но мне преподавали основы анатомии и теории ядов, – ответила Женевьев. Доктор Мо пришёл в восторг, и они весь вечер проговорили с принцессой о влиянии мышьяка и стрихнина на секрецию поджелудочной железы.

Джонатан благодарил небеса, что простодушному доктору не пришло в голову спросить, зачем это юной девушке преподавали столь специфический раздел медицины. Самто он это сразу понял. В день их встречи принцесса уж слишком мало была удивлена покушением на свою жизнь. Очевидно, что переживать подобное пришлось ей тогда не впервые.

Что до самого Джонатана, то его работа была хоть и не столь отвратительна физиологически, как работа принцессы, однако гораздо более тяжела. Приходилось сколачивать и разбирать подмостки, чистить лошадь, часами полировать зловещий медицинский арсенал доктора Мо, чтоб эффектно блестел на солнышке, и, конечно же, таскать голема. Джонатану казалось в высшей степени глупым и непредусмотрительным, что голем умел крутить лебёдку, но наотрез отказывался ходить. Какая же тут, к чёртовой матери, душа?

– Нежная и ранимая! – защищал своего подопечного Паулюс. – А не ходит, потому что в детстве пережил травму. Попал под дилижанс. Повреждения были катастрофическими.

– У дилижанса? – уточнял Джонатан, и Паулюс оскорблённо вскидывал брови, поглаживая своего жестяного дружка по плечу. Он был шут и паяц, этот Паулюс ле-Паулюс, но голема своего и вправду любил, как любят собак или, скорее, механических птичек. Джонатан как-то спросил его, откуда он всё-таки взял этого громилу, но Паулюс промолчал, хотя обычно любил поболтать. Видимо, это и впрямь было что-то личное.

Так вот они жили, и так вот они ехали, всё больше удаляясь от столицы и всё приближаясь ко Френте, откуда оставалось рукой подать до острова Навья. Правда, попасть туда из-за строгого контроля по-прежнему было невозможно. Но Джонатан не загадывал так далеко. Его круто переменившаяся жизнь не то чтобы нравилась ему, но наполняла ощущением выполненного долга – ведь он делал всё, что мог, во благо своей принцессы. А потому он был спокоен, и даже был бы счастлив, если бы не одна мысль, мучившая его ежедневно и ежечасно. А что это за мысль – мы узнаем немного позже, пока же не будем забегать вперёд.

Принцессу Женевьев, напротив, как будто совсем ничего не мучило. Освоившись в труппе, она подружилась с доктором Мо и милостиво снисходила до Паулюса ле-Паулюса. Ей явно пошло на пользу общение с семейством Дядюшки Гиббса – она уже не так, как раньше, боялась чужих людей, меньше робела и не была уже столь леденяще холодна. Впрочем, быть может, сказывалось здесь то, что на Петушиной улице она была всего-навсего приживалкой и слишком явно сознавала это; но в Анатомическом театре она была полезна, честно отрабатывая хлеб, кров и дорогу до своей цели. Ох, ну и странная же это всё-таки была принцесса – Джонатан чем дольше с ней был, тем больше диву давался. В ней было достаточно надменности (она по-прежнему очень не любила, когда её кто-то случайно касался), но не было совсем никакой изнеженности; она привыкла, чтоб ей отдавали всё самое лучшее, но при том обходилась столь малым, что и дочка какого-нибудь купца стала бы жаловаться и капризничать. А Женевьев не жаловалась, и тень недовольства мелькала в её неподвижном, ничего не выражающем лице только в те минуты, когда ле-Паулюс позволял себе уж слишком навязчивые заигрывания. В первый раз, когда он фамильярно приобнял Женевьев за плечи – во время того самого празднования в честь их первого повсеместного успеха, – Джонатан инстинктивно вскочил и схватился за бок, где не было ни пистолета, ни шпаги (чтоб не вызывать подозрений, он хранил их в повозке). Паулюс воззрился на него невиннейшим взором и, не убирая руки с окаменевшего плеча принцессы, спросил, неужто нельзя было сразу сказать, что девица занята? Джонатан задохнулся от стыда перед Женевьев, которая могла решить, словно её и правда делят два наглеца, ни один из которых не был достоин подол её целовать. Однако он поборол замешательство, на всякий случай встряхнул ле-Паулюса за шиворот, отодрав от скамьи, и с тех пор всегда садился рядом с Женевьев, чтобы обезопасить её от любых приставаний. Ле-Паулюс, к несчастью, всё понял неверно, как можно было судить по его ухмыляющейся физиономии; к счастью, неверное впечатление привело к желаемому результату. Теперь он лишь изредка картинно вздыхал, строя принцессе глазки поверх стола, а когда выпивал достаточно для любовных песенок, то все женские имена в них заменял именем «Клементина», даже если это портило ритм. Джонатан хмурился и колебался, не зная, стоит ли устраивать наглецу серьёзную взбучку, или это безнадёжно испортит их отношения, чего он сейчас никак не мог себе позволить. Женевьев словно видела его сомнения, и однажды, когда Джонатан, слушая фальшивое пение Паулюса, сжал под столом кулак, вдруг накрыла его стиснутую руку ладонью и тихо сказала:

– Успокойтесь, мой друг. Он не оскорбляет меня. В конце концов, он поёт о какой-то там Клементине, я не знаю, кто это такая.

И Джонатан успокоился. Только память о прикосновении холодной маленькой ручки принцессы долго ещё жгла ему тыльную сторону ладони.

Впрочем, не считая этой неловкости, в остальном они ладили преотлично, особенно с тех пор, как Джонатану пришла благая мысль сажать голема с ними за стол. Обеды проходили в дружеской болтовне, Паулюс знал миллион забавных историй, пристойных и не очень, и иногда Джонатану опять приходилось за него краснеть. Но Женевьев, поняв, что шутка на сей раз будет не для её нежных девичьих ушек, поворачивалась к дремлющему над кружкой доктору Мо и вовлекала его в оживлённую беседу о непроходимости желудочно-кишечного тракта. Старик её просто обожал. Она принимала это как должное, но оставалась так кротка и спокойна, что никто, кроме Джонатана, не догадывался о её истинных чувствах. Всё-таки она была очень, нет, очень странной принцессой.

И всё же – принцессой. Из-за особенностей своей жизни она научилась терпеть невзгоды и жить в постоянной опасности, однако вместе с тем научилась повелевать и ждать немедленного послушания. Джонатан сполна ощущал это на себе, когда нужно было налить ей вина, или подать газету, или отнести в прачечную её костюм. У неё в жизни был только один наставник и одна служанка, но они были ей настолько преданы, что заменяли целую армию подхалимов, окружающих тех королевских особ, судьба которых сложилась более удачно. Не в количестве дело было, а в качестве. Женевьев знала, что Джонатан сделает ради неё всё, и не то чтобы была благодарна ему за это – скорее, не понимала, как возможно иное. Раз доказав ей свою преданность, он был обречён теперь хранить её до конца своих дней. Иначе он разбил бы принцессе сердце.

Но то – Джонатан, чуть не с пелёнок мечтавший стать лейб-гвардейцем и спасать принцесс от беды. У Паулюса ле-Паулюса с доктором были совсем иные мечты. Однако Женевьев, уверившись в том, что они ей друзья, и ими начала понукать, да так самоуверенно, что им в голову не приходило усомниться в её праве. Начала она с того, что заявила, будто декорации Анатомического театра старомодны и ветхи. По её указанию Паулюс раздобыл в больнице несколько простыней, а также ведёрко красной краски, и, под руководством Женевьев, за два вечера вместе с Джонатаном соорудил новый занавес, гораздо более яркий и завлекательный, чем прежняя унылая портьера, расцветкой напоминавшая шаль старой девы. Затем она переписала монолог доктора Мо, убрав оттуда то, что называла «вульгарностями», и добавив несколько нравоучительных сентенций о тщете человеческого бытия. Этот монолог доктор Мо учил потом как школьник. Женевьев строго спрашивала с него урок и несколько раз отправляла переучивать, пока не затвердил назубок.

– Верёвки из старика вьёт! – то ли восхищался, то ли возмущался Паулюс, и Джонатан молчал, думая про себя, что точно так же она вьёт верёвки и из него, да и из Паулюса скоро научится, уж как пить дать.

– Ещё замуж за него выскочит, мерзавка, – ворчал Паулюс, сам не зная, как смешно пошутил, и Джонатан прятал улыбку, разглядывая принцессу, со строгим лицом склонившуюся над бедным доктором. Доктор сидел над переписанным монологом и читал его с листа вслух в пятый раз – принцесса решила, что ему следует улучшить дикцию.

– Зубы ему вставить надо, вот и вся фикция-шмикция, – сердился Паулюс, но поделать ничего не мог – доктор Мо слушался свою ассистентку, как маленький мальчик слушает суровую няню, и, кажется, немного её побаивался.

Недели через три Женевьев спросила, как ле-Паулюс распоряжается собранными деньгами. Распоряжался ими ле-Паулюс предельно просто – проедал, пропивал и тратил на новенькие шерстяные штанишки для своего голема. Женевьев заявила, что так они пойдут по миру. Доктор Мо робко заметил, что как бы уже пошли, и давно…

– Тем более, – отрезала Женевьев. – Вы что-нибудь смыслите в экономическом планировании? Нет? А вы хотя бы сознаёте, что ваш театр – это малое предприятие, и существует оно по всем законам экономического развития? И крайне важно эффективно распределять доходы, иначе…

Словом, она добилась, чтобы Паулюс отдавал ей всю выручку от представления. Треть этих средств Женевьев выделяла ему, доктору Мо и Джонатану на бытовые расходы, ещё треть – на содержание и обновление театра, и треть откладывала. Неожиданно оказалось, что денег довольно много, хотя с пирушками на всю ночь и на все деньги пришлось покончить. Паулюс возмущался, а доктор Мо, будто оправдываясь, шамкал: «Ну она же умная девочка, Пауль, да? Она же училась? Она знает». Столь слепое доверие доктора к новоявленной ассистентке страшно раздражало Паулюса – он словно забыл, что сам окрутил доктора, пользуясь этой самой доверчивостью.

– Вот сбегут со всеми деньгами, будешь знать, старый хрен, – ворчал он так, чтобы Джонатан и Женевьев явно слышали, и, может быть, устыдились бы, если бы у них и впрямь зрели такие неблагородные намерения.

Но у Женевьев никаких неблагородных намерений не было, а у Джонатана тем паче. Вмешательство принцессы в бухгалтерию Анатомического театра привело лишь к тому, что меньше чем за месяц они полностью обновили декорации, подлатали дыры в палатке и купили новую лошадь – прежняя была уже так стара, что годилась только на колбасу. Джонатан только диву давался, как наследная принцесса огромного королевства могла оказаться такой расчётливой, даже прижимистой хозяйкой. Он не знал, что Август леБейл научил её понимать цену денег и заставлял часами изучать расходные книги, ибо, по его убеждению, лишь хорошая хозяйка сможет стать хорошей королевой. До короны принцессе было сейчас столь же далеко, как доктору Мо – до приличной врачебной практики, однако с отдельно взятым хозяйством отдельно взятого бродячего балагана она справлялась весьма недурно.

К шестой неделе, когда они проделали уже почти половину пути на юг, власть и авторитет «девицы Клементины» стали настолько велики, что её слушался даже Паулюс. И в тот знаменательный день, о котором пойдёт сейчас речь, когда они собрались за столом в кабачке фабричного городка, «девица Клементина» постучала ногтем по бокалу вина, как делала, желая привлечь к себе общее внимание.

Джонатан с доктором Мо посмотрели на неё сразу. Паулюс неохотно оторвался от спаивания голема и присоединился к ним.

– Друзья мои, – начала принцесса; её тихий ровный голос перекрывался шумом и гулом кабачка, но трое её спутников отлично разбирали каждое слово. – Есть важное дело, которое я хочу обсудить с вами.

– Вы с доктором всё-таки женитесь? Ай, безобразники, – низко прогудел голем, и Паулюс сердито пнул его ногой под столом – что за ерунду, мол, несёшь, жестяная твоя башка!

Женевьев, как обычно, не обратила на его кривлянье никакого внимания.

– Как вы знаете, больница в этом городке размещалась в старом и ветхом здании, которое обвалилось месяц назад.

Это действительно было так. Паулюс им сам об этом рассказал накануне, вернувшись из бывшей мясницкой лавки, которую местная гильдия лекарей арендовала у гильдии мясников, чтобы хоть где-то разместить самых тяжёлых пациентов. Паулюс ещё пошутил тогда, что это очень удобно – мертвяков можно по крюкам развешивать, так и пересчитывать легче. Но Женевьев шутку не оценила.

– В городе недавно прошла эпидемия тифа, – продолжала принцесса, строго глядя на слушавших её мужчин. – Воистину, все беды сыпятся на этих несчастных людей. А судя по тому, что больница до сих пор не восстановлена, местному муниципалитету нет никакого дела до… несчастного народа.

Она вовремя проглотила слово «моего», но заметил это один только Джонатан, и то потому лишь, что в этот миг принцесса слегка порозовела.

– Предлагаете толкнуть обличительную речь с подмостков? Так нас же мигом заметут в кутузку за нарушение спокойствия, – заметил ле-Паулюс, а доктор Мо согласно закивал головой.

– Нет. Это бессмысленно, кроме того, бунт и смута не уменьшат, а лишь умножат бедствия местных жителей. Мы должны дать благотворительное представление в пользу больницы и все собранные средства пожертвовать в местную гильдию лекарей.

Установилось многозначительное молчание. Затем начался бурный диспут, напомнивший Джонатану золотые денёчки в Академии ле-Фошеля.

Паулюс заявил, что сударыня, очевидно, изволит бредить. Доктор Мо согласно закивал, а Джонатан робко заметил, что они не настолько свободны в средствах, чтобы…

– Потерпим, – отрезала принцесса, метнув в него пронзительный и красноречивый взгляд, так что Джонатан даже слегка отпрянул – он совсем не привык, чтобы она так на него смотрела. – Будем разбавлять вино и есть поменьше мяса всю следующую неделю, только и всего. И Труди придётся обходиться без пива.

Труди – так звали голема, и хотя большую часть времени принцесса Женевьев упорно игнорировала его, считая, что глупо давать имя машине, но сейчас ввернула это очень кстати. Паулюс сразу оттаял, но всё равно повторил, что это бред, не станет он, и вообще, вы, дамочка, зарываетесь уже совершенно бессовестно…

– Посмотрите на этих людей! – воскликнула тогда Женевьев так громко, что несколько человек повернули к ней головы. – Вы же сами рассказывали, в каких жутких условиях живут больные в этой мясницкой лавке. В мясницкой лавке! Вонь, грязь, заражение! Там умирает втрое больше, чем умирало в больнице. Это ужасно!

– Да, приятного мало. Но это не наше дело.

– А чьё же тогда? Доктор Мо, вы ведь лекарь. Вы отошли от практики и занялись лицедейством, но я знаю, что в глубине души вы остались врачом. Вы не можете тешить толпу здоровых, забыв про больных! А вы, господин ле-Паулюс, – резко сказала она, когда доктор Мо опять закивал, на сей раз поддакивая Женевьев, а не своему импресарио, – вы намного более честны и благородны, чем стараетесь показать. Вы помогли нам с господином ле-Брейдисом спастись из столицы, и голема своего вы нянчите, будто куклу, потому что в вашем сердце есть место нерастраченной доброте и любви. Вы не станете мне перечить!

Когда женщина, воспитанная как наследная принцесса, женщина, годами жившая в лишениях, женщина, научившаяся спокойно смотреть в лицо убийцам, говорит «вы не станете мне перечить», то очень мало кто действительно станет. Что-то такое было в этой юной девушке, от чего Паулюс ле-Паулюс прикусывал свой длинный язык, а доктор Мо млел и становился сущее дитя. К тому же воззвание к подзабытой лекарской этике вконец растрогало старика.

– Как хочешь, дочка. Ты права. Паулюс, она права, – сказал он, пихая импресарио в бок, и Паулюс картинно закатил глаза, в свою очередь пихая в бок голема. Женевьев окинула их взглядом и удовлетворённо кивнула.

Мнения Джонатана она даже и не спросила, и если это немного его покоробило, то, разумеется, он не подал виду.

Следующим утром доктор Мо, помимо обычной лекции о строении тела и тщете бытия, сделал дополнительно объявление, оповестив, что завтрашнее представление будет особым. Жители городка – по правде, столь маленького и незначительного, что мы даже не удосужимся здесь упомянуть его название, – удивились, но слух разнесли исправно. На следующий день на представление явились не только те, кто собирался на него сходить, но и те, кто не удосуживался от лени, хандры или нелюбви к такого рода забавам. Толпа собралась втрое больше обычного – даже в столице у театра не бывало столько зрителей. Доктор Мо в то утро был в ударе, и ошмётки мёртвой плоти брызгали из-под его бешено мелькающего скальпеля прямо в толпу, заставляя первые ряды шарахаться с воплями ужаса. После спектакля Женевьев, в неизменном костюме сестры милосердия, сама обошла толпу и благодарила каждого, кто бросал ей в корзинку ассигнацию или медяк. И то и другое лилось рекой, а когда поток иссяк, Женевьев вновь поднялась на сцену и оттуда выразила признательность жителям славного городка, чья солидарность и сострадание к ближнему непременно послужат основной процветания и благоденствия всей нации.

Толпа приветствовала эту краткую, но волнующую речь восторженным криком. Это был день народного праздника, и, казалось, даже уличные люксиевые рожки горели в тот вечер особенно ярко и весело. Назавтра собралось почти столько же людей, и многие из них пришли повторно.

Ле-Паулюс был в восторге от этого до тех пор, пока Женевьев не заявила, что и нынешнюю выручку намерена отдать больнице.

– Ну ещё чего! – заорал Паулюс. – Вчера отдали, хватит с них уже! Зажрались!

– Все эти люди пришли сюда и заплатили нам потому, что хотят пожертвовать больнице, – возразила Женевьев. – Как знать, может, после нашего отъезда они поймут, что для этого не обязательно нужен благотворительный театр, можно просто прийти и дать денег главному лекарю или построить новое здание для больницы всем вместе. Не сердитесь, – добавила она, кротко глядя в раскрасневшееся от досады лицо импресарио. – Вы бы и сами хотели так поступить, но ваша алчность была сильнее вашей совести. К счастью, теперь у вас есть я.

– Ты или уймёшь её, Джонатан, или я своими руками её придушу, и завтра можно будет за трупом для спектакля не ездить, – пригрозил Паулюс, но Джонатан знал, что всё это пустая болтовня. Он был под каблуком у суровой ассистентки доктора Мо, так же как и сам доктор, и так же как сам Джонатан – последний, впрочем, по совершенно иной причине.

Они давали благотворительные представления ещё два вечера. В последний вечер пришёл весь город, и доктора Мо четырежды вызывали на бис. Он выходил, раскланивался, рассказывал поросшую мхом медицинскую байку и уходил, а голем Труди знай крутил лебёдку, сдвигая и раздвигая кулисы. Ассигнации вываливались из корзинки, мостовая возле подмостков была усыпана медяками и серебром. Потом из толпы вышел главный городской лекарь, несколько месяцев безуспешно пытавшийся выбить из муниципалитета денег на больницу, и при всём народе Женевьев вручила ему корзину с деньгами. Многие люди плакали, глядя на это, и только ле-Паулюс отчаянно ругался себе под нос за кулисами.

Всю эту трогательную картину подпортило только одно: голем, в течение битого часа крутивший лебёдку, вдруг застучал, загудел, нагнулся вперёд, да так и встал, занеся обе руки над головой. Занавес, как раз съезжавшийся в очередной раз, остановился на полдороге.

– Ну всё, мать-перемать! Укатала Труди! До смерти укатала! – возопил ле-Паулюс из-за сцены. Доктор Мо, вовремя спохватившись, поблагодарил всех, попрощался со славным городом и тем не особенно элегантно, но хотя бы вовремя завершил представление.

Толпа, впрочем, не сразу разошлась, так что докручивать лебёдку и утаскивать застывшего голема Джонатану с ле-Паулюсом пришлось на глазах у зевак. Обычно-то они ждали, пока стемнеет и все разойдутся.

– Укатала, стерва, – шипел ле-Паулюс. – Ещё бы, четыре раза на бис – где ж это видано, столько крутить лебёдку?! Вот, докрутились!

– Наверное, в нём просто кончился люксий, – сказал Джонатан. – Нужно заправить его заново, и опять заработает. Верно ведь?

Паулюс засопел и ничего не сказал.

Они уже сворачивали палатку, когда к ним подошла какая-то женщина. Огрубелые мозолистые руки и ситцевая косынка, прикрывающая седые волосы, выдавали в ней рабочую местной фабрики. Она постояла немного в сторонке, смущённо улыбаясь, словно не решаясь подойти, а потом Женевьев поманила её, как подманивают детей, и женщина приблизилась. В грубых руках её был тряпичный узел, от которого горячо и сладко пахло свежим хлебом.

– Невестка испекла. Невестка печёт у меня, – пояснила она без какого бы то ни было приветствия. Женевьев внимательно на неё посмотрела, тогда как мужчины продолжали укладывать пожитки. Женщина протянула ей узелок с хлебом. Женевьев взяла и сказала:

– Благодарю вас, добрая женщина.

– Это вы добрая, госпожа, – сказала та, и в грубом лице её промелькнула вдруг искренняя жалость. – И господа ваши добрые, сразу видать, хоть и мертвяков потрошат. Только глупые вы. Но это ничего. Глупость, она ведь тем плоха, что часто во зло уводит, а доброте она не помеха.

– О чём вы говорите? – Женевьев нахмурилась – слова этой женщины понравились ей ещё меньше, чем этот странный жалостливый взгляд.

Та в ответ лишь развела своими натруженными руками.

– Так что ж… Вы ведь денег собрали на нашу больницу, так ведь?

– Да, но…

– Так вы кому их отдали-то? Говарду Пику, старшему лекарю?

– Именно, – сказала Женевьев, недоумевая. – Разве не он отвечает за больницу?

– Он, голубушка, он. Да только если он что и построит теперь на деньги-то ваши, то новую виллу себе за городом, подальше от фабрики. А больница как стояла в развалинах, так и будет стоять. Ему ведь потому в муниципалитете не давали денег, что он растратчик. Его и турнули бы, а не могут, потому как он нашего мэра свояк. Он и старую-то больницу так до обвала довёл – балки менять надо было, прежние давно сгнили, а он всё жался да скупердяйничал. У меня муж каменщик, он рассказывал. Ну да вы не здешние, знать не могли, а хотели как лучше. Вот я вам хлебушка невесткиного и принесла, хоть какой, думаю, прок.

Женщина снова смущённо улыбнулась, поклонилась принцессе Женевьев, словно не бродячая актриса стояла перед ней, а знатная дама, – и ушла.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

в которой графиня Летиция Монлегюр принимает гостя

– Ну что, – сказал Паулюс, – довольны? Денег нет, голема нет, до ближайшего большого города двадцать две лиги. Есть ещё какие-нибудь гениальные идеи?

Он обращался к Джонатану, хотя гнев его, бесспорно, главным образом адресовался принцессе Женевьев.

Джонатан только развёл руками – гениальных идей у него не было, а принцесса ответила, сохраняя своё неизменное раздражающее спокойствие:

– Деньги есть. Последние три недели я, как вы знаете, откладывала часть выручки на непредвиденные расходы. Полагаю, что мы могли бы использовать их, чтобы купить немного люксия, и…

– Да много ты понимаешь! – взорвался ле-Паулюс. – Раскомандовалась тут! Откуда ты вообще взялась?! Кто ты, мать твою, такая, и по какому праву…

Он осёкся, потому что Джонатан стал подниматься с места, и лицо его не предвещало ровным счётом ничего хорошего. Женевьев напряглась, но не дрогнула и не сделала ничего, чтобы разнять назревающую драку. Она по-прежнему не считала своё решение неверным и не видела своей вины в том, что бюджет Анатомического театра пал жертвой её идеалов.

– Мы поступили правильно, – твёрдо сказала она. – И не наша вина, что в этом городе власть имущие столь непорядочны. В следующем…

– В следующем?! Ты на каждой стоянке, что ли, благотворительствовать собралась? А ну пошла отсюда! И хахаля своего забирай, а то ишь, погляди-ка на них…

– Никуда мы не пойдём, пока не возместим причинённый нами ущерб, – сказала принцесса. – Как бы то ни было, голем сломан, а это существенно снизит прибыль от представлений. Мы не уйдём, пока он не будет починен и пока вы не сможете благополучно продолжить путь, хотя бы и без нас.

Паулюс бессильно уронил сжатые кулаки. Джонатан следил за ним настороженным взглядом, готовый отреагировать в тот же миг, если парень забудется окончательно.

– Починить, – безнадёжно сказал Паулюс, махнув рукой. – Было бы это так просто.

– А ведь до поместья Монлегюр отсюда лиги полторы будет к северу, да? – внезапно спросил молчавший до сих пор доктор Мо, и оба спорящих молодых человека порывисто обернулись к нему.

Ни один из них не ответил на столь, казалось бы, неуместный вопрос. Принцесса же нахмурилась при упоминании имени, которое Август ле-Бейл не раз называл ей в числе имён её злейших врагов.

– Монлегюр? Великий дом? – переспросила она, и доктор Мо удивлённо поглядел на неё слезящимися глазами.

– А? Ну, не такой уж великий, там всего-то три этажа и садик… Хотя это вроде не основное поместье, не замок, а так, усадьба, но это ведь там госпожа с дочками живёт, верно же, Паулюс?

Паулюс ле-Паулюс отчего-то смутился, но тут же насупился, чтоб скрыть замешательство, и неохотно кивнул.

– Ну так это же очень удачно, что мы так близко сломались, – простодушно сказал доктор, улыбаясь своему импресарио и Джонатану с Женевьев заодно. – Что тут проехать-то – к завтрашнему утру на месте будем. Там и починят.

– В поместье Монлегюр чинят големов? – удивилась Женевьев, окончательно сбитая с толку.

– Да и не только чинят, а делают! Паулюс там-то его и раздобыл. Верно я говорю, Паулюс?

– Украл? – нахмурился Джонатан. Он всё никак не мог привыкнуть к своему статусу государственного преступника и по старой привычке весьма неблагожелательно относился ко всякого рода нарушениям закона. Закон ведь был почти то же самое, что Устав, только для всех.

– Не украл, – огрызнулся ле-Паулюс. – Подарили. Что, не веришь? Ну а мне плевать.

– Нет, мы верим, отчего же, – сказала Женевьев, глядя на Паулюса с внезапной симпатией. – Он вам так дорог, ваш Труди. Должно быть, его сделал человек, который очень важен для вас.

Джонатан удивлённо глянул на неё – ему такое бы и в голову не пришло. Но удивление на его лице через миг сменилось угрюмостью, словно предположение принцессы, которое не спешил опровергать Паулюс, ему отчего-то сильно не понравилось.

– Раз механик живёт в этом поместье, – продолжала принцесса, – то наше затруднение решено. Мы попросим его починить голема и…

– Тут кое-какая загвоздка, дамочка. И даже несколько. Во-первых, нас в поместье на порог не пустят – бродяг там не жалуют, уж мне-то можете поверить. А во-вторых… чёрт… не знаю… Ну, мне там помощи ждать не стоит. Мне там просто из принципа не помогут.

– Всё-таки украл? – спросил Джонатан со странной надеждой в голосе, но Паулюс только зыркнул на него и мрачно промолчал. Джонатан тоже опять помрачнел. Взгляд его, обращённый на ле-Паулюса, становился всё более неприязненным.

– Но у нас, насколько я понимаю, нет выбора, – со свойственным ей хладнокровным упрямством принцесса, разумеется, продолжала настаивать. – Вы говорите, что починить вашего Труди сможет не всякий. Я мало что смыслю в люксиевых машинах, мне казалось, сейчас в любом городке есть соответствующие специалисты, но вам видней. Голем нужен вам для привлечения публики, стало быть, его необходимо починить. Если вы не хотите идти в Монлегюр и просить этого вашего механика, я пойду сама.

– Нет! – резко сказал Джонатан.

Они никогда ещё не говорил со своей принцессой в таком тоне. Женевьев умолкла и воззрилась на него с таким безграничным изумлением, что он тут же прикусил язык до боли, но грубость не мышь, выскочит – не прибьёшь. В присутствии Паулюса и Мо Джонатан не мог попросить прощения, поэтому просто посмотрел принцессе в глаза со всем раскаянием, которое испытывал. И в её глазах увидел, что она его тут же простила.

– Кто-то другой должен пойти, – сказал он. – Одиноко путешествующая девица – это подозрительно.

– Можете пойти вдвоём, – предложил доктор Мо. – Я бы тоже пошёл, да только графиня Монлегюр, говорят, уж больно строга и разборчива в собеседниках. Во мне для неё маловато будет… ну, как бы это сказать… породы.

Надо заметить, сие заявление было не только самокритично, но и в высшей степени правдиво, ибо после долгих лет скитаний, балаганных препарирований и частого общения с трупами доктор Мо имел весьма потасканный и непрезентабельный вид.

– А вот в вас, господин Джонатан, породы хоть отбавляй – по лицу видать, да и в девочке тоже, – продолжал доктор. – Вас они как дорогих гостей примут, напоят, накормят…

В последних словах доктора прозвучала мечтательность и даже зависть. С тех пор как Женевьев завладела бюджетом театра, досыта они почти никогда не наедались.

Джонатан помедлил немного и сказал:

– Да… но… полагаю… в таком случае мне лучше пойти одному.

Он был не дурак, этот юный бывший лейтенант лейбгвардии. Он понимал, что наследная принцесса, пережившая покушение на свою жизнь в спальне собственного отца, бежавшая из собственной столицы и не доверявшая никому из тех, кто должны бы считаться её верноподданными слугами, – что принцесса эта вряд ли водит дружбу с главами великих домов. Наверняка облава, устроенная на них с Джонатаном в день побега, была санкционирована Малым Советом и возглавлявшим его Стюартом Монлегюром в частности. Потому не было никакого резона принцессе Женевьев самой соваться волку в пасть, тем более по столь ничтожной причине, как возмещение нанесённого ею ущерба.

В конце концов, для того и существуют лейб-гвардейцы, чтобы соваться в пасть волку вместо своих принцесс.

На том и порешили. Джонатану надлежало проникнуть в поместье, встретиться с тамошним механиком, обрисовать ему положение и уговорить прогуляться в рощу недалеко от поместья, где разбил временный лагерь Анатомический театр доктора Мо.

У Джонатана сердце было не на месте оттого, что приходится оставлять Женевьев одну с Паулюсом и доктором. Но та успокоила его, сказав:

– Не тревожьтесь обо мне, сударь. Вы же знаете, что они хорошие люди.

Стюарт Монлегюр, бывший генерал Повстанческой армии и действующий глава Малого Совета во дворце Зюро, был не только изворотливым политиком, но и добропорядочным семьянином. Многим бессовестным людям свойственны припадки сентиментальности и даже некоторые душевные слабости, которым они, впрочем, не очень-то потакают. Душевной слабости Монлегюра хватило ровно на то, чтобы накануне революции, о которой он знал задолго до того, как безумная толпа ринулась на штурм столичного арсенала, отправить в провинцию своё семейство, состоявшее тогда из жены и сына. Оставив их там на попечении хорошо укреплённого гарнизона, Стюарт Монлегюр отправился покрывать себя славой и позором, а потом опять славой, и в круговерти этих волнующих, драматических событий о семействе своём на несколько лет забыл. Неизвестно, сколько беглых графинь, генеральских жён и походных шлюх грели ему постель в эти годы; курс современной истории в Академии ле-Фошеля о том деликатно умалчивает. Но так или иначе, когда революция завершилась и монархия была восстановлена, Монлегюру на время пришлось уехать в поместье к жене, и время это он не потратил даром, сделав ей ещё двух детей. С этими-то детьми Летиция Монлегюр и жила ныне в том самом поместье, в глуши, буквально в ссылке, якобы для её собственной безопасности, пока супруг её вершил судьбами и жил припеваючи в весёлой и пышной Саллании.

Всё это способствовало тому, что госпожа Монлегюр, происходящая из знатнейшего рода ле-Нуарель и без особой охоты соединившаяся со Стюартом Монлегюром во имя процветания обоих великих домов, приобрела тяжёлый и даже прескверный характер. Дама она была сухая и чопорная, воспитанная согласно культу Приличий, столь же, а то и более строгом и беспощадном, чем культ Устава, в котором воспитывался Джонатан ле-Брейдис. Жалкое и униженное существование, которое она, супруга главы Малого Совета, влачила в провинции волею своего муженька, ещё сильней развило в ней мизантропию и склонность к припадкам отвратительного настроения. Утро она начинала с того, что доводила свою камеристку до слёз; к ланчу отправляла на конюшни пару-тройку лакеев; время обеда с толком использовала, чтобы попить кровушки повара и мажордома; к чаю выгоняла прочь горничную; к ужину успокаивалась, довольная плодотворно проведённым днём, и, отпустив несколько почти незлобивых шпилек в адрес дочерей, с чувством выполненного долга отправлялась спать. Все ненавидели её, начиная с мужа и заканчивая конюшенным мальчиком. Она умудрялась внушить неприязнь даже нищенкам, которым подавала несколько раз в год, по большим религиозным праздникам (ибо госпожа Монлегюр была подчёркнуто религиозна и демонстративно презирала модное нынче безверие), и никто не мог бы толком сказать, как именно это у неё получалось. У госпожи Монлегюр был талант не нравиться, редкий дар отталкивать от себя людей с первого взгляда. И в таланте этом она достигла поистине виртуозного мастерства, даром что в юные годы была весьма недурна собой.

Мы так подробно описываем здесь своеобразный нрав госпожи Монлегюр, дабы читатель мог вполне уяснить положение, в котором пришлось оказаться Джонатану, а также понял истинную причину немного странного приёма, оказанного ему в поместье. Джонатан явился аккурат к ужину; одет он был в новенький камзол с плеча Паулюса ле-Паулюса, и снежной белизны перчатки, которые он медленно стягивал, стоя на пороге, выдавали, что он путешествовал не верхом, а в дилижансе. Догадку эту подтверждал внушительный саквояж, набитый всяким хламом – также из реквизита Анатомического театра. Встретившему его мажордому Джонатан объяснил, что почтовая карета, в которой он ехал, сломалась в полулиге от поместья, а поскольку до ближайшей станции отсюда целых три лиги, то Джонатан рассудил, что быстрее дойдёт до поместья, которое заприметил на вершине холма, чем до станции, и тем спасётся от необходимости встретить ночь под открытым небом. Он приносил свои нижайшие извинения за беспокойство, просил лишь укромного уголка, где мог бы переждать ночь, и, если это возможно, немного подкрепить силы, ибо вышагивать по размытой лесной дороге в городских бархатных башмаках – удовольствие значительно ниже среднего.

Всю эту легенду Джонатан неоднократно отрепетировал с Паулюсом, поэтому оттарабанил её столь же задорно и лихо, как в прежние времена оттарабанивал рапорт начальству. Его лаконичность, чёткость речи и военная выправка понравились мажордому, получившему редкую возможность ощутить себя генералом, которому докладывает рядовой. В доме Летиции Монлегюр мажордом чувствовал себя не то что рядовым, а скорее кучкой невразумительной грязи, оттого ощущение, доставленное ему появлением юного путешественника, было неожиданным и очень приятным. Он ответил Джонатану любезно и пошёл докладывать госпоже.

Пять минут спустя Джонатан сидел на диване в гостиной графини Монлегюр и в подробностях живописал случившуюся с ним неприятность. Для пущей убедительности его вправду ссадили с повозки за полторы лиги от поместья, и он честно протопал остаток пути пешком, так что башмаки его пришли в полную непригодность, за что он и поспешил извиниться перед госпожой Монлегюр. Та воззрилась на заляпанную лесной грязью обувь гостя через пенсне, изучала её какое-то время, а затем изрекла, что всё это выеденного яйца не стоит и никоим образом не затмит её радости принимать в Монлегюре гостя.

– У нас тут в это время года смертельно скучно, – пояснила она, продолжая изучать Джонатана сквозь пенсне. – Зимний сезон уже кончился, летний ещё не начался, можно умереть от тоски. Джанет! – закричала она, пронзая Джонатану барабанные перепонки пронзительным звуком своего голоса. – Джанет, мою дочь сюда! Да побыстрее!

– О, прошу вас, не стоит, – поспешил обеспокоиться Джонатан. – Право, не стоит, я в таком виде… к тому же…

– Вы первое лицо мужского пола, которого она увидит с прошедшей осени. Потому не имеет никакого значения ваш вид, который, в самом деле, мог бы быть и получше. По правде, если бы не приставка «ле» перед вашим именем, никогда бы не заподозрила в вас знатное происхождение. Но вы ведь не выбирали поместье, у которого сломался ваш дилижанс, так же как и я не выбираю гостей.

Джонатан не рискнул спросить, отчего госпожа Монлегюр не желает считать за мужской пол своего мажордома, конюшего, привратника и лесника; впрочем, он подозревал, что лица незнатные для неё пола не имели в принципе, так же, как и личности. Он поёрзал на стуле, в тревоге посматривая на дверь, пока госпожа Монлегюр, крутя у носа пенсне, рассказывала ему, как плохо в этом году уродилась черешня, как испортились шелка из Массана, как трудно отыскать в наши дни толковую прислугу и как безнравственна нынешняя молодёжь.

Джонатан слегка вздрогнул при последнем утверждении. От цепкого взора госпожи Монлегюр это не укрылось.

– Сударь, скажите искренне: вы повеса? – спросила она, и Джонатан отвечал:

– Нет, сударыня. Уверяю вас, нет.

– Зря уверяете, я отговоркам не верю. Но вы глядите в глаза, когда говорите это, стало быть, либо вы честный юноша, либо отъявленный негодяй. Так или иначе, завтра утром вашего духу не будет в моём поместье, а нынешний вечер я бы хотела провести с приятностью. Окажете ли вы мне такую любезность?

– Э-э… – сказал Джонатан, на которого напор госпожи Монлегюр произвёл довольно сильное впечатление. – Если будет в моих силах.

– Вы уж постарайтесь. У меня две дочери, обе не замужем, обе редко видят мужчин и падки на такие красивые и обманчиво невинные лица, как ваше. О, вы ещё и краснеете. Нет ничего опаснее краснеющего красавца с грязными помыслами. Если я уличу вас в грязных помыслах, сударь, вы пожалеете. Знаете ли вы, кто мой супруг?

– Как же не знать, сударыня.

– Превосходно. Стало быть, не придётся тратить время на разговоры о нём, я это терпеть не могу. Сейчас придёт моя дочь, мы развлечём вас беседой, а вы нас – приличными и благонравными шутками. Я разрешаю станцевать вам с моей дочерью один менуэт – ей это будет приятно, – однако если замечу, а я замечу, сударь, что взор ваш опускается ниже воротничка её платья, вы немедленно окажетесь за воротами с вашим саквояжем, и ночевать будете в овраге с волками и барсуками.

– Я вас понимаю и… чту, сударыня, – выговорил наконец Джонатан, радуясь, что и ему позволили вставить словечко.

Графиня одобрительно качнула пенсне и сказала:

– Так-то лучше.

В этот миг дверь открылась, и в гостиную вошло самое волшебное создание из всех, когда-либо виденных Джонатаном ле-Брейдисом за его бурные и яркие двадцать лет.

Она была миниатюрная, как принцесса Женевьев, столь же изящная, но гораздо более красивая. В сущности, рядом с ней принцесса Женевьев была как пшеничный колос рядом с налитой распустившейся розой. Золотистые кудри, присобранные надо лбом и перевитые шелковой лентой, огромные голубые глаза в густых ресницах, отливающих синевой, маленький пухлый рот, атласная кожа на высоких точёных скулах – истинная богиня. Платье из белоснежной кисеи облегало её точёную фигурку, дразня тем, как немного оно открывало – пресловутый воротничок оказался туго застёгнут у самого горла на две перламутровые пуговки, и Джонатан покорно вперил взгляд в эти пуговки, неустанно напоминания себе, что не ниже, ни дюймом ниже! Он так старательно туда пялился, что ему пришлось скосить глаза, чтобы ответить на приветливую улыбку, обнажившую жемчужные зубки прелестной девушки. Блеск этих зубок слепил глаза и затмевал разум.

– Моя дочь Эвелина, – сообщила госпожа Монлегюр. – Эвелина, это – господин ле-Брейдис, сегодня он у нас гостит. Скажи, как ты ему рада.

– Я чрезвычайно рада, – пропело это видение воистину ангельским голоском, а затем присело в реверансе, шелестя кисеей и утопая в белоснежных воздушных кружевах.

Вот, подумал Джонатан, вот так выглядят настоящие принцессы. Лёгкие, как облачко, стоит подпрыгнуть – и полетит.

– Хотите послушать граммофон? – вновь пропел ангел. Джонатан сказал бы, что никакая музыка не сравнится с этой божественной песнью, но, пялясь на перламутровые пуговки, сложно было сосредоточиться, поэтому он только промямлил нечто вроде: «М-да, с удовольствием». Тут как раз подали ужин.

Пока госпожа Монлегюр со своим гостем рассаживались за столом, Эвелина, шурша платьем, возилась с граммофоном. Эта громоздкая махина стояла в углу гостиной и сразу привлекла к себе внимание Джонатана. Редкая гостиная в богатых домах Шарми обходилась без этого новомодного изобретения, однако ему не так часто приходилось видеть его в действии. Надо было стереть пыль, снять крышку, поставить диск, установить иглу и запустить механизм, чтобы затем насладиться чарующей музыкой, наигрываемой невидимым музыкантом. Эта последовательность действий, в сущности довольно простых, отняла у божественной Эвелины не менее четверти часа, так что когда из гигантского рупора граммофона полилась наконец, шипя и шкварча, третья симфония Шнайтца, бедняжка Эвелина совсем выбилась из сил, а её мать с их гостем закончили аперитив и приступили к супу. Джонатан поглядывал на госпожу Монлегюр и не мог не заметить, как она злорадно наблюдает за мучениями своей дочери. Эвелина явно была не в ладах с механикой, и её матери доставляло бесспорное удовольствие созерцать, как дочь отважно сражается с несговорчивой техникой.

– Сделай потише. Вот так, – сказала графиня и указала дочери на стул. – Теперь иди сядь и задай господину ле-Брейдису все вопросы, которые вертятся на твоём неуёмном языке.

– Но, матушка…

– Никаких «но». Я желаю, чтобы все неизбежные глупости были сказаны сразу, дабы после не портить вечер. Итак?

Эвелина расправила свои кисейные юбки, глядя в тарелку. Потом подняла иссиня-чёрные ресницы, кинула на Джонатана томный взгляд горной лани и пропела, сладостно растягивая слова:

– Что нового нынче в столице, господин ле-Брейдис? Да уж, в самую точку вопрос. Убойнее не придумаешь.

– Я… некоторое время там не был, – сказал Джонатан, покашливая в салфетку. – Но полагаю, что… всё хорошо.

– Это прекрасно, – с чувством сказала божественная Эвелина и принялась есть свой суп, время от времени кидая на Джонатана всё те же бессмысленно-томные взоры, на которые он, к счастью, мог не отвечать, ибо его спасали от этого те самые перламутровые пуговички.

На этом глубокомысленном диалоге участие юной Эвелины Монлегюр в беседе закончилось. Следующий час Джонатан выслушивал жалобы графини на дурную погоду, дурную прислугу, дурное самочувствие и более всего – дурной роман Важитэля, который она недавно нашла у своей дочери под подушкой.

– Будь она моложе хоть года на два, я бы её высекла, – сказала графиня, бросая на порозовевшую Эвелину испепеляющий взгляд сквозь пенсне. – Я не решусь повторить речи, коими обменивается герой этого безнравственного романа с героиней. Одно вам скажу – произнеси моя дочь хоть одно из этих слов, я бы велела ей целый час мыть рот с мылом. По часу за каждое слово, да, моя милая.

Девица Эвелина краснела, бледнела, расправляла кисейные юбки и смущённо улыбалась Джонатану поверх тарелок с супом.

– Ну хватит, – сказал графиня, резко оборвав на полуслове саму себя. – В ушах уже звенит от этого грохота. Эвелина, выключи граммофон. По правде, сударь, я терпеть не могу этот новомодный грохот – что может быть неестественнее, чем музыка, рождающаяся в машине? Сядь за пианино, Эвелина. Играй!

Эвелина выключила граммофон (к чести её, справившись с этой задачей менее чем за пять минут) и уселась за означенный инструмент, до сих пор без дела стоявший в углу гостиной. Оправила юбки, положила точёные белые ручки на клавиши, забегала ловкими пальчиками с острыми ноготками. Джонатан заслушался. Играла она так же божественно, как говорила, двигалась и ела суп.

– Да, играет она неплохо. Уж точно лучше, чем эта новомодная громыхалка. – Госпожа Монлегюр вздохнула, покачав головой так, что её высокая, обильно припудренная причёска слегка накренилась влево. – Она хороша собой, моя Эвелина, воспитана, как видите, в достаточной мере глупа – словом, кладезь достоинств, приличествующих девушке из знатного рода. Как вы полагаете, господин ле-Брейдис, я счастливая мать?

– Очень, – со всей искренностью заверил её Джонатан, от избытка чувств посмотрев ей прямо в пенсне. – Вы очень счастливая мать, госпожа Монлегюр!

– А вот и вздор, – отрезала та. – Я была бы счастливейшей матерью, будь Эвелина моим единственным ребёнком. Но она лишь младшая из троих. Будь остальные наделены хоть частью её достоинств, вот тогда я была бы счастливейшей из матерей.

Они посидели в молчании, пока Эвелина закончила пьесу. Графиня кивнула, когда девушка обернулась и робко взглянула на мать, взглядом спрашивая, следует ли ей продолжать.

– Не стоит. Благодарю. Встань и включи граммофон. Да только не этого грохочущего Шнайтца, и за что ты его так любишь? Поставь менуэт. Господи ле-Брейдис изволит пригласить тебя на танец.

Танцевала девица Эвелина… а впрочем, это уже становится банальным, не правда ли? Читатель, внимательно слушающий наш рассказ, и без того уже понял, что во всех проявлениях, начиная с красоты и заканчивая её лупостью, она была восхитительна; немудрено, что и в танцах она не изменяла себе.

Часы, наконец, пробили десять. Как раз к этому времени кончился менуэт. Госпожа Монлегюр встала.

– Мы здесь в деревне ложимся рано, – заметила она. – Благодарю вас, сударь, за вечер, быть может, не лучший в моей жизни, но и не из самых худших, могу вас заверить. Вам постелят в бельэтаже. Джанет вас проводит. Джанет!

– Матушка, – робко сказала Эвелина, – быть может, подождём ещё хотя бы десять минуток? Я уверена, что Эстер…

– Мои дети вольны являться на ужин своей матери вовремя или не являться, как им заблагорассудится, – не терпящим возражений тоном отрезала графиня. – Если мой гость им неинтересен, то тем более мне неинтересны причины их пренебрежения. Попрощайся с господином ле-Брейдисом, Эвелина, вы больше никогда не встретитесь.

Эвелина тяжко вздохнула и присела в реверансе. Джонатан отвесил ей глубокий поклон, украдкой оторвав взгляд от пуговичек и рискнув заглянуть ангельскому созданию в глаза. Глаза лучились обожанием.

Джонатан попрощался заодно и с графиней (он понял, что видеть утром она его не пожелает) и, дождавшись Джанет, стал подниматься в бельэтаж.

– У вас в поместье есть механик? – спросил он, идя за служанкой по тёмному коридору. На люксии в поместье явно экономили, и только кое-где горели обычные масляные лампы, дававшие не так уж много света.

– Механик? Да как вам сказать, наёмного нет, разве что барышня Эстер… хоть её милость и против, да разве же она станет слушать.

– То есть, – медленно проговорил Джонатан, сбавляя шаг, – наёмного механика нет.

Наёмного нет, сударь, что вы. Её милость за каждый пенс удавится… я хочу сказать, бережливая она очень. Машин у нас не так уж и много. А те, что есть, всегда может посмотреть барышня Эстер. Вот и ваша комната, – Джанет распахнула перед Джонатаном дверь в маленькую тесную комнатку под самой крышей, где только и было, что старомодный комод и кровать. – Ежели под полом шуметь будет, так это мыши. Вы потопчите ногами, они и утихнут. Вот вам свечка. Спокойной ночи.

Джонатан поставил свечу на комод и сел на край кровати. Постель была постелена свежая, но ложиться он не спешил. Он ждал.

В три четверти одиннадцатого в коридоре скрипнула половица, а вслед за нею – дверь.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой девица Монлегюр действует весьма неблагоразумно

Известно ли уважаемому читателю, сколь неимоверно скучна жизнь молодой, энергичной, полной жизненной силы девушки, живущей на выселках в удалённом поместье со своей деспотичной матерью? Вряд ли уважаемый читатель рискнёт усомниться в этом, разве что фамилия уважаемого читателя Монлегюр. Ибо никто о том не знает лучше, чем девица, носящая эту фамилию.

Утром молитва, потом завтрак, затем вышивание, затем обед, затем занятия музыкой, затем чай, затем тирада от матери, по степени доставляемого ею удовольствия сравнимая с зубной болью, затем снова молитва и, наконец, спать, едва солнце скроется за лесом. Немудрено, что в этакой беспробудной тоске у юной и бойкой девицы лишь одно утешение – воровать потихоньку у этой унылой жизни мгновения запретного счастья.

И много ли среди нас тех, кто возьмётся её судить?

В три четверти одиннадцатого дверь в комнату, отведённую гостю графини, скрипнула, и маленькая фигурка возникла на пороге, кидая тень на залитый лунным сиянием линялый коврик.

Обладательница фигурки и тени поколебалась мгновение, сделала шаг, другой, оказалась прямо рядом с кроватью, на краю которой неподвижно сидел Джонатан ле-Брейдис. А потом положила обе руки ему на плечи, склонила головку и припала мягкими, медово-сладкими губками к его губам.

Джонатан протяжно застонал и, обхватив ночную гостью одной рукой за талию, а другой за шею, в отчаянии притянул к себе.

– Нет, – выдохнул он некоторое время спустя – мы не можем сказать, сколько именно, ибо в минуты, подобные этой, чувство времени может сыграть с нами злую шутку. – Н-нет, Эстер!

«Что?» – с удивлением мог бы вопросить здесь наш читатель. Кажется, рассказчик только что допустил ошибку? Или, возможно, её допустил Джонатан, странным образом оговорившись и назвав имя не восхитительной Эвелины, а её старшей сестры, презревшей сегодня вечером ужин в обществе своей матери и её гостя?

Никакой ошибки, читатель. Во всяком случае, не с нашей стороны.

– Нет? – повторила девушка, только что проникшая в бельэтаж, и по её резкому голосу мы теперь с полной уверенностью можем сказать, что это была вовсе не Эвелина. – Нет?! Ты не давал знать о себе больше месяца, я с ума сходила, вот ты приехал – и теперь «нет»?!

– Боже, Эстер, – простонал Джонатан и снова притянул её к себе так, что она взмахнула руками и упала вперёд, дёрнув в воздухе ножкой, такой же маленькой и изящной, как у сестры, но значительно более ясно очерченной. Ибо было на девице Эстер, старшей дочери графа Монлегюра, никак не кисейное платьице, а хлопковые штаны, их тех, что носят фермеры на полях. Это снизу, а верхняя часть её платья, не менее возмутительным образом отличаясь от туалета её сестры, представляла собою клетчатую рабочую блузу.

Джонатана, впрочем, это нисколько не удивило. Да он и не смотрел, во что она одета. Сейчас ему больше всего на свете хотелось её раздеть.

Но только не здесь, не в доме её отца, не под одной крышей с её матерью и сестрой.

– Что случилось? Где ты был? Почему не писал? Я так волновалась, – бормотала она, урывая мгновения между поцелуями, а он только прерывисто выдыхал ей в рот, ероша её светлые волосы, куда более короткие, чем у сестры, и куда более пушистые, собранные на затылке растрёпанным узлом, свисавшим на шею. – Ты мог бы хотя бы предупредить, что приезжаешь. Мы бы встретились на мельнице, как всегда, и…

Её сбивчивый шёпот наконец его отрезвил. Джонатан взял горящее лицо юной Эстер Монлегюр в свои большие солдатские ладони и отстранил её от себя, глядя на неё неотрывно взглядом нищего, разглядывающего витрину кондитерской и знающего, что ему предстоит страшный выбор между голодом и воровством.

Джонатан выбрал голод.

– Я не должен был приезжать, – он шептал, как и она, но его шепот был хриплым и от этого едва понятным. – Я не могу… и… мы не должны были видеться.

– Почему? Отца нет, он в Саллании и не приезжал уже больше года. А с матерью я бы разобралась, я её…

– Не в них дело.

– А в чём тогда?

– Как же я по тебе скучал, – с мукой сказал Джонатан, водя ладонью по её щеке и убирая ей за ухо выбившиеся из узла белокурые локоны.

Несколько ранее, рассказывая о путешествии принцессы и её лейб-гвардейца в компании бродячего цирка, мы вскользь упоминали о некой думе, тревожившей покой бывшего лейтенанта и мешающей ему сполна посвятить себя своему долгу. Мы не стали тогда вдаваться в это подробнее – отчасти из деликатности, дабы не бередить лишний раз душевные раны нашего славного героя, отчасти потому, что тогда это было некстати. А теперь как нельзя более кстати нам уведомить читателя, что вот он, предмет тяжких дум и забот Джонатана ле-Брейдиса, вот его самая страшная и самая сладкая тайна, о которой он не мог поведать никому, даже своему старому другу Клайву Ортеге. Тайна его была стройной и белокурой, целовалась так же пылко, как и любила, кисейным платьям предпочитала рабочие блузы и фермерские штаны, а звали её Эстер Монлегюр.

И она уже два года была женой Джонатана ле-Брейдиса.

– Я тоже скучала. Ты так и не ответил, почему от тебя не было писем. И почему ты сейчас приехал… если не из-за меня…

Она вдруг словно впервые осознала то, что сказала сейчас вслух. И осознание это явно не понравилось девице Монлегюр (так мы будем звать её, ибо таковой она оставалась фактически, хотя по закону была уже госпожой ле-Брейдис).

Тут следует отдельно оговорить, что, когда девице Монлегюр что-то не нравилось, она становилась странным образом похожа на свою матушку.

– Джонатан, зачем ты приехал? – резко спросила она, отстраняясь от него окончательно и разрывая объятия.

Он сидел ещё какое-то время на краю кровати и смотрел на неё, поднявшуюся на ноги, снизу вверх, запечатлевая в памяти её сердито сведённые тонкие брови, и складку слева от губ, и нетерпеливый блеск в широко посаженных глазах, и блестящие в лунном свете волосы. Он давно не видел её, а когда мы долго не видим тех, в кого влюблены, то, встретившись, никак не можем на них насмотреться, особенно если нам двадцать лет.

Эстер терпела несколько мгновений его ошалелый обожающий взгляд, а потом сердито толкнула его ладошкой в грудь. Ладошка её, стоит заметить, была довольно сильной для такой юной девушки.

– Джонатан!

Он тяжело вздохнул и стряхнул наконец наваждение. А потом рассказал ей правду.

Ну, не всю, разумеется. Он сказал лишь, что случилось большое несчастье, из-за которого он был несправедливо обвинён во всяческих злодеяниях, из-за чего ему пришлось спешно покинуть столицу. Помогли ему в том добрые люди, путешествующие по стране и дающие представления, в которых немалую роль играет люксиевый голем. Который, надо же такому случиться, сломался, а один из спутников Джонатана сказал, что именно здесь, в поместье Монлегюр, этого голема сделали и ему подарили…

– Ты его сделала, да? – спросил Джонатан, и как он ни старался, ему не удалось удержаться от осуждения, прозвучавшего в вопросе. Ну ещё бы – пока он там ценой собственного здоровья и репутации защищает монархию, его благоверная делает подарочки всяким пройдохам, валандающимся по белу свету! Мысль эта теперь, при виде Эстер, оформилась окончательно и взыграла в Джоне с новой силой, уже второй раз с того мгновения, как Паулюс ле-Паулюс упомянул о поместье Монлегюр. Нет, ну подумать только! И как она могла!

– Так ты приехал за этим? – спросила Эстер. – Ты пришёл сюда, чтобы я починила голема? Ты только потому пробрался сюда и флиртовал весь вечер с моей сестрой? Не для того, чтобы увидеть меня, а чтобы…

– Не тебе меня упрекать, – вспыхнул Джонатан, чувствуя обиду оттого, что она, виновная, сама же смела на него обижаться. – Ты подарила этому проходимцу голема, так? И за какие же это такие заслуги, хотелось бы знать?

– О боже! – воскликнула Эстер и с досады пристукнула кулачком по комоду, да так, что подпрыгнула свечка. – Ну ты только послушай нас. Видимся дважды в год и тотчас же ссоримся! Да, я подарила голема этому проходимцу, потому что этот проходимец – мой брат! А голем – никакой не голем, но какая, в конце концов, разница!

Последние слова она почти выкрикнула и, досадливо махнув кулачком, повернулась, чтобы выскочить из комнаты прочь Джонатан, однако, опередил её, ловко поймав и прижав к своей груди.

– Пусти! – потребовала Эстер и довольно больно пристукнула его кулаком по плечу.

– Паулюс? Твой брат Паулюс? – переспросил Джонатан, заставляя её посмотреть себе в лицо.

Она зло сверкнула глазами. Распалялась она всегда легко – словно пучок соломы к огню поднесли.

– Мой брат Паулюс, – передразнила она. – Хороша же семейка. Мой законный муж никогда не видал ни моего брата, ни моей сестры, ни моей матери, не говоря уж о моём отце!

– Может, это потому, что все они не подозревают о моём существовании? – предположил Джонатан, стараясь говорить как можно более мирно.

Эстер прерывисто вздохнула и ткнулась носом ему в грудь. Доставала она ему макушкой как раз до плеча – хоть она и была старше своей сестры, но даже ещё мельче в кости и тоньше в талии, чем та. И тем более удивительно было, что эти хрупкие ручки и узкие плечики принимали на себя огромную тяжесть, когда она ворочала пластины железа, таскала тяжёлые шестерни и управлялась со слесарными инструментами столь же ловко, как сестра её Эвелина управлялась с симфониями Шнайтца.

Собственно, так они с Джонатаном и познакомились. Эстер Монлегюр была единственной женщиной, допущенной к слушанию курса в Академии ле-Фошеля. Исключительно хлопотами своего влиятельного отца, само собой, – и Джонатан слишком хорошо представлял, до чего должна была она умаять его требованиями и ультиматумами, что он ей это позволил. Она не любила музыки, рисования, к пяльцам имела столь же стойкое отвращение, как и к веретену; даже соколы и лошади – излюбленные игрушки наиболее сильных и независимых женщин, – ничуть не привлекали Эстер Монлегюр и относились ею к числу бессмысленного вздора. Всему этому она предпочитала книги по механике, старинные трактаты и атласы великих физиков, описывающих в теории создание самых невообразимых машин, а также свою мастерскую, находившуюся за пределами поместья, на мельнице. Трижды граф Монлегюр пытался выдать её замуж, трижды графиня пыталась запереть её в монастырь – всё без толку. Эстер обливала керосином своего жениха и являлась пред очи матери-настоятельницы в своей излюбленной блузе и брюках, доводя почтенную монахиню до нервического припадка. Никакой силой, никакими угрозами и воззваниями нельзя было заставить её быть не тем, кем она была – дерзкой, вспыльчивой, умной и пытливой девушкой, твёрдо решившей заниматься тем, к чему лежала у неё душа. И сила её прежде и больше всего подтверждалась тем, что в конце концов она победила – и мать её, и отец сдались, поставив ей единственным условием, что она останется дома и не отправится бродяжничать по миру. Достаточно было несчастной госпоже Монлегюр и того, что эту постыдную участь избрал для себя её единственный сын.

Так Эстер оказалась в Академии ле-Фошеля, где её интересовали главным образом курсы физики, химии и прикладной механики, читавшиеся курсантам лишь в общих чертах, но и это было много больше, чем мог бы рассказать ей домашний учитель танцев и рукоделия. Будучи в академии неофициальной слушательницей, никаких бумаг Эстер, разумеется, не получила, однако училась старательнее многих, а на выпускном испытании по прикладной механике затмила всех, собрав небольшую машину, работающую на энергии пара и за счёт этого весьма эффективно разглаживающую бельё. Курсанты, посмеиваясь у Эстер за спиной, небрежно говаривали, что машину для глажки могла придумать только женщина; но правда была в том, что ни один из них толком не понимал устройства теплового двигателя, не то что мог собрать работающую модель. Преподаватель курса высоко оценил работу Эстер, и ещё выше оценил её Джонатан, который тогда уже был в неё влюблён – беззаветно, безнадёжно и, к великому своему счастью, взаимно. Свою любовь они скрывали ото всех, даже от Клайва, чтоб не пустить ненароком слух, который, дойдя до графа Монлегюра, мог вызвать его гнев и лишить Эстер того снисхождения, которое она себе так долго и упорно отвоёвывала. Но они в самом деле очень любили друг друга, поэтому, незадолго до того, как Эстер покинула академию, тайком ото всех поженились. Ни у одного из них не закралась мысль в разумности такого шага – Джонатану было восемнадцать лет, Эстер семнадцать, и они были уверены, что никогда в жизни никого больше любить не смогут.

И однако же, для всеобщего блага, пока что их брак надлежало хранить в секрете. Джонатан надеялся, что, окончив академию и став лейб-гвардейцем, он за несколько лет дослужится до солидного чина, и это сделает его достойным своей жены в глазах её сурового отца. Со знатностью у него всё было в порядке – род ле-Брейдис был едва ли не древнее рода Монлегюр, и за всю свою многовековую историю ничем себя не запятнал, помимо ужасающей бедности. Стюарт Монлегюр наверняка тешил себя верой, что рано или поздно дочь его перерастёт своё глупое бунтарство, и тогда её можно будет спокойно и без скандала выдать замуж, подыскав подходящую партию. И то, что таковой партией глава Малого Совета счёл бы отпрыска хилой ветви почти угасшего рода – в этом Джонатан сильно сомневался.

Именно поэтому он, бежав из столицы, не стал ничего сообщать Эстер, хотя прежде писал ей письма каждую неделю, а то и чаще. В этих письмах он заверял её, что служит исправно и что каждый день приближает тот миг, когда они смогут открыто сообщить всем о своём счастье. Увы, теперь миг этот отодвигался в весьма неопределённые дали. Джонатан был теперь преступник, беглец, а пуще того – был связан по рукам и ногам строгим и кротким существом, которое спас от ужасной смерти и которое владело теперь его жизнью почти безраздельно… почти, ибо хоть долг и связывал его с принцессой Женевьев, сердце связывало его с Эстер. И было очень сложно как-то согласовать между собой две эти могучие силы, рвавшие Джонатана пополам.

Отчасти поэтому он даже теперь не сказал своей юной супруге о том, что покинул столицу не один. Она начала расспрашивать, разумеется, когда немного остыла, стала просить, чтобы он всё рассказал ей, уверяла, что верит ему и всё поймёт, в сколь бы скверную переделку он ни попал. Но таков был Джонатан ле-Брейдис: дав слово молчать, как могила, он его держал. И не важно, кто просил его это слово нарушить – хоть лучший друг, хоть возлюбленная жена, хоть господь бог.

– Я не могу сказать, не спрашивай, прости, – твердил он. – Просто знай, что сейчас я не могу вернуться. И быть с тобой тоже не могу, это слишком опасно и для тебя тоже.

Если твой отец узнает, что мы женаты, он никогда нам не простит.

– Тогда я поеду с тобой.

Джонатан положил ладони ей на запястья и сжал, не больно, но крепко, заставляя смотреть себе в глаза. Когда он так на неё смотрел, она всегда смягчалась и подчинялась.

– Ты слышала, что я сказал? Это невозможно. Ты должна остаться и ждать меня. Я вернусь, как только выполню свой долг. И тогда… если ты всё ещё будешь хотеть…

Ему так хотелось сказать – «и тогда мы сбежим и никто никогда не разлучит нас». Но это было бы безответственным ребячеством, и Джонатан это знал. Что он мог предложить ей? Бесцельные скитания по свету, чёрный труд за кусок хлеба, жизнь в гонениях, лишениях и страхе перед завтрашним днём? Он слишком любил её, чтобы позволить так жертвовать собой. И не важно, что она достаточно любила его, чтобы собой для него пожертвовать.

– Ну ладно, – вздохнула Эстер наконец, поддаваясь его непробиваемому упрямству. Они оба были очень упрямы и оттого постоянно ссорились, но так как побеждали по очереди, то в конце концов непременно мирились. – Так и быть, я прощу, хотя ты должен будешь мне потом многое объяснить, Джонатан ле-Брейдис. Я тебя отпускаю. А брату моему передай, чтобы завтра пришёл на мельницу в полдень. Посмотрю, что можно сделать. И как вы только умудрились сломать Труди?

– В нём закончился люксий, наверное.

– Люксий? Ха! – Эстер презрительно фыркнула, приподняв верхнюю губку – нехарактерно кокетливый жест для неё, придававший её сильное сходство с сестрой. – Ну да ладно. Всё завтра. А сейчас, – сказала она, расстёгивая пуговицы своей клетчатой блузы, – я желаю, чтобы муж мой исполнил свой супружеский долг.

И здесь бы нам полагалось стыдливо опустить завесу сумрака и недосказанности, но едва мы собрались сделать это, как вдруг – снова, второй раз за эту беспокойную ночь! – скрипнула половица, а за нею – дверь.

– Господин Джонатан? Вы не спи… – прошептал ангельский голосок божественной Эвелины, а затем сменился пронзительным вскриком, таким громким, что мыши под полом испуганно прыснули в разные стороны.

Джонатан взвился на ноги, горя от стыда. Эстер же, не растерявшись, пулей метнулась к двери, дёрнула сестру за руку и, бросив к ближайшей стене, зажала ей рот ладонью.

– Молчи, идиотка, – шикнула она, сверля её суровым взглядом, который сделал бы честь её матери и навёл бы на любого смертного леденящий ужас, если бы только Эстер не была в тот миг в наполовину расстёгнутой блузе.

Эвелина тоже заметила этот возмутительный факт. И хотя явилась она среди ночи в спальню едва знакомого мужчины явно не с самыми чистыми помыслами (однако не стоит за это слишком винить её – мы ведь помним, сколь скучна и уныла жизнь юной девушки в деревне?), несмотря на это, лицо её изобразило самое праведное возмущение.

– Ммф! – выразила она своё осуждение сестре, продолжавшей зажимать ей рот. Эстер погрозила ей пальцем и опустила руку, и тогда-то Эвелина низвергла на неё поток самых горьких упрёков, какие только может низвергнуть одна сестра на другую, застав её за любезничаньем с мужчиной, на которого она и сама имела виды.

– Он со мной танцевал! А тебя даже на ужине не было! Я его увидела первая!

– А вот тут ты, милочка, ошибаешься, – насмешливо проговорила Эстер, застёгивая блузу и ничуть не стыдясь. – Я его увидела тогда, когда ты ещё в куклы играла и не помышляла о мужчинах. А вот ведь выросла вертихвостка.

– Кто бы говорил! Блудница! Шлюха! Вот узнает матушка, так уж точно не отвертишься от монастыря!

– Не надо! – Джонатан наконец нашёл силы вмешаться в спор двух разгневанных женщин, что, заметим между прочим, может позволить себе лишь очень отважный мужчина. – Сударыня, прошу вас, сжальтесь. Сжальтесь над вашей сестрой, если не над моей любовью к ней. Клянусь, вы всё не так поняли!

– Не так поняла? О да, её голая грудь выглядит в высшей степени двусмысленно – право, не знаю, что и подумать!

– Уймись, Эвелина, – сказала Эстер наконец, устав от сестриной истерики. – Уймись, говорю. Он мой муж.

Девица Эвелина раскрыла свой ангельски прекрасный ротик, захлопала иссиня-чёрными ресницами, но, к великому сожалению Эстер – и тайной досаде Джонатана, – так и не упала в обморок, что решило бы все проблемы. Видать, была в ней всё же некая сила характера, передававшаяся у Монлегюров по женской линии. Поэтому вместо того, чтобы сползти по стеночке на полинялый коврик, Эвелина потребовала всё немедленно ей рассказать.

Эстер усадила её на кровать, села напротив и рассказала, покривив против правды лишь немного – она не стала упоминать ни Паулюса, ни голема, ни то, что Джонатан в розыске и в бегах. По её словам выходило, что он дезертировал с поста и проделал огромный путь, лишь чтобы увидеться с ней, с Эстер.

– А почему не на мельнице? – подозрительно спросила Эвелина, не отнимая у неё своих рук и подозрительно поглядывая на Джонатана, сконфуженно топтавшегося рядом.

– А потому что ты на мельнице за мной всё время шпионишь, маленькая мерзавка, не знаю я тебя, что ли, – сказала Эстер, но без того раздражения, которое можно было бы ждать в разговоре старшей сестры с надоедливой младшей. – Ну полно, Эвелина. Хватит. Давай условимся: ты не скажешь матушке, что я замужем, а я не скажу, что ты пробираешься ночью к гостящим в поместье мужчинам. И не в первый же раз пробираешься, так?

Нежные щёчки Эвелины залил очаровательный румянец, а Джонатан подумал, что это невинное дитя было, кажется, вовсе не столь невинно, как Эстер, никогда не знавшая иных мужчин, кроме своего законного мужа.

Эвелина бросила на него последний взгляд, сполна отражающий её разочарование и досаду оттого, как нескладно всё получилось. А потом вздохнула, махнула белой ручкой и пошла к двери, обиженно шмыгая своим восхитительным носиком.

– Точно не скажет матери? – тревожась за судьбу возлюбленной, спросил Джонатан, когда за ней закрылась дверь.

– Не скажет, – уверила его Эстер. – Она хоть и маленькая бесстыдница, но славная. Всё поймёт. Итак, мой супруг, на чём она нас прервала?

И вот тут теперь в самом деле время спустить завесу. Что мы и сделаем, со всем уважением, и даже задуем свечку.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

в которой обсуждаются альтернативы люксиевым технологиям, а Джонатан снова оказывается меж двух огней

Поместье, в котором коротают дни, месяцы и годы женщины рода Монлегюр, расположено в чрезвычайно живописном местечке. Берёзовая рощица, юркая речушка, пёстрая деревенька с черепичными крышами, ярко выделяющимися среди изумрудных лугов в солнечный день, если смотреть на них сверху, с холма, – словом, идиллический пейзаж, с первого взгляда вгоняющий любого городского жителя в смертную тоску. Пауль Монлегюр, после позорного своего бегства из отчего дома взявший псевдоним равно броский и нелепый, был в душе своей настоящим городским жителем. Именно поэтому его так неудержимо тянуло на ярмарочные площади любого мало-мальски приметного городка. И именно поэтому он совершенно без восторга отнёсся к свиданию, назначенному ему Эстер на мельнице утром следующего дня. На миг Джонатану, добросовестно передавшему это послание, почудилось, что Паулюс вот-вот попросит его пойти с ним – ну, так, за компанию. Он еле сдержал улыбку при этой мысли – похоже, парень предвкушал трёпку, характер и размах которой Джонатан легко мог представить, ибо хорошо знал вспыльчивый нрав своей возлюбленной. Но в конце концов Паулюс победил в себе глас малодушия и, вздыхая и сердито оглядываясь то на Женевьев, то на доктора Мо, покинул их стоянку в роще и пустился в путь – на вершину холма, где медленно и величаво ворочала лопастями ветряная мельница, ещё одна неотъемлемая деталь местного умилительного пейзажа.

Вернулся он через час, идя чуть ли не вприпрыжку, что было у него признаком величайшего раздражения. Шаг его был широк и отрывист, однако его спутница не отставала, ступая быстро и легко по траве, блестящей от утренней росы.

И вид её, вид этой стройной, тонкой, красивой девушки с соломенными волосами, забранными под крестьянскую косынку, в рабочей блузе, рукава которой были подвёрнуты до локтя и обнажали на удивление крепкие для юной леди, загорелые руки, – вид её Джонатану очень сильно не понравился.

Дело в том, что, воспользовавшись уходом Паулюса и тем, что доктор Мо решил покемарить чуток под пение птичек, Джонатан собрался побеседовать с принцессой Женевьев о будущем. Стоило, возможно, подождать, пока они покинут это опасное во всех отношениях место, а может быть, и не стоило; в любом случае следовало решить, куда двигаться дальше. У Джонатана были некоторые мысли на этот счёт, которые он с нижайшим почтением и изложил своей принцессе, памятуя, разумеется, о том, что он никоим образом не советник её высочества, а всего лишь её преданный лейб-гвардеец, и однако же…

Словом, пока он так вот мямлил и запинался, не зная, как подступить к делу, принцесса Женевьев сидела на бревне у погасшего костра и с невозмутимым видом штопала платье. Это было то самое платье, которое принесла ей Иветт из театра, и принцессе доводилось носить его всё то время, когда она не наряжалась в балахон сестры милосердия. За время их путешествия платье порядком поизносилось, однако Женевьев в голову не пришло обновить гардероб на те средства, что она взимала из кассы Анатомического театра на всеобщее благо. Ибо всеобщее благо волновало её много сильнее собственного – в том заключалось большое её достоинство, большая её беда и большое её чудачество, учитывая, кем она всё-таки была.

Быть может, именно вид принцессы, штопающей своё единственное платье посреди лесного лагеря бродячего цирка, смутил Джонатана. Умей он шить, отнял бы у неё рукоделие и выполнил дело сам; но он не умел, оттого, смущаясь всё больше и несказанно путаясь в объяснениях, попытался донести до её высочества, что для её собственной безопасности надлежит как можно быстрее покинуть эти места, и хотя её высочество требует, чтобы следующем пунктом назначения стал остров Навья, он, Джонатан, продолжает дерзновенно сомневаться в том, что таковое путешествие имеет хотя бы минимальный шанс на благополучный исход, посему…

– Передайте мне камешек, будьте любезны, – сказала на это принцесса Женевьев, и Джонатан, как раз набиравший воздуху в грудь для самого главного, со стуком захлопнул рот. – Вон тот, – пояснила принцесса, указывая пальцем на небольшой булыжник, валявшийся у Джонатана возле ноги. Джонатан в недоумении поднял его, отряхнул от грязи и палых листьев, протёр полой мундира и протянул принцессе. Та приняла камень с коротким кивком, расположила на коленях и принялась затачивать на нём иглу.

Джонатана настолько поразило это простое действие, что он умолк и просидел молча до тех пор, пока вдалеке не послышались торопливые сердитые шаги Паулюса ле-Паулюса.

И Эстер, которая отчего-то решила прийти на стоянку вместе с братом, застала своего супруга, сидящего на расстоянии руки от некой девицы и заглядывающего этой девице в рот с выражением, более всего напоминающим смиренное благоговение.

Узрев сию картинку, девица Монлегюр – ибо так мы условились её называть – встала как вкопанная. Брат её не заметил этого и продолжал идти вперёд, что-то бормоча себе под нос. Джонатан обернулся и замер, увидев свою жену, открыл рот и опять закрыл его со стуком, второй раз за неполные полчаса. Если вдуматься, преглупо получилось; но мог ли он дать хоть какие-то объяснения? Увы, не мог. Во всяком случае, не здесь и не сейчас.

Оттого он лишь поднялся на ноги и неуклюже приветствовал вернувшегося товарища, который, явственно сердясь и чуть менее явственно смущаясь, представил присутствующим лучшего механика отсюда и до самого Френте.

– Захотелось ей на голема тут взглянуть, – буркнул Паулюс неподвижно стоящему Джонатану. – Я ей говорю, давай, мол, притащу его к тебе, а она упёрлась – нет, говорит, хочу с доктором Мо поздороваться. Увязалась…

Джонатан сглотнул. Чуткое сердце его возлюбленной, похоже, накануне ночью ощутило смутную тень угрозы. А поскольку Эстер была прежде и больше всего учёным, то все свои гипотезы она немедленно проверяла на практике.

– Вижу, у вас пополнение, – сказала она, поздоровавшись с доктором, проснувшимся по такому торжественному случаю, а затем с сарказмом взглянув на Женевьев. – Женщина в театре? Какая широта взглядов, братец!

Принцесса удивлённо посмотрела на Паулюса, но лишь пожала плечами чуть заметным жестом. Паулюс же вдруг покраснел до самой шеи, видимо, разобрав в словах Эстер тот намёк, который скрылся от невинного взгляда принцессы. Джонатан тоже понял, на что она намекала – в отчаянной надежде, что ошиблась, что этот взгляд, которым Джонатан глядел на незнакомую женщину, ей померещился… Джонатану на миг неистово захотелось подтвердить её догадку, сказать, что да, так и есть, эта девица – всего лишь любовница ветрогона ле-Паулюса и к нему, Джонатану, не имеет ровным счётом никакого отношения…

Он тотчас возненавидел себя за этот порыв, ещё даже не успев подавить его в себе. Ибо было это двойное предательство: ложь любимой жене и подлость по отношению к своей монархине. До чего же докатился ты, Джонатан ле-Брейдис? И так скоро.

– Да нет, нет, – стушевавшись, торопливо запротестовал Паулюс. Старшую сестру свою он и впрямь весьма побаивался. – Это ассистентка доктора Мо, временная спутница… случайная… то есть… Они с Джонатаном присоединились к нам в столице и какое-то время ездят с нами, только и всего. Собственно, – оживился он, радуясь, что может наконец замять неудобную тему, – она-то как раз и поломала Труди!

Джонатану хотелось провалиться сквозь землю. Эстер только один раз посмотрела ему в глаза и, не сказав ни слова и даже не уронив взгляда на Женевьев, прошла с галдящим Паулюсом к их кибитке, в которой грудой бесполезного хлама уже третий день валялся бедный Труди.

– Эй, приятель! Что стоишь столбом? – прошипел Паулюс, и Джонатан, еле сдержав душераздирающий вздох, помог ему выволочь погромыхивающего голема из повозки и разложить по земле.

Эстер встала над ним на колени. За поясом она носила пару гаечных ключей, так, как иные франты в Саллании носят парами дорогие кремниевые пистолеты. Выхватив их движением заправского стрелка, Эстер долю секунды примеривалась, выбирая, затем вернула один инструмент на место, а вторым принялась ловко отвинчивать гайки на грудной пластине голема. Скрежет при этом стоял совершенно инфернальный.

– Пора бы уже и смазать, – пробормотала Эстер, сдувая прядь, выбившуюся из-под косынки и упавшую ей на глаза. Джонатан поймал себя на том, что любуется девушкой – он обожал наблюдать, как она работает, – но чувство это на сей раз было окрашено горечью, ибо он обидел её и даже не мог покамест попросить прощения.

Обида, впрочем, нисколько не мешала девице Монлегюр работать – скорее, напротив. Движения её были даже более точны, резки и сильны, чем Джонатан привык видеть. Может, в них проявлялся её гнев, а может, за то время, что они не виделись, она ещё больше отточила своё мастерство, и теперь у неё никогда не дрожала рука. Джонатан знал, что она люксовоз может разобрать и собрать заново, не забыв ни единого винтика. И это восхищало его в ней так же, как её непокорные пушистые волосы и родинка на левой ключице.

Отвинтив гайки, Эстер с хрустом отодрала грудную пластину, обнажив полую внутренность голема, забитую какими-то трубками, проводами и шестернями. Доктор Мо пялился на них с любопытством, и даже принцесса Женевьев, хоть и не трогалась со своего бревна и не выпускала шитья из рук, глядела с нескрываемым интересом.

– Никогда не видала голема изнутри, – проговорила она смиренным голосом ученика, признающего своё невежество. – Сложно ли он устроен? Много ли понадобится люксия, чтоб его починить?

– Ты его не смазывал, – словно не слыша её, сказала Эстер Паулюсу. – Ведь не смазывал?

– Конечно, смазывал! Раз в месяц, как ты и говорила!

– Тогда, значит, прогорклым жиром, – сурово сказала Эстер и, проведя у голема внутри, показала Паулюсу чёрный лоснящийся палец. Доктор Мо сказал: «Ох-х», а Эстер, не являя ни малейших признаков брезгливости, запустила в голема руку по самый локоть, что-то нащупывая и сердито хмурясь.

– Баллон вроде бы цел. И то хорошо. Так, клапан… Ключ!

Она с требовательным видом вытянула чумазую ладонь, и Паулюс торопливо положил на неё маленький чрезвычайно простой железный ключик. Эстер задрала голему правую руку, открывая стык между пластинами на подмышке, и просунула ключ в скрытое от постороннего взгляда отверстие. Затем повернула с явным трудом и всё с тем же ужасным скрежетом.

– А вот скважину точно не смазывал, – заметила она и повернула ключ до упора.

Голем дрыгнул левой ногой и опять застыл.

– Но как… – снова начала Женевьев со своего бревна. – Значит, люксий в нём всё ещё есть? Только…

– Только заткнул бы кто-нибудь эту дуру, а, парни? Что скажете? – взорвалась внезапно Эстер и, круто повернувшись к оторопевшей принцессе, рявкнула: – Что ты заладила со своим люксием? Это вообще не голем, совсем у тебя, что ли, повылазило?

– Н-не голем? – в недоумении переспросила принцесса, равно опешив и от этого заявления, и от внезапного напора колоритной девицы. – А что же… кто же…

– Это робот, – прошамкал доктор Мо самым примирительным тоном. – Верно я сказал, девочка? Слово-то такое мудрёное. Голем – оно как-то привычнее. Да и люди сразу понимают, что к чему.

– Ни черта они не понимают, – в раздражении сказала Эстер и, ухватив Труди за шею, дёрнула вверх так, чтоб его раскрытая грудь была получше видна всем. – Видите? Там внутри баллон со сжатым воздухом. С ним через систему клапанов соединяются пневмотрубки, идущие к конечностям и голове. Воздух высвобождается, трубки приходят в движение, клоун пляшет. Элементарная пневматика. А клапаны приводятся в действие системой пружин и шестерёнок, вот здесь, видите? Тут простой завод, как в напольных часах. Вот и всё! Никакого этого вашего люксия, будь он неладен. Чистая механика, никакой магии, и работает!

– Работало, – вставил Паулюс, которому бесконечные нарекания сестры на глупость, бессмысленность и бездарность люксиевых технологий уже вот где сидели – вдоволь он их наслушался (потому, может статься, и сбежал из дома).

Эстер в ответ на это уточнение пригвоздила его к дереву уничтожающим взглядом.

– Верно, работало, пока кто-то не вздумал заводить его второй раз подряд, когда первый завод ещё не завершил цикла. В итоге лопнула основная пружина. Вот, – она извлекла из недр робота обломок проволоки, закрученной широкой спиралью. – Оставь на память.

Проволока полетела в траву, где ей суждено было бесславно гнить до скончания веков. Паулюс пристыженно потупился. Доктор Мо сокрушённо поцокал языком. Джонатан молчал.

– Но позвольте, – проговорила со своего бревна принцесса, которую, после всех перенесённых ею горестей, не могло смутить недружелюбие какое-то вздорной деревенской девицы. – Вы хотите сказать, что этот механизм работает не на люксии? Но на чём же тогда? Какой он использует энергоресурс?

– Я же сказала, – в голосе Эстер по-прежнему звучало раздражение, но теперь она по крайней мере ответила обратившейся к ней Женевьев. – На сжатом воздухе. Я закачала его в баллон ещё при сборке, при рациональном использовании его надолго хватает. Кстати, Пауль, раз уж вы здесь, я его обновлю. Да и пружину нужную на глазок не подберёшь. Отнесёшь его ко мне на мельницу, я за день сделаю.

– Я же говорил, – сказал Паулюс. – Сразу надо было… Ну ладно, мы с Джонатаном его к вечеру…

– Нет! – зычный голос девицы Монлегюр, взращённой на сочных деревенских хлебах и бодрящем сельском воздухе, гулом отдался от жестяного нутра робота Труди. – Без него придёшь! Один!

Все замолчали. Эстер тотчас принялась опять ковыряться в роботе, а Паулюс с безмолвным удивлением воззрился на Джонатана. Тот малодушно отвёл глаза. Доктор Мо, понявший окрик своенравной леди-механика по-своему, тяжко вздохнул, так как решил, что тащить Труди на холм придётся теперь его старым костям.

И одна лишь принцесса Женевьев, ввиду упоминавшейся уже полной своей невинности в подобных делах, не почуяла неладного и настойчиво сказала:

– Но послушайте, сударыня… Так получается, что вы создали механизм, по своим свойствам соответствующий люксиевым машинам и, однако, не использующий люксия, а использующий воздух. Обычный воздух, который ничего не стоит! Это же… потрясающе, это поразительно! Ктонибудь ещё знает об этом?

Эстер посмотрела на неё искоса. Как все люди, увлечённые своим делом, она была чрезвычайно падка на лесть, и в особенности – на признание её заслуг, лестью не бывшее или по крайней мере не выглядящее ею.

– Много кто знает, – неохотно проговорила она. – Пневматическая механика давно стала частью прикладной физики, так же, как тепловые двигатели. Практически всё, что делается сейчас на люксии, можно делать на пару. Для некоторых машин, правда, понадобится более энергоёмкий ресурс, – например, уголь. Собственно, вместо люксовозов сейчас могли бы ходить паровозы, и ездить бы на них смогли все. Но этого никому не надо, – резко оборвала она сама себя. – В Академии ле-Фошеля профессор Глюнт так и сказал мне: всё это, мол, чушь, прошлый век, тупиковая ветвь прогресса. Зачем нам вкалывать втрое, подбрасывая уголь в печь, когда стоит капнуть люксия – и готово! А то, что люксий, в отличие от угля, под ногами не валяется, так это, говорит, не наша забота, а министерства финансов. Механические машины никому не нужны, когда есть эта чёртова магия.

«Потому что пока есть люксий, ты, брат-пролетарий, никому не нужен», – так сказал Клайв Ортега в подвальчике на Петушиной улице много недель назад, в разговоре, странно похожем на нынешний, и слова эти вспомнились сейчас принцессе Женевьев как наяву. В изумлении и потрясении слушала она свою нелюбезную собеседницу, чувствуя, как вновь открывает нечто новое, нечто для себя важное, что покамест, однако, не в силах ни осмыслить, ни применить. Однако она была терпелива, эта принцесса Женевьев. Потому лишь в задумчивости смотрела, как Эстер Монлегюр поднимается с колен, отряхивает грязные руки и, холодно кивнув на прощанье Паулюсу и доктору Мо, идёт прочь от стоянки, к мельнице, вверх по холму.

– Ого! – сказал ле-Паулюс, когда она отошла далеко, и ткнул Джонатана локтем в бок. – Да ты, приятель, никак за один вечер умудрился охмурить мою сестру. Ну, дела! Отец бы тебе голову снял, если б узнал. Да ты вроде и так в бегах? Значит, без разницы.

«О чём это он?» – подумала принцесса Женевьев, но тут же отмела эти мысли ввиду их досужести, бесполезности и даже, кажется, некоторого неудобства.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой девице Монлегюр приходится сделать нелёгкий выбор

Когда хруст палых веток под башмаками сердито удалявшейся девицы Монлегюр окончательно стих, Джонатан ле-Брейдис повернулся к принцессе Женевьев и тихо сказал ей:

– Нам нужно поговорить. Немедленно.

Голос его был столь твёрд, решителен и отрывист, каким не бывал, пожалуй, ни разу за время их знакомства, ибо большую часть времени, проведённого рядом с принцессой, Джонатан был ранен, сконфужен или же пребывал в большом замешательстве. Однако теперь досадное недоразумение, сложившееся между ним и его юной супругой, лишило его терпения и одновременно заставило собраться. Джонатан готов был пожертвовать личным счастьем – и даже, как знать, счастьем своей жены – во имя выполнения долга, но точно не собирался лишаться его из-за нелепого недоразумения.

Тон его голоса подействовал на принцессу Женевьев весьма неожиданным образом. Она встала и отошла от доктора Мо, умильно бормочущего что-то вроде «Ну до чего же милая девочка, не правда ли, Паулюс?», а Паулюс огрызался чем-то вроде «Ещё какая неправда». Джонатан отошёл тоже и, не обращая внимания на косящихся в их сторону спутников, заговорил.

– Послушайте, ваше высочество, если вы продолжаете настаивать, что вам нужно попасть на Навью, то учтите одну вещь. Пути туда два: либо незаконный, в лодке контрабандиста, либо законный, на люксоходе через пролив. Чтобы подкупить контрабандистов, понадобятся деньги, а у нас нет ни гроша, и, при всей моей преданности вашему высочеству, не думаю, что готов грабить и воровать во имя вашей цели. Чтобы попасть на люксоход, нужна будет проездная грамота, заверенная кем-то из членов Малого Совета. Достать её законным путём трудно даже для наизаконопослушнейшего шармийца, что уж говорить про государственных преступников вроде нас с вами.

– Что же вы предлагаете? – спокойно и серьёзно спросила принцесса, глядя своему единственному лейбгвардейцу прямо в глаза. Взгляд её был так пытлив и так доверчив, что Джонатан на миг всё же смутился. Привычка распоряжаться и командовать дивным образом сочеталась в принцессе с готовностью беззаветно отдать судьбу свою в руки того, кому она решилась довериться.

– Предлагаю начать с того, что в данный момент нам доступнее. Стюарт Монлегюр – глава Малого Совета. Его дочь могла бы помочь нам раздобыть необходимый документ… или подделать его, если придётся.

– Его дочь?

– Госпожа Эстер, та, которая приходила сюда сейчас. Принцесса Женевьев приподняла свои ровные русые брови и сложила губы в коротком беззвучном «о». Вид, наряд и манеры девицы, с которой она только что имела удовольствие познакомиться, мало вязались с представлениями о наследнице могущественной знатной семьи. Впрочем, в ней и самой-то разве что спьяну или сослепу можно было признать принцессу. Сообразив это, Женевьев не стала высказывать осуждение, а только молча кивнула.

Похоже, она не видела ровным счётом никаких сложностей в плане, предложенном Джонатаном.

Джонатан тяжко вздохнул.

– Вы ведь понимаете, да? Нам придётся попросить её о помощи.

– Так что же, – принцесса пожала плечами. – Попросите.

– Вы, возможно, не заметили, ваше высочество, но Эстер… госпожа Эстер… как бы сказать, не очень к вам расположена. Да и ко мне, – добавил он и тоскливо примолк. Случалось, они с Эстер ссорились, и с её стороны пару раз доходило даже до рукоприкладства – к счастью, Джонатан знал её норов и всякий раз ловко уворачивался от тяжёлого гаечного ключа, метившего ему в лоб. Однако никогда прежде он не давал Эстер повод для ревности, пусть и мнимый, так что даже представить не мог, сколь тяжек на сей раз окажется гнев его возлюбленной.

– Хотите сказать, придётся посвятить её в наше дело? Поведать, кто я? – спросила Женевьев, и, судя по недовольному тону её голоса и сердитой складке между бровей, мысль эта вовсе ей не понравилась.

– Придётся, – ответил Джонатан. – Выбора всё равно нет, госпожа.

Читатель здесь вправе спросить нас: да не кривил ли душой юный бывший лейтенант, предлагая беглой принцессе раскрыть её инкогнито первой встречной? Ведь, зная Эстер, он мог предположить, что его объяснений и сбивчивого лепета она слушать не станет – оттого одна лишь Женевьев, раскрыв ей свою личность, могла бы убедить разгневанную девицу Монлегюр, что Джонатан чист пред ней и помыслами, и делами. Не это ли было главной его целью, не потому ли он обратился к принцессе столь решительно, чем раньше никак не отличался? О, как хотелось бы нам с негодованием отвергнуть подобные подозрения. Как хотелось бы сказать, что душа юного бывшего лейтенанта была чище детской слезы, и важнее долга, чести и клятвы ничего в мире для него не существовало. Но, сказав так, мы бы бессовестно соврали многоуважаемому читателю. Простил ли бы нам наш читатель заведомое враньё? Разрешим себе в этом основательно усомниться.

Нет, конечно, отчасти он думал и о принцессе тоже. Если бы Эстер смогла порыться в бумагах отца и отыскать нужный бланк, над которым сумел бы похимичить какойнибудь мошенник в ближайшем городе – это оказалось бы очень кстати. Но, вынуждены признать, мысль эта двигала нашим лейтенантом лишь во вторую очередь. Увы, молодость… пыл, отчаяние, любовь. В конце концов, Джонатан и так уже немалым пожертвовал ради принцессы, не правда ли? Беда лишь в том, что у него была ещё одна принцесса, своя собственная, и не приведи ему Господь выбирать между ними.

– Что же, – сказала Женевьев после продолжительного молчания. – Вы доверяете этой женщине?

– Как самому себе.

– Тогда и я ей доверюсь. Пойдёмте к ней вместе и всё расскажем.

Так они и поступили. И надо сказать, Паулюс ле-Паулюс был чрезвычайно рад избегнуть необходимости тащить на холм голема – вернее, робота, но мы по старой памяти будем звать его как звали, – а тем паче необходимости вновь беседовать со своей несносной сестрой.

Мельница, где Эстер проводила большую часть времени, стояла на вершине холма и лениво вращала огромные лопасти, скрипевшие и хлопавшие на ветру, словно снасти огромного сухопутного корабля. Фундамент под ней зарос лопухами и крапивой, меж которых вилась узенькая тропинка, преграждённая в некоторых местах хитроумными ловушками в виде туго натянутой проволоки. Стоило только задеть такую проволоку, как чрево мельницы оглашалась грохотом старых жестяных банок из-под пива, возвещая явление незваного гостя. Джонатан, не понаслышке знавший о ловушках, вовремя предупреждал о них принцессу Женевьев, так что до мельницы они дошли безо всяких досадных приключений. Дверь была приоткрыта, и мерный гул работающей машины доносился изнутри, завораживая и успокаивая. Нельзя было сказать, есть ли кто на мельнице, но Джонатан знал, что она там.

– Я же сказала, – раздался голос над их головами, – чтобы пришёл Паулюс. Какого чёрта? Ещё и девицу свою приволок. Бросайте Труди и убирайтесь вон.

Эстер Монлегюр стояла на крошечном деревянном карнизике на стене, возле винта, к которому крепились лопасти мельницы, и то ли смазывала его, то ли чинила – мешало разглядеть солнце, стоявшее прямо у неё за плечом. Джонатан выронил Труди, которого еле доволок, приставил ладонь козырьком к глазам и всмотрелся ввысь, пытаясь разглядеть свою возлюбленную, но увидел лишь широко расставленные ноги в холщовых брюках, растрепавшиеся волосы да сердито сморщенный веснушчатый нос.

– Мы подождём, пока ты его заправишь, – сказал он и, опустив голову, вполголоса добавил, обращаясь к Женевьев: – Не заговаривайте с ней пока. Я сам. Пусть немного остынет.

Эстер фыркнула сверху и какое-то время поковырялась ещё с винтом, явно нарочито, чтобы помучить своих незваных гостей ожиданием. Потом нырнула в окошко, соединявшее карниз и внутреннюю часть мельницы. Джонатан снова сгрёб Труди в охапку и ступил вперёд, под сумрачную прохладную сень мельничного механизма.

– Брось его там. У насоса, – громко, перекрывая стук жерновов, сказала сверху Эстер. Она уже проворно спускалась по приставной лестнице, действуя со скоростью и ловкостью ручной обезьянки, которых любили заводить у себя знатные дамы Саллании до того, как в моду вошли люксиевые птички. Джонатан залюбовался ею, как любовался всегда, – её грацией, её ловкостью, её дерзостью, тем, сколь безразлично ей было то, что о ней думают окружающие, – и тем, сколь невинно она своим равнодушием гордилась. Спрыгнув на выстланный соломой пол, Эстер деловито отряхнула руки и прошла мимо Женевьев, так, будто вообще её не увидела. Оказавшись у насоса, присоединённого к мельничным жерновам, нерадивая дочь Стюарта Монлегюра второй раз за день вскрыла грудную пластину жестяного робота, извлекла из него баллон и, вооружившись парой инструментов, занялась привычным и любимым делом.

И как всегда, занимаясь им, она почти сразу пришла в хорошее расположение духа. Тем более на её любимой мельнице, под успокаивающее постукивание жерновов и скрип мельничных крыльев, которые были милей ей, чем была бы мила колыбельная матери, если б только графиня Монлегюр пела своим дочерям перед сном.

И, разумеется, Джонатан это предвидел.

– Скоро сделаешь? – тихо спросил он, и Эстер ответила не оборачиваясь:

– Надо ещё пружину заменить и подтянуть клапан. А баллон заполнится к вечеру. Пусть Паулюс…

– Эстер, – сказал Джонатан, не двигаясь с места, – это – её высочество Женевьев Голлан, наследная принцесса Шарми. И теперь, после кончины короля Альфреда – фактически, её величество королева.

Эстер уронила гаечный ключ. Оплошность сама по себе не слишком досадная, вот только уронила она его прямо в Труди, отчего тот протестующе громыхнул. Эстер машинально запустила руку по локоть в жестяное нутро робота, одновременно оборачиваясь и глядя в лицо Джонатану, словно пытаясь понять, в самом ли деле он столь бессовестно, столь возмутительно нагло ей лжёт.

Но мужа своего Эстер ле-Брейдис знала не хуже, чем Джонатан ле-Брейдис знал свою жену. Она бы ещё поверила в его измену, но не в его ложь.

– О господи, – сказала Эстер Монлегюр, никогда не отличавшаяся стойкостью религиозных убеждений.

– Здравствуйте, госпожа Монлегюр, – сказала в ответ принцесса Женевьев и улыбнулась столь сухо и скупо дочери своего злейшего врага, что последние сомнения Эстер развеялись, будто дымка над рекой поутру.

В течение следующего часа мельничный насос наполнял механическое сердце Труди живительным воздухом, а Джонатан рассказывал Эстер о своих с принцессой злоключениях. Эстер внимала, сев на край ограждения вокруг мельничного жернова, приоткрыв от изумления рот и сложив руки на коленях, будто девочка, слушающая захватывающую страшную сказку.

– Так вам нужно теперь на Навью? – только и проговорила она, когда фонтан красноречия Джонатана иссяк.

Принцесса Женевьев, не проронившая за весь монолог своего лейб-гвардейца ни единого слова, молча кивнула.

– Зачем?

– Этого я сказать не могу. – вот и всё, чего добилась пытливая Эстер от этой каменнолицей принцессы, и это было немногим больше, чем от неё добивались все, кто хотел добиться чего бы то ни было.

Впрочем, не такова была Эстер Монлегюр, чтобы отступать на полпути.

– Ну вот ещё! – воскликнула она, вскакивая с ограждения и упирая в бока свои чумазые натруженные кулачки. – Отбираете у меня мужа, ломаете его жизнь, ломаете и мою тоже – а теперь, гляди-ка, она не может сказать. Да вы просто наглая самодовольная стерва, ваше высочество, если желаете знать!

– Эстер! – воскликнул Джонатан, поражённый в самое сердце, на что любовь всей его жизни лишь упрямо выпятила подбородок.

– А ты молчи! Довольно уж тебя наслушалась. Пусть, вон, она говорит, если помощи просит. Вы ведь просите у меня помощи, правильно я поняла?

– Да, – тихо и сдержанно сказал принцесса Женевьев, не отводя глаза. – Прошу.

– Правда? А похоже, как будто требуете. Вы хотите, чтобы я вынесла вам бумаги моего отца, помогла подделать его печать и подпись. Хотите, чтобы я стала предательницей собственной крови, как Джонатан уже стал из-за вас предателем своего Устава. И отказываетесь даже сказать, зачем вам это нужно!

Принцесса Женевьев молчала какое-то время. То, что Эстер назвала Джонатана мужем в порыве гнева, не укрылось от неё, и, несмотря на поразительное воздействие, которое это открытие на неё произвело, принцесса сумела удержать себя в руках. В самом деле, это многое объясняло. Джонатан ле-Брейдис был дорог этой девушке, и, разумеется, она не была рада увидеть его с другой. Теперь, узнав, что с этой другой его объединяет лишь его присяга, Эстер Монлегюр должна была почувствовать облегчение. Однако гнев её не утих, напротив, как будто разгорелся с новой силой. И Женевьев не знала, как его унять. Она вообще очень мало знала о том, как говорить с людьми, которые, зная, кто она такая, не желают ни служить ей, ни убить её. Служение и ненависть – вот и всё, что она знала в жизни, и ревность чужой жены была для неё испытанием совершенно новым.

Оттого, быть может, испытание это вызвало в Женевьев больше любопытства, чем справедливого негодования.

– Я бы сказала с радостью, – проговорила она, глядя в раскрасневшееся лицо молодой женщины. – Но дала клятву отцу моему на смертном одре, что никому ни о чём не скажу, пока не достигну цели. А может, и тогда не смогу сказать – всё зависит от того, что я найду там, куда лежит мой путь. Так вышло, что, кроме господина ле-Брейдиса, у меня нет других помощников. Я прошу у вас прощения за то, что он оказался втянут в это, однако вы, как механик, должны понимать, что, когда ветер дует на лопасти мельницы, лопастям должно крутиться, а жерновам должно молоть, и не в их воле решать, будут ли они перемалывать зерно или кости. Или, – добавила она, кинув взгляд на развороченного робота, – накачивать воздух в баллон.

Эстер хмуро посмотрела на неё, скрестив руки на груди. Джонатан тихонько стоял в стороне – он сделал всё, что мог, сказал всё, что должен был сказать. Теперь решение оставалось за ней, и он смутно чувствовал – не без некоторого удивления, заметим вскользь, – что от Женевьев сейчас зависит больше, чем от него самого.

– Ладно, – сказала Эстер наконец. – Тогда я поеду с вами.

Джонатан вздрогнул всем телом и раскрыл рот для самого решительного протеста. Но принцесса Женевьев опередила его, кивнув:

– Да. Разумеется. Понимаю вас. Если вы достанете нам нужный документ, вы предадите вашего отца, и надежда на то, что он одобрит ваш брак с господином ле-Брейдисом – тайный брак, насколько я понимаю, – окончательно развеется в прах. Вы бы и рады мне отказать, но не можете, потому что, отказав мне, откажете Джонатану, вы ведь знаете, что он меня сейчас не оставит. А между вашим мужем и вашим отцом вы, не колеблясь, выбираете мужа. Давно уже выбрали.

– Эстер… – сказал Джонатан. – Нет… твоя мельница… И Женевьев, мудрая принцесса Женевьев, столь много понимавшая и столь мало разумевшая, с удивлением обернулась на него, не понимая, о чём он толкует.

А всё, о чём он толковал, было вокруг них. Инструменты, разбросанные повсюду, гайки, болты и шестерни всех мыслимых размеров, жестяные и стальные части всех мыслимых форм, разобранные и полусобранные машины, машинки и махины, которыми завалено и заставлено было всё пространство мельницы, оставляя лишь узкий проход к двери. Тут были и граммофоны, и часы, и музыкальные шкатулки, и ещё какие-то странные механизмы непонятного назначения, вроде огромного стеклянного цилиндра, поставленного в углу стоймя, в котором наполовину был опущен гигантский деревянный поршень. Странное и занятное место, где не было ни пылинки, ни паутинки, ни даже бойкой летней мухи не залетало сюда, ибо всё это чудовищное богатство не простаивало без дела. То был волшебный замок Эстер Монлегюр, кукольный домик Эстер Монлегюр; здесь она коротала дни и вечера, сюда тайком убегала ночью, когда какая-то особенно замысловатая идея осеняла её заполночь и никак не могла ждать до утра. Куклам она предпочитала роботов, вышивке – гаечный ключ, чинному замужеству и материнству – балансирование на карнизе под лопастями ветряной мельницы. Как терпел, как выносил всё это Джонатан ле-Брейдис? Из одной только любви. И любя свою Эстер, он лучше всех на свете знал, как много значат для неё её жестяные игрушки и её мельница.

Между мельницею и мужем она теперь должна была выбирать, и выбор этот был куда трудней для неё, чем выбор между любимым мужчиной и нелюбимыми, надменными родителями, стыдившимися её и так никогда и не простившими ей её мечту.

– Ну так что, – сказала Эстер, убирая тыльной стороной ладони прядь, выбившуюся из-под косынки. – Там где-нибудь… новую мне построишь.

На закате того же дня пёстрая повозка, в которой колесил по миру Анатомический театр доктора Мо, снялась со стоянки в берёзовой рощице и покатила дальше на юг. Сделала она это, однако, в сильно облегчённом составе. И если к потере плотника доктор Мо отнёсся с изрядной долей безразличия, то потеря прекрасной своей ассистентки повергла старика в настоящее отчаяние. Паулюс, впрочем, унял его горе, подсунув старику бутылочку сливовой наливки. И пока старик пригубливал её, обняв за плечи заметно повеселевшего голема Труди, Паулюс прощался со своей сестрой, которую видел, быть может, в последний раз и к которой воспылал особою нежностью не только из-за этого опасения, но и оттого, что она, подобно ему, тоже пускалась теперь в бега, а стало быть, теряла последний повод глядеть на него свысока.

– Бедняжка Эвелина! – только и сказал Паулюс, а Эстер вздохнула и покачала головой. Оба они, без сомнения, сочувствовали сестре, которой суждено было теперь служить единственной и вечной мишенью подначек, нравоучений и критики их железной матери. Впрочем, оба они подозревали, что Эвелина быстро найдёт способ избавиться от этого затруднения, выскочив замуж, поэтому в глубине души были за неё спокойны.

– Прощай, бедная моя сестричка, прощай, прощай! – трагично воскликнул Паулюс, которого отчего-то совсем не возмутило, что сестра его бежит с каким-то столичным оборванцем и его подозрительной подружкой. Про подружку он, однако, счёл нужным её всё же предупредить и шепнул при последнем объятии: – Держи ухо востро с этой вертихвосткой. А то босыми вас оставит!

Вручив сестре сие наставление вместе с братским поцелуем в лоб, Паулюс ле-Паулюс запрыгнул на козлы повозки, лихо гикнул и пустил лошадку рысью, а доктор Мо, высунувшись из-под полога, замахал своим бывшим коллегам, и вместе с ним махал голем Труди, чьи вращательные движения рукой в равной мере могли крутить лебёдку, ручку шарманки, ворот колодца или посылать прощальный привет.

Джонатан глядел вслед укатывающей повозке, а по бокам от него молча стояли две женщины, честные, преданные, выносливые, но утомительно надменные, огорчительно упрямые и вдобавок весьма недолюбливающие друг друга.

С этой ношей, ещё больше отяготившей шею нашего многострадального друга, мы до поры до времени его и оставим.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

в которой Клайв пускается в путешествие, увлекательное, но несколько суетливое

Читатель, быть может, не забыл о ещё одном герое нашего рассказа, оставленном нами в положении хотя и менее незавидном, чем то, в котором мы только что оставили Джонатана, однако никак не менее сложном. Речь, разумеется, о Клайве Ортеге, простом служаке из Френте родом, в жилах которого текла кровь гальтамцев, что делало нрав его ещё менее мягким и покладистым, чем можно было надеяться. И даже весть о том, что, оказывается, никакой он не Клайв и не Ортега, а вовсе даже Вильем Реннод, и что ни капли жаркой крови Гальтама не течёт в его жилах на самом деле – ничто это нимало не остудило горячую голову нашего героя.

В первую минуту, надо сказать, он совершенно ошалел. Тысячи «как», «почему» и «какого, в конце концов, чёрта» выводили в мозгу Клайва нестройный хоровод, подобно подвыпившим офицерам в увольнении. Пребывая в этом смятенном состоянии, Клайв и брякнул, что, дескать, знает, где скрывается нынче принцесса Женевьев – главная его соперница, судя по всему, за трон Шарми.

Вообще, казалось бы, где Клайв Ортега, а где трон Шарми? Мысль эта вдруг фейерверком озарила помутившееся сознание Клайва, и вот тут-то он понял, что, кажется, сболтнул лишнего. Однако было уже поздно: «три брата» из Малого Совета вперили в него взгляды, держа его ими цепко, будто клещами. Сказав «а», следовало теперь сказать и «б», но Клайв вместо этого сказал «э-э», а затем, потупившись, признался в ответ на молчаливый вопрос Стюарта Монлегюра, что, есть такое дело, помог своему другу и его подопечной выбраться из города.

– Только я знать не знал, что она принцесса, – честно добавил Клайв, и Стюарт Монлегюр, кивнув, сказал, что при нынешних обстоятельствах, бесспорно, в новом статусе капрала Ортеги, то есть его высочества, и речи быть не может ни о каком наказании. Клайв приободрился и добавил, что от столичных ворот беглецы направились прямиком в Шарантон, откуда, если верить словам Джонатана, собирались двинуться к границе с Гальтамом.

– Я подумал, они бежать за границу хотят. Не расспрашивал подробнее, потому что не моё это было дело. Вы поймите, ваша милость, он ведь мой друг…

– И ваша верность давней дружбе выдаёт в вас истинно королевское благородство, – с натянутой улыбкой ответствовал Монлегюр, а глаза его уже отдали приказ неотлучным соратникам, и Дердай потянулся к шелковому шнуру звонка, чтобы кликнуть секретаря и отдать приказ немедленно снарядить поисковый отряд до Шарантона.

– Вы устали, мой друг, – снисходительно заметил Монлегюр, отвлекая встревоженного Клайва от действий Дердая. – Понимаю, новости ошеломили вас – да и кого бы не ошеломили? Отдохните немного, обдумайте всё, что услышали. До той поры, пока будет решено предать всё дело огласке, вы будете жить по-прежнему. Обещаю вам, это ненадолго. Уже подписан приказ о вашем переводе в охрану дворца Зюро в чине лейтенанта. Это позволит вам квартировать при дворце и занимать вполне пристойные апартаменты, не вызывая слишком больших подозрений. Идите домой, собирайте вещи. Мы будем ждать вас завтра в тот же час, чтобы обсудить дальнейшие наши действия. Надеюсь, – добавил он, кинув взгляд на Дердая, шушукающегося с секретарём, – на завтра у нас уже будут какиенибудь утешительные новости.

С этим Клайв и покинул дворец Зюро.

Из дворца он направился, как ему и было велено, прямиком к себе домой, то есть в казарму. Там уже знали о его повышении, капитан ле-Родд поздравил его и потряс ему руку, и никого не удивило, что Клайв в самом деле стал паковать саквояж со своими небогатыми солдатскими пожитками. Далее Клайв взнуздал свою бойкую кобылицу с нетривиальным именем Выдра и, цокая и давая ей шенкелей, поскакал – однако не ко дворцу Зюро, а в сторону Северных ворот, через которые его беспрепятственно пропустили.

Так вот Клайв Ортега бежал из Саллании следом за своим непутёвым другом Джонатаном и своей соперницей и главной врагиней Женевьев Голлан.

Мысли его к тому времени, когда копыта Выдры перестали цокать по булыжникам мостовой и глухо зашлёпали в дорожной грязи, несколько улеглись и прояснились. Он не вполне понимал сам причину своего стремительного побега – ведь ему ровным счётом ничего не угрожало, напротив, его повысили, его обещал держать в курсе всех дел, на него возлагали великие надежды… Только всё это так отчётливо напоминало сыр в мышеловке и так явственно пахло каким-то страшным обманом, что Клайв доверился чутью и сделал то единственное, про что вопил ему во всю глотку инстинкт – малодушно драпанул. И что-то подсказывало ему, что если бы он послушался своих новых добрых друзей из Малого Совета и принял предложенные апартаменты в Зюро, то наутро обнаружил бы, что дверь в эти апартаменты отпирается только с одной стороны, причём это вовсе не та сторона, с которой оказался бы Клайв. Клайв не был искушен в дворцовых интригах, он плохо учил историю в академии, он даже был не шибко умён, между нами говоря; и всё же он знал, что когда некто, обладающий огромной властью, внезапно складывает тебе к ногам столь же великую власть, то ему наверняка что-то от тебя нужно взамен. Клайв не то чтобы не готов был обсуждать это, не то чтобы ему не было любопытно, не то чтобы кровь не бежала в его венах быстрее при одной мысли обо всём случившемся… Но просто он желал разобраться во всём этом, будучи в равных условиях со своими благодетелями. А иначе всё это было ну очень уж подозрительно.

Оттого он и солгал им, сказав о том, куда направились Джонатан с принцессой. На самом деле Клайв этого вовсе не знал. Он только видел, как повозка доктора Мо катит себе по дороге к югу, но куда именно катит и где свернёт – это ему было совершенно неведомо. Что весьма досадно было теперь, так как Клайву предстояла та задача, с которой за несколько недель так и не справились все дворцовые ищейки «трёх братьев».

Ему предстояло выследить и поймать Джонатана ле-Брейдиса и принцессу Женевьев.

Странное, казалось бы, намерение. В конце концов, разве не этого желали и «три брата»? С помощью Клайва, который знал Джонатана как облупленного и знал, как именно они выбрались из столицы, эта задачка могла бы решиться наконец, и довольно быстро. Клайву не было никакой нужды самому бегать за принцессой – её привезли бы к нему через несколько дней, подали бы на блюдечке, как расписное пирожное. Вот только сама мысль об этом настолько претила Клайву Ортеге, настолько противоречила его деятельной, резкой и благородной натуре, что от одной мысли о подобном ему делалось противно. Слава всевышнему, руки-ноги у него пока на месте, и голова вроде крепко держится на плечах, и даже порою о чём-то думает. Всё, что Клайву хотелось разузнать у принцессы (о, сколь ясны теперь становились её странные разговоры и не менее странные манеры в подвальчике на Петушиной улице…) – всё это он должен был выспросить у неё сам, с глазу на глаз, не приставляя ножа ей к горлу, но и не оставив возможности увильнуть. Он недолго знал эту женщину, но в её гордости, надменности и отваге не имел оснований сомневаться. И нутром он разумел, что, будучи доставленной во дворец Зюро и представ перед Малым Советом и Клайвом в качестве пленницы, принцесса не скажет ничего – во всяком случае, ничего из того, что Клайв в самом деле жаждал услышать. А именно – знала ли она о преступлениях своего отца? Говорил ли он ей, что семейство Голлан – узурпаторы? Был ли хоть какой намёк на это, хоть что-нибудь, что заставило бы принцессу усомниться в законности собственных претензий на трон и заподозрить, что где-то в безвестности прозябает истинный наследник трона Шарми? Клайв не знал, что дадут ему все эти ответы; не знал он и того, отчего они так для него важны. Но знал он точно, что не успокоится, пока не получит их. И ещё: если окажется, что Монлегюр, Дердай и Киллиан сказали ему правду, Клайв собственноручно скрутит прелестную узурпаторшу в узел и приволочёт в столицу в мешке, даже если ему ради этого понадобится второй раз посягнуть на её девичью стыдливость.

Так он думал, труся на своей любимой Выдре по проезжей дороге от Саллании к Пенье. Мимо него, обдавая бока его лошади жидкой грязью, проносились кареты и дилижансы, тащились, скрипя, крестьянские телеги, стучали единственным колесом тачки и пару раз прогудел люксовоз, когда дорога вывела к рельсам и ненадолго пошла рядом с железной дорогой. Клайв, убаюканный этими звуками большого города, долго ещё кружившими за городской стеной, задремал в седле. Проснулся он, когда Выдра споткнулась о камень, измученно фыркнула и встала, переминаясь с ноги на ногу. Клайв выпрямился, поморгал и увидел, что день-то уже клонится к закату, а он по-прежнему не понимает, куда едет и что ему делать дальше. Неподалёку, к счастью, виднелась какая-то деревенька; а где деревенька, там и трактир, так что Клайв решил, что утро вечера мудренее.

Наутро, как следует выспавшись и подкрепившись, а также утряся в голове все удивительные треволнения вчерашнего дня, Клайв взялся за дело. Служа в гарнизоне Френте, он временами оказывался в рейде против местных контрабандистов, и за недолгое время постиг всего одну, но, быть может, главную мудрость сыска: научись думать как тот, кого ты ловишь, – и дело наполовину сделано. Думая как контрабандист, Клайв без особого труда обнаруживал тайники под половицами и заначки в подошвах сапог. Теперь ему только и надо было, что начать думать как бродячий артист, только что спешно и с некоторым скандалом покинувший доходное местечко.

«Будь я доктор Мо, куда бы я направился?» – так вопросил себя Клайв. Однако тут же переформулировал вопрос – и впрямь, доктор Мо решал в своём театре не больше, чем Народное Собрание решало в судьбе Шарми. Поставим вопрос иначе: «Будь я пройдохой Паулюсом ле-Паулюсом, куда бы я направился?»

Стояло лето, недели две до жатвы, для ярмарок и балаганов был ещё не сезон. Стало быть, в больших городах артистам искать нечего. А вот небольшие городки и деревеньки, где утомлённый работой люд рад скоротать вечерок за любопытным представлением, развеивающим тяжкую знойную скуку – это в самый раз. С другой стороны, совсем маленькие деревни и хутора не подойдут, потому что там заработаешь в лучшем случае жирный ужин да венок из полевых цветов от романтичной девицы – не лучшая награда за труды, прямо скажем. Денег у театра, насколько знал Клайв, не было вовсе, так что вряд ли они уехали далеко. Клайв осведомился у хозяйки трактира, какой тут посёлок ближе всего, получил ответ и тотчас тронулся в путь.

Ему повезло – он сразу напал на след. Первый же пойманный за ухо мальчишка поведал Клайву, что буквально вчера тут проездом была бродячая труппа, поваландалась немного, но потом снялась и поехала дальше. Видимо, Джонатан решил, что они всё ещё слишком близко от столицы, и не позволил театру доктора Мо задержаться на месте дольше, чем на один день. Однако теперь Клайв знал направление: они двигались к югу. Он поблагодарил мальчишку медяком, поскакал дальше и через шесть часов пути наткнулся на ещё одну деревеньку, где ни о каком докторе Мо и слыхом не слыхивали.

Клайв вызнал, какие ещё селения есть в округе, и рассудил, что до вечера успеет наведаться в ещё одно – что и сделал, увы, вновь безо всякого успеха. Раздосадованный второй подряд неудачей после обнадёживающего начала, Клайв заночевал в деревеньке, а наутро отправился дальше. Будто в качестве компенсации за вчерашнее расстройство, ему тотчас повезло: да, были тут такие лицедеи, дали одно представление и уехали. Доктор жуткий такой, ровно сам мертвяк, а девка-то, девка-то как хороша – глаз не отвести!

Так Клайв не без изумления выяснил, что девица Клементина, сиречь её высочество наследная принцесса шармийская Женевьев Голлан, и в самом деле не побрезговала разыгрывать ту роль, которую ей пришлось принять на себя ради успешного побега. Честно говоря, Клайв был впечатлён. И с удвоенным энтузиазмом продолжил поиски.

Так он рыскал по миру, то нагоняя беглецов почти вплотную, то снова отставая от них на небольшой, но решающий шаг. Несколько раз он брал ложный след, возвращался и ехал дальше, всё так же держась юго-западного направления. Однако городков вокруг было много, дорог – тоже, и он нет-нет да и сворачивал с верного пути, а когда возвращался, Джонатан с его новой компанией опять опережали его на день, два, а то и на три дня. Как-то раз Клайв разминулся с ними всего на пару часов, и скакал как полоумный, чуть не загнав Выдру до смерти, – а потом оказалось, что мальчишка, указавший ему, куда поехали лицедеи, то ли подшутил над ним, то ли обладал скрытым косоглазием и сам не мог отличить право от лево. Клайв вернулся бы и вытряс из него дух, если б только не торопился так сильно. И снова ускользали от него Джонатан с принцессой – с той самой завидной настойчивостью, с которой попадались на его пути, когда он, припеваючи, жилпоживал в столице безо всяких хлопот.

Прошло без малого шесть недель, когда Клайв, злой, измотанный, ошалевший, словно исходящая пеной борзая, так и не сумевшая загнать прыткую лань, поймал-таки неуловимую повозку Анатомического театра. Он в очередной раз расспрашивал на очередной улице очередного оборванца, описывая повозку, когда оборванец воскликнул: «Да вот же она!» – и указал Клайву за плечо.

И Клайв, обернувшись, увидел Паулюса ле-Паулюса, с беспечным видом сколачивающего подмостки рядом с пёстрой палаткой.

Клайв подскочил к Паулюсу и сграбастал за грудки. Паулюс разинул рот.

– Мы же в расчёте, – только и смог выговорить он, ибо, обладая хорошей памятью типичного проходимца, чётко знал, у кого какой за ним должок, а с кем он расквитался и может не ждать ножа в спину.

– Где они? – спросил Клайв страшным шепотом. Пытаясь нагнать наконец театр, он не ел, не спал и не мылся уже целые сутки.

– К-кто? – икнул Паулюс, кося взглядом в сторону палатки, где кто-то кряхтел и копошился. Клайв, не выпуская своей добычи, нагнулся и зыркнул под приспущенный полог. В полумраке палатки сновала щуплая фигурка доктора Мо. Больше там никого не было, и повозка, похоже, тоже была пуста – не считая сваленного в углу голема.

– Джонатан и Женев… девица Клементина.

– А-а… а мы их ссадили ещё третьего дня под Монлегюром.

– Как ссадили?! – спросил Клайв, и Паулюс охотно рассказал, как.

Клайв молча выслушал его, потом оправил на нём смятый воротник, угрюмо извинился и побрёл в первую попавшуюся гостиницу – отсыпаться.

Несмотря на то, что вместе с долгожданной удачей Клайва поджидало сокрушительное поражение, наш герой не отчаялся. До сего дня, преследуя свою цель, он думал как бродячий артист. Теперь перед ним стояла задача ещё проще: ему нужно было всего лишь думать, как Джонатан, который, очевидно, остался теперь предводителем группы и задавал если не цель движения, то хотя бы его характер. Клайв знал Джонатана, и он знал, что, хотя его друг и склонен был сгоряча лезть на рожон, однако делал это лишь тогда, когда на кону была его собственная голова. Когда же от него зависела судьба других, вверенных его чувству долга, бывший лейтенант ле-Брейдис делался чрезвычайно осторожен, даже, не в обиду ему будь сказано, несколько боязлив. Клайв теперь понял наконец то молчаливое отчаяние, с которым Джонатан явно боролся, отлёживаясь после ранения в подвальчике на Петушиной улице. Он страшно боялся, что тайна личности принцессы будет раскрыта, а он, слабый и беспомощный, не сможет её защитить. Если бы он сам должен был выбраться из города, сиганул бы в реку и проплыл бы по сточным канавам под стеной – не испугался бы и не побрезговал. Но свалившаяся ему на голову принцесса всё меняла: Джонатан не станет лишний раз рисковать. Кстати, чего Клайв по-прежнему не понимал, так это того, как они оказались замешаны в ту заварушку во дворце Сишэ и что, собственно, представляла собой оная заварушка. Монлегюр сказал, будто король убит, и чуть ли не самим Джонатаном, что было, разумеется, феерически бредовой теорией. Впрочем, всё по порядку. Обо всём этом Клайв ещё успеет его расспросить.

Итак, Джонатан и принцесса движутся куда-то, не пойми куда, очевидно, в южном направлении. Движутся тихо и не привлекая внимания; однако им надо как-то зарабатывать на хлеб, кров и дилижанс. Зная Джонатана, Клайв был уверен, что ни на что незаконное тот не пойдёт даже ради защиты королевской особы. Такой уж он был, этот Джонатан ле-Брейдис, – самым тяжким его прегрешением против Права и Устава была та безрассудная юношеская дуэль в шестнадцать лет, ну и ещё побег из столицы вместе с государственной преступницей, что, впрочем, Джонатан преступлением наверняка не считал. Но так или иначе, им нужно найти способ заработка. Какой же?

И тут Клайву очень помогла новая ниточка, которую дал ему Паулюс ле-Паулюс. На радостях, что господин капрал преследует, оказывается, не его, а «ту девицу со своим хахалем», лицедей мигом раскололся и поведал Клайву, что в путешествии к этой парочке присоединилась Эстер Монлегюр. Клайв присвистнул, услыхав это имя. Сию прелестную особу он хорошо помнил по Академии ле-Фошеля, где Джонатан втюрился в неё с неистовой беззаветностью семнадцати лет. Судя по тому, какие страшные глаза Джонатан делал при упоминании сей девицы, и по тому, как он вообще избегал о ней лишний раз упоминать, Клайв имел все основания заподозрить, что одними вздохами при луне и совместным колдовством над паровой машиной для глажки дело там не ограничилось. Впрочем, подозревать большее значилось бы усомниться в высочайших моральных качествах Джонатана ле-Брейдиса, чего Клайв, конечно же, никак не мог. С другой стороны, раз она с ним поехала – на то должна была быть очень веская причина…

Но это тоже потом. Главным сейчас было то, что, хоть Эстер Монлегюр и не была во вкусе Клайва Ортеги (он предпочитал более опытных и менее эмансипированных женщин), Клайв не мог не отдать должное её таланту механика. Он ни разу, ни до, ни после, не встречал подобных талантов у женщины, и, должно быть, именно поэтому так хорошо её запомнил. И хотя Эстер демонстративно презирала люксий, о чём напористо заявляла профессорам на каждом экзамене, собрать и разобрать любой нелюксиевый прибор она могла бы хоть с завязанными глазами. Клайв не знал, было ли это умение широко востребованным в нынешние времена засилья магических машин, но предположил, что заработать им на тарелку супа можно. В конце концов, до сих пор далеко не все жители Шарми, тем более за пределами столицы, могли позволить себе люксиевые машины в быту. Поэтому многие обходились, по старинке, ручными мясорубками, чугунными утюгами и заводными музыкальными шкатулками.

Клайв купил у первого же встречного старьевщика большие механические часы, работавшие на заводе. Часы были, разумеется, сломаны, указывая вечную половину восьмого, и их опущенные стрелки походили на обвислые усы старого разорившегося дельца, который уже не ждёт от жизни ничего хорошего. Если часы потрясти, то внутри у них эффектно и громко стучало и звякало, навевая мысли о том, что там ещё, в принципе, есть что чинить. Клайв сунул своё приобретение за пазуху и двинулся к югу, расспрашивая, не знает ли кто умельца, который работает со старыми механизмами.

В девяти случаях из десяти ему отвечали:

– Э-гей, добрый господин, да на что вам сдался этот хлам? Купите лучше себе хорошие люксиевые часы!

Так он ехал дальше, теперь уже в немного другом направлении, но с прежним более чем непостоянным успехом. Трижды за две недели ему указывали на дом превосходного мастера, и три раза из трёх мастер оказывался мужчиной, более того, никаких девиц при себе не содержал. Наконец, когда Клайв уже начал сомневаться в толковости своей затеи, ему сказали, что буквально вчера из города ушла группа бродячих механиков, охотно бравшихся за любую работу. Господину Плюцу, муниципальному счетоводу, они починили старую, но очень хорошую счётную машину, и теперь она грохотала в здании муниципалитета на радость воробьям и к досаде всех жителей окрестных домов. Муниципалитет хорошо заплатил механикам и даже предложил им постоянное место, не смущаясь тем, что главной в группе была, судя по всему, женщина. Механики, впрочем, отказались и в тот же день уехали в дилижансе в сторону Клюнкатэ.

Там, в Клюнкатэ, Клайву и посчастливилось наконец-то по-настоящему.

Клюнкатэ был окружным центром, славящимся на весь Шарми фабрикой по производству големов. Ещё лет сорок назад это был никому не известный и не интересный посёлок, где на пять семей приходилось три коровы, когда вдруг в чью-то золотую голову взбрело выстроить в этой живописной местности мануфактуру. Относительная близость Френте делала перевозку люксия менее дорогой и более быстрой и безопасной, потому в считанные месяцы в бывшей деревеньке вырос огромный, помпезный, уродливый и страшный домище, пялящийся на луга и поля вокруг вытянутыми глазницами тёмных окон, наглухо забранных ставнями. Там с утра до ночи и с ночи до утра (ибо завод работал в две смены) гремело, шипело и шкварчало, длинные трубы выбрасывали столбы вонючего чёрного дыма, и лошади, выбиваясь из сил, день и ночь тянули к заводу новые и новые подводы с железным ломом, который переплавлялся на болванки для будущих големов. С другой стороны дороги прибывали повозки с люксием, куда меньшие и куда реже. Там, в недрах этого рычащего и стучащего чёрного чудовища, горсть мягкого жёлтого света оживляла груду железа, распрямляла ей руки и ноги, вдыхала движение и энергию в её стальные конечности, придавала смысл её рукотворной жизни. Никто не знал, как именно големам задаются команды, которым они следуют, и можно ли эти команды сменить, не повредив волшебную машину, – это держалось фабрикантами в строжайшем секрете. Однако сила магии была притягательна, так же как и сила тайны, и сколь ни отталкивающе выглядел завод, Клюнкатэ с его появлением стал быстро расти и за пару десятилетий превратился в большой, процветающий город, откуда големы грузовыми составами отправлялись по железной дороге во все уголки Шарми.

Клайв смутно помнил, что Эстер Монлегюр не любила големов, так же, как и все прочие порождения люксия. Возможно, они с Джонатаном и принцессой не стали бы задерживаться в Клюнкатэ; не стал бы там задерживаться и Клайв, однако его задержали обстоятельства.

Каждый год, в последнюю неделю лета, в Клюнкатэ проводился парад големов. Тысячи жестяных болванов выходили на улицы и маршировали, шагая в ногу, будто заправский полк на плацу. Делалось это, чтобы лишний раз напомнить простому люду, редко видевшему люксий в действии, о величии и благородной простоте этой волшебной энергии, подаренной Шарми самим провидением. По крайне мере, таков был идеологический мотив; и ещё, Клайв подозревал, это делалось, чтобы напомнить беспокойным соседним королевствам, что свой волшебный источник Шарми держит под строгим контролем и просто так не отдаст. Как бы там ни было, парад големов всегда собирал толпы зевак, запруживающих улицы и толпящихся на заставах, так что если въехать в Клюнкатэ ещё так-сяк можно было, то вот выбраться из него до окончания праздника – очень вряд ли.

Клайв подумал, что если Джонатан со своими девицами и впрямь здесь, то застрял точно так же, а стало быть, торопиться некуда. С этой мыслью, очень обнадёживающей, Клайв снял комнатку у голосистой большегрудой хозяйки (он был бы рад предпочесть ей гостиницу, но все номера в городе оказались забиты), не спеша поужинал весьма сносным цыплёнком с её стола, сходил в баню, побрился, выспался – и был разбужен в шесть утра воплями и гиканьем под самыми окнами. Это весёлая возбуждённая толпа уже стекалась с окраин города к центру, где на полдень был назначен парад.

Центр, образовавшийся в непосредственной близости от завода (даже ратушу выстроили неподалёку, не смущаясь беспокойным соседством мануфактуры), уже с рассвета оказался оцеплен войсками. Клайв удивился, что их так много, – накануне он видел в городе военных, но не подозревал, что их такое количество. При виде их суровых лиц, блестящих эполет и сверкающих на солнце штыков у него засосало под ложечкой – по привычке так и тянуло шагнуть в строй и выровняться по стойке «смирно». И вместе с этой мыслью к Клайву пришло запоздалое, всё ещё странное и непривычное осознание того, что ему не суждено больше вставать в строй вот этих подтянутых, красивых, глупых солдат. Если и есть у него теперь какое место – то оно на плацу, перед ними, гаркнуть: «Равня-яйсь! Шпаги наголо!» – да глядеть, как они ему салютуют… хотя нет, гаркнуть ему, наверное, ничего такого не дадут. Для того есть специально обученные глашатаи, а его роль, роль наследного принца Шарми… в чём она, собственно, заключается?

«И всё-таки бред всё это», – подумал Клайв почти уверенно, но развить мысль не успел. Ему надо было пробраться поближе к оцеплению, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. В то же время лезть в самую гущу толпы он не хотел, так как знал, что толпа имеет неприятное свойство смыкаться вокруг тебя, заключая в каменные объятия, подобно подземному каземату. Поэтому Клайв, оглядевшись, сориентировался на местности и проворно взобрался на фонарь, до сих пор, про счастливой случайности, не оккупированный местной шантрапой.

С фонаря всё было видно преотлично. Клайв разглядел площадь, мощённую серым кирпичом, глубоко утоптанным в землю. Ни человеческие ноги, ни лошадиные копыта, ни колёса карет не смогли бы их так утопить – на это были способны только железные ноги големов. От площади к заводу шёл длинный коридор, образованный толпящимися людьми; все галдели, шумели, кричали, толклись и вообще всячески излучали атмосферу нетерпеливого ожидания. Наконец, уже за полдень, далеко впереди раздался нарастающий гул, и по растущему крику в той стороне толпы стало ясно, что ворота завода распахнулись. Толпа стала напирать, и солдаты из оцепления напрягли плечи, предупреждающе ощериваясь штыками. Толпа подалась назад, жадно пялясь вперёд.

Ещё пара минут – и Клайв увидел первого голема.

Он шёл впереди, подобно знаменосцу – да он и был знаменосцем. Железные руки его сжимали древко стяга, на котором посреди жёлтого поля чернела голова голема – личный символ владельца мануфактуры. Позади реяли несколько знамён Шарми. За знаменосцами шёл барабанщик, бодро выстукивавший марш голыми руками – и надо сказать, что гул от этих ударов разносился по всей округе. За барабанщиками шагали несколько шеренг големов, одетых в военную форму королевской гвардии: первый ряд с ружьями на плечах, второй и третий – со штыками наперевес. И ещё за ними – десятки, сотни шеренг, сотни железных людей, чья поступь громыхала по каменной мостовой, заглушая барабанную дробь, отрывисто, чётко, звучно: р-раздва, р-раз-два, р-раз-два. Толпа замерла, разглядывая странное шествие в немом благоговении. Даже те, кто видели это зрелище не впервые, изумлялись ему так же, как в первый раз. А Клайв, никогда ничего подобного не видавший, смотрел на них со своего фонаря и думал, что было что-то жуткое, что-то могучее и одновременно очень страшное в этом параде железа, оживлённого, но не мыслящего, шагающего, но не способного выбирать, идти или остановиться. Вся эта железная стена могла, как люксовоз, вонзиться в толпу и смять её, круша всё на своём пути, – и никто не смог бы ей помешать… если бы…

«Это и есть то оружие, – подумал Клайв, и от силы и ясности этой мысли чуть не упал с фонаря. – То оружие, про которое толковал Монлегюр. Големы… армия големов. Да ведь и правда, чёрт подери! Один такой боец стоит десятка гальтамцев. И двух дюжин минойцев, по крайней мере…»

Оставалось недоумевать, как эта очевидная мысль прежде никому не пришла в голову. Зачем посылать на бойню живых солдат, когда есть жестяные, которые и стреляют метче, и жрать не просят, и умирать не боятся?

«Да ведь не могли они ждать моего мнения, чтобы до этого додуматься? Не могли. Они же умные, мать их, неспроста сидят в своём Малом Совете, как три паука. Наверняка уже по всей Шарми делают таких солдат. Эти – только верхушка сугроба… так почему же…»

Где-то в толпе заплакал ребёнок – испугался, а может, просто раскапризничался. Следом захныкал ещё один, заголосила какая-то женщина, на них зашикали, потом заорали. Как это всегда бывает в толпе, вместе с искрой вспыхнул весь стог, а может, люди просто не могли спокойно глядеть на шагающие прямо на них машины. Хотелось сделать чтото, повернуться, бежать… Хоть големы и не излучали угрозы, но их число, их слаженность, их ужасная похожесть и непохожесть на человека вгоняли в дрожь.

И тут…

Клайв не сразу понял, что случилось, – только заметил, что стройные ряды големов, вышагивающих среди волнующегося человеческого моря, вдруг подёрнулись рябью. Как будто кто-то из них сбился с шага – но разве может такое быть, когда каждое их действие подчиняется силе направляющей магии люксия? Однако вот, рябь повторилась ещё раз – и со своего места на верхотуре Клайв увидел, как один из големов останавливается и медленно кренится на бок. Шапка королевского капрала, нахлобученная ему на макушку, тоже стала крениться, сползла ему на лоб и закрыла бы глаза, если бы только они у него были. Кто-то в толпе наконец заметил происходящее, закричал, тыча пальцем, – но такое происходило теперь уже везде: големы останавливались, спотыкались, валились наземь один за другим. Мигом растаяла их завораживающая жёсткая красота – теперь это была груда шевелящегося жестяного мусора, неуклюже разворачивающегося, сталкивающегося и с грохотом падающего наземь.

Поднялся шум. Никто не понимал, что произошло; одни кричали: «Предательство!», другие: «Убивают!», третьи – в массе своей городские мальчишки – просто бессвязно вопили во всю глотку, от души радуясь беспорядку. Что-то с размаху долбануло Клайва по ноге, и он так и не понял, был ли это чей-то особенно твёрдый лоб или же неприцельно брошенный камень. Клайв потёр лодыжку носком сапога и забрался по фонарю повыше. Он знал, что спускаться сейчас – равносильно самоубийству: марш големов рассыпался, жестяные люди валились на живых, придавливая их и ломая им отнюдь не жестяные конечности, и живые орали, ещё больше подзуживая тех, кто ещё не убежал.

Во всём этом гвалте, совершенно внезапном и непонятном, а потому ещё более беспорядочном, уже скоро ничего нельзя было разглядеть. Тут и там мелькали попа́давшие големы и ружья, слетевшие красные шапки гвардейцев и шляпы обывателей, поломанные трости и потерянные шарфики. Людская толпа рассеялась, оставив беспорядочно сваленных големов в кругу растерявшегося оцепления. И над всем этим в приглушённом гуле над площадью вдруг чётко и звонко прозвучал женский голосок, Клайву хорошо знакомый, даром что он уже несколько лет его не слышал:

– А я же говорила! Говорила, что ерунда этот ваш люксий. Дешёвка. То ли дело на пару'!

Клайв перегнулся на другую сторону фонаря. Прямо напротив него, на противоположной стороне улицы, жались к стене две женские фигурки, которые заслоняла собой от мечущихся мимо людей третья, мужская.

– Ну здравствуй, братец, – проговорил Клайв Ортега и сделался вдруг очень и очень мрачен.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

в которой происходит множество досадных мелочей с весьма далеко идущими последствиями

Пока Клайв сидит на фонаре, предаваясь тяжёлым думам, вернёмся немного назад и посмотрим, как провели последние несколько недель его неуловимые друзья.

Для каждого из троицы, оставленной нами в роще у поместья Монлегюр, эти недели стали не самым приятным испытанием. Эстер, покинувшая отчий дом хоть и не впервые в жизни, но на сей раз бесповоротно и окончательно, страдала в разлуке со своей мельницей, стеклянными цилиндрами и гаечными ключами, из которых захватить в дорогу смогла лишь самую малость. В отличие от неугомонного брата, природа не наделила её бродяжьей душой, и, обрекая себя на изгнание и скитание ради любимого супруга, она приносила жертву, с которой ей нелегко было примириться сходу. Всё это отражалось на её настроении отнюдь не самым лучшим образом, и большую часть времени вместо весёлой, задорной и бойкой девушки, в которую без памяти втрескался кадет ле-Брейдис три года назад, присутствовало неразговорчивое, хмурое и язвительное создание, открывавшее рот преимущественно для того, чтобы пустить очередную шпильку в адрес принцессы Женевьев.

Принцесса Женевьев также весьма страдала. Хотя в данный момент её жизни и благополучию ничто не грозило и она продолжала двигаться к своей таинственной цели, однако тот новый жизненный уклад, к которому она за время путешествия с Анатомическим театром вполне привыкла, вновь стал рушиться на глазах. Без особого труда подчинив себе волю своих недавних спутников, Женевьев вновь ощутила себя в своей тарелке, иными словами – вновь ощутила себя принцессой, обладающей всей полнотой власти, пусть даже границы этой власти проходили по обтрёпанному краю лоскутного полога повозки. И при ней всегда оставался ей лейб-гвардеец – её армия, совет и свита в едином лице. Решившись воплотить в единственном неопытном юноше весь свой двор и исполнительную власть своего величества, Женевьев сполна удовлетворилась этим. Однако с появлением в их не отличавшейся постоянством компании новой участницы даже это обстоятельство, единственное неизменное, на что Женевьев опиралась все прошедшие недели, внезапно пошатнулось. Ибо, неохотно признавая некоторые права наследной принцессы на своего мужа, Эстер Монлегюр решительно не собиралась его с нею делить.

Проявлялось это в сущих мелочах и доходило порой до смешного. Ночью, когда им удавалось остановиться в придорожной гостинице, немедля вставал вопрос, каким образом им расселяться по комнатам. Джонатан, как телохранитель монаршей особы, обязан был держать неусыпный караул у её ложа. Чтобы не привлекать лишнего внимания, следовало обставить это так, будто они с Женевьев – супруги и закономерно желают занять одну комнату. Однако у Эстер эта разумная и оправданная идея вызывала сильнейшее возмущение. Отчего-то ей была отвратительна сама мысль о том, что её муж будет выдавать себя за супруга другой женщины и проводить ночь с ней рядом, тогда как ей самой придётся довольствоваться одинокой постелью через стенку от них. Если бы принцесса Женевьев несколько меньше читала труды Жильбера с ле-Гием и несколько больше внимания уделяла модным любовным романам, она, даже при полном отсутствии какого бы то ни было опыта, могла бы догадаться, что возмущение Эстер было отнюдь не столь вздорно и совсем не граничило с изменой. Однако принцесса не читала любовных романов и в Джонатане ле-Брейдисе видела не мужчину, а своего верного слугу, также как в Эстер Монлегюр видела не женщину, а дочь главы Малого Совета, по иронии судьбы помогающего беглой принцессе в её скитаниях.

Всё это, как легко догадаться, весьма отягощало жизнь всем троим.

Джонатан не знал ни одной спокойной минуты с тех пор, как они тронулись в путь. По правде, воспоминания о спокойных минутах вообще терялись где-то в необозримой дали, в незапамятном прошлом. Жизнь раскололась на две половины: до той минуты, когда он принял пост у королевской спальни вместо напившегося в хлам лейтенанта Хольгана, и после неё. С той поры наш бедный экс-гвардеец не знал покоя; он вообще ничего не знал, кроме того, что не может оставить свою принцессу и не хочет гневить свою жену. Порой, сидя между ними, прямыми, бледными, кидающими друг на друга холодные взгляды поверх стола, Джонатан малодушно мечтал, что вот сейчас в трактир ворвётся, громыхая шпорами и потрясая пистолетами, полицейский наряд и арестует их, положив конец страданиям бывшего лейтенанта лейб-гвардии. Но мечты его оставались мечтами: никто не врывался в трактир, кроме полупьяных рабочих, и единственным, кого арестовали за эти недели, был разбуянившийся дебошир, затеявший драку изза слишком разбавленного пива.

Впрочем, до определённого момента всё шло не так уж плохо. Эстер проявила себя не только с худшей, но и с лучшей своей стороны: её золотые руки стали для них главным источником дохода и открывали любые двери понадёжнее проездной грамоты, украденной ею из документов отца. Эту грамоту они пока придерживали до Френте, до той поры, когда им предстоит проникнуть на корабль, отбывающий к острову Навья.

– Не стоит рисковать и привлекать к нам внимание, – сказала Женевьев, хмуро разглядывая печать своего недруга в самый первый раз. – Пока мы сможем обходиться без этого документа, станем обходиться без него.

– Так я зря обокрала родного отца, выходит, так, что ли? – не замедлила язвительно вставить Эстер, хотя прекрасно знала, что Женевьев совершенно права.

Джонатан также одобрил мнение принцессы и зашил грамоту в подкладку своего потрёпанного мундира, который почти не снимал, хотя один только вид печати Малого Совета мигом обеспечил бы им гораздо более сытный ужин и куда более мягкие кровати.

Отныне единственным средством к проживанию и передвижению для них стало мастерство Эстер. В каждом трактире, куда они заезжали, находилась затупившаяся мясорубка или сломанный граммофон, а так как плата, которую Эстер просила за свои услуги, была куда ниже той, что требовали местные механики, её помощью охотно пользовались. Порой, что греха таить, приходилось идти на небольшую хитрость. Под покровом ночи Джонатан, прокравшийся на стоянку дилижанса, расшатывал в колесе несущую ось, а когда неисправность обнаруживалась наутро буквально за пять минут до запланированного по расписанию отбытия, под боком возникала очаровательная белокурая фея в клетчатой рубашке и холщовых брюках, по мановению волшебной палочки – в виде гаечного ключа – тут же устранявшая поломку. Разумеется, кучер не мог отказать ей и двум её спутникам занять заднее сиденье в дилижансе и подбросить их совсем недалеко, только на ту сторону холма.

Так продолжалось недели две. Была покрыта уже половина пути до Френте, и обе женщины, казалось, понемногу привыкали друг к другу. Эстер, вопреки своей ревнивости отнюдь не бывшая дурой, видела, что принцесса в самом деле не предъявляет на Джонатана иных прав, кроме как на своего телохранителя; Женевьев же, признавая очевидную пользу, которую приносила Эстер их маленькой группе, не могла её за это не уважать. Дела шли, таким образом, скорее валко, чем шатко, до одной прелестной летней ночи, когда Джонатан со своими спутницами не сумел засветло добраться до людского жилья. Пришлось заночевать без крыши над головой, недалеко от дороги, под ненадёжным прикрытием кустов бузины.

Женевьев никогда прежде не приходилось ночевать на голой земле под открытым небом. Однако она ни единым звуком не выдала этого и улеглась на импровизированном ложе из травы и дубовых листьев с таким невозмутимым видом, точно это было трёхспальное ложе во дворце Сишэ. Джонатан суетился вокруг неё немного больше обычного, вновь вынуждая Эстер недовольно хмуриться, а потом заявил, как нечто само собой разумеющееся, что останется на посту и всю ночь не сомкнёт глаз, защищая принцессу от злых людей и отгоняя от неё комаров. Измученная долгим днём пути, Женевьев уснула почти тотчас, и до полуночи Джонатан, верный присяге, бдел над её свернувшимся калачиком телом. Ровно в полночь Эстер подошла к нему сзади и, прижавшись, закрыла ему рот своей маленькой намозоленной ладошкой.

– Не смей возражать, – шепотом велела она, и Джонатан судорожно выдохнул ей в ладонь, изливая этим вздохом всё испытываемое им неописуемое страдание. Он должен был возразить, обязан был возразить, но… летняя ночь была так прелестна и легка, воздух был так прозрачен и чист, так ярко сияли звёзды, так нежно ухали вдалеке ночные птицы, так спокойна была эта ночь и так крепко спала совсем рядом ни о чём не подозревающая принцесса Женевьев… И тут Джонатана настигла мысль, ужасающая в своём двуличии: ведь он поклялся бдеть у ложа принцессы всю ночь, не так ли? Так ведь этой клятвы он никоим образом не нарушит, даже если уступит нежным и требовательным домогательствам своей любимой жены…

Боже, боже, ты ли это, стойкий юный лейтенант, до глубины души возмущённый предложением перекинуться в кости на посту?

Единственное, что мы можем сказать в оправдание Джонатана – то, что он ещё был в том возрасте, когда зов плоти зачастую начисто затмевает глас разума. Что тут поделать? Можно только молча скорбеть, но, положа руку на сердце, кто из нас хоть раз в жизни не совершал подобную восхитительную глупость?

Итак, два юных сердца слились в пароксизме нежной страсти на полянке, озарённой лунным сиянием, и на время этого романтического действа Джонатан, как и следовало ожидать, снял мундир.

Час спустя Эстер, подобно Женевьев, сладко сопела, свернувшись калачиком поближе к костру и к тёплому телу своего дорогого супруга, на которого она, засыпая, уже нисколечко не сердилась. Джонатан смотрел на золотистые искры, играющие в её пушистых волосах, и чувствовал себя настолько счастливым, что совершенно расхотел спать, и остаток ночи просидел, любуясь своей возлюбленной и одновременно гордясь тем, что, несмотря на минутную слабость, свято соблюдает свой долг, охраняя покой принцессы.

Когда настало утро и поднялось солнце, а обе девушки, на удивление выспавшиеся и отменно отдохнувшие, стали потягиваться и сладко зевать, выяснилось, что мундир Джонатана бесследно исчез.

Если нашему читателю доводилось ночевать под открытым небом, то он знает, что ночные грабители делятся на две категории: тихие и наглые. От наглых убережёт только твёрдая рука и добрый пистолет, от тихих – острый слух и неусыпное внимание. Джонатан, как и намеревался, всю ночь не сомкнул глаз, что надёжно обезопасило всю компанию от наглых грабителей. Однако даже оставаясь с открытыми глазами, на добрую четверть часа он совершенно выпал из реальности. И вот тут настал звёздный час для тихого воришки, который, по-видимому, «пас» их с самого вечера. Помимо мундира, пропал также дорожный ридикюль принцессы, в котором хранилось её шитьё. Гаечные ключи Эстер остались в полной сохранности, скорее всего потому, что ящик с ними показался вору слишком тяжёлым, и он не рискнул греметь им, привлекая внимание парочки, самозабвенно миловавшейся в лунном сиянии. Принцесса перенесла потерю стойко, как переносила все потери. Чего никак нельзя было сказать о Джонатане.

Читатель ведь помнит, куда именно он, для пущей сохранности, зашил проездную грамоту с печатью Стюарта Монлегюра?

Положение стало скверным. Положение стало, что уж говорить, просто-таки безысходным. Не выдержав силы удара, Джонатан ушёл к ручью предаваться мукам стыда, рвать на себе волосы и требовать для себя трибунала у плакучих ив и мухоморов, бывших единственными свидетелями его отчаяния. Затем он вернулся и застал двух женщин тихо и серьёзно обсуждающими сложившееся положение. Ни одна из них, как ни странно, ни в чём его не винила: Эстер и на себе ощущала вину, а Женевьев не подозревала про обстоятельства, вынудившие Джонатана снять мундир. О, почему только в Уставе ни слова не сказано о главнейшей, священнейшей заповеди каждого гвардейца – никогда не снимать мундир? Однажды инстинктивное следование этой заповеди спасло Джонатану жизнь, ныне же, увы, её нарушение принесло большое несчастье не только ему, но и особе, которую он обязался защищать.

Нет, впрочем, худа без добра – чувствуя за собой вину, Эстер заметно смягчилась и теперь гораздо реже перебивала принцессу язвительными замечаниями. Толку от этого, впрочем, было немного, потому как непонятно стало, что делать дальше. Всё обсудив, решили покамест двинуться в Клюнкатэ, до которого вчера не успели дойти всего милю или две, а там уже поразмыслить как следует и что-нибудь непременно придумать.

Так и вышло, что наша незадачливая троица оказалась в промышленном городе, который при иных обстоятельствах, да ещё в дни ежегодного парада, обогнула бы десятой дорогой.

Здесь нам следует сделать небольшое отступление и рассказать про одно странное обстоятельство, преследовавшее наших героев на протяжении всего их пути. Это же обстоятельство мог наблюдать и Клайв, идя за ними по пятам, а также тысячи людей, населявших Шарми по всем его самым отдалённым уголкам. Обстоятельство это было из тех, которые зачастую принимают за ряд досадных случайностей, порой забавных, порой пугающих, однако в совокупности ничего не значащих. Следует отметить, к слову, что именно так обычно начинаются великие бедствия, такие как революции и перевороты: там небольшая драка, тут незначительная провокация, здесь вдруг какая-то нелепая забастовка – а когда вы спохватитесь, когда осознаете связь между всеми этими неприятностями, будет уже слишком поздно.

Это очевидная истина, но когда это власти, а тем более обыватель, руководствовались очевидными истинами при оценке окружающего мира?

Проезжая через городок Старвой, Джонатан со своими спутницами отметили, что на улицах там не горят фонари. Городок, стоявший на серебряных рудниках, был хоть и невелик, но богат, и уличное освещение здесь было на люксии. В тот вечер особых неудобств нашим героям неработающее освещение не доставило, так как спать они легли рано, и Джонатан лишь подумал мельком, что в городе, должно быть, какой-то траур и по этому случаю на вечер запретили яркое освещение.

Клайв, находившийся в ту же ночь десятью милями севернее, стал свидетелем большого затора, образовавшегося на проезжей дороге и задержавшего его на добрых полдня.

Причиной затора стал люксовоз, намертво вставший как раз на переезде, пересекавшем крупнейший в округе тракт. Следом за люксовозом встали дилижансы, повозки, немногочисленные всадники и даже единственный люксомобиль – новомодное роскошество, которое себе могли позволить лишь крупнейшие фабриканты и какое даже в столице редко можно было встретить. Люксомобиль походил на кэб, только в него не впрягались лошади; на переднем его сиденье высился штурвал, подобный корабельному, и, управляя этим штурвалом, правящий люксомобилем приводил в действие двигатель, заправленный целой унцией чистого люксия; как следствие, люксомобиль ехал. Поскольку вмещалось в него, помимо правящего, не более двух человек, игрушка эта была запредельно дорогой, оттого все участники затора развлекались, пялясь на роскошную машину, покрытую чёрным лаком и позолотой. Клайв же, рассерженный задержкой, думал только о том, какого чёрта фабриканты вбухивают в этот гребаный люксий такие деньги, если потом поезд, движимый люксовозом, ни с того ни с сего намертво встаёт посреди путей.

Если бы Клайв и Джонатан обсудили это между собой или с другими людьми из тех, кто горазд почесать языком за кружечкой пива, они бы выяснили, что такие досадности происходили повсюду и практически ежедневно. Просто они казались слишком малозначительны, да и к тому же все машины на свете, от люксовоза до утюга, объединяет одно: рано или поздно они ломаются. Тот факт, однако, что старые, давно уже немодные механические часы ломались ныне значительно реже, чем фешенебельные часы на люксии – факт этот был из разряда погромов, стачек и заседаний сомнительных обществ, которые кажутся случайными и безопасными до тех пор, пока всерьёз не бабахнет.

Тут есть, надо сказать, одно смягчающее обстоятельство. Большинству людей в то время было не до поломок люксиевых машин, потому что главной темой, обсуждавшейся во всех кухнях и тавернах, были слухи о волнениях в Саллании. Газеты молчали о них, никаких официальных сведений не распространялось, но люди – и откуда только они всё всегда знают прежде газет? – упорно говорили, что в столице беда, что старый король Альфред мёртв, что Малый Совет скрывает это и готовит государственный переворот. Ходили также слухи о том, что Миной стягивает к шармийской границе пугающих размеров армию, и одни говорили, что Шарми на сей раз нечего противопоставить буйному соседу, а другие, напротив, уверяли, что у «трёх братьев» давно готов план на подобный случай и что в грядущей войне они явят на свет тайное и могущественное оружие, построенное на люксиевой основе. В ответ на требование улик говорящие начинали махать руками и делать страшные глаза, клясться здоровьем матушки и Сорок девятым годом, иными словами, доказать ничего не могли, но что-то такое витало в воздухе, и это никому не нравилось. Словом, обстановка была тревожной, хотя пока ещё весьма далёкой от паники, так что встававшие поезда или ломающиеся лампы на общем фоне выеденного яйца не стоили.

И вот в такое-то неспокойное время Клайв, Джонатан, Эстер и Женевьев оказались в Клюнкатэ, где и стали свидетелями сперва триумфального, а затем ужасающего и хаотичного шествия люксиевых големов. И никто – или почти никто – не подумал соотнести внезапную массовую поломку с другими поломками, столь же массовыми и столь же внезапными, случавшимися по всей стране. И никто – или почти никто – не подумал, чем грозит грядущая война с Миноем, если Малый Совет и вправду свергнет короля и, забрав власть в свои руки, сделает ставку на люксиевое оружие, способное – чем чёрт не шутит? – взорваться прямо в руках у того, кто рискнёт им воспользоваться.

Очень мало кто думал в тот день о подобных вещах. Народ куда больше заботило сорванное шествие, поломанные ноги, потерянные шляпки и возможное падение, вследствие скандального парада, акций Клюнкатэнской мануфактуры. Джонатана, жавшегося к стене, заботило, как вывести своих подопечных из этого хаоса невредимыми, а Клайва, глядящего на них со своего насеста на фонаре, заботило, как бы они опять не удрали и не рассеялись в толпе. Так уж устроен мир – у каждого из нас свои заботы, и ох как редко мы задумываемся о том, что каждая потерянная шляпка и каждый некстати погасший фонарь может быть частью чего-то большего, чего-то поистине огромного, во что нас уже втянуло и в чём нас уже завертело, даром что мы имеем о том представления не больше, чем песчинка, схваченная и увлечённая ураганом.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

в которой происходит новая встреча старых друзей, далеко не столь тёплая, как хотелось бы

Клайву на фонаре было, надо сказать, весьма удобно и в некотором смысле уютно, словно моряку, забравшемуся на верхушку мачты во время кровопролитного абордажа. Визг, вопли и отборная брань, несшиеся снизу, едва ли его волновали; он мудро ждал, пока толпа схлынет, чтобы затем безопасно спуститься, не рискуя головой. У Джонатана была куда менее выгодная позиция, осложнённая к тому же необходимостью прикрывать двух женщин. Ниша в стене была не столь надёжным укрытием, сколь фонарь Клайва, и Клайв в тревоге озирал толпу, измышляя способ добраться до злополучной троицы и хоть как-то им помочь. Размышлял он слишком долго – целых десять секунд, и три из этих десяти оказались поистине роковыми для одной из подопечных Джонатана. Она была, впрочем, сама виновата – ей почудилось, будто толпа редеет и напор человеческого потока спадает, оттого она весьма резво шевельнулась под вытянутой рукой, вжимающей её в стену, подалась вперёд… В тот же миг новый напор толпы снёс её, как набегающая волна сносит с берега мелкую водоросль, безнадёжно цепляющуюся за камень. Крик неразумной женщины потонул в общем гуле, так же, как и крик Джонатана, столь же неразумно рванувшегося за ней.

У Клайва не было возможности следить одновременно за ними обоими, поэтому в следующий же миг он потерял своего друга из виду. Резко накренившись вперёд и вниз, покрепче обвив скользящими сапогами фонарный столб и упершись животом в перекладину, на которой болтался люксиевый рожок, Клайв выбросил вперёд обе руки и заорал во всю мощь своих лёгких:

– Женевьев!

Ему повезло – вернее, повезло ей, а может, как раз вовсе и не повезло, как знать? – толпа несла её как раз мимо заветного фонаря. Вряд ли она узнала голос, но в подобных обстоятельствах собственное имя, произнесённое достаточно звучно, мгновенно привлекает внимание, даже если мало надежды, что зовут именно нас. Женевьев вскинула голову, и на миг перед Клайвом мелькнуло её лицо: маленькое, с нереально огромными распахнутыми глазами. Стоя у стены, она была в кружевной косынке поверх волос, собранных в строгий пучок; теперь не было ни косынки, ни пучка, русые пряди торчали во все стороны, цепляясь за чужие пряжки, застёжки и ожерелья.

– Руки! – рявкнул Клайв, нагибаясь ещё ниже, так, что перекладина безжалостно впилась ему в живот, но он едва обратил на это внимание, потому что из волнующегося и гомонящего людского моря прямо перед ним взметнулись две слабые белые птички. Клайв сграбастал их за тонкие шейки и потянул вверх. Это далось ему легче, чем он ожидал – принцесса была крошкой и почти ничего не весила. Только на миг Клайв ощутил некоторое сопротивление, которое тут же преодолел, что сопроводилось болезненным вскриком принцессы – похоже, кто-то уносил на пряжке солидный клок её королевской шевелюры. Клайв перехватил свою добычу одной рукой за пояс и подтянул, усаживая на перекладину. Тощая королевская попка в жёсткой коленкоровой юбке упёрлась Клайву в грудь.

– Сидите тихо, – посоветовал он вздрагивающей перед его лицом худосочной спинке. – Сейчас схлынет.

Лица принцессы он видеть не мог, потому не поручился бы, что спасённая не вздумает кувыркнуться с перекладины в обморок прямиком в разверстую пасть многоголового чудовища, от которого он только что её избавил. Поэтому Клайв на всякий случай крепче обхватил её за талию, заодно понадёжнее перехватывая столб фонаря и упрочивая собственное положение. Вот теперь стало совсем уютно.

«Второй раз доводится спасать вашу нежную шейку», – подумалось ему, и от этой мысли улучшившееся было настроение вновь безнадёжно испортилось. Что ж, вот то, к чему он так упрямо стремился все последние недели – её высочество наследная принцесса-узурпаторша в буквальном смысле у него в руках и в полной его власти. Однако обстоятельства покамест не позволяли насладиться триумфом и пожать его плоды. Ну ничего, Клайв согласен был ещё немножечко подождать.

Пока он ждал, внизу и впрямь стало утихать, а судорожно вздымающаяся под его рукой девичья плоть успокоилась. Принцесса дышала уже не столь судорожно и, кажется, вполне способна была сидеть на перекладине без посторонней помощи – судя по тому, как цепко её маленькие ручки стискивали перекладину по бокам от встопорщенной юбки. Клайв подумал, не отпустить ли её, но тут же отмёл эту недостойную мысль. В самом деле, как можно разжать руку, гарантирующую безопасность даме? Никак и ни за что нельзя. От этой мысли он опять развеселился, и в этот миг принцесса глухо сказала:

– Извольте ослабить хватку, сударь. Благодарю за спасение, и буду трижды признательна, если вы вновь позволите мне дышать.

Нарочитая официальность её речи была сомнительной бронёй, но оставаться без брони совсем эта маленькая нахалка, видимо, не желала. Клайв ухмыльнулся и выполнил её просьбу, слегка разжал руки, не настолько, впрочем, чтобы перестать слышать частое и испуганное биение этого отважного гордого сердца. Приложить бы к нему ещё умную и смекалистую голову, цены бы не было.

– Полагаю, теперь вы можете меня отпустить совсем.

– Вы правда так полагаете, ваше высочество? – спросил Клайв, и она резко повернула к нему голову, явив точёный нахмуренный профиль. Но продолжить свой занимательный диалог они не успели, потому что, в самом деле, толпа окончательно рассеялась, и Клайв уже слышал гневное сопение своего старого друга, собиравшегося, похоже, сперва вырвать свою подопечную из лап её спасителя, а там уж разобраться, благодарить его или нет.

– Держитесь крепче, – сказал Клайв и, отпустив талию принцессы, соскользнул с фонаря вниз.

И приземлился на полусогнутые нос к носу с раскрасневшимся от тревоги Джонатаном.

– Ты уж прости, Джонни, – сказал он, глядя в расширяющиеся глаза экс-лейтенанта, – но хреновый из тебя лейб-гвардеец. Что ж ты за своей государыней не следишь как следует, а? Нехорошо.

Джонатан открыл рот. Клайв, пользуясь его замешательством, обернулся и приглашающе вскинул руки.

– Ну что, ваше высочество, прыгаете, или звать пожарных с лестницами?

Но принцесса удивила его: прежде, чем он кончил высказывать своё насмешливое предложение, она с неожиданной ловкостью перелезла с перекладины на столб, обхватила его своими тонкими ножками и довольно изящно съехала вниз. Клайв, однако, не отказал себе в удовольствии подхватить её в паре футов над землёй и аккуратно поставить на мостовую, усеянную мятыми кепками и истоптанными сумочками.

– Какого чёрта ты тут делаешь?

Вопрос прозвучал несколько нелюбезно, особенно учитывая обстоятельства их встречи. Чёрт возьми, где сейчас была бы хорошенькая головка этой девицы, если бы не Клайв? Неровен час – отдельно от тела! Однако через миг, вглядевшись в хмурое и до крайности обеспокоенное лицо Джонатана, Клайв всё понял. Конечно же – всё дело в том, что он назвал Женевьев принцессой. Стало быть, выдал, что знает, кто она такая. Эх, нехорошо получилось…

А может быть, и вполне хорошо. Потому что его руки всё ещё сжимали талию Женевьев столь же крепко, как тонкие мозолистые ручки Эстер Монлегюр сжимали локоть Джонатана. Клайв посмотрел на неё – впервые за последние сумасшедшие минуты, – и сказал:

– Здравия желаю, очаровательная госпожа. Не знаю, помните ли вы меня по Академии ле-Фошеля, но в любом случае счастлив заново отрекомендоваться…

– Клайв, – сухо сказал Джонатан. – Отпусти её. Клайв убедился, что Эстер цепляется за Джонатана достаточно крепко, чтобы удержать от внезапного нападения, и окинул площадь быстрым взглядом. На ней царил полный разгром, кругом стонали раненые и погромыхивали, оседая наземь, последние големы, в которых ещё теплилась жизнь – или, по крайней мере, то, что им её заменяло. Неподалёку от фонаря, воссоединившего их в этот беспокойный день, виднелся косой проулок, вход в который не был ничем загорожен. Клайв указал туда.

– Пошли. Потолкуем.

Все четверо – Клайв при этом весьма жёстко обнимал принцессу за талию, – молча проследовали в проулок. Джонатана с его подругой Клайв любезно пропустил вперёд. Тот кинул на него совсем уже недружеский взгляд и, ступив два шага по затенённой улочке, круто развернулся.

– Может, теперь ты отпустишь её и объяснишь, что за…

– Объясню непременно, – перебил Клайв, глядя своему другу прямо в глаза. – Но отпустить никак не могу. Видишь ли, мне придётся её забрать.

Он сознавал, что говорит об этой девушке, как о неодушевлённой вещи – как о контрабандном оружии или бочонке ворованного люксия, словом, казённом имуществе, которое надлежит вернуть согласно учётному протоколу. Джонатан залился гневным румянцем, тогда как сама принцесса стояла на удивление тихо, не пытаясь вырваться. Видимо, она прекрасно сознавала, что это ей не удастся.

– Ты… – снова начал Джонатан, и Клайв опять перебил его:

– По-хорошему, мне и тебя бы следовало арестовать, скрутить вас обоих и отправить в полицейское отделение местного муниципалитета, а оттуда рапортовать в столицу, что я поймал государственных преступников, которых, с ног сбиваясь, ищет Малый Совет уже которую неделю.

Я вот стою теперь и думаю – что помешает мне это сделать?

– Прежде всего, – неожиданно спокойно сказал Джонатан, – тебе помешаю я.

Эстер испуганно взглянула на него, а затем на Клайва. Тот серьёзно кивнул в ответ.

– Во всяком случае, попытаешься, – согласился он. – Причём на твоей стороне две девицы, каждая из которых не лыком шита, и если и не поможет тебе, то, во всяком случае, будет всячески мешать мне. Но затевать драку в подворотне, да ещё при дамах, – слишком пошло, не находишь? Я предлагаю всё обсудить… спокойно.

– Надо было предлагать прежде, чем хватать её высочество!

– Прости, дорогой друг, но если бы я её не схватил, ты сейчас соскребал бы её останки вон с той симпатичной стенки. Можно сказать, сама судьба отдала её мне в руки, а ты её не уберёг. И кого, скажи на милость, в этом винить?

Гневный румянец на щеках Джонатана сменился полотняной бледностью. Клайв попал по больному; да он, признаться, и метил по больному, отчего немедленно ощутил себя бесстыжим ублюдком. В конце концов, он ведь, в отличие от Джонатана, не был ни на что уполномочен ни приказом, ни долгом. Джонатан защищал и сопровождал эту женщину, потому что так велел ему Устав лейбгвардейца. Клайв же был здесь сейчас… ну, скажем так, в качестве частного лица. Не сказать что совершенно незаинтересованного.

Эта мысль неприятно уколола его и вынудила вновь пойти на попятную, несмотря на очевидное преимущество.

– Слушайте. Все мы тут немножко распсиховались.

Пойдёмте сядем в какой-нибудь уютный кабак и пропустим по стаканчику, заодно и всё обсудим. Я даже её отпущу. Вот, – и Клайв в подтверждение своих мирных намерений разжал руки. Принцесса тут же шмыгнула к Джонатану, словно мышка, ищущая укрытия за метлой. Эстер осторожно положила ладонь ей на плечо, и Женевьев схватила её руку и стиснула с такой силой, что Эстер вздрогнула. – Видишь? Я серьёзно. Всё обсудим и решим дело миром. Когда ты меня выслушаешь, тогда и решишь, должен ли ты и дальше её защищать.

Следует сказать, что в глубине души Клайв не сомневался, что, случись им схватиться всерьёз, он одолел бы своего старого друга. И тот, скорее всего, тоже это знал. Оттого Клайв и отпустил принцессу так легко – в сущности, пока они у него перед глазами, они в его власти, и Джонатан понимал это. Потому настороженность в его взгляде не ослабла, а только слегка притухла. На миг Клайву показалось, что он собирается сделать глупость – например, оттолкнуть его к стене и заорать дурным голосом:

«Бегите!» К счастью, Джонатану хватило ума сообразить, что по разгромленной площади или незнакомому переулку девицы далеко не убегут. Так что и впрямь приходилось заключить временное перемирие.

Перемирие? Когда это они успели стать врагами? Вот же чёрт…

Вскоре они сидели вчетвером за угловым столом в тёмной таверне с низкими потолками. Людей в таверне не было – все ушли на парад, а оттуда разбежались кто куда – и хозяин был рад внезапным посетителям. Клайв взял всем вина, к которому никто не притронулся. Разговор обещал быть трудным.

– Ладно, – сказал Клайв, поняв, что начинать придётся ему. – Слушайте, что ли. Но учтите, потом и мне захочется послушать вас.

И он рассказал им о вызове во дворец Зюро и о непрошеной аудиенции у «трёх братьев» – без утайки, от первого до последнего слова, так, как запомнил.

Уже к середине его речи настроение за столом существенно переменилось. Джонатан был поражён до такой степени, что совершенно забыл о своей враждебности, и только хлопал глазами, разинув рот, так, как всегда слушал армейские побасёнки в ночном карауле. Эстер, по-видимому, мало знавшая об интригах родного отца, тоже слушала в изумлении, подавшись вперёд и жадно ловя каждое слово.

И только Женевьев, её высочество узурпаторша, сидела прямо, точно шпагу проглотив, крепко сжимала губы и глядела на Клайва со смесью удивления и презрения, так, словно он уже засадил её в каземат и допрашивал с пристрастием, и только этим презрением она могла от него отгородиться. Клайву этот взгляд весьма не понравился, так как отвечал минимум на половину донимавших его вопросов. И порождал столько же новых.

– Ты уверен, – выдавил наконец Джонатан, справившись с первым ошеломлением, – что всё понял правильно? Прости, но… как-то не верится…

– Хочешь спросить, смотрелся ли я в зеркало? – криво ухмыльнулся Клайв. – Было дело. Согласен, морда некоролевская совершенно. Но я просто передаю их слова. И по этим словам выходит, Джонатан, что твоя подопечная – государственная преступница. Пораскинь мозгами и припомни, как велит обращаться с государственными преступниками Устав. А потом скажи, что я должен сделать?

Джонатан смотрел на него расстроенно. Опять по больному. Да что ж такое? А выбор разве есть?

– Ну, а теперь я с удовольствием послушаю вас. А то в горле пересохло, не привык столько болтать. – Клайв опрокинул в рот стакан вина, причмокнул, облизнул губы и вопросительно взглянул на принцессу.

Та не проронила ни слова. Вместо неё, душераздирающе вздохнув, заговорил Джонатан.

Он начал с того, как был назначен в караул при королевской опочивальне, и закончил стычкой с бывшим сослуживцем, которая в конечном итоге и привела его в подвальчик на Петушиной улице. Клайв слушал и кивал. Подобные подозрения у него были – он ни секунды не допускал, что Джонатан мог убить короля, как утверждал Монлегюр. Однако вполне допускал, что его юный друг мог стать жертвой интриг принцессы, умело притворявшейся невинной овечкой и мученицей. Джонатан был падок на всё романтическое, эту слабость Клайв знал за ним всегда, а что может быть романтичнее роли венценосной беглянки, милой сиротки, которую злобные заговорщики пытаются незаконно лишить трона? Клайв бы даже поверил в эту басню, если бы только не Монлегюр, россказни которого были по крайней мере не менее убедительны.

– Ясно, – сказал он, когда Джонатан умолк. – Примерно так я и думал. Что ж, теперь у нас есть её слово против их слова. Против слова вашего отца, миледи, – и он кивнул Эстер, которая слегка побледнела и откинулась на стуле. Забавно, кстати, что она решилась сбежать с Джонатаном в такой момент. Но об этом как-нибудь после.

Джонатан поколебался, а потом всё же обернулся и робко глянул на принцессу, заранее стесняясь своей дерзости.

– Сударыня? – чуть слышно спросил он.

Та продолжала хранить молчание. Клайву это начинало надоедать.

– Слушайте, милая, – сказал он, и принцесса вздрогнула всем телом, словно он закатил ей пощёчину, – вы, конечно, можете и дальше изображать тут каменное изваяние, но пользы вам это мало принесёт. Вы имеете что возразить? Если так, то я ведь могу принять ваше молчание за признание своей вины. И в таком случае…

– Клайв! – сказал Джонатан, пытаясь встать, но тут принцесса заговорила, заставив его мигом сесть обратно.

– Сударь, – проговорила она совершенно бесцветным голосом, – в Шарми нет такого суда, который мог бы призвать к ответу лицо королевской крови. Для этого у нас не существует исполнительного органа. Что, к слову сказать, несправедливо и надлежит быть исправлено конституционным правом. Но дело сейчас не в этом. Дело в том, что вы говорите столь уверенно, а было ли вам представлено хоть одно доказательство, помимо слов? Отчего вы так уверены, что Монлегюр со своими сообщниками вам не солгали?

– Я думал об этом, – не стал отпираться Клайв. – Но не нашёл в такой лжи никакого смысла. Сами подумайте, зачем им выдумывать какого-то пропавшего принца, зачем создавать толчею у трона? Убить вас и погрузить страну в анархию можно и без этого. А потом под предлогом наведения порядка и предотвращения новой революции использовать то самое оружие, которое они теперь хотят ввести законным монаршим указом. Кстати, ведь это правда, что вы бы такого указа никогда не издали?

– Чистая правда. Единственным приоритетом развития люксиевых технологий должна стать их доступность, а также защита прав простых людей. Военизация только всё усложнит.

– Женщина. Жильберистка, – почти выплюнул Клайв. – Ну, и вы ещё удивляетесь, что они хотят вас свергнуть? Пока Миной…

– Вот именно – свергнуть! – сказала Женевьев, и на её оживившемся лице вспыхнул слабый румянец. – Очень удачное слово. А вы, бедный солдат, позволяете втянуть себя в эту интригу, становитесь покорным орудием в руках заговорщиков, стремящихся ввергнуть Шарми в войну и нажиться на этом.

– Войска Миноя у наших границ, сударыня, это свершившийся факт. Стране сейчас не ваша долбаная конституция нужна, а крепкий кулак, способный вдарить минойцам по темечку!

– Ваш кулак, стало быть?

– А что, хотите помериться, чей покрепче? – прорычал Клайв и продемонстрировал свою ручищу, стукнув локтем о край стола.

– Хватит! – вмешался Джонатан. – Она права. Пока что у тебя нет никаких доказательств, кроме слов Монлегюра.

– Причём словам моего отца не всегда можно верить, – тихо проговорила Эстер.

– А словам этой девицы верить можно без оглядки, – кивнув на Женевьев, буркнул Клайв. – Если я должен доказывать, почему не должна она?

– Я докажу, – сказала Женевьев. – Докажу, что Монлегюр лжёт, хотя, тут вы правы, его ложь настолько нелепа, что может сойти за правду. Мой отец был неидеальным человеком и довольно дурным правителем, но он никогда не совершал преступлений, и тем более – преступлений против королевской крови. Он чтил монархию, может быть, больше, чем следовало. И моё право на его корону законно. Я могу это доказать.

– Я весь внимание, – с сарказмом сказал Клайв, и Женевьев взглянула ему прямо в глаза.

– С собой у меня доказательств нет. Но вы можете отправиться вместе с нами на Навью, и там получите всё, что желаете. Если, конечно, вы желаете только правды, какой бы она ни была.

– А что там, на Навье?

– Она не скажет, – вставила Эстер.

Джонатан, в ответ на вопросительный взгляд Клайва, лишь покачал головой. Похоже, они и вправду не знали – принцесса не соизволила с ними поделиться. Ничего себе! Так они даже не знали, зачем и куда тащатся с ней через полстраны. Хороша же мерзавка, нечего сказать, умеет вести людей за собой! Из неё получился бы недурственный капрал.

– Хорошо, – сказал Клайв, и в лице Женевьев отразилось удивление – она не ждала столь быстрой капитуляции. Клайв, однако, смотрел не на неё, а на Джонатана. – У меня только одно условие, вернее, вопрос. Чтишь ли ты всё ещё Устав королевской гвардии, Джонни?

– Разумеется.

– И ты помнишь, что первая заповедь Устава – верой и правдой служить законному монарху?

– Ещё бы.

– И ты будешь следовать Уставу, даже когда выяснится, что твой монарх – не тот, кого ты им полагал?

Джонатан понял наконец, куда тот клонит, и побледнел. Клайв криво усмехнулся ему через стол.

– Да уж, сам знаю, глупо звучит, но если вдруг правда я – твой законный король, то ты ведь меня не предашь, верно?

Он мог не спрашивать. Не стоило, по правде говоря, лишать самозванную принцессу последней надежды – в отчаянии она могла решиться на какую-то глупость… Но что сказано, то сказано. Джонатан прикусил губу и медленно кивнул, не сводя с Клайва глаз. Как странно, должно быть, ему было сейчас – хотя бы на миг допустить мысль, что его старый друг по Академии ле-Фошеля, с которым столько пережито и столько выпито, может оказаться его королём… или его врагом, если что-то пойдёт не так. И Клайв вдруг подумал, что не хотел бы в равной мере ни одного, ни другого.

– Лады, – сказал он. – До Френте отсюда идёт железная дорога. Как насчёт того, чтобы прокатиться поездом?

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,

в которой описываются неоспоримые достоинства поездов как новейшего, удобнейшего и наиболее безопасного средства передвижения

Из всех чудес, подаренных жителям Шарми источником волшебной сияющей субстанции, которую именовали «люксий», самым восхитительным, самым захватывающим и, возможно, самым полезным были поезда.

Подумать только – всего каких-то полвека назад состоятельность каждого конкретного шармийца определялась тем, сколько лошадей он мог себе позволить. Каждая семья, претендовавшая на звание уважаемой, кичилась собственной коляской – или, ещё лучше, полудюжиной колясок: для деловых поездок, для увеселительных прогулок, для выездов в свет, для покупок, для того, чтоб подразнить соседей. Лошади были самыми высокими ставками в карточных играх, лошадей дарили прекрасным дамам, завоёвывая их сердца, лошадьми престарелые леди задабривали своих молодых любовников, поглядывающих на сторону, лошадей давали в приданое, лошадей вручали в награду, лошадей пихали в качестве взяток. А если вы торопились куда-то, но вам было жаль загонять своего породистого жеребца, к вашим услугам всегда был дилижанс – просторный, удобный, куда более быстрый, чем почтовая карета, за счёт того, что запрягался не менее чем шестёркой отменных скакунов. Дилижансное дело было одним из самых прибыльных, а владельцы дилижансных депо – одними из наиболее самодовольных толстосумов в Шарми.

И что? Всё это рухнуло в одночасье! Всё пошло прахом, тленом, всё потеряло смысл в тот день, когда на главную станцию столичного вокзала, весело посвистывая и задорно стуча перекатывающимися стальными колёсами, въехал первый в истории экипаж, не требовавший приложения живой силы. Поглазеть на эту диковину собралась вся столица, в здании вокзала, до сих пор обходившегося лишь скромной станцией дилижансов, было яблоку негде упасть, и никто до последнего не верил, что чудо, о котором весь год кричат газеты, в самом деле сошло со шпал мануфактуры и встало на только что проложенные рельсы. Никто не смел верить – и, о чудо! Могучий железный зверь, весь новенький и блестящий, покрытый красной лаковой краской, с гербами королевского дома Реннод, въехал на станцию, и толпа взорвалась восторженными криками. Сама госпожа Тужу, блиставшая в те годы в «Гра-Оперетте», могла бы позавидовать овации, устроенной салланийцами в тот день Его Величеству Люксовозу. Это была любовь с первого взгляда и навсегда. Лошади, дилижансы, выпячивание перед соседями красивых колясок – всё это было не то чтобы забыто, но навеки отошло на второй план. Отныне самым заманчивым и самым престижным развлечением стало катание на поезде.

Полвека спустя, впрочем, страсти заметно утихли. Двигаясь несравнимо быстрее самой резвой шестёрки коней, будучи в состоянии перевезти неизмеримо больше груза, чем самая огромная баржа, люксовоз, однако, оставался дорогим, удовольствием не для всех. Количество люксия, заливавшегося в двигатель новой машины, не разглашалось, однако, судя по цене на билеты, было куда больше, чем уверяли производители поездов, мигом потеснившие на пьедестале фабричной респектабельности производителей дилижансов. Из-за дороговизны эксплуатации поездов делали не так много, как требовалось, и курсировали они в основном между столицей и южными областями – в первую очередь Френте, ведь именно грузовые составы доставляли бочонки с драгоценным люксием в столицу, а уже оттуда на обычных конных повозках их развозили по всей стране. Что и говорить, путешествие поездом было не только комфортным, не только дарило наслаждение изумительными пейзажами, но и позволяло пересечь большую часть Шарми за какие-то несколько дней, тогда как при путешествии дилижансом на это могли уходить недели. И всё же простой люд редко пользовался железной дорогой, а в отдельных отдалённых деревнях на проходящий мимо люксовоз до сих пор сбегались глазеть мальчишки, словно на какую-то немыслимую диковинку.

Когда в Клюнкатэ появилась мануфактура по производству големов, к городу проложили рельсы – жестяные рабочие весили по три сотни фунтов, и крупные их партии следовало переправлять железной дорогой, сколь бы дорого это ни вставало заводчикам. Так в Клюнкатэ появился вокзал – разумеется, не чета помпезному зданию в Саллании, так, всего лишь домик стрелочника, клетушка кассира да небольшой деревянный настил с жестяным навесом, позволявший редким пассажиром в ожидании поезда укрываться от непогоды. Рельсы шли прямо к заводу, там на них и грузили големов, после чего поезд уходил дальше, изредка принимая безусловно живых, а не оживлённых магией пассажиров.

После катастрофы, случившейся на параде, вокзал совершенно пустовал. То ли люди боялись големов и всего, что было с ними связано, то ли не доверяли больше люксию – так или иначе, большая часть билетов на поезд из Реванейла, проходящий через Клюнкатэ в два часа тридцать минут ночи, оказалась сдана назад. Это было весьма огорчительно для местного отделения железной дороги, и, чтобы хоть как-то компенсировать убыток, они вновь выставили билеты на продажу по бросовой цене. Не поскупились даже на рекламу: лопоухий мальчишка, торговавший обычно газетами на главной рыночной площади, был замечен с большим жёлтым плакатом на груди, призывавшим жителей славного Клюнкатэ совершить увлекательную прогулку во Френте, где удивительно красиво в это время года.

– Удивительно красиво и горелым торфом воняет, – сообщил Клайв своим спутникам, отсчитывая кассиру сумму, положенную за четыре билета. – Но об этом молчок. Что ты морду кривишь, уважаемый? Не нравятся ассигнации? На них же лик короля Альфреда, что ты себе позволяешь? Это измена!

Кассир тотчас переменился в лице, сгрёб ассигнации и, пробормотав что-то про «никакого покоя», неприязненно бросил перед Клайвом четыре листка тёмно-синей бумаги. Клайв сграбастал их и показал кассиру зубы, а потом с тем же лучезарным видом обернулся к своим… ну, назовём их друзьями для краткости и простоты, отдавая себе, впрочем, отчёт, что не всё так просто.

Те, кого мы условились называть друзьями Клайва, ответствовали на его улыбку довольно хмуро. Мрачнее всех был Джонатан, от которого не укрылось, что билеты Клайв предпочёл оставить при себе. Разумеется, отдай он их своим спутникам, те приложили бы все усилия, чтобы улизнуть, оставив его на перроне в Клюнкатэ, и он не собирался подвергать их подобному искушению. Поэтому билеты остались у него, и он нарочито медленно сунул их за отворот куртки, а потом ещё и внушительно похлопал по внутреннему карману.

Поезд, к счастью, прибыл почти вовремя, запоздав всего на четыре часа. Такие задержки происходили постоянно со всеми поездами, кроме правительственных, и, откровенно говоря, именно по вине последних, не желавших никого пропускать на развилках и переездах. Эстер отпустила по этому поводу недовольный комментарий, на что Женевьев тотчас ответила, что злоупотреблениям Малого Совета, а в особенности его негласного главы Монлегюра, давно пора положить конец. После этого обе женщины уставились друг на друга безо всякого намёка на приязнь, и Клайв сделал очевидный вывод, о котором, впрочем, пока что решил не слишком задумываться.

В половине седьмого, сияя лакированным корпусом в лучах рассветного солнца, люксовоз наконец вкатился на станцию Клюнкатэ, и четверо наших не совсем друзей погрузились в четвёртый вагон, самый обшарпанный, самый замызганный и самый неприглядный. В таком ли вагоне до'лжно разъезжать наследной принцессе Женевьев Голлан и не менее наследному принцу Клайву Ортеге, а также дочери сильнейшего, на сегодняшний день, человека в Шарми? Определённо, не до'лжно, однако Клайв почти все свои средства растратил на поиски беглецов, оттого еле наскрёб на места в третьем классе, что означало жёсткие лавки, никогда не мывшиеся заплёванные полы, мутные от грязи окна и не закрывающуюся дверь в тамбур, противно хлопавшую от царившей в вагоне качки. Сидя здесь и видя поржавевшую кое-где ленту рельсов, убегавшую прочь, трудно было считать люксовоз великим чудом, и трудно было хотя бы в мыслях оказывать владельцам железной дороги то уважение, на которое они претендовали.

Несмотря на дороговизну билетов, третий класс был забит до отказа. Часть мест пустовала – это были места, купленные жителями Клюнкатэ и так и не выкупленные никем в срок, – но в целом люди теснились, сидя друг у друга чуть не на головах, и казались вполне довольными путешествием. Кое-кто ещё клевал носом с ночи, но большинство уже проснулось, всюду шуршала обёрточная бумага, хрустели на чьих-то зубах сухари, бренчала гитара, хныкали дети и шумно ворчали жёны, утомлённые длительным путешествием. Поезд шёл из самой столицы, так что некоторые путешественники были в пути уже добрых три дня.

– Три дня без сна, без приличной еды, без ванны! – причитала леди, оказавшаяся на скамье напротив наших героев. Леди была столь тучна, что, по чести, ей следовало бы взять два билета вместо одного. Впрочем, неудобство искупали трое её детей, такие худенькие, что из них троих с трудом можно было бы вылепить половину их дородной матушки. Втроём они легко уместились бы на одном посадочном месте, так что арифметика выходила вполне справедливой.

– Мой бедный Руди третий день лишён своей утренней порции овсяных хлопьев! Это губительно для его нежного желудка и деликатной печени. Правда, мой сладкий? – спросила тучная дама у попугая в жестяной клетке и вытянула губы бантиком, чмокая и сюсюкая в знак своей любви к Руди и огорчения по поводу причиняемых ему неудобств. Руди вздул на загривке веер жестяных перьев и скрипуче прощёлкал:

– Р-р-руди любит хлопья!

– Он же механический, – сказала Эстер, бросая мимолётный взгляд на трёх детишек, испуганно жавшихся к матери. – Зачем ему хлопья?

– Затем, – ответила дама, смерив её полным презрения взглядом, – что природа не выбирает, каким путём вдохнуть жизнь в своё создание – вульгарным живорождением или божественным люксием. И это значит, что всякая жизнь ценна, хотя мудрые знают, что божественное всяко ценнее вульгарного.

– Газеты! – беззвучно простонала Эстер и, подперев подбородок кулаком, демонстративно вперила взгляд в пейзаж, пробегающий за окном. Женевьев глядела на тучную даму с тщательно скрываемым неодобрением, а вот Джонатану, как заметил Клайв, было решительно всё равно: он рассеянно смотрел по сторонам и мыслями витал бесконечно далеко от толстой дамы с её тощими детьми и божественным жестяным попугаем.

Ехать до Френте было чуть менее суток, так что день предстоял длинный и скучный. Джонатан несколько раз порывался встать и «размять ноги», и Клайв всякий раз поднимался, чтобы прогуляться вместе с ним. Джонатан от таких предложений тотчас скисал, подтверждая подозрения Клайва, что прогулки он собирался использовать как предлог для поиска отходного пути. Оттого прогуливались они ровно до хлопающей двери тамбура, а там Клайв твёрдо заворачивал назад. Он не был уверен, но и не мог исключать, что Джонатан в отчаянном порыве защитить ту, которую считает своей королевой, стукнет старого друга по темечку и выбросит из поезда в овраг, словно дохлого пса. Клайву не нравилось это предположение, но, с другой стороны, он не мог не признать, что ни за какие блага мира не поменялся бы сейчас с Джонатаном местами. Оттого он делал то, что и должен был сделать на его месте хороший товарищ: всячески удерживал Джонатана от возможностей поддаться роковому искушению. Они возвращались на место, где сопровождающие их две леди встречали их натянутыми улыбками, тучная дама – новым взрывом жалоб, её дети – испуганными взглядами, а жестяной попугай – зловещим щёлканьем клюва.

Так кое-как протянули часа полтора. Затем Клайву вдруг почудилось нечто неладное. Не в среде его спутников, нет – там всё было более чем не ладно, это он знал и принимал как неизбежное зло. Но неладно было в самом вагоне, здесь, в поезде. Клайв напрягся, судорожно пытаясь нащупать источник этой смутной тревоги. Подобное напряжение во время службы во Френте не раз помогало ему обнаружить тень страха и злобы в по-детски честных глазах контрабандиста. И на сей раз чутьё его не подвело. Как только Клайв понял, в чём дело, он тотчас схватил Джонатана за руку.

Джонатан удивлённо вскинул глаза.

– Смотри, – понизив голос, сказал Клайв. – Ничего подозрительного не видишь?

Джонатан осмотрел вагон. На первый взгляд, всё оставалось прежним: точно так же храпели мужчины, ворчали женщины, хныкали дети. Кто-то шумно резался в кости через два ряда от них, то и дело вскрикивая на весь вагон то от радости, то от досады. Вот только…

– Гитара не бренчит, – осенило Джонатана. Он вытянул шею, разглядывая соседний ряд скамей. – Вон она стоит… а гитариста что-то не видно.

– Не только его одного. Приглядись получше. Джонатан пригляделся и понял, что прав. В вагоне, три часа назад набитом битком, виднелись теперь заметные проплешины, обнажавшие обшарпанные сидения скамей. Некоторые путешественники, лишившись соседей, тут же вольготно раскидывались на их месте, поэтому прорехи не сразу кидались в глаза. Но людей в вагоне третьего класса явно стало меньше.

– Ну так и что? – спросил Джонатан. – Люди тут сутками едут, пошли ноги размять. Или отлить.

– Пошли и не вернулись? Это тебе не Марципановый бульвар, тут променады совершать особо негде. Тем более что путь здесь только в одну сторону, – Клайв кивнул на хлопающую дверь в тамбур, соединяющий вагон с соседним. Противоположная от неё дверь была закрыта наглухо, так как их вагон был последним в составе – гулять там определённо было негде.

Джонатан озадаченно примолк. В самом деле, походило на то, что люди, вышедшие из вагона в течение последней пары часов, сгинули без следа. И это определённо было не в традициях железной дороги, гордившейся не только скоростью и комфортом, но и безопасностью передвижений.

Клайв незаметно поправил пистолет, который прятал под полой куртки и с которым никогда не расставался.

– Я на разведку.

– Я с тобой!

– Ещё чего выдумал. Сиди, охраняй дам.

– Дамы за себя постоять сумеют, – вполголоса произнесла Эстер, и Женевьев молча кивнула в ответ. Клайв с Джонатаном говорили тихо, чтобы не тревожить пассажиров, но, оказывается, их спутницы внимательно слушали разговор мужчин.

– Да, – тихо подтвердила принцесса, когда Джонатан бросил на неё полный сомнения взгляд. – Если он пойдёт один и тоже пропадёт, вам ведь всё равно придётся за ним идти. И если пропадёте вы…

«Я останусь совсем без защиты», – читалось в её взгляде, и это не было ни требованием, ни шантажом, ни капризом – всего лишь чистой правдой, очевидной даже для толстокожего Клайва. Он невольно подумал, что всё же восхищается этой женщиной, которая, явно не любя быть слабой, столь искренне свою слабость признавала.

Его восхищение зашло настолько далеко, что, поддавшись на миг припадку умопомешательства, он вытащил изза пояса один из двух своих пистолетов и незаметно передал ей.

– Не двигайтесь с места, – приказал он, глядя в её невыносимо серьёзные глаза. – Если через четверть часа нас не будет, поднимайте тревогу и попытайтесь связаться с командиром поезда.

Они с Джонатаном поднялись одновременно – так, как уже поднимались не раз, поэтому никто не обратил на них внимания.

Джонатан, надо сказать, испытал за последние несколько часов множество пренеприятнейших ощущений. Ему и так приходилось несладко рядом со своей ревнивой женой и строптивой монархиней, а тут ещё старый друг, то есть тот, кого он прежде считал старым другом, а теперь не знал даже, кем и считать. Впрочем, память о совместных драках, дуэлях, пьянках и укрывательстве от ищеек Малого Совета была слишком крепка, поэтому, когда дошло до дела, Джонатан без колебаний встал с Клайвом плечом к плечу, так, как уже становился не раз.

Вагоны соединялись между собой небольшими и довольно шаткими перемычками, раскачивающимися от движения поезда и ходившими ходуном. У перемычек были бортики, дабы никто не вывалился под колёса, но не было потолочного покрытия, потому с них легко можно было взобраться на крышу вагона, как своего, так и соседнего.

Дверь из тамбура в соседний вагон была заперта, а окошко в ней закрыто приспущенной шторкой. Клайв движением головы указал Джонатану вверх, и тот, ухватившись за поручни, предназначавшиеся для ремонтных работ, одним махом оказался на крыше. Клайв подоспел через пару секунд, и они вместе, держась за стальную окантовку крыши и друг за друга, осторожно перегнулись вниз, заглядывая в ближайшее окно.

Это был вагон первого класса, с отдельными купе, снабжёнными диванчиками, на которых можно было с комфортом сидеть и даже спать лёжа. Счастливчики, путешествовавшие с подобной роскошью, однако, не нежились на своих комфортабельных ложах, а сидели ровно и переглядывались с весьма испуганным видом. Одна из сидящих дам безудержно сморкалась в кружевной платочек, две других её всячески успокаивали. Увы, окно было закрыто, и услышать их разговор не представлялось возможным, тем более что его заглушал стук колёс и свист ветра, довольно резвого здесь, наверху.

Клайв, по-прежнему молча, указал Джонатану на следующее окно и знаками пояснил, чтобы они встретились в соседнем тамбуре. Джонатан кивнул и стал осторожно сдвигаться по угрожающе раскачивающемуся вагону, в то время как Клайв, поднявшись на ноги, слегка наклонился вперёд и, ловко удерживая равновесие, побежал по крыше по направлению к весело гудящему люксовозу. Ну да, пить из горла добрую бутылку виски, стоя на карнизе последнего этажа, было его любимой забавой ещё в академии. Джонатан проводил его восторженным взглядом, а потом спохватился и заглянул в соседнее окно, а потом в следующее.

Везде было одно и то же – испуганные, расстроенные люди. Похоже, со всеми ними случилось что-то неладное, но не настолько неладное, чтобы они покинули свои комфортабельные купе и подняли тревогу. А может, в общем коридоре вагона было нечто, из-за чего они боялись высовываться. Нечто или некто.

Подбираясь к противоположному концу вагона, Джонатан уже почти не сомневался, что поезд подвергся нападению и захвачен какими-то проходимцами. Его вывод полностью подтвердился зрелищем, открывшимся в окне последнего купе. Джонатан отполз от окна, спустился в тамбур и, оказавшись рядом с Клайвом, выдохнул:

– Там наш гитарист без гитары. Связанный. С ним ещё трое в полицейских мундирах, должно быть, охрана поезда. И над ними тип с пистолетом.

– Пользуйтесь люксовозом – самым быстрым, комфортным и безопасным средством передвижения в мире! – продекламировал Клайв и сердито сплюнул. – И ведь это ещё состав без грузовых вагонов. На такие редко нападают. Чего им может быть надо?

– Что делать-то будем? – перебил Джонатан, резонно полагая, что подобные вопросы в данный момент – дело десятое.

Клайв поскрёб шею, перед ними оставался только один вагон – ресторан, куда пускали лишь пассажиров первого класса. Дальше был только люксовоз, летевший вперёд и посвистывавший с прежней беспечностью. Кто бы ни захватил поезд, они там.

– Расследуем обстановку, – в конце концов решил Клайв. – Когда обнаружим главного, тогда и попробуем. Знаю я эти банды, они без главаря – как без башки, тут же кидают оружие и зовут мамочку. Привыкли к лёгкой наживе, вот и обнаглели. Я зайду справа, – продолжал он, подкрепляя инструкции энергичными жестами, – ты с другой стороны. Тамбур возле люксовоза она наверняка охраняют, я проверю и уберу охранника. Ты следи за теми, кто внутри.

Они вновь взобрались на крышу. Пригнувшись, пробежались до середины вагона и распластались, снова приникая к окнам. У Джонатана перед лицом оказалось приопущенное окно, наполовину задёрнутое парчовой шторой. Так что он не только видел, но и слышал всё преотлично.

– Живей, дамы, живей! Бодренько, с огоньком! Разве вам не жаль детей фабричных рабочих, голодных, больных и чумазых, ждущих вашего милостивого пожертвования? А вы, сударь, чего пялитесь? Потрошите карманы, не заставляйте детишек ждать!

Задорный голос, разухабисто комментировавший происходящее, принадлежал молодому человеку в надвинутой на лоб шляпе, размахивающему пистолетным стволом прямо у носа какого-то тощего господина. Тощий господин, совершенно зелёный от страха и негодования, не спешил потрошить карманы, что вызывало у молодого человека предсказуемое возмущение. Похожими сценками заполнился весь ресторан: дамы в мехах и мужчины во фраках, сидящие за просторными столами, рылись в своих бумажниках и ридикюлях, снимали драгоценности и, дрожа и рыдая, бросали их в большие вещевые мешки наподобие тех, с которыми путешествуют по миру бродяги. Мешки эти были гостеприимно распахнуты руками мужчин, молодых и не очень, каждый из которых держал по пистолету и никуда не торопился, не просто грабя, а недвусмысленно наслаждаясь грабежом. По бандиту стояло также у каждого тамбура. В люксовозе не было боковых окон, но и он, без сомнения, был захвачен, поскольку летел по-прежнему вперёд, ничуть не замедлив хода.

Положение, однако, было не столь удручающим, как казалось на первый взгляд. Джонатан мгновенно прикинул план операции: снять охранника возле тамбура, проникнуть в люксовоз, очистить его от бандитов, затем тихо вернуться в вагон первого класса и, забравшись в последнее купе, освободить приставленную к поезду охрану… Вместе с Клайвом и Джонатаном, да ещё с тем гитаристом, их будет шестеро, а бандитов – раз, два, три, четыре… Четверо в ресторане, да двое в тамбурах, плюс те, которые охраняют выход, пленников и люксовоз. Но если снять их по одному, то шансы в окончательной схватке будут очень даже…

Прикинуть шансы как следует Джонатан, увы, не успел. Посвистывание люксовоза сменилось вдруг высоким, пронзительным воем. Поезд тряхнуло, вагон качнулся, накреняясь в сторону, и, казалось, был готов сойти с рельсов, но выпрямился в последний момент. А вот Джонатан, увы, тем же похвастаться не мог: инерцией его швырнуло вперёд, и, если бы окно, в которое он заглядывал, было закрыто, наш злосчастный друг врезался бы в него лбом и свалился бы прямиком под колёса, где и был бы бесславно раздавлен. Однако окно было лишь зашторено, и Джонатан сорвал шторку, влетев в неё головой и с грохотом обрушившись на стол, сервированным рябчиками и перепелиными яйцами в белом вине.

Шторка намоталась ему на голову, и он яростно задрыгал руками, пытаясь от неё избавиться. Вокруг немедленно поднялся крик, мужчины орали, женщины рыдали – похоже, вторжение Джонатана сняло заглушку, поставленную страхом от внезапного нападения, и пассажиры злосчастного состава пошли вразнос. Теперь их вопли, должно быть, были слышны даже в вагоне третьего класса. В сущности, это был наилучший момент для нападения. Вот только Джонатан уже не мог им воспользоваться. Всего через секунду он был схвачен, вздёрнут на ноги и водворён на ковровую дорожку посреди вагона. Шторку наконец сдёрнули, и Джонатан увидел из-под растрёпанных вихров, упавших на глаза, пистолетное дуло, направленное ему прямиком в лоб.

– Ещё один герой выискался, – презрительно сказал тот самый молодчик, который так сокрушался горестями детей фабричных рабочих. – Что-то многовато их на один состав. Может, этого уже пристрелить?

– А валяй, – ответствовал ему голос, чудовищный в своей небрежности. – Остальным хоть будет наука.

Всего мгновение отделяло лоб Джонатана от роковой встречи с пулей. Это было одно из самых неприятных мгновений в жизни нашего героя, и, однако, именно оно подарило ему спасительное чудо. И на сей раз это был не Клайв, выскакивающий на выручку, как чёртик из табакерки, а голос – тот самый ужасающе небрежный голос, легковесно приговоривший невинного к смерти.

Джонатан знал этот голос.

– Стойте! – заорал он так, что перекрыл визг и суету заметавшихся пассажиров. – Стойте, чёрт вас дери! Господин барон ле-Брейдис!

Он знал, что если выкрикнет слово, пришедшее ему на ум в первый миг, то бандит, направивший пистолет ему в голову, сочтёт, что жертва повредилась умом со страху, и всё равно спустит курок. Поэтому, умудрившись принять в экстремальных обстоятельствах единственно верное решение, Джонатан сказал то, что сказал.

Рука с пистолетом застыла. Голос, только что велевший убить его, громыхнул во вновь установившейся тишине:

– Какого дьявола?! Заткните рот мальчишке!

– Поздно, все уже слышали! Господин барон ле-Брейдис, и как вам не совестно! – заорал Джонатан что было мочи, боясь, как бы подручный главаря не выполнил приказ слишком буквально. Проще всего заткнуть человеку рот, выстрелив в него, но теперь, когда Джонатан повторил имя бандита, его слышал весь состав – им придётся убить всех.

А его дед так поступить не сможет, несмотря ни на что. Джонатан был уверен.

– Да уберите уже от меня ваших горлопанов! – рявкнул он, рывком высвобождаясь из держащих его рук, хватка которых и в самом деле заметно ослабла. Пистолетное дуло дрогнуло и перестало раздражать Джонатана своими намерениями. Человек, чью личность Джонатан только что открыл двум десяткам ограбленных людей, смотрел на него со свирепостью, не сулившей ничего хорошего. Только теперь стало ясно, что сам он лично не принимал участия в грабеже, доверив это дело своим подручным, и стоял у одного из выходов, сунув большие пальцы за широкий ремень свободных рабочих штанов и даже не соизволив достать из-за него пистолет.

К слову сказать, та дверь, у которой он стоял, вела в тамбур, соединявший вагон-ресторан с люксовозом. И это ровным счётом ничьего бы не значило, если бы не Клайв, который всё ещё оставался где-то там, снаружи, и, разумеется, был свидетелем всего этого конфуза, грозящего обернуться катастрофой…

Впрочем, когда это Клайв Ортега довольствовался ролью безучастного свидетеля?

Стекло вылетело, дверца тамбура распахнулась внутрь, чуть не сшибив барона ле-Брейдиса с ног. Подобная атака была бы лишена всякого смысла, если бы не замешательство, уже созданное вторжением Джонатана и его неожиданным разоблачением главаря бандитов. Ещё одного героя напавшие на поезд негодяи никак не ждали, поэтому Клайв беспрепятственно запрыгнул на жилистого старика, заправлявшего бандитами, повалил на пол и с воинственным кличем ткнул дулом своего пистолета в затылок.

– Всем к стене! Оружие на пол, руки за голову! Или стреляю! Ну! – прорычал он, выглядя при этом столь устрашающе, что бандиты, совершенно растерявшись, чуть было не выполнили его приказ.

Одна беда – Клайв совсем не знал барона ле-Брейдиса. Жаль, что Джонатан не оказался на его месте… впрочем, этого быть как раз никак не могло, потому что Джонатан знал старого барона слишком хорошо.

Ещё пара секунд – и Клайв Ортега лежал на полу лицом в ковровую дорожку, отплёвываясь ворсом и сыпя проклятиями. Барон ле-Брейдис надавил носком сапога ему на шею и обвёл своих подельников свирепым взглядом старого медведя, разбуженного посреди зимней спячки.

– Что встали? Заканчивайте! – рявкнул он, и бандиты засуетились, сгребая со столов последнюю добычу. Пассажиры, окончательно ошалевшие от стремительного развития событий, вновь погрузились в испуганное остолбенение и не пытались вмешаться.

– Не убивайте его! – воскликнул Джонатан, видя, как его дед поднимает с пола пистолет Клайва и примеряет к руке. – Он мой друг! Это он из-за меня!

– Да закрой ты уже рот, дурья твоя башка, – вздохнул старый разбойник и, сгребя Клайва за шиворот, вздёрнул на ноги. – Нэйт, – обратился он к одному из своих, – сходи в люксовоз, скажи машинисту, чтоб сбавил ход. Придётся сойти пораньше. И этих двоих берём с собой.

– А как же…

– Только этих двоих. Разговорчики!

– Клайв, – выдохнул Джонатан, когда его тоже сгребли за шиворот и потащили к двери бок о бок с его другом, – это мой дед, старый барон ле-Брейдис. Я понятия не имею, как…

– Ага, – прохрипел тот, пытаясь пнуть своих конвоиров побольнее. – Я почему-то даже не удивлён.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,

в которой поётся гимн семейным узам, самым крепким, после всех остальных

Когда поезд замедлил ход, Эстер наклонилась к окну и выглянула за приспущенную шторку. Ничего похожего на перрон впереди не виднелось, больше того, вокруг вообще не было видно людского жилья – только лес, отгороженный от рельсового пути низкой земляной насыпью.

– Что-то не так, – сказала она и встала. Женевьев придержала её за локоть.

– Постойте. Куда вы? Четверть часа ещё не прошли.

– А мне всё равно, – огрызнулась Эстер, вырывая руку. – Поезд останавливается, видите? Что-то неладно.

Она говорила слишком громко: тучная дама с жестяным попугаем расслышала её слова и беспокойно заёрзала, а трое детей вытаращились на своих попутчиц с нескрываемым восторгом. Каждый из них, измученный теснотой, скукой и нытьём своей мамаши, сладко предвкушал, как поезд вот-вот сойдёт с рельсов и начнётся потеха.

Женевьев поняла, что оставаться здесь дольше нельзя. Эстер уже шла к двери тамбура, и принцесса последовала за ней, не слишком поспешно, переступая через чьи-то вытянутые ноги и через шаг вежливо извиняясь. Когда они достигли конца вагона, поезд уже еле плёлся.

– Глядите, – ахнула вдруг Эстер, и Женевьев, проследив за её взглядом, остолбенела.

На насыпь чуть впереди, по-видимому, из переднего вагона, выпрыгнул человек. Он ловко перекатился через бок, даже не уронив зажатую в руке шляпу, и почти тотчас встал на ноги, причём проворство, с которым он проделал этот акробатический трюк, выдавало в нём большой опыт в подобных делах. За ним последовал здоровенный мешок, покатившийся с насыпи в овраг, и человек тут же ринулся следом, ловя укатывающийся багаж. Поезд проехал мимо них, и тут люди из переднего вагона посыпались просто градом: Женевьев насчитала шестерых, и среди них… небеса всеблагие, среди них был Джонатан ле-Брейдис. Его легко было выделить по полному отсутствию изящества и сноровки, с которыми он летел из вагона в овраг.

– Джонатан! – закричала Эстер и, откинув заглушку, рванула дверь вагона.

Встречный ветер ударил в лица обеим женщинам. Эстер ринулась вперёд, уцепившись за поручень и снова выкрикивая имя своего возлюбленного. Женевьев вцепилась ей сзади в талию мёртвой хваткой.

– Вы обезумели?! Поезд не собирается останавливаться!

– Плевать! – яростно бросила та. – Там мой муж, и я его не брошу, а вы, если хотите, езжайте дальше, хоть к чёрту на рога!

И, ошеломив наследную принцессу Шарми этим заявлением, Эстер Монлегюр отпустила поручень и прыгнула вперёд, по движению поезда.

Женевьев так изумилась, что разжала руки. Худая фигурка девицы Монлегюр мелькнула и исчезла из виду. Поезд по-прежнему ехал медленно, если глядеть перед собой, но стоило посмотреть вниз, на рельсы, и голова шла кругом от скорости, с которой мелькали шпалы. Это всё равно что свалиться с лошади на всём скаку.

Принцесса Женевьев зажмурилась и прыгнула.

Ей каким-то немыслимым чудом удалось приземлиться на ноги, но она тотчас потеряла равновесие и кувыркнулась через голову, скатываясь в овраг. Несколько мгновений мир болтался из стороны в сторону и трясся вверх тормашками, что-то царапалось, било по локтям и разрывало в клочья ткань, но в конце концов небо опять оказалось сверху, а земля – там, где ей и положено находиться. Какое-то время Женевьев лежала на спине, задыхаясь, потом подняла руки и осторожно ощупала лицо. Оно вроде бы было цело, как и всё остальное, в чём Женевьев убедилась, перевернувшись и встав на четвереньки, а потом и выпрямившись в полный рост. Чудеса продолжались – она практически не пострадала, не считая длинных царапин на руках. Платью досталось куда больше: рукава оказались изодраны, подол разорван почти до бедра, как у танцовщицы кабаре, и, кажется, треснул шов в подмышке. Женевьев машинально присобрала рукой разметавшиеся волосы, из которых повылетали шпильки, и огляделась. Ей несказанно повезло: чуть дальше овраг порос густым кустарником и если бы она упала в него, то пострадала бы куда сильнее.

– Эстер! – крикнула Женевьев и тут же услышала негромкий стон.

Они упали в паре десятков шагов друг от друга. Коекак продравшись сквозь кусты и окончательно изодрав платье, Женевьев увидела наконец свою невольную спутницу, сидящую на земле и сжимающую обеими руками подтянутую к груди лодыжку.

– Кажется, сломала, – прошептала Эстер и поглядела на Женевьев с таким страхом и тоской, что та тотчас ощутила укол мучительной вины. Ведь если бы не она, ни Эстер, ни Джонатан не оказались бы в этом злосчастном поезде.

– Покажите, – сказала она совершенно спокойно, становясь на колени.

Она бегло осмотрела ободранную лодыжку, осторожно нажимая пальцами ключевые точки. Эстер выдохнула, и только, – не вскрикнула и даже не застонала громче, значит, всё хорошо.

– Не сломана. Просто вывих, и то, судя по всему, несильный. Надо перетянуть.

Она нагнулась к своему платью и рванула юбку, окончательно превращая свой наряд в пародию на эксцентричное одеяние актрис водевиля.

– Дайте, – сказала Эстер. – Я сама. Я умею.

Женевьев отстранилась и молча наблюдала, как та туго перетягивает ногу. Отёк ещё не появился; может, и впрямь всё обойдётся.

Женевьев протянула руку, и Эстер, поморщившись, встала, опираясь на неё. Сделала пробный шаг, сильно прихрамывая, потом пошла уверенней и выпустила руку Женевьев.

– Справлюсь сама. Благодарю.

– Не стоит, – любезно ответила ей принцесса. Эстер вдруг метнула в неё сердитый взгляд.

– Зачем вы прыгнули?

– За кем, хотели вы сказать? За вами. И за господином ле-Брейдисом.

– Всё ясно. Не можете жить без свиты, – съязвила Эстер, и Женевьев согласно кивнула.

– Если бы я была уверена, что без посторонней помощи доберусь до Навьи, я так бы и поступила. Это мой первейший долг. Но я вовсе не знаю жизни, Эстер. Я двадцать лет жила чужой помощью, чужой службой, и не умею иначе. Меня так воспитали.

– Вот как, – отозвалась Эстер, похоже, удивлённая её откровенностью. – Что ж, по крайней мере хоть не врёте, будто вам небезразлична судьба моего мужа. Похоже, поезд и впрямь ограбили, и эти бандиты зачем-то взяли его с собой.

– А господин Ортега? Я не заметила, был ли он с ними… А вы?

– Нет. Да не всё ли вам равно?

Женевьев не сразу ответила на последний вопрос, заданный уже с неприкрытым изумлением. В самом деле, странно, что её беспокоит судьба человека, неким фантасмагорическим образом претендовавшим на трон и вознамерившимся сдать её Малому Совету во главе с Монлегюром. А впрочем, рядом с ней сейчас тоже стояла Монлегюр. И больше у принцессы Женевьев никого не было.

– Он угрожал мне, – проговорила она. – Но пока что я не видела от него ничего, кроме добра. Он трижды спасал мне жизнь. Я сужу людей по их поступкам, а не по их намерениям.

– Жильберистка, – фыркнула Эстер. – Ладно, хватит болтать. Нам надо нагнать их, пока они не скрылись.

От момента, когда они увидели первого прыгуна, и до той минуты, когда Женевьев последовала за своей спутницей, прошло не более минуты, так что идти им было недалеко. Эстер прихрамывала, но не отставала, Женевьев даже приходилось нагонять её – шаг стесняла изодранная юбка. Кустистый подлесок скрыл их приближение, и, когда впереди послышались голоса, Эстер остановилась и стиснула руку Женевьев, приставив палец к губам. Они разом присели, полностью скрываясь в кустах. Женевьев вынула из-за пояса пистолет, оставленный Клайвом, и, поколебавшись, протянула его Эстер. Та приняла оружие с уверенностью, говорившей о том, что держать его ей не впервой, вытянула руку и осторожно раздвинула дулом колючие ветви.

Впереди, в дюжине шагов перед собой, они увидели крытую повозку, окружённую людьми, некоторые их которых держали в поводу лошадей. Двое мужчин забрасывали в повозку мешки с награбленным, ещё один, сидя на козлах, бранился, и его урезонивал высокий старик, гарцевавший рядом на мускулистом вороном коне. Погрузка как раз завершилась, и те из бандитов, кто ещё успел не вскочить в седло, сделали это. На земле остались только двое, которые подтащили к повозке и затолкали в неё двух мужчин, при виде которых Эстер стиснула руку Женевьев крепче. Та шепнула: «Не надо», но Эстер и не требовалось подобных указаний. В пистолете всего одна пуля, и даже если выстрелить, что это изменит? По крайней мере, в данный момент.

Всадники пришпорили коней и тронулись с места. Повозка тронулась следом. Вся процессия двинулась по узкой заросшей дороге через кусты и скрылась в лесу.

– Они не просто так сошли с поезда именно здесь, – сказала Эстер, выпрямляясь. – Их логово должно быть гдето поблизости.

– И вы предлагаете отправиться прямо туда?

– А что, у вашего высочества есть идеи получше? Женевьев опустила глаза. Эстер проворчала: «О том и речь», и, сунув пистолет за пояс, выбралась из кустов. Потом обернулась на принцессу, воюющую с колючими ветками.

– Давайте, что ли, оборвём уже весь подол. А то он вас задерживает не хуже моей ноги.

– Давайте, – вздохнула Женевьев.

И подумала, что за прошедшие пять минут они соглашались друг с другом куда чаще и ладили куда лучше, чем за предыдущие две недели.

Лес был густ и тёмен, кругом трещало, шуршало, ухало и ворчало всё то, что создаёт суть и сок лесной жизни и с непривычки ввергает в пугливое замешательство городского жителя. Эстер, большую часть жизни проведшая в деревне, чувствовала себя много увереннее принцессы, которая, взяв свою нечаянную подругу за руку, шла за ней с упрямой покорностью слепой и делала то лучшее, что только и может делать неопытный горожанин в компании бывалого следопыта: глядела себе под ноги и не приставала с вопросами. Среди многочисленных талантов Эстер, скорее портивших репутацию знатной девицы, чем делавших ей честь, было также и умение читать следы, поэтому она без труда отыскала тропу, по которой прошёл отряд бандитов. Будь грабители пешими, дело бы значительно затруднилось, но повозка с полудюжиной всадников, прошедшая совсем недавно, не могла не оставить отчётливого следа.

Они шли около часа, когда Эстер остановилась.

– Здесь, – уверенно сказала она и указала в сторону от тропы. Женевьев там ничего не увидела, кроме всё тех же бесконечных деревьев и кустов, но, приглядевшись, поняла, что за кустами скрывается глубокий овраг. Видимо, туда вёл объездной путь, иначе приходилось допустить, что у повозки и всадников выросли крылья, позволившие им безопасно спуститься с почти отвесного склона. Но для пеших такой преграды не существовало, и, не тратя времени на следование кружной дорогой, обе женщины спустились по склону ползком. Следует отметить, что именно в такие двусмысленные мгновения нашей жизни и даёт себя знать истинное происхождение, ибо ни наследная принцесса Шарми, ни дочь главы великого дома Монлегюр, сползая по грязной земле на собственных мягких местах, ни на миг не утратили достоинства.

Овраг был глубок, широк и тёмен, свет едва проникал сюда сквозь плотно сомкнутые кроны деревьев, оставшиеся далеко позади. В сумраке, однако, была хорошо видна землянка, вырытая в склоне и достроенная снаружи при помощи деревянных досок, ловко замаскированных громадными многолапыми ветками. Убежище было отменным – не зная о нём, было весьма трудно его отыскать, и даже сейчас, стоя в овраге, обе наши искательницы приключений заметили вход потому лишь, что рядом с ним стояла та самая повозка и похрапывали кони. Повозка казалась пустой, кони были уже, по-видимому, накормлены и напоены, и их никто не охранял.

– Надо подобраться незаметно, – пробормотала Эстер, – может, удастся подсмотреть и выяснить, кто у них главный.

Говоря это, она положила ладонь на рукоять пистолета. Договаривать не потребовалось: Женевьев поняла без слов, что их единственный шанс – приставить дуло к виску главаря бандитов, тогда, возможно, появится надежда на переговоры. Она попыталась вспомнить сцену у рельсов. Грабители торопились и спорили между собой, но, кажется, один человек выглядел уверенней и строже всех остальных. Если хотите вычислить предводителя в каком бы то ни было объединении – спросите особу монаршей крови. Подобное сразу заметит подобное, и чутьё человека, привыкшего повелевать другими, тотчас узнает эту же повелительную суровость в другом.

– Высокий седой старик, – сказала Женевьев, и Эстер кинула на неё быстрый удивлённый взгляд. – В широкополой шляпе. Он говорил с извозчиком. Думаю, это он.

– Какая дивная проницательность, дорогуша, – прозвучало у неё над самым ухом, и Женевьев подскочила, а Эстер вскрикнула, в последний миг отчаянно попытавшись вскинуть пистолет, который тут же играючи выбили из её руки.

Воистину, хорошо быть лидером-теоретиком, однако практика всегда оказывается проще и дальновидней. Разумеется, истинный предводитель разбойничьей банды никак не оставил бы без присмотра награбленное, лошадей и вход в своё логово. А предводитель не просто истинный, но мудрый разместил бы эту охрану так, чтобы возможные шпики её не заметили и были захвачены врасплох.

Этот важный аспект практического лидерства принцесса решила запомнить и осмыслить позже, когда ей перестанут выкручивать руки за спину.

– Пустите, – привычно отгораживаясь от врагов ледяной надменностью, потребовала она. – Как вы смеете, я…

– Запросто смею, дорогуша, – ответствовал бандит, дохнув ей в ухо перегаром. – А ну, пшла!

Всего несколько мгновений – и обе женщины, тщетно сопротивляющиеся своим захватчикам, оказались перед той самой дверью, к которой минуту назад собирались подобраться тайком. Сейчас всё значительно упростилось. Ветки отодвинулись в сторону, дверь распахнулась, и перед ними предстало неожиданно просторное помещение, способное вместить большой стол, окружённый грубо вытесанными скамьями. У стен оставалось достаточно свободного пространства, чтобы разместить дюжину больших ящиков – сейчас там были свалены два мешка с прихваченным в поезде добром. У мешков возились трое, перекладывавшие и перебиравшие их содержимое: в свете нескольких ламп, стоявших на столе, поблескивало золото и серебро, сухо шуршали ассигнации.

Но не эта сцена бандитской делёжки поразила принцессу Женевьев до глубины души. Несмотря на жестокие слова Эстер, что принцессе безразлична судьба её лейбгвардейца, это было вовсе не так, и она с замиранием сердца окинула комнату взглядом, выискивая несчастных пленников. Каково же было её изумление, когда она увидела, что несчастные пленники сидят за столом вместе с седым стариком и ещё одним бандитом, и их разделяют, а вернее, объединяют кружки и бутылка, уже успевшая опустеть почти до дна. Беседа находилась в самом разгаре: когда дверь открылась, Клайв оживлённо жестикулировал, обращаясь к седому старику, а тот глядел на него с нескрываемым сарказмом, тем особенным взглядом, которым смотрят видавшие виды бойцовские петухи на прытких и глупых цыплят. Джонатан сидел между ними, подперев щеку рукой и с тоской поглядывая то на старика, то на Клайва, то на свою полупустую кружку.

– А вот и дамы пожаловали к нашему застолью, – провозгласил бандит, сграбаставший Женевьев, втаскивая свою добычу. – Это ваши?

Разговор за столом тотчас смолк. Последовало мгновение ошеломлённого молчания, после чего Джонатан вскочил и с радостным криком бросился к женщинам, одновременно грозно вопя на бандитов с требованием убрать лапы.

Бандит кинул вопросительный взгляд на седого старика поверх головы Женевьев, и когда тот кивнул, женщин наконец отпустили. Наступило краткое замешательство, в течение которого Джонатан явно не мог решить, что надлежит сделать прежде – обнять свою жену или пасть к ногам своей принцессы. Эстер разрешила его сомнения, вызывающе толкнув в грудь ладонью.

– Было до крайности подло вот так пропадать, сударь, – процедила она, и Джонатан, оторвав растерянный взгляд от принцессы, невольно принялся оправдываться.

– Я не по своей воле, клянусь… Но, небеса всеблагие, что с вами случилось?! Вы…

«Вы в таком виде», – хотел сказать этот простодушный молодой человек, констатируя факт столь же очевидный, сколь и неудобный. Женевьев вдруг осознала, как выглядит в разодранном платье, с растрёпанными волосами и с исцарапанными руками, и тотчас решила, что вид её как нельзя более соответствует обстоятельствам и её собственным интересам, ибо ни один человек в здравом уме не заподозрил бы в ней сейчас принцессу Шарми. Только бы Клайв молчал…

– Однако негоже держать прелестных дам у порога, – с насмешкой, несколько умаляющей галантность фразы, сказал седой старик, в котором Женевьев безошибочно признала предводителя банды. – Гай, подай-ка нам ещё две кружки! И не припомню, когда в последний раз наш стол украшали собою дамы. В сущности, никогда.

Гостий усадили между Джонатаном и Клайвом. Женевьев оказалась рядом с последним, ответив холодным взглядом на его приветственный оскал. Ей никогда не приходилось сидеть за столом так близко к мужчине, но, памятуя о сложности положения, она промолчала и даже, кажется, сумела не слишком окаменеть. Тем временем уже вовсю стучали кружки, плескалось вино и звучали гулкие голоса: убедившись в благополучном завершении инцидента, бандиты вернулись своим делам – кто к делёжке, кто к охране, – а за столом возобновился прерванный разговор.

– Как же вы до нас добрались, леди? Никак сиганули с поезда? – полюбопытствовал старый бандит и, получив в ответ сухой кивок, восхищённо присвистнул. – Это ж надо! Мне казалось, такие дамы уже напрочь перевелись в нашей шармийской гнилушке. Не удивился бы, будь кто из вас родом из Гальтама, но вы ведь обе шармийки, верно?

– Позвольте мне вас представить, – вмешался Джонатан, очевидно смущённый бесцеремонностью хозяина. – Ваше… гм, ваша милость, Эстер, это – барон Мортимер ле-Брейдис, мой дед. Господин барон, это – её милость… гхм… её милость графиня Клементина ле-Деваль. А это – Эстер ле-Брейдис. Моя жена.

Это сбивчивое и неловкое представление, возмутившее бы всякого приличного человека в салонах Саллании, вызвало за столом новую волну замешательства, аханья и недоумённого кряканья.

– Твой дед?! – воскликнула Эстер, в изумлении повернувшись к Джонатану.

– Ваш дед? – недоверчиво переспросила Женевьев, с сомнением глянув на залихватски заломленную шляпу бандитского вожака.

– Твоя жена? – спросили хором старый барон ле-Брейдис и Клайв, после чего последний расхохотался и от души заехал Джонатану промеж лопаток.

– Мы обвенчались два года назад тайно, – объяснил тот, обращаясь сразу к обоим. – Её отец… а впрочем, это долго объяснять. Да, мой дед по матери, – тут же добавил он, извиняющимся взглядом моля Женевьев о прощении. – Я понятия не имел, что он промышляет дорожным разбоем.

– Железнодорожным, внучок, – поправил тот, ухмыляясь в усы. – Попрошу не путать.

– А есть разница? – сухо спросила принцесса, глянув старому бандиту прямо в лицо.

– Само собой, – ответил вместо него мужчина, до сих пор в молчании сидевший напротив них. – Железная дорога – основной путь следования партий люксия. Вряд ли стоит упоминать, что это самый ценный из возможных грузов. Но главное – завладев им, мы грабим Малый Совет, а не простых людей, и без того ограбленных Малым Советом.

– Однако ж и ассигнациями не брезгуете, – заметил Клайв, кивая через плечо на мужчин, шелестевших награбленными бумажками у них за спинами.

– Мы как раз объясняли этим молодых людям, – сказал безымянный мужчина, любезно глядя на принцессу, – что, в сущности, причиной нашей встречи сегодня стала досадная случайность. День не задался с самого начала. Состав должен был содержать дополнительный вагон с несколькими ящиками люксия, отбракованного на мануфактуре в Клюнкатэ…

– Отбракованного? – переспросила Эстер.

– О да. Вы ведь наверняка слышали о катастрофе, которая случилась на параде големов? Существует тайное постановление Комитета по люксиевым технологиям, согласно которому люксий из механизмов, внезапно переставших работать, отбраковывается и вывозится назад на Навью. Что с ним там делают – неизвестно, только факт, что на самом деле этот люксий потом так же работоспособен, как и раньше. То есть портится не топливо, как полагают в Комитете, а, видимо, сами механизмы. Так что этот «бракованный» люксий можно загнать по рыночной цене. И серьёзной охраны к нему не приставляют. Лёгкая добыча.

– Да только что-то у них там не заладилось, – мрачно добавил барон ле-Брейдис. – В последнюю минуту грузовой вагон прицеплять не стали. Но мы уже были в поезде, отступать было поздно. Не уходить же с пустыми руками.

– Безупречная логика бандита с большой дороги, – сказала Женевьев и посмотрела старому барону прямо в глаза.

Глаза у старика были очень светлые, но не выцветшие – он и в молодости замораживал собеседника льдинками в зрачках. Но мало было взгляда этих глаз, чтобы заставить принцессу Женевьев дрогнуть. Старик тотчас понял это, и в его взгляде появилось уважение.

– Храбрая вы девушка, госпожа ле-Деваль, – проговорил он. – К слову, я знавал вашу семью. Как поживает ваш досточтимый отец? Как ваш братец?

Женевьев сжала губы. Её воспитатель преподал ей множество уроков дворцовой дипломатии и грязных интриг – не чтобы самой затевать их, но чтобы вовремя заметить и не попасть под их змеиное воздействие. Этот старик опытен и хитёр, иначе не смог бы собрать вокруг себя банду проходимцев. Стало быть, в его вопросе непременно кроется ловушка.

– Не думаю, что нынче место и время вести салонные беседы, – коротко ответила Женевьев.

– Отчего же нет! – воскликнул барон, откидываясь назад и широко разводя руки. – Чем у нас тут не столичный салон? Ну, темновато, может быть, сыровато, грязновато слегка… Однако и дамы, и господа одеты соответственно. К тому же как минимум половина из присутствующих за этим столом – родственники. Чего нам стесняться, дорогая госпожа ле-Деваль?

Всё-таки он заподозрил что-то и давил на неё, подталкивая к прямому ответу. Но что могла ответить Женевьев, отроду не знавшая никаких графов ле-Девалей? И раздумывать над ответом времени не было…

И тут на помощь пришёл её лейб-гвардеец. Не для того ли, в конце концов, лейб-гвардейцы и нужны, чтобы спасать из беды принцесс?

– Кстати о родственниках, господин барон. – Джонатан звал деда «господином бароном», и в этом не слышалось и тени насмешки – должно быть, такое обращение между ними было принято. – Как дела у матушки? Я давно не списывался с нею.

– Отлично, – недовольно ответил тот, поневоле отводя от принцессы прищуренный взгляд. – В последние годы, правда, увлеклась спиритизмом и сутками напролёт болтает со старыми тётушками, давно сошедшими в могилу. А так ничего. Знал бы, что свидимся, так выпросил бы для тебя баночку её сливового варенья.

– Да, сливовое варенье матушки… – мечтательно протянул Джонатан, но тотчас спохватился. – А она знает, чем вы тут занимаетесь?!

– Ещё чего. Чтобы она стала давать мне советы по тактике штурма движущегося состава и критиковать мой стиль руководства подчинёнными? Ну уж дудки, – барон ухмыльнулся и приглашающе поднял кружку. Мужчины охотно поддержали его. Эстер тоже пригубила вино – ей, очевидно, было не по себе, ибо совсем не так она представляла себе знакомство с родичами своего супруга. Женевьев пить не стала, и мужчина, сидящий напротив, спросил:

– А вы почему не пьёте, сударыня?

– Потому что у дамы пустая посуда. Налей-ка до краёв, Гай! – велел барон, и мужчина, звавшийся, как выяснилось, Гаем, поднялся и, несмотря на протестующий жест Женевьев, налил ей вина.

– Это не краденое, если вас подобное смущает, – спокойно заметил он, и она с достоинством отозвалась:

– Но куплено на средства, добытые грабежом. И любому порядочному человеку встанет поперёк горла.

Клайв слева от неё поперхнулся и прыснул.

– Испытание на порядочность пройдено, – прохрипел он, стуча себя кулаком по груди и пытаясь отдышаться. – Вы не обращайте внимания на девицу Клементину, господа. Она у нас такая… с принципами и понятиями.

– Что большая редкость среди представительниц прекрасного пола, – заметил Гай. – Оттого я даже не спрашиваю, не утомляет ли вас наша застольная беседа. Ибо мы тут, знаете ли, спорили о политике.

– Я объяснял Джонатану, как докатился до такой жизни, – сказал барон и глянул на Эстер, в смущении отодвинувшую кружку. – Да вы пейте, голубушка, не стесняйтесь. Ваша подруга не вполне права. Ни одному человеку с каплей чести и совести не станет поперёк горла вино, украденное нами у Стюарта Монлегюра и его шайки.

Если он хотел успокоить новоявленную невестку, то достиг скорее обратного результата. Однако вряд ли заметил это, потому что, к кому бы ни обращался, не забывал поглядывать на Женевьев.

– Когда мне было столько, сколько вам, легко было рассуждать о порядочности и долге. Всё было просто. А для кое-кого и нынче просто, – он невесело усмехнулся своему внуку. – Когда тебе двадцать пять, тут колебаний никаких и нет: кому присягнул – под то знамя и встал, а что там делается, под этим знаменем, – не твоего солдатского ума дела. Верно я говорю?

На сей раз он обратился к Клайву. Мортимер ле-Брейдис был на диво крепок телом и духом в свои годы, однако обладал типично стариковской манерой то и дело подначивать молодняк, ожидая подтверждения своей очевидной правоты. Удивительное дело, сколь раздражает нас эта стариковская привычка в юности, и сколь охотно мы отдаёмся ей, когда стареем сами.

Джонатан, впрочем, один из всех понял, на какие события намекает старый барон.

– Вы говорите о революции сорок девятого года? Но ведь тогда вы были на стороне монархии!

– Я и теперь на её стороне. Только что такое нынче эта твоя монархия? То ли умирающий, то ли, если верить слухам, совсем уже мёртвый король, мифическая блудная наследница, которой никто в глаза не видал, и кучка заправил, по локоть запустивших лапищи в казну и только и ждущих момента, чтобы запустить их туда по самые плечи. Ох уж мне этот Стью Монлегюр! Знавал я его ещё по Третьему пехотному полку гвардии его величества. Второго такого труса и приспособленца поискать было. Но в чём точно собаку съел – так это в том, как вывернуть самую, казалось бы, хреновую диспозицию в свою пользу.

– Кажется, здесь что-то личное? – вмешалась вдруг Эстер. Женевьев видела, что она так и кипит от негодования. – Вы с господином Монлегюром что-то не поделили в те давние времена, оттого у вас до сих пор на него зуб?

– Эх, сударыня, да на господина Монлегюра зуб у всякого, кому довелось с ним столкнуться в те дни, когда он не заправлял ещё Шарми и не подмял под себя Народное Собрание, которое далось стране такой большой кровью. Ни для кого не секрет, что он дважды становился перебежчиком, предавая всех подряд, только бы дорваться до верхушки. Что ж, вот и дорвался, и крепко сел. Будь в нём хоть капля королевской крови, не сомневайтесь, в Шарми теперь правила бы отнюдь не династия Голланов. Но на столь явную узурпацию он пойти не может, пока Народное Собрание имеет привилегию созывать ополчение. Повторения сорок девятого года никто не хочет, а уж Стью-то – меньше всех.

– Не понимаю, – сказала Женевьев, – какое отношение ваши разглагольствования имеют к тому, что вы грабите поезда с мирными шармийцами.

Вместо барона ей ответил Гай. Его приятный, мелодичный голос и обходительные манеры смягчали любое его высказывание, о чём мерзавец, бесспорно, знал и чем беззастенчиво пользовался.

– На самом деле всё довольно просто. Поскольку вы путешествуете, то, возможно, до вас доносились слуги о том, что мы с Миноем вновь находимся на грани объявления войны?

– Ещё бы, – подтвердил Клайв. – Они подвели войска к самой границе, хотя официального ультиматума ещё не было. Народ из приграничных областей уже драпает вовсю.

– Это ложь, – спокойно сказал Гай. – Дезинформация, распространяемая шпиками Малого Совета. Цель её – посеять панику и привлечь внимание к так называемой «насущной проблеме». А именно – переориентировке приоритетов использования люксия на военные цели.

Женевьев ощутила, как Клайв рядом с ней вздрогнул. Похоже, именно это ему поведали его новоявленные друзья из Малого Совета – не уточнив, к сожалению, какая часть их заявлений правдива.

– Но разве это не разумно? Ведь люксий – это такая мощь…

– Какая мощь? – саркастично переспросил барон. – Или вы не налюбовались вдоволь этой мощью, когда сотни взбесившихся големов стали валиться, придавливая людей? Да что далеко ходить, сегодня в поезде был толчок – не заметили разве? Как раз когда Джонатан протаранил башкой окно.

Женевьев не знала, о чём именно он говорит, но припомнила, что, в самом деле, был странный миг, когда поезд засвистел и стал как будто крениться набок. Но это быстро прошло.

– Люксий выходит из-под контроля. Уже в течение нескольких лет и по всей стране. Малый Совет либо утаивает это, не позволяя экспертам обнародовать общую картину, либо они там сами не особенно понимают, что происходит. Однако пока что ещё люксий можно использовать, и Монлегюр собирается наладить производство военной техники на основе люксиевых механизмов – по всей видимости, големов-солдат, но, вполне может быть, у него припасена ещё пара козырей в рукаве. Одна беда – король Альфред ему этого никогда бы не позволил. Ведь реальной угрозы войны с Миноем нет уже много лет, а люксий слишком дорог и слишком выгоден в гражданской мануфактуре, чтобы столь резко менять энергетическую политику.

– Иными словами, – сказала принцесса, с трудом скрывая охватившее её удовольствие, – вы признаёте, что мирное использование этого ресурса – наиболее разумная и оправданная стратегия.

– Разумеется, – кивнул Гай. – Если принять как факт, что люксий вообще стоит использовать, игнорируя все прочие доступные нам ресурсы… однако это уже другая тема.

– Нет, почему же! – воскликнула Эстер. – Если заменить хотя бы половину люксиевых машин – да что там, хотя бы треть! – на другие, паровые или пневматические, экономия получится достаточной, чтобы построить хоть миллион этих ваших солдат-големов!

– Правда? – встрепенулся Клайв, а Гай безжалостно возразил:

– Не вполне разделяю ваш радужный настрой, сударыня. Но даже если вы правы – вообразите, что будет, если этот миллион железных солдат поведёт себя так, как давеча – та жалкая тысяча на площади в Клюнкатэ?

Достаточно было обладать даже не слишком бурным воображением, чтобы в красках вообразить эту картину. Эстер вздохнула.

– В таком случае мудрее всего было бы вообще отказаться от люксия. Всё, что он нам даёт, мы могли бы получить и без него… и без этой грызни за власть.

– Увы, моя дорогая невестка, – подал голос старый барон. – Человеческая натура такова, что, едва завидев жирный кусок, тут же вцепляется в него зубами, не боясь, что может ненароком подавиться. Да зачем далеко ходить за примером? В прошлом месяце мы потеряли двоих людей, погнавшись за инкассаторским поездом, перевозившим списанные ассигнации. Увы – охраны было втрое больше, чем мы предполагали. Итог печален…

– И он ничему вас не научил, – сурово сказала Женевьев.

– Ошибаетесь, многоуважаемая сударыня Клементина. С тех пор мы соотносим риск с выгодой. Оттого и прекратили операцию, впрочем, и так не особо прибыльную, когда мой бестолковый внучек влетел вверх тормашками в вагон и принялся орать на весь поезд о нашем кровном родстве.

Эту тираду старый барон подкрепил внушительным подзатыльником, едва не сбросившим «бестолкового внучка» со скамьи.

– Так что же, – нетерпеливый голос Клайва прервал эту интимную семейную сцену, – хотите сказать, вы крадёте у Малого Совета люксий, чтобы не дать использовать его на военные цели?

– Это было бы совершенно нелепо, – согласился барон. – Нет, дружок, мы крадём люксий и всё, что под руку попадётся, чтобы использовать это на свои военные цели.

– Переворот? – ахнула Эстер.

– Скорее, возвращение к старому доброму прошлому. В отличие от вас, всех здесь сидящих, я помню старые времена. Идеальный баланс сил установился сразу после революции, когда монархия сохранила власть, а народ – страх и почитание перед этой властью. Малый Совет тогда неспроста звался малым, и весу имел ровно столько же, а Народное Собрание могло напрямую взаимодействовать с королём, к выгоде всех сословий. Золотое время! В память о нём я и хлопотал, Джонатан, о твоём зачислении в Академию ле-Фошеля. Из этой академии вышли когда-то лучшие солдаты и лучшие люди этой страны. Я старый сентиментальный дурак, что поделать.

– Вы сделали собственного внука лейб-гвардейцем, одновременно крадя королевскую собственность? – Женевьев ушам своим не поверила, а старый барон, видя её неподдельное возмущение, злорадно ухмыльнулся.

– Стью Монлегюр не единственная двуличная скотина, дожившая до наших времён. Да уж.

– Но не слишком ли далеко вы зашли? Не слишком ли высоко метите? Переворот? А вы понимаете, что если в народе вновь начнутся волнения, то…

– То мы получим новую революцию? Да, такое вполне возможно, – кивнул Гай. – Больше того, такое даже весьма вероятно, если только не объявится наконец наследник престола. У нас нет точных сведений о состоянии короля, но достоверно известно, что он очень плох. Он не может представлять ныне королевскую власть. А Народное Собрание всё ещё достаточно сильно, и без королевской санкции Малый Совет не сможет провести решение о постановке големов-солдат на конвейер. Но как только им это удастся, в стране немедля будет объявлено военное положение. Големов спустят с конвейеров, но отправят не к границе, а прямиком в столицу. Такой силы будет достаточно, чтобы тотчас подавить любой бунт. Всё может свершиться в считанные дни, и народ опомниться не успеет, как Шарми превратится в полицейскую державу, где на каждом углу каждого проулка будет стоять железный страж, безжалостно карающий за малейшее неповиновение. Людям будет больше заботы о том, как спасти свою шкуру, а не о том, что творится во дворце Сишэ. И тут уж Монлегюр вправду сможет стать королём, если захочет… или президентом свободной Шармийской республики, это уж как ему в голову взбредёт.

– И вы вознамерились ему помешать? – спросил Джонатан. Судя по его заметно смягчившемуся голосу, он поверил каждому слову. И в самом деле, всё звучало довольно логично и, хуже того, реалистично… Однако что-то тут было не так, и Женевьев никак не могла понять, что же именно.

– Если успеем, – ответил Гай. – По непроверенным данным, создание големов-солдат уже больше года идёт вовсю. Но, вероятно, эти постоянные сбои задерживают финальную стадию. Такие изобретения требуют серьёзных полевых исследований, а провести их, не привлекая внимания, невозможно. Оттого Монлегюру и нужна санкция Народного Собрания, чтобы оно успокоило народ. А Народное Собрание ничего не станет решать без короля. А король…

– Получается, – сказала Женевьев, наконец понявшая, что же тут не так, – Малому Совету нужен законный монарх? Без него они, как ни дико это звучит, не смогут его же свергнуть?

– Получается, так. Только монарх нужен не какой попало, а тот, который одобрит политику Малого Совета и сможет достаточно убедительно выступить на Народном Собрании. Впрочем, такого монарха у Монлегюра как раз и нет.

Женевьев вздохнула, откидываясь назад, и прикрыла глаза. Что ж, вот, наконец, тот ответ, который она бессильно искала все эти недели; ответ на вопрос, за что убили её отца и почему покушались на неё саму, не попытавшись даже вступить в переговоры. Стюарт Монлегюр хоть и не видел её никогда, но, похоже, отменно её знал. Она ни за что не согласилась бы стать его марионеткой, тем более сознавая, что жизнь её всё равно оборвётся, едва запустится выстроенная им чудовищная машина. Он мог бы сломать принцессу пытками, но тогда она не смогла бы выступить перед Народным Собранием, а её подпись, вырванная силой и не подкреплённая личным обращением на заседании Собрания, ничего бы не стоила. Что и говорить, сорок девятый год разбаловал шармийцев, приучив их к сладкоголосым ораторам, красноречивым предводителям и философам с языками без костей. То были первые ростки демократии, пока ещё робкие, слабые; их столь легко было затоптать и вырвать с корнем – но кое в чём они уже набирали силу. И Женевьев сладко вздрагивала от мысли, что, если только сможет, станет частью всего этого.

– Да, у Монлегюра монарха нет, – повторил Гай, пристально глядя в её слегка розовеющее лицо. – Зато он, похоже, есть у нас.

Джонатан вскочил было, но его удержали за плечи подельники барона, давно бросившие дележ добычи и незаметно вставшие позади. Один из них стоял у Женевьев за спиной, готовясь пресечь любое её резкое движение. Она ощутила, как замер сидящий с ней рядом Клайв. И – к своему несказанному изумлению – почувствовала, как он до боли сжимает её руку под столом.

– Полно, полно, – сказал барон ле-Брейдис умиротворяюще, когда его внука силой усадили назад на скамью. – Не думаете ли вы, что запросто проведёте такую старую лису, как я? Я хорошо знаю ле-Девалей, у них отродясь не было дочерей. Да и мой Джонатан не стал бы так хлопотать и охать из-за какой-то графиньки… тем более когда вместе с нею осталась его жена. Вы для него больше, чем случайная попутчица. Вы – его монарх.

– Вы ошибаетесь, – тихо и ровно сказала Женевьев. – Я не…

– Вы Женевьев Голлан, единственная дочь старого короля Альфреда, – вмешался Гай. – Я имел удовольствие знавать Густава Вашеля, рисовавшего ваш портрет для Августа ле-Бейла. У него осталась пара карандашных набросков, и однажды он показал их мне, похваставшись, что никакой другой художник не был удостоен чести запечатлеть на холсте наследную принцессу Шарми. Это было два года назад, но вы с тех пор нисколько не изменились. Я вас тотчас узнал, а когда вы заговорили, уверился окончательно. Как же вас занесло в эту глушь, ваше королевское высочество?

Повисшая тишина не вполне была тишиной, оттого тянулась особенно тягостно. Джонатан шумно дышал и бранился под нос, бандиты за их спинами хмыкали, кто понимающе, кто с нескрываемым удивлением. Но громче всего было молчание Клайва, стискивавшего кисть Женевьев под столом своей большой рукой так сильно, что она едва выдерживала эту боль. «Молчите, – велело ей это прикосновение, – молчите, или я…» Нет, нет. Не то. Принцесса Женевьев мало знала мир и ещё меньше – людей, но некоторые вещи не обязательно следует знать, чтобы сознавать их до самой глубины. Он не велел ей – он просил, и в этом не было угрозы – только мольба. Молчите, вы в бога не верите, как и я, но, ради всего святого, молчите. Она могла бы сейчас спасти себя, рассказав этим людям, кто таков Клайв Ортега и какие надежды на него возлагает Стюарт Монлегюр – что у Малого Совета есть, или почти есть, тот марионеточный монарх, которого им недостаёт для свершения своих планов. «Он вам нужен! – могла она крикнуть. – Он угроза для вас, он, а не я. А я никогда не предам память отца и то, что считаю правым. Поэтому бросила всё и, вместо того чтоб бежать и затаиться у моих королевских родичей за границей, несусь через всю страну к источнику той смутной силы, которая кормит всех нас и которой теперь ничего не стоит нас уничтожить…»

– Ладно, – сказала она, и пальцы Клайва тотчас разжались, словно силы его внезапно оставили. – Что вы хотите? Убить меня? Будьте любезны. Вы не первые, кого обуревает такое желание. Не знаю, правда, как понравится это вашему внуку, господин барон, ибо он, в отличие от вас, по-прежнему трактует присягу так, как велит ему сердце и чувство долга.

– В этом мы как раз с ним схожи, – сказал барон ле-Брейдис с неожиданной мягкостью. – Вы отважная девочка, ваше высочество. Вижу, вам многое пришлось пережить. Как и моему бестолковому внуку, умудрившемуся вляпаться в этакое приключение. Вы ведь понимаете, что я мог бы взять вас заложницей и значительно упростить себе доступ в столицу, без чего затеянный мной и моими соратниками переворот невозможен?

– Дед! – в негодовании воскликнул Джонатан, но подручные барона, не покинувшие своего поста, тотчас вновь надавили ему на плечи.

Старый барон поднял ладонь.

– Всем сердцем хотел бы оказаться полезен и помочь вам восстановить права на престол. Однако я не один затеял всё это дело, и вы услышали достаточно много, чтобы стать в этой заварушке третьей силой. Что будем делать, Жильбер? – обратился он к мужчине, которого до сих пор звал Гаем, и тот задумчиво погладил подбородок, не сводя глаз с неподвижного лица принцессы.

– Тяжкое решение вы кладёте на мои плечи, дорогой Мортимер, – вздохнул он наконец. – Вы ведь знаете, если мы отвезём её в поместье и представим нашим друзьям, они не отпустят её живой. Мы с бароном ле-Брейдисом, – пояснил он прежним невозмутимым и мягким тоном, – являем собой образчик наименее радикально настроенных представителей нашего лагеря. Остальные считают, что давно пора силой вломиться в столицу, идя по трупам, и вздёрнуть Стью Монлегюра на ближайшем фонаре… люксиевом, для большей поэтичности.

– А вы предпочитаете шпионаж и подкуп на средства, добытые грабежом, – с горечью сказала принцесса.

– И это претит вашей благородной натуре, не так ли? О, мой друг Вашель и впрямь не солгал… вы существо чистой души и справедливых помыслов. Вы стали бы славной королевой, и, как знать… – Он замолчал, а затем встал, наклонился через стол и, решительно взяв руку Женевьев, поднёс её к своим губам и запечатлел на её холодных пальцах самый почтительный и целомудренный поцелуй. – Если монархия и старое дворянство и имеют ещё надежду в Шарми, то вот она, сидит передо мной. Моё нижайшее почтение, ваше высочество.

– Её величество, – хрипловато сказал Джонатан. – Её величество королева Женевьев Первая. Король Альфред скончался в Саллании шесть недель назад.

Севший было Гай и барон ле-Брейдис переглянулись – и поднялись на ноги, разом.

– Шапки долой! – рявкнул барон, и его друзья поспешно стащили с голов шляпы и колпаки. Гай молча и быстро наполнил кружки. Старый барон поднял свою.

– Король умер! Мир его праху. А кто да здравствует, пусть рассудит Господь.

Все осушили кружки, не добавив к этому ни единого слова. И это, по мнению принцессы Женевьев, было лучшим подтверждением смуты, бродившей в умах тех, кто считал себя поборником старой монархии. Однако, быть может, он прав… Он прав, и времена изменились. Ничему уже больше не быть, как раньше. А как быть… на то и вправду воля сил, высших, чем силы принцессы Женевьев.

Она выпила вместе со всеми на этот раз – за помин души своего отца.

– Так куда вы держали путь? – спросил барон, когда все вновь расселись по своим местам. – Не бойтесь, я ведь не спрашиваю – зачем. Я спрашиваю – куда.

– На Навью, – ответил Джонатан, когда Женевьев промолчала. – Правда, добраться туда будет трудно. У нас был пропуск, но…

– Полагаю, тут мы сможем помочь, – перебил его Гай. – Если её высочество не погнушается путешествием через пролив в лодке контрабандиста.

Женевьев могла бы сказать ему, что не гнушалась и куда более сомнительными способами путешествовать, однако была слишком удивлена, чтобы ответить сразу. Как? Только что они решали, убить ли её или оставить заложницей, и вот теперь отпускают, да ещё и обещают помощь?

Впрочем, справедливости ради, за прошедшие недели на жизненном пути принцессы Женевьев встречалось немало хороших людей – значительно больше, чем плохих. Люди, бесспорно, тщеславны, себялюбивы, вспыльчивы и надменны, но разве всё это противоречит тому, что они добры?

– Благодарю вас, – сказала она с той привычной сдержанностью, с которой всегда благодарила за услуги, – и не поняла, отчего Клайв с нею рядом крякнул, а человек, назвавшийся Гаем, широко улыбнулся.

– Дьявол возьми, она и вправду принцесса, – проворчал старый барон. – Ну, внучек, ты ловкач. Отхватил не только жену-красотку, но ещё и первую особу королевства в непосредственное начальство. Оглушительная карьера, скажу я тебе.

– Почему вы её отпускаете? – спросил кто-то из сообщников барона у Женевьев за спиной, и тот пожал плечами.

– Потому, что в этой сваре она не принадлежит ни одной из сторон. Вы, сударыня, не поддались Монлегюру, иначе не сидели бы здесь. А кто я такой, чтобы пользоваться наследницей шармийских королей как разменной монетой? Если Богу будет угодно, он укажет ваш путь и ваше место – будь оно на троне, на задворках истории или на дне пролива. Покамест всем нам удобно то, что у Малого Совета нет законного короля. Из этого мы исходили, пусть всё так и остаётся.

– Спасибо, – горячо сказал Джонатан. – Правда, спасибо, дед. Я понимаю…

– Ох, да заткнись ты уже, бестолочь, – поморщился барон. – Поедемте-ка отсюда, нам понадобится время, чтоб связаться с нашими друзьями с побережья. А вам не помешает выспаться и отдохнуть с дороги. Особенно дамам.

Как поступили бы эти добрые люди, узнай они, что рядом с принцессой сидят дочь Стюарта Монлегюра и тот, кого прочат в истинные наследники шармийской короны? Женевьев видала от этих двоих слишком много хорошего, чтобы проверять сейчас подобное предположение. И, как знать, быть может, доброта старого барона стала ответом на её собственное решение. От этой мысли ей стало светло и хорошо, а значит, в ней была толика правды.

– Можно один вопрос? – спросила Женевьев, когда все стали подниматься из-за стола. Она глядела при этом на Гая, и он понял, что вопрос обращён к нему.

– Да? – любезно ответил тот.

– Господин ле-Брейдис назвал вас Жильбером. Это же… не совпадение?

Вы тот самый Гай Жильбер, хотела спросить она, тот самый, чьи книги о новейшей монархии и о будущем конституционных реформ я до дыр зачитала, живя в изгнании? Тот самый Жильбер, на чьи изречения ссылается великолепный ле-Гий в своём блистательном «Будущем индустриальной монархии»? Тот самый Жильбер, каждое слово которого я отпечатала в своём сердце крепче, чем образ моего далёкого, почти неведомого отца?

Но всё это было слишком пышно и слишком многословно для принцессы Женевьев. Потому она свела все эти вопросы к одной-единственной фразе, в ответ на которую Гай Жильбер удовлетворённо улыбнулся и раскланялся.

Женевьев всплеснула руками.

– И вы докатились до грабежа поездов!

– Что поделать, – посетовал тот, обходя стол и галантно предлагая ей локоть. – Издатели в наше время платить отказываются наотрез, и всё якобы оттого, что власти обрели дурную привычку сжигать мои книги на площадях. А вы читали мои труды, как я понимаю? Кое-какие из высказанных вами идей я словно сам вложил в ваши прелестные уста. В поместье, куда мы сейчас отправимся, сохранилось несколько экземпляров «Преддверия революции». Могу презентовать вам автограф…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ,

в которой злая судьба вновь разлучает наших героев

Один из наиболее незыблемых и неоспоримых законов бытия, установившийся одновременно с сотворением мира, гласит: стоит где-либо распуститься цветку изобилия, как тотчас найдётся трудолюбивая пчела, которая примется собирать нектар, и подлая гусеница, которая присосётся к нежным листочкам. Говоря проще, без поэтических метафор, ни одно хлебное дело не обходится без охочих на нём нажиться. Можно сетовать на это, можно возмущаться, можно писать петиции в Народное Собрание и Малый Совет, можно даже пойти служить в гарнизон Френте и посвятить жизнь отлову и наказанию дерзких кровопийц, стремящихся урвать кусочек того, что им отродясь не принадлежало. Всё это можно вполне; а ещё можно приобщиться к празднику жизни, устроенному благосклонными небесами как раз на твоём побережье, между твоими скалистыми холмами, которые ты ребёнком излазил вдоль и поперёк и в которых знаешь каждую трещинку, каждую расселину, каждый укромный закуток, где можно припрятать дюжину бочонков с люксием. А раздобыть эти бочонки – проще простого, ведь лишь узкий пролив отделяет твою родную деревеньку от знаменитого острова Навья, где почти столетие назад открылся источник волшебной субстанции. Вера в высшие силы нынче не в моде, но чем же иначе, как не божьим промыслом, объяснить такое удачное стечение обстоятельств? И было бы непростительных грехом против воли этих самых высших сил подобной удачей не воспользоваться.

Так, или примерно так, рассуждал Арчи Богарт, знаменитый на весь Френте ловкач, удалец и игрок в триктрак, в свободное от развлечений время заправлявший френтийской контрабандной сетью. Все, кто знал Арчи, удивлялись его поразительному умению бывать сразу в трёх местах и делать одновременно не меньше десятка дел, из которых большая часть была откровенно незаконной, а оставшаяся – весьма сомнительной. По непроверенным слухам, в ведомстве Арчи находилось около двадцати тайных складов, рассыпанных по береговой линии и укрытых так ловко, что ни бесчисленные облавы, ни регулярное прочёсывание местности не давали никаких результатов. Говаривали, это оттого, что Арчи очень тщательно отбирал людей, а те, в свою очередь, умели держать язык за зубами. Под его началом служило то ли пятьдесят, то ли семьдесят отчаянных авантюристов, посвятивших свои недолгие, но полные увлекательных приключений жизни промыслу со звучным именем «контрабанда». Главным объектом их интереса был, разумеется, люксий, но Арчи не брезговал также и импортными товарами, такими как гальтамское вино, минойский перец или лензийская дурманящая трава. У Арчи было лишь два требования к товару, который он соглашался перевезти и надёжно укрыть на своём берегу: это должен был быть товар наивысшей пробы, и общий вес его не мог превышать четыреста фунтов. Последнее требование отчасти выдавало его стратегию: не зарясь, в отличие от менее удачливых коллег-конкурентов, на крупные партии, Арчи пользовался в своём промысле маленькими юркими шлюпками, которые легко было замаскировать под рыболовные судёнышки. Разумеется, у каждого «рыбака» на таких суденышках была лицензия, позволяющая ему заниматься рыбной ловлей в государственных водах, и полный набор снастей и наживок, а также отлично подвешенный язык. Эта простая стратегия делала маленькую армию Арчи практически непобедимой, и вот уже без малого десять лет эта скромная крепость с честью выдерживала изнуряющие осады и жестокие штурмы, устраиваемые местными властями. Властям это, разумеется, не нравилось: сколь ни мала была дырочка, прогрызенная в нежном листке люксиевых перевозок гусеницей-Арчи, однако живительные соки торговли утекали через эту дырочку весьма энергично, обирая государственную казну на десятки тысяч реалов в год.

Всё это Клайв Ортега мог бы поведать своим спутникам, поскольку в бытность свою капралом во френтийском гарнизоне немало слышал об Арчи Богарте и вместе с капитаном стачивал зубы в крошку, скрежеща ими от бессильной ярости в тщетных попытках поймать наглеца. Да, Клайв много чего мог бы поведать, но не поведал, потому что жизнь его, предпочтения и занимаемый им лагерь менялись в последнее время столь стремительно, что Клайв никак не успевал приспособиться. То он честный солдат на королевской службе, то – ренегат, укрывающий беглецов, то вдруг наследный принц, а потом уже и сам беглец, соучастник революционного заговора и единственный живой свидетель узурпационных планов Малого Совета. Тут, согласитесь, и голове закружиться недолго. Оттого Клайв не очень удивился, оказавшись лицом к лицу с Арчи Богартом, тем самым Арчи Богартом, которого в своё время мечтал изловить, с честью послужив родине, закону и капитану гарнизона.

– Хм-м… Так, значит, вас четверо? Морти мне писал о двоих, – сказал Арчи, окидывая своих новых знакомых стремительным взглядом, одновременно беглым и цепким.

Морти – это был, вероятно, старый барон Мортимер ле-Брейдис, благодаря которому они оказались здесь, в маленькой деревушке у самых скал, за которыми шумно плескалось море. Надо отдать должное старому бандиту: напоив, накормив и уложив спать своих неожиданных гостей, он немедленно занялся тем, на что они, по правде, не смели и рассчитывать, а именно: не только не стал задерживать их, но и в самом деле помог. Сеть заговора против Малого Совета, как видел теперь Клайв, раскинулась по всей Шарми, а подготовка бунта выходила далеко за пределы грабежа поездов. Из обрывков оживлённого разговора, завязавшегося между принцессой Женевьев и Гаем Жильбером (нет, ну подумать только – тот самый Гай Жильбер!), Клайв понял, что в рамках подготовки к бунту барон со своими сообщниками не брезговали подкупом, пропагандой, шантажом и диверсиями. Число их сторонников было весьма велико, при этом они действовали не слишком размашисто, чтобы в неприятностях, доставляемых ими Малому Совету, нельзя было заподозрить слаженные действия некой организации. Контрабандисты Френте были одной из ниточек в этой паутине – люди ле-Брейдиса охотно скупали поставляемый ими люксий, перепродавая его затем по выгодной цене. У них была налажена связь, и потребовалось совсем немного времени на то, чтобы написать пару писем и получить ответ. Разумеется, по старой дружбе и во имя неизменно плодотворного сотрудничества Арчи Богарт непременно поможет двум юным родственникам Морти ле-Брейдиса, которым до зарезу нужно попасть на Навью, минуя официальную таможню и порты.

Правда, было не очень понятно, отчего старый барон упомянул в этом письме только своего внука и его жену, забыв ровно половину их маленького отряда. Клайву чудилась в этом некая мелочная стариковская мстительность: барон явно невысоко ценил своего внука, его слепую преданность гвардейскому Уставу и решительное нежелание вникать в перипетии актуальной политической обстановки. В поместье он попытался было напоить Джонатана и перетянуть его на свою сторону, но Джонатан, вопреки обыкновению, отказался пьянеть и ответил на инсинуации деда решительным отказом, чем разочаровал его окончательно.

«Ладно. Тебя можно понять, – проворчал тот. – Молодая кровь, хорошенькая девица под твоей защитой… даже две хорошенькие девицы, – невозмутимо добавил он, когда Джонатан возмущённо вспыхнул. – В твои годы я был такой же. Не дорос ты ещё, видать, до настоящего большого дела. Кровь у тебя хоть и не водица, а всё ж недостаточно горяча».

Клайву такой упрёк показался не вполне справедливым. Джонатан много знал о долге и чести, просто трактовал эти понятия куда более буквально и узко, чем его дед. А какая из этих трактовок ближе к истине и кто из них был в конечном итоге прав – тут уж Клайв, по правде, не взялся бы судить.

Барон, однако, черкнул всё же пару строк своему другу Арчи, позаботившись о внуке, но заодно и вставив ему в колёса пару палок. Битый час Джонатан доказывал своему вероятному перевозчику, что их ничуть не больше, чем надо, а ровно столько, сколько и должно быть.

– Дед, должно быть, перепутал или недопонял, – оправдывался он, пока Клайв с Эстер и принцессой молча стояли рядом – первый с большим скепсисом, а вторая и третья с некоторой тревогой на лицах. Вероятно, столь неприкрыто выраженные чувства им помогли: будь они подосланными шпиками, старались бы притвориться беспечными, уж Арчи-то Богарт немало шпиков на своём веку повидал. Клайв не мог сдержать неприязнь, разглядывая его толстые хомячьи щёки и холёные усы, свисавшие вдоль подбородка, и этой неприязнью окончательно его к себе расположил.

– Что ж, – развеселился наконец Арчи, ухмыляясь Клайву и помигивая вспыхнувшим дамам. – Старый Морти никогда не задаёт мне лишних вопросов, не стану их и я задавать. Хотите на Навью – будет вам Навья. Как раз завтра ночью уходит пара шлюпок за товаром. Я дам все необходимые указания моим ребятам. А покамест пойдёмте напьёмся. Последний груз сливового вина из Гальтама ещё не отправлен, так что, ладно уж, откупорим пару-тройку бутылочек.

Пара-тройка бутылочек неожиданно – или, скорее, весьма ожидаемо – превратилась в нескончаемый поток. Джонатан, растративший последние капли стойкости в лапах деда, тотчас напился и уснул на скамье в углу, где слегка порозовевшая от вина Эстер тихонько уложила его всклокоченную голову себе на колени. Арчи остался за столом с принцессой и Клайвом, где все трое вступили в оживлённую дискуссию, касавшуюся таможенной политики, организации полицейского сыска, разного рода социальных несправедливостей и, отчасти, современной моды на брючные костюмы среди дам. Принцесса Женевьев находила последнюю явлением лишь немного менее возмутительным, чем прочие аспекты беседы. Мужчины с ней предсказуемо не соглашались, проявляя к дамским брюкам куда больше снисхождения, чем к пошлине на ввоз минойского табака и разгулу беззакония во Френтийском округе.

– Капитана, слыхал, сместили, – рычал разошедшийся Клайв, гневно постукивая кулаком по столу и глядя на Арчи Богарта так, будто тот сместил капитана личным указом. – Да, что уж, не кристальной совести был человек. Но при нём всяких казнокрадов как собак шелудивых гоняли! По дюжине арестов в месяц – комар не проскочит. Вот это был порядок, а теперь, я спрашиваю, что?

– Насчёт арестов вы, сударь, совершенно правы, – кивал Арчи, хитро щурясь и надувая свои хомячьи щёчки. – Вот только из пяти арестованных дай бог если двое имели хоть какое-то отношение к контрабанде. Зато доблестный капитан Фришко мог слать в столицу внушающие оптимизм отчёты. Что, впрочем, не уберегло его от инспекции, закончившейся, как мы знаем, весьма печально для бедного капитана…

– И стало лучше?! Больше, что ли, стали вашего брата ловить да вздёргивать? Не похоже, чтоб вы сильно похудели за эти полгода, господин Богарт.

– Да и вы не порастратили своё рвение, капрал Ортега, – посмеиваясь, ответствовал тот, и Клайв, как раз поднесший ко рту стакан с вином, невежливо подавился и прыснул на стол.

Имени своего он не называл, чего, по счастью, от него и не требовали. Вряд ли Богарт помнил его по прежней службе в лицо, а вот имя вполне мог запомнить – рвение капрала Ортеги было в своё время притчей во языцех.

Принцесса, сидевшая с ними рядом и на минуту выпавшая из разговора, кинула на Клайва озабоченный взгляд. Эта мудрая дурочка не понимала столь же много, как и понимала, и делала великое множество выводов, из которых большая часть была совершенно нелепой. Но сейчас не понять было невозможно даже для неё. Она в тревоге обернулась на Джонатана, мирно похрапывавшего на скамье в объятиях любимой супруги. Арчи Богарт, поймав её взгляд, весело расхохотался.

– Да не бойтесь вы, капрал! Пейте ваше вино. Я вас сразу узнал, удивился ещё – неужто новый капитан так глуп, чтобы вас посылать шпиком, это вас-то, которого у нас каждая собака знает? Но ваше искреннее удивление и наивное нахальство всё объясняют. Теперь я вам вправду верю. К тому же Морти ле-Брейдис – мой старый друг, а когда старые друзья просят об услугах, негоже использовать их для сведения счётов. Так что пейте, пейте, капрал, я даже не буду вынюхивать, кто эта прелестная юная дама, единственная, чьё имя мне ещё не известно. Что, может, и к лучшему, – он лучезарно улыбнулся Женевьев, показав ей все свои зубы, оставшиеся на данный момент целыми, после чего принялся разливать контрабандное сливовое вино с удвоенным энтузиазмом, и остаток ночи прошёл в непринуждённой болтовне без каких бы то ни было проявлений неприязни с обеих сторон.

Следующей ночью, в мягком романтичном сиянии лунного света, под натиском довольно свежего бриза и в условиях строжайшей конспирации в Косой бухте спускались на воду две лодчонки. Косую бухту прозвали так не зря – казалось, Создатель, вылепляя этот отрезочек суши, был изрядно пьян и от души веселился, представляя себе страдания и мороку, которой не оберутся смертные людишки, пытаясь использовать эту бухту для выхода в пролив. Арчи, однако, заверил своих пассажиров, что его люди дело знают, и пассажирам ничего не оставалось, как поверить ему на слово. Загрузились быстро, и, когда на ущербную луну набежала мутная белёсая тучка, Арчи потёр ладони и сказал:

– Ну, пора. Полезайте. Двое туда, двое сюда. Только чтобы ни звука!

Эти «туда» и «сюда» относились, соответственно, к разным лодкам. И, осознав это, наши приключенцы переглянулись между собой, причём лицо Джонатана перекосило столь неподдельной мукой, что Арчи Богарт удивлённо глянул под ноги – не подобрался ли к ним исподтишка гигантский прибрежный краб с целью побольнее хапнуть нарушителей ночного спокойствия за пятки.

Арчи Богарту было невдомёк, что отношения между его пассажирами столь же сложны и неясны, как и цель, которую они преследовали, пускаясь через пролив. Несколько дней между Клайвом и Джонатаном сохранялось шаткое перемирие, благо обстоятельства волей-неволей побуждали их действовать заодно. Но теперь наступил момент истины, и, поняв это, оба молча посмотрели друг другу в лицо.

На первом курсе Академии ле-Фошеля учитель логики, проверяя смекалистость своих юных курсантов, задал им простую задачку. Дано: волк, овца, кочан капусты и лодка, всего – по одной штуке. Требуется: переправить волка, овцу и капусту на другой берег реки, памятуя, что, помимо лодочника, в лодку вмещается только один из них. Следовательно, нельзя оставить на берегу ни волка с овцой, ни овцу с капустой. Забавная и простая задачка, с которой оба – и Клайв, и Джонатан – в своё время справились с блеском. Но, согласитесь, многоуважаемый наш читатель, одно дело – какой-то волк и какая-то там овца, и совсем другое – наследная принцесса Шарми и мужчина, в душе считающий её узурпаторшей и самозванкой.

Джонатан не мог допустить, чтобы Клайв остался наедине с Женевьев, пока они станут пересекать пролив. С ними, конечно, будет пара моряков Богарта, но в случае чего вряд ли они постоят за даму. С другой стороны, сесть в лодку с Клайвом и присматривать за ним Джонатан также не мог, поскольку это значило оставить двух дам в более чем сомнительной компании пары контрабандистов, которые уже теперь разглядывали будущих пассажирок, не скрывая похабных ухмылок и негромко обмениваясь скабрезными замечаниями. Речи быть не могло о том, чтобы Эстер и Женевьев оказались в лодке вдвоём, без защиты. Оставался, стало быть, лишь один вариант. Лишь один возможный ответ на эту досадную задачку.

– Клайв, – сказал Джонатан, глядя на своего друга тяжёлым взглядом, – садись с Эстер. Присмотри за ней. Я поплыву с госпожой Клементиной.

Сказав это, он тотчас отвернулся, прячась от изумлённого взгляда своей возлюбленной, без сомнения, поражённой таким предательством. «Тебе он ничего не сделает, – мысленно сказал ей Джонатан, моля, чтобы она поняла и услышала. – Он мой друг, хотя и враг принцессе, он тебя ни за что не обидит, наоборот, защитит…» Но только вправду ли верил экс-лейтенант в собственные увещевания? Будь он на месте Клайва, не появилось бы у него искушение взять Эстер в заложницы и, едва они достигнут Навьи, потребовать, чтобы принцесса…

Бред. Чушь собачья. У Клайва было множество возможностей так поступить – в конечном итоге, он мог и не заключать с Джонатаном перемирие в Клюнкатэ, мог отказаться ехать на Навью… если только… если только целью его не было выяснить, что же намерена делать принцесса, какие последние козыри собирается разыграть. Джонатан знал – а значит, весьма вероятно, знал и Малый Совет, – что от этой упрямой девушки ничего не добьешься угрозами и силой. А вот обманом… уловкой… почему бы и не попытаться?

«Клайв не такой», – вновь подумал Джонатан и упрямо сжал губы. Но если он не такой, почему Джонатан не может сейчас доверить ему принцессу, сев в лодку со своей женой?

Он понял, что окончательно запутался, и тотчас запретил себе дальнейшие раздумья. Выбор был сделан: Клайв и Эстер уже забирались в лодку, покачивающуюся на волнах в паре ярдов от них. Клайв попытался подать ей руку, но она проигнорировала его галантность и легко перепрыгнула через борт, до боли напомнив Джонатану былую беспечность и ловкость на её любимой мельнице в окрестностях родного Монлегюра. Джонатан с трудом сглотнул и, повернувшись к принцессе, стёр с лица малейшие следы замешательства и любезно предложил помощь, которую она приняла с тем же нерушимым спокойствием, с которым принимала всё, происходившее с ними до сих пор. Похоже, она не заметила краткой борьбы, произошедшей в душе её слуги, – ей даже в голову не пришло, что он мог сделать иной выбор.

Вёсла тихо плеснули о тёмную гладь воды, и лодки отчалили от берега, почти беззвучно, идя вперёд легко, быстро и в полнейшей темноте. Джонатан с Женевьев сидели на корме бок о бок, и он обратил внимание, что принцесса больше не напрягается и не застывает, оказавшись в телесной близости с мужчиной. Ещё бы – после того, как Клайв крутил и вертел её на фонаре, и потом в том проулке… Видимо, она осознала это как необходимое зло, как ещё одно испытание, выпавшее на её долю. Джонатан подумал, не отодвинуться ли, но ночь была холодная, свежий бриз на воде стал ещё сильнее и резче. Джонатан инстинктивно прижался к принцессе боком, отдавая ей часть своего тепла, и она столь же безотчётно прижалась к нему в ответ. В этом не было ровным счётом ничего предосудительного, и Джонатан, будучи совершенно в том уверен, стащил куртку и накинул на съёжившиеся худые плечики принцессы, промёрзшей до костей в своей лёгкой мантилье. Женевьев, как обычно, не поблагодарила вслух, но в том, как резво она закуталась в куртку, было достаточное признание заслуг её лейб-гвардейца.

Убедившись, таким образом, что её высочеству не грозит замёрзнуть насмерть, Джонатан обернулся, ища взглядом вторую лодку.

Она шла так тихо, что он не сразу увидел её, – тень, ползущая по воде, могла быть и просто тенью от облака. Гребцы работали беззвучно, и их пассажиры, послушно выполняя приказ судовладельца, сидели столь тихо, что сходу нельзя было понять, есть ли в лодке кто-либо, кроме гребцов. Джонатан мучительно всмотрелся в темноту. Да ладно, Клайв присмотрит за Эстер, это же Клайв… которому он не мог доверить свою принцессу, но смог доверить свою жену. И не значит ли это, что он выбрал, кто из двух этих женщин ему более дорога?

Джонатан настолько испугался этой мысли, что, когда лодка внезапно качнулась, чуть не вывалился за борт и в последний миг успел схватиться за скамью, на которой сидел. Плавное движение прекратилось, отчего качка сразу стала ощутимее. Гребцы бросили вёсла, и один из них прошипел:

– Тихо!

Их подельники на второй лодке, видимо, также заметили что-то – вторая лодка тоже остановилась. Несколько мгновений не было слышно ничего, кроме плеска волн о раскачивающиеся борта.

А потом впереди, со стороны выхода из бухточки в пролив, вспыхнул свет.

– Не двигаться, – всё тем же свистящим шепотом приказал контрабандист, но Джонатан с Женевьев и не думали двигаться: они сидели, застыв и вжавшись друг в друга, словно так могли надёжнее спрятаться… от кого?

Свет, вспыхнувший впереди, медленно двинулся левее, поворачиваясь и выхватывая из ночного мрака беспокойные гребни волн. Он казался маленьким на окружающем просторе, но, приглядевшись, Джонатан различил за ним громаду корабля, медленно проплывавшего мимо бухты.

Можно было не задавать никаких вопросов – поведение гребцов говорило само за себя. Они нарвались на патрульный шлюп.

Гребцы и пассажиры на обеих лодках сидели, не шевелясь и не дыша. Свет фонаря на бушприте шлюпа резал темноту с неторопливым наслаждением убийцы, упивающегося беспомощностью своей жертвы. Шлюп шёл мимо, но свет – без сомнения, люксиевый, – был слишком достаточно ярок и выхватывал достаточную площадь, чтобы сидящие в лодках не чувствовали себя в безопасности. Джонатан почувствовал, как холодные пальцы принцессы стискивают его ладонь. Он успокаивающе накрыл её руку своей. Ничего. Всё обойдётся. Всё будет…

Вопль, прорезавший звенящую тишину над бухтой, порвал надежду в клочья. На шлюпе замелькали тени, вспыхнуло ещё несколько огней. По далёкой палубе прокатился грохот, казавшийся столь близким, словно патрульное судно стояло прямо перед ними.

– Ну всё, твою мать! Катят пушку! – заорал гребец у Джонатана над самым ухом и вцепился в вёсла. – Назад! Поворачивай назад! Может, уйдём!

– Как пушку?! – ахнула Женевьев. – Разве они не обязаны сделать предупреждение, потребовать назваться…

– Вы из каких краёв, дамочка? – осклабился второй гребец, изо всех сил налегая на вёсла. – В этой бухте любая калоша – или патруль, или мы! Им ли про то не знать!

Лодка рванула с места с такой скоростью, что пассажиры на корме повалились на спины. Другая лодка не уступала ей ни в скорости, ни в маневренности, торопливо разворачиваясь носом к берегу. Грохот на палубе шлюпа становился всё более угрожающим, и наконец среди десятка золотистых огней загорелся маленький, красный. Фитиль!

– Ложись! – проорали с соседней лодки. Вёсла с шумом – теперь уж не было нужды тихушничать – попадали на воду. Не раздумывая, Джонатан кинулся на дно лодки, увлекая принцессу за собой. Пушечное ядро тяжело просвистело у них над головами и шлёпнулось в волны далеко позади. Гребцы тотчас выпрямились и снова схватили вёсла, стиснув зубы и не тратя больше дыхание на разговоры.

Женевьев попыталась встать, но Джонатан удержал её, прижав к себе. Он чувствовал, как колотится рядом её сердце, и его собственное колотилось точно так же. Он хотел обернуться и посмотреть, как там вторая лодка, но красный огонёк на шлюпе вспыхнул вновь, и второе ядро, прорезав воздух, плюхнулось совсем рядом с ними, по левому борту. Шлюп, скрипя снастями, разворачивался к ним бортом – не для того, чтобы пуститься в погоню (моряки в патруле наверняка знали, сколь коварны пороги и рифы на этом участке берега), а чтобы дать канонирам возможность получше прицелиться. Джонатан вжал ладонь принцессе в затылок и пригнул её голову ниже.

– Лежите. Не пытайтесь… – начал он, и тут разразился новый выстрел – увы, более удачный, чем два предыдущих.

Хруст, грохот и потоки брани со второй лодки заставили Джонатана забыть о всякой осторожности. Он вскочил, вертя головой в поисках второй лодки – в побеге контрабандисты действовали каждый за себя, и былой слаженности след простыл. Теперь вторая лодка была сильно левее них и немного впереди: они успели покрыть большее расстояние до берега, но, к несчастью, манёвр патрульного шлюпа поместил её как раз по линии огня.

– Греби, твою мать, греби! – орали на второй лодке – стало быть, не всё ещё было потеряно, но канонир на шлюпе уже взял цель. Следующее ядро разворотило корму, и лодка, просев, стала быстро погружаться в воду.

– А, чтоб тебя! Прыгай! Спасайся кто может!

– Эстер! – что было мочи закричал Джонатан.

Ему показалось, что он услышал её ответный крик, но ветер развеял его над водой. Одна мутная фигура спрыгнула с борта в воду и бодро погребла к берегу, хотя до него оставалась добрая миля. Джонатан судорожно попытался вспомнить, умеет ли Эстер плавать, и если да, то насколько хорошо. Но всё, что ему вспомнилось, – что поместье Монлегюр находилось в краю, где не было рек…

Он схватился за борт и перекинул через него ногу, но тотчас застыл, словно невидимый канат, обвязанный вокруг пояса, мешал сдвинуться с места. Женевьев у него за спиной тоже встала, несмотря на злобные окрики гребцов, и смотрела на воду, туда, где почти исчезла в волнах затонувшая лодка.

– Надо плыть к ним, – голос Женевьев дрожал, Джонатан никогда прежде не слышал, чтобы она так говорила. – Надо подобрать их, тут же слишком далеко, они не…

«Они не доплывут», – хотела сказать она, не доплывут в холодной воде под канонадой пушечных ядер. Но не успела. Джонатан стоял к шлюпу спиной, поэтому не увидел новой вспышки. Только почувствовал толчок, не так чтобы очень сильный – и в следующий миг холодная солёная вода ударила его по лицу, забиваясь в нос и выедая глаза. Он задохнулся, судорожно лупя руками и ногами, вынырнул и чуть не заехал головой в громадный деревянный обломок, болтавшийся на воде прямо перед его лицом.

– Женевьев! – в отчаянии закричал он, и она выдохнула совсем близко:

– Я здесь!..

Он оттолкнул обломок поменьше, стоявший на пути, и достиг её в два гребка, подхватывая в воде и поднимая над водой её мокрое лицо, облепленное слипшимися волосами.

– Плавать умеете?

– Нет!

Кругом были одни обломки. Один из контрабандистов, тоже оказавшийся в воде, цеплялся за обломок, судорожно пытаясь грести. Второго видно не было.

– Эстер! – запрокинув голову, снова в отчаянии позвал Джонатан, на что контрабандист откликнулся:

– Они ко дну пошли, всё! Последнее в самую корму угодило, а это сразу в клочки. Да хватайтесь вы за чтонибудь, бестолочи!

Джонатан машинально последовал совету. Большой обломок, болтавшийся рядом, был достаточно прочен, чтобы удержать на плаву их обоих. С патрульного корабля больше не палили, но судно не спешило уходить: с него спускали шлюпку. Уцелевший контрабандист выругался.

– Нашёлся знаток здешних рифов. Мать его за ногу! Драпайте, ребята, если успеете.

И, оставив своим товарищам по несчастью это безрадостное напутствие, он выпустил обломок и поплыл к берегу со сноровкой морского ежа, поднимая тучи брызг. Может, и уйдёт, подумал Джонатан, глядя ему вслед. Кругом было тихо, среди качающихся на волнах обломков лодок не виднелось ни души. Те, кто плыли во второй лодке, либо уже направлялись к берегу, либо кормили рыб.

– Держитесь крепче, – сказал Джонатан, глядя в лицо Женевьев, круглое и совершенно белое в свете луны. – Держитесь?

– Д-держусь, – стуча зубами, отозвалась она. – Простите… простите меня…

– Крепче держитесь! – рявкнул Джонатан, перехватывая её талию плотнее. В воде принцесса почти совсем ничего не весила, возможно, он даже смог бы отнести её на себе к берегу… если бы вырос в краю, где водились реки глубже, чем по пояс. Шлюпка, отделившаяся от патрульного корабля, быстро приближалась, огонёк фонаря у неё на носу болтался из стороны в сторону, разгоняя ночной туман.

– Они нас подберут? – спросила Женевьев, и в её голосе не было той радости, которая непременно прозвучала бы, будь принцесса самую малость глупей.

Поэтому Джонатан ничего не стал отвечать на её вопрос.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ,

в которой принцесса Женевьев получает весьма интригующее предложение

Капитан ле-Гашель, сменивший капитана Фришко на посту командира френтийского гарнизона, был, в отличие от своего незадачливого предшественника, истовым почитателем Устава. Это весьма роднило его с Джонатаном ле-Брейдисом, бывшим лейтенантом лейб-гвардии, и в иных, более благоприятных обстоятельствах, без сомнения, позволило бы им найти общий язык. Увы, на сей раз обстоятельства сложились не в пользу офицерской дружбы и боевого товарищества. Ибо Джонатан ле-Брейдис был арестантом, изловленным – в буквальном смысле – в холодных водах Косой бухты, а капитан ле-Гашель был капитаном ле-Гашелем, посему не было в мире силы, способной смягчить участь тех, кто оказался в его лапах на положении арестанта. Ибо так велит Устав.

– В последний раз спрашиваю, – нависая над столом и зловеще раскачиваясь, прорычал капитан – не в первый и, вопреки угрозе, наверняка не в последний раз. – Будете говорить или нет?!

Отстранимся на минуту от раскрасневшейся физиономии капитана и окинем широким взглядом ту самую комнату, в которой восемь месяцев назад Клайв Ортега допрашивал мнимого злоумышленника, оказавшегося ревизорским засланцем. Комната эта ничуть не изменилась, разве что залитых чернилами бумаг на столе стало больше, ибо, чтя Устав и будучи непримиримым врагом взяточничества и злоупотреблений, капитан ле-Гашель обладал в противовес этим достоинствам одним недостатком – он не умел выбирать секретарей, посему делопроизводство в гарнизоне Френте находилось в полнейшем беспорядке. Ворохи бумаги, раскрытые папки, пустые чернильницы и ножи для починки перьев валялись тут и там, придавая комнате вид неопрятный и куда менее устрашающий, чем следовало для должного эффекта. Впрочем, нынешние арестанты капитана ле-Гашеля были не из тех, на кого вид идеального порядка и зловещих стопок документации на столе следователя наводит инфернальный ужас, вынуждая тут же сознаться во всех грехах. Не действовали на них и прямые угрозы, в чём капитан уже имел неудовольствие убедиться. Однако, будучи человеком прямодушным и простым, продолжал гнуть своё, сердито стуча кулаком по залитой чернилами столешнице.

– Говорить будете, будете или нет?! В последний раз по-хорошему прошу!

Джонатан, уже получивший свою порцию зуботычин и пинков по рёбрам, не отозвался. Не отозвалась и принцесса Женевьев, сидящая на стуле с ним рядом – прямая, как струна, бледная, с растрёпанными волосами, рассыпавшимися по плечам, в насквозь мокром платье, с которого всё ещё ручьями текла вода. С Джонатана тоже текло, но не так сильно, ибо пышная старомодная юбка принцессы куда охотнее вбирала влагу и столь же охотно её затем отпускала. Тут-то впору было посетовать, что её высочество не приемлет новейшей столичной моды на дамские брючные костюмы. Впрочем, её высочеству было на что сетовать и без того.

Маленькие неприятные глазки капитана ле-Гашеля вновь обратились на принцессу, спокойно глядящую в его побагровевшее лицо. По первому делу капитан ошибочно заключил, что сломать женщину будет проще, и обрушил на неё лавину страшного мужского гнева, перед которым юные, мокрые до нитки девушки обычно тотчас вздрагивают и ударяются в слёзы. Но чаяниям капитана не суждено было сбыться – арестантка лишь слегка поджала губы, словно капитанская брань, жестикуляция и брызганье слюной скорее были противны ей, чем всерьёз страшили. Тут в беседу вступил Джонатан, предложив капитану не повышать голос на даму, за что и получил зуботычину, первую из многих, выпавших на его долю этим вечером. Джонатан не любил, когда его били, тем более если он не мог дать сдачи ввиду того, что руки у него были связаны – в таком положении ему мнилось нечто в высшей степени неблагородное и несправедливое. С этим была согласна, кажется, даже люксиевая лампа, затрещавшая и погасшая ровно в тот миг, когда Джонатан получил вторую зуботычину – на сей раз за то, что смеет поучать френтийского капитана, как ему обращаться со всякой швалью.

– Заткнись и отвечай, сучье дерьмо, – как звать, сколько вас было в лодке, куда плыли, что везли, где ваш склад! Ну!

– Так заткнуться или отвечать? – уточнил Джонатан, сплёвывая кровь, но и это было не тем, что желал услышать от него капитан ле-Гашель.

В конечном итоге он оказался на полу, где его угостили по рёбрам со всей широтой френтийского гостеприимства и вполне сообразно Уставу, допускавшему применение к арестантам физического воздействия средней тяжести. К сожалению, в Уставе не оговаривалось, где заканчивается средняя тяжесть воздействия и начинается тяжёлая, допустимая не иначе как по приговору суда. Поэтому уже очень скоро Джонатан не мог огрызаться, а мог только лежать на боку, хрипло дыша и подтянув колени к животу. Женевьев смотрела на него, сидя на своём стуле, строгая, печальная, сложившая кисти связанных рук на мокром платье, и в её взгляде явственно читалось, как ей жаль. Не столько своего гвардейца, впрочем, корчившегося на полу от боли во имя своей принцессы, сколько того, что они вообще оказались здесь. А всё оттого, что ей так нужно, так нужно было поскорее попасть на остров Навья.

Женевьев, в сущности, рада была бы поведать капитану ле-Гашелю всё, что он требовал. Обязанной себя Арчи Богарту она не чувствовала, ведь обещания своего он так и не выполнил – не доставил их на Навью в целости и сохранности, а обстрел и убыток накликал на себя лишь тем, что вёл незаконный промысел, обирающий государственную казну. Знай Женевьев хоть что-нибудь из того, что требовал сказать капитан, она бы сказала, спася тем самым своего бедного лейб-гвардейца от новых побоев, а себя – от продолжающегося унижения. Однако из всех вопросов капитана она не могла ответить ни на один. Что и откуда везли люди Богарта в тех самых лодчонках, пошедших ко дну, она не знала; своё же имя и цель назначения назвать не могла, равно как и объяснить, каким образом они с Джонатаном, не имея отношения к местной контрабанде, оказались пассажирами контрабандистских лодок. Она подозревала, что, если бы её начали пытать – например, загонять иголки под ногти или совать головой в ведро ледяной воды, – что-нибудь она бы всё-таки рассказала. Но, скорее всего, ей бы попросту не поверили, приняв за умалишённую. Впрочем, утешала себя Женевьев, пытки заключённых относятся к физическому воздействию наивысшей тяжести и запрещены специальным королевским указом, ратифицированным Народным Собранием ещё в сорок девятом году.

Однако эта уверенность ослабла, когда капитан, вконец раздражённый неэффективностью своих методов, подскочил к арестантке и грубо сгрёб её за волосы, запрокидывая ей голову назад и приближая к ней перекошенное от досады лицо.

Здесь мы не погрешим против истины, если скажем, что принцессе Женевьев вдруг сделалось очень страшно. Ей и прежде бывало страшно – в спальне своего отца с пистолетом, нацеленным в грудь убийцы, под штопаным пологом лицедейской повозки на заставе при выезде из столицы, страшно было в объятиях обезумевшей толпы, страшно было прыгать из движущегося поезда, страшно было тонуть в холодной воде… Но никогда ещё не было страшно так, как в этот миг, когда она поняла, что цель её долгого, запутанного и странного временами путешествия сейчас не просто отдалилась, но вот-вот исчезнет из виду навсегда. Что она проиграла, она попалась, и никогда уже не выполнит свой долг и свою клятву, данную умирающему отцу. А этого принцесса Женевьев страшилась, быть может, сильней, чем смерти, потому что в смерть, как любой человек, не верила до конца.

– Вот что, сударыня, – низким голосом сказал капитан, сжимая ей волосы ещё крепче, – вы и так отняли у меня достаточно времени. Не в моих правилах бить женщин, но если это единственный способ развязать язык вашему дружку…

– Оставьте её.

Единственным, кто мог произнести эти слова, был Джонатан – или, что куда менее вероятно, в двух приставах, обрабатывавших его почки минуту назад, вдруг проснулось благородство и сострадание. Однако Джонатан выкрикнул бы это куда громче, отчаяннее и, в конце концов, куда более сипло. Голос же, осадивший капитана ле-Гашеля в его истовом рвении служить Уставу, был негромким, ровным и уверенным, выдававшим в обладателе полную безмятежность духа и осознание своей безмерной власти. Власть и вправду была велика, ибо капитан ле-Гашель тотчас разжал руку и отступил, оставив свою несостоявшуюся жертву бессильно обмякшей на стуле.

– Вижу, вы даром времени не теряли. Как всегда, – сказал вновь прибывший, проходя мимо капитана и стягивая с рук лайковые перчатки. На эполетах его мундира сверкала вода – похоже, он только что попал под дождь. – Неизменно похвальный энтузиазм, однако на сей раз вы чуточку перестарались. Самую чуточку, капитан.

– Ваша светлость, – забормотал тот, униженно кланяясь, – я не…

– О, не оправдывайтесь, не стоит. Вы действовали сообразно вашим обязанностям и, главное, справились с задачей. Прошу вас теперь определить лейтенанта ле-Брейдиса в соответствующие покои и дать ему отдохнуть после тяжёлого дня. С юной же леди, – добавил он, не замечая, как вскинулся Джонатан, услышав своё имя, – мы, с вашего позволения, немного побеседуем наедине.

По знаку капитана упирающегося и что-то бессвязно выкрикивающего Джонатана выволокли вон. Сам капитан, не переставая кланяться, заискивающе предложил вновь прибывшему чашку кофе, сигару и канапе с голубым сыром. От двух последних вновь прибывший отказался.

– А вот кофе был бы весьма кстати. Две чашки, пожалуйста. С сахаром и сливками.

Капитан снова раскланялся и ушёл распоряжаться, оставив своего гостя наедине с арестанткой. Те какое-то время молча разглядывали друг друга.

– Я всё верно сказал, ваше высочество? – спросил наконец человек, которого принцесса Женевьев никогда не видела, но которого сразу узнала. – С сахаром и сливками?

– Я не пью кофе, – ответила та, заставляя голос звучать столь же ровно и холодно, как голос обращавшегося к ней человека.

– Но ведь вы вымокли, замёрзли и устали, не правда ли? Кофе вас взбодрит.

Вернулся капитан с подносом, делавшим его похожим на заправского лакея, влюблённого в свою работу. Тот, кого он величал «вашей светлостью», кивнул в знак благодарности, а когда капитан ретировался, взял сливочник и бережно наполнил чашки до краёв, превращая дымящуюся в них чёрную жидкость в нежно-кремовую.

– Во Френте всегда был хороший кофе, – помешивая сахар ложечкой, заметил он. – Всё благодаря гальтамской контрабанде. Попробуйте.

– Я не могу сделать этого со связанными руками.

– О, вы ошибаетесь, ваше высочество. Можете, если рядом с вами будет внимательный и деликатный слуга.

Он подошёл к ней, держа дымящуюся чашку в руке. Принцесса поборола порыв толкнуть его ногой, заставив опрокинуть чашку на себя – это было бы слишком мелочно, слишком ребячески и не отражало бы того, что она испытывала к этому человеку. К тому же, когда край фарфоровой чашки оказался у её губ, а крепкий, густой аромат кофе коснулся ноздрей, она поняла, что и вправду продрогла, и чашка горячего питья стоила сейчас не меньше, чем билет на остров Навья. Женевьев чуть вытянула шею и коснулась губами края чашки. Мужчина, взявшийся исполнять роль её внимательного и деликатного слуги, чуть наклонил чашку, и восхитительная горько-сладкая влага обожгла ей горло.

– Прекрасно, не правда ли?

– Да, – сказала она и отпила ещё.

Стюарт Монлегюр улыбнулся ей и убрал чашку. Женевьев смотрела, как он ставит её на край стола, и слегка облизнула губы на случай, если там задержалось несколько капель.

– И что же? Кофе был отравлен?

Теперь, когда страх поражения миновал, к ней вновь вернулось окончательное спокойствие. Нет нужды бояться того, что уже неизбежно. В некотором смысле она испытывала облегчение – и огромную печаль оттого, что из-за неё загубили свои жизни Джонатан ле-Брейдис, Клайв Ортега и… и дочь этого человека.

Улыбка младшего и главнейшего из «трёх братьев» стала шире.

– Всё отнюдь не так просто, моя дорогая. И не так драматично, хотя излишний драматизм – неизменное свойство вашего прелестного возраста. Я хотел лишь продемонстрировать вам… а впрочем, скоро вы сами поймёте. Вы ведь на редкость умны, ваше высочество, много умнее вашего покойного батюшки, да упокоится его прах с миром.

– Что ж, убьёте вы меня прямо сейчас или чуть позже, не столь важно. Вы добились, чего хотели.

– О нет, пока ещё нет, иначе разве я покинул бы дворец Зюро, где меня и моих верных соратников ждёт столько неотложных дел? Я забросил все государственные заботы и примчался сюда на крыльях любви… и это звучало бы фривольно и даже опасно, не будь моя любовь к вашему высочеству исключительно вассальной, любовью верноподданного, преданного своей королеве.

– Если бы вы всё же развязали мне руки, я бы ими всплеснула, – с презрением сказала Женевьев. – Монлегюр, вы только что сказали, что не считаете меня дурой – отчего же говорите со мной так, словно я выжила из ума?

– Я говорю с вами так, как велит этикет и та глубокая нежность, которую я испытываю к вашему высочеству. Я ведь помню вас совсем малышкой… Это по моему совету его величество король Альфред отослал вас, чтобы оградить от вражеских происков. Мог ли я тогда подумать, какой прекрасной, сильной и гордой женщиной станет однажды то прелестное дитя? Впрочем, простите, я уже не молод и, кажется, ударяюсь в сентиментальность. Ещё кофе?

– Да, – сказала Женевьев.

Он смотрел, как она пьёт, неприкрыто любуясь ею. И хотя Женевьев Голлан была совершенно неискушённа в оценке взглядов, которые кидает на женщину мужчина, от этого любования ей сделалось откровенно не по себе.

– Какая грация… В каждом движении, даже когда положение отнюдь тому не способствует. Какая дивная кожа… – Монлегюр коснулся кончиками пальцев её шеи и тотчас убрал руку, так что она не успела даже вздрогнуть. – Я так и вижу тяжёлую драгоценную корону Вольдемара Великолепного на этой головке. Вижу тусклый блеск бриллиантов и рубинов на этой лебяжьей шее. Вижу скипетр самодержавной монархини в этой тонкой твёрдой руке. О, сударыня, вы были бы прекрасной королевой, великой королевой. Зачем же надо было всё портить?

– Не вы ли убили моего отца и пытались убить меня?! И вы ещё смеете…

– А вы, ваше высочество, и впрямь глупы, если воображаете, будто я делал всё это по собственной прихоти, – резко сказал Монлегюр и со стуком поставил чашку. – Вы глупы, если думаете, будто за двадцать лет не были перепробованы все, все доступные средства совершить необходимое бескровным путём. Ибо где кровь, сударыня, там жадно раздуваются ноздри черни! Чернь – как полчище волков, готовых кинуться на двух неразумных, подравшихся в лесной чаще и тем навлекших гибель и на противника, и на себя. Я бы всё отдал, чтобы свершить необходимое, не прибегая к насилию и убийству! Шарми не выдержит нового мятежа, и уж точно не переживёт второй революции. Ни вы её не переживёте, королевская дочь, ни я.

– Так, быть может, моему отцу следовало ещё при жизни отречься от трона и назначить своим преемником вас? Это бы так всё упростило.

– Да, возможно, – без тени улыбки сказал Монлегюр. – Альфред не понимал одного: когда судьба страны оказывается на переломе, бразды должен принять не тот, в ком течёт сто раз разбавленная жидкая кровь старых монархов, а тот, кто знает, куда править. К сожалению, это мало кто понимает даже в наши просвещённые дни. И, к ещё большему сожалению, ваш отец был не из таких.

Он замолчал, потом со вздохом взял вторую чашку кофе и отпил из неё. Вид у графа Монлегюра был задумчивый.

– Вот вы сидите здесь передо мной, такая прямая, такая гордая маленькая мученица. Ответьте, если сумеете: за что и за кого ваши страдания? Почему вы всю жизнь провели в бегах, почему и теперь вынуждены бежать, почему никому не верите, а тем, для кого делаете исключение, доверяетесь напрасно? Не знаете? А я знаю: всему виной невежество вашего отца и гордыня вашего воспитателя, который слишком страдал оттого, что у него нет своих детей, и вырастил из вас идеальную дочь для себя, а не мудрую королеву. И сейчас вы мало чем отличаетесь от жестяного голема, оживлённого люксием и выполняющего раз за разом одно и то же примитивное действие, заложенное в него волей создателя. Кто ваш создатель, Женевьев Голлан, и для чего он вас создал – неужто вы никогда об этом не задумывались?

На мгновение Женевьев подумала, что, говоря о создателе, он подразумевает бога, и уже подготовила ответ в духе новейших веяний, когда внезапно осознала истинную суть вопроса. В самом деле… отчего она, не щадя ни себя, ни других, так настойчиво стремится исполнить последнюю волю своего отца? Что она знает о нём, о своём отце, кроме того, что он всегда видел в ней свою наследницу и никогда не видел в ней своей дочери? Она слегка сжала губы, не давая застарелой обиде прорваться наружу. Момент, в самом деле, совершенно неподходящий…

Хотелось поправить влажные волосы, спадающие на лицо, и Женевьев сделала это, не торопясь и с неизменным достоинством, чему вовсе не помешали связанные запястья.

– Кто бы меня ни создал и кем бы я ни стала, я такова, какая есть, – очень спокойно сказала она. – И то, что я есть, видимо, больше, чем просто гордая маленькая мученица, и не столь слабосильно, чтобы рассыпаться от пары ваших снисходительных тирад, господин Монлегюр.

– Вот! – воскликнул тот едва ли не радостно. – Вот, вот! Тысячу раз да! И вы ещё спрашиваете, отчего это я столько раз пытался вас убить. Какая бы ерунда ни укоренилась в этой растрёпанной головке, она сидит там слишком крепко. Ваш отец был невежественен, но вы хуже, чем невежественны – вы упрямы. И избавиться от вас будет проще, чем переубедить.

Теперь, когда он не то чтобы угрожал ей, а прямо говорил о своих намерениях, Женевьев вдруг стало с ним проще. Она никогда не встречалась с этим человеком, но по рассказам своего воспитателя знала его столь хорошо, словно жила с ним бок о бок долгие годы. И всё, что он сейчас говорил и делал, вполне вписывалось в этот портрет, а потому действовало ободряюще. Она понимала его лучше, чем он воображал.

– Но вы всё-таки решили попытаться, – заметила она. – Напоследок.

– А почему бы и нет? Вы наконец-то в моей власти, юркая пташка. Хотя заполучить вас было непросто. И кто бы мог подумать, что всего от одного глупого мальчишкиофицера станет столько хлопот! Всё могло кончиться быстро и безболезненно в опочивальне вашего батюшки, но некоторым людям непременно надо всё усложнить. Они находят в этом определённый пикантный вкус. Вы и сами из таких, потому и пустились в бега с этим лощёным красавчиком так охотно, не правда ли?

«Знает ли он про Джонатана и свою дочь?» – подумала Женевьев и тотчас поняла – нет, не знает. Сказать ли ему?.. Или ещё не теперь? Пожалуй, стоило придержать это до той поры, пока он окончательно не загонит её в угол. Это её единственный козырь… и ещё один – на Навье, но до него слишком далеко.

– Но вот всё рухнуло, моя дорогая принцесса, вся ваша авантюра пошла прахом. Как похоже на водевиль, наимоднейший из жанров в столичных театрах! Искусство – отражение жизни, так, кажется, писал ценимый вами леГий. Но отражение – не есть сама жизнь. В водевилях всегда есть герой и есть злодей, и вы, бесспорно, считаете меня злодеем. Но это не так. Всё, что я делаю, направлено на упрочение и сохранение монархии в том виде, в котором она существует ныне. Вы вряд ли заметили это за изучением вздорных книжек и беготнёй по лугам и лесам, но Шарми стоит на краю пропасти, на грани развала, разрухи. Стачки рабочих, крестьянские бунты, беспорядки среди студентов – всё это только цветочки, и лично я не намерен дожидаться, пока поспеют ягодки. Ваш отец сделал бы это, сорок девятый год ничему его не научил, а вы пошли бы ещё дальше… Думаете, я не знаю про этот ваш бред с конституцией? С новой монархией? С демократией? – Эти слова Монлегюр словно выплёвывал ей в лицо. – О, звучат-то они сладкой музыкой, Август ле-Бейл пел их вам вместо колыбельной в раннем детстве. Но если вы оторвёте голову от книг и поглядите по сторонам, вы поймёте, что все эти слова пустой звук, и хуже того – опасный пустой звук. Вы ведь оказались в центре толпы по время беспорядков в Клюнкатэ? Вы видели этих людей? Это – народ. И Народное Собрание, которое вы мечтаете холить и лелеять, это лишь чуть более цивилизованное выражение тех же оскаленных морд. Чернь не умеет править, сударыня, это величайшее заблуждение демократов и жильберистов. Дайте черни свободу, и она растопчет саму себя. Дайте ей власть – и она уничтожит всё, над чем можно властвовать. Сейчас появилось ещё одно веяние, совсем свежее – сомневаюсь даже, что вы читали, но я читал, я внимательно слежу за настроениями в народе, внимательней, чем думаете вы и такие, как вы. Гуго Понсон, не слыхали? Конечно, нет, мы изымаем все его работы, уловками или случайно попавшие в печать. Он говорит о полном уничтожении аристократии, сударыня. Полном, понимаете? И не только аристократии, но также и фабрикантов, душащих, по его словам, простой народ. Всё их имущество необходимо конфисковать и разделить поровну среди тех, кто беднее. А в последнем своём, с позволения сказать, труде, он заговорил и вовсе о полном уничтожении частной собственности. Ничто не принадлежит никому! Все нищие, и все равны в своей нищете! Вы хоть представляете, что будет, если позволить этой идее распространиться? Если позволить этому отравленному семени упасть в почву, уже слишком хорошо взрыхлённую демагогией ваших Жильберов и ле-Гиев?

– Вы передёргиваете! – не выдержав, воскликнула Женевьев. – Естественно, что любая новая идея приобретает и радикальные формы тоже. Но это вовсе не означает, что сама по себе эта идея несостоятельна или…

– Вы молоды и наивны, сударыня. Истина в том, что любая, сколь угодно нелепая или опасная идея находит воплощение именно в самой своей радикальной форме. Ещё сто лет назад люди, посмевшие усомниться в величии единого бога, горели на кострах. И если сейчас ничего не предпринять, через сто лет не останется ни монархии, ни аристократии, ни вообще какой-либо власти, никто не будет владеть ничем, чернь будет жрать, пока не сожрёт всё, а потом вымрет, потому что не сумеет сама собою управлять. Вот во что вы пытаетесь втравить Шарми, сударыня, с вашим конституционным бредом, вот во что вы хотите превратить мою страну. Я старый, честолюбивый, гнусный ублюдок без совести и почти без чести, тут ваш учитель был совершенно прав. Но о чём он не сказал вам, так это о том, что я патриот. И мой патриотизм отличен от вашего только тем, что я готов делать, тогда как вы горазды только мечтать.

Женевьев понимала, что глядит на Монлегюра с изумлением и что он без труда видит это изумление на её лице, но ничего не могла с собой поделать. Разумеется, то, что он говорил, было попыткой манипулировать ею. Но если в его словах была хоть искра правды… если так, то не вспыхнет ли от этой искры пожар, которого никто не сумеет погасить? Никто, и в том числе она, принцесса Женевьев Голлан, наследница монархов Шарми.

Август ле-Бейл учил её, что, когда не остаётся ничего иного, то лучшей защитой становится нападение. Поэтому она сказала:

– Стало быть, намереваясь использовать люксий для создания армии и устанавливая в Шарми военную диктатуру, вы таким образом являете свой патриотизм? Вполне в духе консервативного подхода. Но несколько устарело.

– Старые методы – наиболее проверенные. И потому наиболее действенные. Я не собираюсь сидеть и смотреть, как вы и ваши сторонники будете играть в прекрасный новый мир, так, словно Шарми – ваш лакированный столик, а шармийцы – ваши оловянные солдатики. Я затопчу этот костёр до того, как он разгорится, и сохраню всё, что ещё возможно сохранить. И ваши потомки поблагодарят меня, если не удосужитесь вы.

– Насколько я поняла ваши намерения относительно меня, возможности обзавестись потомками у меня не будет.

– Почему же нет? В мире нет ничего невозможного. Можно уничтожать, а можно сохранять. И я, как бы вы ни упорствовали в обратном мнении, стремлюсь именно ко второму.

Женевьев промолчала, дожидаясь, пока он продолжит. Монлегюр побарабанил пальцами по столу.

– Вы, полагаю, уже поняли, либо вам объяснили те, кто помог вам дойти так далеко, что для полного успеха моего замысла необходима поддержка правящего монарха. Оттого и говорю вам, что, будь хоть ничтожный шанс переубедить вашего отца… но полно об этом. Он мёртв, а вы живы. И если вы оставите мне возможность не убивать вас, я с превеликой радостью воспользуюсь ею.

– Вам нужен монарх-марионетка? Согласный с вами во всём и подчиняющийся беспрекословно вашей воле?

– Подчиняющийся воле исторического процесса, скорее, и согласный с тем, что разумно и необходимо для блага страны. Ну что, маленькая принцесса, сможете вы облечь себя такой ношей?

– Право слово, это становится забавным, господин Монлегюр. Вы стоите тут и уверяете меня, хотя и весьма аккуратно, будто я – ваша последняя надежда, подспудно внушаете мне мысль, будто вам не справиться без меня, а стало быть, сдавшись вам, я обрету над вами власть… Однако не ровно ли это вы предлагали Клайву Ортеге, «истинному монарху», кажется, так вы изволили сформулировать, когда расписывали ему сказку об узурпаторах Голланах?

Монлегюр закусил ус. Его глаза сузились, и Женевьев ощутила, что он впервые смотрит на неё не как на глупую девчонку, не как на привлекательную женщину и не как на куклу в своих руках. Он смотрел на неё как на врага. И это странным образом нравилось ей.

– Ортега был запасным вариантом, – уклончиво ответил он. – Это отдельная история… не хочу тратить сейчас на неё ваше время. Мы полагали… ошибочно полагали, что использовать его будет проще, чем пытаться договориться с вами. Юная кровь, пустоватая голова, правильные убеждения… Требовалось совсем немного, чтобы он стал нашим, но тут, увы, мы его недооценили. Кто мог подумать, что этот юный болван захочет думать собственными мозгами. Впрочем, в итоге и он оказался полезен. Когда он сбежал, мы могли сразу же его схватить, он не ушёл бы далеко, но Дердай предложил оставить его в покое и посмотреть, куда он направится. Он знал ле-Брейдиса лучше нас и, сам того не подозревая, мог оказаться отличным шпионом. Всё, что требовалось, – не терять из виду самого Ортегу и ждать, пока он отыщет вас. К сожалению, это удалось ему отнюдь не сразу, а в Клюнкатэ, когда вы наконец соединились, задержать вас помешали беспорядки на параде големов. За вами следили, но не успели арестовать, когда вы сели в поезд – а затем вдруг сошли с него прямо между станциями. Кстати, я заинтригован. Вы прыгали с поезда?

Женевьев движением головы откинула с лица влажные волосы, вновь упавшие на лоб. Она ничего не сказала, но вызов в её глазах мелькнул, видимо, достаточно явно.

– Храбрая маленькая авантюристка, – с восхищением сказал Монлегюр. – Да вы и впрямь крепкий орешек. Что ж, ваше сношение с бандой старого барона ле-Брейдиса и последующее путешествие с контрабандистами перестаёт меня удивлять. Это вполне в вашем духе. Что же вас так прельщает за морем? Вы в самом деле собирались найти поддержку в Миное? Не думаю, иначе бы они прислали своего резидента, чтобы помог вам добраться к ним… Впрочем, об этом мы ещё успеем поговорить. А сейчас прямиком к делу: я делаю вам предложение.

Женевьев непонимающе посмотрела на него.

– Не то, о котором вы подумали, – раздражённо бросил Монлегюр. – Я, к превеликому моему сожалению, женат, а иначе бы всё могло сложиться ещё лучше. Я не могу предложить вам руку и, тем более, сердце, но предлагаю трон и корону Вольдемара Великолепного. Что скажете?

– Скажу, что вы не можете ни подарить, ни продать мне то, что и так по праву принадлежит мне.

Монлегюр посмотрел на неё с любопытством.

– А вы, похоже, так и не поверили в историю, которую я поведал нашему общему другу Клайву Ортеге? Забавно… Впрочем, всё потом. Я не требую ответа немедленно. У вас будет время на раздумья. Сейчас вы отправитесь в местную камеру, боюсь, не слишком комфортабельную, но вам ведь не впервой терпеть невзгоды. Завтра вас под надёжным конвоем отправят в столицу. Я буду всё время держаться рядом. Нас ждёт ещё множество увлекательных бесед по дороге. Поезда нынче становятся ненадёжны, так что поедем каретой. До того, как мы прибудем в столицу, вам придётся дать мне ответ. О, и насчёт юного ле-Брейдиса – не волнуйтесь. Подозреваю, как он дорог вашему юному сердечку… Он отправится с нами, и будет в полной безопасности до тех пор, пока вы не определитесь с дальнейшим. Жаль, что Ортега погиб, – задумчиво добавил Монлегюр, глядя вдаль. – Ну да ничего не поделаешь.

– А известно ли вашей милости, что, помимо капрала Ортеги, со мной и лейтенантом ле-Брейдисом путешествовала ещё одна особа?

Монлегюр удивлённо посмотрел на неё.

– Да, разумеется, мне доносили. Некая девица, присоединившаяся к вам под Шартоном. Утонула вместе с Ортегой. Я думал расспросить вас о ней позднее, мне любопытно…

– Вам будет ещё более любопытно узнать, что эта девица присоединилась к нам не под Шартоном, а немного южнее. Под Монлегюром. Она пошла с нами потому, что отказалась отпустить со мной Джонатана одного. Видите ли, она его законная жена, но куда более примечательно то, что в девичестве её звали Эстер Монлегюр.

«Слишком рано, – сказал у Женевьев в голове голос ле-Бейла. – Ты выдала ему этот козырь слишком рано. Теперь ты бессильна, и это ничем тебе не помогло». Да, всё так, но слишком велико было искушение, слишком сильно было желание увидеть, как меняется у этого человека чтото в лице, и, самое главное – в глазах. И ещё Женевьев знала: если есть хоть крохотный шанс того, что Клайв и Эстер каким-то чудом уцелели, что их ещё можно спасти, то шанс этот нужно использовать сейчас, до того, как Монлегюр увезёт их с Джонатаном из Френте.

– Ле-Гашель! – заорал Стюарт Монлегюр, подлетая к двери и распахивая её с такой силой, что она ударилась о стену и штукатурка посыпалась на пол. – Ле-Гашель! Капитана ко мне, сейчас же!

Среди сильных мира сего в самом деле, как в водевилях, много злодеев, а попадаются и герои. Среди них есть патриоты и честолюбцы, идеалисты и стервятники, мученики и лжецы. И когда всё это до предела намешано в одном-единственном человеке, так трудно, почти невозможно разгадать, каков он на самом деле, что в нём там, на самой глубине. Так трудно разгадать, и вместе с тем – так легко.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ,

в которой разверзаются хляби морские, дабы явить взору наших героев кое-что интересное

Спросим нашего уважаемого читателя: доводилось ли ему слышать о людях, обладающих удивительным опытом погружения в междумирье? Иными словами, о людях, побывавших на грани жизни и смерти, ещё не покинувших этот мир, но уже заглянувших за грань, отделяющую нас от того мира, куда мы уйдём потом? О, пусть не заподозрит читатель, будто мы пытаемся навязать ему разговор о так называемых тонких материях или, хуже того, о религии и о боге – ведь наверняка строгий наш читатель, подобно принцессе Женевьев, является последователем новейших веяний и не верит во всякую метафизическую ерунду. В самом деле, чем тратить время на этакий вздор, лучше полистать газету. Но и в газете наш читатель рискует прочесть о случаях, широко известных ныне не только спиритуалистам, но и медикам. Разные люди описывают свой опыт по-разному: кто-то – как свет в конце длинного коридора, кто-то – как мягкую сияющую пустоту, а кое-кто встречается лицом к лицу с давно почившей супругой и даже успевает выслушать от неё гневную тираду по поводу недостаточной скорби, изъявленной лет десять тому назад по поводу её скоропостижной кончины.

Клайв Ортега имел бы что добавить к этому перечню удивительных описаний, причём, заметим, увиденное им выгодно отличалось от вышеописанных явлений хотя бы своей нетривиальностью.

Когда очередное ядро, пущенное с патрульного судна, отправило ко дну лодчонку контрабандистов, Клайв первым делом обхватил Эстер поперёк тела, добившись тем самым, что их не разбросало в воде, а сбросило вниз вместе. Плавать Клайв умел, впрочем, дурно, а впрочем, всё же умел, и это давало ему некоторую надежду на то, что дни его кончатся не так рано и немножко не так бессмысленно. Он сделал несколько толчков ногами под бурлящей водой и вынырнул на поверхность, держа над водой голову Эстер: девушшка шумно дышала и сплёвывала солёную влагу. Он видел вторую лодку, видел Джонатана и принцессу, стоящих в полный рост, и, быть может, сумел бы догрести до них – но тут, к несчастью, громыхнул новый залп, вновь брызнула над водой россыпь щепок и досок, и одна из них, падая в воду, зацепила голову Клайва и содрала длинный лоскут кожи у него на виске.

Клайв тотчас потерял сознание, разжал руки и пошёл ко дну.

Описывать дальнейшее он бы постеснялся, боясь быть принятым за спиритуалиста. Но если бы кому-то удалось напоить его достаточно сильно, то, сбиваясь и удивляясь собственным словам, он рассказал бы, что другой мир, тот, в который мы переходим, когда умираем, полон воды. Казалось бы, закономерное впечатление для человека, собравшегося тонуть, – однако мир этот не походил на тёмную вязкую пропасть морского дна. То есть сперва было, разумеется, ужасно темно, а потом вдруг стало светлеть, и Клайв, вероятно, узрел то самое неопознанное свечение, которое так или иначе описывают все посетители междумирья. Затем он увидел перед собой некое сооружение – какого рода, сказать было трудно, однако точно не из тех, которым место на дне бухты. А затем – и тут растерянность Клайва и смущение перед слушателем достигли бы предела – он увидел ангела. Ангел, правда, выглядел в высшей степени странно: он был велик, толст и неповоротлив, с большой шарообразной головой и длинным хвостом, более всего походившим на змеиный, извивавшимся в воде и терявшимся в мутном сиянии. Лик ангела был скрыт за стеклянной маской, и единственным, что выдавало его божественное происхождение, был нимб яркого света, исходящий из точки посередине лба. Это в высшей степени странное существо медленно подплыло (или правильнее сказать – подлетело?) к Клайву в мутной светящейся воде и подхватило его, а затем повлекло куда-то вверх… Тут Клайв терял нить рассуждений, или, точнее сказать, рухнул в полное беспамятство, так что дальнейшее живописать не мог. Но и этого, согласитесь, было бы вполне довольно, чтобы поднять его на смех. Оттого Клайв Ортега никогда никому не рассказывал об этом странном опыте, даже когда бывал мертвецки пьян.

Он совершенно не ожидал очнуться, поэтому пришёл в недоумение, открыв глаза и обнаружив себя не на дне морском, не среди сонма шароголовых ангелов и даже не на скалистом берегу бухты, сплёвывающим песок и водоросли. Он был в жилой комнате. Здесь было тепло и сухо, он лежал на узкой, но вполне удобной лежанке, укрытый шерстяным одеялом, и голова его – отменно болящая – была перевязана чьей-то, без сомнения, умелой рукой. Клайв пощупал повязку, поморщился, постонал, а затем выбрался из-под одеяла, задаваясь вопросом, что же это за рай такой, если и здесь болит голова, а если это ад, то почему боль попытались облегчить?

Вывод напрашивался очевидный для любого последователя новейших веяний, к которым относился и наш герой, оттого единственный верный ответ тотчас всплыл в его запутавшемся сознании. Ад и рай, разумеется, тут были совершенно ни при чём. Равно как и междумирье.

Комнатка, в которой он очнулся, была совсем крохотной, в ней, помимо постели Клайва, находилась только ещё одна такая же лежанка и низкий стенной шкафчик. Удивительно то, что сделано всё это было из жести – так же, как пол, потолок и стены, щели между которыми оказались тщательно законопачены. Низенькая полукруглая дверь была из того же материала. Клайв толкнул её больше с любопытством, чем с опаской, – и дверь качнулась вперёд, тут же гулко ударившись о стену. Слева от двери был тупик, а направо тянулся коридор, такой же узкий, как комнатушка, такой же жестяной и так же тщательно проконопаченный. Далеко впереди с потока свисал, слабо светясь, газовый рожок, и Клайв, проходя мимо, машинально тронул его рукой, отчего рожок закачался, посылая по стенам вертлявые тени.

Голоса он заслышал, ещё не дойдя до конца коридора, и, так как выбор был невелик, толкнул следующую дверь, оказавшись в неожиданно просторном и ярко освещённом зале.

– А вот и ваш друг! Уже проснулся. Доброго вам здоровья, господин незваный гость, – так поприветствовал Клайва Ортегу рослый старик с длинными, роскошными белыми усами и лысой, как коленка, головой, одетый в комбинезон на подтяжках и клетчатую рубаху вроде тех, которые любят фабричные рабочие и Эстер Монлегюр. Сама Эстер стояла с ним рядом, её волосы успели высохнуть и были забраны под некое подобие косынки, в которой Клайв заподозрил мужской носовой платок. Собственный её головной убор, которого она никогда не снимала, вероятно, нашёл свою судьбу на дне морском – там, где должна была найти её и сама Эстер.

– Э-э… – начал Клайв, немногословно и ёмко передав свои впечатления от этого зрелища.

Усатый старик, чем-то неуловимо напоминавший барона ле-Брейдиса – неодобрением в прищуренных выцветших глазах, вероятно, – терпеливо ждал, пока гость восстановит свой активный словарный запас во всей полноте.

– Однако же! – сказал Клайв, подходя поближе. – Это ещё что за хреновина?!

Вряд ли это было главное, чем ему следовало озаботиться в тот миг, но он ничего не смог с собой поделать. Его внимание неудержимо привлекла и приковала странная конструкция посреди комнаты, огороженная круглым столом с выдолбленной серединой и наклонной столешницей.

Стол был утыкан рычагами, проводами, кнопками и скважинами для заводных ключей, и всё это, страшно сказать, двигалось, гудело и урчало, накачивая гигантскую резиновую гусеницу, проходящую через вырез в столе от пола до потолка и, судя по всему, продолжавшую свой путь далее, в недрах этого странного дома.

– Это воздухосборник, – любезно пояснил усач, не без гордости поглядывая на отвисшую челюсть Клайва. – Благодаря сей нехитрой конструкции мы с вами, молодой человек, дышим и беседуем.

– И безо всякой люксии! – в полнейшем восторге воскликнула Эстер. Её голубые глаза сияли так, как сияли бы глаза столичной жеманницы при виде ларца с бриллиантами.

– Безо всякой, – подтвердил усач. – Немного механики, немного пневматики, но в основном энергия пара. Правда, довольно сложно доставлять сюда уголь, не подмочив в пути, но по рентабельности…

– Что это за место? – невежливо перебил его Клайв – к явному неудовольствию Эстер. – Кто вы? Как мы сюда попали? И где Джонатан с принцессой?

Старик приподнял кустистые брови, по пышности и роскошеству лишь немногим уступавшие его невероятным усам. Невольно закрадывалась мысль, что, если бы пересадить хоть часть этого великолепия ему на макушку, получилось бы весьма недурно.

– Ваш спутник, сударыня, наконец начинает задаваться очевидными вопросами. Это добрый знак. Похоже, его травма не столь сильна, как вы опасались.

По виду Эстер, которая жадно оглядывала «гусеницу» в центре комнаты, нельзя было заподозрить, что она опасалась за здоровье Клайва и что вообще помнила о его существовании, пока он не вошёл. Однако, по-видимому, это было не так, потому что она вдруг тревожно посмотрела на него и спросила, как он себя чувствует и не нужна ли ему перевязка.

– Чувствую я себя отвратительно, а про повязку судить не мне, поскольку я её не вижу, – немного раздражённо ответил Клайв и повторил вопрос, терзавший его сильнее всего: – Где Джонатан и Женевьев?

– Клайв, – сказала Эстер немного неловко, наконец подступив к нему ближе. – Этот человек – Мастер Пих. Он спас нас, вытащил из воды, когда вас ранило. Мы в его доме. Он утверждает…

– Со всей уверенностью, – вставил усач.

– …что обнаружил на дне два тела, которым нельзя уже было помочь, но, судя по его описанию, это были лодочники. Остальные либо добрались до берега, либо их подобрали на шлюп.

– И последнее куда более вероятно, – снова добавил старик, названный Мастером Пихом. – Так как лишь опытнейший пловец смог бы добраться до берега в такую погоду. А ваши друзья, как я понимаю, подобными умениями не блещут.

– Вы что же, прочесали всю бухту, раз говорите об этом так уверенно?

– В некотором роде, – сказал старик и нажал на один из рычагов.

Раздался ужасающий скрежет, заставивший Клайва подскочить на месте. Ему казалось, в комнате нет окон, но теперь он понимал, что ошибся: массивная жестяная заслонка медленно отползла в сторону, открыв некое подобие окна… или вернее сказать – иллюминатора, ибо оно было круглым, обитым заклёпанным металлом, и за ним лениво и сонно плавали рыбы. Одна из них ткнулась носом в стекло, отвернулась и удалилась с видом, исполненным непоколебимого достоинства. Клайв с трудом поборол желание последовать её примеру – увиденное было столь невероятно, что хотелось прилипнуть к стеклу не только носом, но и руками. Он, однако, сдержался и хотел задать новый вопрос, но вдруг за иллюминатором вспыхнул свет, такой яркий, что рыбы прыснули во все стороны, путаясь в водорослях и прячась меж сваленных на дне камней. Заскрежетал ещё один рычаг, потом пол дрогнул и стал медленно подниматься, вращаясь вокруг своей оси – вернее сказать, не столько пол, сколько всё здание, в котором они находились.

Клайв с Эстер покачнулись, хватаясь за что попало и едва устояв на ногах, Мастер же Пих продолжал колдовать над рычагами и лишь бросил через плечо:

– Осторожней! Не стоит так рьяно хвататься за провода, это может привести к непредсказуемым последствиям.

Сооружение поднялось и, задрожав, вновь остановилось. Теперь свет, льющийся, вероятно, из-под крыши, высветлил дно на добрых полсотни ярдов вокруг. Медленное вращение позволяло разглядеть всё, находящееся на дне, в любом направлении. Клайв видел рифы, вздыбливающиеся с песчаного дна подобно стволам гигантских дубов, видел косяки рыб, беспокойно мельтешащих в воде, видел гигантского краба, сердито загребавшего клешнями песок и пятившегося от светового пятна, видел даже остов давно затонувшей лодки и тысячу ракушек и мидий, которыми этот остов оброс, точно дерево груздями. И ещё – Клайв всякое повидал, но, не удержавшись, вздрогнул от этого зрелища – он увидел череп и, кажется, кисть руки в остатках истлевшей полосатой куртки. Но это совершенно точно не было телом того, кого он знал, – эти останки лежали здесь слишком давно.

– Я поднял троих, – голос Мастера Пиха вывел его из потрясённого созерцания. – Вас с госпожой Эстер и ещё одного бедолагу. Он слишком нахлебался воды, откачать его я не смог, быть может, потому, что доставил его сюда последним. Но у меня, к сожалению, только две руки… Ещё одного я видел, но подбирать не стал – ему снесло полголовы ядром, он был мёртв ещё до того, как упал в воду. Вам, птенчики, неслыханно повезло.

– Это истинная правда, Мастер, – тихо отозвалась Эстер со смесью печали и благоговения. И тут Клайв внезапно вспомнил. Что же это так крутилось у него – Мастер Пих, Мастер Пих…

– Вы – тот самый Мастер Пих? – осенило Клайва. – Старый шарлатан, которого лет двадцать назад изгнали из столицы и отлучили от двора из-за ваших бредовых идей?

Было не слишком вежливо говорить в таком тоне с человеком, которому он был обязан жизнью. Но Клайв злился оттого, что по-прежнему ничего не знал о судьбе своего друга и принцессы, и видимое спокойствие Эстер лишь подливало масла в огонь. Он полагал это спокойствие возмутительным и воспринимал его как личное оскорбление. Поэтому когда в ответ на его вопрос она выпрямилась и с упрёком воскликнула: «Клайв!» – он лишь зыркнул на неё без малейшего раскаяния. Недолго же она убивалась по муженьку!

– Некоторым образом да, – с достоинством ответил старый усач на выпад Клайва. – С той небольшой поправкой, что я не шарлатан, а, возможно, единственный настоящий учёный в этой несчастной стране. А что до моих идей, то даже если я был излишне напорист в попытке донести их до разума сильных мира сего, то это не из тщеславия, а только из соображений очевидной пользы для всех.

– Ради всего святого, Клайв! Ты посмотри только вокруг – разве ты ещё ничего не понял? Он построил дом под водой! Над нами море! И вокруг нас…

– Вынужденная мера, дитя моё, сугубо вынужденная мера. У меня была лаборатория в горах Отлавана, но часть её обрушилась во время землетрясения, пропали самые ценные мои наработки, а потом местные жители случайно набрели на новую тропу, которую пришлось временно проложить, и…

– И вы обзавелись цитаделью на дне морском, это я понял, да. Примите моё искренне восхищение, сударь, вкупе с не менее искренней признательностью и прочая. А теперь не будете ли вы столь любезны доставить нас наверх?

– Клайв, – вновь начала Эстер, и Клайв круто обернулся к ней.

– Что?

– У тебя кровь на повязке. Позволь мне переменить…

– Это можно сделать и на твёрдой земле. Ну, сударь? Мастер Пих внимательно вгляделся в него и тяжело вздохнул.

– Вы, я вижу, совсем не чтите науку, молодой человек. А ведь именно науке вы обязаны тем, что изволите дышать и ходить, а не гнить среди рифов. Знаете, отчего все беды нашего времени? От таких, как вы. Вы принимаете великое чудо науки – науки, друг мой, не сомнительной магии! – как должное, даже когда она служит вам верой и правдой, а затем отбрасываете с презрением, потому как у вас есть дела поважнее. Не могу судить вас – вы дитя своего века. Люксиевые «чудеса» разбаловали вас. Вы знаете – и в том вы совершенно правы! – что человеку они ничего не стоят, знай залей себе люксий в механизм, и он заработает сам. В настоящей науке, берущей своё начало от природы, так не бывает: любое научное чудо есть труд, порой непомерный. Но я не виню вас в том, что вы отворачиваетесь от этого труда: в конце концов, мне самому понадобилось преступно много времени, чтобы понять, что именно это отвратило от моих идей короля Альфреда и его совет. Я не обещал им мгновенных чудес, которые дарит люксий, я обещал работу, много работы, тяжёлой, затратной, зачастую неблагодарной. Ибо всё, что сделано руками человеческими, рано или поздно портится и ломается прежде, чем окупит свою полную цену… Но это только начало, попомните моё слово, сударь, – только начало! И если бы нашёлся отважный правитель, не побоявшийся отбросить то, что даётся легко, во имя трудного, но куда более свойственного человеческому естеству… о, тогда, сударь, мы бы с вами говорили не здесь, а в мире лучшем, в мире более устроенном и богатом… и покамест никому не нужном, – закончил Мастер Пих с печалью, столь глубокой, что Клайва она на мгновение тронула.

– Сударь, – сказал он. – Вы не подумайте, что я грубиян. Хотя я, разумеется, грубиян, просто… Я вижу и уважаю ваш гений. И я благодарен вам за спасение, но там остались мои друзья. Одна женщина и мой друг… супруг вот этой госпожи, – он кинул на Эстер свирепый взгляд, а когда она раскрыла рот, вновь не дал ей оправдать своё преступное легкомыслие. – Счастлив слышать, что вы полагаете их живыми, но я предпочёл бы удостовериться сам. И если их в самом деле подобрал патрульный корабль, то они в большой беде. Так что отправьте меня наверх, а себе оставьте госпожу Эстер, она вон как в рот вам заглядывает – в её лице вы найдёте куда более благодарного слушателя. А мне, знаете ли, вся эта демагогия как кость в горле, я за последнее время столько её наслушался уже…

Эстер глядела на него умоляюще. Клайв понимал, до чего её, пылко влюблённую в чудо механики, должна была воодушевить и взволновать встреча с таким, как этот Пих, но им в самом деле некогда было рассиживаться. Он весьма смутно представлял, как будет вызволять Джонатана и принцессу из-под ареста, но подумать над этим всяко предпочитал оказавшись на твёрдой земле. Рыбы беззвучно толклись в воде над самым его плечом, и в их молчаливо раскрывавшихся ртах и выпученных круглых глазах явственно читался упрёк.

Мастер Пих вздохнул и подёргал себя за обвислый ус.

– Вот так всегда, – проворчал он. – У меня и без того гости редкость, а только стоит заполучить кого-то и впрямь толкового – непременно окажется торопыга вроде вас. Вот ваша спутница – так она соизволила выслушать, прежде чем колотиться о дверь. Но у вас терпения не в пример меньше. Что ж, не смею более задерживать. Пошли!

Клайв слегка опешил от такого резкого перехода от болтовни к делу, однако последовал за Пихом. Они вышли в другую дверь, расположенную напротив той, что вела к жилым комнатам (Эстер отчаянно озиралась, стараясь разглядеть и запомнить как можно больше), и вскоре достигли ещё одной комнаты, или, вернее, вертикального трюма, вход в который преграждала особенно крепкая и точно подогнанная дверь. Клайв невольно подумал, какова же должна быть архитектурная продуманность и мощь всей конструкции, постоянно выдерживавшей натиск многих тонн воды и не только не расплющенной, но и даже счастливо избегнувшей течи. Он попытался прикинуть, сколько времени и сил ушло у одного человека, чтобы соорудить на дне бухты этакую махину, да ещё так, чтобы она оставалась незаметной и с моря, и с берега, – но развить мысль не успел, потому что дверь отошла в сторону, открыв просторное, но совершенно тёмное помещение.

– Эстер, вы всё поняли? – спросил Мастер Пих, поворачиваясь к стенному шкафу.

– Да, Мастер. Я не уверена, что справлюсь, но…

– Вы справитесь. Это не труднее, чем собрать пневморобота, – и он отечески улыбнулся ей, а она зарделась, словно услышав самый изысканный комплимент. – Только помните, что давление не должно подниматься выше девяти единиц, иначе – сразу спускайтесь и дождитесь хотя бы частичного охлаждения. Я не испытывал его на предмет приводнения, – продолжал он, открывая шкафчик, – так что с этим тоже лучше не экспериментировать. Помните, что для мягкой посадки потребуется ровная поверхность не менее двадцать ярдов в диаметре. Лучше всего для этого подходит поле.

– Я запомню, Мастер.

– Держите, – он повернулся и стянул с Эстер косынку, чтобы водрузить головной убор, причудливее которого Клайву видеть не доводилось. Это было похоже на пенсне, только увеличенное раз в двадцать, с толстыми красными стёклами, обрамлёнными оправой из ткани и кожи. Всё это крепилось на ремнях, которые Пих затянул у Эстер под волосами на затылке. Когда он отступил, Клайв понял, что предел удивления ещё не достигнут: странное это приспособление дивным образом шло к комбинезону и рубашке девицы Монлегюр и неимоверно её красило.

– Когда опустите на глаза, поправьте завязки, – предупредил Пих и, обращаясь, к недоумевающему Клайву, пояснил: – Это лётные очки. Помогают видеть в темноте. Одно из моих последних изобретений, пока что бессмысленное в широком употреблении, но в будущем, кто знает… А госпоже Эстер они сегодня точно пригодятся.

Он закрыл шкафчик и пошёл в глубь трюма, продолжая на ходу:

– Я подниму вас как можно выше, но до поверхности останется ещё дюжины две футов. Так что какое-то время вы ещё будете под водой – вряд ли дольше минуты, кабина должна выдержать, она рассчитана на такую нагрузку. Если начнётся течь, сразу давайте полную мощность, вплоть до девятки, в крайнем случае потом охладитесь после приземления. Сейчас наверху ночь, – добавил он, и Клайв мог только гадать, откуда ему это известно, – облавы на берегу не было, или она уже завершена, так что вряд ли вас заметят. А даже если и заметят…

– Можно просто пролететь над их головами? – улыбаясь, закончила Эстер. Клайв увидел, что в уголках её глаз блестят слёзы. Она не плакала над судьбой своего мужа, а тут, поди ж ты… Хотя что это она сказала? «Можно просто пролететь над их головами»? Это… в каком же смысле и каким образом – пролететь?

Ответом на этот непрозвучавший вопрос стал свет, вспыхнувший вдруг разом со всех сторон. Не менее полудюжины ламп осветили помещение, куда большее, чем Клайву сперва показалось – хотя он мог бы и догадаться по тому, как гулко здесь звучали их голоса. Трюм был совершенно пуст, не считая стенного шкафа у двери – и птицы, стоявшей на полусогнутых ногах и в самом центре. Птица была размером с одноэтажный дом, сталь отливала серебристым сиянием на её шее, клюве и крыльях, прижатых к мерцающему от заклёпок телу. У птицы не было перьев, всё её тело представляло собой сплошной стальной корпус, сложенный из множества металлических листов. Она походила на одно из механических созданий, оживляемых люксием ради забавы столичной аристократии. Но самая большая люксиевая зверушка была размером с собаку, да и на ту требовалось столько топлива, что это могло разорить не в меру охочего до чудес аристократа. В этой же гигантской, чудовищно огромной твари не было ни капли люксия. Клайву не надо было даже спрашивать, чтобы понять это.

Он ничего не сказал, только открывал и закрывал рот, глядя, как Эстер взбирается по приставной лесенке птице на шею. Клайву и этого не понадобилось – подбадриваемый взглядом Мастера Пиха, он подтянулся на руках и оказался рядом с Эстер, уже откинувшей люк на затылке птицы. Внутри было нечто вроде кабины, где смогли бы уместиться пять человек. Для двоих были предусмотрены кресла, расположенные одно за другим. Напротив переднего кресла выступал штурвал, очевидно, снятый с какого-то затонувшего шлюпа, а сразу за штурвалом, над наклонной столешницей вроде той, которую Клайв уже видел сегодня, простиралось широкое окно – там, где у птицы должны были быть глаза.

Клайв посмотрел было на второе кресло (кто займёт первое, сомнений быть не могло), но потом вернулся к люку, выглянул из него и нашёл взглядом Мастера Пиха, глядевшего на железную птицу с непередаваемой нежностью любящего отца.

– Это вы построили? – задал Клайв очевидно глупый вопрос.

Мастер кивнул, не переставая улыбаться.

– И оно… это… взлетит?

– Вот и проверим, господин скептик, – отозвался Мастер с мальчишеским задором и махнул рукой, веля задраить люк. Клайв, поколебавшись, вернулся вниз и захлопнул крышку, но прежде чем сесть, глянул вверх со смутным чувством, будто упускает, по своему невежеству, нечто очень важное, нечто такое, что, даже будучи им не понято, значит больше, чем он может вообразить.

Эстер тем временем уже вовсю щёлкала рычагами и кнопками, делая это так уверенно, что не оставалось сомнений в её опыте. Клайв наклонился вперёд и недоверчиво глянул ей через плечо.

– Ты уже была здесь? – осенило его, и она отозвалась, не оборачиваясь:

– Конечно. Пока ты спал, Мастер показал мне летуна и объяснил, как им управлять.

– И ты знала, что мы полетим на этом… за Джонатаном?

– Конечно, – повторила она. – Там на кресле ремни, пристегнись покрепче. Должно порядочно потрясти.

Клайв откинулся на спинку кресла и машинально натянул ремни. Мастер Пих отошёл в сторону и тоже возился с какой-то установкой, встроенной в стену. Потом отвернулся и помахал им. Эстер помахала в ответ. Клайв не смог заставить себя поднять руку.

– Готовы? – крикнул Пих – его голос не пробивался сквозь толщу железной птицы, но Клайв без труда прочитал по губам. Эстер не стала кричать в ответ, только энергично кивнула, сжав штурвал и глубоко вставив ноги в тугие стремена, встроенные в пол. Что-то под ними всколыхнулось и загудело, потом птица задрожала от клюва до хвоста, и дрожь сопровождалась самым ужасным скрежетом, какой Клайву доводилось слышать в жизни.

– Это крылья! Он расправляет крылья! – крикнула Эстер, но Клайв уже и так понял. Надо расправить крылья, прежде чем взлететь – что ж тут непонятного.

Оглушённый этим скрежетом, он не заметил, когда они начали подниматься. То ли двигалась платформа, на которой стояла птица, то ли всё сооружение, как раньше, в том большом зале, – так или иначе, они поднимались. А потом пол трюма стал отдаляться, Мастер Пих исчез из виду, свет стал меркнуть, потом опять что-то заскрежетало, на сей раз наверху, громыхнули, стыкуясь друг с другом, гигантские жестяные листы, потом такой же грохот раздался снизу… Клайв понял, что они отделены от Мастера Пиха, оставшегося в своём подводном доме, и что прямо над ними, за тонким слоем металла, – вода, много воды, и если они пробудут в ней слишком долго…

Опять скрежет, а потом резкий голос Эстер:

– Держись!

Она надавила какой-то рычаг, и вокруг них сомкнулась вода. В первый миг их чуть не снесло напором, но птица, видимо, всё ещё была надёжно закреплена на платформе, поэтому устояла. Но они больше не были в подземном доме, теперь они оказались на его крыше, и вода плотно обхватила «летуна» Мастера Пиха цепкими зелёными пальцами.

– Разъединяю сцепление! Держись крепче!

Клайв впился в спинку её сиденья, отчётливо видя полукружия лётных очков у неё на темени. Толчок, куда более мягкий, чем он ждал, рябь воды, вдавливающейся в стекло…

А потом они оказались наверху. Вода мутным потоком схлынула со стёкол, ненадолго снизив видимость до нуля. А потом брызги улеглись, и Клайв понял, что…

– Летим! – закричала Эстер. – Мы летим!

Они и правда летели. Гигантская птица не махала крыльями, просто резала ими ночной воздух в плавном, низком полёте – до воды было уже футов пятьдесят, и расстояние увеличивалось. Клайв видел деревья и скалы на берегу, оставшемся справа от них, и рыбацкие лодки, вытащенные повыше на время прилива. Слева ярко и ровно светила луна, и лунная дорожка пунктирной линией убегала под ними вперёд, словно указывая путь.

– Вот же старый лысый сукин сын, – с безграничным удивлением сказал Клайв – и вдруг понял, что было то важное, о чём он забыл, закрывая люк.

Он, бестолочь этакая, так и не попрощался с Мастером Пихом и даже не поблагодарил его толком.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,

в которой к нашим героям является помощь небес

Что может быть неприятнее путешествия, цели которого ты не знаешь? Только путешествие, цель которого тебе известна и отнюдь тебя не вдохновляет. Джонатан ле-Брейдис, бывший лейтенант королевской гвардии, окончивший с отличием Академию ле-Фошеля и державший караул при самой монаршей опочивальне, а затем умудрившийся стремительно прохлопать свою зарождавшуюся блистательную карьеру – этот Джонатан ле-Брейдис, наш старый знакомец, многое мог бы поведать на эту тему. Было довольно хлопотно сопровождать принцессу Женевьев в её тайном путешествии к острову Навья, но настоящие трудности начались, когда принцесса отправилась обратно в столицу, а он, снова невольно, оказался в роли её сопровождающего. И немало бы отдал, чтобы снова очутиться в труппе нищих паяцев, или на дороге без гроша в кармане, или даже в обстреливаемой патрульным судном лодке контрабандистов… Только бы не в этой удобной, просторной карете с зарешеченными окнами, наглухо забранными ставнями с внешней стороны, которая бойко катилась по дороге в направлении, обратном тому, на которое ушло столько времени и сил.

В карете, впрочем, несмотря на её внушительные размеры, было тесно. На одной скамье сидела принцесса Женевьев, зажатая между Стюартом Монлегюром и капитаном конвоя, препровождавшего государственных преступников в столицу. Джонатан сидел на другой скамье, и его тоже зажимали с двух боков, словно в тисках, двое солдат внушительного телосложения. Ещё двое конвоиров (один из которых исполнял обязанности лакея при принцессе во время нечастых стоянок) ехали на закорках кареты, и ещё двое скакали верхом по обе стороны от неё. Всё это ввергло бы Джонатана в уныние, если бы отчаяние, в котором он пребывал последние сорок восемь часов, могло бы сделаться ещё глубже и беспросветнее. А оно не могло. Ибо у него на глазах пошли ко дну его молодая жена и лучший друг, в своём недоверии к которому Джонатан теперь глубоко раскаивался; не говоря уж о том, что своего долга по отношению к принцессе, проклятого этого долга, из-за которого Эстер оказалась в той лодке, Джонатан тоже не смог выполнить до конца.

Принцесса, впрочем, не таила на него зла. Он читал это в её, как и прежде, прямом, невозмутимом и ясном взгляде, которым она подбадривала его в те краткие мгновения, когда им удавалось переглянуться. Граф Монлегюр зорко следил за тем, чтобы это удавалось им как можно реже, в то время как конвоиры Джонатана весьма болезненно тыкали ему под рёбра рукоятками кинжалов, напоминая, что глядеть ему надлежит исключительно в пол. Это было трудно, и не только из-за принцессы, настойчиво искавшей его взгляда, но и из-за Монлегюра, бывшего, как ни дико это вообразить, его тестем.

Когда граф узнал, что с беглецами была Эстер, он поднял на ноги весь Френте – бухту прочесали вдоль и поперек, но не нашли ничего, даже останков, вынесенных приливом на берег. Монлегюр потребовал обыскать также и дно бухты, но ему объяснили, что для такой работы нет необходимого оборудования: дно неравномерной глубины и утыкано рифами, это сущее минное поле для водолаза, и никто в здравом уме даже под страхом смерти не сунется исследовать эти глубины. Джонатан выслушал этот приговор с тем же отчаянием, что и Монлегюр, – не будучи знакомы между собой в те дни, когда объединявшее их создание было ещё живо и радовало обоих, они оказались связаны горем, оставшимся им обоим в память о ней. И только эта связь помешала Монлегюру тут же, во Френте, пытать Джонатана и выведать, каким образом он оказался супругом его дочери и как допустил её гибель. Впрочем, Джонатан не сомневался, что беседа на эту мучительную тему им ещё предстоит в столице. Будучи отцом и мня себя патриотом, Монлегюр был в том числе и политиком, оттого, приняв удар судьбы в личном деле, вознамерился не допустить ничего подобного в деле государственном. И по его прищуренным льдистым глазам, по затвердевшей челюсти и резко очертившимся скулам Джонатан безрадостно заключил, что отныне в этом государственном деле Стюарт Монлегюр будет ещё более жёсток и беспощаден. Потому что так большинство людей залечивают свои разбитые сердца – не важно, хорошие ли это люди или безусловно дурные.

Карета ходко катилась по укатанной дороге, изредка подпрыгивая на ухабах. Монлегюр отказался от мысли ехать люксовозом – теперь, когда по всей стране люксовозы то вставали намертво, то подвергались грабежам и нападениям, это было достаточно дальновидно, хотя и сильно удлиняло путь. Ехали в молчании. У Джонатана затекли ноги, которые невозможно было толком выпрямить, но он почти не замечал этого, а вернее, столь мало значения придавал физическому дискомфорту, что его словно и не было вовсе. О своей дальнейшей судьбе он не задумывался – у него, опозоренного, всё испортившего и всего лишившегося по собственной вине, не могло быть никакой дальнейшей судьбы, и мысль эта даже отчасти утешала. Только страшно, обидно и горько было за принцессу Женевьев, которая останется теперь совсем одна и, скорее всего, станет марионеткой в холодных руках Малого Совета. Может быть, подумалось Джонатану, в самом деле было бы лучше, если бы её место занял Клайв. Он мужчина. Он бы устоял, а если и нет – сломленная воля у мужчины выглядит не так гнусно, как сломленная воля женщины…

Именно на этих тоскливых размышлениях – каковы были, впрочем, абсолютно все размышления, обуревавшие Джонатана в последние дни, – Джонатан был прерван возгласами, раздавшимися снаружи. Ставни закрывали обзор, но не заглушали звук, и, когда через мгновение возглас раздался вновь, причём ему вторили два или три других, хмурящийся Монлегюр поднял голову и переглянулся с капитаном конвоя. Капитан дёрнул за шнурок наружного звонка, веля кучеру остановиться.

Карета, впрочем, и так уже замедляла ход, так что, скорее всего, встала бы и без приказа.

– Никому не двигаться, – велел капитан охраны, вынимая из-за пояса пистолет. Солдаты повторили это движение, один из них упёр дуло Джонатану в живот, другой направил оружие на принцессу. Капитан нетерпеливо постучал в ставню, и дверца кареты, надёжно запертая снаружи, торопливо распахнулась.

– Что там? – рявкнул капитан, выглядывая через проём – да так и разинул рот.

Возгласы раздались снова – вернее, теперь это были уже крики, исполненные изумления. Джонатан скосил глаза на солдата, тычущего пистолетным дулом ему в живот, потом быстро посмотрел на Женевьев. Та, не пытаясь вырваться из хватки Монлегюра, сжимавшего ей предплечье, ответила Джонатану столь же молчаливым взглядом и слабо кивнула. Она поняла так же, как он: это единственный их шанс, и так как им обоим всё равно нечего терять, кроме жизни, и так как оба они крайне мало ценили такую жизнь…

Джонатан впечатал локоть в горло солдата, сидящего справа, целясь в кадык. Тот захрипел и выронил пистолет, который Джонатан тут же перехватил и со всей силы врезал в живот второго солдата, державшего на мушке принцессу. Затем наподдал ногой, помогая парню вывалиться из открытой кареты. Женевьев гневно вскрикнула, и Джонатан, поняв, что она борется с опомнившимся Монлегюром, развернулся, вскидывая пистолет, который сжимал закованными в наручники руками.

– А, вот как? Ну, стреляй, – сказал Монлегюр, глядя в его побледневшее лицо, и вдруг улыбнулся страшной, всепрощающей улыбкой, ясно говорившей: «Раз уж погубил дочь, то и отца погубить – невелико преступление». Джонатан дрогнул на одно только мгновение, но этого мгновения хватило Монлегюру, чтобы отшвырнуть принцессу в угол кареты и, кинувшись грудью на дуло, вырвать оружие у Джонатана из рук.

– Ле-Нефаль! – с перекошенным от бешенства лицом заорал он, дозываясь капитана конвоя…

И тут что-то случилось. На сей раз не угроза, не поразительное зрелище и даже не завал на дороге – что-то гораздо более удивительное и никем не ожидаемое. Карету тряхнуло, но не так, словно она наехала на яму (да и как она могла это сделать, не двигаясь?). Нет, скорее, казалось, словно кто-то или что-то подцепило её сверху и тянет… тянет, раскачивая и отрывая от земли. Карета содрогнулась, истошно скрипя, жалобно завизжали, беспомощно вертясь в воздухе, колёса, когда два из них оторвали от дороги. Всё в карете полетело вверх тормашками: сиденья, подушки, Джонатан, начавший очухиваться от удара солдат, принцесса, Монлегюр… Все – за исключением подушек и сидений – пытались за что-нибудь уцепиться, порождая ещё больший хаос. Женевьев соскользнула почти к дну кареты (Джонатан с ужасом понял, что дно её теперь – там, где болтается, косо свисая вниз, откинутая дверца) и вскрикнула, хватаясь за съезжающую скамью. Джонатан кинулся к ней и впился в её платье скованными руками, изо всех сил потащил на себя…

И в этот миг карета полностью оторвалась от земли. Снаружи тем временем вовсю звучали крики, лошадиное ржание и пальба. Однако что бы ни тащило вверх карету, выстрелы не наносили ему никакого вреда. Карета опять качнулась, заваливаясь ещё сильнее; солдата, судорожно хватавшегося за откидной столик, швырнуло вперёд, и он с диким воплем полетел вниз, к земле. Этим же толчком Женевьев сбросило ещё ниже, теперь она наполовину свесилась из распахнутой двери, и Джонатан слышал, как хлопает её юбка на ветру.

– Держитесь за что-нибудь! – что было мочи заорал он, перекрывая гул, который теперь, когда крики и выстрелы отдалились, стал громким и отчётливым, всё нарастая. Женевьев вцепилась в его плечо, другой рукой ухватилась за скамью, застрявшую поперёк кареты, и с усилием забралась обратно.

– Что это за чёртова хренотень? – просипел Монлегюр, впившись в решётку на другой, запертой дверце кареты и расширившимися глазами глядя на своих пленников… Бывших пленников, судя по всему, ибо что бы ни волокло их в поднебесье, оно волокло всех троих.

Джонатан прикинул, что положение, в котором они сейчас находились друг относительно друга, весьма способствовало тому, чтобы заехать главе Малого Совета по яйцам, заставив его тем самым разжать руки и отправиться в свободный полёт. Но он не сделал этого, а обстоятельства – тут, мы надеемся, читатель с нами не станет спорить – были не таковы, чтобы размышлять о побудительных причинах собственного поведения.

Карету больше не трясло, теперь она легко и свободно летела вперёд, весело постукивая распахнутой дверцей. Джонатан осторожно вытянул шею и, выглянув вперёд, отшатнулся: земля отдалилась настолько, что дорога превратилась в извилистую ленту не шире перевязи Альфредийского Ордена, а строения деревушки, видневшейся впереди, напоминали домики гномов. Гудение сверху продолжалось, и Джонатан, оправившись от первого шока, сообразил, что их подцепил и тащит какой-то диковинный механизм, без сомнения, люксиевый. Потому что только люксий способен создать такую силу, что вертит набитыми людьми каретами, точно стеклянными шариками… Вот только кому и зачем могло понадобиться столь экстравагантное похищение? Разве только…

«Да, это вполне в её духе», – подумал Джонатан, и его накрыла волна такого ликования и восторга, что он чуть не выпустил ножку скамейки, за которую теперь цеплялся, и не обрёл возможность изъявлять своё ликование пролетающим мимо сорокам.

– Снимите наручники, – потребовал он у Монлегюра, висевшего на решётке и опасливо поглядывающего вниз. Тот скривился, чуть только не сплюнув.

– С какой это стати?

– С такой, что это Эстер! Дайте, говорю, ключ! Монлегюр ошалело посмотрел на него, потом, с видимым трудом оторвав руку от решётки, неловко запустил её в карман. Пара секунд – и Джонатан с несказанным наслаждением выбросил свои оковы вниз, надеясь, что они не шандарахнут какому-то бедняге по голове.

– Что вы делаете? – спросила Женевьев, глядя, как он, переставляя ноги с одной шаткой опоры на другую, пробирается к двери.

– Хочу убедиться. Не двигайтесь с места, – возбуждённо ответил Джонатан и, ухватившись двумя руками за край той стороны кареты, которая ещё недавно считалась её крышей, выглянул наружу.

Ветер подхватил его волосы и зашвырнул в глаза, но потом сдул их обратно, и Джонатан увидел птицу. Её гигантские стальные когти сжимали карету с двух сторон, огромные крылья не двигались, распластанные по ветру. Птица не была люксиевой, это Джонатан понял сразу – в ней не было жизни, даже того её подобия, которое давал люксий. Это была просто машина, подчинявшаяся не магии, а умелым рукам того, кто ею управлял.

– Эстер! – завопил Джонатан что было мочи, хотя и знал, что она вряд ли его услышит. Было глупо так рисковать из-за одного только нетерпения – наверняка они вскоре приземлятся, только отлетят подальше от того места, где остался конвой. Но Джонатан должен был убедиться, он не мог ждать. Только Эстер могла поднять в небо это чудовище, и если Клайв…

Он откинул мысли, приковывавшие его к месту не хуже только что сброшенных оков, и, подтянувшись на руках, выбрался на крышу кареты. Уцепился за одну из гигантских лап, задрал голову, отыскивая входное отверстие. Лапы были слажены из крупных металлических листов, закреплённых толстыми болтами, которые можно было использовать для опоры, даром что они неприятно скользили. Но Джонатану было уже всё равно – в конце концов, это немногим сложнее, чем взобраться на сосну, карабкаясь главным образом по коре, что он часто делал мальчишкой. Ветер выл и ревел, рвал на нём волосы и одежду, норовил сбросить вниз, но Джонатан был упрямей ветра, и в конце концов, задыхаясь от напряжения, забрался диковинной птице на шею. «Голова» машины напоминала птичью лишь круглой формой и немного вытянутой вперёд передней частью, наподобие клюва. А там, где полагалось быть глазам, виднелось широкое полукруглое стекло.

Из последних сил работая руками и ногами, Джонатан пополз туда. Под конец чуть не сорвался, и его ладонь шлёпнулась на стекло, цепляясь за оторачивающую его жестяную пластину.

Он не услышал вскрика, раздавшегося в кабине, но вообразил его достаточно хорошо – и не смог удержать безумную ухмылку, подтягиваясь и припадая лицом к стеклу, глядя прямо в широко распахнутые, полные дикого изумления голубые глаза, которые, видит бог, он в самом скором времени зацелует до полусмерти.

Эстер сказала: «Господи Боже!», а Клайв сказал: «Твою мать!» – он не слышал этого, но легко прочёл по губам. И ответил:

– До чего же я рад вас видеть!

Эстер круто вывернула штурвал перед собой. Птица медленно накренилась, идя на посадку.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ,

в которой, как и в любом водевиле, происходят трогательные встречи и пылкие объяснения

Железный летун Мастера Пиха сел посреди кукурузного поля, распугав сурков и галок и поломав не менее сорока дюжин отборных початков. Пассажиры летуна, как вольные, так и невольные, обрели наконец счастье ступить на твёрдую землю, малопонятное человеку, никогда не летавшему по небу в перекошенной карете с хлопающей дверцей. Несколько мгновений все упивались этой своеобразной радостью.

Затем состоялась сцена воссоединения.

Начало ей положила Эстер, кинувшаяся своему супругу на шею и на чём свет зачестившая его за то, что полез на летуна, откуда его чуть было не сдуло ветром. Джонатан выслушивал попрёки возлюбленной, обхватив её за талию и оторвав от земли, зарывшись лицом во взъерошенные светлые волосы и без конца повторяя, хотя и довольно тихо:

«Господи, ты жива». Когда основные чувства излились, Джонатан поставил Эстер на примятые кукурузные початки и, повернувшись к Клайву, протянул ему руку. Клайв, ухмыльнувшись, принял её, и Джонатан воспользовался этим, чтобы рвануть его на себя и от души заехать ладонью по его широкой спине.

– Спасибо, – сказал он голосом, позорно севшим от пережитых волнений. – Спасибо, что уберёг её.

– Не меня благодари, а гения, высидевшего эту птичку, – отозвался тот, кивая на летуна, смирно сложившего крылья и ставшего объектом пристального интереса окрестных галок.

– Я не должен был отправлять её в той лодке, – гнул своё Джонатан, и Клайв, высвободив наконец руку из его судорожного пожатия, махнул ею.

– У тебя были заботы поважнее. Рад вас видеть в добром здравии, принцесса.

В его последних словах, как и всегда, когда он обращался к Женевьев, звучала насмешка, но и искренней симпатии в этот раз было немногим меньше. Странное дело, но Клайв Ортега поймал себя на том, что и впрямь рад видеть эту сухонькую девицу, вечно такую чопорную, такую серьёзную, а сейчас – неожиданно очаровательную в своём помятом платье и с растрепавшимися во время путешествия по небу волосами. Право слово, симпатичнее она была, должно быть, только когда бултыхалась в холодной воде бухты.

Женевьев, в свою очередь, изобразила ответную улыбку, более тёплую, чем она сама могла представить. Клайв ощутил где-то слева над рёбрами странное трепыхание, которое в жизни своей, надо сказать, чувствовал достаточно редко, ибо никогда не относился к легко увлекающимся натурам.

– А я ведь вас так и не поблагодарил, – поддавшись непонятному порыву, сказал он вдруг, и, когда Джонатан с Эстер повернулись к нему, недоумевая, продолжил, глядя принцессе в лицо: – Там, в логове старого барона ле-Брейдиса, когда он раскусил, кто вы такая. Вам ведь ничего не стоило выдать меня, передать им то, что мне рассказали в Малом Совете. И Эстер, – Клайв посмотрел на неё, и она ответила кивком, тоже вполне поняв, к чему он клонит. – Она ведь Монлегюр, и старый прохвост точно не отказался бы заполучить её в заложницы, даром что она ему через Джонатана почти что внучка… Вы, словом, показали себя хорошим товарищем, принцесса. Спасибо вам на том.

Женевьев слушала его с явным удивлением, а под конец – ну надо же! – зарделась. Хоть и будучи особой королевских кровей, она явно не привыкла, чтобы её хвалили.

– Мы были вместе, – сказала она, неловко пряча ладони в складках своей измятой юбки. – И к тому же условились, что не станем вредить друг другу, пока не прибудем в…

Она внезапно осеклась и вскинулась, словно вспомнив о чём-то важном. Через секунду об этом вспомнили и Джонатан, и Эстер, а вслед за ними и Клайв, до которого, увы, многое доходило в последнюю очередь. В самом деле, они совсем позабыли о ещё одном своём спутнике, нежданном свидетеле их трогательного воссоединения… о Стюарте Монлегюре.

Монлегюр стоял в стороне, молча наблюдая за четырьмя молодыми людьми, каждый из которых имел множество оснований сожалеть, что его светлость глава Малого Совета не вывалился из кареты по дороге. Клайв не видел его вблизи с того самого дня во дворце Зюро, и нашёл графа на редкость помятым, опухшим и непрезентабельным: заявись он в таком виде в палату Народного Собрания, его бы даже до трибуны не допустили, не говоря уж о том, чтобы плясать под его дудку. Что и говорить, подобный жалкий вид всемогущего Монлегюра, столь ловко и основательно сбившего с толку Клайва Ортегу, не мог этого самого Клайва Ортегу не радовать.

– Папа, – очень тихо сказала Эстер, выпуская руку Джонатана, и Монлегюр ответил, не двигаясь с места:

– Здравствуй, Эстер. Вижу, ты всё-таки сбежала из дома твоей матери.

В его голосе не было явного упрёка, равно как и явной радости от того, что всё-таки видит свою старшую дочь живой. Однако Эстер тотчас выпрямилась и вскинула подбородок – похоже, то была боевая стойка, которую она занимала всякий раз при беседах с отцом.

– Ты и так знал, что я всё равно не выйду замуж по твоему желанию! А для другого я тебе никогда не была нужна. Так что ты ничего не потерял с моим бегством, – с вызовом заявила она, и Монлегюр сухо усмехнулся, саркастически глянув на Джонатана.

– О да, не потерял. Даже приобрёл кое-что, а именно – превосходного зятя. Жаль, нам так и не довелось в подробностях обсудить, что нам сулит такое родство.

– Оно сулит вам жизнь, – сказал Джонатан. – Я не вышвырнул вас из кареты только потому, что вы отец Эстер.

– И вы, быть может, весьма опрометчиво поступили, – сказал Монлегюр в задумчивости, вновь окидывая взглядом всех четверых.

Клайву очень не понравилась его наглая невозмутимость.

– Эй, сударь, полегче на поворотах, – сказал он с тенью угрозы, делая шаг вперёд. – Вы, похоже, не заметили, но тут не дворец Зюро, и за вашей спиной не топчется рота солдат. Оплошность Джонатана можно исправить в любой момент: свернуть вашу цыплячью шею да бросить гнить в кукурузе…

– Клайв! – воскликнула Эстер. – Он всё-таки мой отец.

– А ещё он глава заговора против короля Альфреда и принцессы Женевьев. Вы забыли, что нам рассказывал барон ле-Брейдис?

– А вы, похоже, очень уж легко ему поверили, – негромко сказала Женевьев, и Клайв так поразился внезапной поддержке Монлегюру с её стороны, что умолк на миг, непонимающе глядя ей в лицо.

– Принцесса, но как вы можете…

– Это вечная беда нашего друга, – со вздохом сказал Монлегюр. – Он слишком легко верит всему, что слышит. Хорошо бы, если бы ему всегда и исключительно лгали, тогда бы он быстро достиг необходимой меры жизненного цинизма. Но, вот беда, не все люди лгут. И не всегда…

– Хватит мне зубы заговаривать, – грубо перебил Клайв. – Вы пустили за мной своего шпика!

– О, благодарите, что я не велел арестовать вас ещё до того, как вы покинули столицу.

– Это в каком-то смысле было бы честнее!

– Без толку жалеть о том, что могло бы быть, – снова вздохнул Монлегюр. – Я реалист, молодые люди, я слишком долго прожил на свете, чтобы остаться, по вашему примеру, беспробудным романтиком. Итак, что мы имеем? Боюсь, наши роли с её высочеством и господином ле-Брейдисом кардинально переменились: теперь, скорее, я в вашей власти, а не вы в моей. Это, разумеется, может вновь измениться, и очень скоро, – спокойно добавил он. – Я олицетворяю собой законную власть, и куда бы вы сейчас ни двинулись, всюду вас встретят мои союзники, а не ваши.

– Ну почему же, – осклабился Клайв. – Можно отправиться в замок старого барона. Зуб даю, он будет очень рад.

– Вы согласны с этим, Женевьев? – спросил Монлегюр, обращаясь прямо к принцессе, и та слегка вздрогнула. Клайв вновь посмотрел на неё, не веря своим глазам. Да что он наболтал ей такое, пока держал под арестом?! Впрочем… вспоминая, что наболтали ему самому и как охотно он развешивал уши… уж что-что, а пудрить мозги граф Монлегюр был знатный умелец, не хуже Мастера Пиха.

– Я полагаю, – медленно проговорила принцесса, – что нам не следует принимать поспешных решений.

– Мы не можем просто его отпустить, – Джонатан виновато посмотрел на Эстер, но она молчала, хотя и выглядела встревоженной. – Он пошлёт по нашему следу всю свою псарню, мы всё равно не уйдём далеко.

– Вот пример того, как юность может быть мудрой, – усмехнулся Монлегюр. – У вас в самом деле невелик выбор, друзья мои. Вы не можете убить меня здесь и сейчас, ибо присутствующие дамы не позволят вам это сделать. Вы не можете также сдать меня бунтовщикам, ибо её высочество до сих пор не до конца разобралась в том, чью сторону считать правой… не так ли, принцесса? О, – добавил он с тихим смешком, – вы никогда не торопитесь, принимая действительно важное решение. Из вас вышла бы отличная королева.

– Стало быть, всё-таки она, а не я? – язвительно вставил Клайв.

Монлегюр посмотрел на него почти равнодушно, пожав плечами.

– Что толку теперь говорить? Вы в любом случае не оправдали моих ожиданий, так что совершенно не важно, законный ли вы наследник дома Реннодов или нет.

– Погодите, как это неважно! Очень даже важно…

– Третий вариант, – непреклонно продолжал Монлегюр, игнорируя возмущение Клайва, – вы продолжаете свой путь, прерванный мною столь грубо, и используете меня как заложника, чтобы открыть нужные двери. Боюсь, этот наиболее привлекательный выход одновременно и наиболее глуп. Это часто бывает с радужными перспективами…

– Вы сдадите нас при первом случае, – кивнул Джонатан.

– И жизни за это не пожалею. Так что, как видите, все эти варианты в той или иной степени невыполнимы и отпадают.

– Что же нам, вырыть тут землянку и поселиться в ней впятером? – сказал Клайв.

– Отнюдь. Мы можем просто разойтись каждый своей дорогой. Если желаете, можете связать меня и оставить здесь, дав честное слово, что, отдалившись на безопасное расстояние, пошлёте сообщение о моём местонахождении в ближайшую полицейскую префектуру. Как видите, – любезно улыбнувшись, добавил Монлегюр, – я даже согласен дать вам фору.

– Проще убить вас сразу, – сухо сказал Джонатан – Проще, – согласился граф. – Но для этого вам, сударь, придётся оглушить вашу жену, а она вам этого вовек не простит.

Джонатан побледнел, в замешательстве глядя на Эстер.

Та не проронила ни слова, будто отказываясь принимать участие в происходящем, отказываясь занимать чью-либо сторону. Это было наибольшее, на что Джонатан мог рассчитывать от неё в сложившейся ситуации. И в то же время его гнев и ненависть к Монлегюру увеличивались стократ, когда он видел, до чего хладнокровно тот использует любовь своей дочери как козырь в разыгрываемой игре, ставкой в которой была сейчас его жизнь.

– Это несправедливая сделка, – сказал вдруг принцесса Женевьев. Все посмотрели на неё; во взгляде Монлегюра скользнул интерес.

– В самом деле? Отчего же?

– Вы в заведомо выигрышном положении. Ваша «фора» означает лишь то, что мы сбежим от вас, а вы не станете мешать, но, как только сможете, сразу кинетесь в погоню.

– О, прелестная Женевьев! – расхохотался Монлегюр. – Но не ждёте же вы, что я поклянусь своей честью навеки оставить вас в покое и не мешать вашим планам?

– Этого мы точно не ждём, потому что чести у вас нет, – сказал Клайв, но Женевьев показала головой.

– Думаю, вы ошибаетесь, господин Ортега. Граф Монлегюр действительно не дал бы такую клятву, и именно потому, что не смог бы столь легко её нарушить. К тому же он не стал бы покупать свою собственную жизнь ценой, ставящей под удар всё, к чему он стремится и во что верит.

Заинтересованный взгляд Монлегюра стал пристальным. Клайв в сердцах махнул рукой – что ещё взять с доверчивой девчонки? Женевьев же по-прежнему глядела на своего недавнего пленителя холодно и серьёзно.

– Оттого я и предлагаю уравнять шансы. Мы отпустим вас и воспользуемся предложенной форой, однако вы напишете путевое письмо, которое позволит его подателю беспрепятственно достичь острова Навья и проникнуть в центральную шахту, где добывается люксий. Таким образом, – продолжала она, не замечая направленные на неё изумлённые взгляды – все её спутники впервые услышали от неё о конечной цели их путешествия, – таким образом, вы будете знать, куда мы направляемся, и, если захотите, сможете схватить нас там. Если всё случится так, как я полагаю, – добавила она спокойно, – то это уже не будет иметь значения.

Какое-то время все молчали. Монлегюр явно колебался – то, что сказала Женевьев о Навье и люксиевом руднике, было, бесспорно, сюрпризом для него. Он-то думал, что принцесса пыталась преодолеть пролив, чтобы оттуда перебраться в Гальтам и найти союзников в своей борьбе за трон. Зачем ей, одинокой маленькой девочке, понадобилось спускаться в шахту, из которой вот уже почти век выкачивалась та самая субстанция, контроль над которой давал неограниченную власть в Шарми?

– Что ж, – медленно проговорил Монлегюр, – условие честное. Навья, и в особенности рудник, находятся под строжайшей охраной. Войдя туда, вы не сможете выйти незамеченными, даже ваша стальная птичка вам не поможет. Вы сами лезете в мышеловку, сударыня, вы понимаете это?

Женевьев кивнула. Монлегюр хмыкнул, слишком беспечно, чтобы ему можно было поверить.

– Хорошо. У вас найдётся бумага и чернила?

То и другое нашлось в кабине летуна – предусмотрительный Пих запасся бортовым журналом для своего летающего корабля. Монлегюр сел на землю и принялся писать, но Женевьев прервала его:

– Нет, пишите под мою диктовку. «Подателю сего и его сопровождающим разрешается свободный въезд и выезд в любые владения шармийской короны, включая места наивысшей секретности. Всем официальным властям надлежит оказывать полное содействие». Ваша подпись и сегодняшнее число.

– И подписывайтесь поразборчивее, – вставил Клайв. Монлегюр выполнил то, что ему было приказано, и, за неимением сургуча, сложил бумагу конвертом.

– Не советую вам продолжать путешествие с этой сумасшедшей, господа, – сказал он, протягивая бумагу принцессе. – Она доведёт всех вас до петли… а тебя до монастыря, моя милая, – добавил он, глянув на свою дочь.

– Ничего, думаю, мы рискнём. Джонатан, старина, найдётся верёвка?

Через несколько минут Стюарт Монлегюр оказался с возможным комфортом привязан к ближайшему дереву и мог лишь наблюдать, как сумасшедшая, носившая имя Голланов, вместе с его дочерью, его зятем и ещё одним неуправляемым юнцом, носившим бог весть какое имя, забираются в гигантскую железную птицу, которая расправляет крылья и медленно отрывается от земли. Ветер, поднятый её полётом, взъерошил волосы у Стюарта Монлегюра надо лбом. И Стюарт Монлегюр, глядя на этот невероятный полёт, невольно подумал, что, быть может, ошибся, ошибся во всём, и самое неуправляемое, самое дикое, самое смешное из всего, что создано природой, в конечном итоге и оказывается правым.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ,

в которой люксий являет свою истинную природу

Что ж, любезный читатель, вот и подходит к концу наше повествование. Вместе с его героями мы посетили самые разнообразные места, от столичных дворцов и трущобных подвалов до цветущих лугов и морского дна. Осталось, впрочем, одно местечко, которое мы упоминали часто, а не видели ещё ни разу. Речь, разумеется, об острове Навья – родине люксия, источнике власти Малого Совета и конечной цели путешествия беспокойной и упрямой принцессы Женевьев с её верными спутниками.

Так что прежде, чем перейти к заключительной главе нашего рассказа, окинем-ка взглядом этот пресловутый остров и посмотрим, что же в нём такого занимательного?

Вынуждены признать, хоть и боясь вызвать неудовольствие строгих читателей, что в островке этом не было ровным счётом ничего необычного. Ещё сто лет назад это был самый заурядный островок, один из дюжины подобных ему, рассыпанных вдоль юго-западного побережья Шарми. Некоторые из этих островков были густо заселены, некоторые, не обладая ни плодородной почвой, ни полезными ископаемыми, ни удобными пастбищами, оставались на положении диких. Навья была из последних. Скупой, унылый ландшафт, состоящий из пустынных равнин и обрывистых склонов; нехороший климат – ввиду отсутствия возвышенностей остров был открыт всем ветрам и частенько подвергался беспощадным зимним штормам у своих берегов; наконец, совершенно неинтересное расположение с точки зрения политической географии – близ Навьи не проходило ни торгового пути, ни приграничной зоны, так что даже пираты и контрабандисты, когда они ещё водились в этих водах, брезговали этим нелепым обломком суши, торчавшим из воды, будто сломанный зуб. Единственными обитателями Навьи были смотритель маяка с семьёй – добрые, честные люди, трудившиеся из поколения в поколение на благо проходящих мимо моряков, для которых они оставались лишь мутным лучом света вдали, пробивающим предрассветную мглу. Известно, что в сторожа, лесники и смотрители маяков идут обычно либо люди отчаявшиеся, либо нелюбимые. Эти же, напротив, были вполне довольны своей судьбой и даже, может быть, счастливы на этом осколке скал, вдали от мирской суеты, в окружении любимых людей и занятые делом, которое, как ни крути, тоже надлежит кому-то делать.

Этот-то смотритель маяка и обнаружил то, что навек – ну или как минимум лет на восемьдесят – неузнаваемо изменило облик острова Навья. История, как это с ней часто бывает, не сохранила имени смотрителя, ибо ни ему, ни его потомкам, как это часто бывает с хорошими и наивными людьми, не хватило предприимчивости вовремя запатентовать право первооткрывателей. Поэтому первооткрывателем люксия и по сей день считается некто Альберт Дюхай, учёный-коммерсант (каковое сочетание всегда свидетельствует о величайших способностях к разного рода махинациям и аферам), осмотревшим открывшуюся жилу и оценившим её потенциальное значение для всего королевства. Жила, собственно, была не столько жилой, сколько источником. В одну прекрасную тихую ночь смотритель увидел на другом конце острова яркий свет, ничем не уступающий свету его собственного маяка. Свет не мог быть ни отблеском костра, ни заревом пожара – он был жёлтым, ровным и походил на солнечный, если только учесть, что было три часа ночи, и солнце имеет обыкновение вставать на востоке, тогда как сияние разливалось на севере. Недоумевая, смотритель разбудил жену и старшего сына и вместе с ними отправился через весь остров к источнику странного света. Приблизившись, они увидели – вернее, так показалось им в первый миг – что земля треснула, и из неё высоким гладким столбом, чуть рассеивающимся на краях, выступает сияние, яркое, но не слепящее, тёплое, но не способное обжечь. Жена смотрителя, любопытная, как все женщины, тронула столб рукой – она говорила потом, что это было будто погладить пушистого, ласкового кота, мурлычущего у тебя на коленях стылым осенним вечером. С наступлением утра столб света не пропал и не померк; он был столь ярок, что его увидели с соседнего острова, где как раз проворачивал очередные свои махинации Альберт Дюхай. Особым нюхом, свойственным бывалым пройдохам, но учуял большое открытие и примчался на Навью раньше всех, где тотчас объявил источник собственностью своей фамилии и шармийской короны, и дал ему имя, под которым его знали и использовали люди много десятилетий после того, как прах Альберта Дюхая забрала земля.

Он назвал его «люксий» – древним словом специального языка, некогда использовавшегося учёными. И слово это значило – «излучающий свет».

С тех пор остров Навья начал меняться, и изменился столь быстро и разительно, как это бывает лишь с теми местами, в которых сильные мира сего находят нечто привлекательное для себя. И года не прошло, как выяснилось, что, обладая всеми нагревающими свойствами огня, люксий не способен создать пожара. Его начали активно использовать для отапливания домов и приготовления еды, но вскоре выяснилось, что это было всё равно что строить собачьи будки из чистого золота. Самым главным и самым удивительным свойством люксия оказалось то, что он мог оживлять любой механизм, созданный человеческими руками. Вечный двигатель, эта старинная сказка для самых отчаянных и упорных учёных, неожиданно стал реальностью: достаточно было унции люксия, чтобы любое колесо крутилось месяц напролёт, а когда заряд иссякал, следовало просто подлить в резервуар ещё немного тягучей, мягко переливающейся субстанции, и дело делалось вновь. Угольное производство, только-только зарождавшееся в те времена, вскоре было свёрнуто, а затем и отвергнуто – к чему налаживать сложные добывающие и обрабатывающие производства, к чему тратить людские силы и деньги, когда гораздо быстрее и проще протянуть руку и зачерпнуть волшебного света, способного, к тому же, на такие чудеса, каких вовек не сотворить паровой тяге?

Навья преобразилась. Вокруг источника люксия вырос посёлок, а затем – городок, получивший название острова. Заселили его предприимчивые дельцы, стремившиеся урвать от общего пирога кусок пожирнее – ибо всем известно, как быстро подобные пироги оказываются съедены до крошки, – а также рабочие, чуждые суеверий и не боящиеся жить рядом с вновь открывшимся чудом. Как это всегда бывает с чудесами, первое время о люксии говорили всякое – что-де он высасывает из людей жизнь, что рядом с ним теряют разум, что коснувшийся люксия голой рукой никогда уже не станет прежним и прочий вздор, который всегда болтают, столкнувшись с неизвестным. Годы, однако, шли, а никаких несчастий не случалось: напротив, жизнь простых людей, населяющих соседние острова и прибрежные провинции Шарми, резко пошла на лад. Не надо было больше тратиться на дрова и горючее масло, мануфактуры работали втрое эффективнее, отчего многие товары упали в цене и стали доступны практически каждому; можно было не ждать теперь, пока мельница перемелет зерно, а поставить люксиевую перемалывающую машинку и не знать никаких хлопот. Рай, истинный рай пришёл на земли Шарми, принеся благоденствие, веселье и восхитительную томную лень, порождённую резко возросшим количеством свободного времени у всех, от богатого фабриканта до простого крестьянина. Навья – и остров, и город – стала местом паломничества, каждый стремился туда – прикупить пару бочонков люксия и повеселиться на празднествах, которые в городе велись почти непрестанно. Сам король неоднократно посещал это чудесное место, и по его приказу – поскольку тогда ещё новые веяния не были в такой моде, как нынче, – рядом с люксиевым источником был воздвигнут прекрасный величественный собор, обилие огромных окон в котором создавало удивительное освещение и благодаря премудростям оптики и мастерству зодчих напоминало всем вошедшим о том дивном сиянии, что исторгал из себя дар божий. Во времена революции, правда, собор обустроили под временный дом заседаний Народного Собрания, каковую функцию он выполнял по сей день, благо скамьи и галереи вмещали до тысячи слушателей, а аналой оказалось очень удобно обустроить под трибуну.

Но никакая идиллия не длится долго. Не прошло и десяти лет, как среди чиновников и управленцев, ведавших добычей и перевозкой люксия, начались споры. Больше люксия – больше денег, больше денег – больше власти. А один из проверенных способов увеличить свою власть – это ограничить чужую. В чью-то светлую, как сам люксий, но не столь добрую голову пришла мысль создать искусственный дефицит сырья, ставшего к тому времени вещью первой необходимости в любом доме. Цены на унцию люксия тотчас взлетели до небес. И хотя никто не понимал, как такое могло произойти – ведь источник был, по-видимому, неисчерпаем, из него не убывало, а стало быть, хватило бы на всех, – случившееся тотчас отразилось на экономике Шарми и на быту её обитателей, привыкших к сытой и лёгкой жизни в полном достатке. Многие разорились, ещё больше людей вернулись на грань нищеты, у которой пребывали в те времена, когда им приходилось выбирать, на что потратить последние гроши – на дрова или на хлеб. Люксий остался, но превратился в роскошь, доступную далеко не каждому. И хотя никто этого не заметил тогда, но после событий того злосчастного года, прозванного в народе Годом Тьмы – ибо во многих домах, обставленных люксиевыми лампами, надолго погас свет, – именно после этих событий столб света, источаемый самой землёй, стал ниже ровно на полтора фута. Но, как мы уже отмечали выше, мало кто обращает внимание на подобные вещи, когда хватает более насущных и более шкурных забот.

В последующие десятилетия мало что изменилось. Навья перестала быть раем земным, и празднества в ней свелись к ежегодному празднику Дара Божия, после революции сорок девятого года переименованному в праздник Света. В остальном же это стал самый обычный провинциальный город, выросший на золотоносной жиле, – богатый, но замкнутый и скупой, где каждый за себя, хотя, в сущности, никто никому не враг. Какое-то время на Навью ещё допускались пришельцы из других провинций и даже стран. Однако после конфликта с Гальтамом, внезапно вспомнившим о своих давних притязаниях на провинцию Френте, к которой относился также и остров Навья, – после этого конфликта Навья была объявлена закрытой государственной зоной, доступ куда имели лишь представители власти по особым сопроводительным бумагам. Люксоход – новый тип корабля, являвший собой натуральный плавучий дом, – курсировавший между Навьей и материком, стал судном исключительно правительственного назначения, пользоваться которым в личных интересах строжайше запрещалось. Люксоход теперь перевозил люксий и люксиевых магнатов – тех, кто безо всяких на то оснований и прав отняли дар, преподнесённый шармийцам, и самовольно поделили его между собой.

Такова история Навьи, и такова история люксия – при первом, поверхностном взгляде. Следует отметить, что историю эту четверо наших героев знали, скорее, понаслышке, ибо хотя все они, даже Эстер, время от времени пользовались люксиевыми технологиями, делали они это не задумываясь, как читатель наш, не задумываясь, чиркает спичкой и ставит котелок на газовую плиту. Что же, однако, искала, к чему так рвалась, не жалея сил, принцесса Женевьев, что рассчитывала найти вблизи источника света, озарявшего и согревавшего её страну на протяжении восьмидесяти лет? Последуем за нашими героями на последнем этапе их путешествия и наконец ответим на этот вопрос.

Вопреки опасениям Клайва, в грамоте, выданной Монлегюром, не содержалось никакого подвоха – быть может, благодаря тому, что Женевьев не позволила ему написать её своими словами. На железном летуне Мастера Пиха наши герои менее чем за полдня достигли побережья и преодолели залив, а затем приземлились на пологом склоне, недалеко от старого маяка, где жил ныне забытый и никому не интересный смотритель. Полёт, разумеется, не остался незамеченным, и внизу их встретил отряд охранного гарнизона Навьи. Держась с достоинством и великолепным спокойствием, принцесса предъявила стражам бумагу Монлегюра, которая, после долгого и тщательного изучения, была хотя и неохотно, но принята к сведению.

Фраза относительного «всевозможного содействия» оказалась особенно уместна: мэр Навьи вовсе не желал неприятностей от столичных властей, потому счёл необходимым обеспечить гостям душевный приём и всевозможный комфорт при размещении.

Женевьев, равно как и остальные, понимала, что времени у них немного. Вечером она отослала с официальной почтой мэра письмо во френтийский гарнизон, извещающее капитана ле-Гашеля о прискорбном положении, в котором очутился его светлость граф Монлегюр. Было, впрочем, вероятно, что письмо уже опоздало – конвой, ставший свидетелем дерзкого похищения арестантов вместе с главой Малого Совета, наверняка поднял на ноги всю округу и успел основательно прочесать местность. Так или иначе, времени было очень мало, и принцесса не собиралась тратить его попусту. Оттого она вежливо отклонила предложение мэра отдохнуть и поужинать и тоном, который слишком хорошо знал Джонатан, тоном женщины, привыкшей повелевать, высказала желание тотчас осмотреть люксиевый источник.

Мэр явно всё ещё сомневался в полномочиях странных пришельцев, однако страх быть обвинённым в нарушении прямого приказа сверху возобладал над подозрительностью. Было десять часов вечера, когда Женевьев, Джонатан, Эстер и Клайв достигли северной оконечности островка, той, где почти сто лет назад смотритель маяка заметил странное золотое сияние.

Давно минули времена, когда люксий черпали буквально вёдрами. Нынче вокруг источника было воздвигнуто громадное здание, именовавшееся Люксиевой шахтой и выглядевшее как огромный полый столб, увитый внутри и снаружи десятком винтовых лестниц, смотровых площадок и добывающих платформ. К столбу были подведены шланги, по которым люксий откачивался насосами, затем сгружался в воздухонепроницаемые цистерны и отвозился в специальный закрытый порт. Наши герои в молчании и в некотором замешательстве оглядывали это громадное, неуклюжее и уродливое строение, более всего напоминавшее тюремную башню – так, словно кто-то решил заключить свет в клетку и нашёл способ это сделать. Мэр хотел сопровождать их, но принцесса заявила, что достаточно будет проводника, который покажет дорогу к открытой скважине, где виден сам люксиевый столб. Мэр пережил ещё одну, последнюю схватку подозрительности с боязнью опалы и в конце концов, махнув рукой, сдался (а про себя подумал, что недурно бы попросить у незваных гостей копию сопроводительной бумаги, просто на случай, если они вдруг окажутся диверсантами, шпионами или лазутчиками Гальтама).

Работник шахты, выделенный мэром в качестве сопровождающего, особой разговорчивостью не отличался. Оттого Женевьев спросила его сама:

– Почему это место называют шахтой? Ведь люксий добывают не в земле?

– Так-то оно так, – кивнул работник. – Только, видите ли, какое дело, сударыня: стеной его обнесли давно, ещё до революции, и столб тогда был повыше. А нынче он стал короче на добрых две дюжины футов. Так что сперва пришлось шланги пониже спускать, а потом и вовсе выводить дополнительные рукава для добычи с боковых сторон. Хотя всякому известно: тот люксий, что с боков, послабее будет. Надобно из самой серёдки брать, из сердцевины, как у нас говорят. Там совсем другое дело.

– Что-то вроде древесного сока? – спросил Джонатан.

– Да, вроде того. Если где-то люксиевая машина даёт сбой, так непременно оказывается, что это была отгрузка с боковых сторон. Про то не очень широко говорят, потому как боковой люксий тогда сразу упадёт в цене. Но вот так уж есть.

Разговаривая, они поднимались по винтовой лестнице, идущей по внутренней стороне стены. Слева от них были листы стали, а справа – высокий столб, увитый платформами, на большинстве из которых трудились люди.

– Вы используете ручной труд, – заметила Эстер. – Хотя могли бы поставить здесь люксиевые механизмы, которые бы и откачивали вам новое сырьё.

Рабочий кинул на неё уважительный взгляд.

– Понимаете в этом, барышня, а? Так-то оно так, но, видите, тут какое дело – что-то барахлить эти машинки стали в последнее время. Ручной труд – он понадёжнее будет. Ведь если добыча встанет хоть на час – это знаете какой убыток? Ох, лучше и не знать.

– И часто они сбоят?

– Да как… Оно и раньше бывало, те, кто тут с молодости работают, рассказывали всякое. Но после сорок девятого года, говорят, стало чаще. А в последние месяцы и вовсе чертовщина какая-то творится…

Рабочий внезапно понял, что совсем заболтался, и смолк. Никто не задал ему больше никаких вопросов. Они продолжали подъём в молчании, и каждый чувствовал то, что вряд ли смог бы описать, но что было отражением смутного ощущения, овладевшего остальными: ощущения, словно здесь, совсем рядом, невидимое и неслышное, отделённое от них железной стеной, таится нечто, чего они, возможно, не в силах будут понять. Эстер выразила это странное чувство, сделав то, что хотелось каждому: остановилась на очередной лестничной площадке и, перегнувшись через перила, протянула руку и прижала ладонь к стальной трубе.

– Холодная, – тихо ответила она на незаданный вопрос остальных.

Джонатан с Клайвом переглянулись. Женевьев даже не сбавила шаг, поднимаясь выше и выше.

Наконец они достигли площадки, находившейся примерно на уровне седьмого этажа – больше нигде во всей Шарми не было таких высоких строений, а может, и во всём мире. Лестница шла и дальше, ещё на несколько десятков футов, но там все площадки пустовали, только на самом верху, под стеклянной крышей, за которой мерцали звёзды, шумно гудел насос – там откачивался самый ценный люксий из «сердцевины» светового столба.

– Здесь сейчас вершина, – сказал рабочий, проводя их на пустующую платформу. – Ещё неделю назад она была на три фута выше, так что тут не успели переоборудовать откачку. Сейчас как раз пересменка, рабочие к насосам придут в полночь. Так что можете пока осмотреться, коли ваша воля.

– Благодарю вас, – сказала Женевьев и протянула ему руку. Рабочий глянул на неё с удивлением и робко пожал.

– Я вас будто бы где-то раньше видел, сударыня…

– Вы давно работаете здесь?

– Да уж лет почитай пятнадцать как…

– Тогда, – улыбнулась принцесса, и Джонатан мог поклясться, что никогда прежде не видел на её лице подобной улыбки, – вы, возможно, встречались с моим отцом. Он тоже бывал здесь… Говорят, мы похожи.

– Правда, бывал? Служил, что ли?

– Служил, – кивнула Женевьев. – И я теперь надеюсь послужить тоже. Не могли бы вы оставить здесь меня и моих друзей ненадолго? Обещаем ничего не трогать.

Рабочий пожал плечами.

– Только, глядите, вниз не свалитесь – далеко падать. Я обойду платформу и вернусь за вами.

Они дождались, пока он спустится на пролёт ниже, гремя стальными ступенями. Потом Клайв сказал:

– Теперь вы, прелестная принцесса, объясните наконец, какого чёрта мы здесь делаем?

– Теперь объясню, – кивнула Женевьев и, взглянув на Джонатана, добавила, словно бы извиняясь: – Теперь уже можно. Отец велел мне ни единой живой душе не говорить, куда и зачем я направляюсь. Иначе, говорил он, меня примут за умалишённую. А мне и так предстояла роль изгнанницы… кто же захочет помогать изгнаннице, тем более если она сумасшедшая?

– Я, – в изумлении сказал Джонатан. – Я бы стал, ваше высочество! Будь вы хоть трижды не в своём уме, вы ведь моя принцесса.

Женевьев мгновение не отводила глаз от его лица, а потом круто повернулась к Эстер и, схватив её руку, горячо пожала.

– Вы святая, – прошептала. – Вы святая, что отпустили его со мной, и… благодарю вас за это. Без вас я сейчас не стояла бы здесь.

Не дав Эстер времени ответить, принцесса выпустила её руку и продолжила, обращаясь ко всем:

– Времени у нас не так много, потому я постараюсь быть краткой. Я почти всю жизнь провела в разлуке с отцом, королём Альфредом, и лишь умирая, он призвал меня к себе. За минуту до того, как в его спальню ворвались убийцы – от которых спасли меня вы, Джонатан ле-Брейдис, – он сказал, что я должна поехать на Навью, подойти к источнику люксия и послушать, что он мне скажет. Корона – ничто, сказал мой отец, и деньги – ничто. В этой стране вот уже почти век власть держится на контроле над люксием. Но люксий не то, чем его считают.

– Не то, чем его считают? – переспросили Клайв и Джонатан разом.

– Так сказал мне отец. Люксий не так безволен, как все мы думаем, и лишь тот сможет управлять им, а стало быть, править Шарми, кто получит от него благословение. Ты должна, сказал он, испросить благословение у люксиевого источника, только тогда ты получишь право зваться королевой. Если тебя примут.

– Сударыня, – сказал Клайв, – не хочу показаться невежливым, но не думаете ли вы, что ваш доброй памяти батюшка перед смертью тронулся умом и попросту…

– Бредил? – с горькой усмешкой закончила принцесса. – О да, эта мысль не раз приходила мне в голову. Оттого поначалу я хотела лишь выполнить предсмертную волю моего отца. Только выполнить его волю – сперва одно это, ничего больше. Я думала, быть может, то, что он сказал, имело переносное значение и на Навье я найду некую материальную поддержку своего права на трон, которого Малый Совет вознамерился меня лишить. Я думала, быть может, некая тайная организация… да, я слишком много читала газеты, – вновь усмехнулась она, перехватив жалостливый взгляд Клайва. – Но потом… было столько странных совпадений на моём пути сюда. Самоотверженность лейтенанта ле-Брейдиса. Ваша помощь, Клайв, и ваше великодушие, Эстер. А ещё удивительная доброта людей, которые встречались нам на пути. Все, от старого доктора Мо до вашего деда, Джонатан, – все они могли бы чинить нам препятствия, использовать нас, вредить нам… но вместо этого они предлагали помощь. Мир, быть может, не столь дурен, и люди не столь вероломны и злы, как я привыкла думать и как учил меня мой наставник. В том, что сказал, умирая, мой отец не было смысла… Но я помню его взгляд, когда он говорил – столь ясный и полный уверенности и разума, что я не посмела ослушаться. А потом подумала, что, возможно, он знал больше меня, и я здесь не просто так? Потому, – издав глубокий вздох безмерно уставшего человека, добавила Женевьев, – давайте посмотрим, что там. Нам нужно, я так понимаю, открыть вот эту заслонку… Эстер, вы сообразите, как это сделать?

– Вы же обещали ничего здесь не трогать, – заметил Клайв, хоть и насмешничая, но всё же странно тронутый речью этой одинокой отважной девушки. – Вот ведь маленькая лгунья.

– Я несовершенна, как и любой, – пожала плечами та. Эстер тем временем без труда разобралась с запирающим механизмом и откинула заслонку, предназначенную для выдвижного шланга, который лежал сейчас на платформе свёрнутым, словно мирно дремлющий уж.

Все невольно подались назад, как если бы стояли у доменной печи и ждали волны жара в лицо. Но жара не было. Только тепло, слабое, словно от еле тлеющего костра, и свет – ровный, белый, со слабыми золотистыми искрами, текущий сверху вниз и снизу вверх одновременно, из ниоткуда никуда. Никто из четверых молодых людей, стоящих на платформе, никогда не видел столько люксия разом. На миг они застыли, вновь охваченные уже знакомым чувством: словно рядом с ними есть что-то, и это чтото смотрит на них, без осуждения, без вражды, только с тихой печалью.

– Вот же чёрт! – внезапно выдохнул Клайв, нарушив хрупкую тишину.

Джонатан и обе женщины повернулись к нему. Он завертел головой от одного к двум другим.

– Вы не… чёрт, да вот же! Вы разве не слышите?!

– Слышим что? – спросил Джонатан, в то время как Женевьев смотрела на Клайва взглядом, ставшим вдруг отстранённым и далёким.

– Да голос! Или я тоже свихнулся вслед за её высочеством?..

– Ты слышал голос?

– Ну да! И вот, опять! Она говорит…

– Она?

– …она говорит: «Наконец ты пришёл. Я ждала. Думала, ты никогда не придёшь. Теперь ты мне объяснишь». Да вы что, правда не слышите?

Он беспомощно оглядел своих спутников. Джонатан с Эстер недоумённо покачали головами, а Женевьев схватила Клайва за плечо и спросила:

– Что ещё она говорит?

– Говорит, что эта маленькая девочка, кажется, ждала от меня то, чего я ей не в силах дать.

На последних словах голос Клайва вдруг стал выше и мягче, а взгляд подёрнулся дымкой, сотканной из золотистых искр. Женевьев стиснула его плечо так, что буквально повисла на нём, и чуть ли не силой подтащила Клайва к открытой заслонке, а потом схватила за запястье и сунула его руку в столб плывущего света.

– Возьми! Зачерпни побольше, ну же! Полную горсть! Рука Клайва утонула в белом сиянии. Его лицо как-то странно обмякло, стало беззащитным, почти детским. Джонатан внезапно увидел того мальчика, которым он, должно быть, когда-то был: совсем юного, бесхитростного, но уже тогда очень хорошего. Эстер потянулась и переплела свои пальцы с пальцами мужа, пока Женевьев, всё ещё сжимая Клайва в каком-то судорожном объятии, вглядывалась в его изменившееся лицо с такой пытливостью и мукой, что на это было больно смотреть.

Клайв подался назад, высвобождая руку из светового столба. И свет потянулся за ним, словно вязкая патока, – как будто не хотел отпускать. Когда его рука вынырнула из столба, она не была ничем запачкана, но лицо Клайва опять изменилось. Его глаза исчезли: вместо тёмной радужки и блестящего белка теперь был свет, чистое переливающееся сияние, словно кто-то влил люксий ему прямо в глазницы. И сиял этот свет так ярко, как никогда прежде.

Клайв заговорил, и с его губ при этом струилось точно такое же сияние.

– Что же, так даже лучше. Вижу, ты пришёл не один. С тобою твои друзья. И бедная маленькая девочка, которая столько страдала, только чтоб убедиться, что она не та, кем считала себя. – Клайв поднял ладонь и положил её Женевьев на щеку. Это было тёплое, нежное прикосновение, прикосновение бесконечно любящего брата, и всё равно принцесса вздрогнула и закрыла глаза, из которых по щекам покатились слёзы. Клайв мягко отёр их ладонью. – Не плачь, дорогая. Ты не виновата ни в чём. Твой отец допустил ошибку, но я простила его, потому что он, как и ты, был хорошим человеком. Хорошие люди допускают ошибки чаще дурных, но и чаще исправляют сделанное. Это-то и делает их хорошими.

– Джонатан, – прошептала Эстер, вжимаясь мужу в плечо. – Что происходит?

– И другие твои спутники, – Клайв посмотрел на них с бесконечной нежностью существа, сердце которого могло бы вместить весь мир. – Они тоже хорошие люди. О, если бы только вас четверых могло хватить на меня одну… Но нет. Мало. Слишком мало. Я слишком давно здесь, я думала, меня хватит на целую вечность. Первые десять лет было так легко. Столько радости! Столько счастья дало вам моё нечаянное появление, что я не ушла сразу, я решила остаться, потому что ваша радость питала меня, а вы питались мной. Я была как одна из ваших матерей, что даёт молоко из собственной плоти и так кормит своё дитя – и разве она не счастливейшая из существ? Так счастлива была и я. И я знала, что у вас хороший, сильный и добрый правитель, который позаботится о каждом из вас, обо всех вас. Потому что радость стоит чего-то лишь до тех пор, пока она разделена с другими.

Свет, льющийся из глаз и с губ Клайва Ортеги, который – теперь это стало очевидно – был на самом деле Вильемом Реннодом, слегка померк. Словно глаза неведомого существа, жившего в столбе света, бывшего этим светом, затуманились печалью.

– Но потом что-то случилось. Не стало радости. Я продолжала отдавать частички себя, и там, куда их уносили, их плотью я ещё иногда ощущала радость от обладания мной, тепло, доброту, любовь – и этого тоже было довольно. Даже когда радости стало совсем мало, а больше становилось нужды, зависти и горя, я продолжала светить, зная, сколь много значу для вас. Я была как мать, приучившее дитя к груди – я не могла отнять вас, ведь это сделало бы вас несчастными. Я, как прежде, звала к себе ваших королей, звала убедиться, что они достойные люди и сделают всё зависящее от них, чтобы вновь поселилась радость. Мне ведь тоже нужно что-то пить… – Голос, уже давно не бывший голосом Клайва, прозвучал так, словно просил прощения. – Но радости было меньше и меньше, всё меньше доброты, и те частички меня, которые я отдала, стали гаснуть. Я ничего не могла тут поделать, это случалось само по себе. Я знаю, что иногда это приводило к большим несчастьям. Но я не могла… когда мною стали одушевлять существа, созданные для убийства – я не могла. Не потому, что не хотела, я не могла, понимаете? Когда нет радости, меня становится меньше. Я умираю.

– Нет, – беззвучно сказала принцесса Женевьев, качая головой и не пытаясь отереть слёзы, которые давно уже струились по её лицу. – Ты не должна умирать, нет. Ты так…

– Прекрасна? Твой отец говорил мне то же. Но я не способна изменить этого, бедное моё дитя, так же, как ты не способна изменить то, что совершил твой отец. Эта страна, которую ты так любишь, по праву принадлежит не тебе. Пока этот юноша, на которого ты сейчас смотришь, был младенцем, я не могла не признать, что править должен твой отец. Он обещал мне, что со временем законный наследник вступит в свои права. Я поверила ему. С тех пор мы не виделись, и он, должно быть, снова где-то ошибся. Но, – с бесконечной любовью добавило сотканное из света создание, – и эту ошибку он исправил, прислав тебя ко мне. Он хотел, чтобы ты всё поняла, чтобы узнала, и чтобы решение осталось за тобой. Отдашь ли то, что было отнято не тобой, тому, кто был несправедливо ограблен? О, я знаю, что отдашь. Ты хорошая, дитя, как жаль, что тебя не хватит расплатиться за всех…

Вздох, идущий словно из самых глубин земли, пронёсся по стальной трубе, окружающей люксиевый столб. Свет в глазах Клайва стал меркнуть и через мгновение погас. Клайв заморгал, покачнувшись, и Джонатан с Эстер поддержали его с двух сторон. Женевьев стояла напротив него, не в силах поднять глаза.

– Так это была правда. Правда всё, что сказал Монлегюр… что мой отец… он был узурпатором… и… я склоняю колени перед истинным королём, – прошептала она и в самом деле попыталась опуститься на колени, но Клайв схватил её за худые плечики и сердито встряхнул.

– Эй! Что это вы надумали! Тоже мне, время нашла трагедию ломать. Никто из нас не будет королём, Монлегюр всё загребёт под себя, так что теперь…

Он внезапно осёкся, и стало ясно, что он вновь слышит голос люксии. Теперь все четверо невольно называли её так, в женском, а не в мужском роде. Ибо кем бы ни оказалось это создание и откуда бы ни явилось в Шарми, оно, без сомнения, было женщиной.

– Она говорит… – Клайв запнулся. – Говорит, что это не имеет значения. Власть Монлегюра, как и всякая власть в Шарми, держалась на ней… на том, что они у неё брали. Но теперь, прикоснувшись к нам, она окончательно поняла, что слишком долго оставалась с людьми. Она говорит, что нам пора вырасти. И дальше идти самим. Что дитя по имени Эстер совершенно права: на пару' и пневматике – много лучше.

Эстер выдохнула, быстро смаргивая слёзы. Джонатан погладил её по плечу.

– Она говорит, что теперь, когда она уйдёт, начнётся хаос, – медленно продолжал Клайв, глядя в отверстие, за которым дрожало и золотилось белое сияние. – Что будет трудно, но мы совладаем… мы все. Потому что в нас ещё есть… эта радость… и… этот свет. Стой! – воскликнул он, рванувшись вперёд так, как будто хотел ухватить золотое сияние, удержать – но было поздно. Столб света, ещё недавно спокойный и тихий, вдруг завибрировал по всей длине. На платформах поднялся тревожный ропот, перешедший в крик, когда сияние за долю мгновения разгорелось до ослепительной белизны, которую невозможно было выдержать глазам. Потом была беззвучная вспышка, залившая золотом весь мир – а когда она погасла, стало видно, что стальная труба опустела. Источник иссяк.

Кем бы ни была люксия и откуда бы ни явилась – она ушла. Отовсюду, из всех своих частичек, которые щедро дарила людям восемьдесят лет кряду.

Шахта сотрясалась от крика и топота ног. Эстер вжалась в Джонатана, а Клайв обнял за плечи и привлёк к себе обмякшую Женевьев. Двое старых друзей по Академии ле-Фошеля посмотрели друг на друга, думая о последних словах люксии и о том будущем, которое она им пообещала. Мир без люксиевых машин изменится за одну ночь. Завтра утром ничто не будет прежним, и то, с чем им придётся столкнуться, окажется, возможно, много хуже того, чего они пытались избежать. Но нечто важное всё равно останется, верно? То, что привело их сюда и поставило друг перед другом, то, что привлекло люксию в мир людей, то, что всегда в них было. Некий свет, не золотистый… невидимый, быть может?

Невидимый – и всё равно, нет в мире света ярче.

апрель – октябрь 2010 г.

Content

Юлия Остапенко
Свет в ладонях

ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой раскрываются некоторые практические аспекты цареубийства

ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой простое оказывается сложным, а потом Джонатан встречает старого друга

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой мы знакомимся поближе с новым героем нашего повествования

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ, в которой мы заглядываем в подвальное окошко

ГЛАВА ПЯТАЯ, в которой принцесса Женевьев познаёт мир

ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой принцесса Женевьев посещает «Гра-Оперетту»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой труппа доктора Мо приезжает в столицу, а затем покидает её, ко всеобщему облегчению

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, в которой трое ждут одного

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой раскрываются некоторые теоретические аспекты цареубийства

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, в которой благие намерения оборачиваются так, как и следовало ожидать

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, в которой графиня Летиция Монлегюр принимает гостя

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой девица Монлегюр действует весьма неблагоразумно

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой обсуждаются альтернативы люксиевым технологиям, а Джонатан снова оказывается меж двух огней

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, в которой девице Монлегюр приходится сделать нелёгкий выбор

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, в которой Клайв пускается в путешествие, увлекательное, но несколько суетливое

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ, в которой происходит множество досадных мелочей с весьма далеко идущими последствиями

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ, в которой происходит новая встреча старых друзей, далеко не столь тёплая, как хотелось бы

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, в которой описываются неоспоримые достоинства поездов как новейшего, удобнейшего и наиболее безопасного средства передвижения

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, в которой поётся гимн семейным узам, самым крепким, после всех остальных

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ, в которой злая судьба вновь разлучает наших героев

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ, в которой принцесса Женевьев получает весьма интригующее предложение

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ, в которой разверзаются хляби морские, дабы явить взору наших героев кое-что интересное

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, в которой к нашим героям является помощь небес

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ, в которой, как и в любом водевиле, происходят трогательные встречи и пылкие объяснения

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ, в которой люксий являет свою истинную природу