Наталья Ручей

К черту! Но если ты сделала все эти глупости…

«Бери все, что хочешь, — сказал Господь человеку, показывая все радости земные. — Но после не забудь заплатить» (с)

Глава № 1

Определенно, решать личные проблемы за счет ведьмы — не лучший выход из тупика. Определенно, тупик иногда предпочтительней тоннеля, в который тебя запихивает ведьма. Определенно, об этом нужно думать перед тем, как из тихого, светлого города Анидат шагнуть в темные дебри Наб.

Единственное, что Вилла поняла во мраке: она в помещении, лежит на чем-то мягком, уютном, очень напоминающем кровать, подушка тоже есть, с бахромой, правда, жесткая и почему-то под ступнями, и рядом кто-то душераздирающе храпит.

Ну, нет, подумала, это не может быть тот, кто лишит ее девственности. Даже если ведьма считает иначе. Скорее легал откажется от крыльев, чем она согласится лечь в одну постель с мужчиной, от храпа которого закладывает уши.

Крайне осторожно, боясь разбудить спящего, — женщины вряд ли так бесцеремонны даже во сне, — Вилла сняла ноги с подушечки и переместилась к краю кровати. Храп на секунду стих, но раскатился с новой силой. Ух, не разбудила. Как бы теперь вернуться в Анидат? Так, думаем, думаем, стараемся, по крайней мере, думать с этим грохотом за спиной… Если в Наб она шагнула через разбитое зеркало, значит, и вернуться может через него?

Логично, хотя они с Дуаной этот вопрос и не обсудили.

— Ты вернешься в Анидат, — сказала ведьма, — как только покончишь со своими проблемами.

Ну, вот, она покончила. Да-да-да. Нет никаких проблем. Разве такая уж большая проблема — оставаться девственницей в двадцать пять, мечтать избавиться от этого дефекта, но так, чтобы никогда больше не встречаться с первопроходцем-счастливчиком, если живешь в городе, в котором знаешь поименно не только легал, корри, но и жаб герцогини?

Она вернется в Анидат и постарается присмотреться к кому-нибудь не слишком болтливому, высокомерному, самодовольному, деспотичному, мягкотелому, безынициативному, скучному, заумному и педантичному. Пусть он будет со своими недостатками. Вполне хватит чуточки доброты, грамма красоты, искры юмора, тени улыбки и намека на харизму.

Ведьма сказала, такого она найдет в Наб, и, дескать, ее там ох как заждались, но здесь темно, страшно, громко, никто не томится бессонницей в ее ожидании, так что катись оно все…

— К черту! — в сердцах пробормотала Вилла.

Она уже свесила ноги с постели, когда храп оборвался, бывший спящий дернулся и зло процедил:

— Тебя что, никто не предупреждал: не поминай всуе?!

Вилла повернула голову, но голос — не свеча, темноты не рассеял. Она понятия не имела, в какую часть тела смотрит, сориентировалась только, что в кровати мужчина, и он явно не выспался.

Вилла хотела сказать: «Не твое дело!», но вместо этого услышала, как произносит:

— Добрый вечер.

И даже икнула от неожиданности.

— Хм?

Голос звучал не так резко, как в первый раз, скорее вкрадчиво. Вот она, сила обмана. Хорошо, что Дуана наложила заклятье.

— Как только захочешь сказать что-то грубое, вызывающее, нелицеприятное мужчине, — объяснила ведьма, заставив выпить духмяный отвар, — будешь источать мед и патоку. Во-первых, это расширит твой лексикон, а во-вторых…

— Что? — нетерпеливо спросила Вилла, перехватив задумчивый взгляд подруги.

Ведьма оставила в покое льняные мешочки с травами, которые передвигала из одного угла стола в другой, как по шахматной доске. Признак нервозности. Обычно они лежали в творческом беспорядке, чтобы черт ногу сломал, если надумает позаимствовать.

— Ты уверена, что не хочешь еще подождать? — Что-то мелькнуло в ее взгляде, но ресницы скрыли глаза. — Наб — не то место, куда идут добровольно, и там живут далеко не легал…

Ясно, обычная предосторожность.

— Но ты сама сказала, что мужчина, который мне нужен, в Наб.

— Да, — не отрицала ведьма.

— Он… демон?

Вилла понятия не имела, что станет делать, если ее идеальный мужчина окажется демоном, но облегченно выдохнула, когда ведьма, чуть помедлив, ответила:

— Нет.

— Ну, все, решено. Отправляй. Зря я, что ли, отвар твой выпила?

Дуана обняла ее, крепко, словно грозило расставание не на пару дней, и подтолкнула к будущему любовнику. Тогда Вилла ждать отказалась, шагнула смело через зеркало в тоннель (ну, после пинка ведьмы, но шагнула), а сейчас бы обратно, и ждать, ждать… Несколько лет у нее в запасе есть, а потом в Анидат может кто-то новенький появиться и лямур не тужур.

— Ну? — спросил незнакомец.

— Что ну?

— Ты уляжешься, наконец?

— Я? — опешила Вилла. — К-куда?

— Хм, твои ноги холодные, так что на мой живот больше не клади, но я не против других экспериментов. Иди ко мне, я помогу занять правильную позицию.

Вилла хотела сказать: «Да пошел ты!», но вместо этого произнесла:

— Одну минуту, пожалуйста.

Идея с заклинанием уже не казалась блестящей. Ох, ей будет что сказать Дуане по возвращении…

— Минуточку, — повторила Вилла, сползая с кровати. Кажется, этому типу нравится вежливость, он ее получит. Ему — вежливость, а ей несколько минут, чтобы найти зеркало и ретироваться.

Ступни Виллы коснулись пушистого ковра, когда послышалось нетерпеливое:

— Минута прошла.

Болван озабоченный! — про себя.

— Еще несколько секунд, — вслух.

Вилла наощупь передвигалась по комнате. Должно же быть здесь зеркало, любое, пусть и не разбитое — пустяк, который легко исправить. Вилла выставила руку, чтобы не удариться. Темнота, пустота, пустота… Есть в этой комнате стены?

Ладонь прикоснулась к чему-то холодному, ровному, однообразному, с пупырышками — оп-па, одна попалась. Так, влево до угла — ничего. Вправо до угла — ничего. Повернулась на 90 градусов, продолжила поиски.

Незнакомец подозрительно молчал, не напоминая, что несколько секунд, которые она просила, давно прошли. Странно, но ладно. Нет времени на загадки, да и желания тоже. Как-то все ее желания испарились и, вообще, не так уж плохо было в Анидат. Вот вернется и думать перестанет о мелочах, будет жить, как все. Может, станет легал.

Летать над зеленым городом, смотреть с неба на суету, не возвращаясь к обыденности, пока крылья выдержат — иногда ей хотелось согласиться на предложение герцогини и занять должность фрейлины. Она бы давно стала легал, если бы не мать, но принять крылья — значит сменить не только расу, но и круг общения. А дороже матери у нее никого нет, она не сможет делать вид, будто они незнакомы. Хватит с них предательства отца.

Задумавшись, Вилла опустила руку и ударилась лбом о стену.

— Черт! — выругалась, скривившись от боли.

Кровать скрипнула, и незнакомец вдруг прошипел в ухо:

— Опять?!

Вилла удивленно моргнула: он двигался со скоростью ветра?

— Что опять? — спросила дрогнувшим голосом. Отодвинуться от незнакомца не позволял угол, увидеть его — темнота, сказать все, что думаешь — заклинание, сбежать — ее невезучесть.

— Я говорил: не поминай всуе?! — раздраженно напомнил незнакомец.

Что-то такое он, действительно, говорил, но она не придала значения.

— Ну, да, — согласилась, пожав плечами.

— И?

Интересно, насколько развернутый ответ он ожидал услышать на такой короткий вопрос? Ни одной мысли, кроме навязчивой: найти зеркало, срочно! Если он включит свет, она увидит зеркало, отвлечет незнакомца сладкими речами и — мама, Дуана, дом…

— Я бы хотела увидеть тебя, — попросила Вилла.

— Думаю, ты достаточно насмотрелась на меня, чтобы захотеть пробраться в мою постель.

Придурок!

—  Но ты так красив, — Вилла изобразила улыбку.

Мужчины говорили: у нее неотразимая улыбка, но здесь темно, и вряд ли он ее увидел. Свет, срочно свет!

— И что тебе понравилось больше всего?

— Глаза.

— Хм?

Пауза.

— И только?

— Ну… сильные руки… — Молчок, значит, так и есть. Вилла уверенней продолжила: — Сильные ноги…

— Но больше глаза?

— Они, — кивнула, — незабываемые.

— Не сомневаюсь.

Незнакомец отстранился, и Вилла вздохнула свободней. Кажется, все идет нормально. Он верит ей, верит в собственную неотразимость и, чтобы покрасоваться, включит свет. Нарцисс напыщенный!

— Я хочу видеть тебя. Снова.

Столько лести, как бы в аду не сгореть за ложь…

— Пожалуй, — незнакомец чуть растягивал слова, раздумывая.

Он что, издевается? Вилла не выдержала:

— Да включи ты, наконец, свет! Я хочу видеть тебя! Я хочу любоваться тобой! Я с ума схожу от такой красоты! Ты можешь это понять или нет?

Смех, и вкрадчивое:

— Да будет так.

Щелкнул выключатель. Вилла зажмурилась, приоткрыла глаза, позволяя привыкнуть им к свету, подняла голову и… крик застрял в горле. Взгляд выхватил ветвистые рога оленя, длинную рыжую бороду, красные глаза, светящиеся как фонарики, обнаженное тело, покрытое густым рыжим мехом и козьи копыта вместо ступней.

— Так что, котеночек, — усмехнулся мохнатый монстр, — глаза, ноги или руки?

— О, Боже… — оседая на пол, простонала Вилла.

— Я запрещаю упоминать его при мне, — сказал незнакомец.

— О, Боже… — ошеломленно повторила Вилла, рассматривая одну существенную деталь монстра. Наконец, она отвела взгляд, вняла предупреждению и выдохнула: — Черт, черт, черт…

Незнакомец скрестил руки на широкой меховой груди. Его, казалось, не смущала ни собственная нагота, ни шок Виллы.

— Я никогда не предупреждаю трижды, котеночек, — сказал ласково, хотя глаза опасно прищурились, — но ты упорно взываешь к моей сути. Если ты сделаешь это еще раз, ты не оставишь мне выбора, и последствия…

Вилла разозлилась. На себя. На Дуану, которая что-то напутала и отправила ее к монстру. На заклятье, которое не позволяло выругаться так остро, как хотелось. На свой страх, который монстр не мог не заметить. На зеркало, которое висело на дальней стене.

— Черт! Если ты не перестанешь так пялиться и не начнешь говорить яснее, последствия тебе самому не понравятся!

— Ты напросилась, котеночек.

Монстр весело рассмеялся, и был так счастлив и доволен собой, что дал фору. Вилла метнулась к каминной полке, схватила тяжелую статуэтку, швырнула в зеркало на стене, послала монстру воздушный поцелуй на память и бросилась в звездопад осколков…

***

Адэр переместился к девушке, осторожно взял на руки, отнес на кровать. Дышит, дыхание ровное, лоб рассечен, но рана быстро затянется, других повреждений нет. Если бы он не увидел этот прыжок сам, никогда не поверил. Безумие. Повезло еще, что девушка запустила статуэткой не в него. Ей повезло: он бы не пострадал.

Все так мило начиналось, и вдруг нелепая попытка самоубийства. Что ее спровоцировало?

Адэр посмотрел на свое отражение в уцелевшем осколке. Рога великоваты — какие вспомнил, такие и спроецировал, шерсть густовата, ноги кривоваты, копыта тесноваты, глаза чуток красноваты. Может, и переборщил с антуражем, но она сама виновата. Предупреждал ведь: не поминай всуе, а она что? Черт да черт.

Тем более, солгала и забралась в его постель отнюдь не из-за красивых глаз. Она не только не знала, кто он, она явно не видела его раньше. И версия, что пришла за его ласками, заприметив на балу, рассыпалась в прах. Кто она? Что искала в комнате? Почему пыталась соблазнить?

У него слишком много вопросов, чтобы позволить ей спать. Адэр похлопал девушку по щекам — вздох, второй, и она неохотно открыла глаза.

— Как тебя зовут?

— Вилла.

— Откуда ты?

— Из Анидат.

— Зачем ты здесь?

Девушка закрыла глаза, но Адэру показалось, в них мелькнуло смущение. Он решил проверить:

— Зачем ты забралась ко мне в постель?

Ее щеки зарумянились.

— Это не сон, верно? — спросила, не открывая глаз. — Я не исчезла?

Адэр не понимал, что она конкретно имела в виду, но истерик не переносил и решил успокоить.

— Ты жива.

Она улыбнулась, уголками губ, но даже такая улыбка украсила лицо. Поддавшись порыву, Адэр провел рукой по ее волосам, и они блеснули золотыми искрами. Показалось, конечно же — просто волосы насыщенного темно-каштанового оттенка, а свет очень яркий.

Адэр бросил взгляд на выключатель — комната погрузилась в привычный мрак. Девушка отрыла глаза.

— Милый трюк, — сказала, приподнимаясь на локте.

Адэр оставил реплику без ответа. Легал понятно, его внешний вид вызывал у девушки ужас, но первый шок прошел, он выключил свет и выждал относительно долго, чтобы не считаться полным демоном. Вопросы никуда не пропали:

— Зачем ты забралась ко мне в постель?

Она покачала головой, словно отгоняя морок.

— Я не знала, что перенесусь к тебе. Произошла ошибка. Этого не должно было случиться.

— Здесь ты права. Но все же ты в Наб. С определенной целью. Какой?

Она опустилась на подушки, отвернула голову к стене. Как хочешь, котеночек. Свет разорвал мрак комнаты.

— Повторить вопрос? — Адэр заставил девушку смотреть на себя, попытку зажмуриться подавил мысленным приказом. Она задрожала, ощутив давление на сознание, возможно, поняла, наконец, кто он, но упорно молчала.

Он мог убить ее, но смерти просто так не хотелось, привлекала игра, а не результат. К тому же, хозяин замка вряд ли обрадуется такому подарку, это было бы неблагодарностью за шикарный бал вчера ночью.

— Ты скажешь мне все, когда я вернусь, — пообещал Адэр и оставив на песочных часах-тумбочке бутылку фэйри-вина, дематериализовался.

В большом зале, несмотря на зажженные факелы и два камина, дразнящие друг друга осенними языками пламени, никогда не было тепло. Возможно, виной тому энергия гостей замка или мрачная сущность самого хозяина.

Ризгор сидел в темно-фиолетовом кресле, потягивал любимое фэйри-вино, лениво рассматривая огонь в камине. При верной любви к фиолетовому, одет он был в черные брюки и рубаху. Одежда менялась часто, в зависимости от настроения, цвет оставался тем же. Не дань моды или вкуса — смуглое лицо и длинные белые волосы Ризгора гармонировали с любой палитрой, а сущность, которой он позволял внешнее проявление.

— Пришел погреться или искал меня? — спросил Ризгор, не обернувшись.

— Мог бы притвориться, что не ожидал моего появления, — нахмурился Адэр, усаживаясь в кресло напротив.

Ризгор не сделал ни единого жеста, но у Адэра появился бокал вина. Держать хрупкую ножку когтистой лапой было не слишком удобно, однако, вино того стоило. Терпкое, тягучее, будто сотканное из безлунной ночи Наб. Придется ли оно по вкусу девушке солнечного города?

Он сделал глоток, и поняв оплошность, немедленно исправил ее. В комнате, где оставил Виллу, рядом с бутылкой теперь стоял и бокал.

— Последний откуп произошел месяц назад? — перешел к делу Адэр.

Языки пламени испуганно прижались к стенам камина, обернулись клубком змей и снова мерно расползлись. Ризгор прикинулся тихим, и голос звучал обманчиво мягко, но Адэр ощутил волны гнева. Видимо, эта легал что-то для него значит.

— Если ты спрашиваешь, не отдам ли я Ру, мой ответ отрицательный. Если ты хочешь ее купить, мой ответ отрицательный.

— Сколько демонов уже обращались к тебе с такой просьбой?

Ризгор бросил на него быстрый взгляд: вместо зрачков полыхнуло пламя. Температура в комнате резко повысилась.

— Учитывая тебя, все.

Адэр не удержался от смеха. После представления, которое устроила Ру, не удивительно, что демоны вошли в искушение плоти. Раздеться на балу нечисти, раскрыть темно-фиолетовые крылья с тавром любовника, заявляя тем самым на него права, ударить хозяина города плетью повиновения при свите…

— Мне не нужна Ру, — сказал Адэр.

— Рад слышать, — безрадостно проговорил Ризгор и снова бросил быстрый взгляд в его сторону. — Бал-маскарад был вчера ночью, но костюм ты напялил сегодня. Такой густой мех, что медведи обзавидуются. В замке холодно?

Адэр забыл сменить облик, но Ризгор видел его в разных личинах. К тому же, этот костюм ближе к его национальному; Адэр взмахнул длинным хвостом с кисточкой.

— Ты выделил мне комнату в замке… — Ризгор молчал, предлагая продолжить. — Все, что в комнате, мое или мое на время?

Вино в бокалах обновилось, факелы на стенах не вспыхивали — расположение хозяина замка не изменилось.

— Комната и все, что в ней есть, твое, но если ты захочешь что-то перенести с собой…

Адэр пожал плечами.

— Ты можешь спросить меня, и если я скажу да, предмет перенесется с тобой. Или предмет, который ты хочешь забрать из замка, должен захотеть перенестись с тобой. Если бы не заклятье, я бы давно разорился, сам понимаешь, с кем приходится иметь дело.

— Ясно.

— Ты будешь спрашивать моего позволения?

— Нет.

Ризгор усмехнулся.

— Еще вина?

Адэр умел читать между строк и, покачав головой, материализовался в своей комнате. Н-да, усмехающийся Ризгор — кто бы мог представить такое два месяца назад? Нет, как содранный образ — легко, но в реальности демоны не обучены улыбаться. Адэру повезло: его раса обязана испытывать эмоции сродни человеческим, иначе, что толку было бы возвращаться сейчас к заждавшейся девушке?

А она и не сильно скучала, судя по всему, и если хотела отплатить за шок, у нее получилось. Вилла сидела на кровати, обложившись подушками, лениво потягивала вино, увидев его, громко икнула и, отсалютовав бокалом, выдала тост:

— За тебя, м-мой первый любовник!

Она не могла лгать после фэйри-вина, но и сказать то, что только что сказала — тоже. Не так ли?

— Повтори, — потребовал Адэр, подойдя к кровати.

Вилла прошлась по его телу внимательным взглядом, задержалась на джинсах — да, он накинул штаны поверх меха, и что? — вернулась к глазам. Адэру показалось, она увидела его без иллюзии, но он отбросил эту мысль. Невозможно. Равно как и ее приглашение.

— Не хочешь? — удивилась девушка. — Странно, м-мне успели внушить, что я красива.

Адэр посмотрел на бутылку: половина пуста. Забрал бокал, бутылку отставил подальше.

— Ты не красива.

В отличие от нее, он мог солгать, но не хотел.

— Тогда почему все мужчины Анидат мечтали со мной переспать?

Он не поверил. Вероятно, девушку и можно назвать симпатичной (с натяжкой), но она не в его вкусе (однозначно). Невысокая, худощавая, грудь маленькая, губы тонкие и небольшие, лицо бледное с заметной россыпью веснушек, глаза цвета мокрого асфальта. И тем не менее, его тело реагировало на нее. Пожалуй, виной тому густые волосы, к которым невозможно не прикасаться.

— Все? — спросил, усаживаясь на кровать и пальцами пробегаясь по темно-коричневым прядям.

— Почти, — она не пыталась вырваться, отстраниться. Прикрыла глаза, облегченно вздохнула, будто только и ждала ласки чудовища, легла, поворочавшись. — Те, кто не связан.

— А ты?

— Я?

— Они хотели с тобой переспать, а ты?

Она усмехнулась, и Адэр признал: волосы и улыбка — вот ее оружие в борьбе за мужское внимание. Провел пальцем по ее щеке — потянулась вслед, притихла.

— Котеночек? — вырвал из цепей дремоты.

Она раскрыла глаза, сфокусировала на нем взгляд, нахмурилась, припоминая вопрос, и ответила:

— А я искала тебя.

Перевернулась на другой бок и уснула.

— Черт! — выругался Адэр, впервые за почти две сотни лет воззвав к самому себе. Не поминай черта всуе — всех учат этой предосторожности. Жизненно важное правило, если не хочешь, чтобы он появился. Но правило первостепенное: не искушай черта, ибо у тебя не останется выбора, если он согласится.

Адэр склонился над спящей девушкой и тихо ответил на приглашение:

— Да будет так.

Глава № 2

Проснувшись, Вилла ощутила мохнатую руку на своей талии, открыв глаза, еще и увидела. Биться в истерике посчитала занятием напрасным: очевидно ведь, монстр не только что прилег рядом; бежать некуда — зеркало позволило уничтожить себя, но тоннель не открыло, кричать глупо — непонятно, какие чудовища могут откликнуться на зов. А этот, что обнимает, пусть и страшный, но безобидный.

Как женщина она его не интересует, как еда — похоже, тоже. Из комнаты не гонит, в кровати позволил занять место у стеночки, одеяло на себя не перетягивает, ноги не забрасывает и, — о, чудо! — не храпит. Мечта, а не мужчина, если бы не внешний вид.

Удивительно, что при такой отталкивающей наружности он мнит себя едва не Адонисом, а ее считает недоразумением. Расскажи кому в Анидат — не поверят, а Дуана разозлится и нашлет какое-нибудь жуткое проклятье на эту рогатую голову. Вот ведь, подруга… Мастер в своем деле, потомственная ведьма, рожденная в Анидат от союза двух магов, всем помогает, даже герцогиня к ней частенько наведывается, а ей, по дружбе, схалтурила. Видимо, бесплатно — оно или в мышеловке, или в постели с чудовищем.

— Ты не спишь, — сказало чудовище, потянувшись.

Наблюдательный, — черт! — и ведь лежит за спиной, видеть ее не может. Да и лицом бы лежал — вряд ли что рассмотрел: в комнате не так темно, как прежде, но сумрачно.

Комната холостяка — сразу видно, без излишеств. Вместительную кровать Вилла оценила, незажженный камин порассматривала, над бесполезным зеркальным осколком, подпирающим скучную стену, повздыхала, пушистым ковром неопределенной расцветки повосхищалась. Она почти глаз не сомкнула после всех злоключений, потому монстр мог не играть в деликатность, а храпеть вволю.

— Хочешь есть или только похмелиться?

Нет, о деликатности не может быть и речи. Она бы выдержала игру-молчанку, но гордость запротестовала:

— Я не была пьяна.

— Нет? — смешок.

— Конечно, нет! — возмутилась. — Я все прекрасно помню.

— Да ну?

— Не сомневайся.

— Как скажешь.

Монстр убрал руку, еще раз потянулся и исчез. Вот бы всегда так отвечал: «как скажешь», она бы нашлась, что ему сказать. Попросила бы перенести ее в Анидат — наверняка он сумеет с такими талантами. Едва начала обдумывать эту идею, монстр материализовался возле кровати, с двумя чашками кофе и булочками на резном деревянном подносе.

Вилла с удовольствием сделала глубокий вдох. Кофе — то, без чего она не представляла своего утра, и не волнует, что за окном не рассвет, а сумерки. Кофе. Сейчас. Немедленно. Она потянулась за хрупкой фиолетовой чашкой.

— Или ты любишь чай? — спросил монстр, хитро оскалившись.

— Кофе устроит, — безучастно ответила Вилла и, работая на опережение, взяла пухлую булочку. Мм, ванилька, изюмчик — вкуснота неописуемая. Руки не дрожали, голос не срывался, слезы не застилали взор — отметила машинально. Она эволюционировала или смелость — явление временное? В Анидат тоже живут не одни легал, но расы пересекались редко, а здесь… глаза в глаза, ладонь в ладонь и то ли лось он, то ли конь…

— В Наб когда-нибудь бывает солнце? — спросила Вилла, чтобы прервать затянувшееся молчание.

— Это интересует тебя больше всего?

Вилла поежилась под пристальным взглядом красных фонарей. И снова он почувствовал, но как? Ясновидение не входило в перечень черт, которые она хотела видеть у своего мужчины. Не то, чтобы она рассматривала его как своего мужчину… Просто когда он был голым, невозможно не заметить, что он — мужчина, но рядом с ним Вилла себя не представляла. И дело даже не в том, что он не считает ее красивой, она вообще считает его монстром; просто он явно не тот, кого она загадывала.

Эх, Дуана, Дуана…

А если ведьма не ошиблась? Если это чудовище — не случайный мимо проходящий, а тот самый? Итак, сопоставим. Ей нужен мужчина, который не станет визжать от счастья, что она остановила выбор на нем. Мужчина, который никому в Анидат не разболтает об их отношениях. Мужчина, который не станет напирать на связи, считая, что потеря девственности равна потере свободы. Мужчина, которого она никогда не увидит, разрешив свою небольшую проблемку.

Нет проблемки — нет Наб, ее перебросит в Анидат автоматически. Нужно только решиться и оп-па — мама, друзья, родной город, и не надо больше лбом зеркала бить.

Вилла внимательно посмотрела на монстра. Не то, чтобы он страшный, просто малопривлекательный. Бедняжка, не повезло парню. Хотя, по меркам Наб он может и ничего? Рога выглядят ухоженными, запаха от шерсти нет. Более того, он пахнет… — Вилла глубоко вдохнула, — чертовски неплохо пахнет. Мускус, бергамот, нотка чего-то неуловимого и кофе.

Кстати, о главном…

Вилла сделала большой глоток и недовольно охнула, когда обожгла губу, но прежде чем глаза заметили перемещение монстра, губы ощутили его язык. Он не был липким, как она предполагала. Влажный, горячий, нежный… опытный… На ком он практиковался, интересно?

— Ты… — Вилла положила ладонь на мохнатую грудь, но оттолкнуть не удалось. Через несколько долгих секунд монстр отстранился сам.

— Будь осторожней, — предупредил.

Осторожней с кофе или с ним? Уточнений не последовало, но взгляд был не только обжигающим, но и красноречивым. Вилла провела языком по губе: боль от ожога прошла.

— Спасибо.

— Ты не прислушиваешься к моим предупреждениям, но я скажу: в следующий раз, если поблагодаришь меня, будет поцелуй.

Интересно, а что было только что? Хотела бросить колкость, но сдержалась, глаза опустила, чтобы не увидел, о чем думает. Трусиха! Упрекнула себя, и согласилась с упреком, и спорить не стала.

Да, ей страшно, она растеряна и еще ужасно неуверенна в себе, несмотря на толпы поклонников в Анидат. Она в чужом городе, с чудовищем распивает кофе, здесь нет солнца, только яркий искусственный свет или ночь, и ее рассеченный лоб уверял, что быть ей здесь, пока не устанет бояться.

Прислушалась к себе. Устала от опасений, что привяжется к первому любовнику, а он окажется тварью. Устала от скользких взглядов, которыми ее провожал каждый корри. Устала от навязчивых страхов, что с ней поступят как с ее матерью.

Ее судьба не станет разменной монетой в чьих-то интригах.

Вилла доела булочку, допила кофе, поставила чашку на поднос и, посмотрев в глаза монстру, с лукавой улыбкой сказала:

— Спасибо.

Его губы не заставили себя ждать.

***

Адэр с удовольствием наказывал девушку. Рога мешали, шерсть раздражала, копыта чесались, глаза устали от красной пелены, но губы пировали на ее губах.

Девушка отвечала с энтузиазмом, и ему стало интересно, какой была бы ее страсть на вкус, если бы она увидела его без иллюзии. Ему стоило сил не поддаться искушению и не показаться. Позже. Возможно. Но не сейчас.

Адэр нехотя оторвался от девушки, она так же нехотя открыла глаза. Он провел пальцем по ее распухшим губам.

— Адэр, — представился.

Убрал руку, чтобы не ранить когтем.

— Теперь ты ответишь, бывает ли в Наб солнце? — спросила девушка с лукавой улыбкой. Ее не интересовало его имя, не интересовало, кто он, но что-то определенно удерживало рядом. Она периодически бросала ему вызов, и, казалось, получала удовольствие от самого факта, а не результата. Если он не ошибся, здесь они схожи, время, что проведут рядом, будет вполне увлекательным.

Он мог бы оставить ее у Ризгора, но хозяину города есть чем заняться. С одной стороны, непокорная легал, которая никак не смирится со своей новой сутью, с другой — упрямые слухи о разрыве мирного договора между Наб и Городом Забытых Желаний. Он не думал, что Вилла могла быть лазутчиком Дона: в Городе Забытых Желаний полно бестелесных, и их обнаружить труднее, чем девушку. Но не исключал и такой возможности, а врагов, всяк знает, держать надо ближе, чем друзей.

И Ризгор явно не в духе, он не будет нежен с девушкой, запугает до смерти или эксперимент проведет, как с Ру. Нет, он не оставит Виллу в замке. После, если нелепая версия «Вилла-лазутчик» подтвердится, он сам ее уничтожит.

Но лучше, если они станут удовольствием друг для друга. Жаль, что придется обождать — телепортация в его дом, девушка без магических способностей, и на ее восстановление уйдет дня два, плюс надо присмотреться к ней, и если желание не спадет, принять естественный облик… И ей придется снова к нему привыкать, несколько дней на капризы «типа ты мне не верил и так сразу не получишь», а потом ночь сольется с сумраком, и расставание.

Ему становилось дурно при одной мысли о слезах на ее личике — наверняка, совсем станет никакой, мокрые веснушки не вдохновляли, но это после, после, а пока у них самый таинственный период — предвкушение.

Адэр изумился мелькнувшей мысли. Он надеется, девушка его удивит? Пока ей это удавалось, но вряд ли он ошибается в глобальном. Как только она увидит его без иллюзии, потеряет голову, а это подействует на него отрезвляюще. Все справедливо, иначе бы Вселенная была перенаселена не китайцами, а маленькими чертиками.

Адэр насторожился, ощутив, как сильное раздражение кольнуло в спину. Ризгор — определил безошибочно, и недовольство связано с ним, а не Ру. Неужели Ризгор пронюхал о Вилле? Не стоило оставлять девушку на ночь — ее энергия, вероятно, сильнее, чем он предполагал.

Следующая волна раздражения прошлась лезвием по позвоночнику. Так, пора уходить.

— Послушай, котеночек, — произнес Адэр мягко, чтобы не спугнуть, — ты можешь рассказать, кто ты на самом деле и зачем забралась ко мне в постель…

Девушка покраснела, но глаза вызывающе сверкнули. Хм, котеночек с коготками.

— Можешь рассказать здесь, в этой комнате, — продолжил Адэр. — Или…

— Или?

— Все равно расскажешь, но в моем доме.

— Это не твой дом?

Удивление Виллы лишний раз подтвердило предположение: она понятия не имела, кто он, но ей нужен именно он. Адэр ответил односложно, не уточняя, где они находятся:

— Нет.

Коварный вопрос:

— Если я откажусь пойти с тобой, ты все равно меня заберешь?

— Нет.

Подозрительный:

— Почему?

— Тебе лучше выбрать меня добровольно.

Лишний:

— Еще одно предупреждение?

— Да.

На засыпку:

— Ты не станешь меня принуждать… к чему-либо?

— Я даю тебе выбор, не так ли?

Странный:

— В твоем доме есть зеркала?

— Да.

И когда девушка, кивнув, сказала, что пойдет с ним, Адэр добавил:

— Зеркала в моей спальне, на потоке. Твой лоб в безопасности, котеночек.

Привычка Виллы краснеть еще не приелась, но это вопрос времени. Ей не избежать отсылки в Анидат. Почти жаль.

Адэр обнял девушку и телепортировался с ней до того, как в комнату явился Ризгор. Пусть занимается своей пленницей, а у него своя. Довольно улыбнувшись, Адэр разжал объятия, позволив Вилле ступить на землю и осмотреться.

Он предполагал, что она удивится, но спрячется за него, доверчиво прильнув к спине? Эх, девушка, вероятно, ты ни ногой из Анидат, если драконов не видела.

Адэр взял ее за руку, стараясь не задеть когтями, и она пошла следом.

— Невилл, — представил серебристого дракона, лежащего на мелких камнях с недовольным видом.

Тот демонстративно повернулся хвостом.

— Невилл, — Адэр сжал руку девушки, чтобы не принимала на свой счет, — я не мог взять тебя с собой, ты знаешь.

Хвост перекинулся из стороны в сторону. Дракон не обернулся.

— Но я обязательно расскажу тебе все в подробностях.

Дракон бросил быстрый взгляд и снова отвернулся.

— Ру украсила ночь дерзкой выходкой. Представляешь, ударила своего хозяина плетью повиновения, и…

Дракон повернулся вполоборота, приподнялся на лапах.

— Это долгий рассказ, а Вилла, — кстати, познакомься… Вилла.

Дракон лег на лапы, пренебрежительно закрыл глаза.

— Вилла не была на балу, как и ты, — продолжил Адэр. — Думаю, она бы тоже с интересом послушала, но если ты не подвинешься, она свалится рядом с тобой от усталости. А ты я, вижу, все еще хандришь. Тебе нужна компания, Невилл?

Дракон открыл один глаз, настороженно рассматривая девушку.

— Я расскажу тебе все в подробностях, позже, — пообещал Адэр, — за бокалом вина.

Дракон кивнул и убрал хвост с тропинки. Почесав Невилла за острым ухом, Адэр пошел к дому. Какую комнату выделить девушке, сомнений не было. Ей нужны зеркала, он тоже не против визуального ряда во время секса, но несколько дней пусть поживет в комнате Летхи, отдохнет после телепортации. Да и ему хотелось выспаться, потому что в этой шубе с копытами всю ночь глаз не сомкнул.

Копыта стучат как бубны, а девушка идет босая, не сетуя, что на тропинке камни острые, будто их дракон хвостом намел.

Или намел? У него была целая ночь для обид. Адэр обернулся проверить, не смеется ли тот, наблюдая за его мучительными передвижениями, как рев Невилла едва не разорвал барабанные перепонки. Дракон готовился к атаке.

Вилла!

Девушка сидела на тропинке, обхватив колени руками, безмолвно взирая на взметнувшегося дракона. Телепортируясь, Адэр прекрасно осознавал, что у него нет этой секунды и, вынырнув из тоннеля, застанет кровавые обрубки вместо девушки с веснушками цвета лисьего меха.

***

То, что произошло в следующую микросекунду, изумило Виллу и шокировало Невилла. Едва дракон расправил крылья и взлетел, показываясь во всем великолепии, сумрак Наб прорезал золотистый луч. И это в городе, где солнца нет даже утром, где, в принципе, и утра как такового нет.

Свет ослепил Невилла, и дракон тяжелой тушей с воплем упал на камни. Лучик метнулся к девушке, пробежался по темно-каштановым прядям, подкрался к разрумянившимся щекам, согревая поцелуем, и скрылся до появления Адэра.

Сумрак вновь обнял город.

— Вилла, иди ко мне, — позвал Адэр, материализовавшись. Он не знал, что случилось, пока был в тоннеле, но ему это не нравилось. То, что девушка жива — замечательно, у них все-таки страстная ночь намечается. Невилл чертыхается на камнях после бесславного падения — тоже неплохо, злость сменит хандру. Но Адэр не понимал, какие силы вмешались, чтобы остановить дракона от нападения, и неопределенность вперемешку с сомнениями усилили тревогу. Ей придется многое объяснить, и если слова покажутся неубедительными, он лично проследит, чтобы Невилл подкрепился.

— Вилла! — снова позвал Адэр.

Девушка встала с тропинки, отряхнулась, послала ему беглую улыбку и вопреки приказу, направилась к дракону. Адэр оказался между ней и чешуйчатым до того, как она превратилась в порцию фарша.

— Что ты делаешь? — процедил со злостью, мало заботясь, если это ее испугает.

— Он прекрасен. Никогда не видела такой красоты.

Адэр и Невилл неверяще уставились на нее, дракон покачал головой и, громко вздохнув, зажмурился.

— Ты отойдешь? — Вилла имела наглость ткнуть Адэра локтем. — Я хочу его погладить.

Невилл оскалился, как дворовой пес, но если бы девушка знала, с каким притворщиком имеет дело, перестала доверчиво улыбаться и норовить коснуться серебряной чешуи.

— Адэр, позволь мне его погладить, — попросила Вилла. — Видишь, ему плохо.

Дракон открыл глаза, с готовностью кивнул, но Адэр не торопился отправить барышню на смерть.

— А почему ему плохо?

По взгляду, которым наградила Вилла, Адэр мог поклясться: хотела послать, но или передумала, или сдержалась.

— Он упал с такой высоты, ты не представляешь! — топнула ногой нетерпеливо. — И если бы ты слышал упоение в голосе, когда Невилл раскрыл крылья, если бы видел торжествующий сапфировый взгляд, когда он взлетел! Я почти умерла от восторга.

Адэр видел полет Невилла, слышал его воинственный клич и в отличие от Виллы, знал, что смерть была ближе, чем она думала. Дракон кашлянул, попытался отодвинуть Адэра в сторону. Ну, вот, смерть никуда и не уходила, переминается за спиной.

— Адэр, — Вилла погладила его по груди. Неужели уверовала, что лаской можно заставить его уступить?

— Ты не приблизишься к дракону. — Он убрал ее руку, не искушаясь.

— Почему?

— Сама сказала: он только что неудачно приземлился. Дай ему прийти в себя, отдышаться, отойти от унижения.

— Кхе-кхе, — дракон постучал по его спине когтем.

— Унижения? — Вилла выкрутилась и посмотрела на сидящего с покаянным видом Невилла. Он развел руками — мол, да, унижен, но держусь, из последних сил. И если Адэру не изменяло зрение, даже слезинку пустил.

— Ты бесподобна, — Адэр снова оттеснил девушку, — доводишь дракона до точки кипения, а потом рвешься утешать. Он не скоро остынет. Поверь, у тебя нет в запасе столько времени.

Судя по негодованию на лице девушки, она собиралась ответить хлестко, но спросила нежно, с придыханием:

— В чем же моя вина, объясни, пожалуйста?

Такое несоответствие между реальным и ожидаемым было внове для Адэра. Возможно, подумал, она задержится рядом с ним дольше, чем на одну ночь. Словно подслушав мыли, девушка сбросила его руки со своей талии и шагнула к дракону. Невилл облизнулся.

— Посмотри на эту морду внимательно, — сказал Адэр. — Он собирался тобой позавтракать.

Дракон растянулся в простодушной улыбке.

— Ты шутишь.

Дракон энергично закивал.

— Шутки должны быть смешными, — сделала внушение девушка. — Если бы дракон выбрал меня в качестве блюда, его бы ничего не остановило. Мы ведь были один на один.

Упрек прошел мимо Адэра. Он не тот, кто полагается на совесть, не тот, кто привык ждать и не тот, кто возится с упрямыми девушками. Она сама виновата, если влипла в неприятности: должна была идти следом за ним, а не таращиться на чешуйчатого с благоговением. Тоже мне, нашла совершенство.

— Ты не приблизишься к дракону, — сказал Адэр, взяв ее за руку. И повторил для друга: — Ты не приблизишься к девушке.

Дракон обиженно засопел, Вилла выдернула руку.

— Я ему нравлюсь, — сказала с горечью, — а ты…

— Он хандрит, его настроение не улучшилось после падения и он терпеть не может, когда к нему прикасаются. Не приближайся к нему!

— Ты чесал его за ухом.

— Только я могу чесать его за ухом.

— И все? — расстроилась девушка.

Что она хотела уточнить: чешет ли еще кто-нибудь дракона за ухом, или чешет ли Адэр дракона где-нибудь, кроме уха? Пока он раздумывал, дракон лег, протиснул морду между копытами Адэра, пошевелил ухом, будто предлагая девушке повторить трюк. Хитрюга. Адэр ударил друга хвостом, свел копыта вместе.

— Я устал ждать.

Девушка бросила сочувственный взгляд на дракона.

— Покатаемся в другой раз! — пообещала ему и быстро пошла по тропинке.

Адэр споткнулся на копытцах. Она что?! Собиралась покататься на Невилле?! Вот и причина, по которой он набросился на гостью, а отнюдь не внезапно вспыхнувший голод. Теперь дракон не успокоится, пока не отомстит за оскорбление.

— Это боевой дракон, а не прогулочный пони, — пояснил Адэр, но девушка только пожала плечами. Она шла к дому, не оборачиваясь и не разговаривая: ни за что ни про что обиделась. У двери остановилась, поджидая, пока он закончит стучать бубнами. Ох, он порядком притомился от этого звука. Скорей бы она уснула, и он мог сменить облик.

— Заходи, — Адэр толкнул дверь.

Девушка зашла нерешительно, бегло осмотрелась, сходу спросила, где его комната. Она выглядела так, будто ничуть не измотана после телепортации. Наверное, раздражение на него перекрыло усталость, но ничего удивительного, если девушка через пару минут свалится как подкошенная. Лучше пусть это будет что-то мягче пола в прихожей.

— Моя комната первая справа, но ты пока поживешь в соседней.

— Почему? Я думала…

Ее щечки зарумянились, и веснушки стали заметней. Раз, два… — машинально пересчитал Адэр. Их на две больше, или ошибся?

— Почему дракон не убил тебя?

Румянец сменился бледностью.

— Почему ты не убил меня?

Логичный вопрос, сейчас между ним и драконом визуально разницы нет: оба далеко не райские бабочки. Хочешь обменяться вопросами, котеночек? Пожалуй, правильней уточнить нюансы, прежде чем она погрузится в беспамятство на несколько дней.

— Ты из обращенных?

— Я родилась в Анидат.

— Какой ты расы?

— Корри.

— По отцу или матери?

— По матери.

— А отец?

— Проходимец.

— Меня интересует, кто он.

— Трус. — Глаза вызывающе сверкнули. — Ты всех тестируешь, прежде чем выдать допуск к своей шерсти?

— Твоя комната вторая справа, — сухо сказал Адэр, намекая, что рад побыть без компании. — И лучше, если ты не лгала.

— Я из обычных корри, но это не значит, что мной можно понукать. Я все равно проведаю Невилла.

Адэр терпеть не мог тратить впустую время. Хочет умереть — так и быть. Если девушка настойчива в желаниях, и черт ей не откажет. Никогда он так быстро не избавлялся от любовницы: чавк, и нет ее.

— Сначала отдохнешь и восстановишься, потом посетишь мою спальню, как и хотела, а потом можешь попросить дракона тебя покатать. Да будет так. Не благодари меня, котеночек.

Глава № 3

Вилла не считала, что нуждается в восстановлении, но в комнату ушла без пререканий: не желала общаться с Адэром. Раскомандовался, а с ней даже мать в таком тоне не разговаривала.

Жуть как хотелось поставить его на место, но заклятье Дуаны обратной силы не имело, а элементарная логика подсказывала, что портить отношения до возникновения этих самых отношений — реальный шанс осесть в Наб. Оно ей надо? Мрак, тоска и монстр под боком. Вряд ли и жители Наб обрадуются ее соседству.

Адэр безобразный, но кроме телепортации, умеет делать прочие трюки: типа включить свет, выключить свет; дракон красивый, летающий и обаятельный. А она? Ее здесь даже симпатичной не считают, а других плюсов за ней и в Анидат не было.

Вилла сомневалась, закрывать ли дверь на замок, в итоге просто прикрыла. Кроме Адэра в доме никого, а замки для него что декорация. Комната небольшая, но уютная, в розово-бежевых тонах. Женская. Кровать с длинным покрывалом в рюшах, высокое кожаное кресло на колесиках, ковролин, в котором с удовольствием утопали ступни (упс, сандалии остались у ведьмы), безликий шкаф, трюмо без зеркала, несколько квадратных флаконов с приторными духами, древняя пудреница с пуфиком, лимонный крем. Или Адэр врет, что ему не нравятся веснушки, или ему не везет с любовницами.

Окон в комнате не было, да и толку от них? Дыры без стекол — архитектор в Наб со странностями и без фантазии. Ему бы в Анидат, где все дышит светом и благодушием, чтобы подучиться. И ей бы в Анидат, к маме и Дуане, чтобы покаяться и забыть о надуманных проблемах.

Как они там? Только день прошел, а уже тоскуется невероятно. Придется вытеснить страх и переспать с Адэром. Делов на полчаса. Решено: не притворяться, что ей и впрямь нужно время на восстановление, а пойти к нему, сказать спасибо за гостеприимство, к примеру, и не отпускать после поцелуя, даже если упрется рогами.

В дверь постучали.

— Да?

— В шкафу твоя одежда.

Не деликатный, но тактичный — оценила Вилла. Адэр мог телепортироваться, а не тратить время на то, чтобы дойти до двери, поднять руку, постучать и дождаться приглашения. Прекрасная возможность сказать ему об этом, поблагодарить, и…

Она со страхом посмотрела на кровать в оборочках, и кровать намекнула, что не готова к такому испытанию. Пока нет, подтвердили оборочки, вздрогнув. Кровать сказала, что надо ей отдохнуть и подождать, пока мысль о совместной ночи с Адэром не воспримется как само собой разумеющееся, а уже потом заставлять ее биться спинкой о розовую стеночку. Румяные оборочки покрывала еще раз вздрогнули, соглашаясь. Стеночка тоже не была готова к такому кощунству, да и коврик не тосковал по копытцам Адэра.

Вот, все против их страстного воссоединения, даже если все молчали, включая Адэра, а болтало ее воображение. А он не уходит. Ждет приглашения? Черта с два! Говорил, что устал — иди похрапи. Но вытурить хозяина дома из комнаты без его согласия нереально, надо сделать так, чтобы ему самому расхотелось маячить здесь.

— Если ты думаешь, что я буду носить после кого-то… — зашипела Вилла в негодовании.

— Загляни в шкаф, — перебил Адэр, закрыл дверь и процокал по коридору в соседнюю комнату.

Чтобы ему рога подпилили! Поразительное самомнение, даже уродство перекрывает. Вилла распахнула шкаф, и ее недовольство растаяло: красное коктейльное платье, туфли в тон на высоком каблуке, двое джинсов, две футболки, мужская синяя рубашка, в которой привыкла спать, полосатые кеды и стопка разноцветных трусиков.

Вилла почувствовала, что в доме жарко. Оглянулась на дверь — вуайеризм не входил в число недостатков Адэра — закрыта. Пока переодевалась, щеки остыли. Черт! Он перенес в комнату ее одежду, значит…

Она пошла к нему. Стучать не пришлось — дверь распахнута.

— Да, я был у тебя дома, — сказал Адэр, не дожидаясь вопроса. — Если это все, иди к себе, я переоденусь и вздремну часик.

Вилла застыла на пороге. Раскинулся королем в массивном кожаном кресле, потягивает вино, и смотрит снисходительно, с ноткой скуки. Она не удивила его, неа.

— Ты ждал, что я приду.

Он обновил вино в бокале, сделал глоток, усмехнулся и внес поправку:

— Нет, я был уверен, что ты примчишься.

Чтобы не видеть эти наглые красные глаза, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего, Вилла сделала вид, что заинтересовалась интерьером. Из мебели — кресло и громадная кровать, голые стены. Не из мебели — пустая рамка для фотографий на каминной полке. Серый, темно-серый, бледно-серый — вот и вся цветовая гамма. Простынь хотя бы не грязно-серая?

На фоне этого уныния Адэр смотрелся ярким рыжим пятном с двумя вкраплениями алого.

— Судя по твоему лицу, комната тебя не впечатлила.

Хотела бы она сказать, что думает о его комнате и о нем заодно, только не в приторных выражениях. Она бы сказала:

— Мало того, что ты сам — не произведение искусства, так и вкус напрочь отсутствует.

Она бы много чего сказала, но дрогнувшая решительность окрепла, а сбежавшая сила воли неуверенно запетляла обратно. Пух, была — не была!

— Адэр…

— Подними голову, котеночек.

Вилла посмотрела в глаза монстра.

— Выше.

Вилла посмотрела на ветвистые рога монстра.

— Выше.

Вилла откинула голову, взгляд уперся в потолок.

— Зеркала… — выдохнула потрясенно.

— Я рад, что не только дракон достоин твоего восхищения.

Радость сникла, не выдержав испытания логикой. На кой черт зеркала, если ее автоматически перенесет после страстных объятий этого обожателя серого? И она не сбежит трусливо, просто не будет думать о самом процессе. Это займет максимум пол часа, а потом пройдет, как и все в мире. Что значат пол часа боли в обмен на желание?

Вилла закрыла за спиной дверь.

— Иди в комнату, Вилла, если не хочешь спать под зеркалами уже этой ночью, — усмехнулся Адэр. Но взгляд его стал напряженным.

Вилла сделала шаг.

— Ты не хочешь спать в этой комнате сегодня, — сказал Адэр с натиском.

Но или он сам не был уверен в словах, или устал — Вилла мысленно отряхнулась от приказа, и сделала второй шаг. У Адэра дернулся кадык, бокал с вином исчез, хвост плетью рассек воздух, пушистая кисточка обернулась трезубцем. Чем больше он нервничал, тем уверенней становилась Вилла.

— Тебе нужно восстановиться, я тоже хочу отдохнуть. Иди в комнату, покувыркаемся позже.

Обманный маневр, резкость не в качестве нападения, а защиты. Глаза из красных превратились в бордовые, потемнели до черного, и совершенно неожиданно стали цвета кофе с молоком.

Кофе. С молоком. Вилла едва не облизнулась, как дракон. Быть может, подумала, и хвост сейчас отпадет? На секунду представила Адэра без рыжей шерсти, без бороды, рогов и копыт — неплохо, могло быть неплохо. Улыбнулась мелькнувшему образу и сделала шаг снова.

Ведьма не ошибается.

Она не боится.

Адэр сопротивляется,

Но смирится.

О, вот и раскрылся ее талант — стихоплетство. Никчемный талант, сомнительный — рифма скачет, но сам факт. Она получит Адэра — тоже факт.

— Нет, — Адэр покачал головой.

Он не умеет читать мысли, если только они не отпечатались на ее лице, не так ли? Вилла взяла небольшой тайм-аут, примирительно улыбнулась.

— Хорошо, — согласилась. — Ты прав, мне нужно отдохнуть, тебе выспаться.

Хвост Адэра мягко опустился на ковролин, кисточка опушилась, глаза снова сверкнули красным, лицо расслабилось. Он потянулся, зевая, потирая друг о друга копыта.

Не слышал о боях без правил, козленочек?

Вилла отступила к двери, ласково улыбнулась и сказала с медовой нежностью:

— Ты принес мои самые любимые вещи. Не знаю, как ты угадал, но… спасибо.

И зажмурилась, как ребенок, который упросил родителей посадить его на американские горки. Ух! Но прошла секунда, вторая, а ничего не происходило. Карусель, на которой она собиралась кататься, даже не скрипнула.

Вилла открыла глаза. Адэр с любопытством наблюдал за ней из кресла.

— Великолепный маневр, — похвалил сухо.

— С-спасибо, — Вилла поблагодарила без умысла, но уже дважды волшебное слово не сработало. — Почему ты сидишь?

Адэр тянул паузу, а ведь говорил, что не любит ждать. Притворщик! И про благодарность наврал, это никак на него не действует! Впрочем, что можно ожидать от существа, которое обещает добродушному дракону спиртное и посиделки, а потом, пользуясь тем, что тот не может ответить, клевещет и распивает вино в одиночку?

Адэр бросил взгляд в окно. Вилла тоже посмотрела в эту асимметричную дыру, и только сейчас заметила Невилла. Оставаясь на улице, он с интересом наблюдал за событиями в комнате, делая вид, что он — не он, а невидимка. Спрятаться дракон не успел, и расположился по-свойски: одной лапой подпер пытливую морду, второй, с ведерком вина (упс, одно обвинение с Адэра снимается), осторожно махнул — мол, продолжайте.

— Это одна из причин, почему сейчас ничего не выйдет, — усмехнулся Адэр. — И еще: правило поцелуя действует, только если я хочу, а иначе некоторые мужские особи Наб мне бы уже рога обломали. Иди отдыхай, Вилла, и позволь отдохнуть мне.

Душно не только в ее комнате, но и здесь, щеки огнем охватило. Вся сцена неудачного соблазнения прошла при свидетеле, а эта хвостатая бестия даже не моргнула.

— Не принимай близко к сердцу, — сказал с усмешкой Адэр, — ты же рвалась проведать Невилла. Считай, что он проведал тебя.

Да пропади ты пропадом!

— Спокойной ночи.

Вилла мягко закрыла за собой дверь, и сделала всего шаг в направлении своей комнаты, когда перед ней материализовался Адэр.

— Ненавижу эту твою черту, — процедил недовольно, привлекая к себе.

— Какую?

— Когда ты меня удивляешь.

Адэр обреченно вздохнул и прикоснулся в поцелуе к ее губам. Вилла не играла в дурочку и недотрогу, и откликнулась на ласку. Вдохнула не без удовольствия запах Адэра, провела рукой по ухоженной шерсти, закрыла глаза, и образ мужчины, который представила ранее, напомнил о себе так ярко, будто увидела его в реальности.

Пухлые губы, глаза кофе с молоком, взъерошенные от ее прикосновений рыжевато-каштановые волосы, шерсти нет, и если посмотреть вниз — возможно, копыт и хвоста, тоже. И вдруг Вилла поняла, что смотрит на него, не зажмурилась, а смотрит!

— Адэр? — Вздрогнула от неожиданности, но он провел рукой по спине, поглаживая, утешая, приближая к себе. Образ мужчины растаял.

— Ты этого хотела? — прошептал неуверенно. — И тебя не смущают шерсть и копыта?

Да нет, показалось, не было неуверенности, не могло быть. А вот Виллу кольнула нотка вины, и она прикрылась иронией.

— Жаль, конечно, — вздохнула, — что у тебя нет серебряной чешуи.

Адэр рассмеялся, и сквозь эту хриплую музыку Вилла смутно сознавала: они плавно передвигаются, открылась дверь, несколько шагов отделяют ее от постели и возвращения в Анидат.

Все не так плохо, совсем не страшно, даже приятно. У нее явно тоже нет вкуса, но сейчас это не имеет значения. Шаг, второй, третий… мягкое падение на кровать. Прощай, девственность! Прощай, таинственный незнакомец, ты опоздал!

Впрочем, его ведь не существует? Она раздавила сожаление, сосредоточилась на настоящем. Она. Адэр. Кровать с оборочками.

Адэр оскалился в улыбке и так же шепотом (от страсти?) после еще одного поцелуя, сказал:

— А теперь отдыхай, котеночек.

Ушел! Вилла разочарованно вздохнула вслед мелькнувшему хвосту. Если страсть и была, то сникла! Ну, понятно, он выспится превосходно, потешив свое эго, а ей жди, пока у него появится настроение для объятий?!

— Черт!

Дверь приоткрылась.

— Ты что-то сказала?

Чудовище! Мужлан неотесанный! Монстр!

Но это про себя, естественно, а вслух:

— Приятного сна. Желаю хорошо отдохнуть.

— Не сомневайся, — пообещал Адэр.

И не солгал ведь! Через пару минут Вилла поняла, что в отличие от нее, Адэр не прокручивает в голове момент с поцелуями, и наградила его новым эпитетом: бессердечный медведь-храпун. Да скала рухнет от такого храпа!

Бедный Невилл! Теперь понятна его страсть к алкоголю…

***

Адэр удовлетворенно вздохнул, избавившись от иллюзии, раскинулся звездой на кровати. Пошевелил пальцами ног — и как женщины балансируют на шпильках всю молодость? Здесь день на копытцах, которые, несомненно, более устойчивы — и то, стопы раскалываются от постоянного напряжения, а хребет спины давно свернулся бы трубочкой, если бы не ловкость и телепортация.

Подбородок чесался от бороды, и вот что странно: иллюзия ведь, и борода мягкая, но не привык он к шерсти в неположенных местах. Как женщина должна быть без единого волоска ниже шеи, так и мужчина не должен напоминать обезьяну там, где это возможно.

Эх, наконец-то можно уснуть, потому что ночью рядом с девушкой он даже не вздремнул. Это ж надо так крутиться, что чуть глаз ему не выколола наманикюренными ноготками, и сопит так, что он не слышал передвижений тварей по коридору. А если бы кто-то решил свести с ним счеты? Или одна из женских сущностей захотела составить ему компанию? Ризгор не переносил скандалов, и вышвырнул бы из замка без разбора, а на следующий год забыл о приглашении на бал.

Не то, чтобы это смертельно, но понизило бы статус Адэра в городе, а его итак попрекали за дружбу с Невиллом. Можно подумать, общаясь с проклятым, берешь проклятье на себя! Идиоты средневековые! К тому же, кто в Наб не проклят?

Даже Вилла, которая оказалась здесь невесть как, девственна (еще надо проверить), но не из святых, иначе бы город вытолкал ее обратно. Его нюх обострялся, если рядом был кто-либо кристальный, но последний раз это случилось, чтоб не соврать, сорок девять лет назад. Молодая монахиня, к которой он был послан для искушения, отказалась поддаться плоти, предпочитая его ласкам бесконечные молитвы и бессмысленные наставления. Он до сих пор иногда наведывался в ее келью, а она до сих пор пыталась рассмотреть в нем добрую душу.

— Я верю, что когда-нибудь ты придешь без темных мыслей и по своей воле, — сказала ему в последний раз.

— Неужели?

— Поверь мне, ты увидишь во мраке солнце.

Глупая старая Кэтлин, в свои шестьдесят восемь она все еще верила в сказки. И Адэр сам не знал, почему не объяснил ей, что черт и солнце никогда не пересекаются.

Утопия. Она даже Невиллу предвещала освобождение, если он простит наславшего на него проклятье. В последние годы дракон становился все хитрее и изворотливей, и все больше приближался к предкам, он уже почти разучился разговаривать, и только ругался по-прежнему красноречиво. Правда, при девушке тихорился; или точнее сказать при жертве?

Рев дракона сотряс стены дома. Вот тебе и тихоня. Наступил на камушек во сне? Рев повторился. Предупреждающий, с надрывом — защита от чужака. Адэр телепортировался к другу.

— Ну?

Дракон взмахнул хвостом и вывел на пыльной тропинке условный знак. Ризгор. Хозяин города не мог телепортироваться только в одну точку Наб — дом черта, но судя по всему, именно туда и хотел проникнуть.

— Зачем?

Дракон развел лапами, внимательно рассматривая его.

— Вилла? — озвучил предположение Адэр.

Почесав затылок, дракон кивнул. Итак, Ризгор почувствовал присутствие девушки в замке и пришел за ней? Но она не принадлежала ему и согласилась уйти добровольно. Ризгор хотел просто посмотреть на ускользнувшую девушку или посягнуть на то, что Адэр считал своим?

Злость ударила вспышкой, но он подавил ее. Слишком много эмоций, а он нереально устал, чтобы расходовать энергию попусту. К тому же, Ризгора застали врасплох, и вряд ли он скоро повторит визит.

А если целью Ризгора была не девушка, а Невилл? Нет, Адэр не избавился от дракона, как его настойчиво просили, и пусть хозяин города катится со своими завуалированными приказами.

— Он пытался к тебе приблизиться?

Невилл покачал головой и указал на большой камень метрах в ста от места, где отдыхал.

— Просто наблюдал оттуда?

— Пух, — дракон развел лапами, рисуя в воздухе то ли яблоко, то ли арбуз.

— Не принимал свою форму, — догадался Адэр.

Дракон кивнул. Адэр обновит заклятье на доме, усилит защиту от незваных гостей, и будь габариты Невилла не такими внушительными, забрал бы его в комнату, но разделить кров как прежде у них вряд ли выйдет. Он с грустью почесал друга за ухом, и вернулся в дом.

— Адэр!

Он слышал крики девушки и как она молотит по двери своей комнаты, но лег в кровать, не отвечая. Он хотел спать, а не разговаривать.

— Адэр!

Он уснет не потому, а вопреки, и с кровати не поднимется.

— А-дээ-рр!

Почему ей не спится? Почему не свалилась после телепортации, а беснуется под дверью? Почему первейшая цель женщины — достать мужчину, без оглядки на средства? И почему мужчины, вопреки здравому смыслу, идут у них на поводу?

Адэр, ворча, материализовался перед дверью Виллы, открыл замок и в последнюю секунду вспомнил о личине. Рога, копыта, борода вернулись, а плохое настроение грозило перерасти в хандру, как у Невилла.

— Что с ним?

И это первый вопрос. Не поинтересовалась: «Адэр, ты успел хоть часик вздремнуть?», не сказала сочувственно: «У тебя усталый вид, тебе надо выспаться», не извинилась: «Прости, что своими криками оторвала тебя от подушки», не покаялась: «Да, мне можно было и помолчать. Я бы удовлетворила свое любопытство завтра, но зато ты бы отдохнул».

Ее волновал только дракон!

— Почему он кричал? — повторила вопрос девушка, пытливо заглядывая в глаза. И снова попыталась положить руку на его мохнатую грудь, лаской выбивая ответ. Он ей что, кот, которого только погладь и намурлычет все тайны?!

— Не потому, что соскучился по тебе.

— Но… не просто же так?

Адэр не стал отвечать. Вот упорно не хотелось врать, и все тут.

— С ним все в порядке?

— С ним все так же, как было, когда он едва тебя не съел.

— Могу я увидеть его?

— В другой раз, я же обещал. Он пока не проголодался.

Девушка посчитала, что он пошутил. Пусть так, пусть так, ее глаза заискрились весельем, а рука на его груди принялась выводить чудаковатые узоры.

— Я помню про обещание, — она улыбнулась. — Могу я увидеть его из окна? Просто посмотрю, что с ним все в порядке и сразу лягу спать.

— Обещаешь?

Она кивнула — дурная привычка Невилла. Хм, у них много общего. Адэр взял ее за руку, подвел к окну в своей комнате. Дракон лежал на животе, раскинув лапы в стороны и если бы не беспокойный хвост, разметающий камешки, вполне походил на мертвого. Впрочем, девушка плохо видела даже в сумерках, и могла напасть с чередой новых просьб и вопросов… Адэр торопливо зажег фонарь у дома.

— Убедилась?

— Убедилась.

Адэр вырубил фонарь до того, как Невилл разозлился.

— Теперь спать, — он лег на кровать, блаженно вздохнул, несмотря на копыта. Ничего, минутка девушке на передвижения — не так ловка, как черт, а потом он наложит заклятье на ее дверь, скинет иллюзию и…

Девушка легла на кровать рядом с ним.

— Можно я переберусь к стеночке? — попросила жалостливо.

Адэр опешил от подобной наглости.

— А как насчет спросить: можно ли я вообще здесь останусь?!

— Я ничего не имею против, что ты храпишь, — ладонь Виллы по-хозяйски поглаживала его грудь.

— Зато я против, что ты сопишь, — не сдавался Адэр.

Он не уступит ей. Ни за что. Пусть дом и небольшой, но две комнаты достаточно много, чтобы не тесниться. То ли дело, когда рассчитываешь позабавиться, но спать лучше без боксирующего под боком. И только Адэр намеревался поставить точку на капризах Виллы, ее признание выбило и намек на сон:

— Мне кажется… — она замялась, — мне кажется, я видела в комнате какого-то мужчину.

Адэр перехватил ее руку.

— И как он выглядел? — спросил беспечно.

— Я не рассмотрела.

Адэр расслабился. Врунишка. Просто боится темноты, как ребенок. Он перекинул ее к стене. Придется потерпеть, пока не уснет и только потом снять иллюзию. Он тяжко вздохнул.

— Спи, — накинул на Виллу одеяло.

Сам лежал на спине — рога не позволяли перевернуться на бок, смотрел в зеркала на потолке и думал, откуда в его сущности галантность? Не у каждого человека встречается, а ему подсунули в числе обязательных качеств.

Вилла свернулась клубочком, притихла. Еще пару минут выждет и снимет иллюзию — Адэр потер копыта друг о друга: чесались, будто грибок их изъедает. Ну, вот, дыхание ее ровное, пора на свободу! Адэр сбросил иллюзию, потянулся с удовольствием, раскинулся медузой, и уже засыпая, почувствовал руку девушки на груди.

«Настырная!» — подумал, усмехнувшись.

Девушка прижалась к его боку и полусонно сказала:

— У него были длинные белые волосы, наверное, седые, — шепот стал едва различим. — И будто с замороженными каплями росы.

Адэр замер, сон окончательно улетучился. Мужчина, которого описала Вилла, был самым опасным демоном Наб, и если бы она случайно прикоснулась к его волосам…

Он прижал ее к себе, хотя и не просила об утешении. Ризгор не наносит светских визитов, а значит, только удивительная везучесть спасла Виллу от двух покушений за короткие сумерки. Что-то сверхсильное оберегает ее от смерти, и он обязательно выяснит что.

— Адэр… — голос девушки звучал встревожено.

— Ну? — он притворился разбуженным.

— Адэр… — Вилла приподнялась на локтях, пытаясь увидеть лицо. Не выйдет. Мрак абсолютный. Адэр самодовольно улыбнулся. Он все предусмотрел, чтобы не выдать себя раньше времени. Рвалась в постель к чудовищу — с ним и спи.

Но когда ее пальцы двинулись вдоль его тела, Адэр понял, что не учел маленькую деталь. Прикосновения — чтоб им! Адэр перехватил руку, но, видимо, ладошка достаточно долго бродила по его телу, пока он был погружен в мысли, потому что девушка сочувственно поделилась открытием:

— Адэр, у тебя шерсть полиняла и рога отпали.

Адэр пытался, правда, пытался не рассмеяться, но… Он хохотал так, что через минуту дракон сунул морду в окно и хрипло выругался.

Вилла, опешив, подскочила на кровати.

— Кто это?!

— Твой идеал, — Адэр затрясся в новом приступе смеха.

— Говорящий дракон?

— Он умеет только ворчать и ругаться.

Вот сейчас-то она поймет, как ошибалась. Не такой уж дракон распрекрасный! Но Вилла захлопала ресницами и восхищенно прошептала:

— Я думала, что он великолепен, а он…

— А он?

— Волшебный, — закончила с благоговением.

Несмотря на похвалу, дракон просунул лапу в окно и пытался дотянуться когтем до девушки. Видела бы она его высунутый язык от сосредоточенности и ободравшуюся о металл половину морды.

— Спать! — приказал Адэр другу.

Тот покряхтел малехо и ушел на тропинку.

— Ты обращаешься с ним, как… как… — Вилла недоговорила, отвернулась к стене и, вероятно, от обиды, на зло, чтобы не разговаривать, уснула.

Услышав посапывание, Адэр переместился в гостиную. Слишком много первостепенных дел, чтобы спать. Он нанес новое заклятье на дом и так же, без приглашения, телепортировался в замок Ризгора.

Глава № 4

Вилла проснулась в пустой комнате, и не потому, что выспалась, а от урчания в собственном животе. Прогулялась по дому — Адэра не было, еды не было, воды не было. Зато после вечеринки Адэра и дракона чудом уцелела бутылка вина и слава Богу, бокал имелся, а то пришлось бы как накануне, сначала из горлышка тянуть, а потом возвращаться к цивилизованности.

Позор, если бы увидел кто-нибудь из Анидат! Впрочем, если бы кто-нибудь из Анидат увидел ее в постели с чужаком, позор был бы стократ больший.

О, если Адэра нет, она может проведать его серебристого приятеля! Вилла даже о голоде забыла, метнулась к двери, потянула на себя, но дверь не поддалась. Повторила попытку, но только занозы в ладонь загнала и ноготь сломала. Чертыхнулась, и села на пол. Поднялась быстро — Адэр сэкономил на ковриках, а без них полы как лед. Можно обуться, но рубашка и кроссовки совместимы при наличии брюк, а одеваться пока не хотелось. Она пообщается с драконом — тому все равно, как она выглядит, а потом снова приляжет отдохнуть. А как еще бороться с червячком голода? Болтовней и сном.

Вот ведь, и на ковриках сэкономил, и на еде, теперь хочешь — не хочешь, а иди и напейся. Вилла поплелась на кухню. Хорошо, хоть электричество в доме, если окна только в одной комнате, а впрочем, сумрак — не рассвет, все равно ногу свернуть легко.

Окно! Вилла захватила матовый бокал, бутылку и вернулась в комнату Адэра. Она не гордячка, и не обязательно искать выход через дверь. Оп-па! Запрыгнула на каменный подоконник.

— Невилл!

Дракон лежал неподалеку, перебирал хвостом камешки. Услышав свое имя, медленно обернулся, моргнул, протер глаза, снова моргнул и бросился к ней. Вилла рассмеялась. Как приятно, когда радость от встречи взаимная!

Дракон притормозил перед окном, сел, помахал когтем, приглашая спуститься. А и правда: что в доме сидеть?

— Ага, — Вилла взяла бутылку, бокал, склонилась и… ударилась о прозрачную стену. Покачала головой, не веря, но глаза подтвердили: она не промахнулась, окно на месте, только пройти через него не выйдет.

— Невилл! — крикнула Вилла.

Голос не заглушался, преграды не было. Вилла вытянула руку. Визуально — дыра как дыра, а ладонь сказала, что преграда есть и очень похожа на стекло.

— Я не могу выйти.

— Н-да, — дракон подошел, постучал когтем по невидимому стеклу, задумался. Ударил лапой со всего размаха, ойкнул, повторил попытку.

— Уфф! — возмутился и застучал двумя лапами. Безрезультатно. Развернулся, и хвостом. Удар был такой силы, что удивительно, как дом не рухнул, а вот преграда осталась, даже не треснула.

Дракон махал хвостом, бил лапами, таранил мордой, пока, задыхаясь, не плюхнулся на камни.

— Не расстраивайся, — успокаивала Вилла, жалея, что не может почесать его за ухом. — Вот ведь, это точно Адэра работа.

Дракон поскреб когтем по чешуйчатому подбородку.

— Ты знаешь, — продолжила Вилла, — мне кажется, он ревнует.

— Ха.

— Нет, серьезно. Я сама понимаю, что это невозможно, но когда я только заикаюсь, что хочу тебя навестить, он злится. Ага, говорит, нечем ему заняться, как тебя катать.

— Угу.

— Можно подумать, — резво продолжила Вилла, видя, что грусть дракона развеивается, и дыхание уже ровное, — так сложно покатать, если все равно летать собираешься. Да, Невилл?

Дракон развел лапами, вздохнул обреченно, постучал еще раз когтем по преграде, и развернулся, чтобы уйти.

— Подожди! — окликнула Вилла.

Дракон мотнул головой — мол, выкладывай, но поскорее.

— А что, думаешь, весело сидеть одной в доме? — Ну, она утешила его, теперь ее черед облегчить душу. — Даже поесть ничего не оставил, угостил только чашкой кофе и булочкой. Да если бы я знала, что такая пытка предстоит, я бы как минимум три съела.

И затараторила, чтобы Невилл снова не надумал уходить:

— Никак не могу привыкнуть к вашему городу. Конечно, мне и не надо привыкать, все равно скоро в Анидат вернусь, но как можно так жить: если не ночь, то сумерки, и фонари вместо солнца. Это увидишь кого по пути, и не признаешь. Хотя… кого я увижу? Адэр из дома выходить запрещает, на окна установил какую-то чушь, к тебе не подпускает. А ты знаешь, он хорошо целуется. Я не говорю, что мне есть с чем сравнивать… Ну, как бы… есть, но… Не знаю, как я переживу все это, я жуткая трусиха. Представь, до сих пор удивляюсь, что здесь делаю. Мне кажется, между мужчиной и женщиной, чтобы решиться на такое, — ну, ты понимаешь… мне кажется, нужно больше времени, а у меня его нет. Я столько не проживу, чтобы расхрабриться. Разве что вино… Мм, вкусняшка, я такого никогда не пробовала. Я… Я сбегу! Точно! Только мне понадобится твоя помощь. Ты случайно не знаешь, у кого есть ненужные зеркала?

Вилла оторвала взгляд от бокала, которому исповедовалась и посмотрела на дракона. Тот лежал плашмя и, — каменное его сердце, — хрипел со свистом. Во сне. Ну, хотя бы не перебил, не вставил свои пять копеек и не сбежал, прикрывшись делами.

— Ты самый приятный собеседник, — умилилась Вилла.

Ну, сморил его сон — бывает.

— Как великодушно, — услышала за спиной чей-то голос.

Обернулась. Мужчина, тот же, что и ночью ей виделся. Высокий, как Адэр, только гораздо красивей, и угрюмей. Белые волосы собраны в хвост, черные глаза под цвет одежды, и ореол зла, как корона.

— Какая наблюдательность, — сказал незнакомец.

Читает мысли? Да нет, показалось, как и с Адэром. Если бы он умел читать мысли и узнал о цели ее визита в Наб, она бы от стыда прыгнула на зеркала на потолке.

— Любопытно посмотреть.

Вилла вжалась в стену, подогнула ноги на подоконнике, вцепилась в бутылку.

— Ты пила?

Вилла хотела послать его с этими вопросами, но услышала, как смиренно произносит:

— Да.

— Хорошо, тогда крайних мер предпринимать не придется.

Каких еще мер? И вообще, кто он такой, чтобы вопросы задавать? Она и Адэру не на каждый отвечает, так то Адэр, а это невесть кто.

Незнакомец скривил губы в жуткой усмешке.

— Если разговор пройдет без последствий, Адэр объяснит, кто я.

— А если с последствиями?

— Тогда тебе будет все равно не только на мое имя.

В этом городе один самодовольней другого! Послать бы его…

— Не советую.

Или она наклюкалась, и говорит вслух все, что лезет в голову, или этот тип все-таки читает мысли. Тогда самое главное не думать о самом главном, и никто не узнает, что она хочет переспать с Адэром. Тьфу!

Присмотрелась к незнакомцу — таки да, спалилась. Но даже демону известно, что лучшая защита — нападение.

— Тебе никто не говорил, что в комнату дамы надо стучаться?

— Адэру не понравится, если я начну принимать его за даму.

Аргумент — не попрешь.

— Что ты делаешь в Наб? — спросил незнакомец. — От тебя за версту несет девственностью и герцогиней.

А от тебя несет напыщенностью, злобой и литром парфюма!

—  Уточни, пожалуйста, что ты имеешь в виду.

Черт! Она не это хотела сказать! Она хочет послать его! Послать! Итак…

— Может, присядешь? — спросила с нежностью.

И застонала разочарованно. Незнакомец воспользовался приглашением и опустился в кресло. Он не собирался уходить в ближайшее время, и черт знает, когда вернется Адэр. А ей что, так и сидеть на подоконнике в одной мужской рубашке?

Черт! Это единственное ругательство, которое легко слетает с губ, а ведь выразить накипевшее можно так колоритно.

— Почему твои слова не совпадают с мыслями?

А почему нельзя дать девушке побыть наедине хотя бы мысленно? Будь он женщиной — уже бы уши повяли от ее красноречия…

Незнакомец сдул несуществующую пылинку с черной рубахи.

— Ясно, — сказал холодно, повернул голову в сторону, будто ожидая, когда кто-то войдет. Скривился в усмешке. — Догадливый.

Через секунду в комнате материализовался Адэр. Бросил взгляд на Виллу, заслонил собой. Вилла заслонила бутылку вина и бокал. С Адэром она почувствовала себя в безопасности. Казалось бы, один монстр, второй — красивый мужчина, но она бы ни за что не приблизилась к блондину, пусть как прожигает угольными глазами.

Вилла положила руку на спину Адэра, чтобы понимал: если что, она на его стороне. Мало ли какая помощь понадобится? Ее начало трясти. Странно, без Адэра умирала от страха, но только пару раз вздрогнула, а с ним верит, что ничего не случится, но тело как в лихорадке. И усталость, и сон накатили одновременно.

Зевнув, сжала плечо Адэра. Молчание растянулось в часы, или она ненароком вздремнула? Глаза сами собой закрывались.

— Адэр…

Вилла упала бы или развалилась в неприличной позе, не подхвати он ее. Бутылка и бокал остались в безопасности уголка на подоконнике.

— Спасибо, — поблагодарила машинально, встрепенулась, но тут же облегченно выдохнула. Не будет еще одного поцелуя при свидетеле. Адэр сам говорил, что целует только если хочет, а не по команде, и слова благодарности совсем не влияют на него. Уж, конечно, он не захочет целовать ее, когда в комнате непонятно кто и молчит непонятно сколько. Не так ли?

Не так. Губы Адэра прикоснулись к ее, впитывая усталость, вытесняя страх желанием. Она перевела дыхание, ухватилась за рога (вот бы у нее ногти так быстро росли) и ответила. Ей нравилось, — как бы странно ни звучало, и как бы не было стыдно, узнай кто-нибудь из знакомых, — ей нравилось с ним целоваться. Его губы не доминировали, не пытались смять, они предлагали. Забыть о его внешности, забыть, что она не в его вкусе и что почти незнакомы, забыть, что им не придется узнать друг друга, потому что после первой же ночи вместе… расстанутся, и…

— Ты можешь оставить ее себе.

Вилла не сразу сообразила, чей грубый голос перебил сладкое мероприятие, и когда Адэр отстранился, разочарованно потянулась за следующим поцелуем. Но Адэр, осторожно проведя когтем по ее щеке, покачал головой.

— Я и так оставлю ее себе.

И сжал сильнее в объятиях, словно заявляя права. Вилла отказывалась смотреть на незнакомца. Он пугал ее, она мечтала, чтобы эта встреча была последней. Уткнулась в плечо Адэра, как страус, и даже зажмурилась. Сонливость стала непреодолимой.

— Я бы забрал ее, если бы она представляла угрозу, — незнакомец.

— Я бы сам разобрался, если бы она представляла угрозу, — Адэр.

— Она хочет тебя.

— Хм.

— Она останется с тобой потому, что я так решил, и потому, что она так хочет. Твое мнение меня мало волнует. Здесь мое пекло, мой ад, а девушка… Присмотрись к ней, она не так проста, как кажется.

— У нее нет магических способностей, — Адэр едва сдерживал недовольство, и Вилла сквозь дрему ласково провела по его груди.

Пауза, падение в сон и непонятные слова незнакомца:

— Она понятия не имеет, кто я, но увидела корону. Если понадобится, примени силу, но мне нужен вразумительный ответ. Или ты, Адэр, или я. Мои методы ты знаешь.

***

Адэр положил спящую Виллу на кровать, укрыл одеялом. Лицо бледнее обычного и усталость после едва минувшей ночи объяснили, как Ризгор искал ответы. Ему проще применить силу, чем задать вопрос.

Адэр тихо вышел из комнаты, в коридоре, чтобы не стучать копытами, скинул иллюзию. Вина, которое оставлял — не было, бокала тоже. Ах, да, они на подоконнике. Переместил на кухню. Сюда же перенес кресло.

Девушка может проспать сумерки и всю ночь после общения с Ризгором. Если бы не фэйри-вино, которое пила, общение могло пройти не в столь дружеском ключе, а так хозяину города не составило труда считать информацию. Она не могла врать и не могла установить блок — сознание открылось, как книга, и страницы переворачивать не нужно. А, впрочем, не зная, кто перед ней, она и не пыталась закрыться. Если бы она задержалась в городе дольше, чем на одну ночь страсти, он бы научил ее этому маленькому приему, и плевать, что бы сказал Ризгор.

Повелитель… Так его называют все жители города, кроме Адэра и Летхи. Адэр все еще жив, а Летха…

Вино казалось безвкусным.

Почему Невилл молчал? Он бы услышал его рев даже в замке, и вернулся быстрее, не блуждая по бесчисленным комнатам. Как Ризгор смог пройти в дом через заклятье? Он ведь только час назад обновил его. И как Вилла увидела корону?

Адэр телепортировался к Невиллу, отдал ведерко с вином. Дракон сел, ведерко и хрупкий бокал легко ударились друг о друга. Все практически как прежде. Только Невилл — кровожадная тварь, одержимая местью, и пьет взахлеб, как заправский алкоголик, а он — тварь бездушная, и не моргнув, избавится от девушки, которая ему доверяет. Если придется…

Они сидели молча. Невилл говорить почти разучился, Адэр просто не особо любил. Поначалу дракон помнил письменность и чертил в пыли, если что-то хотел сказать. А сейчас условные знаки — рефлекторно, но, вероятно, и их забудет.

Сумерки окрашивались тенями, и только блики кружили как звезды над пустынной тропинкой, разбросанными камнями и двумя друзьями. Друзьями, несмотря ни на что.

— Ты не слышал, как он пришел…

Не обвинение — мысли вслух. Дракон покаянно развел лапами.

— Вилла увидела корону, не зная, кто перед ней.

Дракон подскочил, закрутился, взмахнул хвостом и нарисовал в пыли нечто похожее на трезубец. Покряхтел, размахивая лапами, стер рисунок и вывел новый. Адэр кивнул.

— Да, она увидела, кто такой Ризгор.

Дракон присел перед Адэром, начал махать лапами над своей головой. Один рог вывел, второй, третий.

— Что?

— Ух! — возмутился дракон и опять что-то начертил хвостом. Одна палочка вертикальная, четыре криво-горизонтальные и рога.

— Нашел время дразниться.

Дракон обиженно засопел.

— Неа, — покачал мордой, потом сел рядом, махнул лапой на Адэра.

— Сам такой? Я догадался.

Дракон несильно постучал кулаком по лбу Адэра.

— Ты становишься агрессивным после выпивки. Может, подумаем об уменьшении порций?

— Ага! — пропыхтел дракон, спрятав ведерко с вином по другую сторону.

Адэр почесал Невилла за ухом, тот склонился, заурчав, как кот. Врала монахиня, его друг не вернется.

— Пойду, — Адэр поднялся. — Может, Вилла проснулась?

— Ага, — кивнул дракон, открыл рот и сделал жест, будто подносит ложку.

Адэр неверяще уставился на него. Уж кому-кому, а Невиллу стыдно жаловаться на голод. Подумай о еде — она материализуется перед носом, только лапу протяни. Первый раз, когда дракон воспользовался заклятьем Адэра, тропинка усеялась пельменями, колбасой разных сортов и салом, а вокруг дома ходили табуны оленей и лосей. Поскользнувшись на холодце и побегав за рогато-копытными, Адэр внес коррективы в заклятье: дракон мог заказывать все, что съест в один прием и это не должно ходить, вопить и вообще подавать признаки жизни.

Дракон тыкнул когтем на дом.

— Нет, — сказал Адэр. — Выбери другое блюдо.

— Фух! — дракон рассерженно топнул, и устало махнул лапой.

Так быстро смирился? Ищи наивных. Невилл не простил Вилле оскорбления, и пусть защита на окнах имела некоторые недостатки, плюсов больше. Дракон не успокоится, пока не отомстит, но Адэр отправит девушку в Анидат до кровавых разборок.

Прежде чем телепортироваться в комнате, накинул иллюзию.

Вилла лежала лицом стенке, как ее оставил. Вот бы ночью такая неподвижность, а то два раза удар под дых, один — в бок, и контрольный прием — закидывание ноги на бедро. Если бы она не заснула после фэйри-вина в замке, Адэр не играл в импотента.

Он лег, стараясь не разбудить девушку; когда сумерки окончательно перешли в ночь, скинул иллюзию. Наверное, заклятье от незапланированных визитов дало брешь, потому что сам он как решето от усталости.

И эти затяжные поиски по замку вымотали. К чему мужчине такие хоромы? Вот у него, к примеру — две комнаты, гостиная, кухня, прихожая. Что еще нужно? И ему места хватает, и девушке. Нет, ей даже много — вон, посапывает под боком, хотя в ее распоряжении отдельные покои.

А Ризгор? Замок, слуги, за которыми глаз да глаз, и еще Ру упорно не желает подчиниться воле хозяина. Демон и недобитый легал. Смешно. Продал бы ее или подарил, пока есть охочие. Не мог он к ней привязаться, верно? Так не бывает.

Вилла пошевелилась, прижалась к Адэру, закинула ногу.

«Надо сказать ей, что Невилл нервно вздрагивает во сне от ее громкого дыхания», — усмехнувшись, подумал Адэр, накинул на девушку сбившееся одеяло и уснул.

Глава № 5

— Кофе, — первое, что произнесла Вилла, открыв глаза. И пока Адэр никуда не исчез, как вчера, добавила: — Бутерброды, булки, омлет — что угодно, но только сейчас.

Адэр истуканом сидел в кресле. Хорошо, маленькая хитрость:

— Пожалуйста.

Адэр дематериализовался. Н-да, вот так, еще несколько дней, и она станет источать патоку без оглядки на заклятье. Любопытно, если бы отец увидел изменения, ему бы не было стыдно за нее?

Подавив пустые надежды, Вилла пошла в душ. Обжигающие струи коснулись тела, вызвав вздох удовольствия. Она смывала с себя взгляд гостя Адэра, сеть-паутинку, которой он опутал ее сознание и вуаль, которой удерживал в оковах сна.

В ванной комнате был большой выбор полотенец (странно, что не серого цвета), и только один халат, белый, длинный, с поясом, которым можно обернуться трижды. Видимо, дамы не часто прибегали к банным процедурам.

Завернувшись в пушистое одеяние, вышла из ванной. Такой шлейф — и как Адэр не запутывается копытцами? Возле кровати поджидал маленький столик на колесиках, чашка с дымящимся кофе, овсянка, чизбургер, бадья с салатом, гренки с джемом и с пол кило пельменей.

Адэр наблюдал за реакцией, развалившись в кресле. Вот прям неудержимо хотелось пнуть его, чтобы рога после кульбита уперлись в пол. Чего он ждет? Удивления? Их есть у нее.

Вилла села на кровать, скрестив ноги по-турецки.

— Омлет, значит, забыл, — пробубнила, и боковым зрением заметила, как у Адэра распахнулся рот. Выпила кофе, съела чизбургер, пожевала пару листьев салата, надкусила гренку, слизала с нее джем, закусила пельмешком, сыто откинулась на кровати.

— У вас есть кое-что общее с Невиллом, — сквозь туман подступающей тошноты донесся голос Адэра. — Поразительная прожорливость.

Вилла перевернулась на живот, чтобы видеть обидчика, тошнота усилилась. Ойкнув, снова легла на спину, но для лучшего обзора под голову подложила две подушки.

— Еще день без крошки во рту, и я бы откусила хвост у дракона.

Угроза возымела странный эффект. Минута молчания, подозрительная дрожь кресла и гром хохота. Когда челюсть Адэра захлопнулась, Вилла открыла уши.

— Нет, у вас с ним гораздо больше общего, чем я думал. Какая кровожадность!

— И при чем здесь это?

— Да ни при чем, ты же до сих пор не веришь, что он хотел тебя съесть. Но я люблю зрелища. Вот думаю, то ли позволить ему похрустеть твоими наивными косточками, то ли разрешить тебе сломать зубы о чешуйчатый панцирь, которым он пыль метет?

Вилла многое хотела сказать Адэру — мысли сменяли друг друга со скоростью айпи, но лучше самой подобрать выражения помягче, чем ляпнуть чушь под действием заклятья.

Вдох-выдох, вдох-выдох, а через минуту говорить в резком тоне расхотелось. Проснулась логика и напомнила, что важный вопрос легче разрешить в дружеской атмосфере. Любовная подошла бы больше, но на это нет времени, да и не сможет она влюбить в себя Адэра. И сама не хочет влюбляться в него. Даже если бы это и случилось, — маловероятно, но вдруг, — что бы она делала с разбитым сердцем в Анидат? Пила очередное зелье Дуаны? Нет уж, ведьма удивительно мерзко готовит.

Надо напомнить Адэру почему, собственно, она согласилась на его гостеприимство. Стыд какой, но ничего: пять минут позора, десять минут терпения, секунда боли и…

— Смотрю на тебя и думаю, такое лицо красное от переедания или решаешь, как соблазнить меня и сбросить набранные калории?

— Да ты…

— Ну?

Развратник! — про себя.

— Обворожителен, — вслух.

— Хм.

Нет, хватит с нее испытаний нежностью, вот последний рывок сделает — и в привычную жизнь, где можно говорить, что думаешь, и где нет этой высокомерной улыбки бородача.

— Адэр… — смягчила голос, чтобы избежать отказа, выдержала паузу, чтобы не думал, будто у нее одно на уме. Да, сейчас одно, но знать об этом ему не обязательно. — Я тебе нравлюсь?

— А я тебе?

Ох, все пошло совсем не так, как она рассчитывала.

— Ты… меня хочешь? — зашла с другой стороны, но наткнулась на ту же стену.

— А ты меня?

Съежилась под пытливым взглядом. Он не читает мысли, верно? И лукавство — не ложь, да?

— Я… хочу провести с тобой ночь.

Он хмыкнул, поднялся с кресла, нависая рыжевато-коричневым маревом.

— Знаю, — сказал хмуро. Взял за руку, помогая подняться с кровати. — Но для начала ты расскажешь, зачем тебе это.

Ага, как же. А если он тогда откажется? Мужчинам только дай власть — сразу метят взять в заложники.

— Молчишь? — Адэр приподнял ее лицо, испытывая взглядом. — У меня зеркальный потолок, котеночек, и хорошее зрение. Неужели ты думала, я поверю в твою страсть?

Если бы она знала, как ее изобразить, поверил бы — никуда не делся.

— Твои предположения?

Вилла часто-часто задышала, облизала нижнюю губу и, как ей казалось, томно посмотрела на Адэра. Он нахмурился и отстранился.

— Все еще подташнивает?

Тупица! — про себя, искренне.

— Прошу, не переживай за меня, — ложь, ложь, ложь!

— Как скажешь, — беспечно пожал плечами. — В общем, у нас два пути. Первый: ты говоришь, зачем я тебе нужен, и я даю то, что нужно тебе. Или…

— Или?

— Или я вытурю тебя в Анидат без желаемого.

Вытурю. В Анидат.

Вилла почувствовала, что расплывается в улыбке. Так, следить за лицом, следить, приказала себе, чтобы не догадался, чтобы не передумал…

Вытурю… В Анидат…

— И ты можешь это сделать? — поинтересовалась кисло.

— Легко.

— Действительно, слишком легко, — пробубнила недоверчиво. Нет, что-то здесь не так. В Анидат со стороны Наб свободно могут проникать только блики, и то их память моментально стиралась. Второй способ — зеркала и заклятье Дуаны, но путь закрыт, пока она не лишится девственности с этим чурбаном. Мог ли быть третий путь?

Ну, есть же в мире целый город без солнца? И не в другом измерении, а рядом с Анидат. Почему не может найтись способ выбраться отсюда по окружной?

Она встретилась с красными глазами Адэра, положила ладонь на его мохнатую грудь, пропуская через пальцы рыжие колечки. Хотелось плясать, летать, кричать от счастья, а монотонное занятие сбивало фонтан эмоций. Вот так, сердце стучит размеренно, руки почти не дрожат.

— Я выбираю второй вариант.

Адэр посмотрел на нее как на сумасшедшую, глухо рассмеялся.

— Хорошо подумала?

Кивнула.

— Как скажешь, котеночек.

— Что, вернешь меня в Анидат?

Все еще усмехаясь, он взял ее за руку, обнял, Вилла поняла, что он собирается телепортироваться. Дом! Анидат! Свобода слова!

Теснее прижалась к нему, запоминая запах, впитывая в себя, чтобы через пол века рассказывать внукам в мельчайших подробностях, какая их бабушка смелая и находчивая, и какое чудовище едва не стало их дедушкой.

Адэр ласково провел по ее волосам, и шепнул в ухо:

— Сначала я покажу, чего ты лишилась, не пожелав рассмотреть вариант первый.

И не успела Вилла возмутиться, как они телепортировались. И это даже отдаленно не было похоже на зеленый город. Куда ни глянь — камни, все различие которых в форме и размерах, тропинки попадаются нечасто, и то пыльные, будто дождя несколько лет не было, и сумрак, сумрак, сумрак! Один раз вдали мелькнул приглушенный свет фонарей, но Адэр тут же перенес их в другую темную точку, мотивируя тем, что на чужую территорию приличные монстры без приглашения не являются. А Ризгор не монстр или не приличный?

— Он — хозяин города, — прохладный ответ.

Ну, да, этим все сказано, конечно. В Анидат король — хозяин города, но не сваливается к жителям как так и надо, его вообще мало кто видел. А здесь хочу — не хочу, а терпеть присутствие обязан? Жуть какая. Нет, домой, домой, и речи быть не может, чтобы задержаться!

Вилла искоса посмотрела на Адэра. Даже жаль его стало: так увлечен городом, а в нем и нет ничего примечательного. Вот бы провести ему экскурсию по Анидат, чтобы сравнил… Тут же отбросила эту мысль. Легал станут его шарахаться, а корри забросают землей или изобьют прутьями.

— Устала?

Она кивнула. Устала от фарса, темноты и еще затянувшегося прощания. Это их последние уходящие сумерки вместе, она не передумала.

Адэр подвел ее к тропинке у обрыва, раскидал ногой камни, хотел помочь присесть.

— Халат жалко, он такой белый, — замешкалась Вилла, но заметив смешинки в глазах Адэра, с готовностью плюхнулась на землю.

— Черт с ним! Ой, прости!

Адэр нервно взмахнул хвостом, но вместо того, чтобы ударить по земле, помпончиком пощекотал ее по носу.

— Смотри, — Адэр присел рядом, кивнул вправо, и Вилла заметила внизу обрыва сотни золотых огоньков, которые им подмигивали. — Город Забытых Желаний.

Она слышала о таком, но мало что знала. Еще один город демонов? И почему Адэр привел ее сюда и выглядит так, будто…

— Это мой город, — озвучил ее мысли.

Он переплел свои пальцы с ее, когтем царапая ладошку. Интимный жест, но Вилла не возражала. Села вполоборота, облокотившись на Адэра, усталость закрывала глаза ватным одеялом.

Странно, подумала Вилла, ощутив объятия Адэра, они практически незнакомы, но она полностью ему доверяет. И давно забытое чувство покоя, которое возникает в его присутствии, напомнило о себе. Если бы ей так не корпело в Анидат и если бы у них было больше времени, возможно, они забыли о неприятной внешности друг друга, стали друзьями?

Лукавит. Друзья они с Невиллом и ее ничуть не страшит свирепый облик дракона, а с Адэром могли возникнуть более чувственные отношения. Наверное. Когда-нибудь. Но не сейчас.

— Почему ты в Наб?

Адэр немного помолчал.

— Моего города больше не существует, — и, опережая новый вопрос, добавил: — Там не осталось никого из живых.

— Пустой город? А как же фонари…

— Он не пустой.

— И кто в нем живет, если живых нет?

— Смерть.

Пытаясь переварить услышанное, Вилла спросила:

— Зачем ты мне все это рассказываешь? Зачем привел сюда?

— Одно дело — хотеть переспать с незнакомцем, и совсем другое — хотеть мужчину, которого знаешь.

Дрожь прошла по телу Виллы. Он прав. Черт возьми, прав! Нет, она не хотела переспать с ним, даже не представляла, как это могло бы быть, но его слова и голос походили на скрытый афродизиак.

Адэр намотал на палец ее локон, раскрутил, снова намотал, уже на кулак, и притянул к себе для поцелуя. В последний раз… Вилла обхватила руками его голову. Ей просто его жаль, и захотелось утешить, вот и все, и еще эти слова… Она не получает ни грамма удовольствия и стон не ее…

— Ризгор не просто хозяин города, — оборвав поцелуй, сказал Адэр, — он коронован.

Как будто это было первостепенно именно сейчас!

Рука Адэра скользнула в вырез халата. Вилла вздрогнула, попыталась увернуться, но после обжигающего прикосновения сама прижалась к ладони. В последний раз, повторяла про себя.

— Ты увидела корону, — Адэр обнял ее сильнее, дорожка из поцелуев спускалась от подбородка к шее.

Вилла позволила халату мягко спуститься с плеч.

— Как?

Она с трудом понимала суть того, что Адэр бормотал. Ну, да, не только у него хорошее зрение. В темноте и сумерках она, конечно, не снайпер и не орел, но уж в освещенной комнате увидеть очевидное и демон сможет.

— Скажи мне, — просьба чередовалась с россыпью поцелуев. — Скажи мне, потому что он не отстанет. Я смогу тебя защитить.

И от себя тоже?

— Вилла, — в голосе появились стальные нотки, но она отмахнулась от мысленного приказа. — Я должен знать. Скажи мне.

Сказать… Чего он ждет? Что хочет услышать? Она могла думать только о нем и о том, что Дуана ошиблась. Если бы Адэр был ее мужчиной, с которым суждено провести первую ночь, она осталась, а так… Губы раскрылись для его языка. Сладко и пленительно, но об этом она не расскажет внукам. Об этом — нет, только подведет к мысли, что иногда за отвратительной внешностью может скрываться нечто… непонятное, вкусное, соблазнительное, с примесью горечи и бергамота…

— Не заставляй меня… — голос Адэра звучал приглушенно, показалось, он отстранился. Стало холодно, одиноко.

Вилла открыла глаза — Адэр рядом, наблюдает за ней, всматриваясь так, будто ищет что-то тайное. Почему-то мелькнуло сравнение: кошка с мышкой. Накатил беспричинный страх.

— Адэр? — спросила растерянно.

— Нравится целоваться? — смешок.

Как пощечина. Хотела осадить, выплеснуть негодование, но губы его заставили замолчать. Требовательные. Наказывающие? Но она запомнит другое, сохранит в душе нежность и теплоту, что были минутой ранее, а не эти слова и болезненные прикосновения.

Она уворачивалась, запахивая халат; губы жгло от укуса. Что-то не так. Не хотела задумываться, отгоняла смутное беспокойство, но что-то было не так. Вытерпит, не станет его раздражать, чтобы не передумал. Скоро расстанутся, больше не увидят друг друга…

Адэр прервал поцелуй.

— Вот здесь ты права! — расхохотался. — Никогда не увидят друг друга!

И прежде чем Вилла осознала, что происходит, прежде чем интуиция закричала об опасности, почувствовала удар и поняла, что летит без крыльев, вниз, а сотни желтых огоньков наблюдают за ее приближением.

— И кто в нем живет, если живых нет?

— Смерть.

Летит. Без крыльев.

Хотя кто-то из пессимистов обязательно уточнил бы: не летит, падает в бездну. А реалист с болью в сердце, но признал бы, что полет не продлится долго, Адэр только что приговорил ее к смерти…

***

Адэр вернулся домой без Виллы, дракон суетливо махал лапами, что-то выспрашивал, — не трудно догадаться, что именно, — но Адэр не хотел говорить. Невилл изобразил обиду, повернулся хвостом, загородив тропинку — Адэр телепортировался в комнату. Молча.

Слова — пустая трата энергии, а он на пределе. Повалился на кровать, подумал, что надо бы скинуть иллюзию, но Морфей подкрался раньше. Во сне он видел себя и Виллу. Они сидели у обрыва, смотрели на Город Забытых Желаний, она что-то говорила, Адэр даже не делал вид, что слушает. Поцелуи…

Он пропускал ее каштановые волосы сквозь пальцы и ловил губами золотистые всполохи. Она, смеясь, перехватывала его губы, но стоило языкам соприкоснуться, растворялась, как утренняя дымка. И снова появлялась. У обрыва. И звала к себе.

Утренняя дымка — странное сравнение для того, кто живет не под солнцем. Проснувшись, отбросил тревожные мысли. Девушка. Он. Обрыв. Бег по кругу.

— Неужели ты думал, я оставлю ее в городе?

Эти же слова, точь в точь, Ризгор произнес пять лет назад. Ограниченный словарный запас, и методы избавления от неугодных не блещут разнообразием: сбросить с обрыва, а если жертва выживет, — что невероятно, — ее добьют мертвые.

— Она останется с тобой потому, что я так решил, и потому, что она так хочет. Твое мнение меня мало волнует. Здесь мое пекло, мой ад, а девушка…

Адэр поверил Ризгору, хотя не раз случалось, демон менял решения, и редко, чтобы сдержал слово. Поверил, потому что девушка ничего для него не значила, и ему было проще поверить. Наверное, так? Иначе ощутил бы присутствие Ризгора до вторжения в свое тело.

Адэр перевернулся на живот, потянулся, чувствуя ноющие мышцы. Два дня с незнакомкой, которая собиралась бросить тебя — не повод идти против хозяина города, даже если тот вывернул тебя наизнанку. Тело ломило от чужого вмешательства, мысли напоминали шершавую паутину, он не сразу сумел телепортироваться с обрыва.

Черт стал легкой мишенью для демона… Видел сквозь морок, сопротивлялся, но когтистые лапы управлялись другим сознанием. Оправдание. Он сам сбросил Виллу. Ее больше нет, не от кого прятаться, некого подозревать в неискренности, не от кого гонять дракона.

Хм.

Адэр скинул иллюзию. На самом деле, черти должны выглядеть, как их рисуют праведники и представляют трусы, чтобы в глазах девушек не отражалось доверие, чтобы не предлагали себя в поцелуе.

Хотя… Вилла доверяла ему, даже видя одну иллюзию. Наивная, принимала черта едва не за легал. Не нужно было ее удерживать, и эта бессмысленная экскурсия по городу… Чем хотел привлечь, если сам не любил Наб?

О сущности многое можно узнать не по тому, как и где он живет, а как и где жил. Он не мог привести ее в свой город, не мог предложить прогулку по небу и купание в серых струях перевернутого фонтана, не мог, ухватив синюю ромашку, вплести в ее каштановые волосы.

Он включил желание в свой рассказ, попробовал показать свой мир, пусть издали. Показал. Он жив, как всегда, и пока отсыпался, останки Виллы перемалывались на зубах тварей.

Усталость пройдет, тело восстановится, сотрутся воспоминания, и через несколько сумерек он посмеется над глупым порывом броситься за ней, защитить, вернуть обратно.

— Ее уже нет, Адэр, — Ризгор ментально удерживал его на краю обрыва. — И дома твоего нет. И тебя там нет.

Демон копошился в мыслях Адэра, несмотря на блок, который тот поставил, и давал ответы до формирования вопросов:

— Она мертва… Да, уверен… Потому что она опасна… Я не обязан перед тобой отчитываться.

Не обязан, нет. Но придется.

Телепортируясь в замок Ризгора, он испытывал сильную боль, но по сравнению с прошлым разом, с обрыва, — это как щекотание одуванчиком. Блуждать по бесчисленным комнатам не пришлось. Хозяин города королем восседал в кресле в большом зале, этакое черно-белое пятно невозмутимости на фоне фиолетового.

— Не считаешь, что зачастил с визитами?

Взгляд не оторвался от играющего в камине пламени, неспешный глоток вина, безразличие, когда Адэр остановился за спиной. Он излучал уверенность, уверенность излучал каждый предмет в зале.

Ризгор предложил вино Адэру, но бокал завис в воздухе нетронутым; растворился. Огонь в камине взорвался искрами.

— Открой для меня портал.

— Я надеялся, тебе удалось избежать хотя бы сентиментальности.

Адэр хмыкнул. Его считали одним из низших в касте демонов именно из-за наличия гаммы человеческих эмоций, но он был достаточно умным, чтобы не выказывать жалости или пренебрежения к бесчувственным демонам.

— Открой для меня портал.

Кресло развернулось, Ризгор окинул гостя мрачным взглядом. Огонь факелов потянулся к плечам Адэра, ощупал жарким объятием, узнав своего, отступил.

— Если хочешь скормить себя мертвым, прыгни с обрыва.

Адэр не собирался ходить кругами.

— Не откроешь портал — заберу Ру.

Пламя в камине вспыхнуло, разрослось, лаская холодные стены, окольцевало собеседников, но языки танцевали, не смея прикоснуться. Кресло исчезло. Ножка бокала в руках Ризгора треснула, растворилась.

— Ты не посмеешь.

— Проверь.

— Ты понимаешь, что она мертва? Понимаешь, что если бы ей удалось выжить после падения с такой высоты, ее бы все равно добили? Ты знаешь, во что превратился город. Ты видел, что стало с твоими друзьями, в кого превратилась твоя мать…

Зря Ризгор напомнил о матери, зря. Пламя подкралось, лизнуло пятки, но тепло не мешало, наоборот, помогало восстановить силы, а злость имела хорошую сторону — вытесняла безразличие, подстегивала.

Видимо, Ризгор ошибку осознал, потому что пошел на уступки:

— Ты хотел знать, почему я избавился от девушки… Наверное, надо было рассказать тебе у обрыва, чтобы не тратить время сейчас. Вилла — не безобидная корри и не такая наивная простушка, как притворялась. Расчетливая, опасная, непредсказуемая, привыкшая, чтобы потакали ее капризам. И вот еще, ты подвержен чувствам, в данном случае — вины, раскаяния, но за что? Девушку скинул я, а ей было без разницы с кем переспать.

Адэр подавил всплеск раздражения.

— Это вполне мог быть я.

— Портал, — сухо напомнил Адэр.

— Она хотела переспать с кем-нибудь. С кем-нибудь. Только бы эта сущность была не из Анидат, чтобы не возникало никаких обязательств. Ей безразлично, кому отдаться. Девственница в двадцать пять… Не могу даже представить, на что может пойти девственница в тридцать. Если она жива, Адэр, если каким-то чудом, в которое я не верю, жива, ее отымеет один из мертвых. Лишиться девственности — все, чего она хотела. Город желаний никому не отказывает, и ты не сможешь этому помешать.

Спину Адэра покалывало от спокойствия Ризгора. Демон не врал, или, по крайней мере, верил в то, что говорил. Адэр вдруг вспомнил, как Вилла сказала, что произошла ошибка, она вовсе не должна была оказаться в его постели. Только сейчас он понял, что она имела в виду.

Искала другого любовника? Возможно. Но нашла его, и доверилась, и заставила верить. И самое главное, — Адэр спрятал эту мысль, закрыл на второй блок, чтобы демон не услышал, — Ризгор говорил о девушке в настоящем времени. Маленькая вероятность, ничтожная, но она могла быть жива.

Секунды бежали песчинками в часах, и отбросив сомнения, Адэр переместился в бывшую комнату Ризгора, которую занимала Ру. Меньше секунды на то, чтобы обнять девушку, шикнуть, приказав слушать:

— Если задам вопрос, скажешь да.

— Кто ты?

— Я могу вернуть тебя в Анидат.

Плетью ударила злость по позвоночнику, голос Ризгора разлился по комнате желчью:

— Нет! Мое!

Ру переводила взволнованный взгляд с одного на второго, ее фиолетовые крылья распахнулись, выставив тавро любовника, и тут же спрятали постыдную метку. Она прижалась к Адэру, интуитивно почувствовав, что он говорит правду или надеясь на любой шанс удрать от хозяина.

Ее глаза молили об ответе и Адэр едва заметно кивнул. Да, может, да, перенесет, нюансы ей знать необязательно.

— Прочь!

— Портал.

Ризгор не рискнул приблизиться: были точки во вселенной, которые доступны черту и закрыты для других демонов. Адэр поставил на темную лошадку, и угадал: эта легал по какой-то причине была нужна хозяину города.

— Хорошо, — он скривил губы в улыбке, — кто я, чтобы удерживать тебя от смерти? Отойди от нее, и я открою портал. Клятва демона.

Клятва, которая вела к проклятию, если ее нарушить, и демоны ею не разбрасывались. Проклятие для них — жизнь среди смертных, в качестве одного из них. Адэр выпустил Ру, она замешкалась, и он подтолкнул ее к Ризгору, отвел взгляд, когда обратилась с мольбой.

— Иди ко мне, — Ризгор прижал к себе Ру, закрыл блаженно глаза, так, будто мог испытывать удовольствие от элементарных вещей, его губы шептали заклятье. — Все, портал открыт.

Ризгор сухо рассмеялся, но смешинки глаз не затронули.

— Портал открыт, — повторил самодовольно, — но ты им не воспользуешься.

Прежде чем Адэр бросил силы на то, чтобы закрыться, почувствовал вторжение в свое тело. Ему казалось, что у обрыва было больно? Ему просто казалось. Боль — это второе вторжение за сумерки, это когда крик застревает в пересохшем горле, а конечности атрофируются, и ты куклой оседаешь на пол. Боль — это голос Ризгора сквозь наступающую пелену, когда не можешь послать к черту.

— В этом городе я — власть. Единственная власть, Адэр. Жаль, что ты не усвоил этого на прошлом уроке.

Прошлый урок был почти безболезненным, была бы душа — разорвалась, а так…

На этот раз хозяин города не просто вошел в его тело, он выжал силы, подавил эмоции, придушил самоволие. Адэр будто со стороны наблюдал, как демон перенес его в подвал, ощутил падение на сырой пол, почувствовал капли тухлой воды на губах, но не смог пошевелиться.

Вилла мертва — это второй урок, а он выживет, как обычно. Немного боли, оцепенение и временный паралич — плата за неусвоенное домашнее задание.

Прошлым уроком была Летха.

Глава № 6

Вилла была уверена, что все, что происходит — сон. Всего лишь сон, в котором падаешь вниз, чувствуя, что летишь вверх, солнце и облака, которых здесь быть не может априори, сменяются темнотой и звездами, — звездами?! — морозный ветер летним бризом и дождем. Холод — жаром, страх — надеждой, невесомой, хрупкой: все обойдется.

Луч слепит глаза, улыбаешься на прощанье. Солнце!

Обернуться, сказать ему, спросить за что… «Некому говорить. Не с кем выяснять отношения. Предал», — вспыхивает в мыслях, и вот ты стоишь на большом камне, рассматривая серые нити, тянущиеся вдоль тела, вздрагиваешь от крика гаснущих фонарей, прислушиваешься к трепету синих ромашек. И думаешь: идти ли? И понимаешь: не идешь, падаешь, а мысли — хаос, нагромождение страха, последнее, что от тебя осталось.

Нет жизни.

«Есть вечность», — утешает кто-то невидимый. И ты пытаешься уверовать, успеть уверовать, хотя смерть так близко, что ты понимаешь: вечности нет, а ты просто врешь себе.

Свет фонарей ближе, а крик твой собственный.

Тело обжигает брызгами серого фонтана, он перевернутый или ты летишь вверхтормашками? Окутывает смогом, и десятки призрачных рук тянутся и тянут тебя, желая взять по кусочку, а ты боишься дышать. Или уже не дышишь?

— Дрожит… — шепот.

— Плачет… — стенание.

— Дышит… — возмущение.

Значит, все-таки дышишь, но открыть глаза не пытаешься. Во сне это необязательно, скорей бы все закончилось, думаешь устало, и с удивлением отмечаешь усталость. Разве во сне так бывает?

Полупрозрачные монстры кружат, подкрадываются. Запах гнили ударяет в ноздри с их приближением.

— Го-ло-од… — долгий вой одного из призраков. — Мо-я!

И ты понимаешь, что спишь с открытыми глазами, и пусть это сон, пусть ты едва дышишь от ужаса, поднимаешься, шатаясь, как береза от урагана, и кричишь, так громко, как позволяют легкие:

— К черту!

Страх вибрирует, перетекая в отчаяние, духи сжимают тебя в кольцо, ты хватаешь первое, что попадается под руку, хотя знаешь: отбиваться палкой смешно. Страшный сон, а ты смеешься. Закрыть глаза, ущипнуть себя, проснуться…

Не получается, машешь палкой, твой смех становится истеричным.

«Не хныкать», — повторяешь себе, утирая слезы, дрожишь в ознобе и обхватываешь палку двумя руками. Огромную, чуть прохладную. Мохнатую?!

Возмущенные голоса раздаются у твоих ног приглушенно. Удивляешься, как голоса могут быть у твоих ног? Ты не умеешь летать, разве что палкой махала, как ободранным крылом легал, но палка — не крылья, и ты в который раз пробуешь разбудить себя, в который раз открываешь глаза и кричишь — кажется, уже по привычке.

Бестелесные полотна кружат вокруг высокого цветущего дерева — липа, определяешь по аромату, и вспоминаешь, когда успела забраться на верхушку, а главное: как?! И не палку сжимают твои руки, а толстый изогнутый сук с бело-розовыми цветками. Ты так высоко, что земли практически не видно, и дрожишь сильнее, потому что вопросы растут, как страх, а летать ты так и не научилась.

— Кто ты? — из массы стонущих у основания липы выделяется один голос. Властный, но с нотками удивления, за которые ты хватаешься, принимая за расположение, или как минимум — нейтралитет. Ты стараешься рассмотреть говорящего, но он сливается с бестелесными, и ты понимаешь: один из них, он просто один из них.

— О, Господи, — пытаешься вспомнить слова молитвы, но выучить несколько строк всегда было некогда и ни к чему, и ты повторяешь одно и то же: — О, Господи.

А память услужливо подсовывает картинку. Ты и тот, кто тебя предал:

— О, Боже…

— Я запрещаю упоминать его при мне.

И ты запрещаешь, тоже запрещаешь себе, приказываешь не думать больше о нем.

— Кто ты? — властный голос повторяет вопрос.

И ты отвлекаешься от пустых воспоминаний, выдергиваешь их с болью, рана кровоточит — с чего бы? — но ты не задумываясь, возвращаешься в дремотную реальность. Так бывает: чем дольше спишь, тем сон кажется реальней. Бывает — убеждаешь себя, и вместо того, чтобы расположить к себе невидимого собеседника, нарываешься на новые неприятности.

— А ты? — вопрос на вопрос.

Духи присасываются к корням дерева, и ты чувствуешь, как оно оседает, разрушаясь изнутри, жизнь со стоном выходит через трухлявую кору, и листья из зеленых становятся грязно-желтыми, и падают вместе с тобой.

И ты летишь. Снова. И луч смягчает падение. Снова. Или так сверкает увядающая листва, на которую приземляешься, как на перину? Открываешь глаза, если ты их вообще закрывала, потому что кошмар не прекращается ни на секунду, как в 5-Д анимации. Усмехаешься — губы разбиты в кровь, улыбка дается с болью, и от того желанней. Улыбаешься, запрещая страхам прорваться наружу и голосу сорваться на крик. Тебя обступают серо-белые монстры, и один легал?!

Крыльев не видно, только черты совершенные. Он стал бы жемчужиной в коллекции герцогини. Дикость — думать, что смерть красива, а он красив и ты интуитивно ощущаешь угрозу от него.

— Ах! — разносится вокруг шепот.

— Повелитель, она… — замирает удивление.

— Ваш-ше высоч-чество, — шипит восхищение.

Его высочество смерть? Романтично. Никто не удостаивался такого уничтожения. Но тут же отбрасываешь нелепую мысль. Ты не готова, так многое нужно сделать, столько желаний…

Незнакомец обретает сущность, размытый образ формируется в четкий. Длинные темные волосы спускаются к плечам влажными колечками, тигриные зрачки наблюдают за тобой со спокойной уверенностью, задерживаешь взгляд на трех веснушках на его носу, перебегаешь к небритому подбородку. Узнавание молнией рассекает прошлое, но ты не веря, переспрашиваешь:

— Дон?

И хищник суживает глаза, всматриваясь в твои черты и произносит едва слышно:

— Вилла?

Шикает на бестелесных, заставляя разлететься по сторонам, помогает тебе подняться, и обнимает крепко, как в детстве. И ты обнимаешь в ответ, и смеешься сквозь слезы и благодаришь жуткий сон, потому что увиделась с тем, кого давно нет, и с кем не успела проститься.

— Дон, — повторяешь, и других слов не нужно.

Он поймет невысказанное, как бывало всегда, потому что даже смерть не убивает детскую дружбу.

— Вилла, — прижимает сильнее, и ты чувствуешь, что теряешь сознание. Или просыпаешься? Кричишь, просишь его остаться, просишь, чтобы не уходил снова, и сквозь дрему слышишь клятву:

— Я буду рядом, когда ты проснешься.

И веришь. Он не может предать. Он мертв, услужливо напоминает кто-то. Да, мертв, соглашаешься, но он настоящий и никогда не нарушит клятвы.

***

Если бы не Дон, сидящий рядом, Вилла бы решила, что сон продолжается.

— Привет, — он улыбнулся, чмокнул в щеку, — я уже подумывал, придется устраиваться на ночлег посреди улицы.

— Я выросла с тех пор, как мы виделись в последний раз, поэтому не спрашиваю, почему ты просто не перекинул меня через плечо и не отнес в безопасное место.

— Здесь безопасно, — заверил Дон.

— А бестелесные?

— Тебя не тронут. — Он поднялся, помог встать. — Пойдем?

Вопросов крутилось множество: кто сейчас Дон, что с ним случилось, что будет с ней, но Вилла боялась их задавать.

— Последние три дня я только и делаю, что сплю и ем, — пожаловалась, шутя.

Он крепче сжал ее руку, заглянул в глаза.

— Проголодалась?

Она кивнула, и получила очередную улыбку. Перед Доном никогда не было необходимости притворяться, и хотя они не виделись больше десяти лет, в отношениях ничего не изменилось. Он — ее друг, лучший, единственный, самый верный, Дуана — подруга, и познакомились они с ведьмой уже после смерти Дона, поэтому не считается.

Смог клубился у ног, и она не видела, куда ступает, просто шла следом за Доном, и знала, что теперь все будет в порядке. Навернулись глупые слезы — так бывает, когда долго боишься и приходит добрый волшебник, который хочет возиться с твоими проблемами. Дон — ее личный волшебник, он всегда был рядом, только один раз сбежал. Навстречу собственной смерти.

И снова отбросила тревожные мысли: как можно чувствовать тепло его ладони, если он мертв? Как может улыбка сиять искренностью, как прежде? Она не хотела спрашивать друга о его смерти, но могла спросить о своей:

— Я жива?

— Да, — ответил, не раздумывая.

Вздохнула свободней. Жива. А Дон…

— Я говорил: тебе нечего бояться.

И Дон жив, она откинула информацию о его смерти, поставив мысленно галочку «не было», и вдруг поняла, что не помнит подробностей. Дон всегда был рядом, и последнего дня, полного разочарования и потоков слез, последнего дня не было!

Тревога щупальцами раскинулась в сердце, но радость от встречи ее усмирила. Не сейчас, нет, убирайся!

— Я люблю тебя, — сказала не в тему, просто боясь, что не успеет сказать. А вдруг? Почему боялась — не помнила. Дон прошел несколько метров, остановился в задумчивости у кованой двери трехэтажки, и повторил, как эхо:

— Я люблю тебя.

Вздрогнул, будто от неестественности, которая отразилась в голосе, сменил тему:

— Не отходи от меня ни на шаг. Что бы ты ни увидела, не кричи и не бойся. Ты должна запомнить одно правило: если меня нет рядом, если ты встретилась с незнакомой сущностью, и чувствуешь опасность, скажи, что принадлежишь мне.

— Принадлежу тебе?

— Потренируйся, — улыбнулся, как сорванец. — Ну-ка? Скажи сейчас, потешь мое самолюбие.

— Дон, ты шутишь.

— Раньше ты говорила, что у меня нет чувства юмора.

— Я врала.

— Ну, так соври сейчас. Ну?

— Это так важно?

— Нет, но мне будет спокойней, если ты произнесешь то, что я просил.

Вилла поморщилась, но повторила:

— Я принадлежу тебе, доволен?

— Да.

Дверь со скрипом приоткрылась. На пороге караулил зверек, похожий на белую перекормленную болонку, с той разницей, что был сантиметров на тридцать выше, стоял на задних лапах, скрестив передние на груди, и бросал укоризненные взгляды на пришедших.

— Боже! — изумилась Вилла, потянувшись к нему. — Какая прелесть!

— Не прикасай…

Вилла присела на корточки, погладила зверька за ухом. Тот ощетинился, округлил еще больше глаза-блюдца, раскрыл зубастый рот, словно готовясь укусить, потом вдруг замер и сел на задние лапы.

— Какой хорошенький! — Вилла обернулась к померкшему другу. — Как его зовут?

— Спроси сама, — буркнул тот вовсе недружелюбно и зашел в дом, оттеснив зверька с порога. Зверек шикнул ему вслед и прильнул к руке Виллы.

— Пушистик, и как ты его терпишь? Абсолютно невыносимый характер.

— Да уж, — согласился пушистик и подмигнул.

Вилла рассмеялась. Удивительный день: сначала жаркие объятия у обрыва, необъяснимый поступок несостоявшегося любовника, невообразимый полет (другого объяснения не было) на ветвистое дерево, встреча с умершим почти десять лет назад лучшим другом, заброшенный дом, в который он ее привел и говорящий зверек в придачу.

— Тебя как зовут?

Зверек отступил на шаг, изобразил поклон и представился:

— Чупарислиодиусс.

Это выглядело напыщенно и смешно, но темные большие глаза, — похоже, они у него не округлились, а всегда такими были, — предупреждали смех. Да и мохнатые брови уже сдвинулись на всякий случай.

— А если Чуп? — предложила Вилла, вспомнив название карамели. — Не против?

— Чуп? — подозрительно переспросил зверек. — Это же так…

— Красиво, — подсказала Вилла.

— Просто, — усомнился зверек.

— Легко запоминается.

— В том-то и дело, что слишком легко.

Зверек потер задумчиво подбородок, чем напомнил Невилла. Не думать о драконе, — приказала себе, потому что мысли о драконе переключались на Адэра.

— Зато никто ни одну буковку не перепутает, — выдала козырь Вилла.

— Пожалуйте в дом, гости дорогие! — Чуп отошел в сторону, изобразив очередной поклон. Тут же забежал вперед, показывая дорогу; лестница вывела на третий этаж. — Немного не убрано, мы не рассчитывали, два других этажа… ну… на ремонте. Крайне редко кто-то… посторонний решается переступить порог этого дома.

Судя по увиденному, Чуп говорил правду. Внутри дом выглядел еще менее привлекательно, чем снаружи. Пыль слоями — практически на каждом предмете мебели, огромные картины в треснутых рамах, на полу — ковролин, изъеденный молью, люстры с искореженным цоколем, массивные канделябры с угасающими свечами, потухший камин. И Дон, наблюдающий за сумраком из окна с разбитыми стеклами. Уж лучше, действительно, просто дыры, как в Наб, чем осколки.

Вилла остановилась рядом с ним.

— Скоро буду, — отчитался Чуп, скрываясь за дверью.

— Это твой дом?

Дон кивнул.

— А помнишь, мальчишкой ты мечтал о собственном большом доме? Говорил, что как только заработаешь на такой, обязательно пригласишь меня. Сбылось. Я у тебя в гостях.

— Это ненадолго.

Ну, вот, почувствовал, что ее тянет в Анидат, и она не хочет задерживаться в этом городе. Разве что…

— Ты можешь уйти со мной?

Дон обнял за плечи, прижал к себе. Он был высоким и раньше, а сейчас вырос до невозможности, выше ее на голову или две. Бывают, бывают окружные пути, и реальность бывает окружная. Он жив, он рядом, он… Черт, она что-то путает, конечно, он жив и конечно, он рядом. Они никогда надолго не разлучались.

И уходить расхотелось. Зачем? Мама всегда любит и всегда ждет, но она взрослая и сама принимает решения. Погостит какое-то время у Дона, он так хотел собственный дом, а потом вернется.

— Кто следит у тебя за порядком?

— А что? — насторожился вернувшийся зверек. Он как кот потерся мордашкой о ее ногу. Вилла присела, почесала его подбородок, тот довольно зажмурился.

— Перестань, это не поросенок, — мягко упрекнул Дон. — Знала бы ты, на какого монстра растрачиваешь ласку.

— Да прям, — нахохлился зверек и тут же оскалился для Виллы.

— Если вы меня покормите, я помогу с уборкой.

— Вот еще! — Чуп рассерженно топнул ножкой. — Просто скажи, что хочешь есть, а гонять пыль по углам не нужно, здесь чисто.

— Тогда о какой пыли ты говоришь?

Зверек насупился, раздумывая, и выдал безупречную версию:

— О той, которая просто скрывает немножечко чистоту.

— Повар — Чупарислиодиусс, так что если ты сильно голодна, уступи ему в споре. Или он выиграет, или… он выиграет, замучив тебя своими доводами. Не напором так измором — это про него.

— Между прочим «про него» тоже в этой комнате, — вступился за себя зверек.

Голод или истина? А, ладно, у живота своя правда. Вилла надеялась, что чистоту столовых приборов ничто не будет прикрывать даже немножко.

Картошка в мундирах и соленые огурцы в трехлитровой банке — вопрос со столовыми приборами отпал сам собой, ела руками, а Дон и Чуп внимательно наблюдали, причем зверек сглатывал всякий раз, когда Вилла откусывала очередной кусочек.

— Что ты делаешь в городе?

Она не решилась заговорить о важном, и это сделал Дон. Он никогда не оставлял вопросы на завтра.

— Длинная история.

— Расскажи.

Вилла покосилась на Чупа, тот ощетинился:

— Можно подумать!

Отвернулся к окну с разбитыми стеклами, но из комнаты не вышел. И правда, согласилась Вилла, какая в принципе разница, пусть слушает, все равно так стыдно, как перед Доном, ей вряд ли будет.

Она, смущаясь, рассказала о ведьме, которая отправила ее в Наб, о знакомстве кое с кем, кто толкнул с обрыва, такие подробности, как имена и причину перемещения из Анидат, не уточняла. Надеялась, Дон избавился от дотошности.

— Зачем ты перенеслась в Наб? И как зовут того, кто тебя сбросил?

Нет, не избавился.

— Понимаешь… — она запнулась, набрала в легкие побольше воздуха и второй раз за день сиганула вниз, но уже по своей воле. — Как тебе объяснить… в общем, я все еще девственница…

Чуп потерял интерес к разбитому окну, присвистнул от неожиданности, Дон мягко попросил продолжить.

— Ведьма сказала, что тот, кто мне нужен, в Наб, и я перенеслась через зеркало. А он…

— Кто он?

— Адэр.

— Вместо того чтобы ликовать и носить тебя на руках, выбросил как мусор.

— Типа того.

Чуп почистил картошину, дал Вилле. Она вцепилась в нее, как в спасительный круг, а глаза щипало от непролитых слез обиды.

— У тебя нет повода для расстройства, — помолчав, сказал Дон, и утешительно сжал ее ладонь. — Чупарислиодиусс покажет тебе твою комнату.

— Мою?

— Я уже подготовил, — похвалился Чуп.

— Пока Вилла будет отдыхать, — продолжил Дон, — доставишь приглашение троим из первого списка. Сегодня у нас праздничный ужин.

— Так скоро? — расстроился Чуп.

— В приглашении внеси пометку, чтобы не приходили голодными. Я не хочу смотреть на их жующие челюсти, я хочу познакомить их со своим другом.

— Интересно, кто это в городе меня не знает?!

— Не заводись.

— А какой смысл приходить на ужин сытыми? — в свою очередь удивилась Вилла.

Дон посмотрел в глаза, долго молчал, удерживая взгляд и честно, как всегда, признался:

— Смысл в том, Вилла, чтобы мои гости не съели тебя.

Глава № 7

Из окна открывался вид на пустынную улицу с двумя фонарями, шатким мостиком цвета соломы над большой грязной лужей, плюющейся смогом. Рядом толпились заброшенные трехэтажки, как та, в которую привел Дон: ржаво-коричневые, с выбитыми стеклами, облупившейся мелкой плиткой и распахнутыми лопастями вместо дверей.

Город с романтическим названием вызывал единственное желание — удрать из него, а вопли бестелесных вдохновляли удрать как можно скорее. Рядом с Доном не было страха, сомнений и беспокойства, возникало ощущение, будто Вилла только сюда и стремилась, но стоило остаться одной, мрачные мысли нахлынули тропическим ливнем. И молнией ударила одна из них: Дон мертв!

Дверь приоткрылась.

— Не спишь?

Не было замка или шпингалета, но Дон всегда появлялся без предупреждения, редко — через двери; чаще выбирал окно. В груди защемило, когда он, по-мальчишески улыбнувшись (как раньше), похвастался, что достал для нее одежду. На узкую, выгибающуюся старыми пружинами, кровать легли потертые джинсы, разношенная футболка, увенчалась композиция кроссовками с ободранными носами.

— Прости, все, что нашел.

— Спасибо, белый халат как-то не рассчитан на длительные путешествия.

— Он не белый.

Фонари, подсматривающие в окна, отбрасывали желтые тени на лицо Дона, отчего оно казалось восковой маской. Надо бы включить свет в комнате, подумала отрешенно, но не пошевелилась, потому что выключатель был возле Дона, а его глаза выглядели беспокойными тенями на застывшем лице. Чудилось, неверное движение — и метнутся к тебе; представила жуткую картину переползающих по тряпичному коврику глаз, и содрогнулась.

Дон шагнул к ней.

— Вилла?

Сделала шаг назад.

— Сколько тебе лет, Дон?

— Я как прежде, старше тебя, здесь ничего не изменилось.

— Зачем ты пригласил гостей, если они могут…

Хотела сказать «могут меня съесть», но язык притворился парализованным.

— Не посмеют, — отрезал Дон, и тени в глазах запульсировали. — Ты принадлежишь мне, помнишь?

Ей не нравилось, если кто-то из мужчин пытался командовать или строить из себя собственника, но Дон — друг, и заявление прав выглядело естественно, тем более что было обоюдным. Ни одна корри не становилась между ними, а если пыталась, Дон быстро от нее избавлялся.

— Иди ко мне, — раскрыл объятия.

Подавив вздох непонятного сожаления, Вилла прильнула к нему. О каких сожалениях речь? Она принадлежит ему, он принадлежит ей. Это нормально, правильно. Господи, какие пустые мысли навязчиво лезут в голову. Дон рядом, вот главное. Разве не об этом она мечтала, когда произошло… когда он…

Сформулировать фразу до конца не получалось — мысли накручивались, путались.

— Пожалуйста, переоденься, я ненавижу этот халат.

Вилла с удивлением осмотрела себя.

— Мне он тоже не нравится. Длинный, не первой свежести, будто сто миль в нем пробежала. Откуда он взялся? Не верю, что он мой.

— Сними его, и я выброшу.

Вилла повернулась спиной к Дону, скинула халат, переоделась. К кроссовкам просились носки, но капризничать глупо: если бы они были, Дон не забыл принести. Но вдруг оторопела: ей уже не пятнадцать, и переодеваться при мужчине, по меньшей мере, неприлично, даже если мужчина — твой друг. Обернулась. Дон стоял к ней спиной, всматриваясь в ночь за окном. Фух. Стала рядом. Возможно, город когда-то можно было назвать красивым, с натяжкой, конечно, но то ли ураган по нему пронесся, то ли сто лет забвения, сейчас он выглядел запущенным, безлюдным, отторгающим.

На фоне утопии изредка пролетали цветки синих ромашек, и шарахались от бестелесных, которые пытались их догнать. Если везло, ромашки устремлялись вверх, кружили в радостном танце, а после, будто устав или смирившись, опускались в смог и ждали, пока их найдут.

Необычный город, еще менее светлый, чем Наб, или так казалось из-за дыма, стелящегося по земле и ромашек, которым бестелесные отрывали стонущие лепестки? Игра воображения, отмахнулась Вилла, так же как и кричащие фонари — не бывает, поставила мысленно галочку, и перестала какое-то время слышать терзания ромашек.

— Странный дым, — сказала задумчиво, — чем ближе к ночи, тем выше поднимается, даже неба не видно. Наб тоже звездами не сверкал, но все же…

Оборвала себя, меньше всего хотелось вспоминать Наб.

— Звезды показать не могу — увы, — улыбнулся Дон, — а прогулку по небу обещаю.

— Ой, нет! Я налеталась за последнее время.

Дон рассмеялся.

— Пешую прогулку.

— Пешком на небо?

— Пешком по небу, — поправил Дон и открыл секрет: — Вилла, в этом городе небо под ногами. То, что ты принимаешь за землю — небо, а дым — облака. В зависимости от погоды они меняют цвет.

— А если идет дождь, зонтиком прикрываться снизу?

— Говорят, дождь в городе пойдет, если император простит его жителей. Но кто-то уверил его, что такого города нет, и вряд ли он станет думать о том, чего нет, поэтому…

— Вечное лето?

— Вечное проклятие.

— Ты проклят?

Дон рассмеялся, но сквозь смех проступила горечь.

— Нет, конечно, я ведь снова встретил тебя. Пойдем, познакомлю со своими заместителями. Я могу подолгу отсутствовать, не хочу, чтобы хоть что-то угрожало тебе в городе.

Вилла пыталась возразить, что ни к чему суета, и знакомство это, все равно надолго оставаться не планирует, но Дон назвал ее трусихой, и споры прекратились. Да, трусиха, а кто бы не опасался познакомиться с теми, кто может тобой поужинать?

Они зашли в столовую, и Вилла крепче стиснула руку Дона. Расплывчатые существа наблюдали сверкающими глазами оттенков синего — от насыщенного, ближе к лиловому, до почти хрустально-белого.

А колени — самые настоящие предатели, дрожат и подгибаются у всех на виду, и сердце выбивает сумасшедшую дробь, заполняя мертвую тишину в комнате.

Мертвую…

Покачнувшись, Вилла почувствовала руку Дона на талии; приобнял, погладил, утешая, и сбил напряжение, начав говорить:

— Это Вилла. Я хочу, чтобы каждый в городе знал, что она принадлежит мне.

Вопросительный взгляд в ее сторону, рука Дона сжала талию — Вилла кивнула. Существа не произнесли ни слова, один подошел, пытливо рассматривая ее. Испытание? Пренебрежение? Вилла не видела его лица, но уступать не хотела, сдавать позиции без боя не в ее правилах. Обманный маневр — да, а бегство или прятки только для разминки.

Она высвободилась из объятий Дона, на секунду отвела взгляд, собирая пошатнувшуюся волю, и посмотрела на существо в упор. Черты его стали четче, и через несколько секунд сформировались полностью. Мужчина, высокий, худой, длинные черные волосы до талии (ух, ты!), черные брюки и пиджак на голое тело, запястья в массивных фиолетовых браслетах под цвет глаз.

— Аббадон, — представился.

Вилла едва справилась с изумлением. Странно, минуту назад расплывчатый образ, а сейчас четкий, яркий и сногсшибательный. Да за такие волосы, как у него, многие легал вырвали бы себе перья.

Демон сделал еще шаг, приблизившись почти вплотную, взгляд его не отрывался от глаз Виллы. Долго что-то рассматривал, скривив губы в улыбке.

— Недурно, оставлю на время.

Вилла непонимающе посмотрела на Дона.

— Он увидел свое отражение в твоих зрачках, — объяснил друг. — Ему понравился образ.

— А разве он выглядит не так?

Дон поморщился, словно вопрос ему неприятен, но после недолгих раздумий ответил:

— Кое-что может выглядеть не так, как ты представляешь.

Вперед вышла вторая сущность, но на этот раз образ Вилла увидела до того, как он приблизился. Так же темноволос, только волосы короче, до плеч, и растрепаны как от сильного ветра, одежда проще — джинсы, кеды, белая рубашка с закатанными рукавами, серьга в ухе, глаза цвета неба.

— Марбас, — хотел галантно поцеловать руку, но увидев реакцию Дона, смеясь, отошел к приятелю.

Третий гость и не думал приближаться. Высокий, подтянутый, светловолосый, надменный взгляд светло-серых прозрачных глаз, одна рука небрежно засунута в карман брюк, во второй — дымящаяся сигарета.

— Самаэль, — представил Дон и пояснил Вилле, чтобы не принимала на свой счет: — Демон хаоса.

Утешил, называется. Три демона, три советника Ада, один из которых Повелитель бездны, второй может превратить в любое существо по прихоти, а третий… Хаос он и есть хаос. Вилла бросила взгляд на Дона. Кем сейчас являлся ее друг — вопрос, и она очень надеялась, что ответ не приведет к смерти.

— Приступим к ужину? — спросил Самаэль, угрожающе быстро надвигаясь на Виллу, а она вместо того, чтобы бежать, приросла к изъеденному молью ковролину. Кажется, пора делать ноги, и она бы так и сделала, если бы ноги ей подчинялись.

Время неслось, события не позволяли перевести дух, а мысли сонными мухами подавали несвежие идеи: дать наглецу пощечину за первый седой волос в двадцать пять, устроить истерику, упасть в обморок. Девятнадцатый век какой-то!

Особь бесполезная — это про нее. Можно спрятаться за Дона — да, ничуть не стыдно, прибегать к помощи друга, но не век же ему с ней нянькаться. Может, потому Адэр и избавился от нее, что надоело возиться: телепортируй туда, телепортируй сюда, а потом жди, пока отоспится. Пришла ради ночи любви, а сама все проспала.

Отбросила навязчивые мысли об Адэре, не время ностальгировать. А если о настоящем, то Дон не пригласил бы демонов, угрожай ей хоть малейшая опасность. Страх Виллы трансформировался в спокойствие.

— Приступим, — согласилась. — Надеюсь, ты принес что-нибудь вкусненькое?

Самаэль облизнулся, как кошка, взглядом пожирая ее грудь.

— Разве вкусненькое — не ты?

Посмотрел в глаза. Не было желания. Голод и жажда, бьющиеся под стальной оболочкой. Игра на выживание?

Новый ход.

— Тебе сделать нарезку сейчас или завернуть с собой?

Один из демонов поперхнулся, Дон обнял Виллу за талию, прижав к себе — напоминание прав, Самаэль отбросил окурок, выдохнул последнюю порцию дыма, смерил оценивающим взглядом.

— Если Дон надоест, можешь сказать, что твой хозяин я.

— Мне еще не наскучило жить, — отказалась Вилла.

Самаэль закурил новую сигарету, хотел что-то добавить, но, посмотрев на Дона, произнес туманную пустоту:

— Какое-то время для пожить у тебя есть, а после… не переживай, после начнется самое интересное.

После чего? Удивительная самоуверенность, и сказал так, будто он решал, жить ей или нет, будто знал то, чего она не знала, будто ее участь предрешена, если не сделает выбор в его пользу.

Пусть запугивает других, а у нее козырь. Демон понятия не имеет, как много Дон для нее значит, и как много она значит для Дона, а он — хозяин города, то есть главный. Ей ничего не угрожает рядом с ним. Ничего, но… червячок сомнений самовольно пополз к сердцу.

Ужин протекал странно, если выразиться деликатно. Три демона сидели по одну сторону длинного металлического стола, Дон и Вилла по другую. Три демона и Дон вели неспешную беседу о жителях, обмельчавших ромашках, недовольстве духов, а Вилла молча ела. За хорошим аппетитом удавалось маскировать мрачные размышления и игнорировать взгляды сытых (слава Богу, хвала Аллаху, да здравствует Будда) гостей.

В какой-то момент она окунулась в беседу, но ничего интересного не услышала, разве что голова разболелась от подозрений и нелогичности. Если имена не спутала, Аббадон спросил, отправил ли Дон сообщение императору. Тот перевел беседу в другое русло, и казалось бы, все, расслабься, но шлейф недоумения остался. Не более часа назад Дон говорил, что император понятия не имеет о существовании города, тогда о какой переписке может идти речь?

Это все равно, что получить открытку от деда Мороза с уверением, что тот приедет летом на море и остановится у тебя в комнате. Дон солгал, вопрос в том — зачем? При упоминании императора демоны заинтересовались, как она гоняет по тарелке маринованный огурчик, дышать стало жарко от пристальных взглядов. Возмутилась, но приосанилась, нацепила на лицо величественное выражение, чтобы не думали, как это среди повелителей одна простушка затесалась, движения рук приобрели царственную плавность.

Демоны притихли. Тишина и чрезмерное внимание действовали на нервы, осанка грозила вот-вот сдаться, руки устали вытворять пируэты с вилкой, да и огурчик замаялся спасаться и лег смиренно. Чтобы отсрочить его героическую, но неминуемую смерть, Вилла обвела взглядом демонов: они открыто ее рассматривали.

— Я что-то пропустила?

— С тобой все в порядке? — обеспокоился Дон.

— Да, а что? — удивилась Вилла. Подумав, что, наверное, надо меньше есть, оставила храбрый огурчик в покое: — Было очень вкусно.

— Если ты скажешь это Чупарислиодиуссу, он замучает тебя жареной картошкой и огурцами, и ты никогда не узнаешь, какие у нас вкусные маринованные помидоры и картофельные оладьи.

Вилла рассмеялась. Демоны переглянулись.

— Нет, сейчас вижу, что все в порядке.

— А что было?

— Пустяк.

— Не скажи, — выдохнул дымом Самаэль, — руки скрючило и лицо перекосило.

В эту минуту Вилла узнала, что сегодня ее предали не только колени, но и щеки, разочарование выместила на огурчике. А мнимая грациозность так и осталась мнимой.

Гости разошлись, едва Вилла закончила есть, будто и собирались только ради того, чтобы наблюдать, как она сражается с овощами. Дон отлучился отдать какие-то распоряжения Чупу, пока тот не уснул, а Вилла, подавив зевок, подошла к окну.

Столько ярких событий, а в сон клонило сильнее, чем после телепортации. Села на подоконник, подтянув колени, глаза отказывались открываться. Отдаленно был слышен гомон бестелесных, скромное дуновение ветра, вопль невезучей ромашки, и чей-то голос, который просил очнуться. Голос показался знакомым, и любопытство пересилило сонливость.

Стеклянный осколок отразил взъерошенную ведьму.

— Дуана!

Вилла рассмеялась от нахлынувшей радости. Не веря, провела ладонью по прохладной поверхности — ведьма беззвучно открывала рот, образ стал расплывчатым.

— Дуана! — позвала громче, и услышала едва различимое:

— Бе — ги…

Нет, послышалось, с чего ей бежать? Куда? Разве она в опасности? Наверное, подруга просто обеспокоена — прошло несколько дней с момента ее перехода в Наб, и она должна была успеть все сделать и вернуться в Анидат, а сейчас, конечно, уже не только мать заметила исчезновение, а… может быть… кто-то еще?

Пустые надежды, отцу нет до нее дела. А Дон… Хотя бы несколько дней она хотела побыть с ним, а потом разойдутся, быть может, навечно. Быть может, но она будет знать, что он есть, он существует, она даже не смела мечтать о таком подарке. Так, загадала желание в день совершеннолетия, а оно сбылось. Она не может уйти сейчас, объяснит Дуане, попросит, чтобы убедила маму не волноваться зря. Здесь ей ничего не угрожает.

Ведьма шевелила губами, прижимая к горлу ладони, видимо, ей с трудом давалась связь с городом.

— Что? Дуана?!

И вдруг глаза ведьмы расширились от ужаса, и громкий крик прорвался сквозь стекло:

— Беги!!!

Она что-то видела за ее спиной. Что-то, что ее испугало… Вилла обернулась. Дон. Не могла же она испугаться Дона? Она не знает, что он мертв, они незнакомы, а Вилла и не подумает ей все объяснять.

Бежать от Дона… Глупая мысль, она только что нашла его снова, и не отпустит. Дон, не отрываясь, смотрел в осколок, его лицо потемнело, треснуло рубцами. Плечи, руки, все тело синими пазлами осыпалось на пол, а после обернулось сгустком, который обрушился смерчем на стекло и ночной город.

— И кто в нем живет, если живых нет?

— Смерть.

Видя, как обваливается трехэтажка, мимо которой пронесся Дон и как под крики гаснущих фонарей пылью оседают разорванные лепестки ромашек, не оставалось сомнений, кто уничтожил город.

Сомнения были в том, позволит ли смерть жить ей, и… Дон это или чужая сущность, которую она наделила образом друга?

***

Сколько Вилла себя помнила, Дон всегда был рядом. На пять лет старше, он никогда не кичился разницей в возрасте и тем, что мальчик, и раздавал тумаки направо и налево, если кто-то обзывал ее конопатой.

— Тебя просто солнышко любит, — успокаивал Виллу.

И обещал, что когда она станет взрослой, заберет ее в путешествие и покажет другие города, где не только лето и солнце, и где ее веснушки будут появляться всего на полгода. Когда открылась правда, кто ее отец и жители улицы перестали здороваться с мамой, а только смеялись вслед и строили рожицы, и тыкали пальцами в Виллу, он не притворился посторонним. По-прежнему взбирался к ней в комнату через окно и подолгу рассказывал, что когда-нибудь станет таким сильным, что корри будут падать в обморок при одном упоминании о нем. Но Вилла знала, что он и так самый сильный, потому что у него кровоточила губа и бровь разбита, и мальчишки поджидали, когда будет возвращаться, а он сидел беспечно на подоконнике и улыбался. Ей.

Бездомный и незаконнорожденная — странная пара.

Вскоре мальчишки перестали дразниться, а две девочки даже предлагали общаться, но Вилла отказалась. Зачем общаться с кем попало, если можно дружить с другом? Да и соседи отстали от мамы. Говорят, сама герцогиня вступилась за них, и это было похоже на правду, потому что ее светлость предложила Вилле стать фрейлиной еще до совершеннолетия. Честь, которая оказывается не каждой корри, и не в таком юном возрасте.

Она мечтала о крыльях легал, и мама уверяла, что не будет обижаться, когда они перестанут общаться, поймет, если дочь начнет делать карьеру, а легал и не обязаны водиться с корри, это нормально. Но Вилла отказалась. Она слишком любила мать, чтобы забыть о ней, и крылья не позволят вольно путешествовать с Доном.

Узнав о решении, мама расплакалась, а Дон молчал, но Вилла была уверена, что он мастерски скрывает бешеную радость. Сказала ему, но он не признавался, на этой почве они впервые поссорились.

— Я прекрасно могу путешествовать и без тебя, — рассмеялся. — У меня полно желающих. Поэтому если ты осталась корри ради меня, не стоило.

— Твои желающие на все стороны раскидываются для других желающих, — не сдержалась Вилла. — Видела я твою пассию с прихвостнями герцогини, и они не облака на небе считали.

Дон не расстроился, сказал, что найдет другую уже сегодня, ночь длинная, а ей пора спать. Вилла попросила Дона убираться, а когда он, назвав ее ревнивой злючкой, ушел, убежала на городской праздник.

Главная площадь оказалась пустой, непривычно темной и тихой. В районе для легал не экономят на искусственном свете, но несмотря на это и на неблагодарность Дона, Вилла и не подумала проситься в услужение герцогине. Дважды никому не предлагают, а Дон, пусть и невыносимый временами, все равно друг.

И мама. Разве можно предать тех, кого любишь?

Она так погрузилась в размышления, что не сразу услышала шаги за спиной. Страх липкой паутиной скрутил внутренности, а быстрей идти не могла, бежать не могла. Дрожала в ожидании, упрекала себя в паранойе, злилась, что показала характер там, где не нужно.

Обернешься — никого, пойдешь — шаги возобновляются, и казалось, конца нет этому переулку. Впереди замаячила тень, а ноги приклеились, она стояла и ждала, пока все свершится, и разревелась, когда тенью оказался Дон и стал отчитывать ее, отчитывать. Вцепилась в него, как в подушку и кивала, соглашаясь.

Да, она понимает, что так поступать нельзя. Да, знает, что имел он ввиду всех своих пассий. Да, верит, что он любит ее и если даже и устраивает головомойку, то во благо. Нет, он никого не искал развеяться — с ней разве успеешь?

— Никогда не сомневайся, что ты нужна мне.

— Ага, а в путешествие уедешь с другой?

— Никуда я без тебя не уеду.

— Обещаешь?

— Да.

На следующий день Анидат облетели вести о нападении на двух девушек из корри, которые по описанию очень напоминали Виллу. Паранойя усилилась, и переросла в идею-фикс, что охотились именно за ней, но тут же разнесся слух о смерти Дона, и все маловажное, никчемное отпустило.

Дон? Умер?!

Она почти задушила жабу, которая пришла с соболезнованиями. Дон — бездомный, больше некому сообщать о его смерти, а они вроде бы общались — успела квакнуть жаба до покушения на свою холодную шею.

Общались?!

Это слово послужило курком для Виллы. Жабу оттащили, Вилле сказали, что тело друга лучше не видеть, сказали, что прыгнул со скалы из-за ссоры с девушкой. Все ложь. Он никогда бы не променял мечту о большом доме и путешествиях на слезу раскаявшейся блондинки. Но все поверили, и пытались заставить ее поверить, и даже мама сказала, что есть вещи, с которыми нужно смириться.

В поисках справедливых ответов, Вилла дошла до короля. Он принял ее дружелюбно, слова не проронил, пока рассказывала, только угощал лакомствами, которые не лезли в горло, а потом пошушукался с шутом и пообещал, что все разузнает.

Через день королевский вассал принес свиток с печатью, в котором почерком прилежного ученика было выведено: «Вынуждены сообщить, что вашего друга, Дона альх корри, действительно, нет в городе и в списках живых. Тело не было перенесено в Анидат по причине нетранспонтабельности и дабы не нарушать эстетику города». Подпись короля и холодное: «Сожалеем».

В тот день Вилла сожалела, что родилась в этом городе и что так много не успела сказать. Но вот ее желание осуществилось. Дон рядом, а она как заяц сидит, сжавшись на подоконнике, трясется в ожидании его возвращения.

— Хочешь уйти?

Чуп стряхнул нечто похожее на червяка, сел на подоконник с другой стороны, его глаза-блюдца смотрели с любопытством, без осуждения.

— Почему тебя не было за ужином?

— Если хочешь уйти…

Сейчас ситуация чем-то напоминала ту, десятилетней давности. Страшно было, а сил бежать — нет. Возможно, время узнать, насколько искренне они упоминали любовь? Да и бегать по незнакомому городу, где бушует смерч, от того, кто тебя найдет, если захочет — только кроссовки топтать зря.

— Я останусь.

Чуп довольно потер ладошки.

— А я завтра пюре приготовлю. Любишь?

— Люблю.

По крайне мере, пушистик верил, что у нее будет завтра. А она? Прислушалась к себе. Не верила. Знала. Дон мог измениться до неузнаваемости, мог быть только частью сторонней сущности, но он ничего не сделает против нее.

— Ну, ладно, спать пошли.

— Позже, не хочется.

— Скажи просто, что ждешь его возвращения, — напыжился Чуп, — а лапшу я на дух не переношу.

— Он скоро вернется?

— Ну… Может несколько дней бушевать, но побоится оставить тебя надолго. А вообще я давно его таким не видел.

Чуп спрыгнул с подоконника, важно прошелся к двери, зная, что за ним наблюдают.

— Я чего приходил, — почесал макушку, чем снова напомнил о драконе. — Дон будет рад, что ты осталась, но ты бы все равно не смогла выйти из дома.

Сомнений, которые пошевелились за ужином, снова очнулись, но Вилла спросила беспечно:

— В смысле?

— Ты из другого мира, и ты принадлежишь Дону, а иначе не смогла бы войти в дом, несмотря на высокий статус.

— Да нет, я…

Зверек с упреком покачал головой.

— Он же говорил тебе, что не все выглядит так, как ты видишь. Говорил, я сам слышал. Этот дом, как бы так сказать, чтобы у тебя инфаркт не случился, я не привык к нежностям…

— Скажи как есть.

— Ладно, если ты умрешь, я думаю, тоже ничего, Дону нужна подружка.

Вилла похолодела. Дону нужна подружка… Мертвая? Как и он, — услужливо напомнил внутренний голос. Почему она всегда забывала эту деталь, будто память блокировалась? И тут же отмахнулась: какое ей дело до оболочки, если он рядом, душа его рядом.

— В общем, этого дома как бы не существует для смертных. Ну, даже если они его и увидят, то не войдут.

Вилла обвела взглядом столовую, ожидая, что та сейчас рассыплется на кусочки или превратится в тень, как сегодняшние гости, но комната не дрогнула, ни один унылый инвентарь не изменился.

— Существует.

— А, — махнул пушистик, — долго объяснять, сама разберешься. Спать ты не хочешь, значит, времени у тебя уйма. К тому же, я не добрая фея.

— Нет? — улыбнулась Вилла.

Чуп не ответил на улыбку. Наоборот, стал серьезен, нахмурился, а потом посмотрел в глаза и голосом с оттенками нескольких тембров, сказал:

— Мне понравился образ, который ты для меня придумала.

На долю секунды показался оскал, три языка и щупальца вместо лап, но стоило моргнуть — чудовище растаяло. Игра воображения. Как и привлекательный незнакомец во время поцелуя с Адэром.

К черту! Она не будет думать об этом рогато-копытном! Больше нет. Потому что чем больше думалось, тем больше жаждалось мести, а это значило бы вернуться в Наб.

Но вопреки собственным доводам, она смотрела на мертвый город через окно, которому теперь не мешали осколки, наблюдала за ворохом изодранных ромашек и прикидывала мысль, что оторвет у Адэра первым при встрече. А в том, что они встретятся, Вилла не сомневалась, даже если к тому времени она будет мертва.

Сильный ветер ударил в лицо, разметав волосы, зажглись фонари, истошно вскрикнув, по округе разнесся плачь бестелесных, закачался подвесной мост, скрипнула половица за спиной. Десятки синих ромашек усыпали ее руки.

Дон.

Подавив вспышку страха, Вилла обернулась, и… На нее смотрели глаза того, прежнего Дона, и сам он был не мужчиной, а юношей, как до смерти.

— Дон?

— Я давно выгляжу не так, — сказал с озорной улыбкой. — Если не готова увидеть меня настоящего, верни прежний образ. Я могу сделать это сам, но он будет не таким четким.

Вилла зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела повзрослевшего Дона, только улыбка осталась мальчишеской.

— Трусиха, — пожурил ласково. — Хочешь что-то спросить?

Она кивнула, и тут же покачала головой. Снова кивнула в растерянности, послушно позволила снять себя с подоконника, уткнулась в плечо.

Дон обнял ее, и Вилла вдруг отчетливо поняла: дыхания нет, он не дышит, и руки у него холодные. Она всхлипнула и разрыдалась, как маленькая девочка, и как в детстве загадала, чтобы Дон был с ней. Любой. Настоящий.

— Я не могу тебя отпустить, — сказал Дон голосом, полным грусти.

— Я не хочу никуда уходить, — сказала Вилла, и поняла, что действительно не хочет, и даже не представляла, куда бы это она собиралась? Ее дом здесь, рядом с Доном. Смутные образы вертелись в голове, но чем дольше она была в объятиях Дона, тем призрачней они становились. Среди прочих крутилось лицо какого-то незнакомца с рогами, но она не знала его имени.

Или знала?

— Я — твое настоящее.

— Конечно, — согласилась, не раздумывая, и выбросила из головы чужие образы.

Глава № 8

На беду овощей, Чуп заперся в кладовой. Домовитый зверек, добрый, ласковый, но поразительно ворчливый. Даже когда молчит — хмурится и смотрит исподлобья, подначивая: спроси, поинтересуйся, мол, что беспокоит, и если поведешься, привет, головомойка, причем по поводу и без.

Вилла, к примеру, по наивности уже прослушала жалобы чувствительного к аллергии существа, которому невмоготу дурно становится, если пыль лишают насиженного места. Он не привык к переменам, он — консерватор, если угодно! А если и это не убеждает, то вот, вот прям сейчас случится с ним обморок. Он уже чувствует легкое недомогание, и оно становится все тяжелее и тяжелее…

Чих!

И в сырости бактерии размножаются, и наседают на его чувствительность, и влажная уборка — пытка, от которой у него подкашиваются ноги и он пушистым, измученным тельцем развалится на пороге, но в свою комнату не пустит!

И кухню на растерзание не отдаст, пока жив. Пока — здесь слово ключевое, потому что от чиханий голова разболелась и, кажется, настигла депрессия, а клиник в городе нет, и аптек нет. Что спасет? Да уже ничего, поздно спохватилась, вот только погладить может его на прощанье. Пусть это будет последнее, что он запомнит перед тем, как окунется в царство теней.

Эх, а он бы мог пригодиться, он бы мог такое блюдо из картошечки для нее приготовить — пальчики оближешь, и даже о салфетках не вспомнишь, не до манер. Но теперь уж голод стучит к ним в двери, потому что он видит, видит, что за ним кто-то пришел…

— Что с ним?

Чуп приоткрыл один глаз, присмотрелся к вошедшему и закрыл глаз, пока никто не заметил, что ему полегчало.

— Расстроился, когда я начала уборку в доме, — пояснила Вилла, поглаживая зверька по пушистой щеке. Дыхание его выровнялось — может, так вошел в роль, что уснул?

— Понятно. Брось его, я хочу показать тебе город.

— Бросить?

А если ему, действительно, плохо? Если не роль — усомнилась вдруг; и зверек жалобно застонал, подтверждая предположения.

— Именно, — Дон помог Вилле подняться, и пушистик сразу тревожно заворочался у порога. — Собираешься встать? Нет? Возможно, ты не такой изнеженный, как я думал, и если забрать с твоей кровати один из матрацев…

— Черта с два! — подскочил Чуп и скрестил на груди лапки. — И ни одной подушки не отдам! Вы — два сапога пара, оба бесчувственные, жестокие и…

— Пожарь картошку, пока мы вернемся.

— Я тебе кто?! — насупился Чуп, надвигаясь на Дона, опасно поблескивая глазами. — Я тебе домохозяйка?! Забыл, с кем говоришь?! Да если я обернусь настоящей сутью…

— А если я обернусь настоящей сутью? — обманчиво мягко спросил Дон, и запал зверька стих. — Мы вернемся примерно через час.

Дон взял Виллу за руку, заглянул обеспокоено в глаза.

— Скучала? — поправил выбившуюся из хвоста прядь. — Прости, что меня так долго не было, я давно обещал прогулку по городу, но дела отвлекли.

— Не понимаю…

— Что именно?

— Когда ты знакомил меня с демонами, сказал, что делаешь это, чтобы ничего в городе мне не угрожало. Но что может мне угрожать, если без тебя я не могу выйти из дома?

— Ты расстроена, я знаю, Чупарислиодиусса невозможно вынести дольше одного дня, а я оставил тебя на неделю, но я искуплю вину. Вот увидишь, тебе понравится прогулка, никто не знает этот город лучше, чем я.

Вилла не могла объяснить почему, но ей так и хотелось сказать, что есть некто, кто знает Город Забытых Желаний не хуже, вот только… она не могла вспомнить, кто.

— Чуп здесь ни при чем. Я хочу свободно передвигаться по городу, я задыхаюсь, когда меня ограничивают.

— Я разрешаю сделать уборку во всех комнатах, если это тебя отвлечет, но в город ты без меня не выйдешь, это опасно.

— Почему?

— Потому что в нем нет такой сущности, которая бы не мечтала тобой поужинать.

И хотя Вилла знала, что не стоит задавать глупых вопросов, не удержалась:

— И ты?

Дон посмотрел в глаза, прищурился, и ответил с придыханием:

— Я съедаю тебя на завтрак, обед и ужин, Вилла. И разве не видишь сейчас, как я изголодался?

На всякий случай Вилла осмотрела себя: все пальцы на месте, руки, ноги — в комплекте. Это было интимное признание?

— Ты нагрубил Чупу, — она высвободилась из объятий Дона.

— И что?

— Перед тем как мы уйдем, я его утешу. — Дон нахмурился, и она придумала объяснение проще: — Не хочу, чтобы он пересолил слезами картошку.

Вилла постучала в дверь кладовой.

— Занято, — буркнул зверек.

Еще раз постучала.

— Займите очередь!

Еще раз.

— Мне нужно посидеть и подумать, как жить дальше, — распахивая дверь, пожаловался зверек, и отвел глаза, переполненные грустью.

— Подумаем вместе? — Вилла присела на корточки.

— Вместе? — зверек развернулся. — А как же прогулка?

— Пойдешь с нами?

— Я перепугаю весь город.

— Почему?

— Потому что в отличие от тебя, даже у бестелесных есть глаза, девушка. Никому из жителей в голову не придет погладить меня, такая бесцеремонность только…

Вилла протянула руку, ласково проведя по голове, щечкам, расправила его мохнатые брови, и зверек доверчиво прильнул к ладони.

— Ты бы правда вышла со мной на улицу?

— А ты со мной?

Он хихикнул и усердно закивал.

— Это была бы честь для меня.

— Это была бы честь для меня, — повторила Вилла.

Чуп высвободился, приосанился, загордившись и после раздумий, нашел, что она не солгала.

— Я вкусно готовлю, чистюля и не педант, — дождался, пока Вилла кивнула, и уже уверенней продолжил. — Со мной можно говорить на любую тему, о таком друге мечтал бы любой житель города, но я никому не дамся. Вот ты, к примеру… хотела бы такого друга, как я?

— Хотела бы.

— И я хотел бы, но тебе повезло больше, — зверек обнял ее и шепнул в ухо: — Я такой один и я твой друг.

— Помочь почистить картошку?

— Кто ее чистит? Я шкрябу кожуру зубами, — и тут же рассмеялся, заметив изумление Виллы. — Я еще и с чувством юмора, да. Везет тебе! Иди прогуляй этого невежду, сам справлюсь.

Дон терпеливо ждал у двери.

— У тебя вся футболка влажная: выплакался, теперь не пересолит?

— Ой, это после уборки, — расстроилась Вилла. — Другой не было, и я… Прости. В таком виде я, наверное, не смогу выйти из дома? Тебе будет… неловко за меня…

Дон взял ее за руку, и открыл дверь.

— Мне плевать, как ты выглядишь, Вилла, и плевать, кто и что об этом думает.

— А мне нет.

Настроение Виллы как рукой сняло. Замарашка, и пусть никого в городе не знает, и пусть даже никого не увидит, она чувствовала себя отвратительно. Если бы в доме были зеркала, она бы лежала в обмороке вместе с Чупом, только ее недомогание было бы непритворным.

— Никто и слова не скажет, — утешал Дон.

— Но подумают.

— Не посмеют.

— Ты запретишь им думать?

Дон промолчал.

— У тебя будет новая одежда, не такая красивая, как ты заслуживаешь, но будет. А чтобы ты не чувствовала себя неловко, мы пойдем туда, где нас никто не увидит.

Сказав это, Дон обернулся потоком холодного воздуха и подхватил Виллу. Она чувствовала, как его руки обнимают ее, удерживая, и подавила порыв зажмуриться. Город раскинулся перед ней мрачным совершенством.

Узкие улицы, окутанные сумраком и недавним смерчем, убегающие в стороны еще более узкими переулками, каменные глыбы, придерживающие полуразрушенный мост, ржавые трубы, с которых капала смрадная вода, высотка, скособоченная, без стекол, без жителей, без крыши, перекинутые через нее на фонарный столб сваи. Смог клубился по медленно раскачивающейся карусели, переползал в темный тоннель и выныривал у бурлящего радугой озера.

— Приехали.

Дон поставил Виллу на небо и материализовался.

— Тебе не было страшно.

Дон казался удивленным, а Виллу удивило его замечание. Естественно, не было, пусть даже она и не привыкла к его внезапным перевоплощениям, но тоже жила не среди ангелов. Наверное. Точно вспомнить не получилось, но демоны не казались диковинкой.

Демоны?!

Сделала шаг назад, и едва не упала, наткнувшись на кусок арматуры.

— А вот сейчас ты боишься, — Дон успел ее подхватить, и заглянул в душу тигриными глазами. — Что тебе наговорил Чупарислиодиусс?

— А что он мог мне наговорить?

— Что-нибудь обо мне?

— Да.

— Что?

— Сказал, что ты невежда.

Напряжение мгновенно покинуло Дона. Беззаботно улыбнувшись, он кивнул.

— Это на него похоже. Больше ничего?

— Тебе мало?

Ей почему-то не хотелось рассказывать о наметившейся дружбе с пушистиком, но почему — она не могла объяснить. И словно подслушав ее мысли, Дон сквозь зубы сказал:

— Не верь ему, Чупарислиодиусс — врун.

Вилла такого за пушистиком не замечала. Наоборот, все, что он говорил, оказывалось реальным. К примеру, Дон действительно был рад, что она осталась по своей воле, когда обернулся смерчем, но выйти из дома она бы все равно не смогла.

Пока Дона не было, Чуп не раз показывал, где выход и дергал за дверь и выходил спокойно, а потом возвращался, но стоило ей подойти к двери, как та превращалась в стену и кирпичи отказывались сдвигаться.

Это был плен, даже если пленили друзья и тебе во благо, как уверял Дон. Она давно хотела серьезно поговорить с ним, попросить, чтобы он рассказал, чтобы…

Дон опустился перед ней на колени, снял с одной ноги кроссовок, со второй; быстро одернул руку от ее пальчиков, выпрямился.

— Пройдись босиком, попробуй.

И столько было теплоты в его взгляде и ожидания, что вопреки опасениям наступить на стекло или острые камни, Вилла сделала шаг. Она бы сделала многое ради него, если не все.

Дон сел на кусок трубы, ничуть не заботясь о джинсах, его вообще мало волновала грязь или пыль — он не замечал их, и они к нему не прилипали. Его байкерские ботинки попирали отблески радуги, а глаза передавали такую невыносимую гамму чувств, что Вилла, смутившись, отвернулась и побрела вдоль берега.

Небо щекотало пятки облаками, а когда наступила на солнечный лучик, обдало жаром солярия, перепрыгнула на грозовую тучку — гидромассаж, задела радугу пяткой — цветомузыка. Закатав джинсы, она поддалась порыву и как в пятнашки играют дети, начала перепрыгивать с одной тучки на вторую, и смеялась, если удавалось попасть на ускользающий лучик.

Казалось, небу понравилась ее игра, потому что оно разогнало смог у ее ног, и рисовало дорожку из облаков и неяркого света. Вперед, вперед… Вилла, смеясь, шла по указателям, все больше отдаляясь от Дона, пока ее не охватила тревога. И не потому, что она далеко от друга, а… потому что ей нужно, необходимо бежать от него!

Сейчас! Немедленно! Женский голос настойчиво просил прислушаться, вспомнить. Ее ждут! Она должна вернуться, потому что начнется война. Бежать! Этим она спасет не только себя, но и Дона. Да, голос понимал, Вилла любит его, но медлить нельзя. Ее отец готовит войско. Хочет ли она спасти Дона? Или ей все равно, потому что он уже мертв?!

— Дуана, — прошептала Вилла, отнимая руки от пульсирующих болью висков.

Она вспомнила, тысячей картинок пронеслось перед глазами прошлое, вклиниваясь в настоящее. Ее сбросил с обрыва Адэр. Она в Городе Забытых Желаний. Дон рядом. И он мертв.

Она развернулась.

— Вилла! Нет! Ты совершаешь ошибку! Беги!

Покачав головой, она, противясь ведьме, медленно пошла к Дону. Он знал, что она вспомнила, было видно по настороженным, и будто остекленевшим глазам. Возможно, тоже слышал голос Дуаны, возможно, знал заранее, что случится и потому привел именно сюда.

Дон не удерживал ее силой. И это ее выбор, но останется она на своих условиях.

— Никогда больше не используй против меня морок.

Дон кивнул.

— Если я не вернусь, ведьма сказала, начнется война.

В ее голосе не было уверенности, потому что хоть отец и заметная фигура в Анидат, но вряд ли в силах собрать войско. Да и к чему? Он не вспоминал о ней двадцать пять лет, и ничего не принес им с матерью, кроме насмешек соседей.

Подумаешь, дочь. Подумаешь, в доме мертвого друга. Подумаешь, не торопится возвращаться. Это не повод, чтобы плодить смерти.

Дон поднялся с трубы, и нависая над Виллой, прикоснулся нежностью к сердцу:

— Ты не вернешься. Ты принадлежишь мне, помнишь?

— Дон, ты сказал, это надо говорить, если кто-то в городе искусится моими косточками, а сам твердишь постоянно.

Шутка не сработала, Дон остался серьезен.

— Война?

Он окинул ее спокойным взглядом.

— Война.

***

Тум… тум… тум…

Иногда звук сменялся на пам… пам… пам, но оставался глухим и навязчивым. Если чувство времени Адэру не изменяло, звук появился спустя сумерки после его заточения в подвал.

Голод настроения не улучшил, хотя еда — скорее привычка, отдых и легкий доступ к энергии, чем необходимость. Давеча Адэр отмел очередную подачку, и она растворилась в воздухе. Что там было? Пирог с голубями — кажется, фэйри-вино — совершенно точно и нечто с плавающей цветной капустой — странно. С чего бы он ел суп, если предлагается пирог и вино?

С чего бы он вообще ел, если мог обойтись без этого, а заодно показать отношение к хозяину замка? Несколько раз усомнился, все-таки война войной, а обед по расписанию, но решения не изменил. Во-первых, никто не захочет иметь в замке призрак замученного черта — спаса не будет до скончания веков, а во-вторых, в противовес человеку, злость питала его, а не разрушала, и была третья причина, по которой Ризгор оставит ему жизнь. Третью причину Адэр считал своим недостатком, и никогда ею не козырял.

Он достаточно ловок, чтобы выбраться из передряги, хотя, с прикрытием было бы проще. Раньше он мог рассчитывать на Невилла, а сейчас его друг нечто вроде огромной овчарки — все понимает, но сказать не может. С этой стороны помощи ждать не приходилось, да и не знал Невилл, где Адэр, так что…

Проклятье, он чуть не назвал своего друга никчемным! Его суть прорывается, устав от долгого заточения, а на самом деле Адэр согласился бы год или два валяться в этом гнилом подвале — гарантируй это освобождение Невилла от чар.

И дракон, будь такая возможность, уже был бы здесь и вынудил Ризгора выпустить пленника. О, он умел договариваться и в методах не ограничивался.

Хитрость, которая превалировала у Невилла, и раньше была ему присуща, хотя и не в превосходной степени. Удивительно, что он родился с сущностью дракона, а не черта, удивительно.

А подвал — мелочь, а не преграда. Пусть он и защищен сильным заклятьем и телепортироваться Адэр не мог, но еще день-два тренировки и перенесется астрально, он прощупал связь с внешним миром, а за телом пришлет кого-нибудь из родственников.

Хм. Пам, и стихло.

В тишине не хочется разрабатывать план мести, лежишь себе в холодном углу, смотришь в потолок с влажными разводами и думаешь о веснушках на девичьем лице. Причем думаешь так, будто девушка жива и мысленно прокручиваешь варианты встречи.

Ее руки обхватывают его шею, подбираются к волосам, запутываются в них, без слов умоляя о большем. А он? А он не видит причин ей отказывать. Их тела скрывают брызги перевернутого фонтана, и фонари стыдливо гаснут, чтобы не подсматривать. Девушка бьется в руках встревоженной птицей, выгибает спину и тянет за собой. А он? А он не видит причин ей отказывать…

Дверь бесшумно открылась, полоска света показала вошедшего. Первый визит за… интересно, сколько дней он пользуется гостеприимством?

— Двенадцать, — следует ответ. — Почему ты не установил блок? Мне, знаешь ли, было чем занять себя, кроме как выслушивать твои коварные планы вперемешку с романтическими бреднями.

Адэр не утруждал себя ответами. Смысл? Ризгор считывал их без шевеления губами. Романтические бредни ему не понравились, а от самого за версту несет Ру и гаснущей страстью.

— Выходить не собираешься?

— Да нет.

— Как знаешь.

Дверь захлопнулась, полоса света исчезла. Тум-пам-пам разнеслось с новой силой. А что? Похоже на африканские барабаны, а под них легче уйти в астрал. Надолго оставить тело вряд ли выйдет, но несколько минут в его распоряжении.

Пам-тум-пам…

Адэр закрыл глаза, потянулся к образу, который держал при себе. Темно-каштановые пряди с золотистыми всполохами, темно-серые глаза, которые смотрят с наивной доверчивостью и лукавством, губы, мягкие, податливые губы, которые провоцируют на жаркие поцелуи, хрупкое тело, которое льнет к его телу и распаляет, и требует продолжения, вероятно, не подозревая о том, чего, собственно, требует…

Двенадцать дней верности, и это притом, что между ними ничего не было. Если бы она побывала в его постели, разделила страсть, он бы вышел на нее сразу, но раз не успели, придется поднапрячься с поисками.

Новая порция злости разлилась огненной лавой по телу. Никто. Не смеет. Забирать. То. Что принадлежит. Ему! Злость забурлила, заходилась пузырями под кожей. Треск, стон… Адэр выскользнул в тоннель. Вокруг мелькали тени, силуэты, цифры, перехвати одну, и чья-то судьба свернет в переулок, но и ты возьмешь метку, которая организует вам встречу. Только надо ли? Как у людей — взгляд в толпе, примерно так, а он… Он прошел в следующий тоннель.

Ангелы хохотали, ручей серебрился целебной водой, дети нараспев произносили считалочки…

Перенесся в тоннель левее. Голые ведьмы плясали у хрустящего ветками огня, звали к себе, просили взять наложницами, грудьми соблазняли. Нет времени, отказался мягко, чтобы обиду не затаили, чтобы сила их не уменьшилась и чтобы свою не растрачивать зря.

Пора возвращаться, а Виллы нет. Среди мертвых нет, не чувствовал ее духа. Третий тоннель, дымчатый. Успеет? Пальцы онемели, грудь обернулась камнем, злость зашипела, заворочалась беспокойно, угасая.

И вот мелькнул силуэт… Она ли? Позвал — глянула недоуменно и нырнула за чьей-то тенью. Не узнала или не захотела? Не узнала, убедил себя, потому что видела только иллюзию, а не настоящий образ.

Удержать, вернуть, утащить с собой! Нет времени на поиски, силы на исходе, двоих не вынесет из тоннеля — понимал, и все равно понесся следом.

Перекресток овеян туманом, который пушистым покрывалом оборачивает девушку, дикие стоны бестелесных заглушают биение ее сердца, но само биение, пусть едва различимое, подтверждает: жива!

— Вилла!

Туман сгустился, почернел, обернулся кремовым гигантским червем, послушным клубком лег у ног девушки, а пасть беззвучно захохотала над попытками Адэра докричаться.

— Мо-йа! — прошипела пасть, взорвалась смогом и скрыла девушку от любопытных.

Адэр вынырнул из тоннеля. Вдох. Выдох. Боль ныла каждой клеточкой тела, но вылазка оказалась не бесполезной: Вилла жива. Он не мог определить чувство, которое смешалось с притупившейся болью, но оно напоминало недоверчивое ликование, когда страшно спугнуть даже мыслью.

Дверь распахнулась, впуская восковой свет.

— И стоило так напрягаться?

Ризгор ступил внутрь с массивным канделябром, принюхался, скривился так, будто коснулся языком затхлых стен.

— Да, жива твоя пассия, — выплюнул с негодованием. — Выходи, достал меня твой дракон.

Адэр не пошевелился.

— Еще сумерки здесь проваляешься — и на выходе тебя встретят крылья и ободранная чешуя, от его хвоста уже мало что осталось.

Значит, пум-пам-пам в разных вариациях — дело хвоста Невилла? Его друг был рядом все это время, и пытался помочь. Он сумел достучаться до Ризгора. Адэр расхохотался.

— Даю минуту, — предупредил Ризгор, недовольный весельем.

— Или?

Раздражение демона плетью прошлось по позвоночнику черта, приподняло над полом, покачало как в колыбели, швырнуло обратно.

— Успокой животное, — прошипел Ризгор. — Кредо моего замка — покой! А после жду тебя в большом зале.

Ризгор дематериализовался.

С каких пор кредо замка демона — покой? Частые гульбища, балы и вечеринки, танцы плененных легал — вот еще недавняя история замка. Ру зацепила Ризгора? Невероятно, но похоже, так, или демон просто дорожит ходячим экспонатом своего дикого эксперимента?

Вырвать легал белые крылья, вживить крылья демона, поставить на них свое тавро — знак любовника и показывать нечисти, как новинку… Ру сорвала его планы, ударив плетью повиновения, и у нее бы получилось выйти на свободу, если бы не парочка «но»…

Потянувшись до хруста, Адэр телепортировался к входу замка. Сумерки только прикоснулись к городу, прохлада овеяла уставшее тело. Нырнуть бы сейчас в перевернутый фонтан, подумалось.

— Невилл!

Дракон неверяще уставился на него, протер глаза и с воплем радости приподнялся на задних лапах, а потом взметнулся вверх, крыльями рассекая мрачное небо на четыре половинки. Вопль триумфа волной разнесся по городу.

Дракон мягко спланировал, обдав, как вентилятор, потоком воздуха, выругался смачно, глядя на замок, и расплылся в улыбке.

— Я тоже соскучился, — Адэр почесал его за острым ухом. — Спасибо, что не бросил.

Дракон зажмурился от ласки.

— Как ты догадался, что я здесь?

Дракон посмотрел с упреком.

— Прости, я тоже перерыл бы весь Наб, чтобы тебя найти.

Дракон кивнул.

— Лети домой, я скоро буду, — пообещал Адэр, и пояснил: — Ризгор просил зайти в большой зал. Как думаешь, для извинений?

— Ага, — усмехнулся дракон.

— Вот и я думаю, что на этот раз взбрело ему в голову? Лети домой.

Дракон покачал головой и плюхнулся на землю.

— Лети.

Дракон ткнул пальцем в себя, в Адэра, как бы говоря, нет, уйдем вместе, и черт знал, что не сдвинуть его с места и демону. Принимая верность друга, Адэр кивнул и телепортировался в большой зал.

Камины приветливо встретили огнем, потянулись к Адэру языками, лизнули, согревая после подвального холода, отошли, когда он прогнал их мысленно. Бокал с фэйри-вином появился перед ним, повисел в воздухе, приглашая. Почему нет? Ему нужны силы для того, что задумал. Он принял бокал, осушил в два глотка, и вино обновилось.

Кресло Ризгора развернулось, хозяин замка окинул гостя мрачным взглядом. В зрачках полыхало пламя — признак ужасного настроения, но если он думает, что у Адэра настроение лучше или что ему не плевать на настроение какого-то демона…

— Для тебя не какого-то, — перебил поток мыслей Ризгор, поднялся, прошелся по залу. — На сегодняшний день есть две новости, которые тебе нужно знать. Первую новость ты узнал сам, роя астральные тоннели и потратив кучу времени, которое бы тебе пригодилось… Первая новость — девица, которую я отправил погостить в твой любезный город мертвых, жива. Пока еще.

Адэр сел в кресло, со скукой наблюдая за спиной Ризгора. Тот обернулся, уголок его губ дернулся, но смолчал. Еще две ходки по большому залу, — с чего такая нервозность, будто война на носу? — и ответ на вопрос:

— Верно, вторая новость, это, собственно, война.

— Анидат или Город Забытых Желаний?

Мирный договор иногда норовили нарушить оба соседних города, считая, что кто первый, тот и в дамках. С Анидат нейтралитет установили полгода назад, когда герцогиня предложила откуп в виде легал в обмен на свободное перемещение бликов через Наб и изгнание демонов со своей территории. Не нравились ей визиты темных. А Город Забытых Желаний гнил, не посягая на других, если никто, а в особенности, Адэр не пытались туда сунуться.

Один раз перемирье пошатнулось, когда Ризгор скинул с обрыва Летху. Дон не обрадовался подарку и вместе с ее остриженными волосами прислал письмо, в котором красочно описывал, как из нее высасывали жизнь и кого она проклинала. Дон так же дал понять, что еще одно вмешательство, любое, и он сделает встречный подарок.

Ничто не может пройти мимо внимания хозяина города, поэтому Адэр не понимал, что позволило Вилле выжить, но разберется. После. Когда вернет ее в безопасное место.

Факелы взорвались огнем, языки в камине разрослись лесными кострами, вино в бокале забулькало.

— Ты можешь не отвлекаться на спецэффекты? Я спешу.

— Ты. Будешь. Ждать. Сколько. Я. Захочу, — зашипел несколькими голосами демон.

— Ладно, ладно, — Адэр махнул рукой, — но хотя бы говори без пауз.

Факелы успокоились, камин засверкал прощальными искрами, вино остыло, глаза демона стали обычными.

— Девушка, которую ты себе присвоил, жива, — начал демон.

— Это мы уже выяснили, но я бы внес уточнение. Я никого не присваивал, она сама меня выбрала.

— Пусть так, — согласился Ризгор, чем сильно удивил черта. Покладистость Ризгора настораживала больше вспышек агрессии. Это значило, что дело — дрянь, это значило, что у собеседника практически нет выбора, за него все решили, и маленькая уступка в словах — проигрыш в деле, о котором собеседник пока и не знал.

— Ты прав, — снова согласился Ризгор, — у тебя нет выбора, я уже принял решение, и тебе остается его выполнить.

— Неужели?

Адэр собрался телепортироваться и плюнуть на привычности — расстанутся без реверансов, но слова демона задержали.

— Я хочу, чтобы ты нашел Виллу.

— С чего вдруг?

— Ее разыскивает отец.

— Крыло ему в зубы.

— Если она не вернется в Анидат, начнется война.

— Один с демонами не воин.

Ризгор бросил мрачный взгляд и раздраженно процедил сквозь зубы:

— На ее благополучном возвращении настаивает император.

Высокий титул не произвел впечатления.

— Хм, если и так, почему войну объявят тебе? — Пожал плечами недоуменно. — Она в гостях у Дона.

Смешок — маскировка. Адэр не хотел представлять, как ей «гостится» в том городе, он только постарается, чтобы она как можно скорее об этом забыла.

— Потому что он знает, кто отправил ее туда погостить. Тебе нужно просто выкрасть ее и вернуть мне, а я верну ее отцу.

— Как все запущено. А если ее отец объявит войну Дону? Так сказать, напрямую?

— Он уже это сделал, — поморщился демон.

— И?

— Никто лучше тебя не знает этот чертов город! — взорвался Ризгор, не обратив внимания, как дернулся Адэр при упоминании своей сути. — Верни ее, и те полудохлые сущности, что были твоими подданными, останутся влачить свои жалкие дни!

Адэр почувствовал сильный удар в груди. Боль утраты не стихла с годами, но не мог выдать себя при демоне. При нем — нет.

А что Вилла говорила об отце? Почти ничего. Трус.

Трусливый корри узнает, что его дочь пытались уничтожить, и что? Разве решится пойти против демона? И разве один возмутившийся трус — это война?

— Как я и намекал, у меня мало времени, — Адэр поднялся, он не собирался говорить, что без указаний демона планирует вернуть девушку. Более того, заблокировал мысли и эмоции, чтобы Ризгор не догадался. Кто-то снабдил его неверными слухами — пусть опасается мести корри, которому дела нет до дочери.

— Если ты вернешь Виллу, войны не будет.

— Войну объявили тебе, а не мне.

Адэр уже отпускал ножку бокала за ненадобностью, когда услышал:

— Ее отец может снять заклятье с твоего друга.

Вино разлилось на пушистый белый ковер, красное пятно наблюдало за растерявшимся чертом. Наверное, это забавное зрелище, если не ты в фокусе, а смотришь со стороны. Наверное, и сердце у черта не должно так бешено мчаться.

— Я не верю.

Растянув губы в подобии улыбки, демон сказал, кто отец девушки, и Адэр, вымученно повторил:

— Я не верю.

— Клятва демона.

Но Адэр почувствовал: демон не лгал. Девушка, которая таяла от его поцелуев, не могла ему принадлежать априори. Он — камешек на ее пути, отшвырнет, пройдет дальше. Она никогда не нуждалась в его защите, у нее есть более грозное оружие по праву рождения.

Она желала переспать с кем-нибудь не из Анидат, с любым, сказал Ризгор, и Адэр только теперь поверил этому и понял причины ее поступка. Она хотела играть им? Использовать и удалить, как пешку?

Хм, он не может считать Виллу своей — родом не вышел, но вернется в город, от которого ничего не осталось. Найдет девушку, если она еще девушка. Не ради нее, как собирался, белый рыцарь — не его роль. Ради Невилла.

В сердце разлилась горечь, но Адэр принял ее за разочарование, и только. А потому решил, что вернет Виллу, обязательно, страждущему папеньке, но после того, как сам наиграется.

Глава № 9

К городу прикоснулась ночная прохлада, жалобно вскрикнув, зажглись фонари, в их желтом искусственном свете танцевали последний танец шапки синих ромашек. Желания, не просто цветы. И фонари — не просто бетон, лампочка и разбитый планшет. Все в Городе Забытых Желаний не просто.

Озеро бурлило радугой, и разноцветные отблески освещали лицо Дона. Красивое, волевое лицо с наметившейся темной щетиной. И хотя сейчас невозможно рассмотреть четко, Вилла видела три веснушки на ровном носу, и как прищурились недовольно тигриные глаза, и взлетела на секунду черная бровь, после ее предложения.

— Нет.

Он даже не рассматривал вариант, чтобы отпустить ее в Анидат.

— Я покажусь отцу, он убедится, что со мной все в порядке и никакой войны не будет… — Она остановилась под пристальным, чуть сожалеющем взглядом.

— Им нужна не ты, Вилла.

Она покачала головой, отстраняясь от жалящих правдой слов.

— Ты — предлог, чтобы нарушить мирный договор.

Она закрыла лицо руками, но слез, вопреки опасениям, не было. Дон взял ее ладони в свои, заглянул в глаза, и она прильнула к нему. Его руки, холодные, но согревающие заледеневшие уголки сердца, крепко обняли.

— Прости, я мог промолчать.

— Я не останусь в твоем доме. Не хочу, чтобы меня ограничивали. Я не могу так.

— Ладно.

— Мне уходить? Сейчас?

— Куда?

— В Анидат?

— Я сниму защиту, но ты все равно не уйдешь. Я постараюсь сделать так, чтобы ты хотела остаться.

— Правда?

И слезы, наконец, хлынули. Она не нужна отцу, и глупо ухватиться за слова, брошенные подругой. Да, ведьма за нее переживает, потому что Вилла по всем расчетам должна была вернуться раньше. Возможно, она забила тревогу, узнав о странном поступке Адэра, и навела справки о Доне. Естественно, знания не утешили, а насторожили: лучшая подруга, которую отправила для страстной ночи с ее идеальным мужчиной, в гостях у мертвого друга.

Дон прав, здесь столкнулись прочие интересы, а ее имя — предлог.

Война из-за обычной корри? Затеянная отцом? Смешно. Наверное, Дон прав и в остальном: если она вернется в Анидат сейчас, станет козырем в мутных интригах и ее попытаются использовать против него.

Дым рассеивался у ног, проплыв дальше, снова сплетался в мягкий узел, и так же голос Дона оплетал Виллу, убаюкивал и вычеркивал беспокойные мысли.

— Ты полюбишь этот город, — пообещал он. — У тебя будет много хорошей одежды, я достану. Знаешь, мне очень хочется увидеть тебя в длинном темно-синем платье, которое бы подчеркивало плавленое серебро твоих глаз. И в туфлях на высоченных шпильках, чтобы вынудить тебя увидеть в себе женщину.

Женщину… Ради этого она и отправилась на ночевку в Наб, а в итоге? — вздохнула умиротворенно, — а в итоге нашла много больше.

— А главное, у тебя будет Чуп. — Пауза и чуть слышно: — И я.

Вилла скрыла ответную улыбку и призналась:

— Я никогда тебя не забывала.

— Я знаю, но даже если бы ты забыла, я нашел способ напомнить.

— Как?

Дон отвел от ее лица непослушную прядь.

— Не искушай меня.

— Ладно, — быстро согласилась Вилла, и подумала, что, скорее всего, он не имел в виду то, что она навоображала. — Расскажи мне о городе.

— Что тебя интересует?

— Ты можешь вернуться в Анидат?

— Об этом городе мне не сильно хочется разговаривать, — усмехнулся. — Но мой ответ нет.

— А хотел бы?

Долго молчал.

— Хотел. Теперь нет необходимости.

— Почему?

— Зачем?

Они подошли к теме, которая волновала Виллу, но которую она боялась затронуть. Вопрос вертелся на языке, но соскальзывал; трусливо — да, недостойно — пожалуй, но она была вполне откровенна с собой, чтобы признать, что боялась.

И словно почувствовав ее метания, Дон сказал:

— Я не хочу сейчас говорить о смерти. Впервые за десять лет мне захотелось жить.

— Тогда расскажи о ромашках, — облегченно вздохнув, попросила Вилла. — Никогда не видела, чтобы цветы летали и чтобы за ними гонялись так, будто они бесценны.

— Ты не проголодалась?

— Любопытство съедает меня больше.

— Ромашки, которые ты видела — не просто цветы, это чьи-то желания, и в этом городе они, действительно, имеют цену. Как бы объяснить проще? К примеру, живет где-то маленький мальчик, который мечтает о машинке, со временем мальчик вырастает, покупает машину настоящую, а что с желанием? Оно существует, оно есть, забытое, правда, ненужное. Его затягивает в этот город, и оно снова становится полезным.

— Как?

— Его энергии хватает, чтобы на какое-то время насытить сущность.

— И тебя?

— Нет, для меня ее слишком мало.

Вилла заворожено слушала рассказ друга. Для кого-то желание умерло, а кому-то продлило существование. Это правильно, вот только из головы не выходили крики ромашек, которые попадали к бестелесным. Они казались удивительно ранимыми и… живыми.

— Но ты ведь питаешься? Чем? Я что-то не замечала, чтобы ты нахваливал картошку Чупа.

— Нет, еда меня не привлекает.

— А что?

— Ты.

Вилла рассмеялась, и постаралась не обращать внимания на мурашки, которые поползли по телу. Не знай она Дона хорошо, поверила бы и даже испугалась.

— Замерзла?

— Немного, — отогнала ненужные подозрения.

Дон обернулся потоком холодного воздуха и перенес ее к дому. Чуп открыл дверь, не дожидаясь пока войдут, ушел на кухню, ворча по дороге, что картошка остыла, и если она кому не понравится, то вон, полная кладовая продуктов, и плита чистенькая и свободная.

— Божественно пахнет, — похвалила Вилла, поспешив за пушистиком. Воодушевленный похвалой, он щедро добавил в ее тарелку еще две ложки.

— Открыл новую банку огурцов, — сказал, посматривая в ее сторону.

— Это из тех, что хрустят? Такие сладенькие?

— Да, — метнул быстрый взгляд.

— Прям праздник какой-то!

Чуп перестал хмуриться, приосанился и поставил на стол трехлитровый бутыль с обещанными огурцами. Вилла села на длинную лавку, Дон рядом с ней, Чуп занял место напротив.

— Еще один? — подал огурчик. — Вот что бы вы без меня делали? Как знал, что пригодится, бегал по городу, отвоевывал у этих бестелесных. Им-то что?

Гербарий могут жевать, а у нас в гостях девушка. Живая. — Громкий смешок. — Вечно голодная. Прелесть какая! Оказывается, челюсти нужны не только чтобы говорить.

Вилла переглянулась с Доном. Тот пожал плечами, мол, и вот этого ты считаешь добрым? И пока он не разошелся еще больше, завалил, как Золушку, распоряжениями. Передать приглашение троим из первого списка, — Вилла уже понимала, что речь идет о Самаэле, Марбасе и Аббадоне, — убрать со стола до их прихода и достать фэйри-вино и бокалы.

— Что?! — возмутился Чуп. — Да я для этих демонов пальцем не пошевелю, и уж тем более не собираюсь заначку обнулять! Вино для девушки, ясно?! И то если она попросит. Вилла, ты вино хочешь? Лезть мне в темный подвал или лучше компотика? Я только что сварил, и идти никуда не надо.

— Вино и бокалы, — повторил Дон, будто не слыша сетований.

Зверек блеснул глазами, но сник, стоило Дону повернуть голову.

— А я компот буду, — сказала Вилла, и Чуп забыл про обиды, загордился и засуетился. Только успел бокалы и вино поставить, учуял приближение демонов и ретировался.

Демоны появились вместе, секунда в секунду в означенное время. Аббадон и Марбас впереди, сзади, потягивая сигаретный дым, Хаос.

— Зачем звал? — Самаэль сел в углу, пуская дым в окно.

Аббадон разместился на лавке по центру, Марбас кивнул Вилле, но остался стоять в дверях.

— Разговор долгий, — предупредил Дон, угощая вином демонов.

— Не так часто я пользуюсь ногами, чтобы устать, — отмахнулся Марбас, сделав глоток. Аббадон осушил бокал залпом, Самаэль смаковал с сигаретой.

Дон начал с главного: будет война, и хотя Вилла пыталась вставить ремарки и лепетала, что сведения могут оказаться ложными, повторил, что война будет.

— Значит, император проигнорировал сообщение, — протянул Самаэль. — Я и не надеялся, что все окажется просто, но чтобы так…

— При чем здесь император? — удивилась Вилла. — Вы хотели, чтобы он воевал на вашей стороне?

— Нет, что ты, мы не так самонадеянны. И мы за мир во всем мире.

Дон сжал руку Виллы, чувствуя ее смятение. Она слишком близко принимает все к сердцу, слишком волнуется за тех, кого убить невозможно. Ну, подумаешь, пожертвуют сотней-другой бестелесных, император десятком воинов-легал, в глобальном смысле ничего не изменится.

А могло бы. Жаль, не удалось договориться. Не видать дождя городу.

Заметив, что у Виллы слипаются глаза, Дон приобнял ее, заставил облокотиться о себя. Проще отнести ее спать, но не хотелось с ней расставаться. И пусть демоны недовольны присутствием девушки, пусть Самаэль ухмыляется, кутаясь в дым, он ни минуты не хотел того существования, что влачил до нее. Ни секунды не хотел быть тварью, которой оборачивался без ее иллюзии.

Понимает ли она свою силу? Наделила демонов обликом и приняла как должное. Почти две недели прошло, а лица у них как живые, ни одной морщинки, ни одной трещинки, и одежду сменили, а иллюзия нетронутая.

Спит…

С сожалением, что сегодня не увидит, как она улыбается ему, как смотрит доверчивым котенком, и льнет, не ведая его мрачных мыслей, отнес Виллу в комнату. Она пошевелилась, когда положил на кровать, но глаз не открыла. Раздеть?

Вряд ли обрадуется, но… это будет завтра.

Дон снял с нее кроссовки, стянул джинсы, любуясь стройными ногами, взялся за край мятой футболки, но одернул руку. Не смеет к ней прикасаться. Облик ему подарила красивый, а нутро — гниль, даже сквозь иллюзию смрадный запах.

Закрыл плотно дверь за собой, вернулся в кухню.

— Пока тебя не было, бестелесные снова учинили бунт. Неймется им. — Самаэль выбросил окурок, зажег новую сигарету. Когда-то он из-за нее умер, и теперь она стала его спутницей в смерти.

— О войне мы уже поговорили? — поинтересовался Марбас.

— А что о ней говорить? — зевнул Аббадон. — Император нашлет легал, я нашлю саранчу, те пожрут их крылья, останки легал сметут бестелесные. А бунт снова забудется. Ты же не девушка, чтобы волноваться из-за таких пустяков.

Все так, все предрешено и просто, но Дон не мог отогнать тревогу. Странно, он все еще мог чувствовать, хотя по сути, его уже давно не было. И беспокойство не имело отношения к войне или бунту. Оно набатом выстукивало имя Виллы.

Отмахивался от него, зная, что в его доме ничего с девушкой случиться не может, и самая большая угроза для нее — он сам, но мысли уходили к ней, впиваясь иголками.

— Сейчас вернусь.

Но стоило пойти на поводу у смешного, по сути, порыва, вбежал взъерошенный Чуп с криком:

— Ви… Вилла пропала!

— Девушка предпочла другого? — усомнился Самаэль. — Как странно. Не я?

Дон поднялся, перевернув лавку, его глаза расширились, кожа начала трескаться. Но еще держался, не оборачивался. Пронесся холодным ветром по дому, распахивая каждую комнату. Нет ее, нигде нет, и будто не было!

Только запах ее и жизнерадостность пульсирующей волной подтверждали: не сон, не морок, была с ним, в его доме. Одеяло, которым укрыл ее, скомкано, простынь перетянута, кроссовки разбросаны по разным углам комнаты, джинсы пропали.

Не ушла, увели, силой, но от этого легче не стало.

Одуряющесладкий запах ударил в ноздри. Конечно, как сразу не догадался?

Невероятным усилием Дон вернулся в свой облик. У него нет права на проявление эмоций, позже пронесется по городу смерчем.

— Мне кажется или я слышу… — поморщился Самаэль, заходя в комнату.

— Не кажется, — материализовался за ним Аббадон.

Марбас, который любил женщин в их разнообразии и прощал любые недостатки, считая очаровательными, кивнул, соглашаясь и выплюнул с раздражением:

— Летха.

***

Вот почему, если ты терпеть не можешь, когда тебя ограничивают, обязательно отыщется тот, кто норовит это сделать?

Нет, ну, бывают же пытки голодом, к примеру. После двухнедельной картофельной монодиеты Чупа, она бы день-два без еды перенесла спокойно.

Но ей упорно не везло с тех пор, как сунулась на территорию демонов. Сначала Адэр придумал историю о мстительности добрейшего дракона и установил защиту, которая не выпускала ее из дома. Потом к подобной тирании прибегнул лучший друг. А теперь вот рыжеволосая девица стаскивает ее с кровати практически голышом, переносит в комнату с другой кроватью и первое, что поняла Вилла: выход здесь есть, но на нее опять не рассчитан.

Похитительница — сумасшедшая. Ходит по комнате, отчаянно жестикулирует и в который раз повторяет, что она — солнце. Хотелось спросить у нее, а в чем же у тебя сходство с солнцем? Разве что волосы торчком, но это не лучи, а ежовые иглы. Что еще? А, собственно, вот и все.

Или она это в переносном смысле себя со светилом сравнивала? Вилла с сумасшедшими не общалась — как-то не доводилось, и вообще устала и хотела спать, потому на кровать, куда девица ее толкнула, села и слушала молча.

Император, уничтожение всего живого в городе, пророчества, бла-бла-бла…

Зевнула, посматривая, есть ли в комнате зеркало? Сегодня не ее день: голые стены, голый бетонный пол с остатками замусоленного линолеума; обстановка в трехэтажке Дона теперь казалась роскошной. И там был душка-Чуп, а здесь кроме сумасшедшей ни одной приятной физиономии.

Виллу воровали впервые, в Анидат такое никому не приходило в голову, хотя там у нее отец, ну, скажем так, у очага власти, и похитители могли наивно надеяться на выкуп, а здесь что? Дон отдаст за нее протертый ковролин? Или ее кроссовки, которые- очень жаль стопам-неженкам, — остались в комнате?

В сотый раз крутился вопрос: зачем она подалась из Анидат? Она абсолютно не приспособлена к жизни с демонами. Здесь они через одного, и если не кидаются беззащитными девушками с обрыва, то берут в плен. Прямо не девушкой себя чувствуешь, а переходящим знаменем.

Девушка…

Столько испытаний, и девушка… Поцелуи — все, что удалось опробовать, да и то в воспоминаниях, и если мысли крутились вокруг Адэра, отгоняла их. Нечего на пустяки отвлекаться, война намечается.

Война…

События как во сне или сериале. А где хэппи-энд? Сегодня ее спасет Дон или лучше закрыть глаза и подождать завтра? Иногда она делала так в детстве, ложилась спать раньше, чтобы скорей новый день и чтобы снова увидеться с Доном, потому что девочкам неприлично по ночам долго общаться с мальчиками. От этого могут появиться слухи, а когда она станет старше — маленькие корри.

Не будет у Дона маленьких корри — он мертв. И у нее не будет — она разочаровалась в мужских особях. В Анидат действительно много почесателей языками, а в Наб или ГЗЖ, по словам девицы, — не осталось никого живого.

Да она просто слепа, или ей проще видеть вместо радуги лужу.

Чуп. Подвижный, болтливый, обидчивый и быстро отходчивый — разве можно его назвать мертвым? Или Дон. Да от его взгляда хищника чувствуешь себя дичью и его слова… от них ни минуты не веяло холодом.

А Марбас? Аббадон? И этот высокомерный блондинистый Самаэль? Любая девушка потеряла бы от них голову, и кровь по венам побежала быстрее. Способны на такое мертвые? Сомнительно. Их выдавали глаза, они бурлили энергией, и даже если тела подвергли процедуре смерти, начатое не завершили.

Из тех, с кем Вилла встречалась после прыжка через зеркало ведьмы, она бы причислила к мертвым Ризгора. В нем не осталось ничего положительного, минимум эмоций, контроль над всем, кроме темноты, которая его окружала. Ему самому с собой не страшно?

Но лучше переключиться на мысли о настоящем, потому что еще секунда и снова подумается о драконе, Адэре и… Да пошло оно все!

— К черту, — процедила чуть слышно.

Рыжеволосая, оторопев, оборвала монолог и, посматривая, как кот на сметану, спросила:

— Что-что?

Нет, можно смолчать, снова притворится, что язык болит, но впервые за почти месяц своих странствий Вилла не в компании мужских особей и как раз накипело…

Она встала с кровати и, как рыжеволосая, используя при необходимости язык жестов, высказала все, что думает об этом гребаном мире темных, о городах, в которых угнетают беззащитных женщин и, — о, как же приятно иногда не фильтровать речь и не говорить глупости, когда срабатывает заклятье Дуаны, — о том, что несмотря на всю свою кажущуюся никчемность, она достаточно сильна, чтобы найти выход. И если кто-то тут подумал, что она будет ждать, пока ее уничтожат или используют против Дона, то не пошел ли он… Далее следовал поток тщательно и долго удерживаемых заклятьем слов.

Выговорившись, Вилла вперила руки в бока, приготовившись к обороне, уставилась на рыжеволосую. Девица присела на кровать, и ее расслабленная поза и лукавая улыбка вовсе не предупреждали о нападении. По крайней мере, интуиция Виллы дремала.

— А знаешь, — сказала рыжеволосая, — я теперь понимаю, почему он на тебя позарился.

Вилла как раз ничего не понимала, в первую очередь, почему у похитительницы такой спокойный голос и улыбка… она выводит ее из себя, сбивает запал. Но она предположила, что речь идет о Доне и позволила ремарку, что никто ни на кого не зарился, и вообще не ее это дело.

— Почему не мое? — усмехнулась рыжеволосая. — Я — член семьи.

Теперь Вилла убедилась, что перед ней сумасшедшая. У ее матери детей больше не было, а у Дона и матери нет.

— Я говорю не о хозяине города, — сказала девица, встряхнув головой. — Никого не напоминаю?

— Лису.

Рыжеволосая рассмеялась.

— А ты похожа на декоративного кролика. Такая же симпатичная, безобидная и хочется потискать.

— Ты украла меня, чтобы это сказать?

— Я тебя не воровала.

— Хм?

Рыжевато-карие глаза похитительницы довольно блеснули.

— Это из разряда того, что невозможно удержать то, что тебе не принадлежит.

Вилла вспомнила наставления друга и подумала, что сейчас именно тот случай. Хотя, он и просил демонам передать, что она принадлежит ему, видимо, в это захолустье новости не добрались.

— Я принадлежу Дону.

— Что-что? — улыбка сползла с лица рыжеволосой.

Ну, вот, возможно, она признает оплошность и вернет ее хозяину города? Вилла заступится за нее, попросит не наказывать — подумаешь, ночная прогулка в трусах и майке, с кем не бывает? А если перед возвращением девица вернет ей джинсы, она даже пожмет ей руку. На прощанье. В надежде никогда больше не увидеться.

— Ты что? — повторила девица.

И Вилла, полагая, что та в шоке от своего поступка и от осознания, кого решила похитить, по слогам произнесла:

— Я при-над-ле-жу До-ну.

— Хм.

Девица соскочила с кровати, стала напротив, принюхалась, будто перед ней прошелся скунс.

— Уверена?

— Как никогда.

— Действительно, как никогда… — Девица бросила на Виллу сочувственный взгляд и пошла к двери. — Я еще никогда так не ошибалась.

Дверь захлопнулась, заскрипел массивный засов, но прошла секунда, дверь открылась, и рыжая зашла со свечой в темную комнату. Ни фонарей вокруг, ни окна — проемы забиты железом. Кунсткамера какая-то!

— Подожди ругаться, — перебила рыжеволосая. — Ответь мне на один вопрос…

— И что мне за это?

— Если ответ мне понравится, ничего, а если нет, я за разнообразие в пытках.

Вилла открыла рот, чтобы сказать, где она видела эту девушку и куда ей лучше уйти подобру-поздорову, но та напомнила:

— Один вопрос.

— Ну, попробуй, — согласилась неохотно и подумала, что из двух предложенных вариантов всегда можно выбрать третий. Не понравится ей вопрос — она не так глупа, чтобы нарываться с правдивыми ответами непонятно на кого. Промолчит — делов-то.

Рыжеволосая поднесла свечу ближе, чтобы ни малейший оттенок реакции не ускользнул — Вилла снисходительно улыбнулась. Она умеет контролировать свои эмоции, и сейчас рыжеволосая в этом убедится.

— Что ты думаешь об Адэре?

Рассудительность покинула Виллу, даже под перстом императора она не собиралась молчать, тем более, если есть желающие выслушать все, что она думает об этом мерзком предателе. И самой ласковой из ее фраз была любимая:

— Пусть он катится к черту!

Запал неожиданно стух, но Вилла ни о чем не сожалела. В конце концов, за правду многие умирали, в основном люди хорошие, и если они не против ее компании…

Рыжая расхохоталась и, обняв все еще хмурящуюся Виллу, сказала:

— Ну, здравствуй, сестренка!

— Что-то я тебя не признаю, — усомнилась в родстве Вилла.

— Ты — пара моего брата, а значит, моя сестра. И, пожалуйста, не надо мне сейчас лгать о Доне, я не чувствую на тебе его запаха. Только мой брат.

Вилла знала, что вопрос излишний, но надеялась, что ошибалась.

— А брат у тебя…

— Тот, кто тебя целовал, — усмехнулась рыжая. — Адэр.

— Ну, да, конечно, — пробормотала Вилла. Перед ней еще одна уникальная сущность — нюхач, а она когда император раздавал таланты, видимо, погулять вышла.

Врать бесполезно — ее интимный опыт для рыжей как на ладони, но хоть одну шпильку бросить, к тому же, по делу, тянуло неудержимо.

— У вас, наверное, разные папы, что-то у тебя ни копыт, ни рогов не видно.

Рыжая заинтересовалась.

— Он… целовал тебя с рогами и копытами?

— И при хвосте. — Вилла напрягла память. — Нет, шерсть у него на ночь выпадает, и рога тоже.

— На ночь? Была ночь? — Летха снова принюхалась. — О, и не одна.

Вопрос показался странным. Конечно, в Наб были и сумерки, и ночь.

— И как тебе?

Рыжая уселась на кровать по-турецки — видать, рассчитывала надолго. Вилла с сомнением посмотрела на нее. Она ведь не хотела услышать, как они… занимались сексом?

Рот рыжей приоткрылся в ожидании пикантных подробностей. О, да, хотела. Но единственное, чем Вилла готова была поделиться, так это тем, что второй раз она на объятия ее брата не соблазнится.

— Почему? — рыжая даже расстроилась. — Ты мне понравилась.

— Может, потому что ты мне не очень?

— Ты просто меня плохо знаешь, но это поправимо. Меня зовут Летха.

— Летха? Я жила в твоей комнате.

— А я подумала, что ты и мой брат… вместе… нет, я уверена, что спали вы вместе, не путай меня.

Вилла поддакнула. Один или два раза — события так далеки и малозначительны, что туманны.

— Ага, и поэтому лицо как бурак от воспоминаний и глаза сияют как звезды. Так почему ты не хочешь вернуться к моему брату? Я как-то не очень верю, женщины не могут перед ним устоять.

— Не спорю, я кажется, тоже упала в обморок, когда его увидела.

Летха рассмеялась.

— Расскажешь подробности?

— Наверное, вы давно не виделись: рога, копыта, хвост и густая рыжая шерсть. Ты хоть и рыжая тоже, но тебе повезло больше. А, и глаза у него, как два красных фонарика.

— Ой, ничего себе, мне кажется, братец перестарался. Чем ты его вывела?

— Долгая история.

— Ну, хоть намекни.

— Сказала, что он красивый. Теперь я понимаю, что, возможно, именно тогда он затаил обиду. Принял мои слова за издевку и сбросил с обрыва.

— Адэр?

— Ну, не сама же я прыгнула. Единственный, с кем бы я согласилась полетать без крыльев — Невилл.

— Ты хотела бы полетать на драконе?! — глаза Летхи из миндалевидных стали круглыми. — Надеюсь, ты держала свои мечты при себе?

— Вот уж нет, как только увидела это совершенство, я сразу попросила покатать меня.

Рыжая снова расхохоталась.

— Я бы посоветовала тебе покопаться в памяти, возможно, что скинул с обрыва тебя именно Невилл, хотя… Нет, он не любитель долгих выяснений. На зубок — и молчок.

— Это у вас семейная черта.

— Какая?

— Обижать тех, кто не может за себя заступиться.

Разговор Виллу не напрягал, и даже настроение поднялось, а усталость сникла, но пока она болтает и слушает смех Летхи, ее друг, наверняка, перерывает весь город.

Она встала с постели. Хорошо, что сразу не возникала, когда Летха назвала ее парой своего брата, теперь ее замешательство сыграет на руку.

— Слушай, раз мы с тобой почти родственники и все такое, вернешь меня к Дону?

Рыжая покачала головой.

— Нет.

— Он волнуется. Я нужна ему. Летха, я хочу вернуться.

— Дурочка, ты нужна ему только для того, чтобы есть.

— Ты сумасшедшая!

— Наивная клуша! — парировала Летха, ее веселость прошла, она едва не метала молнии. — Он мертв! Он — не корри, которым был, не твой друг! Это совсем другая сущность! И ты — еда, которую, как ты выразилась, я у него украла!

Вилла не поверила. Летха, как и ее брат, лживая, непредсказуемая. Она клевещет на того, кто не может сейчас возразить, запугивает.

— Но ты ведь питаешься? Чем? Я что-то не замечала, чтобы ты нахваливал картошку Чупа.

— Нет, еда меня не привлекает.

— А что?

— Ты.

Вилла едва подавила крик. Он вибрировал где-то в грудной клетке, рвался наружу, но не находил выхода. Дон — ее друг, все еще, она уверена. Но могла ли та сущность, которой он стал, считать ее своим блюдом?

На этот раз интуиция не молчала, и почти явственно с сожалением прошипела… да.

Глава № 10

Полагая, что у Чупа большие глаза, а у Невилла — длинные уши, Вилла придиралась к безукоризненному. Ее глаза сейчас, вот в эту минуту, вытеснили не только брови, ресницы и веки, но и на веснушки замахнулись, заняв большую часть лица. А уши пали низко, приблизительно до подбородка.

Маловероятно, что хоть один корри, увидев столь чудесатое перевоплощение, возжелал бы ее в своем ложе. Но кого волнует один, да еще корри, когда речь идет о троих, демонах, и одновременно?!

Горло обернулось пустыней, и Вилла поинтересовалась, нельзя ли его успокоить горсткой темно-коричневых ароматных зернышек.

— Кофе нет, — отрезала Летха и продолжила интимный рассказ, после которого Вилла сделала вывод, что демоны… они… как бы так выразиться… подвержены смелым желаниям. Да, наверное, так можно сказать, не задев ничьих робких чувств.

И она сделала вид, что тоже не простушка и если ничего подобного не пробовала, то уж слышать — слышала. И ни к чему уточнять, что в первый раз. Сейчас. От Летхи.

Три демона и одна девушка…

Нереально…

Невероятно…

Приятно?…

— Мне просто повезло меньше, чем тебе, — пояснила Летха.

Кому и зачем пояснила? Ее довольное лицо во время воспоминаний на грусть не посягало, а дерзкая натура не нуждалась в оправданиях.

— Ты на счет Дона не особо фантазируй, — насупилась Летха, будто прочитав мысли, — он тебя ел, когда там ему вздумается. Он был осторожен — ничего не скажешь, с подданными трапезой не делился, а то ты бы и дня не протянула. Но его суть своего не упускала.

Вилла выпад проигнорировала. Не то, чтобы ей не было страшно — было, и еще как, но она отгоняла от себя это мерзкое чувство, да и Дон значил для нее гораздо больше, чем сестра безумного мужчины, который остался по ту сторону обрыва.

— А вот на мое стройное тело твой дружок пригласил… ммм, дай припомнить… я насчитала десять сущностей прежде чем потеряла сознание, и вряд ли они закрыли глотки, не насытившись. Второй раз я стала ужином для избранных. Марбас, Самаэль, Аббадон — неразлучная троица Ада. Я была так слаба, что почти не различала их облики — так, прикинула, на глаз, и решилась.

На что решилась, Вилла не уточняла, была уверена, захочет рыжая — сама расскажет. И не ошиблась. Поерзав, Летха выпрямила ноги, потянулась и снова устроилась по-турецки на кровати.

— Передвигаться я не могла, эмоции мои сожрали, а мозги высушить не успели — на потом, наверное, оставили, и я подсуетилась. Вызвала и поглотила энергетический всплеск. Уточнить или так ясно как вызвала?

Вилла пожала плечами, отгоняя любопытство.

— Могу в подробностях… — Рыжая хитро прищурилась. — Нет, пусть твое просвещение достанется моему брату, а я в общих чертах постараюсь. Скажем так, я притворилась, что попала под их обаяние, а они поверили. Да, все трое, а что? Поверили и повелись. А что глаза у тебя как у белки, которая орех с кокосом перепутала? Ничего ужасного не было, куда ближе другой эпитет — незабываемо!

Хорошо, что без деталей рассказ, подумала Вилла, подув на непослушную челку. Жара. И только успела так подумать, Летха не удержалась от пикантных подробностей.

И сидя…

И лежа…

И втроем сразу…

И снова по новой…

Вилла прошлась к окну, подергала за железку, которой оно было забито; вернулась к кровати. Пустыня захватила не только горло, но и все тело, а язык так вообще прилип к небу и время от времени норовил неприлично выпасть.

— Жаль, не удалось увидеть их лица, когда они поняли, что их одурачила дочь черта. За такое удовольствие я бы согласилась, чтобы мной еще раз поужинали. Мм, Аббадон, к примеру. Он такой ненасытный. Или нет, Марбас. Самый нежный их троих. Или Самаэль? Обманчиво недосягаемый… Эй, ты чего? Тебе плохо? После телепортации?

Вилла махнула рукой, давая понять, что все нормально, и Летха приняла отмазку, затараторив снова. Но ничего нормального сегодня точно не наблюдалось!

— Черт? — Вилла озвучила слово-занозу.

— Что с ушами? И лучше не заставляй меня повторяться, потому что я могу отдаться своей сути, меня и так иногда тянет раздобыть сковородку и кого-нибудь усадить в нее. Зов предков. Можно подумать, спать с чертом — святое деяние, а побеседовать по душам с его сестрой любимой — преступление века. Перекрестись еще тут!

— Черт? — Заноза распухла и норовила прижиться.

— И я — черт, и Адэр — черт, и мама у нас тоже была черт. Ух! — Рыжая устало вздохнула. — Больше ни одного упоминания сути, ни одного! Неужели Адэр не объяснил элементарных правил?!

— Он не очень-то многословен.

— Ну, да, есть такое. Я тоже не безупречна. Если бы я думала быстрей, никогда бы не попалась в ловушку и не доверилась твоему Дону. Да, да, и не отпирайся. Твой. Хоть мне и не слишком приятно так о нем говорить…

— Почему?

— Почему твой?

— Нет, это очевидно. Почему тебе неприятно так говорить?

Летха соскочила с кровати, прошлась к окошку, вернулась.

— А знаешь, — сказала с мечтательной улыбкой, — образ, который ты ему придумала… В одно лицо можно влюбиться.

Вилла не стала комментировать и на этот раз. Что сказать? Она не понимала, как такое могло выйти, и не признавала, что Дон мог выглядеть иначе. Она видела его таким, а значит, он таким и был. По крайне мере, для нее, и без разницы, что думают остальные.

Нет, это мило, беседовать и все такое, но пора закругляться.

— Ты его подружка с детства, я слышала, как бестелесные шептались. Тебе легче думать, что он — мальчик-ромашка и ничуть не изменился, а он монстр. Ты видела монстров? Хоть одного?

— Конечно, я же знакома с твоим братом.

Летха расхохоталась.

— Адэр… — она запнулась. — Уверена, когда-нибудь ты потеряешь от его красоты голову.

— Естественно, — легко согласилась Вилла, — потому что если мы снова пересечемся, я отпилю ему рога и хвост вырву. Он станет… почти сносным.

Летха потерла в предвкушении руки.

— Хочу это увидеть!

— А я хочу увидеть Дона.

Улыбка рыжей скисла.

— Нет, ну, когда я назвала тебя наивной клушей, я думала, что погорячилась. Иногда оказываться правой… разочаровательно.

Она с грустью посмотрела на Виллу, а Вилла — на дверь.

— Даже не верится, что такие, как ты, еще не вымерли. Такое ощущение, что тебя кто-то усиленно оберегает от реальности.

— Да, и потому один мужчина меня сбросил с обрыва, а второй, по твоим словам, держал на десерт.

Летха громко вздохнула, чтобы показать глубину разочаровательности, а потом спросила подозрительно:

— И как ты выжила после такого падения?

— Приземлилась на листья, кажется. Я смутно помню.

— Почему?

— Если бы тебя вот так, без подготовки, спихнули с обрыва…

— Меня спихивали.

— Да?

Летха принюхалась, бросила взгляд на железную дверь, будто ожидая прихода гостей.

— Ну, да, только я не хочу об этом говорить. Нам нужно успеть.

— Куда?

— Неужели ты думала, я оставлю тебя на съедение монстрам? Пусть даже ты по глупости к ним и стремишься.

— Я вернусь к Дону.

— Ты не сделаешь этого.

— Сделаю.

Летха схватила Виллу за руку, и держала цепко, не вырваться.

— Упертая, но ладно, поблагодаришь за спасение позже, а сейчас пора складывать крылья, и… — Она снова потянула носом. — Портал открыт, твоей энергии должно хватить. Не бойся, я приведу тебя к твоему счастью…

Голова закружилась, и сквозь туманную пелену Вилла услышала крик Дона, и многообещающую угрозу Летхи за секунду до телепортации:

— … В Наб!

***

Как это получилось, Вилла понятия не имела. Или у нее галлюцинации, или она не такая никчемная, как думала, и у нее водятся какие-то способности. Минимальные, глубоко сидящие до критической ситуации, но если их задеть…

Звон, как два хрустальных бокала в поцелуе, едва различимый на фоне смерча, луч, разрезавший темноту на долю секунды, и в итоге комната, в которую ее привела Летха, теперь более-менее пригодна для проживания.

Прогнутые железки, которыми были обиты окна, вылетели от жуткого вопля Дона, и он смог влететь в помещение, а звон каким-то образом стер две каменные стены в крошку.

Стены…

В крошку…

И город, окутанный мраком и светом усталых фонарей, лег перед взором шокированной Виллы. Она разрушила стены. Она отбросила Летху в угол комнаты, заставив прокрутить в полете сальто. Она кивнула трем демонам, как старым приятелям, стоило им материализоваться. Она, не дрогнув, смотрела, как из синих пазлов возрождается Дон.

Она?

Все еще она или сущность, алчущая мести и свободы, которая, выплюнув поток мощи, снова свернулась внутри клубочком? И кто бы что ни говорил о Доне, какие бы синонимы не подбирал, называя монстром, Вилла сметет эту чушь в сторону. Не задумываясь. Как Летху.

— Привет, — сказала Вилла, машинально заметив, что голос не дрожит, несмотря на царапающий страх. Кто она?

— Привет, — сказал Дон. — Шаг друг к другу. — Шалишь? — спросил строго, но его глаза искрились весельем и гордостью, заставляя вопросы, как тени, расползаться по углам.

Еще шаг, и Дон обнял Виллу, так же крепко, как пыталась обнять рыжая. Так же, с единственной разницей, что из его объятий не хотелось вырываться. Ощущение правильности происходящего вытеснило страх окончательно. Рядом с Доном она в безопасности. Он не позволит… не позволит… чего?…

От усталости мысли путались, и хотя Дон ни о чем не спрашивал, она сказала:

— Я не знаю, как это случилось: просто мне не хотелось с ней уходить.

И не было сомнений, что он прочтет недосказанное: не хотелось уходить от него.

Дон провел рукой по ее волосам, успокаивая, и Виллу, как в детстве, потянуло жаловаться. На то, что ночью босиком прохладно — он взял ее на руки. На то, что без джинсов при стольких мужчинах почему-то горят щеки — он легонько подул ей в лицо и забрал рубашку у одного из демонов, прикрывая ноги. На то, что соскучилась и ждала его — и он повторил, как эхо, но на этот раз вполне искренне. На то, что хочет много чего рассказать ему, посоветоваться, но устала и глаза слипаются — и он с улыбкой прошептал ей: «Спи».

Ресницы послушно сомкнулись. Она уснула, беспокойным сном, суетным, убегая от Летхи, ведьмы, герцогини и еще десятка теней, норовящих ее удержать. Неслась по незнакомым улицам, оглядываясь, вырывая глоток воздуха, пока кто-то невидимый не поставил подножку. Упала на камни, ноги в крови, боль настоящая, преследователи слились в прозрачную волну… Море? Настоящее море… Бушует, рвется навстречу. Она — галька на его пути. Секунда? Две, пока ее снесет?

Мало!

Поднялась с колен, отбросила с лица спутанные волосы, выпрямилась, вопреки стихии, желающей согнуть, закрыла глаза… Не уступит.

Воздух зазвенел, переливаясь золотыми нитями. Вилла увидела себя у обрыва рядом с тем, о ком вспоминать не хочется и смотрела на него так, будто без него жизни нет, и что самое странное — он смотрел так, будто без нее и не жил вовсе.

Его нет. Их нет. Для нее нет.

Открыв глаза, отпустила сон с ускользающей ночью. Новый сумрак, и нет причин менять его на воспоминания. Прошлое с готовностью осталось в прошлом.

Оп-па! Стоит влипнуть в неприятности и утешительный приз наготове. На спинке кровати висели джинсы, светло-синие, с низкой талией, кроссовки, носки (прям день рожденья) и целая стопка разноцветных футболок. Й-е-ха!

Более интимные предметы гардероба почему-то смутили. Да, их принес друг, и здесь ничего такого, но ведь ее друг — мужчина! Не глядя, она выбрала синий цвет.

— Соня! — в комнату заглянул Чуп.

— И тебе доброе утро.

Похвалила себя, что быстро оделась, потому что хоть Чуп и зверек, а тоже мужчина.

— Не бывает здесь утра, это барские замашки, — насупился пушистик, но подошел ближе, чтобы его легче можно было погладить, только руку протяни. Когда Вилла разгадала посыл, насупился еще больше, для солидности, но ворчать перестал. — А я для тебя кофе нашел.

— Правда?

— Вот обидны мне эти сомнения: половину города перерыл.

— А где нашел?

Он почесал затылок, посмотрел хитро, ответил расплывчато:

— На той половине и нашел, где перерыл, что непонятного?

— Украл, — догадалась Вилла.

Он сморщился, как залежалый апельсин и выдал версию:

— Позаимствовал.

— Молча?

— Если бы я трубил о своих планах на весь город, к сумеркам ни одного жителя не осталось.

— Сбежали?

— Куда? — ошалел от предположения зверек. — Город как резервация. Если нарушить условия соглашения, будут последствия. Поверь, это не в наших интересах настолько же, насколько не в интересах кое-кого наше появление.

— Но Дон отсутствовал больше недели, сказал, не мог вернуться домой раньше… И Летха собиралась телепортироваться в Наб, сказала, что портал открыт… Ты что-то заговариваешься. Не мог же Дон быть в городе и просто не приходить? И Летха… не могла же она солгать, что хочет меня спасти…

Вилла осеклась под его сочувственным взглядом. Так старички смотрят на внуков, которые из песка строят вечные башни.

— Так будешь кофе?

Принципиальность и совесть протестовали, но желание это не волновало:

— Да.

Вилла следом за пушистиком зашла в кухню, и только после второй чашки позволила суетным мыслям отвлечь себя от волшебного напитка.

— А где Дон, не знаешь?

— Знаю, скоро будет, — Чуп поерзал на скамье, видимо, не желая говорить.

— А где Летха?

— С ним.

Нехорошее предчувствие лезвием прошлось по нервам. Пока она кофеи гоняет, ее друг может устроить развеселую жизнь ни в чем неповинной девушке. Нет, Летха, конечно, пыталась ее украсть и перенести в Наб, но она же не знала, что Вилла туда не собиралась!

Вот если бы в Анидат, и предварительно попрощавшись с Доном и Чупом — кто бы сопротивлялся? Одна радость, благодарность и дружба, а так… Возможно, они и подружатся когда-нибудь, хотя если Дон так ужасен, как рассказывала рыжая, мало шансов, что она еще дышит.

Нужно спешить, пока вероятность помочь ей выпутаться из передряги не скатилась к нулевой отметке. Пушистик вскочил следом.

— Ты все равно не найдешь их! — уверял, крутясь под ногами.

— Найду.

— Ты не сможешь выйти из дома!

Вилла вернула ему взгляд сердобольного старичка. Выйдет. И он тоже не усомнился, но согласиться не хотел, принялся за посуду, громко стуча чашками. Вот как бросить такого хозяйственного друга? С таким нигде не пропадешь, и такого больше не встретишь.

Дона за мытьем посуды представить невозможно. Впрочем, если бы она попросила и если бы сумела убедить, что без этого никак… Нет, он бы пригласил своих демонов, но сам и пальцем не пошевелил.

Хозяйственность, педантичность — не его недостатки, а Чупу они к лицу. Моет кружки по третьему разу, хмурит белые кустистые брови и бросает косые осторожные взгляды в ее сторону. Наблюдает.

Но помочь не спешит, и хочешь — не хочешь, придется рискнуть и вызвать силу вторично. Если она есть. Потому что Вилла вчерашнее процентов на девяносто списывала на галлюцинации. Ее украли в первый раз, да еще девушка, она разволновалась, напридумывала себе… Может так быть? Ее бы такое объяснение устроило, но… слишком оно бредовое.

Смотрим правде в глаза. Хотела суперпауэр? Держи и расхлебывай. И не мешкай, потому что Дон и Летха вряд ли о погоде разговаривают. Фух, ну, с новинкой она смирилась, еще бы и пользоваться научиться. Закрывала глаза, открывала, сосредотачивалась, что-то бормотала, но суперпауэр, прорезавшийся вчера, сегодня даже не мяукнул.

Предатель!

Возвращаемся к варианту «А»: галлюцинации. Она снова обычная корри, и корона не упадет, если попросить пушистика ласковей, а не ставить перед фактом. Она взяла узорчатое полотенце в одну руку, трижды вымытую чашку в другую, соединила.

— Мне нужно поговорить с Доном, — сказала мягко. — Он все не так понял и может погорячиться.

— Со мной поговори, — Чуп отобрал полотенце, занялся второй чашкой. — Я понятливый и не теплокровный.

— Я не хочу, чтобы с Летхой что-нибудь случилось.

— Ну… она сама должна была подумать об этом.

— Чуп…

— Я.

— Посмотри на меня.

Глаза-блюдца не отразили и капли сочувствия, только умиротворение. Без лишнего слова, Вилла вышла с кухни. Она найдет Дона, в конце концов, город не так безлюден, как фантазировал Адэр. И дверь найдет и откроет.

А если не успеет?

Должна. А с сомнениями лучше вообще ни за что не браться.

— Эй, постой! — зверек семенил следом. — Ты за подружку переживаешь, я правильно понял?

Подружки не телепортируют тебя через весь город в одних стрингах и оставляют право на собственное мнение, но Вилла кивнула.

— А если с ней все в порядке и твои переживания ей не нужны?

Вилла скрестила на груди руки — ага, рассказывай сказки. Чуп тоже скрестил руки, глядя с вызовом.

— С тобой сложно, ты в курсе? — спросил ворчливо.

— Я скоро уйду из города, — подкинула утешение.

— Вряд ли, — отбил подачу.

Поспорить о пустяках можно позже, и Вилла вернулась к первостепенному.

— Ты отведешь меня к ней?

— Отвести к Летхе, я правильно понял? Потому что… — он призадумался. — Да, точно, Дона уже рядом с ней нет.

Тревога Виллы усилилась. Дона рядом с ней нет, потому что…

— Она жива?

— О, да, ее сердце стучит бойко. С ней все в порядке, веришь?

Чуп никогда не лгал, но беспокойство и подозрения выстроили баррикады рядом с наивностью и доверием и грозились пасть только после веских доказательств.

— Ну, вот что, — почесав макушку ради озарения, сказал Чуп, — отвести тебя туда я не могу. Сама понимаешь, если выход закрыт, значит, Дон не хочет, чтобы ты выходила.

О том, чего хочет она, Вилла поговорит с Доном позже. И он, и Чуп могут готовиться к серьезному разговору. — Я, конечно, могу тебя вывести, но не стану этого делать, — продолжал долгую речь Чуп, — мне здесь еще жить да жить. Ну, образно говоря жить, ты же понимаешь. И не один век рядышком с твоим приятелем, который мне вовсе и не приятель.

— А кто?

— Да никто. Так, пришлось… Не важно, вернется Дон — к нему и приставай с расспросами. Я покажу тебе, что с Летхой и считай, что твой шантаж сработал.

Чуп всхлипнул, опустив глаза, но грусть прошла быстро, и он спросил вполне бодро:

— Друзья?

— Друзья.

И в памяти возник другой день, солнечный, когда мальчишки отняли у нее бусы, а она заливалась слезами, просила отдать, потому что мама сказала, что это подарок от ее отца и потому что она давно хотела именно такие. Стекляшки, даже не рубины, но впитавшие в себя весь свет Анидат и земную радугу.

Нитку бус разорвали на ее глазах, и десяток разноцветных солнышек заискрились на горячем асфальте. Она больше не могла плакать — болели ресницы, смотрела молча на них. Соберет, думала, соберет их, когда разойдутся обидчики. Но они никуда не спешили, и растаптывали ее богатство сношенными ботинками.

Раз, два… Стеклышек становилось меньше. Три, четыре…

Отец никогда не приходил к ним, и Вилла сначала не поверила, что он помнит о ее дне рожденья и даже подарок принес. Но мама сказала, что она просто его не застала и что он, конечно же, сам угадал, о чем она мечтала.

Пять, шесть…

Она даже не заметила, откуда взялся еще один мальчишка. Долговязый, нескладный, он бросился на ее обидчиков и хотя вышел из драки с подбитым глазом, ссадинами и без рукава на выжженной солнцем некогда синей рубахе, с сияющей улыбкой протянул на ладони четыре бусинки.

— Твои?

Она кивнула, и богатство перешло в ее ладошку. Мальчик собирался уйти так же быстро, как и пришел, но Вилла, вытерев мокрые щеки, спросила прямо:

— Хочешь, я буду твоим другом?

Мальчик смерил ее долгим взглядом, и Вилла подумала, что он откажется. Почти взрослый, к чему ему малышня? Но мальчик растеряно спросил:

— Друзья?

И Вилле захотелось тоже когда-нибудь за него вступиться и еще захотелось, чтобы он никогда больше не сомневался. Она взяла его за руку.

— Друзья.

Так они познакомились с Доном.

Много позже, на ее четырнадцатый день рождения, Дон подарил ей настоящую черную жемчужину, и она невольно вспомнила, как он дрался за стекляшки, будто на кону королевство.

— У меня никогда ничего не было, — пояснил Дон, когда она спросила, — поэтому я не люблю делиться.

— Но ты ведь даже не знал меня тогда и мои бусы точно твоими не были.

Дон ничего не ответил, но невысказанное она поняла после его смерти. Лицемерные слезы в глазах его белокурой пассии, и вроде бы сочувственные взгляды повзрослевших мальчишек-соседей, но Вилла не верила им, и не хотела слышать их сожалений. Она не была готова делить с кем-либо даже воспоминания о Доне.

А сейчас… Если он найдет хорошую девушку, которая будет любить его сильнее, чем она…

Чуп начал водить вокруг нее хороводы, что-то бубнил под нос, насупленный, строгий — без записи не подступишься.

— Предупреждаю сразу, — начал нравоучения, — смотреть молча и недолго. Как только увидишь, что с подружкой все хорошо, киваешь мне, и мы возвращаемся. Если ты долго не киваешь, я наступаю тебе на ногу, больно, потому что это не шутки, и могут быть неприятности. Я понятно объясняю?

— Пока да.

Неприятности — это по ее части. Может, на этот раз обойдется?

— Ну, надеюсь, — Чуп умница, не поверил. — Или плакали твои ноги.

— Понятно, понятно.

Чуп еще больше насторожился, тяжко вздохнул, но взял за руку и приказал посмотреть на него, приготовиться.

— Уже телепортируемся?

— Приготовиться молча, — прошипел Чуп, — и я не говорил о телепортации, у меня свои методы. И смотреть мне в глаза, а не на макушку, будто собираешься погладить. Дон уже говорил тебе, что я — не кот, а ты все с ласками.

— Он говорил, что ты не поросенок, — уточнила Вилла.

— Ну, а я вот добавляю, что и не кот.

— Значит, пристаю с ласками?

— Хватит придираться! — шикнул Чуп. — Не даешь сосредоточиться! В глаза и молча!

Вилла надеялась, что ее взгляд был достаточно красноречив, и зверек понял, что отныне никаких дружеских бесед, никаких намеков погладить макушку — только деловые переговоры, и то нечасто.

Чуп пощекотал ее по животу, подмигнул и приложил палец к губам. Вот сколько можно об одном и том же? Она помнит, что надо молчать, помнит, только разок хихикнула, а это не считается.

Тело окутал маслянистый кокон, и Вилла вцепилась в мохнатую лапку Чупа. Везет ей на пушистых знакомых… Эта мысль растворилась, как только Вилла увидела Летху.

Несколько секунд, и коридор в трехэтажке Дона сменился на комнату, утопающую в восковом свете. Огромная чужая комната, огромная кровать на высоком помосте со ступенями, трое огромных демонов, не сводящих глаз с рыжей девушки, которая кошкой извивалась на шелковых простынях.

Виллу и Чупа не замечали, но она затаила дыхание; дальний угол, с которого они наблюдали, уже не казался дальним. Смех Летхи, жар мужских тел, желание, окутавшее комнату, подкрались к непрошенным гостям.

Или только к Вилле? Она не могла отвести взгляда от пикантной картины, чтобы проверить. Позже, насмотрится на Чупа позже, а здесь такое…

Рыжая обнаженной лежала на кровати, считалочкой выбирая любовника. Сбилась, расхохоталась, начала снова.

Три демона переглянулись, один вышел вперед. Длинные черные волосы, фиолетовые браслеты на запястьях, и изогнутый змеей на плече. Аббадон.

Марбаса легко узнать по взъерошенным темно-каштановым волосам, замысловатым татуировкам на спине и усмешке угодника. Сомнительно, что это не его настоящий образ.

Третий сидел в кожаном кресле, и Вилла видела его вполоборота. Нога за ногу, в отличие от других, одет: белоснежная рубашка застегнута на все пуговицы, кроме двух верхних, а вот на брюках пуговица отдыхала. Сигаретный дым окутывал его, со скукой, неспешно. Хаос.

Так хотелось встряхнуть его, вспугнуть с лица это выражение напыщенности, что Вилла едва не окликнула его. Он бы удивился? Или сделал вид, что ничего странного не произошло?

А два других? Продолжили бы игру?

Вилла с любопытством следила за острым коготком Летхи и повторяла про себя ее считалочку. Кто же будет первым?

И вспыхнула. Первым… А потом все трое, как Летха и говорила? И она это увидит? Это… затягивает, черт возьми, и слышать — далеко не так жарко и греховно, как видеть.

Когда считалочка оборвалась на Самаэле, Вилла вздрогнула, будто выбрали ее. А демон медленно выпустил очередную порцию дыма и сигарета, казалось, волновала его больше, чем девушка.

— Странно, неужели я? — спросил равнодушно. И подтвердил догадку Виллы: — Уступаю очередь Марбасу, докурю.

Протесты Летхи заглушили возмущенный возглас Виллы. Самаэль безразлично отвернулся, когда два демона заняли место рядом с девушкой. После первого же поцелуя Летха стихла, разомлела и сама потянулась навстречу мужским рукам.

Чуп тряс Виллу, как яблоню, но она не могла заставить себя отвернуться. Чуп, как и обещал, наступил на ногу, но уходить рано. Вдруг это морок и Летха на самом деле хочет уйти?

Как ее вырвать у демонов, Вилла не представляла, но если придется, сумеет, найдет убедительные доводы. Да вот уже нашла: Дон. Не пожелают же они ссориться с хозяином города?

Вмешаться? Или все, что происходит в комнате — полюбовно? Горящие свечи, игра в считалочки — видимость?

К видимости прибавилась слышимость — стоны. Кровать смешала тела и лица, а стоны слились в один неразборчивый, с переходом на всхлипы. Где чьи руки и ноги различить могли разве что владельцы конечностей, а Вилла следила за прытким спрутом с изумлением и страхом, что все это когда-нибудь придется повторить и ей.

Все-таки она была права, что решила так позориться в другом городе, не хватало еще после этого увидеться с тем, кто ее… Присмотрелась к Летхе. С тем, кого она… Летха снова сменила позицию… Одним словом, не хватало еще смотреть в глаза, тому, кто ее… и кого потом она…

Засмотревшись, Вилла не учла, что в фильме участие принимают не только актеры и зрители, но и режиссер. Самаэль прорычал нечто нечленораздельное и все стихло. Три демона повернули головы в сторону Виллы и Чупа. Они что… их видели?!

Она посмотрела на зверька, тот развел лапами — мол, да, все не без недостатков, и кое-что и он не предусмотрел. Никаких сомнений, что глаза у демонов и Виллы были сейчас ничуть не меньше, чем у него. Жаль, шерсти на лице нет, потому что белый мех прекрасно скрыл бы пылающее лицо.

Что-то треснуло, и Вилла почувствовала, что липкий кокон исчез. Демоны справились с удивлением, и даже Летха расхохоталась.

— Нас видно? — спросила Вилла, надеясь, что Чуп начнет отрицать.

— Я предупреждал, что у нас мало времени, но ты так увлеклась…

— И нас слышно, да?

— Я предупреждал, что могут возникнуть сложности…

Вилла молитвенно сложила руки и самым покаянным тоном, на который была способна, попросила прощения, что помешали.

— Еще на колени стань! — возмутился зверек. — Ты не должна! Тем более перед ними!

— Я и не собиралась.

— Так мило беседуете. — Самаэль бросил окурок на пол. — Но участвовать всегда приятней, чем болтать или наблюдать. Не тянет проверить?

Его серые глаза остановились на Вилле.

— Девушка. Для меня?

Его взгляд притягивал, звал, и Вилла шагнула к нему.

— Дон не узнает, — продолжал Хаос. — А мы не будем отчитываться. Тебе понравится.

И добавил, прибегнув к чарам:

— Обещаю.

Вилла покачала головой, но ноги сделали еще шаг. Истома разлилась по телу, молоточком по нервам стучал страх, но глаза демона и его обещание его приглушали.

Она и Хаос…

Остановилась, вопреки приказу, который звал, притягивал к светловолосому искусителю. Посмотрела в глаза. Красивые. И сам демон — чья-то фантазия. Быть может, ее? Чего она хочет от идеального мужчины? Чуточку доброты? Он добр к ней. Грамма красоты? Здесь с избытком. Искры юмора? Разгорится от ее смеха. А намек на харизму столь явен, что отрицать глупо.

Подходит.

И тем не менее, что-то внутри сопротивляется, тянет обратно. Обернулась. Глаза Чупа крутились воронкой, и с каждым витком морок рассеивался, но демон не отказался от предложения, прикоснулся к ее плечам, взял за руку, развернул к себе…

Нет.

Демон по-прежнему сидел в кресле, значит, его прикосновение — иллюзия. Как и ее мимолетные мысли согласиться.

— Нет, — сказала чуть слышно.

Демон задержал в воздухе сигарету.

— Нет, — уже громче повторила Вилла.

— Я хорошо слышу, — огрызнулся Хаос, взгляд его не выражал ничего, кроме легкого любопытства. — Если ты никого из нас не хочешь… — повел рукой в сторону приятелей, — зачем тогда здесь?

— Да как ты мог подумать, что она здесь за этим?! — возмутился Чуп, выйдя из уютного угла. — Ты еще на меня так подумай!

— Я не настолько самолюбив.

— Летха, — позвала Вилла, но рыжая, закутавшись в простынь с появлением гостей, покачала головой и прильнула к Марбасу.

— Ты уверена?

— Да.

— И ты была бы уверена, если бы рискнула, — усмехнулся Самаэль.

Чуп зашипел, Вилла успокаивающе погладила его, и тот притих.

— Невероятно! — изумился Хаос. — Ты понятия не имеешь, кого приручаешь, верно? Дон предпочитает держать тебя в счастливом неведении. Хочешь узнать, кто рядом с тобой?

Зверек сжался, но рука Виллы ласково прошлась по его макушке, пощекотала за ухом.

— Я знаю, — сказала она, встретившись взглядом с большими настороженными глазами. — Друг.

Чуп моргнул, выпятил гордо грудь, и покрасовавшись перед онемевшими демонами, перенес Виллу домой. Дон сидел в кухне на длинной лавке, с отвращением пил кофе из большой чашки, и колкий взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Дон?

— Как прогулка?

— Мы… — смутилась, переглянулась с Чупом. — Ты ведь знаешь, где мы были, не так ли?

— Я знаю обо всем, что случается в городе. Предвидеть не могу. Было интересно?

Прекрасный поворот. Запирает ее в доме, дверь заставляет играть в прятки, и ждет покаяния?

— По меньшей мере, познавательно.

Молчание нарушалось сорвавшимся за окном ветром, прощальным стоном синих ромашек и сердцебиением Виллы.

— Ты не должна была выходить из дома.

Не замечая ее растущего недовольства, Дон повторил:

— Ты не должна была выходить из дома. — Приблизился, провел костяшками пальцев по ее щеке. — Прости… я не могу тебя потерять снова.

Пустота раскрыла объятия, подарив покорность взамен воли. Но ведь он обещал… никогда… не использовать против нее…

Сонливость подкралась, убаюкивая беспокойство. Тот, кто всегда был честен, солгал. Тот, кто всегда был верен, предал. Вилла перестала сопротивляться мороку. Дон не сделает ей ничего плохого, разница лишь в том, что в той версии, которую он внушит ей, они все еще будут друзьями…

Глава № 11

— Хочешь что-то сказать?

— Вот еще! — фыркнул Чуп и вышел с кухни, демонстративно хлопнув дверью. Вилла пошевелилась на руках Дона, но не проснулась. Он не только заглушил ее волю, но и вызвал сон, чтобы она легче перенесла морок, и чтобы стереть с ее глаз это обвинение.

Она решила, что он предал ее доверие. И она права, но… Сейчас опасно разгуливать по городу: бестелесные почувствовали Адэра, а он явно пришел не с дружеским визитом.

Дон отнес Виллу в ее комнату, на секунду задержался у кровати, любуясь и не веря своему везению; вышел. Когда-то он мечтал о второй смерти, уничтожила сущность, в которую превратился, потом привык, вынужденно отметил положительные аспекты, приручил и принял правду. Нет сущности, которая, поглощая его, собирала на своем пути жертвы.

Есть он, и именно он — эта сущность. Монстр, который научился маскировать трупный запах и спаивать отпадающие куски плоти. Почти незаметно. Почти, и только если позволить иллюзии раствориться и подойти к зеркалу…

В доме было одно, забытое кем-то из бывших жильцов, а сейчас дремлющее под многолетней пылью и синим покрывалом. Ткань послушно сползла вниз, стоило прикоснуться, и мутное отражение показало Дона без иллюзии.

Дернулся, как от пощечины, взмахом руки перенес кресло из угла, рухнул в него, снова поднял глаза на зеркало…

Вилла никогда не согласилась бы остаться, увидев его, да и сам он сбежал бы от такого урода, если бы мог.

Ее смех, улыбка, отдаляющая неизбежность, прикосновения… Позволяла обнять себя, забыться… А если бы знала, кто к ней прикасается на самом деле? Он так явственно представил ее лицо, застывшее от ужаса, что сам ужаснулся и поспешно накинул образ, придуманный для него Виллой.

Хорош. Нет, пожалуй, великолепен. Длинные темные волосы вместо лысого скальпа, ровная загорелая кожа вместо рубцов от паяльника, которым прижигал куски плоти, ровный нос с тремя веснушками вместо двух дыр, сильное тренированное тело вместо ветоши, под которой обитает сущность. Глаза…

Отвернулся на секунду, снова уперся в зеркало, превозмогая отвращение к самому себе. Глаза врали, потому что сияли так, будто все еще живы.

Взмах рукой и зеркало скрыто. Сердце, которого нет, саднило от боли. Он мог быть таким, Вилла чудом не упустила ни одной детали. Мог. Если бы его не убили.

— Красивый…

Дон не взглянул на Чупарислиодиусса. Он знал, тот давно стоит в дверях комнаты, наблюдает за ним иллюзорным и сравнивает с отражением в зеркале. Но сам не захотел приблизиться. Белый, пушистый, милашка — образ, придуманный для него Виллой. Он сросся с ним и поверил, что так и есть, и если кто и шарахается от него при встрече, то исключительно по старинке.

И три его рта, переполненные острыми зубами, не возражали отдать главенствующую роль одному. И многоголосье из фобий, болезней и проклятья скрывались под маской простого недовольства, а глаза, сводящие с ума неосторожных, прятались за пеленой, как за солнцезащитными очками.

Вилла вдохнула и в этого монстра ожидания.

Поначалу, стоило ей протянуть руку к Чупу, Дон рвался, чтобы оттащить того в сторону, но Чупарислиодиусс и не думал нападать на нее. Он даже не сосал из нее энергию. Монстр, который помог уничтожить город, оберегал девушку, более того — заговаривал о том, чтобы отпустить.

Дон пресекал эти разговоры, потому что ни Чупарислиодиусс, ни демоны, ни бунтующие бестелесные, ни сам император не заставят его отказаться от своего. Война? Легко. Можно выжечь город повторно. Ничего не изменится.

Страх, что Вилла уйдет, наконец-то убрал щупальца. Анидат? Что это? Пустой звук для нее, воспоминания приглушены, но чтобы никто не освежил их, остается превратить в пустой звук Адэра.

Не пожелал черт жить мирно, а жаль. К чему было рваться из города, приносить жертвы, накручивать себя страданиями, их оплакивая? Смешной, как люди, которые гонят детство, спеша вырасти, а потом проклинают старость.

Летха вернулась спустя пять лет, Адэр для встречи с мертвыми подданными тянул десять. Не дожидаясь третьего гостя, надо бы с двумя разобраться. Летхе не до глупых выходок: занята; Адэра искать в городе, в котором он знал все щели, суетно. Если предположения Дона верны, — а он редко ошибается, — он зайдет в мышеловку сам.

Мышей ловят на сыр, а чертей на девственниц.

***

Невилл не хотел его отпускать, кричал, размахивал лапами, распускал крылья, бил хвостом по камням, баррикадировал двери, но Адэр все равно телепортировался к обрыву. Дракон прилетел следом, махнул обреченно лапой и плюхнулся рядом, смотря на мечущиеся внизу огоньки.

Мертвый город сохранял видимость жизни. Казалось, войдешь в него — окунешься в детство, и мальчишки, с которыми бродил по узким улицам, не застыли фонарными столбами, а бросятся навстречу, смеясь и подшучивая. Его друзьям не одна сотня лет, и последний раз они выглядели отнюдь не как дети, но память рисовала именно такими. От прочих жителей города их отличало не только долголетие, но сила духа. Высокие, статные, дерзкие, они остались в вечности согнутыми — в насмешку, что не били поклоны смерти, ступившей в город; в наказание, что остались верны черту.

А черт их предал.

Сбежал, прикрываясь обязательствами. Смерч, несущийся следом, наступал на пятки, дышал смрадом в затылок, но Адэр знал не только наземный город. Люки, переходы, сточные канавы, через которые вел группу… Выход ускользал, сумерки окутывали сознание, не было времени на остановки, не было сил на телепортацию даже кого-нибудь одного. Шаг, бег, шаг. А за спиной запах беснующейся гнили и те, кто предлагал себя для ее насыщения.

Вскрик или стон, час или два форы и снова на крючке у смерти.

Группа мельчала, и каждый, кто отставал, чтобы завлечь смерть, засел в сердце острой занозой. Адэр шел дальше, не позволяя себе оглядываться, не позволяя остановиться. Спасти остальных, великая цель — как же! В какой-то момент оказалось, что группы нет. Только он, мать и Летха. Злость вперемешку с отчаянием взорвали энергетический фон, и он сумел телепортировать родных в Наб.

Он даже сумел там прижиться…

Ризгор закрыл портал, едва они ступили на его территорию, усилил защиту Наб, на случай, если тварь, сожравшая Город Забытых Желаний, не насытилась. Адэр рвался вернуться, прокручивал сотни вариантов убийства, но Ризгор сказал, что города больше нет, а тварь — бессмертная заказная игрушка.

— Кто? — спросил Адэр.

И получил ответ без ответа:

— Догадайся.

Единственное предположение было настолько невероятным, что Адэр от него отмахнулся. Зачем уничтожать город, который приносит больше 25% годового дохода? Зачем дающему жизнь приговаривать подданных к смерти?!

Вопросы крутились в голове несуразными пазлами, а недавно мозаика сложилась. Продумано до мелочей, на несколько ходов вперед, и все же кое-кто допустил ошибку…

— Не верю, что снова окажусь там…

Дракон ответил в своем духе, немногословно:

— Н-да…

Портал, ведущий в раскинувшийся у обрыва город, открыт и, подмигивая фонарями, звал: войди, ну же! Видимость доступности: тоннели, которыми он нашпигован, изменены Ризгором. Чтобы настроиться на них, понадобилось несколько дней, и еще несколько, чтобы выучить ловушки и отходные пути. Ризгор требовал поторопиться, потому что сигнал, который шел от Виллы, слабел, и если она умрет…

Но она не умрет, не так ли?

Не сделает ему такого одолжения.

Адэр разозлился на пустые мысли. Она должна выжить! Потому что, как это не противно, от нее зависела дальнейшая жизнь Невилла. Он должен стать прежним. Чтобы вернуть хотя бы одного друга, Адэр согласился войти в город, впервые увидеть других мертвыми.

Фонари, кричащие от неустанной боли; бестелесные, чей высохший мозг функционировал на уровне амебы. Его верная свита, его подданные. Одни расплачивались за верность черту, вторые — за веру обещаниям Дона. И те, и другие — разменная монета в чужих играх.

— Скоро буду, — пообещал, Адэр, скрыв нахлынувшие чувства от настороженных глаз дракона. Почесал его за серебряным ухом и прыгнул в портал.

Ставки сделаны, господа. Новый ход.

Не так сложно найти девушку: трупный запах ее сожителя, как поводок, вел к мосту и заброшенной трехэтажке. Но войти в дом, охраняемый заклятьем и смертью, да еще так, чтобы живым выйти — головоломка, на разгадку которой Адэр, невзирая на давление Ризгора, потратил еще сутки до телепортации.

Один из тоннелей вывел к перевернутому фонтану. Пересохший, покрытый ржавчиной и длинными трещинами, усыпанный синими лепестками ромашек и грязными мелкими монетами, он мало походил на гордость жителей. Когда-то сюда приходили влюбленные, загадывая смелые желания. Когда-то он думал, что тоже придет сюда не один. Теперь казалось, все это было давно и неправда, и не верилось, что помышлял о любви для себя. Увлечь, соблазнить, насладиться, подарить наслаждение и расстаться без сожалений — вот его суть. День — и женщина приедалась. Любить кого-то всю жизнь?! Однообразие не привлекает.

Вскрикнув, зажглись фонари, и показалось, что это не ночь коснулась прохладой, а три воина, которые погибли в числе первых. Адэр узнал каждого и почти явственно услышал их голоса снова.

— Свидимся, — Тэмпл.

Вот и свиделись, воин.

— Удачи, — Уриах.

Спасибо, друг, не помешает.

— Ни пуха! — Хамиш.

К черту!

Бестелесные выползли на площадь, и Адэр прыгнул в тоннель. Наверняка, кто-то из них уже мчится к Дону, стремясь выслужиться, а именно это и нужно. Дон не упустит возможности добить его, но пока будет занят поисками и охраной неприступной трехэтажки, он выманит девушку.

Устроившись поудобней, Адэр выскользнул в астрал. Такие прогулки отнимали много сил, но позволяли напомнить о себе девушке. Те несколько недель, которые она провела за пределами Наб, он таким способом не давал ей забыть ни себя, ни их поцелуи.

Заждалась, котеночек?

***

Заждалась, котеночек?

Подскочив от неожиданности, Вилла осмотрелась. Комната, утопая в желтом свете фонарей, не показала никого постороннего.

Облегченно выдохнув, снова легла, но сон нагло отказывался прийти, несмотря на ночь, а голова и спина болели, будто она не только что прикорнула, а спала, как минимум неделю. Покрутившись из стороны в сторону, несколько раз посчитав мысленно айпи и не добившись даже зевка, Вилла подошла к окну. Толку мучить ноющие бока?

Город напоминал открытку со спецэффектами. Пустынный, молчаливый, и только дым, клубясь, заигрывал со скучающим без дождя асфальтом, да ветер неспешно качал шапки синих ромашек. Холодная красота, но… мертвая.

Почувствовав легкий озноб, оделась, забралась на подоконник. Одна из ромашек, роскошная, с длинными изогнутыми лепестками, спускалась к пушистому комку дыма. Несколько минут — и склонит голову на белую подушку. Откуда она? Сколько лет кто-то лелеял мечту, чтобы вот так, отпустить однажды? И что это была за мечта?

Новая игрушка? Поход с родителями на аттракционы? Или мечта не ребенка, а женщины? О новом украшении, о взаимной любви, жаркой встрече с любовником?

Отбросила предположение. Можно подумать, женщинам и мечтать не о чем, кроме побрякушек и мужчин. Новая встреча с любовником…

Крик ромашки, подхваченной бестелесным, полоснул по нервам, будто это ее желание разодрали в клочья. Тревога запульсировала, отступила вместе с болью в висках. Она никогда не мечтала о любовнике, для девушки, которая ни с кем не связана, это неприлично.

Ее вообще мало интересуют мужчины, если только в качестве друга, как Дон или Чуп, или как эстетическое удовольствие, как Аббадон, Самаэль или Марбас. Она и целовалась-то всего пару раз — мокро, странно, рот набит неугомонным ужом, одним словом, малоприятно.

Хм…

Вилла резко обернулась. Ну, вот и что это, если не закон подлости? Почему вместо сна приходят галлюцинации? Показалось, что в ее комнате мужчина. Или это тайные желания вырываются на свободу? Может, на самом деле она не так уж против лямурных пут? Посмотрим правде в глаза, все равно кроме нее, никто не узнает. Если она когда-либо думала о чем-то таком, остается вспомнить и признать, а если нет, то и нет, здесь все просто. Но как ни пыжилась, ни в чем подобном себя обвинить не смогла. По всему выходило, что в свои двадцать пять она не только не была влюблена, но избегала этого чувства, равно как и мужчин.

Почему? Странно.

Да уж…

На этот раз Вилла не утруждала шею разворотами: демону ясно, что в комнате никого нет. Память, словно нехотя, выбросила яркую картинку. Она, длинный белый халат распахнут, чья-то рука ведет себя на ее теле по-хозяйски, и… ужас! — с ее стороны никакого сопротивления!

Развеяться, срочно. Вилла вышла из комнаты. Кухня звала не только недавно обретенным счастьем в виде кофе, но и громкими, злыми голосами. Дон?! И Чуп?! Не веря, она притаилась у входа.

— Я сам знаю, что лучше! — все-таки, не ошиблась, Дон. Что нужно было сказать или сделать, чтобы вывести его из себя? При всех ее детских выходках, ей это не удавалось.

— Если ты подумаешь не только о себе… — шипение. О, зверек тоже не в духе.

— Я буду думать о себе! Понятно?! О себе! Потому что мне поздно играть в благородство и бессмысленно ждать!

— А она?

— Она — это все, что от меня осталось.

Сердце Виллы пустилось вскачь. От горечи, с которой прозвучали слова и от принятия того, что говорили о ней. Туман, опутывающий сознание, сгустился в маленькие тучки, и некоторые воспоминания мелькнули, неразборчиво, отстраненно, пока снова под дымкой не спрятались.

Не желая быть застигнутой за нелицеприятным занятием, Вилла вернулась в комнату; впрочем, голоса стихли. Что он имел в виду, когда сказал, что она — все, что от него осталось? Почему и что именно бессмысленно ждать?

Я могу объяснить тебе…

Вилла резко обернулась, но, естественно, в комнате посторонних не было. Поспать бы, но после подслушанного разговора шансы на такой милый отдых уменьшились. Слишком много вопросов. Но все же она легла поверх одеяла — на всякий случай, закрыла глаза, помедиторовала с подсчетом высокоскоростных айпи, снова села у окна, рассматривая ночной город.

И отшатнулась от стены, похолодев от завертевшегося подозрения. Откуда она знает об айпи, если в городе их нет? Они есть только… Где?

Усмехнулась, видимо, память, как и дверь, затеяла с ней игру в прятки.

В горле пересохло, она опасливо покосилась на дверь в комнату. Дверь. Она не может выйти из дома. Неужели Дон… нет, здесь какая-то ошибка, это просто бессонница, от нее путаются мысли. Утром все станет на место.

Но здесь нет утра!…

Вилла смотрела на желтый мост, фонари, смог, трехэтажку напротив, а перед глазами стоял другой город. Зеленый, окутанный солнцем, по которому, заливаясь смехом, бегут дети. Мальчик и девочка.

Вилла узнала и Дона, и себя, и город, название которого стерлось с памяти. Почему?… Как?… Грозовой тучей оборачивались вопросы.

Иди ко мне, — позвал мужской голос, — я знаю ответы.

Вилла хотела пояснить голосу, куда ему идти и на сколько, но, как ни старалась, ничего едкого произнести не смогла. Рот открывался, закрывался, но молча! После третьей попытки Вилла с ужасом услышала свой голос, который на повторное предложение прийти за ответами, произнес елейно:

— Премного вам благодарна!

И вдруг почувствовала непреодолимое желание выпрыгнуть из окна и мчаться, мчаться, причем неважно куда, главное — прочь. Подальше от Дона… Но зачем?! Голова напоминала сдувшийся мяч, переживший не одно футбольное поле, и казалось, только и ждал свистка тренера, чтобы глотнуть воздуха, выпрямиться и…

Прыгнуть, прыгнуть… не смотреть вниз… прыгнуть!

— Дон! — вцепившись в подоконник, закричала Вилла. Что-то невидимое подталкивало ее, настойчиво, требовательно, убивая сопротивление, а асфальт, прикрывшись смогом, врал о мягком приземлении. — Дон!

Пальцы онемели, почти охрипнув, Вилла снова позвала на помощь, и начала соскальзывать с подоконника. Чудесная ночь, не правда ли? Почему бы не полетать без крыльев? Смерть длиною в три этажа — экстрим для тех, кому не спится.

Истошный вопль, короткий полет и приземление в руки грозного незнакомца.

— Б-лагодарю в-вас, — восстановив дыхание, выдавила Вилла.

— Что?!

Наверное, он не ожидал, что кто-то свалится ему в руки, потому и застыл изумленно. Или действительно плохо слышит?

— Я говорю: большое спасибо! — на всякий случай, Вилла подалась к уху спасителя и сказала громче. Он посмотрел на нее как на ненормальную, а потом сам расхохотался как сумасшедший.

— За тобой должок.

— Да, конечно.

— Два раза.

Вилла могла бы поспорить, что падала только раз, но благоразумно смолчала.

— Не забудь, — предупредил спаситель. — А пока нужно поторопиться.

— Куда?

— Хороший вопрос, — послышался голос Дона.

Незнакомец обнял ее крепче, замер, выждал несколько секунд, недоуменно покачал головой, перевел взгляд на вышедшего из подъезда Дона. Дернулся, словно собираясь бежать, но не сумел двинуться с места. Неужели своим падением она, как гвоздик в дерево, вбила его в небо?

Тяжелый взгляд незнакомца не отрывался от приближающегося Дона.

— Останься, — попросил тот, лучезарно улыбаясь, — я сам верну все, что она задолжала.

Глава № 12

Очередная бессонная ночь?

Вилла подошла к окну. Все так же, как вчера: мост, фонари, облака, ползущие белой ватой по небу. Никаких изменений, за исключением незначительных: ссадины на ее руках и сломанные ногти, которые послужили зарубкой на памяти.

Падение, незнакомец с молочного кофе глазами и Дон.

А потом?

Воспоминания обрывались.

Вилла прошлась по притихшему дому, не зажигая свет. Комната, в которой живет Чуп, дверь закрыта. Комната, которая всегда закрыта. Гостиная, пугающая габаритами и пустотой, где поселилось эхо. Две смежные комнаты, в одной из которых жил Дон. Кухня с железным столом по центру, длинными лавками и недавно обосновавшимся запахом кофе.

Изъеденные молью ковры заговорщически скрадывали шаги, камин, успевший соскучиться по жарким объятиям пламени, с удовольствием подставил свой бок под уставшую от сна спину. Не одни сумерки окутывал сон, иначе бы спина не ныла, и ноги не радовались недолгой прогулке.

— Вилла?

Она смотрела в пустоту перед собой, пока перед взором не возникли ноги.

— Ты… — Он присел на корточки, хотел, как часто позволял себе, провести ладонью по щеке, но она отвела голову. — Я…

Она не понимала, что плачет, пока он не сказал:

— Я не могу видеть твои слезы.

И пока, вопреки сопротивлению, не повернул ее лицо к себе и не вытер слезы холодными ладонями. И пока не потянулся к ней как будто бы в поцелуе и не дернулся как от прокаженной. Отвернулся, отошел к окну.

Он не может видеть ее слезы, а она вовсе не хочет плакать. Это слабость, это недостойно даже обычной корри и тем более той, которая хотела стать легал. Но она никогда не была сильной, и воля ее что безволие — легко подавить любому.

Он не мог дышать, уже нет. Но она слышала его дыхание или ей так казалось? Ей как-то много кажется в последнее время, в какой-то момент даже вообразилось, что она — нечто значимое.

Война, застывшая на горизонте. Отец, вдруг вспомнивший об отцовском долге. Лучший и самый любимый друг, который и после смерти нашел возможность быть рядом. Адэр, с которым у них взаимное притяжение, настолько сильное, что условности посылаются к черту, и даже после всего, что он сделал, она думает о нем.

Но ничего этого нет, не так ли?

— Я не могу тебя отпустить… — Голос Дона звучал как сухая ветка, на которую наступил неопытный охотник. — И не могу ничего сделать со своей сутью. Контролировать, подавлять, принуждать чарами, запугивать — я готов на все, чтобы ты осталась. Я знаю, ты быстро скидываешь морок, — смешок, — но все равно к нему прибегаю. Ты поняла, да? Опять вспомнила?

Молчание Виллы послужило ответом.

— Я снова хочу это сделать. День, два, пока ты будешь со мной, пусть даже спящая… Смотреть, как разметались твои волосы на подушке и сожалеть, что я не могу лечь рядом, не могу пропустить пряди сквозь пальцы и ловить губами золотистые всполохи. Следить за твоим дыханием и знать, что разделить его с тобой не сумею, что когда-нибудь другой, кто-то другой так же глубоко и сонно будет дышать у тебя под боком… Ловить едва различимый стон, и мечтать хоть раз оказаться в твоем сне, потому что хотя бы там, возможно, я мог быть… по-настоящему быть с тобой, а не рядом.

Вилла повернула голову. Фонари, жалобно вскрикнув, позволили тьме обнять Дона. Ласково, умиротворенно, так, как она обнимала его. Мелькнуло чувство, эхом отдающее ревностью, но это глупо, ревновать того, кого нет — к той, которой не существует.

— Ты не принадлежишь мне.

Слова, простые слова, ударили хлестко.

Она не принадлежит ему. Он принадлежит смерти, или и есть смерть… Но для нее останется, как и раньше, Доном.

А она для него?

Пожалуй, и прежде догадывалась, что видел в ней не только приятеля. Даже когда бросал очередную пассию и находил новую. Даже когда смеялся, что из-за ее ревности и обостренного чувства собственности Вилла никогда не будет ни с кем связана. И даже когда застал ее целующейся с соседским мальчишкой и посоветовал наиграться в куклы, пока не стала куклой кому-то другому.

Зеленый город, который их познакомил, откроется только для одного. А второй…

Она подошла к Дону, всматриваясь, как в первый раз, в унылую улицу. Город, где жители — демоны и бестелесные, а развлечение — отрывать лепестки у ромашек. Город, в котором нет места для слабости, потому что это бесполезная ноша, мозоль на пятке. Когда-нибудь Дону надоест, и она превратится для него в камень, и он избавится от нее, как избавился Адэр.

Она не принадлежит ему.

Это просто детская влюбленность и еще невозможность перенести ее в реальность, потому что кто-то давно у одного из них эту реальность отнял. Или у них двоих? А если бы нет? Если бы они, как прежде, были живы… оба?

Рука Виллы потянулась к плечу Дона, прошлась вдоль спины, переместилась на грудь под его изумленным взглядом, взметнулась к распахнутому вороту синей рубахи, и вверх — от подбородка, по скулам, к глазам притаившегося хищника. Сузившиеся зрачки и что-то первобытное, безудержное, онемевшее под желто-коричневой радужкой ягуара.

Вилла приподнялась на цыпочках и, вооружившись отмазкой, что клин клином вышибают, прикоснулась к губам Дона. Они не были холодными, или стали горячими от ее губ? Жаркими, требовательно-поглощающими, изголодавшимися…

Дыхание сбилось, объятия Дона кружили голову сильнее морока, но не сон нагоняли, а пробуждение. Как будто так и должно быть. Он. Она. Вместе. Желание отгоняло наивное детство. Не друг осыпает лицо поцелуями, не друг зарывается лицом в волосы и имитирует дыхание, впитывая ее запах, оставляя свой запах на ней. Не друг позволяет своей руке сладкой змейкой сползти по ее шее.

Мужчина.

Но стон разрывает темноту и жар плоти, а когда открываешь глаза, понимаешь, соскальзывая на слабеющих ногах, на пол, что ты одна. Твой мужчина рассыпался пазлами и пронесся смерчем над сонным городом.

Никогда, как бы ты не хотела, он не станет прежним, и максимум, что у вас есть — общее детство.

Поднимаешься и смотришь в окно, и стираешь глупые слезы. Он предал тебя, и ты ответишь ему тем же. Вся эта сцена продумана до мелочей, и, казалось бы, имеешь право платить той же монетой, но тошнота не проходит и все, что попадается под руку, отлетает в сторону.

Ты слышишь зов вчерашнего незнакомца. Да, слышишь, и спускаешься впервые по искореженной лестнице. Второй этаж, первый. Не держишься за перила — падение не беспокоит. Ты и так падаешь низко, так низко, что тебя выворачивает наизнанку. Хотя, казалось бы, какая вина? Ты — пленница и просто не терпишь ограничения воли.

Выйти из дома нельзя — нет, но гулять по нему можно. Ты не делаешь ничего плохого, освобождая того, кто вчера тебя спас, а сегодня томится в заточении. И где-то мечется мысль, что Дон не позволил бы тебе умереть, он слышал твой крик и был рядом. А не пришел потому, что ловил на живца — кажется, так говорится?

Нет, умереть не позволил бы, хотя Чуп и мечтал для него о мертвой подружке, а демоны намекали, что у тебя и жизни не так много времени. Да, логично, если бок о бок со смертью.

Ржавый засов неохотно поддается, число сломанных ногтей увеличивается на два, но тебя красота не волнует. Когда-то мечтала быть привлекательной, а сейчас мало что привлекало.

— Я не могу телепортироваться, — говорит незнакомец, — он выжал мои силы.

И ты подходишь к нему, опускаешься на колени и позволяешь обнять себя. Крепко, до боли в каждой клеточке тела. Каково это, продлевать жизнь обреченному? Странно, чувствуешь себя убийцей.

Не хочется ничего. Абсолютно. И когда открываешь глаза в каком-то тоннеле, отказываешься идти, игнорируя приказ незнакомца. Он говорит, за этим тоннелем ждут, говорит, что если выберутся, все ужасное в твоей жизни закончится. А ты понимаешь, что он врет, и тебе совсем не хочется выбираться.

И сил нет. Как два эмбриона, вы лежите в самом начале бесконечного коридора. Он смотрит в ту сторону, где маячит неяркий свет. Ты — в ту, где мечутся ветер и тени.

Дыхание восстанавливается. У вас двоих. И ты позволяешь обнять себя снова, и теплые прикосновения приятны, но… В сторону мысли! В сторону!

Ты ждешь, замерев, когда закончится, когда все закончится, как он обещал. Минута, вторая, а вы все еще неразлучны, все еще прижимаетесь, друг к другу, и ты чувствуешь растущее напряжение и его гнев.

А потом он тебя отпускает. Обнимает, да, но перестает контролировать. Свободна. Больше никто не вторгается в мысли. Рывок назад, и ловушка из сильных рук, встряска, пощечина, встряска.

— Ты что, не понимаешь?! — его крик царапает барабанные перепонки. — Он мертв! Успокойся! Мертв! Тише… Чшш, не надо…

Глаза устают от слез. Плакса, думаешь с ненавистью, и безудержно плачешь, уткнувшись в плечо незнакомца. Вдыхаешь его запах, успокаиваясь: бергамот, мускус и… Узнавание приходит до того, как ты слышишь пароль к стертым воспоминаниям:

— Не надо, котеночек…

Всматриваешься в колкие глаза цвета кофе и говоришь удивленно:

— У тебя снова рога отпали.

— Хм…

Вот от кого, ты переняла привычку.

Ловишь его улыбку, и думаешь, что Летха права. В такого действительно можно влюбиться.

***

Вне тоннеля ночь сменилась сумерками.

— Поспи, — предложил Адэр, понимая, впрочем, что девушка его не послушает. Она держалась отстраненно, не как ласковый котеночек, однажды посетивший его покои, а как дикая, прошедшая через свору жестокой ребятни, кошка. Пришлось применить давление, чтобы она положила голову на него и отдохнула.

Он обнял ее, пытаясь согреть.

В нем все-таки больше от демона, чем подозревал. Не раздумывая, вторгся в ее сознание — проще, быстрее, надежней, чем уговоры. Легко может войти в привычку.

Он без особого труда вышел на нее астрально. Видимо, жизнь не делала ей подножки, не подставляла, она не считала нужным закрываться. Будь он ближе к ней, у нее не было бы времени даже на сомнения и они успели выскользнуть из жилища Дона незамеченными. Не было бы давящей немотой встречи и скрытого протеста, когда отняли девушку. Против нее использовали морок, а его ждали другие методы. Подвал, бестелесные, которых Дон запустил к нему, их жадные стоны, посасывания, завывания… Новый хозяин города наблюдал за пиршеством подданных, не прикасаясь к своей жертве, и когда дематериализовался, Адэр отсчитывал секунды до смерти. Но ее не было.

Как не было и бестелесных, и сил, которые они вытянули из него. Только вспышка безудержной злости, которая вытолкала его в астрал. Если бы Вилла не услышала, сколько бы он выдержал как кормушка для духов?

Как долго выдержала Летха?

Вопросы, вопросы, но навязчивей остальных два: почему их отпустили так просто, и кто закрыл портал в Наб? Тоннели, по которым они бродили, вели, как лабиринт, друг в друга. Устав, Вилла опустилась на пол, Адэр лег рядом. Вздрогнула от его прикосновения, но больше не сопротивлялась.

— Поспи, — повторил Адэр, прижав ее к себе, согревая.

Но сон не заменит пищу и не подскажет, как выбраться из ловушки. Она — освобождение Невилла от заклятья, и он костьми ляжет, но втюхает ее папочке в живом состоянии.

— Зачем ты это сделал?

Ее голос спугнул крамольные мысли. Объяснять, кто сбросил ее с обрыва и почему — долго, а он не любил болтать, да и сейчас не это важно. Отцу ее будет возвращать Ризгор, и ни к чему, чтобы страх омрачил радость встречи.

Так и не дождавшись ответа, девушка уснула. Попробовав телепортироваться и снова наткнувшись на стену, Адэр выскользнул из тоннеля. Найти еду в городе, который убивал все живое, из разряда фантастики, но ему повезло. Потерянные кем-то персики красовались желто-бордовыми боками сквозь белое облако, и вопреки ожиданиям, вокруг не ощущалось присутствия демонов или бестелесных.

Адэр вернулся с добычей, и еще сумерки девушка перенесла стойко, но к ночи ее начало лихорадить. Не вовремя, не сейчас, когда он чувствовал себя таким бесполезным! Но болезнь вооружилась жаром, выдергивая из ее мечущегося тела хриплый шепот, и заставляя его шептать несуразности.

Жить… Она должна жить, потому что…

Иногда она просыпалась, смотрела туманно-серыми глазами, не видя его, и падала в горячую пропасть, которая ее принимала. Он отводил влажные волосы с ее раскрасневшегося лица, прислушиваясь к прерывистому дыханию и бушующему в городе ветру.

Сорвался, разорвал тишину, будто чувствуя, или?…

Порыв ветра донес воинственный клич. Невилл! Взяв Виллу на руки, Адэр телепортировался из тоннеля. Вихрь, пробегаясь по крышам, отрывал шифер, усыпал небо осколками стекол, пронесся, преследуемый визгом фонарей и подвернувшимся бестелесным. Черная воронка, разрастаясь, неслась на черта.

Не так быстро, Дон, не так быстро. Дракон, издав еще один клич, бросился наперевес буре. Серебряные крылья рвали мрак, но воронка затягивала, кружила его с легкостью, как до этого ворох ромашек и любопытного бестелесного.

— Невилл!

Дракон вонзал зубы в невидимого противника, отбивался лапами, намертво впивался острыми когтями, и в диком танце со смерчем, сражался за Адэра. И проигрывал… В какой-то момент Адэр перестал его видеть в наступающей тьме.

— Невилл!

Девушка вздрогнула, открыла глаза, осмотрелась невидящим взглядом.

— Дон… оставь его…

Голос едва различим, шепот и то громче, но воронка выплюнула дракона, рассыпалась синими пазлами, воссоздавая Дона. Трупный запах усилился, внешность сменилась до неузнаваемости, а начинка прежняя, Адэр узнал бы его в любой маске.

— Почему ты все еще здесь?! — возмутилась нашпигованная белыми личинками мертвечина, шагнув к нему.

Адэр прижал девушку сильнее, интуитивно пытаясь спрятать от монстра, хотя она и видела его до этого, а сейчас была без сознания. А вот и ответ, почему побег дался легко: он был спланирован, но не Адэром. И фрукты, разбросанные по городу, не так просто там отдыхали.

— Почему не телепортировал ее из города?!

Дон больше не делал попытки приблизиться, с беспокойством всматривался в пылающее лицо девушки.

— Портал закрыт.

— Кто?

Адэр пожал плечами.

— Кто-то сильно не хочет, чтобы Вилла вернулась в Анидат.

— Не знаю, кто бы хотел этого сильнее, чем я.

Окинув монстра недоверчивым взглядом, Адэр устроил девушку на спине ощетинившегося дракона, взобрался сам и не оборачиваясь на город и приносящего смерть, взлетел. В Наб. Обрыв скалы нарисовался на горизонте.

— Спасибо, — Адэр почесал друга за ухом.

— Еще, — тот повернул голову, усмехаясь.

Пока немногословно. Пока, но уже очень скоро… Адэр крепче обнял девушку.

— Потерпи.

Приказ или просьба? Рассчитывал на первое, но вышло, скорее, второе. Девушка, которую благоразумней избегать, невероятным образом притягивала.

— Не думай сдаваться: ты мне должна, помнишь? С тебя два поцелуя.

Она улыбнулась или показалось? Хотелось первого, но склонялся ко второму. Не важно, осталось немного, главное передать ее, пока еще дышит. Дракон поднимался вверх, взмах нескольких крыльев разделял от Наб.

Вернулись!

Но серебряные крылья дернулись, еще раз, еще, словно запутались в рыбацких сетях. Дракон вырвался, взметнулся. Рывок — ударился со всего размаха о невидимый жесткий купол.

Боевой клич, новая попытка приземлиться в Наб. Дракон облетел вдоль скалы, но всюду упирался в клетку, снова вернулся к обрыву, бросил удивленный взгляд на Адэра. Но черт тоже заметил светловолосого мужчину в черном. Скрестив на груди руки, он бесстрастно наблюдал за неудачными попытками дракона влететь в город, хотя первой реакцией, если не показалось, было легкое удивление.

Не ожидал увидеть живыми?

Шутливо отсалютовав, Адэр мысленно отправил послание: "Прости, что снова разочаровал тебя". И тут же получил ответ: «Попробуй доказать, что я ошибался».

Ризгор медленно растворился в сумраке.

И несмотря на взметнувшееся раздражение, Адэр оценил ход. Дракон, которого избегал весь город, черт, которому было на весь город плевать, и девушка, которая может переплюнуть не одного демона.

Трое подаренных смерти.

Блестящий ход. Мастерский. Но кто сказал, что в игре пешки?

Глава № 13

Наступив гордости на хвост, Адэр попросил приземлиться. Пусть он ненавидел Дона, но жизнь любил, и пока шанс был, вцепился в него, не раздумывая. К тому же, от его решения зависели еще двое.

Вилла слаба до того, что не выходит из беспамятства, только жмется к нему и шепчет что-то неразборчиво. Невилл мог бы зависнуть в воздухе на несколько часов, а толку?

Из города им не выбраться, по крайней мере, без помощи. А где ее взять? Не факт, что дадут, кстати, но не до сомнений и привередливости.

Едва дракон подлетел к трехэтажке и сложил крылья, через распахнутые ставни вырвался поток мощного ветра; замельтешили ромашки, бросились врассыпную, не успели — осыпались у драконьих лап.

Чьи-то желания никогда не исполнятся. А, может, его, Адэра? И напрасно выбирается он из ловушки, в которую снова загнали? Подавил мрачные мысли; даже когда тебя съели, у тебя два выхода.

Тяжелый взгляд Дона раздражал, а слова, что произнес, бросили вызов:

— Мое терпение, в отличие от голода, не безгранично.

Дон скинул иллюзию, и жирные личинки выглянули из трупных норок — недвусмысленное предупреждение.

— Ничего, потерпишь, и без жратвы перебьешься.

— Отнюдь, ты только что предложил себя к ужину.

Одна из личинок оскалилась, как беззубый пес. Дракон зашипел. Адэр сдержал просящуюся наружу ярость. Не сейчас, позже; скатал ее в колючий клубок, и в сторону. Предпочитая встречаться с проблемами лицом к лицу, а не прятаться за спинами, устроил девушку максимально удобно, чтобы не свалилась; сошел. Руки ее вцепились в чешуйчатого, тот ругнулся, но смолк едва она прикоснулась к уху. Теперь дракон сам ее не отпустит, но черт стоял рядом, чтобы подхватить до возможного поцелуя с небом.

Слава демонам, Вилла без сознания, иначе ее могло вывернуть от желтых глаз мертвеца, которые едва не приклеились к лицу. Дон без маски красавчика — что так? Понял, что бесполезно? Не поможет удержать ту, которую не хотелось выпускать из рук?

Цепкие руки, хотя и трухлявые, как старый пень, и губы дрожат, пропуская пену… А он еще лез с поцелуями…

Не сейчас, не его это дело, пустяк. Выбраться бы, и как можно скорее: если отец Виллы придет за ней сам, он не станет помогать Невиллу.

— Я не против пропустить трапезу, но город закрыт, как клетка.

— Это твои проблемы. Я дал тебе возможность уйти. Дважды.

Он дал возможность… Противно заскрипело негодование, и тоже обманчиво-мягким клубком улеглось в сторонке, дожидаясь часа, когда позволят выплеснуться. Ризгор и Дон оказались мощным энергетическим коктейлем. Схватывая, запоминая, накапливая всплески, Адэр ощущал поднимающуюся силу. Еще чуть, и полностью восстановится после пиршества бестелесных.

— Мои проблемы в Наб, — черт легкомысленно пожал плечами, посмотрел на Виллу и перевел взгляд на Дона. — Я был у нее в голове, я знаю, что ты для нее значишь. Мне не нужно лезть в твою голову, чтобы знать, что она значит для тебя.

— Поэтому ты, облетев на сером драконе город, вернулся? Милый трюк.

Милый трюк… Эту фразу он слышал от Виллы, когда она перенеслась в Наб. Казалось, пронеслась вечность, а не несколько недель. Наивная, загадочная девушка искала его ласки, потом легко позволила его врагу приласкать себя, а сейчас бессознательно ласкает дракона. Он даже не возразил, когда его обозвали серым, только дернул ухом. Воистину, слабые женщины — слабость мужская.

Ревность…

Забытое ощущение и не вовремя. А может, наоборот? Подсказка? Бей врага первым?

— Ты знаешь, что ты — не тот, кто будет с ней рядом. Ты знаешь, где она должна быть сейчас. Но подумай: если кто-то так сильно не хочет ее возвращения, что запирает с тобой, может, стоит испортить его планы?

Адэр сделал акцент на «запирая с тобой», и добился ожидаемого эффекта. Дон переключился с его персоны на ту, которой его внимание, как минимум, менее омерзительно.

— Если Вилла останется, я не смогу отпустить ее.

Ах, какие уси-пуси нежности!

И ни слова о том, отпустит ли Адэра, но кто бы спрашивал позволения? Без Виллы и Невилла Адэр мог вечность блуждать по тоннелям портала, ускользая иногда в астрал, а там, глядишь, и выход. Кто ищет, найдет. Но дракон и девушка — канаты на ногах; скинешь — иди вольно, путы перейдут к сердцу.

Так что лучше без обострения человеческих недостатков в виде воспоминаний, сожалений, просмотра с десяток вариантов «а что, если…»

Есть здесь и сейчас.

И что мы имеем? Вероятность, что Дон не отпустит Виллу, более чем высока, процентов на девяносто. Можно внять предупреждению и снова полетать над городом, второй раз рискнуть серебряными крыльями. А можно поставить на оставшиеся десять процентов: голос Дона вибрировал живыми нотами. Так не бывает с тем, кто не дышит и разлагается десятилетие. Не бывает, но если вышло…

— Сможешь, — уверенно сказал Адэр.

Дон молчал. Долго.

Бестелесные собирались у трехэтажки, дракон рычал, ругался на всех известных ему языках, отгоняя прочь, а он монстр высматривал что-то в струящемся смоге. Наконец, поднял глаза, — странно, они даже без иллюзии не были мертвыми, — махнул рукой, и подданные бросились врассыпную, притворились, что гоняются за ромашками.

Нехотя Адэр подумал, что вот так, шантажом и страхом, надо удерживать власть. Прав Ризгор, если бы его боялись, не предали, перебежав к монстру и подсказывая, где найти остальных, выживших. Итак, один урок он усвоил, пусть и со значительным опозданием. Хорошее отношение = доброта = слабость.

— Ну, и чего стоим, как на параде императора?

Зверек, вынырнувший из-под ноги Дона, покосился на дракона, а потом заметил на его спине девушку и разохался, распричитался, видимо, присвоив себе роль праздничного генерала.

— Да как… Да вы… — задохнулся в негодовании, и прежде чем кто-то успел остановить, прыгнул на спину дракона, всматриваясь в уже не красное, бесцветное лицо Виллы, открывая ей глаза поочередно пушистой лапой. — Чума вас всех забери! Доведете! Доведете меня! Нашлю тиф, аллергию, дизентерию! Что-нибудь я на вас напридумаю!

Самой безобидной Адэру показалась дизентерия, ему такое времяпровождение не грозило, но он был в курсе, что многие люди из-за нее прочли не один томик классики. Тиф, аллергия — тоже не по его душу, а Невиллу обещания зверька не понравились. Он медленно обернулся, медленно расправил крылья и медленно растянулся в улыбке, что значило: его довели! Он не забыл о первой мести, а тут как раз кто-то нарывается на вторую! Дракон облизнулся.

— Невилл! — крикнул Адэр.

— Чупарислиодиусс! — крикнул Дон.

Оба зверя одновременно выказали свое недовольство фамильярностью. Дракон выругался и отвернулся, пушистое непонятночто свесило с его спины ноги, усаживаясь поудобней, покачало ими, как ребенок на карусели, переползло к шее. Обняв одной лапой Виллу, ухватилось другой за острое серебряное ухо и что-то доверительно зашептало.

Ухо — драконья слабость, тот поначалу пытался скинуть наездника, но после стал прислушиваться и кивать, соглашаясь. Когда они соизволили повернуться, блестящие глаза выдали с потрохами: парочка подружилась. И парочка что-то замышляет.

— Невилл? — позвал Адэр.

— Чупарислиодиусс? — позвал Дон.

Дракон бросил взгляд на спину, зверек вцепился в нее и Виллу, а потом оба заговорщика воспарили над городом. Не зная, что из себя представляет белый клубок с большими глазами, но прекрасно зная дракона, Адэр надеялся на чудо, и что они не отправились дружно перекусить Виллой.

Дон в секунду рассыпался на иссиня-трупные составляющие, и черви, выброшенные из норок, растерянно поползли к ногам черта.

— Подвезти? — насмешливое дуновение бриза в ухо.

Адэр отмахнулся, как от комара, и холодный поток унесся вслед за проказливой парочкой. Когда-нибудь Адэр расскажет Невиллу все, что он вытворял, но нужно поработать, чтобы «когда-нибудь» такое удовольствие представилось.

Один из фонарей вскрикнул, тусклая лампочка замигала. Импровизированная сирена вывела из задумчивости, и вовремя. Бестелесные после исчезновения Дона сгруппировались и, крадучись, стеная и заламывая руки, брали черта в кольцо. Различить, кто есть кто невозможно — масса, без лиц, без сознания, одни инстинкты. А может, и не было никаких изменений? Может, и были они озлобленными, безликими, ненасытными?

— Спасибо, Айк, — поблагодарил черт воина, и телепортировался на спину Невилла.

Нет, он предполагал, что не все обрадуются его появлению, но встреча дракона была самой непредсказуемой. Пушистый зверек таращился глазами-блинами, расхаживая у лавки, Дон рассмеялся, восседая на бетонной плите со сваями, а дракон, неграциозно растянувшись на лапах, смачно выругался и сбросил черта на небо.

Понять его отчасти можно — хвастался перед новым приятелем, расправляя и складывая длинные крылья, а здесь бац — кто-то приземляется на твою задницу! Но сам виноват — заигрался в прятки. Чем было плохо у трехэтажки? Не зная конечного пункта полета, Адэр мог телепортироваться только на Невилла.

Адэр хмуро посмотрел на дракона, а тот закрыл один глаз лапой, а вторым стыдливо подсматривал. Нет, сейчас вымещать раздражение — все равно что на ребенке, отыграется всласть, но позже.

Стоило Адэру подняться, пушистый зверек ощетинился и стал в два раза толще, прикрывая мехом ободранную лавку и девушку, которая на ней лежала. И это черт пока и шага к ней не сделал.

Проверка. Сделал.

Зверек насупил мохнатые брови и зашипел, как встревоженная кобра. Но справедливости ради, реакция была такой же на поднявшегося с плиты Дона.

— Значит так, — сказал зверек строго, ткнул лапой в одного и другого. — Вы к ней не приблизитесь! Ясно? Она слишком слаба, чтобы один питал свои амбиции, а второй питался.

Адэр и Дон переглянулись, и сделали шаг друг к другу.

— Хватит! — возмутился зверек несколькими голосами. — Поберегите силы: скоро я их у вас позаимствую.

— А как скоро кто-то прояснит, к чему эти гонки по городу? — спросил Адэр. — Вилла мечтала покататься на драконе, но вряд ли в таком состоянии.

Дон вопрос проигнорировал, зверек кивнул на дракона, предложив повторить то, что он ему объяснял раньше, но тот отнекался, умудрившись не выдать своего косноязычия.

— Ладно, — зверек устало махнул рукой, — Вилла больше не принадлежит Дону и войти в его дом не сможет. Вот если бы она умерла и ее снова пригласили, тогда да, а пока нам нужно приемлемое для девушки место, где она не окочурится, а пойдет на поправку. Стоять и слушать, пока вы наиграетесь в мачо, нет времени, она так слаба, что если помедлить — спокойно сможет разгуливать по городу без сопровождения. Мертвая девушка — не то же самое, что живая, ясно? Этот дом подойдет.

Черт с сомнением посмотрел на обшарпанные стены, выбитые стекла и сорванную с петель скрипящую дверь.

— Лучше все равно нет, — сказал зверек.

Адэр в упор посмотрел на Дона:

— Теперь, наверное, да.

Но даже не это вызвало волну гнева, а неосторожно брошенные слова пушистого, что девушка больше не принадлежит Дону. Значит, все-таки, принадлежала? Нашла первого любовника? Город верен себе, не выпустил ее, не исполнив навязчивого желания.

— Опять! — возмутился зверек. — Я же говорю, нет времени для утешения вашего эго! Ее нужно спасать!

— На лавочке?

— Нет! Я не могу работать при свидетелях, мне нужна тишина и покой, ясно?

— Может, позволишь перенести ее в дом?

Дон и Адэр сделали шаг к лавке одновременно.

— Да, позволю, но не вам.

Адэр обменялся с Доном непонимающим взглядом, кроме них и Невилла, в округе никого не наблюдалось.

— Дракон не пролезет в дверь, — на всякий случай пояснил Адэр. Может, у зверька близорукость и опухла голова от полета?

— Да прям, — возмутился дракон и, разбежавшись, застрял в подъезде. На улице остались крылья, чешуйчатый настрадавшийся на сегодня зад и нервно подрагивающий хвост.

— Если он сильно разозлится, дома не будет, — снова на всякий случай предупредил черт.

— Попроси его этого не делать, — развел лапами зверек.

— Это не так просто, сейчас он накрутит себя, обидится, что предстал в такой позе, подумает, что мы пялимся на его зад…

Все трое отвели взгляд от зада дракона.

— Не стерпит, разрушит дом: он — воин, а не шапито.

— Вот и внуши ему, что он не застрял в подъезде как олух, а как воин защищает тыл от врага, — хохотнул Дон.

И хотя идея принадлежала монстру, Адэр ею воспользовался. Поговорив минутку с хвостом, он убедил дракона сидеть тихо и отмахиваться от каждого, кто посмеет войти, да и боевой клич гораздо лучше слышен изнутри. Как ни крути, один плюс.

Дракон, поворчав, успокоился. Слава демонам, не вспомнил, что в доме нет окон, и слышно его было бы одинаково хорошо и на улице.

— Ему надоест довольно скоро, — предупредил Адэр. — Кого ждем?

Рядом со зверьком материализовался белокурый демон. Неизменная сигарета, отстраненное выражение серых глаз, небрежность в позе и жестах. Самаэль. Неожиданная встреча, последний раз они пересекались лет сто пятьдесят назад, на дне рождения Летхи.

Демон кивнул черту и отвернулся. Они не были дружны, учитывая некоторые обстоятельства, но кто бы предположил, что Хаос на побегушках у Дона? И если так, Ризгор ошибался: Дон — нечто большее, чем заказная игрушка.

Но кто?

Демон и Дон обменялись мысленно репликами, и Самаэль, кивнув, взял на руки Виллу. Нет! Не он! Хватит с него Летхи!

Холодная волна откинула Адэра, прижав к небу.

— Остынь! — нависнув над ним, посоветовал Дон. Глаза, как у кошки, сверкнули. — В отличие от тебя и меня, Хаос не возьмет без спроса. — Проследив, как демон и зверек телепортировались в дом, снизошел до объяснений: — Чупарислиодиусс видит не только болезни насквозь. Побереги силы, они скоро понадобятся.

— Хм?

И снова реакция Адэра не прошла мимо цели, на потемневшем от гнева лице Дона сошлись черные брови.

— Ты дашь ей силы. Если бы не она, ты бы шастал по городу в числе бестелесных. Ты должен ей. Даже если тебе это не нравится. Я доходчиво объясняю?

Скатав еще один всплеск негатива в клубок, Адэр поднялся.

— Конечно, — кивнул, усмехаясь, — но маленькое уточнение…

Дон изобразил императорскую милость, Адэр изобразил простофилю.

— Это Вилла должна мне: так получилось, что я ее спас. Два поцелуя — не много, но вряд ли мы на них остановимся. Я доходчиво объясняю?

Желто-коричневые глаза сузились, челюсти сжались, внезапный ветер испугал группу ромашек, сковал руки Адэра холодными цепями, опутал ноги воздушными тросами. Хватка усилилась, когда черт попытался вырваться, давление на горло, еще! Черт закашлялся. Ветер стих, невидимые оковы пали. Так же, внезапно.

— Только что я открыл новый счет. Ты снова ей должен.

Дон телепортировался в здание.

Адэр, задрав голову, смотрел на ромашки, которым позволили напоследок станцевать в собственном ритме. Смутно подумалось, как долго удастся вальсировать ему на острие смерти? И как долго скрывать от самого себя, что Вилла для него — не пустое место?

Кто именно?

Он не знал, но рядом с ней просыпались не лучшие, а все его стороны. Бравируя, не опасаясь неприятия, гарцуя. Слишком велика разница в статусе, о любви и речи нет, но иногда проскальзывала мысль, похожая на насмешку древних…

Нет, отмахнулся, она не может быть его парой, хотя это было бы логичным объяснением, зачем он только что нарывался: его суть очень ревнива.

Нет, отмахнулся снова.

Вырвется из города, отдаст ее Ризгору и вычеркнет из памяти как сон-недоразумение. Да, чуть не забыл: потребует с ее папеньки снять заклятие с друга. А, и потребует с девушки обещанные поцелуи.

А потом сразу вычеркнет.

Ну, вычеркнет, когда получится.

Лучше сразу.

Лучше?

***

— Будет больно, — предупредил зверек и засунул лапу в живот Адэра.

Соврал. Поначалу было щекотно, затем заныла спина как после многочасовой тренировки, а под конец возникла мысль, что из него вытягивают внутренности точно сосиски из холодильника.

Больно не было.

Ощущения равносильны смерти, и даже запах в комнате сгустился, явив из затхлости, старости и пыли приторно-сладкую эссенцию, с явственной миндальной ноткой. Повинуясь инстинкту, Адэр просканировал комнату — нет, только он, Вилла и зверь беспородный, расчесывающий волосы девушки когтями, аки гребень. Поток энергии, который она получала, вернул к щекам румянец, дыхание из едва различимого и прерывистого стало ровным, глубоким.

Как странно, делиться с кем-то не показным и доступным, а частицей себя. И делать это без намека на просьбу. Так, просто, мимоходом, притворяясь, что в сердце не остается след подобный борозде на поле. Почему кажется: отдавая, получаешь больше?

— Ну, как? — поинтересовался мучитель.

— Я не в восторге, если тебя это интересует.

— Можно подумать потрошить черта как курицу — мое хобби! Это кому надо?!

— Я в доноры не набивался, — огрызнулся черт и скривился, когда живот свела судорога. От крика удержали гордость и насмешливый взгляд зверька.

Сцепив зубы, Адэр молча пережидал, когда боль схлынет. Всему есть конец, а боль — один из признаков жизни, странной порой, непредсказуемой, как чертово колесо. Поднимаясь вверх, видишь всегда что-то новое, опускаясь — одно и то же.

Город, в который он не мог вернуться, не выпускает. В животе хозяйничает лупоглазое существо с мерзким характером, и нет бы дать ему подзатыльник и сбить спесь, кормишь энергией. А на импровизированном ложе из полосатых матрацев спит та, что рождена для роскоши.

Зря они пересеклись.

В замке Ризгора комнат столько, что заблудишься, и в день ее появления, гостями было заполнено два крыла. Выбирай любовника — не хочу, а ее угораздило к нему. Далее — поцелуи, затаивший обиду дракон, бросок с обрыва, и вместо смерти поцелуи со смертью.

Нельзя полагаться на случай.

Девушка застонала, перевернулась на бок, и матрацы стыдливо показали давние желтые пятна. Ну, вот, он же говорил: зря. С кем еще, кроме черта, знакомство гарантировало стремительное понижение статуса?

Сняв рубашку, Адэр подложил ее под спину девушки, провел рукой по ее спутанным волосам, избегая столкновения с лапой Чупарислиодиусса. И следа нет от блеска и золотистых всполохов, пряди неопределенного темного цвета. И лицо обычное, и веснушки как у сотни девчонок, да и губы, приоткрывшиеся под давлением его пальца — так, ничего особенного. Потянулась за ладонью — узнала?

Подавил мелькнувшую радость. Даже если узнала, не факт, что его.

Убрал руку.

— Скоро?

— Хватит с тебя.

Зверек смотрел настороженно, словно раздумывая, сказать что-то важное или держать при себе.

— Если тянет выговориться, поторопись.

— Ты ее недостоин.

— Я так и знал: ничего нового, — Адэр поднялся и не оборачиваясь, вышел из комнаты.

Вилла беспокойно завертелась. Почувствовала, что ушел, как чувствовала, что был рядом. И ведь скажи ей, что черт — не подходящая пара, смеясь, согласится и не послушает. Чупарислиодиусс фыркнул — невыносимый характер! И улыбнулся, пока никто не видел, вдруг разомлев от ее невыносимости.

А черт самонадеян и черств. Желание — да, симпатия — да, в наличии, но мысли черные: в какой позе и сколько раз Вилла вернет ему долг. Пропуская через себя его эмоции, Чупарислиодиусс от поз ограждался — картинки откровенные, яркие сбивали, а вот количество отпечаталось четко. Дважды.

— Следующий!

Заметив рубашку черта на матраце, Дон изменил решение и присел на корточки. Вот уж чьи эмоции желательно прогонять, не считывая. Любовь, замешенная на смерти и боли, отчаяние, которое граничило с беглой надеждой — как сумасшествие, может затянуть. Слишком тонка грань. Все, что касалось Виллы, слишком.

Перегнав последнюю дозу энергии, Чупарислиодиусс вытер со лба несуществующий пот — подсмотренная у живых привычка, и устало присел на край матраца. Ну, да, тоже не тянуло крутиться близко от вещей черта, но удобства всяк выгодней высокомерия.

— Сеанс окончен.

Дон проигнорировал намек, сидел на корточках, смотрел в лицо Виллы пристально, словно веснушки пересчитывал, и то и дело одергивал руку, запрещая себе прикоснуться. Эх, ни к чему ему эти надежды, от них только горше осадок.

— Если Вилла уйдет, не вернется.

— Знаю, — согласился Дон, а по глазам видно, все равно верил, что оба они ошибаются. — Ты уже понял, что с ней?

— Безусловно, — выпятил горделиво грудь. — Как только увидел в таком состоянии.

— И?

— Сильное энергетическое вмешательство в биополе.

— Кто?

— Вопрос, — Чуп почесал подбородок в раздумьях. — Тот, кто достаточно азартен, чтобы сделать это в твоем городе. Тот, кто достаточно продуман, чтобы сделать это сейчас и здесь. И тот, кто уверен, что ему за это ничего не будет. Есть идеи?

Вилла пошевелилась, открыла глаза, и Дон дернулся в сторону, чтобы не видела его таким, но взгляд ее был затуманенным, энергия только начала вытеснять хворь, глаза закрылись, не заметив монстра.

Дон снова присел рядом.

— Надень иллюзию, — подсказал Чуп.

— Нет.

— А, ясно, отдаешь Виллу другому?

Дон бросил скептический взгляд.

— Она моя.

— Но ты ведь только что согласился, что она не вернется.

— Помню, — взгляд потеплел.

— Зигзаги прям! Если она не вернется, как же будет твоей?

— Как всегда, — усмешка исказила непривлекательные черты лица. Ух, надо еще раз намекнуть Дону, что образ красавчика ему больше к лицу. Чем девушка заслужила такие страхи терпеть, когда отойдет от болезни? Ни к чему ей волнения. Да и Чуп в последнее время больше склонялся к прекрасному. Если картошечка, то с золотистой корочкой, если завтрак, то с кофе, если жить в одном доме с кем-то, то не ронять себя при каждой встрече в обморок.

Все это слегка утрировано, и не то, чтобы Чуп без иллюзии выглядел краше, но ему хватило сообразительности принять дар гостьи, а не выставлять напоказ неприглядное.

— Дон…

Тот покачал головой — не в настроении, поднялся, вышел из комнаты. В коридоре задержался, уловив сладковато-приторный запах, знакомый, настораживающий. Списал на скверный одеколон Адэра, хотя запах копоти, который струился от черта, не перебить. Как Вилла позволила ему целовать себя?

А как решилась поцеловать Дона?

Один — детище преисподней, второй — сам преисподняя. Шикарный выбор. Точнее, выбора никакого. Но он сделает все, чтобы он у нее был, пусть выздоравливает и… мчится к своим желаньям и звездам.

Но это не значит, что он отдает ее другому. Он отдает ее… ей.

Вилла хотела увидеть новые города вместе с ним — сбылось, можно из планов вычеркнуть. Больше ничего не удерживает от сокровенного: летать над солнечным городом, таять в объятиях ветра, смотреть свысока на тени, как она и хотела.

Если бы Анидат и Город Забытых Желаний имели хоть одну точку пересечения, он мог, глядя вверх, представить, что она заметит его, случайно, конечно. Пусть так, случайно. Но в этом городе небо у ног, а глядя вверх можно увидеть пропасть.

Все у нее будет. Вилла в надежных руках, несмотря на то, что желающих провести тет с Чупарислиодиуссом немного. Если он не в духе, можно отделаться шизофренией, и это считай, повезло. Но яд — лучшее противоядие, а демон болезней и фобий — мега доктор.

Вилла уйдет, без точек возврата. Будь он живым, выгнал бы из дома демонов, заперся с Виллой в комнате, приучил к своим ласкам, и…

Один червь шмякнулся на пол, стряхивая наваждение. Маленький, неуклюжий, а прозвенел как колокол, даже в ушах зашумело. Наступив на него, Дон прошел дальше. Смерть — вот ласка, которую он может дать и которую никто не вернет ему, сколько бы он не гадал на ромашках.

Зайдя в кухню, Дон сел в углу на неустойчивом табурете. Поодаль на скамье развалился черт. Хаос курил сидя на подоконнике. Никто не развел огонь в камине, ленясь щелкнуть пальцами. Дон щелкнул, и черви, почувствовав, как запахло жареным, спрятались, избегая судьбы приятеля.

— Марбас будет с минуты на минуту.

— Замечательно, — Дон сделал вид, что не заметил оплошности, когда Самаэль ответил на мысленный вопрос вслух. Адэр, услышав имя демона, бросил косой взгляд, но от комментария воздержался. Тоже знакомы?

Знал бы черт, почему Марбас задерживается, вряд ли смолчал. Летха, хорошенькая ненасытная Летха. Поговаривали, давным-давно ее предлагали в спутницы Самаэлю, но так это или нет, на сто процентов поговаривающие не знали. Самаэль молчал, а Летха своим поведением мало подходила на роль спутницы.

С улицы послышалось удивленное восклицание и хохот. Самаэль, выпустив порцию дыма, лениво пояснил:

— Марбас заметил дракона.

Посыпавшиеся в ответ цветистые ругательства не оставляли сомнений, что дракон тоже заметил Марбаса. Иными словами, всевидящее око — не всегда глаз.

— Эх! Ух! Надо же! — доносился довольный голос с улицы.

Ответы дракона были столь же эмоциональны, но менее литературны.

— Марбас пытается прыгнуть ему на хвост, — прокомментировал Самаэль.

— Зачем? — поинтересовался Дон.

— Покататься? Но пока это больше напоминает прыжки через скакалку, а не качели.

— Еще немного и все мы сыграем в замечательную игру, называется «Кто первым выберется из-под обломков». Я, кажется, упоминал, что Невилл… щепетилен в некоторых вопросах? — черт потянулся, зевнул, мало интересуясь происходящим.

— Самаэль, напомни Марбасу, что я его жду.

— Без проблем, — Хаос запустил в приятеля сигаретой, проконтролировал, чтобы она упала за пазуху. Через несколько секунд Марбас принюхался, выругался — совсем как дракон, — быстро стащил пропаленную рубаху и посмотрел вверх.

— Что это было? — процедил недовольно.

— Ты забыл купить билет на аттракционы.

— Не у тебя ли?

— Я бы не отказался подзаработать.

— И сколько?

— Сейчас уточню у Дона.

— Черт! — Марбас телепортировался в кухню.

И тут же оказался прижатым к стене самим чертом.

— Вызывал? — поинтересовался Адэр, усилив хватку.

— Черт! — повторил Марбас и рассмеялся. — Рад тебя видеть!

Адэр убрал руку от горла демона, отодвинулся.

— Я бы поверил тебе, — сказал, усмехнувшись, — если бы не знал раньше.

— Как мило, не придется тратить время на обмен именами, — голос Дона прозвучал несколько напряженно, он сам это отметил, и взял эмоции под контроль. — Если все в сборе, приступим?

— А тот дракон, он тоже шел на собрание?

— Да, — подтвердил Дон, — но занесло на поворотах.

— Так пусть войдет? — уточнил Марбас.

— Он уже пробовал, — пыхнул дымом Самаэль.

Марбас снисходительно посмотрел на приятеля, телепортировался к входу, щелкнул пальцами, телепортировался в кухню.

— Вы все время забываете, кто я, — сказал гордо.

— И кто же? — поинтересовался Самаэль.

Через несколько секунд, матерясь и размахивая крыльями, в кухню ворвался маленький симпатяга-дракончик.

— Думаю, ответ очевиден. — Марбас сдул с плеча пылинку. — Демон-всемогущий.

Дракончик взмахнул крылышками, издал боевой клич и взлетел.

— Не нравится новый образ? — Марбас щелкнул пальцами, и дракон сменил размер огромной овчарки на габариты перекормленного кота. Еще один щелчок отбросил его на лавку к черту. — Поосторожней с капризами.

Дракон снова взмахнул крыльями, но Адэр сунул его под мышку, чтобы не делал глупостей.

— Потерпи, — шепнул.

— Ага, — огрызнулся тот. — Сам бы.

Адэр пощекотал дракона за ухом и тот утих. А что, карманный друг — это удобно.

— Уу, — Невилл покачал головой и погрозил когтем, — уу.

Вот что значит, когда проводишь вместе столько времени — говорить не обязательно, мысли на ладони. Что он будет делать, когда Невилл освободится от заклятья и улетит? Три комнаты в доме и целый Наб покажутся камерой-одиночкой.

— Аббадон не придет? — спросил Самаэль.

— Он занят, — поспешно ответил Марбас и бросил косой взгляд на Адэра. Что-то проходит мимо него? Занятно, город мертвых, а жизнь кипит.

Дон тоже посмотрел на черта, но так, мимолетно.

— Зачем нам Аббадон, когда с нами демон-всемогущий?

Смешки, включая тихий смешок дракона.

Как просто быть умным с такой свитой, подумалось Адэру. Их превратят во что-то мелкое, дабы пролететь через сеть над городом, и все. Делов на минуту. Он же мог рассчитывать только на себя.

Нет, огрызнулся мыслям. Он мог рассчитывать на своих воинов, но был слишком самонадеян и глуп, полагаясь на пустые обещания.

Вот у кого стоит поучиться. Глаза Адэра прищурились, придирчиво рассматривая Дона. Жесток, категоричен, спокоен, легко делегирует полномочия, тем самым только укрепляя собственную власть.

Труп на ножках. Тот, кто изгнал его. Тот, кто убил его подданных. Тот, кто склонил его воинов в насмешливом поклоне. Тот, кто хочет забрать у него женщину.

Его. Женщину.

— Нет!

Адэр встретился взглядом с Доном, комната пропиталась злостью, отчаянием и болью. Читает мысли? Через блок?! Такое под силу только Ризгору, от остальных возможных подслушек черт защищен. Или?…

Адэр решил проверить.

Он не оставит Виллу, не позволит спустить жизнь на монстра. Она нужна ему! И она достойна лучшего, не правда ли? Ее тело не для постели чудовища.

— Что «нет»? — поинтересовался Марбас, видимо, думая, что у него отнимают бумажную корону.

Дон отвел взгляд от Адэра.

— Нет, — сказал устало, — Аббадон нам пока не нужен.

Адэр прищурился, следя за медлительными движениями Дона. Обманчиво медлительными, ибо помнил, как он гнался за ним по тоннелям и как молниеносно расправлялся с его воинами.

Хм, кто же ты? Что ты такое?

Дон посмотрел на Марбаса, но его слова предназначались другому:

— К сожалению, я не всемогущий.

— Еще бы, — буркнул дракон.

Вопреки ожидаемой агрессии, Дон улыбнулся.

— Но я достаточно силен, чтобы придушить маленького невоспитанного дракончика.

— Блин, — возмутился дракон и уткнулся подмышку друга.

Пересидев пару минут, он выглянул, оценил обстановку и спрыгнул на пол. Адэр знал, что так просто Невилл не простит, и пусть сейчас он не мог разорвать обидчиков в клочья…

В кухню зашел белый зверек, взобрался на второй подоконник.

— Дело сделано! — махнул лапой. — Через денек девушка будет как новенькая.

— День?

В голосе Дона послышались нотки грусти.

— Так что, расходимся? — спросил Самаэль.

— Неплохо бы проветрить помещение, — кашлянул зверек, тем самым одобрив предложение.

Видя, что Дон не возражает, Марбас взъерошил свои волосы, махнул беспечно рукой, бросил веселое «Адьос!», сделал шаг и… растянулся на пыльном полу. С грохотом и протяжным стоном. Лицом вниз. У ног Адэра. И у лап маленького, мстительного дракона.

— Чер… — остановился вовремя, неуклюже поднялся и глянул на свои кроссовки. Шнурки ласково переплелись друг с другом. Не без помощи ласковых драконьих лапок.

— Ты… — Марбас навис над шкодником.

— Ага, — дракон задрал голову вверх. — Я.

С минуту демон дырявил мелочь с крыльями взглядом, потом растянулся в улыбке. Щелчок — и Невилл уменьшился до размера таракана. Секунда — и над чешуйчатой головой завис кроссовок.

— Ну, как? — все еще улыбаясь, спросил Марбас, и чуть опустил стопу.

— Хе-хе, — усмехнулся дракон.

Адэр с сочувствием посмотрел на демона. Знал бы он, с кем связался. Для мести размер — не проблема. Но Марбас пока еще чувствовал свое превосходство, бумажная корона всемогущего усыпила его бдительность, он даже не сразу понял, как получилось, что дракон-таракан ухватился за носок стопы, подтянулся, пробежался по рельефному мысу и юркнул в брючину.

Остальное прошло бы за кадром — брюки скрыли передвижения Невилла, если бы демон не схватился за промежность и не закричал во всю глотку. Где-то там, между его бедрами, послышался смешок и довольное:

— Хе-хе!

Едва различимый треск, и вой демона, который почти заглушил клич победителя. Яйца — это, знаете ли, не всегда съедобно, наблюдая за «битвой под одеялами», подумал Адэр. Но после них желательно всегда тщательно почистить зубы.

Об этом моменте он обязательно, всенепременно напомнит Невиллу, когда снимут заклятье. Интересно, как долго он будет отплевываться? Года хватит?

— Едва ли.

Адэр встретился с насмешливым взглядом Дона. Сомнений не было: он только что считал его мысли.

— Всегда, — подтвердил тот.

Черт попытался проникнуть в голову Дона, но наткнулся на липкую стену, и чем больше прилагал усилий, тем активней она его втягивала. Холодная, звенящая тысячами голосов, сотканная из волос неприкаянных и украшенная, как ракушками, — их ногтями.

Адэр стряхнул наваждение.

— Жаль, — глаза Дона действительно изобразили жалость, — что это не морок.

Он отвернулся, щелкнул пальцами, раскидывая Марбаса и дракона по углам. Но отдышавшись, они снова рванулись друг к другу.

— Хватит! — прикрикнул Дон, и оба противника замерли в весьма неуютных позах. — Один — один. Счет сравняли. Я доходчиво объясняю? Увеличь его, не хочу ненароком украсить свою подошву серебряным трупом.

Щелчок, и противники как подкошенные упали на пол. Стоны и ругательства прозвучали почти синхронно. Еще пара стычек — и станут друзьями, как в свое время Невилл и Адэр. Во время первой встречи дракон едва не перегрыз ему горло.

— Хорошо, что не яйца, — послышался голос Дона уже в коридоре.

Губы Адэра непроизвольно дрогнули.

Глава № 14

Открыв глаза, Вилла повернула голову, пытаясь понять, где находится. Последнее, что помнила — поцелуй с Доном; казалось, губы до сих пор горят. А потом — туман, редкие вспышки рассеянных видений, в одном из которых увидела себя лежащей на незнакомце, и пробуждение в этой комнате.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: Дон снова применил морок. Снова! Хотя она просила этого не делать.

Ну, что ж, ей есть, что сказать по этому поводу!

Первая попытка подняться вызвала головокружение, но не остановила. Вилла вынудила себя двигаться плавно, медленно. Удалось сменить горизонтальное положение, от которого ныла спина на вертикальное, от которого раскалывалась голова. Удачный обмен.

Осмотрелась: небольшая пыльная комната, два матраца вместо пружинистой постели, и вместо простыни… мужская синяя рубаха.

Дона?

Приложив титанические усилия, нагнулась, поднесла рубашку к лицу. Вдохнула.

— Адэр? — не поверила собственным ощущениям.

Мог ли он быть здесь? Сомнительно. Раскаялся и пришел с извинениями? Прости, мол, сбросил тебя ла-ла-ла, а теперь пожмем друг другу руки или сольемся в поцелуе, как уже пробовали?

Вспыхнула.

Он не мог знать, что она жива.

Он вообще ни черта не знал об этом городе.

Здесь живет смерть…

Мертвые…

Ну, да, ну, да. Как же! Такие страсти кипят, что до сих пор в дрожь бросает, стоит посмотреть на одного из демонов. В отличие от Адэра, его сестренка более осведомлена.

И более опытна?

Вилла слегка рассердилась на свое неуместное любопытство. Секс — это кровать, так? А ее типает при одном взгляде на ложе.

Внутренний голос доверительно шепнул, что секс более разнообразен, что она представляет, но Вилла его подавила и двинулась прочь из комнаты. Подальше от ложа. Подальше от мыслей, которые настроения не улучшали.

Длинный темный коридор «разбейколенку» не преминул показать свою суть, только почему-то удар коленкой отозвался болью в висках. Солидарность? Ойкнув, с расставленными в стороны руками, по-крабьи, Вилла продолжила шествие на свободу.

Успеть бы высказать все, что думается до того, как ее снова отправят спать!

От воспоминаний об унылом времяпровождении вновь заныла спина. Фух, коридор длиннющий, как тоннель в другой мир, и ни одной лавочки для усталого путника. Приглушенные голоса, полоса тусклого света из приоткрытой двери.

Остановилась, собираясь с силами, заодно прислушалась.

Грохот, шлепок, что-то шмякнулось о стены; и голос Дона, который, видимо, играл роль арбитра.

— Хватит! Один — один. Счет сравняли. Я доходчиво объясняю? Увеличь его, не хочу ненароком украсить свою подошву серебряным трупом.

Не очень.

Вилла напрягла слух, но вторая реплика не внесла ясности.

— Хорошо, что не яйца, — сказал он, распахнул дверь и уткнулся в растерявшуюся Виллу.

— Ты… — Дон оборвал себя на полуслове.

Они оба молчали. Вилла смотрела с упреком и легкой обидой, мелькнуло скрытое недовольство, но она смотрела на него так, будто ничего не замечала! Ни тех белых жирных соседей, которые наблюдали за ней из норок, ни кусков обугленной плоти, ни двух дыр вместо носа, ни лысого черепа.

Она будто не видела его настоящего. Но так не бывает, не может быть, он сбросил иллюзию, которую она создала ему, отказался от незаслуженного дара. И даже сейчас, когда минутным порывом было прикинуться таким, каким она хотела его видеть, не позволил себе этого.

Как бы сильно она не хотела. Как бы сильно не хотел он.

— У меня к тебе серьезный разговор, — Вилла скрестила руки на груди.

А Дон понять не мог: неужели она все еще хочет с ним разговаривать? Не кричать, не падать в обморок, а разговаривать… Она? С ним?

— Чупарислиодиусс!

— Разговор тет-а-тет, — строго сказала Вилла.

— Что такое? — показался в дверях пушистый.

— Прочь! — отослал его Дон.

Тот зашипел и попытался сглазить обидчика большими глазами, но после щелчка, дверь ударила его по носу, оставив по ту сторону. Полоса света исчезла, но чтобы рассеять возможные заблуждения Виллы, Дон щелчком зажег лампу в коридоре.

Ярко. И видно все недостатки.

Пусть так. Пусть лучше сейчас, он применил магию, чтобы в соседней комнате не слышали ее крик. Тет-а-тет будет полным, все останется между ними.

Вилла зажмурилась от света, открыла глаза.

— Мне не нравится, как ты обращаешься с теми, кто слабее тебя, — сделала ему внушение, топнув ножкой.

Дон встряхнул головой. С ней, определенно, творилось что-то странное. Вероятно, без врачевателя не обойтись.

— Хорошо, — согласился, раздумывая. — Чупарислиодиусс!

Зверек толкнул ногой дверь, вышел в коридор, сверкая глазами-блюдцами. Улыбнулся Вилле, но на Дона смотрел хмуро.

— Ну? — потер переносицу, намекая на перенесенные муки.

— Вилла выздоровела?

— Да. Ты ослеп?

— Она точно здорова? Совсем? Я хочу, чтобы ты проверил, потому что мне кажется… Ты же говорил, что понадобится день?

— Перекрестись, — подсказала Вилла и опустилась на корточки, чтобы погладить поспешившего к ней зверька.

— Прочь! — приказал Дон.

Взяв пушистика за руку, Вилла пошла к двери.

— Вилла… ты… я не тебе… останься…

Она обернулась, Чуп тянул ее в комнату.

— Пожалуйста, — попросил Дон.

— Ну, раз ты настаиваешь… — Чуп сделал шаг к нему, но дверь снова закрылась перед его носом. Дон придавил ее магией, чтобы обойтись без третьего пришествия.

— Мне это все не нравится! — возмутилась Вилла, и смело двинулась на Дона, уничтожая взглядом и указательным пальцем. — Ты обращаешься с Чупом, будто он тебе игрушка! Ты обращаешься со мной, будто я тебе вещь! Ты обращаешься с нами, будто мы тебе не нужны!

— Это не так, — мягко возразил Дон.

— Я знаю, — Вилла слегка остыла после признания. — Но мне все равно это не нравится. Дон, я и Чуп — живые существа.

— Ты — безусловно.

— И мы имеем право на выбор, — не заметив поправку, продолжила Вилла.

— Я дам тебе выбор.

Вилла насторожилась, пытаясь уловить подтекст. Нет, милая, ты не догадаешься… Дон скрыл эмоции, чтобы не выдать себя. Захочет ли она тот выбор, который он ей даст? Безусловно. Для нее весь мир — дорога, а для него только один город — ад.

— А Чуп? У него тоже должен быть выбор.

— Он не может уйти с тобой.

Она остановилась в шаге от Дона, опалила растерянным взглядом серебряных глаз и уверенно сказала греховно манящими губами:

— А я никуда не собираюсь.

Пришла очередь Дона слегка растеряться.

— Нет, ты так просто от меня не избавишься, — для пущей убедительности Вилла кивнула. — Только ты должен пообещать, — еще раз пообещать, но теперь без обмана, — что больше не применишь ко мне морок.

— Нет.

Вилла тяжко вздохнула, и Дон едва подавил желание прижать ее к себе, и больше не отпускать.

Она — его!

Но он не может ее взять.

Он опустил руку.

— Бывает, что иногда я чрезмерно болтаю, бывает ворчу, бывает не в настроении. Но разве тебе больше нравится, когда я сплю?

О, да, наблюдать за ней спящей — такое искушение. И представлять, что однажды он разделит ее сон.

— Да, — солгал Дон.

Но когда она рядом, когда смотрит такими доверчивыми, такими по-детски наивными глазами или когда в ее взгляде просматривается искусительница, женщина, о которой мечтают его руки — она его жизнь.

— Нет, — сказал правду.

И не добавил главного: она нравилась ему любая. Более того, не нравилась. Это чувство по отношению к ней не уместно. Он любил ее разной, но всегда настоящей, и мучительно желал, хотя знал: это нереально, что когда-нибудь она сможет принять и его настоящим.

— Неужели так сложно определиться?

О, он давно определился, еще тогда, когда маленькой девочке с каштановыми волосами нельзя было даже намекать о своих чувствах.

— В общем, Дон, будет так. — Вилла скрестила с ним взгляды. — Я буду жить здесь, с тобой.

— Нет.

— Ты прав, — согласилась быстро, — мне больше нравится прежний дом, где мы жили, там хотя бы есть кровать.

— Вилла…

Он взял ее за плечи, чтобы привлечь внимание, чтобы заставить понять: она не может жить с ним. Она достойна роскоши, почестей, элементарных удобств, кофе не в старой глиняной кружке, а в золотой чашке и на серебряном подносе.

— Да, Дон? — Ее улыбка выбила все мысли Дона, и паузу снова заполнил ее уверенный голос. Голос, который он слушал бы и ворчливым, и ласковым, и охрипшим от страстных криков. — Ты больше не сбежишь от меня. Я этого не позволю. В крайнем случае, я знаю, где тебя искать, понятно? Я только ненадолго загляну в Анидат, обниму маму и ведьму, скажу «привет» лицемерному папочке и… я твоя.

Дон застыл. Перед его глазами, дразнясь, мелькнули сцены, где он, действительно, делает Виллу своей. Он едва сдержал голодное рычание монстра, который требовал заявить на нее права. Сейчас. Когда она сама предложила. Даже если она не поняла, что именно только что сделала.

Забывшись, утонув в сладостных муках, он перестал контролировать дверь, и она, усмехнувшись скрипом, выпустила бледную полоску света и обозленного Адэра в образе черта с маленьким дракончиком у его ног.

— Ну, что же ты медлишь? — спросил черт, взмахнув хвостом. — Я бы не отказался от такого могущественного свекра.

— Адэр? — изумилась Вилла. Перевела взгляд на дракончика и изумилась еще больше. — Не… Невилл?

— Угумс, — сказал черт, облокотившись о каркас двери.

— Угумс, — сказал дракон, облокотившись о ногу черта.

Вилла переводила взгляд с одного на второго. Оба явно не в настроении. И оба явно не сон. Она присела на корточки, протянула руку, поманив дракона, тот облизнулся, дернулся, словно хотел бежать навстречу, но после «кхм-кхм» черта, сдержался.

Вилла пожала плечами, скрыв обиду; поднялась.

— Что ты здесь делаешь? — задала вопрос Адэру. Дракона отныне игнорировала.

— Твой папочка выбрал меня посредником.

— Неужели?

— Такую вот доверили миссию. Представь себе. Считает, что ты загостилась.

— Я только четко представляю, что ты вряд ли рассказал ему, как я попала в гости.

— У нас не было личной беседы, он передал просьбу через Ризгора.

— Не велика миссия быть посредником посредника. Я никуда с тобой не пойду.

Черт изогнул бровь, хвост, взметнувшись, завис в воздухе. Раздумывал. Усмехнувшись, сменил образ на человеческий. Высокий, темноволосый, с наметившейся щетиной, глазами цвета талой ириски или…

Вилла задохнулась, когда накатили воспоминания.

Незнакомец, которого она увидела, целуя Адэра в Наб. Незнакомец, который поймал ее, когда она падала с третьего этажа. Незнакомец, который взял с нее обещание о двух поцелуях. Незнакомец, на котором она лежала в холодном тоннеле.

Глаза кофе с молоком.

Адэр.

— Таким я нравлюсь тебе больше?

— Нет, — покачала головой.

Он не поверил, по глазам видно — не поверил.

— Я не сбрасывал тебя с обрыва.

Теперь не поверила она, и он тоже это увидел.

— Если ты не вернешься, начнется война.

— И что? — Вилла беспечно пожала плечами. — Никто не пострадает.

— Война — это не шутки, котеночек, — прошептал Адэр и с удовольствием отметил, как она вздрогнула. Ее упрямство вывело из себя, а права, которые она даровала Дону — вызвали его истинную суть. Он обернулся чертом, чтобы сдержать поток эмоций, и принял привычный образ только когда не сомневался, что может себя контролировать.

Она сказала, что принадлежит Дону.

Но она нужна ему, Адэру. Два поцелуя, снятие проклятья с Невилла — и пожалуйста, радуй своим присутствием папочку. Только никогда больше, никогда не суйся в город, где живут демоны, потому что они не привыкли отказывать своим нуждам.

— Я тоже не шучу, — сказала Вилла и прижалась спиной к Дону в поисках защиты. Большие ладони монстра опустились на ее плечи, но она даже не поежилась. Она словно не замечала его уродства! — Я никуда не пойду с тобой, и я не понимаю, как кто-нибудь может пострадать, если со мной ничего не случилось, и я сама скажу об этом отцу, а в этом городе давно все мертвы?!

Это был ощутимый удар по самолюбию Адэра. Он думал, что в городе никого не осталось, он поверил на слово Ризгору, прекрасно зная, как часто лгут демоны. Город, пусть и не в прежнем обличье, с искрящимися фонтанами, смехом детей, ароматом духов женщин, воинов, гордо взирающих на горожан, — жил.

Но не только девушкам позволено делать больно.

— Так что ты решил? — Он посмотрел в глаза Дона. — Оставишь ее себе или все-таки передашь папочке?

— Не твое дело, — огрызнулась Вилла.

Если бы она была более сдержанна, если бы просто разула глаза, если бы сделала правильный выбор, он был бы мягче, внимательней к ее чувствам, а так…

— Почему же не мое? — усмехнулся. — Это, знаешь ли, немаловажно для меня. Если Дон оставит тебя себе, он станет баловнем императора. Если не оставит — я.

Вилла уставилась на него, как на ходячее дерево. Она сомневается, что император пожалует Адэра за спасение дочери?

Но ее вопрос звучал весьма странно:

— При чем здесь император?

Адэр заметил, как сжались руки монстра на плечах Виллы, и показалось, он что-то хотел сказать. Но перебить свою игру Адэр никому не позволит!

— При том, котеночек, что он — твой папа. Что здесь непонятного? Или твой дружок стер и эти воспоминания?

Вилла, полуобернувшись, подняла лицо к Дону. Он молчал. Она снова посмотрела на Адэра. Бледная, с дрожащими губами, она что-то неразборчиво прошептала. Покачала головой, снова посмотрела на Дона.

— Мой отец — шут.

Она попятилась от него и Адэра, ускользала, вжималась в треснувшую стену. Обхватила себя руками, унимая лихорадочную дрожь.

— Шут, — повторила, сверкнув глазами в сторону Адэра. — Королевский шут.

Адэр, наконец, понял: она не сомневалась, что император пожалует «героя» за спасение дочери. Она не знала, что она — его дочь.

— Вилла…

Дон и Адэр двинулись к ней одновременно, но она выставила перед собой руку, словно защищаясь от нападения. Прошлась взглядом по Адэру, — показалось или мелькнуло сожаление? — посмотрела на Дона.

— Это правда?

— Да.

— Ты давно это знал?

— Теперь кажется, вечность.

— Почему… — она прижала руку к пересохшему горлу, -… не сказал мне?

— Не мог.

— Почему?

Дон помедлил с ответом. Сделал шаг, но остановился. Осмотрел себя.

— Почему, Дон?

— Я узнал это перед смертью.

— Почему ты не скажешь ей правду? — В дверях показался Самаэль. Сделав затяжку, пыхнул дымом в мордочку глазевшего любопытного дракона.

— Еще одну правду? — спросила Вилла после того, как Невилл откашлялся.

— Нет, все ту же, — улыбнулся ей Самаэль и проигнорировав мысленный приказ Дона, вместе с новой порцией дыма, выдохнул: — Он и умер-то потому, что узнал, кто ты. Так что с тебя должок, императорское высочество.

Дон умер из-за нее?!

Она — дочь императора?!

— А шут? — вырвался глупый вопрос.

— Ну, переживи как-нибудь, что у твоего папочки статус повыше, — посоветовал Хаос.

Жаль, что это не сон, а реальность. Она бы согласилась на любое ложе, можно матрац, и пусть бы спина ныла. Это легче перенести, чем когда разрывается сердце.

Императорское высочество…

Осев на пол, на ватных ногах, Вилла расхохоталась.

***

Пригвоздив заклятьем не в меру болтливого черта, Дон немедленно оказался рядом. Вилла слишком ранима сейчас, слишком открыта для очередного потока боли, чтобы позволить напыщенным хвостатым тварям не только открывать рот, но и предлагать утешение после продуманного удара.

Прочь! К стене! А чтобы не дергался, Чупарислиодиусс, согласно мысленному приказу, обеспечил черту легкое удушье. Должно послужить предупреждением, а нет — иссушить его просто, намного сложнее удержаться от искушения этого не сделать.

— Вилла… — Дон обнял ее, покачивая, словно в колыбели, шептал нелепые обещания, в которые сам не верил, и которым, если судить по смешкам, не верила и она.

Он будет рядом…

Никому не отдаст…

Он станет шутом для нее, если попросит…

Она отстранилась, посмотрела в глаза и снова прижалась к груди.

— Нет, — сказала твердо, — шут мне не нужен.

— Нет?

Он практически вспомнил, что такое дышать, когда губы ее, улыбнувшись, произнесли:

— Мне больше не нужен никто из мужчин, — и добавила, потупив взгляд: — Кроме тебя.

Он умер второй раз от этих слов. Или второй раз родился?

Слова для него, ни с кем не желал делить сокровенное: ни черт, ни кто-либо другой, их не слышали. Магия пропускала в реальность застывшую лже-картинку: Дон и Вилла, сидят напротив друг друга, молчат.

Но Дон летал, парил над городом, и счастье, которое невозможно удержать в себе, вырывалось диким криком ликования.

Моя!

Моя!!

Моя!!!

Закрыв глаза, позволил забыться и забыть и том, что пропастью лежало между ним и Виллой. Руки его тисками сжимали девушку, а сама она льнула к нему доверчиво, безбоязно и по своей воле.

Не видел черт этого, но чувствовал: стал вырываться, а его лексикон мало отличался от лексикона пьяного человека. Дон бросил в его сторону взгляд. Ревнует, беснуется, но бережет козырную карту.

Или ее нет?

— Почему ты молчишь? — Голос девушки снова вернул к себе.

— Я не молчу, — улыбнулся, провел рукой по ее щеке. Большой палец своевольно задержался на нижней губе, даря мимолетную ласку.

Ей больше не нужен никто из мужчин, а его вряд ли можно назвать мужчиной. Если не брать во внимание суть, которая в нем поселилась — он труп, куски от которого больше не станут единым и лицеприятным целым. Но вслух он сказал другое:

— Я у тебя есть.

Сказал то, что она и сама знала. То, что должна ощущать, даже если он ей соврет. А ему придется… Глаза ее жадно просили добавки: еще, еще… скажи мне еще! А губы прикоснулись к его пальцу, и… Жаркая волна напомнила о невозможном.

Моя! — возмутилась суть, когда он поднялся.

Да, моя, — согласился, именно потому он даст ей все, что в его силах.

Ослабил путы магии, но черт не рискнул предъявить претензии. Так, отдышавшись, пообещал взглядом когда-нибудь расквитаться, и сосредоточился на поглаживании своего серебряного приятеля.

— Я пропустил все веселье? — В дверях показался Марбас. Первым делом отметил месторасположение Невилла — далеко и для шнурков безопасно. Поежился, когда память услужливо подсказала: страдающие шнурки — это малоприятно, но не больно, и не щекотно. — Минута молчания? Дон, а почему Вилла выглядит и смотрит на тебя так, будто…

Он хотел сказать, будто «вы переспали», но осекся под взглядом Дона и шустро телепортировался на улицу.

— Она и правда выглядит и смотрит на тебя так, будто вы… — следом исчез Хаос, оставив только сигаретную дымку.

Дракон уютно разместился на плече Адэра и прочистил уши, которые заложило от недавнего хохота девушки.

— Что они мели в виду? — насторожился черт.

Дон не обратил на него внимания. Демону ясно, что имели в виду демоны. Девушка выглядела так, будто млела от страстных объятий любовника, и смотрела на Дона так, будто этим любовником был он.

Он мог бы.

Когда-нибудь.

В прошлом.

Но тогда она была слишком юной, а он слишком живым и влюбленным, чтобы торопиться. Когда-нибудь она будет выглядеть так же и так же смотреть на другого. Возможно, на черта?

— Нет, — она покачала головой, будто прочла его мысли.

Странное ощущение, моторошно, но она не могла, не умела… Пока его девочка не обладает силой, которую однажды примет, впитает, пропустит через себя и начнет игру в приручение.

И рядом появится тот, кто начнет приручать ее. Властно, безжалостно, до изнеможения, на грани боли и удовольствия. Он бы многое отдал, чтобы стать тем счастливчиком. Только некому, да и нечего больше отдать.

— Вилла… — Дон присел на корточки. — Пожалуйста, выслушай меня.

Провел ласково ладонью по ее щеке, впитывая в себя ее тепло, запах. Он кормился, даже зная, что она слишком слаба, тянул из нее энергию. Такова его суть.

Мразь!

Убрал руку.

— Ты прощаешься… — догадалась.

— Я не хочу, чтобы ты уходила. Не могу даже думать, что снова буду… жить?… без тебя, — он надеялся, что она не заметит паузу. Жить — чуждое для него состояние. — Но я хочу самого лучшего, самого дорогого и красивого для тебя. Я хочу, чтобы у тебя было все, чего ты достойна.

Она зажмурилась, словно отвергая его слова.

— А если все, чего я хочу — ты?

Глаза Виллы медленно открылись. Серебро, расплавленное слезами — он удержит в памяти этот взгляд на вечность вперед, и чуть дольше.

— У тебя должен быть выбор.

— А если я его сделала?

— Нет! — рявкнул черт, но она обратила на него внимания не больше, чем Дон.

— Чтобы выбирать, нужно знать, что именно отвергаешь, — он заставил себя улыбнуться. — Ты — кровь императора. Ты всегда хотела увидеть своего отца. Теперь он хочет того же.

— Я знаю, что выбираю, этого мне достаточно.

— Разуй глаза! — не сдержался черт, и тут же снова был пригвожден к стене, и чтобы знал свое место — рот его припечатали магией. Дракон выругался и разделил невидимый кляп с другом, во избежание мелких пакостей, тоже прилип к стене.

Изумительная картина, столько эмоций! Суть Дона требовала вытравить их до единой, он потянулся и… отшатнулся, когда к нему потянулась Вилла.

— Дон…

— Посмотри на меня, — взял себя в руки.

— Смотрю.

— Посмотри на меня внимательно, Вилла.

Минуту прислушивался к ударам ее сердца, алчно ловил дыхание. Ждал.

— Я смотрю, — заверила Вилла, игнорируя хмурый взгляд. И чуть покраснев, добавила: — Мне нравится то, что я вижу.

Черт дергался, как змея на сковороде, и Дон телепортировал его вместе с питомцем на улицу, к Марбасу и Самаэлю, запечатал подъезд для их входа.

Подальше от себя. Подальше от взгляда Виллы, который лишь для него. Открытый, светящийся… любовью? — он не позволит украсть у него хоть это. Не станет делить с другими.

Взгляд принадлежит ему. Поцелуй, когда Вилла потянула его за полы рубашки, вынуждая приблизить губы — принадлежит ей. Второй поцелуй, когда он позволил страсти вырваться на свободу, и языки сплелись в диком танце — им.

— Я люблю тебя, — он не дал ей ответить, снова прильнув к губам. Его суть требовала, чтобы он оставил ее себе, чтобы заполнил собой всеми возможными способами. Но он стер эти мысли и стер три последних слова из ее памяти.

Вкус поцелуев оставил. Мужское самолюбие, эгоизм — без разницы, но выбор есть выбор, будет с чем сравнивать.

Сравнивать… А зачем?

Дон едва не зашелся в нервном смехе, как Вилла минуту назад. Он думал, она может вернуться? К нему? После того, как великий папаша, в искуплении вины за пренебрежение бросит к ее ногам мир?

Единственная дочь императора, и сущность, у которой не было четкого определения…

— Я всегда буду твоим другом, — Дон встал, помог подняться Вилле.

— Я была права: ты прощаешься.

— Друзьям не обязательно видеться или говорить без умолку при встрече, — он избежал прямого ответа. — Между ними это ничего не меняет.

Она задумалась, потупив взгляд, и вдруг сверкнула улыбкой.

— Между нами тоже ничего не изменится?

— Никогда! — заверил с жаром и тут же стер и это воспоминание. Ответил сдержанно: — Нет.

— Договорились. И не советую передумать.

Бросив на него многозначительный взгляд, Вилла двинулась прочь. Из комнаты. Из квартиры. Куда она?! Вот так, просто… уходит от него?!

Нахмурившись, он шел следом. Что-то не так, определенно девочка что-то задумала. Но что?! Он едва не споткнулся, когда попробовал и не смог прочитать ее мысли. Ни с того ни с сего показалось, она знает о неудачной попытке проникнуть в ее сознание, и эта улыбка, которой наградила его у выхода из квартиры, и смешная угроза, чтобы не передумал…

— Идешь? — спросила его.

— Да, конечно.

Усмехнулась, бросила лукавый взгляд, вышла из темного подъезда, и сразу к черту. А он? А ее слова, которые прозвучали минуту назад? Дон не стирал их из памяти, только свои, но она вела себя так, будто забыла все. Или так, будто ничего-то и не было!

— Ну, что? — посмотрела требовательно на черта. — Какие у тебя планы на вечер?

Дон подавил желание убить Адэра, сейчас, не сходя с места. Девушка спрашивает черта о планах на вечер, а он ведет себя, как болван: безразличный взгляд, язвительная усмешка. А, впрочем, именно эта реакция и спасла его от немедленной смерти, и разве плохо, что твой соперник — болван?

— Планы? — переспросил равнодушно черт.

— Ооо! — радостно протянул дракон у него на плече, и его глаза заблестели в предвкушении, а мордочка расцвела улыбкой. — Еда! Да-да! Еда! Да-да!

— Даже не думай, — предупредила Вилла, щелкнув его по высунувшемуся языку. — Мне почему-то кажется, что мой новый папа не расположен к юмору и вряд ли обрадуется паштету из дочери.

Дракон задумчиво почесал подбородок. Язык нехотя спрятался.

— Так что, — Вилла перевела взгляд на черта, — когда едем?

Черт перевел взгляд на дракона, тот округлил глаза и активно замахал головой. После нескольких неудачных попыток сказать хоть что-то членораздельное, сквозь поток брани, выдал вполне внятно:

— Ху-деть! Оба!

И самое интересное, черт не собирался с ним спорить и смотрел на Виллу так, будто видел не девушку, а сало молодого поросенка.

— Как знаете, — Вилла пожала плечами и двинулась прочь от них и от демонов, застывших в изумлении, от Дона, который порывался вмешаться, но почему-то сдержал порыв.

— Ты не покинешь этот город без нас! — крикнул самодовольно Адэр.

— Да! Так вот! — не менее самодовольно поддержал дракон.

— Вернись, пока не заблудилась, котеночек!

Вилла, не останавливаясь, шла дальше, пока крики за спиной не стихли и пока вскипевшая гордость не сменилась рассудительностью, и не напомнила, что идти-то некуда.

Вернуться? Услышать их смех? Показать себя неженкой и беспомощной маленькой девочкой, которая, стоило свернуть за поворот в мрачном городе, тут же мчится обратно?

Не дождутся!

Остынуть, включить холодный расчет.

— А не пошли бы вы со своими советами… — процедила раздраженно, усмехнулась победоносно и крикнула: — К черту!!!

Ну, вот, никуда идти не нужно, унижаться незачем. Он сам пришел, как в сказке про Сивку-бурку. И даже выглядел схоже: посиневшие от злости губы и бурые глаза-фонарики. Черт, собственной персоной.

— Я ведь предупреждал тебя?

Голос звучал на удивление мягко, но Вилла почувствовала беспокойство.

— О чем?

— Не прикидывайся.

— А где Невилл? — попыталась сменить тему.

— Разминает крылья.

Ух, удалось!

— Мы уже уходим?

— Улетаем. Да. Но сначала…

Он улыбнулся, и беспокойство Виллы усилилось.

— Я раскусил тебя, котеночек. — Адэр телепортировался перед ней.

— Не подавился? — Она отошла на шаг.

Он снова приблизился.

— Что происходит?! — Она скрестила руки на груди, как и он, ничуть не собираясь из победителя становиться жертвой.

— О, ничего особенного, — уверил черт.

— Правда? — недоверчиво уточнила.

— Я мог бы солгать, но не стану. — Черт одарил лучезарной улыбкой. — Ничего особенного не происходит. Только то, что должно произойти.

Ей не нравился этот тон, и улыбка не успокаивала, а пугала, и этот взгляд, который тянул к себе, вызывал оцепенение, шок.

— Ты позвала меня. Я пришел. Да, котеночек, я тоже соскучился по твоим поцелуям.

— Что?!

Ей не нужны его поцелуи. Она не скучала по ним. Она любит другого. Но когда его руки потянулись к ней, а губы приблизились к губам, тело ей изменило.

— Адэр… — скорее вопрос, чем сопротивление.

Это было неправильно, необъяснимо, но она ответила на поцелуй. И ей понравилось. И она не думала в этот момент о Доне. И только когда Адэр отстранился, смогла понять, что произошло.

— Вот так, котеночек, остался еще один.

Улыбка Адэра больше не была лучезарной. Он явно тоже не был в восторге, но маловероятно, что они сумеют остановиться на втором поцелуе.

— Пойдем, наверное, Невилл успел размяться.

— А ничего, что мы не успели похудеть?

Он оценил ее попытку шутить в безвыходной ситуации. Сильная воля, гибкий ум, высокий статус, нежность — надо признать хороший вкус того, кто выбирал ему пару. Но самолюбие черта бунтовало, потому что страсть, которая вспыхивает между ним и девушкой — приказ, чья-то установка, а не согласие разума и веление сердца.

Утешало одно: Дон, заставший их за поцелуем, об этом факте не знал.

Глава № 15

Ворчливый дракон снова стал огромным и с наслаждением размахивал серебряными крыльями на пол города. Особенно старался, когда бестелесные сбежались на него поглазеть и ухали и стенали от восторга.

— Ромашки распугаешь, — возмущался Чуп. — Лови их потом, шуганных. Хватит уже, окоченеть можно от ветра.

Дракон приземлился, кивнул ему — на свою спину, и Чуп мигом забыл претензии. Взобрался на чешуйчатого и с радостными визгами облетел город и вдоль, и поперек, и у самого неба.

— Не верю, что он это делает, — перенял роль ворчуна Адэр.

— Почему?

— Я уже говорил тебе: это боевой дракон, — терпеливо повторил Адэр, — а не прогулочный пони.

Вилла посмотрела вверх, где как раз пролетал с пассажиром Невилл.

— Извини, как-то не очень верится.

— Не только тебе, — согласился Адэр, проследив за полетом друга и лупоглазого.

Девушка рассмеялась, и оборвала смех.

— То, что произошло между нами…

— Долг, — он не дал ей закончить, — и ничего более.

— Ты правда так думаешь?

— Нет. — Он не мог понять, почему упорно не хочет ей лгать.

— Ясно. — Но, кажется, она понимала.

Она секунду помедлила, прежде чем выйти из-за безликого здания и показаться перед Доном. Прежде чем увидеть его, посмотреть в тигриные глаза после поцелуя с Адэром. Она чувствовала, как горят губы, но щеки охватывало огнем от смущения и предательства.

А Дон смотрел на нее так, будто знал, видел, но принял это!

Кто кого предал в таком случае?

Она подошла к нему, хотелось много сказать, так много, что не хватило бы сумерек, но он молчал. И она молчала. А потом Марбас сказал, что пора, потому что ночь приближается.

— Да, пора, — поддержал Дон.

Ночь приближалась к ней, подкрадывалась, а он молчаливо требовал уйти. Ну, что ж, как знаешь. Дракон нетерпеливо кряхтел в ожидании, Адэр сел ему на спину и протянул руку, чтобы помочь Вилле взобраться.

А Дон продолжал молчать.

— Не забывай, — она отвернулась, дабы он не увидел готовых сорваться слез, — между нами ничего не изменится!

И торопливо пошла к дракону и Адэру.

— Дон? — напомнил о себе Марбас.

— Да, — он кивнул и телепортировался до того, как дракон, черт и девушка уменьшились до размера насекомых и, взлетев, превратились в далекую, едва заметную точку.

И только тогда Вилла позволила слезам вырваться на свободу.

— Не плачь, — черт прижал ее крепче к себе.

— Не хватало! — возмущенно вытерла слезы и уставилась прямо перед собой, туда, где сливались два горизонта и где ее ждал тот, кого она давно перестала ждать.

Она никогда не сможет назвать его папой. Хватит с него книксена и «Вашего императорского величества». А папа — это близкий, родной человек, который ради нее готов на все и который, к сожалению, так и останется детскими мечтами.

Ее пальцы вцепились друг в друга, словно вели борьбу с противником, но легким поглаживанием Адэр втянул ее нервозность в себя, а чтобы было чем занять пальцы, щелкнул по спине дракона. Невилл с ворчанием выпустил еще два крыла, меньше чем основные, но не менее серебристые.

— О, Господи! — не сдержала восторга Вилла и с благоговением прикоснулась к ним. Ее восторг не смутило даже недовольство Адэра при упоминании Всевышнего. — Он поистине самый великолепный из всех, кого я видела!

Дракон сделал ликующий пируэт, чудом не сбросив с себя наездников.

— И много ты видела драконов? — поддел Адэр, прекрасно зная, что Невилл у нее первый. Но поддевка вернулась к нему.

— Я сказала из всех, — сверкнула язвительной улыбкой Виллой. — И имела в виду именно всех, а не только драконов.

— Ух-ха! — крикнул дракон и изобразил смертельную петлю. Если бы не два дополнительных крыла, за которые ухватилась Вилла, черт мог бы ее и не удержать.

Показался Наб.

Все, путешествие подходит к концу. Но сеть, наброшенная на город, угрожающе затрещала, стоило к ней приблизиться. Разряд электричества, сверкнув, демонстративно прошелся по ее прутьям.

Дракон, повиснув в воздухе, обернулся:

— Ну?

— В прошлый раз этого не было, — насторожился Адэр.

Кто-то пронюхал, что они нашли выход из западни и усилил защиту? И что теперь? Рискнуть крыльями друга?

Набросив иллюзию, чтобы удар смягчился, Адэр потрогал сеть хвостом, но ничего не произошло. Он свободно просунул хвост через прутья, после заминки, свободно просунул руку. Никаких неприятных ощущений.

— Ну? — повторил дракон.

— Что-то не так.

— Ну? — требовал решения дракон, но не дождавшись ответа, высунул язык и лизнул сеть. — Тьфу!

Он много еще чего сказал по поводу вкуса, но ничего относительно боли. Отплевавшись, просунул одну лапу, вторую, свободно прошло его крыло. Обернулся.

— Попробуем, — сказал Адэр.

Дракон кивнул, с готовностью взмахнул крыльями, беспрепятственно пролетел разделявшее от сети расстояние, и морда его уже была по ту сторону, и частично по ту сторону была нога Адэра, когда прутья отбросили их назад мощным разрядом тока.

Невилл едва успел выровняться до соприкосновения с небом, снова взметнулся, снова просунул крыло для пробы — прошло. Снова просунул сквозь прутья руку Адэр — тоже свободно. Перебравшись ближе к шее дракона, черт сделал контрольную проверку и почти полностью прошел сквозь сеть — оттолкнись и лети, если есть крылья. Или телепортируйся — он почувствовал: вход в Наб для него открыт.

Тогда что не так?!

Вернулся на спину дракона, обнял девушку.

— Приземляйся.

— Что-что?! — возмутился дракон.

— Приземляйся, — повторил просьбу. — Мы не можем покинуть город.

— Что-что?! — не поверил дракон и повторил трюк с языком и прутьями.

— Ты прав, — согласился Адэр. — Ты и я можем уйти.

— Ну?!

Адэр прижал девушку сильнее.

— Город не отпускает Виллу.

— Меня? А что я такого сделала?

— Вопрос не в том, что ты сделала, котеночек. Вопрос в том, чего ты не сделала.

— Не понимаю.

— Кхе-кхе, — усмехнулся дракон и благоразумно спланировал подальше от резиденции Дона.

Адэр сошел с дракона, помог сойти девушке. Лепестки ромашек в сравнении с ними казались гигантами, оставалось догадываться, насколько поразительно маленькой окажется та часть его тела, которая откроет для девушки не только врата города, но и блаженства.

Выбора нет. Поразить размерами не удастся, но глупо преуменьшать навыки. Почти двести лет опыта — плюс минус шестнадцать, вполне достаточно, чтобы удовлетворить девственницу. Он скинул иллюзию.

— Ты можешь мне объяснить, что происходит? — Вилла невольно попятилась от его взгляда.

— Это город желаний, котеночек.

— Забытых.

— Да. — Шаг к ней, и ее шаг назад. — Но ты ведь его не забыла.

— Не забыла что?

— Желание. — Шаг к ней, и ее два от него. — Ты помнишь свое заветное желание, котеночек?

От его мурлыкания Вилла забыла дышать, а от взгляда чувствовала себя так, будто находится не в сумеречной прохладе города, а в центре пустыни. Ее желание? Заветное?

— Увидеть папу?

Он рассмеялся, не весело, скорее вымученно, и телепортировался перед ней, заключив в объятия. Если он прикоснется, она обречена!

Но…

Нет!

Она покачала головой и кажется, произнесла ответ вслух, но руки черта не отпускали.

— Я не обижу тебя, — прошептали его губы, приближаясь к ее губам. — Позволь мне…

Нет!

Увернулась, бросилась прочь, упала, выгнулась дугой от потока, пронзившего спину, змеей скользнувшего по позвоночнику. Отбросила руки, которые пытались поднять, закрыла уши от слов, которые хотели утешить.

— Я четко сказала тебе нет! — Поднялась, расправила плечи. — Нет — это нет, чтобы там тебе не говорило твое эго!

— Город не выпустит тебя, не исполнив желания. Ты хотела лишиться девственности, и тебе придется это сделать.

— Ты думаешь, у меня нет выбора? — Она рассмеялась, чувствуя, как струятся сквозь кожу холодные потоки. — Ты думаешь, я выбираю тебя?!

— А кого? — изумился наблюдательный Невилл, осмотревшись по сторонам и не облюбовав другой годной кандидатуры, потом вытянул одно крыло, рассматривая, второе; и плюхнулся на зад. — Я?!

Вилла расхохоталась, и чем больше росло удивление в лицах попутчиков, тем громче и отрывистей звучал смех.

— Мужчина, которого выберу я, об этом узнает.

— Фух, — дракон прижал лапы к вискам. — Не я.

— Мы больше не можем ждать, — Адэр снова перешел в наступление и сделал попытку обнять Виллу, но сильный поток отбросил его в сторону.

— Нет — это нет, — повторила по слогам, как слабоумному и пошла прочь.

Туда, куда тянули потоки, поглаживающие ее. Туда, куда тихо звал незнакомый и едва различимый голос. Туда, где сила, выплеснувшаяся на волю, обернулась теплым коконом и сказала насмешливо:

— Ты оставила Дона. Ты отказала черту. Ты обоих поставила на место. Мне понравилось. Я смеялся.

Голова закружилась, в глаза ударила пламенная разноцветная вспышка, казалось, еще секунда и останешься без зрения и ресниц. Вилла зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела высокого лысого мужчину, который ей улыбался. И еще поняла, что ее формы вернулись, она больше не муравей, которым всяк норовит командовать.

— Кто ты?

— Представиться согласно титула или родства?

Не веря, покачала головой и так же, не веря, спросила:

— Папа?

Мужчина кивнул и раскрыл объятия.

Он слишком молод.

У него нет волос и короны.

Она обижена на него.

Она ему не нужна.

И он ей тоже не нужен.

Она доверчиво прильнула к нему и, посмотрев в смутно знакомые серые глаза, с опаской сказала:

— Твои волосы… их нет.

— Давно и только на голове.

Он говорил совсем, совсем не так, как говорят с детьми папы, но Виллу волновало другое:

— Это наследственное?

Взрыв хохота, от которого задрожали стекла в пустующих домах, и утешительное:

— Нет, вовсе нет, если только ты не попросишь у меня бритву.

Она улыбнулась и с беспокойством подумала: только бы не проснуться!

— Не переживай больше, — успокоил тихий и теперь родной голос, — я заберу тебя в город без сна.

***

Несколько недель бушевал в Городе Забытых Желаний смерч. Несколько недель бестелесные боялись высунуться из убежищ, чтобы не лишиться своего жалкого существования. Несколько недель Чупарислиодиусс выдраивал комнаты от пыли, грязи и копоти, чихая, чертыхаясь и прислушиваясь к давящей тишине в доме. Несколько недель от криков ромашек и звона бьющихся стекол Летха пряталась в постели Марбаса. Несколько недель, не гаснув, в разбитые стекла смотрели уставшие фонари.

В одни из сумерек свет фонарей погас, все стихло.

— Он смирился? — спросила Летха, прижимаясь к обнаженному любовнику.

— Он вернулся.

И будет прежним, расчетливым, ожесточенным, бездушным, но Марбас не сказал этого вслух. Летха, приняв его любимую позу, просила остаться, но он оделся, вышел в прохладу вечернего города.

Он — демон, и не в его привычках высокие чувства, но оставаться надо с той и удерживаться рядом ту, для которой ты — один. А не один из многих.

Люби его кто-то так же сильно, как Вилла, он бы остался. Люби он кого-то так же, как Дон, он бы не отпустил. А эти двое любили друг друга и поцелуи с чертом не значили ничего. Забытье, ошибка, порыв — возможно, и первое, и второе, и третье, но чувств между ними не было. Она не выбрала черта, Марбас слышал, она ему отказала. Но там, где она сейчас, до нее не добраться.

Город без сна. Императорский город, в котором демонам оказывали далеко не радушный прием, если они пытались войти без позволения императора.

Мог ли он разрешить дочери вернуться сюда?

Когда-нибудь, под охраной императорских воинов-легал, и только после ликвидации монстра, который и мертвый ему мешал. Марбас, Аббадон и даже Самаэль, которому безразлично все и вся, настаивали, чтобы Дон сказал девушке всю правду, но он заставил молчать и молчал сам.

Но разве не он говорил, что выбирая, нужно знать из чего выбираешь? Сказочка для Виллы, и не ясно будет ли хэппи-энд. О, да, он поставил блок, чтобы никто из демонов не подслушал их разговор, но когда оборачиваешься другой тварью, ты не демон, и ограничения на тебя не действуют.

Ничего зазорного Марбас не видел в том, чтобы быть в курсе, и легко сменил собственный облик на паучка — в том здании их развелось достаточно, чтобы выглядеть правдоподобно. Был небольшой риск оказаться раздавленным, но обошлось. Он бы не пережил сеанс у лекаря Чупарислиодиусса, даже сейчас дрожь от одной только мысли попасть в его жадные лапки.

Ну, а после беседы Виллы и Дона, Марбас телепортировался на улицу и ждал наравне с остальными — вдруг одумаются. Дон, чувствуя, что суть требует вмешаться, телепортировался до полета Виллы, а зря. И сам полет, и то, чем он закончился — зрелище, от которого Марбас не сумел отказаться.

Моль, примостившаяся на хвост дракона, вне подозрения. А если бы вдруг, — что невероятно, — его рассекретили, он бы сказал, да, а как вы думаете, я должен вернуть ваш облик обратно? На расстоянии в десятки километров? Простите, у меня титанические возможности, но не орлиный взгляд, и вместо вас выросли бы камни, которых и без того в Наб валом. Давайте не будем засорять город. Ну, примерно так бы и отбрехался.

Вилла великолепна в гневе! Сказать «нет» черту, когда он включил обаяние и наметил цель — таким не могла похвастаться ни одна девушка. Она подходила Дону, несмотря на свой статус и то, что жива.

Увеличив ее, дракона и черта до прежних размеров, Марбас не спешил удаляться. Такие сцены! Такие эмоции!

Папа в ее глазах выглядел спасителем, но почему не вмешался раньше? Почему выдерживал паузу и ждал, пока Дон, Вилла и Адэр выяснят отношения? Он пребывал в тени и во время ее болезни, хотя был там, видел и слышал все.

Запах розы и миндаля, который первым почувствовал Дон, а потом уловили другие демоны. Так и корпело сказать: «Здравствуйте, ваше императорское величество! Добро пожаловать на последний акт трагедии, которую вы написали!»

Дон мысленно предупредил молчать и усилил блок. Городу не нужны новые неприятности — кто спорит. Но если бы Вилла знала все, абсолютно все, как знать, не грозили бы неприятности самому императору?

В любом случае, дождь в городе вряд ли когда пойдет.

Можно переживать по этому поводу, можно забить косяк, как Хаос, а можно найти ванну, как Аббадон, и наполнить водой, если тянуло мокнуть. Летхе нравились такие забавы, Хаосу нравились сигареты, а Марбас и Аббадон всегда поддерживали эксперименты.

Еще одна ванная, огромная, абсолютно новая, обернутая синей шелковой лентой, стояла нетронутой на чердаке в его доме. Подарок для хозяина города и его женщины. Жаль, покрывается пылью.

А вдруг пригодится?

Марбас застал Дона в столовой. Он смотрел на чашку с дымящимся кофе так, будто она собиралась сбежать.

— Где был? Что видел? — спросил Марбас беспечно.

— Считывая твой вопрос правильно: никто не пострадал.

Дон взял в руки глиняную чашку, поморщился, сделав глоток.

— Вкусно? — суетился Чупарислиодиусс, покосился на Марбаса. — И ты, что ли, будешь?

— Спасибо за приглашение, — усмехнулся демон.

Дон сделал еще глоток, третий, принюхался к черной жидкости, выдохнул и допил залпом.

— Добавки? — с надеждой спросил Чупарислиодиусс.

— Нет, — прокряхтел Дон.

— Вот так вот, ждешь его, ждешь, — Чупарислиодиусс выхватил кружку, вымыл и тер полотенцем чуть не до дыр, — а он даже притвориться не может, что рад, что ценит. Для кого я обыскивал город в поисках кофе? Для кого вытряхивал эти гнилые ковры? Для кого?… А, не ценишь меня и ладно! Главное, что я знаю, что стою больше, чем ты, — он сверкнул глазами в демона, — или кто-то там еще себе думает!

Кто-кто, а Марбас с ним ссориться не хотел. Впрочем, кофе он хотел еще меньше. Когда Чупарислиодиусс, обиженно посопев, важно вышел из комнаты, он поинтересовался, что это было.

— Он привык заботиться о Вилле.

— Но ее нет.

— Он думает, что она вернется и не хочет растерять кулинарных навыков. — Дон повел рукой. — А посмотри, во что он превратил дом.

Треснутые рамы на картинах сменились новыми, ковер изрядно похудел после чистки, паутина, угнездившаяся по углам, лишилась местожительства. А на самом видном месте, по центру, прикрывая дыру, висело зеркало!

— Он думает, она вернется?!

— Кладовая скоро треснет от запасов. Но я не хочу, чтобы ты говорил с ним на эту тему. Не позволю его расстраивать.

— С чего бы это?

— Он слишком разговорчив, когда не в духе.

Отмазка Дона звучала именно как отмазка.

— Ну, да, пусть лучше треснет кладовка или ты от кофе.

— Как Летха?

Перевел разговор на другую тему.

— Она не виделась с братом.

— Значит, он до сих пор думает, что она мертва?

— И что в этот город ее сбросил Ризгор. Так говорят.

— Что еще говорят?

Последняя новость как раз таки и привела Марбаса.

— Говорят, через несколько дней Вилла пройдет обряд превращения в легал.

— Когда точно?

— Через три дня.

Дон поднялся, бросил быстрый взгляд в зеркало, на секунду мелькнула иллюзия: темные, чуть волнистые, влажные волосы, волевое лицо с упрямым подбородком, наметившейся двухдневной щетиной, ровный нос с тремя маленькими веснушками. Эта деталь особенно поражала Марбаса. Дон как-то обмолвился, что так и было когда-то, но демон считал это прихотью Виллы и ее желанием дать Дону что-то свое. Точнее, что-то, что напоминало бы ему о ней, когда ее нет рядом.

Ее веснушки. На его носу.

— Пойду отдохну, — приняв настоящий облик, соврал Дон, потому что никогда не нуждался в отдыхе. — Но ты не говори Чупарислиодиуссу о Вилле.

— Почему?

— Потому что тогда он точно поймет, что она не вернется.

Дон дематериализовался. Вот так, посреди беседы, не дожидаясь, пока гости соизволят откланяться. Куда он спешил? Очередной бег по городу? Да нет, тихо.

Марбас вернулся к себе.

Переступив порог комнаты, выбросил иллюзию о девушке, которая могла бы его полюбить. На огромном ложе, обернувшись шелковой красной простыней, ждала Летха. Секс — необременительно и приятно, а любовь — это кофе без сахара. Горчит, обжигает и пока распробуешь вкус, остывает.

— Ты долго, — ноги Летхи обхватили сильное тело, — я успела соскучиться.

Марбас напрягся. Серьезные отношения с ней не входили в его планы, но смех и продолжение фразы успокоили:

— Я кое-кого пригласила, не против?

Дверь ванной открылась. Оставляя влажные следы на полу, Аббадон присоединился к паре. Жар сплетенных тел вытеснил мысли о кофе, забрал время на размышления. Разве что самовольно строились планы, как вернуть Виллу для Дона, и где-то далеко в подсознании тлело мимолетное огорчение, что «я соскучилась» произнесла не та и не так.

***

— Ты не привел девушку, — бросил вместо приветствия Ризгор.

И не было вопроса, как ему самому удалось выбраться из города, который захватил Дон, не поинтересовался, кого удалось встретить и как они сейчас выглядят. Бестелесные, и те не были безразличны, хотя и предали в свое время, а воины, его лучшие, верные воины, отдавшие свои жизни в обмен на три — память их не освобождала. Или удерживали невидимые нити дружбы?

За несколько дней до вторжения монстра, Тэмпл просил разрешения на союз. Говорил, что нашел девушку в Городе Разбитых Зеркал, очи которой его не отпускают. Уриах и Хамиш готовились стать свидетелями. Прошло десять лет, девушка, наверняка, стала женщиной в объятьях другого, состарилась, подурнела внешне от родов, а воины застыли во времени согнутыми столбами.

Адэр, смеясь, дал согласие, но имени избранной не спросил. Может, и к лучшему — не было соблазна проверить, проследить, как она и вмешаться. Не ее вина, что суженый не приехал в срок, девичья красота гаснет.

Айк — одиночка, и даже сейчас от других поодаль. Гордый, вспыльчивый, твердо стоящий на своем до последнего. По нему сохла не одна девушка в городе, но для него, как и для Адэра, интерес к красоткам пропадал в постели.

За десять лет черт не раз сменил блондинку на рыжую, рыжую на шатенку, иногда внимания на цвет волос и не обращал, все казались похожими. А потом появилась Вилла — симпатичная, но не в его вкусе, и он помнил не только цвет, но и запах ее волос, хотя в постели не кувыркались.

Или именно поэтому?

Ризгор знал, во что превратились воины, не мог не знать, но уверил Адэра, что город мертв, никого не осталось и лучшее, что можно сделать — подписать мирный договор с Доном. На последнем пункте он не уговаривал, поставил перед фактом. Так было лучше для Наб, интересы Адэра не рассматривались.

И вот сейчас он увидел свой город. Своими глазами. И убедился, что не стоил тех жертв. Он должен был в нем застыть, потому что был целью Дона.

А он застыл под пятой Ризгора, потеряв Летху и мать.

— Ты не справился даже с этим, — процедил Ризгор, беззлобно, не расходуя силы, все эмоции были вложены в его взгляд.

Даже с этим… Больно задели слова, но черт принял расслабленную позу в кресле демона, вплел чуть наглости, пофигизма и заставил не дрогнуть голос презрением.

Не так строился разговор, как задумывалось. Демон метал молнии, но был сдержан. Адэр сдавливал его шею, не прикасаясь. И пропасть из недосказанного росла. Так просто, казалось бы, спросить:

— Зачем ты закрыл тоннель и набросил на город сеть?

Спросить проще простого, а услышать ответ, даже который знаешь — нет.

— И вина не предложишь? — невинно поинтересовался Адэр.

Огонь в камине вспыхнул, но температура в большом зале резко понизилась. Кто-то явно не в духе, но и Адэр не из путешествия вернулся. Прошлое, сидевшее в памяти острыми осколками, зашевелилось, пополнилось файлами с обновлением, настоящее ударило плетью. Волновало не то, что девушка ему отказала, что в принципе не случалось; тревожило, где она, и почему слухи, которыми полнится земля демонов, упорно молчали. Станет легал — вся информация.

— Она. Была. Мне. Нужна.

— Какое совпадение, мне тоже.

Отрывистая речь Ризгора впечатляла других подданных, но не черта. Адэр в немигающих черных глазах читал другое послание: снова не оправдал возложенные на него надежды. А кого заботило, на что надеялся он?

Невилл останется тем, кем есть — животным, забывающим не только речь, но и прошлое. Адэр — неудачником, не сумевшим обменять женщину на честь. А Ризгор — могущественным демоном, плюющим на какую-то там честь, главное — без императорского расположения.

К чему он хотел так выслужиться?

Вопрос.

— К чему ты хотел выслужиться перед императором?

— Я расслышал тебя и в первый раз.

— Ответа не будет?

— Тебе есть, что сказать в свое оправдания?

Пожал плечами.

— Я в нем не нуждаюсь, — дематериализовался из замка, не испросив разрешения.

Несколько дней погостил у родственников, день выдержал с матерью, но голова шла кругом от увиденного, и келья Кэтлин показалась соблазнительным местом. Тихо, если он кому и мозолит глаза, то одной монахине — других истинно верующих в богадельне нет, а значит и черт для них не существует.

Обычные, уставшие от забот люди. От них скрывать своего пребывания не нужно — они сами прятались от малейшего дуновения жизни.

Кэтлин годилась ему в правнучки, но на его фоне выглядела старухой, а смех ее и глаза возраста не имели. Она могла получить другую жизнь, не праведную, но насыщенную, полную удовольствий и искушений, мужчины вились бы возле ее моложавого тела, зачарованно любовались лицом и не седеющими волосами.

Не захотела, теперь поздно.

Черт считал это глупостью, но в остальном ее взгляды и рассуждения казались если не мудрыми, то не лишенными смысла. Не все женщины обладали и такой поразительной интуицией — она ведь учуяла его, с первого появления, заговорила, не боясь осуждения тех, кто записал в ненормальные. Ее пытались лечить, но черт следил, чтобы лекарства не достигали ее тела.

— Скажи им, что больше не слышишь меня, — посоветовал перед очередным обходом врачей.

— Я не могу врать.

— Кто тебя заставляет?

Адэр исчез, и она правдиво ответила докторам, что черти ей больше не мерещатся. Они посчитали это своей удачей, Адэр — по скромности — чисто своей. Его мутило от запаха лекарств, лицемерия, въевшегося в свежеокрашенные стены, и он сменил обстановку. Так он сказал Кэтлин, на ее вопрос, зачем помог выбраться из того ада, и как ребенку терпеливо пояснил, что из ада не так просто выбраться, как она представляет.

Ей нравилось с ним говорить. Ему нравилось говорить с ней. Нечастые, иногда бессодержательные, с намеками или предсказаниями, в которые черт не верил, но вполне интересные беседы. Он показался примерно через два года после знакомства, и она, несмотря на свой сан и набожность, не стала поспешно открещиваться, не бросилась бить поклоны или брызгать в лицо водой, как в кота с закисшими глазами.

Вот и сейчас, стоило материализоваться в келье, не оборачиваясь, сказала:

— Знала, что явишься скоро.

Адэр принял свой облик — ее пугать копытами, рогами или другими атрибутами, коих в его распоряжении множество, смысла нет. Только время тратить. Когда-то, будучи молодой девушкой, она побаивалась, глядя в его лицо, но побаивалась страсти, которую ее тело питало. Устояла, хотя понимала, что если бы черт захотел ее по-настоящему, все ее принципы испарились на простынях. Иногда Адэр ловил в ее взгляде нечто похожее на сожаление, но мысли, чтобы узнать причину, не считывал. Изначально игра на ощупь усиливала азарт, после стала как само собой разумеющееся.

Кэтлин повернулась на скрип пружин, а так бы верно час рассматривала мир через маленькое окошко. Черт в постели не вызвал острых эмоций, села на стул, неподалеку, протянешь руку — соприкоснутся.

— Скоро? — усмехнулся Адэр. — Не так уж часто я у тебя бываю.

Монахиня в белом, он в черно-красном. Нечто напоминающее саван, билет на тот свет и фонтан жизни — неплохой дуэт мог получиться. Но она даже не улыбнулась, когда он намекнул ей об этом. Смотрела внимательно, с толикой грусти, и взгляд ее черту не понравился больше, чем псевдосаван.

— Это случилось. — Туманная фраза, ни о чем, но Адэр приподнялся на кровати, насторожился, его интуиция прыгнула вверх.

— Ты пришел по своей воле, — монахиня не практиковалась в театральных паузах, заметив вопрос в глазах — отвечала, иногда казалось, она, как Ризгор, считывала мысли. — Все, как я говорила: ты увидел солнце во мраке.

Он помнил эти слова, но что тогда, что сейчас, они вызвали смех. В прошлый раз он не пояснил толком, а она пока не была по ту сторону и могла не знать, но черт и солнце никогда не пересекаются.

Она кивала, слушала молча, а черт, разговорившись и будучи уверен, что доказал ошибку, остановился на полуслове. Посмотрел на нее. Ожидание, подсказка в глазах, столь явная, что он, наконец, понял, о чем она говорила.

Девушка с каштановыми волосами, в которых плясали золотистые блики, пришла в город демонов. К нему. Вилла.

— Как ты узнала?

— Почувствовала перемены в тебе и грядущие перемены, которые принесет ваша встреча.

— Как ты узнала, еще тогда?

— Мне сказали, — пожала небрежно плечами.

— Кто?

— Со мной беседует тот, к кому тебе путь закрыт.

Адэр поднялся, делая вид, что ему безразлично, спросил, что еще говорил тот, о ком не при нем будет сказано.

— О мире или о тебе? — поинтересовалась монахиня.

И получила ответ, который ее удивил:

— А разве я — не часть этого мира?

Она внимательно посмотрела на черта, преследующего ее всю сознательную жизнь. Нахальный, высокомерный, он мог быть чутким и не посмеиваться над ее суевериями, мог доводить до безумия цепким взглядом, не давать спаса, и отвернуться или уйти, если она переодевалась.

Его можно принять за простака или недотепу, ошибочно предположить, что поймал на крючок, но он запутает реальность и удочку так, что задыхаться будешь, как рыба и мечтать не о воде, в которую не вернешься, о береге — только бы дальше, и скорей избавиться от «наживки».

Он с легкостью примерял к себе маски, и все они прирастали без шрамов — не прикладные, не скроенные за час белыми нитками, тупой иглой и обманом: они — его многогранность.

Он мог лишить ее тайных бесед, которыми она дорожила. Оба знали, что соблазнения избежала по его прихоти, а не благодаря своей воле.

Могла ли женщина противостоять ему?

Действительно противостоять, а не только пытаться? Оказывается, да. Он встретил такую, потому и пришел, язвительный, не в духе.

— Сбывается предсказание. — Она не сразу поняла, что произнесла эти слова, беспокойно оглянулась на дверь. Негромкие голоса становились четче, приближаясь. — И сойдутся взращенные тени, чтобы урвать свет… — прошептала монахиня, торопясь. — И победят, поглощая его. Плоды деяний поделят, разрывая душу и тело на неравные части. Новый мир распахнется для мечущихся, конечностей отверженного лишая и самолюбования. А тени взращенные и свет…

В дверь постучали:

— Сестра Кэтлин! — требовательный голос. — Сестра Кэтлин!

Незапертая дверь приоткрылась от очередного стука, впуская любопытную девушку и полоску света, упавшую на пустую кровать.

— Сестра Кэтлин, — повторила девушка, — вас требует матушка-настоятельница.

— Иду, — монахиня встала со стула, бодро для своего возраста и состояния. У двери замешкалась, обернулась на мысленный приказ черта.

Улыбка впервые тронула ее губы за все годы знакомства. Дверь закрылась.

Поднявшись с постели, Адэр принял свой облик и не скрываясь, прошелся по длинному коридору. Крики встречных монахинь были полны удивления и радости от встречи с незнакомцем, но в них не было добродетельного возмущения. Без сомнения, пройдись он в образе сути, его бы приветствовал их страх, а не сила веры.

А ведь он, как никто другой знал, что жених, чьими невестами они себя возомнили, существует. Забавно, но если бы Он действительно выбирал себе пару из них, можно было бы сказать, что у него практически нет выбора.

Выйдя в тихий дворик с цветами, склонившими головы, приветствуя вечер, Адэр почувствовал настойчивую просьбу обернуться. На втором этаже, скрываясь за белой густой тюлью, за ним наблюдала Кэтлин.

Ему не обязательно сканировать комнату, чтобы слышать голос матери-настоятельницы и видеть отпечатанные на казенном листе бумаги, которые лежали на столе. Неоперабельный рак.

Он прочитал по ее губам:

— До встречи.

Ничего не ответив, дематериализовался. Оба знали, что встречи не будет, Кэтлин прощалась. Она считала, ее миссия подошла к концу и так же считал тот, кто удерживал ее от соблазнов беседами, иначе не было бы тех листов на столе и приговора-диагноза.

Вернувшись к себе, Адэр завалился в сон почти на трое сумерек, и если бы не дракон, не был готов к пробуждению.

— Жив? — спросил тот, потрогав его через окно острым когтем.

Черт перевернулся на бок, зевнул, уставившись на серебристого друга.

— Куда я денусь?

Дракон поманил изогнутым когтем.

— Что?

— Пить.

— Воды?

— Ага. — Покачал головой. — Сам.

— Все с тобой ясно, летающий алкоголик.

Захватив бокал и ведерко с вином, Адэр телепортировался на тропинку к ожидающему Невиллу. Тот смахнул хвостом острые камни, лапой предложил присесть на подготовленное место, и получил вознаграждение за старания.

Тяга к вину — тоже один из пунктов заклятья. Не пьянел, но для того, кто раньше признавал только родниковую воду высокогорья, злоупотреблял явно.

— Ну?

— Ничего нового: Ризгор был зол, немногословен и как всегда недоволен.

— Угумс.

— Не представляю, как его выносит Ру.

— Ага.

— Странно, что она еще жива.

— Ну-ну.

И действительно странно. Она обитала у него больше трех месяцев, без крыльев легал, с темно-фиолетовыми крыльями демона, которые он вживил ей и тавром, кричащим городу об их связи.

Но жила!

Адэр прогнозировал ей максимум неделю, ну, две, учитывая ее характер и вспыльчивость демона. Интересно ее увидеть: все так же свободолюбива или Ризгор сломал ее волю, как крылья?

Почему-то вспомнилась Кэтлин и ее взгляд, который четко видел через отделяющее пространство и тюль. Наверняка, после его ухода в монастыре голосили девицы, делясь впечатлениями, а единственная монахиня, которая знала, кто к ним наведался, сбережет тайну. Лжи своим устам не позволяла, но больница сделала ее осторожней. Когда он заглянет в келью в следующий раз, ее уже не будет, но что-то изменить не в его силах.

Там изменить — нет, а здесь еще можно помочь узнице, для которой заточение не было добровольным выбором.

Адэр поставил на землю нетронутый бокал с вином.

— Ни в чем себе не отказывай, — подмигнул приятелю, и телепортировался в замок Ризгора. Конечно, он почувствует его присутствие, но соврать не сложно. Поверит демон или нет — другой вопрос, да и кто задается вопросами на опережение?

Прислушался, просканировал замок. Удачно зашел: хозяина поблизости не наблюдалось. Вот так и надо, сваливаться без предупреждения, а не строить долгоиграющих планов, потому что пока ты занят мыслями, кто-то занимается делом, или уходит туда, откуда возврата нет.

Адэр телепортировался перед комнатой Ризгора, вернее, его бывшей комнатой, которую демон временно отвел Ру. А все знают, что временное — самое постоянное, значит, он идет в гости не к Ризгору, а даме.

Адэр вытянул длинную ромашку из напольной вазы, с подозрением присматриваясь к ней. Обычная, белая, не взлетела, махнув лепестками на прощанье. После долгого пребывания в ГЗЖ как-то странно.

Постучал деликатно в дверь и зная, что девушка не сумеет открыть замки демона, телепортировался в комнату. Почти джентльмен. Один нюанс — дама его не приглашала.

— Ты? — Ру соскочила с огромной кровати. Ни матраца, ни одеяла — голые металлические прутья и темно-фиолетовое перышко, упавшее с ее крыльев. Вместо одежды длинная простынь, удерживаемая узлом под пышной грудью.

Большие глаза смотрели с надеждой, которая вдруг погасла. Вспомнила, что сказал ей в прошлый раз: он может ее перенести в Анидат, но не забыла, что отказался сделать это, заключив с демоном сделку. Портал в обмен на ее свободу.

— Как ты? — Адэр сел в кресло у окна, вольготно закинул ногу за ногу.

Она присела на край кровати.

— Ты здесь, чтобы спросить «как я?»

Ее строптивость могла прийтись кому-нибудь по душе, и кто-то мог бы этим качеством вполне восхищаться, но Ризгор бездушен и мало подвержен эмоциям.

— Да, мне любопытно, — не стал скрывать Адэр. — Я могу вынести хозяина замка максимум ночь, если приходится остаться после затянувшегося бала.

— Мне везет больше: у меня нет хозяина.

Раздражение Адэра стало явственным для нее, когда прогнулись пружины кровати под его весом, и он прижал девушку к изогнутой спинке. Для ее зрения перемещение произошло незаметно, но у нее и ресницы не дрогнули: видимо, демон был разнообразен в играх. Ее выдавали только страх, струящийся из каждой поры и сбившееся дыхание.

— И кто же для тебя Ризгор?

— Не тот, кем ему хочется быть.

— Ты с ним спишь?

— Он спит со мной.

— Ты врешь, деточка, — презрительно улыбнулся черт. — Он не умеет спать!

Она легко слизала его улыбку, презрительность зеркально отразилась на ее лице.

— Не только он не умеет спать, с недавних пор я тоже. Ты задаешь неправильные вопросы, и получаешь соответствующие ответы… папочка.

Адэр медленно отодвинулся от нее. Девчонка ему понравилась, и внешность, и дерзость, и своеволие, и то что не оправдала его ожиданий и не сломалась.

Папочка… забавно, более чем забавно, знай она правду о нем.

— Ты все еще хочешь в Анидат?

— Снова нужно что-то от Ризгора?

— Ты ведь хочешь уйти от него?

— Да, — после паузы, — только…

Он усмехнулся и подумал, что перед ним прекрасная возможность вернуть долг тому, кто его заждался. Тому, кто на это напрашивался. А заодно помочь тому, кто этого заслуживал.

Почувствовав приближение демона, Адэр не тратил время на уточняющие вопросы. Обняв девушку, пообещал, что ее пыткам пришел конец и проигнорировав взорвавшуюся вспышку отчаяния и беспокойства, телепортировал ее на главную площадь Анидат.

— Прощай, — он дематериализовался, прежде чем Ру рассыпалась в слезах и благодарностях и прежде, чем к ним подлетели встревоженные легал.

Теперь о ней позаботятся, она дома.

Он мог бы скрыться от гнева Ризгора, отсидеться у родственников, к примеру, или переместиться в одну из точек вселенной, куда демонам вход закрыт. Но ему поднадоело прилежное послушание, дух, бунтующий после исчезновения Виллы, подстегивал к стычке, и самое главное: он не мог подставить Невилла.

Дракон будет биться насмерть, а Ризгор может предоставить такую возможность.

Адэр появился в своем доме одновременно с демоном.

— Где?! Она?! — вскричал хозяин города сотней вплетенных голосов, прижимая черта к стене. Взлохмаченные белые волосы, ртуть, капающая с них на ковролин, указывали на высшую степень негодования, но, — и это невероятно! — на демоне была одежда светлых тонов.

Готовился к свиданию?

Светлые потертые джинсы, белая облегающая тенниска, кроссовки с белыми носами. Ризгор не носил ничего, кроме черного, и современному и удобному предпочитал классику: рубашка, брюки, иногда — бабочка.

Сейчас в его облике черными были только глаза-дыры.

— Где Ру?! — от шипения демона треснули лампочки в доме и у фонаря на улице. — Где она?!

Адэр легко телепортировался из лап грозного демона, установил несколько блоков защиты, чтобы не уступить свои мысли и тело.

— Она в безопасности.

— Где?!

— Первое же твое предположение окажется верным.

Демон нервно сглотнул — удачная имитация человеческих повадок, прищурился недоверчиво, и когда его осенила догадка, глаза вспыхнули пламенем. Жаркие языки охватывали все, что встречалось на пути: деревянная кровать, ковролин, кресло задохнулись от смрадного дыма.

Комната напоминала душевую с бьющим через край кипятком. Языки осмотрелись у порога и после согласия демона переползли в коридор. Их объятия не пропустили ничего в доме.

Только двое мужчин остались нетронутыми.

Они стояли напротив друг друга, всматриваясь, высматривая, запоминая. Черт задержал дыхание, чтобы не задохнуться, час — два у него есть, если придется. Ризгор не дышал вовсе.

— Зачем? — голос демона прозвучал тоскливо. Похоже, очень похоже на человека, но черт не ошибся: это тоже была имитация.

— Ты не догадываешься?

Адэр почувствовал некоторое превосходство: надо же, ответ на ладони, а тот, кто знает обо всем в городе, задает простые вопросы. И ждет, не притворяется, а ждет ответа.

И еще черт почувствовал, как сладостен вкус мести под соусом благородства. Он поквитался с тем, кто отнял у него Летху, кто пальцем не пошевелил ради матери Адэра и Города Забытых Желаний. Кто, скинув с обрыва Виллу, приговорил ее к смерти, а потом требовал немедленного возвращения.

Он сумел сделать больно тому, кто вершил судьбами и не чувствовал боли, легко ее причиняя. Он забрал женщину у того, кто отнял у него Виллу. Они давно были бы вместе, их неудержимо тянуло друг к другу с первой минуты, но сейчас она вне досягаемости, в городе императора.

Адэр ликовал, слышал фанфары триумфа. Пусть временного, пусть иллюзорного, потому что демон не мог любить и желать одну женщину долго. Но этой минуты достаточно, чтобы облегчить грусть прошлого.

Он не так никчемен, как думал Ризгор. Возможно, демон наконец это признает, без особой охоты и после того, как остынет от поражения. Пройдет какое-то время…

— Ты… — демон выдавливал слова, будто учился говорить заново. -…Вернул ее в Анидат?

— Да.

— За что?

Странная постановка вопроса, но и на него есть ответ.

— Она заслуживает этого. Я нахожу Ру красивой, — гримаса исказила идеальное лицо демона, — остроумной, смелой и восхитительно своевольной.

— Заслуживает? — повторило эхо из голосов.

— Да.

— Ты действительно считаешь, что красивая, остроумная, смелая и восхитительно своевольная женщина заслуживает смерти?! Только потому, что она — моя?!

Ликование Адэра стихло, неосторожный вдох, и едкий дым изъедает легкие. Поперхнулся, встряхнул головой, отгоняя морок, который, безусловно, нагонял демон. Просканировал — чары не обволакивали пылающий дом, явственно ощущалось непонимание, изумление, разочарование… боль утраты?!… но лжи не было.

— Смерти? — голос охрип от дыма, копоти и нахлынувшей неизбежности.

Ризгор закрыл глаза, пламя в доме потухло, дым и смрад выползали через оконные проемы. Кашлял любознательный дракон. Молчание. Долгое. Наконец, Ризгор посмотрел на Адэра. Он снова был спокойно-невозмутим, волосы собраны в хвост, ртуть застыла каплями росы, черная одежда сменила светлую.

— Как думаешь, что сделают святоши-легал и герцогиня с девушкой с темно-фиолетовыми крыльями? И даже если она скажет, что поменяла белоснежные не по своей воле, кто ей поверит, и за кого примут, распахнув ее крылья демона и увидев тавро с моей меткой? Они оставят ее жить? Они отдали ее мне, в качестве откупа, сломав предварительно оба крыла, чтобы не протянула долго. Они уже тогда приговорили ее к смерти. Я вырезал ей крылья легал, чтобы не началось заражение, но она была безнадежна. Легал не могут без крыльев. Я вживил ей крылья со своей меткой, чтобы она жила, даже если это была не та жизнь, о которой она мечтала. Первый раз мне удалось вырвать ее из лап смерти. Ты…

Демон бросил бессмысленный взгляд на дракона с распахнутым от изумления ртом, перевел на Адэра. Лицо черта было бледно, оттенок не серебристый, но такой же светлый, как у приятеля, капельки пота выступили на лбу и висках.

— Ты приговорил ее к смерти второй раз.

Демон почти с сожалением посмотрел на результаты пожара. Пусто. Как и в его замке после исчезновения Ру, хотя там все предметы на месте. Но пустота — малая плата за то, что проделал Адэр.

Дотла. С корнем.

— Я думал, ничего не может удивить меня сильнее твоей ненависти, но тебе удалось, браво, — похвалил равнодушно, оттенки голосов слились в один. — Демоны не оправдываются, тем более, я.

— Да, конечно.

Поднял руку, прервав насмешку, продолжил так же спокойно:

— Я мог сказать тебе все гораздо раньше, но ты так много перенял от людей, что веришь глазам, забывая о прочих возможностях. У тебя есть то, чего нет у меня — сердце, ты можешь чувствовать, — имитация вздоха, — но со мной ты всегда был бездушным чертом.

Шипение Адэра и холодный взгляд Ризгора.

— Твоя мать сама захотела уйти. Мое пребывание рядом ей только мешало. Если бы ты спросил у нее, если бы захотел услышать, мне не пришлось бы сейчас рассказывать очевидное. Она — инкуб, и нравится тебе или нет, счастлива.

Адэр прощупал демона, и с сожалением осознал: он говорит правду.

— А Летха, — Ризгор растягивал слова, лениво блуждая взглядом по Адэру. — Если вы не пересеклись в Городе Забытых Желаний, значит, она этого не захотела. Она жива, с ней не произошло ничего, о чем бы она не мечтала. Она — пария, и нравится тебе или нет, счастлива.

Ком в горле мешал Адэру дышать.

— Пария?! — встряхнул головой. — Моя сестра?!

— Неужели так тяжело? — рассмеялся демон. — Я принял это и отпустил, а ты хватаешься за них и только мешаешь. Они такие, какие есть, прости, если ты представлял их другими. Прости, если я оказался не тем и тебе теперь не за что меня ненавидеть.

Молчание, два колких взгляда вцепились друг в друга. Демоны не просят прощения, тем более у тех, кто им безразличен…

— Ты мог уйти на все четыре стороны и даже больше, учитывая таланты, но ты оставался рядом. Я никогда не заблуждался на тот счет, что тебя удерживает: обида и ненависть. Теперь все дороги открыты. Уходи из моего города, убирайся. К следующим сумеркам чтобы духу твоего здесь не было.

Ризгор исчез, через долю секунды снова материализовался.

— Дракона можешь оставить. — Глаза в глаза. Раскаяние, сожаление в кофейном взгляде и черная пропасть-преграда. — Прощай…

Запнулся, но не произнес вслух того, что позволил прочесть в мыслях. После его ухода Адэр ответил:

— Прощай, отец.

И телепортировался из дома в ночь и город, который не смог принять, и уже не примет…

Глава № 16

Город без сна имел непримечательное название — Ристет, а вот сам по себе оказался удивительным. Зеленая долина лежала у подножья огромного белого замка, задравшего остроносые башенки к небу. Вокруг — аккуратные домики с распахнутыми ставнями, заигрывающие с солнцем сквозь витраж. Опрятные дорожки, пересекаясь, не задыхались от камней и пыли, а мелкие полевые цветы, умывшиеся недавним дождем, красовались перед улыбчивыми горожанами.

Улыбки удивили настолько, что Вилла зачарованно всматривалась в приветливые лица, ища подвох, а прохожие, поприветствовав императора и его спутницу, шли по своим делам, улыбкой отвечая на ее замешательство и величественный кивок императора.

Никто не бежал к нему, сломя голову, вымаливая о минуте, как за герцогиней, редко балующей жителей Анидат вниманием. Никто не просил позволения нижайше высказать просьбу и не гнул спину в ожидании решения, зависящего от переменчивого настроения.

Без раболепствия приветствовали слуги в замке, не изображал показную радость темнокожий канцлер, не строил задумчиво-многозначительное лицо придворный маг, не спешил с немедленными докладами, дабы показать работу, начальник охраны.

Император был властителем, а не хозяином чужой короны, поэтому не нуждался в доказательствах величия. Сдержанно-вежлив, откровенно не тактичен, не подавляющий, но не дающий спуска, иначе пятнадцать городов, которыми управлял, давно бы стерли друг друга в крошку, — он обязательно находил время для Виллы.

Прогулки, долгие разговоры, когда самое главное проскальзывало в пустяках — император шел к ее душе семимильными шагами, словно пытался нагнать те годы, что они не были знакомы. Вернее, годы, что она не знала его, потому что он знал все, обо всех и самым первым.

Чтение мыслей было маленькой толикой его способностей. Ну, действительно, этим талантом обладал едва не каждый демон, а что говорить о том, кому они подчинялись?

И Адэр. И Марбас. И Самаэль. И Аббадон. И Ризгор. И Дон, о котором император не хотел ничего даже слышать.

Он просил Виллу не думать о нем. Когда не вышло, просил не думать о Доне в его присутствии, когда снова не получилось, показал, как укрепить мысленный блок, который она только недавно научилась ставить.

Концентрация, и ничего больше.

Но радость, что урок усвоен, омрачилась осознанием, что ее могли научить много раньше Адэр или Дон, но им было удобней этого не делать.

Жизнь в городе текла размеренней, ленивей, чем в Наб, Анидат или ГЗЖ, несмотря на то, что Вилла очень мало времени проводила в замке. Зачем? Осматривать чужие комнаты? Прислушиваться к недовольному шепоту императрицы? Ловить на себе едкие взгляды новоиспеченного братца?

Уна и Лэйтон не слишком радовались, что незаконнорожденную дочь император разместил в противоположном крыле, но в одном замке с ними. Мачеха во время знакомства скукожилась, как прошлогодний мандарин, а Лэйтон рассыпался в лживых комплиментах.

— Я вижу, твое лицо приглянулось солнцу, — намек на противные веснушки. — Представляю, как ты похорошеешь в Ристет.

Демону ясно, во что она превратится в городе, где нет сумерек, ночи и сна: рыжую, вялую тряпку. Но благодаря заклятью Дуаны, Вилла ответила оченно деликатно, и голос-умница, не подвел, не выдал бурлящего внутри вулкана.

— Благодарю, императорское высочество. Мне действительно повезло. У нас с солнцем уговор: оно прикасается к моему лицу, но не затрагивает других частей тела, таких как… — принюхалась, сморщив носик, — подмышки или стопы?

Взгляд Лэйтона после ее слов и раскатистого смеха императора не обещал ничего приятного, а взгляд Уны был холоден, как у мертвой рыбы и маловероятно, если когда-либо хоть что-то выражал.

Что в ней нашел император?

После того спонтанного «папа», Вилла про себя и вслух называла его согласно титула, а не родства. Отчасти считая, что это не слишком уместно, когда рядом люди, гораздо ближе ему, чем она. Отчасти опасаясь сближения, которое он подгонял. Отчасти из солидарности с той девочкой, которая мечтала, чтобы именно он подарил на день рожденья разорванные мальчишками бусы. Отчасти из-за матери, которая так и не соединилась ни с кем, хотя все еще была хороша.

Их главный разговор, как дочери и отца, пока не состоялся. Иногда Вилле казалось, что не она отдаляет его, боясь получить ответы на нелегкие вопросы, а император. Но разве он мог чего-либо бояться?

Высокий, красивый, подтянутый, властный, вечно молодой и, выходит… вечный.

Да и город, избранный им как резиденция, существенно отличался от тех, в которых была Вилла. Без изгороди, как Наб или Анидат, без закрытых порталов и ограничений, как ГЗЖ, что указывало на доброжелательность ко всем или на уверенность, что нежеланный гость по какой-то причине обойдет стороной.

Она могла полюбить Ристет, стать горожанкой, а не гостьей, тем более что император закрепил синие покои за ней. Она могла полюбить императора, по-настоящему, как единственная дочь любит отца, но несмотря на шкаф, забитый нарядами и смирившихся мачеху и братца, ставила блок не только на мысли, но и чувства.

Семейные ужины тяготили, но она выбирала одно из шикарных платьев, купленных для нее императором, обувала мягкие кожаные туфельки в тон и спускалась в огромную столовую, в которой с легкостью мог поместиться их дом с матерью или два домика, как у Адэра.

Серебряные приборы глаза не пугали — пользовалась ножом и вилкой, с первым блюдом беспроигрышно выручала ложка, а если кто предпочитал разнообразие и посмеиваясь, считал ее недоразвитой, это его проблемы. Хотела бы она посмотреть, как долго сопротивлялись голоду Уна и Лэйтон, попади они в Город Забытых Желаний, прежде чем начать есть руками.

Жареная картошечка Чупа не могла конкурировать с императорскими яствами, но через день пребывания в Ристет, Вилла откровенно по ней скучала. И по кофе, найденному и приготовленному для нее — горьковатому, без сахара, но с любовью.

Две недели, о которых договаривались с императором, прошли, и Вилла подняла тему о возвращении в Анидат. Она погостила, пора и честь знать. Но ему эта тема не понравилась.

— Ты моя дочь, — сказал строго, — я ни к чему тебя не принуждаю, но дай своему старику еще неделю. Три недели за двадцать пять лет — не так много, как думаешь?

Вилла думала, что он отнюдь не старик, по человеческим мерками император выглядел лет на тридцать пять — тридцать, и еще думала, что если хотел видеться чаще, никто его не удерживал. Но он ничем ей, собственно, не обязан. Жена и наследник появились много раньше незаконнорожденной дочери, так что Вилла и ее мать — наверняка, случайность.

— Мама знает, что я у тебя?

— Естественно. И знает, что я прошу тебя задержаться.

— И что сказала?

— Сказала, что соскучилась, но ты достаточно взрослая, чтобы принимать решения. — Он улыбнулся. — Ты, действительно, у меня совсем взрослая, доча.

От этих слов Вилла едва не расплакалась, но запретила себе, не при нем, потому что тогда… Она с нежностью всматривалась в красивое лицо императора… Тогда он бы понял, как много и всегда для нее значил.

Она запретила себе так же вспоминать прошлое, упрекам не было места в новых, таких хрупких еще отношениях. Настоящее — максимум, что можно позволить, а будущее придет, не спрашивая, и рассудит, ни с кем не советуясь.

Еще неделя, согласилась, а потом в Анидат.

— Ты хочешь вернуться из-за матери? — император не слишком обрадовался такой настойчивости. — Или мне поговорить с Уной и Лэйтоном?

Она не хотела вражды с новыми родственниками, хватит, что из-за нее едва война не началась. Из-за матери, пояснила, и еще хочет попросить герцогиню сделать ее легал.

— Легал? — Брови императора недоверчиво сдвинулись на переносице. — Но зачем?

— Я давно мечтала о крыльях.

Он всматривался в ее лицо, не пытаясь, — Вилла чувствовала, — проникнуть в мысли. Он, самый сильный из всех, кого она знала, давал ей свободу, пространство, а те, кому верила, копались в ее голове, как в песочнице.

Отмахнулась от навязчивых мыслей о прошлом.

Настоящее, напомнила себе.

И будущее, которое выбрала.

— Хорошо, — император поднялся, показывая, что утренняя беседа окончена.

— Ты согласен?

Она тут же прикусила язык: ну, какое ей дело, согласен он или нет. Но по довольному лицу императора было заметно: ему вопрос понравился. Он мягко провел рукой по ее волосам, уложенным горничной в замысловатую прическу из кос, приподнял лицо за подбородок, удерживая взгляд.

— Если это то, о чем ты мечтала, я сам тебя сделаю легал.

— Ты?! Но герцогиня…

— Я — император, — напомнил мягко и вышел из комнаты.

Она действительно забывала, кто рядом с ней. Забывала, даже обращаясь по титулу. Он был прост, доступен, открыт для нее и, казалось, прилагал все усилия, чтобы и она открылась.

— Император… — прошептала, глядя на дверь, за которой он скрылся, и тут же попробовала на языке еще одно слово: — Папа…

Первое подходило ему больше, второе казалось правильней. Как говорил Самаэль: надо смириться, что у папы статус выше, чем у шута, как она считала? Наверное, это проще, чем если бы сталось наоборот: думать всю жизнь, что отец император и узнать, что он — королевский шут.

Сменив расшитое бисером утреннее платье на джинсы и майку, а туфельки на кроссовки, Вилла вышла из замка. Первое ее появление в таком одеянии вызвало шок: слуги приросли к месту кто с тряпкой, кто с подносом, кто с чем; мачеха, нервно хихикнув, спрятала лицо в острый кулачок, а братец холодно поинтересовался, не считает ли она нужным немедленно подняться в комнату и переодеться.

Одежда была ношеной, той, в которой она прибыла из ГЗЖ, но Виллу так и подмывало сказать Лэйтону, что она в действительности считает о его вычурных нарядах с разноцветными шарфами, скрывающими шею почти до глаз, но заклятье… эх, заставило собраться с мыслями и ответить не по-хамски, но весьма категорично:

— Благодарю, императорское высочество, но нет.

Уже к вечеру ей доставили коробки с парой джинсов, грудой маек и рубашек, кроссовками, балетками, кедами, мокасинами и, — о, чудо! — носками. Правда, «к вечеру» — это условное выражение, в Ристет день состоял только из светового дня. Ни сумерек с прохладой и срывающимся ветром, ни ночи, обволакивающей тишиной и плотной тенью, ни утра, подкрадывающегося к ресницам, тревожа от сна.

Она привыкла к этой особенности, так же, как горожане привыкли к ее. Ну, ходит дочь императора, как подросток — кому какое дело? Их же не удивляли одежды Лэйтона? И сам император, простите, не выхаживал в длинной мантии и со скипетром. Только его жена придерживалась строгой официальности: длинные платья, застывшее надменной маской лицо, все конечности в драгоценностях и корона, которая, казалось, запуталась в роскошных пшеничных волосах.

Вот и сейчас, заметив Виллу в таком одеянии, она с кислым видом прошла мимо, глаза не выражали ничего. И кого расстроила ее реакция? Вилла обернулась — лицо мачехи едва не трескалось от высокомерия. И кто ей придумал такое имя? Уна — Голод. Наверное, какой-то маг постарался, угадать так точно нереально.

Мимо, визжа и оглядываясь, пробежала группа мальчишек. Эта картинка воспроизвела в памяти другую: девочка и догоняющий ее мальчик. Она, смеясь, несется по старому району Анидат, мимо школы, закрытой до утра, мимо пустующего ангара. Устав, прячется за деревянным забором, сдерживает тяжелое дыхание и смотрит в проем, высматривая мальчика. И вдруг…

— Ух! — прожужжало где-то снизу, ударив по ногам. Неожиданное падение резко выдернуло из прошлого. Напротив нее, протягивая чумазую ладошку, стоял темноволосый мальчик.

— С тобой все в порядке? А? Высочество? С тобой все хорошо, да?

Другой ладошкой он сжимал длинный черный шарф, которым усиленно тер глаза, щурясь от солнца. По тропинке, грозно что-то выкрикивая, спешил мужчина.

— Твой отец? — Вилла вернулась в вертикальное положение, отряхнула джинсы.

— Ага, — поморщился мальчик.

— В догонялки с друзьями играли?

— Ага, — он рассмеялся, и тут же расстроился. — Ох, и попадет же мне за тебя, высочество!

— Почему?

— Ну, мы же играли! А тут ты! И как раз мне под ноги! У моего отца моих братьев еще четверо, а ты у императора одна. Прощай, высочество! — Он смело сделал шаг навстречу наказанию. — Не поминай лихом, несколько дней моей заднице и так будет невесело. И почему он не в кузнице? Невезуха. Отряхнулись бы и разошлись, я же тоже чуть не упал.

Мужчина, приблизившись, с опаской посмотрел на Виллу, перевел строгий взгляд на мальчика, снова на Виллу.

— С вами все в порядке?

— Один-два синяка я переживу.

— Ну, а ты так легко не отделаешься, — мужчина сделал вид, что хмурится, но его добродушные усы отказывались притворяться. — Я так за тебя возьмусь, что…

— Что его заднице будет не до веселья несколько дней?

Вилла обменялась улыбкой с мальчиком.

— Не сомневайтесь, — кивнул мужчина.

Мальчик громко вздохнул, с надеждой посмотрел на Виллу.

— Как вас зовут? — спросила она мужчину.

— Гилберт.

— А тебя? — спросила мальчика.

— Как в анекдоте, — буркнул тот.

— Такое длинное имя?

Но шутка прошла мимо, мальчик угрюмо взирал на нее и чуть встревожено — на отца.

— Как в анекдоте, говорю, — продолжил бурчать, — когда туземцы тащат пленника, разводят костер, подвешивают над ним и спрашивают имя. Когда он удивляется, зачем уже это знакомство, они мягко, как и ты, высочество, поясняют, что для меню. Меня зовут Джой, но какая разница? Все равно ведь накажут.

И хитрый взгляд в ее сторону.

— Не сомневайся, — повторил его отец.

— А, может быть, — Вилла улыбнулась мужчине, — обойдется?

Он помолчал, не сводя сурового взгляда с заговорщиков, махнул добродушно рукой и сказал, что если бы не личная просьба принцессы, кто-то забыл бы как сидеть на целую неделю.

— Ты, надеюсь, извинился? — так, поворчал для приличия.

— А она тоже виновата! — весело рассмеялся мальчик и пока отец не передумал, убежал куда-то по тропинке.

— Простите его, — мужчина обернулся вслед пострельцу.

— Пустяки.

— Э, нет, хорошо, что Джой не слышит, а то в следующий раз двумя синяками дело не ограничится.

Вилла рассмеялась.

— Я — кузнец, единственный, но не поэтому лучший в городе. Если что понадобится, наш домик крайний вон у той тропинки. Запомнили?

Вилла проследила взглядом в указанном направлении. В этом городе сложно потеряться — не густонаселен и все как на ладони.

— Запомнила. Домик с зеленой крышей.

— Заходите, если что?

— Зайду.

Мужчина, попрощавшись, ушел, а на душе тепло осталось. И вдруг подумалось, что вот такого, проказливого и шустрого, она бы хотела сына, но вряд ли он у нее будет. Да и вообще странные мысли для той, у кого еще и мужчины не было.

Дальнейшая прогулка прошла без приключений, и через час она вернулась к обеду, за которым, — ну, условно, — собралась вся семья. Император во главе стола, императрица по правую руку, сын — по левую, Вилла занимала место, где свободно, то есть, пока все ютились в одном углу, чувствовала волю.

— Мне нравится, что ты налаживаешь контакт с горожанами.

Оп-па! Ну, конечно, император уже был в курсе утреннего небольшого происшествия.

— Я не пытаюсь здесь освоиться, так вышло.

Он послал ей хитрую улыбку.

— Джой сочинил песенку и теперь воспевает всем, кто готов его слушать, какая принцесса добрая.

— О, Господи…

— Не тушуйся, у мальчика нет слуха, поэтому желающих не так много. Приходится отдуваться его отцу. Ну, и твоему тоже.

Вилла вернула улыбку.

— С кем планируешь познакомиться после обеда?

Она с презрением рассматривала телячьи мозги на тарелке.

— Надеюсь, — сглотнула и отодвинула тарелку подальше, — не с умывальником.

Император, смеясь, приказал убрать ее тарелку, и новое блюдо выглядело вполне безобидно. Беседа возобновилась.

— То, что ты можешь увидеть вокруг замка — центр, город намного больше, чем кажется. — После жеста императора бокалы наполнили вином. — Попробуй, очень вкусное.

— Сыворотка правды?

Он бросил лукавый взгляд через кристальный бокал.

— Да, но из более ранних запасов, чем в Наб.

Не спрашивал, где она с ним познакомилась — знал, как и все остальное. Адэр предпочитал это вино, и однажды оно спасло ее от мысленного вторжения Ризгора в голову. Он тогда засыпал ее вопросами, зная, что ложь после вина исключена. А сейчас, любопытно, отец предложил вино просто так или что-то хотел уточнить для себя?

Она сделала глоток.

— Ты, действительно, хочешь стать легал?

Вот и проверили, но ответ дался легко:

— Да.

— Почему?

— Я уже говорила.

— Тебе нравится в Ристет?

— Да, но я здесь не останусь.

— Почему?

— У меня другие планы.

— Какие?

— Это слишком расплывчатый вопрос, а стопроцентно честно я могу ответить только «нет» или «да».

— Ты… хочешь жить в Городе Забытых Желаний?

— Не хочу.

— В Наб?

— Нет. Допрос окончен?

Он покачал головой:

— Нет.

— Что еще тебя интересует?

— Хочешь стать легал к концу этой недели?

— Так скоро? — воскликнула Вилла и спохватилась, что в голосе и толики радости не было. — Да, хочу, просто… ты просил меня эту неделю побыть у тебя…

— Я помню.

— Но я ведь еще даже не увиделась с матерью!

Уна приняла окрас чистого листа, Лэйтон едко улыбнулся, император молчал, но Вилла не считала, что принимать незаконнорожденную дочь в замке можно, а говорить о ее матери — нет. Если это табу или кому-то неприятно, она не против уйти сегодня.

— Пожалуйста, продолжайте, — Уна демонстративно вышла из-за стола.

— Продолжу, — вспыхнула Вилла, проигнорировав и солидарный уход Лэйтона. — Я хотела провести хотя бы несколько дней с матерью, перед тем, как стать легал. Прости, если это расстраивает твою семью, но для меня это важно.

Молчание затягивалось, тяжелый взгляд императора не отпускал, но она не передумает, не может отказать себе и матери в этой встрече, потому что после, кто знает, когда они смогут увидеться. Корри и легал редко пересекались, только в крайней необходимости или на городских праздниках, да и то жабы настойчиво советовали не провоцировать конфликты. Легал — избранные, корри — скажем деликатно, те, кому не достались крылья.

Ей нужны эти несколько дней до обращения, и отец должен понять!

Ресницы скрыли его глаза на секунду, император пожал плечами.

— Я понимаю. — Он взял Виллу за руку, сжал, выражая поддержку, делясь теплом и частицей силы. — Твоя мать будет приглашена на бал, который состоится за день до твоего обращения. Два дня не так много, но и не мало, к тому же, совет не пересекаться с корри — только совет, а не приказание. Или мы можем наделить тебя крыльями позже, когда ты будешь готова и я относительно свободен.

— Но…

— Легал тебя сделаю я.

Ясно, этот вопрос не обсуждается, да и герцогиня могла отклонить ее просьбу. Никому дважды не предлагают стать легал, а Вилла от такой чести дважды отказывалась.

— Я бы хотела, чтобы Дуана тоже получила приглашение.

— Я бы хотел, чтобы ведьмы здесь не было, но… хорошо, думаю, придворный маг за ней присмотрит. Она будет приглашена.

— И…

— Хватит, доча, — остановил мягко, — я не хочу притворяться ангелом.

Ей тоже не очень хотелось, но она согласилась. Главное, что в такой важный момент рядом будут мать и Дуана. В общем, жизнь не так плоха, как иногда прикидывается. У нее есть дар, который, по словам императора, только начинает раскрываться. И у нее будут крылья.

Лучезарно улыбнувшись, Вилла чмокнула отца в щеку, и поспешно покинула столовую. После ее ухода, император стер с лица ответную улыбку.

У нее будут крылья, он видел это еще до ее рождения. Большие, ухоженные, длинные, как фата невесты. Многие воины потеряют от нее голову. Но легал она будет недолго.

***

В следующие несколько дней Вилла познакомилась почти со всеми жителями центра, успела искуситься тающим на языке сливочным мороженым у молочницы, полакомиться круасанами у булочника, попробовать себя в гончарном деле и получить зигзагообразный кулон на тонкой серебряной цепочке у кузнеца.

От последнего подарка пыталась отказаться, но Гилберт сделал хмурое лицо, и даже кончики его усов осунулись.

— Все в городе знают, что он старался для тебя, высочество, — сказал Джой с обидой, — и если ты откажешься, подумают, что тебе не понравилось. Мой отец — лучший кузнец в городе, высочество, и мы можем себе позволить такие подарки. Пока можем, но когда подумают, что он стал плохо работать… эх… твой отказ нас разорит, высочество, понимаешь?

Она прекрасно понимала, что это шантаж, но кулон ей очень понравился, и если была хоть малейшая вероятность, что мальчишка прав… Она попросила Джоя застегнуть на запястье цепочку, и усы его отца взметнулись вверх.

А еще местный торговец подарил ей большую банку с ароматным свежемолотым кофе, которую Вилла, поблагодарив, припрятала. Ну, да, император об этом знал, за столом во время обеда посмеивался и спрашивал, какие повару дать указания насчет напитков: чай, лимонад, коктейль или есть другие пожелания?

— Если в замке кофе закончился, можно и воды, — ответила Вилла, но банка укрытия не покинула.

Император раскатисто рассмеялся и остаток обеда разделил внимание между Уной и Лэйтоном. Если Вилла говорила, они демонстративно молчали. Если говорили они, Вилла не вмешивалась. Одним словом, обеды были весьма занимательны.

Лэйтон неохотно делился новостями из Города Разбитых Зеркал, которым управлял, Уна неохотно слушала советы императора и намекала, что мальчик созрел для расширения границ власти. Мальчик, и правда, был весьма и весьма взрослым, ему давно перевалило за сотню лет, но почему-то складывалось впечатление, что мода интересовала его больше управления.

Эти разноцветные шарфы, рубахи в горошек — привыкнув к странному стилю, начинаешь понимать: а стиль-то у него есть. Да, своеобразный, не похожий на все, что приходилось видеть и далек от совершенства в представлении Виллы, но в нем был изюм.

И на Лэйтоне дико смотрелись бы кеды, майка или что-то из не вычурного. Простота ему не к лицу. Да и само лицо простым не было. Не красивое, — опять же, что такое красота? Кто даст ее точное определение? — но привлекающее к себе внимание. Только в глазах такой же холод, как у матери. Ему бы больше взять от императора…

Заметив на себе пристальный взгляд Лэйтона, Вилла спохватилась и установила мысленный блок. Он все слышал, кажется. Черт! Хотя… она могла безбоязно повторить вслух.

— Мне пора, — Лэйтон телепортировался, не вставая из-за стола, а на прощание — едкий взгляд в ее сторону. Дескать, смотри, сестренка, так ты умеешь? Ты даже этого не взяла от императора.

Н-да, когда прав, тогда прав. Сила, которая пару раз пробудилась в ней, снова впала в долгую спячку, и как она ни пыжилась, запираясь в комнате, как ни взывала к ней — тишина. Надежда только на крылья.

— Не переживай, — услышала слова императора, — от меня тебе тоже перепало немало. Я бы даже сказал, ты очень многое переняла.

Голос мягкий, с ноткой… сожаления? Метнула взгляд на отца.

— Не подгоняй свой дар, это многое изменит.

— Изменит меня?

— Не только.

Она хотела узнать подробней, но Уна каким-то пустым вопросом увела беседу в сторону. И только позже, переодеваясь в комнате для прогулки, Вилла заподозрила что-то странное. Отец недоговаривает или просто не успел договорить? Уна нарушила свой бойкот по оплошности или нет?

Вторая версия казалась единственно правильной. Уна была холодной, неприятной, отталкивающей, но, увы, не прощающей, любопытной и дурой.

А что гадать? Если она вмешалась, чтобы император не рассказал подробней о даре Виллы, у нее ни черта не получится. Несложно прогуляться по замку, найти императора и задать интересующие вопросы. Его реакция и его ответы значимей мнимого желания мачехи.

Стоп. Это вечное солнце начинает влиять на сообразительность: если бы император днями сидел в замке, его империя давно распалась. И ничего не остается, как потерпеть до следующей встречи, а вот чем занять себя — вопрос.

Она прилегла на большую кровать поверх расшитого золотом покрывала. Закрыла глаза, полежала минут пятнадцать, а по ощущениям — часа два, встала. Прошлась по мягкому ковролину, покачалась к деревянном кресле-кочалке у окна, встала.

Кто бы сказал, что однажды соскучится по сну — не поверила.

Сейчас она не спит, потому что Ристет — город без сна, а когда станет легал, все города для нее будут наподобие Ристет. Крылья в обмен на сон. Стоят ли они того?

Несмотря на прочие неудобства, которые принесут с собой, да.

Легал не так сладко живется, как кажется. За их крылья охочие платят золотом, даже зная, что прежнего хозяина это убивает, а у нового они могут не прижиться. Не так давно между Анидат и Наб заключили мирный договор, согласно которому время от времени строптивых летающих отправляли к демонам, и возвращались оттуда только слухи об их скоропостижной смерти.

Необходимость, на которую пошла герцогиня и которую, видимо, одобрил император? Или он не вмешивается в текущие дела городов?

Интересно, а вмешался бы, захоти герцогиня отправить в Наб Виллу? Обмен одного на тишину, отсутствие демонов на территории и несколько бликов, которые станут новыми жителями. Раньше такой уговор Вилла считала удачным, когда была корри, но теперь…

Она вышла из комнаты, прошлась по пустующей галерее, разглядывая портреты императорской семьи. Отвлечься. Не думать. Не подпускать к себе навязчивый страх.

Не получалось, мысли прокручивали одно и то же: теперь соглашение между Анидат и Наб ее тоже касается. Она может стать разменной монетой, ее могут отправить в Наб в оплату демонам, как других легал.

По спине прошел холодок. Почему страх является если вопрос касается лично тебя или близких? И почему закрывает глаза, если, пройдя стороной, несчастье коснется другого?

Она чувствовала отвратительную слабость вплоть до того момента, когда снова увиделась с императором. Уверенный в себе, излучающий могущество, одним присутствием и ласковым взглядом, он развеял преждевременные тревоги.

— Ты о чем-то задумалась, я вижу морщинку у тебя на лбу, — улыбнулся, разгладил пальцем намеченную линию. — Не хочешь пройтись? Сегодня ты достаточно времени уделила стенам замка.

Она кивнула, и через секунду очутилась в зеленой долине, откуда и замок, и вопросы, мучившие весь день, казались не такими огромными. Император подмигнул лукаво, взял за руку.

— Думаю, нам пора поговорить.

Он правильно думал, и озеро, к которому привел Виллу, и уютная скамеечка, на которую они сели, располагали.

— Задашь вопрос или мне отвечать так? — снова улыбка.

Поразительно, как она ему шла. Нет в императоре показной мрачности, которую иногда демонстрируют мужчины, суровости, которой часто всего лишь прикрывают злость. Он был таким же солнечным, как и его город, а Вилла, как мотылек, тянулась на его свет.

Ошибка? Или нет? Чувства, возрождаемые в ней императором? Ей ужасно хотелось называть его папой и относиться к нему соответственно, без рамок, которые сама установила, без блока на ощущения. Доверять, делиться секретами, ждать помощи, даже если не просишь. Любить. Только потому, что он есть.

Все соседи смеялись над ней и матерью, когда прошел слух, что ее отец — шут, и вот на тебе: император! Но этот факт уложился в сознании, оставался вопрос, почему ничего не сказала мама? И почему Самаэль намекнул, что смерть Дона связана с тем, что он узнал эту тайну?

Император, как теперь понимала Вилла, знал все: о ней, дружбе с Доном, его смерти. Он знал, а она…

Трусиха — вспомнила слова Дона, когда отказалась видеть его таким, каким он хотел казаться.

Ну, вот, взрослая девочка хоть и ходит в кедах, но перестала бояться.

— Ты знаешь об условии мирного договора между Анидат и Наб? — спросила то, что не было первостепенным сейчас, подготавливаясь к разговору, который состоится позже.

Почти перестала…

— Хозяин города знает обо всем, что происходит в городе. Император знает все об империи. Да, я знаю о соглашении, и знаю, что тебя лишает покоя, потому и увел из замка. Думаю, духота и замкнутое пространство усиливают фобии. Развеем их? Легал тебя сделаю я, ты не будешь в подчинении у герцогини, если сама не захочешь служить ей. Но даже если бы ты стала легал, когда она предлагала, она не отправила бы тебя в Наб.

— Потому что я — твоя дочь?

— Не только. — Он помолчал, рассматривая водную гладь. — Наб был твоим выбором, герцогиня легла бы костьми, чтобы этого не допустить.

— Почему?

— Если я скажу, из-за того, что моей дочери не место в городе демонов, ты удовлетворишься ответом? Да, она знала, кто ты и пыталась заинтересовать тебя, привязать к себе и Анидат — политические интересы. Твой визит в Наб привел и еще приведет к изменениям, которых многие не хотели.

— То есть?

— Твоя встреча с Адэром. Твой поцелуй с Доном. Твоя дружба с Чупарислиодиуссом. Обожание тебя Марбасом, — глаза Виллы, без сомнений, не уступали сейчас глазам Чупа. — Особый интерес Хаоса, повышенный — Аббадона.

А в этот момент готовы были выпрыгнуть из глазниц.

— И все равно, — вернула глазам привычный объем. Пусть не такой большой, но более натуральный. — Не понимаю, что такого произошло, даже если все, что ты сказал о демонах, принять за правду.

Император перевел взгляд с озера на нее. Укоризненный, ага, потому что усомнилась в его словах. Тяжко вздохнув, она поддакнула: да, верит, да, признает, что он в курсе некоторых событий, даже если они кажутся странными. Но все равно это ничего не объясняет.

Вот что такого, что она подружилась с Чупом? И что такого в обожании (кхм… кхм) Самаэля? Встречу с Адэром и поцелуй с Доном деликатно изъяла из обсуждения.

— У тебя особый дар, Вилла, — пояснил император, — и когда он раскроется, за него начнется борьба. Кто-то попытается подружиться, кто-то влюбить в себя, кто-то прибегнет к шантажу. Умный сделает это до того, как дар раскроется.

Вилла поднялась со скамеечки. Император, махнув рукой, предложил размять ноги, пройтись вдоль озера. Вот так вот: тихий теплый денек, солнце, а вокруг, такое ощущение, дождевые тучи сгущаются.

— Если я правильно поняла, герцогиня знала, что я окажусь в Наб?

— И о последствиях твоего посещения города. Так было предначертано. Сюрпризом для многих стал твой визит в Город Забытых Желаний и встреча с Доном.

— И для тебя?

— Нет, — он хищно оскалился, разглядывая горизонт. — Потому что именно я спланировал эту встречу. Ты помнишь свое желание на совершеннолетие?

Она помнила. Вилла загадала, чтобы Дон был жив. Любой, не важно, как выглядит, но с ней рядом.

— Я не мог изменить прошлое, но постарался исполнить твою просьбу.

Вилла остановилась, внимательно глядя на императора. Он не лгал. Это он оживил Дона, вот только…

Никаких только. Да, эгоистичное желание девочки сделало из него того, кем он вряд ли мечтал быть, но… Дон Жив, это главное.

— Подарок вышел не совершенным, — словно прочтя мысли, согласился император. — Но я подумал, он понравится тебе больше, чем те бусы.

Его глаза лучились лукавством и… любовью. Бусы, которые разорвали мальчишки, и которые, по словам матери, ей подарил отец. Бусы, за которые отчаянно сражался Дон и благодаря которым они с ним познакомились.

— Ты…

— Да, доча, я спланировал и эту встречу.

— Зачем?

— Ты только что прочла ответ в моих глазах, озвучь его сама.

Любовь… Он ее любит…

— Я угадал с подарком? — улыбнулся император.

— Да, — кивнула, принимая его объятия. — Спасибо тебе, папа.

И дождик закапал не с неба, а из ее глаз. Император обнял дочь, провел рукой по каштановым прядям, которые сверкнув золотом от его прикосновений, чуть выросли и завились. За две с половиной недели, что Вилла провела в Ристет, они удлинились сантиметров на двадцать, но она не зацикливалась на внешности, и не заметила этого, к тому же, косы, которые плела ей горничная, это скрывали.

У него красивая дочь. Смелая, любящая. Жаль только, что он не просто отец, а могущественный император, ставящий личные интересы далеко не на первое место.

Мягкая улыбка на его лице сменилась суровостью, а настроение затянуло таким мраком, что по небу поползли черные тучи. Озерная гладь спрятала прозрачное покрывало за болотным.

— Пойдем домой, — сказал император, — пока нас не застал град.

Вилла встрепенулась. Домой?

— В замок, — тут же уточнил император.

— Ты все-таки читаешь мои мысли…

— Ты не всегда удерживаешь блок, а сейчас совсем сняла его. — Он заглянул в серые глаза, заполненные нежностью. Такие же, как у него, за маленьким исключением. Ее глаза отражали лишь цветовой пигмент, а его — душу. — Пойдем?

— Я еще о многом не успела спросить.

— Задашь вопросы позже, — пообещал ей, но сделал так, чтобы она их забыла.

Доверчивость — недостаток, который она переняла от матери, а ведь он предупреждал, что очень многие хотят контролировать ее дар. Мать Виллы расплатилась за наивность репутацией, а сама Вилла…

— Пойдем, — взяла его за руку.

Император подавил вздох и внезапную вспышку нежности.

Возможно, его дочь образумится и отажется от намеченного, или, вопреки логике Вселенной, возьмет желаемое без крохоборной платы?

Глава № 17

К пятнице напряжение в замке возросло, и причина не только в воскресном бале. Слуги исправно готовились к приему знатных гостей, горничная продумывала вариант замысловатой прически для новой хозяйки, Уна и Лэйтон величественно хранили спокойствие, а вот император, хотя и проводил, как раньше, много времени с Виллой, стал задумчив, молчалив, а в его глазах зачастила грусть.

Было ли это связано с тем, что вскоре они расстанутся?

Или его напрягал визит ее матери завтра?

Когда Вилла прямо поинтересовалась, император сказал, что ее мать всегда была рассудительной, и неприятностей можно ожидать только со стороны ведьмы. Он не просто знал о существовании Дуаны, но из нескольких фраз выходило: они пересекались по какому-то делу императорской важности.

— И что, она подвела тебя? — Любопытство съело бы заживо, не задай Вилла вопрос.

Ответ был не слишком обширным, но информативным в меру.

— Нет.

И разговор плавно подключился к другой теме, но разве любопытство это усмирило? Неа. Вилла решила, что засыплет вопросами подругу, едва та появится. Если бы Дуана вышла на связь через зеркало, не пришлось мучиться еще день, но сколько Вилла в зеркала не смотрелась, кроме себя, никого там не высмотрела.

Нет, раз или два случайно проходил мимо Лэйтон, и останавливался за спиной, отражаясь в зеркальной глади. Но это не считается.

А где взять терпения?

Если бы сон… завтрашний день настал незаметней, а так хоть голова от мыслей тресни — день, снова день, только день. Есть в этом смысл, конечно: Ристет — резиденция императора, и тратить время на полежалки — роскошь. Но тело Виллы с непривычки, — или, наоборот, с привычки, — требовало отдыха в полном смысле этого слова.

Тихий внутренний голос снова напомнил, что все, тема сна для нее закрыта, дороги назад не будет, но она и не желала никуда возвращаться. Только будущее, которое сама выстроит. Дон хотел, чтобы у нее был выбор? Она его сделала, но пусть он ни о чем не жалеет. Метаться поздно.

— У вас будет изумительное серебристое платье, — ворковала горничная, пока Вилла, раскачиваясь в кресле-кочалке, любовалась красотами города. — Вы будете самой обворожительной легал, которую кто-либо видел, миледи.

Вообще-то, Жаклин настаивала на «вашем императорском высочестве», но Вилле удалось сторговаться на «миледи».

— И туфельки, которые заказал император, красоты необыкновенной. Я видела их, мой друг их делает, они уже почти готовы. Вам будет удобно летать в них.

О, судя по раскрасневшимся щечкам, под словом «друг» подразумевалось нечто большее. Хм, а существует ли дружба между мужчиной и женщиной, или это все равно приведет к горизонтальному положению?

Существует, тут же ответила себе, не без разочарования. Между ней и Доном ничего, кроме двух поцелуев, не было, да и вряд ли будет.

— И пояс, расшитый белым жемчугом, ох, ни у кого такой красоты нет, миледи. Белый жемчуг! — Горничная в блаженстве закатила глаза. — В нашей империи он бесценен.

— Правда? — спросила Вилла, заинтересовано.

— А вы не знали, миледи?

— Я думала, бриллианты и изумруды дороже.

— Так и есть, — горничная расхорохорилась, довольная, что подсказывает принцессе, — вот только когда тебе дарят драгоценности — это только драгоценности, сколько бы они ни стоили. А белый жемчуг берет с собой частичку души. Таким подарком император говорит вам, как много вы для него значите. Он делится с вами частью себя, и если вы принимаете подарок, вы принимаете не только жемчуг. Не многие мужчины идут на такой шаг. Это обязательства. А если белый жемчуг дарит неженатый мужчина девушке, это намек на скорую связь.

Вилла утратила интерес к пейзажу.

— То есть?

— Связь, миледи, — повторила горничная, будто этим словом все сказано.

Но если сказано, то неразборчиво, потому что не может это быть именно та связь, о которой подумала Вилла?!

— А это всегда означает связь? Без вариантов?

— Если отец дарит дочери — это духовная связь, если мужчина… — Горничная замолчала. — А вам, миледи, кто-то из мужчин дарил жемчуг?

— Ты думаешь, я могу быть связана и не знать об этом?

— Я думаю, что ради вас мужчины могли пойти на хитрость и подарить жемчуг, не сказав о помолвке. Я слышала, такие вопиющие случаи бывали, но не в нашей империи, ох, и досталось потом этим негодяям! Обманутые девушки могли придумать кару по своему усмотрению, а уж у них фантазия не страдала. Но когда без обмана, это как таинство…

Ну, бегали за ней корри и легал присматривались, но подарками не баловали, тем более, такими.

— А мужчина, который дарит… всегда знает о свойствах жемчуга? Я имею в виду, об особенных свойствах?

— Для него это такое же естественное знание, как для женщины деторождение. И он бы посвятил вас и в свойства белого жемчуга, и деторождения, ну, или вы сами догадались, когда помолвка закончилась полноценной связью. — Горничная успела подхватить раскачавшееся кресло Виллы. — Ох, простите, миледи, вы ведь еще не связаны, а я с такими речами…

— Ничего, — схватив книгу, начала обмахиваться Вилла, — это ведь естественное знание.

Посмотрев друг на друга, девушки рассмеялись.

— В общем, я уже придумала с прической, оставлю вас в покое, а то я люблю поболтать, а вы слишком вежливы, чтобы меня остановить.

Жаклин вышла из комнаты, оставив Виллу не только в покое, но и в замешательстве. Раздумья до того поглотили, что присутствие Лэйтона она заметила только после его громко зевка.

— Не похоже на светский визит, — выразила недовольство Вилла. Пришел, развалился в кресле за спиной, сидел неясно сколько, пока не заскучал без внимания. Манеры явно не императорские — отец никогда не телепортировался без спроса в ее комнату, а стучал в дверь, как обычный смертный.

— Да и ты не похожа на светскую даму, — съязвил Лэйтон.

— Разве хорошие манеры появляются время от времени? Они либо есть, либо их нет.

— Как у тебя?

— В этом мы, братец, схожи.

Лэйтон склонил голову, рассматривая Виллу. Прикрыл глаза, задумавшись, снова посмотрел прямо.

— Как думаешь, кто ты для императора?

Вопрос не только не понравился Вилле, вызвал мурашки. Предчувствие шепнуло, что неспроста, ох, неспроста Лэйтон его задал. У него наверняка есть заготовленный ответ, и он не понравится много больше вопроса.

Она не хотела тратить время на игру, и говорить очевидное, что она дочь императора. Можно отгородиться от негатива, которым не терпится поделиться Лэйтону, а можно пойти дальше, пропустить негатив через себя в обмен на… что? Плохое настроение, разочарование, обиду?

— Тайну, — усмехнувшись, ответил гость.

Упс, снова забыла установить блок. Исправила оплошность.

— Я слушаю.

Лэйтон рассмеялся. На удивление, смех его не был отвратен, да и сам он, если чуть сбросить высокомерия, открыть завесу отчуждения, которыми оборонялся, — вполне ничего. Пшеничные волосы, как у матери, глаза цвета неба в облаках, холеное, но не женственное лицо с высокими скулами. Своеобразные наряды можно отнести как в минус, так и в плюс.

— Ты находишь меня красивым.

Вилла проверила мысленный блок, перевела взгляд на брата.

— Прочел по глазам, — ответил он и откинулся на спинку кресла, продолжив ее изучение.

— Еще один талант?

— Внимательность.

— Это и была твоя тайна?

— Твоя тайна, — поправил машинально.

И замолчал. Надолго. Вилла вернула ему зевок — сна не было, но зевок — зараза, от которой трудно избавиться.

— Я понимаю, что в Ристет день бесконечен, но мое терпение нет, — тонко намекнула на толстые обстоятельства.

— Я думал.

— И как, понравилось?

Губы Лэйтона дрогнули в улыбке. Как странно: за общими чайными церемониями его лицо и глаза почти не выражали эмоций. Он вполне мог сойти за чайник. А сейчас — пусть язвительный, колкий, но живой.

— Ты находишь меня интересным. — Лэйтон беспечно махнул рукой, мол, дело опять не в блоке.

— Глаза?

— Не только. Лицевая мимика. Глаза чуть сузились, зрачки расширились, взгляд сфокусировался, нос при этом чуть вздернулся, и ты пальцем потерла подбородок. Тебе надо научиться контролировать язык жестов.

— Зачем?

— Ты ведь планируешь быть ее императорским высочеством?

Вилла посмотрела на Лэйтона как на сумасшедшего.

— Я ничего не планировала, так вышло.

— Я не о том, что ты — дочь моего отца.

— А о чем?

— Если ты планируешь занять хоть какую-то приличную должность, или, как знать, стать хозяйкой одного из городов императора, тебе нужно многому научиться, и контролировать эмоции, жесты, мимику — это первостепенное.

И снова взгляд Виллы удивил: она явно не была в восторге от всего, что он перечислил. Но Лэйтон сделал еще одну проверку.

— Власть над другими невозможна без власти над собой.

— Ну, тогда проблем нет. Меня не интересует то, что ты говоришь, меня не волнуют перспективы стать твой копией, и сейчас мне настолько нудно, что я хочу выставить тебя за дверь, но деликатно себя сдерживаю.

Лэйтон моргнул от неожиданности, а потом расхохотался. И оборвал себя. Смех — забытая блажь.

— Если тебя не интересует власть, — спросил, отсмеявшись, — что ты делаешь в Ристет? Ты проводишь очень много времени с императором и это наталкивает на мысль, что тебе что-то от него нужно.

— Он — мой отец, к тому же, с кем мне проводить здесь время? С тобой?

— Ты бы хотела проводить время со мной? — Лэйтон резко подался вперед, но она не шарахнулась, как нашкодивший кот. Раскачивалась безмятежно в кресле и смотрела так же изучающе, как он секундой раньше.

— Мне кажется, тебе интересней без меня.

— Верно, — усмехнулся.

Но Вилла проигнорировала язвительность, продолжив так же спокойно:

— И без императора, и без Уны. И без Ристет, полагаю…

— И что же мне интересно? — подначил к ответу и невольно затаил дыхание. Скажет или нет? Угадает? Нет, нереально, потому что…

— Мода.

Он откинулся в кресле, вернул на лицо и в глаза лед, закрылся ментально на новый засов.

— Но ты не просто меняешь наряды, — голос девушки все равно пробивался сквозь холодные хрусталики, — скорее всего ты их создаешь.

В ту же секунду Лэйтон навис над ней. Руки по обе стороны кресла, глаза в глаза на расстоянии пяти сантиметров: в плен, чтобы не вырвалась; охватил холодной сетью. Дрогнешь — боль пройдет через висок и глазное яблоко. Моргнешь — разорвет капилляры.

— Никогда больше не говори эту чушь, — голос звучал мягко, нежно, убаюкивая возможное сопротивление. А для контроля послал видение, в котором непослушная девушка Вилла корчилась от невыносимой боли в пустых глазницах.

— Ты меня поняла, сестренка?

Она прищурилась, ресницы едва не сомкнулись, но взгляд снова вернулся к нему.

— Да.

Лэйтон отстранился, медленно, недоверчиво, но запугать девчонку оказалось несложно. Нет в ней того дара, о котором столько судачат. Нет. Простая, обычная, слабая…

— Я сохраню твою тайну.

Не веря, он уставился на ее губы, запросил повтор в микросекундах, и звуковое видение, сказало то же, что он услышал ранее. Она сохранит его тайну?!

Да кем она себя возомнила?!

Пора поставить на место. Да, собственно, он за этим и заглянул.

— Хорошо, — расплылся в примирительной улыбке. — Ты сохранишь одну тайну, а я открою тебе другую.

— Я слушаю.

Лэйтон заметил, как девушка внутренне подобралась, приготовившись к худшему.

— Я мог бы просто рассказать, но она стоит того, чтобы увидеть своими глазами. Я покажу тебе. Это будет моим подарком в день твоего обращения.

— Такая таинственность в голосе, могу себе представить, что ты задумал… — пробормотала Вилла.

— Нет, — отчеканил Лэйтон, — я к этому не имею никакого отношения. И нет. Ты даже представить себе не можешь, что это.

Довольный собой и произведенный эффектом, Лэйтон телепортировался в Город Разбитых Зеркал и пребывал в прекрасном расположении до позднего вечера и боя часов, напомнивших о возвращении в Ристет. К матери, которая мечтала однажды увидеть его властителем мира. К отцу, который не видел в нем властителя даже одного города. К сестре, которая…

Он встряхнул головой, прогоняя мелькнувшее видение-повтор из сегодняшнего разговора. Хотел он того или нет, все события записывались и всплывали по мере необходимости или самовольно, напоминая, заставляя увидеть то, что он упустил.

Но что особенного в этом видении?

Вот он склоняется над Виллой, удерживает контроль, вот ставит ультиматум, а она…

Наконец, он понял.

Реальность порой искажается, а взгляд со стороны откровенен. Лэйтон только думал, что контролировал девушку. Но это не так. Она была закрыта ментально и совершенно недоступна. Она игнорировала его магические способности, будучи так же поглощена разговором и действом, как рыбак игнорирует прожорливого комара во время клева!

Она стряхнула с себя его магию, причем так, что он этого даже не заметил!

Лэйтон прошелся по пустынному коридору пустынного замка, в который запрещено входить кому бы то ни было. Смешной запрет, охраняющий не от потенциального налета буйных жителей, не от побирающихся подданных или хищения слуг. Вынужденная мера, чтобы не ранить гордость императорского высочества, потому что в течение первых двух лет его руководства городом, никто из жителей не переступил порог замка по своей воле.

Никто.

Не было приветствий, не было и возмущений. Его игнорировали и Лэйтон сделал вид, что это он игнорирует их. Замок пуст, улицы опустошались с его приближением. Традиция или, если угодно, привычка, которая длилась уже не один десяток лет.

Такой подарок мог быть в тягость, если бы не мастерская, которую не нужно прятать от посторонних. Он мог создавать свои коллекции, не таясь, потому что никого не интересовал вовсе.

Мода, — девчонка права, — мода — страсть, доходящая до отчаяния, и только она помогала забыть, более того — иронизировать над одиночеством.

Незаконнорожденной дочери император на совершеннолетие подарил труп по имени Дон, а своему единственному, и законному сыну, наследнику — изгнание под символическим названием Город Разбитых Зеркал.

Пришло время восстановить справедливость и обменяться игрушками.

Лэйтон вскроет тайничок и покажет сестренке другие куклы, что по логике, приведет к ее самоизгнанию из Ристет.

Все справедливо. Внимание императора и белые крылья — шик для голодранки.

***

Вот кто в здравом уме и твердой памяти примет девушку, несущуюся по ступенькам замка так, что шлейф платья парит как павлиний хвост, за принцессу?

Покажи Лэйтону на нее кто-то пальцем, до того, как он имел несчастье познакомиться с вышеупомянутой девушкой, и скажи, что это дочь императора, он бы пришел в культурный шок.

Принцесса?!

Дочь императора?!

Вот это?!

Не более получаса назад он лично видел, как Вилла прохаживалась по галерее со скучающим видом. Ее мало интересовала история предков. Остановится на пару минут перед портретом императора, склонит голову, прищурит глаза в раздумьях, пройдет дальше, задержится у портрета Лэйтона, усмехнется — и все, прогулка и познавательная часть дня окончены.

Так вот, непонятно, чем ее так веселил его портрет в галерее, но то, что Лэйтон наблюдал сейчас из окна своего кабинета, было смешно до безобразия. Радость от встречи с матерью и ведьмой выглядела настоящей и судя по эмоциональному фону, бьющему радужным фонтаном, и была настоящей, но что пробежка сделала с ее мягкими новыми туфельками, расшитыми белым бисером?

Кощунство!

А разрумянившееся конопатое лицо — разве позволительно открыто выражать чувства? Половина центра собралась вокруг троицы, и вскоре разнесут слухи по всему городу. Ах, какая принцесса добрая — закудахтают. Ах, как искренне блестели слезы в ее серебристых глазах!

Ах, как жаль, что когда слухи, сделав круг, вернутся в замок, Лэйтон не сможет сказать, что думает. Не добрая, а слабая ваша принцесса! И глаза у нее цвета высохшей грязи!

Скоро…

Он вынудит девчонку убраться со своей территории. Это его город, его отец и империя, которой однажды будет повелевать он, Лэйтон.

Сегодня суббота. Пусть день проведет в пустяковых хлопотах и надеждах, а уже завтра он покажет сестренке реальность. Пора взрослеть, девочка.

Лэйтон придирчиво всматривался в лицо матери Виллы. Как отец с ней переспал? Теперь понятна апатия Уны: это не страсть, не увлечение, а действительно, подвиг во имя империи. Рыжая, невысокая женщина, пышная без необходимости, конопатая; одним словом, копия своей дочери, только в два раза толще и старше. Длинное простое платье с клинообразным вырезом мрачных расцветок, выдающее происхождение корри, бесформенные сандалии на завязках, прослужившие не один год, деревянные бусы и серьги. Толстый браслет на запястье.

Все.

Кошмар, а держится как королева. Осанка, прямой взгляд темных глаз, пытливо и с нежностью пробегающий по лицу дочери, руки, заботливо отводящие непослушную прядь за ухо. Трогательно. Могло бы быть. Если бы не вызывало отвращения.

Лэйтон переключился на ведьму. Первое и единственное, что мог сказать с уверенностью: хороша и опасна. Он читал досье, собранное по его просьбе придворным магом, и решил, что Дуану лучше держать в союзниках.

Не повезет тому, кто станет у нее на пути.

Лэйтон с усмешкой вспомнил имена тех, кому уже не повезло пересечься с ней. Кто бы подумал, как необъятны горизонты и как далеко может зайти ведьма в мести. Какой кураж, какая подача! Да и сейчас в ее глазах отражается независимость, настороженность и страсть. Коктейль, который он бы рискнул испробовать.

Короткие белые волосы, колечками спадающие на лоб, грудь, томящаяся под черным кружевным корсетом, широкая юбка в пол, под которой спрятаны не только обворожительные длинные ноги, но, возможно, несколько сортов яда.

Она не просто излучала опасность. Она и была ею.

— Дуана… — он попробовал ее имя на языке, и остался доволен ощущениями. Сделал глубокий вдох, сконцентрировавшись на ведьме — корица, лимон и мята защекотали ноздри. Так, так, коктейль набирал компоненты и градусы, почти вскружив ему голову.

Их взгляды с ведьмой пересеклись.

Она приподняла бровь, а рассмотрев Лэйтона, отвернулась, как от предмета не стоящего внимания. Умница, похвалил он: ни мысленно, ни жестами, ни эмоциональным фоном не позволила узнать, что думает на самом деле.

Досье не давало ответа, почему сильная и красивая ведьма, рожденная от союза двух могущественных магов, предпочла карьере обычный домик и тишину Анидат, но Лэйтон обязательно узнает. Она идеально подходит для рычага, который быстрее вышвырнет Виллу из Ристет; возможно, и не придется вскрывать императорский тайный ларчик.

Да и вообще, Дуана идеальна.

Телепортируясь из замка, Лэйтон послал ментальный поцелуй, который она, естественно, ощутила, но по причине интимности поцелуя, сделала вид, что ничего не произошло.

— Черт! — выругалась ведьма, подтянув корсет, и тут же установила блок на все тело. Озабоченный избалованный юнец! Еще до того, как его взгляд прошелся спичкой по телу, Дуана знала, что он наблюдает за ней: изучает, присматривается, проверяет. Она попыталась спрятаться за Виллу, но глаза его выискали и усилили жжение — пришлось терпеть и притворяться. Император строго-настрого запретил ей колдовать в Ристет, а такая защита и уж тем более, ответ извращенцу, в отличие от простых заклятий, входила в силу, только если произнести вслух.

Печалька.

А поцелуй?! Мальчишка верит, что папенька защитит его, если он наделает глупостей? Ведьма мечтательно улыбнулась, потирая зудящие в предвкушении ладошки. Корпело, корпело поиграть в кошки-мышки, а потом загнать в мышеловку и пообещать ключик, если мышонок исправится. Но как показывает практика (ни одна мышка не пискнула, что свободна), обещать такое легко, смешно и безопасно. Отчасти поэтому Дуана всегда соблюдала главное правило заклятий: оставляла шанс, который, и это уже вина «мышек», им не пригождался.

— Эй, не спи! — окликнула подруга.

Вынырнув из размышлений, ведьма обвела взглядом правое крыло замка, притворившись, что не заметила в одном из окон надменной красивой женщины с пшеничными волосами и снегом вместо глаз. Не повезло извращенцу, если он похож на Уну не только внешне: вечный голод относительно всех чувств и ощущений. И если так, еще больше не повезет той, которая разделит с ним ложе: заездит до полусмерти и за добавкой потянется.

Или повезет?

Проверив блок, — не подслушал ли кто? — ведьма поправила челочку, просканировала замок на личную угрозу, расслаблено вздохнула и зашла внутрь. Мозаичный пол и перила лестницы затейливыми зигзагами оповещали любого входящего о высоком статусе хозяина; тяжелые люстры заменяли блики, похожие на хаотичный хоровод светлячков. Цветы в высоких вазах через дно, пол и фундамент корнями уходили в землю. Огромный холл не давил на тебя, а, казалось, приглашал: войди, ну же. И предупреждал незатейливым, но властным ароматом роз и миндаля: подумай дважды, прежде чем сделать это, потому что ты помнишь, да, куда тебя занесло?

Роскошь ведьму не удивила. А как должна выглядеть резиденция императора, если у купцов не дома, а особняки, а у легал, обычных легал, вассалов, а не воинов — коттеджи. То, что император когда-то переспал с корри, не значит, что у него нет более острых потребностей или вкуса.

Кстати, самого императора в замке не было, и радушный прием изображал его маг. Забавное зрелище: Ант, пять минут назад бессердечно расчленивший лягушку, притворяется обычным цивилизованным горожанином. Да от его одеяния разит не только старостью, но и напрасной смертью животных. Он бы еще пиявками баловался в лечении! Вся эта муть для замыливания глаз клиента, но кто настолько наивен в замке, чтобы маг прибегал к детскому трюку?

Уж точно не император.

И не Лэйтон, с уверенность заключила ведьма. Уна? Вполне возможно, но тогда вопрос: чего она добивалась от мага, и что он так не хотел делать, что оттягивал сказочками о настойке из лягушек?

Ведьма испытующе посмотрела на мага, но тот был занят новой ролью.

— Император просил передать, что вы приглашены к ужину, — сказал доверительно и застыл в ожидании восторга. Вилла улыбнулась, мол, само собой, ее мать ограничилась вежливым «спасибо», а ведьма еще не налюбовалась замком, чтобы уделять внимание старым магам.

Пожалуй, его призвание — дворецкий: и дамы счастливы, что избавились от него, и сам он много времени не потратил. Наверное, и платят ему хорошо, не распыляется на привороты. Ничего, скоро ее изоляции придет конец: не позволил бы император явиться в замок, если бы все еще был зол.

Но расслабляться рано: грядущая встреча нависала топором палача.

Хорошенькая горничная, усыпанная веснушками, как грибная полянка дождливой осенью, пригласила следовать за ней в отведенные комнаты. Вилла и Алиша уже преодолели пролет, когда ведьма со вздохом оторвалась от созерцания массивного серебряного зеркала, возвращающего черные помыслы и намерения сразу, при входе. Простая, но эффективная защита, к которой часто прибегают и смертные.

Дуана подошла ближе, чтобы зеркало с легкостью прочло информацию и перестало предупреждающе потрескивать. Гладь мирно застыла. Поправив светлую челку, ведьма двинулась вверх по лестнице, но маг попытался ее задержать.

— Не смей! — один взгляд, и Ант, вскрикнув, убрал обожженные пальцы. Иллюзия, простой трюк, кожа не пострадала, а вот гордость, что позволил на секунду себя одурачить, — да. Но сам виноват: нарушил негласную субординацию.

Ант ожесточенно махал рукой в воздухе, как ребенок, которому на царапину вылили пузырек зеленки, потом зыркнул недовольно раскосыми глазами на ведьму, но ссориться из-за пустяка не стал.

— А тебе император велел не высовываться и не создавать неприятностей!

— Не лапай, кого не надо, и мои два дня в Ристет не покажутся тебе адом.

— Если что-то пойдет не так…

— То что? — спросила для подразнить.

Маг прищелкнул языком и выдал ответ, который пощекотал нервы:

— Если что-то пойдет не так, император отдаст тебя твоей последней «мышке», разрешив сделать все, что пожелается. Хочешь узнать, каким будет желание — рискни.

Дуана едва сдержалась, чтобы не свернуть черноротому магу шею. Это не сложнее, чем расчленить лягушку, но если за зеленого пузатика никто не вступится, то Ант оброс связями в последние годы. Как же, придворный маг императора! А всего-то может, что подслушивать, подсматривать и раздувать сплетни.

— Чего уставился? — разозлилась ведьма. — Передал — свободен, меня ждут. Или тянет заглянуть под юбку, когда буду подниматься по лестнице?

— Юбка не так соблазнительна, а я не так глуп, как ты думаешь.

— С чего такая уверенность?

— Ты о юбке? Ткань слишком плотная, длина слишком…

— О твоей глупости, здесь у меня сомнений больше.

— Все просто: глупый будет идти по лестнице, — усмехнулся маг, — а умный…

Он телепортировался под чертыханье ведьмы. Бывают промашки и с ней — кто без греха? Она поняла, что сморозила глупость еще до того, как ее озвучил маг, но это пусть и досадная — мелочь, и не стоит того, чтобы зацикливаться.

На кону гораздо больше, чем словесная дуэль с магом.

— Один ноль, — послышался голос Анта.

Она предпочитала игру в кошки-мышки, а он в считалочки. У каждого свои недостатки. Ведьма притворилась глухой и невозмутимо поднялась по лестнице. В конце концов, это полезно для фигуры, она не собиралась в триста двадцать выглядеть так же скверно, как Ант.

Где отведенная ей комната? Логично, что в противоположном крыле от законных и проверенных — Уны и Лэйтона, а вот где конкретно? Тихо, как в склепе, а если служанка и маякнет на горизонте, испаряется, как ошпаренная, стоит ведьме только взглянуть на нее. Странные смертные: с рождения готовятся к переходу на тот свет, уговаривают друг друга, что там лучше, а сглаза боятся.

— Дуана! — позвала Вилла, выглянув из дальней комнаты.

— Наконец-то обо мне вспомнили, — проворчала ведьма, но шаг не ускорила: везде уши и глаза, и ее походка всегда чувственно безупречна.

Комната, в которой ее разместили согласно приказу императора, оказалась угловой, но вместительной, с огромными матовыми окнами до пола, что впрочем, не уродовало замок. Вместо кровати широкий красный диван и множество подушек с помпонами, бордовый ковролин с толстым ворсом, под цвет штор, письменный стол — странно, что коричневый, а не оттенка красного. Ну, и так, по мелочи — трюмо со старинным зеркалом, маленькие зеркала на тумбе, свечи, длинные спички.

Император мог все еще злиться, но комната уютная и в ее вкусе.

Настроение ведьмы взлетело вверх, и она с удовольствием выслушала полную версию того, что случилось с Виллой после телепортации в Наб. Наблюдать через зеркало, ворожить на кофейной гуще, заглядывать в шар — это одно, а живой очевидец — совсем другое. Более детально, более четко, ярко и более беспощадно.

Дуана невольно растрогалась, когда Вилла рассказывала о встрече с Доном. Они не виделись больше десяти лет, она была уверена, что он умер, и когда решила вступить во взрослую жизнь, покончить с девичеством и девичьими надеждами в полном смысле этого слова, — матери Виллы озвучили другую причину посещения Наб, — они снова встретились! Только ее неудержимо тянет к черту, — при матери Виллы эту деталь опустили, — а друг и первая любовь… труп. С пугающими магическими способностями, властью, но труп, и это невозможно исправить.

— Мам, не плачь, — Вилла обняла женщину за плечи, но та продолжала всхлипывать.

— Алиша, у тебя будут красные глаза.

Плечи женщины вздрогнули еще пару раз, всхлипы прекратились. Взгляд снова был открытый, ясный, влажный, но без последствий слез: никто не хочет выглядеть перед бывшим любовником хуже, чем в последнюю встречу.

— Теперь я понимаю, почему ты отказывалась быть связанной с кем-то другим, но, доча, ты же сама понимаешь…

Доча… Так же ее называет император.

— Ты хочешь сказать, что у нас нет будущего, — закончила фразу Вилла, и мать кивнула. — Но у нас его не было изначально. Дон был просто бездомным мальчишкой, а о том, что я — дочь императора, не в курсе была, похоже, только я. Не знаю, позволили бы нам жить без условностей. И не узнаю, правда?

Алиша промолчала.

— У тебя странная фантазия, мама. Шут! Почему хотя бы не канцлер?

— У него темная кожа, — быстрый ответ.

— Я не о канцлере императора. Ты же говорила, что мой отец — королевский шут, а у него кожа не белая, а разноцветная, как фломастеры, а вместо волос колпак. Почему он?

— Но, доча, это ведь не я распустила слухи.

Алиша замялась, и это не осталось незамеченным, но она быстро переключилась на другую тему: много расспрашивала об императоре, о том, как Вилле жилось в замке отца. А вот когда попыталась узнать о планах Виллы, та испробовала тот же трюк, и подключила к разговору непривычно задумчивую ведьму.

— Дуана, по какому делу ты пересекалась с императором?

Алиша стрельнула в Дуану большими темными глазами.

— Слухи? — Ведьма плавно откинулась на гору подушек.

— Нет.

— Тогда спроси у того, кто тебе рассказал об этом.

— Непременно, — пообещала Вилла. Итак, император и ведьма пересекались, и оба не слишком спешили поделиться воспоминаниями, значит, тайна стоила того, чтобы перестать быть тайной.

Последующее время до ужина провели в беседах попроще, и напряжение покинуло не только комнату, но и собеседников. Все было почти как раньше, за некоторыми исключениями. Кстати, об исключениях…

— Сними с меня это дурацкое заклятье! — попросила Вилла. — Я устала петь мужчинам незаслуженные дифирамбы.

— Нет.

Вилла так и застыла с открытым ртом. Ей не послышалось? Ведьма действительно сказала…

— Нет.

И сказала, и повторила для недоверчивых, а потом обложилась подушками на случай атаки со стороны Виллы и выдала никудышнее пояснение:

— Твоя речь значительно улучшилась за несколько месяцев, мне интересно продолжить эксперимент.

— А тебе не интересно поэкспериментировать на себе? Попробуй, твои слова, знаешь ли, тоже не всегда нежные, как перышки легал.

— Мне полагается быть резкой. По работе. А то засыпят мелочевкой «помири-разведи», а деньги после священной связи. А тебе полагается быть вежливой. По праву рождения. Чувствуешь логику?

— Но я хочу говорить все, что думаю!

— Говори, — ведьма развела руками в недоумении, — только думай о мужчинах чуть лучше, чем думаешь, и не придется стесняться в выражениях.

— Нет, это я уже поняла, но мне все равно не нравится такое ограничение.

— Дорогая, у принцессы много ограничений, — не сдавалась ведьма. — К тому же, мужчинам тоже не нравились некоторые твои эпитеты.

Мать Виллы поспешно кивнула.

— А почему ты не установила действие заклятья и на женщин заодно?! — вспылила Вилла. — Давай уже я всем буду петь дифирамбы! А то мало ли, может, им тоже что-то во мне не нравится.

— Потому, — смеясь над горячностью подруги, пояснила ведьма, — что женщины стоят всех твоих эпитетов, адресованных мужчинам, и даже больше.

Ну, с этим спорить не хотелось, но все равно Вилле не нравилось, что на нее действует заклятье. Любое. Это все равно, что носить шкурку медведя летом — постоянно потеешь и думаешь, а зачем оно мне? И вспоминаешь, что раньше, когда тебе казалось, что ты мерз и нуждаешься в шкурке, тебе просто казалось. В общем, впредь она трижды подумает, прежде чем связаться с ведьмой.

Раз. Два. Три.

Теперь можно.

— Мне нужна твоя помощь.

— Подожди, пока вернемся в Анидат. В Ристет император запретил мне колдовать.

— Почему?

— Потому что я это умею лучше его мага.

Путаный ответ, но по глазам видно, ведьма вдаваться в подробности не будет.

— Ты можешь телепортировать меня в Анидат сегодня?

— А кому завтра приклеят крылья? Мне, что ли? Император созвал тучную тучу гостей. — Дуана помахала в воздухе руками, изображая лебедя. — Я не люблю убирать в доме, поэтому и линька мне не подходит.

Взгляд ведьмы остановился на Алише, но она тоже открестилась.

— Я боюсь высоты.

— Легал стану я, — улыбнулась Вилла, пожалуй, впервые за две недели почувствовав себя уютно в замке. Родные люди, а не стены придают уверенность, что ты в безопасности, с тобой ничего не случится плохого, тебя любят. А высота… Ну это опять же, как со шкуркой медведя — ей тоже когда-то казалось, что она боится высоты. Ничего, без крыльев уже летала, а с крыльями страха поменьше будет. — Мне нужно домой всего на две минуты.

— Зачем? — удивилась Алиша. — Император уверил меня, что у тебя все есть, и я… прости, я ничего не взяла из твоих вещей.

Вилла отметила «император» в речи матери, и ей стало обидно за нее, и невыносимо грустно. Она хотела, очень хотела поговорить с ней о многом и начистоту, но один на один, без свидетелей. Если император не захочет уединиться с матерью после ужина, это сделает Вилла. У них осталось не так много времени, которое можно вот так, открыто, не оглядываясь, разделить друг с другом.

Вилла обняла мать, ласково провела рукой по ее спине, спрятала лицо на пышной груди.

— Я ни в чем не нуждаюсь, мамочка, — заверила ее. — У меня есть все, о чем можно мечтать. Если честно, то я о таком и не мечтала. Платья, туфли — их столько, что помести в наш дом — и спать негде. Я просто хочу взять одну вещь, которая мне дорога.

Алиша понимающе улыбнулась.

— Я должна была догадаться… Императору будет приятно.

Наверняка, мать подумала о бусинах, но Вилла не развеяла ее предположение. Повернулась к ведьме:

— Так ты телепортируешь меня в Анидат?

— Это какой-то пустячок? — насторожилась Дуана.

— Для меня нет.

Ведьма пребывала в сомнениях. С одной стороны, телепортация — способ передвижения, а не колдовство. С другой, она кожей чувствовала подвох, но не могла понять, какой.

Дружба или риск?

Посмотрев на свои часики, ведьма, как всегда, залюбовалась россыпью бриллиантов.

— Сколько у нас до ужина?

— До ужина у нас завтрак, обед и полдник, — Вилла порывисто обняла подругу.

— Я нашлю на тебя заклятье, чтобы ты не могла так легко вертеть добродушными ведьмами, — Дуана изобразила слезы, тут же иссушила их и похлопала Виллу по спине. — Хватит, хватит, мне нужно много кислорода.

— Мам…

Алиша поспешно махнула рукой:

— Не переживай, доча, мне нужно много тишины.

— Ну, что, готова? — ведьма грациозно поднялась с подушек, потянулась к Вилле.

— Без зеркал?

— Император запретил спецэффекты, — вздохнула Дуана и телепортировала себя и подругу в Анидат.

Очутившись в своем доме, Вилла застыла комком глины. То ли отвыкла, то ли была шокирована резким контрастом после белоснежного замка. Ну, да, из роскоши перенестись в двухэтажный шкаф — это какие нервы надо иметь. Гостиная, кухня, крутая лестница, норовящая сломать каблуки всякий раз, как ведьма по ней ступала, и две маленькие комнаты на втором этаже. Окна одной из них всегда пребывали в тени из-за огромных ветвей старых деревьев.

Чистенько, непритязательно, но тесно и бедно. Если бы весь город не знал, что здесь живет мать императора и собственно императорская дочь, можно было принять жилище-милитари за маскировку. А так смысл нищеты остался за кадром.

Ведьма по-свойски расположилась на веселеньком диване в гостиной. Пока Вилла насладится домашней атмосферой, пока придет в себя после телепортации… Кстати, она весьма недурственно держится после телепортации — видимо, взыграли папины гены: другая на ее месте уже бы жаловалась на головную боль, сонливость или того лучше — давила храпака.

Но нет — посмотришь: спина прямая, голова гордо вздернута, вроде уже готовится взлететь, и без крыльев, и не зевнула, и не присела. А ведь она без сна почти три недели — почему инстинкты молчат? Почему снова не переключились в Анидат? Потому что день или потому что она их контролирует?

Расслабленная поза ведьмы сменилась настороженной. Она попыталась просканировать фон подруги и ее откинули! Как котенка, потянувшегося за клубком яркой шерсти.

— Вилла, — позвала ведьма.

— Что? — спросила подруга, не оборачиваясь. А именно глаза почему-то интересовали ведьму. И волновали глаза больше, чем затянувшееся молчание.

— Ты скоро?

Смешок.

— А ты знала? — Вилла повернулась.

И ее взгляд…

Дуана встала, будто кто-то невидимый тянул ее за ниточку. Подошла к подруге, приблизившись настолько, что ощутила на лице ее дыхание. Прохлада. Несмотря на духоту города и закрытые окна в доме.

Прохлада, несмотря на теплый взгляд — рентген. Ощущения были такими, будто принимая горячий душ, она вместо мочалки натиралась ежовой рукавичкой. Открывая поры, выбивая из них грязь и отмершие частички, заглядывая вглубь, не осталось ли чего. Но… Вилла не могла читать мысли. Не могла копошиться в ее голове с таким невинным видом. Не так ли?

— Знала о чем?

— Кто мой отец. Ты знала, ведь так?

И снова взгляд с хитринкой, и снова добрый, убеждающий: не переживай, ты мой друг; но ведьма почувствовала, как тело покрылось мурашками. То ли от вопроса, прозвучавшего так некстати, то ли от взгляда обычной корри, которая не могла и не обладала магическими способностями, но сейчас определенно удерживала контроль над ведьмой. То ли от внезапного порыва ветра, который, пробежавшись по оранжевым занавескам, изморозью осел на позвоночнике.

— Да, — не стала лгать.

Знала всегда, но впервые поняла, кто перед ней. Поняла и почувствовала нечто похожее на… страх.

— Вилла…

Остановила себя на полуслове, не веря, всматривалась в веснушчатое лицо. Не корри перед ней. Не девочка, которая рыдала над разорванными бусами и не решалась пройти через зеркало к желаемому.

Взрослая девушка, в глазах которой, не таясь, искрятся страсть и любовь.

Дочь императора.

Ее императорское высочество.

— Прости… — ведьма почувствовала, что задыхается под ее взглядом, и вина клещами стиснула грудь. Слова давались с трудом, ноги дрогнули. Неимоверным усилием она подавила внезапный порыв опуститься на колени. — Прости…

Взгляд Виллы стал жестче. Или всегда таким был? Нет, встряхнула головой ведьма, никогда не замечала в них серого тумана, и никогда он не выворачивал душу так, что хотелось кричать и молить, пока не получишь прощения, и слабость… Предательская слабость пугала сильнее холодных глаз, которые считывали мысли с изяществом и накручивали приказ на сознание:

— Ты никому не скажешь, что перенесла меня в Анидат.

Ведьма кивнула, тут же встряхнула головой, сопротивляясь. Подумала пассивно, что все равно разболтает Алиша…

— Мама меня не предаст, а ты об этом забудешь.

Подтекст читался четко: «не предаст в отличие от тебя…»

И не ясно, что холодней: глаза или голос? И от чего больше тянуло плакать и каяться на согнутых ногах, пока не рассыплются коленные чашечки? Упрек. Или нет? Упрек. Она знает… Прочла… С легкостью пропустила через себя столько лет, и так быстро…

— Ты, действительно, дочь императора… — выдавила пораженно.

— Я знаю. Присядь.

Ноги ведьмы послушно подкосились, и она с удивлением поняла две вещи: она не проверила, куда садится — просто тупо повиновалась; и диван минуту назад стоял у окна, а не позади нее. Голова закружилась от волны новостей и открытий.

— Я скоро, — пообещала Вилла и поднялась по лестнице в свою комнату.

Соблазн задержаться в доме огромен, но ностальгия грозила нахлынуть лавиной и смести ту хрупкую грань, что удерживала от крушения. Минута — не больше, дала себе слово. Подошла к окну, открыла, с любовью глядя на зеленые ветви старого дуба, тянущиеся к подоконнику, желтые лучи солнца, настырно заглядывающие в окно, несмотря на преграду, улицу, по которой неслась толпа пыльных мальчишек.

Вот один из них случайно сбил девочку в красивом розовом платье. Она упала на землю и захныкала, увидев, что теперь оно вовсе не новое. Мальчик, насупившись и исподлобья посматривая на невиданное капризное чудо, подошел ближе. Словесная перепалка, и вот, карамель переместилась с одной ладони в другую.

Казалось, кто-то рисует эту сцену для Виллы. Дескать, смотри, ничего в мире не изменилось, ты просто повернулась не в ту сторону.

Настырное желание идти дальше, добиться цели, подпитывалось теперь охотой жить, дышать, творить, любить.

Дом мог быть старым, маленьким и для кого-то неуютным, но не зря он послужил толчком к бурлящим потокам силы. Ничто так не питает дерево, как его корни.

Глаза открылись не только на прошлое, но и тех, кто окружал в прошлом. Более того, указали причину, почему они это делали. Еще минута в гостиной — и ведьму сошкрябывали бы вечно голодные гиены, но Вилле удалось сдержать рвущуюся наружу ярость. Отчасти, охладила логика, потому что ей нужно вернуться в Ристет, а телепортация — пока еще темная лошадка и неясно, прилагается ли к ней седло. К тому же, только идиот сожжет гнилые мосты, не зная наперед, есть ли впереди тропинка получше.

Вилла улыбкой поблагодарила художника, наполнившего ее душу теплом, закрыла окно и отошла вглубь комнаты. Деревянная шкатулка, на полке над столом, между книгами, распахнув крышку после щелчка, отдала драгоценность. Вилла прижала к губам камень, подаренный Доном на четырнадцатилетие. Улыбнувшись мечтательно, сомкнула его в кулаке. Все, пора. Император, конечно, в курсе, где она и почему, но другим жителям замка знать необязательно.

По крайней мере, пока.

К тому же, для них это пустяк, подумаешь: черная жемчужина. Не белая же! Не оглядываясь, чтобы не усомниться в правильности своих решений, Вилла чуть замешкалась у порога и вышла из комнаты.

Ступени скрипом провожали ее уход, словно предчувствовали новое расставание, но рефлексировать не время и не место. Потоки с трудом контролируемой силы и ярости крутились внутри холодным клубком ядовитых змей, просились на свободу, требовали ее с алчностью. Покачнувшись, Вилла чудом успела ухватиться за перила.

— Ты в порядке? — подскочила ведьма.

— В Ристет, — отдала приказ.

На разговоры и тем более, объяснения, нет сил. Ярость от близости ведьмы недоуменно булькнула — как водка в термосе, потянулась, требуя свое, призывая обиду подключиться к нападению.

Картинки из прошлого ведьмы, которые считала Вилла, замелькали перед глазами упреком, а внезапная боль требовала чем-то жертвовать. Отдай, что просим, отдай, что законно, заслуженно наше или плати сама! Что выберешь?!

— Дуана, — хрипя, повторила Вилла, — в Ристет.

— Мне нужно тебе объяснить…

— Позже.

Пауза, тихий стон, а может быть, показалось; сожаление и серая дымка вместо знакомых, понимающих глаз.

— Ты была права: некоторые женщины стоят всех моих грубых эпитетов, и даже больше. В Ристет. Немедленно.

Ведьма, опустив глаза, обняла ее, чтобы телепортировать.

Ошибки нет, с горечью подумала Вилла, хотя она и внове читать мысли. И друзей у нее теперь нет, потому что отношения с Доном давно сменились другими, запутанными, отчасти болезненными, но глубокими, а Дуана… именно она превратила его в ту сущность, которой он отныне является.

Глава № 18

В Наб и Городе Забытых Желаний Вилла тосковала по свету и солнечным лучам, а сейчас ей не хватало сумеречного покоя и вуали ночи, которые позволили бы, не закрывая глаз, не зашторивая окон, очутиться в уютном коконе.

Ее тело все еще дрожало от потоков силы, которая напомнила о себе так внезапно и так небрежно разрушила привычный мир. Император говорил, что ее дар только просыпается. Только… А что будет, когда он проснется? Как заявит о себе? Что даст взамен опустошению, которое сжимало сердце, выворачивало душу наизнанку и требовало давить, мстить, крушить только потому что можешь! Теперь ты знаешь и можешь!

Монотонное раскачивание в кресле-кочалке удерживало на грани. Казалось, одно резкое движение, чей-то шепот, и сорвешься. Не упадешь — наоборот, воспаришь над прошлым и прошлыми, поднимешься так высоко, что многое обмельчает, вот только никто не гарантировал, что сможешь вернуться. И захочешь ли?

Зеленые луга, аккуратные домики улыбчивых горожан напоминали застывшую картинку в фильмоскопе, а перед глазами все еще мелькали кадры, вырванные из воспоминаний ведьмы.

Бездыханное тело Дона, полуразложившееся, с жующими белыми личинками, свободно путешествующими от высохших ног к лысому черепу. Рука с согнутыми пальцами, которые вдруг шевельнулись, но не разжались, пряча нечто важное, что он пытался удержать и в смерти. Желто-коричневые глаза, распахнувшиеся после длинного заклятья-монолога и теперь хищником следившие за ритуалом ведьмы и кем-то, кто оставался за кадром.

Чужеродный дух, со скрипом старых пружин входящий в сопротивляющееся вторжению тело. Крик, застывший комом горечи и непонимания, и шепот, едва различимый, повторяющий одно слово.

Вилла…

Он звал ее. Помнил даже тогда, когда памяти не могло быть, разве что на ментальном уровне, будь они связаны отныне и навеки.

Но когда он был жив, она была пятнадцатилетним подростком, и ни о какой связи не могло быть и речи. Дон встречался с другими, взрослыми и красивыми корри, Вилла позволяла соседским мальчишкам изредка украсть ничего не значащий поцелуй. Что-то мелькало между ними, что-то, похожее на искру — протяни спичку и вспыхнет. Но он не протягивал, а она боялась вспыхнуть, боялась, что новые отношения разрушат их дружбу.

А потом он умер. Отныне и навеки.

Но своевольное желание Виллы вторглось за тяжелые кулисы смерти. Тогда она не знала, что приходится дочерью императору, как не знала, что он постарается воплотить ее желание, прибегнув к помощи одной из самых сильных ведьм империи.

Не вина Дуаны, что Дон из корри превратился в могущественного монстра, пожирающего не только город и все, что его окружает, но в первую очередь — самого себя. Осталось ли что-то от него прежнего?

Прежнего?…

Глупо, глупо!

А она просто трусиха!

Он прежний! Он настоящий! И он жив!

Вилла встала с плетеного кресла, проследив взглядом, как оно по инерции качается — так и Ристет вполне себе будет успешно существовать и без нее. Вышла из комнаты. Длинный коридор чуть слышно озвучивал ее шаги. Дойдя до угла, обернулась: расстояние между ней и жителями левого крыла увеличилось, а вскоре Лэйтон и Уна вовсе вздохнут с облегчением. Их опасения, что она захочет остаться, написаны на лицах, несмотря на маски безразличия, но это смешно: задерживаться там, где ты не нужна.

Дверь распахнулась за секунду до стука. Вилла машинально отметила, как плохо выглядит ведьма: потухшие глаза, съедаемые раскаянием, да и мятая юбка смотрелась хуже, чем белый халат черта, преодолевший сумбурный перелет из одного города в другой. Улыбка, мелькнувшая при виде гостьи, стыдливо спряталась.

— Можно войти?

Ведьма кивнула, отошла вглубь комнаты. Вилла закрыла за собой дверь.

— Вилла, я хотела сказать…

— Кто был с тобой рядом?

Ведьма не уточняла, о чем речь. Побледнела, закрыла рукой рот, будто страшась проговориться, и тем самым выдала ответ.

— Император?

Она закрыла глаза на секунду, едва заметно кивнула.

— Это для тебя он отец… — сказала, перейдя на шепот.

Отец, который двадцать пять лет не напоминал о себе. Отец, который позволил маленькой девочке думать, что ее папа — королевский шут и ни разу не вступился, когда над ней и матерью потешался весь Анидат. Отец, который знал о смерти Дона, — не мог не знать по статусу, — но даже выполнив ее необдуманную просьбу и оживив его, позволил десять лет считать, что он мертв. А теперь запрещал даже думать о Доне в его присутствии.

— Да. Мой брат — принц. Мачеха — императрица. Моя мать — бывшая любовница императора. А я… А кто я, Дуана? Ты знаешь? Не очень похоже, что я — плод любви.

Ведьма что-то сдавленно пробормотала, но Вилла отмахнулась ото лжи, которой пропиталась не только комната, но и большая часть ее жизни.

— Ты могла оживить Дона так, чтобы он… был как прежде?

— Нет.

Правда.

— Ты могла отказаться его оживить?

— Нет.

Правда.

— Ты можешь сделать так, чтобы он стал прежним? Таким, как до смерти?

— Нет.

Повеяло ложью.

Холодный поток иглой ударил ведьму в позвоночник, вызвал протяжный стон.

— Нет! Я не могу! — крикнула ведьма, обиженно сверкнув глазами: то ли потому, что ложь не прошла, то действительно что-то ей было не под силу. — Но я знаю того, кто может.

Ведьма откинула мысленный блок, предлагая прочесть ответ, не сканируя комнату на эмоции. И Вилла прочла… Свое имя.

Ноги ослабели, проснувшаяся зевота требовала впасть в спячку, несмотря на солнечные лучи, пронзающие комнату и особые свойства города. Вилла покачнулась, и если бы не ведьма, подхватившая под руку и подтолкнувшая к дивану, возможно, упала на пол.

— Ты уверена?

В голосе Виллы ведьма прочла ту же наивность, доверчивость и ожидание, как раньше, до того, как она узнала правду о воскрешении Дона. И потянулась к ней ментально, показывая, как она дорога ей, как много для нее значит. Отсутствие блока позволит прочесть все эмоции, прощупать чувства на прочность. Пусть знает, как она скучала по ней. По вечерам, которые Вилла безбоязно проводила с ведьмой. По долгим задушевным разговорам, когда делилась своими представлениями об идеальном мужчине. По доверчивости, с которой выпила отвар и шагнула навстречу к своему будущему. Без оглядки и без страховки, не сомневаясь, что Дуана найдет ее, не позволит случиться чему-то непоправимому.

И ведьма не подводила. Она была рядом, когда Вилла разбила лбом зеркало в замке Ризгора, и когда ее едва не разорвал дракон; когда падала с немыслимой высоты, из Наб в ГЗЖ, а после боялась спуститься с огромного дерева, на которое не помнила как приземлилась. Это не скромно, говорить о том, что ты сделал для того, кто тебе дорог. Но если хватаешься за последний шанс удержать, скромность несется прочь галопом бешеной лошади, как и гордость, которой наступаешь на горло и молчишь, не оправдываясь, пока тебя обвиняют.

— Теоретически, да, ты можешь сделать его прежним, — ответила ведьма, прочистила горло и добавила: — Но я не знаю, что будет, если ты попробуешь, и у тебя не получится. Это не так просто, как кажется. Дон… тот, кем он сейчас является… В общем, его сущность практически бессмертна, и никто, даже император, не может его убить… если… кхм… если захотел бы, да? Я знаю, что никто не желал бы той жизни, которую вынужден вести Дон, но я исполняла приказ, а другого способа оживить твоего друга не было. Прости.

Вилла безуспешно сдерживала слезы. Это ее вина, если бы она только знала… Внутренний голос едко поинтересовался: «И что? Если бы знала, и что? Загадала другое желание вместо приятеля-монстра?» Нет, она бы сформулировала желание четче, чтобы ведьма и император вывернулись ужами, сбросили кожу, но Дон был прежним, а они встретились не через десять лет, которые он провел без нее, а сразу.

— Что мне нужно сделать?

Они смотрели глаза в глаза, вытирая друг другу слезы. Ладонь Виллы нежно прошлась по щекам ведьмы. Ладонь Дуаны стерла влагу с потемневших веснушек Виллы.

— Это не просто и ты… я повторяю, что не знаю, какими будут последствия…

— Что мне нужно сделать?

Ведьма на секунду спрятала взгляд, набрала в легкие побольше воздуха и выпалила, решившись:

— Тебе нужно сделать так, чтобы он согласился умереть. Сам. Добровольно. Сделать так, чтобы он перестал тянуться к источнику жизни, перестал надеяться, перестал верить. А потом… — ведьма вытянула из-под юбки ритуальный нож. — Тебе нужно убить его.

Сердце Виллы пропустило два удара, едва не остановившись. Убить?! Дона?!

— И я повторяю, что это ничего не гарантирует. Это только шанс. Вилла, этот шанс…

Ведьма не закончила фразу, но подтекст читался легко: этот шанс не гарантировал ничего, но он был единственным.

— Мне нужно подумать.

— Да, конечно.

Уходя, Вилла взяла нож, и Дуана, наконец, перевела дыхание и откинулась удовлетворенно на подушках. Голова раскалывалась от двойных усилий: накручивать радужные теплые мысли на реальные, да еще так, чтобы они не пересеклись, и после от них можно было бы избавиться, не повредив рассудок. Тяжело, скажу я вам, и Ант бы точно не справился. Здесь мало таланта, которого у придворного мага сроду не наблюдалось. Здесь нужно мастерство с примесью волшебства, и чуть-чуть везения.

— Ну как? — спросила с улыбкой ведьма у единственного зрителя мизансцены.

— Великолепно! — Лэйтон материализовался в комнате, спрыгнув с подоконника. — Этот твой трюк со снятием блока, этот взгляд, а слезы… Даже я на какую-то минуту поверил. А мысленный посыл, что ты всегда была рядом — очень трогательно! Удивляюсь, как сдержался, чтобы тоже не пустить слезу?

Ведьма милостиво позволила поцеловать пальцы рук.

— Прибереги эмоции для финала. — Она усмехнулась горячности принца и горячему языку, лизнувшему сладострастно кожу. Одернула руку. — Поплачем вместе. От счастья. Когда Вилла убьет своего монстра.

— Торопишься выбиться в придворные маги? Я мог бы взять тебя к себе для начала, а когда Ант уйдет на покой, убедить императора, что ты все осознала, ну и всякое прочее…

Ведьма прочла между строк недосказанное: Лэйтон хотел ее взять для себя, но постель ее не привлекала.

— Это моя должность по праву! — возмутилась ведьма. — Я давно ее заслужила, а ошибку, которая настроила императора против меня, исправлю, и все, дело сделано.

— Руками Виллы?

— Какая разница? — искренне удивилась. — Я получу должность, которую по глупости упустила десять лет назад. Черт получит Виллу. Ты оставишь попытки меня соблазнить и переключишься на управление еще одним городом. Император получит крылатую дочь, которая не будет рваться за горизонты. Все останутся при своих интересах.

Все в плане ведьмы казалось решенным и правильным. От смерти Дона выиграет даже Вилла, которая избавится от чувства вины и давящей обязанности изображать отношения на пустом месте. Одного она не учла…

— И в Ристет, и во всей империи нет ничего, о чем бы не знал император, — прозвучал насмешливый голос. Через долю секунды император материализовался в комнате ведьмы. Два заговорщика с опаской переглянулись.

— Мы… — прошептала ведьма, возненавидела себя за робость и добавила громко. — Ваше императорское величество, я просто пыталась исправить свою ошибку.

Император смерил ведьму скептическим взглядом.

— А Лэйтон просто пытался помочь?

Ведьма недоумевала, почему императорский сын, как мумия, замер и молчит, хотя недоумевала недолго. Он — обычный мужчина, несмотря на статус, а камни с неба сыплются на женщин.

Дуана вспомнила о приличиях, встала, склонив голову перед императором.

— Да, ваше императорское величество, — ответила четко, не дрогнув, несмотря на взгляд серых глаз, которые прожигали ее.

Неуловимое движение, микросекунда — и император переместился на диван, где до этого уютно себя чувствовала ведьма. Он не позволил знаком или словом ей поднять голову, и она смиренно смотрела на бордовый ковролин, который почему-то вдруг показался насыщенно-красным, плотным и вязким…

Как кровь!

Волна страха прошла через ведьму: это не иллюзия, это предупреждение императора. Ковролин вполне успешно мог впитать ее кровь и, возможно, уже не раз впитывал чью-то другую. Но окончательное решение еще не принято, иначе она не слышала бы размеренного тиканья своих часов и не любовалась их великолепным украшением.

Будет ли россыпь бриллиантов последним, что она видит перед царством мертвых?

А Лэйтон продолжал молчать. И император тоже. Так долго.

Тик-так.

Прошло минут пять, а шея жалостливо ноет.

Тик-так.

Им не скучно, нет? Понятно, что мужчины немногословны, но не настолько же!

Тик-так, тик-так.

Часы на стрелках ускорили бег. Игра. Хороший знак, значит, император в настроении.

Тик-так, тик-так, тик-так.

Но ведь она не нарушила его условия, она не колдовала — так же со скоростью понеслись мысли ведьмы, будто их кто-то накручивал на катушку. Она, действительно, хотела просто исправить свою ошибку десятилетней давности. А Вилла не пострадает — она бы не позволила. Вилла — ее единственная подруга за сто четырнадцать лет, и потерять ее — все равно что сменить цвет волос. Немыслимо! Невозможно! Недопустимо!

Пришлось присвоить чужие заслуги себе, сказать, что оберегала, когда она била лбом зеркала и когда падала с обрыва, но она могла бы! Да, могла! Но кто она, чтобы тягаться с императором?! Это его право, защищать дочь, и сунься ведьма со своей помощью, он бы мог обвинить ее в государственной измене, подумать, что она пытается подорвать его авторитет. Дуана присматривала за его дочерью, но дальше не лезла. С такой защитой, как у нее, это все равно, что владельцу самолета предложить воздушный шарик.

Тик…

Часы остановились, и стрелки пошли в обычном для них ритме.

Решение принято. Но какое?

— Посмотри на меня.

Дуана облегченно выпрямила затекшую шею. Император успел сменить не только позу, расположившись по-царски, но и одежду. Байкерская куртка, ботинки, черная рубашка, кожаные брюки, в руках шлем — выглядело так, будто он собрался на прогулку к смертным.

— Вот мое решение. — Император ласково улыбнулся, но в его глазах клубился серый туман, не предвещавший ничего хорошего. — Ты немедленно телепортируешься в Анидат. Без права приближаться к Ристет и Вилле.

Ведьма пошатнулась.

— Но… ваше императорское…

— Молчи, — его голос не изменился, звучал обманчиво мягко, но тучи за окном скрыли солнце. Ведьма осмелилась перечить, и хорошего на горизонте стало еще меньше. Император ужесточил наказание: — Без права когда-либо оспорить и повысить свой статус.

Она побледнела, как моль, которой и останется. Ведьма, рожденная от союза двух магов — отныне и навсегда только ведьма из Анидат. Заговоры, порча, проклятие… Она задохнулась от несправедливости, но благоразумно молчала. Скажи хоть слово — и у нее отберут и это, запретив колдовать вовсе. Но Вилла… Она ведь хотела, чтобы ведьма была завтра с ней, ей будет проще пройти через обряд посвящения…

— Она уже не так сильно жаждет твоего присутствия, — ответил император на мысли. — И будь уверена, я помогу ей пройти обряд, и не позволю никому разрушить мои планы. Я внятно говорю?

Император бросил многозначительный взгляд на Лэйтона. Ну, да, ведьму с шахматной доски убрали, он был уверен, что она не дернется из своего темного уголка. Вот так и помогай владыкам, останешься с пустыми руками и плевком в душу.

Император рассмеялся.

— Душа! — Новый задорный взрыв хохота. — Ты мне нравишься, Дуана, и это причина столь мягкого наказания. Я пока не отправлю тебя твоей последней «мышке», и даже позволю телепортироваться после того, как озвучу наказание для Лэйтона, чтобы ты не думала, что я справедлив только к подданным.

Улыбка покинула лицо императора, когда он посмотрел на наследника, но Лэйтон продолжал молчать и вести себя так спокойно, будто ничего не случилось. Ни одним жестом он не выдал своих чувств, когда император озвучил решение.

Последнее предупреждение за попытку своей игры, а после — малейший проступок, и отречение.

Император махнул рукой, и парочка неудачников растворилась. Дуана телепортировалась в Анидат, Лэйтон отправился в свой город, которым черт знает когда научится управлять. А маг, который рискнул влезть в разговор, шепнув ведьме на прощанье довольное «два — ноль» был отправлен составлять каталог для новых книг в библиотеке, вручную. Так что лягушки могут прыгать свободно как минимум… ну, месяца два — так точно.

Не материализуясь, император телепортировался в комнату Виллы, провел ласково рукой по ее волосам, отчего они сверкнули золотыми искрами.

— Спи, — прошептал потоком свежего ветра, и вопреки законам города, отправил ее в долгий, успокоительный сон. Но прежде она посмотрела вправо, будто почувствовала его присутствие, сладко зевнула, закрыла глаза и с улыбкой, одной ногой переступая в царство Морфея, ответила так же, чуть слышно, взмахами крыльев взметнувшегося над замком голубя:

— Спасибо.

Дочь у императора одна, и кто бы что себе не думал… И что бы сама дочь не думала о нем…

Император долго сидел в кресле напротив, крутил машинально ритуальный нож, с гордостью глядя на дочь. Накинул на нее легкий плед, не прикасаясь, чтобы не потревожить, и телепортировался в комнату ее матери.

Нож послушно затерялся в одной из комнат огромного замка.

***

— Наконец-то! — воскликнула Алиша, когда император телепортировался в ее комнате, и отвесила звонкую пощечину.

Нет, он, конечно, не рассчитывал на хлебосольный прием, но и на такой тоже. Император с некоторой долей изумления смотрел на бывшую любовницу, потирая пострадавшую щеку.

— Ты до сих пор жива только потому, что являешься матерью моей дочери, — смилостивился. Не спросив позволения, прошел вглубь комнаты, телепортировал из своей почивальни кожаное кресло, сел в него.

— Моей дочери, — поправила Алиша, но только из упрямства. Оспаривать факт отцовства у нее бы духу не стало. После кивка императора она помедлила, но села в кресло напротив.

— Я пришел кое-что сказать, но для начала послушаю, чем вызвана эта вспышка. Ну? Я и моя щека ждем внятных объяснений.

Алиша внутренне подобралась. Вот он, момент, которого ждала. Любовник снова рядом, и в зоне досягаемости, и она имеет полное право вытрясти из него душу за все неприятности, что последовали за ним, за то, что наобещал, но не спешил помочь их дочери! Но желчь, которую копила, вдруг испарилась: хватило пощечины. Он отобрал у нее все, о чем мечтала, но мстить бессмысленно. Взамен разрушенных грез он подарил ей дочь, в которую она вложила всю нерастраченную любовь и душу, и только будущее Виллы сейчас имело значение. Ее же красота ушла с молодостью, прихватив шанс устроить личную жизнь: никто не воспринимал ее как женщину из-за статуса любовницы императора. Никто не мог, даже если хотел, посягнуть на мать императорского ребенка.

Но уже, наверное, никто и не хотел…

— Я жду.

Алиша подняла глаза на императора. Все так же молод, несмотря на возраст, так же смех искрится в серых дымчатых глазах, и так же стынет кровь от его взгляда. Она знала, что другой на ее месте уже превратился бы в горстку пепла за такой проступок, но благодарности не чувствовала.

— Не только благодарности, — поправил, усмехнувшись, император, и это замечание окрасило щеки женщины в пунцовый. Четверть века они не делят постель, а он не забыл ее холодности.

Император смерил ее снисходительным взглядом. Да, конечно, что для него четверть века? Тем более, что он никогда ничего не забывает. А вот она не раз пыталась стереть воспоминания о нем, но не сумела. Дочь, глаза которой были точной копией отца, браслет, оставленный им на прощанье, да и его короткие визиты из года в год — слишком яркие напоминания.

И непонятно, как он мог позволить Вилле перенестись в Наб? Как разрешил ведьме наложить заклятье, которое вернуло бы их дочь после расставания с девственностью? Алиша выплакала все слезы, когда узнала об ее исчезновении, и только это заставило ее связаться с любовником через браслет.

Дуана и Вилла думают, что она не знает условий странной сделки, но сердце матери не ошибается. Алиша подняла на уши весь город, и кое-кто шепнул «что, где и как», но это имя Алиша даже мысленно не называла, потому что если император узнает…

— Вилла отдыхает после телепортации, с ней все в порядке. Ее дар пока еще только намекает о себе, но когда вздумает набрать силу, я буду рядом, не беспокойся. А что касается заклятья ведьмы… Я ни на минуту не оставлял нашу дочь без внимания и с ней бы не произошло ничего против ее воли. А девственность… Пожалуй, только ты ее так высоко ценишь, — он усмехнулся. — Наша дочь прекрасна и достаточно взрослая, чтобы ее лишиться, не находишь?

— Я не считаю, что черт подходящая для нее партия.

— А Дон?

— Он… — Алиша с сожалением покачала головой. Вилла права: у нее и бездомного мальчишки не было с ним будущего уже тогда, а сейчас об этом и говорить странно. От прежнего Дона не осталось ничего, другая сущность даже его оболочку поглотила почти полностью.

— Не тебе принимать решение, — отрезал император.

Ну, да, конечно, снова не ей!

Алиша медленно выдохнула, медленно напомнила легкие воздухом. Будь ее воля, она бы запретила любому мужчине крутиться возле своей дочери. Но дело не в этом: сам факт, что ведьма диктовала условия! Ее дочери! Она вынуждала ее разделить постель с чертом, разве не так? Никто в здравом уме не выбрал бы себе его в суженые. А император в это время хлопал ушами!

— Ты мне льстишь, Алиша: даже при моих талантах мои уши не обернутся хлопушками. Я пробовал. Только что. — Император устало вздохнул, повторяя почти по слогам. — Никто не заставил бы Виллу сделать что-то против воли.

— Но Город Забытых Желаний не хотел ее отпускать!

— Не через заклятье ведьмы. Желание Виллы не отпускало ее, но как только она от него отказалась, город открыл портал и убрал сеть. Она, — он подчеркнул это слово, — выбирала. Никто другой.

Алиша потерла виски, будто это помогало справиться с наплывом новой информации. Значит, он всегда был рядом с дочерью. Всегда. И с ней бы не произошло ничего плохого и против ее воли. Бросила взгляд на императора — он кивнул, подтверждая ее мысли.

— А легал? — задала очередной волнующий вопрос.

— Она хотела стать легал с детства, — напомнил император и послал видение почти десятилетней давности. Да, точно, мысленно согласилась Алиша, и видение растворилось. Ее дочь мечтала о крыльях, но отказалась из-за матери и мечты Дона: он хотел путешествовать, показать ей новые города, а легал открыты не все горизонты. Тем более, легал герцогини.

— Она не будет подчинена герцогине, если сама того не захочет, — пояснил император. — А что-то мне подсказывает, что у нее другие планы на свой счет.

— Ты снова заглянул в будущее?

— Нет.

Алиша удовлетворенно выдохнула. Если император не заглядывал в будущее, у Виллы, действительно, есть шанс самой принимать решения. Но сможет ли она обойти пророчество?

— Я сделал все, чтобы она стала хозяйкой своей судьбы.

Да, теперь Алиша это поняла, и даже улыбнулась бывшему любовнику, мысленно послав благодарность.

— Это моя дочь, — напомнил он, потерев незаслуженно оскорбленную щеку. — А теперь, собственно, для чего я пришел: ведьма предпочла не оставаться на церемонию и вернулась в Анидат…

— Спасибо, — Алиша ни секунды не сомневалась, кто ее подтолкнул к этому решению. Сама она вряд ли бы покинула так быстро резиденцию императора, ибо ее меркантильные помыслы жирным шрифтом отпечатались на лбу, и только Вилла этого не замечала.

— Я изменил первоначальное решение, и ужин тебе подадут в комнату.

Так даже лучше. Алиша не горела желанием лишний раз пересекаться с Уной.

— Поверь, это взаимно.

— А Вилла?

— Я отправил ее в сон, ей нужно отдохнуть и восстановить силы. Если хочешь, после ужина я сделаю для тебя то же самое.

Для Алишы стало открытием, что несмотря на закон в городе, сон был возможен.

— Я — закон, — улыбнулся император. — Так что насчет вздремнуть?

— Нет, спасибо.

— Как знаешь, но время покажется бесконечным, потому что из комнаты тебе лучше не выходить.

— Все равно нет.

Император посмотрел на нее, как на неразумное дитя, но настаивать не стал.

— Завтра тебе принесут одежду, которую ты наденешь на церемонию. Твое происхождение не скроешь, но никто и слова не скажет. Не посмеют. И впредь, Алиша, ты не будешь отказываться от моей помощи. Хватит. Теперь Вилла знает правду, и ты будешь выглядеть согласно своему статусу.

— А какой у меня статус?

Вспылила и тут же пожалела об этом, потому что сама дала возможность императору вернуть ей пощечину, а словесная ударит ничуть не легче. Но он смотрел без насмешки и ответил так же серьезно, не уронив ее достоинства.

— Ты — мать моей дочери.

В его голосе прозвучало уважение.

— Все будут тебя уважать, Алиша, меньшего я не позволю.

Она почувствовала, как щиплет глаза, и тут же в руках появился тонкий белый платочек. Взгляд императора ласково прошелся по плечам, и плакать расхотелось. Гордо выпрямила спину.

— Правильно, — похвалил император. — Пожалуй, я сказал все, что хотел.

И тем не менее, прошла минута, вторая, а он сидел в кресле, не отводя внимательного взгляда. Алиша вспыхнула. Что он видит? Не молодую, уже не привлекательную женщину с тусклыми волосами цвета ржавчины? О чем думает? Волнуется, не опозорит ли она его завтра? Она бы с удовольствием пропустила визит в Ристет и его замок, если бы ее присутствие на церемонии не было так важно для дочери.

— Я не стыжусь тебя, — ответил на хаотичные мысли император. — Я тебе благодарен.

Он поднялся, подошел к двери, будто собирался прогуляться по замку, как простой смертный. Обернулся, посмотрел внимательно на Алишу.

— Забыл самое главное.

— Да?

— После церемонии все в империи будут знать, что я не против, если ты выйдешь замуж.

Алиша уставилась на него так, будто видела привидение. Он скажет, что не против… она свободна… спустя столько лет…

— Я не мог позволить, чтобы мою дочь растил чужой мужчина, — пояснил император, хотя и не обязан ничего пояснять. — И да, ты свободна, Алиша.

Если бы она не сидела в кресле, то непременно упала. Она сквозь слезы посмотрела на любовника. Свободна… вот только… все равно уже слишком поздно…

— Пока ты жив, поздно не бывает, — сказал император и телепортировался из ее комнаты.

Алиша продолжала смотреть на дверь, будто он все еще стоял там и все еще с ней разговаривал. Одна и та же мысль — свободна! — кружилась хороводом, а вторая, — поздно! — ее догоняла. Нет, надеяться на личное счастье глупо, потому что тот, о ком не смела подумать при императоре, никогда не простит измены.

К тому же, у него могут быть другие планы на свой счет, он может быть влюблен в кого-нибудь красивей и моложе, и…

— Алиша, — раздался голос императора, хотя сам он не появился, — я лично скажу шуту, что применил к тебе морок.

Император снизойдет до того, чтобы объясняться с шутом? Алиша нервно рассмеялась. Так не бывает!

— Так будет, — заверил император. — Но есть маленькое «но»: если после всего, что я расскажу, шут откажется от тебя… он умрет.

Мысли Алиши лихорадочно заметались: как уберечь любимого об опасности.

— Если ты его предупредишь, у него не будет выбора вовсе, — зевнул император. — У меня давно руки чесались избавиться от него. Отдыхай, Алиша, и не волнуйся по пустякам — если шут от тебя откажется, он тебя недостоин.

Кресло исчезло: император покинул ее покои.

Пустяк, как же! Оставшись одна, Алиша позволила себе разрыдаться. Невероятно, если шут ее простит. Еще невероятней, если захочет быть связанным с ней, потому что шутом он стал из-за нее и еще потому, что весь Анидат до сих пор не в силах забыть беременную невесту у алтаря.

Глава № 19

Город пах неизбежной грозой и листьями на костре. Лэйтон распахнул окно, с удовольствием наполнил легкие горклым запахом, проследив, как утренняя дымка смешалась с огненной, озолотилась солнечными лучами, плавно удалилась. Мимо окон Лэйтона. Мимо замка. Мимо Ристет. Непримечательная, обыденная, свободная. Короткий полет, спустя несколько минут она растворится, но минуты заманчивей столетий, если ты связан, обязательствами, неоправданными надеждами других и твоими собственными, о которых запрещаешь себе думать. Тебе дали власть, неограниченные возможности и ни одного права на ошибку. Ты идешь на ощупь, постоянно оглядываясь и сравнивая себя с тем, кто сумел, смог; и даже чувствуя отвращение и как вязнут ноги, не сворачиваешь. Просто стараешься не упасть, потому что позади тебя нет опоры — только взгляд, внимательный, настороженный; взгляд, в котором ты ищешь что-то, от чего отвык. Смутно помнишь, что было иначе, а пока так.

И ты рвешься, пусть шаги твои больше похожи на бичевание. И рвешь с будущим, о котором мечтал. Оно не твое. Теперь — нет. Идешь дальше, и взгляд, который ты чувствовал, теряется. Ты замираешь и кажется, — на минуту, как листьям, пролетевшим в костер от взмаха дворника, — кажется, что вот, ты свободен! И ты — это ты!

Но тебя больше нет. Есть то, что из тебя вылепили.

Останавливаешься, опускаешься в вязкую дрянь и ждешь, когда о тебе вспомнят, когда вернут, потому что ты сделал все правильно, ты понравился. Да? Ждешь. Но никто не приходит. А взгляд… снова его замечешь, но он не задерживается на тебе — лишь вскользь. Он направляет другого. А ты?

А тебе остается другого убрать, и тогда ты, возможно, поднимешься и продолжишь путь. Найдешь в себе силы.

Убрать.

Или нет?

Этим вопросом не раз задавался Лэйтон, пока Вилла спала. Как странно, сегодня церемония, все слуги и жители города на ушах, а виновница переполоха преспокойно себе отдыхает. Не спи она, Лэйтон, возможно, и не погряз в размышлизмах, а уже показал ей кое-что интересное, что, возможно… нет — скорее всего — отменило церемонию и безусловно — отразилось на ее отношениях с императором.

Лэйтон не спал ни разу.

Не то, чтобы он хотел или завидовал — у него нет времени на леность, но сам факт: где справедливость? Впрочем, пусть так, не мешает своим дыханием думать, взвешивать, делать ставку. И не отсылка ведьмы — причина, по которой Лэйтон стал сомневаться, и не угроза отца. Отречение — формальность, а по сути, император давно от него отказался.

Нет, не потому он в который раз мерил шагами комнату: вдоль, поперек; выпил две чашки отвратительного кофе и как последний романтик пялился в голубя, смело расправляющего крылья на подоконнике и советовался с ним:

— Да? Или нет?

Причиной сомнений был не страх и не жалость к девчонке, которая, как слепыш, топчется под ногами сильных. Но что?

Почувствовав Уну, стер с лица задумчивое выражение и обернулся за секунду до ее телепортации.

— Лэйтон, — сказала она, присев грациозно в кресло.

Красивая, холодная статуя. Его мать. Совершенство.

— Уна, — сказал он, чуть склонив голову.

Такое приветствие — верх расположения, но чаще его успешно заменяло молчание. Он знал, что мать не могла любить его, а любил ли ее он — ее не интересовало.

Комната пропиталась цитрусовыми — разговор планировался не для посторонних, впрочем, бесед по душам, просто так, между ними никогда не было. Мать редко устанавливала защиту от императора, но еще реже баловала сына визитами. Пока не начала говорить, Лэйтон мысленно предупредил, что защита против императора не действует и, вероятно, и раньше была как карман-обманка.

— Как? — удивление выдал вопрос, а лицо, жесты, голос — остались безучастны.

Лэйтон мысленно пояснил, что проверил это вчера: император оказался в курсе всего, несмотря на защиту. Вот так. Отец хитрее, чем они думали.

— Закрой окно, — приказала Уна.

Окно послушно захлопнулось, но это ничего не меняет, только голубя напугали.

Если что-то замышляешь, держи при себе, а лучше избавься от мыслей, пока с ними никто не ознакомился.

— Я никогда не пошла бы против императора, — сказала Уна, и повторила мысленно. Нет, против императора — никогда, он супруг ей перед землей и небом, но его дочь…

— Она станет легал и улетит из замка.

Верхняя губа Уны дрогнула в попытке улыбки. Просканировав комнату и не почуяв присутствия императора, она решила воспользоваться советом Лэйтона, и сказать все, что думает, а после прочистить мысли.

Сказать мысленно, естественно.

— Ни один легал не умеет летать сразу, и ты это знаешь, — напомнила сыну.

— Три недели она уже здесь, и еще две ничего не изменят, — отмахнулся тот.

— Да, если предположить, что она вообще собирается улетать.

Пауза, во время которой они прислушивались к своим ощущениям и пытались сопоставить их с фактами.

— Помнишь, как император сказал, что ему нравится то, что она знакомится с жителями? — спросила Уна.

— И она ответила, что не собирается жить в Ристет.

— А шесть минут назад я увидела ее болтающей с булочником и мальчишкой кузнеца. Снова. И это не одно-два слова. Она пытается подружиться. Зачем? Если никогда больше не планирует с ними увидеться?

Логично, но…

— Если верить пророчеству, она все-таки улетит.

— Если верить императору, он сделал все, чтобы пророчество просчиталось. Ты можешь предположить, что есть что-то, с чем император не справится? Просто предположить?

Нет, но еще никто не смог изменить пророчество. Ни одно, пусть даже пустяшное. Или… никто не пытался?

Уна едва заметно кивнула.

— Я ставлю на императора, — сделала ход Уна. — Если ты не откроешь Вилле его секрет, он добьется своего, и она останется в Ристет. А в таком случае я предпочитаю пророчество. К тому же, всегда есть запасной вариант.

— Она улетит, — сделал ставку Лэйтон, и хотя он впервые пошел против отца, пусть мысленно и пусть косвенно, ощущения были такими яркими и необычными, будто он, глотнув свежего воздуха, медленно выползал из путины. — Мне кажется, этот вариант и есть тот, о котором говорили древние.

Голубь, взмахнув крыльями, сорвался в полет с подоконника. Покружил над городом, зорко проверяя невидимые границы и стражников, опустился на плечо Виллы.

— Ой! — вскрикнула девушка от неожиданности и попыталась почесать его пузико. Увернувшись, голубь подставил голову и заворковал, когда она его поняла. Ее ласковые слова понравились ему еще больше, и он сидел почти тихо и почти не мешая прерванной беседе с кузнецом.

— Я понимаю, почему это важно для вас, — сказал кузнец, так смешно пошевелив усами, что голубь, не удержавшись, фыркнул. Так, что это у него в руке? Браслет, похоже, из серебра… Вытянул шею, чтобы рассмотреть лучше. Точно, серебряный браслет. И что здесь важного?

Но Вилла кивнула. Это что, ее безделушка?

— Спасибо. Я бы хотела надеть его на церемонию…

— Это большая честь для меня, — отозвался кузнец, а мальчишка, показующий рожицы у него за спиной, вдруг стал серьезен и кивнул важно.

— О, высочество! Ты наденешь на церемонию наш браслет?!

Тэкс, браслет ее или не ее? Голубь повертел головой с одного на второго.

— Мне кажется, он идеально подойдет под платье, которое прислал отец, — она мягко улыбнулась, явно радуясь их реакции. Ее слова привели к новому шевелению усов кузнеца и расплывшемуся в удовольствии лицу мальчишки. Хоть бы помылся, подумал раздраженно голубь, не абы с кем разговаривает!

— А с этим камушком и снимать не захочется! — воскликнул мальчик, раскрыв широкую ладонь кузнеца, и голубь растопырил глаза в шоке. Жемчужина?! Черная?!

Твою!…

Кто?!

Кто этот тип?!

Кто тот, кто сляжет сегодня же со скарлатиной?!

Нет… пиявку ему в десны! Немедленно! Вот только узнает имя того, кто посмел это подсунуть, и в путь!

Он отпрянул от коготка девушки, посмотрел на нее укоризненно. Эх, ну, как она могла?! А?! Как согласилась ее принять?! Черт! Это все меняет! Все бесполезно!

Геморрой! И пиявка в задницу. На меньшее тот придурок, что считает себя счастливчиком, может не рассчитывать!

— Да, — щеки девушки чуть порозовели, — наверное.

— Да точно! — хохотнул мальчишка. — А чо мы не были в курсе?

— В курсе чего?

— Да подожди ты! — кузнец взъерошил шевелюру мальчика. — Ваше императорское высочество…

— Вилла, — поправила она.

Кузнец прижал руку к груди, почтительно поклонился и продолжил:

— Я успею, — пообещал ей.

А голубь заволновался. Он-то успеет, а имя?! Сказать имя?! Что, вот так, договорились и разошлись?! А как же пиявка, а как же геморрой… Ведь кто-то ждет этот сюрприз, пусть и не знает об этом. Так не честно. Имя!

Видимо, небеса услышали его настойчивую просьбу, потому что Вилла, собравшаяся уходить, была остановлена каверзными вопросами мальца:

— А кто подарил тебе жемчужину? Скажешь? Или секрет? Нет, — затараторил, опасливо посматривая на нахмурившегося отца, — ты можешь и промолчать, все равно если уже твоя тайна открылась, ее все узнают… Имя я тоже узнаю, ну и что, что пока узнаю, сдохну от любопытства. Тебе ведь все равно. Да? Или нет? Скажешь, высочество? Или мне прям сейчас можно уже набираться терпения?

Кого-то маленький шантажист голубю напоминал, но даже усиленно почесав маковку, он не мог сообразить, кого. Только ворковать перестал, чтобы расслышать высочество. Ну, он-то точно знал, что она слишком добра, чтобы кого-то приговорить к смерти за любопытство.

— У тебя столько вопросов, — она рассмеялась и взглядом попросила кузнеца не журить мальчика.

— А ты ответишь?

— Тебе интересно, откуда у меня жемчужина?

— Ага. Очень.

— Мне подарил ее друг.

Голубь вцепился в ее плечо лапами, ухнул, потоптался, неверяще уставился на девушку.

— И как его зовут? Ну, все равно же скоро все узнают! — нетерпеливо просил мальчишка.

— Сомневаюсь, что все узнают, если только ты не проговоришься.

— Узнают, — настаивал он.

— Каким образом? Я никому не скажу, кроме тебя.

— И что? Узнают от императора.

— Ну, мой отец, конечно, в курсе, но зачем ему говорить всем?

Голубь одновременно с мальчишкой устало вздохнул. Она правда ничего не знает?! Совсем ничего?! Но тогда у дарящего еще большие проблемы, чем он считал изначально.

— А затем, высочество, — мальчик явно терял терпение, — что император обязан указать твой статус перед церемонией обращения.

— И какой мой статус? — с улыбкой спросила Вилла.

Мальчик посмотрел на отца, тот кивнул. Перевел взгляд на голубя, а уже после, прищурившись, на Виллу.

— Какой, высочество? — спросил недоверчиво. — Да такой…

Он задержал дыхание, подмигнул голубю, который слегка оторопел от подобной фамильярности, и сказал громко, так, что и в замке могли услышать:

— Ты — замужем!

Вилла покачнулась, а голубь, не в силах ей помочь, даже если она свалится, взметнулся вверх. Это надо же! Она действительно не была в курсе! И что теперь?! Твою дивизию, проще удавиться, чем столкнуться с возможными последствиями! Он возмущенно каркнул, потом понял, что перепутал образы и только ожесточенно махал крыльями. Преодолев границу Ристет, залетел в ГЗЖ и камнем рухнул на небо.

— В следующий раз, — пригрозил скучающему на завалинке Марбасу, — полетишь сам, ясно?!

— Не подходит: с моей сути снимут слой, а я не любитель собственных криков и боли. Если кому это и по вкусу, так тебе. Ты вон, злой, но ведь явно не от пережитого.

— Верни мне меня! — потребовал голубь, и в ту же секунду уставился на демона не глазами-бусинками, через которые вообще мало что можно рассмотреть, а своими, нормальными, размером с летающую тарелку. Или две, тут же захорохорился.

— Да, я это сделал, — сказал, горделиво выпятив грудь. При пересечении границы Ристет с него тоже сняли слой, но как демон болезни и фобий, он этого даже не почувствовал.

Чуп задумчиво почесал подбородок, пожал плечами — все равно уже ничего не исправить. Остается ждать, когда вся империя загудит от скандала, а потом… Он печально вздохнул.

— И? — поинтересовался Марбас.

— И у Дона большие проблемы, — сказал честно и ответил на мысленный вопрос демона. — Он женился на дочери императора.

Марбас разинул рот, будто девственник, узревший шикарную шлюху, предлагающую себя за спасибо.

— Молодец, — похвалил.

— Конечно! — поддержал Чупарислиодиусс. — Но только он ни черта не сказал ей об этом! И как только она узнала… закон вступает в силу. А что говорит нам закон?

Усмешка сползла с лица демона. Да, это не просто большие проблемы, это армагеддон. Потому что теперь Вилла может делать с новоявленным мужем все, о чем пожелает.

Она может даже убить его.

***

— Ты знал?!

Император был немного удивлен вторжением Виллы в свои покои: она предпочитала делать вид, что он для нее в первую очередь владыка, на личное пространство не посягала и к себе старалась не приближать. А здесь — такой накал, такие страсти, что дверь, опешив, ударилась о стену, а шелковый ковер предусмотрительно спрятал глаза под уверенной поступью. А взгляд? Серое пламя под сводом ночи. А волосы? Каштановая река, мягкой волной скрывающая спину до талии.

Красивая, и самое важное — любящая его. Пусть советчики закроют пасти, алчно распахнутые от недоверия и зависти, и катятся к черту! Его дочь рядом с ним, он сам сделает ее легал, а дальнейшее… несмотря на туманность, под контролем. В его власти. И не дай тебе Бог, кто-нибудь вздумает помешать ему!

Отогнал темные мысли, посмотрел в упор на гостью, но она не стушевалась и не нацепила маску покорности, опасаясь его норова. Отчасти, она не так хорошо его знала, отчасти — и не собиралась скрывать негодование.

Знал ли он о том, что его дочь замужем? Забавный вопрос после трех недель знакомства. Это его долг, как императора и отца.

— И мама?

— Алиша не обладает магическими способностями, и так как ты ей о жемчужине ничего не говорила — не знает до сих пор. Кстати, вряд ли ее это обрадует.

— Но почему ты ничего не сказал мне?! — возмутилась Вилла, проигнорировав последнее замечание. Если убрать жестикуляцию, она легко сошла бы за воина на параде, а командный тон — с претензией на начальника стражи, но тот не позволяет себе взрыва эмоций, тем более при своем императоре.

Но для нее он отец.

— Когда? — он специально добавил нотку растерянности, которая лучше негодования охладила запал Виллы. Она перестала мелькать перед глазами, плюхнулась в его любимое бордовое кресло, задумчиво покрутила золотую тесьму на бильцах, и поддакнула:

— Ну, да.

И попыталась посмотреть на ситуацию его глазами. Жемчужину ей подарил Дон в четырнадцать лет. Да, он не посчитал нужным ничего объяснить — подал ее как красивый камушек, посоветовав никому не показывать, а то начнутся вопросы и все такое. Жемчуг могли просто украсть, потому что Вилла и мать жили в районе корри, и там водились все, кто угодно, кроме легал, так что на чужое позарились бы запросто.

Возможно, — Вилла была на него жутко зла и не хотела оправдывать, — но представим такую возможность, что он все-таки собирался ей рассказать. Когда-нибудь. В будущем. Но не успел. А императора тогда Вилла знала лишь понаслышке: по какой-то причине он не считал правильным появляться в ее жизни. И что? Пришел бы император к девочке и сказал, мол, девочка, ты только что вышла замуж? Она бы первым делом поинтересовалась, кто он такой, вторым — а какое ему дело, а третьим — убила новоиспеченного мужа.

Веселая свадебка: без брачной ночи, но крови в изобилии.

А после смерти Дона вообще не было смысла рассказывать, потому что дико представить, как император говорит: «А знаешь, одиннадцать лет назад ты вышла замуж, потом твой муж умер, потом я его оживил по твоей наводке, но это ты уже в курсе, но так как он труп — ты не жена ему, а вдова».

Вдова…

Император, следивший за ее мыслями, кивнул.

Уж лучше вдова, чем жена, которая узнав о подобном бракосочетании, по закону империи могла превратить супруга в раба или отбивнушку. Несмотря на каламбур, Дон спасся от ее смертоносной мести благодаря своей смерти. Неисправим и невыносим, а чувства юмора как нет, так и не было! Только ему в голову могло прийти: взять ее замуж на пыльной улице Анидат, при свете фонарей, без красивого платья, без подарков, без поцелуя, в конце концов! Еще бы и взял в полном смысле этого слова на той же пыльной улице — чурбан неотесанный!

Император наградил дочь насмешливым взглядом, предложил бокал вина, которое потягивал с удовольствием до ее, мягко говоря, визита, и Вилла с жадностью выпила свой до дна.

— А если бы он сказал тебе тогда все, ты бы взяла жемчуг? — спросил с ноткой любопытства.

Вопрос, действительно, интересный. Наверное, да, но только наверное, потому что Дон в то время встречался с другими корри, и что, она бы терпела его неверность?

А, кстати, получается, что терпела! Нет, отбивная — это оченно мягкое наказание. Фарш, дважды прокрученный — вот его участь!

— Ты была слишком молода, чтобы он заявил на тебя брачные права.

— И что?! Это что, значит, что можно заявлять их на других девушек?! — взорвалась Вилла, и встав с кресла, снова беспокойно заходила по комнате. Глаза на ковре распахнулись, влево-вправо — проследили за ней, как маятник; спрятались, когда она обернулась. — И вообще, почему ты его защищаешь?! Он ведь тебе не нравится!

— Верно.

Мягкий голос отца и добрая улыбка сбили запал. Попросив обновить содержимое бокала, Вилла начала пить медленно и наконец распробовала вкус. Черт! Фэйри-вино! Значит, не просто угощение, не избежать допроса с причастием, и ведь не соврешь, если что…

— Если что? — так же мягко поинтересовался император, и наткнулся на мгновенный мысленный блок, который, несмотря на эмоции и легкое опьянение, она установила более чем хорошо. Более хорошо, чем демоны, Лэйтон и Уна вместе взятые. Стена, а не голова, и ответы можно получить только задав их, и то если посчитает нужным озвучить. Похвалил ее мысленно, и задал:

— Ты любишь Дона?

Глаза на ковре приоткрыли веки.

— Да, — не задумываясь.

Глаза уставились на Виллу в упор.

— Уверена, что это любовь, а не детская привязанность?

Глаза прищурились в ожидании.

— Да, — чуть помедлив.

Император сделал два шага влево, чтобы глаза не портили себе зрение и могли беспрепятственно и не опасаясь быть пойманными, видеть, что захотят. Вилла машинально повернула к нему голову.

— А, может, ты просто была эмоционально возбуждена, шокирована, когда его увидела и приняла радость от встречи за нечто большее? Когда не любил, ошибиться легко, — продолжил император, не дождавшись ответа. — Иногда любовь путают с дружбой, иногда с благодарностью, привязанность и привычка часто становятся чем-то, с чем не хочется расставаться. Иногда многолика страсть. Ты хотела бы с ним переспать? Хотела бы почувствовать вкус его поцелуев не только на губах, не только невинный, а пожирающий тебя, во всех местах, до которых реально и нереально дотянуться. Хотела бы зажечься для него, ощутить страсть, и потребовать, чтобы он тебя взял? Хотела бы ощутить голод от одного его взгляда? Хотела бы удовлетворить его только взглядом? А потом потребовать все, до чего сможешь дотянуться, взять всеми реальными и нереальными способами? Хотела бы…

— Папа!

Император застыл: никто и никогда не прерывал его, но… Первый раз, когда она назвала его папой, это было спонтанно — почти случайно, за три недели она мысленно несколько раз примеряла бирочку «отец», вслух — единожды, и вот… так мягко… и так непривычно приятно…

— Ты только что назвала меня папой.

Вилла растерянно заморгала ресницами, пытаясь скрыть внезапно набежавшие слезы. Отвернулась, глядя в окно, на луга, куда угодно, только не в серые глаза, наблюдающие с такой нежностью.

Трусиха, — словно наяву услышала голос Дона.

Перевела взгляд на императора.

— Да, — сказала, сглотнув ком в горле, — я только что назвала тебя папой.

— Иди ко мне, — он раскинул руки, и Вилла поспешила в объятия. Он властный, загадочный для нее, но он тот, о ком она мечтала не только в детстве. Он — важная часть ее самой, та часть, которой ей не хватало, и чувство, которое она к нему испытывает, тяжело перепутать с другим.

— Я знаю, что ты меня любишь, — сказал император, и не оправдываясь, а нравоучительно добавил: — Тебе нужно контролировать эмоции, доча, только что твой мысленный блок ослаб.

Но вместо того, чтобы закрыться, Вилла убрала защиту. Позже восстановит, для посторонних, а папа — родной для нее человек. К тому же, вряд ли он будет копаться в ее мыслях в эту минуту, верно?

— У тебя ошибочное представление обо мне, — смешок, и объятия императора стали крепче. Он ласково провел рукой по ее волосам, с удовольствием вдохнул запах золотой осени, чуть отстранился, чтобы видеть глаза, которые были точной копией его собственных.

— Я хочу, чтобы ты заглянула в сердце и ответила честно: то, что ты чувствуешь к Дону — любовь?

— Я…

— Не мне, доча, и не сейчас.

— Ты так не любишь его, почему?

— Встречный вопрос: а за что мне его любить?

И если так посмотреть, император прав. Дон для него — всего лишь один из жителей империи, да и то мертв, и он не обязан о нем даже мало-мальски заботиться. И потом, какому отцу понравится, что его дочь вышла замуж за того, кто ей ничего не сказал — проще говоря, обманом? Какой отец одобрит отношения дочери с… тем, кого уже как бы и нет?

— Помимо того, — подхватил император, — моя дочь могла рассчитывать на значительно лучшую партию. Ты даже представить не можешь, какой я бы мог заключить выгодный союз благодаря твоему браку. И все еще могу, кстати.

— Папа!

— Я сейчас с тобой честен. Я мог бы — да, и тебе бы этот союз понравился, но некоторые вещи, если должны случиться, все равно произойдут, иначе это приведет к хаосу. Ты побывала замужем, тебе, как я понял, не понравилось, но ты свободна. Ты — вдова, а не новобрачная.

Не то, чтобы ей не понравилось быть замужем… Она, можно сказать, и не была там, если в полном смысле этого слова. Но она уже отошла от новости, смирилась, и из огромных минусов могла сложить пусть махонький, но плюс. Хорошо, что она вдова. Для Дона хорошо, потому что иначе ему бы не отвертеться от заслуженного наказания.

Нежная улыбка императора, как лисица, обернулась лукавой.

— По закону нашей империи ты все равно вправе делать с ним все, что хочешь.

Вилла не сразу сообразила, что он имеет в виду.

— Абсолютно все, — повторил император. — Если захочешь, ты — для него закон. Ты — его плетка и незаслуженный пряник. И ты берешь на себя ответственность за него. Или откажешься, и вы оба будете свободны друг от друга.

Вилла подошла к окну, подняла взгляд в небо, превратившееся в беременную грозовую тучу. Голова пухла от новостей: то она замужем, то вдова, то хозяйка подданного, с которым можно было о чем-либо договариваться, но не стоило и пытаться указывать или ставить перед фактом…

— Ты можешь отказаться, — напомнил император.

Наказание…

Мелькнула сумасшедшая мысль, которая мгновенно вывела Виллу из рефлексии. Она обернулась к императору.

— Нет, я не отказываюсь, — старалась, чтобы голос не выдал нахлынувшего волнения. — Я хочу наказать его. Наказать так, чтобы он это не на одну жизнь запомнил.

Император склонил голову, сканируя ее эмоции, но то, что уловил, опасений не вызвало. Не упуская факта, что после вина она не могла лгать, облегченно выдохнул:

— Вот и ответ: любишь ли ты его.

Вилла на секунду потупила взгляд, снова посмотрела прямо. Глаза ее напоминали серую вязь уличной лужи с разводами бензина.

— Ты думаешь, когда любят, прощают все?

Император ответил властно, без заминки, только голос прозвучал резче обычного:

— Я в этом уверен.

— Надеюсь, ты как всегда прав.

Ответ прозвучал мягко. Слишком мягко. И слишком покорно. Ему нужно остаться одному, поразмыслить: дочь — уже не та девочка, за которой он присматривал. Не та, что плакала из-за соседских мальчишек, разорванных бус, что радовалась черной жемчужине и даже не та, что переступила через зеркало в Наб. Город демонов и новые знакомства, как каменщик-самоучка, высекли ее наивность, грубо разбрасывая осколки, и то, что вышло в итоге, вряд ли походило на первоначальную задумку.

— Не сомневайся, а лучше иди переоденься для церемонии. Я хочу, чтобы тебя увидели во всем великолепии. Я хочу, чтобы все тобой восхищалась. Как я.

— Ты прав, пора готовиться, но, Господи, я так волнуюсь…

День, о котором она мечтала, настал! И крылья ей подарит отец, а не герцогиня! Только бы выдержать обряд, только бы не расплакаться от боли, которая, она слышала, пронизывала не только сжигаемую кожу на спине, но рвала сухожилия.

— Я буду рядом, — подбодрил император, за что получил быстрый поцелуй в щеку.

Он мысленно проследил взглядом за Виллой, вылетевшей из его покоев со скоростью айпи, невольно улыбнулся, когда она едва не сбила горничную на повороте, а та, поворчав, принялась высказывать, что совсем не осталось времени для красивой прически.

— Жаклин, — послал мысленный приказ, — пусть волосы моей дочери будут распущены.

Горничная вздрогнула, с трудом подавила в себе порыв перекреститься, присела в неуклюжем реверансе.

— Да, ваше императорское величество! — воскликнула так громко, что у Виллы на секунду заложило уши. — Будет сделано!

— Смотря что, — осматриваясь по сторонам, предупредила Вилла, но, подмигнув мысленно отцу, пошла вслед за горничной.

Его дочь с характером, и на удивление, императору это нравилось. Она — настоящее сокровище, за которым мало кто не мечтает протянуть лапу. Но это его удача. Наконец-то, после стольких ошибок — удача…

Он пошел против холодности Уны, счастья Алиши, ненависти Лэйтона, но теперь можно с уверенностью сказать, что дело того стоило.

Услышав первый гром осени, император распахнул все окна в покоях. Фиолетовые тучи, кувыркаясь, крутились по небу, пряча себе за спину лучи солнца.

— У меня получилось, — император с наслаждением втянул в легкие пропитанный влагой воздух. Вытянул руку, схватывая первую каплю дождя. — Наконец-то!

Глаза на ковре, наблюдающие за ним, скептически улыбнулись.

Глава № 20

Дверь открылась, и Уна без приглашения вошла в комнату Виллы. Бросила снисходительный взгляд на падчерицу, прихорашивающуюся перед зеркалом в новом серебряном платье, отметила расшитый белым жемчугом пояс, но предпочла осмотр комнаты, а не тощей фигурки. Тем более что здесь она не была, хоть и живет в замке от начала молодости. Будь ее воля, и дальше держалась от левого крыла, но!

Разве не ее долг, как хозяйки, быть приветливой, а как мачехи — заботливо вручить подарок, который не донес для сестренки Лэйтон?

Император контролирует последние приготовления перед обрядом, к тому же, гости, прибывающие в Ристет уже более двух часов, не оставляют времени следить за эмоциональным фоном всех жителей замка. Но если он и присматривает, ничего подозрительного и стоящего повышенного внимания императора не обнаружит. Уна ничего не чувствует, кроме быстротечности времени, взволнованностью Виллы пропитались все стены еще от зари, а нервозность Алиши объясняется маршем на каблуках и испытанием тесным платьем.

— Ты что-то хотела?

Девчонка имела наглость вздернуть конопатый нос и уставиться серыми глазами мужа. Другую на месте Уны это привело бы, по меньшей мере, в негодование, а у нее вызвало только смутное желание выдрать ее распущенные патлы. Может, тогда служанки перестанут сетовать, что руки болят вычесывать коричневые волосы из ковролина, а Вилла научится складывать оставшиеся волоски в достойные, благоразумные прически?

Или ей попалась горничная с кривыми руками и без вкуса? Бросила взгляд на Жаклин, притихшую за спиной падчерицы; легкий жест на дверь, и та послушно засеменила на выход.

— Жаклин, останься.

Горничная, сжавшись, как проколотый шарик, вышла, плотно закрыв за собой дверь. Уна могла пояснить Вилле, кто и что решает в замке, но лучше, если бедняжке не придется морочиться с правилами, этикетом и другими сложными для нее науками.

— Что ты хотела? — перефразировала вопрос Вилла.

О, не так много, избавиться от тебя — тянуло сказать, но Уна привыкла думать, а уже потом нагружать язык. Взвесив все за и против после разговора с Лэйтоном, она отказалась ждать, пока падчерица расправит крылышки и улетит добровольно. Тем паче, император делает все, чтобы она осталась, все, чтобы выбрала его, и похоже, небезуспешно.

Мечтала о любящем отце — вуаля. Захотела крылья — пожалуйста. Он пригласил Алишу и ведьму, с которыми не алкал пересекаться, и ждет — не дождется, когда она превратится в ранимое, беззащитное существо, требующее опеки. Не так страшно, если дар раскроет другой: у Виллы широкий выбор из демонов, кто-нибудь да сойдет. И потом, решать проблемы нужно по мере поступления, и всегда есть запасной вариант, а этот… очень, очень близко подобрался к императору, а потому опасен. Ждать себе позволяют смертные, рассчитывая на переход в другой мир, а такие, как Уна, тянуть не могли, ибо дальше, за горизонтом — все равно бесконечность.

— Я пришла помочь тебе принять правильное решение.

Уна смерила взглядом Виллу: невысокая, нескладная, излишне худая даже в тех местах, что отличают мужчину от женщины, только волосы с золотистыми всполохами выделяли ее из плебейства, да глаза, которые, казалось, пытались даже в ней отыскать живое, ухватиться за него, поднять на поверхность…

Если бы…

Встряхнула головой, и мысли стали четче, выверенней, целенаправленней. Ни к чему медлить, император не убьет ее, в конце концов. Возможно, и захотел бы, но максимум, что ее ожидает — ссора. Она — императрица, мать наследника, а Вилла — проходной вариант, который пока не понимает этого и строит из себя невесть что.

— А я принимаю какое-то решение? — усмехнулась падчерица, и перевела взгляд в зеркало. — Платье, туфли и пояс мне выбрал отец, украшение — друг. Какое решение? Цвет помады, румян? Да нет, благодаря родителям, лицо в коррекции не нуждается. — Она изобразила задумчивость. — Пожалуй, твоя помощь мне не нужна, и я не обижусь, если ты выйдешь из моей комнаты.

Ловкий момент, когда ее можно было ткнуть личиком в грязь, упущен из-за чрезмерной доброты императора: он, видите ли, отвел эти покои в вечное пользование дочери. И только и остается, что держать зонтик при урагане.

Но Уна попыталась перевести грозу на другой объект.

— Ты можешь остаться в комнате и язвить дальше, можешь думать, что задела меня, но шанса что-либо изменить, если я уйду, у тебя не будет. — Она в любом случае не собиралась позволять девушке своеволие, но видимость выбора оставила. — Помнишь, Лэйтон обещал открыть тебе одну тайну?

— Я помню: он предлагал.

В голосе Виллы не появилось заинтересованности, но медлить нельзя.

— Пойдем.

Повелительный жест, и Уна, не оглядываясь, вышла за дверь в полной уверенности, что Вилла идет следом. Но стоило выйти, сделать несколько грациозных шагов, чтобы видела, как ступает императрица — за спиной хлопнула дверь. Обернулась — пустой коридор. Не в силах поверить, она с минуту рассматривала массивную дубовую дверь, но та оставалась закрытой. Из нее никто и не думал появляться!

Уна вернулась, недоверчиво провернула ручку, и…

Заперто.

Вилла не только проигнорировала приказ, она выставила ее! Ее, императрицу и хозяйку замка! И если до этого мелькали сомнения, правильно ли она поступает, идя на риск, теперь ответ звучал однозначно: да.

Уна телепортировалась в комнату.

— Ты немедленно пойдешь со мной. — Она почти сожалела, что не может добавить в голос металлических ноток: возможно, они бы согнали с веснушчато-рыжего лица ироническую улыбку и заставили девчонку потупить взгляд. Перед ней императрица, а она ведет себя так, будто разговаривает с равной.

— Я никуда с тобой не пойду, — имела наглость еще и усмехнуться. — У меня не так много времени для прогулок. Возможно потом, после церемонии, я и соглашусь взглянуть на то, что вы с Лэйтоном пытаетесь мне втюхать, а пока, — извини, — я хочу побыть несколько минут одна.

Уна встрепенулась. Взгляд на часы, секунда на подсчеты — успеет!

— Пойдешь, — пообещала строго, и прежде чем девушка возразила, схватила ее за руку и телепортировала в ту часть замка, куда ее бы сроду не пригласили. Комната, за которой находится тайник императора, охранялась от магического вмешательства, и телепортироваться пришлось под дверь. Немного не рассчитав, Уна поцарапала нос о косяк, но в общем обошлось без неприятностей: Вилла не улизнула в тоннеле, и пока они перемещались, их никто не разыскивал.

Осмотрелась по сторонам, проверила ощущения — императора поблизости нет, стрелки часов прокрутились всего на четыре секунды — успели, подумала расслабленно.

— Пока! — помахала рукой Вилла и подхватив подол платья, наметилась ретироваться.

— Подожди! — оборвала Уна. — Если пойдешь без проводника, пропустишь не только церемонию, но и рассвет, пытаясь найти выход. И то нет гарантии, что найдешь. Конечно, тебя попытается отыскать император…

Вилла победоносно улыбнулась, не сомневаясь, что так и будет.

— Но церемонию ты все равно пропустишь, — закончила Уна и почти насладилась произведенным эффектом: не задрожала, не покорилась, но опустила подол платья.

— Ты пока не понимаешь, но то, что я делаю — для тебя бесценно.

— Что бы это могло быть? Может, время, которое ты у меня отнимаешь?

— Посмотрим, что ты скажешь, когда выйдешь из этой комнаты.

— А я выйду? Или твой бесценный подарок заключается в том, чтобы меня здесь закрыть?

— Я могла бы закрыть тебя в подземелье.

И, собственно, да, могла, в этом Вилла не сомневалась.

— За этой дверью — твой шанс. Все, что тебе нужно сделать — войти и посмотреть на него. Если выйдя из комнаты, ты все еще захочешь пройти обряд, я телепортирую тебя обратно. Обещаю.

Вилла могла поверить и зайти. А могла пуститься по бесконечным коридорам, и вдогонку ей бы неслось ускользающее время и любопытство, щелкающее зубами от раздражения. Потоки силы проснулись и забурлили, как болотная жижа в ожидании путника. Будто присматриваясь, они игриво прошлись по телу, давая знать: мы здесь, если что, можешь на нас рассчитывать.

— Хорошо, — приняла решение Вилла.

Повернув ручку, Уна толкнула дверь.

— Мама! — От окрика Лэйтона, императрица вздрогнула, дверь закрылась, а Вилла едва не взвыла от взметнувшихся потоков силы. Прижалась к стене, делая вид, что натерла ноги новыми туфельками, незаметно смахнула капельки пота, выступившие над верхней губой. Перевела дыхание. Отец говорил, что это дар и он только просыпается, но по ощущениям больше походило на проклятье. Господи, если она не может выдержать то, что уже обитает внутри нее, как перенесет процедуру вживления крыльев?

— Ты всегда называешь меня по имени, — Уна поджала тонкие губы, в ее взгляде что-то мелькнуло, но исчезло после взмаха ресниц.

— Не делай этого, — Лэйтон бросил взгляд на Виллу, снова перевел на мать. Покачал головой. — Не надо. Пусть она примет крылья, пусть все идет так, как идет.

— Ты разве не видишь? — Уна тоже бросила взгляд на Виллу, снова на сына. — Все повторяется. Сколько еще будет попыток? Пять? Десять? Нужно остановить это бесконечное дежавю.

— Послушайте, — Вилла вернулась в вертикальное положение, несмотря на сильное желание согнуться в позу эмбриона и завыть, и почти непреодолимое желание — крушить, рвать, ломать! — Если хотите что-то показать, сделайте это, пожалуйста, побыстрее. У меня, так уж получилось, на сегодня насыщенная программа.

— Вот видишь, она настаивает, — подхватила Уна, — и значит, это не мое вмешательство, а ее просьба.

— Она просто не знает…

— И я просто помогу ей узнать, — Уна взялась за ручку двери, но ладонь Лэйтона легла поверх ее.

— Подумай еще раз.

— Мне нечего бояться, — отмахнулась Уна, и если голос ее не выдал, секундная пауза и взгляд проявили сомнение.

Нет, не отступится, понял Лэйтон, и принял единственно верное решение, чтобы защитить мать.

— Я сам покажу ей.

Бровь Уны недоверчиво дернулась.

— Я покажу ей, — повторил твердо Лэйтон. Ему-то уже нечего опасаться. — Оставь нас.

— Надеюсь, ты меня не обманешь?

— Нет.

— Ну, — вмешалась Вилла, — договорились, кто откроет эту дверь или нет?

Уна и Лэйтон переглянулись, видимо, обмениваясь мысленно репликами, но у нее не было ни желания, ни времени ждать. Вилла сделала шаг, повернула ручку и толкнула дверь. Не оборачиваясь, переступила через порог. В любом случае, с двумя ей не справиться, и если их цель все-таки закрыть ее здесь… то здесь не так плохо для отсидеться. Огромное окно в пол, через которое лился дневной свет в нежилую, но чистую, теплую комнату, аура, переливаясь, сочилась насыщенными цветами синего, зеленого, желтого. Вилла сделала еще шаг — потоки силы улеглись, притихли, с интересом осматриваясь, вытянули длинную шею к смежной двери. Туда, просили молчаливо, легким покалыванием, туда! А Вилла подумала, как странно, что здесь солнечно, потому что левое крыло замка с утра заволокло тучами.

— Здесь солнце всегда.

Вилла остановилась у закрытой двери, провела по ней ладонью, и ощутила, будто ее потянуло за собой, внутрь. Одернула руку. И снова к ней потянулась. Что там? В груди защемило, отчего-то подумалось: ну, вот, пришла… вернулась… Странные мысли, вернулась куда — если здесь она не была ни разу?

— Я помню, — сказала не оборачиваясь. — В Ристет ни ночи, ни вечера, только день.

— Нет, — пауза. — Здесь, именно в этом месте, солнце всегда.

Да, мелькнула еще одна странная мысль, точно: здесь всегда льется свет. Только здесь — это где? В Ристет? Нет, что-то не сходится, потому что в Ристет бывает и дождь, и ветер, и снег. А здесь — нет. Откуда-то она это знала. Такое чувство, будто уже стояла когда-то здесь, только по ту сторону двери. И так же ладонь гладила холодную резную поверхность, а сила, скрутившись маленьким кулачком, постучала, и притаилась, прислушиваясь к ответу.

— Лэйтон, — обернулась за помощью к брату. — Где я?

Он стал за ее спиной, так близко, что дыхание теплом овеяло шею, а ответ, ответ она знала еще до того, как он сказал холодно:

— Эта комната вне империи. Вне времени. Вне границ понимания.

Насчет понимания он прав, она уже запуталась окончательно. Никогда не была здесь, и в то же время…

— Мне кажется, я здесь была. Раньше. Но так не бывает?

— Ты думаешь, ты здесь была? — переспросил недоверчиво.

Вилла закрыла глаза, прислушалась к своим ощущениям, но та картинка, что ей нарисовалась, та, что мелькнула перед глазами, была нереальной. Она покачала головой.

— Мне просто так кажется.

— Кажется что?

Снова закрыла глаза, и почти четко увидела длинную светлую улицу, школу, невысокие гаражи. Вдохнула запах дорожной пыли, полетевшей за беспечным смехом двоих. Девочки с большими бантами-бабочками. И мальчика, в рубахе, пропитанной солнцем.

— Кажется… что я дома.

Лэйтон прищурился, показываясь из оболочки, в которой прятался рядом с матерью. Высокий, интересный, ему бы в глазах больше счастья, и можно назвать привлекательным, невзирая на чудаковатые наряды. Светло-серые брюки со стрелкой, сужающиеся к низу и явно короткие, показывающие яркие синие носки; тяжелые темно-коричневые ботинки с рыжими носами, под цвет шейного платка; синяя рубаха, поверх которой небрежно свисала цепочка с каким-то знаком.

Зигзаг?

Вилла машинально провела рукой по запястью, и Лэйтон увидел ее цепочку, зигзагообразный кулон и черную жемчужину, уютно спрятанную в оковах серебра. Он долго рассматривал браслет, так долго, что от цепкого взгляда начало жечь руку, и когда поднял глаза, в них читалась такая смесь несовместимого, что Вилла немного растерялась.

— Я вдова, — сказала с вызовом, не дожидаясь вопроса.

Лэйтон хранил молчание.

— Продолжим? — подтолкнула его. — Мне хочется войти в эту комнату.

— Кто был твоим мужем?

— Тебе какая разница? — фыркнула из упрямства, и тут же ответила. — Дон.

— Значит, ты замужем, — протянул задумчиво.

— Вторая попытка.

— Если Дон…

— Дон умер! — бросила со злостью, на него, на себя, на мир. — Прости, просто… о том, что я замужем, я узнала сегодня, если в подробностях — четыре часа назад. А два часа назад мне пояснили, что я вдова. Но это ведь не исповедальня, да? — попробовала свернуть на шутку. — Может, скажешь, зачем я здесь и разойдемся?

Но Лэйтон не торопился вбежать в смежную комнату, вытащить из нее заготовленную коробку с сюрпризом и закричать ядовитым голосом: «Поздравляю!» Он о чем-то усиленно думал, и лицо его становилось мрачнее уличной тучи.

— Ты все еще любишь его, — сказал удивленно. — Знаешь, кто он и все еще…

— Не твое дело!

Лэйтон кивнул, поспешно покачал головой.

— Нет, я просто задумался… — Он отошел от двери, измерил шагами комнату. — Если ты его любишь, и если тебе дать шанс… Не ему, а тебе… — остановился, задержал взгляд на Вилле, стремительно сократил разделявшее их расстояние. — Пойдем!

Толкнул дверь.

— Пойдем, ты сама все увидишь.

И Вилла зашла. Темно, гулко и первобытно страшно — первые ощущения, которые не развеял искусственный свет, рассекший огромную комнату. Вилла смотрела на выключатель, на строгое лицо Лэйтона, на дверь, которая теперь манила выйти обратно, а тянулась к зеркальной перегородке, в сердцевине комнаты.

Стрелка и три массивные кнопки. Черная, на которую нажал Лэйтон. Зеленая, на которую тянуло нажать Виллу. Красная, которую она боялась случайно задеть. Почему — не знала, возможно, на подсознательном уровне красный сигнализировал опасность, а возможно, потому что видела, как ее нажимали. Ладонь, ухоженная, широкая. Да, видела, вдруг вспомнила. А что дальше?

Зеркальная перегородка, мигнув, как старый телевизор с перегоревшим кинескопом, разъехалась в стороны. Гул в комнате стал громче, преобразовываясь в отдельные фразы, различимые голоса.

— Она так долго ждала этого, — чей-то всхлип.

— Да, с детства мечтала о крыльях, — второй голос, смутно знакомый.

— А свадьба когда? Сразу после церемонии?

— Через неделю. Приходите, обязательно, мы с дочерью будем рады.

И этот голос, и нотки нескрываемой радости, в нем прозвучавшие…

— Мама. — Рука Виллы наткнулась на невидимую преграду. Еще не видя, она узнала ее, потянулась навстречу. Но как? Почему она там?

Вдали замелькали размытые силуэты, картинка приблизилась, обернув силуэты в живых. Они говорили, смеялись, переминались нетерпеливо с ноги на ногу, обсуждали наряды друг друга, что-то высматривали, вытягивая шеи. Они жили.

Вилла, не веря, оторвала от них взгляд. Осмотрелась. Нет, она в замке отца, рядом Лэйтон. Только комната разделилась на две на части: ту, где стояла она и Лэйтон и ту, где находился город. Настоящий. Огромный. И такой узнаваемый, что стало больно дышать.

— Анидат…

Ладонь снова прошлась по холодной поверхности.

Казалось, дотронься сильнее, и свободно войдешь туда, оставив за плечами Ристет, Лэйтона, замок. Желание сделать это стало непреодолимым, она вдавила ладонь, но перегородка, не поддавшись, немедленно стерла с себя ее отпечаток.

Рука Лэйтона предостерегающе сжала плечо.

— Анидат, — повторила Вилла, и обернулась к нему. Разве он не видит? Не понимает? Это ее город. Ее! Город, с которым она простилась, и вдруг вот он, только сделай шаг и войди.

Шаг.

Она прижалась к прозрачной перегородке, смутно вспомнив, что может войти. Может. Зеленая кнопка? Или красная?

Ее руку перехватил Лэйтон, сжал, опустил вдоль тела.

Звонкие колокольчики заявили о радостной вести, жабы спешили к раториуму, шушукались корри в лучших нарядах, гордо шествовали легал за герцогиней в зеленом.

— Праздник, — взволнованно пояснила Вилла.

Взгляд ее снова метнулся к матери и суетливой соседке. Сквозь гомон теперь доносились только отдельный фразы. О чем они говорят? О какой свадьбе? И о какой дочери? Вилла вдова, и замуж, — по крайней мере, пока, — не собирается.

Император… император и свадьба — мелькало в их речи, а соедини два слова и смысл ускользает. Свадьба императора? Чушь — он женат. Герцогини? Да нет, нереально, и причем тогда здесь император?

Пока ясно одно: в городе праздник, и хотя Вилла не знала какой, сердце забилось быстрее, в радостном предвкушении. Взмокли ладони.

Наверное, это один из порталов в Анидат и поэтому ее так тянуло войти в эту комнату, поэтому ощущался дом и казалось, что уже здесь была. Выдохнула облегченно и тут же насторожилась. Но… что делает ее мать в Анидат, если час назад была в замке и готовилась к церемонии? Не может быть, что она предпочла смутный праздник обряду, прекрасно зная, как важно ее присутствие в этот день.

Что-то не так, не сходится.

— Смотри, — Лэйтон привлек внимание к какому-то движению справа.

Легал, проводив герцогиню к зеленому трону, вспорхнули, зашумев белоснежными крыльями. Закружились в причудливом танце в небе, упали наземь, преклонив колено и сложив свои крылья. В полукруге, образованном ими, стояла девушка в длинном серебряном платье. Девушка, которую подготовили для обряда. Девушка, которая, послав трепетный поцелуй матери Виллы, повернулась к высокому темноволосому парню с тремя веснушками на ровном носу. Девушка, которая, преклонив перед герцогиней колени, произнесла клятву легал. Девушка, которая, как две капли воды, была похожа…

— Смотри, — сказал Лэйтон с долей сожаления и приобнял, когда покачнулась. — Смотри дальше.

Но она не могла заставить себя смотреть. И отвернуться не могла тоже. И почти не могла дышать.

Лэйтон сжал ее плечи, как коршун раненую добычу. Больно так, что боли не чувствуешь.

— Похоже, — согласился, считав мысли. — И не просто похоже. Женщина, которая сентиментально плачет — Алиша. Девушка, которая получает крылья — ты. А парень, который не сводит с нее глаз — Дон. Вы любите друг друга и здесь он пока жив. У вас назначена свадьба через несколько дней после церемонии.

Пока жив… Свадьба… Голова закружилась, и если бы не поддержка Лэйтона, она, наверняка, растянулась на полу в новом красивом платье. Она не могла говорить, только мысленно спрашивала, глядя на брата: что это? Лэйтон? Другой мир? Измерение? Лжекартинка?

— Ты хотела знать, кто ты для императора.

Нет, уже нет! Не надо, пожалуйста! Лэйтон!

— Вот и ответ, — притворился, что не услышал мольбы. Нажал на массивную черную кнопку, и город и зеркало растворились. — Ты — его третий эксперимент, Вилла. Очередная попытка избежать предсказания древних. Первые две сделали неправильный выбор. Вилла, которую ты только что видела, тоже совершила ошибку. Свадьбы не будет.

Взгляд цвета неба сменился прозрачным стеклом.

— Она умрет вскоре после церемонии.

Пауза, во время которой, комната, вытеснив гул города, оставила два неровных дыхания.

— Ты всегда выбирала Дона, и думаю, в этом и кроется ошибка. — Склонил голову на бок, не замечая, как похож сейчас на императора. — Во всех реальностях, во всех экспериментах, его предупреждали о последствиях. Он мог отказаться от тебя, и жить спокойно и вполне успешно, но благодаря своей феноменальной памяти он находил тебя во всех своих воплощениях. Будучи воином-легал, бездомным мальчишкой или монстром, он всегда тебя возвращал. Но если… Понимаешь, если в этот раз все сделать иначе? Если предупредить тебя? Да, он уже знает, и поплатился, но ты… Ты ведь не знала, что его нельзя выбирать!

— Не знала, — повторила машинально.

— Послушай, — Лэйтон встряхнул ее, — попробуй размокнуть этот круг. Теперь, когда ты знаешь. Дон сделал свой выбор в этой реальности, и потому мертв. Если и ты ошибешься, император, тебя ликвидирует. Не задумываясь, хотя и считает своим самым удачным экспериментом. Ты понимаешь?

Вилла смотрела на Лэйтона сухими глазами, и чтобы вывести ее на эмоции, он сказал:

— Теперь понимаешь?! Вот что ты для него значишь!

Но она не заплакала, и не начала биться в истерике, и не жалась к нему, умоляя о помощи. И тогда он добавил с усмешкой:

— Твой жемчуг, тот, что на поясе — не настоящий.

Секунда на сканирование его фона, и пояс упал. Сила, как морская волна, отхлынула, распахнула дверь, щелкнула выключателем.

Лэйтон не лгал: жемчуг — не привязанность императора, не соединение, не часть души. Подделка. Один из способов показать, что на самом деле она для него значит. Всего лишь — эксперимент. Одна из пяти.

Мило.

Вот и раскрылся полунамек Самаэля, что Дон умер из-за нее. Он знал. И он выбрал. Теперь ее очередь. И ее выбор.

— Телепортируй меня обратно, пожалуйста. Я не хочу опоздать на церемонию, а еще нужно переодеться.

Телепортировав ее в комнату, Лэйтон дематериализовался. Как странно, подумалось при взгляде на часы — две стрелки, пятнадцать минут, а несколько жизней разбиты. Быстро. Так быстро.

Скинула платье, наступила на него небрежно — пригодится другой. Для следующего эксперимента. Возможно потом, кто-нибудь… какая-нибудь Вилла и сделает выбор, который ждет от нее император. У нее несколько другие планы.

Взгляд выхватил яркое пятно на кровати. Приблизилась, провела рукой по бархатной, чуть шершавой поверхности. Не веря, взяла в руки платье… синее платье! Приложила к себе, развернулась к зеркалу — длинное, с открытой спиной для крыльев, а внизу, под кроватью, чтобы никто, кроме нее не заметил — дожидались примерки туфли в тон на высоких шпильках.

Дон был здесь, в ее комнате.

Он всегда с ней. Даже мысленно. Даже после своей смерти.

Надела платье, сменила туфли, покинула комнату, не оглядываясь и не тратя время на рефлексию. Медленно, чтобы не упасть, спустилась по бесконечной винтовой лестнице. Пустующий холл утопал в белоснежных розах и ликовании, доносящемся с улицы. На мгновенье задержав дыхание, открыла массивную дверь замка и вышла. Навстречу крыльям, о которых давно не мечтала. Навстречу многочисленным гостям, которых не знала. Навстречу императору, которому притворно счастливо улыбалась.

Ее ждали. Ей улыбались в ответ. Но эхо острых каблуков приближало ее не к ним, а к Дону.

Глава № 21

Алиша старалась, действительно, старалась, но мышцы лица отказывались изобразить улыбку, как тело двадцать пять лет назад отказалось сымитировать оргазм. Сердце ныло в преддверии беды, а глаза, несмотря на пыхтящее тучами небо, слезились. Сбежать бы из Ристет, роскоши, внимания сотен замаскированных под вежливость лиц! Но император приказал держаться по левую руку, в первых рядах подданных и делать вид, что рада оказанной чести.

А радость такой честью пренебрегала, и единственное, на что хватало выдержки — не хмурить брови и не смотреть ежесекундно на цветочные часы над замком. Церемония должна начаться четыре минуты назад, но Виллы не было. Передумала? Или опаздывает? Ни первое, ни второе не свойственно ее дочери, но император, на которого Алиша бросала встревоженные взгляды, переговаривался с супругой и магом, и лицо его не выражало ничего, кроме вежливого интереса. Он бы почувствовал, верно? Если бы с Виллой что-то случилось, он бы почувствовал.

Опустила голову, чтобы длинная челка скрыла глаза, вдох-выдох, все будет хорошо, и этот день пройдет. Тесное терракотовое платье хотелось распороть, избавиться от ощущения рыбацкой сети; остроносые туфли забросить так далеко, чтобы шпильки выглядели как маленькие вишенки — и умчаться босиком к любимому. Даже если она больше не легкомысленная молодая девушка, а он больше не ждет и не любит. После церемонии император обещал поговорить с шутом, и… Шут… Как давно она стала называть его так, а не по имени? Чтобы отгородиться, чтобы заставить сердце забыть невозможное, чтобы не ломать ему жизнь. Ведь он приходил после сорванной брачной церемонии, приходил, а она выставила его за дверь. Вынуждена была, чтобы император не избавился от него другим, более радикальным способом.

Вспомнила: с первого дня, как узнала о его должности, так и вычеркнула из памяти имя. Блисс заменился шутом, но по-прежнему значил для Алиши то же, что символизировало его имя: радость и счастье. Их совместное будущее казалось четким, ясным и желанным, пока в ее постель не влез император. Он приказал родить дочь, и возражения не принимались. До того, как Алишу опутал морок, она успела спросить:

— А если сын? Что, если родится сын?

Мысль о том, чтобы лечь с императором второй раз и второй раз родить от него, казалась ей смертоносной. Первый… морок овеял тело и она поняла, что первого не избежать, но больше — нет, не выдержит. И успела услышать ответ, уверенный, без толики сомнения:

— Ты подаришь мне дочь, Алиша. Это не обсуждается.

Дочь она подарила не только императору, но и себе, Вилла стала для нее единственным утешением в городе осуждения. Но город прав, прав: беременная невеста у алтаря стоит в белом платье как девственница, а жених, как и его костюм — пепельно-серый — разве такое прощается?

Минуты растягивались в бесконечность. Вот губы жениха тронула улыбка, а к глазам, внезапно потухшим и не искрящимся больше зелеными светлячками, потянулась осень. Он не спрашивал, а она не могла говорить от слез и душившей обиды. Потому что не спрашивал. И потому, что даже если бы спросил, не имела права ответить. Помнила только стук своих туфель на толстой платформе, когда уходила, не оглядываясь, не прощаясь, не оправдываясь перед городом, который для нее ничего не значил и тем единственным, которого упустила не по своей воле.

Император не навязывал присутствие, появился за час до рождения Виллы. Его маг запечатал дом от любознательных, его повитуха приняла роды, а сам он сделал так, чтобы прошли они безболезненно. Без вмешательства и без морока, слава Богу. Просто смотрел на Алишу как бушующее море на малый островок суши, а она ужасно, до первого крика младенца, боялась не боли, а того, что родится мальчик. А потом поняла, еще до того, как сказали: у нее родилась девочка!

— Ее зовут Вилла, — предупредил император, положив ей на грудь кричащий неугомонный сверток. Заглянул в глаза и снял мелькнувший испуг, что не угодила, одним словом: — Спасибо.

Поцеловал обеих, оставил для связи деревянный браслет с рунами и исчез до следующего дня рождения. Из года в год появлялся, и никогда, чтобы Вилла его заметила. Он запретил говорить, кто ее отец и сам пустил слух о шуте. Сказал, что еще не время открыть ей правду, но Алиша думала, что дочь ему не приглянулась. Может, не так хороша, как хотел? Может, не так воспитана, как полагалось принцессам?

Но не настаивала. Он не желал открываться, а ей было приятно, стыдно, но приятно, когда соседи трезвонили о королевском шуте. Бросил, мол, беременную у алтаря, усомнился, что его ребенок. Но не в чем ему было сомневаться: пальцем Алишу не тронул. Нечестно по отношению к нему — эти слухи, но пусть так, хотя бы так, нехотя и не в самые лучшие моменты, когда кто-то в очередной раз не смешно подшучивал на эту тему — он ее помнил.

А потом прошел слух, кто отец в действительности, но ничего не изменилось. Когда-то Алиша мечтала, закрывала глаза, садилась у колыбели, пела песни и мечтала, что Вилла — дочь Блисса, но самое главное поняла, едва взглянув на своего ребенка: главное, что она — мать. Да, главное в жизни.

Странно, но шут слухи не опровергал, ни тогда, когда отцом называли его, ни когда перешептывались об императоре. И не женился. И не избегал Алишу, как старалась она. А спустя двадцать пять лет снова возник на пороге, и первое, что сказал, без «здравствуй» и банального «как дела?»:

— Это не я ушел с брачной церемонии.

Легко считал вопрос в растерянных глазах, и легко ответил. Он прав. Ушла она. Не в силах видеть застывшие непонимание, боль и не в силах сказать правду. Тогда выгнала, а спустя двадцать пять лет не устояла. Впустила и смотрела с жадностью на его лицо, выхватывая детали, которые после можно еще долго лелеять: седина в висках, три морщинки у глаз, две длинные — на лбу, маленькая — на подбородке. И рассматривала мучительно руки, сильные, с длинными пальцами, ласку которых не довелось испробовать, но хотелось.

Он говорил, а смысл ускользал — только голос, глубокий, ровный, почти равнодушный — тот, кто его не знает, так и подумает: равнодушный… Голос его заставлял дрожать руки, и она спрятала их за спину, чтобы не выдали, и ущипнула себя, больно, чтобы очнуться от сладкого морока, понять, что он говорит.

Наконец, поняла; собралась, откинула эмоции, и вовремя. Герцогиня громко негодовала, что Вилла телепортировалась в Наб, а потом в ГЗЖ, так громко, что Блисс посчитал уместным прислушаться, подумав, а вдруг это важно?

— Для меня это важно, — сказала Алиша.

— Я так и подумал, — повторил он и подарил целую минуту нежного взгляда, прежде чем закрыть за собой дверь.

Он говорил о Вилле, а ей хотелось спросить о НИХ. Есть ли «они» в настоящем, могут ли быть в будущем или уже все, непрочитанная, но отложенная на верхнюю полку книга; в прошлом? Не могла. Запрет императора и тревога за дочь печатью уста сдерживали. Только сердце стучало отчаянно и так громко, что, казалось, дрожат у соседей окна, а у нее лопаются барабанные перепонки. Не время для разговора о них, и не в праве она теребить любимому душу. Двадцать пять лет думала о нем ночами, а он? Конечно, он не безгрешен, тем более, при дворе… но думал ли? Иногда? Хоть раз? И без жестоких напоминаний доброжелателей?

Нет, лучше отбросить надуманное, вот только бы дочь вернуть, а Блисс — сохранит в сердце его образ, уже не юноши, а мужчины. Ее мужчины, который никогда ее не был. Мужчины, который всегда был только ее. Если бы не пророчество, которое привело императора…

Но строки, не объясняя причин, указывали на ее дочь.

— Почему именно моя? — спросила, отступая от крадущегося императора и морока. — И почему дочь не может родиться от Блисса?

— Могла бы, — сказал император, настигая и затуманивая сознание, — просто я успел вовремя.

Если бы вопрос не касался дочери, браслет и дальше валялся в комоде на чердаке, а так довелось выйти на связь. Попросить. Она неловко подбирала слова, волнуясь, проглатывая буквы и не зная, что делать, если получит отказ, но императора уговаривать не пришлось. Он уже в курсе. Конечно, а как иначе? И делает все, что в его силах, чтобы вернуть дочь в целости и сохранности. Кто-нибудь сомневается в его силах?

Нет, кардинально вмешиваться не в интересах империи — даже он не может себе позволить влиять на некоторые процессы. Что он хотел этим сказать, она не знала, но дочь вернулась из ГЗЖ, император обещал избавить Алишу от своей негласной опеки и, несмотря на плохое предчувствие, рванувший ветер и пустившийся дождь, сегодня — день счастья!

Взяв себя в руки, Алиша вздернула подбородок. Одобрительный взгляд императора прошелся по телу, погладил по щеке, отпустил, не рассчитывая на ответную ласку. Пусть он не был ей мужем и любовником по велению сердца, но ему идет быть любимым и любящим отцом. С каким довольным видом он стоит на площадке лестницы, оглядывая подданных, с каким нетерпением посматривает на дверь, ожидая выхода Виллы. И черный костюм, который на нем, и белоснежная рубашка с серебряной вышивкой, отлично будут гармонировать с платьем дочери.

И терракотовое платье, несмотря на неудобство, выгодно подчеркивает фигуру и оттеняет рыжие волосы, признала Алиша. А вот ноги с непривычки от каблуков устали. Если бы не топталась в них по комнате, возможно, и ничего туфли, а так казалось, что ступни — не ступни, а кровяной мозоль.

Осторожно бросила взгляд на стрелки — пять минут от начала церемонии, легал взволнованно зашумели крыльями, даже Лэйтон пришел, а Виллы все не было. Пойти за ней?

— Останься, — мысленный приказ императора.

И взгляд, вынуждающий подчиниться.

Значит, все, о чем думала, прочитал. Все, что пронеслось в памяти — видел с ней вместе…

Их глаза встретились. Его — с искрой юмора, ее — смущенно-разозленные.

— Нет такого определения, — услышала голос императора, хотя губы его оставались сжаты.

— Какого? — послала вопрос мысленно.

— Смущенно-разозленные, — пояснил император. — И твои глаза не такие. Хочешь, я опишу их?

— Нет!

— Они огромные, чуть влажные, как талый горький шоколад, с солью волнения и перцем страсти. Красивые глаза. Как и ты.

Алиша заставила себя выдержать взгляд императора со смешинкой, взгляд Уны — с немым обещанием. Тревога усилилась, и она, вопреки приказу, ведомая материнской интуицией, дернулась к входу.

Но в этот момент в распахнутых дверях замка появилась Вилла. Красивая, в удивительно-синем бархатном платье, ласкающем материей все изгибы фигуры. На высоких каблуках, добавляющих не только рост, но и плавность походке.

Горожане заполнили двор и округу поздравительными окриками, воины-легал шумно взмахнули крыльями и, склонив головы, воткнули в землю мечи. Какой-то темноволосый мальчишка, подпрыгивая на плечах усатого мужчины, перекрикивая всех, горланил: «Высочество просто красавица!», но Алиша почти не видела дочь из-за нахлынувших слез.

Что-то не так… Что-то случилось, пока она примеряла наряды, пока просто ждала. Она должна была быть с ней рядом! И взгляд императрицы, мелькнувший довольством, углубил подозрения. Вилла! Доченька! Талию не опутывал жемчужный пояс. Она отказывается от духовной близости с императором?! Отказывается от такого дара?! Или отрицает его как отца?!

Дочь едва заметно покачала головой, когда хотела приблизиться к ней. Или показалось? Противные слезы! Смахнула их, быстро-быстро поморгала ресницами, чтобы не упустить ни секунды, чтобы помнить всю жизнь этот трогательный момент. Ее дочь получит белоснежные крылья! И будет жить высоко, долго и счастливо, в Миндальной долине, облюбованной легал.

Или она больше не хочет этого?

Снова сделала шаг, и уже без пелены слез заметила, как дочь улыбнулась, покачала головой, мол, нет, со мной все в порядке, и повернулась к отцу. Взяла его под руку, и направила взгляд, полный нежности, и улыбку — ему. Императору. Да, все правильно. Теперь она для дочери — камень, тянущий на дно, корри, обычная корри. Но так правильно, так и должно быть. Ее дочь рождена для безоблачных горизонтов, а она…

— Мамочка, — услышала родной голос с собой рядышком. Ладонь Виллы прошлась по щеке, стирая слезинки. — Я люблю тебя. Никогда не забывай этого, ладно?

Она оставила императора, нарушила правила церемонии и спустилась к ней. Сердце Алиши затопило волной нежности, а глаза новым потоком слез.

— Я тоже тебя люблю, — попыталась взять себя в руки, ради дочери. Почти получилось, только одна слеза непослушно скатилась в вырез платья. Она сумеет казаться сильной, хотя бы казаться. Наверное.

— Ты нужна мне любая, — Вилла порывисто обняла ее и вернулась к отцу, прежде чем Алиша поняла, что дочь только что прочла ее мысли. Ее девочка…

— Наша, — мысленно поправил император, и поднял руку, требуя тишины.

Обряд начался.

Легал в одеждах цвета своих крыльев вышли вперед, образуя полукруг. Со всех сторон, кроме одной, указывающей путь к отступлению — мечи и грозные воины. Последний шанс передумать или сделать рывок к небесам, последний шанс остаться собой, не размениваясь на новую сущность. Сильные, высокие, с суровыми лицами, словно высеченными из морских скал, воины испытывали на прочность: точно решила? Не пожалеешь? Смотри на нас, думай, делай выводы. Крылья, сила и долголетие, а взамен — пустяк. Не будет сна, пробуждения, рубашек на голое тело, неспешных рассветов за чашкой кофе и всего, что для тебя значимо. С теми, кто дорог тебе — земля, с тобой — зовущие горизонты.

— Готова? — взгляд императора в душу.

Хороший вопрос. Нет разницы между рожденными легал и прошедшими через обряд, кроме той, что у первых выбора не было, а вторые, интересно… есть ли такие среди воинов и сожалеют ли? Гордые, сильные, но подневольные, даже не шелохнутся, потому что обряд, запрещено церемонией; их путь точно по струнке. Влево — вправо уже своеволие.

И как будто услышав метания Виллы, один из легал откинул с лица непослушную челку, усмехнулся дерзко, подначивая: одна из нас или просто девчонка? Обычный жест, но сколько в нем своенравия… К тому же, он — воин, а она благодаря императору не будет ни у кого в подчинении…

Улыбнулась воину с благодарностью. В сторону панику! В сторону! Летать вольно можно не только по ветру!

Шаг вперед.

Воины, распахнув огромные крылья, сомкнули кольцо: уничтожили путь к отступлению. Ветер, играющий черепицей замка, потянулся к плечам Виллы, окутал холодным пледом, перебросил волосы через плечо. Дождь лизнул оголенную спину, а за ним, примеряясь, скользнул нож. Острый. Тот ли, что оставила ей Дуана?

Потоки силы, напыжившись от прикосновения лезвия, выглянули посмотреть, что происходит. Дернулись внутрь от второго прикосновения, а мордочку, как хомячок неделю без семечек, скривили. Тише, не бойтесь! Погладила мысленно, соорудила визуально уютную норку, синее одеяло — прячьтесь!

Запах розы и миндаля ударил в ноздри: император, как обещал, рядом, и лишней боли не будет. Потоки его энергии щитом охватили тело, вбирая в себя готовый вырваться крик, слабость и головокружение.

— Трусиха, — пронесся вдали тихий голос.

Быстрый взгляд вправо — нет, показалось, или… пришел, рядом! И хотя не тот, к которому рвется сердце, щеки опалило внезапным жаром. Глаза цвета латте. Адэр.

Ее дрожь или в руке императора? Пожалуй, ее, потому что страшно — да, страшно: закричать, сорваться, убежать, опозорить, если она не выдержит, если окажется недостойна… И встреча, которую не ждала и которая не нужна ей, греет или кровь от ножа горяча?

— На колени! — требует голос мага, проникнув в ее голову.

Приказ давит на плечи, но не смирилась, вздернула подбородок.

— Легал летают, а не ползают на коленях, — обратный бросок, в волшебную, ухмыляющуюся змеей, голову. Маг диктует не свои — условия церемонии, но когда правила и мир против тебя, и ты не можешь сказать, — зелье, будь оно проклято! — мысленно посылаешь так безотказно… к черту!

И чем ближе черт, тем легче срываются эти слова-послания. Твой собственный месседж миру. К черту боль! К черту страх! К черту сомнения! Все, что против тебя — к черту!

Нож распарывает спину с такой легкостью, будто срезает пуговицы с пальто, а маг пытается рассмотреть подкладку, а не твои внутренности.

Растягиваешь губы в улыбке, и мысленно, но чтобы услышал наверняка, произносишь: к черту!

— Чашу, — спокойный голос императора объявляет брейк.

Маг разочарованно моргает, ты переводишь дыхание.

— До дна, — мстительно требует твой противник, и подает чашу.

Жижа пахнет не лучше сточной канавы. Кривишься, борешься с тошнотой, в пять глотков достигаешь цели. Тело охватывает сотня ненавистных тебе муравьев, коленные чашечки, соприкасаясь, перебивают далекий колокол. Нажим на спину, между лопатками. Еще. Сильнее и глубже. К белым муравьям пота стремительно ползут красные. Смотришь прямо перед собой, почти не замечая боли, запаха миндаля и мага. В мыслях туман, кажется, падаешь, но земля далеко. Паришь? Взлетаешь? Что-то, шурша, за спиной распрямляется и со звуком громкого чавканья, потягивается. Ты воешь от боли или кажется снова? Кажется. Слава Богу и императору, перехватившему вой из твоего горла. Взгляды жгут тебя, медленно крутишь головой, готовясь к нападению, но… на лицах восторг и нечто, похожее на благоговение. И смотрят не в лицо, а тебе за спину.

Оборачиваешься. И забываешь дышать.

Крылья!

Длинные, свисающие снежными полотнами, крылья!

Распрямляешь неловко правое — смотришь через него вдаль, на зеленые луга, аккуратные домики горожан, на лица тех, кого больше не увидишь за новыми горизонтами. Поднимаешь левое, в удивлении, что оно тебе подчиняется.

Оба крыла распахнуты! Оба! По ним скользит ветер, а по твоим нервам — надежда.

Не ждать! Больше не нужно ждать! И ты больше не бесполезна, даже в городе демонов!

На цыпочки, закрываешь глаза, и…

Ничего… Они не летают… Бесполезные белые тряпки!

Улыбка, застывшая на твоем лице, переходит зеркально к магу.

— Вилла?

Моргаешь, снимая пелену, отгоняя непрошенные слезы.

— Вилла? — повторяет родной голос, который пробивается к тебе, несмотря на панцирь обиды и разочарования. И ты не можешь казаться слабой при нем. При нем — нет, потому что, несмотря на порядок очередности, установленный им, несмотря на то, что теперь ты знаешь, кем для него являешься, он для тебя важен. Не меньше, чем прежде, когда маленькой девочкой мечтала о папе. И больше, пожалуй, после того, как переступила порог его тайны.

Губы твои непослушно произносят:

— Я люблю тебя.

И руки сами к нему тянутся. Он не любит тебя, несмотря на слова, сказанные в ответ:

— Я люблю тебя, доча.

Не любит, и память услужливо отбрасывает тебя за зеркальную перегородку, а ты смотришь в глаза серебра со сталью и зная, что врет, все равно веришь. И говоришь:

— Спасибо, — почти со слезами.

И уже про себя: спасибо, что был со мной, спасибо, что разрешил быть с тобой, спасибо, что сейчас, когда хочется умереть — рядом.

— Доча? — заглядывает в глаза, а ты прячешься у него на груди. Широкой, вкусно пахнущей миндалем и твоим любимым цветком. Обнимаешь его, крепко-крепко, чтобы не вырвался, чтобы вырвал тебя из отчаянья, и качаешь безмолвно головой, чтобы не беспокоился.

Все в порядке. Ты справишься.

— Черт, — срывается с уст императора, и ты понимаешь: он увидел того, с кем ты уйдешь с церемонии. Руки, обнимающие тебя, стали жестче: не только увидел, но догадался или считал беспокойные мысли.

Поднимаешь голову, и тоже смотришь на черта. Если крылья не оправдали надежд, если не оставили тебе выбора…

— Нет.

Высвобождаешься, делаешь шаг, удаляясь. И смотришь, как на твоих глазах, черт растворяется. Был — и нет его. И слышишь не оправдание, а приказ:

— Я сказал: нет, доча.

И боль твоя только усиливается от разрушенной веры. Ты для него — никто. Всего лишь — третий эксперимент. Ты не должна проявлять своеволие, потому что иначе разделишь судьбу первого, второго, приговоренного пятого и… что стало с четвертым? Лэйтон не сказал о нем ни единого слова.

Сыграть или сдаться?

Вырываешь свою улыбку у наблюдающего за тобой мага и говоришь проникновенно-мягко:

— Хорошо.

И чтобы поверили — на секунду снимаешь блок.

Тебе верят. Император сказал — нет, а ты говоришь — хорошо. Ну, сказал и сказал, что в этом плохого? Когда двое открыты для диалога — всегда хорошо.

Праздник в твою честь кишит яркими событиями: танцоры, вкусности, разноцветные шарики, воздушные змеи, детский смех, внимательные взгляды воинов, подхалимы. Ты любезна со всеми, с кем тебя знакомят, ласково улыбаешься тому, кто к тебе приценивается.

Сын императора соседней империи. Какая честь, право.

Кровь бурлит или потоки силы бесчинствуют?

Улыбка становится шире. Ты можешь играть: легал проще, чем корри, прикинуться ангелом.

***

Адэр понимал, что сунуться в логово могущественного противника, который вытер о тебя ноги — по меньшей мере, неблагоразумно. А сунуться второй раз, когда не только указали на дверь, но и пинка дали — мм, опасно и глупо. Но кто видел благоразумного черта? И черта, что своего не добился?

Император выставил его с церемонии, мысленно переговорив с магом. Столько внимания важных персон одному обычному черту — ах, приятно, господа и лестно. Он, правда, и не планировал прятки, открыто маячил среди народа, но чтобы им сыграли в пинг-понг? Отбросив за пределы границы?

Это, господа, лишка!

Верхний слой сняли при первом переходе, ну так всегда есть второй, напоследок — третий. Черт — он, как луковица, многослоен, если необходимо. Тело как чужой придаток, подчинялось, предварительно отплатив болью, но… Боль не прекращаемая перестает ощущаться и становится вполне сносной. Нужно просто не вспоминать, как переступал через собственную кожу, кровавыми ошметками лежащую на земле и не вслушиваться в хруст костей перебитого колена.

Несколько дней и придет в норму. Вот только решит вопрос, за которым пришел, отлежится в одном из тоннелей, и снова — молод, красив, одинок и кроме дракона, никому не нужен. Хотелось свой дом или хотя бы угол, но свой. Пусть маленький, неуютный, но чтобы никто не пришел и так вот, махнув рукой, не имел права сказать: «убирайся».

Убрался. Но не один. Хуже всего, что вслед за собой тянешь единственного друга: дракон, несмотря на милостивое разрешение, не остался у дома. Адэр доказывал ему, что так будет лучше и безопасно, а он смотрел глазами обиженного ребенка и рвал душу на части. Мол, что же ты, я тебе как собака: захотел — взял, захотел — бросил?

Повернулся хвостом и молча поплелся к обрыву. Сел, перегородив тропинку, не хотел оборачиваться и говорить, сколько черт ни пытался к нему достучаться, а потом бросил взгляд и резко, в своей удивительной манере, послал Адэра со своими нравоучениями, доброжелательностью, заботой и короткой дружбой.

— Я… Ты… — ткнул в грудь острым когтем, зашипел разочарованно, снова отвернулся. Не нужно слов, чтобы дать знать, что ты чувствуешь, если не боишься открыться. Дракон не мог говорить, но щит у груди не держал, несмотря на чешуйчатый панцирь, а черт…

Сел рядом с ним, обнял, пощекотал под крылом, послушал возмущения и кряхтение, а потом к нему опустилась огромная морда и близко, к самой ладони — острое ухо.

Дружба возобновилась.

Адэр не мог взять дракона с собой, и бросить не мог, и не представлял, что им делать. Податься в Долину Драконов, на родину Невилла? Но если он сам не горел туда возвращаться, то Адэр и подавно. Как посмотреть в глаза его родителям? И хотели ли они кого-нибудь из них видеть?

Вряд ли. Тогда куда? Город Забытых Желаний мерцал у ног тусклыми огоньками, звал, но… Не сумел отстоять его, не пригоден для управления, всех подвел. Какой с него хозяин города? Уголок — вот его хоромы, большего не достоин, но ради Невилла придется найти уголок побольше. Как минимум, чтобы в нем помещались двое.

Надо встать и начать искать. Надо уходить из города, переполненного разочарованием и собственной ненавистью. Но вставать не хотелось. Прыгнуть вниз, в ГЗЖ, к сущностям без мозгов и высохшему перевернутому фонтану? Кому он там нужен? Кому вообще нужен, если не нужен себе?

Так и сидели бы вечность вдвоем у мелькающего огнями обрыва, если бы не лупоглазое существо, вскарабкавшееся на утес с настоятельным приглашением Невилла к себе в гости.

— Да, — заявил зверек, ткнув в грудь белой лапой, — у меня побудет пока что. А ты попутешествуешь, одумаешься, станешь на ноги. Только вернешься за ним, ясно? Потому что у нас в городе не так много припасов, а что есть — я приберегаю для кое-кого, ясно?

Дракон при последнем упоминании помрачнел, с сомнением посматривая на приятеля.

— Меня больше волнует: не станет ли Невилл сам чьим-нибудь блюдом?

— Мертвые не угрызут панцирь, — соврал лупоглазый, и дракон расплылся в улыбке, расправил крылья, взъерошил чешую. Успокоился. И Адэр не стал говорить ему, что грызть не станут, потому что мертвым не нужны зубы.

Но Чупарислиодиусс не обидит дракона и другим не даст — здесь сомнений нет. Как-то они сошлись, вот если бы Невилл был сам собой — вряд ли, а так, звериная личина сближала.

Адэр почесал друга за серебряным ухом, показалось, кто-то из них двоих горестно всхлипнул, — и телепортировался, не оглядываясь, но поклявшись скоро вернуться. Скоро, вот только получит обещанное императором…

— Я тебе ничего не должен.

С этого и началось первое посещение чертом Ристет. Мысленный, чтобы не слышали окружающие — разговор с самим императором. Не смутившись такой чести, Адэр имел наглость не согласиться.

— Обещал, через Ризгора, если дочь вернется в целости и сохранности из Города Забытых Желаний, снять чары с Невилла.

— Но не ты вернул ее мне.

— Думаю, здесь ключевые слова: в целости и сохранности, потому что я мог бы взять то, что мне предложили.

— Ты зарываешься, черт. Ты не вовремя и некстати.

— Это для меня обычное дело.

— Ты меня слышишь? — ноги черта прижали к земле невидимые путы. — Не приближайся к ней.

— Но я хочу.

— Зачем?

— Поздравить: такой праздник. И… мм, поцеловать ее? Я-то имею плохую привычку выполнять обещания…

Пауза.

— Она тебе отказала, помнишь? Ступай прочь, черт! У меня на нее другие планы.

— Очень большие? Дело в том, что, собственно, у меня тоже…

— Не перед тобой мне отчитываться.

— А ее новая пассия здесь, в этих рядах?

Молчание, тихий смех императора, и порыв ветра, легко, как молодое деревцо, развернул черта к незнакомцу. Ну, что сказать, так, не придираясь? Симпатичный, холеный мужчина, но явно интересуется своей статью больше, чем женской: взгляда не сводит с воинов. Массивные перстни с сапфирами могли соперничать по яркости с глазами Невилла, и… все, закончились достоинства.

Чихнул, когда ветер донес сладкий парфюм незнакомца. Цветочная эссенция из одуванчиков — ей Богу! Это точно мужская особь? Надо полагать, Вилле понравится, у нее в последнее время испортился вкус.

— Рад, что одобрил, — вовсе не радостно сказал император. — А теперь… убирайся!

Адэр успел заметить, как Вилла шагнула к нему. Ох, девушка исправляется! Но два ее шага, и легкое дуновение подхватило его и отбросило за пределы границы Ристет.

— И кто теперь одуванчик? — отдаленный смех.

Унизительно, неприятно и… непривлекательно для второго слоя сути, с которым придется расстаться. Но одуванчики цветут, разлетаются в пух, но просто так не сдаются.

Набрав в легкие побольше воздуха, черт снова перешел границу. Его крик, когда сползало мясо с кости, конечно, оповестил императора, но только об очевидных намерениях: мол, да, черт непослушный снова идет на церемонию — торопитесь закончить и спрятать принцессу в башню. А вот намерения подспудные так и остались пока тайной. Минутку терпения, господа, дайте хватить воздуха и стать на костлявые пятки. Хм, не так скверен черт, как кажется — остались силы прикрыться хвостатой иллюзией, и вполне себе сносно выглядеть, правда, некоторые детали пострадали.

Ох, наивные дети, а не маги, плетущие защиту, в империи: им бы такого мастера, что обратил Невилла…

Так, о чем это он? В путь, в путь, не медля. Слышны крылья воинов-легал — в разгаре обряд. А еще столько дел: дойти, позлить и самое главное — исцелиться. Если в этой семье с коронами хоть кто-то за свои слова отвечает, это будет приятно, ибо нет в мире лучше бальзама, чем страстный поцелуй девственницы.

Адэр телепортировался к замку.

Глава № 22

Вилла едва держалась на ногах от усталости, и если бы не многочисленные гости, сняла туфли и босиком — по влажным дорожкам, по умытым дождем и зеленым, вопреки дыханию осени, лугам; вдаль, за горизонт, навязчиво зовущий сорваться с места. Новые ощущения немного пугали: если спустя час после церемонии судорогой сводит крылья — размять, взлететь, ввысь, вперед, к цели, куда-нибудь, вдаль, прочь от приземленного — чего ожидать дальше?

Путешествия, о которых мечтали с Доном, в одиночку не привлекали, но и Ристет теперь казался всего лишь красивой декорацией подземелья. В небо! Несмотря на дождь и что обряд не закончен. В небо!

Крылья, распрямившись, стряхнули с себя дождевые капли, плащом обернули плечи. Тепло, уютно, как бабочке в коконе, одно разочарование — они пока слабы и непослушны, чтобы поднять ее, но говорят, это как поцелуи — если научишься, то на всю жизнь. Долгую жизнь, которую дает статус легал, но, слава Богу, не вечную. Увидеть старость тех, кто тебе дорог, проводить в тоннель беспробудного сна, и порхать легкомысленно, отмахиваясь от воспоминаний — через это проходят большинство обращенных легал. Но долголетие и молодость — не равны бессмертию. В Анидат строптивых крылатых меняют на блики, жители Зеркального Королевства пополняют свои коллекции белыми перьями, так что всегда есть шанс ускорить посещение тоннеля смерти.

Тук…

Замерла, прислушалась к себе, улыбкой отвечая на улыбку веселящегося на празднике Джоя.

Тук-тук… — размеренно, четко, без изменений откликнулось сердце.

Показалось, пока еще не легал, а корри с хищниками за плечами: грызут, цепляются за кусок пищи, врастают под кожу, легким трепетом остужая боль. Оболочка хороша — не поспоришь, но пока она не чувствовала, что готова умереть за крылья. Понятно, что без них умрешь, но именно «за» них — это фанатизм рожденных легал.

Медленно выдохнула, подавив поток силы, изобразивший внутри нее кульбит. Сбросить хотелось уже не только туфли, но и длинное платье, а волосы скрутить в пучок, и завыть, свернувшись калачиком, и смотреть, смеясь, как сгущаются над ней встревоженные чужие лица.

И лететь, лететь, лететь!

Ее мать, словно почувствовав, избавилась от какого-то навязчивого джентльмена и подошла к ней.

— Как ты? — заглянула в лицо обеспокоено. — Вилла, может, тебе лучше вернуться в свою комнату? Хочешь — я провожу тебя?

— Мамочка, не волнуйся.

Она не могла солгать, что чувствует себя великолепно, и сказать не могла, что не в ее планах возвращаться в замок. Если черт не появится, она так или иначе уйдет, но что-то подсказывало, что все, что ей нужно делать сейчас — ждать. Черт мог быть заносчивым, высокомерным, забавным, ласковым, надменным, учтивым — любым, чаще с налетом негатива, но всегда появляющимся вовремя. Хотя, «всегда» — поспешное определение для их непродолжительного знакомства.

Вернется за ней. Сегодня. Несмотря на приказ императора держаться от нее подальше. Или вопреки ему.

— Ты счастлива? — Алиша поежилась от порыва ветра и взгляда императора, который почувствовала через одежду и приличное расстояние. Но реакция бывшего любовника на вопрос мало волновала, на первом месте для нее дочь, потом, если получится — личное счастье. И если Вилла скажет, если даст понять, что Ристет — не то, чего желает, Алиша не оставит ее здесь. В ноги бросится императору, но упросит отпустить дочь с собой. Нет, он не удерживает, но умеет вбить клинышки так, что самому не выбраться.

— Ты ведь помнишь, я мечтала о крыльях?

Дочь не раз ловко меняла тему, и обычно Алиша не настаивала, но противное чувство тревоги, поселившееся в сердце моросящим утром, усилилось.

— Я спросила тебя о другом, совсем о другом, доча.

— Я не знаю ответа. У меня есть ты, крылья, отец, — потеребила браслет. — Недолго, но был муж. Есть мужчина, к которому меня безудержно тянет и которого тянет ко мне. Есть дракон, который меня избегает. Зверек, без которого я скучаю. И пока еще есть Дон.

— Вилла…

— Знаю, — перебила, глухо смеясь. — Его как бы нет. — Вмиг стала серьезной. — Но он есть, мама!

И вдруг Алиша увидела дочь другими глазами: не девочка, и не девушка, которая могла котенком свернуться у ног; читать весь день новую книгу в красивом переплете; отбиваться язвительными репликами от соседских парней. Молодая женщина, познавшая сильное чувство и готовая изведать страсть, вопреки ожидаемому привкусу горечи, прекрасно сознавая, что это случится не с Доном.

— Ты не подвержена комплексам, как твой отец, — заметила Алиша. — Иногда его речи вводили меня в ступор. Кто тот мужчина, о котором ты говоришь?

Вилла пожала плечами и выдала коротко:

— Черт.

Еще лучше! Не мертвый, так демон с хвостом и рогами! Алиша его не видела, но разве не так выглядит черт? Низшая каста демонов — и от святости далеко, и от непроницаемой тьмы. Так, серединка на половинку, мальчик на побегушках.

— И у тебя, как у твоего отца, нет вкуса, — вздохнула Алиша. — И, конечно же, я тебя не отговорю?

Задала вопрос, не особо надеясь на возражение. Так и есть. Вилла кивнула.

— Я когда-нибудь вас познакомлю.

— Я когда-нибудь буду готова, — вынужденная капитуляция: этот кавалер живой и не разлагается на составляющие. И не так могуществен, как Дон, осмелилась верить.

Удивительно, как ее дочери не было жутко в Городе Забытых Желаний. Раньше, говорят, город был красив и заманивал жителей соседних городов романтической атмосферой, но сейчас превратился в кучку демонов, управляющих бестелесными, и во главе этой кучки — ее бывший зять.

Когда император сказал Алише о черной жемчужине и Доне, она чуть в обморок не упала, и если бы он вовремя не пояснил, что Вилла — вдова, она бы… Ну, она не знала точно, но что-то бы сделала! Хорошо, ему хватило ума (или любви?) не предъявлять на Виллу брачные права.

Но теперь все наладится, ее дочь вырвалась, и пусть уж будет с чертом, чем с тем, кто был хорош, даже слишком хорош, но до своей смерти. А, может, Вилла выберет Ристет? Здесь солнечно, тепло, — сегодняшний день редкое исключение, — и на горизонте ни одного, кто бы решился на ухаживание за принцессой. Ее дочь молода, слишком молода для интимных отношений!

Прекрасно понимая, что в ней проснулась материнская ревность, Алиша постаралась выбросить эти мысли из головы. Интимные отношения для молодой привлекательной девушки — неизбежны, и лучше, если рядом окажется тот, кому можно довериться. Вообще, хорошо, когда у тебя есть выбор.

Снова не то… Нельзя омрачать этот день личным опытом, Вилла так не похожа на нее, что не повторит судьбу, и у нее два грозных защитника: статус и император. Кстати, один из них легок на помине! Рассекает наплыв гостей, явно нацелившись подойти.

Алиша быстро подавила желание ретироваться, но Вилла его уловила.

— Я не обижусь, — обняла ее, отпуская.

И с улыбкой, одна, встретила императора.

— Черт! — поскользнулся и едва не упал тот. — Было бы весело, — буркнул без недовольства. — Как ты? Если устала, можешь подняться в комнату.

— У вас с мамой много общего.

— У нас с твоей мамой только одно общее, — поправил император. — Ты. Ну, так что? Мягкая постель, тихая комната, да и гости скорей разойдутся. Отдохнешь?

Постель, на которой нельзя спать, привлекала не больше зонта в солнечный день, да и тишина только усилит давящее чувство ожидания. А гости — сам пригласил — сам развлекай. Так что нет, спасибо.

— Ну, как знаешь.

Император кивнул на троих воинов, взирающих неподалеку. Мечи за спиной, но и без них уверенность и опасность ударной волной говорила непосвященному, что с ними шутки плохи.

— Самые сильные в империи, — в голосе императора явственно отразилась гордость. — Стена, за которой, надвигайся апокалипсис, я бы чувствовал себя беспечно, как девочка, гадающая на ромашке.

Сравнение улыбнуло; как-то трудно представить высокого, широкоплечего, лысого, в байкерских ботинках, мужчину, склонившегося над белой шапкой цветка. Особенно, зная о его занятости и статусе.

— Но после их обряда превращения, — продолжил император, — один слег с температурой на две недели, второй впал в беспамятство, а третий порывался вырвать себе крылья.

Вилла бесцеремонно рассматривала воинов, и они перестали притворяться осколками неприступной скалы, а один даже подмигнул, тот, которого она заметила еще на церемонии. Или показалось? Усталость и все такое… Подмигнул второй, следом за ним — третий. Вот уж кто явно не устал для флирта. Вилла подавила улыбку, успев сделать серьезный вид для императора: неловко в присутствии отца, хотя он и радикальных взглядов.

— Не старайся сдерживаться, Вилла, это практически невозможно.

— Ты о чем? — И здесь она выдала себя, покраснев.

Император с упреком посмотрел на воинов, своей спиной загородил ее от лукавых взглядов.

— О крыльях. Они — как вирус. Позже твой организм перестроится и привыкнет к ним, но поначалу, особенно в первый день, их очень сложно вынести.

— Ты говоришь так, будто сам прошел через это.

— Ты не первый легал, обращенный мной.

Простая фраза, ничего в ней особенного не было, только смутное подозрение, что ключевая.

— А скольких ты обратил?

— У меня уже есть писарь моей биографии, и помощник ему не нужен.

Но отшутиться не вышло.

— Я — третья?

Глаза в глаза: подступающий туман и легкая дымка. Император коснулся ее сознания, легко, чтобы не навредить, но весьма ощутимо — если бы не поддержал, то ослабевшие ноги бросили ее в грязь. Теперь он знал о комнате, в которой побывала до церемонии, о том, что хотела сбежать с чертом. О том, почему не надела пояс.

— Нет, Вилла, — покачал головой, показалось, в глазах отразилась толика грусти. — Ты — пятая. — И пояснил, не дожидаясь вопроса. — Очередность не всегда соблюдается.

Они говорили об одном и том же, верно? Она — третий эксперимент, но в легал он обратил ее пятой. Для человека, что не дружит с цифрами, легко сбиться со счета и запутаться, но если вопрос касается тебя, включается интуиция и логика.

Скорее всего, очередность зависела от некоего события. Так, Лэйтон упомянул, что всегда, во всех экспериментах, она выбирала Дона, и это заканчивалось плачевно для них обоих. Смотрим на ситуацию: она не видела Дона десять лет, и стоило снова найти друг друга — появляется отец и делает ее легал. Делает все, чтобы она доверилась ему и воспринимала, как близкого, а не постороннего. И сейчас она разгуливает по лезвию, и стоит качнуться в неправильную сторону…

Смех мальчишек вывел из задумчивости. Вот уж кому ни погода, ни рефлексия взрослых не помеха для радости. Мальчик был счастлив, что первым узнал о ее статусе замужества, и пока шла церемония, Вилла слышала громкий шепот за спиной «Не гном, а Дон, болван! Дон его зовут!» И после уточнения императором вдовства, уже тише: «Когда я узнал, он еще был жив! А так вот! Имя-то все равно не изменилось!»

Вилла перенесла центр тяжести на другую ногу. Тысячи маленьких иголочек кололи ступни так, что куда там лезвию…

Кстати, о лезвии…

— Мой подарок хуже того, что оставил тебе мертвый муж? — опередил с вопросом император. — Ты правильно поняла, доча: я в курсе. Ты была в комнате, ты видела то, что я скрывал от тебя. И ты сбросила пояс. Но, может, так и лучше? Может, именно там его место? Под ногами? Я понимаю: смешно вот так, появиться спустя много лет и просить принять часть меня.

Если он играл, то мастерски, даже налет разочарования самим собой изобразил, и казалось, хотел обнять, утешить, как ребенка, но не решался. Но все это, конечно, казалось.

— Забыли, — усмехнулся чуть покаянно. — Да, так лучше. Твое мнение обо мне было слишком… радужным.

Сделал вид, что заметил кого-то и хотел отойти, но гной легче выдавливать сразу.

— Твое отношение ко мне — такая же роскошная подделка, как пояс?

Император медленно развернулся.

— Красиво, трогательно, правдиво до слез, — пояснила в ответ на растерянный взгляд. — И пусто.

Глаза, такие похожие на ее, выворачивали наизнанку, требуя говорить, говорить, говорить… Но смысл открывать душу тому, кто на нее наступит?

В один шаг император оказался рядом, несовместимый коктейль розы и миндаля усилился из-за плещущихся, но скрытых под броней из кожи эмоций.

— Ты значишь для меня больше, чем думаешь. — Император прочистил саднившее горло. Да, теперь он знал, что произошло до церемонии, но вмешательство, любого рода, несет за собой шлейф. Сейчас вот — горло, но оно пройдет быстро, в отличие от грядущих последствий.

Не с добра тучи охватили город с рассвета, и не по своей воле.

Первый раз из пяти попыток события разворачиваются не по кругу, а спиралевидно: где-то витки соприкасаются, где-то поворачиваются боками, но тянутся вверх, к новому. Что, если это и есть правильный путь, и все, что нужно сделать ему, как императору — отойти в сторону?

Ветер принес запах гари и свежего мяса — быстро вернулся черт, а выгнать опять — на костях и сухожилиях приползет. Может, все-таки он, черт, и есть тот, о ком упоминали древние? Но тогда выходило, что Дон — случайная пешка, а при одном только взгляде на него, язык отнимается. Нет, одним из предположений было, конечно, что черт не случаен, он мелькал в каждом из экспериментов, только роль у него была разной, и никогда главной — вот почему все внимание сосредоточено на отношениях Виллы и Дона.

Мог ли он просчитаться?

Нет. Вряд ли.

Пристальный взгляд черта жег спину, подгонял, мысленно требовал отпустить, подталкивал сделать на этот раз правильный выбор, так, будто помнил какими были другие. Мог ли черт знать, что живет не в одном измерении? Прямо сейчас?

Нет. Вряд ли.

Или?…

Дождь зашелся ливнем, и гости, со смехом и возгласами прятались под навесы, в замок, горожане торопливо убирали со столов яства. Обряд не закончен, а вот праздник, судя по ощущениям, которые в отличие от сердца, никогда не обманывают — приблизился к завершению. Остались воины, узким кольцом сомкнувшиеся за спинами императора и Виллы, они пока удерживали черта на расстоянии. На лестнице, обняв себя за дрожащие плечи, клацала зубами Алиша. За окнами правого крыла просвечивал силуэт Уны. Куда-то незаметно исчез Лэйтон. Но император ощущал почти всех, включая многочисленных гостей в замке, улавливал их эмоции, считывал мысли, несмотря на блок — мало кто из них мог закрыться от него полностью, разве что Вилла, и то если не расслабляется и не забывает, кто перед ней.

Но ему нравилось, когда она забывала.

Сможет ли она когда-нибудь снова чувствовать себя рядом с ним свободно, по-родственному? Император не хотел отвечать на этот вопрос, да и задавать его даже мысленно — тоже, потому что «когда-нибудь» — это будущее, а у нее, возможно, оно не такое долгое для прощения.

— Я не стану оправдываться за то, что сделал и сделаю.

Живя с безразличием, он легко его сымитировал. Взгляд скользнул в сторону, задержался на незначительном — черт, насупившийся и готовый прорваться сквозь воинов, обманом, на большее силенок не хватит; усмешка криво раздвинула губы; пожатие небрежное плечами; вовремя сымитированный и подавленный зевок. Скучающая пауза, словно вспомнил — вернулся взглядом к собеседнице. Всмотрелся, будто коллекционер в подозрительного вида картину, которую ему настойчиво пытаются всучить.

— Но ты не можешь отрицать, что мы очень похожи. — Провел рукой по лысине под ее насмешливым взглядом. Бравада — а сама волнуется, сердце стучит неравномерно, он слышал дыхание, видел как румянец сменился бледностью, и вновь щеки вернулись к пунцовому. Император сделал кадр этого момента и закинул в ячейку памяти. Позже он с удовольствием, назло неминуемой грусти, к нему вернется, и если все сложится… если они когда-нибудь снова пересекутся и станут близки друг другу — покажет ей.

Возможно, это последний раз, когда щеки ее самовольно выбирают палитру, скоро им останется один цвет — белый.

— Я готов на все ради своей цели, ты — тоже. Цели у нас разные, а методы выбираем одинаковые, не заметила?

Равнодушие Виллы было изысканней, чем у него, маской; и если бы не лицо, он поверил.

— Используем всех, не делая исключений.

Вилла, словно почувствовав черта, обернулась, и когда их глаза с императором встретились вновь, в них не было буйства, отрицания или упрямого несогласия. Серый туман, потянувшись к его, сплел единственно верный ответ. Да.

Возможно, когда-нибудь, в будущем, если оно для нее будет, цвет глаз Виллы тоже перестанет казаться просто цветовой гаммой. Черные, бирюзовые, голубые, фиолетовые, карие — есть много насыщенных и более впечатляющих, но ни одни не дают столько власти. Он дал дочери все, что мог, даже чуть больше.

— И моя мать для тебя?…

Не удержалась, спросила, и наверняка, пожалела, что позволила треснуть отчуждению. Когда-нибудь научится играть до конца, удерживать маску после антракта и после того, как опустится занавес. Если «когда-нибудь» — напомнил себе, все-таки будет.

— Я не любил твою мать. У нас и романа не было, но это тема, которую я не стану с тобой обсуждать. Все, что касается двоих, отсается между ними.

— Хочешь сказать, никогда не обсуждал мою мать с приятелями или супругой? — фыркнула.

— Если ты меня внимательно слушала, ты поймешь, что я не стану обсуждать с тобой императрицу. А насчет приятелей — у императора их нет.

— И друзей?

Улыбнулся.

— Ты здесь три недели — видела хоть одного моего друга? Приятеля? Можешь подсказать имя?

— Но сегодня? — кивнула в сторону замка. — Столько гостей…

— Полезных, важных, опасных. Я пригласил их, чтобы использовать. Они пришли, чтобы использовать меня. Все, как я говорил. Я не люблю Алишу. Ты не любишь черта. Но они рядом с нами, всегда, если нам этого хочется.

Сравнение явно не понравилось дочери: глаза сузились, губы сжались, но император продолжил один из самых откровенных разговоров за всю свою жизнь.

— Черт использует дракона, придумав себе некую цель. Дракон прячет истинную причину своих неудач за насланными чарами. Это цепочка, Вилла, которая никогда не обрывается. Мы все кого-нибудь используем. Кто-то использует или пытается — нас.

Император сделал продуманную паузу, но Вилла ее не заполнила.

— А я все ждал…

Вторая сработала в пол силы, — Вилла переместила взгляд с его рукава на переносицу.

— Ждал, когда ты захочешь использовать меня, — признался и скрыл эмоции, собираясь отпустить Виллу, без ненужных выяснений, но когда собрался уйти, она не позволила.

— Использовать? — прикоснулась к руке.

— Почему нет? Ты можешь меня не любить, можешь таить обиду, можешь не понимать до конца, кто я.

Растерянный взгляд дочери затронул струны в душе, которые императору не полагаются.

— Я — император, Вилла. Я в этой империи — всё. Я ждал. Я хотел, чтобы ты меня использовала. Но даже легал я сделал тебя без твоей просьбы.

Смутилась, и этот кадр император сохранил в памяти.

— Кто-то не любит просить, кто-то не любит любить, кто-то не разбирается в драгоценностях…

Ладонь Виллы соскользнула с локтя императора. Она пытливо всматривалась в его глаза и хотя поняла, что прозвучал некий намек, сути не разгадала. Покрутила на запястье серебряную цепочку с кулоном и жемчужиной, немного успокоив нервозность. Император хочет, чтобы она использовала его? Разок попробовать можно.

— Нож, который мне подарила Дуана, у тебя?

— Вилла, ведьма не сказала тебе одной важной детали…

— У тебя? — повторила с нажимом, и ладонь ощутила прохладу стали.

До этой минуты она мало представляла, как осуществит задуманное, полагалась на потоки силы, капризно ноющие внутри. Но пока они ей практически не подчинялись, и если бы сорвали попытку, кто знает, хватило бы у нее духу на вторую?

Глаза не могли оторваться от ножа, который принесет свободу тому, кто ее достоин. Она почему-то знала: все получится, Дон освободится от сущности, станет самим собой.

Любая форма, любая, только бы она означала волю!

Крылья, встряхнув влагу, зонтом раскрылись над головой. Перышки на кончиках, подрагивая от ветра, тянулись к горизонту.

Скоро! Скоро!

— Спасибо.

Шаг к черту.

— Вилла, твоя подруга…

— … Которую ты выслал из Ристет…

— Твоя подруга, которую я выслал из Ристет, тебе вовсе не подруга и не сказала тебе одной важной детали.

— Это хочешь сделать ты?

— В этом мире и за его гранями ничего не бывает просто так, — спокойно, не обращая внимания на колкость и желание скорее покинуть его, сказал император. — Иными словами, делая что-то для тебя, у тебя что-то забирают. Бумеранг, равновесие, иначе начнется хаос. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Что я заплачу за то, что все равно сделаю.

— Причем цену, которую даже я не знаю. Ты можешь попытаться, — подчеркнул последнее слово, — сделать Дона прежним. У тебя даже может, — тоже подчеркнул вероятность, но не факт, — получиться. Но сама ты прежней не будешь.

Сердце Виллы остановилось и забилось быстрее, так, будто она, пробежав длинный марафон, наконец, приблизилась к цели.

— Я… что изменится? Я… не буду помнить его? — выдала худший вариант. — Или не буду испытывать то, что сейчас? Или он забудет меня?

Император на секунду скрыл взгляд за черными ресницами, раздумывая, взвешивая каждое слово. Стряхнул с лысины капли.

— У меня нет волос.

— Я заметила.

Император зеркально вернул улыбку.

— Я не брею голову и моя лысина — не дань моды и не мое желание.

— Ты болен?! — сердце кольнуло, рука в утешающем жесте прикоснулась к его лицу. — Папа?

Император положил свою теплую большую ладонь поверх ее, и Вилла, поежившись, поняла, что продрогла. Крылья сомкнулись вокруг тела плотнее.

— Это моя плата за некоторые вмешательства, — пояснил с мягкой улыбкой, той же, что очаровала ее в самом начале их непродолжительного знакомства. И почти без упрека Вилла спросила:

— Экспериментальная комната?

— Комната, — согласился, — воскрешение Дона…

— Но разве… — она запнулась и перефразировала вопрос под внимательным взглядом. — Ты знаешь, почему он умер?

— Упал с обрыва.

— Сам?

— Помогли.

— Ты?

— Нет.

— По твоему приказу?

— Нет.

Облегченно выдохнула.

— Я могу солгать даже после фэйри-вина, Вилла. Ты снова забываешь, кто я. — Насладившись ее смущением, император добавил: — Но я не лгал. Он умер из-за того, что оказался не в том месте и не в то время. Но умер не из-за меня.

Да, конечно, он умер из-за нее…

И император из-за нее светит, как солнышко, лысиной, и не оправдание, что ему идет. Все беды из-за нее…

— Чтобы добиться такого эффекта, я совершал много чего другого, — император легонько сжал ее ладонь, но чувство вины только усилилось. Она все делает не то и не так, и самое скверное, что те, кто ей дорог — знают об этом и прощают. Дон десять лет делит свое мертвое тело с неизвестной сущностью, потом встречает причину своих несчастий, а она как раз после страстных поцелуев с чертом. И в его халате. Адэр, вернувшись за ней (поставила мысленно галочку: «уточнить, наконец, почему он меня сбросил с обрыва?», знает о поцелуях с Доном и снова целует.

Легкомысленно с ее стороны. Ну, да, она — легкомысленный эксперимент номер три. И ужасно упрямый.

— Я не знаю, что вселенная возьмет с тебя, — сказал император. — Но если тебе понадобится моя помощь, я хочу, чтобы ты помнила: я буду рад быть использованным тобой.

— Зачем?

Прижал к себе, резко и сильно, чтобы не вздумала сопротивляться.

— Ты — моя дочь, что бы ты там себе не думала.

— Спасибо, — поблагодарила непослушными губами, и чтобы не расплакаться при нем, оттолкнула и пошла прочь. Сквозь пелену белесого дождя, строй воинов и окружающие со всех сторон, взгляды. К Адэру. Чтобы еще раз его использовать.

Судя по хмурому взгляду и болезненно застывшей на мохнатом лице гримасе, он не заблуждался относительно ее намерений.

Воины расступились — значит, мысленно император приказал не останавливать ее, значит, отпускает, несмотря на уничижительное происхождение — всего лишь эксперимент — позволяет жить по-своему. Хорошо это или плохо? Однозначно и точно одно: на улице холодно, мокро, душе ее страшно, а телу так больно, что нет лишней энергии и времени на рефлексирование.

Остановилась напротив черта. Один рог сломан, второй с отметинами, будто его кто ножом скреб, как пригоревшую сковородку. Копытца короче, чем ей запомнились — были бы они туфлями, можно было предположить, что кто-то урезал каблук. Шерсть дыбом, как у кота, свисающего задом с балкона. А глаза воспаленно-красные, без люминисцентного света.

— Тебе плохо?

— Ты себя видела?

И голос чуть хриплый, как во время простуды. Потрогала его лоб — горит.

— Тебе нужно прилечь.

— Это приглашение?

— У тебя жар.

— Всегда. Когда я смотрю на тебя. И не там, где ты по девственной наивности предполагаешь.

Вилла почувствовала, как ее щеки обернулись горячими угольками.

— Хм, похоже, у нас это взаимно, — самодовольно заключил Адэр, и угольки на щеках Виллы раскалились.

— Ты — заносчивый, невыносимый, грубый…

— И все это тебе во мне нравится, — лукавая улыбка. — Поспоришь?

Неа, покачала головой, но не потому, что он прав. Просто когда собираешься что-то взять или просить, спорить — последнее дело. Это удовольствие не утратит своего вкуса после.

— Мне нужна твоя помощь.

Сложил на груди руки, вопросительно изогнул бровь, и тут же ладонь Виллы ласково прошлась по его шерсти. Раньше срабатывало, правда, с тех пор столько воды утекло, и если он не отреагирует, это нормально. Да, она поймет.

Но рука почувствовала ускоренное сердцебиение под мягкой рыжевато-коричневой шерстью, а глаза, наконец, загорелись как светофоры.

— И что мне за это будет, котеночек?

И обращение — такое же, как тогда, до ее посещения ГЗЖ, до ее поцелуев с Доном, до падения с обрыва. И взгляд пристальный, жаркий, напоминающий о вольностях, что позволила, и волна тепла, разлившаяся по ее телу и требующая продолжения! Одно крыло самовольно потянулось к его лицу, прошлось по скулам.

— Человеческий облик тебе больше к лицу.

— Но тебя все равно ко мне тянет.

— Хм, похоже, у нас это взаимно.

Он когтем, осторожно, чтобы не поцарапать, убрал с ее лица длинную влажную прядь.

— Почему ты сбросил меня тогда? — не выдержала, спросила, и прикусила язык. Не время для выяснений, но если не сейчас, то когда?

— Это была просто моя оболочка, но не я.

— То есть… и то, что… а с кем я целовалась?

Усмехнулся дерзко, прочертил линию до подбородка, по шее, коготь остановился у выреза платья.

— Со мной, котеночек. Только со мной.

Вилла знала как минимум одного, кто бы не согласился с такой категоричностью, но другой бы спорил — она не стала.

— Ты можешь телепортировать меня в Город Забытых Желаний?

— Как только мы утрясем вопрос, что я за это получу.

— Да, ты прав. Отец тоже говорил, что за все нужно платить, вот только…

Что могло бы привлечь черта настолько, чтобы он добровольно сунулся туда, где не горел желанием появляться?

Запах миндаля и розы усилился — времени на торг не осталось. Если император передумал ее отпускать…

— Вилла! — скорее догадалась, чем услышала голос матери. Спешит к ней, по скользким ступеням, но второй раз прощаться — слишком, даже для такой эгоистки, как она. Не вынесет, рассыплется на кусочки, вырвет свои крылья с корнем.

Безумие накрывает или обычная реакция после обращения?

Посмотрела на воина, который, по словам императора, подвергался такому же желанию. Подмигнула, вкусила его пораженный взгляд. Повернулась к черту.

— Пожалуйста, перенеси меня к Дону.

— Пожалуйста? — переспросил вкрадчиво. — И это все?

Вилла смело встретила его взгляд, обвила шею, заставив Адэра опустить голову, и шепнула в приоткрытые губы:

— Тебя устроит, если я скажу… спасибо?

Непродолжительная пауза поджарилась усмешкой черта.

— Вполне, — его губы накрыли ее за секунду до телепортации, под крик Алиши, разорвавший дождливую тишину Ристет.

***

Император стоял на том месте, где только что была его дочь. Невозмутимый, холодный, властный, и ничего не сделавший, чтобы остановить Виллу! Материнское сердце твердило, что не на романтическую прогулку черт взял ее, и потом нож, который ей дал император — зачем ей нож?

— Что она задумала?! — схватила любовника за рукав. — Где она?! Ты знаешь?!

— Возвращайся в замок, Алиша, ты промокла.

Взгляд — и ее рука соскользнула.

— Иди, Алиша, простудишься.

Ливень усилился, но император вместо того, чтобы последовать своему совету, повернулся и пошел к озеру. Ему нужно несколько минут, чтобы вернуться к себе прежнему, несколько минут, чтобы зная, что, скорее всего, произойдет с его дочерью, опутать себя невидимыми цепями, и не вмешиваться.

Это только одна из вероятностей, вовсе не факт, повторял себе. В будущем, в которое он заглядывал — Вилла приняла пояс и на церемонии была в его платье. Но, похоже, дар просыпается, и она выстраивает свое будущее сама.

— Ваше императорское высочество, — голос мага нарушил уединение. — Я нашел это в комнате. Если не ошибаюсь, это принадлежит ее императорскому высочеству.

Ант в мокрой рясе выглядел смешнее своих лягушек. Император вскользь глянул на жемчужный пояс, который маг посчитал нужным притащить сюда, сейчас, под ливень, будто на полу ему что-то угрожало.

— Выбрось его.

— Но…

— Выбрось!

— Но это очень дорого! Я специально принес его вам, чтобы никого не искушать. Это роскошь, это в конце концов духовная близость с вами!

Император выхватил пояс, броском отправил его в булькнувшее озеро.

— Кому нужна духовная близость со мной? — усмехнулся, увидев шок на лице мага. — Тебе нужна, Ант?

Маг поспешно покачал головой.

Невесело рассмеявшись, император телепортировался в замок. К многочисленным и полезным гостям, к своему долгу, но в первую очередь — к всевидящим глазам на ковре, чтобы узнать что, черт подери, в этой империи происходит?!

***

Дождливый ветреный день сменился сумеречным покоем, мягким светом сгорбленных фонарей, далеким воплем пойманных ромашек, победным ревом бестелесных и давящей обреченностью. Лужа под шатким мостиком плюнула презрительно смогом, окутав ступни ее и черта. Казалось, город знал, зачем Вилла здесь и, сострадая, наблюдал, не вмешиваясь.

Вот дом Дона, вот парадное, вот открытая лопасть ржавой двери, и всего-то от задуманного отделяет шаг. Но войти без разрешения хозяина не получится, а сам он и не думал спускаться. Чувствовал, знал для чего пришла или просто не желал ее видеть?

Его слова на прощанье, его попытка стереть ее память…

Он любит ее, даже если видеть не хочет, даже если не простит еще одного поцелуя с чертом. Не ее воля, и не Адэра заставляла сближаться, ибо души, вопреки телам, порознь. И вот сейчас — черт сжал ее плечи, давая понять, что только слово, и унесет из города, но она хотела другого: остаться, любить, видеть, надеяться…

Плечи дрогнули от теплых ладоней Адэра — быстро мех его высох, а она до сих пор ощущала капли дождя, стекающие с влажных волос к шее. Пока крылья сообразили, что хоть для чего-то пригодны, пока сложились над головой в зонтик — медлительные, непокорные, чужеродные; выдерни их кто-то сейчас, Вилла ничего не потеряет. Уж лучше теплый мех, нервный хвост, и половина рога, чем такая красивая бесполезность на плечи.

И даже когда они обретут силу, что может быть худшим наказанием, чем летать, одной? Ей нужны были крылья, чтобы жить в городе демонов на равных, чтобы не в тягость Дону, чтобы не приходилось, как пешку по шахматной доске, бесконечно ее телепортировать. А теперь? Теперь зачем они ей?!

Дыхание Адэра коснулось уха, и тело ее отозвалось дрожью. Такая вот прихоть Богов: любить одного, и при этом желать другого. Вилла почти увидела, как оборачивается, расстегивает его рубашку цвета весеннего неба, просит принять второй облик и, потерявшись в светло-кофейных глазах, требует у губ поцелуя. Шантажом, отступлением, если попробует ускользнуть сам — атакой.

Тихий голос, подобный афродизиаку, закрывал глаза на приличия:

— Его может не быть в городе.

Подняла голову вверх, на темные окна с выбитыми стеклами. Она никогда не была в комнате Дона, и только сейчас удивилась этому. Почему? И кто удерживал ее? Дон или она сама? Женская интуиция подсказывала: переступи она порог его комнаты, обратного пути не было бы, и куда там его отмазкам с пожирающей сущностью, внешностью, и вожделением только лучшего для нее. Их отношения стали бы выбором, их выбором, лучшим, для них двоих.

Вилла не могла видеть при таком скудном освещении, тем более что комната не освещалась вовсе, но чувства, обострившись, подсказывали:

— Он здесь. Дома.

Потоки силы, уловив родственную стихию, качнулись из стороны в сторону, высунули любопытную мордочку и ласково попросили их отпустить. Недалеко. Ненадолго. Пожалуйста, а? Не получив желаемого, капризно поджали губы и, подобравшись, ударили изнутри. Пусти! Нас! Крушить! Давить! Подавлять! Владеть! Брать!

Утихомирились, сменили тактику.

— Мы хорошие, — оскалили ядовитые зубки, — да-да, не веришь?

— Тихо! — шикнула Вилла, и потоки и руки черта оставили ее в покое.

Сделала шаг к дому, подняла лицо к нависшему над головой сумраку, закрыла глаза, расправила крылья. Оттолкнулась от неба, и…

Не вышло взлететь! Снова!

Несколько перьев, кружась, затерялись в сером облаке неба; плечи заныли, живот скрутило от взбунтовавшихся неудачей потоков силы. Пусти! Пусти нас! Пусти! Мы почти ничего плохого не сделаем! Веришь?

— Нет, — вытерла выступивший на лбу пот, покачала головой, отгоняя чужое требование.

— Я должен был раньше догадаться. — Адэр, не спрашивая позволения, принялся разминать ее ноющую шею и спину. — Обряд не завершен?

Положил руку ей на грудь, уловил суматошное сердцебиение.

— Черт! — выругался и дернул хвостом при упоминании своей сути. Его рука предупреждающе напряглась. — Я верну тебя в Ристет.

— Я туда не вернусь.

Адэр пропустил слабое сопротивление мимо ушей. Сам он надолго задерживаться здесь не собирался, Вилла вряд ли в таком состоянии осуществит задуманное, с минуты на минуту может рухнуть на небо безвольной куклой на крылышках. Одно дело — прихоть, которую утолить несложно, кратковременная прогулка, эффектный взмах коротким ножичком, и совсем другое — зависнуть в городе мертвых в таком беспомощном состоянии. Нет, для забав монстра он ее не оставит.

— Вернешься, — прошипел угрожающе и обнял, чтобы телепортировать.

— Подожди! — она выкрутилась ужом. — Я не уйду, не увидев Дона!

Похоже, за эмоциями девушка не понимает очевидного, ну, так он ей подскажет.

— Сомнительно, что он не хочет тебя видеть.

Не веря, покачала головой, взгляд серых глаз наградил упреком. Вот так всегда, врешь — лелеют и холят, начнешь говорить правду — как минимум мысленно, посылают к черту. Адэр притворно-тяжко вздохнул и разжевал суть, как маленькому ребенку:

— Я думаю, он знает о ноже.

Вилла закрыла глаза, словно это простое действо могло спрятать правду. Если Дон знает, она… Он знает и поверил?! Это в ее интересах, чтобы знал, а больше — чтобы поверил, но сама она не верила, что Дон мог подумать, будто она действительно по своей воле решила его убить. Путано мысли старались дать объяснение, крутились, вертелись, но в логическую цепочку не складывались. Неужели Дон посчитал, что она хочет избавиться от него из-за жемчужины?! Но невероятней, что побоялся с ней встретиться, выяснить сам.

— Нет…- прошептала чуть слышно, нет, это не похоже на Дона. Он не станет избегать ее только потому, что знает, зачем пришла. Молчание Адэра действовало на нервы, хотелось толкнуть его, вырвать хвост или медленно срезать с него по кусочку, смеясь и глядя в затуманенные болью глаза.

Встряхнула с себя наваждение, и потоки силы недовольно поджали губы, потрескавшиеся от ожидания крови. Они хотели веселья, драки, зрелищ, они устали казаться пушистиками, они устали сидеть в клетке из клеточек ее тела. Они, как в первый день своего появления, казались чужеродными, пугающе незнакомыми и только притворяющимися покорными. Потянулась к ним мысленно, но они увильнули.

Научится, убедила себя, несмотря на сильное беспокойство, управлять ими. Потоки язвительно хохотнули, и память подыграла им, в эту минуту подбросив кадр, когда Дон сказал, что не ясновидящий, будущего не видит, но если это уже произошло в городе…

Почему если один за всех, то обязательно против нее?

Адэр прав: Дон знает, что она в городе, и знает, что у нее нож. Но догадывается или нет для чего?

— Ты хочешь убить меня.

Вилла дернулась в руках черта, но, вспомнив, как важно не выдать настоящих эмоций, приникла обратно. Рука Адэра крепко, насколько позволяли крылья, прижала ее к себе. Проверив разрушенный блок — заперто, глухо, как в шахте лифта, Вилла позволила себе насладиться любимым. Высокий, красивый, с дразнящими тремя веснушками на носу, легкой небритостью, которая после поцелуев жгла щеки. Он был без иллюзии, но она отбросила внушаемый им образ, вычеркнув из памяти лысый череп с кусками свисающей обугленной плоти, иссохшие конечности и трепыхающуюся начинку в худощавом разлагающемся теле. Он так навязчиво хотел заставить ее увидеть себя своими глазами. Мол, вот он я, такой, смотри! Вот он я, настоящий!

Нет, Дон, настоящий ты мой, и такой, каким я тебя вижу.

Она хотела его обнять, прижаться к нему, и пусть устрашает новыми образами и иллюзиями. А она скинет их все, и снова увидит суть. Потом, потом, когда у них все получится, в распоряжении будет почти вечность…

Он практически бессмертен, а ей крылья продлят годы, чтобы могли насладиться ощущением двоих и единого целого в огромном, пустом городе. В целом мире. Но сейчас он не должен знать о ее настоящих чувствах — пусть лучше верит, что пришла отплатить за свадьбу, что состоялась без ее ведома, за брачную ночь, которой не было, за ее безуспешные поиски первого любовника…

Понимает ли Дон, что если бы был рядом, пусть даже таким как сейчас, она никогда не отправилась на поиски черта? И никогда не изведала чужих поцелуев? И никогда не позволила другому к себе прикоснуться?

Еще есть возможность все поправить. Она постарается, скроет эмоции, притворится бездушной. Для него. Чтобы сделать свободным. Для себя. Чтобы любить не только платонически, а всеми возможными способами. Для них. Чтобы не гнать друг друга, оберегая. Она не могла подойти, объяснить, почему сделает то, что сделает, не могла попросить потерпеть чуть-чуть и вогнать нож в сердце, будто шприц в вену. Только если Дон поверит, что никто для нее, только если ему больше незачем будет цепляться за существование, только если она предаст его, не понарошку, а по-настоящему…

Ее крылья, расправившись, обняли сзади черта, еще ближе прижав их тела друг к другу, и рука черта с готовностью обхватила ее талию. Дон со снисходительной улыбкой наблюдал за их телосплетением.

— Мне кажется, — выставила запястье, и черная жемчужина отразилась в сверкнувших глазах Дона, — я имею на это право.

— По закону империи ты можешь делать со мной, что хочешь, и ты выбрала мою смерть?

Улыбка Дона стала шире. Не верит! Не хочет верить! А она больше не может смотреть на него и удерживать пальцы от прикосновений, и черт, словно почувствовав, сжал руку сильнее. Вот разница между любовью и желанием. Любовь способна на жертвенность, она для двоих, на двоих, а желание эгоистично.

— Я никогда не хотела замуж.

Голос прозвучал натянуто, сам себе противореча, и Вилла думала, что Дон рассмеется, или скажет, пожав плечами: «А ты и не замужем больше», но он молча сверлил ее насмешливым взглядом.

— Прости. — Желто-коричневые глаза отражали довольство, а не раскаяние.

— «Прости» мало.

— Мало? — Придал лицу серьезное выражение, хотя смотреть на попытки Виллы уверить его во внезапно проснувшейся ненависти без смеха, не удавалось. Ложь пульсировала так явно, что только человек не ощутил бы ее. Да, знал, что Вилла в городе — с первой секунды, как стопы ее прикоснулись к небу. Почувствовал еще до того, как явились доносчики. Ждал. И хотел видеть. И бредил ею.

А нож…

Ритуальный нож узнал сразу.

Ведьма, склонившаяся над ним, ее шепот, перерастающий в громкое гудение айпи, его крик после удара. Не слишком приятные воспоминания, но если бы не ритуал и не все, что за этим последовало, ему пришлось ждать новой жизни, нового воплощения, чтобы увидеть Виллу. И вновь круг: он будет помнить ее, она — нет. Он снова будет мужчиной в теле мальчика, она — обычной маленькой девочкой, и снова ждать, бесконечно долго ждать, пока она вырастет и откроется для его первого поцелуя.

Он вдруг вспомнил ее вопрос, когда увидела его в ГЗЖ:

— Сколько тебе лет, Дон?

И его ответ, от которого и сейчас, растягивались губы в улыбке:

— Я по-прежнему тебя старше.

Всегда. Во всех измерениях. Без права открыться ей и без сил отпустить. И вот сейчас, он мог отсидеться в комнате, мог бесчинствовать в городе, чтобы не приближаться к ней, позволить уйти. Мог. Будь он более сильным.

Но три недели без серых глаз, неловко замирающих на его губах, три недели без улыбки, заставляющей его думать, будто его сердце все еще бьется, без ее забавного ворчания и попыток воспитывать его — стоят обмена на одну встречу. Вопрос в другом: убить его нелегко, по крайней мере, у тех, кто пробовал, не вышло, и если она попытается и у нее не получится, сможет ли он удержать сущность и не отплатить? Он не собирался рисковать Виллой, хотя его смерть, полная смерть, стала бы прекрасным выходом. Для нее. Чтобы она тянулась, не оглядываясь, к горизонтам. Для него. Чтобы не тянул ее за собой в пропасть. Для них. Чтобы скорей встретиться в следующей жизни.

Возможно, когда-нибудь и получится не расставаться…

Он найдет ее, попытается оставить с собой, для себя. На этот раз, видно, снова не вышло. Он терял ее дважды, и знал, что на одном из витков времени снова теряет, чувствовал опустошение, только смерть потянулась к ней, а не к нему.

И в этой реальности тоже теряет, хотя… почти получилось… оставить себе, а не черту. Почти…

Но сейчас она с ним. Все еще. Сердцем. Душой. Телом. Она — его! Всегда!

Но если в этой жизни расставание неизбежно, не эту картинку он жаждет оставить в ее и своей памяти.

Прочь!

Моя!!

Для меня!!!

Руки черта коготь за когтем разжались, опустились безвольно вдоль тела. Рот склеил невидимый, но надежный кляп, а копытца, пробив небо, вогнали черта в облако по пояс. Вот так.

— Иди ко мне, — пригласил Виллу.

Помедлив, она сделала шаг.

Черт дергался, злился, пыхтел, пыжился, но не мог удержать ту, что несла избавление. Дым облачный скрывал ее стопы, но Дон знал: она в туфлях, выбранных им, для нее, и ужасно устала.

— Что ты…

Опустился перед ней на колено. Снял с одной стопы туфельку, со второй.

— Дон…

Поднимаясь, пробежался взглядом и пальцами по стройным ногам, бедрам, задержался на талии, не позволил себе осквернить манящие в вырезе бледно-розовые полушария.

— Ты всегда выбираешь неподходящие для путешествий наряды.

— Но это же ты!… — осеклась под его пристальным взглядом.

— Я.

Наверняка, император выбрал для нее наряд дороже, но она в его платье, и именно это, а не нож в ее напряженной ладони, говорило о многом. Только Бог знает, на что ему пришлось согласиться, чтобы достать этот подарок и чтобы его доставить, так пусть это и останется между ним и Богом.

— Летим?

И прежде чем она придумала тысячу отговорок, обернулся потоком холодного ветра, подхватил ее и унес к перевернутому фонтану влюбленных. Она без страха покоилась в ее объятиях, совсем не думая о крыльях, что свисали белыми полотнами. Так похожа на невесту, и так хороша, что дыхание, если бы мог дышать, остановилось от ее совершенства. Семнадцать веснушек на ее бледном лице, курносый маленький нос, который смешно вздергивал, пытаясь его отчитывать, — за корри, якобы им любимых, за то, что хотел отпустить… Тонкие губы, розовым бутоном разбухающие от его настойчивых поцелуев, волосы, длинные, влажные от дождя, требующие его теплой ласки. Поцеловал прядь, вторую, направил один из потоков, и, высохнув, ее волосы снова заискрились золотистыми нитями.

Нежный поток прошелся вдоль хрупкого тела, разглаживая материю платья, незримо лаская сквозь него — бесстыдно, но деликатно. Подул на крылья, и они нерешительно распахнулись. Подул еще, заставив их почувствовать силу и ветер: опустились, вздрогнув; поднялись снова. Осторожно, чтобы Вилла не испугалась, Дон убрал руки.

Вилла охнула, качнулась как бумажный самолетик во время шторма, суматошно замахала руками и крыльями, и…

— Я лечу! — крикнула ему, пока еще боясь обернуться. — Дон! Я лечу!

Ее смех заставил радугу насытиться золотым цветом счастья, а Дона продолжить урок. Для нее, чтобы ей было легче, если он не вернется. Для него, чтобы не переживать за нее, пока будет искать способ вернуться.

— Вилла!

Он завис в воздухе и специально принял облик, который она видела в нем. Она летела, все еще не решаясь оглянуться, хотя уже чувствовала, что его за спиной нет. Он ждал. И вот она замедлила полет, доверилась крыльям, немного неловко повернулась, взмах, второй — но это не полноценный разворот. Она должна научиться управлять крыльями, маневрировать. Должна, потому что черт знает, с чем ей придется столкнуться, пока он будет за гранью этой реальности и подобия жизни.

— Лети ко мне.

Она посмотрела вниз, на темнеющее под ногами небо, на Дона.

— Лети, — позвал ее снова, и раскрыл в приглашении руки. — Я хочу вспомнить вкус твоих губ.

Ее дыхание обожгло его даже на таком расстоянии, но когда она оказалась рядом, так рядом, что невозможно не прикоснуться, он увильнул. И снова позвал ее. И снова отпрянул. И позволил исполнить задуманное, только когда она, разозлившись, ухватила его за ногу, подтянулась, как кошка, прижалась всем телом и обхватила в кокон белоснежными крыльями.

— Хочешь? — и после вопроса и едва заметного кивка, предложила приоткрытыми губами, дыхнув жарко в его холодные губы: — Попробуй.

И попробовала сама.

Целуя, сминая губы, заявляя свои права, утверждая его права, и давая, беря все, что предлагал ей он. А потом распахнула крылья, оттолкнула его от себя, вытерла губы, глядя с отчаянной злостью в глаза.

— Это ничего не меняет, — повторила угрозу, брошенную однажды. — Ничего, понял?!

Радуга насытилась цветом одиночества.

Понял, из понятливых, но никуда бы ты, девочка, не делась, если бы не труп и черви вместо мужчины, который тебя достоин. Подхватив Виллу, Дон спланировал к перевернутому фонтану.

— Спасибо, но благодаря тебе я могу летать, — отмахнулась от вспышки страсти.

— Не я подарил тебе крылья, — позволил ей отмахнуться.

— Да, но ты их раскрыл.

Момент, когда она вспомнила о ноже уловить было не сложно — глаза потускнели, с зацелованных губ слетела улыбка, а руки виновато оставили его шею в покое.

— Фонтан?

Подошла ближе на звук воды. Пальцы, словно боясь обжечься, прикоснулись и одернулись, но когда обернулась, ее лицо выражало такую сумасшедшую гамму эмоций, что Дону захотелось забыть о жующих его червях и зацеловать ее до смерти.

До своей смерти, естественно.

— Как ты это сделал? Я думала, что вода в городе на вес золота и что этот фонтан… никогда…

Окунув ладонь в воду, он провел пальцами по ее шее. Вилла пахла дождем, гарью черта и расставанием, и раз последнее неизбежно, он позволил себе признаться:

— Я просто сильно хотел этого.

Что ему пришлось дать взамен, не важно, как и то, каким образом он заполучил для любимой платье. Привести Виллу к фонтану влюбленных, украсть поцелуй, сделать своей, пообещать быть всегда рядом… Она не знала, что стала его женой тогда и что значит поцелуй мужчины у перевернутого фонтана. Вот только фонтан должен бить водой…

Пальцы Дона медленно спустились к вырезу груди, погладили предплечья, ладони самой желанной девушки в империи и за ее пределами.

— Это то, что может убить меня? — Нож сверкнув, ловко перешел в руку Дона.

— Я же говорила, что никогда не хотела замуж.

Приподнял ее лицо двумя пальцами.

— Правда? — улыбнулся. — И за меня тоже?

И оба вспомнили все ее вспышки ревности, и побег ночью, и его обещание, и слова, что любит только ее.

— Чем ты отличаешься от других?

Его улыбка помимо воли расплылась от такого притворства.

— Я бы мог показать тебе, будь мы все еще мужем и женой.

И добавил про себя: «И не будь я безнадежно мертвым».

Он почти явственно увидел огромную постель, обнаженную Виллу на шелковой синей простыне, усыпанную лепестками роз и желаний-ромашек, и себя, прежнего, именно там, где ему хотелось быть больше всего. Голова кружилась от ускользающей мечты и скорой разлуки, сделать бы глоток кофе, к отвратительному вкусу которого почти привык, и глотнуть хоть раз безудержной страсти.

— Дон, верни мне нож.

Покрутил его между пальцами, призадумался, но не отдал. Нож казался игрушкой, но Дон помнил, какая в нем заложена сила. Он не может быть рядом с Виллой, заботиться, опекать, пестовать, но и крест такой тяжести нести не позволит.

— Дон, пожалуйста! — повысила голос.

Нервничает, переживает, чувствует.

— Послушай, — от обороны перешла к нападению, — ты заставил меня выйти замуж, а сам спал с другими корри! Ты умер, ничего мне не объяснив! А когда воскрес и мы снова встретились, выгнал из города! Ты…

— Я ни с кем не спал после нашей свадьбы, — возразил спокойно, и скорее его тон, а не признание источило поток обвинений. Вилла уставилась на Дона, будто увидела впервые.

— Не спал?!

Он подарил ей жемчужину и после этого почти год до своей смерти ни с кем не спал? А как же те пассии, что сменяли хоровод возле него? А та блондинка, что лживо оплакивала его исчезновение?

Он смотрел прямо, открыто, в душу, а она не могла даже дотронуться до него, чтобы не закричать от рвущейся обиды и боли. Он не должен думать, что она все еще любит его, иначе все рухнет. Только если сам не захочет жить больше, только если ему незачем будет держаться за существование, только если поверит, что ей безразличен…

Как заставить поверить, если не веришь сам?

Черт говорил, что ложь — одна из сторон правды, и если воспринимать так…

— Я сегодня снова поцеловала Адэра.

Но реакция Дона оказалась вовсе не та, на которую рассчитывала. Улыбнулся ласково, как нашкодившему котенку, а в глазах отразилось знание. Да, знал, чувствовал и простил еще до того, как сказала.

О, Господи, дай же сил внушить ему эту сторону правды!

— Я думаю, мы — прекрасная пара.

Дон в глаза ей расхохотался:

— О, просто великолепная!

И прижал к себе так, что едва не треснули кости.

— Ты — моя пара, — вопреки мелькнувшему гневу в глазах, голос звучал проникновенно и мягко. — И я всегда, во всех наших жизнях и измерениях не устану тебе это доказывать.

Подтверждая, его губы прикоснулись к ее губам. Поначалу нежно, так нежно, что боишься дышать; уговаривая, приглашая на танец. А после удерживая в танце властно, и ты даже не вспоминаешь, что нужно дышать. Пальцы Дона прошлись по ее спине, чуть ниже. Отпрянули. Привстав на цыпочки, Вилла обвила его шею, и стоном потребовала еще одну порцию поцелуев в чувственном танго.

— Я люблю тебя, — прошептал у самого уха, — никогда не позволяй себе думать иначе.

— Дон, я…

Запечатал ей рот поцелуем, и она замолчала покорно, позже скажет ему, когда у них все получится. Еще минутка, одна минутка для них двоих, больше не нужно, и она решится. Ее ладонь нащупала рукоять ножа, еще только минутка…

Она сможет, она сделает все для него.

Поцелуи…

— Я сумею вернуться.

Оборвать бы сладкую пытку, задуматься, вслушаться в его слова, но она не могла удержаться от еще одного прикосновения, еще одной ласки, еще одного вторжения языка. А потом почувствовала скорее на тактильном уровне, чем увидела и поняла, что Дон нанес удар себе сам. И глаза отказывались принимать неизбежное: рукоять торчала из его тела, а он стоял напротив нее, как прежде, улыбаясь чуть виновато.

Мертвый.

Потому что она не успела!

Не успела!

Ноги, не выдержав, подкосились. Потоки силы, беснуя и хохоча, вырвались на свободу. Крушить! Давить! Морить! Бить! Отбирать! Они кричали вслух ее желания, а она валялась у ног любимого истерзанной сожалениями тряпкой, пряча лицо от ненавистных слов и пустого, безнадежного, настоящего.

Не было сил подняться, увидеть глаза Дона и торчащий из его груди нож. Закрылась ладонями от несправедливого мира, от трусливой девочки, которая не оправдала собственных ожиданий, такой эгоистичной и контрастно живой по сравнению с тем, за кого не пыталась бороться.

Медлила. Ждала. А теперь поздно!

— У нас не вышло?

Холодные руки взяли в плен ее дрожащие от слабости и пустых надежд, ладони. Взгляд снова уперся в грудную клетку, где только что был нож, но из раны сочились черви, а не кровь, а желтая радужка ягуара сменилась пульсирующими тенями.

— Я… — произнесла сквозь слезы. — Я… сама… д-должна был-л-ла…

И забилась в его объятиях, раздавив несколько белых личинок, скаливших беззубые морды. Прохладная ладонь прошлась по волосам, успокаивая.

— Чшш, — прошептал ласково, взял ее ладонь в свою, перецеловал каждый палец и вложил сталь. — Попробуй. Ты сильная. И совсем не трусиха.

Вилла отпрянула, отползла от него, отчаянно качая головой и растирая по щекам бесполезные слезы. Нет! Не сможет! Она не сможет! Пожалуйста, нет!

— Мне не больно.

Но признание не помогло, только вызвало новый поток рыданий. Она не сделает этого! Уже не получится! Все не так! Она все испортила! Он сам не должен хотеть жить! Сам! А она не смогла внушить, что не любит…

— Чшш, — его руки прижали к себе. — У нас получится. Вот увидишь. Я не могу жить так, как хотел бы. С тобой. Для тебя. Поэтому не держусь за такое существование.

— Но как жить мне, если я не смогу?!

— Сможешь, — заверил и вложив в ее ладонь нож, обернул своими холодными пальцами. — Я помогу.

И не дав времени для сомнений, размахнулся и нанес в грудь второй удар. Ее и своими руками, сплетенными любовью и смертью.

— Я не оставлю тебя надолго, — пообещал и рассыпался синими пазлами вперемешку с жирными расползающимися по небу, личинками.

Город, казалось, застыл. Вечно голодные бестелесные замолчали. Пухлые ромашки, кружась в траурном танце, опускались у ног. Потоки вернулись, тихо присели рядом, уныло глядя во тьму, разбавленную тусклым фонарным светом. Но у Виллы не было сил втянуть их обратно, не было сил даже подняться, сойти с места, где только что совершила убийство.

Дон умер. Умер — и все. А она…

Подняла облюбованный червями нож, вытерла о свое платье, воткнула в небо и используя как маленькую опору, поднялась на негнущихся ногах. Тянуло к перевернутому фонтану, заглянуть в огромную водную чашу, увидеть глаза приносящей смерть.

Подошла, перекинула мешающие рассмотреть отражение, волосы, и… Отпрянула, вздрогнув от отвращения. Слез и желания плакать не было. Да, так и должна выглядеть смерть. Правильно.

— Эффектно, — услышала за спиной голос Лэйтона. — Я едва не расплакался.

Подавила первый порыв обернуться, что-то удерживало доставить братцу подобную радость. Позже узнает, позже, но не сейчас когда только дунь — и она с готовностью разложится на молекулы ДНК.

Потянулась к потокам силы — закрыться от него, спрятаться, оградиться! — но они с сожалением покачали головой. Неа, не могут вернуться. Свист — и скользнули в того, кто дышал у нее за спиной.

— Твой дар, о котором все говорят — фикция.

Собственно, не обязательно озвучивать уже очевидное, но Лэйтон с садистским удовольствием продолжил кружить позади нее и вещать:

— Ты казалась себе такой значимой и такой восхитительно уникальной, даже после того, как узнала правду. Но ты — всего лишь один из экспериментов, и ты должна знать свое место.

Место… Как у дворовой собачонки — весь город, или как у домашней — коврик? Как знать, где твое место и кто определил, что оно твое? Действительно ли она казалась себе уникальной? Не могла вспомнить. Сейчас она с трудом и лицо Лэйтона припоминала. Красивый, холодный, одинокий — все, что могла сказать. И жестокий — тут же добавила.

Выдернул перышко из крыла, дунул.

— Ты — моя марионетка. Я управлял тобой, как хотел. Потоки силы то просыпались, то утихали. — Смешок. — Я физически не мог всегда находиться с тобой рядом. Но я старался. И тогда ты была великолепна. Могла разрушить стену, считывать мысли, устанавливать блок, которым так гордится император.

Последняя фраза прозвучала с горечью, а следующая с фанатичным ожесточением:

— Но все это — я! — Смех. Приятный, несмотря на хозяина. — Я!

Еще одно перышко распрощалось с крыльями.

— Тот, на которого никто не рискнет сделать ставку.

У нее не было братьев и сестер, ну, четверть века она думала, что не было, а потом появился брат и она надеялась, что когда-нибудь сможет сблизиться с ним, сможет понравиться. Лэйтон, конечно, давал понять, что она не нужна ему, но она видела, как он одинок и надеялась, что когда он узнает ее чуть лучше, когда поймет, что она вовсе не посягает на империю, они найдут общий язык. Вот и сбылось. Почти. Он болтал, и довольно много, только каждое слово обильно переливалось желчью. А она, не любящая говорить, молча слушала.

Слепой не заметит сложные отношения между ним и императором, но Вилла не думала, что способствует их ухудшению. Да, жила в Ристет несколько недель, да, не подчинялась приказам императрицы и не позволяла Лэйтону строить рядом с ней неприступного принца, но чем заслужила удар в спину?

Тем, что с крыльями, но не птица, и не ей летать высоко? Но разве не лучше Лэйтону, что она покинула замок? Не спокойней, что предпочла тихую обитель императора — городу демонов?

Нет, она не понимала, чем заслужила ненависть Лэйтона.

— Почему? — удалось выговорить непослушным языком. Казалось, он разбух и занял собой весь рот. А, может, он изменился? Тоже? И если его высунуть, то увидит, что вместо одного, их два?!

Но ей больше не было страшно. Все страхи, прежние, казались надуманными, пустыми, и ничем по сравнению с дикой реальностью. Она — убийца, единственный брат ее ненавидит, мать, если увидит, застынет от ужаса, а отец… Пожалуй, она заменит для него Лэйтона и станет той, на которую не делают ставок.

— Действительно. Почему? — съязвил Лэйтон, услышав ее смешок. Дунул ей в ухо. — Может, по праву первого? И еще потому, что могу? И еще потому, что не верю в предсказание, из-за которого император потрахивал твою мать? Ты — никто! Просто старая конопатая девственница. И твой дар… Где он? Ау? Где он? Сметающий все на своем пути, строящий новую империю. Нет. Его нет. — Прищелкнул языком. — Но ты убрала с моей дороги монстра и за это тебе мое искренне братское спасибо. Уж сколько я бился над ним — живуч, черт!

Прежде, чем Вилла успела предупредить Лэйтона, почувствовала ударную волну, трепыхание, вскрик, вовсе не мужественный, что-то насчет помятых манжет, и вкрадчивый голос Адэра за спиной:

— Тебя никогда не предупреждали: не поминай всуе?!

С этой фразы началось ее знакомство с чертом, и с этой же черт знакомится с ее братцем. Династия, что не говори.

— Манжеты! Манжеты помнешь! — возмущался Лэйтон. — И хвост убери с начищенных ботинок, ты… Черт! Да отпусти же! Черт!

Шипение, треск, запах гари, минутная тишина и встревоженный голос Адэра, когда вернулся после телепортации:

— С тобой все в порядке? Он ничего не успел тебе сделать?

Он — кто? Он — Дон? Или он — Лэйтон?

Руки Адэра сжали плечи, попытались развернуть, но она увернулась.

— Вилла…

— Оставь меня.

— Я никуда без тебя не уйду.

— Мне нужно побыть одной.

— Обещаю, я дам тебе такую возможность.

Он думает, что все под контролем. Думает, она с готовностью пойдет с ним. Его даже не волнует, где Дон, что с ним случилось, а, впрочем, и не должно волновать.

— Пожалуйста, уйди.

— Нет.

— Если ты думаешь, что я боюсь возвращения Лэйтона… — Новый подход, чтобы уговорить.

— Он не скоро вернется. — И новый промах.

Ее не должна волновать судьба лицемерного братца, но вопреки логике волновала.

— Он жив?

— Да.

— Где он?

— Там, где вход и выход открыты только для черта.

Хм, ясно, вернется, если Адэр ему позволит. Почему-то хотелось смеяться, и обнять черта, и хохотать, и плакать, и приказать убираться! Но вот беда: она больше не может, даже не щелкнув пальцами, стирать стены в крошку. Не может блокировать мысли, не может управлять сознанием. Она — обычная конопатая старая девственница, как сказал братец, впрочем, и его подвел суперпауэр. Интересно, почему потоки позволили Адэру одержать над Лэйтоном верх? Оказались слабее черта? Или по какой-то причине не захотели сопротивляться?

— Ты можешь отрицать сколько угодно, но нас тянет друг к другу.

Да, можно отрицать. Да, тянет. Но теперь это не имеет смысла.

— И я не позволю тебе отдалиться, пока не выясню, что это такое.

Нотки в голосе черта угрожающе-страстные, но в данной ситуации не возбуждали, а только смешили.

— И как ты собираешься это сделать?

— Ты ляжешь в мою постель. Со мной. Как и хотела. И мы выясним вместе. У нас нет с тобой другого выбора, чтобы унять это наваждение.

Он говорил так спокойно, будто был уверен, что теперь между ними никто не стоит, но он не мог знать, что Дон умер, его не было в тот момент. Потому что если бы он был здесь, если бы видел все, голос звучал совсем не так, да и слова не лились горьким медом.

— Детали обсудим после, — ее молчание Адэр принял за согласие. — Сейчас тебе слишком плохо, обряд и все такое. Но ты сама сделала мне предложение, помнишь? Я согласился. Обратной дороги нет, котеночек.

Он не уйдет сам.

— Ты не уйдешь, правда? — спросила вслух, и почувствовала улыбку и нежное прикосновение к шее. Он прикасается к ней. Нежно. Пока еще. Ну, что ж, хорошего понемножку. Чем быстрей она покончит с фарсом, тем лучше. Адэр не хочет ее. Он хотел ее раньше. А сейчас…

Пусть смотрит во что она превратилась!

Пусть убирается!

К черту!

Набрала в грудь воздуха, и обернулась, с напряженной улыбкой наблюдая, как красные глаза Адэра, сверкнув, расширяются от ужаса. Надрывно рассмеявшись, Вилла перекинула через плечо темно-коричневые волосы, так не идущие ее новому облику, и сымитировав старческий голос, подчеркнувший испещренное глубокими морщинами лицо, крякнула многообещающе:

— Да будет так!

Сердце, сделав глухой удар, залегло в спячку. Мечты сбываются: она стала истинной легал, и будет жить долго и счастливо, лет двести, пока смерть не восстановит справедливость и не вернет ее Дону.

— Кто сказал, что я отпущу тебя? — усмехнулся черт. — Тем более, что только что ты сама пообещала остаться.

Вилла ошеломленно покачала головой. Это морок, не реальность, морок: Адэр не убежал, не отвернулся в презрении, не притворился вежливо-незаинтересованным в продолжении их странных и невозможных теперь отношений.

— Не слишком же ты в меня веришь. — Он вытянул руку. — Смотри…

На его раскрытой ладони, умывая мордочку, сидел маленький пушистый зверек цвета радуги. Увидев ее, он взвизгнул и в один прыжок взгромоздился на плечо Виллы. Потоптавшись, переполз на второе, почесав маковку, спустился к ладони, с нажимом заставил раскрыть пальцы.

— Фухи, — выдохнул удовлетворенно и закрыл сонные глаза.

Вилла перевела взгляд с маленького клочка обаяния на улыбающегося Адэра. Но так не бывает. Не может быть, чтобы черт, узрев, во что она превратилась, остался и улыбался так, будто не видит ее лица. А существо, что задремало на ее ладони, оно…

— Они, — поправил Адэр, тем самым напомнив, что для него она снова открытая книга. — Они выбрали тебя, а не Лэйтона, а я помог им переместиться.

Как странно: потоки силы, служившие Лэйтону, вернулись к ней…

— Ну, это логично, — поддакнул выходящий из сумерек Чуп, и стал напротив Виллы, внимательно ее рассматривая. Постучал задумчиво пальцами по подбородку. — Ээ, маски, много овощных масок, конечно, не обойтись без моих сеансов, и твоих морщин… ээ… поубавится. Привет, кстати. Друзей вызывали?

Вилла отрицательно покачала головой, спохватившись, кивнула и слезы самовольно затуманили взор.

— Покажи мне вот это вот, что у тебя на руке, — требовательно попросил Чуп, и Вилла опустилась на одно колено. — Нуу, симпатичный. — Настороженный взгляд. — Но скажи, что я лучше?

Вилла, обняв притворно сопротивляющегося Чупа, зарылась в пушистый мех и заплакала.

— Не намочи мою шубку, — попросил, хихикнув зверек, — сушить негде.

— А я слышал, в этом сезоне, в тренде не шуба, а манжеты. — Вышел из сумрака Аббадон.

— Начищенные башмаки, — поправил Марбас.

— Черная жемчужина, — вставила веское слово Летха и метнулась в объятия брата.

Вилла, оторопев, смотрела на демонов. Они видели все, что произошло и не вмешались? Но почему?! Если бы они остановили ее…

— Ты жалеешь, что пропал последний шанс вернуть Дона или что стала старухой? — без обиняков поинтересовался вынырнувший из сумрака и сигаретного дыма Хаос.

Нет, она не жалела, что рискнула ради любимого, и если бы кто-то дал еще один шанс, пусть меньше прежнего, но с более сильными последствиями, она бы снова рискнула. А лицо… Его проще скрыть, набросив иллюзию, чем душу, хотя ни лицо, ни душа Виллу больше не волновали.

— Вы сделали то, что хотели и должны были сделать, а мы, — Хаос махнул рукой на пеструю группку, — попытаемся помочь разгрести последствия.

Ради нее? Вряд ли. Ради Адэра? Очень сомнительно.

— Почему?

Хаос обменялся взглядами с приятелями, хотел ответить, но передумал.

— Вижу, ты снова выбрала не меня? — сменил тему, покосившись на черта.

— Да, — ответил за нее Адэр, и под его пристальным взглядом Вилла не возразила.

— Ну, раз все в сборе, обсудим? — подала голос Летха.

Где-то вдали послышалась отборная ругань, боевой клич, и вскоре над перевернутым фонтаном показались крылья возмущенного несправедливостью, что о нем забыли, серебряного дракона…

Конец 1 тома

Content

Наталья Ручей
К черту! Но если ты сделала все эти глупости…

Глава № 1

Глава № 2

Глава № 3

Глава № 4

Глава № 5

Глава № 6

Глава № 7

Глава № 8

Глава № 9

Глава № 10

Глава № 11

Глава № 12

Глава № 13

Глава № 14

Глава № 15

Глава № 16

Глава № 17

Глава № 18

Глава № 19

Глава № 20

Глава № 21

Глава № 22

Конец 1 тома