Стивен Эриксон

Дань псам

Действующие лица:

Даруджистан

Резак, ассасин

Сциллара, его спутница

Сестра Злоба, Солтейкен

Леди Зависть, Солтейкен

Искарал Паст, Верховный Жрец Тени

Могора, его несносная жена

Баратол Мекхар, приезжий

Чаур, хороший человек

Маппо Коротыш, Трелль

Хватка,

Дымка,

Дергунчик,

Колотун,

Штырь,

Синий Жемчуг, отставные Сжигатели Мостов и хозяева «К’рул-бара»

Рыбак, бард и завсегдатай «К’рул-бара»

Дюкер, бывший Имперский Историк

Беллам Ном, молодой человек

Раллик Ном, пробудившийся ассасин

Торвальд Ном, кузен Раллика

Тизерра, жена Торвальда

Коль, член городского Совета Даруджистана

Эстрейсиан Д’Арле, советник

Горлас Видикас, новый член Совета, Герой Празднества

Чаллиса, его жена

Ханут Орр, советник, племянник покойного Турбана Орра

Шарден Лим, советник

Муриллио, завзятый любовник

Крюпп, толстый коротышка

Миза, хозяйка «Гостиницы Феникса»

Ирильта, охранница «Гостиницы Феникса»

Сальти, служанка в «Гостинице Феникса»

Крут из Тальента, член Гильдии Ассасинов

Газ, душегуб

Зорди, его жена

Мастер Квел, навигатор Трайгальской Торговой Гильдии

Финт,

Рекканто Илк,

Гланно Тряп,

Полнейшая Терпимость, дольщики

Амба Бревно,

Джула Бревно, некогда верховные маршалы Волонтеров Мотта, ныне дольщики.

Чудная Наперстянка, ведьма из Мотта, дольщица

Грантл, караванный охранник (в длительном отпуске)

Стонни Менакис, караванная охранница

Харлло, ребенок

Бедек, приемный отец Харлло

Мирла, приемная мать Харлло

Цап, их сын

Бейниск,

Веназ, молодые работники в рудниках

Скорч,

Лефф, наемные телохранители,

Бугай Пугай,

Лезан Двер, охранники с севера

Усерлок (Усердный Лок), кастелян

Скромный Малый, таинственный закулисный делец

Барук, член Т’орруд Кабала

Чилбес, демон, слуга Барука

Дерудан, ведьма садка Теннес, член Т’орруд Кабала

Воркана, бывшая Хозяйка Гильдии Ассасинов

Себа Крафар, новый Мастер Гильдии

Сич, прежде известный как Мунаг, пророк Увечного Бога

Раэст, Джагутский Тиран (не у дел)

Сордико Шквал, жрица Храма Теней

Драгнипур

Драконус, один из скованных

Дич, один из скованных

Кедаспела, слепой Тисте Анди

Апсал’ара, богиня воров

Жемчужина, демон

Черный Коралл

Аномандер Рейк, Сын Тьмы

Верховная Жрица

Спиннок Дюрав, Тисте Анди

Эндест Силан, Тисте Анди, маг

Корлат,

Орфанталь, Солтейкены

Силанна, Элайнт

Карга, мать Великих Воронов

Сирдомин, бывший солдат

Искупитель, новый бог в кургане

Селинд, жрица Искупителя

Градизен, разбойник

Жрикрыс, жрец, помощник Градизена

Прочие

К’рул, Старший Бог

Худ, бог Смерти

Второй Сегуле, его Рыцарь

Каладан Бруд, полководец

Темный Трон, бог Тени

Котиллион, покровитель ассасинов

Барен

Слепая,

Руд,

Шен,

Геара, Гончие Псы Теней

Блед,

Локон, новые Гончие

Каллор, странствующий воин

Готос, Джагут

Старший, строитель

Карса Орлонг, Тоблакай

Семар Дев, ведьма

Скиталец, чужак

Сэманкелик, умирающий бог

Скол, Тисте Анди, Глашатай Тьмы

Нимандер Голит,

Скиньтик,

Ненанда,

Кедевисс,

Араната,

Десра, Тисте Анди

Искар Джарак (Вискиджек), командир Сжигателей Мостов (погиб под Кораллом)

Брукхалиан Смертный Меч Фенера (погиб в Капустане)

Тук Младший, бывший малазанский солдат (погиб в Овл’дане)

Упоминаются в книге

Рулад Сенгар, вождь Тисте Эдур

Келланвед, первый император малазанский

Лейсин, императрица малазанская

Тавора Паран, Адъюнкт императрицы

Ганоэс Паран, ее брат, Владыка Фатида

Бен Адэфон Делат, малазанский боевой маг

Ков, Верховный Маг из Багряной Гвардии

Шкуродер, командующий одной из компаний Багряной Гвардии

Турбан Орр, политик-интриган, убитый Ралликом Номом

Симталь, его сообщница

Серебряная Лиса, шаманка Имассов

Ночная Стужа, малазанская колдунья, погибла при осаде Крепи

Беллурдан, малазанский маг, любовник Ночной Стужи

Хохолок, малазанский маг, погиб при осаде Крепи (душа его переселилась в куклу)

Апсалар, возлюбленная Резака

Икарий, подопечный Маппо

Скажи правду и замри, пока не очистится вода между нами.

Поучения Тисте Анди

Пролог

— Я не знаю имени этого города, — пробормотал оборванец, теребя края тряпки, бывшей некогда роскошным плащом. Он носил плетеный кожаный ремень; на ремне висел длинный поводок, тоже потрепанный и ветхий. — Думаю, какое-то имя ему нужно, — продолжил он, повысив голос, стараясь перекричать яростно лающих псов, — но что-то воображение отказало. Да и вряд ли кому — то еще это интересно.

Женщина, с которой он дружелюбно заговорил, только что прибыла. Она мало что помнила о прошлой жизни. Своей собаки у нее никогда не было — но сейчас она обнаружила в руках поводок со злобной тварью, которая тащит ее по улице странного города, не забывая по пути бросаться на каждого встречного. Наконец гнилой поводок лопнул, предоставив собаке возможность вырваться и напасть на пса, принадлежащего незнакомцу.

Два зверя старались убить друг дружку прямо посередине улицы. Вокруг не осталось никого, кроме их предположительных владельцев. Вместо пыли по сторонам уже летели брызги крови и клочья меха.

— Недавно тут был гарнизон, трое не знакомых между собой солдат, — сказал мужчина. — Но они один за другим пропали.

— Никогда не владела собакой, — отозвалась женщина, не сразу поняв, что это первые ее слова с самого… ну, с прошлого времени.

— Как и я, — поддержал ее мужчина. — До сих пор мой пес был единственным в городе. Как-то странно. Никогда особенно не любил этих злобных тварей.

— И давно ли вы… гм, здесь?

— Не имею представления. Кажется, всегда.

Она огляделась и кивнула: — Я тоже.

— Увы, ваша собака, похоже, сдохла.

— Ох. И точно. — Она нахмурилась, глядя на конец оборванного поводка. — Подозреваю, что новый мне не нужен.

— Не будьте так уверены, — сказал мужчина. — Кажется, здесь мы повторяем всё снова и снова. Слушайте, возьмите мой. Я им вообще не пользовался.

Она приняла свернутый ремешок. — Спасибо. — Поглядела туда, где скорчилась в пыли ее мертвая, порванная в клочья собака. Победитель полз к хозяину, оставляя кровавую полосу.

Все тут кажется странно искаженным, в том числе, как подумала она, и собственные побуждения. Она присела и бережно подняла изуродованную голову мертвой собаки, набросив на шею ременную петлю; затем опустила окровавленную голову на землю и встала, держа поводок в правой руке.

Мужчина уже стоял рядом. — Да, как-то непонятно всё, не так ли?

— Да.

— А мы думали, что жизнь непонятна.

Она метнула на него быстрый взгляд: — Значит, мы мертвы?

— Думаю, да.

— Тогда еще непонятнее. Меня должны были положить в склеп. Отличный, прочный склеп — я сама его видела. Богато украшенный, защищенный от воров, с флягами вина и сушеным мясом и фруктами для путешествия… — Тут она показала на свою рваную одежду: — Я должна быть в лучшем наряде, во всех своих драгоценностях.

— Богачка, значит.

— Да. — Она снова поглядела на мертвую собаку на конце поводка.

— Уже нет.

Она сверкнула глазами, но тут же поняла, что гнев теперь неуместен. — Никогда не видела раньше этого города. Он, кажется, распадается на части.

— Да, все распадается. Вы правы.

— Не знаю, где жила… ох, странно всё это звучит. — Она начала озираться. — Тут только гниль и прах. А это что — буря надвигается? — Она указала в конец главной улицы. Там над голыми холмами нависали тяжелые, но необычайно светлые тучи.

Некоторое время они смотрели на них. Казалось, из туч дождем падают нефритовые слезы.

— Когда-то я был священником, — сказал мужчина. Пес приполз к его ногам и лег, тяжело дыша и роняя из пасти капли крови. — Каждый раз с приближением бури мы закрывали глаза и громко пели хором.

Женщина поглядела на него с некоторым удивлением: — Вы были священником? Но… почему вы сейчас не со своим богом?

Мужчина пожал плечами: — Если бы я знал ответ — давняя иллюзия просветленности оказалась бы истиной. — Тут он резко выпрямился. — О, у нас гость.

К ним неловкой походкой приближалось высокое существо, столь истощенное, что руки и ноги казались древесными корнями. Лицо — гнилая, сухая кожа, натянутая на кости. Клочья седых волос беспорядочно свисают с бледного скальпа, плохо скрывающего череп.

— Подозреваю, — шепнула женщина, — мне нужно привыкать к подобным зрелищам.

Ее собеседник промолчал. Они наблюдали за тощим хромым пришельцем. Тот прошествовал мимо; обернувшись вслед, они увидели еще одного незнакомца, тоже высокого, облаченного в длинный серый плащ с капюшоном.

Казалось, незнакомцы не замечали, что за ними следят. Скрытый капюшоном сказал: — Ходящий-По-Краю.

— Однажды ты назвал меня героем, — ответил Ходящий-По-Краю. — Чтобы … унизить.

— Назвал.

— Долго же тебе пришлось ждать.

— Можешь и так думать, Ходящий-По-Краю.

Седовласый мужчина — очевидно, давно мертвый — склонил голову набок. — Почему сейчас?

Скрытый капюшоном чуть повернул голову; женщине показалось, что он смотрит на мертвого пса. — Отвращение, — ответил он.

Ходящий-По-Краю хрипло засмеялся.

— Что за зловещее место? — прошипел новый голос. Женщина увидела форму — не более чем размытую, тусклую тень — выплывшую из ближайшего переулка. Она двигалась бесшумно, хотя могло показаться, что тень опирается на трость. Вокруг нее внезапно появились огромные псы — два, три, пять.

Жрец, стоявший рядом с женщиной, буркнул: — Гончие Теней. Вот бы мой бог увидел это!

— Возможно, он видит вашими глазами.

— Ох, сомневаюсь.

Ходящий-По-Краю и его скрывающий лицо компаньон смотрели на приближение тени. Гость был невысок; с каждым шагом он становился все материальнее. Черная трость застучала по мостовой, поднимая облачка пыли. Гончие бродили неподалеку, опустив головы, обнюхивая почву. Ни одна не подошла к мертвой собаке и псу, хрипящему у ног священника.

Капюшон сказал: — Зловещее? Думаю, оно именно таково. Это, Темный Трон, своего рода некрополь. Селение отставников. Вневременное и одновременно бесполезное. Такие места, — добавил он, — встречаются везде.

— Говори за себя, — сказал Темный Трон. — Поглядите на нас. Выжидаем. Выжидаем. О, если бы я был человеком, жадным до славы и богатства! — Он внезапно хихикнул: — Если бы любой из нас был!

Тут Гончие подбежали к нему, ощетинились. Они не сводили глаз с чего-то, появившегося в конце улицы. — Еще один, — прошептал жрец. — Еще один, последний.

— Все это случится снова? — спросила женщина. Ее вдруг пронизал холодный страх. «Кто-то идет. О боги, кто-то идет». — Завтра? Скажи!

— Думаю, что нет, — не сразу ответил жрец. Он наконец оторвал взгляд от пыльного трупа собаки. — Нет, повторил он. — Думаю, нет.

Нефритовый дождь застучал по холмам, словно стрелы десяти тысяч битв. По улице разнесся скрип тележных колес.

Она повернулась к источнику звука. — О! — сказала она с внезапным облегчением, — вот и мой экипаж.

* * *

Когда-то он был колдуном из Крепи, которого отчаяние довело до предательства. Но Аномандера Рейка не интересовало отчаяние, как и любая другая причина, которую Дич и его приятели могли бы предоставить в оправдание. Предавших Сына Тьмы поцеловал Драгнипур… теперь среди надрывающихся в бесконечном сумраке можно встретить людей со знакомыми лицами, можно взглянуть в понимающие глаза. Но что он сумеет прочитать в них? То же, что они могут увидеть в его глазах.

Отчаяние не помогает.

Случайные, редкие мысли, такие же нежеланные, как и все прочие мысли. Они дразнили его видимостью свободы — ведь мысли могут летать туда и сюда, возможно, подниматься к чуждым небесам, вплетаясь в потоки теплого, веселого как смех ветра. Вот только самому Дичу не сбежать, даже не закрыть глаза на видимое вокруг. Маслянистая грязь, острые черные камни, проткнувшие подошвы гнилых сапог; ужасно промозглый воздух, стянувший кожу, покрывший ее пленкой — словно сам этот мир болен лихорадкой и истекает потом. Слабые крики — на слух Дича, они как будто доносятся издалека; ближе и громче — скрип массивного механизма из дерева и бронзы, тупой лязг цепей.

Вперед и вперед, но шторм сзади все приближается, туча громоздится над тучей, стальные и серебристые шкворни пронизывают их сверху донизу. На пленников начал сыпаться пепел — сейчас он валится без перерывов, холодный словно снег, но не тающий. Хлопья смешиваются с грязью, так что кажется — они шагают по полям шлака и мусора.

Дич не отличался хрупкостью и слабостью, хотя и был колдуном. В прошлой жизни его грубое лицо вызывало ассоциации скорее с вором или ночным налетчиком. Да, его черты были тяжелыми, угловатыми, почти звероподобными. Он силач — но здесь, на цепи Бремени, это не дает преимуществ. Только не в темной душе Драгнипура.

Тяжесть была необоримой — и все же он боролся. Путь казался бесконечным, он вопиял голосами безумия, и все же Дич держался за душевное здоровье, как утопающий держится за веревку. Он тащится вперед, шаг за шагом. Железные кандалы стерли ноги до крови. Боли не видно конца. Завязшие в грязи фигуры шевелятся по сторонам; за ними в сумраке смутно видны другие, бесчисленные другие.

Есть ли утешение в общей судьбе? Вопрос этот — приглашение к истерическому смеху, к падению в ласковое забытье безумия. Нет, вполне очевидно, что утешения нет. Ясно, все они разделяют общие черты — глупость, невезучесть и упрямую неосторожность; но эти черты не способствуют формированию дружбы. К тому же спутники имеют обыкновение меняться в мгновение ока — один несчастный дурак сменяет другого со скоростью песчаного вихря.

Налегай на цепи, приводи Бремя в движение! Кошмарное бегство не оставляет времени и сил на беседы. Поэтому Дич не обратил внимания на руку, опустившуюся на плечо. Один раз, второй. В третий раз рука ударила с силой, заставившей колдуна пошатнуться. Он выругался и повернулся, сверкнув глазами на нового спутника.

Раньше, давным-давно, при виде такого страшилища он отскочил бы. Сердце заплясало бы от ужаса.

Демон был громадным, он навис над головой. Увы, королевская кровь не дает привилегий в Драгнипуре… Дич увидел, что демон несет павших, лишившихся сил. Он подобрал десятка два тел, накрутил на себя их цепи. Мышцы вздувались, перекатывались, скручивались, ибо демон напрягал их сверх всякого вероятия. Он тяжело продвигался вперед. Тощие тела, которые он прижимал рукой к боку, казались связками хвороста. Вот дернулась одна голова, женская — незрячие глаза скользнули по лицу колдуна… и упала назад, словно голова новорожденной обезьянки…

— Глупец! — прорычал Дич. — Брось их на дно!

— Нет места, — тонким, каким-то детским голосом ответил демон.

Но колдун давно истратил сочувствие. Демону было бы лучше оставить павших позади… но тогда все они ощутят дополнительный вес, жестокое натяжение цепей. Но если падет и он сам? Если потеряет эту необыкновенную силу, сдастся? — Проклятие дураку! — зарычал Дич. — Мог бы убить несколько новых драконов, чтоб его!

— Не справляемся, — пискнул демон.

Дичу захотелось завыть. Неужели и так не ясно? Но в дрожащем голоске звучали одновременно потрясение и печаль; голосок затронул что-то в самой глубине души… — Знаю, друг. Значит, уже недолго.

— И что тогда?

Дич потряс головой. — Не знаю.

— Кто знает?

Интересный вопрос. Кто-то знает, что случится, когда хаос настигнет их? Здесь, в Драгнипуре?

В первые моменты после «поцелуя» меча, между безумными попытками бегства и воплями отчаяния, он задавал этот вопрос всем и каждому — он даже к Гончей пытался приставать, но та рьяно налегала на свою цепь, из пасти капала пена… она чуть не затоптала его. Больше он ее не встречал.

Но кто-то ответил, кто-то заговорил с ним. О чем… он не может вспомнить ничего, кроме имени. Одного имени.

Драконус.

* * *

За бесконечно долгую карьеру она повидала всякое — но бегство двух Гончих Тени было самым обидным зрелищем. Не для такой, как Апсал’ара, Повелительница Воров, предназначено позорное существование уныло влекущей цепь невольницы. Оковы созданы, чтобы вырываться из них, тяготы — чтобы ловко избегать их.

С первого же мига после болезненного появления здесь она взяла на себя задачу: сломать цепи, приковавшие ее к ужасному миру. Но такая задача становится практически невыполнимой, если ты обречена беспрерывно тащить проклятый фургон. Ей не хотелось снова видеть ужасное сборище, тягловый скот на концах цепей. Омерзительные куски еще живого мяса, бредущие через грязную неровную равнину, блеск открытого глаза, вялое шевеление протянутой к ней руки… ужасная армия неудачников, сдавшихся, истощивших силы.

Нет, Апсал’ара подобралась поближе к огромной повозке, оказавшись наконец около одного из деревянных колес. Потом замедлила шаг, пока не оказалась позади колеса. Оттуда двинулась вперед, забравшись под скрипящее, сочащееся бурой водой, экскрементами и кровью гниющих, но еще живых существ днище. Подтянув цепь, влезла на полку, что обнаружилась под днищем, над передней осью; прочно укрепилась там, упираясь ногами в днище, а спиной в скользкую доску. У нее есть дар огня, краденый дар — но в промокшей преисподней пламя отказывается пылать. Однако есть еще… трение. Она начала тереть одно звено цепи о другое. Сколько лет это продолжается? Ни малейшего понятия. Здесь нет ни голода, ни жажды. Цепь скрежещет. Вперед, назад. Какое-то тепло ползет по звеньям и ее рукам. Не размягчился ли металл? Не появились ли на нем новые серебристые царапины? Она давно перестала проверять. Усилия достаточно. На этом этапе — достаточно.

Было. До проклятых Гончих.

До Гончих и осознания неумолимой истины: фургон замедляется, теперь внутри существ больше, чем снаружи, чем тех, что отчаянно налегают на цепи. Она слышит из темноты жалобные стоны существ, что оказались на самом дне, под грудой множества свежих тел.

Гончие пробежали мимо фургона. Гончие канули в пасть темноты, что в самом центре.

Тут был чужак, не скованный чужак. Он дразнил Гончих — Гончих! Она видела его лицо, о да. Даже после того, как он ушел.

Апсал’ара сразу попробовала прыгнуть вслед псам — только чтобы отпрянуть от невозможного холода этого портала. Холод разрушал плоть, он был страшнее морозного Омтозе Феллака. Холод отрицания. Отказа.

Нет худшего проклятия, чем надежда. Существо менее значительное разразилось бы рыданиями, сдалось, бросившись под колесо, чтобы вечно тащиться за повозкой — еще один отброс, еще одна кучка сломанных костей и покалеченной плоти, задевающая за камни и увязающая в грязи. Но она — она просто вернулась на свой личный насест и занялась цепью.

Когда-то она украла луну.

Она украла огонь.

Она неслышно ступала по просторным залам Отродья Луны.

Она была Госпожой Воров.

И меч украл ее жизнь.

Так не годится. Не годится.

* * *

Лежавший на привычном своем месте, на плоском камне у потока, уродливый пес поднял голову, растревожив жужжащих насекомых. Затем зверь встал. Всю его спину покрывали рубцы, иные достаточно глубокие, чтобы мешать движению мускулов. Пес жил в деревне — но не принадлежал ей. Он не бегал с местной стаей. Не спал у входа в одну из хижин, никому не позволял подойти близко. Даже лошади опасались приближаться к нему.

Все соглашались, что в глазах пса можно прочитать затаенную горечь и даже глубокую тоску. «Богами тронутый», говаривали старейшины племени Урид — и их мнение означало, что пса никогда не прогонят и не лишат пищи. Его будут терпеть, как терпят всякую богами тронутую тварь.

Пес трусил по главной улице селения — на удивление ловко, несмотря на уродства. Добравшись до южного края, он продолжил движение — вниз с холма, мимо обросших мхом валунов, мимо куч костей, означавших места, куда уриды бросают мусор. Его уход был замечен двумя девочками, которым оставался еще как минимум год до перехода во взрослую жизнь. Они были похожими на лицо, да и родились с разницей всего в несколько дней. Они владели безмолвным языком, что свойственен близняшкам — хотя и не были близняшками — и этого языка им было достаточно. Поэтому, едва заметив уход трехлапого пса, они наспех похватали оружие и пищу, поспешив по его следам.

Их уход также был замечен, но особого интереса не вызвал.

На юг, прочь от родных гор, где кондоры реют среди пиков и волки вплетают голоса в вой ветра.

На юг, в земли проклятых «детей» — натийцев, туда, где обитают носители войны и чумы, мерзкие поработители Теблоров. Где натийцы плодятся как лемминги, так что кажется — на всей земле не осталось места никому и ничему, кроме них.

Как и пес, девочки были смелыми и решительными. Черты, унаследованные от отца — но они не знали этого, как не знали и самого отца.

Пес не оглядывался; даже когда девочки догнали его, он проявил лишь равнодушие. Как правильно сказали старейшины, пес был богами тронутым.

Деревенские рассказали матери и дочери о бегстве детей. Дочь расплакалась. Мать — нет. Вместо печали она ощутила тепло внизу живота — и погрузилась в воспоминания…

* * *

— О хрупкий город! Чужаки приходят …

Пустая равнина под пустым небом. Одинокий огонь, столь слабый, что почти проглочен кругом закопченных, потрескавшихся камней. На одном из двух плоских валунов, что лежат около костра, сидит низенький толстенький человечек с редкими и грязными волосами. Выцветший красный жилет, под ним льняная рубаха с запятнанными, но когда-то белыми манжетами. Рукава с трудом удерживают в себе ожиревшие руки. Круглое лицо готово поспорить цветом с пламенем. С кулачка — подбородка свисает длинная черная бородка — волос в ней, к сожалению, недостаточно, чтобы заплести в косичку. Он привык крутить и дергать ее, когда захвачен, а то и проглочен раздумьями. А впрочем — и когда вовсе не раздумывает, а лишь старается произвести впечатление мудреца на тех, что, быть может, следят за ним.

Как раз сейчас он крутит и дергает бороденку, нахмурившись и глядя в костер.

Что такое пел седовласый бард? Там, на скромной сцене «К’рул-бара», в полночь, когда он сидел на излюбленном месте, довольный жизнью в славном, не раз спасенном им городе?

— О хрупкий город! Чужаки приходят…

— Я должен кое-что сказать тебе, Крюпп.

Коротышка поднял глаза. С другой стороны очага появилась фигура под капюшоном, протянула руки к огню. Крюпп откашлялся. — Немало времени прошло с той поры, как Крюпп обнаружил себя сидящим в том положении, в котором ты видишь его сейчас. Соответственно, Крюпп давно понял, что ты пожелал сообщить ему нечто столь важное, что это нечто достоин выслушать один лишь Крюпп.

Что-то слабо блеснуло в темноте капюшона. — Я не участвую в войне.

Крюпп дернул за крысиный хвост бородки. Он гордился собой, ибо сумел промолчать.

— Ты удивлен? — спросил Старший Бог.

— Крюпп всегда ожидает неожиданного, старый друг. Неужели ты ожидал иного? Крюпп шокирован. Ах, вот и мысль появилась. Залетела в мозги после дерганья за бороду. К’рул заявляет, что не участвует в войне. Однако же, подозревает Крюпп, он все же является призом войны.

— О, ты понимаешь, друг мой. — Старший Бог вдохнул. — Я не сказал вслух… но ты выглядишь печальным.

— Печаль имеет множество оттенков вкуса, и Крюпп перепробовал все.

— Не желаешь рассказать? Я, смею надеяться, хороший слушатель.

— Крюпп видит, что тебе досаждают. Может, не время?

— Не имеет значения.

— Для Крюппа — имеет.

К’рул глянул в сторону. Приближался еще один странник — худой, седовласый.

Крюпп запел: — О хрупкий город! Чужаки приходят… — Как там дальше?

Седовласый громко ответил: — …чтоб в щели спрятаться и затаиться.

Старший Бог вздохнул.

— Присоединяйся, друг, — предложил Крюпп. — Сядь у костра. Ты отлично видишь: это сцена, словно созданная для таких как мы. Ночь, очаг, длинная история. Дорогой К’рул, лучший друг Крюппа, ты когда-либо видел, как Крюпп пляшет?

Незнакомец сел. Изнуренное лицо, выражение горя и боли.

— Нет, — сказал К’рул. — Думаю, нет. Ни ногами, ни словами.

Улыбка Крюппа стала мягче. Что-то блеснуло в глазах.

— Тогда, друзья мои, готовьтесь просидеть всю ночь. И узреть…

Книга первая

ОБЕТ СОЛНЦУ

Создание из слов хрипит

Кусает режет и отскакивает прочь

Кровавый ливень заслонил

Безоблачное небо

Ужасно откровенье зла

К чему носить доспехи

Когда слова в любую влезут щель?

Бог, обещавший многое, хохочет

Не время и не место

Жертвам

Он их не приемлет

Он смеется нагло

Бежит, как дезертир

Пускай к отходу путь

Загроможден телами павших

Мрачною стеной

Ты знал, что этому бывать

Не удивляешься

Охотно принимаешь

Чужих страданий кубок

Полный до краев

Намного лучше, чем ты ожидал

Гораздо слаще, чем обычное вино

Сны дурака

Ну что ж, готовься к драке

Несносною дворнягой атакуй

Предел моей души

На середину улицы беги

Скаль зубы и вертись, кусая копья

Алчущие крови

Пронзающие плоть со всех сторон

А я не замараю

Чистых рук.

«Хищные слова», Бразос из Черного Коралла

Глава 1

О хрупкий город! Чужаки приходят,

Чтоб в щели спрятаться и затаиться.

О синий город! Где друзья? — за морем!

Привычней криков счастья стали стоны.

Невенчанный! Ты полон воробьями,

Паучьи сети оплели балконы.

Град обреченный! Ночь ползет неслышно,

Не спит История, готовясь завершиться.

«Хрупкий город», Рыбак Кел Тат

Она одиноко стоит на балконе, окруженная городом голубого огня. Тьма — нежеланная гостья на первой ночи Празднества Геддероны, и тьму отогнали. Улицы Даруджистана заполнены толпами, люди весело бесчинствуют, провожая конец одного года и встречая год новый. Сырой ночной воздух заполнен разнообразными запахами.

Внизу идут пиры. Показывают себя юноши и девушки из достойных семей. Столы ломятся от экзотических блюд, дамы разодеты в шелка, повсюду расставлены мужчины и женщины в претенциозных расшитых золотом мундирах — лишенный армии город создал массу частных ополчений, каждый аристократ присвоил себе какое-либо пышное воинское звание.

Ни на одном из пиров, которые она посетила — под руку с мужем — не встретился ей настоящий офицер Городской Стражи или настоящий солдат в пыльном плаще, в начищенных, но потрескавшихся сапогах, с ножнами из простой кожи, в которые вложен потемневший от времени меч. Однако многие из встреченных бездельников носили на пухлых руках обручи и браслеты наподобие тех, что носят солдаты Малазанской Армии — солдаты, которыми еще недавно матери пугали непослушных детей. «Малазане, сорванец! Ползут в ночи, чтобы украсть глупых детишек! Сделают тебя рабом страшной Императрицы! О да! Они уже в городе!»

Но их обручи сделаны вовсе не из дешевой бронзы или почерневшего серебра, украшены не малазанскими узорами и знаками воинских рангов, непонятными словно руны на предметах древних культов, которые попадаются в лавках антикваров. О нет, они выкованы из золота, унизаны сапфирами или цветным стеклом — сине-голубых оттенков, в подражание голубому огню, прославившему город. Синий и голубой — цвета тех, кто совершил великие и славные подвиги во имя Даруджистана.

И ее пальцы недавно касались такого обруча на руке мужа — хотя под ним действительно вздувались твердые мышцы; и столь же твердым, презрительным взором он обводил группки аристократов в гудящем зале. После вхождения в Совет в его взоре появилась властность, а вот презрение читалось в нем уже давно, хотя после недавних побед и достижений он стал спесив выше всякой меры.

Они величаво шествовали сквозь толпу даруджей, принимая поздравления и знаки уважения; после каждого поклона лицо мужа становилось еще суровее, мускулы напрягались, белела лежащая на эфесе меча рука. Пальцы другой руки теребили богатую перевязь, украшенную по последней моде дуэлянтов. О, его признали равным всем им; он даже стал выше многих. Но это не значило, что торжествующий Горлас Видикас обязан их любить. Чем сильнее они подхалимничают, тем быстрее растет его презрение. Жена подозревала, что мужчины вроде ее мужа больше всего не переносят светские приличия. Почему нельзя зарубить неприятного человека на месте?!

Знать наелась и напилась, показала себя, позавидовала, потанцевала и наконец, утомилась. Сейчас в банкетных залах и кабинетах можно услышать лишь шаги случайного лакея. А за высокими стенами имений простой народ все еще носится по улицам. Полуголые, скрывшие лица масками горожане выводят на мостовых вызывающе-сложные па Свежевания Фандерай — как будто утро не наступит никогда, как будто мутная луна застыла в бездне, потрясенно взирая на шумное веселье. Стража просто наблюдает, закутавшись в плащи, положив руки на рукояти дубинок и мечей.

Она стоит на балконе, ясно слыша щебетание и бульканье фонтана, одинокого в неосвещенном саду — высокие и прочные стены особняка отсекли хриплые, но веселые крики ликующих толп, сквозь которые с трудом пробился кортеж. Мутный свет луны слабо мерцает на мелкой ряби прудика.

Этой ночью голубой свет слишком ярок, отчего кажется — ущербная луна одела траур. Даруджистан стал сапфиром, сверкающим в браслете мира.

Но вся его красота, вся его самовлюбленная гордость, все его многоразличные голоса не могут порадовать ее.

Этой ночью госпожа Видикас узрела будущее. Каждый его год. Тогда, когда ощутила крепкую руку супруга. Что до луны… да, она кажется вещью из прошлого, приглушенным воспоминанием. И все же память уносит ее назад.

На балкон, похожий на вот этот; в ночь, сегодня кажущуюся такой далекой.

Госпожа Видикас, урожденная Чаллиса Эстрейсиан, узрела будущее. И открыла — здесь, стоя в ночи и опираясь о перила — что лучше бы ей было остаться в прошлом.

* * *

«Поговорим о плохих временах, когда кончатся ривийские лепешки». Ругаясь вполголоса, Хватка пробиралась сквозь толпу Приозерного рынка, расталкивая голодных и до одурения пьяных гуляк, не стесняясь пользоваться локтями и сверкать глазами в ответ на каждую полубезумную ухмылку. Наконец она оказалась на узкой улочке, по щиколотку заваленной мусором. Где-то к югу от Парка Бортена. Она предпочла бы более простой путь к любимому бару, но Празднество сейчас в самом разгаре.

Плотнее прижав подмышкой сверток с плоскими лепешками, она помедлила, стараясь расправить помятый плащ; скривила губы, увидев свежее пятно, оставленное каким-то неосторожным прохожим — эти дурацкие гадробийские кексы! — и попыталась стереть его, отчего пятно стало только больше. Настроение стало еще гаже. Она двинулась дальше, расшвыривая ногами мусор.

При удаче Госпожи Синий Жемчуг и Дергунчик преуспели больше нее. Они должны добыть салтоанское вино и вернуться в «К’рул-бар». А вот она еще здесь, за двенадцать улиц и две стены от бара. И между ними двадцать — или тридцать? — тысяч обезумевших идиотов. Станут ли приятели ждать? Ни шанса! Проклятая Дымка и ее пристрастие к ривийскому лавашу! Эти мысли и растянутый локоть составили заговор, намереваясь испортить Хватке первую ночь фестиваля. На самом ли деле локоть просто растянут? Судя по тому, как Колотун покосился на досаждающий ей отросток и пожал плечами, дела могут быть и хуже.

Но чего еще ждать от Колотуна? После отставки он стал жалким; рассчитывать, что его будущее снова взойдет на высоту, словно солнце — столь же бессмысленно, чем надеяться на то, что Худ забыл внести тебя в список. Ну, не он один стал жалким…

Стоп! Зачем кормить дурной характер заботливо разжеванными мыслями?

Затем, что ей вроде бы легче становится.

* * *

Дестер Ужасный, завернувшись в черный плащ с капюшоном, следил за толстозадой с другой стороны грязной улицы. Он засек ее, когда женщина вышла из дверей «К’рул-бара» — кульминация четырех ночей усердного наблюдения из тщательно выбранного, скрытого темнотой угла.

Глава клана предупреждал, что объекты прежде были солдатами; но Дестер Ужасный не находил никаких доказательств, что они сохранили форму. Они старики, унылые, редко когда трезвеющие… а эта носит такой широкий и толстый плащ явно потому, что разжирела и стесняется этого.

Следить за ней в толпе оказалось довольно легко — она была на голову выше среднего гадробийца, к тому же выбрала дорогу через жалкий ривийский рынок у Озера, вероятно, избегая показываться на даруджийских улицах — странная привычка, которая вскоре окажется для нее роковой.

Сам Дестер был даруджем, поэтому он с легкостью отслеживал голову цели и успешно проталкивался сквозь плотные кучки весельчаков.

Едва женщина оказалась в конце улочки, Дестер охотничьим шагом поспешил вслед и оказался на перекрестке как раз когда она свернула в проход через стену Второго Круга, в тоннель, выводящий внутрь Третьего Круга.

Начавшаяся после исчезновения Ворканы череда войн внутри Гильдии наконец пришла к завершению; Дестер был более или менее доволен новым Великим Мастером, оказавшимся одновременно жестоким и умным, тогда как прочие претенденты были просто жестокими. Ассасину Гильдии нельзя быть дураком — тогда смотреть в будущее можно с оптимизмом.

Контракт пришелся кстати. Довольно простое задание — но будьте уверены, Дестер и другие члены клана повысят свой престиж, полностью выполнив его.

Облаченные в перчатки руки погладили рукояти спрятанных в рукавах кинжалов. Для большей надежности он смазал лезвия даружийской стали густой пастой морантского яда, тральба.

В эти дни яд стал страховкой, которой пользуются почти все убийцы Гильдии, работающие на улицах — да и многие из скользящих по Дороге Воров, что пролегает по крышам. Был некогда ассасин, приближенный Ворканы, проявивший великое искусство убивать без помощи магии — в ту ночь, когда предал свой клан. Он использовал яд. В ту ночь кровавой резни он доказал превосходство этого, столь мирского средства.

Дестер слышал, что принятые некоторых кланов строили тайные храмы в честь Раллика Нома, создав культ, члены которого узнают друг друга по особым знакам. Разумеется, Себа Крафар, новый Великий Мастер, одним из первых указов запретил культ, и произошла чистка, после которой пятеро Глав кланов встретили рассвет алой улыбкой поперек горла.

А еще Дестер слышал немало намеков, что культ далеко не уничтожен. Он просто зарылся еще глубже.

На деле никто не знал, какие яды использовал Раллик Ном; Дестер верил, что это тральб, потому что самая малая капля морантского яда лишает человека сознания, а потом наступает глубокая кома, обычно ведущая к смерти. Большая доза просто ускоряет процесс, гарантируя надежный проход через врата Худа.

Толстозадая спешила.

Четыре улицы до «К’рул-бара» — если она идет в правильном направлении, в чем он ПОЧТИ уверен. Скоро покажется длинная извилистая аллея. Придется пройти ее, миновав слева задний двор Арсенала Третьего Круга, а справа забор общественной бани — высокий, солидный, но обшарпанный. В бане есть окошки только на верхнем этаже, узкие, неосвещенные. Почти совершенно темный проход.

Он убьет ее здесь.

* * *

Усевшийся на декоративную башенку одного из углов ограды Чилбес каменными глазами смотрел на диковатое местечко внизу. Обширный сад с прудом, недавно переделанным, но находящимся в небрежении; беспорядочно разбросанные, утонувшие во мху колонны. Прямо перед ним — корявые деревья с толстыми сучьями и жухлой темной листвой, заросшие у оснований пышной травой; извитая тропка ведет к расползшемуся приземистому дому, не похожему на другие строения Даруджистана.

Редко когда появляется свет за этими запертыми ставнями — тусклый, перемещающийся без видимой системы. Двери никогда не открываются.

Чилбес был гигантом для своего племени. Тяжелый как барсук, мощные мышцы под толстой кожей; крылья, слишком маленькие, чтобы легко поднять тело в воздух. Каждый взмах кожистых крыльев обычно сопровождался исходящим из пасти демона стоном.

В этот раз все было еще хуже обычного. Он не шевелился несколько месяцев, он восседал, спрятавшись от назойливых глаз, в сумраке под огромной веткой дерева, что стоит в дальнем уголке сада. И наконец заметил промельк движения, шорох шагов — от уродливого черного дома через тропу — земля взрывалась под стопами, отверзая череду жадных ртов, корни извивались, стараясь схватить беглеца… Чилбес понял, что стража его закончилась.

Тень скорчилась у низкой ограды Дома Азата, словно созерцая наползающие корни. Но еще через миг она поднялась и пропала, перелетев над стеной словно пятно жидкой тьмы.

Чилбес, кряхтя, простер трепещущие крылья, отряхнул грязь с перепонок между тонкими, похожими на ребра, пальцами — спрыгнул с ветки, сумев поймать воздушный поток — бешено забив крыльями, отчего стоны стали звучать особенно дико — и приземлился, тяжело ударившись о вязкую почву.

Разбрасывая ветки и листья, демон побежал обратно, к стене имения. Он слышал, как корни развернулись и ползут за ним. Чилбес вонзил когти в штукатурку и влез на обычный насест. Конечно, для страха нет разумной причины. Корни никогда не вылезали за пределы ограды Дома — он поглядел назад …

… и с визгом подпрыгнул, оказавшись в заброшенном саду имения.

«Ох, никто не любит демонов!»

Холодный воздух над прудом — крылья захлопали, подбросив его вверх. Демон пропал в очи.

Слово, да, слово хозяину. Самое важное слово. Такое неожиданное, такое обжигающее и опасное!

Чилбес что есть силы колотил крыльями. Тучный демон поднимался в небо над сине-голубым городом.

* * *

Зечан Бросок и Гиддин Быстрый нашли идеальное место для засады. Двадцать шагов по переулку, дверные ниши одна напротив другой. Недавно мимо прошли пятеро пьяниц, ни один не заметил неподвижно стоявших в чернильной тьме ассасинов. Они уже скрывались из вида. Путь свободен… просто шагнуть вперед — и прольется кровь.

Цели приближались. Оба тащили по глиняной корчаге и слегка пошатывались. Они, видимо, спорили — на языке, которого Зечан не знал. Малазанский? Быстрый взгляд налево. Пьяницы как раз вышли из переулка, слившись с пестрой толпой гуляющих.

Зечан и Гиддин проследили за целями от бара, видели, как те нашли торговку вином, поторговались хорошенько, передали деньги и взяли корчаги.

Значит, где-то по пути они откупорили вино. Иначе почему так громко ругаются? Тот, что повыше, что ходит словно на цыпочках и наделен синей кожей — Зечан хорошо видел только его — замедлил шаг, потом оперся на стену. Казалось, он готов извергнуть ужин наружу.

Но вскоре он оправился. Спор затих сам собой. Высокий распрямил спину и подошел к второму; судя по шелесту мусора, они шли бок о бок.

Просто идеально.

Все по плану. Без сюрпризов. Зечан обожает такие ночи.

* * *

Дестер рванулся за ничего не ведающей женщиной. Мокасины бесшумно касались мостовой. Двенадцать шагов, восемь, четыре…

Она развернулась, сбрасывая плащ.

Размытый проблеск оружейной стали, арка рубящего выпада… Дестера занесло, когда он попытался изменить направление, уйти с пути меча — двуручный меч, сбереги Беру! — и что-то царапнуло по горлу. Он скорчился, падая влево; резко выбросил вперед обе руки с кинжалами на случай, если треклятая баба подошла ближе.

Двуручный меч!

Шее стало тепло. Тепло струилось по груди, забиралось под рубашку из оленьей кожи. Аллея расплылась, в глазах потемнело. Дестер Ужасный присел, замолотив кинжалами. По виску ударили сапогом или латной перчаткой. Новые брызги на мостовой. Он уже не мог удержать оружие. Клинки звякнули по брусчатке.

Слепой и одуревший, он валялся на камнях. Стало холодно.

Разумом овладела странная леность. Мысли растекались и уплывали, забирая с собой его самого.

* * *

Хватка встала над телом. Кончик меча влажно поблескивал, притягивая взор. Почему-то вспомнились маки после дождя. Она хмыкнула. Ублюдок был быстрым, почти избежал выпада. Удайся ему это — пришлось бы хорошенько потрудиться. И все же она выпотрошила бы негодяя. Если он не был приучен метать эти крошечные кинжальчики.

В толпе гадробийцев вам вряд ли угрожает что-то хуже карманника. Люди здесь необыкновенно милы. Но и выделить одного человека в толпе легко — если он не гадробиец.

Мертвец у ее ног — дарудж. Он мог с таким же успехом нацепить на голову фонарь. Парень возвышался над всеми.

И все же… она нахмурилась. «Ты не разбойник. Такие кинжалы…

Дыханье Худа!»

Она вложила меч в ножны и постаралась получше скрыть оружие под плащом (если увидит Стража, придется провести ночь в тюрьме и заплатить огромный штраф). Затем Хватка поудобнее перехватила пачку лепешек и двинулась дальше.

«Похоже, Дымку тоже ждет куча неприятностей».

* * *

Зечан и Гиддин одновременно выскочили из ниш, воздели кинжалы.

Высокий завопил, едва оружие Гиддина вошло в плоть. Колени малазанина подогнулись, изо рта хлынула рвота; он упал, разливая вино.

Оружие Зечана прошило кожу и заскрежетало по ребрам. По кинжалу на легкое. Вытащив клинки, ассасин отступил, любуясь на падение рыжеволосого.

Меч вонзился в шею Зечана.

Он умер прежде, чем упал на мостовую.

Гиддин, склонившийся над первым малазанином, оглянулся.

Руки охватили его голову. Одна зажала рот… и вдруг в легкие ассасина хлынула вода. Он тонул. Руки сильнее сжали рот, заткнули ноздри. Тьма наступала… он медленно поплыл…

Дергунчик фыркнул и вытащил меч из тела. Пнул ассасина в лицо, чтобы сильнее выразить негодование.

Напротив ухмылялся Синий Жемчуг: — Видел, каким фонтаном его вырвало? Если я не гений, то уж и не знаю, кого…

— Замолкни, — бросил Дергунчик. — Это не обычные любители выпить на дармовщинку, если еще не понял.

Синий Жемчуг нахмурился и поглядел на лежащее тело, изо рта и носа которого сочилась вода. Напан провел рукой по блестящей лысине. — Да. Но все равно они любители. Худ, мы заметили дыхание за половину улицы. Они затаились, когда мимо прошли пьяницы, показав, что охотятся не за случайными людьми. Значит…

— За нами. Да, и я так думаю.

— Идем назад, — занервничал Синий Жемчуг.

Дергунчик потянул за усы. Кивнул. — Сделай иллюзию еще раз. Мы идем в десяти шагах от себя.

— Легко, сержант…

— Я больше не сержант.

— Ну? Тогда почему все еще лаешь приказами?

* * *

К тому времени, когда Хватка оказалась в пределах видимости «К’рул-бара», она пылала гневом. Женщина помедлила, озираясь. Заметила кого-то в тени напротив двери. Капюшон натянут, руки спрятаны.

Хватка поспешила к нему.

Ее заметили, когда до чужака оставалось шагов десять. Он выпрямился, заволновался — это заметно было по нервным движениям рук, колыханию плаща. Между ними вклинились несколько празднующих; едва они прошли, Хватка одним прыжком покрыла оставшееся расстояние.

Неизвестно, чего ожидал незнакомец — может, громких публичных обвинений — но сразу стало ясно, что к пинку промеж ног он готов не был. Едва мужчина упал, Хватка хлопнула его рукой по затылку, помогая плотнее улечься. Лоб незнакомца противно хрустнул. Тело охватили судороги.

Какой-то прохожий замер, уставившись на дергающееся тело.

— Ты! — бросила Хватка. — У тебя что, проблемы?

Тот удивленно дернул плечом: — Никаких, милашка. Поделом ему. Не стой вот так. А давай поженимся?

— Иди подальше.

Незнакомец поплелся дальше, бормоча про неудачи в любви. Хватка поглядела по сторонам, ожидая, что кто-то еще выскочит из тайного укрытия. Но если кто-то и убежал, она не успела увидеть. Гораздо вероятнее, что глаза наблюдателя впиваются в нее с высоты ближайшей крыши.

Человек на земле прекратил корчиться.

Она отвернулась и пошла к входу «К’рул-бара».

— Хватка!

Она была уже в двух шагах от потертой двери. Обернулась: Дергунчик и Синий Жемчуг спешат к ней, в руках по жбану с салтоанским вином. У Дергуна на лице свирепое выражение; Синий — он идет на шаг позади отставного сержанта — повернул голову и смотрит на простершееся на мостовой тело. Уличные беспризорники уже деловито обирают мертвеца. Опередили…

— Сюда, вы двое! — бросила Хватка. — И смотрите по сторонам!

— Опасно нынче за покупками ходить, — сказал Дергунчик. — Синий сделал иллюзию, и мы прям сразу засаду заметили…

В последний раз окинув взором улицу, Хватка схватила их под руки и бесцеремонно потащила в дверь. — Внутрь, идиоты.

* * *

«Невероятно! Эта ночь так взбесила меня, что я ответила отказом на первое честное брачное предложение за двадцать лет».

Дымка сидела на том месте, на котором сидела всегда, когда чувствовала неприятности — за столиком в тени сразу за дверью. Сидела и оправдывала свое прозвище, да еще вытягивала ноги так, чтобы всякий входящий споткнулся.

Переступив порог, Хватка с силой пнула по сапогам подруги.

— Ой! Лодыжка!

Хватка швырнула сверток лаваша на колени Дымки.

— Ух!

Дергунчик и Синий Жемчуг пробрались мимо нее. Отставной сержант фыркнул: — Теперь у нас на входе есть звонок. Страшный такой, кричит «ух-ах!»

Но Дымка уже опомнилась и разворачивала сверток.

— Знаешь, Дым, — сказала, усаживаясь у стойки, Хватка, — ривийские старухи плюют на сковороду, прежде чем плюхнуть туда тесто. Старинный обычай, благословение духов…

— Вовсе нет, — оборвала ее Дымка, хрустя слоями обертки. — Они слышат шипение и понимают: сковорода нагрелась.

— Все не так просто, — пробормотал Синий Жемчуг.

Хватка поморщилась и кивнула: — Да. Давайте-ка все пойдем в контору. Дымка, пойди отыщи Колотуна.

— Неудачное время, — заметила Дымка.

— Что?

— Штырь не вовремя отправился паломничать.

— Ему повезло.

Дымка не спеша встала и произнесла, жуя кусок хлеба: — Дюкер?

Хватка подумала и сказала — Спроси. Если захочет, пусть придет.

Дымка моргнула. — Убила кого ночью, Хва?

Отсутствие ответа может быть достаточным ответом. Хватка подозрительно оглядела кучку посетителей. Всё это пьяницы, уже неспособные выползти на улицу в двенадцатый звон, как требует обычный порядок. Все как один старые знакомцы. И хорошо. Махнув остальным рукой, Хватка пошла по ступеням.

* * *

Проклятый бард блеял в дальнем углу большого зала строки одной из самых темных поэм про Аномандариса. Никто его не слушал.

Эти трое видели друг в друге новое поколение членов Совета Даруджистана. Шарден Лим — самый высокий и худой; лицо у него сухое, глаза блекло-голубые, а губы под крючком носа постоянно кривятся, словно он не может сдержать отвращения, видя грехи мира. Мышцы его левой руки вдвое толще, чем правой; кожа перечерчена полосками шрамов, которые он с гордостью выставляет напоказ. Он взирает на мужа с таким видом, будто готовится предъявить права на его жену; она ощущала этот взгляд, словно холодную загребущую руку на горле. Миг спустя блеклые глаза скользнули в сторону, по лицу промелькнула тень усмешки и рука протянулась к забытому на каминной полке бокалу. Напротив Шардена Лима, по ту сторону угасающего очага стоял и гладил длинными пальцами вставленные в кладку древние «молот-камни» Ханут Орр. Этот любимчик половины знатных дам (и замужних и лишившихся девства иными способами) поистине воплощает в себе заманчивую комбинацию опасного очарования и наглой самоуверенности — двух черт, соблазняющих даже умных (во всем ином) женщин. Всем отлично известно, как он обожает видеть любовниц, ползающих на коленях и вымаливающих крохи внимания!

Муж Чаллисы развалился в любимом кресле слева от Ханута Орра, вытянув ноги и задумчиво поглядывая на бокал. Вино цвета голубой крови медленно вращалось, потому что он лениво покачивал сосуд в руке.

— Дорогая супруга, — сказал он, растягивая слова, — воздух балкона оживил тебя?

— Вина? — предложил Шарден Лим, подняв брови, словно услужить ей — цель всей его жизни.

Не должен ли супруг проявить недовольство при столь откровенных насмешках так называемых друзей? Однако Горлас казался равнодушным.

— Нет, благодарю вас, Советник Лим. Я просто пришла пожелать спокойной ночи. Горлас, ты остаешься?

Муж не оторвал взора от бокала, хотя губы зашевелились, словно он снова посмаковал последний глоток и внезапно ощутил горечь.

Невольный взгляд на Шардена обнаружил, что тот откровенно забавляется и одновременно показывает: он-то не стал бы обходиться с ней столь пренебрежительно.

Внезапно ее обуяла темная порочность; Чаллиса обнаружила, что глядит ему прямо в глаза и улыбается.

Можно было с уверенностью сказать, что Горлас Видикас не заметил их безмолвной беседы. Но Орр заметил; его усмешка оказалась гораздо более презрительной и какой-то дикой.

Чаллиса раздраженно отвернулась.

Служанка шагала за ней по широкой лестнице единственной свидетельницей напряжения спины. Чаллиса вошла в комнату, закрыла дверь и швырнула плащ на стул. — Разложи драгоценности.

— Госпожа?

Она резко развернулась к пожилой женщине: — Я желаю осмотреть драгоценности!

Служанка присела и кинулась исполнять приказание.

— Старые, — крикнула вслед Чаллиса. Времен, что были до этих. Когда она была всего лишь девочкой, восхищавшейся дарами поклонников, всеми этими знаками почтения, еще влажными после потных рук. О, как много было тогда возможностей!

Глаза сузились. Вот разложенные сокровища ее суетности.

«Ну, может, и не только тогда. Что это значило? Значит ли это хоть что-то сейчас?»

Муж получил все, чего желал. Трое дуэлянтов, трое суровых мужчин с грубыми голосами сидят в Совете. Да, ему нужен лишь один за раз.

А как насчет ее желаний?

«Но… этого ли я хочу?»

Она не знает.

— Госпожа?

Разложенные на потертой скатерти тщеты сокровища детства казались… дешевыми. Безвкусными. Один вид безделушек породил тяжесть в желудке. Ее затошнило. — Сложи все в коробку, — приказала она служанке. — Утром продадим.

* * *

Не следовало задерживаться в саду. Любезная хозяйка, вдова Сефарла, забылась пьяным сном на мраморной скамейке, все еще держа в руке кубок, склонив набок голову и раскрыв рот; громкий храп заполнил знойный воздух ночи. Неудача позабавила Муриллио, и он постоял еще немного, потягивая вино и смакуя языком нежные нюансы букета. Тихий звук предупредил его о появлении постороннего.

Муриллио обернулся и обнаружил дочку вдовы.

Да, не надо было делать этого.

Вполовину его моложе. Но это теперь всегда так. Она миновала порог взросления три или четыре года назад и уже приобрела облик молодой женщины (мужчинам очень трудно понять, сколько таким лет — двадцать или тридцать). Но все суждения служат лишь самооправданию, так что забудем.

Наверное, и вина было слишком много. Достаточно, чтобы растопить решимость, забыть о зрелости и грузе лет за спиной, по причине коего — постоянно напоминал он себе — все меньшее число лукавых взглядов летит в его сторону. Да, кое-какие бывалые женщины могли бы назвать его «опытным». Но разум мужчины с легкостью убегает от констатации досадных новых истин — или, что еще хуже, досадных, но уже не новых истин. Ходячая мудрость говорит, что пред лицом истины всякий мужчина — дуэлянт в крови от тысячи порезов.

Но в тот миг, когда взор Муриллио скрестился с взором Делиш, незамужней дочки вдовы Сефарлы, эти мысли не явились в его голову. Вино, заключил он впоследствии. Жара и запарка празднества, ароматы цветов в теплом влажном воздухе. Тот факт, что она была почти голая — лишь в невесомой шелковой рубашке. Тонкие темные волосы пострижены очень коротко, по последней девичьей моде. Лицо бледное как сливки, губы полные, на носу маленькая горбинка… переменчивые карие глаза раскрыты широко, словно у нищей побродяжки — вот только в руках нет потертой чаши для подаяний. Эта несчастная просит чего-то другого…

Обрадовавшись доносящемуся со скамейки храпу и ужаснувшись своей радости, Муриллио низко поклонился. — Отлично подобрала время, дорогая, — сказал он, окончив поклон. — Я тут думал, как лучше помочь твоей маменьке добраться до постели. Есть предложения?

Движение безупречно красивой головы. — Она спит снаружи почти всегда. Вот и этой ночью…

Голос был юным, однако же ни гнусавым, ни слишком высоким (как повелось в наши дни среди молодых девушек). Он совсем не помог вспомнить о великой разнице лет.

О, как он сожалеет о той ночи! Задним числом.

— Она и не думала, что вы примете приглашение, — продолжала Делиш, опуская взор (она сбросила одну из сандалий и теперь искала ее, шевеля нежными пальчиками). — Хотя вы такой желанный гость. Я имею в виду — особенно ночью.

Слишком умно. Его вялое и почти сдувшееся эго мигом воспряло. — О дорогая, зачем ты здесь? Список твоих поклонников включает целый легион, я уверен. Среди них…

— Среди них ни одного, достойного назваться мужчиной.

Не разорвались ли сейчас тысячи пропитанных гормонами сердец от случайно брошенного ей слова? Не скрипят ли сейчас кровати, на коих мечутся пропитанные потом одинокие тела? Он почти верил во все это.

— В том числе и Прелик.

— Прости… кто?

— Пьяный бесполезный дурак, что спит сейчас в фойе. Хватался за меч целый вечер. Это было омерзительно.

«Омерзительно. Да, теперь понимаю».

— Юноши склонны преувеличивать свой энтузиазм, — заметил Муриллио. — Не сомневаюсь, бедный Прелик предвкушал сию ночь неделями, если не месяцами. Естественно, поддался нервной ажитации, доведенный до предела страсти близостью твоего присутствия. Пожалей бедных юношей, Делиш. Хотя бы этого они заслуживают.

— Жалость не по мне, Муриллио.

Не нужно было ей ТАК произносить его имя. Не нужно было ему слушать. Вообще. Ни слова.

— Делиш, сможет твой желудок вынести совет, особенно от такого, как я?

Она кивнула, хотя на лице было написано едва скрываемое нетерпение.

— Ищи себе тихих. Не тех, что хвастаются и выказывают наглость. Тихих, Делиш. Наблюдательных.

— Таких я не знаю.

— О, они есть. Совсем рядом, стоит лишь поглядеть внимательнее.

Она сбросила уже обе сандалии. Легкомысленно отмахнувшись рукой от его совета, каким-то образом оказалась еще ближе. Подняла взор, как будто застеснявшись, но не отводила глаз слишком долго для скромницы. — Не тихих. Не жалких. Не… детей! Не сегодня, Муриллио. Не под такой луной.

Он обнаружил себя в ее объятиях. Теплое тело, слишком рьяное и прикрытое всего лишь тонким как пленка шелком. Она как будто взлетала над ним — сильфида! — он подумал: «Не под такой луной?»

Увы, это было последним из ее изящных поступков: она уже срывала с него одежду, полные алые губы раздвинулись, мелькнул язычок, она укусила его за губу, в его руке была одна из полных грудей, вторая рука скользнула по ее спине, ухватилась за ягодицы и поддернула вверх; она раздвинула ноги и прочно закрепилась на его пояснице; он услышал, как звякает, падая на камни между его сапог, пряжка пояса.

Это была женщина некрупная, не тяжелая, но на удивление атлетически сложенная; она оседлала его с такой яростью, что Муриллио ощущал треск в спине при каждом подскоке. Он перетек в привычную для таких случаев позицию, дающую силы стойко выдержать весьма многое, и не упустил возможности убедиться, что храп сзади не прекратился. Тотчас же мощный звук поразил его с интенсивностью пророческого растворения, капитуляции перед хором жизни — «годы берут свое, и всем нам суждено умереть». Если бы он позволил чуть дольше продлиться мгновенному уколу сознания, то лишился бы мужской силы. А тем временем Делиш утомилась, вздохи ее стали хриплыми и грубыми, по телу пробежало содрогание, и он поспешил отдаться — чтобы не пропустить момент — телесным впечатлениям. Присоединил к ее последнему беспомощному стону свой.

Она плотно прижималась к нему, и он ощущал ее трепещущее сердце. Он медленно опустил ее, поставив на ноги, и нежно отодвинул от себя.

Если подумать, это был самый неподходящий момент, чтобы увидеть перед глазами проблеск железного клинка. Боль взорвалась в груди, когда острие меча проникло глубоко, чуть ли не насквозь; пьяный дурень, владелец меча, пошатнулся и почти упал в руки Муриллио.

Сам он упал назад. Меч неохотно вышел из тела.

Делиш завизжала. На лице Прелика было написано торжество.

— Ха! Умри, насильник!

Со стороны дома слышались новые шаги. Зазвучали голоса. Озадаченный Муриллио встал, поддернул брюки и потуже застегнул пояс. Лимонно-зеленая блуза покрылась багровыми пятнами крови. На подбородке тоже кровь, пенистая, вытекающая с каждым тихим, хриплым покашливанием. Руки ухватились за него — он отмел их и пошел, шатаясь, к воротам.

Сожаления, да. Толчки в надоедливой уличной толпе. Моменты ясности, непонятной длительности периоды мутно-алой дымки… он стоит, опираясь рукой о каменную стену, блюет кровью… Ох, много сожалений.

Одно хорошо… он был уверен, что преследовать его не станут.

* * *

Что придает лицу Скорча выражение вечного удивления — привычка или особенность фамильных черт внешности? Сказать трудно, потому что каждое слово этого человека также проникнуто тоном ошеломленного неверия. Как будто Скорч никогда не уверен в достоверности того, что чувства доносят о внешнем мире, а в смысле звучащих в голове мыслей уверен еще того меньше. Сейчас он уставился на Леффа, широко раскрыв глаза и нервно облизывая губы; друг, в свою очередь, постоянно косится на Скорча, будто вновь и вновь убеждаясь в непроходимом идиотизме приятеля.

— Они нас вечно ждать не будут, Лефф! Нужно было вообще не подписываться. Говорю тебе, сядем на первый же корабль. В Дхаврен, а может, и дальше. У тебя нет кузена в Менгале?

Лефф медленно заморгал. — Да, Скорч. Они позволили ему украсить камеру, и уж он постарался. Хочешь, чтобы мы замешались в его неприятностях? К тому же надо закончить список.

На лице Скорча выразились изумление и страх. Он отвернулся и прошептал: — Этот список нас прикончит. Список…

— Мы знали, что будет нелегко, — сказал Лефф, пытаясь успокоить друга. — Такие штуки всегда нелегко делать.

— Но мы еще никуда не ходили!

— Всего неделя прошла.

Настало время деликатно прокашляться, промокнуть шелковым платочком маслянистый лоб, задумчиво подергать за крысиную бородку. — Господа! — Ага, он завладел их вниманием. — Воззрите на Застрельщиков на поле боя и Монетку Наемника. Она блестит столь же завлекательно, как блестит золото… где угодно. Но в особенности здесь, когда кости все еще томятся в потной ладони удивленного Скорча, слишком долго лишенные возможности блеснуть и лечь на стол. Игра сия становится бесконечной, но Крюпп терпелив, ибо восседает на самой краю славной победы!

Лефф скривился: — Ты ничего не выиграл, Крюпп! Ты здорово проигрался, Наемная у тебя Монетка или еще какая. Да и зачем ее вообще вытащил — ни одного наемника поблизости, так кому платить? Никому!

Улыбающийся Крюпп отодвинулся от стола.

Этой ночью толпа в «Гостинице Феникса» была беспокойная; все больше пьяных возвращалось в зал после приятной прогулки по пыльным, мрачным улочкам. Крюпп, разумеется, чувствовал по отношению к ним великодушие, как и подобало его великодушной натуре.

Скорч метнул кости и уставился на полудюжину щербатых костяшек с таким видом, будто они решали его участь.

И действительно, решили. Крюпп склонился поближе. — Хо, показалась Прямая Дорожка. Видите, по ней маршируют шесть Наемников. Убивая налево и направо! Один бросок костей изменяет вселенную! Запомните зловещий урок, дражайшие компаньоны Крюппа. Когда Монетка показывается, долго ли ждать загребущей руки?

Было ясно, что ни один из возможных бросков Ответного Раунда не сумеет спасти невезучих Королей, а также их невезучих игроков, Скорча и Леффа. Зарычав, Лефф провел рукой по доске, разбросав фигурки. Одновременно он схватил Монетку и зажал в ладони, намереваясь бросить в рукав… но Крюпп качнул головой и протянул пухлую руку, раскрыв ладонь.

Неслышно выругавшись, Лефф бросил Монетку в руку.

— Грабителю вся победа, — улыбнулся Крюпп. — Увы бедным Скорчу и Леффу, ведь сия монета — лишь малая часть сокровищ, принадлежащих отныне торжествующему Крюппу. По два консула с каждого, так?

— Это недельное жалование, а неделя не прошла, — сказал Лефф. — Мы будем тебе должны, дружище, ладно?

— Ужасающий прецедент! Крюпп, однако, понимает, как сильно перемены могут выбить из колеи неподготовленного человека — на то они и перемены. В соответствии с этим, учитывая необходимость недели тяжкого труда, Крюпп счастлив отодвинуть предельный срок выплаты сказанного долга на одну неделю, начиная с сего дня.

Скорч со стоном шлепнулся на место. — Список, Лефф. Мы вернемся к треклятому списку.

— Велико число не исполняющих обязательства, — вздохнул Крюпп. — И настойчивы требующие должного, столь упрямы, что составили ужасный список. По мере вычеркивания имен наполняются кошельки тех, что взяли на себя труд выколачивания долгов. Не так ли?

Собеседники уставились на него. По лицу Скорча можно было заподозрить, что он получил тяжелый удар в голову и еще не успел собрать разлетевшиеся мозги. Лефф просто скривил рожу: — Да, Крюпп. Список. Мы взялись за такое дело, потому что не знаем, чем заняться после внезапной… кончины Тяпка. Похоже, скоро в списке появятся и наши имена!

— Чепуха! Или, скорее, должен уточнить Крюпп, таковая угроза не нависает даже в случае грядущего невозвращения одолженных Крюппом монет. Списки подобного рода воистину опасны и, вполне вероятно, контрпродуктивны, и Крюпп находит их существование достойным осуждения. Мудрый его совет — расслабиться и не думать о таком исходе. Разумеется, все иначе, если вы обнаруживаете в карманах лишь пух, а крайний срок неумолимо приближается. Тогда нужен иной совет: победно окончите список, получите должную награду, немедля расплатитесь с Крюппом и очиститесь таким образом от скромных долгов. Увы, но альтернатива такова, что нам придется прибегнуть к совершенно иному решению проблемы.

Лефф облизал губы. — И какое это будет решение?

— Ну, скромное участие Крюппа в укорочении списка, разумеется. За скромный процент.

— Ты готов помогать нам в ловле бедолаг из списка?

— Сделать так в интересах Крюппа, учитывая наличие долга между ним и вами двоими.

— И какой процент?

— Ну, разумеется, тридцать три.

— Ты назвал это скромным?

— Нет, я назвал это крошечным. Дражайшие партнеры, вы отыскали хоть одного человека из списка?

Ответом послужило жалкое молчание. Скорч все еще выглядел сконфуженным.

— В Даруджистане, — сказал Крюпп, вздохнув так гордо, что две упрямые пуговицы на жилете с трудом выполнили свой долг, — нет ни одного человека, которого не сумел бы отыскать Крюпп. — Он откинулся в кресле. Бравые пуговицы заблестели от гордости.

Крики, грохот двери; Миза выкрикнула имя Крюппа.

Крюпп вздрогнул и вскочил с места, но не смог ничего разглядеть через головы посетителей — как на подбор рослых. Как унизительно! Ему пришлось обогнуть столик и с пыхтением пробираться к бару, куда Ирильта уже протащила покрытого кровью Муриллио и положила на стойку, разбросав кубки и тарелки.

«Ух ты». Крюпп встретился глазами с Мизой, отметил ее страх и тревогу. — Миза, немедленно позови Коля.

Бледная женщина кивнула.

Толпа расступилась перед ней, ибо, как говорят в квартале Гадроби, даже пьяница лучше дурака. Пьяные они или нет, но никто не глуп в достаточной степени, чтобы загородить дорогу этой женщине.

* * *

Двуручный меч Хватки лежит на столе, и острие его покрыто запекшейся кровью. Дергунчик положил рядом свой короткий меч (с еще более неприглядным лезвием). Два молчаливых свидетельства о материях, которые предстоит обсудить на срочной встрече.

Синий Жемчуг сел на конце длинного стола и пытался успокоить головную боль кружкой эля; Дымка замерла у двери, сложив руки на груди и опираясь о раму. Колотун сел в кресло слева от Жемчуга; все его нервы словно переселились в ногу — бедро и колено так и пляшут, а вот лицо застывшее. Он не желал встречаться взглядом ни с кем. Возле погрызенного крысами гобелена, остатка тех времен, когда бар был храмом, встал Дюкер, некогда Имперский Историк, а ныне сломленный старик.

Хватка была довольно-таки удивлена, узнав, что он принял приглашение. Вероятно, некие искры любопытства еще тлеют в пепле Дюкеровой души… хотя он, кажется, больше интересуется сюжетом выцветшего гобелена (воздушная флотилия драконов несется к храму, весьма похожему на тот, в котором они сейчас находятся).

Никто не казался желающим начинать разговор. Эта задача вечно падает на нее, словно раненая голубка. — Ассасины Гильдии взяли контракт, — сказала она намерено резким тоном. — Цель? Как минимум, я, Дергун и Жемчуг. А скорее всего, все мы, партнеры. — Она помедлила, ожидая услышать возражения. Тишина. — Дергун, мы отвергли все предложения о продаже?

— Хватка, — таким же тоном отвечал фалариец, — никто никогда не предлагал покупать это место.

— Чудесно, — ответила она. — Кто-нибудь слышал молву о возрождении культа К’рула? Какой-то Верховный Жрец явился в город и желает вернуть храм?

Синий Жемчуг фыркнул.

— И что ты намерен этим сказать? — требовательно сверкнула глазами Хватка.

— Ничего, — отвечал маг — напан. — Лично я ничего такого не слышал, Хва. Если Ганоэс Паран вернется оттуда, куда пропал, мы сможем получить точный ответ. И все-таки я не верю, что культ пытается занять прежнее место.

— Откуда знаешь? — спросил Дергунчик. — Ты их нюхом чуешь или как?

— Ох, не сегодня, — застонал Синий Жемчуг. — Никаких вопросов. Мокра изжевал мне все мозги, одни корки остались. Ненавижу Мокра.

— Это духи, — провозгласил Колотун своим странно нежным голосом. Метнул взгляд на Жемчуга. — Правильно? Они больше ничего не шепчут, как прежде. Не молят о крови. — Его глаза уставились на мечи. — Значит, здесь пролита кровь. Принесенная снаружи не считается. К счастью.

Дымка подала голос: — Дергунчик, попробуй не резаться при бритье.

— Внизу слышались странные шорохи, — сказала Хватка и нахмурилась, поглядев на Колотуна: — Говоришь, кто-то кормит треклятых духов?

Целитель пожал плечами: — Слишком скудно. Разницы нет.

— Нужен некромант, — провозгласил Синий Жемчуг.

— Мы не туда движемся, — сказала Хватка. — Контракт, вот что важно. Нужно понять, кто за этим cтоит. Найдем его, бросим долбашку в окно спальни, и все дела. Итак, — продолжала она, озирая слушателей, — нужно состряпать план атаки. Для начала — информация. Давайте послушаем ваши идеи.

Снова тишина.

Дымка отошла от двери. — Кто-то идет, — заявила она.

Они все уже слышали топот ног на лестнице, глухие проклятия вслед гостю.

Дергунчик взял свой меч, Синий Жемчуг не спеша встал; Хватка смогла уловить внезапное пробуждение магии. И подняла руку: — Подождите, ради Худа.

Дверь открылась.

Вошел широкоплечий, хорошо одетый человек. Он тяжело дышал; голубые глаза обежали всех, прежде чем остановиться на Колотуне. Тот встал.

— Советник Коль. В чем дело?

— Нужна ваша помощь, — ответил дарудж — аристократ, и Хватка хорошо различила тревогу в его голосе. — Высший Денал. Вы нужны мне. Прошу.

Не дав Колотуну ответить, Хватка вышла вперед. — Советник Коль, вы пришли один?

Мужчина нахмурился. Небрежно махнул рукой: — Скромный эскорт. Два стражника. — Только сейчас он заметил меч на столе. — Что такое?

— Хватка, — сказал Колотун, — я возьму Жемчуга.

— Мне не нравится…

Однако целитель оборвал ее: — Нам же нужна информация? Коль сможет пособить. К тому же они не могли послать за нами несколько кланов сразу. С одним вы разобрались. Гильдии требуется время придти в себя, назначить новых — хотя бы день у нас есть.

Хватка оглянулась на советника, который, если раньше не понял, что тут происходит, только что получил необходимые намеки. Сказала ему со вздохом: — Кажется, кто-то желает видеть нас мертвыми. Возможно, вы не захотите встревать в такое…

Но Коль потряс головой, не сводя взгляда с Колотуна. — Целитель, прошу.

Колотун кивнул скривившемуся Жемчугу. — Ведите, Советник. Мы с вами.

* * *

«… и обнаружил Оссерика, верного союзника, поверженным, и кровь была на лице его, и был он лишен сознания. И Аномандер пал на колени и воззвал к Тысяче Богов, кои поглядели сверху на Оссерика и узрели кровь на лице его. Милосердно они вернули его к сознанию, и он встал.

И так стоял Аномандер, и они обратились лицом друг к другу — Свет против Тьмы, Тьма против Света.

И гнев обуял Аномандера.

- Где Драконнус? — вскричал он верному союзнику. Ибо когда Аномандер покидал его, злой тиран Драконнус, Убийца Элайнтов, был рукою Аномандера повержен и лишен сознания и кровь была на лице его. Оссерик же, принявший обязанность охранять Драконнуса, пал на колени и воззвал к Тысяче Богов, ища милосердной их защиты от ярости Аномандера. — Я был превзойден! — воскликнул, отвечая, Оссерик. — Сестра Злоба поймала меня неведающим! О, Тысяча Богов отвернулись, и она смогла лишить меня сознания. Узри кровь на лице моем!

— Однажды, — поклялся Аномандер, и тьма его взметнулась ужасной бурей, и Оссерик отпрянул, словно солнце зашло за тучу, — окончится наш с тобой союз. Обновится наша вражда, о Сын Света, Дитя Света. Мы оспорим каждую пядь земли, каждый клок небес, каждую струю чистой воды. Мы будем сражаться тысячу раз и не будет милосердия между нами. Пошлю я бедствия на род твой, на дочерей твоих. Ослеплю я рассудок их Неведомой Тьмой. Рассею я их, смущенных, по мирам незнаемым, и не будет милости в сердцах их, ибо облако темноты разделит их с Тысячью Богов.

Таков был гнев Аномандера, и хотя он стоял один, Тьма против Света, сладость грела ладонь руки его, сладость лицемерного касания Леди Зависти. Свет против Тьмы, Тьма против Света — два мужа, ставшие орудиями двух сестер, дщерей Драконнуса.

И было решено между ними, что Аномандер вновь отправится в путь, дабы выследить злого тирана Драконнуса. Чтобы уничтожить проклятый его меч, мерзость в глазах Тысячи Богов. Оссерик же, решено было, отыщет Сестру Злобу, дабы учинить праведное отмщение.

Услышав клятву, Аномандером сказанную, постиг Оссерик корни ярости, ее породившей, и в молчании поклялся дать ответ свой в должное время. Сражаться, противостоять, оспаривать каждую пядь земли, каждый клок небес, каждую струю чистой воды. Но дела подобные стоит предать спокойной земле, дабы семя пробудилось к жизни.

Раздор Драконнуса остался между ними, как и судьба Злобы. Дети Тиам не взывали к отмщению! Кровь была на лицах слишком многих Элайнтов, и потому Аномандер и Оссерик возложили на себя роковую охоту.

Знай Элайнты все, что произойдет от этого, они лишили бы бурного дыхания своего и Аномандера, и Оссерика. Но судьбы были им неведомы, и потому рыдали Тысяча Богов…»

Потирая глаза, Верховный Алхимик Барук откинулся в кресле. Первая версия, как подозревал он, вовсе не была такой вот грудой манерной чепухи. Смутные, но перегруженные фразы принадлежат промежуточному веку, когда историки пытались заменить простое свидетельство очевидцев описываемых вещей пышным стилем компилятора. Результат причиняет головную боль.

Он никогда не слышал о Тысяче Богов; этот пантеон можно обнаружить только в компендиуме Диллат «Тьма и Свет». Барук подозревал, что Диллат попросту выдумала его, что вызывает вопрос: сколько еще выдумок содержится в книге?

Снова склонившись над чтением, он подкрутил фитилек лампы и принялся прокручивать свиток, пока внимание его не привлек другой отрывок.

«И была в тот день война между драконами. Перворожденные все, кроме одной, склонили шеи, подчинившись сделке К’рула. Их дети, лишаемые всего, что надеялись унаследовать, в великой спешке прянули с башен в небо; но, кроме отрицания выбора Перворожденных, мало что объединяло их. Возникли фракции, и багряный дождь полился с небес всех миров. Челюсти смыкались на шеях; когти рвали подбрюшья. Дыхание хаоса слизывало плоть с костей.

Аномандер, Оссерик и многие другие уже испили крови Тиам; но явились новые, алчущие с яростной злобой, и множество отвратительных созданий рождено было на кровавом нектаре. Пока Врата Старвальд Демелайна оставались отверстыми и не охраняемыми, войне не видно было конца, и багряный дождь продолжал литься с небес всех миров.

Куральд Лиосан первым из Королевств замкнул портал, ведущий в Старвальд Демелайн; и сказания повествуют об истреблении, учиненном Оссериком ради очищения мира от претендентов и злобных соперников, Солтейкенов и чистокровных; удалось ему даже изгнать со своих земель первых Д'айверсов.

Началось это в то время, когда Оссерик и Аномандер сразились в семнадцатый раз, и кровь была на лицах их перед Килмандарос, той, что говорит кулаками; и взяла она на себя труд разнять их…»

Барук поднял глаза и повернулся в кресле, чтобы поглядеть на гостью, деловито расхаживавшую по столу карт.

— Карга, непоследовательность этого текста приводит в ярость.

Мать Великих Воронов склонила голову набок, клюв на мгновение раскрылся в смехе.

- И что? Покажи мне записанную историю, в которой есть смысл, и я докажу — это сказка. Если ищешь смысла, обратись к чему-то иному! Мой хозяин заключил, что чепуха Диллат станет хорошим прибавлением к твоей коллекции. Если ты так недоволен — в его библиотеке полно других идиотизмов. То есть тех, которые он потрудился спасти с Отродья Луны. Знаешь, он оставил целые комнаты, загроможденные до потолка.

Барук медленно моргнул, пытаясь не отразить на лице охватившего его ужаса:

— Нет, я не знал.

Карга, которую было нелегко обмануть, кашлянула смехом. Потом сказала:

— Хозяин особенно веселился, читая отрывки, в которых он падает на колени и взывает к Сотне Богов…

— К Тысяче. Тысяче Богов.

— Как скажешь. — Голова склонилась, крылья наполовину раскрылись. — А также клянется биться с Оссерком. Их союз распался из-за нарастающего взаимного неприятия. Неудача с Драконусом, похоже, нанесла смертельный удар. Вообрази, подпасть под действие женских чар — и к тому же дочки Драконуса! Неужели Оссерк даже смутно не подозревал о ее мотивах? Ха! Самцы всех видов, существующих во вселенной, так … предсказуемы.

Барук улыбнулся:

— Если я правильно припоминаю «Аномандариса» Рыбака, Леди Зависть учинила с твоим хозяином то же самое.

— Он вовсе не был неведающим, — сказала Ворон и странно заквохтала, подчеркивая слова. — Мой хозяин всегда понимал необходимость жертв. — Она расправила ониксовые перья. — Подумай о результате!

Барук скривился.

— Я голодна! — заявила Карга.

— Я не доел ужин. На той тарелке…

— Знаю, знаю! Как ты думал, отчего я проголодалась? Застынь в изумлении пред моим терпением, Верховный Алхимик! И прекрати упиваться чтением.

— Ешь быстрее, подруга, — посоветовал Барук. — Иначе умрешь от истощения.

— Прежде ты не был таким нелюбезным хозяином, — заметила Великий Ворон, прыгая к тарелке и подбирая кусок мяса. — Проблемы, Верховный Алхимик?

— Да, множество. Ривийцы говорят, что Белолицые Баргасты пропали. Все целиком.

— Точно, — подтвердила Карга. — Почти сразу после падения Коралла и его передачи под власть Тисте Анди.

— Карга, ты Великий Ворон. Твои дети реют на ветрах и видят все.

— Возможно.

— Почему бы им не поведать мне, куда пропали Баргасты?

— Кстати, Серые Мечи ушли на юг, к Элингарту, — сказала Карга, подбирая с блюда мелкие объедки. — Ты сам знаешь. Там они купили корабли. — Пауза, наклон головы. — Не видели ли они следы на воде? Знали ли они, куда плыть? А может, посреди океана таится большая дыра, захватывающая все суда своей страшной пастью?

— Белолицые пустились в моря? Необычайно. И Серые Мечи поплыли за ними.

— Все это неважно, Верховный Алхимик.

— А что важно?

— Твое беспокойство, разумеется. Утомляешь допросами бедных гостей ради собственного удовольствия.

Со дня прошлого визита Карги прошли месяцы; Барук уже начал думать, с некоторым сожалением, что сердечная дружба с Сыном Тьмы подходит к концу — без видимой причины, просто из-за хронической хандры Тисте Анди. Говорят, что вечный сумрак, воцарившийся в Черном Коралле, полностью соответствует его обитателям, как Анди, так и людям.

— Карга, прошу донести до хозяина искреннюю благодарность за дар. Он был совершенно неожиданным и щедрым. Но я все же прошу, если это не слишком смело с моей стороны, вновь обдумать официальное предложение Совета об установлении дипломатических отношений между нашими городами. Делегаты будут ждать приглашения твоего хозяина, для посольства будет выделено хорошее место. Совсем неподалеку.

— Имение, разрушенное бесславным падением демона — Солтейкена, — сказала Карга, посмеявшись, прежде чем приняться за очередной кусок. — Ах, это овощи! Отвратительно!

— Да, Карга, именно это имение. Как я сказал, недалеко отсюда.

— Хозяин обдумывает высказанное предложение. Подозреваю, будет и дальше обдумывать.

— И долго ли?

— Без понятия.

— Его что-то тревожит?

Великий Ворон, склонила набок голову и долго рассматривала Барука с блюда.

Барук неожиданно ощутил тошноту и отвел глаза. — Итак, я не без причины… беспокоюсь.

— Хозяин спрашивает: когда начнется?

Верховный Алхимик опустил глаза на размотанный свиток — дар Аномандера — и кивнул. Но ничего не сказал.

— Хозяин спрашивает: тебе нужна помощь?

Барук моргнул.

Хозяин спрашивает, — неумолимо продолжала Карга, — должна ли сказанная помощь быть официальной, или лучше подходит тайное содействие?

«О боги!»

— Хозяин спрашивает: следует ли милой Карге оставаться в гостях всю ночь, ожидая ответов на эти вопросы?

Стук за окном. Барук торопливо поднялся и подошел к окну.

— Демон! — заорала Карга, раскрыв огромные крылья.

— Один из моих, — успокоил Барук, открывая задвижку и железную ставню. Сделал шаг назад, когда Чилбес показался на глаза и закряхтел, неловко влезая внутрь. — Хозяин Барук! — завизжал он. — Вон! Вон! Вон!

Теперь Барука не просто тошнило, а словно промораживало до костей. Осторожно закрыв окно, он поглядел на Великого Ворона. — Началось, Карга.

Демон заметил ее и оскалил зубы, прошипев: — Гротескная монструозность!

Карга изобразила, будто бьет его клювом. — Раздутая жаба!

— Тихо вы! — рявкнул Барук. — Карга, можешь остаться на всю ночь. Чилбес, найди себе место. Для тебя еще будет работа. Когда потребуешься, позову.

Показав Ворону раздвоенный язык, неуклюжий демон пошел к очагу. Залез в мерцающие угли, потом скрылся в дымоходе. Черная сажа посыпалась дождем, над очагом нависла туча пыли.

Карга каркнула: — Слуги твои дурно воспитаны, Верховный Алхимик.

Но Барук не слушал. Вон.

Вон!

Одинокое слово звенело в уме громче храмового колокола, заглушая прочие звуки и мысли; однако он успел уловить некий быстро угасающий отзвук…

«… верный союзник, поверженный, и кровь была на лице его…»

Глава 2

Лорд Аномандер не потерпит лжи

И жить во лжи не станет; глухота

Могла благословить и дни его и ночи

За черным ливнем, за стеною

Черного Коралла. Но увы,

Такому не бывать. А мы решили

Не слышать ничего, ни скрипа и ни стона

Колес ужасных, ни шуршания камней,

Ни лязга злобного цепей — как будто

На отдаленный мир тьма опустилась,

Из адской кузни призраков прорвавшись,

Над рваным горизонтом солнце не восходит

Не в нашем мире, а в каком другом.

О да, благослови нас, Аномандер, ложью,

Свидетельствами тихого удобства,

Мы не рабы, рабы не мы, и гнет

Всего лишь заблужденье; цепи лопнут

От мысли; эти вопли и стенанья —

Всего лишь шепот замирающего сердца,

Короче, все вранье, друзья мои! И нет

Высокого Властителя, который

Поклонникам не внемлет, и клинок

Пуст изнутри, лишен воспоминаний. Место

Для пленных душ, влачащих за собой

Корней лишенный храм — воображенье, плод

Больного и немудрого рассудка,

Все к лучшему в сем лучшем из миров,

Пусть мы останемся в комфорте, пребывая

Слепыми и глухими, но с покоем

Придуманного места, славного порядка…

«Аномандарис», книга IV, монологи, Рыбак Кел Тат.

Башня Драконов факелом вознеслась над Черным Кораллом. Ее шпиль, нависший над северо-западным углом Нового Андийского дворца, сложен из глыб базальта и облицован фасетками ломкого обсидиана. Вулканическое стекло тускло поблескивает в окружившем город вечном полумраке. На плоской крыше свернулся алый чешуйчатый дракон; клиновидная голова свесилась с края и, кажется, взирает на сумятицу крыш, улиц и аллей далеко внизу.

В городе еще есть жители (из числа людей), которые верят, что яростный дозорный — всего лишь камень, творение одного из искусников Тисте Анди. Эта мысль заставила Эндеста Силана ощутить какое-то горькое удовольствие. Да, они понимал, что люди сознательно заставили себя заблуждаться. Одна мысль о настоящей, живой драконице, устремившей зловещий взор на город, на множество суетливых жизней, способна навести ужас. Да, если бы они сумели взглянуть прямо в голодные многогранные глаза Силанны — тут же в слепой панике убежали бы из Коралла.

А для Элайнтов оставаться практически недвижными день и ночь, недели и месяцы, почти год — вполне обычное дело. Эндест Силан знал это лучше всех. Этот Тисте Анди прежде был выдающимся, хотя и пожилым, колдуном на Отродье Луны, а ныне стал кастеляном, чья компетентность едва ли заслуживает доверия.

Он прошел по улице Меча, которая огибает лишенный деревьев парк, известный как Серый Холм. Покинул хорошо освещенный район Рыб, чьи улицы и переулки так загромождены прилавками рынка Внешних Вод, что все, приехавшие с полными провизии тачками, вынуждены оставлять их на площади около Серого Холма. Бесконечные потоки наемных грузчиков — они каждое утро собираются на Тележной площади — добавляют суеты. Они подобно угрям снуют и проскальзывают в толпе между рядами лотков и киосков. Хотя рынок Внешних Вод получил название от преобладающего товара — рыбы, привозимой с морей за Ночью — вечной темнотой, плащ коей окутал город и его окрестности на треть лиги — на нем можно найти и бледных, пучеглазых созданий из Бухты, теперь именуемой Ночными Водами.

Эндест Силан договорился о поставках трупных угрей с новым торговцем, потому что прежний добытчик поймал в сети нечто слишком большое и лишился обеих рук. К сожалению, Ночные Воды стали не просто неосвещенными морскими просторами. Это Куральд Галайн, истинное проявление садка, скорее всего бездонное; иногда в воды Бухты проникают нездешние твари. Одна из них сейчас блуждает в глубинах, заставляя рыбаков пользоваться не сетями, а удочками — хотя и этот способ приносит результаты, ведь десятки тысяч гонимых ужасом угрей поднялись на поверхность. Большинство выловленных угрей оказывается полумертвыми.

К югу от Серого Холма свет факелов стал тусклее: Эндест Силан углубился в Андийский район. Как и обычно, на улицах встречалось мало Тисте Анди. Тут нельзя увидеть фигуры жителей, сидящих на завалинках домов или облокотившихся о столики. Никто не выкрикивает названия товара и не глазеет на прохожих. Редкие встречные, пересекавшие дорогу Силана, спешили куда-то, скорее всего домой или в гости к знакомым, к которым шли ради поддержания немногих оставшихся ритуалов общения. А может, уже возвращались с подобных мучительных собраний, скучных и тусклых словно умирающее пламя.

Ни один из знакомых Анди не пожелал встретиться глазами с Эндестом Силаном; они попросту скользили мимо, словно призраки. Это не обычное равнодушие; но он уже привык. Старику нужна толстая кожа, а разве он не старейший изо всех? Кроме Аномандера Драгнипурейка.

Но Эндест может припомнить юность, она лишь слегка выцвела от времени. Он ставит ногу на почву этого мира, и буря бушует в небесах. «О, бури той ночи, холодная вода в лицо… я все еще вижу этот миг».

Они стояли, глядя на новый мир. Гнев повелителя угасал, но медленно, словно его прибивало дождем. Кровь текла из раны на плече Аномандера. В его глазах было нечто…

Эндест вздыхал, поднимаясь по склону. Дыхание его было хриплым и неровным. Слева виднелись остатки старого дворца. Там и тут поднимались полуобвалившиеся стены; рабочие проложили тропки между руинами, извлекая немногие целые бревна и блоки камня. Ужасающее падение цитадели до сих пор дрожью отзывается в костях Силана. Он замедлил шаг, оперся рукой о стену. Давление возвращалось, заставив его скрипеть зубами; боль пронизала череп.

«Не сейчас, прошу».

Нет, так не годится. Прошло это время. С ним покончено. Он выжил. Он сделал все, что приказал Лорд, он сумел. Нет, так совсем не годится.

Эндест Силан стоял, и пот струился по лицу, и глаза его были плотно сомкнуты.

Никто не встречается с ним взглядом, и причиной тому… слабость.

Аномандер Драгнипурейк вывел горстку выживших сторонников на берег нового мира. За пылающим в глазах гневом таился… триумф.

Силан повторял себе: «это стоит запомнить. За это стоит держаться.

Мы принимаем выпавшее бремя. Мы побеждаем. Жизнь продолжается».

Более свежее воспоминание обрушилось на разум. Невообразимое давление глубин, вода, налегающая со всех сторон. «Ты мой последний Верховный Маг, Эндест Силан. Сумеешь сделать это для меня?»

«Море, повелитель? Под морем?»

«Сумеешь, старый друг?»

«Постараюсь, мой Лорд».

Но море возжелало Отродье Луны. О да, возжелало со всей дикой, голодной силой. Оно надавило на камни, осадило небесную крепость, сжало в сокрушающих объятиях; и наступил тот миг, в который больше нельзя было сопротивляться его темным легионам — водоворотам.

О, Эндест Силан достаточно долго удерживал стены, но они уже рушились, когда повелитель призвал последние силы крепости — чтобы поднять из глубин, вознести назад, в небо.

Такая тяжелая, такая громадная, израненная до невозможности восстановления… Небесная крепость показалась над водой уже мертвой. Стала живым мертвецом. Как и сила самого Силана. «Мы оба утонули в тот день. Оба умерли».

Потоки черной воды, молотящие по волнам, ливень каменных осколков — о, как рыдало Отродье Луны! Трещины расширяются, внутри слышен грохот падающих стен…

«Нужно было уйти с Отродьем Луны, когда он наконец отослал его в дрейф. Да. Нужно было. Распластаться среди мертвецов. Лорд восславил меня за это жертвоприношение, но каждое слово падало пеплом в лицо. Проклятая Бездна! Я ощутил погружение каждого зала. Трещины стали ранами души, ударами меча; ох, как мы кровоточим, как мы стонем, как проваливаемся в смертельные разрывы!»

Давление не ушло. Оно затаилось внутри. Море жаждет отмщения, и оно способно достать его, где бы он ни находился. Гордость превратилась в проклятие, душа его украсилась клеймом. Клеймо стало гноящейся язвой. Он слишком слаб, чтобы отбиваться.

«Теперь я Отродье Луны. Раздавленное в глубине, неспособное достичь поверхности. Я опускаюсь, и давление растет. О, как оно растет!»

Нет, так не годится. Зашипев, он оторвался от стены и похромал дальше. Он уже не Верховный Маг. Он никто. Обычный кастелян, тревожащийся о поставках провизии, читающий списки, в которых упоминаются веревки и дрова для каминов. Воск для желтоглазых свечников. Чернила кальмара для пятнистых писцов…

Когда он предстает перед повелителем, то говорит о мелочах, и это все, что ему остается. Все его наследие.

«Но не я ли стоял рядом с ним на берегу? Не я ли последний, еще разделяющий с Лордом память об этом?»

Давление постепенно разжало объятия. Он выжил. А в следующий раз?

Трудно сказать; он не верил, что сможет держаться. Боль, сжимающая грудь, гром в голове…

«Мы нашли нового поставщика трупных угрей. Вот о чем я доложу. И он улыбнется и кивнет, а может быть, положит руку мне на плечо. Легкое, бережное касание — достаточно легкое, чтобы убедиться — я еще не сломался. Потом Лорд выскажет благодарность.

За угрей».

* * *

Вот доказательство его храбрости и силы духа: этот человек никогда не отрицал, что был сирдомином в Паннион Домине, что служил безумному тирану в той самой цитадели, что стала ныне грудой камней едва ли в одном броске от «Надраенной Таверны». Привязанность к званию не была признаком извращенной верности маньяку. Мужчина с выразительными глазами наделен чувством иронии. Если же кто-то из его знакомцев — людей вдруг наполняется обидой, услышав, как он зовет себя… что же, Сирдомин может о себе позаботиться. Служба оставила наследство, которого никто не стал бы стыдиться.

Кроме этого, мало что знал о приятеле Спиннок Дюрав. Разве вот еще впечатляющий талант к старинной игре Тисте Анди, известной как «Кеф Танар». Она распространилась среди жителей Черного Коралла и даже за его пределы — как он слышал, до самого Даруджистана.

Королей и королев столько же, сколько игроков. Поле битвы расширяется с каждым броском, никогда не бывая одинаковым. Солдаты, наемники и маги, ассасины и шпионы. Спиннок Дюрав знал, что источником вдохновения для создателей игры послужили древние войны Первенцев Матери Тьмы. Действительно, один из королей имеет серебряную полосу в гриве, а второй сделан из отбеленной кости. Есть тут и королева белого огня в опаловой короне; Спиннок мог бы, если захочется, назвать имена прочих фигур… но вряд ли кто-то способен проявить к этому хотя бы ленивый интерес.

Большинство людей считало белую гриву свежим добавлением, каким-то насмешливым приветом отстраненному правителю Коралла. Сами поля на доске были раскрашены в оттенки Тьмы, Света и Тени. Великий Город и Крепость соответствовали Черному Кораллу, хотя Спиннок Дюрав знал, что поле постоянно разраставшегося Великого Города (для него есть более пятидесяти плиток, игрок может по желанию добавлять новые) на самом деле означает Харкенас, Первогород Тьмы.

Все равно. Важна сама игра.

Спиннок Дюрав, единственный Тисте Анди во всем «Надрае», уже пятый звон сидел с четырьмя другими игроками над одной партией, и массы зрителей собрались поглядеть на это титаническое состязание. Дым висел прямо над головами, заслоняя низкие столики главного зала таверны, затемняя свет факелов и ламп. Потолок поддерживали грубые балки, взятые из обломков цитадели и Отродья Луны и кое-как прилаженные на место (некоторые уже опасно провисают, вокруг них появилась сеть трещин). Лужи эля затопили неровные плиты пола, и в жидкости плавали гребнистые саламандры, спьяну пытавшиеся совокупляться с ногами людей. Их приходилось то и дело стряхивать.

Напротив него сидел Сирдомин. Двое других скатились на роли вассалов, подданных принадлежавшей Сирдомину опаловой королевы. Силы третьего игрока были загнаны в угол, и он явно раздумывал: повести роковое наступление на Сирдомина — или на Дюрава?

Если на Дюрава, то ему будет нелегко. Но положение не безнадежное. Он же игрок — ветеран, его опыт простирается на двадцать тысяч лет!

Спиннок необычно грузен и широкоплеч для Анди, до странности похож на медведя. В длинных нечесаных волосах имеется проблеск рыжины. Глаза широко расставлены на плоском лице, однако скулы торчат высоко. Поперечный разрез рта кривится в усмешке — это его привычное выражение.

— Сирдомин, — сказал он, пока прочие игроки колебались, осаждаемые сзади тучей дружеских советов, — у тебя редкостный талант к Кеф Танар.

Тот просто улыбнулся.

В прошлом раунде бросок Монетки Наемника заполнил королевские подвалы Сирдомина золотом. Спиннок ожидал набега на оставшиеся четыре фигурки наемников — чтобы усилить давление на третьего короля, если тот решит сохранить независимость или соединится с королем Спиннока — либо удара вглубь территории самого Спиннока. Но Сирдомину было бы мудрее сдерживаться: у него осталось мало фигур, да и Врата еще не выбраны.

Все затаили дыхание, когда третий король полез в карман и достал фишку-плитку. Он вытянул сжатую в кулак ладонь и встретил взгляд Спиннока.

Нервозная алчность. — Три монеты, Тисте, и я твой вассал.

Улыбка Спиннока стала напряженной. Он покачал головой: — Я вассалов не покупаю, Гарстен.

— Тогда ты продуешь.

— Сомневаюсь, что и Сирдомин будет покупать преданность.

— Иди ко мне, — приказал Сирдомин, — причем на карачках.

Глаза Гарстена забегали — он оценивал, какое унижение ужалит болезненнее. Через миг он глухо прорычал и показал плитку.

— Врата!

— Рад видеть тебя сидящим одесную, — сказал Спиннок.

— Я скроюсь в них!

Трусливо, но предсказуемо. Единственный способ, которым Гарстен сможет сохранить монеты в своем подвале.

Спиннок и Сирдомин выжидали, пока Гарстен не уберет с поля свои плитки. Затем наступила очередь Спиннока. Врата введены в игру. И он может призвать собранных им пятерых Драконов. Они пролетели над тщательно выстроенными Сирдомином укреплениями, испепелив их, но потеряв одного от яростного удара двух Верховных Магов, сидящих на верхушке Высокой Крепости Сирдомина.

Атака снесла треть Внутреннего Двора Сирдомина, практически изолировав его королеву. Пользуясь разрушением полевых укреплений и потерей командования войск, Спиннок выдвинул ударный клин Наемников и отряд Отборной Кавалерии, ловко рассекая вражеские силы надвое. Вассалы подняли мятеж и долго оставались на своих полях, порядком потрепав разрозненные войска Сирдомина, а потом отступили через Врата. Когда выпал черед Сирдомина, ему оставалось лишь опрокинуть королеву и поднять руку.

Со всех сторон раздались крики, деньги начали переходить из рук в руки.

Спиннок Дюрав потянулся за выигрышем. — Ресто! Кувшин эля для нашего столика!

— Ты так щедр на мои деньги, — кисло усмехнулся Сирдомин.

— В этом суть щедрости, друг.

— И умеешь утешить.

— Знаю.

Как повелось, поскольку трое остальных игроков сдались, они не могли принимать участия в пирушке победителя. Поэтому Спиннок и Сирдомин смогли разделить кувшин между собой, что оказалось самым достойным завершением столь умело проведенной войны. Толпа постепенно рассосалась, слуги снова нашли себе работу.

— Беда с нами, ночными совами, — сказал Сирдомин, нагнувшись над кружкой. И после долгого молчании продолжил: — Никто и не подумал поглядеть в мутное окошко, чтобы встретить маковый поцелуй зари.

— Зари? А, окончания ночи. — Спиннок кивнул. — Для нас, Тисте Анди, стало постоянным источником удивления, что так много людей осталось жить в городе. Неизбывная тьма висит на ваших душах тяжким бременем. Так я слышал.

— Если нет спасения, да. Разум может помутиться. Но пройди немного за северные ворота, и над Курганом воссияет солнце. Так же и с рыбаками, что рыбачат за Ночными Водами. Без этого, Спиннок, в Коралле действительно остались бы одни Тисте Анди. Отродье Луны отбросило тень даже из смерти, так поют барды. Но скажу тебе, — тут Сирдомин потянулся, чтобы наполнить кружку, — я вечный мрак только приветствую.

Спиннок сам знал это, ибо сидевший напротив человек нес на себе горе, что тяжелее и неизмеримо глубже всякой тени; в этом он, возможно, более близок к Анди, нежели к людям, и это позволяло Дюраву с легкостью звать его другом. Сирдомин, несмотря на тяжесть горя, умел сдерживать его, отражать осаду. А вот Тисте Анди давно сдались. Наверное, это черта людей. Не просто черта, а качество глубинного упорства, добродетель, которую Спиннок Дюрав не обнаруживает в себе и сородичах но, тем не менее может позаимствовать. Иногда он чувствовал себя паразитом — столь насущной стала привычка подкармливаться у друга — и он временами страшился, что лишь это позволяет ему не умирать.

У Сирдомина и так достаточно бремен. Спиннок был полон решимости не дать другу осознать, как нужны ему эти игры, эти ночи посреди вечной Ночи, эта хлипкая таверна с кувшинами дешевого разведенного эля.

— Игра меня вымотала, — сказал человек, опуская пустую кружку. — Думал, ты у меня в кармане — я знал, что Врата еще не в игре. Две фишки, чтобы обогнать тебя, и они должны были достаться мне.

Это было всего лишь хвастовство. Оба знали, что результат игры зависит от одного броска. Необычная для Сирдомина потребность — объясняться. — Иди спать, — предложил Спиннок.

Улыбка Сирдомина была кривой. Он медлил, как бы не решаясь: сказать Спинноку что-то или попросту пойти домой.

«Не говори мне о слабости. Прошу».

— У меня появилась привычка, — сказал наконец человек, скосив глаза на случившуюся у стойки мелкую ссору, — подниматься на руины. Глядеть в Ночные Воды. Вспоминать старые семейства людей-кошек. Да, знаю, они плодятся снова, но это не то же самое, вовсе не то же самое. — Он ненадолго замолчал и бросил на Спиннока странно взволнованный взгляд. — Я вижу твоего лорда.

Брови Тисте Анди взлетели. — Аномандера Рейка?

Кивок. — Первый раз — недели две назад. А теперь… каждый раз, примерно в двенадцатый звон. Он стоит на стене новой крепости. И, как я, смотрит на море.

— Он предпочитает… одиночество.

— Я всегда сомневался, слыша подобное, — возразил Сирдомин. «Да уж, представляю». — Это происходит от власти, бремени правителя. Почти все старые придворные пропали. Корлат, Орфанталь, Соррит, Пра'иран. Исчезли или погибли. Все одинаково плохо. Хотя кое-кто еще тут. Например, Эндест Силан.

— Когда я вижу его, стоящего так одиноко… — Сирдомин отвел глаза. — Он заставляет меня нервничать.

— Как я понимаю, — сказал Спиннок, — такой эффект мы оказываем на всех людей. Вам кажется, что мы призраки этого города.

— Дозорные, которым нечего хранить.

Спиннок обдумал его слова и спросил:

— А как насчет Сына Тьмы? Вы, люди, страдаете под его безразличным правлением?

Сирдомин скривился:

— Вот бы все правители были такими безразличными. Нет, «безразличие» — не самое подходящее слово. Там, где нужно, он проявляет себя. Власть, авторитет — все неоспоримо, да и нет причин оспаривать. Сын Тьмы… благодетелен.

Спиннок подумал о мече за спиной повелителя. Да, в словах друга проявляется непредусмотренная им ирония… Потом вспомнил о мертвых городах севера. Маурик, Сетта, Лест. — Непохоже, что какое-то из приграничных королевств положило глаз на Черный Коралл как на военный трофей. Они или вымерли, или — на юге — впали в полнейший беспорядок. Значит, угрозы нет. Что остается правителю? Как ты сказал, поддерживать власть и авторитет.

— Ты меня не убедил, дружище, — прищурил глаза Сирдомин. — Сын Тьмы. Что это, титул бюрократа? Едва ли. Рыцарь Тьмы, который хранит улицы от воров?

— Проклятие долгой жизни, — пробормотал Спиннок. — Величие нарастает и падает, снова и снова. Раньше у него была кровавая и сложная война с Паннион Домином. Еще раньше — намного более кровавая и долгая распря с Малазанской Империей. До всего этого — Джакуруку. Сирдомин, Аномандер Рейк заслужил покой. И мир.

— Значит, это он страдает. Смотрит на суровые волны Залива, и двенадцатый звон звучит подобно похоронному зову мрака.

— Поэтично, — улыбнулся Спиннок, хотя что-то холодное пробралось в сердце — словно созданный словами друга образ оказался слишком ядовитым. Эта мысль отрезвила его. — Не знаю, страдает ли Лорд. Я не столь важная персона; один воин среди тысячи. Не думаю, что мы с ним хоть раз говорили за сотню лет.

В глазах Сирдомина выразилось недоверие. — Но это абсурд!

— Неужели? Погляди на меня. Слишком раздражителен. Вечное мое проклятие. Я никогда не командовал и взводом. В лесах Мотта я заблудился и пять дней брел по кустам и вереску. — Спиннок помахал рукой и улыбнулся: — Я давно признан безнадежным.

— Все думают, что вы, оставшиеся Тисте Анди — выжившие во множестве войн — являетесь элитой, лучшими из лучших.

— Ты был солдатом и знаешь все сам. О, в рядах Тисте Анди много героев. Но еще больше тех, кому просто везет. Как всегда. Мы потеряли многих славных героев в войне с малазанами.

— Ты имеешь в виду — без толку. — Сирдомин поморщился. — Но в Кеф Танар ты просто повелитель битв.

— С солдатами из дерева я бесподобен. Живые — совершенно иное дело. — Он вздохнул, явно желая оставить эту тему.

Друзья посидели в прочувствованном молчании. Ресто принес еще кувшин эля, и Спиннок ощутил облегчение, понимая, что разлитый в кружки напиток заткнет им рты, не давая возможности продолжать разговор, способный поколебать здание из полуправды и откровенной лжи, которое он только что построил.

Наконец заря явила маковый румянец над далеким восточным горизонтом (хотя этого жители города видеть не могли), и Спиннок Дюрав кивнул сам себе. «Вечная Ночь или нет, но Тисте Анди знают, когда появляется свет. Снова ирония: люди в Ночи не ведают о начале дня, о прохождении незримого за пеленой тьмы солнца, отправившегося в бесконечное странствие по небесам».

Прежде чем напиться, они договорились о времени новой игры. Когда наконец Сирдомин поднялся на нетвердые ноги, помахал рукой примерно в направлении Спиннока и пошел, шатаясь, к выходу, Спиннок мысленно пожелал ему удачно добраться до дома.

Да, самое вежливое прощание, хотя и без слов.

Сейчас, наверное, Аномандер Рейк воссел на престол и укрепляет дух, готовясь предстать грубым заботам дня — выделение пособий, жалобы купцов, рапорты о состоянии поставок, один или два посла из отдаленных вольных городов, желающих торговых соглашений и договоров о взаимной защите (о защите в особенности).

О, ведь Рыцарь Тьмы победил уже много чудовищ и демонов, не так ли?

* * *

Тьма сдалась. Но она всегда сдается. Невозможно сказать, сколько времени они провели в Куральд Галайне, сколь большие расстояния отмерили шаг за шагом за шагом… Все было в распаде, все казалось бесполезным и безвыходным. Снова и снова Нимандер Голит как бы просыпался, вздрагивая и понимая, что шел как автомат среди столь же одуревших товарищей. Казалось, они не шагали, а дрейфовали в мутных безднах, и только шедший в нескольких шагах впереди Скол видел перед собой цель, которую прочие не могли даже вообразить. Нимандер понимал, что снова потерял себя.

Но от возвращения не становилось легче. Осознание себя приносило лишь боль. Нимандер Голит — не более чем скопище воспоминаний, застывших ощущений. Молодая женщина умирает у него на руках… и еще одна, умирающая от его рук — лицо темнеет, словно грозовая туча, не способная выпустить молнии… глаза выпучиваются, а он все сильнее сжимает руки. Трепещущее тело летит по воздуху, вышибает окно и пропадает в дожде.

Цепочка может крутиться вечно, и вечно могут блестеть кольца, словно они наделены жизнью. Изношенные башмаки могут нести их вперед, левой — правой, стуча, как лезвия затупленных ножниц. Обещания будут даваться и впредь, и опухшая рука согласия снова неохотно влезет в латную перчатку посулов. Все будут цепляться за уверенность. Или чувствовать, как она толкает их вперед — будто ветер, точно знающий, куда дуть. Жаль только, что ветер такой холодный.

И еще какие-то полые штучки мелькают перед глазами, словно марионетки на спутанных нитях. Когда он протягивает руку, пытаясь распутать нити, придать смысл, всё отскакивает, не давая коснуться себя.

Скиньтик брел на полшага впереди его. Кажется, он глядит на все с ухмылкой. Нимандер не мог видеть его лица и поэтому не знал, каково ему в окрестной тьме; но когда темнота начала рассеиваться, кузен повернул голову, и улыбка его определено была кривой. — Неплохо было, — пробормотал он, делая каждое слово ложью и очевидно наслаждаясь собственным остроумием.

Сейчас их окружил влажный, прохладный, ласковый воздух. Скол замедлил шаг. Когда он повернулся, все смогли увидеть степень его утомления. Кольца еще раз провернулись на концах цепочки — и застыли, туго натянув ее. — Разобьем лагерь здесь, — прохрипел проводник.

Некая недавняя битва превратила доспехи и одежду Скола в лохмотья; темную кожу запятнала кровь. Так много ран, что если бы их нанесли за один раз — он мог бы погибнуть. Той ночью на улочке форта Вторая Дева, когда он призвал их, все это было незаметным.

Нимандер и Скиньтик увидели, что сородичи валятся на траву там, где их застал приказ остановиться. Глаза их тусклы, на лицах выражение потерянности. Да, объяснений мало. «Объяснения — меч и щит атаки, а мотив действий прячется позади. Объяснения стремятся найти слабые места, использование слабых мест рождает покорность, потенциал для полной капитуляции». Так некогда написал Андарист в трактате, озаглавленном «Битва и Переговоры».

Скиньтик — его шутовское лицо еще более вытянулось от утомления — потянул Нимандера за рукав, кивком позвал отойти в сторонку, за деревья. Нимандер поколебался — и пошел за ним.

Кузен остановился в тридцати шагах от сооружаемого лагеря, присел на корточки.

Нимандер присел напротив него.

Начало подниматься солнце, свет сочился по сумрачной чаще. Донесся слабый запах моря.

— Глашатай Матери Тьмы, — спокойно произнес Скиньтик, словно меряя длину каждого слова. — Смертный Меч. Смелые титулы. Я тут подумал, не взять ли парочку себе. Придумывал все время, пока брел за ним. Скиньтик, Слепой Шутник Дома Тьмы. Нравится?

— Ты не слеп.

— Неужели?

— Ты о чем хотел поговорить? — спросил Нимандер. — Неужели о дурацких титулах?

— Это зависит. Ведь Скол так гордо называет свои.

— Ты ему не веришь?

Слабая усмешка. — Кузен, я мало во что верю. Разве что в тот оксюморонический факт, что существа предположительно разумные очень любят быть обманутыми. В этом я виню хаотический поток эмоций, пожирающий разум, как вода пожирает снег.

— Эмоции — порождение истинных мотивов, даже если мотивы нами не осознаются, — заметил Нимандер.

— Мы помним то, что читали. Поэтому мы опасны — для самих себя — не говоря уж о том, что скучны.

— Ну, так о чем ты? — раздраженно спросил Нимандер. — Он может присвоить себе любой титул — мы же ничего не способны сделать, так?

— Ну… мы можем выбирать, идти за ним или не идти.

— Даже это опоздали сделать. Мы вошли в Кураьд Галайн и теперь мы здесь. Впереди ожидает конец путешествия.

— Мы предстанем перед Аномандером Рейком, да. — Скиньтик обвел рукой окружающий лес. — А могли бы просто уйти. Оставив Скола самому решать драматические споры с Сыном Тьмы.

— И куда бы нам уйти, Скиньтик? Мы даже не знаем, где оказались. Чье это владение? Какой мир лежит за лесом? Кузен, нам некуда идти.

— Некуда — или куда угодно. Нимандер, в таких обстоятельствах первое подразумевает второе. Мы словно подошли к двери, которую все считают запертой навеки — ан нет, она открылась нараспашку от легкого касания. Некуда, куда угодно — это лишь состояния ума. Видишь окрестный лес? Это преграда — или десять тысяч шагов к тайне и чуду? Что бы ты не решил, лес останется неизменным. Он не преобразится в угоду твоему решению.

— И где тут шутка, кузен?

— Смех и плач — тоже состояния ума.

— И?

Скиньтик отвел глаза, поглядев на лагерь. — Я нахожу Скола… забавным.

— И почему я не удивлен?

— Он создал в воображении великий, судьбоносный миг, миг, в который наконец встретится лицом к лицу с Сыном Тьмы. Он слышит воинственную музыку, грохот барабанов, рев боевых рогов армии, окружившей шатающуюся от высоты башню, в которой — нет сомнений — произойдет финальная встреча. Он глядит в глаза Аномандера Рейка и видит отражение своей ярости.

— Тогда он глупец.

— Как и все мы, молодые. Нужно бы сказать ему…

— Сказать что? Что он глупец?

Улыбка Скинтьика на миг стала шире. Он снова глядел в лицо Нимандеру. — Думаю, что-то более тонкое.

— Например

— Лес не меняется.

Пришел черед Нимандеру отвернуться, щурясь на серую зарю, на туманные завитки, окружившие подножия древесных стволов. «Она умерла на моих руках. Потом умер Андарист. Изошел кровью на камнях. А Фаэд выдернули из моих рук. Бросили в окно умирать внизу. Я встретил взор убийцы и понял: он сделал это ради меня.

Лес не меняется».

— Есть о чем подумать, — тихо продолжал Скиньтик. — Нас шестеро Тисте Анди и еще Скол. Семеро. Где бы мы ни были, это не наш мир. Но, смею думать, этот тот же мир, который мы знаем и который считаем своим. Мир Авалю, нашей первой островной тюрьмы. Мир Малазанской империи, мир Таворы и Острова, ставшего новой тюрьмой. Тот же мир. Наверное, на этой самой земле ожидает Аномандер Рейк — зачем бы Сколу приводить нас через Куральд Галайн в место, расположенное очень далеко от Сына Тьмы? Мы могли бы найти его в паре лиг от края леса.

— Почему бы не привести прямо к парадной двери?

Скиньтик радостно улыбнулся: — Действительно, почему? Как бы то ни было, Аномандер Рейк окажется не один. С ним будут другие Анди. Общество. Нимандер, разве мы не заслужили?

На это Нимандер чуть не зарыдал. «Я не заслужил ничего. Кроме публичного позора. Осуждения. Презрения со стороны всех и каждого. Самого Аномандера Рейка. За мои грехи сородичи осудят меня, и да будет так». Жалость к себе ухватилась крепко, но Нимандер стряхнул ее объятия. Ради всех спутников, ради Скиньтика и Десры и Ненанды, Кедевисс и Аранаты… да. Он сумеет дать им последний дар.

Нет, не он даст, а Скол. «Мой узурпатор».

— Итак, — сказал он вслух, — мы пришли туда, откуда начали. Мы пойдем за Сколом, пока он не приведет нас к сородичам.

— Подозреваю, ты прав, — заключил Скиньтик, словно бы довольный прошедшей по замкнутому кругу беседой. Неужели усилия стоили плода? Нимандер не мог понять, что мог получить брат от всего этого разговора.

Трели птиц звали солнце в зенит; от почвы поднимались волны тепла и тумана. Воздух казался невозможно чистым. Нимандер потер лицо и заметил, что миндалевидные глаза Скиньтика смотрят ему за плечо; он проследил направление взгляда — хотя треск сучьев уже возвестил о чьем-то приближении.

Скиньтик сказал громко: — Присоединяйся, кузина.

Араната вечно двигается словно заблудившийся ребенок — осторожно, недоверчиво. Глаза широко раскрыты, как и всегда, когда она обращает внимание на внешний мир. — Я не смогла уснуть, — сказала она. — Ненанда спрашивал Скола о разном, пока Десра не сказала ему уйти.

Брови Скиньтика взлетели: — Десра? Уже клеится к Сколу? Ну, я удивляюсь только, что она так долго выжидала. Хотя в Галайне удобного времени не было…

Нимандер спросил: — А Ненанда успел узнать у Скола, де мы сейчас? И далеко ли еще идти?

Она все еще брела вперед. Приглушенный утренний свет сделал ее существом из обсидиана и серебра — длинные волосы блестят, черная кожа покрыта пылью, глаза затаили оттенок железа, которого в них в действительности нет. Как будто Богиня Надежды. Но вся ее сила — в неистребимом оптимизме. Не связанном с реальностью. — Мы вышли чуть южнее нужного места. Тут есть, по словам Скола, слои сопротивления. — Она дернула плечиком: — Не знаю, что бы это значило, но он так сказал.

Нимандер перебросился взглядом со Скиньтиком и улыбнулся Аранате: — И Скол сказал, насколько южнее?

— Дальше, чем ожидал. Скажите, вы ощутили запах моря?

— Да, — ответил Нимандер. — Думаю, оно где-то на востоке.

— Не пойти ли туда? Там могут быть селения.

— У нас впечатляющие запасы, — заметил Скиньтик.

— Это близко…

Скиньтик встал с кривой улыбкой.

Нимандер тоже.

Идти в сторону восходящего солнца, огибая поваленные деревья и провалы, оказалось довольно легко. Единственные встреченные тропинки были проложены зверями — скорее всего оленями — так что приходилось наклоняться под сучьями. Они не вели к морю. Воздух становился теплее, но затем начал холодеть; послышался свист ветра в кронах, а потом и плеск прибоя. Между деревьями встали камни, заставив путников карабкаться, с трудом пробираясь на обрывистый берег.

Наконец они оказались на вершине утеса, облизанного бурями и поросшего кривыми, уродливыми деревцами. Море ярко блестело под лучами солнца. Громадные волны катились, ударяясь о рваную полосу берега, которой они не могли видеть. Вдалеке от прибоя взрывы пены и брызг выдавали расположение коварных рифов и мелей.

— Тут селений не найти, — предсказал Скиньтик. — Вряд ли тут вообще кто-то есть. Обогнуть утесы невозможно. Конечно, — прибавил он со смехом, — если наш славный вожак не раздробит копытами камни до состояния песка, сделав пляж. Или не вызовет крылатых демонов, чтобы они перенесли нас. А пока советую вернуться в лагерь, поглубже зарыться в сосновые иголки и поспать.

Никто не стал возражать. Трое молча вернулись по следам.

* * *

Скол бесконечно радовался, наблюдая, как в юном воине Ненанде кипит плохо сдерживаемый гнев. С этим можно поработать. Этому можно придать форму. В нем совершенно нет доверия к Нимандеру. Парень получил роль лидера, но она явно не по нему. Слишком чувствителен. Нимандер — тип мужчины, которого жестокие реалии мира способны сломать; чудо, что он вообще еще жив. Скол и сам был раньше такой жалкой тварью; может, это общая черта Тисте Анди. Столетия жизни становятся тяжким трудом, непосильной ношей. Они слишком быстро прогорают.

Нет, на Нимандера не стоит тратить времени. Его приятель Скиньтик — не лучше. Скол признавал, что видит в Скиньтике собственные черты — сухую издевку, скорый на суждения сарказм — да, еще одно родовое свойство Анди. Но Скиньтику недостает твердого ядра порочности, а сам он наделен ею в избытке.

Есть неизбежное. Неизбежное нужно уметь узнавать, и нужно принимать на себя риск, соответствующий требуемому свершению. Тяжелый выбор — единственный выбор, который стоит делать. Сколу пришлось немало выбирать, и он привык к доблести тяжелого бремени. Он готов нести это бремя весь остаток жизни. Хотя подозревает, что жизнь его будет очень, очень долгой.

Ненанду будет полезно иметь под рукой, когда всё начнется.

Среди юных женщин лишь Десра кажется потенциально полезной. Амбициозна и, без сомнения, жестока. Она может стать кинжалом в потайных ножнах. К тому же внимание хорошенькой женщины — само по себе благо, не так ли? Кедевисс — слишком слаба, сломлена изнутри, как Нимандер; Скол уже видит смерть, идущую в ее тени. Араната — еще дитя с вытаращенными глазенками, и, похоже, такой она останется навсегда. Нет, в группе, подобранной на Острове, лишь Ненанда и Десра могут быть ему полезными.

А он надеялся на лучшее. В конце концов, это выжившие на Плавучем Авалю. Они стояли рядом с самим Андаристом, скрещивали клинки с воинами Тисте Эдур. С демонами. Они ощутили вкус крови, триумфа и горя. Им бы следовало стать закаленными бойцами. Ну, он управлялся и в худших обстоятельствах.

Сейчас он остался один: Араната забрела куда-то и, наверное, уже успела заблудиться, Ненанда, Десра и Кедевисс наконец уснули, Нимандер и Скиньтик ушли в лес — нет сомнений, обсуждают некие «судьбоносные» для них вещи. Скол снова снял цепочку с руки, и кольца встретились с тихим лязгом — каждое медленно вращается в противоположных направлениях в доказательство силы, коей они наделены. Крошечные порталы, привязанные к холодному металлу, появляются и пропадают, чтобы снова открыться.

Изготовление этой штуки почти истощило силы обитателей подземной крепости Тисте Анди, печальной памяти Андары. Это сделало сородичей совершенно беззащитными перед охотниками — летерийцами. Какофония заключенных в кольцах звуков — все, что осталось от его народа. Жалкой семейки неудачников. Он контролирует их. Кажется, Сколу теперь удается срывать цветы удачи, даже если все идет не по плану.

«Да, вот доказательство моей избранности».

Цепочка звенит, кольца качаются вверх и вниз. Тонко воют, словно стали слышны крики тысячи запертых внутри душ.

Скол улыбнулся.

* * *

Путь от «Надраенной Таверны» к Новому дворцу ведет вокруг руин великой цитадели, падение которой ознаменовало конец Паннион Домина. Неосвещенная и окутанная пеленой сумрака груда обломков все еще смердит гарью и смертью. Зазубренные края разрушенного строения были по левую руку Спиннока Дюрава, который вошел на улицу, называемую нынче Шатким Краем. Впереди и чуть справа возвышалась Башня Драконов, и он смог даже на такой высоте различить устремленные на него багровые глаза Силанны. Внимание Элайнтов не радует даже привычных к Силанне Тисте Анди Рейка.

Спиннок хорошо помнил немногие случаи высвобождения драконицы. Пламя над чащами Моттского леса течет потопом, слышны громовые раскаты, за которыми тонут вопли тысяч слепо умирающих тварей. Среди них — возможно — было несколько солдат Багряной Гвардии и дюжина Волонтеров Мотта. Все равно что рубить муравьев топором.

Затем… из самого сердца огненного мальстрима ударило ядовитое колдовство, охватив Силанну мерцающей волной. Громом прокатился по воздуху рев раненого зверя. Драконица извивалась, прокладывая путь спасения; след из крови сопровождал ее до самого Отродья Луны.

Он мог припомнить и гнев Аномандера Рейка — гнев, подобно демону скованный его волей. Аномандер остался неподвижным, он даже заговорил спокойным, почти вялым тоном. Произнеся одно слово.

Ков.

Но какая ярость сверкнула в глазах драконида при звуке этого имени!

Тогда и началась охота. Лишь глупец захотел бы участвовать в ней. Рейк искал самого опасного мага Багряной Гвардии. Тут же Спиннок вспомнил, как стоял в ночи на уступе Отродья, созерцая заполнивший половину северного горизонта магический шторм. Вспышки, подобный грохоту рыцарской конницы гул под окутанным дымами небом. Он гадал тогда, не оказался ли мир на краю разлома, и в глубине души родилась кривая, зловредная мысль. Опять.

Когда две великие силы выходят на поле брани, все легко выходит из-под их контроля. Ков первым моргнул, склонился, покидая поле, обращаясь в бегство? Или то был Сын Тьмы?

Спиннок сомневался, что сможет когда-либо узнать. Такого вопроса Аномандеру не задашь. Тисте Анди потом удалось узнать, что Ков снова вынырнул на поверхность в Даруджистане, устроив новые неприятности. К счастью, его появление оказалось коротким.

Еще одно видение: Силанна устраивает ловушку Джагутскому Тирану на Гадробийских холмах. Новые раны, новое высвобождение магии. Она машет крыльями над истерзанной равниной, пятеро Солтейкенов нарезают круги, словно вороны вокруг орла.

Спиннок подумал, что он единственный недоволен союзом Тисте Анди и Элайнта. Ведь были времена, когда Аномандер Рейк воевал с чистокровными драконами. Когда эти твари отвергли долгую зависимость от К’рула; когда они захотели заполучить всю власть себе. Но мотивы сопротивления Рейка были, как и всегда, таинственны. Появление Силанны — много позже — тоже окутано ореолом загадки.

Нет, Спиннока вовсе не пугает бескровный взор Силанны.

Он достиг арки входа в Новый Дворец, взошел по ступеням. Стражи снаружи нет. Никогда нет. Отворив створку дверей, он вошел внутрь. Впереди коридор с вступающими пилонами (люди сочли бы его неестественно узким). Двенадцать шагов — и другая арка, приводящая в просторный сводчатый зал с полами черного дерева, на нем двадцать восемь сделанных из черненого серебра спиральных терондаев Матери Тьмы. На куполе — зеркальное их отражение.

Такое почитание богини, отвернувшейся от детей, было — на взгляд Спиннока — необычайно, ужасающе неподходящим. О, мудрецы могут спорить, кто от кого отвернулся; но никто не может отрицать ужасные последствия разлада. Было ли это попыткой залечить старую рану? Спиннок считал, что угадать невозможно. Однако Аномандер Рейк лично распорядился сделать терондаи, Невидимые Солнца с дикими вихрями ониксовых лучей.

Если Куральд Галайн имеет сердце, то его манифестацией в здешнем мире должна быть эта палата. Но, проходя по полу к белой словно кость лестнице, он не ощущал никакого присутствия, призрачного дыхания силы.

Поворот — и ему открылось озеро фонарного света. Двое слуг — людей терли алебастровые ступени. При его появлении оба поклонились. — Осторожнее, мокро, — пробормотал один.

— Я удивлен, — ответил Спиннок, проходя мимо них, — что в таком месте вообще нужно мыть полы. Во дворце всего пятнадцать обитателей.

— Это точно, господин, — кивнул слуга.

Тисте Анди помедлил, оглядываясь. — Тогда зачем вы суетитесь? Вряд ли вас послал кастелян.

— Нет, господин, он не посылал. Мы сами как бы… э… скукой томимся.

Пережив миг удивления, Спиннок продолжил подъем. Короткоживущие существа всегда его озадачивали…

Странствие к палатам Сына Тьмы было долгим и одиноким. Гулкие коридоры, запертые и неохраняемые двери. Скромное собрание писцов и разных чинуш кастеляна работало в конторах на нижнем этаже; повара, прачки и гладильщицы, хранители очагов и чистильщики ковров жили и трудились в подвалах. Здесь же, на верхних уровнях, темнота невозбранно владела своим царством.

В длинной комнате, что обращена на Ночные Воды, Спиннок Дюрав нашел повелителя.

Стоявшего лицом к хрустальному окну, занявшему всю стену. Длинные серебряные волосы слабо блестят в тусклом, отраженном свете, который все же пропускает фасетчатый кварц. Драгнипура не видно.

Сделав два шага, Спиннок остановился.

Не оборачиваясь, Аномандер Рейк спросил: — Игра?

— Вы снова победили, мой Лорд. Но почти…

— Врата?

Спиннок сухо улыбнулся: — Когда кажется, что все потеряно… — Кажется, Аномандер кивнул — или его взор, привлеченный чем-то на волнах Ночных Вод, переместился ближе, заставив склониться голову. Рыбацкий челн или гребень какого-нибудь чудища, на миг поднявшийся из вод? Что бы там ни было, повелитель испустил явственный вздох. — Спиннок, старый друг. Хорошо, что ты вернулся.

— Благодарю, Лорд. Я тоже рад увидеть конец блужданиям.

— Блужданиям? Да, воображаю, ты мог воспринять все именно так.

— Вы послали меня на другой континент, Лорд. Раскрытие множества тамошних тайн потребовало… изрядно поблуждать.

— Я долго обдумывал детали твоего рассказа, Спиннок Дюрав. — Рейк все еще не поворачивался. — Остался один вопрос. Мне нужно направиться туда?

Спиннок нахмурился — На Ассейл? Лорд, ситуация там…

— Да, понимаю. — Сын Тьмы наконец не спеша повернулся; казалось, его глаза уподобились кристаллу окна, так ярко они мерцали. — Значит, скоро.

— Лорд, в последний день, в лиге от моря…

— Да?

— Я потерял счет тем, кого убил ради достижения пустынного берега. Лорд, когда я вошел на глубину, достаточную, чтобы скрыться под водой, весь залив был красным. То, что я был все еще жив…

— … вовсе неудивительно, — перебил его слегка улыбнувшийся Рейк. — По мнению твоего повелителя. Увы, я жестоко использую твои умения, друг.

Спиннок невольно склонил голову к плечу. — И после всего мне поручены солдаты из дерева и камня на залитом вином столе? День за днем мои мышцы размягчаются, а стремления угасают.

— Так ты относишься к заслуженному отдыху?

— Некоторые ночи хуже других, мой Лорд.

— Когда я слышу, что ты говоришь о стремлениях, Спиннок, вспоминаю другое место и другое время. Давным — давно мы с тобой…

— И там я, наконец, понял, — безо всякой горечи сказал Спиннок, — свою судьбу.

— Незримый никем. Подвиги без свидетелей. Героические усилия, которые оценит лишь один.

— Оружие нужно использовать, Лорд, или оно заржавеет.

— Слишком часто используемое оружие тупится и покрывается зазубринами.

Услышав это, грузный Анди поклонился: — А тогда, повелитель, оружие следует выбросить и найти новое.

— Не пришло еще время, Спиннок Дюрав.

Спиннок поклонился снова: — Мой Лорд, я полагаю, что в обозримом будущем вам не придется посещать Ассейл. Безумие, что там творится, кажется… замкнувшимся на себя.

Аномандер Рейк еще немного поглядел в лицо воина и кивнул: — Играй, друг. Следи, чтобы король прошел сквозь всё. Пока… — Он снова отвернулся к хрустальному окну.

Ему не нужно подтверждать свое согласие — это Спиннок Дюрав хорошо понимал. Он поклонился в последний раз и вышел, закрыв за собой двери.

Эндест Силан медленно ковылял по коридору. При виде Спиннока старик — кастелян поднял голову: — Ах, наш Лорд внутри?

— Да.

Улыбка старейшего Тисте Анди не показалась Спинноку подарком — столь натянутой и полной стыда, горечи она была. Но если для горечи у Эндеста есть основания — могучий некогда маг стал слабым — то стыдиться ему нечего. Однако… если Спиннок скажет это вслух, старик утешится? Вряд ли. Прозвучит как очередная банальность. Может быть, нужно что-то более… горькое, способное пробудить в нем самоуважение?

— Я должен доложить ему, — сказал от двери Эндест.

— Он будет рад, — выдавил из себя Спиннок.

Снова эта улыбка!.. — Я уверен. — Старик помедлил, быстро поглядев Спинноку в глаза. — У меня великая новость.

— Неужели?

Эндест Силан поднял защелку: — Да. Я нашел нового поставщика трупных угрей.

* * *

— Лорд такой-то, Сын сякой-то. Чепуха все, так? — Мужчина срезал перочинным ножичком последнюю шкурку с фрукта, швырнул ее на мостовую. — Я о том, — продолжал он внушать спутнику, — что он даж не человек, да? Просто еще один жутик, чернокожий демон с глазами мертвеца и все такое.

— Большой человек шкуру с мира сдирает, а? — сказал второй из сидевших за столом, подмигнув третьему (тот еще не произнес ни слова).

— Большой человек много чево могет, ты уж поверь, — пробурчал первый, разрезая фрукт на дольки и отправляя одну в рот на кончике ножа.

В этот миг к ним подошел официант, срезал прогоревший фитиль на лампе и вновь скрылся в полутьме.

Трое сидели на веранде одного из новых ресторанов (хотя «ресторан» — слово, мало подходящее к неровному ряду столиков и разномастных стульев). Кухня казалась всего лишь переделанной телегой; семья хозяина трудилась под парусиновым навесом вокруг гриля, бывшего когда-то конской поилкой.

Три из четырех столиков были заняты. Одни люди — Тисте Анди не любили принимать пищу на виду у всех, а тем более — лениво болтать над дымящимися кувшинами келика, пряного пойла из Бастиона, вошедшего в моду в Черном Коралле.

— Любишь ты болтать, — подколол второй мужчина, хватая кубок. — Но словами окоп не выроешь.

— Это не только ко мне, понял? — буркнул первый. — Я не первый сказал. Всякому ясно: едва Лорд Сын помрет, пропадет, как клятая тьма сгинет и мы вернемся к путевой житухе.

— Никаких гарантий, — сказал полусонным голосом третий.

— Да ясно, ясно. Если ты не видишь ясно, это твоя беда, не наша.

— Ваша?

— Да, точно.

— Значит, решил полоснуть его карманным ножичком по сердцу?

Второй подавился смехом.

— Они, может, долго живут, — пророкотал первый, — но кровь у них текет не хуже, чем у кого.

— Уж не говори, Бач, — ответил, сражаясь с зевком, третий, — если за словами нет твердой задумки.

— Не я тут главный, — признал названный Бачем, — но я среди первых буду, уж поверьте слову.

— Так кто?

— Не могу сказать. Не знаю. Вот так у них дела делаются.

Второй поскреб щетину на подбородке. — Знаешь, — подумал он вслух, — их тут явно не мильон. А из нас половина были солдатами в Домине. И никто же не отнял у нас оружия и доспехов?

— Полные дурни, — кивнул Бач. — За такую наглость придется заплатить, так?

— Когда следующая встреча? — спросил второй.

Третий неловко пошевелился на стуле. — Мы как раз туда собрались. С нами, Харек?

Едва трое встали и вышли, Сирдомин допил остатки келика, выждал еще двенадцать ударов сердца, потом поднялся, закутавшись в плащ, и тайком поправил меч в ножнах.

Замер, обратившись лицом прямо к северу. Закрыв глаза, произнес безмолвную молитву. Затем походкой пьяного направился примерно в ту сторону, в которой скрылись трое мужчин.

Глаза драконицы на высокой башне смотрели на все, их фацеты отражали сцены с каждой улицы, с каждой площади: суета на рынках, женщины и дети, развешивающие белье на крышах, прохожие между зданий. Весь город кишел в этих глазах.

Где-то там, за пределами Ночи, солнце изливало свет, породив знойное утро. Свет обрисовал столбики дыма над походными очагами вдоль разбитой прибрежной дороги. Пилигримы тут и там нарушали покой тракта, топча наметенные ветром змейки чистого золотистого песка, направляясь к Великому Кургану.

Самые бедные тащили блестящие ракушки, собранные вдоль берега и в затонах, полированные камни или слитки сырой меди. Те, что побогаче, несли с собой драгоценности, усаженные каменьями ножны, полоски редких шелков, делантинский лен, золотые и серебряные даруджистанские консулы, вещички, содранные с трупов на полях сражений, пряди волос почтенных родичей и воображаемых героев — короче говоря, все, что наделено какой-то ценностью. На расстоянии дня от Великого Кургана опасности нападения бандитов и воров не было, и пилигримы пели, направляясь в клубах пыли на юг, к тьме.

Они знали: там, под курганом сокровищ, покоятся останки Искупителя.

Навеки защищенные Ночью и ее мрачными, бессонными хранителями.

Занесенная песком змеящаяся дорога вела их в место спасения.

Среди ривийцев на севере Генабакиса есть поговорка: «Тот, кто тревожит змею, лишен страха. Лишенный страха забыл правила жизни».

Силанна слышала их песни и молитвы.

И наблюдала.

Иногда смертные действительно забывают. Иногда смертным приходится…. напоминать.

Глава 3

И знал он, что остаться

Задача не из легких

Сродни великой жертве

И клятвам на крови.

Он знал все — и остался

Перед атакой злобы

Под чарами отмщенья

Там, где мечи звенели

И души павших в битве

Всё грезили о доме.

Когда бы дверь открылась

Зазывно приглашая

Он стал бы торговаться

Свое дыханье тратя

Иль сразу отвернулся

Победно улыбаясь

Предвидя боль и муки?

Смотрите, как стоит он

Один, а вы всё те же

Отпетые поэтом

Не стоящие кисти

Рыдающий — отводит

От вас глаза, а ваши

Умы забиты бредом

Вы помните детали

Всех пустяков, измерив

То, что давно прогнило

Не нужно никому.

Он принял вашу ярость

И ваши преступленья

Хотели, не хотели

Но отдали вы всё

Все жертвы и все клятвы…

Стоит он одиноко

Лишь потому, что трусы

Не смеют рядом встать.

Вызов Рыбака Кел Тата слушателям, которым он прервал декламацию «Гривы Хаоса»

В то утро, столь ясное и освеженное прилетевшим от озера бризом, случились прибытия. Есть ли у города душа? Наделен ли город глазами? Могли ли его чувства пробудиться от стука шагов? Поглядел ли Даруджистан в то прекрасное утро на тех, что устремили на него взоры? Прибытия, громкие и скромные — одни шаги звучали тише шепота, другие отдавались в костях самой Спящей Богини. Не являются ли эти звуки биением сердца города? Но нет, у городов нет глаз и прочих органов чувств. Отесанный камень и твердая штукатурка, деревянные стропила и карнизы фасадов, обведенные стенами сады и тихие водоемы, в которых булькают фонтаны — все это не внимает надоедливым перемещениям горожан. Город не ведает голода, он не может пробудиться, не может даже пошевелиться в своей могиле.

Так оставьте все подобное круглому коротышке, воссевшему за столик «Гостиницы Феникса» и углубившемуся в завтрак. Вот он замер со ртом, полным яблочного пирога, ибо внезапно подавился. Выпучились глаза, лицо побагровело; струя пережеванного пирога хлынула на стол и в лицо крайне неудачно подошедшей Мизе; та, получив назад приготовленное вчера угощение, молча подняла на кашляющего, пищащего напротив нее человека мутный взор василиска.

Но если потребуются слова, за словами дело не станет.

Человек кашлял, слезы струились из глаз.

Подоспела Сальти с полотенцем и начала бережно стирать пищевую массу с живописной, превратившейся в статую Мизы.

* * *

На узкой покатой улочке, что примыкает к бару «Язва», порыв дикого ветра вознес в воздух залежи мусора. Еще мгновение назад на мостовой не было движения — но сейчас на ней появились визжащие, покрытые пеной лошади — копыта стучали по неровным булыжникам словно железные молоты. Лошади — две, четыре, шесть — а за ними качается огромный экипаж, задевая боками и задом за стены, разбрасывая куски штукатурки, обрывки навесов и осколки стекол. Люди выпрыгивали из несущегося чудища, а оно со скрежетом накренилось, чуть не опрокинувшись, но устояло. Шум стоял такой, будто обвалились ближайшие дома. Тела падали на мостовую, отчаянно увертываясь от колес высотой по голову человеку.

Лошади рванулись и пронесли необычайную карету чуть дальше, вниз по улице, оставляя полосу обломков, битой штукатурки и подобных неприятных на вид вещей. Наконец они остановились — чему немало помогли тормоза, со скрипом опустившиеся на все шесть колес.

Сидевший сверху возчик был брошен вперед, пролетел по воздуху над головами лошадей и приземлился в повозку мусорщика, почти пропав в отбросах праздника. Мусор, вполне очевидно, спас ему жизнь — хотя подошвы сапог торчали из груды совершено неподвижно, как и подобает подошвам потерявшего сознание человека.

По следу экипажа, кроме обычного мусора, валялись и останки людей в различной стадии гниения — некоторые еще в обрывках плоти, другие — всего лишь сухая кожа на костях. Иные мертвецы еще дергались и беспомощно шевелились на мостовой, напоминая оторванные ножки пауков. В стену лавки справа, которую почти развалило случайное касание повозки, впаялась голова, утонувшая так глубоко, что видны были только глаз, скула и часть челюсти. Глаз устрашающе вращался, губы шевелились, как будто пытаясь удержать слова во рту; затем губы сложились в кривую ухмылку.

Фигуры более сохранные — но тоже беспорядочно раскиданные по мостовой — медленно вставали. Два тела, впрочем, оставались неподвижными; судя по положению рук и ног, было ясно — их невезучие владельцы уже никогда не пошевелятся и даже не вздохнут…

Из окна на третьем этаже выглянула старушка, бросила краткий взгляд на картину погрома внизу и торопливо захлопнула деревянные ставни. Из развалин лавки донесся стук, потом заглушенный вопль. Он не повторялся — по крайней мере, в диапазоне слышимости человеческого уха — но на соседней улочке завыла собака.

Дверь кареты со скрежетом отворилась и упала, шумно ударившись о камни.

Стоявшая на четвереньках в пятнадцати шагах позади дольщица Финт повернула разламывающуюся голову в сторону экипажа, увидев, как Мастер Квел вываливается на улицу, подобно ривийской кукле. За ним тянулся шлейф дыма.

Ближе к ней стоял Рекканто Илк. Он шатался, слепо моргая. Потом заметил хорошо освещенную, выцветшую вывеску «Язвы» и поплелся туда.

Финт заставила себя встать, сбила грязь с забрызганных кровавым месивом одежд и поморщилась: колечки доспеха посыпались на мостовую, звеня словно монеты. Вытащила из одной прорехи когтистый палец, еще мгновение взирала на него — затем отбросила и пошла вслед за Рекканто.

У двери к ней присоединилась Полнейшая Терпимость, низенькая и толстенькая женщина; она двигалась по кривой, но это ничуть не уменьшало ее решимости. Обе пухлые ручки ударили по двери пивной.

Гланно Тряп уже вылез из тележки с мусором.

Мастер Квел встал на четвереньки, огляделся. — Это не наша улица.

Нырнув в полутьму «Язвы», Финт постояла, пока не расслышала звук с другого конца — это Рекканто плюхнулся на стул и смел со стойки остатки чьего-то завтрака. Полнейшая Терпимость заняла соседний стул и сгорбилась.

Трое пьяных и залитым жиром завсегдатаев следили за Финт. Каждый удостоился пренебрежительной усмешки.

Язва Младший — сын основателя, открывшего бар в припадке оптимизма (испарившегося примерно через неделю) — вышел из-за стойки точно так же, как это делал папаша, и уставился на Финт.

Оба молчали.

Наконец хозяин нахмурился, повернулся кругом и вернулся на прежнее место.

Появился Мастер Квел, за ним вошел и все еще смердящий отбросами Гланно Тряп.

Четверо дольщиков и Верховный Маг — навигатор Трайгальской Торговой Гильдии заняли один столик. Они не обменялись и взглядом. Не произнесли ни слова.

Язва Младший (когда — то он любил Финт, намного раньше того, как она услышала о Гильдии и оказалась захваченной ее безумными делами) принес пять кружек и первый кувшин эля.

Пять дрожащих рук протянулись к кружкам и крепко схватили их.

Язва помедлил, потом закатил глаза и лично разлил гостям дешевое кислое пойло.

* * *

Крюпп сделал глоток темно-красного вина — консул за бутылку, не меньше — и покатал жидкость во рту, пока многочисленные крошки пирога не отделились от многочисленных щелей между зубами; затем склонился и сплюнул вино на пол. — А… — Он улыбнулся Мизе. — Так намного лучше, да?

— За бутылку заплатишь сейчас, — ответила та. — Я уйду, чтобы не видеть, как обращаются с благородным напитком.

— О, неужели Крюпп так быстро потерял кредит? Неужели всему виной слишком торопливое прерывание поста этим утром?

— Одно оскорбление наслаивалось на другое, пока я не почувствовала, как утопаю в дерьме. — Она оскалилась. — Дерьмо в красном жилете.

— Ах, жестокий удар. Крюпп поражен в самое сердце… и, — добавил он, снова хватая запыленную бутыль, — не имеет иного выбора, кроме как облегчить сказанное угнетение души новым глотком чудного вина.

Миза склонилась над столиком: — Если выплюнешь и этот, Крюпп, я тебе шею сверну.

Толстяк торопливо проглотил и вздохнул: — Крюпп чуть было вновь не подавился. Что за утро! Знамения и сдоба, стенания и вино!

Сверху кто-то спустился, громко стуча башмаками.

— Ах, вот и малазанский спаситель. Колотун, дражайший друг Крюппа и Муриллио — прекрасного принца Разочарования. Пришел ли он в полное здравие? Иди, раздели со мной сок брожения. Миза, сладкая моя, не найдешь кубка для Колотуна?

Ее глаза стали щелками: — Как насчет кубка для тебя, Крюпп?

— Прелестное предложение. — Крюпп вытер грязным рукавом горлышко бутылки и просиял, глядя на женщину.

Она встала и отошла.

Малазанин — целитель уселся с тяжким вздохом, закрыл глаза и ожесточенно потер круглое бледное лицо. Потом оглядел бар. — А где все?

— Твоего прошлоночного компаньона Крюпп отослал с уверениями в полнейшей твоей безопасности. Уже заря, друг. Точнее, утро уже наступило заре на золоченые пятки. Корабли встали у причалов, трещат и качаются сходни, сии непрочные мосты из одного мира в совсем иной. Дороги вдруг изменили направления. По ним ныне странствуют зловещие механизмы, рассеивая за собой куски плоти, словно темные семена судьбы! Из-под капюшонов глаза просвечивают странников, сорокопуты кричат над дымящимся подносом озера, псы ожесточенно чешут за ушами — ах, Миза принесла лучший из своих кубков! Момент! Крюпп вытряхнет паутину, мертвых тараканов и прочие доказательства драгохраненности кубка — вот, давай спокойно сядем и станем умиротворенно созерцать Мизу, наполняющую кубки сияющей славой. Неужели…

— Ради милостей Худа, — оборвал его Колотун, — слишком рано для твоей компании, Крюпп. Дай выпить вино и удалиться, сохранив здравый рассудок. Прошу.

— Но мы, друг Колотун, ожидаем отчета о физическом состоянии Муриллио.

— Будет жить. Но не танцевать. Неделю — другую. — Целитель колебался, хмуро глядя в бокал. Казалось, он удивлен, что вино так быстро кончилось. — Разумеется, если совладает с испугом. Утонувший в слабости разум может замедлить выздоровление тела. Фактически прекратить.

— Не смейся над крошечным, но драгоценным разумом Муриллио, друг. Эта проблема найдет должное решение под мудрым руководством Крюппа. Коль остался у постели?

Колотун кивнул и встал. — Иду домой. — Потом покосился на Крюппа: — При удаче Опоннов, может, даже дойду.

— Нечестивые замыслы процветают преимущественно в шумливом хаосе ночи, дражайший целитель. Крюпп доверительно заверяет тебя, что возвращение в необычное обиталище пойдет на редкость мирно и скучно.

Колотун хмыкнул. — И как ты обеспечишь это?

— Ну как же?! При помощи достойного эскорта. — Крюпп вылил себе остатки вина и улыбнулся малазанину: — Видишь ту дверь и необъятную Ирильту перед ней? Трусливые наемники, подрядившиеся причинить тебе печальную смерть, останутся с носом. Крюпп не пожалеет изрядных средств, чтобы гарантировать твою жизнь!

Целитель не отводил взгляда. — Крюпп, ты знаешь, кто предложил контракт?

— Громкие разоблачения неминуемы, уверяет Крюпп.

Новое хмыканье; Колотун развернулся и пошел к двери. «Эскорт» стоял, скрестив мускулистые руки на груди, и улыбался ему.

Крюпп проследил за их уходом. Ну разве не подходящая пара?

Миза шлепнулась на нагретый Колотуном стул. — Контракт Гильдии, — шепнула она. — А может, просто имперские подчищают? Ведь посольство уже здесь, разместилось. Может, кто-то поймал слушок о малазанских дезертирах, владеющих треклятым баром. Разве за дезертирство не положена смертная казнь?

— Слишком велик риск, милая Миза, — сказал Крюпп, вытягивая шелковый платок и вытирая лоб. — Увы, но Малазанская империя полагается на своих ассасинов, и двое присутствуют в упомянутом посольстве. Однако, по всем раскладам, попытку убийства прошлой ночью предприняла «рука» из Гильдии Крафара. — Он воздел пухлый палец. — Загадка. Кто же ищет смерти беззащитных дезертиров — малазан? Но загадка долго не продержится, уверяю тебя! О нет! Крюпп откроет все, что следует открыть!

— Чудесно, — ответила Миза. — Хорошо бы ты открыл местонахождение консула, который причитается за бутылку.

Крюпп со вздохом потянулся к кошельку у пояса, сунул пальцы под кожаную крышку. Брови взлетели в неожиданном ужасе: — Милая Миза! Вот так открытие…

* * *

Скорч воспаленными глазами уставился на забитую народом набережную. — Это утренние рыбаки, — сказал он, — выходят в плавание. Какой смысл тут ошиваться, Лефф?

— Беглецы приходят рано, — возразил Лефф, вскрывая только что купленного пресноводного моллюска. С хлюпаньем втянул порцию жидкого белого мяса. — Я жду первых судов из Гредфаллана. Сейчас уже утро, верно? Новые пристани в Дхаврене сделали все простым. Так? День до Гредфаллана, ночь там — а утром они возвращаются. Кто потерял надежду, записывается первым. На то он и потерявший надежду.

— Не люблю сидеть болтая ногами, — пожаловался Скорч, неловко ерзая на груде кувшинов.

— Зато обзор хорош. Я тебя в полдень подменю.

— Не знал, что ты это ешь. В мясе должна быть кровища. Мясо без крови — не мясо.

— Да, это моллюск.

— Это тварь с глазами на концах щупальцев. Она следит, как ты ее жрешь, следит, как ты ножиком режешь тело. За каждым глотком следит. Она смотрит, как ее едят!

— И что?

Чайки вопили, собравшись в стаи над низкими причалами, где рыбаки вытряхивали корзины с узкорыбицей прямо на скользкие камни; дети суетились вокруг в надежде наняться к торговцам нанизывать рыбку на леску. Серые гадробийские коты, сотнями поколений оттачивавшие кровожадность, прыгали на чаек из засады. Яростные схватки разбрасывали пучки перьев и клочья кошачьей шерсти, одуванчиками летевшие по воздуху.

Под причалами бродили в полутьме старухи; они при помощи длинных зазубренных кочережек собирали мелкую рыбу, дождем сыпавшуюся в щели при выгрузке улова. Если добычи было мало, карги старались поддеть зубьями друг дружку.

Скорч видел их со своего места — завернутые в тряпье силуэты в сумраке, снующие в вечных тенях кочерги… Клянусь, никогда не буду есть того, что ловят в озере, — пробурчал он хриплым шепотом. — Видит Гран, я помню, как они ковыряли дырки. Клянусь костлявым, Гран.

— Ты о чем?

— Ни о чем. Теряем время…

— Терпение, Скорч. У нас список. У нас проблемы. Разве не говорят, что Брокул решил сбежать?

— Тут чертовская толпа, Лефф.

— Нужно просто следить за очередью к вербовщику.

— Какая там очередь…

Лефф швырнул раковину над озерной стеной; она шлепнулась на десятки тысяч себе подобных. — Не сейчас, — прошептал он. — Но скоро.

* * *

Миновав развилку около Урса, потрепанные остатки каравана направились к Южным Непоседам. Шагавшие по дороге пастухи и работники каменоломен, что в Воронах, отступали на обочины и пялились на катящуюся мимо четверку обгоревших, покрытых полосами копоти фургонов. В каждую из повозок была впряжена всего одна лошадь; животные выбивались из сил, натягивая кое-как связанную веревочную упряжь.

Вместо привычного набора охранников, которые должны сопровождать даже такой малый караван, можно было заметить всего одного человека. Он сутулился в гадробийском седле, полностью скрыв лицо капюшоном потрепанного плаща. Человек носил две сабли, их рукояти поднимались почти до уровня плеч. Кожаные краги (человек крепко держался за высокую луку седла) были сплошь покрыты пятнами и разрезами. В прорехах виднелась кожа столь густо покрытая татуировками, что казалась черной. Странные, похожие на кошачьи глаза обегали дорогу.

Первые жалкие лачуги Южных Непосед окружили дорогу, вынырнув из утреннего тумана, словно неопрятные гнезда громадных стервятников. В окошках и трещинах покосившихся стен блестели глаза, следившие за проходившим мимо караваном.

Вскоре поезд оказался окруженным скопищами трущоб и беженцев, которые тенями окружили повозки, слабыми голосами выпрашивая еду и деньги. Мало кто из купцов въезжал в Даруджистан с юга, потому что дороги бедняцких пригородов здесь были очень узкими и кривыми. Те, у кого было мало охранников, рисковали стать жертвами жестокого и отчаянного нападения обездоленных, страдания которых все возрастали.

В сотне шагов от главной дороги, известной как Джатемова Суета, стало казаться, что единственному хранителю жалкого каравана выпадет именно такая участь.

Когда грязные руки цепко ухватились за спицы колес, а другие протянулись к лошадям, человек в капюшоне обернулся к обнаглевшим бродягам, натянул поводья и выпрямился. Казалось, он вдруг стал больше и толще.

На него обратились взоры как испуганные, недоверчивые, так и довольно — таки наглые. Какой-то оборванец прыгнул за спину одного из возчиков (как и охранник, они ехали под капюшонами), сильно потянул… От толчка капюшон упал с головы.

Обнажив гнилое лицо мертвеца. Лишенная волос голова повернулась, пустые глазницы уставились на занявшего сиденье человека.

Когда непоседник завопил, пытаясь соскочить с фургона, одинокий караванный страж выхватил сабли, показав широкие лезвия, раскрашенные яркими полосами, черными и светло-оранжевыми. Капюшон слетел, явив взорам широкое лицо, татуированное таким же образом; открылся рот, полный длинных клыков. Охранник улыбнулся. В его улыбке не было веселья — только обещание резни.

Толпе этого хватило. Люди с криками и визгом разбегались.

Через несколько мгновений четыре фургона и их одинокий страж продолжили путь. Выехали на Джатемову Суету, присоединившись к направленному в город потоку. Одинокий татуированный охранник вложил сабли в ножны.

Лишившийся капюшона труп на первой повозке не был расположен снова прятать лицо; вскоре неживой возчик приобрел хлопающий крыльями, вопящий эскорт из трех ворон, пытавшихся подкормиться на голой макушке. Когда караван достиг ворот, одна из ворон сидела на голове мертвеца, а две другие на плечах; все они деловито отдирали полоски сухого мяса с его лица.

Стражник у ворот прищурился на полосатого звероподобного охранника. Тот осадил коня под аркой.

— Грантл, ты, что ли? Вижу, была замятня. Это караван Сирика?… о боги!

Крик был доказательством, что стражник разглядел возчика на первом фургоне.

— Лучше пропусти нас, — тихо, хрипло сказал Грантл. — Я не в настроении беседовать ни с кем, кроме Сирика. Думаю, он уже переехал в новый особняк?

Стражник кивнул. Глаза его были малость дикими, лицо исказилось. Сделав шаг назад, он махнул рукой.

Путь до имения Сирика оказался благословенно коротким. Мимо Барбакана Деспота, потом налево, вокруг Холма Высокой Виселицы; там уже видны были недавно оштукатуренные стены и широкие сводчатые ворота, ведущие во двор купеческого особняка.

Похоже, вести уже распространились: Сирик ждал во дворе, слуга прикрывал его зонтиком от солнца. Вокруг скучились шесть стражников личной охраны. Лицо купца вытянулось, едва он понял, что во двор втягиваются всего четыре фургона. Стражники наполнили пыльный воздух проклятиями, углядев возчика (ворона на его голове как раз решила расправить крылья и восстановить равновесие). Гнилые руки натянули вожжи, остановив фургон.

Грантл тоже остановился, не спеша слез с коня.

Сирик беспомощно махал руками: — Но… но…

Грантл стянул плащ, показывая прорехи в кольчуге, согнутые и вырванные звенья, пятна крови. — Набег житников, — пророкотал он, снова улыбаясь.

— Но…

— Мы отвесили хорошей сдачи, — продолжал Грантл, поглядев на охрану купца. — Если бы вы отправили побольше вот этих бездельников — все было бы гораздо веселее. Отряд был большой, почти сотня вопящих дикарей. Дурни подожгли фургоны прежде, чем ограбить.

Капитан охраны Сирика — мужчина с множеством шрамов на лице — ощерился, глядя на фургоны. — Сотня, вот как? Против… сколько вас было? Восемь охранников и ты командиром? За идиотов нас держишь, Весельчак? Сотня житников — и вас тут не было бы.

— Нет, Кест, ты не идиот, — лениво протянул Грантл. — У тебя череп как у быка и нрав тот же, но ты не идиот.

Сирик поднял трясущуюся руку, останавливая взвившихся людей капитана: — Грантл, Гисп сидит на передке. Но он же мертвый.

— Да. Как и трое остальных.

— Но… но как?

Грантл устрашающе повел мускулистыми плечами. — Не знаю точно, — признался он, — но они все еще выполняют приказы. Да, я совсем отчаялся и выкрикивал такие команды, которые обычно даже в голову не приходят… но я остался один, с четверкой лошадей на четыре фургона. — Он еще раз повел плечами. — Я заберу плату сейчас, Сирик. Вы получили половину келика, выехавшего из Бастиона. Это вполовину лучше, чем ничего.

— А что мне делать с четырьмя неупокоенными возчиками?! — взвизгнул Сирик.

Грантл повернулся и сверкнул глазами на Гиспа: — Идите вы к Худу. Сейчас.

Возчики торопливо спрыгнули с фургонов, упав на мостовую. Угнездившиеся у лица Гиспа вороны негодующе закричали, захлопали крыльями и снова уселись, чтобы продолжить трапезу на уютно распростершихся во дворе телах.

Сирик успел оправиться и уже весь кипел гневом. — Насчет платы…

— Полностью, — резанул Грантл. — Я предупреждал, что нас мало? Кест не идиот, но вы — идиот, Сирик. Ради товара умерло шестнадцать человек, уж не говоря о сотне житников. Я готов посетить гильдию и все высказать. Полная плата — рот на замке. Иначе…

Покрытое потом лицо Сирика с трудом сумело выразить некое подобие мученического смирения. — Капитан Кест, заплатите этому человеку.

Вскоре Грантл вышел на улицу. Постоял, поглядел на утреннее солнышко — и направился домой. Не обращая внимания на жару, накинул плащ и капюшон. Проклятые знаки на коже выступали во время битв; требовались недели, чтобы они поблекли до обычного едва заметного оттенка. Чем менее заметным он будет, тем лучше. Он подозревал, что лачуга, которую зовет домом, уже окружена чертовой кучей служек, ожидающих его возвращения. Женщина в шкуре тигра, которая провозгласила себя Верховной Жрицей местного храма, должна была расслышать боевой рев Смертного Меча Трейка даже за тридцать лиг (столько отсюда до Обжитой Равнины). Она будет в неистовстве… снова. Она будет жаждать его внимания.

Но Грантл не даст и гроша за нее и все скопище шелудивых неудачников, которые собираются в храме. Ему не нравилось убивать налетчиков. Нет радости в пролитии крови, нет восторга в диком гневе. Он потерял сегодня друзей, в том числе последних двух, что были с ним в Капустане. Эти раны болят сильнее ран на теле, и для исцеления потребуется намного больше времени…

Настроение было дурным, хотя кошель с консулами стучал по бедру. Он не хотел терпеть неизбежную на главных улицах давку, пробираться по проспектам, расталкивая и огибая прохожих; очень вероятно, что ему захочется зареветь, выхватить сабли и проложить себе путь сквозь толпы — а тогда не останется иного пути, как бежать из Даруджистана или качаться на Высокой Виселице. Поэтому, едва выйдя из ворот квартала Имений, что находится к югу от Парка Бортена, и миновав набережную Приозерного района, Грантл выбрал кружный путь, свернув в узкие улочки и пробираясь по заваленным отбросами проходам между домами.

Немногие встречные торопливо отшатывались, словно их предупреждал какой-то инстинкт.

Грантл вошел в более широкий переулок, только чтобы обнаружить: он загроможден огромным экипажем, который выглядел так, словно прошел через мятеж. Грантлу вспомнилось, что городское Празднество еще не окончилось. Однако, когда Грантл подошел ближе и заметил, что переступает через прогнившие и распавшиеся на куски тела, через лужи высохшей крови, когда увидел в повозке зияющую дыру на месте двери, когда бросил взгляд внутрь заполненного густым дымом экипажа, на лошадей, покрытых коркой пены и пота… Он понял, что это одна из карет чертовой Торговой Гильдии трайгаллов, широко и печально знаменитой внезапными, необъяснимыми и опасными появлениями.

Он рассердился еще больше, припомнив, что трайгаллы с их небывалой системой долевого участия стали опасными конкурентами городского Караван-сарая. Гильдии Караван-сарая давно нужно было придумать нечто подобное — хотя, если дошедшие до Грантла слухи близки к истине, процент потерь среди дольщиков Гильдии ужасающе высок. Гораздо выше, чем может принять караванный охранник.

С другой стороны, как подумал он потом, он единственный выжил из каравана Сирика, и число консулов в его кошеле никак не сравнится с доходами, которые купец должен получить от урожая келика — особенно теперь, когда не надо платить возчикам. Да, ему придется купить новые фургоны и починить приведенные Грантлом; но на то и существует страховка.

Обходя фургон, Грантл смог разглядеть его внимательнее и заключил, с кислой улыбкой, что этот ублюдок построен способным перенести почти всё. Он был опален, исцарапан словно бы когтями равнинных медведей, изгрызен и вдобавок облит какой-то кислотой. Настоящая боевая повозка.

Грантл прошел мимо лошадей. Сделал еще пять шагов — и удивленно обернулся. В такой близости от него звери пугаются. Всегда. Даже его собственная лошадь нервно плясала, почуяв запах, и только утомление притупляло страх. Но эти… он скривился, встретив во взгляде одной из кляч полнейшее отсутствие интереса.

Качая головой, Грантл продолжил путь.

Чертовски странно. Но ведь он сам мог бы сделать с лошадью и не такое. А как насчет мертвого человека, например, Гиспа?

Мысль показалась слишком неприятной, чтобы додумывать ее. «Я, кажется, могу командовать покойниками?» Он слишком стар, чтобы открывать в себе новые таланты…

* * *

Лодочка из кожи моржа опасно плясала на волнах между двух барок, рискуя быть раздавленной прежде, чем гребец успеет провести суденышко мимо бортов к пристани, загроможденной ловушками для раков. Выскочивший из лодки человек был мокр до пояса; мешок на плече хлюпнул и начал источать воду, пока его хозяин прокладывал путь по причалам и каменным лестницам, что вели на набережную.

Он был небрит уже два или три дня, грязен; кожаные одежды казались странной смесью доспехов и того костюма, в котором натийский рыбак выходит в бурное море. На голове была шляпа из тюленьей кожи, мятая, выцветшая и просоленная. Кроме вещевого мешка, он обладал и непривычного здесь вида скимитаром в треснувших, перевязанных кожаными веревочками ножнах. Рукоять в виде змеиной головы зияла дырами на месте камней, когда-то изображавших глаза, зубы и капюшон. Высокий, жилистый, он двигался с какой-то осторожной торопливостью.

Выйдя на набережную, пришелец начал пробираться сквозь толпу в сторону одной из улочек с харчевнями, что имеются около Лобной улицы.

С причала кто-то вопил, желая узнать, кто именно бросил полузатопленную лодку около его ловушек.

На улочке человек остановился в тени двух высоких складов. Стащил мятую шляпу, вытер ею грязь со лба. Редкие черные волосы выбрались из — под головного убора и конским хвостом упали на спину. Лицо и лоб были покрыты рубцами, большая часть левого уха отсутствовала, отрубленная годы назад. Почесав бороду, он снова напялил шляпу и двинулся вдоль по улочке.

Через десяток шагов двое выскочили на него из ниш. Тот, что слева, прижал нож к ребрам, второй помахал перед глазами коротким мечом, толкнув мужчину к стене. Он молча повиновался. Прищурился, разглядывая в полумраке человека с мечом. — Лефф.

Обнажились черные зубы. — Хей, старый приятель. Забавно встретиться.

Человек с ножом фыркнул: — Думал, мы тебя не выглядим в дурацкой шляпе? Да?

— Скорч! Ну, не могу и выразить, как рад встрече. Боги подлые, готов поклясться был, что вы давно встретили мрачный конец. Какое великое открытие, друзья! Будь у меня деньги — а их нет — я поставил бы выпивку обоим…

— Хватит, — зарычал Лефф, махая мечом перед лицом пленника. — Ты в нашем списке, Торвальд Ном. Да, в самом низу — почти все верят, что ты давно помер. Но ты сбежал от долгов — большой долг стал еще больше, ага! — не говоря уж о попытке кинуть меня и Скорча…

— Едва ли. Кажется, после той ночи мы формально разорвали партнерство…

Скорч зашипел: — Тихо! Никто ничего не знает о ночных забавах.

— Я о том, — торопливо поправился Торвальд, — что вас не кидал.

— Неважно. Ты же в списке, так?

— Вы, должно быть, совсем отчаялись, если беретесь за…

— Может, и так, — сказал Скорч, — а может, и не так. Но ты, чудила, будешь все объяснять другому. Мы тебя передадим, и если ростовщик Гареб не будет рад, я…

— Постой! Я могу достать деньги… могу выплатить долг. Но нужно время…

— Времени тебе не дадут, — покачал головой Лефф. — Прости, дружище.

— Одну ночь. Всего лишь, прошу.

— Одну ночь. Чтобы сбежать, как ты умеешь.

— Клянусь, нет. Боги, я же вернулся! Только чтобы разобраться со всеми долгами!

— Неужто? И как ты это сделаешь?

— Оставьте детали мне, Скорч. Сохраните невинность. Итак, я в самом низу списка — потому что прошли годы. Значит, никто не ждет, что вы меня первым приведете? Дайте одну ночь, вот все, о чем прошу. Встретимся здесь следующим утром. Я от вас не сбегу, клянусь.

— Думаешь, мы идиоты оба.

— Слушай, Лефф. Когда выплачу Гаребу, помогу тебе. Со списком. Кто лучше меня в таком деле?

Недоверчивое лицо Скорча вытянулось так сильно, что глаза чуть не выпали из орбит. Он метнул взгляд на Леффа.

Торвальд Ном заметил все это и кивнул: — Да, вы двое в беде. Верно. Список сожрет всех, даже тех, кто с ним ходит. Скажу прямо: я поражен, увидев, как низко вы пали. Боги! Если бы я заранее знал, я бы подумал, как вам…

Лефф фыркнул: — Какая наглая брехня.

— Ладно, ладно. Преувеличение. Так сколько Гареб с меня требует?

— Тысячу серебряных консулов.

Торвальд Ном разинул рот и побледнел. — Ради милостей Худа, он всего лишь купил мне ужин и пару пива! Я — то думал, от великодушия. Или заманивал на какое-то дело. Я оскорбился, получив счет за ту ночь…

— Проценты, Торвальд, — сказал Лефф. — Сам понимаешь.

— К тому же, — добавил Скорч, — ты сразу сбежал. Где ты был так долго?

— Вы не поверите.

— Это не следы кандалов на руках?

— Да, и еще хуже. Натийская рабья яма. Работорговцы, малазане. И так до самого Семиградья. Сбереги Беру, мне было совсем невесело. Что до обратного пути — что же, будь я бардом, уже заработал бы состояние!

Повисший перед лицом меч закачался и постепенно опустился; кончик ножа перестал так рьяно упираться под ребро. Торвальд бросил торопливый взор на лица и произнес: — Одна ночь, старые друзья. Все улажу и смогу помочь со списком.

— Мы уже получили помощь, — сказал Лефф, хотя безо всякого воодушевления.

— О? И от кого?

— От Крюппа. Помнишь его?

— Тот сальный, жирный скупщик в «Фениксе»? Вы сбрендили?

Скорч сказал: — Это новое место, ведь Бормен нас выгнал за…

— Не рассказывай секреты, Скорч!

— Одна ночь, — закивал Торвальд. — Согласны? Лады. Не пожалеете.

Лефф сделал шаг назад и спрятал меч. — Уже жалею. Слушай, Торвальд. Ты даешь деру — мы тебя находим. Никуда не денешься. Прыгнешь прямиком в натийские ямы — и мы за тобой. Понял?

Торвальд нахмурил было лоб — но тут же кивнул: — Пойдет, Лефф. Я вернулся, и больше я никуда, никогда не уеду.

— Одна ночь.

— Да. А вам двоим лучше вернуться на берег. Кто знает, вдруг другой беглец уже садится на корабль?

Оба вдруг занервничали. Лефф толкнул Торвальда и помчался бегом. Скорч не отставал. Проследив, как они скрылись за углом, Торвальд слился с толпой Лобной улицы.

— Как это, — пробормотал он себе под нос, — такие полнейшие придурки живут и живут? И будут жить.

Он поправил морантский плащ, убедившись, что спрятанные в нем предметы не выпали или — боги сохраните! — не начали капать. Хорошо. Поглубже надвинув шляпу, он пустился в путь.

С Гаребом неприятность вышла. Ну, он сумеет что-то придумать. «Надеюсь. Одна ночь. Чудно. Быть по сему. Все другое подождет.

Надеюсь».

* * *

Скромный Малый был полукровкой и родился в Одноглазом Коте двадцать семь лет назад. Ривийка, проданная купцу за дюжину железных слитков, через год понесла ему бастарда. На восьмом году отец признал его, принял в семью; мальчик учился ремеслу торговли железом и мог унаследовать дело, если бы одна ужасная ночь не разрушила всю стабильность существования.

Прибыла иноземная армия, обложила город. Мальчишка день и ночь горел желанием битвы… потом по улицам потекли слухи о преимуществах жизни в великой и богатой Малазанской Империи. Если бы дураки во дворце капитулировали! Глаза отца сияли от предвкушении. Без сомнения, он был захвачен приливом сладких мечтаний, потому что принял участие в заговоре крупных купцов с агентами Империи, пытался открыть ночью ворота — но попытка претерпела катастрофическую неудачу. В особняк ворвались солдаты с обнаженными мечами. Ужасы ночного нападения никогда не изгладятся из памяти Скромного Малого. Он видел, как насиловали мать и сестер. Крики, дым и кровь, кровь повсюду — словно горький дар какому-то темному богу — о, он помнит ту кровь! Его, избитого и в цепях, вытащили на улицу, и участь его казалась очевидной… если бы не расквартированная в городе компания наемников. Ее командир, высокий и яростный Джоррик Острое Копье, принял под защиту немногих оставшихся в живых заговорщиков. За это его компания была выдворена параноиками — правителями города, пересекла под парусами озеро Старого Короля. Вскоре после этого произошла вторая, удачная измена. Еще одна ночь резни — кровь на руках ассасинов Когтя — и Одноглазый Кот пал к ногам Малазанской Империи.

Джоррик Острое Копье освободил пленников на диком южном берегу озера, у подножий Одноглазого Хребта, дал им припасы, достаточные, чтобы добраться по горам до Плато Старого Короля. Оттуда Скромный Малый провел выживших домочадцев, рабов и свободных, по торговым трактам в город Медведь. Там они ненадолго задержались, потом перебрались в Заплату и двинулись по Ривийскому Следу.

Короткая остановка в Крепи. Спасаясь от новой малазанской осады, колонна оборванных беженцев добралась до Даруджистана.

Где Скромный Малый обосновался в последней из контор отцовского предприятия и начал длительный, сложный процесс возрождения, отточивший деловое чутье и даже силу духа. Долгое и опасное странствие принесло ему верность персонала. Рабы получили свободу, и ни один не отказался от должностей. Торговля железом процветала. Однажды показалось, что Малазанская империя снова выследила его — но случился нежданный дар, дар крови, как он понимал сейчас — и жизнь города была сохранена.

Но надолго ли? Скромный Малый уже познакомился с методами Империи. Проникновение, умные действия по дестабилизации, устранению, созданию паники и развалу порядка. У них теперь есть посольство в городе? Всего лишь способ провести в город агентов. Но нет, больше он не будет бегать.

Предки его отца торговали железом уже двенадцать поколений. В своей конторе, что была расположена в Гадробийском районе, он нашел уходящие под улицу подвалы, а в них записи, охватывавшие период в шестьсот лет. В самых старых свитках пергамента Скромный Малый и обнаружил нечто.

Даруджистан не падет перед Малазанской империей — он нашел, как это обеспечить. Никакая иностранная сила никогда не сможет угрожать городу, который стал ему новой родиной. Никто не поставит на край гибели его семью, его любимых.

Скромный Малый хорошо понимал: ради выполнения сложного плана потребуется вся его смекалка. Потребуются большие средства — но они у него есть. И — увы — потребуется жестокость.

Неприятное, но необходимое жертвоприношение.

Главная контора «Железоделен Элдры» была собранием разнообразных зданий сразу к северу от ворот Двух Волов. Дома, мастерские, склады окружены стеной и почти ни в чем не нуждаются. У западной стены расположено низкое здание кузницы с тремя плавильнями. Под ним трубы выносят отходы в речку Майтен — грязное пятно дало ближайшему заливу Лазурного Озера прозвание Бурого Стока. Отходы разносит по всему озеру, но это печальное, неизбежное следствие производства железа — так объясняет он городским чиновникам, когда те уже не могут игнорировать жалобы рыбаков. Обычно компенсации хватает, чтобы прекратить все возражения. Скромный Малый чувствовал в происходящем горькую иронию — ведь железо нужно и самим рыбакам, и чиновникам (он делает все, от крючков до мечей и кирас) — но мудро держал ее при себе.

Здание у южной стены было и конторой и жилищем. Слуги занимали помещения в крыле, что близко к кузницам. В середине ютились клерки, располагались архивы. Последнее, самое старое крыло напоминало о временах бронзы, когда цивилизация была всего лишь смутным обещанием. Глубоко под фундаментом древние ступени вьются через слои известняка, оканчиваясь чередой грубо вытесанных крипт, многие поколения использующихся как кладовые. Скромный Малый подозревал: задолго до этого они служили иным, более зловещим целям.

Недавно он сделал одну из крипт тайным кабинетом, в котором мог работать один, защищенный паутиной дремлющих чар; здесь он мог оставаться каждую ночь, на удивление не ощущая усталости — словно благородство намерений дарует особые, не человеку доступные резервы. Полнейшее доказательство, что усилия уже приносят плоды, привлекают внимание и признание со стороны сил, о которых большинство даже не подозревает.

Даже днем все его мысли были заняты подобными размышлениями. Особенно в тот день, когда самый преданный слуга — единственный человек, знавший о тайных криптах и даже о главном плане хозяина — вошел в контору и положил на стол маленькую восковую таблицу. Слуга вышел; Скромный Малый с радостным предвкушением обратился к чтению. Но настроение испортилось, не успел он разобрать всех знаков на воске.

Крайняя неудача. Четыре ассасина не справились. Гильдия заверяет, что подобное не повторится.

Итак, «цели» оказались ловкими и опасными. Как Скромный Малый и подозревал. Увы, это горькое утешение. Опустив табличку, он потянулся к валику, стоявшему на горячем подносе. Тщательно затер послание.

Пусть Гильдия постарается. Иначе он потеряет веру и отыщет… другие средства.

На дворе лязгали слитки железа — их вынимали из литейных форм и перекладывали на полозья, ведущие в склад. Как будто армии столкнулись в схватке. Звук заставил Скромного Малого поморщиться.

Все, что потребуется. Все, что потребуется.

* * *

Подошедшее к Нижнему Каменному пирсу иноземное судно вскоре завладело всеобщим вниманием. Вечный шум голосов зазывал, грузчиков, гадалок, проституток и рыбаков умолк. Широко раскрывались глаза. Забывались разговоры. Воздух замирал в сжатых тисками изумления грудных клетках. Потом раздался смех, подхваченный всей толпой.

На носу низко осевшего судна, положив изящную бледную руку на фигуру в виде конской головы, стояла женщина. Если бы не потрясающая, неземная красота, ее высокомерно-королевскую позу можно было счесть карикатурой. На женщине была почти прозрачная блуза изумрудного цвета, мерцавшая словно вода ледникового потока. На широком кожаном поясе висели три кинжала без ножен; ноги обтягивали штаны из потертой кожи и грубые лосины. За ее спиной по палубе и снастям скакала стая бхок’аралов. Три твари возились с рулевым веслом.

Всякий порт мира помнит сказания о странных прибытиях — но вот это посрамило любые сказания. Свидетели будут говорить о нем долгие годы, дома и в кабаках. Судно двигалось к причалу, и катастрофа казалась неминуемой. Бхок’аралы — просто обезьяны, едва ли умнее обычного пса. Управлять кораблем? Смехотворно. Ввести его в узкий док с требуемой ловкостью? Невозможно. Но тут три суетившиеся у весла твари каким-то чудом сумели обрести управление; соломенные связки едва смялись, когда борт корабля коснулся причала. Хаотическим потоком полетели канаты; мало кто из рабочих сумел до них дотянуться — но и такого числа оказалось достаточно, чтобы закрепить судно. Высоко на средней мачте захлопал парус; затем полотнище упало с рея и сложилось, пленив одного из бхок’аралов. Существо завизжало, усердно выкарабкиваясь. На главной палубе бхок’аралы бросились к трапу и, толкая друг дружку, уронили серую просмоленную сходню на каменный причал (в результате три или четыре черных крылатых зверька упали в воду, жалобно закричав).

Портовый чиновник замер в дюжине шагов, явно опасаясь подходить с требованием причального сбора. Мокрые бхок’аралы снова забрались на палубу; у одного из пасти торчала крупная рыба, и все прочие бросились отбирать трофей.

Женщина сошла с возвышения у носовой фигуры, но, вместо того чтобы пойти к трапу, скрылась в темноте надстройки.

Чиновник двинулся вперед, но тут же отступил — полудюжина бхок’аралов у борта оскалила на него зубы.

Как всегда бывает с толпами, возбуждение от невиданного зрелища быстро угасло, и вскоре — ведь не случилось больше ничего, кроме бесполезных попыток сборщика получить плату с толпы крылатых обезьян, вопящих и корчащих рожи (одна даже запустила в него рыбьей головой) — зеваки начали отводить взоры, обращаясь к делам, которые занимали их до появления корабля. Однако молва о прекрасной женщине и ее нелепом экипаже понеслась с улицы на улицу, словно стая скворцов.

* * *

В капитанской каюте Сциллара смотрела на Сестру Злобу; та с легкой улыбкой на полных губах разлила вино по бокалам и поставила их перед гостями, усевшимися вокруг стола карт. Улыбка сменилась грустной гримасой — несколько преувеличенной — когда Резак завозился в кресле, слишком расстроенный, чтобы принять предложение мира.

— Ну нет, — воскликнула Злоба. — Было бы приятнее видеть проявления зрелости. Путешествие вышло долгое, но все же я полагаю мудрым помедлить и сойти на берег только на закате.

— Здесь у меня нет врагов, — негодующе прорычал Резак. — Одни друзья.

— Может, это и верно. Но, уверяю тебя, юный ассасин, Даруджистан перестал быть тем городом, который ты помнишь. Он хрупок, он стоит на краю великой опасности…

— Знаю! Чувствую… я почуял это прежде, чем взошел на борт проклятого корабля! Как вы думаете, почему решение сидеть и ждать кажется мне наихудшим? Я хочу увидеть знакомых, предупредить…

— Милый мой, — оборвала его Злоба, — ты вправду веришь, что единственным узнал об угрозе? Ты думаешь, что все равновесие держится на твоих пальцах? Дерзость юных…

Сциллара набила трубку ржавым листом и разожгла ее. Каюту заполняют тяжелые, насыщенные эмоции. Разумеется, не новые. Путешествие получилось хаотичным и противоречивым с того момента, когда их с Баратолом и Чауром выудили из моря под небом, разбрасывающим во все стороны громадные огненные кубки. Пылкие бхок’аралы, жалкий мул, старая карга, имеющая привычку рассыпаться пауками, едва кто-либо о чем-либо ее попросит. Тощий и совершенно безумный Маг Теней. Трелль с разбитым сердцем. Злоба пытается корчить из себя жеманную принцессу, хотя на деле она колдунья- Солтейкен, ужасающе могущественная, взбалмошная и опасная, как Старшая Богиня. Нет, более разнородной компании для одного корабля Сциллара и вообразить не способна.

И вот они здесь. Бедный Даруджистан! — Уже недолго, — шепнула она Резаку. — Нам лучше оставаться незаметными, пока сможем.

Искарал Паст, так глубоко ушедший в кресло, что жабье лицо торчало между коленей, поперхнулся от ее замечания; покраснев и выпучив глаза, он проговорил в поверхность стола: — У нас команда из сумасшедших обезьян! — Голова вздернулась, чтобы поглядеть на Сциллару. — Мы могли бы сделать ее коптильней — нужно только привязать рыбу к волосам. Конечно, рыба станет ядовитой. Мы все отравимся, в чем и состоит ее план! Держите ее подальше от еды и воды — о да, я сразу все понял! Нет, Верховного Жреца Теней легко не обдуришь! О нет. О чем я? — Брови его зашевелились, потом вдруг угрожающе взлетели: — Незаметными? Может, нам лучше просто нырнуть в твой дым, женщина?

Сциллара послала ему воздушно — дымный поцелуй.

Злоба поставила бокал. — Как вы думаете, не пора ли обсудить нашу диспозицию?

Вопрос, обращенный ни к кому конкретно, встретил лишь недоумевающие взоры.

Злоба вздохнула. — Маппо Коротыш, тот, кого ты ищешь, находится не на этом континенте. И все же я советовала бы пересечь его посуху до Ламатафа, где ты, возможно, сможешь обеспечить себе проезд до падшей империи Летера.

Трель уставился на нее из-под тяжелых надбровных дуг. — Тогда я не стану мешкать.

— О нет, ему не надо мешкать, — прошептал Искарал Паст. — Нет нет нет. Слишком много гнева, слишком много горя. Громадный олух не может мешкать, иначе выйдет промашка. Промашка стала бы ужасной, а последствия противозаконными. Да, возможно, мне удастся подвести его под арест. Запереть, забыть в каком-нибудь нечестивом узилище. Ох, нужно обдумать такую возможность, не прекращая мило ему улыбаться!

Он улыбнулся. Могора фыркнула. — Муженек, — сказала она ласково, — я гадала о твоей судьбе. В Даруджистане ты встретишь свою немезиду. Катастрофическое столкновение. Разрушение, всеобщее бедствие, высвобождение ужасающих проклятий и опасных сил. Руины, такие руины, что я смогу только мечтать о благословенном мире и восстановлении равновесия вселенной.

— С трудом могу вообразить Тень, создающую какое-то равновесие, — сказала Злоба. — Твой муж служит дьявольскому богу, самому неприятному из богов. Что до гадания… Могора, я случайно знаю, ты лишена талантов такого рода…

— Помечтать — то можно?

— Наш мир не любит мечтаний, дорогая.

— Не зови меня дорогой! Ты худшая из ведьм — красивая ведьма! Доказательство, что очарование — всего лишь следствие чар…

— О жена, — каркнул Паст, — лучше бы ты зачаровала себя. Меня наконец тошнить перестанет…

Могора с рычанием перетекла в кишащую массу пауков; они пронеслись по столу и креслам, рассыпавшись по всем углам.

Искарал Паст захихикал: — Вот почему я сижу поджав ноги. А вас, идиоты, она покусает при первой возможности… — Он уставил корявый палец на Сциллару: — Кроме тебя, разумеется. Ее от тебя тошнит!

— Я рада, — ответила она, поглядывая на Баратола. Здоровенный чернокожий мужчина криво улыбался, следя за остальными. За ним стоял с вечной тупой ухмылкой Чаур, начавший топтать пауков сапожищами. — А ты, кузнец? Стремишься изучить город голубого огня?

Баратол пожал плечами: — Думаю, да, хотя уже давно не попадал в толпу. Похоже, оказаться незнакомцем среди незнакомцев будет приятно. — Тут он, казалось, заметил на столе свои руки и увидел в рисунке вен и рубцов что-то, заставившее его нахмуриться и спрятать их от взглядов. Темные глаза опустились почти стыдливо.

Сциллара хорошо знала, что этот не создан для исповедей. Единственное угрызение совести может перевесить тысячу добрых дел, а Баратол Мекхар носит с собой больше угрызений, чем способен выдержать человек. Он уже недостаточно молод, чтобы нагло отбрасывать сожаления… если вообще допустить, что молодость — это время смелого бесстрашия, слепого равнодушия к будущему, что молодому действительно позволено все — ну, почти все — служащее ублажению мгновенных прихотей.

— Признаюсь, — сказала Злоба, — что испытываю меланхолию при посещении трепещущих жизнью городов. Таких, как Даруджистан. Долгая жизнь доказывает эфемерность всякого величия. Да, я приходила в города, которые помню по векам их славы — и находила лишь осыпавшиеся стены, пыль и пустоту.

Резак оскалил зубы: — Даруджистан стоит две тысячи лет и простоит еще столько же. Даже дольше.

Она кивнула: — Именно.

— Ну, мы едва ли наделены удовольствием жить тысячи лет…

— Вижу, ты не слушал, — оборвала его Злоба. — Это не удовольствие. Вообрази утомление жизнью, часто настигающее ваших стариков. Умножь его на бесконечность времен. Долгая жизнь — бремя.

— Погодите, я сейчас зарыдаю.

— Какая неблагодарность! Ладно, молодой человек. Можете идти. И если сейчас я вижу вас в последний раз, то в долголетии действительно скрыто удовольствие!

Резак закрыл лицо руками; казалось, он готов рвать на себе волосы. Затем он перевел дыхание, медленно отвел руки. — Подожду, — пробормотал он.

— Неужели? — тонкие, совершенной формы брови Злобы взлетели. — Вероятно, последуют извинения?

— Извините, — пробубнил Резак. — Я просто… я боюсь того, что случится с городом, и терять время… хоть чуточку… ну, это нелегко. — Он пожал плечами.

— Знаешь ли, извинения с оговорками лишены ценности. — Злоба встала. — Уже вечереет? Не залезете ли вы в койки, на время? Или побродите где-нибудь… в трюме. Грубиян Резак может предвкушать опасности, превосходящие его силы… но я сама ощутила присутствие в Даруджистане … персон, чья сущность заставляет тревожиться даже меня. Поэтому мне нужно время подумать. Желательно в одиночестве.

Сциллара тоже встала. — Идем, Резак, — сказала она, беря парня под руку.

* * *

Баратол последовал за Треллем в трюм. Чаур тащился за спиной. На борту не нашлось кают достаточно широких, чтобы удобно вместить Маппо, и он устроил себе лежанку среди тюков с грузами. Баратол увидел, что Трелль уже сложил вещи, гамак, доспехи и оружие, ухитрившись засунуть всё в единственный мешок, завязанный грубым кожаным шнурком. Усевшись на бочку, Трелль поднял глаза на кузнеца. — Хотел поговорить, Баратол?

— Злоба рассказывала, что Треллей давно изгнали с этого континента.

— Мой народ преследуют уже тысячи лет. — Маппо шевельнул широкими плечами. — Может, мы кажемся столь уродливыми, что само наше существование оскорбляет.

— Долгий путь впереди. Я думал о…

Маппо поднял руку: — Нет, друг. Я должен совершить это один.

— Пересечь весь континент в условиях враждебности… опасности со всех сторон… Маппо, кто-то должен беречь твою спину.

Темные глаза еще несколько ударов сердца смотрели на него из-под низкого лба. — Баратол Мекхар, за время путешествия нам довелось хорошо узнать друг друга. Думаю, никто не смог бы лучше сберечь мою спину, чем ты. — Он покачал головой. — Я не собираюсь пересекать континент. Есть… другие пути. Может быть, более опасные… но заверяю тебя — меня нелегко убить. Ошибка была моей, обязанность ее исправления тоже лежит целиком на мне. Я не допущу — не позволю — другим рисковать жизнью ради меня. Не тебе, друг. Не блаженному Чауру. Прошу, оставь все мне.

Баратол вздохнул: — Ты вынуждаешь меня к еще более жестокому выбору.

— О?

Кузнец криво улыбнулся. — Да. Что делать с жизнью.

Маппо хохотнул: — Я не назвал бы это жестоким выбором. Моя точка зрения…

— Я тоже понимаю, что такое зов. Думаю, только это и понимаю. Там, на Семиградье… ну, я почти убедил себя, что нашел все, что нужно. Но я лгал сам себе. Думаю, некоторые люди не могут… уйти в отставку. Слишком похоже на сдачу в плен.

— Ты был кузнецом.

— Не всегда. Раньше я был солдатом. Алым Клинком.

— И все же работа с железом — почтенная профессия. Ты был солдатом, да; но сложить оружие и найти другое дело — это не сдача. Если же ты чувствуешь себя сдавшимся… что же, в городе масса имений, хозяевам которых потребуется охранник с твоим опытом. Здесь должны быть купцы, отправляющие караваны. В городе наверняка есть гарнизон. Воину не стоит бояться безработицы — его умения всегда востребованы.

— Грустная мысль, Маппо.

Трелль снова пожал плечами: — Я начинаю думать, что если кому и нужно охранять спину, так это Резаку.

Баратол разочарованно вздохнул. — Он мало что говорит о своих планах. И это его город. Он найдет тех, что знают обстановку и смогут его защитить. К тому же… должен признаться, когда вижу, как Резак упражняется с ножами — начинаю бояться не за него, а за Даруджистан.

— Он слишком смел.

— Сциллара его обуздает.

— Баратол, давай скажем друг другу «прощай». Я уже намерен уходить.

— А если бы я не спустился за тобой?

— Я плохо умею прощаться. — Маппо отвел глаза.

— Тогда я сам сообщу остальным. Резак будет… огорчен. Он знал тебя дольше, чем все мы.

— Знаю. Простите меня — я во многих смыслах трус.

Но Баратол понимал — это не трусость. Это своего рода стыд, извращенный сверх всякого разумного предела, отвергающий любые оправдания. Потеря Икария оказалась раной столь широкой, столь глубокой, что поток струящейся крови смывает с пути всех. Всех, с кем он дружил, кому был верен. Жизнь и прошлое. И Маппо не в силах бороться с потоком и участью, к которой тот несет его. Баратол подозревал, что в конце Трелля ждет неизмеримое горе. Если Икария Хищника жизней еще не спустили с поводка, то вскоре спустят; и Маппо не успеет помешать этому. Трудно просто оставить Маппо наедине с судьбой, отвернуться в сторону; но что еще он может сделать теперь, когда тот высказал свои желания? — Тогда я оставляю тебя твоим… путям, Маппо. Желаю всего наилучшего. Да будет дорога спокойной, а итог исканий благополучным.

— Благодарю, друг. Надеюсь, Даруджистан станет тебе хорошим домом.

Он встал и пожал кузнецу руку, обнял Чаура, а тот восторженно захохотал и попытался увлечь Трелля в пляску. Маппо скривился, отходя от него. — Прощай, Чаур. Береги Баратола.

Когда Чаур наконец поймет, что Трелля больше нет с ними, польются слезы. В простых реакциях большого ребенка есть какая-то красота. Может быть, подумал Баратол, именно Чаур избрал себе лучший путь.

Опустив руку на мускулистое плечо дурачка, он улыбнулся Маппо: — Это дар, которого я не заслужил.

Трелль кивнул: — Дар, которого не заслужил наш мир. Но в последний миг мне нужно побыть одному.

Баратол поклонился и повел Чаура назад, к трапу и на палубу.

* * *

Искарал Паст залез в свою койку, среднюю из трех, составленных одна над другой у переборки корабля. Ударился макушкой о днище верхней и тихо выругался, потом выругался погромче — пришлось выковыривать из-под подушки кучу непривлекательных бхок’аральих приношений — гнилые рыбьи головы, засохшее дерьмо, безделушки Злобы и глиняную трубку, украденную у Сциллары. Они застучали и зазвенели о две доски прохода, падая к копытам его мула (тот взял обыкновение время от времени вставать у кровати, в самые неподходящие моменты, как положено преданному, но совершенно безмозглому животному).

С верхней койки раздалось кудахтанье. — Люк слишком узкий, — сказала Могора. — Ты только что сделал это ясным, муженек.

— Возможно, ясность — мое второе имя. Но думала ли ты об этом? Разумеется, нет. Она вообще не думает. У нее десять тысяч глаз, но ни один не видит дальше волос в носу. Слушай внимательно, женщина. Все знают, что мулы превосходят лошадей во всех отношениях. В том числе в навыках лазанья в люки. Да, у моей верной служанки есть благородство, которого явно не отыскать у тебя.

— Не пора ли поковыряться в носу или еще что? Твоим поклонникам нужен знак.

— У меня хотя бы есть поклонники. А ты их отпугиваешь. Ты всех отпугиваешь.

— Даже тебя?

— Конечно, нет. О боги, меня она устрашает! Но лучше не давать ей знать. Было бы плохо. Мне нужно будет что-то сделать. Скоро. Может, сломать ей ноги? Да, это сойдет. Оставить лежащей на спине, пусть дергает руками и жалобно мяукает. О, какая чудесная вещь воображение.

— Если это единственное, что ты можешь.

— Единственное, что могу? Что за чепуху ты сейчас бормочешь? Это было жутко. Как будто она может читать мысли. Хорошо, что на самом деле не может.

— Постой, — прошипела Могора. — Мул был самцом! Могу поклясться!

— Ты хорошо проверяла?

— Еще один шаг по той дорожке, муженек, и я убью тебя своими руками.

— Хе хе. Что у тебя за ужасный, отвратительный разум, жена.

— Ну нет, ты меня не заболтаешь. Твой мул сменил пол. Хорошо зная тебя, могу подумать, что смотрю сейчас на соперницу. Но слышишь? Пусть тебя забирает. Да! С моим благословением!

— Популярность — проклятие. — Искарал Паст заложил руки за голову и уставился на плетения матраца сверху. — Лучше, чтобы она ни о чем не подозревала. Навещу лучше местный храм, утвердив тираническое превосходство над аколитами, факирами, жрецами и жрицами. Жрицами! Можно найти одну — другую хорошенькую! Как Верховный Жрец, я могу осуществить свое право. Принести жертвы в тени между ног…

— Я узнаю, — бросила Могора, зашевелившись на койке. — Я сразу узнаю и возьму ножик. Однажды ночью, когда ты будешь спать, сделаю чик — чик и ты начнешь петь как дитя и писать вприсядку. Тебя не захочет ни женщина, ни даже мул. Понял?

— Уйди из моей головы!

— Твои мысли понять нетрудно.

— Это ты так думаешь! Она стала опаснее. Нужен развод. Не поэтому ли распадаются почти все союзы? Потому что женщины становятся слишком опасными? Наверняка. Уверен. Что же, скоро я стану свободным. Свободным!

Мул заревел.

Могора смеялась, пока не обмочилась (чему иному могла послужить доказательством дурно пахнущая капель с верхней койки?)

* * *

Сциллара и Резак заняли койки у самой кормы и завесили их парусиной, надеясь обрести хотя бы относительное уединение; однако полубезумный хохот Могоры достал их и здесь. Резак в очередной раз скривил губы.

— Если бы эти двое наконец поняли, что являются идеальной парой, мы могли бы наслаждаться покоем.

Сциллара улыбнулась: — Уверен, они понимают. Но большинство брачных пар иногда подумывают о взаимном убийстве.

Он покосился на нее: — У тебя странные идеи, Сциллара. Насчет всего.

— Я гадала, когда ты намеревался уйти ночью … нужна ли тебе моя компания или предпочтешь одиночество.

Не выдержав ее взгляда, он отвел глаза и потянулся. — Разумеется, нет. Тебе понравится в «Фениксе». Миза, Ирильта, Муриллио, Коль и Крюпп. Ну, может и не Крюпп — он бывает надоедливым, но вообще безвреден… Кажется. — Порывшись в кармане, Резак вытащил монетку (серебряный скипетр Синих Морантов) и начал ловко вертеть между пальцами. — Как они удивятся, увидев меня.

Женщина изобразила улыбку. — Возвращение долгожданного Резака.

— Ну, такого имени они не знают. Я звался Крокус Свежачок.

— И где он теперь, этот Свежачок?

Покосившись вначале на монетку, он ответил: — Мертв. Давно умер.

— И что подумают твои друзья?

Резак вдруг завозился, сев прямо и отводя глаза. — Не знаю. Не обрадуются.

— Думаю, надо положиться на них. Я пойду с Баратолом и Чауром осматривать ночные рынки и так далее. Тут ведь какой-то праздник? Звучит завлекательно. А с твоими друзьями я бы встретилась через день — другой.

Резак покосился: — Ты уверена? Не…

— Уверена, — бросила она. — Эта ночь — для тебя одного. Будет много вопросов, и мое присутствие все только осложнит.

— Хорошо. — Несмотря на все усилия, голос прозвучал удовлетворенно. — Но приходи утром. Все знают, где «Феникс», лишь спроси.

— Разумеется. — Она встала с края койки. — Лучше поймать Баратола, пока не сбежал без меня.

— Наверное, уже сумрак.

— Наверное. Да будет с тобой удача Госпожи.

— Спасибо, — ответил он рассеянно.

Проталкиваясь мимо треклятого мула, Сциллара внушала себе, что тревога напрасна. Он нашел удовлетворение в ее объятиях, потому что больше никого нет. Любовь ни при чем. Это слово не упоминается. Оно не прозвучало ни разу в тягучие, сонные моменты после соития. Всего лишь взаимное ублажение. Комфорт, удобство.

Но… теперь все изменится. Встреча с друзьями заманит Резака в старый мир, в котором у него было свое место. Ему и так будет трудно вписаться, а появление рядом разжиревшей, вцепившейся в курительную трубку бывшей шлюхи …

«Он изменил меня», — подумала она вдруг и замерла на трапе. Она словно впитала эссенцию его неуверенности, недоверчивости. Она уже не ощущает себя наглой и самодостаточной. Больше не усмехается, больше не защищена броней от клятого мира. А в дюжине шагов до самого большого из виденных ею городов не место подобным слабостям.

Ну, присутствие рядом здоровяка Баратола поможет. На время.

На палубе она оказалась в сердцевине назревающей бури. Бхок’аралы облепили фальшборт, метались от кормы к носу; у другого борта стояли сборщик пошлин и пятеро стражников, уже приготовивших длинные палки.

Баратол и Чаур как раз вылезли из трюма. Кузнец начал расшвыривать с дороги вопящих и плюющихся обезьян.

Она хорошо понимала, что ему хочется предотвратить эскалацию конфликта. Злоба не была самой терпеливой из встречавшихся Сциларе женщин. Одно резкое слово — и драконий гнев испепелит набережную и половину города. Все из-за недоразумения с причальным сбором.

«Вот вам и тихое появление».

Сциллара рванулась вперед, отталкивая бхок’аралов и вынимая кошелек.

* * *

Удар в висок заставил его перекатиться, просыпаясь. Ножи словно сами скользнули в ладони, лезвия заскрежетали по грязным плитам пола. Ударившись о стену, он заморгал в полутьме.

Над ним кто-то стоял. Обрывки черной одежды и железные обручи, тусклый блеск поломанных ребер, выступающих из-под рваной зеленой кожи. Лицо затенено, видны лишь провалы глаз и паст с торчащими клыками.

Раллик Ном изучал привидение, ощущая полную бесполезность ножей в руках. Висок все еще болел. Взор опустился на гнилую кожу мокасин демона. — Ты пнул меня.

— Да, — прохрипел демон.

— Почему?

Демон неуверенно ответил: — Нужно было.

Они были в узком коридоре. Слева от Раллика прочная дверь в бронзовой оковке. Справа, за спиной демона — перекресток коридоров и еще две двери. Свет от фонаря в длиннопалой руке существа тускл и холоден, он отбрасывает на каменные стены мутные, недвижимые тени. На потолке грубые арки сводов, похоже, сложенных без раствора. Воздух пахнет пылью и запустением, лишен жизни и сух.

— Кажется… ничего не помню, — сказал Раллик.

— Постепенно.

Суставы стали негибкими; даже в сидячей позе мышцы Раллика дрожали. Голова болела не только от последствий чертова пинка. — Пить. Если ты не пришел забить меня до смерти, демон — найди воду.

— Я не демон.

— Кто тут разберет, — буркнул Раллик.

— Я Джагут. Раэст, прежде тиран, ныне пленник. «Поднявшийся падет. Павший будет забыт». Так сказал Готос. Хотя нам, похоже, придется вечно ждать, когда же его имя падет в забвение.

Раллик ощутил, что сила возвращается в руки и ноги. — Припоминаю что-то… Празднество Геддероны… Малазане в городе.

— Роковые события прошлого мало чего стоят сейчас. Ты спал, ассасин. Долго. Пока яд в жилах не потерял силу. Но отатарал циркулирует до сих пор. Мало кто смог бы сделать то же самое — и, подозреваю я, это к лучшему.

Раллик вложил ножи и медленно встал. Вокруг все завертелось; он сомкнул веки, дожидаясь окончания приступа.

Раэст продолжал: — Я обхожу дом… редко. Много времени прошло, пока я не заметил, что она пропала.

Раллик покосился на громадного сутулого Джагута: — Кто «она»?

— Настоящий демон. Думаю, теперь ее зовут Воркана. Ты лежал рядом, нечувствительный к течению времени. Но она проснулась. И даже бежала. Можно считать это… тревожным. Если тебе хочется считать.

Воркана, Хозяйка Гильдии Ассасинов. Да, он вспомнил. Она была ранена, умирала. Он с трудом затащил ее сюда — не понимая почему. В дом, сам собой выросший из почвы. Малазане называли его Азатом. Рожденным из Финнеста тирана… Раллик нахмурился, глядя на Раэста. — Дом, — сказал он, — это же твоя тюрьма.

Иссохшие плечи заскрипели, поднимаясь. — Во владении недвижимостью есть свои сложности.

— Итак, ты был здесь. Один в ночных блужданиях. И два полутрупа в прихожей. Долго ли, Раэст?

— Не меня нужно спрашивать. Всходило ли солнце, чтобы закатиться снова? Звонили колокола, пытаясь доказать, будто управляют временем? Размножались смертные, чтобы умереть? Отдавали все за удовольствия, упорствовали в заблуждении, будто боги следят за ними и судят каждое дело, сделанное и не сделанное?..

— Хватит, — прервал его Раллик, все еще опиравшийся рукой о стену. — Я спросил, долго ли, а не почему или чего ради. Если не знаешь ответа, так и скажи.

— Я не знаю ответа. Я не был здесь в одиночестве, хотя теперь в нем останусь — ведь твоей компании вскоре буду лишен. Легион глупцов, считающих себя твоими последователями, жаждет явления своего кумира — в этом не сомневаюсь. Кровь оросит твои кинжалы, а кошели будут жадно наполняться монетой. И так далее, и тому…

— Если ты не был один, Раэст…

— Ах да, я отвлекся на размышления о тщете людской. Владыка Колоды Драконов некоторое время был, выражаясь обыденным языком, скваттером в моем доме.

— А потом?

— Ушел.

— Значит, этот Владыка — не пленник.

— Нет. Как и ты, он оказался равнодушен к моей участи. Ассасин, ты воспользуешься привилегией?

— Какой это?

— Ты уйдешь, чтобы никогда не вернуться? Бросишь меня в вечном одиночестве — с паутиной вместо полога кровати, пустыми полками на кухне и случайным стуком мертвых веток в закрытое окно? С воплями парочки чудовищ, которых поймают и поглотят корни двора? Ты попросту бросишь меня в таком мире, ассасин?

Раллик Ном удивленно поглядел на Джагута: — Вот не думал, что мое бессознательное присутствие так тебя утешало, одинокий Раэст.

— Твоя нечуткость вовсе не удивительна.

— Мой ответ: да. Я брошу тебя в твоем мире.

— Неблагодарный.

Раллик натянул на плечи плащ, проверил вещи. Стряхнул засохшую кровь, словно черные снежинки. — Извини. Благодарю, что пнул меня в голову.

— Буду рад возвращению. А теперь уходи. Я утомился.

Дверь раскрылась с громким стоном. Снаружи была ночь, но дерзкие голубые огни Даруджистана отгоняли тьму, отбрасывали назад, в небеса. Где-то неподалеку улицы кишели пьяными толпами. Еще один праздник, еще одно бездумное прославление выживших.

Эта мысль породила в душе Раллика Нома некое предвкушение, вымело последний прах долгого, долгого сна. Прежде чем закрылась за спиной дверь, он повернулся и различил долговязого Раэста, все еще стоявшего в коридоре. — Почему ты разбудил меня?

В ответ Джагут сделал шаг к двери и захлопнул ее с грохотом, заставившим полусонных птиц в панике взвиться вверх.

Раллик повернулся к тропинке, увидев, как змеями извиваются в почве корни. Еще раз проверил кинжалы, поплотнее закутался в плащ и отправился заново открывать город.

* * *

Жители Даруджистана охрипли, наделяя город подобием собственной жизни. Город стремился вперед, думая не об отдаленном будущем, но лишь о следующем мгновении в конце этого года. Газ шипел, выбрасывая языки синеватого пламени, акробаты и мимы плясали в толпе, сотни тысяч музыкальных инструментов вели битву на равнине песен; и если правы ученые, утверждающие, будто звук как таковой бессмертен, будто он течет в пустоте, не натыкаясь на роковой берег пространства или времени — сама жизнь могла быть измерена этими хриплыми криками. Между мгновениями свободной и чистой ясности, между мгновениями облачной полутьмы, под хор, возглашающий о… прибытиях… миры продолжали жить, бессмертные как сны.

На крыше одного из бастионов стояла той ночью женщина в черном. Глазами, холодными как глаза хищной птицы, смотрела она на беспорядок крыш, озаренные искрами трубы и далекие трущобы Гадробийского квартала; паря над всем и всеми, женщина долго и мрачно обдумывала будущее.

На улице, что неподалеку от особняка Коля, человек под капюшоном застыл среди толчеи и размышлял о том, что публичное возвращение, которое было задумал, будет не особенно мудрым. В этот миг мимо него, направляясь к «Фениксу», прошел другой человек, более молодой, но с таким же выражением суровых глаз.

За ним с набережной появились кузнец, его полоумный слуга и женщина с округлыми формами, привлекавшими восхищенные взгляды со всех сторон; они не спеша брели к ночным рынкам Гадроби, и глаза их горели восторгом, свойственным лишь чужеземцам, что впервые прибыли в один из величайших и чудеснейших городов мира.

Вскоре с корабля, с которого сошла эта троица, спустился в ближайшие тени Верховный Жрец, сопровождаемый почти невидимо летящими на озерном бризе пауками. За ними шли два десятка бхок’аралов, нагруженных новыми подношениями и безделушками, которые они сочли неотъемлемой собственностью; обезьянки зубастым шквалом проносились сквозь толпу, сопровождаемые криками удивления, ужаса и гнева (ведь коллекция то и дело пополнялась с помощью кошельков, карманов и ожерелий каждого встречного, оказавшегося в пределах досягаемости когтистых рук).

На борту корабля остался капитан. Женщина одела сейчас свободные, текучие шелка, черные и алые; хмурое лицо ее было совершенно белым в свете луны. Запах в воздухе, какой-то стойкий аромат, пробуждающий воспоминания… о, о разных местах — но случайно ли? Она не верит в случайности.

Поэтому женщина колебалась, не зная, что именно откроет ей первый шаг по земле — возможно, решила она, нужно подождать.

Недолго.

Но достаточно.

В другой части города торговец железными изделиями отослал новое письмо Мастеру Гильдии Ассасинов, потом вернулся в тайную библиотеку, снова склонившись над древними хрупкими книгами. Недалеко от того места сидел караванный охранник в тусклых полосках татуировок и хмуро смотрел на чашу горячего пряного вина, сжатую в больших, покрытых шрамами ладонях; из соседней комнаты доносился детский смех, заставлявший его морщиться.

Между новыми имениями богачей-ростовщиков, недавно считавшихся преступниками, но успевших купить респектабельность, крался неимущий Торвальд Ном. Он был близок к высокой, утыканной зубьями стене одного из особняков. Долги, вот как? Ну, с этим легко разобраться. Растерял ли он свои умения? Никак нет. Скорее… его таланты были отточены за время легендарного и тяжкого путешествия через половину мира. Триумфальное возвращение в Даруджистан подождет. До утра, да, до близкого утра…

В тот же момент времени в комнате над баром «Таверны Феникса» лежал ослабевший от потери крови мужчина; мысленно же он брел по кладбищу прошлого, гладя пальцами края выветренных могильных плит, перешагивая низкие ограды, замечая сорняки, завившие бока пыльных урн. За спиной растягивалась тень юности, с каждым шагом становясь все более тонкой и мутной, готовой разорваться. Он не позволял себе закрыть лицо руками, чтобы не ощутить морщины и шрамы, эти иероглифы возраста, записавшие всю историю напрасно потраченной жизни.

О, плоть можно исцелить, да…

Внизу, среди суеты ревущих, пьяно шатающихся и бормочущих шлюх обоих полов, сидел за личным столиком круглый человечек. Услышав разнесшийся над городом десятый звон, он перестал жевать медовый хлеб, склонил голову к плечу и уставился на дверь таверны.

Прибытия.

Ауры и знамения, восторженное воссоединение и зловещая неизбежность, крылатый ужас и крылатое что-то еще, спасение и освобождение и неминуемые схватки, подлые требования компенсации за единый глоток кислого тут же сплюнутого вина… что за ночь.

Что за ночь!

Глава 4

Мы тонули в лепестках и листьях

На равнине Сетенгара

Где мечты cтолпились словно армии на поле

И восславить красоту бутонов и цветов

Значило забыть о крови, что вспоила каждый корень

На равнине Сетенгара

Мы кричали, мы укрытия искали от цветочной бури

Жизнь давила и хлестала стеблями ветров

Голос шторма был сухим, как бормотание жреца

На равнине Сетенгара

Не услышать слова мудрости в нестройном гуле

Хохоча, цветы неслись за горизонты

Пряное дыхание заставило шататься пьяно

На равнине Сетенгара

Умирать должны мы от пороков и богатств

Каждый раз сдаваясь холоду и тьме земли

Только чтоб невинные глаза раскрыть, родившись

На равнине Сетенгара?

Что за бог сойдет на поле, серп держа в руке

Нас, молчащие стада, подрезать острым осуждением

Души положить в снопы и выдавить, питая

На равнине Сетенгара

Всех зверей угрюмых, как и подобает?

Славу вознесут цветы унылому благословенью света

И деревья ветви вознесут к недостижимой сладости небес

И потоки совершат паломничество к морю

Растворят дожди в себе и плоть и кровь

Устоят холмы среди равнин, и даже в Сетенгаре

Мы мечтаем о конце неравенства

Словно это в наших силах

Мы упились плоскостью равнин

Столь слепые к красоте…

Фрагмент декламации, Кеневисс Брот, первое столетие Сна Бёрн

Стонущий подобно умирающему зверю корабль словно попробовал влезть на черный утес — но через миг киль разломился, борта со скрежетом разошлись. Изрубленные, обескровленные тела покатились по палубе, падая в кипящую пену прибоя; бледные руки и ноги мотались, хлопали по воде, а быстрые течения затягивали их на скалистое дно, уносили в темные глубины. Единственный еще живой человек привязал себя к румпелю веревками, ставшими ныне рваными и спутанными. Он извивался, пытаясь достать кинжал прежде, чем очередная громадная волна пронесется по разломанному судну. Выбеленная морской солью, покрытая едва зажившими порезами ладонь наконец вытянула клинок с широким лезвием. Он начал рубить веревку, притянувшую его к торчащему над головой румпелю, когда корпус загудел под ударом нового водяного вала. Белая пена каскадом взмыла в небо.

Когда лопнула последняя пеньковая прядь, человек упал набок и скользнул к поломанному фальшборту; падение выбило весь воздух из его легких, и он шлепнулся на покрытый коростой утес, а потом в бурную воду — безвольно, словно очередной труп.

Еще одна волна опустила гигантский кулак на гибнущий корабль, с бездумной мощью пробив палубу и затаскивая корпус глубже, оставляя широкий след из щепок, канатов и рваных парусов.

Человек пропал. Море набежало на черный утес, и ничто не показывалось из его кипящих волн.

В небе сталкивались черные тучи, сплетая призрачные руки в борцовских объятиях; ни одного дерева не росло на искореженной земле, лишь тут и там в песчаных карманах между скалами виднелись клочки потрепанных ветрами трав. Раненое небо бросало вниз не дождевые струи, а массу осенних листьев.

Вдоль берега тянулась полоска воды, защищенной рифами от буйного моря. Коралловый песок поднялся со дна, замутив отмели.

Человек показался из воды. Пошевелил плечами, сплюнул кровь и грязь полным ртом, двинулся к берегу, оставляя за собой ручейки. Он бросил кинжал, но в левой руке держал ножны с мечом. Сделанные из двух полос светлого дерева и скрепленные черными железными обручами ножны были ветхими — вода свободно капала из дюжины трещин и щелей.

Под дождем листьев он миновал линию прилива и сел на кучу разбитых раковин, опустив голову, обхватив себя руками. Невероятный дождь гнилых листьев усилился, став темным ливнем.

Напавший на него зверь мог быть втрое тяжелее его — если бы не голодал в течение долгого времени. Робкая тварь не бросилась бы на человека, если бы не заблудилась в пылевой буре, оказавшись на многие лиги от травяных равнин, здесь, на пустом побережье. Равнинный медведь охотнее покормился бы трупами с корабля, достигни хоть один из них берега. Увы, полоса его неудач была обширной.

Широкие челюсти охватили затылок сидящего человека, клыки вонзились в скальп, оцарапав кости; однако мужчина уже поднырнул, изогнулся — мокрые, вдруг покрывшиеся кровью волосы оказались слишком скользкими, позволив ему вырваться из пасти медведя. Меч в потрескавшихся ножнах лежал в двух шагах; когда человек рванулся к нему, огромный вес зверя обрушился на спину. Когти вонзились в кольчугу, колечки полетели в стороны, словно чешуя пойманной рыбы. Он извернулся и ударил правым локтем по голове зверя с силой достаточной, чтобы помешать тому во второй раз вгрызться в череп. Кровь брызнула из порванной губы медведя.

Теперь человек вонзил локоть в глаз твари. Медведь заревел, отпрыгивая влево. Изогнувшись, человек поджал ноги — и распрямил, ударяя пятками по ребрам медведя. Треснули кости.

Новый рев, полный мучительной боли. Текущая из пасти кровь стала пениться.

Оттолкнувшись ногами, человек дотянулся до меча. Движения его стали размытыми от скорости. Выхватив клинок, он оказался сидящим на корточках. Вонзил острие в шею зверя. Древнее, покрытое волнистым рисунком лезвие пронизало толстые мышцы и вошло в кость, вырвавшись с другой стороны. Кровь и желчь хлынули потоком, когда отрезанная голова шлепнулась на песок. Тело чудовища опустилось на брюхо и повалилось набок, дергая лапами и разбрызгивая гуморы.

Палящая жара, казалось, сочится из затылка; в ушах стоял странный зудящий звук; космы черных волос роняли темные капли крови, смешанной со слюной. Мужчина выпрямился и зашатался.

Кровь закипела на клинке, свертываясь и отлетая черными хлопьями.

Небо всё исходило мертвыми листьями.

Он добрел до моря, опустился на колени на мелководье и засунул голову в слегка теплую воду.

Онемение ползло по затылку. Когда мужчина выпрямился, увидел в воде кровавый цветок, мутное пятно, уже расплывающееся по течению. Ужасающее количество крови.

И он ощущал, что по спине крови течет еще больше.

Он торопливо стащил кольчугу и просоленную грязную рубаху. Оторвал левый рукав, сложил в широкую повязку и плотно обмотал голову, на ощупь стараясь охватить все ссадины и раны. Шум в ушах утихал, но теперь в голове стучали барабаны, и каждый удар отдавался в костях черепа. Дико заломило мышцы шеи и плеч. Он попытался сплюнуть, но пересохшее горло не соглашалось. Три дня без глотка воды. Перед глазами все колебалось, словно он встал в сердце землетрясения. Шатаясь, человек взошел на берег и подобрал меч. Опустился на колени перед обезглавленным трупом медведя. Прорезал грудную клетку, достав еще горячее сердце. Потянул, отсекая артерии и вены, и вырвал, поднимая над головой, выжимая в рот словно губку. Кровь хлынула из аорты струей.

Он жадно напился, в конце сомкнув губы над трубкой аорты и высосав последние капли.

Затем впился зубами в мясо, начав утолять голод.

Постепенно зрение прояснилось, и он в первый раз заметил дождь листьев, который уже стихал: тяжелые тучи сомкнулись в битве вокруг небесной раны.

Он доел сердце, облизал пальцы. Снова встал и вложил меч в ножны. «Барабанный бой» уменьшился, хотя боль все еще терзала шею и спину — мышцы и сухожилия только начали жаловаться на излишне жестокое обращение. Он выстирал оставшуюся без рукава рубаху и выжал — бережно, ибо она была ветхой и готовой порваться от небрежного усилия. Затем скользнул в рубаху, отряс от влаги кольчугу и натянул на плечи.

Направившись вглубь суши.

Взойдя на гребень старой береговой линии, он понял, что оказался в пустошах. Скалы, кустарник, кучи пепла; на расстоянии овраги и скопления камней — хаотические складки, тянущиеся до диких, иззубренных холмов.

Слева — к северу — мутная дымка над другими линиями холмов. Он прищурился, в течении еще тридцати сердцебиений рассматривая туманную даль.

Над головой уже мелькали голубые лоскуты — буря пошла в сторону моря, вялые листья виднелись в воздухе и падали, марая белопенные волны открытого простора. Ветер потерял ледяную свежесть, потому что солнце прорвало облака, обещая начать атаку на плоть смертных. Кожа мужчины была темной, потому что родился он в саваннах. Он выглядел прирожденным воином: прочные кости, поджарые мышцы, гордая осанка, заставляющая его казаться выше своего роста. Непримечательное лицо носило следы пережитых страданий, но щедрый дар зверя — сердце — уже начал возвращать мужчине привычную неколебимую силу. Однако раны все еще палило огнем. Он понимал, что вскоре придет лихорадка. Поблизости нет ничего, способного дать укрытие от лучей солнца. Возможно, в оврагах найдутся пещеры, выступы. Но… до них пятьсот шагов, если не больше. Сможет ли он дойти?

Придется.

Смерть — немыслимое дело. И это не преувеличение. Когда смертный отрекается от Худа, врата для него закрываются. Забвение или бесконечные муки — трудно сказать, какая именно участь ожидает такого человека.

И в любом случае Скиталец не стремится узнать ответ. Нет, пусть Худ сам его отыщет.

А уж он найдет, чем встретить.

Перекинув веревочную привязь через левое плечо, убедившись, что рукоять меча, названного Мщением, готова при необходимости оказаться в руке, он начал путь через бесплодную равнину.

За спиной отломанные сучья посыпались из низких облаков, плюхаясь в воду с такой силой, будто летели от самой луны.

* * *

Поляна носила явные следы пахоты; ноги шагавших по пояс в сорняках путников цеплялись за каждую борозду. В дальнем конце виднелась проваленная крыша амбара. Молодые деревца торчали из пола, наглые, как всякие завоеватели. По-видимому, только это и осталось от племени, когда-то населявшего лес. Человеческая воля отвоевала себе фрагменты дикости, но в конце концов воля проиграла. Нимандер понимал: еще сто лет, и следы поля совершенно исчезнут. Хрупок лик цивилизации. Это основание для страха — или для облегчения? Все победы мимолетны перед терпением природы. Отличный повод для оптимизма. Нет ран столь глубоких, что их невозможно залечить. Нет такой ярости, которая не станет когда-то безразличием.

Нимандер подозревал, что смог узреть лицо единственного истинного бога. Это само время, вечно меняющийся и неизменный тиран, которого не победит никакая тварь. Даже деревья, камни и воздух однажды склонятся перед ним. Будет последний рассвет и последний закат, итоговая сдача. Да, время поистине бог, играющий в одну игру и с мошками и с горами. И с глупцами, строящими горные твердыни. Время миролюбиво, оно спокойно измеряет торопливый ритм сердца крысы и медленные вздохи точащего скалу ветра. Оно довольно светом растущей звезды и судьбой капли дождя, высыхающей на подносе пустыни.

— Что вызвало улыбку, кузен?

Нимандер поглядел на Скиньтика: — Думаю, это было откровение.

— Чудо, значит. Наверное, я тоже обращусь в новую веру.

— Тебе потребуется изменить воззрения. Не думаю, что мой новый бог требует поклонения и отвечает на молитвы, какими бы рьяными они ни были.

— И что же тут необычного?

Нимандер вздохнул: — Возможно, я этого заслужил.

— О, ты слишком легко сворачиваешь на тропу, на которой можно пораниться. Даже если пораниться — не твое сознательное намерение. А я все еще хочу вступить в секту поклонников твоего нового бога, Нимандер. Нельзя?

Десра вздохнула сзади: — Я расскажу вам, чему следует поклоняться. Силе. Такой могучей, что дает вам возможность творить что вздумается.

— Такая свобода всегда иллюзорна, сестрица, — сказал Скиньтик.

— Дурак. Только такая свобода не иллюзорна.

Нимандер скривился. — Не припоминаю, чтобы Андарист казался свободным.

— Потому что брат был сильней его. Аномандер был свободен нас покинуть, не так ли? Какую жизнь выбрал бы ты?

— Возможно, ни ту ни другую, — сказал Скиньтик.

Нимандер не мог видеть выражения лица находившейся сзади сестры, но вполне воображал презрение, с которым она встретила слова Скиньтика.

Скол шел где-то впереди, почти скрывшись из вида; выходя на очередное заросшее поле, они замечали его на другом краю — словно взрослый спешит, недовольный отстающими, едва шагающими детишками.

Ненанда взял на себя задачу охранять их сзади, как будто они шли в набег по вражеской территории. Окруженный подозрительными птичьими трелями, коварными ямами и надоедливыми насекомыми, он шагал, не снимая руки с меча и зыркая глазами на каждую тень. Нимандер знал: он будет делать так целый день, накапливая гнев и раздражение до вечера, когда они усядутся у костра — его разведение Ненанда тоже считает слишком опасным и беззаботным, и если не говорит этого вслух, то только потому, что Скол не поощряет — Скол, прикормивший его крошками одобрения. Юный воин уже пристрастился к скудному корму и жадно ожидает новой порции.

Без него он может осыпаться, упасть внутрь себя, словно сдувшийся пузырь. Или взорваться, набросившись на любого из родичей. На Десру, ставшую ему любовницей. На Кедевисс и Аранату, «бесполезных женщин». На Скиньтика, который «смеется, чтобы скрыть трусость». Или на Нимандера, «ходячий позор». Ну, не будем углубляться в эти намеки…

«Не тревожься, любимый. Я жду тебя. Вечно. Будь сильным и знай: ты сильнее, чем думаешь. Думай…»

И тут иной голос прозвенел в уме, более резкий, полный яда: — Она ничего не знает. Она лжет тебе.

Фаэд.

— Да, братец, тебе от меня не скрыться. Твои руки все еще горят. Все еще чувствуют жар моего горла. Мои выпученные глаза смотрят на тебя, они вбиты словно гвозди в твою душу, да? Железные острия медленно проникают в твои собственные глаза — такой холод, такая боль — тебе никогда не вытащить их, никогда не найти спасения.

«Я отрицаю свою вину? Я когда-либо пытался отказаться от истины?»

— Это не мужество, братец. Это отчаяние. Жалкая сдача. Помнишь Вифала? Как он взял на себя то, что должен был сделать ты? Он схватил меня словно куклу — да, впечатляющая сила! Воспоминания греют меня, Нимандер. — Она захохотала. — Вифал, да, он знал что делать, потому что ты не оставил ему выбора. Потому что ты провалился. Ты так слаб, что не смог убить сестру. Я видела это в глазах, о да, в последний миг!

Похоже, Нимандер издал какой-то звук: Скиньтик повернулся, поднял брови.

Нимандер покачал головой.

Они шли между деревьями с мягкой светлой корой по толстому слою опада, переступали корни. Пестрый свет, иногда шум вспугнутой белки, треск сучка в кронах. Листья шептали — да, и только — то… шепот листьев и разыгравшееся воображение…

Фаэд фыркнула: — Иногда хорошо быть плохим. Иногда темная страсть пылает словно щепки сухого дерева. Иногда, любимый, мы находим удовольствие в чужой боли. Вспомни ту поэтессу, Нимандер! Из Харкенаса! Андарист неохотно говорил о ней, но я нашла в Старых Свитках все ее сочинения. «Кончиками пальцев всех ты подчинишь». Ах! она знала! Они все боялись ее, и не произносят ее имени, запретного имени, но я узнала… и…

«Нет!»

Руки Нимандера сжались, словно вновь сокрушая горло Фаэд. Он видел ее глаза, да, выпученные, огромные, готовые лопнуть. В душе он снова выдавливал из нее жизнь.

Из листьев донесся шепот темного удовольствия.

Внезапно похолодев, устрашившись, Нимандер расслышал понимающий смешок Фаэд.

— Ты выглядишь больным, — сказал Скиньтик. — Не пора ли остановиться?

Нимандер покачал головой — Нет. Пусть нетерпение Скола влачит нас вперед, Скиньтик. Чем скорее мы закончим… — Он не договорил, не желая полностью формулировать мысль.

— Смотрите вперед, — призвала Десра. — Скол дошел до края леса, и нам недалеко осталось.

Ее нетерпение было всего лишь мутным, искаженным подражанием страсти Скола. Так она очаровывает мужчин — посылая им их же отражения, обещая изменчивую себя словно приз, драгоценный дар. Питая нарциссическую самовлюбленность. Она кажется способной похищать сердца без всяких затруднений… но Нимандер подозревал, что Скол слишком сильно одержим собой, слишком защищен, чтобы пасть жертвой ее приступа. Он не допустит ее к уязвимым местам. Нет, он попросту использует ее, как она использует мужчин. Это породит самую ядовитую обиду.

Нимандеру не хотелось предупреждать Скола. «Оставим им двоим игры и грядущие раны».

— Да, оставим их, братец. У нас ведь свои игры…

«Могу ли я как-то придушить тебя, сестра?»

— Если будешь так любезен.

Просека расширилась, выведя их реке или ручью. Поля на другой стороне были засажены рядами странных растений с широкими пурпурными листьями. Пугала на крестах торчали столь часто, что казались шеренгами солдат. Неподвижные фигуры в лохмотьях были расположены в нескольких шагах друг от друга. Они почему-то наводили дрожь.

Скол прищурился, разглядывая далекое поле и его потрепанных стражей. Цепочка звякнула, кольца закружились, став размытыми пятнами.

— Похоже, — подал голос Скиньтик, — на той стороне есть тракт.

— Что это за растения? — спросила Араната.

Никто не ответил.

— И зачем так много пугал?

Опять все промолчали.

Скол повел подопечных через реку.

Вода была темно-зеленой, почти черной, столь нездоровой на вид, что никто не захотел пить ее. Они нашли камни, не желая ступать по мелководью.

Они взобрались к полю, над которым жужжали тучи насекомых, взлетавших с верхушек растений с бледно-зелеными цветками, чтобы сесть на соседние.

Когда они подошли ближе, то замедлили шаг. Даже Скол наконец остановился.

Пугала были когда-то живыми людьми. Грубое тряпье плотно обматывало их головы, тела, ноги и руки; какая-то черная жидкость капала на землю. Головы свисали, густая темная субстанция нитями тянулась из закрытых марлей носов.

— Думаю, они питают растения, — спокойно сказал Скиньтик.

— Кровью? — спросил Нимандер.

— Не похоже на кровь. Хотя кровь, наверное, тут есть.

— Значит, они еще живы.

Однако это казалось невероятным. Ни одно из тел не шевелилось, никто не поднимал замотанных голов на звуки голоса. Воздух смердел смертью.

— Они не живы, — сказал Скол. Он уже не крутил цепочку.

— Тогда что из них течет?

Скол двинулся через поле по узкой извитой тропинке. Нимандер заставил себя пойти следом, услышал, что двинулись и остальные. Они шагали по полю, среди трупов и растений высотой по голову человеку; гнилой воздух внезапно наполнился крошечными мошками с морщинистыми крыльями. Они влажно шлепались в лица.

Анди спешили, кашляя и задыхаясь. Под ногами были влажные борозды, тяжелая черная грязь налипала на мокасины, заставляя спотыкаться и скользить по уклону. В конце концов они выбрались на вершину возвышенности, миновав ряды «чучел», спустились к дороге. За ней на другом поле торчала целая армия трупов — тысячи свесившихся голов, бесконечный поток черных слез.

— Благослови Мать, — прошептала Кедевисс. — Кто сотворил такое?

— «Всякая возможная жестокость неизбежна», — снова процитировал Андариста Нимандер. — «Любое мыслимое преступление можно считать свершенным».

— Попробуй иногда высказывать собственные мысли, — сухо сказала Десра.

— Он видел верно…

— Андарист сдал душу и думал, будто выиграл мудрость, — бросил Скол, подчеркнув свое заявление звоном цепочки. — Но он, вероятно, был прав. Хотя все это заставляет думать о… необходимости.

Скиньтик фыркнул:- Необходимость. Слово, оправдывающее любое бесчестие.

За ужасной армией, за зловещими красными растениями показался городок, приземистый и почти идиллический. Лесистые холмы вдалеке. Дымок поднимается над черепитчатыми крышами. Несколько фигур на узких улицах.

— Думаю нам лучше ни с кем не встречаться, — заявил Нимандер. — Возможность оказаться торчащим над растениями не вдохновляет.

— Этого не случится, — обещал Скол. — Нам нужны припасы, мы можем заплатить. К тому же нас уже заметили. Идемте. При удаче там окажется гостиница или таверна.

Человек в лиловом приближался с перекрестка между трактом и насыпной дорогой. Тело под залатанной рясой было голым и белым, а ноги запачкались в черной грязи. Длинные, грязные, нечесаные волосы болтались над плечами. Руки его были почти до смешного большими; их тоже пятнала грязь.

Осунувшееся лицо расплылось в улыбке, глаза широко раскрылись при виде Тисте Анди. Взмахивая руками, он заговорил на незнакомом Нимандеру языке. Потом — явно чертыхнувшись — сказал на ломаном андийском: — Торговцы из Черного Коралла всегда желанны! Город Морско рад привечать гостей, родичей Сына Тьмы!

Скол жестом подозвал спутников к себе.

Человек в рясе, все еще улыбаясь словно безумец, резко развернулся и побежал по дороге. На главной улице собрались горожане, молча наблюдавшие за пришельцами. Их было около двух десятков. Люди расступились, когда Анди подошли к границе города; Нимандер увидел на их лицах тупое уныние, а в глазах — пустоши сожженных душ, столь откровенные, столь бесстыдные, что вынужден был отвести взгляд.

Их руки и ноги были покрыты черным; черные круги обводили глаза и рты, создав видимость дыр на лице, пустых и словно бездонных.

Человек в рясе сказал: — Новый век, торговцы. Богатство. Бастион. Вереск. Даже Перспектива восстает из праха и костей. Сэманкелик, слава Умирающего Бога. Множество жертвоприношений. Добровольных, о да. Добрая воля. И такая жажда!

Их провели на широкую площадь с каменным колодцем в середине. На выщербленных известняковых плитах и скамьях лежали груды сорванных пурпурных растений — кочаны размером с череп свисали, напоминая ряды детских голов с деформированными от солнца лицами. Около колодца старухи поднимали воду и передавали ведра по цепочке, тянувшейся между скамей к низкому, неуклюжему храму. Пустые ведра возвращались обратно.

Человек в рясе указал на храм — похоже, единственное каменное здание городка. — Раньше освящен во имя Панниона. Никогда больше! Теперь Умирающий Бог. Да, его тело лежит в Бастионе. Я видел его. Глядел в глаза. Вы вкусите слезы Умирающего Бога, друзья? Так нужно!

— Что за ужасный кошмар воцарился здесь? — прошептал Скиньтик.

Нимандер покачал головой.

— Скажи, мы похожи на торговцев?

— Откуда мне знать?

— Черный Коралл… Сын Тьмы… Наши сородичи стали торговцами?!

— Да, но вот чем они торгуют?

Человек в рясе — какой-то местный жрец — вел их в гостиницу, что была слева от храма. Она казалась полуразрушенной. — Мало кто из торговцев забирается так далеко на восток. Но крыша цела. Я пошлю за горничными и поваром. Тут и таверна есть. Открывается в полночь.

Пол нижнего этажа гостиницы был засыпан пылью; рассохшиеся, покрытые пятнами мышиного помета доски скрипели. Жрец встал у двери, сложив руки и покачивая головой. Улыбка не сходила с его лица.

Скол обратился к нему, сказав: — Сойдет. Служанок не нужно. А вот повара зовите.

— Да, повара. Приходите в таверну в полночь!

— Хорошо.

Едва жрец ушел, Ненанда принялся расхаживать взад — вперед, пиная мусор. — Мне все это не нравится, Глашатай. В городе слишком мало людей. Неужели вы сами не видите?

— Достаточно, — пробормотал Скиньтик, положив свой мешок на грязный стол, — для выращивания и сбора урожая.

— Сэманкелик, — сказал Нимандер. — Это имя умирающего бога?

— Хотелось бы его увидеть, — заявил Скол. Крутя цепочку, он глядел в мутное окно со свинцовым переплетом. — Этого умирающего бога.

— Место, что они назвали Бастионом, лежит по пути к Черному Кораллу?

Скол с явным, жгучим презрением глянул на Нимандера. — Я сказал, что хочу увидеть умирающего бога. Этого достаточно.

— Я думал… — начал было Ненанда, но Скол резко обернулся к нему: — Твоя ошибка, воин. Думаешь. Времени хватит. Хватит.

Нимандер покосился на Скиньтика; кузен пожал плечами, прищурился и вдруг улыбнулся.

— Твой бог, Нимандер?

— Да.

— Значит, он умрет еще не скоро.

— Да, точно.

— О чем это вы? — спросил Скол и тут же отвернулся к окну, словно не желал узнать ответ. — Умирающему богу нужно наконец умереть.

— Из соображений милосердия, о Великий? — спросил Скиньтик.

— Не того, о котором ты подумал.

— Хорошо, потому что я не верю в благодарность.

Нимандер следил за Десрой, скользнувшей к Сколу. Они стояли и выглядывали из окна, как муж и жена, как союзники в борьбе против всего мира. Ее левая рука почти касалась его локтя — почти, потому что крутящиеся кольца создавали металлический барьер.

— Сегодня ночью, — громко произнес Скол, — никто не пьет.

Нимандер вспомнил о запачканных черным ртах, о безумных глазах — и содрогнулся.

* * *

Туман плыл по похожему на парк лесу к северу от Великого Кургана, сливаясь с дымом костров паломников, которые подобно бивуаку армии окружили огромный овальный могильник. Заря уже окрасила небо, пытаясь разогнать неестественную тьму юга — но эту битву солнце проиграет.

Дорога от городских ворот вилась между малых курганов, в которые после завоевания положили сотни трупов. Серые Мечи, малазане, ривийцы, Тисте Анди и К’чайн Че’малле. Дальше на запад виднелся длинный курган, ставший последним домом павшим жителям и солдатам города.

Сирдомин брел по сумрачной дороге. Тропа меж призраков — их слишком много для воображения, и ему кажется, что еще слышны предсмертные вопли, крики боли, отчаянные призывы к матерям и любимым. Когда он минует это место, кто услышит призывы? Никто. Понимание тяжко уязвляло его. Духи будут взывать к себе самим, вопли не услышанными падут в прибитую росой траву.

Он вышел к свету утра, словно пробив какую-то завесу, и сразу был согрет. Поднялся на пригорок, к беспорядочному лагерю. Он специально одел старый доспех — это некий вид наказания, самобичевания. Ему нужно было выказать вину прилюдно, откровенно, оставив себя без защиты и помощи. Он ежедневно совершал такое паломничество, хотя отлично понимал: от некоторых грехов не очиститься никогда, искупление — всего лишь иллюзия.

Со всех сторон взоры впивались в него, поднимавшегося к огромной куче сокровищ. Такое богатство может принадлежать лишь мертвецу, не способному бросить на него алчный взор, не страдающему под ужасным проклятием, днем и ночью ощущая могучее давление. За ним следили взоры суровые, полные ненависти, презрения, иногда и желания убить. Неважно. Он понимал все эти чувства, их чистоту.

Кольчуга звенела о бедра, железные чешуйки лязгали. Он подходил все ближе. Драгоценные дары уже скрылись под новыми, более скромными приношениями — именно они исполнены для Сирдомина священного значения. Они по сути гораздо дороже золота. Жертву можно оценить по величине искупленного страдания; только такую ценность можно принимать в расчет.

В утреннем свете он уже мог разглядеть мерцание медяков, блеск гладко отполированных разноцветных камней. Видел кусочки керамики, следы золотых веков древних культур. Растрепанные перья, связки фетишей на кожаных веревках, тыквы — погремушки, которыми просили благословения для новорожденных или больных детей. Тут и там черепа недавно умерших — он знал, что это новый культ, восхваляющий Т’лан Имассов, склонивших колени перед Искупителем и ставших его бессмертными слугами. Сирдомин знал также, что истина глубже и поразительнее, что Т’лан Имассы могли обещать служение лишь женщине, известной как Серебряная Лиса. Нет, они склонялись из благодарности.

Эта мысль все еще заставляла его дрожать, порождая в душе изумленный вздох свидетеля чудес.

Но черепа все же казались ему почти богохульством.

Он ступил на тропинку, превратившуюся почти в колею, и подошел еще ближе. Прочие пилигримы клали свои дары и отходили, огибая его и робко оглядываясь. За спиной Сирдомин слышал шаги еще большего количества людей, ропот согласных молитв, тихое пение, словно на гребне волны несшее его к кургану.

Дойдя до его неровного края, он встал чуть в стороне от суеты главного подхода и опустился на колени перед капищем, опустив голову и закрыв глаза.

Он слышал, как кто-то ходит мимо, слышал тихое дыхание — и ничего больше.

Сирдомин молился безмолвно. Одна и та же молитва, каждый раз, каждый день.

«Искупитель, я не прошу благословения. Мне никогда не получить искупления, ни от тебя, ни от себя самого, ни от кого иного. Искупитель, я не приношу даров к твоему кургану. Я приношу лишь себя. Поклонники и паломники не желают слышать о твоем одиночестве. Они куют доспехи против человеческого, чтобы сделать тебя богом. Но когда-то ты был смертной душой. Потому я приношу лишь один дар — свое общество. Жалкая компания, понимаю. Но это все, что у меня есть, все, что могу отдать.

Искупитель, благослови пилигримов вокруг меня.

Благослови их миром в нуждах повседневных».

Открыв глаза, он медленно встал на ноги.

Сзади раздался женский голос: — Пленник Ночи.

Вздрогнув, он не решился поднять глаз. — Я не наделен таким титулом.

В голосе послышалась какая-то насмешка: — Тогда Сирдомин. Мы часто говорим о тебе по ночам, вокруг костров.

— Я не бегу вашей злобы. Если однажды меня убьют — быть по сему.

Всякое веселье попало из женского голоса, ставшего хриплым: — Мы говорим о тебе не со злобой. Благослови Искупитель!

Он озадаченно поднял глаза и удивился, увидев лицо юное, довольно пухлое (голос казался ему старческим, почти дребезжащим). Черные коротко обрезанные волосы блестели над плечами. Широко раскрытые глаза были темными, морщинки в уголках образовались не по возрасту рано. Домотканый шерстяной халат без пояса распахнулся, показывая льняную блузку с глубоким вырезом — он мог видеть и грудь, и выпирающий животик. Судя по размеру груди, она не была беременной — просто еще не избавилась от детской округлости.

Она встретила его взгляд стыдливой улыбкой, снова удивив. — Мы зовем тебя Пленником Ночи из уважения. Мы рассказываем о тебе всем приходящим. Благодаря этому тут нет краж, насилия и прочих бесчинств. Искупитель избрал тебя хранить детей своих.

— Неправда.

— Может быть.

— Я слышал, что паломники не испытывают бед у Великого Кургана.

— Теперь ты узнал, почему.

Сирдомин онемел. Он не понимал, что можно сказать на подобное. Это безумие. Это… несправедливо.

— Разве не Искупитель показал нам, — продолжала женщина, — груз наших бремен? Он показал, что мы должны принимать ответственность всей душой и стоять перед ней смело, открыто и доброжелательно.

— Я не знаю, что показал Искупитель. Кому бы то ни было. — Его тон был суровее, чем ему хотелось бы. — У меня достаточно своих тягот. Я не приму ваши… я не стану отвечать за твою безопасность, как и за прочих пилигримов. Это… это… «Не то, за чем я пришел!» Ему хотелось выкрикнуть это вслух. Однако он отвернулся и начал возвращаться к главному подходу.

Паломники разбегались с его пути, усугубляя гнев.

Через лагерь — глаза устремлены на тьму впереди, он желает снова оказаться в ее объятиях. В городе. Сырые серые стены, грязь на мостовых, дымная пещера таверны и круг жалких испитых лиц — да, назад в родной мир. Туда, где от него ничего не требуют, ничего не просят, ничего не ожидают сверх сидения за столом, вином и игрой, бесполезным состязанием.

На дорогу, в водоворот голосов бессмысленных духов. Сапоги стучат по камням.

«Проклятые дураки!»

* * *

Вдоль всего пути, ведущего ко рву Цитадели, лежат окровавленные тела. Что-то ужасное творится в северном небе. Тусклые полосы — словно сошедшая с ума радуга — расползаются, пожирая темноту. Что за боль повисла в спертом воздухе? Что рождается, сотрясая саму вселенную?

Эндест Силан, простой служка Храма Матери Тьмы, шатался, огибал тела, перешагивал кровавые лужи, спеша к Внешним Вратам. С их острой арки он сможет увидеть город — крыши, подобные зубьям бесчисленных механизмов, машин, движущих небесами и всем творением. Таков был Харкенас, Первенец всех городов. Но небеса изменились. Совершенная машина сущего сломалась — взгляните в небо!

Город дрожал, крыши перекосились. Завыл ветер, глас множества огненных бурь. Все озарилось пламенниками молний.

«Покинуты. Мы покинуты!»

Он дошел до врат, прислонился к опоре и вцепился в лицо, пытаясь очиститься от слез. Верховная Жрица, жестокая поэтесса, визжала в нефе Храма, визжала словно женщина, которую насилуют. Остальные — все женщины — одинаково извивались на мраморном полу, содрогаясь в лежачем танце мрачной чувственности. Жрецы и служки — мужчины пытались успокоить судорожные движения, заглушить крики, рвущиеся из воспаленных глоток, бормоча бесполезные утешения… а потом один за другим начали отходить, как будто плиты пола стали скользкими. Женщины скользили в так называемом Нектаре Экстаза — нет, ни один мужчина уже не мог видеть происходящее иначе, отрицать истину.

Они сбежали. Их терзал ужас — но разве не примешивалась к нему зависть?

Началась гражданская война, воспламенив все подобно небесным бурям. Семьи распадались повсюду — от Цитадели до скромных домов и общин. Кровь Анди залила Харкенас, и спасаться было некуда.

За ворота. Когда отчаяние уже душило Эндеста Силана, он увидел ЕГО приближение. Из нижней части города. Его руки покрыты черной блестящей чешуей, его обнаженная грудь защищена природной броней. Кровь Тиам бушует в венах, даря жизнь и соединяясь с магией хаоса; глаза сверкают яростной волей…

Эндест пал на колени перед Аномандером: — Владыка! Мир рушится!

— Встать, священник, — отвечал тот. — Мир не падет. Ты мне нужен. Идем.

Он прошел мимо, и Эндест обнаружил, что вскочил на ноги, ибо воля Лорда Аномандера ухватилась за сердце железной перчаткой, потащив его вслед за воителем.

Он провел рукой по глазам. — Владыка, куда мы идем?

— Храм.

— Нельзя! Они сошли с ума… женщины… Они…

— Я знаю, что поразило их.

— Верховная Жрица…

— Мне не интересна. — Аномандер помедлил, оглянувшись. — Назови свое имя.

— Эндест Силан, аколит третьей ступени. Владыка, умоляю…

Но воитель уже шагал, заставив Силана замолчать одним движением когтистой, чешуйчатой руки.

— Преступление сего дня, Эндест Силан, лежит на самой Матери Тьме.

Именно в этот миг юный служка понял, что замыслил Лорд. О да, Аномандер нуждается в нем. Его душа — «прости меня Мать!» — откроет путь, поведет владыку по Незримой Дороге.

И он предстанет перед ней, да. Высокий и суровый. Сын, ничего не боящийся. Ни ее, ни своего гнева. Буря… о, буря только начинается.

Эндест Силан одиноко сидит в своей комнате. Стены ее толсты и глухи, слово стены склепа. Крошечная масляная лампа стоит на столе — свидетельство плохого зрения, пятна Света на душе, пятна столь древнего, столь глубоко въевшегося в покрытое рубцами сердце, что кажется ему тугим как кожа.

Он стар и получил привилегию ворошить старинные воспоминания, воскрешать в потрепанной плоти юность — то время, когда боль еще не грызла суставы, когда хрупкие истины еще не ослабили скелет, сделав его сутулым и хромым.

— Держи путь открытым, Эндест Силан. Она взъярится на тебя. Она попытается изгнать меня, закрыться. Держись. Не отступай.

— Но, владыка, я посвятил ей жизнь.

— Какой в ней прок, если она не отвечает за собственные дела?

— Она создала нас всех, Лорд!

— Да. И ответит за это!

Юность — время резких суждений. Огонь гаснет с течением лет. Гаснет сам собой. Мечты о спасении засохли на стеблях; кто посмеет оспорить жестокую правду?

Они прошли цитадель, полную мертвецов — сломанных, выпотрошенных. Подобно их лопнувшим чревам, трения, соперничество, вражда не могли удержаться внутри. Хаос породил кровь и дикость, и загорелись глаза тех, кто недавно играл на арфах и лютнях. Дураки выстроились в очередь. Дураков всегда хватает. Дураки идут за тем, кто первым призовет их. Так Эндест шел красными коридорами, смердящими смертью залами в двух шагах за спиной Аномандера.

— Могу я спросить, Эндест Силан?

— Можете, Лорд.

— Выстоишь?

— Выстою.

— Ты будешь ждать меня в тот день?

— В какой день, Лорд?

— День в самом конце, Эндест Силан. Ты будешь ждать меня в тот день?

— Я сказал, что выстою, владыка, и поэтому выстою.

— Тогда держись, друг. Держись. До того мига, когда придется предать. Не протестуй, Эндест. Ты узнаешь этот миг, ты сразу узнаешь его.

Только это сохраняло ему жизнь. Так он сам подозревал. Тревожное ожидание, столь долгое, что успело затвердеть и покрыться коростой почти бесконечных столетий.

«Скажи, Эндест, что ворочается в Великом Кургане?»

«Владыка?»

«Это Итковиан? Мы действительно стали свидетелями рождения нового бога?»

«Не знаю, владыка. Подобные истины закрыты от меня». «И сам я закрыт для них. С того дня в Храме».

«Ах да. Я забыл. Извини, старый друг. Может, лучше поговорить со Спинноком. Возможно, требуется тихое расследование».

«Он послужит вам как всегда, Лорд».

«Да. Одно из моих бремен».

«Владыка, вы выдержите все».

«Эндест, ты плохой лжец».

«Да, владыка».

«Итак, пусть будет Спиннок. Когда встретишь его, пошли ко мне. Спешки нет. Когда у него будет свободное время».

«Владыка, ожидайте его вскоре».

Тогда Аномандер вздохнул, да и какой другой ответ был возможен? «Я тоже ваше бремя, Лорд. Но лучше не говорить вслух.

Глядите же, Лорд. Я все еще жду».

Ослепительный свет лился из раскрытых дверей храма, прокатываясь по площади волнами потопа; его сила была такова, что трупы шевелились, молочно-белые глаза смотрели с дергающихся голов.

Когда они вышли на пустое пространство, свет залил их до подбородков. Он оказался на удивление холодным. Эндест Силан узнал ближайших мертвецов — Анди. Жрецы, что ждали слишком долго и были захвачены взрывом, которого бежавший по коридорам Цитадели Эндест не увидел, но ощутил. Последователи разных фракций. Сильхаса Руина, Андариста, самого Аномандера, Дретденана, Хиш Туиллы и Венута Дегаллы… о, эта площадь, эти освященные камни видели много схваток. «В родах будет кровь. В смерти будет свет». Да, это был день и рождения и смерти, и крови и света.

Они подходили все ближе к дверям храма, осторожно, наблюдая за волнами света на пороге. Он изменил оттенок, словно запачкавшись о Черное дерево, но сила угасала. Эндест Силан ощутил внутри присутствие. «Кто-то ждет. Нас».

Верховная жрица? Но ее присутствия аколит не ощущал.

Аномандер сделал первый шаг по каменной лестнице.

И был задержан. Ее голос заполнил их.

«Нет. Берегись, Аномандер, любимый сын. Кровь Анди не должна создавать новые миры. Пойми меня. Ты и твои родичи больше не одни. Вам уже не дана свобода вести игры порока. Есть и… другие».

Аномандер ответил: — Мать, ты воображаешь, что удивила меня? Что я устрашен? Этого недостаточно — быть только матерью, создавать, не держа никого в объятиях. Отдавать столь многое, только чтобы получить в награду нас — убийц и предателей.

«В тебе новая кровь».

— Да.

«Сын мой, что ты наделал?»

— Как ты, Мать, я решил принять перемены. Да, есть и другие. Я чую их. Будут войны между нами, и я объединю Анди. Сопротивлению конец. Андарист, Дретденан, Ванут Дегалла. Сильхас бежит, как и Хиш Туилла, и Маналле. Гражданская рознь окончена, Мать.

«Ты убил Тиам. Сын мой, ты представляешь, что сотворил? Сильхас Руин бежит, о да. Но куда именно, как ты думаешь?! Новорожденные, другие — какой запах влечет их сейчас, какой вкус силы хаоса? Аномандер, в убийстве ты искал путь к миру. Но ныне течет кровь, и мира не будет уже никогда.

Я отвергаю тебя, Аномандер от крови Тиам, Драгнипурейк. Я отвергаю всех первых детей. Вы будете скитаться по мирам, лишенные цели. Ваши деяния ничего не дадут вам. Ваши жизни будут длиться бесконечно. Тьма — сердце мое — закрыта для вас, для всех вас».

Аномандер стоял недвижимо, а Эндест Силан кричал за его спиной, падая на колени от необоримого ужаса. Рука силы проникла в него, вырвав нечто, и пропала — нечто, да, то, что он однажды решится назвать вслух. Надежду.

Он смотрел на трепещущий огонек лампы. Он удивлялся, почему отчаяние так легко заменилось преданностью, словно передача отчаяния другому, избранному вождю, избавляла его от всех возможных причин для боли. Преданность, да. Обмен, в котором каждый что-то отдает. Один — волю, другой — свободу.

Один — волю.

Другой…

* * *

Меч из железа с примесью меди, клинок длиной в руку был выкован во Тьме, в самом Харкенасе. Он был единственным фамильным достоянием Дома Дюрав и знал троих владельцев со дня изготовления в Кузнице Хастов; но от троих предков, носивших его до Спиннока, не осталось ничего — ни потертостей на роговой рукояти, неудобных следов чужой руки, ни дополнительных витков проволоки, улучшающих баланс, ни даже следов заточки на лезвии. Казалось, оружейник сделал меч специально для Спиннока Дюрава, рассчитывая именно на его особенности, вкусы и стиль фехтования.

Поэтому он видел в предках самого себя; меч казался ему непрерывным, неизменным — но в себе он видел последнего из рода. Однажды — возможно, очень скоро — какой-то незнакомец склонится и вытянет меч из мертвых пальцев, поднимет, чтобы разглядеть получше. Лезвие узорочного железа, почти алые острия — одно прямое, второе чуть изогнутое. Незнакомец прищурится, разглядывая мелкие знаки вдоль бороздки. Станет гадать, что означают иноземные письмена. Или не станет.

Оружие станет драгоценным трофеем — или будет продано на грязном рынке — или повиснет в ножнах у бедра или на перевязи, сохранив свое назначение — брать жизнь, проливать кровь, вырывать души из смертных тел. Поколения носителей станут проклинать неудобный захват рукояти, странные выемки и некогда превосходную заточку, которую не сможет восстановить никакой местный кузнец.

Для Спиннока был невыносим образ меча потерянного, скрытого от глаз высокой травой — защитный слой масла стекает, сбивается пылью — ржа пятнает лезвие, словно открытые язвы… пока меч, подобно мокрым гнилым костям последнего владельца, не утонет в почве, разрушаясь и превращаясь в черную, корявую, бесформенную массу.

Сев на кровати и положив оружие на колени, Спиннок Дюрав втер последние капли смазки в железо, наблюдая, как оживают знаки, просыпается скромная древняя магия, защищающая металл от коррозии. «Старые чары медленно теряют силу. Как я сам».

Улыбнувшись, он встал и вложил клинок в ножны, повесил кожаную перевязь на крючок у двери.

— Одежда не добавляет правоты, Спин.

Он обернулся и увидел женщину, развалившуюся на одеяле раскинув руки и широко раздвинув ноги. — Вернулась.

Она хмыкнула. — Какая наглость. Мое временное… отсутствие не имеет к тебе никакого отношения. Сам понимаешь.

— Никакого?

— Ну, почти. Ты знаешь — я хожу во Тьме, и когда она охватывает меня, я захожу очень далеко.

Он долго молча смотрел на нее. — Действительно далеко.

— Да. — Верховная Жрица села, поморщившись от боли пониже спины, и потерла досаждающее место. — Помнишь ли, Спин, как легко все давалось раньше? Юные тела, казалось, сделаны ради одного — Красоты, завязанной тугим узлом нужды. Как мы показывали нетерпение, как прихорашивались, словно цветки хищных растений… Как это делало каждого из нас самым важным на свете — для себя — ведь узел нужды и соблазна соблазнял вначале нас самих, а уж потом других. Было так много других…

— Говори за себя, — засмеялся Спиннок, хотя ее слова коснулись чего-то глубоко в душе (намек на боль, на которую не нужно обращать внимания — так говорил он себе, сохраняя небрежную ухмылку и подходя ближе к кровати). — Путешествия в Куральд Галайн были так долго запретны для тебя, что ритуалы открытия лишились всякого смысла. Кроме примитивного удовольствия секса.

Она изучала его сквозь прикрытые веки. — Да.

— Значит, она простила нас?

Смех был горьким: — Ты говоришь так легко, словно это ссора между дальними родственниками! Как ты можешь, Спин? Нужна половина ночи, чтобы решиться вымолвить такие слова!

— Похоже, возраст сделал меня нетерпеливым.

— После той пытки, которой ты меня подверг? У тебя терпение мха.

— Надеюсь, я поинтереснее мха.

Женщина сдвинулась на край, опустила ноги и зашипела, ощутив холод пола. — Где мои одежды?

— Огонь твоей страсти превратил их в пепел.

— Тогда… принеси их, прошу.

— Так кто нетерпелив? — Он поднял комок жреческих одеяний.

— Видения стали еще более… зловещими.

Он кивнул и отдел ей одежду.

Жрица встала и скользнула в рукава платья. Потом бросилась ему в объятия. — Спасибо, Спиннок Дюрав, за снисхождение к моим… нуждам.

— Ритуал нельзя отвергнуть, — ответил он, касаясь ее коротких, полуночно-черных волос. — Неужели ты думала, что я смогу отказать тебе в таком требовании?

— Я устала от жрецов. Им скучно, почти все вынуждены пить мерзкие травы, чтобы пробуждать кое-что к жизни. Мы теперь чаще обслуживаем себя сами, а они лежат, беспомощные как гнилые бананы.

О засмеялся, отошел, ища свою одежду. — Бананы, да. Необыкновенные фрукты, награда за жизнь в этом странном мире. Бананы и келик. Однако твои описания пробудили во мне необыкновенно аппетитные образы.

— Согласна. Еще раз спасибо, Спиннок Дюрав.

— Хватит благодарностей, умоляю. Иначе мне придется произнеси свои благодарности, соревнуясь в велеречивом пафосе.

На это она улыбнулась. — Прохлаждайся тут, Спиннок, пока меня нет.

— Новая часть ритуала?

— Стала бы я просить так умильно ради ритуала?

Когда она ушла, Спиннок Дюрав оделся, думая о собственном ритуале — служении мечу, словно любовнику, которому он напоминает: женщина, с которой он занимался любовью, всего лишь отвлечение, временная утеха, ибо в сердце его таится одна истинная любовь, достойная воина.

Верно, абсурдный ритуал, воистину жалкое заблуждение. Но так мало осталось того, за что можно держаться… Тисте Анди жадно и яростно хватаются за все, что имеет смысл, пусть сомнительный или откровенно нелепый.

Одевшись, он вышел.

Его ждет игра. Мрачный взор Сирдомина напротив; искусно сделанные, но по сути мертвые куски кости, дерева и рога на столе между ними. Призрачные, ненужные игроки.

Когда игра закончится, когда определятся победитель и неудачник, они посидят еще, попивая из одного кувшина; Сирдомин начнет говорить, ничего не называя своими именами, начнет скользить словами по краю того, что его тревожит. Будет двусмысленно намекать и уклончиво оправдываться. Спиннок понимает лишь, что его тревоги имеют некое отношение к Великому Кургану к северу от Черного Коралла. Недавно он отказался пойти туда, совершить привычное паломничество, что заставило Спиннока подозревать: этот человек теряет веру, готовится впасть в полное и ужасное отчаяние. Тогда все, что нужно Спинноку от друга, истлеет и умрет.

Где тогда искать надежду?

Он вышел на темные улицы, направился к таверне, гадая, может ли он что-то сделать для Сирдомина? Мысль заставила его замедлить шаги, потом и изменить направление. Вниз по аллее, на которой дома с каждым шагом становятся ниже, мимо пестро раскрашенных — когда-то — дверей. Кто ныне станет тревожиться о цвете в вечной Ночи?

Подойдя к одной двери, выщербленная поверхность которой была покрыта грубыми значками и рисунком Великого Кургана. В центре была вырезана открытая ладонь.

Когда рождается вера, жрецы и жрицы появляются с быстротой плесени на хлебе.

Спиннок застучал в дверь.

Она почти немедленно приоткрылась. Он увидел в щели широко раскрытый глаз. — Я должен с ней поговорить.

Дверь заскрипела, открываясь. В коридоре стояла, делая реверансы, девушка в грубой тунике. — Ло… лорд, — заикнулась она, — она наверху… поздно уже…

— Неужели? И я не лорд. Она не спит?

Девушка неохотно кивнула.

— Я не займу много времени. Скажи — это воин Тисте Анди, которого она встречала на развалинах. Она собирала дрова. А я… ничего особенного не делал. Иди, я жду.

Девушка поспешила вверх, перепрыгивая через ступеньку, сверкая грязными пятками.

Он услышал, как дверь открылась, закрылась и распахнулась снова; девушка показалась наверху лестницы. — Идите! — прошипела она.

Ступени заскрипели под ним.

Жрица — ветхая годами и чрезвычайно жирная — сидела в плюшевом (некогда) кресле у заваленного побрякушками алтаря. Слева и справа светились оранжевым сиянием жаровни, над ними поднимались струйки густого дыма, уже скопившегося под потолком. Глаза старухи, мутные от катаракты, тускло отсвечивали.

Когда Спиннок вошел в комнатушку, девушка ушла, закрыв дверь.

— Ты пришел не для того, — сказала жрица, — чтобы принять новую веру, Спиннок Дюрав.

— Не припоминаю, что называл свое имя.

— Все знают единственного из Тисте Анди, снисходящего до общения с нами, подлыми людишками. Есть еще один, торгующийся на рынках — но ты не Эндест Силан, который сражался бы с каждой ступенькой, сгибаясь и чуть не падая под собственным весом.

— Болтовня мне досаждает.

— Понятное дело. Чего тебе нужно, воин?

— Я хотел кое о чем спросить. Нет ли кризиса среди верующих?

— А. Ты говоришь о Сирдомине, недавно лишившем нас помощи.

— Лишившем? Неужели? И какой помощи?

— Это не твое дело. И не Тисте Анди, не Сына Тьмы.

— Аномандер Рейк правит Черным Кораллом, Жрица, и все Тисте Анди служат ему.

— Великий Курган стоит вне Ночи. Искупитель не склоняется пред Сыном Тьмы.

— Я беспокоюсь за друга, жрица. Вот и все.

— Ты не сможешь ему помочь. Как он не может помочь нам.

— Так что за помощь вам нужна?

— Мы ждем, чтобы Искупитель покончил с бедами верующих.

— И как Искупитель сможет это сделать, если не через смертных избранников?

Она склонила голову набок, словно удивившись вопросу, а потом улыбнулась: — Спроси друга, Спиннок Дюрав. Когда игра будет окончена и твой Лорд снова победит, вы закажете пива. Вы двое — похожие друг на друга даже сильней, чем тебе кажется — будете пить, находя облегчение в общении.

— Твои познания меня тревожат.

— Искупитель не страшится Тьмы.

Спиннок вздрогнул, шире раскрыл глаза: — Принять горе Т’лан Имассов — одно дело, Жрица. Но Тисте Анди… у Искупителя, наверное, нет страха, но его душа пробудилась к мудрости. Жрица, пусть твои молитвы будут ясными. Тисте Анди — не для Искупителя. Бог он или нет, соединение с нами его уничтожит. Полностью. «И, клянусь дыханием самой Матери, уничтожит и нас тоже».

— Сирдомин ждет, — ответила она, — и удивляется, зная твою пунктуальность.

Спиннок Дюрав помедлил, потом кивнул. «Будем надеяться, что у бога мудрости побольше, чем у его жрицы. Будем надеяться, что сила молитв не склонит Искупителя к поспешному желанию протянуть руки слишком далеко, коснуться того, что может его только убить. Новообращенным слишком часто свойственна неуемная пылкость».

— Жрица, твое заявление, будто Курган лежит вне ответственности Лорда — ошибочно. Если пилигримам нужна помощь, Сын Тьмы даст ответ…

— …тем самым предъявив права на то, что ему не принадлежит.

— Ты не знаешь Аномандера Рейка.

— Нам ничего не нужно от твоего Лорда.

— Возможно, я смогу помочь?

— Нет. Уходи, Тисте Анди.

Ну что же, он попытался. Разве нет? Он не надеялся выведать больше у самого Сирдомина. Возможно, требуются более энергичные усилия. «Нет, Сирдомин — человек скрытный. Предоставь его себе. Следи и жди. Как положено другу».

* * *

Если посчитать, что идет он от ближайшего побережья, одинокий путник на равнинах северного Ламатафа успел пересечь сотню лиг диких прерий. Тут нет пищи, ведь охота на скудную, наделенную быстрыми ногами дичь трудна. Он худ… но ведь он всегда был худым. Тонкие седые волосы распущены и вьются за спиной. Борода сивая, грязная и в колтунах; светлые, как лед, глаза остры, как у любого дикого зверя равнины. Длинная кольчуга звякает о голени при каждом шаге. Отброшенная им тень узка, словно лезвие меча.

В безоблачном небе кружат орлы или вороны, кажущиеся крошечными точками. Следят за его одинокой фигуркой — или просто носятся в синей пустоте, отыскивая на просторах слабых или умирающих животных.

Но этот человек не слаб и отнюдь не умирает. Он идет с целеустремленностью фанатика, безумца. Безумие, мог бы возразить он, не свойственно душе, наслаждающейся миром — каждым холмиком, клочком травы, слоями старого морского песчаника, пробивающимися сквозь тонкую кожицу лишайников и хрупких мхов. Обманчивыми столбами теней, что перемещаются вслед бредущему по небу солнцу. Звуками собственного дыхания — доказательством, что он еще жив, что мир еще не схватил его, не сломал, не высосал тепло из древней плоти. Безумие возникает лишь из внутренних бурь — а душа Каллора, Верховного Короля, великого императора дюжины ужасных империй, пребывает в покое.

В данный миг. Но что важно, кроме данного мига? Единственное мгновение, тянущееся от прежнего к следующему, снова и снова, прочное и надежное, как каждый его шаг, как грунт, ссыпающийся с подошв вытертых сапог. Чувства утверждают реальность, и ничто иное не важно. Никогда не будет важно.

Человек покоя, о да. Если он некогда правил жизнями сотен тысяч, до конца используя их жалкое, бесполезное бытие; если он однажды единственным жестом обрек на смерть армию в пятнадцать тысяч человек, уже сдавшуюся ему; если он восседал на тронах из золота, серебра и оникса, скапливая богатства в количествах, лишающих их всякого смысла и ценности… что же, все, что осталось от славы прошлого — сам этот человек, его меч, его доспехи, горсть старинных монет в карманах. Бесконечные измены, море лиц, которые за столетия сделались смутными и расплывчатыми — только алчные, завистливо блестящие глаза всё стоят перед внутренним взором. Полотнища дыма и огня, слабые крики умирающих людей, когда его империи гибли одна за другой. Хаос жестоких ночей, в которые он бежал из очередного дворца от толп столь мстительных и огромных, что даже Каллор не мог перебить всех — хотя хотел, так хотел… Никакая картина прошлого не отзывается в душе горечью. Здесь, в пустошах, на которые никто не предъявляет прав, он обрел мир.

Его истины неколебимы; а если кто-то вылезет из-под земли и бросит вызов его уверенности — что же, он порубит его на куски. Улыбаясь, показывая врагу всё свое спокойствие.

Слишком много веса придают истории, как полагал Каллор. Личной истории. Истории народов, культур, стран. Зачем пялиться на прошлые ошибки и неудачи, выносить суждения, если единственной наградой станет сожаление? Ба! Сожаления — убежище дураков, а Каллор не дурак. Он исчерпал все свои амбиции, высосал их досуха, оставив бледную шелуху, тусклое убеждение: мало что в мире стоит его усилий. Награды эфемерны; нет, бесполезны. Любой император в любом мире, во все времена, быстро начинает понимать, что гордый титул и вся сила не приносят радости. Даже излишества и безнаказанность надоедают. Лица умирающих и пытаемых… да, они одинаковы, все искажены тупой гримасой, не дающей откровения. Последний вздох не приносит открытия тайн, ответов на главные вопросы. Нет, они попросту замыкаются, дергаясь от боли при каждом движении палача, выпучивают глаза, и в последний миг их жизни Каллору удается прочитать в глазах что-то…до ужаса банальное.

Да, отныне его враг — банальность. Царство безмозглых, гордая башня глупцов. Не нужно было быть императором, чтобы все понять. Изучите лица людей, окруживших перевернувшуюся повозку — как они вытягивают шеи, чтобы бросить один взгляд на кровь, сломанные ноги, насладиться случайной трагедией, разбавляющей чернильные колодцы их скучных жизней. Поглядите на этих стервятников горя, а потом говорите о гуманизме, о благородном и высоконравственном человечестве. Неразличимо для кондоров или воронов, Каллор скривил губы в унылой ухмылке, словно подражая лицу трагически погибшего идиота, пришпиленного колесом повозки…Он хочет хоть что-то запомнить перед смертью — но все, что ему досталось, это лица зевак. Он думает: «О, поглядите на себя. Такие банальные. Такие… банальные!»

Спугнутый заяц выскочил из куста в двадцати шагах впереди; левая его рука резко поднялась, нож мелькнул воздухе, поймав зайца в прыжке и заставив перекувыркнуться перед падением. Изменив направление, он подошел и встал над жалким неподвижным телом, поглядел на мелкие капли крови. Нож засел по рукоять, пройдя над бедром. Кишки разрезаны, плохо. Грязь.

Он присел, извлек нож, потом быстро разрезал брюхо, вытащив теплые внутренности. Поднял блестящий клубок, поглядел…и прошептал: — Банально.

Глаз зайца слепо взирал на него. То, что таится за глазами, уже ушло.

Он все это уже видел. Больше, чем мог бы сосчитать. Зайцы и люди — одно и то же. В последний миг не на что смотреть — разве удивительно, что они уходят?

Отбросив кишки и подняв тушку зайца за длинные задние лапы, он продолжил путь. Заяц пошел с ним. Пусть идет. Вечером они усядутся за трапезу.

Высоко в небе черные точки начали снижаться. Их глаза — тоже пустые — заметили внутренности, серыми змейками валяющиеся на желтой траве за спиной одинокого путника. Пустые глаза, но иной род пустоты. Не банальность смерти, а банальность жизни.

У Каллора такие же глаза.

В быстрой смерти зайца таилась милость: в отличие от тысяч и тысяч людей, последним впечатлением его не были пустые глаза Каллора (а это зрелище вызывало ужас на лице каждой из жертв).

Мир, сказал кто-то, возвращает все, что вы ему даете. С избытком. Но ведь — как заметил бы Каллор — всегда кто-то что-то говорил. Пока ему не надоело. Тогда он казнил всех.

Глава 5

Молю, не говори мне о погоде

О солнце, облаках, о дальних странах

Где бури рождены

Я не желаю знать, как ветер вереск ворошит

Как дождь стеною падает на камни

И древние набитые дороги

Молю, не хвастайся болезнями своими

Болезнями родни или старух

В конце пути

Я не потрачу времени, жалея о богатствах

Ни мысли не отдам, ни чувства пелене

Утраченного счастья и удачи

Молю, о пропастях и безднах расскажи

Которые ты пересек без страха и сомненья

Не об изменах

Что плодятся словно черви

Хотел бы я увидеть гнев твой пред потерей

Сильней, сильнее плачь, кричи и кулаки сожми

Тугую землю бей

Молю, воспой безжалостные прелести любви

Что стала пьяной мукой, отняла рассудок

Заставив хохотать и плакать

Хочу, чтобы с капризными богами неба

Ты сделку заключил

Без торга и без задних размышлений, до сезона зимних

Слез

Об этом спой, и я уже не вздрогну

Тебя пойму, тебя увижу и на фоне

Ревущих бурь

Когда о жизни ты споешь своей как жизни бесконечной

И о любви своей как солнца доблестном огне

Грядущего неспешным шагом

Туда, где истина родится…

«Молитва, или Конец незначительных дел», Баэдиск из Натилога

Даруджистан! Слава бесконечная! Кто посмеет назвать незначительным хоть одно дело? Тот юнец, спешащий с охапкой овощей — крики торговки от лавки сзади, строгий взор стражника в тридцати шагах, верно оценившего скудость шансов поймать беспризорника. Бессмысленно? Чепуха! Голодные рты накормлены, гордость сверкает — наверное, у торговки окажется на одну монету меньше — но ведь она все равно пошла бы на лишнюю кружку пива для муженька (если ублюдок подохнет от жажды, для нее же лучше)! Страдающий врожденным пороком сердца стражник не пустился в тяжелую погоню по людной улице — он проживет еще несколько месяцев, отработав полные двадцать лет и тем обеспечив пенсию для жены и детей. Он мирно отойдет, словив последний поцелуй, полный преданности и всего такого.

Работница гончарной мастерской за той лавкой с руками, склизкими от глины — она мечтает, о да, мечтает о годах, когда жизнь обретет форму, когда каждое касание пальцев будет глубоко царапать гладкую поверхность сосуда, изменяя будущее и переделывая прошлое, меняя даже сам замысел. Ибо намерение пролагает тропу, посылая рябь по воде, и даже десятилетия горького опыта не могут отменить непредсказуемости. Разумеется, она не думает о подобных вещах и подобными терминами. Боль в левой руке изгнала все мысли, кроме мыслей о боли; что может означать эта боль и какие травы ей заварить, облегчая страдания — разве все это незначительные мысли?

А как насчет девочки, жалобным взором следящей за волом в упряжи, что встал напротив входа в «Женские чары» Корба? Мать его внутри и наверняка пробудет там еще звон — разумеется, ведь у Мамы есть Дядя Дорут, секрет-для-всех-всех, хотя кому тут рассказывать, кроме вола, а он может ответить лишь мычанием. Огромный нежный темный-темный глаз уставился на ребенка, и мысли текли в обеих направлениях — хотя о чем может думать вол, если не о тяжелом ярме и еще более тяжелой телеге, и что хорошо бы лечь на мостовую, и о чем может думать дитя, кроме как о супе из говядины — так что рождения маленького философа не произошло, хотя в грядущие годы — ну что же, она, как и мать, сообразит, что можно завести собственного секретного дядю, срывая сладкие плоды брака, но избегая досадных помех оного.

А как насчет солнца над головами, взорвавшегося веселым светом, чтобы омыть чудный град, благословляя все незначительные дела? Велика нужда, столь внезапная и насущная, протянуть руку, сомкнуть пальцы вокруг яркого шара, потянуть — ниже, все ниже! — назад к ночи, к царству темноты, в коей все виды важных дел заставляли трепетать небеса и корни самой земли. Ну, почти.

Назад, требует толстый коротышка — ибо это его рассказ, его знание, его крик Свидетельства! В ночь прибытий, к делам прибывших в прибывающей ночи! Да не забудем мы малейшее из незначительных дел. Да не станем мы восхвалять само понятие незначительности, давая повод вообразить, что она существует — вспомним лучше беспризорника, торговку и стражника. Вспомним работницу и девочку и вола и дядю Дорута с головой между ног чужой жены, и не станем спешить к делам нового дня (увы ему!)

Мрак тоже умеет рассказывать, мудро подмигивая. Мы в самой сердцевине!

Ночь, наложение теней, на редкость неинтересное пятно, могущее привлечь внимание разве что скучающей кошки на гребне крыши особняка — янтарные глаза следят за тенью, сдвинувшейся с места прежнего нахождения. Блудная тень ползет вперед, через двор к более густым теням стены имения… Присев на корточки, Торвальд Ном огляделся, заметив голову кошки и проклятые ее глаза. Он бросился к углу и снова замер. Уже можно слышать разговор двоих охранников, спорящих о чем-то; голос, полный подозрений и готовых сорваться обвинений, обращается к голосу обидчиво отрицающему.

— …проклятие, Дорут, я тебе не верю!

— Почему бы, Милок? Я давал тебе повод? Нет…

— Худа тебе нет! Первая моя жена…

— Проходу мне не давала, клянусь! Наскакивала как на крысу…

— Крысу! Это верно.

— Никогда не оставляла одного! Милок, она меня буквально изнасиловала!

— В первый раз! Помню, она сама рассказала, и глаза так блестели…

— И у тебя поднялся как черный жезл самого Худа…

— Не твое дело, Дорут…

Тут что-то прижалось к ноге Торвальда. Кошка, урчащая как ручей по гальке, выгнувшая спину и поднявшая хвост. Он поднял ногу, занес над тварью — но заколебался, поставил обратно. Если подумать, кошачьи глаза и уши окажутся благом, ради сладкого поцелуя Апсалар! Если она решится пойти за ним, разумеется.

Торвальд осмотрел стены, карнизы, завитки метопов и полоски ложных пилонов. Утер пот с ладоней, посыпал их пылью, начал карабкаться.

Добравшись до первого подоконника, залез на него и присел. Да, это не очень мудро — но падение его не убьет, даже плечо не вывихнет. Затем вытащил кинжал, осторожно просунув между ставней и отыскав защелку. Кошка прыгнула следом, чуть не сбив его — Торвальд едва не упал, но сумел восстановить равновесие. Неслышно выругавшись, продолжил открывать защелку.

— …все еще тебя любит, понял?

— … что…

— Любит. Она любит разнообразие. Говорю тебе, Милок, твою последнюю завоевать нелегко… было…

— Клянешься!?

— Ты мне самый старый и лучший друг. Больше никаких секретов! Когда я клянусь, значит, говорю правду. У нее большой аппетит, так что проблем нет. Я не лучше тебя, просто другой. Вот и все.

— Сколько раз в неделю? Скажи, Дорут?

— О, каждый второй день или…

— Но я тоже через день!

— Четные и нечетные. Я ж говорю — аппетит.

— А я…

— … после смены пойдем пить….

— Да. И сравним впечатления.

— Мне нравится, ха! Эй, Милок…

— Да?

— Сколько твоей дочке?

Защелка звякнула, освобождая ставни; одновременно меч свистнул, вылетая из ножен, и у ворот под аккомпанемент диких воплей пошла схватка.

— Шутка! Честно! Просто пошутил, Милок…

Голоса теперь доносились от фасада; Торвальд вставил кинжал между свинцовых створок и открыл окно. Торопливо шагнул в темную комнату. Во дворе забухали сапоги, от главных ворот донеслись новые вопли. Зазвенел разбитый фонарь, полетел на мостовую чей-то меч.

Торвальд быстро закрыл ставни и окно.

Сзади зловеще заурчали, мягкая челюсть уперлась в колено. Он протянул к кошке руку — пальцы уже скрючились… но снова передумал. Проявить уважение к проклятой твари, да — когда она услышит то, что нельзя услышать и увидит то, что нельзя увидеть…

Повернувшись на корточках, он принялся изучать комнату. Какой-то кабинет, хотя почти все полки пусты. Чрезмерные амбиции, вот что такое эта комната. Внезапный порыв к культуре и мудрости, разумеется, обреченный на гибель. Тут одних денег недостаточно — требуется также и интеллигентность. Вкус, пытливый ум, интерес к другим материям — к тому, что не очевидно. Неужели хозяину недостаточно было послать слуг в книжную лавку и заказать «этих штучек на целую полку или даже на две»? Хозяин явно не особый знаток, так какая разница? Наверное, он даже не умеет читать и не стал бы разбираться, что стоит на полках…

Он подобрался к полке, на которой все же имелось десятка два свитков и переплетенных книг. Каждый свиток туго свернут и запечатан — как он и подозревал.

Торвальд начал читать заголовки.

«Трактат о дренажных выемках каменных желобов района Гадроби», из девятнадцатого доклада года Землеройки, раздел Необычных Обстоятельств, Гильдия горных мастеров. Автор: член Гильдии?322.

«Сказки о Памби Неустрашимом и Мире внутри Древесного Ствола» с иллюстрациями какого-то мертвеца.

«Потерянные Сказания Аномандариса», с аннотацией.

Торвальд наморщил лоб: этот может оказаться ценным. Он торопливо развязал веревочку и раскатал свиток. Пергамент оказался пустым, только внизу было написано: «На данный момент научные комментарии недоступны». Клеймо издателя определяло свиток как часть серии Утраченных Работ, публикуемых Гильдией Пергаментщиков Крепи.

Свернув бесполезный свиток, он занялся другими.

«Иллюстрированный справочник Головных Уборов сапожников Генабариса четвертого столетия Сна Бёрн», сочинение Долбозубба Стибра, самого себя прозывающего серийным собирателем и карателем Сапожников, получившим пожизненный срок. Публикация Библиотеки Тюремной Ямы Натилога.

Он не сомневался: иллюстрации окажутся многочисленными и до излишества детальными. Почему-то любопытство не пробудилось в нем.

Ссора у ворот была улажена. Многочисленные охранники возвращались с места драки, всячески ругаясь и что-то бормоча; звуки голосов быстро затихали по мере того, как они входили в главное здание, и это подсказало Товальду: хозяин дома и скорее всего спит. Проблема. Ублюдок свихнулся на теме безопасности и наверняка прячет несметную казну прямо в треклятой спальне. Что же — мир таит вызовы, без вызовов жизнь бессмысленна, бесцельна и, что важнее всего, скучна.

Он перешел к двери, ведущей в коридор; помедлил, обертывая лицо тряпкой, так, чтобы оставались видимыми только глаза. Кошка хрипло урчала. Подняв задвижку, он медленно открыл дверь и уставился в коридор. Слева внешняя стена; справа проход вдоль всего здания, двери и в середине выход на главную лестницу. И стражник, сидящий лицом к лестнице. Черные волосы, красный прыщавый нос, отвислая губа, а мышц на кряжистом костяке столько, что хватило бы на двух — трех Номов. Дурак вязал; губы и брови шевелились в отсчете петель.

А проклятая кошка крадется прямиком к нему.

Торвальд бесшумно закрыл дверь.

«Нужно было удавить чертову тварь».

В коридоре послышалось приглушенное проклятие, застучали по лестнице сапожищи.

Он снова открыл дверь, выглянул. Стражник пропал. Вязанье лежит на полу, нить тянется за скатившимся вниз клубком.

Ха! Чудесная кошка! Да, если он ее встретит еще раз, то расцелует — но не там, где она лижется — есть пределы для благодарности, и если она нализала себя, он ее целовать не будет.

Торвальд быстро закрыл за собой дверь и на цыпочках пробежал по коридору. Осторожно выглянул на пролет главной лестницы. Кошка унеслась с клубком неведомо куда, и за ней убежал и стражник. Он обратился лицом к двойной резной двери, что была прямо за стулом стражника.

Закрыто? Да.

Вытащив кинжал, он провел по щели.

Изысканные украшения на двери часто сопряжены с недостатком надежных механизмов. Здесь был именно такой случай — он сразу услышал, как откидывается простая защелка. Внизу послышались крики. Он открыл створку и торопливо вошел, снова приседая. Комната — какая-то контора — единственная лампа с коротким фитилем, едва заметное в тусклом свете бюро с грудами папирусных свитков. Еще дверь, узкая и маленькая, за плюшевым креслом.

Торвальд Ном прошелестел к ней.

Закрутив лампу на столе, подождал, пока глаза не привыкнут к темноте, присел еще ниже и глянул в щель под дверью. Порадовался, что там тоже нет света. Надавил на резное дерево с глубокой золоченой резьбой. Осторожно отворил дверь.

Внутрь. Бесшумно закрыл дверь за спиной…

Внутри — тихое дыхание из громадной кровати под балдахином. Потом: — Сладкая среброрыбка, это ты? — Голос был женским, хотя хрипловатым. В кровати завозились.

— На этот раз ночной налетчик? Оо, это забавно — я закрою глаза и буду стонать, пока ты будешь угрожать и требовать молчания. Спеши. Я уже замерзла, лежа здесь. КТО-ТО В МОЕЙ КОМНАТЕ!!!

Торвальд Ном медлил, разрываясь между необходимостью и… еще одной необходимостью.

Он развязал пояс и прошипел: — Сначала сокровище, женщина! Ты знаешь, где оно! Говори, мерзкая тварь! Где оно, женщина?

Она шумно задышала. — У тебя новый голос! Красивый голос! Сокровище, ха! Ты сам знаешь, где — у меня между ног.

Торвальд закатил глаза: — Не это. Другое.

— А если не скажу?

— Я тебя утащу как заложницу.

— О! Я ничего не скажу! Тащи!

Проклятие! Он запутался. Невозможно, чтобы она не понимала, что он не тот, за кого она его приняла — ведь он не пытается выдать себя за того, за кого… И как выпутаться?

— Ну-ка, перевернись на спину. Встань на карачки. Да, вот так…

— Ты хуже животного!

Торвальд замер у края постели. Хуже животного? О чем она? Покачав головой, он влез под балдахин. Ну что ж, придется по-плохому.

Вскоре: — Среброрыбка! Новый эликсир? Боги, он восхитителен! Я больше не могу звать тебя среброрыбкой! Скорее … лосось! Прыгающий над ручьем! О!

— Сокровище, или я использую нож. — Он прижал холодное лезвие к ее правому бедру.

Она снова задышала. — Под кроватью! Не режь меня! Продолжай, чтоб тебя! Сильнее! Твой сделает мне ребенка — наконец-то… Ребенок! На этот раз будет!

Гм. Что же, он сделал что положено, бросил монетки в храмовую чашку, все такое; и пусть молитвы даруют ей благословенный рай материнства. Женщина обмякла, распласталась на постели, постанывая, а он слез на холодный дощатый пол и залез под кровать. Костяшки пальцев уткнулись в большой и длинный ящик. Нащупав ручку, Торвальд вытащил его.

Женщина застенала: — Не пересчитывай, муженек. Ты все портишь, когда так делаешь!

— Я не считаю, женщина. Я краду. Оставайся здесь. Закрой глаза. Не шевелись.

— Глупо как-то звучит, не находишь?

— Заткнись, или я снова сделаю это.

— А-а! Снова принял эликсир?

Он взломал замочек острием кинжала. Внутри, очень удобно — для него — разложенное в мешочки, таилось подлинное сокровище. Целое богатство в драгоценных камнях, украшениях и золотых консулах. Он торопливо собрал добычу.

— Ты считаешь!

— Я тебя предупредил. — Он снова залез в постель. Опустил взор — и понял, что начало не обещает долгого продолжения. «Боги подлые, всегда у меня так…» — Слушай, — сказал он, — мне нужно еще эликсира. В конторе. Не шевелись.

— Не буду. Обещаю!

Он поспешно пробрался по комнате, прижал ухо к двери в коридор.

Тихое, неспешное звяканье бамбуковых спиц.

Торвальд вложил кинжал в ножны, перевернул рукоятью вниз. Открыл дверь и поглядел на волосистую макушку охранника. Сильно ударил. Рукоять затрещала, стражник осел на стуле, а потом грудой сложился у его ножек.

Кошка поджидала в библиотеке.

* * *

«Дядя Раз, Дядя Два, Папы Нет. Тетя Раз, Тетя Два, Мамы Нет».

Сейчас присутствовали и были настороже Дядя Раз, Тетя Раз и Двоюшки Раз, Два и Три. Двоюшка Раз подошел ближе, почти на расстояние быстрого, крепкого тычка локтем. Он любит так делать; к тому же попутно он хочет взять луковицу из кучки на столе. Но малец знал привычки Раза — у него был для изучения целый год, полный синяков — и поэтому как бы случайно сделал шаг в сторону, лучезарно улыбнувшись Тете Раз. Та ворковала над нежданным богатством, Дядя Раз сидел напротив. Малец был готов смущенно моргнуть, едва Дядя поднимет на него глаза — но сейчас не моргал, ибо точный расчет времени — это все, как не устает повторять Дядя Два. К тому же нужно следить за Двоюшкой Раз, ведь первый его замысел не удался.

Двоюшке Раз (которого прозвали Цапом) придется напрячь мозги, вырабатывая более хитрый план. Кажется, что хитрости взяться неоткуда — мозги Цапа отличаются вялой тупостью — но ему словно бы демоны помогают, наперебой подсказывают жестокие идеи. Цап не остановится, это ясно. Нет, он запомнил и начал планировать. Чем дальше, тем хуже будет.

Но сейчас ему нет дела до Двоюшки Раз, да и вообще ни до чего, что может случиться вечером или завтра утром. Он ведь принес домой еду, целую охапку еды, доставил ношу под радостные крики облегчения.

Человек, в честь которого он был назван, человек давно умерший, тот, что не был Дядей Раз или Дядей Два — но, разумеется, был не Папой, а Дядей Три — ну, этот человек мог бы гордиться мальчиком — одноименником, который помогает семье держаться вместе.

Подхватив себе луковицу, малец Харлло пробежал в безопасный уголок единственной комнаты и, за миг до того как впился в лакомство, поймал взгляд Дяди Раз и кивнул, подмигнув, в ответ.

Как вечно твердит Дядя Два, расчет времени позволяет человеку измерить мир и найти в нем свое место. Расчет — это не мир «может быть», расчет — это мир «да» и «нет», «так» и «этак». «Сейчас» или «завтра». Расчет — свойство зверей, ловящих других зверей. Он свойственен тигру с неподвижным, следящим взором. Он свойственен и жертве, когда охотник становится добычей. Это как с Двоюшкой Раз: каждый миг — охота, дуэль, битва. Но Харлло изучил путь тигра, спасибо Дяде Два, у которого даже кожа становится тигровой, едва пробудится холодный и неумолимый гнев. У него глаза тигра. Он — самый храбрый и мудрый человек в Даруджистане. И он — единственный, кроме самого Харлло, кто знает: Тетя Два — вовсе не Тетя, а Мама. Пускай она этого не признает, никогда не произносит вслух, никогда не подходит к своему единственному ребенку, сыну Насилия. Когда-то Харлло думал, что Насилие — имя Папы; но теперь он узнал, что Насилие — не имя, а то, что люди делают друг другу. Как локтем под ребра и еще хуже. Вот почему Мама остается Тетей Два, вот почему в редкие визиты она не встречает его взор, как Харлло не пытается, вот почему она не говорит ничего, а если говорит, голос звенит гневом.

«Видишь ли, Харлло, тетя Стонни ненавидит слова», объяснял Грантл. «Когда слова подкрадываются слишком близко к тому, что она скрывает».

Да, он видит. Он много чего видит.

Цап заметил его взгляд и скорчил страшную рожу, обещая скорую расправу. Младшая сестра Цапа, Мяу, смотрела с края стола, смотрела и не понимала — да и куда ей, в три года от роду. Двоюшка Три, которую звали Хныка, лежала скрытая в колыбельке и пеленках, в полной безопасности от всего, как и подобает младенцам.

Самому Харлло было пять или почти шесть. Он уже стал высоким — долговязый, шутил Грантл, долговязый и тощий. Именно так растут мальчики.

Тетя Мирла положила оставшиеся овощи в кипящий над очагом котел; Харлло заметил, как она бросила понимающий взгляд на мужа, а тот кивнул, продолжая массировать обрубки под коленями (у большинства людей там расположении икры, лодыжки и стопы, но Дядя Бедек пережил несчастный случай, что — то вроде Насилия, но неумышленного, и теперь не может ходить, что сделало жизнь труднее для них всех. Поэтому Харлло приходится делать все то, что не желает делать Цап, а тот не желает делать ничего… разумеется, кроме как травить Харлло).

Воздух в убогой комнате стал пахнуть землей и сладким, потому что Мирла бросила кизяк в маленький очаг под котлом. Харлло знал, что утром ему придется пойти и собрать новых кизяков — за городом, на Западном берегу Озера, а это будет целое приключение.

Цап прикончил свою луковицу и подбирался к Харлло, уже сжав руки в кулаки.

Но Харлло расслышал стук сапог на улице, треск сухих веток дерева, обрушившего крышу домика напротив; еще миг — и Дядя Два распахнул циновку входа и втиснулся в комнату, пригнувшись — полоски на лице были словно заново нарисованы, так ярко они выделялись, а глаза светились словно два фитиля. Он улыбнулся, показав клыки.

Бедек помахал рукой: — Грантл! Входи, дружище! Погляди, какой пир сварганила Мирла!

— Как раз вовремя, — ответил здоровяк, входя. — Я принес копченую конину. — Он заметил Харлло и подозвал к себе: — Пора нарастить парню хоть какие мышцы.

— Ох, — сказала Мирла. — Он никогда не сидит на месте, вот в чем беда. Ни мгновения!

Цап скривил губы, спеша спрятаться подальше. Взгляд его был полон ненависти и страха. Грантл подхватил Харлло и держал, визжащего, одной рукой, а потом перенес к очагу и вручил извивающуюся «посылку» Мирле.

Бедек поглядел в глаза Грантлу. — Рад видеть тебя снова, — произнес он негромко. — Слышал, как ты управился у ворот и в Непоседах. Жаль, что я такой…бесполезный.

Отпустив Харлло, Грантл вздохнул: — Может, дни твоих путешествий с караванами и прошли, но это не делает тебя бесполезным. Ты поднимаешь отличную семейку, Бедек. Чудную семейку.

— Никого я не поднимаю, — пробурчал Бедек. Харлло хорошо знал этот тон, слишком хорошо знал, ведь прошло всего несколько дней, едва ли неделя, с тех пор, как Дядя Раз вылез из глубокой и темной ямы, в которую сегодня снова лезет. Проблема в том, что Бедеку нравится эта яма. Нравится, как Мирла суетится вокруг вся во вздохах и охах, лезет с ласковыми объятиями; и так будет продолжаться до самой ночи, а ночью они будут скрипеть кроватью и издавать всякие другие звуки, а наутро Бедек будет, конечно же, улыбаться. Однако когда Мирла так суетится вокруг муженька, забыв обо всем остальном, Харлло приходится ублажать все капризы девчонок; что еще хуже, некому тогда избавить его от нападок Цапа. Предстоят жестокие побои, да уж.

Мирла не может много работать — не после последнего ребенка, который повредил что-то в брюхе и теперь она слишком легко устает; даже готовка знаменитого супа оставляет ее измотанной и слабой, вызывает головную боль. Когда в силах, она занимается починкой белья — но это слишком редко случается, и набеги Харлло на ближайшие рынки становятся все важнее для семьи.

Он терся рядом с Грантлом, который сел напротив Дяди Бедека, достал кувшин вина. Это заставляет Цапа держаться в стороне, что, разумеется, делает все только хуже; но и так пока сойдет. Ведь ты не можешь выбирать семью, двоюродного брата и кого-то еще. Они такие, какие есть, вот и всё.

К тому же он может уйти рано утром, пока Цап спит, и пробраться за город, вдоль озерного берега — там мир растягивается в длину и ширину, там нет трущоб, а есть только холмы с козами и пастухами, а за ними вообще никого нет — одна голая земля. Существование подобных мест нашептывало Харлло мысли о возможностях, которые он не решался облекать в слова… но все это принадлежит будущей жизни, смутной, призрачной, но такой многообещающей. Яркой как глаза Грантла. Только это обещание и заставляет Харлло выдерживать удары Цаповых кулаков. Бедек и Грантл говорят о прошлой жизни, когда они ходили в одних и тех же караванах — и Харлло кажется, что прошлое, которого он не видел, потому что оно было до Насилия — прошлое было местом великих деяний, местом, в котором жизнь была гуще, солнце ярче, закаты красивее, в котором звезды сияли в черных небесах и луна была не затуманенной, а люди высокими и храбрыми, и никто тогда не говорил о прошлом, потому что оно происходило прямо тогда.

Возможно, он найдет такое место в будущем. Сможет распрямиться, растянуться.

Напротив Харлло скорчился в темном углу Цап. Он следил за Харлло, ухмылялся, и глаза его обещали нечто совсем иное.

Мирла поднесла им по полной тарелке.

* * *

Порванные на полосы папирусные листы легко загорелись, послав клочья пепла по дымоходу. Дюкер следил, как они взлетают, и видел ворон, тысячи ворон. Вороны — воровки похитили из памяти все воспоминания, кроме этих; он не может ни о чем думать, он стал совершенно бесполезным для жизни. Все попытки вернуть памяти лица павших — провалились. Все попытки записать ужасную историю — оказались тщетными. Плоские и безжизненные слова, живые сцены, начертанные мертвецом.

Кем были товарищи, с которыми он шел бок о бок? Кем были те виканы и малазане, ведуны и воины, солдаты и священные жертвы, повисшие вдоль дороги часовыми тщеты, взирающие вниз, на собственные марширующие тени?

Балт. Лулль. Сормо Энат.

Колтейн.

Имена, но не лица. Хаос и ужас молний, мгновения — бегство, усталость, отверстые, кровоточащие раны, пыль, вонь упущенного дерьма — нет, он не может записать такое, не может донести истину каждого события.

Память подводит. Мы обречены изображать отдельные сцены, описывать и обосновывать каждое действие, тем самым оправдывая его — под каждым безумным и иррациональным поступком должен быть солидный фундамент мотиваций, смысла, значения. Должен быть. Альтернатива… неприемлема.

Но именно к этому раз за разом ведут его попытки писать. К неприемлемым истинам, тем, на которые нельзя смотреть даже краем глаза. Которым тем более нельзя посмотреть прямо в глаза. Ибо в них нет ничего, достойного почтения. Нечем оправдать даже простое стремление к выживанию, тем более бесконечный водопад провалов и бесчисленных смертей.

Даже здесь, в мирном городе, он следит за горожанами и их повседневными плясками — и с каждым мгновением растет в нем презрение. Ему не нравится путь, на котором мысли становятся жестокими, не нравится гнев при виде существования, кажущегося бесцельным и бессмысленным … но ему не сойти с пути наблюдений, открывающих пустоту повседневной жизни, молчаливых или крикливых ссор с супругами, друзьями, детьми и родителями. Он видит толпы на запруженных улицах, и каждая жизнь замкнута в себе, каждый мнит себя правым и не обращает внимания на окружающих — люди полностью поглощены своей жизнью. Почему бы ему не наслаждаться зрелищем? Их полнейшей свободой, необыкновенной роскошью воображения, в котором они контролируют свою жизнь? Это, конечно же, не так. Вместо свободы люди воздвигли для себя преграды, влачат кандалы, которые сковали собственными руками. Бренчат цепи эмоций, страхов и забот, нужды и злобы, мятежа против безвестности, на которую обречена каждая личность. Да, это самые неприемлемые истины.

Не это ли таится за стремлением к власти? Сорвать покров анонимности, восстать во славе или позоре, словно с начищенным щитом и сверкающим мечом? Издать крик, который расслышат даже за вратами личной жизни?

Увы, Дюкер слышал слишком много подобных криков. Стоял, сжавшись, в вихре воплей торжества и вызова, становящихся стонами отчаяния и бесполезной ярости. Отзвуки силы сливаются в один тон — тон полнейшей пустоты. Это видит любой историк, достойный своего звания. Нет, в писаниях нет ценности. В них меньше смысла, чем в суете ребенка, стучащего кулачками по равнодушной, не замечающей криков тишине. История ничего не значит, ибо единственное ее содержание — человеческая тупость. О, были мгновения славы и великих дел, но надолго ли сохраняется эта слава? От одного вздоха до следующего. Да. Не более того. Что до остального… пинайте ногами кости и обломки, ибо только они остаются надолго, пока всё не превратится в прах.

— Ты какой-то задумчивый, — сказал Колотун, со вздохом склоняясь и наполняя до краев кружку Дюкера. — Что не может удивить, ведь ты только что сжег плоды годичных усилий, не упоминая уж о папирусе ценой в большой консул.

— Я возмещу стоимость, — ответил Дюкер.

— Не смеши. — Целитель откинулся на спинку стула. — Я только сказал, что ты задумчив.

— Видимость обманывает, Колотун. Мне больше не интересно думать. Ни о чем.

— Отлично. Хорошее состояние ума.

Дюкер продолжал смотреть на пламя, следить за черными воронами и их полетом в трубу. — Для вас — не особенно хорошее. Вам нужно думать об ассасинах.

Колотун фыркнул: — Ассасины. Дергунчик уже обговаривает, где зарыть долбашки. Дюжину. Дымка ищет штабы Гильдии, а Хватка и Жемчуг работают с советником Колем, чтобы определить источники финансирования контракта. Дай нам неделю — и проблема перестанет быть таковой. Навсегда.

Дюкер криво усмехнулся — Не лезьте к малазанским морпехам, даже если они в отставке.

— Не пора бы уже всем это понять?

— Люди глупы, Колотун.

Целитель моргнул. — Не все.

— Верно. Но Худ ждет всех — глупых, умных, хитрых, тупых. Ждет с одной и той же понимающей улыбкой.

— Не удивляюсь, что ты сжег книгу.

— Да.

— Итак, если ты больше не пишешь историю… что ты делаешь?

— Делаю? Да ничего.

— Ну, об этом деле я теперь знаю всё. Даже не думай возражать. Да, я иногда кого-то исцеляю. Но прежде я был солдатом. Теперь я не солдат. Теперь я сижу и жирею, и мой жир насквозь пропитан кислой желчью цинизма. Я растерял всех друзей, Дюкер. Как и ты. Распугал всех, и ради чего? Будь я трижды проклят если знаю. Ничего не знаю и не понимаю вообще.

— Значит, это встреча собратьев по уму. Но, Колотун, мне кажется — ты снова на войне. И враг, как всегда, опасен и неумолим.

— Гильдия? Подозреваю, ты прав. Но это же не надолго? Не нравится мне быть отставником. Словно ты публично отказался от собственной ценности, какой бы она ни была. Чем дальше, тем яснее ты понимаешь, что ценности в тебе было много меньше, чем раньше мнилось. От этого еще хуже.

Дюкер опустил кружку, встал. — Верховный Алхимик пригласил меня на обед. Завтра. Лучше пойти поспать. Береги спину, целитель. Иногда брат тянет, а сестры нигде не видно.

Колотун молча кивнул и принял на себя бремя пристального взгляда в огонь. Дюкер вышел.

Историк вышел из прогретого помещения и попал под сквозняки. Он пересекал слои воздуха просто холодного и ледяного. Чем ближе к комнате, тем холоднее.

Где-то над жалким храмом в пасти дымохода плясали вороны — искорки. Их было почти не видно во тьме. Каждая несла слово, но молчала. Они были слишком заняты, они наслаждались экстазом яркого, ослепительного огня. А потом гасли.

* * *

Газ вылетел на улицу очень рано, едва сообразил, что обычная дневная выручка не купит ему веселой ночи в кабаке. Зорди следила за муженьком, отмечая жалкую сутулость, которая всегда проявлялась в нем, когда Газ сердился. Он резкими скачками выбежал в ночь. Куда он идет, она не знала — да и не очень хотела знать. За прошедшую неделю ее лоток дважды обокрал тот тощий клещ — уличный сорванец. Боги, что за родители в наши дни? Недоноску наверняка не больше пяти лет, это точно; он уже верток словно угорь на мелководье. Почему его не секут, как положено? Особенно в таком возрасте, когда найдется много типов, готовых поймать паренька, побить, продать или использовать иначе. Если его используют совсем нехорошим способом, то после свернут шею. Зорди мельком отметила, что это жестокая мысль и жестокий образ, скорее подходящий для муженька, чем для нее. Хотя он скорее думал бы о том, сколько монет она приносила бы без воровства. Наверное, еще о том, что сделал бы с недоноском, попади тот к нему в руки.

Она вздрогнула от таких мыслей, но тут же была отвлечена — Ноу, сторожевой пес в соседнем дворике, необычайно яростно забрехал — хотя она сразу сообразила, что Ноу не любит Газа, особенно когда тот идет такой вот походкой. Когда Газ бредет к дому пьяный и бесполезный, шелудивая скотина звука не издаст. Игнорирует Газа напрочь.

Псы, знала она, могут вынюхать дурные намерения. И другие звери также, но особенно псы. Газ никогда не трогал Зорди, ни шлепка ни затрещины — он отлично понимал, что без жены и ее огорода окажется в полной заднице. Искушение у него было — много раз — но каждый раз в его глазах вдруг что-то вспыхивало, какое-то удивление… и он улыбался и отворачивался, сохраняя кулаки и все прочее для кого-то другого. Газ любит хорошую драку где-нибудь в аллее позади таверны. Любит лупить по морде, если морда слабее и пьянее его. И нет рядом дружков, способных заступиться и даже напасть со спины. Все от мерзостей жизни, так он частенько объясняет.

Зорди не знала, о каких мерзостях он толкует, но некоторые догадки у нее были. Например, она сама. Жалкий клочок земли с овощами. Ее пустое чрево. Годы и тяжкий труд, состарившие ее, укравшие былую прелесть. О, в ней было много чего, делавшее его несчастным. Если хорошенько подумать, ей повезло, что он держится рядом так долго, ведь он работал у рыбака на сетях и потерял все пальцы в ту несчастную ночь, когда что-то большое затаилось внизу, неподвижное и незаметное, так что рыбаки успели поднять сеть на борт лодки. Вот тогда оно и взорвалось в дикой силе, прокатившись по воде что твой таран. Скорченные пальцы Газа отскочили словно морковки, и теперь у него только большие пальцы остаются и нижние костяшки всех прочих.

Кулаки, созданные для драк, говорит он и бессознательно оскаливает зубы. И ни для чего больше. Она думала, что это вполне достаточное и понятое основание напиваться при малейшей возможности.

Но потом она стала чувствовать в себе гораздо меньше великодушия. Точнее говоря, великодушия вообще не осталось. Даже жалость съежилась и куда-то пропала, словно сухой лист на осеннем ветру. Он словно изменился на глазах… но она понимала, что скорее изменилось что-то за ее глазами — не тот, на которого смотрят, но та, что смотрит. Она больше не трясется, видя его ярость. Больше не стыдится сутулости и бессильного гнева — просто смотрит и видит всю тщетность его жалости к себе, его уязвленной гордости.

Она пуста, да. Она думала, что будет опустошенной весь остаток жизни. Но что-то новое начало заполнять бездну. Вначале оно вызывало содрогания, уколы совести… но не сейчас. Теперь мысли об убийстве наполняют голову и ей приятно, словно она погружается в ароматическую ванну.

Газ жалок. Он сам так сказал. Он сказал, что был бы счастливее мертвым.

По правде говоря, она думает точно так же.

* * *

Вся эта любовь, вся отчаянная нужда… а он стал бесполезным. Надо было давным-давно его прогнать. Он сам понимает. Держаться за него вот так — для нее сущая пытка. Он говорит жене, что нападает лишь на слабаков. Дураков и того хуже. Говорит, делает это, чтобы держать кулаки сильными, укреплять костяшки. Что это позволяет ему оставаться в живых (хо, вот уж отличная причина!) Человеку нужно мастерство, это так. И неважно, в хорошем он мастер или в дурном. На деле же он выбирает самых злобных и здоровенных ублюдков, каких может найти. Доказывает себе, что костяшки сохранили убийственную силу.

Убийственную, да. Пока что он в них уверен.

Но рано или поздно, понимал Газ, монетка ляжет не той стороной — и его хладный труп останется в аллее. И хорошо. Когда ты скапливаешь монету, которую не вполне заслужил, кто-то непременно приходит и отбирает все.

Он знал, что она не будет скорбеть. Любящий способен заметить, когда любимая уже не отвечает ему любовью. Он не винил ее и не стал любить меньше; нет, его страсть стала еще сильней.

Таверна «Голубое Яйцо» занимала угол обширного квартала бедных домов, смердящих мочой и гнилым мусором. В разгар праздника анархия достигла особого размаха здесь, среди портовых улочек; Газ далеко не единственный слонялся в ночи в поисках неприятностей. Ему пришло в голову, что он отнюдь не уникальный человек, как думал раньше. Что он всего лишь один из тысяч бесполезных городских негодяев, ненавидящих себя и бегающих по следу друг друга словно стая шелудивых псов. Знакомые обходили его стороной, разбегаясь с пути. Газ приближался к излюбленному месту боя, задворкам «Голубого Яйца». Мелькнувшая мысль — насчет других, насчет скрытых тенями лиц вокруг — быстро исчезла. Он почуял в жарком и сыром воздухе запах крови.

Кто-то обставил его. Возможно, и сейчас околачивается на другой стороне аллеи. Ну, может быть, дурак сделает круг и он сможет устроить ему то же, что тот устроил кому-то… а, вот и недвижная куча, скорченное тело. Газ подошел и толкнул тело носком сапога. Услышал хриплый, булькающий вздох. Воткнул пятку в ребра. Раздался треск и хруст. Кровь хлынула струей; тихий стон, последний вздох… Плевое дело. Конец.

— Доволен, Газ?

Он повернулся на звук тихого, сочного голоса, принимая защитную стойку и зная, что не успевает — но ожидаемый кулак так и не коснулся его. Газ с руганью отскочил, прижавшись плечами к стене, и с растущим страхом поглядел на высокую фигуру в каком-то саване. — Я не боюсь, — злобно зарычал он.

Насмешку незнакомца словно смыло волной. — Откройся, Газ. Открой душу своему богу.

Газ ощутил, как входит в рот воздух, холодя зубы, ощутил, как растягиваются в ухмылке потрескавшиеся губы. Сердце колотилось в груди. — У меня нет бога. Я знаю только проклятия. А тебя не знаю. Совсем.

— Конечно, знаешь, Газ. Ты принес мне шесть жертв. Я считаю.

Газ не мог различить лицо под капюшоном, но воздух между ними внезапно наполнился тошнотворно-сладким, пряным запахом. Словно холодная грязь, та, что стекает из бойни. Показалось, он слышит жужжание мух… но звук исходил откуда-то из головы. — Я убиваю не ради тебя, — сказал он жалким, тонким голосом.

— И не должен. Я не требую жертвоприношений. Нет… надобности. Вы, смертные, освящаете любую землю, даже грязь этой аллеи. Вы цедите на нее жизнь. Ничего иного не нужно. Не намерений, ни молитв, ни заклинаний. Меня призывают без конца.

— Чего тебе нужно от меня?

— Пока — чтобы ты продолжал пожинать души. Когда придет время большего, Газ Гадробиец, тебе подскажут, что нужно.

— А если я не…

— Твои желания не имеют значения.

Он не может избавиться от адского жужжания в черепе. Он качает головой, прищуривает на мгновение глаза…

Когда он открыл глаза, бог исчез.

«Мухи. Мухи в голове. Боги, уходите!»

Кто-то забрел в аллею, шатаясь, бормоча и хватаясь вытянутой рукой за каждую преграду.

«Я смогу выгнать их. Да!» И он тут же понял истинность мысли, понял, что убийство заставит замолчать проклятых мух. Развернулся и побежал, готовя руки, к пьяному дурню.

Тот поднял глаза в последний миг — и встретился с ужасными костяшками.

* * *

Крут из Тальента замедлил шаги вблизи от узкого прохода к дому, в котором нынче жил. Кто-то стоит в тени, загородив дверь. Он встал в десяти шагах от него. — Отличная работа, — сказал он. — Ты был за моей спиной почти все время. Я уж подумал, что ты дилетант. Но вот он, ты…

— Привет, Крут.

Услышав голос, Крут вздрогнул и вытянул шею, пытаясь пронизать взором сумрак. Всего лишь смутная форма — но, как он понял, подходящая форма. — Боги подлые! Не думал, что ты вернешься. Ты хоть представляешь, что случилось за время твоего отсутствия?

— Нет. Что, не расскажешь?

Крут ухмыльнулся. — Расскажу. Но не здесь.

— Раньше ты жил в лучшем районе.

Крут глядел на Раллика Нома, вышедшего из ниши, и улыбался все шире. — Ты совсем не изменился. И да, я знавал лучшие времена. Неприятно говорить, но виноват ты, Раллик.

Высокий поджарый ассасин повернулся и осмотрел фасад здания. — Ты живешь тут? И в этом моя вина?

— Идем внутрь. Разумеется, верхний этаж, угол, выходящий на аллею — темно как у Худа подмышкой и вылезти на крышу легко. Ты полюбишь мое гнездышко.

Вскоре они сидели в большей из двух комнат за поцарапанным столом; на столе стояла кривоватая свечка с коптящим фитильком, а также глиняный кувшин кислого эля. Оловянные кубки в руках ассасинов протекали.

Крут долго молча тянул эль. Наконец он улыбнулся, выказывая любопытство и удивление: — Я тут подумал… Ты появился живой и невредимый. И сделал то, чего не смог сделать Крафар. Раллик Ном, у нас тут существует культ во имя твое. Крафар объявил нас вне закона Гильдии, пытался искоренить. Но мы только скрылись в глубине. Я нырнул недостаточно глубоко — меня подозревают, меня изгнали и сторонятся, словно я уже покойник. Старые приятели… глядят сквозь меня. Раллик. Это чертовски тяжело.

— Крафар?

— Себа, родич Тало. Из свары за наследие Ворканы он единственный вышел невредимым… то есть живым, я имел в виду. Гильдия обескровлена. Многие опытные убийцы уехали, им не нравилась междоусобица. Почти все на юг, в Элингарт. Некоторые в Черный Коралл — если ты можешь поверить. Слух прошел, что кое-кто подался в Крепь, вступать в малазанский Коготь.

Раллик застыл с пятнистым кубком в руке: — Погоди, чтоб тебя! Какой идиот придумал культ?

Крут пожал плечами: — Просто так случилось, Раллик. Не совсем поклонение. Неподходящее слово. Это скорее… философия. Философия умерщвления. Прежде всего — долой магию. Яды, различные яды. И отатараловая пыль, если кто может достать. Но Себа Крафар желает вернуть нас ко всякой магии, хотя ты показал яснее ясного, какой путь лучше и надежнее. Этот тип упертый — кровь сказывается, а? — Крут хлопнул по столу и в последний миг успел остановить падающую свечку. Жалкое пламя чуть не погасло. — Не терпится увидеть рожу Крафара, когда ты войдешь и…

— Увидишь, — обещал Раллик. — Но вот что. Пока никому не слова.

Крут хитро усмехнулся: — Планируешь напасть внезапно? Ты переступишь труп Крафара и возглавишь Гильдию. Тебе нужен план — и я готов помочь, подсказать, кто самый верный, кому можно доверить спину…

— Помолчи, — прервал Раллик. — Тебе кое-что нужно узнать.

— Что?

— Помнишь ночь моего исчезновения?

— Конечно!

— Той ночью еще кое-кто исчез.

Рут моргнул. — Да, это…

— Я вот вернулся…

— Ты…

Раллик выпил эля. И еще.

Крут выпятился на него, выругался. — Она тоже?!

— Да.

Крут мигом выхлебал кубок и налил еще. Откинулся на спинку стула. — О боги. Бедняга Крафар. Ты работаешь с ней против него, Раллик?

— Нет.

— Не то чтобы ей нужна была помощь…

— Я не знаю, где она может быть, Крут. Не знаю, что планирует. Если планирует. Не знаю и не могу догадаться. Как и ты.

— Что же делать, Раллик?

— Ничего не меняй, веди обычную жизнь.

Крут фыркнул: — Какая обычная жизнь? Медленное помирание с голоду?

— У меня есть деньги. Хватит на обоих. Спрятаны там и сям. — Раллик встал. — Полагаю, нынче на крышах тихо.

— Только воры снуют там, словно мыши в отсутствие совы. Я же сказал — Гильдия стоит на коленях.

— Ладно. Вернусь перед рассветом. А пока, Крут, ничего не делай.

— Это я умею.

Раллик поморщился, но промолчал. Отвернулся, начал открывать задвижку окна.

На взгляд Крута, ему ничего и не надо было говорить. Да, Крут хорошо умеет ничего не делать. Но Раллик Ном этого не умеет. Совсем не умеет. Ох, весело будет. Да уж!

* * *

Бормотание преследовало его вдоль по улице — гортанные звуки из десятков клыкастых пастей. Языки высовывались, черные губы вздергивались. В полутьме сверкали белки глаз. Оглядываясь через плечо, Искарал Паст, Маг и Верховный Жрец Теней, бог бхок’аралов, строил рожи поклонникам. Шептал проклятия. Показывал язык. Оскаливал зубы и выпучивал глаза.

Но разве этим их напугаешь? Конечно, нет! Совсем наоборот, если можете верить в подобное безумие. Они подкрадывались все ближе, сживая в лапах добычу, награбленную у зевак на рынке; их личики искажало страдание. Запор или что-то еще хуже. Есть от чего придти в ярость!

— Не обращать внимания. Не обращать. У меня есть задачи, миссии. Дела великой важности. Много работы.

И он поспешил, пиная мусор и прислушиваясь к тварям, которые за его спиной пинали тот же мусор. Он замирал в начале каждой улицы, бросал быстрые взгляды по сторонам и мчался к следующему перекрестку. Бхок’аралы сзади скучивались на перекрестках, смотрели туда, смотрели сюда, пускались следом.

Вскоре он замер; на фоне умирающего эха шагов раздалось громкое клацание бесчисленных когтистых лап по мостовой. Искарал Паст схватился руками за остатки волос и вихрем развернулся. Бхок’аралы скорчились и приложили кулачки к вискам крошечных голов.

— Оставьте меня! — зашипел он.

Они зашипели в ответ.

Он плюнул.

И был окачен потоками вонючей слюны.

Он ударил себя по голове.

Твари молотили себя по головам кулачками, фруктами и прочей зажатой в кулачках добычей.

Сузив глаза (сузив глаза!) Искарал Паст медленно встал на одну ногу. Поглядел, как бхок’аралы колышутся каждый на одной лапе.

— Боги подлые! — прошептал он. — Они стали совсем дурными.

Снова повернувшись кругом, он уставился на приземистый восьмиугольный храм, что стоял в пятидесяти шагах вправо по улице. Стены — хаотическое собрание ниш и кривых углов, изобильных вместилищ для теней. Паст вздохнул: — Мое новое жилище. Скромная хижина, но для моих нужд сойдет. Конечно, я планирую расстаться с ним, когда придет время. О, вам нравятся золотые блюда на шелковых салфетках? Вот мне они безразличны, заметьте. Но буду рад. Пауки? Нет, никаких тут пауков, хо, хо. Их просто не пускают. Мерзкие твари, да. Отвратительные. Не моются, даже не знают, каково это. Мерзкие.

Сзади раздавалось пение без слов.

— О, не обращайте внимания. Родня жены. Если бы я знал заранее, никогда не позволил бы себя окрутить. Если понимаете, о чем я. Но именно так дела и обстоят — женитесь, и в конце концов вас оседлает вся семейная кодла. Даже когда она исчезла, улетела по ветру пустой восьминогой шелухой — ну, должен признаться, что чувствую некоторую ответственность за несчастных свойственничков. Нет, нет. Она была совсем на них не похожа. Еще хуже. Признаюсь во временном умопомрачении. Думаю, это проклятие юности. Давно ли мы женаты? Ну, уже четыре или пять лет, да. Хотя это показалось вечностью и я рад, так рад, что со всем покончено. Еще вина, милая?

Улыбнувшись, Искарал Паст двинулся к храму.

Покрытые тенями ступени ведут на затененное крыльцо, покрытое изрытыми впадинами серыми камнями; о, это очень умело сделано. Две двери, огромные, почти что ворота в панелях полированной бронзы, составляющих изображения Гончих в прыжке. Сделано с любовью. Что за рычащий ужас!

— Да, двери были моей идеей. Фактически я сделал их своими руками. Хобби. Скульптура, гобелены, портретура, карикатура, горшкотура… то есть горшки, я просто воспользовался техническим термином. Видите эту погребальную урну? Исключительная. Да, она внутри. Да. Моя любимая ушла, моя любезная ушла, моя благословенная ушла — хе, хе — о, сложить ее лапы было непростой задачей, скажу вам, едва места хватило. Знаю, трудно поверить, что она там, в урне размером меньше кувшина вина. У меня много умений, да, как положено славному смертному слуге Высокого Дома Тени. Но скажу вам, она бешено сопротивлялась до самого конца!

Он согнулся у бронзовых дверей, поглядел в зияющие пасти Гончих. Поднял костистый кулак и постучал в нос Барену.

Раздался гулкий звук.

— Так и знал, — сказал он, кивая.

Бхок’аралы терлись на ступенях, стучали друг другу в морды и кивали с мудрым видом. Дверь со скрипом открылась. Лицо укутанной в плащ с капюшоном, согбенной фигуры было смутным и расплывчатым. — Нам ничего не нужно, — произнесла она тонким женским голосом.

— Вам не нужно ничего. А чего именно?

— Они испачкают обстановку.

Искарал Паст оскалился. — Она безумна. Почему мне встречаются одни безумцы? Слушай, ничтожная служка, отойди. Поскреби прыщавым лбом плиты пола, поцелуй мои драгоценные ноги. Я никто иной как Искарал Паст.

— Кто?

— Искарал Паст! Верховный Жрец Теней. Маг Высокого Дома. Самый доверенный, излюбленный, ценимый слуга нашего бога! Ну-ка, отойди и дай мне войти! Я объявляю храм своим по праву старшинства, по праву законной иерархии и по праву природного превосходства! Я буду говорить с Верховной Жрицей! Немедленно! Буди ее, тормоши ее — делай все что нужно, пусть будет готова ко встрече.

Дверь заскрипела и служительница выпрямилась, оказавшись поразительно и до смешного высокого роста. Сбросила капюшон, открыв прекрасно вылепленное лицо в обрамлении длинных, прямых, ржаво-рыжих волос. — Я Верховная Жрица Сордико Шквал из даруджистанского Храма Тени.

— А, мастерица перевоплощений. Как я.

— Да, вижу.

— Видишь?

— Да.

— О, разве не смешно. — Он склонил голову к плечу. — Совсем не смешно. — И победно улыбнулся: — Как думаешь, кто я такой?

— Разновидность сожженной солнцем жабы?

— Как раз это я и хотел тебе явить. Давай, пригласи меня внутрь, пока я не потерял температуру.

— Терпение, ты имел в виду?

— Нет, температуру. Холодно стало.

Янтарные глаза посмотрели на ступени за его спиной. — А твоих отпрысков?

— Ха ха. Это не отпрыски. Не обращай внимания. Они умеют ныть, умеют скулить, умеют кланяться и еще…

— Прямо сейчас они машут руками, в точности подражая тебе, Искарал Паст. Почему бы?

— Забудь, сказал я.

Она пожала плечами и отступила.

Искарал Паст поспешил внутрь.

Сордико Шквал закрыла двери за засов. — Итак, ты провозгласил себя Верховным Жрецом. Откуда?

— С Семиградья, из тайного монастыря.

— Какого монастыря?

— Тайного, разумеется. Тебе не нужно слышать, а мне не нужно говорить о нем. Покажи мне мои комнаты, ибо я устал. И проголодался. Я желаю обед из семи блюд, обильный и дорогой, и соответствующие деликатные вина, и сочных служанок, способных ублажить любую мою восторженную причуду. Что до остального — я не желаю заботиться и передаю все на усмотрение сенешалей, столь любезных, сколь полагается гостям моего храма.

— Твоего, вот как?

Искарал Паст хихикнул: — Ненадолго. Но я пока промолчу. Оставлю ей жалкие заблуждения. Улыбнуться, да, и кивнуть… ах, как они просочились, во имя Бездны!?

Бхок’аралы столпились вокруг Верховной Жрицы и кивали головами.

Она повернулась… — Не знаю. С нашими чарами это должно было быть невозможным. На редкость неприятно, согласна.

— Не обращай внимания. Веди же меня, мелкая сошка.

Женщина вздернула красивую бровь. — Ты назвал себя и Магом Высокого Дома Тени. Это слова. Доказательства есть?

— Доказательства? Я тот, кто я есть, и этого достаточно. Молись, молись. Я имел в виду — молись, молись и, возможно, всевозможные виды откровения осенят тебя, усмирят тебя, приведут в подобающее обожание. О, — добавил он, — подожду, пока она так и сделает! Да уж, песня сразу изменится! Забудем о служанках, ублажающих причуды… пусть меня ублажит эта славная женщина!

Она уставилась на него, а мгновение спустя развернулась, раздувая просторные одеяния, и сделала жест следовать. Нет сомнения, она хотела произвести впечатление своей грацией… но увы, ей пришлось пинать и расталкивать тучу бхок’аралов, каждый из которых оскаливал зубы в неприятном беззвучном смехе. Жрица метнула взгляд на Искарала Паста, но — он уверен — не успела заметить, что он тоже тихо смеялся.

Они пошли в святилище.

— Недолго, — шептал Паст. — Этим дверям требуется покраска. Недолго уже…

* * *

— Боги родные, — пробурчал стражник, — да ты больше Баргаста!

Маппо Коротыш пригнул голову, досадуя, что так шокировал случайно встреченного дозорного. Стражник отскочил и схватился за грудь — да, он уже в летах, но жест оказался просто жестом удивления — внезапный страх Трелля, что он ненароком послал первого встреченного горожанина кувырком через врата Худа, медленно превратился в стыд. — Извините, сэр, — сказал он тогда. — Я хотел всего лишь задать вопрос.

Стражник поднял фонарь повыше, загораживаясь. — Так ты демон?

— Вы часто встречаете демонов в дозоре? Воистину необыкновенный город.

— Нет, разумеется. То есть не часто.

— Я Трелль с равнин к востоку от Немила, который лежит к западу от Джаг Одхана на Семиградье…

— Так в чем вопрос?

— Я ищу храм Бёрн, сэр.

— Думаю, лучше будет тебя сопроводить, Трелль. Ты ведь держался отдаленных аллей этой ночью?

— Думал, так лучше будет.

— Точно так. Мы с тобой сделаем так же. В любом случае ты в районе Гадроби, а твой храм — в районе Дару. Путь довольно долгий.

— Вы готовы уделить мне время. Благородно, сэр.

Стражник улыбнулся: — Трелль, если ты покажешься на любой из оживленных улиц, может случиться бунт. Заботясь о тебе, я предотвращаю беспорядки. Так что ничего благородного, просто долг службы.

Маппо снова поклонился. — Все равно благодарю.

— Момент. Я прикручу фитиль. Теперь иди за мной — поближе, прошу.

Похоже, празднующие в этом квартале скучились на главной улице, купаясь в голубом свете газовых фонарей. Было нетрудно избегать людных мест с проводником, ведущим его по узким, кривым, петляющим улочкам и аллеям. Немногие встречные торопливо разбегались, завидев мундир стражника (а может быть, и широкие плечи Маппо).

Но вдруг, позади какой-то жалкой таверны, они набрели на два трупа. Выругавшись вполголоса, стражник склонился и снова занялся фонарем.

— Это становится проблемой, — буркнул он, раскручивая фитиль. Золотой свет озарил окрестности, являя взорам грязные булыжники мостовой и блеск лужи крови. Маппо наблюдал, как он перевернул одно из тел. — Этого попросту забили. Кулаки и сапоги. Я знал беднягу. Проигрывал битву со спиртом… ну, теперь битве конец. Благослови Беру наши души! — Он перешел ко второму. — Ах, да. Худ побери того, кто это делает. Четверо прошлых были в таком же виде. Те, о которых мы знаем. До сих пор непонятно, каким орудием он пользуется. Черенок лопаты? Боги, просто зверство.

— Сэр, — подал голос Маппо. — Кажется, у вас появились более важные задачи. Укажите…

— Нет, я провожу тебя, Трелль. Они мертвы уже два звона — полежат еще немного. Думаю, пришло время, — сказал он, выпрямляясь, — вступить в дело магу или жрецу.

— Желаю вам успеха.

— Понять не могу, — говорил стражник, ведя Трелля в ночь. — Разве мирные времена не всем нравятся? Кому-то нужно выползти из ямы с окровавленными руками. Учинить рознь. Бедствия. — Он покачал головой. — Хотелось бы мне отыскать резоны в подобных извращениях. Но нет нужды. Никто не желает резонов для таких дел. Чего не хватает? Вот что хотелось бы знать. Им не хватает, я имел в виду. Всего лишь жажда власти? Господства? Чувство, будто определяешь, кому жить, а кому нет? Боги, хотел бы я понять, чем забиты их мозги.

— Нет, сэр, — отозвался Маппо. — Радуйтесь, что не понимаете. Даже зверью неведома такая агрессивность. Убийцы вашего рода и моего — они звери с разумом. Если то, что у них есть, можно назвать разумом. Они живут в мрачном мире, сэр, спутанном и полном страха, запятнанного завистью и злобой. И в конце умирают так же, как жили. Испуганные, одинокие, с памятью о силе, оказавшейся иллюзией, фарсом.

Стражник остановился и повернул голову, глядя на разговорившегося Трелля. В конце улицы виднелась стена, в ней слева была темная пещера входа или тоннеля. Через миг мужчина хмыкнул и повел Маппо вперед. В вонючем проходе воин — Трелль был вынужден сгорбиться.

— В родной земле вы должны быть славным племенем, — заметил стражник, — если все там такие же высокие и широкие, как ты.

— Увы, сэр, мы — почти все — не убийцы. Будь мы жестоки, жили бы гораздо лучше. Так что слава моего племени давно минула. — Маппо встал и поглядел назад, на ворота, в которые они только что прошли. Он смог заметить, что стена была лишь фрагментом длиной не более пятидесяти шагов. Дальше на месте стены виднелись неровно поставленные дома.

Стражник вздохнул: — Да, немногое осталось от Гадробийской стены. Только эти ворота, ими пользуются почти что одни воры и грабители. Идем, уже недалеко.

Храм Бёрн знавал лучшие дни. Известняковые стены были покрыты граффити — то списками молитв, то овальными значками и загадочными местными символами. Встречались тут и богохульства — как подумал Маппо, видя, что некоторые надписи соскоблены. Канавы были забиты мусором, в нем шныряли крысы.

Стражник провел его вдоль правой стены к более широкому проезду. Парадный вход в храм был украшен изображениями падающих звезд; ступени затопило дождевой водой глубиной примерно по лодыжку. Маппо поглядел на них с некоторым недоверием.

Стражник заметил его выражение. — Да, культ угасает. Думаю, она слишком уж долго спит. Знаю, это не мое дело — но зачем ты здесь?

— Я не уверен, — признался Мапо.

— А. Ладно. Да благословит тебя Бёрн.

— Спасибо, сэр.

Стражник возвращался по своим следам, чтобы найти аллеею с трупами. Воспоминание о встрече грызло Маппо неясным беспокойством. Он мельком заметил таинственные раны на втором трупе. Воистину зверство. Да будет ли конец подобному?! Истинное благословение мира?

Он сошел по ступеням. Пошлепал к самой двери.

Она открылась — он не успел постучать.

Тощий грустный мужчина встал перед ним. — Тебе нужно знать, Маппо Коротыш из племени Треллей: это долго не продлится. Ты стоишь передо мной как отсеченный член, и твоя кровь пятнает эфир. Потоку не видно конца.

— Конец настанет, — отвечал Маппо. — Когда я отыщу его.

— Он не здесь.

— Знаю…

— Ты готов идти по жилам земли, Маппо Коротыш? Этого ты ищешь в нашем храме?

— Да.

— Ты выбрал самую опасную тропу. Там яд. Там обжигающий холод. Лед, покрытый пятнами чуждой крови. Она ослепила владеющего льдом. Там ветра кричат в вечной муке смерти. Там тьма, и она не пуста. Там горе, которого даже ты не вынесешь. Там сдаются, но там есть нечто, что нельзя сдать. Давление слишком велико даже для такого как ты. Ты пойдешь по Неверному Пути, Маппо Коротыш?

— Должен.

Грустное лицо вытянулось еще сильнее. — Я так и думал. Знаешь, я мог бы удлинить список предостережений. Мы стояли бы так всю ночь — ты в луже с мокрыми ногами, я бормочущий жуткие подробности. Но ты все равно сказал бы «должен». Мы просто потеряли бы время. Я охрип бы, а ты заснул стоя.

— Вы говорите почти с сожалением, Жрец.

— Возможно. Это был список, полный поэзии.

— Тогда впишите его целиком, когда будете вносить в дневник события этой ночи.

— Подумаю. Спасибо. Ну, давай же, заходи, вытирай ноги. Но побыстрее — мы готовили ритуал с момента твоего прибытия в порт.

— Величина ваших знаний поражает, — ответил Маппо, ныряя под притолоку.

— Да, верно. Иди за мной.

Короткий коридор с протекающим потолком; более широкий трансепт; они прошли по тусклому мозаичному полу в другой коридор с нишами в стенах; в каждой хранился тот или иной священный предмет — куски сырой руды, белые, розовые и пурпурные кварцы и аметисты, звездные камни, янтари, медь, кремень, окаменевшие деревяшки и кости. В конце коридора открылся широкий зал с колоннами, в нем рядами построились служители культа в коричневых рясах и с факелами.

Служители пели на загадочном языке. Верховный жрец провел Маппо между их рядов.

На месте, где полагается быть алтарю, в дальнем конце зала, в полу разверзлась расселина — словно сама земля провалилась, поглотив алтарь и его подножие. Из расселины поднимался горячий и горький дым.

Грустнолицый жрец подошел к краю пропасти и повернулся к Маппо: — Врата Бёрн ожидают тебя, Трелль.

Маппо тоже подошел и поглядел вниз.

И увидел в двадцати саженях расплавленный камень, медленно текущую и булькающую реку.

— Конечно, — заметил Верховный Жрец, — то, что ты видишь, находится в ином мире. Иначе Даруджистан превратился бы в шар огня ярче новорожденного солнца. Пещеры с газом и прочее…

— Если я прыгну вниз, — ответил Маппо, — я поджарюсь.

— Да. Я знаю, о чем ты думаешь.

— О?

— О безопасном проходе.

— Ах, и точно. Вы как нельзя правы.

— Тебя следует закалить против подобных сил. Для этого и предназначен уже упоминавшийся мной ритуал. Ты готов, Маппо Коротыш?

— Вы хотите наложить на меня защитные чары?

— Нет, — ответил жрец. Казалось, он готов зарыдать. — Мы хотим искупать тебя в крови.

* * *

Баратол Мекхар мог видеть боль в глазах Сциллары, когда им случалось взглянуть друг на дружку; он заметил, что Чаур держится ближе к ней, защищая на манер пса, инстинктивно помогающего раненому хозяину. Замечая, что Баратол смотрит на нее, Сциллара строила широкую улыбку. Каждый раз он чувствовал какой-то удар в грудь — словно кулаком в закрытую дверь. Она воистину прекрасная женщина, хотя эта красота является лишь на второй взгляд, даже на третий, распускаясь медленно, как темный цветок в тени джунглей. Боль в глазах только усугубляла его собственное страдание.

Чертов глупец Резак. Да, была другая женщина — похоже, его первая любовь — но она пропала. Пора обрубить якорную цепь. Никто не может тонуть вечно. Это беда слишком юных — мастерство с ножами плохо заменяет нехватку умения выживать под любыми атаками мира. Томление по невозвратно потерянному — напрасная трата времени и сил.

Баратол ощущал, что его томления остались позади, где-то в песках Семиградья. Груды неподвижных тел, язвительный смех, замаскированный под шум неумолчного ветра, ящерка, напрасным даром усевшаяся на онемелую, покрытую черной коростой руку. Мгновения безумия — о, задолго до безумств Т’лан Имассов в Арене — тогда он не ведал жалости… ох, как поздно воспоминать то, что нельзя изменить — ни кровь, пролитую к стопам бога, ни нож, выброшенный, чтобы вырезать его собственное сердце. «Слишком поздно» — эти слова смеялись над ним, безжизненные, отравленные, безумные.

Два слова стали заклинанием, пошли рядом, отдаваясь веселым эхом, превратились в шум лагеря разбойников, вопли и звон железа. Да, они стали ревом мальстрима, сокрушающего Баратолу череп, нависающего приливом, который никогда не сменится отливом. Слишком поздно бежать. Они каркали над каждым неудачным поединком, каждым неудачным отклонением от разящего клинка. Они взрывались в голове при каждом вхождении смерти в тела — словно в дом родной, под выплески крови и прочих жидкостей. Их корявые послания (да нет, всегда одно послание) записано умирающими на песках пустыни.

Ему придется повторять заклинание вечно — но он не мог оставить в живых никого. Ну, кроме дюжины лошадей, которых оставил в караване — плата за приют полумертвому воину, за избавление от лихорадки, ран и начавшейся заразы. Они не хотели брать платы — они ничего не смогли сделать с тусклым отчаянием в душе, объясняли они, поэтому простить хоть какого-то возмещения было бы бесчестием. Но дар — это совсем другое.

В пустыне ничто не скрывает жестокого лика времени. Его кожа растянута, так что видны кости, его единственный глаз горит в небесах, его разверстая пасть холодна и безвоздушна словно горный пик. Торговцы это понимали. Они сами происходили из одного из племен пустыни. Они дали ему бурдюки с водой, чтобы хватило добраться до ближайшего гарнизонного поста. «Да, надо отдать мезланцам должное — они умеют строить дорожные станции и снабжать их всем необходимым. Они никого не прогоняют, друг». Они дали ему корм для лошади на четыре дня. Наконец, они показали ему путь, который следовало избрать, тропу, которая обманет смерть. Единственно верную.

Смерть охотится за ним, сказали торговцы. Сейчас она ждет за кругом кизячных костров… но когда Баратол выедет, длинноногий жнец пустится за ним, напевая песенку неутолимого голода, неостановимого голода, способного лишь пожирать все на пути своем.

«Когда томление охватит тебя, друг, не попади в ее ловушку, ибо томление — гибельная наживка. Ты окажешься в клети, тебя потащат сквозь все отмеренное тебе время, Баратол Мекхар, и все схваченное тобой будет вырвано из пальцев. Все, что ты будешь видеть, промелькнет размытыми пятнами. Все, что ты вкусишь, станет малыми каплями, высыхающими на языке. Желание приведет тебя в костистые руки ловца, и останется лишь бросить последний краткий взгляд назад, на жизнь — миг ясности, редкостно горький дар некоего неведомого бога — и ты поймешь в один миг, сколько всего потерял, сколько всего упустил, скольким мог бы обладать.

Теперь скачи, друг. И берегись ловушек разума своего».

Слишком поздно. Два слова преследуют его и, наверное, будут преследовать вечно.

Злобное заклинание заполнило разум, когда он смотрел вниз, на лицо тонущего Чаура. «Слишком поздно!»

Но он плюнул в пасть злобной радости слов. Да, в тот раз он смог. Он сказал «нет» и выиграл. Нет цены подобной победе.

Достаточно, чтобы человек продержался еще немного. Достаточно, чтобы он смог встретить взгляд женщины и не вздрогнуть от увиденного в ее глазах…

Они шли сквозь толпу, и лица мелькали в переплетениях дрожащего света. Разухабистые песни на местном языке, кувшины и фляжки, даримые с пьяной щедростью. Громкие приветствия, кучки бродяг на углах, руки, шарящие под рваными одеждами. Запах секса повсюду. Баратол остановился и повернул голову. Сциллара усмехалась. — Ты завел нас в самые необычные места, Баратол. Что, улица позвала?

Чаур стоял около ближайшей парочки, разинув рот и бессознательно качая головой в характерном ритме.

— Боги, — прошептал Баратол. — Я и внимания не обратил.

— Как скажешь. Ясно, ты был на корабле слишком долго и совсем один, готова поклясться. Или Злоба решила…

— Нет, — сказал он сурово. — Злоба ничего такого не решала.

— Что же, тогда город позвал тебя восторгами плоти! Точнее, вот эта улица…

— Прекрати, прошу.

— Ты не подумал, что и мне здесь неуютно?

Баратол поморщился, кивнул на Чаура: — Его тоже беспокоит…

— Нет! Он восторгается. Почему бы нет?

— Сциллара, тело у него мужское, но разум детский…

Улыбка Сциллары увяла. Она задумчиво кивнула: — Знаю. Неловкий.

— Лучше нам уйти.

— Правильно. Найдем где-нибудь ужин — а потом будем строить планы. Но, полагаю, вопрос еще не снят — он ведь учуял запах всего этого.

Подойдя к Чауру с двух сторон, они развернули его и повели в сторону. Сначала дурачок сопротивлялся, но затем ускорил шаг, присоединив к ближайшему хору громкое мычание, вполне соответствующее по настрою более связному пению горожан.

— Ну, разве мы не заблудились? — сказала Сциллара. — Нужно найти для себя цель… всей жизни. Да, давай обсудим наш главный порок. Никогда не думаем, что будет завтра или через день. Что делать с остатком жизни, вот ценный вопрос.

Он застонал.

— Серьезно. Если бы ты хотел получить что-то одно, тогда что именно?

«Второй шанс». — Бессмысленный вопрос, Сциллара. Я открою кузницу, буду работать день и ночь. Начну честную жизнь.

— Вот с чего надо начать. Список необходимых дел. Оборудование, расположение, взносы Гильдии и так далее.

Он видел, что она старается. Усердно пытается сдержать свои чувства сейчас, и в следующий миг, и в последующий… сколько сможет.

— Я не приму платы, Сциллара, но приму от тебя дар. И дам свой в ответ.

— Отлично. Я готова принять твою помощь и всё такое.

— И хорошо. Смотри: там дворик со столами, я вижу толпу народа. Все едят и пьют. Можем постоять у столика, подождать, пока не уползет какой-нибудь бедняга. Думаю, недолго.

* * *

Дымка отвела босую ногу от паха Хватки и не спеша выпрямилась на стуле. — Осторожно, — пробормотала она, — погляди на троицу, что стоит вон там.

Хватка скривилась: — Ты всегда будешь позорить меня на людях, Дым?

— Не глупи. Ты просто-таки сияешь…

— От смущения. И погляди на Дергуна — у него лицо что панцирь у печеного краба.

— Всегда так.

— Мне все равно, — сказал Дергунчик и облизнулся. — Мне все равно, чем вы заняты на людях и в любимой своей комнате, той, в которой тонкие стены и скрипящий пол и щель в двери…

— Двери, к которой ты прямо прикипел, — фыркнула Хватка, только теперь повернувшаяся, чтобы разглядеть новых посетителей. Она вздрогнула и пригнулась над столом. — Боги подлые. Нет, этот медведь выглядит знакомо.

— Я пытаюсь починить. Работаю аж все время…

— Ты больше работаешь глазом, прижимаясь к щели, — сказала Дымка. — Думаешь, мы не знаем, когда ты там потеешь и кряхтишь как…

— Тихо! — зашипела Хватка. — Вы не слышали? Я сказала…

— Да, он похож на Калама Мекхара, — сказал Дергунчик, тыкая ножом в остов курицы посредине тарелки. — Но он ведь же не Калам? Слишком высокий, слишком большой, слишком дружелюбный с виду. — Он нахмурился и подкрутил ус. — Кто нам подсказал сегодня ужинать здесь?

— Тот бард, — ответила Хватка.

— Наш бард?

— Да, на остаток недели.

— Он рекомендовал?

— Сказал, мы могли бы поужинать здесь ночью, вот и все. Это рекомендация? Может, да, может, нет. Он странный тип. Еще сказал, здесь не закроют до утра.

— Цыпленок слишком тощий. Не знаю, как они ощипывали проклятого, но я до сих пор перья жую.

— Надеюсь, ты не притронулся к ножкам. Они их даже не мыли.

— Конечно, мыли! — возмутился Дергунчик. — Это был соус…

— Соус бывает красным. А на его ногах что-то бурое. Если хочешь, чтоб тебя стошнило, Хватка — погляди, как ест Дергун.

— Ножки были самым вкусным, — заявил фалариец.

— Ясно, он с Семиградья, — заметила Хватка. — Как и остальные.

— Толстуха любит ржавый лист.

— Если она толстая, Дергун, то я тоже.

Дергунчик отвел глаза.

Хватка ударила его кулаком в висок.

— Ох, за что?!

— Я ношу доспехи и толстый ватник, забыл?

— Ну, а она нет. Правильно?

— Она прекрасна, — заявила Дымка. — Готова поспорить, она редко когда стыдится.

Хватка послала сладкую улыбочку: — Почему бы не подойти, не проверить?

— О, ревнивая.

Дергунчик вдруг заерзал на стуле: — Если у тебя ноги очень длинные, Дым — достань обоих сразу! Я бы мог…

В стол перед отставным сержантом вонзились два ножа. Он выпучил глаза, кустистые брови высоко взлетели. — Просто идея. Не надо так заноситься. Обеим.

— Возможно, он все же другой Калам, — сказала Хватка. — Коготь.

Дергунчик подавился, закашлялся и замахал руками. Когда перевел дыхание, то лег грудью на стол, чуть не упав. Пожевал усы, пострелял глазами на Дымку и Хватку. — Слушайте, если он тот, надо его убрать.

— Почему?

— Может, он охотится на нас, Хва. Может, прислан покончить со Сжигателями Мостов раз и навсегда.

— Почему бы им заботиться? — спросила Хватка.

— А может, нас бард сдал. Как думаете?

Дымка вздохнула, встала: — Как насчет чтобы пойти и спросить?

— Тебе титьку хочется потрогать, — снова улыбнулась Хватка. — Так иди, Дымка. Иди. Увидишь — она тебе подарит сногсшибательный поцелуй.

Дымка дернула плечом и направилась туда, где трое гостей только что заняли столик.

Дергунчик снова поперхнулся, ухватил Хватку за рукав и прохрипел: — Она идет прям к ним!

Хватка облизала губы. — Я даже не думала…

— Она почти там — они видят — не оглядывайся!

* * *

Баратол увидел малазанку, пробирающуюся к ним. Ни цветом кожи, ни чертами лица, ни одеждой она не отличалась от любой женщины из даруджей или обитателей Генабариса; однако он сразу понял. Малазанка, и даже из ветеранов. Треклятая морская пехота.

Сциллара заметила, куда он смотрит, и изогнулась на стуле. — Отличный вкус, Баратол. Кажется, и ей ты…

— Тихо, — шепнул Баратол.

Изящная женщина подошла, спокойные карие глаза уставились на Баратола. Она сказала на малазанском: — Я знала Калама.

Он фыркнул:- Да, он был популярным человеком.

— Кузен?

Он пожал плечами. — Может быть. А вы из посольства?

— Нет. А вы?

Глаза Баратола сузились. Он покачал головой: — Приехали сегодня. Я никогда напрямую не служил вашей империи.

Она вроде бы раздумывала над сказанным. Потом кивнула: — Мы в отставке. Никому не причиняем неприятностей.

— Воистину в отставке.

— У нас бар. «К’рул», в районе Имений, около Суетных ворот.

— И как, процветает?

— Трудно было начать, но мы уже развернулись. Вроде.

— И хорошо.

— Идемте, я плачу за первый круг.

— И мы могли бы.

Женщина глянула на Сциллару и подмигнула. Отвернулась, пошла назад к своему столику.

— И что произошло? — спросила Сциллара.

Баратол улыбнулся: — Ты про подмигивание или про остальное.

— Подмигивание я поняла, спасибо… Остальное.

— Готов спорить, они дезертиры. Боялись, что мы могли быть имперцами. Может, Когтями, доставившими послание от Императрицы — обычное послание дезертирам. Они знали Калама Мекхара, моего родственника, который был сначала Когтем, а потом Сжигателем Мостов.

— Сжигателем. Я слышала о них. Самая страшная изо всех военных сил. Начали в Семи Городах и потом ушли с Даджеком.

— Точно.

— Так они думали, ты приехал их убить.

— Да.

— И одна решилась подойти и поговорить. Это кажется либо невероятно смелым, либо полностью глупым.

— Первое, — сказал Баратол. — Чего еще ожидать от Сжигателей, дезертиры они или нет.

Сциллара повернулась, начав весьма откровенно разглядывать двух женщин и рыжего бородача, что сидели за столиком на той стороне пятачка. И не вздрогнула, когда взгляды всех троих обратились на нее.

Озадаченный Баратол ждал, пока Сциллара не отвернулась — медленно — и не схватила кувшин с вином. — Говоря о смелых…

— О, не надо коровьей жвачки!

— Понимаю.

— Как и они теперь.

— Да. Что, присядем к ним?

Сциллара неожиданно ухмыльнулась: — Вот что. Давай пошлем им кувшин и поглядим, станут ли они пить.

— О боги! В хитрые игры играешь, женщина.

— Ха, это всего лишь флирт.

— С кем?

Улыбка ее стала еще шире. Сциллара подозвала служанку.

* * *

— Ну что? — спросил Дергунчик.

— Похоже, они хотят пить, — ответила Хватка.

— Меня вот тот тихоня беспокоит. Взгляд стеклянный, как у самого опасного убийцы.

— Дергун, он же дурачок, — сказала Дымка.

— Самые опасные убийцы — из них.

— Да неужели. Он недоумок с мозгами ребенка — смотри, как озирается и пялится на всё. Смотри, какая глупая улыбка.

— Может, Дымка, это игра. Скажи ей, Хва — это игра. Вот твой Коготь, прям здесь, и он начнет нас убивать с меня, я ведь во всем неудачник. У меня кожа уже похолодела. Готовлюсь стать трупом. Быть трупом совсем невесело. Помогите!

— Это объяснило бы его ногти, — сказала Дымка.

Дергунчик нахмурился.

Служанка подошла от дальнего столика, держа в руках большой кувшин. — Вино, — сказала она. — С приветствиями вон от той компании.

Хватка фыркнула: — О, хитро. Хотят поглядеть, будем ли мы пить. Дымка, давай вернем им шутку. Закажи бутыль белого абрикосового нектара. Вроде как угощение на угощение.

Дымка закатила глаза. — Это недешево обойдется, — сказала она и встала.

— Я вот не пью из того, чего сам не заказывал, — сказал Дергунчик. — Надо бы привести Синего Жемчуга, он бы все вынюхал. Или Колотуна. У них такие есть яды, что без запаху и вкусу, одна капля тебя прикончит, не успеешь ног замочить. Ну, все что нам нужно, так это глаз с них не спускать!

— О чем ты, во имя Худа?

— Ты все слышала, Хва…

— Налей мне вина. Поглядим, хороший ли у них вкус.

— Я до кувшина не коснусь, мож, на нем порошок или…

— Разве что грязь с рук той бабешки. Она же касалась, но не умерла.

— По мне, уже выглядит нездоровой.

— Ты тоже казался бы больным с такими-то кистами на лице и шее!

— От некоторых ядов даруджей бывают узловатые нарывы…

— Боги подлые! Дергун! — Хватка протянула руки и взяла кувшин. Наполнила кубок. Выпила глоток янтарной жидкости. — Ну… вполне неплохо. Рада заметить, в наших погребах есть и получше.

Дергунчик следил за ней выпучив глаза.

Вернувшаяся Дымка плюхнулась на стул. — Готово. Как вино, Хва?

— Сойдет. Хочешь?

— Все эти хождения туда-сюда вызывают жестокую жажду. Наливай, дорогая.

— Вы обеи самоубийцы, — простонал Дергунчик.

— Но у нас зато кожа не холодеет.

— Бывают яды, — сказала Хватка, — убивающие не того, кто их примет, а соседа.

Отставной сержант сжался. — Проклятье! Я слышал… ты меня убиваешь!

— Спокойно, — вмешалась Дымка. — Она дразнится, Дергунчик. Честно. Правда, Хватка?

— Ну…

— Скажи ему, Хва, если не хочешь ощутить нож у горла.

— Да. Хохма. Шутка. Дразнилка и ничего больше. Да ты от природы холодный. Иммунитет от смерти.

— За идиота меня держишь, Хватка? Обеи вы!

Ни одна из женщин не спешила возражать. Фалариец зарычал, выхватил кувшин у Дымки, вызывающе поднес ко рту и прикончил все содержимое; его огромное адамово яблоко колыхалось с каждым глотком, а потом застыло — он пытался проглотить пробку.

— Бесстрашный идиот, — покачала головой Дымка.

Дергунчик пососал кончики усов, грохнул пустым кувшином о стол и рыгнул. Все трое стали смотреть, как служанка подносит абрикосовый нектар на дальний столик. Бабешка что-то объясняла, потом закивала бугристой головой. Приятно-округлая женщина и Мекхар налили по приличной порции ликера, в вызывающем тосте подняли кубки в сторону малазан и выпили.

— Поглядите на это, — улыбнулась Дымка. — Чудесный оттенок зеленого.

Женщина вдруг вскочила и пошла к ним.

Дергунчик положил руку на рукоять короткого меча.

Женщина, мрачно нахмурив лоб, сказала по-малазански с акцентом Семиградья: — Вы что, убить нас пытались? Ужасная гадость!

— Потом лучше идет, — невинно заморгала Дымка.

— Да? И когда «потом»?

— Ну, бальзамировщики его очень любят.

Женщина фыркнула. — Проклятые мезлы. Война еще идет, знаете? — Она отвернулась и пошла к своему столику, чуть пошатываясь.

Оказалось, что служанка поджидала в коридоре: она подскочила к столику всего через мгновение после того, как женщина и Семи Городов уселась. Новый разговор. Новое кивание головой. Служанка удалилась.

Вынесенная ей бутыль была отлита из замечательного многоцветного стекла и имела форму громадного насекомого. — Это для вас! — бросила служанка. — И больше подыгрывать не буду, как не подначивайте! Думаете, не сложу три и три? Две бабы и мужик здесь, два мужика и баба там. Вы мне отвратительны! Вот скажу хозяину и увидите, избавиться от таких вот гостей нам только на пользу! — Поворот, нос кверху — и она величаво удалилась в недра ресторана, где сидели распорядители в полутьме, подобающей их роду.

Малазане долго молчали, не отводя глаз от уродливой бутылки.

Потом Хватка облизала сухие губы. — Самка или самец?

— Самка, — слабым хриплым голоском проговорил — или скорее прочревовещал — Дергунчик. — Похоже, будет… сладкое.

Откашлявшись, Дымка завершила: — Ну, похоже, они выиграли войну.

Хватка глянула на нее. — И устроили побоище.

Дергунчик простонал: — Нам придется выпить, так?

Женщины кивнули.

— Ну… Как-то я набросился на цельный взвод Багряной Гвардии…

— Ты упал с дерева…

— … и вышел живым. А еще устоял под атакой дикого кабана…

— Он не был диким, Дергун. Это был любимчик Ходунка. Ты так хрюкнул, что он принял тебя за самку…

— …только в самый последний миг отскочив…

— … и прижал к стенке.

— … так что если у кого тут есть нерв, чтобы начать, то у меня. — Сказав так, он потянулся за бутылкой «Молока Кворла». Помедлил, изучая клеймо на пробке. — Зеленые Моранты. Дешевая марка. А задаются-то!

Обычная доза составляет наперсток. Продается зелье исключительно женщинам, желающим забеременеть. Может, помогает, а может и нет. Может, шок заставляет женщин беременеть. Все лучше чем пробовать второй наперсток.

Хватка вытащила белесый платочек и помахала над головой. Надо будет сдать им комнаты на неделю, решила она. «Нас, малазан, только что выпороли. Боги, наконец-то мы встретили достойных соперников.

Почти стоит глотка «Молока Кворла»».

Дергунчик хватил сразу полным ртом и опустил бутыль. Быстро проглотил. Задергался и сполз со стула, словно «человек без костей». Голова смачно треснулась о мостовую.

«Почти стоит». Она со вздохом протянула руку. Сказала Дымке: — Хорошо, что ты у меня среднего рода.

— То есть стерильная?

— Я бы не надеялась. Позаботься, чтобы они наняли нам повозку. Только потом пей.

— Ясно. Увидимся утром, дорогая.

— Да.

* * *

Карга кружила у заколдованного помоста, то одним, то другим глазом всматриваясь в странное существо. Сила Верховного Алхимика была сладкой и одурманивающей, как пыльца мака д'байанг, но от демона исходила совсем иная сила — нечистая, чуждая, но, понимала мать Великих Воронов, не совсем уж чуждая для нее и ее сородичей.

— Ты смел, — сказала она Баруку (тот стоял лицом к помосту, сложив руки на груди). — Размах твоей силы и воли весьма впечатляет.

— Спасибо, — ответил алхимик и прищурился, глядя на вызванного и плененного им демона. — Наша беседа была очень… просветляющей. Разумеется, то, что мы видим здесь — не истинное физическое проявление. Душа, думаю я. Оторванная от телесного вместилища.

— Глаза нефритовые, — заметила Карга, открыв клюв в беззвучном смехе. Помедлила и спросила: — И что оно сказало тебе?

Барук улыбнулся.

На каминной полке Чилбес презрительно взвизгивал и делал короткими лапами неприличные жесты.

— Нужно бы прибить тварь к стене, — прошипела Карга. — Или хотя бы отослать назад в трубу, подальше от глаз моих.

Барук продолжал, словно не заметив жалоб Карги: — Его плоть воистину очень далеко. Мне удалось увидеть ее. Это человек, насколько можно судить. Само по себе необычайно. Мне удалось пленить душу лишь по причине ее возвышенно-медитативного состояния, предполагающего полнейшую отрешенность.

Сомневаюсь, что настоящее тело вдыхало воздух чаще десяти раз за звон. Карга, это на редкость духовное существо.

Великий Ворон снова обратила внимание на выходца. Поглядела в нефритовые глаза, на тело — круговорот каких-то растрепанных нитей, что пульсируют словно медленное сердце. — Значит, ты понял.

— Да. Демон происходит из королевства Падшего. С его родины.

— Медитирует, говоришь. Ищет своего бога?

— Вполне возможно, — пробормотал Барук. — Находит, касается… и отшатывается.

— От боли, от огненных языков страдания.

— Скоро я отошлю его назад.

Карга раскрыла крылья и постучала клювом по плитам пола. Склонила голову набок, поглядев на Верховного Алхимика одним глазом. — Это не просто любопытство.

Барук моргнул и отвернулся. — Не так давно у меня был гость.

— Взаправду?

Алхимик на миг замер, покачал головой. — Не совсем.

— Он сел в кресло?

— Думаю, это было бы малость нелепым.

Карга засмеялась. — Темный Трон.

— Прошу, не притворяйся удивленной, — сказал Барук. — Твой господин отлично осведомлен о таких вещах. Скажи, где остальные?

— Остальные?

— Боги и богини. Те, что дергаются при каждом чихе Увечного. Они так жаждут войны — но чтобы сражался кто-то другой. Но твоего Лорда не обвинишь в подобном. Не знаю, что Темный Трон предложил Аномандеру Рейку, но лучше предостереги хозяина, Карга. В Тенях ничто не таково, каким кажется. Ничто.

Великий Корон кашлянула и ответила: — Верно, как верно. «Да, теперь твоя пора смотреть на меня с растущим недоверием». Ох, Барук, люди встают и поднимают камни, один за другим, только для того чтобы уронить их на землю, один за другим. Разве это не вечный путь? Они роют ямы, только чтобы потом засыпать их. Что касается нас, Великих Воронов… ну, мы строим гнезда, только чтобы в следующий сезон разломать их. Все потому, что так требует какая-то сумасшедшая ящерица в наших мозгах. Погляди на демона, что на помосте. Ему ничего не стоит быть духовным, ведь именно плоть постоянно требует внимания. Так пошли его назад, пусть начнет сращивать все обрезанные сухожилия — а приятели будут следить за ним издалека, удивляться и желать себе подобной неотмирности — ибо все они дураки. Ты побудил его молиться еще горячее, Барук? Думаю, да. Но это бесполезно, говорю тебе — и кто способен разобраться в этом лучше меня? Подумай еще вот над чем: мой господин не слеп. Никогда не был слепым. Он стоит под нависающим камнем, да, и он заметит, когда тот начнет падать. Так что, старый друг, позаботься, чтобы оказаться на достаточном отдалении.

— И как мне удастся? — воскликнул алхимик.

— Отошли духа домой, — повторила Карга. — Следи за угрозой, что уже крадется в ночи, что совсем скоро ухватится за нити самых высоких твоих чар — чтобы объявить о своем появлении, чтобы выразить свое… отчаяние. — Карга поскакала к ближайшему узкому окну. — Лично я должна уходить немедленно. Да, махать крыльями что есть мочи.

— Момент. Ты томилась здесь, Карга, потому что искала что-то. Похоже, удалось найти?

— Точно, — снова кашлянула она.

— И?

— Всего лишь подтверждение, утешение для разума хозяина.

— Подтверждение? Значит, Темный Трон не соврал.

У окна она кашлянула в третий раз — не потому что тройки предпочтительнее пар, ибо Карга, разумеется, не склонна к суеверности — но если кашлянуть два раза, третий звук раздастся где-то еще, и не будет ли это к худу? «Чур нас, ох, чур нас!» — Прощай, Барук.

Едва алхимик закрыл окно за вымазанной дегтем клушей, Чилбес поднял голову и заорал: — Она идет! Идет!

— Да. — Барук вздохнул.

— Убийственная женщина!

— Не в этот раз, малыш. Лети к Дерудан, да побыстрее. Передай от меня так: та, что охотилась за нами, вернулась. Чтобы обсудить… многое. Потом, Чилбес, пригласи Дерудан навестить меня как можно быстрее. Уверен, она отлично поймет необходимость.

Чилбес спорхнул (ну, скорее шлепнулся) на пол около камина и залез в трубу, разбросав угли.

Барук хмуро поглядел на призванного им демона; одним жестом освободил его дух, проследив, как круговорот энергии угасает и пропадает. «Иди домой, гость. С моим благословением».

Потом он застыл, созерцая стену, через которую та явится.

Стоял, ожидая Воркану.

Больше не страшась ее.

Нет, ужас вызывали причины ее возвращения. Что до самой Хозяйки Ассасинов, у него припасены суровые слова, так ее и эдак!

«Ты убила всех других, женщина. Всех, кроме меня и Дерудан. Да, остались только трое. Только трое.

Чтобы остановить возвращение Тирана. Если сумеем.

Ох, Воркана, этой ночью ты повалила слишком много камней».

Не попросить ли о помощи Аномандера Рейка? Боги подлые, именно это ему почти открыто предложили, если он правильно понимает Каргу — а он уверен, что понимает, хотя бы в этом вопросе. Если он решится принять такую помощь, следует ли рассказать Дерудан и Воркане? Но как он сможет умолчать?

Он был уверен: это им не понравится. Особенно Воркане. Их хрупкий союз (увы, он неизбежно окажется хрупким) может умереть в момент рождения.

«Ох, Барук, будь откровенным, будь честным с ними. Спроси их. Просто спроси».

Но как только он увидел, как стена пошла пятнами, словно бы тая, как из нее медленно и осторожно шагнула фигура, понял: не сможет. Не должен.

«Осталось трое. Недостаточно, чтобы остановить возвращающегося Тирана. Даже с помощью Рейка.

Что означает: один из нас может решить, что выгоднее предать. Заручиться его доверием. Он возвращается. Так ублажим его. Поторгуемся, чтобы остаться в живых — так будет точнее.

Кто-то из нас может предать остальных. Возможно, Дерудан. Возможно, вот эта.

Боги, может, я сам?!»

* * *

Он встал в тридцати шагах. Глаза пристально взирали из-под капюшона на плохо освещенные ступени «Гостиницы Феникса». На старые ступени, на потрепанную вывеску, до сих пор косо висящую над входом. Он выждал сто ударов сердца, наблюдая, как люди входят и выходят — ни одного знакомого, словно за время отсутствия все старые приятели пропали, растворились, и только чужаки сидят там, где когда-то сидел он сам. Хватаются за кружки, которые держал он. Улыбаются спешащим служанкам, бросают фамильярные приветствия.

Резак вообразил, как входит внутрь, вообразил негодование на своем лице при виде доброго десятка захватчиков, оккупантов памяти — каждый толпится вокруг него, пытается вытолкнуть наружу. Туда, в новую жизнь, проходящую вовсе не в «Фениксе» и даже не в Даруджистане.

Вернуться невозможно. Он сознавал это все время, хотя бы чисто интеллектуально; но лишь теперь, стоя здесь, он удостоился полного понимания — и был сокрушен тяжестью эмоций. Разве не верно, что человек в его голове тоже совсем не тот, кем был несколько лет назад? Можно ли думать иначе, пройдя через все, что он прошел, что увидел, что перечувствовал?

Сердце колотилось в груди. Каждый гулкий удар, понял он вдруг, затихает и больше не возвращается. Даже постоянство сердцебиения — иллюзия, фокус подобия. Утешайся тем, что машина сердца неизменна, что каждое сокращение, каждое завихрение идентично, что человек может скакать назад и вперед в уме своем и все, что он помнит, не меняется. Фиксировано… как сама уверенность.

Грубые камни сырых стен. Оттенок желтого света, сочащегося сквозь неровные стекла. Даже шум голосов, крики, стук оловянных и глиняных сосудов, смех из открытых дверей. Все казалось Резаку горьким как желчь.

Остался ли там кто-то, кого он сможет узнать? Лица стали чуть старше, плечи чуточку осунулись, глаза окружены морщинистыми картами увядания. Загорятся ли они, когда заметят его? Узнают ли вообще? Но, даже если они будут хлопать друг друга по плечам и спинам, не увидит ли он в их глазах оценивающее выражение, не станут ли голоса слишком вежливыми… не начнет ли с каждым мгновением натянутой встречи увеличиваться расстояние между прежними знакомцами?

Едва различимый стук башмаков в двух шагах сзади. Он развернулся, низко приседая; кинжалы уже блестели в руках. Левый клинок смотрит вниз, рука приподнимается в защитную позицию… правая летит вперед, блокируя…

… чужак отпрянул, удивленно вздохнув. Нож — тьялак выскочил из-под плаща, столкнувшись с его кинжалом…

Резак повернул руку, парируя выпад, глубоко оцарапав скрытую перчаткой ладонь нападавшего, и одновременно присел еще ниже, проводя кинжалом в левой руке по голени чуть ниже коленной чашечки.

Пытаясь избежать такой атаки, чужак должен был упасть прямо в объятия Резака, поэтому он поспешил скользнуть влево, нанося удары обоими кинжалами в бедро и бок незнакомца. Как ни странно, тяжелый тьялак отражал каждый выпад — а в другой руке незнакомца появился второй кривой нож, подставленный так, чтобы отразить возможное нападение сзади. Резаку пришлось резко изогнуться, чтобы не налететь на этот нож; качаясь на одной ноге, он метнул левый кинжал прямо в скрытое тенями лицо противника…

Полетели искры: чужак — невероятно! — успел отбить клинок.

Уже вытащивший новый нож Резак изобразил, что готов к нападению — но вместо этого отскочил и встал в оборонительную позицию. Незнакомец ринулся в атаку, выписывая тяжелыми ножами затейливый узор.

«Эти клинки… Это же…»

— Погоди! — закричал Резак. — Погоди! Раллик? Раллик!

Тьялаки опустились. Кровь капала из пореза на левой ладони. Из-под капюшона блестели темные глаза.

— Раллик… это я. Рез… Крокус! Крокус Свежачок!

— Я подумал было, — пророкотал Раллик, — но тут же изменил мнение. Но теперь это явно ты. Старше — боги, я действительно давно не был дома.

— Я порезал тебе руку… жаль…

— А мне жаль еще сильнее. Крокус, так ты теперь в Гильдии? Кто тебя учил? Точно не Себа Крафар. Я вообще стиля не узнаю…

— Что? Нет, я не в Гильдии. Все не так, Раллик. Я был… погоди, ты сказал, что был не здесь? Уезжал из Даруджистана? Куда? Долго? Не с той ли ночи у имения Коля? Но…

— Да, — оборвал его Раллик, — ты прав.

— Боги родные, как же хорошо тебя увидеть, Раллик Ном. То есть знай я, что это ты, сразу… не нужно подкрадываться к людям вот так. Я мог бы тебя убить!

Ассасин стоял и смотрел на него.

Внезапно задрожав, Резак спрятал ножи и начал озираться, отыскивая брошенный. — Два этих свинореза — кто еще мог бы работать ими? Нужно было сообразить, едва увидел первый… Мне так жаль, Раллик. Инстинкты взяли верх. Они просто… сработали.

— Значит, мои советы тебе не нужны.

Эти мрачные, сердитые слова прозвучали годы назад, и Резаку не потребовалось спрашивать: «Какие советы?» Он помнил все слишком хорошо. — Лучше бы я прислушивался, — сказал он, на время прекратив искать кинжал. — Правда, Раллик. Я ушел с малазанами, понимаешь? Апсалар, Скрипач, Калам, четверо нас — мы уплыли на Семиградье. И там все… изменилось.

— Когда ты вернулся, Крокус?

— Сегодня ночью. — Он уныло поглядел в сторону входа «Гостиницы Феникса». — Я так и не вошел внутрь. Ну… все изменилось — да, эти слова прямо гонятся за мной. Думаю, надо было ожидать именно… Где, ради Худа, может быть проклятый кинжал?

Раллик прислонился к стене. — Тот, что ты нацелил мне в горло?

— Я… мне…

— Да-да, тебе жаль. Ну, на земле ты его не найдешь. Попробуй в моем левом плече.

* * *

— Ох, кровяная гуща! Даружистан и сто тысяч его сердец, каждое из коих стучит единственно ради одного благополучного и весьма доброжелательного обитателя «Гостиницы Феникса», сидящего здесь, за самым большим из столов — хотя, конечно же, Миза могла бы уделить внимание подкосившейся ножке — нет, не моей, хотя это было бы поистине чудно и далековыходяще за пределы обычного сервиса вышеупомянутого заведения… и… о чем это говорил Крюпп? О да, с явного упадка духа падкой до утех компании начинается сия ночь! Скажите прозорливому Крюппу, названные друзья, почему сияние лиц омрачено отведением глаз? Разве Крюпп не обещал благоизобилие? Бремяизбавление? Паникоотвращение? Кошели, раздутые от сверкающих пузырей? Выпьем — о, нижайшие извинения, мы закажем еще, очень скоро — мое на редкость постоянное обещание, так не пора бы провозгласить тост, тот или этот?

— У нас новости, — проговорил Скорч и, казалось, удивился собственным словам. — Если бы ты закрыл пасть, то услышал бы их.

— Новости! Что ж, Крюпп — сама персонифицированная новость! Подробности, анализ, реакции обычного уличного люда — все за одно моргновение ока и одно пыхтение вздоха. Кто смог бы лучше? Еженедельно мы должны отныне лицезреть новейшее безумие, это колыхание надутых джутовых мешков, пунцовых типчиков, транжирящих пустопорожнюю болтовню. Что ж, они подобны тряпкам тряпичника, подтиркам задоподтирщика или даже кляксам кляксопромокальщика, благословите боги бабскую хитрость — Крюпп восстает против преувеличения их собственного значения! Всякие хлыщи ныне называют себя профессионалами, словно брехливые псы нуждаются в сертификатах, удостоверяющих правомочность рабьих рычаний и повизгиваний! Что стало с общественными приличиями? С приличной общественностью? Почему приличие считается почти антиобщественным — а это достаточно верно, иначе извращенная ирония не становилась бы колючкой поперек глотки! Что, вы не согласны? Крюпп мог бы, будучи излишне уступчивым…

— Мы нашли Торвальда Нома!

Крюпп заморгал, глядя сначала на Леффа, потом на Скорча, потом — вероятно, заметив на лице последнего неверие в собственные слова — снова на Леффа. — Экстраординарно! И вы зверски передали его в лапы безжалостного Гареба — ростовщика?

Скорч тихо зарычал.

— Мы заключили сделку получше. — Лефф облизал губы. — Торвальд платит Гаребу, полностью, то есть, понимаешь ли, он обязан заплатить и нам за любезность. Ясно? Итак, Торвальд платит нам, Гареб платит нам. Двойная оплата!

Крюпп воздел пухлый палец — на котором, как заметил он с неудовольствием, засохло нечто неопознаваемое: — Моментик, прошу. Торвальд вернулся и успел вас перекупить? Тогда почему Крюпп платит сегодня за напитки? Ах, позвольте Крюппу самому ответить на свой же вопрос! Потому, что Торвальд еще не заплатил доверчивым Леффу и Скорчу, да? О, он вымолил одну ночь. Одну ночь! А потом все будет хорошо и даже лучше!

— Как ты догадался?

Крюпп улыбнулся: — Дорогие и глуповатые друзья, если Гареб услышит обо всем — если он узнает, да, что вы держали знаменитого Торальда Нома в крепкой хватке и… ясно, вы сами окажетесь в том списке, что сейчас держите в руках, и вынуждены будете ловить самих себя. Но когда Гареб освежует и четвертует вас, награда за поимку будет уже не нужна! Ах, какие бедствия впереди!

— Торвальд был нашим партнером, — заявил вспотевший от страха Лефф. — Он дал свое слово. Точно. Если обманет… что же, кидать Скорча и Леффа — худшая идея, которая может придти вам в голову. Держи это в голове, Крюпп, если вздумаешь проболтаться Гаребу или еще что.

— Сбереги Беру. Крюпп не стал бы делать подобного, дражайшие темпераментные друзья! Нет, страх Крюппа относится всецело к подметным письмам, кои в изобилии попадаются в руки каждого беспризорника на каждой из улиц. Воистину это чума Даруджистана! Сказанные письма безобразно быстры и дьявольски многословны, и кто знает, что можно будет узнать из множества их вестей? Крюпп беспокоится: что же принесут утренние письма?

— Лучше бы им вообще ничего не нести, — рявкнул Скорч, выглядевший сразу и устрашенным, и разъяренным.

— Ну, благие друзья, — сказал Крюпп, небрежно, но эффектно взмахнув рукой, — пока заканчивать ночной разгул! Назрели жестокие обстоятельства. Крюпп ощущает, сколь неизбежно… э… неизбежны события огромной важности! Привкус в воздухе, шепоток в ветерке, мерцание света фонарей, волнение лужи водянистого эля, стук по ступеням… дребезжащее открывание входной двери — хо! Номы и цветы! Ножи и струящаяся кровь! Лица, пепельные от ужаса! Прочь от стола Крюппа, недавние непобедители бесполезных состязаний! Грядет самое драгоценное из воссоединений!

* * *

Раллик тяжело навалился на Резака, когда они еще только подходили к дверям «Феникса». «Боги! Я убил его — друга — боги, нет…»

Он толкнул дверь и втащил Раллика внутрь.

И увидел за стойкой Мизу. За ней — Ирильту. А там, слева, застыла в середине шага и распахнула глаза…

— Сальти! Раллик ранен — нам нужна комната — и помощь…

Миза тут же выхватила ассасина из рук Резака. — Дыханье Худа! Он порезан на куски!

— Мне так жаль… — начал Резак.

Но подоспела Ирильта, обхватила его лицо пахнущими элем и чесноком руками. Широко разинув рот, она влепила Резаку полный поцелуй (язык заворочался меду губами, словно червяк в норке).

Резак отпрянул — и обнаружил себя в крепких объятиях Сальти — ее руки на удивление сильны после десятилетий с подносами и жбанами пива. Воздух со свистом вышел из легких.

— Будет жить, — провозгласила Миза, склонявшаяся над Ралликом, которого успела положить на пол за баром. — Только кровищу остановить надо. На вид, проваляется два или три дня. — Она выпрямилась и бросила на стойку окровавленный кинжал. Собиралась толпа, все разглядывали иноземное оружие.

— Малазанин! — прошипел кто-то.

Вырвавшись из рук Сальти, Резак растолкал толпу. — Дайте место! Не трогайте нож! Он мой.

— Твой? — спросила Ирильта. — И что это должно значить, Крокус?

— Он подобрался сзади — тихо вы! — словно убийца. Я думал, что надо защищаться — ошибся — ты уверена, Миза, что все будет хорошо?

— Раньше ты был жалким воришкой! — сказал какой-то смутно знакомый мужчина, раздираемый между недоверием и желанием осудить.

— Крокус, так назвала его Ирильта, — добавил кто-то сзади. — Сделал что-то в ночь спуска Луны, как помнится. Повалил колонну или что? Скорч, ты — то помнишь?

— Я взял за правило помнить только самое нужное, Лефф. Хотя иногда и ненужное липнет. По любому, он был карманником, одним из пареньков Крюппа.

— Ну, он уже не тот, — почти прорычал Скорч. — Он теперь ассасин Гильдии!

— Нет, неправда! — крикнул Резак и вдруг ощутил, будто годы скатились с него.

Рассерженный на себя, он с горящим лицом обратился к Мизе: — А где все остальные? То есть я…

Миза подняла руку — на которой виднелись следы крови Раллика — и ответила: — Он ждет, Крокус. За привычным столом — иди же! Эй, — крикнула она толпе, — дайте ему путь! Идите обратно за столы!

Вот так, подумалось Резаку, он всё испортил. Свое Великое Возвращение. Всё вообще… Он подобрал по пути нож, стараясь не встречаться глазами с Мизой. Сейчас, когда люди расступились, он смог увидеть…

Там, за привычным столиком, круглый коротышка с грязными волосами и сияющей улыбкой херувима. Сальные, обтрепанные манжеты, пятнистый и выцветший алый жилет. На столе меж двух кружек поблескивает влажный кувшин…

— О-го-го, знакомый вор. Карманник. Налетчик на девичьи спальни. «Не я ли в тайный будуар…» Дурачок лупоглазый. О, Крюпп видит тебя. Если кто не сумел измениться, так это ты.

Резак сам не заметил, как оказался у столика, шлепнулся на стул и протянул руку за кружкой. — Я отказался от старого имени, Крюпп. Теперь я Резак. Лучше мне подходит, как по-твоему? «Тогда почему мне хочется плакать?» Особенно после того, что я сейчас сделал с Ралликом.

Брови Крюппа взлетели: — Крюпп сочувствует, и ох как сильно. Жизнь хромает, спотыкаясь — хотя в исключения внесен никто иной как сам Крюпп, ради которого жизнь танцует. Необычайное дело, как эта истина раздражает столь сильно столь многих; неужели самого существования человека достаточно для рождения враждебной злости? Кажется, достаточно, о да, вполне очевидно. Дорогой друг, всегда находится некто, для коего твое моргание становится оскорблением, а улыбка вызовом. Для коего шутка — повод для подозрений, а смех смахивает на завуалированную насмешку. Резак, ты веришь, что мы во всем подобны?

— Подобны? Во всем?

— Смехотворное утверждение, мы ведь оба согласны? И все же… — он поднял не вполне чистый палец, — разве не верно, что от года к году мы способны изменяться так сильно, что наши насущные «я» несравнимы с «я» прошлыми. Если закон подобия не правит даже нашими личными жизнями, как можно надеяться, что он будет править повсеместно?

— Крюпп, к чему все…

— Много лет назад, Резак, тогда именовавшийся Крокусом, мы не завели бы дискуссию, подобную вот этой. Да? Крюпп видит все, видит ясно. Он видит горе, но и мудрость. Боль и незакрытые раны. Некую долю отчаяния, все еще вращающуюся подобно монете — как же упадет она? Вопрос еще не решен, грядущее еще не определено. Итак, вернулся старый друг, давайте же выпьем, тем отдав грядущие мгновения дружелюбному молчанию. — Тут Крюпп схватил кружку и высоко поднял над головой.

Резак улыбнулся и сделал так же.

— Монета вращается!

Резак побелел. — Боги, Крюпп!

— Пей, друг! Пей до дна неведомого и неизмеримого грядущего!

Он так и сделал.

* * *

Круг прекратил вращение, молочно-белая вода уже не лилась в канавки по сторонам. Яркие фонари погасли, погрузив помещение в полутьму, и она пошла в спальню, утирая руки полотенцем.

День, два — и она разожжет сушильную печь.

Было поздно, поэтому не хватало времени для обдумывания тяжелых, вязких мыслей, угрожавших подняться и овладеть усталым сознанием. Главный их привкус — прокисшее сожаление, и никакими порциями чая его не смыть.

Царапанье у дверей заставил ее повернуться. Похоже, какой-то пьяница ошибся домом. Она не была в настроении даже отвечать.

Тут кто-то застучал костяшками пальцев, отчаянно, но тихо.

Тизерра отшвырнула полотенце, бездумно потерла ноющие запястья; потом выбрала со стола для замешивания глины скалку потяжелее. — Чужой дом, — сказала она громко. — Проваливай!

Застучали кулаком.

Подняв скалку, Тизерра открыла задвижку, а потом и дверь.

Через порог с глупой ухмылкой переступил мужчина.

Она его знала, знала долгие годы, хотя уже давно не видела. Опустила скалку, вздохнула: — Торвальд Ном. Ты припозднился.

— Извини, любовь моя, — отвечал он. — Я отклонился от маршрута. Работорговцы. Океанские путешествия, Тоблакаи, дхенраби, пытки и распятия, тонущий корабль…

— Не знала, что сходить за хлебом бывает так опасно.

— Ну, — сказал он, — вся буча началась, когда я услышал о долгах. Я и не знал, что должен. Ублюдок Гареб подловил меня, сказал, я ему должен, хотя я не был должен, но я не смог доказать без адвоката — которого мы не могли себе позво…

— Я все знаю насчет Гареба, — прервала его Тизерра. — Его бандиты приходили ко мне довольно часто с той поры, как ты исчез. Да, мне нужен был адвокат, чтобы отвадить Гареба.

— Он угрожал тебе?

— Он заявлял, что твои долги — мои долги, любезный муженек. Понятное дело, чепуха. Даже когда я выиграла дело, он не отстал. Месяцами изводил. Подозревал, что ты прячешься неподалеку, что я понесу тебе еду и воду. Не могу и пересказать, как мне весело было. Почему не могу, Торвальд? Потому что не было. То есть весело. Совсем было невесело.

— Теперь я дома, — попытался улыбнуться Торвальд. — И богат. Никаких больше долгов — я все решил этим утром, все сразу решил. Больше не надо обжигать горшки при низкой температуре. Готовься пополнить запасы трав, настоек и прочего — кстати, поговорим о «прочем». Чисто для безопасности надо бы нам устроить парочку ритуалов…

— О, неужели? Ты что, снова воруешь? Нарвался на чары, что ли? Прихватил мешок монет, но так и светишься от магии?

— И еще камней и бриллиантов. Все было по справедливости, дорогая. Правда. Нечестный долг наткнулся на нечестность, они очень удачно уничтожили друг друга, и все стало честно!

Женщина фыркнула, но отступила от двери, позволив ему войти. — Сама не верю, что снова купилась.

— Ты же знаешь, Тиза, я тебе не вру. Никогда не врал.

— И кого ты ограбил ночью?

— Гареба, разумеется. Догола обчистил.

Тизерра вытаращилась. — Ох, муженек…

— Знаю, знаю. Я гений. А теперь насчет чар — он как можно быстрее призовет магов, чтобы вынюхать, где оказалось награбленное.

— Да, Торвальд, я сама просекла. Ты знаешь, где тайная яма. Кидай мешок туда, если не против, а я займусь подготовкой.

Но Торвальд не сдвинулся с места. — Все еще любишь? — спросил он.

Тизерра повернулась и взглянула ему в глаза: — Всегда, дурачок. Давай шевелись.

* * *

Сия ночь Даруджистана — слава непреходящая! Но уже шевелится заря, и свет разметывает синие огни бессонного города. Видите, как гуляки бредут в свои кровати или в кровати новонайденных подруг, а может, в чужие кровати — что нам до происхождения любви? Что означают эти нити дружбы, столь длинные и запутанные?

Что нам до тягот жизни, когда солнце сияет в небе и чайки взлетают над гаванью, когда крабы спешат нырнуть в глубокие, темные воды? Не каждая тропа истоптана, дражайшие друзья, не каждая дорожка вымощена камнями или размечена путевыми знаками. Опустите глаза на манер вора, который больше не вор — он с глубочайшим сочувствием смотрит вниз, на лицо старого друга, спящего в маленьком номере верхнего этажа «Гостиницы Феникса», поглядывая также на достойного Советника, храпящего на вон том кресле. В соседней комнатенке сидит ассасин, который, возможно, уже не ассасин, глаза его затуманены болью, а разум обдумывает множество вещей, и ход его мыслей — для кого-то, сумевшего проникнуть в темноту ума — покажется загадочным и неожиданным.

А где-то в другом месте брошенный матерью ребенок дергается, преследуемый во сне мерзкой харей, к которой прилепилось нелепое имечко Цап.

Вот двое стражей бегут — сердца колотятся в груди — от ворот особняка, и надрывно бренчит колокол, ибо злодей лишился злодейски скопленного состояния. Сей факт впился в него наподобие зубастых щипцов палача, ведь злодеи процветают, лишь погрузившись в источник силы, а когда кровавые деньги пропали, пропадает и сила.

Человек без пальцев идет домой, получив божье благословение, и кровь уже запеклась на костяшках; а жена его спит без сновидений с лицом столь добрым, что самый несентиментальный скульптор зарыдал бы от зависти.

На улочке, не достойной иного упоминания, стоит вол и думает, чего бы пожевать. Что же, в конце концов, остается, если любовь и дружество и сила, сожаление и потеря и воссоединение распалились сверх меры, сумев похитить все, что могло бы приносить горькую радость, если всё — всё! — пропало и продано? Что же остается, кроме нужд желудка?

Ешь! Пируй в свое удовольствие, вкушай сладости жизни!

Незначительно? Ба!

Как всегда говорил Крюпп, мудрому волу — лучшее ярмо.

Глава 6

Задним умом так легко превратить великих военных гениев прошлого в бездарных идиотов, а бездарных идиотов настоящего в военных гениев. Вон дверь. Позаботьтесь унести с собой задний ум и все его помпезные иллюзии…

Император Келланвед, замечание на процессе Сухаря (после покорения Верховного Совета Фалара)

Произошло землетрясение. Гребень гористого берега протяженностью почти в лигу просто пропал в море, образовав залив. Море не стало мутным, потому что горы были безжизненными конгломератами обсидиана и пемзы, следами прежних извержений. Залив треугольником вонзался в отвесные скалы; по краям его торчали огромные каменные «башни».

Дно у залива наклонное. Глубина у вершины треугольника не более пятнадцати саженей; в кристально чистой воде можно различить груды прямоугольных плит и белых костей — остатки куполообразных гробниц и К’чайн Че’малле, когда-то захороненных в них.

Вокруг залива также можно обнаружить руины, в том числе почти полностью обрушившуюся джагутскую башню. В небе над грядой растерзанных холмов, прямо на севере, повисло пятно врат — кривой рубец прямо в воздухе. Из него истекает боль, горький неотступный смрад, вполне соответствующий всему здешнему угрюмому, измученному ландшафту.

Скиталец долго стоял и смотрел на врата. Два дня прошло с тех пор, как его выбросило на берег — а пресной воды нет. Некоторое время его поддерживала кровь убитого медведя, но она была солона. Он уже страдал от жажды.

За все эти годы было так много покушений на его жизнь, что человек менее сильный давно впал бы в отчаяние, безумие — или покончил бы самоубийством, сдавшись алчности богов и смертных. Не приятнее ли в конце концов пасть от нехватки воды и пищи — самых простых средств поддержания жизни?

Но он не сдастся. Он может слышать смех бога — иронический и тихий, словно шепот над самым ухом. Где-то дальше — он уверен — выжженная равнина переходит в пыльную землю, потом появляются травы, начинается царство ветров, прерии и степи. Если бы он смог продержаться еще немного!

Он ободрал медведя и унес шкуру, перекинув через плечо. Ее неприятный запах маскирует запах человека и заставляет почти всех хищников убегать подальше. Разумеется, поймать дичь — если тут окажется хоть одна — можно будет, только оказавшись с подветренной стороны… но это верно и без шкуры.

Он оказался на окраине Морна. Очень далеко от тех мест, в которых хотел выйти на берег Генабакиса. Впереди долгое путешествие — но он уже привык. Есть опасность умереть — но и к этому он привычен.

Обратившись лицом к берегу, Скиталец двинулся, сокрушая ногами черное пузырчатое стекло. Утреннее солнце ослепительными вспышками отражалось от неровной поверхности; жара нарастала, и вскоре он покрылся потом. Он уже мог различить в нескольких тысячах шагов конец пустоши — или думал, что может, ведь глаза способны обманывать. Более темная полоса, словно черный песок от горизонта до горизонта. За ним ничего не видно.

Вскоре он убедился, что эта полоса — не иллюзия. Выглаженные ветрами барханы обсидианового песка, блестящего подобно бриллиантам. Подойдя ближе, он вроде бы различил тихое бормотание, след неощутимого еще ветра. Теперь он мог увидеть, что дальше: еще одна безжизненная равнина, обширный и бескрайний простор под волнами жары.

Поднимаясь на барханы (сапоги глубоко увязали в песке) Скиталец снова услышал бормотание ветра и поднял голову. Что-то появилось посреди равнины. Трон с высокой спинкой, на нем фигура, смутно различимая в хороводе теней. В десятке шагов справа от черного трона — другая фигура, в темно-сером плаще; капюшон откинут, являя взору обветренное лицо и на редкость темные коротко остриженные волосы.

Из-за трона показались Гончие, поспешили вперед, вздымая лапами облачка песка. Барен, Геар, Слепая, Шен и Руд. И две другие, которых Скиталец никогда не видел раньше. Белые как кость, с глазами цвета оникса, более мелкие и длинношеие, в короткой белой шерсти. Тела покрыты шрамами, под которыми виднеется необычная темно-синяя кожа. Они бежали парой. Отойдя далеко вправо — дальше от берега — они встали, принюхиваясь. Остальные Гончие бросились прямиком к Скитальцу.

Он пошел им навстречу.

Геар подбежала первой; она повалилась набок и подобно кошке перекатилась через спину. Скиталец положил руку на гладкую черную шкуру. Вторым был древний Барен, и Скиталец протянул к нему вторую руку, похлопав по мускулистой шее, ощутив рисунок рубцов, наследия столетий свирепых битв, в которых острые клыки рвали мягкую, но толстую шкуру. Он взглянул в светло-карие глаза животного и вскоре вынужден был отвести взгляд — слишком много горя, слишком много тоски по миру и покою. Не ему благословлять подобные страсти… Барен склонил голову, радуясь его ласке, и лизнул руку Скитальца шершавым языком.

Все пять зверей скучились вокруг него — кроме двух белых. Скиталец подошел к трону. Котиллион наконец поглядел на него. — Ты выглядишь ужасно, старый друг.

Скиталец улыбнулся, не побеспокоив себя ответом. Лицо Котиллиона выдавало усталость гораздо большую, чем виделась в нем прежде, когда он звался Танцором и разделял тяготы управления империей. Где же блага божественности? К чему они, если вам приходится, схватив хоть один «дар», морщиться от боли, а с рук каплет кровь?

— Вы двое, — сказал Скиталец, поглядев на Темного Трона, — не уважили моих жалоб.

— Это не повторится, уверен, — прошипел бог на престоле. — Где твоя армия, Первый Меч? Вижу только пыль за спиной.

— А ты воссел, провозглашая власть над пустыней.

— Довольно любезностей. Ты в беде, старый друг — хе, хе, как часто я говорил такое? Старые друзья… где все они? Сильно ли пали? Их рассеяли ветра, они бредут, спотыкаясь как слепцы…

— У тебя никогда не было много друзей, Келланвед.

— Ты в беде, сказал я. К ночи ты умрешь от обезвоживания — до первого источника на равнине Ламатаф идти еще четыре дня.

— Понимаю.

— Разумеется, где бы ты ни умер, старый приятель вынужден будет придти за тобой.

— Да, уверен в этом.

— Чтобы поглумиться и отпраздновать победу.

— Худ не глумится.

— Ну, это разочаровывает. Тогда он придет, чтобы не поглумиться. Неважно. Суть в том, что тебе конец.

— Неужели тебя так заботит моя неудача, Келланвед?

Котиллион ответил: — На удивление сильно заботит.

— Почему?

Прямой вопрос как будто заставил обоих богов отпрянуть. Темный Трон фыркнул: — Это важно? Вряд ли. Фактически совсем не важно. Мы здесь, чтобы помочь тебе, тупой пень. Упрямый, одержимый, разъяренный дурак. Не могу понять, почему считал тебя другом! Ты слишком глуп, чтобы быть другом. Смотри, даже Котиллион раздражен твоим скудоумием.

— Скорее позабавлен, — уточнил Котиллион, осклабившись. — Я тут вспомнил о нашей… э… беседе в том шатре, когда ты был командующим. Самая глубокая истина о старой дружбе: даже ее недостатки не меняются со временем.

— В том числе твоя склонность к многословию, — сухо заметил Темный Трон. — Слушай, Скиталец или как тебя сейчас звать. Мои Псы проведут тебя к спасению — ха, как часто я так говорил? А пока мы дадим тебе мех с водой, сушеные фрукты и еще кое-что. Припоминаю, смертных гнетет так много потребностей. Смутно припоминаю. А, чепуха.

— И что ты потребуешь за услугу?

Дюжина ударов сердца. Никто не ответил на вопрос.

Лицо Скитальца мало-помалу искажалось гневной гримасой. — Меня не отвлечь от цели. Даже не задержать…

— Нет, разумеется. Нет. — Темный Трон помахал призрачной рукой. — Совсем напротив. Мы толкаем тебя. Торопим. Спеши, ищи путь, готовься к схватке. Пусть ничто тебе не мешает.

Скиталец нахмурился еще сильнее.

Котиллион тихо засмеялся:- Не нужно. Он говорит искренне, Первый Меч. Мы рады помогать тебе в твоем деле.

— Я не буду торговаться с ним.

— Знаем.

— Я не уверен, что вы полностью понимаете…

— Понимаем.

— Я намерен убить Худа. Убить Бога Смерти.

— Всяческой удачи! — воскликнул Темный Трон.

Снова повисло молчание.

Котиллион вышел вперед, принеся припасы, которых мгновением назад не было видно. Положил все на землю. — Шен поведет, — сказал он спокойно и отошел.

Скиталец перевел взгляд на новых Гончих: — А эти?

Котиллион посмотрел на них и как будто бы запнулся, прежде чем ответить: — Трудно сказать. Они просто… появились…

— Я призвал их, разумеется! — сказал Темный Трон. — Белого звать Блед. Того, что еще белее — Локон. Семь — желаемое число, просто необходимое число.

— Темный Трон, — сказал Котиллион, — ты их не призывал.

— Должен был! Иначе почему они здесь? Я уверен, что сделал это… однажды. Наверное, пожелал, когда шел по лестнице. Так сильно пожелал, что сама Бездна не смогла мне отказать!

— Кажется, остальные их приняли, — заметил Котиллион, пожимая плечами.

— Вам не приходило в голову, — тихо сказал богам Скиталец, — что это могут быть пресловутые Гончие Света?

— Неужели? Почему ты так думаешь? — В этот миг Котиллион встретился с ним взглядом и подмигнул; всякая усталость — а также высокомерие бессмертного властителя — исчезли, и Скиталец спустя кажущиеся бесконечными годы увидел человека, которого привык называть другом. Но он не мог позволить себе улыбки, любого ответа, к которому вынуждал этот взгляд. Не мог позволить себе такой … слабости. Не сейчас. Наверное, никогда снова. Разумеется, не с этими старыми друзьями. Они стали богами, а богам нельзя доверять.

Он склонился, подобрал мех и тючок с провизией. — Кто загнал медведя к берегу?

— Шен. Тебе нужна была пища, или ты даже досюда не добрался бы.

— Я чуть сам не стал обедом.

— Мы всегда верили в тебя, Первый Меч.

Следующий — скорее всего, последний — вопрос, который хотел Скиталец задать богам, оказался самым трудным.

— А кто из вас потопил мой корабль, погубил команду?

Котиллион поднял брови: — Не мы. Дассем, мы до такого не опустились бы.

Скиталец поглядел богу в глаза — они мягче, чем можно было ожидать… но он привык ко всякому. Опустил взор, отвернулся. — Ладно.

Блед и Локон шли позади, словно случайные спутники, когда Гончие повели Скитальца вглубь суши. Темный Трон как-то развернул свой престол, чтобы сидя следить за Первым Мечом и его свитой. Они медленно скрывались за северо-восточным горизонтом.

Стоявший рядом Котиллион поднял руки и вгляделся в ладони, обнаружив блестящий пот. — Совсем близко.

— Э? Что?

— Если бы он решил, что мы устроили кораблекрушение… не знаю, чтобы тут случилось.

— Все просто, Котиллион. Он убил бы нас.

— И Псы не стали бы вмешиваться.

— Разве что мои новейшие питомцы! Пропала старая преданность! Хе, хе!

— Близко, — повторил Котиллион.

— Ты мог бы сказать ему правду. Что Маэл желал его, и крепко желал. Что нам пришлось вмешаться и вытащить его. Он был бы более благодарным.

— Благодарность — бесполезная роскошь. Он не отвлекается, помнишь? Ничто не отвратит Скитальца от намеченной цели. Оставим Маэла на потом.

— Да, хорошо. Подробность, которую мы доведем до Скитальца в миг наивысшей нужды. Мы старались узнать, вдохновленные его упреками, и вот! Смотри! Никто иной, как Старший Бог Морей, виноват в бедствии! Теперь развернись, выхвати меч и поруби указанного врага на кусочки!

— Ну, нам не это следует узнавать сейчас.

— Разумеется, нет. Мы уже все знаем! К чему «узнавать»?

Котиллион повернулся к Темному Трону: — Маэл легко мог его убить, как думаешь? Вместо этого он просто задержал Скитальца. Нам нужно подумать. Нам нужно понять, почему.

— Да, я начинаю видеть. Проснулись подозрения — я оказался беззаботен, забывчив. Задержал, вот как? И зачем бы?

— Я кое-что понял.

— Что? Говори скорее!

— Неважно, что именно на уме у Маэла. Не сработает.

— Объясни!

— Маэл считает, что схватка уже началась…

— Да, должен считать. У него нет иной возможности. Маэл ничего не выгадает! Идиот! Хе, хе! Давай покинем эту кучу пепла. У меня в горле першит.

Котиллион поглядел вслед Гончим и их подопечному, щурясь на ярком свете. — Расчет времени, Темный Трон…

— Идеален.

— Пока.

— Мы не проиграем.

— Да уж лучше не проигрывать.

— Кого из новых союзников ты считаешь слабым звеном?

Котиллион оглянулся на Темного Трона: — Разумеется, тебя.

— Кроме меня, я имею в виду.

Котиллион смотрел. Темный Трон ждал, ерзая на своем троне.

* * *

Полночь в единственной таверне Морско подарила Нимандеру воспоминания, от которых не избавиться. Мутноглазые черногубые селяне ринулись вперед, столкнувшись с Нимандером и остальными. Они совали им в лица грязные бутылки. Белки глаз у них желтоватые и какие-то смазанные… а напиток достаточно крепкий, чтобы языки онемели. Несвязное бормотание можно было счесть приглашением хорошенько нализаться, но даже без предупреждений Скола Нимандер не готов был одобрять столь внезапное гостеприимство. Он с немалым облегчением заметил, что его чувства разделяют все родичи. Они стояли в кольце толпы, озадаченные и обеспокоенные. Затхлый воздух таверны был сладковатым, в нем слоями смешивались вонь кислого пота и какая-то гнильца.

Скиньтик встал рядом с Нимандером; оба следили за Сколом — и Десрой — которые пробрались к стойке.

— Кувшин простого вина? Здесь, в таком месте? Непохоже.

Нимандер подозревал, что Скиньтик прав. На всех столах, во всех руках он видел лишь одинаковые фляжки с длинными черными горлышками.

Шум стал сильнее — какофония скота, ведомого на бойню. Нимандер заметил, как один человек — ветхое, согбенное, истощенное создание — упал лицом вниз на дощатый пол, явно сломав нос. Кто-то споткнулся, раздавив пальцы несчастного подошвой башмака.

— А где жрец? — спросил Ненанда за спиной Нимандера. — Он же нас пригласил!

— Лично я рад, — бросил Скиньтик, не оборачиваясь, — что ты стоишь за моей спиной и держишь руку на мече. Мне тут не нравится.

— Никто из здешних нам не опасен, — заявил Ненанда, но по тону было ясно — слова Скиньтика ему польстили. — Слушайте меня, пока Скола нет рядом. Он презирает всех нас.

Нимандер не спеша повернулся. Скиньтик сказал: — Здорово подмечено. И что ты думаешь, брат?

— Он видит то, что хочет видеть.

Нимандер заметил, что Кедевисс и Араната прислушиваются; на лице последней обычное выражение невинной голубки сменилось леденящей пустотой. Нимандер слишком хорошо знал ее, и внезапно пот потек под его одеждами. — Хватит, Ненанда. Все это чепуха.

— Неправда, — возразил Ненанда. — Он должен знать. Почему мы пережили битвы, в которых все остальные пали. Он должен понять.

— С этим покончено, — настаивал Нимандер.

— Нет, — сказал Скиньтик. — Ненанда на этот раз прав. Он прав. Скол ведь желает привести нас к этому умирающему богу. Что бы он ни планировал, мы словно бы не существуем. Безгласные…

— Бесполезные, — встрял Ненанда.

Нимандер отвел взгляд. Падали все новые селяне; те, что лежали на полу, начали дергаться, извиваясь в лужах собственных выделений. Незрячие, запавшие глаза экстатически вращались в орбитах. — Если именно я сделал нас… безгласными, простите.

— Хватит чепухи, — сочувственно произнес Скиньтик.

— Согласен, — заявил Ненанда. — Раньше я не соглашался… я был сердит на тебя, Нимандер. За то, что ты ничего не рассказываешь этому так называемому Смертному Мечу Тьмы. Насчет нас, насчет того, кем мы были. Через что прошли. Я пытался сам рассказывать — но без толку. Скол не слушает. Никого не слушает, кроме себя.

— А Десру? — спросил Нимандер.

Ненанда фыркнул: — Она лелеет собственную тайну.

Такое умное наблюдение удивило Нимандера. Но это не было ответом на его неловкий вопрос.

Скиньтик, однако, понял его. — Она остается одной из нас. Когда наступит нужда, ты не должен сомневаться в ее преданности.

Кедевисс сказала тоном, полным сухого презрения: — Преданность — не главная добродетель Десры, брат. Не придавай ей слишком много веса.

Скиньтик озадаченно спросил: — Но на какие добродетели Десры нам полагаться, Кедевисс?

— Там, где дело доходит до самосохранения, суждения Десры точны. Она никогда не ошибается. Она сделала выживание результатом острого зрения. Десра видит четче и дальше, чем все мы. Вот ее добродетель.

Скол возвращался, Десра повисла у него на локте, словно женщина, одержимая ужасом.

— Умирающий бог скоро прибудет, — сказал Скол. Он спрятал цепочку с кольцами; в нем ощущалось беспокойство, из которого темным облаком росло обещание насилия. — Вы все должны уйти. Я не желаю прикрывать вас, если дела обернутся плохо. У меня не будет времени. Я не стерплю позора, если вы начнете гибнуть. Поэтому убирайтесь. Ради вашего же блага.

Нимандер потом вспоминал: вот момент, в который он должен был сделать шаг вперед, взглянуть Сколу в глаза — смело, показывая дерзость и таящееся за ней обещание. Вместо этого он повернулся к родичам. — Идемте, — сказал он.

Глаза Ненанды расширились, щека задергалась. Затем он резко повернулся и вышел из таверны.

Скиньтик — на его лице было написано что-то вроде стыда — схватил Десру за рукав и отвел от Скола. Араната встретила взор Нимандера и кивнула — но смысл ее кивка ускользнул от него, запомнилась только полная пустота во взоре. Она и Кедевисс покинули пивнушку.

Остались только Нимандер и Скол.

— Мне приятно, — заявил Скол, — что ты принимаешь мои приказы как должное. И что они еще слушаются тебя. Но, — добавил он, — не думаю, что это будет продолжаться еще долго.

— Не боритесь с умирающим богом, — попросил Нимандер. — Не здесь, не сейчас.

— Превосходный совет — я не имею намерения бороться с ним. Просто хочу увидеть.

— А если он не будет рад, Скол, что его увидит такой, как вы?

Скол ухмыльнулся: — Почему, ты думаешь, я отослал вас в безопасное место? Иди же, Нимандер. Назад, в комнаты. Успокой трепетных кроликов.

Снаружи, под величественной россыпью ярких звезд, Нимандер обнаружил родичей сгрудившимися посреди улицы. Кролики! Да, может так показаться. Доносившееся из таверны бормотание достигло яростной высоты; звук отдавался эхом, как будто накатываясь с холмов и полей, окружающих деревню.

— Вы слышите? — спросил Скиньтик. — Нимандер? Ты слышишь? Пугала… они поют…

— Мать Тьма, — в ужасе прошептала Кедевисс.

— Я хочу поглядеть на одно из полей, — сказал вдруг Скиньтик. — Сейчас же. Кто со мной?

Никто не отозвался. Нимандер произнес: — Ты и я, Скиньтик. Остальные вернутся в комнаты. Ненанда, стой на страже до нашего возвращения.

Нимандер и Скиньтик проследили, как Ненанда решительно увел остальных. Затем они сами пошли в боковую улочку. Ноги стучали по пыльной, твердой земле. К хору присоединился еще один голос, доносившийся из храма — вопль нестерпимой боли, крик такого страдания, что Нимандер пошатнулся, ноги его словно стали водой. Он увидел, что и Скиньтик спотыкается, падает на колени, но заставляет себя встать.

Нимандер со слезами на глазах сделал то же.

По сторонам были старые палисадники с брошенными хомутами, плугами и прочими орудиями; заросшие сорняками борозды тускло блестели в свете звезд. «Боги, они уже не едят. Только пьют. ЭТО их питает — и убивает».

Похоронный вой затихал — но Анди понимал, что он снова наберет силу. Это как вдох и выдох. Полночь в таверне, жуткий нектар выпит, призван бог, страдающий от ужасной боли — открылись врата для его истерзанной души. Питаемые болью бессмертного, лежащие навзничь поклонники забились в экстазе — он словно наяву видит черные рты, дергающиеся черные языки, глаза в черных ямах — он словно видит того старика с разбитым носом и сломанными пальцами…

… и Скол остался внутри. Свидетелем безумия. Он видит искаженное лицо, видит глаза, уставившиеся в его глаза…

— Спеши, — застонал Нимандер и прошел мимо Скиньтика; но тот схватил его за куртку, заставив остановиться.

Они уже вышли на край поля.

В холодном серебристом полусвете ряды пугал перед ними пришли в движение, руки и ноги извивались, подобно змеям, слепым червям. Черная кровь струилась на жуткие растения, и цветы открылись, исторгая тучки пыльцы. Мерцающая пыль искрами понеслась по течениям ночного воздуха.

И Нимандер хотел побежать в поле, в самую середину рядов распятых жертв. Хотел вкусить пыльцу, ощутить языком и глоткой. Хотел танцевать в божьей боли. Плачущий Скиньтик оттащил его — хотя казалось, он сам ведет битву, такими напряженными стали мышцы, такими неловкими усилия. Они упали друг на друга. Повалились на землю.

Перевернулись на животы и поползли назад, на грязную дорогу.

«Пыльца… пыльца в воздухе. Мы вдохнули ее и — о боги! — мы желаем еще».

Новый ужасный вопль, глас плотской твари, пытающейся влезть на небеса — но не за что ухватиться, нет выступов для рук и впадин для ног — и она просто вопит, машет руками по сторонам, хватая вас за горло. Вопит в лица свидетелей.

«Вы пляшете! Вы пьете мою агонию полным ртом! Что же вы за паразиты? Хватит! Оставьте меня! Освободите меня!»

Шум тысяч ног проносился через мозг Нимандера, топот множества танцоров, неспособных остановиться, даже если бы желали этого — а они не желают — снова, снова, снова — о боги, навсегда!..

Там, в ловушке рассудка, он увидел старика и его кровь — облитое нектаром лицо — увидел экстаз в его глазах, гибкие члены, выпрямившуюся спину — все рубцы и старческие шишки пропали, опухоли исчезли. Он танцевал в толпе, один среди многих, возбужденный, потерявшийся в возбуждении.

Нимандер понял, что они со Скиньтиком доползли до главной улицы. Когда второй крик бога затих вдали, в голову вернулась некоторая ясность. Он с трудом встал на ноги, потянув вверх и Скиньтика. Они побежали, поддерживая друг друга, к гостинице. Там маячит спасение? Или Ненанда и остальные также поддались? Они танцуют в полях, лишившись личностей, утонув в густой черной реке?

Третий вопль — еще более сильный, еще более жадный.

Нимандер упал под весом Скиньтика. Слишком поздно… им надо повернуться, встать и пойти в поле — боль держала его в смертельных, сладостных объятиях — слишком поздно… уже…

Он услышал, как хлопнула дверь.

И Араната — глаза широко раскрыты, темная кожа стал почти синей — протянула руки и схватила обоих за края курток. Обычно потаенная сила стала очевидной — их просто понесло ко входу — новые руки схватились, втягивая их внутрь…

И тут же влечение прекратилось.

Задыхаясь, Нимандер осознал, что лежит на спине и смотрит в лицо Кедевисс, удивляясь его задумчивому, расчетливому выражению.

Скиньтик закашлялся рядом. — Мать Тьма спасла нас!

— Не она, — сказала Кедевисс. — Всего лишь Араната.

Араната, уже ушедшая в тень, присела и испустила крик охотящегося сокола.

«Она прячет иную свою сторону за стеной, которую не взломает никакая сила. Прячет. Пока не наступает нужда». Да, он мог ощутить эманацию воли, заполнившей всю комнату. Осажденная, но стойкая. Как и должно.

Как и необходимо.

Скиньтик снова кашлянул. — Ох ты…

И Нимандер понял. Скол остался там. Скол — лицом к лицу с Умирающим Богом. Без защиты.

Смертный Меч Темнокрылого Лорда. Это достаточная защита?

Он боялся, что нет. Боялся, потому что не верил, будто Скол является Смертным Мечом. Чьим бы то ни было.

Он повернулся к Скиньтику: — Что нам делать?

— Не знаю. Он мог уже… пропасть.

Нимандер оглянулся на Аранату: — Мы сможем дойти до таверны?

Та покачала головой.

— Не нужно было его оставлять, — воскликнул Ненанда.

— Не будь идиотом, — ответила Кедевисс.

Скиньтик все сидел на полу, содрогаясь и проводя руками по лицу. — Что здесь за колдовство? Неужели кровь бога может такое делать?

Нимандер потряс головой: — Никогда не слышал ни о чем подобном тому, что творится здесь. Умирающий Бог. Он источает яд. — Тисте Анди заставил себя не плакать. Все казалось истончившимся, готовым порваться; реальность рассыпалась, мотаясь рваными полотнищами на буйном ветру.

Вздох Скиньтика был хриплым. — Яд. Почему мы хотим еще?

Ответа не было. «Это откровение истины? Мы все кормимся болью ближнего? Мы смеемся и пляшем, видя страдание — только потому, что это не наше страдание? Может ли подобное стать пристрастием? Неутолимой нуждой?»

И тут далекие вопли изменились, став криками. Ужасными, грубыми. Звуками резни. Ненанда мигом оказался у двери, успев вытащить меч.

— Стой! — крикнула Кедевисс. — Слушай! Это не он. Это они! Он убивает всех — ты хочешь помочь, Ненанда? Точно хочешь?

Ненанда как-то осунулся. Отступил назад, потрясенно качая головой.

Крики быстро затихли. Когда последний превратился в тишину, даже Умирающий Бог больше не вопил. За дверью словно ничего нет — деревня и весь внешний мир куда-то пропали.

Внутри никто не спал. Все разошлись по углам, каждый погрузился в одинокие думы, прислушиваясь только к слишком знакомому шепоту диалога внутри души. Нимандер замечал на лицах родичей отупение и шок; глаза блестели тускло, ничего не видя вокруг. Он ощутил, как слабеет воля Аранаты, ведь угроза миновала — она снова отступает внутрь, лицо приобретает привычное выражение — скрытное, вялое, почти лишенное жизни — она снова не хочет ни с кем встречаться взором.

Десра стояла у окна, раздвинув внутренние ставни и вглядываясь в пустую улицу; ночь ползла, Нимандер никак не мог определить, о чем идет разговор в ее душе. Если у нее есть душа… Если она не существо инстинктов и чувств, руководимое простейшими требованиями необходимостей.

— Жестокие у тебя мысли.

«Фаэд. Оставь меня в покое, дух».

— Не ошибайся. Я одобряю тебя. Десра — шлюха. У нее мозги шлюхи, она путает отдачу с принятием, дар с потерей, приглашение с капитуляцией. Она проститутка силы, Нимандер, и она стоит, ожидая его — могучего убийцу, готового затащить бабу в постель. Путаница, да. Отчаяние вместо торжества. Страх вместо желания, разврат вместо любви.

«Уходи».

— Но ты же не хочешь этого. Тогда ты станешь доступен иным голосам внутри головы. Сладкая женщина, журчание ее бесконечных слов — не припоминаю, чтобы слышала от нее такое, когда мы были живы.

«Хватит».

— В клетке воображения, неуязвимый для всего реального — да, какое жестокое равнодушие! — ты делаешь многое из малого, Нимандер. Случайная улыбка. Взгляд. В твоей клетке она лежит в объятиях, и это чистейшая любовь. Не так ли? Непорочная, вечна…

«Стой, Фаэд. Ты не знаешь. Ты была слишком молода, слишком одержима собой, чтобы видеть кого-то другого. Только тех, кто тебе угрожал.

А она не угрожала!»

— Меня ты никогда так не хотел.

«Не будь глупой, призрак! Не придумывай…»

— Я ничего не придумываю. Ты был слишком слеп, чтобы видеть творящееся перед глазами. Она умерла от копья Тисте Эдур? Точно ли? А где я была в тот миг, Нимандер? Ты сможешь вспомнить?

Нет, это уже слишком.

Но призрак не унимался. — Как думаешь, почему идея убить Сендалат Друкорлат так легко пришла ко мне? Руки уже были в крови…

«Стоп!»

Смех звенел в черепе.

Он заставил себя молчать; он выжидал, пока отзвуки веселого смеха не затихли.

Когда она подала голос снова, он был отнюдь не насмешливым: — Ненанда желает заменить тебя. Он желает власти, которая принадлежит тебе, желает уважения родичей. Он возьмет все это, едва выпадет возможность. Не верь ему, Нимандер. Бей первым. Нож в спину — что ты сделал со мной, сделай снова. На этот раз у тебя получится. Должно получиться. Рядом не будет Вифала, готового закончить начатое. Придется все делать самому!

Нимандер поднял глаза, увидел напряженную спину Ненанды, руку на рукояти меча.

«Нет. Ты лжешь!»

— Обманывай себя, если нужно — но не тяни. Такая роскошь ненадолго. Скоро тебе придется показать всю… решительность.

«И скольких родичей тебе хочется увидеть мертвыми, Фаэд?»

— Мои игры окончены. Ты закончил их раз и навсегда. Ты и кузнец. Ненавидь меня, если желаешь. Но у меня есть таланты, и я дарую их тебе. Нимандер — ты единственный слушал меня, тебе единственному я открывала сердце…

«Сердце! Гнилой пруд злобы. Ты любила глубоко нырять в него…»

— Я тебе нужна. Я дарю силу там, где ты ощущаешь сильную слабость. О, позволяй сучке бормотать о любви, наполняй ее рот правильными словами. Может, поможет. Но она не поможет тебе сделать трудный выбор, стать вождем. Ненанда верит, что справится лучше — погляди в его глаза, он готов бросить вызов.

— Светает, — сказала Десра, отворачиваясь от окошка. — Думаю, надо идти. К таверне. Возможно, он ранен. Возможно, ему нужна наша помощь.

— Я помню, как он приказывал держаться подальше, — буркнул Ненанда.

— Он не всемогущ, — ответила Десра. — Хотя может так думать. Свойство слишком юных.

Нимандер покосился на нее. «Откуда все эти мысли?»

— Скол раним? — с преувеличенным удивлением сказала Кедевисс. — Поспеши воспользоваться слабостью, Десра.

— Постоянный напор твоей зависти становится скучным, Кедевисс.

Кедевисс побледнела, промолчав.

«О да, мы свора негодяев». Нимандер потер лицо и произнес: — Идемте же. Увидим своими глазами, что с ним стало.

Десра первой бросилась к двери.

Наружу, под серебряный свет — небо без облаков, хотя как будто запачкано какой-то грязью. Пожатые растения свисают с сушилок, покрывшись утренней росой; раздувшиеся кочаны рядами навалены на решетки. Нимандер увидел, что двери храма распахнуты. Чуть помедлил, огляделся…

Скол лежал на деревянном тротуаре у входа в таверну. Он свернулся клубком и был так покрыт запекшейся кровью, что казался фигурой из темной глины.

Они подошли к нему.

Глаза Скола были открыты — Нимандер предположил было, что он мертв, но тут же увидел, что грудь медленно вздымается. Однако он не пошевелился, даже когда они сгрудились вокруг и Нимандер склонился к телу.

Скиньтик прошел мимо, открыл двери таверны и ступил внутрь. Тут же пошатнулся, закрыв лицо руками — и выбежал на середину улицы, отвернувшись от всех.

Бойня. Он перерезал всех. Меч Скола, покрытый засохшей кровью, лежал рядом. Казалось, что оружие целиком побывало в брюхе некоего чудовища.

— Они что-то забрали у него, — сказала Араната. — Ушел. Он далеко.

Ненанда подпрыгнул и побежал к храму.

— Он в безопасности? — спросил Ненанда у Аранаты.

— Не знаю.

— И долго он сможет жить вот так?

Она покачала головой. — Кормить и поить насильно, очищать раны…

Затем они долго молчали, словно не могли найти ни одного вопроса, основанного на понятиях здравого рассудка.

Ненанда вернулся. — Все жрецы сбежали. А где должен быть этот умирающий бог?

— В месте под названием Бастион, — сказала Кедевисс. — Думаю, это к западу.

— Нам нужно туда. — Нимандер выпрямился и оглядел всех.

Ненанда оскалился: — Чтобы отомстить.

— Чтобы вернуть его, — возразил Нимандер. — Чтобы отобрать то, что они украли.

Араната вздохнула: — Нимандер…

— Нет. Идем в Бастион. Ненанда, посмотри, нет ли тут коней, а еще лучше волов и фургона. За гостиницей была большая конюшня. — Он поглядел вниз, на Скола. — Не думаю, что у нас есть время идти пешком.

Когда три женщины пошли за пожитками (Ненанда помялся и двинулся следом), Нимандер оглядел вход в таверну. Он колебался — даже отсюда было кое-что видно — простертые темные тела, упавшие стулья… мухи громко жужжали в полумраке.

— Не надо, — простонал сзади Скиньтик. — Не надо.

— Я уже видел мертвецов.

— Не таких.

— Как это?

— Они все еще улыбаются.

Нимандер поглядел на искаженное лицо ближайшего из друзей и кивнул. А потом спросил: — Что заставило сбежать жрецов?

— Думаю, Араната, — отвечал Скиньтик.

Нимандер кивнул. Он думал так же. Они взяли Скола — даже когда погибли селяне, жрецы взяли Скола, самую его душу, как дар Умирающему Богу. Но они ничего не смогли сделать с остальными. Араната сопротивлялась. Боясь кары, они сбежали в ночи — далеко, наверное, в Бастион, под защиту своего бога.

— Нимандер, — пустым голосом сказал Скиньтик, — на нас надавили.

— Да.

— И пробудили. Снова.

— Да.

— Я надеялся… больше никогда…

«Знаю, Скиньтик. Тебе бы шутить и смеяться, как подобает благословенной натуре. Но лицо, с которым ты встретишь грядущее… будет таким же, как у нас всех. Разве мы не глядели друг на друга в такие времена? Разве не видели зеркал, которыми стали друг другу?

Разве не отводили глаз?

Мы пробудились.

То, что остается в таверне — только начало. Всего лишь Скол и его неустойчивая ярость. Но с этого момента в дело вступаем мы».

Даже Фаэд промолчала на это. Но где-то глубоко в его разуме, так глубоко, что было почти не слышно, рыдала женщина.

* * *

Сторонник слепого оптимизма может верить, что сломанное со временем исправляется, восстанавливается из обломков, становясь даже сильнее после испытаний. И, конечно же, мудрее. Какая же иная награда полагается за страдания? Но никому не нравится идея, что сломанное может остаться таковым — не умирая (и убирая тем самым с глаз живущих свидетельство жалкой неудачи), но и не возрождаясь. Душа в руинах не должна оставаться упорной, не должна цепляться за жалкое существование.

Друзья отстраняются. Знакомые не замечают его. Падший обнаруживает себя в обособленном мире, в котором нет убежища от одиночества, ведь одиночество — истинная награда за выживание. За жизнь вечного урода и калеки. Но кто не выберет такую участь, если альтернативой является всеобщая жалость?

Разумеется, жалость — чувство, почти вымершее среди Тисте Анди. Эндест Силан видел в этом необычайный дар, благословение расы. Он не протянул бы так долго, если бы имел жалость. Что до мучений памяти… ну, просто удивительно, как долго возможно выносить ее атаки. Он знал, что не уникален в этом отношении — ведь это бремя целого народа. Достаточное, чтобы посрамить его одиночество? Он не был уверен.

Тьма так давно безмолвствует. Мечты услышать шепот ее Королевства — места, где он родился — стали всего лишь угольками. Так что неудивительно, что сейчас он сидит в темноте комнаты, покрывшись потом, и каждая струйка словно похищает тепло из дряхлой плоти. Да, они открыли Куральд Галайн в этом городе — это был акт совместной воли, но сила его безлика — Мать Тьма покинула их, и никакое желание ничего не изменит.

Но тогда… что это было?

Кто говорит с такой силой?

Не шепот, но глас, крик, полный… чего же? Негодования. Противоречия. Ярости.

Кто это?

Он знал, что не единственный расслышал тревожный клич. Должно быть, все в Черном Коралле его слышали. В этот миг каждый Тисте Анди сидит или стоит, сердце колотится в груди, глаза открылись в страхе или удивлении. А может быть, и в надежде.

Возможно ли?..

Он подумал посетить храм, услышать от самой Верховной Жрицы… что-то, пророчество, объявление. Но вместо этого вскочил, выбежал в коридор, пошел вверх по лестнице, круг за кругом, словно в вихре лихорадки. В покои Лорда — он споткнулся, увидел Аномандера Рейка сидящим в кресле с высокой спинкой, лицом к высокому окну. Внизу сталкивались потоки моря, поднимая из неведомых глубин черную и серебряную муть.

— Мой Лорд, — прохрипел Силан.

— У меня есть шанс? — спросил Аномандер Рейк, не сводя взгляда с далекого водоворота.

— Мой Лорд?

— Харкенас. Ты согласен с ее… убеждениями, Эндест Силан? Правильно ли я вижу грядущее? Перед явлением Света мы вели гражданскую войну. Мы были уязвимы перед силами, что должны были родиться. Без крови Тиаматы я не смог бы достичь… мира, единства.

— Владыка, — только и смог вымолвить Силан.

Рейк, казалось, понял, ибо вздохнул. — Да, на редкость неустойчивый мир. Покой смерти для слишком многих. Что до единства… ну, оно оказалось короткоживущим, не так ли? Но я все еще гадаю… если бы мне удалось — удалось всё — изменились бы мои намерения?

— Мой Лорд — что-то происходит.

— Да.

— Что нам делать?

— Ах, друг мой, ты поистине имеешь право спрашивать. Не обращай внимания на Жрицу и ее ответы — она всегда одна и та же. Кто бросает военный клич Куральд Галайна? Давай поищем ответ между ее ног. Все это уже стало утомительным. Но не повторяй моих слов Спинноку Дюраву — я не хочу лишать его кратких удовольствий.

Эндесту Силану хотелось кричать, хотелось броситься на Лорда, схватить за шею и выдавить… выдавить что? Он не знал. Сын Тьмы был, по его разумению, умнейшим существом среди всех смертных и бессмертных, им встреченных. Его мысли бежали по тысячам троп одновременно, и невозможно было предсказать ход беседы, угадать, какой путь он выберет.

— На этот раз я не смогу дать ответа, — сказал вскоре Рейк. — Боюсь, что и Спиннок не сможет. Он нужен… в другом месте. — Тут он повернул голову и уставился в глаза Эндеста Силана: — Это выпало тебе. Снова.

Эндест ощутил, как душа сворачивается в ужасе, прячется в пещерку, которую выдолбила когтями в опустошенной шахте его сердца. — Владыка, я не могу.

Аномандер вроде бы подумал над его отказом — десять тысяч троп сплелись, и что-то новое вызвало на его лице слабую гримасу удивления. Он улыбнулся: — Понимаю. И не буду просить снова.

— Тогда… как же? Кто? Владыка, я…

Сухой тон Аномандера Рейка жестоко противоречил сути его слов: — Возрождение в ярости. О, как я хотел бы это увидеть! — Его голос изменился. — Ты был прав — ты не можешь следовать за мной. Не вмешивайся ни во что, Эндест Силан. Не становись между двух сил, ибо не сможешь побороть ни одну из них. Ты можешь ощутить потребность — борись с ней всей силой воли. Нельзя тебя потерять.

— Владыка, я не понимаю.

Но Аномандер воздел руку.

Да, эманация пропала. Темнота снова стал спокойной. То, что пришло в мир, уже исчезло.

Эндест понял, что трепещет. — Оно… оно вернется, Лорд?

Сын Тьмы глядел на него до странности затуманенными глазами; затем он встал и подошел к окну. — Гляди. Море внизу снова спокойно. На редкость ценный урок. Ничто не вечно. Ни насилие, ни мир. Ни горе, старый друг, ни гнев. Хорошенько погляди на темные воды, Эндест Силан. Смотри на них все грядущие ночи. Чтобы успокоить страхи. Оно даст тебе уверенность.

Да, он понимает, что получил полную отставку.

Озадаченный, страшащийся непонятного его рассудку будущего Эндест Силан поклонился и вышел. Коридоры, лестницы. Даже эха не осталось. Он припомнил старую молитву, которую однажды прошептал перед битвой.

«Пусть Тьма примет каждое мое дыхание в Свое.

Пусть наши жизни ответят смерти

И пусть не буду я одинок».

Но сейчас он чувствовал себя как никогда одиноким. Он хорошо знал: воины больше не возглашают этой молитвы. Тьма не ожидает их дыхания, последнего выдоха, создающего мост между жизнью и смертью. Воин Тисте Анди сражается молча, а когда гибнет — гибнет одиноким. Более одиноким, чем способны понять те, кто не Тисте Анди.

Потом новое видение вошло в разум, заставив подскочить и замереть посредине лестницы. Верховная Жрица, спина выгнута, вопль экстаза — или отчаяния. Какая разница?

Ее поиск. Ее ответ, который вовсе не был ответом.

«Да, она молится за нас, не так ли?»

* * *

— Он тревожится, — пробормотала Селинд, наконец сумев стряхнуть хватку леденящего оцепенения. — Искупитель шевелится. Он пробудился по причинам неизвестным и — для нас — непостижимым. Он в большой тревоге…

Шестеро пилигримов, сгрудившихся у костра, закивали, хотя ни один не был одарен ее восприимчивостью к тонким материям. Они все еще слишком связаны упрямыми потребностями плоти; разумеется, к их смущению прибавляется трепет, ведь Пленник Ночи оставил их, и они увидели в его уходе отказ. Они считали его решение справедливым, ибо никто не оказался достойным Сирдомина и даруемой им защиты. Да, он был прав, отказавшись от них. Они подвели его. Неким, все еще не вполне понятным образом. Селинд понимала ход их мыслей и даже — в некотором приближении, хотя и это было удивительно, учитывая ее юные года — понимала природу родившегося в них самоуничижения. Жестоко нуждающиеся люди быстро находят за что корить себя, быстро взваливают на плечи бремя вины за вещи, которые не способны контролировать или изменить. Она начинала понимать: это скрыто в самой природе веры, религии. Нужда, которую невозможно удовлетворить самому, перекладывается на кого-то иного, более великого (или на что-то), и такая сдача себя позволяет сбросить громадную, непосильную тяжесть.

В вере можно отыскать отпущение. Облегчение.

Но здесь лежит еще более громадное противоречие. Верующие отдают все в руки Искупителя — но ему по самой его природе некому передавать, негде найти облегчение. Ему невозможно сдаться.

В чем же награда Искупителя?

Такие вопросы не для ее ума; возможно, они воистину лежат за пределами возможностей понимания. Так что сейчас ей предстоит решить вопрос более приземленный, на редкость горький. Дюжина бывших солдат, вроде бы из паннионской Тенебрии, терроризирует лагерь паломников. Они грабят приходящих, прежде чем те успеют положить приношения в Курган. Происходят драки, а теперь вот случилось изнасилование. Собрание неформальных вожаков лагеря призвало ее, просит о помощи; но что она может сказать? «Мы ошиблись, доверяясь Пленнику Ночи. Мне так жаль. Он оказался не таким, каким был по нашим представлениям. Он поглядел мне в глаза и отказался. Извините. Ничем не могу помочь…»

— Ты говоришь, Жрица, что Искупитель тревожится, — начал глава собрания, жилистый мужчина средних лет, бывший прежде капустанским купцом. Он уехал до осады, жил беженцем в Салтоане, где собственными глазами видел Изгнание, ночь, когда были выдворены проникшие в город агенты Паннион Домина. Он одним из первых пришел паломником к Великому Кургану и, похоже, намерен жить здесь весь остаток жизни. Все его богатства стали приношением кургану, стали даром богу, который был человеком, человеку, которого он некогда видел своими глазами. — Разумеется, причиной тому Градизен и его негодяи. При жизни Искупитель был солдатом. Неужели он не протянет руки, не сокрушит тех, кто охотится на его сторонников?

Селинд подняла руки ладонями кверху: — Друзья, нельзя тешиться пустыми разговорами. Единственный мой дар — это… восприимчивость. Но я не верю, что причина тревоги Искупителя — дела Градизена и его когорты. Надвигается… что-то. Еще не скоро… но сила грядущего заставляет меня трепетать. — Она поколебалась, но сказала: — Оно имеет привкус Куральд Галайна — садка Тисте Анди. И, — тут она нахмурилась, — чего-то еще, что я уже ощущала. Много раз. Словно буря ярится на далеком юге, возвращаясь снова и снова.

На нее смотрели недоумевающие лица.

Селинд вздохнула. — Видели тучи в далеком море? Можем ли мы остановить их движение? Может ли кто из нас отогнать ветра, дожди и град? Нет. Подобные силы превыше нас, за пределами нашей досягаемости. Они ярятся как захотят, они ведут войны в небесах. Вот что я ощущаю, друзья — нечто посылает волны сквозь эфир, буря поднимается на юге, и поэтому Искупитель ворочается в тревоге.

— Тогда мы для него никто, — сказал купец, горестно прищурившись. — Я отдал всё, все богатства ради еще одного равнодушного бога. Если он не может нас защитить, к чему всё?

Хотелось бы ей знать ответ на такой вопрос. Не в нем ли самая суть жреческого вдохновения? Перемолоть зерна сомнения в приемлемые ответы, пообещать путь к полному спасению… показать блага и выгоды, даруемые мудростью божьей, разогреть тлеющие угольки словно опахалом священного дыхания. — Я чувствую, — сказала она с запинкой, — что вера, дающая точные ответы на любые вопросы, не является истинной верой. Единственное ее предназначение — утешать, успокаивать разум, прекращая тем самым вопрошание. — Она подняла руку вверх, чтобы предупредить возражения, возможные даже среди шестерых серьезных, искренних приверженцев.

— Неужели дело веры — даровать покой, когда со всех сторон процветает неравенство — а оно воистину процветает! Неужели праведник должен слепо проходить мимо, довольный свой моральной чистотой, радуясь душевному миру? О, вы можете протянуть отверженным руку, указать следы свои — и они сойдут с обочин, и число их возрастет, пока за вами не пойдет целая армия. Но будут, всегда будут и те, что отвергнут протянутую руку. Те, что ищут, потому что искания в природе их… они боятся искуса самодовольства, не верят простым ответам. Станут ли они вашими врагами? Разъярится ли ваша армия? Нападет ли на неверных? Сокрушит их и растопчет?

Друзья мои, не это ли описание ужасов, только что пережитых нашей землей? — Ее взор сосредоточился на купце. — Не это ли разрушило Капустан? Не это ли отвергли правители Салтоана, безжалостно изгнав монахов Панниона? Не с этим ли сражался Искупитель?

— Все это, — бросила женщина, — не облегчит боли моей дочери. Ее изнасиловали, и в глазах ее видна лишь пустота. Она ушла в себя и может никогда не вернуться. Градизен схватил ее и уничтожил. Он избежит всякого наказания за такое дело? Он смеялся мне в лицо, когда я взяла свою дочку. Когда стояла перед ним и держала ее истерзанное тело. Он смеялся надо мной!

— Искупитель должен вернуться, — завил купец. — Он должен защищать нас. Должен объяснить, чем мы не угодили ему.

Селинд обвела взором лица и увидела страх и гнев, боль и растущее отчаяние. Ей не хотелось прогонять их — но что можно сделать? Она не просила, чтобы ее делали жрицей — она даже не вполне понимала, как стала ей. Разве у нее нет собственной боли? Нелегкой истории? Как насчет плоти, которую она недавно вкушала? Это было не кровавое мясо чужаков. Нет, Первенцы Тенескоури, Дети Мертвого Семени были совершенно особенными, да, совершенно необычными — они желали есть сородичей, ибо разве это не доказательство их необычности? Что паломникам до жестокой нужды, пригнавшей ее сюда?!

— Ты должна пойти к нему, — сказал купец. — Мы знаем, где его найти. В Черном Коралле. Я смогу провести, Жрица. Вместе мы потребуем помощи — он был сирдомином, избранным клинком тирана. Он задолжал нам! Задолжал!

— Я пыталась…

— Я помогу тебе, — настаивал купец. — Я докажу ему наше желание исправиться. Воздам Пленнику Ночи подобающие почести.

Остальные закивали; купец приободрился и продолжал: — Мы все поможем. Мы все станем за тебя, Жрица. Когда мы дадим понять, что случилось, когда мы окружим его в проклятой таверне, где он играет с проклятым Тисте Анди — как посмеет он еще раз отвернуться от нас?

«Что за святая простота! Как насчет собственных ран Сирдомина? Поглядите на свое рвение и задайте вопрос: что мне сделать со своим сочувствием, когда я встану перед ним и начну выкрикивать требования? Неужели вам не жаль вашу Жрицу?» — Хорошо же. — Она встала, одернув шерстяной халат. — Веди же, купец, туда, где можно его найти.

* * *

Какой-то человек оперся о стойку бара и чихал так яростно, что явно мог потерять зубы; пока длился его приступ, никто за столом не разговаривал. Руки жадно сжимали кружки, келик блестел на губах; глаза тускло сверкали, внимательно следя за игрой.

Спиннок Дюрав ждал, пока Сирдомин сделает ход, придумает неожиданный способ укрепить трещащую оборону — он же всегда припрятывает пару сюрпризов, его тактический гений способен задержать или даже отбросить Дюрава. Не в этом ли самая суть соревнования, его яркая слава?

Припадок чихания наконец окончился. Наверное, слишком много келика. Человек обильно высморкался, а потом сплюнул устрашающе черную мокроту. Спиннок Дюрав давно видит такие темные пятна на стенах, полах, мостовых. Во всем городе. Иноземный келик продается лучше эля и даже вина. Среди пьяниц появились его приверженцы — выпученные глаза, отвислые губы, языки как черные пиявки. Среди Тисте Анди он таких не видит — но это, возможно, лишь вопрос времени.

Спиннок пригубил вина, с удовольствием отметив, что пальцы больше не дрожат. Заставший его совершенно неподготовленным выброс силы Куральд Галайна прекратился, оставив за собой лишь смутное беспокойство. Вино стало чуточку горьким. Странные происшествия ночи — кто знает, в чем их значение?

Он подозревал, что Верховная Жрица может подкинуть пару идей, хотя ее заявления по сути никогда не меняются, не так ли? Слегка улыбнувшись, он сделал еще глоток. Сирдомин скривил губы и откинулся на стуле. — Этой атаки я не переживу, — заявил он громко. — Обман Шута был отлично разыгран, Спиннок. Я не предполагал такого.

— Неужели? — спросил Спиннок. — С такими союзниками?

Сирдомин поморщился, поглядев на двоих игроков, и горько хохотнул. — А, да. Вижу, о чем ты. Келик утащил у них разум.

— Лучше скажи — заточил. — Гарстен облизнул запятнанные губы. — Хотя могу поклясться, что в иные ночи он становится сильнее. Верно, Фулдит?

— Э? А. Подозреваю. Когда уползешь в логово, Сирдомин? А? Ресто, тащи еще бутылку!

— Может быть, — буркнул Сирдомин, — это мой разум затупился. Похоже, пора сдаваться.

Спиннок промолчал, хотя почувствовал разочарование. Нет, потрясение. Он видел, что счет равный, полагал, что и противник видит это столь же ясно, но желает чего-то лучшего, необузданного. В иные ночи талант Сирдомина словно взрывался, именно в такие моменты он начинал бесстрашный гамбит, способный, казалось, перевернуть весь мир игральной доски. Может быть, если подождать еще…

— Сдаюсь, — сказал Сирдомин.

Слово сказано, кризис обозначен.

— Ресто, принеси нам кувшин, будь так… — Сирдомин не договорил. Он чуть не свалился со стула, как будто в грудь ударила невидимая рука. Выкатившиеся глаза смотрели в сторону двери.

Спиннок развернулся, чтобы поглядеть на забредших в «Надрай» чужаков. Юная женщина в грубом коричневом халате, с короткими волосами — короче даже, чем у Верховной Жрицы, но того же полночного цвета. Бледное лицо, тихое и изящное, темно-карие глаза; они оглядели сумрак, отыскав наконец цель: Сирдомина. За ней толпились другие — люди в лохмотьях с написанной на лицах паникой.

Женщина — вожак сделала шаг внутрь.

Сирдомин сидел, словно прибитый к стулу гвоздями. Его лицо успело побелеть и теперь темнело, глаза полыхали гневом.

— Пленник Ночи…

— Это мое убежище, — сказал он. — Уйди. Быстрей.

— Мы…

— «Мы»? Погляди на спутников, жрица.

Она повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть спину последнего в дверях таверны.

Сирдомин фыркнул.

Однако юная женщина держалась храбро. Халат распахнулся — у нее не было пояса — и Спиннок понял, что она едва вошла в возраст. Жрица? Ага, Великий Курган, Искупитель. — Пленник Ночи, — продолжала она голосом, который лишь немногие не согласились бы слушать бесконечно долго, — я здесь не ради себя. Мои спутники были настойчивы; даже если мужество изменило им, нужда осталась не менее важной.

— Они пришли с требованиями, — сказал Сирдомин. — Но права требовать у них нет. Они поняли это, едва увидели меня. Пора и тебе сделать то же, что сделали они.

— Я должна попытаться…

Сирдомин вскочил так резко, что заставил вздрогнуть даже заторможенных Гарстена и Фулдита. Оба испуганно вытаращили глаза.

Но жрица даже не моргнула. — Я должна попытаться, — повторила она, — ради них? не ради себя. Мы осаждены в лагере…

— Нет, — прервал Сирдомин. — У тебя тоже нет права.

— Умоляю, хотя бы выслушай.

Жесткий тон ее слов удивил даже Сирдомина. Гарстен и Фулдит, подхватив кружки и бутылки, торопливо покинули стол.

Спиннок Дюрав встал, слегка поклонившись, и двинулся к выходу. Проходя мимо Ресто (тот замер с кувшином в руках), он сказал чуть слышно: — На мой счет, пожалуйста. Сегодня ночью Сирдомин даже не вспомнит о тебе.

Ресто замигал и не сразу кивнул.

В темноте за дверями «Надрая» Дюрав остановился. Он почти ожидал увидеть толпу пилигримов, но улица была пуста — они действительно ушли, сбежали. Наверное, уже на полпути к лагерю. Да, у последователей Искупителя слишком слабые хребты. «За одним исключением», поправил он себя, когда наружу вышла жрица.

Она прошла десяток шагов и зашаталась, словно ноги не желали ее держать. Затем поплотнее закуталась в халат, сделала еще два, три шага — и остановилась, поворачиваясь в сторону Дюрава.

Он вышел вперед. — Извини, Жрица, — произнес он.

— Ваш друг взял себе кувшин. Намерен сидеть долго. Если вам не все равно, заберите его звона через два — мне не хотелось бы, чтобы он провел остаток ночи на грязном полу.

— А я думал, такая возможность тебя порадует.

Жрица нахмурилась: — Нет. Он Пленник Ночи.

— И что это должно значить?

Она нерешительно ответила: — Каждый день — до недавних пор — он приходил к Великому Кургану и склонялся перед ним. Не чтобы помолиться или бросить безделушку.

Спиннок Дюрав с недоумением спросил: — Но зачем же?

— Полагаю, он хотел бы сохранить это в тайне.

— Жрица, он мне друг. Я хорошо вижу его озабоченность…

— И почему это так вас тревожит? Это больше чем просто дружба — я чувствую. Друзья обычно предлагают сочувствие, даже больше — но в глубине души таится каменная мысль: «Хорошо, что беда друга не коснулась меня …» Но с тобой и Сирдомином не так. Нет, — она сделала еще шаг, в глазах отразился вызов, — он отвечает на твою нужду. Ты видишь его таким, и сердце кровоточит.

— Мать Тьма! Женщина!

Она отпрянула, ощутив его негодование. Отвела взор. — Извините, сэр. Пленник Ночи встает на колени перед Курганом и приносит Искупителю самый драгоценный дар. Свою компанию. Он ни о чем не молит. Он приходит облегчить одиночество Искупителя. — Она провела рукой по коротким волосам. — Я хотела кое-что рассказать, но он не пожелал слушать.

— Могу ли…

— Сомневаюсь. Я пыталась рассказать, что ощущаю рядом с Искупителем. Сэр, ваш друг ошибается. — Она вздохнула и отвернулась. — Если бы все поклонники поклонялись без нужды… Если бы они являлись к спасителю без мыслей о его величии и его долге, приходили как друзья… — она снова бросила на него взгляд, — что бы могло случиться тогда? Я гадаю…

Он смотрел ей в спину, чувствуя себя посрамленным, слишком потрясенным, чтобы преследовать и выпытывать ответы, детали, в которых так нуждался. Ему нужно узнать, что делать с Сирдомином. Ради нее.

«Ради нее?

Но при чем тут она? Ради Бездны, что она сделала со мной? И как, во имя Матери, смог Сирдомин ей сопротивляться?»

* * *

Сколько женщин у него было? Потерян счет. Возможно, было бы лучше, если бы он хоть раз поделился даром долгой жизни. Да, лучше, чем следить, как немногие остававшиеся рядом с ним достаточно надолго теряли красоту, сдавали юность — пока Каллору ничего не оставалось как избавиться от них, запереть, одну за другой, в некоей башне на иссеченном ветрами холме? Что же еще мог он сделать? Они впадали в убожество старости, а убожество ранит его чувствительность. Слишком много горечи, слишком много злобы в жарких глазах старух, следящих за ним. Разве он сам не старится? Да, их год — один удар сердца Каллора, но поглядите на морщины, заметьте, как постепенно слабеют мышцы, как поседели волосы…

«Но разве мы не выбираем для костра самое медленно сгорающее дерево?» С этой мыслью он пошевелил носком сапога угли костра, поглядел, как взвиваются к небу искры. Иногда ярое пламя быстро сгорающей древесины дает особенный жар. Твердое дерево горит медленно, размягчается и дымится, прежде чем осесть грудой пепла. А ткань каучукового дерева — о, как она горит! Ослепительно, да. От такого сияния не смог бы отвернуться ни один мужчина.

Жаль, что приходится убивать всех зачатых им детей. Он не сомневался, что почти все жены и любовницы оставались недовольны. Но ведь он не настолько жесток, чтобы сомневаться. Да уж. Он вырывал призрачных детей из рук матерей, едва они выходили из чрева; разве в этом не было милосердия? Никто не прилепляется сердцем к мертвому, даже матери. Привязанность, да… вот истинная потеря времени. Что важнее, истинная слабость. Чтобы править империей — сотней империй — нужна изрядная объективность. Всех нужно использовать, переделывать как заблагорассудится. Он начинал грандиозные строительства, чтобы прославить свою власть; но мало кто понимал, что важна не законченная постройка, а работа и все вытекающее — господство над жизнями, покорность, тяжкий труд. Он мог заставить их трудиться десятки лет, смотрел, как проходит поколение за поколением глупцов, работающих каждый день, всю жизнь — так и не поняв, что именно значили их труды и жизни для него, Каллора. Да любая мыслящая душа завыла бы от жестокой несправедливости, от расточительства жизней.

На его взгляд, в этом и таится секрет цивилизации. Сколько бы он не пользовался этим секретом, приблизиться к полному пониманию не удавалось. Готовность вполне разумных (во всем другом) существ расщепляться и отдавать громадный процент ограниченной жизни ради служению кому-то другому. Какова награда? Ну, разве что некоторая безопасность. Цемент стабильности. Надежная крыша. Почти полная тарелка. Любимые отпрыски, обреченные на тот же изнурительный труд. Неужели это равный размен?

Для него — совсем не равный. Он понимал это с самого начала. Он не отдал бы ничего от своей жизни. Не служил бы никому, не отдавал бы труд ради обогащения и усиления власти какого-нибудь придурка, воображающего, что ему достался самый сладостный из даров. Что он великодушен. Что работать на него — благо для рабов! О боги! Что за обман! Ложь, наглая и бесстыдная!

Сколь многие правила «цивилизованного поведения» разработаны ради защиты подлых схем контроля и власти немногих над многими? Правила эти защищают до смерти (обычно смерти многих, лишь изредка — немногих). Ради них написаны законы, ведутся войны, нарушителям угрожают суровые репрессии — ах, что за деньки были! Как он наслаждался жестокостью!

Он не будет одним из множества. Он доказывает это снова и снова, и снова. И продолжит доказывать.

Корона — в пределах досягаемости. Нужно лишь провозгласить себя королем. Власть не над обычной империей — эта игра утомила его уже давно — но над целым миром. Над Королевством, наделенным всеми возможными из существующих сил. Сила плотной земли, свободные элементы, сверкающая воля веры, извивы политики, религии, социальных союзов. Возможность ощутить сплетение связей, что тянутся из типично трагических корней «золотых веков» прошлого, якобы свободных от боли, и устремляются в века грядущие, на блеск абсурдных обещаний. И сквозь все это падают дожди забвения, каскады и водопады ошибок и смертей, страданий и нищеты… бог сломанный и осужденный навеки остаться таковым… о, Каллор знает, что сможет захватить власть у такого создания, оставив его скитаться без сил и смысла.

Всё — всё это — в пределах досягаемости.

Он снова пнул угли, слишком короткие сучки, из которых сложил короткоживущий костер, и проследил, как многочисленные веточки превращаются в белый пепел. Среди углей было видно несколько костей, остатков жалкой твари, которую он съел прошлой ночью.

Грязная полоса облаком протянулась по лику звездного неба; завешенная пылью луна еще не взошла. Где-то на равнине завывали койоты. Вчера он набрел на торговый тракт, ведущий на север и юг. Глубокие колеи от фургонных колес, следы волов. Мусор по сторонам. Если подумать, довольно неприятно. Он привык к одиночеству, в котором единственными признаками деятельности человека были вспыхивающие на западном горизонте палы — это номады и их таинственные занятия, что-то связанное со стадами бхедринов и потребностью в свежей траве, как он подозревал. Если они и выследили его, то благоразумно держались подальше. Проходя пустоши, он тревожил древних духов — деталь, которая когда-то раздражала его, и приходилось ловить и убивать духов. Теперь все не так. Пусть ноют и порскают, трещат и боязливо стонут в тисках кошмаров и чего похуже. Пусть их смертные потомки прячутся в высоких травах, пока он не пройдет мимо.

У Верховного Короля совсем иные заботы. И раздумья, которыми он может занять ум…

Он сел прямо, напрягая каждое чувство. Нарастающая сила на севере. Каллор медленно вставал, вперившись во тьму. Да, там что-то клубится, но что? И… да, иная сила, и эту он хорошо знает. Тисте Анди.

Вздох превратился в свист — зубы его изрядно поредели. Разумеется! Если он продолжит двигаться в том же направлении, совершит полный круг — назад в то жуткое место… как его? Да, Коралл. Неразбериха из-за Паннион Домина. О, что за глупость! Жалкий, неуклюжий идиотизм того дня!

Может быть, это двое тех проклятых охотников? Им удалось его выследить, и сейчас они рванулись к югу, готовые к встрече лицом к лицу? Что же, он будет рад. Случалось ему убивать драконов, и чистокровных и Солтейкенов. Разумеется, по одному. Двоих за раз… это будет вызов. До сих пор погоня выглядела жалкой, неуклюжей. Так легко обмануть их, отвести в сторону. Он много раз мог устроить ловушку — наверное, так и надо было сделать. Он хотя бы смог узнать причину назойливого — да, просто патологического! — упорства. Он действительно сильно разгневал Рейка? Это кажется смехотворным. Сын Тьмы не из породы одержимых; никто из Тисте Анди не упорен, и это ли не главная их слабость? Слабость воли.

Чем же он разозлил Корлат и Орфанталя? Тем, что не остался в тот день, не стал сражаться на стороне обреченных глупцов? «Пусть малазане истекают кровью! Они были нашими врагами! Пусть Т’лан Имассы предают Серебряную Лису — она заслужила!

Это была не наша война, Бруд. Не наша война, Рейк. Почему ты не слушал меня?

Ба! Так приходите ко мне, Корлат, Орфанталь. Идите! Покончим со всей этой чепухой!»

Двойная вспышка силы медленно угасала.

Далеко на востоке койоты возобновили злобное тявканье.

Он поглядел в небо, увидев явление луны, ее уродливую улыбку — отраженный свет солнца, мутная пыль растревоженного сна. «Погляди на себя. Твое лицо — мое лицо, давай без обмана. Избитое кулаками, но поднимающееся вновь и вновь, снова выходящее в путь. Небу плевать на тебя, дорогуша. Звезды даже не видят тебя.

Но ты идешь и идешь, потому что так нужно».

Последний пинок по углям. Пусть трава запылает за спиной — ему все равно. Нет, он не закончит круг — никогда не заканчивал, и это сохраняет ему жизнь уже очень давно. Зачем менять привычки?

Каллор двинулся дальше. На север. Там, припоминал он, есть селения и дороги, и большой торговый тракт, вьющийся к западу и югу через Коричные Пустоши до самого Даруджистана. Где у него назначена встреча. Где судьба ждет, когда он провозгласит право меча и могучей воли.

Лунный свет выделил его рваную тень. Каллор шел, не обращая внимания на подобные мелочи.

* * *

Три тощие лошади, давно не чищенный вол и телега с погнутой осью и ломаным тормозом: единственные сокровища, которые удалось отыскать во всем Морско. Тела остались гнить на полу таверны. Нужно было поджечь, сообразил Нимандер, но слишком поздно. Не хочется возвращаться на место жуткой сцены. А как насчет жертв на крестах, завернутых в тряпки, истекающих черным ихором на грязную землю? Их они тоже оставили.

Неподвижно лежавший под одеялом на дне повозки Скол слепо глядел на боковые планки. Они насильно кормили его овсяной кашей, и теперь весь подбородок замазан. Мухи ползали и жужжали на губах. По телу то и дело пробегали судороги.

Украден.

Полдень третьего дня пути по ровной дороге с отличными кюветами. Они объехали с юга Вереск, бывший прежде крупным поселением, городом. Возможно, он вернет былую славу — на этот раз благодаря богатствам келика, разбавленной формы сэманкелика, Крови Умирающего Бога. Эту и другие подробности они разузнали от купцов — целые поезда, десятки фургонов плелись почти пустыми до городков и сел к востоку от Бастиона, а назад возвращались полные амфорами мерзкого зелья — фургоны стонут от перегрузки, ползут от Бастиона, где расположился главный торговый пункт. Тракт шел южнее поселений, прилепившихся к берегам Озера Паломников. Напротив каждой деревни от тракта отделялась тропка или дорожка к северу. Более солидные перекрестки отмечали насыпные дороги, ведущие к уцелевшим городам — Вереску, Кел Тору и Сарну, который был еще далеко впереди.

Нимандер и его группа ехали без маскировки, не выдавали себя за других. Было ясно, что сбежавшие жрецы ехали впереди и распускали слухи в каждом городе и селе. На перекрестках, в ветхих путевых станциях, в амбарах их поджидали еда, вода, фураж для животных.

Очевидно, Умирающий Бог — или его жрецы — благословили их и с нетерпением поджидают в Бастионе. Пожертвовавший богу душу, несомненно, благословен вдвойне, и все ожидали некоего окончательного поглощения, в котором душа Скола, вполне очевидно, будет усердно пожрана обреченной на вечные муки сущностью. Неудивительно, ведь проклятые души жаждут компании.

Если подумать, хорошо, что странствие проходит в спокойной и благоприятной обстановке. Хотя Нимандер подозревал, что его спутникам больше понравилось бы прорубать путь сквозь орды озверевших фанатиков. Если предположить, что они на такое способны.

Удостоверившись, что коматозное состояние Скола не изменилось, он вылез из телеги и снова сел на грязную кобылу, на которой скакал с самого Морско. Ребра бедной животины выступали из — под кожи, как стальные прутья из — под старого пергамента; глаза беспокойно вращались. Попона была совсем ветхой, заплатанной и выцветшей. Но все-таки за три дня езды кобыла несколько оправилась, ведь Нимандер заботился о ней. Он не особенно любил лошадей, но ни одно животное не заслуживает дурного обращения.

Впрыгнув в потертое седло, он заметил, что Скиньтик встал ногами на скамейку кучера; Ненанда сидел и держал поводья одной рукой, прикрыв другой глаза от солнца и всматриваясь в пустоту южных равнин.

— Что-то увидели?

Через миг донеслось: — Да. Кто-то… идет не спеша.

— С юга? Но там ничего нет.

Кедевисс и Араната привстали в стременах.

— Давайте не останавливаться, — сказала Десра из телеги. — Тут сидеть стало нестерпимо, такая жара.

Нимандер уже отчетливо видел пришельца. Высокий для человека. Нечесаные седые волосы вьются вокруг головы словно гало. Кажется, он одет в длинную кольчугу — она спускается до середины голеней, впереди есть разрез. Над левым плечом видна рукоять большого меча (она одна длиной в полторы ладони).

— Старый ублюдок, — пробормотал Скиньтик. — Почему не боится так ходить?

— Возможно, коня потерял, — равнодушно сказал Ненанда.

Шагая так, словно перегрелся под солнцем, незнакомец успел приблизиться. Что-то в нем завладело всем вниманием Нимандера — какой-то род темного восхищения, трудно сформулировать… В разуме пронеслась череда образов. Он как будто узрел привидение, вышедшее из старинной жуткой легенды, из времен, когда боги сражались, сокрушая друг другу руками гортани, когда кровь дождем падала с неба, а небо сворачивалось свитком, обнажая берега Бездны. Все это написано в глубоких морщинах лица странника, в блеклых пустошах серых глаз.

— Он подобен зиме, — прошептал Скиньтик.

«Да, и еще… холоднее».

— Что за город поблизости? — спросил человек.

Нимандер вздрогнул, поняв, что незнакомец говорит на андийском языке. — Вереск.

Человек повернулся лицом к западу. — Значит, там лежат Бастион и Коричный Тракт.

Нимандер пожал плечами.

— Вы из Коралла? — спросил странник, оглядывая группу. — Значит, он все еще стоит там? Но нет, я не узнаю никого из вас. Невероятно. И все же скажите: почему я не должен вас убивать?

Это привлекло внимание Ненанды, он поворотился в седле и скривился, глядя на старика.

Но у Нимандера кровь застыла в жилах. — Потому что, сэр, вы не знаете нас.

Блеклые глаза смотрели на него. — Да, тут ты прав. Отлично. Я просто буду путешествовать с вами, поеду в повозке, ибо истрепал сапоги на треклятой равнине. Скажи, у вас есть вода и хорошая еда?

Ненанда еще сильней извернулся, отыскивая Нимандера. — Гони дурака. Пусть пьет нашу пыль.

Старик поглядел на Ненанду и снова обратился к Нимандеру: — Посади этого на поводок, и все будет хорошо. — Он подошел к телеге, поставил ногу на спицу заднего колеса и влез внутрь. Где замер, хмуро рассматривая простертое тело Скола. — Он болен? — спросил старик у Десры. — Вы подхватили чуму? Нет, не так — ваш род редко поддается подобным вещам. Хватит пялиться, дитя, и скажи, что с ним такое.

— Не ваше дело, — бросила она нервно, как и ожидал Нимандер. — Если хотите загромождать телегу, хотя бы сядьте над ним, подарите тень.

Редкие брови взлетели, слабая улыбка исказила потрескавшиеся, выветренные губы. Он безмолвно переместился туда, куда указала Десра. Сел, вытянул ноги. — Воды, дорогуша, если не трудно.

Она еще мгновение глядела на него, а потом вытащила бурдюк, развязала. — Это не вода, — сказала она с мягкой улыбкой. — Местный напиток, называемый келик. Весьма популярный.

Нимандер молча следил за ними. Он заметил, что Скиньтик и Ненанда тоже застыли.

Старик скривился в ответ Десре. — Предпочел бы воду, — ответил он, но все же потянулся за бурдюком. Открыл пробку, принюхался.

И отпрянул. — Пыль империй! — прорычал он. Закупорил бурдюк и швырнул в задок телеги. — Если тебе жаль воды, сучка, так тому и быть. Мы позже с тобой разберемся.

— Десра, — проговорил Нимандер, натягивая поводья, — дай человеку воды.

— Да он назвал меня сучкой!

— Ну, а ты пыталась отравить его келиком.

Они двинулись на запад. Еще два дня, сказал встреченный утром извозчик. Мимо Сарна и небольшого озера. К Бастиону, городу у внутреннего моря, моря столь соленого, что моряки и рыбаки не могут утонуть. В нем нет рыбы, кроме огромных угрей с челюстями как у волка. Соли не было еще поколение назад, но мир изменяется. Аминь.

Нечистый Храм Сэманкелика ожидает их в Бастионе.

Два дня — и встреча с Умирающим Богом. Так или иначе, предстоит борьба за душу Скола. Нимандер не думал, что жрецы просто отойдут в сторонку.

Скача рядом с телегой, он заговорил со стариком: — Если вы едете в Бастион, сэр, вам было бы лучше отделиться от нас.

— Почему бы это? — Вопрос прозвучал весьма равнодушно, формально.

— Не думаю, что сумею все точно объяснить, — признался Нимандер. — Поверьте слову.

В ответ старик снял меч, положил между собой и Сколом и улегся на спину, заложив руки за голову и сомкнув глаза. — Разбудите, когда будем есть, — сказал он.

Потертая рукоять и покрытое царапинами навершие, широкая гарда и изношенные деревянные ножны привлекли внимание Нимандера. Старик еще способен применить зловещее, пусть и древнее оружие. Мрачные легенды, столкновения враждующих богов — да, тощий воин принадлежит во всему этому. Нимандер подобрал поводья. — Как скажете, незнакомец. — Послав кобылу рысью, он поймал взгляд Скиньтика. И не увидел привычной дурашливой усмешки. Он казался далеким, отстраненным.

«Ну, ведь и поводов для смеха мало, не так ли?

Несчастная моя родня.

Так вперед, на Бастион!»

* * *

Множество уступов вели к нижней части долины, и каждый отмечал время, когда река была шире, ее холодные воды неслись от тающих ледников и горных озер. Сейчас же лишь тонкий извитой ручей в окружении тополей полз по далекой долине. Встав на самом высоком из гребней, Скиталец поглядел на более низкий уступ, на котором стояло несколько низеньких вигвамов. Вокруг них двигались фигуры в крашеных кожах и мехах; было там и несколько собак — они уже успели подбежать к краю уступа, подняв острые уши и насторожив носы, отметив его присутствие, хотя ни одна еще не лаяла.

Дальше паслось стадо лошадей мелкой и приземистой степной породы, которой Скиталец раньше не видел. Охряные бока и более темные бедра, гривы и хвосты почти черные. На дне долины, далеко справа, на землю спустились стервятники, уселись на островки мертвой плоти под ветвями тополей. Там бродили или щипали травку лошади более обыкновенного вида, волоча за собой уздечки.

Двое мужчин прошли по краю уступа. Скиталец двинулся им навстречу. Эскорт Гончих покинул его этим утром — ушли псы за добычей или навсегда, он не знал.

Люди с сожженными солнцем лицами наблюдали за его приближением. Глаза, полускрытые растянутыми складками эпиканта, полночно-черные волосы в свободных прядях с вплетенными — довольно кокетливо — белыми цветами. Длинные узкие клинки на усыпанных бусинами поясах; железо черное, кроме отточенных кончиков. Их одежды были красиво расшиты окрашенными краской нитями из кишок, беспорядочно унизаны бронзовыми заклепками.

Старший, что стоял справа, поднял вверх обе руки, выставив ладони вперед, и заговорил на архаическом дару: — Владыка Волчьих Лошадей, привет тебе. Не убивай нас. Не насилуй наших женщин. Не кради наших детей. Не наделяй нас хворями. Оставь нам наших горных лошадок г'атенд, немых собак, пищу и кров, оружие и орудия труда. Съешь то, что мы дадим тебе. Выпей то, что мы дадим тебе. Выкури то, что мы дадим тебе. Поблагодари нас за всё. Подари семя нашей женщине, если она придет в ночи. Убивай всякого вредителя, которого увидишь. Целуй со страстью, заботься с нежностью, одари нас мудростью лет своих, но не горечью их. Не суди, и не судим будешь. Не питай ненависти и страха, и не встретишь ненависти и страха. Не зови волчьих лошадей в наш лагерь, дабы они не пожрали нас и наш скот. Привет же тебе, странник, и мы расскажем тебе важное, и покажем еще более важное. Мы киндару, хранители горных лошадок, последний клан Лама Тет Эндата — мы сеем траву, чтобы деревья не похитили небо. Привет. Тебе пора помыться.

Слушая эти приветствия, Скиталец мог только стоять, разрываясь между смехом и слезами.

Младший киндару — ему было около двадцати лет — сухо улыбнулся. — Чем больше чужаков мы встречаем, тем больше добавляем к словам мудрого приветствия. Это плод опыта, по большей части горького и неприятного. Если ты желаешь навредить нам, мы просим сказать слова, которые отвратят тебя от злого. Конечно, ты можешь предать, и мы ничего не сумеем сделать. Обман — не наш путь.

Скиталец поморщился: — Обман — путь всех и каждого.

Улыбки неудовольствия были одинаковыми — стало ясно, что это отец и сын. — Да, — сказал сын, — это верно. Если мы увидим, что ты вошел в наш лагерь, но замыслил измену, мы замыслим то же и будем стараться первыми сделать тебе то, что ты замыслил сделать с нами.

— Ваш лагерь — действительно последний?

— Да, мы ждем смерти. Наших путей, нашей памяти. Г'атенды снова станут вольными и дикими, пока не пропадут — ибо хранимые нами лошадки тоже последние в своей породе.

— Вы не ездите на них?

— Нет, мы поклоняемся им.

Однако они говорят на дару — какой странный изгиб истории отделил их от остальных племен? Что отвратило от ферм и селений, городов и богатств? — Киндару, я смиренно принимаю приглашение и постараюсь быть вежливым гостем.

Оба заулыбались. Младший сделал приглашающий жест.

Тихий шум сзади заставил Скитальца повернуться: четверо номадов вставали из трав, в руках были копья.

Скиталец снова поглядел на отца и сына: — Догадываюсь, вы слишком хорошо знакомы с чужаками.

Они пошли в лагерь. Молчаливые собаки держались неподалеку. Навстречу выбежала группка украшенных цветами детей. Скитальца озарили широкие улыбки, крошечные руки ухватились за одежду, чтобы провести к очагам, где женщины готовили полдник. Исходят паром железные котелки с молочной жидкостью, распространяя запах острый, сладкий и какой-то алкогольный. Уже поставлена низкая скамейка на четырех ножках, покрытая попонами всех цветов радуги. Деревянные ножки вырезаны в виде лошадиных голов — носы почти встречаются под сиденьями, развиваются кудрявые гривы, залепленные охрой и какой-то коричневой краской. Мастерство изготовления голов было столь совершенным, что Скиталец смог разглядеть жилки на щеках, линии век и пыльные глаза, мутные, но бездонные. Скамейка одна, и он понимал, что предназначена она ему.

Отец и сын, а также две женщины и дряхлый старик уселись скрестив ноги в полукруг у очага. Дети наконец разжали ручонки; одна из женщин дала им тыквы с кипяченым молоком, в котором плавали кусочки мяса. — Скатанди, — сказал отец. — Стоят ниже у воды. Они пришли делать засады на нас и лошадок, потому что мясо г'атенд высоко ценится людьми в городах. Их было тридцать, разбойников и убийц — мы съедим их лошадей, но ты можешь взять одну, если пожелаешь.

Скиталец пригубил молоко; пар наполнил ноздри, глаза его удивленно раскрылись. Огонь в горле сменялся благословенным онемением. Слезы хлынули из глаз. Он попытался сосредоточить взгляд на говорившем мужчине. — Вы выскочили из засады. Тридцать? Вы должны быть великими воинами.

— Это уже второй найденный нами лагерь. Все убиты. Не нами. Друг, похоже, кто-то любит скатанди еще меньше нас.

Отец замешкался, и его сын продолжал: — Мы думаем, что ты преследуешь кого-то.

— Ах, — вздохнул Скиталец. — Кого-то? Он один — тот, кто нападает на лагеря и убивает всех скатанди?

Все закивали.

— Мы думаем, он демон, грядущий подобно буре, черный от ужасного гнева. Он хорошо прячет следы. — Сын сделал странный жест рукой, шевеля пальцами. — Словно дух.

— Давно ли демон прошел здесь?

— Два дня назад.

— А эти скатанди — соперничающее племя?

— Нет. Они набежники, охотятся на караваны и жителей равнин. Говорят, они присягнули великому злодею, известному только как Капитан. Если увидишь повозку о восьми колесах, такую высокую, что у нее два этажа и балкон с золотыми перилами — говорят, ее тянет тысяча рабов — ты нашел дворец Капитана. Он высылает набеги, он жиреет на торговле награбленным.

— Я не преследую демона, — сказал Скиталец. — Даже не слышал о нем.

— Наверное, это хорошо.

— Он идет на север?

— Да.

Скиталец подумал и еще немного отхлебнул на редкость жуткого пойла. С конем он сможет выиграть время, но конь может вынести его прямиком на демона. Не хочется сражаться с существом, способным вырезать тридцать бандитов и не оставить следов.

Один из детей, сидевший на коленках и игравший с грязью на сапогах Скитальца, влез ему на бедро, потянулся к тыкве и вытащил кусок мяса. Помахал перед лицом Скитальца.

— Ешь, — сказал сын. — Мясо норной черепахи очень вкусное. Молоко миска размягчает его и удаляет яд. Мы обычно не пьем чистый миска, потому что он посылает в путешествие без возврата. Слишком много — и он прогрызет дыру в желудке, и ты умрешь от большой боли.

— Ага. Нужно было раньше сказать. — Скиталец взял мясо у ребенка, хотел было положить в рот, но остановился. — Еще что-то нужно узнать, прежде чем жевать?

— Нет. Ночью тебе приснится тоннель под землей. Вполне безопасно. Все живое имеет память, миска свидетель. Мы готовим на нем все, иначе вкусим горечь смерти.

Скиталец вздохнул. — Миска — это кобылье молоко?

Раздался смех.

— Нет, нет! — закричал отец. — Растение. Корень с клубнем. Молоко кобылы принадлежит жеребятам. У людей тоже есть молоко, и его пьют дети, не взрослые. Странник, ты из странного мира! — Он еще долго смеялся.

Скиталец съел мясо. Действительно вкусно. Ночью, лежа под шкурами в вигваме, он видел сны о рытье тоннелей в твердой, каменистой земле, наслаждался теплом почвы, безопасностью темноты.

Ранним утром его пробудила молодая женщина, мягкая и влажная от желания, и заключила в крепкие объятия. Он вздрогнул, когда она раскрыла его рот языком и передала сгусток слюны, пропитанной какой-то пряностью. Она не отнимала губ, пока он не проглотил комок. Когда зелье и женщина исчезли, семени в нем совсем не осталось.

На рассвете Скиталец и отец пошли вниз, к брошенным лошадям скатанди. При помощи немых псов они поймали одно животное — отличного пегого мерина высотой в шестнадцать ладоней, с озорными глазами.

Убитые набежники, заметил он, пока вместе с номадом перерывал лагерь в поисках хорошего седла, были буквально порублены на куски. Хотя стервятники уже потрудились, оставив от большинства тел клочки волос, рваные сухожилия и сломанные кости, было заметно, что головы и конечности рубили тяжелым лезвием. Кости в местах ударов были чисто разрезаны, а не сломаны.

Отец принес лучшее, что смог найти; Скиталец с удивлением увидел, что седло из Семи Городов, с малазанскими армейскими клеймами на кожаных ремнях.

Он почти закончил прилаживать ремни (мерин наконец перестал надувать живот), когда из лагеря киндару раздались крики.

Всадник показался на том самом гребне, где вчера появился сам Скиталец; он так же замер на миг, а потом послал коня к лагерю.

Скиталец вскочил на мерина и натянул удила.

— Смотри на его зверя! — задохнулся мужчина позади него. — Это джаг'атенд! Мы благословлены! Благословлены! — Он стремглав помчался в лагерь.

Скиталец послал коня за ним.

Всадник оказался женщиной. Скиталец сразу же понял, что она из Семи Городов. Женщина выглядела усталой, носила грубые и потертые одежды; но, когда она увидела в лагере его, в глазах заплескалось яростное пламя.

— Есть ли в мире уголок, где не натыкаешься на малазанина? — спросила она.

Скиталец пожал плечами: — И я не ожидал встретить женщину из Угарата на спине джагского жеребца здесь, на равнинах Ламатафа.

Ее ухмылка стала еще злее. — Мне сказали, что где-то здесь бродит демон, направляющийся на север. Убивающий всякого на пути и, без сомнения, наслаждающийся каждым мгновением этого.

— Кажется, так.

— Отлично, — бросила женщина.

— Почему? — спросил Скиталец.

Она скривила губы: — Смогу отдать ему клятого жеребца, вот почему!

Книга вторая

ХОЛОДНОГЛАЗЫЕ ДОБРОДЕТЕЛИ

По рекам ребер ее, в потоках женских волос

Я плыл, теплом согреваемый солнца,

Ветер с вершины тела спокойствие ночи нёс

Я в башне бровей сидел, глядел из очей оконца

В чаше ладоней ее слепок жизни застыл

Цветок не раскрылся в тени, стесняясь томления духа

Пятнистою розой похищен девичий пыл

И не спешит с любовью расстаться старуха

Над костью высоких ног застыли два корабля

Тропическим штормом вынесены на пески

Кораллы исканий, воспоминаний земля

Вернули образ любимой под тяготеньем руки

Сыпались листья, венки наполняли дом

Женщины новой лик знаком и неведом, как прежде

Ведь одиночество мы ненавидим, когда обретем

На смену ушедшей новые рвутся надежды

В глазах отразился я, слепленный ей человек

Так же составлен из камешков, веточек, пыли

Мы все потерялись, мечту не исполнить вовек

Так не ищите, не плачьте над тем, что любили

Ибо все реки мира в одном направленьи

Текут…

«Любовь сломленных», Бренет

Глава 7

Я могу понять твои резоны, любимая. Но неужели тебе не хочется пить?

Надпись, найденная под каменной крышкой колодца в одном из имений Приозерного района Даруджистана

Со всех маленьких ног мальчишка промчался под аркой ворот Двух Волов, выбежав на мощеную дорогу. Если бы он продолжал бежать прямо и прямо, она привела бы его на самый Край Мира, он мог бы стоять и глядеть на лишенный следов океан, такой широкий, что каждую ночь глотает солнце. Увы, он бежал не так далеко. На холмы, что сразу за трущобными пригородами, собирать кизяки — полную корзинку, столько, сколько сможет унести на голове.

Сказано мудрыми и сентиментальными поэтами, что глаза ребенка видят дальше взрослых глаз, и кто посмел бы — после хотя бы мгновенного раздумья — это оспаривать? За гребнем холмов ожидала его перспектива, полная возможностей, каждая из которых показалась бы невероятной скрежещущим зубами старым дуракам, тем, что жаждут возгласить литанию личных ошибок — если бы кому-то захотелось их слушать — но никому не хочется, и разве это не доказательство: весь мир идет к черту! Но мало какой ребенок знает слово «невероятно», а если какой и знает — что же, он отметет его одним движением руки и помчится, пританцовывая, за горизонт. Не подобает трусливо ползти в будущее, нет, ты должен прыгнуть, пролететь по воздуху, горланя песню, и кто ведает — когда твои ноги наконец коснутся прочной земли, в какой неведомой стране?

Мальчик спешил, провожаемый тусклыми глазами прокаженных, неуклюже раскорячившихся перед своими хижинами. Они забыты в логове мух, жужжащих вокруг с особенным озлоблением — вот доказательство, что у равнодушия холодные ноги! Шелудивый полудикий пес крался за ним некоторое время, оценивая с усердием животного голода, не ослабнет ли он, нельзя ли будет его повалить. Но мальчик собрал камни; едва пес подобрался близко, они полетели ему навстречу. Поджав хвост и повизгивая, пес, словно призрак, пропал из вида за кривыми лачугами, в узких запутанных переулках, вдали от главной дороги.

Солнце стояло над головами и рассматривало землю, немигающее и всемогущее, похищая влагу со всех поверхностей, ибо ненасытима его жажда. Длинноногие птицы шагали по отмелям у Бурого Стока, взмахивая клювами, ухватывая мошек и тому подобное; немного дальше ящерицы — нырки, что гнездятся на плавучих кучах мусора, перекликались, шипя друг дружке в точном созвучии с каждым ударом колокола водяных часов, сочные звоны которого плыли над озером… хотя почему ящерицы — нырки так одержимы отсчетом искусственного времени — вопрос доныне неразгаданный, даже после столетий неутомимых трудов ученых. Не то чтобы дурнопахнущие твари готовы дать хоть грош за скорость размножения, они скорее хотят попасть в брюхо склизким пресноводным угрям, особенно любящим глотать яйца нырков; но проглотив самих нырков, угри обнаруживают, что их броня совершенно неперевариваема, а чешуйчатые чудища уже готовятся продолбить путь из желудков и скушать угрей изнутри, устроив пир обжорства. Впрочем, какое значение подробности из жизни природы имеют для ребенка, который просто пробегает мимо, и выбеленные солнцем волосы гривой вьются на свежеющем бризе? Ну, они не более чем подчеркивают ценность безразличия, под покровом которого ребенок может пройти незамеченным, проплыть как пушистое семечко в теплых течениях летнего воздуха. Лишь слабым намеком коснутся его воспоминания о снах прошлой ночи (и позапрошлой, и так далее), о лице столь порочном, глазах столь обжигающих очевидно дурными намерениями, лице, которое может преследовать его и каждый день с полной противоположностью равнодушия; представьте себе, сколь гибельной может оказаться забывчивость для мальчика, спешащего по грязной дорожке, что извивается между невысоких холмов, на коих зловредные козы столпились вокруг немногих еще случайно остающихся живыми деревьев. Ибо благословенная забывчивость может в мгновение ока изменить, оборотясь мрачным проклятием, ведь дар одного ребенка способен стать вредом для другого. Так что уделим один миг трусливому зверьку по прозвищу Цап, всем жестоким потребностям, заставляющим его цапать и мучить неродного брата, которого он вовсе не желал обрести. Он тоже процветает на равнодушии, этот коренастый, широкоплечий, неуклюжий тиран, и дикие псы трущоб отбегают от него в инстинктивном понимании: он той же породы, да еще самый злобный среди всех них.

Этот мальчишка с раздутой от силы грудной клеткой продолжал преследование, выслеживая жертву с таящимся в душе намерением, которое далеко выходит за рамки простых побоев, увы нам. Внутренняя тварь расправила черные, волосатые, как у паука, ножки; его ладони преобразились, шевелясь на концах запястий, о да, пауки, когтелапые, зубастые и черноглазые, они могут перебежать в кулаки когда захотят, или могут плевать ядом (а почему бы не сразу и так и эдак)!?

Еще он нес камни. Чтобы швырять в прокаженных, мимо которых пробегал, и смеяться, когда они вздрагивали или вскрикивали от боли; тогда он бросал им особо остроумные ругательства.

На холмах солнце сделало свою работу, и мальчик уже набил корзину сухими кизяками для ночного огня в очаге. Склонившись под тяжестью словно старик, он бродил туда и сюда. Такое сокровище порадует маму-которая-не-мама, которая тревожится о нем как подобает матери — хотя, следует признать, ей не хватает чего-то очень важного, материнского инстинкта, способного пробудиться и подсказать: приемный сын живет в большой опасности. Поднатужившись и сняв корзину, он подумал, что стоит сделать перерыв и отдохнуть на вершине холма. Отсюда он сможет смотреть на озеро, на прекрасные паруса фелюг и прочих рыбацких суденышек. Отпустить разум в странствие. О, память сделана ради таких вот мгновений. Как, увы, и ради того мгновения, которое вот-вот наступит.

Но оставим ему мгновение свободы, такое драгоценное в редкости своей. Не будем укорять за дар равнодушия и забывчивости.

Ведь, как ни крути, это может быть последним мигом его свободы.

На тропе у подножия холма Цап заметил добычу. Пауки на концах запястий растопырили и сомкнули ужасные черные лапы. Словно монстр, сворачивающий козам шеи просто потому, что ему это нравится, он полез вверх, не сводя глаз с маленькой спины и всклокоченной головы там, на краю обрыва.

* * *

В медленно тонущем храме сидел Трелль, с ног до головы покрытый засохшей черной кровью; в душе его было достаточно сочувствия, чтобы облагодетельствовать весь мир, и все же он сидел с глазами тверже камня. Когда все, что можно сделать — держаться, даже бог не сумеет облегчить ураган твоего страдания.

Под слоем крови темную кожу покрывали легкие нити татуировки — паучьей сети. Они жгли тело, руки и ноги словно раскаленная проволока; они были повсюду и, казалось, с каждым содроганием Маппо сильнее сдавливали его.

Трижды его обливали кровью Бёрн, Спящей Богини. Паутина оказывала сопротивление, сеть пробудилась внутри и удерживала благой дар богини вовне.

Он готов был пройти через врата Бёрн в огонь расплавленного мира подземья, и жрецы готовились открыть врата; но казалось — они не сумели создать защиту для смертной плоти. Что же делать?

Что же, он может и уйти из этого места, от толпы охваченных скорбью жрецов. Отыскать иной путь через материк, а потом через океан. Возможно, ему следует найти другой храм, поторговаться с другим богом или богиней. Он мог бы…

— Мы не сумели помочь тебе, Маппо Коротыш.

Он поднял голову, встретив печальные глаза Верховного Жреца.

— Я извиняюсь, — продолжил старик. — Сеть, некогда исцелившая тебя, оказалась на редкость… самолюбивой. Она присвоила тебя — Ардата никогда не отдает свою добычу. Она пленила тебя с целями, не ведомыми никому, кроме нее самой. Думаю, это отвратительно.

— Тогда я смою всё, — сказал Маппо, вставая, чувствуя, как кровь трескается, срывая волоски с тела. Паучья сеть отозвалась мучительной болью. — Та, что исцелила меня во имя Ардаты, находится в городе — думаю, лучше будет отыскать ее. Может быть, я смогу вызнать намерения богини, понять, что она намерена делать.

— Не советовал бы, — отозвался жрец. — На твоем месте, Маппо, я бы сбежал. Как можно скорее. Сеть Ардаты пока хотя бы не мешает тебе идти по избранному пути. К чему рисковать, ссорясь с ней? Нет, ты должен найти иной путь, и побыстрее.

Маппо подумал над советом, хмыкнул. — Я вижу в ваших словах мудрость. Спасибо. Есть предложения?

Лицо жреца вытянулось: — Есть, к сожалению. — Он взмахнул рукой, и трое юных служек пододвинулись ближе. — Они помогут отскрести кровь, а тем временем я пошлю гонца. Возможно, мы успеем заключить соглашение. Скажи, Маппо Коротыш, ты богат?

* * *

Полнейшая Терпимость — имя было дано ей матерью, то ли почувствовавшей отвращение к дарам материнства, то ли излишне склонной к ядовитой иронии — быстро моргала (так бывало всегда при возвращении к реальности). Она очумело оглянулась, увидела вокруг выживших товарищей — те сидели за столом, стол был покрыт хаотическим нагромождением кубков, кружек, тарелок, сковородок и остатков не менее чем трех обедов. Взгляд томных карих глаз переползал с одного предмета на другой; затем она медленно подняла взгляд, обводя внутренность бара Язвы и сонные лица приятелей.

Язва Младший был едва заметен за стойкой — он спал, положив голову на руку, из открытого рта тянулась струйка слюны. Прямо напротив него сидела крыса; она то и дело поднимала переднюю лапку и, казалось, примеривалась к зияющей черной дыре рта.

У самого выхода валялся какой-то пьяница — или покойник? Это единственный посторонний посетитель бара, ведь сейчас раннее утро. Конечно, не считая крысы…

Когда ей наконец удалось обратить внимание на компаньонов, она увидела, что Финт изучает ее, вопросительно подняв брови.

Полнейшая Терпимость потерла круглое лицо, провела руками по щекам; Финт это почему-то напомнило о матери, которая обычно месила тесто на праздники — делала всякие большие круглые пироги, блестящие от меда. Мед привлекал муравьев, и ее задачей было сковыривать их, но это было хорошо, ведь муравьи с медом просто восхитительны.

— Опять голодна, верно?

— Сама знаешь, — ответила Полнейшая Терпимость.

— Когда ты трешь щеки, сладкая, в глаза разум возвращается.

Финт увидела, что Мастер Квел проснулся и зашипел — совсем как аллигатор, когда кто-то подходит к нему слишком близко. Он тревожно сверкнул глазами, озираясь, но тут же облегченно плюхнулся в свое болото. — Мне приснилось…

— Да, — рубанула Финт, — Вы вечно действуете исходя из снов, Мастер. Если бы действительность была лучше ваших снов, мы могли бы спокойно отдохнуть. Хотелось бы дождаться…

— Разве я не провел вас сквозь садки?

— Мы потеряли по дороге пятерых дольщиков!

— Вы подписывались на риск, — скривил губы Квел. — Эй! Кто тут платит?

— Могли бы раньше спросить. Вы, разумеется.

— Давно мы здесь? Боги, пузырь разрывается, как будто выходит папайя целиком!

С этими словами он поднялся — морщась — и поспешил к клозету в задней части бара.

Крыса проследила за ним подозрительными глазками и начала подкрадываться ко рту Язвы Младшего.

Гланно Тряп подал признаки жизни, зашевелившись на стуле. — Никаких больше сделок! — зарычал он. Потом сказал, оседая: — Ох, не приносите больше пива. Остановите их! Полуша, дорогая, мне снилось, что мы занялись любовью…

— И мне. Но это был не сон.

Глаза Гланно широко раскрылись: — Правда?

— Это был кошмар. Если хочешь еще пива, я разбужу Язву.

Гланно скосил глаза. — Он проснется сам, когда не сможет дышать. Крыса позаботится. Ставлю серебряный консул — он проглотит, а не выплюнет.

Услышав о пари, Рекканто Илк раскрыл водянисто-серые глазки: — Принимаю. Но что, если он сделает и то и то? Проглотит, подавится и выплюнет? Говоря «проглотит», ты имел в виду — съест и прожует?

— Опять пустая болтовня. Когда это кончится, Илк? Ты хочешь пари или хочешь уточнить условия?

— Суть в том, Гланно, что ты всегда говоришь неясно, назначая пари. Требуется ясность…

— Что мне требуется, это… ну, я сам не знаю, но что бы это ни было, тебе не отдам.

— Любовь была, но я не отдавалась, — заявила Полнейшая Терпимость. — Никому из вас, это точно. Там был мужик, о да, и однажды я его отыщу, закую в кандалы, закрою в своей комнате и превращу в хныкающий обрубок. А потом мы поженимся.

— Женитьба бывает раньше хныканья, — сказал Гланно. — Я мог видеть сон о тебе, милочка, но это самое большее, что я мог. Это называется увиливанием.

— Уверен? — спросила Финт. Тут дверь заскрипела, она повернулась на стуле. Робко вошел молодой мужчина в широкой бурой рясе. Глаза его походили на свежеотложенные черепашьи яйца. Подняв рясу, он осторожно перешагнул пьяного, пробрался к их столу. Если бы у него был хвост, подумалось Финт, хвост висел бы, поджатый между ног.

— Ммм. Ммм.

— Это должно означать «Мастер»? — спросила Финт.

Юнец кивнул, глубоко вздохнул и попытался снова: — Переговоры насчет доставки, да?

— Мастер Квел безоговорно склонен одержать, — заявил Гланно Тряп.

— Поддержать, имеется в виду, — объяснила Финт. — Что нужно доставить и куда?

— Не что. Кого. Куда — не знаю.

— Скажу тебе вот как, — произнесла Финт. — Иди назад, приводи того, кто заказывает, и мы займемся делом. Понял? И не споткнись на пути назад.

Кивая, юнец торопливо убежал.

— И давно ты ведешь переговоры? — покосился на нее Илк.

— Знаешь, — пробурчала Финт, — любой мало-мальски владеющий Деналом целитель исправит твое косоглазие.

— А тебе что?

— А то, что ты чуть голову мне не снес, слепой идиот. Я похожа на рычащий труп?

— Иногда. Ну, я ведь все понял в последний миг…

— Когда я поднырнула и пнула тебя промеж ног.

— Верно, трупы не такие сообразительные. Улажено? Я задал вопрос.

— Задал, — вступил в разговор Гланно Тряп. — Слушайте, нам не хватает шести, семи человек. Скоро мы никуда не сможем путешествовать.

— Может, и сможем. Короткие, легкие поездки.

Все вытаращили на нее глаза.

Финт вздохнула: — Чудно. Я просто забочусь о Квеле. Он может никогда не выйти из клозета.

— Может, он помер, — предположила Полнейшая Терпимость.

— Внутренностно раздорван, — сказал Гланно. — Не думаю, что мне хочется на это глядеть.

— И вот выходит крыса! — зашипел Рекканто Илк.

Они оглянулись и затаили дыхание.

Пауза… задергался нос… мелкие торопливые шажки… Очень близко, так близко, что крысу окатило зловонным дыханием. Она отпрянула.

— Два консула, что она упадет замертво.

— Давай точнее! Она упадет замертво когда-нибудь, так?

— Боги подлые!

Крыса приободрилась и снова подступила ближе. Подобралась, вытянула шею — и начала лакать из лужицы слюны, работая серебристым язычком.

— Я так и думала, что она это сделает, — провозгласила Полнейшая Терпимость.

— Врешь.

— Итак, он никогда не проснется, — сказал Рекканто, — и я тут умру от жажды.

Дверь клозета заскрипела, Мастер Квел вышел, пошатываясь. Казалось, ему вовсе не полегчало. Маг подошел к ним. — Эта папайя… мне нужен лекарь…

— Или торговец фруктами, — предположила Финт. — Слушайте, у нас наклюнулся новый контракт.

Глаза Квела выпучились сильнее, он развернулся и похромал к клозету.

— Смотри, что ты наделала! — рявкнул Рекканто.

— Это не моя папайя, так?

* * *

В столь раннее утро улицы Даруджистана — кроме уличных рынков — были призрачными, усыпанными мусором, но и отчего-то волшебными. Золотой свет солнца погладил каждую поверхность нежной рукой художника. Слабый туман, наползший ночью с озера, отступил, и воздух сделался прозрачным. В бедных кварталах открывались ставни верхних этажей, из них лилось содержимое ночных горшков, обдавая мостовые и невезучих горожан, все еще лежавших мертвецки пьяными. Еще миг — и крысы побежали подбирать бесплатное угощение.

Печальный Верховный Жрец повел Маппо из храмового квартала вниз, в Приозерный район, в обход стены Второго Круга, а затем срезал путь через район Гадроби. По сути, Трелль повторял свой ночной путь в обратном направлении. Они шли, а город пробуждался вокруг, протирал спросонья глаза и разевал рты, заметив тщедушного жреца и его огромного спутника — варвара.

Наконец они вошли на узкую, уступчатую улочку, которую перегородила большая украшенная резьбой карета. Маппо видел нечто подобное раньше, хотя не мог вспомнить, где. Шесть скучающих на вид лошадей стояли в упряжи. Вокруг кто-то навалил сена, виднелось также немало свежих экскрементов — все указывало, что упряжка стоит тут довольно долго.

Жрец подвел Маппо к ближайшей таверне. — Туда, — сказал он. — Трайгальская Торговая Гильдия создана как раз для таких путешествий, что требуются тебе. Разумеется, они берут дорого, но чему удивляться?

— Заказчику требуется искать их где попало? Не похоже на эффективный подход к делам.

— Нет, у них есть конторы. Где-то. Боюсь, детали мне неизвестны. Я узнал об этом экипаже, потому что он прибыл, проломив стену магазинчика моего кузена. — Указав на руины неподалеку, жрец улыбнулся как человек, забывший, что такое искренняя улыбка. И дернул плечами: — Все эти причуды судьбы. Благословение, интуиция и так далее. Если не удастся договориться, Маппо Коротыш, тебе предстоит длинный и утомительный путь. Так что постарайся. — Он поклонился, отвернулся и ушел.

Маппо поглядел на таверну. И вспомнил, где именно видел подобную карету.

В Треморлоре.

* * *

Дольщица Финт встала и потянулась, явственно ощутив все болезненные узлы в спине. И тут дверь открылась. Внутрь, поднырнув под притолокой, протиснулась чудовищно громоздкая фигура: с плеча свешивается бесформенный мешок, на поясе зловещего вида нож. Чертов Трелль.

— Гланно, — сказала она. — Лучше вытащить Квела.

Последний оставшийся в живых возчик их экипажа поморщился и похромал к клозету.

Она следила за варваром, перешагнувшим через пьяницу и направившимся к бару. Крыса подняла голову и поспешно удалилась по стойке. Трелль потряс голову Язвы Младшего. Бармен кашлянул, медленно выпрямился, утер рот, близоруко заморгал. А потом поднял глаза, окинул взором нависающую фигуру гостя…

Заблеял и отступил на шаг.

— Не обращай внимания, — крикнула Финт. — Тебе нужны мы. Сюда.

— Что мне нужно, — ответил Трелль на сносном дару, — так это завтрак.

Мотая головой, Язва помчался на кухню, где его встретила визгливая женщина. Оглушительная тирада затихла, едва захлопнулась дверь.

Финт притащила скамейку от ближайшей стены, ибо никакой стул не выдержал бы варвара, и показала рукой: — Иди сюда, садись. Но знай: мы избегаем Семиградья. Там недавно воцарилась ужасная чума. Хотя трудно сказать, как все обернулось.

— Нет, — сказал, подходя, Трелль. — Я не намерен возвращаться в Семь Городов или Немил.

Скамейка затрещала под его весом.

Полнейшая Терпимость смотрела на гостя до странности жадным взглядом. Рекканто Илк просто смотрел, раззявив рот; пряди шевелюры двигались, так сильно он двигал мышцами скальпа.

Финт сказала Треллю: — Правда в том, что мы в плохой форме для путешествий сколько-нибудь… дерзких. Мастеру Квелу нужно поискать новых дольщиков, а это может занять дни, даже целую неделю.

— Ох, это неудачно. Говорят, ваша Гильдия имеет конторы в Даруджистане…

— Да, но я случайно знаю: свободен лишь один экипаж. Куда вы надеетесь доехать и как быстро?

— Где ваш мастер? Или вы уполномочены вести переговоры?

Тут Гланно удалось наконец вытащить Мастера Квела из клозета. Мастер был бледен, он покрылся потом; казалось, ноги не совсем его слушаются. Финт встретила его несколько дикий взор. — Как, лучше?

— Лучше, — прохрипел мужчина. Гланно кое-как удалось усадить его в кресло. — Это был проклятый почечный камень. Размером с палец. Никогда не думал… ну, забудем. Боги, это кто?

Трелль привстал, чтобы поклониться. — Извините. Мое имя Маппо Коротыш. — Он снова уселся.

Финт заметила, что Квел облизал губы. Протянутая за кружкой рука тряслась. Он скривился, обнаружив, что кружка пуста, и опустил ее на стол. — Самый знаменитый Трелль изо всех. Печально знаменитый. Ты потерял его, не так ли?

Темные глаза варвара сузились.

— Ах, понимаю. Куда? — прохрипел Квел, как будто его душили.

— Мне нужно на континент под названием Летер. В империю Тисте Эдур, управляемую безумным императором. Да, я готов заплатить за работу.

Финт никогда не видела хозяина столь возбужденным. Удивительно. Ясно, Квел узнал имя Трелля, что означает… гм, что-то.

— И, э… он встретился с безумным императором, Маппо? В ритуальном поединке?

— Не думаю!

— Почему?

— Думаю, что… ощутил бы …

— Ты имел в виду — конец света?

— Может быть. Возможно, случилось что-то иное. Не могу сказать, Мастер Квел. Я хотел узнать, возьмете ли вы меня туда?

— У нас мало людей, — ответил Квел, — но я могу сходить в контору, полистать список кандидатов. Провести быстрый опрос. Скажем, завтра утром я смогу ответить.

Могучий воин вздохнул. И огляделся: — Мне некуда идти. Можно бы остаться здесь до завтра.

— Звучит разумно, — согласился Квел. — Финт, идешь со мной. Остальные приберите здесь, поглядите за лошадями, каретой и все такое. Держитесь неподалеку, составьте компанию Маппо — у него, может, и большие клыки, но он не кусается.

— А я кусаюсь, — сказала Полнейшая Терпимость, подарив Треллю зазывную улыбку.

Маппо довольно долго глядел на нее, потом потер лицо и встал. — Так где завтрак?

— Идем, Финт, — сказала Квел, морщась и вставая.

— А вы сможете?

Кивок. — В конторе заправляет Харадас — она сможет достаточно быстро исцелить меня…

— Отлично. Поддержать под руку?

* * *

В любви, как хорошо знает легион угрюмых поэтов, нет ничего незначительного. Зато есть множество позывов, которые путают с любовью, например: похоть, жажда обладания, обожание, зловещие формы сдачи, в которой воля человека истекает жертвенной кровью, а также одержимости фетишистского сорта — поклонение мочкам ушей или пальцам на ногах или срыгнутой пище. Наконец, имеется склонность стареющих людей к соревнованию, что у самых старых — хотя от кого, как не от них, стоило бы ожидать мудрости — проявляется в форме безумной зависти.

Подобная нехватка сдержанности запустила множество кораблей, потопив столь же большое их число, если смотреть на дела с отдаленной перспективы — что является не только рекомендуемой, но, во имя всех вздохов мирского ветра, возможно, самой насущной чертой способности выживать — но молитесь, дабы сие округлое эго не потонуло бездумно в исчислении сонмища скучных рассказов о горестях, потерях и тому подобном и не погрузилось в бормотание жалоб на одиночество, которое вовсе не является сознательным выбором живого существа!

Так обратите внимание (с явным облегчением) на эту троицу, в коей для каждого любовь отягчает любое мгновение, словно вулкан, готовый взорваться под скрежет континентов, содрогание долин и шевеление земных щелей — но нет, честь диктует необходимость некоторого исследования того, что кипит и шевелится под твердью. Лишь двое из троих содрогаются и извиваются в сладкой муке того-что-может-быть-любовью, а субъектом их захваченного внимания является никто иная, как третья в их хрупком трио, ибо она, будучи по природе женственной, еще не решила и, возможно, никогда не решит — что не устает показывать. А если двое в некоей точке грядущего принесут себя в жертву, соперничая в любви … ну что же, много угрей ползает в тине, не так ли?

Итак, трое соединились на войне, а еще сильнее спаялись несчастием желаний после окончания войны. Ныне они обнаружили себя в славном городе Даруджистане, двое преследующих одну, куда идет одна, туда же устремляются и двое, а она гадает: насколько далеко они смогут зайти. Интересно!

Она безграмотна, но все же накарябала имя в списке — если допустить, что эти знаки, напоминающие предсмертные судороги куриного сердца, могут верно передать ее имя; и смотрите! верные спутники тут как тут, первый выводит на редкость сложную подпись, по которой можно заключить, что его зовут Пятно Экстатического Слизня, тогда как второй, поглядев на подпись первого, при помощи кисти, присыпки и ногтей изображает закорючку, напоминающую змею, что старается пересечь площадь, на коей целое племя привлекает танцами внимание жалких богов дождя. Затем оба поклонника встают, сияя от гордости и скаля друг на друга зубы, а их любовь отходит к ближайшему навесу, под которым старушка с водорослями в волосах жарит фаршированных мышей.

Двое поспешили за ней, отчаянно желая оплатить ей завтрак — а может, забить старушку до бесчувствия (их движения намекали как на первое, так и на второе).

Вот так верховный маршал Джула Бревно и верховный маршал Амба Бревно, а также болотная ведьма по прозвищу Чудная Наперстянка, все трое из Волонтеров Мотта, оказались в одном шаге от добровольного вступления в ряды дольщиков как раз тогда, когда Мастер Квел и Финт пришли в контору Трайгальской торговой Гильдии. И, хотя три человека не вполне соответствовали потребностям Квела, они пришлись как нельзя кстати, учитывая жестокую нужду Маппо.

Итак, им все же не придется ждать до завтра. Вот это довольно значительно.

Счастливые дни!

* * *

Заговоры — путь цивилизованного мира, заговоры как реальные, так и воображаемые; в азарте ходов первых и ответных теряет всякое значение правдоподобие исходных схем. В подземной, самой тайной комнате имения Советник Горлас Видикас усадил приятелей — Советников Шардена Лима и Ханута Орра в компанию достойных гостей; вино лилось словно из фонтана Королевы Снов — ведь если не сны, то по крайней мере безответственные мечты завладели их вниманием на всю ночь.

Все еще опьяненные и, возможно, истощенные излишком самоуважения, они сидели и дружелюбно молчали, и каждый ощущал себя мудрее своих лет, каждый чувствовал биение силы, против которой бессильны доводы разума. Что-то назревало под опущенными веками, и троим мужчинам казалось: в мире нет ничего недостижимого.

— Коль станет проблемой, — сказал Ханут.

— Ничего нового, — пробормотал Шарден, и двое поддержали его тихим, осторожным смехом. — Хотя, — добавил он, поигрывая серебряным колпачком для свечей, — если мы не дадим ему повода для подозрений, он не сможет выдвинуть никаких законных возражений. Наш кандидат весьма уважаем, не говоря уже о его безвредности — по крайней мере физической.

— Точно так, — покивал головой Ханут. — Но, узнав, что его выдвигаем мы, Коль исполнится подозрений.

— Тогда играем как намечено, — ответил Шарден, отправляя в небытие огонек ближайшей свечи. — Мы лупоглазые, полные самомнения и неловкой дерзости, мы жаждем похвастать новыми привилегиями, поэтому продвигаем в Совет нового члена. Вряд ли мы будем первыми среди глупцов и неумех, так?

Горлас Видикас заметил, что внимание его отвлечено — он припоминал, что все это они уже обсуждали. Снова и снова в течение ночи, и в наступивший день. Они жуют одну и ту же безвкусную жвачку. О, его компаньоны слишком любят звуки собственных голосов. Превращают диалог в спор, даже если во всем согласны, и уже трудно различить, где слова одного, где слова второго, все переплелось.

Что же, от них все равно есть польза. То, что он заварил здесь — отличное доказательство.

Ну конечно же, Ханут снова уставился на него и задал все тот же вопрос: — Этот твой дурак того стоит, Горлас? Почему он? Как будто к нам каждую неделю не подкатываются очередной прожектер, желающий купить голоса в Совете! Понятное дело, это помогает нам держать дураков на коротком поводке, получая выгоду за выгодой. Вероятно, однажды мы поймем, что слишком задолжали — и придется выдвинуть их на первые роли. Но пока мы богатеем и наращиваем влияние вне стен Совета. Видят боги, у нас хватает богачей и без этого типа.

— Он не станет играть с нами в шлюху и сутенеров, Ханут.

Тот недовольно нахмурился: — Вряд ли это приличная аналогия, Горлас. Забыл, что ты самый младший из нас?

«Я тот, кому досталась женщина, которую вы оба хотели бы затащить в постель. Не стыдите меня за «шлюх» и «сутенеров». Вы сами готовы дорого платить за нее». Разумеется, на его лице, принявшем сейчас особо добродетельное выражение, эти мысли не отразились. — Ну да, он не станет играть в пустые игры. Он хочет войти в Совет; в ответ нам гарантирована его поддержка, когда мы наконец вытолкнем старых болтунов, отвергнем их окаменелые пути и возьмем НАСТОЯЩУЮ власть.

Шарден хмыкнул: — Это кажется удачной сделкой, Ханут. Я устал, хочу поспать. — Он погасил свечу и встал: — Ханут, я нашел новое место для завтраков. — Тут он улыбнулся Горласу: — Я не хочу обидеть тебя тем, что не приглашаю с нами. Скорее, дружище, я думаю, что жена будет рада приветствовать тебя завтраком, а ты с радостью разделишь его с ней. Совет не соберется раньше полудня, в конце концов. Лови удовольствия где сможешь, Горлас.

— Я провожу вас, — отозвался он с натянутой улыбкой.

* * *

Почти вся магия, с которой знакома Госпожа Чаллиса Видикас, относится к совершенно бесполезному сорту. В детстве она, разумеется, слышала о великом и ужасном волшебстве. Да разве она своими глазами не видела Отродье Луны? Той ночью крепость опустилась так низко, что чуть ли не скреблась днищем о высокие городские крыши; в небе летали драконы, а возникший на востоке шторм, как рассказывали, был порожден яростной магической войной в Гадробийских холмах. Потом произошло что-то безумное в саду Госпожи Симтали. Но все это ее почти не затронуло. Она скользила по жизни и по миру так же, как и большинство людей — магия навещала ее разве что в виде целителя, вызванного по поводу легкого недомогания. Ну, еще у нее есть несколько зачарованных штучек, призванных вводить в сонный транс или развлекать.

Один из таких предметов сейчас лежит перед ней, на столике — полусфера из почти совершенного стекла, в которой подобие луны плавает и сияет, почти как настоящая луна в ночном небе. Лик луны весьма правдоподобен. Луна именно такая — по крайней мере, была такой до недавнего времени (ведь сейчас она стала туманным, нечетким пятном).

Дар на свадьбу, вспомнила она. Впрочем, чей это дар, она уже давно забыла. Вероятно, одного из неназойливых гостей, старомодного романтика. Мечтателя, искренне желавшего ей блага. Приходится ночью прикрывать шар, если хочется темноты — его искристое сияние достаточно сильно, чтобы читать книги. Но, несмотря на такое неудобство, госпожа Чаллиса бережно хранит подарок, всегда держит рядом.

Не потому ли, что Горласу он не нравится? Или потому, что когда-то он казался ей обещанием… чего-то… хотя постепенно стал символом противоположного рода? Крошечная луна, да, сияющая вечно и ярко, но плененная, лишенная выхода. Ее сверкающий маяк — крик о помощи, крик неумирающей надежды, стойкого оптимизма.

Сейчас она смотрит на предмет — и ощущает клаустрофобию, словно сама разделила участь луны. Но ей не суждено сиять вечно, не так ли? Нет, ее красота увянет; она уже увядает. Так что… хотя она обладает символом того, что может быть, символ этот начал внушать ей скорее чувство восхищенного негодования. Глядеть на него, как сейчас, означает чувствовать жгучее, с почти сладостной болью разрывающее разум касание.

Ибо предмет начал питать в ней некое желание. Возможно, в нем скрыта магия более могучая, чем ей казалось; да, чары, балансирующие на самой границе проклятия. Обжигающий свет дышит в ней, наполняет разум странными мыслями и вызывает всё более сильную жажду удовольствий. Ее затягивает в темный мир, в место гедонистической вседозволенности, в место, где не думают о будущем и легкомысленно отмахиваются от прошлого.

Это место манит ее, обещает благословение вечного мгновения; она знает, что его можно отыскать где-то не здесь.

Она расслышала на лестнице шаги мужа. Наконец-то решил облагодетельствовать ее своим обществом, хотя после целой ночи пьянки будет невыносим. Как все мужчины, будет топорщить перышки, хвастаться, гордиться собой… Она плохо спала и теперь, говоря правду, не в настроении его принимать. Да ведь она уже довольно давно не в настроении, вдруг потрясенно поняла Чаллиса — и торопливо встала, удалившись в личный будуар. Прогулка по городу успокоит нервы. Да, побродить без цели, поглазеть на оставшийся после ночного праздника мусор, позабавиться, следя за людьми — тусклые глаза, небритые физиономии, слабое ворчание затухающих споров…

Она сможет позавтракать на террасе одного из самых элегантных ресторанов — возможно, в «Кесаде» или «Овальной Жемчужине», откуда виден Парк Бортена. Слуги будут выгуливать там собак, няньки толкать колясочки, в которых среди тонких шелков и ватных подушечек нежится новое поколение привилегированных горожан.

Там, за свежими фруктами и графином изысканного белого вина — а возможно, и за кальяном — она станет наблюдать за суетой жизни внизу, уделяя лишь мимолетное внимание и собакам, которых она не хочет, и детям, которых у нее нет и, скорее всего, не будет, если вспомнить о пристрастиях Горласа. Мимоходом, забавляясь, подумает о родителях мужа, их нелюбви к ней — убеждены, что она бесплодна, нет сомнений, но разве женщина может забеременеть сама от себя? И о своем отце, недавно овдовевшем, о грустных глазах и улыбке, которую он выдавливает при каждой встрече. Снова подумает, что нужно бы отвести его в сторонку и предупредить — но о чем? Да, о муже, Хануте Орре и Шардене Лиме, их общих делах. Им снится схема великого триумвирата тиранов; наверное, они уже планируют осуществление своей мечты. Но ведь он же рассмеется, не так ли? Скажет, что все молодые члены Совета одинаковы, пылают амбициями и великими замыслами; что их возвышение — лишь вопрос времени, оно неостановимо, словно морской прилив, скоро они сами поймут это и прекратят разрабатывать бесконечные планы захвата власти. Терпение, скажет он ей, это добродетель, приходящая последней. «Да, зачастую слишком поздно, чтобы иметь хоть какую-то ценность, дорогой отец. Погляди на себя, на жизнь, проведенную с женщиной, которую ты никогда не любил. Сейчас ты наконец освободился — чтобы обнаружить, что уже сед, сутул, спишь по десять звонов каждую ночь…»

Такие и подобные мысли тревожили ее, пока она освежалась и выбирала наряд. Она слышала, как Горлас сел на кровать в своих покоях. Без сомнения, стягивает сапоги, отлично зная, что она тут, в крошечной комнатке. Но ему все равно.

Что же предложит ей Даруджистан в столь солнечный день? Ну, она скоро увидит, не так ли?

* * *

Она отвернулась от собравшихся во дворе учеников, скользнула по нему глазами и осклабилась: — А, ты…

— И это твоя новая поросль, да? Сладкое лобзанье Апсалар, Стонни!

Ухмылка стала кривой гримасой; Стонни ушла в тень колоннады, где уселась на скамью под аркой, вытянула ноги. — Я не отрицаю, Грантл. Но я кое-что заметила. Сынки благородных поначалу приходят ленивыми, слишком толстыми и равнодушными. Искусство меча — это что-то, навязанное отцами и столь же скучное, как уроки игры на лире или счет. Почти все не способны удержать учебный клинок полсотни ударов сердца кряду. Я рассчитываю, что за восемь месяцев они едва-едва перестанут отличаться от ходячих соплей. Сладкое лобзанье Апсалар? Да, я согласна. Это кража, точно так.

— Вижу, ты хорошо научилась красть.

Женщина провела рукой в перчатке по правому бедру: — Новые лосины. Ну разве не роскошь?

— Поразительная.

— Черный бархат на старушечьих ногах так не играет.

— И на моих тоже.

— Чего хотел, Грантл? Вижу, полоски наконец-то поблекли. Я слышала, ты прямо сиял, когда вернулся.

— Катастрофа. Мне нужно сменить работу.

— Не будь смешным. Эта — единственная, в которой ты хоть что-то смыслишь. Болванам вроде тебя нужно быть в поле, прокладывать путь, рубя толстые черепа бандитов и прочей дряни. Когда ты начал задерживаться в городе, я поняла: городу несдобровать. Но так уж случилось, что мне нравится здесь жить, потому чем скорее ты снова выйдешь на тракт, тем лучше.

— Я тоже скучал по тебе, Стонни.

Женщина фыркнула.

— Бедек и Мирла хорошо поживают, кстати говоря.

— Дальше не надо.

Он вздохнул и почесал лицо.

— Я сказала, Грантл.

— Слушай, все, о чем я прошу — короткий визит…

— Я посылаю деньги.

— Неужели? Первый раз слышу. Бедек ни разу не рассказывал. Судя по тому, как они живут, посылаешь ты слишком мало или слишком редко.

Стонни сверкнула глазами: — Цап встречает меня у дверей, деньги передаются прямиком ему в руки. Уверяю, Грантл. Да как ты вообще смеешь? Я официально оформила усыновление и, черт дери, ничем им ни обязана.

— Цап. Ну, похоже, это все объясняет. В следующий раз попробуй отдать Бедеку или Мирле. Кому угодно, кроме Цапа.

— Ты хочешь сказать, мелкий дерьмец крал деньги?

— Они едва перебиваются. Что же, зная тебя так хорошо, как знаю я, становится понятно — приемные они родители или нет, но ты не захотела бы видеть их голодающими. Особенно сына.

— Не зови его так.

— Стонни…

— Отродье насильника. Я гляжу в запрокинутое лицо Харлло — а вижу ЕГО лицо. Ясно вижу, Грантл. — Она покачала головой, отказываясь смотреть ему в глаза, подтянула напряженные ноги; всякая бравада исчезла — женщина обхватила себя руками, и Грантл снова ощутил, как рвется на части сердце. Но он ничего не может сделать, ничего не может сказать. Будет только хуже.

— Лучше тебе идти, — сказала она натянуто. — Возвращайся, когда мир станет погибать, Грантл.

— Я подумываю о Трайгальской Торговой Гильдии.

Ее голова резко повернулась: — С ума сошел? Страдаешь стремлением к смерти?

— Возможно.

— Тогда иди с глаз моих. Иди, беги и помирай где подальше.

— Твои ученики готовы упасть, — переменил тему Грантл. — Повторять приемы в низком приседе — это любому нелегко. Сомневаюсь, что они смогут приползти завтра.

— Забудь о них. Если ты уже решил записаться к трайгаллам, так и скажи.

— Я думал, ты сможешь меня отговорить.

— С чего бы? у тебя своя жизнь, у меня своя. Мы не женаты. Мы даже не любовники…

— В этой области успехи есть, Стонни? Кто-нибудь мог бы…

— Прекрати. Прекрати болтать. Ты каждый раз приходишь с одним и тем же, весь полный жалости и, черт подери, сочащийся святостью. Пробуешь и пробуешь убеждать…

— Убеждать? В чем?

— Что я еще человек. Но все, проехали. Стонни Менакис умерла несколько лет назад. Сейчас перед тобой воровка, ведущая школу по обучению сущим пустякам чертенят с мочой в жилах. Я здесь для того, чтобы выдоить дураков досуха, освободить от монеты. Я здесь просто для того, чтобы врать им: «Ваш сын или ваша дочь скоро станут чемпионами среди фехтовальщиков».

— Так, значит, ты не станешь отговаривать меня от трайгаллов. — Грантл повернулся к выходу. — Вижу, здесь от меня добра не будет. Извини.

Однако, когда он уже собрался уходить, она схватила его за локоть: — Не надо.

— Не надо чего?

— Не забирай последнего, Грантл. Стремление к смерти — совсем нехорошая штука.

Чудно, — буркнул он и вышел.

Что ж, опять только все замутил. Ничего нового, увы. «Надо бы отловить Цапа, устроить встряску — другую. Хотя бы вытрясу правду. Пусть колется, где спрятал сокровища. Не удивляюсь, что он любит сидеть на пороге. Похоже, один глаз всегда настороже».

Итак, Грантл возвращается к своим неприятным истинам — к жизни, которую тратит зря, к бесполезным вещам, о которых зачем — то решил заботиться… Ну, не совсем так. Есть этот мальчик. Но вряд ли роль изредка приходящего дяди можно считать особо достойной. Какую мудрость он может передать? Весьма малую, если поглядеть на руины прошлой его жизни. Товарищи мертвы или сгинули, последователи гниют в земле; груды пепла старых битв, десятки лет, потраченных на защиту чужих доходов, каких-то бесчестных скоробогачей. О, Грантл мог иногда отказываться от службы, даже пускать кровь нанимателям. Не славно ли?

Вот почему, если подумать хорошенько, Трайгалл Трайдгилд начинает все сильнее тянуть его. Дольщик — человек честный. У него есть вложения в общее дело, он защищает свое добро, а не добро какого-то жирного дурака, потирающего во дворце потные руки.

Неужели это стремление к смерти? Едва ли. Многие дольщики выживают, а те, что поумнее, успевают выйти вовремя, получив денег достаточно для покупки особняка, для того, чтобы провести остаток лет в благословенной роскоши. Ох, вот это как раз для него, не так ли? «Что же, если ты хорош только в одном деле, прекращая им заниматься, мигом становишься бездельником!»

А очередной служитель Трича станет скрестись у дверей. «Летний Тигр взревет, о Избранный. Но ты бесстыдно возлежишь на шелковых простынях. Как насчет битв? Как насчет крови и стонов умирающих? Как насчет хаоса и вони выпущенных кишок, тел, свернувшихся в грязи и слизи, зажимающих смертельные раны? Как насчет ужасного сражения, из которого выходишь столь восхитительно живым?!»

Да, как насчет всего этого? «Дайте мне валяться, раскатисто и умиротворенно урча. Пока война сама меня не найдет. Если никогда не найдет — будет просто отлично».

Ба, никого ему не обдурить, а в особенности себя самого. Он не солдат, это верно, но похоже, что бойня сама его находит. Проклятие тигра, который бредет, обдумывая свои дела — и вдруг толпа пучеглазых дураков несется с пением в лес, аж земля дрожит. Это истина? Едва ли, ведь повода охотиться на тигров нет. Точно? Похоже, он придумал эту сцену или подхватил из снов Трича. Но разве охотники не осаждают зверей, выгоняя из логовищ, пещер и нор? Толпа бормочет скудные оправдания насчет потравы скота, хотя на деле жаждет кровушки.

«Загоните меня, вот как? Давайте, прошу…» Он вдруг обнаружил, что настроение изменилось, став подвижным как ртуть, кипящим от ярости.

Он шагал по улице, был уже близко от своего жилища, когда прохожие потеряли лица, став просто ходячими кусками мяса, и ему хотелось убить их всех.

Взгляд вниз, на руки — он видел, что тигровые полоски врезаются кожу, став черными словно гагат; он понял, что глаза сейчас светятся, зубы оскалены, клыки влажно блестят; он понял, почему смутные формы — прохожие разбегаются с дороги. Если один подойдет близко — он выбросит руку, отворит горло и вкусит языком соленой крови. Но дураки мчались прочь, заползая в двери или убегая по боковым улочкам.

Разочарованный, лишенный острых ощущений, он обнаружил себя у своей двери.

Она не поняла — или поняла слишком хорошо. Так или иначе, она права, когда говорит: он не принадлежит ни этому городу, ни другому. Они все — клетки, а он так и не сумел научиться трюку обитания в клетке.

В любом случае, мир слишком высоко ценят. Да поглядите на Стонни. «Я возьму свою долю, свое состояние и куплю новую жизнь — жизнь со слугами и все прочим, дом со стеной и садом». Он будет приказывать выносить себя в сад, будет сидеть и греться на солнце. Отлично воспитанные дети; да, какой-нибудь злобный учитель, способный взять Цапа за горло и научить некоторому уважению. А если не уважению, то ужасу. А для Харлло — шанс в будущем.

«Один — вот все, что мне нужно; неужели я не вытерплю одного? Самое меньшее, что я смогу для них сделать. А пока Стонни примет меры — позаботится, чтобы деньги доходили до Мирлы.

Так где я видел ту проклятую карету?»

Он опять стоит у своей двери, но лицом к улице. Нагружен пожитками, взял оружие и подбитый мехом дождевик — новенький, пахнет овцой — ясно, что должно было пройти время, но это несущественно, важно не то, что ты сделал, а то, что должен сделать. Без задних мыслей. Никаких колебаний, вялого взвешивания возможностей, никакого шатания взад-вперед, называемого иными «здравым размышлением».

Предстоит путь. Это тоже несущественно. Да, все несущественно, кроме мгновения, когда выскакивают когти и запах жертвы горчит в воздухе. Это Мгновение ждет где-то впереди, и он приближается, шаг за шагом, ибо если тигр решил, что пришло время охоты — значит, пришло время охоты.

* * *

Цап крался за жертвой, гордясь умением таиться, выслеживать тварь, что сидит в высокой траве, ни о чем не ведая. Доказательство, что Харлло не годится для реального мира, мира, в котором всё — угроза и нужно самому заботиться о себе, иначе о тебе «позаботятся» другие. Вот урок истины, и Цап готов преподавать его в этих пустошах.

В руке он держал мешочек с серебряными консулами, которые приносила Тетя Стонни — два слоя мешковины и шнурок, чтобы носить на шее. Когда монеты ударились о висок Харлло, звук получился отменным, по телу Цапа аж трепет прошел. То, как ненавистная голова своротилась набок, как тело шлепнулось о землю… да, это зрелище он готов боготворить.

Цап еще немного попинал бесчувственное тело, но без стонов и плача в этом оказалось мало забавы, и он ушел. Подобрал тяжелую корзину с кизяками и направился к дому. Мать порадуется подношению, поцелует в лоб; он выиграет время, а когда кто-нибудь спросит, куда делся Харлло… ну, он скажет, что видел его на пристанях, болтающим с каким-то матросом. Когда мальчишка не вернется ночевать, Мирла пошлет за Грантлом, попросит обойти побережье; там они поймут, что вечером отчалили два корабля, или три, и на каждом наверняка были юнги. А может, и нет — кому интересно помнить такие мелочи?

Потом будет недовольство, тревога, а потом и скорбь; но это продлится недолго. Цап станет драгоценным чадом, единственным оставшимся, единственным, кого они могут защищать, беречь и лелеять. Так все бывает, так всё и будет.

Улыбаясь яркому утреннему солнышку, поглядывая на длинноногих птиц на грязном мелководье слева, Цап не спеша брел домой. Хороший день. День, когда чувствуешь себя таким живым, таким свободным. Он исправил мир, целый мир.

* * *

Пастух, нашедший мальчишку в траве у вершины холма, что смотрит на Майтен и ворота Двух Волов, был стариком с артритическими коленями; пользы от него уже немного, и вскоре придется стать безработным — хозяин стада заметит, как тяжело он опирается на посох, как шатается. Осмотрев мальчика, он удивился, что тот еще жив. Пришлось думать, что же можно сделать для этого беспризорника.

Стоит ли трудиться? Он мог бы привести жену и телегу, вдвоем они подняли бы тельце и отвезли назад, в хижину у берега озера. Следили, выживет или нет, кормили бы, если он очнется.

Ну, много чего можно тут подумать. И все мысли неприятные, но кто вам сказал, что мир — приятное местечко? Найти ничью вещь — честное дело. Он уверен, есть какое-то правило, закон, вроде нахождения остатков кораблей на берегу. Что ты нашел, то твоё, его можно продать. Отлично, монета им пригодится.

Старик тоже решил, что день выдался хороший.

* * *

Он вспоминал детство — как бешено носился по улицам и аллеям, как залезал на крыши и проводил целые ночи, завороженно следя за печально знаменитой Дорогой Воров. Как влекла его романтика странствий в таинственном свете луны, над головами храпящих в комнатах олухов — а вполне возможно, и жертв.

Бешеная беготня — для ребенка одна дорога ничем не хуже другой, хотя самая лучшая — та, на каждом шагу подбрасывающая под ноги тайны и опасности. Даже потом, когда опасности стали вполне реальными, такая жизнь казалась Резаку полной перспектив, и сердце его билось, переполненное восторгом.

Но сейчас он понял: романтика — для дураков. Никто не оценит отданного сердца, никто не увидит, сколь драгоценным было его жертвоприношение. Нет, чужие руки просто схватили его сердце, скомкали, выжали досуха — и бросили. А может, сердце — игрушка? Та, что в руках, всегда менее интересна, чем еще не подаренная, тем более — подаренная кому-то другому. Или, что хуже всего, сердце — дар слишком дорогой, чтобы кто-то согласился принять его.

Причина отказа совершенно не важна — так говорил он себе. Боль и горе горчат и отравляют, и если ты испытал их слишком много, твоя душа начинает гнить. Он мог бы избрать другие тропы. Должен был. Может, надо пойти по дорожке Муриллио: новая любовь каждую ночь, обожание отчаявшихся женщин, элегантные прыжки с балконов, изысканные свидания под шепчущими листьями частного сада…

А как насчет Крюппа? Самый коварный наставник, к которому он мог бы пойти в ученики, чтобы освоить все вершины воровской науки, умение сбывать краденое, получать секретную информацию, доступную лишь тому, кто платит, и платит щедро. Жизнь веселого херувима… но разве в мире достаточно места для второго Крюппа?

Конечно, нет!

Итак, предпочтительнее всего нынешний путь, путь кинжалов, танец в тенях, похищение жизни за монету. У него не будет даже того оправдания, которым пользуется солдат — ну и что? Муриллио покачает головой, Крюпп закатит глаза, а Миза, наверное, скривит губы и снова схватит его за яйца, пока Ирильта будет взирать с материнским неодобрением. Что-то загорится в глазах Сальти, ужаленной горьким пониманием: она уже не годится для такого, как он, ей остались только мечты, ибо роль ассасина ставит его на высокую позицию, с которой не замечаешь низменных тварей вроде трактирной служанки. Даже если он попытается снова завязать дружбу, это станет казаться жалостью и снисхождением; она разрыдается при первом небрежном слове, нервом уклончивом взгляде.

Ох, почему так незаметно ускользает время грез о будущем, пока человек не осознает с потрясением, что уже лишен подобной привилегии, что она достается молодым, чьи лица он видит со всех сторон, парням, что смеются в кабаках и бешено носятся по улицам!

— А ты изменился, — сказала Муриллио с постели, на которой полулежал, опираясь на груду подушек. Волосы его были нечесаными и грязными. — Не уверен, что к лучшему.

Резак поглядел на старого друга и не сразу ответил: — А что такое «к лучшему»?

— К лучшему? Не надо бы тебе задавать такой вопрос, и в особенности таким тоном. С тех пор, как я в прошлый раз видел тебя, Крокус, кто-то разбил тебе сердце. Надеюсь, не Чаллиса Д’Арле?

Улыбнувшись, Резак покачал головой: — Нет. Знаешь, я почти забыл ее имя. Лицо точно забыл… И мое имя теперь Резак.

— Как пожелаешь.

Вообще-то он ожидал расспросов, но Муриллио, вполне очевидно, был не в лучшей форме. Если он пытался таким ответом намекнуть на нежелание продолжать разговор, что ж… Резак не прочь проглотить наживку. «Тьма в моей душе… нет, не надо».

— Семиградье, так? Потребовалось время, чтобы вернуться домой.

— Долгое путешествие. Наш корабль шел северным маршрутом, вдоль цепи островов, два раза застревая в жалких портах по целому сезону. Вначале зимние шторма, как мы и предполагали, потом весна, опасная отколовшимися полями льда — этого мы не предполагали, да и никто не предполагал.

— Нужно было купить проезд на судне Морантов.

Резак отвел глаза. — У меня не было выбора — ни с кораблем, ни с компанией…

— А где твоя компания?

Резак пожал плечами: — Думаю, уже разбрелась.

— Мы встретимся с ними? — спросил Муриллио.

Он удивился тому, какое направление приняла беседа, и даже почему — то рассердился на очевидный интерес Муриллио к его спутникам. — Может быть, с некоторыми. Кто-то сошел на берег только чтобы двинуться дальше любым возможным способом. С ними мы не встретимся. Другие… поглядим.

— Ах, я просто любопытствовал.

— Насчет чего?

— Ну, какой группы спутников ты стесняешься сильнее.

— Никакой!

— Прости, я не хотел тебя обижать… Резак. Ты кажешься каким-то… беспокойным, словно хотел бы оказаться в другом месте.

«Все не так просто». — Здесь теперь все… по-другому. Я попросту был потрясен, найдя тебя почти мертвым.

— Думаю, сражение с Ралликом на равных тоже тебя потрясло.

Об этом Резаку не хотелось и думать. — А вот я не мог вообразить, что ты проиграешь дуэль, Муриллио.

— Плевое дело, когда ты пьян и без штанов.

— О.

— На самом деле не это самое важное в моей ситуации. Я был беззаботен. Почему я был беззаботен? Потому что становлюсь старым. Потому что двигаюсь медленнее, слабею. Погляди на меня, лежащего здесь. Я исцелен, но страдаю от боли, новой и старой, а в душе один пепел. Мне выпал второй шанс, и я решил им воспользоваться.

— То есть?

Муриллио метнул ему взгляд. Казалось, он вдруг переменил намерения и сказал совсем не то, что намеревался вначале: — Я ухожу в отставку. Да, скопил я немного, но ведь можно поумерить аппетиты, не так ли? В Дару открылась новая школа фехтования. Слышно, она процветает — длинный список желающих и все такое. Я мог бы помочь через пару деньков. Или через неделю.

— Больше никаких вдовушек. Никаких тайных встреч.

— Точно.

— Ты будешь хорошим учителем.

— Вряд ли, — ответил он с гримасой. — Но я и не мечтаю стать мастером. Это всего лишь работа. Постановка ног, позиции, равновесие, расчет времени — более серьезные вещи пусть учат у кого другого.

— Если ты придешь и скажешь так, — заметил Резак, — тебя никто не наймет.

— Я и очарование потерял?

Резак со вздохом встал. — Сомневаюсь.

— Что привело тебя назад? — спросил Муриллио.

Вопрос заставил Резака застыть. — Наверное, заблуждение.

— И какого рода?

«Город в опасности. Я ему нужен». — О, — сказал он, отворачиваясь, — ребячество сплошное. Будь здоров, Муриллио — кстати, думаю, твоя идея хороша. Если Раллик забежит и спросит меня, скажи — я вернусь.

Он ушел по задней лестнице через сырую и узкую кухню, выйдя на все еще охваченную ночным холодком аллею. Ему нужно потолковать с Ралликом Номом, но не прямо сейчас. Его слегка шатает, словно пьяного. Возможно, это шок возвращения, столкновение того, кем он был раньше, с тем, кем стал сегодня. Нужно успокоиться, изгнать смущение из разума. Снова став способным видеть все ясными глазами, он поймет, что делать.

Итак, прогуляемся по городу. Не то чтобы «бешено бегать», э?

Нет, эти дни в прошлом.

* * *

Раны заживали быстро, что напомнило ему о переменах — о пыли отатарала, которую он втер в кожу всего несколько дней назад… как кажется. Чтобы начать ночь убийств… тогда, годы назад. Но другие перемены оказались более тревожными. Он потерял слишком много времени. Исчез из мира, а мир продолжал двигаться без него. Раллик Ном как бы умер? да — никакой разницы. Вот только он вернулся, хотя мертвецы так не поступают. «Вытащи палку из грязи — и грязь затянет лунку, так что никакого следа не останется».

Он все еще ассасин Гильдии? Не совсем.

Перед ним открывалось столько возможностей, что ум пасовал, рисуя всего лишь картину возвращения в катакомбы, где он предстает перед Себой Крафаром и объявляет о возвращении, требуя назад старую жизнь.

И если Себа хоть сколько-то похож на старину Тало, он скажет: «Рад, весьма рад, Раллик Ном». С этого мгновения шансы, что Раллику удастся подняться на поверхность, станут призрачными. Себа сразу распознает нависшую над ним угрозу. Воркана ценила Раллика больше, чем его — уже достаточная причина для устранения. Себе не нужны соперники — он поимел их предостаточно, если Крут все правильно рассказывал.

Есть и второй способ вернуться в Гильдию. Раллик может пойти и убить Крафара, объявить себя временным Мастером и ждать возвращения Ворканы. Или таиться сколько возможно, ожидая, пока Воркана не сделает первый шаг. Когда она снова усядется в середине гнезда, он сможет объявиться — и прошедшие годы словно испарятся, станут несущественными. Он столь многое разделил с Ворканой, что ей некому будет довериться, кроме Раллика. Он станет номером вторым, и разве это не хорошо?

О, старый кризис отдалился на годы. Тогда он думал, что Турбан Орр станет последним человеком, им убитым. Что за глупые мысли!

Он сел на край кровати. В зале внизу можно было услышать, как Крюпп поет дифирамбы завтраку; его речь сопровождали заглушенные, но, без сомнения, сочные комментарии Мизы. Да, это двое совсем не изменились. Увы, о Муриллио такого не скажешь. Как и о Крокусе, ставшем ныне Резаком — ясное дело, имя ассасина, вполне подходящее человеку, которым стал Крокус. «Так кто научил его так работать ножами? Что-то от стиля малазан — скорее всего, Когтя».

Раллик ждал визита Резака, предвкушал обед в сопровождении шквала вопросов. Разве он не захочет объясниться? Попытается убедить Раллика в верности принятых решений, даже если оправдать их нельзя. «А ведь он не послушал меня, не так ли? Игнорировал предупреждения. Лишь дураки думают, что отличаются от всех». Так где он? Наверное, у Муриллио. Откладывает неизбежное.

Короткий стук в дверь; вошла Ирильта — ей туго приходилось в последнее время, это заметно сразу — женщины стареют быстрее, хотя мужчины если уж сдаются, то быстро уходят. — Завтрак принесла, — сказала она, подавая поднос. — Видишь? Я вспомнила все, даже вымоченные в меду фиги.

«Вымоченные в меду фиги?» — Спасибо, Ирильта. Дай Кро… дай знать Резаку, что я хотел бы его увидеть.

— Он ушел.

— Точно? Когда?

Она пожала плечами: — Не так давно, если верить Муриллио. — Тут женщина тяжело закашлялась, лицо ее побагровело.

— Найди целителя, — сказала Раллик, дождавшись окончания приступа.

— Слушай, — ответила она, уже открывая дверь, — мне не нужно сочувствие, Раллик. Я не жду божьего поцелуя или какой другой помощи, и пусть никто не говорит, что Ирильта мало веселилась при жизни!

Она добавила что-то еще, но уже на лестнице, закрыв дверь, так что Раллик не разобрал. Что-то вроде «…сосунков учи у меня…», но ведь она всегда была грубиянкой, не так ли?

Он хмуро поглядел на поднос, поднял его и встал.

Вышел в коридор, уравновесил поднос на одной руке, а второй открыл дверь в комнату Муриллио.

— Это тебе, — сказал он. — Вымоченные в меду фиги, твои любимые.

Муриллио хмыкнул с постели: — Ясно, откуда у меня куски вяленого мяса. Ты такое ешь, да?

— Ты вовсе не такой любезник, как тебе кажется, — заметил Раллик, опуская поднос. — Бедная Ирильта.

— Ничего не бедная — за этой бабой толпится больше лет, чем за всеми нами. Она умирает, но не зовет целителя — думаю, потому, что готова уйти. — Он покачал головой и протянул руку за глазированной фигой. — Если узнает, что ты ее жалеешь, Раллик — может убить тебя. По-настоящему.

— Вижу, ты по мне скучал.

Пауза, бегающий взгляд… затем Муриллио впился в фигу.

Раллик подошел и сел в одно из двух загромождавших комнатенку кресел. — Говорил с Резаком?

— Так как-то.

— Я думал, он зайдет повидаться.

— Думал?

— И тот факт, что не зашел, заставляет меня полагать — он меня боится.

Муриллио медленно покачал головой.

Раллик вздохнул: — Видел ночью Коля. Итак, наш план работает. Он вернул имение, имя и самоуважение. Знаешь, Муриллио, не думал я, что это сработает так хорошо. Так… совершенно. Как нам удалось, во имя Худа?

— То была ночь чудес.

— Чувствую себя… заблудившимся.

— Неудивительно, — сказал, потянувшись за другой фигой, Муриллио. — Съешь хоть часть мяса — от эдакой вони меня тошнит.

— Лучше пусть смердит у меня изо рта?

— Ну, целоваться с тобой я не намерен.

— Я не голоден, — заметил Раллик. — Когда проснулся, был, но все куда-то ушло.

— Проснулся … Ты все время спал в Доме Финнеста? Валялся в кроватке?

— На камнях прямо у входа. А Воркана лежала справа. Кажется. Когда я очнулся, ее не было. Был неупокоенный Джагут.

Муриллио вроде бы обдумал сказанное. — Итак, что теперь, Раллик Ном?

— Хотелось бы знать.

— Баруку потребуются услуги. Как раньше.

— Например, охрана Резака? Пригляд за Колем? И быстро ли Гильдия узнает, что я вернулся? Быстро ли меня выследят?

— А, Гильдия. Я-то думал, ты вломишься прямиком в нее, оставишь за собой пару дюжин бездыханных тел и займешь подобающее высокое место. Если возвращается Воркана… ну, мне все кажется ясным.

— Это совсем не мой стиль, Муриллио.

— Знаю. Но обстоятельства меняются.

— Это точно.

— Он вернется. Когда будет готов говорить с тобой. Помни, он уходил и где-то получил много новых рубцов, глубоких рубцов. Некоторые еще кровоточат. — Он помолчал и добавил: — Если бы Маммот не умер… ну, кто знает, что случилось бы. А так он ушел с малазанами, чтобы вернуть Апсалар домой — о, вижу, ты понятия не имеешь, о чем я. Ладно, давай расскажу историю конца той ночи, когда ты нас покинул. Только дожуй проклятое мясо, умоляю!

— Жестоко задолжаешь, дружище.

Муриллио улыбнулся — в первый раз за все утро.

* * *

Ее запах остался на простынях, такой сладкий, что ему хотелось рыдать, и даже какое-то тепло осталось — хотя, может быть, виновато солнце, золотой луч, что струится из окошка и несет с собой смутно тревожащий щебет птиц, призывающих пару в кустах заднего дворика. «Не надо так буйствовать, малыши. Перед вами все время мира». Но… он же должен чувствовать себя так же, не правда ли?

Она работала у гончарного круга в другой комнате. Звук, который когда-то наполнял его жизнь, чтобы однажды исчезнуть, а вот теперь — вернуться. Словно и не было ужасных преступлений, бандитизма и рабства в качестве вполне заслуженной кары; он словно и не лежал в вонючей яме рядом со скованными варварами — Теблорами. Неужели не было могучего воина, висящего распятым посреди корабля, и Торвальд не лил воду в его потрескавшиеся губы? Не было магических бурь, акул, извращенных миров, в которые они попадали, из которых с трудом выкарабкивались. Ему лишь снилось, как они тонули… нет, это была чья-то жизнь, сказка полупьяного барда, и недоверчивая аудитория почти готова в ярости разорвать сказителя на куски — пусть только наплетет об еще одном невероятном подвиге! Да, чья-то жизнь. Круг крутится, как всегда, она придает глине форму, симметрию, красоту. Разумеется, после ночи любви ей не удаются шедевры, словно она потратила некую сущность, дар творчества. Иногда он корил за это себя. Тогда она смеялась, качая головой, отметая его сомнения и с большим пылом налегая на работу.

На полках он успел заметить массу горшков среднего качества. Повод для беспокойства? Увы, больше нет. Он пропал из ее жизни — так с чего бы ей хранить супружескую верность или соблюдать затянувшийся траур? Люди есть люди, и так будет всегда. Разумеется, она находила любовников. Может, и сейчас кто-то есть. Было бы настоящим чудом, если бы жена встретила его одинокой; он почти ожидал встретить какого-нибудь идола с огромными мускулами и выступающей челюстью, так и взывающей к тычку в качестве приветствия.

— Может, ушел маму навестить, — пробормотал Торвальд.

Он сел, опустил ноги на тканый коврик, что лежал на полу. Заметил, что коврик буквально усыпан подушечками; они были набиты лавандой — сухая трава затрещала под пяткой. — Не удивляюсь, что у нее ноги хорошо пахнут. — Ну да ладно. Он даже не спросит, как она поживала все это время. Не спросит, даже если она будет намекать, хотя все станет только хуже. «Да, только хуже».

Начался день, и все, что ему нужно — уладить некоторые проблемки. Потом можно возобновить жизнь, подобающую гражданину Даруджистана. Наверное, навестить старых приятелей, членов разбредшегося семейства (тех, что захотят с ним говорить), посетить места, вызывающие особо сильную ностальгию. Подумать, что будет делать с остатком жизни.

Но вначале самое важное. Натянув иноземные одежды (стираные, но, к сожалению, при сушке приобретшие массу складок), Торвальд Ном прошел в мастерскую. Она сидела спиной к нему, крутя круг, нажимая ногами на педали. Он увидел на привычном месте большой чан с водой, подошел и ополоснул лицо. Вспомнил, что нужно побриться — но теперь он может заплатить за такие услуги другому. Кто ловок, тот всегда награду получает. Кто-то когда-то так сказал, он уверен…

— Сладость моя!

Она чуть повернула голову и ухмыльнулась: — Погляди, как плохо вышло, Тор. Понимаешь, что наделал?

— Это темперамент…

— Это усталые бедра.

— Частое недомогание? — спросил он вскользь, пройдя к полке и встав, чтобы разглядеть набор кособоких тарелок.

— К сожалению, слишком редкое. Ты смотришь, да не понимаешь, муженек. Это новый, особо модный стиль. Симметрия мертва, да здравствует всё кривое и неуклюжее. Любая знатная дама мечтает о бедной деревенской кухне, о тетушке или бабушке со скрюченными пальцами, что изготовляют посуду в промежутках между кромсанием тыкв и сворачиванием куриных шей.

— Ого, какая изысканная ложь.

— Ах, Тор, я намекаю, чтобы не говорить прямо.

— Я никогда не понимал намеки. Разве что самые откровенные.

— Ну, у меня было только два любовника, Тор, и оба не продержались пару месяцев. Хочешь услышать имена?

— Я их знаю?

Когда она не ответила, он оглянулся через плечо. Жена смотрела на него. — А, — сказал он глубокомысленно.

— Что ж, лучше тебе рассказать, иначе начнешь коситься на всякого, кто приходит за заказом или говорит мне привет на улице…

— Нет, нет, дорогая. На самом деле тайна… интригует. Точное знание всё убьет.

— Верно. Вот поэтому я ни о чем не буду расспрашивать тебя. Где ты был, что делал.

— Но это совсем иное!

Она подняла брови.

— Нет, на самом деле. — Торвальд подошел ближе. — Ночью я рассказывал без преувеличений.

— Как скажешь.

Он понял, что она не верит. — Я сокрушен. Раздавлен.

— Лучше тебе идти, — сказала Тизерра, снова берясь за комок глины на круге. — Долги пора платить.

— Своё не пахнет?

— Все чисто, насколько вообще возможно. Если Гареб не пометил каждую монету тайным значком, он ничего не поймет. Хотя заподозрить может.

— Я сочинил отличную сказку для объяснения, — сказал Торвальд. — Вклады в иноземные предприятия, неожиданно найденные сокровища, триумфальное возвращение.

— Знаешь, я бы сочиняла с оглядкой.

Он удивленно поглядел на нее и промолчал. Зачем спорить? «Гигант, которому я не раз спасал жизнь… его звали Карса Орлонг. Думаешь, Тиза, я мог бы выдумать этакое имя? А как насчет шрамов от кандалов? О, это новый стиль среди знати. Подчеркнутое смирение, всё такое».

Ладно, это не важно. — Я не собирался лично встречаться с Гаребом, — сказал он, подходя к выходу. — Передам через Скорча и Леффа.

Комок сырой глины взлетел с круга и шлепнулся о стену; повисел одно мгновение и с хлюпаньем шлепнулся на темный пол.

Пораженный Торвальд обернулся к жене и увидел на ее лице выражение, которого не видел… э… очень давно не видел. — Погоди! — крикнул он. — Мы больше не партнеры! Клянусь! Дорогая, они просто посредники, и…

— Ты снова замешался с этими типами, Торвальд Ном! Я лично закажу тебя Гильдии!

— Они всегда тебя любили.

— Торвальд…

— Знаю, любовь моя, знаю. Не беспокойся. Больше никаких схем с Леффом и Скорчем. Обещаю. Мы же теперь богаты, помнишь?

* * *

— Вся трудность со списком, — сказал Скорч, — в именах.

Лефф кивнул: — Точно, это трудность. Ты чертовски прав, Скорч. Все эти имена. Как думаешь, они же должны встречаться? Все акулы — ростовщики собираются в тесной дымной комнате, пышные женщины кидают им виноград в рот, а писец с чернильными губами строчит и строчит. Имена. Люди, потерявшие удачу, люди такие глупые, что подписывали не глядя, брали монету, не думая о грабительском проценте. Имена. У тебя в руках список дураков, Скорч. Бедных, тупых, безнадежных глупцов.

— А когда, — подхватил Скорч, — список кончается, уже готов новый для других безнадежно-тупых глупцов.

— Слушай, мы же теперь в пролете не останемся!

— Ну да? Мы в пролете, потому что Торвальд Ном испарился. У него есть мозги — признай, Лефф. Вот ты пытался изображать мозги, Лефф — и куда это привело? К списку с треклятыми именами.

Лефф воздел палец: — У нас есть Крюпп, и он нашел сразу шестерых.

— Вести о которых мы передали куда следует. Знаешь, что это означает? Головорезов, выламывающих ночью двери, несущих угрозы или что похуже. Люди из-за нас страдают, Лефф. Здорово страдают.

— Они страдают, потому что не платят. Или ты решил бежать? Говоря «бежать», я имею в виду — бежать из города за сотни лиг, в местечки, не имеющие связей с Даруджистаном. Вот они так не делают. Почему бы? Потому что все схвачены, пойманы в сети, не находят пути — у них есть родители и жены и дети и может быть это тяжело, зато по семейному. Сечешь, о чем я?

— Нет.

Лефф заморгал. — Я просто сказал…

— Они думают, что и нас поймали в сети? Разве что если мы решим плавать в Озере! Ведь на займах свет клином не сошелся? Есть еще шантаж, и у меня появилась парочка мыслишек…

— Хватит, Скорч. Не желаю даже слушать.

— Я только думал подкатиться к Тору, вот и все. Увидеть, что он замыслил.

— Это если Тор вообще покажется.

— Покажется, попомни меня. Он был нашим партнером. Был? И вернулся.

Тут разговор замер без видимой причины; они стояли и долго разглядывали друг дружку. Находились они снаружи «Гостиницы Феникса». Утро, самая хорошая пора для мыслей. Но утро быстро умирает, и к полудню они поймут, что снова уселись где-то, вялые как черепахи под градом, спорят ни о чем, бормочут нечто односложное и становятся все злее.

Без лишних слов они одновременно двинулись в «Феникс».

Ввалившись внутрь, огляделись — скорее ради порядка — и направились к столику Крюппа. Тот как раз воздел пухлые руки, пошевелил ладонями, словно двумя змеиными головами, и опустил их в одну из дюжины тарелок с выпечкой. Беспомощные сладости нанизывались на острые ногти и прямо-таки мелькали, попадая в рот Крюппа, глотавшего их без перерыва, рассыпавшего водопады крошек.

Несколько мгновений — и половины пищи как не бывало. Щеки Крюппа раздулись, измазанные джемом губы пытались сомкнуться; он одновременно жевал и глотал, останавливаясь лишь ради того, чтобы шумно вдохнуть через нос. Завидев, что подходят Скорч и Лефф, он молча повел рукой, приглашая садиться.

— В один прекрасный день ты взорвешься, Крюпп, — сказал Лефф.

Скорч смотрел с обычным своим выражением одурелого недоверия.

Крюпп наконец сумел проглотить все и вновь поднял руки, позволив им свободно парить. Глаза уставились на гостей. — Благие партнеры, разве утро не чудесное?

— Мы еще не решили, — ответил Лефф. — Мы всё ждем Торвальда — его посланец нашел нас и назначил встречу на пристанях. Уже второй вариант — похоже, он нам не доверяет. Скажу тебе, Крюпп, это тяжелый удар. На редкость тяжелый.

— Нет нужды столь высоко вздымать в небеса стяги воспаленного подозрения, о бегающеглазые друзья Крюппа. Знайте: печально известный и почти родной нам отпрыск Дома Ном верен слову, и Крюпп уверяет — с полной уверенностью — что из ужасного списка вскоре исчезнет первое имя!

— Первое? Как насчет шести…

— Вы не слышали? Ох, мамочки мои. Каждый из них уплыл за мгновение до появления ночных лупильщиков. Редкостнейшее невезение.

Скорч вцепился ногтями в лицо: — Боги, мы опять там, откуда начинали!

— Невозможно, Крюпп! Кто-то их предупредил!

Косматые брови Крюппа взлетели и зашевелились вразнобой. — Но точность ваших сведений никем не оспорена. Радуйтесь. Посему, вы преуспели в отработке сказанных шестерых, и составителям списка далеко до вашей скорости. Сколько же осталось? Двенадцать, верно? Конечно, не считая одурманенного Торвальда Нома.

— Он не обдурманен или как там, — сказал Скорч. — На самом деле вчера он выглядел вполне здоровым.

— Возможно, радостное воссоединение высосало из него все соки. Крюпп посчитал его одурманенным, поскольку бездумное и жалкое явление в этом заведении… ага, наконец он увидел нас!

Скорч и Лефф повернулись на стульях и увидели спешащего к ним Торвальда Нома. Широкая улыбка вызвала у них облегчение, но одновременно и беспокойство.

— Извиняюсь за опоздание, — сказал Торвальд, садясь на свободный стул. — Мне пришлось побриться, а потом старушка — парикмахерша бесплатно подрезала мне ногти — сказала, что без зарослей я оказался на удивление милым, и если это не хорошее начало дня, то что назвать хорошим? А ты — Крюпп. Должен быть им — кто еще в городе пытается есть носом, когда рот занят? Я Торвальд Ном.

— Садись, новообретенный друг. Крюпп слишком великодушен сегодня утром, чтобы заметить сомнительные похвалы его привычкам и привычкам его носовых ходов. Далее Крюпп наблюдает, что ты, некогда отчаявшийся бедняк, внезапно приобрел завидное богатство, став столь изысканно одетым и причесанным. Вскоре Скорч и Лефф с великим облегчением нанесут долгожданный визит Гаребу — ростовщику. И в тот день, смеет надеяться вышеназванный, Гареб редкостно размягчится при виде возвращенного долга.

Торвальд взирал на Крюппа с очевидным восхищением.

Левая рука Крюппа метнулась, пленила пышную булку (которая, вроде бы, попыталась сбежать?) и целиком затолкала в рот. Жуя, он лучился улыбкой.

— Деньги нашел? — спросил Лефф.

— Что? О. Вот, — он вытащил кошелек, — вся сумма. Крюпп свидетель, так что, Лефф, даже не пробуй. И ты тоже, Скорч. Идите прямиком к Гаребу. Заставьте дерьмеца подтвердить, что мы в расчете. Потом прямиком сюда, я куплю вам обед.

Скорч смотрел то на Торвальда, то на Крюппа, в конце концов спросив последнего: — Что ты там рассказывал про Гареба?

Крюпп проглотил, облизнулся и ответил: — Только то, что какой-то подлый грабитель вломился ночью в его особняк и утащил все состояние. Бедняга! Говорят также, что вор украл и намного большее — то есть честь его жены, или по меньшей мере ее непорочность, насколько неженатые люди могут судить о подобных вещах.

— Погоди, — сказал Лефф. — Вор переспал с женой Гареба? А где был он сам?

— Как понял Крюпп, на совещании ростовщиков, обговаривая важные вопросы и, без сомнения, пожирая гроздья винограда и всего прочего.

— Что же, тогда, — заметил Торвальд Ном, — он будет рад получить с меня долг.

— Воистину так! — снова просиял Крюпп.

Лефф взял мешочек с деньгами и поглядел внутрь. — Все тут?

— Все тут, — ответил Торвальд.

Лефф встал: — Давай покончим с этим, Скорч.

Когда парочка ушла, Торвальд Ном откинулся на спинку стула и улыбнулся Крюппу.

Тот ответил улыбкой.

Когда они покончили с улыбками, Крюпп взял еще одну булку и подержал перед губами, чтобы внимательнее разглядеть всю ее восхитительность, а может, чтобы немного помучить перед отправлением в зубастую, как у медведя, пасть. Попозировав так, он глянул на Торвальда Нома. — Наверху, достойный господин, ты найдешь, если можно так выразиться, знаменитого кузена. Как и ты, он внезапно вернулся в Даруджистан. Это никто иной, как Раллик, коего можно назвать черной овечкой Дома Ном, куда более черной, чем ты. Он воистину представляет черноту надира, Бездну, тогда как ты скорее походишь на черноту менее интенсивную, вроде угля. Итак, две овечки одного темного окраса в одной гостинице — ох, как Крюппу хочется стать свидетелем подобной встречи! — Тут он поднял предостерегающий палец. — Но слушай, милый друг Торвальд Ном! Возвращение Раллика — самая тайная тайна. Запечатай губы, ладно? Умоляю!

— Он прячется? От кого?

Пухлые пальцы запорхали, словно черви у подножия рифа. — Так спеши скорее, пока он не отправился в сомнительное странствие. Крюпп сохранит тебе кресло, ожидая возвращения — он уже предвкушает роскошный ужин, за который заплатит Торвальд, причем весьма охотно!

Торвальд вдруг вспотел, заерзал на стуле: — Воссоединение может…э… подождать. Ну к чему тревожить его прямо сейчас? Нет, честно, Крюпп. Что до тайны, ну, я буду ее хранить, если ты, э… сделаешь то же. Ничего то есть не скажешь Раллику. Позволь мне… удивить его!

— Раллик вряд ли любит сюрпризы, Торвальд Ном, и ты должен это знать. Как раз ночью он…

— Просто не рассказывай, ладно?

— О, разве заговоры не прелестны? Крюпп никогда не скажет никому ничего ни о чем. Самое торжественно обещанное из всех торжественных обещаний! Теперь, старый друг, будь так добр, пристань к Мизе — вон она — перед плотным обедом следует промочить горло вином, не так ли? Уста Крюппа истекают слюной, а нос посвистывает — это ведь предвкушение, да?

* * *

— Если это то, чего я хочу, то я этого не хочу.

— О, в этом есть смысл, Дергун. И если тебе случилось быть кургузым кривоногим красномордым крабом — отставником, то не лучше ли стать кургузым кривоногим красномордым …

— Ты идиот, Синий Жемчуг! Вот это не меняется, чего б ты не хотел. Я ведь по-простому говорю? Даже ты можешь смысел ухватить. Солдат идет в отставку, так? Ищет жизни мирной и простой, но разве?

— Или то, или это.

— Что?

— Или простая, или мирная!

— А я разве о другом талдычу?

— Ты как раз об том. Тебе ж не можется, готов пойти в малазанское посольство, сдаться на милость, и если тебя не повесят, то позволят записаться снова.

— Суть в том, что мне нравилась бы отставка, будь я в отставке по-настоящему!

— Пойду-ка в погреб, проверю запасы.

Дергунчик поглядел, как маг уходит, и потряс головой: — Этому человеку помощь требуется.

— Так иди помоги, — бросила Дымка от соседнего столика.

Дергунчик подскочил на стуле, сверкнул на нее глазами: — Прекрати! По любому, я не такую помощь имел. О боги, голова трещит.

— Иногда, — сказала Дымка, — я стараюсь затаиться, чтобы парад военного оркестра прошел мимо головы.

— Хм, — поводил бровями Дергунчик. — Не знал, что ты играешь на струменте, Дым. А на каком?

— На волынках, барабанах, флейте, трещотке, горне и арфе.

— Неужто на всех?

— Ясное дело. Знаешь, если я пойду наверх и обнаружу, как Сциллара выползает из комнаты Хватки, мне плохо будет.

— Так сиди здесь.

— Ну, это всего лишь воображаемая сцена.

— Уверена?

Она выдержала всего четыре или пять ударов сердца, а потом с проклятием встала.

Дергунчик поглядел, как она уходит, и улыбнулся. — Гораздо лучше, — сказал он непонятно кому, — вовсе воображения не иметь. Как вот я. — Он помолчал, поморщился. — Заметь, будь у меня оно самое, я тут сидел бы и воображал, как ассасины снова пытаются. Яд. Магия. Ножи. Арбалетный болт ночью в окно, прям через ставень, чудный выстрел. Шлеп об пол, и нет Дергунчика, героя Моттского Леса. Копье прям через пол, чтоб его прикончить, ведь они туннель копали аж неделями и ждали, знали, что он упадет прямиком на это место. Да.

Он сидел, выкатив глаза и дергая усы.

В темном углу спиной к стене сидел Дюкер и следил за солдатом, хмуро забавляясь. Необыкновенно. Некоторые выживают, некоторые нет. Когда падает маска, все солдатские лица одинаковы: озадаченный взгляд, слегка туповатое удивление — я еще жив, а ведь ясно, что никакой разумной причины для этого нет, всего лишь толчок удачи, пустота шанса и случайное сочетание обстоятельств. Несправедливость мира рождает горькие лужицы в уголках глаз.

В задней комнате раздался грохот; через миг распахнулась узкая дверь и вышел бард — седые волосы всклокочены со сна, глаза такие красные, что видно даже отсюда. Бард поглядел на Дергунчика. — В матрасе вши, — сказал он.

— Сомневаюсь, что они недовольны компанией, — ответил бывший сержант, с трудом вставая и направляясь к лестнице.

Бард поглядел ему вслед и направился к бару, где налил себе кружку пряного, темного ривийского эля. Подошел к сидящему Дюкеру.

— Историки и барды похожи, — сказал он, усаживаясь.

Дюкер кивнул, хорошо поняв его.

— Но то, что вы видите, и то, что я вижу, может оказаться совсем разным. Опять-таки, возможно, различия вполне поверхностны. Чем старше становлюсь, тем сильнее это подозреваю. Вы описываете события, видите великие сдвиги вещей. Я смотрю в лица, а они мелькают так быстро, что становятся мутным пятном. Если я не позабочусь увидеть верно, запомнить всех.

— Откуда вы? — спросил Дюкер.

Бард отхлебнул и бережно опустил кружку. — Изначально — с Корела. Но это было давно.

— До малазанского завоевания?

Мужчина странно улыбнулся, не отрывая глаз от кружки (руки его лежали на коленях): — Если вы имели в виду Седогривого, то да.

— А какие из противоречивых легенд правдивы? Насчет него.

Бард пожал плечами: — Никогда не спрашивайте барда. Я пою их все. Ложь, истину — слова не различаются ни по звуку, ни по расположению в строчках. Мы делаем с ними что захочется.

— Я слушал вас несколько ночей назад.

— Ах, хотя бы один внимательный слушатель. Благодарю.

— Вы поете строфы «Аномандариса», которых я прежде не знал. Неоконченное?

Бард кивнул и протянул руку к кружке: — «Коралл, в котором встали Тисте Анди, черен…» — Он сделал еще глоток.

— Вы пришли оттуда?

— Знаете ли, что ни один бог, ни одна богиня пантеона не объявляют себя покровителями бардов? Как будто нас забыли, предоставив самим себе. По некоей причине это беспокоило меня… но сейчас я увидел в этом высокую честь. Мы уникальны в нашей свободе, в ответственности. А есть ли покровитель у историков?

— Я не знаю такого. Значит, я тоже свободен?

— Говорят, однажды в этом зале вы рассказали историю Собачьей Упряжки.

— Однажды.

— И до сих пор пытаетесь ее записать.

— Неудачно. И что?

— Возможно, повествовательная проза не подходит для подобной истории, Дюкер.

— О?

Бард отставил кружку и осторожно склонился над столом, не сводя серых глаз с историка: — Потому что, сэр, вы видите их лица.

Страдание заставило Дюкера отвести взгляд, спрятать внезапно затрясшиеся руки. — Вы мало что понимаете в таких делах, — прохрипел он.

— Чепуха. Историк, мы не ведем личную беседу. Просто двое профессионалов обсуждают работу. Я, скромный бард, предлагаю свои услуги, чтобы отомкнуть вашу душу, извлечь содержимое — все, что убивает ее. Мгновение за мгновением. Вы не можете найти своего голоса. Воспользуйтесь моим.

— Вы за этим пришли? — спросил Дюкер. — Словно какой-то стервятник, хотите выпить мои слезы?

Бард поднял брови: — Ты — случайность. Причины моего пребывания здесь кроются… совсем в ином. Даже если бы я мог объяснить, то не стал бы. Не смею. А пока, Дюкер, давай создадим эпос, способный сокрушить сердца тысячи поколений.

Тут слезы действительно полились из глаз историка. Собрав все свое мужество, он кивнул.

Бард распрямил спину и снова взял кружку. — Начинается с тебя, — сказал он. — И тобой кончается. Только твои мысли, только свидетельство твоих глаз. Не пересказывай чужие мнения, не заботься, что о тебе подумают. Ты и я. Мы ни о чем не рассказываем, мы только ПОКАЗЫВАЕМ.

— Да. — Дюкер поднял лицо, снова поглядев в глаза, вмещающие — теперь он уверен в этом — горе целого мира. — Как твое имя, бард?

— Зови меня Рыбаком.

* * *

Чаур свернулся клубком около кровати; он сопел и фыркал, словно задремавший пес. Хватка, садясь, чуть не наступила на него, заметив в последний миг. Как она тут очутилась? Теплое и влажное промеж ног — это именно то, о чем она подумала? А если именно то, помнит ли Баратол о произошедшем так же мало, как она сама? Ох, слишком чревато выспрашивать. Она не готова думать о подобном; да она вообще ни о чем думать не готова.

Она слышала, как кто-то ходит внизу, в зале. Затем раздался заглушенный стенами разговор, утробный смех, не принадлежащий Дымке или еще кому-то из друзей Хватки. Значит, это та женщина, Сциллара. Хватка чуть не задохнулась, вдруг смутно припомнив, как держала в ладонях женские груди и слышала тот же смех, только более визгливый, торжествующий.

«Боги, я переспала со всеми? Проклятое «Молоко Кворла»!

Чаур жалобно взвизгнул, и она виновато вздрогнула… нет, нет, она не сделала бы такого с невинным созданием вроде него. Есть пределы… должны были быть пределы…

В дверь тихо постучали.

— Ох. Входи, Дымка.

И та вошла напряженная, как кошка; в ней читалось какое-то необычное, готовое вырваться напряжение.

«Нет, прошу, не надо слез». — Ничего не помню, Дымка, так что не начинай…

Дымка смогла сдержаться всего лишь одно мгновение, потом взорвалась.

Согнувшись в конвульсивном, воющем смехе.

Чаур сел, моргая и ухмыляясь, и тоже захохотал.

Хватка сверкнула глазами на Дымку. Ей хотелось ее убить. — Что смешного, черти вас?

Дымка ухитрилась овладеть собой. — Они тащили нас на себе почти весь путь домой. А потом мы очнулись и стали делать то самое, потому что ни о чем другом и думать не могли. У них не было ни шанса!

«Боги подлые…» Она окаменела: — Чаур…

— Нет, Сциллара первым делом увела его наверх.

Чаур все хохотал, и слезы струились по лицу. Казалось, он теряет над собой контроль; Хватка почувствовала тревогу. — Стой, Чаур! Стой!

Пустые глаза уставились на нее, и всякая радость покинула дурачка.

— Прости, — сказала она. — Все правильно. Иди на кухню и найди чего поесть. Чаур, там есть поваренок.

Мужлан встал, поскребся и вышел. Последний лающий смех раздался где-то на лестнице.

Хватка потерла лицо. — Только не Дергун. Не говори, что…

Дымка дернула плечом: — Говорят, похоть слепа. Будем надеяться, что память тоже ослепла. Боюсь, ночью все его фантазии стали реальностью… вот только он ничего не вспомнит!

— Мне дурно.

— О, расслабься, ведь эти штучки как раз для такого и сделаны.

— Где Баратол?

— Ушел очень рано. С Колотуном. Пошли искать Гильдию Кузнецов. Ты ведь помнишь, какие у него большие… руки?

— Да уж, мой котеночек точно помнит.

Дымка хохотнула. — Мяу.

* * *

Серая дымка погреба, казалось, гасит свет лампы, но Синий Жемчуг привык и почти не удивился, увидев, что из дальней стены выплывает привидение. Там до сих пор стояли фляги, помеченные монашескими печатями. По пояс погрузившись в пол, привидение помедлило и начало оглядываться, в конце концов различив стоящего у крутых ступеней малазанина. Дух подплыл ближе. — Это ты, Прийяткеназ?

— Приятель-князь? Вряд ли. Ты мертв, монах, и довольно долго — готов поспорить. Кто в наши дни носит треугольные шляпы?

— О, — пробормотал дух, вцепившись себе в лицо, — К’рул выкашлял меня. Почему? Почему сейчас? Не могу рассказать ничего полезного, особенно иноземцу. Но он шевелится там, внизу, разве не так? Вот это? Я должен стать голосом грозного предупреждения? Чем ты занят? Все равно слишком поздно.

— Кое-кто пытается нас убить.

— Разумеется. Вы заняли чужое место, а они не желают компании. Нужно продырявить одну из этих фляг. Она расскажет все, что вам нужно знать.

— О, хватит. Изыди.

— Кто поднял пол и зачем? А погляди на это. — Дух откинул голову, показывая, что горло его перерезано вплоть до позвонков. Бескровные, черные артерии и вены смутно серебрились в тусклом свете. — Было ли это последним жертвоприношением? Вы мало что знаете.

— Мне что, некроманта сюда привести? — крикнул Жемчуг. — Уходи!

— Живые никогда не нуждаются в мертвых, — пробормотал дух, опуская голову и поворачиваясь, чтобы уйти сквозь стену. — И это справедливо. Если бы мы были мудрыми, мы остались бы в живых. Подумай об этом, если осмелишься.

Призрак просочился сквозь тяжелые камни и пропал.

Синий Жемчуг вздохнул, завертел головой, пока не нашел именно ту бутыль, за которой приходил. — Ха, я знал, что оно тут. «Молоко Кворла». Почему им одним все веселье?

* * *

Двое мужчин трусили вслед за женщиной, рьяно наступая на пятки, ибо каждый пытался занять положение поближе. Финт никогда не видела столь смехотворной сцены. Ведьма разыгрывала полное неведение, хотя на деле ловко доводила обоих мужиков — как бы случайно, ясен пень, но все же не случайно, ведь Чудная Наперстянка точно знала, чего хочет. Финт казалось, что это жестоко выше всяких мер.

Ее выбору мешает то, что мужчины — явные братья — похожи до неразличимости? Одинаковая походка, одинаковое выражение на лицах, одинаковые голоса. Если они совсем одинаковые, почему бы не взять одного и покончить с делом?

Ну, она не думает, что эти двое протянут долго. Для большинства дольщиков первая поездка оказывается самой опасной. Они не знают, чего ждать, неправильно и слишком медленно реагируют. Первый проход сквозь садки убивает половину новичков. Значит, Чудная Наперстянка (Финт казалось, что она из породы живучих) будет избавлена от мук выбора, ведь или Джула, или Амба Бревно отвалится по дороге.

Когда они обогнули угол и увидели экипаж, обнаружилось, что Гланно Тряп уже восседает наверху. Различные ухищрения устранили почти все повреждения кареты; лошади казались свежими и готовыми скакать. Да, такие же сумасшедшие, как и хозяева. Рядом стояли (и уже видели Финт, Квела и новых дольщиков) Рекканто Илк и Полнейшая Терпимость, а еще кто-то третий — здоровенный широкоплечий мужчина в татуировках типа…

— Ух ты, — сказал Мастер Квел.

«Это же он, точно! Тот караванный охранник, единственный выживший при осаде Капустана. Как его имя…?»

— Это не для тебя, Грантл, — заявил Мастер Квел.

— Почему же?

— Есть много разумных причин тебе отказать. Погоди немножко, и я вспомню все.

Злая улыбка обнажила звериные клыки.

— Трелль еще внутри, — сказал Илк. — Позвать его, Квел? Нам ведь пора отправляться?

— Грантл…

— Я хотел бы записаться в дольщики, — сказал караванный охранник. — Как вон те новобранцы, что позади вас. Та же оплата. Те же правила.

— Давно ли ты выполнял приказы, Грантл? Уже несколько лет ты командуешь охраной. Не думаю, что мне хочется спорить из-за каждого слова.

— Никаких споров. Я не намерен вам противоречить. Всего лишь дольщик. Простой дольщик.

Дверь таверны открылась, показался Маппо Коротыш.

Взгляд его скользнул по Грантлу — и вернулся. Глаза сузились. Он посмотрел на Квела: — Этот поедет с нами? Отлично.

— Ну…

Трелль подошел к фургону и вскарабкался наверх, под скрежет рессор занимая место рядом с Гланно. Поглядел вниз: — Вероятно, нам понадобится кто-то вроде него.

— Вроде? — спросила ведьма Наперстянка.

— Солтейкен, — пожал плечами Маппо.

— Не совсем так, — спокойно заметил Грантл, вознамерившийся подсесть к Треллю.

Мастер Квел посмотрел ему в спину, вздрогнул и произнес: — Все на борт. Вы, два Бревна, будете впереди. Ведьма, ты со мной внутри. Предстоит беседа. И ты залезай, Маппо. Мы не возим пассажиров сверху. Слишком опасно.

Финт села рядом с Гланно Тряпом.

Поднялись тормоза. Гланно оглянулся на спутников, вцепившихся в разнообразные скобы на боках фургона, оскалил зубы и дернул поводья.

Лошади с визгом рванули.

Мир взорвался вокруг.

* * *

Сияй же, благое солнце, над градом чудес, в коем все исполнено значения. Брось ярый взор на толпы, на множества, снующие туда и сюда в повседневных заботах. Излей тепло в поднимающиеся испарения грез, надежд, страхов и страстей, что возносятся ввысь, летят на крыльях вздохов и выдохов, отблескивают во взорах ищущих и уклончивых, отзываются эхом толчеи голосов. Узри улицу, по которой идет человек, в прошлый раз проходивший по ней гораздо более юным. Теперь он не юнец, о нет. А там, на соседней улице, вдоль лотков, усыпанных иконами, фигурками и амулетами тысяч культов — в большинстве своем давно исчезнувших — бредет женщина, путь которой пересекся с путем этого человека… теперь уже годы назад. Она также не чувствует себя юной, словно желание наделено щупальцами, пронизывающими камень и кирпич, обвивающими ничего не замечающих людей — что же, возможно, щупальца сумеют встретиться и перевиться, формируя нечто новое, драгоценное и опасное, как ядовитый цветок?

По другому кварталу города шагает иноземец, впечатляющее существо, высокое и мускулистое, отлично вылепленное, да, его кожа оттенка полированного оникса, а очи подобны миндальным орехам с проблесками золота, и многие взоры обращены на него, где бы он ни шел. Но он не замечает посторонних, ибо ищет новую жизнь — и, вполне вероятно, найдет ее в этом славном, экзотическом граде.

В бедной части района Гадроби женщина, истощенная и изношенная, высокая и худая, склонилась над узкой полосой сада и вдавливает плоские камни в темную землю, создавая узор. Столь многое нужно подготовить, чтобы получить от земли все, что она способна дать; способы эти загадочны и таинственны, и она работает словно в дреме, пока не проснулся муж, костистый монстр, полный страха и ненависти, и сны его воистину темны — само солнце не сможет осветить углы его души.

Другая женщина отдыхает на палубе вставшего на рейде корабля. Она чувствует в городе падших сородичей и, раздражаясь, думает, что с ними сделать. Возможно, вообще ничего. Однако нечто надвигается, и разве она не проклята излишком любопытства?

Торговец железом проводит переговоры с очередным инвестором, ни много ни мало как новым членом Совета и, по всеобщему мнению, лучшим дуэлянтом всего Даруджистана; в результате решено, что юный и амбициозный Горлас Видикас получит в распоряжение железные копи в шести лигах к западу от города.

Дряхлая телега катит по дороге мимо Майтена, огибает озеро, и на дне среди грязных одеял можно различить тельце избитого, все еще лишенного сознания ребенка. Но уже решено — на достаточном основании — что он будет жить. Бедняжка!

Видите ли, эта дорога ведет в одном направлении, к одной участи. Старый пастух удачно сторговался и уже схоронил наличные под задним крыльцом хижины, в которой проживают он и больная, надорванная семью выкидышами жена — если таится злость в глазах ее, обращенных на мир, то чему тут удивляться? Но он будет добр к ней в эти последние усталые годы, о да, будет; он отложил медную монетку, которую на закате бросит духам озера — древнюю, почернелую монетку с профилем человека, которого пастух не узнал — и не мог узнать, ибо лицо это принадлежит последнему Тирану Даруджистана.

Телега катится, всё приближаясь в копям.

Харлло, столь полюбивший солнце, приговорен к жизни во тьме и, возможно, никогда снова не узрит благословенного дневного света.

Озерная гладь блестит золотыми слезами.

Как будто солнце сумело на миг ослабить ослепительное сияние и, на один этот миг, поплакать над участью ребенка.

Глава 8

Увы, один не сможет он

Во тьме, не знающей теней

Где самомненья хладный трон

Жизнь высосет в единый миг

И страх пронижет до костей —

Явись, подай спасенья знак

Приди в страну, где все мертво

Где груды сложены клинков

На гибель нам

Увы, один не сможет он

Во тьме, где в бездну все быстрей

Кровь льется, где погиб закон

Где сильный храм беды воздвиг

И трупов больше, чем камней

Найди ушедшего во мрак

За руку выведи его

Железо воли будь готов

Вмиг обнажить

Увы, один не сможет он

Во тьме, где тени гордых дней

Способны лишь на жалкий стон —

Идите ж вместе, напрямик

Лишь он — герой души твоей

Он держит щит, ты — рваный стяг

Сумейте злое волшебство

Желаний, бастионы слов

Преодолеть.

«Аномандарис», книга III, строфы 7–9, Рыбак Кел Тат

Полоса земли, вся трава на которой была вытоптана, могла показаться следом стада бхедринов, если бы не две невероятно широкие колеи от утыканных шипами колес. Там и тут виднелись груды мусора; иногда попадались и полуразложившиеся трупы. Вороны и стервятники уже завели свои танцы среди мусора и падали.

Скиталец ссутулился в семиградском седле. Совсем рядом с его пегим мерином шагал длинноногий, тощий и злобный джагский жеребец, которого, по словам ведьмы Семар Дев, звали Ущербом. На его спине она казалась ребенком. Настоящий хозяин зверюги был где-то впереди — то ли шел по следам скатанди и чудовищной повозки Капитана, то ли уже поджидал их в засаде. Так или иначе, она была уверена, что столкновение неизбежно.

— Он не любит рабовладельцев, — сказала она вчера, словно это объясняло всё.

Итак, не демон, а Тоблакай истинной крови — эта деталь пронизала Скитальца судорогой сожаления и боли. Причины он предпочел скрыть; хотя ведьма, очевидно, прочитала что-то по его лицу, но не стала тревожить его нескромными расспросами. А может, боялась, что он раскроется: Семар Дев, как подозревал он, склонна падать в бездны сильных эмоций.

Она, в конце концов, странствовала по садкам, отыскивая следы того, кто оказался впереди них — а подобное предприятие не для слабаков. «Все это только чтобы вернуть коня?» Он был достаточно умен, чтобы не разузнавать подробнее, пусть причина и не оправдывает такие ее усилия. Киндару приняли ее объяснение, покивав с мудрым видом — они не увидели в нем ничего необычного. Конь был священным животным, джагом, братом их любимых горных лошадок. У племени есть легенды подобного сорта, и они потратили большую часть ночи, пересказывая многие из них — а теперь обрели новую. Владыка Волчьих Лошадей встретил женщину столь целеустремленную, что она кажется его отражением, и вместе они поскакали на север, миновав остатки последней стоянки киндару, объединились и собрали большую часть племени — сказание еще не завершено, но уже живет и будет жить, пока живы сами киндару.

Он заметил следы горя на усталом, иссушенном ветрами лице Семар Дев: киндару, сами того не ведая, нанесли ей новые раны, и боль медленно проникала вглубь, терзая сердце. Темное, неуправляемое сочувствие бурлило в ее взоре, хотя племя осталось далеко позади. Было до ужаса ясно, что и ей, и Скитальцу придется вплести в полотнища жизней своих новую перекрученную нить.

— Далеко ли до них? — спросила она.

— Не больше двух дней.

— Тогда он уже мог найти их, или они — его.

— Да, возможно. Если у этого Капитана есть армия… что же, даже Тоблакаи умирают.

— Знаю, — ответила она. Потом добавила: — Может быть.

— А нас с тобой всего двое, Семар Дев.

— Если ты решил свернуть, Скиталец, я пойму твое решение. Но я обязана его найти.

Он отвел глаза. — Да, да, конь…

— И еще кое-что.

Скиталец подумал. Оглядел широкий и неровный след. Тысяча, пять тысяч; когда люди шагают колонной, точно понять трудно. Однако пресловутая повозка стоит того, чтобы на нее поглядеть, да и след ведет в нужном ему направлении. Мысль свернуть в сторону оказалась непереносимой. — Если твой друг хитер, он не станет нападать открыто. Он затаится, насколько это возможно на равнине, выждет удобного момента — хотя какой момент может быть удобным, если их так много, не могу представить.

— Так ты пока остаешься со мной?

Он кивнул.

— Тогда… я должна рассказать тебе еще кое-что.

Они завели лошадей в середину следа и послали рысью.

Скиталец ждал, когда она разговорится.

Жаркое солнце напоминало ему о родине, саваннах Даль Хона — хотя насекомых тут меньше, а громадных стад скота и хищников, крадущихся за ними, вообще не видно. Здесь, на равнинах Ламатафа, встречаются бхедрины, мелкие группы антилоп, зайцы, волки, койоты, медведи и мало кто еще. Над головами много ястребов и соколов, это верно — но страна совсем не отвечает его прежним представлениям.

Неужели катастрофа в Морне истребила всё? Оставила выжженную пустошь, слишком медленно оправляющуюся, а немногие виды животных перекочевали с севера? Или К’чайн Че’малле были ненасытными охотниками, наслаждались бойней, пока их самих не перебили?

— Что ты знаешь об Императоре Тысячи Смертей?

Он поглядел на женщину: — Немного. Только что его нельзя убить.

— Верно.

Он ждал.

Саранча ползла по пыльному следу, отыскивая редкие пучки истоптанной травы и словно удивляясь, кто успел первым пожрать ее. Высоко вверху хищник издал пронзительный крик, намереваясь спугнуть паникующих птиц.

— Его меч был выкован при помощи силы Увечного Бога. Он был наделен слоями волшебства, овладеть которыми носитель меча мог, только умирая — сражаясь и умирая с оружием в руках. Император, несчастное истерзанное существо, Тисте Эдур, познал иллюзорность смерти. Он понимал — я уверена в этом — что проклят, ужасающе проклят. Меч свел его с ума.

Скиталец понимал, что такое оружие действительно способно свести носителя с ума. Он ощутил, как вспотели ладони, и взял поводья в правую руку, упершись левой в бедро. Во рту почему-то пересохло.

— Ему нужны были поборники. Иногда им удавалось его убить. Иным — несколько раз. Но он снова и снова возвращался, становясь сильнее, и каждый бросивший вызов погибал. Так продолжалось долго.

— Страшная участь, — пробормотал Скиталец.

— Пока не прибыл некий корабль. На его борту были новые поборники из отдаленных стран. Среди них — Карса Орлонг, Тоблакай. И я при нем.

— Хотелось бы услышать историю вашего партнерства.

— Возможно, расскажу позже. Там был еще один поборник. Его имя — Икарий.

Скиталец развернулся в седле, внимательно смотря на женщину. Мерин, уловив его настроение, дернулся и встал.

Джагский жеребец Семар Дев пробежал еще несколько шагов, пока Семар не развернула его. Она поглядела ему прямо в глаза. — Думаю, что если бы Икарий встретился с императором… умирание продолжалось бы долго, охватывая пожаром целый континент…

Он кивнул, не решившись заговорить.

— Однако, — продолжала Семар Дев, — первым поставили Карсу.

— И что случилось?

Улыбка ее вышла горькой. — Они сразились.

— Семар Дев, — сказал Скиталец, — это бессмыслица. Тоблакай еще жив.

— Карса убил императора. Конечной смертью.

— Как?

— Есть только подозрения. Думаю, он каким-то образом переговорил с Увечным Богом. Уверена, разговор был неприятным. Карса редко бывает приятным.

— Итак, Император Тысячи Смертей…

— Умер смертью окончательной. Мне хочется думать, что Рулад на последнем издыхании поблагодарил Карсу Орлонга.

«Если ей хочется так думать, милости прошу». — А меч? Тоблакай носит его как свой?

Она подобрала поводья и послала коня шагом. — Не знаю, — сказала она. — Еще одна причина его отыскать.

«В этом ты не одинока, женщина». — Он заключил сделку с Увечным. Занял место императора.

— Неужели?

Он тоже понудил мерина идти, снова оказавшись рядом с ней. — Существует иная возможность?

На это она вздохнула: — Ах, я знаю то, чего ты не знаешь. Скиталец, я знаю Карсу Орлонга.

— И что это должно означать?

— Видишь ли, излюбленная его игра — представляться… очевидным. Тупым, лишенным всякого изящества, всякого приличия. Простым дикарем. Очевидная возможность — единственная возможность, не так ли? Вот почему я не верю, что он так поступил.

— То есть не желаешь верить. Я скажу прямо, Семар Дев. Если твой Тоблакай несет меч Скованного Бога, ему придется либо отдать его мне, либо обнажить против меня. Подобное оружие следует уничтожить.

— Ты считаешь себя врагом Увечного Бога? Что же, в этом ты не уникален.

Скиталец нахмурился: — Я не заявлял себя его врагом и не намереваюсь заявлять. Однако он зашел слишком далеко.

— Кто ты, Скиталец?

— Когда-то я играл в игры цивилизованности, Семар Дев. Но в конце концов остался дикарем.

— Слишком многие заступали путь Карсе Орлонгу, — заявила она. — Только недолго удавалось им простоять. — Она помолчала. — Цивилизованный, дикарь — все это слова. Жестокий убийца волен рядиться в любые костюмы, способен выдумывать великие причины и неотложные необходимости. Боги подлые, как мне надоели дурацкие повадки мужчин! Во всем мире вы одинаковы!

Он ответил на ее вспышку молчанием, ибо давно был уверен: все именно так и обстоит. Никогда не изменится. Животные остаются животными, наделены они разумом или нет. Они дерутся, они убивают, они умирают. Жизнь — страдание, а когда она кончается… что тогда?

Конец. Должно быть так. Просто обязано.

Итак, между ними не осталось недоговоренностей. Им уже не нужно рассказывать байки и вспоминать о прошлых приключениях. Все, что важно обоим, находится впереди.

С Тоблакаем по имени Карса Орлонг.

* * *

В не таком уж далеком прошлом человек, известный под прозвищем Капитана, был чьим-то пленником. Когда он стал бесполезным, его бросили на равнине, приколотив за руки и ноги деревянными кольями к твердой земле — оставили поживой для хищников и падальщиков Ламатафа. Однако он не был готов умереть. Он сорвал руки с кольев, освободил ноги и полз на карачках половину лиги — к долине, по которой текла река, некогда широкая, на сегодня похожая скорее на окруженный тополями ручей.

Руки его были раздроблены. Ноги не держали вес тела. А еще он был убежден: заползшие в уши муравьи так и не вышли наружу, став пленниками тоннелей черепа, и построили в мозгах самое настоящее гнездо — он мог ощутить кислотные выделения на вспухшем, почерневшем языке.

Если легенды не врут, жуткие и давно всеми позабытые духи реки поднялись из грязи, что таится под трещинами берегов, и подобно червям сползлись к бредящему, содрогающемуся человеку. Дарить жизнь не в природе подобных существ; нет, это была сделка. Король кормит наследников, желая продолжить род, но и наследники кормят короля иллюзиями бессмертия. Рука просовывается сквозь прутья клетки, чтобы пожать руку, тянущуюся сквозь прутья соседней клетки. И они не просто касаются друг дружки…

Духи поддерживали в нем жизнь. А он пустил их в душу, даровав новый дом. Увы, духи оказались беспокойными и наглыми гостями.

Его путешествие, его превращение в бродячего тирана равнин Ламатафа были долгими и трудными. Всякий, видевший уродливое, искалеченное существо, каким был вначале Капитан, поразился бы нынешней перемене. Множество слухов неслось перед ним пыльными смерчами — почти все выдуманные, некоторые близкие к истине.

Искалеченные ноги делали движения пыткой. Пальцы скрючились словно когти, костяшки обросли узлами и шишками. Руки его казались лапами дохлого стервятника.

Он ездил на троне, поставленном на втором ярусе переднего выступа фургона; от солнца его защищали выцветшие навесы. Перед повозкой брели четыреста или пятьсот впряженных рабов, и каждый тяжко налегал на ярмо, стараясь продвинуть фургон по неровной почве. Такое же число брело в тени повозки, помогая поварам, ткачам и плотникам, пока не приходил их черед влезать в упряжь.

Капитан не верил в остановки. Никаких лагерей. Движение было всем. Движение было вечным. Два эскадрона кавалерии, каждые в сотню рыцарей, скакали по флангам в тяжелых доспехах и плащах цвета слоновой кости, с копьями и в сверкающих на солнце шлемах. За повозкой двигался крааль на три сотни лошадей — главная его гордость. Чистопородные жеребцы приносили ему большую часть дохода (не считая того, что могло награбить его войско). Барышники из южных земель искали его в пустошах, платили за сильных боевых коней тяжеловесным золотом.

Третий эскадрон конных воинов, легковооруженных, разъезжался далеко по сторонам каравана, убеждаясь в отсутствии угрозы и отыскивая возможные цели. В этом сезоне еще встречаются — хотя слишком редко — группки дикарей, что влекут унылое существование в прериях, выращивают жалкое подобие лошадей, толстозадых и короткогривых — однако на равнинах нет лучшей еды. Легкая кавалерия делилась на отряды в тридцать человек, и Капитан постоянно высылал в набеги четыре — пять таких отрядов.

Купцы начали собирать наемников, высылая охотиться на него. Если Капитан не мог их перекупить, то уничтожал. Его рыцари были страшны в битве.

Королевство Капитана странствовало уже семь лет, описывая широкий круг, захватывавший большую часть Ламатафа. Эту территорию он объявил своей и недавно послал эмиссаров в окрестные города — Даруджистан, Завиток и Салтоан на севере, Новые Птенцы на юго-западе, Бастион и Сарн на северо-востоке. Южный Элингарт впал в гражданскую войну, так что ему стоило лишь подождать.

Короче говоря, Капитан был доволен своими владениями. Рабы плодились, гарантируя, что скоро появится новое поколение, пригодное перемещать дворец. Отряды охотников привозили бхедринов и антилоп, а также более изысканные кушанья, отобранные в найденных караванах. Жены и мужья воинов владели всеми ремеслами, потребными для двора и народа, и тоже хорошо плодились.

Да, его королевство похоже на реку, змеящуюся по стране. Древние полубезумные духи были рады.

Природа его тирании была вполне невинной (насколько он мог судить, хотя почти не размышлял об этом). Он не уважает чужаков, это верно — но кто даст за них медный грош? Не его кровь, не его приемные сыновья. Не его паства. Если они не могут удовлетворить запросы королевства, чья в том вина? Не его.

Созидание требует уничтожения. Выживание предполагает, что выживут не все. Вселенная — вовсе не царство доброты.

И все же Капитан мечтал найти тех, что прибили его кольями к земле. Воспоминания его были смутными — он не мог воскресить в памяти ни их лиц, ни их одежд. Не мог припомнить подробностей об их лагере, как и о том, кем и чем он был прежде. Память подводит. Он возрожден в речном русле. Напившись, он имел обыкновение смеяться и говорить, что со дня его рождения прошло всего одиннадцать лет.

Он заметил одинокого всадника на юго-западе. Человек бешено погонял коня, и Капитан нахмурился — дураку лучше найти оправдание для подобной жестокости к животному. Он не поощрял в солдатах красивых поз и напрасной похвальбы. Он решил, что если причина будет неудовлетворительной, солдата казнят традиционным способом — превратив в кровавую кашу под копытами коней.

Всадник подъехал к фургону; слуга на боковой платформе принял поводья, и человек ступил на борт. Обменялся словами со старшим сержантом и влез по узким ступеням к балкону. Тут он поклонился (голова солдата находилась на уровне колен Капитана).

— Государь, Четвертая Рота выслала лучшего наездника со срочным сообщением.

— Продолжай.

— Найдена вторая группа рейдеров. Солдаты перебиты так же, как в первой. На этот раз рядом со стоянкой киндару.

— Киндару? Они беспомощны. Против тридцати моих солдат? Не может быть.

— Командир роты Уладан согласен с этим, государь. Соседство с киндару — лишь совпадение. Возможно, рейдеры хотели напасть на них.

«Да, это вполне вероятно. Проклятые киндару и их вкусные лошадки давно попрятались, поймать их все труднее». — Уладан выслеживает убийц?

— Трудное дело, государь. Похоже, они весьма искусны в сокрытии следов. А может, им магия помогает.

— Твоя мысль или Уладана?

Солдат чуть покраснел. — Моя, государь.

— Я не спрашивал твоего мнения.

— Так точно, сир. Прошу прощения.

Магия… духи должны были учуять подобную силу на своей земле. Какое племя могло бы собрать столь умелых и, без сомнения, многочисленных бойцов? Ну, самый очевидный ответ — Баргасты. Однако они не странствуют по Ламатафу. Они обитают далеко на севере, по окраинам Ривии и за Капустаном. Откуда быть Баргастам на юге? И все-таки они здесь… Капитан скривился. — Тридцать рыцарей будут сопровождать тебя назад, к месту бойни. Затем ты проведешь их к роте Уладана. Найдите след любой ценой.

— Сделаем, государь.

— Убедись, что Уладан понял.

— Так точно, сир.

Да, он должен понять. Рыцари приедут не только для усиления. Их сержант сам назначит Уладану подобающее наказание, если сочтет, что тот подвел Капитана.

Капитан потерял шестьдесят солдат. Почти пятую часть легкой кавалерии.

— Иди, — сказал он всаднику, — и отыщи сержанта Тевена. Пусть сейчас же явится.

— Слушаюсь, сир.

Едва солдат исчез из вида, Капитан склонился на троне, поглядев на пыльные спины запряженных в ярмо рабов. Да, там есть и киндару. И синбарлы, и последние семеро гандару, низколобых родичей киндару. Скоро они совсем вымрут. Очень жаль — это сильные ублюдки, работящие, никогда не жалуются. Он отделил двух женщин, они едут в фургоне, уже обрюхатели, питаются жирными личинками, желтками змеиных яиц и прочими нелепыми лакомствами, которые любят гандару. Их дети — чистокровные гандару? Он так не думал. Их женщины привечают всех, у кого три нижних конечности, они гораздо раскованнее, чем нравится Капитану. А может, оба ребенка — его отродье…

Разумеется, не наследники. Бастарды не наделены никакими правами. Он даже не признает их. Нет, он назначит наследника, когда придет время — а если верны шепотки духов, время это наступит через сотни лет.

Он понял, что отвлекся.

Шестьдесят солдат зарезаны. Королевство скатанди вступает в войну? Вполне возможно.

Ясно, что враг не осмелится встретиться с ним здесь, когда рыцари и вся громада армии готова выступить на поле брани. Какую бы армию не сколотили враги, маловеро…

Крики спереди.

Глаза Капитана сузились. Со своей точки обозрения он отлично видел фигуру одинокого чужака, приближающегося с северо-запада. Белая шкура развевается на ветру словно крылья гигантской призрачной моли, открывает широкие плечи. К спине мужчины приторочен двуручный меч со странно волнистыми остриями; лезвие блестит совсем не как знакомые Капитану металлы.

Когда чужак подошел, словно думая, что рабы попросту разбегутся перед ним, Капитан почувствовал себя неуютно маленьким. Это был высоченный воин, вдвое выше любого скатанди — даже выше Баргаста. Лицо скрыто маской — нет, татуировкой, напоминающей паутинные трещины разбитого безумцем стекла. Торс защищен неким варварским доспехом из ракушек, красивым, но явно бесполезным.

Что ж, глупца — великан он или нет — следует либо затоптать, либо отогнать. Движение — все. Движение… вдруг спазм прошел по рассудку Капитана, вонзил когти в мозг — духи извивались в ужасе, визжали…

Кислота на языке…

Капитан задохнулся и взмахнул рукой.

Слуга, сидевший позади в похожем на гроб ящике, заметил сигнал сквозь щелку в деревянной стенке и резко дернул за веревку. Заревел рог, ему ответили еще три.

И — впервые за семь лет — королевство скатанди остановилось.

Воин — великан подошел к колоннам рабов. Вытащил меч. Когда он опустил острие к земле, рабы закричали.

По сторонам задрожала земля — это двинулись в атаку рыцари.

Капитан продолжал бешено размахивать руками. Снова заревели рога; рыцари начали разъезжаться, широкими дугами окружая противника.

Меч взлетел и обрушился на главное звено цепи, соединяющей рабскую упряжь. Клинок сразу срезал крепления двадцати человек — полетели болты, зазвенели звенья цепи, веревки развились, падая на землю.

Капитан вскочил на ноги, зашатался, хватаясь за балясины разукрашенного балкона. Он видел, что рыцари восстановили строй и все разом повернули к нему головы, следя, ожидая приказов. А он не мог пошевелиться. Боль пронизала ноги, исковерканные стопы не слушались. Он с трудом цеплялся за украшения балкона. Муравьи бегали в черепе.

Духи ушли.

Сбежали.

Он остался один. Он опустел.

Король зашатался, упав на свой престол.

Он увидел, как один из сержантов выехал из строя и приблизился к великану, который стоял, опираясь на меч. Крики рабов затихли — те, что вдруг получили свободу, расходились кто куда, некоторые падали на колени, словно покоряясь новому королю- узурпатору. Сержант остановил коня и завел разговор с воином (их глаза оказались на одном уровне).

Капитан был слишком далеко. Он не мог слышать, хотя очень хотел — пот лился потоком, омочив шелка — он дрожал, словно в лихорадке. Поглядел на руки и увидел, как течет кровь из старых, снова открывшихся ран. Мягкие меховые туфли тоже наполнялись кровью. Он вдруг припомнил, каково это — думать об умирании, о поражении, о сдаче. Да, там, в тени чахлых тополей…

Сержант подобрал поводья и на всем скаку помчался к дворцу. Вблизи соскочил с коня, лязгнув латами, и снял глухой шлем. Поднялся по ступеням… — Капитан. Государь. Глупец заявил, что рабы свободны.

Поглядев в синие глаза солдата (привычная суровость сменилась на его лице неверием, крайним удивлением), Капитан ощутил укол жалости. — Он одиночка, не так ли?

— Сир?

— Враг. Убийца моих подданных. Я чувствую истину. Я ощутил ее!

Сержант молчал.

— Он хочет мой трон, — прошептал Капитан, подняв окровавленные руки. — Как ты думаешь, неужели все, что я сделал, было ради этого? Ради него?

— Капитан, — хрипло прорычал сержант. — Он околдовал вас. Мы порубим его на куски.

— Нет. Ты не понимаешь. ОНИ УШЛИ!

— Сир…

— Разбивайте лагерь, сержант. Скажи ему… скажи ему, что я приглашаю гостя на ужин. Дорогого гостя. Скажи… скажи… гостем будешь, вот так.

Сержант — вышколенный воин — отдал честь и спустился.

Еще один жест покрытых пятнами, мокрых, изувеченных рук. Служанки подползли и помогли подняться на ноги. Он поглядел на одну. Киндару, кругленькая и пышная, с длинным носом — словно лисичка — глаза уставились на капли крови, что стекали с бесполезных придатков на концах его рук — он видел, как она облизнулась.

«Я умираю.

Не столетия. К закату дня. Я умру вместе со днем».

— Сделайте меня представительным, — прошептал он. — В этом нет позора, понимаете? Я не желаю жалости. Он — мой наследник. Он пришел. Наконец… пришел.

Обе служанки, вытаращивая от страха глаза, помогли ему забраться внутрь.

А муравьи все копошились…

* * *

Лошади встали в кружок, опустили головы, чтобы пощипать травки. Хвосты мотались, отгоняя мух. Вол — все еще в ярме — стоял неподалеку и смотрел на лошадей. Кедевисс, прислонившаяся к одному из колес телеги, скрестила руки на груди и следила на седовласым чужаком, отвечая на его пустой, равнодушный взгляд точно таким же.

Нимандер знал, насколько обманчивым может быть ее внешность. Среди всех — среди жалкой горстки выживших — Кедевисс видела людей лучше всех; острота и проницательность ее взора пугали почти каждого, ставшего объектом созерцания. Пустота — если тот, на кого она смотрела, решался взглянуть ей в глаза — медленно пропадала, на смену ей являлось что-то суровое, безжалостное и словно бы неподвластное смущению. Немигающий, все более пронзительный взор пронзал жертву с силой вбиваемых в дерево гвоздей. А потом она небрежно отворачивалась, даже не заметив побледневшего лица и пота на лбу, не расслышав тяжелого стука сердца; подвергшийся подобной «атаке» оставался с нелегким выбором: то ли бояться этой женщины, то ли любить ее с желанием столь диким и неотложным, что оно могло разорвать сердце.

Нимандер боялся Кедевисс. Но и любил. Ему никогда не удавалось делать выбор.

Если Каллор ощущал ее взгляд (а Нимандер был уверен, что он ощущает), то остался равнодушным. Он предпочитал разделять внимание между пустым небом и пейзажами пустошей, что простирались вокруг. Это когда не спал и не ел. Неприятный гость, назойливый и наглый. Он не желает готовить, тем более чистить посуду. У этого человека есть шестеро слуг.

Ненанда настаивал, что старика следует прогнать, закидав камнями и кусками сухого навоза; однако Нимандер находил в такой картине нечто неподобающее — словно такая возможность столь невероятна, что его воображение не может ее ясно представить.

— Он слабеет, — сказала Десра.

— Думаю, мы скоро приедем, — ответил Нимандер. Они были к югу от Сарна, некогда крупного города. По сторонам ведущей туда дороги сплошь стояли фермы и склады, таверны и магазинчики. Но немногие оставшиеся жители выглядели истощенными, пугливыми словно побитые собаки; они стучали мотыгами по слишком давно не знавшей пахоты почве, а завидев на тракте странников, бросали орудия и разбегались.

Оставленные на перекрестке припасы были тщательно упакованы в деревянные ящики; груду покрывал брезент, углы его были прижаты. Спелые фрукты, соль, сахарные головы, большие караваи ржаного хлеба, вязки сушеных угрей, разбавленное вино и три сорта сыра — оставалось только гадать, учитывая бедственное состояние округи, откуда взялось все это.

— Он глядит на нас так, словно готов убить, — проговорила Десра, тоже следившая за Каллором.

— Скиньтик согласен.

— Что он за человек?

Нимандер пожал плечами: — Несчастный.

— Постой, — сказала Десра. — Мне кажется, надо позвать Аранату, чтобы поглядела Скола.

— Аранату? — Он принялся оглядываться и увидел, что та сидит, скрючив ноги словно фавн, и срывает цветы с насыпи. — Зачем? К чему это делать?

Десра покачала головой, словно не умея придумать аргументы. Или не желая.

Нимандер вздохнул. — Так сходи и предложи ей.

— Нужно, чтобы это исходило от тебя.

«Почему?» — Ладно. — Он встал. Дюжина шагов — и он оказался рядом с Аранатой. Заметив скользнувшую тень, она подняла взор и улыбнулась.

Улыбка, лишенная осторожности, застенчивости или недоверия, всегда казалась ему признаком сумасшествия. Но в глазах женщины не было пустоты. — Ты чувствуешь меня, Нимандер?

— Не понимаю, что это должно значить, Араната. Десре хотелось бы, чтобы ты осмотрела Скола. Не знаю, зачем, — добавил он, — ведь я не помню, чтобы у тебя обнаруживались задатки целительницы.

— Может, она хочет компании, — сказала, грациозно поднимаясь, Араната.

Ее красота поразила Нимандера, словно пощечина. Так близка, дыхание столь теплое и до странности… темное. «Что со мной творится? Кедевисс, а теперь и Араната…»

— Нимандер, тебе плохо?

— Да. Нет. Я в порядке. «Что же возникает во мне? Это и страдание, и восторг!»

Она вложила шесть белых цветков ему в ладонь, снова улыбнулась и пошла к телеге. Тихий смех Скиньтика заставил ее остановиться.

— С каждым днем все больше, — сказал брат, глазея на Аранату. — Если мы не подходим друг дружке — а мне кажется, что так и есть — мы досаждаем друг дружке при каждом шаге.

— Ты несешь чепуху, Скиньтик.

— Разве это не моя роль? Я не понимаю, куда мы идем. Нет, я не про Бастион и даже не про грядущую схватку. Я имел в виду НАС, Нимандер. Особенно тебя. Чем меньше ты контролируешь себя, тем больше в тебе талантов вождя. Эти качества раскрываются, словно цветы в твоей руке. Лепестки распускаются…

Нимандер поморщился и сурово уставился на цветы: — Они скоро засохнут.

— Как, возможно, и мы. Но… пока что они прелестны.

Каллор подошел, когда они занялись ужином. Обветренное лицо его было странно бесцветным, словно вихри вытянули всю кровь. А может, его одолевают воспоминания? Пустой блеск глаз напомнил Нимандеру, что этот мужчина лишен чувства юмора, что возможность шутить кажется ему столь же бессмысленной, как мысль о починке рваной одежды. — Вы кончите отдыхать, наконец? — спросил Каллор, поглядев на цветы в руке Нимандера и чуть ухмыльнувшись.

— Лошадям нужен отдых, — ответил Нимандер. — Вы спешите? Если так, можете оторваться. Ночью мы либо догоним вас… либо не догоним.

— А кто меня кормить будет?

— Вы всегда сможете подкормиться сами, — заметил Скиньтик. — Подозреваю, при необходимости вы так и делаете.

Каллор дернул плечом. — Я поеду в телеге, — сказал он и отошел.

Ненанда собрал лошадей и повел вперед. — Пора перековать. Проклятая дорога им трудно дается.

Внезапный грохот со стороны телеги заставил всех обернуться. Каллор слетел с борта, громко треснувшись о камни; на его лице читалось ошеломленное удивление. Над ним — в телеге — стояла Араната, и даже на таком расстоянии они могли заметить, как нечто суровое и темное сочится из ее глаз.

Десра стояла рядом, открыв рот.

Лежащий на дороге Каллор начал хохотать. Смех выходил хриплым, одышливым.

Бросив недоумевающий взгляд на Скиньтика и Ненанду, Нимандер подошел к повозке.

Араната отвернулась, снова занявшись уходом за Сколом. Она вливала воду в рот бесчувственного Анди. Засунув цветы за пояс, Нимандер влез в телегу и встретился взором с Десрой. — Что такое?

— Он взял пригоршню воды, — ровным тоном ответила Десра, кивнув на Аранату. — Она… гм… оттолкнула его.

— Он качался на колесе? — спросил сзади Скиньтик.

Десра потрясла головой: — Он держался рукой за борт. Она просто… послала его полетать.

Старик — смех его затих — вставал на ноги. — У вас, проклятых Тисте Анди, — заявил он, — нет страсти к приключениям.

Однако Нимандер заметил, что, несмотря на всю браваду, зловещий воин был потрясен. Глубоко вздохнув и поморщившись от боли в ребрах, он обогнул телегу и залез сзади, избегая Аранаты.

Нимандер склонился к ней. — Ты в порядке?

Подняв глаза, она подарила ему еще одну ошеломительно открытую улыбку. — А ТЕПЕРЬ ты меня чувствуешь, Нимандер?

* * *

Способна ли идея воды создать иллюзию столь совершенную, что каждое из чувств оказывается обманутым? Змеиный завиток Единственной Реки, известной как Дорсан Рил, окружал Первогород Харкенас. До пришествия Света на полуночной глади не было отблесков, и если вы опускали руку в неостановимое течение, то ощущали лишь холодное касание на коже и водоворот вокруг ладони. «Вода во Тьме, ты грезишь во сне», — как-то так писали Безумные Поэты восемьдесят третьего столетия, следуя поэтической моде на краткость (в следующем столетии этот стиль сдался новому периоду поэзии и ораторского искусства, известному как Цветущая Яркость).

Вода в совершенной иллюзии… есть ли у нее существенные отличия от воды настоящей? Если чувства описывают всё в мире — разве не они являются арбитрами реальности? Юный служка, одержимый всеми видами страстей Эндест Силан звон за звоном спорил с приятелями — студентами, обсуждая подобные вопросы. Темы вроде «Чувства обманывают, когда дело касается сущности истины» казались тогда столь важными… а потом вселенные взорвались в катастрофе творения, явив яркие вертикальные свечи на столе… и свечи оплывали лужицами белого воска, в которых любая идея, любое понятие сплавлялись, становились едиными и ничтожными, сливались в горячие озерца, и любой поэт, любой мудрец тонул в них.

«Зачем я думаю о далеких днях? Всего лишь вздор потерянной молодости. «Уверенность — как щелочь, мир лишен чудес». Ах, похоже, поэты краткости все же натолкнулись на что-то. Не оно ли тревожит меня? Подозрение, что все важные истины лежат где-то там, в юности души, в славных днях, когда слова и мысли еще могли сверкать — словно рождались единственно из нашего образования.

Поколения за поколениями, но ничего не меняется. Может, нам просто удобнее в это верить? Но сегодня я гадаю, не сузилась ли полоса чудес? Она съеживается под проклятием краткости нового рода, в которой прошлое невежество и нынешний цинизм вторгаются в каждое драгоценное мгновение чуда.

Как насчет следующего поколения? Не вскормленное чудесами, равнодушное к реальности и нереальности текущей воды, оно заботится лишь о том, придется ли тонуть или плыть. Ведь затем, увы, приходит равнодушие и к этому различию…»

В скромной комнате нет никого, кто смог бы разделить его мысли. Никого, кому это было бы интересно. Деяния должны свершаться, или свидетели заскучают. Если тайны прячутся в темных водоворотах незримой, воображаемой реки, стоит ли усилий погружение? Легче просто… плыть по течению.

Заботы о немногих дюжинах молодых Тисте Анди, живущих в Черном Коралле, напрасно крадут его энергию. У него нет мудрости, чтобы предложить им; да и сами они не склонны его слушать. Старцы наделены единственной добродетелью — умением выживать; но если ничего не меняется, такая добродетель бесполезна.

Он вспоминал великую реку, глубочайшую тайну ее бытия. Дорсан Рил, в которую сточные трубы извергали мутную, разбавленную дождевыми водами кровь убитых и умирающих. Река, заявившая о своей реальности ревом, когда ливни хлестали землю, когда тучи росли и опускались, животами павших на колени зверей закрывая небеса — лишь чтобы завиться бешеными мальстримами, пропадая в черных безднах. Всё и вся проглотила иллюзия.

Там была женщина, тогда… и, кажется, он любил ее. Как холодная вода тревожила руку, так буйные эмоции возбуждали его, кровь нашептывала в уши одержимые мысли, за которые готовы умереть поэты, за которые люди убивают своих близких. Он вспомнил, как в последний раз взглянул в ее глаза — вниз, в Дорсан Рил, обезумевший, как многие брошенные Матерью — и прочитал на обожаемом лице лишь ужасающее отсутствие. Она ушла, чтобы не возвращаться.

«И я держал ее голову под водой, следил, как непонимающие, пустые глаза становились все шире, наполнялись слепой паникой — и вот он, последний миг — разве я не увидел внезапный свет, внезапное…»

О, это лишь кошмар. Он ничего не сделал, он слишком труслив. Он смотрел вслед ей и другим, потрясенным потерей, ушедшим в безнадежное паломничество, на фатальные поиски Ее Самой. Что это должно было быть за странствие! Пока не пал последний из безумцев, завершив точкой долгую полосу из трупов. Поход одержимых, бредущих в никуда.

Харкенас почти опустел с их исходом. Первым владением Аномандера Рейка стали пустые дома, гулкие залы. Так будет еще не раз…

Итак, покой, дрейф отбросов по течению — его еще не поймали водовороты, он еще не намок, чтобы утонуть, воткнуться в илистое дно, как отвязавшаяся луна. Разумеется, это не продлится вечно. Еще одна измена, чтобы расшатать мир раз и навсегда.

Прошлой ночью Эндест Силан, бредущий в далекую кладовую на верхнем уровне, наткнулся в коридоре на Сына Тьмы. Некий человек — несомненно, почитая свое деяние благородным — повесил на стенах прохода древние андийские гобелены. Виды Харкенаса, на одном действительно изображена Дорсан Рил (хотя лишь знакомый с местностью способен опознать реку в темном мазке, в обнявшем сердце города когте). По невежеству картины были развешены без всякой системы, и проходящий по коридору поражался набору разрозненных сцен, подобных не связанным единой нитью воспоминаниям.

Аномандер Рейк замер перед одной из картин, и глаза его светились янтарем. Хищник, вперившийся в загнанную жертву. На той картине одинокая фигура стояла среди побоища. Разбросанные тела истекали кровью из ран, нанесенных сзади. Никакого изящества. Ярость художника сочилась из каждого мазка. Белокожий, черноглазый, потемневшие от пота волосы свисают на лицо. В руках по липкому мечу. Злодей смотрел на художника гордо и холодно. В растерзанном небе кружили Локви Вайвелы с женскими головами, раскрыв рты в почти слышном крике.

— Он не хотел, — промолвил Аномандер.

«Но совершил». — Ваша способность прощать превосходит мою, Лорд.

— Тело следует за головой, но иногда бывает наоборот. Это был заговор амбициозных и алчных. Они использовали его, Эндест, жестоко использовали.

— Но ведь они заплатили за это?

— Точно, старый друг.

Эндест Силан отвернулся. — Мне так не нравится этот коридор, владыка. Проходя здесь, я не смотрю не направо, ни налево.

Рейк буркнул: — Воистину самобичевание.

— Всего лишь напоминание, Лорд, что некоторые вещи не меняются.

— Ты должен простить себя, Эндест. Отчаяние может… разрушить душу.

— Я слышал, что в Бухту впадает река. Эрин или Маурик. Она кажется бездонной.

Аномандер Рейк, не отводя взора от гобелена, кивнул.

— Спиннок Дюрав видел ее, проходил по берегам. Он сказал, она напомнила ему Дорсан Рил… детство.

— Да, некое подобие имеется.

— Я подумал… если можно получить отпуск…

Лорд глянул на него и улыбнулся: — Паломничество? Конечно, Эндест. Разумеется, если ты вернешься через месяц.

«Неужели мы так близко?» — Я не надолго, владыка. Только увижу собственными глазами, и все.

Взгляд как бы сфокусировался на нем, и янтарь приобрел оттенок… глины. — Боюсь, ты будешь разочарован. Это всего лишь глубокая река. Прошлого нельзя коснуться, старый друг. — Лорд снова глядел на гобелен. — А отзвуки, которые, как кажется, мы слышим… они могут обманывать. Не удивляйся, Эндест, если ты найдешь не то, о чем мечтаешь, а то, чего страшишься.

«Как вы думаете, Лорд, чего я ищу? Не спрашиваю, чего я боюсь, ибо вы знаете ответ на этот вопрос». — Я думаю, прогулка мне поможет.

— Да будет так.

И вот он сидит в своей комнате. Маленький кожаный сверток лежит у двери. И мысль о прогулке, о долгом пути через рваные гребни гор, под суровым светом солнца, уже не кажется заманчивой. Возраст берет свое, желание истощает душу. Что такое, ради всего святого, может он найти, поглядев на реку?

Похоже, напоминание об иллюзиях, напоминание о том, что в недостижимом Королевстве до сих пор стоят руины великого некогда города, и вокруг всё течет Дорсан Рил, неутомимая в совершенном отсутствии, в обмане сущего. Река чистейшей тьмы, живой воды Тисте Анди, и если дети ее пропали, какая ей разница?

Дети уходят. Дети покидают старые пути, и старые дураки могут бормотать бесполезные советы и ругаться в пустоту, кивая отзвукам эха. Камни и кирпичи — идеальные слушатели.

Нет, он совершит путешествие. Надо подчинить себе старческие капризы, избегая взглядов и насмешек молодых. Одинокое паломничество.

Тогда эти мысли, столь блуждающие и потворствующие, могут оказаться ценными, подтолкнут его к мигу откровения. Ха. Неужели он верит во всю эту чушь? Неужели у него еще есть вера?

«Не задавай вопроса, и река ответит.

Вопрошай реку, находи ответы».

Безумные Поэты проводили жизнь в войнах изысканной прозы, достигая… чего? Ну, полнейшего уничтожения традиции. И подытоживали результат двумя строчками.

* * *

Спиннок Дюрав натянуто улыбнулся. — Когда?

Аномандер Рейк вытянул ноги, и подошвы сапог оказались почти в пламени очага. — Думаю, скоро. Скажи, как идет игра?

Дюрав покосился на огонь. — Не особенно. О, я выигрываю каждый раз. Мой лучший оппонент не в лучшей форме. Увы, его разум занят другим. Я не чувствую давления, и это мешает наслаждаться игрой.

— Наверно, это Сирдомин.

Спиннок удивленно поднял голову. «Ну разумеется», — подумал он тут же, — «он же Сын Тьмы. Его могут называть Королем Призраков, но сомневаюсь, что хоть одна подробность происходящего в Черном Коралле неизвестна ему. Они не поймут, пока не сделают роковую ошибку. И будет слишком поздно». — Сирдомин, да. Пленник Ночи.

Аномандер Рейк тихо улыбнулся. — Итковиан был необыкновенным человеком. Новый культ интересует меня, но я не уверен, что он доволен происходящим. Он видел в себе солдата, и плохого солдата — падение Капустана опустошило его. — Рейк помедлил, погрузившись в воспоминания, и сказал: — Это была всего лишь компания наемников скромной численности — не чета Багряной Гвардии. Осмелюсь заявить: даже Багряная Гвардия не удержала бы Капустан.

Спиннок оставался молчаливо — собранным. Недавно он снова отлучался. Новое путешествие ради Лорда. «Охота на дракона. Во всех смыслах». Разговоры, которые он вел, придя к искомому месту, не стоит пересказывать.

— Он мог простить любого, кроме себя.

«Неудивительно, что он вам нравится».

Аномандер Рейк вздохнул. — Не могу сказать, как долго ты будешь мне нужен. Возможно, так долго, как ты сможешь выдержать.

Когда смысл этого заявления достиг Спиннока Дюрава, он ощутил укол неудовольствия. Рассердившись на себя, осторожно вытянул руки, положив на подлокотники кресла, сжав пальцами прочное дерево. Он надеялся, что на лице ничего не выразилось. «Я делаю это и буду делать. До конца. Она юна, так юна… ох, бессмысленно думать об этом… обо всем этом. О ней». Удалось ли ему не выразить страдание взглядом? Какие мысли — сомнения — пронеслись по разуму Лорда, когда он смотрел на старинного друга? Чувствуя себя побежденным, Спинок Дюрав поднял взор на Рейка.

Правитель Черного Коралла хмурился, разглядывая дымящиеся сапоги.

«И давно он так?» — Я всегда… справляюсь, Лорд.

— Да, справляешься. Но любопытно — что тревожит Сирдомина?

— Думаю, кризис веры. «Жизнь подобна Кеф Танар. Она — прыжки поперек троп. Он делает это так ловко, этот муж, которого мне ни разу не удавалось победить на глади стола, ни разу за десять тысяч лет. Но я останусь с вами, Лорд, насколько смогу». — Он перестал совершать ежедневное паломничество. Среди обитателей того места растут ожидания. Похоже, Сирдомин не готов удовлетворять их.

— Ты тщательно прядешь, Спинок Дюрав. Не похоже на тебя.

— Еще не выяснил всех деталей.

— Но выяснишь.

— Полагаю, да.

— А потом?

Спиннок искоса поглядел на Рейка. — Я сделаю то, что должен.

— Поспеши.

«А, теперь я понимаю».

— Искупитель — самый беспомощный бог, — сказал чуть погодя Аномандер Рейк. — Неспособен отказать, неспособен помочь. Морская губка, проглотившая целое море. А потом еще одно. И еще. Сможет ли он делать это вечно? Думаю, что Итковиан — не сможет.

— Это разновидность веры, Лорд?

— Возможно. Его способность прощать действительно неисчерпаема? Он будет принимать чужую боль и вину целую вечность? Признаю, что основы культа кажутся мне шаткими. О, я сказал, что восхищаюсь Итковианом, Надежным Щитом Серых Мечей. До некоторой степени понимаю его благородный жест по отношению к Т’лан Имассам Крона. Что до Искупителя… я могу лишь удивляться, думая о боге, охотно принимающем преступления и грехи поклонников, ничего не требуя взамен. Мы не видим ни ожиданий, что они станут вести себя лучше, ни угроз и кар, если они продолжают грешить. Отпущение… я понимаю смысл этого понятия, но отпущение — не то же самое, что искупление. Не так ли? Отпущение пассивно. Искупление требует усилия, требует жертвы и решимости, требует напряжения всех высших качеств того, что мы называем добродетелью.

— И он назван Искупителем.

— Потому что он принимает риск искупления грехов всех, кто идет за ним, всех, кто молится ему. Да, это признак большого мужества. Однако он не ждет того же от своих людей. Кажется, он вообще ничего не ждет.

Лорд был необычайно разговорчив — свидетельство напряженной мысли, заботливого собирания энергии. Все ради понимания культа, притулившегося на краю Коралла, краю Ночи. Все так… необычно. — Значит, он ведет примером.

В глаза Рейка вдруг блеснул интерес, и он внимательно поглядел на Дюрава. — Хоть один из поклонников пришел к такому же выводу?

— Не знаю. Я… э… не думаю так… но, Лорд, я сейчас нахожусь вне их культа.

— Если Искупитель не может никого отвергнуть, он пойман в западню неустойчивости. Интересно, что он сделает, чтобы восстановить равновесие?

Спиннок Дюрав ощутил, как пересохло во рту. Представим, что он воздвиг горделивые замки понимания, построил прочные форты для защиты своих допущений, развернул громадные армии, дабы подтвердить свои выводы, дабы перемещать и перестраивать полки ради защиты излюбленных мнений — он сделал все это и сидит в комфорте и безопасности, ведя приятную беседу — но, как бывает в игре Кеф Танар, один простой ход, один вопрос противника превращает его империю в развалины.

«Что требуется для восстановления равновесия?

Один человек, который сам отвергнет его.

Вы сказали, мой Лорд, что времени мало. Вы заставили меня ясно изложить все сомнения — ведь вы видели, что меня нечто гнетет — а потом, среди туч религиозных дискуссий метнули молнию, поразив самое мое сердце.

Если я должен что-то сделать, я должен торопиться.

Лорд, я безгранично восхищаюсь вами. Любовь к вам и ваше, столь деликатно выраженное, сочувствие рождают во мне готовность атаковать безо всяких сомнений любую цель, которую вы укажете мне. Я готов стоять сколько потребуется, ибо это нужно вам».

— Похоже, я неуязвим для огня, — заметил Аномандер Рейк. — Вот, подошвы почти сжег.

«Да, пламя вздымается вокруг вас, но вы не дрожите.

Я не подведу вас, мой Лорд».

— Эндест Силан идет по горной дороге, — сказал, вставая, Аномандер Рейк. — Карга вернулась, но скоро ей придется улететь снова. Я попрошу ее выслать внуков, чтобы они охраняли Эндеста в пути. Но, может быть, ты считаешь — Эндест будет недоволен, заметив над головой Воронов?

— Возможно, Лорд. Но я не стану оспаривать ваше решение.

Слабая улыбка. — Согласен. Передай наилучшие пожелания жрице, Спиннок.

До этого момента он не знал, что пойдет к Верховной Жрице — той, что уничтожила свое имя ради служения Храму Тьмы, сделала раздвигание ног безличным актом, превратила тело в сосуд, ничто иное — но теперь понял, что должен сделать это. Сейчас Куральд Галайн — самый неспокойный из садков. В нем бушуют бури, сотрясая любую магическую нить. Энергии так и трещат. «Делая ее ненасытной. Да, она возжелает меня — но не это заботит Аномандера Рейка. Тут что-то другое. Я иду к ней, даже не понимая, зачем.

Ведь он понимает».

Спиннок понял, что остался один в комнатке. Огонь в очаге погас. В воздухе пахло жженой кожей.

* * *

Верховная Жрица Храма Тьмы остригла волосы еще короче, став неуютно похожей на мальчишку. Она с обычной страстью повалила его на кровать. Раньше он начинал ласкать ее, успокаивая, сопротивляясь напору и тем растягивая взаимное удовольствие. Но сегодня он дал ей волю. Все было неуправляемо. С тех пор, как неведомая сила растревожила Куральд Галайн, все жрицы обезумели от желания и нападали на мужчин — Анди, затаскивая в альковы с плюшевыми кроватями. Если верны слухи, даже случайно встретившиеся люди попадали на этот страстный «допрос».

Но какие ответы можно найти в излишествах плоти? Возможно, это лишь метафорическое откровение сырой истины, не стесненной пределами храмов и заповедями жречества. Не получить ли ему ответы у Селинд? У юной женщины человеческой расы, которой едва двадцать лет от роду? У другой Верховной Жрицы?

Он видел слишком многое? жил слишком долго. То, что у нее еще впереди, все ожидающие ее переживания — они принадлежат юным, и пусть их разделит с ней юноша ее возраста. Он не желает быть наставником, ибо ученик быстро перерастает стадию уроков (если наставник хорошо сделал свою работу), и тогда уже учитель борется за равенство, не желая оказаться превзойденным. Но мысль о невозможности их связи шла дальше. Она не превзойдет его; она быстро состарится, и способность воспринимать жизнь — столь краткую — не сравнится с его способностями.

Корлат не колебалась с малазанином по имени Вискиджек — Спиннок слышал эту трагическую историю, хотя не участвовал сам в осаде Коралла и уничтожении Паннион Домина. Он знал, что Корлат и ее брат Орфанталь давно отсутствуют. Тем не менее, Вискиджек был человеком пожилым, он прожил почти все отведенные ему годы. И… кто может сказать, что их связь продлилась бы долго? Корлат за немногие, но страшные годы наблюдала бы, как угасает возлюбленный, как сгибается его спина, трясутся руки, подводит память …

Спиннок мог ясно вообразить конец их истории: Корлат стоит, сердце ее разбито, в руках нож — она готовится милосердно прервать жизнь дряхлого мужа. Этого ли следует искать? «Неужели у нас не хватает своих тягот?»

— Если бы не желание, которое я ощущаю гнездышком, — сказала лежавшая сейчас под ним женщина, — я подумала бы, что тебе не интересно. Кажется, ты не со мной; говорят, мужской меч не умеет лгать, но теперь я сомневаюсь в правдивости поговорки.

Моргнув, он поглядел ей в лицо. На редкость привлекательное лицо, соответствующее природе ее служения, но какое-то… слишком невинное, слишком открытое для жизни, полной неудержимой страсти. — Извини, — ответил он. — Я ждал, когда ты… удовлетворишься.

Она выползла из-под него, села, провела длинными ногтями по упрямым волосам. — Теперь нам это не удается.

«Ага, теперь я понимаю причину твоего отчаяния, твоей ненасытности».

Он глядел на безупречную спину, на изящные выступы позвонков, округлости бедер, которые на ощупь окажутся прохладными и мягкими. Опущенные плечи говорили о временном успокоении — или о давнишней усталости.

— Лорд шлет свои наилучшие пожелания.

Она повернула голову, подняла в удивлении брови. — Неужели? Это в первый раз.

Спинок нахмурился. «Да, я как-то не подумал». — Я скоро уеду.

Взор ее отвердел: — Почему он так относится к тебе? Что, ты его раб? Он делает с тобой все, что вздумается!

— Я его помощник.

— Но ты не Сын Тьмы.

— Это верно.

— Однажды ты умрешь ради него.

— Да.

— Тогда он найдет другого глупца.

— Да.

Она сверкнула глазами, а потом отвернулась и встала. Черная кожа блестела в свете лампад — ничего мальчишеского, сплошные округлости и впадины. Спиннок улыбнулся: — Мне тоже тебя не будет хватать.

Она вздохнула, молчаливо покоряясь. В глазах уже не было ничего загадочного. — Мы делаем что можем.

— Да.

— Нет, ты не понял. Храм, жрицы. Мы пытаемся, как и сам Аномандер Рейк, отыскать некий смысл, некое значение. Он думает, что найдет смысл в борьбе младших рас. Люди, всё их жалкое барахтанье… Он ошибается. Мы это понимаем, и сам он понимает. Храм, Спин, выбрал иной путь. Возрождение Врат, возвращение Матери Тьмы в нашу жизнь, в наши души.

— Да. И что?

Лицо ее как-то обмякло. — Нам не удается. Как и ему. Мы знаем, он знает. Сын Тьмы шлет наилучшие пожелания.

«Значит… он сказал «жрице».

Он не имел в виду ЭТУ жрицу!» Спиннок вскочил, склонился, чтобы подобрать брошенные на пол одежды. — Верховная, — начал он. — Что ты можешь рассказать о культе Искупителя?

— Зачем тебе?

Он поднял глаза, удивившись напряжению ее голоса. И покачал головой: — Нет, я не думаю о прощении. Этот человек умер, приняв страдания Т’лан Имассов — представь, что сделало бы с ним отпущение наших душ?

— Я стараюсь не думать, Спин. О, он погиб со славой — пусть ради этого пролилось много лишней крови, но он погиб со славой. Если ты не озабочен нашими бременами, я не понимаю вопроса.

— Это новорожденный культ. Какую форму он примет?

Она вздохнула снова — необычайно откровенное признание крайнего утомления. — Как ты сам сказал, он очень молод. Как во всех религиях, его форма — его будущее — определится происходящим сегодня, в первые мгновения. Вот причина для тревог: хотя пилигримы сходятся, приносят дары, молятся, но организации нет. Никаких формул — никакой доктрины — но они нужны всем религиям.

Он задумчиво потер подбородок и кивнул.

— Почему ты интересуешься?

— Сам не уверен. Но уважаю твое мнение. — Он помолчал, смотря на скомканную одежду. Что-то забыл, что — то важное… но что же?

— Я была права, — заметила она, не сводя с него глаз. — Ты сам не свой, Спин. Ты наконец готов отвергнуть власть Лорда?

— Нет. «Возможно, я не сумею выполнить его приказы, но это целиком моя вина». Я в порядке, Верховная Жрица.

Она фыркнула: — Никто из нас не в порядке, Спин, — и отвернулась.

Он опустил взгляд, заметив лежащие на полу пояс и меч. Да, да — он забыл привычный ритуал. Спиннок подобрал оружие и, пока жрица одевалась, положил его на стол. Вынул из кожаного мешочка на поясе губку, металлическую фляжку с маслом угря и запачканную подушечку из акульей кожи.

— Ах, — сказала жрица от двери, — все исправилось в правильном мире. До встречи, Спин.

— Конечно, Верховная Жрица, — отозвался он, предпочтя игнорировать сарказм. И жалобу, который тот так неумело скрыл.

* * *

Ливень пришел с моря, превратив тропинки в грязевые реки. Селинд сидела в наспех сделанной хижине поджав ноги, и вздрагивала, когда капли дождя падали с дырявой крыши. Люди подходили к двери, но она прогоняла всех.

Больше она не станет терпеть роль Верховной Жрицы. Вся ее хваленая «сверхчувствительность» к шевелениям Искупителя оказалась каким-то проклятием. Что с того, что она ощущает переживания бога? Сделать для него она не смогла ничего…

Это-то не должно ее удивлять; Селинд говорила себе, что она ощущает не горечь, а нечто иное, более безличное. Может быть, это скорбь по растущему числу жертв Градизена и его сборища садистов, что продолжают терроризировать лагерь — так жестоко, что многие готовы покинуть его, как только подсохнут дороги. Может быть, это следствие неудачи с Пленником Ночи. В устремленных на нее глазах слишком многих людей читаются надежда и упование. Это слишком тяжело. Она даже не надеется ответить всем им. А теперь она стала понимать, что и НЕ ЖЕЛАЕТ отвечать им.

Слова пусты перед ликом жестокой воли. Они беспомощны, им не защитить святынь, каковы бы они ни были; им не защитить себя, свою свободу выбирать, свободу жить. Способность сочувствовать стала ее бедой. Сочувствие открывает в душе раны, и предотвратить это может лишь душевное очерствение — но этого она не хочет, она видела слишком много лиц, глядела в слишком многие глаза, вздрагивая от их холодности, от страсти к холодным суждениям.

«Праведные присваивают себе право судить. Праведные первыми сжимают кулаки, первыми начинают раздор, первыми нападают на несогласных, чтобы подавить их.

Я живу в деревне слабаков, и я самая слабая среди всех. Но… нет величия в беспомощности. Нет надежды».

Ливень хлестал, гремел по камням дороги, по косой крыше, и звуки потопа заполнили ее череп. «Искупление лежит вне понятий «правильного» и «неправильного». Ни один смертный не может оправдываться именем Искупителя. Как смеют они решать за него?» Люди следили за ней сквозь щелки, и жалкие их лица сливались в одно. Ей хотелось прогнать всех. «Проклятые глупцы. Прощения недостаточно!» Но они так и будут смотреть на нее жалобно и горестно, выпучив глаза. Они отчаянно верят, что на каждый вопрос есть ответ, держатся за представление, будто в страданиях сокрыт смысл и познание этого смысла облегчит страдания.

Знание, понимала Селинд, никому не помогает. Оно всего лишь заполняет пустоты, которые иначе заполнились бы отчаянием.

«Сможете ли вы жить без ответов? Спросите сами себя. Сможете ли вы жить без ответов? Ведь если не сможете, вы неизбежно придумаете ответы, и они успокоят вас. А те, что не разделяют вашу точку зрения, будут самим существованием своим вызывать в ваших сердцах страх и ненависть. Какой бог благословит подобное?»

— Я не верховная жрица, — каркнула она, и вода потекла по лицу.

Тяжелые сапоги зашлепали по наружной грязи. Дверь заскрипела, темный силуэт заслонил сероватый свет. — Селинд.

Она моргнула, пытаясь понять, кто заговорил с ней с таким… таким сочувствием. — Называй меня слабейшей.

Пришедший пошевелился, закрывая дверь. Грязь зачавкала, в хижине снова воцарился полумрак. Он стоял, и вода капала с длинного плаща. — Так не пойдет.

— Кто бы ты не был, — сказала Селинд, — я тебя не звала. Это мой дом.

— Извини, Верховная Жрица.

— Ты пахнешь сексом.

— Да, наверное.

— Не трогай меня. Я — отрава.

— Я… я вовсе не хотел… тронуть тебя, Верховная Жрица. Я прошелся по вашему поселку… условия ужасные. Сын Тьмы, я уверен, не допустит такой нищеты.

Она прищурилась. — Вы друг Пленника Ночи. Единственный Тисте Анди, которому люди не кажутся недостойным отродьем.

— Вот, значит, как ты нас видишь? Это… плохо.

— Я больна. Прошу, уходите, сир.

— Мое имя Спиннок Дюрав. Может, я и называл свое имя в прошлую встречу. Не помню, да и ты наверняка не помнишь. Ты… бросила мне вызов, Верховная Жрица.

— Нет, я отвергла вас, Спиннок Дюрав.

В его тоне прозвучало нечто вроде сухой насмешки: — Возможно, это одно и то же.

Селинд фыркнула: — Вы неисправимый оптимист.

Он вдруг протянул руку, и коснулся теплой ладонью ее лба. Она отпрянула. Он выпрямился и сказал: — У тебя жар.

— Просто уйдите.

— Уйду, но возьму тебя с собой.

— А как насчет всех страждущих в лагере? Вы их заберете? Или только меня, ведь одна я вызываю у вас жалость? Или вами не жалость движет?

— Я приглашу в лагерь целителей…

— Да, точно. Я подожду с остальными.

— Селинд…

— Это не мое имя.

— Не твое? Но я…

— Я просто придумала его. Имени у меня не было в детстве, не было и несколько месяцев назад. Вообще не было имени, Спиннок Дюрав. Знаешь, почему меня до сих пор не изнасиловали, как почти всех женщин? И большинство детей. Я такая уродина? Нет, не плотью — ты же сам видишь. Все потому, что я Дитя Мертвого Семени. Ты знаешь, что это такое, Тисте Анди? Моя мать ползала, полубезумная, по полю битвы, шарила под куртками мертвых солдат, пока не находила торчащий, напряженный член. Она всовывала его в себя и, если было на то благословение, забирала семя. Семя мертвеца. У меня много братьев и сестер, целая семья тетушек и мать, недавно съеденная ужасной болезнью, что гноит плоть. Мозги ее сгнили уже давно. Меня не насилуют, потому что я неприкасаема.

Он молча смотрел на нее, явно потрясенный и изумленный.

Селинд закашлялась, надеясь, что ее не начнет тошнить. Увы, это слишком часто случается в последнее время. — А теперь иди, Спиннок Дюрав.

— Это место заражено. — Он подошел и подхватил ее.

Она задергалась. — Ты не понял! Я больна потому, что ОН болен!

Спиннок замер, а она наконец открыла глаза — зеленые как лесная чаща, с опущенными краешками. Слишком много сочувствия блестело в них. — Искупитель? Да, я воображаю. Идем, — он поднял ее без усилий, и она хотела сопротивляться, хотела вырваться — но сил не было. Она сделала слабый жест, как бы желая оттолкнуть его руками, но в результате лишь беспомощно уцепилась в край плаща. Как дитя.

«Дитя».

— Когда кончится дождь, — прошептал он, и теплое дыхание словно морозом обожгло щеку, — мы займемся перестройкой. Сделаем тут все заново. Сухое, теплое.

— Не насилуй меня.

— Хватит разговоров о насилии. Лихорадка пробуждает множество страхов. Отдохни.

«Я не стану судить. Даже собственную жизнь. Я не стану… мир полон слабости. Множество сортов слабости. Везде…»

Выйдя из хижины с бесчувственной женщиной на руках, Спиннок Дюрав огляделся. Фигуры со всех сторон, кто под капюшонами, кто с намоченными дождем волосами.

— Она заболела, — сказал он. — Ей нужно исцеление.

Никто не ответил.

Он поколебался и произнес: — Сын Тьмы будет информирован о ваших… трудностях.

Они начали отворачиваться и пропадать за струями ливня. Несколько мгновений — и Спиннок понял, что остался один.

Он двинулся к городу.

«Сын Тьмы будет «информирован»… но он уже знает, не так ли? Знает, но оставил все на произвол… кого? Меня? Сирдомина? Самолично Искупителя?

«Передай наилучшие пожелания жрице».

Значит, на нее, эту хрупкую женщину в моих руках. Я стану заботиться о ней, ибо в ней таится ответ.

Боги! Ответ НА ЧТО?»

Скользя по грязи и воде, он осторожно пробирался из лагеря. Ночь поджидает.

Из глубин памяти вдруг поднялась строчка поэмы. «Луна не дождь струит на нас, но слезы…» Да, какой-то отрывок. Увы, больше он ничего не смог припомнить, пришлось удовлетвориться одной фразой (хотя, по правде говоря, она вовсе не кажется удовлетворяющей).

«Спрошу Эндеста — но нет, он ушел от нас. Возможно, спрошу Верховную Жрицу. Она помнит каждую когда-либо написанную поэму только ради того, чтобы зевать над каждой. До сих пор помнит».

Слова стали навязчивыми, они дразнили его неопределенностью. Ему больше по душе вещи прямые и простые. Прочные, как скульптура героя, всякие алебастровые и мраморные монументы великим личностям, которые — если знать истину — были не такими уж великими да и выглядели вовсе не так, как эти полированные лики полубогов… «Бездна меня забери! Хватит!»

* * *

Едва Тисте Анди отбыл из лагеря с полумертвой жрицей на руках, некий священник, низенький, лысый, кривоногий и весь вспотевший под мокрой шерстяной одеждой, подскочил ко Градизену. — Видел?

Бывший солдат хмыкнул: — Знаешь, меня так и тянуло. Выпад острием меча прямо в затылок… Дерьмоголовый андийский урод! Что он о себе вообразил, Худа ради, если явился сюда?

Священник — жрец какого-то непонятного бога южных земель, вроде бы из Бастиона — предостерегающе шикнул и ответил: — Суть в том, Урдо …

— Заткни пасть! Такого звания больше нет, понятно? Плевать на задницу, которая вообразила себя последним урдоменом — пусть треплет это слово сколько угодно. Знай, задница за это поплатится, и очень скоро.

— Всячески извиняюсь, сир. Я о том, что жрицы больше нет.

— И что?

— Она была глазами Искупителя — и ушами, и всем, что он имеет в мире смертных. Тисте Анди ушел и унес ее. Значит, мы можем делать что захотим.

Градизен начал улыбаться. Сказал тихим, расслабленным голосом: — И c чего начнем, Жрикрыс?

— Пока она была здесь, оставалась возможность, что Искупитель воскреснет, дабы исполнить свою святую роль. Теперь можно не беспокоиться ни о ней, ни о нем.

— Я никогда и не беспокоился, — грубо бросил бывший урдомен. — Ползи в свою нору и захвати по дороге любого мальчика по вкусу. Как ты сам сказал, можем делать что захотим.

Когда мерзкая тварь уползла, Градизен подозвал одного из лейтенантов. — Следи за андийской свиньей на ее пути в Ночь, — сказал он. — Но на хорошем расстоянии. Потом пошлешь слово нашим друзьям в городе. У Кургана все улажено — вот что ты им скажешь. Вернешься до рассвета. Сделай что велено и сможешь выбрать бабу — хоть на время бери, хоть удави под собой, мне плевать. Иди!

Он стоял под ливнем и чувствовал довольство. Все устраивается как нельзя лучше. Прищурившись, он почти мог различить проклятый дворец и отвратную драконью башню. Да, скоро они падут. Зрелище будет красивое и кровавое.

Но, хотя и не понимая — не догадываясь, откуда вдруг взялась холодная дрожь — негодяй отвернулся от незримого взора, тем невольно разорвав контакт с холодными, сонными очами рептилии, которая воистину умеет видеть и сквозь дождь, и сквозь туман, и (если захочет) сквозь каменные стены.

Силанна вовсе не была каменным изваянием. Возлюбленная Сына Тьмы, всевидящая, бессонная хранительница наделена абсолютным, острым как обсидиан суждением. Ужасна ли она во гневе? Немногие смертные способны понять, что такое истина, что такое неумолимая справедливость.

Наверное, это справедливо.

«Сочувствие, милость — не для дракона».

* * *

Когда твое умение орудовать мечом оставляет желать лучшего, нужно что-то еще. Ярость. Но проклятая ярость разрывает свой сосуд, растрескивает хрупкую глину, находит малейший дефект обжига, слюдяной блеск, видимый лишь на краях битых черепков. Починка невозможна, никакой клей не соединит сложенные воедино осколки, лишь понапрасну стечет с пальцев.

Нимандер размышлял об искусстве гончара. Оплетенные сетью амфоры звякали в углах телеги — внутри ужасный нектар, некий экстракт ярости, мало чем отличающийся от той, что течет в его жилах во время сражений. Говорят, ярость в битве — дар богов; такое убеждение высказал малазанский морпех по кличке Мертвяк в трюме флагманского корабля Адъюнкта. Этот человек много ночей подряд спускался в темное чрево, покачивая в руке кувшин рома.

Вначале Нимандер отказывал ему в компании — как и все остальные родичи — но малазанин оказался настырным как сапер, подрывающий стены. Ром лился в глотки, ослаблял застежки языков, и через известное время бастионы и казематы распахнули двери и бойницы.

Ром возжег огонь в мозгу Нимандера, отбросил трепещущий алый свет на скопище воспоминаний, спрятавшихся у пределов неприветливого сердца. Где-то была крепость, место детства, безопасного и защищаемого кем-то, кого звали Отцом. Рваные заснеженные хребты, дорога, вьющаяся к узким воротам, вой ветра над горами — временное убежище, в котором десятки детишек играли, дикие словно крысы, а высокая фигура Аномандера Рейка попадалась в коридорах, являя богоподобное равнодушие.

Что было до того? Где их матери? Память об этом потеряна, совершенно утрачена.

Там был жрец, старинный спутник Сына Тьмы, в задачи которого входило кормить, одевать и лечить детей. Он глядел на них недовольными глазами, без сомнения понимая — задолго до того, как поняли дети — ожидавшее их будущее. Понимая так хорошо, что воздерживался от проявлений теплоты — о, он казался им огром, хотя таким, который рычит, но никогда не причиняет вреда.

Зная это, они часто досаждали ему. Не раз высмеивали бедного старика. Бросали стаканы на его пути и визжали от восторга, когда он поскальзывался, хватаясь руками за стену… или того лучше — терял равновесие и падал набок, охая от боли.

Что за жестокий огонь вызывает такие воспоминания. Мертвяк, притворяясь сонным и равнодушным, вытянул из них прошлое. Как в спрятанную в неких отдаленных горах крепость внезапно прибыл незнакомец, старый, сутулый Анди, оказавшийся — что за потрясение! — родным братом Аномандера. Как начался спор в личных покоях отца — браться ссорились, обсуждая непонятное — решения прошлые и будущие, списки преступлений близких душ. Как горячие обвинения наталкивались на холодное, холодное молчание…

Через несколько дней под покровом темноты каким-то образом установился мир. Отец пришел и сказал, что Андарист должен увести их. На остров, в место теплой погоды, прозрачных вод и мягких пляжей, увешанных плодами деревьев. И там, созерцая картины ожидающей их судьбы, стоял у стены Эндест Силан. Лицо его исказили сильнейшие эмоции — не будет больше стаканов под ногами, не будет шаловливых и хитрых чертенят, бегающих от воображаемой погони (никогда он не бросался за ними, никогда не протягивал рук, даже голоса не возвышал; он был всего лишь средоточием их шалостей, с которыми они не решались подходить к отцу). Он исполнил свое предназначение, выдержал все грозы и ныне плакал; а дети встали в кучку, открылся садок, портал в неведомый, таинственный, новый мир, в котором было возможно все.

Андарист провел их.

Им пришлось учиться. Для них было приготовлено оружие.

И суровый учитель, такой, которого не поддразнишь — о нет! — все стразу стало ясным, когда как бы случайный тычок заставил Скиньтика полететь вверх тормашками. Удар стал ответом на какое-то, может быть, даже вслух не высказанное возражение.

Игры кончились. Мир вдруг оказался серьезным.

В конце концов они полюбили старика. Как оказалось, слишком сильно полюбили: если Аномандер и был способен защитить их от жестокостей «взрослого» мира, он этого не сделал.

Дети становятся идеальными солдатами, идеальными убийцами. У них нет понятий о морали. Они не боятся смерти. Они находят веселье в разрушении, даже если приходится отнимать чужие жизни. Они играют в жестокость и наблюдают, что получится. Они понимают, какая простота и сила кроется в сжатом ладонью оружии.

«Поглядите на скучающего ребенка с палкой — и заметьте, как разбегаются звери, понимая, что вскоре может случиться… и скорее всего случится. Поглядите, как ребенок озирает землю, тыкает палкой, давя насекомых, сбивая цветы, устраивая побоище. Замените палку мечом. Объясните, что понятие вины не распространяется на врагов.

Спустите их с поводка, этих детей с жадными глазами».

Хорошие солдаты. Андарист сделал из них хороших солдат. Какому ребенку не знакома ярость?

Но сосуды протекают.

Сосуды лопаются.

Умирающий Бог, как думал теперь Нимандер, это ребенок. Безумные жрецы наполнили его до краев, понимая, что сосуд будет протекать, и цедят забродившее пойло. Умирающий Бог — ребенок, и поэтому его жажда неутолима, его нужды ненасытимы.

Они продвигались по дороге на запад, и вскоре снова оказались среди полей. Пугала здесь были действительно мертвыми, использованными. Они высохли, заскорузлые черные тряпки вяло мотались по ветру. Жизнь высосана до дна. Нимандер видел теперь в полях нелепые кладбища — как будто местная извращенная вера требует, чтобы покойники стояли наготове, ожидая того, что может случиться.

Зрители, следящие за дорогой и дураками, что едут по ней.

Когда-то — за год до первого нападения — к скалам Плавучего Авалю прибило двух полумертвых дальхонезцев. Они по непонятным причинам плыли к острову Гени на утлой лодочке. Оба были голыми, потому что использовали клочья одежд как затычки для трещин — но трещин в корпусе оказалось слишком много, и несчастное корыто затонуло. Людям пришлось плыть.

Благосклонность Господина Удачи привела их на Авалю; им как-то удалось обогнуть окружившие островок губительные рифы и утесы.

Эти обитатели темных джунглей были из племени, одержимого предками. Мертвецов они не хоронили. Мертвецы становились частями глинобитных стен деревенских домов. Едва умирал кто-то из семьи, начиналось строительство новой комнаты — поначалу всего лишь выступающей наружу стены. Внутри стены клали труп, забивая глиной глазницы, нос, уши, рот. Всё новые слои ложились на лицо и туловище. Тело располагали стоя, как бы в фигуре танца. Когда умирало еще двое родственников, комнату заканчивали и покрывали пальмовыми листьями или еще чем-то.

Некоторые дома были большими как замки; они расползались по земле муравейниками из сотен комнат, темных и душных. Таким образом, мертвые не уходили, оставались вечными свидетелями, судьями живущих. Как рассказывали спасенные, такое соседство зачастую сводило людей с ума.

Джунгли сопротивляются сельскому хозяйству. Их почва не любит пахоты. Громадные деревья плохо горят, об них тупятся лезвия даже железных топоров. Деревни становятся слишком большими, пожирают площади, пока не оказываются занятыми все клочки пригодной земли. Соседние племена страдают от тех же бед. Неудивительно, что между ними вспыхнули войны. Мертвые предки требовали расплаты за нарушение границ. Убитые родичи — их тела украдены и не погребены подобающим образом — становились отверстыми ранами, обидами, за которые нужно мстить.

Кровь текла рекой, сказали спасенные из моря. «Кровь рекой, вот и все. Когда враг начинает разрушать селения, сжигать до основания…

Остается лишь бегство».

Нимандер размышлял обо всем этом, ведя кобылу под уздцы по пыльной дороге. У него нет предков — привидений, предков, требующих сделать то или это, вести себя так или эдак. Возможно, это и есть свобода… однако он чувствует себя до странности… потерянным.

Двое дальхонезцев построили новую лодку и отплыли — не домой, но в неведомое место, место, свободное от духов, бдительно смотрящих на тебя из каждой стены.

Телега затрещала; он поднял взор и увидел, что Каллор спрыгнул сбоку, поправил одежду и кольчугу и подошел к Нимандеру.

— Интересное использование тел.

— И как их используют? — спросил Скиньтик, повернув голову.

— Ворон распугивать? Ни одна разумная птица не посмотрит дважды на эти растения. Они ведь даже не из нашего мира.

Брови Скиньтика поднялись. — Не из нашего?

Каллор поскреб подбородок; казалось, отвечать он не торопится, и Скиньтик снова поглядел вперед.

— Сэманкелик, — сказал он. — Умирающий Бог… которого найдем в Бастионе.

Седобородый воин хмыкнул: — Ничего не меняется.

— Конечно, меняется, — возразил, не поворачивая головы, Скиньтик. — Становится хуже.

— Иллюзия, — заметил Каллор. — Вам, Тисте Анди, стоило бы понимать. Все кажется хуже, потому что мы стареем. Мы видим все больше, и увиденное борется со старыми представлениями о том, каким все должно быть.

— Чепуха. Вы, старые пердуны, говорите так, потому что это удобно. Надеетесь, что сможете приморозить нас к древним колеям, чтобы мы не могли ничего делать. Сохраняете драгоценный «статус», чтобы еще немного пожить в полное свое удовольствие. Думаете, что заслужили, считаете, что ни в чем не виноваты — вот и требуете, чтобы мы ничего не меняли.

— Ах, огонь молодости. Может быть, щенок, однажды ты постареешь — если глупость раньше не прикончит. Тогда я постараюсь отыскать тебя. Ты будешь сидеть на каменных ступенях какого-нибудь заброшенного храма или, еще хуже, около монумента какому-нибудь мертвому королю. Будешь смотреть на пробегающую мимо молодежь. Я сяду рядышком и спрошу: «Что изменилось, старче?» А ты прищуришься, пожуешь деснами, сплюнешь на камни и покачаешь головой.

— Планируете жить вечно, Каллор?

— Да.

— А что насчет убийственной глупости?

Улыбка Каллора была жестокой. — Пока что она меня не убила.

Скиньтик снова оглянулся на него и засмеялся. — Я изменил свое мнение о вас.

— Умирающий Бог украл душу Скола, — сказал Нимандер. — Мы едем, чтобы ее вернуть.

— Желаю удачи.

— Подозреваю, удача нам понадобится.

— Я не из тех, кто помогает, Нимандер, — отозвался Каллор. — Даже родне Рейка. Может быть, — подчеркнул он, — особенно родне Рейка.

— Что заставило вас ду…

Мужчина прервал его презрительным фырканьем. — Я вижу его во всех вас, кроме пустого тела, которое вы зовете Сколом. Вы едете в Коралл. Или ехали, пока не пришлось свернуть. Скажи, чего вы ждете от встречи со славным покровителем? Он протянет прекрасную руку, чтобы погладить по головкам и благословить дар вашего существования? Вы поблагодарите его за то, что он даровал вам привилегию жить?

— Что вы знаете? — воскликнул Нимандер, ощутив, как вспыхнуло жаром лицо.

— Аномандер Рейк — гениальный начинатель. Но вот с окончанием дел у него проблемы.

«Ах, это отдает правдой. Каллор, ты встревожил мою душу. Я унаследовал от него черты характера? Да, все обретает смысл». — Итак, если я заговорю с ним о вас, Каллор, он узнает ваше имя?

— Были ли мы знакомы? Да, были. Восторгались ли друг другом? Спроси у него. Каладан Бруд проще, им легче управлять. Всего лишь земля и камень. Что до К'азза… ну, я узнаю, когда наконец встречу ублюдка.

— Не знаю этих имен, — отозвался Нимандер. — Каладана Бруда. К'азза.

— И не особенно нужно. Мы были союзниками в паре — тройке войн, вот и все. Может быть, однажды снова станем союзниками. Кто знает? Когда какой-то сильный враг загонит нас в один и тот же лагерь. — Казалось, он принялся раздумывать над этим, а потом сказал. — Ничего не меняется.

— Так вы возвращаетесь в Коралл, где ждет наш отец?

— Нет. Думаю, в последний раз я поднял столько пыли, что оседать ей еще сотню лет. — Он вроде бы хотел сказать что-то еще, но тут внимание его было отвлечено. Он пересек путь Нимандера, столкнув с дороги, и пошел на север.

— Я и сам заметил, — скал, тоже останавливаясь, Скиньтик.

Шагах в сорока — пятидесяти от тракта, за рядами чужеродных растений и завернутых в саваны пугал виднелись развалины. От квадратной башни уцелела одна стена, поднимавшаяся на высоту человеческого роста. Громадные камни были сложены без раствора. На стене выросли деревья невиданной Нимандером разновидности, они выпустили длинные, извитые корни до самой земли. Голые ветви торчали горизонтально во все стороны; их покрывали редкие кожистые листья.

Ненанда остановил повозку, и все Тисте Анди принялись глазеть на привлекшие внимание Каллора руины.

— Выглядят старыми, — сказал Скиньтик, подмигнув Нимандеру.

— Джагутские, — отозвался Каллор и направился к руинам. Нимандер и Скиньтик увязались следом.

Борозды на поле были сухими и серыми, зловещие растения — мертвыми. Куда-то делись даже тучи насекомых.

Каллор полез было между трупами, но места оказалось недостаточно; тогда он толкнул колья руками. Поднялась пыль, когда пугала зашатались и упали на землю. Воин прошел мимо.

— Можно надеяться, — шепнул Скиньтик, когда они с Нимандером шагнули в проход.

— На что?

— Он может решить, что Умирающий Бог ему не нравится. Задумает что-нибудь с ним сделать.

— Думаешь, он так хорош?

Скиньтик искоса поглядел на него: — Когда он говорил, что был союзником Аномандера и тех, других, это звучало не так, что он был солдатом или младшим офицером в их армии.

Нимандер нахмурился и покачал головой.

Скиньтик посвистел сквозь зубы и, наконец, сказал: — Скорее… равным.

«Да, похоже. Но это не имеет значения, Скинь. Он нам не помощник». — Я бы не надеялся. Скорее он решит сделать что-то свое, но это нам поможет. Биться об заклад не стал бы.

Подойдя близко к развалинам, они замолчали. Даже разрушенная, башня выглядела величественной. Воздух вокруг казался зернистым, каким-то хрупким, зловеще — холодным, несмотря на жаркое солнце.

На высокой стене оставалась секция перекрытия, висевшая без видимой опоры и бросавшая глубокую тень на земляной пол. В ближайшей стене виднелись остатки узкой арки. Прямо около входа стоял пузатый горшок с несколькими чахлыми пониклыми цветочками, столь неуместными в атмосфере запустения, что Нимандер мог лишь недоумевающе взирать на них. Каллор подошел в проему, снял толстую перчатку и постучал по оплетенной корнями боковине. — Ты примешь нас? — спросил он громко.

Изнутри раздался фыркающий звук, а потом хриплый голос: — А должен?

— Лед давно ушел, Джагут. Равнины вокруг пусты и бесплодны. Даже прах Т’лан Имассов унесло ветром. Ты знаешь хоть что-то о мире, который так долго игнорируешь?

— Знаю? Ничего не меняется.

Каллор послал Нимандеру и Скиньтику довольную улыбку и снова поглядел на проем. — Пригласишь нас, Джагут? Я Верховный…

— Я знаю, кто ты такой, О Лорд Тщеты. Правитель Мертвых Земель. Рожденный для славы и проклятый уничтожать ее. Убийца Мечты. Осквернитель…

— Ладно, хватит. Зато я не живу в развалинах.

— Да, ты просто оставляешь их за собой, Каллор. Входи же, а с тобой и двое Других. Я привечу вас как гостей, то есть не стану выдавливать жизнь и пожирать души под раскаты хохота. Вместо всего этого я заварю вам чаю.

Нимандер и Скиньтик проследовали за Каллором во тьму внутри развалин.

Воздух внутри помещения из двух стен был холодным, камни покрылись коростой инея. На месте двух разрушенных стен поднимались тусклые черные барьеры из неведомой субстанции, и долгий взгляд на них вызывал головокружение — Нимандер чуть не пошел к ним, но крепкая рука друга удержала его. — Не обращай внимания на лед, — шепнул Скиньтик.

Лед, точно, это был он. Необычайно прозрачный лед…

У очажка согнулся некто, вертящий в длиннопалых руках почерневший чайник. — Боюсь, я съел последние крохи печенья. — Слова равнодушно выплывали из — под полей обвислой черной шляпы. — Почти все проходят мимо. Не видят ничего интересного. Никто не приходит, чтобы полюбоваться моим садом.

— Вашим садом? — спросил Скиньтик.

— Да. Знаю, он маленький. Скромный.

— Горшок с парой цветков.

— Точно так. Удобно. Чуть побольше, и прополка сорняков сведет меня с ума.

— Занимая все время, — прокомментировал Каллор, озираясь.

— Точно так.

Кроватью Джагуту служил длинный камень, аккуратно застеленный белыми шкурами. Рядом стоял потемневший письменный стол, около него кресло с высокой, обтянутой оленьей кожей спинкой. В нише самой высокой стены виднелся окисленный до черноты серебряный подсвечник о трех ножках. Восковые свечи уже оплыли, образовав лужицу. Около этого алтаря стоял огромный меч в ножнах — рукоять была длиннее детской руки. Оружие было покрыто паутиной.

— Ты знаешь мое имя, — заявил Каллор. — Но твоего я так и не услышал.

— Верно.

В голосе Каллора послышалось что-то опасное: — Я хотел бы узнать имя хозяина дома.

— Однажды, очень давно, ко мне приходил бог — волк. Скажи, Каллор, ты понимаешь сущность зверобогов? Нет, разумеется. Ты всего лишь зверь с неприлично развитым чутьем — неприличный зверь, короче говоря. Как получилось, что самые древние из богов были, все до одного, зверями?

— Такой вопрос меня не интересует.

— А ответ?

— Он у тебя есть?

Руки протянулись и сняли чайник с крючка. Пар струился меж длинных пальцев. — Оставим это на время. Я необычен в своей склонности избегать прямых вопросов? Редкая черта в Джагуте? Едва ли. Знание может быть свободным, но мой голос — нет. Увы, я ничтожен, хотя не всегда был таким.

— Не вижу особой выгоды в обсуждении подобных вопросов, — заметил Каллор, — и потому не буду спорить и заключать сделки.

— Ага. А что до Других с тобой? Может, кто-то интересуется?

Откашлявшись, Скиньтик сказал: — Почтеннейший, у нас нет ничего ценного для такого, как вы.

— Ты слишком скромен, Тисте Анди.

— Я?

— Любая тварь рождается от твари иного вида. Это поразительно. Это чудо, выкованное в огнях хаоса, ибо хаос воистину шепчет в наших венах, какого бы оттенка не была наша кровь. Просто проведя ногтем по твоей коже, сделав легчайшую, мгновенно заживающую царапину, я извлеку все истины — твою жизнь, даже твою смерть, если не учитывать возможность смерти насильственной. Код, если угодно, весьма точный и предсказуемый. Но хаос клубится. При всем подобии отцу ни ты, ни тот, кого зовут Нимандер — ни ваши братья и сестры — не идентичны Аномандеру Драгнипурейку. Будешь отрицать?

— Конечно, нет…

— В каждой породе зверей был первый зверь, более отличный от родителей, чем остальные его сородичи; из таких и получаются новые породы. Неужели этот первенец — бог?

— Вы говорили о волке — боге. Вы хотели рассказать историю?

— Да. Но сначала вам нужно понять. Это вопрос сущностей. Чтобы увидеть волка и узнать, что он чист, нужно обладать образом чистого волка, совершенного волка.

— Смехотворно, — буркнул Каллор. — Увидишь странного зверя, кто-то скажет, что это волк — из этих и сходных воспоминаний ты лепишь образ волка. Философы моих империй тратили столетия на такую чепуху — пока я не устал и не приказал пытать и казнить их.

От согбенного Джагута донеслись какие-то носовые звуки. Нимандер увидел, как трясутся его плечи, и понял: древнее существо смеется.

— Доводилось мне убивать Джагутов, — сказал Каллор. Не хвастовство, просто констатация. Предупреждение.

— Чай готов, — заявил Джагут, разливая темную жидкость по глиняным кружкам (Нимандер до сих пор их не замечал). — Вы, наверное, удивляетесь, что я делал, когда был найден волком — богом. Я жил. Под чужим именем. Мы собрались, чтобы пленить тирана, а потом союзники обратились против нас и возобновили резню. Боюсь, я проклят оказываться не в том месте и не в то время.

— Союзники — Т’лан Имассы. Жаль, что им не удалось тебя найти.

— Кроны, клан Бек'хатана Ильха, живший в Утесах над Гневным морем. Сорок три охотника и Гадающий по костям. Они меня отыскали.

Скиньтик согнулся, подхватил две чашки. Передал одну Нимандеру. Над ней поднимался тяжелый пар, запах мяты, клевера и чего-то еще. Влага заставила язык онеметь.

— А где моя? — потребовал Каллор. — Если приходится слушать эту тварь, то хоть чаю напьюсь.

Скиньтик с улыбкой показал пальцем на землю, где стояли чашки.

Джагут снова тихо хохотнул. — Имя поверженного тирана было Раэст. Один из самых наглых моих отпрысков. Я не оплакивал его падение. В отличие от Раэста, я не относился к любителям кичиться славой. Признак слабости — сверкать собственной силой. Жалкий самообман. Пагубная привычка. Я был в большей… безопасности.

Ему удалось приковать внимание Каллора. — Ты убил сорок и трех Т’лан Имассов с гадающим?

— Убил их всех. — Джагут отпил чаю. — Случалось мне убивать Имассов, — передразнил он недавнюю интонацию Каллора. — Так скажи: тебе нравится мое обиталище? Мой сад?

— Одиночество свело тебя с ума.

— Ты хорошо знаком и с тем, и с другим, не так ли, Владыка Неудач? Выпей чаю, или я рассержусь.

Оскалившись, Каллор склонился за чашкой.

Рука Джагута протянулась и обхватила запястье Каллора. — Ты ранил того волкобога, — сказал он.

Нимандер во все глаза смотрел на старика, старавшегося освободить руку. Вены вздулись на висках, мышцы зашевелились под бородой. Но освободиться не удавалось. За все это время сухая зеленая рука даже не дрогнула.

— Когда ты опустошал свои владения, — продолжил Джагут, — ты жестоко ранил его.

— Отпусти, — прохрипел Каллор. Протянув другую руку, он схватился за свой меч.

Рука Джагута тут же отдернулась.

Каллор отшатнулся, и Нимандер различил на запястье старого воителя белый след. — Так гостей не привечают. Вынуждаешь убить тебя?

— Ох, тише, Каллор. Эта башня была Азатом. Может, пробудить его ради тебя?

Нимандер удивленно наблюдал, как Каллор отбегает к выходу, как широко раскрываются глаза на бледном обветренном лице, как брезжит в них узнавание. — Готос, что ты делаешь здесь?

— А где мне быть? А сейчас оставайся снаружи. Двоим Тисте Анди нужно на время удалиться.

Жар из желудка быстро разливался по телу Нимандера. Он дико поглядел на Скиньтика: друг медленно опускался на колени. Пустая чашка выпала из руки, покрутилась на твердой земле и замерла. Нимандер поглядел на Джагута. — Что вы сделали?

— То, что было необходимо.

Каллор с рычанием развернулся и вылетел из комнаты, бросив через плечо: — Я долго ждать не буду. — Глаза Нимандера обратились к стенам льда. Черные глубины, движущиеся в них формы… Он пошатнулся, вытянул руку…

— О, не делай шага…

Тут он начал падать вперед, руки прошли сквозь ледяную стену. Никакого сопротивления. — Нимандер, не надо…

Чернота.

* * *

Десра бродила у телеги, потом остановилась около вола. Положила руку ему на спину, ощутила, как жарко животному, как дергается при каждом укусе насекомых кожа. Поглядела в глаза зверя и вздрогнула, поняв, какие нежные у него ресницы. «Принимай мир таким, какой он есть». Последние слова Андариста, сказанные ей перед тем, как мир забрал его. Это оказалось нетрудным. Люди либо наделены силой, либо нет. Слабаки оставляли ее разочарованной, душа наполнялась темным презрением. Если такие делают выбор, это бывает неверный выбор. Они позволяют миру раз за разом ломать себя и удивляются — выпучив глаза, словно волы — почему мир так жесток. Но разве проблема в мире? Они просто раз за разом становятся на тропу панического бегства. Они никогда ничему не учатся. Ничему.

Есть сильные и слабые. Слабаков — легион. Некоторые попросту слишком глупы, чтобы заняться чем-то, кроме повседневных нужд: сеют, собирают урожаи, молотят, кормят скот. Растят детей, зарабатывают деньги на очередной кувшин пива, очередную понюшку д'байанга. Они не могут глядеть за горизонт. Даже в соседнюю долину не заглядывают. Внешний мир — место, где таятся неведомые вещи, откуда приходят беды; он нарушает привычную жизненную рутину. Они не любят думать. Глубины страшат, долгое путешествие без цели — путь, на котором можно потеряться и умереть, скорчившись, в канаве. Она повидала так много слабаков. Слабаки тысячами мрут без всякого толка. Десятками тысяч. Они умирают, ибо выбрали невежество, ибо верят, что слепой бог сумеет их спасти.

Но и среди сильных немногие заслуживают внимания. Большинство — громилы. Они угрожают вам физически или эмоционально, но в результате одно и то же — они запугивают жертву. Громилы взяли себе за цель доказать как можно большему числу людей, что они от рождения слабы, что их жизни лишены ценности. Сделав так, громила заявляет: «Делай что скажу, и я обеспечу тебе спокойствие. Я буду твоей силой. Но если ты рассердишь меня, я устрою тебе настоящий террор. Может, и убью». Много есть подобных негодяев со свиными глазками, шкодливых мальчишек во взрослых телах. Или пучеглазых сучек… хотя такие, показав жертвам, насколько они слабы, подлизывают пролитую кровь — ловкие язычки так и снуют. Есть физические громилы и громилы эмоциональные, но все они умело разрушают чужую жизнь. Нет, такие ей не нужны.

Однако существуют и те, что наделены силой особого рода. Ее трудно заметить, ибо она скрыта. Они спокойны. Часто они сами считают себя слабаками. Но, если на них сильно давят, они на удивление самим себе обнаруживают, что не хотят сделать шаг назад, что в душе воздвигается неприступная стена, непроходимый барьер. Найти такого — самое драгоценное из открытий.

Некогда Десра сама играла в громилу, скорее от скуки, чем от иной причины. Она вылакала достаточно крови…

Можно было бы заняться этой игрой со Сколом — если он вернется, ведь гарантии этому нет. Да, она могла бы использовать его и существ вроде него — тех, что мнят себя сильными, хотя на деле слабы. Ну, она им это докажет. Но кровь их окажется не особенно сладкой или чистой…

Она кое-кого открыла. Она нашла того, чья сила абсолютна. Того, перед кем чувствует себя слабой, но это на редкость приятное и блаженное чувство. Того, кому могла бы сдаться, не боясь, что однажды он подло использует ее. Только не он.

Не Нимандер Голит.

Десра увидела, как Каллор выходит из развалины башни. Он явно волновался. Хрустя кольчугой, воин торопливо прошел между пугал на дорогу. Забрался в телегу, ступив поношенным сапогом на колесо, и помедлил, глядя на Скола. — Нужно выбросить глупца, — заявил он Аранате, которая сидела, заслонив бесчувственное тело тряпицей.

Она молча улыбнулась в ответ.

Десра нахмурилась. — А где другие?

— Да, — фыркнул он, — Другие.

— Ну?

Он плюхнулся на сиденье. — Джагут решил использовать их. Какое невезение.

— Использовать? — Ненанда вскочил со скамейки. — Какой Джагут?

Но Десра уже отвернулась, побежала через канаву на поле. Между поваленных пугал…

* * *

— Кто такой Умирающий Бог?

Скиньтик, хорошо знавший себя, знавший, что воображение — самое опасное его оружие, знавший, что в любой ситуации может засмеяться — нырнуть в глубины абсурда в отчаянной попытке сохранить здравый ум — обнаружил себя пробудившимся посреди пыльной платформы из песчаника. Она была не шире двенадцати шагов. Вокруг виднелись оливы, роща древних, перекрученных деревьев с черными кожистыми листьями, с обилием зрелых плодов. Теплый ветерок овевал его голое тело, слегка облегчая исходящий от солнца жар. В воздухе пахло солью.

Площадку окружили обломки колонн. Некогда их окрасили в темно-винный цвет, но краска уже облезала, обнажая грубый желтый камень.

— Кто такой Умирающий Бог?

Голова болела. Скиньтик медленно сел, заслоняя глаза от солнечного сияния; но солнце отражалось от камней, и облегчения не было. Застонав, он заставил себя встать и зашатался. Боги, как болит голова! Пульсация взрывами отдавалась в глазах.

— Кто такой Умирающий…

Под деревьями валяются трупы — скорее кости и гнилая одежда, клочья волос, обтянутые кожей черепа. Одежды когда-то были яркими; обувь странного покроя, блеск пуговиц и драгоценностей, золото в оскаленных ртах. Солнце кажется… злым. Похоже, его жар, его свет каким-то образом убивают его, пронизывая плоть, разрывая мозг.

Ему становилось все хуже. Внезапно он понял: в этом мире не осталось живых. Даже деревья умирают. Океаны выкипели; гибель везде. Отсюда нет выхода. Солнце стало убийцей.

— Кто такой…

Ты можешь мечтать о будущем. Ты можешь видеть его как продолжение того, что видишь вокруг себя сегодня. Видеть его как прогресс, как неодолимую силу, ведущую к финальной славе. Или можешь видеть нынешний миг вершиной, с которой видно следующую, еще более высокую вершину. Фермер сеет, питая видение урожая, изобилия плодов, и в грядущем сезоне сбора сосредоточилось для него всё блаженство предсказуемой вселенной. Он льет капли вина, напоминая богам о существовании порядка.

Ты можешь мечтать о месте в грядущем для сына или дочери. Кто захочет рождать дитя в мир бедствий, мир неминуемого уничтожения? Какая разница, будет смерть результатом безличной силы или последствием злонамеренно й воли? Никакой, ведь не останется никого, способного задавать вопросы. Буйство и глупость. Кто-то сыграл здесь последнюю шутку. Засеял землю жизнью, понаблюдал за ее изобилием и раскалил гнев солнца. Смертельный шторм, мгновенный выброс ядовитого света — и сезон жизни закончился. Всего-то.

— Кто…

Бог умирает, когда умер последний поклонник. Он всплывает, белый и вздувшийся; он тонет в незримых глубинах. Рассыпается прахом. Разметывается горячим вихрем… Ядовитые копья пронзают череп Скиньтика, разрывая последние заслоны. Но вдруг он стал свободным, полетел в небо. Свободен, о да, ведь ничего уже не важно. Скупцы со своими богатствами, детоубийцы, насильники невинных — все пропали. Кричавшие о несправедливости, обличители и недовольные — все ушли.

«Нет справедливости. Ни в чем. Вот почему ты умираешь, милый бог. Вот почему. Что иное тебе осталось?

Солнце гневается!

Бессмысленно!

Все мы умираем. Бессмысленно!

Кто…»

Тяжелый шлепок заставил его очнуться. Сверху нависло лицо в шрамах, блеснули клыки. Вертикальные щели серых зрачков, белки глаз почти не видны. Словно треклятый козел.

— Ты, — сказал Джагут, — был плохим выбором. Ты отвечаешь отчаянию смехом.

Скиньтик просто смотрел на существо, не находя ответа.

— Это последний миг, — продолжал Готос, — в который любая разумная тварь понимает, что все кончено, что сделано недостаточно, что смерть не предотвратить. Сделано недостаточно… вы, Тисте Анди, поняли это. Аномандер Рейк понял. Понял, что жить в одном мире — безумие. Чтобы выжить, вы должны распространяться словно паразиты. Рейк вырвал свой народ из пут самодовольства. И был за это проклят.

— Я видел… я видел умирающий мир…

— Если ты видел, так оно и есть. Где-то, когда-то. На тропах Азата один из далеких миров скользит к забвению. Потенциал растрачен. Что ты ощутил, Скиньтик?

— Я ощутил себя… свободным.

Джагут выпрямился. — Я уже сказал — плохой выбор.

— Где… где Нимандер?

Шум от входа…

Десра ворвалась в комнату. Увидела медленно встающего Скиньтика и так называемого Джагута — капюшон откинут, обнажая странное зеленоватое лицо, лысую макушку, пятнистую словно карта морехода — острова, изрезанный берег, рифы… Он стоял, высокий, в шерстяной робе. Но Нимандера нигде видно не было.

Взор Джагута пробежал по ней, а потом он отвернулся к стене льда.

Она проследила за его взглядом.

* * *

Бредя сквозь тьму, он получал бесчисленные удары. Кулаки размахивались, пальцы прочерчивали борозды по коже. Руки хватались за лодыжки, тянули…

— Он мой!

— Нет, мой! — Голоса вопили со всех сторон, рука схватила Нимандера за запястье, подняв в воздух. Гигантская фигура потащила его бегом, ноги громыхали по склону, и камни осыпались вниз — сначала ручейком, потом лавиной ревущих глыб. Сзади раздались стоны.

Пыль ослепила, забилась в рот.

Под ногами захрустела кремнистая вершина вулканического конуса, и начался опасный спуск в кратер. Серые облака вздымались, словно плюмажи, внезапно накативший жар и вонючие газы терзали глаза, горели в глотке.

Его швырнули на горячий пепел.

Сверху навис огромный силуэт.

Нимандер вгляделся сквозь жгучие слезы, понял, что лицо у великана до странности детское. Низкий лоб убегал от гребня бровей, сверху свисали бледные, почти белые волосы. Широкие круглые щеки, толстые губы, нос клубнем, мягкий зоб под челюстью. Кожа ярко-желтая, а глаза изумрудные.

Существо сказало на языке Анди: — Я такой же, как ты. Не отсюда.

Голос тоже был высоким, детским. Гигант медленно моргнул и улыбнулся, показав ряды кинжально-острых клыков. Нимандер смог ответить: — Где… кто… все эти…

— Духи. Пойманы, словно муравьи в янтаре. Но это не янтарь. Это кровь драконов.

— И ты дух?

Великан отрицательно закачал головой. — Я Старший, и я заблудился.

— Старший? — Нимандер нахмурился. — Почему ты так называешь себя?

Плечи колыхнулись, словно рушащиеся холмы: — Так меня звали духи.

— Как ты сюда попал?

— На знаю. Понимаешь, я заблудился.

— А где был раньше?

— Где-то в другом месте. Строил. Из камня. Но каждый построенный мною дом пропадал — не знаю, куда. Это было очень… горько.

— Имя у тебя есть?

— Старший..?

— А еще?

— Иногда мне хочется обтесать камень. Сделать его похожим на дерево. Или кость. Я помню… закаты. Разные солнца каждую ночь, разные. Иногда два. Иногда три, одно ярое, остальные как его детишки. Думаю, я хочу построить еще один дом. Если сумею, то перестану теряться.

Нимандер сел. Его покрывала вулканическая пыль, столь тонкая, что стекала как жидкость. — Так строй дом.

— Едва я начинаю, духи нападают. Сотни, потом тысячи. Слишком много.

— Я прошел стену льда. — Воспоминание вдруг стало сильным. — Омтозе Феллак…

— О, кровь подобна льду, а лед — крови. Есть много путей внутрь. Ни одного назад. Ты не здешний, потому что не умер. Ты, как я, заблудился. Думаю, мы можем подружиться.

— Не могу оставаться…

— Сочувствую.

Паника пронизала Нимандера. Он встал, провалившись в горячий пепел по щиколотки. — Я не… Готос. Найди меня, Готос!

— Помню Готоса. — Ужасная гримаса исказила лицо Старшего. — Он показывался как раз перед исчезновением домов. Смотрел на дом и объявлял его адекватным. Адекватным! О, как я ненавижу это слово! Моя пот, моя кровь — он называл их «адекватными»! Потом он заходил внутрь и закрывал дверь, я клал последний камень и дом пропадал! Не думаю, что люблю Готоса.

— Я тебя за это не стыжу, — сказал Нимандер, не желая говорить о своих подозрениях. Появление Готоса и пропажа домов связаны, Джагут на деле приходил, чтобы забрать их. Этот Старший строит Дома Азата.

И он заблудился.

— Скажи, — произнес Нимандер, — как ты думаешь: есть ли другие, тебе подобные? Те, что строят дома?

— Не знаю.

Нимандер огляделся. Его окружали рваные края кратера. В сером пепле виднелись полузасыпанные глыбы обсидиана и пемзы. — Старший, духи досаждают тебе и здесь?

— В моей яме? Нет, они не умеют лазать по склонам.

— Строй дом здесь.

— Но…

— Используй жерло как фундамент.

— Но домам нужны углы!

— Строй башню.

— Дом… на крови драконов? Но тут нет закатов.

«Дом на крови драконов. Что случится? Что изменится? Почему духи мешают ему?» — Если ты устал быть потерянным, — заявил Нимандер, — построй дом. Но прежде чем закончить его, прежде чем положить последний камень, войди внутрь. — Он помолчал, озираясь, и тихо засмеялся: — У тебя нет выбора; ты будешь строить изнутри наружу.

— Но тогда… кто его завершит?

Нимандер отвел глаза. Он пойман здесь — может быть, навечно. Если он поступит как Готос, войдет в дом и будет ожидать окончания строительства… он может найти путь наружу. Пройти по секретным тропам. Но, сделав так, он навечно оставит здесь это существо. Этого ребенка, это каменщика.

«Я не смогу. Я не Готос. Я не так жесток».

Он услышал смех внутри головы. Фаэд заливалась хохотом. Затем сказала: — Не будь идиотом. Ищи путь наружу. Оставь дурака его камням! Он жалок!

— Я положу последний камень, — сказал Нимандер. — Но убедись, что он достаточно маленький и я смогу его поднять. — Он поднял взор и увидел, что великан улыбается; и теперь он не выглядит ребенком, из очей изливается какой — то свет, омывает Нимандера.

— Я становлюсь иным, — глубоким, мягким голосом сказал Старший, — когда строю.

* * *

— Вытащи его, — попросила Десра.

— Не могу.

— Почему?

Джагут моргнул, словно ящерица. — Не знаю, как. Врата — Омтозе Феллак, но мир за ним совсем другой, и я не желаю ступать в него.

— Но ты сделал врата — и они открываются с обеих сторон.

— Сомневаюсь, что он найдет выход, — сказал Джагут. — Даже если ему позволят подойти близко.

— Позволят? Кто?

— Несколько миллионов жалких слабаков.

Десра оглянулась на Скиньтика: — Почему ты позволил этому случиться? — Но он плакал и только качал головой.

— Не вини его, — произнес Джагут. — Никого не вини. Бывают и случайности.

— Ты затащил нас, — горьким и обвиняющим голосом сказал Скиньтик.

— Увы, да. У меня были причины… Но, кажется, я ошибся. Нужно было действовать более… прямо, но я не люблю прямоты. Когда увидите Аномандера, передайте ему от меня: он выбрал верно. Каждый раз выбирает верно. Скажи, что изо всех, мною встреченных, лишь один заслужил мое уважение. Он.

Скиньтик всхлипнул.

Десра почему-то была потрясена словами Джагута.

— И помните, — добавил Джагут, — что нельзя доверять Каллору.

Ощущая беспомощность и бесполезность, Десра подошла ближе к льду,

— Осторожно, женщина. Эта кровь сильно взывает к вам, Тисте Анди.

Да, она ощутила, но не поверила ощущению, даже не обратила внимания — это хорошо знакомая ложь, сказка о чем-то великом, лежащем чуть впереди, об ответах на все вопросы, до которых чуть дотянуться… еще один шажок, еще один. И еще. Время беседует с живущими, но время — известный лжец, сказочник. Время обещает все, но не дает ничего.

Она взирала в темноту и вроде бы видела движение глубоко, глубоко внутри.

* * *

— Ни одному Джагуту не верь, — заявил Каллор, следя за низким уже солнцем, — а Готосу особенно.

Араната сурово глядела на древнего воина; и, хотя он не поднимал глаз на сестру, Кедевисс понимала: Каллор чувствует себя словно под осадой. Внимание женщины, опустошительная атака холодного расчета — тут даже воин дрогнет.

Но главное впереди, знала она. Что-то произошло. Десра побежала в развалины и не вернулась. Ненанда дергался на месте, не сводя взора с жалких руин.

— Некоторые боги рождены на страдание, — бурчал Каллор. — А вам лучше ехать прямиком в Коралл. Натравите Аномандера Рейка на этого Умирающего, верните Скола, если он вам так нужен. По крайней мере, отомстите.

— А что, месть так важна? — спросила Кедевисс.

— Зачастую она — все, что остается, — отвечал Каллор, прищурившись на западный горизонт.

— Поэтому за вами идут?

Он обернулся и поглядел на нее. — Кто за мной идет?

— Кто-то. Это кажется очевидным. Или я ошиблась?

Араната подала голос из телеги: — Ты не ошиблась, сестра. Но ведь за ним всегда идет охота. Погляди в глаза, и поймешь.

— Радуйтесь, что вы мне еще полезны. — Каллор снова отвернулся.

Кедевисс заметила, как сверкнул глазами в спину воина Ненанда.

* * *

Сколько времени прошло? Дни, а может, и недели. Нимандер стоял и следил, как зодчий строит башню. Придает форму камням при помощи кулаков и где-то найденных каменных ударников, отесывает деревянной киянкой края блоков из пемзы (он сказал, что хочет «облегчить стены»).

Гиганта удовлетворит лишь большая башня, высотой не менее четырех этажей. «Сделанная из крови драконов, застывшей словно стекло. Пемза — их последние выдохи. Башня, да — но и монумент, и могильный камень. Что получится? Не знаю. Ты умен, Нимандер, вон какую идею подал. Ты слишком умен, чтобы остаться здесь. Сиди в башне, когда она пропадет, а я останусь».

Этот спор повторялся изо дня в день. Нимандер побеждал, но не благодаря искусным аргументам или апелляциям к самолюбию Старшего (похоже было, что самолюбия у того вообще нет), а благодаря упорному нежеланию сдаться.

Ведь его ничего особенного не ожидает. Ненанда возглавит остальных — он нашел в себе собственную мудрость, он сдерживает свои порывы; слушаясь советов Скиньтика и Кедевисс, он сумеет стать вождем. До того времени, как они доедут до Коралла.

Нимандер проиграл слишком много битв — он видит это в себе. Он может ощутить каждый шрам, каждую все еще саднящую рану. Это место позволит ему выздороветь… если такое вообще возможно. Надолго? Почему бы не на всю вечность?

Их окружал хор стонов, армия духов пресмыкалась в пыли и пепле у подножия вулканического конуса. Они жалуются на конец мира — как будто здешний мир очень их устраивает! А это не так, ведь каждый мечтает вернуть плоть и кровь, снова вдохнуть воздух. Они пытались подняться по склону, но каждый раз отшатывались. Нимандер чем мог помогал стройке, подносил инструменты, но по большей части сидел на мягкой пыли, ничего не видя, слыша вопли за стенами растущей башни, не ощущая ни жажды, ни голода, медленно освобождаясь от желаний, амбиций, от всего, что прежде имело значение.

Тьма сгущалась вокруг него, пока свет не стал исходить только от слабо мерцающей пемзы. Мир сужался…

Пока…

— Остался один камень. Основа вот этой бойницы. Нимандер, ты дотянешься. Я помогу вылезти — потом протолкну камень внутрь… но скажи, пожалуйста, почему бы нам не отбыть вместе? Я внутри башни. Ты тоже. Если положить камень…

— Старший, — оборвал его Нимандер. — Ты почти закончил. Где Готос?

Удивленный взгляд. — Не знаю…

— Думаю, он боится ступить в это Королевство.

— Возможно.

— Не знаю даже, сработает ли план — создал ли ты путь наружу…

— Понимаю, Нимандер. Останься внутри со мной. Дай положить камень.

— Не знаю, куда унесет тебя башня, — ответил Нимандер. — Наверное, назад в твой мир — где бы он ни был. Но это не мой дом. Я буду там чужаком. К тому же ты сделал камень так, чтобы вставлять его снаружи.

— Я могу обтесать его иначе, Нимандер.

«Не могу уйти с тобой». — Оказавшись там, куда стремишься ты, я сам стану потерявшимся. Ты каменщик, строитель домов. Это твоя задача. Ты не отсюда.

— И ты тоже.

— Неужели? Здесь есть духи Тисте Анди. И Эдур. Даже Лиосан. Это те, что пали в первых войнах, когда драконы прорывались в каждые врата, чтобы убивать и умирать. Послушай их! Они заключили мир — это чудо, и я рад разделить его с ними.

— Ты не призрак. Они заберут тебя. Они станут драться за тебя, начнут новую войну. Они порвут тебя в клочья.

— Нет. Я уговорю их…

— Не сможешь.

Отчаяние пробудилось в Нимандере, ибо он знал истину слов Старшего. Даже здесь ему не рады. Даже здесь он может стать причиной раздора. «Да, когда они порвут меня по суставам, я умру. Стану таким, как они. Война выйдет короткая». — Помоги пролезть в щель, — сказал он, влезая на грубый подоконник.

— Как пожелаешь. Я понимаю тебя, Нимандер.

«Да, возможно, ты понимаешь».

— Нимандер…

— Да?

— Благодарю тебя. За дар творения.

— Когда увидишь Готоса в следующий раз, — сказал Нимандер, когда друг просунул его через бойницу, — дай ему за меня в рожу. Заметано?

— Да. Еще одна хорошая идея. Мне будет тебя не хватать. Тебя и хороших идей. — Нимандер упал на густо засыпанный пылью склон, торопливо уцепился за край оконной щели, чтобы не свалиться на склон. Голоса алчно завопили за спиной. Он мог ощутить, как клубится их воля, желая его поглотить.

В окне заскрежетало, и показался последний камень, с трудом протиснутый наружу. Нимандер едва успел схватиться за него. Вес навалился на пальцы, и он выругался от боли — концы пальцев прищемило, из-под сорванных ногтей закапала кровь. Он пошарил в поисках удобного положения и с криком ухватился за камень второй рукой.

Боги, зачем он это делает? Руки изуродованы, опоры почти нет, безумные духи уже толпятся внизу…

Но камень неумолимо выдвигался. Он подставил плечо, ощутив солидную тяжесть. Руки уже дрожали.

Да, уже достаточно — он освободил руку и ощупал край орошенного кровью обсидианового блока. Понял, как хитро вытесаны углы, как глыба готова занять невероятно точно определенное место. Толкнуть, еще — осторожно, уже почти…

Тысячи, десятки тысяч — ураган голосов, вопли отчаяния, отвращения, ужаса — «слишком много! прошу, не надо! Хватит!»

Он слабеет — он не сумеет — он уже не может держать… со всхлипом он отпустил руки и сумел отскочить в самый последний момент — камень лег на место, а сам он падал на спину, проглоченный облаками пыли, каменной крошки, рваных кусков пемзы. Покатился вниз по склону, почти засыпанный новыми слоями праха. «Жарко. Задыхаюсь. Ослеп». Он тонул, молотил руками, хватал ртом воздух… и тут его ухватили руки — изящные руки женщины…

Плечо ожгла боль, когда руки сильно потянули его. Осыпающийся склон не хотел отпускать — он понимает его нужду, сочувствует о да, он готов уступить, уйти, пропасть в давящей тьме…

Руки выдернули его. Вытащили за окровавленное плечо. Ураган голосов забушевал с новой яростью, все ближе и ближе. Холодные пальцы скребли за голенища сапог, ногти впивались в голени — о, ему все равно, пусть возьмут, пусть…

Он упал на мокрую землю. Полумрак, тишина — только его же хриплое дыхание — и удивленное хмыканье рядом.

Он перекатился на спину. Во рту вкус пепла. Глаза жжет…

Десра упала на колени, опустив голову; лицо ее полно боли, она прижала его руки к груди, словно два сломанных крыла.

Скиньтик подбежал и встал рядом. — Я думал… она…

— Как долго? — спросил Нимандер. — Зачем вы ждали так долго? Скол…

— Что? Тебя не было несколько мгновений. Десра… она пришла и увидела во льду… тебя…

Пальцы ожгло огнем, в локтях и плечах заломило; да вообще все кости болели. Свежая кровь сочилась из забитых пеплом ран на месте ногтей. — Десра, — простонал он. — Почему?

Она подняла голову и уставилась на него. — Мы еще не покончили с тобой, Нимандер, — сказала она хрипло. — О нет, еще далеко не покончили!

— Проклятый дурак, — сказал Готос. — Я приберегал его. Теперь он свободен.

Нимандер вывернул шею. — Ты не смеешь вот так «приберегать» живые существа! Они не камни!

— Почему нет? Суть в том, что он был нужен. Теперь есть Азат на крови драконов…

— Пролитая кровь… кровь мертвых драконов…

— Думаешь, это важное различие? Увы мне и моей вечной глупости! — Джагут резко натянул капюшон и отвернулся, садясь лицом к очагу; теперь он сидел в точности так же, как в тот миг, когда Каллор, Нимандер и Скиньтик впервые вошли в развалины. — Ты идиот, Нимандер. Драконы не играют в игры. Понял? Драконы не играют. Ах, я в отчаянии… или был бы, интересуй меня хоть что-то… Нет. Вместо этого я приготовлю куличики из пепла. Но вас не угощу.

— Пора уходить, — заявил Скиньтик.

Да, это было очевидно всем.

* * *

— Возвращаются, — сказал Каллор.

Кедевисс вгляделась, но не смогла различить в сумраке руин никакого движения.

— Слишком поздно для путешествия — мы разобьем лагерь здесь. Приготовь нам хороший ужин, Араната. Ненанда, разжигай костер. Запали целую груду палок — надеюсь, Готос зажмурится. Да, выманите его наружу, чтобы я смог его убить.

— Нельзя его убивать, — заявила Араната, вставая в телеге.

— Ох. И почему же?

— Мне нужно с ним поговорить.

Араната слезла с повозки, оправила платье и пошагала к развалинам. Там как раз показался Скиньтик, поддерживавший Нимандера, чьи руки были в крови. За ними вышла Десра.

— Эта сучка, твоя сестра… жуть наводит… — прорычал Каллор.

Кедевисс не сочла нужным отвечать.

— Она говорит с Готосом — зачем? Что они могут поведать друг дружке?

Кедевисс дернула плечом и отвернулась: — Думаю, готовить сегодня придется мне.

* * *

Умирающий Капитан смотрел на великана с расколотым лицом. Они сидели на тканых ковриках, и коврик Капитана уже пропитался кровью — казалось, кровь будет течь вечно, словно тело его было всего лишь сломанным, разорванным клапаном, собирающим кровь из никогда не закрывающихся ран мира. Он понял, что умирает так же, как в прошлый раз. Сейчас его окружает роскошь, тогда — песок, грязь, пыль высохшего русла реки; но какая разница? Совсем никакой.

Лишь умирающий способен улыбнуться истине. Много есть вещей, внезапно понял он, которым лишь умирающий может искренне радоваться. Например, его року — громадному воину, что сидит напротив, скрестив ноги и сгорбившись. Между ними курится маленькая жаровня о трех ножках; на углях покоится пузатый чайник, и аромат пряного вина согревает воздух палаты.

— Тебе нужно будет выломать некоторые перегородки, — сказал капитан. — Пусть рабы сделают новую кровать по размеру и прочую мебель.

— Ты не слушаешь, — ответил великан. — Я теряю терпение, когда меня не слушают.

— Ты мой наследник…

— Нет. Рабство — извращение. Рабство — то, что устраивают другим люди, ненавидящие себя. Они ненавидят себя, чтобы сделаться иными, лучшими. Вот ты. Ты сказал себе, будто имеешь право владеть людьми. Ты сказал себе, что они хуже тебя, и думаешь, будто кандалы — тому доказательство.

— Я любил рабов. Заботился о них.

— В сердце ненависти найдется много места для вины, — отвечал воин.

— Это мой дар…

— Все желают одаривать меня. Я отказываюсь. Ты решил, будто твой дар — особенный. Чудесный. Но ты никто. Твоя империя жалка. Знавал я деревенских псов, которые были тиранами пострашнее тебя.

— Почему ты мучаешь меня словами? Я умираю. Ты убил меня. Но я не проклинаю тебя за это. Нет, я делаю тебя наследником. Передаю королевство. Моя армия признает твою власть. Все здесь — твое.

— А мне не нужно.

— Если не возьмешь ты, возьмет один из офицеров.

— Королевство не сможет жить без рабов. Твоя армия станет всего лишь новой бандой, и вскоре их выследят и поймают. Все, что ты строил, будет повержено.

— Ты мучаешь меня.

— Я говорю правду. Позволь офицерам напасть на меня. Я перебью всех. Разгоню твою армию. Залью травы кровью.

Капитан уставился на чудовище, понимая, что ничего не сможет изменить. Он тонул в куче подушек, каждый вдох давался с трудом. Забросанный мехами и одеялами, он тем не менее замерз. — Ты солгал, — едва прошептал он.

Последние слова. Карса еще немного поглядел в лицо мертвеца. Затем постучал в боковую стенку. Она с треском открылась.

— Всем покинуть повозку, — приказал Карса. — Возьмите все, что захотите — но времени у вас немного. — Он снова сел, обвел взором остатки роскошного пира. Он ел, пока капитан просто смотрел — самодовольно, словно щедрый отец. Таким и в смерти остался. Но Карса ему не сын. Не наследник. Неважно, что придумал глупец. Он Тоблакай. Теблор. На севере его ждут сородичи.

Готов ли он к ним?

Да.

Готовы ли они к нему? Вряд ли.

Его ожидает долгий поход — в жалком королевстве не нашлось ни одной подходящей лошади. Он вспоминал времена юности, яркие драматические дни, переполненные знамениями. Каждый лист травы казался ему исполненным значения — но молодой ум попросту выдумывает всё это. Молодого еще не иссушило солнце, не обтрепали ветра. Перед ним просторы, которые жаждут покориться ногам. Враги, которых нужно крушить, грубо хохоча от радости и орошая воздух кровью.

Однажды — кажется, так давно — он ушел на поиски славы… только для того, чтобы осознать: все не такое, каким воображалось. Жестокая истина, которую спутники поняли гораздо раньше, хотя это он назвался Воеводой. Они, тем не менее, позволили увлечь себя — и погибли. Их поборола сила воли Карсы. Какой урок можно извлечь из этого?

Последователи будут следовать за тобой даже ценой жизни. В подобном народе имеется порок — готовность отказаться от инстинкта самосохранения. Порок можно эксплуатировать — жертва будет даже довольна. Неуверенность, смущение пасуют перед простотой. Простота так удобна и так опасна…

Без последователей Капитан ничего не достиг бы. Так бывает во всем мире. Войны превращались бы в хаос набегов, засад, избиений невиновных. Они мало чем отличались бы от кровной мести. Никто не воздвигал бы монументов. Не было бы храмов, дорог и городов. Кораблей, мостов. Поля съежились бы до делянок, которые может обработать одна семья. Без толп последователей не родилась бы цивилизация.

Он мог бы рассказать об этом людям. Ему хотелось бы сделать их не последователями, но товарищами. Совместно они обращали бы цивилизацию в руины — везде и всюду, где находили. Ибо, при всех ее благах, главная цель цивилизации — плодить последователей, приводить в движение волну погрома, вздымать кровавый вал, на гребне которого полетят немногие тираны. Они поведут толпу ложью и стальными словами — «честь», «долг», «патриотизм», «свобода» — они накормят дурачье мечтами о «великом предназначении», научат страдать и причинять страдания окружающим. Он видит перед собой лицо врага, и на нем две маски — тупая жертвенность и холодноглазое господство. Он видел вождей, пожиравших трупы доблестно павших. И это не путь Теблоров. Это не его путь.

Шум разграбления комнат уже затих. Тишина со всех сторон. Карса опустил руку и при помощи крючка снял чайник с углей, опустив на столик посреди объедков, серебряных тарелок и золоченых кубков. Потом пнул жаровню, разбросав угольки по роскошным коврам, шелковым одеялам, мехам и шерсти. Подождал, пока ткани не занялись огнем.

Едва показались первые языки, Карса Орлонг встал и вышел, пригнувшись под притолокой. Мир был тьмой, начинавшейся сразу за кострами стоянки. Над головой бешеные россыпи звезд. Королевская челядь Капитана выстроилась полукругом перед каретой. Карса стоял на балконе с троном.

— Рабы освобождаются, — громко произнес он. — Офицеры пусть поделят добычу, коней и прочее — равные доли каждому, рабам, солдатам и прислуге. Обманете хоть одного, и я убью вас. — Позади него языки пламени выскакивали из каждого окна, каждой щели. Черный дым вздымался все более толстой колонной. Он ощущал спиной жар.

— На заре, — снова заговорил он, — все могут уходить. По домам. У кого нет дома — ищите. И знайте, что я дарю вам время. Вот все, что у вас есть. В следующий раз вы, спрятавшиеся за стенами, увидите во мне разрушителя городов. Пять лет или двадцать — вот что я дарю вам. Используйте время разумно. Все вы, живите разумно.

Эти слова принимались не как благословение, но как угроза — немудрено, ведь люди хорошо поняли Карсу Орлонга — пришедшего с севера, неуязвимого для любого оружия, сразившего Капитана даже не прикоснувшись к нему. Освободившего рабов и разогнавшего рыцарей без единого обмена ударами мечей. Бог-с-Разбитым-Лицом пришел к ним, и каждому теперь будет что рассказать. В немногие оставшиеся годы. Рассказывая, они будут широко раскрывать глаза и облизывать пересохшие губы, спеша ухватить кружки с нектаром забвения. Некоторых нельзя убить. Некоторые приносят вам смерть и суд. Некоторые, желая вам долгой жизни, обещают смерть. Но в их обещаниях нет лжи, ибо разве смерть не придет за каждым? Но увы, сколь немногие готовы высказать это — без приятных эвфемизмов и ловких недомолвок, без метафор и аналогий. Лишь один истинный поэт остался в мире, и он изрекает истину.

Бегите, друзья… но укрыться негде. Совершенно негде.

Узрите свою судьбу в Его Разбитом Лице.

Смотрите хорошенько.

* * *

Лошади встали на вершине небольшого холма. Вокруг шептали невидимые в ночи травы.

— Когда-то я водил армии, — произнес Скиталец. — Когда-то я был волей Императора Малазанского.

Семар Дев ощутила горечь на языке, склонилась набок и сплюнула. Мужчина позади хмыкнул, принимая это за ответ. — Разумеется, мы служили смерти всеми делами своими. Хотя заявляли совсем иное. Принуждение к миру, окончание глупых раздоров и племенной розни. Мы открывали дороги, освобождая купцов от страха перед бандитами. Деньги текли рекой, словно кровь по венам. Наш мир и наши дороги казались позолоченными, но за всем этим поджидал ОН.

— Все славят цивилизацию, — заметила Семар. — Словно маяк во тьме варварства.

— С холодной усмешкой, — продолжал, будто не слыша ее, Скиталец, — он ждет. Там, где сходятся дороги, там, где оканчиваются пути. Он ждет. — Несколько раз ударило сердце, но он молчал.

На севере что-то горело, вздымая к небу оранжевые языки, освещая брюхо нависших туч черного дыма. Словно маяк… — Что горит? — полюбопытствовал Скиталец.

Семар Дев снова сплюнула. Ей не удавалось избавиться от горькой пленки на языке. — Карса Орлонг, — ответила она. — Карса Орлонг жжет, Скиталец. Потому что только это и умеет.

— Не понимаю.

— Это погребальный костер. Но он не скорбит. Скатанди больше нет.

— Когда ты говоришь о Карсе, — заметил Скиталец, — мне становится страшно.

Она кивнула, соглашаясь — хотя он мог и не заметить ее движение. Человек рядом с ней — честен. Во многом так же честен, как Карса Орлонг. На рассвете эти двое могут встретиться. Семар Дев понимала страх Скитальца.

Глава 9

Быки гуляют в гулкой пустоте

Раздутой скотской спеси

По мокрым шкурам бьются колтуны

А жилы как веревки

Гордясь животной жаждою своей

Копытами грохочут

Уйди с пути, уйди! — разящие клинки

Пронзают сердце дамам

Зияют раны в мрачной красоте

Свидетели, замрите

В глазах кровавых не узреть вины

Гордыня торжествует

Наружу семя рвется все сильней

Поет о божьей воле

Уйди с пути, уйди! — и в схватку вовлеки

Танцора словом смелым

Поверь, оступится он в душной тесноте

Под грохот барабанов…

«Щеголи на прогулке», Сеглора

Ожидания — ужасное проклятие, поразившее род людской. Вы прислушиваетесь к словам и видите их как распускающиеся лепестки цветка — или, наоборот, видите, как каждое слово скручивается между пальцами, превращаясь в шарик все более тугой и мелкий, пока все смыслы слов не улетят с очередным движением ловких пальцев. Поэтов и сказочников увлекает то или иное течение, они то взрываются каскадами мятежных (но прекрасных) речей, то впадают в бесцветное, жалостное самоуничижение.

С женами все так же, как с искусством. Посмотрите на человека без пальцев. Он стоит позади своего дома. Его еще тяготит сон, не принесший, впрочем, никакого освобождения от тягот мира; его глаза странно остекленели и могли бы быть вообще закрытыми — едва ли он ясно видит жену, занятую на клочках грядок. Он весь сжался. Существование воистину стало для него узкой щелью. Не то чтобы ему не хватало ума для самовыражения. Нет, его разум остро отточен. Однако он видит в скудости слов — и мысленных, и высказанных — добродетель, признак мужского достоинства. Краткость стала для него манией, одержимостью; сокращая, он отсек от себя все проявления эмоций, а с ними — сострадание. Если язык лишен жизни, к чему он? Если смысл урезан до непонятности, к чему держаться за иллюзию собственной глубины?

Ба! что за заблуждения! Что за мерзостные самооправдания! Стань экстравагантным, и пусть мир кипит вокруг тебя, пряный и густой! Расскажи сказку о своей жизни и о том, как ты хотел бы ее прожить!

Какой бы восторженный жест пальцами вы не сделали, он может показаться жестокой издевкой лишенному пальцев человеку, что молча и без всякого выражения на лице созерцает жену. Но… как хотите. Его жена. Да, он вполне сформировал мнение об этом, и оно соответствует его воззрению на мир (состоящему из ожиданий и вечного их крушения). Обладание имеет свои правила, и ей следует вести себя в рамках правил. Это кажется Газу самоочевидным. Для маньяка не существует тонкостей.

Но что делает Зорди со всеми этими плоскими камнями? Что за непонятный рисунок выкладывает на темной глинистой почве? Под камнями ничего не растет, не так ли? Нет, она приносит плодородный слой в жертву. Но чему? Он не знает. И знает, что может никогда не узнать. Однако деловитость Зорди представляет собой вызывающее нарушение правил, и ему придется с этим разобраться. Скоро.

А сегодня он забьет до смерти человека. Он возбужден… но и холоден. Мухи жужжат в голове, звук нарастает подобно волне, тысячами ледяных ножек копошится в черепе. Он это сделает, как пить дать… значит, жену не побьет. Сегодня — точно; может быть, через несколько дней, неделю — другую… поглядим, как пойдут дела. Поступай просто, не давай мухам угнездиться — вот и весь секрет. Секрет, как оставаться в здравом уме.

Обрубки искалеченных пальцев горят огнем нетерпения.

Ну зачем вообще ему думать? Вот лицо, вот глаза, вот суровая линия рта. Все признаки человека, мужчины. Когда за глухим фасадом нет ничего, остается лишь доказывать себе, что ты мужчина. Снова и снова. Ночь за ночью.

Потому что так поступают все люди искусства.

Зорди думает о многих вещах, но все они не особенно важны — или так она сказала бы, принужденная к исповеди (разумеется, нет никого, кто смог бы бросить ей вызов, потребовать самоизучения, что очень хорошо). Она будет порхать по саду, словно лист, сдуваемый ветром в волны ленивой, медленной реки.

Она думает о свободе. Она думает о том, как разум может обратиться в камень, стать прочным и неподвижным перед ликом любого невыносимого давления. О том, как течет пыль — неощутимо, как шепот, незаметно для всех. Она думает о холодных, отполированных поверхностях каменных плит, гладких как воск, о том, как солнце отражается в них мягким и мутно-белым, совсем не болезненным для глаз. Вспоминает, как муж говорил во сне, изливался словами, словно державшая их плотина бодрствования разрушилась, и хлынули наружу сказания о богах и обещания, призывы и жажда крови, боль искалеченных рук и боль тех, кого уродовали эти руки.

Она замечает бабочек, танцующих над зеленой грядкой слева, почти на расстоянии вытянутой руки, если он захочет вытянуть запачканную грязью руку — но тут эти оранжевокрылые сильфиды улетают, хотя она не угрожала им. Увы, жизнь непредсказуема, и опасность может принимать личину мирного спокойствия.

Колени болят, и мысли ее не содержат ни грана ожиданий — никакого намека на костяк реальности, поджидающей ее в грядущем. Никакого намека — хотя она и выкладывает камень за камнем в узор. Это все вовне, видите ли. Вовне.

* * *

Клерк в конторе Гильдии Кузнецов никогда не пользовался молотом и щипцами. Его работа не требовала вздувшихся мышц, дубовых ног, мощного размаха; никогда жгучий пот не лился ему в глаза, никогда жар не опалял волос на руках. Поэтому перед лицом простого кузнеца клерк так и светился силой.

Удовольствие можно было различить в тощих, поджатых, опущенных по углам губах, в водянистых глазках, так и шныряющих по сторонам; в бледных руках, ухвативших стило словно ассасин — кинжал. Весь покрытый пятнами чернил, он восседал за широкой стойкой, разделявшей комнату напополам и словно отделявшей от мира богатства и райские блаженства, которые обещало членство в Гильдии полноценным членам.

Толстяк помаргивал. Баратолу Мекхару хотелось перелезть через стойку, поднять клерка и переломить пополам. Еще и еще раз, пока на грязной стойке не останется лишь кучка обломков с вонзенным сверху стило — так втыкают меч в могильник воина.

Мысли приносили Баратолу мрачное удовлетворение. Клерк качал и качал головой.

— Это просто, даже для такого как вы. Гильдия требует ручательств, а именно покровительства аккредитованного члена Гильдии. Без него ваши деньги — всего лишь шлак. — Он улыбнулся, сумев так ловко подколоть кузнеца.

— Я недавно в Даруджистане, — снова сказал Баратол. — Подобное покровительство невозможно.

— Да уж.

— Насчет ученичества…

— Тоже невозможно. Вы сказали, что уже давно в кузнецах, и я не оспариваю ваши слова — все доказательства очевидны. Разумеется, это делает вас сверхквалифицированным. Да и староваты вы для ученика.

— Если я не могу учиться, как найти покровителя?

Улыбка на устах, качание головы. Ладони поднялись: — Вы же понимаете, не я сочиняю законы.

— Могу я поговорить с одним из тех, кто сочиняет подобные законы?

— С кузнецом? Нет, увы, они заняты в кузницах, как и подобает мас…

— Я мог бы посетить их на рабочем месте. Вы можете указать адрес ближайшего?

— Ни в коем случае. Мне доверили обязанности управления Гильдией. Если я совершу нечто подобное, меня ждет отстранение от работы. Неужели вы обремените себя такой виной?

— Думаю, я смогу жить с такой виной.

Лицо клерка отвердело. — Благородный характер — важнейшее качество, подобающее члену Гильдии.

— Важнее покровительства?

— Это баланс добродетелей, сир. Извините, я сегодня очень занят…

— Вы спали, когда я пришел.

— Вам могло так показаться.

— Мне показалось? потому что так оно и было.

— Не имею времени спорить с вами о том, что вам могло или не могло показаться на пороге нашей конторы…

— Вы спали.

— Вы вполне могли придти к подобному умозаключению.

— Я умозаключил, потому что вы спали. Подозреваю, если это станет известно членам Гильдии, могут последовать дисциплинарные взыскания.

— Ваше слово против моего. Учитывая ваше прошлое, столь дурно влияющее на ваше чувство чести…

— И давно ли честность стала дурно влиять на чувство чести?

Клерк моргнул: — Ну… как только она стала обвинять, разумеется.

Баратолу пришлось подумать. Он предпринял новую попытку: — Я мог бы оплатить взносы заранее. Предположим, за год вперед или еще больше.

— Без покровительства подобный платеж будет рассматриваться как дар. Имеются судебные прецеденты, позволяющие…

— Вы возьмете деньги и ничего не дадите взамен?

— Разве это не суть благотворительного дара?

— Вряд ли. Но не важно. Вы рассказали мне, почему я не могу стать членом Гильдии Кузнецов.

— Членство открыто для любого кузнеца, желающего работать в городе. Как только он найдет покровителя.

— Что делает вас закрытой лавочкой.

— Чем?

— Малазанская Империя нашла множество таких лавочек в Семи Городах. И открыла их. Думаю, при этом пролилась кровь. Император не пасовал перед профессиональными монополиями любого сорта.

— Ну, — клерк облизал узкие губы, — слава всем богам, что малазане не завоевали Даруджистан!

Баратол вышел и увидел на другой стороне улицы Колотуна, поедавшего что-то вроде окрашенного льда в конусе из сухого хлеба. Утренняя жара быстро плавила лед, пурпурная вода текла по коротким рукам целителя. Губы тоже были красными.

Тонкие брови Колотуна взлетели, когда подошел кузнец. — Итак, отныне ты гордый член Гильдии?

— Нет. Они отказали.

— Но почему? Ты мог сделать что-то вроде образца…

— Нет.

— О… и что теперь, Баратол?

— Что? Открою свою кузницу. Независимую.

— С ума сошел? Они тебя сожгут. Сломают все инструменты. Вытащат и толпой забьют до смерти. Все это в день открытия.

Баратол улыбнулся. Ему нравились малазане. Несмотря на всё, несмотря на бесчисленные ошибки, совершенные Империей, на всю пролитую кровь, ему нравились эти ублюдки. Видит Худ, они не такие подлецы, как его сородичи. «Или», подумал он скривив губы, «жители Даруджистана».

Он ответил на предсказания Колотуна: — Управлялся и с худшим. Насчет меня не беспокойся. Я решил работать кузнецом, хочет этого гильдия или нет. Рано или поздно им придется принять меня в свои ряды.

— Как же ты будешь торжествовать, если будешь к тому времени мертвым?

— Я не буду. Мертвым, я имел в виду.

— Они постараются помешать всем, кто заведет с тобой дела.

— Колотун, я хорошо знаком с малазанским оружием и доспехами. Я работал по стандартам старой империи, а они, сам знаешь, были высокими. — Он поглядел на целителя. — Гильдия запугает вас? Тебя и твоих друзей?

— Нет, разумеется. Но мы в отставке.

— И вас преследуют ассасины.

— Ах, совсем забыл. Ты в чем-то прав. И все же, Баратол, сомневаюсь, что несколько малазан смогут удержать на плаву твое дело.

— В новом посольстве есть отряд охраны.

— Тоже верно.

— Здесь и другие малазане живут. Дезертиры с северных кампаний…

— Точно. Но они держатся от нас в стороне — чему мы совсем не огорчаемся. Хотя были бы не прочь собрать их в баре. Зачем вспоминать старые раздоры?

— Если они придут ко мне, я скажу им это. Будем помогать друг другу.

Колотун стряхнул мокрые крошки и вытер руки о штаны. — Когда я был сосунком, они казались вкуснее. Хотя и дороже были, ведьме приходилось сначала делать лед. Здесь, разумеется, лед делают с помощью газа в пещерах.

Баратол подумал над словами целителя с пурпурными губами — и на один миг увидел его ребенком. Улыбнулся. — Нужно найти подходящее место для кузни. Пройдемся, Колотун?

— С радостью. Теперь я знаю город. Что именно ты ищешь?

Баратол рассказал.

Ах, как хохотал Колотун! И они пошли в темные камеры сердца города, в которых с ревом струится кровь, в которых возможны все виды изолированности. Если вашему разуму хочется именно этого. Если ваш разум подобен разуму Баратола Мекхара, швырнувшего наземь — наземь! — ржавую перчатку!

* * *

Вол, самолюбивый вол, мотал головой и втягивал телегу с камнем под арку ворот, в благословенную тень — несколько шагов в прохладе и снова в опаляющий жар. Нежные длинные ресницы задергались — вол оказался во дворе и ощутил рядом сладкую холодную воду, звук капели казался приглашением, запах манил поцелуем, и вверх поднялась голова животного с широким, покрытым еще более нежными белыми волосками носом. Неужели человек, наделенный хоть каплей жалости, не посочувствует бедному усталому волу?

Нет, не посочувствует. Сначала надо разгрузить телегу, и волу придется стоять, молчаливо покоряясь, перемалывая жвачку, громко хлюпая языком и скрипя коренными зубами; мухи безумствуют, но что можно сделать с мухами? Ничего вообще, только ждать, когда прохлада ночи прогонит их прочь и вол сможет поспать, величественно стоя под небом (если выпадет удача). Не на небе ли отдыхают мухи?

Разумеется, познавать мысли вола — значит тратить бесконечное количество времени ради понимания безмятежной простоты травоядных. Так поднимите взоры на двух скользких типчиков, что проходят в ворота — это не рабочие, суетящиеся на восстановлении старого поместья, не клерки или лакеи, не каменщики, не инженеры и не инспекторы, не весовщики и не обмерщики. По виду они просто бездельники и проходимцы, а по сути — еще хуже…

Двенадцать имен в списке. Одно удачно вычеркнуто. Одиннадцать остальных отысканы, но сбежали в последний миг, словно склизкие угри — каковыми они, без сомнения, и являются, научившись увертываться от долгов, неудач и прочих выходок вселенной, явно злонамеренной и приносящей нам злосчастия и что похуже. Однако неудачи громил, посланных выбить долги или осуществить наказание, вовсе не касаются этих двоих, не так ли?

Освободившись от бремени, радуясь несказанной свободе, Скорч и Лефф стоят здесь, в поместье, что скоро начнет сиять, поднявшись из пыли и праха и небрежения, и подобно расшитому каменьями плащу облачит приехавшего богача — нет, женщину, как говорят слухи, женщину под вуалью, но с такими глазами! прекрасными глазами! Вообразите, как раскрылись бы ее глаза, заметь она Скорча и Леффа, нервно сжавшихся, едва показавшись из тени высокой арки. Они оглядываются словно заблудившиеся — или словно воры, готовые бежать с кусками мрамора, или грудами кирпичей, или даже с мешками железных клиньев…

— Эй вы двое! Чего вам нужно?

Виновато вздрогнув, Скорч широко раскрытыми глазами уставился на грузного бригадира — гадробийца с ногами столь кривыми, что он не шагал, а как будто брел сквозь глубокую грязь. Лефф втянул голову, словно инстинктивно уворачиваясь от секиры — не правда ли, это отлично характеризует прожитую им жизнь? — а затем сделал шажок вперед и выдавил улыбку столь кривую и слабую, что ее нельзя было назвать даже гримасой.

— Нельзя ли переговорить с кастеляном?

— Насчет чего?

— Охрана ворот, — сказал Лефф. — У нас уйма полезных умений.

— О. Хоть одно существенно для нас?

— Че?

Лефф глянул на Скорча и увидел, что по лицу друга подобно пожару распространяется паника. Сам он ощущал отчаяние — безумие думать, будто им удастся еще раз шагнуть на скользкую лестницу. Безумие! — Мы… мы могли бы прогуливать ее собак.

— Могли бы? Думаю, могли бы, будь у Хозяйки собаки.

— А у нее будь? — спросил Лефф.

— Что будь?

— То есть у нее есть собаки, которых мы могли бы прогуливать?

— У нее нет даже собак, которых вы не могли бы прогуливать.

— Мы можем охранять ворота! — завопил Скорч. — Вот мы зачем пришли! Чтобы наняться, понимаете ли, в охранники имения. Если вы думаете, что мы не можем мечами махать или самострелы нацеливать, вы нас совсем не знаете!

— Правильно, — ответил бригадир. — Я вас совсем.

Лефф ощерился: — Что вы нас?

— Стойте здесь, — сказал, отворачиваясь, пожилой человек, — пока я ищу Кастеляна Усерлока.

Когда бригадир пропал в пыли (а вол у груды камня завистливо следил за ним), Лефф повернулся к Скорчу: — Усерлок?

Скорч беспомощно пожал плечами: — Никогда о таком не слышал. А ты?

— Нет. Конечно, нет. Я бы припомнил.

— Что?

— Что? Ты Худом клятый идиот!

— Что мы тут забыли, Лефф?

— Торвальд сказал нам нет. Помнишь? Полное нет. Он слишком хорош для нас. Ну, так мы ему покажем. Наймемся в это чудное имение. Как стражники. В мундирах с начищенными пряжками и плетеными «лентами миролюбия» на мечах. Он проклянет себя, что отказался от нас как партнеров и вообще. Клянусь, это его жена — она нас никогда не любила. Особенно тебя, Скорч. Ты во всем виноват, и я тебе никогда не забуду, даже не уговаривай.

Он захлопнул рот и весь превратился во внимание: возвращался бригадир, а рядом с ним шагала непонятная фигура, столь туго замотанная в хлопковые тряпки, что на три шага бригадира приходился лишь один ее шаг, напряженный, как качание маятника. Ноги под лоскутным рубищем казались слишком маленькими — не прячутся ли там раздвоенные копыта? Голову кастеляна накрывал капюшон, в его тени виделось нечто вроде маски; руки в крагах были согнуты так, что Леффу — а миг спустя и Скорчу — вспомнился пустынный богомол. Если это — распорядитель богатого поместья, то кто-то сбил мироздание с оси, направив по непостижимым путям…

Бригадир сказал: — Вот они, господин.

Что там, есть ли глаза в прорезях гладкой маски? Кто сможет угадать? Однако голова пошевелилась, и что-то подсказало обоим мужчинам — словно паучок затанцевал в спинных хребтах — что их внимательно изучают.

— Весьма верно, — сказал Кастелян Усерлок голосом, напомнившим Леффу скрежет мокрого гравия (а Скорч подумал о чайке, что обхитрила остальных и видит, как те составляют против нее заговор — что ж, свобода и равенство принадлежат всем)! — Весьма верно, — сказал закутанный и маскированный мужчина (или женщина, но ведь бригадир сказал «господин», значит, он мужчина?) — что нам нужны охранники. Хозяйка прибывает сегодня из загородной местности. Требуется достойная встреча. — Кастелян помедлил и склонился вперед, перегнувшись в пояснице; Лефф различил в дырах маски блеск нечеловечески красных глаз. — Как твое имя?

— Лефф Бахен, господин. Вот мое имя.

— Ты ел сырых моллюсков из озера?

— Что? Ну, э… давно.

Замотанный палец поднялся и не спеша закачался вправо — влево. — Рискованно. Прошу, открой рот и высунь язык.

— Что? Э… вот так?

— Отлично. Благодарю. Да. — Кастелян отклонился назад. — Черви грева. Ты заражен. Пустулы на языке. Гайморитом страдаешь? Веки зудят — это от яиц, они потом вылупятся и черви поползут из уголков глаз. Сырые моллюски, цк, цк.

Лефф вцепился в лицо: — Боги, мне нужен лекарь! Деньги есть…

— Не нужно. К счастью, я позабочусь о вас — вы должны предстать перед Хозяйкой в приличном виде, о да. Будете стоять по сторонам ворот. Отлично одетые, здоровые на вид, избавленные от паразитов. Уже строится небольшая казарма. Нужно будет нанять еще не менее трех, чтобы исполнить ее требования — у вас есть друзья, достойные доверия и способные на такую работу?

— Э, — начал Скорч, осознав, что Лефф временно потерял способность говорить, — мы могли бы. Я мог бы пойти и …

— Превосходно. Как твое имя?

— Скорч. Э, у нас есть рекомендации…

— Не нужно. Я уверен в собственной способности судить о людях, и я уже решил: вы двое, хотя и не наделены обширным умом, тем не менее склонны к верности. Это поможет вашей карьере, смею полагать. Вы будете стараться, потому что втайне уверены, что не соответствуете занятым должностям. И то, и другое к лучшему. Рад сообщить, что у тебя нет паразитов злокачественного и опасного сорта. Итак, Скорч, иди и найди нам еще одного, двух или трех охранников. А я пока займусь Леффом Бахеном.

— Точно! Да, господин, я готов!

Бригадир стоял неподалеку и ухмылялся. Ни Скорч, ни обалдевший Лефф не заметили эту подробность. А надо бы.

* * *

— Женщинам нужны тайны, — сказала Тизерра, поднимая чашку из тонкого как скорлупа фарфора к яркому солнцу. — Эта превосходна, милая. Без пороков.

Карга — торговка закивала головой. Торвальд Ном радостно улыбнулся и облизал губы. — Разве не забавно? — спросил он. — Новая кухня забита изящной посудой, у нас теперь оригинальный очаг на четырех ножках и все такое. Настоящие драпировки. Плюшевая мебель, разноцветные ковры. Надо и мастерскую переделать. Побольше, посолидней…

Тизерра поставила чашку и двинулась к нему. — Муженек.

— Да?

— Ты слишком усердствуешь.

— Я? Ну, все как во сне, если ты понимаешь. Вернуться домой. Делать все это ради тебя, Ради нас. Мне все кажется нереальным.

— О, не в этом проблема. Ты уже начал уставать, Торвальд Ном. Тебе нужно нечто большее, чем просто таскаться за моей юбкой. И деньги у нас не навечно — видит Беру. Моих горшков на двоих не хватит.

— Намекаешь — мне нужна работа?

— Я открою тебе тайну — всего одну, но помни, что я сказала: у женщин много тайн. Сегодня я чувствую себя великодушной, так что слушай. Женщина рада выйти замуж. Муж — ее остров, если угодно. Надежный, прочный. Но иногда она любит заплывать подальше от берега, качаться на волнах лицом к солнцу. Даже нырять, скрываясь от взора, чтобы собрать раковины и еще что-то. Закончив с этим, она возвращается на остров. Суть в том, муженек, что во время купания супруг ей не нужен. Что ей нужно — знать, что остров тут, неподалеку.

Торвальд моргнул и нахмурился: — Ты советуешь мне заблудиться.

— Дай мне одной побродить по магазинчикам, дорогой. Не сомневаюсь, у тебя найдется много интересных дел, например, в ближайшей таверне. Увидимся дома вечером.

— Если тебе так хочется… конечно, я оставлю тебя одну, сладкая — и да, я умею блуждать. У мужчин тоже есть тайны!

— Верно. — Она улыбнулась. — Надеюсь, что это не такие тайны, открыв которые, мне захочется поймать и убить тебя.

Он побледнел. — Нет, нет. Ничего подобного!

— Хорошо. До встречи.

И, будучи мужчиной смелым и довольным жизнью (более или менее), Торвальд Ном с радостью сбежал от жены — как делают все смелые и довольные мужчины на свете. «Нужно вспахать ту полосу за лесом, любимая. Нужно пойти починить сети. Пора почистить стол. Пора идти на грабеж, сладкая моя». Да, мужчины делают то, что делают, как и женщины — и дела их всегда загадочны и необъяснимы.

А в имении замотанный тряпками Кастелян Усерлок завел Леффа в пристрой на боковой стороне главного дома, где порылся в набитых соломой ящиках и вытащил маленькую бутылку. Передал Леффу: — Две капли в каждый глаз. Еще две на язык. Повторить два раз сегодня и по два раза каждый день, пока бутыль не опустеет.

— Это убьет червяков в голове?

— Да, червей грева. За других не ручаюсь.

— У меня другие в голове!?

— Как знать… У тебя мысли путаются?

— Иногда… Боги подлые!

— Две возможности, — подумал вслух Усерлок. — Черви подозрений или черви вины.

Лефф скривился: — Говорите, что вину и подозрения вызывают червяки? Никогда ничего такого не слышал.

— Тебя иногда грызут сомнения? В голове ползают странные идеи? Замыслы застревают в узком месте? Ты внезапно пугаешься, увидев острый рыболовный крючок?

— Вы что, навроде целителя?

— Я тот, кто нужен собеседнику. Давай-ка найдем тебе форму.

* * *

Торвальд Ном репетировал беседу с женой. Тщательно взвешивал каждое слово, вызывая беззаботное настроение, необходимое, чтобы ловко обойти некоторые подробности насчет новой работы.

— Отлично, что мы снова вместе, — сказал Скорч, радостно прижимаясь к нему сбоку. — Стража имения, не меньше! Больше не вкалываем на грязных подонков. Больше не ловим неудачников на потребу злобных пираний. Больше…

— Тот кастелян называл размеры жалования?

— Хм. Нет, но они кажутся большими. Должны быть. Это сложная работа…

— Скорч, эта работа какая угодно, но только не «сложная». Мы будем отгонять воров. Все мы уже были ворами, так что справимся с задачей без всякого труда. Иначе нас уволят.

— Нужны еще двое. Ему нужны трое, а я нашел только тебя. Итак, еще двое. Можешь кого вспомнить?

— Нет. Что за семейство?

— А?

— Хозяйка — к какому Дому она принадлежит?

— Не знаю.

— Имя?

— Без понятия.

— Она из провинции?

— Наверное.

— Что же… кто-то знатный недавно умер? Ее влечет наследство?

— Мне откуда знать? Думаешь, я могу уследить, кто из здешней толпы помер? Они мне никто, вот как.

— Крюпп может знать, его и спросим.

— Нет, не спросим. Мы трое нанялись на законную работу. Мы на пути к… э… узаконению. Так что не спрашивай кого попало. Тор, ты все погубишь!

— Как несколько разумных вопросов могут что-то погубить?

— Я просто нервничаю. О, кстати говоря, кастеляна ты не сможешь увидеть.

— Почему? С кем же говорить о работе?

— Нет, я не о том. Я о том, что ты его не увидишь. Он закутан в тряпки. Капюшон, краги, маска. Вот я о чем. Его звать Усерлок.

— Шутишь?

— Почему? Это его имя.

— Кастелян закутан как труп, а ты не видишь в нем ничего особенного?

— Может, солнца боится или еще что. К чему подозрения? Ты что, Тор, никогда не встречал людей с придурью?

Торвальд Ном покосился на Скорча — и промолчал.

* * *

— Вижу, ты нашел одного кандидата, — сказал Усерлок. — Превосходно. Да, он вполне сойдет. Возможно, на роль капитана Стражи Имения?

Торвальд вздрогнул. — Я ни слова еще не сказал — а уже получил повышение?

— В вашем заявлении усердная честность преобладает над уверенностью. Ваше имя?

— Торвальд Ном.

— Из Дома Ном. Возможен ли конфликт интересов?

— Возможен ли? В чем?

— Хозяйка намерена занять пустующее кресло в Совете.

— О. Ну, я практически не участвую в жизни Дома Ном. Наших в городе десятки, это верно, и связи семьи протянулись даже к другим континентам. Однако я ни во что не втянут.

— Вас изгнали?

— Нет, никаких подобных… крайностей. Скорее вопрос… интересов.

— Вам не хватает амбиций.

— Точно.

— Отличный маникюр, Торвальд Ном.

— Э… спасибо. Могу порекомендовать масте… — Голос угас, воцарилось унылое молчание, ибо Торвальд изо всех сил старался не глядеть на скрытые пальцы кастеляна.

В этот момент из-за угла главного здания показался Лефф. Губы и глаза его были ярко-оранжевыми.

Скорч крякнул. — Эй, Лефф. Помнишь того кота, на которого сел в баре?

— И что?

— Ничего. Просто вспомнилось, как у него глаза безумно выпучились.

— Да о чем ты?

— Ни о чем. Случайно вспомнил. Всё. Смотри, я привел Тора.

— Вижу, — фыркнул Лефф. — Понимаешь, видеть еще не разучился.

— Что с твоими глазами? — спросил Торвальд.

— Настойка. Я заразился червями грева.

Торвальд Ном нахмурил лоб: — Люди не заражаются червями грева. Только рыбы, если поедят заразных моллюсков.

Оранжевые глаза Леффа выпучились еще сильнее. Затем он рывком повернулся к кастеляну. Тот пожал плечами и сказал: — Черви джурбен?

Торвальд хмыкнул. — Те, что живут в нижних пещерах? В карманах с зеленым газом? Они длиной с ногу и почти такие же в ширину.

Кастелян вздохнул: — Все мы склонны к ошибочным диагнозам. Прости, Лефф. Может, снадобья избавили тебя от другой болезни. Так или иначе, цвет пропадет через пару месяцев.

— У меня еще два месяца будут глаза бешеного кота?

— Смею полагать, это получше червей грева. Теперь, господа, поищем нашего портного. Что-то черное и расшитое золотой нитью. Цвета Дома, все такое. Затем — краткий инструктаж, порядок смен, дни дежурств и так далее…

— А жалованье в инструктаже упоминается? — спросил Торвальд Ном.

— Естественно. Как капитан вы получите двадцать серебряных консулов в неделю, Торвальд Ном. Скорч и Лефф, как рядовые стражники, по пятнадцать. Согласны?

Все трое торопливо закивали.

* * *

Муриллио ощущал некоторую шаткость в ногах, но хорошо понимал: это не последствия недавнего ранения. Слабость — свойство духа. Возраст словно прыгнул на спину, вцепился когтями в каждый сустав и висит, все сильней наливаясь тяжестью. Он ссутулился, и это казалось привычным — он как бы давно так ходил и лишь случайно обнаружил это сегодня. Острие меча того пьяного сосунка пронзило нечто поистине жизненно важное, и никакие целители, малазанские и другие, не смогут его заштопать.

Шагая по людным улицам, он старался придать походке уверенность; это оказалось сложной задачей.

«Был пьян. Штаны упали. Масса объяснений случившемуся той ночью. Вдова Сефарла плевалась ядом, когда пришла в себя и смогла осознать, что стряслоcь. Кажется, до сих по плюется. Да, что стряслось. С дочерью. Нет, не насилие — слишком много было торжества на девичьем лице, хотя и восторг перед подвигом молодого защитника тоже присутствовал. Едва прошел шок… Не нужно было возвращаться и объясняться…»

Но это стало кошмаром вчерашнего дня — искры сыпались дождем, на лицах семейства было написано огорчение, каждое резкое слово ложилось новым мазком на картину его безобразия… А чего было ожидать? За чем он пришел? Чтобы вернуть самоуверенность?

«Возможно. Подозреваю, я принес кисть с собой».

Несколько лет назад он все уладил бы без особых трудностей. Шепоток там, взгляд в глаза здесь… Нежное касание рукой, намекающее надавливание. Но опять же, несколько лет назад вообще ничего не случилось бы. Пьяный дурак!

Ох, он часто повторяет эти слова. Но относятся они к юнцу со шпагой или к нему сегодняшнему?

Подойдя к большой школе фехтования, он миновал открытые ворота и вышел на залитую солнцем площадку тренировок. Десятка два молодых, перекормленных, залитых потом учеников вздымали пыль и махали деревянными мечами. Большинству — он сразу это понял — недостает агрессии, главнейшего качества убийц. Они танцуют, чтобы увернуться, бестолково тычут остриями, изображая старание. Постановка ног и равновесие вообще отвратительны.

Наставница стояла в тени ближней колоннады. Она даже не следила за побоищем во дворе, целиком занятая созерцанием разорванного шва или прорехи в кожаной перчатке.

Обойдя сбоку толпу, затерянную в облаках желтой пыли, Муриллио подошел к наставнице. Она бросила на него короткий взгляд — и вернулась к перчатке.

— Извините меня, — обратился к ней Муриллио. — Вы главная в школе?

— Я. — Она кивнула, не поглядев в сторону учеников, хотя так уже началось несколько совсем не учебных драк. — И как я с ними управляюсь?

Муриллио уделил большее внимание шумной ссоре. — Это зависит.

— Отличный ответ, — хмыкнула она. — Что могу сделать для вас? Хотите оставить здесь сына или внучку? Ваши одежды роскошны… были роскошными. Но сомневаюсь, что вы можете себе позволить нашу школу. Или вы один из утонченных богачей, считающих высшим шиком домотканое рубище, древние монеты и все такое?

— Просто песня зазывалы, — восхитился Муриллио. — И многих вам удается привлечь?

— Классы переполнены. У нас уже составляется список претендентов.

— Я гадал, не нужна ли вам помощь. В основном обучении.

— В какой школе учились?

— У Карпалы.

Женщина фыркнула: — Он брал одного ученика раз в три года.

— Точно.

Теперь она взирала на него даже слишком пристально. — Я тут слышала, что в городе всего семь его учеников.

— На самом деле пять. Федель споткнулся, сбегая по лестнице, и сломал шею. Пьян был. Сантбала…

— Был пронзен в сердце Горласом Видикасом. Первая серьезная победа ублюдка.

Муриллио поморщился: — Это не дуэль. Сантбала почти ослеп, хотя из гордости это скрывал. Победа обошлась Горласу в один порез на запястье.

— Молодежь предпочитает не ранить, а убивать.

— Да, вот до чего скатилась дуэль. К счастью, большинство ваших учеников скорее порежут себя, чем противника. Подобные раны редко смертельны.

— Как вас зовут?

— Муриллио.

Она кивнула, словно уже успела догадаться. — Вы здесь потому, что хотите стать учителем. Если бы начали учить при жизни Карпалы…

— Он выследил бы меня и убил. Да. Он презирал школы. Да и сами дуэли презирал. Сказал как-то, что учить рапире — все равно что вкладывать ядовитого гада в руку ребенка. Обучение его не радовало; он не удивлялся, узнав, когда кто-то из его элитных учеников или погибал, или спивался.

— Но вы не сделали ни того, ни другого.

— Верно. Я охотился на женщин.

— Но они оказывались слишком быстроногими?

— Вроде того.

— Я Стонни Менакис. Школа существует, чтобы делать меня богатой. Это работает. Скажите, вы разделяете ненависть вашего мастера к учительству?

— Думаю, не так страстно. Не ожидаю, что стану получать наслаждение… но сделаю все, что нужно.

— Постановка ног.

Он кивнул: — Постановка ног. Искусство отхода. Все позиции, «оборонительная сеть», что поможет им сохранить жизнь. Обездвиживающие выпады в запястье, колено, ногу.

— Не смертельные.

— Да.

Она выпрямилась со вздохом: — Отлично. Разумеется, если я смогу вас нанять.

— Уверен, что сможете.

Она удивленно поглядела на него и сказала: — И не думайте охотиться на меня.

— Я с охотой покончил. Или, скорее, охота покончила со мной.

— И хорошо…

Тут они увидели, как в двери входит пожилая женщина. Голос Стонни почему-то … изменился. — Мирла. Что ты тут делаешь?

— Я искала Грантла…

— Идиот уехал с трайгаллами. Я его предупреждала, но он все равно решил убить себя ни за что ни про что…

— Понимаешь, дело в Харлло…

— Что с ним?

Старушка вздрагивала при каждом вопросе Стонни. Муриллио заподозрил, от такого тона и сам он смутился бы.

— Пропал.

— Что? Давно ли?

— Цап сказал, что видел его два дня назад. На пристанях. Он всегда возвращался вечером… ему всего пять…

— Два дня?!

Муриллио видел, как белеет лицо Стонни, как загорается в глазах ужас. — Два дня!

— Цап сказал…

— Тупица! Твой Цап врун! Треклятый вор!

Под таким напором Мирла отступила на шаг. — Он принес от тебя деньги…

— Потому что я чуть его не придушила, да! Что Цап сделал с Харлло? Что он сделал?

Мирла рыдала, прижимая к груди скрюченные подагрой руки. — Он ничего не сделал, Стонни…

— Моментик, — встрял Муриллио и встал между женщинами, ведь Стонни подпрыгнула и подняла руку в перчатке. — Ребенок пропал? Я пошлю весть — я знаю разных людей. Прошу, поступим логически. На пристанях, говорите? Узнаем, какие суда отошли два дня назад — торговый сезон едва начался, их немного. Мальчика зовут Харлло, пяти лет от роду…

— Боги подлые! Ты послала его на улицу, хотя ему только пять!

— Дайте описание. Волосы, глаза и так далее.

Мирла кивала, слезы катились по иссохшим щекам, а все тело дрожало. Она все кивала и кивала…

Стонни отвернулась и убежала, оглашая коридор стуком сапог.

Муриллио удивленно посмотрел ей вслед: — Куда… зачем…

— Это ее сын, видите ли, — прохлюпала Мирла. — Единственный сынок, но она его не хотела, так что он был с нами, а у Цапа ум дурной, но не настолько, нет, так плохо он не мог, он не мог навредить Харлло, не мог!

— Мы его найдем. Так или иначе. Благослови нас Госпожа Удачи, и ребенка тоже. Теперь прошу описать его получше — что он обычно делал — я должен знать все. Все, что вы сумеете рассказать. Все.

* * *

Цап смутно, но точно понимал, что окружающие желают видеть его хорошим и потому верят ему, обманывая самих себя; что, даже если истина выползет на яркий свет, ему следует всего лишь изобразить сокрушенное раскаяние — и великая защитница примет его в объятия. Так делают все матери.

Смеем ли мы надеяться, что хотя бы изредка, может быть, в исходе ночи, когда ужасы подкрадываются ближе, он подумает о том, как свершенные им дела могут исказить материнскую веру — не только в него, но и в себя саму? Сын ведь является продолжением матери — или хотя бы так верят матери где-то в неизреченных глубинах душ. Их вера — цепь незримая, но прочная как железо; напади на ребенка — и поразишь его мать, ибо она подумает об уроках, которые не преподала сыну или преподала неправильно, о вещах, которые предпочла не заметить, перетолковать, представить вовсе не такими, какими они были на самом деле.

Восплачьте о матери. Цап о ней даже не вспомнит — всю свою жизнь он будет плакать только о себе любимом, но уж зато без перерыва. Наползающий ужас пробудил искры мысли, почти что симпатии — но они никогда не смогут привести его к осознанию, к состраданию матери, любящей дитя без всяких условий. В его натуре — принимать всё, что даровано, как принадлежащее по праву рождения, да еще требовать больше и больше.

Гнев против несправедливости приходит тогда, когда что-то — все равно что — отнимается у тебя, какая-то справедливо заслуженная вещь. Цап, разумеется, заслужил всё и сразу, всё, что пожелает. Он желает — и тянет руку, и о, какая разгорается ярость, если вещь избегает его хватки или отнимается другим!

При отсутствии должного воспитания ребенок конструирует мир, подходящий лично ему. Созданный его едва ли пробужденным умом — умом, никогда не достигающим самопознания — мир становится поистине странным местом. Но не будем негодовать на ошибки почти что взрослых детей, родня они нам или нет. Некоторые дети рождаются в клетке — она уже готова, она в их черепах — и это очень темная клетка.

Он бродил по улицам, сбежав от жестоких вопросов. Они не имеют права его вот так обвинять! О, как только он повзрослеет, никому не будет позволено преследовать его. Он разобьет им морды. Он растопчет им головы. Он заставит их бояться, всех их, и будет делать только то, что захочет. Он не может дождаться этого возраста, вот в чем истина.

И да, он обнаружил себя около ворот Двух Волов. Нужно же узнать. Харлло все лежит там? Он же ударил не так сильно, чтобы убить. Правда ведь? Только если Харлло рожден слабаком, если с ним что-то не так. Но разве это удивительно? Собственная мать Харлло выбросила его. Так что если Харлло валяется мертвым в траве на вершине того холма, это ведь не вина Цапа. Его что-то убило бы, раньше или позднее.

Какое облегчение. Но нужно пойти и убедиться. Что, если Харлло все же не умер? Что, если он там планирует убийство? Он как раз сейчас может красться за Цапом! С найденным где-то ножом или узловатой палкой. Быстрый, хитрый, скрывающийся от взгляда, как быстро Цап не оглядывайся — он там! Он ждет. Он выслеживает.

Цап должен все прояснить, вот почему он бежит через Майтен. Вонь Бурого Стока и прокаженных чуть не вызвала рвоту — но ха! Послушайте, как они вопят — он достал каждого большим камнем! Ему почти захотелось задержаться, выбрать самого безобразного и бить его камнем снова и снова, пока не смолкнут вопли. Это ведь будет милосердие, не так ли? Лучше, чем гнить заживо.

Но нет, не сейчас, может, по пути назад — после того как он постоит, любуясь на облепленный мухами труп Харлло — это будет прекрасное завершение дня! Решение проблемы. Никто не охотится в тенях. Он первым бросил камень, он человек — катапульта. Хрямсь! Жидкий череп вдребезги!

Может, он еще малец, но такие вещи уже умеет. Умеет забирать жизни.

Бросив дорогу, он забирался в холмы. То самое место — как он мог бы забыть? Каждая подробность горит в мозгу. Первое великое полотно истории Цапа. Он сразил равного соперника, и поглядите, как вьются в небесах над озером драконы — свидетели!

Склон ужасно утомил его, заставил дрожать ноги. Нет, это, конечно же, пустая нервозность.

Он встал над нужным местом, и подбородок сковало внезапным ужасом.

Тела нет.

Цап заозирался во все стороны сразу. Он там! Вообще не раненый! Он, похоже, притворялся, бил ногами в якобы судорогах. Затаился, да, чтобы устроить Цапу проблемы. Вернется Грантл и ох какого Худа устроит! Грантл сделал Харлло любимчиком, потому что Харлло будто бы помогал. Но разве не Цап принес домой последнюю корзину топлива? Он! Но ведь Грантла нет, он не увидит ничего. Не узнает ничего, потому что…

«Если тот меня раньше не убьет».

Содрогаясь на ледяном ветру с озера, Цап помчался вниз. Нужно попасть домой — может, не в сам дом, но сесть неподалеку — чтобы суметь прыгнуть на спину Харлло, когда тот покажется и расскажет ложь о произошедшем. Ложь! У Цапа ведь нет мешка с деньгами, не так ли? Деньгами матери Харлло — что за смехота! Она и так богатая, Цап заслужил деньги не хуже любого другого — он протянул руку и нежно погладил опухоль на левой щеке. Сука ударила его и украла свои деньги. Ох, она заплатит однажды, ох заплатит!

Однажды, о да, когда он вырастет. Тогда… держись!

* * *

Горласу Видикасу случилось отправить к Худу знаменитого некогда дуэлянта еще тогда, когда окружающие считали его мальчишкой. Но сейчас он — мужчина, настоящий мужчина, вызывающий страх член Совета. Он живет в достатке, но не вызывающе богато… хотя это лишь вопрос времени.

Дураки всего мира поклоняются богам и богиням. Но единственное, чему стоит поклоняться — деньгам, ибо поклоняясь им, ты видишь, как растет их число — еще, и еще; к тому же все, что ты приобретаешь, отнимается у других людей. Вот подлинное завоевание. День за днем, сделка за сделкой — победа в таких играх доказывает истинность веры и поклонения, восхитительную их подлинность.

Дураки складывают деньги в копилки. Богачи очищают их копилки. Вот подлинное деление человечества. Но не только: богачи решают, сколько денег могут откладывать дураки. Не это ли сила? На какой стороне лучше оказаться? Вопросы, не требующие ответа.

Монета покупает силу, как бог благословляет культ; но силы и богатства всегда не хватает. Что до жертв — ну, их тоже всегда не хватает. Кто-то должен чистить улицы района Имений. Кто-то должен стирать одежду, простыни и так далее; кто-то должен производить всю эту чепуху! И кто-то должен выигрывать войны, если богатые решили, что им опять не хватает богатств.

Горлас Видикас, рожденный для титула и созданный для богатства, находит жизнь приятной. Но она может стать еще приятнее, и шаги к улучшению довольно просты.

— Дорогая супруга, — сказал он, вставая, — я должен отправиться в поездку и вернусь не ранее чем завтра или даже послезавтра.

Она помолчала, рассеянно следя, как слуги собирают обеденные приборы со стола — как мелькают бескрылыми птицами мозолистые руки — и произнесла: — О?

— Да. Мне присвоено звание смотрителя загородных предприятий, и я должен их посещать. Потом я поплыву в провинцию Гредфаллан и подпишу договор.

— Очень хорошо, муж.

— Все организовалось неожиданно, — добавил Горлас, — а у меня уже давно лежат приглашения на ужин от Шардена и Ханута. — Он помедлил, улыбнулся ей. — Передаю их в твои умелые руки. Прошу передать мои нижайшие извинения.

Она смотрела на него с недоумевающим видом. — Ты велишь мне посетить твоих друзей ночью?

— Разумеется.

— Понимаю…

Похоже, она действительно понимала. Рассердилась ли она? Нет. Что это расцвело на щеках — румянец удовольствия? Она успела отвернуться, и он не мог судить уверенно.

Жена покинула комнату, покачивая бедрами в своей восхитительной манере. Что же, что сделано… то сделано.

Он встал и подозвал лакея: — Готовьте карету, я выезжаю немедленно.

Человек закивал и поспешно вышел.

Кто-то должен ухаживать за лошадьми, проверять упряжь, держать салон в чистоте, а тормоза в исправности. Кто-то должен заботиться, чтобы в дорожных сундуках лежало все необходимое. А кое-кто должен работать над другими необходимыми вещами. Например, раздвигать ноги перед друзьями в награду за их прошлые услуги и в качестве аванса за услуги, которые понадобятся завтра.

Они могут взять его жену. Он может в один прекрасный день взять их жен — взять все, чем они владеют. Все, что они считают своим. После сегодняшней ночи он будет владеть одной из их жен — нет, обоими, если учитывать, что впереди многие недели. Кто именно произведет на свет наследника Горласа? Ему все равно. Если Чаллиса понесет… это, по крайней мере, заставит ее родителей поддержать Горласа — а может, дарует ей удовлетворение, сотрет с лица выражение грусти, покончит со всеми этими противными вздохами и томными взглядами в окно. Она тоже поклоняется деньгам. Видит Худ, она тратит их достаточно на драгоценные безделушки и скучные развлечения. Дайте ей ребенка, потом еще трех — четырех, и она перестанет его раздражать и притом будет довольна.

Придется приносить жертвы. Так иди, жена, и кто знает — возможно, ты вернешься назад с улыбкой.

Через звон с четвертью экипаж вынес Видикаса через ворота Двух Волов, и лошади прибавили прыти, видя перед собой открытый путь и поспешно минуя нищету Майтена (а где пресмыкаться безнадежным неудачникам, как не за городской стеной?) Горлас закрыл шторки и поднес к носу ароматизированный шарик.

Взяв власть, ему следует отдать приказание: вырыть большую яму на Обжитой Равнине, согнать туда всех этих бесполезных тварей и закопать. Все очень просто — не можешь заплатить целителю, твоя беда; но уж на похороны мы расщедримся.

Наслаждаясь мыслями о подобных улучшениях, Горлас дремал, а карета продвигалась вперед.

* * *

Чаллиса стояла в личных покоях, созерцая стеклянную полусферу с плененной луной. Что она может потерять? Репутацию. Или, скорее, репутация изменится. Ханут будет ухмыляться, Шарден подмигивать с таинственным видом, отчего сочащаяся из каждой поры тайна перестанет быть таковой. Другие люди будут набиваться в гости, желая получить то же самое. Может быть, она не сможет остановиться. А может, вскоре она найдет единственного мужчину, решившего, что влюбился — и начнет раскручивать свой план — единственный разумный план, что у нее остался. Весьма логичный, весьма разумный. Законный.

Иногда зверь набрасывается на своего хозяина. Иногда зверю удается добраться до горла и перегрызть его. Но требуется время. Ни Шарден Лим, ни Ханут Орр не годятся — оба нуждаются в Горласе, оба видят в их триумвирате удобное партнерство. Любой может переметнуться, когда созреют обстоятельства — но она подозревала, что случится такое очень нескоро.

Сумеет ли она?

«Что такое твоя жизнь? Оглянись вокруг. К чему тебе все это?» На такой вопрос у нее нет ответа. Она похожа на ювелира, равнодушного к идее ценности. Сверкающий камень или тусклый — неважно. Редкие камни, огромные камни — единственное различие таится в желаниях; но как оценить их, когда за каждым лежат одинаковые потребности? Да, один и тот же досадный голод.

Она сможет свести все потребности к одной. Сможет! Ей придется — чтобы вкусить грядущее.

Она ощутила холод, увидела, как змеятся под бледной кожей пурпурные дорожки вен, Как лениво струится кровь. Ей нужно гулять под солнцем, ощущать жару, знать, что люди оглядываются — смотрят на горностаевую шляпку с полями из прошитого серебром черного шелка, на браслеты на руках и лодыжках… слишком много украшений, они притягивают воров, да и безвкусно все это. А длинные волосы будут блестеть от ароматических масел, в глазах появится тот блеск, ленивый, удовлетворенный, соблазнительно скрываемый, словно она не видит никого вокруг (это — она отлично понимает — самое лучшее выражение для ее все еще прекрасных глаз)…

Она поняла, что смотрит в глаза сама себе — в зеркало. Взор все еще ясный после графина вина за завтраком и трубки ржавого листа после завтрака; она вдруг ощутила, что когда взглянет в зеркало в следующий раз, увиденное лицо будет принадлежать другой женщине, захватившей ее кожу, ее место. Чужачке, которая гораздо мудрее, гораздо опытнее в делах падшего мира — не чета ей сегодняшней.

Она пытается заручиться ее покровительством?

Вполне вероятно.

День манил, и она отвернулась — не успев узнать многого о женщине, которую оставляет позади — и начала наряжаться для выхода в город.

* * *

— Итак, ты историк, выживший в Собачьей Упряжке.

Старик за столом поднял взор и нахмурился: — По правде говоря, я не выжил.

— Ох, — ответила Сциллара, садясь на стул напротив. Сегодня тело ее казалось каким-то странным, словно жир может стать невесомым. К счастью, она больше не толстеет, однако кости несут большой вес; она ощущала себя круглой и пухлой, и отчего-то это пробуждало сексуальное напряжение — она готова была выплескивать на окружающих ленивую, знойную чувственность. Сциллара вытащила трубку и принялась пожирать глазами малазанина. — Ну, мне очень жаль такое слышать.

— Долгая история, — сказал он.

— Которую ты изложил барду с конским хвостом.

Он хмыкнул: — Это частное дело.

— По мне, разумно было бы выпустить пар. Узнав, что я была в лагере Ша'ик, в Рараку, он попытался выудить подробности. Но я смутно помню то время, так что помочь не смогла. Вот о Геборике рассказала.

Тут Дюкер медленно распрямился, глаза заблестели — куда только делись все следы грусти и усталости. — О Геборике?

Сциллара улыбнулась: — Рыбак сказал, что тебе может быть интересно.

— Да, интересно. Или, — он вдруг заколебался, — мне кажется, что интересно.

— Боюсь, он умер. Но я готова рассказать, если хочешь. Все с той ночи, когда мы сбежали от Ша'ик.

Свет в глазах Дюкера угасал. Он отвернулся. — Похоже, Худ решил сделать меня последним. Все друзья…

— Старые друзья — наверное, — отозвалась она, разжигая трубку. — Освободилось место для новых.

— Горькое утешение.

— Думаю, нам надо прогуляться.

— Я не в настроении…

— А я — да. Баратол пропал, твои партнеры наверху замышляют заговоры. Чаур на кухне жрет все, что на глаза попадется. Дымка в меня втюрилась — ну, по мне, дело приятное, на время развлекает, но все же это не настоящая любовь. Только она не слушает. Так или иначе, мне нужен спутник, и выбрала я тебя.

— Да ну, Сциллара…

— Если ты старый, это не значит, что ты можешь быть грубым. Хочу, чтобы ты повел меня в «Гостиницу Феникса».

Он долго молча смотрел на нее.

Сциллара сильно затянулась, наполняя легкие и колыхая грудями, и заметила, как глаза у него малость забегали. — Видишь ли, я хочу ошеломить дружка, — сказала она и выпустила струю дыма к почерневшим балкам.

— Э, — кисло ответил он, — если так…

* * *

— Раллик в ярости, — сказал Резак и сел, протянув руку к голове сыра. Отломив порядочный кусок, он взял в другую руку яблоко. Откусил сначала от яблока, сразу же присоединив к нему сыр.

— Крюпп соболезнует. Трагедия судьбы, если судьба в том, чтобы примиряться с тем, что тебе выпало. Дражайший Резак мог бы вернуть прежнее имя, реши он стать тенью, скажем, Муриллио. Увы, Резак по имени должен резать по-настоящему.

Резак проглотил пищу. — Постой. Я не желаю идти в тени Раллика. Ни в чьей тени… говоря взаправду, сама мысль о тени вызывает тошноту. Если меня проклял какой-то бог, то явно Повелитель Теней.

— Жалкий Повелитель, тень без предмета, воистину самый коварный и подлый бог! В тени его холод, трон его неудобен и жёсток, Псы ужасны, Веревка завязана узлами, а невинные служки сладки и соблазнительны! Но! — тут Крюпп воздел пухлый палец, — Резаку не стоит говорить о хождении в тени. Ничьей тени! Даже той, что колышется на редкость возбудительно, разделяется на редкость увлекательно, танцует на дрожащих ресницах, что окружают бездонно-черные глаза, которые не глаза вовсе, а пруды глубины бездонной — но печалится ли она? Клянусь Апсалар, не печалится!

— Иногда я тебя ненавижу, — прорычал Резак, уставившись на стол. Сыр и яблоко замерли в руках.

— Бедный Резак. Смотрите, сердце его вырезано из груди и шлепнулось на стол, словно сочный кусок мяса. Крюпп вздыхает и вздыхает из глубин сочувствия и простирает, о да, теплый плащ товарищества, заслоняя от сурового света истины и в сей день, и в день последующий! А теперь нацеди нам еще немного травяного настоя, который, хотя на вкус здорово напоминает солому и грязь, из которых лепят кирпичи, тем не менее, по уверениям Мизы, помогает от всех видов несварения, даже вызванных дурными вестями.

Резак налил настоя и снова откусил от яблока и сыра. Начал жевать — и скривился: — Какими вестями?

— Теми, которые скоро придут, разумеется. Добавят ли они меда к нашей трапезе? Думаю, нет. Мед успеет скиснуть и свернуться. Почему, гадает Крюпп, все, провозглашающие, будто здравие исходит от кислых микстур, мутно-серых отстоев разнообразных сырых, неочищенных и мерзостных на вкус снадобий, а также от физических упражнений, призванных единственно утомлять мускулы и изнашивать кости — все сторонники здоровой и чистой жизни оказываются как один испитыми, малокровными и бледными как пергамент, с большими кадыками, дергающимися языками и водянистыми глазами? Почему они беснуются от самолюбивого коварства, ходят словно неупокоенные аисты и пьют ту «чистую» воду, в которую только что мочились? И передай, пожалуйста, дорогому и благостному Крюппу тот последний пирог, что сиротливо съежился на твоей оловянной тарелке.

Резак заморгал: — Прости? Что?

— Пирог, милый юноша! Сладкое удовольствие, утешающее благочестивых поклонников Страдания! Сколько же жизней нам дано, риторически вопрошает Крюпп, чтобы усердно стеснять жизнь нынешнюю многообразными запретами, так что сам Худ сгибается пополам от хохота? Ныне вечером, дорогой друг Крюппа, ты и я пройдемся на кладбище и поспорим, какие погребенные кости принадлежат здоровым людям, а какие бешеным маньякам, скакавшим все дни жизни своей с веселыми улыбками.

— Думаю, здоровые кости лежат в могилах пожилых людей.

— Нет сомнений, нет сомнений, друг Резак. На редкость прочная истина. Что же, Крюпп ежедневно встречает старцев и восторгается, видя широкие их улыбки и слыша дружелюбные их приветствия.

— Не все старики жалкие, Крюпп.

— Тоже верно, тут и там шляются типчики с широко раскрытыми глазами — ведь полная соблазнов жизнь уже позади, и эти дураки успешно миновали всё! Но чему удивляются эти существа? «Почему я еще не помер?» Почему бы тебе, утомленному тремя десятками лет прирожденного недовольства, не пойти и не помереть прямо сейчас?

— Похоже, старики тебе досаждают.

— Хуже. Дорогой Муриллио бормочет невесть что беззубым ртом и погружается в жизнь бездеятельную. Обещай же Крюппу, дорогой Резак — когда заметишь, что сей блистательный образчик начнет спотыкаться, шамкать, разговаривать с тучами, храпеть, пердеть, обмачивать штаны и так далее, свяжи рекомого Крюппа, засунь в особо прочный мешок, отнеси к ближайшему утесу и швырни! В воздух! Вниз, на грозящие скалы, в кипящие моря, в густую пену — Крюпп умоляет! И послушай, дорогой Резак: сделав это, спой и посмейся, а также плюнь ему вслед! Обещаешь ли?

— Если буду поблизости, Крюпп, сделаю все в точности.

— Крюпп чувствует облегчение, большое облегчение. Ай, яй! Пирог бунтует в нижних кишках — еще чаю, прошу, дабы ублажить безвкусное убожество земли подобающим ей битумным шлаком. А потом настанет время ленча! Погляди — ка, кто пришел, никто иной как Муриллио, нанятый на работу, сверкающий и готовый на всяческое великодушие!

* * *

Любовь Искарала Паста была чистой и совершенной, только жена все портила. Если он склонялся влево, она склонялась вправо; если он склонялся вправо, она склонялась влево. Если он вытягивал шею, она тоже вытягивала шею и все, что он мог видеть — спутанную сеть волос и стальные черные очи, в которых видно слишком много ума — слишком много для нее и для него тоже, если подумать.

— Тупая карга, — пробурчал он. — Не понимает, что если я склоняюсь туда и сюда, то только потому, что мне это нравится, а вовсе не потому, что Верховная Жрица вон там обильно демонстрирует изобильные задние части — отлично зная, о да, зная! что я тут ерзаю и пускаю слюни, вздыхаю и хриплю. О искусительница, о подлая лиса! Но нет! В любом положении передо мной неумолимая немезида, прокляни мои глаза! Может, мне удастся отослать ее под благовидным предлогом. Какая идея! — Он начал улыбаться и клониться вперед, но броня его очарования мигом начал осыпаться и трещать под губительным напором ее взора. — Сладкая виноградинка, пышечка! Мула нужно вычесать и заботливо накормить. Он там, к храмовой конюшне.

— Сейчас?

— Да. Поскольку ты явно ничем не занята, могла бы заняться чем-то полезным.

— Я делаю что-то весьма полезное, дорогой муженек.

— О! И чем же, милая замарашка?

— Я приношу в жертву свое время, удерживая тебя от глупостей больших, чем ты совершаешь обыкновенно. Уверяю, это трудная задача.

— О каких глупостях ты толкуешь? Любимая устрица, о чем ты тут?

— Она соизволила согласиться с твоими претензиями. Единственная причина, почему нас еще не вышвырнули из храма, дав пинка под тощие зады. Меня, тебя, мула и болтливых бхок’аралов — конечно, если она сможет отыскать их по кельям. Я ведьма паучьей богини, и Жрица вовсе не рада этому. Так что говорю тебе, о гнилое яблоко глаза моего: если я позволю тебе какие выходки, нам конец.

— Она так много болтает — удивительно, что зубы еще не выпали. Но постой! Почти все выпали. Шш, не смейся, даже не улыбайся. Я улыбаюсь? Может быть, но это улыбка снисхождения, обозначающая нечто хорошее, а если не хорошее, то вообще ничего не обозначающая. От нее жены всего мира впадают в апоплексическое буйство безо всяких причин, о милые, любимые половинки. — Он вздохнул и пригнулся, пытаясь смотреть через ее подмышку, но близкая перспектива превратила зрелище в косматый кошмар. Вздрогнув, он снова завздыхал и принялся тереть глаза. — Иди, жена, мул тоскует. Все, что ему нужно — увидеть твое сладкое лицо. Чтобы лягнуть, ха, ха! Шш, она не засмеялась! Даже не улыбнулась! — Он огляделся. — Милая, морщинистая, суженая — почему бы не пойти на прогулку, не погреться на солнечных улицах? Скорее в уличных канавах, ха, ха! Потоках помоев. Прими ванну! Помочись на один из здешних фонарей — и ни одна собака Даруджистана не примет вызов! Ха! Эта улыбка ободряет, не так ли?

Верховная Жрица Сордико Шквал подступила к ним — эта женщина не ходит, а дефилирует, змея соблазнения, очаровательница бесстрастия — боги, мужчина может умереть от одного ожидания! Он что, взвизгнул? Конечно, нет, скорее звук возник оттого, что он выскользнул из подмышки Могоры.

— Я была бы весьма рада, — сказала Жрица тем глубоким голосом, что сливает все мыслимые виды искушений в единый водоворот призыва, — если бы вы совершили совместное самоубийство.

— Я мог бы притвориться, — шепнул Паст. — Тогда она уйдет с нашего пути — знаю, Верховная Жрица моих фантазий, могу видеть твою борьбу с природным желанием, твой палящий голод! Наложи же на меня руки! О, знаю, я не так красив, как некоторые, но у меня есть сила!

Вздохнув, Сордико Шквал отступила — но нет, скорее фланировала — сзади это походит на фланирование. Приближение было дефилированием, а отступление фланированием. — Сордико Флани Шквал Дефиле, она приходит и уходит, но не покидает меня, о любовь возлюбленная, любовь намного лучшая, нежели недолюбовь, которую я раньше считал полной любовью, но которая намного хуже вот этой, настоящей. Да, эта любовь великая, нависающая башней, течная пыхтящая сочная взрывная любовь! Ой, мне плохо.

Могора фыркнула: — Ты не узнаешь настоящую любовь, даже если она укусит тебя в лицо.

— Убери подмышку, женщина!

— Ты превратил храм в сумасшедший дом, Искарал Паст. Ты превращаешь в сумасшедший дом любой храм, в котором живешь! Вот мы здесь замышляем взаимное убийство, и чего ждет от нас твой бог? Да ничего! Только ожидания, постоянного ожидания! Ба, пойду-ка за покупками!

— Наконец! — каркнул Искарал.

— Ты идешь со мной, чтобы носить покупки.

— Ни шанса. Используй мула.

— Вставай или я прикончу тебя прямо здесь.

— В святой обители? Ты сошла с ума?

— Откровенное богохульство. Темный Трон позабавится?

— Отлично! За покупками. Но на этот раз без поводка.

— Только не теряйся.

О, почему брак занимает место любви? Узы взаимного недовольства стягиваются, пока жертвы не застонут, но от боли или наслаждения? Есть ли разница? Такой вопрос лучше не задавать женатикам, о нет.

В стойле мул подмигнул лошади, лошадь ощутила, как трава ворочается в кишках, а мухи, мухи летали от одного куска навоза к другому, убежденные, что следующий чем-то отличается от предыдущих — жалкие, тщедушные твари — нет мудрости у тщедушных, только желания и недовольство, и они жужжат, призывая начать новое сражение за новый клок сырой пахучей соломы.

Взык, взык.

* * *

Среди масс гранита и смятенных, пронизанных жилами складок камня простерлась обширная яма, принадлежащая Скромному Малому. Утес изрыт пещерами и тоннелями. Расположенная на середине пути между Даруджистаном и провинцией Гредфаллан, окруженная широкими дорогами шахта имеет при себе поселок почти в восемьсот жителей. Наемные работники, рабы, узники, десятники, стража, повара, плотники, горшечники, изготовители веревок и одежды, прачки, углежоги, шахтеры и лекари, мясники и пекари… Предприятие вечно суетится. Воздух заполнен дымом. Старухи с поцарапанными руками ползают среди лесов, подбирая обломки дерева и низкокачественный уголь. Чайки и вороны пляшут среди оборванных, сгорбленных фигур.

На расстоянии в половину лиги не осталось ни одного живого дерева. Ниже по склону, обращенное к берегу озера, расположено кладбище с несколькими сотнями небрежно засыпанных неглубоких могил. Вода у берега безжизненна, красна, а на дне смутно виден оранжевый ил.

Прижав к носу надушенную тряпицу, Горлас Видикас осматривал работы, которыми теперь распоряжался — хотя, наверное, «распоряжался» — слово неправильное. Повседневные дела были возложены на мастера, покрытого шрамами и прыщами мужчину лет пятидесяти. В его ладонях застряли кусочки металла. Он кашлял через каждый десяток слов и сплевывал густую желтую мокроту прямо на обитые бронзой башмаки.

— Молодежь шустрее всего. — Кашель, плевок. — Мы зовем их кротами, они ведь пролезают в такие щели, куды взрослый ни в какую. — Кашель, плевок. — Если там гнилой воздух, взрослые рабочие не помирают. — Кашель… — У нас трудностя были с набором молодежи, покуда не начали покупать у нищеты в городе и за — слишком много у них недоносков, чтоб кормить, понимайте? Для молодежи особые правила — никто на них руки не ложит, если понимайте, о чем я тут.

Они с этого начинают. Шахтер живет лет пять, если раньшее не упадет или еще что. Когда слабеют, из тонелей выводим, чтобы на подхвате были. Немного доживают до десятников — я был из них, понимайте. Замарал руки еще юнцом. Если сейчас не свобода мне выпала, то не знаю что и звать свободою.

Этот мастер, как подумал про себя Горлас, умрет не позднее чем через три года. — Есть проблемы с заключенными?

— Не, почти все скоро мрут, так что нет проблем. Заставляем их работать в самых гиблых жилах. По большей мышьяк их губит — мы ж тут и золото берем, понимайте. В прошлом году профит триста процентов. Даж на мою долю, верно, можно нехилый дом купить.

Горлас поглядел на мерзкое существо: — Ты женат?

Кашель, плевок. — Нет еще. — Он улыбнулся. — Но богатей чего не купит, верно?

— В качестве доброго почина партнерства, которое, нет сомнений, будет плодотворным, — сказал Горлас, — вступив в доходы предприятия, я готов финансировать тебе покупку имения. В рассрочку, под низкий процент…

— Точно? Ну, благородный господин, это было бы хорошо. Да-с, очень хорошо. Мы все для вас сделаем.

«Когда ты откинешься без наследников, будет у меня еще один особняк в районе Имений». — Рад помочь, — широко улыбнулся он. — Те, что преуспели в жизни, должны помогать друг другу.

— Я так же насчет этого думаю. В точности.

Дым и вонь, голоса сквозь пыль, ревущие и тужащиеся в перегруженных повозках волы. Горлас Видикас и умирающий мастер смотрели на эту картину, очень довольные собой.

* * *

Харлло выскользнул из трещины, вытянув перед собой фонарь — и ощутил хватку мозолистой ладони. отобрав фонарь, Бейниск вытащил Харлло, держа на удивление мягко — но это же Бейниск, мудрый ветеран семнадцати лет, у него половина лица покрыта рубцами, сквозь которые сияют синие глаза, каким-то чудом избежавшие повреждения. Ухмыляясь, он поставил Харлло на ноги.

— Ну, крот?

— Железо, чистое и холодное. На три моих руки толщиной.

— Воздух?

— Ну, я же здесь…

Бейниск со смехом шлепнул его по спине: — Заслужил полдник. Иди назад, на Утесы.

Харлло нахмурился: — Можно, останусь здесь?

— Веназ снова досаждает?

— Хулиганы меня не любят, — сказал Харлло.

— Потому что ты умный. Слушай, я его один раз предупредил. Я всегда предупреждаю всего один раз, так что он понимает и не будет к тебе лезть. Кроты нам нужны довольными и целыми. Закон лагеря. Я в ответе за Утесы, верно?

Харлло кивнул. — Но ведь тебя там не будет? Не сегодня.

— Веназ сегодня на кухне. Все будет хорошо.

Еще раз кивнув, Харлло поднял небольшой мешок с инструментами (на этот раз он был чуть тяжелее обычного) и полез в недра горы. Ему нравились тоннели, по крайней мере те, в которых гнилой воздух не першит в горле. В окружении прочного камня он чувствовал себя защищенным, в безопасности; особенно ему полюбились узкие разломы, в которые может пролезть только он — или немногие, похожие на него, все еще молодые и без переломов. Сам он пока что сломал один палец — и то на правой руке, которой он держит фонарь и больше ничего особенного не делает. Он может подтянуться на левой руке, а тело всегда скользкое, потное, несмотря на сырость и холод пещер.

Он любит исследовать места, в которых еще не был. Или затаскивать толстую змею — рукав насоса в ледяные водоемы, потом кричать рабочим, что можно качать, и в уютном мерцании фонарей следить, как опускается уровень воды. Иногда ему удается замечать странные наросты на камнях, а иногда ловить в узких углублениях слепых рыб, которых он жует и глотает, приобщаясь таким образом к миру подземелья. Как и этим рыбам, иногда ему не требуются глаза — хватает ловких пальцев, вкуса и запаха воздуха, камней, отзвуков капающей воды и щелканья суетливых белых тараканов.

Рано утром его послали в расселину — привязали веревки к лодыжкам и опустили словно груз — вниз, вниз, три и четыре узла на веревке — пока вытянутые руки не ощутили теплоту сухого камня; здесь, на такой глубине, воздух бывает горячим и сернистым, зажженный фонарь ярко светится в потоках свежего воздуха. В желтом свете он встал, начал оглядываться и заметил сидящий у стены, шагах в тридцати, труп. Иссушенный, со сморщенным лицом и запавшими в орбиты глазами. Обе ноги были раздроблены, вероятно, от падения, и осколки костей пробили сухую кожу.

Рядом с недвижной фигурой лежали меха; на расстоянии протянутой руки виднелся гнилой мешок, прорванный и показавший содержимое — два оленьих рога, костяной скребок и каменный молоток. Шахтер, понял Харлло. Как он сам. Шахтер далеких, далеких дней.

Еще один шаг, глаза широко раскрылись, взирая на инструменты, которые можно… и тут труп заговорил.

— Не стесняйся, щенок.

Харлло отскочил. Сердце забухало в груди. — Демон!

— Скорее покровитель шахтеров. Не демон, щенок, не демон.

Светильник выпал из руки испуганного мальчика. Голос мертвеца был звучным, ритм его походил на биение волн о песчаный пляж. Черная тьма возвращала громкое эхо.

— Я Дев'ат Анан Тол из клана Иринтал Имассов, живших на берегах Джагра Тил, пока не пришел Тиран Раэст и не поработил нас. Он послал нас в скалы, где все погибли. Но, как видишь, не я. В отличие от родичей, я не умер.

Харлло шарил дрожащей рукой, отыскивая фонарь. Вернул промасленный фитиль в круглую колбу, три раза качнул насосик емкости с медленно расходующимся голубым газом — и пламя вспыхнуло. — Да уж, ловкий трюк. Почему ты не умер?

— У меня было достаточно времени, чтобы решить этот вопрос, щенок. Я нашел лишь одно объяснение своему состоянию. Ритуал Телланна.

— Который сделал злых Т’лан Имассов! Я слышал о них от Дяди Грантла! Немертвые воины в Черном Коралле — Грантл видел их самолично! И они преклонили колени и вся их боль была взята одним человеком, и он умер, потому что принял боли слишком много, и они построили курган и он еще там и Грантл сказал, что он плакал, но я не верю, потому что Грантл большой и самый лучший воин в мире и ничто вообще его плакать не заставит!

От Дев’ада Анан Тола не доносилось ни звука. — Ты еще здесь?

— Щенок, возьми мои инструменты. Первые, сделанные моей рукой. Я был Изобретателем. В моем уме идеи множились с такой быстротой, что я жил в вечной лихорадке. Иногда, по ночам, я почти сходил с ума. Так много мыслей, так много задумок — мой клан меня боялся, Гадающие меня боялись, сам Раэст меня боялся — потому и бросил сюда. Чтобы я умер. И мои идеи со мной.

— Нужно о тебе рассказать? Они могут решить, что тебя надо вытащить. Снова увидишь мир.

— Мир? Тонкий огонек в твоей руке рассказал мне о вашем мире больше, чем я могу понять. Солнце… о, солнце… думаю, оно может меня уничтожить. Но увидеть его снова…

— Теперь у нас металлические штучки есть. Железные.

— Небесный камень. Да, я многое заметил в тоннелях. Джагуты использовали магию, чтобы добывать и обрабатывать его — но нам подобное запрещалось видеть. Но даже тогда я думал, что железо можно изготовлять без всякой магии. Посредством жара. Собрать, придать форму, выковать полезные орудия. Раэст все еще правит?

— Никогда не слышал ни о каком Раэсте, — сказал Харлло. — Бейниск правит Утесами и Мастер правит шахтой, а в городе есть совет знатных, а в далеких землях есть короли и королевы, императоры и императрицы.

— И Т’лан Имассы, стоящие на коленях.

Харлло оглянулся на штрек — он уже слышал едва доносящиеся сюда голоса. — Хотят поднимать меня. Что рассказать об этом месте?

— Плохой камень, белая пыль, которая вредит людям. Дурной воздух.

— Тогда никто больше сюда не придет.

— Верно.

— Но тогда ты снова останешься один.

— Да. Тогда скажи, что здесь обитает призрак. Покажи волшебные инструменты этого призрака.

— Скажу. Слушай, я, может быть, смогу еще раз сюда пролезть.

— Щенок, это было бы очень хорошо.

— Что-нибудь принести?

— Да.

— Что?

— Лубки.

Итак, Харлло ползет к свету дня, и в тяжелом мешке звякают инструменты трупа. Рога и кость окаменели и больно впиваются в ногу.

Если Веназ их заметит, то может отобрать. Харлло понимает, что нужно быть осторожным. Спрятать где-нибудь. Там, где никто не станет ходить и искать вещи.

Еще надо многое обдумать. И найти эти «лубки». Чем бы они ни были.

* * *

Она настояла, чтобы Дюкер взял ее под ручку. Они пошли к «Фениксу» — по району Имений, через стену Третьего Круга и район Дару. — Как много людей, — болтала она на ходу. — Этот город гораздо больше всех мною виденных. Похоже, больше всего меня поражает, сколько здесь знакомых лиц — не тех, кого я встречала, но тех, что похожи на моих прежних знакомых.

Дюкер подумал над ее словами и кивнул: — Да, мир таков.

— Но почему?

— Ни малейшего понятия, Сциллара.

— Вот и вся твоя мудрость?

— Даже от этой стараюсь избавиться.

— Ладно. Попробуем по-другому. Как я вижу, ты не находишь толка в истории.

Старик хмыкнул. — Если ты имеешь в виду, что прогресса нет, что прогресс — иллюзия, что история — всего лишь скопище уроков, которые никто не желает учить… то да, толка нет. Ни в написании истории, ни в преподавании.

— Хорошо, замнем. Выбирай сам.

— Что?

— Тему приятной беседы.

— Вряд ли я смогу… ничего на ум не идет, Сциллара. Хотя… не отказался бы услышать о Геборике.

— Он терял рассудок. Мы пытались добраться до острова Отатараль, на котором он хотел отдать что-то такое, что прежде украл. Но мы не доехали. Засада Т’лан Имассов. Они пришли за ним, а мы оказались на дороге. Я, Резак, Серожаб. Ну, еще они украли Фелисин Младшую — похоже, это тоже было частью плана.

— Фелисин Младшую?

— Имя ей дала Ша'ик.

— Не знаешь, почему?

Женщина покачала головой. — Но я ее любила.

— Ша'ик?

— Фелисин Младшую. Учила ее быть кем-то вроде меня самой, вот и полюбила. — Она широко ему улыбнулась. Дюкер ответил слабой улыбкой — да, слишком сложно оставаться мрачным рядом с такой женщиной. В будущем лучше избегать ее кампании. — Почему «Гостиница Феникса»?

— Я уже сказала, хочу кое-кого смутить. То есть Резака. Он месяцами, месяцами твердил мне о красотах Даруджистана, о том, как покажет мне то да сё. А как только мы прибыли — улетел как утка, никаких дел с нами иметь не хочет. Думаю, нашел старых друзей.

Она говорила небрежным тоном, но Дюкер ощутил, как ей больно. Возможно, она и Резак не просто спутники. — Вместо него ты нашла нас, малазан.

— Ох, могло быть много хуже.

— У Баратола был родич, — сказал Дюкер. — Среди Сжигателей. Ассасин. Увидеть твоего друга для нас — как привидение увидеть. Для Хватки, Дергунчика, Дымки. Жемчуга. Старых морпехов.

— Как у меня. Одно из знакомых лиц на незнакомом человеке.

Он снова улыбнулся. — Да. «О да, Сциллара, ты действительно умна». Ты еще не знаешь, что некий старый целитель делает все, чтобы помочь Баратолу Мекхару.

— Однако есть одна тема, которую с кузнецом лучше не обсуждать…

— Алые Клинки, да.

Она бросила удивленный взгляд: — Вы знаете?

— Все знаем. Бедный ублюдок. На родной земле угодить в такую заваруху… Что же, таким историям мы сочувствуем — у каждого свои истории есть. О таких не забудешь — они и забросили нас сюда, на континент вдали от родины.

— Прогресс?

— Еще непонятно. А вот и «Феникс».

Она долго стояла и созерцала убогое здание. — Это? Просто помойка!

— Если рассказы верны, Калам Мекхар заходил сюда раз — другой. Как и Печаль, потом назвавшая себя Апсалар; здесь они повстречались с юным Крокусом, который теперь известен как Резак. Сложить все воедино было нелегко. Но Колотуну удалось. Там же, — добавил он, — ты можешь найти и человека по имени Крюпп.

Она фыркнула: — Резак мне о нем рассказал. Жирный скупщик и бывший вор.

— Во время Паннионской войны — посол с широкими полномочиями. Человек, противоставший Каладану Бруду. Он одной рукой заткнул за пояс главнейших властителей континента.

Ее глаза раскрылись чуть шире: — Неужели? Всех сразу? Резак о таком не упоминал.

— Он и не мог знать, Сциллара. Он уехал со Скрипачом, Каламом и Апсалар.

— Теперь и я сложила воедино его историю. «Апсалар. Женщина, которую любит Резак. Да».

— Ну, идем.

И они пересекли улицу.

* * *

— Догадываюсь я, что ребенка похитили, — заключил Муриллио, усаживаясь в кресло. — Знаю, Крюпп, что такое иногда случается. Красильщики крадут детей, и торговые суда, рыбаки, сутенеры, храмы. Все горазды, дай только шанс. Понимаю, что надежды мало…

— Чепуха. Муриллио — верный друг Крюппа. Явившись к сему округлому субъекту, вы проявили великую мудрость. Более того, Крюпп аплодирует новой вашей профессии. Учитель, да — знаток всех острых углов искусства, требующего изрядной остроты. Книга дуэлей пишется кровью смелых, не так ли? Смела Стонни Менакис, старая партнерша никого иного, как Полосатого Грантла — но разве не было с ними третьего? Человека с длинными руками, что не вернулся из-под Капустана? Не звали ли его Харлло? Крюпп вынужден погружаться в глубинные глубины памяти, добывая эти сведения, и инстинкт его вопиет: всё верно! Разве можно пренебречь таким воплем?

Резак потер подбородок: — Могу сходит на тот корабль, на котором приплыл. Потолковать с портовыми беспризорниками и старухами, роющимися под пирсами.

— Был бы рад, Резак.

— Крюпп подозревает предупредительный шумок в сердце дражайшего Муриллио насчет новой нанимательницы — ах, неужели Крюпп отшатывается от силы гневной отповеди? Неужели он моргает от буйного отрицания? Ответ на оба вопроса: нет!

— Оставим это, Крюпп, — ответил Муриллио. — Паренек — ее сын.

— Отданный на попечение соседей — что же, она так холодна сердцем? Неужто вы столкнулись с экстраординарным вызовом? Это лучший сорт, разумеется, лучший сорт…

— У них своя история, — заявил Муриллио. — Не все женщины становятся хорошими матерями. Но, кажется, она не из такого сорта. По мне, мм… она поразила меня страстной преданностью. Вроде бы. Ох, не знаю. Но найти сосунка было бы приятно.

— Мы понимаем, Муриллио, — поддержал его Резак.

— Положитесь на Крюппа, милые друзья. Все тайны вскоре откроются в полнейшей откровенности. Но постойте — грядет случайное воссоединение иного рода. — Он склонился над столом, вперив глазки в Резака, и начал двигать бровями.

— Ты меня пугаешь…

— Ужас уже накатывается на бедного Резака.

— О чем…

На его плечо легла рука. Пухлая, мягкая.

Резак закрыл глаза. — Больше нельзя садиться спиной к двери.

Муриллио встал, формально поклонившись кому-то за спиной Резака. — Историк. Мы однажды …

— Припоминаю, — сказал мужчина, появляясь в поле зрения Резака. Он отодвинул от соседнего стола два стула. «Слава богам, это была не его рука».

— Еще раз поблагодарите Колотуна…

— Обязательно, — отвечал историк. — Но ведь не меня нужно было представлять публике. — Усталые, словно принадлежащие дряхлому старцу глаза уставились на Резака. — Это вы Резак, не так ли?

Ассасин извернулся на стуле и поглядел на женщину, что стояла за ним. Глаза его оказались на уровне плотно обтянутых льном грудей. Он очень хорошо знал их. Поднять взгляд было нелегко. — Сциллара.

— Ты назвал бы это представлением? — спросила она, забирая у историка стул и садясь справа от Резака. — Никогда не видела костей, столь тщательно обглоданных, — сказала она, обозревая остатки трапезы.

Крюпп вскочил, начал размахивать руками: — Крюпп спешит подобающе приветить важнейшее прибавление в обеденной компании, О Сциллара Понимающие Глазки, наделенная и всеми иными соблазнительными чертами, приличествующими понимающему взгляду, даже если они не соответствуют наглым требованиям приличия. Привет, восклицает Крюпп, одновременно плюхаясь назад — уф! — утомленный энтузиазмом и расслабленный желанием.

Муриллио поклонился Сцилларе: — Я не буду столь же вязким, как расслабленный Крюпп. Я Муриллио, старый друг Кро… Резака.

Сциллара начала набивать трубку ржавым листом. — Резак часто рассказывал о ваших чарах, Муриллио, относящихся до женщин. — Она помедлила, чтобы улыбнуться.

Муриллио сел в кресло как-то слишком поспешно; Резак с сухим удовлетворением заметил, что он выглядит таким живым, наверное, впервые со дня получения раны.

Крюпп обмахнул покрасневшее лицо. Затем поднял руку. — Сальти! Сладчайшее созданье, неси лучшего в вашем заведении вина! Нет, погоди! Сходи на улицу к «Павлину» и купи бутыль ИХ лучшего вина! Лучшего вина их дома, да! Что-то не так, Миза? Крюпп вовсе не полагал оскорбить тебя! Сальти, потопчись неподалеку, дитя! Миза, что за…

— Хватит, — отрезал Муриллио, — если не хочешь еще сильнее оскорбить хозяйку заведения, так, чтобы она подошла и убила тебя прямо здесь.

— Жестокое недопонимание! Энтузиазм и…

— Расслабление. Знаем.

Резак подал голос:

— Сциллара шла за мятежниками Ша'ик из Рараку. Ну, не в том смысле шла, я имел в…

— Да, шла, — сказала она. — Как раз в том смысле. — Искры заплясали в чаше трубки. — Игрушкой для солдат. Особенно малазанских. Изменников из армии перебежчиков Корболо Дома. Его Собакодавов. Мне ожидало недолгое, отупелое прозябание, если бы не безрукий малазанский священник, протащивший нас с Резаком через половину Семиградья. — Пустив к потолку струйку дыма, она продолжила: — На берегу неподалеку от Отатаральского моря на нас напали. Священник был зарублен. Резаку выпустили кишки. Я носила ребенка — но между нами ничего не было, только время неудачное выбрали для путешествия. Какие-то селяне нас нашли и спасли — для этого к нам явился сын Оссерка — вот как мы объединились с Баратолом и Чауром, заменившими двоих, потерянных в засаде.

Обычно я не рассказываю так долго, но сегодня хочу, чтобы вы узнали все нужное для осознания вот чего… Во-первых: я бросила дитя в деревне и безо всякого сожаления. Во-вторых: Резак, который был с нами только потому, что Веревка думал, что Фелисин Младшая нуждается в защите, он чуть не помер и живет теперь с чувством вины за неудачу миссии, ведь Фелисин у нас похитили. В-третьих: у Резака сердце разбито уже давно, и хотя мы немало повеселились с ним, не думаю, что это ему помогло. И наконец, четвертое: он стесняется меня, потому что думает, я слишком толстая. Он думает, что и вы все так думаете тоже.

Трое мужчин смотрели на нее и отрицательно качали головами, тогда как Резак сидел, закрыв голову руками.

Сальти подошла и шлепнула на столик покрытую пылью толстостенную бутылку и с ней два новых кубка. — Три консула, Крюпп!

Крюпп без всяких жалоб положил ей в ладонь три серебряных монеты.

После долгой паузы историк вздохнул и вытащил пробку. Понюхал горлышко. Брови взлетели… — Выплесните подонки из кубков, друзья.

Все так и сделали. Дюкер разлил вино.

— Резак? — позвал Муриллио.

— Что?!

— Тебе выпустили кишки? Боги подлые, приятель!

— Крюпп с трудом воспринимает вкус волшебного напитка, столь жутко поражен он страшным рассказом. Мир на редкость жесток, но в конце является спасение, благословленное всеми богами, богинями, духами, сумчатыми, амфибиями и прочая, и прочая. Крюпп пьянеет от потрясений, его носит и толкает, его корежит на сторону и чуть не разрывает изнутри. Возлюбленная Сциллара, ты рассказала неловко, рассказала плохо. Но все же видишь: мы все дрожим, услышав дурно поданные откровения!

— Возможно, я слишком многое втиснула в малое число слов, — признала Сциллара, — но я думала, что лучше побыстрее пройти неприятный этап. И вот мы сидим здесь, расслабившись, готовясь прикончить тонкое вино. Я решила: гостиница «Феникс» мне по душе.

Дюкер встал: — Думаю, моя задача завершена…

— Сядь, старикан, — сказала она. — Если я должна заново вколотить в тебя жизнь, то так и сделаю. Подумай, не легче ли будет тебе в нашей компании, пусть и не сразу?

Историк медленно опустился на стул.

Крюпп шумно вздохнул. — Стыд нам, мужчинам. Женщина нас превзошла.

— Похоже, Резак дар речи потерял, — заметила Сциллара. — Ему сейчас хуже, чем было, когда луна разломилась и упала с неба. Тогда нас драконица спасла.

— Я действительно останусь, — сказал Дюкер. — Но только если ты расскажешь все получше, Сциллара.

— Как пожелаешь.

— С того момента, как встретила Геборика.

— Это займет всю ночь. А я голодна.

— Муриллио будет счастлив оплатить наш ужин, — провозгласил Крюпп.

— Первый случай, когда он прав.

— Я не думаю, что ты слишком толстая, — подал голос Резак. — Ничего подобного не думаю, Сциллара.

— Очень хорошо.

— Почему ты не замечала, как смотрит на меня Баратол? По мне, Апсалар правильно сделала, что сбежала. Я ее не виню. В мире нет женщины столь низкой, что подходила бы мне.

«Звучало ли это как жалость к себе? нет», подумал он, «это просто реализм.

О, а упомянутая драконица оделась в шелка и проводит время на палубе своего треклятого судна, тут, в гавани Даруджистана… О, я не забыл сказать, что городу грозит опасность?»

Бутыль опустела, и Сальти отослали за новой. Миза выказывала радость по поводу заказанного ужина, ведь она понимала, что сегодняшняя пьянка принесет ей неплохой доход.

А Сциллара рассказывала.

В пропитанном алкоголем мозгу Резака блуждали мысли, вовсе не проникнутые жалостью к себе. Ни одна женщина в целом мире…

* * *

Госпожа Чаллиса Видикас села за узким концом стола; Шарден Лим сел слева, а Ханут Орр справа от нее. Для этой ночи она выбрала короткую облегающую блузу изумрудно-зеленого шелка — без воротника, чтобы показать напудренную, ничем не украшенную шею, и с низким вырезом, почти обнажающим надушенные груди. Волосы были уложены и пронизаны серебряными заколками. На щеках блестели румяна. Веки были густо накрашены и удлинены. С ушей свешивались длинные серьги, сверкавшие зеленью изумрудов и синью сапфиров. Короткие рукава не скрывали голых рук. Кожа ее была мягкой, гладкой, не тронутой солнечным загаром. Ноги облачены в лосины из козьей кожи с небольшим начесом; сандалии — самой последней моды, с высокими и узкими каблучками.

Янтарное вино блестело в хрустальных бокалах. Свет шандалов заливал нежным золотистым светом поверхность стола и затухал за спинами троих сидевших за ним, так что слуги двигались подобно теням, являясь лишь чтобы переменить блюда, поправить приборы и принести еще больше пищи.

Она едва касалась угощений, желая напиться допьяна перед неизбежным итогом ночного визита. Единственный вопрос, который она никак не могла решить: кто из них будет первым?

О, она испытывала сексуальное возбуждение, никаких сомнений. Оба мужчины здоровы и привлекательны, хотя на разный манер. Оба одинаково навязчивы, но с этим она как-нибудь смирится. Разумеется, сердце не примет участия в предстоящем, не затрепещет, не породит смущения, ведущего к конфликту чувств… и всяким иным конфликтам.

Она просто сделает это. Ведь все пользуются тем, чем владеют, особенно заметив, что это привлекает окружающих. Так и достигается сила. Один из мужчин, справа или слева, поимеет ее сегодняшней ночью. Интересно, они уже договорились? Гадали на пальцах? Делали ставки? Она еще не решила — вечер только начался, и пока что она не видела откровенных знаков.

Ханут заговорил: — Шарден и я обсуждали вас сегодня, Госпожа Чаллиса.

— О, как это приятно.

— Это было в ночь убийства моего дяди, не так ли? В имении госпожи Симтали — вы были там.

— Да, да, Ханут.

— Той ночью юный Горлас Видикас спас вашу жизнь.

— Да.

— И завоевал сердце, — сказал Шарден Лим, улыбнувшись из-за бокала в руке.

— Вы так говорите, будто это легко — завоевать мое сердце.

— Благодарность положила доброе начало, — заметил Шарден. Ханут уселся поудобнее, как бы намереваясь только слушать их беседу, по крайней мере пока. — Он, как и вы, был очень молод. Возраст, в который страсти пылают ослепительно ярко.

— И у меня закружилась голова, — поддакнула она.

— Горлас выбрал верно, вынужден признать. Надеюсь, он ежедневно выражает вам благодарность… когда дома, хотел я сказать. Всяческие ясные и недвусмысленные поступки, все такое.

Ханут Орр пошевелился. — Не так давно, Госпожа Видикас, Дома Орр и Д’Арле были противниками в Совете. Так повелось поколениями. Лично я не нахожу этому разумного обоснования. Зачастую мне приходит на ум, что ваш отец мог бы повстречаться со мной, уладить старые споры и выковать нечто новое и прочное. Настоящий союз.

— Далеко идущий замысел, Ханут Орр, — отозвалась Чаллиса. «К сожалению, отец считает тебя претенциозной тупой задницей. Иными словами, настоящим Орром». — И вас примут с удовольствием. Уверена. Сделайте предложение. Желаю вам поддавков Повелительницы.

— Ах, я получаю от вас благословение моим замыслам?

— Конечно. Произведете ли вы впечатление на отца? Это надо еще увидеть.

— Уверен, вы пользуетесь полной его любовью, — промурлыкал Шарден Лим. — Разве может быть иначе?

«Представь себе, может». — Дом Видикас всегда был слабо представлен в Совете, — произнесла она. — Долгая череда женщин и мужчин слабых, неизменно лишенных дерзости.

Ханут Орр фыркнул и потянулся за вином. — Разумеется, за исключением последнего.

— Разумеется. Я о том, что отец придает мало значения желаниям Дома Видикас, а я отныне часть этого Дома.

— Жалуетесь?

Она устремила взор на Лима. — Смелый вопрос, господин.

— Извините, Госпожа Видикас. Я ведь пришел, чтобы порадовать вас. Желаю вам только счастья и довольства.

— Почему вы решили, что я не счастлива и не довольна?

— Потому что, — с расстановкой сказал Орр, — сегодня ночью ты хлещешь вино словно кабацкая шлюха. — И встал. — Благодарю вас, Госпожа Видикас, за редкостно приятный вечер. Увы, должен откланяться.

Подавляя гнев, она сумела учтиво кивнуть. — Разумеется, Советник Орр. Извините, что не провожаю.

Он улыбнулся: — Охотно извиняю, госпожа.

Когда он ушел, Шарден тихо выругался. — Он рассердился на вас.

— О? — Она увидела, что рука, подносящая к устам бокал, дрожит.

— Ханут желает, чтобы ваш отец пришел к нему, а не наоборот. Не хочет казаться скулящим щенком.

— Щенок никогда не решается сделать первый шаг, Шарден Лим. Он не понял моего вызова.

— Потому что это требовало от него выказать слабость. Слабость нервов.

— Возможно. Но почему он рассердился на меня? Как именно это работает?

Шарден Лим хохотнул и вытянул ноги. Сейчас, выйдя из тени Ханута, он казался ядовитым цветком, что раскрывается только ночами. — Вы выявили его суть. Самовлюбленный, но слабовольный громила.

— Нелестные слова для друга.

Шарден опустил взор на кубок и сделал глоток. Потом хмуро проговорил: — Ханут Орр мне не друг.

Вино делало ее разум до странности свободным, словно сорвавшимся с привязи. Она уже не считала глотки — слишком много уже выпито; слуга склонялся безмолвным привидением, наполняя и наполняя ее кубок. — Думаю, он считает иначе.

— Вряд ли. Мой отец погиб в результате одного из проклятых заговоров Дома Орр. Мне кажется, что моя семья стала заложницей игры, которая длится и длится.

Мужчина выказал себя с совершенно неожиданной стороны; она не знала, что ему отвечать. — Ваша честность поражает, Шарден Лим. Я ни за что не разглашу то, что услышала этой ночью.

— Это не важно, но все равно спасибо. Я скорее обрадуюсь, если ваш муж осознает ситуацию. Ханут Орр — опасный человек. Дома Лим и Видикас объединяет многое, в особенности печать недоверия Совету. Скорее даже презрения. Но мне интересно… — тут он поднял на нее острый, любопытный взор. — Предприятие вашего мужа, продвижение торговца железом в Совет… Что за игру повел Горлас?

Она смущенно моргнула: — Извините, ничего не знаю.

— А можете узнать? Для меня?

— Не уверена… Горлас не доверяет мне в подобных делах.

— Он вообще вам доверяет? — спросил Лим и продолжил, не дожидаясь ответа: — Госпожа Видикас — Чаллиса — он растрачивает вашу жизнь, разве не ясно? Я вижу это… о боги, я разгневан! Вы умная женщина, прекрасная женщина, а он относится к вам как к одной из этих серебряных тарелок. Просто новое приобретение, новая вещь в груде богатств.

Она опустила кубок. — Чего вам нужно от меня, Шарден Лим? Это род приглашения? Хотите любовной интрижки? Свиданий за спиной мужа? Когда он будет уезжать, мы станем встречаться в какой-нибудь жалкой лачуге? Будем соединяться телами, а потом лежать рядом и строить бесполезные планы? Будем бесконечно лгать друг другу о счастливом будущем?

Он выпучил глаза.

Все слуги с необычайной быстротой исчезли в кухне и подсобных комнатах — в столовой не осталось никого. Пропал даже виночерпий. Чаллисе пришло в голову, что слуги имения Шардена оплачиваются лучше ее слуг и что сейчас скользкий молчаливый лакей сидит во дворе, передает трубку подобострастным, жадным до слухов работникам, все хохочут, фыркают, закатывают глаза и еще хуже. Слишком поздно, поняла она тут же. Ничего не исправишь. Вольные мысли уже не вычистишь из их жалких умишек.

— Вы описали, — сказал наконец Шарден Лим, — на редкость мерзкое будущее с цинизмом знатока подобных дел. Но я не верю. Вы были верны, Чаллиса. Иначе я о вас не беспокоился бы.

— О? Так вы шпионите за мной? — Насмешливый вопрос приобрел зловещую ауру, когда мужчина не стал возражать. Ее внезапно пробрало холодом до костей. — Преследовать чужую супругу… это не кажется достойным поступком, Шарден Лим.

— В любви нет чести.

— В любви? Или в одержимости? Разве не страсть к приобретению заставляет вас желать чужой жены?

— Он не владеет вами, Чаллиса. Вот я о чем. Идеи обладания — подлая ложь, прикрытая разговорами о любви. Я не хочу обладать вами. Не хочу красть … Если бы я хотел, то уже давно придумал бы повод для дуэли и убил вашего мужа без капли сожаления. Ради вас. Чтобы вернуть вам свободу жизни.

— И оказаться рядом со скорбящей вдовушкой? О, разве не странная вышла бы картина? Я под ручку с человеком, убившим моего мужа. И вы говорите о свободе?! — Она поняла, что остается на редкость трезвой. Ее отрезвило то, что открыл ей этот человек — ужасающие глубины его безнадежного желания.

— Я сказал, что верну вам свободу жизни.

— Спрашиваю снова: ради чего?

— Показать вам, что такое быть свободной. Разрубить цепи. Пригласите меня в постель, если пожелаете. Или нет. Прогоните. Оставьте след туфли на моей заднице. Выбор за вами. Я хочу, чтобы вы реализовали свою свободу, Чаллиса. В душе — пусть она горит, ярким светом или тусклым, это ваше дело; но пусть горит! Выразите себя целиком!

Она дышала резко и прерывисто. О да, самая неожиданная тактика. «Ничего не отдавай мне, женщина. Нет, сдайся самой себе. Используй меня. Как способ проверки. Степени собственной свободы. Этой ночью ты можешь освободиться вновь. Ощутить себя юной, без мужа, что виснет на руке. Вернуться во времена, когда оковы еще не поймали тебя». поистине необыкновенное предложение.

— А где мои слуги?

— Удалились до конца ночи, Госпожа Видикас.

— Прямо как Ханут Орр. Не сидит ли он в ближайшей таверне, рассказывая всем о…

— За этого ублюдка не отвечаю. Вы сами могли бы догадаться, что он станет рассказывать в любом случае. Чтобы ранить вас. Сокрушить репутацию.

— Мой муж услышит, даже если ничего и не случится.

— Если вы встанете перед ним и отвергнете слухи, он поверит?

«Нет. Не захочет». — Муж не пожелает выглядеть рогоносцем.

— Он рассмеется, ведь ему все равно. До тех пор, пока не сочтет нужным вызвать на поединок меня или Ханута. Ради чести. Он отменный дуэлянт. Жестокий. Не соблюдает никаких правил. Не верит в честь. Победа любой ценой — если нужно бросить песок в глаза противнику, он не постесняется. Очень опасный тип, Чаллиса. Не хотелось бы мне вставать перед ним с обнаженной рапирой. Но если придется, я смогу. — Он покачал головой. — Хотя это буду не я.

— Неужели?

— Это будет Ханут Орр. Он предназначал вас ему. Он отдал вас — вот еще одна причина гнева Орра. Он сбежал, ибо понял — я ему не позволю.

— Значит, сегодня ночью вы оберегали мою честь. Вместо Горласа.

— И не справился. Ханут порочит вашу репутацию в этот самый момент. Когда я сказал «используйте меня, Чаллиса», я был честен. Даже сейчас вы можете повелеть мне пойти и отыскать Ханута — да, я могу догадаться, где он сейчас — и вызвать на дуэль. Я убью его ради вас.

— Моя репутация…

— Она уже погублена, Госпожа Видикас. Мне очень жаль. Скажите, чего ожидаете от меня. Прошу.

Она молчала. Ей нелегко было мыслить ясно. Последствия обрушились лавиной, похоронив ее, выбив воздух из легких. Да, похоронило то, что даже не случилось.

Пока.

— Я попробую свободу, вами предложенную, Шарден Лим.

Он встал, опустив руку на эфес рапиры. — Миледи.

«Ох, как благородно». Она фыркнула и тоже встала. — Ты выбрал неверное оружие.

Его глаза расширились. Удивление истинное или наигранное? Не таится ли искра торжества в его синих, таких синих глазах? Она не смогла понять. И это пугало ее. — Шарден…

— Миледи?

— Ни на что не надейся. Ты понял?

— Понял.

— Я не освобожу сердце только для того, что сковать снова.

— Разумеется, нет. Это было бы безумием.

Она всмотрелась в него снова, но не вынесла никакого нового понимания. — Рада, что не напилась, — произнесла она. Он поклонился.

Одним движением превращая ночь супружеской измены в нечто… благородное.

Ночь простерлась над Даруджистаном тонким ослепляющим туманом, и люди медленно бредут по улицам или таятся в переулках. Некоторых, словно мошек, влекут освещенные участки, призывает немолчный свист газа на железных столбах. Другие стараются оставаться в темноте, пока какой-нибудь чертов черепок или гравий не заскрипит вдруг под ногами, выдавая их. И везде можно заметить блеск красных глаз или услышать шелест хвостов.

Свет сочится сквозь ставни и мутные окна; но не обращайте внимания на свет и мирный сон и беседы и все, что может открыть вам ночная иллюминация! Впечатления эти, скучные и тусклые, обязательно вскоре исчезнут из памяти.

Женщина, в рассудке которой черным, но ярким пламенем горит свобода, выгибает спину, когда второй в ее жизни мужчина входит в нее; Горлас, в конце концов, использовал для ЭТОГО пальцы, а пальцы не сравнятся с… о боги!

Но оставим их — верно, воображение поможет нам воспроизвести все эти неловкие дерганья и странные звуки и движения рук, касающиеся здесь и там, а потом и тут… хватит! Идемте во тьму истинную, к человеку без пальцев, что охотится за новой жертвой.

К новому имению и капитану Торвальду Ному, начальнику Стражи Имения — еще миг, и он передаст на ночь всю его безопасность в очень умелые руки Скорча и Леффа (да, он уже хорошо потрудился сегодня, все такое). Ном медлит, вглядываясь в черную пароконную повозку, въехавшую во двор, и в щелочках глаз его блестит подозрение, любопытство и зудящее предощущение… чего-то такого, когда фигура в плаще и под капюшоном показывается на свет — и подобно дурной мысли быстро скользит по ступеням в дом. Кто же… не задумывайся, Торвальд Ном! Иди к себе, домой, к любящей и вполне очарованной жене. Ни о чем не думай, кроме как о ней, на всем пути своем!

Стражник, которого по временам одолевает боль в груди, опрашивает завсегдатаев одного из баров, ищет свидетелей, которые могли бы опознать человека, что преследует людей в темных аллеях, забивает до смерти. Неужели никто не вступился за бедных жертв? «Ну, видишь ли… они нам самим не больно-то нравились… понимашь…»

В крипте (разумеется, до раздражения хорошо освещенной) сидит человек и замышляет падение города, которое начнется с горстки малазан, и сидит он весьма довольный отсутствием теней и всякой иной смутности, налагаемой на реальность. На Утесах кроты забылись сном на тонких подстилках, Бейниск сидит около постели Харлло, чтобы послушать новые истории про Даруджистан, ибо Бейниск родился на Утесах и никогда их не покидал, и глаза его сияют, пока Харлло шепчет о богатствах всякого вида, о восхитительной еде и чудных зданиях и статуях и повсеместном голубом огне; и не скоро заснут они — Харлло на хромой кровати и Бейниск на полу рядом; а напротив Веназ будет фыркать, выражая ненависть к Бейниску и новому любимчику Бейниска, ведь лучшим привык быть Веназ, но Бейниск предатель, врун и еще хуже, и однажды Харлло за все заплатит…

Ведь Харлло прав. Он тот мальчишка, что привлекает к себе хулиганов, словно магнит железяки, и это жестокий факт, что детей такого рода легион, и это божье благословение, что столь многие выживают и вырастают и отплачивают обидчикам, далеко уступающим им в уме — но это утешение горькое и далеко не столь приятное, как казалось им.

Так назад в Даруджистан, с облегчением. Пусть мать Великих Воронов взлетает в небо с башни имения Барука, и пусть следит за ней со злобным удовлетворением из озаренного искрами дымохода неуклюжий перекормленный демон. Это была ночь, подобная всем прочим: узоры ожиданий и замыслов, откровений и беспокойств. Поглядите вокруг. Поглядите вокруг! Со всех сторон тьма и свет, тьма и свет! Каждый шаг делается в расчете на твердую почву, готовую встретить ногу. Каждый шаг — один за другим — еще и еще, и никаких опасных расселин впереди, о нет!

Шаг за шагом, еще и еще, шаг…

Глава 10

Ты придешь ли, расскажешь, что музыка смолкла

Музыканты объяты огнем

Инструменты чернеют, во прах рассыпаясь

Что танцоры споткнулись, их ноги гниют

Их руки трепещут и бьются

А кожа трещит, завиваясь древесной корой?

Ты придешь и расскажешь, что музыка смолкла

Когда звезды, что в небо мы запускали

Обрушатся с ревом

Тучи, нами надутые, лопнут от гнева

И князья привилегий пройдут слитным строем

Улыбаясь как трупы и ложные маски роняя.

Ты придешь ли, расскажешь, что музыка смолкла

Если смысл утопает в суеверном болоте

Если тысячи армий сорвались с цепей

И сразиться спешат

Если мы разучились глаза поднимать

И спешим погрузиться в безмолвие вздора

Под рыдания хора небес?

Ты придешь и расскажешь, что музыка смолкла

Музыканты — всего лишь горелые палки

Инструменты визжат словно дети пред смертью

И стоят на дороге

Люди без языков и без губ — из зияющих дыр

Веет духом негаснущей гари…

Не забудешь сказать мне, что музыка смолкла

Если вздох мой пылает огнем

Если песня исполнена боли

И пальцы припаяны к струнам

Содрогаются мышцы, сгорая веревками в вечном костре

Под твой хохот ломается хрупкое тело?

Так приди же сказать, что музыка смолкла

В час, когда я подпрыгну, чтобы бога увидеть

Или целую тысячу, или ничто

Благотворную бездну забвенья

В час, когда я открою шкатулку, спуская жестокий и яростный гнев

На глупцов, что столпились в дверях, паникуя

Так следи же за мной, пораженно глаза распахнув

Ужасаясь, не веря, сердясь, негодуя и брани предавшись

Крики «нет!» провозвестием истины станут:

Смолкла музыка, братцы, подонки и мерзость

Беспутные други мои,

Поглядите

Вышибаю я дверь, вышибаю сплеча — вам в лицо!

«Конец музыке», Рыбак Кел Тат

Сапоги хрустели по вытертым, покрытым слизью камням, когда он спускался к воде. Пологие склоны ближайших гор зеленели, заросшие густым лесом — деревья с алой корой нависли над головой, на упавших стволах покачиваются моховые бороды.

Эндест Силан оперся на прочный посох. Мышцы ног дрожали. Он огляделся, выравнивая дыхание. Было холодно; край солнечного диска едва показался над западными пиками, и тени снова поглотили речную долину.

Он мог ощутить холод проносящейся реки — нет нужды приседать, нет нужды погружать руку в быстрое течение. Теперь он увидел, что темная река вовсе не похожа на Дорсан Рил. Да и могло бы быть иначе? Новое — всего лишь искаженное эхо старого; воображаемые шепотки узнавания несут лишь боль, обжигают потерей. Ох, что за дурака он сыграл, предприняв долгое путешествие. В поисках чего? Даже на это нет ответа. Хотя, может быть, есть. Бегство. Краткое, да, но все же бегство. Трус бежит, зная, что придется возвращаться и надеясь, что обратный путь его прикончит, отнимет жизнь — как это часто бывает со стариками. «Но слушай! Ты можешь переделать душу — сделать ее дырявым ведром и таскать с собой. Или душа может стать веревкой, толстой и перекрученной, цепляющейся за камни то одним, то другим узлом, однако не желающей рваться. Выбирай свой образ, Эндест Силан. Ты здесь, ты дошел, не так ли? И, как сказано тебе… идти особенно некуда. Вообще некуда…»

Он уловил запах дыма. Вздрогнул и в тревоге отвернулся от стремнины. Проследил, откуда веет вечерний бриз. Там, в далекой полутьме, мерцал огонек костра.

Ах, бегство невозможно. Он хотел одиночества перед ликом непостижимой, равнодушной природы. Он хотел ощутить себя… ненужным. Хотел, чтобы запустение сделало его бесчувственным, смиренным, жалким ничтожеством. О, не слишком ли многого он хотел?..

Мрачно хмыкнув, Эндест Силанн пошел вверх по течению. Костер, по крайней мере, позволит согреть руки.

Через тридцать шагов он мог уже различить одинокую фигуру, сидевшую на бревне лицом к дымному пламени. Громоздкую, широкоплечую. И Эндест улыбнулся, узнавая.

Над костром висели на шампурах две форели. Угли украшал чайник с закопченным боком. На плоском камне, что был краем «очага», грелись две оловянных чашки. Сидевший на бревне полководец Каладан Бруд не спеша обернулся и указал Эндесту на второе бревно. Широкое, до странности звероподобное лицо скривилось в ухмылке. — Среди гостей, которые могли бы придти ко мне на огонек, тебя не воображал. Прости, старый друг. Много времени потребовалось тебе для спуска в долину, но я тебя вовсе не корю. Только не взыщи, если рыба перекоптилась.

— Укоры остались далеко — далеко, Каладан, и пусть там и остаются. Ты пробудил аппетит — хочу пить, есть, но сильней всего хочу теплой компании.

— Так садись поудобнее.

— Значит, ты действительно распустил армию после осады, — сказал Эндест Силанн, обходя костер и усаживаясь. — Так говорили. Но, разумеется, не мой владыка.

— Видишь, я теперь командую армией мокрых камней, — сказал полководец. — Да, она оказалась гораздо послушнее прежней. Наконец-то могу высыпаться ночами. Хотя обхитрить в битве форель оказалось настоящим вызовом. Вот, клади рыбку на тарелку и ешь — только костей остерегайся, — закончил он, беря вторую рыбину себе.

— Один, здесь? Каладан Бруд, я гадаю, не скрываешься ли ты.

— Возможно и так, Эндест Силан. Увы, я плохо умею скрываться.

— Это точно. — Некоторое время они молчали. Форель действительно оказалась сухой, но Эндест не жаловался — все равно изумительно вкусно.

Если Аномандер Рейк был тайной в саване тьмы, то Каладана Бруда можно было назвать тайной в плаще гениальности. Скупой на слова, он умел заставить любого гостя чувствовать себя нужным и желанным. Он умел это делать, когда необходимость командовать не давила на плечи, подобно проклятой горе. Эта ночь, как отлично понимал Эндест, стала даром, даром совершенно неожиданным, а потому вдвойне дорогим.

Когда они покончили с едой, ночь вступила в свои права за пределами света от костра. Речной поток стал голосом, присутствием. Вода струится, равнодушная к взлетам и падениям солнца, к явлениям укутанной луны и неспешному хороводу звезд. Звук достигал его, словно песня без слов, и все попытки уяснить ее смысл оставались тщетными — нельзя удержать в ладони ни воду, ни звук. Поток бесконечен и неизмерим; не бывает ни абсолютного покоя, ни полной тишины.

— Зачем ты здесь? — спросил наконец Эндест.

— Хотелось бы мне суметь ответить, старый друг. Видит Бёрн, желание облегчить бремя почти побороло мою волю.

— Ты считаешь, Каладан, что я не знаю, что именно нас ждет.

— Нет, я так не считаю. В конце концов, ты предпринял паломничество к этой реке — а среди Тисте Анди здешние места славятся загадочной привлекательностью. Но ты спрашиваешь, зачем и здесь я… значит, знания твои неполны. Эндест Силан, я не могу рассказать больше. Не могу тебе помочь.

Старый Анди отвернулся, поглядев в темноту, в сторону поющей реки. Итак, сюда приходили и другие. Некий инстинкт тянет их, да, к призраку Дорсан Рил. Он принялся гадать, ощущали ли они такое же разочарование, когда глядели в темные (но недостаточно черные) воды. Это не прежняя закваска. Все изменилось, в том числе и они сами. — Я больше не верю, — проговорил он, — в прощение.

— Как насчет восстановления?

Вопрос поразил его, выбил дыхание из груди. Река текла, издавая звуки десяти тысяч голосов, крики заполнили голову, ворвались в самое сердце. В животе разлился холод. «Во имя Бездны… такое… дерзание…» Он ощутил, как ледяные слезы страха льются по согретым огоньком щекам. — Я сделаю все, что смогу.

— Он это знает, — сказал Каладан Бруд с таким сочувствием, что Эндест чуть не зарыдал. — Сейчас ты можешь не верить, — продолжал могучий воин, — но впоследствии ты поймешь, что паломничество принесло пользу. Воспоминание придает сил в тот миг, когда они более всего нужны тебе.

Нет, он не верит — и не может вообразить, что сумеет когда-либо поверить. И все же… дерзание. Столь ужасающее, столь захватывающее.

Каладан Бруд налил чая и вложил чашку в руки Силана. Тонкое олово наполнило промерзшие пальцы теплом. Полководец нависал над ним. — Слушай реку, Эндест Силан. Это звук умиротворения…

Но для древнего разума Тисте Анди звуки всё казались стонущим хором, накатывающим потоком потерь и отчаяния. Призрак Дорсан Рил? Нет, сюда излилась давно умершая река, питая полуночное безумие истории, вплетая свой водоворот в тысячи иных. Бесконечные вариации одного и того же горького вкуса.

Он поглядел в пламя и в очередной раз увидел гибнущий в пожаре город. Харкенас под яростным небом. Летящий словно тучи песка пепел ослепил его, дым заполнил легкие ядом. Мать Тьма во гневе, она отказывается от детей своих, отворачивается. А они гибнут. Гибнут и гибнут.

Слушай реку. Вспоминай голоса.

Жди, как ждет воитель. Жди, чтобы увидеть грядущее.

* * *

Запах дыма висел в воздухе еще долго после угасания огня. Они ехали по выгоревшей почве, огибали почернелые обломки. Сложившаяся внутрь себя громадная повозка все еще стояла зловещей погребальной пирамидой посреди грязной земли. Разбросанный вокруг мусор стал свидетельством распада общности. Но в этой сцене погрома недоставало трупов. Следы расходились повсюду, некоторые шире остальных.

Семар Дев оглядела сцену и стала наблюдать за Скитальцем. Тот спрыгнул с коня и прошел к краю лагеря, где начал изучать некие следы. Странный человек, решила она. Спокойный, замкнутый — мужчина, привыкший быть одиноким; но за всем этим таится поток… да, насилия. Словно его одиночество позволяет миру уцелеть.

Однажды, довольно давно, она оказалась в компании другого воина, тоже хорошо знакомого с насилием. Но тут всякое сходство кончается. Карса Орлонг — если не учитывать первое путешествие в осажденную крепость под Угаратом — наслаждался вниманием толпы. «Узри меня» — говорил он, искренне жаждая этого. Он хотел, чтобы его дела засвидетельствовали — словно все глаза мира созданы единственно ради взгляда на Карсу, а умы позади глаз ради запоминания всего, что он свершит, изречет, начнет или закончит. «Он делает историю. Каждое свидетельство вливается в легенду — житие Тоблакая, деяния Тоблакая — и все мы обречены передавать его сказание».

Цепи и кандалы звенят на боках сожженного фургона. Они пусты, разумеется. И все же Семар Дев понимала, что выжившие в этом месте остались рабами. Они прикованы к Карсе Орлонгу, освободителю, прикованы к очередному эпизоду его мрачной истории. «Он дает нам свободу и порабощает нас. Ох, какая ирония. Главная прелесть в том, что он вовсе не желает этого; нет, каждый и всякий раз он хочет прямо противоположного. Проклятый дурак».

— Многие взяли лошадей и нагрузили добычей, — сказал Скиталец, вернувшись к коню. — Один след ведет на север. Он почти незаметен. Думаю, он принадлежит твоему другу.

«Моему другу…»

— Сейчас он недалеко и все еще идет пешком. Мы должны нагнать его сегодня.

Она кивнула.

Скиталец поглядел на нее. Потом вспрыгнул на коня, взял удила. — Семар Дев, я не могу понять, что тут случилось.

— Тут случился он.

— Он никого не убил. Судя по твоим рассказам, я ожидал увидеть нечто совсем иное. Похоже, он просто пришел к ним и сказал: «Все кончено». — Скиталец нахмурился, вопросительно глядя на нее. — Как такое может быть?

Она покачала головой.

Он хмыкнул и развернул коня. — Бесчинствам скатанди пришел конец.

— Это точно.

— Мой страх перед твоим приятелем становится еще сильнее. Я все менее хочу его встретить.

— Но ведь это тебя не остановит да? Если он несет меч Императора…

Он не ответил. Не было нужды.

Они перешли в галоп. Двинулись на север.

Сухой и теплый ветер налетал с запада. Немногочисленные облака проносились над головами, тонкие и рваные. Вороны или ястребы кружили вверху, словно точки; Семар Дев подумала о мухах, собравшихся на трупе земли.

И сплюнула, избавляя рот от вкуса пепла.

Вскоре они нашли маленькую стоянку. Трое мужчин, две беременных женщины. В их взглядах страх боролся с усталой покорностью. Когда Семар и Скиталец подъехали ближе, мужчины не сбежали, проявив неожиданную смелость — женщины слишком отягощены, чтобы бежать, потому мужчины остались, и если это означает смерть, будь что будет. Подобные детали всегда наводили на Семар смирение. — Вы следуете за Тоблакаем, — сказал Скиталец, слезая с седла. Люди промолчали. Скиталец повернулся и позвал Семар Дев. Ощутив любопытство, она спешилась. — Ты не осмотришь женщин? — произнес он тихо.

— Хорошо, — согласилась она. Воин из Даль Хона отвел троих мужчин в сторону. Заинтересованная Семар подошла к женщинам. Отметила, что обе почти на сносях и к тому же… не вполне принадлежат к роду людскому. Пугливые глаза цвета жухлой травы, какая-то звериная осторожность и покорность — она не сразу ее осознала, но теперь поняла, что это фатализм жертв, добычи, тех, на кого вечно охотятся. Да, такой взор может быть у антилопы, горло которой сжал челюстями леопард.

Такой образ заставил ее встревожиться. — Я ведьма, — сказала Семар. — Кудесница.

Женщины молча сидели на траве.

Семар подошла ближе и присела напротив. Лица обеих женщин несли животные черты, словно они представляли иную ветвь развития человечества. Темная кожа, выступающие лбы, широкие полногубые рты — наверное, они очень выразительны, когда не сомкнуты в тревоге. Обе женщины казались здоровыми и упитанными. Обе были наделены той странной «завершенностью», что свойственна лишь беременным. В них все обращено внутрь. В менее великодушном настроении она могла бы назвать это скрытностью, но сейчас неподходящий момент. Аура этих полуживотных заставляла их казаться природными существами, созданными лишь ради деторождения.

Эта мысль заставила ведьму рассердиться.

Выпрямившись, она отошла к Скитальцу и мужчинам. — С ними все в порядке.

Он поднял брови, расслышав ее тон, но промолчал.

— Итак, что за тайны они раскрыли?

— Меч, который он несет, сделан из кремня или обсидиана. Он каменный.

— Значит, он отверг Увечного Бога. Я не удивлена. Он никогда не делает то, чего от него ждут. Никогда. Думаю, это часть заветов его треклятой религии. И что теперь, Скиталец?

Тот вздохнул: — Мы все равно его догоним. — Мимолетная улыбка… — С меньшим трепетом.

— Но риск… ссоры остается.

Они пошли к лошадям.

Король скатанди умирал, — объяснял Скиталец, пока они отъезжали от стоянки. — Он передал королевство твоему приятелю. А тот распылил его, освободил рабов, разогнал солдат. Себе не взял ничего. Совсем ничего.

Она хмыкнула.

Скиталец помолчал. — Такой человек… да, мне очень любопытно будет встретить его.

— Не воображай объятий и поцелуев.

— Он не рад будет увидеть тебя?

— Понятия не имею. Хотя я приведу коня, а это чего-то стоит.

— А он знает о твоих чувствах?

Семар метнула на воина быстрый взгляд и фыркнула: — Он может думать, будто знает — только я сама не знаю, какие чувства испытываю, так что он может и ошибиться. Чем мы ближе, тем сильнее я волнуюсь. Понимаю, как это смешно.

— Похоже осмотр тех женщин испортил тебе настроение. Почему?

— Не понимаю, чего ты хотел от меня. Они беременны, трудом их последнее время не перегружали. Я сама не ожидала такого здоровья. Ни к чем было осматривать и ощупывать. Обе родят; дети выживут или умрут, как и матери. Так в жизни бывает.

— Извини, Семар Дев. Я не должен тобою командовать. На твоем месте я тоже рассердился бы.

Именно это ее рассердило? Может быть. Скорее же собственная молчаливая покорность, голубиное облегчение, с которым она приняла роль подчиненной. «Как с Карсой Орлонгом. Ох, похоже, я беду по зыбкому песку над бездонной ямой. Семар Дев открывает свою тайную слабость. Было плохое настроение? Поглядите на меня сейчас!»

Талант или чувствительность — что-то — подсказало Скитальцу прекратить расспросы. Они скакали, копыта лошадей гремели по затвердевшей земле. Ветер был теплым и сухим словно песок. В низине слева стояли шесть длиннорогих антилоп, следя за их продвижением. На спинах сидели птицы с длинными клювами и оперением в точности того же оттенка, что шерсть зверей. — Везде одно и то же, — буркнула она.

— Семар Дев? О чем ты?

Она пожала плечами. — О том, как животные сотворены под стать окружающему. Я думала: если трава вдруг станет красной как кровь, скоро ли антилопы получат красный рисунок на боках? Ты полагаешь, что по-другому быть не может — но ты ошибаешься. Погляди на те цветы — их яркие краски привлекают определенных насекомых. Если определенные насекомые не прилетят собирать нектар, цветы погибнут. Значит, чем ярче, тем лучше. Растения и животные — все перетекает, целое неразделимо и зависимо от частей. Только это и остается неизменным.

— Верно, все меняется.

— Эти женщины…

— Гандару. Родичи киндару и синбарлов. Так объясняли мужчины.

— Не совсем люди.

— Да.

— Но, тем не менее, они верны себе.

— Думаю, что так, Семар Дев.

— Они разбили мое сердце, Скиталец. Против нас у них ни единого шанса.

Он поглядел искоса. — Странное допущение.

— Неужели?

— Мы едем к Тартено Тоблакаю. Его племя изолировано где-то на севере Генабакиса. Ты рассказывала, что Карса Орлонг намерен принести гибель всем «детишкам» мира — то есть, говоря иными словами, нам. Я видел страх в твоих лазах. Так скажи, против Карсы и его рода есть ли хоть шанс у НАС?

— Разумеется, есть — ведь мы станем отбиваться. А на что способны мягкосердечные гандару? Ни на что. Они умеют прятаться, а когда их все же находят, то убивают или беру в рабство. Эти женщины, наверное, были изнасилованы. Использованы. Стали сосудами мужского семени.

— Если не упоминать насилие, любые звери, на которых мы охотимся, имеют такой же скудный выбор. Прятаться или умирать.

— Пока не остается места, где можно спрятаться.

— Но когда умрут животные, умрем и мы.

Она грубо захохотала.: — Думай как хочешь, Скиталец. Но мы так просто не сдадимся. Мы заполним пустыри скотом, козами и овцами. Или взроем землю плугом, посадим растения. Нас не остановить ничем.

— Может, Карсой Орлонгом?

Да, в этом, может, и скрыта истина. Карса Орлонг предрекает время гибели и разрушения. И она желает ему всяческой удачи…

— Там, — другим тоном произнес Скиталец, привстав в стременах. — Недалеко же он ушел…

Семар и сама смогла разглядеть его со спины Ущерба. Карса встал в тысяче шагов и смотрел на них. Вокруг в траве виднелись горбы, похожие на валуны или кочки — хотя она понимала, что это нечто совсем иное. — На него напали, — сказала Семар. — Идиоты не хотят оставить его в покое.

— Думаю, теперь их духи дерутся между собой.

Они подъехали ближе.

Тоблакай казался таким же, как в последнюю встречу — на песке арены Летераса. Таким же твердым, уверенным, неотразимым. «Я убью его… один раз». Он так и сделал. Преодолев… всё. О, он смотрит на нее и Ущерба с тем же видом хозяина, подозвавшего любимых собак. Она вновь разгневалась. — Я тебе ничего не должна! — бросила она, бешено натягивая поводья, остановив жеребца у самого его носа. — Ты бросил нас — там, в треклятом иноземном городе! «Выбери нужное время», сказал ты. Я выбрала! Но ты куда пропал, во имя Худа? Там…

И она завизжала, ибо громадный воин стянул ее с седла одной ручищей, и прижал к себе в удушающих объятиях. Негодяй смеется, и даже Скиталец — проклятие дураку! — улыбается, хотя и напряженной улыбкой, не забывая о дюжине трупов, простершихся в кровавой траве.

— Ведьма!

— Опусти меня!

— Поразительно, — проревел великан, — как Ущерб терпел тебя все время пути!

— Опусти!

Тогда он бросил ее. Колени подогнулись, женщина шлепнулась на спину, так что застонала каждая косточка. Она смотрела на него снизу вверх — но Карса Орлонг уже отвернулся и взирал на Скитальца, оставшегося в седле. — Так ты ее муж? У нее должен был быть муж — иначе почему она отказывала мне? Отлично! Мы будем драться, ты и я…

— Тише, Карса! Он мне не муж, и никто не будет за меня драться! Потому что я не принадлежу никому, кроме себя самой. Понял? Хоть когда поймешь?

— Семар Дев все сказала, — заявил Скиталец. — Мы повстречались недавно, потому что путешествовали по равнине, и решили ехать вместе. Я из Даль Хона, что на континенте Квон Тали…

Карса осклабился: — Малазанин.

Ответный кивок. — Я зовусь Скитальцем.

— Таишь имя.

— Мои тайны только начинаются с имени, Карса Орлонг.

Глаза Тоблакая сузились.

— На тебе клейма беглого раба, — продолжал Скиталец. — Точнее, раба сбежавшего и пойманного. Ясно, что цепями тебя надолго не удержать.

Семар Дев встала и отряхивала одежду от пыли. — Это скатанди? — махнула она рукой в сторону трупов. — Карса?

Великан отвел глаза от малазанина. — Идиоты, — заявил он. — Желали мести за мертвого короля. Как будто я его убил.

— А ты?..

— Не убил.

— Ну, теперь я хотя бы нашла лошадь по росту.

Карса подошел к Ущербу и положил руку ему на холку. Ноздри бестии раздулись, губы дернулись, обнажая слишком длинные зубы. Карса засмеялся. — Да, старый друг, я пахну смертью. А когда было иначе? — И он засмеялся снова.

— Худ тебя подери, Карса Орлонг! Что случилось?

Он нахмурился: — О чем ты, Ведьма?

— Ты убил императора.

— Обещал — и сделал. — Он помолчал. — А теперь малазанин говорит так, словно хочет снова меня поработить.

— Вовсе нет, — уверил его Скиталец. — Просто мне кажется, ты прожил полную событий жизнь, и жаль, что никогда не удастся услышать рассказ о ней. Похоже, ты не из говорунов.

Карса оскалился и прыгнул в седло. — Поеду на север.

— Как и я, — ответил Скиталец.

Семар Дев подобрала поводья обоих ничейных коней, привязала на длинную веревку того, на котором решила сделать запасным, и влезла в седло второго — бурого мерина с широким крупом и равнодушными глазами. — Думаю, мне пора домой, — сказала она громко. — А это значит — нужно найти порт, желательно на западном берегу континента.

— Я еду в Даруджистан, — сказал Скиталец. — Корабли выходят в озеро и по реке добираются до нужного тебе берега. Рад составить компанию, Семар Дев.

— Даруджистан, — буркнул Карса. — Я слышал о таком городе. Он бросил вызов Малазанской Империи, но все еще свободен. Хочу увидеть его своими глазами.

— Отлично, — бросила Семар Дев. — Поедем к следующее куче трупов. В твоей компании, Карса Орлонг, долго ждать не придется. Потом к третьей и так далее — через весь материк. В Даруджистан! Где бы он ни был, во имя Худа!

— Я увижу его, — продолжал Карса, — но надолго не задержусь. — Он глянул на нее вдруг яростно заблестевшими глазами. — Возвращаюсь домой, Ведьма.

— Создавать армию, — ответила она, кивнув. Горло внезапно пересохло. — А потом… мир узрит.

— Да.

Миг спустя трое двинулись в путь. Карса ехал слева от Семар, Скиталец справа; оба молчали, хотя каждый был историей, томами прошлого, настоящего и будущего. Между ними она ощущала себя сплющенным листком пергамента, а жизнь свою — случайной помаркой.

Высоко, высоко вверху Великий Ворон устремил сверхъестественно острый взор на троицу и пронзительно каркнул, распростер широкие паруса крыльев и начал ловить холодный, ведущий к востоку воздушный поток.

* * *

Она думала, что уже умерла. Каждый шаг делается без усилий — результат воли и ничего больше — ни сопротивления веса, ни движения ног или сгибания суставов. Воля понесла ее туда, куда ей хотелось, по стране бесформенного белого света, и песок ослепительно сверкал внизу, как раз на привычной высоте роста; однако, опустив взор, она не увидела тела. Ни туловища, ни ног. Да и тени нет.

Где-то впереди бубнят голоса, но она еще не готова. Она встала тут, согреваемая теплом и омываемая светом.

Медленно приближаются мерцающие огни, словно факелы в тумане; они никак не связаны с крикливыми голосами. Наконец она увидела ряд фигур. Это женщины — головы опущены, длинные волосы закрывают лица; все они голые и беременные. «Факелы» висят над каждой: солнца размером в кулак, разбрасывающие лучи всех цветов радуги.

Селинд хотелось убежать. Она же Дитя Мертвого Семени. Рождена из чрева безумия. Ей нет дела до этих женщин. Он более не жрица, она уже не может никого благословить — ни от имени бога, ни тем более от имени себя самой. Пусть дети сами ступают в мир.

Однако бурлящие шары пламени (она знала, что это души не рожденных, но уже готовых родиться) и их матери брели к ней — намеренно, с жаждой.

«Мне нечего дать вам! Прочь!»

Но они все идут, поднимая лица и показывая глаза, пустые и темные. Они словно не видят ее.

Женщины прошли сквозь Селинд. О боги! Некоторые из них не относятся к роду человеческому! И, каждый раз она ощущала жизнь во чреве проходящей. Она видела свернувшихся младенцев, крошечных существ с до странности мудрыми глазами (кажется, они свойственны каждому новорожденному, разве что кроме ей самой). Дети росли в животах, лица их приобретали черты, которые будут нести в старости…

Но не все. Женщины проходили мимо, и будущее младенцев сверкало. Некоторые умрут очень рано — слабые, мерцающие искры, гаснущие и поглощаемые тьмой. Видя их, она кричала, исполненная отчаяния, ибо понимала: душам суждены бесчисленные странствия, и лишь одно может помнить смертный — одну жизнь среди множества. Но потеря осознается окружающими, не самим ребенком, ибо дитя наделено мудростью невыразимой, невероятной, и понимает с абсолютной ясностью: кажущийся кратким жизненный путь на самом деле полон и завершен в целостности своей…

Другие, однако, умрут насильственной смертью — и это преступление, грех против самой жизни. Вот эти души ощущают ярость, шок, неверие. Они извиваются, сопротивляются в безнадежной борьбе. Да, некоторые смерти естественны, а другие — нет.

Откуда-то раздался женский голос: — Благослови их, дабы их не пленили.

Благослови их, дабы они появились в нужное время и измерили его полностью.

Благослови их во имя Искупителя, заговори от жестоких пожинателей душ, от хищников жизни.

Благослови их, Дочь Смерти, дабы каждая жизнь текла по писаному. Ибо мир рожден состязанием, а состязание отвергнутое — состязание всех потенций, всех обещаний жизни — есть преступление, грех, приговор к вечному проклятию. Берегись тех, кто берет и похищает! Берегись язвы убийц!

Они грядут! Снова и снова они пожинают души…

Странный голос стал воплем, и Селинд попыталась убежать, но воля покинула ее. Она попала в западню, и мать за матерью проходят мимо нее с пустыми и темными глазами, раскрывая рты в хоре стонов, завываний ужаса разрывающих сердце страхов за не рожденных еще детей…

Тут она снова услышала гудение голосов, призывающих ее, приглашающих … куда?

В убежище.

Крик исторгся из ее горла. Селинд рванулась, побежала на голоса…

И открыла глаза. Вокруг неяркий свет. Она лежит на постели. Голоса окружают со всех сторон… Моргая, она попыталась сесть. Какая слабость…

Рука обняла за плечи, помогла подняться. За спину просунули подушки. Она уставилась в знакомое, нечеловеческое лицо. — Спиннок Дюрав.

Тот кивнул. Она увидела и остальных. Женщины Тисте Анди в темных бесформенных платьях, глаза опущены — они начали покидать комнату, забирая с собой колдовское пение.

Голоса — столь громкие, столь низкие — неужели они принадлежат женщинам? Она была поражена, она не верила — но…

— Ты почти умерла, — сказал Спиннок. — Целительницы вернули тебя…

— Но почему?

Его улыбка была сухой. — У некоторых были передо мной должки. Но, похоже, когда они увидели тебя, все решилось само собой. Наверное, это чувство долга. Да ведь ты их сестра, жрица — обрученная иному богу, да, но это не имело значения. Или, — он улыбнулся, — перестало иметь значение.

«Да, но зачем? Зачем ты вернул меня? Не хочу…» Она не смогла закончить мысль. Она вдруг поняла, в чем состоит великий грех самоубийства. Неужели все так просто? Попросту ускользнуть, покориться внезапной слабости. Не есть ли это мудрость — сдаться?

— Нет, — пробормотала она, — нет.

— Селинд?

— Благословлять — дарить надежду. Достаточно ли этого? Можно ли освящать желание удачи и приятной жизни? Даст ли это хоть что-то?

Он изучал ее лицо. — Верховная Жрица, — сказал он с запинкой, словно действительно выбирал верный ответ, — благословляя, мы покупаем мгновение покоя — для того, кто получил его, и для того, кто дает. Возможно, мгновение не продлится, но дар оказывается… э… немеркнущей ценностью.

Она отвела взгляд и отвернулась. За рядом свечей видны были стены, покрытые андийскими иероглифами и многоцветными образами фигур, обращенных лицами в одну сторону, к женщине, нарисованной со спины — она как бы отвергает всех ищущих ее. Мать отказывается от детей. Она могла понять, какой борьбы стоили художнику эти лица, искаженные отчаянием и тоской. Да, они написаны слезами…

— Я должна вернуться.

— Вернуться? Куда?

— В лагерь, к пилигримам.

— Ты еще слаба, Верховная Жрица.

Итак, ее слова заставили его отказаться от использования имени. Теперь он видит в ней Верховную Жрицу. Она ощутила укол сожаления. Но не время сейчас обдумывать значение подобных мелочей. Даже мысли успели ее утомить. — Как только смогу.

— Разумеется.

— Что мне для тебя сделать?

Она снова поглядела на Анди. — Ничего. Это мое дело. И дело Сирдомина.

Услышав имя друга, Тисте Анди вздрогнул: — Верховная…

— Он не отвергнет меня снова.

— Он пропал.

— Что?

— Я не смог его отыскать. Прости, но я уверен: его нет в Черном Коралле.

— Неважно, — ответила она, стараясь верить в собственные слова. — Неважно. Он появится, когда возникнет необходимость. — Она заметила, что Спиннок Дюрав не убежден, и не смогла укорить его за это. — Искупитель привел меня на край смерти, — сказала она, — чтобы показать, что нужно. Чтобы показать, зачем я нужна. — Она помолчала. — Не звучит ли это дерзко? Да, точно…

Его вздох был хриплым. Он встал: — Я вернусь навестить тебя, Верховная Жрица. А пока спи.

Ох, она его обидела. Но чем? — Подожди, Спиннок Дюрав…

— Все хорошо, — сказал он. — Ты неправильно прочитала меня. Ну, может быть, не совсем неправильно… Ты говорила, что твой бог показывает, что тебе нужно. Мы,

Тисте Анди, вечно желаем того же, но нам никогда не удастся получить дар. Но затем ты усомнилась в себе. Дерзость? Клянусь Бездной, Жрица! Так ты чувствуешь благословение Искупителя?

И она осталась одна в комнате. Огоньки свечей колыхнулись вслед выходящему Дюраву, заставив извиваться фигуры стенных росписей.

Но мать все стояла, отвернувшись.

Селинд охватил гнев. «Благослови своих детей, Мать Тьма. Они страдали слишком долго. Я говорю это из благодарности к твоим жрицам, вернувшим меня к жизни. Я говорю во имя искупления. Благослови детей своих, женщина».

Свечи успокоились, пламя застыло, равнодушное к жалким мольбам Селинд. В комнате нет темных углов; это, подумала она, и есть ответ.

* * *

Омывшая стены старая кровь была черной и словно глотала свет фонаря. Пыль все еще сыпалась из трещин в сводчатом потолке, напоминая Сирдомину, что над его головой нависла половина горы. Верхние этажи цитадели были разрушены, раздавлены; они до сих пор медленно оседают. Возможно, через недолгое время подземные тоннели сдадутся и масса руин просто соскользнет в море.

Но пока темные, извитые коридоры составляют запутанный лабиринт, никому не принадлежащий — хотя на грязном полу видны следы башмаков. Искатели добычи? Возможно; однако Сирдомин отлично знает — на нижних уровнях мало что можно отыскать. Он много раз проходил этими путями, делая все, что мог, для различных узников Паннионского Провидца, хотя делал недостаточно. Совершенно недостаточно.

Если существует предельно жестокое проклятие, то жертва его оказывается честным человеком, вынужденным служить воплощению чистого, необузданного зла. Сирдомин изведал такое проклятие. Личная честность — не оправдание. Гордость и чистота не искупят преступлений против рода людского. Что до чувства долга… кажется, оно верно служит самооправданию всех, занятых подлыми делами. Он не решится предложить оправданий тому, что содеял по приказу повелителя. Он не может оправдаться и тем, что был в рабстве и старался сохранить жизнь под угрозой жестокой расправы. Всего этого будет недостаточно. Если откровенное преступление совершено, любые оправдания будут актом признания в трусости. Именно трусость и дала ему совершить преступления. Тиран не может процветать там, где подданные говорят ему «нет». Тиран процветает там, где каждый встречный подонок кричит «ура».

Он понимал, что многие люди восхищаются подобным строем — у Сирдомина было много приятелей, пировавших на страхе и наслаждавшихся покорностью, рождаемой страхом. Они и привели его сюда. Он выслеживает поклонников Провидца, тайно пробирающихся в руины его твердыни. Нет, они не ищут добычи. Сирдомин уверен: назревает опасный заговор. Выжившие в кошмаре готовят новый кошмар. Захвативший власть не останется в одиночестве.

Закрыв окошко фонаря, он продолжил путь.

Малазанские солдаты умирали здесь, как и солдаты Панниона. Сегуле прорубались сквозь дворцовую гвардию. Сирдомин почти слышал отзвуки резни, вопли умирающих, отчаянные жалобы на жестокую несправедливость, жуткий лязг оружия. Он подошел к ступеням, ведущим вниз. Мусор убран. Снизу доносится звук голосов.

Охраны они не выставили — знак самоуверенности. Сирдомин неслышно спускался, ориентируясь на приглушенный свет фонарей, что сочится из дальней камеры.

Камера эта была когда-то домом для человека по имени Тук Младший, прикованного к стене в пределах досягаемости чудовищной матери Провидца. Ничтожные дары милосердия Сирдомина были, наверное, для Тука ничем не лучше падающих на кожу капель кислоты. Лучше было бы оставить его безумию, позволив скользнуть в мир забвения, в котором все так тщательно изломано, что не подлежит восстановлению.

Он до сих пор мог учуять кислую вонь матроны К'чайн. Голоса стали различимы: там трое, может быть, четверо заговорщиков. Он почуял их возбуждение, сладкую радость и самовлюбленность, обычную для азартных игроков в жизнь. Всегда и всюду одно и тоже. Во всем мире.

Он так давно подавил в себе ярость, что трудно оказалось пробудить ее. И все же она нужна. Бурлящая, неотвратимая, но обузданная. Три шага по коридору, в темноте. Он не спеша вытащил саблю-талвар. Не важно, о чем они сейчас спорят. Неважно, являются ли их планы слабыми, обреченными на провал. Их поступки пробудили сердце Сирдомина-убийцы, оно стучало гулко, содрогаясь от презрения и отвращения, готовое сделать то, что необходимо.

Первый шаг в комнату даже не был замечен сидящими за столом четырьмя мужчинами; это позволило ему сделать второй шаг, проведя широким лезвием по обратившемуся к нему лицу, разрубив его пополам. Затем он двинул саблю вниз и назад, рассекая шею человека справа (вскочив на ноги, он подставился под выпад, словно совершая добровольное жертвоприношение). Когда голова скатилась с плеч, а тело упало в кресло, Сирдомин схватил край стола и поднял его в воздух, бросив на человека слева. Тот упал под весом стола. Оставался мужчина напротив Сирдомина.

Испуганные глаза, рука шарит у пояса в поисках кинжала. Шаг назад… Недостаточно быстрый — Сирдомин двинулся вперед и взмахнул талваром, отсекая кисти и прорезая грудину, ключицу… клинок застрял в четвертом ребре, вынудив Сирдомина пинком снять свежий труп с сабли. Он обернулся к первому, только раненому заговорщику.

Старый служака из дворца. Пена на губах, вонь свежей мочи… — Нет. Пожалуйста…

— Узнаешь меня, Хегест?

Быстрый кивок. — Человек чести… что ты натворил….

— Не соответствую твоим понятиям о «чести»? Идеям, заставившим тебя строить козни и готовить измену. Увы, Хегест, ты ошибся. Фатально. В Черном Коралле впервые за десять лет царит мир. Он освобожден от террора. Но ты был недоволен — мечтая, нет сомнения, о прежнем положении, о привилегиях и вседозволенности.

— Я припадаю к милосердию Сына Тьмы.

— Он слишком далеко, Хегест. Я убью тебя здесь и сейчас. Могу быстро, а могу медленно. Если ответишь на вопросы, дарую тебе милосердие, которое ты сам никому не даровал. Если откажешься — разделишь участь множества твоих жертв. О да, я все помню. Какую судьбу выбираешь, Хегест?

— Я расскажу все, Сирдомин. В обмен на жизнь.

— Твоя жизнь на кону уже не стоит.

Человек зарыдал.

— Хватит, — зарычал Сирдомин. — Сегодня я стал твоим отражением. Хегест. Скажи, слезы жертв размягчали твое сердце? Нет, никогда. Так что вытри лицо. И дай ответы.

Мужчина повиновался. Сирдомин начал задавать вопросы.

Потом, верный слову, он явил милосердие — если это слово применимо к лишению человека жизни, в чем он сильно сомневался. Вытер оружие о плащ Хегеста.

Отличается ли он хоть чем-то от убитых глупцов? Он мог выбрать множество улиц, позволяющих придти к доказательству своей правоты — и каждая будет кривой, извращенной ложью. Нет сомнений, повторял он себе на обратном пути, его поступок обрывает нечто, тогда как поступки убитых должны были начать нечто — нечто мерзкое и явно связанное с пролитием крови невинных. Тогда почему он чувствует себя запачканным и оскверненным?

Здравые размышления способны шаг за шагом завести человека в кошмар. Он нес список с именами людей, замысливших изгнание Тисте Анди; они понимал, что их заговор обречен на неудачу, однако предоставить им свободу означает потворствовать хаосу и страданиям. Так что придется убивать снова. Тихо, никому ни о чем не рассказывая, ибо это позор. Позор для рода людского, склонного к глупости и кровожадности. Однако ему не хочется быть «рукой правосудия», ведь рука эта всегда залита кровью и зачастую разит без разбора, склоняясь к полной необузданности.

И самая жестокая подробность, выведанная им этой ночью — о сети заговора, оплетшей лагерь паломников. Хегест не знал, кто играет на их стороне, однако можно понять, что это фигуры значительные, возможно, самые важные. Сирдомину придется навестить лагерь. Мысль вызывала озноб. Селинд, Верховная Жрица… она входит в состав заговорщиков? Неужели религия поселилась в сердце его? Неужели он возмущен актом узурпации? Что ж, не в первый раз религия или культ воспламеняют костер самоуверенности и пуританского рвения, вызывая к жизни мрачный конфликт. Разве сам он не слышал — и часто — наглое заявление, что Сын Тьмы не имеет прав на регион за пределами Ночи? Абсурдная идея, да, не имеющая доказательств. Как раз такая, на какую слетаются все виды фанатиков, любящих трясти кулаками над головой.

Он некоторое время лелеял убеждение, что не окажется одиноким в признании благ власти Анди, в уважении к мудрости, не раз и не два проявленной Сыном Тьмы. К дарам мира и стабильности, к здравым и простым законам, введенным расой, чья цивилизация родилась десятки тысяч лет назад. Нет, гораздо раньше, если верить слухам. Как могут люди презреть такой дар?

Теперь стало ясно — многие могут. Идея свободы способна превратить даже мир и порядок в признаки «угнетения», вызвать подозрения в наличии скрытой цели, обширного обмана, непонятного, но превосходящего воображение человека преступления. Нет, он слишком снисходителен человечеству! На самом деле ему свойственна врожденная испорченность, оно наделено извращенным коварством духа.

Он нашел крутую лестницу, ведущую к скрытому входу в тоннели. Крысы разбегались с дороги, ныряя в более теплый и сухой воздух Ночи. Да, он посетит лагерь паломников, но не сейчас. Требуется всё спланировать. К тому же, если он вырежет рак в городе, заговорщики окажутся изолированными, беспомощными и ни на что не способными. С ними он расправится на досуге.

Да, так будет лучше. Разумно, методично — как и полагается вершить правосудие. Он вовсе не пытается избежать этого пути.

Удовлетворенный рассуждениями Сирдомин решил начать резню этой же ночью. А ночь здесь тянется бесконечно…

Крысы следили за его уходом. Они могли ощущать запах крови; многие стали свидетельницами побоища под землей, и некоторые из них побежали прочь из развалин, к миру света за границами ночного савана.

Да, их призвал хозяин, тот, кого прозвали Жрикрыс. Любопытное имя, по видимости презрительное и позорное. Однако никто не понимал истинного его значения. Жрец Крыс, вот так. Священник и колдун, умеющий призывать и связывать души. Смейтесь и шутите, если угодно… Себе на беду. У борцов за свободу обнаружился недруг, и с ним надо что-то делать.

* * *

Город Бастион скорчился около большого умирающего озера. Его прочные, невысокие стены почернели и покрылись потеками какого-то масла. Окрестные трущобы и хижины были сожжены и растащены; обугленные обломки загромождали обочины мощеной дороги. Над башнями повис густой, черный дым.

Сжав израненные руки и отпустив удила, Нимандер прищурился, рассматривая зияющие ворота города. Никакой стражи, ни одной фигуры на стенах. Если бы не дым, он выглядел бы давно заброшенным и опустевшим.

Он ехал во главе отряда, наравне со Скиньтиком. — Имя «Бастион» рисует образ яростных защитников, ощетинившихся всеми видами оружия, образ врагов, штурмующих стены, — сказал Скиньтик. — Итак, нам придется стать свидетелями благих излишеств сэманкелика, сладкой крови Умирающего Бога?

Нимандера все еще беспокоили воспоминания о великане — зодчем. Кажется, он проклят бессмысленными случайностями и каждое живое существо, пересекающее его путь, оставляет за собой водоворот загадки. Он барахтается в них, почти тонет. Джагут Готос сделал только хуже. Тварь из седой древности, пытавшаяся использовать их и не пожелавшая объяснить, для чего именно.

«Потому что мы не справились».

Воздух заполнился запахом выветренной соли; они могли видеть тянущиеся от старого берега белесые полосы, торчащие над высыхающими спутанными водорослями свайные причалы, лежащие на боках рыбачьи лодки. Слева виднелись фермы и ряды пугал, хотя казалось, тут все уже мертво — растения почернели и высохли, сотни закутанных фигур неподвижны.

Они подходили все ближе к арке ворот, а вокруг по-прежнему никого не было видно.

— За нами следят, — заявил Скиньтик.

Нимандер кивнул. Он тоже ощутил на себе взоры, скрытые, жадные.

— Мы как будто сделали именно то, что им нужно, — сказал Скиньтик вполголоса. — Доставили Скола прямиком в чертов Нечистый Храм.

«Да, это возможно». — Ты же знаешь — я Скола бросать не намерен.

— И готов воевать с целым городом? С фанатиками, жрецами и богом?

— Да.

Скиньтик ухмыльнулся и пошевелил ножны. Нимандер нахмурился: — Кузен, не замечал за тобой особой кровожадности.

— О, я хочу этого не более тебя. Но, знаешь, нас слишком долго толкали. Пришла пора толкнуть в ответ, и всё. А вот раны на твоих руках меня беспокоят.

— Араната сделала все, что можно. Я поправляюсь. — Он не стал объяснять, что изранен не только телесно, но и душевно. Араната действительно исцелила сломанные кости и раздавленную плоть. Однако он по-прежнему двигается словно калека; во снах он каждый раз оказывается у тяжелого блока обсидиана, видит, как тот скользит по руками, как течет кровь — и просыпается в поту, дрожа.

Те же руки, что душили Фаэд, почти забрав жизнь. Боль стала наказанием. Он видел город — и знал, что им снова придется нести смерть, с привычным изяществом творить насилие.

Они натянули удила перед воротами. Деревянные створки покрыты знаками, начертанными такой же густой черной краской, что и на стенах справа и слева.

Ненанда подал голос из телеги: — Чего мы ждем? Нимандер? Давайте кончать с этим.

Скиньтик повернулся в седле. — Терпение, брат. Мы ждем официальной приветственной делегации. Погром начнется немного позже.

Каллор спрыгнул с задника телеги и подошел к воротам. — Я слышу пение, — сказал он.

Нимандер кивнул. Далекие голоса доносились до них словно бы волнами, исходящими из самого сердца города. Прочих звуков, которых можно ожидать от большого, густонаселенного города, не было. Через арку он мог видеть лишь пустые улицы, скучные лица квадратных домов, захлопнутые окна и двери.

Каллор вошел в тень ворот и оказался на широкой улице. Помедлил, глядя на что-то слева.

— Вот тебе и делегация, — вздохнул Скиньтик. — Нам тоже войти, Нимандер?

Сзади раздался мелодичный голосок Аранаты: — Берегитесь, родичи. Весь город — Нечистый Храм.

Нимандер и Скиньтик обернулись разом. — Благослови Мать, — прошептал Скиньтик.

— Какое воздействие будет оказано на нас? — спросил Нимандер. — То же, что в ночной деревне?

— Нет, ничего подобного пока не пробудилось. — Она покачала головой. — Но пробудится.

— Ты сможешь нас защитить? — вмешался Ненанда.

— Посмотрим.

Скиньтик что-то прошипел, потом сказал громче: — Да, чертовски утешительно.

— Не беспокойся, — буркнул Нимандар. Поморщившись, покрепче ухватил поводья и движением коленей послал коня в город. Спутники двинулись за ним.

Оказавшись около Каллора, Нимандер проследил за взглядом старика и понял, что же приковало его внимание. В сотне шагов улицу перегородили остатки громадного механизма. Казалось, он упал с неба или обрушился с крыши здания, захватив с собой большую часть стены. Плоские, усеянные заклепками листы металла разорвались, обнажив какие-то кривые железяки. Мостовую усеивали мелкие детали, похожие на куски доспехов. Железо было странного голубого оттенка и отсвечивало под лучами солнца.

— Из какой Бездны это выпало? — крякнул Скиньтик.

— Похоже на штучки К’чайн Че’малле, — сказал Каллор. — Однако те не поклонялись богам, умирающим или нет. Мне стало интересно. — Он обнажил зубы в неприятной ухмылке, не обращенной ни к кому из присутствующих. Нимандер подумал, что это совсем неплохо.

— Араната говорит, весь город освящен.

Каллор бросил взгляд назад. — Однажды я попробовал проделать то же с целой империей.

Скиньтик фыркнул: — С вами как центром поклонения?

— Разумеется.

— И как, удачно?

Каллор дернул плечом: — Все рано или поздно рушится, — и пошел осматривать разрушенную машину.

Нимандер покачал головой: — Оставьте его. Если город стал храмом, в середине должен быть алтарь.

— Нимандер, мы можем сделать как раз то, чего от нас хотят. Особенно когда притащим Скола на алтарь. Думаю, нужно найти гостиницу и отдохнуть. Затем мы разберемся, что же нас ждет.

Предводитель немного поразмыслил и кивнул: — Хорошая идея. Веди, Скинь. Поглядим, что ты найдешь.

Они двинулись по ведущей от ворот улице. Здания казались мертвыми; лавки на первых этажах выглядели пустыми и брошенными. Знаки покрывали каждую стену, каждую дверь; даже ставни окон были расписаны, словно жители высовывались из них, пытаясь дотянуться как можно дальше. Письмена походили на записи хроник безумия или беснования. Или того и другого одновременно?

Пройдя полдюжины зданий, Скиньтик нашел гостинцу, закрытую, как и все прочие. Спрыгнув в лошади, подошел ко входу в дворик. Толчок — двери распахнулись. Скиньтик оглянулся с довольной улыбкой.

Колеса телеги заскрипели по вытертым колеям, когда Ненанда ввел ее внутрь. Дворик едва вмещал одну повозку; в начале имелись конюшни, затем дверь с тремя ступенями, ведущая в номера. Полуподвальная дверь слева от главного входа вела, наверное, в пивной зал. В середине площадки имелся колодец — доверху заваленный вздувшимися трупами.

Улыбка увидевшего это Скиньтика погасла. Горло колодца окружали кучи мертвых червей. — Будем надеяться, — сказал он Нимандеру, — что внутри есть насос, качающий из другого источника.

Ненанда опустил тормоз и слез с телеги, поглядев на трупы. — Недавние постояльцы?

— Вот что бывает, если не заплатить.

Нимандер спрыгнул с коня. Он метнул Скиньтику предостерегающий взгляд, но брат, разумеется, ничего не заметил. — Или все койки были заняты. А может, здесь запрещено пить что-то, кроме келика. Не стоило им возмущаться…

— Хватит. Ненанда, проверь стойла — может, там есть корм и свежая вода. Скиньтик, мы с тобой войдем внутрь.

Просторное, отлично обставленное фойе приветливо встретило их. Справа имелся бар с полированной стойкой; узкая дверь за ним закрыта. Слева — два отделения для одежды и лестница, ведущая в пивную. Коридор прямо выводил к гостиничным номерам. В конце его виднелась лестница, ведущая, по всей вероятности, на второй этаж с номерами. Около лестницы валялась груда матрацев, по большей части запятнанных.

— Они выпотрошили комнаты, — заметил Скиньтик. — Обдуманно.

— Думаешь, это место приготовили для нас?

— С телами в колодце и залитыми ихором постелями? Возможно. было разумно предположить, что мы двинемся по главной улице — а это первая гостиница на улице. — Он помолчал, озираясь. — Очевидно, у разных народов — разные обычаи приветствовать гостей. Кто сможет изучить человеческие культуры?

Ненанда и остальные принялись разгружать телегу.

Нимандер прошел к входу в пивной зал и поглядел внутрь. Темно, воздух пропах жгучим, горько-сладким запахом келика. Он услышал, что Скиньтик поднимается вверх, и решил не мешать ему. Сделал шаг вниз, на посыпанный опилками пол. Столы и стулья сдвинуты в одну сторону, сложены неустойчивой грудой. Открывшийся пол усеян пятнами и какими-то сгустками, напомнившими Нимандеру конский навоз. Однако это не навоз…

Он посмотрел бар и обнаружил ряд пыльных бутылок и кувшинов. Вино и эль. Стаканы для келика валялись на полу — некоторые разбиты, из других еще сочится темная жидкость.

Внешняя дверь распахнулась, Ненанда ступил внутрь, держась за меч. Быстро оглядел помещение, увидел Нимандера и кивнул: — Я так и думал, что это ты ходишь.

— Конюшни?

— Неплохи — корма хватит на несколько дней. Там есть ручной насос и поилка над корытами. Вода пахнет кислым, но в остальном довольно хороша — лошади не колебались. — Он подошел ближе. — Думаю, эти трупы в колодце… они перепили келика. Думаю, колодец на деле пуст. Они бросали в него тела, словно в братскую могилу.

Нимандер вернулся в фойе.

Десра и Кедевисс внесли Скола, положив на пол. Скиньтик стоял на лестнице, над горой испорченных матрацев; он оперся о перила, созерцая хлопочущих над Сколом женщин. Увидев Нимандера, сказал: — Там одни тараканы и клопы. Не думаю, что нам нужно ночевать в номерах — запашок какой-то странный…

— Зал сойдет, — ответил Нимандер, подходя к Сколу. — Перемены?

Десра подняла взгляд: — Никаких. Та же лихорадка, то же слабое дыхание.

Араната вошла, огляделась и направилась к бару. Подняла крышку прилавка, зашла за стойку и скрылась в заднем помещении.

Скиньтик крякнул: — Хорошо бы тут был ватерклозет.

Нимандер потер лицо, помял пальцы, чтобы уменьшить ломоту, дождался возвращения Ненанды и сказал: — Я и Скиньтик пойдем наружу. Остальные… ну, мы в любой момент можем попасть в беду. Тогда один из нас попытается вернуться и…

— Если вы попадете в беду, — сказала из-за двери Араната, — мы узнаем.

— Как? Ладно. Мы ненадолго.

Они успели занести в зал все свои вещи. Нимандер смотрел, как Десра, а за ней и остальные женщины начали распаковывать оружие, готовить тонкие кольчуги и боевые рукавицы. Он смотрел, как они готовятся к битве, и не позволял себе выразить овладевшее душой отвращение. Все это неправильно. Совсем неправильно. И он ничего не может изменить.

Скиньтик обогнул кучу матрацев и потянул Нимандера за локоть, выводя наружу. — С ними все будет хорошо. Вот насчет нас беспокоюсь…

— Нас? Почему?

Скиньтик лишь усмехнулся.

Они снова вышли на главную улицу. Полуденный жар сделал воздух раздражающе густым. Тихое пение, казалось, зовет их в сердце города. Они обменялись взглядами, Скиньтик передернул плечами. И они зашагали.

— Та машина.

— И что, Скинь?

— Откуда она могла взяться? Кажется, она просто… появилась над одним из домов и упала, сокрушая все на пути, даже себя саму. Помнишь старые насосы, что есть под улицей Дрет в Малазе? Вифал их нашел в тоннелях, по которым лазал. Да он же брал нас поглядеть…

— Помню, Скинь.

— Я тоже вспоминаю те машины — рычаги и шестеренки, то, как сложно сопрягаются металлические части. Как мудро, гениально — не могу представить, чей разум способен создать подобные конструкции.

— И к чему ты ведешь?

— Ни к чему особенному. Просто гадаю, не связана ли она с появлением Умирающего Бога?

— Как?

— Что, если это вроде небесной крепости? Меньшая версия. Что, если Умирающий Бог вышел из нее? Какой-то несчастный случай уронил его, а местные люди вытащили… Что, если его машина — подобие трона?

Нимандер принялся размышлять. Забавная идея. Андарист объяснял как-то, что небесные крепости — как та, которую Аномандер объявил своей — не созданы магией, что летающие замки держатся в воздухе ухищрениями тайной технологии. К’чайн Че’малле, сказал Каллор. Похоже, он пришел к тем же выводам, что Скиньтик.

— Но зачем богу машина?

— Откуда мне знать? Так или иначе, она сломана.

Они вышли на широкий перекресток. На каждом углу стояли официальные здания нарочито утилитарной архитектуры — породившая их культура как будто была напрочь лишена художественного вкуса. Ничем не украшенные стены также покрылись безумицей иероглифов, и некоторые символы теперь казались Нимандеру сходными с деталями разрушенной машины.

Главная улица через две сотни шагов открывалась на обширную круглую площадь. В дальнем конце виднелось здание более выразительного облика.

— Вот он, — сказал Скиньтик. — Нечистый… алтарь. Похоже, пение доносится оттуда.

Нимандер кивнул.

— Посмотрим поближе?

Он кивнул снова. — Пока что-нибудь не случится.

— В том числе нападение безумной толпы?

На площадь выбегали голые, размахивающие над головами оружием люди. Песня вдруг стала воинственной. Фанатики направлялись к двум Тисте Анди.

— А я только поверил, что мы одни, — сказал Нимандер. — Если побежим, приведем их в гостиницу.

— Верно, но вход можно будет удержать. Сражаться будут двое, потом их сменят следующие.

Нимандер первым услышал звук сзади и развернулся, со свистом выхватывая меч. Каллор.

Старый воин шагал к ним. — Вы пнули гнездо, — сказал он.

— Мы разведывали, — возразил Скиньтик. — Место сие мерзостно; но мы держали свои мнения при себе. Мы просто рассуждали, что делать дальше.

— Можете встать и отбиваться.

— Можем, — согласился Нимандер, поглядев на толпу. Осталось не больше пятидесяти шагов; приближаются быстро… — А можем удариться в бегство.

— Сейчас они смелы, — заметил Каллор, проходя мимо них и вытаскивая двуручный меч. На ходу он расстегнул петлю, поднял оружие над головой и взмахнул, как бы разминая плечи. Он вдруг перестал казаться стариком.

Скиньтик спросил: — Поможем ему?

— Он просил помощи, Скинь?

— Тут ты прав. Не просил.

Они смотрели, как Каллор быстрым шагом направился к толпе.

И тут же скопище рассыпалось — люди прижались к стенам, чуть ли не вставая на головы друг дружке, пение оборвалось. Каллор чуть помедлил, но тут же продолжил маршировать. Он свободно шел по середине живого коридора.

— Он всего лишь хочет поглядеть на алтарь, — сказал Скиньтик, — и он их не особенно тревожит. Худо, — добавил он. — Мы так и не увидим, как умеет сражаться старый мерзавец.

— Давай вернемся, пока они отвлеклись.

— Если они позволят…

Они повернулись и пошли твердым, спокойным шагом. Через десятое шагов Скиньтик оглянулся. Хмыкнул: — Они не идут следом. Ясное послание. Чтобы достичь алтаря, придется пройти сквозь них.

— Похоже, так.

— Нелегкое будет дельце.

«Да, похоже, дельце будет нелегкое».

— Думаешь, Каллор и Умирающий Бог мило побеседуют? Обсудят погоду, припомнят старые времена тираний, когда все давалось весело и просто. Когда кровь была краснее и на вкус вкуснее. Что думаешь?

Нимандер не ответил. Он думал о лицах в толпе, черных пятнах губ и провалах глаз. Все в тряпье, в мерзкой грязи; попадаются и дети, словно келику плевать на возраст и умение выживать в мире. Они пьют и жаждут еще, и настоящее не отличается от будущего, и только смерть изменит их настоящее. Простая траектория. Ни забот, ни дерзаний, ни грез.

В таком состоянии их легче будет убивать? Вряд ли. — Не хочу этого делать.

— Да, — согласился Скиньтик. — Но как насчет Скола?

— Не знаю.

— Келик хуже чумы, потому что жертвы сами его призывают и не обращают внимания на свои страдания. Отсюда вопрос: имеем ли мы право положить этому конец, истребив их всех?

— Может, и нет, — согласился Нимандер.

— Но есть и другое оправдание. Жалость.

Нимандер метнул взгляд на кузена: — Мы перережем их ради их же блага? Ради Бездны, Скинь…

— Не их, нет. Я думал о Умирающем Боге.

«Ах так. Да, я могу согласиться, что так лучше, что это гораздо разумнее. Если забрать Умирающего, не придется убивать сотни поклонников». — Спасибо, Скинь.

— За что?

— Мы прокрадемся мимо них.

— Неся Скола?

— Да.

— Нелегкое дело. Скорее всего невозможное. Если город стал храмом и сила Умирающего наделила жрецов особыми дарами, они учуют нас, несмотря на все наши старания.

— Мы дети Тьмы. Увидим, значит ли это хоть что-то.

* * *

Десра отняла руку ото лба Скола. — Я ошибалась. Ему хуже. — Она выпрямилась и поглядела на Аранату. — Как они там?

Ленивое моргание… — Возвращаются. Невредимы.

Что-то не так с Аранатой. Она слишком спокойна, слишком … пуста. Десра всегда почитала сестричку пресной — хотя та владела мечом с потрясающей элегантностью, была такой же холодной убийцей, как все они — если требуется. Однако Араната наделена даром заразительного равнодушия, иногда снисходящего на нее в разгар хаоса и бедствий. Как будто жестокое побоище лишает ее чувствительности.

На взгляд Десры, это делает ее ненадежной.

Он еще немного поглядела на Аранату, из взоры скрестились — Десра ответила ухмылкой на улыбку сестры и отвернулась к Ненанде: — Нашел в пивной что выпить и поесть?

Воин стоял у входа, держась рукой за дверь. Услышав вопрос, оглянулся. — Полно. У них словно только что был привоз. Все как с нами на дороге.

— Значит, кто-то еще выращивает правильную пищу, — сказала Кедевисс. — Или заказывает ее подвоз из других городов.

— Они немало потрудились ради нас, — заметил Ненанда. — И это беспокоит.

— Скол умирает, Араната, — сказала Десра.

— Да.

— Они возвращаются! — завопил Ненанда.

— Нимандер знает, что делать, — заявила Десра.

— Да, — отозвалась Араната.

* * *

Она кружила в небесах, и даже ее сверхъестественно острое зрение с трудом проницало вечную темноту внизу. Куральд Галайн — совершенно чуждый садок, даже в здешнем рассеянном и ослабленном состоянии. Пройдя прямо над громоздкой фигурой Силанны, Карга каркнула ироническое приветствие. Разумеется, от алой драконицы не последовало явного ответа, но Карса знала: она заметила ее кружения. Позволив себе послать вспышку воображаемых образов — сомкнувшиеся челюсти, хруст костей, вихрь перьев, поток вкусных жидкостей… Карга каркнула громче и была вознаграждена колыханием длинного змеиного хвоста.

Скользнув в восходящий над краем утеса ветер, Ворон направилась к узкому балкону крепости.

Он стоял один. Она уже привыкла к этому. Сын Тьмы замкнулся в себе, словно ониксовый цветок, а полуночный колокол звенит — удар за ударом, до последнего, двенадцатого — за ним последует лишь эхо, пока не затихнет и оно, оставив безмолвие. Она изогнула крылья, замедляя полет, и стена крепости прыгнула навстречу. Бешено замахав крыльями, она уселась на каменную стену, вцепившись когтями в гранит.

— Меняется ли вид отсюда? — спросила Карга.

Аномандер Рейк опустил взор, рассматривая гостью.

Карга раскрыла клюв, молча смеясь. Минуло несколько ударов сердца… — Тисте Анди — народ, не склонный к выражению внезапного веселья, не так ли? Танцы в темноте? Дикий, беззаботный прыжок в грядущее? Думаете, наш побег из гниющей плоти не стал торжеством радости? Удовольствия рождения, восторга обретения жизни? Ох, у меня кончились вопросы. Воистину нынче грустное время.

— Понимает ли Барук, Карга?

— Более или менее. Увидим.

— Что-то происходит на юге.

Она согласно замотала шеей. — Что-то, о да, что-то. Впала ли жрица в безумную оргию? Нырнула ли за ответами на все вопросы? Или отложила потребность в ответах на потом, на время большей удачи? Но … реальность вернулась. Проклятие реальности! Чтоб она упала в Бездну! Пора нырять снова!

— Путешествие испортило тебе настроение, Карга.

— Не в моей натуре грустить. На деле я презираю грусть. Сражаюсь с ней! У меня от грусти сфинктер взрывается! А вы огорчаете меня, старую спутницу, любимую служанку!

— Я не хотел. Вижу, ты страшишься худшего. Скажи, что видели твои сородичи?

— О, они рассеялись, парят тут и там, всегда высоко над ухищрениями земных ползунов. Мы видим, как они ползут туда, потом обратно. Мы следим, мы смеемся, мы поем их сказания братьям и сестрам.

— И?

Карга склонила голову, одним глазом уставившись на мятежное море. — Ваша тьма, Хозяин, породила свирепые бури.

— Да, породила.

— Я полечу выше клубящихся туч, в холодном и чистом воздухе.

— Ты так и сделаешь, Карга, так и сделаешь.

— Ненавижу, когда вы так великодушны, Хозяин. Когда ваши глаза заволакивает нежность. Не подобает вам проявлять сочувствие. Стойте здесь, да, незримым, непостижимым. Таким я сохраню вас в памяти. Позвольте мне думать о льде истинной справедливости, не способном расколоться… Слушайте! Звонят внизу! Какая жизнеутверждающая музыка! Как утешает вопль железа!

— Сегодня ты на редкость поэтична, Карга.

— Так Великие Вороны сражаются с грустью, Владыка. Итак, чего вам от меня нужно?

— Эндест Силан ушел к большой реке.

— Вряд ли он один.

— Ему нужно вернуться.

Ворон помолчала, склонила голову набок. — Прозвенело десять.

— Десять.

— Мне пора в путь.

— Лети напрямик, Карга.

— Умоляю, посоветуйте возлюбленной сделать так же, когда придет время.

Он улыбнулся. — Нет нужды советовать.

Глава 11

Кто ты таков, чтобы судить, стара она или молода, поднимает ли ведро или опускает его в колодец? Красива она или непримечательна, словно некрашеный лен? Летит ли она на летних ветрах парусом над голубыми водами, сверкая ярче девичьих глаз? Идет ли она, покачивая от удовольствия бедрами, суля бодрящие мечты, словно сама плодородная земля обрела способность петь подобно веселым бабочкам над цветущим полем, или устала, задремав в седле посреди груд спелых плодов, и больше не скачет через ароматные сады? Да кто ты таков, чтобы заключать в железную клетку определенности самую суть тайны, к жизни зовущей нас — пусть висит полное до краев ведро между темными глубинами и поющим солнечным светом. Она — красота и она — призыв к преступлению, и ничего ценного не прибавит к ней твое мнение, разве только раскачает истертую веревку. Стыдись!

Снисхождение наносит болезненные раны, и она уходит или заходит, внутренне содрогаясь. Не смей говорить о чести, не смей выносить жестокие суждения, пока я сижу здесь, наблюдая, и в мгновение ока расчеты вызывают в толпе вихрь презрения, и удаляется парус, минуя тебя навеки, ибо привилегия ее — море цветов, множество сладких ароматов за ее спиной, но никогда тебе не ощутить ни одного аромата. Вот баланс, вот мера, вот благочестие чужаков, что скрывают слезы, отворачиваясь.

«Молодой человек у стены», Некез из Одноглазого Кота

Нет и не было такого художника, что сумел бы выразить все силы детского воображения. Эта кучка палок в пыли, которую любой взрослый пнет, не удостоив и мгновенного взгляда, на самом деле — обширный мир, в одеждах и плоти, крепость, чаща, великая стена, о которую разбиваются атаки ужасных орд, отброшенных мужеством горстки героев. Это гнездо драконов, и блестящие голыши — их яйца, и в каждом таится яростное, славное будущее. Никто не сумел сотворить ничего столь же законченного, сверкающего, радостного и торжествующего, и все ухищрения и манипуляции взрослых — всего лишь смутные воспоминания о детстве и чудесах его, неловкие в попытке соблюсти связность функций и разумность предназначения; у каждого фасада есть своя история, легенда, кою следует читать по стилизованным знакам. Статуи в нишах застыли с мрачными лицами, равнодушные к случайным прохожим. Правила казармы владеют застывшими, потрескавшимися умами, привыкшими к повседневности страха.

Заставить ребенка трудиться — убить в нем художника, выдрать корни чуда, отнять сверкающий дротик воображения, шустрым зябликом прыгавший с ветки на ветку — и ради чего? Ради сиюминутных нужд и бессердечных ожиданий. Взрослый, требующий от ребенка работы, мертв внутри, лишен красок тоски по прошлому, столь ярких, столь чистых, столь прекрасных, столь переплетенных с томлениями, и сладкими и горькими вместе — мертв внутри, да, и снаружи мертв. То ходячие трупы, холодные, но полные негодования ко всему еще живому, еще теплому, еще дышащему.

Жалеть подобных? Нет, никогда, ни за что — пока они сгоняют детей в стаи и принуждают к работе, а потом жадно поглощают бесчисленные выгоды.

Решится ли сие округлое эго опуститься до сурового осуждения? Сие округлое эго решится! Мир, построенный из нескольких палок, способен исторгнуть слезы из глаз, пока юный творец стоит на четвереньках, напевая дюжину песен без слов сразу, говоря сотней голосов и передвигая незримые фигуры по полю разума (иногда останавливаясь, чтобы вытереть нос). О да, решится, да еще как решится! И приготовится поспешить на помощь жертве жестокого злоупотребления.

Даже змеюка имеет грандиозные замыслы, но вынуждена ползти пядь за пядью, сражаясь с пространствами, которые презрит гигант или бог. Она высовывает жало, чуя запахи, и мотается влево — вправо. Спасение — зрелый плод в конце охоты, прогретое солнцем птичье яйцо, попавшая в челюсти вкусная крыса.

Так ищет змея, подруга правых. Так скользит угорь сквозь мутный ил мира, шевеля усами. Скоро, надеется он, скоро!

Молодой Харлло не думал о справедливости, не думал о законной свободе. Не создавал ленивым воображением слов из блестящих жил сырого железа. Не виделись ему искры золота в острых выступах холодного кварца. Не было у него времени встать на колени посреди какого-нибудь заросшего городского сада, строя крошечные крепости и мостики из тростинок над потоками от вчерашнего ливня. Нет, детство Харлло окончилось. В шесть лет.

В тот самый миг он лежал на полке прочного черного камня, поглощенный темнотой. Он едва мог расслышать работников наверху, хотя камешки то и дело проносились мимо, отскакивая от стен пропасти и резко звякая о каменный пол внизу.

В прошлый раз его спускали на веревке и не было такой беззаботной лавины камней, каждый из которых способен проломить ему череп. В прошлый раз он спускался свободно, вытянутые руки не доставали до стен, что заставляло думать о необычайной ширине пропасти, ведущей, вероятно, в пещеру. Разумеется, сегодня веревки не было — Харлло вообще должен был быть в другом месте; если его найдут, то могут наказать.

Бейниск отослал его на Утесы в конце смены. Именно там он и должен был уже оказаться, чтобы торопливо выхлебать водянистый суп из миски, сжевать кусок черного хлеба и завалиться на койку. Вместо этого он карабкался вниз по стене — без света, чтобы случайно не обнаружил какой-нибудь шахтер.

Нет, здесь не пещера. Наоборот. Это отвесная стена со множеством углублений, и все зияющие дыры имеют странно правильную, прямоугольную форму — хотя Харлло понял, что ползет по стене погребенного здания, только когда достиг балкона. Ему хотелось скользнуть в одно из окон и осмотреться, но нельзя — он же обещал принести лубки Костяному Шахтеру внизу, и он это сделает!

Осторожные расспросы открыли ему значение слова «лубки», однако найти палки, подходящие для закрепления разбитых ног Шахтера, не удавалось — попадались либо тонкие и слабые, либо недостаточно прямые. К тому же все дерево в лагере тщательно охранялось. Тогда он пошел к мусорным кучам, куда бросали все отходы. Под подозрительными взорами старух, которые продали детей и внуков на рудники, но потом поняли, что не могут отказаться от кровной связи, и обрекли себя на прозябание в мирке у границ лагеря, Харлло просеивал мусор.

Часто — особенно в боковых тоннелях, что ведут сквозь слои песчаника — шахтеры находят груды костей давно погибших созданий. Эти кости велики, прочны, их почти невозможно сломать. Черепа и тому подобное сбывают коллекционерам — ученым с косящими глазами, избытком монеты и свободного времени. Кости, уже раздробленные на кусочки, поломанные, сформировавшие подобие грунта, продают садовникам для удобрения и шарлатанам для отваров и порошков — говорят, земляная кость хорошо помогает при запоре! А вот громадные длинные кости остаются на месте-поверье гласит, что они приносят несчастье.

В одной из куч он нашел две, явно принадлежавшие одной породе зверей. Изучив и сравнив их, он удостоверился, что они парные — правая и левая. Кости были большими, тяжелыми и ребристыми; ему казалось, что они подойдут. Между сменами проходило ползвона, в которые никто не работал в шахтах, и Харлло, потея под весом костей, торопливо протащил их к тоннелю, нашел заброшенный боковой проход, где связал ношу несколькими ремнями и веревками. До его смены оставалось время, так что сейчас он оказался внизу и пытался выполнить обещание.

Длинные кости были привязаны к спине. Шею и плечи быстро натерло, и ему не раз казалось, что тяжелые кости оторвут его от стены; но пока что он еще держался. Затем Харлло обнаружил балкон и отдохнул.

Если кто-то пойдет искать его и не найдет, поднимется тревога. В таких случаях есть лишь две возможности. Бежал — или заблудился в тоннелях. Поиск пойдет в обоих направлениях; старухи расскажут, что он рылся в мусоре, собирал кости и черт знает что еще. Потом кто-нибудь вспомнит, что видел Харлло в пересменок, он тащил что-то на спине и шел к главному тоннелю — и Веназ сможет нажаловаться, что Харлло явно что-то замыслил, ведь он даже не пришел за едой. Нарушение правил! Бейниск может оказаться в непростой ситуации, ведь он часто покровительствовал Харлло. Ох, какая ошибка…

Он со стоном скользнул с края балкона, крепко держась руками, и продолжил спуск.

Через два роста нога нащупала новый выступ, за ним еще — лестница, круто опускающаяся вдоль стены здания. Одной рукой держась за лишенный швов фасад, Харлло шаг за шагом шел вниз.

Он не мог вспомнить, чтобы видел хоть что-то подобное во время первого спуска. Да, свет фонаря был, как обычно, слабоват — это позволяет быстрее замечать блеск золота и каменьев — и он крутился на веревке. Сам разум у него тогда кружился!

Говорящий Имасс! Он здесь, наверное, целые сотни лет — и не с кем поболтать, не на кого взгляд бросить. Ох, как ему скучно было…

Итак. Не стоит ему раскаиваться, что затеял помогать Костяному Шахтеру. Несколько стежков плети по спине — небольшая плата за милосердие.

Он достиг пола и замер. Как темно! — Привет! Это я! Дев'ат Анан Тол, ты меня слышишь?

— Слышу. Иди же на звуки голоса. Если сможешь…

— Думаю… смогу. Поскреби еще по скале, у которой сидишь — я почую ногой…

— Это, — сказал Имасс, — необычайный талант.

— Я могу без зрения. Вибрации, так это называют.

— Да. Ты чуешь меня?

— Да, я подбираюсь ближе. Думаю, уже можно зажечь фонарь. С заслонкой, чтобы не заметили. — Он склонился (кости звякнули на спине) и снял с пояса маленький фонарь. — Его зовут толкач. Можно прикрутить на конец шеста и просовывать впереди себя. Если закоптит, ты знаешь, впереди плохой воздух. Погоди…

Через миг нежный золотистый свет пролег тропинкой, указав прямо на сидящего Костяного Шахтера. Харлло ухмыльнулся: — Видал? Я уже почти дошел.

— И что ты принес, щенок?

— Твои лубки. Еще веревку и нитки.

— Дай поглядеть на это… Кости. Да, дай их мне… — Имасс протянул костяную руку и схватил лубки, едва Харлло поднес их. Он издал громкий вздох, тихо забормотал… — Клянусь берегами Джагра Тил. Я даже не ожидал… щенок, мои орудия… за ЭТО! Неравный обмен.

— Я попробую найти кости получше…

— Нет, дитя. Неравный с моей стороны. Это самец эмлавы, это кости его бедер. Да, они скручены и потрескались. Но… еще… все возможно.

— Они сойдут для лубков?

— Нет.

Харлло опустил плечи.

Имасс издал тихий смех: — Ах, щенок. Не лубки. Ноги.

— И ты снова сможешь ходить? О, я так рад!

— Если я действительно оказался захвачен Ритуалом Телланна… да, думаю, я смогу создать ноги… что тебя тревожит, щенок?

— Я пробрался вниз тайком. Если они обнаружат…

— Что будет?

— Могут побить — но не сильно, чтобы я оставался полезным. Все не так плохо.

— Тогда быстрее возвращайся.

Харлло кивнул, но замер в сомнении. — Я нашел закопанное здание. В нем жил ты?

— Нет. Оно было загадкой даже для Джагутского Тирана. Бесчисленные пустые комнаты, окна в никуда — твердый камень в форме рам. Коридоры тоже вели в никуда — мы исследовали почти все, как помнится, и ничего не нашли. Не пробуй повторять, щенок. Там очень просто потеряться.

— Лучше пойду. Если удастся придти снова…

— Не рискуй собственной шкурой. Возможно, скоро я приду к тебе.

Харлло подумал о смятении, которое может вызвать такой визит — и улыбнулся. Еще мгновение — и он завернул фитиль и поспешил назад.

Из палок — крепость, чаща, великая стена. Из палок — гигант, восстающий во тьме, и глядеть ему в глаза — все равно что глядеть в двойной тоннель, ведущий туда, вглубь и вглубь, к самым костям земли. И вот он встает и смотрит на тебя… Харлло воображал, но виделось ему не совсем то, что привиделось бы нам. Мрачные видения принадлежат взрослым. Тем, кому придется ответить за содеянное. За слишком многое…

* * *

А в городе каждое здание застыло в смертном оскале — или так кажется, когда камень, кирпич, штукатурка и дерево дышат в закатном полумраке и еще не загорелся газ в фонарях, и весь мир набухает тенями, сошедшимися, чтобы унести прочь всякую определенность. Город, нагромождение искусственных утесов и пещер, шепчет о безумии. Фигуры людей спешат скрыться, крысы и кто пострашнее смотрят глазами любопытными и голодными, хриплые голоса доносятся из кабаков и прочих святилищ разнузданности.

Это город прошедшего дня? Нет, он преображен, захвачен кошмаром, втянут в потусторонний мир, весьма подходящий для двоих, что — небрежно и спокойно — приближаются к воротам одного из имений. У которых стоят двое охранников, нервничающие и готовые прогнать чужаков — ведь Хозяйка Дома находится в резиденции и ценит уединение, ох как ценит. По крайней мере, так можно предположить (Скорч и Лефф долго обсуждали этот вопрос и пришли к убеждению, что, будучи Хозяйкой, она особенно ценит недоступное всем прочим, в том числе… э… приватность). Они держат арбалеты на изготовку, ведь как можно предсказать, кто появится поблизости; к тому же тяжелое оружие приятно баюкать в руках, когда тучи пожрали звезды и луна забыла взойти и проклятые фонари еще не горят. Да, верно, в кольца по сторонам арки ворот вставлены факелы, но что они могут? Только слепить глаза страже, не давая разглядеть ужасы, ворочающиеся прямо за озерцом света.

Два таких ужаса подходили все ближе. Один был высоченным, широкоплечим, хотя до странности коротконогим; голову его покрывали волосы густые, словно у яка. Он улыбался — точнее, зубы его блестели, а в улыбке ли, не в улыбке ли… Спутник его был столь же высоким, но гораздо более тощим, почти напоминая скелет. Голова его лыса; на лбу в окружении овала из золотой проволочки, вшитой в кожу, красуется сложная татуированная картина. Его зубы тоже видны отчетливо — удлиненные, словно клыки, каждый в колпачке из серебра или золота. Льняной плащ такой длинный, что волочится по мостовой. Спутник его одет подобно дворцовому шуту — ярко-зеленые, оранжевые, красные и желтые цвета с трудом умещаются на коротком жилете; под жилетом надета объемистая рубаха голубого шелка (наглаженные манжеты застряли где-то посредине между локтями и запястьями). Бычью шею обрамляет мерцающе-черный платок; панталоны цвета вермильон завязаны на икрах, открывая аккуратные высокие мокасины.

— Кажется, — шепнул Скорч, — меня сейчас стошнит.

— Стоп! — пролаял Лефф. — Сообщите, с каким делом явились — если у вас есть дело. Знайте, что Хозяйка никого не принимает.

— Превосходно! — громоподобным голосом провозгласил здоровяк. — Значит, мы без промедления удостоимся ее аудиенции. Оранжевоглазый, извести Хозяйку, что Лезан Двер и Бугай Пугай наконец прибыли на службу.

Лефф фыркнул, мысленно сожалея, что капитан Ном ушел на ужин или перепихнуться с женой или еще куда, так что нельзя передать заботы ему и ни о чем не беспокоиться. Просто стоять у ворот — это вполне в его силах. — Нацеливай оружье, Скорч, — приказал он. — Я поищу кастеляна.

Скорч метнул на него взор, полный безумного ужаса: — Их двое, Лефф, а стрела одна! Оставь свою.

— Ладно. Хотя хотелось бы полюбоваться, как ты сменишь стрелу, когда они в десяти шагах. Повезет, если одного зацепишь.

— Мне хотя бы спокойнее будет.

— Не надо, господа, — примирительно сказал здоровяк. — Нет нужды тревожиться. Уверяю, нашего прибытия ждут. Разве это не имение леди Варады? Я думаю, оно самое.

— Варада? — прошипел Скорч Леффу. — У нее такое имя?

— Заткнись, — шепнул Лефф. — Ты нас идиотами выставишь! — Он не спеша опустил арбалет и вытащил ключ от ворот. — Никому не входить, пока я не вернусь. И тебе тоже, Скорч! Стой где стоишь. Я скоро.

Когда он исчез из вида, закрыв и заперев за собой ворота, Скорч снова поглядел на двоих незнакомцев. И выдавил улыбку. — Чудный наряд, эй, — сказал он шуту. — Ты клоун или вроде того? Спой нам песенку. Как насчет шутки? Я не силен в шутках, но слушать их люблю. Когда пытаюсь думать и понимать, о чем шутка, мозги прям белеют от усилия. А жонглировать можешь? Я люблю жонглировать, пробовал однажды — сумел удержать два шара сразу. Но учился несколько недель. Недель. Жонглирование требует дисциплины, хотя со стороны кажется легким делом, но ты и я знаем, верно, сколько таланта нужно, чтобы шары держать. Или ты танцуешь, стоишь на голове и…

— Сир, — прервал его великан, — я не шут. Не фигляр. Не клоун, не певец и не плясун.

— О. Цвета не различаешь?

— Стражника смутил твой прикид, Пугай. — Голос у тощего оказался также на редкость тонким. — Местные наряды на редкость обыденны, лишены фантазии. Разве ты еще не заметил?

— Заметил. Разумеется. Столкновение культур…

— Вот оно! — крикнул Скорч. — Твои одежды, верно. Столкновение культур — очень подходящее выражение. Может, ты кукловод? Я люблю кукольные представления, они так на жизнь похожи, даже если вместо голов сморщенные яблоки или…

— Увы, я не кукольник, — прервал его Пугай и тяжело вздохнул.

За спиной Скорча скрипнули створки ворот. Повернувшись, он увидел Леффа и Усерлока. Кастелян проплыл мимо, направившись прямиком к гостям.

— Ну, вы двое запоздали!

Пугай фыркнул: — Попробовал бы выбраться из-под обрушенной горы, Усердник. Проклятое землетрясение безо всякой причины…

— Не совсем, — возразил Усерлок. — Проявил себя известный нам молот. Признаюсь, подумал, что никогда больше не увижу ваших пога… приметных лиц. Вообразите, как я удивился, услышав от караванщика…

— Подобные слухи, — вмешался тот, кого, по верному суждению Скорча, звали Лезан Двер, — к тому же, без сомнений, многократно перевранные и преувеличенные тобой, могут подождать. Дорогой Усердник, возмечтавший никогда не увидеть наших прекрасных лиц! У тебя новая хозяйка, и ей нужны охранники имения. Мы как раз без работы. Не правда ли, судьба иногда умеет плести узор без узлов?

— Верно, Лезан. Да, охрана имения. Видишь ли, у нас уже есть двое. И капитан стражи, который сегодня отлучился. Если вы пойдете за мной, мы встретимся с Хозяйкой.

— Превосходно, — заявил Пугай.

Скорчу и Леффу пришлось посторониться, когда трое прошли в ворота. Закрыв замок, Лефф поглядел на приятеля: — Нас Хозяйка ни разу не вызывала! Нас не ценят!

Лефф подобрал арбалет. — Потому что мы на самой нижней ступени, вот что. Снова на нижней! Мы-то думали, что влезли наверх. Да, Тор влез — капитан и все такое. Но погляди на нас — мы нанялись первыми, а до сих пор стоим снаружи!

— Что же, думаю, есть разница между охраной ворот и охраной двора. Нас неправильно информировали, вот и все.

— Как это?

— У тебя глаза оранжевые.

— Меня тоже неправильно информировали.

— Ты так думаешь?

— Если такой умный, Лефф, мог бы пробиться в охранники двора!

— Если бы я был один, так и сделал бы.

— Если бы ты был один, Усерлок тебя не нанял бы. Разве что чистить нужники!

— Был бы внутри, по крайней мере!

Да, тут Лефф оказался прав. Он вздохнул и поглядел на улицу: — Смотри, фонарщики идут.

— Давай их застрелим!

— Ты что, хочешь, чтобы нас выгнали?

— Просто шучу, Лефф.

* * *

Бывают взоры убийственные, и бывают взоры, сравнимые с пыткой. Они сдирают кожу тонкими, длинными полосками, и кровь течет ручьями. Они давят на глаза, потом дергают, пока не растягиваются сухожилия, влажные жилы, крепящие глазные яблоки на месте — и в конце концов глаза оказываются висящими на носу. Да, пытка, доставляющая холодное удовольствие. Оценивающий взор палача.

Неудивительно, что Торвальд Ном столь торопливо проглотил ужин, забывая разжевывать куски; сейчас его начало мучить несварение желудка. Он едва удерживался от стонов, помогая Тизерре очищать тарелки и так далее, и зловещее молчание растягивалось, пока супруга продолжала бросать на него ужасающие взгляды, тщательно маскируя их под сочувственно-любовные.

Был вечер, время возвращаться в имение. О прекрасные смертельные моменты семейной идиллии, вы хрупки, как и все подобные моменты — увы, пришло время позаботиться о карьере и ответственность за порученную работу снова выходит на первый план.

— Сладкая, я должен уйти.

— О, неужели?

— Да. До полуночи. Не скучай.

— День выдался трудный. У меня два новых заказа. Сомневаюсь, что проснусь, когда ты вернешься, дорогой.

— Постараюсь пройти тихонько.

— Разумеется.

Дежурный поцелуй.

Пусть так. Милая беседа, подытожившая короткий отдых; разумеется, всякое слово было уловкой и ловким обманом. Торвальд отлично понимал, что на самом деле им хотелось сказать примерно вот что:

«— Дорогая, от твоей доброты хочется бежать на работу со всех ног.

— Ох, у тебя живот заболел? Надеюсь, ты проблюешься на своих стражников, едва дойдешь до ворот.

— Да. Полночь нагрянет внезапно, и я стану считать каждый шаг до ожидающей дома дыбы. Буду молить Беру и всех прочих Властителей мира, чтобы ты уснула к моему приходу. Или хотя бы притворилась.

— У меня был трудный день, муженек. Только подумать, сколько бед я из-за тебя перенесла! Когда вернешься, я буду видеть во сне страшные казни, и каждая сцена усилит приятную улыбку на моей сонной роже.

— Я лягу на расстоянии руки от кровати, замру как половая доска и ни издам ни звука.

— Да уж постарайся, милый».

Ах уж этот дежурный поцелуй, чмок-чмок.

Синие огни раскрасили улицы, по которым торопливо шел Торвальд Ном, синие огни и грустные думы, воистину синяки негодования; дома столпились по сторонам улицы, нависая над ним, пока не стало казаться: он плывет по канализации, как особо вонючий кусок дерьма. Да, недовольство и презрение жены — страшная вещь.

Княжеская зарплата оказалась не важна. Гибкий график дежурств едва ли заслужил один небрежный кивок. Явная законность работы вызвала всего лишь хмурое хмыканье. Даже тот факт, что Торвальд получил звание Капитана Стражи Имения, тогда как Скорч и Лефф стали мелкой сошкой под командованием сошки чуть побольше (ну, тут он немного преуменьшает) обеспечил ему только временное послабление. Он заслужил бурю визгливой ярости — ох, он ждет ее, уже ждет. Он знает. Она знает. Он знает, что ей нравится сдерживаться, нависнув громадной секирой над желудем его головы.

Да, он променял рабство вот на это.

Такова сила любви, очарование домашнего уюта, бегства от одинокой заброшенности. Нельзя ли по — другому? Спросите его позже.

Вперед же — вон виднеются невысокие, но прочные стены имения, торжественно оформленный вход, у которого неровно мерцают два факела — в таком свете фигуры его грозных подчиненных выглядят достойными доверия. Почти.

Ни один из них не следит за улицей. Похоже, вместо этого они спорят.

— А ну-ка, вы! Бдеть! — крикнул Торвальд Ном самым своим суровым голосом, но тут же подпортил эффект, громко и утробно рыгнув.

— Боги! Тор пьяный!

— Хотелось бы. Я в разладе с ужином. А с вами что такое? Так зеваете и бурчите, что слышно с другого конца улицы.

— У нас два новых дворовых охранника, — сообщил Лефф.

— Дворовых? Ты хотел сказать — охраняющих двор?

— Я сказал то, что хотел сказать. Если они охраняют во дворе, значит, они — дворовые охранники. Капитану надо бы разбираться в подобном, Тор.

— Сам знаю. Меня слово смутило. Да, двор охранять необходимо, ведь возможность проникновения недруга мимо вас двоих… э… весьма возможна. Ну, значит, вы их видели? Кто такие?

— Дружки Усерлока — они звали его Усердником, — ответил Скорч, выпучив глаза, а потом покосившись в сторону. — Старые дружки из-под какой-то горы.

— О, — произнес Торвальд.

— Она разрушилась, — добавил Лефф.

— Дружба? А, гора. Разрушилась.

Лефф подошел и подозрительно принюхался: — Ты точно не пьян, Тор?

— Конечно, нет! Просто Скорч не по делу болтает.

— А что по делу?

— Вот снова. Слушай, Лефф! От тебя требуется открыть ворота. Всё! Я пойду встречусь с вашими новичками.

— Ищи их во дворе, — посоветовал Лефф.

Ох, похоже, женушка оказалась права. Похоже? Точно права. Эти два идиота — его друзья; как это характеризует Торвальда Нома? Ну, лучше не думать. Она ведь сама обо всем успела подумать, не так ли?

Торвальд успел сделать два шага по двору имения — и замер. «Усердник? Усердный Лок? Лок Безземельный из Одноглазого Кота!»

— Ах, капитан, вы очень вовремя. Позвольте представить двойх новых стражников.

Торвальд вздрогнул, когда Усерлок двинулся к нему. Капюшон, маска, зловещие глаза, весь в обмотках — скрывает то, что сделали с ним в городе, в котором он долго жил — да, но ведь позор надолго не скроешь! — А, добрый вечер, кастелян. — Сухой рот с трудом ухитрился вымолвить обыденное вежливое приветствие. Он весь затрясся, разглядев выплывающие из-за Усерлока фигуры.

— Капитан Торвальд Ном, этот господин в веселых одеждах — Бугай Пугай, а его скромный спутник — Лезан Двер. Оба прибыли с севера и не имеют связей, способных вызвать конфликт со служебными обязанностями — как вам известно, Госпожа Варада из Дома Варада настаивает прежде всего на таком условии. Я уже осмотрел их снаряжение и распределил по комнатам. Капитан, что — то не так?

Торвальд потряс головой. И — прежде чем вернул себе давно отточенное чувство меры — успел ляпнуть: — Но где их маски?

Волосатый великан нахмурился. — О, — сказал он, — это на редкость неприятно. Убеди меня снова, Усердник. Прошу.

Кастелян долго молчал. Наконец взмахнул тряпичной рукой: — Увы, Пугай, репутация приклеивается к нам. Наш капитан явно много путешествовал. Одноглазый Кот? Будем надеяться, он никогда не приближался к этому вонючему, предательскому логову воров, убийц и кого похуже.

— Никогда там не был, — поторопился согласиться Торвальд. — Но рассказы о, э… нанятых для устранения малазанского кулака… и о том, что стряслось потом…

— Подлая ложь, — тонко, с придыханием произнес Лезан. — Радуга обмана, вечно воздвигаемая теми, что скрывают личный интерес под одеянием правдивости. Сплошная ложь, капитан. Подлая, презренная, губительная ложь. Уверяю, мы выполнили задание, мы загнали кулака и его боевых магов в недра горы…

— Ты и Бугай Пугай, то есть. Усердный Лок, со своей стороны… — Тут Торвальд наконец окончательно решил, что выказывать всю глубину своей осведомленности не следует. — Услышанные мной рассказы, — добавил он, — были из вторых уст, или даже из третьих, все перевранные, куча ненужных подробностей — кто смог бы отделить истину от фантазий?..

— Действительно, кто? — Кастелян вновь махнул рукой. — Капитан, мы должны быть уверены, что тема наших прошлых злоключений не будет поднята еще раз, в любой компании, а в особенности в компании ваших неустрашимых приятелей — охранников.

— Тема закрыта раз и навсегда, — заверил Торвальд Ном. — Что ж, мне лучше идти в контору. Поработаю над… гм… расписаниями. Кажется, ночные смены теперь закрыты, а что касается дневных…

— Все как прежде, — оборвал его кастелян. — Потребности в дневной охране практически нет. Расчет рисков и так далее. Нет, капитан, новых стражников нам не надо. Хватит четырех.

— Отлично. Расписание будет проще составить. Ну, был раз познакомиться, Лезан Двер, Бугай Пугай. — Торвальд Ном пересек двор строевым шагом, направившись прямиком в свою крошечную конторку. Закрыв за собой шаткую дверь, уселся на стул, для чего потребовалось перелезть через стол. И сгорбился, закрыв голову руками. Он был весь покрыт потом.

Знает ли госпожа Варада об их… прошлом, о том, что земля за их спинами покрыта кровью и… чем похуже? Ну, она же наняла Усердника, не так ли? Но разве это хоть что-то значит? Он исковеркал имя, которое не было настоящим его именем. Идиотское прозвище, придуманное жителями Одноглазого Кота. Как и Бугай Пугай. Что до Лезана Двера, ну, может быть, это настоящее, природное имя. Лишь один из троих носит маску, и маска у него местного образца, без краски и знаков отличия. «Она могла не понять! Она может оставаться совершенно слепой, неведающей, неготовой, не знаю что!»

Он снова перелез через стол, выпрямился и пригладил одежду — уж насколько сумел. Это не должно быть трудным. Капитан ищет аудиенции Хозяйки. Вполне разумно. Разве что… официальный путь лежит через кастеляна, а это не годится. Нет, нужно быть поумнее. По сути, он должен… проломиться. Холодный пот вдруг отрезвил его на полпути от стола к двери конторки (всего лишь сажень, едва хватает, чтобы повернуться).

Итак, Лезан Двер и Бугай Пугай будут патрулировать двор. Кастелян Лок Безземельный будет в своей конторе, там, в нижнем этаже. А может, в личных покоях — сядет, не спеша разворачиваясь или разоблачаясь. Как хотите это называйте.

В задней стене пристройки есть окно. Простые ставни, нехитрая защелка. Из него он мог бы влезть на крышу, а та достаточно близка к боковой стене главного здания — он сможет перескочить, найти пару зацепок для рук и вскарабкаться на верхний этаж, где обитает Госпожа. Еще рано, так что она не должна оказаться спящей или в неглиже.

Но как леди отреагирует на нарушение капитаном ее уединения? Что ж, он сумеет объясниться. Проверка безопасности имения (если она скажет, что безопасность не соблюдена, он станет настаивать на приглашении новых охранников — на этот раз здравых рассудком, достойных доверия охранников. Не массовых убийц. Не садистов. Не тех, чья принадлежность к роду человеческому открыта для сомнений. Таким образом он сможет найти противовес уже нанятым стражам).

Все это звучит столь разумно, верноподданно. Как подобает капитану.

Он с трудом повернулся и открыл дверь. Выглянул в щелку, убеждаясь, что казарма пуста — естественно, она оказались пустой, ведь чудо-стражники на работе! Торвальд прокрался к окошку. Открыл защелку, распахнул ставни. Еще один осторожный взгляд — на этот раз наружу. Стена имения в десяти шагах. Главный дом слева, конюшни справа. Они будут проходить здесь? Весьма вероятно. Ну же, если прыгнуть сразу, в этот самый миг…

Присев на подоконник, Торвальд Ном высунулся наружу и поставил ноги за водосток. Надавил, пробуя прочность; удовлетворившись тихим скрипом, торопливо влез на покатую крышу. Протянул руку вниз и закрыл ставни.

Потом перекатился на спину и замер. Он подождет, да, пока чудовища не протопают снизу.

Глиняная черепица врезалась в спину. Что это — стук башмаков? Шелест льна по камням мостовой? Или это… черт дери, он вообще ничего не слышит! Куда подевались треклятые охранники? Он сел и пополз наверх крыши. Поглядел вниз — и вот они, играют в кости около стены с воротами.

Нужно бы их вздуть за такое! Ну, даже Усерлок не смог бы…

Легок на помине! Усерлок приближался к подчиненным. Голос его донесся до Торвальда: — Разброс изменяется, Лезан?

— О да, — ответил тот. — Все хуже. Возможности уменьшаются. Очень неудачно.

Бугай Пугай что-то проворчал. Затем сказал: — У нас был выбор. Идти на юг или на север. Нужно было на север.

— Не помогло бы. Ты сам отлично понимаешь, — отозвался Усердный Лок. — Где ваши маски?

Лезан Двер вновь кинул кости о стену и нагнулся, рассматривая разброс.

— Мы их выбросили, — сказал Пугай.

— Сделайте новые.

— Не хотим, Усердник. Точно не хотим.

— Сам вижу. Но и это ничего не изменит.

Ох. Торвальд подумал, что мог бы сидеть и слушать идиотов всю ночь. Но ему следует воспользоваться преимуществом их беззаботности. Он поудобнее устроился на крыше, присев на корточки, и оглядел главный дом. Ого, там балкон. Что же, это не очень разумно.

Ну, сможет ли он прыгнуть, не устроив шума? Конечно, сможет — он ворует много лет, ворует удачно — если не учитывать все аресты, штрафы, тюрьму, рабство и так далее. Торвальд помедлил, оценивая расстояние, решая, за какую часть ограждения цепляться — и швырнул тело через пустоту. Удача! Почти бесшумно! Он заболтал было ногами, но тут же запрыгнул на балкон. Балкон был узким, загроможденным горшками, в которых торчали засохшие растения. Теперь можно открыть замки и проскользнуть в комнаты верхнего этажа. Раз плюнуть, не так ли? Надежнее, чем ползти по внешней стене, когда трое глупцов еще болтают внизу — один случайный взгляд вверх, и он замечен. Самое последнее, что он хочет видеть — это как один из них вытаскивает мечи (не то, чтобы он видел у них мечи, но…). Торвальд коснулся двери балкона. Не закрыта! О, дела действительно наладились. Что же, он может пройти внутрь и оказаться…

— Прошу, капитан, садитесь.

Она полулежала в плюшевом кресле, едва видимая в полумраке комнаты. Вуаль? Да, вуаль. Какие-то темные просторные одежды, возможно, шелка. Длиннопалая рука в серой перчатке держит бокал. Напротив — еще одно кресло.

— Налейте вина. Да, там, на столике. Проблема с этим путем — с крыши пристройки — в том, что вся крыша просматривается из любой комнаты этой стороны дома. Полагаю, капитан, вы либо проверяете безопасность имения, или желаете переговорить со мной тайно. К сожалению, любая иная альтернатива меня не порадует.

— Действительно, Хозяйка, я проверял… кое-что. И да, — добавил он, собрав столько апломба, сколько смог, и подходя к столу, чтобы налить янтарного вина, — я желаю поговорить с вами тайно. Относительно кастеляна и двоих его новых охранников.

— Они здесь… лишние?

— Можно и так сказать.

— Не хотелось бы огорчить вас.

Он сел. — Огорчить, Хозяйка?

— Скажите, охранники ворот именно такие бестолковые, какими кажутся?

— Они окажутся ценным приобретением, Хозяйка.

— Неужели?

— Вы можете удивиться, — сказал Торвальд, — но они многое повидали в жизни. И многому научились. Охраняли караваны, были вышибалами, громилами на службе у банд, охотниками за головами. Неуклюжими их делает всего лишь официальность нынешней службы. Но они скоро привыкнут.

— Надеюсь, не распустятся.

«Понятно», подумал Торвальд Ном. «Она на что-то намекает. Вот только я не знаю, на что». — Хозяйка. Насчет Усерлока, Лезана и Пугая…

— Капитан, я так понимаю, вы отбились от Дома Ном. Нехорошо. Я всегда советую исправлять старые ошибки. Примирение необходимо для выживания.

— Я подумаю над этим, Хозяйка.

— Подумайте. А теперь прошу уйти. По лестнице. Сообщите кастеляну, что я желаю с ним побеседовать — нет, ваша личная встреча со мной не будет иметь дурных последствий. На деле я растрогана вашей заботой. Преданность — главнейшая черта семьи Ном. О, и допейте вино, капитан.

Он торопливо повиновался. Потом закрыл дверь балкона. Поклон госпоже Вараде, коридор, лестница вниз… Он ощущал себя малость одуревшим. Вино? Нет, не вино. спустившись на нижний этаж, он вышел через главное крыльцо и пересек двор, направляясь к кастеляну и его дружкам.

— Кастелян Усерлок, — позвал Торвальд, с удовольствием заметив, что все трое виновато дернули головами при звуке этого имени. — Госпожа желает немедленно вас видеть.

— О? Разумеется. Благодарю, капитан.

Торвальд Ном проследил, как он уходит, и обернулся к Лезану Дверу и Пугаю. — Интересные у вас занятия. Я обязан объяснить ваши обязанности, ведь кастелян об этом забыл. Вы должны обходить двор, желательно через неравные интервалы времени, используя разные пути, чтобы избежать предсказуемости. Особенно заботьтесь о темных участках, хотя брать фонари или факелы не советую. Вопросы есть?

Пугай улыбался. Потом поклонился: — Разумные указания, капитан. Спасибо. Мы немедля приступим к работе. Лезан, собирай гадательные кости. Пора заняться обязанностями усердных охранников.

«Гадательные кости! Боги подлые!» — Разумно ли полагаться на жутких богов, определяя вкус ночи?

Лезан Двер прокашлялся и оскалил металлические клыки: — Как скажете, капитан. Гадание — неточная наука. Мы не должны чрезмерно полагаться на подобные вещи.

— Э… верно. Что же, хорошо, я пойду в контору.

— Снова, — сказал, широко улыбнувшись, Пугай. Торвальд решил по пути в контору, что в его улыбке нет ничего приятного. Как и в улыбке второго. Да вообще в них обоих. И в Усердном Локе тоже. Кровохлёб, Желчеплюй, Отравитель, у него так много прозваний. Скоро ли он заслужит новое? А Бугай Пугай? Лезан Двер? Что задумала госпожа Варада?

Неважно, неважно. У него есть контора. Едва он перелез через стол и уселся на стул? как ощутил себя почти что важной персоной.

Ощущение продержалось несколько ударов сердца, что было очевидным достижением. Несколько драгоценных мгновений без мысли о проклятой троице. Ни об одном из них.

«Сделайте новые маски. Что он имел в виду? Ренегат — сегуле останется ренегатом, пути назад нет. Предположительно, ведь кто из нас хорошо знает сегуле? Сделайте новые маски, сказал он. Каково!

А где он потерял нормальные советы? Постирай одежду, Лезан Двер, пока в ней пауки не расплодились! А ты, Бугай Пугай, выбери два цвета, и чтобы они не оказались несовместимыми. Прошу. И насчет мокасин…

Маски! к чертям маски!»

Вдруг желудок его взыграл, к горлу снова подступила желчная горечь. «Всегда пережевывай пищу, Тор. К чему такая спешка! День еще не окончен, есть время. Жуй, Тор, жуй! Нежно и медленно, словно корова. Тогда тебе все будет пустяки. Для коровы ведь все вокруг пустяки. Да.

Пока не опустится топор».

Он сидел в своей конторке, скорчившись за столом, и состоянию его никто не стал бы завидовать.

* * *

— Похоже, она его травит.

Скорч выпучил глаза, пораженный такой идеей. — Зачем бы ей?

— Из-за тебя, — пояснил Лефф. — Она ненавидит тебя, Скорч, потому что ты вечно втягивал Тора в неприятности; теперь она решила, что ты снова сделаешь это, вот и решила его отравить.

— Что за чепуха. Если он ей важен, она не станет его убивать!

— Не убьет, но сделает больным. Забыл, что она ведьма? Ей такое — раз плюнуть. Конечно, лучше бы ей отравить тебя.

— Ни крошки от ее еды не коснусь, помяни мое слово.

— Если она решила, что тебе пора помирать — ничего не поможет. Боги, я так рад, что я не ты.

— И я тоже.

— Что?

— У меня глаза оранжевые. Было бы ужасно, если бы мы оба стали с оранжевыми глазами, смотрели бы друг на друга как в зеркало, ведь я страх как не люблю смотреться на самого себя, а тут пришлось бы дважды смотреться. Нет, спасибо, вот что я скажу.

— Кому ты скажешь?

— Уже сказал.

— Да ну? Не знаю, что ты сказал, Скорч, и это правда.

— И хорошо. То, что я сказал, не для тебя было предназначено.

Лефф принялся оглядываться, но никого еще не обнаружил. Никого ведь поблизости не было, так что не стоило и оглядываться!

— К тому же, — сказал Скорч, — это тебя отравили.

— Меня не отравили, Скорч. Это была ошибка, неправильный диагноз. Цвет уже пропадает…

— Нет, не пропадает.

— Да. Пропадает.

— Нет. Не пропадает.

— Будь я ты, я прекратил бы болтать…

— Не начинай снова!

Благословенные судьбы! Оставь их им, умоляет сие округлое эго. Ночь тянется, город сохраняет гранитную улыбку, тени танцуют на краю тьмы. Запоздавшие работники выкрикивают цены на свои услуги, уместные, но и сомнительные. Певцы поют, пьяницы пьют, воры занялись воровством; тайны повсюду, но вы не принадлежите к ним и это, друзья, горькая истина.

Словно крысы, мы огибаем островки света, отыскивая иные места, иные сцены, безмятежные и вместе с тем подлые.

Идите за мной, о, идите!

Благодетель всего космополитического, раздаватель благословений всему людскому и человеческому (благослови их сердца, черствые, но и милостивые, благослови их мечты и благослови их кошмары, благослови их страхи и любовь, страхи перед любовью и любовь к страху, благослови также и обувь их, сандалии, ботинки и тапки, ибо ходят в них сплошные чудеса, ах! столь необычайные чудики!) Крюпп Даруджистанский шел по Великой Улице в горькой исключительности, отбрасывая необычайно большую, поистине громадную тень, словно прилив окатывавшую лавки и ценники под оценивающими взорами лавочников, минуя лотки с фруктами и сочными пирогами, корзины с ягодой, сушеной рыбой и странными кожистыми штучками, которые некоторые люди едят, считая себя поглотителями оздоровления, мимо сосудов с винами и напитками всяческих размеров, мимо ткачей и портных, мимо старой арфистки с шишками на пальцах и тремя струнами на арфе и песенкой о колышке и дырочке и мёде на прикроватном столике — она поймала монетки и мигом улизнула! — и кусков тканей, непонятно откуда привезенных, и брюк в проеме двери и кольчуг и колодок для бездушных и делающих камни для изголовий и мочащихся в урны, мимо трижды разведенного старца с узлом пожитков и стайки детишек, идущих за ним и привлеченных запахом крови и чего погуще. Мимо свечников и фитильщиков, глотателей огня и делателей песочных куличиков, мимо проституток, что на каждом апатичном шаге источают понимающие улыбки и жесты, будящие в людях ощущение мягкости мест тайных или, к крайней мере, скрытых от глаз — глядите, как рождается осознание, течет отливом истраченной юности и королевских сновидений, и они вздыхают и зовут: «Крюпп, милый мужчинка! Крюпп, не заплатишь ли за это? Крюпп, женись на нас всех и сделай нас честными!» И Крюпп торопливо пробегает мимо, ай, ай, как страшно вообразить подобное будущее! Скалки жен (да это будет целый строевой лес!), болтовня шлюх!

Минуем эти ворота, слава богам, в тоннель и наружу, и вот Цивилизация строго и четко замаячила вдали, и прямая его тень шествует, оживленная в одиночестве, и момент этот предоставляет времени достаточно, чтобы изучить итоги недавних проходов по жизни.

Из рукава извлекаются усаженная ягодами булка, спелый померанец, фляга мятного вина; из второго — новый серебряный столовый нож с монограммой Дома Варада (ох ты, откуда он здесь взялся?), и на полированном лезвии — удивительно! — уже маняще поблескивает слой масла, смешанного с медом — как много вещей скопили эти руки, пухлые, но ловкие, и как много их пропадает в гостеприимном рту под искушенным нёбом, как и подобает продуктам кулинарных искусств, ведь смешение простых продуктов порождает исключительный шедевр — мед, масло и — ох! — джем и тесто и сыр и плоды и копченый угорь… тьфу! безразмерный рукав предал его! Скорее вина — смыть непристойный (и на редкость жестокий!) привкус!

Руки снова свободны (на время), можно изучить новую рубашку, смесь ароматизированных свечей, комки шелковых ниток, отличные штаны и расшитые золотом сандалии, мягкие словно любая из четырех щек Крюппа; а вот кондом из козлиных кишок — боги, откуда он здесь взялся? Ну, пора заканчивать восхищение на редкость удачными ночными покупками — если та карга обнаружит, что на арфе остались всего две струны, каково придется лошади?

Наконец он встал перед самым суровым из суровых особняков. И двери широко раскрылись, приглашая и позволяя, и Крюпп приглашенный позволил себе войти.

Ступени и украшенный резьбой, хотя и строгий коридор, новые ступени, на этот раз под ковровой дорожкой и вьющиеся кверху, и еще коридор, а потом потемневшая дверь и — ох, отгоним эти защитные чары, силы благие! Внутрь.

— Как ты смог… да ладно. Садись, Крюпп, устраивайся поуютнее.

— Мастер Барук столь добр. Крюпп сделает по слову его и со всяческим облегчением плюхнется в кресло, вытянет ноги — ох, он чуть их не протянул, скажем честно. Какое утомительное путешествие, о Барук, возлюбленный друг Крюппа!

Похожий на разжиревшую жабу демон подполз к ногам гостя и с фырканьем свернулся клубком. Крюпп протянул ему кусок сушеного угря. Демон понюхал и с удовольствием схватил пищу.

— Дела действительно так плохи, Крюпп?

Крюпп пошевелил бровями: — Подобные путешествия заставляют нас страдать от иссушения, мучиться жаждой.

Алхимик сказал со вздохом: — Наливай.

Просиявший улыбкой Крюпп вытащил из рукава длинную пыльную бутылку (уже откупоренную). Изучил печать на темно-зеленом стекле: — Ух ты! Ваш погреб воистину превосходен! — Из второго рукава явился хрустальный бокал. Гость налил вина. Пригубил и облизал губы. — Необыкновенно!

— Удалось закончить некоторые приготовления, — сказал Барук.

— Друг Барука Крюпп весьма впечатлен. Можно лишь гадать, каким образом можно оценить события столь судьбоносные. Если вы склонны к гаданиям. Но слушайте — похороненные врата скрипят, осыпается пыль, скрежещут камни! Могут ли особы столь скромные, как мы, надеяться помешать неизбежной неизбежности? Увы, время перемалывает всё. Судьба прядет нить, и даже боги не догадываются, когда и как суждено им пасть. Даже луна спотыкается, всходя на небосвод. Звезды блуждают, скалы падают вверх, обманутые жены прощают и забывают — о, наступило время чудес!

— Именно это нам и нужно, Крюпп? Чудо?

— Кажется, что каждое мгновение текуче, хаотично и хрупко — но Крюпп отлично знает, что однажды мгновения выстроятся в стройную линию и любое отклонение станет лишь незначительной трещиной, тонкой складкой, малым изгибом. Великие силы вселенной давят ткань нашей жизни, словно гири. Богатый и бедный, скромный и честолюбивый, щедрый и жадный, честный и лживый — все раздавлены. Хрусть! Треск, вонь, жижа! Какое дело Природе до усыпанных каменьями венцов, столбиков монет, обширных имений и горделивых башен? Короли и королевы, тираны и разбойники — все подобны мошкам на лбу мира!

— Ты советуешь глядеть на все в широкой перспективе. Это очень разумно — для историка грядущих веков. К сожалению, для нас, вынужденных жить сегодня, подобный взгляд не приносит утешения.

— Увы, Барук говорит правильно. Живя, мы умираем. Стенания смерти — привычная песнь мира. Как правильно, как грустно. Крюпп попросит вот о чем: рассмотрите две сцены. В первой злой и разочарованный мужчина забивает до смерти другого. В переулке, где-то в районе Гадроби. Во второй — человек весьма богатый составляет заговор со столь же богатыми согражданами, намереваясь снова поднять цены на зерно, сделав стоимость каравая столь неприлично высокой, что семьи будут страдать от голода, дети умирать, их родители становиться преступниками. Обе эти сцены показывают насилие?

Верховный Алхимик стоял, смотря на Крюппа сверху вниз. — Только в одной сцене мы видим кровь на руках человека.

— Да, обличающие красные пятна. — Крюпп налил еще вина.

— Есть, — продолжил Барук, — множество схем, при помощи которых богатые доказывают свою невиновность. Неудачное стечение обстоятельств, непредвиденные расходы, законы спроса и предложения и так далее.

— Да. Изобилие оправданий, так мутящее воду, что никто не заметит примесь красного.

— Но результатом являются нищета, страдания и тревоги, отравляющие душу. Можно сказать, что торговцы зерном ведут незаметную войну.

Крюпп смотрел на вино за хрустальной стенкой бокала. — И бедняки остаются бедняками, а может быть, беднеют еще сильнее. Работники работают все больше за все меньшую плату, они вынуждены принимать самые тяжелые условия — что, в свою очередь, позволяет работодателям набивать мошну. Говорят, что должно существовать равновесие, что в вечной войне следует придерживаться определенных рамок, иначе наступит анархия. Стоит поднять цены на зерно слишком высоко, и случится революция.

— В которой разоряются все.

— Поначалу. Пока не возникнет новое поколение богачей, не начнет обирать бедных. Баланс состоит из дисбалансов и кажется: это будет продолжаться вечно. Увы, широкая перспектива показывает, что это не так. Структура общества более хрупка, чем нам кажется. Тот, кто слишком полагается на ее прочность, будет до глубины души поражен, заметив признаки полного краха. А потом волки сомкнут круг. — Крюпп воздел палец. — Но следите за теми, кто готовы схватить корону. Каждый хочет стать самым богатым, самым свободным. О, они очень опасны в настоящий момент, и это не преувеличение. Они очень опасны. Остается лишь молиться. Восхваляя прах.

— Призывая конец.

— И новое начало.

— Знаешь, друг, я ожидал от тебя большего.

Крюпп улыбнулся, опустил руку и коснулся бугристой головы демона. Тот лениво заморгал. — Крюпп придерживается перспективы столь обширной, как его талия — а талия его, как вам известно, необъятна. В конце концов, есть ли конец и начало у круга?

— Еще новости?

— Города живут в спешке. Глядят только вперед. Ничто не меняется, хотя меняется всё. Убийца бродит в районе Гадроби — но Крюпп подозревает, что вам о нем известно. Ассасины строят заговоры. Вы знаете и это, друг Барук. Любовники встречаются или мечтают о встрече. Дети дерутся с неведомым будущим. Люди уходят в отставку, добровольно или нет, строят новые планы и сталкиваются со старыми врагами. Завязывается дружба, и дружба распадается. Всему свое время, достойный алхимик, всему свое время.

— Слова твои не ободряют, Крюпп.

— Разделите со мной сей необычайный напиток!

— Погреба защищают десятки чар — вдвое больше, чем в прошлый твой визит.

— Неужели?

— Но ты не потревожил ни одну.

— Необычайно!

— Да уж.

Демон рыгнул, и комната заполнилась тяжелый запахом копченой рыбы. Даже он сам поморщился и сомкнул щели ноздрей.

Крюпп расцвел улыбкой и достал несколько ароматических свечей.

* * *

Походящее на спутанные петли кишок собрание труб, клапанов, медных шаров, заслонок и выпускников занимало целый угол большой комнаты. От странного механизма доносились ритмичные (и весьма заразительные) вздохи и стоны, бормотания и зловещие шепотки. Наружу торчали шесть сопел с креплениями для труб или шлангов (в настоящий момент из них вырывались столбы синего пламени, отчего воздух стал сухим и даже слегка потрескивал). Баратол и Чаур работали целый день голые по пояс, и торсы их стали скользкими от пота.

Большая часть оборудования жалкой пекарни была демонтирована и перенесена на тесный задний двор. Чаур стоял на коленях, стирая тряпкой грязь и мучную пыль с отлично пригнанных друг к дружке каменных плит. Баратол осматривал основания трех горбатых печей. Он с радостью заметил, что в кирпичную кладку кое-где вставлены большие блоки пемзы. В задние стенки печей входили трубы с газом; под очагами располагались горелки из овальных трубок с отверстиями. Можно ли переделать печи в низкотемпературные горны? Вероятно. У дальней стены стояли медные корыта для замеса теста — они послужат для закаливания кузнечных изделий. Он купил в прибывшем из Крепи караване наковальню (прежний ее заказчик, к сожалению, умер, пока предмет еще был в пути). Простая форма, рассчитанная на возможность перевозки — работа ривийцев, как ему сказали. Не такая большая, как нужно ему, но на первое время сойдет. Различного типа щипцы и прочие инструменты нашлись на развалах в западной части города (в том числе отличный молот аренской стали, без сомнения, украденный у кузнеца малазанской армии).

Завтра он в первый раз закажет дрова, уголь, кокс, сырую медь, олово и железо.

Было уже поздно. Баратол выпрямился, закончив осмотр печей, и сказал Чауру: — Хватит на сегодня, дружище. Мы в грязи, да — но если покажем монету, в ближайшем ресторанчике нас накормят. Может быть. Не знаю как тебе, но мне кружка холодного пива была бы в самый раз.

Чаур поднял голову. Перепачканное золой и грязью лицо расплылось в широкой улыбке.

Тут дверь чуть не слетела с петель, и внутрь ворвались шестеро типов самого неприятного вида. Они начали озираться, помахивая дубинками и молотками. Еще через миг вошла хорошо одетая женщина, протолкалась между громилами и улыбнулась Баратолу: — Уважаемый господин, вы занимаетесь незаконной деятельностью…

— Незаконной? Уверен, что это преувеличение. Но, прежде чем ты прикажешь своим негодяям устроить погром, я должен сообщить, что я не только открыл клапаны, но и испортил заслонки. Иными словами, любое повреждение приведет к возникновению, э, огненного шара, вполне возможно, способного разрушить изрядную часть квартала. — Помолчав, он добавил: — Такое намеренное разрушение будет воспринято как нечто… гм… незаконное. К вам-то никаких претензий не будет, ведь все вы умрете, но пославшая вас Гильдия заплатит огромный штраф. Он ее, пожалуй, разорит.

Улыбка женщины давно успела погаснуть. — О, да ты большой умник. Что же, если нам не удастся разнести твою лавочку, придется заняться самим тобой.

Баратол прошел к разделочному столу, вытащил кожаный мешок и достал из него круглое глиняное яйцо. Поглядел в лицо женщины, на ее громил и с удовольствием отметил внезапную их бледность. — Да, это морантская гренада. Малазане зовут такую долбашкой. Попробуйте напасть на меня и моего компаньона, и я с радостью совершу самоубийство — в конце концов, чего нам терять? Вы тоже нас убьете, дай лишь шанс.

— Ты разум потерял.

— Думайте как хотите. Вопрос в том, потеряете ли его вы.

Женщина явно колебалась. Наконец она зарычала, развернулась и вышла, жестом позвав всю свою команду. Баратол со вздохом засунул долбашку в мешок. Колотун рассказывал ему, что морантские припасы поставляются ящиками по двенадцать долбашек, и в каждом тринадцатом ящике имеется тринадцатая долбашка. Пустая. Почему? Кто знает? Моранты — странный народ.

— В этот раз сработало, — обратился он к Чауру, — но сомневаюсь, что этого хватит надолго. Так что первый заказ — снарядить тебя. Доспехи, оружие.

Чаур тупо смотрел на него.

— Помнишь запах крови, Чаур? Тела, мертвые, порубленные на части?

Чаур вдруг яростно, облегченно закивал. Баратол вздохнул снова. — Давай-ка выйдем через задний ход и поищем пива.

Мешок он захватил с собой.

Где-то в другом конце города, едва прозвучал десятый звон, человек без пальцев устремился к очередной таверне, замышляя убийство. Жена его вышла в сад и склонилась перед камнем, полируя его промасленным песком и куском толстой кожи.

Пышная, фигуристая женщина — принимающая восхищенные взгляды с надменным презрением к полу и половым отличиям — шла, зацепившись пухлой рукой за гораздо более тощую, покрытую шрамами руку малазанского историка, на лице которого боролись отвращение и беспокойство. Они вышагивали словно любовники, но, поскольку любовниками они не были, историк недоумевал все сильнее и сильнее.

По Высоким Рынкам района Имений, что находятся к югу от виселиц, шла госпожа Чаллиса. Утомленная, терзаемая желаниями и, похоже, разочарованная (по ее собственному мнению) превыше всех возможностей утешения, она скупала кучи предметов совершенно ненужных и следила за женщинами, что, подобно ей (хотя за ними шли слуги, тащившие покупки) рылись в кучах дорогого и зачастую искусно изготовленного мусора словно галки (они столь же безмозглы? Ах, избегайте жестоких сравнений!). Чаллиса видела себя совершенно отличной от них. Удивительно… изменившейся.

Шагав в трехстах от госпожи Чаллисы бродил, не обращая внимания, куда заводят его ноги, Резак, бывший прежде воришкой Крокусом по кличке Свежачок. Однажды он украл то, что не следовало красть и, осознав ошибку, не сумел должным образом возвратить украденное, терзался чувством вины и привязанности, близкой к восхищению (увы, обычная ошибка), пока наконец его не освободило откровенное презрение юной женщины ко всем его чистосердечным, благопристойным заблуждениям.

Что же, времена и люди меняются, не так ли?

С крыши, что за полгорода отсюда, Раллик Ном смотрел на мятущееся море голубых огней, и рядом был Крут из Тальента; им было что обсудить и, учитывая немногословность Раллика, беседы вышла поистине долгой. Крут болтал слишком много. Раллик взвешивал каждое ответное междометие — не из недоверия, а по привычке.

В школе фехтования, после того как ушел последний из учеников, Муриллио сидел под светом луны рядом с рыдающей Стонни Менакис — она облегчала свою душу перед ним, в сущности, чужаком — возможно, это было легче всего. Но Стонни не была знакома с людьми вроде Муриллио, понимающими, как следует внимать, дарить восхищение, посвящать все свое внимание женщине, втягивая ее сущность — изливающуюся без перерыва — в собственное бытие; так колибри сосет нектар, так летучая мышь сосет кровь из колена коровы (хотя подобная аналогия мало подходит к волнующему моменту).

Так текли между ними незримые парЫ, жизненные, неоспоримые, просачивались в плоть и кость и души, рождая поразительное понимание, возникающее не сразу — словно открывалась дверь, когда-то запечатанная на веки веков.

Она плакала и плакала снова, и каждый раз рыдания были более легким, натуральными, приятными и приемлемыми, уже поистине не отличимыми от нежных движений пальцев сквозь короткие волосы, от ласкательных проходов их подушечек по ее щекам — он просто хотел стереть слезы, чему тут удивляться?

Но вернемся в миг настоящий, к мутной луне, что успела взойти и осветить двадцать фигур на крыше. Они обмениваются сигналами, бормочут приказы и советы. Проверяют оружие. Полная двадцатка: цели оказались опасными, упорными, ветеранами во всех смыслах этого слова. Предстоящее нападение будет жестоким, грубым и, без сомнения, рассчитанным на полное уничтожение.

В «К’рул-баре» обычное сборище — дюжина или примерно столько горожан, решивших забыть, что место это было храмом. Стены из бутового камня, запятнанные дымом, столетие за столетиями впитывавшие человеческие голоса — от жужжания молитв и хорового пения до пьяного хохота и визга схваченных за грудь женщин; стены, толстые и прочные, привыкшие хранить равнодушие перед лицом драмы. Жизни растрачивались, жизни расточались по кусочкам между камней и бревен, под черепицей и балками, и каждая бесчувственная архитектурная деталь насытилась кровью.

Просторная зала с низким потолком была некогда трансептом или, возможно, местом собраний верующих. Узкий коридор между выступающих внутрь пилонов был колоннадой с нишами, в которых, давным-давно, стояли погребальные урны с горелыми, ставшими пеплом останками Верховных Жрецов и Жриц. Кухня и три кладовки за ней когда-то кормили монахов, святых палачей, писцов и служек. Ныне они питают гостей, персонал и хозяев.

В эту ночь внутри бара оставалось всего несколько завсегдатаев. Баратол и Чаур еще не вернулись. Сциллара забрала Дюкера и ушла в район Дару. Бард восседал на низком помосте, выводя какую-то тягучую, унылую мелодию, и мало кто из двадцати гостей внимательно слушал ее. Приезжий из Крепи снял северо-восточную угловую комнату наверху и уже удалился туда, взяв скудный ужин и пинту гредфалланского эля.

Хватка могла видеть Дымку: та уселась на обычное место у входа, спрятавшись в тенях, вытянув ноги и держа в руках кувшин горячего сидра — нелепые вкусы у женщины, ведь этой ночью жарко и душно. Входящие редко когда замечают ее, проходят мимо, не бросив и случайного взгляда. У Дымки есть талант, да, и кто сможет сказать — от природы он или еще откуда.

Дергунчик вопил в кухне. Он ушел туда, чтобы утихомирить двоих поваров (они презирали друг друга), но все вышло как всегда — Дергун воюет со всеми, в том числе поваренком и крысами, что сидят под стойкой. Скоро начнет летать кухонная утварь, и Хватке придется идти туда самолично.

Синий Жемчуг… где-то. У него привычка блуждать, исследовать темные уголки и закутки старого храма.

Ночь, ничем не отличающаяся от всех прочих.

* * *

Синий Жемчуг оказался в погребе. Забавно, как часто это случается. Он вытащил четвертую замшелую флягу из низкой ниши за деревянными полками. Предыдущие три он исследовал на неделе. В двух оказался уксус, и он сделал лишь глоток-другой. В третьем было нечто густое, смолистое, отдающее кедровой или сосновой живицей — он опустил палец, лизнул и сразу понял, что вкус еще мерзостнее запаха.

Но в этот раз пришла удача. Сбив крышку, он наклонился и осторожно принюхался. Эль? Пиво? Но ведь ни тот, ни другое долго не хранятся, а фляга несла на боку печать храма — толстый слой красного воска, наползающий на крышку. Он понюхал еще раз. Закваска еще свежая, что означает… колдовство. Он понюхал в третий раз.

В качестве взводного мага Сжигателей Мостов он поплясал со всеми видами магии. Да, он помнит такие истории, что даже здешний кислолицый бард разинул бы рот, услышав едва половину из них. Что же, он увертывался от самых худших видов магии, от колдовства, что сдирает мясо с костей, кипятит кровь в жилах? раздувает мужские яйца словно арбузы — о, это случилось еще до того, как он вступил в армию., не так ли?.. Да, ведьма и ведьмина дочка. Забудем. Короче, он парень опытный. А эта штука — Жемчуг макнул палец и положил его в рот — ох, это настоящая магия. Нечто старое, с намеком на кровь (да, он такое уже пробовал).

— Ты, брат Кувен?

Он повернулся и скорчил рожу привидению, что выплыло из пола, остановившись на уровне пояса. — Я похож на брата Кувена? Ты мертв, давно мертв. Они все пропали. Слышишь? Почему бы тебе не пропасть туда же?

— Я учуял лезвие, — пробормотал дух, начиная тонуть снова. — Я ощутил его…

«Нет», подумал тут Синий Жемчуг, «похоже, пить эту гадость — не лучная идея. Сначала надо исследовать. Колотун мог бы помочь». Не разрушил ли он чары, открыв флягу? Может быть, будет плохо. Лучше унести емкость наверх.

Вздохнув, он забил деревянную крышку и взял флягу в руки.

* * *

В угловой комнате верхнего этажа чужак, снявший комнату на ночь, успел вытащить последний прут решетки окна. Затем задул фонарь и перешел к двери, где присел и вслушался. В окно за его спиной уже карабкался первый убийца.

Дымка полузакрытыми глазами наблюдала, как вошли пятеро человек; они пьяно шатались и громко спорили, обсуждая скачок цен на хлеб, подчеркивая каждое заявление неуклюжими взмахами рук. «Удивительно», подумала Дымка, «как люди готовы спорить по любому вопросу, словно от этого зависят их жизни».

Она не знала пришедших; возможно, они заметили свет на пути из другого заведения и решили, что напились недостаточно. Она заметила, что они одеты побогаче прочих — похоже, из благородных, привыкших задирать носы и чувствовать себя непобедимыми. Что же, они оставят здесь монету, это всё, что нужно.

Она отпила еще сидра.

Дергунчик вытащил короткий меч и начал подкрадываться к задней стене самой маленькой из трех кладовых. Проклятая крыса с двумя головами показалась снова. Да, ему никто не верит (разве кроме поваров, они тоже видели отвратительную тварь), и единственный путь — убить вредителя и показать всем остальным.

Потом ее можно будет положить в большую стеклянную бутыль и сделать диковинкой бара. Верно, зевак прибежит немал. Двухголовая крыса, пойманная в кухне «К’рул-бара»! Идите, поглядите!

Ого, постой… лучший ли это вид рекламы? Нужно спросить Хватку. Но вначале нужно убить тварь.

Он подкрадывался все ближе, не сводя глаз в темной дыры слева от ящика. Убить тварь, да. Но только не отрубить головы.

Одиннадцать темных фигур толпились в угловой комнате. Двое ассасинов, в том числе присевший у двери, держали в руках кинжалы. У пятерых были взведенные арбалеты. Последние четверо — здоровяки, на подбор — приготовили мечи и небольшие щиты; под широкими рубахами были гибкие кольчуги.

Тот, что у двери, мог слышать спор из зала внизу, крики насчет цены на хлеб — смехотворная тема, как не в первый раз подумал он, ведь те, что внизу, наряжены в одежды пусть незначительных, но аристократов. Однако, похоже, никто не заметил этой несообразности. Голоса слишком громкие и нарочито пьяные должны заполнить головы всех, кто вокруг. Отвлечь от важных вещей.

Внимание окружающих сосредоточено на крикливых, назойливых гостях; некоторые из целей уже направились к ним, намереваясь выбросить наглецов или, по меньшей мере, попросить сбавить тон.

Почти время…

* * *

Сидевший на стуле бард извлек из струн последние ноты и не спеша распрямил спину; аристократы спорили, какой столик занять. Места в баре предостаточно, так что толку в споре не было ни малейшего.

Поглядев на них, он опустил инструмент и пошел к кружке и кувшину, что поджидали его в углу скромной сцены. Налил себе эля и оперся о стену, потягивая пойло маленькими глотками.

Хватка встала со стула, когда сзади раскрылась дверь. И повернула голову: — Колотун, тут недавно завалилась шайка идиотов.

Целитель кивнул: — Будут проблемы. Ты видела Баратола или Чаура? Им полагается уже вернуться. Гильдия, наверное, уже поняла, что с ними так просто не разделаешься. Я думал, что нужно придти на случай…

Хватка подала ладонью два кратких сигнала. Целитель замолчал. — Послушай их, — шепнула женщина. — Неправильно говорят.

Миг спустя Колотун кивнул: — Нам лучше затаиться.

Хватка прислонилась к стене, метнув взгляд на Дымку. Та осторожно подбирала вытянутые ноги. — Дерьмо!

* * *

Мирная сцена завершилась в мгновение ока, словно сметенная порывом ледяного ветра. Бдительная Дымка вскочила, засунула руки под плащ. Входная дверь открылась снова. Треклятая крыса метнулась под дверь кладовой — Дергунчик заметил скользкий хвост и тихо ругнулся. Поймать на лестнице… Дверь погреба распахнулась и показался Жемчуг, прижавший к себе пыльную флягу, словно новорожденное дитя.

— Видел?

— Что видел?

— Двухголовую крысу! Как раз проскочила под дверь!

— Боги благие, Дергун! Хватит. Умоляю. Нет бывает двухголовых крыс. Отойди с пути, слышишь? Тяжелая штука.

Он оттолкнул Дергунчика плечом и вошел на кухню.

Трое под капюшонами вошли в «К’рул-бар», выставив перед собой самострелы. Звякнули тетивы. За стойкой опрокинулся только что принявший смену Скевос — болт пронизал ему грудину. Второй полетел в окно конторки; сидевшая там Хватка согнулась и пропала из вида — то ли убитая, то ли нет, понять было невозможно. Третий болт задел Хедри, служанку пятнадцати лет; она развернулась кругом, кружки посыпались с подноса.

Около помоста пятеро выхватили мечи и ножи из-под плащей и принялись резать всех, кто оказывался рядом.

Помещение заполнилось воплями.

Выйдя из-за столика, Дымка подобно клубу тумана проникла между тремя убийцами у двери. Ее ножи мелькали и резали — она вскрыла горло тому, что был перед ней, рассекла сухожилия на руке человека слева. Поднырнув под первого (он уже начал падать), Дымка вонзила клинок в грудь третьего ассасина. Лезвие застряло в кольчуге и сломалось. Тогда она ударила вторым ножом снизу, между ног; едва мужчина начал оседать, Дымка высвободила нож и резанула второго ассасина по лицу. Пытаясь уклониться от выпада, он присел слишком низко и задел затылком бревно. Послышался противный хруст, и колени противника обмякли. Дымка прикончила его ударом в глаз.

Тут же она услышала звяканье четвертого арбалета — и нечто пронзило левое плечо, развернув тело. Казалось, рука ниже плеча исчезла — она совсем не ощущала ее, лишь слышала, как стукает о пол выпавший нож. Ассасин, вошедший в дверь позже прочих, бросил арбалет и устремился к ней с кинжалами.

Колотун закрыл дверь в конторку в тот самый миг, когда Хватка присела с удивленным криком. Стрела ударилась о стену едва ли на расстоянии ладони от головы целителя. Он тоже присел и выполз в коридор. Едва успел встать, как целая группа выскочила из-за угла слева. Зазвенели тетивы. Одна стрела пронзила его живот. Вторая прошла через горло. Он упал на спину, погрузившись в гущу боли и лужи крови.

Лежа на спине, Колотун поднес руку к горлу. Шаги быстро приближались. Он не мог дышать — кровь текла из легких, горячая и алая. Неистовый призыв Высшего Денала…

Тень коснулась его; поглядев вверх, он увидел равнодушное юное лицо; глаза не моргнули, когда ассасин двинул лезвие к голове целителя.

«Раскрой ворота пошире, Вискиджек…»

Колотун следил, как приближается острие кинжала.

Боль в левом глазу — и тьма.

Убивший Колотуна выпрямился, убирая кинжал, и мельком удивился странной улыбке на лице мертвеца.

* * *

Выскочив из кухни и присев под низкой притолокой двери, Синий Жемчуг услышал, как гудят арбалетные болты, услышал вопли и свист вылетающих из ножен мечей. Огляделся…

Прилетевший кинжал пришпилил левую руку к фляге. Закричав от сильнейшей боли, он отшатнулся; тут же к нему рванулись двое. У одного ассасина был нож, второй держал длинный меч с двусторонней заточкой.

Первый, с ножом, поднял оружие.

Синий Жемчуг плюнул в него.

Мерцающий шарик преобразился в полете, став клубком извивающихся змей. Дюжина клыков впилась в лицо ассасина. Завопив от ужаса, он порезал лицо собственным ножом.

Жемчуг попытался бросить флягу, но рука потянулась следом — она еще была пришпилена — и он закричал от нового взрыва боли.

Ему еще хватило времени поднять взор и рассмотреть устремившийся к лицу меч. Острие вошло в нос, пробив кости и проникнув в мозг.

* * *

Еще на пороге Дергунчик услышал суматоху в зале. Дернувшись и выругавшись на четырнадцати различных языках, он получше перехватил меч. Боги, такой шум, словно там треклятая битва! Нужен щит!

Дергунчик вломился в кладовую, чтоб была слева. Побежал к ящику в дальнем конце, скрытому грудой тряпок. Поднял крышку и вытащил три, четыре жулька. Спрятал под куртку. Пятый взял в левую руку.

И понесся к кухне.

Навстречу бежали повар и две девицы-помощницы; Дергунчик заметил в задней двери людей под капюшонами. — Ложись! — заорал он, метнув снаряд высоко над головами двоих ассасинов. Жулек ударился о стену в переулке и взорвался.

На его глазах стоявших в проеме двери ассасинов окутал красный туман — словно аура самого Худа. Оба шлепнулись лицами вниз. Встав на их спинах, Дергунчик прислушался (с улицы доносился жуткий хор) и бросил второй жулек, отбежав внутрь. Новый оглушительный разрыв гренады… Крики прекратились.

— Пожуйте, гребаные жопы!

* * *

Хватка покатилась по полу вслед первой стреле. Она видела, как Колотун выскакивает в коридор, видела, как стрелы нашли его. Понимая, что целителю конец, женщина пробралась к двери конторки и успела захлопнуть ее. Шаги приближались. Засов упал — еще удар сердца — увесистый удар не смог выбить прочную дверь… Хватка пошла к ящику, что стоял у ножки стола.

Она не сразу управилась с ключом — грохот за дверью, ужасающий шум из гостевого зала — наконец замок поддался, крышка упала. Она вытащила тяжелый арбалет и связку болтов.

Раздался грохот жульков со стороны кухни; она ухмыльнулась, и эта ухмылка вовсе не была веселой. Вскочила на ноги как раз тогда, когда дверь затрещала, и подбежала к окну — чтобы увидеть, как падает с арбалетным болтом в руке Дымка, как ассасин прыгает за ней.

Чертовский хороший выстрел — ее болт вошел ассасину в лоб, из затылка вырвался фонтан крови, мозгов и осколков кости.

Вихрем развернувшись, Хватка подбежала к ящику, достала единственный припрятанный жулек; назад к окошку, на подоконник. Она присела. Прямо внизу стол. Между упавшими стульями истекают кровью двое, ноги неестественно согнуты — двое невинных посетителей, завсегдатаев, что всегда были любезны, щедро оставляли чаевые и улыбались…

Хлопнула дверь сзади. Извернувшись, она метнула жулек и прыгнула из окна. Треск гренады в конторке, языки пламени, дым… Хватка приземлилась на стол.

Он просел под ней. Колено угодило в челюсть, она ощутила, как ломаются зубы. Хватка упала набок, плечом ударившись о трупы. Арбалет остался в руках, хотя болты рассыпались.

Хватка села и сплюнула кровь.

* * *

Дымка увидела, как падает преследователь, как лопается его голова. Присела и схватилась за торчавший из плеча наконечник. Головка застряла в хрящах между плечевой костью и суставной впадиной лопатки. Оставить так — возможно, опаснее, чем вытаскивать. Заскрежетав зубами, она вырвала болт. Сознание померкло.

Вытолкнув уцелевших поваров в переулок, Дергунчик пересек помещение и подобрал крышку большого железного котла. У входа в общий зал нашел в луже эля Жемчуга, мертвее не бывает; прямо за ним сидел, сжавшись, ассасин — похоже, он вонзил ножи себе в глаза, превратил лицо в кровавое месиво. Ассасин гортанно бормотал какую-то песенку без слов.

Дергунчик сплеча рубанул негодяя по черепу. Вытащил меч и двинулся дальше.

Сверху донесся грохот еще одного жулька, затрещала мебель. Вскоре все затихло. Пригнувшись, он выставил меч и поднял крышку словно щит.

В дальнем углу бара обнаружилась стоявшая на коленях Хватка. Пошарив по полу, она подобрала болт и быстро зарядила моряцкий арбалет. Дымка недвижно лежала ближе ко входу.

Дергунчик шикнул.

Хватка подняла голову и встретила его взгляд. Рука ее сделала шесть знаков; бывший сержант кивнул и ответил двумя.

Текли кровь и эль, с разных сторон доносились стоны. Потом кто-то тихо ступил на верхний пролет лестницы.

Дергунчик положил меч, достал жулек и показал его Хватке; так кивнула и не спеша отползла, пользуясь обломками стола как прикрытием. Нацелила арбалет на лестницу.

Увидев, что она готова, Дергунчик поднял импровизированный щит, прикрывая плечо и голову, а затем быстро вышел к основанию лестницы. Швырнул гренаду наверх.

Две стрелы отскочили от крышки котла; сила удара выбила его из руки. В тот же миг женщина-ассасин прыгнула на него с середины лестницы.

Болт Хватки вошел в нее где-то на уровне паха, заставив задергаться еще в полете. Она упала под звук разорвавшегося жулька. Тогда Дергунчик, подняв меч, рванул вверх по лестнице. Хватка поспешила следом, вытаскивая свое оружие. — Уйди с дороги со своим свинорезом! — прорычала она. — Прикрывай! — Оттолкнув его плечом, она проскользнула вперед.

Наверху валяется куча все еще содрогающихся обрывков плоти, стены забрызганы кровью — и движение там, в коридоре.

Перескочив мертвецов и умирающих, Хватка ворвалась в коридор и, увидев троих ассасинов, что медленно поднимались с пола, напала на них.

Зарубить ошеломленных врагов оказалось просто. К тому же Дергунчик прикрывает с тыла…

* * *

Дымка открыла глаза и удивилась, почему лежит на полу. Попыталась поднять левую руку — и застонала от пронизавшей тело огненно-красной боли. Глаза почти не видели. Ох, теперь она вспомнила. С тихим стоном женщина перекатилась на правый бок и заставила себя сесть, стерла с глаз пот и кое-что похуже.

Входная дверь выбита и качается на одной петле.

На улочке можно различить полудюжину фигур в капюшонах — они сползаются все ближе. Дерьмо!

Она принялась оглядываться, отчаянно ища что-то похожее на оружие — зная, что времени нет, зная, что они порубят ее на куски, раз и навсегда. И все же она увидела нож и потянулась к нему.

Шестеро ассасинов рванулись к двери, словно соревнуясь в скорости.

И кто-то врезался в них сбоку, ревя как бешеный бык. Дымка вытаращилась на громадного мужлана — «Чаур!» — заработавшего увесистыми кулачищами. Головы вывертывались на сломанных шеях, брызгала кровь… Тут подоспел Баратол, с одним ножом напав на ассасинов. Дымка разглядела страх в глазах кузнеца — страх за Чаура, страх перед тем, что случится, когда ассасины опомнятся…

А они уже начинали.

Дымка встала, подняла кинжал с пола, похромала вперед…

Но Дергунчик оттеснил ее в сторону. Подняв в левой руке изрубленную крышку, он принялся полосовать мечом ближайшего убийцу.

Чаур (руки его были изрезаны отчаянными ударами асасинов) схватил одного и швырнул на камни мостовой. Затрещали кости. Все еще ревя, он ухватил изломанное тело за лодыжку и подбросил в воздух, отпустил — столкнулся со следующим асасином — оба упали… Баратол вдруг оказался над первым противником Чаура, вогнал носок сапога ему в висок. Тело сотрясли спазмы.

Дергунчик вытащил меч из груди ассасина и начал искать новую жертву. Потом выпрямился.

Прислонившаяся в косяку Дымка сплюнула. — Всех положили, серж.

Баратол обхватил Чаура руками, чтобы успокоить. По широким щекам Чаура струились слезы, кулаки все еще были сжаты, словно на концах его рук были окровавленные дубины. Он обмочился.

Дымка и Дергунчик следили за кузнецом; тот крепко прижал дружка с себе, с такой откровенной симпатией и таким явным облегчением, что малазане отвели взгляды.

Хватка появилась позади Дымки. — Выживешь? — спросила она.

— Буду как новенькая, едва Колотун…

— Нет, любимая. Не Колотун.

Дымка зажмурилась. — Они подловили нас, Хва. Застали врасплох.

— Точно.

Женщина огляделась. — Ты уложила всех, кто вошел в пивной зал? Чертовски впечатляет…

— Нет, не я. Хотя все готовы. Я убила четверых, что побежали сверху. Похоже, они чего — то испугались.

«Испугались? Но кто же был наверху?» — Мы потеряли барда?

— Не знаю, — сказала Хватка. — Не видела его.

«Сбежал со сцены…»

— Жемчуга мы тоже потеряли.

Дымка во второй раз сомкнула веки. Ох, у нее все болит, но не все раны удастся заштопать. — Они застали нас врасплох.

— Они убивали всех подряд, Дым. Людей, которым просто не посчастливилось зайти на ночь. Скевос. Хедри. Лармас, малыш Бутал. Чтобы найти нас.

На улице показался взвод Городской Стажи. Раскачивались фонари.

Сцена подобного кровопролития должна бы привлечь толпу зевак, любящих смотреть на калек и умирающих, словно питающихся подобными зрелищами. Но вокруг не было никого.

Потому что здесь работала Гильдия.

— Некоторые из нас еще дышат, — сказала Дымка. — Неправильно это — оставлять еще дышащих морпехов.

— Да уж, совсем неправильно.

Дымка знала этот тон. И засомневалась. «Хватит ли нас? Хватит ли, чтобы совершить такое? Все ли у нас есть, что нужно?» Сегодня они потеряли мага и целителя. Лучших из пятерки.

«Потому что оказались беззаботными».

Дергунчик присоединился к ним, когда стражники окружили Баратола и Чаура. — Хва, Дым, — сказал он, — не знаю как насчет вас, но я вот, боги подлые, чувствую себя стариком.

Подошел сержант стражи. — Внутри так же плохо?

Никто не стал отвечать.

* * *

В шести улицах, за полмира отсюда, Резак стоял перед лавкой, продающей надгробные памятники и стелы. Набор стилизованных божеств, еще не освященных храмами, но уже готовых благословлять будущих покойников. Беру и Бёрн, Солиэль и Нерруза, Трич и Падший, Худ и Фандерай, пес и тигр, вепрь и змея. Магазинчик закрылся, и он глядел на плоские камни, ожидающие, когда на них высекут имена любимых людей. Вдоль одной из низких оград стоял ряд мраморных саркофагов, напротив — высокие урны с раструбами узких горлышек и пузатыми брюшками — они напомнили ему беременную женщину… Рождение в смерть, чрева, готовые сохранять остатки смертной плоти, дома тех, что скоро найдут ответ на роковой, последний вопрос: что там дальше? Что ожидает всех нас? Какие врата? Есть много способов задать этот вопрос, но вопрос всегда одинаков. Как и ответ. Люди часто говорят о смерти — смерти дружбы, смерти любви. В каждом слове — отзвук окончательности, поджидающей нас на краю… но это всего лишь эхо, подобие кукольного спектакля в мерцающих тенях. Убей любовь. Что потом? Пустота, холод, летящий пепел — но не окажется ли он плодородным? Где место, на котором угнездится семя, начнет прорастать? Не такова ли сама смерть? Из праха — новый росток… Приятная мысль. Утешительная мысль.

На улице еще двигался народ — ночные покупатели не спешили расходиться. Может, у них нет домов? А может, они мечтают о последней покупке, напрасно надеются, что она заполнит пустоту, грызущую их изнутри?

Никто не заходил в этот дворик, никто не желал вспоминать о том, что ожидает всех. Зачем он сам сюда забрел? Искал некоего утешения, какого-то напоминания, что для любого человека итог жизни окажется одинаковым? Можно ходить, можно ползать, можно бегать, но никому не дано повернуться лицом назад, не дано спастись. Во всем этом, даже в трюизме, что всё горе достается живым, остающимся позади и смотрящим на опустевшее место, можно найти род покоя, утешения. Мы проходим по тропе — иные идут далеко, иные быстро сворачивают — но тропа одинакова для всех.

Да, иногда любовь умирает.

А иногда ее убивают.

— Крокус Свежачок?

Он медленно повернулся. Перед ним женщина в роскошном платье, в горностаевом плаще на плечах. Овальное лицо, ленивые глаза, накрашенные губы… да, он узнает это лицо. Он знал ее в более молодом облике, почти ребенком — но сейчас ничего детского не осталось ни в глазах, ни даже в грустной улыбке полных губ. — Чаллиса Д’Арле.

Впоследствии, думая об этом мгновении, он видел мрачное предвестие в том, что она не поправила его, услышав старую фамилию.

Если бы он оказался внимательнее — что изменилось бы? Стало ли бы иным будущее?

Смерть и убийство, семена во прахе. Что сделано, то сделано.

Саркофаги раскрыли пасти.

Урны гудели, гулко и пусто. Каменные лица жаждут получить имена. Горе скорчилось у врат.

Такова была ночь Даруджистана. Такова была эта ночь везде и всюду.

Глава 12

Как же мне встать

Если рушатся стены

К востоку, где солнце восходит

К северу, лику зимы

К югу, дающему звезды

К западу — смерти дороге

Как же мне встать

Если ветры вступили в войну

От зари убегают

Дышат хладом и льдом

Сожжены поцелуем пустыни

Пыль с могил поднимают

Как же мне встать

Если рушится мир

И с любой стороны

Нет надежной защиты

От бряцающих лезвий

От взметенного войска

И зачем мне стоять

Против сил необорных

Содрогаясь при каждом ударе

Среди бури мучений

Если все, чем владел я

Отнято без пощады?

Смелость не восхваляйте

И железную стойкость

Дар свободы пылает

Слишком ярко, жжет руки

Рвет нам сердце мечта о покое…

Как же мне встать

Среди праха растраченной жизни

Под бичом укоризны

В кровь рассекшим лицо

Там, где лишь чужаки

За моим паденьем

Следят?

«Лишь чужаки», Рыбак Кел Тат

Статные деревья с черными стволами и полуночной листвой неровным кругом обступили Сурат Коммон. Из центра обширной поляны можно, обратившись лицом к северу, видеть башни Цитадели, изящные линии которых подражают священным деревьям. Наступила осень, и воздух наполнен летучими волосками чернодрева.

Огромные кузницы востока осветили кармином грязные тучи дыма, так что кажется — одна из частей Харкенаса загорелась. Непрестанный дождь сажи запятнал стены неуклюжих строений, и к ним липнут изогнутые волоски, отмечающие начало холодного времени года.

В убежище Сурат Коммона выжженное царство фабрик кажется находящимся за полмира отсюда. Толстый слой мха затянул каменные плиты, приглушая шаги Эндеста Силана, который шел к скругленному алтарю в самой середине поляны. Он не видел других — время праздников еще не наступило. Да, это не время для веселья любого рода… Эндест принялся гадать, чувствуют ли его деревья, способны ли они сосредоточить на нем внимание, пробудили ли их сухость воздуха, жара и дымный выдох печей.

Однажды он читал ученый трактат, описывавший химическую взаимосвязь растений и животных. Исследование было изложено сухим, академическим языком, и все же Эндест Силан, помнится, закрыл книгу и замер в кресле. Идея о том, что он может подойти к травке, к дереву — например, к чернодреву — и благословить своим дыханием, извергнуть из легких отравленный воздух, который способен оживить растение, обеспечить ему здравие и силу, подарить жизнь… ах, это было настоящее чудо, сумевшее на время успокоить кипящий мальстрим юной души.

Так давно это было… он временами чувствует, что не способен делать подарки.

Он встал перед древним алтарем. Прошедший ночью дождик создал лужицу на поверхности базальта. Говорят, что Анди родились в лесах, среди природных полян. Они рождены, чтобы оживлять дыханием священные деревья, и первым падением народа был уход из леса, строительство каменного города.

Сколько падений состоялось с той поры? Сурат Коммон — последний фрагмент старого леса Харкенаса. Черное дерево напитало огромные печи. Ему не хочется смотреть на запад. Там не только яростный свет. На фабриках неустанно трудятся, создавая оружие. Доспехи. Все готовятся к войне. Сюда его заслала Верховная Жрица. «Будь свидетелем», велела она. И он принялся свидетельствовать. Глаза Храма, жрецы, должны оставаться открытыми и сознающими, ничего не упуская — особенно в нынешние хрупкие времена. Он избран один среди многих — но это отнюдь не повод для гордости. Его появление- политический ход: скромный ранг посланца выражает гнев Храма.

«Будь свидетелем, Эндест Силан. Но молчи. Ты просто присутствуешь. Понял?»

Он понял.

Они показались почти одновременно — один с севера, другой с востока, а третий — с юга. Три брата. Три сына. Это встреча кровных родичей, и они прогонят его, ибо он посторонний. Даже Храм для них посторонний. Так прогонят ли его?

Деревья словно рыдали обещанием нового цветения — сезона, который никогда не наступит, ибо негде волоскам пустить корни на десятки лиг во все стороны. Река подхватит миллионы прекрасных черных семян, но даже волоски не способны плыть по Дорсан Рил, и река хранит все, что приняла — в мертвых слоях ила. «Наше дыхание должно было дарить жизнь, а не красть ее. Наше дыхание было даром, но дар принес Чернолесу измену. Вот наше преступление, и прощения ему не будет».

— Добрый вечер, жрец, — сказал Андарист, добавив: — Кажется, Аномандер, ты был прав.

— Легкое предсказание, — отозвался Аномандер. — Храм следит за мной, словно свора ротесов за умирающим гинафом.

Эндест моргнул. Последний дикий гинаф пропал столетие назад; среброгривые стада больше не сотрясают почву южных равнин. А своры ротесов в наши дни машут крыльями лишь над полями сражений, никогда не бывая голодными. «Вы последний, Лорд? На это вы намекаете? Благослови меня Мать, никогда не понимаю, что именно вы сказали. Никто не понимает. Мы знаем слова, но не их смысл».

Третий брат молчал, не сводя красных глаз с неба над кузнями.

— Столкновения между Дретденаном и Ванутом Дегаллой близятся к концу, — заявил Андарист. — Может быть, пришло время…

— Стоит ли говорить вслух? — вмешался Сильхас Руин, повернувшись к Эндесту. — Это не для Храма и в особенности для жалкого аколита третьего уровня.

Аномандеру, кажется, было не интересно смотреть на Эндеста. На резкость брата он ответил пожатием плеч: — Может, так мы убедим Храм оставаться… в нейтралитете.

— Раскрыв все планы? Почему это Храм должен нам доверять? Что делает нас, троих братьев, более ценными, чем, например, Манелле или Хиш Туллу?

— Ответ вполне очевиден, — сказал Андарист. — Жрец?

Он мог бы не отвечать. Мог бы изобразить незнание. Он всего лишь служитель третьего уровня… И все же он произнес: — Вы собрались не для того, чтобы поубивать брат брата.

Андарист улыбнулся Сильхасу.

Тот скривился и отвел глаза.

— Есть о чем поговорить, — сказал Аномандер. — Андарист?

— Я послал представителей в оба лагеря. С предложением смириться. Велел сделать прозрачные намеки, что готов вступить в союз против вас двоих. Ключ в том, чтобы усадить Дретденана и Ванута в одной комнате с клинками, вложенными в ножны.

— Сильхас?

— И Хиш и Манелле согласились на договор. Манелле все еще меня беспокоит, братья. Она не дура…

— А Хиш — дура? — хохотнул Андарист. Смех был до безумия беззаботным, хотя они собрались обсуждать измену.

— Хиш Тулла не сложна. Ее желания очевидны. Правду говорят сторонники, что она не лжет. А вот Манелле подозрительна. Я ведь, в конце концов, говорю о величайшем преступлении — пролитии крови сородичей. — Он замолчал и поглядел на Аномандера, и лицо его вдруг преобразилось. Беспокойство, некое ошеломление, отсвет ужаса. — Аномандер, — прошептал он, — что мы затеяли?

Лицо Аномандера отвердело: — Мы достаточно сильны, чтобы пережить всех. Увидишь сам. — Тут он посмотрел на Андариста: — Перед нами тот, кто разобьет наши сердца. Андарист, решивший отвернуться и уйти.

— Решение, вот как? — Последовало тяжелое молчание. Он снова захохотал. — Да, точно. один из нас… должен быть хотя бы один, а я не желаю идти вашим путем, братья. У меня недостает смелости. Смелости и… жестокого безумия. Нет, братья, моя задача проще некуда: ничего не делать.

— Пока я не предам вас, — сказал Сильхас Руин, и Эндест потрясенно увидел слезы на глазах белокожего Владыки.

— Другого пути нет, — заявил Андарист.

Столетия складывались в тысячелетия, а Эндест гадал — не имея возможности узнать в точности — всё ли произошло по плану троих братьев. Смелость, сказал Андарист. Смелость и… жестокое безумие — со стороны Матери, да — все разрушения, откровенные предательства — могли ли они замышлять именно это?

Следующая встреча Эндеста Силана с Аномандером произошла на мосту у основания Цитадели; по его словам было понятно, что Лорд не узнал в Силане служку, посланного некогда разведывать творящееся между троих братьев. Странная рассеянность — для такого, как Аномандер. Хотя, понятное дело, Лорду в тот миг было что обдумывать.

Эндест передал Верховной Жрице отчет о злосчастной встрече. Докладывая подробности измены — зная, к каким последствиям она уже приводит — он ожидал узреть на лице Жрицы негодование. Однако она попросту отвернулась (впоследствии он увидел в этом еще одно предзнаменование).

А тогда в небесах еще не было бурь. Ничто, казалось, не предвещало грядущего. Черные стволы Сурат Коммона стояли уже две тысячи лет — а может, и дольше — и каждую осень разбрасывали по ветру длинные семена. Да, в следующий раз, когда ему случится бросить взгляд на статные деревья, они будут пылать.

— Ты стал каким-то очень уж тихим, старый друг.

Эндест смотрел на угасающее пламя. Быстро накатывал рассвет. — Я припомнил… как легко дерево становится золой.

— Высвобождая энергию. Может быть, лучше смотреть на это так?

— Подобное высвобождение гибельно.

— Для растений — да, — сказал Каладан Бруд.

«Для растений…» — Я думал о даре, что мы приносим им. О дыхании.

— И они возвращают нам дыхание, — отозвался полководец, — обжигающее руки. Похоже, хорошо, что я не склонен к иронии.

— Дар фальшив, когда мы ждем воздаяния. Словно алчные торговцы, мы даем — и требуем чего-то взамен. Похоже, обмен — основа наших отношений со всем миром. Всех нас. Людей, Анди, Эдур, Лиосан, Имассов, Баргастов, Джагутов…

— Только не Джагутов, — прервал его Каладан.

— Ах. По правде, я слишком мало знаю о них. В чем их сделка?

— Между ними и миром? Не думаю, что это возможно объяснить — по крайней мере, мне, с моим ничтожным умишком. Джагуты отдавали гораздо больше, чем получали. До тех пор, пока не начали ковать лед, защищаясь от Имассов. Разумеется, за исключением Тиранов — но ведь это делало тиранию особенно гнусной в глазах самих Джагутов.

— Значит, они были управляющими мира.

— Нет. Идея управления подразумевает превосходство. Известную степень высокомерия.

— Заслуженное, учитывая их силу.

— Скорее иллюзию силы, сказал бы я. Эндест, если ты уничтожаешь все вокруг себя, однажды ты уничтожишь и себя самого. Высокомерие создает некую отстраненность; мы думаем, будто можем переделывать мир в угоду своим целям, будто можем использовать его, словно живой инструмент с миллионами рабочих частей. — Но замолчал, качая головой. — Видишь? У меня уже голова трещит.

— Похоже, от истин, — ответил Силан. — Итак, Джагуты не считали в себе хозяевами. И паразитами тоже. Высокомерие не было им свойственно? Полководец, я считаю, что это необычайно. Фактически это невозможно понять.

— Они делили мир с Форкрул Ассейлами, во всем противоположными им. Они видели примеры чистейшего проявления высокомерия и отстраненности.

— Были войны?

Каладан Бруд молчал так долго, что Эндест Силан решил: ответа не будет. Но потом полководец поднял взор над костром, блеснув звериными глазами: — Были?

Эндест уставился на старинного друга и едва слышно вздохнул от удивления. — Боги подлые! Каладан! Ни одна война не длится так долго.

— Длится, если лик врага не имеет значения.

Это откровение… ужасно. Безумно. — Где?..

Улыбка полководца была лишена веселья. — Далеко отсюда, друг, что само по себе хорошо. Вообрази, что стал бы делать твой Лорд, будь иначе.

— Он вмешался бы. Он не смог бы удержаться.

Каладан Бруд поднялся. — У нас гостья.

Миг спустя во тьме над их головами захлопали большие крылья. Эндест поглядел вверх и увидел Каргу — она махала крыльями, спускаясь между воздушными течениями. Приземлилась птица на каменной осыпи за пределами круга света.

— Чую рыбу!

— Не знал, что ваш род умеет чуять, — отозвался Каладан.

— Смешной тупица. Признай хотя бы, что наше зрение — истинный дар совершенства. Мы лучше всех иных. Да, Великие Вороны прокляты даром превосходства… Что я вижу? Груду костей! Да, вижу с отчаянной ясностью: вы, грубияны, ничего мне не оставили!

Карга подскочила ближе, поглядела на мужчин одним глазом, затем вторым. — Печальная беседа? Рада прервать. Эндест Силан, твой Владыка призывает тебя. А тебя — нет, Каладан Бруд. Итак, послания доставлены. Желаю перекусить!

* * *

Харек бежал через Ночь. Старые запутанные улочки, оставшиеся после осады горы ломаного камня; узкие кривые аллеи, заваленные мусором по колено… Он пересекал развалины зданий, карабкаясь словно паук. Он знал: Тов погиб. Он знал, что погиб и Бач, как и еще полдюжины заговорщиков. Все мертвы. Убийцы порезвились. Наверное, Тисте Анди, некий вид тайной полиции, проникшей в ячейки и истребляющей всех выслеженных борцов за свободу.

Уж он — то всегда понимал, что демоны, нелюдское отродье, совсем не такие благожелательные завоеватели, какими они себя выставляют. О да, у них полно гибельных тайн. Планы захвата и порабощения, замыслы установления тирании — не только над Черным Кораллом, но и над ближними городами, над всеми местами, где обитают люди. Тисте Анди положили завистливый глаз на всё. Теперь он получил доказательства.

Кто-то идет за ним, выслеживает со всей сосредоточенной злобой охотящегося кота — он еще не заметил убийцу, но в мире, подобном Ночи, это не удивительно. Тисте Анди искусны в Королевстве Тьмы, опасны словно змеи.

Нужно добежать до Кургана. Нужно найти Градизена. Лишь там Харек может чувствовать себя в безопасности. Надо их предупредить, надо составить новые планы. Харек понимал, что может оказаться единственным выжившим в Коралле.

Он держался наиболее разрушенных частей города, пытаясь выйти на окраину или, если это не получится, прорваться через внутренние ворота, ведущие к лесистым холмам — туда, где засели некогда проклятые Сжигатели Мостов, убившие тысячи мерзостной магией и морантскими припасами. Да, весь склон доныне покрыт проплешинами мертвой почвы, засыпан поваленными древесными стволами, кусками доспехов, кожаными сапогами, из которых иной раз торчат отбеленные кости. Если дойти туда, можно отыскать путь к Свету — тогда он, наконец-то, окажется в безопасности.

Эта возможность кажется все более привлекательной, ведь он оказался близко от ворот, а здешние адские тени и бесконечный сумрак не приносят пользы — Тисте Анди умеют видеть во тьме, а он бредет, словно ослепший.

Он услышал, как зашумел под чьей-то ногой камень — едва в тридцати шагах позади. Забухало сердце. Харек поглядел на ворота. Их развалили во время осады, но прохожие успели протопать тропу, ведущую к окружающей город дорожной насыпи. Но, сколько он не прищуривался, около ворот никого не было видно.

Еще двадцать шагов. Он ускорил шаг, а выйдя на чистую улицу, побежал к проему ворот.

Мчится ли кто-то следом? Обернуться он не решался.

«Бегите, проклятые ноги! Бегите!»

Он вылетел наружу, на склон дорожной насыпи, торопливо пересек ее и спустился по осыпи. Искореженная земля, на скорую руку засыпанные могилы, кривые корни и мертвые сучья. Повизгивая, Харек пробирался, получая ссадины и царапины, глотая пыль гнилой сосновой коры и кашляя. Вон там, на вершине — там уже свет солнца? Да. Почти заря. Солнце — благословенное солнце!

Быстрый взгляд за спину не обнаружил никого — он не понимал, отчего из груд мусора доносится шорох.

Почти удалось.

Харек сделал последние шаги, погрузился в холодный воздух утра, в столбы золотых лучей — и кто-то встал на пути. Блеснула сабля. На лице Харека выразилось удивление — и словно примерзло, ведь голова уже катилась с плеч, стуча и перекатываясь по склону, пока не нашла прибежище среди груды серых, сухих костей. Тело опустилось на колени на самом краю выкопанной Сжигателями траншеи, да так и застыло.

Сирдомин вытер лезвие, вложил клинок в ножны. Последний из них? Он думал, что да. Город… вычищен. Остались только те, что у кургана. Им он позволит просуществовать еще немного — в полном неведении, что в Черном Коралле всё переменилось.

Он утомился — охота заняла больше времени, чем предполагалось. Да, пора отдохнуть. Сирдомин огляделся, изучил полузасыпанный ров, выкопанный саперами при помощи одних лишь складных лопат. Да, впечатляет. Эти малазане были особенным сортом солдат.

Но лес уже берет свое.

Он уселся в нескольких шагах от коленопреклоненного тела, взял в покрытые перчатками руки отрубленную голову. Ощутил запахи кожи, пота и старой крови. Запахи прошлого. Они вернулись. Он словно слышит крики, скрежет кольчуги, чувствует, как стучат по бедру ножны. Урдомены наступают шеренгами, забрала шлемов опущены, скрыв горящие глаза. Фаланги бетаклитов формируются около города, готовясь к броску на север. Застрельщики скаланди, Тенескоури — оскалившая зубы армия голодных и отчаявшихся. Он вспомнил, как они двигались громадными нестройными массами, колыхались, пересекая равнину — сзади оставались умирающие тела и трупы самых слабых — вокруг них образовывались «водовороты», ибо проходившие мимо поворачивали и бросались на беспомощных товарищей. Если не было врага, армия питалась самой собою. А он просто смотрел на всё это без всякого выражения на лице, отгородившись доспехами, ощущая запахи кожи, пота и крови.

Солдаты, ведущие справедливую войну — хотя бы верящие в ее справедливость — могут держаться за чувство чести, приносить себя в жертву. Укрепившись духом, они способны оставить войну позади, начать новую жизнь, иную жизнь. Им не важно, сколь мерзок и несправедлив окружающий мир, мир настоящего — ветераны способны держаться за святость прошлого. Но несправедливая война… в ней все иначе. Тем, у кого есть хоть капля совести, не укрыться от осознания совершенных преступлений, не смыть крови с рук, не забыть безумств прошлого, в котором честь была ложью, долг — сломанным клинком, а отвага — вонючей, запятнанной тряпкой. Внезапно они понимают: нет защиты от несправедливости, нет прибежища в воспоминаниях о прошлых делах. Тогда вздымается гнев, заполняет любую трещину, становится бешеной яростью. И нет способа выразить ее, выпустить накопившееся давление. Напряжение нарастает, и вот самоубийство уже кажется лучшим выходом, самым легким путем побега. Сирдомин мог видеть в этом логику, но логики недостаточно. Любой способен загнать себя рассуждениями в угол и затем найти оправдания капитуляции. Это еще проще, когда отвага уязвима, когда ей так часто пользовались в дурных целях. Продолжение жизни требует отваги, но не каждый может хранить отвагу, потеряв самоуважение.

Сирдомин поднял отрубленную голову, бросил взгляд на тело. «Ты понимаешь, Харек? Ты хотя бы сейчас смог понять, что лишь существование таких, как ты, дает мне причину жить? Ты придавал лицо моей ярости, а мой клинок жаждал видеть лицо противника». Либо так, либо ярость пожрет его душу изнутри. Нет, лучше кромсать лица врагов, чем свое лицо. Надо искать одного за другим. Справедливость так слаба. Гниль побеждает, чистота сердца исчезает. Мастерство и жажда крови берут верх над ответственностью и сочувствием. Он еще может сражаться, и не за себя самого. Он сражается за Черный Коралл, за Тисте Анди и за человечество.

Даже за Искупителя… нет, не так. «То, что я совершил… этому нет целения, нет искупления. Никогда не будет. Ты понимаешь это. Все вы должны понять…»

Он осознал, что оправдывается. Перед кем? Он не знал. «Всех нас поместили в невозможную ситуацию. Тиран хотя бы погиб, тиран был наказан. Могло быть и хуже: он сумел бы сбежать, скрыться от справедливого суда».

Война причиняет травмы. Некоторым удается избавиться от них, остальные оказываются в вечном плену. Для большинства дело вовсе не в неудаче, в болезни или безумии. По сути травма явилась следствием неспособности разрешить конфликты души. Ни один целитель не сможет это исцелить, ибо исцелять нечего. Никакой эликсир не вытравит болезнь. Никакая мазь не разгладит шрамы. Единственная возможность примириться с самим собой — предстать перед судом, понести наказание. История учит, что такое возмездие бывает весьма редко. Поэтому раны ветеранов не исцеляются, шрамы остаются вздутыми, лихорадка не отступает.

Итак, Сирдомину придется поверить — он уже отлично понимает происходящее — что все его подвиги, все удары клинка не разрешат конфликта души. Он запачкан не меньше остальных, и неважно, сколь накален его гнев, сколь праведна ярость: он не способен нести чистую справедливость, ибо на это способен лишь народ как целое. Подобное воздаяние должно быть действием всего общества, всей цивилизации. Не Тисте Анди — они, вполне очевидно, не примут бремени человечества, не станут дарить нам справедливость. «Да и кто ожидает этого?.. Итак… я здесь и я слышу, как рыдает Искупитель.

Нельзя свершать убийства во имя справедливости».

Примирения нет. Каким он был, таким и остался. То, что он делал раньше, делает и сейчас.

Неудачливый заговорщик стоит на коленях, и отрубленная голова кажется символом. Только символ слишком уж сложен и невнятен. Сирдомин может понять лишь одну, очевидную истину.

Головы летят и будут лететь.

* * *

Возможно, люди добровольно обманывают себя, веруя в искупление. Искупление ждет нас, подобно задней двери в зале суда. Мы обнаруживаем, что не надо даже платить штраф, что пустые разговоры способны избавить от ответственности. Помаши рукой и под благожелательным взором судьи мирно уходи в заднюю дверь. Виновность и ответственность счастливо отменяются.

О, Селинд воистину оказалась в кризисе. Аргументы стали не нужны; само понятие искупления стало предметом сомнения. Искупитель простирает объятия, берет все на себя. Прощение без вопросов, благодеяние, лишенное ценности и значения — а ведь прощаемые получают дар, не сравнимый со всеми горами золота тираний. Где же справедливость? Где же наказание за преступления, где воздаяние за грехи? Мораль больше не служит компасом, ведь любая тропа ведет в одно и то же место, в котором тебя благословляют безо всяких вопросов.

Культ Искупителя… это извращение.

Она начала понимать, откуда рождается священство, зачем нужны религиозные формы, правила и запреты, моральные фильтры, определяемые общепринятыми понятиями о справедливости. Но она начала понимать и глубинную опасность подобных структур, судящих о чужой нравственности и раздающих правосудие. Стервятники прячут лица под капюшонами, окружают двери суда, решая, кому войти можно, а кому — нет. Долго ли ждать, когда первый мешок с серебром перейдет из рук в руки? Скоро ли первый нераскаянный злодей купит проход в объятия слепого, нерассуждающего Искупителя?

Она могла бы организовать такую церковь, превратить культ в религию, заложить строгие и суровые нормы справедливости. Но как насчет следующего поколения жрецов и жриц? И следующего, и следующего? Скоро ли строгие правила превратят церковь в самовлюбленную, торгующую властью тиранию? Долго ли ждать коррупции, если тайное сердце религии — простой факт, что Искупитель принимает любого представшего перед ним? Этот факт, практически гарантирующий цинизм жрецов, неизбежно рождающий профанические злоупотребления…

Она теряет не только веру в Искупителя. Она теряет веру в саму религию.

Ее молитвы доходят до некоей сущности, она чувствует теплое дыхание божества. Она пирует на его силе. Она напирает. Требует. Настаивает на объяснениях, ответах.

А он принимает в объятия ее гнев, как делал всегда. И ошибается.

Есть два значения у слова «пленник». Одно — низкое, рождающее презрение. Второе — величественное, подобающее королю или королеве. «Невольник чести». Именно такое значение она имела в виду, придумывая прозвище Сирдомина.

Но есть и третье значение, относящееся лишь к Черному Кораллу и лично Сирдомину. Он живет в Ночи, где Тьма означает не «тьму невежества», но «бездну мудрости», древнее знание, символ самого начала бытия, первое чрево, из которого рождено сущее. Он пребывает в Ночи, иногда совершая паломничества в Свет, к кургану сокрытых богатств — обряд нового рождения, Селинд лишь сегодня осознала это.

Сирдомин «пленен» меньше всех прочих. Знал ли он Итковиана при жизни? Она так не думает. Это кажется невероятным. Так что же привлекло Сирдомина к культу, возникшему после смерти и возвышения Итковиана? Какой-то личный кризис, потребность, которую он пытается удовлетворить ежедневными молитвами.

Но… к чему это? Искупитель не смотрит в одну сторону. Он гарантирует благословение и прощение всем. Сирдомину нужно было поклониться ему один раз и покончить с церемониями.

Если бы ему не помешали, он продолжал бы совершать паломничества каждый день, словно зверь, бьющийся о прутья клетки, хотя дверца открыта.

Это важно? Сирдомин не жаждет объятий Искупителя. Нет, он ищет совсем иного искупления.

Нужда подняла ее с храмовой постели и погнала в Ночь. Селинд ощущала себя слабой, голова кружилась, с каждым шагом, казалось, она теряла энергию, пропадавшую между камнями мостовых. Завернувшись в одеяло, не обращая внимания на прохожих, она шагала по городу. Есть смысл в кургане, в груде сокровищ, которых никто не смеет коснуться. Есть смысл в отказе Сирдомина от легкого пути. В его молитвах, ничего не требующих от Искупителя. Может, это тайна объятий Искупителя, тайна, тщательно скрытая слоями обмана. Он принимает грехи и преступления, держит их в себе… для чего? Долго ли? До собственной смерти? А потом — не ждет ли каждую душу расчет за каждую мелочь?

Сколько отчаяния таится в молитвах? Сколько надежды на мир и покой, на высшую силу, готовую понять наши слабости, исполнить наконец наши желания? Если вера в бога истекает всего лишь от самолюбивых желаний, это хуже алчности. Если передача души в руки божества — всего лишь сдача, отказ от воли, то душа эта ничтожна. Это душа добровольного раба, для которого свобода — и налагаемая ею ответственность — хуже проклятия.

Она заметила, что уже миновала ворота, через которые Сирдомин ходил день за днем. Начался дождь; капли охладили разгоряченный лоб, потекли по глазам, сладкие как слезы. По обочинам мало что росло, не было даже странных саженцев Тисте Анди, которые можно увидеть на превращенных в садики крышах. Умирающая луна орошает город соленым дождем, потоком, оставляющим корку на коже и обнаженной почве. Она словно бы ощущала, как наступает море.

Селинд шла все дальше. Босые ноги скользили по камням дороги. Она видела впереди курган, блестящий и мокрый, видела текущую от подножия жидкую грязь. Пилигримов не заметно — может быть, еще рано. Может, все ушли. Заблудились. «Я удивлена? Я одна страдаю от кризиса веры?»

Она подошла ближе. Взор уперся в Курган.

«Искупитель! Услышь меня. Ты должен!»

Она упала на колени в грязь, почувствовав холод. Дождь окончился, и со всех сторон поднимались испарения. Вода текла по кургану — сотни тысяч слезинок, капающих с даров.

— Искупитель!..

Кто-то сжал в кулаке ее короткие волосы. Голову Селинд жестко запрокинули, и она увидела ухмылку Градизена. — Не нужно было тебе возвращаться, — прорычал мужчина. Дыхание его разило келиком, на губах и подбородке она заметила темные пятна. Глаза были какими-то скользкими, словно выглаженные волнами камни. — Меня так и тянет, Жрица, отдать тебя своим урдоменам. Но что особенного они могут сделать…

«Он Урдо, командир элиты фанатиков. Теперь я понимаю…»

— А вот Жрикрыс может.

Она нахмурилась. О чем это он?.. — Отпусти, — сказала она, сама поразившись тонкому и слабому голоску. — Я желаю помолиться.

Он потянул сильнее, принуждая ее развернуться и прильнуть к его телу. Словно любовники…

— Жрикрыс!

Кто-то встал за спиной.

— Принеси сэманкелика. Хочу полюбоваться на ее веселые танцы. — Она ощущала, как твердые костяшки пальцев впиваются в шею, пытаясь выдрать волосы с корнем, надавливая на ими же оставленные синяки.

— От меня ты ничего не получишь.

— О, получу, — отвечал он. — Ты откроешь нам путь, — он посмотрел на Курган, — прямиком к нему.

Она не понимала — но все же страх охватывал ее. Кто-то спешил подойти, булькая бутылкой. Страх перешел в ужас.

Градизен еще сильнее оттянул голову. — Выпьешь все, женщина. Урони одну каплю — и поплатишься.

Жрикрыс подскочил и поднес к ее губам запятнанное горло бутылки.

Она пыталась отвернуться — но хватка Урдо не позволяла. Другой рукой он закрыл ей ноздри.

— Выпей, и тогда сможешь дышать.

Селинд сделала глоток.

* * *

Обнаружив, что она покинула комнату, Спиннок Дюрав застыл на долгое мгновение, взирая на смятый матрац постели, заметив отсутствие одеяла и то, что она оставила почти всю одежду и даже мокасины. Он говорил себе, что удивляться не стоит. Она вовсе не жаждет его внимания.

И все-таки ему казалось, что какой-то холодный наглец пробил зияющую дыру в его груди. Нелепо, что он оказался столь беззаботным, столь наивным, столь ранимым. Женщина человеческого рода, юных лет — он хуже старика, сидящего на ступенях храма и пускающего слюни на каждую промелькнувшую мимо юбку. Любовь может быть такой неуклюжей эмоцией: яркое пламя в сердце слабости, повод для смеха и презрения, она тем не менее вечно пылает блестящей глупостью.

Разъярившись на себя, он развернулся и выбежал из комнаты.

В городе бесконечной Ночи любой звон подходит для выпивки. Покинув храм и его ограду, Спиннок направился по мрачным улицам прямиком к «Надраю».

Красноглазый Ресто стоял за стойкой бара; он промолчал, почесав подбородок, когда Спиннок прошел к обычному своему столику. Содержатели кабаков знакомы со всеми ликами несчастья: Ресто без всякой просьбы нацедил большую кружку эля и поднес гостю, отводя взгляд.

Оглядев прочие столики (все пусты, он единственный посетитель), Спиннок Дюрав взял кружку и проглотил сразу половину пенного зелья.

Когда Ресто притащил третью кружку, дверь распахнулась и показался Сирдомин. Спиннок ощутил внезапное предчувствие. Даже на расстоянии от этого человека исходит запах крови, лицо его бледно и смято; в глазах такая мрачность, что Тисте Анди отвел взор.

Будто не заметив его реакции, Сирдомин плюхнулся на стул напротив. Ресто подбежал с кувшином и второй кружкой.

— Она не желает моей помощи, — сказал Спиннок.

Сирдомин молча налил эля и грохнул кувшином, ставя его на место. — О чем ты болтаешь?

Спинное отвернулся. — Не мог найти тебя. Хотя искал везде.

— Так хочется сыграть?

«Игра? О да, Кеф Танар». — Ты выглядишь жалким стариком, Сирдомин. Кажется, мне нужно пожертвовать остатками личного достоинства и рассказать тебе все. Здесь и сейчас.

— Не уверен, что готов, — отвечал человек. — Твое достоинство для меня ценно.

Спинок вздрогнул. Ему все еще не хотелось встречаться взором с Сирдомином. — Я отдал сердце.

— Отлично. Но ведь ты не можешь на ней жениться:

— На ком?

— На Верховной Жрице. Ты хотя бы понял, что она любит тебя… возможно, любила все это время. Проклятые Анди, вы живете очень долго, но, похоже, так и не научились понимать суть происходящего. Подарили бы мне ваши бесконечные годы… нет, у меня даже глаз зачесался. Не надо мне такого. Я и так зажился на свете.

У Спиннока закружилась голова. Верховная Жрица? — Нет, не она. Она меня не любит. И вообще я не о ней…

— Боги подлые! Спинок Дюрав, ты жалкий идиот.

— Знаю. Я же признался, ради Худа!

— Итак, тебе не хочется сделать Верховную Жрицу счастливой впервые за сотню тысяч лет. Чудно. Ну, дело твое. Другая женщина… осторожно, кто-нибудь может пойти и убить ее. Зависть опасна.

Сирдомин вел себя слишком беззаботно, слишком открыто и слишком искренне. Он походил на человека, поддавшегося отчаянию и больше ни о чем не заботящегося. Выпустившего все стрелы и с удовольствием замечающего опасную, смертельную пустоту колчана. Такой Сирдомин пугал Спиннока. — О чем ты?

— Я убивал людей. — Сирдомин налил еще эля и опустился на стул. — Пока их было одиннадцать. Они видели в себе освободителей. Замышляли падение «поработителей» — Тисте Анди. Я ответил на их молитвы, освободив всех. Это моя епитимия, Спиннок Дюрав. Мое личное извинение за безумства человеческой расы. Протии же их, ибо я не могу.

Спиннок ощущал комок в горле и слезы на глазах. Он не мог взглянуть на этого человек, не смел — дабы не увидеть того, что не предназначено для посторонних. Даже для ближайшего друга. Ни для кого… — Это, — сказал он, ненавидя собственные слова, — не было необходимым.

— Честно говоря, ты прав, друг. Они и так должны были поплатиться — я верю и в твою эффективность, и в силу твоего Лорда. Но пойми, я просто хотел показать, что при необходимости мы способны разобраться с такими самостоятельно. Контроль и баланс. Кровь запятнала мои руки, а не твои. Ни у кого не появилось лишней причины ненавидеть вас.

— Ненавидящим причины не важны, Сирдомин.

Собеседник кивнул (Спиннок заметил его движение краем глаза).

Последовало молчание. Спиннок припомнил историю, которую слышал уже не раз. О том, как Сжигатель Мостов по имени Вискиджек — человек, которого Аномандер Рейк называл другом — остановил истребление паннионских ведьм, безумных матерей Мертвого Семени. Вискиджек, человек, пожелал одарить Сына Тьмы, избавив от лишнего бремени, от акта жестокости. Жест, потрясший Владыку до глубины души. «Не в нашей природе позволять другим разделить наши тяготы. Но взять на себя чужие тяготы… на это мы готовы».

— Гадаю, не спутали ли мы его планы.

— Кого?

Спиннок потер лицо. Он уже чувствовал себя пьяным. — Итковиана.

— Разумеется, нет. Серые Мечи…

— У них был Надежный Щит, да. Но они не были в этом уникальны. Это древний титул. Мы стали темным зеркалом для таких людей? — Он потряс головой. — Возможно, и нет. Это походит на большое заблуждение.

— Согласен, — мрачно прогудел Сирдомин.

— Я люблю ее.

— Ты так говоришь. Но, по всей видимости, ты ей не достанешься.

— Точно.

— Поэтому ты напился.

— Да.

— Дай мне набраться, Спиннок Дюрав. Я тоже сделаю что должен.

— И что ты должен?

— Ну, я пойду и скажу ей, что она треклятая дура.

— Не получится.

— Неужели?

Спиннок кивнул: — Она уже встречалась с тобой. И не дрогнула.

Снова потянулось молчание. Оно тянулось и тянулось…

Он был достаточно пьян, чтобы повернуть голову и впиться взором в глаза Сирдомина.

Лицо друга было белым как пыль. Маской смерти. — Где же она? — спросил человек натянутым, хриплым голосом.

— На пути к кургану, думается мне. Сирдомин, прости. Я не лгал, называя себя дураком…

— Ты и был дураком. — Мужчина встал, чуть покачнувшись, и помог себе, схватившись обеими руками за спинку стула. — Но не в том смысле, как тебе кажется.

— Ей моя помощь не нужна, — сказал Спиннок Дюрав.

— И я не хочу ей помогать.

— Твой выбор…

— Тебе не нужно было слушать, дружище. Ее не нужно было слушать!

Спинок встал, когда Сирдомин направился к двери. Он вдруг онемел, отупел, впал в оцепенение. «Что я наделал? Да чего только не наделал!»

Друг ушел.

* * *

Раздраженная Семар Дев открывала в себе крайне неприятные истины. Нет особой причины негодовать на спутников, нашедших удовольствие в компании друг друга. На то, как свободно они говорят, как презирают приличия, хотя едва знакомы; как темы их бесед вольными потоками несутся туда и обратно, летят по волнам настроений, окружают водоворотами торчащие из моря скалы — трудные вопросы. Сильнее всего ее сердят взрывы хохота, ибо она знает — проклятие всем богам, просто уверена! — что ни одному из них не дано чувства юмора, что они так далеки от природной смешливости, что остается лишь в изумлении открыть рот.

Они обсуждали родные племена, обменивались историями о половой удали. Они говорили об оружии, и каждый без сомнений отдавал другому свой меч — для изучения и даже для экспериментов с выпадами и прочими приемами. Скиталец поведал о своем друге Эреко, Тартено столь чистой, древней крови, что он навис бы над Карсой, встань они рядом. В истории этой Семар различила отзвуки глубокого горя? ран столь болезненных, что Скиталец не решается коснуться их. Сказание об Эреко осталось незаконченным. И Карса Орлонг не настаивал, являя полнейшее понимание, что душа может сочиться кровью в невидимых местах и лучшее, на что способны смертные — избегать этих мест.

В ответ он рассказал о двоих спутниках, сопровождавших его в злосчастном набеге на земли людей, о Байроте Гилде и Делюме Торде. Их души, гордо заявил Карса, обитают отныне в каменных недрах меча. Скиталец на это просто хмыкнул и затем сказал: «Достойное место».

К исходу второго дня Семар готова была кричать. Рвать волосы на голове. Выплевывать проклятия и кровь и зубы и, может быть, вывернуть наизнанку желудок. Так что лучше было молчать, сдерживать ярость, напоминая себе привязанного к земле бешеного зверя. Нелепо. Смешно и глупо. Она ощущает чистейшую зависть. Разве после судьбоносной встречи не узнала она об этих двоих мужчинах больше, чем знала до сих пор? Словно скворец — чистильщик, она носится между двумя бхедринами, глядя то на одного, то на другого, тогда как покой таится в молчании, в нежелании выказывать обуявший ее гнев.

Они скакали по плоской равнине, находя истоптанные тропы караванов — все они сворачивали к Коричным Пустошам. Встречавшиеся изредка торговые поезда как будто таились, стражники ехали в полной готовности, купцы предпочитали отмалчиваться. Вот недавно, перед закатом, четверо конных проскакали рядом с их лагерем, поглядели задумчиво и пришпорили коней, не сказав и слова.

Карса оскалился и сказал: — Видела, Семар Дев? Как говаривал дедушка, волки не нюхают под хвостом у медведя.

— Твой дедушка, — заметил Скиталец, — был наблюдательным.

— По большей части он был дураком, но иногда и дураки изрекают мудрость племени. — Тоблакай снова поглядел на Семар Дев. — Ты в безопасности, Ведьма.

— От посторонних — да, — буркнула она.

Ублюдок рассмеялся.

Коричные Пустоши не зря получили такое имя. Здесь доминировал один лишь вид травы, ржаво красной, высотой по пояс, с зазубренными листьями и висящими на стебельках колючими коробочками семян. В траве кишели мелкие красно-полосатые ящерицы — размахивая хвостами и шурша травой, они разбегались с пути всадников. Земля совершенно выровнялась, так что невозможно было разглядеть ни одной возвышенности или холма.

Утомившись монотонностью пейзажа, Карса и Скиталец, кажется, старались порвать голосовые связки.

— Мало кто помнит, — говорил Скиталец, — хаос ранних дней Малазанской Империи. Безумцем был не только сам император Келланвед. Его первые лейтенанты были из напанов, и каждый тайно присягнул молодой женщине по кличке Угрюмая, которая была наследницей короны Напанских островов в изгнании со дня их захвата Антой. — Он помедлил. — Или так рассказывали. Правдиво ли? Действительно ли Угрюмая была последней наследницей королевской линии? Трудно сказать. Однако это оказалось кстати, когда они сменила имя, назвалась Лейсин и захватила престол Империи. Так или иначе, все ее помощники были малость не в себе. Арко, Сухарь, Нок, все они. Скорые на фанатизм, готовые на все ради пользы империи.

— Империи или Угрюмой? — спросил Карса. — Не может ли быть, что они просто использовали Келланведа?

— Разумное подозрение. Однако лишь Нок остался рядом с Лейсин — Императрицей. Остальные… утонули.

— Утонули?

— Официально. Причина смерти быстро вошла в пословицу. Пусть так и будет. Они исчезли.

— Был еще кое-кто, — вмешалась Семар.

— Танцор…

— Я не о нем. Был Первый Меч. Дассем Альтор, командующий всеми армиями Императора Малаза. Он не был напаном. Он был дальхонезцем.

Скиталец искоса поглядел на нее: — Он пал на Семиградье вскоре после того, как Лейсин взяла властью.

— Угрюмая убила его, — сказала Семар Дев.

Карса хмыкнул: — Устранила возможного соперника — ей нужно было расчистить дорогу. Это, Ведьма, не дикость и не цивилизация. Такое бывает и среди мокроносых варваров и в империях. Это истина власти.

— Не хочу оспаривать твои слова, Тоблакай. Хочешь знать, что было после того, как ты убил императора Рулада?

— Тисте Эдур покинули империю.

— Откуда… как ты узнал?

Он оскалил зубы. — Догадался.

— Просто догадался?

— Да. Им не хотелось там жить.

Скиталец сказал: — Думаю, Тисте Эдур быстро поняли проклятие оккупации. Это рана, заражающая, отравляющая и оккупантов, и покоренных. Обе культуры искажаются, впадают в крайности. Ненависть, страх, алчность, измена, паранойя, ужасающее равнодушие к страданиям.

— Но малазане оккупировали Семиградье…

— Нет, Семар Дев. Малазане завоевали Семиградье. Это иное дело. Келланвед очень хорошо все понимал. Когда вы хотите крепко вцепиться во вражескую территорию, делайте хватку незаметной. Пусть распоряжаются местные власти — нужно держать под контролем лишь немногих. Остальным — купцам, пастухам, фермерам, работникам — нужно показать, что обстоятельства улучшаются. Как можно скорее. «Завоевание — бурная волна, правление — тихая рябь». Слова самого Императора.

— Так поступал Коготь, да? Проникнуть, парализовать правительства…

— Чем меньше прольется крови, тем лучше.

Карса Орлонг хохотнул. — По разному бывает, — заявил он. — Есть другие способы завоевания.

— Например?

— Скиталец, друг мой, ты говоришь о завоевании как способе усилить власть — чем больше подданных и городов под твоим контролем, тем ты сильнее. А как насчет силы разрушения?

Семар Дев заметила, что ей хочется затаить дыхание. Скиталец обдумал слова Тоблакая и не сразу ответил: — Тогда ты ничего не выигрываешь.

— Неправда, — отвечал Карса, потягиваясь. Ущерб мотнул головой — быстро, словно промелькнула секира. — Я поглядел в лицо цивилизации и не был впечатлен.

— Нет порока в критичном настрое.

— Он не критикует, — встряла Семар. — Он намерен ее разрушить. Цивилизацию. Всю, от моря до моря. Когда Карса Орлонг закончит, не останется ни одного живого города. Правильно, Тоблакай?

— Не вижу смысла сдерживать амбиции, Ведьма.

Скиталец замолчал, и тишина повисла словно вуаль, отсекшая, казалось, даже унылое бормотание ветра.

«Боги, как часто я желала ему удачи! Даже когда он старался ужаснуть меня.

Он готов убить миллионы. Он сокрушит все символы прогресса. От плуга к палке-ковырялке. Он кирпича к пещерам. От железа к камню. Забей нас в землю, загони в грязь. Звери начнут охотиться на нас, а те, что уцелеют… что же, они станут охотиться друг на друга».

Скиталец наконец отозвался. — Не люблю города, — сказал он.

— Оба варвары, — пробормотала она под нос. Мужчины промолчали. Может, даже не расслышали. Она метнула взгляд — налево и направо — и увидела, что оба улыбаются. Вокруг шелестело ржавое море травы.

Скиталец заговорил: — Первый закон множества — конформизм. Цивилизация — механизм контроля и поддержания множества. Чем более цивилизована нация, тем покорнее население — пока не настает последний век цивилизации, когда множество начинает войну с конформизмом. Массы становятся все более дикими, все более впадают в крайности; а власть старается усилить средства контроля, становясь дьявольской тиранией.

— Снова Келланвед?

Скиталец фыркнул: — Вряд ли. Дюкер, Историк Империи.

* * *

За прошедшую ночь Нимандер Голит провел свой малый отряд сквозь Бастион. Дети Тьмы, объятые тихой силой Аранаты, двигались в безмолвии, никем не замеченные (по крайней мере, так им казалось, ведь тревоги никто не поднимал). Город казался мертвым, похожим на закрытый цветок. На закате, перед тем как они двинулись в путь, на главной улице послышался цокот и стук; подойдя ближе к воротам, они пронаблюдали за въездом в город десятков огромных фур. Извозчики — с расслабленными лицами, с одержимыми глазами и перепачканными бурым ртами — лениво вели набитые до краев фургоны и телеги. Груды свежих фруктов, фляги масла, корзины фиг, соленые угри и копченое мясо бхедринов, баранина в пряностях и множество прочих припасов — всё это охотно отдавалось за бочонки келика.

Жестокая ирония виделась в том, как равнодушно местный люд принимает изобилие пищи. Большинство уже не желает есть. Большинство голодает в экстазе сэманкелика, чернил божьего страдания.

Тисте Анди надели доспехи. Они взяли оружие и всё, что необходимо для убийства. Нимандеру не надо было оглядываться, чтобы представить их преображение. Он знал, как изменились лица идущих за ним. Улыбка Скиньтика исчезла, глаза его светятся ярко и лихорадочно. Всегда рациональная Кедевисс надела маску безумия, и красота ее исказилась, став чем-то страшным. Ненанда, привыкший к воинственным позам, идет пепельно-бледный, бесцветный, словно истина желаний отравила его разум. Десра, пылающая каким-то возбуждением. Одна Араната не изменилась: глаза стеклянные от концентрации, лицо застывшее и смазанное.

Скиньтик и Кедевисс несли Скола. Ненанда положил на плечо его оружие — лук и колчан, меч и поясной нож — связанным одним кожаным ремешком, чтобы при нужде можно было мгновенно приготовиться к бою. Они проскальзывали мимо зданий, внутри которых плясали богопоклонники, махая истощенными конечностями, качая растянутыми животами — двери были распахнуты, ставни раскрыты в ночь. Бормотание голосов не сливалось в хор. Лица тех, кто по случайности оборачивались к Тисте Анди, не озарялись узнаванием — глаза были пустыми, тусклыми, невидящими. Теплый воздух смердел кислой солью умирающего озера, смешанной с гораздо более сильной вонью разложившихся трупов.

…они достигли центральной площади, оглядели пустоту. Алтарь был темным, на вид безжизненным.

Нимандер пригнулся пониже. Он сомневался. Охрана должна быть. Было бы безумием думать иначе. Смогут ли они дойти до алтаря, прежде чем скрытая толпа рванется наперерез? Это кажется маловероятным. Они не видели Каллора со вчерашнего его похода к алтарю. Ненанда думает, что старик мертв. Он ожидает найти его тело, холодное и бледное, валяющееся где-то на плитах пола внутри сооружения. Однако сам Ниманедр почему-то думает иначе.

Скиньтик прошептал из-за спины: — Ну? Почти рассвело, Нимандер.

Что их ждет? Есть лишь один способ узнать. — Вперед.

И с первыми их шагами по площади воздух будто завихрился, став густым и плотным. Нимандер ощутил, что приходится давить на него, что горло и грудь чем-то сжаты.

— Они жгут это дерьмо, — прошипел Скиньтик. — Чуешь? Келик…

— Тихо.

Пятнадцать, двенадцать шагов. Вокруг тишина. Нимандер устремил взор на вход алтаря, на ступени, блестящие от росы и куда худших жидкостей. Черные знаки, казалось, пульсируют, давят на глаза, словно строение задышало. Он ощутил в собственных венах нечто чуждое и неприятное, какие-то пузырьки в крови — или семена, готовые взорваться жизнью. Казалось, сейчас он потеряет контроль над собой.

За спиной хриплые, тяжелые вздохи — они тоже ощутили это, все до одного — они все…

— Сзади, — буркнул Ненанда.

Толпы закрывали все улицы и переулки, медленной темной массой вытекая на прямоугольник площади. «Они походят на пугала, срезанные с крестов… Матерь благая…»

До центра площади сорок шагов. Все выходы перекрыты, остается лишь войти в здание алтаря.

— Нас загоняют, — напряженно сказала Кедевисс. — Они хотят, чтобы мы были внутри…

Нимандер оглянулся, нашел взглядом обвисшее тело Скола. Голова его качалась, волосы волочились по камням. Глаза были полуоткрыты. — Он еще жив?

— Едва, — сказала Кедевисс.

Сотни фигур подбираются ближе, блестят черные глаза, раззявлены рты. Ножи, мотыги, вилы и кувалды сжаты в руках. Единственный исходящий от них звук — шорох босых ног.

Двадцать шагов до ступеней. Справа и слева первые ряды поклонников начали поднимать оружие. Шедшие за ними сделали то же самое.

— Скиньтик, — сказал Нимандер, — возьми Скола. Араната, возьми его оружие. Десра, береги сестру. Кедевисс, Ненанда, будете в арьергарде — едва мы войдем, остановите их у входа. «Двое против по меньшей мере тысячи. Фанатики, не знающие страха и пощады… боги, во что мы вляпались!»

Он услышал, как два меча покидают ножны. Звук распорол воздух, и он как очнулся, словно по лбу провели холодным железом. Толпа смыкается, нарастает звериный рев. Нимандер шагнул на первую ступеньку. — Давайте!

Они ворвались внутрь — Скиньтик сразу за спиной Нимандера, на его спине изогнулся Скол, схваченный за руку и бедро. Араната скользила за ними, словно привидение. За ней шла Десра. Ненанда и Кедевисс, обратившиеся лицами наружу, ступали медленно и осторожно.

Передние ряды богопоклонников что-то забормотали — и бросились на них.

Зазвенело железо, вгрызаясь в плоть и кости. Нимандер шагнул через порог. Света нет — все факелы на стенах закрыты колпаками — но его глаза смогли проницать полумрак. Как раз чтобы увидеть десятка два жрецов, несущихся к ним. Предостерегающе крикнув, Нимандер выхватил меч…

Эти глупцы — люди. В темноте они почти слепы. Он взмахнул клинком и увидел, как покатилась голова, покинув падающее тело. Обратное движение меча перехватило направленную в его грудь руку с кинжалом. Лезвие отделило кисть, так и не отпустившую оружия, и она, падая, ударилась о грудь Тисте Анди. Прицелившись, Нимандер уколол однорукого жреца в горло. Краем глаза заметил, как падает на пол тело Скола: Скиньтик освобождал руки, чтобы защищаться.

По комнате метались тошнотворные всхлипы кусающих плоть мечей. Кровь хлестала на плиты пола.

Нимандер отразил нападение еще одного священника, вонзив острие меча под ребро и достав до сердца. Падая, враг попытался ухватиться за клинок, однако Нимандер резко повернулся и сильным рывком освободил оружие.

Слева по кольчуге заскрежетал нож; он отстранился, взмахивая мечом и чувствуя, как тот режет мягкую плоть. Кислота из распоротого желудка хлынула на лезвие, обожгла костяшки пальцев. Жрец согнулся, прикрывая рану. Нимандер пнул его между ног со всей мочи, ломая кости. Едва враг упал, он перескочил его, встречая следующего.

Меч против ножей — неравное состязание. Когда бедняга упал, всхлипывая от боли в смертельной ране, Нимандер махнул клинком, стряхивая кровь, и обернулся, отыскивая следующего.

Такового не оказалось.

Скиньтик был рядом. Он вставил окровавленный меч в ножны и присел, осматривая Скола. Десра — с клинка капает кровь — встала около Аранаты, а та, невредимая, прошла мимо. Глаза ее были устремлены на резные створки дверей, означавшие некое большое помещение. Десра пошла за ней.

От внешних дверей по-прежнему доносились отзвуки бешеного боя; вопли людей рождали эхо, сталкивались в безумной какофонии. Нимандер оглянулся: Кедевисс и Ненанда все еще удерживали проход, кровь и желчь текли из-под ног, разбегаясь по выемкам и узорам плит. Нимандер заворожено смотрел на эти струйки, пока тычок Скиньтика не пробудил его.

— Идем, — прохрипел Нимандер, направившись вслед за Аранатой.

Десра чувствовала, что все тело ее бурлит жизнью. Даже секс не сравнить с этим ощущением. Два десятка очумелых священников набежало на них — и они трое попросту изрубили их в куски, даже не сбив дыхания. Она видела, как Нимандер расправляется с последним так небрежно-грациозно, что она могла лишь взирать в изумлении. О да, он считает себя плохим мечником — возможно, в сравнении с Ненандой или Кедевисс он действительно слабее. И все же… «Бастион, твои дети не должны были бросать нам вызов. Не должны были давить на нас.

Смотрите же, что с вами будет».

Она поспешила вслед безмозглой сестрице.

Скиньтику хотелось плакать, но он понимал — лучше приберечь слезы на потом, для того тайного места, в котором все будет кончено, для того времени, когда они начнут нормальную жизнь, почти мирную жизнь.

Он не любил молиться, особенно Матери Тьме — сердце ее жестоко, измена ее стала незаживающей раной всех Тисте Анди. Тем не менее он молился. Не богу или богине, не той неведомой силе, что охотно делится милосердием. Нет, Скиньтик молился о мире.

О царстве покоя.

Он не знает, существует ли хоть где-то подобное царство. Не знает, заслужил ли его такой, как он. Рай принадлежит невинным. Вот почему он был и навсегда останется… пустым. Вот почему он зовется раем.

* * *

У внешних дверей продолжалась бойня. Кедевисс видела, что Ненанда улыбается. Будь у нее возможность, дала бы ему пощечину. С размаху. Так сильно, чтобы радость выкатилась из глаз. Во всем этом нет ничего славного. Алчные дураки идут и идут, отталкивая друг дружку, а она с Ненандой режут и режут их.

Ох, сражения в стиле «один против толпы» им привычны, они чертовски хорошо знают эту технику. И в них нет гордости. Отчаянное сопротивление требует опыта — и ничего больше. А Тисте Анди прежде всего опытный народ.

Так что кровь хлещет и хлещет, тела содрогаются под ногами, пока их не оттащили другие, жаждущие получить свое.

Она убила двадцатого богопоклонника, и он ничем не отличался от девятнадцатого, как и от первого. Кровь подобна дождю. Кровь подобна слезам. Быстро просыхает.

Ненанда захохотал. Миг спустя богопоклонники сменили тактику. С неистовыми воплями они надавили всей массой, превратив тела убиваемых Ненандой и Кедевисс в щит из плоти и костей. Толпа напирала; Тисте Анди оттеснили от порога…

И атакующие ринулись внутрь, торжествующе крича.

Ненанда уже не смеялся.

Нимандер был у внутренней двери, когда услышал дикие крики позади. Резко развернувшись, он увидел, что Ненанда и Кедевисс отступают под напором обезумевших людей. — Скиньтик!

Кузен перевалил тело Скола на плечо Нимандера, повернулся и выхватил меч, смешавшись с толпой. Нимандер побрел в коридор.

«Зачем?! Зачем мы это делаем? Мы принесли Скола к Умирающему Богу, словно жертву. Проклятье!» Впереди он видел Десру и Аранату — те приближались к концу перехода, в котором имелось еще одно помещение. «Алтарный зал… там нас ждет…» — Стойте!

Оглянулась лишь Десра.

Араната вошла внутрь.

Вонь горящего келика навалилась на Нимандера; он зашатался, едва шагая под весом вялого, лишенного сознания Скола. Стены были зарисованы грубыми иероглифами. Кое-где виднелись поцарапанные лики неких древних божеств; в других местах стены носили следы свежего разрушения. Вот одинокий глаз насмешливо пялится на проходящих. Вот половина рта лыбится в шутовской ухмылке.

Трепещущий Нимандер заставил себя идти дальше. Он видел спину Десры, двигавшейся вслед Аранате.

Знаки на стенах начали сочиться слезами, и тут же он ощутил, будто растворяется. Вдруг накатила слепота; ужасные звуки битвы начали затухать, как бы отодвигаясь вдаль, пока, наконец, он не стал слышать лишь шум крови в ушах. Шум, подобный буре.

И через него из далекой дали послышался детский голосок. Он тихо пел.

* * *

Сирдомин вышел из Ночи и прищурился под полуденным солнцем. Над головой серебристые тучи, нависшие над курганом словно саваны небес. Нескончаемо льется дождь.

Сжимая талвар в руке, он поспешил к могильнику. Ноги скользили по жидкой грязи.

Она ушла одна.

Спиннок Дюрав — единственный друг, у него остающийся — признался в любви. Но он не понимает… да, она откажется от его помощи. Однако нельзя идти у нее на поводу. Ему нужно понять и это.

Боги, это не битва Сирдомина. Не ему биться за Селинд. И все же он шагает, похолодевший от страха, трясущийся от жара, и каждая деталь, увиденная вокруг, словно кричит — словно мирские истины способны обжигать, плескать кислотой в глаза. Колеи, сломанные спицы, горшки, лужи мутной воды, выступившие наружу корни — все это стало зарубками на земле, настойчиво требующими прочтения. «Мы тут», словно кричали они, «только мы тут и есть. Мы…»

Не его битва. Но Спиннок не понял. Он Тисте Анди. Он отсчитывает время столетиями; то, что упущено сегодня, можно наверстать позже, через год, век, эпоху. Для них нет перемен. Они считают, что ничто не изменяется. Падший народ. Мечты о возвращении рассыпались прахом.

Она ушла одна. Ушла туда, где под светом дня нагло вышагивают заговорщики, готовя возвращение времени страданий. Где они оскверняют святилище безразличного бога. Может быть, она присоединилась к ним. Если так, Спиннок имеет право узнать истину.

Крыса скользнула в канаву в нескольких шагах впереди. Он подходил все ближе и уже ощущал вонь лагеря, смрад, не смываемый даже ливнем.

Ему заступят путь? Он надеялся на это. Если заговорщики попрячутся, отыскать их будет нелегко. Если и она решила спрятаться… что же, ему придется перевернуть каждую хижину, каждый жалкий шалаш, вломиться в каждую волглую палатку и каждый ржавый фургон.

С деревьев на другой стороне доносилось пение птиц. Звук, на удивление чистый. Щупальца дыма извивались над промокшими кострами, и глазам Сирдомина они представлялись толстыми змеями. Да, он идет в самое логово.

«Но, Спиннок, не тебе это делать. Не тебе об этом знать. Это дела людей, и если она захочет, я вытащу ее отсюда. Назад, к тебе». Он спасет одну жизнь, и этого будет достаточно.

Сирдомин принялся гадать, видит ли Искупитель происходящее таким вот образом. Принять одну душу, невзирая на тысячи просящих о том же? Нет, он не станет судить, не станет выбирать. Он примет всех.

Сирдомин понял, что ему все равно. Этот бог оказался не для него.

Он склонял колени перед курганом не ради искупления. «Я был одинок. Я думал, он тоже одинок. Проклятие тебе, Верховная Жрица, почему ты не оставила меня одного?!

Не хочу вмешиваться.

Спиннок, ты задолжал мне, но ты не узнаешь об этом. Я не расскажу. Пусть ливень смоет кровь с рук…»

Он вышел в путь полупьяным, но сейчас совершенно протрезвел. Разум охватило пламя.

Дойдя до главной улицы лагеря, он начал подниматься. Дождь стал мелким, словно туман, но он уже промок. От рук поднимался пар. Грунт хлюпал при каждом шаге. Забравшись на гребень холма, он согнулся, пытаясь отдышаться. Выпрямился… что-то мелькнуло перед глазами… послышался треск, в голове вспыхнуло, и больше он ничего не чувствовал.

* * *

Градизен встал над упавшим Сирдомином, вгляделся в разбитое, покрывшееся кровью лицо. Жрикрыс подошел, присел над телом. — Жив. Но утонет в своей же крови, если ты его не перевернешь. Урдо, чего ты хочешь?

— Да, переверни его. Я хочу, чтобы он пожил еще немного. Забери оружие, свяжи по рукам и ногам, потом тащи в Священную Палатку.

Градизен облизнулся, вкусив нечистоту сухого келика. Ему хотелось еще, хотелось выпить свежего, горько-сладкого… но ему нужен рассудок. Острый, трезвый, всё сознающий. Когда Жрикрыс приказал двоим урдоменам заняться телом, Градизен направился к Священной Палатке. Освященная земля, да… но временно. Скоро они захватят сам курган. Курган и тупого божка, что в нем.

Он шествовал, и недавние поклонники Искупителя склонялись перед ним. Некоторые дергались в последних судорогах танца ночи. Остальные стояли в грязи, склонив головы, и бурая жижа стекала из раззявленных ртов. О, это может показаться падением, развратом — но Градизен не намерен опровергать заблуждения.

Умирающий бог важнее Черного Коралла и его мрачных владык. Важнее Искупителя и его жалкого культа. Песня Умирающего — песня боли, но разве боль — не проклятие смертных?

Он слышал о другом, иноземном культе, посвященном какому — то Увечному Богу.

Жрикрыс сказал сегодня утром: «Похоже, это тенденция».

В его замечании было нечто богохульное, и Градизен напомнил себя, что надо избить мага. Но не сейчас. Градизену крысиный жрец нужен, хотя бы на время.

Он вошел в палатку.

Да, она все еще танцует, извивается на глиняном полу, слишком усталая, чтобы стоять… но чувственные движения заставили Градизена восхищенно вздохнуть. Уже не важно, что она Дочь Мертвого Семени. Родителей не выбирают, не так ли? К тому же она нашла нового отца. Умирающего Бога, благословляющего болью и экстазом боли.

Так что пусть танцует, пока не разверзнутся врата.

Градизен поднял глаза, принюхался — о, пролита кровь, жертва приближается к порогу. Уже скоро…

Умирающий Бог истекает кровью. Смертные поклонники пьют его кровь. Потом разбрызгивают, преобразив, так что Умирающий может снова вобрать ее в себя. Вот тайна кровавого приношения. Бог дает, смертные возвращают. Все прочее… всего лишь облачение, всего лишь обман зрения.

«Умирайте, далекие друзья. Умирайте во множестве. Мы почти достигли».

* * *

— Ты умираешь.

Сирдомин открыл глаза. Сверху на него взирало незнакомое лицо.

— Ты кровоточишь в уме, Сегда Травос. Они хотят использовать тебя. Пытать ужасными зрелищами. Урдо по имени Градизен думает, что ты изменник. Он хочет, чтобы ты страдал, но ты не доставишь ему удовольствия. Ты умираешь.

— Кто… что…

— Я Итковиан. Я Искупитель.

— Я… прости…

Человек улыбнулся, и Сирдомин заметил, как подходит улыбка его добрым глазам, мягкому лицу. Но его сочувствие… неправильно.

— Может, так кажется — но ты силен, твой дух очень силен, Сегда Травос. Ты думаешь, будто я лишен подлинного сочувствия. Ты думаешь, я принимаю страждущих ради личной выгоды, ради утоления голода и страсти. — Итковиан отвел добрые глаза. — Может быть, ты прав.

Сирдомин осторожно сел. Увидел купол неба, блестящий словно бы миллионами миллионов звезд, созвездиями, столь плотно забившими все пространство, что тьме не остается ни одного уголка. Зрелище вызвало головокружение, и он торопливо опустил глаза. И понял, что опирается на почву, составленную из монет. Медь, олово, бронза, серебро, кое-где и золото. Тут и там поблескивают каменья. — Мы, — благоговейно шепнул он, — в твоем кургане.

— Да?

Сирдомин бросил на бога быстрый взгляд: — Ты не знаешь…

— Так ли необходимо знание, Сегда Травос?

— Я больше не пользуюсь этим именем. Сегда мертв. Я Сирдомин.

— Воин — жрец паннионского Провидца. Вижу в тебе воина, но не жреца.

— Кажется, я и воином оказался неважным, — признался Сирдомин. — Я пришел спасти ее…

— И теперь, друг мой, тебе придется сразиться с ней.

— Что?

Итковиан указал пальцем.

Коленопреклоненный Сирдомин повернул голову. Буря нависла, проникая в курган жертвоприношений; он видел, как чернота поглощает сверкающие звезды, словно топит их. Под кружащими тучами стояла фигура. Нет, плясала, и каждый бешеный взмах руки выбрасывал новые порции полуночной силы кверху, в растущие тучи. Казалось, она находится в тысяче шагов, и все же она росла с каждым мгновением.

Он видел ее рот, зияющую дыру, из которой плескалась зловещая влага, заливая землю.

«Селинд. О боги, что с тобой стало?»

— Она желает меня, — сказал Итковиан. — Ты видишь ее нужду.

— Нужду?

— Да. В ответах. Чего может сильнее бояться бог и сильнее желать человек?

— Изгони ее!

— Не могу. Так что, воин, ты защитишь меня?

— Я не смогу бороться с ТАКИМ!

— Тогда, друг, мне конец.

Селинд приближалась и почему — то расплывалась в глазах Сирдомина; конечности распарывали воздух, тело мерцало, перетекая из одной позы в другую. Казалось, руки ее умножились, и в каждой руке он теперь видел оружие. Покрытое бурыми пятнами железо, узловатое дерево с клочьями волос, кинжалы из обсидиана, серпы из алой бронзы…

Глаза над черным мокрым ртом светились безумным пламенем.

— Искупитель, — шепнул Сирдомин.

— Да?

— Ответь и мне на один вопрос. Умоляю.

— Спрашивай.

И он обратился лицом к богу. — Ты этого стоишь?

— Достоин ли я жертвы, которую тебе придется принести? Нет, не думаю.

— Ты не станешь молить о спасении?

Итковиан улыбнулся: — А ты?

«Нет, ни за что». Он поднялся на ноги и обнаружил, что в руке зажата сабля. Тогда он поднял оружие и посмотрел на Селинд. «Могу ли я отвергнуть ее нужду? Могу ли я противостоять ей?!» — Если бы не твое смирение, Искупитель, я ушел бы прочь. Если бы не твоя… неуверенность. Не твои сомнения, твоя человечность…

Не дожидаясь от бога ответа, он шагнул ей навстречу.

* * *

Внезапно заполнившие «Надрай» шепотки наконец пробились сквозь окружившую Спиннока пьяную дымку. Заморгав, он с трудом поднял голову и обнаружил, что смотрит на своего Владыку.

Который сказал: — Время, друг мой.

— Вы отсылаете меня? Сейчас?

— Да. Я отсылаю тебя.

Спиннок Дюрав выпрямил спину. Лицо его онемело. Мир казался мерзким местом, и он давил со всех сторон. Спиннок глубоко вздохнул.

— Моя просьба угнетает тебя. Почему?

Он мог бы рассказать. Рассказать о необычайном блаженстве любви. Любви к женщине человеческого рода. Мог рассказать Аномандеру Рейку о своей неудаче, поведать Сыну Тьмы о своем жалком положении. Сделай он так, Аномандер Рейк, наверное, положил бы руку ему на плечо и сказал: «Тогда оставайся, друг. Ради любви ты должен остаться. Иди к ней немедля. Скорее, Спиннок Дюрав. Это последний дар, нам доступный. Последний. Неужели ты думаешь, что я встану на пути любви? Что я решу, будто моя нужда важнее твоей?

Думаешь, зачем я пришел к тебе? Зачем я делаю все это? Ради собственной любви — к тебе, к нашему народу.

Иди к ней, Спиннок Дюрав. Иди же».

И Спиннок Дюрав не стал ему рассказывать. Вместо этого он произнес: — Я сделаю все, о чем вы просите.

Аномандер Рейк ответил: — Не бойся неудачи, друг. Я не требую невозможного. Не плачь в такой миг. Ради меня, Спиннок Дюрав, найди в душе улыбку. Конец наступает. Прощай.

* * *

Резня казалась нескончаемой. Правая рука Скиньтика болела, мышцы стали тяжелыми и безжизненными, а они все пёрли — лица, искаженные отчаянием и жаждой, люди, принимающие смертельное касание железа словно благословение, необычайный дар. Он стоял между Кедевисс и Ненандой. Их уже оттеснили к внутренним дверям. Тела громоздились кучами, заполняли все пространство; кровь и прочие жидкости создали на полу глубокие лужи. Стены были забрызганы до потолка.

Он видел утренний свет за внешними дверями. День вступает в свои права, но внутри алтаря… ничего. Все уже погибли? Лежат на алтарном камне? Они оказались в ловушке. Где же ответы? Скол умер? Скол попал в руки Умирающего Бога?

Груды трупов мешали атакующим, но они пробирались и даже проползали между тел, попадая под взмахи оружия.

— Что-то не так, — хрипло сказала Кедевисс. — Скиньтик… иди… мы сумеем сдержать их и вдвоем. Иди — найди наших, если…

«Если. Возможно, мы зря теряем время». Он отошел, ударившись плечом о косяк двери. Извернулся и попал в коридор. Когда миром правит ужас, открываются все жестокие истины. Борьба за жизнь всегда обречена на провал. Не бывает чистой и полной победы. Триумф — удобная сказка, пустая, эфемерная и недолго живущая. Вот какие мысли одолевают разум, встречающийся лицом к лицу с ужасом.

Немногие понимают это. Столь немногие…

Он пробирался сквозь вонючую дымку, слыша, как успокаивается сердце, затихает дыхание. «Что… что происходит?» Слепота. Молчание. Конец всякому действию. Скиньтик старался двигаться, но понимал: желание пусто, когда слаба воля, когда нет сил. Воля — заблуждение.

Иероглифы стекали ему на лицо, шею, руки — черный дождь, горячий как кровь.

И все-таки он боролся, тело тащилось за душой, словно полумертвый предмет, помеха, пустяк, не стоящий внимания. Ему хотелось избавиться от него, хотя он понимал: плоть — единственное, что удерживает его в жизни. Он жаждал растворения, и жажда становилась нестерпимой.

«Стоп. Я не так воспринимаю мир. Это не моя игра — я никогда не верил в покорную сдачу.

Это призывы келика. Кровь Умирающего дает возможность убежать от всего, что имеет значение. Приглашение столь заманчивое, намек столь привлекательный…

Пляши! Вокруг тебя гниет мир. Пляши! Набери полный рот яда и брызгай ядом изо рта. Пляши, чтоб тебя, в пыли своих снов. Я заглянул в твои глаза и понял, что ты пуст. Ты ничто.

Боги, какое соблазнительное приглашение!»

Понимание отрезвило его, словно удар в лицо. Он обнаружил, что лежит на плитах пола, а внутренние двери почти в пределах касания рукой. В зале, что за дверями, густым дымом бурлит темнота, подобная запертому в сводчатом склепе шторму. Он слышит пение, тонкий голос ребенка.

Он не может разглядеть Аранату, Десру или Нимандера. Тело Скола простерлось неподалеку — лицо обращено вверх, глаза открыты и безжизненно уставились в пространство.

Трепеща от слабости, Скиньтик заставил себя двигаться.

* * *

В тот миг, когда они ворвались к зал алтаря, Нимандер ощутил, как нечто рвется, словно он прошел сквозь тонкую материю. Вместо бурного шторма он оказался в покое, среди нежного света и ласковых потоков теплого воздуха. Нога ступила на что-то мягкое и чуть не подломилась. Поглядев вниз, он увидел куклу, свитую из соломы и веточек. По полу разбросало немало таких вещиц — некоторые из тряпок, другие из палок, полированного дерева или обожженной глины. Почти все сломаны, без ног, рук или голов. Иные куклы свисают с низкого потолка на кожаных тесемках, источая темную жидкость.

Бессловесное пение здесь слышно громче; кажется, оно исходит со всех сторон сразу. Нимандер не видел стен — только пол и потолок, исчезающие в бесформенной белизне. И куклы, тысячи кукол. На полу, у потолка…

— Покажись, — сказал Нимандер.

Пение смолкло.

— Явись передо мной.

— Если ты надавишь на них, — произнес голос женщины или подростка, — они станут сочиться. Я выжал все. Пока они не сломались. — Пауза. Тихий смех. — Ни одна не сработала.

Нимандер не знал, куда смотреть — повисшие перед глазами искореженные куклы наводили ужас, ибо он заметил, как они похожи на чучела, что окружают Бастион. «Они — одно и то же. Нет грядок, нет порядка… но это просто иная версия…»

— Да. Они подводили меня. Разве честно? Как ему удалось?

— Кто ты?

Голос сказал уклончиво: — На дне Бездны — о да, даже у Бездны есть дно — лежат падшие. Боги и богини, духи и пророки, апостолы и провидцы, герои и короли и королевы — отбросы сущего. Ты бы смог поиграть там, как играл я. Хочешь? Хочешь играть как я?

— Нет.

— Они сломаны еще хуже, чем я.

— Тебя зовут Умирающим Богом.

— Все боги умирают.

— Но ведь ты не бог?

— На дне тебе не грозит голод. Я стал богом? Вероятно. Ты не заметил? Я съел столь многих. Так много кусков, частей. Имеется в виду их сила. Тело в пище не нуждается. Не нуждается. Да, наверное, ты правильно сказал. Правильно. Я встретил его на дне — он исследует, сказал он мне, и я зашел так далеко… так далеко.

— Твои поклонники…

— Почти все мертвы. Больше питья. Вся их кровь, ее хватит на реку, и течение понесет меня отсюда, вынесет назад. Весь путь назад. Чтобы она ЗАПЛАТИЛА ЗА ВСЁ!

Пришедший из хаоса бог… Неудивительно, что он безумен. — Покажись.

— Машина была сломана, но я не знал. Я скакал на ее спине. Вверх и вверх. Потом что-то стряслось. Несчастный случай. Мы долго падали. Мы были жестоко разбиты. Когда они вытащили меня. А теперь мне нужно сделать новую версию. Как ты сказал. И ты принес мне одну. Подойдет. Я не глух к его мыслям. Я понимаю. Хаос, боль и предательство. Я понимаю даже его наглость. Подойдет, подойдет.

— Ты не смеешь забирать его. Отпусти!

— Эти не работают. Сила утекает. Как ему удавалось?

«Одна из кукол. Он — одна из кукол. Прячется среди множества».

Голос запел снова. Песня без слов, без ритма…

Нимандер вытащил меч.

Железное лезвие свистнуло, разрезая ближайшие фигурки. Лопнули веревочки, полетели руки и ноги, воздух заполнился соломой и травой.

Похожий на кашель смех. — Решил меня найти? Сколько столетий ты потратишь?

— Сколько нужно, — отвечал Нимандер, делая шаг и замахиваясь снова. Треск дерева, звон глины. Нога наступила на очередную куклу.

— Я успею убежать. Река крови поможет. Это мой путь наружу. Далеко! Ты что, не понимаешь? Врата открываются. А ты даже не видишь.

Нимандер уничтожил еще полдюжины кукол.

— Никогда не найдешь! Никогда!

* * *

В бешеном блеске оружия Селинд атаковала Сирдомина. Он ловил каждый выпад, и каждый удар сотрясал талвар, пронизывал болью кости. Он отступал под ее натиском. Три шага. Четыре. Пять. Все, что он мог — защитить себя. Было понятно, что и это ненадолго.

Искупитель хочет, чтобы он выдержал это?

Он сражался без надежды.

Она бормотала, тихо и жалобно. Звук желания. По его сабле били палицы, клинки, копья, цепы, кинжалы, серпы — дюжина рук против одной его руки. Удары сотрясали тело.

Он не удержит. Не удержит…

Край топора врезался в левое плечо в попытке достать до лица. Он ощутил, как скула и глазница вдавливаются внутрь черепа. Ослепший Сирдомин зашатался, предпринял отчаянную контратаку. Мелькнул талвар. Лезвие расщепило древко. Что-то ударило в грудь, сломав ключицу. Когда рука безжизненно повисла, он перехватил саблю второй рукой. Кровь текла из плеча ручьем — он терял силы.

В тело угодило очередное лезвие. Он упал.

Селинд встала над ним.

Он смотрел в темные, блестящие глаза.

* * *

Через мгновение Нимандер опустил меч. Умирающий Бог прав — это бесполезно. — Покажись, проклятый трус!

Араната вдруг оказалась рядом. — Его нужно призвать, — заявила она.

— Хочешь, чтобы он открыл нам свое имя?

Умирающий Бог закричал: — Кто здесь? КТО ЗДЕСЬ?!

— Я та, — сказала Араната, — кто призовет тебя.

— Ты меня не знаешь. Откуда тебе знать!

— Я знаю твой путь. Знаю, что ты говорил на дне Бездны с тем, кого звали Хохолком. И ты решил, что сможешь так же. Сможешь сделать себе тело. Из дерева, веток или глины…

— Ты не знаешь меня!

— Она отбросила тебя. Не так ли? Бросила за спиной кусок. Слабый, подобный ребенку. Позабытый.

— Ты не можешь знать… тебя там не было!

Араната нахмурилась: — Да, меня там не было. Но… земля трепещет. Дети проснулись. Велика была нужда. Ты был ее частью… которую она сочла лишней.

— ОНА ЗАПЛАТИТ! А ДЛЯ ТЕБЯ — ТЕПЕРЬ Я УЗНАЛ ТЕБЯ! — ДЛЯ ТЕБЯ УЖЕ ПОЗДНО!

Араната вздохнула. — Супруг, на крови присягнувший Ночной Стуже, — произнесла она нараспев, — Теломен Тартено Тоблакай, Беллурдан Пробей-Череп, я призываю тебя. — И она подняла руку, и что-то тут же упало в нее. Потрепанная, уродливая кукла — одна рука оторвана, ноги отрезаны у колен, лицо едва различимо, вроде бы обожжено. Араната поглядела на Нимандера: — Вот ваш Умирающий Бог.

Вокруг них мир таял и рассыпался.

— Он не говорит, — сказал Нимандер, не сводя глаз с увечной куклы.

— Нет. Забавно.

— Уверена, что поймала его, Араната?

Она встретила его взор и пожала плечами.

— Что он имел в виду, говоря, что знает тебя? И как ты сама узнала его имя?

Девушка заморгала и уставилась на куклу в руке. — Нимандер, — зашептала она детским голоском, — как много крови…

* * *

Скиньтик подтащил к себе Скола, поглядел в лицо, в распахнутые глаза — и заметил какой-то проблеск жизни. — Скол?

Воин закрутил глазами, пытаясь сосредоточить взгляд, и скривился. Первые слова больше походили на хриплое карканье: — Бля. Чего тебе?

Звуки, движение… Нимандер вдруг оказался рядом, опустился на колени перед Сколом. — Кажется, — сказал он, — мы сумели.

— Как?

— Не знаю, Скинь. Совсем ничего не понимаю.

Скиньтик увидел Аранату, стоявшую подле массивного камня — алтаря. В руках она держала какую-то куклу или марионетку. — А где Десра? — резко спросил он, озираясь.

— Здесь.

Мерзкий дым рассеивался. Скиньтик с усилием сел и попытался поглядеть в направлении голоса. В стене слева от алтаря была дверца, почти скрытая за колоннами; из нее и вышла Десра. Она с ног до головы была покрыта кровью, но, судя по легкости движений, не своей. — Полагаю, это был какой-то Верховный Жрец. Пытался защищать труп… или что-то похожее на труп. — Она помолчала, сплюнула на пол. — Подвешенный, как треклятые пугала, но части тела… оно было сшито из разномастных кусков…

— Умирающий Бог, — произнесла Араната, — посылал видения своих желаний. Порочных. Однако они источали и сладость.

Из коридора подошли Кедевисс и Ненанда. Они дико озирались, глаза были пустыми, лица опухшими.

— Думаю, мы перебили всех, — сказала Кедевисс. — А может, остальные сбежали. Это не бой был, а бойня. Непонятно…

— Кровь, — буркнул Нимандер, изучая Скола — все еще лежавшего перед ним — с некоторой долей подозрения. — Ты снова с нами?

Скол скривился сильнее. — А где мы?

— В городе под названием Бастион.

Наступило странное молчание. Однако Скиньтик понимал. «Пробуждение нашей чести. Она, растет, утолщается, принимает форму прочной кожи. Что-то гладкое, безжизненное. Мы ждем, пока она не примет на себя вес наших дел.

А потом мы уйдем отсюда».

— А нам еще далеко ехать, — сказал, вставая, Нимандер.

На взгляд Скиньтика его родич — друг — выглядел старше и потрепаннее, чем был. Глаза мрачные, загнанные. Остальные не лучше. Никто этого не желал. Все, что они здесь сотворили… было ради Скола.

— Кровь, — повторил за Нимандером Скол, медленно вставая. Он сверкнул глазами: — Поглядите на себя. Клянусь Матерью Тьмой, вы словно вывалялись в отходах большой бойни. Помойтесь, или я лишу вас своей компании. — Он помедлил. Взор стал суровым, почти жестоким. — Чую убийство. Людские культы — жалкая глупость. Отныне избавьте меня от вашей страсти убивать невинных. Не хочу и слышать, какие преступления вы совершили во имя Сына Тьмы. Да, — тут он оскалился, — ему за многое придется ответить.

* * *

Она стояла над ним, крутя и размахивая оружием. Сирдомин глядел на нее оставшимся глазом, ожидая конца. Он почти ни о чем не сожалел. Неудача. Да, его неудача заслуживает сожаления. Но неужели кто-то верил, что он способен остановить такое чудище?

«Он сказал, что я умираю.

Снова умираю».

И тут она замерла. Глаза потухли, словно лампады, руки опустились. Как будто танец закончился или переместился в иное, незримое место. Она поглядела на Сирдомина, не узнавая, и отвернулась.

Он слышал, как она бредет туда, откуда явилась.

— Довольно долго.

Сирдомин повернул голову и увидел рядом Искупителя. Не великан. Не слишком примечателен внешне. Человек твердый — сказывается профессия солдата — но во всем остальном ничего особенного. — Что сделало тебя богом? — спросил он — или скорее попытался, ведь рот был полон пенистой кровью. Он сплевывал после каждого слова.

Тем не менее Искупитель понял его. — Не знаю. Мы можем иметь дерзкие замыслы, воображать себя великими и могучими, но в конце становимся пустой шелухой. — Он улыбнулся. — Я не припоминаю в себе особенной дерзости.

— Почему она ушла?

Ответ пришел не сразу. — Думаю, тебе помогли. Нет, я не знаю, чем все кончится. Продержишься? Ты мне еще понадобишься.

Сирдомин выдавил смешок: — Вот таким?

— Я не могу исцелять. Но не думаю, что ты… кончился. Твоя душа сильна, Сирдомин. Могу я посидеть рядом? Уже давно ни с кем не беседовал.

«Да, я истекаю кровью. Но боли нет». — Я стану твоим собеседником, — ответил он. — Насколько смогу.

Искупитель отвернулся, и Сирдомин не разглядел внезапно выступивших слез.

* * *

— Он не сумел, — сказал, вставая, Жрикрыс.

Градизен сверкнул глазами на труп Сирдомина: — Мы были так близко. Не понимаю, что стряслось. Ничего не понимаю.

Он отвернулся и посмотрел на Верховную Жрицу, стоявшую на коленях посреди грязного пола палатки. Лицо ее обмякло, изо рта сочится слюна. — Она сожгла всё. Слишком быстро. Сколько крови истрачено…

Жрикрыс прокашлялся. — Видения…

— Ничего нового, — бросил Градизен. — Найди еще келика.

И тут голова Селинд дернулась, в глазах блеснула жажда. Увидев это, Градизен усмехнулся: — Ага, погляди, как она поклоняется. Сомнениям конец. Однажды, Жрикрыс, все люди станут такими же. Спасенными.

Жрикрыс не выражал радости.

Градизен сплюнул на бледное, недвижное лицо Сирдомина. — Даже ты, Жрикрыс. Даже ты.

— Ты хочешь, чтобы я отказался от магического дара, Урдо?

— Не сейчас. Но однажды ты это сделаешь. Без сожалений.

Жрикрыс пошел на поиски новой фляги келика.

Градизен подошел к Селинд. Присел, наклонился и слизнул слюну с губ. — Мы станцуем вместе, — сказал он. — Ты хочешь?

Он увидел ответ в ее глазах.

* * *

Высоко на башне Силанна шелохнулась — холодные глаза уставились на лагерь паломников за пределами Ночи. Аномандер протянул руку и успокоил ее легчайшим из жестов.

— Не время, любимая, — промурлыкал он. — Скоро. Ты сама поймешь.

Огромная драконица успокоилась, веки сомкнулись, оставив тонкие щелки.

Сын Тьмы оставил руку на холодной чешуйчатой шее. — Не бойся. В следующий раз я не стану тебя удерживать.

Он ощутил отбытие Спиннока Дюрава, на быстром ялике покинувшего Ночные Воды и Ортнальский залив. Может быть, путешествие поможет ему, отдалив от воина то, что так его угнетает.

Он ощущал и приближение Эндеста Силана по берегу реки. Старейший из друзей должен выполнить еще одну задачу. Самую трудную.

Но ведь и времена нынче нелегкие.

И Аномандер Рейк оставил Силанну во темноте, что никогда не исчезнет.

* * *

Каллор шагал по дороге к северо-западу от Бастиона.

Он не нашел в нем ничего стоящего. Жалкие остатки одного из любовничков Ночной Стужи, напоминание о давным-давно возглашенных проклятиях, о том, как время меняет все, запутывает все, словно узловатую веревку, пока бывшее прямым, не превращается неприглядную, бесполезную чепуху.

Впереди ожидает трон, новый трон. Трон, им заслуженный. Ему казалось, что он принимает форму, становится чем-то вполне телесным. Сырая сила сверкает не исполненными обещаниями.

Но явление трона — не единственное ожидающее его событие. Он ясно ощущает это. Схождение сил, да, новый поворот судеб, когда сходятся силы и внезапно пересекаются незримые тропы. Когда все сущее может измениться в единый миг, одним взмахом меча, одним словом, сказанным или не сказанным вовремя.

Что случится?

Ему нужно быть там. В середине. Такие вещи и позволяют ему двигаться. Такие вещи и делают жизнь достойной проживания.

«Я Верховный Король Неудач, не так ли? Кто еще заслужил Сломанный Трон? Кто воплощает собой страдания Увечного Бога? Нет, он станет моим. Что до остального… доживем, увидим, не так ли?»

Он снова идет один. Он доволен, что вовремя вспомнил — пока странствовал в компании жалких Тисте Анди — что мир переполнен идиотами. Безмозглыми, неуклюжими, неловкими, полными дурацкий убеждений и нелепых верований.

Возможно, на этот раз он обойдется без империй. Да, на этот раз он станет разрушать всё, пока последний из смертных не упадет в пыль, питая кусты и корни. Не это ли идеальное царство для сломанного трона?

«Да, и найти ли лучшее доказательство моих прав на трон? Один Каллор повернулся спиной к цивилизации. Погляди, Падший, и узри меня перед собой. Меня и никого иного.

Клянусь повергнуть всё. До последнего кирпича. Мир будет смотреть в удивлении и трепете. Сами боги уставятся на меня, онемелые, пораженные, лишившиеся сил, потерянные. Вы прокляли меня вечными неудачами? А я найду место, в котором неудачи невозможны. Я поборю ваше проклятие. Наконец — то.

Слышишь меня, К’рул?

Неважно. Ты увидишь то, что увидишь. Очень скоро».

Он решил, что настали воистину славные времена.

Книга третья

УМЕРЕТЬ СЕЙЧАС

Отложи его на один только миг

И не думай сейчас, погоди —

Увидишь, как мысль покажет

Полную свою бесполезность

И будет слишком поздно, и ты будешь занят

Пытаясь укрыться

Положи его скорее в карман

Пусть глаза не мозолит, нервы не треплет

Зачем вообще что-то делать

Милосердие вздорно

Ведь разумные доводы быстро утешат

Кричащую совесть

Затолкай его в дырку поглубже

Ты не хочешь случайно почуять

Что сломалось оно — и страдать понапрасну?

Так усни

Ты вчера мог помочь, а сейчас не успеть

Нет, не тревожься

Запихни его в угол

Бесполезная вещь! Горе мне передай

Ты не любишь платить, а особенно кровью

Раны — мерзость сплошная

Ты же ищешь лишь тихий уют

До конца своих лет

Оттолкни его — и толкнется в ответ

Страх твой выразит криком, да, криком

Ты не думал и ты не гадал и представить не мог

Что сумел натворить отвернувшись

Ну же, вой, ну же, выкажи ужас или неверие

Нет его, больше нет

И не будет

Протолкайся вперед

Вырывая глаза у вопящих сородичей

Без наследства останутся чудные дети твои

Ты убил, ты убил

Ты грядущее отнял ради великих иллюзий

Мир погиб. Мира нет…

«Исповедь умирающего Сайбена», Сайбен из Арена

Глава 13

Мы долго следили, как брел он, шатаясь

Под весом того, что держал

В руках

Мы думали, что он увенчан короной

Когда ж подошел, различили: то змей, кусающий

Собственный хвост

Когда он упал, мы разлили в бокалы вино

Когда он восстал, засмеялись

Сказали привет

И вмиг замолчали, увидев, какую же тяжесть

Так долго берег он

Нахмурились мы, когда гость с облегченьем

Сказал, что невинный и только что найденный мир

Стал нашим

Взглянув друг на друга, мы, словно великие боги

Непрошеный дар получившие

Достали ножи

Усердно трудясь, мир на сотню кровавых кусков разделили

И вволю нажрались

Когда не осталось и крохи, он плакал

Глаза отводил, преисполненный гнева, печали

Руки к небу вздымал

Но волки оставят лишь кости от мира любого

Сказали мы искренне

Собственной правдой гордясь

Да только уже отвернулся он и не заметил

Что горькою стала слюна

Что яд в нас проник исподволь

И ноги внезапно ослабли

Мы долго следили, как меряет лигу за лигой

Пришелец, скорбя

Успешно сгубив наши, про осторожность забывшие, души

И смерти укус подарив.

«Последние дни наших наследий», Рыбак Кел Тат

Широкие рессоры кареты прогнулись, смягчая мощный удар; когда сила отдачи подбросила повозку вверх, Грантл краем глаза заметила, что один из братьев Бревно не удержался и полетел через зернистый воздух — колотя руками, махая ногами, выразив на лице тупое удивление. Затем резко брякнула привязь. Грантл понял, что идиот привязался за лодыжки и теперь, похоже, волочится за каретой по земле.

Визжащие кони с трудом тащили повозку по неровной, каменистой почве, гривы их развевались. Темные фигуры падали под копыта и что-то невнятно вопили; карета грузно перекатывалась через тела.

И еще кто-то вопил над самым ухом. Грантл обернулся: второй брат Бревно — Джула — тащил привязь. Показалась нога — мокасин пропал, длинные узловатые пальцы растопырились, словно отыскивая опору. Затем появились лодыжка, мосол колена… наконец весь Амба оказался наверху. Найдя за что ухватиться, полез на крышу. Да, такой странной улыбки Грантл еще не видывал…

В тусклом свете карета трайгаллов катилась, прорезая кишащие массы словно корабль — обезумевшее море. Гнилые руки вздымались, тянулись к ней со всех сторон. Некоторые находили за что схватиться — только чтобы быть вырванными из суставов. Иные мертвецы теряли не руки, а ноги, и поэтому продолжали карабкаться, явно ища лучшей доли.

Теперь стало ясно основное предназначение дольщиков. Полнейшая Терпимость, коротенькая, пухлая, всегда ясно улыбавшаяся женщина, сейчас рычала и размахивала топориком, отсекая вцепившиеся руки. Кости трещали, как сучки дерева; она вопила и била ногами по сухим лицам так сильно, что головы слетали с плеч.

Проклятые трупы. Они едут по морю живых мертвецов, и каждый, похоже, решил прокатиться без билета.

Позади Грантла нарисовался массивный силуэт. Баргаст, волосатый как обезьяна, оскалил черные зубы в восторженной ухмылке.

Держась рукой за медное кольцо, Грантл выхватил одну из сабель и обрушил тяжелое лезвие на голову трупа. Макушка отлетела прочь. Веселая улыбка вдруг пропала. Извернувшись, Грантл лягнул Баргаста в грудь. Выходец отвалился. Через мгновение появился кто-то еще — узкоплечий, с венчиком нечесаных волос вокруг лысины. Лицо его было безумным.

Грантл лягнул еще раз.

Карета дико вильнула, когда громадные колеса наехали на что-то большое. Грантл ощутил, как отрывается от повозки, и закричал, когда уцепившаяся за кольцо рука чуть не разорвалась. В бедра вцепились когти. Он забил ногами в нарастающей панике. Ноги уперлись во что-то, не желающее отцепляться; он использовал это как опору и вновь вскочил на заднюю часть крыши.

На другой стороне три мертвеца навалились на Полнейшую Терпимость. Каждый, похоже, хотел ее изнасиловать. Она билась и корчилась под их тяжестью, отмахиваясь топориком, кусая высохшие руки. Вот она ударила головой того, что пытался влепить поцелуй. Рекканто Илк присоединился к схватке, при помощи необычного зазубренного тесака отделяя конечности, пересекая суставы и сбрасывая расчлененные тела вниз.

Грантл встал на колени и оглядел окрестности. Массы мертвецов, понял он, двигаются в одну сторону, а карета явно оказалась на пути. Сопротивление все росло, трупы смыкались, словно рана заполнялась кровью — импульс движения слабел, кони спотыкались и тяжело прыгали, взбираясь на горы неупокоенных тел.

Кто-то что-то кричал сбоку. Грантл повернул голову и увидел, что Финт свесилась к закрытому окошку и пытается дозваться до едущих внутри кареты.

Еще один тяжелый удар потряс повозку. Раздался демонический рык. Когти залязгали по дереву.

— Вытащите нас отсюда!

Грантл всей душой поддержал ее призыв, когда демон внезапно показался на виду. Лапы рептилии тянулись прямо к нему.

Он зарычал и вскочил на ноги. Оба клинка уже были в руках.

Вытянутое клыкастое рыло с шипением надвигалось.

Грантл зарычал в ответ — оглушительный звук — мелькнули сабли… Острия глубоко вонзились в прочную шкуру, разрезали мертвую плоть, дойдя до костей длинной шеи демона.

Он различил в глазах твари некий проблеск удивления. Затем голова и часть шеи отвалились.

Еще два яростных удара — и за головой последовали передние лапы.

Тело начало оседать; но меньшие трупы уже карабкались, используя его вместо лестницы.

Он расслышал спереди странный звук — ритмичный, подобный бряцанию оружия о края щитов. Однако звук был слишком сильным, ошеломляющим — Грантл выпрямился и посмотрел вперед…

Действительно армия. Мертвые солдаты двигаются колоннами, клиньями и каре, маршируют — число их не поддается воображению. Он взирал, силясь уразуметь размеры войска. Насколько видят глаза… Боги подлые, все мертвецы вышли в поход — но куда? На какую войну?

Картина вдруг поплыла, рассыпаясь на фрагменты. Карета словно нырнула. Накатила тьма, почудился запах моря — шипение волн, шелест песка под колесами… его сторона кареты задела ствол пальмы, вызвав ливень из орехов размером с долбашку — они загрохотали по крыше, отскакивая и пропадая. Лошади запнулись, начали замедлять бешеный бег; еще миг — и они резко встали.

Грантл огляделся и увидел звезды на спокойном ночном небе.

Дверь под ним открылась, кто-то вывалился наружу и тут же начал блевать, кашляя, плюясь и ругаясь.

Мастер Квел.

Грантл спустился по запасному колесу и на подгибающихся ногах подошел к колдуну.

Тот все стоял на четвереньках, избавляясь от последних крох обеда. — Ох, — простонал он, — голова болит!

Финт встала рядом с Грантлом. Она потеряла железный шишак, волосы свисали потными прядями, обрамляя круглое лицо. — Думала, к нам запрыгнул треклятый тигр, — сказала она. — Но это был ты. Вот задал демону! Значит, правда, твои наколки вовсе не наколки!

Гланно Тряп спрыгнул и едва увернулся от зубов ближайшей лошади. — Видели, как летел Амба Бревно? Боги, вот было дурелище!

— Дуре что? — нахмурился Грантл.

— Дурацкое зрелище, — пояснила Финт. — Или зрелищная дурость. А ты Солтейкен?

Он бросил косой взгляд и отправился исследовать местность.

Задача оказалась простой. Они на острове. Очень маленьком острове — едва пятидесяти шагов в ширину. Коралловый песок серебрится под звездным светом. Посередине растут две пальмы. Рифы полностью окружили островок, высовывая подобные змеиной спине гребни в тысяче шагов по мелководью. Поблизости виднеются другие острова, едва ли больше этого. Они тянутся, походя на рассыпанное ожерелье. До ближайшего около трех тысяч шагов.

Вернувшись, он увидел, как с крыши кареты падает труп. Миг спустя труп сел. — Ой, — сказал он.

Трелль вылез из повозки; за ним вышла ведьма Чудная Наперстянка, чертовски бледная. Едва сделав два шага, она плюхнулась на песок. Маппо увидел Грантла и пошел к нему.

— Догадываюсь, — начал он, — что мы встретили в Королевстве Худа нечто неожиданное.

— Не знаю. Я там был в первый раз.

— Неожиданное? — фыркнула Финт. — Скорее безумное. Все мертвецы вселенной вышли в поход.

— Зачем? — спросил Грантл.

— Может, не зачем, а от чего.

«От чего? Отступают? Да, это тревожная мысль. Если мертвецы боятся…»

— Обыкновенно, — бормотала Финт, — королевство мертвых — самое спокойное место. Но в последние несколько лет… Что-то там творится. — Она оглянулась на Квела. — Если не сработало, Мастер Квел, что делать будем?

Стоявший на четвереньках поднял голову: — Ты же их не видишь, так?

— Кого?

— Мы не добрались до проклятых врат.

— Но тогда, куда…

— Потому что врат НЕ БЫЛО! — взвизгнул маг.

Наступило долгое молчание.

Неупокоенный собирал неподалеку ракушки.

* * *

Водянистые глазки Джулы Бревна взирали на Чудную Наперстянку с мечтательным восторгом. Заметив это, Амба постарался сделать выражение своих глаз еще более восхищенным, таким, чтобы она, решись наконец оглянуться, сразу поняла: для нее годится лишь один, лишь тот, что справа. Время тянулось; молчаливое состязание становилось все яростнее.

Левая нога Амбы все еще болела от поясницы до кончиков пальцев, и еще у него остался только один мокасин; но песок тут теплый, так что все совсем неплохо.

Наперстянка встречалась с Мастером Квелом, жутким полосатым мужиком и обросшим волосьями громадиной-огром по имени Маппо. Он решил, что все они важные люди — но водить с ними близкое знакомство ему не хочется (разумеется, за исключением Чудной Наперстянки). Даже находиться близко вредно для здоровья. Головы взрываются, сердца лопаются — он видел все собственными глазами, давным-давно, когда был мальцом (но гораздо больше мальца — Джулы!). Семья наконец решила сразиться с малазанами, подобно ядовитым грибам проникшим на родные болота. Правил тогда Буна Бревно, до тех пор, пока его не съела жаба; но это ближайшие братья Буны — пожелавшие выйти на ближний бой — погибли одним махом. Взрывались головы. Вскипали кишки. Лопались сердца. Конечно, нужно уметь правильно уворачиваться. Маршалы и их подмаршалы были умными, а быть умными значит быть быстрыми; поэтому, когда летели стрелы, дротики и волны магии, они уворачивались. А те вокруг, что пытались быть умными, были не особенно умными, а значит, не особенно быстрыми, ну, они уворачивались слишком медленно…

Джула наконец вздохнул, признав поражение, и поглядел на Амбу: — Поверить не могу, что спас тебя.

— Я тоже. Не стоило оно того.

— Вот почему поверить не могу. Но она должна была увидеть, какой я смелый, какой великодушный и самоотверженный. Она увидела бы, что я лучше, ведь ты такого не совершил бы.

— Может, и совершил бы. Может, она знает, Джула. К тому же один из тамошних

вонючек пытался открыть дверцу, и если б я его не стащил, он влез бы к ней. Вот что она увидела.

— Ты не смог его стащить.

— Откуда знаешь?

— Ты ударил его лицом.

Амба снова пощупал нос и поморщился. Потом усмехнулся: — Она видела то, что видела, и видела она не тебя.

— Она видела мои руки, поднимающие тебя назад. Она видела!

— Не видела. Я постарался прикрыть их… э… своей рубашкой.

— Врешь.

— Сам врешь.

— Нет, ты.

— Ты!

— Можешь болтать что хочешь, Амба. Я спас тебя…

— То есть стащил с меня мокасин.

— Случайность.

— Да? Тогда где он?

— Упал на сторону.

— Нет, не упал. Я проверил твой мешок, Джула. Ты вовсе не спасти меня пытался, а стащить мокасин, потому что это твой любимый мокасин. Давай обратно.

— Против закона смотреть чужие мешки.

— Закона болот? Разве тут болото? Непохоже.

— Неважно. Ты нарушил закон. К тому же ты нашел запасной мокасин.

— Один запасной?

— Точно.

— Тогда почему он набит письмами от моей любимой?

— Какими письмами?

— Теми, что мы с ней пишем друг дружке. Теми, что я храню в мокасине. Именно теми, Джула.

— Теперь ясно, как много раз ты нарушал закон. Ты писал любовные письма — причем сам себе, это ж ясень пень — и прятал в моем запасном мокасине!

— А ты так и не заметил.

— Я бы заметил, если бы знал.

— Но ты же не знал, а? К тому же у тебя нет запасного мокасина, ведь я его украл.

— Вот почему я украл его обратно.

— Ты не мог украсть обратно, когда не знал, что он украден в первый раз. Это была простая кража. И противозаконная.

— Против закона болот!

— Твой мешок и есть болото.

— Хахахаха!

Тут Амба улыбнулся собственной шутке и захохотал тоже. — Хахахаха!

* * *

Финт вытащила пробку, глотнула и передала мех Полнейшей Терпимости. — Послушай этих идиотов, — сказала она.

— Не хочу. — Полнейшая Терпимость вздрогнула. — Знаешь, ко мне в первый раз вот так пробовали залезть в трусы.

— Может, это проклятие трупного окоченения?

Женщина фыркнула: — Смеешься? Если у них там что и было, то не настоящее. Палки привязанные или еще что. — Она выпила вина, вздохнула и огляделась. — Лучше.

— Наш крошечный кусочек рая.

— По крайней мере, можно увидеть восход. Это будет красиво. — Она на мгновение замолчала, затем продолжила: — Когда Рекканто показался, я думала, они спешит на помощь. А теперь думаю — он хотел урвать кусочек удовольствия и себе.

— Удивлена, Полуша? Он же мужик.

— С дурным глазом.

— Дурным глазом и дурными руками.

— Можно бы его убить.

— Погоди, — сказала Финт, забирая мех. — Он спасал-таки тебя, отрубал ладони и целые руки…

— Устранял соперников.

— Защищал твою честь, Полуша.

— Как скажешь.

Финт вставила пробку. — Боги подлые, Полуша. Как думаешь, во что мы там вляпались?

Полнейшая Терпимость поджала сочные губы, опустила длинные ресницы. — Давно, в Одноглазом Коте, когда я девочкой была, меня взяли на Зарю Мух — сама знаешь, ту церемонию в храме Худа, когда все жрецы мажутся медом…

— В некоторых местах, — прервала ее Финт, — они мажутся кровью.

— Я тоже слышала. В Одноглазом Коте был мед, и мухи прилипали. Мухи и еще осы. Но я там была с дедушкой, который служил солдатом в Выходцах…

— Боги, давненько я не слышала о них! — Финт уставилась на Полнейшую Терпимость. — Правда? Твой дед был с Выходцами?

— Он всегда так говорил. В детстве я верила каждому его слову. Став постарше, не верила ни одному. А став еще старше, снова начала верить. Вещи в доме, резные водостоки, ломаные маски на стенах… да, Финт, я верю, что он был с ними.

— Под командой сегуле…

— Сегуле — изгнанника. Да. Как бы то ни было, дедушка взял меня посмотреть на храм бога-покровителя своего прежнего отряда, на всех жрецов и жриц, занимающихся мухами…

— Погоди. Считается, что все Выходцы пропали — взяты самим Худом служить ему в мире мертвых. Так что твой живой дедушка делал в Одноглазом Коте?

— Он потерял в битве правую руку. Его посчитали мертвым, а когда нашли — исцелять было уже поздно. Тогда они прижгли культю и отправили его в отставку. Ну, ты дашь мне рассказать всю историю или нет?

— Да, давай. Извини.

— Он сказал, жрецы неправильно пользовались медом. Осы и мухи — не главное в церемонии. Важна кровь, и мед символизировал кровь. Выходцы — они были все равно что воины-жрецы Худа в мире смертных… ну, они занимались самобичеванием. Кровь на коже, жизнь истекающая и умирающая на коже — вот самая важная деталь. Вот почему Худ ценит павших солдат гораздо выше множества покойников, пробирающихся в его врата. Торговцы Кровью, армия, что станет сражаться на тайной равнине, которая именуется Последним Призывом. — Она замолчала и облизнула губы. — Вот к чему Заря Мух. Финальная битва, сборище мертвецов на равнине Последнего Призыва.

— Итак, — сказала Финт, потрясенная рассказом Полнейшей Терпимости, — наверное, поэтому Худ забрал Выходцев. Потому что битва близка.

— Дай еще хлебну этого, — сказала Полнейшая Терпимость, указывая на мех с вином.

* * *

Гланно Тряп толкнул Рекканто Илка: — Видал их? Говорят о нас. Ну, больше обо мне. Скоро оно случится, Илк, очень скоро.

Рекканто Илк покосился на собеседника. — Что? Они зарежут тебя во сне?

— Не глупи. Одна из них попросит взять ее замуж до конца жизни.

— И вот ТОГДА зарежет во сне. Хорошо, все мы разделим твою долю.

— Думаешь, я не видел, как ты щупал Полушу?

— Как ты мог? Ты же правил повозкой.

— Нет ничего такого, чего бы я не заметил, Илк. Вот отчего я такой хороший возчик.

— Эти объятия были лучшими в ее жизни.

— Подумай, прежде чем чо-то сотворить с моей будущей женой.

— Может, ты окрутишься с Финт. Значит, с Полушей я могу делать что захочу.

Гланно Тряп громко рыгнул. — Пора чем-то подкрепиться. Позавтракать. Когда они там кончат пререкания, куда нам ехать, и мы поедем.

— Хоть куда бы.

— Не имеет значения. Никогда и не имело.

Рекканто Илк ухмыльнулся: — Правильно. Цель значения не имеет…

И они добавили хором: — А путь имеет!

Финт и Полнейшая Терпимость оглянулись и скривили губы. — Хватит вам! — крикнула Финт. — Просто прекратите! Прекратите, или мы зарежем вас во сне!

Рекканто Илк толкнул Гланно Тряпа.

* * *

Маппо присел, покачался на широких ступнях, отыскивая равновесие. Он ждал, пока Мастер Квел кончит причитать, как ему больно. Трелль сочувствовал магу, ибо тот явно страдал — бледное лицо всё в поту, руки дрожат.

Труднее всего принять, когда кто-то соглашается на подобную работу, чреватую смертельным риском. Стоят ли того деньги? Он не понимал людей, согласных на такое.

Что в нашем мире имеет реальную ценность? Да и в любом мире? Дружба, дары сочувствия и любви. Честь. Готовность отдать жизнь ради ближнего. Ничего из этого не купить за деньги. Кажется, такая простая истина! Но он понимал: сама банальность истины питает презрительный цинизм и насмешку. Пока наносные чувства не смоет ужасающее, опустошающее вторжение в нашу жизнь личного горя, личной потери. Лишь в такой крайний миг маска насмешника исчезает, обнажив голую, неоспоримую истину.

Все подлинные истины банальны.

Но есть и другая истина. Он заплатил за поездку. Его монета принесла человеку боль. Неравный размен, и Маппо горюет по Мастеру Квелу, не отрицая своей вины. Ведь честь предполагает готовность, согласие взвешивать и измерять, находить правильный баланс, и держащая весы рука не должна дрожать.

Да, все они платят за нужды Маппо, все они оказались вовлеченными в странствие по садкам. Еще один груз на душе. Сможет ли он вынести…

Удивительный воин, что сидит рядом, пошевелился и заговорил: — Теперь я вижу, как Гильдия теряет множество дольщиков, Мастер Квел. Ради Бездны, бывают ли садки, по которым можно проехать спокойно?

Мастер Квел потер лицо. — Миры сопротивляются, Грантл. Мы подобны капле воды, падающей в котел с горячим маслом. Все, что я могу — не дать нам отлететь кверху. Маги способны проникать в избранные ими садки — и это непросто, это всегда игра ловкого убеждения. Или деликатного применения воли. Вам не захочется пробить дыру из одного Королевства в другое, потому что она скорее всего выйдет из-под контроля. Она может в одно мгновение пожрать мага. — Он поднял покрасневшие глаза. — Так не годится. — Показал слабой рукой на карету за их спинами. — Мы прибываем как оскорбление. Мы сами — оскорбление. Словно раскаленное копье, мы пронизываем миры, дико спешим по пути — и я должен убедиться, что все остающееся позади… э… успешно прижжено. Запаяно. Если у меня не получится, выброс силы помчится вслед, а ни один смертный не сможет долго ехать на гребне такой волны.

Чудная Наперстянка подала голос из-за спины Маппо: — Вы все должны быть Верховными Магами.

Мастер Квел кивнул, услышав ее мнение: — Признаюсь, что подобный способ перемещения начал меня тревожить. Думаю, мы раним все чертово мироздание. Заставляем вселенную… истекать кровью. О, всего лишь прокол здесь, прокол там — и неважно, что плоть реальности бьется в судорогах боли. Вот почему нет спокойных путей, Грантл. Обитатели любого из миров стремятся уничтожить нас.

— Вы сказали, что мы даже не добрались до врат Худа, — сказал полосатый мужчина. — И все же…

— Да. — Маг сплюнул на песок. — Мертвые больше не спят. Что за неразбериха.

— Найдите ближайший выход в земли нашего мира, — предложил Маппо. — Оттуда я пойду сам. Собственным путем…

— Мы соблюдем контакт, Трелль. Доставим тебя туда, куда тебе…

— Не ценой возможной гибели спутников. Я не смогу этого принять, мастер Квел.

— Деньги не возвращаем.

— Я и не требую.

Мастер Квел с трудом поднялся. — Увидим, что будет на следующем броске. А пока завтрак. Нет ничего лучше, когда тошнишь, а в кишках нет ничего, что можно вытошнить.

Грантл тоже встал. — Вы решили отыскать новый путь?

Квел скорчил гримасу: — Оглянись, Грантл. Все решили за нас.

Маппо поднялся, оставшись с Гранлом, а Квел похромал к своей команде, собравшейся у жаровни, которую вытащили из недр кареты.

Трелль поглядел на здешний клочок земли. — О чем это он?

Грантл пожал плечами. Улыбнулся, блеснув Маппо клыками. — Если уж гадать, Трелль, я думаю, что мы поплывем.

Чудная Наперстянка фыркнула: — Королевство Маэла. Вы двое думали, что Худ опасен?

* * *

В возрасте четырех лет Чудной Наперстянке дали дыхательную трубку и похоронили в торфе, и там она оставалась два дня и одну ночь. Возможно, она умерла. Почти все они умирали, однако душа оставалась в мертвом теле, в плену торфа, его темных, колдовских качеств. Так объясняли дело старые ведьмы. Дитя следует отдать торфу, этому нечистому союзу земли и воды; душа должна быть освобождена от плоти, в которой она обитает, ибо лишь тогда сможет душа странствовать, лишь тогда сможет душа свободно блуждать по царству грез.

Она сохранила мало воспоминаний о времени, проведенном в торфе. Может быть, она кричала, пыталась дергаться в панике. Веревки, связавшие ее — те, которыми ее вытащили на закате второго дня — оставили глубокие рубцы на запястьях и шее, и рубцы явно возникли не от осторожного, размеренного натяжения, когда ведьмы извлекали ее назад в мир. Ходят шепотки, что иногда таящиеся в торфе духи пытаются украсть детское тело, разместиться в нем. Ведьмы, сидящие на страже временной могилы, чувствуют, что веревки в их руках натягиваются — и начинаются борьба между ведьмами на поверхности болота и духами в его глубинах. Признают, что иногда ведьмы проигрывают, вытягивая лишь концы обгрызенных веревок, а дитя затягивает в вонючую глубь, и появляется оно только через год, в Ночь Пробужденных. Дети с сине-бурой кожей и дырами глазниц, с волосами оттенка ржавчины или крови, с длинными гладкими ногтями — они идут по болотам и напевают песню земли, сводящую человека с ума.

Приходили ли духи за ней? Ведьмы ведь не скажут. Рубцы на коже — следствие паники или чего-то иного? Она не знает.

Воспоминания о том времени были смутными и нутряными. Тяжесть на груди. Сочащийся холод. Вкус гнилой воды во рту, жжение в зажмуренных глазах. И звуки, которые она слышала — ужасные булькающие звуки, словно бы ток крови в жилах земли. Шлепки и хруст, треск, приближение… кого-то.

Говорят, что в сыром торфе нет воздуха. Что даже кожа не может дышать — а дыхание необходимо для любой жизни. Значит, она действительно должна была умереть.

С тех пор она может ночью, во сне, подниматься над плотью, незримо нависать над неподвижным телом. И смотреть в восхищении. Она воистину красива, как будто прежнее дитя приобрело иммунитет к старению. Такое качество заставляет мужчин жадно добиваться ее — не как подруги, но как добычи. Чем старше мужик, тем отчаяннее похоть.

Открыв это — насчет себя и мужиков, ее желающих — она сперва пришла в отчаяние. Зачем отдавать чудесное тело морщинистым, жалким тварям? Она не захочет. Никогда. Однако она нашла трудным сопротивляться алчным молодым охотникам. О да, она могла проклясть их, довести до крайности, отравить и смотреть, как они корчатся от смертельной боли — но подобные дела лишь вызывали жалость, жалость мягкую, не презрительную, и оставаться жестокой становилось еще труднее.

Решение нашлось в юных братьях Бревно. Им едва ли было за двадцать и ни один не годился в Волонтеры Мотта — по причинам, которыми она себя не затрудняла. И каждый впал в великую любовь.

Не имеет значения, что у них на двоих нет и одного мозга. Это же Бревна, яростно сражающиеся против магов и магии любого рода, рожденные с даром выживания самого бога-саламандры. Они защищали ее в таком числе битв, что и вообразить трудно; они защищают ее и от врагов, и от похотливых стариков.

Закончив восхищаться собственным телом, она обычно плыла туда, где они спали, и смотрела на вялые лица, на раззявленные рты, испускавшие визгливый храп, на струйки слюны и дерганье глазных яблок за веками. Ее щеночки. Ее боги-хранители. Ее кусачие псы.

Но сейчас, в тропической ночи, под взорами звезд, Чудная Наперстянка ощутила растущую тревогу. Авантюра с трайгаллами — ее причуда — оказалась опасной свыше всяких ожиданий. Она чуть не потеряла одного в Королевстве Худа. А потерять одного… это будет плохо. Второй сможет подобраться близко, а этого она не хочет. К тому же один страж куда менее эффективен, чем два.

Возможно, хотя и не обязательно, на этот раз она зашла слишком далеко.

* * *

Грантл открыл глаза и заметил слабо мерцающее облачко, проплывшее над ним и повисшее над спящими братьями Бревно. Повисев, оно вернулось и опустилось в тело Чудной Наперстянки.

Он услышал, как Трелль тихо хмыкнул. Затем: — Интересно, какую игру она затеяла…

Грантл хотел было ответить… но тут сон внезапно охватил его, понес, отнимая разум, выплюнув словно хромую крысу… Влажные луга, высокая трава. Солнце сверкает глазом гневного бога. Ощутив себя потрепанным и оскверненным, он вскочил на все четыре лапы — поза, не показавшаяся необычной, не удивившая его.

Поляну окружали плотные джунгли, из них доносился щебет птиц, крики обезьян и жужжание насекомых — какофония столь громкая и назойливая, что глубоко в его горле родилось раздраженное рычание.

И тут же звуки вблизи затихли, кокон безмолвия окружил его — только гудение пчел и шелест крыльев двух колибри, танцующих над орхидеей, хотя и они тут же пустились прочь.

Грантл ощутил, как встает дыбом шерсть на шее — слишком густая для человека — посмотрел вниз, увидел гладкие полосатые лапы тигра на месте привычных рук и ног.

«Еще один из треклятых снов. Слушай, Трейк, если хочешь, чтобы я стал таким как ты — прекрати посылать видения. Я готов быть тигром, если хочешь — но не лезь ко мне во сны. Я просыпаюсь, чувствуя себя неуклюжим, и мне это не по вкусу. Я просыпаюсь, помня лишь… свободу».

Кто-то приближается. «Их… трое, нет, пятеро. Не большие, не опасные». Он медленно повернул голову, прищурился.

Вышедшие на край поляны существа казались чем-то средним между обезьянами и человеком. Высокие, тонкие и гибкие, с гладким мехом, более густым в паху и подмышками. Два самца несли кривые, обожженные в огне палки; в концы орудий были вставлены клыки какого-то крупного хищника. Самки тащили копья; одна держала не только копье, но и широкий каменный топор во второй руке. Она бросила его на поляну. Орудие плюхнулось, сгибая траву, между Грантлом и группой полулюдей.

Грантл испытал некое потрясение, сообразив, что ему известен вкус этих существ — горячая плоть, кровь, соленый пот. Здесь, в этом теле и этом времени, он охотился на них, повергал на землю, слышал жалобные вопли, и челюсти смыкали роковой захват на горле.

Но сейчас он не голоден, и существа как-то поняли это.

В их глазах блестит благоговейный восторг, рты странно кривятся. Женщина подала голос. Язык был резким, обильным гортанными звуками и внезапными перерывами.

И Грантл понимал его.

— Зверь темноты и огня, охотник во тьме и свете, мех ночи, движение в траве, бог забирающий, узри наши дары и пощади нас, ибо мы слабы и нас мало, и земля эта не наша. Это земля странствий, ибо мы спим и грезим о береге, где много еды и птицы кричат под жарким солнцем.

Грантл понял, что скользит к ним, безмолвный как мысль, и был он жизнью и силой, спаянными воедино. Вперед, пока кремневый топор не оказался у когтистых лап. Голова опустилась, ноздри раздулись — он вдохнул запах камня и пота, старой крови на краях, травы, которой чистили топор, мочи, которой его поливали.

Существа желали объявить поляну своей.

Они молили о позволении, а может, и о большем. О чем — то вроде… защиты.

— Леопард идет по следу и бросает тебе вызов, — сказала женщина. — Но он не пересечет твой след. Он сбежит от твоего запаха, ибо ты здесь владыка, бог, неоспоримый охотник. Прошлой ночью в лесу он забрал моего сына. Мы потеряли всех сыновей. Возможно, мы — последние. Возможно, нам никогда не отыскать берег. Но если нашей плоти суждено питать чужой голод, пусть ты станешь сильнее, выпив нашу кровь.

Сегодня, если захочешь придти и забрать одного из нас, возьми меня. Я старше всех. Я уже не понесу. Я бесполезна.

Потом она склонилась, отбросив копье, и упала в траву. Перекатилась на спину, показав горло.

Они безумны — так решил Грантл. Их свели с ума ужасы джунглей, ведь они здесь чужаки, потерялись, ища какой-то далекий берег. Каждая ночь путешествия приносила новый страх.

Но это сон. Из какого-то древнего времени. Даже если он решит провести их к желанному берегу, сон окончится гораздо раньше. Он проснется, оставив их судьбе. А что, если он вскоре проголодается? Если инстинкт взыграет, заставив наброситься на беспомощную женщину, сомкнуть клыки на горле?

Не отсюда ли появилась идея человеческих жертвоприношений? Когда природа смотрит на тебя жадным глазом, когда у тебя нет для защиты ничего лучше заостренных палок и чадного костра?

Сегодняшней ночью он их не убьет.

Нужно найти и убить кого-нибудь другого. Грантл бросился в джунгли. Его переполнили тысячи запахов, тысячи тихих звуков раздавались из темных теней. Он нес тяжелое тело без усилий, ступал неслышно. Под пологом мира царит сумрак, и так будет всегда — но он видел всё, и блеск крыльев зеленого богомола, и россыпь ландышей на сырой земле, и торопливое бегство тысяченожки. Он пересек тропу оленей, заметил, где они обрывали темнолистные побеги. Перескочил через бревно, сдвинутое с места и разломанное нетерпеливыми рылами кабанов.

Некоторое время спустя, когда наступила ночь, он обнаружил искомый запах. Кислый, жгучий, странный, но почему-то знакомый. Запах то и дело исчезал, доказывая, что оставившая его тварь осторожна, что она отдыхает на деревьях.

Самка.

Он замедлил шаги, ибо нашел следы добычи. Ночь прошла, темнота уступала место оттенкам серого. Если она заметит его, то убежит. Но ведь от него не убегает лишь слон, и ему вовсе не нравится нападать на мудрого левиафана с дурным чувством юмора.

Делая шаг за шагом, он подобрался к месту, на котором она убила добычу. Вапити — вонь его паники еще висит в воздухе. Земля истоптана крошечными копытцами, черные листья пахнут кровью. Грантл остановился, лег. Поднял голову.

Самка леопарда была создана для ночной охоты: черная шкура, пятна едва различимы.

Она смотрела без страха, и Грантл заколебался.

В голове прозвучал голос, сладкий и зловещий: «Иди своим путем, Лорд. Нам нечего делить… если бы я и захотела. Но не рассчитывай».

— Я пришел за тобой, — подумал Грантл.

Глаза ее широко раскрылись, мышцы на шее напряглись. «Значит, все звери имеют ездоков?»

Сначала Грантл не понял вопроса, но затем понимание пришло, принеся внезапную вспышку интереса. — Твоя душа забрела далеко, леди?

«Сквозь время. Сквозь непостижимые расстояния. Сюда каждую ночь уносит меня сон. Я вечно охочусь, вечно вкушаю кровь, вечно ухожу с пути таких как ты, Лорд».

— Меня призвала молитва, — сказал Грантл, только сейчас поняв, что это истина, что оставшиеся позади полулюди действительно воззвали к нему, словно вызов убийцы отвечал врожденному желанию бросить вызов слепому случаю. Его вызвали убивать, понял он, вызвали, чтобы доказать существование судьбы.

«Забавная идея, Лорд».

«Пощади их, Леди».

«Кого?»

— Ты знаешь, о ком я. В этом времени есть лишь один вид существ, способных молиться.

Он ощутил сухую усмешку. «Ты не прав. Хотя все прочие не считают зверей богами или богинями».

— Прочие?

«За много ночей отсюда есть горы, и в горах можно найти крепости К’чайн Че’малле. Есть великая река, текущая к теплому океану, и по ее берегам расположились ямные города Форкрул Ассейлов. Есть здесь и одинокие башни, в которых живут, ожидая смерти, Джагуты. Есть и деревни Тартено Тоблакаев, а в тундре ютятся их родичи Неф-Трелли».

— Ты знаешь этот мир куда лучше меня, Леди.

«Ты все еще намерен меня убить?»

— Прекрати охоту на полулюдей!

«Как скажешь. Но знай, что иногда мой зверь не имеет седока, да и твой зверь охотится сам по себе».

— Понимаю.

Она встала с лежки и стала вниз головой спускаться по сучьям, изящно спрыгнув на мягкую лесную почву. «Почему они так заботят тебя?»

— Не знаю. Возможно, я их пожалел.

«Нашему роду, Лорд, жалость не свойственна».

— Не согласен. Именно ее мы и можем давать, обитая в теле зверей. Видит Худ, только ее мы и можем давать.

«Худ?»

— Бог Смерти.

«Похоже, ты пришел из странного мира».

Удивленный Грантл помолчал. — А откуда пришла ты, Леди?

«Из города Новый Морн».

— Я знаю развалины, называемые Морн.

«Мой город — не развалины».

— Может, ты живешь во времени до появления Худа.

«Может». — Она потянулась, блестящие глаза превратились в щелки. «Я скоро ухожу, Лорд. Если останешься, освобожденный зверь не обрадуется твоему присутствию».

— О. Она так глупа, чтобы напасть на меня?

«И умереть? Нет. Но я не прокляла ее чувством страха».

— Ах, и в тебе есть жалость?

«Не жалость. Любовь».

Да, он тоже понимал, как кто-то способен любить этих великолепных животных, ценить возможность «езды» в их душах как драгоценный дар. — Я ухожу, Леди. Думаешь, мы встретимся еще раз?

«Кажется, мы делим с тобой одну ночь, Лорд».

Она ускользнула, и даже необыкновенное зрение Грантла не помогло ему проследить ее скачки. Он развернулся и потрусил в противоположном направлении. Да. Он чувствует, что хватка слабеет, что скоро он вернется в привычный мир. К бледному скучному прозябанию, к жизни неуклюжего, полуслепого, полуглухого и полумертвого.

Он позволил вырваться глухому, гневному рыку. Обитатели леса замолкли.

Наконец некая смелая мартышка высоко в ветвях швырнула палку. Стук возле левой лапы заставил его отпрыгнуть.

Из темноты сверху донесся кудахчущий смешок.

* * *

Буря хаоса притягивала его взор. Буря заполнила полнеба безумием вихря из полос свинцового, серебристого и зернисто-черного оттенков. Он уже мог различить фронт урагана, терзавший почву, поднимавший неспокойную стену песка, пыли и камней. Все ближе.

Неминуемое забвение казалось Дичу не столь уж страшным. Его тащила цепь, сковавшая правую лодыжку. Почти вся кожа слезла — он видел кости и сухожилия локтя, запятнанные грязью и окруженные облачком брызг крови. Колени мало чем отличались от локтя; браслет цепи медленно вгрызался в кость ноги. Он гадал, что случится, когда кость наконец переломится. Что он почувствует? Будет лежать, оставшись наконец в покое, смотря, как цепь и браслет звенят, удаляясь. Он станет… свободным.

Мучения здешнего ада не должны включать боль. Она кажется несправедливостью. Разумеется, боль почти ушла — он слишком устал, чтобы дергаться и трепетать, стискивать зубы и рыдать — но воспоминания еще жгли мозг, словно в черепе разведен костер.

Его тащит по россыпям камней, острые края рвут спину, проводят новые борозды по обнаженному мясу, ударяют о затылок, срывая последние клочки скальпа. Иногда цепь натягивается сильнее, и его переворачивает. Он имеет возможность снова и снова любоваться надвигающейся бурей.

Со стороны движущегося где-то впереди фургона доносятся звуки страдания, сзади слышен неумолчный хор отпавших.

Как плохо, думал он иногда, что могучий демон не нашел его в миг падения, не вскинул на плечо — не то чтобы он смог бы нести больше того, что уже нес, но хотя бы оттащил его в сторону, и массивное колесо не оторвало бы правую руку до плеча, превратив кости и плоть в кровавую кашу. От конечности остались лишь концы рваных жил. После этого он потерял всякую надежду встать и присоединиться к процессии. «Да и слабой была надежда. Я стал еще одним мертвым весом, я влачусь позади, добавляя страданий тем, что тащат повозку».

Неподалеку, почти параллельно ему, огромная замшелая цепь тащит останки дракона. Крылья как рваные паруса, торчащие концы сломанных ребер, лишившая почти всей кожи голова болтается за ободранной шеей. Увидев его в первый раз, он был потрясен, устрашен. Но и сейчас каждый взгляд в ту сторону вызывал волну страха. Неудача могущественного существа — доказательство безнадежности их отчаянных усилий.

Аномандер Рейк больше не убивает. Легион не справляется. Уничтожение все ближе.

«Жизнь боится хаоса. Всегда так было. Мы боимся его сильнее всего иного, ибо хаос — анафема. Порядок сражается против распада. Порядок ищет сотрудничества, видя в нем механизм выживания — в любом масштабе, от заживления ранки на коже до спасения особей и целых видов. Разумеется, сотрудничество не обязано по своей природе быть мирным. Крошечные неудачи обеспечивают конечный успех.

Да, тащась за повозкой, оказавшись на краю существования, я начал это понимать…

Поглядите на меня, вкушающего плоды размышлений.

Рейк, что ты творишь?»

Мозолистая рука сомкнулась на оставшемся запястье, подняла с земли; его тащили вперед, к повозке.

— Бессмысленно.

— Это, — раздался глубокий, размеренный голос, — не имеет значения.

— Я не стою…

— Возможно. Но я намерен найти для тебя местечко в фургоне.

Дич хрипло засмеялся. — Просто оторви ногу, добрый господин, и оставь меня.

— Нет. В тебе может возникнуть нужда, маг.

Нужда? Что за нелепая вещь. — Кто ты?

— Драконус.

Дич снова рассмеялся: — Я тебя искал… теперь кажется, столетия назад.

— Ну, вот и нашел.

— Я думал, ты можешь знать путь спасения. Ну разве не забавно? Если бы ты знал, тебя бы тут не было.

— Кажется логичным.

Странный ответ. — Драконус?

— Что?

— Ты человек логичный?

— Ни в коей мере. Ну, вот и пришли.

Зрелище, которое пришлось увидеть перевернутому лицом вперед Дичу, было страшнее всего, что он уже успел повидать в проклятом мирке Дрангипура. Стена тел, торчащие конечности, лица… вот шевельнулась рука, вот кто-то дернулся… закапал пот… Колено там, плечо здесь. Клубки мокрых волос, пальцы с заостренными ногтями. Люди, демоны, Форкрул Ассейлы, К’чайн Че’малле, существа неизвестной Дичу природы. Одна из увиденных рук, казалось, состоит целиком из металла — шарниры, выемки, штыри, прутья, оболочка железной кожи, вся в разномастных заплатах. Хуже всего оказались глаза, смотрящие с потерявших всякое выражение, оставивших далеко позади даже тоску и отупение лиц.

— Освободите место сверху! — заревел Драконус.

Ему ответили криками «Нет места!» и «Все занято!»

Не обратив внимания на протесты, Драконус полез по стене плоти. Лица исказила боль, ярость, глаза расширились в неверии и возмущении; руки сжимались в кулаки или старались вцепиться в него; однако могучий воитель оставался равнодушным. Дич мог ощущать необычайную силу этого мужа, неумолимую уверенность каждого движения. Он казался непобедимым. Он вгонял в потрясенное молчание.

Они поднимались выше, и тени от искрящегося, бурлящего фронта бури сплетали безумные узоры на боках повозки — как будто естественный для этого мира сумрак опускался с небес. Воздух здесь был холоднее и чище.

Рокочущее продвижение фургона можно было ощутить по колыханию стены, по бульканью трясущейся плоти, ритмическому хору тупых жалоб и стонов. Стена наконец стала наклонной, Дича положили на гамак из кожи, на тела упакованные столь тесно, что поверхность казалась однородно плотной — подобной кочковатому полю с лужицами пота, островками пепла и сажи. Почти все лежали кверху животами, будто смотря в небо. Но небо исчезнет, едва сверху ляжет новый слой. Нет, это невыносимо!

Драконус перекатил его к углублению между двумя спинами. Двое, смотрящие в разные стороны — мужчина и женщина. Внезапное прикосновение к обнаженному женскому телу вызвало возбуждение; Дич выругался.

— Бери что дают, маг, — сказал Драконус.

Дич слышал, как он спускается.

Еще он начал различать отдельные голоса, странные звуки поблизости. Кто-то полз к нему; Дич ощутил, как слабо дернулась его цепь.

— Почти готово. Значит, почти готово.

Он извернулся, чтобы лечь лицом к говорившему.

Тисте Анди. Он был слеп, на месте обоих глаз виднелись устрашающие рубцы от ожогов — только обдуманная пытка может быть столь тщательной. Ноги его кончались культями под самым пахом. Анди тянулся к Дичу; маг увидел, что в руке у существа зажата длинная кость с острым, черным концом.

— Думаешь меня убить?

Тисте Анди помедлил, поднял голову. Черные спутанные волосы обрамляли длинное, опустошенное лицо. — А какие у тебя глаза, дружище?

— Работающие.

Мимолетная улыбка. Анди продвинулся еще ближе.

Дич сумел повернуться так, чтобы оставшаяся рука оказалась сверху. — Звучит глупо, но я все еще хочу защитить себя. Хотя смерть была бы благом. Если она здесь возможна.

— Невозможна, — отозвался Тисте Анди. — Я могу тыкать в тебя палкой всю следующую тысячу лет, и в тебе просто будет много дырок. Много дырок. — Он замолчал, снова озаряясь улыбкой. — И все равно я должен тебя прикончить, потому что иначе ты все испортишь. Будет неразбериха, неразбериха, неразбериха.

— Из-за меня? Объясни.

— Не смысла, если нет глаз.

— У меня они есть, проклятый идиот!

— А они могут ВИДЕТЬ?

Дич уловил ударение на последнем слове. Сумеет ли он пробудить здесь магию? Сумеет ли выжать что-нибудь из своего садка — для того чтобы усилить зрение? Остается попробовать. — Погоди, — сказал он. О, садок здесь, непроницаемый, словно стена. Однако он ощутил нечто неожиданное. Трещины, расселины, просачивание наружу и внутрь…

Это действие хаоса. «Боги, он рушится!» Не будет ли мгновения — перед тем, как буря настигнет повозку — в которое он сможет дотянуться до садка? Не сумеет ли он скрыться, избежав уничтожения вместе со всеми?

— Долго еще, долго еще, долго еще? — спросил Тисте Анди.

Дич обнаружил, что в нем еще остаются силы. Пробормотал несколько слов и в тот же миг увидел прежде невидимое — да, ясно увидел груду плоти, на которой лежит.

Огромная татуировка покрывает каждый клочок обнаженной кожи, линии и фигуры переходят с тела на тело, но нигде не видно целого рисунка — только сложные, загадочные сплетения, схемы внутри схем. Он видит переплетенные границы. Он видит вытянутые тела, искаженные лица и перекрученные торсы. Рисунок покрывает все тела на вершине, кроме самого Дича.

Тисте Анди, должно быть, расслышал его вздох, ибо захохотал. — Вообрази себя парящим… ну, скажем, на высоте пятнадцати людей. Пятнадцати людей. Сверху, сверху. Висишь в воздухе как раз под потолком ничто, под потолком ничто. Смотришь вниз на все это, все это, все это. Знаю, отсюда смотрится нелепо — но не оттуда, не оттуда, не оттуда — ты не увидишь груду плоти, узлов костей под сухой кожей — ты даже теней не увидишь. Только картину! Картину, да. Увидев ее, ты проклянешь всех богов и богинь, которых знаешь. Плоскость, картина, плоскость, картина!

Дич пытался понять, что же видит — он не решился последовать совету Анди опасаясь, что сойдет с ума; о нет, он не мог вообразить себя вне плоти, парящей в высоте душой. Ему трудно было понять одержимость этого существа, одержимость слепого рисовальщика. — Ты явно пробыл тут долго, — сказал Дич в конце концов. — И не оказался засыпанным.

— Да и да. Я был среди первых в повозке. Среди первых. Убит Драконусом, потому что пытался вырвать у него Драгнипур. О, Аномандер Рейк не был первым. Я был. Я был. Я был. Возьми я меч, первой жертвой был бы сам Аномандарис. Разве не горькая шутка, дружище? Да, да.

— Но это… — Дич показал рукой, — это свежие рисунки.

— Нет, только слой, последний слой, последний слой.

— Что… что ты использовал вместо чернил?

— Умный вопрос! В фургоне кроводрево, чернодрево, смола так и сочится, так и капает, и застывает.

— Сумей я воспарить так, как ты советуешь, — сказал Дич, — что за картину увижу?

— Блуждания, Оплоты, Дома, каждого бога, каждую богиню, каждого достойного упоминания духа. Королей и королев демонов. Драконов и Старших — о, все тут, все тут. А ты остаешься тут, дружище, остаешься тут?

Дич представил себе существо, нависающее над ним, представил пронзающую кожу кость. — Нет. Я намерен ползти как можно дальше. Не останавливаясь. Пока не уйду с твоей картины.

— Ты не смеешь! Ты все испортишь!

— Тогда вообрази, что я невидим. Вообрази, что меня вообще нет — и я тебе не помешаю.

Пустые глазницы сочились слезами, Тисте Анди качал и качал головой.

— Ты меня не получишь, — продолжил Дич. — Да и вообще скоро всё кончится.

— Скоро? Как скоро? Как скоро? Как скоро?

— Буря, мне видится, всего в лиге позади нас.

— Если ты не присоединишься к картине, — заявил Тисте Анди, — я сброшу тебя вниз.

— Драконусу может не понравиться.

— Он поймет. Он понимает больше тебя, больше тебя, больше тебя и еще больше тебя.

— Дай мне немного отдохнуть, — попросил Дич. — Потом я сам слезу вниз. Не хочу быть сверху, когда настанет конец. Хочу стоять лицом к буре.

— Ты правда вообразил, что ритуал пробудится сразу? Правда правда правда? Цветок открывается быстро, но ночь долга, долга, и все потянется долго, долго, долго. Открытие цветка. Он откроется за миг до зари. Откроется за мгновение. Драконус выбрал тебя — мага — для узла. Мне нужен узел. Ты узел. Лежи тут, тихо, не шевелясь.

— Нет.

— Я не могу ждать долго, дружище. Ползай где захочется, но я не могу ждать долго. Всего лига!

— Как твое имя? — спросил Дич.

— А тебе зачем?

— Для следующего разговора с Драконусом.

— Он меня знает.

— Но я не знаю.

— Я Кедаспела, брат Энесдии, а она была женой Андаристу.

«Андарист. Это имя я знаю». — Ты хотел убить брата мужа своей сестры?

— Хотел. За то, что он сделал им, что сделал им. За то, что сделал им!

Дич поразился горестному выражению лица дряхлого Анди. — Кто ослепил тебя, Кедаспела?

— Это был дар. Милость. Я не понимал эту истину, не понимал всю истину, всю истину. Нет. К тому же, я думал, что внутреннего зрения будет достаточно, чтобы бросить вызов Драконусу. Украсть Драгнипур. Я был неправ, неправ. Был неправ. Истина это дар и милость.

— Кто ослепил тебя?

Тисте Анди вздрогнул и словно уменьшился, падая в себя. Слезы блеснули в дырах глазниц. — Я сам, — прошептал Кедаспела. — Когда увидел, что он сотворил. Что сотворил. Со своим братом. С моей сестрой. Моей сестрой.

Дичу вдруг расхотелось задавать вопросы этому калеке. Он принялся выбираться из щели между телами. — Я пойду… на разведку.

— Вернись, маг. Узел. Вернись назад. Вернись назад.

«Посмотрим».

* * *

Апсал’ара получила здесь достаточно времени для размышлений и в конце концов заключила, что главной ее ошибкой было не проникновение в Отродье Луны. Не обнаружение подвалов с грудами магических камней, зачарованных доспехов, оружия, политых кровью идолов и реликвий тысяч исчезнувших культов. Нет. Главной ошибкой была попытка ткнуть Аномандера Рейка ножом в спину.

Он позабавился бы, найдя ее. Пообещал бы казнить или сковать до скончания веков в самой дальней крипте. Или просто спросил, как ей удалось войти внутрь. Проявил бы любопытство, а вполне вероятно — и удивление, и даже восхищение. Но она пошла и попробовала его убить…

Клятый меч вылетел из ножен быстрее, чем она смогла моргнуть; гибельное лезвие разрезало живот, когда она еще не успела выбросить руку с обсидиановым ножом.

Какая глупость. Но урок становится уроком лишь тогда, когда ты достигаешь нужной степени ученического смирения. Когда забываешь обо всяческих самолюбивых оправданиях и объяснениях, призванных скрыть очевидную виновность. В нашей натуре нападать первыми, а потом забывать про идеи вины и стыда. Прыгать, пламенея от ярости, и отскакивать, будучи полностью уверенными в собственной правоте.

Она давным-давно оставила позади дебильное самолюбование. Путь просветления начался в тот миг, когда тело испустило последний вздох, когда Апсал’ара очнулась на жестком каменном полу, глядя в лицо Аномандера Рейка, видя его отвращение, его сожаление, его горе.

Она ощущала нарастающий жар бури, ощущала вечный ее голод. Уже скоро. Все усилия пропадут впустую. Звенья цепи наконец-то стали потертыми, но дело еще не завершено. Далеко не завершено. Она погибнет вместе со всеми. Она не уникальна. Она ничем, в сущности, не отличается от любого идиота, пытавшегося убить Рейка или Драконуса.

Сочащийся сквозь днище повозки дождь стал необычайно теплым, он вонял потом, кровью и калом. Все тело вымокло. Кожа была влажной так долго, что сходила белыми мертвыми клочьями, обнажая сырое красное мясо.

Она гниет заживо.

Близко время, когда она снова спрыгнет с колеса, вылезет из-под фургона и станет наблюдать приход забвения. В его глазах не будет жалости; да и откуда взяться жалости, ведь равнодушие — второе имя вселенной, второй лик, от которого все стараются отвернуться. Созерцание хаоса — вот истинный источник ужаса. Все прочее — лишь вариации и оттенки.

«Когда-то я была ребенком. Уверена. Ребенком. У меня остались воспоминания о тех временах. Неровный берег широкой реки. Небо — совершенная голубизна. Карибу пересекают реку тысячами. Десятками тысяч.

Помню вскинутые головы. Помню, видела, что самых слабых затирают, они падают в мутную воду. Трупы всплывут ниже по течению, где уже поджидают курносые медведи, волки, вороны и орлы. А я стояла с остальными. Отец, мать, может, братья и сестры… они были как чужие, ведь я не сводила глаз с огромного стада.

Сезонные кочевья, один из множества бродов. Карибу часто меняют тропы. Но реку нужно перейти, и звери скапливаются на берегу все утро, пока наконец не бросятся в поток — приливная волна кожи и плоти в облаках влажных выдохов.

Даже звери не желают принимать неизбежное, хотя кажется: огромность стада сможет обмануть судьбу. Каждая жизнь сражается, старается выскочить из ледяной воды. «Спасите!» Вот что читается в глазах. «Спасите меня раньше всех. Спасите, я хочу жить. Подарите еще миг, еще день, еще весну. Я буду соблюдать законы рода…»

Она помнит этот миг из детства, помнит чувство потрясения при виде переправы, при виде сил природы, столкновения воли, неумолимости рока. Она помнит весь пережитый тогда ужас.

«Карибу — не просто карибу. Переправа — не просто переправа. Карибу — сама жизнь. Река — преходящий мир. Жизнь плывет, ловит течения, тонет, барахтается, торжествует. Жизнь умеет задавать вопросы. Иногда некоторые из живых могут спросить: кто же мы такие, если умеем спрашивать? И еще: почему мы верим, что ответы хоть чего-то стоят? К чему обмены изящными репликами, тонкие диалоги, если истина не меняется, если иные жизни сохраняются еще на миг, а другие тонут? Если на следующую весну новые карибу снова начнут тонуть?

Истина неизменна.

Каждой веной во время переправы река наполняется кровью. Хаос бурлит под водяной гладью. Самое плохое время.

Ждет нас».

Ребенок не хотел видеть. Девочка заплакала и убежала на равнину. Братья и сестры бежали следом, может, и хохотали — но они понимали ее страх, ее отчаяние. Хотя все равно кто-то бежал и хохотал. Или это была река… или это стадо карибу поднялось на берег и помчалось, заставив зрителей испуганно разбегаться? Возможно, они и заставили ее бежать. Трудно вспомнить.

Воспоминание завершается паникой, плачем, смущением.

Лежавшая на перекладине под сочащимся деревянным настилом Апсал’ара снова ощущала себя ребенком. Река ждет, она полна крови, а она — одна среди множества — молит о милости судеб.

* * *

Если швырнуть в пруд сотню камней, гладь разобьется, сумятица круговых волн не позволит глазу увидеть хоть какой-то порядок. Мгновение хаоса растревожит человека, отяготит дух и оставит след беспокойства. Так случилось в то утро со всем Даруджистаном. Глади раскололись. Каждое движение прохожих выдавало возбуждение. Люди говорили отрывисто и грубо как с иноземцами, так и со своими близкими.

Шквал слухов вызвал к жизни бурные потоки, и некоторые несли в себе истину; однако все намекали на что-то неприятное, нежелательное, влекущее беспорядки. Такое беспокойство может охватывать города на дни, целые недели — а иногда навечно. Такое беспокойство может заразить всю нацию, весь народ, приучив его к гневу и постоянной враждебности, ослабив в людях способность к сочувствию и усилив жестокость.

Ночью город оросила кровь. Поутру нашли покойников больше, чем находят обыкновенно, и притом в районе Имений, что вызвало негодующее потрясение избалованной знати за высокими стенами дворцов. От Городской Стражи истерически требовали расследования; в суд были призваны маги для проведения магического дознания. Вскоре новый слух заставил глаза широко раскрыться, рты распахнуться. «Ассасины! Все до одного! Гильдию уничтожили!» Тут на иных лицах появились удовлетворенные ухмылки — быстро изгнанные, оставленные для приватного употребления, ведь никогда нельзя перестараться в осмотрительности. И все же… гнусные убийцы нарвались на кого-то еще страшнее их и заплатили дюжинами жизней.

Некоторые задумывались — и пришедшие им в головы мысли мало кого… гм, вводили в уныние. Скорее они вызывали любопытство, рождая вопрос: «Кто же проник в город, если он способен безнаказанно перебить двадцать опаснейших ассасинов?»

Да, утро выдалось тревожное — проезжали по улицам телеги с трупами и кареты чиновников, шагали отряды стражников, толпы зевак вздыхали, между людей сновали коробейники, предлагая приторно-сладкие напитки, липкие леденцы и все что угодно; но никто не обратил внимания на запертые двери «К’рул-бара», на недавно вымытые стены, вычищенные стоки.

Тут все было пристойно.

* * *

Крут из Тальента вошел в свою комнатушку и увидел развалившегося в кресле Раллика Нома. Крут со вздохом удалился в нишу, служившую кухней, бросил мешок с овощами, фруктами и завернутой в листья рыбой. — Давно тебя не вижу.

— Дурацкая война, — ответил Раллик, не поднимая глаз.

— Уверен, этим утром Себа Крафар с тобой согласился бы. Они ударили превосходящими силами — как им казалось — только чтобы попасть в мясорубку. Если так пойдет дальше, Себа останется Мастером Гильдии — и единственным ее членом.

— Кажется, ты в дурном настроении, Крут. Какое тебе дело до провалов Себы?

— Я ведь всю жизнь отдал Гильдии, Раллик. — Крут появился, держа в руке репу. Подумал — и швырнул овощ в ведро около фляги с чистой водой. — Он же в одиночку ухитрился ее разрушить. Да, скоро его уберут — но что останется в итоге?

Раллик потер лицо. — Похоже, нынче все в дурном настроении.

— Чего мы ждем?

Крут не смог долго выдерживать взгляд ассасина, когда тот наконец поднял голову. Было нечто совершенно… беспощадное в холодных глазах, в суровом лице, созданном словно для того, чтобы доказывать ненужность улыбок. Это лицо не способно смягчаться, не способно принимать человеческое выражение. Неудивительно, что он был любимчиком Ворканы.

Крут попятился к принесенным продуктам. — Голоден?

— И что у тебя на уме?

— Рыбная похлебка.

— Пара звонов — и снаружи будет так жарко, что расплавится свинец.

— Да, я умею готовить…

Ассасин встал, вздохнул, потянулся: — Думаю, что лучше прогуляться.

— Как скажешь.

У двери Раллик резко обернулся и поглядел назад. Лицо его вдруг стало сухим: — Износилось, не так ли?

Крут нахмурился: — Что?

Раллик не ответил. Еще миг — и дверь закрылась за ним.

«Что износилось? Сегодня я туплю? Похоже… хотя скорее это… защитный инстинкт. Да, Раллик Ном, все изнашивается. Быстро.

Раньше все давалось проще… Не нужно было ничего менять. Нужно было ценить то, что есть, а не грызться».

* * *

Встав на колени, Зорди втирала пепел в щели между уложенными камнями, в каждую трещинку и неровность, каждую впадину на почти ровных поверхностях. Крошечные осколки костей катались под кончиками пальцев. Совершенным может быть лишь пепел древесины, а этот пепел сделан отнюдь не только из древесины. Она надеялась, что наконец настал сухой сезон. Иначе придется все переделывать, прятать глифы, чудные и прекрасные знаки, скрывать обещания, что они шепчут ей.

Он услышала, что дверь распахнулась на кожаных петлях, поняла — Газ стоит на пороге и тусклыми глазами смотрит на нее. Обрубки пальцев корчатся на кистях, рубцы культей окрашены ярко-алым, поцарапаны зубами и осколками костей.

Она знала, что он убивает каждую ночь, чтобы не убить ее. Знала, что является причиной всех этих смертей. Каждый из них оказался заменителем той, с которой Газ действительно хочет расправиться.

Она услышала, как он заходит.

Встала, стряхнула пепел в рук и фартука, обернулась.

— Остатки завтрака, — пробурчал он.

— Что?

— Дом кишит мухами, — сказал он, словно пригвожденный к порогу лучами солнца. Воспаленные глаза дергались, окидывая взглядом двор, словно пытались найти убежище и выползти из головы. Туда, под камень — или под выцветшую серую доску — или под кучу кухонных отбросов…

— Пора побриться, — сказала она. — Хочешь, разогрею воду?

Безумные глаза метнулись к ней — но в этом направлении убежищ не было, и муж отвернулся. — Нет. Не касайся меня.

Она представила, как берет бритву и проводит ему по горлу. Увидела потоки, ринувшиеся сквозь мыльную пену, увидела содрогания кадыка. — Отлично, — произнесла она, — борода скроет, как ты отощал. По крайней мере спал с лица.

В улыбке его чувствовалась угроза. — Тебе так больше нравится, жена?

— Нет, Газ, просто ты другой.

— Как тебе может что-то нравиться больше, если тебе все равно? А?

— Я так не сказала.

— И не нужно. Зачем ты кладешь эту штуковину из камней на лучшей землице?

— Мне просто захотелось. Делаю место, чтобы сидеть в покое. Смогу одним глазком за овощами приглядывать.

— А что, они могут сбежать?

— Нет. Я люблю на них смотреть, вот и все. «Они не задают вопросов. Не просят слишком многого. Вообще ничего не просят. Может, пару капель воды. Чистую, свободную от сорняков грядку. Солнышка.

Они не становятся подозрительными. Не замышляют меня убить».

— Чтобы ужин был готов к закату, — буркнул Газ и бросился наружу.

Она смотрела вслед. Под ногти набился пепел, и казалось — она только что рылась в погребальном костре. Что соответствует истине. Но Газу знать не следует. Вообще лучше ему ничего не знать.

«Стань овощем, Газ. Ни о чем не тревожься. Пока не придет время уборки».

* * *

Вол был слишком глупым для беспокойств. Если бы не жизнь, полная непосильной работы и постоянных побоев, животное было бы довольно гладким перетеканием ночи в день, дня в ночь и так далее и так далее. Сена — жуй не хочу, воды и соли-лизунца тоже достаточно, вполне достаточно, чтобы забывать о несносных кусачих мошках, мухах и клещах. Если бы вол умел видеть сны о рае, то сны его были бы простыми и рай тоже простым. Простая жизнь — способ избежать тревог, приходящих вместе со сложностями. Увы, способ сей сопряжен с потерей интеллекта…

Пьяницы, что сновали поутру около таверн, тоже искали рая, и прокисшие, размягченные мозги были отличной подмогой. Те, что лежали без чувств в притонах дурханга и д’байанга, проторяли иной путь к райской цели. Находимая ими простота — это, разумеется, смерть, и порог ее пересекается без особых усилий.

Не подозревая (что естественно) об иронии происходящего, вол втащил телегу в переулок за хижинами, из которых трое поджарых слуг выносили ночной урожай мертвых тел. Возчик, стоявший с вожжами у края телеги, сплюнул жвачку ржавого листа и молча показал рукой на еще одно тело, лежавшее в канаве. Кому на грош, кому на консул. Ворчащие слуги направились к трупу, подняли с камней за руки и ноги. Один вдруг крякнул и отскочил; тут же за ним последовали остальные.

Волу выпала передышка, потому что люди бегали туда — сюда. Подошли другие. Вол ощутил запашок смерти — но он к нему привык. Вокруг царила суета, а подъяремное животное стояло островком спокойствия, наслаждалось тенью переулка.

Городской стражник (у которого, как всегда по утрам, щемило сердце), провел рукой по широкому боку вола и протиснулся мимо. Присел, осматривая труп.

Еще один. На этот раз избит так страшно, что почти не похож на человека. Глаза выдавлены. Осталось всего несколько зубов. Его били до тех пор, пока не смяли горло (что и стало очевидной причиной смерти), но били и потом, пока не продавили грудную клетку. Использованное орудие оставило мелкие округлые синяки. Как и в прочих случаях.

Стражник встал и обратился к троим слугам из трущоб: — Завсегдатай?

Лица слуг были равнодушными. Один отозвался: — Откуда ж мы знаем, во имя Худа? Все лицо пропало, черт дери!

— Одежда? Вес, рост, цвет волос? Что-то ведь всегда…

— Господин, — оборвал его говоривший, — ежли он и завсегдатай, то недавний. Еще мясо на костях есть, видите? И одежда чистая. Ну, была, покеда он не обделался.

Стражник и сам все это заметил. — Значит, он мог быть именно новым клиентом?

— Ну, ежли только день или два. Вы ж знаете, иные заходят и берут навынос. Но нет, мы его не знаем, не видели ни одежды такой, ни волос не помним…

— Так что он делал в таком месте?

Никто не ответил.

Докажет ли стражник необходимость привлечения некроманта? «Только если этот был из благородных. Но одежда на нем недорогая. Скорее из купцов или чиновников среднего уровня. Но если так, что он забыл среди подонков района Гадроби?» — Он дарудж, — предположил стражник вслух.

— Мы их принимаем, — отвечал, слегка скривившись, словоохотливый слуга. — И ривийцев, и птенчатников, и даже Баргастов.

«Да бедность всех равняет». — Тогда валите его в телегу к остальным.

Слуги принялись за дело.

Стражник смотрел. Еще миг — и взгляд его переместился на возчика. Задумчивое лицо, струйки сока ржавого листа, бегущие по небритому подбородку. — А тебя женушка дома ждет?

— Э?

— Похоже, вол твой всем доволен.

— О, да, господин, эт точно. Все мухи, видите ли, любят большие мешки.

— Что?

Возчик покосился и подошел поближе. — Трупы, господин. Я зову их большими мешками. Я люблю думать, изучать важные вещи. Про жизнь и все такое. Что заставляет тело работать, что случается, когда оно останавливается и так дальше…

— Ясно. Ну что же…

— Всякое тело во вселенной, господин, сделано из одинаковых штучек. Вы этого не увидите, если нет особых линз, а я такие себе смастерил. Крошечные штучки. Я зову их мешочками. И в середине каждого мешочка плавает сумочка. Думаю, внутри той сумочки и записки имеются.

— Извини…те, вы сказали записки?

Быстрый кивок, пауза; изо рта потекли новые струйки бурого сока. — И на них записаны все подробности о том теле. Пес ли это, или кошка, или червяк с зелеными полосами. Или человек. Всякие вещи вроде цвета волос, глаз и так дальше — все записаны в записочках, что в сумочках внутри мешочков. Видите ли, это инструкции, они говорят мешочку, какого сорта мешочком ему быть. Некоторые мешочки для печени, другие для кожи, мозгов или легких. Когда мать и отец сшивают свои мешочки, получается ребенок. Понимаете ли, они их сшивают половинка на половинку, потому отродье похоже и на маму, и на папу. Вот мой вол — у него мешочки того же самого вида, и я тут подумал: если сшить их с человечьей половиной, разве не получится интересное?

— Полагаю, достойный господин, что-то воистину выбежит из города. Если вас прежде не забьют камнями.

Возчик скривил рот. — Вот в том и проблема мира, не так ли? Нет уважения к приключениям!

* * *

— Это очень важная встреча.

Искарал Паст кивнул с прежней очаровательной улыбкой.

Сордико Шквал вздохнула. — Это официальное дело Храма.

Он кивнул еще раз.

— Мне не нужно сопровождение.

— Тебе не нужно простое сопровождение, — заявил Паст. — Тебе нужен я, и ты меня получишь! — Тут он склонил голову и облизнулся. — Не так ли? Хе, хе! И она увидит, что со мною все самое невообразимое становится возможным! Да, я стану огромным ходячим пенисом!

— И так уже, — сказала Сордико Шквал.

— Уже? Что уже, дражайшая? Пора идти, иначе опоздаем!

— Искарал Паст, ты мне не нужен.

— Ты так говоришь, но глаза твои твердят иное.

— Мои глаза, — отбрила она, — рады были бы увидеть тебя на Высокой Виселице. Надеюсь все же, что город, услышав о твоей мучительной смерти, не вспыхнет спонтанным торжеством и не посадит меня на золотой престол славословия!

— И о чем это она? Никто даже не знает, что я здесь! И к чему ей желать золотого трона? Зачем трон, если у нее есть я? — Он снова облизнулся и обновил улыбку. — Веди, любимая. Я обещаю быть в высшей степени официозным на официальной встрече. В конце концов, не я ли Маг Теней? Не простой Верховный Жрец, но Подпирающий Небо Жрец! Привлекающий Взоры Жрец! Я не выскажу мнения… конечно, если меня не будут просить. Нет, я буду твердым и мудрым, я оставлю пустую болтовню сладким служкам. — Он присел. — Которых очень скоро заставлю себе послужить!

Его руки изогнулись в жесте странном, нет, привлекательном, ибо фонтаны смирения забили в возлюбленных очах, обеспечив Искарала Паста образом совершенства, который можно будет воскресить в памяти ночью под одеялом в постели с Могорой, храпящей сквозь отложенные в носу паучачьи яйца.

— Ты действительно будешь нем, Искарал Паст. Та, с кем я буду говорить, не выносит глупцов, так что не пытайся встревать, дабы не оказаться фатально навязчивым. — Она помедлила, покачала головой: — И все же не могу представить тебя ненавязчивым. Наверное, стоит прекратить увещевания. Надеюсь, ты вызовешь ее гнев и будешь мгновенно уничтожен. А я вскорости избавлюсь от твоих вонючих бхок’аралов и не менее вонючей жены. — Тут она удивилась сама себе: — Слушай! Эти мысли были предназначены для меня одной! Твое влияние на редкость развращает, Искарал Паст.

— Скоро мы будем близки, как горошины в стручке! В том крошечном, остром стручке, что прилипает ко всему, особенно к волосам в паху, когда ты вынужден пописать в кустарнике. — Он потянулся к ней… — Рука к руке скользнем по переулкам!

Она вроде бы хотела отпрянуть… нет, нет, всему виной его хрупкое и деликатное самоуважение, припадок мнительности, но они быстро исчезнут под новым штукатурным слоем обольстительной улыбки.

Они вышли из храма через резко используемую боковую дверцу, успев захлопнуть ее как раз перед носами бхок’аралов, бурей преследовавшими их по коридору.

На улице жуткий солнцепек, а Сордико Шквал кажется равнодушной к атмосферическим невзгодам — ужас, ни одной тучки вокруг! Хуже чем Семиградье, и ни одной расселины поблизости.

Жалкие толпы, сквозь которые пришлось протискиваться, море недовольных лиц, оборачивавшихся на каждый деликатный тычок его локтей. Паст с трудом поспевал за длинноногой Верховной Жрицей. — Длинные ножки, да! ох. Ох ох ох. Поглядите, как они косят пространство, поглядите на колыхания округлых…

— Тихо! — прошипела жрица через красивое плечико.

— Темный Трон понял. Да, понял. Он увидел необходимость нашей с тобою встречи. Воссоединения наиболее совершенных людей Тени. Любовь из книги волшебных сказок — чудная невинная женщина — но не столь уж невинная, смеем надеяться — и доблестный муж с бравой улыбкой и горячими мышцами. Э… разве я не гора мышц? Я даже могу шевелить ушами, когда возникает нужда — а сейчас нет нужды доказывать. Она не любит спесивых типов, ведь она такая нежная и все прочее. И скоро…

— Не растопыривай дурацкие локти, недоносок!

— … сияние славы отнесет нас …

— Извинись, чтоб тебя!

— Что?

Какой-то здоровенный олух встал на пути Искарала Паста. По выражению плоского лица можно было заключить, что он рассматривает нечто найденное на самом дне ночного горшка. — Я сказал, что жду извинений, хорек крысорожий!

Паст фыркнул: — О, глядите, какой-то здоровенный олух с плоским лицом смотрит на меня словно на нечто найденное на самом дне ночного горшка! И желает, чтобы Я извинился! И я извинюсь, добрый господин, как только вы извинитесь за олуховость и горшколичность — фактически, за самое ваше существование!

Огромная обезьянья лапища потянулась к его горлу. Она была такой обезьяньей, что практически не имела отставленного большого пальца (по крайней мере, так Искарал Паст позже расскажет бормочущей толпе лупоглазых бхок’аралов).

Естественно, он игнорировал лапищу и протянул свою руку к промежности олуха, потянул взад-вперед и покрутил туда-сюда, так что скот с писком согнулся вдвое и упал мешком дынь на грязные камни, где и скорчился самым жалким образом.

Искарал Паст переступил через него и поспешил вослед Сордико Шквал, которая, надо сказать, ускорила шаги до предела — одежды буквально развевались за спиной.

— Грубость некоторых людей! — пропыхтел Паст, когда они прибыли к скромному зданию неподалеку от Башни Шептуна. Ворота оказались запертыми, и Сордико потянула за веревку, растревожив где-то внутри колокольчик.

Они ждали.

За воротами загремели цепи, затем прочные створки крякнули, раскрылись, испустив тучу ржавчины с петель.

— Похоже, посетители здесь редки?

— С этого момента, — сказала Сордико Шквал, — ты станешь молчаливым, Искарал Паст.

— Стану?

— Станешь.

Тот, кто открыл ворота, явно старался спрятаться за ними. Верховная Жрица вошла без долгих церемоний. Искарал Паст побежал следом, боясь остаться на улице — створки начали поспешно сдвигаться. Едва выскочив во двор, он повернулся, чтобы выбранить нерадивого слугу. И увидел возящегося у засова сегуле.

— Спасибо, Туруле, — сказала Сордико Шквал. — Леди в саду?

Ответа не последовало.

Верховная Жрица кивнула и пошла дальше, вдоль по вьющейся среди запущенных клумб тропке. Стены дворика были полностью скрыты роскошно цветущими глициниями. Сордико замерла, углядев большую змею, что свернулась на солнце, и осторожно обошла ее.

Искарал Паст крался за ней, не сводя глаз с мерзкой твари, а та подняла клиновидную голову и поводила языком — то ли от любопытства, то ли от голода. Он зашипел и с удовольствием увидел, что змея вздрогнула.

Главный дом имения был невелик, элегантен и казался смутно женственным. Его со всех сторон окружали обвитые виноградом арки, в проемах таились благословенные тени. Верховная Жрица выбрала одну из арок и прошла внутрь.

Подойдя к заднему двору, они расслышали бормотание голосов.

Центр сада занимала мощеная площадка, украшенная кругом статуй в рост человека. Статуи смотрели внутрь площадки, странно уплощенные лица роняли водяные слезы в круговой бассейн-желоб глубиной в локоть. Статуи, как с тревогой разглядел подошедший Паст, изображали сегуле, и струйки воды истекали из щелей масок, обросших мхом и зеленью. Посреди площадки стоял на тонких ножках изящный бронзовый стол, а при нем два кресла. В одном, лицом к пришедшим, сидел мужчина с длинными седыми волосами. На рубашке его виднелись брызги крови. Спиной сидела женщина — длинные, ослепительно черные волосы мерцали, идеально контрастируя с белоснежным льном блузы.

Заметив Сордико Шквал и Паста, мужчина встал и поклонился хозяйке: — Миледи, до новой встречи.

Второй, более небрежный поклон Верховной Жрице — и мужчина прошел к выходу.

Сордико Шквал вошла в круг и встала рядом с освободившимся креслом. К удивлению Искарала Паста (и последовавшему миг спустя восторгу), она галантно присела перед хозяйкой.

— Леди Зависть.

— Садитесь, любовь моя, — отвечала Леди Зависть. Затем сам Искарал Паст получил наконец возможность узреть ее исключительное лицо, столь идеально соответствующее прекрасным волосам, и ее позу, гмм, позу в узком кресле, скрещенные ноги, открытую нижнюю часть изящного бедра, так и призывающую к ласке…

Женщина скривилась и сказала: — Может быть, Верховная Жрица, принести для вашего питомца песочницу? Пусть себе играет, пускает слюни…

— Боюсь, нам лучше похоронить его в песке.

— Интересное предложение.

Подошел Туруле с третьим креслом. Сходство его со статуями оказалось просто-таки нервирующим; Искарал Паст вздрогнул и быстро поклонился Леди Зависти, а затем плюхнулся в кресло. — Ее красота бросает вызов красоте Верховной Жрицы! Ну, воображаю, как они вдвоем…

— Искарал Паст! — шикнула Сордико. — Я приказала сидеть тихо, не так ли?

— Но я ничего не сказал, любимая! Совсем ничего!

— Я тебе не любимая и никогда ей не буду.

Он улыбнулся. — Я стану флиртовать с обеими красотками, вгоняя во взаимную ревность, очаровывая, небрежно скользя от одной к другой. Погладить там, похлопать здесь! О, что это будет за восторг!

— Я решила его прикончить, — сообщила Леди Зависть Сордико Шквал.

— Увы, это Маг Тени.

— Вы же не серьезно!

— О да! — заорал Искарал Паст. — Она серьезно! Более того, мне следует быть именно здесь, ибо я знаю то, чего вы не знаете!

— О боги, — вздохнула Леди Зависть. — Прекрасное утро пало грудами руин.

— Кто он был? — требовательно спросил Паст. — Тот человек? Кто он?

— И почему я должна вам сообщать?

— В обмен. Вы удовлетворите мое любопытство, я ваше — мы удовлетворим друг друга. Как это понравится Сордико Шквал!? Ха!

Леди Зависть потерла виски, явно не в силах этого выносить, и ответила: — Это был бард Рыбак Кел Тат. Совершенно необычайный человек. Он… вызывает к откровенности. В городе случились ужасные события…

— Не такие ужасные, как то, о чем я готов рассказать! — взвизгнул Паст.

Тут и Сордико принялась тереть лоб.

— Заработало!

Леди Зависть поглядела ему в глаза: — Если я соглашусь на обмен, Маг, вы сможете обуздать себя, позволив нам с Верховной Жрицей побеседовать?

— Обузданность гарантирую, Леди Зависть. Разумеется, обещание на обещание.

— Так о чем вы?

— Леди Зависть, я прибыл на корабле.

— И что?

— Корабле, которым владеет на редкость прелестная женщина…

— О, не надо еще одной! — застонала Сордико Шквал.

— Бедняжка, — отозвалась Леди Зависть.

— Едва ли. — Искарал Паст откинулся на спинку кресла, вытянул ноги. Теперь он мог обозревать обеих сразу! — Как я мечтал о таком вот мгновении! Смотрите, они готовы глотать любое мое слово! Я их получил, получил!

— Что не так с этим человеком, Верховная Жрица?

— Не знаю, с чего и начать.

Искарал Паст изучил свои ладони, ногти — ногти чуть не вызвали тошноту, ведь бхок'аралы взяли за привычку сосать ему во время сна пальцы, отчего те покрылись морщинами, ссадинами, стали откровенно непривлекательными; так что он отвел взгляд и уставился на Туруле, что оказалось не лучшей идеей… лучше смотреть на цветок — это, как он подозревал, будет безопасным. Но наконец пришло время встретить взор необыкновенных глаз Зависти. — Да, — сказал он не спеша, — я вижу, наконец, сходство, хотя вы выиграли войну совершенства. Не слишком легко, но тем не менее имеете право торжествовать, и я могу лишь хлопать в ладоши и восхищаться. Так или иначе, но в настоящий момент на судне в гавани обитает никто иная, как возлюбленная ваша сестрица Злоба!

— Так и знала! — Леди Зависть вдруг оказалась на ногах. Она вся дрожала от… возбуждения?

Искарал Паст хехекнул. — Да, я играл, пока не окончились все игры, пока не открылись истины, и содрогнулись чувства, и потрясение громом сотрясло космос, и тени ворвались во вселенную! Разве я не Маг Теней? О да, я именно он! Он! — Затем он склонился, изобразив на лице полнейшее огорчение: — Вы не пришли в восторг, Леди Зависть? Мне спешить туда, передавать ваше приглашение в сей чудный сад? Располагайте мною как слугой, прошу вас! Сделаю все, чего изволите! Хотя, разумеется, не сделаю, сделав лишь то, чего изволю сам! Пусть думает иначе — может, это вернет ее лицу цвет, может, успокоит бурю в очах, может, не даст закипеть воде в том корыте — впечатляющая деталь, скажу я вам! Так. Что я могу еще сказать?

Сордико Шквал и Леди Зависти так и не удалось поговорить в тот день.

* * *

Резак пошел отыскать хоть какое-то заведение, чтобы позавтракать. Он был утомлен, в глаза словно набился песок. Едва набив живот, он вернется в «Феникс» и завалится на койку. Составление даже такого тактического плана потребовало немалой борьбы. Из всех любителей изучать необыкновенное разнообразие жизненных путей он оказался бы последним, ведь путешествие по кругу, сравнение Даруджистана прежнего и невообретенного доставило ему весьма мало благостей. Контраст между своей судьбой и судьбой женщины, зовущейся ныне Чаллисой Видикас, заставил его ощутить себя онемевшим, потерявшимся и всеми брошенным.

Он нашел пустой столик в открытом ресторанчике около Парка Бортена, заведении дорогом (кстати припомнилось, что денег осталось совсем немного), сел и стал ожидать, пока кто-нибудь из обслуги не обратит на него внимания. Здесь работали три ривийки, молодые женщины в модных одежках загадочного стиля: длинные, пышные льняные юбки в индиговую полоску, узкие кожаные блузки и ничего под ними. Волосы заплетались в косички, обнажая взорам клановые подвески из речных ракушек над ушами. Впечатление эти побрякушки производили приятное, но вот только ни одна из официанток, похоже, не слышала просьб обслужить, сколько он ни старался. Он решил, что в когда они будут пробегать мимо в следующий раз, он подставит ногу — и тут же устыдился неблагородного побуждения.

В конце концов ему удалось привлечь внимание одной из них. — Горшок с чаем, пожалуйста, и чего-нибудь на завтрак.

Заметив, что он скромно одет, женщина недовольно спросила, одновременно отворачиваясь: — Фруктовый завтрак или мясной? Яйца? Хлеб? Мед? Какого сорта чай — у нас двадцать три разновидности.

Он нахмурился. — Гм… сами решите.

— Простите меня?

— Что вы ели на завтрак?

— Лепешки, разумеется. Как и всегда.

— А вы их подаете?

— Конечно, нет!

— А какой чай пили?

— Никакой. Я пиво пила.

— Обычай Ривии?

— Нет, — буркнула она, так и не поглядев на гостя. — Мой способ справиться с дневными неприятностями.

— Боги подлые! Просто принеси мне чего-нибудь. Мяса, хлеба, меда. И самый простецкий чай.

— Отлично, — бросила она и упорхнула в сумятице юбок.

Резак нажал на переносицу, пытаясь отогнать наступающую головную боль. Не хотелось думать о протекшей ночи, о нескольких звонах, проведенных на кладбище, на каменной скамейке и с Чаллисой, стоявшей слишком уж близко. О том, что сделала с ней какая-то пригоршня лет — морщинки вокруг глаз, складки у рта, возраст, показывающий себя в полноте, в излишнем выпирании милых некогда округлостей. Он твердил себе, что девочка, которую он знал, все еще здесь, там, внутри. В небрежных жестах, в тихом смешке. Нет сомнений, она смотрела на него так же — видела слои огрубения, знаки потерь и страданий, осадок беспутной жизни.

Он уже не тот паренек. И она не та женщина. И все же они сидели, как будто знали друг друга. Как будто являются давними друзьями. Годы назад между ними проскочили искры ребяческих надежд и пустых амбиций; но сегодня они тщательно их избегали, хотя душевные потоки и сплетались, рождая нечто романтическое, нечто до странности ностальгическое.

Более всего Резака тревожил живой свет, все сильнее разгорающийся в глазах Чаллисы — особенно когда он почуял в себе ответное удовольствие. Они сидели и играли воспоминаниями, и озаривший скамейку ореол не имел ничего общего в лучами рассветного солнца.

Во всем этом нет ничего правильного. Она ведь замужем. Она из знати… нет, эта деталь не имеет значения, ведь ее намеки не имеют отношения к собственности, к общественным заботам.

«Она скучает. Ей нужен любовник. Нужно то, что она прежде умудрилась упустить. Второй шанс, вот что ей нужно.

Но существуют ли вторые шансы?»

Это же… низко. Отвратительно. И как он может об этом помышлять?

«Может, Апсалар видела все слишком хорошо. Заглянула мне в душу и увидела, как мала моя душа, как слаба воля. Разве я устою перед женщиной? Нет, я падаю в объятия. Я меняю форму, приноравливаюсь к каждой, угождаю… словно единственный известный мне путь к сердцу женщины — воплотить ее мечтания.

Может, она была права, когда ушла».

Только этого Чаллисе и нужно? Развлечения, бегства от унылой скуки благоустроенной жизни? Он с сомнением подумал, что все не так просто. Есть поток более темный, и он для Чаллисы важнее. Возможно, она видит в нем доказательство собственной испорченности. Падения. Или нечто иное, еще более опасное.

Ривийка успела принести горшок чая, поднос со свежим хлебом, кувшином, до краев полным меда, и миской с разрезанными фруктами. Он смотрел на заставленный стол и безуспешно пытался припомнить, когда именно все это появилось.

— Я нужна тебе, — сказала она, когда небо начало светлеть, и слова прорвались сквозь его утомление. — Крокус. Резак. Предпочти любое имя. Я поняла все в тот миг, когда увидела тебя. Я бродила почти всю ночь, просто бродила. Сама не зная, искала кого-то. Жизнь стала загадкой, и мне думалось, что никто не сможет ее разгадать. Ни супруг, ни кто-то иной. И тут я увидела тебя, стоящего на кладбище, словно привидение.

О, он всё знает о привидениях, о том, как они могут досаждать днем и ночью. О том, как умеют находить лазейки в душу. Да, привидения ему знакомы. — Чаллиса…

— Когда-то ты меня любил. Но я была юна. Глупа. Сейчас я уже не юна и не глупа. Сейчас я не отвернусь.

— Твой муж…

— Его не заботит, чем я занята и с кем.

— Тогда зачем ты вышла за него?

Она отвернулась и ответила не сразу. — Когда он спас мне жизнь, той ночью в имении Симтали, то словно овладел ею. Моей жизнью. Он стал ее владельцем, потому что спас. И так думал не он один. Я тоже. У меня как будто отняли выбор. Он овладел моим будущим и делал со мной все, что хочется.

— А отец…

— Должен был меня переубедить? — Она засмеялась, но это был горький смех. — Ты мог не заметить, но я была испорченной. Несносной. Может, он и пытался, только я не помню. Похоже, он был рад моему уходу.

Нет, это была не та Чаллиса, которую он знал.

— Дом Видикас владеет маленьким зданием в порту. Его почти не используют. Там два этажа. Первый — просто склад, забитый материалами, остающимися от постройки лодок для торговцев. На втором этаже живет плотник, когда мы его нанимаем. Я… была в той комнате и… у меня есть ключ.

Была там? Он удивился тому, как она смешалась. Но ненадолго. «Она уже пользовалась комнатой. И не раз. Для делишек вроде того, на которое намекает сейчас. Чаллиса, зачем же тебе именно я?»

Заметив нерешительность, женщина склонилась и положила ему руку на плечо. — Мы просто встретимся там, Крокус. Поговорим. В этом месте можно поговорить, не опасаясь чужих глаз. Просто поговорить.

Он понимал, что «это место» не для разговоров.

И сегодня вечером его там будут ждать.

Что же де… — Ой!

Служанка дала ему затрещину. Резак изумленно вытаращился.

— Если я работала, нося тебе треклятый завтрак, будь любезен его съесть!

— Прости! Я задумался…

— Когда жуешь, думается легче. Ну, не заставляй меня подходить снова.

Он уставился ей вслед. «Будь я из благородных, она на такое не решилась бы». Тут он заметил взгляд человека, сидевшего напротив.

— Вижу, у вас есть подход к женщинам.

— Ха, ха.

* * *

Случайности иногда могут приносить неожиданные милости, и Сцилларе — хотя она не ведала об этом — в этот миг была дарована милость. Она не думала о Резаке. Нет, она сидела напротив малазанского историка, Дюкера, сражаясь с инстинктивным желанием обвить его руками, невинным удовольствием развеяв молчаливое горе. Она понимала: ее удерживает страх, что он не одобрит сочувствия. Это — и еще возможность, что она «прочитала» его неправильно.

Суровая жизнь заставляет нас закрывать и делать непрозрачными все пути, пока, наконец, ни одной отдушины не остается скрытой во тьме душе, и никому не внятны ее стоны, протесты против несправедливости, долгие и мучительные периоды грусти. Суровость внешняя рождает огрубение души.

Она отлично знала, что грусть невозможно исцелить. По сути, это не порок, не упадок, не болезнь духа. Грусть всегда имеет причину, и считать ее неким видом слабости — означает проявлять невежество или, еще хуже, трусливую лживость. Как будто счастье — единственный законный способ существования. Словно уныние следует изолировать, усыплять рассуждениями; словно причины грусти — это всего лишь ямы и капканы на пути к благословенному удовлетворению, острые камни, которые нужно обойти или перейти по доске, а то и перелететь на крыльях фальшивого энтузиазма.

Сциллара знала в этом толк. Она слишком часто встречалась с грустью. Обнаружив первый из способов избежать грусти в дурханге, она сразу же поняла, что это лишь бегство от чувств, имеющих полное право на существование. Она попросту не могла позволить себе симпатию к подобным чувствам, ибо сделать так означало сдаться их истинности.

Грусть суждена нам. Она так же естественна, как веселье, любовь, горе и страх. Все аспекты существования.

Слишком многие путают грусть с жалостью к себе. Осуждая ее в других, они показывают собственную черствость, а также и немалую долю жестокости.

Пивной зал вонял кровью, дерьмом, мочой и рвотой. Дымка очнулась в комнате наверху; она была так же близка к смерти, как и раньше, но все-таки не умирала. Баратол и Чаур пошли в подвал, помогать Дергунчику и Хватке закапывать тела товарищей. Горе кузнеца по недавно найденному другу — Колотуну — было столь сильным, что Сциллара не решалась поглядеть ему в лицо. Он оказался совсем не человеком со стальными нервами, и это сотрясло ее хрупкое собрание убеждений. Ей нужен хоть один крепкий человек. Но разве она уже не видела в нем такую душераздирающую ранимость — в день, когда он пытался вдохнуть жизнь в утонувшего дурачка Чаура?

— Он… — начал было Дюкер и нахмурился, — думаю, он замечательный человек.

Сциллара заморгала. — Кто?

Историк покачал головой, не смея встретиться с ней взглядом. — Лучше мне напиться.

— Не помогает.

— Знаю.

Они снова замолчали. Потянулись мгновения.

«Мы случайно наткнулись на этих людей. Дурацкая похвальба в ресторане. Мы только начали их узнавать, ценить сокровище, которым был каждый.

Колотун был целителем. Сжигателем Мостов». В его глазах всегда светилось какое-то самоуничижение, чувство вины. Целителя терзало нечто неисцелимое. Список неудач, ставших для него провалами. И все же он остался человеком вежливым. Тихий, странно высокий голос — которого они никогда уже не услышат.

По нему и рыдает Баратол.

Синий Жемчуг был магом. Забавно неуклюжим, по детски широко раскрывавшим глаза, что никак не вязалось с его прошлым Сжигателя. Дергунчик бесновался над телом — сержант, распекающий солдата столь неумелого, что не смог выжить. Дергунчик сердился и негодовал, хотя тоска изливалась из голубых глаз. «Проклятый идиот!» орал он. «Худом клятый бесполезный идиот! Дурак!» Когда он попытался пнуть тело, Хватка грубо повернула его, чуть не сбив с ног; тогда Дергунчик вогнал носок сапога в щель между досок стойки бара.

Они выглядят постаревшими. Хватка, Дергунчик. Унылые, с красными глазами, опущенными плечами. Они не потрудились смыть кровь с лиц, рук и одежды.

Один Дюкер кажется прежним — как будто последние смерти походили на струю мочи, пущенную в полноводную реку. Его грусть абсолютна, он никогда не приходит в себя. Ей хотелось встряхнуть его, вернуть к жизни. Однако она этого не делала, понимая, что ею движут чисто эгоистические желания. Ну хотя бы желание обнять, найти в нем сочувствие.

Ибо ей тоже хотелось плакать. Из-за того, что вывела историка на прогулку в город и тем самым спасла ему жизнь.

Когда они пришли назад, наткнувшись на трупы у порога; когда вошли внутрь бара и увидели следы резни… Дюкер метнул на нее короткий взгляд, и она ясно прочитала его мысли. «Видишь, чего ты не дала мне увидеть?» Мысль, столь далекая от выражения подобающей благодарности, словно он был выходцем из иного мира.

Истина очевидна. Ему хотелось быть там. Хотелось умереть той ночью. Но настырная сука Сциллара отказала ему в освобождении. Оставила его в скучной жизни, которой, похоже, не предвидится конца. Этот суровый взгляд поразил ее сильнее, чем смог бы бешеный удар кулаком.

Ей нужно бы пойти вниз. Встать в узком погребе под низким потолком, держа за руку Чаура, слушая, как они горюют — каждый на свой манер. Дергунчик бранится. Хватка почти прижалась к нему, но лицо совсем отрешенно-равнодушное, если не считать темноты во взоре. Баратол вцепился в бороду, глаза навыкате, лоб искажен судорогой.

Вдруг распахнулась дверь, пустив сквозь тучу пыли столб солнечного света, и вошел седовласый бард. Сциллара и Дюкер смотрели, как он закрывает за собой дверь, ставит на место железный засов — как он умудрился его поднять, было загадкой, которую ни Дюкер, ни Сциллара не решились комментировать.

Старик подошел ближе, и женщина заметила: он тоже не сменил одежды, относясь к следам крови с таким же равнодушием, как и отставные солдаты.

На полу валялось полдюжины тел. Дымка вроде бы бормотала, что именно бард их всех прикончил, но Сциллара не поверила. Он тощий, дряхлый. Однако глаза не отрывались от пятен крови на куртке.

Бард сел напротив, встретился взглядом с Дюкером, сказал: — Что бы они ни решили делать, Историк, я готов помочь.

— Ведь они и на тебя нападали, — сказала Сциллара.

Он поглядел ей в глаза: — Они убивали всех в зале. Убивали невиновных.

— Не думаю, что они придумают что-то еще, — буркнул Дюкер, — кроме как продать бар и смыться.

— Ах, — вздохнул бард. — Неважно. В любом случае, я не полностью свободен.

— О чем ты?

— Я ощутил очень старый вкус, историк. Обычно я не позволяю себе встревать в… дела.

— Но ты разозлен, — заметила Сциллара, распознав наконец значение странного тусклого блеска, увиденного во взоре старика. «Такое бывает перед… хладнокровным убийством. У поэта действительно есть когти. И он вовсе не такой дряхлый, как мне казалось».

— Да, разозлен.

Снизу донесся громкий треск, сопровождаемый криками удивления. Трое вскочили из-за стола. Дюкер первым вбежал в кухню, спустился по узкой лестнице в погреба. Факела на дальней стене бросали трепещущий свет на удивительную сцену. Остро пахнущая жидкость разлилась по земляному полу; казалось, она не желает впитываться. Вокруг стояли малазане, Баратол и Чаур — все смотрели туда, где разбилась большая амфора.

Сциллара догадалась, что ее пнул Дергунчик.

Сосуд развалился, вылив какой-то маринад и показав объект, тщательно сохраняемый в нем.

Колена подведены к подбородку, руки обернуты вокруг лодыжек.

На лице маска с четырьмя вертикальными полосками на лбу.

Бард хмыкнул. — Я часто гадал, — пробормотал он, — как кончили жизнь прежние.

Жидкость все же впитывалась в пол, сильнее очертив края свежезасыпанных могил.

* * *

Сотня брошенных камней, сумятица кругов, город, живущий тысячами жизней и объединяющий их. Отрицать это — значит отрицать узы братства и сестринства, общность — будь она высвобождена, мир стал бы местом менее жестоким, менее порочным. Но у кого есть лишнее время? Беги туда, ныряй сюда, избегай чужих глаз, не позволяй себе узнать ни одного из мелькающих мимо лиц. Танец трепета на редкость утомителен.

Смотрите же, если смелы, на следы сталкивающихся кругов, на жизни, на жизни! Узрите Стонни Менакис, облачившуюся в самообвинение и одичавшую от чувства вины. Она спит плохо или совсем не спит (кто рискнет заглянуть в ее темную спальню ночью, кто не убоится встретить блеск открытых глаз?) Она дрожит, ее нервы подобны струнам в огне, а бедняга Муриллио держится неподалеку, отчаявшись утешить ее, преодолеть все вставшие между ними заслоны.

В их дворе толпа оставшихся без присмотра молодых дикарей молотит друг дружку деревянными мечами; поистине чудо, что никто до сих пор не потерял глаз и не упал на каменные плиты с перебитой трахеей.

Тем же временем в расположенной неподалеку мастерской Тизерра сидит у гончарного круга и смотрит в пустоту; шматок глины кружит и кружит в ритме давящей на рычаг ноги — она замерла, пораженная силой вдруг открывшейся любви к супругу. Любви столь яростной, что она сама устрашилась, поняв наконец всю глубину собственной уязвимости.

Это чудесное чувство. Деликатное и наводящее ужас. Это экстаз.

Улыбайтесь вместе с ней. О, улыбайтесь с ней!

В тот же миг объект страсти Тизерры шагает по двору имения Варады, своего нового места работы. Ум его, бывший спокойным при выходе из дома, начал чувствовать неясную тревогу. Он отослал по домам Скорча и Леффа и стоит в воротах, смотря, как они бредут словно неупокоенные, и думает, что наступил момент наивысшей опасности — как раз перед рассветом лучше всего нападать, если кто-то замыслил насилие. Но кому это нужно? Кому интересна таинственная госпожа Варада?

Кресло в Совете, да, но то ли достаточный повод для убийства? И почему ему вообще на ум пришли подобные мысли? Пронеслись слухи — подхваченные им от пьяных работников пекаря — что прошлая ночь принадлежала Гильдии Ассасинов, да только всё обернулось кисло для нанятых убийц и ох, разве это не стоит сожаления? Момент молчания, потом все занялись клецками. «А ты не хочешь?..»

Он помедлил во дворе, глядя на недавно нанятых охранников, особенных подопечных с сомнительным прошлым и потенциально опасными мотивами. Да, они воссоединились с кастеляном, печально известным Усердным Локом. Пугай и Лезан Двер бросают кости о стену имения. Технически их смена кончилась, хотя Торвальд Ном подозревает, что кости они бросают уже довольно долго. Еще раз предупредить? Нет, его дух уже впал в уныние, как бывает всегда, когда у него возникает чувство, будто его берут за шиворот и готовятся задать как следует — как любила говорить мамаша, прижав юного Торвальда к полу ногой и следя, как он вопит и извивается (разумеется, это было своего рода представление, ведь мамаша весила не больше сторожевого пса, а кусаться и вовсе не умела). «Задам тебе как следует, милый мальчик. Когда я во всем разберусь и пойму, кто больше всех свинячил за столом, кого мы увидим в чулане?»

Милая мамочка никогда не умела изобретать изысканные метафоры, благословите ее боги.

Вдруг отчаявшись столь сильно, что не решился заявить о своем присутствии, Торвальд Ном пошел в контору, полный решимости перелезть через стол и улечься в кресло, где можно подремать до звонка к обеду. По крайней мере, нанятые ею повара дело знают.

Оставим же его и оседлаем последний круг волн, ведущих из города, на запад, вдоль берега озера, к пыльным и прокопченным ямам, в котором низшие твари укорачивают свои жизни, чтобы дарить существам вроде Горласа Видикаса и Скромного Малого подобающий им по праву уровень комфорта и уважения. Впрочем, нужно сказать, они работают также на поддержание всеобщей цивилизации, определяемой обыкновенно уровнем технических достижений, скоростью прогресса и идеей структурной стабильности (хотя мало что из вышеперечисленного работники могут испытать на себе, разве что вприглядку).

Мальчику Харлло отвесили десять ударов за хождение в недозволенных местах; наказание было достаточно суровым, чтобы заставить его в беспамятстве лежать на животе. Толстый слой мази «мелино» стекает с его спины.

Бейниск получил кнутом по левому плечу (уже третий шрам) за небрежение обязанностями смотрителя Утесов. Сейчас он пришел к Харлло и молча смотрит на лежащего подопечного.

Наконец Харлло подал голос: — Извини, Бейниск…

— Да ладно. Я просто хочу знать, куда ты лазал. Не верю, что у тебя будут от меня секреты. Честно не верю. Веназ твердит «я так и знал». Он говорит, ты плохой, Крот, и что тебя нужно послать в копальщики.

Дети недолго выдерживают в копальщиках. — Веназ хочет снова быть твоим кротом.

— Знаю. Только он уже вырос.

— Люди вроде него никогда не любят людей вроде меня, — сказал Харлло. Это была не жалоба, а наблюдение.

— Потому что ты умнее чем он, и чем старше он становится, тем хуже — ведь по уму ты уже всех нас перерос. Слушай, Харлло, я видел таких как ты. Их били, пока они не поглупели. А иных забивали до смерти. Может, они пытались сбежать, может, спорили с главарями своих ям. Ум тебя разрушает, понимаешь?

— Да, Бейниск. Прости.

— Зачем ты прокрался в тоннель?

Он мог бы рассказать все. В тот миг ему казалось, что это самое правильное. Но Харлло больше не доверял своим чувствам. Оправдания опасны. Он может вогнать всех в еще большие беды.

— Ты тащил кости. Эти кости прокляты.

— Почему, Бейниск?

— Потому что найдены там, где костям не место. Так далеко, что никто не мог бы их закопать — да и кто будет закапывать мертвых животных? Нет, те кости от демонов, живущих в скале и темноте. Прямо в корнях земли. Не трогай их, Харлло, и не пытайся вернуть.

Так в чем же подозревает его Бейниск? — Я был… я испугался, — сказал Харлло. — Мы как будто разорили кладбище или еще что. Вот почему у нас так много несчастных случаев…

— Случаи потому происходят, что новый начальник давит слишком сильно, гонит в тоннели с трещинами и дурным воздухом — таким воздухом, от которого ты видишь ненастоящее.

— Может, со мной именно так и было?

— Может, но, — парень встал, — я так не думаю.

Затем он ушел. Ожидалось, что завтра Харлло сможет выйти на работу. Он страшился этого, ведь спину ломило — но готов был выйти, чтобы не подвести Бейниска, и так наказанного ни за что. Харлло будет трудиться с особым усердием, несмотря на боль и прочее; он будет трудиться, чтобы Бейниск снова полюбил его.

Ибо если в таком месте никто тебя не любит, то и продолжать жизнь нет смысла.

Лежа на животе накануне начала нового года своей жизни, Харлло не ощущал волн, исходящих из внешнего мира. Нет, он ощущал лишь одиночество. Возможно, он навеки потерял друга, и это тоже плохо. Возможно, единственный его друг — большой скелет в глубине шахты, который получил ноги и может уйти, пропасть во тьме, и все, что останется Харлло — связка инструментов под матрацем.

Ребенку трудно думать о будущем, потому что мысли о будущем обычно основаны на воспоминаниях прошлого, продолжают их или строятся на контрасте, а у ребенка воспоминаний еще мало. Мир ребенка весьма ограничен. Можно измерить его — от кончиков пальцев ног до макушки; можно потрогать вихор волос, а потом не остается ничего, кроме надежды на лучшее.

* * *

В слабом фосфорическом свете скалы Т’лан Имасс поднялся на ноги и замерл, словно забыв, как ходить. Толстые изогнутые бедра эмлавы заставляли его склоняться вперед; шары бедренных костей, вставленные во впадины таза, скрежетали при каждом движении.

Непривычное колдовство. Он примечал, как именно срастались ткани — вначале плохо, ведь кости чужие; он понял, что это скорее похоже на самообман. Ритуал оживляет грубо и прямолинейно, физические изменения происходят слишком медленно, хотя незавершенность скелета, похоже, не влияет на способность опереться на новые ноги, сделать первый косолапый шаг, затем второй.

Он подозревал, что скрежет со временем стихнет, головки бедер и впадины притрутся, хотя вряд ли он сможет ходить прямо, как прежде.

Пускай. Дев’ад Анан Тол снова подвижен. Он стоял, и поток воспоминаний охватил его темным приливом.

Назад, к тому мгновению, когда Джагутский Тиран Раэст стоял перед ним, держа в руке окровавленную палицу, а Дев’ад извивался на каменном полу с переломанными ногами.

Нет, он не падал со скалы. Иногда необходимо солгать.

Он гадал, не лежит ли еще в тайном месте выкованное им так давно оружие. Это недалеко. Еще миг — и Т’лан Имасс двинулся. Ноги скрежетали, тело раскачивалось из стороны сторону.

Нелюдское лицо Раэста исказилось негодованием. Бешенством. Рабы всегда будут рабами. Никто не смеет восставать, бросая вызов хозяину. Никто не смеет замышлять падение хозяина, никому не позволено подходить к этому так близко, как сумел Дев’ад. Да, бешенство. Преступление против законов самой природы.

«Я сломаю тебя, Имасс. Оставлю здесь, в яме вечной тьмы. Умирать. Гнить. Никто не узнает о твоих безумных дерзаниях. Всякое знание о тебе пропадет, угаснет. От тебя не останется ничего. Знай, что я хотел бы оставить тебя здесь в живых навечно — и даже такой пытки не хватило бы. В моем невольном равнодушии, Имасс, таится милость».

Он подошел к тайному месту, расселине в скале, и просунул руку. Пальцы сомкнулись на тяжелом волнистом лезвии. Дев’ад вытащил оружие.

Имассы знали камень, камень, который был водой, которая была камнем. Железо принадлежало Джагутам.

Он держал в руке меч, созданный бессчетные тысячелетия назад. Да, в форме кремня, выемки от сколотых кусочков вдоль лезвия, параллельные извивы жил, двойные желобки вдоль выступающего «позвоночника» каждой стороны. Рог рукояти окаменел — на редкость удобный и приятный вес.

Истинно, форма кремня. Однако меч сделан из железа, закаленного в святых огнях Телланна. Неподдающийся ржавчине и гниению громадный клинок имеет цвет начала ночи, глубокой сини неба, с которого ушли последние лучи утонувшего солнца. Миг рождения звезд — да, таким оттенком наделен меч.

Он прислонил его к стене и снова засунул руку в трещину, достав такой же нож или скорее кинжал. Кожаные ножны давно стали прахом, но он легко изготовит новые.

Старый тиран пропал. Значит, где-то рядом дожидается пустой трон.

Дожидается Дев’ада Анан Тола. Того, кто был калекой, но теперь не калека.

Он воздел оба клинка — кинжал в правой руке, меч в левой. Проблески начала ночи, миг рождения звезд. Железо в обличье камня, железо в обличье камня, что есть вода, а вода есть камень, а камень есть железо. Тирания Джагутов в руках Т’лан Имасса.

Боги глупы, если верят, что им известны все ходы игры. Что их правила закреплены навеки и приняты всеми, что каждая ставка учтена и отмечена, открыто сверкает на столе. Боги пролагают совершенные пути к совершенным тронам, и каждый трон представляет совершенную силу.

Боги глупы, ибо им никогда не приходит в голову: не все ходят по путям.

Глава 14

Под выцветшим щитом небес

Воссел на вороном коне, весь в черном

Волос седые пряди вьются из-под шлема

Не знает он, откуда появился

Лишь видит, что попал в средину пустоты

И цель скитаний, вероятно, близко

Оттенком борода его как талый снег

Но льдинки глаз вовеки не растают.

Скакун недвижно замер и не дышит

Как и седок — лишь ветер воет глухо

Кольчуги ржавой гладит чешую

Нет, он не шевельнется оттого

Что всадник слева подскакал и всадник справа

И мертвых лошадей они остановили

Глазами мертвыми спокойно смотрят

Как будто он их давний командир.

Земля под ними жизни лишена

А в душах пепел служит панихиду

Печалям, горестям, обидам прошлых лет

Но все минуло, лошади недвижны…

И вправо он взглянул, и зубы сжал

Единственного глаза взор узнав, хотя и смутно

На хмурую улыбку отвечая, вопросил:

— Итак, нас ждут, капрал?

— Посчитаны, разбили лагерь на равнине.

Ведь этого желали вы, сержант?

Плечами он пожал и на другого поглядел:

— Цвета я знаю, сэр, но вас впервые вижу.

Чернобородый воин, крепок как базальт,

В доспехах, что лишь силачу подвластны

Наморщил лоб: — Ну что ж, тогда услышьте:

Пред вами Серый Меч Брукхалиан.

Земля под троицей загрохотала мерно

Как будто пробудилось чье-то сердце

И эхо отразилось от щита небес

Стальными отзвуками битвы, что грядет.

— Итак, Сжигатели опять стремятся в бой.

Брукхалиан сказал: — И Серые Мечи,

И названный капралом. Он рожден, чтобы снова умереть

И новым лечь мостом меж нами, славный сир.

И, лошадей бездушных развернув

Направились они на смотр туманных полчищ

Чтоб с боем по своим пройти следам

Вернуться в мир, забытое постичь —

И над лугами, что от века не цвели

Над кровью, что давно впиталась в почву

Искар Джарак, по хищной птице прозван,

Сидит на вороном коне,

Став полководцем вновь.

«Меч и Щит», Рыбак Кел Тат

Блаженство согретого солнцем пляжа на далеком островке быстро утомило людей, привыкших к лишениям и приключениям. Чем меньше остров, тем скорее приедается. Так решил Грантл, в тридцатый раз обогнув белую кромку берега и начав восхищаться следами своих ног — особенно когда они причудливым узором пересекали следы предыдущие. Он утомился, отупел, так что ему не сразу пришло в голову остановиться и обернуться, узнать, кто идет сзади.

Мастер Квел, потный и сопящий, сражался с мягким песком. Наверное, так он сражался всю свою жизнь — вымучивая шаг за шагом. Одна сторона его тела — лицо, шея, предплечье и лодыжка — обгорела (результат сна в непродуманной позе). Он уже давно брел за Грантлом, о чем можно было судить по следам, описавшим полный круг. Не разумнее ли было просто крикнуть, привлечь его внимание? Если бы Грантл на заметил чужие следы на своих собственных, они могли бы шагать целый день — один в преследовании, другой попросту двигаясь с недоступной второму скоростью.

— Всего лишь крикнуть, — сказал он, когда маг подошел ближе.

— Я не хотел, пф… привлечь ненужное, пф… внимание к нашим особам.

— Звучит как-то странно.

— Мне нужно пописать.

— Ну…

— Не могу. Вернее, могу, но время от времени. Обычно как раз тогда, когда забываюсь.

— А. Целитель мог бы…

— Да, да, знаю. Забудем. Послушай…

— Мастер Квел, — сказал Грантл, — это не лучший способ избегать ненужного внимания. Остальные сидят в тени повозки и уже давно следят за нами. По крайней мере, за мной. Братья Бревно машут руками всякий раз, когда прохожу мимо.

Оба подняли головы: действительно, Джула и Амба помахали руками.

Мастер Квел провел рукой по двуцветному, опухшему лицу. — Мне нужно сопровождение.

— Для чего? Куда?

— Назад во владения мертвых. Нет, не в карете. Только мы с тобой, Грантл. Нужно понять, что там творится. Нужно просто… э… проскользнуть. Быстро оглядеться и назад.

— И тогда?

Брови Квела взлетели: — Тогда? Ну, мы, разумеется, продолжим путь.

— Вы хотите, чтобы я сопроводил вас в Королевство Худа. В каком качестве? Телохранителя?

Маг ощетинился: — Соглашение долевого участия, тобой подписанное, предусматривает выполнение отдельных поручений по усмотрению Навигатора.

Грантл пожал плечами: — Я всего лишь гадаю, Мастер Квел, в каком качестве могу понадобиться, учитывая, что владения Худа кишат массами гнусных обезумевших трупов.

— Я же сказал, мы пройдем по-тихому!

— Может, спросим прихваченного пассажира?

— Как? Он еще здесь?

— Под пальмами.

— Под пальмами? Только мертвец может быть таким глупцом. Ладно, давай посмотрим, что получится — но все же мне нужно увидеть вещи своими глазами.

Остальная команда и Маппо следили, как они подходят к тени двух пальм и останавливаются — нервно — перед иссохшим, тощим мертвецом. Он складывал орехи в пирамиды, словно снаряды для катапульты. Неупокоенный работал, не обращая внимания на гостей. Еще один орех тяжело плюхнулся на песок, заставив Грантла и Квела вздрогнуть.

— Ты, — начал Квел.

Мертвое лицо вгляделось дырами глазниц: — Вам нравится? Порядок. Люблю порядок.

— Рад за тебя, — пробормотал Квел. — Давно ли ты мертв?

— Долог ли стержневой корень?

— Что? Ну, покажи мне его, и я догадаюсь.

— Он в три раза длиннее верхней части. По крайней мере у куста береки. Верно ли соотношение для иных растений? Может, изучить?

— Нет. То есть потом. Слушай, ты маршировал со всеми прочими обитателями королевства Худа. Куда? Куда вы все шли? Или откуда? Не сам ли Худ вас призвал? Он стал командиром армии мертвецов?

— Худ никогда не командует.

— Я так и думал. Но…

— Но теперь командует.

Глаза Квела выпучились. — Теперь?

— Насколько широко небо? Насколько глубок океан? Я думаю об этом все время…

Грантл заметил, что Мастер разевает рот, подобно выброшенной на берег рыбе, и вмешался: — Как вас звали при жизни, сэр?

— Имя? Не помню. Не помню, как жил. Но имя должно было быть. Мое имя Картограф.

— Звучит скорее как профессия.

Труп почесал лоб, отшелушивая слои кожи. — Точно. Необычайное совпадение. О чем думали родители?

— Похоже, вы спутали. Может, вы были картографом, обученным делать карты и прочее.

— Разве не мудро назвать меня так? Умные у меня родители.

— Что Худ приказал вам, Картограф?

— Ну, сказал «Приди» и всё. Такая команда не порождает смущения и не требует толкования. Простая команда. Думаю, ее даже собаки понимают. Собаки и акулы. На берегу я нашел семнадцать видов моллюсков. Доказательство, что мир круглый.

Еще один орех упал на песок.

— Мы тревожим остров присутствием, — заявил Картограф. — Деревья так рассердились, что стараются нас убить. Ну, я-то уже мертв. — Он встал на ноги, роняя кусочки плоти, стряхнул с рук песок и кожу. — Можем идти?

— Да, — ответил Мастер Квел, хотя глаза его все еще были малость безумными. — Мы отправляемся назад во владения Худа и будем рады захватить тебя.

— О нет, я назад не пойду. Еще не время.

— Пойдешь, как раз самое время.

— Нет, не пойду, ибо еще не время. Худ отдал мне второй приказ. Он сказал «Уйди», и я так и сделал. Еще не время. До времени я останусь с вами.

— Всякий, кто едет в экипаже, — зарычал Квел, — должен отрабатывать привилегию.

— Да, я уже начинаю. — Он показал рукой на гору орехов. — К бокам вашего экипажа привязаны сетки, очевидно, чтобы смогли удержаться люди. Раз нам надо пересечь воду, следует набить сетки орехами. Если кто-то свалится, то использует их как спасательное средство. — Он снова неловко помахал руками. — И нужно привязать линь для притягивания.

— Может сработать, — сказал Грантл.

— О боги, — пробормотал Квел. — Ладно, я не стану спорить с мертвым. Грантл, готовь оружие. Мы уже идем.

— Оружие?

— На всякий случай. А теперь кончайте проклятые разговоры!

Квел создал портал в садок Худа — всего лишь узкую, длинную прорезь, разошедшуюся как занавес. Из портала дохнуло затхлым, песок взвихрился. У Грантла защипало в глазах. Проходя вслед магу, он бросил взгляд назад. И увидел, как Амба и Джула машут руками.

Они вышли на вершину холма, одного из холмов длинной гряды. Каждый был так похож на все остальные, что могло показаться — это курганы. Хотя зачем нужны курганы в стране мертвых, Грантл не мог вообразить.

Простиравшуюся внизу речную долину заполнили десятки тысяч марширующих серых фигур. Рваные стяги свисали с шестов, словно ветер не мог потревожить их. Тускло блестело оружие.

— Боги подлые, — вздохнул Мастер Квел. — Он собирает целое полчище.

— Похоже, — согласился Грантл, чувствовавший себя идиотом с двумя саблями в руках. И вложил клинки в болтавшиеся у пояса ножны. — Сойдем вниз?

— Что-то не хочется.

— Правильно. Все увидели? Можно уходить, Мастер Квел?

— Смотри, приближается всадник.

Конь был столь же очевидно мертвым, как и его всадник, тощим и дряхлым. Грива его вылезла клочьями. На коне, как и на седоке, были доспехи. Рваные клочья дубленой кожи плескались по ветру, пока они взбирались по склону. За спиной всадника дырявыми крыльями вился плащ. Когда он оказался близко, изо рта Грантла вырвалось ругательство. — Он в маске! Это чертов сегуле! — Он потянулся к саблям…

— Божье дыхание, Грантл! Не надо!

Опустить руки удалось с трудом. Кровь Грантла кипела в жилах — внутренний зверь желал проснуться, поднять шерсть и оскалить клыки. Зверь желал бросить вызов этой… вещи. Он дрожал, но не сделал и шага, когда всадник оказался на гребне, в дюжине шагов от них, натянул поводья, разворачивая коня.

— Ого, здесь живые! — заревел сегуле, задирая голову набок и дико хохоча. Затем он склонился в седле и покачал головой. Грязные волосы качались, словно веревки. — Ну, — произнес он насмешливо, — не вполне живые. Хотя достаточно. Скажите, смертные, вам нравится моя армия? Мне — да. Знаете ли вы, с чем должен вести битву командир, вести яростнее, чем с врагом по ту сторону поля, яростнее чем с кризисом воли и доверия к себе, с неудачной погодой, недостатками снабжения, заразой и всем прочим? Знаете ли, друзья, с чем командиру суждено вести вечную войну? Я скажу. Истинный враг — страх. Страх, осаждающий каждого солдата, даже животных, на которых они скачут. — Подняв закрытую перчаткой руку, он махнул в сторону долины: — Но не такова эта армия. О нет! Страх принадлежит живым.

— Так и у Т’лан Имассов, — заметил Грантл.

Во тьме за прорезями маски вроде бы что-то блеснуло. Сегуле сосредоточил внимание на Грантле. — Котенок Трейка. Не желаешь ли скрестить со мной клинки? — Тихий смех. — Да, так и у Т’лан Имассов. Можно ли удивляться, что Джагуты дрогнули?

Мастер Квел откашлялся. — Сир, — начал он, — зачем Худу такая армия? Вы поведете войну с живыми?

— Если бы, — пробурчал сегуле. — Вам здесь не место — и если еще раз притащите сюда эту адскую телегу, я лично вас встречу. Тогда шипящий котенок Трейка сможет выполнить безрассудное желание. Ха! — Он склонился в седле. Приближались еще всадники. — Поглядите, мои овчарки. Я воистину «благоразумен». Изрубил ли я на куски двоих нарушителей? Нет. Проявил сдержанность. — Тут он поглядел на Квела и Грантла: — Подтвердите?

— Если не учитывать, что вы дразнили Грантла, — сказал Квел, — я подтверждаю.

— Это была шутка! — крикнул сегуле.

— Это была угроза, — поправил Квел. Грантл был впечатлен внезапной смелостью этого человека.

Сегуле склонил голову набок, словно заново оценивая мага. — О, загоняй свой фургон куда хочешь. Поглядим, что я решу.

Три всадника поднялись на холм и остановились по сторонам сегуле, который выглядел сейчас как побитый задира.

Грантл широко раскрыл глаза и невольно сделал шаг вперед. — Тук Анастер?

Улыбка одноглазого солдата была сухой: — Привет, старый друг. Извини. Для этого может найтись время, но не сейчас.

Грантл отступил, пораженный тоном Тука Анастера — холодным, почти злым. — Я… я не знал…

— Смерть моя была непростой. Воспоминания еще тревожат. Грантл, доставь своему богу весть: уже скоро.

Грантл скривился: — Слишком загадочно. Если хочешь сделать меня гонцом, придумай что получше.

Устрашающий своей безжизненностью глаз Тука смотрел в другую сторону.

— Он не может, — сказал второй всадник. В лице за пластинами шлема было что — то знакомое. — Помню тебя с Капустана. Грантл, избранный слуга Трейка. Твой бог смущен, но ему придется выбирать. И скоро.

Грантл пожал плечами: — Нет смысла передавать мне. Мы с Трейком вряд ли накоротке. Я никогда ничего не просил, даже не желал ниче…

— Ха! — гаркнул сегуле, оборачивая лицо к второму всаднику. — Слышал, Искар Джарак? Дай-ка я его убью!

«Искар Джарак? Помнится, у него было иное имя — одна из странных кличек, принятых в малазанской армии. Как там?»

— Побереги себя для Шкуродера, — спокойно ответил Искар Джарак.

— Шкуродер! — заревел сегуле, бешено разворачивая коня. — Где же он? Я забыл! Худ, ублюдок — ты заставил меня забыть! Где он?! — Он посмотрел на троих всадников: — Тук знает? Или Брукхалиан? Хоть кто-то скажет мне, где он прячется?

— Кто знает? — ответил Искар Джарак. — Но кое-что очевидно.

— Что? — вопросил сегуле.

— Шкуродера нет на этом холме.

Сегуле вогнал шпоры в бесчувственные бока скакуна. Животное все же двинулось, подобно лавине понесшись по склону.

Брукхалиан тихо засмеялся; Грантл заметил, что улыбается даже Тук — хотя тот по-прежнему не хотел встречаться с ним взглядом. Его смерть должна была быть воистину ужасной. Похоже, мир умеет давать нам лишь один ответ, лишая жизни, и преподаваемые им уроки не способны утешить душу. Такая мысль заставила его приуныть.

Ощущать себя запачканным — всеобщее проклятие; однако это проклятие становится невыносимым, если нас не ожидает очищение — пусть не в миг смерти, но после. Грантл смотрел на двигающиеся трупы и не видел никаких признаков искупления, очищения — только горе, стыд, сожаления и печаль, гнилостным облаком клубившиеся над мрачными фигурами.

— Если гибель перенесет меня к вам, — сказал он, — то лучше бы оказаться в ином месте.

Тот, кого назвали Искаром Джараком, устало оперся на длинный рог луки семиградского седла. — Я сочувствую. Честно. Скажи, ты считаешь, что все мы заслужили покой?

— Неужели нет?

— Ты потерял всех последователей.

— Потерял. — Грантл видел, что Тук Анастер наблюдает за ним, и взор его остер, словно грань кинжала.

— Они не здесь.

Грантл нахмурился: — А должны были быть, да?

Брукхалиан наконец подал голос: — Вот именно. Мы больше не уверены.

— Держитесь подальше от царства Худа, — посоветовал Тук. — Врата… закрыты.

Мастер Квел вздрогнул: — Закрыты? Это же смехотворно! Худ отныне прогоняет умерших?

Единственный глаз Тука не отрывался от Грантла. — Границы запечатаны для живых. Появятся дозорные. Патрули. Вторжений не потерпят. Туда, куда маршируем мы, вам нельзя. Ни сегодня, ни, вероятно, никогда. Держитесь подальше, пока у вас есть шанс. Держитесь подальше.

И Грантл наконец понял, что Туком владеют отвращение, ужас и до костей пронизывающий страх. Он понял, что предупреждение этого человека — отчаянный крик другу, крик существа уже обреченного и проклятого. «Спасай себя. Сделай так, и это будет высшей ценностью. Мы же сделаем то, что должны, найдем себе войну. Проклятие, Грантл, пойми же смысл всего этого!»

Квел, вероятно, уловил что-то в незримых, но яростных токах, ибо поклонился троим всадникам. — Я доставлю ваше послание. Всем навигаторам Трайгалл Трайдгилд.

Земля как будто неловко заворочалась под подошвами Грантла.

— Теперь вам лучше уходить, — сказал Брукхалиан.

Холм застонал — то, что Грантл сначала принял за приступ головокружения, оказалось вполне реальным землетрясением.

Глаза Мастера Квела широко раскрылись, он расставил руки, сохраняя равновесие.

На краю ряда холмов земля и камни полетели в небо. Из взорвавшегося кургана выкарабкивалось нечто — жилистая шея, щелкающие челюсти — широко распахнулись крылья…

Холм трясся под ними.

Трое всадников развернули коней и спускались вниз.

— Квел!

— Еще мгновение, чтоб тебя!

Взорвался второй холм.

«Действительно могильники! С мертвыми драконами!» — Скорее…

— Тихо, ты!

Открытый магом портал мерцал, края колыхались, словно под ударами бури.

Бока ближайшего холма развалились, огромная клиновидная голова метнулась в их направлении — сверкнули кости и отбеленная чешуя…

— КВЕЛ!

— Иди! Я должен…

Дракон выбирался, расшвыривая землю. Когти терзали почву. Чудовище шло к ним.

«Нет… оно идет к порталу». Грантл схватил Мастера Квела и потащил к разрыву. Маг вопил и брыкался — но все, что он пытался сказать, заглушило шипение помчавшегося на них дракона. Голова щелкнула челюстями так близко, что подхвативший Квела на руки Грантл едва успел прыгнуть назад, провалившись в дыру портала.

Они упали на белый песок с высоты двойного роста, тяжело шлепнувшись спутанным клубком рук и ног.

Остальные закричали…

… когда неупокоенный дракон просунулся в разрыв, издав торжествующий рев — голова, шея, плечи и лапы — выплеснулось одно крыло, расправившись подобно грязному рваному парусу. Показалось второе…

Мастер Квел вопил, бешено выкрикивая слова силы; паника сделала его голос еще тоньше обычного.

Монстр выпал, словно плод жутких родов, и взвился над островом. С неба посыпались камни. Едва тонкий кончик хвоста вышел из дыры, портал закрылся.

Лежавший наполовину в воде, наполовину на плотном песке Грантл следил, как тварь взлетает все выше, оставляя за собой струи праха.

Дольщица Финт упала на колени рядом с ним. Она смотрела на Квела, который поднимался на ноги; на его лице застыло ошеломление.

— Треклятый дурак, — завопила она. — Почему ты не набросил на тварь упряжь? Мы уже улетели бы с поганого островка!

Грантл молча взирал на нее. «Безумна. Все они безумцы».

* * *

Никогда она не замечала в его позе подобного напряжения. Он обратился лицом к востоку, глядя на просторы Обжитой Равнины. Семар Дев еще раз помешала чай, крюком сняла котелок с углей и отставила в сторону. Метнула взгляд Карсе Орлонгу, однако Тоблакай деловито затягивал кожаный шнурок на мокасине, в каковом деле ему загадочным образом помогал облизывавший углы рта язык. Это казалось столь ребяческим, что Семар принялась гадать, не дразнит ли он ее, заметив — как всегда — что она тайком на него смотрит.

Ущерб подскакал со стороны ближайшей низины, закончив сегодняшнюю охоту. Другие лошади тревожно задвигались, когда громадный жеребец высоко задрал голову — на губах и щеках блестела кровь.

— Сегодня нужно поискать воду, — сказала Семар Дев, разливая чай.

— Мы ее найдем, — отозвался Карса, встав, чтобы проверить, плотно ли сидит мокасин. Он сунул руку в штаны, чтобы и там что-то поправить.

— Проверяешь, на месте ли? Вот чай. Не глотай разом.

Он принял из рук чашку. — Я знаю, что на месте, — сказал он. — Я напоминал тебе.

— Дыханье Худа, — буркнула она и застыла, ибо Скиталец чему-то вздрогнул.

Он повернулся к ним, но глаза казались затуманенными, устремленными вдаль. — Да, — сказал он. — Он что-то выплюнул.

Семар Дев нахмурилась: — Ты о чем?

Взор воина прояснился, скользнул по ней и сразу ушел в сторону. — Что-то происходит, — ответил он, подходя за чашкой. Поглядел на чай и сделал глоток.

— Всегда что-то происходит, — небрежно сказал Карса. — Вот почему несчастья не кончаются. Ведьма сказала, нам нужна вода — можно пройти вон той долиной, хотя бы временно, ведь она ведет на север.

— Река, ее промывшая, мертва уже тысячи лет, Тоблакай. Но направление нам подходит.

— Долина помнит.

Семар Дев скорчила гримасу. Воин день ото дня становится все более загадочным, словно его покорила неоднозначность местности. Обжитая Равнина на редкость неудачно названа: это обширные просторы… пустоты. Следы животных, но самих животных не видно. Единственные птицы — стервятники, что терпеливыми точками кружат и кружат в небе. Но Ущерб себе добычу находит.

Обжитая Равнина — живая тайна, язык ее темен, он подавляет, как волны жары. Даже Скитальцу неуютно.

Семар допила чай и встала: — Думаю, эта земля проклята давным-давно.

— Проклятия бессмертны, — сказал Карса и одобрительно хмыкнул.

— Может, хватит?

— Что? Я говорю то, что чувствую. Проклятие не умирает. Оно вечно.

Скиталец сказал: — Не думаю, что это проклятие. Мы чувствуем память земли.

— Тогда это мрачная память.

— Да, Семар Дев, — согласился Скиталец. — Здесь жизнь претерпела неудачу. Зверей слишком мало, чтобы плодиться. Бродят изгнанники из городов и сел. Даже караванные следы, кажется, блуждают — нет натоптанных путей, ведь источники воды редки и непостоянны.

— Может, они хотят обмануть бандитов.

— Я не заметил следов стоянок, — настаивал Скиталец. — Полагаю, банд здесь нет.

— Нужно найти воду.

— Как скажешь, — сказал с раздражающей ухмылкой Карса.

— Почему бы не почистить посуду, Тоблакай? Удиви меня своей полезностью. — Она пошла к лошади, захватив седло. Она могла бы вытащить кинжал, отворить кровь, пролить ее на сухую почву, чтобы увидеть… то, что сможет увидеть. Или ей отвернуться и замкнуться в себе? Противоположные намерения вели войну. Любопытство и трепет.

Бросив седло на широкий круп, приладив ремни, она подождала, пока животное успокоится. Никому не нравятся путы. Ни живым, ни, наверное, мертвым. Раньше она могла бы спросить Карсу Орлонга, пусть чтобы всего лишь найти подтверждение догадкам — но он каким-то образом избавился от сонма душ, влачившихся за спиной. В тот день, когда убил Императора. Ах, да, две остались. В ужасном мече.

Может быть, подумала она, именно это и изменилось. «Освобождение. Но разве он не начал собирать новые?» Затянув подпругу, она тайком оглянулась на великана. Тот оттирал песком черную сковороду, на которой она пекла корни коленника, и устрашал неподатливую корку злобной ухмылкой. Нет, она ничего не ощущает — он не так напряжен, как она сама. Но если она ничего не ощущает, это не значит, что ничего нет. Верно? Может, он примирился с таскающимися по пятам жертвами.

«Такому мужчине не следует улыбаться. Ни улыбаться, ни смеяться. Он обречен быть одержимо — мрачным».

Однако он слишком нагл, чтобы казаться одержимым. Наглость и раздражала, и привлекала ее одновременно (и это раздражало еще сильнее!)

— Зачем ты грызешь его? — сказал Скиталец, незаметно вставший рядом. Он говорил тихо. — Словно шакал грызет олений рог — не от голода, а скорее по привычке. Он не так сложен, как тебе кажется, Семар Дев.

— О да, он сложен. И еще сложнее.

Мужчина скривил губы и занялся своим конем. — Дитя, которое заманили во взрослый мир. Но он не потерял силу. Не забыл о цели. Он достаточно юн, чтобы быть самоуверенным. Он доверяет своему зрению, своим убеждениям; он считает, будто понял суть мира.

— Ох. Когда же мир повернется и пнет ему прямиком промеж ног?

— С некоторыми этого не случается никогда.

Она сверкнула глазами: — Ты говоришь, что бессмысленно бороться с несправедливостью.

— Я говорю, что справедливости ожидать глупо, Семар Дев. В этом мире и в мире будущем.

— Так что же влечет тебя, Скиталец? Что заставляет тебя делать шаг за шагом? К какой судьбине ты стремишься?

Он затруднился с ответом, хотя она не верила, что смогла вопросом потревожить в его душе что-то болезненное. Эти мужчины облачены в надежные доспехи. Их не уязвить.

Он затянул подпругу и спустил стремена. — Нас сопровождают, Семар Дев.

— Кто? Стервятники?

— Ну, и они тоже. Это Великие Вороны.

Услышав это, она прищурилась, глядя в небо. — Уверен?

— Да. Но я говорил о других.

— Кто же это? И почему они не показались?

Скиталец вскочил на коня и натянул удила. Карса уже собрал пожитки и седлал Ущерба. — У меня нет ответа на твои вопросы, Семар Дев. Я не могу похвастать пониманием разума Гончих Тени.

Семар заметила, что Карса Орлонг поднял голову при этих словах; но на лице его выразилось лишь простое любопытство.

«Боги, он с ума меня сведет!»

— Они охотятся за нами? — поинтересовался Карса.

— Нет, — ответил Скиталец. — По крайней мере, не за мной. Уверен, что и не за нашей ведьмой.

Карса сел на джагского скакуна. — Сегодня, — провозгласил он, — я не поскачу с вами. Вместо этого я выслежу Гончих Тени, ибо желаю увидеть их самолично. А если они тоже увидят меня в одиночестве, то смогут проявить свои намерения.

— И к чему все это? — спросила Семар.

— Я уже имел дело с Гончими. Буду рад подпустить их поближе — пусть унюхают истину.

— Не нужно, — заметил Скиталец. — Карса Орлонг, Гончие сначала были моим эскортом — точнее, одна. Ее дал мне Темный Трон. Уверен, что ты им не интересен.

Семар Дев повернулась к нему. — Почему же ты предполагал совсем иное?

Дальхонезец встретил ее взор; челюсти его сжались так сильно, что заскрежетали зубы. — Ты была права, ведьма, — сказал он. — Ты знаешь этого воина куда лучше, чем я.

Карса хохотнул и отъехал.

Они смотрели ему в спину.

Семар Дев хотелось сплюнуть — чай вызвал горечь во рту. — Он сделает как хочет, — пробормотала она, — нравится это Гончим или не нравится.

Скиталец просто кивнул.

* * *

Скиньтик отлично знал, в какой именно день умер. В последний день битвы за Плавучий Авалю, когда пали четверо лучших друзей, причем каждый вдалеке от него, желавшего пожертвовать собственной жизнью ради их спасения. Тогда Андарист вышел вперед, заменив собой распавшуюся оборону, став магнитом для атакующих Тисте Эдур.

Смерть мужчины, которого Скиньтик почитал за отца, осталась в уме словно сцена, описанная неким отстраненным хронистом подлых и позорных мгновений. Грустное лицо, полный сожаления взор… Андарист стал воплощением всех сородичей, падших до него, убитых ни за что — по крайней мере, как тогда ему казалось. Серокожие варвары жаждали трона — возможно, они собирали подобные вещи, словно обладание рождает право. Какая разница? Глупые игры, в которых трофеи символизируют только раздутое эго игроков.

В игре погибли достойные души; когда утихло первое горе, что могло родиться после него, кроме презрения? Защищайте это, бейтесь за то, одерживайте победы ради будущих поражений. Сырая магия обугливает плоть, копья летят и с глухим стуком вонзаются в тела, все ценное выливается на пыльные камни мостовой, и клочки травы между ними становятся еще зеленее.

В тот день в нем погибли всяческие добродетели. Долг оказался враньем, преданность и честь лишились ореола святости. Они бились ни за что. Они могли бы отступить, спрятаться в развалинах храма и подождать, пока не подоспеют люди — вначале ассасины, потом человек по имени Скиталец и его помощники. Скиталец, убивавший любого, кто имел глупость встать на его пути. Его прибытие сделало смерть Андариста — и друзей Скиньтика — бессмысленной.

Как он ненавидит этого человека! Мастерство не дар, когда оно опаздывает.

Он больше не верит и в правдивость. Узнать правду — услышать, как защелкиваются кандалы на лодыжках. Правда провозглашается с целью вызвать определенное действие. Разве может честный человек пойти против правды? Правда стала оружием, и защитой от него служит лишь стена лжи. Ложь, соглашательство, капитуляция. Ложь самому себе. Вот что важно. Идеи и символы — разменная монета, способ порабощения смелых дураков. Вот в чем смысл.

Он не верит и в смелость. Мы взываем к смелости ближнего, надеясь получить выгоду, заслуженную или нет; но ведь не наша кровь проливается на песок, не так ли? Да, Скиньтику все ясно. Добродетели восхваляют, ибо они — гарантия согласия и тупой, нерассуждающей покорности. Славим жертвы, принесенные окружающими — ведь они претендовали на нашу выгоду, так пусть лучше получают боль и страдание.

Величие патриотизма — та же чепуха.

Больше он не поддастся. Никогда. И это делает его мертвым. Как все те, кому ничего не важно, он находит почти все вокруг глубоко забавным. Лицемерные комментарии, насмешливые взгляды — и ужас перед истинной иронией — вот что ему остается.

Скорбит ли Аномандер Рейк по брату? По Андаристу, оказавшемуся на его месте? Уделяет ли мимолетную мысль своему жалкому выводку? Многие из его потомков уже мертвы. Или беспутствует и жиреет на фальшивом троне, пожиная плоды последнего жертвоприношения брата? «И моих двоюродных братьев! Моих лучших друзей, погибших на защите ценности, столь ему дорогой, что он оставил ее гнить в заброшенном храме! Надо не забыть, задать этот вопрос на долгожданной встрече».

Он любил Нимандера — да, он любил каждого члена их жалкого отряда (кроме Скола, разумеется). Однако Скиньтик не мог избавиться от тихого веселья, воображая итог злополучного их путешествия. Они хотят оказаться в безопасности; они хотят, чтобы их погладили по головке в благодарность за верную службу. Хотят услышать, как ценны их подвиги, как ими гордятся. Скиньтик был уверен, что лишь он один различит блеск презрения в прищуренных глазах Сына Тьмы, когда тот возгласит дежурные похвалы и пошлет их отдыхать в самые тесные комнатенки самого жалкого крыла замка. Ведь Рейк непременно живет в каком-нибудь замке…

«И что потом, дражайшие родичи? Будем бродить по сумрачным улицам, и новая компания постепенно разобщит нас. Станем друг для друга воспоминаниями, пыльными, едва ли стоящими ежегодной встречи в таверне с протекающей крышей, где мы будем садиться за стол и смотреть, как согнули каждого пробежавшие годы, и напиваться. Дорогие сердцу истории поблекнут и выцветут, как ветхий пергамент.

Вот Десра лежит, раздвинув ноги — внутреннее онемение таким способом не прогнать, она хорошо это понимает, но от старых привычек не избавиться, они просто маскируются. Ненанда каждое утро полирует оружие и доспехи- мы видим его, охраняющего неизвестно что, с глазами цвета ржавчины и патины. Араната сидит в заросшем саду, разум ее стал подобен разуму десятилетней — она хвастает цветочком, что вырос в тени дерева, и разве не завидуем мы благословенной пустоте ее глаз? Кедевисс? Ну, она составит хронику нашего отчаяния, нашей скучной отставки. Целью ее жизни станет организация тех встреч в таверне — задача, имеющая смысл, по крайней мере для нее, хоть и приходится терпеливо сражаться против нашего вялого, упрямого равнодушия…

Нимандер, ах, Нимандер, что ждет тебя? Однажды ночью ты достигнешь мудрости и прозрения. Ужасная, опустошающая ночь! Ты увидишь кровь на руках своих, кровь милой и порочной Фаэд. И кровь многих других, ведь мы сделали тебя жертвой, провозгласив вожаком. И той ночью, друг, ты поймешь, что все было впустую, и возьмешь свою жизнь. Башня, подоконник, полет вниз во тьме, иллюстрация поэтического образа тщеты».

Себя Скиньтик в воображенном будущем не находил. Он не думал, что завершит путешествие. Не был уверен, что его ждут. Хронист, записавший сцены прошлого, уже записал и сцены грядущего. Одни те же буквы, выведенные с одержимостью провидца, удушаемого собственной слепотой.

Одно ясно. Никогда больше он не позволит использовать его добродетели — даже те, жалкие, что еще остались. Это не разменная монета, не вещь, измеряемая весом золота, каменьев, собственностью или силой. Ублюдки, всего этого желающие, потейте сами, добивайтесь сами, истекайте своей кровью.

«Возьмите меня, как нож, и я обернусь в руках ваших. Обещаю».

— Улыбаешься, — заметил Нимандер. — Я рад видеть тебя живым и веселым.

Скиньтик покосился на него. Наследием Бастиона оставались пятна крови, соли на одежде и мокасинах. Никто не потрудился очистить вещи, так всем хотелось поскорее покинуть город. Но в Нимандере что-то изменилось. Только ли ужасы сэманкелика и алтаря Умирающего Бога сделали это? Чувство собственной значимости претерпело свежее унижение, его растоптали, как молодой росток. Сколько раз, гадал Скиньтик, нужно Нимандерцу пережить подобное, чтобы яд подточил самые основы, извратив природу этого мужчины? Видение ожидающего Нимандера конца предполагало остатки святости духа, чего-то редкостного и драгоценного, дающего возможность покончить с собой. Если он уже мертв, если он стал мерзавцем — судьба Нимандера воистину непостижима.

«Обрел ли он новые амбиции? Пробудился ли яд цинизма в измученной душе?

Это может изменить все. Он может стать тем, за кем я захочу пойти — да, вниз по кривой дорожке, ну и что? Пусть отныне другие страдают ради нашей выгоды. Хоть какая перемена. Утопим их в грязи — поглядим, понравится ли им такое милое обращение.

Достаточно ли он тверд, чтобы сыграть в такую игру?

Достаточно ли я тверд, чтобы попользоваться им?»

Они нашли коня для Скола, но оставили и повозку — по крайней мере, на время пути по берегу умирающего соляного озера. Ненанда снова сел на место кучера — в одной руке вожжи, в другой кнут. Араната свесила ноги с заднего борта и уставилась на выщербленные зубы — силуэт уходящего за окоем, колыхающегося в волнах жара Бастиона. Десра отдыхает на дне телеги, храпит среди фляг с водой и сушеных продуктов. Кедевисс едет справа, отъехав на тридцать шагов; лошадь с трудом пробирается по усыпанному плавником берегу.

Скол скакал далеко впереди, подчеркивая свое нетерпение. Он не проявил особого интереса к рассказам об их деяниях со дня потери сознания в деревне. Он отказывался объяснять свою неудачу, несмотря на все их намеки — хотя очевидно было, что загадочное событие оставило в памяти тревожный провал. Он стал еще более уклончивым, чем раньше (если это вообще возможно); Скиньтик уже не раз замечал во взгляде воина подозрение. Он словно думал, что они составили заговор и что-то украли у него.

Недоверие Скиньтика к ублюдку лишь усилилось. Ненавидеть Скола нетрудно — на самом деле, до абсурда легко — но эмоции могут затруднить понимание воина с вечно крутящейся цепочкой. Теперь он видел в Сколе одного из тех, что горазды использовать чужие добродетели, обеспечивать чужими руками сугубо личные победы. Если полдюжины желторотых юнцов лягут трупами за спиной — стоит ли горевать?

Он не мог не заметить, что они покрыты пятнами крови; не мог не наметить зазубрины и царапины на клинках, когда на нечастых привалах они точили оружие. Как и вмятины на доспехах. Пусть он очнулся слабым и отупелым, но не увидеть десятки трупов, всю устроенную ими бойню тоже не мог. И все-таки Скол не считал, что они достойны лишнего взгляда. Разве что подозрительного. Подозрения медленно перерастают в паранойю, и к чему это может привести?

«Что он сделает со мной?

Да, еще один страх. Хотя я уже умер…»

— Нужно отыскать путь через горы, — заявил Нимандер, прищурившись и глядя вперед.

— Скол назвал их Божьей Тропой. Наш благодарный друг — неиссякаемый источник удивительных знаний.

— Благодарный? А, понимаю. Ну, он просто не в духе, не так ли?

— Слишком занят. Пляшет, пауком укушенный.

— Добра от рассказов не будет, — сказал Нимандер. — Для закрывшегося в себе слова тоньше паутины, их так легко отмести.

— Можно было наврать.

Нимандер поглядел на него, подняв брови.

Скиньтик ухмыльнулся: — Дикие сказки о безумных, одержимых богом фанатиках, решивших залить мир собственной кровью. О нас, ступивших на райскую тропу только чтобы узнать: в раю нам не рады. О встрече с богом-дурачком, не понимающим, что марионеток следует делать из поклонников, а не из себя самого. Поведать об отравленном вине, которое есть кровь, о кровавом вине и винной крови. Ага, не забыть бы еще о славной резне, невероятном наборе точных выпадов и умелых взмахов, о крайней неудачливости противника…

— Хватит, Скиньтик. Прошу.

— Почему ты так стараешься избавить его?

Нимандер не сводил взора с далеких гор. — Араната говорит, он нужен. Просто необходим.

— Для чего? И откуда ей-то знать?

— Хотел бы я ответить, Скинь.

— Мне кажется, я утопаю в крови.

Нимандер кивнул: — И мне. Чувствую то же самое. Думаю, все мы…

— Не думаю, что Аномандер Рейк спешит бросить веревку утопающим.

— Наверное, не спешит.

«Какое мудрое допущение», подумал Скиньтик. Он страшится не напрасно — вожак изменился. «Он видит с полной ясностью? Если так, куда делось отчаяние? Не понимаю…»

— Это подобно, — продолжал Нимандер, — умиранию изнутри. Вот на что это похоже.

— Не говори так, братец. Не надо.

— Почему?

«Лишь одному из нас дано чувствовать себя так! Лишь одному. Я был первым, чтоб тебя! Это мое!» — Он грубо засмеялся. — Честно? Ни почему. Никаких причин.

— Ты стал странным, Скиньтик. Сам — то замечаешь?

Он пожал плечами: — Думаю, Нимандер, нам пора смыть кровь.

Они ехали через выцветшую соляную пустошь. День становился все жарче.

* * *

Прямо под полом терондаи, под пылающим черным солнцем, в скале выдолблена большая комната. Когда Аномандеру Рейку, владыке Черного Коралла и Сыну Тьмы, надоедают виды с крепостной башни и прочих возвышенных точек, он спускается во чрево горы, туда, где тьма царит невозбранно.

Такие моменты случались редко, и еще реже Лорд вызывал Эндеста Силана на встречу в подземной каверне. Ноги кастеляна все еще болели после долгого путешествия к городу. Он шагал по крутым вьющимся ступеням, пока наконец не достиг основания. Вход закрывали огромные двери, украшенные чешуйчатым рисунком, напоминающим шкуру дракона. Черная как деготь поверхность была практически невидимой для слабых глаз Силана, хотя краешки чешуй тускло поблескивали; когда он протянул руку, то чуть не упал, не сразу найдя серебряную ручку.

Прохладный воздух овеял его, когда створка двери открылась. Запах грубого камня, кисловатый и волглый; стук водяных капель. Он увидел Лорда, стоящего почти в центре комнаты, там, где из пола торчал подобный сталагмиту обелиск. Базальтовый столп был сделан квадратным в основании и сужающимся кверху, до высоты двух ростов Анди. На той стороне, у которой встал Рейк, имелось углубление в форме меча, обычно носимого им за спиной.

— Нечасто, — сказал Аномандер подошедшему Эндесту, — чувствую я потребность избавиться от ноши Драгнипура.

— Владыка.

Кастелян смотрел, как Аномандер снимает ужасный меч и помещает в углубление. Обелиск тут же покрылся росой — крупные блестящие капли усеяли гладкий камень и начали стекать к основанию. Под ногами раздался звук, подобный грому.

Эндест Силан вздохнул и оперся на трость. — Камень, мой Лорд, не может долго выдерживать такое бремя. «А вы можете. Сколь немногие замечают это, понимают это!»

— Еще несколько мгновений, — пробормотал Рейк.

— Владыка, это не упрек.

Мимолетная улыбка… — Нет, это упрек, старый друг. И мудрый упрек. Камень знает свой вес, знает границы своего терпения. Будь уверен, я не стану злоупотреблять его великодушием.

Эндест Силан огляделся, наслаждаясь тьмой, столь чистой, столь совершенной. «Почти такая же, какую мы изведали. В Харкенасе, до того как Она обняла Свет, до того как рожденные из пепла встали, подняли мечи. Скабандари. Илгаст Ренд. Хелид Беханн. Эстфала с мечтою о мире. Кагемендра Тулас Отсеченный, о мире не мечтавший».

— Я отослал Спиннока Дюрава.

— Да, слышал. Владыка, я не смогу…

— Боюсь, Эндест, выбора у тебя нет.

— Верховная Жрица…

— Понимает и сделает все, что в ее силах.

«Так давно началось… Владыка, ваше терпение посрамит терпение богов».

— Нет причины достаточно весомой, чтобы она вдохнула жизнь в наш народ. Не так ли? Нас победила не история, хотя многие думают именно так. Уроки тщеты могут быть выучены любым имеющим разум существом. Да, любой триумф пуст, любая слава эфемерна. Но всё это — не причина для увядания духа. Для повреждения — быть может… но дорога, по которой мы сошли вниз, проложена гораздо выше подобных пустяков. Ты понимаешь, Эндест?

— Думаю, да, Владыка.

— Нас убили компромиссы. Нет, не приход Света. Не явление Тени. Эти события были неизбежны. Они были НЕОБХОДИМЫ по природе своей.

— Да.

— Тот день, в который мы согласились с ее уходом, стал днем, в который мы сами перерезали себе горло. — Аномандер Рейк помолчал. — Мы древний, упорный народ. — Он встал лицом к Эндесту Силану. — Видишь, как долго мы истекали кровью?

«Кроме вашего беспутного триумвирата был еще и выводок Оссерка. Менандора и последовавшее за ней смешение кровей: Шелтата Лор, Сакуль Анкаду, Бревиз Дреда. Остальные, те, что были вовне — о, как они наблюдали, удивляясь, хмуря брови, сердясь. Драконус, ты думал найти ответ на всё. Ты ошибся.

Ты ошибся?» Он понял, что смотрит на Драгнипур, улавливая слабое эхо скрипа колес, приглушенных воплей страдания… и да, шипение бури хаоса, что все ближе и ближе.

— Без крови драконов, — продолжил Аномандер Рейк, — мы все стали бы прахом, развеянным ветрами, что несутся между звезд. Да, многие видят это иначе; но хладный жар, внезапно вскипающий в наших жилах, ярящий умы — хаос, Эндест — дал нам силы и упорство, бесстрашие перед изменениями, способность принять неведомое и неизмеримое. Вот почему вы решили идти за нами, решили каждый в свое время и в своем месте.

«Хаос внутри вас, да. Огонь на мысу, маяк, пронизавший вязкую энтропию, которую мы видели вокруг. Но сколь немногие из вас оказались достойными упований. Сколь немногие, Лорд! Их было все меньше с каждым поколением, и теперь вы остались практически один».

По лицу его струились слезы, капая, как роса с граней обелиска, как роса со стен пещеры. «Достойным был лишь один. Лишь один».

— Ты найдешь в себе силы, Эндест Силан. Я не сомневаюсь.

— Да, Владыка.

— Как и я. — С этими словами Сын Тьмы протянул руку и вернул себе Драгнипур, привычным движением забросил в ножны за спиной. Поглядел на Эндеста и улыбнулся — словно вес, принятый им, не способен опустить на колени любого другого, любых богов, властителей, гордых и надменных. Все пали бы на колени. А ноги Рейка не подогнулись, даже не дрожат. Он стоит, высокий, с гордой осадкой, и посланная Эндесту Силану улыбка означает уверенность в своем предназначении, молчаливую и неоспоримую.

Эндест ощутил трепет; сердце подпрыгнуло в груди, пытаясь вырваться.

И тогда Лорд подошел ближе и рукой стер влагу с его щек.

* * *

Он все еще видел ее, танцующую снаружи, среди пыльных смерчей и выступов покрытого инеем камня, в лучах обжигающего солнца и сред туманных полос снегопада. Кровь еще текла из его ран и казалось, ей никогда не остановиться — багряный поток берет начало в некоей вечной реке, и кровь принадлежит не ему уже, а стоящему рядом богу. Идея странная — но он сердцем ощутил ее истинность, хотя и не решился спросить Искупителя, побоялся услышать подтверждение из уст бога.

Обезумевшая погода бесновалась на равнине, но она двигалась без усилий, круг за кругом, туда и сюда, но не приближаясь, не приходя за ним снова.

— Чего она ждет? — спросил он. — Ей должно быть ясно, что следующей стычки я не смогу пережить.

— Она пришла бы, если бы смогла.

— И что держит ее?

— Раны должны исцелиться, память о боли ослабеть.

Сирдомин потер грязное лицо. Недавно их окатил бурый дождь, но сейчас его занавес сместился в сторону долины.

— Иногда, — сказал Искупитель, — вещи сочатся.

Сирдомин хмыкнул, спросив: — Откуда влага?

— Это жизни Т’лан Имассов. Столь многое высвобождено. Столь многое было забыто и прожито заново. Там были горести. Там была и… слава.

Он не видел того мгновения. Коленопреклонения Т’лан Имассов. Такое трудно вообразить, но он все равно вздрагивал, едва подумав. Мгновение, способное потрясти любую веру. Миг, в который мир изумленно вздохнул и… затаил дыхание.

— Ты знал, чего ожидать?

— Они посрамили меня, — сказал Искупитель.

«А я думаю, это ты посрамил их, Итковиан. Да, ты был тогда смертным, всего лишь смертным. Нет, это они онемели, наполнившись восторгом и обожанием. Не знаю, как я это понял, но я это понял… Вещи сочатся».

— Безумная погода пришла из воспоминаний Имассов? Ты не можешь призвать их? Построить рядами? Ты не думаешь, что они примут это с радостью? Как способ отплатить за благодеяние? Искупитель, призови духи Т’лан Имассов — и эта подлая женщина никогда не дотянется до тебя.

— Не могу. Не хочу. Да, они приняли бы такую идею. Взаимный расчет. Но мне не нужно. Что я дал — дал свободно, в дар, не ради обмена. Ох. В конце концов они вынудили меня к обмену — но это была такая безделица, или я ослабел так сильно, что не смог сопротивляться.

— Если тебе не нужно служение, — сказал Сирдомин, — то чего ты хочешь от меня?

— Ты свободен выбирать. Защити меня или отойди и позволь мне пасть.

— Вот так выбор!

— Верно, мы мало что можем выбирать. Я отослал бы тебя назад, но твое тело уже не послушается. Оно лежит на куче мусора за лагерем. Стервятники успели полакомиться, ведь оно не отравлено, в отличие от прочих.

Сирдомин поморщился и снова посмотрел на танцующую на равнине Верховную Жрицу. — Спасибо за мрачные подробности. Если я отойду и буду смотреть, как тебя убивают — что станется со мной? С моим духом?

— Не знаю. Если еще смогу, буду скорбеть о тебе, как скорблю обо всех, оказавшихся внутри меня.

Сирдомин медленно обернулся и смерил бога взглядом. — Если она схватит тебя — все Т’лан Имассы…

— Будут беспомощны. Сдадутся. Все, кто внутри меня, сдадутся.

— Вот и стой тут в стороне!

— Сирдомин. Сегда Травос. Ты не отвечаешь за их судьбы. Как я. Это моя ошибка. Я не стану судить строго, если ты сбежишь.

— Что за ошибка?

— Я… беспомощен. Ты ощутил это с самого начала — когда пришел на курган и склонился, одарив меня компанией. Я лишен судейского дара. Мои объятия открыты всем.

— Так изменись, чтоб тебя!

— Пытаюсь.

Сирдомин сверкнул глазами на бога, предложившего в ответ слабую улыбку. Еще миг — и Сирдомин зашипел, отскочив. — Ты просишь об этом МЕНЯ? С ума сошел? Я тебе не пилигрим! Не человек из толпы самозваных жрецов и жриц! Я ТЕБЕ НЕ ПОКЛОНЯЮСЬ!

— Точно, Сегда Травос. Проклятие фанатиков — стараться угадать желания того, кому они поклоняются.

— А что им остается, когда ты молчишь?

Улыбка Искупителя стала шире: — Все, что можно выбрать в мире, друг мой.

* * *

Бесчисленные тропы ведут в одно место, и все ищут его. Если бы захотела, они могла бы подумать о несчетных поколениях — тех, что вырастают и устремляют мысли в ночное небо или заворожено смотрят в огни очага. Голод не меняется. Душа ныряет, душа крадется, душа скребет и тащит и просачивается, ведь в желаемом — отчаянно нужном — месте таится вот это: блаженство уверенности.

Убеждения сродни доспехам, глаза сияют ярче мечей; о, что за сияние открывается, когда пропадают любые вопросы, любые сомнения. Тени исчезли, мир вдруг стал белым и черным. Зло истекает слизью, добродетель стоит горделивым гигантом. Сочувствие возможно отмерять, уделять лишь достойным — невинным, благословенным. Что до остальных… пусть горят, иного не заслужили.

Она танцевала словно сорвавшаяся с цепи истина. Красота простоты, чистая и сладостная, текла по жилам, помогала вдыхать и выдыхать, звенела в голосе. Пропала всякая мучительная неуверенность, все сомнения исчезли благодаря сэманкелику.

Она нашла форму мира, и каждая грань сияет ясно и несомненно. Мысль ее способна почти без усилий пронизать мироздание, не натыкаясь на сучки и трещины, не касаясь грубых поверхностей, от трения о которые она могла бы вздрогнуть.

Благо уверенности принесло и второй дар. Она видит перед собой преображенную вселенную, в которой можно с полным правом игнорировать противоречия, в которой нет фальши, в которой служение истине делает легким отказ от всего, ставшего помехой.

Крошечная мошка сознания, что жила в ней словно прячущаяся в раковине улитка, позволила свершиться преображению, позволила принять истинное откровение. Она искала его всю жизнь, но не в том месте.

Селинд понимала ныне, что Искупитель — это невинный бог-ребенок, но невинность его ведет в ложном направлении. Искупитель не обладает уверенностью. Он не всевидящ. Он слеп. С далекого расстояния все видятся одинаковыми, все достойны принятия, распахнутых объятий, беззащитной открытости. Он прощает всех, ибо не видит разницы, не способен почувствовать, кто достоин, кто недостоин.

Сэманкелик положил конец неопределенности. Он разделил мир надвое, разрезал чисто и абсолютно.

Она должна передать это ему. Это будет ее дар — величайший из всех возможных даров возлюбленному богу. Она положит конец его двойственности, его невежеству, его беспомощности.

Скоро вновь наступит время, когда она начнет искать его. Жалкая душа смертного, что встала на пути, не помешает ей в следующий раз. Едва она отыщет оружие, как клинки раскромсают душу на кусочки.

Мысль эта заставила ее вскинуть руки над головой. «Какая радость!»

У нее есть дар. Она должна передать его.

«Нравится вам это или нет!»

Нет, он не откажется. Если откажется, что же, она его убьет.

* * *

Белые как кость, громадные твари застыли на гребне холма. Их морды повернулись в сторону Карсы Орлонга, а он принялся подгонять Ущерба. Тоблакай ощутил, как напрягся скакун, увидел, как запрядали его уши. Еще миг — и он заметил, что по бокам бегут еще две Гончие — более темные и плотные, короткошерстые. Они напомнили ему волков родной страны, следивших некогда за ним янтарными глазами.

— Итак, — пробормотал Карса, — вот и Теневые Гончие. Будете играть со мной в игры? Попробуйте напасть, и немногие из вас уползут отсюда, да и тем придется зализывать раны. Обещаю. Ущерб, видишь ту, черную, что в высокой траве? Думает, что спряталась! — Он грубо захохотал. — Остальные станут отвлекать, а черная начнет настоящую атаку. Мой меч отрубит ей нос.

Два зверя на гребне разделились — один пробежал несколько шагов вправо, второй влево; в промежутке между ними подобием песчаного смерча закружились тени.

Карса ощутил азарт битвы, кожу его защипало от пристального внимания семерых необычайных зверей. Однако взор его устремился к сумрачному пятну впереди, из которого появились две фигуры. Двое мужчин, один с обнаженной головой, второй под капюшоном, опершийся на узловатую трость.

Псы справа и слева сохраняли дистанцию — достаточно близко для стремительного броска, но достаточно далеко, чтобы не взбесился Ущерб. Карса остановил коня в шести шагах от незнакомцев и принялся внимательно их изучать.

Первый имел непримечательные черты лица, бледного, словно он не привык к свету солнца; темные прямые волосы были не расчесаны, даже порядком спутаны. Глаза его меняли цвет в лучах солнца: голубые, серые, зеленые, может, даже карие — просто каскад неопределенностей. Неопределенным было и выражение его лица. Мужчина тоже внимательно смотрел на Тоблакая.

Первым пошевелился человек под капюшоном: трость поднялась и описала полукруг. — Отличная лошадка, — сказал он.

— На ней легче скакать, чем на собаке, — отвечал Карса.

Темноволосый хмыкнул.

— Этот, — сказал скрытый капюшоном, — сопротивляется колдовству, Котиллион. Хотя кровь его стара, я гадаю: неужели все смертные станут ему подобны? Конец чудесам. Ничего кроме скучного, банального существования, ничего кроме профанического неумения восхищаться. — Трость стукнула о землю. — Мир бюрократов. Кислолицых, жалких, с размягченными мозгами. Союз клерков. В такой мир, Котиллион, не захочет приходить ни один бог. Разве что ради изучения депрессии.

— Тонкая философия, Темный Трон, — отозвался Котиллион. — Но достоин ли тебя слушатель? С его стороны доносится запах медвежьего сала.

— Это Локон. Недавно он во что-то вляпался.

Карса склонился в странном седле, которое Семар Дев приладила Ущербу еще в Летере. — Если я клерк, то древнее пророчество верно.

— О, и какое же именно? — спросил Котиллион (похоже, он удивился, узнав, что Карса вообще способен к членораздельной речи).

— Тирания счетоводов будет кровавой.

Темный Трон визгливо захохотал, потом закашлялся. Собеседники молчали.

— Хммм.

Глаза Котиллиона сузились: — В Даруджистане тебя ожидает храм, Тоблакай. Корона и престол — только бери.

Карса скривился: — Хватит этого дерьма. Я сказал Скованному Богу, что не интересуюсь. Могу сказать еще раз. Моя судьба принадлежит мне и никому больше.

— Ох, — бросил Темный Трон. Трость его качалась подобно безголовой змее. — Мы вовсе не побуждаем тебя занять престол. Наоборот. Ты на таком троне — это было бы… тревожно. Но он станет манить тебя, Тоблакай, загонять, как охотники гонят льва-людоеда. Прямиком в яму с кольями.

— Умный лев знает, когда повернуться. Смотрите, как разбегаются охотники!

— Мы понимаем тебя, Тоблакай, поэтому и не приказываем Псам нападать на тебя. Ты несешь судьбу, как знамя — грязное, да, но зато выделяющее из толпы. Знаешь ли ты, что мы тоже бросили цивилизацию? Видишь ли, писцы надвигались со всех сторон. Клерки с багровыми языками и бегающими глазками, кривыми ногами и покатыми плечами. Сухие свитки. Ох, они измерили все на свете! Определили «приемлемые уровни» для нищеты и страдания! — Трость громко ударила по земле. — Приемлемые? Какой говнюк сказал, что БЫВАЕТ приемлемый уровень? Какой разум может мыслить таким образом?

Карса ощерился. — Какой? Цивилизованный!

— Точно! — Темный Трон обернулся к Котиллиону. — А ты в нем сомневался!

Котиллион поморщился: — Я ошибался, Темный Трон. Если Увечный Бог не выучил урок этого воина… что же, понадобятся новые уроки. Пусть поучится. Оставим в покое и его, и Тоблакая.

— Есть одна деталь, — проскрипел Темный Трон. — Тоблакай, выслушай предупреждение. Если ты ценишь свою участь, не вставай на пути Скитальца. Никогда!

Улыбка Карсы стала еще шире. — Мы с ним во всем согласны.

— Неужели?

— Я не встану на его пути, а он на моем.

Темный Трон и Котиллион замолчали, что-то обдумывая.

Карса откинулся в седле, потянул за удило. Ущерб поднял голову, ноздри его раздулись. — Я убил двух Дераготов, — сказал Карса.

— Знаем, — отозвался Котиллион.

— Наглость была их мягким подбрюшьем. Легко достать. Легко вонзить пальцы. Я убил их, потому что они сочли меня слабым.

На лице Котиллиона появилось лукавое выражение. — Кстати о наглости…

— Я говорил, — бросил Карса, разворачивая жеребца, — об уроках. — Он повернулся к богам. — вы смеетесь над Увечным, которому пришлось учиться. Может, однажды я так же посмеюсь над вами.

* * *

Котиллион и Темный Трон в окружении Гончих смотрели, как Тоблакай уносится на джагском жеребце.

Стукнула о землю трость. — Ты почуял души в мече?

Котиллион кивнул.

— Они словно бы… — Темный Трон пытался подобрать слово, — гордились.

И Котиллион снова смог лишь кивнуть.

Темный Трон вдруг хихикнул — звук заставил новых Гончих отпрянуть, но он вроде бы не заметил этого. — Ох, — закаркал он, — бедные клерки!

* * *

— Что там на горизонте? Облако?

Услышав вопрос Рекканто Илка, Маппо поднял голову, проследил за взглядом дольщика. И внезапно вскочил. — Это не простое облако, — заявил он.

Полнейшая Терпимость что-то буркнула и поднялась, отряхивая песок с объемистой задницы. — Мастер Квеееел! — вывела она.

На глазах Маппо вся команда принялась собираться, проверять ремни, пристегивать пряжки к свисающим с боков кареты кольцам. Лошади беспокойно зашевелились, завращали глазами, прижали уши. Грантл подошел к Треллю. — Опасный шторм, — сказал он. — Кажется, валит прямиком на нас.

— Эти люди заставили меня устыдиться, — признался Маппо. — Нас вот-вот уничтожит, а они выглядят… восхищенными.

— Они безумцы, Маппо. — Грантл поглядел на Треля и добавил: — Ты, должно быть, совсем отчаялся, если нанял эту шатию.

— Почему же, — вместо ответа спросил Маппо, — Мастер Квел остался равнодушен, выпустив в мир неупокоенного дракона?

— Ну, вряд ли он равнодушен. Сказал упс! По-моему, именно это слово я расслышал… хотя, возможно, это лишь воображение. Гильдия трайгаллов… ясное дело, их кареты то и дело перетаскивают всяких тварей из мира в мир. Погляди на того бродячего мертвеца.

Они так и сделали — молча поглядели на иссохший труп, взявший в охапку груду рваных ремней и веревок и задумчиво уставившийся на спицы колеса.

Ветер быстро свежел, порывы его казались почти яростными.

Одна из лошадей пронзительно заржала и стала бить песок копытом. Миг спустя остальные заразились ее тревогой. Мастер Квел помогал Чудной Наперстянке пройти внутрь; потеряв терпение, он ускорил процесс, сильно толкнув ведьму в спину. Затем принялся малость диковато оглядываться, пока не заметил Маппо.

— Внутрь, славный сир! Мы готовы тронуться!

— Один момент, — сказал Грантл.

Маппо пошел к повозке, затем остановился. Обернулся к Грантлу. — Прошу, будь осторожнее.

— Буду. Вот только разузнаю, что тут творится. Квел! Какой садок мы используем сейчас? Не пора ли открывать проход?

Квел уставился на него: — Быстрее в карету. Проклятие!

— Да-да. Но скажите…

— Ты идиот! — заорала с крыши Финт. — Не въезжаешь? — Она указала пальцем на клубящиеся черные тучи (а они уже нависли над самыми головами): — Вот наши скакуны!

— Но… постой… как…

— Полезай на крышу, тупица, или утонешь!

— На крышу! — взвизгнула Полнейшая Терпимость. — А утонуть и там сможешь!

Грантл заметил, что мертвец привязался к колесу.

«Боги подлые, что я здесь делаю?»

За рифом заревело; Грантл поспешно обернулся и увидел опустошительное появление штормового фронта, стену бурлящей, увенчанной пеною воды — она вздымается, надвигается, взлетает, чтобы проглотить остров целиком…

Он бросился к карете. Когда он влез по стенке и уцепился за веревки, Рекканто прищурился и спросил: — Уже накатило?

Лошади завизжали вдвое сильнее.

И близорукий идиот получил ответ на свой вопрос.

Глава 15

И ты посмел нас слабыми назвать?

От страха рта кривятся уголки

Любое слово в длинном списке — жало

Но поражаешь ты себя, не нас

Расписывая ужасы и беды

Лишаясь предвкушения чудес

Читаешь заунывно пункт за пунктом

О том твердишь, что знаем мы давно

И знаем лучше, чем тебе дано.

Убожество не скрыть словами страсти

Построил ты высокий замок — только

Не ночевала мудрость в замке том

Ужели мышца говорит о силе

Ужели волю выражает властный лик

Ужели шип важнее алой розы

Ужели лес лучинкой не поджечь

Как мертвая кровь — женщин, в месяц раз

Ужели смелость покидает нас?

Кто ты такой, чтобы питать сомненья

Жрец культа, жалкого в своем распаде?

Да, я там был, когда очнулись толпы

Напав на храм дрожащих подлецов

Разинув рот, ты спрятался за спины

Учения твои сплошная ложь

Ну, если сможешь, убегай от гнева

Посмотрим, что сильней — твои догматы

Иль дисциплина честного солдата

Усердный исполнитель, голову твою

Насадит он на пику непреклонно.

«Последний день Секты Мужественных», Севнлентана из Генабариса (цитируется в «Трактате о бесполезности философии культов» Генорту Сталка)

Многие дети питают любовь к местам, в которых никогда не были. Обычно этот ребяческий восторг разрушается по мере медленного продвижения через грязь тусклого и полного соблазнов отрочества к пустой, плоской и выжженной равнине взрослых лет. Вечно маячащие на горизонте перспективы постепенно лишаются всякого очарования. Ну ладно, ладно, иногда дары любопытства, восторженности и страсти к приключениям переживают обыденный путь человека; такие личности становятся художниками, учеными, изобретателями и прочими криминальными типами, мешающими нам наслаждаться радостями общественного существования и благами мирной жизни. Но не будем больше о них, ведь все эти извращения и всплески ничего не изменят, ведь нам важны лишь перемены, служащие бытовому комфорту.

Бейниск до сих пор был — глубоко под слоями скорлупы своего существа — ребенком. Быстро растущий, неловкий юнец, он еще не сдался в плен телу и не отказался от любви к неведомому. Вполне можно понять, почему он разделил с парнишкой Харлло искры восторга и удивления, почему между их душами сплелась плотная сеть, и никакая временная размолвка не могла серьезно повредить нити дружбы.

За неделю, протекшую с рокового надлома взаимного доверия, Харлло успел поверить, будто вновь остался в мире совсем один. Раны покрылись струпьями, струпья отвалились, обнажая неглубокие рубцы, вскоре ставшие почти незаметными; мальчик работал, протискивался в трещины, прокладывал пути вдоль вонючих, грязных лазов в глубинах скалы. Иногда задыхался от дурного воздуха, страдал от укусов слепых многоножек и прозрачных пауков. Весь в синяках от падавших камней, он широко раскрывал глаза в темноте, отыскивая на неровных стенах блеск руды.

Однако к концу недели Бейниск снова оказался рядом; он передавал выползшему из трещины, присевшему отдохнуть на теплый сухой пол тоннеля Харлло бурдюк с мутноватой озерной водой, и в короткие эти мгновения разрыв начал закрываться, заплетаться паутинками быстрых взглядов — хотя они еще не готовы были признать реальность восстановленной близости. Глубоко под поверхностью мира бились два сердца, ставшие эхом друг друга. Так мирятся молодые люди — без слов, при помощи скупых жестов, в немногочисленности своей передающих всю полноту чувств.

Когда Харлло напился, отдал бурдюк приятелю. — Веназ все время вьется около меня, — сказал Бейниск. — Ну, я снова попробовал с ним сойтись… но все не так, как раньше. Мы слишком старые для всего этого. Он вечно порет чушь всякую, мне скучно.

— Ему просто нравится вредить людям.

Бейниск кивнул: — Думаю, он решил занять мое место. Спорит с каждым приказом.

— Люди вроде него вечно хотят быть главными, — сказал Харлло. — Когда люди это понимают, то чаще всего поддаются. Но я на это на согласен, Бейниск. Не могу передать, как мне страшно.

Такие заявления — редкость между мальчишками. Они боятся показать, что им страшно. Однако они жили в ненормальном мире, в котором желание показать себя бесстрашными не входило в число разрешенного. Людям здесь не требуются резоны, чтобы причинить друг другу боль. Им вообще никакие резоны не нужны.

— Расскажи о городе еще разок, Крот.

— Там есть проклятая башня. Дядя один раз водил меня к ней. У него большие ладони, такие большие, что когда он берет тебя за руку, твоя ладонь совсем пропадает в его и кажется — нет на земле такой силы, что сможет их разорвать. Да, в той башне живет призрак. Его зовут Шептун.

Бейниск вытаращил глаза. — Ты его видал? Ты сам видал призрака?

— Нет, это было днем. Их трудно заметить днем.

— А здесь всегда темно, — сказал Бейниск, оглядываясь. — Но я ни разу не видывал призрака.

Харлло захотелось ему рассказать. Ему нужно было бы рассказать обо всем еще тогда… но он снова понял, что не расскажет. Непонятно почему. Может, потому, что скелет не был настоящим призраком. — Иногда, — заговорил он, — мертвые не уходят. То есть иногда они умирают, но душа не … э… оставляет тело. Остается там, где была, где привыкла быть.

— И твой Шептун из таких?

— Нет, он настоящий призрак. Дух без тела.

— Так что делает из одних людей призраков, а из других нет?

Харлло пожал плечами: — Не знаю, Бейниск? Может, духами становятся те, у кого есть причина остаться. Может, Владыка Смерти не ждет их или позволяет закончить то, что они не закончили. А может, они сами не поняли, что умерли. — Он снова пожал плечами. — Так дядя говорил. Он тоже не знает, и незнание сводило его с ума — я могу сказать, потому что от вопроса он сильнее сжимал руку.

— Он помешался на призраках?

— Может. Я так догадываюсь. Я не говорил ничего такого, чтобы свести его с ума. значит, виноват призрак. Он не знал, чего тому нужно или еще что.

Харлло очень хорошо помнил тот миг. Как и Бейниск, он задавал множество вопросов, пораженный тем, что может существовать такая штука, как призрак, что он может таиться и следить за ними, думать призрачные думы. Грантл пытался ответить на все вопросы, хотя явно неохотно. Затем Харлло спросил, что, быть может, его отец — тот, что умер — стал призраком где-нибудь далеко отсюда. Дядя промолчал. Когда он спросил, не летает ли его призрачный отец поблизости, потому что ищет сына — именно тогда рука Грантла сжалась очень сильно, чуть было не сделав Харлло больно. Но потом рука расслабилась и Грантл увел его на шумные улицы.

А может, он и сам увидел Шептуна, смотрящего наружу сквозь одно из мрачных окошек. Может, он сказал призраку уходить и никогда больше не приходить. Как делают все плохие отцы. Потому что отец Харлло, может, вовсе и не умер, ведь однажды настоящая мама сказала что-то вроде «избавилась от ублюдка», и хотя Харлло не знал точного значения слова «ублюдок», он слышал его достаточно часто, чтобы догадаться — это такой человек, с которым никто не желает водиться.

Мысли о Грантле вызвали грусть, так что он поскорее схватил бурдюк и принялся жадно пить.

Бейниск смотрел на него. Потом встал. — Недавно расчистили новую щель. Если ты отдохнул, то мог бы пролезть в нее.

— Конечно, Бейниск. Я готов.

Они шагали молча, и на этот раз тишина была неприятной, и Харлло окатило волной облегчения, когда он подумал, что его лица никто не видит. Да уж, глупо и притом опасно. Улучив момент, когда Бейниск отвернулся, он торопливо вытер грязные щеки и обтер руки о куртку.

Даже если он обернется, Бейниск ничего не заподозрит. Его разум скрытно шагает по вытертым камням дороги к башне Шептуна; может, он уже видит духа. Вот это было бы зрелище! Хорошо увидеть то, чего ты никогда прежде не видывал.

Далеко, очень далеко стоит чудный город. Там творятся всяческие чудеса, там толпы веселятся на ярко освещенных улицах. Там призраки спорят с домовладельцами о плате за постой. Там так много еды, что люди становятся жирными и их носят на носилках. Там люди не делают друг другу больно безо всякого резона. Там типы вроде Веназа получают именно то, что заслужил.

О да, он любил этот город, место, в котором не бывал никогда.

Не глупите. Скромный толстяк в красном плаще не так прост, чтобы выдавливать слезу, расписывая волнительные моменты, чтобы неловко ловить слушателей на красного червячка чувств. Дайте Крюппу кредит доверия, вы, спешащие бросить слова обвинений, словно лески в забитый рыбой пруд (много поймали? Нет, дорогие друзья, не хвастайтесь рыбацким умением, едва ли найдется карп столь глупый, чтобы вылететь из воды).

Водяная поверхность не так уж гладка, о нет, не так уж гладка.

Призрачный город Бейниска забавен, он согревает нам сердца. Но не таится ли в нем трагедия? Никоим образом!

Некоторые из нас (понимаете ли вы или нет), до сих пор мечтают о таком городе. О городе, в котором никто из нас не бывал.

В этом то все дело, дорогие.

* * *

«Задний ум» — убийство. Или, с другой точки зрения, самоубийство. У Дымки было много времени для размышления над этой мыслью, пока она лежала, истекая кровью, на полу «К’рул-бара». Она чуть не откинулась; в отсутствие Колотуна на полное исцеление можно было не надеяться, так что жизнь оказалась под угрозой. Советник Коль вызвал местного лекаря с посредственным талантом к обычному Деналу; он кое-как стянул поврежденные ткани и остановил поток крови, затем взялся за иглу и нитки из кишок, чтобы зашить раны. В результате Дымка оказалась прикованной к кровати.

Бар оставался закрытым. Бывший храм стал ныне склепом. Судя по рассказам Хватки, в подвалах любая пядь земли была мягкой и смачно хлюпала под ногой. Старшего Бога никогда так не ублажали.

Синий Жемчуг и Колотун. Оба мертвы. Память о них разверзала черную пропасть под любой мыслью, любой эмоцией. Никакой самоконтроль не помогал. Ублюдки пережили десятилетия войн, битвы и битвы, только чтобы в отставке оказаться изрубленными на куски толпой ассасинов.

Потрясение не отпускало ее, чему немало способствовало эхо в пустых комнатах, молчание на месте привычного гомона, раздраженные споры между Дергунчиком и Хваткой, звуки которых доносились то из коридоров, то из конторки. Если Дюкер оставался жить в гостинице — не сбежал — то он стал безмолвным свидетелем, как и подобает историку, которому любое личное мнение нужно держать при себе. Кажется,

он совершенно равнодушен и к тому, жива она или уже умерла.

Прокравшийся сквозь ставни луч солнца подсказал ей, что уже день, а может, и вечер, что она проголодалась и что, вполне возможно, про нее все забыли. Снизу изредка доносился глухой шум, отзвуки тихих разговоров; она уже задумала постучать в пол, когда раздались шаги в коридоре. Еще миг — дверь распахнулась, пропуская Сциллару с подносом.

В желудке Дымки что-то сладко и алчно зашевелилось. В голове пронеслась вереница соблазнительных мыслей. — Боги, что за зрелище. Миг назад я готова была скользнуть прямиком в грубые лапищи Худа, но вдруг…

— У тебя есть причина жить, знаешь ли. Это тапу — надеюсь, ты не против, ведь я знаю только семиградскую кухню, и то плохо.

— Они взяли тебя в поварихи?

— Оплачивая проживание и стол. По крайней мере, — добавила она, ставя поднос на ноги Дымке, — из-за стола никто не гонит.

Дымка поглядела на шампуры с мясом, овощами и фруктами. Острые ароматы свежих приправ выбили слезы из глаз. — В письку деньги, — буркнула она.

Глаза Сциллары широко раскрылись.

Дымка дернула плечом, схватив первый шампур. — Мы и не рассчитывали разбогатеть, дорогуша. Просто… хотели чем-то заняться, найти место. А с тебя, Баратола и Чаура вообще ничего не спросим. Боги! Вы оживили старого дурня Дюкера. Баратол и Чаур налетели, словно стальной кулак — я слышала, как раз в нужное время. Мы, может, и дураки, Сциллара, но мы верные дураки.

— Подозреваю, — сказала Сциллара, садясь на стул, — ассасины Гильдии уже не считают вас дураками. Скорее думают, что разворошили гнездо шершней. Сожалеют. — Она фыркнула. — Нет, слишком мягкое слово. Считаешь, что вам плохо? Вообрази себе Мастера Гильдии.

— Он оправится, — буркнула Дымка. — А мы? Не уверена. Не в этот раз.

Глаза под тяжелыми веками скользнули по лицу Дымки. Сциллара не спеша сказала: — Хватка была сильно потрясена. До сих пор так. То и дело вижу, как она бледнеет, как дрожат коленки, как она хватается рукой, чтобы не упасть. По ночам встает и бродит по коридорам… у нее словно сам Худ за плечом…

— Вот тот-то и оно. Понятно? Несколькими годами раньше она натянула бы доспехи, пересчитала стрелы — пришлось бы приковать ее в подвале, чтобы не началась…

— До вас так и не дошло, Дымка?

— Что?

— «Несколькими годами раньше» она была солдатом. Как и ты. Солдат живет ради понятного дела — войны. Ему нужно быть всегда готовым к битве. Но вы же ушли в отставку. Пора все бросить, расслабиться, наконец…

— Ясно. Нам не сразу удастся вернуть прошлую сноровку.

— Дымка. Хватка потому такой стала, что чуть не потеряла тебя.

В наступившей тишине мысли Дымки понеслись сразу во всех направлениях. — Но тогда…

— Она не может входить сюда и видеть тебя такой. Бледной, слабой.

— Это ее и удерживает от охоты за убийцами? Смехотворно. Передай ей от меня, Сциллара, что всё это жуткая дрис… гм… гадость. Скажи ей, что если не готова заняться местью, пусть про меня забудет. От судьбы не убежать. Как только встану на ноги, устрою такую крысиную охоту, какой Гильдия не видела.

— Передам.

— Они только об этом и спорят с Дергуном?

Кивок.

— Найдешь целителя Высшего Денала? Я заплачу сколько нужно.

— Хорошо. Давай ешь.

* * *

Труп все еще пах сбродившими персиками. Растянувшийся на столе в одной из задних комнат сегуле казался спящим; Хватка почти ожидала, что безмятежно сомкнутые глаза воина могут открыться в любой момент. Мысль заставила ее вздрогнуть. Женщина поглядела на Дюкера.

— Итак, Историк, ты долго размышлял, долго болтал с бардом и этим твоим алхимиком. Скажи же нам, что, во имя Худа, треклятые сегуле делают в подвале?

Дюкер нахмурился, потер шею и предпочел не встречаться с Хваткой взглядом. — Барук плохо воспринял мое сообщение. Он казался… встревоженным. Сколько амфор ты осмотрела?

— В них двенадцать ублюдков, кроме этого. Три женщины.

Дюкер кивнул: — Они могут выбирать, стать воинами или нет. Если нет, им никто не бросит вызов. Кажется похожим на вопрос детской смертности.

Хватка нахмурилась: — Как это?

— Денал и повивальное дело. Когда почти все дети обычно выживают, матерям не нужно рожать восьмерых или десятерых в надежде, что хотя бы один или двое…

— Ну, так теперь почти везде.

— Разумеется, — продолжал Дюкер, словно не расслышав ее слов, — некоторые культуры чувствуют неотложную нужду повышать рождаемость. Это может поставить женщин в жесткие рамки. Среди сегуле высок коэффициент отсева. Общество поединщиков по самой своей природе имеет высокую смертность среди взрослых, особенно молодых воинов. Это словно кровавая война, которая никогда не прекращается. Но все же должны быть периоды — или, скорее, циклы — когда молодые женщины могут выбирать себе дорогу.

Дюкер говорил, а взор Хватки приковало тело сегуле. Она пыталась вообразить себе общество, в котором женщины, словно коровы, стоят и покорно мычат, и едва теленок выпадет на пол сарая, как им уже деловито задирают хвост… Это безумие. ЭТО НЕСПРАВЕДЛИВО. — Хорошо, что даже сегуле-женщины носят маски, — пробормотала она.

— Извини, что?

Она оскалилась на историка: — Не видно ярости.

— О, понятно. Не знаю, чем заняты женщины, не принятые в воины — мне даже не пришло в голову спросить. Но я понимаю, о чем ты.

— Но разве этого достаточно? Неужели так много воинов убивают друг друга, чтобы порабощать женщин?

Дюкер поглядел на нее и тут же отвел взгляд.

«Ублюдок что-то знает».

— Не имею понятия, Хватка. Может быть. Их дикость отвратительна.

— Как думаешь, давно ли они лежат здесь? То есть в подвале, в этих амфорах?

— На них храмовые печати. Барук намекнул, что культ в ослабленной форме существовал и после предполагаемой даты исчезновения.

— Десятки лет? Сотни?

Он пожал плечами.

— И что они забыли в Даруджистане? Их острова на юге от проклятого континента. Отсюда почти тысяча лиг.

— Не знаю.

«Да ну?» Она со вздохом отвернулась. — Видел Дергунчика?

— В баре.

— Типично. Уже ополовинил запасы.

— Твоя нерешительность его угнетает.

— Чушь все это, Дюкер, — бросила она, выходя из комнаты, оставляя его наедине с чертовым трупом. Их испытывают на прочность, и лично она уже устала от состязаний в подпрыгиваниях и пригибаниях. Однако что-то в происходящем вызывает у нее подозрение: контракт Гильдии как-то связан со старым храмом и его мрачными тайнами. «Найдем связь — и, может быть, найдем ту говенную кучу, что нас заказала. Найдем ее или его, и я сама закопаю долбашку в самую глубь».

Дергунчик оперся о стойку бара, любуясь непонятно чем; впрочем, он нашел себе идеальную жертву, когда Хватка подошла ближе. — Осторожнее, женщина, — зарычал он. — Я не в настроении.

— Не в настроении для чего?

— Для всего.

— Кроме одного.

— Я имел в виду — для всего, что ты испробуешь. Что до остального, ну, я решил заняться в одиночку, если придется.

— Тогда, — сказала она, облокачиваясь рядом, — чего же ты ждешь?

— Дымку. Едва она встанет на ноги, Хва, как голодная побежит их выискивать. — Он подергал усы и оскалился: — А вот тебя уже со счетов списал.

— Дергун, — вздохнула Хватка, — мне любезна мысль об убийстве каждого ассасина в городе, начиная с Мастера Гильдии. Но ведь они не корень проблемы. Кто-то их нанял, а мы не знаем, кто. Не знаем, почему. С нами такое уже случалось. По сути дела, мы опять оказались в начале, только вот двоих уже нет рядом. — Она ощутила, что дрожит, и не решилась встретиться с Дергунчиком взглядом. — Знаешь, я поняла, как хочу, чтобы Ганоэс Паран был здесь. Если кто и может сообразить, что тут творится, так это наш Капитан.

Дергунчик крякнул. — Владыка Фатида, верно. — Он осушил стакан и выпрямился. — Отлично. Идем в Дом Финнеста — может, он там, может и нет. Так или иначе, хоть чем-то займемся.

— А Дымку бросим здесь?

— Она ж не одна остается. Тут Дюкер и Сциллара. Не говоря о барде. При свете дня никто нас добивать не сунется. А к закату мы вернемся, Хва.

Она все-таки колебалась.

Дергунчик подошел ближе. — Слушай сюда. Я не такой тупой, я знаю, что у тебя в голове творится. Но если мы будем сидеть, то дождемся следующего их шага. Помнишь доктрину морской пехоты, капрал? Не наше дело реагировать — наше дело бить первыми, пускай сами реагируют. Они ударили уже дважды. Еще раз — и нам крышка.

Вокруг мужика витали алкогольные пары, но синие глаза были острыми и ясными. Хватка понимала, он прав, и все же… она была испугана. И она понимала, что он видит ее насквозь, видит борьбу в душе — и огорчается, ведь чего-чего мог от нее ожидать, но не страха. «Никогда. Боги, ты становишься старой, Хватка. Хрупкой, съежившейся.

Они убили лучших твоих друзей. Они едва не убили твою любимую».

— Сомневаюсь, что он здесь, — сказала она вслух. — Иначе показался бы. Дергун, он куда-то ушел. Может, никогда не вернется. Да и зачем ему? Куда бы Паран не отправился, он там занят — такой уж у него характер. Всегда в гуще самого мерзкого дела.

— Ладно, — изволил согласиться Дергунчик. — Но мы ведь можем ему, э… письмецо отправить.

Она вздернула брови: — Вот так идея, Дергун. Рада, что хоть кто-то из нас еще мыслит.

— Да. Так пойдем?

Они двинулись, выйдя через боковую дверь. Оба одели плащи, спрятав доспехи и оружие, наполовину выставив мечи из ножен. Дергунчик захватил два жулька в тряпичных мешочках — один в кармане, второй привязан в перевязи. Он мог выхватить гренаду и метнуть, как обычно мечут снаряд из пращи (собственное его изобретение, отточенное при помощи положенного в мешок камня до приемлемого мастерства). Видит Худ, он не сапер… но учится.

Ничто не злило его так, как проигранный бой. Да, они вышли живыми. С другой стороны, почти все ассасины погибли, так что счет отличный… но он все же ощущал себя проигравшим. За годы после отставки группа малазан почувствовала себя одной семьей. Не так, как бывает во взводе, ведь взводы существуют ради сражений, войны, убийства, и это придает дружеству солдат странный характер. Их стягивают превратности, крайности, заставляющие чувствовать каждый момент жизни как чудо. Нет, эта семья была другой. Они успокоились. Расслабились. Решили, что все дерьмо осталось позади. Да, так они и думали.

Пока они с Хваткой шагали к имению Коля и зловещему дому в его саду, Дергунчик пытался вспомнить времена, когда он не ведал о таком образе жизни, когда жил кривоногим подростком на Фаларах. Смешно, но умственный образ десятилетнего юнца включал в себя чертовы усы; он понимал, что они отросли позже, но воспоминания вечно смешиваются. Положиться на них нельзя. Фактически врут почти всегда. Россыпь образов, сшитая воедино воображаемым дерьмом, так что хаос реальных моментов вдруг начинает казаться связной историей, сказкой.

Наш рассудок горазд переделывать прошлое. Тут каждый сам себе историк, и поэтому — стоит ли доверять историкам вообще? «Да, поглядите на Дюкера. Сплел отличную сказочку насчет Колтейна и Собачьей Упряжки. Она разрывает сердце, но таковы все лучшие истории, ведь они заставляют человека ЧУВСТВОВАТЬ, тогда как большинство из живущих на земле предпочитают вообще ничего не чувствовать. Но чего в ней реального? Да, Колтейна действительно убили. Армия растаяла, как он и говорит. Но остальное? Все подробности?

Узнать невозможно. И в конце концов, это ведь не важно.

Так и наши истории. Кто мы такие, чего сделали. Сказка рассказывается, пока не останавливается. Внезапно, как вдох, за которым никогда не последует выдох.

И сказочке конец».

Ребенок с мужскими усами смотрел на него там, внутри головы — с ухмылкой и подозрением, даже недоверием. «Думаешь, знаешь меня, старикан? Ни шанса. Ты ничего не знаешь, а твои воспоминания ко мне никакого отношения не имеют. К тому, как я думал. К тому, что чувствовал. Ты от меня дальше, чем папаша, жалкий и унылый тиран, которого мы не можем ясно вообразить — ни ты, ни я, ни даже он сам. Может, он не мы, но тогда он и не он.

Старикан, ты совсем сбился с панталыку, совсем как я. Да и сам я не лучше. Потеряны в жизни, пока смерть не заберет нас».

Вот почему он обычно избегает думать о прошлом. Лучше не чувствовать его, спрятать, запереть в сундук, а сундук перевалить за борт и утопить в пучине. Но трудность в том, что ему придется выловить некоторые нужные вещи. Мыслить как солдат, например. Снова балансировать на отвратном лезвии, снова смотреть на все без жалости. Лишиться колебаний.

Галлоны эля не помогли. Лишь подпитали отчаяние. Сейчас он чувствует себя старым, слишком старым для всего этого.

— Боги подлые, Дергун! Я отсюда слышу, как ты скрипишь зубами. Что б ты не грыз, оно явно горькое на вкус.

Он скосил глаза: — А ты ждала, я в пляс пойду по треклятой мостовой? Мы в большей беде, чем когда раньше, Хва.

— Видали и похуже…

— Нет. Мы видали похуже, но мы были к нему готовыми. Нас учили с ним расправляться. Схвати за горло, выдави жизню. — Он замолчал, сплевывая на плиты мостовой. — Я только начал соображать, что такое отставка. Все, что мы выбросили, пытаемся снова подобрать, да только рука не дотягивается. Не дотягивается рука, раздолби ее совсем!

Она молчала, но Дергунчик догадался, что она понимает его правоту, чувствует себя так же.

Мало радости в такой компании.

Он дошли до имения Коля, обогнули стену. Путь от бара уже стерся в уме Дергунчика, словно вдруг стал бессмысленным. Он не выделил ни единого лица в уличных толпах. Их заметили? За ними следили? Возможно. — Дыханье Худа! Хва, я не проверял. Вдруг за нами все псы увязались! Поняла, о чем я?

— Увязались, — согласилась женщина. — Двое. Мелкая сошка, не настоящие убийцы, скорее псы, как ты сказал. Держатся на расстоянии. Наверное, им так посоветовали. Вряд ли пойдут за нами в лес.

— Нет, — сказал Дергунчик. — Учуют засаду.

— Верно. Так что забудем.

Она первой вошла в молодые заросли позади имения. Опушка была завалена всяческим сором, но почва быстро очистилась, едва они углубились в тенистую рощу. Мало кто из людей, как становилось очевидным, жаждал бросить взгляд на Дом Финнеста и ощутить дрожь при мысли, что тот тоже глядит на гостей. Внимание от чего-то столь мрачного, как черное здание, не порадует никого.

Сделав тридцать шагов по кривой тропке, они увидели черные стены то ли из дерева, то ли из камня — морщинистое, покрытое шрамами лицо дома. Ставни из гнилых плетней, в окнах не видно и проблеска света. Лозы оплели углы, покрыли кочки и бугры во дворе, низкую ограду. Немногочисленные деревья искривлены, лишены листьев, их корни вылезли наружу, словно кости.

— Сейчас бугров больше, чем в прошлый раз, — заметила Хватка, пока они шли к входу.

Дергунчик хмыкнул: — Идиотов, решившихся залезть внутрь, хватает. Думают отыскать сокровища…

— Короткие пути к тайной силе, — закончила за него Хватка. — Волшебные вещицы и другую хрень.

— А находят лишь раннюю могилу. — Он заколебался, взглянув на ворота. — Мы тоже может в ней кончить.

— Не сходи с тропы, вот и весь фокус. Иди за мной.

Он старался ступать след в след. Узкая дорожка была вымощена перекошенными плитами. Ступив слишком близко, он наступил Хватке на пятку, отчего та чуть не упала. Прежде чем возобновить движение, женщина бросила через плечо уничтожающий взгляд.

Полнейшее отсутствие чего-то необычного сильнее всего возбуждало нервы Дергунчика. Он смотрел, как Хватка поднимает руку в перчатке, складывает в кулак… колеблется, потом все же резко стучит в твердую дверь. Эхо оказалось гулким, как будто за дверью поджидала бездна.

Они ждали. Всякие звуки города сюда не доносились, словно нормальный мир прекратил существование ил, скорее, беспокойное течение жизни не имело значения для того, что торчало перед их глазами. Для гротескного выхода иного Королевства в наш мир.

Дюжина ударов сердца. Хватка хотела постучать еще раз. Лязг засова глухо донесся из-за толстого дерева, через миг дверь со скрипом раскрылась.

Паран рассказывал о личе, обитателе Дома Финнеста, отверженной твари, что была некогда Джагутом; однако сам Дергунчик видел ее впервые. Высокий (боги, как он ненавидит высокие вещи!), тощий, но широкий в кости, облачившийся в длинную, рваную черненую кольчугу. Голова обнажена: длинные бесцветные волосы висят пучками, на лысинах кривые рубцы; в одном месте что-то проломило череп, и в дыре видна лишь чернота, как будто мозги у чудища попросту высохли. На разбитом лице клыки, глаза прячутся в тенях орбит. Да какой бы он ни был… Дергунчик не ощущал ни малейшей уверенности, что злосчастная встреча даст мало-мальски полезный результат.

— Лорд Раэст, — сказала Хватка с поклоном. — Я друг Ганоэса Парана. Если припомните, мы встречал…

— Я знаю, кто ты, капрал Хватка, — ответил лич глубоким, раскатистым голосом.

— А это сержант Дергун…

— Чего вам нужно?

— Нужно найти Ганоэса Парана.

— Он не здесь.

— Нужно передать ему послание.

— Зачем?

Хватка глянула на Дергунчика, потом снова на Раэста. — Ну, это сложная история… Можно войти?

Мертвые глаза Раэста надолго вперились в нее. Затем он спросил: — Вы ожидаете, что я и напитки подавать буду?

— Э… нет. Этого не нужно, Раэст.

Джагут отступил.

Хватка обошла его и замерла, сделал несколько шагов. Дергунчик протиснулся следом. Они были в сводчатой передней. Под ногами грубый черный камень. Напротив входа двойная дверь, узкий коридор идет налево и направо. Воздух сухой и теплый, пахнет недавно вскопанной землей — Дергунчик вспомнил подвалы «К’рул-бара».

— Могилки копали? — спросил он и чертыхнулся про себя, пытаясь игнорировать дикий взгляд Хватки.

Раэст захлопнул дверь и развернулся к ним: — Какого рода напитки предпочитаете, сержант Дергун? Боюсь, в доме у меня ничего не прикопано. Хотя, если пожелаете…

— Нет, спасибо, — поспешно сказала Хватка.

Дергунчик смог лишь молча кивнуть. Во рту у него пересохло, язык куском кожи прилип к небу. Еще ему хотелось отлить. Сержант подумал было спросить у Джагута дорогу к ватерклозету… но это вдруг показалось столь же неуместным, как требование отдать все деньги или еще что-то подобное.

Раэст поглядел на них, не спеша нарушать молчание. Затем сказал: — Идите за мной, если так нужно.

Мокасины на ногах лича громко шаркали по полу. Шуршала одежда, хрустели кольца доспеха. Раэст подошел к двойным дверям и открыл их.

За ними оказалась комната с каменным очагом, в котором лениво плясало пламя, и двумя широкими креслами с высокими спинками. Ножки утопали в густом ковре, украшенном загадочными, смутно различимыми в полумраке геометрическими узорами. Стены скрывались под гобеленами; один был явно малазанского происхождения — или антанского, учитывая тему изображения (какая-то древняя придворная церемония со смыслом давно позабытым, но, несомненно, важным для Дома Паранов), второй гобелен, местной работы, изображал сцену Лунной Ночи, когда Отродье Луны опустилось, скребя днищем по высоким зданиям города, и драконы сражались в ночном небе, и Раэст пытался захватить Даруджистан. Центром сюжета были драконы — один черный, с серебряной гривой, а другой цвета тусклой бронзы. Когти и клыки сражающихся тварей сплетались, сверху видно было днище Отродья Луны, внизу — силуэты крыш и шпилей, а в воздухе мелькали Великие Вороны.

— Неплохо, — пробормотала Хватка, разглядывая изображение.

Дергунчик хмыкнул, потому что не был большим ценителем искусства — ему достаточно было общего понимания сюжета. В глубине души он считал талант рисовальщика самым бесполезным изо всех и благодарил богов, что не проклят подобной гадостью. В воспоминаниях о великих событиях, свидетелем которых он был, остались лишь фигурки людей, похожие на куклы из палочек; но ему было достаточно. При этом сержант думал, что так видят мир почти все вокруг.

Раэст указал на кресла. — Садитесь, — сказал он тоном, мало похожим на приглашение. Когда они заняли места и поглядели на Джагута, тот продолжил: — Объясните мне, если желаете, как именно вы решили отправить послание капитану Парану.

— Ни имею понятия, — неловко улыбаясь, сказала Хватка. — Мы надеялись, что вы что-то предложите.

— Я много чего могу предложить, но все это не относится к вашей надобности.

Дергунчик прищурился, но промолчал.

Хватка несколько раз открывала рот, пытаясь придумать ответ; эти движения напомнили Дергунчику о рыбе, пойманной в сеть и вываленной на палубу его рыбацкой лодки. «Пока я не выпотрошил ее. А может, это чепуха. Может, я видел рыбу на палубе чьей-то лодки. Как можно проверить? Как я…»

— Пришла мне на ум одна возможность, — сказал Раэст. — Полагаю, будет нужно, чтобы хотя бы один из вас был адептом Колоды Драконов. Или был наделен таким талантом.

— Понимаю, — ответила Хватка. — Ну, мне случалось мазнуть Колоду.

— Ты рисовальщица Карт?

— Что? О нет, не так мазнуть. Я имела в виду, случалось держать в руках парочку карт.

— Такой контакт повредил тебе, сержант Хватка?

— Как повредил?

— Возможно, ты сошла с ума?

Женщина выпрямила спину. — Погодите. Как, во имя Худа, я могу сама узнать, что сошла с ума?

— Вот именно, — отозвался Раэст и замолчал.

Дергунчик уставился на Джагута. — Хва, — шепнул он в конце концов.

Она отчаянно скривилась: — Чего тебе еще, Дергун?

— Ублюдок нас дурит.

Выпучив глаза, она перевела взор на Джагута.

Тот пожал плечами: — Всем иногда нужно развлекаться. В наши дни трудно найти компанию.

— И, когда собеседники являются, — бросил Дергунчик, — ты мешаешь их с грязью? Тебе не приходит в голову, жуткий лич, что одно связано с другим?

— Мешаю с грязью? Не думаю. Это скорее… дружеское презрение.

— Тебе многое нужно узнать о людях, Джагут.

— Несомненно, сержант Дергун. Увы, мне не хочется предпринимать подобные усилия.

— Ого? А какие усилия тебе хочется предпринимать?

— Когда пойму, то сообщу, если это будет интересно мне или тебе. Но я не имею представления, возможно ли связаться с Ганоэсом Параном. Возможно, если вы расскажете о сути нынешнего кризиса, я смогу помочь, не предпринимая опасных и отчаянных действий, могущих серьезно рассердить меня.

— Худ упаси нас сделать это! — прорычал Дергунчик.

— Худ мало кого может спасти, — заметил Раэст.

— Не могу поверить, что ему нравятся Дома Азата, — сказала Хватка, уже оправившаяся от потрясения, раздражения и, может быть, даже негодования. — Они захватывают души и существ вроде вас, Раэст.

— Сомневаюсь, что нахожусь в первых строках списка желаний Худа, — ответил неупокоенный.

Дергунчик хохотнул: — Ладно, я наконец понял твое чувство юмора. Бездна, раньше я считал скучными малазанских морпехов! Чудно, Раэст. Давай сыграем в игру серьезно. Если ты нам поможешь, мы сделаем что-то в ответ. То, что сможем. Не проси чего-то вроде «выньте меня отсюда» или вроде того. Знаешь, чего-то другого проси.

— У меня скромные запросы. Что же, я принимаю условия сделки.

Дергунчик скорчил гримасу Хватке, потом сказал Раэсту: — Вот какое дело. Кто-то нас ассасинам заказал. Мы не знаем, за что. Мы думали, может, Паран сумеет вызнать, кто и как и по какой тяжкой надобности.

Джагут молча смотрел на него.

Хватка прокашлялась. — Возможные причины. Первая — мы малазане. Ветераны. На этом континенте мы наделали немало врагов. Второе — мы владеем «К’рул-баром», ранее называвшемся Колокольней К’рула, а еще ранее Храмом К’рула. В погребах мы нашли тринадцать маринованных сегуле — им, может, несколько сотен лет, но выглядят… свежими, как вчера замариновали. — Она взяла паузу, глубоко вздохнула и продолжила: — Третье… ну, до третьего никак не доберусь. Все, что придумываю, ведет назад к К’рулу. Может, культисты желают получить храм. Может, кто-то заказал сегуле в маринаде и недоволен, что доставка задержалась.

Дергунчик выпучил глаза: — Кто-то что? Хва, это самая глупая идейка, какую я слышал.

— Не буду спорить. Просто я в отчаянии. И зуб даю, что сегуле — часть проблемы.

Дергунчик обратился к Раэсту: — Вот оно как. Подскажешь что или будешь сидеть вечно?

— Да, буду. Но эта деталь не важна. Что до советов, советую убить всех ассасинов города.

— Тогда наниматель станет платить бандитам, — возразила Хватка.

— Убейте всех бандитов.

Дергунчик потянул ус: — Непрактично. Нас всего трое осталось, тут годы нужны.

— Выкрадите Мастера Гильдии и пытайте, чтобы выдал клиента. Потом убейте клиента.

— Убить клиента — это нам подходит, — кивнула Хватка. — Но выкрасть Мастера — это трудновыполнимо. Придется изрубить пару сотен ассасинов. К тому же мы не знаем, где логово главаря. Можно схватить и пытать любого ассасина, но они, скорее всего, работают в ячейках, так что пойманный может вообще ничего не ведать. Короче, мы не знаем, кто клиент. А узнать нужно.

Раэст ответил: — Ваши подозрения, что Храм К’рула — важнейшее звено, имеют все основания. Однако для определения подробностей лучше было бы прибегнуть к помощи Владыки Колоды Драконов.

— А мы чего добивались с самого начала?! — закричал Дергунчик.

— Как необычайно!

Дергунчик сверкнул глазами на взбесившего его лича, но сообразил, что дальнейшие пререкания могут оказаться неполезными. Глубоко вздохнул, успокаивая себя, и продолжил милым, тихим тоном: — Давайте поглядим, сможем ли послать какое-никакое письмецо?

Идите за мной, — сказал Раэст.

Назад в коридор, направо, пять шагов до узкой двери в левой стене, что привела в круглую башенку; вверх по спирали лестницы, на второй этаж — в овальную комнату, стены которой были украшены огромными изображениями карт Колоды Драконов. Отчего — то стали разбегаться глаза, и Хватка чуть не упала.

— Боги подлые, — шепнул Дергунчик. — Магичное место — у меня в животе засосало.

Изображения мерцали, затуманивались, перемещались, шли круговыми волнами, пронизывавшими помещение со всех сторон — глазу не на чем остановиться, голова кружится… Хватка задыхалась. Закрыла глаза поплотнее, услышала, как Дергун бранится, стоя в углу.

Сухой голос Раэста проник в мозг: — Прилив нарастает. Я вижу некоторую … сумятицу. Тем не менее, капрал Хватка, если ты сконцентрируешь разум на Ганоэсе Паране, силы воли может оказаться достаточно, чтобы закрепить карту Владыки и тем — возможно — привлечь его внимание. Конечно, он может оказаться отвлечен. Если твоя воля окажется слишком слабой для такой задачи, боюсь, ты потеряешь остатки душевного здоровья. Разум утонет в водовороте, оставив слюнявое тело. — Миг спустя он добавил: — Подобное состояние нельзя счесть подходящим. Хотя, оказавшись в нем, ты уже не станешь ни о чем заботиться. Подумай — может быть, это к лучшему?

— Да, — отозвалась она. — Это будет просто здорово. Погодите одно мгновение, прошу.

Она освежила в памяти симпатичное лицо капитана, попытавшись зафиксировать перед умственным узором. «Ганоэс Паран, уделите нам внимание. Капитан, где бы вы ни были. Это капрал Хватка из Даруджистана. Ганоэс, мне нужно поговорить».

Она уже видела его — в рамке, в какой рисуют все Карты. Видела, что он носит мундир малазанского солдата, которым прежде был — или это память играет шутки, переиначивая сцену последней встречи? Но нет, он выглядит старше. Выглядит изможденным, покрытым пылью. На рваной кожаной куртке следы крови. За его спиной сцена разрушения: все в дыму, выжженные руины ферм, дороги между низких каменных стен, но никакой зелени. Ей показалось, что на земле валяются мертвые тела.

Взгляд Парана, кажется, стал острее. Она увидела, как двигаются губы, но не расслышала ни звука.

«Ганоэс! Капитан! Слушайте, сосредоточьтесь на мне».

— Не время, капрал. Мы высадились и попали в заваруху. Но если ты можешь передать им словечко, попытайся. Предупреди их, Хватка. Отговори.

«Капитан — кто-то ополчился на храм — Храм К’рула — кто-то пытается нас убить…»

— …жистан сам может о себе позаботиться. Барук знает, что делать. Верь ему, Хватка. Ты должна найти того? кто все затеял. Поговори с Крюппом. Поговори с Угрем. Но слушай — обязательно передай мое предупреждение.

«Передать кому? О ком вы, капитан? И что там насчет Крюппа?»

Образ распался на клочки, и она ощутила, как что-то вцепляется в разум. Закричала, попыталась отстраниться, вырваться. Когти вонзились глубже, и Хватка тут же поняла — за ними стоит намерение, злая воля. Что-то явилось, и оно ХОЧЕТ ЕЕ.

Она вопила, чувствуя, как ее тянут в водоворот безумия, в челюсти чего-то громадного и голодного, желающего подкормиться ею. Пожирать долго, очень долго, пока душа не исчезнет, пока не останется совсем ничего.

Повсюду темнота и растущее давление. Она не может двигаться. В сердцевине дикого хаоса она вдруг ощутила третье присутствие, силы, подобно зверю прокравшейся мимо — ощутила ее внимание, холодный взгляд, и голос промурлыкал над ухом: — Не здесь. Не сейчас. Когда — то ты носила браслеты. Долг еще не оплачен. Не здесь. Не сейчас.

Зверь прыгнул.

То? что ухватило Хватку, то, что питалось ею, внезапно заревело. От боли, от ярости. Когти вышли из ран, ударив нападающего.

Рычание, разрывающий воздух гром схватки левиафанов.

Ничтожная, забытая Хватка муравьем поползла прочь, оставляя карминный след вытекающей жизни. Она плакала и дрожала, чувствуя последствия кормежки чудовища. Оно было таким… неподатливым, таким ужасно… равнодушным. К тому, кто она, к ее праву на жизнь. «Моя душа… моя душа была… едой. Всего лишь. О Бездна…»

Ей нужно было найти путь обратно. Выбраться из внутреннего хаоса, кипевшего и бурлившего от битвы двух сил. Рассказать Дергунчику очень важные вещи. Крюпп. Барук. И, может быть, самую важную деталь. Когда они входили в Дом, она заметила, что два тела, лежавшие на полу в прошлое посещение, исчезли. «Пропали. Два ассасина, сказал тогда Паран.

И одна из них Воркана. Она в городе. Она вышла вон. Дергун… Сконцентрируйся! Комната. В башне … найти комнату…»

Она ползла. Рыдала. Она потерялась…

* * *

Дергунчик изрыгнул дюжину ругательств, когда Раэст втащил бесчувственное тело Хватки на лестницу. — Что ты сделал?

— Увы, — ответил Джагут, делая шаг назад. Дергунчик упал на колени около женщины. — Предупреждений о риске оказалось недостаточно.

Коснувшись лба Хватки, отставной сержант зашипел и отдернул руку: — Холодна как лед!

— Но сердце еще борется.

— Она вернется? Раэст, проклятый лич! ОНА ВЕРНЕТСЯ?

— Не знаю. Она некоторое время говорила, а потом ситуация… изменилась. Мне все же удалось уловить одно имя. Крюпп.

Дергунчик оскалился. Снова опустил руку на лоб. Чуть теплее? Возможно. Или он внушил это себе, избегая потрясения истины. Трудно понять. — Помоги отнести ее вниз, — сказал он.

— Конечно. А пока я хочу сказать, чего ожидаю от вас в уплату за помощь.

Дергунчик сверкнул глазами. — Ты это не серьезно?

— Сейчас я не шучу, сержант Дергун. Я желаю иметь кота.

«Кота». — На обед?

— Нет, как домашнего питомца. Разумеется, это должен быть мертвый кот. Позволь мне взять ее за ноги, а ты берись за руки. Может быть, около очага она отогреется и оживет.

— Ты в это веришь?

— Нет.

Это была его идея. Поглядите, что получилось. — Хватка, — прошептал он. — Извини. Извини меня.

— Белого.

— Что?

— Белого кота. Белого мертвого кота, сержант.

«О да, Раэст. Нашпигованного долбашками. Получай, треклятый урод.

Вот дерьмо. Нас выбивают. Осталось двое. Всего двое…»

* * *

— Никогда не заключай сделок с мертвецами. Они хотят то, что имеешь ты, и ради этого отдадут то, что имеют сами. Твою жизнь в обмен на их смерть. Так как они мертвы, то схваченная жизнь, само собою, протекает сквозь костистые пальцы. В проигрыше и ты, и они.

— Как мило с твоей стороны, Шептун, — сказал Барук. — По правде говоря, не припомню, когда ты бывал так разговорчив.

Призрак стоял в проеме двери своей башни. — Происходит борьба между желанием сомкнуть призрачные пальцы на твоем горле, Верховный Алхимик, и стремлением послужить нашему славному городу. Нужно также отметить, что возвращение Тирана способно положить конец даже той ограниченной свободе, коей я располагаю, ибо он сразу поработит меня. Таким образом, личный интерес и альтруизм оказались в союзе, противоестественном, но вполне способным подавить врожденную кровожадность.

— Спорные положения, — отвечал Барук, сплетая пальцы на животе, — ибо я не намерен оказываться в пределах досягаемости твоей гибельной хватки. Нет, я останусь здесь, во дворе.

— Тоже хорошо. Его не мели уже сотни лет.

— В городе появились силы… — чуть помедлив, продолжил Барук. — Силы могучие и непредсказуемые. Угроза…

— Хватит, — оборвал его Шептун. — Ты хорошо знаешь, зачем все эти силы явились в город, Верховный Алхимик, ибо ты сам призвал почти всех. Что до остальных… что же, они мало чем могут тебя удивить. Они … необходимы. Так что кончай увиливать.

— Не все, что гам грозит, вызвано мною, — возразил Барук. — Ты знаешь, что Леди Зависть и Сестра Злоба здесь? Дочерей Драконуса никто не звал. По крайней мере, я. Одна — уже плохо? но две сразу… — Он покачал головой. — Боюсь, они оставят от города груду дымящейся золы, дай только повод.

— Так сделай что-то, исключающее подобный исход.

— Предложения есть?

— Никаких.

— Одна из них нанесла тебе визит?

— Ты испытываешь пределы моего альтруизма, Верховный Алхимик. Разумеется, Леди Зависть меня посещала, и не раз.

— Она знает, что сестра здесь?

— Вероятно.

— Чего хочет Зависть, Шептун?

— Того, что хотела всегда, Верховный Алхимик.

Барук хрипло вздохнул и отвернулся. — Ей нельзя.

— Советую нанести ей визит. Она живет на…

— Я знаю, где она живет. Спасибо. А теперь скажи: ты слышал о самозваном Верховном Жреце Увечного Бога, занявшем брошенный храм Фенера? Ты знаешь, что его паства растет день ото дня?

— Ничего не знал. Неужели ты удивлен?

— Падший — на редкость неприятное осложнение.

— Наследие тех, кто действовал, не понимая полного смысла своих действий. Да, безрассудные колдуны заплатили жизнями, тем самым избежав заслуженного наказания. Тебе не кажется, что это кое-кого очень огорчило?

Барук снова поглядел на духа. Глаза его сузились.

Шептун повел призрачной рукой: — Так много… наследий.

— Точно подмечено, Некромант. Хотя ты сам видишь, что я ответственности не избегаю.

— Верно, иначе давно бы бросился в мои объятия. Или придумал бы выход более изысканный, как сделали твои дружки по Кабалу в ночь, когда Воркана шла в тенях…

Барук вытаращил глаза. И вздохнул: — А я всегда поражался: почему мои товарищи той ночью вдруг оказались такими неловкими? Хотя искусство Ворканы весьма … впечатляет. — Он помолчал. Подумал кое о чем. — Шептун, Воркана приходила к тебе?

— Нет. Зачем бы ей?

Барук вдруг замерз. — Той ночью она не пыталась ничего… обсудить со мной.

— Может быть, знала, что ты ответишь.

— Как и Дерудан.

— Несомненно.

— Но остальные…

Шептун молчал.

Барука подташнивало. Дела в городе слишком перепутались. О, он понимал, что все они идут по очень узкому мосту, и зияющая бездна нашептывает сладкие призывы к сдаче. Кажется, дальний конец моста становится все уже, все дальше, теряется в тумане. Каждый шаг труднее предыдущего, а пролеты готовы рассыпаться под ногами…

Он мог понять товарищей по Кабалу, мог понять идеально легкий выход, предложенный Ворканой. И еще он помнит откровенное обещание на ее лице той ночью, давней ночью — его до сих пор преследуют воспоминания о взоре, в котором читалась простота предательства. Похоже, контракт с Малазанской Империей всего лишь дал ей повод осуществить то, чего она желала всегда: уничтожить всех магов Даруджистана.

Он мог бы спросить — за что; но Воркана всегда держала мнения при себе. Она ничего не задолжала ему… и это не изменилось и сегодня.

— Тебе лучше уйти, — скал Шептун, нарушив ход мыслей алхимика.

Барук заморгал: — Почему?

— Твое молчание меня раздражает.

— Извини, Шептун, — ответил алхимик. — Еще одно, и я уйду. Риск твоего порабощения вполне реален, и это не зависит от времени возвращения Тирана, ведь его агенты в городе уже работают над злосчастным воскрешением. Они могут решить…

— И ты вообразил, что они могут преуспеть?

— Есть такая возможность, Шептун.

Дух помолчал, затем сказал: — Твой совет?

— Я приставлю к башне одного из своих наблюдателей. Он возвестит тревогу, если на тебя предпримут покушение.

— Предлагаешь вмешаться ради моей защиты, Верховный Алхимик?

— Да.

— Принимаю с условием, что это не будет считаться долгом.

— Разумеется.

— Тебе хотелось бы, чтобы я остался… нейтральным. Понимаю. Лучше так, чем видеть меня врагом.

— Когда-то ты был весьма могучим колдуном…

— Чепуха. Я был посредственностью. Был фатально неосторожен. И все же никому не захочется видеть меня на побегушках у злейшего врага. Посылай стража, согласен — только назови его имя, чтобы я мог позвать на помощь.

— Чилбес.

— Ох, — сказал Шептун. — Этот…

* * *

Возвращаясь в имение, Барук вспоминал последнюю встречу с Ворканой — несколькими ночами после ее воскрешения. Она вошла в комнату с привычной кошачьей грацией. Она успела исцелить полученные годы назад раны, нашла новую одежду, чистую, свободного покроя (что казалось не соответствующим ее профессии).

Он, стоявший у камина, небрежно поклонился, чтобы скрыть трепет. — Воркана.

— Извиняться не буду, — сказала она.

— Я и не прошу.

— У нас проблема, Барук, — продолжила она, проходя в комнату и наливая вина. — Это не вопрос предотвращения, ведь мы не сможем остановить грядущее. Вопрос в том, какую позицию мы займем.

— То есть обеспечим ли себе выживание.

Она слабо улыбнулась. — Не в выживании вопрос. В нас, троих последних из Кабала, будет нужда. Как было раньше, так будет и теперь. Я говорю скорее о степени комфорта.

В глазах Барука сверкнул гнев: — Комфорт? Какой в нем прок, если мы потеряем свободу?

Колдунья фыркнула: — Свобода — любимое требование лентяев. Давай же признаем, Барук: мы — лентяи. Но сейчас нам грозит конец лености. Какая трагедия! — Взор ее стал тверже. — Я намерена сохранить привилегированный статус…

— В качестве Хозяйки Гильдии Ассасинов? Воркана, в этой гильдии не будет потребности. Ее вообще не будет…

— Забудь о Гильдии. Она мне не интересна. Она была лишь функцией бюрократической машины города, и дни ее сочтены.

— Поэтому ты отослала дочь?

В глазах Ворканы мелькнуло искреннее раздражение. Она отвернулась. — Мои причины — вовсе не твоя забота, Верховный Алхимик. — Тон стал угрожающим: — Не лезь не в свое дело, старик.

— Тогда какую же роль, — удивился Барук, — ты отводишь себе в новом Даруджистане?

— Тихую.

«Да, тихую как гадюка в траве». — До тех пор, пока не представится возможность.

Она выпила вино и поставила бокал. — Мы поняли друг друга.

— Да, — отвечал он, — полагаю, поняли.

— Сообщи Дерудан.

— Сообщу.

И она ушла.

Воспоминание родило во рту Барука кислый привкус. Знает ли она о ИНЫХ столкновениях сил, что случатся в городе? Да и важны ли они ей? Что же, не она одна хитрит. Та ночь убийств заставила его понять одну вещь: Воркана каким-то образом догадалась, что именно грядет. Уже тогда она начала готовиться к… сохранению уровня комфорта. Отослала дочь, дистанцировалась от Гильдии. «И подарила остальным членам Кабала то, что считает милостью. Если бы ей удалось завершить задуманное, сейчас она была бы единственной оставшейся в живых.

Подумай хорошенько, Барук, в свете ее признаний. Она хотела занять подходящее положение.

Попытается ли снова?»

Он понял, что начинает верить в это.

* * *

Наступил миг зеркал, и следует понять это сейчас. Полированных, но сохранивших слабую неровность, отчего изображение идет рябью, увиденное кажется и знакомым, и слегка измененным. Глаза встречаются, узнавание высвобождает поток тихого ужаса. То, на что глядите, не смеется над вами, не поддается понимающему подмигиванию. Оно берет вас за похолодевшую, пересохшую ладонь и ведет по холодной глине, по дну души.

Люди будут скорбеть. По живым, по мертвым. По потере невинности и сдаче невинности, ведь это совершенно разные вещи. Мы будем скорбеть по выбору, который сделали или не сделали, по ошибкам сердца, что не исправить, по омертвевшим нервным окончаниям шрамов давних и еще не полученных.

Седовласый человек идет по району Имений. Более подробного описания не требуется. Кровь на руках стала воспоминанием, но от некоторых воспоминаний трудно отмыться. По природе он склонен к наблюдению. Наблюдает мир, мельтешение лиц, бурное море эмоций. Он бросатель сетей, он удильщик. Он говорит ритмами поэзии, напевами мелодий. Он понимает, что некоторых ран лучше не касаться, но есть и другие, согреваемые лаской рук. Иными словами, он понимает необходимость трагической ноты. Души, знает он, по временам не сопротивляются сказаниям, черпающим силу их потока крови.

Разбереди же старые раны. Они напомнят людям, что есть причины горевать. Напомнят, что есть причины жить.

Миг зеркал, мир масок. Они всегда готовы рассказать сказку. Снова и снова, друзья мои.

Вот, возьмите мою руку.

Он идет к имению. Полдень миновал, закат подкрадывается в поднятой днем пыли. В любой день есть мгновение, когда мир просто протекает мимо, оставив за собой марево зноя, еще не потревоженное наступлением ночи. Тисте Эдур поклоняются этому мигу. Тисте Анди замирают, недвижно ожидая темноты. Тисте Лиосан склонили головы и отвернулись, оплакивая уход солнца. В домах людей разжигают очаги. Люди идут по домам, ища убежища и воображая грядущую ночь.

Глазам наблюдателя все может показаться невещественным, готовым рассыпаться. Неопределенность становится законом, поднявшимся превыше всех прочих. Для барда это время — минорная нота, пассаж хрупкости, интерлюдия задумчивости. Печаль плывет в воздухе и мысли полнятся финалами.

Подошедший воротам имения быстро и безмолвно препровождается в главный дом, идет по коридору в огражденный высокими стенами сад, где ночь стекает по стенам и бутоны открываются, испивая надвигающийся сумрак. Маскированный телохранитель оставляет его. На миг оказавшись в саду один, бард стоит недвижимо. Воздух прян и сладок, пространство заполнено журчанием водяных струй.

Он вспоминает, как пел здесь тихие песни, не сопровождая их музыкой. Песни, собранные из сотни культур, из дюжины миров. Его голос сплетал воедино фрагменты наступающей Тени, соединял день уходящий и ночь, спешащую ему на смену.

В музыке и поэзии сокрыты тайны. Эти тайны мало кто знает — а понимающих еще меньше. Их сила чаще всего проникает в слушателя незаметно, она подобна памяти о принесенном ветерком аромате духов, она слабее шепотка, но может преобразить одаренного, даруя природный экстаз, уничтожая трудности, делая все великое доступным, находящимся на расстоянии протянутой руки.

Опытный бард, мудрый бард знает, что в некоторые мгновения дня и ночи путь в душу слушателя становится гладким, широким — что череда громадных врат распахивается от касания перышка. Эта тайна — самая драгоценная изо всех. Сумрак, полночь, странные периоды внезапной потери сна, известные как «бдения» — да, неслышно крадущаяся ночь владеет сердцем.

Услышав шаги за спиной, он поворачивается.

Она стоит, длинные черные волосы блестят, лицо не тронуто солнцем и ветром, глаза в совершенстве отражают фиолетовые оттенки увивших стены цветов. Он может увидеть сквозь складки белого льна очертания ее тела, округлости, изгибы и выпуклости эстетического идеала — формы и линии, бормочущие на своем тайном языке, пробуждающие желания в душе мужчины.

Каждое чувство, знает он, есть тропа к сердцу.

Леди Зависть смотрит на него, и он рад этому, и он в свою очередь любуется ею.

Они могли бы поговорить о сегуле — мертвых в амфорах и живых, охраняющих поместье. Могли бы погадать о том, что так быстро надвигается. Он мог бы говорить о своем гневе, о холодном и гибельном железе, столь холодном, что обжигает при касании — и она увидела бы истину слов в глазах его. Она могла бы расхаживать взад и вперед по скромному саду, проводя кончиками пальцев по трепетным лепесткам, и рассказывать о желаниях, сдерживаемых так долго, что она почти не чувствует мириад корешков и усиков, которые пустили они в тело и душу; а он бы, возможно, предостерег ее от опасностей, несомых желаниями, о риске неудачи, который следует видеть и честно принимать. А она могла бы вздохнуть и кивнуть, зная, что его устами говорит мудрость.

Дразнящий флирт, вызывающая зевоту одержимость собой — все то, чем забавлялась она в общении со смертными этого мира — не последовали за Леди Завистью в здешний сад. Они не годились для поджидавшего ее мужчины. Рыбак Кел Тат не был юным (иногда она гадала, смертен ли он, хотя ни разу не сподобилась искать истину), не был и богоподобно красивым. Его дары — если бы она потрудилась перечислить их — включали голос, гениальный талант игры на лире и дюжине иных загадочных инструментов и ум, прячущийся за глазами, но видящий всё и понимающий в увиденном слишком многое, все смыслы тайные и должные остаться тайными — да, ум за глазами и эти нехитрые намеки, которыми он пытается приоткрыть бездны ума, его способы наблюдения, его потрясающие способности к сочувствию, кои лишь отъявленные дураки назовут слабостью.

Нет, этого мужчину она не станет дразнить — да и не сможет, честно говоря.

Они могли бы обсудить многое. Вместо этого они стояли, встретившись взорами, и сумерки смыкались вокруг, неся ароматы и тайны.

Взбаламутить бездну и бросить наземь множество пораженных богов! Пусть небеса прорежет трещина от дня до ночи, пусть они разверзнутся, обнажая плоть пространства и кровь времени — глядите, как оно рвется, глядите, как истекает блестящими алыми каплями умирающих звезд! Пусть кипит море, а земля плавится и вздымает столбы пара!

Леди Зависть нашла любовника.

Поэзия и желание, отблески одного и того же и ох, как эта тайна заставляет негодяев и безмозглых олухов завывать в ночи.

Нашла любовника.

Любовника.

* * *

— Мне снилось, что я беременна.

Торвальд замер у двери, но сумел отозваться почти мгновенно: — О, это же здорово!

Тизерра метнула подозрительный взгляд над столиком, уставленным новейшими образцами глиняной посуды. — Неужели?

— Абсолютно, милая. Ты смогла пережить все ужасы беременности, не делая их реальными. Воображаю, как облегченно вздохнула ты, просыпаясь и понимая, что это лишь сон.

— Ну, стоит вообразить твои сны, любимый.

Он вошел в дом и плюхнулся в кресло, вытянул ноги. — Что-то странное происходит.

— Всего лишь временное умопомешательство, — сказала она. — Не беспокойся, Тор.

— Я имел в виду имение. — Он потер лоб. — Кастелян проводит все время, смешивая настои от болезней, которыми никто не болеет. Да если бы и болели, то от его настоев сразу померли бы. Охрана двора только и делает, что бросает кости. Разве этого можно было ожидать от сегуле — ренегатов? А самое невероятное — Скорч и Лефф восприняли свои обязанности с полной серьезностью.

Тут она фыркнула.

— Нет, реально, — настаивал Торвальд. — Похоже, я знаю отчего. Они могут ее чуять, Тиза. Странность. Хозяйка вошла в Совет и потребовала себе место, причем никто даже не пискнул — или так я слышал от Коля. Думаешь, тут же в особняк пошли визитеры от разных блоков в Совете, старающихся заполучить ее голос? Как бы не так. Никого. Разве это имеет смысл?

Тизерра внимательно смотрела на мужа. — Не обращай внимания, Тор. На всё это. Твоя задача проста — держаться подальше.

Он метнул на нее взгляд: — Хотелось бы, поверь. Вот только все инстинкты полыхают — словно к спине приближается треклятый раскаленный добела кинжал. И не только у меня так. У Леффа со Скорчем тоже. — Он встал и начал ходить по комнате.

— Я еще не ставила ужин, — сказала Тизерра. — Потребуется время. Почему бы тебе не пойти в «Феникс», не пропустить кружку — другую? Передай привет Крюппу, если встретишь.

— Что? А. Хорошая идея.

Она смотрела, как муж выходит; выждала несколько десятков сердцебиений, чтобы убедиться — он не переменил намерений и не вернется. Потом подошла к одному из тайничков в полу, потянула за крючок и вынула свою Колоду Драконов. Села за стол, осторожно сняла обертку из оленьей кожи.

Она делала это редко. Тизерра была достаточно чувствительна и сама ощутила, какие могущественные силы собираются в Даруджистане. Их присутствие делает попытку гадать опасным делом, но она хорошо понимала: инстинкты мужа слишком остры, чтобы пренебречь ими.

— Ренегаты — сегуле, — прошептала она, покачала головой и взялась за Карты. Она использовала Барукову версию с немногими собственными добавлениями — картой Города — в данном случае, Даруджистана — и еще одной… но нет, о ней она даже вспоминать не будет. Без крайней нужды.

По жилам пронесся трепет страха. Карты похолодели в руках. Она решила выложить карты по спирали и не была удивлена, опустив центральную и увидев, что это Город — силуэты знакомых зданий на закате, сияние голубых огней внизу, и каждый подобен закопанной звезде. Она долго смотрела на нее, пока огни не начали плясать в глазах, пока сумрак не пополз с карты в окружающий ее мир, пока внешнее и внутреннее не слились, пульсируя, не застыли на один миг, словно ножом приколоченные к столу. Она не искала будущего — пророчества слишком опасны при схождении сил. Она изучала настоящее. Вот этот самый миг, все точки крепления обширной сети, что накрыла Даруджистан.

Затем она опустила следующую карту. Высокий Дом Теней, Веревка, Покровитель Ассасинов. Ну, это тоже не очень удивительно, если учесть недавние слухи. И все же она ощутила, что дело гораздо сложнее, чем может показаться. Да, Гильдия ввязалась в дело более кровавое, чем ожидала. Тем хуже для нее. Но Веревка никогда не ведет одну игру. Под поверхностью ведутся и другие. Видимость — всего лишь завеса.

Третья карта шлепнулась на стол; она поняла, что рука не может остановиться, вытаскивая еще карту, и еще. Три тесно связанных. Три карты, формирующие узел сети. Обелиск, Солдат Смерти и Венец. Им нужна рама. Она положила шестую карту и что-то проворчала. Рыцарь Тьмы — слабый рокот деревянных колес, хор стонов, подобно дыму исходящий из меча в руках Рыцаря.

Итак, Веревка на одной стороне, Рыцарь на другой. Она видела, как задрожали руки. Быстро выбросила еще три карты — второй узел. Король Высокого Дома Смерти, Король-в-Цепях и Дессембре, Повелитель Трагедии. Рыцарь Тьмы как внутренняя рама. Она положила внешнюю и сипло вздохнула. Эту карту даже рисовать было нельзя! Тиран.

Замыкает поле. Спираль выложена. Город и Тиран в начале и в конце.

Тизерра не ожидала ничего подобного. Она не искала пророчества — она всего лишь гадала о муже и той сети, в которую он угодил — нет, не пророчества, особенно такого широкого…

«Я вижу конец Даруджистана. Спасите духи, я вижу конец родного города. Вот, Торвальд, твоя сеть».

— Ох, муженек, — прошептала она, — ты в настоящей беде…

Глаза вновь остановились на Веревке. «Ты, Котиллион? Или вернувшаяся Воркана? Это не просто Гильдия — Гильдия здесь не имеет значения. Нет, за завесой иные силы. Грядут ужасные смерти. Ужасные».

Она резко смешала карты, как будто этот жест способен отменить то, что неизбежно, порвать веревочки и освободить мир, чтобы он нашел себе новое будущее. Как будто это можно сделать так легко. Как будто мы действительно наделены правом выбора.

Снаружи прогремела телега, скрипя кривыми колесами по истертой мостовой. Копыта вола выбивали медленный, похоронный ритм, и его сопровождали лязг тяжелой цепи, скрип кожи и дерева. Тизерра завернула Колоду и спрятала в тайник. Затем подошла к другому, сделанному мужем (он, наверное, пытался сохранить его в секрете от жены, но ведь такое невозможно). Она знала, как скрипит любая доска пола, и поэтому нашла тайник несколькими днями позже его закладки.

Внутри предметы, завернутые в синий шелк — шелк Синих Морантов. Добыча Тора. Она давно гадала, где он ее взял. Даже сейчас, склоняясь над тайником, он могла почуять магию — густую, как смрад гнилой воды. Садок Рюз, не больше не меньше. А может, и нет. «Думаю, это Старшее. Магия от Маэла.

Но как связаны Синие Моранты и Старший Бог?»

Она протянула руку, сняла шелк. Пара перчаток из кожи тюленя, блестят так, словно только что вынырнули из ледяного моря. Под ним источенный водой метательный топор стиля, никогда ею не виданного — уж точно не морантский. Оружие морских налетчиков, голубое железо украшено узорами — водоворотами. Рукоять из какого-то вида поделочной кости — зверь, давший ее, должен быть ужасающе огромным. Рядом с топором заботливо уложены завернутые в тряпицы гренады, тринадцать штук — одна, как заметила она, свободна от загадочного зажигательного заряда. Странный обычай Морантов, который, однако, дал ей возможность внимательно изучить сделанные с необыкновенным мастерством идеально круглые фарфоровые сосуды, не рискуя разорвать на кусочки себя и весь дом. Да, она слышала, что морантские припасы делаются из глины — но эти, по какой-то причине, сделаны иначе. Покрытые толстым слоем лака, прозрачного, но тем не менее лазурно-голубого, гренады казались ее взору произведениями искусства, отчего их предназначение — нести гибель — казалось почти преступным.

«Ну, дорогой муженек, откуда они у тебя? Кто тебе их дал, или — что вероятнее — у кого ты их украл?»

Она знала, что если на него надавить, Тор выдаст истину. Но ей не хотелось так поступать. Успешный брак предполагает святость личных секретов. Когда столь многое разделено, следует сохранить при себе хоть что-то. Крошечные тайны, будем откровенны — но тем они драгоценнее.

Тизерра гадала, не предвидит ли муж потребность в подобных вещицах. Или это всего лишь очередной приступ природной склонности собирать сокровища, причуды одновременно разъяряющей и очаровывающей, забавной и потенциально опасной (таковы все лучшие наш черты).

Магия выводила на поверхности фарфоровых шаров бесконечные едва заметные узоры. Еще одна необычная черта. Зачарованные припасы. О чем думали Синие Моранты? Да уж, о чем они вообще думают?

* * *

На Крюппа взирали два пустых кресла — ситуация совершенно необычайная и весьма неприятная. Некоторое время назад они были заняты. Скорч и Лефф наскоро выпили по кружке, прежде чем отправиться к месту службы, на ночное бдение у ворот загадочного имения загадочной госпожи. Ох, воистину тревожащая парочка. Яростно нахмуренные лбы выражали нехарактерную мыслительную активность. Они глотали горький эль словно воду, не обмениваясь обычными благоглупостями. Следившему за их уходом Крюппу все это напомнило приговоренных на пути к виселице (или к венцу). Лишнее доказательство нечестности мира.

Но честность, будучи удобным обманом, является и понятием изменчивым, склонным вольно и беспорядочно блуждать по завиткам ракушки эго; когда одно течение столкнется с другим,… ну что же, честность покажет себя, монету с одной стороной. В злосчастном этом столкновении отыщем истоки всех типов конфликтов, от полонивших материки войн до соседской свары из-за криво поставленного забора.

Но к чему философские блуждания? Никакого воздействия на привычные дороги жизни, насколько можно судить. Пропустим их и перескочим к следующей исполненной мрачного значения сцене, в которой нахохленным стервятником входит в «Таверну Феникса» никто иной, как Торвальд Ном. Стоит на пороге, рассеянной улыбкой отвечает на небрежное приветствие Сальти, идет к бару, где Миза уже цедит для него кружку. Протянутая рука Торвальда схвачена у запястья, Миза привлекает его к себе и шепчет тихие слова, по — видимости, важные; Торвальд морщится и неохотно кивает — такого ответа достаточно, чтобы Миза выпустила его.

Подбодренный таким способом Торвальд Ном подошел к столику Крюппа и плюхается на стул. — Все плохо, — сказал он.

— Крюпп поражен, дражайший кузен Раллика, твоей жалкой жалостью к себе, твоим пессимистическим пессимизмом. Ужас, кривящийся Торвальд так замарал свой мир, что поражены даже ближайшие его приспешники! Гляньте! Темное облако уже застилает путь Крюппа. Необходимы жесты, изгоняющие подобное воздействие! — Тут Крюпп помахал рукой с малиновым платком, словно крошечным флагом. — Ах, так намного лучше. Будь уверен, Торвальд друг Крюппа, что «плохо» не так плохо, как могло бы быть, даже если оно действительно плохо.

— Раллик оставил письмо. Он желает меня видеть.

Крюпп насупил брови и попытался склониться над столом, но живот не позволил, так что он снова откинулся назад, на миг встревоженный возможностью чрезмерного разрастания объемов — но ведь это вопрос формы мебели, а значит, дела не так уж плохи, слава богам! — Не подлежит сомнению, Раллик желает всего лишь радостно поприветствовать давно потерянного кузена. То есть, утверждает Крюпп, не о чем беспокоиться.

— Видно, ты мало знаешь, — отвечал Торвальд. — Однажды я сделал нечто ужасное. Жуткое, отвратительное, порочное. Я подозреваю, что если он меня отыщет, то убьет. Как ты думаешь, почему я вообще убегал?

— Пролет в многие годы шириной ослабляет любой мост, пока он не рассыпается от толчка. Если не от толчка, то от бешеного удара кувалдой.

— Ты поговоришь с ним за меня? Крюпп?

— Разумеется. Но, увы, Раллик сделал Крюппу нечто ужасное, жуткое, отвратительное и порочное, и Крюпп не склонен прощать.

— Что? Что такое он сотворил?

— Крюпп будет думать думу кое о чем, достаточном для надежного защемления спускового крючка намерений, чтобы арбалет смог лишь бессильно и отчаянно коситься в твоем направлении. Тебе, дорогой друг, нужно будет лишь широко распахнуть объятия в нужный миг.

— Спасибо, Крюпп. Ты настоящий друг. — И Торвальд выпил залпом.

— Да, настоящий, хотя в данный миг и не стоЯщий. Крюпп благословляет тебя, но, увы, не предметом коллекции, специально предназначенной для того Синими Морантами — о, если бы Крюппу удалось самолично лицезреть эти исключительные и воистину уникальные знаки почитания! Сальти, сладкая милашка, не пора ли ужинать? Крюпп сгорает от нужды! О, и еще графинчик урожая…

— Постой. — Глаза Торвальда Нома остро заблестели. — Откуда, во имя Худа, ты о них узнал? И как? Кто тебе рассказал… никто не мог рассказать, потому что это тайна!

— Спокойнее, прошу, спокойнее, дражайший друг Крюппа. — Еще один взмах платком, завершившийся стиранием некстати выступившего на лбу пота. — Ну, слухи…

— Ни шанса.

— Тогда… э… признания умирающего…

— Мы чертовски близки к тому, чтобы услышать их прямо сейчас.

Крюпп торопливо промокал лоб. — Источник ускользает от меня, Крюпп клянется! Разве Моранты сейчас не на гребне волны?

— Они всегда на треклятом гребне, Крюпп!

— Точно. Тогда… а, волнения среди Черных бросили волнующий намек на сказанные воздаяния… или одеяния? В-общем, что-то религиозное…

— Почитания, Крюпп.

— Именно. Кто среди людей более заслужил подобное от Морантов? Никто, разумеется, что и делает их необыкновенно необыкновенными, вызывая топорщение экзоскелетных надбровий Черных и, без сомнения, Красных и Золотых и Серебряных и Зеленых и Розовых… а Розовые Моранты бывают? Крюпп не уверен. Так много цветов и так мало свободных ячеек в мозгах Крюппа! Может, Розовато-Сиреневые? — Тут он стряхнул переполненный влагой платок на сторону, что, к несчастью, совпало с прибытием Сальти, несущей поднос с ужином. Это происшествие позволило Крюппу открыть ценность дыхательной реинтеграции, хотя последующие замечания, что ужин малость пересолен, встретили холодный — очень холодный — прием.

Торвальд на удивление быстро потерял вкус к элю и ретировался (весьма невежливо!) в середине ужина Крюппа. Вот и доказательство, что манеры в наши времена уже не те, что раньше. Но когда они были еще те, скажите на милость?

* * *

Она не думает о нем — Резак был уверен. В этот миг он стал оружием, которым она пронзает себя, наслаждаясь запретным, оживляясь от измены. Она бьет себя снова и снова, замыкаясь и становясь недоступной для его касания и да, самопричиненные раны становятся намеком на направленное внутрь себя презрение, а может быть, и отвращение.

Он не знал, что думать… но есть нечто манящее в том, чтобы стать безликим, стать оружием, и эта истина заставляла его дрожать — как и тьма, которую он видел в ее глазах.

«Апсалар, этого ли ты боялась? Если так, то я понимаю. Понимаю, почему ты бежала. Ради нас двоих?» С этой мыслью он изогнулся, застонав, и излился в Чаллису Видикас. Она застонала и обмякла над ним. Пот на поте, волны жары окружили их.

Они молчали.

Снаружи чайки кричали что-то умирающему солнцу. Шум и смех, заглушенные стенами, тихий плеск волн о заваленный черепками берег, скрип трапов — корабли загружаются или разгружаются. Снаружи мир оставался таким же, как и всегда.

Резак думал о Сцилларе, о том, что совершил измену — как и Чаллиса. Да, Сциллара часто говорила, что их любовь рождена случаем и не связана обещаниями. Она настаивала на дистанции, и если в их любовных играх случались моменты бесконтрольной страсти, то оба самолюбиво старались как можно быстрее подавить ее. Он подозревал, что ранит ее — после прибытия в город некая часть души желала оставить позади все произошедшее а борту корабля, как бы завершить одну главу, обрезать все нити и начать сказку заново.

Но это невозможно. Всякие перерывы в истории жизни — не более чем следствие ограниченности дыхания, временного утомления. Воспоминания не пропадают; они сетью волочатся за нами следом, и в узловатых ячейках ее застряли все случившиеся с нами странности.

Он вел себя недостойно, ее это ранило. Это вредило даже их дружбе. Кажется, он зашел слишком далеко и уже не сможет вернуться к тому, что вдруг осознал как драгоценное, как более правильное, чем то, что он чувствует сейчас, лежа под этой женщиной.

Говорят, что радость быстро ломается под весом истины. И точно, распластавшаяся на нем Чаллиса стала куда тяжелее.

В своем молчании Чаллиса Видикас вспоминала утро, один из редких завтраков в компании супруга. На его лице читалось лукавое веселье, или, по крайней мере, намек на подобное чувство, отчего каждый продуманный жест стал казаться насмешкой — как будто, сидя за общим столом, они просто разыгрывали роли, полагающиеся домохозяевам. И находили, кажется, некое удовлетворение, сознавая лживость друг друга.

Чаллиса думала о даре привилегированности — ибо разве это не истинная привилегированность? Богатый супруг, ставший еще богаче, любовник из ближайшего окружения супруга (он запал на нее, так что можно воспользоваться им когда захочется) и еще один любовник, о котором Горлас вообще не знает. По крайней мере так она считает.

Тут сердце бешено забилось. «Что, если он послал кого-то следить за мной?» Такая возможность реальна, но что она может поделать? И что может сделать муж, узнав, что новейший любовник — не участник его игры? Что он, фактически, чужак, находящийся вне контроля и досягаемости? Не решит ли он, что и жена также вышла из — под контроля?

Горлас может запаниковать. Может стать смертельно опасным.

— Будь осторожен, Кро… Резак. То, что мы начали, очень опасно.

Он промолчал. Она слезла с него и встала около узкой кровати. — Он может тебя убить, — продолжила она, смотря сверху вниз, снова замечая, как годы закалили его тело, как бугрятся мускулы под старыми шрамами. Он не сводил с нее глаз, но выражение их было непонятным, отрешенным.

— Ведь он дуэлянт?

Она кивнула: — Один из лучших в городе.

— Дуэли, — сказал он, — меня не страшат.

— Это может стать ошибкой, Резак. Но, учитывая твое… положение, он вряд ли потрудится послать формальный вызов. Скорее наймет полудюжину негодяев, чтобы избавиться от тебя. Или даже ассасина.

— И, — спросил он, — что же мне делать?

Она заколебалась. Отвернулась, нагнувшись в поисках одежды. — Не знаю. Я только предостерегаю тебя, любимый.

— Могу догадаться, что ты в еще большей опасности.

Она пожала плечами: — Не думаю. Хотя… любой ревнивец непредсказуем. — Повернувшись, она снова оглядела его. — А ты ревнуешь, Резак?

— К Горласу Видикасу? — Вопрос, кажется, его удивил; она заметила, как напряженно он раздумывает. — Титул и богатство. Это, должно быть, славно. Родиться среди благ — не означает заслужить эти блага, так что, возможно, он недостоин своих привилегий… а может, и достоин — тебе лучше судить.

— Я не о том. Когда он берет меня, занимается любовью.

— О. Занимается?

— Иногда.

— Любит — или просто пользуется?

— Какой грубый вопрос.

В давние годы он вскочил бы и принялся расточать извинения. Сегодня он остался в кровати, следя за ней спокойным взором. Чаллиса ощутила в душе некий трепет и подумала, что это страх. Она предполагала получить контроль. Над всем этим. Над ним. Теперь она гадала, получила ли?

— Чего, — спросил он вдруг, — тебе нужно от меня, Чаллиса? Годов за годами вот этого? Встреч в пыльной пустой спальне? Хочешь владеть тем, что не принадлежит Горласу? Ведь ты же не бросишь его?

— Однажды ты звал меня бежать.

— Если и звал, ты явно отказалась. Что изменилось?

— Я.

Взор его отвердел: — Так теперь ты… решилась? Оставить за спиной все? Имение, богатство? — Он лениво обвел рукой комнатку. — Ради такой вот жизни? Чаллиса, пойми: мир большинства людей очень тесен. В нем больше ограничений, чем ты можешь вообразить…

— А ты вообразил, что среди благородных все иначе?

Он засмеялся.

По жилам ее пронеслась ярость; чтобы не выплеснуть ее, Чаллиса принялась торопливо одеваться. — Типично, — сказала она, радуясь, что сумела сохранить ровный тон. — И нечему было удивляться. Чернь всегда думает, что нам все досталось даром, что мы можем делать что захотим, идти куда захотим. Что нам дано ублажать любой каприз. Они не думают… — она развернулась и увидела, как расширяются его глаза — ведь он понял силу ее гнева. — Ты не думаешь, что люди вроде меня способны страдать.

— Я никогда не…

— Ты смеялся.

— Куда ты теперь, Чаллиса? Вернешься домой. В имение, где служанки сбегутся ожидать приказаний. Где готова смена одежды и драгоценностей. Разумеется, после расслабления в ванне. — Он резко присел. — Корабельный плотник, который жил здесь… он жил здесь, потому что больше было негде. Это и было его имение. Временное, зависящее от прихотей Дома Видикас. Когда работа была завершена, его прогнали, и он нашел новое пристанище — если повезло. — Он схватил рубашку. — А я куда пойду? На улицу. В той же одежде, в которой пришел, и смены не предвидится. Как насчет ночи? Может, перекантуюсь в номере «Феникса». Поработав на кухне, получу еду, а если Миза будет в хорошем настроении, то и помывку. А назавтра — те же жизненные трудности, тот же вопрос «что дальше?» — Она увидела на его лице иронию, но слишком быстро пропавшую. — Чаллиса, я не говорю, что ты неуязвима для страданий. Будь так, тебя здесь не было бы. Верно? Я говорю об ограниченных мирах. Они существуют повсюду, но это не означает, что они одинаковы. Иные чертовски более ограниченны, чем прочие.

— У тебя есть выбор, Резак. Он богаче, чем у меня.

— Могла бы отказать Горласу, когда он держал твою руку.

— Неужели? Да, одно в тебе не изменилось — наивность.

Он пожал плечами: — Как скажешь. Что дальше, Чаллиса?

Такое откровенное и почти не стоившее усилий отрицание всех ее аргументов потрясло Чаллису. «Ему не важно. Ничего не важно. Мои чувства, мои взгляды». — Нужно подумать, — отозвалась она, внутренне беснуясь.

Он кивнул без видимого удивления.

— Завтра вечером мы встретимся снова.

Он криво улыбнулся: — Поговорим?

— И не только.

— Ладно, Чаллиса.

Некоторые мысли, порожденные пугающим пониманием себя самого, умеют прятаться за другими мыслями, незримо скользить в тех же потоках, расти и избегать потрясенного осознания. Мы можем их ощутить, это верно — но это не то же самое, что выставить их нагими на жестокий свет правды, под которым они превращаются в пыль. Ум прячется в раковину, играет, восхищаясь своею шулерской ловкостью — по сути, так мы и живем, от мгновения к мгновению, бесконечно жонглируя отрицаниями, истолкованиями и лукавыми подмигиваниями зеркалу. Под всеми нашими «искренними» клятвами и обещаниями бушуют воля ко лжи и страсть к самооправданию.

Но разве это нам мешает?

Чаллиса Видикас спешила домой, не забыв, тем не менее, сделать круг предосторожности. Шепотки паранойи то и дело волновали море ее мыслей.

Она думала о Резаке, человеке, прежде бывшем Крокусом. Она думала о смысле нового имени, о сути найденного ею нового человека. И еще она думала (там, глубоко под поверхностью) о том, что с ним сделать. Горлас узнает, рано или поздно. Он может разгневаться, а может и нет. Однажды ей случится прийти в убежище только для того, чтобы обнаружить на кровати изрубленный, обескровленный труп Резака.

Она понимала, что попалась в ловушку. Свободные люди вроде Резака такого не поймут. Она знала, что все пути наружу сопряжены с жертвами, потерями, убытками и всяческими… мерзостями. Да, именно такое слово подходит.

Мерзость. Она заново ощутила вкус этого слова. Принялась гадать, сумеет ли жить в таком унижении. «Но зачем бы мне? Что такого я должна совершить, чтобы саму себя счесть мерзостной? Сколько жизней я готова разрушить ради свободы?» Сам вопрос отдает мерзостью. Ухватишь вожделенный цветок свободы — поранишься о бесчисленные шипы.

Но она уже крепко держит его, живет с болью, чувствует, как липкая кровь стекает по руке. Крепко держит, чтобы ощущать, чтобы вкушать, понимать грядущее и… и… принять его… если захочет.

Она может ждать действий Горласа. Или ударить первой.

Труп на кровати. Сломанная роза на полу.

Резак уже не Крокус — она видит это очень, очень ясно. Резак… опасен. Она вспомнила шрамы, старые раны от ножа, а может быть, и от меча. Другие могли остаться от стрел и арбалетных болтов. Он сражался, он забирал жизни — она уверена.

Не тот мальчик, каким был когда-то. Но взрослый мужчина… сможет ли она использовать его? Согласится ли он хотя бы моргнуть по ее просьбе?

«Когда я попрошу? Скоро? Завтра?»

Любой вздрогнул бы от таких мыслей, будь они откровенными — но ведь ее мысли были тайными, они не выходили на поверхность. Им дана была свобода плыть, кружиться в водоворотах, словно отрешаясь от реальности. Но они ведь не таковы, правда? Не отрешены от реальности.

О нет, не отрешены.

Но разве это помешает?

* * *

Оседлав волну неизмеримого удовлетворения, Баратол Мекхар вдавил громадный кулак в лицо мужчины, послав его кувыркаться по полу кузницы. Шагнул вслед тряся пронзенную острой болью руку. — Я буду рад заплатить годовой сбор Гильдии, господин, — сказал он, — когда Гильдия соизволит принять меня в члены. Если же вы будете требовать денег и одновременно отрицать мое право на профессию — что ж, первый взнос я отвесил.

Разбитый нос, поток крови, глаза, едва видные за растущими шишками… Агент Гильдии сумел лишь слабо кивнуть.

— Буду очень рад, — продолжал Баратол, — если вы через неделю зайдете за следующей порцией. А если случайно захватите пару десятков приятелей — полагаю, им я отвешу вдвое щедрей.

Собралась толпа зевак, но кузнец не обращал на нее внимания. Он не стал бы возражать против новых слухов, хотя, по всем сведениям, его личные разборки уже стали животрепещущей темой разговоров; нет сомнений, последние сказанные им слова тоже полетят по городу быстрее чумы в пустынных ветрах.

Он повернулся и ушел в лавку.

Чаур стоял около задней двери. На нем был всегдашний толстый фартук, сквозь многочисленные прожоги торчали пучки травы эсгир — единственно подходящей изоляции, растения, не горящего даже в самом буйном пламени. Руки до локтей закрывали рукавицы той же конструкции; в щипцах быстро остывал изогнутый кусок бронзы. Глаза Чаура сияли, он улыбался.

— Лучше верни это в горн, — сказал Баратол. Как и ожидалось, дела разворачивались вяло. Гильдия начала и подогревала компанию травли, а прочие гильдии готовы были поддержать ее «черные списки». Покупающие у Баратола могли обнаружить, что им откажут в продаже самых разных вещей, и это, разумеется, угрожало их разорить. Перед лицом самого Баратола уже закрылись двери большинства лавок, в которых он покупал необходимые материалы. Приходилось искать замену на черном рынке, что всегда бывает небезопасно. Как и предсказал его приятель Колотун, обитавшие в городе малазане не обратили внимания на угрозы и предостережения против торговли с кузнецом. В их натурах было, очевидно, что-то, заставляющее сопротивляться давлению — один намек на то, что им нельзя что-то делать, взъерошивал перья и зажигал в глазах упрямый блеск. Резня у К’рула показала, что подобная дерзость может оказаться фатальной. Горе навеки осталось в душе Баратола, но оно делило место с темной, холодной яростью. К невезению недавнего посланника Гильдии Кузнецов, ярость побудила Баратола действовать согласно инстинкту, едва он услышал требование денег.

Он приехал в Даруджистан не ради создания врагов, но, тем не менее, обнаружил себя в гуще войны. Может быть, нескольких войн сразу. Как тут не быть дурному настроению!

Он прошел в мастерскую, и жар двух растопленных печей обрушился на него дикой волной.

Секира требует нового лезвия; а может быть, следует изготовить и меч — что-то, с чем можно показываться на улицах.

Новая жизнь Баратола Мекхара в Даруджистане оказалась какой угодно, только не мирной.

* * *

Беллам Ном был, по мнению Муриллио, единственным учеником школы фехтования, достойным так зваться. В свои пятнадцать лет он еще боролся с подростковой неуклюжестью, но, тем не менее, подходил к обучению с удивительной обстоятельностью. Что еще удивительнее, ему искренне хотелось учиться.

Стонни Менакис давно не удостаивала школу вниманием, так что Муриллио пришлось принять почти все обязанности на себя. Он обнаружил, что даже поверхностное знакомство с Ралликом (и Торвальдом) Номами заставляет его отнестись с уважением с любому носителю этой фамилии, так что с пареньком он занимался гораздо больше, чем с другими. Молодой человек стоял перед ним весь в поту, пока остальные ученики проходили через ворота. Эхо голосов быстро затихало; Муриллио понимал, что Беллам совсем не удовлетворен мучительно медленным темпом сегодняшних уроков. — Учитель, — сказал он, — я слышал про одно упражнение, с подвешенными кольцами. Чтобы освоить идеально точный выпад, пронзая дыры и не касаясь краев колец…

Муриллио фыркнул: — Да. Полезно, если ты решил работать в бродячем цирке. О да, Беллам, точный прицел необходим мастеру рапиры — не стану отрицать. Но упражнение как таковое имеет ограниченную ценность.

— Почему?

Муриллио окинул юношу взглядом и вздохнул: — Что же. Упражнение имеет много условностей, никогда не случающихся в реальной схватке. Ты овладеваешь точностью выпада — полезной, нет сомнения — когда она осваивается вместе с прочими упражнениями. Стойка, дистанция, расчет времени, все виды позиций оборонительных и атакующих. Лицом к лицу с настоящим противником. Нанизывание колец впечатляет, но требуемая при этом форма концентрации отличается от концентрации в реальной дуэли. Так или иначе, ты можешь провести следующие два месяца, изучая нанизывание колец — или провести два месяца, учась оставаться живым перед лицом опытного врага и даже становиться для него угрозой. Выбор за тобой.

Беллам Ном вдруг улыбнулся, и Муриллио заметил, как он похож на сколько-там-юродного брата. — Все же я могу им заниматься в свободное время.

— Скажу тебе вот что. Ты нанизываешь кольца, учитель внезапно атакует, ты ухитряешься не упасть, открыв незащищенный бок, отражаешь два выпада, колешь меня или кого там в переднюю ногу, чтобы не дать подойти ближе и делаешь ответный выпад, сразу после этого отступив. Сделаешь так, и я отдам тебе вторую из моих лучших рапир.

— И долго мне готовиться?

— Сколько хочешь, Беллам.

— Дополнительное время с наставником, — послышался голос из тени колоннады, — тоже не бесплатное.

Муриллио повернулся, поклонился Стонни Менакис. — Хозяйка, мы только разговаривали.

— Ты давал советы, — оборвала его она, — и подначивал ученика. Первое квалифицируется как урок. Второе — как согласие на сверхурочные занятия в будущем.

Улыбка Беллама стала шире. — Уверяю вас, Госпожа, мой отец не замедлил оплатить дополнительный счет.

Женщина фыркнула, выходя из сумрака. — Любой?

— В разумных пределах — да.

Она выглядела ужасно. Она стала старой, утомленной, одежда истрепалась. Не знай ее Муриллио, он принял бы Стонни за пьяницу в периоде кратковременного протрезвления, за которым последует падение в гибельную бездну. Он понимал, что ее гнетет не алкоголь, а нечто гораздо более трагическое. Стыд и вина, презрение к себе, горе. Нежеланный сын похищен — вообразить, будто такое оставит ее равнодушной, означает вовсе не понимать людей.

Муриллио сказал Белламу: — Тебе лучше идти.

Учителя смотрели в спину уходящему. — Погляди, — пробормотала Стонни, когда Беллам достиг ворот. — Одни локти и колени.

— Это пройдет.

— Всего лишь этап?

— Да. — Он узнавал игру, способ говорить о Харлло, не называя его имени, не упоминая о жизни, которая его могла бы ожидать, об украденном будущем. Она занималась этим снова и снова, при любой оказии. Внешне невинные реплики — на деле самобичевание мазохистки. Для этого требуется кто-то вроде Муриллио, кто-то, готовый стоять и слушать и делать вид, что все в норме — не замечая метания, не замечая кровь души, оросившую землю под ее сапогами. Она поймала его в ловушку такой роли, пользуясь его влюбленностью, восхищением. Он уже не был уверен, что любовь сможет выдержать подобное злоупотребление.

Мир мал. И становится все меньше.

Он обошел все бедняцкие трущобы к югу от города, между большими дорогами. Он осмотрел десятки неопознанных трупов. Фактически это вошло в привычку; располагая лишь невнятным описанием Харлло, он старался сделать все, что мог. Никто, знавший ребенка, не смог ходить с ним. Ни Стонни, ни Мирла или Бедек. То и дело Муриллио приходилось спускаться в очередную яму и поближе рассматривать очередного мальчишку, вялое пыльное лицо, глаза, сомкнутые во сне или зажмуренные от боли; молчаливые недвижные лица уже преследуют его ночами, проходят парадом, траурной процессией столь горестной, что он просыпается со слезами на глазах.

Стонни он ничего не рассказывал. Не рассказывал о том, как совместные с Крюппом расспросы среди рыбаков и моряков не подтвердили версии о похищении пятилетнего мальчика. Каждый след приводил в пустоту, не давая даже намека или отдаленной возможности — лишь отдаленное сходство с еще одним ребенком, брошенным задолго до прихода смерти — «дважды мертвым», как выражаются стражники, ведущие записи о найденных телах.

— Я подумываю передать мою долю в школе, — сказала Стонни. — Тебе.

Он удивленно повернул голову: — Я не приму.

— Тогда будешь дураком. Хотя я так и знала. Ты подошел бы лучше. Был бы лучшим учителем. Я с трудом поддерживала в себе интерес с самого начала — все было только ради денег. Сейчас я вижу, что готова все бросить. Я не забочусь о школе и учениках, даже о самых способных вроде Нома. Честно говоря, мне ни до чего нет дела.

«Даже до тебя, Муриллио». Да, он расслышал невысказанные слова. Ну, похоже, она готова его прогнать. Как ни мил он ей в качестве партнера игры в самоистязание, для полного саморазрушения нужно одиночество. Изоляция — не просто защитный механизм: оно служит для подготовки к наказаниям более серьезным, а венцом их обычно является самоубийство. Со своей позиции она может видеть изгнание Муриллио как милость. Увы, это самая несносная форма жалости к себе.

Он отдал сердце не той женщине. «Расчет времени, Беллам Ном, это всё. В мечом в руке.

С любовью в руках.

Да ладно. Я понял это, орудуя рапирой».

— Не принимайте поспешных решений, — сказал он. — У меня осталось одно средство… «Не очень приятное, но тебе лучше не знать».

Стонни просто отвернулась. — Тогда до завтра.

* * *

Многие люди, пропитавшись за прожитые годы жесткой негибкостью, приобретают страх перед незнакомыми местами, хотя в то же время жаждут каких-то перемен в жизни, чего-то нового. «Новое» для них — мир фантастический, бесформенный, являющийся ответом на смутные мечты; для него характерно скорее отсутствие старого, нежели присутствие нового. Он — соединение эмоций и игр завистливого воображения, и точное местоположение тут не важно. Попасть в этот мир возможно лишь путем ломки обыденной ситуации, мучительных дерзаний — и как тут не родиться стражу?

А некоторые решают вообще ничего не менять. Некоторые отрицают даже самые разумные перемены.

В «К’рул-баре» бывший солдат малазанской империи Дымка стояла над бесчувственным телом любовницы; за ее спиной ходил взад и вперед Дергунчик, бормоча под нос самообвинения, перемежающиеся взрывами ругательств на полудюжине языков.

Дымка понимала, что же подвигло Хватку на роковой шаг. Но это нисколько не уменьшало ее ярости. Тот же целитель Высшего Денала, что пользовал ее, внимательно осмотрел Хватку, едва Дергунчик привез ее на телеге — и смог лишь подтвердить, что сделать ничего нельзя. Или Хватка очнется, или нет. Дух ее вырван из тела и ныне блуждает неведомо где.

Целитель ушел. Внизу, в главном заде Дюкер и Сциллара сидели в компании призраков. Посетителей почти не было. Дымка, хотя была еще слаба, принялась собирать оружие и доспехи. Дергунчик вышел вслед за ней в коридор. — Что ты задумала? — спросил он, дыша ей в спину.

— Сама не знаю, — бросила она, входя в свою комнатку и бросая кольчугу на кровать. Затем она стянула рубаху и принялась искать стеганое белье.

Глаза Дергунчика выпучились еще сильнее, когда он смог увидеть ее груди, небольшую выпуклость живота, сладкое…

— Ты мне поможешь застегнуться, — сказала она.

— Ух ты… Да. Ладно. А как насчет меня?

Она уделила ему мгновенный взгляд. — Ты решил помочь?

Он зарычал в ответ.

— Хорошо. Пойдем за арбалетами, захватим еще кучу болтов. Ты будешь меня прикрывать, пока это возможно. Выйдем порознь.

— Так точно, Дымка.

Она подняла кольчугу над головой, просунула руки в жесткие рукава.

Дергунчик открыл сундук, вытащив из-под кровати? и принялся ворошить содержимое, ища полосы черной ткани, которыми можно будет прочнее примотать кольчугу к телу Дымки. — Боги, женщина! Для чего тебе все эти тряпки?

— Для банкетов и званых вечеров, разумеется.

— Женщина, ты ни на одном за всю жизню не была.

— Вероятность существует всегда, Дергун. Да, вон те. Проверь, есть ли там крючки.

— Как ты хочешь найти гнездо?

— Просто, — ответила она. — Не знаю, почему мы сразу не подумали. Имя, что назвала Хватка, имя, которое слышал Джагут. — Она выбрала в качестве оружия пару длинных виканских ножей, надела ремень, опустив его пониже. Послала Дергунчику суровую улыбку. — Я собираюсь спросить Угря.

Глава 16

Нет, я не видел ничего прекрасней

Послушай, птица в клетке говорит

Устами отходящего; исчезнет он, а голос

Жить будет, весточки передавать

Оттуда, льстить или язвить, не разбирая

Смогу ли вынести все это. И не знаю

Не треснет ли доспех, когда клюв нелюдской

Раскроется приветом от покойника и голова

Склонится, проводя наказы духа

Вообрази зев пустоты и безрассудство смысла

Закрыта клетка саваном ночным

Чтоб заглушить слова апостолов незваных

Божков из протяженной бездны, неминучих туч

Между живым и мертвым, «здесь» и «навсегда»

Путь по мосту от боли не избавит

Да, я не знаю ничего прекрасней

Послушай птицу — говорит и говорит

И говорит в ней тот, кто растворился

Отец, ушедший, чтоб незримое узреть

И говорит, и говорит, и плачет

Голосом отца.

«Птица в клетке», Рыбак Кел Тат

Это вряд ли можно назвать дыханием. Скорее его разбудил запах смерти, сухой, всего лишь отзвук смрадного гниения, свойственного костяку зверя в высокой траве, высохшему, однако еще окруженному облаком удушливой вони. Открыв глаза, Каллор обнаружил, что смотрит на огромную гнилую голову дракона, что длинные клыки и сморщенные десны почти касаются его лица.

Утренний свет притух; казалось, отброшенная драконом тень извивается, словно раздуваемая столетиями утраченного дыхания. Когда бешеный стук сердца начал замедляться, Каллор повернулся набок — змеиная голова дракона чуть склонилась, наблюдая его движения — и осторожно встал, не поднося руки к мечу, лежавшему около его подстилки. — Я не просил компании, — сказал он, скривив губы.

Дракон отвел голову, треща чешуей, изогнул змеиную шею и сел, дважды взмахнув крыльями.

Каллор видел грязь, скопившуюся в складках суставов чудовища. Передняя лапа покрыта сетью тонких корней — бесцветной насмешкой на спавшиеся кровеносные сосуды. В темных ямах под изогнутыми надбровными дугами остался лишь намек на глаза — серые и черные ошметки плоти, не способные передавать эмоции или намерения; и все же Каллор ощутил взор неупокоенного дракона столь же отчетливо, словно тот провел акульей кожей по его лицу.

— Ты проделал, подозреваю, — начал он, — непростой путь. Но я не для тебя. Я ничего не могу тебе дать, даже если бы и хотел — а я не хочу. И не воображай, что я стану заключать с тобой сделки, какими бы не были твои алчные планы.

Он оглянулся на разбитую вчера стоянку и увидел, что костерок еще курится дымом над пригоршней углей. — Я голоден и хочу пить. А ты можешь идти куда захочешь.

Вибрирующий голос дракона раздался внутри черепа Каллора. — Ты не можешь знать моей боли.

Воин хмыкнул: — Ты не можешь испытывать боли. Ты мертв и, похоже, тебя успели похоронить. Давным-давно.

— Душа корчится. В ней отчаяние. Я сломлен.

Каллор подбросил в костер несколько кусков бычьего навоза и поднял голову: — А мне все равно.

— Я мечтал о троне.

Внимание Каллора обострилось, он принялся размышлять. — Ты хочешь найти хозяина? Непохоже на ваш род. — Он потряс головой. — Трудно поверить.

— Потому что не понимаешь. Никто из вас не понимает. Есть так много вещей превыше вас. Ты хочешь сделаться Королем-в-Цепях. Так что не смейся над ищущими хозяина, Верховный Король Каллор.

— Дни Увечного Бога сочтены, Элайнт, — отозвался Каллор. — Но трон останется и после того, как тление сожрет цепи.

Они замолчали. Утреннее небо было ясным, слегка красноватым из-за пыльцы и пыли, которые словно бы вечно клубятся над здешними землями. Каллор увидел, что в костре наконец снова заплясало пламя, и протянул руку за котелком — маленьким, помятым и закопченным. Налил в него последнюю воду, повесил над огнем на треногу. Клубы насекомых — самоубийц влетели в пламя, исчезая огненными искорками, и Каллор подивился столь упорному стремлению к смерти — их жажда конца кажется неодолимой. Но он этой страсти не разделяет…

— Помню свою смерть, — сказал дракон.

— А стоит помнить?

— Джагуты были упорным племенем. Многие видели в их сердцах лишь холод…

— Их неправильно понимали?

— Они смеялись над твоей империей, Верховный Король. Они отвечали тебе презрением. Кажется, раны не зажили до сих пор.

— Свежее напоминание, вот и все, — буркнул Каллор, следя, как вода медленно закипает. Бросил пригоршню трав. — Ладно, рассказывай свою историю. Я рад развлечься.

Дракон поднял голову, как бы изучая восточный горизонт.

— Неразумно глядеть на солнце, — заметил Каллор. — Можно глаза выжечь.

— Когда-то оно было ярче. Помнишь?

— Изменения орбиты, так думали К’чайн Че’малле.

— И Джагуты тоже. Они весьма тщательно изучали мир. Скажи, Верховный Король, знаешь ли ты, что они лишь однажды нарушили свой покой? Нет, не в войне с Т’лан Имассами — войну начали дикари, а Джагуты лишь неохотно огрызались.

— Нужно им было напасть на Имассов первыми. Уничтожить паразитов.

— Возможно. Но я говорил о войне более ранней — войне, уничтожившей Джагутов задолго до прихода Имассов. Войне, разбившей их единство, превратившей их жизнь в бесконечное бегство от неумолимого врага. Да, задолго до Т’лан Имассов.

Каллор немного подумал и хмыкнул: — Я мало разбираюсь в джагутской истории. Что за война? С К’чайн Че’малле? С Форкрул Ассейлами? — Он покосился на дракона. — А может, с Элайнтами?

В тоне дракона прозвучала горечь: — Нет. Среди нас были те, кто решил сражаться в войне вместе с джагутскими армиями…

— Армиями? Армии Джагутов?

— Да, весь народ собрался в полчище с единой волей. Несчетные легионы. Их знаменем была ярость, их рога кричали о несправедливости. Когда они шагали, стуча мечами о щиты, само время замедляло бег. Сотня миллионов сердец из острого железа. Тебе, Верховный Король, не дано вообразить такое. Твоя империя была лишь порывом ветра перед их бурей.

Каллору нечего было сказать. Не осталось ни ехидных комментариев, ни презрительных сомнений. Перед умом его предстала описанная драконом сцена, и слова куда-то пропали. Вот бы увидеть такое!

Дракон, казалось, уловил его потрясение. — И все же, Верховный Король… Когда ты ковал свою империю, ты поднял пыль во всем мире. Великое дерзание, главный вызов. Мы сражались. Мы отказывались отступить. Мы потерпели поражение. Пали. Столь многие из нас пали… но можно ли было мыслить иначе? Можно ли было отказаться от справедливости нашего дела, хотя оно и было обречено?

Каллор смотрел на дракона. Чай кипел в котелке. Он почти мог расслышать эхо десятков миллионов, сотен миллионов, умирающих на равнине столь обширной, что горизонты не могли вместить ее. Он видел огни, реки крови, небо, забитое пеплом. Создавая образ, он черпал из собственного стремления к разрушению, только увеличивая его в тысячи раз. Дыхание сбилось, грудь залило болью. — Кто, — выдавил он. — Что? Какой враг мог повергнуть такую силищу?

— Восплачь о Джагутах, Верховный Король, когда ты сядешь наконец на свой трон. Скорби, ибо есть цепи, опутавшие все живое, и не тебе порвать их. Рыдай по мне и моим павшим сородичам — тем, что без колебаний вступили в войну, в которой невозможно победить. Запиши навеки в глубине души своей, Каллор Эйдеранн, что Джагуты осмелились на битву, в которую не решался вступить более никто.

— Элайнт…

— Подумай об этом народе. Подумай о них, Верховный Король. О жертве, которую принесли они ради всех нас. Подумай о Джагутах, о невозможной победе, вырванной из сердца поражения. Подумай — и поймешь то, что должно случиться. Возможно, ты один будешь знать достаточно, чтобы в совершенстве почтить их память, почтить принесенную ими жертву.

Верховный Король! Единственная война Джагутов, главная их война, велась против самой Смерти.

Тут дракон отвернулся и распростер потрепанные крылья. Магия расцвела вокруг громадного существа, поднимая его в воздух.

Каллор встал, следя за Элайнтом в коричном небе. Безымянный мертвый дракон, павший во владениях Смерти, павший и в падении просто… сменивший сторону. Нет, в такой войне победы быть не может. — Проклятый глупец, — прошептал он вслед Элайнту. — Все вы проклятые глупцы. «Благослови вас всех. Готос, когда встретимся в следующий раз… Верховный Король должен будет извиниться».

По морщинистым щекам, которые, казалось, были обречены на вечную сухость, текли ручьями слезы. Теперь он будет думать долго, думать трудно, возвращаясь к чувствам, потерянным очень давно и оттого кажущимся чужеродными и опасными для гаваней его души.

Он будет удивляться, с растущим беспокойством, мертвому Элайнту, который, сбежав из королевства Смерти, решил выбрать новым хозяином Увечного Бога.

Трон, сказал как-то император Келланвед, сделан из многих частей. И, добавил он, любая может сломаться, причиняя королю вечные неудобства. Нет, не годится просто сидеть на троне, пропадая в его вечном одиночестве. Он знал это задолго до того, как Келланвед возмечтал о собственной империи. Вот только он не умеет создавать звучные высказывания.

Что ж, все не без порока.

* * *

В темном озерце десятки валунов поднимались над лишенной проблесков света, лишенной, по видимому, жизни поверхностью. Они кажутся островками, не связанными между собой; не видно ни цепи, свидетельствующей о затопленной горной гряде, ни полукруга, означающего потухшую кальдеру. Каждый торчит отдельным, дерзким вызовом.

Так ли было в начале начал? Бесчисленные ученые изощрялись, придавая смысл существованию отдельных миров, налагая на них порядок множеством истолкований. Прочерчивались линии, ставились разноцветные значки; лица слились в философские течения. Свойства, аспекты… вот Тьма, а вон там Жизнь. Свет, Земля, Огонь, Тень, Воздух, Вода. И Смерть. Эти аспекты будто бы начинались как сущности чистые, не запятнанные взаимными касаниями. Время — это некий враг, переносящий заразу от одного к другому.

Эндест Силан много размышлял обо всем этом — и оставался в плену колючей, гнетущей неуверенности. Его опыт говорил, что чистота — неприятная концепция, и картина воображаемого мира чистоты наполняла его страхом. Совершенно чистое бытие — лишь физический аналог точки зрения уверенного-во-всем существа. В нем жестокость будет процветать, не сдерживаемая сочувствием. Чистый не может уважать нечистых, не так ли? Ему даже не потребуется оправдывать их уничтожение, ведь низость нечистого всегда самоочевидна.

Как бы не начинался мир, полагал он, чистые формы были лишь сырым материалом для творения более изысканного. Любой алхимик знает: трансформация начинается лишь в смеси. Для процветания жизни необходима бесконечная череда катализаторов.

Его Лорд это понимал. Само понимание заставило его сделать то, что он сделал. А перемены оказались — для многих — устрашающими. Аномандер Рейк сражался за вселенную практически один. Даже братья его отпали, скованные кровными узами, и погрузились в последовавший хаос.

Был ли Харкенас воистину первым городом? Первым, самым гордым сигналом наступления космического порядка? Действительно ли Тьма предшествовала всему иному? Как насчет других миров, соперничающих королевств? И, если хорошенько подумать над веком творения, не началось ли смешение уже тогда? Разве не было Смерти во владениях Тьмы, Света, Огня и так далее? Да и как Жизнь и Смерть могли существовать отдельно друг от друга?

Нет, он верит теперь, что Век Чистоты — всего лишь миф, изобретение, удобное разделение всех необходимых для сущего сил. Но … не он ли был свидетелем Явления Света? Добровольного отречения Матери Тьмы от вечной стагнации? Не он ли собственными глазами наблюдал рождение солнца над благословенным, драгоценным городом? Почему он не понял уже тогда, что неизбежны иные последствия? Что пробудится огонь, завоют яростные ветры, вздыбятся воды и земля пойдет трещинами? Что смерть хлынет в их мир жестокими ливнями насилия? Что Тень скользнет между вещами, едва заметно извращая все первоначальные абсолюты?

Он одиноко сидел в комнате, как делают все старики, когда последний ровесник — свидетель уходит, когда лишь каменные стены и бесчувственная мебель сгрудились вокруг, насмехаясь над последними вздохами, над последними жалкими резонами продолжать жизнь. Но ум его свидетельствовал все с той же острой, мучительной ясностью. Андарист входит, шатаясь. Кровь на его руках. Кровь запятнала искаженное горем лицо рисунком расщепленного дерева … о, ужас в его очах до сих пор заставляет Эндеста Силана вздрагивать, желая отказаться от проклятия свидетельства…

Нет, лучше каменные стены и бесчувственная мебель. Все ошибки жизни Андариста собрались в бормочущем безумии широко распахнутых глаз.

Да, он отпрянул, когда этот взор коснулся его. Некоторые вещи лучше никогда не рассказывать, никогда не передавать, не просовывать сквозь тяжелые завесы, отделяющие внешнее и внутреннее, не втискивать в глубину души беззащитного свидетеля. «Оставь боль себе, Андарист! Он оставил тебя — он оставил тебя, считая, что ты будешь умнее. Не гляди как преданный, проклятие! Его нечем корить! И меня не надо».

Разбить Тень — значит выпустить ее во все миры. Даже при рождении она была неизбежно эфемерной иллюзией, спиралью бесконечных, на себя самих ссылающихся тавтологий. Тень была аргументом, а аргументу для существования достаточно себя самого. Мечта солипсиста — держаться за тень и видеть все иное призрачным, нелепым заблуждением, в лучшем случае — сырой материей, придающей форму тени, в худшем всего лишь потребностью тени определять себя… Боги, зачем искать смысл во всем этом? Тень есть и Тени нет, и жить в ней означает быть ни тем и ни этим.

«Твои дети, милая Тень, усвоили силу Анди и благочестие Лиосан, сделав из смеси нечто беспредельно дикое и жестокое. Это ли не обещание славы?»

Он понял, что сидит, обхватив голову руками. История нападает, круша слабую оборону. После Андариста он увидит понимающую полуулыбку Сильхаса Руина, ту зарю, на которой он встал рядом со Скабандари, как будто зная будущее, как будто с удовлетворением принимая будущее — и, сделав так, избавил своих сторонников от близкой смерти, когда Лиосан закрыли окоемы, когда их солдаты запели ту ужасающую, безумную песню, рождая музыку разрывающей сердца красоты, чтобы объявить о военном походе и резне — избавил своих сторонников от немедленной смерти, подарив им несколько дней или недель. Прежде чем Эдур повернулись против израненных союзников на поле битвы другого мира.

Тень порвана, разбита на части, плывет в тысячу сторон сразу. Подуйте на голову одуванчика, и семена взовьются в воздух!

Андарист сломлен. Сильхас Руин пропал.

Аномандер Рейк стоит один.

Так долго. Так давно…

Алхимики знают: неверный катализатор, неправильная смесь, неточные пропорции — и всякий контроль исчезает. Трансформация идет неуправляемо, взрываясь катастрофой. Смятение и ужас, подозрения и война — а война рождает хаос. Так было, так есть и так будет всегда.

«Поглядите на нас бегущих, грезящих об утраченном покое, о веке чистоты и застоя, когда мы обнимали гниль как любовницу и любовь делала нас слепыми и мы были довольны. Мы были довольны, пока оставались занятыми.

Поглядите на меня.

Вот что значит быть довольным».

Эндест Силан глубоко вздохнул, поднял голову, поморгал, очищая глаза. Владыка верит, что он сможет это сделать, и он должен поверить владыке. Всего лишь.

Где-то в крепости пели жрицы.

* * *

Рука ухватилась крепко. Резкий, сильный рывок оторвал Апсал’ару от оси повозки; изрыгая проклятия, она тяжело шлепнулась на мокрую землю. Взирающее сверху лицо знакомо, но лучше бы оно было незнакомым. — Ты сошел с ума, Драконус?

В ответ он схватился за цепь и принялся вытаскивать ее из-под днища.

Она яростно, негодующе извивалась в грязи, ища любой возможности встать или даже оказать сопротивление. Камни перекатывались под укусами пальцев, грязь хлюпала, обмазывая локти, колени, стопы. А он все тянул, относясь с ней пренебрежительно — что за гадкое обращение, подобающее разве что визжащему карманнику. Позор!

Наружу из благословенного сумрака фургона, по усеянной валунами грязи — со всех сторон звенят цепи, натягиваясь и снова падая на борозды, и поднимались снова, снова, как только те, что прикованы на концах, делали очередной безнадежный шаг. Звук, доводящий до безумия своей бесцельностью!

Апсал’ара встала, подобрала цепь и сверкнула глазами на Драконуса. — Подойди поближе, — прошипела она, — чтобы я могла разбить твое смазливое личико.

Улыбка его была безрадостной. — Зачем бы мне делать по-твоему, Воровка?

— Чтобы позабавить меня, разумеется. Ты заслужил это, вытащив меня оттуда.

— О, — ответил он, — я много чего заслужил, Апсал’ара. Но в данный момент мне нужно лишь твое внимание.

— Чего тебе? Мы не можем ее остановить. Если я хочу встретить конец, нежась на оси — почему бы нет?

Им пришлось двинуться, делая через несколько каждые мгновений очередной шаг — повозка ползет всё медленнее, так же медленно, как отчаяние просачивается в ее сердце.

— Ты перестала ломать цепь? — спросил Драконус, самим тоном словно бы предлагая забыть о том способе, которым он вытащил ее.

Она решила, миг спустя, что он прав. По крайней мере хоть что-то … драматическое. — Еще несколько столетий, — сказала она, пожимая плечами, — которых у меня не будет. Проклятие тебе, Драконус — здесь не на что смотреть. Дай мне залезть обратно…

— Я хочу знать, — обрезал он, — когда придет время битвы — ты, Апсал’ара, встанешь на моей стороне?

Она смотрела на него. Мужчина, достаточно красивый даже под этой черной бородищей. Привыкшие выражать злобу глаза давно погасли, в них читалось странное ошеломление, нечто близкое к сожалению, нечто… мудрое. «О, мир меча воистину умеет усмирять». — Почему бы? — спросила она.

Тяжелые брови поднялись, словно вопрос удивил его. — На своем веку я повидал многих, — сказал он торопливо. — Очень многих. Одни внезапно появлялись, крича от ужаса, отчаяния и горя. Другие… были уже немыми, лишенными надежды. Столь многие поддались безумию, Апсал’ара…

Она оскалила зубы. Да, она их слышит. Голоса доносятся сверху в ее убежище. То и дело под нескончаемым дождем одна из цепей начинает смещаться в сторону, царапая остальные — значит, существо на ее конце бредет слепо и бездумно, чтобы вскоре пасть и не встать больше. Остальные переступают через неподвижную цепь, и она начинает влачиться сзади, прибавляя свой вес к весу повозки.

— Апсал’ара, ты прибыла, шипя как кошка. Но немного времени понадобилось, чтобы ты начала искать пути к бегству. И ты не останавливалась. — Он помолчал, вытер рукой лицо. — Здесь так мало тех, кем я готов… восхищаться. — Улыбка Драконуса была неотразимой, потрясающей. — Если нам суждено пасть, я хочу выбрать, с кем быть в последний миг. Да, такой я самолюбивый. Прости, что так бесцеремонно тебя вытащил.

Она молча шла рядом. Думала. Наконец она вздохнула: — Говорят, что с хаосом способна бороться лишь воля. Что иного оружия нет.

— Так говорят.

Она глянула на него искоса. — Ты меня знаешь, Драконус. Знаешь, что у меня сильная воля.

— Да, ты сражалась долго, — кивнул он. — Очень долго.

— Хаос захочет мою душу. Захочет порвать ее, уничтожить разум. Он станет яриться вокруг меня.

— Да.

— Некоторые из нас сильнее прочих.

— Да, Апсал’ара. Некоторые из нас сильнее прочих.

— И ты задумал собрать их вокруг себя, сформировав ядро. Ядро сопротивления, упорной воли.

— Именно это я и задумал.

— Чтобы выйти на другой стороне? Есть ли другая сторона, Драконус?

— Не знаю.

— Не знаешь, — повторила она… или, скорее, прорычала. — Всю свою жизнь, — сказала она, — я выбирала одиночество. В борьбе, в победах и поражениях. Драконус, я встречу забвение так же. Должна… мы все должны. Объединение бессмысленно, ведь умирает каждый в одиночку.

— Понимаю. Тогда прости меня, Апсал’ара, за все это.

— Другой стороны нет, Драконус.

— Да, вероятно.

Она еще раз подтянула цепи, взвалила их тяжесть на плечо и побрела прочь от него, назад, к фургону. Нет, она ничего ему не отдаст, ведь даже надежда невозможна. Он зря ей восхищался. Борьба — безумие. Зачем сопротивляться неодолимому, сражаться с непобедимым…

Враг захватит ее разум, ее личность, разорвет ее на кусочки — и она сможет ощущать потери, по крайней мере вначале — пустоты в памяти, или россыпь простых вопросов, на которые уже не найти ответов. Но вскоре понимание исчезнет, оставшиеся куски будут кружиться разрозненно, одиноко, не ведая, что были частями чего-то целого, чего-то большего. Ее жизнь, ее сознание станет кучкой сирот, скулящих от каждого резкого звука, каждого незримого толчка окружающей тьмы. От женщины к ребенку, беспомощному младенцу.

Она знала, что так будет. Она знала также, что в конце придет милость тупого непонимания, невинности неодушевленных вещей. Сироты растворятся, не помня себя, и не останется ничего.

Чей рассудок не устрашился бы такой участи?

— Драконус, — шепнула она, хотя была уже далеко, снова под днищем повозки. — У хаоса нет другой стороны. Смотри на нас. Каждый скован. Вместе, но в одиночестве. Смотри, как мы бредем по времени к своему концу. Ты сделал меч, но меч — лишь форма, приданная чему-то превыше тебя, превыше любого отдельного существа, любого отдельного разума. Ты лишь сделал это управляемым.

Она скользнула в тень за передним колесом. В густой, липкий дождь.

— Аномандер Рейк понимает, — прошипела она. — Он понимает, Драконус. Больше, чем смог ты. Больше, чем когда-либо сможешь. Мир внутри Драгнирпура должен умереть. Вот величайшая из мыслимых милостей. Величайшая из жертв. Скажи, Драконус, ты согласен отпустить силу? Ты готов подавить самолюбие, избрав это… это оскопление? Меч, твоя холодная, железная улыбка мести — ты готов увидеть его бесполезной вещью в руках? Мертвым, как любой другой кусок кованого железа?

Поднырнув под ось, она положила цепь на деревянную балку. Вскарабкалась следом. — Нет, Драконус, ты бы так не смог. Не правда ли?

В глазах Рейка, когда он убивал ее, была жалость. Было горе. Но она даже в тот последний миг разглядела, что страсти эти обузданы.

Близким будущим. Только здесь и сейчас она поняла.

«Ты даруешь нам хаос. Ты даруешь нам избавление».

И она поняла, что окажись на месте Аномандера, завладей Драгнипуром — не смогла бы принести такой жертвы. Сила оружия соблазнила бы ее — медленно, неодолимо.

Никто иной. Никто иной, как Аномандер Рейк.

Слава богам.

* * *

Он очнулся от укола в уголок глаза. Отпрянул, задыхаясь, цепляясь руками за теплые тела. Сзади лежал слепой художник Кедаспела, лицо его исказилось от ярости. Стило отдернулось.

— Стой! Вернись! Вернись и вернись, стой и стой, я почти закончил! Я почти закончил и я должен закончить пока не станет поздно, станет поздно!

Дич увидел, что половину изувеченного тела покрыли татуировки, всю кожу, оставшуюся открытой, когда он лежал без сознания на груде падших. Долго ли он лежал без чувств, пока безумная тварь прокалывала дырочки? — Я же сказал! Не меня! Не меня!

— Нужда. Вершина и крест и точка опоры и сердце. Он выбрал тебя. Я выбрал тебя! Нужда! Или мы все потеряны, мы все потеряны, все потеряны. Вернись. Где же ты где ты и где ты? Ложись как раньше, рукой вверх, подставь запястье — и край глаза…

— Я сказал, нет! Подойди еще раз, Кедаспела, и я выдавлю из тебя жизнь. Клянусь! Я размозжу твою шею. Или пальцы переломаю, каждый клятый палец!

Лежавший на животе Кедаспела отдернул руки, спрятал под грудью. В глазницах сверкнуло негодование, хотя они и были пусты. — Ты не должен этого делать, не должен этого. Я почти закончил с тобой. Видел, что твой разум улетучился, оставив мне плоть — все, что нужно, все, что было нужно и еще нужно, неужели не понимаешь?

Дич отполз еще дальше, далеко от хватки Тисте Анди. Перевернулся и спрятался между двух туш демонов (оба мерзко заерзали под его тяжестью). — Не подползай ближе, — прошипел он.

— Я должен тебя убедить. Я позвал Драконуса. Позвал его. Будут опасности, они всегда приходят с Драконусом. Но я позвал его, позвал его.

Дич осторожно опустился на спину. Он знал, что всему приходит конец. Всякий раз, когда его разум будет слабеть, стремясь к забвению, безумный художник сможет подползти и продолжить работу. «Ну и что? Почему я так беспокоюсь? Тело все равно уже разрушено. Если Кедаспеле угодно… нет, это все, что осталось!»

— Сколь многие были рады, — бормотал Тисте Анди, — понять, что стали чем-то большим, чем были прежде. Это вопрос жертвенности, и я знаю о ней все, что можно знать, да, знаю все, что можно знать. И, — добавил он, почти неслышно, — есть еще многое, еще многое. Спасение…

— Ты же не серьезно.

— Не совсем ложь, да, не совсем ложь, друг мой. Не совсем ложь. А истина, ну, истина никогда так не верна, как ты думал, а если верна, то не надолго, не надолго, не надолго.

Дич смотрел в гнилое небо, на вспышки серебра в том, что казалось клубами серых туч. Все вокруг казалось неизбежным; что-то всегда нависало на самом краю зрения. Ум его охватило странное чувство: как будто вот-вот сообщат ужасную новость о том, что он поражен неподдающейся целителям болезнью. Он понимает, что ужас неизбежен, но подробности неизвестны и все, что можно сделать — ждать. Жить на бесконечной грани ожидания ужасной, бесчеловечной вести.

Если у сущего так много граней, почему преобладают горе и боль? Почему эти мрачные силы гораздо могущественнее радости, любви и простого сочувствия? И, если смириться с этим, можно ли найти во всей вселенной приемлемый выход? Мы поднимаем щит, чтобы ободрить окружающих, но душа корчится за щитом, она вовсе не готова стоять перед катастрофой — в особенности личной катастрофой.

Он вдруг бешено возненавидел суету жизни.

Кедаспела то подползал ближе, то соскальзывал, теряя полученное неимоверными усилиями преимущество; его попытки быть скрытным казались жалкими, почти комическими. «Кровь и чернила, чернила и кровь, Кедаспела? Физическое и духовное выказывают истины друг друга.

Я сверну тебе шею, клянусь».

Он уловил движение, услышал тихие стоны; и тут же некто склонился над ним. Дич открыл глаза. — Да, — усмехнулся он, — тебя призвали.

— Сколько же битв ты готов проиграть, колдун?

Вопрос вызвал раздражение, но на это Драконус и рассчитывал. — Так или иначе мне конец, правильно?

Драконус протянул руку и вытащил Дича из щели между демонами, грубо швырнул животом вниз — непростое дело, ведь Дич был здоровяком… но сила рук заставила его ощутить себя ребенком.

— Что ты делаешь? — спросил Дич, когда Драконус охватил руками его голову, уперся пальцами в края челюсти.

Он попытался отдернуть голову, вырваться из крепкого захвата, но не сумел.

Внезапный рывок. Что-то сломалось в шее, хруст отозвался в основании черепа… краткая вспышка, не успевшая стать болью… и ничего.

— Что ты сделал?!

— Не то решение, которое я предпочел бы, — сказал сверху Драконус. — Но было очевидно, что одними аргументами тебя к сотрудничеству не принудить.

Дич не ощущал тела. Ничего, ничего ниже шеи. «Он сломал ее — мою шею, отделил спинной мозг. Он… Боги! Боги!!» — Пусть тебя постигнут муки, Старший Бог. Вечные муки, агония души. Смерть всех мечтаний, горе нескончаемое всему роду — пусть и они познают отчаяние, нищету — все вы…

— Ох, тише, Дич. Нет времени на пустяки.

Картина перед глазами Дича бешено закрутилась, ибо Драконус тащил его назад, туда, где он лежал, туда, где он нужен Кедаспеле. «Вершина, крест, сердце и так далее. Теперь я твой, Анди.

О да, я не принял тебя всерьез, как угрозу, и посмотри на меня теперь. Верно, дважды верно ты скажешь: Дич никогда не учится. Не понимает угроз. И рисков. Ничего не понимает, ничего! насчет тварей вроде Драконуса. Или Аномандера Рейка. Насчет любого, способного сделать то, что нужно сделать».

— Не шевели лицом, — шепнул Кедаспела на ухо. — Я не хочу тебя ослепить, не хочу ослепить. Ты не захотел бы ослепнуть, поверь мне, не захотел бы ослепнуть. Не дергайся, это очень важно, очень очень очень важно и еще важнее.

Удар стило, слабое жжение — теперь, когда он лишился почти всех ощущений, боль показалась благословением, милосердным касанием бога, напоминанием о плоти — что она еще существует, что кровь еще струится под кожей.

«Целитель, Дич, принес ужасную весть.

Но ты еще сохранил достоинство. Ты еще сохранил…О да, достоинство у него есть. Видите спокойное самоотречение в тусклых глазах, стальную волю, смелость лишенного выбора? Разве не впечатляет? Эй, вы там?»

* * *

Обращенные к югу склоны гор Божья Тропа заполнены развалинами. Провалившиеся купола, по большей части овальные, стоят на уступах террас; пилоны торчат гнилыми зубами. Постройки соединяют низкие стены, тоже местами обвалившиеся — потоки со снежных пиков промыли расселины и целые овраги, напоминающие шрамы на лицах. Похоже, горы решили смыть последнюю память о давно погибшей цивилизации.

Вода и земля исцелят то, что нуждается в исцелении. Вода и земля, солнце и ветер унесут всякие признаки чуждого присутствия, разумного планирования. Кирпич рассыплется глиной, штукатурка станет песком и улетит с бризом. Горы, понимала Кедевисс, смоют всё.

Эта мысль ее порадовала. В подобных чувствах Кедевисс мало отличается от всех Тисте Анди, по крайней мере тех, с кем она была знакома. Есть тайный восторг в непостоянстве, в зрелище повергнутой дерзости, в падении — одной ли личности, целой ли цивилизации. Тьма всегда будет последней: в закрытых глазах, в неосвещенных недрах опустевших зданий, в оставленных богами капищах. Когда исчезает народ, все его обиталища — от жалкой хижины обездоленного до королевских дворцов — становятся всего лишь саркофагами, могилами, в которых покоятся воспоминания. Но и они быстро блекнут.

Она подозревала, что обитатели деревни, притулившейся там, у подножия ближней горы и на краю убегающего вдаль озера, ничего не знают про обширный город, чьи руины нависают почти что над их головами. Удобный источник отесанного камня и необычных глазурованных кирпичей — ничего больше. Разумеется, если у них и сохранялось какое-то знание, они отдали его Сэманкелику: по мере приближения отряда становилось все очевиднее, что деревня покинута.

На фоне гор фигура Скола, шагавшего на изрядном удалении впереди всех, казалась весьма крошечной — он словно муравей, решивший прорыть горный склон. Но взор Кедевисс то и дело возвращался к нему. «Я не уверена. Насчет него». Недоверие приходит легко… и, хотя Скол теперь был сплошной улыбкой радостной вежливости, Кедевисс все еще таила подозрения. В конце концов, с чужаками им всегда не везло.

— Никогда, — заметил шагавший рядом Нимандер, — не видел подобного города.

— У них явно был пунктик насчет куполов, — сказал сзади Скиньтик. — Будем же надеяться, что некоторые каналы еще полны свежей водой. Я чувствую себя ломтем солонины.

Пересекая соленое озеро, они словно прошли курс людских неудач. Давно потерянные сети, свернувшиеся огромными клубками; гарпуны, якоря, багры — больше остатков кораблекрушений, чем кажется возможным. Смерть озера обнажала свою предательскую сущность костяками рифов и отмелями, десятками минерализованных древесных стволов, все еще лежащих с того дня, когда некая плотина в горах прорвалась, послав наводнение сквозь лесистую долину. Рыбачьи лодки и купеческие шаланды, баржи и несколько узких галер, свидетельниц давних военных конфликтов, ржавые груды доспехов и другие вещи, совершенно непонятные — озеро кажется концентрированным уроком о природе воды и глупости людей, решающихся по ней плавать.

Кедевисс воображала, что если море или целый океан внезапно высохнут, она увидит то же самое, в большем масштабе: скопище потерь столь огромное, что у зрителя сдавит дыхание. Какой смысл можно извлечь из разбитых надежд? Берегись моря. Берегись риска. Не рискуй. Ни о чем не мечтай. Поменьше желай. Явно андийский ответ. А люди, нет сомнений, задумчиво помолчат, обдумывая способы улучшения шансов, перелома в битве, который поможет выиграть войну. Для них ведь неудача временна, как и подобает короткоживущим, не обретшим большей мудрости.

— Думаю, в деревне мы не остановимся, — сказал Скиньтик, когда все увидели, что Скол не остановившись миновал скопище уродливых хижин и уже взбирается по склону.

— Он не сможет идти всю ночь, хотя бы и хотел, — сказал Нимандер. — Мы встанем. Нам нужен отдых. Вода, треклятое купание. Нужно пополнить запасы, ведь через горы с тележкой не проедешь. Будем надеяться, что местные бросили все дома — как делали другие.

«Купание. Да. Но оно не поможет. В этот раз нам не отмыть рук».

Они миновали провалившиеся пристани на старом берегу, пройдя по валу из древних камней, многие из которых украшены загадочными символами. Хижины стояли на солидных, слишком больших фундаментах: контраст между древним мастерством и нынешним убожеством столь патетический, что граничит с комическим. Кедевисс расслышала задорное хмыканье Скиньтика, пока они проходили между первых сооружений.

На центральной площади доминировал многоугольный колодец; вокруг него были беспорядочно разложены самые искусно обработанные блоки, формируя грубый круг. Повсюду разбросаны рваные одеяния, простыни, отбеленные солнцем и солью. Словно гниющие остатки людей…

— Я, кажется, помню, — начал Скиньтик, — детскую сказку про похитителей плоти. Если ты находишь одежду на обочине дороги или на поляне, это похитители пришли и забрали носившую их персону. Я в эту сказку не верю, ведь кто же станет ходить по округе в одной рубахе или в одном ботинке? Нет, моя альтернативная теория гораздо лучше.

Нимандер, как всегда великодушный, поддержал разговор: — А именно?

— Ну как же? Злой ветер, вечно жаждущий согреться, но никогда не находящий одежду себе по росту. Он все и разбросал в порыве ярости.

— Ты еще ребенком все старался объяснить, не так ли? — сказала Кедевисс. — Хотя я точно не помню, ведь уже давно перестала прислушиваться.

— Нимандер, эта женщина умеет глубоко ранить.

Ненанда подтащил тележку и вернулся к ним, потягиваясь. — Рад, что с этим покончено, — заявил он.

Миг спустя появились Араната и Десра.

«Да, мы снова вместе. Будем надеяться, Скол провалится в расселину и не вернется».

Нимандер выглядел резко постаревшим, словно юность из него выбили. — Что же, — вздохнул он. — Нужно обыскать хижины и найти все, что там можно найти.

Услышав команду, все пошли на поиски. Кедевисс осталась; она не сводила взгляда с Нимандера, пока он не обернулся и не поглядел на нее вопросительно.

— Он где-то прячется.

Нимандер не спросил, кого они имела в виду, а просто кивнул.

— Не знаю, почему мы так ему нужны, Мандер. Хочет почитателей? Слуг? Или мы его сторонники в некоей предстоящей политической борьбе?

Нимандер слабо улыбнулся: — Но ты не думаешь, что он подобрал нас из чувства дружбы или потому, что чувствовал ответственность, пожелал вернуть к нашему… Чернокрылому Лорду?

— Знаешь, — отозвалась она, — он единственный из нас никогда не встречал Аномандера Рейка. Тут мы его побили.

— Берегись, Кедевисс. Если он услышит, ты ранишь его достоинство.

— Я готова ранить ему не только достоинство.

Взгляд Нимандера посуровел.

— Я не хочу ссориться с ним, — пояснила она. — Я хочу потребовать ответов.

— Может, нам всем…

— Нет. Только если я не справлюсь. — Она надеялась, что он не станет выпытывать ее резонов… и, увидев кривую ухмылку, догадалась, что он все понял. Вызов, брошенный всеми и во главе с Нимандером, может породить прямую борьбу за власть. Сейчас Нимандер и Скол пикируются на языке показного равнодушия или даже презрения — по крайней мере, со стороны Скола, ибо Нимандеру более или менее удается поддерживать приятную, хотя и несколько болезненно выглядящую, пассивность, не поддаваясь грубоватым выпадам Скола. Он живет под осадой. Удар может быть нанесен с любой стороны — так что держи большой щит и улыбайся.

Она принялась гадать, знает ли Нимандер границы своей силы. Он мог бы стать мужем, равным Андаристу — в конце концов, Андарист по сути был ему отцом в большей степени, чем Рейк — но рос верным наследником Рейка. Единственная его ошибка в том, что он всего этого не осознает. Может быть, это пока что к лучшему…

— Когда? — спросил он.

Она пожала плечами: — Думаю, скоро.

* * *

В тысяче шагов выше селения Скол сел на одну из стенок и всмотрелся в гнусную деревушку внизу. Он мог видеть, как жалкая крошечная армия бродит по всем закоулкам, входя и выходя из хижин.

Они, уже решил он, более чем бесполезны. Если бы не забота о них, Скол не стал бы бросать вызов Умирающему Богу. Естественно, они слишком невежественны, чтобы оценить такую деталь. Они даже вбили себе в головы, будто спасли его. Что же, такие заблуждения можно использовать, хотя бесконечные взгляды в его сторону — смердящие надеждами и ожиданиями — заставляют скрежетать зубами. Он покрутил кольца. Клац-клац… клац-клац…

«Ой. Чую твою силу, о Чернокрылый Лорд. Принимай же меня. Скажи, чего ты боишься? Зачем заставил меня совершить такой долгий путь?»

Древние Лиосан были по-своему правы. Справедливость недвусмысленна. Оправдания обнажают трусость, лежащую в основе всякого преступления, череду масок, которые злодей надевает и судорожно отбрасывает. Маска это-не-моя-вина. Маска это-была-ошибка. Вы-не-понимаете и поглядите-как-я-беспомощен и сжальтесь-над-слабым … он может узнать любую личину, безупречно круглые глаза, совершенные в падении в бездонную яму жалости к себе (приходите, всем места хватит!) Милосердие — порок, нежданный миг сомнения, подрывающий громадину безупречного здания справедливости. Маски нужны, чтобы разбудить сомнение, дать виновному последний шанс избежать праведной кары.

Сколу не интересно милосердие. Он не видит пороков в своем чувстве справедливости. Преступник уповает на сочувствие праведника и готов использовать это сочувствие, чтобы спастись от уготованной участи. Почему праведный, здравый разумом муж попадает в подобную ловушку? Он позволяет преступникам жить, а они играют по своим правилам, от них не дождешься сочувствия или жалости к врагам. Нет, правосудие должно быть чистым. Наказание священно, неподвластно компромиссам.

Он сделает его таким. Ради этой скромной армии, ради гораздо большей армии будущего. Ради своего народа. Тисте Анди Черного Коралла. «Мы больше не будем гнить. Хватит гаснущих огней, летучего пепла, жизней, впустую растрачиваемых столетие за столетием — ты слышишь, о Лорд? Я заберу твой народ, я свершу правосудие.

Над всем миром.

Над каждым богом и властителем, когда-либо повредившим нам, предавшим нас, надсмеявшимся над нами».

Увидеть их отступающими, кровь на лицах, маски сорваны, жалость к себе гаснет в глазах — и на ее месте рождается огонь узнавания. В этот раз спасения не будет. Пришел конец каждому из них, проклятых.

Да, Скол прочел книги по истории. Он знает про Лиосан, про Эдур, знает все сделанные ошибки, все неверные решения, все пороки сочувствия. Он знает также и истинную глубину предательства Чернокрылого Лорда. Он предал Мать Тьму и всех Тисте Анди. Предал оставленных в Андаре. Нимандера и его родичей.

«Ты, Аномандер Рейк, предал меня».

Солнце садилось. Кольца звенели и звенели и звенели. Внизу соляная равнина блестела в золотом свете, хижины, прилепившиеся у старой линии воды, стали казаться живописными, благо деталей не различить. В середине поднялся столб дыма. Знак жизни. Огни, отражающие приступ тьмы. Но это не надолго. Это никогда не длилось долго.

* * *

Верховная Жрица оттолкнула тарелку. — Хватит, — сказала она. — Еще кусочек — и я лопну. — Аколит первого уровня присела, подхватывая тарелку, и поспешила прочь с такой поспешностью, что чуть не вывалила на пол гору пустых устричных створок. Откинувшись на спинку стула, Верховная Жрица вытерла с пальцев масло. — Типично, — обратилась она к полудюжине сидевших за столом сестер. — Сети притащили внезапное, неожиданное богатство, но что мы делаем? Пожираем целиком.

— Куральд Галайн продолжает преподносить сюрпризы, — ответила Третья Сестра. — Почему бы не ожидать новых?

— Потому, милочка, что все когда-то кончается. Харкенас некогда окружали леса. Пока мы не вырубили их.

— Мы были молоды…

— Это было бы хорошим оправданием, — оборвала ее Верховная Жрица, — если бы мы в старости не повторяли те же дурацкие ошибки. Погляди на нас. Завтра обнаружим, что одежда стала тесной. Обнаружим, ужасаясь, что на теле появились новые выпуклости. Мы рассматриваем удовольствие как оправдание всяческих излишеств, но ведь это признак полной недисциплинированности.

Ну, проповедь окончена. Кто-нибудь, налейте чая.

Прибежали новые аколиты первого уровня.

Звяканье колокольчика предшествовало явлению из коридора храмовой стражницы. Женщина в кожаном мундире поверх чешуйчатого доспеха вошла строевым шагом, замерев перед Верховной Жрицей. Склонила скрытое решеткой шлема лицо и что-то прошептала на ухо. Губ не было видно, так что разобрать смысл сказанного не смог бы никто.

Верховная Жрица кивнула и жестом велела стражнице выйти. — Вторая и Третья Сестры, оставайтесь на местах. Остальные, унесите свои чашки в Неподходящий Сад. Шестая Сестра, там ты можешь не прятать эту фляжку. Угости всех, ладно?

Дверь открылась снова; стражница вернулась, сопровождая старую женщину человеческой расы, опиравшую изрядный вес тела на две трости. Пот пропитал просторное платье подмышками, на груди и даже в паху. На лице читались тревога и неуверенность.

Третья сестра без лишних слов встала, отодвинула от стены скамейку и поставила перед гостьей.

— Прошу садиться, — сказала Верховная Жрица. Увы, она могла сейчас думать только о двух дюжинах слепых раков, каждый величиной с пол-омара, которых она съела с подливой из топленого масла. «Удовольствие до боли. А потом мы жалуемся на дурные обстоятельства».

Бормоча благодарности, старая женщина плюхнулась на скамейку. — Рада представиться, — пропищала она. — Я ведьма…

— Знаю, — прервала ее Жрица. — Этого титула будет достаточно, как и моего. Вы совершили трудный путь, так что могу заключить: вести будут критически важными.

Торопливый кивок. — Культ Искупителя, верховная Жрица, стал… испорченным.

— И кто проводник этой порчи?

— Ну, это сложно сказать, видите ли. Была одна Верховная Жрица… о, она не любила такого титула, как и сопряженных с ним обязанностей. Но никто не смог бы отрицать природного авторитета…

— «Природный авторитет», — сказала Жрица. — Мне эта фраза нравится. Извините, можете продолжать.

— Разбойники захватили лагерь пилигримов. Есть концентрированная форма напитка, называемого келик — не знаю, знакомы ли вы с ним?

— Да, знакомы.

Еще один быстрый кивок. — Сэманкелик. Слово пришло из диалекта Божьей Тропы. «Сэман» значит «умирающий бог», а «келик»…

— Кровь.

Вздох. — Да.

Вторая Сестра откашлялась и поинтересовалась: — Вы, конечно, не намеревались сказать это в прямом смысле?

Ведьма облизнула губы — действие скорее инстинктивное, нежели ироническое — и ответила: — Я применила некие… искусства… изучая сэманкелик. У него есть неестественные свойства, будьте уверены. Так или иначе, разбойники овладели душами пилигримов. В том числе и Селинд, Верховной Жрицей Искупителя.

Заговорила Третья Сестра: — Если мерзостное питье кем-то благословлено, этот некто мог вложить в него ядовитые свойства с целью развращения поклонников Искупителя. Если кто-то преклоняет колени перед Сэманкеликом… ну, никто ведь не может поклоняться двум господам, верно?

«Если только физически не разделит себя надвое». — Ведьма, чего вы хотите от нас?

— Порча, верховная Жрица. Она может… распространиться.

За столом повисло молчание.

Верховной Жрице стало ясно, что ведьма хорошо продумала свой визит, найдя единственный аргумент, способный возбудить тревогу. «Как будто Тисте Анди — лишь чернокожие и слишком высокие версии людей. Как будто нас так легко… украсть».

Ободрившись, ведьма продолжила: — Верховная Жрица, Селинд… ей нужна помощь. Нам нужна помощь. Был один воин, один из вас, но он пропал. Теперь, когда Сирдомин мертв, я хотела его отыскать. Спиннок Дюрав…

Верховная Жрица встала. — Идемте со мной, Ведьма, — велела она. — Мы вдвоем. Идемте, тут недалеко.

Старуха с трудом поднялась. В маленьких глазках блеснуло смущение.

В боковой проход, двадцать шагов по коридору, потом недолго вниз — воздух еще пахнет недавно сколотым базальтом — в широкую восьмиугольную комнату без всякой мебели, на полу которой выложены ониксовые мозаичные фигуры разной формы и размера. Для большинства людей путешествие заняло бы несколько мгновений, но для ведьмы оно обернулось пыткой. Жрица была поражена глубиной отчаяния старухи — ей не следовало принуждать себя к столь мучительному делу. Ее путь от дома до городской крепости достоин войти в героический эпос.

Мысли разбились вдребезги — Верховная Жрица была нетерпелива и теперь с трудом заставляла себя молчать и сохранять непроницаемое выражение на круглом, изящном лице.

Ведьма, задыхаясь, ввалилась в круглую комнату.

— Да, вы явно адепт, — признала Верховная Жрица. — В этой комнате имеются узлы силы. Куральд Галайн, очистительная тьма. — Она видела, как тяжело и быстро дышит ведьма; на покрывшемся потом лице старухи застыло ожидание чудес. — Не беспокойтесь, что бы ни ощутили душой, — продолжала она. — Войдя сюда, вы вобрали Куральд Галайн в тело, в дыхание, впитали всеми порами кожи.

— Но… но зачем? Что вы сделали со мной?

— Я могу ощутить, как тяжело бьется ваше сердце, Ведьма. Дорога к моему храму может стать последней…

— Ох, сама знаю, — вырвалось у ведьмы.

Внезапное раздражение собеседницы удивило Верховную Жрицу. Она заново оценивала представшую перед ней женщину. — Вижу. Тогда…

— Тогда я молюсь, чтобы жертва оказалась не напрасной. Селинд так хороша… а то, что с ней случилось, столь мерзко. Это… само зло.

— Значит, вы пришли не ради Искупителя?

— Нет. Я пришла ради подруги.

«Подруги…» — Ведьма, Спиннока Дюрава больше нет в Черном Коралле. Весть о смерти Сирдомина потрясла меня до глубины сердца, а рассказ об участи Селинд усугубляет горе. Скажите, что еще вы почуяли?

Ведьма сгорбилась, словно ее скрутила боль в животе. — Хорошо, — неохотно прошипела она. — Я могу видеть, что риска распространения порчи нет. И никогда не было.

— Я знаю, — мягко отозвалась Верховная Жрица.

— Но я должна была поторговаться.

— Ваша вечная предвзятость, люди. Знаете, когда делегаты из Свободных Городов приезжали заключать с нами договор, когда ривийцы и человек, назвавшийся Принцем Каззом Д'Аворе из Багряной Гвардии, прибыли к нам — все они готовились торговаться. Хотели купить наши мечи, нашу силу. Завоевать нашу поддержку. Лорд Аномандер Рейк лишь поднял руку — до того, как любой из них успел вымолвить льстивое слово. Он сказал так: «Мы Тисте Анди. Не пытайтесь заключать с нами сделки. Если желаете нашей помощи, можете попросить о ней. Мы скажем «да» или скажем «нет». Без всяких переговоров».

Ведьма молча смотрела на нее.

Верховная Жрица вздохнула: — Это так нелегко для гордой женщины или мужчины — просто попросить.

— Да, — шепнула ведьма. — Нелегко.

Унеслось несколько ударов сердца. Обе молчали. Наконец ведьма медленно выпрямилась. — Что вы со мной сделали?

— Я надеюсь, что Куральд Галайн поработал в вас. Боли ушли, верно? Дыхание облегчилось. В ближайшие дни пропадут различные хвори. Вы можете обнаружить, что аппетит… ослабел. Куральд Галайн предпочитает сбалансированные силы.

Глаза ведьмы широко раскрылись.

Верховная Жрица ждала.

— Я о таком не просила.

— Нет. Но меня не будет утешать мысль, что ваше путешествие в мой храм оказалось фатальным.

— О. Тогда спасибо.

Верховная Жрица нахмурилась: — Я неясно выразилась?

— Ясно, — сказала ведьма с новой вспышкой раздражения. — Но у меня собственные правила, так что благодарность я выскажу, нравится ли вам или нет.

Это заявление родило тихую улыбку. Жрица склонила голову в знак уважения.

— А теперь, — сказала ведьма после нового молчания, — я прошу вас спасти Селинд.

— Нет.

Лицо ведьмы потемнело.

— Вы пришли сюда, — продолжала Жрица, — ибо утеряли веру. Вы хотели, чтобы Храм действовал ради Селинд. Но мы рассудили, что Селинд не нуждается в нашей помощи. Искупитель также не нуждается в ней.

— Вы… рассудили?

— Да, да, — подтвердила Верховная Жрица. — Мы лучше осведомлены о ситуации, чем вы могли предполагать. Если нам нужно действовать, то мы начнем — хотя бы ради того, чтобы опередить Силанну… хотя я признаюсь, что нелегко вычислить меру терпения Элайнтов. Она может зашевелиться в любой миг. После этого станет слишком поздно.

— Слишком поздно?

— Для Селинд, для самозваных вожаков лагеря и всех, кто в нем живет.

— Верховная Жрица, кто такая Силанна? И кто такие Элайнты?

— Ох, простите. Я стала беззаботной. Силанна венчает шпиль этой крепости — ее трудно не заметить даже в вечном сумраке. Возвращаясь домой, вы можете просто обернуться — и увидите ее. — Она помедлила. — «Элайнт» означает «дракон».

— Ох.

— Давайте вернемся к остальным. Я уверена, что уже заварен новый чай и мы сможем расслабиться.

Обратный путь они прошли гораздо быстрее.

* * *

Семар Дев не стоило удивляться, когда Карса Орлонг въехал в лагерь на закате третьего дня после своего отбытия. Прискакал и ничего не сказал. Выглядел он странно задумчивым.

Невредим. Как будто бросать вызов Гончим Теней не больший риск, чем, скажем, пасти овец или ловить коз. Ясно, что встреча носила мирный характер. Возможно, Гончие улепетнули на большой скорости, поджимая хвосты.

Соскользнув со спины Ущерба, Карса подошел к Семар, сидевшей около кизячного костерка. Скиталец удалился шагов на тридцать, потому что привык встречать закат в относительном одиночестве.

Тоблакай присел. — Где чай? — спросил он.

— Нет чая. Кончился.

Карса кивнул в сторону Скитальца: — Город, что он ищет. Далеко до него?

Семар Дев пожала плечами: — Может, неделя. Мы медленно идем.

— Да. Мне пришлось свернуть назад, выслеживая вас. — Он на мгновение замолчал, глядя в пламя. — Он не кажется нерешительным типом.

— Ты прав. Не кажется.

— Я голоден.

— Приготовь что-нибудь.

— Хорошо.

Она провела руками по лицу, ощутив, как загрубели ладони, а затем потянула за колтуны в волосах. — Встретив тебя, — проскрежетала она, — я почти забыла, что такое быть чистой — о да, в Летерасе было лучше, но только потому, что мы практически сидели в тюрьме, а это не считается. Но нет, тебе больше подходят безлюдные пустоши, политые кровью пески, картины случайной резни…

— Ты сама меня отыскала, Ведьма, — напомнил он.

— Я доставила коня. — Она фыркнула. — Вы двое так подходите друг другу, что мне пришлось исправлять нарушение космического равновесия. Что тут поделаешь?

— Просто ты меня хочешь, — ответил он. — Но когда мы оказываемся вместе, женщина, ты только рассуждаешь о том и о сем. Сдавайся, и ты сможешь прекратить спор с самой собой. Уже очень давно я в последний раз изливал семя в женщину, а ты не ощущала мужского тепла и того дольше.

Она могла бы нанести ответный выпад, опустошить колчан словесных стрел, которые, несомненно, в очередной раз отскочили бы от непроницаемой брони варварства. — Ты будешь нежен как пустынный медведь, разумеется. Боюсь, я никогда не оправлюсь…

— У меня есть такие стороны, Ведьма, которых ты еще не видела.

Она фыркнула.

— Ты всегда боишься попасть врасплох, не так ли?

Забавный вопрос. Фактически не вопрос, а тугой узел. Ей он не понравился. Ей не хочется его развязывать… — Когда-то я была цивилизованной. Жила в отличном городе, городе с подземной канализацией, малазанскими акведуками и горячей водой в трубах. С промежутками между стенами домов, с закрытыми садиками, с вентиляцией, проводящей холодный воздух во все помещения. Отличное мыло для стирки. Птички в клетках. Охлажденное вино и всяческие сладости.

— Птицы поют о несвободе, Семар Дев. Мыло сварено тощими работягами, они кашляют и потирают морщинистые обожженные руки. За стенами твоих прохладных домов и садов бродят беспризорные дети. Прокаженных гонят за черту города, и каждый шаг приветствуется градом камней. Люди воруют, чтобы есть, и когда их ловят — отрубают руки. Твой город отнимает воду у ферм, и скотина гибнет.

Она сверкнула глазами: — Хороший способ испортить настроение, Карса.

— Это было настроение?

— Что, слишком тонко?

Он пренебрежительно взмахнул рукой: — Вырази желания яснее.

— Я как раз выражала, безмозглый бхедрин. Всего лишь немного… уюта. И всё. Даже иллюзия помогла бы.

Скиталец вернулся к костру. — К нам гость, — сказал он.

Семар Дев встала и начала озираться, однако всю равнину поглотила тьма. Она обернулась с вопросом на устах… и увидела, как Карса выпрямился и смотрит на небо, на юго-восток. И там, на темной синеве… к ним скользит дракон.

— Хуже мошек, — пробормотал Скиталец.

— На нас сейчас нападут?

Он пожал плечами.

— Разве не надо хотя бы рассыпаться?

Ни один из воинов не отозвался; миг спустя Семар Дев подняла руки и вновь уселась у костра. Нет, она не будет паниковать. Ни из-за двух ходячих извращений, своих спутников, ни из-за дракона. Отлично. Пусть проглотит в единый кус, а не в три. Она подобрала ком кизяка и швырнула в огонь. «Мошки? А, поняла. Мы здесь словно маяк, мы живой вызов пустоте здешней земли. И пусть. Хлоп-хлоп крылышками, бестия, только не жди искрометной беседы».

Громадные крылья загрохотали в воздухе, когда дракон замедлил скорость; примерно в сотне шагов он почти беззвучно коснулся грунта. Глаза Семар Дев сузились. — Эта штука даже не живая.

— Точно, — в унисон произнесли Карса Орлонг и Скиталец.

— И значит, ей здесь не место.

— Тоже верно, — сказал Скиталец.

Дракон, казалось, вглядывается в них сквозь полутьму. Затем — мгновенное помутнение, существо начало меняться, пока они не увидели на месте дракона высокую тощую фигуру неопределенного пола. Кожа серая словно паутина и пепел, длинные бледные волосы спутались космами. На теле обрывки кольчуги; с перевязи справа свисают пустые, поломанные ножны. Брюки цвета лесной глины, сделанные из какой-то толстой кожи с чешуйками, сразу под коленями заправлены в серые сапоги. Глазницы пусты и темны.

Выходец приближался с демонстративной осторожностью, словно дикий зверь. Он замер за пределами круга света, сложил ладони домиком перед лицом и низко поклонился, сказав на языке Угарата: — Ведьма, привет тебе.

Семар Дев вскочила. Она была удивлена, даже потрясена. Что за странный вид вежливости — приветствовать ее первой? Неужели тварь привыкла игнорировать Властителей, словно они ничем не отличаются от телохранителей?

Ее необыкновенные спутники не издали не звука.

— И я тебя приветствую, — сказала она наконец.

— Я Тулас Отсеченный. С трудом припоминаю, когда последний раз странствовал по этому миру. Если вообще странствовал. Я забыл даже причину своей гибели, что, как ты можешь представить, меня тревожит.

— Да уж, могу, Тулас Отсеченный. Я Семар Дев…

— Да, та, что разговаривает с духами, с сонными «я» камней и ручьев, перекрестков и священных путей. Жрица Бёрн…

— Ошибочный титул, Тулас Отсеченный.

— Неужели? Но ты же ведьма?

— Да, однако…

— Ты не касаешься садков, не призываешь чуждые силы в свой мир. Твои союзники — земля, небо, вода и камень. Ты жрица Бёрн, избранная среди тех, о ком она видит сны. Есть и другие, но тебя, Семар Дев, она видит во снах очень часто.

— Как ты смог узнать?

Тулас помедлил и ответил: — Во снах таится смерть.

— Ты Тисте Эдур, — заявил Карса Орлонг, оскалив зубы и хватаясь за меч.

— И не только, — сказал Скиталец. — Он из слуг самого Худа.

Семар Дев развернулась к спутникам: — О, хватит! Поглядеть на вас двоих! За неделю никого не убили. Бедняжки, как вас не разорвало! Решили покрошить его на мелкие полоски? Хорошо. А почему бы сначала не сразиться за право первой драки?

Глаза Скитальца чуть расширились — единственный ответ на ее взрыв.

Безрадостная ухмылка Карсы стала еще шире. — Тогда спроси его, чего ему нужно.

— Я сделаю это, Карса Орлонг… в тот день, когда начну исполнять твои приказы!

Тулас Отсеченный даже отступил на шаг: — Кажется, мне не рады. Тогда позвольте уйти.

Онако Семар Дев гордо распрямила спину, сказав: — Я приветствую тебя, Тулас Отсеченный, даже если они не хотят. Если они решат напасть, я стану на пути. Предлагаю все права гостя. В конце концов, это мой треклятый костер, и если идиотам не нравится — пусть зажгут новый. Лучше в лиге или двух отсюда!

— Ты права, — сказал Скиталец. — Извини. Привет тебе, Тулас Отсеченный.

Карса пожал плечами. — Полагаю, — сказал он, — я убил достаточно Эдур. А этот к тому же уже мертв. Но все-таки хотелось бы узнать, чего ему нужно.

Тулас Отсеченный пугливо двинулся к ним — хотя такая осторожность выглядела весьма неуместно для трупа, к тому же способного в любой миг перетечь в форму дракона. — У меня нет срочных дел, Тартено Тоблакай. Я слишком долго познавал одиночество и был бы рад найти иную компанию, нежели компанию самого себя.

— Тогда присоединяйся, — ответил Карса и присел у костра. — В конце концов, — добавил он, — однажды и я могу утомиться от компании самого себя.

— Готов побиться о заклад, еще нескоро, — сказал Тисте Эдур.

Скиталец хохотнул и, казалось, застыдился своего порыва.

Семар Дев не спеша уселась. Она обдумывала слова Отсеченного. «Во снах таится смерть». «Что же», заподозрила она, «он может быть прав. Но почему я так… встревожена? Что он пытается мне сказать?»

— Худ отпустил тебя? — спросил Скиталец. — Или утратил бдительность?

— Утратил бдительность? — Тисте Эдур, казалось, вспоминает слово. — Нет, не думаю. Скорее мне выпал случай. Я решил не терять его.

— И сейчас, — сказал Скиталец, внимательно всматриваясь в сухое, оживленное лишь игрой отсветов пламени лицо, — летаешь туда и сюда, ищешь… чего?

— Инстинкт может проложить дорогу, — сказал Тулас Отсеченный, — когда разум не знает цели. — Он воздел руки и, казалось, просительно оглядел их всех. — Я подумал о том, чтобы вновь увидеть в себе жизнь. Не знаю, возможно ли такое. Семар Дев, такое возможно? Может ли она увидеть меня во сне ожившим?

— Увидеть… что? Не знаю. Если хочешь, зови меня жрицей — но я не поклоняюсь Бёрн, так что хорошей жрицей меня назвать нельзя, не так ли? Но… если ее сны видят смерть, то видят и жизнь.

— Путь от одного к другому обычно ведет в одном направлении, — заметил Скиталец. — Худ придет за тобой, Тулас Отсеченный. Рано или поздно, но он призовет тебя к себе.

С первый раз Семар ощутила, что Тисте Эдур говорит уклончиво. — Думаю, время еще есть, — сказал он. — Семар Дев, Спящая Богиня больна.

Она вздрогнула. — Знаю.

— Болезнь нужно изгнать, иначе она умрет.

— Полагаю, так.

— Ты будешь сражаться за нее?

— Я не жрица, чтоб тебя! — Она увидела на лицах Скитальца и Карсы удивление и заставила себя отойти от границ кипящего гнева. — Не знаю, с чего и начинать, Тулас Отсеченный.

— Полагаю, отрава исходит от боли чужака.

— Увечного Бога.

— Да, Семар Дев.

— Ты действительно думаешь, ее можно исцелить?

— Не знаю. Есть вред физический и есть вред духовный. Первый излечить гораздо легче. Подозреваю, ярость стала ему опорой. Последним источником силы. Возможно, единственным источником силы для скованного в чуждом Королевстве.

— Сомневаюсь, что он в настроении вести переговоры. Даже если и так — для таких, как я, он проклят.

— Акт необычайной смелости, — сказал Тулас Отсеченный, — придти и познать боль чужака. Даже мысль об этом требует глубокого самоотречения, готовности примерить чужие цепи, вкусить страдание, собственными глазами увидеть свинцовый оттенок, придаваемый отчаянием всему на свете. — Тисте Эдур медленно покачал головой. — Во мне такой смелости нет. Без сомнения, это редчайшая из способностей.

Все молчали. Огонь пожирал себя, равнодушный к свидетелям, и алчность его поглощала все, что в него бросали, вновь и вновь, пока ночь и равнодушие хозяев не заставили его голодать. Наконец ветер разбросал холодные уголья.

Если Тулас Отсеченный искал приятной компании, следовало заводить разговор о погоде.

Утром неупокоенный Солтейкен пропал. С ним пропали кони Скитальца и Семар Дев.

— Мы утратили бдительность, — заметил Скиталец.

— Он был гостем, — отозвалась Семар, удивленная и весьма обиженная предательством. Они видели, что Ущерб нервно топчется вдалеке, словно не желая возвращаться после ночной охоты. Похоже, увидел нечто неприятное… Однако следов насилия видно не было; колышки остались там, где они воткнули их накануне.

— Хочет нас замедлить, — сказал Скиталец. — Слуга Худа, что с него взять?

Но Карса покачал головой: — Ведьма, доброта иногда не требует оправданий. Тебя предали. Твоим доверием злоупотребили. Чужаки, забавляющиеся этим, останутся чужаками навеки — у них не будет иного выбора. Жаль Туласа Отсеченного и ему подобных. Даже смерть ничему его не научила.

Скиталец поглядывал на Тоблакая с интересом, но ничего не говорил.

Ущерб потрусил к ним. Карса сказал: — Я поскачу на поиски новых лошадей. А может быть, Эдур увел их для себя.

— Сомневаюсь, — отозвался Скиталец.

И Карса кивнул, предоставляя Семар понять самой: он выдвинул такую версию лишь ради нее, неуклюже пытаясь смягчить приступ самообвинения. Еще через мгновение она осознала, что он вовсе не неуклюж. Не с ее внутренним унижением пытался он справиться, а скорее давал Туласу кредит сомнения, опять-таки ради нее — Сам Карса нимало не сомневался. Как, ясное дело, и Скиталец.

«Ну ладно. Я здесь всегда выхожу дурой. И быть по сему». — Тогда лучше выходить.

Они оставили за спиной круг холодного кострища и пару седел.

* * *

Почти в двух лигах от них высоко в синем небе Тулас Отсеченный оседлал свежий ветер. Рваные крылья хлопали по воздуху.

Как он и полагал, троица не стала тратить сил на поиски лошадей. Вероятно, они решили, что дракон попросту уничтожил животных.

Тулас Отсеченный познал слишком много смертей, чтобы беспричинно убивать невинных тварей. Нет, дракон захватил их большими когтистыми лапами и отнес на десять лиг к югу, оставив почти рядом с небольшим табуном диких лошадей — одним из последних табунов этой породы.

Слишком многие животные попали в рабство, меняя и меняя хозяев, умных и жестоких (да, эти две черты обычно связаны). Поэты вечно плачутся над сценами резни, замороженными смертью армиями солдат и воинов, но Тулас — повидавший несчетное множество таких сцен — подарил сочувствие, подарил скорбь тысячам мертвых и умирающих лошадей, боевых собак, подъяремных волов, плененных завязшими в грязи или сломанными фургонами. Звери страдают против своей воли, умирают в тумане непонимания, теряя веру в хозяев.

Лошадь верует в непрерывность хозяйской заботы, в то, что пища и вода будут всегда, что раны залечат, что в конце каждого дня жесткая щетка пройдется по шкуре. В ответ она служит изо всех сил, делает все, что может. Пес понимает, что двуногим членам стаи нельзя бросать вызов, и верит, что каждая охота окончится удачно. Это истины. Хозяин зверей должен быть родителем перед скопищем неразумных, но уповающих на него детей. Твердым, заботливым, не склонным к жестокости, всегда помнящим о вере, которой его одаряют. О, Тулас Отсеченный сознавал, что такие убеждения — редкость. Его часто осмеивали даже приятели — Эдур.

Хотя все насмешки затихали, едва они видели, на что способен странный тихий воин с глазами цвета драконова огня.

Высоко паря над равниной Ламатафа, отдалившись от ведьмы и ее спутников на десятки лиг, Тулас Отсеченный заметил в воздухе некий привкус, такой давний, такой родной, что если бы сердца дракона еще бились, сейчас они грохотали бы в груди. Удовольствие, даже предвкушение.

«Как давно это было?

Давно.

По каким же путям странствуют они ныне?

По чуждым, будьте уверены.

Вспомнят ли Туласа Отсеченного? Первого хозяина, принявшего их полуслепыми комочками и научившего великой силе веры и не знающей измен преданности?

Они близко, о да.

Мои Гончие Теней».

* * *

Выпади Грантлу мгновение, единый миг необузданного ужаса, он успел бы представить, как эта сцена выглядит с палубы проходящего мимо корабля — какой-нибудь торговой лохани, оказавшейся за пределами яростной бури, на самой грани абсурдного безумия. Руки, вцепившиеся в выбленки, встающая на дыбы палуба, повсюду дыбящиеся волны и… да, нечто невозможное.

Громадная повозка прорывается сквозь горы пены, обезумевшие лошади крушат копытами вздувшиеся белые валы. К бокам кареты прицепились фигурки людей — словно захлебнувшиеся водой клещи — а вот еще одна, взгромоздившаяся на скамейке возчика позади буйных лошадей, чье пронзительное ржание побеждает рев ветра, шум волн и грохот грома. Со всех сторон бушует буря, как будто разгневавшись на них. Вихри завывают, дождь хлещет из рваных, вздувшихся туч; море восстает до небес, выбрасывая рваные фонтаны.

Да, свидетели застыли бы разинув рот. Одурев от потрясения.

Но Грантлу не выпало возможности тешиться играми воображения, сладкой роскоши лишнего времени — разум не находил и мгновения, чтобы оторваться от усталого, израненного и промокшего тела, что примотано к крыше повозки, этого острова о шести колесах, обреченного вечно мчаться по краю гибели. Единственная его задача, предельный смысл существования — сделать еще один вдох. Все остальное казалось лишенным малейшего смысла.

Он не ведал, остался ли рядом хоть кто-то — глаза не открывались уже вечность. Даже если и остался, какой прок — скоро и он не выдержит. Его снова сотряс приступ рвоты, но в желудке уже ничего нет — боги, его в жизни так не тошнило! Ветер дергал волосы (шлем он потерял уже давно) с яростью когтистого чудища. Он прижался еще ниже. Невидимые пальцы ухватились сильнее и задрали голову.

Грантл открыл глаза и обнаружил, что смотрит в безумное лицо с чертами столь искаженными, что он не сразу его узнал. Моряк с потонувшего судна? Заброшен на крышу кареты под хохот беспомощных богов?.. но нет, это же Финт, и на ее лице написан не ужас. Это дикое, кишки клубком заворачивающее веселье.

Она потянула за вделанные в железную полосу кольца и смогла подползти ближе, спрятав голову за его вздернутой головой; голос отдавался в созданной их торсами пещерке гулко, словно звучал в черепе: — Думала, ты помер! Ты бледный как чертов труп!

«Именно это заставило лопаться от смеха?» — Уже жалею, что не помер! — крикнул он в ответ.

— Видали и хуже!

Это высказывание он слыхал уже раз двенадцать с начала поездки. Похоже, это просто идеальная ложь для людей, пытающихся сохранить здравый ум среди полнейшего безумия. — Квел уже такое делал?

— Такое? Это Трайгалл Трайдгилд, дольщик! Мы только такое и делаем!

Когда она захохотала снова, Грантл опустил руку ей на лоб и оттолкнул. Финт ретировалась вдоль железной полосы, и Грантл снова оказался в одиночестве.

Сколько это длится? Дни. Недели. Десятилетия? Он отчаянно хотел свежей воды — достигавший губ дождь был солон словно само море. Он чувствовал, что слабеет — если бы нашлась еда, желудок ее не удержал бы. Мысль о том, что он может погибнуть, что тело будет болтаться в ремнях, пока шторм не сорвет его, вызывала ярость. Погибнуть не с оружием в руках, не с воинственным рыком, рвущимся из горла. Не омывшись теплой кровью, не взглянув в глаза убийцы…

Это хуже любой кончины, которую он может вообразить. Словно незаметная болезнь, когда вдруг с полной беспомощностью обнаруживаешь, что тело изменяет тебе. Ему даже не удастся послать небесам последний рык — вода зальет рот, заставив кашлять и задыхаться, давясь собственной гордостью.

Еще крики… смех? Нет, все — таки крики.

Что еще?

Грантл с трудом вдохнул и огляделся.

Стены воды с обеих сторон — он вздрогнул — и поток подбросил их вверх. Карета застонала, заскрипела. Заскрежетали кольца — его подбросило — и тут же ремни натянулись, рывком вернув Грантла на место.

Но он уже увидел — да! — всех сотоварищей — широко раскрытые глаза, разинутые рты — и еще увидел предмет их ужаса.

Они быстрее любой волны несутся к громадному утесу.

— Земля! — заорал с облучка Гланно Тряп. Взрывы пенных валов у подножия утеса были видны при каждом подъеме: зубастые черные скалы, рифы, отмели и прочие названия для убийц людей и кораблей. И повозок. Все маячат прямо впереди, в трети лиги — и быстро приближаются.

«Смогут ли лошади бежать по отвесной скале? Звучит смехотворно — но я не смеюсь. И не удивляюсь…

Но тогда почему все так вопят?»

Через миг Грантл получил ответ. Еще один подскок на волне, он извернулся и глянул назад, за карету — без всякого повода… по крайней мере, он подумал, кажется, что вид сзади не может оказаться хуже вида впереди.

Он увидел еще одну стену воды, на этот раз высотой с гору.

Тошнотно-зеленоватый край «горы» подхватил повозку, лошадей, начал поднимать к небу. Так быстро, что вода хлынула с крыши, с каждого распластавшегося дольщика. Даже ливень прекратился — их уже унесло в брюхо тучи.

Он подумал, что, открыв глаза, сможет узреть звезды и твердь небесную — и справа, и слева, и даже внизу — но нервы подвели Грантла. Он скорчился, крепко зажмурившись; тело дрожало на пронзительно холодном ветру. Смертный мозг не выдерживает подобного — гром снизу, вопли людей и животных, бешеный шум крови в каждой вене, каждой артерии, завывание ветра в раззявленном рту…

Выше и еще выше…

А утес не прямо впереди?

Он не смог взглянуть.

* * *

Все считали, что самое слабое зрение — у Рекканто Илка, и, на вкус Гланно, это было приятнейшим из заблуждений. К тому же он неплохо видел вещи шагов на тридцать. За пределами этого круга объекты приобретали мягкую расплывчатость, становились неопределенными формами; есть вызов в том, чтобы оценить скорость их приближения, расстояние и относительную величину. Для возчика это поистине драгоценное искусство, даже мудрость.

Увы, сейчас оно ему совсем не помогало.

Он мог слышать, как все вокруг вопят, и добавлял к их воплям свой. В уме мелькнула мысль, что Рекканто Илк вопит, не зная почему — просто потому, что вопят другие — но нависающая масса, изрытая стена утеса стала неоспоримым фактом и боги мои, как быстро она растет!

Лошади не могут не бежать вниз по кажущемуся склону, хотя на деле несчастные животные взбираются все выше вместе с волной — это всяческие иллювзорные обманы чувств, понимал Гланно, и тут не проспоришь.

Под каким бы там ни было углом, с какой-никакой точки и почки зрения, но Гланно уже видел вершину утеса, осклабившиеся им навстречу обмазанные птичьим пометом губы. По бокам сбегают странные полосы — что же это? Возможно ли? Лестницы? Необычайно!

Выше и выше, обзор расширяется, широкая вершина, плоскость, шары мерцающего света, словно ложки с плавленым мутным воском. Нечто громоздящееся. Шпиль, башня, да, разбашенная башня, и окна подмигивают щелями выбитых зубов — почти напротив них, почти на уровне …

Что-то загремело в воздухе, отдаваясь в мозге костей, стуча по корням зубов, обнаженных в улыбке, натянутой или, сможет быть, втянутой — что-то, разорвавшее волну, поднявшее клубы пены — мир облекся в белое, окружил лошадей, карету и самого Гланно.

Рот внезапно наполнился морской водой. Глаза смотрели сквозь жгучую соль. В ушах булькало, словно он давил пальцами ягоды. Хлюп-хлюп. И ах, как больно!..

Вода пронеслась, промыв мир… что это тут — здания?

Лошади умны. Лошади не слепы. Они смогли найти какой-то путь, улицу — а почему бы нет. Умные лошадки.

— Нно! — Гланно дернул поводья.

Лошади заржали.

Колеса впервые за четыре дня наскочили на нечто твердое.

Их тут же заклинило, ибо последние остатки смазки успели испариться; резкое торможение, карета подскочила в воздух. Голову Гланно дернуло влево и вправо. Размытые от скорости диски передних колес пролетели мимо него.

«Ох».

Когда повозка вновь опустилась, приземление вышло совсем не гладким.

Все затрещало. Гланно вместе с сиденьем, к которому он привязался, потащило вслед за лошадьми. Он уже не мог видеть, что карету круто занесло влево, она перевернулась, ударившись о большую башню, и проехала вверх тормашками еще шагов шестьдесят, остановившись наконец у стены приземистого здания с остроконечной крышей. Вывеска у передней двери здания бешено крутилась.

Гланно мчался на сиденье, крутясь туда и сюда; поводья впились в пальцы и запястья. Лошади добежали до конца слишком короткой улочки и бесстрашно скакнули через низкую каменную стенку. Увы, Гланно не мог заставить сиденье сделать то же самое. Столкновение разрушило всё, и возчик обнаружил, что летит по воздуху, вытянув руки — лошади застучали копытами по мягкой земле, еще сильнее натягивая поводья — его с размаху ударило о камни, когда упряжка повернула влево, не желая перескакивать следующую стенку. Да и зачем бы? Они оказались в стойле.

Гланно приземлился в глубокую грязь, состоящую преимущественно из конской мочи и навоза; это, вероятно, сберегло ему обе уже сломанные ноги, которые иначе оторвало бы полностью. Лил дождь, всё было объято сумраком. Лошади встали, чуть облегчив ему боль в вывернутых плечах, и Гланно смог перевернуться на спину. Он лежал неподвижно, ливень хлестал по лицу, по закрытым глазам. Из ушей сочилась кровь. Перепуганные завсегдатаи выбежали из таверны на какофонию звуков с улицы и теперь мокли под краем крыши, молча созерцая задние колеса повозки; находившиеся на верху экипажа люди буквально падали наземь, перерезав ремни, и медленно вставали — тусклые глаза находили дверь таверны, и незваные гости, шатаясь, один за другим заходили внутрь. Через мгновение раскрылась дверь кареты, исторгнув поток пенистой воды, и наружу вышли ее обитатели, начиная с гигантского татуированного огра. Да, ни один из завсегдатаев не нашел что сказать.

* * *

В самой верхней комнате башни необычайно высокий мужчина с синей кожей и массивными, вступающими, завитыми словно бараньи рога клыками — они обрамляли костистое лицо — не спеша отвернулся от окна и, не обращая внимания на десяток преданно глядящих на него слуг (ни один из которых даже отдаленно не походил на человека), вздохнул, сказав: — Только не снова.

Слуги — змеиные глаза широко раскрылись от внезапного понимания — подняли заунывный вой, и напевная их панихида понеслась с этажа на этаж, пробегая все помещения, летя по извивам лестниц в крипту, в пустотелый корень башни. Три лежавшие на каменных плитах женщины открыли глаза. Едва они сделали это, темная крипта перестала быть темной.

Из широких раскрашенных ртов женщин вырвался клацающий звук, как будто за полными губами скрывались клешни. Возможно, это был разговор о голоде. О нужде. Об ужасном нетерпении.

Затем женщины начали визжать.

Высоко наверху, в самой высокой комнате башни, мужчина поморщился визгу, становившемуся все громче, пока слабеющая ярость бури не была отброшена, вдавлена в волны морские, в которых и потонула позорно.

На Краю Беды, в таверне небольшого городка молча сидел за столом Грантл, жалкий как сама смерть, но объятый чувством неуверенного облегчения. Твердая почва под ногами, сухая крыша над головой. Кувшин подогретого вина на столе, в пределах досягаемости руки каждого из собутыльников.

За соседним столом сидели братья Бревно и Чудная Наперстянка — хотя она присутствовала лишь телесно, устав до умопомрачения. Братья беседовали меж собой.

— У бури новый голос. Слышал, Джула?

— Я слышал его и тебя слышу, Амба. Я слышу тем ухом и слышу этим ухом, звуки сходятся посередине и голова болит, так что заткнись — тогда одно ухо замолчит и звук пройдет насквозь в стену. Пускай стена его и слушает, потому что я не в можах.

— Не в можах? Эй, а куда все делись?

— Вниз, в погреб — видел, какая у погреба крепкая дверь, Амба? Она ж такая толстая, как та, за которую мы садили колдунов. Никто ее открыть не мог.

— Это ты всех напугал, Джула. Зато глянь, можно есть и пить и ничего не платить.

— Пока они не вылезут. Тогда придется заплатить за все.

— Я не буду. Это накладные расходы.

— Неужто?

— Зуб даю. Для таких плат у нас есть Мастер Квел. Когда проснется.

— Думаю, уже.

— Не похоже.

— Никто не знает, кроме нас.

— Интересно, почему все в погреб залезли? Может, у них там вечеринка?

— Буря звучит голосами разозленных женщин.

— Как мамочка, только не одна.

— Ой. Плохо будет.

— Десять раз плохо. Ты что сломал?

— Не я. Ты сломал.

— Кто-то что-то сломал и мамочки спешат. Похоже звучит.

— Да, звучит похоже.

— Быстро спешат.

— Что бы ты ни сломал, уже не починишь.

— И что? Я скажу, ты сломал.

— А я скажу, что я первый — нет, ты первый. Ты первый сломал.

— Я не ломал…

Но воющий шторм уже заглушал любые разговоры. Полуоглохшим ушам Грантла он действительно напомнил голоса. Ужасные, нечеловеческие голоса, исполненные ярости и голода. Он-то думал, что буря слабеет; фактически он был уверен. Но когда все побежали в погреб…

Грантл поднял голову.

Одновременно с ним это сделал и Маппо.

Глаза их встретились. Да, оба понимали. Это уже не буря.

Глава 17

Мой лучший ученик? Один молодой человек, физически совершенный. С первого взгляда в нем угадывался фехтовальщик высочайшего масштаба. Его дисциплина вызывала суеверное потрясение; его форма была самим воплощением элегантности. Он мог погасить дюжину свечей, и каждый из выпадов ничем не отличался от предыдущего. Он мог пронзить жужжащую муху. Через два года я уже ничего не мог ему дать, ибо мастерством он меня превзошел.

К сожалению, я не стал свидетелем первой его дуэли, однако мне передали мельчайшие детали. При всем таланте, при всем совершенстве формы, точности удара и мышечной памяти в нем обнаружился один порок.

Он был не способен убить настоящего человека. Враг посредственных умений может оказаться опасным, ибо его неловкость может удивить, а плохая подготовка смутить знатока совершенных способов защиты. Самая непредсказуемость реального противника в борьбе не на жизнь, а на смерть послужила моему ученику последним уроком.

Рассказывали, что дуэль продлилась дюжину ударов сердца. С того дня моя философия обучения изменилась. Форма — это отлично, повторение — это необходимо; но с первой же недели обучения ученика следует посылать в кровавые схватки. Чтобы стать дуэлянтом, нужно участвовать в дуэлях. Самое трудное — научиться выживать.

Треван Олт, 2-ой век Даруджистана

Придвигайтесь поближе. Давайте побеседуем о мелких говнюках. Да ладно вам! Всем знакомы эти подлые демоны в обманном обличье — невинные глазенки столь широки, потаенные мысли столь черны. Существует ли зло? Что оно такое — сила, незаметно проникающая в нас? Отдельная сущность, подлежащая осуждению и позору независимо от своего носителя? Не летает ли оно из души в душу, готовя дьявольские заговоры в незримых укрытиях, сплетая клубком зябкие страхи и ужасающие возможности, смертельные ужасы и грубые личные интересы? А может, это жуткое слово — всего лишь смутное, а потому удобное обозначение всех вышеперечисленных аморальных черт характера, широкое обобщение, охватившее всё подлое и жестокое, слово, обозначающее особенный блеск в глазах того, кто готов нести ужас, боль, отчаяние и неизгладимое горе?

Придайте демону кроваво-красную чешую, заточенные когти. Щупальца, капающий из пасти яд. Три глаза и шесть змеиных языков. Он свернулся тут, в душе, последнем обиталище из бесконечного множества обиталищ, и пусть сами боги склонят колени в молитве.

Да хватит. Зло — всего лишь слово, объективация того, что не нуждается в объективации. Отбросим идеи о некоем внешнем источнике отвратительной бесчеловечности. Горькая истина в том, что мы сами от рождения склонны к равнодушию, к сознательному пренебрежению добротой, к отказу от всех моральных устоев.

Но это слишком мерзко. Так давайте назовем это «злом». Раскрасим его всеми цветами огня и яда.

Все извращенные поступки кажутся в свое время совершенно естественными и даже необходимыми. Они случаются так неожиданно, хотя бы внешне; но если поглядеть в корень, причины обнаружатся всегда — вот самая горькая изо всех истин.

Муриллио шел из школы фехтования — рапира у бедра, перчатки заткнуты за пояс. Случись ему встретить кого-нибудь знакомого, тот вполне мог не узнать его перекошенного лица. Скулы его заострились, лоб ужасно наморщился. Казалось, он охвачен внутренней мукой, его тошнит от самого себя. Он выглядел постаревшим, озлобленным. Выглядел как человек, страшащийся своих мыслей, как человек, случайно увидевший себя в свинцовом окне, в серебряном зеркале — и отскочивший, с вызовом глядя в собственные глаза.

Лишь дураки решились бы заступить ему дорогу.

За спиной его мялся ученик. Он хотел было приветствовать наставника, но заметил выражение лица Муриллио… Парень был юным, но не глупым. Так что он просто пошел следом.

Беллам Ном не привык отсиживаться за пазухой у какого-нибудь бога. Приметьте его, приметьте хорошенько.

* * *

Спор был горячим, хотя и безмолвным. Калека — Па вдруг словно возродился, найдя в себе неожиданные силы и сам вскочив в тележку; Мирла, сверкая глазами, попыталась ему помочь, но муж оттолкнул ее руки.

Мяу и Хныка смотрели на них во все глаза, глупо, как и полагается сосункам, впитывая все увиденное и не понимая ничего из впитанного. Что до Цапа… ох, как смехотворно их возбуждение. Он отлично знал: Ма и Па — полные идиоты. Слишком тупые, чтобы преуспеть в жизни, слишком тугодумные, чтобы это понять.

Они мучают друг дружку по поводу пропажи Харлло, общей неудачи, совместной некомпетентности, вызывавшей ненависть и жалость к себе. Смешно. Жалко. Чем скорее Цап от них избавится, тем лучше. Он снова поглядел на сестричек. Если бы Ма и Па пропали, он смог бы продать обеих и заработать денежек. А на что иное они годятся? Пусть кто другой подтирает вонючие зады и запихивает жрачку в пасти — треклятые твари половину выплевывают, половиной давятся, а потом ревут от… да ладно вам, от самого легкого шлепка!

Однако его отвращение было тонкой коркой, скрывавшей кипящий ужас, ужас, рождаемый отдаленной возможностью. Па и Ма ушли в храм, новый храм, посвященной богу столь же увечному и бесполезному, как сам Бедек. Верховный Жрец, называющий себя еще и пророком, является самым уродливым из калек. У него отказало всё ниже рук, половина лица опустилась. Глаз высох, потому что веки не закрываются. Весь он похож на гнилого краба — Цап видел его сам, когда стоял на обочине и смотрел, как болезненного вида поклонники несут Пророка на ближайшую площадь, где он прокаркает очередную речь о конце света и о том, что выживут лишь больные и глупые.

Неудивительно, что Па так завелся. Нашел бога по себе, нашел себе подобного. Так всегда бывает. Люди не меняются по образу бога; нет, они меняют бога по себе.

Ма и Па вышли в сторону Храма Увечного Бога; они надеются поговорить с самим Пророком. Готовы просить божьего благословения. Хотят открыть, что сталось с Харлло.

Цап не верил, что у них получится. Но как можно быть уверенным? Вот что его пугало. Вдруг Увечному известно о делах Цапа? Вдруг Пророк помолится и узнает истину, а потом перескажет Па и Ма?

Цапу придется бежать. И он захватит Хныку и Мяу, продаст и получит денежек, ведь денежек нужно много. Пусть кто другой подтирает вонючие…

«Да, Ма, я о них позабочусь. А вы сходите, может, что-то разузнаете».

Поглядите на них, таких обнадеженных, таких глупых. Думают, будто кто-то сможет решить их проблемы, избавить от убожества. Увечный Бог. Что может быть хорошего в увечном боге? Сам себя исцелить не способен! Пророк собирает огромные толпы. В мире много бесполезных людишек, так что неудивительно. Все хотят сочувствия. Ну, семейка Цапа заслужила сочувствие, а может быть, и немного денежек. И новый дом, и еды, которую можно есть, и пива, которое не противно пить. Честно говоря, они заслужили горничных и лакеев, и людей, которые будут за них думать и приносить все, что только нужно.

Цап вышел из дома и следил, как Па и Ма ковыляют вниз по улочке. Шлеп — плюх.

Хныка пыхтела, вероятно, готовясь зареветь, ведь Ма скрылась из глаз, а такое случается редко. Что же, придется падали заткнуться. Хороший шлепок по груди, и снова станет тихо. Может, надо вдарить обеим. И завернуть в тряпки, чтобы ловчее было уносить при побеге.

Хныка заревела.

Цап развернулся и поглядел на гадину. Рев перешел в вопли. — Да, Хныка, — мягко ухмыльнулся Цап. — Я иду за тобой. О да, иду.

Ох и задал он ей!

* * *

Беллам Ном понимал, что происходит что-то плохое. Просто ужасное. Атмосфера в школе стала кислой, почти ядовитой. Вряд ли это помогает узнать про дуэли, про то, как уцелеть в схватке клинков.

На личном, эгоистическом уровне это раздражало, но лишь бесчувственный ублюдок думает так. Суть в том, что нечто сломало Стонни Менакис. Сломало полностью. А это разбило и душу Муриллио, ибо он любит ее — в этом нет сомнений, ибо иначе он не оставался бы здесь сейчас, когда она обходится со всеми, а особенно с ним, столь грубо.

Не так уж легко оказалось понять, в чем проблема, ведь они держат язык за зубами; однако он взял за привычку оставаться и прятаться в тенях, как будто прохлаждаясь после звона тренировки на горячем плацу. У Беллама Нома острый слух. И еще у него есть природный талант, которым он обладает с детства: умение читать по губам. Очень полезный талант, как оказалось. Мало кому удается сохранить свои тайны от Беллама.

Учитель Муриллио пришел к некоему решению и выбежал словно одержимый; Беллам быстро понял, что ему не нужно прятаться, следя за ним — целый легион Багряной Гвардии мог маршировать по улице, и Муриллио ничего бы не заметил.

Беллам не знал точно, какую роль сможет сыграть в надвигающихся событиях. Все, чего ему хотелось — оказаться в нужном месте в нужное время.

Приметьте его хорошенько. Подумайте о смелости без сомнений и компромиссов, подумайте о героях. Маленьких и больших. Всяких. Когда случается драма, они тут как тут. Оглянитесь. А вы сами где?

* * *

Он казался человеком столь безобидным, вполне соответствующим прозванию; в небольшой конторе не было ничего, выдающего амбиции Скромного Малого, его кровожадное стремление использовать Себу Крафара и всю Гильдию Ассасинов.

Безвредный, да… но Себа ощущал, как под непримечательной одеждой тело покрылось потом. Да, он не любит появляться на людях, особенно при свете дня, но едва ли эта боязнь главенствует на встрече с господином Железоторговцем.

«Все просто. Я не люблю этого типа. Неужели удивительно? И плевать на то, что он предложил самый крупный контакт за мою бытность во главе Гильдии. Может быть, малазане предложили Воркане еще больше, но только потому, что задание было непосильным даже для жуткой суки».

Впрочем, неприязнь Себы имела вполне очевидную для него самого причину: ужасные промахи при исполнении «заказа» Скромного Малого. Едва ли он может смотреть на этого типа, не видя множества ассасинов, перебитых при попытках (до сих пор не вполне удачных) убийства проклятых малазан. Эту мысль трудновато отогнать даже как бы случайным, небрежным взмахом пухлой руки Скромного Малого.

— Наши неудачи, разумеется, временные, — сказал Себа. — Не лучше ли решить дело к взаимному удовлетворению, прежде чем перейти к новому контракту?

— Я передумал насчет дела с К’руловым храмом — по крайней мере, сейчас, — ответил Скромный Малый. — Не бойтесь, я буду рад добавить к первоначальному счету награду за устранение двоих объектов. Если падут и остальные, вы, разумеется, будете немедленно вознаграждены. Однако я буду польщен, если вы сосредоточите усилия на новой цели.

Себа Крафар не умел долго выдерживать чужой взгляд. Он понимал, что почти все увидят в этом слабость или признак того, что ему нельзя доверять, и поэтому старался говорить напористо и четко. Такая грубая откровенность в сочетании с бегающими глазами выводила собеседников из равновесия, и Себа умел этим пользоваться.

Но сработает ли уловка с этим типом? — Новая цель, — начал он, — политик.

— Полагаю, это ваша специализация, — сказал Скромный Малый.

— Да, но нынче все невероятно запуталось. Благородные научились защищать себя. Убийства стали не такими легкими.

Брови Железоторговца взлетели: — Вы просите еще денег?

— Не совсем. Вот я о чем: Гильдия ранена. Мне пришлось возвысить пару дюжин «птенцов» на несколько месяцев раньше положенного. Они не готовы… о, убивать они умеют не хуже других, но еще мало чем отличаются от амбициозных негодяев. При обычных обстоятельствах я муштровал бы их беспощадно — но в данный момент не могу себе этого позволить.

— Полагаю, ваши привычные методы следует видоизменить.

— Уже начинаю. Пятнадцать погибших в «К’рул-баре» были из моих новых выдвиженцев. Те, кто выжил, потрясены. Ассасины без веры почти что бесполезны.

Скромный Малый поддакнул: — Планируйте верно, Мастер Крафар, исполняйте планы с точностью — и доверие вернется.

— Согласен. — Себа на миг замолчал. Он все еще потел, терзаясь беспокойством. — Прежде чем принять новый контракт, — сказал он, — я должен предложить вам хорошенько подумать. Есть другие, менее кровавые пути избрания в Совет. Кажется, деньги для вас не проблема, а потому…

Его остановил взмах руки.

В глазах Скромного Малого вдруг появилось новое, еще невиданное Себой выражение, и оно заставило его похолодеть. — Если бы я желал купить место в Совете, Мастер Крафар, я не призвал бы вас. Неужели это не очевидно?

— Да, полагаю…

— Но я ведь вас призвал, не так ли? Не следовало ли вам предположить, что мои цели гораздо сложнее простого кресла в Совете?

— Вы желаете смерти именно этого советника.

Скромный Малый признал истинность догадки, быстро закрыв глаза, что каким-то образом напоминало кивок — только без движения головы. — Мы не обсуждаем мои мотивы, ибо они не касаются вас, как и заданной вам работы. Итак, вы нападете на указанное имение, убьете советника и всех, кто там окажется, вплоть до судомойки и терьера, натасканного на крыс.

Себа Крафар отвел глаза (впрочем, он все время беседы только этим и занимался). — Как скажете. Кажется простым… но отнюдь не все так просто, как кажется.

— Вы намекаете, что не готовы?

— Нет, я говорю, что приучился думать, будто все непросто, и чем проще кажется дело, тем больше в нем возможно осложнений. Поэтому требуется тщательное планирование. Надеюсь, ваше вхождение в Совет не требует спешки? В любом случае есть необходимые шаги: подкуп или призыв к родственным узам, распределение финансов и так далее… — Он замолчал, ибо, метнув краткий взгляд на Скромного Малого, заметил поджатые губы. Себа прокашлялся и произнес: — Десять дней как минимум. Приемлемо?

— Приемлемо.

— Тогда мы закончили.

— Точно.

* * *

— Аргументы, представленные малазанским посольством, неприемлемы.

Советник Коль твердо взглянул в лицо Ханута Орра и не увидел ничего нового — только страх, презрение, уловки и откровенный обман, угнездившуюся злобу и ненависть. — Так вы утверждаете, — ответил он. — Но, как сами можете убедиться, встреча окончена. Я приложу все силы, чтобы дела Совета остались запертыми в этой комнате. Вы, Советник, слишком рьяно бросаетесь в политиканство.

— А я не просил советов.

— Нет, только союза. Ошиблись в запросе, Советник.

— Не думаю. Только союз имеет значение.

— Да, — улыбнулся Коль, — я достаточно хорошо вас понял. А теперь, если позволите…

— Объяснения, почему им нужно расширить посольство, нелепы — неужели вас так легко провести, Советник Коль? Или достаточно было набить монетами ваш кошель?

— Вы или хотите подкупить меня, советник Орр, или намекаете, что я уже подкуплен. Первое маловероятно, так что остается второе. Поскольку мы стоим в коридоре и нас могли услышать, мне придется потребовать цензуры.

Ханут Орр ощерился: — Цензура? Что это, трусливый способ избежать честной дуэли?

— Согласен, это процедура довольно редкая, и вы о ней не слышали. Что же, позвольте объяснить, дабы вы не оказались незащищенным.

Не менее дюжины советников собрались вокруг них и слушали, храня на лицах подобающе серьезное выражение.

Коль продолжил: — Итак, я принимаю ваши слова как формальное обвинение. Суть процедуры — в создании независимого следственного комитета. Разумеется, расследование будет весьма тщательным и затронет финансовые дела обеих сторон — да, и обвиненного и обвинителя. Такое расследование неизбежно станет…объектом интереса, так что всяческая персональная информация выйдет на свет. После сбора нужной информации мои адвокаты просмотрят ваше дело, решая, не следует ли выдвинуть встречное обвинение. Затем в дело вступит Юридический комитет.

Ханут Орр малость побледнел.

Коль глядел на него вскинув брови. — Так мне требовать цензуры, Советник?

— Я не намекал, что вы брали взятки, Советник Коль. Прошу прощения за небрежность, приведшую к недоразумению.

— Понимаю. Тогда вы предлагаете мне взятку сейчас?

— Ни в коем случае!

— Что же, полагаю, на этом политические игры окончены?

Ханут Орр состроил непроницаемое лицо и помчался прочь, словно вихрь. Шарден Лим мигом побежал за ним; вскоре в том же направлении отправился, с деланной небрежностью, и юный Горлас Видикас.

Коль наблюдал все это.

Эстрейсиан Д’Арле подошел ближе и, взяв его под руку, отвел в укромную нишу — они были специально предусмотрены для неформального политиканства. Двое слуг принесли охлажденное белое вино и быстро удалились.

— Почти, почти, — мурлыкнул Эстрейсиан.

— Он молод. И глуп. Семейная черта? Возможно…

— Так взятки не было?

Коль нахмурился: — Пока нет. Официальные объяснения действительно хлипкие, как и говорил Орр.

— Да. А к неофициальным он не допущен.

— Верно. Не тот комитет.

— Едва ли это случайность. Настырная троица получила места во всех самых бесполезных комитетах, которые мы только смогли вспомнить — но это не заняло все их время. Увы, они по-прежнему успевают ставить нам подножки.

— Однажды, — заявил Коль, — они действительно будут столь опасны, какими их считают сегодня.

* * *

Снаружи здания на ярком солнце трое амбициозных молодых советников сформировали как бы островок в море снующих голубей. Ни один не обращал внимания на бесконечное воркование.

— Однажды я получу голову ублюдка, — поклялся Ханут Орр. — Насажу на пику у ворот имения.

— Ты неосторожен, — сказал Шарден Лим, не особенно скрывая презрение.

Скрытая перчаткой рука Орра нервно схватилась за эфес рапиры. — С меня хватит, старый друг. Ясно, что ты унаследовал от предков овечью слабость. Признаюсь, что рассчитывал на большее.

— Послушали бы сами себя, — вмешался Горлас. — Укушены псом, а огрызаетесь друг на дружку. Почему бы? Потому что пес слишком большой. Вот бы он сейчас повеселился.

Ханут Орр хмыкнул: — И это говорит человек, не способный удержать на коротком поводке собственную жену.

Было ли продолжение метафоры намеренным? Кто может сказать… Так или иначе, но, к удивлению Орра и Лима, Горлас Видикас просто улыбнулся, как бы не желая замечать оскорбления. Он демонстративно смахнул пыль с обшлагов: — Что же, тогда я оставлю вас. Делайте… ну, что хотите, а меня дела удаляют из города до конца дня.

— Железоторговец никогда не войдет в Совет, Видикас, — заявил Шарден Лим. — Нет свободного кресла, и ситуация эта в ближайшее время не изменится. Такое партнерство никуда тебя не приведет и ничего не даст.

— Совсем напротив, Шарден. Я богатею. Вы оба имеете понятие, сколь нужно городу железо? Ага, вижу, подобные низкие материи вам не интересны. Ну, как хотите. В качестве бонуса я вскоре приобрету новую недвижимость в городе. Это было и будет на редкость выгодное партнерство. Всего хорошего, господа.

* * *

Никто не стал бы отрицать, что Себа Крафар способен наводить страх одним своим видом. Высокий, похожий на медведя мужчина расталкивал встречных на рыночной площади, и хотя практически никто не узнавал в нем Великого Мастера ассасинов, люди тем не менее поскорее убирались с дороги, не рискуя протестовать; даже наделенные вспыльчивым нравом думали было бросить вызов неуклюжему дурню, но почему-то тут же передумывали.

Он прошел сквозь толчею, словно раскаленный нож сквозь свиное сало — сравнения, вполне отвечающие его взглядам на человечество и свое место в нем. Побочным эффектом такого презрения стал некий род надменной беспечности: он не заметил, что какой-то непримечательный человек двинулся следом.

Ближайший погреб, выводящий в тоннели, находится в тупике узкой, кривой улочки. Ступени начинаются у задней стены того дома, что стоит слева. Подвал служил некогда складом угля — в те дни еще не приручили газ, еще не стали отравлять воздух в домах во имя дурацкого удобства, что показалось разумным (по крайней мере людям, привыкшим с щеголеватой гордостью выставлять напоказ собственную тупую лень). В наши дни низкие своды просели под весом трех этажей гнилого здания, символа торжествующей современности.

Из-за оконных ставней вопили дети, раздавался грохот кастрюль и шум перебранок — звуки столь же знакомые Себе Крафару, как кислый воздух улочки. Он глубоко погрузился в мысли, вследствие чего стал невнимателен. Страх сражался в нем с жадностью (непрерывная смена масок по сути практически одинаковых, но не будем об этом — такие игры распространены повсеместно. Рано или поздно оба бойца протянут ноги от усталости. Жадность обычно побеждает и уходит, неся страх на спине…)

У Себы Крафара было слишком много забот. Но даже без них он вряд ли заметил бы преследователя, ибо тот был наделен талантом, позволявшим ему ступать след в след Главному Ассасину, не возбуждая беспокойства.

Рука сомкнулась на шее Крафара, пальцы, словно стальные когти, сжали нервы, парализовав все двигательные функции; но, прежде чем ассасин упал, чего так желало тело, он был поднят над мостовой и прижат к каменной стене. Где и замер, свесив ноги в мокасинах.

Дыхание на щеке… тихий шепот: — Отведи следящих за «К’рул-баром». Когда я уйду, ты найдешь на земле мешочек. В нем пять консулов. Контракт завершен — я его выкупаю. — Кончик ножа угнездился у правого глаза Себы. — Надеюсь, пяти достаточно. Будешь возражать?

— Нет, вовсе нет, — пропыхтел Себа. — Малазане в безопасности. Хотя бы от Гильдии. Ясное дело, клиент найдет… хмм… другие способы…

— Да, насчет клиента.

— Не могу…

— И не надо, Себа Крафар. Я отлично осведомлен о навязчивых идеях господина Железоторговца.

— Везет тебе, — прорычал Себа (боги, кто бы не держал его над землей, но рука у него не слабеет!) — Потому что, — прибавил он, будучи человеком смелым, — я его так хорошо не знаю.

— А знал бы, — сказал мужчина, — так не спешил принимать плату, сколько бы тебе ни предложили.

— Если ты так считаешь… Может, твои пять консулов устроят ему несчастный случай.

— Благородное предложение, но самоубийственное. Нет, я не нанимаю других, сам делаю грязную работу.

Скрипя зубами — чувствительность вернулась в тело, и все члены его словно обожгло огнем — Себа сказал: — Итак, мы договорились.

— Значит, делу конец.

— А может, у тебя есть другие неотложные дела, — предположил Себа Крафар, почувствовав, как слабеет захват, как ноги касаются грязной мостовой.

— Что же, — ответил голос, — тебе удалось удивить меня, Себа Крафар. Протяни руку к вон тому старому крюку для фонаря — слева — и подержись, пока к ногам не вернется сила. Не хотелось бы оскорблять и так уже униженное достоинство, бросая тебя наземь. Стой у стены до десяти спокойных вдохов. Закрой глаза. Не хочу портить впечатление о тебе.

— Первое впечатление перебороть нелегко, — сказал Себа, — но я постараюсь.

Рука исчезла — и вновь коснулась ассасина, на этот раз нежно потрепав по плечу.

Он стоял, вдавив лоб в стену и зажмурив глаза, и отсчитывал десять спокойных вдохов. Через три ощутил мерзкую вонь — ох, ниже шеи не только ноги расслабились. Теперь он понял замечание незнакомца насчет достоинства. «Да, шлепнуться на задницу было бы очень неприятно».

Пот стекал по лицу. Бросив взгляд вниз, он увидел мешочек с жалкими пятью консулами. — Вот дерьмо. Забыл выписать чек.

* * *

Рыбак стоял в конце улочки, пока не увидел, как Мастер Ассасинов склоняется и подбирает мешочек. Соглашение подписано.

Мастер Ассасинов, решил он, больше не будет помехой. Что до Скромного Малого… ну, падение этого человека потребует иного, гораздо более сложного плана. Но время еще есть.

Вот вам урок, дражайшие друзья. Даже человек вроде Рыбака Кел Тата, со всеми его удивительными и таинственными талантами, способен ошибаться в суждениях.

Что же, пора вернуться к «К’рул-бару». Возможно, Хватка нашла путь назад, в едва дышащее тело. Если нет, Рыбаку придется что-нибудь сделать. Потерявшиеся души склонны влипать в неприятности. Но оправдывает ли это его собственную беспечность? Возможно.

Оставив за спиной рынок с его толпами, Рыбак пошел по узкой тенистой улице Волов, на которой ночью встречалось мало прохожих — местность знаменита грабежами. Да вот же, всего два дня назад Городская Стража обнаружила еще один истерзанный труп. Вон там, на ступенях в лавку, торгующую квадратными штырями, заклепками и деревянными рамками, на которых сушат свежесодранные шкуры и прочие забавные вещички. Даже днем ходить сюда рискованно. Всему виной тени…

Из одной выступило тощее привидение с жабьим лицом, расколотым надвое широкой улыбкой, отчего черная его голова стала напоминать перезревшую тыкву. На голове лежала связка воловьих кишок… нет, это волосы, и в них сидят но меньшей мере три паука…

— Ты! — прошипел человек, сверкнув глазами и тут же отведя их в сторону. И снова сверкнув.

— Никто иной, — чуть заметно вздохнул Кел Тат.

— Кому бы еще. — Голова склонилась набок, но венок волос не соскользнул. — Очередной идиот. Город ими кишит! «Никто иной». Что за ответ? Но, с другой стороны, не следовало мне выскакивать на пути. Так что лучше держаться просто. — Голова выпрямилась. Пауки вновь заняли место на макушке. — Я принес приветствия от моего блестящего сумасбродного повелителя. — Внезапный переход на шепот. — Блестящего, да, самое подходящее из слов. Используй один раз, и дело в шляпе навсегда! — Он снова возвысил голос. — Когда это будет сделано…

— Извини, — прервал его Рыбак. — Какое такое «это»?

— Это самое, разумеется. Глупый Искарал — держись проще! Еще проще! Слушай, дорогой посредственный бард, когда все это будет сделано, ищи прыщи… или нет, угри. Угря? Хоря? Проклятие, я должен был заучить послание наизусть! Купи хоря… сыщи угря… не говоря… опять все зря… ох, дыханье Худа! Я посмел назвать его «блестящим»! Пусть бы послал Сордико Шквал, да-да, чтобы я следовал за славнокачающимися кораблями ее ягодиц… — тут он начал качать головой из стороны в сторону, из стороны в сторону, выпучив глаза.

— Спасибо, — сказал Кел Тат, видя, что человек только мычит и облизывается, — за, э… послание. Уверяю тебя, я понял.

— Разумеется. Ты понял — ты же мужчина, не так ли? Боги, почему простая раскачивающаяся походка вводит нас в бормочущее восхищение… зачем нужны богини и боги, когда есть такие задницы?

— Интересно, чьи? А теперь, когда послание твоего повелителя доставлено, могу я идти дальше?

— Что? Конечно. Иди прочь. Ты только отвлечение, вот ты кто.

Бард склонил голову и продолжил путь.

* * *

Толпа вокруг новоосвященного Храма Падшего Бога, или Храма Скованного, или попросту Храма Цепей, как называло его большинство, была густой и странно упорядоченной. Все потели, но не по причине солнечного утра, а скорее отдавая дань болезненного отчаяния и нетерпеливой надежды.

Однако двери на узком фасаде оставались закрытыми, запертыми изнутри. Приношения складывали рядом — медные и оловянные монеты, звенья цепей, нелепого вида застежки и дешевые украшения.

Бедек и державшая ручки его тележки Мирла оказались в гуще толпы дрожащих алкоголиков, рябых, хромых и изувеченных. Взирали молочные глаза, словно катаракта была расплатой за слишком острое зрение; другие глаза были наполнены тоской по чуду, жаждой благословения, мольбой о случайном касании руки Пророка. Уродливые лица поднимались, следя за створками дверей. В середине людской гущи царило невыносимое зловоние — запах гнилых зубов и выдохи больных легких. Со своего невысокого насеста Бедек мог видеть лишь плечи и затылки.

Он заскулил, потянул жену за тунику. — Мирла! Мирла!

Обращенный на него взор был одновременно неистовым и … мелким; Бедек потрясенно увидел ее — и свою — ничтожность, незначительность, подлость. Они, подумал он, ничем не лучше окружающих. Каждый желает, чтобы его заметили, выделили, подняли над остальными. Каждому грезится, что он попадет в фокус божьих глаз — глаз, сияющих пониманием и милосердием, глаз, сознающих несправедливость и неравенство существования. Бог сделает их правильными. «Он сделает нас — каждого и всех — правильными. Целыми». Но Бедек не верил в это. Не за этим они пришли. Он и Мирла совсем другие. Они не похожи на здешнюю шваль. Они… понимаете, они потеряли ребенка.

Они уже узнали, что двери не откроются до полудня. Иногда они остаются запертыми и дольше. А иногда Пророк вовсе не показывается. Если он воссоединяется со своей болью? рассказывали им, то не показывается целыми днями.

«Да, да, но он благословляет людей? Помогает людям?

О да. Я сам видел человека в ужасной боли, и Пророк забрал ее.

Он исцелил того человека?

Нет, он испепелил его. Отправил дух — обретший покой — в руки Падшего. Если ты страдаешь, то здесь надо закончить жизнь — только здесь, понимаешь, ты можешь быть уверен, что душа попадет в родной дом. Туда, в любящее сердце Падшего. Тебе не хочется вновь обрести ноги? На другой стороне жизни, вот где ты их найдешь».

И Бедек понял, что, похоже, Увечный Бог не сможет им помочь. Не найдет Харлло.

Ему тут же захотелось домой.

Но Мирла не уходила. Жажда всё пылала в глазах, но она трансформировалась и уже не имела отношения к пропавшему Харлло. Бедек не знал, чего она желает теперь, но был напуган до глубины души.

* * *

Цап пытался сделать повязку, в которую можно поместить обеих недвижимо лежавших на полу малявок. Он убедился, что обе еще дышат — ведь известно, что слишком долгое удушение может привести к смерти, а ему нужно быть осторожным. Он всегда душил их осторожно, ведь если только одну найдут мертвой, он может сказать, что она уснула и не проснулась, ведь такое бывает с малышами. А потом заплакать, потому что все будут этого ожидать.

Бедняжка. Но она ведь всегда была слабенькой? Так много нынче слабых детей. Только сильные, умные выживают. В конце концов, таков мир, а мир не изменишь ни на кроху.

В районе Дару, у Высокого Рынка живет человек — всегда хорошо одетый и с полным кошелем монет — про которого говорят, что он берет малышей. Десять, двенадцать серебряных консулов за девочку или мальчика, все равно кого. Он знаком со многими богатыми людьми — он просто посредник, но все идут к нему, если не хотят, чтобы кто-то что-то узнал, чтобы нашли маленькие тела, чтобы люди начали задавать вопросы.

Прогулка будет долгой, особенно с Мяу и Хныкой; вот почему нужно сделать повязку вроде тех, какие делают матери — ривийки. Вот только как они…

Дверь распахнулась, и Цап подпрыгнул от внезапного ужаса.

Мужчина, вставший на пороге, выглядел знакомо — он приходил в последний раз вместе со Стонни Менакис — и Цап сразу угадал, что драгоценному Цапу угрожает опасность. Ледяной страх, немыслимая сухость во рту, стук сердца…

— Они просто уснули!

Мужчина выпучил глаза: — Что ты с ними сотворил, Цап?

— Ничего! Уходите. Ма и Па нет. Они ушли в Храм Цепей. Приходите позже.

Однако мужчина вошел в дом. Рука в перчатке как бы случайно коснулась Цапа, отбросив от неподвижно лежащих на полу девочек. Удар сотряс Цапа — и, словно была выбита некая пробка, страх овладел им целиком. Мужчина встал на колени, опустив ладонь на лоб Мяу; Цап вжался в стену.

— Я позову стражу… я кричать буду…

— Заткни поганый рот, или я тебе помогу. — Быстрый, суровый взгляд. — Я ведь даже не начал, Цап. Пора расплатиться. В день пропажи Харлло, в тот день… — Он поднял руку, встал. — Они одурманены? Рассказывай, что ты сделал.

Цап хотел было наврать, но тут же подумал: если сейчас рассказать правду, то мужчина может поверить в ложь, которую он расскажет потом… в ложь о другом деле. — Я просто придушил обеих, потому что слишком много вопили. Вот и все. Я им не навредил, честно.

Мужчина поглядел на кусок мешковины, лежащий подле Мяу. Может, он сложил два и два — но какие у него доказательства? Все будет хорошо. Все будет…

Два быстрых шага, и руки — одна в перчатке, вторая обнаженная, покрытая шрамами — ухватили куртку на груди Цапа. Подняли на уровень глаз взрослого. И Цап увидел в его ужасных глазах нечто темное, готовое выплеснуться в любой миг — и мысли о лжи покинули его.

— В тот день, — сказал мужчина, — ты вернулся с грузом сухих кизяков. Такого ты не делал ни раньше, ни после. Да, твоя мать сказала, что этим занимался Харлло. Харлло в свои жалкие пять лет делал для семьи больше, чем ты, скотина. Кто собрал те кизяки, Цап?

Цап раскрыл глаза так широко, как только сумел. Задрожал подбородком. — Харлло, — прохныкал он. — Но я ему не делал плохо — клянусь!

Ох, он же не хотел врать! Само вырвалось.

— За Непоседами или за воротами Двух Волов?

— За воротами. Двух Волов.

— Ты пошел с ним или следил за ним? Что там произошло, Цап?

Тут глаза предали Цапа, инстинктивно покосившись туда, где лежали Мяу и Хныка.

А глаза мужчины остекленели, окончательно напугав Цапа.

— Я его не убивал! Он дышал, когда я его оставил! Если вы меня убьете, они поймут… они арестуют… вы пойдете на виселицу… не можете меня убить… нет!

— Ты ударил его и бросил, украл собранные им кизяки. В холмах за воротами Двух Волов.

— И я пришел туда через два дня — а он пропал! Он убежал, всего — то…

— Пятилетний мальчик, делавший все ради семьи, просто убежал? Вот как? А может, ты его увез, Цап?

— Никогда… он просто пропал… я тут при чем, а? Кто-то его нашел, может, усыновил…

— Ты расскажешь все родителям, — сказал мужчина. — Я вернусь сегодня. Может, к ночи, но вернусь. Даже не думай сбежать…

— Не сбежит, — послышался голос от двери.

Мужчина повернулся: — Беллам? Что… как…

— Учитель Муриллио, я останусь и присмотрю за говнюком. Когда родители объявятся, он выложит все, причем сразу. Идите, Учитель. За то, что тут будет, не беспокойтесь.

Мужчина — Муриллио — чуть помедлил, всматриваясь в стройного парня, скрестив руки прислонившегося к дверному косяку.

Потом опустил Цапа и сделал шаг назад: — Я этого не забуду, Беллам.

— Было бы чудно, Учитель. Я не вырежу из него кости, хотя мне хочется, а он вполне заслужил. Нет, он будет сидеть и играть с сестричками, когда они очнутся…

— Это случится, если плеснуть им воды в лицо.

— Значит, после воды. Цап не просто будет с ними играть, но постарается уступить в каждом раунде, во что бы они ни захотели поиграть. Если одна захочет сесть ему на голову, а вторая поковырять палкой в дупе, он позволит. Правда, Цап?

Цап уже встречал старших парней вроде этого. У них спокойные глаза, но глаза служат им только для того, чтобы заметить тебя, пока ты ничего не подозреваешь. Этот Беллам пугал его сильнее, чем Муриллио. — Ты меня побьешь, и я напущу на тебя дружков, — прошипел он. — Друзей с улицы…

— Когда они услышат имя Беллама Нома, бросят тебя быстрее, чем сможешь моргнуть.

Муриллио нашел глиняный кубок и налил в него воды.

— Учитель, — сказал Беллам, — я и сам могу. Вы уже получили то, что нужно — хотя бы след, отправную точку.

— Отлично. До полуночи, Беллам. И спасибо тебе.

Когда он ушел, Беллам закрыл дверь и приблизился к Цапу, который еще сильнее прижался к стене.

— Ты сказал…

— Мы много чего говорим взрослым.

— Не трогай!

— Взрослых поблизости нет, Цап. Чем ты занимаешься, когда их нет? Ах да, мучаешь всех, кто меньше тебя. Похоже, веселая игра. Думаю, мне хочется сыграть. Гляньте-ка, ты меньше меня! Эй, какую пытку выберем для начала?

Ну, мы оставим их на время — и не надо питать мрачных предположений о творящейся жестокости. Беллам Ном умнее большинства людей, он понимает, что настоящий ужас происходит не от того, что делается, а от того, что могут сделать. Ему достаточно поощрять воображение Цапа мириадами возможностей. Вот изощренная и умелая пытка! Особенно хороша тем, что она не оставляет следов на теле.

Хулиганы ничему не учатся, когда их самих бьют; для них это лишь оборотная сторона страха, который они привыкли насылать на окружающих. Все происходит снаружи, внутри не меняется ничего.

Горькая это истина, но совесть кулаком в зубы не вобьешь.

А жаль…

* * *

Мошки колотились о стены узкого прохода, чего-то ожидая — возможно, наступления ночи. Эта дорога к имению Видикаса использовалась раза два в день, для доставки продуктов на кухню, и Чаллиса взяла за привычку ходить по ней со всей пугливой грацией завзятой изменщицы, которой постепенно стала. Менее всего она ожидала уткнуться на середине прохода в грудь стоявшего в тени супруга.

Еще более обескураживало то, что он явно ее поджидал. В руке он держал пару дуэльных перчаток, словно собирался отхлестать ее по щекам; однако на лице была странная улыбка. — Дорогая, — сказал он.

Она замерла, онемев от потрясения. Одно дело — носить маску на завтраках, когда их разделяет стол со всеми фальшивыми атрибутами благополучного и счастливого брака. Они разговаривали, ловко обходя опасные отмели, и настоящее казалось лишь прообразом будущего, готового растянуться на долгие годы. Ни одна рана не давала о себе знать. Никаких вам тонущих матросов, никаких зазубренных рифов посреди пенного моря.

А сейчас он стоит перед ней, сверкая тысячью опасных острых граней, блокируя путь; глаза его светятся ложными маяками, какие зажигают на утесах грабители судов. — О, — выдавила из себя Чаллиса, сумев поглядеть в эти глаза. Бешеное биение сердца постепенно замедлялось.

— Даже здесь, — продолжал Горлас, — на твоих щечках пылает румянец. Как соблазнительно!

Она почти физически ощутила прикосновение когтей деланного комплимента к коже. Мошка, спугнутая столкновением потоков пыльного воздуха, ударилась о щеку, оставив белый след. Она дернулась. — Спасибо.

Всего лишь очередная игра. Теперь она это понимала. «Он не хочет, чтобы все смешалось — не здесь, не сейчас или в ближайшие дни». Она подумала это с полной уверенностью и понадеялась, что уверенность ее не обманывает. Но почему бы не вызвать взрыв? Освободить себя, освободить его — не будет ли это лучшим выходом?

«А может быть, для него идея освобождения включает мое убийство? Разве такого не бывает?»

— Я уезжаю, должен провести вне дома три дня. Две ночи.

— Понимаю… Счастливого пути, Горлас.

— Спасибо, дорогая. — И тут он без предупреждения подошел ближе и схватил ее рукой за правую грудь. — Не нравится мне думать, что это же делают незнакомцы, — проговорил Горлас тихим голосом, не меняя странной улыбки. — Нет, мне нужно вообразить лицо, хорошо знакомое лицо. Хочу ощутить ублюдка за ним.

Она глядела ему в лицо и видела воистину незнакомца, расчетливого и холодного словно бальзамировщик — словно тот, кто обряжал труп ее матери, сбросив тонкую вуаль симпатии вместе с грязной одеждой и деловито принявшись за работу.

— Когда вернусь, — продолжал муж, — мы побеседуем. Подробно. Я хочу знать о нем всё, Чаллиса.

Она поняла, что всё, сказанное в этот миг, будет отдаваться эхом во все мгновения трех дней и двух ночей, и когда супруг вернется, ее слова успеют преобразить Горласа в нечто иное — или в сломанную вещь, или в монстра. Она может сказать «Хорошо», как будто загнанная в угол, принуждаемая силой — и мгновенное его удовлетворение вскоре исказится, став чем-то темным и мерзким. Через три дня ей придется встретиться с мстительной тварью. Или она может сказать «Как пожелаешь» — он воспримет это как вызов и жестокое равнодушие, как будто он для нее не имеет никакого значения, как будто она живет с ним из жалости. Нет, на самом деле у нее мало возможностей выбора. За одно мгновение, пока он ожидал ее ответа, Чаллиса успела решить, что именно скажет, и сказала это тоном спокойным и уверенным (но не слишком самоуверенным): — Что же, до встречи, супруг.

Он кивнул. Она заметила, как расширились зрачки его глаз. Уловила учащенное дыхание. Поняла, что выбрала верно. Итак, три дня, две ночи Горлас будет плясать на огне. Предвкушая, выпуская на волю воображение, проигрывая сценарии, вариации одной и той же темы.

«Да, Горлас, мы еще не покончили друг с дружкой».

Он отдернул руку от ее груди, отвесил куртуазный поклон и отступил в сторону, позволяя пройти.

Она так и сделала.

* * *

Муриллио нанял на день коня; вместе с упряжью это обошлось в три серебряных консула с залогом в двадцать консулов. Хотя скотинка возрастом не менее десяти лет стоила едва ли пять монет, провисшая спина, следы болезней и побоев, грусть в глазах вызвали в нем такую жалость, что Муриллио почти решил пожертвовать залогом и передать коня какому-нибудь доброму фермеру, у которого найдется достаточно сочной травы на лугах.

Он поехал медленно, пробираясь сквозь плотные толпы, пока не достиг ворот Двух Волов. Выехав из тени арки, он послал коня в легкую рысь по неровной мостовой, минуя перегруженные фуры и телеги, а также гадробийцев, сгибавшихся под весом корзин с соленой рыбой, амфор с маслом, связок свечей и всего прочего, делавшего сносной жизнь в неказистых хижинах по сторонам тракта.

За колонией прокаженных он начал осматриваться, ища работающих на полях. Наконец заметил на склоне ближнего холма овец и коз. Одинокий пастух шел по гребню, помахивая прутом, чтобы отогнать мух. Муриллио повернул коня и поднялся к пастуху.

Старик заметил его приближение и остановился. Он был в лохмотьях, однако посох оказался новым, недавно отполированным и смазанным. После многих лет, проведенных на ярком солнце, глаза его покрылись пленками катаракты; старик смущенно и нервно прищурился на вылезающего из седла Муриллио.

— Привет тебе, добрый пастух.

Ответом послужил неловкий кивок.

— Я ищу кое-кого…

— Тут никого, окромя меня, — ответил пастух, взмахнув прутом перед лицом.

— Это было несколько недель назад. Юный мальчишка мог собирать здесь навоз…

— Много тут таких ходит.

Старик не сумел спрятать испуг. Он облизнулся и начал размахивать прутом, хотя мух не было. Муриллио понял, что ему есть что скрывать. — Ты знаешь его. Пяти лет. Он был ранен, возможно, без сознания.

Пастух отступил и поднял крючковатый посох. — А что я должон был делать? — спросил он. — У таких, из города, нету ничего. Живут на улицах. Продают кизяки за пару медяков. Чем я могу помочь — я на другого работаю. Мы кажду зиму голодаем. Что я должон был сделать?

— Просто расскажи, как все было, — велел Муриллио. — Сделай это — и я, может быть, уйду восвояси. Но ты плохой лжец, старина. Попробуй солгать еще раз, и я могу рассердиться!

— Мы не верили, что он выживет — он был забит до полусмерти, господин. Так и помер бы, если б я его не нашел, не выходил.

— А потом?

— Потом продал. Трудно самих себя прокор…

— Кому? Где он сейчас?

— В железных шахтах. На «Работах Элдры», к западу отсюда…

Муриллио ощутил холод в сердце. — Пятилетний мальчик…

— Их там кротами кличут. Так рассказывали…

Он вскочил на коня и грубо развернул животное. Бешено поскакал назад, к дороге.

Через тысячу шагов конь потерял подкову.

* * *

Вол тащился со скоростью животного, для которого время не имеет значения — и, возможно, в этом была мудрость. Идущий рядом человек то и дело тыкал его палкой, но скорее по привычке, чем от спешности дела. Груда дубленых кож — не особенно тяжелое бремя и, если возчик все правильно рассчитал, что же, он еще успеет выделить время на ужин в лагере, прежде чем начать долгий путь назад к городу. Тогда день почти закончится и воздух хотя бы станет посвежее. А на такой жаре ни зверь, ни человек спешить не захочет.

Поэтому неудивительно, что одинокий пешеход сумел быстро нагнать повозку. Короткий разговор — несколько слов с обеих сторон, звон монет — и телега стала тяжелее, хотя и ненамного — вол не издал недовольного мычания. Это ведь задача всей его жизни, сама суть существования. Он едва ли помнил времена, когда гулял на свободе, не таща за собой что-то тяжелое, когда колеса не задевали выбоины дороги, не плясали по камням мостовых, сотрясая все его тело. Ленивые моргания, туча мух, жара, взмахи хвоста, пятнышки крови на загривке. Он вечно тащит что-то куда-то. Потом снова покрасневшие глаза, клубы мух, пятнышки крови от комаров и всех прочих паразитов, новая ходка с чем-то куда-то. Вол и возчик, параллельные жизни, бессмысленные годы. Сегодня вот сидит на телеге незнакомец, свесив ноги за борт — обувь порвана, мозоли сочатся, в глазах темная буря — но какое до него дело волу и возчику? Никакое.

В лиге от лагеря мимо них пронесся богато украшенный, лакированный экипаж на рессорах. Окна его были закрыты из — за жары и пыли.

Человек на задке телеги видел, как экипаж приближается. Возчик видел, как он проезжает мимо. Вол не видел ничего и не изменил шага — он не смог бы его обогнать, да и не хотел.

* * *

Цап был парень не промах: когда разноцветный клубок отлетел к двери и Хныка уставилась на него, желая чудесного возвращения игрушки в пухлые грязные ручонки, Цап решил ей помочь — и, едва подойдя к двери, вылетел стрелой и скрылся.

Он слышал крик Беллама — но у Цапа оказалось преимущество. К тому же проклятый идиот не оставит недоносков одних, не правда ли? Нет, Цап устроил здоровский побег и притом легкий, потому что умнее всех. Негодяи могут ему угрожать, но в конце он всегда побеждает — разве не доказательство ума?

На улицу, в боковую аллею, через сломанный забор, через небольшой двор — цыплята разбегаются из-под ног — через кроличьи садки, на другой забор, в Кривую аллею, двадцать шагов прямо и влево, в грязный проход вдоль разбитой трубы канализации. Никто тут не лазит из-за вони и прочего, но он полез — изгадив мочой мокасины — и выбрался на улицу Кошелей, на свободу.

Жаль, не удалось утащить и продать девчонок. Еще жальче, что не удалось унести скопленные деньги. У него нет ничего. Но зато его никто не поймает. Он знает парней постарше, что работают с бандитами в Непоседах, тырят с застрявших телег все, что можно. Если он доберется к ним, то окажется вне города, верно? Пусть ищут его всю жизнь, все равно не найдут. А он разбогатеет. Сумеет подняться в ранге, станет вожаком стаи. Люди будут его бояться, в штаны делать от ужаса. Купцы будут ему платить, чтобы их не грабили. Он купит имение, нашлет ассасинов на Беллама Нома, Стонни Менакис и Муриллио. Перекупит долги родителей и заставит их платить каждый месяц — вот потеха будет! Идеально! Сестриц продаст в бордель. Потом купит титул и войдет в Совет, объявит себя Королем Даруджистана, построит новые виселицы и казнит всех, кто ему делал плохо.

Он мчался в толпе, мысли его унеслись далеко, а цель была так близка…

Тут ноги подкосились, и он больно упал; рука и бедро онемели. Беллам Ном стоял над ним, тяжело дыша, но ухмыляясь. — Отличная попытка, — сказал он.

— Мяу и Хныка! Ты их бросил…

— Запертыми. Это меня и задержало. — Он протянул руку и вздернул Цапа на ноги, заставив закричать от боли.

Беллам потащил Цапа по той же дороге. Назад.

— Однажды я тебя убью, — буркнул Цап и заморгал, когда Беллам крепче зажал его руку.

— Вы на это всегда полагаетесь, не так ли?

— На что?

— На то, что мы не такие злобные, как вы. Что мы не решимся, скажем, содрать с вас кожу. Или разбить коленные чашечки. Выдавить глаза. Решил меня убить? Тогда не удивляйся, если я успею первым.

— Ты не можешь убить….

— Не могу? Почему? Себя ты считаешь способным убить — дайте только повод, дайте только возможность. Ну, я не Стонни Менакис. Даже не Муриллио. Они люди… цивилизованные. Нет, Цап, я такой же, как ты, только старше и опытнее.

— Сделай мне хоть чего — и Муриллио тебя найдет. Ты сам сказал: он не такой. Или Стонни. Она порубит тебя на кусочки. Да, она это сделает, как только Па попросит. А он попросит…

— Большое допущение, Цап!

— Чего?

— Что они догадаются обвинить меня.

— Я скажу… как только они вернутся… я все расскажу…

— Перед исповедью или после? О том, что ты сотворил с беднягой Харлло.

— Это совсем другое! Я не нарочно…

— Ты избил его, может, даже убил. Бросил тело воронам. И все утаил, Цап. Видит Худ, если я хорошенько попрошу, даже твой папаша передаст тебя из рук в руки и спасибо скажет.

Цап молчал. Вот теперь в нем поселился настоящий ужас. Такой ужас, что у него потек пот из всех щелей, а между ног не только пот потек. Беллам — чудовище. Он вообще ничего не чувствует. Только хочет погубить Цапа. Чудовище. Зловредный демон, да. Демон. Беллам хуже всего, что… хуже всего.

— Я исправлюсь, — захныкал Цап. — Увидишь. Я все исправлю.

Но это была ложь, и они оба это понимали. Цап остается Цапом, и любые порции побоев и затрещин его не изменят. Он стоит на своем и думает: «Да, мы пришли к вам. Нас много. Нас больше, чем вы можете подумать. Вам очень, очень страшно. Мы здесь. Ну, что вы с нами сделаете?» Цап такой, каков он есть. Увы. Но и Беллам таков, каков он есть.

Оказавшись около узкой двери ничем не примечательной лавки в дальнем конце Кривой аллеи, Цап вдруг задрожал — он знает это место. Он знает…

— Чего приперся, Беллам?

— Новенький, Горусс. Дешево отдаю.

— Погоди! — завизжал Цап, но тяжелая рука зажала ему рот, затащив во тьму, смердящую кислым потом. Огр Горусс склонился, обдав щеки горячим дыханием.

— Пискун, не так ли?

— Просто мелкое дерьмо.

— Мы из него это выбьем.

— Не из такого. Он зарезал бы мамочку, чтобы поглядеть, как кровь течет. Думаю, за ним на десять лиг тянется хвост из замученных зверушек. В каждой щелке каждого двора по соседству закопано по трупу. Он такой, Горусс.

— Восемнадцать серебряных.

— Серебряных?

— Угу.

— Лады.

Цапа потащили за шкирку в заднюю комнату, потом вниз по лестнице, в смердящий мочой и грязью подвал. Заткнули рот и втиснули в железную клетку. Затем Горусс вышел на лестницу, оставив Цапа в одиночестве.

В лавке Горусс сел напротив Беллама. — Эля, племяш?

— Слишком рано для меня, Дядя.

— И долго его держать?

— Столько, чтобы выбить все дерьмо. Хочу, чтобы ты его запугал до полного слома.

— Тогда дадим ему ночь. Успеет перебрать все страхи, но чувств не лишится. Черт, племяш, я никогда не имел дела с парнями моложе пятнадцати. Мы с ними тщательно беседуем, присматриваем, и только совсем непутевые попадают на галеры. Но даже там им платят, их кормят, а через пять лет отпускают. Почти все становятся шелковыми.

— Сомневаюсь, Дядя, что Цапу это известно. Он знает лишь, что детей затаскивают в лавку и назад они не выходят.

— Наверное, так это видится.

Беллам улыбнулся: — О да, так это и видится.

* * *

— Несколько дней его не видели.

Баратол только кивнул и прошел к бочке с водой, чтобы смыть копоть со лба и рук. Чаур сидел на ящике рядом, поедая некий местный фрукт с желтой кожицей и сочной розовой мякотью. Сок капал с небритого подбородка.

Сциллара послала им ослепительную улыбку и вошла в переднюю комнату. Воздух был кислым и каким-то ломким, как бывает в кузнях; она подумала, что отныне этот запах будет сопровождать каждое ее воспоминание о Баратоле, здоровяке с добрыми глазами. — Новые проблемы с Гильдией? — спросила она.

Он утер лицо, отбросил тряпку. — Они давят, но я этого ожидал. Переживем.

— Вижу. — Она пнула груду железных прутьев. — Новый заказ?

— Мечи. В малазанском посольстве появился гарнизон, а у городской знати — новая мода. Имперские длинные мечи. Почти все местные оружейники в затруднении. — Он пожал плечами. — Но не я, разумеется.

Сциллара плюхнулась в единственное кресло и принялась нашаривать трубку. — И что такого особенного в малазанских длинных мечах?

— Все наоборот. Местные мастера еще не поняли, что им нужны ухудшители.

— Ухудшители?

— Малазанские мечи разработаны в Анте, и производятся почти все там же. Это на имперском материке. Лет триста назад разработаны, а то и раньше. Империя еще использует антанские способы литья, малость консервативные.

— Ну, если эти дурацкие вещи делают именно то, чего от них ждут, зачем перемены?

— Да, но это понятно лишь умным людям. Местные с ума сходят, пробуя разные сплавы и обработки, чтобы достичь грубой прочности… но кузнецы Анты попросту плохо нагревают железо. К тому же они используют бурую руду — Антанские холмы ей прошпигованы, а вот здесь ее найти трудно. — Он помолчал, следя, как она раздувает трубку. — Вряд ли тебе это интересно, Сциллара.

— Не особенно. Но я люблю звук твоего голоса. — Она глядела на него сквозь облака дыма, слегка прикрыв веки.

— Ну, я могу делать достойные подражания, и слух уже прошел. Местные кузнецы рано или поздно все поймут, но я уже заведу себе довольных заказчиков, так что уже местным придется сбавлять цены.

— И хорошо.

Он чуть помолчал, смотря на нее, и сказал: — Итак, Резак пропал?

— Ничего не знаю. Только то, что его не видно уже несколько дней.

— Тревожишься?

Она подумала над его вопросом. Потом подумала еще. — Баратол, я не за этим к тебе пришла. Я не ищу подмоги в поисках Резака, которого похитили или еще что. Я здесь потому, что хочу видеть тебя. Я одинока… ох, я не имею в виду, что любой сгодится… Просто хотела тебя увидеть, вот и всё.

Миг спустя он пожал плечами, поднял руки: — И вот он я.

— Тебе неприятно, да?

— Сциллара, погляди на меня. Прошу, погляди. Ты для меня слишком быстрая. Резак, историк и даже эти Сжигатели — ты пробегаешь мимо, и они крутятся волчками за твоей спиной. Будь у меня выбор, я хотел бы прожить незаметную жизнь. Мне не нужны драмы и волнения.

Она вытянула ноги. — Думаешь, мне нужны?

— В них вся твоя жизнь. — Баратол наморщил лоб, потряс головой. — Я не такой уж красноречивый, не так ли?

— Продолжай стараться.

— Ты как-то… подавляешь.

— Типично. Чуть разжиреешь — и прощай, девочка.

— Ты не жирная, сама знаешь. У тебя есть… — он помедлил, — фигура.

Она хотела было рассмеяться, но сочла, что смех выйдет очевидно болезненным. Ему станет еще хуже. К тому же, ее замечание было вовсе не попыткой отрицать истину — за последнее время она потеряла почти весь лишний, набранный при беременности вес. — Баратол, тебе не приходило в голову, что я такая, какой кажусь, потому что за всем этим больше ничего нет?

Он нахмурился сильнее.

Чаур упал с ящика, встал, пригладил голову сальной рукой и побежал во двор.

— Ты пережила слишком много плохого.

— А ты — нет? Боги подлые, ты был офицером в Алых Клинках. То, что ты сделал в Арене…

— Просто пытался убежать от схватки, Сциллара. Как всегда.

— Да о чем мы толкуем?

Он отвел глаза. — Сам не знаю. Думаю, теперь, когда Резак тебя бросил…

— А Дюкер слишком стар, а Дымка — женщина, с ней забавно, но это ж несерьезно — для меня, по крайней мере — так что нужен новый мужик. Чаур как ребенок, по уму то есть. Остаешься… ты.

Грубый сарказм в ее голосе заставил его отступить. — Остаюсь на расстоянии, — произнес он.

— Что же, — сказала она, вздыхая, — похоже, я только этого и заслужила. Расслабилась. Заблудилась. Искала, пробовала, ошибалась, пыталась снова. И снова. Это видно даже на расстоянии.

— Не то чтобы меня это задевало… вот только… не хочу быть еще одним мужчиной за твоей спиной.

— Не удивляюсь, что ты посвятил себя созданию оружия и доспехов. Проблема в том, что ты их куешь только для других.

Он промолчал. Он просто смотрел на нее (она вдруг поняла, что он смотрит уже довольно долго). Сциллара ощутила неловкость. Глубоко затянулась трубкой. — Баратол, тебе нужны личные доспехи.

И он кивнул: — Понимаю.

— Я не хочу давать обещаний, которые не смогу выполнить. Однако, кажется, период блужданий подошел к концу. Люди вроде нас с тобой проводят все время в поисках, но когда находят, не замечают этого. Пока не станет слишком поздно.

— Резак.

Она покосилась на него: — В его сердце нет свободного места, Баратол. Ни для меня, ни для кого-то еще.

— Так что он просто прячется?

— Похоже, не только от меня.

— Он разбил тебе сердце, Сциллара.

— Неужели? — Она подумала. — Может быть, разбил. Может быть, это мне нужны доспехи. — Она фыркнула. — Пора узнать свое место, вот и всё.

Баратол вздрогнул, когда она резко встала. — Куда ты?

— Куда? Сама не знаю. Куда-нибудь. А тебе что, важно?

— Погоди. — Он подступил ближе. — Послушай, Сциллара… — И замолчал. По лицу было видно, как тяжело кузнецу искать слова. Он все сильнее хмурился. — Вчера, если бы Резак зашел сказать привет, я схватил бы его за горло. Видит Худ, я, наверное, забил бы его до беспамятства и привязал к стулу. Оставил бы ждать твоего прихода.

— Вчера.

— Когда я думал, что у меня ни шанса.

Теперь ей самой стало трудно подобрать слова. — А сегодня?

— Думаю… Я уже смастерил кое-какие доспехи.

— Солдат… вернулся в строй.

— Ну, я мужчина, а мужчины никогда не учатся.

Она ухмыльнулась: — Точно подмечено.

А потом прильнула к нему. Кузнец осторожно поднял руки, чтобы заключить ее в объятия — она прикрыла глаза — что за облегчение, предвкушение, удовольствие, чистая радость! — но тут руки резко схватили ее и отодвинули в сторону. Сциллара удивленно повернула голову и увидела вошедший в двери взвод Городской Стражи.

Офицер старался выглядеть огорченным.

— Баратол Мекхар? По приказу города кузница временно закрывается. Боюсь, мне придется взять вас под арест.

— Обвинения?

— Выдвинуты Гильдией Кузнецов. Неправильный сброс отходов. Боюсь, это серьезное обвинение. Можете потерять дело.

— Не понимаю, — отозвался Баратол. — Я пользуюсь сточной трубой — ничего не проливаю…

— Да, это обычная труба, а вы должны были использовать промышленную, что идет рядом.

— Первый раз о такой слышу.

— Что ж, — послышался голос из-за спин стражников, — будь ты членом Гильдии, ты о ней слышал бы. Так? — Голос был женским, но Сциллара не видела никого за столпившимися в дверях мужчинами.

Баратол поднял руки. — Очень хорошо, я готов исправиться. Врежу правильные трубы…

— Вы сможете это сделать, — вмешался офицер, — только после должного рассмотрения дела, уплаты штрафа и так далее. А пока предприятие закрывается. Газовые клапаны будут опечатаны, оборудование и материалы изъяты.

— Ясно. Позвольте отдать указания помощнику — где жить, как…

— Боюсь, обвинения выдвинуты и против вашего ученика.

— Неверно, — сказала невидимая женщина. — Кузнец не может иметь ученика, пока не станет членом Гильдии. Эти двое подрывают наши законы.

Лицо офицера отвердело. — Она все правильно сказала. Я сюда не адвокатские разговоры разводить пришел. Я пришел арестовать вас и оставить одного из стражников, пока квалифицированный специалист не оценит предприятие.

— Момент, — сказал Баратол. — Вы арестуете Чаура?

— Таково имя вашего ученика?

— Он не ученик. Он слабоумный…

— Мало чем лучше раба, значит, — бросила невидимая чинуша Гильдии. — Склонна полагать, что здесь налицо нарушение закона гораздо более серьезного.

Сциллара наблюдала, как двое стражников ушли во двор и вернулись с выкатившим глаза, хнычущим Чауром. Баратол попытался подойти и утешить его, но стражник встал на пути, а офицер заявил, что не желает использовать кандалы, но если потребуется… так что все должны оставаться спокойными и собранными, чтобы можно было выйти подобно цивилизованным людям. Баратол заявил о праве на адвоката, офицер ответил, что хотя это не право как таковое, но подобную привилегию Баратол сможет получить, если обладает средствами.

Тут Сциллара подала голос: — Я найду адвоката, Баратол.

В глазах кузнеца блеснули облегчение и благодарность, тут за сменившиеся тревогой за участь Чаура — тот завывал и все время вырывался из рук стражников.

— Оставьте его, — попросил Баратол. — Он парень довольно мирный. Только не надо хватать.

Все вышли на улицу, оставив одного стражника в мастерской. Сциллара увязалась следом, увидев наконец чиновницу Гильдии — вполне привлекательного вида женщину, пытавшуюся выглядеть достойно, чему мешала самодовольная ухмылка на лице.

Проходя мимо нее, Сциллара схватилась рукой за косу и сильно дернула вниз.

— Уй! — Женщина развернулась, скорчив свирепую гримасу.

— Простите. Похоже, браслетом задела. — И Сциллара двинулась вдоль по улице. Офицер сзади сказал: — На ней нет браслетов.

Женщина из Гильдии зашипела: — Хочу…

Но Сциллара уже завернула за угол. Она не ожидала погони — офицер делал свою работу и не желал осложнений.

— А я-то, — пробормотала она, — готова была поймать в паутину чудного мужчину. Надеялась — молилась — что она распутает узлы моей жизни. — Она фыркнула. — Вот такая у меня удача.

* * *

Бесчисленные поколения людей, от ученых схоластов до пустых сплетников, старались понять тех, чьи разумы остаются неразвитыми, детскими, как бы плененными иным миром. Одержимость богом или демоном, кража души, разнообразные химические нарушения и гуморальные дисбалансы, травмы при рождении и даже раньше того; удары по голове в детстве; лихорадки и тому подобное. Но всем им никогда не удавалось попасть в разум слабоумного, конечно, если не считать использования сложных и опасных ритуалов «странствия духа».

Было бы проще всего вообразить внутренний мир простых чувств, неоформленных страхов и бесконечного смущения. Или некоего бестелесного демона, хватающего каждую мысль, выжимающего из нее жизнь, препятствующего любой вспышке самосознания. Но такие предположения рождаются только из внешних наблюдений. Так что крепче держитесь за руку: совершим краткое путешествие в разум Чаура.

Мир, который он видит, состоит из объектов, некоторые двигаются, некоторые нет, а некоторые можно подвинуть, если захочется. Эти три типа не обязательно фиксированы; он знает, что кажущееся обреченным на неподвижность способно проснуться, ожить, прийти во взрывное движение. Внутри себя Чаур тоже выделяет вечно меняющиеся формы. Там есть любовь, объект глубоко укорененный, из нее текут теплота, и радость, и чувство благополучия. Иногда она может выходить наружу и касаться других — но это вовсе не обязательно. Любовь внутри, это его собственный мир, и он может зайти в него когда захочет. Она выражается сонной улыбкой, не замечающей ничего во внешнем мире.

Любовь сильна, но уязвима. Ее можно ранить, вогнать в судороги боли. Когда такое случается, пробуждается иной объект. Можно назвать его ненавистью, хотя поверхность его пестрит страхом и гневом. Этот объект угнездился глубоко в душе, как и любовь, они нуждаются друг в друге, хотя связь у них напряженная, хрупкая. Вызванная к жизни страданиями любви, ненависть открывает глаза, способные смотреть только наружу — никогда на него, на сущность? называемую Чауром. Ненависть излучает жар только на объекты внешнего мира, иные из которых движутся, а иные нет, а третьи меняют свойства. Ненависть при нужде может пользоваться телом Чаура, выплескиваясь, бешено переделывая мир. Чтобы вернуть ему должную форму, чтобы избавить любовь от боли.

Ненависть обостряет зрение. Она видит цвета, не существующие для других; видя их, ненависть знает все. Знает гораздо больше того, что доступно для нормального ума.

Что это — особая чувствительность к невербальной информации? Не спрашивайте Чаура. Он же живет в своем мире.

Объект по имени ненависть имеет склонность к крови. К ее цвету, к тому, как она течет, как пахнет, какова на вкус. Абсурдная истина: ненависть любит кровь. Любит ее видеть, погружаться в нее, ощущать радость, теплоту, довольство.

Стражники сопровождали Чаура с обеих боков, они шли не спеша, задумавшись о своем и не замечая, что клубится в явно поврежденном уме пленника. А тот шел, махая руками, недавнее напряжение шеи и плеч исчезло — ясное дело, дурень забыл, в какую попал переделку, забыл, что его ведут в каталажку, что скоро Чаур окажется в клетке из прочных черных железных прутьев. Окружающие мозг дурака толстые стены, вполне очевидно, не сокрушить ничем. Не стоит он второго взгляда.

Итак, никто не увидел глаза ненависти, лезущей наружу из каждой трещины и бойницы, каждого оружейной щели — тысяча, десять тысяч блестящих глаз, видят все, замечают, оценивают и отбрасывают неподвижные объекты, а среди прочие выделяют потенциально полезные (таковы все объекты, которые можно привести в движение, если захочется.). Видят все, да, всасывая в себя и анализируя со скоростью, способной привести в потрясение нормальный разум, ибо это нечто иное, нечто чуждое, нечто почти совершенное — на свой манер, по своему закону. Оно может собрать огромные силы, сосредоточить в себе и, когда наступит нужное время, выплеснуть в ничего не подозревающий мир.

Простаки вовсе не просты. Сломанные вовсе не сломаны. Их переделывают. Ради лучшего, ради худшего? Суждения бессмысленны. Вообразите-ка мир, в котором практически любой ум слабее, чем склонен думать о себе, или изувечен столь жестоко, что не способен воспринимать полноту своего ничтожества. В таким мире жизнь идет своим чередом, безумие процветает. Глупость повторяется. Поступки раз за разом оказываются неправильными, но никто не может этого осознать с достаточной ясностью. Творятся преступления против человечности, но преступник не понимает, что на следующий день может стать жертвой; жестокая душа не способна уяснить, что причиненная жестокость возвращается десятикратно усиленной. Пожрем сегодня, а завтра пусть дети голодают. Богатство вечно обещает защиту против ограничений неласкового, хищного мира, хотя не умеет обеспечить защиту почти в каждом конкретном случае, ведь все время что-то мешает — то болезнь тирана, то предательство, то разнузданный бунт. Богатство не понимает, что зависть толпы — его собственное порождение, токсичные отходы самолюбивой экзальтации. Вообразите такой мир, и тогда… да ладно, не трудитесь. Лучше пожалейте бедного, тупого Чаура. Ибо он, никого не предупредив, пришел в движение. Мирные мысли вылетели из черепов стражи, когда дурак замолотил кулаками — два удара, и шедшие по бокам мужчины взлетели в воздух. Не успел сигнал тревоги пробить себе дорожку сквозь вялые чувства ближайшего стражника, как Чаур дотянулся до него, схватил за пояс и шею, швырнул на счастливо неподвижную стену. Офицер и последний из солдат начали разворачиваться навстречу все еще неведомой для них угрозе, а Чаур уже встречал их с улыбкой. В левой руке он держал за ушко большую амфору, подобранную у ближайшей лавки. Подвижный объект ударился о голову офицера — глиняные осколки, ливень из зерен, а в середине «бури» падающее тело. Последний стражник, схватившийся за меч и разинувший рот, чтобы поднять тревогу, в последний миг ясного сознания узрел Чаура и его широкую улыбку — дурачок, от души размахнувшись, вогнал кулак в голову солдата, продавив шлем. Шлем взлетел в воздух, за ним последовал фонтан крови из виска и уха. Стражник упал на землю. Он был жив, но временно не способен осознать сей факт.

А Чаур повернулся к Баратолу. В глазах светилась столь чистая радость, что кузнец мог лишь изумленно, испуганно пялиться.

* * *

Горлас Видикас вышел из кареты и помедлил, поправляя брюки, с некоторым неудовольствием отмечая непривлекательные складки, ставшие результатом поездки в душном экипаже. Глянул на чахоточного мастера, уже подбегавшего к нему.

— Благородный господин, — пропыхтел тот. — Насчет это, выплаты процентов… я болен, как вы знайте…

— Ты умираешь, глупец, — бросил Горлас. — Я сюда не обсуждать твои проблемы приехал. Мы оба знаем, что будет, когда ты задолжаешь, и оба знаем — хочу надеяться — что ты не жилец, так что долги не важны. Единственная разница — умрешь ты в мягкой постели или отдашь концы под ударами плетей. — Затем он подошел и похлопал мужчину по спине, подняв облако пыли. — В лагере у тебя всегда лачужка найдется, верно? Идем же, пора обсудить другие дела.

Мастер заморгал со всей убедительной жалобностью, свойственной неудачникам мира сего. Лучше, чем темный блеск злобы — глупые люди скоры на ненависть, едва ощутят, что их провели — нет, пусть уж лучше мяукает и строит гримасы «пожалей-меня».

Горлас улыбнулся: — Можешь оставаться в новом доме, дружище. Я отсрочу выплату процентов, чтобы ты смог покинуть мир в мире и достатке. — Ах и ох, разве это не удивительная щедрость? Такая уступка, такая тяжкая жертва… ну, почему идиот не падает на колени в смиренной благодарности… нет, забудем. Еще один удар по спине; пыльный старик закашлялся.

Горлас проследовал к краю большой ямы и оглядел муравейную активность внизу. — Все хорошо?

Мастер, выкашлял пригоршню желтой мокроты, подковылял к нему и встал, сгорбившись, вытирая руку о закопченную штанину. — Довольно хорошо, господин, просто отлично.

Видите, как улучшилось его настроение? Нет сомнений, все утро его мучила неопределенность. Бедный бесполезный ублюдок. Делать всю эту грязную, тяжелую работу, а потом благодарить людей вроде Горласа за честь. «Ты мне нужен, тупой дурак. Видишь? Вот улыбка снисхождения. Наслаждайся же, спеши насладиться. Улыбку я отдаю бесплатно. Но ничего больше».

— Каковы потери за неделю?

— Трое. Среднее значение, господин, как есть среднее. Один — крот в пещере, двое других померли от серой немочи. Мы нашли новую богатую жилу. Можете ль поверить — это красное железо!

Горлас воздел брови: — Красное?

Торопливый, радостный кивок. — За полвеса две цены, вот какая это штука. Кажись, ее покупают все больше…

— Да, все грезят о малазанских длинных мечах. Что ж, теперь легче будет заказать себе, ведь проклятое оружие умеет делать всего один кузнец. — Он покачал головой. — Мерзкие штуки, если спросишь меня. Непонятно. У нас нет красного железа — до сих пор не было — как же тот дурак делает столь совершенные подделки?

— Ну, благородный господин, есть старая легенда насчет как превращать обычное железо в красное, и притом без лишних затрат. Мож, не просто легенда.

Горлас хмыкнул. Интересно. Вообразите: отыскать секрет, вчетверо поднять цену… — Ты только что подал мне идею, — пробурчал он. — Хотя сомневаюсь, что кузнец передаст мне секрет. Придется платить. Много.

— Мож, партнерство? — подсказал мастер.

Горлас скривился. Он не просил советов. Но да, партнерство может сработать. Что-то он слышал насчет того кузнеца… что-то о конфликте с Гильдией. Что же, Горлас смог бы все уладить — за соответствующее вознаграждение. — Не обращай внимания, — сказал он слишком громко, — это лишь мысли вслух. Я уже отказался от замысла — слишком сложно, слишком дорого. Давай забудем, что вообще это обсуждали.

— Да, господин.

Не смотрит ли мастер слишком задумчиво? Горлас подумал, что, возможно, следует ускорить кончину этого дурака.

По дороге, что лежит позади них, приближалась телега.

* * *

По-настоящему глупо. Он выбрал сапоги для конной езды, а они оказались старыми, изношенными, да и плоскостопие вроде бы проявилось. Давненько он так далеко не ходил — и теперь ноги покрылись мозолями, чертовски болезненными мозолями. Итак, запланировав прибыть в рабочий лагерь под гром и молнии, показать, что готов взорваться от гнева, а потом явить пригоршню серебряных консулов — и обрадованный мастер спешит послать гонца, чтобы найти блудного Харлло — Муриллио оказался на заднике тряской телеги, весь в пыли и поту, среди тучи мух.

Ну, придется извлечь всё из того, что есть. Не так ли? Едва вол остановился на гребне холма, старый дуэлянт медленно, словно улитка, двинулся туда, где стоял упомянутый мастер с неким щеголеватым господином. Муриллио снова и снова замедлял шаг, морщась от выстрелов боли в ногах, с ужасом думая о долгом пути назад, в город — в руке тоненькая рука Харлло, тьма накатывает на траншеи по сторонам — воистину долгий, долгий путь, и как он справится, оставалось для него загадкой.

Солдаты все знают о мозолях, не так ли? А также мужчины и женщины, которым приходится тяжко трудиться. Всем остальным они кажутся мелкой, незначительной болячкой — и если прошли годы с тех пор, как вы последний раз натоптали мозоли, так легко забыть, небрежно отбросить воспоминания о том, насколько они отупляют разум.

Грубая кожа сапог натирала мозоли; он словно шагал по осоке. Выпрямить спину. Все-таки не следует хромать… Напрягая всю волю, Муриллио осторожно шел, шаг за шагом, туда, где мастер и знатный господин обсуждали что-то с возчиком. Подойдя поближе, он уставился на господина. Знакомое лицо… но где? Когда?..

Возчик получил у мастера указания, куда сгружать припасы, и уехал, небрежно кивнув Муриллио. Мастер с любопытством глядел на пришельца; когда Муриллио оказался вблизи, он харкнул на сторону и сказал: — Похоже, вы заблудились, господин. Ежли монета имеется, можте занять место за столом рабочих — еда тут простая, но вполне сытная. Вот только выпить не подаем, кроме слабого эля. — Он хрипло хохотнул. — Мы ж не придорожная харчевня, а?

Муриллио долго обдумывал, как ему подступить к делу. Однако он не ожидал присутствия на сцене чертова богача, и что-то ему подсказывало: простые переговоры с передачей двойной платы за голову пятилетнего мальчишки могут опасно осложниться. — Вы главный в лагере, господин? — спросил он мастера, сперва вежливо поклонившись благородному господину. Дождавшись утвердительного кивка, Муриллио продолжал: — Очень хорошо. Я пришел в поисках юного мальчика по имени Харлло, которого продали к вам в работы несколько недель назад. — Он торопливо поднял закрытую перчаткой руку. — Нет, я не имею желания оспаривать законность приобретения. Я всего лишь желаю выкупить мальчика на свободу и доставить назад, к, э… ужасно встревоженным родителям.

— Да неужто? — Мастер поглядел на благородного господина.

Муриллио подумалось, что он вроде бы должен знать этого молодого человека.

— А вас зовут Муриллио, — сказал благородный. Глаза его странно блеснули.

— Жаль, что я не имею чести…

— Ну, это точно. Между тем я главный инвестор здешних работ. А еще я Советник. Горлас Видикас из Дома Видикас.

Муриллио склонился во второй раз, пряча отвращение за вежливостью. — Советник Видикас, какое счастье встретить вас.

— Неужели? Сомневаюсь. Я вас не сразу опознал. Видите ли, вас мне указали несколько лет назад на празднике в одном имении.

— О? Ну, было время, когда я…

— Вы в списке, — прервал его Горлас.

— Каком?

— Хобби моего друга, хотя сомневаюсь, что он рассматривает его как хобби. Честно говоря, если бы я использовал это слово, говоря о его списке, он вызвал бы меня.

— Извините, — сказал Муриллио, — но, боюсь, я не понимаю, о чем вы толкуете. Какой-то список, не так ли?

— Возможных заговорщиков, — слабо улыбнулся Горлас, — в деле убийства Турбана Орра, уже не говоря о Ревиде Лиме — или это был другой Лим? Плохо помню. Но неважно. Да, Турбан Орр и загадочное самоубийство Госпожи Симтали — все в одну ночь. Я был там, знаете ли. Видел убийство Турбана Орра собственными глазами. — Теперь он действительно улыбался, как будто воспоминания породили волну ностальгии; однако глаза были суровыми, они сверкали остриями шпаг. — Мой друг, разумеется, Ханут Орр, и это его список.

— Помню приглашение на праздник у Симталей, — ответил Муриллио. Память его вернула мгновения после выхода из спальни Госпожи — он оставил ей средства, которыми можно покончить с жизнью — и тогдашние мысли о том, от чего он отказывается и чем это может обернуться в будущем. Что же, вполне понятно, что прошлое вернулось и скорчилось у ног бешеным псом, оскалив зубы. — Увы, дуэль я пропустил…

— Это была не дуэль, Муриллио. Турбана Орра спровоцировали. С ним расправились. Заказное убийство, прямо говоря. Убийство, не дуэль — вы хотя бы понимает разницу?

Мастер переводил взгляд с одного гостя на другого — удивленно и тупо, словно бык.

— Понимаю, господин. Но я не был свидетелем событий…

— Так вы называете меня лжецом?

— Извините? «Боги подлые! Десять лет назад я уладил бы дело с идеальной грацией и насмешливым спокойствием. Обиды были бы сглажены, долги уплачены даже без прямого о них упоминания. Десять лет — и…»

— Вы назвали меня лжецом.

— Нет, не припоминаю такого, Советник. Если вы говорите, что Турбан Орр убит, пусть так оно и будет. Что до моего участия в некоем заговоре… ну, это само по себе опасное обвинение. — Ох, он начинал понимать, куда все клонится. Нет, понял уже некоторое время назад. Все написано в глазах Горласа Видикаса — Муриллио вспомнил, когда в последний раз видел этого человека и слышал о нем. Горлас наслаждается дуэлями. Обожает убивать противников. Да, он присутствовал на одном из поединков ублюдка и заметил…

— Кажется, — продолжал Горлас, — мы задели честь друг друга. — Он грубо хохотнул. — Когда вы отказались от обвинений, я подумал было, что вы готовы поджать хвост между ног и уползти по дороге. И, возможно, я позволил бы вам уйти — это ведь навязчивая идея Ханута, не моя.

Муриллио молчал, понимая, что сам загнал себя в ловушку, что мастер засвидетельствует: повод для дуэли исходил от него, а не от Горласа Видикаса. И еще он понял: нет ни малейшего шанса, что Горлас позволит ему уйти.

— Само собой, — разглагольствовал советник, — я не намерен отзывать обвинение. Так что или признайте его, или вызовите меня, Муриллио. Смутно припоминаю, что вас считают хорошим фехтовальщиком. — Он обвел взором дорогу. — Место кажется подходящим. Зритель вот только убогий. Однако…

— Извините, — встрял мастер, — но скоро прозвучит сигнал к смене. Рабочие получат прекрасное зрелище — вы двое на гребне холма. Если изволите.

Горлас подмигнул Муриллио и сказал: — Что же, мы готовы подождать.

Мастер потрусил вниз по тропе, в яму, чтобы лично передать десятникам новость. После долгого дня в шахтах поединок их развлечет.

Едва мастер скрылся сглаз, Горлас ухмыльнулся: — Ну, есть ли нам чем подколоть друг дружку, пока нет свидетелей?

— Спасибо за приглашение, — сказал Муриллио, подтягивая ремешок перчатки. — Турбан Орр не заслужил достойной смерти. Ханут ваш друг? Скажите, вам нравится спать среди змей или вы просто дурак?

— Если это попытка вывести меня из себя, то жалкая. Думаете, я не знаю всех трюков дуэли? Боги подлые, старик. Да, я рад вашему признанию — Ханут придет в восторг, узнав, что его подозрения были точны. Что важнее, он сочтет себя мне обязанным. — Тут он склонил голову набок. — Разумеется, долг будет больше, если я доставлю вас живым. Поединок до ранения. Оставим вашу участь на усмотрение Ханута. Да, это было бы идеально. Итак, Муриллио, поединок до ранения?

— Как желаете.

— Вам сапоги жмут?

— Нет.

— Кажется, вам нехорошо, Муриллио. Или это нервы?

В яме зазвенели колокола. Далекие крики; из штреков потекли массы перепачканных работников — на таком расстоянии они едва походили на человеческие существа. Вестники побежали вдоль колонн, передавая новость.

— Этот Харлло был твоим голубком, что ли?

Муриллио глянул на Горласа Видикаса: — Вы вроде взяли в жены дочь Эстрейсиана Д’Арле? В последнее время она сделала себя… популярной, не так ли? Увы, я начал понимать, почему — вы ведь не вполне мужчина, правда, Горлас?

При всей своей недавней браваде советник побледнел даже в тусклом закатном свете.

— Ужасно, не правда ли, — продолжал Муриллио, — как любая мерзкая подробность, сколь угодно личная и тайная, покидает огороженный мир знати и несется крылатым семенем к нам, простым людям, нам, низкорожденным. Что же стряслось с чувством чести?

Рапира вырвалась из убежища ножен, острие указало на Муриллио. — Вытаскивай оружие, старикан.

* * *

Крут из Тальента вошел в комнату. Увидел, что Раллик Ном стоит у окна, хотя окно закрыто. С равным успехом мог бы смотреть в стену. Ох, странный он стал, еще страннее, чем был раньше. Все это молчание, все это чувство чего-то… совсем неправильного. У него в голове? Может быть. Что за тревожащая мысль: Раллик Ном может быть неправ.

— Все верно, — начал Крут, опуская на стол джутовый мешок с провизией. — Старый контракт прекращен, принят новый. Пахнет отчаянием, не так ли? Боги, Себа даже меня назад призвал. От такого приглашения не откажется ни одни человек в здравом уме. — Он помедлил, вглядываясь в друга. — Так что теперь ты редко когда сможешь меня видеть. По тому, что я разузнал, новое дело будет простым, но в нем прольется аристократическая кровь.

— Неужели? — без выражения сказал Раллик.

— Слушай, — пискнул Крут, выдав все свое напряжение, — я же не мог сказать нет, правда? Удобно жить на твои денежки, но у мужчины должна быть гордость. Я получил шанс прыгнуть в самую гущу событий. Получил шанс войти в Гильдию. Раллик, я должен согласиться. Понимаешь?

— Для тебя это так важно, Крут?

Крут кивнул.

— Тогда… мне лучше будет тебя покинуть.

— Прости… реальная жизнь полна… какое там слово?

— Компромиссов.

— Точно. Вот если бы ты сместил Себу, мы не попали бы в такую ситуацию, это верно. Слишком трудно ждать и ждать.

— Не было плана смещения Себы Крафара, — заявил Раллик. — Извини, если я непреднамеренно ввел тебя в заблуждение. Не то чтобы меня Гильдия вообще не интересовала… — Он помялся. — Крут, послушай внимательно. Я могу дать тебе сколько-то денег — например, на полгода обеспеченной жизни. Просто отклони приглашение Себы — ты сам не понимаешь, на что подписываешься…

— А ты понимаешь? Нет, Раллик, суть в том, что если я ничего не понимаю, то только потому, что отошел от дел…

— Надо бы этому радоваться.

— Не нуждаюсь в снисходительном дерьме, Раллик Ном. Ты стал сплошной тайной. Ничего кроме секретов. Но ты живешь со мной, ешь то, что я готовлю — и оставляешь меня в стороне. Ну, мне это не по нраву, так что можешь уходить. Не думай плохо — Себе я ничего не расскажу.

— Я не могу купить твою отставку, Крут?

— Нет.

Раллик кивнул и отошел к двери. — Береги себя, Крут.

— И ты, Раллик.

* * *

Выйдя из узкой задней двери дома, Раллик Ном оказался в узкой, заваленной отбросами улочке. Последний выход в мир обернулся тяжелым ранением от руки Крокуса Свежачка; он долго лежал, выздоравливая, в «Гостинице Феникса», и уже очевидно — никто из знающих о его визите не проболтался. Ни Крюпп, ни Коль, ни Муриллио, ни Миза с Ирильтой. Гильдия не проведала о его тайном возвращении. Даже дальний родственник Торвальд промолчал — хотя этот тип так откровенно его избегает, что это кажется смешным и даже обидным.

Итак, в каком-то смысле Раллик стал невидимкой.

Он постоял на улочке. Все еще не стемнело — над головой полоса света. Странно оказаться на улице днем; они понимал, что вскоре кто-нибудь бросил на него взгляд, узнает — глаза раскроются от удивления — и понесется словечко к Себе Крафару. Что потом?

Ну, Мастер Гильдии, вероятно, подошлет одного из подручных — узнать, чего нужно Раллику. Чего он ждет от Гильдии? Может даже последовать приглашение назад… но так или иначе, ему крышка. Прими, и попадешь прямиком в ловушку. Откажись, и начнется охота. Мало кому удастся сразить Раллика в схватке один на один, но они выберут не такую тактику. Нет, его ждет стрела в спину.

Есть и другие места, где можно прятаться — и можно прямиком пойти в Дом Финнеста. Но не один Крут стал нетерпеливым. К тому же он никогда не любил тянуть время, хитрить. Конечно, если это не требовалось для выполнения заданий Гильдии.

Нет, пришло время ворошить угли. Если вера Себы Крафара в себя пошатнулась от драки с кучкой упрямых малазан… что же, сейчас его можно повалить.

Мысль вызвала у Раллика Нома слабую улыбку. «Да, я вернулся».

Он направился к «Фениксу».

* * *

Сигналы тревоги раздавались на неровной границе районов Дару и Приозерного; Баратол, тащивший Чаура за руку, словно ребенка-великана, успел миновать шесть улиц. Они разминулись с несколькими патрулями, но приказы еще не успели догнать беглецов — хотя было очевидным, что уйти бесследно не получилось. Стражники и прохожие легко припомнят встречу с двумя здоровенными иноземцами — один ониксовый, другой оттенка дубленой кожи — которые торопливо шли куда-то.

Баратолу пришлось оставить всякие попытки маскироваться. Чаур всю дорогу завывал с пылким негодованием впервые высеченного ребенка — ребенка, пораженного страшным открытием: не все поступки одобряются любящими родителями и сталкивать, к примеру, брата с утеса почему-то не дозволено.

Он пытался успокоить Чаура, но тот, хоть и дурачок, легко уловил оттенок неодобрения в голосе, тем более Баратол не особенно и старался скрыть неодобрение — что же, он имел на это право, он был потрясен внезапностью событий! — и теперь громадное дитя будет голосить до полного изнеможения, а изнеможение наступит ох как нескоро…

В двух улицах до гавани трое стражников в тридцати шагах позади них внезапно разразились криками; охота пошла по — серьезному. К удивлению Баратола, Чаур вдруг замолчал. Кузнец на бегу подтащил его поближе. — Чаур, слушай. Иди назад на корабль — понял? Назад на корабль, к леди, понял? Назад к Злобе — она тебя спрячет. На корабль, Чаур, понял?

Чаур Кивнул. Глаза его были красными, по щекам текли слезы, лицо опухло.

Баратол толкнул его: — Иди один — я тебя догоню. Иди!

И Чаур пошел, пошатываясь и расталкивая людей, пока перед ним словно чудом не открылся проход.

Баратол повернулся, готовясь задать взбучку троим стражникам. Нужно дать Чауру хоть сколько — то времени…

Он управлялся вполне успешно — кулаки и сапоги, локти и колени — и если бы не прибывшие подкрепления, он остался бы победителем. Шестерых на одного оказалось слишком много, и его повалили на землю, забили почти до потери сознания.

Случайная мысль проплыла сквозь миазмы боли и смятения, пока его тащили в ближайшую каталажку. Он уже видывал камеры. Там не так уж плохо, пока дело не доходит до пыток. Да он мог бы устраивать экскурсии по тюрьмам — из страны в страну, с континента на континент. А всего — то хотелось основать кузницу без разрешения местной Гильдии.

Что может быть проще?

Затем обрывки размышлений уплыли и его, хотя бы на время, благословило забытье.

* * *

— … и это великая глупость с нашей стороны, милый Резак, видеть все свои ошибки, но не находить в себе сил их исправить. Мы сидим, отупев от отчаяния, и при всей своей гениальности, всей своей чувствительности и необычайной способности видеть истину вещей тонем, словно улитки в половодье — цепляясь за насиженный камень и с ужасом ожидая момента, когда нас от него оторвет. Перед лицом страшного бедствия мы всего лишь цепляемся за место.

Можешь ли ты вообразить мир, в котором все преступления наказываются, в котором правосудие воистину слепо и не протягивает рук, готовясь радостно склониться под весом денег и влияния? Мир, в котором человек принимает ответственность за все свои ошибки, небрежности, за жестокие следствия равнодушия и лени? Нет, мы всё скорее убегаем и кружимся, пляшем и вертимся, впадая в круговерть плясобега, пока ноги не станут размытыми пятнами! Наши души превратились в тени, снующие в хаотическом несогласии. Мы поистине мастера уверток — не сомневаюсь, прежде это было способностью к выживанию, хотя бы в физическом смысле, но прилагать инстинкты к деяниям души — вот самое ужасное преступление против морали. И мы совершаем его снова и снова, чтобы продолжить существование. Итак, вот доказательство, что способность к выживанию может обращаться в свою противоположность и, отрекаясь от морали, мы обретаем тупое, жалкое, пустое выражение, пример которого Крюпп видит ныне напротив себя.

— Извини… что?

— Милый Резак, это тяжелый день. День неправильных решений и недопониманий, день неудач и убожества. День, в который мы скорбим о неожиданном, разверзнутой пасти «слишком поздно», глотающей нелепые решения, глотающей сами звезды. Если бы мы были истинно смелыми, мы с великим безрассудством шагнули бы в бездну, на высокую и шаткую тропу богов и, увидев то, что видят они, смогли бы наконец осознать безумие борьбы, абсурдность надежды, и шагнули бы за край, плача по темному будущему. Мы рыдали бы, друг, рыдали бы.

— Может, насчет убийства я знаю все, — пробубнил Резак, уставив остекленевшие глаза в кружку, которую сжимал в руках. — И может, ассасины не тратят времени на мысли, заслужила жертва смерть или нет. И даже на мысли вообще. Монета в руках или любовь в сердце — у награды так много… оттенков. Но этого ли она хочет на деле? Или это какой-то мгновенный… всплеск, как будто лопнула фляжка, которую вовсе не намеревались открывать… вино течет, руки красные, всё… красное.

— Резак, — сказал Крюпп тихим, но решительным тоном. — Резак. Ты должен выслушать Крюппа. Ты должен услышать… он покончил с блужданиями, испил свою долю ужасной и горькой беспомощности. Слушай! Резак, есть пути, по которым нельзя ходить. Пути, с которых нет возврата, как бы сильно ты не желал, как бы громко не кричала душа. Дорогой друг, ты должен…

Резак вздрогнул и вскочил. — Она не могла иметь в виду, — сказал он. — Она не могла намекать… Будущее, ей расписанное… волшебная сказка. Конечно, так и будет. Должно быть. Нет, нет и нет. Но все же…

Крюпп следил, как молодой человек уходит, как Резак проскальзывает в двери «Феникса» и пропадает из вида.

— Печальная истина, — сказал Крюпп, и неприсутствующие слушатели согласно вздохнули, — что привычка к излишней пышности речи затемняет точный смысл. Намерение легко скрывается за величественным избытком нюансов, за ритмом одновременно серьезным и шутовским, за склонностью к самовлюбленному лукавству, и немудрый легко проскальзывает мимо, погружаясь в воображаемые миры, в которых он столь чудесен, что не нуждается в убеждениях, ибо ему вполне достаточно своей непревзойденной мудрости. Вздохнем и вздохнем снова.

Поглядите на Крюппа, ковыляющего в высоких башмаках — но нет, его равновесие не всегда точно, пусть он и заслужил почести за весьма многие дела. Ковыляет, я говорю, и падают звезды, и плачут боги, и беспомощность стала кровавым океаном, он вздымается — но ведь мы утонем не одни? Нет, мы соединимся со славной компанией в сем леденящем уюте. Виновные и невинные, быстрые и вялые, умные и глупые, праведные и порочные — потоп равняет всех, опускает лицами в волну. Увы мне.

Увы мне…

* * *

Чудо — не услышанное в пересказе из вторых, третьих уст, но увиденное. И вы засвидетельствуйте: четверо носильщиков могли бы пронести паланкин мимо, но — смотрите! — слабая, узловатая рука протягивается, влажные пальцы касаются лба Мирлы.

И носильщики, привыкшие к подобным жестам случайной милости, останавливаются.

Она уставилась в глаза Пророка и узрела ужасающую боль, до совершенства очищенное ничтожество, знание, выходящее далеко за пределы понимания ее бесполезного, полного чепухи разума. — Мой сын, — прошептала она. — Мой сын… моя суть… мое сердце…

— Суть, да, — сказал он, и пальцы впились в лоб стальными гвоздями, обнажая весь ее стыд и срам, ее слабость, ее бесполезную глупость. — Я могу благословить. Ты чувствуешь мое прикосновение, милая женщина?

И Мирла смогла лишь кивнуть, ибо она почувствовала, о да, почувствовала.

Сзади наплыл на нее трепещущий голос Бедека: — Славный Пророк… наш сын похищен. Мы не знаем, где он, и мы думали, мы думали…

— Ваш сын недоступен спасению, — заявил Пророк. — В его душе мерзость знания. Я могу ощутить, как вы двое слились ради его зачатия… да, твоя кровь стала ядом рождения. Он понимает сочувствие, но не сочувствует. Он понимает любовь, но пользуется ею как оружием. Он понимает будущее и знает, что оно не будет ждать никого, даже его самого. Твой сын — живая пасть, живая пасть, и пищей ему будет весь мир. — Рука отдернулась, оставив на лбу Мирлы ледяные пятна — в этих местах умерли все нервы. Навсегда. — Даже Увечный Бог должен отвергнуть такую тварь. Но тебя, Мирла, и тебя, Бедек, я благословляю. Благословляю вашу пожизненную слепоту, ваше бесчувственное касание, бегство недокормленных умов. Благословляю увядание двух прекрасных цветков — дочерей ваших — ибо вы сделаете из них точные свои копии, если не хуже. Мирла. Бедек. Я благословляю вас во имя пустой жалости. Теперь идите.

И она сделала шаг назад, споткнулась о тележку, повалила ее и Бедека. Он завопил, тяжело ударившись о мостовую, а через мгновение жена шлепнулась на него сверху. Левая рука громко треснула, пока носильщики с Пророком удалялись; толпы поклонников ринулись следом, бездумно и безжалостно топча упавших. Тяжелый башмак наступил на бедро Мирлы, и она закричала, потому что новый перелом послал волну мучительной боли по всей ноге. Другая нога, босая, ударила ее в лицо, ногти рассекли щеку. Пятки топтали руки, пальцы, лодыжки.

Бедек ухитрился мельком взглянуть вверх и увидел лицо человека, отчаянно перелезавшего через них — они оказались на пути к Пророку, и когда этот человек поглядел вниз, просительное выражение на его лице сменилось черной злостью. Он вогнал каблук сапога в горло Бедека, раздавив трахею.

Потеряв способность дышать после этого несчастья, Бедек выпучил глаза. Лицо его стало сине-серым, а потом багровым. Сознание покидало его, глаза тускнели, тускнели.

Все еще вопя, Мирла подползла к мужу — увидев только, что он неподвижен — и пробилась сквозь лес твердых, движущихся ноги — колени и щиколотки, подошвы… и оказалась вдруг на открытом пространстве, на скользких камнях.

Хотя она не могла видеть, но пятна гангрены расползались по лбу — она только ощутила нечто мерзкое, ужасающе мерзкое, как будто кто-то бросил рядом какую-то падаль. Она просто не может разглядеть… Боль в сломанном бедре пульсировала, нога стала мертвым грузом, как бы отделившись от тела.

Мы бежим с места, где нас ранили. Как любой зверь, мы бежим от места, где нас ранили. Бежим или ползем, ползем или тащимся, тащимся или хотя бы дергаемся. Мирла поняла, что даже такого усилия ей не совершить. Она сломана. Она умирает.

Она умирает.

«Глядите! Я благословлена. Он меня благословил.

Благослови вас всех».

* * *

Он едва способен стоять на ногах — а придется вести дуэль. Муриллио развязал кошель и бросил только вернувшемуся мастеру. Кошель упал с тяжелым стуком, подняв облако пыли. Я пришел за мальчиком, — сказал Муриллио пыхтящему, покрасневшему от натуги старику. — Тут больше, чем он стоил — вы принимаете плату, мастер?

— Не принимает, — сказал Горлас. — Я придумал для малыша Харлло нечто особенное.

— Он никоим образом не вовлечен в…

— Ты только что вовлек его, Муриллио. Один из вашего клана. Может, даже отродье одного из твоих бестолковых друзей в «Гостинице Феникса». Вы ведь там привыкли околачиваться? Ханут узнал о вас все, что только можно узнать. Нет, мальчик уже вовлечен, и поэтому тебе его не получить. Я возьму его и вдоволь потешусь.

Муриллио вытащил рапиру. — Что делает людей такими, как ты, Горлас?

— Могу спросить то же самое про тебя.

«Что же, вся жизнь — сплошная ошибка. Возможно, мы с ним схожи сильнее, чем готовы признать». Он увидел, как мастер поднимает кошелек. Мерзавец взвесил его на ладони и ухмыльнулся: — Насчет тех процентов, Советник…

Горлас улыбнулся: — Кажется, ты наконец-то очистился от долгов.

Муриллио принял стойку: клинок выставлен, правая рука слегка согнута в локте, левое плечо назад, чтобы уменьшить площадь поражения тела. Не спеша покачался, ища точку равновесия.

Все еще улыбаясь, Горлас Видикас встал почти в такую же позицию, только чуть сместил торс вперед. Этот дуэлянт явно не готовится отступать. Муриллио припоминал виденную им схватку: до самого финала Горлас не сделал даже шага назад, не желая сдавать и пяди земли, не заботясь о преимуществах, которые иногда дает тактическое отступление. Нет, он будет давить и напирать, ничем не поступаясь.

Горлас щелкнул рапирой по клинку Муриллио, бросая презрительный вызов и желая оценить реакцию.

Реакции не было. Муриллио просто вернулся в первоначальную позицию.

Горлас нанес несколько пробных выпадов, целя в разные точки возле оружейного пояса, играясь с гардой; Муриллио мог бы попытаться заклинить перекрестьем гарды рапиру противника, но при этом пришлось бы изогнуть запястье — не намного, но Горлас поспешил бы сделать прямой выпад сквозь ослабевшую защиту. Поэтому Муриллио не мешал ему. Он не хотел торопиться. Он подозревал? что ему, уставшему, сбившему ноги, удастся нанести лишь один решительный удар. Пронзить острием коленную чашечку, или голень опорной ноги, или нанести порез в область сухожилий, навсегда лишив врага возможности сражаться привычной рукой. А может быть, выше, в плечо, когда противник присядет для низкого выпада.

Горлас наседал, сокращая дистанцию. Муриллио отступил.

Ноги пронзила боль.

Он ощутил, что в сапогах стал мокро. Проклятая вонючая сукровица из вскрывшихся мозолей…

— Думаю, — заговорил Горлас, — у тебя что-то не то с ногами. Муриллио, ты стоишь как на гвоздях.

Муриллио пожал плечами. Ему было не до разговоров — сохранить концентрацию под уколами боли становилось все труднее.

— Что у тебя за немодная стойка, старикан. Слишком… высокая. — Горлас продолжал играть рапирой, угрожая то тут, то там. Он начал раскачиваться на пятках, вынуждая Муриллио повторять эти движения.

Когда он наконец перешел к нападению, движения стали быстрыми как удары молний.

Муриллио заметил обманный выпад, отвел выпад настоящий и выбросил руку в ответ — однако в этот миг он качнулся назад, и острие рапиры только порвало кружева на рукаве Горласа. Прежде чем он успел вернуть равновесие, молодой дуэлянт резко отбил его выпад и выбросил руку вперед еще сильнее, помогая все телом — приблизившись так сильно, что защита Муриллио оказалась неэффективной, как прежде нападение.

Жжение в левом плече. Пошатнувшись назад (движение заставило рапиру противника выйти из раны), Муриллио выпрямился. — Кровь пущена, — сказал он, и голос задрожал от боли.

— Ой, — сказал Горлас, снова принявшись качаться взад и вперед, — а я передумал.

«Одного оскорбления недостаточно. Я ничему не учусь».

Муриллио ощутил, как тяжело бьется сердце. Шрам от недавней, почти смертельной, раны запульсировал, готовый открыться. Он чувствовал, как сочится кровь из плеча, чувствовал теплые капли, промочившие рукав до локтя.

— Кровь пущена, — повторил он. — Сам можешь видеть, что больше я фехтовать не способен. Мы заключили соглашение при свидетеле, Горлас.

Горлас глянул на ручного мастера: — Ты точно помнишь, о чем мы говорили?

Старик пожал плечами: — Вроде бы насчет ранения…

Горлас нахмурился.

Мастер прочистил горло. — Ни и всё. Думаю, это был спор. Никак не слышал, чтобы вы соглашались.

Горлас кивнул: — Свидетель свое слово сказал.

Сотни зрителей в яме шумели и свистели. Муриллио гадал, нет ли среди них Харлло.

— Готовься, — сказал Горлас.

Что же, будь что будет. Десять лет назад Муриллио уже стоял бы над трупом этого типа, сожалея, конечно же, что не удалось решить дело миром. Благодать ушедших дней, старого ясного мира. А сейчас все так… перепуталось.

«Я сюда не умирать приехал. Лучше что-то сделать. Я должен выжить. Ради Харлло». Он вернулся к прежней стойке. Что же, для ослабевшего пригодна лишь защита; он должен отражать выпады, а если контратаковать, то лишь ради нанесения смертельной раны. «Так должен думать Горлас, так текут мысли в его ублюдочном уме. Ну, пора его удивить».

Шаг и выпад получились элегантным и очень быстрыми для человека его возраста. Горлас, только что качнувшийся вперед, был вынужден отпрянуть, парировав с трудом и без всякого изящества. Ответный удар он нанес торопливо и неаккуратно; Муриллио поймал его рапиру, отбил и сделал второй выпад — тот, который готовил с самого начала — вытянулся, целясь в сердце или легкое — все равно, сойдет и то и это…

Но каким — то непостижимым образом Горлас уже оказался ближе, сместившись вбок — он, оказывается, и не отступал назад, просто отклонил торс — и на этот раз выпад его был очень обдуманным, точным.

Муриллио уловил блеск даруджийской стали и перестал дышать. Что-то текло по боку, заполняло рот.

Он еще ощутил, как рвется горло — Горлас выдернул острие рапиры из раны и отступил вправо.

Муриллио начал поворачиваться за ним, но потерял контроль над телом, ноги согнулись… он лежал на твердой земле.

Мир померк.

Он слышал, как Горлас что-то говорит — то ли сожалеет, то ли нет.

«О Харлло. Мне так жаль… жаль…»

И наступила тьма.

Его пробудил удар ногой в лицо, но боль тут же исчезла, унося с собой всё прочее.

Горлас Видикас встал над трупом Муриллио. — Позови возчика, пусть отвезет тело в город, — сказал он мастеру, склоняясь и вытирая оружие о ручное кружево шелковой рубашки жертвы. — Доставьте его в «Гостиницу Феникса», и рапиру, и все остальное.

В яме люди веселились и стучали кирками, словно толпа оборванных варваров. Горлас обратил лицо к ним и поднял руку в приветствии. Крики усилились. Он повернулся к мастеру: — Дополнительный бочонок эля рабочим.

— Они будут пить за ваше здоровье, Советник!

— Да, и найдите мне мальчишку.

— Думаю, это его смена в шахте, но я кого-нибудь пошлю.

— Отлично. Не церемоньтесь с ним. Но проследи, чтобы его не забили до смерти. Если его убьют, я лично выпущу кишки каждому. Убедись, что все поняли.

— Слушаюсь, Советник. — Мастер помешкал. — Никогда не видывал такого умения… казалось, он вас сделает…

— Уверен, он и сам так думал. Иди ищи возчика. Быстро.

— Спешу, Советник!

— Да, я беру кошель. Мы в расчете.

Мастер поспешил поднести деньги. Ощутив тяжесть кошеля, Горлас поднял брови. Годовое жалование мастера у него под носом. Похоже, Муриллио принес все свои сбережения. В три раза больше всех процентов, не уплаченных этим дураком. Но если бы мастер начал пересчитывать и откладывать лишнее… что же, тут осталось бы два трупа. Может быть, старый дурак не так — то глуп.

Это был, как подумал Горлас, отличный денек.

Итак, вол начал долгое возвращение в город, заковылял по выбоинам дороги, и на дне телеги лежало тело человека, ставшего слишком порывистым и, вполне возможно, слишком старым для опасных авантюр; но кто посмеет сказать, что сердце его очерствело? Кто упрекнул бы его в нехватке мужества? Но отсюда возникает более тяжелый вопрос: если сердца и мужества недостаточно, что нам делать?

Вол чуял кровь, и она ему не нравилась. Это запах хищников, охотников. В косном мозге животного пробудились самые темные инстинкты. Он ощущал за спиной смерть, и сколько бы шагов он ни делал, запах смерти не отставал. Вол ничего не понимал и потому покорялся.

В сердце зверя нет места скорби. Он горюет лишь по себе самому. Вот двуногие хозяева, они совсем другие.

Мухи летали, тоже не задавая вопросов. Свет дневной угас.

Глава 18

Он из толпы, его никто не знает

Вам не запомнить стертого лица

В душе кружится темных страхов стая

Не ведая начала и конца

Он так себе, хотя не хуже прочих

Не падайте в его бездонный взгляд

Звезда любви объята мутной ночью

И не найти уже пути назад

Ни брат он вам, не друг и не спаситель

Подходит, лишь стремясь сорвать цветок

Сочувствия. Но руку оттолкните

Куст розовый ему не был бы впрок

Он ощипал свой сад, оставив кости

Плоть изодрал, взлелеяв боль и страх

Похоронив себя, блуждает по погосту

Скрипит зубами, топчет пыль и прах

Я вижу с ужасом, что он воссел на троне

Стыда и срама сбросив пелену

Навеяв нам мечты о теплом доме

И каждому суля покой и тишину

Он в равнодушии людском черпает силы

Никто не смеет возражать ему

Лишившись воли, мы бредем уныло

И убивают нас по одному.

«Король всходит на трон», надпись на Стене Поэтов в Королевских темницах Анты

С рычанием повернув голову, Шен бросился на Локона. Громадный белый зверь не стал огрызаться или убегать, но просто сместился в сторону, оскалив пасть в подобии смеха. Блед следил за ними с недалекой дистанции. Все еще скалясь, Шен нырнул в высокую траву.

Барен, Слепая, Руд и Геар даже не замедлили бега — такие стычки случались уже не раз — и продолжали двигаться в строе, напоминающем полумесяц (Руд и Геар были на флангах). Антилопы завидели их с юго-западного холма — малейшее движение головы одной из Гончих, и животные умчатся со всех длинных ног, и в сердцах их барабанами застучит смутный ужас.

Но сегодня Гончие Тени не охотятся. Ни на антилоп, ни на бхедринов, оленей или норных ленивцев. Ордам тварей, живущих в состоянии благословенной незаметности или страха, не придется переходить от первого состояния ко второму — по крайней мере из-за чудовищных Гончих. Что до равнинных волков, курносых увальней-медведей и охряных котов в высокой траве, то их нет поблизости — слабый намек на запах Псов, и они убежали за лиги.

Великие Вороны кружили высоко над Гончими, подобные мельчайшим соринкам на лазурном своде небес. Шену не нравились новые компаньоны, эти пятна грязно-белого цвета с безжизненными глазами. В особенности его злил Локон, имевший привычку бежать с ним бок о бок, безмолвно, словно призрак. Сильнее всего раздражало то, что по силам они были ровней.

Где-то далеко позади шли преследователи. За необычайно долгую жизнь Гончих Тени преследовали множество раз. Чаще всего охотникам приходилось сожалеть о своем решении, принятом под влиянием инстинкта или мгновенного побуждения; порожденное злобой душ или окриком хозяина желание оказывалось роковым.

Но иногда бегство от погони доставляло им столь изысканное удовольствие, что Гончие не бросались на охотников. Пусть погоня продолжается и продолжается. Давайте танцевать на краю тропы этой ярости, этой слепой нужды.

Все вещи отбрасывают тени. Если огонь пылает как в аду, тень становится густой, ее очертания острыми; она начинает двигаться. Ее форма — отражение. Но не все отражения истинны. Некоторые тени лгут. Обман рождается воображением, а воображение страхом; а может быть, наоборот — воображение возбуждает страх. Как бы там ни было, тени процветают.

В темном пространстве возбужденного ума все воображенное может стать реальным. Зверь и тень, им отброшенная. Тень зверя и свет, которым она рождена. Они разделяются, ссорятся, превращаясь в кошмары.

Философы и дураки могут заявлять, что свет лишен формы, что он существует лишь ради обрисовывания формы вещей, являясь побочным эффектом зрения. Что в отсутствии вещей он прозябает в незримости, бездеятельности. Без вещей, которые можно обрисовать, он не играет, не струится, не отражается. Скорее он — вечный поток. Если так, то свет уникален для вселенной. Но у вселенной есть лишь один нерушимый закон: ничто не уникально.

Философы и дураки, увы им, не поняли суть света.

Вообразите форму зверей, Псов, монстров, злыдней, ночных кошмаров из света, тьмы и тени. Пригоршня глины, вдох жизни, и силы внутри тела закипают в ссоре, следуя вложенным в души правилам.

Дераготы темны и, в грубой дикости своей, готовы предъявить права на отброшенные ими тени. Локон и Блед, однако, являются светом, что придал форму Дераготам, и без них ни Дераготы, ни Гончие Тени не могли бы существовать. Если преследователи и преследуемые так захотят, однажды звери могут встретиться, скрестить злобные взоры, желая взаимного уничтожения… и тут же, в мгновенной вспышке тупого удивления, испариться. Ха, ха. Не все инстинкты способствуют выживанию. Жизнь отражается в глупости, никак иначе, и чем мудрее жизнь, тем глупее она может стать. Гончие Тени не отличаются ни гениальным умом, ни полной глупостью. Они всего лишь хитры.

Приветствия сей трехчастной вселенной, столь взаимонастойчивой. А почему нет? Она даже не существует нигде, кроме клетки отчаянно нуждающегося в упрощениях разума.

«Разума вроде моего», подумал Котиллион.

И оглянулся на компаньона. «Но не его. Когда находишься в центре игры, вопросов не возникает. Почему? На что это похоже — быть в «глазе» урагана? Что происходит, дорогой Амманас, когда ты моргаешь?»

— Это, — пробормотал Темный Трон, — было неожиданно.

— Мерзкое усложнение, — согласился Котиллион. — Нам нужны Гончие именно здесь, хотя бы ради безопасности.

Темный Трон фыркнул: — Все всегда небезопасно. Боги, я должен снова использовать безумного Верховного Жреца.

— Искарал Паст. — Котиллион не сразу понял, что улыбается. И поскорее стер улыбку, ибо если бы Темный Трон увидел, его мог бы разбить паралич. — Сордико Шквал прекрасна, но даже она ничего не гарантирует… особенно теперь.

— Как и Паст! — крикнул Темный Трон.

Они увидели, что Гончие приблизились, заинтересовавшись нежданным перерывом. Их задача ведь проста и пряма. Пряма как стрела.

Котиллион оглянулся через плечо и прищурил глаза, рассматривая приближающуюся тощую фигуру. Она шла прямо к ним. Нет, не совсем — она шла на треклятое схождение сил, и что же он сможет изменить?

— Слишком много историй, слишком много полуправд и откровенной лжи. — Темный Трон словно выплевывал каждое слово. — Щенки Тисте Эдур — кажется, сойдет любой, знающий старые команды. Но теперь…

— По моим… э… исследованиям, это зовут Тулас Отсеченный. Но я не знаю точно, какого он пола и что вообще осталось от его пола. Кажется, так немного, что уже не понять.

Темный Трон хмыкнул и ответил: — По крайней мере, оно изменило форму — ох, как я ненавижу драконов! Если у паразитов есть трон, на нем сидит дракон.

— Где случается заваруха, там они в самой сердцевине. Верно. Элайнты, Солтейкены — мало разницы, когда дело доходит до драки.

— Это хаос в их венах, Котиллион. Вообрази, как скучно было бы без них… Слава скуке!

— Как скажешь.

— Итак, — решил завершить разговор Темный Трон, — как все это укладывается в твои столь смехотворно закрученные теории?

— Они закручены только потому, что лишены твердой основы… если извинишь неловкую игру слов. Свет, Тьма, Тень. Гончие такие и сякие. Эти твари могут существовать только по вине семантики.

Темный Трон фыркнул: — Тебе не приходилось за ними подчищать. Вот причина столь дурацкого суждения. Они воняют, они чешутся и пускают слюни, храпят и еще лижутся, Котиллион. Ох, они рвут вещи на куски. Когда захотят.

— Потому что мы этого ожидаем.

— Да ладно.

— Слушай — почему у Дераготов такое запутанное происхождение? Дикие звери из пыльных эонов древности, их осталось всего семь во всем мире — и Первый Император, бывший кем угодно, только не первым, выбрал их как вместилища своей разделенной души. Очень хорошо. Но вот Гончие Тени и вероятные Гончие Света…

— Они просто альбиносы, Котиллион. Деталь не особенно важная и, к тому же, их всего два…

— Известных нам, а знаем мы о них лишь потому, что они забрели в наше Королевство — зачем? Кто или что их призвало?

— Я, разумеется.

— И как?

Темный Трон дернул плечом: — Подумал вслух о… необходимости замены.

— И это заменило призывание? Кажется, однажды я слышал, как ты думал вслух о «необходимости» потрясающе прекрасной Королевы Теней, рабыни каждого твоего желания…

— Ты прятался за шторой! Я так и знал!

— Не в этом суть. Где она?

Вопрос остался без ответа, потому что подошел Тулас Отсеченный, встав в десяти шагах. — Кажется, — начал неупокоенный Эдур, — мои Гончие нашли себе новых … питомцев.

— Отпили ему голову, Котиллион, — приказал Темный Трон. — Я уже его ненавижу.

Шен проскользнул мимо Котиллиона, устремив взор на Туласа. Миг спустя подбежали остальные, окружив Тисте Эдур.

Он протянул руки, как бы призывая псов подойти ближе.

Они не двинулись.

— Полагаю, живым ты нравился им больше, — заметил Котиллион. — Мертвые так много теряют…

— Если бы во мне умерли чувства! — сказал Тулас и вздохнул, опуская руки. — Но я рад их видеть. Хотя двух недостает.

Котиллион быстро огляделся. — Да, ты прав.

— Убиты?

— Убиты, — подтвердил Темный Трон.

— Кем?

— Аномандером Рейком.

При звуке этого имени Тулас Отсеченный вздрогнул.

— Он еще бродит поблизости, — сказал Темный Трон. — Да. Ха-ха. Убийца Псов.

— И, похоже, любой из вас недостаточно силен, чтобы отмстить. Удивляюсь, что мои Гончие приняли столь слабых хозяев.

— А мне казалось, питомцев. Неважно. Ганрод и Доан умерли, потому что были неосторожны. Позор плохому дрессировщику. Я тогда так и сказал.

— Я хочу вас испытать, — после непродолжительного молчания сказал Тулас.

— Ты жаждешь Трона Тени, не так ли?

— Первое мое правление быстро окончилось. С тех пор я многому научился…

— Вряд ли. Ты умер. — Темный Трон повел призрачной рукой. — Чему бы ты ни учился, научился немногому. Это очевидно.

— Ты кажешься уверенным.

— Он такой, — сказал Котиллион.

— Значит, его поразила мегаломания?

— Ну… да. Но это к делу не относится.

— Какому делу?

— Дело в том, что ты мало чему научился.

— Почему вы так думаете?

— Потому что ты только что сказал, будто намерен нас испытать.

Тулас Отсеченный склонил голову набок. — Воображаете, что Гончие вас защитят?

— Эти? Возможно, и нет.

— Тогда… — Он не договорил, потому что Локон и Блед подбежали, опустив головы, взъерошив шерсть, и встали по бокам Амманаса и Котиллиона. Увидев их, Тулас сделал шаг назад. — Во имя Бездны… вы оба разум потеряли? Они не могут быть здесь… им не место среди вас…

— Почему? — спросил Котиллион, с внезапным интересом склоняясь вперед.

Но Тисте Эдур только качал головой.

Белые как кость Гончие с трудом сдерживались, готовясь броситься в смертельную атаку. В глазах полыхала ненависть.

— Почему? — снова спросил Котиллион.

— Неумолимые силы… Нам кажется, что мы победили, но дикость остается. Контроль — заблуждение ума самозваных хозяев. — Последние слова были наполнены презрением. — Поводок, глупцы… перетерся. Неужели вы совсем ничего не видите?

— Может…

Тулас Отсеченный снова воздел руки — на этот раз в охранительном жесте. — Мы думали так же. Когда-то. Мы обманули себя мыслью, что мы хозяева, что все силы склонились перед нами. И что случилось? Они уничтожили всё!

— Я не пони…

— Так пойми! Узри! Это создания — проявления — служащие, чтобы предостерегать вас. Они — объяснение, что всё, вами порабощенное, обернется против вас. — Он отвернулся. — Конец начинается снова. Снова и снова.

Котиллион сделал шаг: — Свет, Тьма и Тень — эта троица — ты говорил…

— Троица? — Тулас Отсеченный захохотал дико и горько. — А как насчет Жизни? Огня, Камня и Ветра? Как насчет Гончих Смерти, глупцы? Я сказал — проявления. Они предадут, обещаю! Для этого они и существуют! Клыки и ярость — неумолимая ярость — каждый из аспектов лишь вариация, оттенок урагана разрушения!

Тулас был уже далеко. Он начал перетекать в форму дракона.

И тут все семь Гончих ринулись в атаку — но опоздали, ведь громадное крылатое существо прянуло в небо, поднимаясь на волне магии столь ужасной, что Котиллион зашатался и пролетел сквозь Амманаса, порвав его в клочки.

Солтейкен — дракон взлетал все выше словно на столпе чистой паники или ужаса. Или отвращения. Столпе, достигающем небес. Великие Вороны разлетались с его пути. Котиллион встал и поглядел на Темного Трона. — У нас неприятности?

Правитель Высокого Дома Теней медленно собирал себя, принимая смутно — человекоподобную форму. — Не уверен.

— Почему?

— Ну… я только что моргнул.

Гончие побежали вперед. Локон подскочил слишком близко к Шену и был встречен рычанием.

Языки болтались, челюсти раскрывались в молчаливом смехе.

Слишком много уроков смирения.

* * *

«Бывают времена», думал Каллор, «когда я презираю собственное общество». День сиял во всем безразличии, слепящее солнце высвечивало каждую скучную складку местности. Травы цеплялись за твердую землю, как делают всегда; семена летели по ветру символами надежды. Коричневые грызуны сторожили норы и тоненько лаяли на него, проходящего мимо. Тени парящих ястребов то и дело пересекали путь.

Презрение к себе оказалось, как ни странно, приятным ощущением, ибо он знал: он не одинок в подобных чувствах. Он мог припомнить времена, когда восседал на троне, успев слиться с ним воедино, уподобиться недвижной, несокрушимой статуе. Ненависть океанским приливом окружала стены дворца — одного из бесчисленных дворцов, которыми он владел. Его подданные, сотни, тысячи, сотни тысяч, каждый и все сразу желали видеть его свергнутым, мертвым, разорванным на куски. Но не был ли он идеальным единичным воплощением того, что они презирали в себе самих? Кто из них не захотел бы сесть на его место? Кто не стал бы править подобно ему — бесчестно и жестоко?

Он был, в конечном счете, идеалом стяжания. Ему удавалось схватить то, чего не могли схватить другие; он собирал под своей властью горы оружия, грубыми ударами переделывал мир, заставлял соответствовать своей воле — кто отказался бы перенять такое место? Да, они могли его ненавидеть; да, они должны были его ненавидеть, ибо он воплощал совершенство успеха, само его бытие осмеивало их неудачи. Как насчет творимого им насилия? Поглядите, как оно творится повсюду в меньших масштабах. Муж не может ублажить жену и потому лупит ее кулаками. Уличные хулиганы бросают жертву на мостовую и ломают «поганой твари» руку. Богатей проходит мимо умирающего от голода. Вор с завистливым взором… нет, никто из них не отличается от него по сути.

Так что питайте к нему ненависть, ибо Каллор сам себя ненавидит. И даже в этом он лучше. Врожденное превосходство являет себя всеми возможными способами. Гляди, как мир скрипит зубами, и отвечай понимающей усмешкой.

Он идет, место, с которого он начал, уже очень далеко, а место, к которому он стремится, ближе с каждым шагом, приближается столь же неумолимо, как проползает мимо унылый пейзаж. Пусть лают сторожа, пусть ястребы следят немигающими глазами. Семена едут на его ногах, отыскивая новые миры. Он идет, и воспоминания его разворачиваются свитками выцветшего, в пятнах и трещинах пергамента: их извлекли из обсиженного крысами мешка, и свитки трещат, осыпая всё вокруг дождем из высохших трупиков насекомых.

Он шагает, бледный и покрытый кровью, по усыпанному драгоценными каменьями коридору, тащит за лодыжку труп жены — одной из бесчисленной вереницы — руки ее волочатся следом, словно дохлые змеи с перерезанными глотками. Не было в ее взоре предупреждения, тусклой патины, когда она встречала его утром, а он рядком расставлял перед ней Столетние Свечи. Он приглашал ее в растянутое время, обещал бесконечный пир обжорства жизнью — не нужно ограничивать алчность, не нужно беспокоиться ни о чем. Они могли бы говорить на языке излишеств. Они могли бы рисовать карту бесконечных завоеваний, оттачивать неограниченные амбиции. Ничто не могло помешать им — даже сама смерть.

Ее поразило какое-то безумие, вырвалось наружу, как тугая пульсирующая струя из разрезанной артерии. Иного объяснения нет. Явное безумие. Сумасшествие — бежать от столь многого. От того, что он предлагал. Так щедро. Или так он говорил себе десятки лет спустя? Так было приятнее думать…

Но теперь он знает, почему она совершила самоубийство. Когда тебе предлагают всё, ты видишь, на что ты способна — видишь бездонную пропасть порока, ужасы, которые ты можешь свершить, отсекая последние нити чувствительности, превращая совесть в нечто гладкое, холодное на ощупь, вещь то ли живую, то ли уже нет, вещь, которую ничто не сможет разбудить. Она увидела, как далеко способна зайти… и сказала «нет».

Еще один свиток, теплый, с ароматом цветов. Он склоняется перед Вадероном, боевым конем, а животное испускает алую пену, и в обращенном к хозяину глазе читается вопрос: «Стоило ли оно того? Что ты купил на мою жизнь, мою кровь, на окончание моих дней?»

Вокруг простирается поле брани. Груды мертвых и умирающих, люди и звери, Жекки и Тартено Тоблакаи, несколько Форкрул Ассейлов — каждый окружен сотнями павших, тех, что защищали вождей или пытались сразить демонов. Сухого места не осталось — кровь растеклась мелким морем, загустела на жаре. Пустых, обращенных в небо глаз гораздо больше, чем глаз, отыскивающих друзей и родичей.

Слышатся вопли, но издалека — за лиги от Каллора, склонившегося над Вадероном и не способного оторвать взора от стекленеющего глаза. Обещания братства утекли в багровую грязь. Безмолвные клятвы чести, смелости, служения и награды капают с древка сломанного копья, пронзившего широкую, массивную грудь. О да, Вадерон попятился, чтобы принять предназначенный хозяину удар, потому что конь слишком глуп, чтобы понять хоть что-то. Что Каллор начал войну, радуясь резне и бедствиям. Что Каллор, хозяин, вставший перед ним на колени, на деле жесток и мерзок, что он подобен бурдюку, полному яда и злобы, зависти и ребяческой обиды — если он проигрывает, пусть проиграют и другие!..

Вадерон умирающий. Каллор с красными глазами, проклинающий себя на неумение плакать. За то, что не чувствует жалости, раскаяния, за то, что не готов даже самому себе обещать исправиться.

Он часто говорит себе: «я подобен человечеству. Я не учу уроков. Я жалок в поражениях и потерях, я мстителен в победах. Все мои возможные добродетели уязвимы, чужаки могут присвоить их, сделав пустыми, сделав их бусинами жидкого яда. Я храню блага и вижу, как их портят — но ничего не делаю, не возвышаю голоса, не жалуюсь. Я сотворил свой мир, я создал его с единственной целью — чтобы он грыз меня, да и всех прочих тоже. Не верьте удивлению на моем лице. Я озадачиваюсь, потому что глуп, но более умные во мне знают лучше, о да, они знают, они лгут моим ртом, лгут вам, мне и самим себе».

Каллор идет, и на плече его мешок длиной в десять тысяч лиг, и набит тот мешок свитками памяти. Он не похож на всех прочих. Рядом трусит призрачный конь. Женщина с перерезанными запястьями бескровно улыбается, танцуя на краях онемелых губ. Где-то кричат умирающие, и там скользит его тень.

* * *

— Хочу сказать просто, — заявил Ненанда. — Я работать не желаю. — Тут он начал сердито озираться, готовый встретить осуждение.

Скиньтик связывал палочки, делая куклу. — Но всё в мире непросто, Ненанда. Никогда простым не было.

— Знаю. Люблю говорить прямо, вот и всё.

— Не хочешь пробудить в себе смущение, вот и всё.

Нимандер встал: — Ски…

Однако Ненанда уже проглотил наживку (то, что это была именно наживка, показал сам Скиньтик — при всей кажущейся увлеченности куклой он сразу заметил неуверенность Ненанды).

— Лжецам нравится смущение. Лжецам и ворам, они ведь проскальзывают туда и оттуда, пока все отвлечены. Им нужна наша неуверенность, хотя сами они точно знают, чего хотят. Так они нас проводят — да и ты сам временами похож на них, Скиньтик, со всеми своими умными речами.

— Погоди. Как они смогут провести меня, если я — это они?

Десра фыркнула.

Лицо Ненанды исказилось гневом; он хотел было встать, но Араната мягко коснулась рукой плеча, как по волшебству погасив ярость.

Скиньтик изогнул ручки куклы, поместив их над свернутой из зеленого листа головой, и поднял над костром, показав Ненанде: — Погляди. Он сдается.

— Не высмеивай меня.

— Наоборот, я рукоплещу твоему желанию сделать все простым. Ты либо можешь что-то изрубить мечом, либо не можешь.

— Опять начал!

Нимандер знал: перебранка может продолжаться половину ночи. Все будет только раскручиваться, Скиньтик рано или поздно назовет Ненанду тупоголовым дураком, хотя тот никоим образом ни таков. Но слова поистине эфемерны, они могут просачиваться сквозь любую защиту, они больно режут, жадно пьют кровь. Они — идеальное оружие обмана, но они же мостят прочную дорогу к пониманию — или к тому, что сходит за понимание в этом зыбком, невозможном мире.

Есть так много путей жизни, по одному на каждое разумное существо — а может быть, и на неразумное — что способность приходить к пониманию или даже простому взаимному принятию кажется чудом. Доказательство, как сказал однажды Скиньтик, необычайной гибкости жизни. Но, добавил он тогда же, мы прокляты общественным бытием, так что выбора мало — приходится иди бок о бок.

Дневной переход выдался долгим, пыльным, изматывающим. Они разбили лагерь на широкой террасе над непонятными руинами. Практически каждый камень гравия, заполнившего старые дренажные канавы, оказывался различного вида окаменелостью — куски древних костей, зубов, дерева, шкур, все мелко раздробленные. Целый горный склон предстал мусорной кучей неисчислимых веков; если подумать, сколько жизней требуется, чтобы насыпать столь громадный курган, ощутишь трепет, ослабнешь от потрясения. Неужели все здешние горы такие же? Возможно ли это?

«Неужели не видишь, Ненанда, что все непросто? Даже почва, по которой ходим. Кто и как все это создал? Откуда мы приходим и куда уходим — не туда же ли? Нет, плохо сказано. Упрости. Что такое существование?»

Ненанда ответил бы, что воину не годится задавать подобные вопросы. Оставьте нам дневной переход, оставьте мгновение следующего шага, путь это будет шаг в бездну. В вопросах смысла нет.

А что сказал бы на это Скиньтик? Напугай бхедрина и смотри, как он падает с края утеса. Что его убило? Зазубренные скалы внизу — или ужас, сделавший его слепым и тупым? Ненанда пожал бы плечами. Какая разница?! Просто съедим проклятую тушу. Это вовсе не конфликт разной чувствительности, как можно подумать. Это две головы на одной монете, одна смотрит с правой стороны, другая с левой. И обе одноглазые.

Десра фыркнула бы и велела им придержать глупые слова, а то у нее при виде глупых слов рука за арбалет хватается.

Испугавшись за драгоценную жизнь, Скиньтик что-то пробурчал бы себе под нос, а Ненанда победно улыбнулся, никого этим не обманув. Нимандер отлично помнит все разговоры своих спутников, родичей, своей семьи, помнит, как они повторяются, с незначительными вариациями, если в нужной последовательности подбросить несколько тем и намеков.

Он гадал, куда мог деться Скол — не сидит ли он сразу за кругом света, подслушивая. Услышал ли он что-то, чего не слышал раньше? Изменило ли что-то сказанное сегодня ночью его мнение о них? Вряд ли. Они перебранивались, они оскорбляли друг дружку, то смеясь, то впадая в бешенство. Выпад, отскок… вечно ищут, где кожа тоньше, где есть старые раны. Битва без мечей — в такой ведь никто никогда не погибал?

Нимандер увидел, что Кедевисс — сегодня она необычайно тиха — встает и получше укутывается в плащ. Еще мгновение, и она ушла в темноту.

Где-то в расщелинах завыли волки.

* * *

Нечто большое замаячило прямо за границей трепещущего оранжевого света. Семар Дев увидела, что Карса и Скиталец повернули головы, вскочили и потянулись за оружием. Силуэт пошевелился, словно качаясь из стороны в сторону, а потом на уровне глаз вставшей ведьмы блеснуло, принюхиваясь, длинное рыло на смутно видимой меховой горе, отразили огонь костра два маленьких глаза.

Семар Дев не могла вдохнуть. Никогда еще она не видела такого громадного медведя. Встав на дыбы, он оказался бы выше самого Карсы Орлонга. Она смотрела на поднятую голову, вбирающий воздух плоский нос. «Тварь, похоже, полагается скорее на обоняние, нежели на зрение. А я думала, что огонь зверей не призывает, а пугает…»

Если он нападет, все кончится… быстро. Проблески двух мечей, оглушительный рев, когти отметают напавших недорослей — и зверь несется прямиком на нее. Она прямо видела это, она была уверена: медведь пришел за ней.

Де нек окрал. Слова как бы всплыли пеной на поверхности мыслей, как будто вызванные из мутных глубин инстинкта. — Де нек окрал, — прошептала она.

Влажные ноздри раздулись.

И тут же зверь с фырканьем исчез из вида. Хруст камней, земля дрожит под несущимся прочь животным…

Карса и Скиталец оторвали ладони от мечей и облегченно уселись лицами к костру.

Тоблакай нашел палку и бросил в пламя. Искры взвились к небу, ярко радуясь свободе, и тут же погасли. На лице его читалась задумчивость.

Семар Дев опустила взгляд на дрожащие руки, спрятала их под обернутое вокруг тела шерстяное одеяло.

— Строго говоря, — подал голос Скиталец, — не окрал. «Де нек»? — Он поднял брови. — Это значит «короткий нос»?

— Мне откуда знать? — брякнула Семар.

Он поднял брови еще выше.

— Не знаю, откуда эти слова. Просто… пришли.

— Они имасские, Семар Дев.

— О?

— Окрал — название равнинного медведя, но это был не он — слишком большой, ноги слишком длинные…

— Не хотел бы я, — вмешался Карса, — стать целью охоты этого зверя. Даже на коне. Тварь создана, чтобы загонять добычу.

— Однако он не охотился.

— Не знаю, что он хотел сделать. — Карса не спеша потянулся. — Но рад, что передумал.

— В вас, — сказала Семар Дев, — он не уловил страха. Одно это могло вызвать нерешительность. — Голос ее прозвучал резко, она с трудом выплевывала слова. Непонятно, почему она так рассердилась. Может быть, всего лишь отзвуки страха — страха, который не один из невежливых спутников не разделил с ней. Они заставили ее чувствовать себя… крошечной.

Скиталец задумчиво взирал на нее. Семар захотелось зарычать. Он же заговорил спокойным тоном: — Старые боги войны возвращаются.

— Войны? Боги войны? Это же был Фенер, не так ли? Вепрь…

— Фенер, Тогг, Фандерай, Трич и, — он дернул плечом, — Денек Окрал — кто способен сказать, сколько их всего? Могу вообразить, что они восставали в зависимости от окружения, от поклонников — кого из зверей считали высшим хищником, самым диким и…

— Но не они высшие, — бросил Карса. — Этот титул принадлежит нам, двуногим охотникам, ясноглазым убийцам.

Скиталец не отрывал взора от Семар Дев. — Дикость зверя отражала дикость душ поклонников. Война — вот что их объединяло. Вепри, тигры, волки — они не ведают страха.

— Не вызвано ли это падением Фенера? — спросила Семар. — Все жуткие, давно забытые выползли, чтобы подраться над добычей? И при чем тут медведь?

— Этот медведь, — сказал Скиталец, — был богом.

Карса плюнул в огонь. — Не удивляюсь, что прежде таких не видел.

— Когда-то они существовали. Они правили этими равнинами, пока не пропала добыча и они не умерли. Так исчезли многие гордые существа.

— Бог должен был последовать за ними, — сказал Карса. — Слишком много лиц для войны.

Семар Дев буркнула: — Какое смирение.

Карса вгляделся в нее через костер и осклабился — безумная татуировка, казалось, лопается на его лице, открывая широкие щели. — Нужно лишь одно.

«Твое. Да, Тоблакай, я отлично тебя понимаю». — Я боюсь лишь одного, — ответила она. — Что, когда ты покончишь с цивилизацией, окажется, что как властелин ты ничем не лучше тобой повергнутых. Что ты найдешь последний оставшийся трон и плюхнешься на него, и обнаружишь, что он тебе вполне по заду.

— Пустой страх, Ведьма, — отозвался Карса. — Я не оставлю себе трона — я разобью их все. И, если в конце я окажусь единственным живущим в мире — вот тогда я буду доволен.

— Как насчет твоего народа?

— Я слишком долго слушал шепотки Байрота Гилда и Делюма Торда. Наши пути — чуть более неуклюжая версия путей иных народов, их любви к излишествам, их готовности хватать всякую вещь, словно она им принадлежит, словно для полноты обладания ее нужно уничтожить. — Он оскалил зубы. — Мы думаем так же, только медленнее. Менее… эффективно. Ты любишь толковать о прогрессе, Семар Дев, но прогресс вовсе не таков. Это не орудия, изготовленные нашими руками — твоими, моими или руками Скитальца. Это не способность вершить свою судьбу. Почему? Потому что настоящей власти у нас нет. Ни над твоими машинами, Ведьма, ни над сотнями тысяч впряженных в них рабов. Даже если у нас в руках бич.

Теперь Скиталец чуть повернулся и всматривался с прежним напряженным интересом уже в Тоблакая. — Но что такое, — спросил он, — прогресс в твоем понимании, Карса Орлонг?

Тоблакай указал на ночное небо: — Движения звезд, падения и восходы луны. День, ночь, рождение, смерть… прогресс — это шествие реальности. Мы сидим на коне, но этого зверя не укротить, и он будет скакать вечно — мы состаримся, одряхлеем и упадем, но он не заметит. Кто-то иной вскарабкается на спину — он не заметит. Он может бежать без седока, не заметив. Он обогнал великих медведей. Волков со всеми их поклонниками. Он обогнал Джагутов, К’чайн Че’малле. Он все еще скачет, и мы для него ничто.

— Так почему бы не поскакать на нем? — удивилась Семар Дев. — Почему не оставить себе чертову иллюзию?

— Потому, женщина, что мы скачем на охоту, скачем убивать и разрушать. Мы скачем и видим в этом право и оправдание.

— Но разве, — заметил Скиталец, — ты не желаешь именно этого, Карса Орлонг?

— Я уничтожу что смогу, но никогда не объявлю своим то, что уничтожил. Я буду воплощением прогресса, но лишенным алчности. Я буду подобен кулаку природы. Слепым. И докажу, что собственность — это ложь. Земля, моря, населяющая их живность. Горы, равнины, города, фермы. Вода, воздух. Мы ничем не обладаем. Именно это я докажу и осуществлю, доказывая.

Он склонился и собрал в ладони кучу грязной земли. Тоблакай встал, швырнул землю в огонь, принюхался. Тьма объяла их, словно только и ожидала этого мгновения. «Или», подумала она, внезапно продрогнув, «тьма была всегда. Огонь ослепил меня, иначе я видела бы.

Как вижу сейчас.

Бог войны, чего ты хотел от меня?»

* * *

С пронзительным воплем эн’карал опустился на Жемчужину, разрывая когтями плоть, вонзая кинжалы клыков в шею демона. Застонав, тот протянул руку и сомкнул пальцы на горле крылатой твари, вторую руку ввел над нижней челюстью — пальцы рвало в клочья, но он продолжал засовывать лапу все глубже, вынуждая зверя раскрыть пасть. Клыки еще сильнее впились в мышцы шеи, но он продолжал давить. Все это время когти продолжали терзать спину демона, пытаясь зацепить позвоночник, разорвать этот опорный столб — но цепи и кандалы мешали, да и сам Жемчужина старался уворачиваться от выпадов лап противника.

Наконец, до предела усилив захват, он расслышал отчаянный хрип эн’карала, челюсти расслабились. Что-то хрустнуло, и Жемчужина вдруг оказался способен избавиться от клыков. Он пошатнулся, пошел вперед, таща громадного зверя за собой; потом развернулся, ухватив шею обеими руками, сдавил чешуйчатое горло — и что-то снова затрещало под ладонями.

Эн’карал упал набок, бешено лягаясь, прорезая когтями целые борозды на бедре Жемчужины. Он придавил зверя к почве. Судороги утихли, вскоре эн’карал замер изломанной грудой.

Жемчужина медленно встал, обошел труп. Рывок, хруст и лязг провисшей цепи… Демон поднял голову, смотря на приближающуюся фигуру. — Я чем-то его разозлил, Драконус?

Мужчина поморщился, поудобнее кладя цепь на плечо, и ответил не сразу: — Нет, Жемчужина. Его взяло безумие, вот и всё. Ты оказался рядом.

— О, — сказал Жемчужина. Потом демон вздохнул: — Тогда хорошо, что ему не попался кто-либо поменьше.

— Можешь продолжать, Жемчужина?

— Могу. Спасибо, что спросил.

— Кажется мне, что уже недолго.

— Уже недолго, — согласился Жемчужина. — А потом?

— Ну, мы ведь увидим?

— Да, точно. Драконус?

— Жемчужина?

— Думаю, я буду рад концу. Слишком ужасно так говорить?

Мужчина покачал головой. По лицу казалось, что его мучит боль. — Нет, друг мой, нет.

Половину неба занимали теперь клубящиеся серебряные тучи бури. Гром прокатывался от горизонта до горизонта, сама земля позади вздымалась ввысь, уничтожалась — мир обрел край, неровный, словно утес, и утес этот приближается, от него отпадают большие куски, и яростная бездна одну за одной глотает валящиеся колонны.

Драконусу пришло в голову, что каждый из них, по видимости одинокий, скованный собственной цепью, наконец вынужден соединиться с остальными.

«Мы армия. Но армия отступающая. Поглядите на мусор, нами оставляемый, на павших товарищей. Поглядите нам в глаза: тусклый блеск, вуаль переутомления… когда мы наконец избавимся от него, обнаружим отчаяние, скрываемое так долго… словно ядовитый плод под листьями… мы увидим в глазах друг друга…

Имеет ли ценность утешение взаимного понимания? Здесь, в самом конце? Когда общего у нас — только неудача? Это подобно полю брани, заваленному телами. Подобно морю колышущихся черепов. Не слишком лиг горько такое братство?»

Теперь он желает… чего же? Да, придти в ярость. «Но сначала позвольте закрыть глаза. Всего на миг. Позвольте отыскать свою волю…»

— Драконус?

— Да?

— Ты слышишь барабаны? Я слышу барабаны.

— Гром… — Он замолчал, повернулся, глядя на изрытый молниями, безумный горизонт. — О боги.

Хаос нашел новый способ дразнить их. Легионами в боевом порядке — сверкает оружие и доспехи, развеваются стяги, острые как молнии. Бесконечные ряды смутно человекоподобных тварей, форму которым придает лишь воображение; невообразимое количество — они не маршируют, а скорее текут, пенным прибоем поглощая землю — они всего в лиге. Блестят наконечники копий и пик, круглые щиты похожи на водовороты. Барабаны — гремящие кости, гул обезумевших шершней.

«Так близко … неужели голод уловил свежий запах и устремился к нам пуще прежнего?

Есть ли в буре что-то… понимающее, чего хочет?»

— Не понимаю, — сказал Жемчужина. — Как хаос может иметь форму?

— Возможно, друг, мы ищем проявлений того, что таится внутри нас. Наша тайная любовь к разрушению, наслаждение гибелью, темнейшая радость. Возможно, когда они наконец догонят нас, мы поймем: они — это мы, а мы — это они.

— Что Драгнипур рассек нас надвое, и хаос желает склеить нас обратно. Ох, Драконус, ты что, разум потерял?

— Если они — зло наших душ, Жемчужина, то желания их очевидны.

— Может, это не просто наши души, — подумал вслух Жемчужина, утирая кровь с глаз. — Возможно, каждая душа с начала творения. Может, Драконус, при смерти зло извлекается из нас и пропадает в царстве Хаоса. Или зло выживает дольше всего остального…

Драконус промолчал. Мысли демона ужаснули его, и он подумал — о, он еще думает! — что Жемчужина открыл страшную истину. Истина где-то посередине его предположений.

«Где-то посередине… думаю… есть тайна. Важнейшая тайна.

Где-то…»

— Не желаю встречать злого себя, — заявил Жемчужина.

Драконус покосился на него: — А кто желает?

* * *

Дич мечтал, ибо мечты стали последней дорогой к свободе. Он мог шагать, протягивать руки, переделывать все вокруг. Он мог творить мир таким, каким желал его видеть — местом справедливости, местом, в котором он был бы богом и видел человечество в истинном свете: толпой неуправляемых, малость смешных детишек. Мог смотреть, как они хватают вещи, когда думают, что никто их не видит. Как ломают вещи, крадут вещи. Слушать горячие оправдания, внимать списку извинений. Созерцать, как они каются, каются и каются, а потом делают то же самое. Дети.

Обладая божественными силами, он научил бы их пониманию последствий (самый суровый урок, самый трудный для заучивания). Он мог бы учить их, ибо сам научился единственно возможным способом — через шрамы и сломанные кости, через боль вкусившей страх души, через непоправимый ущерб, ставший следствием его бездумных решений.

Детям нужны также радость и восторг. Слишком легко видеть вокруг лишь сумрак. Радость и восторг. Наивное творение красоты. Он не слеп к подобному; как всякий бог, он понимает: эти дары — просьбы о милости, о снисхождении к разросшейся орде пороков. Искусство и гений, сочувствие и страсть, все они похожи на острова, осажденные со всех сторон. Но ни один остров не стоит вечно. Черное, кипящее, полное червей море вздымается все выше. Рано или поздно голодные бури получат свою пищу.

В состоянии мечты ему не пришло в голову, что эти образы — не его собственные, что суровые суждения принадлежат тирану, или даже богу, или сошедшему с ума смертному. Однако он не безумец и не тиран, и при всей природной склонности (почти всем людям свойственной) вершить правосудие он достаточно мудр, чтобы понимать: моральные суждения уязвимы, с легкостью поддаются извращению. Значит, это были мечты бога?

* * *

Хотя и слепой, Кедаспела вполне хорошо ощущал видения Дича; он мог чувствовать раскаленный гнев по дерганью закрытых век, по жару дыхания, по волнам искажавших лицо гримас. О, потерявший сознание колдун странствует в незримом мире, исполненный ярости и злости, жаждущий отмщения.

Есть много путей к божественности. Кедаспела уверен в этом. Так много путей, много путей. Отказ от смерти, отказ от сдачи, отказ умирать и сдаваться — вот один путь; на него вступают неожиданно, внезапно. Так получаются боги ошеломленные и нежелающие. Их лучше оставить одних, ибо их пробуждение чревато апокалипсисом. Не признающая себя сила — самая опасная, ведь таящийся за ней гнев сдерживался слишком долго. Слишком долго и еще дольше, так что лучше оставить их одних, оставить одних.

Других богов призывают к бытию, и природа призыва принимает бесчисленные формы. Судороги стихийных сил способны оживить даже грязь. Там, где сталкиваются несовместимые элементы, рождается возможность. Жизнь. Намерение. Желание и жажда. Но это происходит случайно, если можно назвать случайным наличие в одном месте всех необходимых для творения частиц. Однако есть и другие способы призвания бога к бытию.

Соберите полчище слов, полчище слов. Соберите полчище слов. Сделайте их, сделайте их… какими сделайте? Физическими, да, сделайте их физическими, извлеките из пустоты полосками в глине, пятнами на камне, чернилами на коже. Физическими, потому что физическое создает — по самой сути своей — создает и создает узоры перед взором, внешним или внутренним. И с узорами можно поиграть, можно поиграть, поиграть. Числами и знаками, астральными пропорциями. Они могут стать кодами внутри кодов кодов, пока не получится нечто, нечто одновременно прекрасное и абсолютное.

Теперь понимаете истину узоров, как узоры отыскивают истину в напряженности соединений, в игре значений, означающих игру, в которой совершенный рисунок языка принимает несовершенное обличье. Но какой во всем прок, какой прок?

Значение есть тело текста (ха, тело на телах!), в абсолютности своей становящееся священным, и в священном становящееся тем, что изображало оно. Вот радостное возникновение смысла из бессмыслия. Узоры, ранее не существовавшие. Творение из ничего. Пробуждение к самоосмыслению. И какое же слово, прекрасное слово, драгоценное слово и совершенное слово, какое слово начинает игру, начинает всё всё всё?

Как же? Это слово — «рождение».

Тела текста, все эти тела, вся плоть и чернила и слова и слова, слова. Тела и тела, узоры в узорах, жизни и жизни и жизни и мечтания… все мечтают одной мечтой. Одна мечта. Одна мечта, всего одна. Одна.

Мечта о справедливости.

— Пусть содрогается космос, — прошептал Кедаспела, выводя знак внутри знака внутри знака, сплетая языки и значения, насыщая татуировки чернилами, нанося на кожу точку за точкой. — Содрогается и ёжится, хнычет и морщится. Бог, ох бог, ох бог, ох какой бог скоро пробудится. Жизни и жизни, все жизни будут срезаны острым лезвием осуждения. Мы заслужили? Мы навлекли на себя кару? Хоть кто-то из нас невиновен, хоть кто-то из нас? Непохоже, непохоже, непохоже. Итак, жизни и жизни и никто никто никто из нас не получил должного воздаяния.

Ты понимаешь? Божок, я к тебе обращаюсь. Слушай слушай внимательно внимательно. Мы те, из кого ты выходишь. Наказанные, наказанные, жертвы правосудия, жертвы своей же глупости, о да, и кто может сказать, что мы не выучили преподанный урок? Кто может сказать? Гляди и гляди, гляди, где мы! Божок, здесь твоя душа, написанная на плоти, на плоти, написанная Кедаспелой, что был некогда слепым но теперь не слеп, ибо может видеть, может видеть, насколько был слеп. Не я ли истинное определение духовности? Слепой в жизни, я смог видеть в смерти — вот определение смертности, дорогое мое дитя. Внимай и внимай, прежде чем придется тебе действовать, прежде чем решишь встать и сесть в кресло судьи. Внимай и внимай, божок, вечному пороку.

И что, спросишь ты, написано на твоей душе? Что здесь написано? Здесь, на плоти твоей души? Ах, но это и будет странствием всей твоей жизни, божок — изучить язык души, изучать и изучать его, одновременно проживая.

Скоро, скоро роды. Скоро пробудится жизнь.

Скоро я сделаю бога.

Уже сейчас бог грезит о справедливости. Ибо, в отличие от Дича, Кедаспела точно сошел с ума. Текст, записанный им на плоти, есть кодекс законов. Законов, из которых родится бог. Подумайте об этом, хорошенько подумайте.

В контексте, скажем, милосердия…

* * *

Она была снаружи, на дне долины, она встала на колени, опустив голову; тело ее содрогалось в некоем внутреннем ритме. Внимательно поглядев на нее, Сирдомин тихо вздохнул и отвел глаза — почему-то это оказалось труднее сделать, чем раньше, ибо она гипнотизирует, эта девочка — женщина, этот источник разврата. Мысль о том, что падение женщины может быть таким быстрым, таким совершенно — сексуальным, вызвала в нем ужас. Язык приглашения и его внутренняя тьма…

Искупитель пробормотал за спиной: — Сила ее растет. И власть над тобой, Сегда Травос.

— Не хочу быть там, куда попала она.

— Не хочешь?

Сирдомин поглядел на бога. — Самосознание может быть проклятием.

— Необходимым.

— Подозреваю, что так.

— Ты все еще готов сразиться с ней, Сегда Травос?

— Думаю, да.

— Почему?

Сирдомин оскалился: — Не начинай снова, Искупитель. Врагу не нужны причины — враг не хочет выбивать почву из — под своих ног. — Он ткнул пальцем в сторону склонившейся в долине женщины. — В ней нет сомнений. Нет вопросов. Вместо этого она получила силу. Власть.

— Верно, — согласился Искупитель. — Всё верно. Вот почему одержимые сомнениями вечно отступают. Они не способны противостоять самоуверенным. Нет, они виляют, прячутся, они проползают за порядки врага…

— И там каждого слабака ловят и приканчивают. Нет, Искупитель, ты забыл: я жил при тирании. Я пинком распахивал двери. Вытаскивал людей. Ты правда веришь, что неверующих будут терпеть? Скептицизм — преступление. Подними знамя, и они придут за тобой. Искупитель, я поглядел в глаз врага, и они суровы, холодны, лишены всего, кроме ненависти. Я… да, я видел свое отражение. Вижу до сих пор.

Разговор прекратился. Сирдомин снова поглядел на эту женщину, Верховную Жрицу, которая прежде звалась Селинд. Она стала лишь орудием, оружием какой-то большей силы, ее воли, ее голода. Он подозревал: это та самая сила, что гонит нации на войну, заставляет мужей убивать жен, а жен убивать мужей. Сила, способная сокрушить даже душу бога.

«Когда ты встанешь, Селинд? Когда придешь за мной?»

Не такой послежизни он ожидал. «Сражения должны бы кончиться. Враги потерять всякое значение. Боль воспоминаний угаснуть навеки.

Разве смерть не дарит забвения? Святого, идеального равнодушия?»

Она раскачивалась, собирая силы. На такое способны лишь отрекшиеся от себя.

* * *

Жрикрыс брел по лагерю паломников. Тот и раньше был неопрятным, но сегодня по нему словно бы пронесся ураган. Палатки просели; хижины опасно накренились. Повсюду валяется мусор. Немногие еще живые дети совсем одичали и следят за ним мрачными глазами, едва различимыми на запачканных лицах. Губы их покрылись язвами, животы под обносками раздулись. Им уже не помочь, а если бы и можно было помочь, не Жрикрысу этим заниматься. Мысленно он уже давно бросил человечество, оставил далеко за спиной. В сердце не осталось родственных уз. Каждый дурак мира может либо жить сам по себе, либо стать рабом другого. Лишь два состояния жизни. Все прочее — ложь. И Жрикрыс не желает становиться рабом, Градизена ли, Сэманкелика, пусть они жаждут этого.

Нет, он оставит себе личный мир. Так легче. Чем легче, тем лучше. Важна лишь легкость.

Скоро, сознавал он, наступит пора бросить здешнее безумие. Амбиции Градизена перешли все разумные пределы. Проклятие келика. Он нынче беспрестанно твердит о пришествии Умирающего Бога, неминуемом конце всего и новом славном рождении. Люди, болтающие подобное, не нравятся Жрикрысу. Они повторяются так часто, что всем уже ясно: их пророчества — всего лишь их желания. По кругу, по кругу. Напрасная трата дыхания. Разум так любит ходить по кругу, так любит проторенные пути, знакомые пути. По кругу, по кругу… и с каждым новым циклом ум становится чуть глупее. Мало-помалу размах мыслей сужается, тропа под ногами углубляется — он заметил, что даже запас слов иссякает (неудобные идеи отбрасываются, а вместе с ними и обозначающие их слова). Круговой путь стал мантрой, а мантра — провозглашением дурацких желаний: «Пусть всё станет таким, как мне угодно. Да всё уже такое, как мне угодно!»

Фанатизм так популярен. Должны же этому быть причины? Неужели есть великое благо в отказе от мышления, великое благословение в идиотизме? Ну, Жрикрыс ничему не верит. Он знает, как оставаться собой, он знает лишь себя — так зачем сдаваться? Он еще не слышал аргументов, способных его переубедить — но ведь фанатикам и не нужны аргументы, не так ли? Нет, у них остекленелый взгляд, они опасны, в них таится угроза.

Ах, с него достаточно. Боги, он уже начал тосковать о родном городе! О тени Замка Обманщика, о черной воде гавани, под которой спит демон, погруженный в ил и наполовину заваленный балластными камнями. Возможно, там уже нет никого, способного его опознать — да и зачем его станут искать? Старое его имя в списке павших, и было это уже давно. Чернопсовый Лес, 1159 г. Сна Бёрн. Сжигателей Мостов больше нет, они мертвы, уничтожены под Крепью, а остатки погибли здесь, в Черном Коралле. А он уже давно числится в погибших, да и годы трудной жизни постарались. Нет, его не узнать.

Город Малаз — теперь это звучит сладко. Он идет по главной улице проклятого лагеря, в ушах вопли чаек.

«Градизен, ты провалился.

Не будет никакого отмщения Тисте Анди. Дурацкая идея с самого начала».

История не стоит повторения. Теперь он это понял. А люди никак не поймут — они, засранцы, ничему не учатся, верно? По кругу, по кругу.

Какой-то падший пилигрим выскочил из-за хижин — бурый подбородок, тусклые глазки вращаются в сомнительном экстазе. За ними лишь обман. Ему захотелось пнуть идиота между ног. Проломить дураку череп, чтобы мозги цвета дерьма потекли наружу. Захотелось, чтобы каждый ребенок увидел это, чтобы все поняли, чтобы все разбежались и спасли себе жизнь.

Не то чтобы его это особенно заботило…

* * *

— Верховная Жрица.

Она подняла взгляд, встала из-за письменного стола, обошла его, подбирая юбки. Поклонилась. — Сын Тьмы, приветствую. Мы все предусмотрели?

Улыбка его была сухой. — Как и всегда.

— Прошу, входи. Я прикажу принести вина и …

— Не беспокойся, Верховная жрица. — Аномандер Рейк вошел в небольшую контору, оглядел два стула и присел на тот, что был более скромно украшен. Вытянул ноги, сложил руки на животе и задумчиво посмотрел на нее.

Она подняла руки. — Мне танцевать?

— А мне петь?

— Возьми меня Бездна, нет. Прошу.

— Садись, — сказал Рейк, указав на второй стул.

Она так и сделала, держа спину прямо. Подняла брови в безмолвном вопросе.

Он всё смотрел на нее.

Женщина вздохнула и опустила плечи. — Ладно. Я расслабилась. Видишь?

— Ты всегда была моей любимой, — сказал он, отводя взгляд.

— Любимой кем?

— Жрицей, разумеется. Что еще я мог подразумевать?

— Ну, разве это не вечный вопрос?

— Слишком многие тратили жизни, выясняя ответ на него.

— Ты шутишь, Аномандер.

Он, казалось, рассматривает стол — не разбросанные на нем вещицы, но сам стол. — Слишком мал для тебя, — сказал он громко.

Она метнула быстрый взор. — Увы, ты ошибся. Слишком велика моя неаккуратность. Дай мне стол величиной с площадь, и я найду чем его замусорить.

— Похоже, у тебя слишком обширный разум, Верховная Жрица.

— Ну, — вздохнула она, — слишком много времени, слишком мало тем для размышлений. — Взмах руки. Глаза остро сверкнули: — Если мои мысли раздулись, так это от лени. А мы стали весьма ленивыми, не так ли?

— Она слишком долго отворачивалась от нас. Я позволил всем вам вместо нее взирать на себя. Сомнительное предприятие.

— Ты не пытался организовать поклонение, Сын Тьмы. Вот что сделало предприятие сомнительным.

Поднялась бровь: — А не мои всем очевидные грехи?

— А Мать Тьма была без греха? Нет, Тисте Анди никогда не были столь глупы, чтобы превращать себя в иконы невозможной безупречности.

— Иконы, — сказал Рейк, хмурясь и не отрывая взгляда от столешницы. — Неверное слово? Вряд ли. Вот почему я не принимаю поклонения.

— Почему же?

— Потому что, рано или поздно, поклонники разбивают иконы.

Она хмыкнула и некоторое время размышляла. Потом кивнула, вздохнула: — Сотня падших, забытых цивилизаций. Да. И в руинах всякие статуи… с отбитыми ликами. Потеря веры вечно рождает насилие.

— Наши войны.

Эти слова ее укололи. — Ах, мы, в конце концов, ничем не отличаемся. Что за мысль. Наводит уныние.

— Эндест Силан, — сказал он.

— Твой взгляд заставляет дрожать ножки стола, Лорд Рейк. Я такая противная, что на меня ты смотреть не в силах?

Он медленно поднял голову и уставился на нее.

То, что она смогла увидеть в его глазах, заставило ее задрожать. Она в один миг поняла, какую милость он ей оказывал, отводя глаза, прячась за завесой беззаботности. Однако она сама напросилась, то ли от скуки, то ли желая проверить, действуют ли ее личные чары — и теперь не может разорвать возникшей связи. Подстегивая в себе решимость, она сказала: — Эндест Силан, да. Причина визита. Понимаю.

— Он убедил себя, будто уже давно сломался, Верховная Жрица. Но мы же знаем, это не так.

Она кивнула: — Он доказал это, удержав Отродье Луны под гладью моря — доказал всем, кроме себя самого.

— Я открываю ему степень своего доверия, — продолжал Рейк, — а он каждый раз… противится. Я не могу проникнуть за возведенную стену, не могу коснуться того, что таится внутри.

— Тогда… это его вера сломана.

Сын Тьмы молча скривился.

— Когда придет время, — сказала она, — я буду там. Сделаю что смогу. Хотя… смогу я, вероятно, немногое.

— Не надо заботиться об эффективности твоего присутствия, Жрица. Мы говорим о вере.

— А вера не нуждается в субстанции. Спасибо.

Он снова отвел глаза, и на губах снова мелькнула та сухая улыбка. — Ты всегда была моей любимой.

— Я или столешница? Кого ты любил?

Он встал. Она тоже. — Верховная Жрица, — сказал он.

— Сын Тьмы, — ответила она, снова кланяясь.

Потом он ушел, оставив после себя внезапную пустоту, почти слышный щелчок смещения — но нет, это воображение, намек на что-то, оставшееся в памяти — его лицо, его глаза, то, что она вдруг увидела.

«Мать Тьма, услышь меня. Поверь мне. Ты не поняла тогда своего сына. Ты и сейчас его не понимаешь.

Неужели не видно? Во всем Драконус виноват!»

* * *

— Неправильно это, — пропыхтел Рекканто Илк, брызгая кровью при каждом слове. — Когда доходит до визгливых баб, их нужно вышибать из кабака, а не пускать туда!

Визжащие, рычащие, щелкающие зубами женщины успели пробить дыру в двери, заполнив ее загребущими руками. Пальцы впивались в края — женщины пытались пролезть внутрь все сразу. Когти цапнули татуированные плечи Трелля, и он опустил голову, закряхтев. Демоны наседали, дверь трещала — но Трелль оказался сильным ублюдком, он сдерживал их с того момента, когда первый натиск чуть не оставил Илка без драгоценной головы.

Слава богам — какие бы боги не обитали в грязном поселке — что демоницы оказались такими тупыми. Ни одна не попробовала влезть в окно — хотя полосатый бугай Грантл поджидал их с саблями в руках с одной стороны, а Финт и братья Бревно с другой, и если бы какой-то удалось вышибить ставень, ее порубили бы на кусочки. Рекканто на это надеялся, потому что спрятался под столом, а стол — неважная защита. Точно неважная против демониц, которым удастся порвать Грантла, Финт и братьев Бревно, и Трелля, и Полнейшую Терпимость тоже. Ну, дела.

Мастер Квел и болотная ведьма Наперстянка скорчились у погреба, у запертой двери, и занимались Худ знает чем. Гланно Тряп исчез — исчез за лошадьми, когда они побежали прямо, а карета покатилась влево. Рекканто почти уверен, что идиот пропал и убил себя наповал. Или еще хуже.

Что до того трупа, Картографа, Илк видел его последний раз, когда он бешено вращался, улетая в дождливую ночь, потому что был привязан к сорвавшемуся с оси колесу. Почему демоницы не побежали за ним? Куда уж как легкая добыча…

Частые удары превратили дверь в месиво; одна из рук изогнулась и глубоко оцарапала спину Маппо, заставив его застонать — ох, стон Маппо не к добру, ведь Трелль может сдаться и пропустить их, и тогда они полезут прямиком к человеку, спрятавшемуся под стол. Нечестно. Нечестно все вокруг, и это самое нечестное изо всего!

Он вытянул рапиру и сжал рукоять дрожащей рукой. Выпад стоя на коленях — бывает ли такой прием? Придется узнать. Ох, да, одну он проткнет насквозь, только смотрите. А если две другие (он был уверен, что всего их три) сожрут его, то извините. Один мужик против трех баб не воин.

Грантл что-то крикнул Маппо, Трелль проревел ответ, подобрал ноги, как бы готовясь сигануть в сторону — вот уж спасибо, огр треклятый! — и тут же так и сделал, прыгнул вправо, сбив с ног Финт, Джулу и Амбу. Все четверо покатились клубком.

Вихрь щепок, машущих рук, лязгающих клыков, грязных волос и ужасающе безумных харь — визгливые женщины ворвались в таверну.

С двумя быстро покончили — головы слетели с плеч, брызгая зеленоватым ихором, тела упали и задергались на полу.

Но третья тут же рванулась на Рекканто Илка. Он завопил и попробовал выпад стоя на коленях, но никакого правильного выпада, естественно, не получилось. Скорее флеше — он выбросил вперед туловище, до предела вытянув руку, потерял равновесие, с грохотом шлепнулся лицом на доски пола; кончик рапиры застрял в чем-то, угрожающе изогнулся, и Рекканто отпустил оружие. Рапира разогнулась, потом снова спружинила, рукоять ударила Рекканто по голове, а потом еще, каждый раз вдавливая лицо в пол. Нос сломался, потекли горькие слезы, он ощутил вонь мышиного дерьма и сальной грязи, но тут же все забил запах свежей крови.

Стало до странности тихо; стонущий Рекканто перекатился набок и приподнялся на локте.

Взглянув прямо в белые, жуткие зенки напавшей на него женщины. Острие рапиры вошло точно между глаз, погрузившись так глубоко, что должно было выйти из затылка. Однако он ничего такого не видел. Значит…

— Она ее сломала! — заревел Илк, вскакивая. — Она сломала проклятую рапиру!

Демоническая женщина стояла на коленях, уронив голову; рот был еще открыт, грудь покоилась на опрокинутом стуле, служившем частью жалкой баррикады. Две других, хотя и обезглавленные, все еще дергались на полу, истекая зеленью. Грантл изучал этот ихор, местами запачкавший широкие сабли.

Маппо, Брёвна и Финт медленно вставали.

Полнейшая Терпимость, сжав в руке глиняную бутыль, подковыляла к Рекканто. — Жаль рапиру, — сказала она. — Но такого ловкого флеше я еще не видывала.

Рекканто прищурился, утер кровь с носа и разбитых губ. Ухмыльнулся. — А ты как думала? Расчет мастера…

— Я о том, как ты сумел догадаться, что она наткнется на отрубленную голову, скакнет, упадет на колени и окажется прямиком напротив, готовая принять удар?

— Угрубленную? Скукажется? Ну, я уж сказал, я мастер фехтования.

— Я тебя поцеловала бы, — продолжала Полуша, дыша кислым вином, — но ты же обмочился. Есть пределы приличия, если понимаешь, о чем я.

— Это не моча… мы все еще не обсохли!

— Но не все мы пахнем так же, как ты.

Он зарычал и отвернулся. Чертовка чувствительная! — Моя рапира!

— Готов поспорить, сломалась в черепе, — сказал Грантл, — и мозгам это не пошло на пользу. Ловко сделано, Рекканто.

Илк решил, что можно погордиться.

* * *

Пока Рекканто Илк расхаживал петухом, Чудная Наперстянка тревожно вглядывалась в братьев Бревно. Наконец она с облегчением поняла, что они невредимы. В последнее время они не уделяют ей привычных знаков внимания. Вот и сейчас даже не посмотрели. Она ощутила трепет беспокойства.

Мастер Квел застучал в дверь погреба. — Знаю, вы меня слышите, — крикнул он. — Вы, что там спрятались. Мы убили трех. Есть еще? Три убиты. Есть еще?

Финт осматривала оружие. — Мы идем искать Гланно. Добровольцы есть?

Грантл прошелся по залу, выглянул за дверь. — Дождь кончается — похоже, буря истощила силы. Я иду с тобой, Финт.

— Я искала добровольцев. Но сама я не доброволец.

— И я иду! — сказал Амба.

— И я! — сказал Джула.

Они сверкнула глазами друг на друга, ухмыльнулись какой-то одним им известной шутке, а еще через мгновение разразились хохотом.

— Что смешного? — спросила Наперстянка. Она искренне недоумевала. «Мозги потеряли? Если они у них вообще были».

Грубый тон отрезвил обоих. Браться примолкли и отвели глаза.

Дверь погреба застонала, привлекая всеобщее внимание; чья-то усатая физиономия высунулась, тревожно выпучив глаза. — Трех, ты сказал? Сказал трех? Точно трех?

Он говорил на диалекте южных островов Генабакиса.

Квел кивнул: — Еще есть? Есть еще, хозяин?

Торопливое мотание головой. Трактирщик вылез и задрожал, увидев растерзанных женщин. — Ох, милые, — шепнул он. — Мне так жаль. Так жаль!

— Ты знал их? — удивился Квел. — Ты знаешь, что они такое?

Из погреба выкарабкивались новые фигуры. Белые лица, испуг в глазах. Усатый отпрянул, услышав вопрос Квела. — Зачарены, — хрипло сказал он. — Наши дочки… зачарены.

— Зачарованы? Когда вошли в возраст, не так ли?

Неловкий кивок. Трактирщик широко раскрыл глаза: — Ты знаешь? Ты знаешь зачаренье?

— И давно у вас так, хозяин? Давно ли на селении висит проклятие?

— Пять лет уже. Пять. — Мужчина пошел к выходу. — Ох, головушки! Вы головушки им посрубали! — За ним пошли и другие, подняв заунывный вой.

Чудная Наперстянка поглядела в глаза Квелу. Они обменялись кивками. — Думаю, оно еще здесь, — прошептала ведьма.

— Согласен. Не устроить ли охоту?

Она огляделась. Маппо тащил голое безголовое тело к порогу. Зеленая кровь оставила полосу. Она быстро чернела. — Думаю, надо взять Трелля.

— Отличная идея. — Квелл подошел к хозяину таверны. — В городке есть констебль? Кто правит страной? Где мы вообще, во имя Худа?

Хозяин заморгал словно сова. — Тут Край Беды. Видал башню? Туда Староста ушел. И вам туда нужно.

Квел отвернулся, потер глаза. Подошел поближе к Наперстянке. — Итак, мы согласились, что это проклятие.

— Ведьма или ведун, — пожала она плечами.

— Мы на Краю Беды, на береге грабителей судов. Уверен, дочерей пробудило явление чужаков. Ведь не едят же они родичей?

— Когда в раж входят, — сказала Наперстянка, — едят все, что движется.

— Верно. Вот почему местные мигом разбежались. Хорошо, Ведьма, зови Маппо. И скажи, что ему нужно вооружиться. Дело может стать трудным.

Чудная Наперстянка поглядела на Трелля. Он вытаскивал последнее тело. — Хорошо.

* * *

Грантл, окруженный братьями Бревно (Джула справа, Амба слева), прошелся по главной улице. Сапоги увязали в грязи. Последние капли дождя холодили лицо. О, ему хотелось драки более яростной. Увы, безмозглые твари оказались именно безмозглыми — а значит, предсказуемыми. И всего три…

— Я первый допер, — объявил Амба.

— Нет, я, — заявил Джула.

Грантл оскалился: — Что доперли? Вы вообще о чем?

— То окно, — сказал Джула. — В таверне. Если девки рвались в дверь, то уходить надо было через окно. Я уже готов был — только оно не отпиралось…

— Ты сам и виноват, — сказал Амба. — Я поднимал защелку, а ты зачем опускал?

— Защелка открывается вниз. А ты идиот.

— Нет, не вниз, а вверх. Я видел.

— Вниз.

— Вверх.

— А потом вниз.

Рык Грантла заставил замолчать обоих. Они шли по отпечаткам копыт и бороздам, пропаханными обломками, что волочились за повозкой. За ставнями приземистых домов мелькали огоньки. Повсюду журчала и капала вода; вдалеке еще грохотал гром. Воздух наполнился свежестью, которая должна была вскоре исчезнуть.

— А вот там, — указал пальцем Амба. — За той стенкой. Видишь, Грантл? Видишь?

Загон. Обломки кареты, разбросанные у подножия невысокой стены.

Они вошли и поморщились, оглядывая море взбаламученной грязи. Лошади стояли в дальнем конце и тревожно косились на хозяев. Посередине что-то лежало. Тело. Слева от него виднелось оторванное колесо.

Грантл первым перелез стену и пошел к Гланно Тряпу.

Они уже слышали его бормотание: — … и не так уж плоха в сравнении с Нивви, но я через годы сообразбил, что не все бабы такие, а если бы знал, наверно, не согласился бы. То есть во мне же есть гордость, точно есть. Она все предстравляла, что ей девять лет, глазенки таращила, вытворяла забавные штуки, но они были забавными много лет назад, но сейчас… то есть, Худа ради, у нее уже волосы поседели… о, вы меня нашли. Чудно. Нет, не трогайте, нога заломана и плечо тоже, и рука, запястье, и пальцы растропырило. Зовите Квела — нет трожьте меня без Квела, ладно? Спасибо. Ну, о чем я? Нивви? Нет, Люфа из конюшен, она надолго не задержалась, а причины я объяснил. Месяцы прошли, пока я новую нашел — нет, Кутра сама меня нашла, надо быть аккувратным. Но у нее волосья выпали…

Колесо чуть пошевелилось. Грантл уловил движение краем глаза и, оставив Тряпа бормотать перед братьями Бревно (они смотрели на него сверху вниз, раззявив рты), пошел к колесу.

Картограф казался глиняной статуей. Он все еще был привязан к колесу за руки и ноги. Губы шевелились, выталкивая глину изо рта. Потом труп сказал: — Это ведь был хлеб с джемом?

* * *

Чудная Наперстянка сотворила охранительный знак и плюнула трижды — вверх, вниз и перед собой. — Болотища Черного Пса. Леса Мотта. Вот почему я сбежала, чтоб их! С Джагутами вечная проблема: они повсюду.

Маппо за ее спиной крякнул, но ничего не сказал.

Башня была какой-то квадратно-закругленной: углы то ли сгладили столетиями пролетающие здесь ветра, то ли они были стесаны специально для удобства пролетающих ветров. Ветер завывал и сейчас. Вход походил на черный провал под замшелым козырьком, по клочьям мха стекала дождевая вода. Капли звенели, падая на порог, в выдолбленные их предтечами ямки.

— Итак, — сказал Квел пораженно, — здешний староста вошел в джагутскую башню. Смело…

— Глупо.

— Глупая смелость, да.

— Смелая глупость. — Ведьма принюхалась. — Вторая проблема с Джагутами. Построив башню, они в ней живут. Вечно.

Квел застонал: — Я предпочитаю об этом не думать.

— Как будто это поможет.

— Мне помогает!

— Мы можем сделать две вещи, — заявила Наперстянка. — Можем повернуться кругом и забыть о проклятии, уйти из городка как можно быстрее.

— Или?

— Можем подойти к двери и постучать.

Квел потер подбородок, глянул на молчавшего Маппо. Потом снова на башню. — Эти чары… проклятие, Наперстянка, поражает взрослых женщин.

— И что? Оно чертовски древнее и мерзкое.

— Сможешь сломать?

— Вряд ли. Мы можем лишь надеяться, что ведьма или ведун передумают. Создатель заклятия сумеет отменить его. Это проще, чем ломать со стороны.

— А если убить создателя?

Она пожала плечами: — По разному может случиться, маг. Пуф — и нет. Или… есть. Но вы ушли в сторону, Квелл. Мы же говорили о… старосте.

— Нет, Ведьма. Я думаю о… гм, о тебе и Полнейшей Терпимости и Финт. Вот так.

Тут же она ощутила, будто глотает пригоршню ледяных кристаллов. Горло заболело, а желудок свернулся клубком. — Вот дерьмо.

— А, поскольку, — безжалостно продолжал Квел, — на починку понадобится не менее двух дней…

— Думаю, пора стучать.

— Ладно. Только дай сначала… э… опорожнить пузырь.

Он отошел за каменный водосток, что был слева. Маппо ушел в другом направлении и начал рыться в мешке.

Чудная Наперстянка покосилась на башню. — ну, — прошептала она, — если ты Джагут — думаю, ты он и есть — ты уже знаешь, что мы здесь. Можешь учуять запах магии. Нет, мы не ищем бед на голову, но ты не можешь не знать о проклятии — видишь ли, нам нужно найти ведьму или ведуна, злобного селянина, его сотворившего. Мы тут застряли на несколько дней. Понимаешь? Нас три женщины. И я одна из них.

— Ты что-то сказала? — спросил вернувшийся Квел.

— Идемте, — бросил Маппо, принесший громадную палицу.

Они подошли вплотную к двери.

Она распахнулась.

* * *

— Моя супруга, — сказал Староста, — похоронена во дворе внизу. — Он стоял у окна, созерцая, как мятежное море нападает на обрыв.

Квел крякнул: — В каком дворе? — Он склонился и поглядел вниз. — В каком?

Староста вздохнул: — Два дня назад он там был.

Он отвернулся от окна и поглядел на колдуна. Тот с трудом сумел удержаться от дрожи.

Бедаск Полл Корусс Агапе, называвший себя еще Джагутом Анапом, оказался настоящим гигантом. Он весил раза в два больше Маппо и был на полторы головы выше Трелля. Кожа синяя, глубже любого синего оттенка, виданного Квелом у напанов из Малазанской Империи. Синева, казалось, запятнала даже торчащие из нижней челюсти клыки в серебряных колпачках.

Квел прокашлялся. Ему снова хотелось отлить, но это подождет. — Вы потеряли ее очень давно?

— Кого?

— Э… жену.

Бедаск Агапе выбрал один из трех хрустальных кувшинов на столе, понюхал содержимое и разлил по бокалам. — Ты храпишь во сне, Колдун?

— Нет. Хотя… откуда мне знать, я же сплю.

— Вот — вот, похоже.

— Что похоже?

Джагут покосился на окно: — Вроде бы есть, а на деле нет.

— А, утес.

— Нет, нет. Я о своей жене.

Квелл бросил Наперстянке беспомощный взгляд. Неподалеку, у спиральной лестницы, Маппо изучал изящный зрительный прибор, закрепленный на штыре при помощи сложного шарнира. Треклятый Трелль вращал трубку влево и вправо, обозревая окрестности. Всегда занят не тем, чем надо!

Чудная Наперстянка поглядела на Квела такими же вытаращенными глазами.

— Потеря, — подал голос колдун, — тяжелая штука.

— Ну разумеется. — Бедаск Агапе нахмурился.

— Ну, не всегда. Например, если теряют девственность или… любимый самоцвет… камень, э…

Окаймленные алым глаза Джагута не моргали.

Квелу хотелось сжать ноги или, что еще лучше, закинуть одну ногу на другую. Он боялся, что его змей начнет раздувать клобук или, того хуже, плеваться ядом.

Чудная Наперстянка сказала до странности тонким голосом: — Джагут Анап, проклятие, поразившее девушек городка…

— Пока таких было двенадцать, — заметил Бедакс Агапе.

— О. И что с остальными девятью?

Джагут перевел взор на ведьму. — Вы не первые тревожите меня за последние годы. Конечно, — добавил он, пригубив вино, — теперь всех молодых девушек вывозят в соседние деревни. Увы, это плохо скажется на будущем моего городка.

— Мне казалось, в погребе были женщины, — сказала Наперстянка.

— Беременность предохраняет от чар. Матери также им не подвластны. Поэтому если ты или твои спутницы несете ребенка, бояться нечего.

— Гм. Не думаю, что хоть кто-то из нас…

— Какая жалость, — промолвил Бедаск.

— Но как вас избрали Старостой? — спросил Квел. — Просто любопытно, видите ли… я привык во все совать нос. Ничего такого не имел в виду…

— Думаю, это была всеобщая попытка облегчить мое горе, мое одиночество. Никто не станет отрицать, что результат получился плохой.

— О? Почему?

— Останься я в одиночестве, ужасного проклятия не было бы. Боюсь, что так.

— Значит, это ваше проклятие?

— Да.

Наступило долгое молчание. Маппо не спеша повернулся лицом к ним.

— Тогда вы могли бы положить ему конец.

— Мог бы. Но не стану.

— Почему?

— Потому что вы не так важны.

Квел скрестил ноги. — Можно спросить, что случилось с вашей женой?

— Мы спорили. Я проиграл. Я похоронил ее.

На взгляд колдуна, в этой цепочке ответов было потеряно какое-то звено. Но его отвлекал мочевой пузырь, мысли растекались.

— Значит, — пискнула Наперстянка, — проиграв в споре, вы убиваете жен?

— О, я не сказал, что она была мертва.

Маппо сказал со своего места: — Но теперь мертва, Джагут.

Бедаск Агапе вздохнул. — Это кажется вполне вероятным, не так ли?

— И давно ли, — спросил Трелль, — она закопана? Твоя жена?

— Примерно девять лет.

— И в чем был спор?

— Трелль, в тебе чувствуется изрядная дерзость.

— Дерзость, Джагут? — Маппо оскалил клыки в холодной ухмылке. — Боюсь, твои чувства поизносились от неупотребления, Джагут.

— Понятно. Воображаешь, что сильнее меня?

— Я спросил о сути спора.

— Вполне тривиальная. Подробности я позабыл.

— Но ты оказался одинок. Потом жители городка сжалились над тобой, избрали старостой. И ты… полюбил?

Бедаск Агапе моргнул.

Чудная Наперстянка вздохнула: — О, теперь я понимаю. О, вот как. Она отвергла вас. Вы обезумели, но на этот раз стирать с лица земли весь городок было неправильно…

— Хотя я подумывал.

— Гм. Ну, решили не стирать. Вместо этого вы создали проклятие, наложив его на девушку и ее милых подружек, которые смеялись над вами или еще что. Вы обратили их в трелке — вонан. Кровопийц.

— Не надейся сломать мои чары, Ведьма, — сказал Бедаск. — Даже с помощью колдуна ты можешь провалиться. — Джагут поглядел на Маппо. — А ты, Трелль… даже если ты сможешь меня убить, проклятие не пропадет. — Он в третий раз наполнил свой кубок. — У женщин есть день или около того, прежде чем проклятие возымеет эффект. Советую принять все меры, чтобы каждой зачать ребенка.

Квел сел необычайно прямо. Однако при взгляде на выражение лица Чудной Наперстянки его восторженная улыбка стала походить на гримасу.

* * *

Внизу, там, где недавно был пляж, у подножия корявых утесов, волны пенными щупальцами рылись среди кусков глины, валунов, кривых черных корней, то наполняя глубокие рытвины, то втягиваясь обратно, в мутные от ила прибрежные просторы. Груда недавнего обвала шевелилась, оседала, целые секции рушились под напором волн.

Дальше снова появлялся белый песок, усеянный ржавыми пятнами от тысяч и тысяч гвоздей и заклепок, в изобилии рассыпанных вдоль всей линии прибоя. Деревянные обломки лежали валом, и в одном месте за валом неровные ступени вели в устье пещеры.

Это был на самом деле тоннель, уступами поднимающийся сквозь мыс и оканчивающийся в самой большой постройке городка, наполовину каменном, наполовину бревенчатом складе. Здесь грабители кораблей делили добычу, с трудом притащив ее с берега. Выгодное предприятие, если хорошенько подумать. Дает работу всем — и тем, что разжигают ложные маяки, и тем, что выводят тяжелые баркасы за риф, обдирают тонущие суда, попутно приканчивая дубинками выживших матросов и убеждаясь, что утонувшие утонули как следует. Местные легенды, состряпанные ради сомнительного оправдания разбойного ремесла, толкуют о неких давних набегах пиратов, о том, как кто-то (то ли Староста, живущий здесь с начала веков, то ли широко известный в узкой округе Гачерж Засадник — впрочем, он давно умер, и у него не спросишь) намекнул, что если море охотно приносит убийц к берегу, почему бы не принести смерть вероятным убийцам? Его идеи пали в плодородную почву и укоренились, их заботливо окучивали — молотами, палками, огнем и камнем. Вскоре рыбная ловля на опасных отмелях сменилась гораздо более прибыльными занятиями.

О, сети забрасываются и сейчас, особенно в спокойный сезон, когда и клев хороший; кто может отрицать, что рыба стала благословенно многочисленной, крупной и жирной? Как же, совсем недавно они чуть не опустошили все проклятое море!

Пляж стал уютным, особенно для крабов и чаек, что пируют на выбрасываемых волнами телах. Пляж помогает волнам очистить кости, а потом отдает назад для захоронения в морской пучине. Но на этом быстро угасающем закате нечто необычно ползло по берегу. Необычное тем, что было еще живым. Крабы разбегались с его пути так быстро, как позволяли крошечные ножки.

Вода стекала с существа. Оно встало. Окаймленные алым глаза осмотрели окрестности, найдя ступени и зияющую пасть тоннеля. Еще миг — и оно направилось внутрь, оставляя глубокие отпечатки. Море постаралось тут же стереть их.

* * *

— Думаете, я не могу видеть, что творится в вашем черепе, Квел? Вы первый в очереди, а мы трое лежим в ряд, широко раздвинув ноги. Вы заныриваете резвее, чем кобель под покосившийся плетень. Рекканто следующий, потом Гланно, Джула и Амба, и Маппо, и Грантл и, наверное, даже чертов неупокоенный…

— Погоди-ка, — вмешался Трелль.

— Даже не пытайся, — фыркнула Чудная Наперстянка.

Они шли назад в таверну — Наперстянка впереди, мужчины стараются не отстать. Ее малый рост не имел значения, как и то, что на два ее шага приходился один мужской.

— А потом, — продолжала она, — может, и Джагут выпрыгнет и встанет в очередь, и к рассвету мы понесем жутких монстров, полуТреллей, полуДжагутов, полуобмоченных колдунов, полу…

— Близнецов? — подсказал Квел.

Она метнула в его сторону злобный взгляд. — О, как смешно.

— По любому, — добавил Квел, — уверен, оно так не работает, а работает совсем не так…

— Откуда вам знать? Нет, я, Полуша и Финт улепетываем отсюда сразу, как соберем вещи — а вы нас нагоните по дороге. Треклятая деревня пусть идет к Худу с Бедаском Поллом Коруссом Агапе во главе. Они поганые грабители, и если кто и заслужил проклятие, так это они.

— Не могу не согласиться, — вставил Маппо.

— Не лезь мне под юбку, Трелль.

— Что? Я не…

Квел фыркнул: — Ты не носишь юбку, Чудная. А если бы носила, было бы проще…

Она вихрем развернулась: — Чего это проще, Квел?

Он резко остановился и отвернулся. — Извини. Неужели я думаю вслух?

— Вы думаете, что проклятие на городке — это плохо. Еще вы думаете подождать и поглядеть, что получится.

— Ладно, я все понял, Чудная. Расслабься. Вы втроем уходите, так? Мы починим карету и поедем за вами. Все как ты сказала.

Она снова повернулась и двинулась к таверне.

* * *

Грантл увидел, что трое ушедших спешно возвращаются к таверне. Он крикнул, привлекая их внимание, и поспешил навстречу.

— Мастер Квел, ваш возчик похож на груду ломаных костей, но еще дышит.

— Ну, нам точно пора натянуть треклятые постромки, — прорычал Квел. — Я займусь целением, а на это требуется время. Просто великолепно! Чинить карету некогда! Почему никто мне не помогает? Ты, ведьма — иди и исцели Гланно…

— Не смогу! О, я умею накладывать лубки и прижигать раны, но ему вроде бы требуется гораздо большее — правильно, Весельчак?

Татуированный воин пожал плечами: — Наверно.

— Даже не пробуй, — буркнула она и ушла в таверну.

Грантл уставился ей вслед. — Это о чем? Что она имеет в виду?

— Лезть под юбку, — объяснил Квел.

— Но у нее нет…

— Не в том дело, — вздохнул маг. — Ты думаешь как мужчина. Вот твоя ошибка. Наша общая ошибка. Вот почему мы тут стоим как дураки. Если бы мы подошли и сказали: «Эй, Чудная, мы даже думать не думаем», знаешь, что она ответила бы? «И что со мной не так? Я уродина или что?» И тогда мы опять встанем дураками…

Грантл озадаченно поглядел на Маппо. Тот кивнул с загадочным видом.

Квел оправил влажную одежду. — Тогда веди меня к нему, Грантл.

* * *

В дальнем конце загона находились конюшни; за ними — погрузочная платформа из потемневших от дождей досок. Дальше начиналась стена большого и прочного склада. Джула и Амба помогли Гланно сесть, а Картограф, срезанный с колеса, ходил кругами, почесываясь и стирая навоз в лица, шеи и гнилой одежды.

Гланно успел дойти до одиннадцатой любви всей своей жизни, женщины по имени Хербу Наст. — … она носила на шее лису — не мех, понимаете, а целое животное — в наморднике, когти обернуты шелковыми веревочками… но сильнее всего я запомнил глаза. Паника, понимание, что ты оказалась в самом страшном из кошмаров. Не то чтобы она была красива, скорее на козу похожа — знаете, эти длинные кудрявые волосы на подбородке — но я же говорил, я люблю эксперментизировать женщин? Говорил. Точно наверняка говорил. Мне нравилось видеть в их глазах десятилетия и десятилетия скучной жизни, а потом прихожу я, прямо как свежий весенний дождик к засохшей маргаритке. Ой, о которой я? Лиса, коза, паника, встряска…. точно, Хербу Наст…

Тут он замолчал так резко, что ни Джула, ни Амба не заметили внезапной, зловещей тишины и продолжили переглядываться и пересмеиваться, как делали в течение всего монолога Гланно. Тем временем фигура, возникшая на краю платформы — ее прибытие и заморозило язык во рту Гланно Тряпа — прямиком двинулась к ним. Лошади загрохотали подковами, сгрудились в самом дальнем углу загона.

* * *

— Пока никого не потеряли. Это хорошо, — сказал Квел на пути к загону.

— Не знал, что в практикуете Денал, — заметил Грантл.

— Ну, не совсем так. У меня есть эликсиры, мази, притирания с Высшим Деналом, на случай срочной необходимости.

— Как сейчас.

— Может быть. Посмотрим.

— Сломанные ноги…

— Ему же не нужны ноги, чтобы вести карету? К тому же он может отказаться от моей помощи.

— Почему бы?

— Расходы на лечение вычитаются из доли. После исцеления может случиться так, что не Гильдия будет должна ему, а он ей. — Маг пожал плечами: — Некоторые отказываются.

— Ну, он просил вас позвать. Думаете, для того чтобы отказаться?

Они дошли до стенки и замерли.

— Кто это, во имя Худа? — спросил Грантл, щурясь на высокую фигуру в лохмотьях, стоящую перед братьями Бревно.

Квел что-то пробормотал. — Ну, я могу лишь догадываться… но скорее всего это жена Старосты.

— Он женат на Джагуте?

— Был, пока не похоронил. Но потом двор обрушился в море, забрав ее с собой. Она выбралась и, готов спорить на всю прибыль от поездки, она не в самом хорошем настроении. — Тут он улыбнулся Грантлу: — Мы можем поправить дела. Да, мы можем все поправить!

Уверенность его тут же была поколеблена, потому что Джула и Амба решили напасть на Джагуту. Трое с ревом сцепились в клубок, пинаясь, царапаясь и кусаясь; вскоре они упали. Многорукая масса тяжело заворочалась в навозной жиже.

Квел и Грантл перескочили через стенку и побежали к ним.

Гланно Тряп выкрикивал нечто нечленораздельное и старался отползти подальше.

Джагута испустила волну магии — оглушительный грохот, разрыв — загон и ближайшие дома запрыгали. Заморгав от внезапной слепоты, Грантл влез в жижу. Он слышал, как падает сзади Квел. Ослепительный мерцающий свет продолжал изливаться, порождая резкие тени.

Гланно снова вопил.

Когда зрение вернулось, Грантл, к собственному удивлению, увидел, что оба брата еще живы. Они даже ухитрились схватить Джагуту за руки и крепко прижать к почве. Женщина рычала и дергалась.

Выхватив сабли, Грантл продолжал путь. — Джула! Амба! Что вы делаете?!

Два грязных лица поднялись — оба мрачные, искаженные гневом.

— Болотная ведьма! — сказал Джула. — Одна из болотных ведьм!

— Мы не любим болотных ведьм! — добавил Амба. — Мы УБИВАЕМ болотных ведьм!

— Мастер Квел сказал, эта нам поможет. Помогла бы, если бы вы не напрыгнули на нее!

— Сруби ей голову! — сказал Джула. — Обычно это работает.

— Я не буду рубить ей голову. Отпустите ее, вы двое…

— Она напала!

Грантл присел. — Джагута, прекрати рычать. Послушай! Если тебя отпустят, ты не будешь драться?

Глаза ее пылали пламенем. Женщина еще подергалась и замерла. Сияние глаз угасло. Она несколько раз тяжело вздохнула и кивнула: — Ладно. А теперь убери двух этих дураков!

— Джула, Амба — отпускайте ее.

— Отпустим, только сначала сруби голову.

— Отпускайте, Бревна, или я ваши головы срублю.

— Сначала Амбе!

— Сначала Джуле!

— У меня две сабли, ребятки, так что срублю одновременно. Устроит?

Братья приподнялись на локтях и уставились друг на дружку.

— Нас не устроит, — сказал Амба.

— Тогда отпускай ее.

Они отвалились от Джагуты; она вытянула руки из грязи и встала на ноги. Марево магии истончилось и пропало. Тяжело дыша, Джагута повернулась лицом к братьям Бревно. Те катились по грязи, пока не столкнулись и не замерли, глядя на нее парой волков.

Сжимавший руками голову Квел подковылял к ним. — Идиоты, — пропыхтел он. — Джагута, ваш муж проклял селение. Трелке — вонан. Вы сможете что-нибудь сделать?

Она пыталась отчистить гнилую одежду от навоза. — Вы не отсюда. Кто вы, люди?

— Мимо проезжали, — сказал Квел. — Но повозке нужна починка — у нас раненые…

— Я намерена уничтожить городок и всех, кто в нем живет. Вам не нравится?

Квел облизал грязные губы, скорчил гримасу. — Это зависит… вы включаете нас в планы уничтожения?

— Вы пираты?

— Нет.

— Грабители кораблей?

Нет.

— Некроманты?

— Нет.

— Тогда, — сказала она, снова сверкнув глазами на братьев, — думаю, вы можете жить.

— Ваш супруг сказал, что проклятие останется даже если он умрет.

Она оскалила тусклые клыки. — Соврал.

Квел глянул на Грантла. Тот пожал плечами и сказал: — Мне не нравится идея бессмысленной бойни… но грабители кораблей — отбросы человеческой расы.

Джагута пошла к каменной ограде. Все смотрели ей вслед.

— Мастер Квел, — подал голос Гланно. — Лубки принесли?

Квел метнул Грантлу очередной взгляд: — Я же сказал — любитель дешевки.

Солнце наконец поднялось, украсив горизонт огненным ободком. Наступил последний день деревни грабителей на Краю Беды.

Бедаск Полл Корусс Агапе стоял у окна башни, наблюдая, как жена идет по улице. — Ох, — пробормотал он, — у меня неприятности.

* * *

За несколько мгновений до рассвета Кедевисс откинула одеяла и вышла в темноту. Различила его силуэт. Он сидел на большом валуне и смотрел на север. Кольца вращались на цепочке, блестя как пойманные звезды.

Хруст мокасин по гравию выдал Кедевисс. Скол повернул голову, смотря на ее приближение.

— Ты больше не спишь, — сказала она.

Скол промолчал.

— С тобой что-то случилось, — продолжила она. — Когда ты проснулся в Бастионе, ты … изменился. Я думала, это последствия одержимости. Теперь не уверена.

Он положил цепочку и спрыгнул с камня, ловко приземлившись. Чуть помедлил, расправляя плащ. — Изо всех них, — сказал он вполголоса, — ты самая умная, Кедевисс. Видишь то, чего не видят другие.

— Я стараюсь всему уделять внимание. Ты хорошо скрывался, Скол — или как теперь тебя зовут.

— Похоже, недостаточно хорошо.

— Каковы твои планы? Аномандер Рейк увидит все в тот самый миг, как ты покажешься на глаза. Не сомневаюсь, он будет не один.

— Я был Глашатаем Тьмы, — сказал он.

— Сомневаюсь.

— Я был Смертным Мечом Чернокрылого Лорда, самого Рейка.

— Но ведь не он избрал тебя? Ты поклонялся богу, не ответившему ни на одну молитву. Богу, который, по всей видимости, вообще не знает о твоем существовании.

— И за это, — шепнул Скол, — ответит.

Ее брови взлетели: — Это поход ради мести? Если бы мы знали…

— Что вы знаете или не знаете, мне не интересно.

— Смертный Меч служит.

— Я сказал, Кедевисс, что был Смертным Мечом.

— Но уже не являешься. Так кто же ты теперь, Скол?

В зернистом сумраке она различила улыбку на его лице — и что-то темное в глазах. — Однажды над Бастионом раскрылся садок. Оттуда выпала машина и…

Она кивнула: — Да, мы ее видели.

— Она несла новорожденного бога. Нет, не намеренно. Нет, механизм летающей повозки по самой природе своей создавал врата, странствовал из Королевства в Королевство и бросал сеть, и в сеть эту попался бог — ребенок. Принесенный сюда…

— И что случилось со странником?

Скол пожал плечами.

Кедевисс изучала его, склонив голову набок. — Нам не удалось?

Он глядел на нее с легкой усмешкой.

— Мы думали, будто изгнали из тебя Умирающего — но на деле загнали его еще глубже. Уничтожив пещеру — мир, в котором он обитал.

— Вы прекратили его муки, Кедевисс. Оставив только … голод.

— Рейк уничтожит тебя. А мы, — продолжала она, — не станем сопровождать тебя в Черный Коралл. Уйди прочь, божок. Мы сами отыщем путь…

Он улыбался. — Придете первыми? Неравная выйдет гонка — я с моим голодом и вы с вашими ссорами. Рейк мне не страшен — Тисте Анди меня не пугают. Они увидят во мне сородича. Пока не будет слишком поздно.

— Божок, ты проник в мозг Скола и думаешь, что познал Тисте Анди? Должна сказать — ты ошибаешься. Скол был варваром. Невеждой. Дураком. Он ничего не знал…

— Тисте Анди мне не интересны — о, я убью Аномандера Рейка, ибо он заслуживает смерти. Я напитаюсь им, заберу силу. Но нет, я ищу не Коралл, а то, что лежит рядом, в кургане за городом. Другого юного бога — столь юного, столь беззащитного, столь наивного. — Он снова расцвел в улыбке. — И он знает, что я иду.

— Придется нам самим останавливать тебя?

— Вам? Нимандеру, Ненанде? Вам, щенкам? Не смеши, Кедевисс.

— Если…

Атака была молниеносной — рука сомкнулась на ее горле, вторая зажала рот. Она ощутила, как ломается гортань. Пошарила у пояса, ища кинжал… Он развернул ее и бросил наземь так резко, что голова ударилась о камень. Кедевисс теряла сознание, движения стали неуклюжими. Что-то текло из его руки в зажатый рот, что-то, заставившее онеметь губы, челюсти. Проникшее в глотку. Густое как смола-живица. Она подняла взор, увидела мутный блеск в глазах Умирающего Бога — нет, уже не умирающего, освобожденного — и подумала: «Что мы наделали?»

Он шептал: — Я мог бы остановиться. Ты стала бы моей. Какое искушение.

Но мерзость, истекавшая из руки, только нарастала, разбухала, скользя словно жир, проникая в горло, разворачиваясь в кишках.

— Но ты можешь вырваться — всего на миг, но этого хватит, чтобы предупредить. Не могу такого позволить.

В местах касания яда рождалось мгновение экстатического желания, растекалось по телу… но тут же проглатывалось онемением и еще чем-то… темным. Она могла ощутить, как гниет заживо.

«Он меня убивает». Но понимание не смогло пробудить ушедшие силы.

— Видишь ли, остальные мне нужны, — шептал он. — Чтобы мы могли придти компанией, чтобы никто ничего не заподозрил. Мне нужен путь внутрь, вот и всё. Погляди на Нимандера. — Он фыркнул. — В нем нет коварства. Совсем нет. Он будет моим щитом. Моим щитом.

Он уже не сдавливал ей шею. Не было нужды.

Кедевисс смотрела на него, умирая, и в последний миг подумала: «Нимандер… безобидный? О, но ты не…» А потом наступило ничто.

Ничто, о котором не смеют говорить жрецы, не пишут священные книги, которое не славят провидцы и пророки. Ничто ничто. Ожидание души.

Пришла смерть, и душа ожидает.

* * *

Араната открыла глаза, села, коснулась плеча Нимандера. Тот пробудился, вопросительно оглядел на нее.

— Он убил Кедевисс, — едва слышно сказала она.

Нимандер посерел.

— Она была права, — шептала Араната. — Нужно быть осторожными. Ничего не говори, никому, или все умрут

«Кедевисс».

— Он утащил тело к пропасти, сбросил. Теперь создает видимость ее небрежности — будто бы она поскользнулась. Он придет к нам, объятый испугом и горем. Нимандер, не выказывай сомнений, понял?

И она увидела, что горе затмило в нем все иные страсти — по крайней мере, на время. Хорошо. Это необходимо. Увидела, что гнев, ярость еще придут, но станут нарастать медленно. И она сможет поговорить с ним, придать нужные силы.

Кедевисс первой увидела истину — или так кажется? Однако Араната знала: смиренность Нимандера — не врожденный порок, не фатальная слабость. Нет, смиренность — выбор, им сделанный. Путь его жизни. И этому были свои причины.

Легко увидеть такое — и понять неправильно. Легко увидеть в смирении падение, поверить, что падение необратимо.

Скол совершил эту ошибку в самом начале. Как и Умирающий Бог, считающий, что мысли Скола несут истину.

Она опустила взор, увидела, что слезы не потекли по его лицу, что он ждет появления Скола с вестью о трагической случайности. Араната кивнула и отвернулась, изображая, что спит.

Где-то за пределами лагеря ждала душа, недвижная, как испуганный заяц. Грустно. Араната глубоко любила Кедевисс, восхищалась ее умом, ее чувствительностью. Почитала ее преданность Нимандеру — даже если Кедевисс сомневалась в причине смерти Фаэд, она видела, что тайна Фаэд до сих пор подавляет Нимандера.

Если тебе удается сохранить верность, поняв всё, зная жестокую истину — перед тобой открываются все тайны сочувствия.

«Кедевисс, ты — чудный дар. А теперь твоя душа ожидает, как и должна. Ибо это участь Тисте Анди. Наша судьба. Мы должны ждать.

Пока не окончится ожидание».

* * *

Эндест Силан стоял спиной к восходящему солнцу. И к городу, к Черному Кораллу. Воздух был свеж, в нем еще веяло дыхание ночи; вьющаяся вдоль Залива дорога казалась тусклой бесцветной лентой. В полулиге к западу она пропадала в зарослях черного можжевельника. Никакого движения.

Покров навеки опустившейся на город темноты задерживает солнечные лучи — только склоны холма справа от них исчертили золотистые полосы, да белой стала дымка над темной гладью Залива.

— Будут, — сказал Аномандер Рейк, — неприятности.

— Знаю, Лорд.

— Непредвиденные осложнения.

— Да, будут.

— Я пойду пешком, пока не достигну леса. Вне чужих глаз. По крайней мере пока.

— Вы ждали слишком долго, Владыка?

— Нет.

— Тогда все хорошо.

Аномандер опустил руку на плечо Силана:- Ты был другом, которого я не заслуживаю.

Эндест Силан сумел лишь покачать головой в отрицании.

— Если приходится жить, — продолжал Аномандер Рейк, — приходится принимать риск. Иначе жизни наши не будут отличаться от смерти. Не бывает борьбы слишком тяжелой, слишком неравной, ведь даже проиграв — если мы проиграем — мы будем знать, что жили.

Эндест кивнул, ибо способность говорить покинула его. Наверное, по лицу текут слезы — но душа высохла — внутри черепа, за глазами… сушь. Отчаяние — горн, выжигающий все, оставляющий только золу; однако жар остается даже в золе, раскаленной, потрескивающей, огненной.

— День начался. — Рейк отвел руку, надел перчатки. — Прогулка по дороге… я буду наслаждаться, друг мой. Буду помнить, что ты стоишь здесь и следишь за мной.

И Сын Тьмы вышел в путь.

Эндест Силан взирал. Воитель в развевающемся плаще, с длинными серебряными волосами. Драгнипур — скованный ножнами взмах.

Небо наливалось синевой, тени прятались, отступая по склону. Золото запятнало верхушки деревьев. Аномандер Рейк помедлил на опушке, оглянулся и высоко поднял руку.

Эндест Силан сделал так же, но движение заставило его задохнуться. Рука упала.

Тогда далекая фигура повернулась.

И пропала под деревьями.

Книга четвертая

ДАНЬ ПСАМ

Как черные глыбы

Ненависть копим

Навалены груды

Выше холмов

Изломаны линии

Подъемов, падений

Смутно я вижу

В свете зари

Вороны сели

На неровные стены

Ищут поживы

Рассыпаны кости

У подножия камня

Кучи обломков

Прошлых свершений

Вороны смотрят

Вправо и влево

Всюду находят

Пищу себе

Но и ослабленный

Мир не погибнет

От злобы бессильной

От нашей вражды

Работников вижу

Серые плиты

Они притащили

Слепые, хромые

Но без ошибки

Стенка за стенкой

Бойню возводят

Для душ невиновных

И вволю бормочут

О славной погоде

О добрых делах.

«Мы, строители», Ханасп Тулар

Глава 19

Молюсь, да не услышишь смутного дыханья

И в грубую не попадешься сеть

Но бог любой в конце глаза отводит

И шепота не слышно в тишине

Жизнь не растрать на ожиданье смерти

И в грубую не попадайся сеть

Ты бабочкой порхай от мига и до мига

Пока не канет шепот в тишину

Молюсь, да не услышишь смутного дыханья.

«Грубая сеть», Рыбак

Вдохнуть в любви и выдохнуть в горе — для души нет большего страдания. Времена расплетаются. События наступают друг другу на пятки. Столь многое нужно вспомнить — молитесь, чтобы сей круглолицый человек не запнулся, не сбил дыхание. История живет мгновением, и находясь в нем, ничего не поймешь. Вас затянул водоворот, и понимание собственного невежества служит не лучшим доспехом, чем мягкий плащ. Вы содрогнетесь от ран. Всем нам надо содрогнуться.

Как ворона или сова, или даже крылатый угорь, зависните на миг над славным городом, над его дымкой, над суетливыми фигурками на улицах и площадях, над непроницаемо-темными трещинами переулков. Дороги Воров сплели запутанную сеть между домами. Животные кричат, жены шпыняют мужей, а мужья ругаются в ответ; ночные горшки выплескиваются в сточные канавы, а в самых бедных кварталах района Гадроби даже и на мостовые, и прохожие приседают и отбегают — каждоутренний ритуал опасного пути на работу или домой. Рассвет пробудил тучи мошек. Голуби снова безуспешно пытаются летать по прямой. Крысы крадутся в укромные гнезда; в эту ночь они опять увидели слишком много. Ночные запахи выгорели, их сменяют новые ароматы и новая вонь.

А по дороге, мимо колонии прокаженных к западу от города, усталый вол и усталый старик влекут тяжелую телегу, и в ней лежит обернутая в парусину фигура — видны лишь истрепанные сапоги.

Впереди маячат ворота Двух Волов.

Хватит висеть. Сложите оба крыла и падайте в тучу жужжащих мух, к животной теплоте, сладкой и кислой, к музыкальной замкнутости покрытого пятнами мешка.

Старик медлит, вытирая пот с высокого, украшенного россыпью бородавок и прыщей лба; у него болят колени, а в груди словно застыла жаба.

Последнее время он возит трупы день и ночь. Или так кажется? Каждое тело делает его старше, и бросаемые на вола взоры окрашиваются невольной неприязнью, то более, то менее сильной — как будто животное следует пристыдить за… что-то, хотя он сам не знает за что.

Двое стражников у ворот привалились к стене, прохлаждаясь в тени, пока ее не унесло движение дня. Заметив торчащие сапоги, один из солдат сделал шаг навстречу: — Стой.

— Гражданин Даруджистана, — сказал старик. — Убит на дуэли Советником Видикасом.

— Там за стеной полно кладбищ и ям, нам не нужно трупов…

— Он приказал отослать его к друзьям — к друзьям убитого, то есть.

— А, понятно. Тогда проезжай.

Город был полон людей, однако вол легко находил дорогу, ибо всякий инстинктивно отстранялся, чаще всего не понимая почему. Вид мертвеца заставляет вздрогнуть, мысли летят пыльными смерчами: «это не я — видите разницу между нами? Это не я, это не я. Я его не знал и никогда уже не узнаю. Это не я… но… это мог быть я.

Так легко оказаться на его месте».

Выставленная напоказ смертность подобна пощечине, подобна шоку от удара. Каждому из нас нелегко перебороть себя, натянуть духовные доспехи, увидеть труп как труп, объект неприятный, но легко устранимый. Солдаты и гробовщики пользуются мрачными шутками, чтобы отогнать простой, сырой ужас перед каждодневным зрелищем, перед очевидностью. Это редко когда помогает. Душа всего лишь уползает прочь, раненая, покрытая шрамами, лишившаяся мира и покоя.

Солдат идет на войну. Солдата приносят домой. Если бы вожди понимали весь масштаб вреда, причиняемого подданным, они никогда не посылали бы их на войну. Если же они понимают, но все равно посылают, утоляя жажду власти — пусть подавятся они награбленным богатством раз и навеки.

Ах, круглый человек отвлекся. Простите вспышку необузданной ярости. Друг лежит в телеге, завернут в саван. Смерть проторила путь. Простите.

Наконец-то старик добрался до места назначения, остановил вола напротив дверей, ударив палкой по хребтине. Наскоро стряхнув пыль с одежды, направился в «Феникс».

Уже поздняя ночь. Он ковыляет к столику, привлекая внимание одной из служанок. Заказывает кружку крепкого эля и завтрак. Желудок важнее дел. Труп никуда не денется, не так ли?

* * *

Он не знал, любовь ли это; он подозревал, что так не понимает смысла этого слова. Но нечто внутри Резака чувствовало себя… сытым. Чисто физически, после всяческих прыжков и катаний в потной постели, жаркого дыхания в лицо, запаха вина и ржавого листа. Или это вкус запретного плода, который он вкусил ночью, словно летучая мышь — нектар цветка? Если так, он должен был бы ощутить «это» и со Сцилларой, ведь ее постельные умения далеко превосходят навыки Чаллисы, чей голод нашептывает о ненасытной страсти, отчего любовные игры превращаются в неистовый поиск — и сколько бы раз она не содрогалась в оргазме, голод ее не знает насыщения.

Нет, с ней как-то по другому. Он гадал, не происходит ли новое чувство от измены, которую они совершают раз за разом? Замужняя женщина, добыча пошляка. Стал ли он таким пошляком? Резак считал, что стал, хотя и не желает сделать карьеру записного соблазнителя, похитителя чужих жен. И все же есть тут чувство, особенное чувство темного наслаждения, дикарского восторга. Глядите, как соблазнительны бывают подобные жизненные пути.

При всем при этом он не желает порхать от одного адюльтера к другому. Что-то в душе жаждет прекращения — или, скорее, продолжения: долгой любви, совместной жизни, взаимного утешения и комфорта. Он не готов выбросить Чаллису через недельку и найти новую любовницу. Он — внушал себе Резак — не Муриллио, с наработанной легкостью порхающий из спальни в спальню. Поглядите, куда это его привело: чуть не убит пьяным соперником.

О да, в этом кроется урок. Похоже, даже Муриллио наконец его выучил, если верны слухи о его «отставке». «Как насчет меня? Я выучил урок? Вряд ли. Я снова иду к ней, снова падаю в измену. Иду к ней так жадно, так отчаянно, как будто мы стали точными отражениями друг дружки. Я и Чаллиса. Рука об руку — в бездну.

Ведь вдвоем падать веселее, не правда ли?»

Ничто не помешает Горласу Видикасу свершить отмщение. Он будет в полном праве, выследив их, убив… и какая-то часть Резака не желает осуждать его за это.

Он думал так, проходя переулком к складу; но мысли вовсе не мешали ощущать предвкушение. Обнять друг друга, желание лихорадкой пылает на устах, в сердцах, в чреслах. Вот доказательство утверждений неких ученых, будто человек — это животное, умное, но все же животное. В людях не хватает места для мыслей, для разума. С первым объятием сама идея «последствий» истончается и улетает призраком. До следующего раза. Важен лишь миг.

Он не пытался изменить внешность, скрыть цель пути; он отлично знал, что жители ближайших домов следят за ним, и в глазах блестят зависть, негодование и насмешка (в равных дозах). Так же они несколько мгновений назад следили за Чаллисой, хотя при ее виде похоть, скорее всего, поборола все прочие эмоции. Нет, они ведут себя нагло, и это добавляет эротизма.

Разгорячившись, он не сразу отыскал ключ от двери конторы. Войдя, сразу ощутил запах ее духов в пыльном воздухе. Дальше, через контору и извилистые коридоры складов, на ступени деревянной лесенки, ведущей на чердак…

Она, должно быть, услышала шаги, потому что уже стояла в проеме двери.

Что-то в ее глазах остановило его.

— Ты должен меня спасти.

— Что случилось?

— Обещай, что спасешь, любимый. Прошу!

Он с трудом сделал шаг. — Конечно. Обещаю…

— Он знает.

Жар желания испарился. Он ощутил холод в кишках.

Чаллиса подошла поближе; на ее лице было какое-то сложное выражение… когда он расшифровал его, холод превратился в лед. «Она… возбуждена».

— Он убьет тебя. И меня. Он нас обоих убьет, Крокус!

— И это его право…

В глазах вдруг вспыхнул ужас. Она не сразу смогла отвести взгляд. — Может, у тебя нет проблем с умиранием, — прошипела она, возвращаясь к постели, и снова повернулась к нему лицом. — Но у меня есть!

— И чего ты хочешь от меня?

— Ты сам знаешь, что делать.

— Что мы ДОЛЖНЫ сделать, — ответил он, — так это скрыться. Бери что сумеешь — и в бега. Найдем другой город…

— Нет, я не хочу оставлять всё! Мне нравится моя жизнь, Крокус!

— День или два назад, Чаллиса, ты лежала у меня в объятиях и мечтала о бегстве…

— Обычные мечты … не реальность. То есть мечта была не реальной, не жизненной… просто глупостью. Ты не можешь упрекать меня каждым словом, вырвавшимся после… соединения. Это старые грезы прорвались. Крокус, мы в беде. Нам нужно что-то сделать — и немедленно!

«Старые грезы прорвались, Чаллиса? Но ты так часто говорила, что любишь меня…»

— Он меня убьет, — прошептала женщина.

— Не похоже на того Горласа, которого ты описывала.

Она села на кровать. — Он встретил меня. Вчера.

— Но ты не рассказала…

Она качала головой: — Казалось, да, казалось, это обычные игры. Он сказал, что желает знать всё о тебе, и я обещала рассказать, когда он вернется… сейчас он на шахтах. А потом, потом, идя сюда… о боги, я вдруг поняла! Ты сам не видишь? Он расспрашивал о человеке, которого решил убить!

— Итак, он решил убить меня. Как насчет тебя, Чаллиса?

Она оскалила зубы в гримасе столь зверской, столь грубой, что Резака затрясло. — Я же сказала, что поняла. Сперва тебя. Потом он вернется ко мне и расскажет, что сделал с тобой. Во всех подробностях. Каждое слово станет проворачивать как нож — пока не достанет настоящий нож. И перережет горло. — Он подняла голову. — Ты этого ждешь? Моя смерть не важна тебе, Крокус?

— Он тебя не…

— Ты его не знаешь!

— Похоже, ты сама не знаешь. — Выдержав яростный взгляд, он добавил: — Слушай. Готов представить, что он получит удовлетворение, убивая меня. Еще больше удовольствия, рассказывая тебя об убийстве. Так? Мы согласны?

Она кивнула, резко и натянуто.

— Но, убив тебя, что он получит? Ничего. Нет, он захочет, чтобы ты сделала это снова. С кем-нибудь еще. Снова и снова, и каждый раз он будет развлекаться, убивая любовника и рассказывая тебе. Он не желает, чтобы все кончилось. Это же дуэлянт, привыкший убивать врагов. Он получит право на законном основании убивать дорогих тебе людей, Чаллиса. Он выигрывает, ты выигрываешь…

— Как ты посмел сказать: я выигрываю?!

— Потому что, — закончил он, — вам обоим не скучно.

Она уставилась на него так, будто он только что распахнул некую спрятанную глубоко в ее душе дверь. Но тут же опомнилась. — Не хочу, чтобы ты умер, Крокус. Резак — я забыла. Ты теперь Резак. Опасное имя. Имя ассасина. Осторожно, или кто-нибудь подумает, что это не просто имя.

— Так что же, Чаллиса? Ты не хочешь, чтобы я умер? Но ведь я человек, достойный своего имени? Скажи прямо, на что ты намекаешь?

— Но я люблю тебя!

Опять это слово. Для нее оно, вероятно, означает нечто иное, чем для него — хотя он сам не знает, что оно означает для него. Резак сделал шаг в сторону, как будто пытался обойти кровать вдоль стены; затем замер и вцепился руками в волосы. — Ты все это время вела меня к нужному моменту?

— Что?

Он потряс головой: — Думал вслух. Не обращай внимания.

— Я хочу такую жизнь, как сейчас, только без него. Хочу тебя вместо него. Вот чего мне хочется.

«Что сказал бы в такой ситуации Муриллио? Ну, я же не Муриллио.

И все же…

Он бы в мгновение ока выскочил в окно. Вызов нежеланному супругу! Дыханье Худа!» Он поглядел на нее. — Ты этого хочешь?

— Я уже все сказала!

— Но я все не так понял. Я думал… да ладно!

— Ты должен это сделать. Ради меня. Ради нас.

— Он в шахтах за городом? И долго еще пробудет?

— Минимум два дня. Можешь съездить туда.

Она вдруг оказалась перед ним, обняла руками лицо, прижалась всем телом. Он смотрел в расширенные зрачки.

«Возбуждение.

Я привык думать… ее взгляд, ее взгляд… я-то думал…»

— Любимый, — прошептала она. — Нужно это сделать. Ты же сам понимаешь. Правда?

«И так было с самого начала. Она вела к этому моменту. Она овладела мной… или я все не так понял?» — Чаллиса…

Но уста уже прильнули к устам. Она проглотила все слова, и стало не о чем говорить.

* * *

Вернемся назад. Муриллио все еще лежит в пыли, толпа веселится в яме. День клонится к закату, а молодой Веназ собирает свою банду, чтобы обыскать так называемый Уступчатый тоннель.

Мало что можно рассказать об этом Веназе. Но отдадим дань и ему. Его продал в шахту отчим — Ма была такой пьяной, что едва ли подняла голову, когда пришли скупщики и зазвякали монеты. Если она что-то и слышала, то подумала лишь о близости времени, когда он сможет купить новую бутылку, не более того. Это было четыре года назад.

Поняв, что его не любят даже те, кто его породил, ребенок получает самую жестокую рану. Рана эта не закрывается никогда, вокруг очей разума нарастают рубцовые ткани; весь мир вокруг сироты искажается, он видит то, чего не видят другие, но ослеплен постоянным недоверием к чувствам души. Таков и Веназ, но понять — не значит простить. Оставим же его.

Свора Веназа состоит из ребят чуть младше его. Они дерутся друг с дружкой за лучшее место при «кормильце»; каждый мерзок и наедине с собой, и в группе. Они — просто вариации самого Веназа, хотя внешне и отличаются. Они будут делать всё, что он прикажет… пока он не ошибется, не споткнется. Вот тогда они сомкнутся над ним, словно голодные волки.

Веназ ободрился и осмелел, он радовался тому, какой оборот приняли события. Большой Человек желает Харлло. И не для того, чтобы погладить по головке. Нет, сегодня снова прольется кровь, и Веназ этому поможет; он даже может оказаться тем, кто прольет кровь — по кивку Большого Человека, не медля. Может быть, Большой Человек заметит, как хорош Веназ. Может, даже возьмет в свое хозяйство. Благородным нужны люди вроде Веназа, чтобы делать грязную работу, тайную работу.

Они вошли в пологое устье тоннеля. Трое взрослых пытались починить ось телеги; заслышав Веназа, они подняли головы.

— Где Бейниск?

— В новой жиле, — сказал один из них. — У него опять проблемы?

— А кроты с ним? — Так приятно быть важным — теперь можно не отвечать на вопросы старших!

Взрослые пожимали плечами.

Веназ оскалился: — Он взял кротов?

Говоривший не спеша разогнулся. Тяжелая пощечина застала Веназа врасплох; он пошатнулся, кто-то схватил его за шкирку и швырнул на острые камни. Мужчина навис над ним.

— Следи за языком.

Веназ сел, сверкая глазами: — Ты не слышал, что случилось? Там, на гребне?

Другой мужчина хмыкнул: — Ну, мы что-то слышали.

— Дуэль — Большой Человек кого-то убил!

— И что?

— И он послал за Харлло! А я шел за ним а ты меня задержал и когда он услышит…

Дальше он продолжить не смог: нанесший удар мужчина сдавил горло Веназа, поднял на ноги. — Ничего он не услышит, Веназ. Знаешь, нам насрать на Видикаса и его сраные дуэли. Убил какого-то беднягу, ради чего? Ради нашего удовольствия?

— Он посинел, Хейд. Лучше ослабить хватку.

Веназ захрипел: в грудь с болью ворвался воздух.

— Пойми, парень, — продолжал Хейд. — Видикас владеет нами. Мы для него куски мяса, верно? Думаешь, зачем он позвал одного из нас? Правильно: чтобы сожрать и косточки выплюнуть. Думаешь, это чертовски хорошая идея? Уйди с глаз моих, Веназ, и помни — я тебя не позабуду.

Свора столпилась подле. Лица у ребят были бледными, но некоторые уже зыркали глазами, прикидывая: не пора ли сместить Веназа?

Трое рабочих вернулись к телеге. Веназ, вернув нормальный цвет лицу, отряхнулся и на одеревенелых ногах двинулся в тоннель. Свора пошла за ним.

Едва все оказались в прохладном полумраке, Веназ развернулся: — Это были Хейд, Фаво и Дула, так? Запомните их имена. Они теперь в моем списке, все трое. В моем списке.

Головы закивали.

Те, что рассчитывали шансы, поняли — момент упущен. Они слишком медлили. Веназ умеет оправляться, причем до ужаса быстро. Они повторили себе, как уже не раз: он занимает высшее место по праву.

* * *

Харлло сидел у жилы, самим пустым желудком чуя — это черное серебро, это серебро, хотя откуда ему взяться тут, где они добывают лишь медь в верхних пластах и железо внизу? Но серебро так прекрасно! Лучше золота, лучше всего на свете.

Погодите, он скажет Бейниску, а Бейниск скажет бригадиру! Они станут героями. Может быть, им даже дадут лишнюю порцию похлебки или чарку разбавленного вина!

Трещина была узкой и тесной — кротам придется работать неделями, прежде чем она сможет вместить шахтеров. Похоже, Харлло еще сумеет ощутить серебро — много серебра, день за днем.

И все беды отступят, пропадут — он знал, что так…

— Харлло!

Голос прозвучал откуда-то из-за пяток. Харлло вспомнил, что висит вниз головой и что это опасно. Он мог потерять сознание, и никто даже не заметил бы. — Я в порядке, Бейниск! Я нашел…

— Харлло! Давай сюда, скорее!

Мальчик содрогнулся. Глосс Бейниска звучит неправильно. Он звучит… страхом.

«Но это же не надолго, а? Серебро…»

— БЫСТРЕЕ!

Движение назад всегда трудно. Он отталкивался руками, извивался и упирался пальцами ног в твердый камень. Затем согнул ноги, подтягиваясь. Это было больно, хотя икры именно на такой случай были обмотаны ремнями. Подобно гусенице, сгибаясь и растягиваясь, он пядь за пядью выползал из трещины.

Затем руки ухватились за стопы и грубо вытянули его.

Харлло закричал, когда подбородок ударился о выступ и содралась кожа. — Бейниск! Зачем…

Тут он выпал из трещины и шлепнулся наземь. Руки отпустили лодыжки и схватили его за предплечья, поднимая на ноги.

— Бейниск…

— Тс! Новости пришли — кто-то тебя искал — из города!

— Что?

— Видикас убил его — была дуэль — и теперь он хочет, чтобы тебя привели. Это плохо! Думаю, он и тебя убить решил!

Но этого было слишком много, все сразу… кто-то приходил… кто? Грантл! И Видикас… убил его. «Нет. Он не смог бы — не мог…»- Кто это был? — спросил он вслух.

— Не знаю. Слушай, надо бежать, вдвоем. Харлло — ты меня понимаешь?

— Но как мы…

— Уйдем глубоко, в Сундук.

— Там опасно.

— Там большие трещины — некоторые ведут наружу, к озеру. Выйдем и побежим вдоль берега, до города!

Они перешептывались, поэтому легко расслышали донесшиеся из главного прохода крики.

— Веназ. Это вроде его придурки. Идем, Харлло, надо уйти сейчас же!

Они двинулись, захватив фонари; Бейниск взял моток веревки. Миновали свежие штреки, в которых никого не было — появился дурной воздух, да и вода прибывала. Через пятьдесят шагов они оказались по лодыжки в ледяной воде; капли текли по стенам, падали со свода. Чем дальше они заходили, тем больше видели трещин — всюду, по бокам, сверху, снизу — доказательство, что они уже в Сундуке, под огромной, скользящей к озеру каменной плитой. Шла молва, что до обрушения остались считанные дни.

Проход спускался неровными ступенями, и вода уже дошла Харлло до бедер. Ноги онемели. Оба мальчишки тяжело дышали.

— Бейниск… а мы выберемся?

— Выберемся. Тут не так уж глубоко, клянусь.

— Почему… почему ты так делаешь? Нужно было просто сдать меня…

Бейниск ответил не сразу. — Я хочу его увидеть, Харлло.

— Увидеть кого?

— Город.

— Город…

Что-то изменилось сзади. Еще далеко, но все ближе…

— Веназ! Они идут следом. Харлло, поспешим.

Вода залила бедра Харлло. Было трудно передвигать ноги. Он начал спотыкаться. Дважды чуть не выронил фонарь. Отчаянные вздохи эхом отражались от стен, от покрытой мелкими волнами воды.

— Бейниск, не могу…

— Брось свет, держись за рубаху. Я тебя потащу. Не отпускай!

Харлло со вздохом позволил фонарю утонуть. Резкое шипение, треск. Он отпустил ручку и светильник канул в черноту. Харлло схватился за рваную рубашку Бейниска.

Они продвигались. Харлло волочился за Бейниском, чувствуя, что ног ниже бедер как бы нет. Его охватывало странное расслабление, холод пропадал. Бейниск сам оказался по грудь в воде; он всхлипывал и пытался удержать фонарь в сухости.

Они остановились.

— Тоннель еще понижается, — сказал Бейниск.

— Всехоршо, Бейни. Мыможмпоплавать…

— Нет, останься на той полке. Я нырну. Клянусь, я ненадолго. — Он поставил фонарь на узкий выступ. Погрузился и пропал из вида.

Харлло был один. Не лучше ли бросить все, расслабиться. Веназ идет, он скоро будет. И все кончится. Вода теперь теплая… есть лишь один способ сбежать. Бейниск уже его выбрал. Нырни, исчезни…

Он знал, что его никто не ждет. Ни мама, никто вообще. А тот, кто его искал… что же, тот человек за это умер. Неправильно. Никто не должен умирать ради Харлло, ни Грантл, ни Бейниск, никто. Итак, хватит — он сможет…

Пена на воде, плеск, вздохи и пыхтение. Ледяная рука ухватила Харлло. — Я проплыл! Харлло — тоннель на той стороне идет кверху!

— Не могу…

— Должен! Город, Харлло! Ты должен мне его показать. Я заблужусь. Ты мне нужен, Харлло. Ты мне нужен.

— Хорошо, но… — Он хотел рассказать Бейниску правду. Насчет города. Что там вовсе не придуманный им рай. Там люди голодают. Там люди делают друг дружке плохое. Но нет, потом. Не годится начинать такой рассказ сейчас. — Хорошо, Бейниск.

Они оставили фонарь. Бейниск распустил часть веревки, обвязав Харлло за поясницу, подергал узел онемелыми руками: — Вдохни несколько раз. И потом еще раз, как сможешь глубоко.

Прыжок в холодную воду мигом лишил мальчика ориентации. Обернутая вокруг пояса веревка тянула вперед, в течение. Он открыл глаза и задрожал от касания холода. Мимо проносились непонятные полосы — то ли камни стен, то ли призраки. Или это в глазах? Вначале он пытался помогать Бейниску, молотя руками и ногами, но вскоре затих.

Или старший вытащит его, или нет. Хорошо и так и так.

Разум начал блуждать, ему хотелось сделать вдох — он больше не может… В легких огонь. Вода холодна, она достаточно холодна, чтобы погасить огонь. Навеки. Да, она сможет.

Холод впился в правую руку. «Что?» Голова поднялась над водой. Он вдохнул полной грудью.

Тьма, шум и рокот бегущей воды, она пытается забрать его назад, утянуть вниз. Но Бейниск тянет его за собой, становится все мельче. Тоннель расширился. Черный мокрый потолок вроде бы опустился, походя на скрюченный позвоночник. Харлло смотрел вверх, удивляясь, что вообще может что-то видеть.

Наконец его опустили на битые камни.

Мальчишки отдыхали, лежа бок о бок.

Вскоре начались судороги. Харлло словно завладел бешеный демон, дух, исполненный злобной радости. Зубы неудержимо клацали.

Бейниск навалился на него. Сказал, сам лязгая зубами: — Веназ не остановится. Он видел фонарь. Он поймет. Нужно идти, Харлло. Есть лишь один способ согреться, способ выйти наружу.

Но встать было слишком трудно. Ноги все еще не работали как следует. Бейниску пришлось ему помогать. Харлло тяжело навалился на старшего, и они зашагали вверх по усыпанному щебнем пути.

Харлло казалось, что они идут вечно. Вокруг был слабый свет. Иногда пол тоннеля опускался, чтобы затем подняться снова. В ногах билась тупая боль, но Харлло радовался ей — возвращается жизнь, полная упрямого огня, и он снова хочет жить. Сейчас это важнее всего.

— Глянь! — прохрипел Бейниск. — Харлло, гляди!

Фосфоресцирующая плесень обжила стены, и в слабом свете смог различить мусор под ногами. Битые горшки. Кусочки обожженных костей.

— Выходим. В какую-то пещеру. Гадробийцы хоронят в них предков. Пещера смотрит на озеро. Мы почти пришли.

Но они оказались на краю утеса.

И молча замерли.

Большая секция камня провалилась, оставив зияющий разрыв. Дно провала погружено во тьму, и оттуда порывами дует теплый ветер. Напротив, шагах в десяти или еще больше, видно продолжение прохода.

— Мы спустимся, — заявил Бейниск, разматывая веревку и делая узел на конце. — Потом влезем. Я смогу, вот увидишь.

— А если веревка слишком короткая? Не вижу дна, Бейниск.

— Найдем за что цепляться. — Он сделал петлю на другом конце и поместил на выступ камня. — Я дерну, веревка свалится, и мы сможем забраться на другую сторону. Ну, ты первый. — Он сбросил веревку с края. Было слышно, что она размоталась полностью. Бейниск хмыкнул: — Как я сказал, найдем за что цепляться.

Харлло встал над краем, держа мокрую веревку — она чуть не выскользнула из рук, но он понимал: случись так, ему конец, и сжал ее еще крепче. Ноги скользили, отыскивали крошечные уступы на лике скалы. Он медленно спускался.

Когда он был на три роста внизу, Бейниск полез следом. Веревка принялась непредсказуемо раскачиваться, и ноги Харлло раз за разом теряли опору; руки сильно дергало.

— Бейниск! — прошипел он. — Погоди! Дай мне пролезть дальше… ты меня сбросишь…

— Ладно. Лезь.

Харлло снова нашел опору и продолжил спуск. Он больше не ощущал рывков и качания. Веревка становилась более мокрой, что означало: он близок к самому низу, ведь вода уже успела стечь. Вскоре он нашел мокрый узел. И впал в панику: найти опору для ног было невозможно — скала шла почти вертикально.

— Бейниск! Я на узле! — Он изогнул шею, поглядел вниз. Чернота. Полная, бездонная. — Бейниск! Где ты?

* * *

Бейниск не двигался с момента первой просьбы Харлло. Меньше всего ему хотелось сбросить мальчика. Только не после такого пути. А еще, скажем правду, он испытывал растущий страх. Стена слишком гладкая — никаких трещин, только неглубокие извилины в камне. Им не спуститься дальше веревки. Ему не на что будет встать, чтобы сдернуть петлю.

Он понял: они в беде.

Расслышав последний крик Харлло — мальчик дополз до узла — Бейниск приготовился к спуску.

И тут веревку сильно потянули сверху.

Он поднял голову. Смутные лица, руки тянутся к веревке. Веназ — о да, это он там ухмыляется.

— Поймал, — прошипел он тихо, но злобно. — Поймал обоих, Бейниск.

Веревка дернулась кверху.

Бейниск вытащил нож. Поднял руку, чтобы перерезать веревку… и заколебался, глядя в лицо Веназа.

Похоже, его лицо было таким же пару лет назад. Ему так хотелось власти, хотелось править кротами. Ну, теперь их получит Веназ. Он получит всё. Бейниск поднес нож к веревке — над самой головой. И полоснул.

* * *

Зарывайтесь пятками в землю, но это не поможет. Мы должны повернуться к настоящему. Ибо все следует понять, ибо каждая грань должна хоть единожды сверкнуть на солнце. Недавно округлый человек просил прощения. Сейчас он просит доверия. Рука его верна, хотя и дрожит. Доверьтесь.

Бард сидит напротив историка. За ближайшим столиком «К’рул-бара» Дымка следит за Сцилларой, а та пускает змейки дыма из трубки. В этом взгляде сквозит нечто жадное, но то и дело в глазах отражается борьба — женщина думает о другой женщине, той, что лежит наверху в коме. Да, она думает о ней. Дымка взяла за обычай спать подле кровати Хватки, она делает все, чтобы пробудить уснувшие чувства возлюбленной. Но все напрасно. Душа Хватки потеряна, бродит далеко от холодной, вялой плоти.

Дымка уже ненавидит себя, ибо ощутила: ее собственная душа готовится уйти на поиск новой жизни, нового тела, которое можно исследовать и ласкать, новых губ, прижатых к ее губам.

Но это же глупо. Приязнь Сциллары носит случайный характер. Эта женщина предпочитает мужские ласки, даже грубые. И, сказать по правде, сама Дымка не раз уже раскладывала подобный пасьянс. Так почему пробудилась похоть? Почему она так дика, так алчна?

Потеря, милочка. Потеря похожа на стрекало, на бич, подгоняющий нас к поискам объятий, экстаза, сладкой сдачи в плен, даже к заманчивому саморазрушению. Срезанный стебель с бутоном отдает все силы посмертному цветению, славному самораскрытию. «Цветок бросает вызов», как говорит старинная поэма Тисте Анди. Жизнь бежит от смерти. Она не может сдержать себя. «Жизнь бежит», как говорит эпиграф к сочинению круглого человека, посвященного поэтической краткости.

Скользните в разум Дымки, уютно расположившись за веками, и смотрите ее глазами. Если посмеете.

Или попробуйте Дергунчика, разложившего на стойке бара семь арбалетов, двенадцать упаковок с болтами к ним (всего сто двадцать штук), шесть коротких мечей, три метательных топора фаларийской работы, широкий меч из Генабариса, оттуда же щит, две местных рапиры с причудливыми гардами — они так затейливо сплелись, что отставной сержант все утро провел за попытками их разъединить, причем безуспешными попытками. Да, еще небольшой ранец с тремя жульками. Теперь он решает, что взять с собой.

Но ведь предстоящая им миссия должна носить мирный характер, так что разумнее будет взять обычный свой меч в «ленте миролюбия». Все как всегда. Однако же там, снаружи, ассасины, мечтающие надеть голову Дергунчика на острие кинжала, так что… обычное ведение дел может оказаться самоубийственной ошибкой. Поэтому он решает надеть по меньшей мере два коротких меча, набросить на левое плечо пару арбалетов, взять генабарийский меч в правую руку и сдвоенные рапиры в левую, на каждое бедро прицепить по колчану, к поясу привязать жулек, а топор взять в зубы… нет, это смешно, он себе челюсть сломает. Может, лучше еще один меч, но тогда он может язык порезать, как только попытается что-то сказать, а ведь ясно, что что-то когда-то сказать придется, так?

А если повесить ножны для всех шести коротких мечей на пояс, получится юбка из мечей, что вовсе не так уж плохо. Но тогда где будут жульки? Один удар «яблоком» рукояти, и он взлетает в облаке оторванных усов и ломаного оружия. И арбалеты… ему нужно будет зарядить все, но не позволить случайно сработать ни одному крючку, если не желает в ближайшей стычке прошпиговать друзей.

А если…

Что если? Может, вернемся к Дымке? Плоть к плоти, тяжесть полных грудей в ладонях, колено толкается в сжатые бедра, пот, смешение ароматических масел, нежные губы стараются соединиться, язычок танцует, жадный до…

— Я не смогу надеть всё!

Сциллара подняла голову: — Неужто, Дергун? Разве Дымка не сказала тебе уже звон назад?

— Кто? Что? Откуда ей знать?

На эту непроизвольную насмешку Дымка ответила лишь поднятием бровей и подмигиванием Сцилларе.

Сциллара улыбнулась в ответ — и снова впилась в трубку.

Дымка глянула на барда. — Мы уже в безопасности, сам знаешь, — сказала она Дергунчику.

Выпучив глаза, тот недоверчиво уставился на нее: — Ты веришь слову треклятого менестреля? Откуда ему знать?

— Ты вот спрашиваешь, откуда кому знать, хотя не слушаешь объяснений, откуда кто и что знает.

— Как?

— Извини, вряд ли я это повторю, не оконфузившись. Контракт отозван. Так сказал Рыбак.

Дергунчик помотал головой. — Рыбак так сказал! — Узловатый палец уставился в барда. — Он не Рыбак — не тот знаменитый, то есть. Украл имя! Будь он знаменитым, так тут не сидел бы! Знаменитые вот так тут не сидят.

— Неужели? — отозвался бард, называющий себя Рыбаком. — А что мы должны делать, Дергунчик?

— Знаменитые люди делают знаменитые дела, цельное время. Все так и знают!

— Контракт был погашен. Но если ты хочешь выйти снаряженным для одиночного штурма Отродья Луны, имеешь полное право.

— Веревка! Мне нужна веревка? Дайте подумать! — Чтобы помочь процессу, Дергунчик принялся расхаживать и шевелить усами.

Дымке хотелось стянуть башмак и просунуть пальцы ноги между бедер Сциллары. Нет, ей хотелось залезть туда полностью. Застолбить место. Она встала, помедлила — и с раздраженным шипением села у столика барда. Устремила на него яростный взор. Бард ответил поднятой бровью.

— Рыбаку приписывают больше песен, чем всем остальным, вместе взятым.

Мужчина пожал плечами.

— Некоторым больше ста лет.

— Я был гением еще в колыбели.

— А сейчас?

Дюкер сказал: — Поэт бессмертен.

Дымка повернулась к нему. — Это какое-то универсальное, идеологическое заявление, Историк? Или ты имел в виду человека, сидящего рядом с тобой?

Дергунчик вдруг ругнулся и сказал: — Не нужна мне веревка! И как она вообще в голову влезла? Давайте выходить — я возьму короткий меч и жулек, и любой, подошедший слишком близко или подозрительный на вид, получит жулек на завтрак!

— Мы остаемся, — сказал Дюкер. Дымка колебалась. — С бардом. Я присмотрю за Хваткой.

— Ладно. Спасибо.

Дымка, Дергунчик и Сциллира вышли.

Путь вел их из района Имений в Даруджийский вдоль стены Третьего Круга. Город уже проснулся, местами уже кишели толпы. Вечная машинерия жизни: голоса, запахи, желания и нужды, голод и жажда, смех и раздражение, тоска и веселье; солнце падает на все, до чего дотянется, тени прячутся куда смогут.

То тут, то там перед тремя иноземцами возникали препятствия. Однажды это была застрявшая в узком переулке телега — лошадь погибла и лежит задрав ноги, половина семейства оказалась под перевернутой повозкой. Куча бедняков суетилась около обрушившегося здания, воруя кирпичи и балки, а если кого-то завалило — что ж, это никого не интересует.

Сциллара шествовала как женщина, рожденная для всеобщего восхищения. И да, люди ее замечали. В других обстоятельствах Дымка — тоже женщина — сердилась бы, но ведь она сделала карьеру при помощи таланта незаметности. К тому же она и себя числила в рядах тех, что восхищаются.

— Дружелюбные люди в этом Даруджистане, — сказала Сциллара, когда они наконец обогнули стену и вышли в юго-западный угол района.

— Они улыбаются, — заметила Дымка, — потому что хотели бы покататься с тобой. Ты явно не замечаешь жен и так далее. А у них такие лица, будто кислого наелись.

— Может, и вправду наелись?

— О да, точно. Проглотили истину, что мужики всегда остаются мужиками.

Дергунчик фыркнул: — А кем еще нам быть? Твоя проблема, Дым, в том, что ты видишь слишком много, хотя его там и нету.

— О. А что заметил ты, Дергун?

— Подозрительных людей, вот что.

— Каких подозрительных?

— Само собой, тех, что пялятся на нас.

— Всё Сциллара — ты разве не слышал, о чем мы говорили?

— Может и так, может и не так. Может, они аассасины и готовятся к броску.

— Старикан, которому жена заехала в ухо — ассасин? И жена тоже? Да что у них за Гильдия?

— Ты не знаешь, жена ли она. Ты не знаешь, не сигнал ли это на крышу. Мы можем прямиком в засаду придти!

— Разумеется, — согласилась Дымка, — та женщина — его мать, ведь в правилах Гильдии сказано: мама должна идти с сыном, чтобы убедиться — сигналы посланы верно, ножи наточены, завтрак съеден, мокасины завязаны как следует. Чтобы он не споткнулся в середине смертельного броска на сержанта Дергунчика.

— Не такой я везучий, чтоб он спотыкнулся, — прорычал Дергунчик. — Если еще не заметила, Дым, на нас сам Брат Опонн ополчился. Особенно на меня.

— Почему? — спросила Сциллара.

— Потому что я не верю в Близняшек, вот почему. Удача — это плохо. Опонны дают, чтобы потом отобрать. Если тебе поддалось, это не конец. Конца не бывает. Нет, ты должен ждать рывка каждый миг. Будьте уверены, рывок будет. Всегда бывает. Да мы все почитай что мертвые.

— Ну, с этим спорить не стану, — сказала Сциллара. — Рано или поздно нас возьмет Худ. Только это в жизни несомненно.

— Какие вы веселые сегодня, — буркнула Дымка. — Смотрите, пришли.

Они оказались у Тюремных Бараков, подобающе мрачных и зловещих на вид.

Дымка увидела пристрой у входа в основное здание с зарешеченными окнами и направилась туда. За ней и остальные.

Стражник, расслабленно стоявший у двери, заметил их и сказал: — Выложите оружие на стол. Вы пришли кого-то навестить?

— Нет, — фыркнул Дергунчик, — мы пришли освободить! — И загоготал.

Никто не счел шутку смешной, особенно когда стража нашла жулек и поняла, что это такое. Дергунчик начал опрометчиво грубить, хотя их уже окружили шестеро суровых констеблей. Дело шло к потасовке и аресту.

* * *

Высказав и сделав все, что хотел, Дергунчик обнаружил себя в каталажке вместе с тремя пьяницами. Только один был в сознании, выводя печальным голосом широко известную балладу Рыбака. Четвертый арестант оказался полным безумцем, считающим, что все вокруг носят маски, скрывая что-то демоническое, ужасное, кровожадное. Его схватили за попытку сорвать лицо с торговца. Он задумчиво оглядел Дергунчика и решил, что рыжеусый иностранец слишком крут, чтобы на него напасть, по крайней мере, пока не уснет.

Его приговорили к трем дням ареста при условии примерного поведения. Любое буйство — и ему придется задержаться.

В результате Дымке и Сцилларе не сразу удалось получить доступ к Баратолу Мекхару. Они встретились в клетке; по сторонам единственной двери стояли двое стражей с обнаженными тесаками.

Заметив это, Сциллара сказала: — Успел завести тут друзей?

Кузнец выглядел сконфуженным. — Я не намеревался мешать аресту. Увы, мой ученик решил иначе. — Тут лицо исказила тревога. Баратол спросил: — Есть какие вести? Его поймали? Ему плохо?

Сциллара пожала плечами: — Ничего такого не слышно, Баратол.

— Я тут всем твержу: он большой ребенок. Вся ответственность на мне. Но он разошелся, разбил кое-кому нос, сломал пару костей, так что они порядком разозлились.

Дымка прокашлялась. Что-то текло от Сциллары к Баратолу и обратно, и это что-то тревожило ее. — Баратол, мы сможем заплатить штраф Гильдии, но твои драки — дело более серьезное.

Он уныло кивнул: — Исправительные работы. Полгода или вроде того. — Но тут губы разошлись в ухмылке: — Догадайтесь, на кого я буду работать?

— На кого?

— Железодельни Элдры. За шесть месяцев я заработаю билет в Гильдию, это вполне законно. Какая — то реабилитационная программа.

Гортанный смех Сциллары заставил обоих стражников подтянуться. — Ну, полагаю, это единственный путь.

Он кивнул: — Похоже, я начал неправильно.

— Не уверена. Гильдия счастлива? То есть ты же все-таки их обошел?

— У них нет выбора. Законы должна исполнять любая гильдия города, кроме разве что Гильдии Ассасинов. Понятное дело, для большинства такие работы означают какой-то уровень ученичества, но ограничений нет. Сдай экзамен — и всё.

Сциллара чуть не лопалась от смеха. Даже Баратол едва сдерживался.

Дымка сказала со вздохом: — Я улажу дело со штрафом. Считай это займом.

— Рад принять, Дымка. Спасибо тебе.

— Помяни Калама, — бросила она, уходя. Не нее стражники даже не посмотрели. Что же, не привыкать.

* * *

Бхок’арал открыл дверь. Алхимик Барук смотрел на него сверху вниз, пока не понял: это самый обычный бхок’арал, не демон, не Солтейкен. Просто бхок’арал, сморщивший сухое личико в презрительной ухмылке, настороживший острые уши. Когда животное попыталось закрыть дверь, Барук поставил ногу и помешал ему.

Внезапная ярость, негодование. Шипя, плюясь и корча рожи, бхок’арал показал Баруку кулачок и убежал по коридору.

Верховный Алхимик закрыл за собой дверь и тоже двинулся по коридору. Он слышал других бхок’аралов — какофонию звериных голосов, в ответ на вопли первого поднявших тревогу на весь храм. На пересечении с другим коридором гость столкнулся со старой дальхонезкой, разрывавшей на прутья метлу. Поглядев на Барука, она бросила что-то на родном языке и сложила пальцы левой руки в причудливую фигуру.

Верховный Алхимик скривил губы: — Отзови проклятие, Ведьма. Сейчас же.

— Когда за тобой придут пауки, не будешь таким смелым.

— Сейчас же, — повторил он. — Я теряю терпение.

— Ба! Да ты не стоишь усилий! — Она тут же распалась на кучу пауков, разбежавшихся во все стороны.

Барук заморгал и торопливо отступил. Но ни одна из тварей не спешила в него направлении. Еще миг — и они необъяснимо исчезли, хотя в коридоре не было видно ни одной щелки и трещинки.

— Верховный Алхимик.

Он поднял глаза. — А, Верховная Жрица. Я постучал…

— И бхок’арал пустил вас внутрь. Они всегда так делают. Почти все служки разбежались.

— Не знал, что бхок’аралы могут так распоясаться.

— Гм… да. Вы пришли побеседовать с избранным… рупором Темного Трона?

— Не могу поверить, что вас отправили в отставку, Верховная Жрица.

— Всем бы вашу деликатность.

— А почему в Храме жрица Ардаты?

— Как почему? Со мной пришла.

Маг Тени — боги подлые! — сидел на полу алтарной комнаты и точил ножи. Вокруг него были разбросаны не менее дюжины ножей различного вида. — Сегодня, — начал он бормотать, — сегодня ночью все они умрут! Перерезанные горла, вскрытые сердца, пронзенные глазные яблоки, сорванные ногти. Резня и бойня, сеча и… — Тут он поднял взор, виновато вздрогнул, облизал губы и расцвел улыбкой. — Приветствия, Ваша Верховная Баручность. Чудный день, не правда ли?

— Я Верховный Алхимик Барук. И… нет, Маг, день вовсе не чудный. Что вы делаете?

Глаза забегали. — Делаю? Ничего, неужели не видите? — Он помолчал. — Он их не чует? Близко, так близко! Случится неразбериха, и чья в том будет вина? Настоящая куча мала — но Искарал Паст ни при чем. Он совершенен. — Маг постарался изобразить невинность. — Я совершенен… ное совершенство.

Барук едва сдержался. Повернулся к жрице: — И о чем думал Темный Трон?

Вопрос явно привел ее в уныние. — Признаюсь, что пережила кризис веры.

Искарал Паст вскочил: — Тогда ты должна молиться, любимая. Мне, ибо Темный Трон видит очами моими, внимает ушами моими, вещает устами моими. И нюхает моим носом. — Он скосил глаза к переносице и продолжил другим тоном: — Пукает моей дырочкой, но это же слишком мерзко, чтобы сказать вслух. — Тут он постарался развести глаза и снова улыбнуться. — Сордико, сладкая моя, есть особо тайные, особенные молитвы. И… э… ритуалы. Иди ко мне сразу, как уйдет этот тип. Нельзя терять времени!

Бхок’аралы пробрались в комнату. Их было десятка два, и все с преувеличенной осторожностью крались к Искаралу Пасту — а тот, казалось, не замечает, поглощенный подмигиванием Сордико Шквал.

— Верховная Жрица, — сказал Барук, — я вам соболезную.

— Новости от Темного Трона, — бросил Искарал Паст. — Вот почему я призвал вас, Барулхимик.

— Вы меня не призывали.

— Не призывал? А должен был. По крайней мере, этого от меня ждали. — Он склонил голову. — Еще один идиот. Вокруг одни идиоты. Только я и милая Сордико против всего мира. Что же, мы победим!

— Темный Трон? — напомнил о себе Барук.

— Кто? Что? А, он.

— Вашими устами.

— Возвещается блестящая истина. О да. Дайте подумать, дайте подумать. Что там было за послание? Опять забыл. Погодите! Вот. Как там? Следите за Медвежьими воротами. Да, так. Медвежьими… или Водными? Вороньими? Суетными воротами? Резными? Двух Волов?

— Да, — сказал Барук, — вы назвали все ворота.

— Да, это должны быть Медвежьи.

Казалось, Сордико Шквал готова зарыдать.

Барук потер глаза и кивнул: — Очень хорошо. Должен оставить вас. — Он поклонился жрице.

Бхок’аралы ринулись в атаку. Каждый схватил по ножу. Зверьки с визгом разбегались, таща трофеи.

Искарал Паст раззявил рот. Вырвал два пучка волос над ушами. — Зло!!! — заорал он. — Они знали! Знали все мои планы! Как? КАК???

* * *

— Так что с тобой делать?

Чаур смотрел печальными глазами. Недавно он снова плакал, глаза вспухли, по красным губам стекают два ручья соплей.

— Нужно признать, — продолжила Злоба, — что Баратол временно недостижим — разумеется, на данный момент мы только это и можем признать, ведь неизвестно, что с ним. Ясно одно: он не может сюда придти. Если бы мог? то пришел бы. Верно? Пришел бы за тобой, Чаур.

Тот приготовился к новым рыданиям. Одно упоминание имени Баратола выводило его из себя.

Злоба коснулась полных губ длинным, идеально ухоженным пальчиком. — К сожалению, я вскоре должна уйти. Могу я тебе довериться, Чаур? Ты останешься?

Он кивнул.

— Уверен?

Он кивнул снова и шумно утер нос.

Она нахмурилась: — Дорогой? что за зрелище. Ты понимаешь, что все дело в неправильном расположении некоторых путей твоего мозга? Практик Высшего Денала смог бы сотворить с тобой чудо, Чаур. Какая мысль! О, знаю, у тебя нет мыслей как таковых. У тебя есть… побуждения и смущение. Вот составные части человека по имени Чаур. Если не считать таких случаев, как нынешний, ты счастлив. С этим не шутят. Видят боги, счастье — дар редкостный и драгоценный. Кажется, чем умнее и чувствительнее индивидуум, тем, как правило, менее счастлив. Думаю, это цена способности видеть вещи такими, каковы они есть.

Но ведь есть моя сестра. Моя улыбчивая сестричка — убийца. Моя завистливая, холодная как лед, вероломная родственница. Она почти так же умна, как я, но невосприимчива к несчастьям. Боюсь, это качество говорит о безумии.

Так или иначе, Чаур, ты должен остаться здесь, скрытым от взоров. А я должна нанести визит сестрице. Перемолвиться словечком — другим. Скоро буду. Понял?

Он кивнул.

— А теперь помойся. Не хочу огорчать Баратола, да и ты не хочешь, верно?

Что ж, Чаур отлично понимал людей… почти всегда. Еще он отлично умел кивать. Но иногда понимание и кивание не совсем совпадали. Как сейчас.

Но об этом позже.

* * *

Возчику не довелось закончить завтрак, потому что кто-то слишком скоро обратил внимание на завернутое тело и довел до сведения Мизы, что какой-то дурак оставил у гостиницы телегу с трупом — едва ли это можно назвать хорошей рекламой даже для такой дыры, как «Феникс». Миза с руганью пошла поглядеть — и сапоги показались ей очень знакомыми. Сердце вдруг похолодело. Она отдернула брезент с лица Муриллио.

Все произошло очень быстро: попытка не поверить глазам, унылое понимание, поток негодующих слов… Наконец горе показало свое лицо из-за пыльной, душной подкладки души. Мерзкое чувство беспомощности, коварный натиск потрясения. Ирильта загнала возчика в угол; видя, в какую угодил переделку, старик вложил все, что знал.

Круглый коротышка у дальней стены встал, сбросил похмельную расслабленность и принял командование. Велел Ирильте и Мизе занести тело в подсобку на втором этаже. Они послушались с трогательным смирением. Была послана весточка Колю. Что до остальных… ну, они рано или поздно вернутся в «Феникс», так что пытка сообщением дурной новости скоро кончится, и снова забурлит половодье эмоций. Живые ощутили в душах своих тяжесть утраты. Они понимали, что ближайшие несколько дней пройдут без радости, без спокойствия, и заранее чувствовали себя разбитыми, утомленными. Даже Крюпп поддался общему порыву.

Лучший друг мертв, а в смерти нет справедливости. Она всегда приходит слишком скоро. Приходит проклятием незавершенности, невосполнимой потерей. И за ней спешит, рваными утесами вздымаясь из пучины, гнев.

Возчика заставили рассказать об увиденном в лагере рудокопов — о дуэли ради какого-то парнишки, о том, как победитель приказал отвезти тело в «Феникс». Он клялся, что ничего больше не знает; и действительно, в тот миг лишь Крюпп — мудрый Крюпп, хитрый Крюпп — понимал, о каком парнишке идет речь.

Не пора ли ему посетить некую школу фехтования? Возможно.

Пытка, тяжесть, ужасный вес дурных новостей — день свидетельства об очередной сокрушенной душе. Поистине день падения. Самый тоскливый и унылый день.

Этой ночью заплачут вдовы. Давайте поплачем и мы.

* * *

Двое приближаются к «Гостинице Феникса». Кто из них успеет первым — от этого изменится всё. Если восстановление баланса зависит не от природы, но от рода людского — Раллик Ном первым услышит вести о гибели друга, поспешит, сердито прищурив глаза и возлагая на себя новое бремя, ибо хотя отмщение удовлетворяет некие нужды души, безжалостное убийство наносит ей ужасный вред. Конечно, он уже совершал подобное раньше, во имя другого приятеля, так что хорошо знаком со вкусом потери.

Увы, возможности восстановления не суждено сбыться.

* * *

Терзаемый сонмищем сомнений, Резак приблизился ко входу в «Гостиницу Феникса». Он заметил краем глаза старого возчика и его вола, но они не привлекли к себе особого внимания. Однако, войдя внутрь, он тут же понял: что-то случилось. Ирильта стоит за стойкой и держит бутылку — но не наливает гостям, а подносит к губам, опустошая немилосердными глотками. Глаза ее красны, лицо совсем побелело.

Мало кто из завсегдатаев говорит, да и те на пониженных тонах.

Мизы нигде не видно, но Резак видит Крюппа, сидящего за столиком спиной к залу. Никогда раньше он так не делал. Перед ним запыленная бутылка дорогого вина и четыре бокала. Крюпп медленно наполняет бокал, стоящий напротив него.

С нарастающей тревогой Резак подошел к нему. Отодвинул стул, сел.

На лице Крюппа не осталось и следа привычной живости. Мрачное, бесцветное, вялое. В глазах неприкрытый гнев. — Выпей, юный друг, — сказал он.

Резак заметил, что два бокала остаются пустыми. Протянул руку. — Дорогое зелье, не так ли? Что случилось, Крюпп?

— Почтенный Муриллио мертв.

Слова словно ударили Резаку кулаком в грудь. Он задохнулся. Он не мог пошевелиться. Боль накатывала, одолевая оцепенение, исчезала и возвращалась вновь. Вновь и вновь.

— Дуэль, — говорил Крюпп. — Он пошел возвращать ребенка. В «Работы Элдры», в шахту к западу от города.

Нечто зашевелилось в душе Резака, но он не понимал, что именно. Узнавание? Какое? — Я думал… думал… он давно отказался.

— Отказался, друг мой? От борьбы за справедливость?

Резак качал головой: — Дуэли. Я имел в виду дуэли.

— Ради вызволения юного Харлло. Там оказался владелец шахты — или один из владельцев. История ходит кругами, это всем известно.

Резак вздохнул: — Он стал слишком старым для таких дел.

А затем задал вопрос — тусклым тоном, опустошенным голосом: — Кто его убил, Крюпп?

Круглый человечек вздрогнул и промолчал.

— Крюпп.

— Не стоит…

— Крюпп!

— Ах, разве можно противостоять такой силе? Горлас Видикас.

Да, точно. Он уже знал. Шахта… Элдра… та история. «Он знает обо мне. Он хочет наказать меня. Он убил Муриллио, чтобы навредить мне. Убил чудесного… чудесного, благородного человека. Это… это нужно остановить».

— Сядь, Резак.

«Я должен это остановить. Сейчас же. Да и она хотела…»

— Скоро придет Коль, — сказал Крюпп. — И Раллик Ном. Крокус, оставь все Раллику…

Однако он уже двинулся к двери. Ирильта стояла на страже, и что-то написанное на ее лице привлекло внимание Резака. Какой-то темный голод… она как бы знала, куда он идет… а если она знает…

— Резак, — проскрипела женщина, — завали урода. Кончи его.

И он вышел на улицу. Сияние дня показалось пощечиной; он глубоко вздохнул и обнаружил, что в груди все еще таится боль. Небо давило на голову, гнев проник в разум — кошмарный левиафан с разинутой пастью — в черепе ревело…

Резак стал глух к звукам мира.

День порвался на полосы, само время исказилось — мгновение растянулось бесконечно, поглощая прошлое и будущее. Вспомним, чем начинался день. Вздох, полный любви…

* * *

Беллам Ном взял ленту плетеной кожи, сделал петли на концах. Присел перед Мяу. — Видишь петельку, Мяу? Возьми в руку — я буду тянуть за другой конец. Ладно? Мы уходим. Ты просто держись за веревку, ладно?

Мяу кивнула, удивлено округлив глаза.

— Не спеши, — сказал Беллам. — Я пойду тихо. — Затем он взял на руки Хныку, примостил на сгиб левого локтя. Он не знал, что случилось с Бедеком и Мирлой, поэтому оставил им сообщение, написанное углем на столешнице.

Муриллио уже должен был бы вернуться. Беллам устал. Он больше не мог ждать.

Они медленно пробирались сквозь людскую толчею. Дважды Мяу неумышленно срывалась с привязи, но каждый раз Беллам успевал найти ее. Они покинули район трущоб, известный как Яма, и вскоре прибыли к школе фехтования.

Беллам посадил Хныку на согретое солнцем место, наказал Мяу оставаться рядом с сестрой и пошел на поиски Стонни Менакис.

Она сидела на каменной скамье в тени колоннады, что идет по заднему краю двора, вытянув длинные ноги и глядя в никуда. Услышав шаги, подняла голову. — Классы закрыты. Уходи.

— Я не за уроками пришел, — сказал Беллам, удивившись тому, как сурово прозвучал голос.

— Уйди, — ответила она, — пока я тебе мозги не вышибла.

— Слишком многие, Стонни, заступались за вас, делали то, что должны были делать вы.

Женщина скривилась: — О чем ты говоришь?

— Муриллио не возвращался?

— Все разбежались.

— Он нашел Харлло.

— Что?

Он увидел в темных глазах искру интереса. — Он нашел его, Стонни. Работающим в лагере шахтеров. Он пошел вызволять его. Но не вернулся. Что-то плохое случилось — я чувствую.

Стонни встала. — Где этот лагерь? Как он туда попал?

— Цап.

Женщина сверкнула глазами: — Убью мелкого мерзавца!

— Нет, не убьете. О нем позаботились. У нас другая проблема.

В этот момент под колоннаду ступила маленькая фигурка, уставилась на них. Стонни нахмурилась: — Мяу? Где твои мама и папа? Где Хныка?

Мяу начала реветь и побежала к Стонни. Той ничего не оставалось, как заключить девочку в объятия.

— Они тоже пропали, — сказал Беллам. — Я следил за детьми, ждал, но они не пришли. Стонни, я не знаю, что делать. Мне надо домой — мои родители уже сходят с ума от тревоги.

Она развернулась к нему лицом, подхватив Мяу на руки. Лицо стало свирепым: — Я должна искать Харлло! Забери их к себе домой!

— Нет уж, хватит. Примите ответственность за детей, Стонни. Я навещу родителей, а потом пойду искать Муриллио. Примите ответственность. Вы задолжали Мирле и Бедеку — они растили сына за вас. Годами.

Ему показалось, что она сейчас его ударит. В глазах женщины кипела ярость. Беллам отступил. — Хныка сидит на солнышке, может, уже уснула. Она только и делает что спит. О, и они голодные.

И он ушел.

Словам юноши — нет, еще мальчишки — удалось сделать то, на что неспособны были слова Грантла. Грубые, честные слова проломили защиту. Стонни стояла с Мяу на руках, и душа ее выгорала. А потом пустота начала заполняться. Чем-то. — О, — шепнула она. — Харлло!

* * *

Шарден Лим встретил Чаллису, когда она вернулась домой. Он встал с резной кровати, но не подошел, а лишь поглядел. Лицо его было странным.

— Как, — сказала она, — неожиданно.

— Не сомневаюсь. Извини за вторжение в … деловые хлопоты.

За извинениями не слышалось искреннего сожаления. Она ощутила, как напряглись нервы. — Что вам угодно, Советник?

— Разве мы не отбросили титулы, Чаллиса?

— Это зависит…

— Может, ты и права. Но после того, что мы делали здесь, нет нужды в формальностях.

Не позвать ли охранников? И что они сделают? «Посмеются».

Шарден Лим подошел ближе. — Налей себе вина. Налей побольше вина, если хочешь. Должен сказать, я недоволен тем, как легко ты дала мне отставку. Кажется, нашла себе любовника по вкусу? Аппетиты растут? Потеряла контроль? Думаю, да, потеряла контроль.

— Ты взломал дверь, — сказала она, — и теперь жалуешься, что я вышла из комнаты?

Бескровные губы сложились в улыбку. — Как-то так. Я не готов тебя отпустить.

— А у меня уже нет права голоса?

Брови его поднялись: — Милая Чаллиса. Ты отказалась от такого права уже давно. Ты позволила мужу пользоваться тобой — не в нормальном смысле, но все-таки пользоваться. Потом позволила мне, и какому-то низкорожденному вору, и боги знают скольким другим. Не протестуй. Это звучит нелепо даже в твоих ушах, я уверен.

— Но это моя жизнь. — Слова ее казались хрупкими, тонкими, они не могли заслонить собой грязную, неприятную истину.

Мужчина не потрудился ответить. Выразительно поглядел на диван.

— Тебе меня не увлечь. Все будет грубо и пошло, как самое обычное изнасилование.

Он казался разочарованным. — Опять неправа, Чаллиса. Ты сама подойдешь к дивану. Сама ляжешь и раздвинешь ноги. Это будет легко, у тебя уже большая практика. Боюсь, низкорожденному придется поделиться. Надеюсь, скоро ты сама не различишь, кто именно тебя пользует.

Да как он смеет требовать такого?! Она не понимала… но вот он понимает. Да, Шарден Лим понимает все слишком хорошо.

Она пошла к дивану.

У нее еще зудит и болит после утреннего секса. Скоро боль станет сильнее, острее. Боль и наслаждение, да, слитые воедино, как любовники. Она сможет ощутить их снова, снова и снова.

И хорошо. Наконец-то она… очнулась.

«Крокус, не думай о моем муже. Нет смысла. Я скажу тебе в следующий раз. Обещаю.

Обещаю».

Шарден Лим попользовался ей, но, в конце концов, именно он ничего не понимает. Когда она поблагодарила его, мужчина смешался, поспешно оделся и сбежал. Она же продолжала лежать на диване, наслаждаясь его смущением, наслаждаясь миром в душе. Все встало на свои места.

Она подумала о шаре с плененной луной, о даре потерянной юности. И улыбнулась.

* * *

В городе, расположенном почти в тропиках, мертвецов обряжают быстро. Полубезумный от горя Коль приехал в экипаже. Миза, сидевшая с телом, вышла из комнаты, и Коль послал слугу открыть фамильный склеп.

Следовало спешить. Горе перешло в ярость, когда Коль узнал имя ответственного за гибель Муриллио.

— Первой крови Видикасу всегда не хватало. Он любит убивать — при других обстоятельствах он уже прошел бы к Высокой Виселице. Проклятие старомодным законам о дуэлях. Пришло время их запретить — я обращусь к Совету…

— Такое не пройдет, — покачал головой Крюпп. — Коль это знает, как знает и Крюпп.

Коль стоял как человек, загнанный в угол, попавшийся в капкан. — Где Раллик? — проскрежетал он.

Крюпп со вздохом налил вина в третий бокал и подал Колю. — Он придет скоро, уверен Крюпп. Таков уж этот день, и не будем торопить его уход, ибо ночь не принесет нам сна. Крюпп заранее страшится неминуемого одиночества. Ах, вот и Раллик.

Ирильта подковыляла к ассасину и почти упала ему в руки. Удивленное лицо вскоре потемнело, ведь женщина спешила пересказать новости — слова были слышны плохо, ибо она уткнулась ему в плечо — но все же он понял всё.

Раллик поднял голову, встретился глазами с Крюппом, потом с Колем.

В баре больше никого не было — отравленная горем атмосфера изгнала даже самых завзятых пьяниц. Сальти и Чуд, новый повар, стояли у входа на кухню. Сальти тихо всхлипывала.

Крюпп налил вино в последний бокал и сел спиной к залу. Коль шлепнулся на стул рядом, выпил вино с быстротой алкоголика, решившего вернуться к пагубной страсти; однако Крюпп выбирал вино, держа в уме подобную опасность — вкус алкоголя был иллюзией, создавался всего лишь сочетанием специй. Но это, понимал Крюпп, лишь временное решение. Он хорошо знал Коля, знал, что его вновь искушает жалость к себе, семейная черта, подобная старой и опасной любовнице. Она уже широко раскрыла объятия, готовясь снова завлечь Коля. Предстоят поистине тяжелые дни и очи.

Раллик не сразу подошел к ним. Он взял кубок, не садясь. — Крокус должен был быть здесь.

— Был, но ушел.

Коль вздрогнул: — Ушел? Муриллио так мало для него значил, что он сразу ушел?

— Он ушел, — пояснил Крюпп, — чтобы найти Горласа Видикаса.

Коль поднялся, громко выругавшись. — Глупец… Видикас покрошит его! Раллик…

Ассасин уже опустил кубок и повернулся к выходу.

— Стой! — бросил Крюпп тоном, которого оба мужчины никогда за ним не замечали. — Оба стойте! Возьми вино, Раллик. — Теперь и он поднялся из-за стола. — Нужно выпить в память о друге. Здесь, сейчас. Раллик, ты не догонишь Крокуса, ты опоздаешь. Послушайте же Крюппа, вы оба. Месть не творят в спешке…

— Так что, Раллик должен позволить Видикасу убить еще одного друга?

Крюпп поглядел на ассасина: — Ты лишился веры, Раллик Ном?

— Что за вопрос?

— Ты не можешь остановить то, что уже случилось. Он уже вышел на опасную тропу. Разве ты не понял это тогда, за дверями гостиницы?

Коль потер лицо, как будто удивляясь, почему не приходит блаженное онемение от выпитого вина. — Крокус действительно…

— У него новое имя, — вмешался, кивнув, Раллик. — Имя, которое он явно заслужил на опасной тропе.

— Резак, да, — сказал Крюпп.

Коль переводил взгляд с одного приятеля на другого. Затем он снова шлепнулся на стул. Он сразу постарел на сотню лет. Плечи опустились. Он потянулся к бутылке и налил себе еще вина. — Будут последствия. Видикас не… одинок. Ханут Орр, Шарден Лим. Что бы не случилось, рябь пойдет по всему городу. Боги, будет большая заваруха.

Раллик хмыкнул: — Ханут Орр и Шарден Лим. Я их повстречаю, когда нужно будет.

Глаза Коля блеснули. — Ты прикроешь спину Резака. Отлично. Мы сможем позаботиться… то есть ты. А от меня пользы нет — и никогда не было. — Он ссутулился, заскрипев стулом, и отвел глаза. — Что за вино такое? Ничего не чувствую.

— Муриллио, — сказал Крюпп, — был бы не рад увидеть тебя стоящим вдрызг пьяным на его похоронах. Уважь его, Коль. И сейчас, и в дальнейшем.

— Пошел ты.

Раллик Ном ударил Коля по лицу тыльной стороной ладони. Коль упал и тут же вскочил, яростно нашаривая на поясе резную рукоять ножа. Мужчины принялись сверкать глазами друг на друга.

— Прекратите!

Бутылка ударилась о пол, забрызгав ноги Коля и Нома. Оба удивленно обернулись, а Миза прорычала: — Вот тебе, Коль! Засунь в глотку целиком и подавись! А мы пока отдадим последние почести, проводим его в склеп, повозка прибыла. Время пришло — не ваше, его время. Испортите последний день Муриллио — будете жалеть до конца дней. Клянусь дыханьем Худа, я вам не прощу!

Коль пригнул голову, сплюнул кровь. — Забудем же, во имя Муриллио.

Раллик кивнул.

Ирильту вдруг вырвало за стойкой бара. Бульканье и кашель заглушили все иные звуки.

Коль выглядел пристыженным.

Крюпп положил ему руку на плечо. И советник тут же зарыдал так безнадежно, что не выдержали бы ничьи нервы. Раллик отвернулся, закрыв лицо руками.

Выжившие не скорбят сообща. Они скорбят наедине с собой, даже находясь в одном месте. Горе — самое одинокое их чувств. Горе изолирует, и все ритуалы, обряды, объятия служат лишь отчаянными попытками пробиться сквозь барьер.

Они не работают. Внешние формы рассыпаются.

Увидеть смерть — остаться в одиночестве.

* * *

Далеко ли может уйти заблудшая душа? Хватке казалось, что она начала с некоего далекого ледяного мира, что она брела по пояс в снегу и ветер кусал лицо, вился кругами. Она снова и снова падала, наст резал тело до крови, ибо она шла обнаженной; пальцы на руках почернели и походили на твердые деревяшки. Пальцы ног отваливались, кожа сходила, суставы распухли.

Двое волков идут по следу. Она не знала, как это поняла, но как-то поняла. Двое волков. Бог и Богиня Войны, Зимние Волки. Они учуяли ее, увидели соперницу — но она же не властительница, не богиня. Некогда она носила на руках посвященные Тричу браслеты, и это ее отметило.

Войны не существует без соперников, без врагов. Вот истина мира бессмертных и мира смертных. Пантеон отражает бесчисленные аспекты сущего. Грани кристалла доносят несомненную правду, каждый — свою. Зимой война — мертвящее обморожение. Летом война — гниль под тучами вонючих мух. Осенью поля боев усеяны мертвецами. Весной война начинается снова на тех же полях, семена ее всходят на удобренной почве.

Она брела сквозь темный лес, между черных сосен и елей. Пальцы отвалились. Она ступала на культи. Зима захватила ее, зима стала врагом, и волки подкрались ближе.

Потом — горный перевал; раз за разом набегали вспышки сознания, вырывая ее из лап забвения, и каждый раз она находила пейзаж преображенным. Груды валунов, каменные столбы, отвесные пики над головой. Кривая, мучительная тропка вдруг круто пошла вниз, по сторонам разлапистые дубы и пихты. Звериный вой ярится высоко в горах, далеко позади.

Долина внизу, зеленая и пахучая, джунгли в невозможной близости от высоких гор и метущих снег ветров — возможно, она пересекла целые континенты. Руки зажали, босые ноги глубоко погружаются в теплый, сырой чернозем. Тучи насекомых вьются вокруг.

Из зарослей послышался кашель большого зверя, а затем низкое кошачье рычание.

Ее нашел другой охотник.

Хватка спешила, словно ее ожидало иное место, убежище, пещера, в которую можно войти и выйти с какой-то другой стороны — выйти возрожденной. И еще она видела вокруг себя — беспорядочно торчащие из мха, земли и сгнивших бревен — мечи с ржавыми лезвиями, поросшими лишайником рукоятями, позеленевшими навершиями. Мечи всех стилей, и все так сильно повреждены, изжеваны коррозией, что не могут служить оружием.

Она услышала кошачий кашель — на этот раз ближе.

Хватку охватила паника.

Она вышла на поляну, заросшую высокой колышущейся травой, и врезалась в изумрудное море, раздвигая его волны грудью.

Кто-то зашумел сзади, бросившись в смертельную атаку.

Она с криком упала.

Раздались лающие голоса, им ответило близкое ворчание. Хватка перекатилась на спину. Вокруг были человекоподобные существа, они скалили зубы и тыкали обожженными палками в сторону леопарда, припавшего к земле всего лишь в трех шагах от лежавшей женщины. Зверь прижал усы и оскалил клыки. Затем исчез в одно мгновение.

Хватка встала на ноги и обнаружила, что башней возвышается над существами, хотя все они взрослые — это можно было понять даже сквозь покрывавший их тела тонкий мех. Пять самок, четыре самца; самки были более крепкими, с широкими бедрами и грудными клетками.

Сияющие карие глаза следили за ней с каким-то обожанием; но затем существа вытянули копья и начали толкать ее на тропу, пересекавшую проложенный ею след. «Не такое уж обожание». Копья пугали ее — она увидела на остриях что-то темное. «Я пленница. Ужасно».

Они поспешно двинулись по тропе, вовсе не рассчитанной на человека такого роста, и Хватка то и дело натыкалась лицом на сучья. Довольно скоро они вышли на другую поляну, к подножию утеса. Широкая и узкая каменная полка накрывала вход в пещеру. Оттуда вился дымок. У входа сидели две старых женщины, из-за их спин таращили глазенки несколько детей.

Дети не издали ожидавшихся Хваткой криков удивления — вообще все существа молчали. Женщину внезапно охватило подозрение: эти твари не хозяйничают в здешних местах. Нет, они ведут себя как жертвы. Она увидела груды камней по бокам входа — ими заваливают пещеру с наступлением вечера.

Захватчики повели ее внутрь. Пришлось низко пригнуться, чтобы не расцарапать лоб о закопченный, неровный потолок. Дети бежали рядом. За единственным каменным очагом пещера продолжалась, уходя в темноту. Закашлявшись от дыма, она почти ощупью обогнула очаг и пошла в глубину. Копья толкали ее сзади. Плотная земля пола была завалена мусором, поверхность начала понижаться, появились уступы — она скользила, чуть не падая.

И вдруг копья с силой подтолкнули ее.

Испуганно крикнув, Хватка полетела вперед, скользя по мокрому полу, словно он был вымазан жиром. Она пыталась хоть за что-то ухватиться, но руки молотили по пустоте — а потом исчез и пол. Она падала.

* * *

Неожиданное падение Харлло быстро закончилось среди острых камней. Резко заболела спина, бедро и лодыжка. Столкновение ошеломило его. Он едва расслышал, как нечто падает рядом, расслышал треск и хруст.

Через некоторое время он начал шевелиться. Раны болели зверски, он чувствовал, как течет кровь — но, похоже, кости остались целы. Он медленно подполз туда, где упал Бейниск, и расслышал хриплое дыхание.

Пошарив рукой, Харлло обнаружил податливую плоть. Мокрую, сломанную. Что-то коснулось пальцев. Он отпрянул.

— Бейниск!

Тихий стон, снова хриплое дыхание.

— Бейниск, это я. Мы добрались вниз… мы ушли.

— Харлло? — Голос был страшен, полон слабости и боли. — Расскажи…

Он подобрался к Бейниску, отыскал глазами очертания тела. Нашел лицо, склоненное в его сторону. Харлло встал на колени, приподнял голову друга — ощутив, как под ладонями, под кожей Бейниска шевелятся какие-то осколки — и как можно нежнее опустил голову себе на бедра.

— Бейниск…

Половина лица была разбита. Чудо, что он еще может говорить. — Мне снился, — шепнул он, — снился город. Я плавал в озере… я носился в волнах. Расскажи мне, Харлло. Расскажи о городе.

— Ты скоро сам его увидишь…

— Расскажи.

Харлло погладил лоб друга. — В городе… Бейниск, в городе есть лавки и магазины, и у всех есть деньги, и все могут купить что захочется. Там есть золото и серебро, чудесное серебро, и люди рады отдать его любому, кому оно нужнее. Никто ни о чем не спорит — да и зачем? Там нет голода, нет никаких болезней, Бейниск. В городе любой ребенок имеет маму и папу… и мама любит ребенка всегда — всегда, и папа не насилует ее. Ты можешь их выбирать. Прекрасную маму, сильного красивого папу — они будут рады позаботиться о тебе — ты увидишь, ты увидишь.

Они увидят, какой ты хороший. Они глядят прямо в сердце, видят его чистым и золотым, потому что ты хотел помогать, ты не хотел быть им обузой, и если ты постараешься, они тебя полюбят, захотят, чтобы ты жил с ними, был с ними. Если не сработает… ну, нужно будет постараться сильнее. Сделать больше. Сделать все возможное.

Ох, Бейниск, в городе… там есть мамы…

Тут он замолчал, потому что Бейниск уже не дышал. Он совсем не шевелился, изломанное тело свернулось на камнях, голова тяжело надавила на колени Харлло.

Оставим их в этот миг.

* * *

Город, ах, город. Едва приближается сумрак, загораются синие огни. Люди стоят на кладбище, окружившем приземистые даруджийские склепы, и смотрят, как могильщики заделывают проем. Над головами носятся скворцы.

Внизу, в гавани женщина легко ступает на причал и глубоко вдыхает промозглый воздух. Отправляется на поиски сестры.

Скорч и Лефф нервничают у ворот имения. Ночами они теперь почти не разговаривают. Во дворе шагает взад и вперед Торвальд Ном. Он не уверен, стоит ли идти домой. Ночь началась тяжким оранжевым закатом, и его нервы уже в беспорядке. Пугай и Лезан Двер бросают костяшки о стену, Усердный Лок стоит на балконе и следит за ними.

Чаллиса Видикас сидит в спальне, держа хрустальную полусферу и взирая на плененную в ее сердце луну.

В комнате над баром Дымка сидит у недвижного тела любовницы и плачет.

Внизу Дюкер медленно поднимает голову, а Рыбак ласкает лютню, начиная петь.

В «Гостинице Феникса» старая, потрепанная жизнью женщина — сердце бухает в груди — входит в свою комнатушку и тяжело опускается на койку. В мире есть любовь, никогда не обретающая права голоса. Есть тайны, никогда не раскрываемые, ибо какой в этом был бы смысл? Она не знойная красотка. Она не умница. Смелость подводила ее раз за разом, но не сегодня, когда она подносит клинок к запястьям, делает надрезы под нужным углом и следит, как вытекает жизнь. Для ума Ирильты это действие — лишь последняя формальность.

Выйдя через ворота Двух Волов, Беллам Ном шагает по дороге. Он слышит, как кто-то негромко рыдает в одной из хижин для прокаженных. Ветер умер, повсюду повисла густая вонь гниющей плоти. Он спешит, ибо спешка свойственна всем юношам.

Много дальше по дороге Резак подгоняет коня, украденного в стойле у Коля. Грудь его полна холодного пепла, и сердце глубоко зарылось в пепел.

Днем он вдохнул, и вдох был полон любовью.

А теперь выдохнул в горе.

И любовь и горе, кажется, ушли далеко. Никогда не вернутся. Но глазами души он видит женщину.

Призрак в черных одеждах, темные глаза смотрят на него.

«Не таким путем, любимый».

Он качает головой. Трясет головой.

«Не мой это путь, любимый».

Но он скачет.

«Я отдам тебе свое дыхание, любимый. Удержи его.

Удержи его ради меня, как я удерживаю тебя. Поверни назад».

Резак снова качает головой. — Ты бросила меня.

«Нет, я оставила тебе выбор. Выбор еще остается. Любимый, я дала тебе место, в которое ты сможешь придти, когда будешь готов. Найди меня. Иди ко мне».

— Сначала это.

«Возьми мое дыхание. Но не это, только не это».

— Слишком поздно, Апсалар! Всегда было слишком поздно!

Душа не знает большей мерзости, нежели вдохнуть в любви и выдохнуть в горе. Но есть и другие мерзости, много других. Они выскакивают по своей воле, и дружить с ними — значит вообще ничего не понимать.

Кроме, разве что, вот этого. Для любви горе — обещание. Надежное, как взмах руки Худа. Будет много садов, но последний из посещаемых нами очень тих. Он не предназначен для любовников. Не предназначен для мечтателей. Только для одинокой фигуры, стоящей в темноте.

И вздыхающей.

Глава 20

В пустых лесах и под сводами залов

высохли лозы и мхи нависают

закрывая просторы небес

В узких могилах и треснувших склепах

содрогаются кости, тени крадутся

от выдоха и до вздоха

Подземелья башен заросли паутиной

люди в масках стучат костяшками в стены

вечным шепотом эхо застыло

В черной спальне шевелится полог постели

куклы клацают ручками, глазки таращат

услышав песню с холмов

И душа заворочалась в камере плоти

отвечая на ужасы адского зова

ибо это музыка зверя

это грохот засовов мира

началась безумная гонка

протрубили охоту, о други мои

и Псы уже среди нас.

Прелюдия «Дань Псам», Рыбак

Каменные лица. Ни одно не повернется в сторону Нимандера. Его горе слишком холодно для них, слишком непонятно. Он не явил в достаточной мере потрясение, ужас, тоску. Он принял весть о ее смерти словно командир, услышавший о потере рядового бойца; только Араната — в тот краткий миг, когда вообще выказала внимание к окружающим — метнула ему мрачный, одобрительный взгляд.

Лицо Скиньтика, после мгновений ошеломленного неверия, исказилось осознанием измены. Казалось, что его дружеская близость к Нимандеру вдруг превратилась в бездонную расселину, которую уже никогда не перекроет мост. Ненанда зашел так далеко, что потянул меч из ножен; но сталь не сверкнула, потому что воин не мог решить, кто больше заслуживает ее укуса — Скол или Нимандер. Скол — за пожатие плечами сразу после того, как он показал им край утеса, на котором обрывались шаги Кедевисс. Нимандер — за то, что стоял молча и даже не плакал. А вот Десра, расчетливая самолюбивая Десра, зарыдала первой.

Скиньтик выразил желание спуститься в провал, но это был сентиментальный жест, подражание людям — нужно осмотреть тело, похоронить Кедевисс под грудой камней — и его слова встретили молчанием. Тисте Анди не заботятся о трупах. Возвращения не будет. По крайней мере, к Матери Тьме. Души улетают, чтобы начать вечные блуждания.

Они вышли в путь почти сразу — Скол во главе — и начали подниматься по узкому проходу. Тучи ползли по бокам скал, словно горы разрезали на части свои мантии; воздух вскоре стал сырым и холодным, разреженным. Наконец облака поглотили весь мир.

Поскальзываясь на покрытых льдом камнях, Нимандер брел за Сколом, хотя воина уже не было видно, оставалось лишь угадывать его путь. Он ощущал, как за спиной сгущается осуждение, различал вязкие слои — от Десры, от Ненанды и, самое обидное, от Скиньтика. Казалось, это бремя никогда не упадет с плеч. Он ждал, когда Араната подаст голос, раскроет всем истину — но она стала молчаливой словно привидение.

Они все в страшной опасности. Их надо предупредить… но Нимандер предугадывал последствия подобного предупреждения. Польется кровь, и он не уверен, что это будет кровь Скола. Не сейчас, когда тот может высвободить ярость бога — или иного существа, которым одержим воин.

Кедевисс сообщила свои подозрения еще внизу, в деревне у высохшего озера. Придала форму тому, во что он уже и сам начал верить. Скол очнулся, но стал отстраненным. Он словно скрыт завесой. О да, он вечно выражал презрение к Нимандеру и остальным, но сейчас все иначе. Изменилось нечто основополагающее. Новое презрение намекало на голод, зависть — Скол будто видел в них куски живого мяса, годного лишь на жаркое.

Однако Нимандер сознавал: Скол накинется на них лишь в крайнем случае, если они сами бросят вызов. Как сделала Кедевисс, хотя Нимандер отговаривал ее. Нет, они еще нужны Сколу. «Мы — его путь внутрь». Что случится потом, не знают сами боги. Лорд Аномандер Рейк не терпит выскочек. Он никогда не страдал нерешительностью; когда доходит до милосердия, он становится скупей любого скряги. Скол объявляет себя посланником Тьмы, но это вряд ли имеет значение. Или он решил захватить власть над самой Матерью?

Эта мысль растревожила Нимандера. Богиня отвернулась. Ее уход оставил пустоту. Может ли нечто столь чуждое, как Умирающий Бог, надеть Незримый Венец? Кто захочет кланяться подобной твари?

Трудно вообразить в такой роли Аномандера или любого Тисте Анди, знакомого Нимандеру и его друзьям. Послушание никогда не считалось среди Анди высокой добродетелью. Чтобы последовать за кем-то, нужно освободиться, с чистым сердцем и в здравом уме выбрать владыку, решить, что он достоит служения. Слишком часто официальная иерархия прикрывает несовершенства правителя. Титул и ранг не всегда соответствуют истинной добродетели и даже меньшим достоинствам.

Нимандер лично убедился в пороках иерархии. У малазан, в отлученной армии Охотников за Костями, много офицеров, которым он ни за что не стал бы подчиняться. Некомпетентные мужчины и женщины — о, он знает, как избавляются от этих сорняков, какая неформальная судебная практика процветает среди солдат — нож в спину и точка. Такой обычай кажется ему весьма опасным. Но это же обычаи людской расы, не Тисте Анди.

Если Скол и захвативший его Умирающий Бог искренне верят, будто смогут покорить Мать Тьму или хотя бы избранного сына, правителя Анди Аномандера Рейка — их план обречен на неудачу. Но он мог вспомнить, как сладко завлекает Сэманкелик. Есть разные пути к обретению власти, к добровольному подчинению.

«Вот почему я не могу рассказать. Почему молчит Араната. Мы должны добиться, чтобы Скол недооценил нас, продолжил считать дураками. Возможно, в нужный миг кто-то из нас окажется рядом. Чтобы нанести удар. Чтобы поймать его … их… неготовыми.

Возможно, Аномандеру Рейку и прочим в Черном Коралле не стоит бояться Скола и Умирающего. Возможно, они сметут их одним движением руки.

Но я не могу быть уверен.

Правду сказать, мне страшно…»

— Вижу воду.

Нимандер вздрогнул и обернулся к Скиньтику. Кузен не пожелал глядеть ему в глаза.

— Там, где долина идет вниз, на востоке — думаю, это тот глубокий Залив, о котором рассказал Скол. На северном берегу должен стоять Черный Коралл.

Скол также встал на краю обрыва и смотрел на туманную долину. Они почти вышли из-под облачного свода. Большая часть хребта оказалась слева, к западу. Ближайший склон был серым и бурым, его поверхность пятнали лишь немногочисленные бараны, щиплющие травку в расселинах.

Скиньтик сказал воину: — Похоже, Скол, нам предстоит большой заплыв.

Тот обернулся. Зазвенела цепочка с кольцами. — Мы найдем путь. Пора идти, пока не стемнело.

— Куда вы спешите? — спросил Скиньтик. — Путь вниз окажется опасным, особенно в полутьме. Зачем нам падать и… — Скиньтик не закончил.

«И ломать шеи».

Последовало неуютное молчание, только кольца клацали — словно кто-то жует камни.

Еще миг — и Скол отступил от края, продолжил путь вниз.

Нимандер двинулся следом, однако Скиньтик схватил его за руку и развернул.

— Хватит, — прорычал он. Ненанда встал рядом, Десра вскоре подошла к ним. — Мы хотим знать, что творится.

— Она не просто упала, — сказал Ненанда. — За дураков нас держишь, Мандер?

— Не за дураков, — нерешительно отозвался он. — Но мы должны играть дураков… еще немного.

— Он убил ее, так?

Нимандер заставил себя скрестить взор со взором задавшего вопрос Скиньтика, но ничего не ответил.

Ненанда зашипел и сверкнул глазами на Аранату, стоявшую в сторонке. — Ты должна была что-то учуять!

Брови ее выгнулись дугой: — Почему ты так считаешь?

Казалось, он кинется на нее с кулаками; но она не дрогнула, и через мгновение на лице Ненанды читалось полное отчаяние. Он отвернулся от всех.

— Он не тот, кем был раньше, — заявила Десра. — Не чувствую в нем… влечения.

Она говорила, разумеется, о Сколе. Да, никто из них не глуп. Однако Нимандер молчал. Выжидал.

Скиньтик не выдержал взора Нимандера. Мельком поглядел на Десру и сделал шаг назад. — Дураки, сказал ты. Нужно играть дураков.

Ненанда снова поворотился к ним. — Чего он от нас сейчас хочет? Чего вообще хотел? Тащит за собой словно ручных собачек. — Он уставился на Десру. — То и дело заваливал тебя на спину, чтобы поразвлечься — а теперь такое? Похоже, ты ему наскучила. И ладно.

Она не подала виду, что эти слова обидны. — С самого момента пробуждения. Думаю, это не скука, уже не скука. Но смысла не вижу.

— Потому что, — вмешался Скиньтик, — он все еще презирает нас. Да, понимаю тебя, Десра.

— Так чего он хочет? — снова крикнул Ненанда. — Зачем мы еще нужны ему?

— Может, не все нужны, — сказал Скиньтик.

Тишина.

Нимандер наконец подал голос: — Она совершила ошибку.

— Бросила вызов.

— Да. — От отошел от Скиньтика и посмотрел на ожидающий их спуск. — Мой авторитет оказался легковесным. Я советовал ей молчать, оставить его.

— Оставить его Аномандеру, да?

Он поглядел на Скиньтика: — Нет. Слишком многого мы не знаем. Мы… не знаем ситуации в Черном Коралле. Может, они… уязвимы. Вообще ничего не знаем. Слишком опасно полагать, будто кто-нибудь другой решит наши проблемы.

Теперь все не сводили с него глаз.

— Ничего не изменилось, — продолжал он. — Если он хотя бы шевельнется… мы должны ударить первыми. Должны выбрать место, нужный момент. Ничего не изменилось, вы понимаете?

Кивки. Странные, тревожащие выражения всех лиц, кроме лица Аранаты. Ее он не смог прочитать. — Я выразился ясно?

Скиньтик моргнул, как будто удивившись. — Ты ясен как день, Нимандер. Не пора ли двигаться, как считаешь?

«Что… что только что тут произошло?» Ответа он не знал. Нимандер, снедаемый беспокойством, двинулся по тропе.

Остальные за ним.

* * *

Ненанда потянул Скиньтика за куртку, заставляя замедлить шаг, и прошипел: — Как, Скинь? Как ему удалось? Мы готовы были… а теперь вдруг, он просто, он просто…

— Снова взял нас в руки. Да.

— Как?

Скиньтик просто покачал головой. Он не верил, что сумеет найти нужные слова — ни для Ненанды, ни для остальных. «Он ведет. Никто из нас ничего не понимает в путях лидерства. Никогда не поймет.

Поглядев в его глаза, я увидел такую решимость, что онемел.

Отсутствие сомнений? Нет, ничего столь эгоистического. В Нимандере полно сомнений, их так много, что он потерял страх. Принимает сомнения так же легко, как всё иное. В этом секрет? В этом суть величия?

Он ведет. Мы следуем. Он снова взял нас в руки и снова мы стояли молча, находя в себе то, что он дает нам — решимость, волю в действию — и онемев от этого.

О, чего я тут нагородил! Мы всего лишь детишки, всё это глупые, бессмысленные игры детей!»

— Он убил Кедевисс, — шепнул Ненанда.

— Да.

— И Нимандер заставит его ответить.

«Да».

* * *

Жрикрыс распластался в грязи, следя за приближавшейся к лагерю цепочкой новых паломников. По большей части вначале их внимание приковывал курган — груда богатств, которых хватило бы на выкуп императора — но по мере приближения к развалинам на лицах пилигримов появлялись сомнения, как будто происходящее здесь шептало о неправильности. Почти все вымокли под дождем, отупели от долгого, полного лишений пути. Чувство тревоги пробуждалось не сразу.

Маг наблюдал, как заблестели их глаза, когда из тумана и дыма выступили детали. Труп в канаве, кучи гнилых одежд, сломанная колыбель и четыре вороны, усевшиеся на неподвижное тельце в пеленках. Ведущая к кургану тропа заросла сорняками. Здесь всё не так, всё нехорошо.

Многие готовы бежать. В этих сохранился здоровый страх перед порчей. Но очень многих паломников привела сюда духовная жажда, отчаянная нужда — именно она превращает людей в пилигримов. Они заблудились, они хотят быть найденными. Кто сможет отказаться от первого глотка келика, от знаменитого напитка, от нектара, уносящего прочь… всё?

Возможно, таких окажется больше, чем среди приходивших ранее. Они узрели знаки деградации, растущего пренебрежения к высшим качествам человеческой души, которые почитает Искупитель. Жрикрыс видел, как люди колеблются, особенно сейчас, когда последний любитель келика бегает между ними, предлагая каждому кувшин мерзкого пойла.

— Искупитель пьет до дна! — бормотал он без остановки.

Ну, не совсем. Но время это близится, у Жрикрыса почти не осталось сомнений. Подумав так, он зашевелился и перевел взгляд на тонкую высокую башню, поднимающуюся над городом. Нет, с такого расстояния он не увидит ее, особенно в дурную погоду … но он может вообразить глаза — вечно открытые глаза. Ох, он давно знает драконицу, он помнит собственный ужас перед тварью, машущей крыльями над верхушками деревьев Моттского Леса, над Черным Псом, помнит, какими опустошительными были ее нападения. Если Искупитель падет, она атакует лагерь, курган, всё и всех. Будет огонь, огонь, не нуждающийся в топливе, всепожирающий.

А потом может появиться сам Аномандер Рейк, шагая по руинам с мечом в руках. Он заберет жизнь бога — ту жизнь, что ему досталась.

Содрогаясь от сырости, он встал, натянул волглый плащ. Градизен, наверное, ищет его, желает узнать, что высмотрели в городе бесчисленные глазки слуг Жрикрыса. Но ему мало что удастся доложить. Тисте Анди почти не показываются — но так было всегда; они пробуждаются лишь при необходимости. Сам он проснулся с тупой головной болью, с мерзкой пульсацией за глазными яблоками — погода, низкое давление… Даже крысы лагеря стали странно нервными, слишком юркими, ему с трудом удается набросить на них свою волю.

Нет, Градизен ему не интересен. Этот тип с поразительной скоростью превратился из ловца удачи в фанатика. Жрикрыс понимает первое состояние, а вот последнее его озадачивает. И пугает.

Лучший способ разминуться с Градизеном — сходить к Черному Кораллу. Благость вечной тьмы оказывается слишком горькой для поклонников Сэманкелика.

Он зашлепал по реке грязи глубиной в локоть, в которую превратился ведущий в Ночь тракт.

Где-то рядом вдруг заорал кот; Жрикрыс задрожал, ощутив охватившую всех крыс панику. Потом одернул себя и продолжил путь.

Вскоре он заметил, что кто-то идет следом — наверное, пилигрим, оказавшийся достаточно умным, чтобы не входить в лагерь и отправившийся на поиски гостиницы. Жажду спасения в нем превозмогло чувство тошнотного отвращения.

«Не должен верующий приходить по воле своей». Так сказала однажды Верховная Жрица Селинд, прежде чем Градизен уничтожил ее. Жрикрыс помнил, как удивлялся этим словам. Но теперь он в точности понял, что она имела в виду.

Рожденная жаждой вера достойна лишь презрения, ведь возникает она из самолюбия. Людям хочется, чтобы кто-то наполнял их кубок, а чем именно — неважно. Нет, откровение не следует искать, не следует идти к нему путем самобичеваний и медитаций. Оно должно снисходить нежданно, даже нежеланно. «Не верьте легко уверовавшим». Да уж, это была странная Жрица.

Еще он помнит одну ночь, когда…

Холодное лезвие коснулось горла.

— Не шевелись, — проскрипел кто-то за спиной. Жрикрыс не сразу сообразил, что сказано это по- малазански.

— Думал, я не вычислю тебя, солдат?

Холодный пот сражался с жаром от шерстяной одежды. Жрикрыс задыхался. — Дыханье Худа, просто зарежь меня, и все дела!

— Сильное искушение, это верно.

— Чудно. Давай. Я приготовил проклятие…

Малазанин фыркнул. Вдали залаяли собаки. — Это будет большой ошибкой.

Головная боль усилилась. Жрикрыс ощутил, как нечто прокрадывается в ноздри. В воздухе повисла вонь, но он не узнавал ее. Звериная… как будто от паленой шкуры… — Боги подлые, — простонал он. — Штырь?

— Да, слава бежит впереди меня. Прости, твоего имени не помню, как и взвода. Но ты был Сжигателем — это точно. Пропал на севере, записан в погибшие — но нет, ты дезертировал, сбежал от боевых товарищей.

— Каких товарищей? Все они убиты. Все мои друзья убиты. С меня хватит, Штырь. Нас перемололи в тех болотах. Да, я ушел. Лучше было остаться, чтобы погибнуть под Кораллом?

— Не все там погибли, солдат…

— Ничего такого не слышал. Сжигателей больше нет. Конец им.

Нож отошел от шеи. Жрикрыс повернулся и уставился на невысокого лысого человека, на печально знаменитую власяницу… дыханье Худа, как воняет! — Вот что мне интересно — что ты здесь делаешь? Живой? Без мундира?

— Даджек поглядел на нас — на горстку выживших — и внес в список павших. Отослал восвояси.

— И ты…

— Я решился на паломничество. Искупитель… видишь ли, я встречал Итковиана. Видел Капустан. Я был здесь, когда насыпался курган — в нем есть и мой жулек.

— Жулек?!

Штырь скривился: — И ты должен был быть там, солдат.

— Жрикрыс. Теперь это мое имя.

— Утри кровь с носа, Жрикрыс.

— Слушай, Штырь — слушай хорошенько — тебе не должно быть дела до Искупителя. Не сейчас. Ты не убил меня, так что отвечаю взаимностью. Беги со всех ног. Беги как можно дальше. — Он помедлил. — А откуда ты вообще пришел?

— Из Даруджистана. Там мы осели. Я, Дергунчик, Синий Жемчуг, Хватка, Дымка, капитан Паран. О, и Дюкер.

— Дюкер?

— Имперский историк…

— Знаю, кто он — кем был. Ладно. Но он вообще не должен был быть здесь.

— Да он и не был. Он был с Собачьей Упряжкой.

Жрикрыс сотворил знак. Фенерово благословение.

Глаза Штыря расширились. Он спрятал нож. — Я хочу пить, Жрикрыс.

— Надеюсь, не келик.

— Ту дрянь, что они пытались в меня влить? Воняет хуже поноса. Нет, хочу пива. Эля. Вина.

— Мы найдем всё это в Черном Коралле.

— И ты расскажешь, что стряслось с Искупителем.

Жрикрыс потер заросший подбородок, кивнул: — Да, расскажу. — Он помолчал. — Эй, помнишь красного дракона?

— Из Черного Пса? Да.

— Она здесь. Когда с Искупителем станет совсем худо, думаю, она расправит крылья.

— Теперь понятно, почему меня знобит с самого прихода сюда. Где она прячется?

Жрикрыс поморщился: — У всех на виду. Идем, сам увидишь.

Двое отставных солдат двинулись к Черному Кораллу.

Тучи сомкнулись, плотные как мокрый песок. В лагере новые танцоры буйствовали среди мусора, а немногие оставшиеся пилигримы убегали назад, на тракт.

Ливень хлынул потоками, вода струилась по бокам кургана, заставив золото блестеть. Казалось, груда шевелится. Шевелится, готовясь раскрыться. Молнии летели словно раскаленные копья, разрывающий уши гром выгнал горожан Коралла на улицы, заставил поднять удивленные лица к небу.

* * *

Вода в окружавших Верховную Жрицу черных чашах дрожала в такт ударам грома. Она нахмурилась, когда волна трепета пронеслась по телу. Время пришло. Она не готова, но к некоторым вещам никогда нельзя приготовиться. Разум прорабатывает возможности, бессчетные вариации, но они служат лишь мерой потраченного на ожидание времени. Оставляют тебя опустошенной, даже менее готовой к действиям, чем если бы ты провела время, скажем, в оргии гедонистических излишеств.

Что же, слишком поздно для сожалений… Она покачала головой. «О, для сожалений никогда не поздно. Сожаления на то и созданы, глупая женщина». Она встала к кровати и разгладила складки на платье. Не выследить ли Эндеста Силана?

Еще один раскат грома.

Разумеется, он тоже ощущает это, старый жрец, и ужасное напряжение становится еще сильнее — ему не надо напоминать, окатывая беднягу пенящейся волной истерии. Нелепый образ заставил ее улыбнуться, но это была сухая и почти горькая улыбка. Она тяжко потрудилась, вырабатывая вечно спокойный вид, приличествующий Верховной Жрице, безмятежность, которую слишком часто путают с мудростью. Но как женщина ее положения может достичь мудрости, если богиня, которой она поклоняется, отвергает ее и всё, за что она борется? Не мудрость, а тщета. Наглая и упорная тщета. На деле она являет собой посрамление интеллекта, а также тяжкие неудачи духа. Ее поклонение основано на отречении, на отсутствии истинной связи с богиней — она, как и все приходящие, вольна выдумывать подробности фальшивых ритуалов.

Ложную мудрость легче всего спрятать в монологе. Диалог раскрывает всё. Почти все претендующие на мудрость не решаются на споры, дабы не обнажить шаткость теорий и непрочность убеждений. Лучше молчать, кивать, изображая глубокомыслие.

Эта мысль стоит трактата? Еще одного самооправдания, плетения словес, еще одного свитка в библиотеке? Сколько же мыслей может продумать? Обсудить, исследовать, взвесить и отбросить? «Самооправдания. Женщина, ищущая еду для голодного ребенка, не тратит времени на такие вещи. Воин, плечом к плечу с товарищами вставший против врага, успевает лишь проклясть мудрость, приведшую его на войну. Суету королей, их зависть и пугливость. Зверскую грубость намеков и оскорблений, разногласий и диспутов. Доносятся ли они до тех, кому суждено есть или голодать? Или всегда находятся те, что станут контролировать выбор? Привилегия королей — решать, кто будет есть, а кто умрет от голода. Вот вкус силы, вот самая ее суть!

Разве боги и богини чем-то отличаются?»

В ответ на этот вопрос, знала она, Аномандер лишь улыбнулся бы. Он заговорил бы о Матери Тьме и неизбежности каждого принятого ею решения — до последнего, до отказа от детей. Он даже не моргнул бы, услышав, будто к роковой неизбежности привела его измена.

Она ушла бы от него разочарованная, но потом, обдумав всё в одиночестве, поняла бы: описывая связавшие Мать неизбежности, он описывал и неизбежности свои — всё то, что приковало его к сделанному выбору.

Его измена Матери Тьме, поняла бы она — с ужасающей дрожью — была НЕИЗБЕЖНОЙ.

Для разума Рейка, по крайней мере. Все прочее просто последовало за решением, неотвратимо, неумолимо.

Она слышала, как ливень хлещет по куполу Храма, жестоко, словно стрелы по выставленным щитам. Небеса сотрясают судороги, сталкиваются несовместимые стихии.

Узкая дверь открылась, поспешно вошла одна из ее жриц. Торопливо поклонилась. — Верховная Жрица.

— Что за суета, — мурлыкнула она. — Необычайно для историка храма.

Женщина подняла глаза. Взгляд ее был на удивление суровым. — Вопрос, если позволите.

— Конечно.

— Верховная Жрица, мы вступили в войну?

— Сладкая моя — старая подруга — ты даже не представляешь…

Глаза чуть расширились. Историк поклонилась еще раз. — Вы призовете Гибель, Верховная Жрица?

— Эту прокисшую бабу? Нет, пусть ассасин остается в своей башне. Пусть шпионит — или чем там она занимается, убивая время?

— Спиннока Дюрава…

— Здесь нет, я знаю. Точно знаю. — Верховная Жрица помедлила, сказала: — Мы на войне, как ты и предполагала. Бесчисленные фронты, и лишь один — тот, что здесь — касается нас, по крайней мере сейчас. Однако не думаю, что пора готовить оружие.

— Верховная Жрица, мы победим?

— Откуда мне знать? — выпалила она и тут же пожалела, увидев, как потемнел взор старой подруги. — Риск, — продолжала она спокойнее, — грознее всего, пережитого нами ранее… кроме, разве что, событий в Харкенасе.

Историк была потрясена. «Что же, хорошо, что пока угрозу несут лишь слова…» Однако она быстро оправилась. — Я должна узнать свою роль, Верховная Жрица. Скажите, что я должна передать. О нынешних событиях.

— Грядущим поколениям?

— Не в этом ли мои обязанности?

— А если не будет грядущих поколений? Некому будет обдумывать уроки. Только пепел настоящего и забвение грядущего. Ты будешь писать и в последний миг существования?

Вот теперь ее затрясло по-настоящему. — Что же еще мне делать?

— Не знаю. Найди мужчину. Закрути потрясающую любовь.

— Я должна знать, что нам грозит. Знать, почему Лорд отослал лучшего воина и сам бросил нас.

— Война на бесчисленных фронтах. Я уже сказала. Могу передать план — насколько я его понимаю — но не ожидаемые результаты. Они неизвестны. Но каждый должен преуспеть.

— Нет места для неудач?

— Совсем нет.

— А если кто-то проиграет?

— Проиграют все.

— Если так… пепел, забвение — наша участь.

Верховная Жрица отвела взгляд. — Боюсь, не только наша.

Историк тяжело вздохнула.

Повсюду дрожала вода в чашах. Время, выделенное для роскоши обдумывания возможностей, быстро утекало. Возможно, утекало время самой жизни.

* * *

— Расскажи мне об искуплении.

— Я мало что могу сказать, Сегда Травос.

Сирдомин фыркнул. — Бог по прозвищу Искупитель ничего не может сказать об искуплении. — Он указал рукой на фигуру, неподвижно стоящую на коленях в низине. — Она собирает силы — я чувствую. Вонь словно от десяти тысяч гнилых душ. Какому же богу она служит? Это Падший? Увечный Бог?

— Нет. Хотя их воззрения пересекаются. Для сторонников Увечного порок равен добродетели. Спасение приходит вместе со смертью и покупается нравственными страданиями. Не существует духовного совершенства, которого следует достигать. Не существует истинного блага, вера не получает награды при жизни.

— А этот?

— Он такой же мутный, как его келик. Благо в сдаче себя, в отказе от мышления. Самость исчезает в танце. Все, разделившие нектар боли, делятся мечтами и снами, но это всего лишь сны забвения. В некотором смысле его вера — антитеза жизни. Но не подобие смерти. Если рассматривать жизнь как борьбу, обреченную на неудачу, то неудача становится сущностью поклонения. Он же Умирающий Бог.

— Они славят акт умирания?

— В некотором смысле. Конечно, если ты готов считать это прославлением. По мне, больше похоже на добровольное рабство. На поклон самоуничтожению, в котором лишаются возможности выбора.

— И как такое может привлекать душу человека, Искупитель?

— Не знаю. Но, может быть, скоро мы оба узнаем.

— Ты не веришь, что я смогу тебя защитить. Хотя бы в этом мы согласны. Итак, когда я паду — когда я паду — Умирающий Бог захватит меня, как и тебя. — Он покачал головой. — Я не слишком тревожусь о себе. Нет, я скорее страшусь подумать, что вечное умирание сделает с искуплением. Кажется, это на редкость зловещий союз.

Искупитель просто кивнул; Сирдомину подумалось, что бог только об этом и размышляет. Будущее кажется предопределенным, гибель неизбежна, а то, что будет потом, явно не станет благом.

Он потер лицо и смутно рассердился на собственную слабость. Он здесь, отделенный от тела, от настоящей плоти и костей, но даже дух чувствует изнеможение. И все же… «И все же я встану. Буду сражаться. Сделаю все, на что способен. Буду защищать бога, которому решил не поклоняться, от женщины, которая некогда мечтала слиться с ним. Она и сейчас об этом мечтает — вот только цель другая, страшная». Он прищурился, отыскивая ее, силуэт, почти неразличимый под пологом низких свинцовых облаков.

Через мгновение капли дождя застучали по шлему, запятнали руки. Он поднял одну руку и увидел, что капли черные, густые, тягучие.

Небо изливалось келиком.

Она подняла голову и расстояние между ними, казалось, пропало. Глаза пылали огнем, и огонь медленно, зловеще пульсировал.

«О боги…»

* * *

Гадробийские Холмы показались впереди, истертые, похожие на челюсть беззубого старца. Загородили северный окоём. Каллор остановился, изучая их. Конец треклятой равнине, бессмысленным просторам трав. И там, на северо-западе, где кончаются холмы, лежит город.

Он еще не виден. Но скоро…

Храм может быть скромным, престол внутри него — жалким на вид, дурно сделанным. Образом банального порока. Увечный дурак, некогда звавшийся Мунагом, станет дергаться перед ним, кланяться — Верховный Жрец Ничтожества, Пророк Неудачи — поистине многозначительная сцена. Тут любой король задумается. Каллор позволил себе слабую улыбку. Да, он достоин такого поклонения, и если удастся вырвать тело и душу калеки из хватки Падшего, пусть так и будет.

Храм — его владения, дюжина согбенных, уродливых жрецов и жриц — его свита, а снующая снаружи толпа, объединенная только хроническим невезением — его подданные. Это, решил Каллор, станет началом бессмертной империи.

Терпение… не стоит пытаться отрывать поклонников от Скованного Бога. Нет особенной нужды. Боги уже собрались, чтобы сокрушить Увечного глупца. Раз и навсегда. Каллору не кажется, что на этот раз они проиграют. Конечно, нет сомнения: у Падшего в гнилом рукаве припасено немало фокусов, и главный среди них — растущая сила культа, питающегося нищетой и страданиями, условиями жизни человечества с начала времен и до их конца.

Каллор хмыкнул. — Ах, к чертям терпение. Верховный Король заберет трон. А потом начнет… переговоры.

Он не дипломат; он не хочет проявлять дипломатическую увертливость даже перед лицом бога. Будут условия — некоторые неприемлемые, достаточные, чтобы жуткий урод задохнулся своим же дымом. Тем хуже для него.

Еще один трон. Но последний всегда ценнее предыдущих, потерянных.

Он двинулся вперед. Сапоги сносились до дыр. Пыль забила все морщинки на лице, поры на носу и лбе. Глаза стали щелками. Мир вцепился в него когтями, и всё же он пробивается. Всегда пробивался. И дальше будет.

Еще один трон. В Даруджистане.

* * *

На гребне холма Карса соскользнул с Ущерба, не спеша потянулся, расправил плечи. В последнее время он много думает, и больше всего о своем народе, гордых и наивных Теблорах. О вечной осаде, которую ведет против них окружающий мир, место цинизма, место, в котором любая серая тень пронизана жестокостью. Неужели он действительно желает вывести народ в такое место? Даже ради того, чтобы подвести поэтический итог всем делам цивилизации?

Он ведь имел возможность наблюдать ядовитое действие безмерных побед, когда жил в Летерасе. Завоеватели — Тисте Эдур бродили потерянные, ошеломленные. Успех сделал бесполезными все прошлые достижения. Император, не умеющий править даже самим собой. Увечный Бог, пожелавший, чтобы Карса взял тот меч. В таким оружием в руках он смог бы вывести воинов с гор, обрушить гибель на все сущее. И стать живым воплощением страдания, столь любезного Падшему.

Он даже не испытал искушения. Снова и снова Увечный Бог приближался к Карсе и показывал, что плохо его понимает. Все его дары были предложениями стать сломанным. «Но меня не сломать». Эта истина, столь простая, столь прямая, казалась Увечному незримой силой, и каждый раз он сталкивался с ней удивляясь и поражаясь. Каждый раз его отбрасывало.

Разумеется, Карса знает, что такое упрямство. Он знает, как превратить эту черту в прочные доспехи, хотя часто она порождает всего лишь непроходимую глупость. Теперь он желает изменить мир, мир станет сопротивляться, но он не отступится от желания. Семар Дев может назвать его «упрямым», и в ее устах слово это звучит как «глупый». Как и Увечный Бог, ведьма плохо понимает Карсу.

А сам он слишком хорошо ее понимает. — Ты не хочешь ехать за моей спиной, — сказал он ей, устало присевшей на камень, — потому что видишь в этом какое-то подчинение. Если нужно броситься в поток, ты должна принять решение самостоятельно. Однако поторопись.

— Вот как, значит?

— Что именно?

— Не знаю, — ответила Семар. — Ничего я не знаю. Меня выследил некий давно позабытый бог войны. Почему? Какой смысл я должна из этого извлечь?

— Ты ведьма. Ты пробуждаешь духов. Они чуют тебя так же легко, как ты их.

— И что?

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему, Семар Дев, ты решила стать ведьмой?

— А… но какая разница?

Он ждал.

— Я была… любопытной. К тому же, если ты увидишь, что мир полон сил — и мало кто из людей замечает или даже задумывается о них — неужели тебе не захочется изучить их? Проследить схемы, увидеть сеть мироздания? Это похоже на создание механизма, на радость от переделки вещей.

Он хмыкнул. — Так ты была любопытной. Скажи, ты разговариваешь с духами, ты призываешь их, а они немедленно являются… как думаешь, почему они являются? Потому что они, как и ты, любопытничают.

Семар скрестила руки на груди: — Ты пытаешься доказать, что я придаю смысл тому, в чем нет особого смысла. Медведь унюхал меня и пришел поглядеть.

Он пожал плечами: — Такое бывает.

— Неубедительно.

— Да, — улыбнулся он, — ты поистине дочь мира сего, Семар Дев.

— И что это должно означать?

Он повернулся к Ущербу, похлопал зверя по пыльной спине. — Тисте Эдур пали. Они были не особенно усердными. Они оставили на месте цинизм, они думали, что смогут пользоваться им, что они сильнее. Но цинизм сделал их силу пустой. — Он оглянулся на нее. — То, что было силой, стало похвальбой.

Она непонимающе покачала головой.

Скиталец подошел к ним. На лице было написана какая-то жесткость. Заметив это непонятное изменение, Карса чуть сузил глаза, но тут же отвернулся со скучающим видом.

— Может быть, медведь приходил тебя предупредить, — сказал он Семар Дев.

— Насчет чего?

— Ну как же? Насчет войны.

— Какой войны?!

Крик заставил Ущерба заплясать. Карса покрепче ухватил коня за жесткую гриву. Успокоил и влез на спину. — Ну, думаю, той, что вскоре начнется.

Ведьма бросила взгляд на Скитальца и, кажется, впервые заметила происходящие с ним перемены.

Карса следил, как она подскакивает к нему: — Что такое? Что случилось? О какой войне он толкует?

— Нужно идти, — сказал Скиталец и двинулся с холма.

Она могла бы зарыдать. Могла бы закричать. Она промолчала, и Карса кивнул своим мыслям. Протянул руку: — Этот поток, — прошептал он, — вызван им, не нами. Езжай со мной, Ведьма — ты не уронишь своего достоинства.

— Неужели?

— Точно.

Она помедлила, подошла ближе и вцепилась в протянутую руку.

Когда Семар уселась за спиной, Карса извернулся, чтобы бросить на нее взгляд. Ухмыльнулся: — Не ври. Так гораздо приятнее, правда ведь?

— Карса, что произошло со Скитальцем?

Он потянул за уздечку и снова поглядел вперед. — Тени жестоки, — сказал он.

* * *

Дич заставил себя открыть то, что считал глазом. Своим глазом. Драконус стоял над слепым Анди, Кедаспелой, согнувшись, ухватив визжащее существо за жилистую шею. — Проклятый идиот! Так работать не будет, неужели не видишь сам?

Кедаспела мог лишь сипеть в ответ.

Драконус еще посверкал очами — и бросил мужчину назад, на груду тел.

Дич сумел издать хриплый смех.

Пронзая взором Дича, Драконус сказал: — Он пытается создать здесь треклятого бога!

— И тот заговорит моим голосом, — отозвался Дич.

— Нет, так не будет. Не попадайся в его ловушку, маг. В этом месте ничего нельзя создавать…

— Какая разница? Мы все помрем. Пусть бог откроет глаза. Моргнет раз-другой, потом закричит… — он снова засмеялся, — и первый крик станет последним. Рождение и смерть, ничего посередине. Что может быть трагичнее, Драконус? Во всей вселенной?

— Драгнипур, — отозвался Драконус, — вовсе не чрево. Кедаспела, это должна была быть клетка. Чтобы удержать Тьму внутри и Хаос снаружи. Последний отчаянный барьер — вот всё, что мы можем предложить. Врата, отринувшие блуждания, должны найти дом, беглец — крепость, даже сотворенную из плоти и костей. Твой рисунок, Кедаспела, должен был отвергать Хаос — одну из противоположных сил. Мы же условились…

— Не сработает! — Слепой Тисте Анди раздавленным червяком извивался у ног Драконуса. — Не сработает, Драконус… мы были глупцами, идиотами. Мы думали в безумии в безумии в безумии… дайте мне дитя, мое чудное создание… дайте мне…

— Кедаспела! Рисунок, и всё! Просто рисунок, чтоб тебя!

— Неудача. Распад. Неудачный распад, падение в пропасть. Неудача неудача неудача. Мы погибнем мы погибнем мы поги…

Дич слышал грохот марширующих армий: шаги как удары грома, копья и знамена колышутся словно целый континент тростников, ветер свистит между стеблей. Боевые кличи вырываются из множества ртов, все разные, создавая битву звуков, какофонию, шум яростного безумия. Такого ужасного звука он еще не слышал — ни одна смертная армия не смогла бы навести на душу такой трепет. А выше ярилось небо, ядовито — ртутное, кипящее, пронизанное ослепительными сполохами — надвигающееся разрушение, все ближе — когда наконец оно ударит… «армия пойдет в атаку. Набросится на нас».

Дич огляделся единственным глазом, убедившись лишь, что глаз закрыт, залит слизью, что, возможно, у него вовсе нет глаза, что он видит рисунком, чернилами на веке. «Глаз божий? Глаз рисунка? Почему же я всё вижу?»

Драконус тоже глядел на ряды наступающих, на миг позабыв скорчившегося у ног художника.

Что за дерзкая решительность, что за геройская поза! Такие следует запечатлевать в нетленной бронзе. Героизм нуждается в зеленых пятнах медянки, свидетельстве столетий, протекших с момента, когда такие благородные силы еще жили в мире — в любом мире, каком угодно мире. Неважно. Детали несущественны. Статуи прославляют потерянный век величия, оставшиеся за спиной добродетели.

Цивилизации вначале убеждаются, что герои умерли, и потом почитают их. Благородство принадлежит мертвым, не живущим. Все это знают. Все привыкли жить в век падения, в век греха. Расточая наследство — так поступают люди с тем, что получили незаслуженно.

Он посмотрел на Драконуса, и мужчина этот вдруг потемнел, стал каким-то размытым, неотчетливым. Дич вздохнул, и в следующий миг Драконус стал таким же, каким был всегда.

Так мало осталось от разума, от того, что можно назвать собой. Мгновения ясности выпадают все реже. Какая ирония: его преследуют только чтобы найти лишенным разума.

Драконус вдруг склонился над ним: — Дич, слушай. Он сделал тебя узлом — ты должен быть глазами бога… нет, мозгом. Твой рисунок, то, что на коже…

Дич хмыкнул. Ему стало смешно. — Каждая душа начинается с единого слова. Он написал это слово на мне. Тождество — лишь рисунок. Начальная форма. Мир — жизнь и опыт — это Кедаспела, выводящий и выводящий подробности. Но кто в конце жизни вспоминает первое слово?

— В твоих силах сломать схему, Дич. Держись за часть себя, держись крепко… тебе это будет нужно…

— Нет, ТЕБЕ это будет нужно, Драконус.

— Тут не должно быть никаких детей — богов. Не в таком кошмаре — неужели не ясно? Он будет ужасной, изломанной тварью. Кедаспела сошел с ума…

— Да, — согласился Дич. — Как не повезло. Сошел с ума. Плохое начало.

— Держись, Дич.

— Просто слово.

Драконус поглядел в нарисованный глаз. Встал, подбирая цепь, и вышел из ограниченного поля зрения Дича.

Кедаспела подполз ближе. — Он желает лишь спастись, спастись, спастись. Но ты но ты ты узел, узел. Туго затянутый! Никто не уйдет. Никто не уйдет. Никто. Держись и таись, держись и таись, пока он не очнется, а он ведь очнется. Очнется. Мой ребенок. Слово, ты видишь, слово есть слово есть слово. Слово это — «убивай».

Дич улыбнулся. Да, он сам понял. Уже понял.

— Жди, милый узел, жди и жди и жди. Все обретет смысл. Все. Обещаю и обещаю и еще раз обещаю — ибо я видел грядущее. Я знаю что грядет. Знаю все планы. Ее брат умер а он не должен был не должен был нет, он не должен был так делать. Я сделал всё ради нее ради нее нее. Только ради нее.

Узел, я сделал это ради нее.

«Убивай», — подумал Дич. — «Убивай. Да, понимаю. Понимаю. Убивай ради нее. Убивай». И он осознал, что слово, да, само слово умеет улыбаться.

Даже под дождем пепла.

* * *

Под россыпью звезд Чудная Наперстянка стояла на обочине, смотрела на приближающуюся карету. Даже в полутьме было заметно, что починка произведена кое-как. Все стыки скрипели и дрожали. Гланно Тряп сидел на своем облучке, широко расставив забинтованные ноги; лошади мотали головами, прижимая уши и выпучив глаза.

Слева от кареты шли Маппо и Грантл, справа Рекканто Илк, братья Бревно и Картограф. Мастер Квел, очевидно, сидел внутри.

Финт что-то пробормотала и встала на ноги. — Проснись, Полуша. Они уже здесь.

Со стороны городка, оказавшегося уже в половине лиги от них, не видно было ни проблеска света.

Наперстянка подошла к Грантлу. — Что там творится?

Он покачал головой: — Тебе лучше не знать, Ведьма. Правду говорю.

— И зачем вообще Джагут женился? — спросил Илк. Лицо его было бледнее луны. — Боги подлые, это был самый протрясающий, запугающий скандрал, какой я видел. В самый разгар упрахнули!

— Упорхнули? — удивилась Финт. — Да карета еле ползет, Илк.

— Ничего нет нервозапрягательнее, чем спасать свою жизнь на скорости улитки. Скажу тебе, если бы не протрекция Мастера, от нас остались бы клочки волосьев и куски мяса. Как от всех в городе.

Наперстянка вздрогнула и сделала знак, защищающий от зла.

Мастер Квел вылез из кареты, с трудом открыв сломанную дверь. Он был покрыт потом. — Что за несчастный мир, — вздохнул маг.

— Я думал, мы на острове, — нахмурился Джула.

— Назад в море? — спросила Квела ведьма.

— Никаких шансов. Карета не продержится. Нужно найти место более цивилизованное и заняться ремонтом.

Он ушел в сторону в поисках уединенного места, где можно опорожнить мочевой пузырь. Или хотя бы попытаться, со стонами и вздохами (он никогда не уходил слишком далеко). — Вам нужен практик Высшего Денала, — крикнула она вслед.

— Верные слова, Ведьма, верные…

Картограф где-то нашел палку и чертил узоры в дорожной пыли, шагах в двенадцати от остальных. Чудная Наперстянка покосилась на него. — Что оно делает?

Ни у кого не нашлось ответа.

После долгой паузы Полнейшая Терпимость сказала: — Что — то крови хочется. А вам, девочки?

От таких слов все мигом очнулись — но Наперстянка поняла это не сразу, пришлось сражаться с собственной паникой. Треклятая толстуха содрогалась от хохота. Наперстянке захотелось вонзить нож в один из слезящихся глаз; она сомневалась, что кто-то станет ее останавливать.

Вновь показался Мастер Квел. — Что такого смешного, Полуша? Ладно, забудь. — Он обвел всех беспокойным взглядом, походя на человека, случайно проглотившего пробку. — Ночь воняет. Никто не заметил? Я подумывал о Рашане, но теперь не уверен…

— Всего лишь доставьте меня в порт, — предложил Маппо. — Дальше сам путь отыщу.

Квел покосился на Трелля. — Мы доставим тебя куда следует.

— Риск…

— Причина того, что мы так много берем. Ох, даже не заговаривай, не думай разорвать контракт — мы воспримем это как тягчайшее оскорбление, как пятно на добром имени. Мы вывезем тебя отсюда, Трелл, даже если придется скакать на одном колесе и трехногой лошади.

Картограф подошел к ним. — Если вам угодно, — начал он с улыбкой столь дьявольской, что Наперстянка не решилась бы ее описать, страшась сойти с ума, — я уже обрисовал путь спасения.

— Прости, не заметил, — сказал Квел.

— Он говорит буквально, — указала Наперстянка на дорогу.

Все, с Квелом во главе, пошли изучать царапины на белой пыли.

— Что это, во имя Худа?

— Разумеется, карта.

— Какая карта?

— Будущего путешествия.

Рекканто Илк прищурился, созерцая плоды усилий, и покачал головой: — Не могу даже разглядеть, где наш остров. Дурацкая карта, Картограф. — Он распрямил спину и поглядел на спутников. — Вот что значит связываться с мертвецом. Клянусь, первое, что мертвец теряет — здравый смысл. Почему бы?

Братья казались задумчивыми, словно они вырабатывали возможные ответы. Но затем поглядели друг на друга и расплылись в улыбках. Амба фыркнул и утер тылом ладони сопли с верхней губы.

— С ума сойти, — прошептала Наперстянка.

Квел спросил: — Картограф, ты нам какие-то врата нарисовал?

— Да, хотя без чар. У меня нет силы. А у вас есть.

— Может быть, — задумчиво протянул Квел. — Но я ничего не узнаю на рисунке. Это заставляет нервничать.

Картограф обошел рисунок и указал костлявым пальцем на дальний край: — Видите прямую, широкую борозду? Все прочие впадают в этот путь, в нужный нам путь. Лучшая карта показывает верное направление. Лучшие карты ведут вас к желанной уели.

Рекканто Илк озадаченно чесал голову. — Но разве не все карты такие? О чем ты бестолкуешь?

— Не все карты, — поправил Картограф, покачивая головой (ничего не бывает более торжественного, подумала Наперстянка, нежели качание головы мертвеца). — Объективное отражение — лишь одна часть картографии, и притом не самая важная часть.

— Как скажешь, — отозвался Квел. — Но мне не по себе.

— У вас мало выбора, Колдун. Повозка сломана. Супружеские споры выходят далеко за границы городка, скоро они охватят весь остров сполохами разноречивых воспоминаний кто-что-сказал.

— Он умнее, чем был раньше, — заметила Финт.

— Точно, — поддакнул Илк.

— Я собрал свое «я». — Картограф снова улыбнулся. Все попятились.

— Как так получилось, — спросил Квел, — что раньше ты не выказывал особенных талантов?

Труп приосанился. — В путешествии я выказал множество талантов, и каждый в соответствии с ситуацией. Неужели вы забыли кокосы?

Финт закатила глаза: — Как бы мы могли забыть кокосы?!

— К тому же, — подытожил Картограф, — как незваный гость, я стараюсь внести свой вклад в предприятие. — Ободранная рука указала на схему в пыли. — Вложите в это силу, Мастер Квел, и тронемся в путь.

— Туда, где сможем остановиться на время?

Картограф пожал плечами: — Не могу предсказать все ожидающие нас ситуации. Только то, что в общем и целом они будут не особенно угрожающими.

Квелу, казалось, снова нужно было пописать. Вместо этого он повернулся к карете: — Все на борт. Чудная, ты снова со мной. Как и ты, Маппо. — Он помедлил. — Остальные готовьтесь.

— К чему? — спросил Грантл.

— Ко всему, разумеется.

Рекканто, вышагивая на негнущихся ногах, похлопал здоровяка по спине: — Не беспокойсь, друг, ты мало — помалу привыкнешь. Если раньше не помрешь.

Картограф принес веревки. — Кто будет так любезен привязать меня к колесу?

* * *

Ночь простерлась над Обжитой Равниной. Однако звезды великого купола небес светят тускло и мутно, как бы не желая обнажать острия лучей перед странно тяжелой тьмой. Этой ночью не воют койоты. Ослепшие волки бегут в бесформенном ужасе, и сердца некоторых разорвутся на бегу.

К югу от западной гряды Гадробийских холмов одинокая закованная в кольчугу фигура замедляет шаги, увидев наконец слабое сияние — вечно стучащее сердце великого, легендарного города.

Даруджистан.

В трех лигах на запад от него трое странников смотрят на то же сияние, и в глазах одного — спутники их не видят — разлился такой ужас, такое отвращение, что душа более слабая уже погибла бы. Рука в боевой перчатке то и дело касается кожаной рукояти меча.

Он говорит себе, что свершенная месть равна возвращению покоя. Но даже он сам не верит в это. За границей ожидающего его города будущее стало пустотой, бездной — и он верит сейчас, что никогда не увидит его, не падет в бездну.

Но, при всем кипении воли и силы разбросанных по равнине странников, не они стали причиной густой, ощутимой тишины.

Менее чем в лиге впереди троицы семь Гончих разбежались вдоль гребня холмов, зловещие глаза устремлены на сияние города.

Звери наделены способностью уловить стук кроличьего сердца за половину лиги; они отлично слышат двенадцать призывных ударов колокола, означающих наступление полуночи.

И тут же семь Псов поднимают большие головы и воют.

Звезды содрогаются, сжимаются сверкающими точками. Верховный Король замирает с поднятой ногой; древняя, упрямая кровь в венах и артериях внезапно обращается в лед. Ибо, в первый раз за весь путь, Каллор познал мгновение страха.

Длинная голова Ущерба вздергивается, животное переступает ногами. Сидящая на коне Семар Дев отчаянно вцепляется руками в Карсу, чтобы не упасть на землю, и чувствует, как напряглись мускулы могучего воина.

Впереди Скиталец замирает, ссутулившись, словно все семь воющих зверей уже бросились ему на спину. Затем вздрагивает и продолжает путь.

На углу ворот, обращенных к южной равнине, похожий на жабу демон поднимает голову. Напрягаются заостренные уши.

Потом вой постепенно затихает, и демон успокаивается.

Хотя он уже может ощутить содрогание самой земли, дрожь в костях. Стук тяжелых лап по далекой почве.

Все ближе и ближе.

В городе за спиной Чилбеса звонко отбивает колокол. Очередной фестиваль почти окончен. Последний день во имя Геддероны. Последняя ночь, завершение бездумного праздника.

Танцуйте, танцуйте.

Ведь, как знает каждый, всё, что видим мы вокруг себя, будет длиться вечно.

Глава 21

Мой друг, зачем ты в этом месте

тропа усыпана головками цветов

их сок блестит в холодном лунном свете

слезами по утраченному дню

я видел, как оса ударилась в лицо

сребристой сети, и свалился паучок

летунья же повисла над тропой

ты можешь лишь мечтать, что паутину

она прорвала, упорхнув как ветерок

следа не оставляя злобной твари

за листьями сокрылась, а охотник

кружит и слушает, но ничего —

молюсь я — не находит

мой друг, зачем лицо твое застыло

навеки разучившись улыбаться

под лунным светом, павшим на тропу

запятнанным, холодным серебром

взгляни назад, на день, что был потерян

взгляни вперед, на ночь… всё смущено

качается пустая паутина

и ветер стонет жалобу разлуки.

«Песня старому другу», Рыбак

Восторг возносит нас, а горе, уж будьте уверены, подавляет. Представьте лесоруба, вставшего лицом к чаще с топором в руках. Еще миг — и он двинется вперед. А теперь представьте первую линию деревьев, крепко держащихся корнями за землю, но беспомощных перед человеком. Не ускорят бег соки, струящиеся по корням, не забьются в страхе согретые солнцем листья. Мир не изменит свойств своих. Что же можно поделать? Ничего нельзя, ясное дело. Лесоруб машет топором, быстрым как молния и прекрасно-равнодушным, и не слышит жалобного хора.

Что это, нелепая выдумка? Для некоторых — вероятно, для многих — так и есть. Но помните: сочувствие — не игра.

Повернем же время. Сумрак уже наступает, но еще слабо и почти незаметно. Одинокий всадник встал на гребне, озирая лагерь рудокопов. Солнце еще светит. Пыль волнуется, пронизанная золотом. Ничто и не думает успокаиваться. В затененной яме снуют фигурки рабочих.

Его тоже увидели. Старик спешит подняться по тропе. Вестник бежит к главному зданию, раскорячившемуся между отвалов.

Началось.

— Новый гость? Пришел за мальчишкой? Да что такого в проклятом сосунке? — Но Горласу Видикасу не интересен был ответ, да и вестник не смог бы ничего объяснить, ибо был тут же послан за мастером. Горлас встал, натянул плащ, прихватил перчатки тонкой оленьей кожи и вышел. Представляется возможность насладиться, убив еще одного дурака? Он надеется, что так оно и есть.

Это не тот старый помпезный ублюдок Коль? Было бы идеально. Кто знает, вдруг призрак госпожи Симтали пробудится от последнего его хрипа, завоет, выражая радость перед свершившейся местью, перед закономерным завершением истории предательства, омрачившего ее последний праздник. Разумеется, это скорее дело Ханута Орра и Шардена Лима, но Горлас рад будет подобрать нежданно свалившиеся дивиденды, плату за расправу над старыми заговорщиками.

Смерть Коля также освободит кресло в Совете. Горлас улыбался, размышляя об этом, стуча подошвами по деревянным ступеням лестницы. Скромный Малый предложит свою цену, и перед дарами торговца благодарность Ханута и Шардена явно покажется сборами из нищенской кружки. Его вдруг посетило странное видение: пять — шесть нищих, бродяг и еще того хуже собрались в заброшенном доме, сгрудились на сыром полу вокруг убогого угощения — кусков мякинного хлеба, заплесневелого сыра. Он навис над ними, словно незримый дух… и ощутил, что круг не замкнут. «Кого-то не хватает. Кого же?»

Он одернул себя, прогоняя видение, и понял, что стоит на площадке лестницы, держась рукой за перила. В последний миг, когда рвалась пригрезившаяся ему сцена, он подумал, будто заметил еще кое-что… труп под густыми ветвями деревьев?.. лицо, обернувшееся, чтобы встретить его взгляд?.. но все уже пропало.

У Горласа вдруг пересохло во рту. Видение послано кем-то из богов или духов? Ну, если так, то он или они плохо старались — Горлас ничего не понял, не уловил смысла.

Он натянул перчатки и продолжил подъем, вновь оказавшись под лучами благословенного солнца. Все окрасилось золотым. Никогда ему не понять бедняков, их глупость, отсутствие дерзания, леность. Столь многое лежит в пределах досягаемости — неужели они не видят? Да как смеют они жаловаться, гнусить, кидать завистливые взоры, когда он просто идет и берет все, что захочет? Пусть падут на обочину дороги, пусть дергаются под ногами. Он идет туда, куда желает, и если придется растолкать их или раздавить — будет именно так.

Да, он мог бы родиться в грязной канаве — и все равно оказался бы там, где пребывает сегодня. Он по самой природе своей побеждает и выигрывает. Пусть дураки завидуют и жалуются. Тяжкий труд, дисциплина, решимость схватить удачу, едва она пролетит мимо — вот чего не хватает таким людям. А вот энергии для жалоб у них вечно в избытке. Жалость к себе — напрасная трата энергии. Она, словно кислота, разъедает стенки своего сосуда.

Обогнув холмик, он увидел ожидавшего его человека. Это был не Коль. Но и незнакомцем его не назовешь, внезапно осознал Горлас. «Боги, может ли такое быть? Опонны, вы благословили меня? Господин, подтяни его поближе. Госпожа, подтолкни меня посильнее!»

Молодой человек (ну, они вообще-то были одного возраста, но не на взгляд Горласа) увидел его, не спеша спешился, обошел коня и встал посреди тропинки.

— Неужели она так глупа, что послала тебя сюда?

— Как, ты знаешь меня?

Горлас улыбнулся: — Я видел тебя лишь однажды, несколько дней назад. С другой стороны улицы. Знаешь, у тебя был виноватый вид. Ты выглядел как трус. Как там твое имя? Хочу знать твое имя, чтобы в точности рассказать ей о произошедшем. Но сначала избавлюсь от тебя и… твоего тела.

Мужчина стоял опустив руки. — Я здесь не ради Чаллисы, — произнес он.

— Думаешь, это твоя идея? Чудно. Но должен сказать… я хорошо ее узнал, гораздо лучше тебя. Она поработала над тобой, забила голову — она считай что за руку тебя привела. Но ты такой тупой, что не понимаешь. Конечно, слишком умный ей был не нужен — слишком умный понял бы ее злобные планы и ушел. Или убежал.

Мужчина слегка склонил голову. — К чему всё это, Горлас Видикас?

Горлас вздохнул, оглянулся на мастера — тот стоял и внимательно слушал — «да, что-то нужно будет с ним сделать» — и снова посмотрел на противника. — Раз уж ты такой трус, что не называешь имя, придется мне срезать с тебя лицо и принести ей, в доказательство. Поглядите-ка! Ты даже меч не взял! Мастер, рапира Муриллио еще у нас? Забыл спросить: ты ее отослал с телом?

— Не помню, господин. Пойти поискать?

— Да, найди какой-нибудь меч. Любой сойдет. Вряд ли этот вообще знает, как им орудовать. И поспеши, иначе мы потеряем свет и толпа внизу устанет ждать. — Он улыбнулся мужчине: — Они стали кровожадными. Моя вина…

— Да, насчет Муриллио…

— Ах, вот зачем ты пришел? Дуэль была честная. Он просто не совладал с моим мастерством.

— Где мальчик?

— Что, ты за ним? Трудно поверить. Кто этот мальчик — потерянный принц или еще круче? Но это уже неважно.

— Неважно?

— Да. Боюсь, он умер.

— Понимаю.

— Все еще интересно? Увы, это уже не важно. Ты все равно останешься. Подозреваю, ты уже готов сбежать, но, уверяю, я порублю тебя, не успеешь вскочить на коня. Отличный конь. Рад буду забрать в свои конюшни. Скажи, ты дерешься на дуэли еще лучше Муриллио? Должен. Иначе ничего не выйдет.

Мастер успел пройти половину лестницы, он выкрикнул приказ на ходу и вверх уже спешил какой-то парень, принесший меч — не рапиру Муриллио, но найденный в одной из шахт. Тонкий, заостренный на конце и малость погнутый. Железо, как-никак, хотя лезвие покрыто толстой патиной, а края зазубрены. Рукоять — как увидел Горлас, когда пыхтящий мастер вернулся и передал оружие — даже не обернута.

— Извини за плохой захват, — сказал он. — Но ты сам должен был приготовиться.

— Каково это, — спросил молодой человек, — убивать старика?

— Честная дуэль…

— Вы согласились биться до смерти? Сомневаюсь, Видикас.

— Мне не нравится, когда так небрежно произносят фамильное имя — особенно такой трус, как ты, не назвавший себя.

— Ну, жена зовет тебя Бесполезным. Если предпочитаешь…

Горлас швырнул меч к ногам молодого человека; он лязгнул, подняв золотистую пыль. — К оружию, — прохрипел он. — До смерти.

Мужчина не стал поднимать меч. Он стоял как и раньше, лишь немного пошевелил головой.

— Ты поистине трус, — сказал, вытягивая рапиру, Горлас. — Трусы не заслуживают благородного обращения, так что отбросим условности…

— Я ждал, когда ты сам скажешь.

* * *

Мастер, вставший неподалеку от них, ощущал боль в груди. Он задыхался и облизывал пересохшие губы. Пожилой человек всего на миг опустил глаза… и сцена перед ним совершенно изменилась.

Горлас Видикас тяжело упал лицом вниз. Рапира вывалилась из руки и застряла в придорожной траве. Взлетела и медленно осела пыль.

Незнакомец (разве он пошевелился? мастер не был уверен) поглядел на него и сказал: — Вы слышали, как он отверг правила дуэли, не так ли?

Мастер кивнул.

— И, если хорошенько вспомнить, уважаемый господин — слышали ли вы, чтобы я бросал формальный вызов?

— Ну, я как раз был на полпути вниз…

— Но, уверен я, не за пределами слышимости.

— О, да. Или вы шептали.

— Подумайте еще. Горлас бахвалился без перерыва — я не смог бы даже словечка вставить.

— Тоже верно.

— Мы пришли к соглашению?

— Не могу ничего решить, — заявил мастер. — Я ж работал на этого человека.

— Ну, он теперь вряд ли потребует у вас отчета.

— Гм. Подозреваю, что так.

Пришелец пожал плечами: — Так делайте что сочтете нужным. — Тут он поглядел в яму. — Кажется, они готовы отпраздновать событие.

— Еще не решили.

— Не решили?

— Не уверены, что придущий на смену Видикасу, будет лучше. Вот так.

— Вероятно, они успели понять, что все хозяева одинаковы.

Мастер кивнул: — Не думаю, что вы из благородных.

— Да уж нет.

— Да, вы ближе к тем, что внизу. Или ко мне.

— Полагаю. — Мужчина подошел к трупу Горласа Видикаса, наклонился и перевернул на спину. Мастер увидел в груди рукояти двух глубоко вонзившихся ножей.

И решил облизнуть губы еще раз. Пыль почему-то показалась слаще. — Понимайте что-нибудь в законах насчет наследования, а?

— Простите?

— Вроде того, если я плачу ему долг…

— Без понятия. Хотя думаю… если вы просто затаитесь и будете поджидать, не придет ли кто-то за долгами, это никто не сможет назвать незаконным. Не так ли?

— Мне кажется правильным, — согласился мастер.

Мужчина вытащил ножи, вытер кровь о грязный, мятый плащ. — Он верно сказал насчет Харлло?

— Что? А. Точно. Малец пытался сбежать и был убит.

Мужчина вздохнул и выпрямился. — Вот дерьмо, Муриллио, — прошептал он. — Прости.

— Погодите… этот Харлло — чем он так важен? Я думал… — Мастер взмахнул рукой, указав на труп (очевидно, он имел в виду не только Горласа, но и человека, убитого ранее), — все эти смерти. Кто такой Харлло?

Незнакомец прошел к коню и прыгнул в седло. Натянул поводья… — Сам не уверен. Все так быстро началось… ну… — Он заколебался. — Это был мальчик, которого никто не любил.

Даже тертый и мятый жизнью мастер нервно моргнул. — Почти все такие кончают здесь. Почти все…

Мужчина глядел на него с коня.

Мастер удивился тому, что на лице незнакомца не видно торжества. Он вообще не понимал, что написано на его лице… но явно что-то не подходящее к ситуации.

Незнакомец развернул коня и поскакал по дороге. Назад, в город.

Мастер выкашлял сгусток вонючей мокроты, сделал шаг и метко сплюнул на лицо мертвого Видикаса. Затем повернулся: — Мне нужны три стражника и три самых быстрых лошади!

Посыльный заспешил. Из ямы донесся взрыв грубого хохота. Мастер хорошо понимал чувства рабочих. Кивнул сам себе: — А туды сюды, все равно выкачу им бочонок эля!

* * *

Резак ехал в сгущавшейся полутьме. Конь первым ощутил потерю воли, ведь всадник совсем перестал управлять им. Животное перешло с галопа на рысь, потом на шаг. Потом вообще встало на краю дороги, опустив голову к клочкам травы.

Резак поглядел на руки, а руки сами бросили поводья. Он начал рыдать. Он рыдал по Муриллио, по мальчику, которого так и не увидел. Но сильнее всего он плакал по себе самому.

«Приди ко мне, любимый».

Через недолгое время мимо прогрохотали трое всадников, даже не обратив на него внимания. Стук копыт долго не затихал; облачка пыли повисли, блестя в свете звезд.

* * *

Веназ — герой. Веназ послушно исполняет приказы; и если они влекут расправы и убийства, быть по сему. Ни вопросов, ни жалоб. Он вернулся наверх, исполнившись мрачного торжества. Еще один побег сорван, еще одно послание нарушителям доставлено. Но он любит делать все тщательно. Ему нужно убедиться.

Поэтому, подтвердив за собой привилегированный пост начальника кротов, он взял моток узловатой веревки и вернулся в тоннель. Не по приказу. Это зов души. К тому же, когда он вернется, принеся доказательства гибели Бейниска и Харлло, Горлас Видикас сможет его оценить и Веназ окажется в новой жизни. Хорошая работа — великая награда. Простые истины.

Затопивший часть Сундука поток уже успел стечь куда-то под землю, облегчив путь к трещине. Он дошел до провала и встал на колени, внимательно слушая — убеждаясь, что никто не выжил, никто не скребется в непроглядной черноте. Затем, удовлетворившись тишиной, сбросил с камня петлю веревки Бейниска и надел собственную. Кинул моток за край. До предела завернул фитиль фонаря и привязал его к ноге.

Начал осторожно спускаться.

Сломанные, окровавленные тела внизу. Их убили камни, не Веназ, он даже веревку не сам перерезал. Это сделал дурень Бейниск. Но Веназ сможет все приписать себе. Ничего плохого в том не будет.

Даже с отдыхом на каждом узле руки и ноги вскоре заболели. Он даже не обязан этого делать. Но, может быть, именно это и сделает его особенным в глазах Горласа Видикаса? Благородные ценят нечто особенное, таинственное. У них врожденные таланты и способности. Он должен показать Большому Человеку свои таланты.

Фонарь звякнул внизу; Веназ поглядел и различил в тусклом свете изломанные камни. Через несколько мгновений он и сам оказался на дне. Камни опасно зашевелились под ногами. Он отвязал фонарь и прибавил газ на две отметки. Круг света расширился.

Он увидел ноги Бейниска — потертые подошвы мокасин, залитые черным лодыжки (из обеих торчат сломанные кости). Кровь уже не течет — Бейниск мертвей мертвого.

Он подошел ближе, уставился в разбитое лицо. Удивился улыбке, застывшей на нем.

Затем Веназ присел. Он сможет забрать кошель Бейниска, а с ним все ценности мертвеца: крошечный нож с рукояткой слоновой кости, так нравившийся Веназу; с десяток медяков, плату за особые поручения; серебряк, которым Бейниск особенно дорожил, ведь на нем изображен город под какой-то радугой или огромной, во все небо, луной — монета, как рассказал кто-то, из Даруджистана, из древних времен Тиранов. Все сокровища перейдут Веназу.

Но кошеля не оказалось. Он перекатил тело, осмотрел кровавые лужицы. Нет кошеля. Даже завязочки нет.

Может, он отдал его Харлло. А может, потерял в проходах — Веназ его не заметил, но тщательно всё осмотрит на обратном пути.

А теперь пора найти второго, мальчишку, которого он ненавидит почти так же, как Бейниска. Он всегда смотрел так, будто умнее всех, настолько умнее, что простые люди вызывают жалость. Он легко улыбался и говорил приятные вещи. Ему было просто выглядеть вежливым и добродушным.

Веназ отошел от трупа. Чего-то не хватало… и не только тела Харлло. Еще миг — и он понял. Веревка. Она должна была упасть с треклятого утеса прямо на Бейниска. Веревка пропала — и Харлло с ней.

Он прошелся по расселине и через два десятка шагов достиг края, поняв, что находится на мостике из провалившегося камня. Расселина уходила на неизмеримую глубину. Воздух поднимался снизу, сухой и горячий. Испугавшись мысли, что стоит на чем-то, готовом в любой момент провалиться, Веназ поспешил в противоположном направлении.

Харлло, скорее всего, тяжело ранен. Должен быть. Если не… а может, он уже стоит внизу с веревкой и ждет Бейниска. Во рту у Веназа вдруг пересохло. Стал неосторожным. Это может плохо кончиться, точно. Нужно сначала догнать недоноска и прикончить. Мысль послала холодный трепет по всему телу — на деле он еще никого не убивал. Сможет ли? Придется. Надо же всё исправить.

Мостик пошел слегка наклонно, вверх; камни лежали непрочно, из трещин вырывались потоки свистящего воздуха. Он шагал осторожно, но под ногами все равно скрежетало. Еще пятнадцать шагов — и новый провал. Озадаченный Веназ подошел к краю. Он увидел вторую стену расселины, в свете фонаря разглядел в стене треугольный, круто изгибающийся пролаз.

Бейниск никогда не смог бы пройти здесь. Но Харлло мог и прошел — это единственный путь с мостика.

Веназ снова привязал фонарь и с трудом влез в кривой ход.

* * *

Сколько времени минуло? Давно ли он поднимается почти вертикально? Веназ уже не обращал внимания на подробности. Он оказался во тьме, в мире каменных стен — сухой ветер дует в бок, правая рука стонет от усталости. У него течет кровь. Он воняет потом. Он превратился в массу, покрытую ссадинами и порезами. Но тут трещина стала расширяться, под ногами оказались естественные неровные ступени, и он смог отдыхать на каждой благословенной площадке, успокаивая трепещущие мышцы. Лаз превратился во вполне проходимый «колодец». Он мог глубоко дышать. А потом — новая неудобная трещина, идущая перпендикулярно колодцу.

Веназ заколебался, но влез в нее, чтобы поглядеть, далеко ли она ведет — и тут же почуял запах почвы, слабый и затхлый. Еще немного — и оказался в горизонтальной выемке, засыпанной лесным опадом. За кружащими голову запахами — еще один, острый, свежий. Он разжег фонарь и вытянул перед собой. Увидел и услышал, как по каменной осыпи катятся голыши, утопая среди мертвых мхов и листьев.

Он поспешил к началу осыпи, поглядел вверх.

И увидел Харлло — всего лишь на расстоянии роста двенадцати человек. Мальчик распластался на камнях, делая слабые попытки ползти.

Да, он выследил мальца.

Веназ улыбнулся и быстро закрутил фонарь. Если Харлло поймет, что его нашли, он может пнуть ногой и пустить смертельную лавину — хотя, разумеется, сделав так, он погребет и себя самого. Харлло не дурак. Одно неверное движение — и погибнут оба. Настоящий риск будет тогда, когда мальчишка окажется наверху, выберется. Тогда он может стать опасен.

Ах, что за запахи! Чистый, свежий воздух. Тростники и грязь. Берег озера.

Веназ поразмыслил, потом еще. И выработал план. Отчаянный, рисковый. Но у него нет выбора. Так или иначе, Харлло услышит его карабканье. Ну и пусть.

Он засмеялся низко и гортанно — зная, что такой звук проползет над камнями, словно сотня змей, вольет ледяной яд в сердце Харлло. Засмеялся и захрипел: — ХАРРРЛЛО! НАШЕЛ ТЕБЯЯЯЯ!

И услышал ответный крик. Скорее писк раздавленного ногой щенка, скулеж нестерпимого ужаса. О, как хорошо!

Именно паника ему и нужна. Не такая, чтобы малец безумно задергался и полетел вниз, но такая, чтобы он выскочил и побежал в ночь. Чтобы бежал и бежал. Веназ бросил фонарь и полез кверху.

Осыпь измучила его. Они оба, словно червяки, ворочались среди пыльных глыб глинистого сланца. Отчаянное бегство, отчаянное преследование. Оба заперты в ловушке стучащих сердец, задыхающихся легких. Оба еле ворочают ногами, судорожно ползут. Крошечные обвалы заставляют их замирать, простирая ноги и руки, задерживая дыхание, зажмуриваясь.

Веназ его убьет. За все за это Харлло должен умереть. Теперь нет выбора, и Веназ обнаружил, что мысль о выдавливании жизни из мальца больше не пугает его. Руки вокруг цыплячьей шеи, лицо Харлло становится синим, потом серым. Выпавший язык, выпученные глаза — да, совсем не трудно.

Сверху вдруг зашуршало. Полился поток камешков. Веназ понял, что остался на склоне один. Харлло долез до поверхности и, слава богам, он бежит.

«Твоя ошибка, Харлло. Я тебя достал. Руки уже не горле.

Я тебя достал».

Не только они выбрались наружу. Послышались новые шорохи — из тайников, из мест укрытий, из уродливых гнезд. Невидимые среди потоков тьмы существа тенями скользили в ночь.

* * *

Зорди смотрела, как убийца, ее муж, покидает клетку лжи, которую она с ним с нелепой иронией продолжают звать домом. Едва затихли его резкие шаги, она вошла в сад и встала на краю каменного круга. Поглядела в небо — но луны еще не было, яркий блеск еще не заглушил голубые огни газового света.

В голове зашептал голос — тяжелый, размеренный голос. То, что он сказал, заставило забиться сердце спокойнее, принесло мир в разум. Сам его тон, сама размеренность — ужасное наследие смерти.

Она принесла из кухни единственный приличный нож и поднесла лезвие к запястью. Замерла в странной, зловещей позе.

В городе в этот же миг Газ вошел в переулок. Он желал найти кого-нибудь. Хоть кого. Убить, превратив в месиво. Сломать кости, выдавить глаза, содрать губы с острых обломков зубов. Предвкушение — сама по себе чудная игра. Не так ли?

В другом доме — наполовину жилище, наполовину мастерской — Тизерра обсушила вымытые руки. Все ее чувства вдруг взбунтовались, как бы порезанные битым стеклом. Она колебалась, она прислушивалась, слыша лишь свое дыхание, слабые звуки жизни, такой ужасающе хрупкой. Что-то началось. Она поняла, что напугана.

Тизерра поспешила к известному ей месту. Начала бешено нащупывать и вскоре добралась до тайника, в котором муженек спрятал драгоценные дары Синих Морантов.

Пусто.

Да, сказала она себе, муж у нее не дурак. Он умеет выживать. Самый главный его талант. Он обставит всех. Он ни разу не пересек опасной грани, не попал в игры Опоннов. Он берет то, что сможет. Он делает то, что умеет…

Она стояла, чувствуя себя беспомощной. Чувство совсем, совсем неприятное. Кажется, грядущая ночь растянется бесконечностью.

* * *

Дымка спустилась на нижний этаж и помедлила. Бард сидел на краю сцены и настраивал лиру. Дюкер за обычным своим столиком хмурился на кружку эля, охватив ее руками так крепко, словно душил суровую, непокорную судьбу.

Дергун… Дергун в тюрьме. Сциллара вышла несколькими звонами ранее и не вернулась. Баратол проводит в своей камере последнюю ночь — утром фургон повезет его на какие-то железные рудники.

Хватка лежит наверху с закрытыми глазами, дыхание ее едва заметно. Она, правду сказать, ушла. Вероятно, никогда не вернется.

Дымка натянула плащ. Никто не уделил ей и капли внимания.

Она вышла из бара.

* * *

С той поры, как прекрасная ужасная женщина его покинула — давно ли, дни, недели, годы, Чаур не знал — он сидел один, сжимая в руках копье, которое когда-то дал Резаку мертвец в маске, и качался из стороны в сторону. А потом ему захотелось уйти. Почему? Потому что снаружи без конца галдят чайки, и лодка повизгивает как крыса в кулаке, и шлепки воды зовут его отлить.

Еще нужно найти Барала. Его лицо всегда было добрым. Легко вспомнить. Лицо, похожее сразу на Ма и Па в одном лице, отчего вспомнить еще легче. Без Барала мир стал холодным. И мерзким, и всё непрочное, и всё липнет, хотя не нужно совсем.

Итак, он уронил копье, встал и вышел.

Найти Барала. Да, он знает, где его искать. Откуда знает, никто не может сказать. О чем он думает, никто не может вообразить. Как велика и глубока его любовь, никому неведомо.

* * *

Злоба стояла на улице, напротив адского имения, временного прибежища адской ее сестрицы, и раздумывала над следующим шагом — каждый ход мысли сопровождался постукиванием пальчика по ярко накрашенным, полным губам.

Но тут палец замер на середине пути. Она не спеша склонила голову к плечу. — Ох, — прошептала она. И снова: — Ох.

Ветер завыл вдалеке.

Но, конечно же, это совсем не ветер.

— Ох.

И как это повлияет на всё?

* * *

Стражник, в очередной раз презрев тупую ломоту в груди и уколы боли, пронзающей левую руку, вышел из двора казарм и начал обход, направляясь к Приозерному району и стене, отделяющей его от района Дару. Ночные убийства теперь происходили и по ту, и по эту сторону стены. Может быть, на этот раз ему улыбнется удача, он увидит что-то — кого-то — и все встанет на свои места. Может быть.

Он запросил помощи мага или некроманта, но увы — в таких дела колеса бюрократии скрипят неспешно. Чтобы ускорить их вращение, нужна гибель кого-то значительного. Но он не хочет ждать. Поиск убийцы стал для него личной «священной войной».

Ночь выдалась странно тихой, если учесть, что наступила кульминация Празднества Геддероны. Он говорил себе: почти все люди еще сидят в барах и тавернах. Но при этом замечал в любом встречном неестественное беспокойство. Все спешили пройти мимо с напряженными лицами. Где буйства? Где безумные танцы? «Рано еще», сказал он про себя. Однако слова показались плоскими, лишенными смысла.

Он слышал, как бушует буря на южных равнинах. Размеренный грохот грома, завывания ветра… он внушал себе, что поддался предощущению грядущей непогоды. Всего-то. «Пузырьки в воздухе», как говорится. Такое всегда бывает перед штормом.

Он ускорил шаг, морщась от тупой боли в груди, все еще ощущая прощальный поцелуй жены и руки детишек, тянувших его за пояс.

Он был человеком, который никогда не ищет сочувствия. Который делает лишь то, что должен. Подобные люди появляются в мире — в любом мире — лишь иногда, рефреном блаженной песни, мелодичным фрагментом, случайно расслышанным в буйной какофонии.

Представьте мир без таких вот душ.

Да, всё было бы ещё хуже.

* * *

Изрядное время простояв молча, в унылом созерцании стен запечатанного склепа, четверо скорбящих пошли назад, в «Гостиницу Феникса». Там Миза вскоре совершит печальное открытие — хотя, если подумать, оно удивит ее не так сильно, как можно было бы ожидать.

Но через пятьсот шагов Раллик Ном вдруг застыл на месте. — Должен покинуть вас, — сказал он остальным.

— Крюпп понимает.

И ассасин прищурился, глядя на коротышку с торжественно-невозмутимым лицом.

— Куда, — спросил Раллик, — это заведет, Крюпп?

— Грядущее, друг мой, всегда стоит отвернувшись, хотя и глядит на нас.

На этот нелепый, непонятный трюизм Коль хмыкнул: — Боги подлые. Крюпп…

Но Раллик уже успел отвернуться и уйти в устье поперечного переулка.

— Меня всю выворачивает, — простонал Миза.

Коль снова хмыкнул. — Идем. Мне нужно найти другую бутылку. И чтобы то, что в ней налито, действовало как следует.

Крюпп послал ему радостную улыбку. Неискреннюю? Надо признаться… да.

* * *

Себа Крафар, Мастер Гильдии Ассасинов, оглядел маленькую армию убийц. Тридцать один человек. Да, абсурдное сверхпревосходство — но даже такое число не вселяло в него ожидаемой полной уверенности. — Смехотворно, — пробурчал он сам себе. И сделал жест рукой.

Толпа разделилась на три группы; каждая поспешила в заданном направлении, чтобы подойти к цели в нужное время.

К утру в Совете освободится место. Залитое кровью, да — но разве такое случится в первый раз?

* * *

Шарден Лим видел перед собой блестящее будущее. Он наконец — то (если все пройдет по плану) выйдет из тени Ханута Орра. И затащит Видикаса в свою тень. Они ведь будут делить одну женщину, а в таких ситуациях не бывает долгого равновесия — особенно если учесть полнейшую бесполезность Горласа в деле ублажения Чаллисы. Итак, Горлас Видикас обнаружит, что счастье жены зависит не от него, а от друга, разделившего с ним удовольствие — от Лима. Когда появится первый ребенок, кто усомнится в отцовстве? Наследник из древнего рода, идеальная узурпация Дома Видикас.

Этой ночью он вышел один, запутанным маршрутом прошел к имению Видикаса и встал напротив входа, осматривая скромное, но отлично построенное здание. Построен скорее в гадробийском стиле. Квадратная угловая башня, более высокая, чем кажется, помещения внутри отданы пыли и паукам — почти такие же постройки можно увидеть там и тут в районе Гадроби и к востоку от города. Три стены покрывают лозы, выползшие из сада. Если бы эта башня была деревом, она была бы столетним мертвым деревом. Сгнившим изнутри. Первый резкий порыв ветра сломает его. Кровь гадробийцев среди благородных Домов — это помеха. Всегда так было, всегда так будет.

Когда Шарден завладеет имением, башня падет. По крови он чистый дарудж. Как и Чаллиса.

Он услышал, как лошади несутся на опасной скорости из нижней части города; еще мгновение — и показались трое всадников, натянули поводья перед воротами.

Шарден Лим нахмурился и поспешил подойти к ним.

Какие-то охранники из глубинки. Спешившись, они сконфуженно встали у ворот. Лошади покрыты пеной, машут головами, с губ капает слюна.

— Вы, трое, — крикнул Шарден. Они повернулись. — Я Советник Шарден Лим, я навещаю имение Видикаса. Если вы привезли послание Госпоже Чаллисе, передайте мне. — Подойдя поближе, он снисходительно улыбнулся. — Она женщина нежная — впускать перед ее очи трех потных мужчин не годится. Уверен, вы поняли…

— Извините, Советник, — сказал один из охранников, — но мы привезли дурные вести.

— О? Выкладывайте без промедления.

— Горлас Видикас, мертв, господин. Убит на дуэли сегодня вечером. Нам велели сначала ехать ко вдове, потом к Элдре — Железоторговцу. То есть следовало бы сначала ехать к нему, но Мастер настаивал. Как любезность. Как дань уважения.

Шарден Лим пялился на него. В голове мысли обгоняли друг дружку.

— И не дуэль вовсе, — прогудел другой охранник.

— Что такое? — воскликнул Шарден. — Ты, выйди вперед. Что ты сейчас сказал?

Мужчина явно был напуган, но все же показался на глаза советника, отвесил низкий поклон. — Он был злодейски убит, господин. Мастер говорит, что все законом, но мы видели своими глазами, господин. Два ножа…

— Два ножа? НОЖА? Ты уверен?

— Господин, всему виной другая дуэль. Это месть была. Убийство. Советник Горлас Видикас убил другого человека, а потом и этот показался. Два ножа как блеснут — вы даже не увидели бы их. Советник Видикас рухнул как подкошенный, господин. Сразу умер. Сразу.

— Как знакомо звучит, — сказал Шарден Лим. — Слушайте меня, вы трое. Один поедет в имение Орра и все передаст Советнику Хануту. Двое других, найдите себе на ночь хорошую гостиницу, велите хозяину угостить вас. Счет прислать в дом Советника Лима. Ну, давайте.

Последовал спор, кому куда ехать и в какой гостинице встретиться после выполнения задания. Потом охранники уехали.

Гром за юге стал сильнее. Он слышал ветер, хотя на улице было еще спокойно. Шарден Лим подошел к воротам, потянул за плетеный ремешок звонка в узкой нише. Ожидая прибытия сторожа, он думал, как лучше доставить плохую новость. Нужно придать лицу скорбное выражение. Что-то более пристойное, чем злобная ухмылка. Но ему никак не удается ее прогнать с губ.

Она теперь вдова. Уязвима. Наследников нет. Кузены и сомнительные родственники начнут подкопы, ими внезапно овладеют амбиции. Они станут клясться в кровном родстве с Видикасом, чтобы утвердить права на временное управление Домом. Без сильных союзников ее сломают через неделю.

Едва Ханут Орр услышит новости, разузнает детали, ум его наполнится жаждой мести — а также и немалой долей страха. Шарден уверен в этом. Он даже не вспомнит о Чаллисе, по крайней мере сейчас, пока открыты все возможности. Следующие два дня станут критически важными, и Шардену нужно поскорее утвердиться под боком у Чаллисы, не оставив места Орру. Ведь в нем также взыграют амбиции.

Глазок скрипнул и снова закрылся. Ворота отворились. — Дом Видикас приветствует Советника Лима, — сказал сторож, склонившись и словно обращаясь к сапогам Шардена. — Госпоже сейчас же сообщат о вашем прибытии. Если изволите, пройдемте со мной.

И они вошли в имение.

* * *

Она нерешительно глядела в гардероб, обдумывая, какой же тряпкой закрыть почти нагое тело. Все одежды были предназначены для ношения поверх других одежд, как и подобает знатной госпоже, встречающей гостя; но, по правде говоря, она не собиралась церемониться. Она уже готовилась отойти ко сну, или, скорее, неподвижно пролежать на кровати остаток ночи.

В одиночестве. Неважно, вернется ли муж. Она будет смотреть в зернистую темноту. Заставить ее пошевелиться сможет лишь новый бокал вина, или новая трубка, или прогулка по призрачному, молчаливому саду.

Прогулки ее стали напоминать поиски чего-то, непонятно чего… и она станет следовать за желаниями, даже понимая: то, что она ищет, находится вовсе не в саду. Это «непонятно что» не отыскать в ночном саду, в кружении завитков дыма, в глотках крепких напитков, заставляющих неметь язык.

Наконец она выбрала полупрозрачный, текучий наряд, лавандовый, весь из кружев, как завитки ладанного дыма. Натянула на голые плечи. Широкая полоса такой же ткани прикрыла торс под грудью, плотно обтянув живот и бедра. Невесомая материя совершенно не скрывала грудь.

Шарден Лим явил нетерпение. Непроходимую грубость. Он сидит и потеет в гостиной, зрачки расширены от жалкой похоти. Он вовсе не таков, каким желает казаться — стоит лишь сорвать обличье умелого распутника. Всё лишь чары, уклончивые взоры, ловкая ложь.

Весь треклятый мир, знает она, сделан из тонкой фанеры. Иллюзия красоты не выдерживает пристального взгляда. Всё вокруг — неуклюжая дешевка. Вот истина. Пусть рисует то, что хочет — канва скоро покроется пятнами.

Она пошла встречать его босиком. Воображая шепотки слуг, горничных и лакеев, охранников, никогда не отходящих далеко, хотя она их даже не слышит. Ее нельзя тревожить. Собственность нужно беречь. Во всех смыслах. Они будут ждать, пока она не пройдет мимо, и пойдут сзади, невидимые ей. Это же их право, награда за жизнь в услужении, за все поклоны и унижения, за все действия, призванные убедить ее и ей подобных, будто все вокруг стоят бесконечно ниже. Они превосходят всех — голубая кровь, богатые купцы, знаменитые семьи и так далее.

Хотя суть в том, что миром успеха правят только удача и неудача. Привилегии рождения, внезапная гармония сил, нарушение равновесия шансов, в котором позже видят улыбку фортуны. О, все они станут возражать — «любой может» — станут славить талант, мастерство и острый ум, как будто всё это играет важную роль. Но Чаллиса убеждена: даже бедняки, отверженные, зачумленные и осужденные могут обладать острым умом и талантами — и что из того? Они бегут за несуществующей удачей, и награды ускользают из их рук.

Слуги кланяются, скрывая, что они даже физически ничуть не ниже господ. Разве не доказательство непрочности любого превосходства?

Она открыла двери и величаво вошла в гостиную. — Советник Лим, вас бросили здесь одного? Никто не потрудился поднести напитки? Какое безобразие…

— Я отослал слуг, — оборвал он. Она увидела на его лице странное выражение, следы борьбы противоречивых и опасных чувств.

— Вы даже не налили себе вина. Позвольте мне…

— Нет, спасибо, Госпожа Чаллиса. Хотя вам, возможно, и следует выпить. Да уж.

Он встал, выбрал графин и бокал. Она смотрела, как льется в хрусталь янтарное вино, как переливается через край. Наконец он выпрямил графин. Еще миг смотрел на бокал… и повернулся к ней. — Госпожа Чаллиса, у меня ужасные новости.

«Тогда почему ты чуть ли не смеешься?» — Ах. Говорите же, Советник.

Он сделал шаг. — Чаллиса…

Она тут же поняла: что-то не так. Слишком он возбужден новостью. Алчет увидеть, как она ее воспримет. Сегодня его не тело интересует. А она вышла полуодетая, как пьяная шлюха. — Извините меня, — сказала она, отступая и поприличнее запахивая наряд.

Он едва ли заметил ее движение. — Чаллиса. Горлас убит. Твой супруг мертв.

— Убит? Но он за городом, в лагере шахтеров, он… — тут она замолчала, поразившись, как быстро неверие становится уверенностью.

— Убит прямо в лагере, — сказал Лим. — Это был контракт? Не понимаю, кто мог… — И тут он замолчал, устремив на нее острый, пронизывающий взгляд.

Она не готова была услышать прямой вопрос, так что пошла за бокалом, подняла, не обращая внимания на то, что расплескивает вино, и выпила.

Он сдвинулся в сторону и все так же молча смотрел на нее.

Чаллиса ощутила головокружение. Думать стало трудно. Чувства и подозрения, истины и страхи обгоняли друг дружку — ей тяжело было дышать.

— Чаллиса, — прошептал Шарден Лим, вдруг подходя совсем близко. — Были другие пути. Ты могла бы придти ко мне. Если всё выплывет наружу, тебя вздернут… ты понимаешь? Падет твой отец… весь Дом Д’Арле. Сам Совет содрогнется до основания… Дыханье Худа, Чаллиса! Если кто-то откроет истину…

Она поглядела на него и сказала ровным тоном: — Какую истину? О чем вы, Советник Лим? Моего мужа убили. Надеюсь, вы и Совет откроете расследование. Ассасина следует найти и наказать. Благодарю, что приняли на себя нелегкую обязанность, известили меня. А теперь прошу вас уйти. Уже поздно, господин.

Он смотрел на нее словно в первый раз. Потом отступил и потряс головой. — Я даже не подозревал, Чаллиса, что ты такая…

— Что я какая, Советник?

— Может… ах, то есть… вы вправе потребовать место в Совете. Или назначить кого-то по собственному усмотрению…

— Советник Лим, эти вопросы могут подождать. Вы такой бесчувственный. Прошу, покиньте же меня.

— Конечно, Госпожа Чаллиса.

Когда он ушел, она не пошевелилась. Кубок все еще был в руке, пальцы перепачкались липким вином.

Расследование. Да, оно будет тщательным. Допросят слуг. Откроются неприличные вещи. Сам Шарден…. да, он, наверное, уже спешит не домой, а в имение Орра. Бежит по улицам в растущем отчаянии. Думает, как скрыть следы.

Но ее это не заботило. Судьба Шардена Лима не имеет значения.

Получилось. Она получила именно то, на что рассчитывала, именно то, о чем молилась. Для себя. Для них. Нет, нет, для нее.

Он убил ее мужа. Потому что она попросила. Почти наверняка его повесят. Шарден станет произносить речи, указывать пальцем, чтобы все смотрели не на него; обвинение запылает убийственными подробностями. Что до нее… ну, ее представят глупой молодой женщиной. Она играла с низкорожденным, совершенно не понимая, сколь порочными могут быть подобные твари, если кто-то или что-то встает у них на пути. Особенно когда любовь становится вожделением. О, она-то играла, но юный негодяй понимал все совсем иначе. Отныне ей придется жить с мыслью, что порожденная скукой игра довела супруга до гибели. Бедное дитя.

Отец придет за ней, ибо такого рода отцы делают именно так. Он возведет вокруг непроницаемую стену, лично встанет на защиту каждого проема, каждого бастиона. Грудью встретит кинжалы любопытства. Он будет мстить, яростно, и вскоре пронырливые скептики научатся держать рты на замке, если не хотят потерять голову.

Она станет оком бури, и на нее не упадут капли дождя, ее не коснутся порывы ветра.

Чаллиса опустила бокал. Вышла в коридор и неспешно вернулась в спальню. Подняла хрустальный шар с плененной луной. И снова вышла — на этот раз в квадратную башню, в комнаты, забитые антикварными вещами гадробийского стиля, медленно обращающимися во прах. Туда, где туманные сквозняки пролетают по лестницам.

«Я убила его. Я убила его.

Убила его».

* * *

Ханут Орр поправил пояс, вновь проверил рапиру. Он едва не вывернул наизнанку несчастного стражника с шахты, выпытывая мельчайшие подробности событий, окружающих убийство Горласа Видикаса, и теперь думал, будто угадал все планы стоящих за произошедшим негодяев. Горькие, лично его касающиеся отзвуки. Едва услышав, куда привезли тело первого убитого, он понял, что ночью ему придется пойти туда же.

Собрав четверых лучших охранников, он вышел в путь.

«Два ножа в грудь». Да, прошлое никогда не уходит, не так ли? Что же, он наконец-то сможет свершить слишком надолго отложенную месть. Закончив там, он отыщет человека, ставшего центром всех событий. Советник Коль не увидит зари.

Двух людей он послал к имению Коля. «Следите. Никакой чужак не должен войти в проклятые ворота! Сегодня ночью мы на войне. Готовьтесь убивать. Вы поняли?»

Конечно, поняли. Эти крутые парни — не дураки.

Он знал всех из треклятого сборища в «Гостинице Феникса». Знал каждого из жалких, низкорожденных приятелей Коля. И намеревался убить.

Выйти из района Имений, вниз, в Дару. Не так далеко.

За две улицы от «Феникса» он остановил двоих оставшихся бойцов. — Ты следишь за главным входом, Хавет. Куст, хочу, чтобы ты вошел внутрь и пошумел. Это не затянется, они же сразу всё поймут. Я войду из переулка, на случай, если они побегут туда. Оба следите за коротышкой в красном жилете. Если выпадет случай, Хавет, заруби его. Это будет нетрудно. Заведением управляют две тертых на вид бабы — они тоже ваша законная добыча, если покажутся. Не знаю, кто еще может сидеть в мерзком гнезде. Ну, мы скоро узнаем. Вперед.

Они пошли в одну сторону. Он в другую.

* * *

Торвальд Ном крякнул и вздохнул, вскарабкавшись на крышу имения. Сидение за столом чуть не свело его с ума. Ему нужно быть снаружи, делать обход, следить за всем. За всем. Ужасная ночь, а еще ничего не случилось. Ему недоставало жены. Ему хотелось оказаться дома, но при такой близкой буре он вымокнет, не успев добраться до теплого, уютного жилища. Если вообще сможет добраться.

Он прошелся по крыше и сел так, чтобы видеть передний двор. Вот и они, Пугай и Лезан Двер, кидают кости о стену слева от главных ворот. Он услышал, как открылась дверь прямо под ним, увидел ковер света, простершийся по ступеням и камням мостовой, узнал силуэт стоящего в двери человека. Усерлок, Усердный Лок. Не шевелится, застыл, смотрит. На что же?

Костяшки застучали, отскакивая от камня, и двое «дворовых охранников» присели, рассматривая расклад.

«Вот на что он смотрит. Смотрит на кости».

Торвальд увидел, как оба медленно выпрямляются и поворачиваются к стоящему в двери человеку.

А тот делает шаг назад и закрывает дверь.

«Ох, дерьмо».

Что-то зашумело сзади. Торвальд Ном развернулся. Чертова темнота — где же луна? Прячется за штормовыми тучами, разумеется. Он поднял глаза. И увидел россыпь блестящих звезд. «Какие тучи? Никаких туч нет. И если это гром, где молнии? И если это ветер воет, почему здесь вообще ветра нет?» Он не был уверен, что шум ему не почудился — на крыше никого, здесь и спрятаться негде. Он один наверху.

«Как стержень громоотвода».

Он попробовал успокоить бешено бьющееся сердце, медленно вдыхая и выдыхая. Что же, он хоть как-то готовится. Инстинкты гудят, словно туго натянутые струны. Ладно, он сделает что сможет.

«Но этого будет недостаточно. Боги подлые, этого мало!»

* * *

Скорч казался испуганным — но он ведь всегда так выглядит. — Расслабься, — сказал Лефф. — Ты меня отвлекаешь.

— Эй, ты что-то слышал?

— Ничего.

— Точно.

— И что это должно означать? Мы ничего не слышим. Отлично. Значит, нечего бояться.

— Они остановились.

— Кто?

— Те, на той стороне ворот. Остановились.

— И слава Худу, — ответил Лефф. — Кости меня с ума сводят. Каждую чертову ночь, снова и снова. Клик клак клик клак, боги подлые. Не знал, что сегуле такие игроки — знаешь, это уже болезнь, пристрастие. Не удивляюсь, что они маски потеряли. Проиграли, наверное. Вообрази. «Гык, ничё у меня нету окромя маски, но удача перменяется, верно? Так чё вот, глянь, крутая маска. Гык».

— Это они сглупили, — кивнул своим мыслям Скорч. — Если хочешь, чтобы никто не догадался, что ты шулер — надевай маску. Они их проиграли и сразу покатились по наклонной. Да, это умно, вот только пришлось весь ум напрячь, чтобы понять.

— Что понять?

— Ну, сегуле. А что если все они жульничают?

Лефф огляделся. Так лучше. Отвлекай пугливого идиота. Ладно, ладно, всё всё равно неправильно. То ли запашок в воздухе, который и не запашок вовсе, то ли пот под доспехами слишком липкий. Рука так и хватается за рукоять меча на поясе, глаза глядят на прислоненный к стене арбалет. Заряжен? Заряжен.

«Клик клак клик клак. Давайте, ребятки, начинайте снова, или я сам занервничаю».

* * *

Резак остановил коня и склонился в седле, глядя на пришвартованный корабль. Никаких огней. Злоба так рано легла спать? Вряд ли. Он колебался. Он не вполне понимал, зачем приехал именно сюда. Думал найти Сциллару?

Возможно… но, если так, гротескное желание показывает темную сторону его натуры. Ему вовсе не хотелось видеть эту сторону слишком долго. Он, откровенно говоря, бросил ее. А она чужая в Даруджистане. Нужно было быть благороднее, нужно было стать ей другом.

Сколько жизней готов он погубить? Если существует справедливость, ему следовало уничтожить и себя самого. Чем быстрее, тем лучше. Горе и жалость кажутся разными привкусами одного напитка, густого пойла снисходительности к себе.

Что же, он действительно хочет утопить Сциллару в жалких слезах? Нет, лучше Злоба — бросить ей три грубых слова, и она мигом отхлещет его до умопомрачения. «Давай же, Резак. Люди умирают. Ты увидел несправедливость и все исправил. А теперь чувствуешь себя языком Худа после ночи убийств. Живи с этим. Вытри нос и уходи. Сделай что-то, стань кем-то и оставайся таким».

Да, именно это ему сейчас и нужно. Холодный, суровый взгляд, мудрое нетерпение. Фактически ей даже говорить ничего не нужно будет. Только поглядеть и…

Он спрыгнул с седла, привязал узду к швартовой тумбе, перешел сходни. К мачте прилеплены различные извещения от портовых служб. Плата за стоянку, угрозы штрафов. Резак выдавил улыбку, представив грядущую сцену конфликта. Интересно будет поглазеть, но и опасно — так что лучше со стороны.

Он спустился в трюм. — Злоба? Вы здесь?

Ответа не было. Снова приуныв, он попытался открыть дверь главной каюты и понял, что она не заперта. Вот это странно. Вытащив нож, он прошел внутрь и постоял, пока глаза не привыкли к полумраку. Все вроде было как обычно, никаких признаков беспорядка — значит, сюда не врывались воры и грабители. Уже хорошо. Но едва он двинулся к висящей на крючке лампе, как нечто пошевелились.

Резак поглядел вниз.

Его копье, то, что мертвый всадник — сегуле дал ему на Семиградье, в пораженной чумой крепости. Он помнил, как потом увидел его привязанным к плавающему среди обломков тюку. Помнил, как Злоба небрежно выловила его. А потом он спрятал копье под рундуком. Так что оно делает здесь?

Тут он заметил капли на железном наконечнике. Они блестели, напоминая пот.

Резак наклонился.

Медная оковка древка была теплой, почти горячей. Подобрав копье, он понял — вздрогнув — что оружие трепещет. — Сбереги Беру, что тут творится?

Через несколько мгновений он стоял на палубе, пялился на коня, а тот тянул привязь с такой силой, что тумба готова была сорваться с причала. Хотя, разумеется, это было невозможно. Резак опустил глаза: он все еще держал копье. Но удивление было недолгим, ибо он услышал внезапный оглушающий хор завываний, пронесшихся по всему городу. Гнездившиеся на побережье птицы взлетели в небо, объятые паникой, закружились в ночи.

Резак застыл на месте. «Гончие.

Они здесь!»

* * *

Грисп Фалонт когда-то был человеком великих амбиций. Лордом самого большого на континенте поместья, патриархом садов, пастбищ, рощ и пшеничных полей от горизонта до горизонта. Обжитая Равнина ведь никому не принадлежит, и почему бы нет? Он объявил ее своей, не встретив возражений и препятствий.

И сорок один год спустя проснулся, пораженный откровением. Обжитая Равнина никому не принадлежит потому, что… бесполезна. Безжизненна. Бездарна. Он провел большую часть жизни, пытаясь покорить нечто, не только не покоряемое, но способное уничтожить любого захватчика простым равнодушием.

Он потерял первую жену. Дети выслушивали обещания славного наследства и уходили, ничуть не впечатленные. Он потерял вторую жену. Потерял троих партнеров и семерых инвесторов. Потерял капитал, сбережения и даже последней рубашки лишился (по вине стаи ворон — недаром они с хитрым видом сидели рядком на бельевой веревке!)

Наступает время, когда человеку нужно побороть амбиции, урезать их, думать не о возможном, но о легко достижимом. И, чем старей, изношенней человек, тем более смутными становятся понятия о «легко достижимом». Существует ли нижний предел усилий? Сколь мало нам нужно для жизни?

Теперь он живет в хижине на самом краю Равнины, с видом на южные пустоши, по которым ленивыми пыльными дьяволами улетели мечты, скрылись за холмами, долами и так далее. Его компания — двухлапый пес, такой беспомощный, что приходится класть ему в рот крыс, которых он вроде бы должен убивать и пожирать. Он заботится о трех грядках с корнеплодами, каждая едва ли три шага в длину. На одной грядке показался красный грибок, на второй пируют земляные личинки; на средней полно и того и другого.

Той ужасной ночью, ночью бесконечного грома, незримых молний и неподвижного ветра, Грисп Фалонт сидел на заднем крыльце и качался в скрипучем кресле — в руке кувшин кактусовки, за щекой жвачка ржавого листа, за второй щекой комок дурханга. Свободную руку он засунул под тунику, как и положено мужчине, компанию которому составляет лишь двухлапый пес — да и шавка не обращает на него внимания. Если хорошенько подумать, это облегчение: последние ночи пес неотрывно смотрел на него такими странными, голодными глазами…

Грисп приладил кувшин на сгиб локтя, чтобы удобнее пить вонючее содержимое. Старые гадробийки изготовляют его особо мерзким способом, в рецепт входят жеваные с колючками кактусы, девичья моча, бычий навоз и так далее, но вот когда в горле…

Тут Скакун напрягся (насколько может пес, у которого осталось две лапы), растопорщил уши, вроде бы раздулся — нет, это в нем кактусовка говорит — поднял на загривке шерсть, крысиный узловатый хвост отчаянно прижался между неровных ляжек — о боги, Скакун визжит и ползет, мочась на ходу, прячется под крыльцо — поглядите, как быстро ковыляет проклятая тварь! А ведь всего две лапы!

Наверное, виновата буря…

Подняв глаза, Грисп увидел, что к нему летят странные, зловещие огни. Парами, поднимаясь и опускаясь, снова и снова. Сколько их? И не сосчитать. Когда-то, давно, он мог считать до двадцати, но в кактусовке вот что плохо: мозги выпадают, их легко ногами растоптать. Кажется, способность считать и вычитать уже выпала…

Шаровые молнии! Прямо на него!

Грисп закричал. Или, скорее, попытался. Однако два комка жвачки тут же попали в горло, он не мог дышать, мог только смотреть на орду гигантских псов, наступающих слитным строем прямо через три его жалкие грядки, оставляя за собой месиво вывороченных корешков и помятой черной земли. Два зверя ринулись на него, разинув пасти. Грисп захрипел, кресло откинулось на задние ножки и потеряло равновесие, и он полетел кверху ногами, когда две пары челюстей лязгнули, смыкаясь на месте, в котором он был мгновение назад.

Хижина взорвалась за спиной, серые древесные щепки и битая посуда полетели во все стороны.

Резкий удар о крыльцо выбил оба комка из горла, и они взлетели на струе высвободившегося воздуха. Тяжесть кувшина — два пальца еще всунуты в единственное ушко — вырвала его из кресла. Упав на брюхо, он поднял голову, увидев, что постройки больше нет, но нет и псов — они быстро удаляются в сторону города.

Грисп со стоном опустил голову, упершись лбом в расщепленные доски; он мог видеть пространство внизу, хотя там был всего лишь Скакун, выкативший оба влажных глаза в озлобленном осуждении.

— И правильно, — шепнул мужчина. — Пришло время, старый дружок Скакун. Пора паковать вещички и переселяться. На новые пастбища. Эй? Перед нами весь мир, он только и хочет принять нас с простертыми объятиями, только и…

Тут взорвались ближайшие ворота города; ударная волна вновь пришпилила Гриспа к доскам. Он почуял, что крыльцо скрипит и подается вниз, и благородно подумал в последний миг о Скакуне, пытавшемся выбраться со всей скоростью двух лап. Затем крыльцо провалилось.

Представьте дюжину бронзовых колоколов, по которым ударили слишком сильно, сорвав с привязей — и они пали, обрушивая за собой колокольни. Так сила семи Гончих Псов уничтожила ворота, недостроенные стены, казарму, придорожную конюшню и еще два ближайших здания. Завалы каменных блоков, деревянных балок, кирпича и черепицы, ломаная мебель и — в общей куче — немало раздавленных тел. Облака пыли, выбросы шипящего пламени из порванных газовых труб, зловещий подземный рокот, провозвестие разрушений еще больших…

Что за звуки! Что за роковое объявление! Гончие Псы пришли, дорогие друзья. Пришли, да, чтобы учинить погром, собрать безжалостную дань. Насилие может появляться слепцом, не ведающим цели, словно кулак природы. Жестоко — равнодушным, зверским учинителем всеобщей разрухи. Как мгновенное наводнение, как торнадо, как громадный пыльный смерч, как трус земной — столь слепо, столь бесчувственно, столь бездумно!

Но эти Псы — они совсем не таковы.

* * *

За миг до взрыва Злоба, все еще стоявшая перед фасадом ядовитой сучки — сестрицы, приняла решение. И подняла безупречно ухоженные руки перед лицом, и сжала кулаки. Следя, как над имением растет пятно тьмы более густой, чем тьма ночная, вспухает… как кроваво-красные трещины прорезают бесформенную массу манифестации магических сил.

В уме ее возникли воспоминания, сцена многотысячелетней давности, выжженный пейзаж с огромными кратерами — падение Увечного Бога, уничтожившее процветавшую мгновение назад цивилизацию, оставившее лишь пепел и эти кратеры, в которых бурлила магма, высоко выбрасывая фонтаны ядовитых газов.

Древняя сцена так явно представилась ее разуму, что колдунья смогла извлечь в реальность один из тех кратеров, озеро магмы весом в половину горы, слепить нечто вроде гигантского мяча и поместить его над сонным особняком, где прохлаждается сонная, ничего не знающая сестра. А потом, когда все было готово, она попросту… освободила его.

Масса опустилась так быстро, что показалась размазанной. Имение исчезло — как и соседние строения — и волна обжигающего жара пронеслась над Злобой. За жаром следовала волна лавы, быстро несущаяся через улицу; она поняла — слабо вскрикнув, что встала слишком близко.

Древние виды магии были сложными, трудно понимаемыми и еще более трудно управляемыми. Она позволила страсти, отраженной в самом ее имени, исказить способность к здравому суждению. Снова.

Единственным выбором было недостойное бегство. Она помчалась по улице и, остановившись в тридцати шагах, увидела в просвете выхода на другую улицу силуэт.

* * *

Леди Зависть наблюдала за сплетением чар вначале с любопытством, потом с восхищением и, наконец, с жалящей ревностью. Слюнявая корова ВСЕГДА всё делает лучше! И всё таки… видя, как близняшка блеет и машет ручками в нескольких шагах от потока испепеляющей лавы, она позволила себе улыбку, лишенную всяческих следов жалости.

Потом выпустила кипящую волну магии прямо в лицо сестрицы (у нее и и лицо чуть красивее!)

Злоба никогда не загадывает вперед. Вечная проблема, неизменный порок — если она не убила сама себя тысячи лет назад, то лишь благодаря явному, но совершенно случайному попустительству Зависти. Но сегодня, если корова действительно хочет побороть ее, положить всему конец… что же, это будет забавно.

* * *

Когда мерзкая магия сестрицы объяла ее, Злоба смогла сделать лишь одно. Она выпустила всё, что накопила в себе, и начала контратаку. Силы полились наружу с ревом, столкнулись и сплелись с силами Зависти.

Они стояли в двадцати шагах друг от дружки, и промежуток стал сердцем вулкана. Мостовая раскалилась докрасна и расплавилась. Осыпались каменные и кирпичные стены. Вдалеке визжали чьи-то голоса. Сланцевая черепица сыпалась в круговорот — крыши строений накренились.

Нужно ли говорить: ни одна из женщин не расслышала, как рухнули далекие ворота, не увидела огненных шаров, высоко взлетевших в ночи. Они даже не ощутили сотрясшей мостовые дрожи, причиной которой была череда взрывов подземных газохранилищ.

Нет, умы Злобы и Зависти были заняты совсем другим.

* * *

Двенадцать ассасинов, пусть и одетых в черное, не могут незаметно войти в ворота имения. Когда пятеро показались на улице, напротив Скорча и Леффа, еще трое встали на крыше здания, что стоит справа, и послали в одиноких охранников шипящие стрелы. Оставшиеся четверо рванулись с боков.

Лобовая атака началась чуть раньше запланированного, так что Скорч и Лефф успели пошевелиться, и стрелы запоздали. Нехватка координации была неизбежной, ведь в группу входили плохо обученные убийцы; она обеспечивала, по сути, отвлечение внимания и потому была укомплектована худшими из оставшихся ассасинов.

Стрела скользнула по шлему Леффа. Вторая отскочила от кольчуги Скорча, но пришедшийся под лопатку удар заставил его зашататься.

Тут же небо на западе осветилось, мостовая задрожала. Лефф дотянулся до арбалета, неловко повернулся и выпустил болт в гущу надвигавшихся убийц.

Крик боли; один из них пошатнулся и уронил оружие.

Скорч схватился за свой арбалет, но Леффу показалось, что выстрелить он не успеет. Тогда Лефф с криком выхватил меч и прыгнул навстречу пятерым.

Скорч удивил его: болт просвистел мимо плеча и попал в грудь одному из ассасинов; тот упал, свалив также бегущего следом. Лефф изменил направление и опустил руку, проведя клинком по упавшей фигуре — это была полная, крепкая женщина. Острие заскрежетало, пройдя мясо и достигнув костей.

Слева кто-то мелькнул — но и Скорч уже был там.

Началась крутая драчка.

* * *

Торвальд Ном смотрел вниз, когда крыша за спиной задрожала от быстрых шагов. Он развернулся и увидел, что на него бегут четверо. Они явно никого не ожидали встретить наверху, потому что не взяли арбалетов. Однако за немногие оставшиеся мгновения он успел различить в руках ножи, дубинки и плетеные кожаные хлысты.

Ближайший вдруг дернулся — арбалетный болт глубоко вошел в правый висок — и распластался по крыше.

Торвальд отпрыгнул в сторону и перекатился в направлении края. Совсем не то, что он спланировал бы… Он отчаянно извернулся, падая, понимая, что теперь не поможет уже ничто.

И задел два жулька Синих Морантов, лежавших в поясе.

Мостовая придвинулась; Торвальд успел закрыть глаза. Удар подбросил его высоко, волной всколыхнулась боль — но движение было каким-то странно медленным, он раскрыл глаза, удивляясь, что еще жив — и обнаружил мир, превратившийся в густые и влажные облака сине-зеленого цвета.

Нет, это не облака. Он внутри вздувающейся, бурлящей водяной сферы. Повиснув внутри, он вместе со сферой снова упал во двор. И снова подпрыгнул.

С уровня крыши он успел разглядеть — насколько позволила мутная поверхность воды — как ассасин упал вниз, окруженный струями крови — шар развернулся, и он увидел внизу Пугая и Двера, размахивающих двумя кривыми мечами каждый. Целая толпа ассасинов разбегалась в панике.

Но тут двор озарился вспышкой магии, шипящей волной, прокатившейся к крыльцу главного дома и выбившего дверь. Обрушилась крыша коридора, и три смутно видимых сквозь клубы известковой пыли фигуры скользнули внутрь. Четвертая остановилась на полпути, повернулась и воздела руки в перчатках. Новая волна рванулась на лишенных масок сегуле и нескольких оставшихся на ногах убийц. Раздались крики; взлетели ввысь тела.

Торвальд Ном созерцал все это сквозь мутную воду. Он обнаружил, что не больше не может задерживать дыхание, зрение затуманилось… но тут сфера подпрыгнула последний раз, уже невысоко, послышалось журчание, вода заволновалась, вытекая, и камни мостовой стали ближе.

Почти сразу он плюхнулся животом на камни двора, задыхаясь, хватая воздух ртом. Перевернулся, увидев над головой черную, озаренную искрами грозовую тучу. «Интересно, что это?»

По имению разнесся грохот. Кто-то заорал и внезапно смолк. Торвальд поглядел туда, где только что были Бугай Пугай и Лезан Двер. У внутренней стены лежат тела в черном, словно гадальные кости, лежат неподвижно, уже не прыгая, не отскакивая от камней, найдя себе правильные места.

Кто-то приближался. Шаги медленные, спокойные. Он остановился сзади.

Торвальд заморгал, глядя вверх. — Кузен! Слушай! Извини, ладно? Я не хотел. Честно!

— О чем ты, во имя Худа? — Раллик Ном вытирал кровь с тьялаков. — Готов поклясться, ты меня боишься. Так?

— Я не хотел ее уводить, Раллик. Честно — пречестно!

— Тизерру?

Торвальд пялился на вставшего сверху родственника, широко раскрыв глаза, и сердце колотилось словно копыта антилопы, за которой гонятся сто голодных волков.

Раллик скривился: — Тор, ты идиот. Нам было… сколько? Семь лет. Да, я думал, она клёвая. Но, благие боги, Тор, парень и девчонка, взявшиеся за руки в семь лет и с любовью глядящие друг на друга двадцать пять лет спустя… это что-то, во что никому не следует всовываться.

— Я же видел, как ты смотрел на нас все эти годы. Я не мог терпеть, я спать не мог, я знал, что ты придешь рано или поздно, я знал…

Раллик хмурился. — Тор, то, что ты видел на моем лице… это была зависть. Да, она может привести к дурному, но не меня. Я смотрел с восторгом, с восхищением. Черт дери, я любил вас обоих. До сих пор люблю. — Он вложил оружие в ножны и протянул запятнанную алым руку. — Раз встрече, кузен. Наконец-то.

Торвальд взялся зав руку и вдруг — и годы, прожитые с чувством вины и страха, просто улетучились, мир стал простым и правильным. Его без усилий подняли на ноги. — Погоди, — спохватился он, — а что ты здесь делаешь?

— Помогаю тебе, разумеется.

— Заботишься…

— А, на самом деле все вышло случайно. Я видел тебя на крыше. Мало кто решился бы на такое. Ты отлично отвлек внимание.

— А тот выстрел в голову — он был твой?

— На таком расстоянии я не промахнусь.

Они повернулись, потому что Усердный Лок зашумел, выхромав из руин главного входа. За его спиной шла хозяйка имения. Она одела кожаные перчатки до локтей, прикрепила к предплечьям ножны для кинжалов. Обычные широкие льняные одежды сменил черный, плотно обтягивающий костюм. Торвальд задумчиво прищурился.

Усердный Лок поспешил к груде тел.

Госпожа Варада увидела Номов и пошла к ним.

Раллик поклонился. — Маг причинил вам проблемы, Хозяйка?

— Нет. Крыша очищена?

— Разумеется.

— Себа Крафар?

— Улепетывает со всех ног в свое логовище, насколько я понимаю. — Раллик помолчал. — Хозяйка, вы могли бы вернуться…

— И кто мне достанется в Гильдии? Я имею в виду достойных зваться ассасинами.

— Крут, наверное. Я. Даже Себа сойдет, если ему доверить одну ячейку и не больше.

Торвальд был не глуп. Он выслушал разговор и всё встало на свои места. — Госпожа Варада, — начал он. — Э… Хозяйка Воркана, то есть. Вы ведь знали, что так будет? Наверное, вы наняли меня, Скорча и Леффа, потому что сочли бесполезными… э… таких можно пустить в расход. Вы хотели, чтобы они вошли внутрь, чтобы были в одном месте. Чтобы раздавить одним ударом.

Она едва поглядела на него, подняв бровь, и тут же отвернулась, уйдя в дом.

Торвальд сделал движение идти следом, однако Раллик удержал его. — Кузен, — сказал он тихо, — Она была главой Гильдии Ассасинов. Думал, она похожа на нас? Думал, она даст медный грош за твою и мою жизнь?

Торвальд поглядел на Раллика. — И кто тут дурак, кузен? Нет, ты прав насчет меня со Скорчем и Леффом — и проклятых беглых сегуле во дворе. Ей до нас нет дела. Но ты, Раллик — тут совсем другое. Ослеп, что ли? Едва она вышла, глаза отыскали тебя, она расслабилась и пошла лично убедиться, что ты не ранен.

— Ты что, шутишь?

— Как ты можешь быть таким тупым?

В этот момент распахнулись ворота. Внутрь ввалились две окровавленные фигуры.

— На нас напали! — яростно заорал Скорч.

— Мы убили всех, — добавил, дико озираясь, Лефф, — но могут придти еще!

Торвальд заметил, что кузен готов улыбнуться, и привлек его внимание: — У меня в конторке есть вино. Можно посидеть, расслабиться, и я расскажу тебе кое-что про Скорча и Леффа…

— Не в такую ночь. Тор, ты что, оглох?

Торальд сморщился и похлопал себя по уху. Потом по второму. — Извини, вода в уши попала. Даже ты говоришь как с ведром на голове.

Хлопки помогли (по крайней мере, одному уху), и он расслышал то, что уже слышали остальные.

Вопли по всему городу. Грохот рушащихся домов. Отдающийся эхом вой. Он вспомнил, что видел в небе огненные шары, и поднял глаза. Нет звезд — небо заполнено дымом, жирные клубы подсвечены огнями пожаров.

— Боги подлые!

* * *

Харлло мчался вниз по дороге. Колени его были поцарапаны и глубоко изрезаны камнями осыпи, по лодыжкам текла кровь. Швы одежды натерли кожу, мышцы словно пылали. А Веназ был уже так близко, что он слышал тяжелое пыхтение — но Веназ старше, у него ноги длиннее, так что все кончится быстро, пускай преследователь и утомлен.

Зайти так далеко… казалось, все уже кончилось… Но Харлло не хотел плакать. Не хотел умолять о пощаде. Веназ намерен забить его до смерти. Вполне очевидно. Здесь нет готового заступиться Бейниска, нет законов лагеря. Харлло перестал быть кротом, и теперь от него никому нет пользы.

Люди вроде него, даже взрослые, умирают всегда. Умирают оттого, что их не замечают, оттого, что всем плевать на них. Он часто ходил по улицам Даруджистана и видел многое, успев понять: единственное, что отличает его от валяющихся в канавах тел, это семья. Семья, не любящая его, сколь бы усердно он не работал. Они родители Цапа, Цап появился потому, что они терлись друг о дружку, и ничто не разорвет эту связь.

Вот почему они позволяли Цапу «играть» с Харлло, и если в играх использовались кулаки и кое-кому было больно, то что же? Так всегда бывает. Вот почему они не пришли забрать его. Единственный человек, который пришел, Грантл, тот, что так часто смотрел на него сверху вниз печальными глазами, теперь мертв, и это утешает Харлло. Он будет рад попасть туда, где Грантл. Он возьмется за покрытую шрамами руку великана и наконец поймет, что оказался в безопасности.

— Достал! Достал!

Рука ухватила его за ворот, но соскользнула.

Харлло рванулся — может быть, это последний забег в его жизни… как можно быстрее…

Рука ухватила край курточки и Харлло споткнулся. Тогда тощая потная рука крепко обвила шею, подняв его в воздух.

Запястье оказалось напротив горла. Он не мог вдохнуть. Но теперь Харлло вдруг расхотелось умирать.

Он отбивался, но Веназ был слишком взрослым, слишком сильным.

Харлло повалили лицом вниз на каменистую дорогу, перевернули. Веназ уселся сверху и сдавил горло обеими руками.

Смотрящее на него лицо было озарено торжеством. Пот тек по щекам мутными струйками; он где-то рассадил скулу и вокруг раны собрались белые клубки пещерных червей — они отложат яйца, порез опухнет, а потом лопнет, личинки полезут наружу и получится шрам. Веназ на всю жизнь останется уродом.

— Достал достал достал, — визжал Веназ, сверкая глазами. — И теперь ты помрешь. Помрешь. Достал. Теперь помрешь.

Руки давили с бешеной силой.

Он бился, он царапался и пинался, но уже без надежды. Он ощутил, как опухает лицо, становится горячим. Накатывала красная тьма.

Затем что-то громко хрустнуло и Веназ отпрянул, выпустив шею. Руки сомкнулись на локтях Харлло, поволокли в сторону. Задыхаясь, он глядел в новое лицо — нового мальчишки — а тот перешагнул его, направившись к Веназу.

Веназ уже вскочил. Из носа текла кровь. — Ты кто, говно этакое…

Незнакомец бросился на Веназа. Оба упали.

Кашляя и захлебываясь слезами, Харлло ухитрился встать на четвереньки. Мальчишки были почти одного роста, оба вошли в возраст, в котором всякая драка грозит окончиться смертью. Они бились словно бешеные псы. Вцеплялись ногтями в лица, пытаясь нащупать глазницы или всунуть пальцы в рот, порвать щеки. Они кусались, царапались, били друг друга локтями и коленями, катались по обочине.

Что-то треснуло, словно зеленая ветка, и кто-то жутко завыл от боли.

Харлло встал на ноги и обнаружил в руках круглый булыжник.

Веназ сломал незнакомцу левую руку и оказался сверху; кулаки молотили словно ливень, а парень мог лишь защищаться здоровой рукой, и половина ударов достигали лица.

Харлло встал сзади Веназа. Поглядел вниз. Похоже, так же смотрел и незнакомец, когда Харлло лежал на земле и готовился умереть. Руки подняли камень и опустили на макушку Веназа.

Сотрясение заставило его расслабить руки; булыжник упал вбок. На черепе Веназа появилось небольшое углубление.

Веназ зашелся в приступе кашля — из горла его вырывались жуткие звуки, скорее подобающие зверю. Он оттолкнулся от противника и встал на ноги, зашатавшись. Повернулся и поглядел на Харлло. Он улыбался. Обломки зубов ярко блестели между кровавых потоков из сломанного носа. Глаза стали мутными, их тоже заливало кровью. Затем он потерял равновесие, пошатнулся в сторону, сошел с обочины и упал в заросшую канаву.

Харлло пошел посмотреть. Веназ все еще улыбался, лежа на спине, порезанные руки совершали нелепые круговые движения. Он успел обгадиться; вонь вынудила Харлло отвернуться, сделав шаг назад. Он отошел и присел около второго мальчика.

Тот сидел и качал сломанную руку. Волосы закрыли лицо.

— Привет, — сказал Харлло. — Ты кто?

* * *

Ханут Орр стоял в тенях позади «Феникса» и ждал, когда первый трусливый ублюдок вылетит через кухонную дверь. Его человек должен уже быть внутри, устроить панику. Значит, скоро.

Он присел, расслышав зловещий вой, пронесшийся по всему городу. На юге что-то загрохотало — довольно близко! — и он вышел на середину улочки. Какой-то прохожий торопливо шарахнулся в сторону, чтобы не столкнуться с ним.

— Смотри куда прешь, — бросил Ханут и обратил взор к щели между двумя домами — она внезапно озарилась красными и оранжевыми огнями.

Это оказалось последним, что он увидел.

* * *

Едва обойдя дурака, Газ вихрем развернулся; правая рука метнулась, с треском соприкоснувшись с шеей жертвы. Кость о кость, и трещали не костяшки — они давно пропитались солями, покрылись прочными мозолями. Нет, это трещала шея Ханута Орра.

Газ всадил костяшки левой руки в лоб падающего незнакомца. Голова откинулась, словно початок на сломанном стебле. Тело задергалось; голова застыла под неестественным углом.

Он поглядел вниз и застонал. Это не пьяница, притулившийся у стены гостиницы. Нужно было обратить внимание на тон человека, когда тот предостерегал его.

Это аристократ.

Газ понял, что дышит как загнанный пес. Сердце бешено застучало, тело окатила волна жара. Культяшки заныли.

— Зорди, — проскулил он, — Я попал, ох попал. Зордииии…

Он оглядел улочку из конца в конец — никого — и пошел прочь на негнущихся ногах, склонившись вперед. Обрубки пальцев охватили подбородок. Он идет домой. Да, ему нужно домой, он там и был всю ночь, да, всю ночь…

«Я попал, я попал, ох попал. Маги, некроманты, стража повсюду… слушайте, уже трубят тревогу… они меня уже нашли! Ох, беда, Зорди. Такая беда!»

* * *

Советник Коль оттолкнул его к бару, прижал к поцарапанной стойке. Спина подосланного Ханутом негодяя выгнулась дугой, и он застонал.

— Так он ждет? — спросил Коль, наклоняясь совсем близко. — Твой дерьморожий хозяин — он ждет снаружи?

Мужчина понимал, что такое верность, но понимал также, что верность не выдерживает состязания с необходимостью остаться в живых. Он с трудом кивнул и прохрипел: — Переулок. Он в переулке. А на главном входе еще один.

— И кого ты выискивал?

— Лю… больно!.. любого из вас. Нет, погодите. Ассасина с двумя ножами — того, что убил Горласа Видикаса…

Мужчина увидел, как широкое и странно вспухшее лицо Коля искажается гримасой. Придавивший его к стойке вес вдруг уменьшился.

— Миза, если он двинется, убей.

Женщина с абсурдной двуручной палицей подошла к ним. Глаза были пустыми, безжизненными. — Только дай повод, — сказала она.

Негодяй молча покачал головой и остался стоять, прижимаясь к краю стойки.

Он видел, как Коль, пошатываясь, подходит к невысокому толстяку в красном жилете. Они поговорили такими тихими голосами, что громила не сумел ничего разобрать. Потом Коль зашел за стойку и через мгновения показался с древним мечом, широкое лезвие которого вполне соответствовало размерам его рук. Коль вышел на кухню, вероятно, направившись к задней двери. Жирный тип пошел за ним.

Ну, Ханут Орр всегда был наглым тираном. Сейчас он получит чего просил и даже намного больше. Бывает.

Громила вдруг вспомнил, что ни слова не сказал о двоих, поджидающих около имения Коля. Что же, всё ещё может получиться. Надо только выбраться из треклятого бара прежде, чем Коль попадет в засаду у ворот.

В городе чертовский шум… ах да, последняя ночь Геддероны. Конечно, шумят. Черт подери, он и сам хотел бы там быть, пировать, танцевать, щупать теплую плоть, а может, и подраться пару раз. Но так, чтобы победить. Ничего подобного сегодняшней дряни…

Тут Коль и толстяк вошли обратно. Лица были смущенными.

— Сальти, дорогая, — пропел толстяк, и одна из ведьм — служанок оглянулась. В таверне их было полдюжины, все сгрудились и тревожно молчали, прислушиваясь — так что в спину вышедшей на зов нервно уставились десять глаз. Она огибала ближайший столик, когда толстяк сказал: — Как может оказаться, Ханут Орр встретил преждевременную кончину. Увы Колю, мы подошли слишком поздно. Лучше позвать стражника..

Она состроила рожу: — Что? Туда? На клятые улицы? Звучит так, как будто туда выпустили десять тысяч волков, Крюпп!

— Сладчайшая Сальти, Крюпп уверяет, что опасности нет! Крюпп уверяет, да, и готов тепло приласкать сразу по триумфальном возвращении!

— О, как это возбуждает. — Она отвернулась и пошла к выходу. Громила оказался достаточно близко, чтобы расслышать бормотание: — И побуждает броситься в пасть первому же волку…

* * *

Стражник с любящим семейством и больным сердцем был на перекрестке улиц около стены, что неподалеку от «Гостиницы Феникса». Он с прирожденным усердием спешил на звуки разрушения на юге (пожары в районе Дару были вне его юрисдикции), когда услышал, будто его окликнули, и высоко поднял фонарь.

Молодая женщина яростно махала ему руками.

Он колебался. И вдруг задрожал: вой раздался так близко, что он почти ожидал увидеть за плечом демона.

Стражник подошел к женщине. — Ради милостей Худа! — крикнул он. — Спрячься!

Она повернулась и побежала ко входу в «Феникс». Он пошел следом; мгновенное движение в начале переулка чуть заставило его повернуться кругом, но, бросив взгляд в том направлении, он ничего не увидел, так что поспешил, отдуваясь, взойти по ступеням.

Через некоторое время, перемолвившись с советником Колем, он вышел вслед за ним и Крюппом в задний переулок. Все трое встали над телом другого советника — Ханута Орра.

Ребра стражника как будто сжало тисками. Он моргнул и осторожно присел, осматривая раны. Только два удара — непохоже на того — но ведь раны такие же… — Думаю, он убил снова, — пробормотал стражник. — Не так давно. Вы ничего не заметили?

Коль покачал головой.

Крюпп — человек, на которого стражник всегда смотрел косо, с обоснованными подозрениями — казалось, колеблется.

— Что такое? Да говори, проклятый вор.

— Вор? Ай, ай, какое оскорбление! Крюпп всего лишь обозревал своим острым глазом характер ран на шее и лбе убитого.

— Вот почему я знаю: это тот же человек, что убил десятки людей за последние месяцы. Какое-то иноземное оружие…

— Иноземное? Вовсе нет, склонен сказать Крюпп. Вовсе нет.

— Неужели? Выкладывай.

— Крюпп намекает, о самый бдительный и честный из Стражи, что ранения были причинены голыми руками. Костяшками пальцев, не более, не менее.

— Нет, чепуха. Я видывал следы кулаков…

— Но Крюпп не сказал «кулаками». Он выразился более точно. Костяшки… не продолжающиеся пальцами.

Стражник нахмурился и вновь поглядел на странные продолговатые вмятины на лбу советника. И резко выпрямился: — Костяшки… без пальцев. Но… я знаю такого человека!

— Неужели? — просиял Крюпп. — Тогда лучше поспеши, друг, и будь осторожен в сию ночь ночей, ох будь.

— Что? Чего нужно бояться — о чем ты?

— Бойся Сбора, Друг. Бойся Сбора Дани. Иди скорее — мы занесем тело бедняги внутрь, дожидаться утра, когда необходимые формальности будут… э… формализованы. Какое множество бед этой ночью! Иди, друг, охоться за немезидой! Самая ночь для таких дел.

Все пульсировало в глазах стражника, боль навалилась на грудь, на голову. Ему трудно стало даже думать. Но… да, он знает этого человека. Как там его имя?

Он еще вспомнит, пока спешит вдоль по улице, на другую улицу более широкую, но так же странно пустую. Имя еще придет, но он знает, где дом ублюдка, и разве этого недостаточно? Вполне достаточно.

Судорожный пульс сотрясал мозг в черепной коробке. Вспышки оранжевого света, мазки обжигающего лицо тепла — о боги, ему совсем, совсем дурно. Там, где он живет, есть один старый лекарь — завтра нужно нанести ему визит. Копья мучительной боли пронизали руку и ногу, но он не захотел остановиться, даже ради отдыха.

Он нашел убийцу. Ничто не остановит его.

И он брел вперед, пошатываясь как безумный.

* * *

Газ подошел к двери, отворил и вошел, оглядываясь. Глупая баба еще не разожгла очаг — да где она вообще, чтоб ее? Он прошел комнату — всего три широких шага — и пинком открыл заднюю дверь.

Да, точно, он была там — стояла к нему спиной и лицом к кругу плоских камней, на выведение которого потратила много дней и ночей. Она будто разум потеряла, и поглядеть в глаза… ладно, у них сейчас слишком много забот.

— Зорди!

Она сказала, даже не повернувшись: — Иди сюда, муженек.

— Зорди, я в беде. Надурил. Мы с тобой в беде… нужно подумать… надо уехать, бежать из города… надо бежать…

— Мы не бежим, — отозвалась она.

Он встал за спиной. — Слушай, глупая баба…

Она повернулась, небрежно подняла руку и чем-то холодным, острым чиркнула его по горлу. Газ выпучил глаза, поднял багровые обезображенные руки и почувствовал, как горячая кровь струится по шее. — Зорди? — Слова прозвучали бульканьем.

Газ упал на колени, а она обошла его и осторожным толчком послала уже падающее лицом вниз тело в круг плоских камней.

— Ты был хорошим солдатом, — сказала она. — Собрал так много жизней.

Ему было холодно, холодно как во льду. Он пытался встать, но силы не было, сил совсем не осталось.

— И я, — говорила она, — я тоже хороша. Сны… они сделали всё таким простым, таким очевидным. Я была хорошим каменщиком, муженек, я приготовила всё для… тебя. Для него.

Окруживший Газа лед вдруг проник внутрь, так глубоко, как это вообще возможно. Он ощутил что-то… что-то свое и только свое, то, что называется «я», и оно задергалось и закричало в ужасе и отчаянии, когда холод пожрал его, вгрызся в него, откусывая кусок за куском, и жизнь его исчезла — кусок за куском за…

Зорди бросила нож и отступила, когда Худ, Владыка Смерти, Высокий Король Дома Сраженных, Принимающий Павших начал телесно проявляться на каменном алтаре. Высокий, закутавшийся в гнилые одежды — зеленые, синие, черные. Лицо под капюшоном, но глаза — едва светящиеся вертикальные щелки в сердце темноты… и тусклый блеск пожелтевших клыков…

Худ стоял на забрызганном кровью дворике, в жалком саду района Гадроби, в городе Даруджистане. Не призрачной проекцией, не скрывшись за вуалями защитных чар, даже не в духовном теле.

Нет, это был сам Худ, бог.

Здесь и сейчас.

В простершемся во все стороны городе Гончие подняли оглушительный, устрашающий души вой.

Повелитель Смерти прибыл, чтобы пройтись по улицам Города Голубого Огня.

* * *

Стражник вошел на убогую улочку и встал перед покосившейся лачугой, домом серийного убийцы. Он едва видел сквозь пульсирующие волны темноты, казалось, накатывавшиеся со всех сторон, быстрее и быстрее — он будто стал свидетелем дикого, кошмарного сжатия времени — день спешил сменить ночь и ночь день, снова и снова. Его словно несло сквозь годы старости к роковому, последнему мгновению. Ревущий звук заполнил голову, распинающая боль возникла в груди и прожгла руки, шею. Челюсти сжались так сильно, что затрещали зубы; каждый вздох стал мукой.

Он сумел дойти до двери, прежде чем пасть на колени, согнуться и повалиться набок. Фонарь звякнул о камни. И вдруг он вместил в себя тысячу дум, все времена, им прожитые — в один миг, миг последнего вздоха. Столь многое стало ясным, простым, чистым, и чистота подняла его над плотью…

И он увидел, повиснув над телом, показавшуюся из дома убийцы фигуру. Измененное зрение открыло каждую подробность древнего нелюдского лица под капюшоном, глубокие морщины, измятую карту бессчетных столетий. Торчащие из нижней челюсти клыки, стертые и потрескавшиеся, с зазубренными концами. И глаза — такие холодные, такие… одержимые… Он сразу же узнал привидение.

Худ. Владыка Смерти пожаловал за ним.

И голос заговорил внутри головы, голос тяжелый, подобный трению огромных валунов, падению гор. — Я не думал о справедливости. Уже так давно. Мне всё было едино. Горе — безвкусно, тоска — пустой вздох. Проживи вечность во прахе и пепле, а потом толкуй о справедливости.

На это у стражника не нашлось ответа. Он спорил со смертью каждую ночь. Он бился с ней всю дорогу от «Феникса». Каждый клятый шаг. Он слишком устал.

— Итак, — продолжил Худ, — я стою здесь. И окруживший меня воздух, ворвавшийся в легкие воздух живет. Я не могу изменить то, что происходит рядом с мной, когда я шагаю по миру смертных. Я не могу стать другим.

Стражник был смущен. Владыка Смерти извиняется?

— Но на этот раз я сам пройду весь путь. Я пройду весь путь. — И он сделал шаг, воздел сухую руку — руку, увидел стражник, лишенную двух пальцев. — Твоя душа сияет. Она светла. Ослепительна. Так много чести, так много любви. Сочувствия. Твой уход оставит пустоту, и дети твои не станут такими, какими могли бы стать. Они клубками совьются вокруг ран, и раны никогда не исцелятся, и они научатся грызть и лизать свои раны, сосать кровь. Так не годится.

Стражник содрогнулся и скользнул назад, в лежащее на мостовой тело. Ощутил, как сердце замерло — и застучало с нежданной силой, легкостью, поразительным спокойствием. Он глубоко вздохнул, и воздух, восхитительный, холодный, вымел последние остатки боли — выбросил прочь всё дурное.

Но то, что узрел он в последние мгновения — слепящая ясность видения, поражающее всепонимание — уже тонуло в привычном облаке, становилось серым и густым, и формы стали намеками, и он заблудился. Заблудился как прежде, как любая смертная душа, даже претендующая на знания и веру. И все же… все же это было теплое облако, пронизанное чудными вещами — любовью к жене, к детям, восторгом оттого, что они живут и меняются день за днем.

Он понял, что плачет. Встал на ноги. Повернулся к Повелителю Смерти, почти не ожидая увидеть этого выходца, являющегося лишь к мертвым и умирающим… и закричал от удивления.

Худ казался плотным, ужасающе реальным, и он шел по улице на восток; казалось связующая их сеть истончается, ткань рвется, расплетаясь нитями — стражник чувствовал, как с каждым шагом бога к нему возвращается жизнь, осознание поразительной своей прочности и в этот миг и во все последующие.

Он отвернулся — это тоже оказалось легко — и поглядел на дверь. Дверь была распахнута, а поджидающая внутри тьма пронизана гнилью и безумием.

Стражник не колебался.

Худ верно разглядел душу этого скромного и честного служаки, этого смелого и благородного человека. Владыка Смерти позволил себе позаботиться об одном человеке.

Заметьте этот весьма значительный момент, этот трогательный жест.

* * *

Зорди услышала, как стучат сапоги по кривым доскам заднего крыльца, обернулась и увидела солдата Городской Стражи, показавшегося из дома. В руках у него был фонарь.

— Он мертв, — сказала она. — Тот, за которым вы пришли. Газ, мой муж. — И она показала острием ножа: — Вон там.

Стражник подошел ближе, открыл одно из окошечек фонаря и направил луч наземь. Не сразу отыскал неподвижно лежавшее на камнях тело.

— Он признался, — сказала она. — И я убила его своими руками. Я убила этого… монстра.

Стражник склонился, осматривая тело. Вытянул руку, осторожно поддел край рукава куртки Газа и поднял покрытую царапинами беспалую руку. Вздохнул и медленно кивнул.

Когда он отпустил руку и начал выпрямляться, Зорди продолжила: — Я так понимаю, назначена награда.

Он поглядел ей в лицо.

Она не была уверена, что поняла выражение его лица. Может, он ужасается, может, радуется, а может, всего лишь цинически изображает интерес. Это всё не важно. Она всего лишь хотела денег. Ей нужны деньги…

Стать, пусть на краткое время, Каменщиком Высокого Дома Смерти — означает принять большую ответственность. Но за все труды она не получила и ломаного медяка.

Стражник кивнул: — Да, назначена.

Она подняла кухонный нож.

Он вроде бы вздрогнул, чуть-чуть… но Зорди ждала всего лишь еще одного кивка.

Миг спустя он кивнул.

* * *

Бог ступил на улицы Даруджистана. Само по себе нежеланное событие. Лишь глупцы стали бы призывать, добровольно приветствовать такое посещение… и энтузиазм их оказался бы кратковременным. То, что бог оказался пожинателем душ, означало, что его пришествие не только нежеланно, но и принесет дары бесконтрольной резни, погубит тысячи обитателей доходных домов и трущоб района Гадроби и Приозерного района — нет уж, от таких посетителей не избавишься, испуганно пожав плечами.

Так погрузись же, собрав все мужество, в сумятицу жизней, Открой разум, подготовься судить с холодом и страстью. Забудь о правилах и приличиях. Твой глаз не моргнет; но будет ли беспристрастность маской жестокого цинизма? Или частица сочувствия проскользнет под броню зрительской пресыщенности?

Когда все будет кончено, осмелься взвесить скудный урожай чувств, и если в результате ты лишь пожмешь плечами, то, советует круглый человек, поверни холодный жестокий взор и сверши последний суд. Над самим собой.

Но сейчас… узри:

Скилс Навер готов был убить семью.

Он брел домой из бара Гежетса, налив брюхо элем, когда перед ним появился пес размером с лошадь. Окровавленная морда, озаренные зверской злобой глаза, приплюснутая голова поворачивается во всех направлениях.

Он примерз к месту. Обмочился, а мгновение спустя начал безумно бормотать.

Еще через мгновение забор, окружающий пустое место (там месяц назад стоял дом, вся семья в котором померла от лихорадки) неожиданно упал, и появилась другая бестия, на этот раз белая как кость.

Ее явление привлекло первого зверя; напрягая мышцы, он рванулся на второго пса.

Твари столкнулись как два сорвавшихся с тормозов перегруженных фургона; поднятая ударом воздушная волна чуть не сбила Скилса с ног. Он заскулил и побежал.

Он бежал и бежал.

И вот он вошел в дом, воняя как помойная яма, а жена почти упаковалась — поймана в момент подлого бегства. И детей решила украсть. Его ребятишек. Его маленьких трудяг, делающих всё, что Скилс им скажет (и сбереги Беру мелких дерьмецов, если не сделают или даже пискнут против!). Одна мысль о жизни без них — без идеальных, персональных, природой данных рабов — довела Скилса до белого каления.

Жена знала, что случится. Вытолкнув детей в коридор, она встала лицом к мужу, готовясь принять смерть. Беск, сосед, подобрал детишек и готовится сбежать боги знают куда. Ну, Скилс его выследит. Не думает ли крысиная морда Сюрна, что сумеет его задержать надолго? Просто схвати ее, сверни тощую шею и отбрось в сторону, пусть простор не загромождает…

Он даже не видел ножа, ощутив лишь убийственный укол под челюсть. Тонкий клинок прошел в рот, скользнул по небу и на три пальца впился в мозг. Сюрне и детишкам не придется убегать.

Канцу было девять лет, и он любил дразнить сестренку, а у нее крутой темперамент — так Ма всегда говорит, подметая усеявшие пол осколки битых горшков и куски мерзких на вкус овощей. Лучше всего дать ей локтем под ребра, чтобы повернулась, глаза засверкали от злобы и ненависти — а он уже делает ноги, он на шаг впереди, в коридор, туда-сюда и к лестнице, потом вниз и кругом — так быстро, как только может — за спиной визг…

Вниз и кругом дома и…

… он летит по воздуху. Он поскользнулся, рука сорвалась с перил и пол далеко внизу готов его ласково приветить.

«Угробите друг дружку!» — говаривала Ма. «Не-вы-но-симо!» — так она тоже говорила…

Он ударился о пол. Игре конец.

После той ночи бешеный темперамент навеки покинул сестру. А Ма больше никогда не произносила слова «невыносимо». Конечно, ей не пришло в голову, будто внезапное исчезновение слова объясняется тем, что мальчик унес его с собой. Забрал как башмаки, игрушку или одеяло — чтобы в новом темном мире было уютнее.

Бенак Филл сидел и смотрел, как тает его мать. Некий вид рака поедал ее изнутри. Она уже не говорила, ничего не делала; когда он нес ее к корыту, чтобы отмыть от вытекающих день и ночь жидкостей, она походила на мешок с костями. Улыбка, которой она выказывала ему свою любовь и стыд за то, чем стала — за ужасающую потерю достоинства — обратилось в нечто совсем иное: открытый рот, заветренные, втянутые губы, хриплое дыхание… Если это улыбка, то она улыбается самой смерти. Ему было трудно терпеть. Смотреть на нее. Понимать, что ей конец.

И уже скоро. Но Бенак не знает, что ему делать. Она дала ему жизнь. Она кормила его, баюкала, согревала. Она научила его говорить, научила законам жизни, придала форму. Она вовсе не была мудрой и просто хитрой. Она обычная женщина, тяжко трудившаяся ради пропитания, трудившаяся больше отца, который сбежал ради легкой жизни в Крепь и там, наверное, помер. Назад он не возвращался.

Бенак сидел, стискивая руки, прислушиваясь к ее дыханию, желая помочь, отдать ей свое дыхание, наполнить силой — чтобы она смогла отдохнуть в последний миг, не страдать, пережить мгновение покоя — и затем тихо уйти…

Но вот вам суровая правда. Мать его умерла уже восемь дней назад. Он сидел, глядя на пустое кресло, и что бы ни сломалось в его разуме, но он оказался заперт в недавнем прошлом. Он следит, моет, одевает. Делает для нее что может — мгновения отчаянной любви и заботы — и снова следит, и нет света в глазах ее, она не подает знака, что слышит и понимает его слова, все слова любви, все слова благодарности.

Пойман. Затерян. Не ест, вообще ничего для себя не делает.

Длань Худа коснулась его лба, и он склонился в кресле, и душа матери, в тоске и отчаянии висевшая все эти дни в комнате, скользнула к вечному убежищу.

Иногда мысль о спасении способна увлажнить глаза.

Авеб Тенитт воображал, как затаскивает детей в койку. Такого еще не случалось, но скоро… А пока он тешится, надевая на шею веревку, чертову петлю, и мастурбируя под одеялом, и пусть глупая жена скребет сковороды на кухне.

Сегодня ночью узел затянулся и не пожелал развязываться. Он становился тем туже, чем сильнее мужчина дергался, и вскоре Авеб кончил, и тут же кончилась его жизнь.

Когда жена вошла в комнату — уставшая, руки потрескались и покраснели от домашних трудов, на языке очередной ядовитый укор непутевому муженьку — то замерла и выпучила глаза. На петлю. На вздувшееся, синее, едва узнаваемое лицо над петлей. С плеч словно упали тысячи слитков свинца.

Пусть собаки воют снаружи. Пусть ярятся пожары. Она освободилась, и отныне жизнь принадлежит ей и никому больше. Навсегда и навеки.

Неделю спустя сосед увидит ее на улице и расскажет друзьям, что Нисела вдруг стала красивой, потрясающей и полной жизни, что она выглядит на многие годы моложе. Как засохший, но оживший цветок, как бутон, распустившийся под теплым ярким солнцем.

Потом две старые сплетницы замолкнут, мрачно думая об одном и том же, о сладостном «что, если» и «вот бы», приносящих в жизнь так много радости. Теперь им будет о чем потолковать.

А, между тем, десятки детей останутся невинными еще на некоторое время.

Вдова Леббиль по большей части была женщиной разумной. Но иногда мирное настроение преображалось в нечто уродливое, близкое к ярости и способное забывать о вызвавшей его причине. И каждый, каждый раз испепеляющую ярость вызывало одно и то же.

Сверху жил толстяк Саборган, и каждую ночь в это самое время (в которое приличным людям следует спать, хотя, правду сказать, кто смог бы уснуть той безумной ночью, когда бешеное распутство на улицах вышло за все пределы) он начинал бегать там, наверху, ходить туда — сюда, кругами, кругами, так и этак.

Кто уснет под такой вот гром?

Так что она вылезла из постели, постанывая от боли в пояснице, взяла одну из тростей и, встав на шаткий стул, застучала в потолок. Голос у нее слишком нежный, тонкий — он ни за что не услышал бы ее воплей. Только палка поможет. Она знала, он ее слышит, но разве от этого легче?

Никогда. Никогда!

Она больше не может. Не может!

Тук тук — шлёп скряб — тук тук — шлёп скряб — она стучала и стучала, руки уже горели огнем, плечи подламывались. Стучала и стучала.

Саборган и точно должен был бы слышать протесты соседки, но увы, он потерялся в собственном мире, он танцевал с Белокурой Императрицей, пришедшей из мира иного — это точно — в эту самую комнату, и музыка наполняла его голову и была такой сладкой, такой магичной, и руки ее были нежны как голубки и держали его так деликатно, что он стыдился своих неуклюжих, толстых пальцев. Ведя партнера нежными, хрупкими руками, Императрица двигалась туда и сюда, так что ему никак не удавалось полностью восстановить равновесие.

Его Белокурая Императрица вполне реальна. На самом деле она — малый демон, призванный и скованный в старинном доме на окраине района Гадроби. Ей с самого начала была определена узкая задача, ее ограничили узы, наложенные умершей триста лет назад невротичной ведьмой.

Белокурая Императрица была обязана убивать тараканов в этой самой комнате. Назначенный способ за десятки лет претерпел изменения, ибо чары ослабли, позволив чокнутому демону свободу импровизации.

У смертного были большие ступни — самая приятная из его черт — и, танцуя, он закрывал глаза и безмолвно рыдал, так что она могла направлять его ноги на бегающих по запачканному полу тараканов. Большие ступни. Получайте! Хрусть — пятно, хрусть — еще пятно!

В одинокой комнате царило чистое, необузданное счастье, взаимное удовлетворение и сладчайшая любовь (конечно, все это не относилось к терроризируемым тараканам).

Но все порушилось одновременно с домом. Сгнившие балки, доски и толстые слои штукатурки упали на вдову Леббиль, хотя погубил ее не вес строительных материалов, а мгновенный испуг.

Бедный Саборган, выпуская из объятий кричащую Императрицу, почувствовал взрыв боли — трость вонзилась в задний проход, и это оказалось поистине гибельным вторжением. Что до самой Императрицы, ну, после ужасающего мига смятения чары исчезли, позволяя ей вернуться назад, в мир Тараканьих Королей (ладно, ладно, толстячок попросту выдумал это. Простите?) Кто знает, куда она ушла? Единственное, в чем можно быть уверенным — что она танцевала на каждом шагу.

Смутно донесшийся сверху грохот обрушившихся перекрытий неуклюжего дома не был замечен Себой Крафаром, Мастером Гильдии Ассасинов. Он шагал по подземным коридорам, стремясь укрыться в личном логове.

Неужели несчастья никогда не кончатся? Все началось с культа треклятого Раллика Нома; не успела осесть пыль, как они взяли контракт на свору самых злобных и опасных кабатчиков, каких только можно вообразить. А потом?

Он подозревал, что единственный остался в живых. Он оставил арбалетчиков прикрывать отход, и ни один так и не догнал его; пещеры с газом принялись поочередно взрываться, и вот он бежит по крысиным норам тоннелей, кашляя, задыхаясь, протирая горящие глаза.

Все порушено. Развалено. Он уничтожил чертову Гильдию собственными руками.

Придется начинать заново.

Эта мысль мгновенно утешила его. Да, он вылепит всё сам. Никакого наследства. Даже философия новая.

Какие… возможности.

Он наконец ввалился в контору, оперся руками о поцарапанную столешницу. И нахмурился, видя, что документы беспорядочно разбросаны по столу и полу. Что такое?..

— Мастер Крафар?

Звук голоса заставил его развернуться.

Женщина стояла, прижавшись спиной к дверному косяку. Заряженный самострел около левой ноги — стрела уперлась в глиняный пол. Руки скрещены на груди.

Себа скривился: — Кто ты такая, во имя Худа?

— Не узнаешь? Как неосторожно. Я Дымка. Одна из хозяек «К’рула».

— Тот контракт разорван — мы покончили с вами. Больше…

— Мне плевать. Всё просто: мне нужно имя. Того, кто предложил контракт. Можешь сказать добровольно, и я уйду, и ты никогда меня больше не увидишь. Конец всем бедам. Гильдия избавлена от вычитания. Считай это подарком. Ну, пришло время заслужить подарок.

Он смотрел на нее, взвешивая шансы. Особо опасной не выглядит. Времени подхватить самострел не будет — два быстрых шага и уже перед ней. А два ножа — в ее кишках. Потом он пошлет записочку Скромному Малому: одну прикончили — сколько там остается? Двое? Трое? До сих пор ему платили исправно, а деньги на новую Гильдию ох как понадобятся.

И он атаковал.

Себа не был уверен, что же случилось потом. Он выхватил ножи, она прямо перед ним — и тут локоть ударяет в лицо, разбивая нос и ослепляя болью. Оба выпада, которыми он пытался ее достать — один в мягкую точку под ложечкой, другой в низ живота — не достигли цели. Клинок застрял в стене, у косяка, на которую она только что опиралась.

Удар в лицо заставил колени подогнуться, но лишь на миг — Себа был здоровенным как бык, опытным бойцом. От ран нужно отмахнуться и продолжить драку; так что он пригнулся и резанул ножом сверху вниз, желая выпотрошить сучку.

Что-то коснулось руки — и клинок выскользнул. Хрустнули кости. Он отшатнулся, вытянул второй нож из стены и бешено замахал перед собой, вынуждая ее отступить. Она поймала руку; большой палец, словно гвоздь, впился в точку на ладони. Нож выпал из лишившихся силы пальцев. Затем она захватил руку, согнула в локте, вынуждая его наклониться.

Навстречу женскому колену.

Уже сломанный нос хрустнул снова, еще больнее. От такого быстро не оправишься. Он упал на спину. В голове не осталось ни мыслей, ни воли. Инстинкт заставил его перекатиться к ножкам стола. Он еще смог встать…

Стрела ударила в правый бок над бедром, едва — едва разминулась с драгоценностью и с хлюпаньем вошла в живот.

Себа Крафар снова упал, жалкой кучей свернувшись у стола.

Сквозь слезы поглядел на женщину.

Малазанка, да. Она была из Сжигателей. Обычно он закатывал глаза при этом слове. «Сжигатели? И что? Еще одна дутая слава». Себа — ассасин. Родич Тало Крафара, человек — гора…

Словивший стрелу. Убитый, словно кабан в кустах.

Она подошла, встала над ним. — Глупо, Крафар. Вот ты лежишь с разбитой рожей и стрелой в брюхе. Думаю, кровь течет из печени. Честно говоря, удивлена, что ты еще не помер. Но тебе повезло. — Она склонилась, показывая небольшой флакон. — Я волью это в рану — когда выдерну стрелу и если ты при этом не откинешься. Ну, тогда все шансы, что будешь жить. Но стоит ли, Крафар? Стоит ли спасать задницу дураку?

Он молча смотрел вверх. Боги, всё болит!

— Имя. Скажи имя и я дам тебе шанс выжить. Но лучше поспеши. Тебе немного времени осталось.

Не Худ ли навис над ним? В тайном месте, глубоко под улицами? Да, он, собственной персоной.

Себа выдал ей имя. И даже предупредил: «Не лезьте к нему. Это поганый змей. В глазах что-то такое… клянусь…»

Дымка сдержала слово, так что Худ ушел восвояси.

Поток внезапных смертей, необъяснимых ужасных инцидентов, жалких финалов и жестоких убийств захлестнул каждое жилище, каждый переулок, каждую хижину и, подобно высокому приливу, роковым наводнением растекался по несчастному городу. Он не щадил ни старых, ни молодых, не заботился о справедливости. Смерть забирала всех: благородных и нищих, больных и здоровых, преступников и жертв, нелюбимых и окруженных почетом.

Так много последних выдохов: кашель, хрип, стон, яростный рев, крик неверия, удивления, шока. Если бы эти выдохи могли слипаться, формировать густое, сухое, остро пахнущее облако отчаяния, в ту точь в городе не видно было бы голубых огней.

Были и выжившие. Много, много выживших — на деле больше, чем мертвых — но, увы, сборщик урожая быстро приближался и к ним.

Бог шел на восток, из района Гадроби в Приозерный, а оттуда — к Имениям.

Ночь еще не кончилась. О ужас, ночи еще длиться и длиться!

* * *

Незримое в безлунной, пропитавшейся дымом ночи громадное существо летело над верхушками Гадробийских Холмов, на запад, вдоль торгового тракта. Приблизившись к тусклым окнам Непосед, тихий летун спустился еще ниже, пока когти не начали задевать гравий.

Выше него существа меньших размеров били крыльями, кружили, падали и вновь взмывали в небо. Они тоже не оглашали ночь криками.

Слева от дороги прятался в высокой траве койот, решивший было перебежать тракт — и застывший на месте.

Горячий пряный запах окатил зверя густым облаком — и миг спустя там, где маячила смутная форма, появился человек — существо, всегда вызывающее в койоте страх, боровшийся с любопытством. Человек вышел на тракт.

Но он не был таким, как все прочие люди.

Подойдя к койоту, он повернул голову и поглядел на зверя.

Койот потрусил сбоку. Все мышцы, все инстинкты звали его сдаться, упасть, однако, словно по приказу некоей могущественной внешней силы, койот высоко поднял голову, насторожил уши и бежал, не отставая от пришельца.

А тот протянул руку, погладив его по спине и куполу головы.

И зверь тотчас убежал, так быстро, как могли нести ноги. Убежал в ночь, на южную равнину.

Освобожденный, благословленный, омытый столь жестокой любовью, что остаток жизни его в море трав пройдет среди радостей и восторгов.

Преображенный. Без особой нужды, без мрачного замысла. Нет, это было дружеское касание, взаимное приветствие живых. Пойми или убеги прочь. Роль койота окончена, и он несется в просторы, и сердце его сверкает ярче звезды.

Дар, от которого невольно закрываются глаза.

* * *

Аномандер Рейк, Сын Тьмы идет по трущобам Непосед. Впереди ворота, но стражи не видно. Створки закрыты.

За воротами, над городом поднимаются сполохи, в черную ночь взлетают клубы пронизанного искрами дыма.

Пять шагов до ворот. Что-то лязгает и падает. Ворота открываются и, не записанный, не замеченный, Аномандер Рейк входит в Даруджистан.

Вой становится безумным.

Сын Тьмы поднимает руку, берется за рукоять Драгнипура.

Пар вьется над черным клинком, складываясь в призрачные цепи; они вытягиваются и ползут за ним, шагающим по широкой пустой улице. С каждым шагом появляются новые, и новые — железные корни, которых хватило бы на великий лес, ползут по мостовой, скребутся о камни.

Никогда раньше он не позволял этому видению проявиться. Скрыть цепи, скрыть истечение сил — акт милости к тем, кто увидит их, сможет понять их назначение.

Но этой ночью ум Аномандера Рейка занят иным.

Цепи из дыма, цепи, цепи, цепи — так много их вьется за ним, что заполнилась вся улица, они бьются одна о другую, ползут в боковые аллеи, переулки, под ворота особняков, под пороги и в окна. Они покрывают стены.

Деревянные преграды ломаются — двери, ворота, рамы и ставни. Трещит камень, падают кирпичи и слои штукатурки. Стены накренились. Здания стонут.

Он идет, и цепи натягиваются.

Но еще нет нужды склоняться при каждом шаге. Нет нужды открывать одной деталью всё напряжение сил и воли, которого требует меч.

Он идет.

По всему осажденному городу маги, ведьмы, колдуны и заклинатели хватаются за головы, выпучивают глаза, шатаются от навалившегося на плечи невыносимого веса. Иные падают на колени. Другие еще стоят. А кто-то скорчился на полу в позе зародыша, ибо весь мир стонет.

Ярившиеся огни замерцали, проваливаясь в себя, умерли.

Вой Гончих Псов стал казаться тонким, как бы проходящим сквозь плотные заслонки.

В покрытой коркой застывшей лавы яме сестры прекратили попытки выцарапать друг дружке глаза. Среди клубов ядовитого дыма, по колено в магме, закружившейся водоворотом зловонных отбросов, сестры замерли и медленно поднимают головы.

Принюхиваясь.

Драгнипур.

ДРАГНИПУР.

* * *

Вниз, через район Имений, к клиновидному выступу Дару, а потом сквозь другие ворота, на главную улицу Приозерного района, что идет вдоль берега. Дойдя до начала широкого и ровного проезда, Сын Тьмы остановился.

Вставший за пять поперечных улиц Худ, Повелитель Смерти, устремил взор на среброглавую фигуру. Рейк, казалось, медлит; но нет, он снова двинулся вперед.

Худ ощутил беспокойство, но тоже шагнул.

Сила меча так велика, что смутит даже бога. «Дыхание прерывается…

Ужасно».

Он двигался размеренным шагом. Все ближе.

Гончие замолчали. Вместо пожаров лишь дым нависал над улицами, едва различимый, ведь газовых фонарей осталось немного. Пронизывая черные облака, Великие Вороны кружили над ними, подлетая и улетая; за миг до встречи богов большие птицы начали усаживаться на крыши, глядя на авеню: рядами и группами, десятками, а потом и сотнями.

Они здесь.

Чтобы стать свидетелями.

Чтобы знать. Чтобы верить.

А, возможно, и чтобы поесть.

* * *

Между ними оставалось три шага. Худ почти остановился. — Сын Тьмы, — сказал он. — Я передумал…

Но меч взметнулся идеальной дугой, перерубив шею Повелителя Смерти.

Когда голова Худа скатилась — вместе с разрезанным капюшоном — тело зашаталось, потеряв равновесие.

С тяжелым, резким хрустом голова бога пала на мостовую и застыла на щеке. Глаза слепо смотрели вдаль.

Черная кровь фонтаном рванулась из обрубка шеи. Еще один шаг назад — ноги подогнулись и Владыка Смерти встал на колени. Застыл.

Напротив мертвого бога Аномандер Рейк содрогался словно в агонии, пытаясь устоять на ногах.

Бремя, обрушившееся на него в тот миг, было невидимо взорам смертных и даже глазам тысячи Великих Воронов, взиравших на него со всех сторон; однако никто не стал бы отрицать ужасную дань, взятую этим бременем.

Сын Тьмы, держа Драгнипур в руке, склонился и сгорбился словно старик. Острие заскрежетало по мостовой и застряло в щели между четырьмя камнями. И Аномандер Рейк оперся на меч, напряг все мышцы, чтобы не упасть — нет, он не сможет выдержать такою тяжесть…

Он опустился на камни, прикрыв собой Драгнипур, схватившись за рукоять обеими руками, склонив голову, и в это мгновение только позой отличался от мертвого Худа.

Они стояли на коленях, словно отражения друг друга. Один опирается на меч, прижав лоб к мерцающему, испускающему дым лезвию. Второй лишился головы, руки уперты в бедра.

Один мертв.

Второй в это мгновение глубоко… уязвим.

Что не осталось незамеченным.

Хищники сбегались, и сбегались быстро.

А ночь… что же, ночь еще до середины не дотянулась.

Глава 22

В конце пути он выполз и спросил меня: — Ну что, исполнились твои мечты? — И камнем покатился вопрос, и родились во мне мысли о жестокости судеб.

Он сел в пыли и морщась, как от боли, продолжал: «Неужели ты увидел все, о чем загадывал?» И поглядел я вниз, на пятна крови, на то, что отдал и что получил, и понял я, что заканчивается даже самый долгий поход и путь всегда приводит на похороны.

— Нет, — отвечал я, — не тебя ожидал я увидеть. Мой враг был юным как надежда и прекрасным как любовь. Щиты сверкали ярче озаренных солнцем пенистых валов, и был я смел, и смелость завела меня в беду. Надежды обернулись смертью.

И сказал он так: «Ты не победишь в войне против себя же, молодого, а я не смогу сразить старика, которым стану однажды. Наш враг — надежда, что мечется от грядущего к былому и обратно, твои воспоминания и тропы, по которым мне еще предстоит пройти. Убийца грез и сеятель сожалений — вот кто мы с тобой».

«Солдат в конце дней» (фрагмент), Дес’бан из Немила

Они не остановились ночевать. Увидев разлившееся по северному горизонту сияние города, багровую пульсацию, Скиталец зашагал как одержимый. Иногда они с Карсой выезжали вперед, на ближайший пригорок, чтобы бросить взгляд на далекий пожар — и Семар дев всякий раз страшилась, что догнавший их воин мечом смахнет их с дороги. Зарубит обоих. Захватит Ущерба, чтобы скакать к Даруджистану.

В городе происходило нечто ужасное. Ее нервы тоже пылали. Череп, казалось, лопнет от невыносимого давления, а давление нарастало с каждым шагом. Ее знобило, живот болел, во рту стало сухо, будто она наелась пепла. Семар держалась за мускулистые бока Карсы, как утопающий моряк держится за обломок мачты. Он уже давно молчал, и у нее самой недоставало смелости прервать его мрачное безмолвие.

Всего в лиге впереди содрогался и горел город.

Однако когда Скиталец догнал их… казалось, что он забыл об их существовании. Он что-то еле слышно бормотал. Смутные аргументы, шепот отрицания, безумный набор странных, несвязных фраз — оправдания тому, что он сделал и тому, что только собирается сделать. Иногда исполненные страданием слова казались оправданием за прошлое и будущее одновременно. Одно смешалось с другим, и в сердце водоворота страдала душа. Ей было невыносимо его слушать.

Одержимость — безумие, лихорадка. Когда ей удается выкарабкаться наружу, свидетели приходят в ужас. Невозможно смотреть, как она ломает человека, сужает опасную тропу, по которой шагает он, окружает ее кустами терна и лезвиями осоки. Один неверный шаг — и льется кровь, и вскоре несчастный становится скопищем ран, царапин и ссадин, слепнет ко всему, кроме ожидаемого в конце пути.

Что, если он найдет то, чего искал? Что, если он победит в окончательной битве — с кем бы он не желал биться? Что будет со Скитальцем?

«Это его убьет.

Причина жить… исчезла.

Боги подлые, я не хочу стать свидетелем этой сцены. Не осмелюсь.

Ибо у меня полно своих одержимостей…»

Скиталец шагал, ведя угрюмый спор с самим собой. Даже злобный конь Карсы вздрагивал и сторонился, как будто на него что-то давило. Он мотал головой, бил копытами по твердой почве.

Наконец, когда жеребец начал пятиться, Карса зарычал и натянул повод. — Слезай, Ведьма, — сказал он, едва Скиталец прошагал мимо. — Дальше идем пешком.

— Но Ущерб…

— Сам о себе позаботится. Когда он будет нужен, мы сумеем найди друг друга.

Они слезли с коня. Семар потянулась. — Устала до крайности. Голова словно мокрый горшок в печи — готов взорваться. Карса…

— Оставайся, если хочешь, — сказал он, не сводя взора со спины Скитальца. — Я иду дальше.

— Почему? Что бы он не делал, это его битва. Не твоя. Ты ничем не поможешь. И не должен помогать. Карса, ты что, не понимаешь?

Он скривился: — Я стану беречь его спину…

— Почему? Мы ехали вместе из удобства. Теперь всему конец. Ты не ощущаешь? Все решено. Сделай неверный шаг — встань на его пути — и он выхватит меч. — Семар подняла руки, прижала к векам. В голове плясали огненные вспышки. То же самое происходит в городе. Открыв глаза, ведьма устало поморгала. — Карса, во имя милосердия, давай уйдем. Оставим его тому, что… ждет в Даруджистане.

— Ведьма, мы шли по следу.

— Прости?

— След. — Он оглянулся на нее. — Гончие.

Она поглядела на город. Ввысь взмыл шар огня; через мгновение грохот заставил задрожать почву под ногами. «Гончие. Они рвут на части город». — Нам туда нельзя! Неужели мы пойдем в ЭТО?!

Карса в ответ оскалил зубы: — Я не доверяю подобным тварям. Они пришли охранять Скитальца — или разорвать на куски, словно загнанную добычу? — Он потряс головой. — Я не стану наступать ему на пятки Ведьма. Пойду на приличном расстоянии, но… буду беречь его спину!

Ей хотелось плакать. «Ты безмозглый, упрямый, настырный, тупоголовый ублюдок!» — А кто сбережет спины НАМ?

Чернота внезапно залила ее рассудок; Семар, должно быть, пошатнулась, ибо вдруг нашла себя в заботливых объятиях Карсы. На лице его было написано неподдельное беспокойство. — Что одолевает тебя, Семар?

— Идиот! Сам не чуешь?!

— Нет.

Она подумала, что он врет, но сил возражать не было. Чернота казалась безгранично широкой. Это пасть, готовая пожрать ее, жадно проглотить. Что самое страшное — в ней есть некая притягательность. Лицо Семар залил от, ноги подогнулись. Она держалась за руку Карсы.

— Оставайся, — сказал он спокойно.

— Нет, никакой разницы.

Он резко выпрямился и посмотрел туда, откуда они пришли. — Что… что там?

— Треклятый медведь. Вернулся.

Она повернула голову. Да, там, в сотне шагов. Громадный темный силуэт. Не приближается.

— Чего он хочет от меня? — прошептала она.

— Останься и узнаешь, Ведьма.

— Нет, — ответила она. — Мы идем за Скитальцем. Решено.

Карса помолчал и хмыкнул. — Я думал…

— Что?

— Ты хотела знать, кто сбережет наши спины.

Она нахмурилась, потом охнула и прищурилась на огромного медведя. Он просто… топчется, мотая большой головой из стороны в сторону, а иногда замирает, вытягивает нос. — Я бы не стала надеяться, Карса. Ни в коей мере.

Он пожал плечами.

И все же она сопротивлялась мысли о таком страже. Поглядела вверх, в темное небо. «Где чертова луна, Карса? Где она, во имя Бездны?»

* * *

Каллор успел увериться: силы сошлись к Даруджистану. Жестоко столкнулись, пролили кровь.

Он живет ради таких мгновений. Внезапных возможностей, когда боги спотыкаются и власть валится тебе прямо в руки. Душа исполнилась предвкушением.

Жизнь бросает нам шансы, и мерой достоинства мужчины или женщины является смелость, наглая решимость схватить удачу и не выпускать из рук. Каллор никогда не упускал таких моментов. Пусть проклятия сыпятся дождем; пусть он раз за разом проваливается. Можно встать, отряхнуться от пыли и начать заново.

Он знает, что мир проклят. Тяготеющее над Каллором личное проклятие ничем не отличается от хода истории с ее бесконечными неудачами, когда даже незрелые триумфы ведут к падению — едва победитель становится беззаботным. Слепым. Он знает, что сама жизнь исправляет неудачи, комкая чертеж и рисуя всё заново.

Историки, ученые слишком часто созерцают схождения с ограниченной, близорукой точки зрения. Говорят о богах, властителях, великих силах. Но Каллор понял, что описываемые ими события лишь концентрированно выражают нечто гораздо более сложное. Целые эпохи сходятся, сталкиваются в хаосе. Анархия — суть Природы. Чаще всего лишь немногие понимают, какие беды ярятся вокруг. Нет, люди день за днем занимаются привычными жалкими делами, опуская глаза к земле, утверждая, что всё в порядке.

Ну, он вовсе не желает хватать их за ворот, трясти, открывая глаза. Природа сметет таких с игральной доски.

И, честно говоря, они даже такого внимания на заслуживают. Ни одной крохи.

Конечно, всегда будут люди, которые увидят в его взглядах уродство, назовут Каллора чудовищем, лишенным сочувствия, видящим вокруг лишь мрак и так далее. Чепуха. Они ошибаются. Сочувствие не обязательно дополняется глупостью. Не нужно подменять холодное понимание слезливыми заботами о ближних. Симпатия не должна отрицать жестокие факты. Наблюдай — сурово, не отводя взора. Слишком это просто и дешево — стискивать руки, бормотать и жалеть. Слишком самолюбиво. Скажем откровенно: сочувствие — всего лишь идеальное оправдание тому, кто бездействует, принимая позу вечного страдальца.

«С меня хватит».

У Каллора нет времени на такие игры. Спесиво задранный нос облегчает перерезание горла его владельцу. Когда дело доходит до такого, он НИКОГДА не колеблется. Каллор надежен, как любая сила Природы.

Он шагал, терзая каблуками траву, выворачивая ее с корнем Странная безлунная ночь повисла над головой, только на западе горизонт, уже давно поглотивший солнце, озарялся карминными вспышками.

Он обнаружил насыпную гравийную дорогу и взошел на нее, спеша к ожидающему городу. Дорога пошла вниз, потом начала неспешный подъем. Достигнув вершины возвышения, он остановился.

В сотне шагов впереди кто-то расставил на высоких шестах четыре факела; мерцающий квадрат света выхватывал из темноты перекресток четырех дорог. Никаких строений поблизости не было, так что назначение факелов казалось необъяснимым. Он нахмурился и продолжил путь.

Подойдя поближе, Каллор различил кого-то, сидящего на межевом столбе под одним из факелов. Неподвижен, лицо скрыто капюшоном, руки лежат на бедрах; кисти в перчатках выступают над коленями и чуть опущены.

Каллор на мгновение смешался. Поскреб подошвой сапога по гравию; голова не спеша поднялась, затем выпрямились плечи. Незнакомец встал.

«Дерьмо».

Встречный стянул капюшон и вышел на середину перекрестка.

Каллор узнал его, в душе поднялась волна смятения. — Нет, Спиннок Дюрав, только не это.

Тисте Анди вытащил из ножен меч. — Верховный Король, я не могу тебя пропустить.

— Пусть сам выигрывает свои битвы!

— Битва не обязательна, — возразил Спиннок. — Я разбил лагерь неподалеку. Можем пойти туда, сесть у костерка, выпить подогретого вина. Когда настанет утро, ты повернешься кругом и уйдешь куда-нибудь. Даруджистан, Верховный Король, не для тебя.

— Проклятый глупец. Ты знаешь, что не равен мне. — Он сверкнул на воина глазами. В душе началась борьба. Некая ее часть желает… о боги… желает зарыдать. — Сколь многих его верных, храбрых сторонников увидим мы мертвыми? И ради чего? Послушай меня, Спиннок. Во мне нет настоящей вражды к тебе. И к Рейку. — Он повел закованной в сталь рукой по воздуху: — Даже к тем, что преследуют меня. Внемли мне. Прошу. Я всегда уважал тебя, Спиннок… во имя Бездны, мне больно было видеть, как Рейк использует тебя…

— Ты не понимаешь, — сказал Тисте Анди. — Никогда не понимал, Каллор.

— Ошибаешься. У меня нет обид ни на кого из вас!

— Корлат…

— Думаешь, я намеренно убил Вискиджека? Думаешь, я зарубил достойного мужа и верных ему солдат из простой злобы? Тебя же там не было! Умереть должна была Серебряная Лиса, и моя неудача еще причинит множество бед. Обдумай эти слова. Ах, боги! Они встали на пути, проклятие! Как теперь стоишь ты!

Спиннок вздохнул: — Похоже, не пить нам подогретого вина.

— Не надо.

— Я здесь, Верховный Король, чтобы преградить тебе путь.

— Ты умрешь. Я не смогу остановить руку. Я теряю контроль. Спиннок Дюрав, прошу! Этого не должно случиться!

Легкая улыбка Анди чуть не разорвала Каллору сердце. «Нет, он всё понимает. Слишком хорошо. Это будет последняя его битва, во имя Рейка, во имя всего благого».

Каллор вытащил меч. — Хоть кому-то из вас приходило в голову, чего это стоит мне? Нет, разумеется. Верховный Король обречен на неудачи, но не конечное падение. Верховный Король… кто же он? О, телесное воплощение амбициозности. Ходячее доказательство неизбежной цены дерзаний. Ладно. — Он поднял клинок двумя руками. — И ты сдохни.

Из горла пламенем вырвался рев. Каллор прыгнул вперед и взмахнул мечом.

Железо о железо.

Четыре факела осветили сцену. Четыре факела выхватили двоих воинов, сошедшихся в схватке. Единственные свидетели? Слепы ли они, равнодушно ли даруют свет?

Увы, но, похоже, ответ звучит как «да».

* * *

Черная вода казалась ледяной. Пропасть, кровь тьмы. Она дышала силой, испуская холодные туманы, и туманы ползли на берег, глотая иззубренные камни и упавшие деревья. Казалось, что ночь дождем падает в море.

Блестящие кольца закрутились и зазвенели; Скол медленно повернулся лицом к Нимандеру и остальным. — Я воспользуюсь этим, — сказал он. — Сила наполнила воды, в них течет чистый Куральд Галайн. Я воспользуюсь.

— Врата?

— Ну, хотя бы у одного из вас есть мозги. Врата, Нимандер. Врата. Они заберут нас к Черному Кораллу.

— Близко? — спросил Скиньтик.

Скол дернул плечом: — Достаточно близко. Увидим. По меньшей мере около городской стены.

— Так начинайте, — сказал, а точнее почти прорычал, Ненанда.

Улыбающийся Скол снова поглядел на Нимандера: — Не подавай голоса. Мне придется тяжко потрудиться.

Нимандер потер лицо. Он чувствовал себя онемевшим и отупевшим от усталости. Отошел, сел на валун. С уступов берега наползал мох, уже покрывший всё — гнилые стволы, торчащие к небу корни, упавшие камни. Ночной воздух лип к нему, холодный и густой, пробирался в кости, сжимался вокруг сердца. Он слышал, как прибой лепечет, булькает и журчит между камней. От песка поднимался запах гнили, с моря несло солью.

Он чувствовал, как леденеют касающиеся валуна руки.

Скол вращал цепочку, и кольца, золотое и серебряное, крутились в противоположных направлениях. Остальное его тело застыло.

Скиньтик сел позади Нимандера. Глаза встретились, Скиньтик пожал плечами, безмолвно задавая вопрос; Нимандер ответил легким покачиванием головы.

Он — то думал, что остается еще несколько дней. Для обдумывания. Как. Когда. Что делать, если не получится. Тактика. План отступления. Столь многое еще нужно решить, но ему ни с кем нельзя говорить, нельзя даже намеком выдать замыслы. Скол слишком близко от них, он вроде бы подозревает, вроде бы намеренно мешает Нимандеру открыть рот.

Столь многое нужно им сказать; столь многое он хотел бы услышать в ответ. Споры, аргументы, взвешивание рисков и последствий. Координация. Всё это требует лидера, но неспособность ясно высказать свои намерения, отдать четкие приказы, завершая дискуссию, делает его совершенно бесполезным.

Самим своим присутствием Скол связал Нимандеру руки.

В игре сдержек и противовесов он перехитрил Нимандера, и это чревато… Когда взаимный обман окончится, наступит сумятица, и в этом хаосе у Скола будет преимущество. В конце концов, ему не надо ни о ком заботиться.

Нет, Нимандеру придется действовать одному, веря, что остальные помогут.

Он понимал: все следят за ним, ловят каждое выражение лица, ждут безмолвных посланий, намеков… а значит, ему приходится сдерживаться. Нужно не выразить на лице ничего, иначе кто-то неправильно его поймет и совершит роковую ошибку. Груз вины утянет его на дно.

Что-то с шумом поднялось из черной воды. Вертикальный отрезок тьмы, края его колышутся и быстро тают.

— За мной, — пропыхтел Скол. — Быстрее!

Нимандер вскочил и дернул за рукав Скиньтика, шепнув: — Я иду первым. — Увидел, что Скол уже пропал во Вратах, и бросился вдогонку.

Однако Ненанда достиг портала раньше, на бегу выхватывая меч.

Вполголоса выругавшись, Нимандер рванулся за ним.

Врата рушились. Кто-то завопил за спиной.

Нимандер поскользнулся на неровных камнях; его почти ослепили светящиеся полосы, расползавшиеся по сторонам словно порванная паутина. Он расслышал хрип под ногами и тут же наткнулся на что-то, лежащее на камнях. Оно застонало.

Нимандер присел и нащупал тело. Ощутил, как в ладонь ударил горячий фонтанчик — это рана, поток крови… — Ненанда?

Еще один хриплый вздох. Затем: — Прости, Мандер. Я увидел… он тянется за кинжалом… когда ступил внутрь… я увидел… знал, он знал, что ты идешь за ним…

Откуда-то спереди раздался гулкий смех. — Идиотом меня вообразил, Нимандер? Как жаль, что лежишь не ты. Лучше бы ты. Но теперь на твоем горбу повисла еще одна смерть.

Нимандер раскрывал глаза, но ничего не видел. — Мы еще нужны тебе!

— Может быть, но держать вас рядом слишком опасно. Увидев гадюку, я не приглашаю ее заползти в карман. Так что блуждай здесь… вечно. Думаю, ты не найдешь отличий от жизни, которую вел раньше.

— Бог внутри тебя, — крикнул Нимандер, — глуп. Мой Владыка разрубит его и тебя с ним, Скол. Ты его не знаешь. Ты вообще ничего не знаешь!

Новый взрыв смеха, уже с большего расстояния.

Нимандер тылом ладони стер слезы с глаз. Биение крови под рукой затихало.

«Слишком много поражений. Слишком много неудач.

Душе дарована чаша с мужеством. Она не пополняется. Каждый раз, черпая из чаши, мы опустошаем ее.

Сколько у меня осталось?»

Сколько бы ни было, пришло время выпить чашу до дна. Последний раз.

Нимандер выпрямился.

— Десра? Скинь? Кто-нибудь!

Ответом послужило лишь эхо.

Он вытащил меч и двинулся в направлении презрительного смеха.

Он не натыкался на стены, не чувствовал потоков воздуха. Складки камня под ногами шли неровными волнами, заставляя спотыкаться; один раз он упал на колено, почувствовав пронизывающую боль.

Заблудился. Ни звука, свидетельствующего о положении Скола.

Да, вот подходящий конец. Скол, должно быть, содрогается от сладкого предвкушения. Потерян в темноте. Потерян для сородичей. Для Лорда и будущего, которое никогда не наступит. Такое идеальное, такое точное наказание…

— Хватит ныть, жалкий червяк.

«Фаэд».

— Они здесь, дурень. Так же блуждают.

«Кто? Где? Оставь меня. Я уже говорил: прости. Мне жаль, что так получилось, жаль, что я пытался тебя убить. Жаль…»

— Не поздновато ли? Ты не понимаешь. Я жила в страхе. Жила в вечном ужасе. Перед всем. Перед вами. Что вы поймете мою сущность. Ты способен вообразить, Мандер, на что это похоже? Жизнь была пыткой, а мысль о смерти — пыткой еще злейшей. О, я знала, что так кончится. Неизбежно. Тварям вроде меня везет, пока другие не замечают. А потом чужое лицо искажается отвращением и тебя давят ногой.

Или швыряют из окна.

«Прошу, не надо больше…»

— Они здесь. Десра, Скиньтик, милая Араната. Найди их.

«Как?!»

— Я помочь не смогу. Криков не услышат. Здесь есть слои. Слои над слоями слоев. Ты можешь пройти сквозь одного из них и не заметить. Нимандер Голит, в тебе кровь Лорда. Кровь Элайнтов передалась тебе… это же тайна? Скол не ведает о том, что у тебя есть такое оружие. Откуда ему узнать? Откуда кому бы то ни было узнать? Мы слишком долго подавляли себя…

«Потому что так велел Андарист!»

— Потому что так велел Андарист. Потому что он завидовал. Он страдал. Думал, будто может взять детей брата и сделать их своими, не детьми Аномандера.

«Ненанда…»

— Получил самую жидкую кровь. Мы же знаем. Ты знаешь. Он был таким предсказуемым. Это его и убило. Брат, отец, сын — слои такие тонкие, такие чудные. Погляди на них снова, любимый мой, убийца мой — погляди глазами дракона.

«Но, Фаэд, я не умею! Как это делать?»

Она не ответила. Нет, так просто не получится, правда? Фаэд не была мимолетным воспоминанием, заботливым духом. Не была его чуткой совестью. Вовсе нет.

Она — лишь одно из пятен крови на руках Нимандера.

Он встал на месте. Он стоял, окутанный забвением.

— Мои руки… — Он медленно поднял их. — Пятна, — шепнул он. — Да, пятна.

Кровь родичей. Кровь Тисте Анди.

«Кровь драконов. Сияющая подобно маяку. Она может призывать, заклинать, выбрасывать нити, пока…»

Рука женщины ухватила его словно из ниоткуда, холодно сомкнулась на запястье.

И тут же она показалась перед ним — глаза подобны занавесям, разошедшимся, чтобы показать глубину великой любви.

Он вздохнул. Голова закружилась. Он чуть не упал. — Араната…

Она сказала: — Мало времени, брат. Нужно спешить.

Не отпуская руки, он побежала, потащив его за собой словно ребенка.

Но Нимандер не думал возражать.

Она глядела ему в глаза. И он видел. Эту любовь. Он видел.

И, более того, понял.

* * *

Умирающий Бог грядет. Чистый как музыка, светлый как истина, прочный как уверенность. Кулак силы, выброшенный и сметающий, дробящий всё на пути своем. Потом кулак раскроется и ладонь схватит душу Искупителя. Более слабого бога, заблудившегося и смущенного.

Селинд будет этим кулаком, этой рукой. Доставит дар, из коего проистечет идеальная, истинная вера.

«Это кровь искупления. Ты поймешь, Искупитель. Пей до дна кровь искупления и танцуй.

Песня — слава, а слава — мир, который никто не захочет покинуть. Так что, милый Итковиан, танцуй со мной. Вот она я, тянусь к тебе…»

Выгибая спину на грязном полу хижины Градизена, Селинд точила темную жижу изо рта и носа, из слезных каналов. Ногти ее почернели, на кончиках повисли капли вонючей жидкости. Она была обнажена. Градизен опустился на колени подле нее и замер, тяжело задышав и глядя на сочащиеся черным молоком соски.

Жрикрыс, завернувшийся в дождевик, стоял у порога и смотрел в обвисшее лицо, в тусклые глаза. Ему было заметно, как Градизен сражается с внезапно нахлынувшим желанием, наполовину детским, наполовину сексуальным, как пялится на полные сэманкелика груди. Ублюдок уже изнасиловал ее в диком припадке поглощения, принося девственность в жертву, так что сейчас его сдерживает только какой-то непостижимый приказ. Жрикрысу не нравилось об этом думать.

Градизен приподнял Селинд голову, а второй рукой раскрыл рот. Потянулся за кувшином сэманкелика. — Время, — пробормотал он, — и время, время, время. Сейчас. — Он наклонил кувшин, и черный сок полился в горло жрицы, пятная рот.

Она глотала и глотала; казалось, она не остановится никогда, что тело ее — бездонный сосуд. Она пила в великой жажде, и жажду эту не утолить ничем.

Жрикрыс хмыкнул. Он повидал много таких людей. Плохо хранимая тайна — достаточно лишь раз поглядеть им в глаза. Надежда, ожидание и голод — и злобная ярость, едва им откажут в малейшем из желаний. Они берут, но никогда не отдают. Да, он знавал немало таких.

Ну вот и бог показался, светится в глазах Селинд. Всем нужен какой-нибудь бог. Слепленный ладошками из глины и веточек. Построенный из желаний и вопросов, на которые нет ответов. Из всего, что осаждает душу смертного. Неврозы, вырезанные в камне. Навязчивые бредни, ставшие суровыми лицами судей — он видел их во множестве вариаций, во всех городах. Малазанская Империя провела много военных компаний…

Лица свисают с храмовых фронтонов; лица скалятся с балюстрад. Десять тысяч треклятых богов, по одному на каждое настроение. Пантеон преувеличенных пороков.

Селинд извивалась, черная отрава вытекала изо рта, густая как мёд, и свисала с нижней челюсти уродливой бородой.

Когда она улыбнулась, Жрикрыс задрожал.

Содрогания обрели ритм, и Градизена отбросило. Она вставала, как вздымается волна, как выбрасывает голову змея, вместилище сладкого яда.

Жрикрыс отступил; не успел Градизен поворотиться к нему, беглый Сжигатель Мостов выскользнул наружу. Дождь оросил лицо. Он замер, погрузившись по щиколотки в грязь, и накрыл голову капюшоном. Вода кажется такой чистой. Если бы она могла смыть всё это!.. Нет, не лагерь — его уже нет — но всё остальное. Сделанный выбор, неверные решения, годы бесцельной жизни. Да сделал ли он хоть что-то правильное? Список ошибок стал таким длинным, что он уже не может вырваться из порочного круга. Впереди новые и новые ошибки…

Между струй ливня показалась растрепанная фигура. Мрачное лицо, промокшая власяница. Словно навязчивый призрак из прошлого, гуль, зловеще напоминающий обо всём, от чего он отрекся.

Штырь подошел к Жрикрысу: — Пришло время.

— Для чего? Да, мы надеремся, будем смеяться и плакать и так далее. Дерьмо. Может, я тебе многое рассказал, но, похоже, не всё — раз ты еще веришь, будто что-то можно исправить. Мы говорим о боге, Штырь. О БОГЕ.

— Да ладно. Я прошелся по вашей поганой дыре. Жрикрыс, здесь остаются дети. Просто… брошены.

— Ненадолго. Их скоро заберут. Накормят ими Умирающего Бога.

— Нет, мы заберем их первыми.

— И куда?

Штырь оскалился, и только теперь Жрикрыс понял, какую внутреннюю ярость удается сдерживать собеседнику. Едва удается. — Куда? Как насчет «подальше отсюда»? Или это звучит слишком сложно? Может, на западные холмы. Может, в леса. Ты сказал, что всё кончается. Если бросить их, они погибнут. Мне это не по сердцу.

Жрикрыс чесал под бородой. — Не то чтобы я не восхищался тобой, но….

Острый кончик меча уперся в мягкое горло Жрикрыса. Он скривился. «Последний из наших, ладно, ладно. Старик Жрикрыс совсем размяк…»

— Теперь, — прошипел Штырь, — ты или идешь к Грызистену…

— Градизену.

— Как хочешь. Или ты идешь за ним как щенок, или начинаешь помогать мне. Дети еще живы.

— Ты даешь выбор?

— Как бы. Если скажешь, что решил стать щенком, я тебе снесу голову. Уж прости, если одним ударом не смогу.

Жрикрыс колебался.

Глаза Штыря расширились: — Ты на плохом пути, солдат…

— Я больше не солдат.

— Может, в этом и проблема. Ты забыл важные вещи. Очень важные.

— Например?

Штырь поморщился, как бы ища нужные слова, и Жрикрыс уловил мысленную картинку: трехлапая собака ловит кроликов в поле. — Ладно, — проскрежетал наконец Штырь. — С тобой такое хоть раз происходило. Ты и твой взвод, вы заходите в какую — нибудь грязную деревушку иди трущобу. Вы пришли купить еды или вычесать вшей, постирать одежду. Короче, не убивать. И вы заводите разговоры. В кабаке. В кузнице. Со шлюхами. Они начинают рассказывать. О несправедливостях. Ублюдках — землевладельцах, местных бандитах, говномордых мелких тиранах. Обычное дело. Коррупция и так далее. Ты знаешь, о чем я, Жрикрыс?

— Естественно.

— И что вы делали?

— Мы ловили уродов и драли им жопы. А иногда и вздергивали.

Штырь кивнул: — Восстанавливали справедливость, вот что вы делали. Это может сделать солдат, когда никого другого нет. У нас есть доспехи, есть оружие, мы можем учинить террор любому, кто нам не понравился. Но Дассем учил — учил каждого солдата малазанской армии… Да, нам дали мечи и, в конце концов, это нам выбирать, кого рубить. Нам дали шанс — и привилегию — делать хорошие дела.

— Я дезертировал…

— Я мне пришлось уйти в отставку. Что это меняет?

— Тут ты ошибаешься.

— Тогда слушай. — Меч снова прижался к горлу. — Я все еще могу восстановить справедливость. Отрубив голову трусу.

— Не говори мне о трусости! — крикнул Жрикрыс. — Солдаты так не говорят! Ты нарушил первое правило!

— Кое-кто отвернулся от доли солдата — от того, что солдат должен нести в душе. Это и есть трусость. Слово не нравится? Придумай другое.

Жрикрыс поглядел магу в глаза — и увиденное ему не понравилось. Плечи опустились. — Так давай, Штырь. У меня ничего нет. Я выдохся. Скажи, что делать, если ты внутри умер, а внешне еще жив? Скажи мне.

— Забудь о себе, Жрикрыс. Следуй за мной. Делай как я. Мы начнем дело, а обо всём остальном позаботимся после.

Жрикрыс понял, что Штырь еще надеется на него. «Делайте то, что правильно, говорил нам Дассем». Боги, впервые за все это время он вспомнил слова Первого Меча. «Есть закон выше приказа офицера. Выше слова Императора. Вам дали мундиры, черт вас раздери, но это не лицензия на полный произвол. Бейте лишь врага, бросающего вам вызов. Делайте то, что правильно, ведь доспехи защищают не только ваши кости и мясо. Они защищают честь. Цельность. Справедливость. Солдаты, постарайтесь меня услышать. Ваши доспехи защищают человечность. Глядя на своих солдат, на ваши мундиры, я вижу сочувствие и истину. Когда добродетели рушатся — помогай вам боги, ибо никакие доспехи больше не спасут вас».

— Ладно, Штырь. Я иду за тобой.

Резкий кивок. — Дассем был бы горд. И совсем не удивлен.

— Нужно следить за Градизеном — он хочет девочек, хочет их кровь. Когда появится Умирающий…

— Да? Что же, Грязиплен может полизать дырку Худа. Ничего он не получит.

— Мгновение назад мне почудилось…

— Что почудилось?

— Что ты трехлапая собака. Но я ошибся. Ты скорее похож на Гончую Тени. Идем, я знаю, где все укрылись от дождя…

* * *

Сирдомин покачал талвар в руке, оглянулся назад, на Искупителя. Поза бога не изменилась. Он стоит на коленях, сгорбился, закрыл лицо руками. Поза покорного смирения. Отчаяния, поражения. Едва ли ее можно счесть вдохновляющим стягом, под которым начинают битву, за который стоит сражаться; Сирдомин снова поглядел на женщину в низине — и ощутил, как из души по каплям вытекает воля.

Над головой содрогающиеся облака, бесконечный дождь из келика, сделавший все черным. Капли жгут глаза, веки онемели. Он уже привык к тяжкому грохоту, к слепящим разрывам молний.

Когда-то он сражался за недостойное дело — и поклялся, что «никогда больше…» И вот он здесь, стоит между богом невообразимой мощи и богом, в которого не стоит веровать. Один желает жрать, второй, кажется, не против быть сожранным — да что он забыл между ними?

Отчаянный вздох Искупителя заставил его повернуться. Ливень сделал Итковиана черным, похожие на жидкий навоз струи стекали по запрокинутому к небесам лицу. — Умирает, — пробормотал он так тихо, что Сирдомину пришлось сделать шаг поближе. — Но не такого конца он желал. Умирать целую вечность. Кто согласится на подобную участь? Для себя лично? Кто стал бы призывать такую судьбу? Могу ли… могу ли я помочь?

Сирдомин чуть не упал, будто ударенный кулаком в грудь. «Это… Беру сбереги, это неправильный вопрос! Не для такой… твари. Погляди на себя, Искупитель! Тебе не исцелить того, кто не желает исцеляться! Тебе не починить то, что наслаждается изломами!» — Ты не можешь, — прорычал он. — Искупитель, ему не помочь. Ты падешь. Пропадешь, будешь проглочен.

— Он хочет меня. Она хочет меня. Она дала ему свою жажду. Неужели не видишь? Они объединились.

Сирдомин бросил взгляд на Верховную Жрицу. Она отращивала руки, в каждой оружие, каждый клинок крутится и воет, создавая сеть режущего железа. Келик облачками брызг летит с лезвий. Танец ведет ее всё ближе.

Нападение началось.

— Кто, — шепнул Сирдомин, — объединится со мной?

— Найди ее, — велел Искупитель. — Глубоко внутри она прежняя. Тонущая, но еще живая. Найди ее.

— Селинд? Она мне безразлична!

— Она — пламень сердца Спиннока Дюрава. Она — его жизнь. Сражайся не за меня. Не за себя. Сражайся, Сирдомин, за друга.

Воин прерывисто всхлипнул. Душа его нашла голос, и голос оказался стоном отчаяния. Задыхаясь, Сирдомин поднял клинок и устремил взор на женщину, извивавшуюся в гибельном танце. «Смогу ли я? Спиннок, глупец, как ты мог пасть столь глубоко?

Смогу ли я ее найти?

Не знаю. Не думаю».

Но его друг нашел любовь. Абсурдную, смехотворную любовь. Его друг, каким бы он ни был, заслуживает шанса. Единственный дар, стоящий хоть чего-то. Единственный.

Смахивая с глаз черные слезы, Сирдомин вышел навстречу.

Ее восторженный вой ужаснул бы любого.

* * *

Хватка летела сквозь тьму. Может быть, она здесь в плоти. Может быть, от нее осталась лишь душа, вырванная из тела и падающая лишь под тяжестью собственных сожалений. Однако руки ее рассекают жгуче-холодный воздух, ноги дергаются в поисках опоры — там, где не на что опереться. Но воздуха в бездонном колодце становится все меньше, дышать все труднее…

В мире снов любой закон можно исказить, извратить, сломать. Так что и она, ощутив быстро приближающуюся почву, сумела повернуться вверх головой, необъяснимо резко замедлить падение — и миг спустя она стоит на неровных камнях. Под ногами захрустели пустые ракушки; она услышала слабый треск — это ломались кости каких-то грызунов.

Моргая и тяжело вздыхая, она просто стояла на месте, чуть присев и опустив руки.

Хватка ощутила тяжелый звериный запах, как будто очутилась в логове хищника.

Тьма медленно отступила. Она увидела каменные плоскости, на которых вырезаны или нарисованы охрой различные сцены. Увидела груды расколотых тыкв на полу — она приземлилась на середину какой-то тропы шириной до трех шагов, тянущейся вперед и назад. Впрочем, в шести или семи шагах впереди тропа упирается в утес, а позади пропадает во тьме. Хватка внимательнее пригляделась к половинкам тыкв: в каждой налита густая, темная жидкость. Она инстинктивно ощутила, что это кровь.

Изображение на стене впереди влекло ее к себе; она постепенно различила детали. Карета или фургон, скопище смутных форм, прицепившихся по бокам, а позади намек на другие. Сцена спешки и паники. Сидящая на передке фигура держит поводья, и поводья хлещут по сторонам словно кнуты… но нет, это ее мозг играет в фокусы с тусклым светом… и звук, скрип, стук и грохот колес по неровному грунту — это всего лишь стук сердца, это шум крови в ушах.

Но Хватка взирала, словно пригвожденная к месту.

Солдат, которому уже не во что верить — ужасное зрелище. Когда на руках неправедная кровь, душа корчится в агонии. Смерть становится любовницей, и любовь ее ведет в одно место. Всех и всегда — в одно место.

Посмотри на убогого дурака рядом. Помни, что за спиной стоит еще один убогий дурак. Мир съежился, все прочее плывет перед глазами — слишком опошленное, чтобы сохранять ясность видения, слишком замаранное ложью.

Оторванные от Малазанской Империи, от Войска Однорукого, жалкие остатки Сжигателей влачили существование в Даруджистане. Они нашли себе пещеру, в которой могли скрываться, окруженные несколькими знакомыми лицами; они еще напоминают себе, что живы, что бредут от прошлого в настоящее, шаг за шагом. И надеются, что этого достаточно, чтобы неловко и неуверенно войти в грядущее.

Резани ножом по середине этого жалкого, уязвимого клубка, и он распадется.

Колотун. Синий Жемчуг…

«Мы словно козлы, влекомые на алтарь с завязанными глазами.

Не то чтоб козлам завязывают глаза… просто совсем невесело глядеть в глаза умирающих животных».

* * *

Эндест Силан некогда был жрецом, веровал в силы за пределами смертного мира, веровал в благожелательные взоры предков и духов, столпов нерушимой добродетели, противостоящих приливам сомнений, попыткам избежать ответственности и воздаяния… да, он был верующим в традиционном смысле этого слова. Но всему прежнему нет места в гавани его души. Предки исчезли в почве, оставив лишь блестки расщепленных костей среди комков земли. Духи не предлагают даров, они злобно и дико цепляются за жизнь — их слишком часто предавали, оплевывали, им не за что нас любить.

Ныне он верит, что смертные прокляты. Некая врожденная склонность ведет их по одним и тем же тропам. Смертные оскверняют любые дары, им предложенные. Предают дарителя. Предают свои же таланты. Богов и предков, детей — предательство царит всюду.

Великие леса Харкенаса были сведены; жалкие умирающие островки зелени лежали среди вырубок и палов. Чернозем смыт в реки. Плоть земли ободрана, обнажены угловатые камни — кости. Голод объял детей. Матери выли, отцы пытались сохранить на лицах маски решимости; и те и другие взирали на опустошенный мир с раздраженным недоверием. «Кто-то в этом виноват, клянусь Бездной! Но только не смотрите на меня!»

Но больше некуда было смотреть. Мать Тьма отвернулась. Она оставила их участи, предрешенной их же поступками. Сделав так, она лишила их привилегии обвинять кого-то постороннего. Такова суть обезбоженного мира.

Хотелось бы верить, что народ может восстать в полный рост, гордо подняться и принять полноту ответственности за дела свои, свершенные и не свершенные. Да, это было бы прекрасно. Такое зрелище питало бы веселый оптимизм. Но такой миг никогда не наступает, в такую позу никто не встает. Века просветления всегда или остаются в прошлом, или ожидаются в грядущем. Века просветления блестят гладкостью мифа, они подобны абстракциям; реальность же полна грязью и компромиссами. Народы не «восстают», скорее опускаются.

Но у Силана не осталось никого, с кем можно обсуждать такие темы. Никого, кто мог бы — просто мог — понять смысл его размышлений.

Только вперед! Всё бывает. Камни падают, роняя соседние — и так далее, и так далее. Прилив вздымается всё выше. Дым, крики насилуемых и страдающих. Жертвы навалены кучами, как на пире каннибалов. Веселье требует пищи, день сегодняшний задыхается от спешки, нетерпение жжет кислотой. У кого есть время подумать?

Эндест Силан стоит на вершине малой башни дворца. Держит руку ладонью кверху, и в чашу струится черный дождь.

Неужели истина так жалка, какой кажется?

Неужели всем нужен один, одна фигура, способная восстать, не отворачивая лицо от литании разрушения, жестокости истории, лжи прогресса, осквернения некогда святого и невыразимо прекрасного дома? Одна фигура? Один?

«Как будто ему недостаточно собственных тягот. Почему он должен нести наши? Что такого мы сделали ему? Просто потому, что так легче, а мы обожаем легкие пути? Легкость достижений — добродетель. А трудности — нет, ведь трудности нас смущают.

Мы дети, мы голодны. Леса погибли, реки отравлены. Бедствия обрушиваются вновь и вновь. Болезни процветают как грибы на трупах. Скоро мы начнем сражаться за то, что осталось. Так было в Харкенасе.

Он примет наше бремя, но что это означает? Что нам дозволено не меняться? Что мы свободны бездельничать и дальше?»

Черная влага переполнила чашу ладони и потекла вниз, снова становясь дождем.

Даже Верховная Жрица не поняла. Никто из них. Нет. Она увидела в происходящем одну отчаянную игру, бросок костей, от которого будет зависеть всё. Но если не получится — что же, будут другие игры. Новые игроки, старые правила. Выигранные монеты никогда не потеряют ценности. Так ли? Груда золотых не рассыплется пылью, она будет лишь расти.

«Но если игроки приходят и уходят, а правила остаются прежними — не значит ли это, что игрой правит груда золота? Вы готовы поклониться золотому богу? Бесчувственной иллюзии богатства?

Так падите ниц. Вдавите лбы в каменный пол. Но, когда все пойдет косо, не изображайте передо мной праведного неверия».

Да, Аномандер Рейк готов взять бремя и перенести в новый мир. Однако он не предлагает всепрощения. Он принесет лишь один дар — незаслуженный — и дар этот — время.

Самый драгоценный из даров. «Но что же, умоляю вас, будем мы с ним делать?»

Слева от него на башне гораздо более высокой драконица устремила полузакрытые глаза на жалкий лагерь паломников за вуалью Ночи. Никакой дождь не смог бы ослепить ее, ничто не смогло бы отвлечь. Силанна следила. И ждала.

Ожидание почти завершилось.

Так бегите на пир. Бегите, голодные, жрите, веселитесь.

* * *

Собственно говоря, стена никогда не была внушительной. Обвалившаяся в нескольких местах, недостроенная в других. Ей не дано выстоять при любой осаде. Но даже на таком достойном жалости фоне были хорошо видны разрушения, сделанные Гончими Тени. Ворота пропали целиком, вокруг дымились закопченные развалины десятка ближайших зданий. По грудам камней ползали фигурки — искали выживших, тушили пожары.

За воротами целые кварталы городских строений вдруг просели, словно Даруджистан резко выдохнул. Над газохранилищами взлетели яркие огненные шары, поднялись столбы дыма. Семар Дев зашаталась, упала на колени. На голову обрушилось давление, чуть не сломавшее пластинчатые кости черепа. Она закричала. Карса упал рядом.

Впереди Скиталец огибал развалины ворот, ища другой вход в восточную часть города. Навстречу лился поток перепуганных беженцев, заполонивших пригородные трущобы; внутри хижин тоже взрывался газ, из дверей в панике выскакивали жители. Как же Скиталец сможет пробиться через такую толпу…

— Ведьма, сосредоточься.

— Что?

— В уме своем возведи стену. Со всех сторон. Сделай ее прочной, дай силу противостоять тому, кто пришел.

Она отдернула руки от висков. — Кто? Кто пришел? Клянусь духами, я стоять не могу…

Он залепил ей пощечину с такой силой, что ведьма упала набок. И ошеломленно уставилась на него снизу.

— Семар Дев, я не знаю кто или что. Не Гончие. Даже не Темный Трон. Там есть кто-то, и он слепит. Не могу вообразить такое существо…

— Бог.

Он пожал плечами. — Строй стены.

Давление ослабло; она удивилась было, но тут же поняла: это Карса подвинулся, встав между ней и городом. По лицу Тоблакая дождем стекали струйки пота. Она видела в его глазах сильнейшее напряжение. — Карса…

— Если нам придется идти за ним, тебе и мне, то сделай что я говорю. Строй стены, Ведьма, и поскорее.

Он поглядел куда-то за ее спину. Семар ощутила сзади дыхание силы, налетевшее на нее, проникшее под одежду, сквозь плоть, в самый мозг костей. Она прерывисто вздохнула.

Давление отодвинулось и теперь бушевало за мощной стеной, окружившей ее разум.

Ведьма встала на ноги.

Они пошли за Скитальцем бок о бок.

Тот срезал путь через участок давно вспаханного поля, поднимая облачка пыли при каждом шаге. Ворота остались в стороне.

Клубившаяся на его пути толпа словно таяла; Семар гадала, что же увидели люди на лице прямиком идущего на них Скитальца. Как бы там ни было, бросить пришельцу вызов никто не решился.

Необычайный рассеянный свет раскрашивал город, неровные стены, видимые за ними купола, шпили и минареты. Из тысячи глоток рвался стонущий крик. Крик ужаса, потрясения. Она видела, как поднимаются лица. Видела, как широко раскрываются глаза.

Карса крякнул, оглянулся. И замер: — Боги подлые!

Семар вихрем развернулась. Медведь — великан маячит шагах в двадцати, его силуэт очерчен серебристым светом и… этот свет… луна наконец вскарабкалась на горизонт — но она … «Ох, Королева Снов…»

— Разбилась, — сказал Карса. — Луна разбилась. Каменные Лица, что же случилось?

На небо поднялась масса кусков, фрагментов посреди кольцевидного облака пыли. Луна распадалась и уже стала вдвое больше обычного размера. Громадные части на глазах удалялись от центра. Лунный свет был каким-то болезненным, но необычайно ярким.

Жуткий медведь повернулся боком и поднял морду к опустошенному миру, словно был способен учуять гибель за немыслимые тысячи лиг.

Карса дернул Семар Дев за руку: — Он в городе, Ведьма. Нельзя упустить.

Она позволила Тоблакаю тянуть себя. Рука утонула в его ладони.

* * *

Раскорячившийся в нише у ворот Чилбес следил за тем, кто прозывается Скитальцем. Демона трясло. Вой Псов, обрушения целых зданий, явление Сына Тьмы и убийство бога — ох, любого из событий достаточно, чтобы оправдать непроизвольную дрожь ужаса. Даже разрушенной луны на южном горизонте. Увы, но не это довело крылатую жабу до крайнего расстройства чувств.

Нет, источник страха брел сквозь толпу у ворот, уже проходил под сводом стены. Этот самый Скиталец. Он таит в себе столь многое… волю столь необычайной интенсивности, что Чилбес воображал: пожелай того человек, он дотянулся бы до небес, через все воздушные просторы, и слепил луну заново.

Но это не целительная сила. Не благая воля.

Чилбес открыл пасть, посылая невозможно широкую улыбку. Улыбку безумному небу ночи. Затем демон вылез из ниши и помахал крыльями, проверяя, хорошо ли работают. Прыгнул в воздух.

И сразу упал в толпу, хотя вовсе этого не планировал. Возникшая паника совершенно не соответствовала скромным размерам твари. Пережив несколько волнительных мгновений, демон снова взлетел, помятый, поцарапанный и покрытый синяками. Замахал крыльями, стремясь в имение хозяина.

Чтобы доставить весть.

«Он здесь! Он здесь! Дассем Альтор в городе!

А можно мне из города?»

* * *

Карса и Семар Дев видели падение демона, но промолчали. Крылатая тварь взлетела и скрылась за стеной. Карса Орлонг побежал прямо к воротам, расталкивая людей; Семар влачилась следом.

Перебравшись через руины, они вскоре оказались на широком проспекте, на перекрестке, почему-то свободном от беженцев. Вдалеке кто-то еще убегал в слепом ужасе.

Скиталец встал. Одиночка, фигура, омываемая светом разбитой луны.

Слева от воителя показался Пес. Из его пасти свисал изгрызенный труп без головы, до сих пор источавший густую кровь. Сверкающие глаза отыскали Скитальца; тот не шевелился, хотя тоже повернул голову к зверю.

Карса вытащил меч и ускорил шаги. Семар Дев, спешила следом. Сердце ее громко стучало.

Она увидела, как Тоблакай еще замедлился и встал в тридцати шагах от перекрестка. Еще миг — и она поняла, почему.

Котиллион шел к Скитальцу. Вторая Гончая — черная — встала рядом, охраняя своего бога.

За ними внезапно рухнуло далекое здание, и сквозь грохот послышалось рычание зверей, сошедшихся в упорной, смертельной схватке. Крики людей казались слабым контрапунктом дикой музыки.

Скиталец ждал. Котиллион подошел к нему вплотную и заговорил.

Семар Дев хотелось выбежать вперед — хотя бы до точки, из которой можно расслышать слова бога, понять, что ответит Скиталец. Однако рука Карсы удержала ее; он покачал головой и чуть слышно пробормотал: — Это не для нас, Ведьма.

Скиталец, казалось, от чего-то отказывается. Он помотал головой, сделал шаг назад.

Котиллион настаивал.

— Он не хочет, — сказал Карса. — О чем бы не просил Котиллион, он не хочет.

Да, это и она видит. — Прошу, мне нужно…

— Нет.

— Карса…

— Это желание, а не нужда.

— И хорошо! Я люблю совать нос куда не нужно. Оставь меня в покое…

— Нет. Всё должно решиться между ними. Семар Дев, ответь мне: получив возможность услышать их разговор, смогла бы ты промолчать?

Она ощетинилась, а затем разочарованно зашипела. — Ладно, ладно, в этом я не сильна. Но, Карса — даже если бы я что-то сказала, какой был бы вред?

— Оставь его. Пусть решает сам, свободно.

Слова Котиллиона падали словно удары, и Скиталец принимал их один за другим, отводя глаза, явно не в силах встретить взор бога.

Пес принялся жевать разодранное тело с бездумным увлечением, столь свойственным всем спешащим набить желудки хищникам. Второй зверь отвернулся и вроде бы прислушивался к звукам схватки.

Котиллион был неумолим.

Для бога, для Скитальца, как и для Карсы Орлонга с Семар, окружающий мир словно исчез. Мгновение стало весомым, оно выпало из времени, как может каменный блок выпасть из сердца стены. Мгновение это должно окончиться решением, тем или иным, ведь очевидно: Котиллион встал на пути воителя и в сторону отступать не намерен.

— Карса… если будет плохо…

— Я берегу его спину, — прорычал Карса.

— Но что если…

Слова ведьмы прервал нечеловеческий вопль, вырвавшийся из горла Скитальца; он словно разящим ножом отсек все ее мысли. Что за отчаянный, тоскливый крик — он не принадлежит ему, не должен… но Скиталец выбрасывает вперед руку, словно сметая Котиллиона с дороги…

Воитель прошел мимо бога, но теперь ему словно нужно волочить каждую ногу. Скиталец будто сражается с незримым, но страшно могучим потоком. Злобная его одержимость вышла за все преграды — он бредет как обреченный.

Котиллион смотрел ему вслед; Семар видела, что он закрыл лицо ладонями, как бы не желая сохранять память о происходящем. Словно воспоминания можно смыть одним движением рук….

Семар ничего не понимала, но горе охватило ее. По кому? У нее не было ясного ответа. Хотелось плакать. По Скитальцу. По Котиллиону. По Карсе. «По всему проклятому городу и трижды проклятой ночи…»

Гончие неторопливо ушли.

Семар моргнула. Котиллион тоже пропал.

Карса встряхнулся и снова потащил ее за собой.

Давление снова росло, напирая на ее защиту. Ведьма слышала треск, шелест песка. И, ковыляя по следу Скитальца, Семар Дев осознала, что они идут в самый узел этой силы.

Страх горчил на кончике языка.

«Нет, Скиталец, нет. Передумай. Прошу, передумай».

Но он же не передумает, правильно? Не сможет. Не захочет. «Рок обреченных… звучит неуклюже, но… как еще это можно назвать? Эту силу неизбежности, ненужную, и тем не менее неодолимую. Рок обреченных».

Бредя сквозь пойманный ночным кошмаром город под призрачным светом умирающей луны, Скиталец словно тянет за собой цепи — а на концах цепей никто иные, как Семар Дев и Карса Орлонг. А сам Скиталец надел на шею стальной воротник, незримо и неумолимо влекущий его вперед.

Никогда еще она не ощущала такой беспомощности.

* * *

В растянувшийся до размеров вечности миг перед прибытием Повелителя Смерти мирок Драгнипура начал медленно, жутко и неостановимо содрогаться. Повсюду нависло ощущение конца. Повсюду многоголосие криков отчаяния, ярости и бессмысленного вызова. В каждом из скованных пробудилась суть души, вернула себе природное звучание, и в каждом крике выразилась горькая истина. Драконы визжали, демоны ревели, глупцы истерически вопили. Храбрые герои и безрассудные разбойники набирали в грудь воздух — так, что трещали ребра — и затем испускали боевые кличи.

Серебряные огни падали с небес, разрывая облака пепла. Армия невообразимых размеров, армия, не берущая пленных, ускорила атакующий шаг; мечи стучат о края щитов, белая волна аннигиляции вздымается все выше, смыкаясь с штормовыми тучами.

Жалкие ободранные туши на концах цепей позади повозки поджали обрубки рук и ног, словно все еще страшились грядущего забвения. Вращаются глаза в дырах черепов, в них в последний раз блестят искры разума и понимания.

Нет, никто не желает умирать. Смерть — забвение, и жизнь плюет ей в лицо. Если успевает.

Разумные и безумные в этот миг объединились.

«Отриньте все доводы. Взбудораженные инстинкты — плохие советчики. Трясите цепями, если еще можете, но помните: то, что сковывает нас, нерушимо, и дорога наша лишена ответвлений, как бы ни хотелось думать иначе».

Дич одним глазом взирал в падающее небо и ощущал ужас, но не свой ужас. Бог, которому пришлось одолжить глаз, заполнил череп колдуна воплями. — Рожден на смерть! Я рожден на смерть! Нечестно нечестно нечестно!

Дич хрипло рассмеялся — по крайней мере попытался это сделать — и ответил: «Мы все рождены на смерть, идиот. Нить жизни может оборваться через один удар сердца или через тысячу лет. Растягивай сердцебиение, ломай стены столетий — всё одно. Когда наступит конец, мы почувствуем одно и то же.

И боги ничем не отличаются от нас!»

Нет, его не поразил бог, что угнездился в душе. Кадаспела безумен, если думает, будто такое создание на что-то способно. Вложи в глубину сердца страстное желание убивать, а потом покажи весь ужас беспомощности — ох, разве это не жестокость выше всех пределов? Разве это не приглашение сойти с ума?

«Кедаспела, ты сделал всего лишь версию себя. И ничего иного не смог бы… да, я понимаю.

Но, чтоб тебя, эта плоть — моя. Не твоя.

Проклятие…»

И вот он, пойманный в «великий рисунок». Его кожа — часть гобелена. А какая на нем изображена сцена? Увы, ему не увидеть.

* * *

Демон Жемчужина стоял, сгорбившись под весом тел, и железные корни свисали до земли. Он не мог поднять новых и стоял, тихо плача; ноги его дрожали и подгибались, походя на падающие деревья. Он уже давно понял бесполезность ненависти. К Верховному Магу Тайскренну, призвавшему его и подчинившему своей воле. К Бену Адэфону Делату, бросившему его против Сына Тьмы, к самому Рейку, чей меч жалит больно. Всё иллюзия. Ненависть — ложь, питающая твои эмоции, но высасывающая дух. Нет, Жемчужина больше не испытывает ненависти. Жизнь — сделка между ожидаемым и неожиданным. Но не все мы — хорошие торговцы…

Драконус подошел к нему. — Жемчужина, друг мой, я хочу сказать прощай. И поведать, как мне жаль.

— Что тебя так печалит?

— Мне хочется просить прощения за всё. За Драгнипур. За ужас, выкованный моими руками. Разве не правильно, что оружие забрало своего создателя? Думаю, что правильно. Да уж. — Он помолчал, закрыв лицо руками. На миг показалось — сейчас он вцепится в бороду, раздерет кожу. Но вместо этого скованные руки упали вниз, словно под весом цепей.

— Мне тоже жаль, — сказал Жемчужина. — Видеть конец всего этого.

— ЧТО?!

— Так много врагов, сошедшихся вместе не по своей воле. Враги, однако работающие воедино. Так давно. Разве это не чудесно, Драконус? Необходимость заставила их соединить руки, работать сообща. Чудесное дело.

Воитель взирал на демона. Казалось, он онемел.

* * *

Апсал’ара взобралась на балку около колеса. Удержаться было трудно — повозка качалась и скрипела, ведь её по-прежнему бездумно тащили вперед; балка была покрыта слизью, потом, кровью и еще какой-то гадостью. Однако что-то происходило в портале, в ледяном черном пятне под самой серединой днища.

Непонятный поток струился во Врата, сложное переплетение нитей, спускавшееся с бока фургона. Каждое щупальце чернильно-темное, но вокруг него слабое болезненное свечение, пульсирующее медленнее, чем бьется человеческое сердце.

Что это? Жалкий бог Кедаспелы? Он пытается использовать шедевр безумного татуировщика как решетку, как такелаж, по которому можно спуститься и нырнуть во Врата?

Он пытается сбежать. Если так, она готова его опередить.

Пусть холод сожжет ее плоть. Пусть отвалятся целые куски. Лучше так, чем рычащие воплощения хаоса, рвущие ей горло.

Она подобралась еще ближе; дыхание вылетало потрескивающими перьями, они тут же превращались в сверкающие кристаллы и падали вниз. Это напомнило юность, ночи в тундре, когда падал первый снег, когда тучи ежились, отрясая алмазные меховые бока, и мир становился таким тихим, таким бездыханно — совершенным, что ей казалось: через миг она сама станет ледяной, навеки приморозит к почве свою юность, смелые мечты и дерзания, память о любимых лицах — матери, отце, родичах и возлюбленных. Никто не постареет, никто не умрет, сойдя с пути, да и сам путь — верно, он не кончится никогда.

«Я остановлюсь на середине шага. Нога никогда не опустится, никогда не понесет меня вперед, ближе к концу дней. Да, оставьте меня здесь. В самом сердце возможностей, ни одна из которых не выпадет. Не будет ни потерь, ни ошибок, ни сожалений на губах — я не почувствую холода.

Я не почувствую холода…»

Она закричала, вдохнув обжигающе-холодный воздух. Какая боль… как она вообще решилась подойти?..

Апсал’ара сжалась в комочек. И поглядела на рисунок — вот он, длиной с человека, струится сверху. Если она прыгнет, попросту бросится вперед — не поймает ли ее волнующаяся сеть?

Или рассыпется? Или уплывет, открыв возможность свободного падения телу — замороженному, твердому, лишенному жизни, с открытыми, но незрячими глазами?

У нее мелькнула новая мысль, разметав сомнения и страхи. Несмотря на боль в руках, Апсал’ара принялась подтягивать цепи, укладывая звено за звеном на балку.

Наделен ли холод Врат силой, способной сломать цепи? Если она бросит груду во Врата, так далеко, как сможет, лопнут ли звенья?

И что потом?

Она зарычала. «Да, что потом? Бежать как заяц, оставить фургон далеко за спиной, бежать от легионов хаоса?

А когда падут сами Врата, куда я побегу? Сохранится ли этот мир?»

Тут она поняла: вопрос лишен значения. Освободиться на один миг — этого достаточно.

«Апсал’ара, Госпожа Воров. Хороша ли она была? А как же! Она сорвалась с цепей Драгнипура!»

Имасса продолжала вытягивать звенья цепей. Она дышала тяжело и мучительно, леденя воздухом легкие.

* * *

Драконус отошел от Жемчужины. Он не мог позволить эмоциям демона пробудить собственные чувства. Он не мог принять такую силу прощения, не говоря уже о желании найти нечто достойное в проклятом, объятом бурей безумия мире. Видеть, как Жемчужина стоит, сгибаясь под весом дергающихся, истекающих кровью тел бывших товарищей… нет, это слишком.

Кедаспела не справился. Рисунок был с пороком; в нем не оказалось силы для сопротивления гибели. Отчаянная игра — единственная, оставшаяся Драконусу. В чем же упрекать безногого и слепого Тисте Анди? «Никто из нас не смог бы.

Мы обречены с того момента, когда Рейк прекратил убивать».

И все-таки в нем не поднимается гнев при мысли о Аномандере Рейке. Фактически он начинает понимать — и сочувствовать — такому утомлению, такому желанию покончить со всем. Закончить всё. Назвать это игрой — таков был первый самообман. Самый главный принцип заключал в себе неизбежность конечной неудачи. Скучающие боги и их наделенные ужасающими силами дети — худшие судьи, когда приходится судить саму схему бытия. Они избегают перемен, хотя меняют мир вокруг; для себя они стараются сохранить даже угольки пережитого, хотя у соперников отбирают всё. Они провозглашают любовь, чтобы ловчее убивать и предавать.

Да, Драконус понимает Рейка. Всякая игра, вызывающая страдания и горести — мерзость, извращение. «Разрушай. Покончи со всем, Рейк. Мой наследник, мой духовный сын, мой неведомый, непостижимый преемник. Делай что должен.

Я не вмешаюсь.

О, какие смелые слова.

Когда на самом деле нужно сказать: «У меня нет выбора»».

Сила, внезапно спустившаяся в королевство Драгнипура, была столь могучей, что Драконус на миг поверил, будто хаос наконец добрался до них. Он пал на колени, оглушенный и почти ослепший. Необоримое давление стремилось расплющить всё; Драконус опустил голову, закрыл ее руками, ощутив, как трещит позвоночник.

Если раздаются звуки, он их не слышит. Если осталась жизнь, он видит лишь тьму. Если еще существует воздух, он не может вдохнуть. Кости застонали…

Пытка стала легче, когда на плечо ему легла костлявая длиннопалая рука.

Он снова стал слышать звуки, хотя странно приглушенные. Обычный ураган стонов и жалоб. Мир перед глазами обрел знакомые очертания, но казался призрачным, эфемерным. Наконец ему удалось глубоко вздохнуть.

И почуять смерть.

Кто-то заговорил над ним. — Он поистине умеет держать слово.

Драконус извернул шею, поднял взгляд — рука убралась с его плеча, послышался хруст цепей — он взирал на того, кто произнес эти слова. На Худа, Повелителя и Короля Мертвых.

— Нет! — заревел Драконус, вскакивая, чтобы упасть снова — даже он не мог разорвать своих цепей. — Нет! Что он наделал? Ради Бездны, что наделал Рейк?

Худ поднял руки и с каким-то удивлением смотрел на охватившие тощие запястья оковы.

Неверие перешло в потрясение, а потом в бесконтрольный ужас. Всё лишено смысла. Драконус не понимал. Он не может… о боги… не может поверить…

Тут он повернулся и поглядел на легионы хаоса — да, они отступили на лигу или еще дальше, их отогнало появление необычайного существа, поразила мощь Худа. Ядовито святящиеся тучи взволновались, меняя очертания и будто бы содрогаясь от разочарования… да, это передышка, но… «Напрасно! Все напрасно! Зачем? Это ничего не даст. Худ, тебя предали. Неужели сам не видишь? Нет…» — Драконус стиснул руками голову. — Рейк, ох Рейк, зачем тебе это? Как ты мог решить, будто сможешь что-то изменить?

— Я скучал без тебя, Драконус, — сказал Худ.

И Драконус поднял голову, сверкнув глазами на бога. Джагут. Да, безумный и непостижимый Джагут. — Проклятый глупец! Сам попросил, да? Неужели ты разум потерял?

— Сделка, старый друг, — ответил Худ, все еще изучая скованные запястья. — Или… игра.

— Что будет? Когда хаос схватит тебя? Когда хаос пожрет всё Королевство смерти? Ты предал богов — всех богов. Ты предал всё живое. Когда ты падешь…

— Драконус, — вздохнул Худ, поднимая руку и откидывая капюшон, являя взору морщинистое, словно изборожденное когтями вечного горя лицо. — Драконус, друг мой, — сказал он спокойно, — ты же не думаешь, что я пришел один?

Он еще миг непонимающе взирал на бога. А потом… услышал далекий шум, исходящий сразу с трех сторон. Линии горизонта словно… вскипели.

Армии мертвых ворвались в Драгнипур, на зов своего Повелителя.

— Худ, — едва промямлил пораженный Драконус, — они свободны. Без цепей.

— Точно.

— Это не их битва.

— Может быть. Это еще не решено.

Драконус качал головой: — Они не могут находиться здесь. Не могут сражаться — у мертвых, Худ, осталась лишь тождественность, голая душа, едва держащаяся за край забвения. ТЫ НЕ СМЕЕШЬ ДЕЛАТЬ С НИМИ ТАКОЕ! НЕ СМЕЕШЬ ПРОСИТЬ ТАКОГО!

— Бог смотрел на повозку. — Все, чего я попрошу у мертвых, — возразил он, — это сделать выбор. По доброй воле. А после этого ничего не попрошу. Никогда.

— Но кто примет заново умерших?

— Пусть боги узнают своих.

Холодный тон поразил Драконуса. — Как насчет тех, что не поклонялись богам?

— Да, как насчет них?

— Что это за ответ?

— После этого, — бросил Худ, созерцая повозку, — мертвые перестанут быть моей заботой. Навеки.

Приближались всадники на конях-скелетах. За спинами воинов развевались драные плащи. Над марширующими армиями поднялись бесчисленные стяги, но вознесенных к небу копий было во много раз больше. Да, их число поистине не поддавалось воображению. Порванный в клочья ветер принес осколки боевых песен. Мир содрогнулся — Драконус не мог и представить, какая тяжесть навалилась сейчас на несущего меч. Смог бы он сам выдержать такое? Драконус не ведал. Но тогда… может быть, в этот миг Аномандер умирает, кости его ломаются, кровь брызжет потоками…

Но случилось и еще кое-что. На его глазах.

Прикованные к повозке существа прекратили тянуть цепи, и огромное сооружение — впервые за тысячелетия — прекратило двигаться. Все впряженные в цепи пали на колени, смотря по сторонам и, наверное, не веря собственным глазам. Армии мертвых приближались. Потоп, океан костей и железа…

Подскакали всадники. Все они незнакомы Драконусу. Шестеро подвели истощенных коней совсем близко. Один в маске, и маска Драконусу знакома — Аномандер однажды сразил сразу несколько таких людей. Сегуле. Знак на маске показал Драконусу, что это Второй. Бросил вызов Первому? Или его самого кто-то вызвал?

Второй заговорил первым: — Вот за эту сортирную дыру ты просишь нас сражаться, Худ? Мы попадем в пасть Хаоса. — Голова повернулась, глаза под маской вроде бы осматривали ободранных, скорчившихся в цепях тварей. — Кто они такие, чтобы мы умирали снова? Чтобы мы исчезли совсем? Жалкие развалины все до одного. Бесполезные дураки. Ба! Худ, ты просишь слишком многого.

Повелитель Смерти даже не взглянул на сегуле. — Ты передумал, Рыцарь?

— Нет, — сказал тот. — Просто жаловался. — Он выхватил два зазубренных, тронутых ржавчиной меча. — Ты знаешь меня лучше, чем я сам. Но как же я хочу достать Шкуродера! Упустить его таким вот образом… во имя Тирана, у меня желчь разливается.

— Вот почему, — ответил Худ, — не тебе вести Мертвых в бой.

— Что? Я Рыцарь Смерти! Ее треклятый костяной кулак! Я требую…

— Ох, да тише ты, Второй, — вздохнул Повелитель Смерти. — Тебя ждут иные задания — и, я уверен, ты не будешь разочарован. Искар Джарак, примешь команду у Рыцаря? Станешь острием копья, направленного в самое сердце врага?

Тот, к которому он обращался, выглядел обычным старым солдатом. Седая борода, шрамы, простая кольчуга; выцветший трехцветный плащ — серый, малиновый и черный по краям. Услышав слова Худа, он поглядел на Джагута. — Мы укрепим копье, — ответил он. — малазанами. На самом острие будут мои Сжигатели. Даждек на левом фланге, Балт с Седьмой и виканами — на правом. — Тут он повернулся в седле, отыскивая еще одного воина: — Брукхалиан и Серые Мечи пойдут справа от Балта.

Брукхалиан кивнул: — Сочту за честь, Искар Джарак.

— Скемар Ара, строй легионы Джакуруку слева от Даджека. Худ, выслушай меня. У нас есть копье, но из оставшихся многие почти бесполезны. Их воля ослабла за протекшие тысячелетия — они встанут перед врагом, но долго не выдержат.

— Да, — ответил Худ.

— Просто чтобы ты знал, — сказал Искар Джарак. — Просто чтобы ты знал.

— Теперь вернитесь с войскам, — приказал Худ. — Искар Джарак, пришли ко мне одноглазого Глашатая. А ты, Балт, отыщи моего Солдата, того, что прежде звали Боденом. Есть и другие битвы.

Драконус следил, как командиры уезжают. Только Второй остался рядом. Он снова вложил мечи.

Худ, — сказал бог, — что тут творится? Ты просишь мертвецов биться за нас? Они проиграют. Они получат забвение — и ничего иного. Им не победить, Худ. Гонящийся за Драгнипуром хаос неотвратим. Ты слышишь, что я тебе говорю?!

Рыцарь фыркнул: — Это ты не понимаешь, Старший. Он долго был Владыкой Павших, но прежде всего он Джагут. Ха! Вот тебе Повелители Последних Битв. Часовые Разрушенных Крепостей. Пожиратели Утраченных Надежд … ты, Старший, что снова и снова противостоял Тисте Анди и Тисте Эдур — ты, шагавший по пеплу самого Харкенаса — ты поймешь меня. Прокисшие Анди и склонные к самоубийству Эдур — они НИЧТО перед жалким безумием Джагутов!

Слушая эту тираду, Худ не отводил взора от повозки, он груды содрогающихся тел. А затем Владыка Смерти заговорил. — Я часто гадал, на что это похоже — Оплот, скрипящий на деревянных колесах. Да, убогое зрелище. Грубо сделано, топорно. — Он поглядел на Драконуса. Гнилая кожа завивалась над клыками. — А теперь РАЗВОРАЧИВАЙ ЕГО.

Глава 23

Спроси, что мертвый встретит

когда раздвинет шторы

тропу в миры слепые

где каждый шаг наводит

на мысли о потерях

спроси что мертвый видит

последний взгляд бросая

назад, на чётки жизни

рассыпались каменья

еще дрожит струна

спроси, что мертвый знает

там, где невежде проще

зачем загреб охапкой

пустые безделушки

и новый строит дом

спроси — он не ответит

за занавесом ливня

под листьями гнилыми

где копошатся черви

жируя на могиле.

«Потерянные сокровища Индароса», Рыбак Кел Тат

Выпучив побелевшие глаза, вол бежал, спасая жизнь. Телега подпрыгнула и задребезжала, встав на одно одичавшее колесо, когда покрытое пеной животное обогнуло угол и понеслось вдоль по улице.

Даже боги не смогли бы пробиться сквозь толстую броню черепа, внутрь, к тугому узлу ужаса в помраченном мозгу. Однажды пробудившись, страсть затуманивает весь окружающий мир, суживает до размеров тоннеля, и спасение светится в далеком, очень далеком конце. Но кто захотел бы посочувствовать волу? Ни человек, ни тем более бог с вечно вздернутой в насмешке бровью — ну зачем бы им обращать внимание на бездумно бегущую тварь?

Зверь есть зверь. Четырехногий, двуногий. Паника использует такое количество конечностей, какое мы можем предоставить. Паника поедет на повозке, паника загрохочет подкованными копытами. Паника вскарабкается на стены — ведь Псы один за другим проносятся мимо.

Ночной воздух смердит и смрад врывается в ноздри, словно терпящий бедствие корабль врезается в берег. Дым и кровь, желчь и моча. Но прежде всего кровь.

И еще крики. Они поднимались отовсюду, очень часто прерываясь на самой высоте или, еще хуже, становясь сдавленным хрипом. Даже матери редко слышат такие умоляющие крики. Кто может сказать, что вол в свое время не мычал призывно, видя сладостное вымя, нависшую над головой тушу, чуя вкусные запахи теплого молока? Увы, мамочка его давно уехала за поворот, возить телегу на небе — но даже сумей она вернуться на отчаянный зов дитяти, что смогла бы противопоставить Гончим Псам?

Нет, бежать придется самому. Каждому — поодиночке. Волу, коню, собаке, кошке, мышке и крысе, ящерице и гнусу. И людям всех сортов. Старым хромцам и старикам, которые до сегодняшней ночи не хромали. Женщинам всех возрастов, размеров и характеров, которые могли бы хромать, если бы это вызывало симпатию в мужчинах. Но если даже на крышах не спастись от бед, зачем нестись в телеге умопомрачающей паники? Не лучше ли упасть брюхом наземь, сдаваясь, не заботясь более о красоте одежд и прочих неприличных моменту приличиях? Пусть люди гадят в штаны — они и раньше плохо мылись.

Благородные бежали подло, падшие взлетали как на крыльях, воры отважничали, а громилы плакали и пускали слюни, стража ослепла от ужаса и никого не ловила, а воины неслись, лязгая зубами, щитами и мечами. Нищие глупцы оставались, чтобы защищать неимения свои. Шулеры плясали, а шлюхи шельмовали на бегу — а в Храме Теней прекрасные женственные служки с визгами разбегались с пути вопящего Мага, пустившего мула в галоп — прямиком через громадный алтарный зал, летят кадила в струях змеящегося дыма, во множестве выбрасывая горящие глаза угольков. За крупом атакующего мула крылатые обезьянки вопили и забрасывали комками соплей и кусками облепленного волосами помета каждую бегущую женщину, пока пауки кишели в давно пересохшем желобке для стека крови у подножия алтаря: настоящий ковер судорожно дергающихся лапок, блестящих брюшек, узорчатых спинок и круглых дальхонезских глаз, размноженных в сотнях сотен. Стоило ли удивляться, что, едва Маг и мул пересекли зал, двери в дальнем конце распахнулись словно по своей воле?

Едва Верховная Жрица — вышедшая из-за занавеса словно женщина, прерванная в разгар любовной игры, с натертым мужской щетиной подбородком, вздутыми губками, выскочившими из выреза грудями и взволновавшимися изгибами бледной плоти — погрузилась по щиколотки в гущу клубящегося, черного, полного яда и злобы ковра, как начала бешено плясать; но даже Могора впала в ступор от неожиданности и не решилась вонзить поросль зубов в столь сладкое мясо. А бхок’аралы набросились, загребая в лапы сочных пауков и хрусть — хрусть их челюстями, и если бы пауки могли кричать, то так и сделали бы, но они не могли и попросту сбежали в глубину желоба.

Мул с Магом прогрохотали по колоннаде и выбили вторую пару дверей, выскочив в унылую аллею, где нашли укрытие многие беженцы, рассеявшиеся при виде ужасных выходцев, а особенно при виде тучи спешащих за ними бхок’аралов.

А теперь со скоростью сгорающих мошек понесемся через город, назад к волу, который едва бредет, изнемогая от утомления и сердцебиения — его загнала бешеная телега или кто там прицепился сзади, а впереди он видит приближающуюся груду развалин какого-то громадного здания…

* * *

Даже вообразить трудно степень разрушений, устроенных в городе Гончими Тени. Едва развалив ворота, Барен метнулся на запад, преследуя Бледа: белый как кость зверь оторвался от стаи, явно замыслив совершить что-то неподобающее в другой части устрашенного Даруджистана.

Блед не знал, что его уход заметили. Навстречу ему попались более десятка стражников, вышедших на середину улицы. Чудовищный зверь прыгнул в середину группы, обнажив острые клыки. Доспехи вминались, конечности отрывались, оружие взлетало в воздух. Крики вознеслись над водоворотом истребления.

Едва Блед сплющил челюстями голову последнего стражника, Барен налетел на него словно лавина. Грохот столкновения казался громом — или звоном колоколов, которым уподобились мощные грудные клетки; Блед отлетел в сторону, да и нападавший ударился о стену соседнего большого здания.

Двери, прочные и широкие, вмяло внутрь. Осколки камня поразили троих людей, имевших несчастье стоять в передней комнате. Обрамлявшие дверь громадные каменные блоки осыпались, ударяясь друг о дружку словно игральные кости, и раздавили одного из раненых — он даже вскрикнуть не успел. Двое других, покрытые кровью и ссадинами, были прижаты к стене массивным столом. Через несколько мгновений они умерли — внутренние органы и кости превратились буквально в месиво.

Сцепившиеся псы, рыча и кусаясь, разбили столешницу; нижняя часть стола полетела в потолок, уже начавший проседать. Балки и колонны жутко затрещали, и весь дом обрушился, отчего новые вопли прорезали пыль. Но быстро заглохли.

Задняя стена упала под ударом зверей, за ней показался коридор с рядами зарешеченных дверей, а также еще двое стражников — они пытались сбежать в дальний конец, но потолок рушился и здесь, замки ломались, железные прутья выпадали из каменных креплений. Заключенные исчезли под грудами расщепленных деревяшек, штукатурки и кирпича.

Блед попятился под очередным натиском Барена — и ввалился в одну из камер. Заключенный присел, потом отпрыгнул в сторону, а Гончие сцепились снова, снеся заднюю стенку и выкатившись на улицу, уже заваленную грудами камня, ибо обрушилась вся тюрьма.

Одинокий заключенный встал на ноги и хотел побежать следом за Псами…

… но не успел, потолок камеры упал ему на голову.

На улице Бледу удалось сомкнуть челюсти на плече Барена; резкий рывок послал зверя кувыркаться в воздухе. Он врезался в стену, повалившуюся под солидным весом Барена.

В первой камере кусок оштукатуренного потолка поднялся, под ним была спина заключенного. Он, покрытый кровью, синяками и порезами, все-таки сумел выбраться наружу.

Блед расслышал его кряхтенье и стоны, уловил шорох — и развернулся, сверкая глазами.

А Баратол замер, не успев освободить ноги, глядя в адские очи и понимая: это последнее зрелище его жизни.

Блед подобрал ноги, готовясь напасть. Запачканные, порванные губы поползли, обнажая длинные клыки… он прыгнул…

Но какая-то фигура оказалась на пути, ударила в плечо так сильно, что животное кувыркнулось в полете.

Баратол упал на спину — или скорее, на бок, как сумел — и тотчас же забрызганная алым голова Гончей врезалась в россыпь камней. За головой последовало тело.

Встав с земли, Чаур поглядел на Баратола, радостно улыбаясь кровавым ртом и поднимая взятую в кузнице громадную секиру — любимое оружие Баратола. Когда Блед вылез из завала, Чаур бросил секиру в сторону Баратола, а сам подхватил каменную глыбу.

Баратол завопил, отчаянно пытаясь сбросить с ног кусок стены, а белый Пес с рычанием развернулся к Чауру. В глазах плескалась раскаленная ярость.

Барен выкарабкался из мусора дальше по улице, но подоспеть вовремя никак не мог. Не повезло Чауру.

Дергая ногами, забыв о телесной боли, Баратол сражался с завалом.

Чаур метнул камень, как только зверь бросился в атаку.

Угодив прямо в нос.

Мучительный визг… инерция вынесла Пса на Чаура, послав того лететь вдоль улицы. Он ударился о стену, упал на грязную мостовую и больше не шевелился.

Баратол вытащил ноги, оставляя след крови и кусков кожи. Перекатился на живот, схватил секиру и тяжело поднялся на ноги.

Голова Бледа повернулась.

Баратол встал посередине улицы.

Белый Пес оглянулся, зарычал и сбежал. Через мгновение мимо кузнеца промчался Барен.

Баратол зашатался на неверных ногах. С трудом сделал вдох, другой… поглядел туда, где лежало неподвижное тело. Всхлипнув, заставил себя брести в том направлении.

* * *

Потоп заливал странные места в мозге, именовавшие себя Чауром, и одно за другим эти места тонули. Одна за другой гасли искры, не разгораясь вновь. Его обычная бессознательность становилась чем-то более глубоким — защитным забвением, спрятавшим от Чаура тот факт, что он умирал.

Лицо его стало торжественным — только уголок рта опустился — и, когда Баратол перекатил тело на спину, зрачки оказались предельно расширенными.

Рыдающий кузнец положил голову и плечи дурачка на колени. Все остальное — весь мир, взрывы, крики, грохот битвы — все ушло. Не сразу Баратол понял, что еще кто-то вылез из развалин тюрьмы. Раздалось стаккато проклятий на малазанском языке, а также на фаларском, добрийском и дару. Кузнец поднял голову, заморгал.

— Дергун… прошу… нужна помощь. Ему плохо.

Бывший Сжигатель был покрыт пылью, но иначе не поврежден. — Я потерял клятый меч. Я потерял клятый арбалет. Я потерял клятые жульки. Я потерял…

— Дергун! Дыханье Худа, прошу помощи — нужно найти целителя. Высший Денал — такой должен быть в городе. ДОЛЖЕН!

— Ну, есть же Колотун… но он… дерьмо! он же помер. Забыл. Не могу поверить. Забыл.

Дергунчик склонился и поглядел на Чаура. Потряс головой: — Ему конец, Баратол. Череп пробит, кровь в мозгу — всегда видать, ежели лицо обмякло…

— Я знаю, чтоб тебя. Нужен целитель! Думай, Дергун — должен быть хоть кто-то.

— Может, но не близко — нам полгорода пройти. Баратол, с этими Гончими…

— Плевать на Гончих! — Кузнец встал, держа Чаура в руках.

Дергунчик выпялился: — Ты не сможешь нести…

— Так помогай!

— Попытаюсь! Дай подумать.

В этот миг они услышали стук подков, треск деревянных колес о мостовую. Оба повернулись к началу улицы.

* * *

Взгляните на вола. Он слишком устал, чтобы бежать. Даже телега сзади еле ковыляет от утомления. Слизь застыла на губах, свесившись блестящим полотном под копыта. Болезненная ясность паники угасает, глаза снова потускнели; когда два человека подошли и положили в телегу третье тело… ну, это же его привычная работа, подумал вол. Наконец мир вернул себе целостность. Есть задание, есть предначертанный путь. Он спасительнее материнского молочка.

Усталый, но довольный зверь зашагал за двумя людьми.

* * *

Двое родичей встали на крыше, глядя на город. Пожары озарили ночное небо. Целая секция района Гадроби пылала, выбрасывая в воздух гейзеры горящего газа. Вскоре атмосфера странно сгустилась, надавила — пожары приутихли, по крайней мене не распространялись, да и взрывы звучали реже. И все же никто не спешил бороться с огнем — что, если подумать, совсем неудивительно.

Во дворе Усердный Лок суетился над павшими дворовыми охранниками, которых несли на одеялах. Чудесное дело: оба выжили в столкновении с ассасинами, хотя оставался большой риск, что они не вынесут лечебных назначений кастеляна. Скорч и Лефф назначили себя на обход стен имения, улица за улицей, аллея за аллеей, круг за кругом — арбалеты на изготовку, головы кружатся от возбуждения.

— Эти Гончие, — сказал Раллик, — совсем не вовремя.

— Кажется, их стены не остановят. Есть идеи, зачем они пришли?

Раллик не ответил; Торвальд поглядел на него и увидел, что кузен взирает на разбитую луну.

Торвальд не стал смотреть туда же. Небесное месиво его пугало. Скоро ли кружащиеся обломки посыпятся вниз дождем? Раллик недавно заметил, что они, кажется, двинулись в ином направлении и становятся все меньше. Есть и вторая луна, катящаяся медленнее и, значит, расположенная дальше. Она кажется крошечной, но настоящий ее размер непонятен. Имеется распространенное мнение, что она может быть иным миром, столь же большим, как наш. Кто знает — вдруг именно она обречена попасть под смертельный ливень? Нет, Торвальду совсем не хотелось думать об этом.

— Раллик…

— Ладно, Тор. Я хочу, чтобы ты оставался здесь, в пределах стен. Вряд ли будут неприятности — Хозяйка пробудила защитные чары.

— Тизерра…

— Женщина умная, да к тому же ведьма. С ней все будет хорошо. Сейчас она, скорее всего, беспокоится за тебя. Останься здесь, кузен, до рассвета.

— А что ты?

Раллик повернулся; миг спустя Торвальд ощутил чье-то присутствие и тоже повернулся.

Воркана закуталась в толстый серый плащ. — Верховный Алхимик, — сказала она Раллику, — намекал, что мы должны быть близко на случай… необходимости. Думаю, время пришло.

Раллик кивнул: — Крыши и канаты, Хозяйка?

Женщина улыбнулась: — Ты заставляешь меня мечтать о былом. Прошу, веди меня.

О да, Торвальд понял все тонкие слои, скрытые за этими словами, и порадовался. «Пусть кузен найдет счастье с самой опасной в мире женщиной. Но ведь и я нашел его с самой опасной женщиной — после Ворканы. Особенно опасной она станет, если я забуду купить хлеба».

* * *

Обогнув угол — позади аллея, впереди широкая улица — Скорч и Лефф замялись. Нет смысла становиться неосторожными, даже если атаки ассасинов не предвидится. Может, они размножаются быстро как опарыши — Скорч вовсе не уверен, что Лефф пошутил, говоря так. Вовсе не уверен.

Улица пуста. Ни беженцев, ни стражи, ни злодейских убийц в черном.

Что важнее всего: ни одного Пса.

— Проклятие, — прошипел Лефф, — где же зверье? Неужто ты воняешь страшнее и злее всех, Скорч? В этом проблема? Вот дерьмо! Я мечтал об ожерелье из клыков. А может, и о лапке на поясе.

— Лапке? Скорее о гигантской дубине, от которой тебя при ходьбе перекосит. Вот было бы смешно увидеть. Стоит убить пару Гончих, просто чтобы поглядеть. Лапка Гончей, ха-ха.

— Ты сам говорил, что хочешь череп!

— Я ж не хочу его носить. Думал сделать лодку, выскоблить, понял? Можно было бы по озеру плавать.

— Черепа не плавают. Разве что твой, он ведь из пробки.

Они вышли на улицу.

— Я назвал бы ее «Гони-в-море». Как тебе?

— Скорее «Тони-в-море».

— Ты сам не знаешь, о чем болтаешь, Лефф. Вот в чем твоя проблема. Всегда так было и так будет.

— Жаль, здесь нет еще двадцати ассасинов.

— Их тут было еще больше, но не про нас. Тор сказал, что мы были отвлекающим маневром.

— Мы их отвлекли, это точно.

В этот миг показалась Гончая Теней, шагах в двадцати. Бока ее тяжело вздымались, кожа свисала кровавыми полосами. Пасть была покрыта багряной пеной. Повернув голову, зверь заметил их.

Скорч и Лефф одновременно подняли самострелы вертикально и принялись вставлять болты с зазубренными наконечниками. Затем медленно опустили оружие и прицелились.

Раздувая ноздри, зверь попятился. Еще миг — и он пропал.

— Дерьмо!

— Я знал, что ты воняешь! Мы почти его достали!

— Это не я!

— С тобой гулять неинтересно, Скорч. Совсем неинтересно. Ты любой шанс срываешь.

— Не специально. Я же люблю веселиться не хуже тебя, сам знаешь!

— В следующий раз, — пробормотал Лефф, — сначала стреляем, потом спорим.

— Хорошая мысль. В следующий раз. В следующий раз все сделаем правильно.

* * *

Под луной, осадившей его мрачными воспоминаниями, Резак гнал уведенного у Коля коня. Одной рукой он сжимал неудобное копье, чувствуя всю его тяжесть. К такому оружию он не привык… и все же что-то не давало ему его выбросить.

Он слышал Гончих Тени, разбушевавшихся в городе словно стая демонов, и это также пробуждало воспоминания, сладко-горькие, ибо в них была она, темный, но невыразимо нежный силуэт. Он заново видел каждую из ее улыбок, таких редких, и улыбки падали на душу каплями кислоты.

Он так одинок — с того самого утра, когда проснулся в монастыре и обнаружил, что она ушла. Да, он состроил бравое лицо, встав перед богом и не желая замечать сочувствия в темных глазах Котиллиона. Он сказал себе, что это смело: позволить ей уйти, принять роковое решение. Смелость. Жертва.

Но теперь он в это не верит. Никакого жертвоприношения нет в том, чтобы стать одиноким. Нет смелости в бездействии. Он оказался на деле гораздо младше ее. Младше — то есть бесчувственнее, безответственнее. Когда мысль ранит и пугает, ты попросту отказываешься размышлять, вместо этого отдаваясь волнам диких эмоций, украшая щит истины одним «убеждением» за другим. Истины? Теперь он знает, что никакой истины не знал. Хвастовство, вызывающее позерство, самовлюбленность… каким ребяческим всё это кажется сегодня, каким жалким. «Я, кажется, обрел ныне чистейшую из истин. Но никто слушать не станет. Чем ты старше, тем толще стены. Не удивляюсь, что молодежь так цинична. Совсем не удивляюсь».

Ох, она еще стоит, темный силуэт в памяти, блеск глаз, улыбка, расцветающая на устах в тот же миг, когда она отворачивается. И он не может забыть.

* * *

В этот же миг Чаллиса, поднявшаяся на вершину башни — убогого гадробийского довеска к красотам имения — вышла на крышу и отпрянула, вдохнув густой смрад гари. Она все еще держала в руках хрустальную полусферу, и в ней сияла пленная луна. Она помедлила, подняла взор и поразилась, узрев разрушения, заволокшие треть неба клубы дыма.

* * *

Однако… она оставила ему дурные привычки. Ужасные, определившие весь ход его жизни. Резак помнил выражение лица Раллика — шок, отвращение — когда тот поглядел на застрявший в плече нож. Да, понимание — Резак стал креатурой Апсалар, во всем, во всем. Да, еще один конченый мужчина.

Казалось подходящей шуткой, что луна распалась в ночном небе; но радоваться столь дурному знамению трудно. У него нет крутизны Раллика, слои рубцов не легли доспехами на душу. Она многое дала ему, но Резак не стал точным отражением Апсалар. Ему не дана способность заглушать отвращение, нежелание убивать; мысль о «возмездии» кажется ему пресней тюремной каши. Уж она такого не чувствует.

Он скакал по улице.

Псы его знают, и если это имеет значение, бояться сегодня ночью ему нечего.

Иногда случайные беженцы пересекали дорогу. Словно отчаявшиеся крысы. Умы их забиты мыслями об убежище, с лиц исчезло все человеческое. Жажда выжить подобна лихорадке, от нее глаза становятся белыми, как у вытащенной на берег рыбы. Резак смотрел на людей — и чувствовал, как разрывается сердце.

«Это мой город. Даруджистан. Голубые Огни. Он такого не заслужил».

Нет, он не боится Гончих Псов. Он их презирает. Учиненное ими разрушение так бессмысленно, так бездумно. Не похоже, что за этим стоит Котиллион. Тут пахнет Темным, его переменчивостью, его холодной жестокостью. Он отпустил зверей порезвиться. Полакать крови, погрызть костей. Погреться в пламени, погулять в руинах. Весь этот страх, все эти бедствия… чего ради?

Неудобное или нет, но копье как будто утешало его руку. Да, если только Темный Трон покажется, он найдет, куда его вонзить.

* * *

Там, в крошечном совершенном мире, луна остается невредимой, сияет чистым светом. Было время, поняла Чаллиса, когда она сама была такой же. Незапятнанной, не склонной к убогим компромиссам. Ей еще не хотелось скоблить грязную кожу, протирать остекленевшие глаза.

Женщины и мужчины в самом важном одинаковы. Они приходят в мир с талантами, с предрасположенностями, с лицами и телами привлекательными или не очень. Они пользуются тем, что им дано. Перед ними встает выбор, перед каждым из людей. Для некоторых сделать выбор легче, чем для других, им так хочется стать желанными, они видят протянутые руки и считают: вот кратчайший путь. Так мало нужно усилий. Только улыбайся и не мешай бедрам раздвигаться.

Но пути назад нет. Такие пятна не отскоблишь. Луна сияет чистотой и красотой, но только потому, что навсегда заперта в шаре.

Она смотрела в небо, видела, как куски вращаются вокруг быстро чернеющей сердцевины. Движение, казалось, все более замедляется; ей почудилось, что обломки падают внутрь, обратно, а пыль разлетается, формируя копье, и это копье пронзает остаток луны.

«Пыли снится мир, которым она была.

Но пыль, увы, не повелевает ветром».

* * *

Резак осознал, что после нее угодил в объятия двух женщин, и каждая была дана ему в наказание. Только одной удалось, и сейчас он скачет к ней, чтобы встать перед ней и сказать, что убил ее мужа. Не потому, что она просила и намекала — ведь, честно говоря, такой власти у нее не было. Нет, Горлас Видикас мертв по иным причинам, к ней не относящимся.

Ты свободна — так он скажет. Делай что пожелаешь. Но, чего бы она не пожелала (скажет он потом), ее будущее не будет — не должно — включать в себя Резака.

«Гляньте, вон он, рядом. Что за наглость! Убил мужа, а она повисла у него на руке. О, эти двое сделаны друг для друга. Надеюсь, Худ отыщет для них яму поглубже, да побыстрее».

Если нужно, он сумеет вынести это. Но ее никогда не сделает жертвой такой судьбы. Даже ради любви.

Он вернулся в город только чтобы потерять его навеки.

Путь к Чаллисе станет последним. На заре он уезжает. Даруджистан скучать не будет.

* * *

Она снова поглядела на пленную луну в чаше ладоней. Вот, подумала она, детство во всей его невинности. Замороженное, безвременное, ни за что не дотянуться. Нужно лишь погрузиться взором, найти то, чем она прежде была. Проклятая красотой, благословленная здоровьем и силой. Свечение надежд…

«Пыль снов, ты будешь повелевать ветром?

Пыль снов, пришла пора освободить тебя!»

Было так легко влезть на невысокий парапет, поглядеть вниз, на камни садовой дорожки. Да, так легко освободиться.

Вместе они прорезали дымный воздух; когда ударились о камни, сфера разбилась, крошечная луна искрой взлетела вверх. И погасла.

Сны кончаются, но пыль снов вечно вьется в ветрах.

* * *

Крюппу не чуждо горе. Круглому человеку достаточно поглядеть на объем своей поясницы, чтобы осознать трагичность былых излишеств, понять, что преходящее воистину должно пройти. Сердце его столь велико, что приходится класть его в тачку (ну, почти). Не послав никому прощального подмигивания, он покидает мрачные пределы «Гостиницы Феникса», начиная трудный путь в конюшни, где ожидает его мягкий характером мул. Крюпп умело избегает укусов и лягания копытами.

Лик луны разбит и сверкает тысячью глаз. Никому не укрыться, всё видимо. Все могут видеть, что укрыться негде. Ужасное столкновение неизбежно.

Тяжкое давление задувает огни пожаров, как пальцы руки гасят свечной фитилек. Шмяк! Тут и там и повсюду тоже. Но благо это рождено суровой, зловеще нависшей угрозой. Бог умер, пакт заключен, а на улице, в окружении собирающихся зевак, достойный почтения муж стоит на коленях, низко склонив голову. Ветер колышет эфемерные цепи, выходящие из меча в руках его, тянет их, рвет их, возносит призрачными обрывками, пряча в окутавших город дымных тучах.

Поднимется ли он вновь?

Сможет ли ответить на последний вызов?

Кто же он такой? Этот белогривый Тисте Анди, руки которого запятнаны кровью брата, великими потерями народа?

Ах, поглядите поближе. Ядро еще пылает, горячо и чисто, сжимается, покорное необоримой воле. Он получит рану в сердце, ибо Аномандер Рейк из тех, что не видят иного выбора, не приемлют иного выбора.

Но… пока подарим ему несколько мгновений покоя.

Круглый человек выезжает в Даруджистан.

Существуют искушения, и некоторые оказываются неодолимыми. Если будет нужно, толстячок может стать на их пути неодолимым барьером.

Спросите у человека с молотом.

* * *

Пока одинокий воитель шагал — за ним Тоблакай и ведьма, а по бокам три, потом четыре Гончих Тени — вол волок телегу к стенам какого-то имения. Двое ведших его людей разделились: один вернулся к телеге, положил дрожащую руку на грудь лежащего — страшась, что найдет ее холодной и недвижной — и через мгновение испустил всхлип, звук облегчения. Второй мужчина поспешил к заднему входу и дернул за плетеный шнурок.

Тут он втянул голову, услышав сверху хлопанье больших крыльев, поглядел в небо, но ничего не различил в непроницаемо-плотных слоях дыма. Он ждал и дергался, бормоча под нос ругательства.

Дверь заскрипела.

— Мастер Барук! Рад, что это вы, а не клятый слуга — мимо их не пролезешь никак! Слушайте, у нас раненый — его нужно исцелить. Мы заплатим…

— Сержант…

— Теперь просто Дергунчик.

— Дергунчик, извини, что должен отказать…

Услышав такое, Баратол торопливо обежал телегу; руки сжались в кулаки, он потянулся к здоровенной секире, что висела за спиной. Движения были инстинктивными — он даже не замечал, что делает. Кузнец заговорил тоном, в котором сквозили ярость и отчаяние: — У него череп пробит! Он умрет без лечения… я этого не потерплю!

Барук воздел обе руки: — Я должен уходить — не могу задерживаться. Некие дела требуют немедленного внимания…

— Ему нужно…

— Прости, Баратол.

Алхимик скрылся за дверью. Лязгнул засов. Дергунчик бешено потянул и подергал себя за усы, потом протянул руку, успокаивая Баратола — тот готов был вышибить дверь ногой. — Стой, стой — у меня идея. Рискованная, но ничего больше не придумать. Идем, тут недалеко.

Баратол был слишком озабочен, чтобы спрашивать. Он готов был ухватиться за любую надежду, пусть отчаянную. С пепельным лицом кузнец вернулся к волу. Дергунчик пошел впереди, вол и телега с телом Чаура — следом.

* * *

В разбитом рассудке простака оставалось мало искр. Черный прилив затопил почти всё. Вспышки, знавшие себя как Чаура, потеряли из вида друг дружку и потерянно блуждали. Но ведь некоторые — самые важные искры — были привычны к такому существованию. Иногда слепота может пробудить иные, скрытые возможности.

Одна, блуждая без привязи, оказавшись на непривычной свободе, устремилась по темной тропе, которую никогда ранее не исследовала, и прожженный ею след вибрировал. На него наткнулась другая искра.

И что-то зашевелилось в сердцевине быстро гибнущего мира души.

Разумение.

Понимание.

Неуклюжее сплетение мыслей, связей, смыслов, значений.

Они мерцали по собственной воле, а чернота накатывала со всех сторон.

* * *

Срезая путь по улочке неподалеку от имения Барука, шедший в десяти шагах впереди телеги Дергунчик вдруг споткнулся. С руганью пригляделся к маленькому объекту на мостовой, наклонился и подобрал. Бесформенная штука исчезла под полой плаща.

Он выругался снова, что-то вроде «воняет, но какое дело мертвому носу?»

Они прибыли к имению, которое Баратол узнал. Дом Коля. Дергунчик вернулся и повел вдруг взволновавшегося вола к диким зарослям у стены сада. Сумрак под ветвями пронизывали мотыльки, и шорох их крыльев звучал невнятным обещанием. Туман полз между кривых стволов. В воздухе пахло рыхлой землей.

Слезы текли по щекам Баратола, намочив бороду. — Говорил ему, оставайся на корабле, — произнес он натянутым, высоким голосом. — Обычно он слушается. Он парень послушный, мой Чаур. Это Злоба? Она его выгнала?

— Что он делал у тюрьмы? — спросил Дергунчик, чтобы отвлечь друга от бесполезных гаданий. — Как он вообще ее нашел — или кто проводил? Прямо — таки проклятая мистерия.

— Жизнь мне спас, — стенал Баратол. — Он пришел, чтобы вызволить меня. У него была секира. Чаур, дурак, почему ты меня не бросил?!

— Он не скажет.

— Знаю.

Они вышли на край поляны и встали около низкой стены, почти не видимой под лозами. Грубые камни ворот, казалось, пустили корни. За воротами виднелось почерневшее лицо дома.

— Давай быстрее, — прорычал Дергунчик, подходя к краю телеги. — Пока вол не сбежал…

— А что мы будем делать?

— Потащим его по дорожке. Слушай, Баратол, не сходи с дорожки, понял? Ни шага в сторону. Понял?

— Нет.

— Это Дом Финнеста, Баратол. Азат.

По запаху могло показаться, что сержант ступил в кучу гниющего мяса. Мотыльки тревожно летали вокруг.

Смущенный, испуганный Баратол помог вынуть тело Чаура из телеги. Семеня за фаларийцем — один осторожный шаг за другим — он шагал по мощеной дорожке.

— Знаешь, — сказал Дергунчик, тяжело пыхтя (Чаур был тяжелым мужчиной, а сейчас он еще и обмяк), — я тут думал. Если чертова луна вот эдак может развалиться, почему эдакого же не может с нашими миром? Вдруг мы уже…

— Тише, — буркнул Баратол. — За луну говна кошачьего не дам. Пусть только попробует меня убить. Осторожно, почти пришли.

— Ладно, клади его, осторожнее. На камень… да, вот туда…

Дергунчик подошел к двери, пошарил у пояса — и снова начал браниться. — Я и нож потерял. Не могу поверить! — Он кулаком постучал в дверь.

Показалось, что стучит он в стену из мяса. Ни отзвука, ни эха.

— О, черт.

Они ждали.

Дергунчик вздохнул, приготовившись стучать снова, но нечто клацнуло за преградой. Через миг дверь заскрипела. Проем заполнило высокое, тощее чудище. Лишенные глаз орбиты уставились на них… а может, не на них — как тут понять?

Дергунчик переступил с ноги на ногу. — Занят, Раэст? Нам нужно попользоваться холлом позади тебя…

— О да, я очень занят.

Фалариец моргнул. — Неужто?

— Пыль размножилась. Паутина густеет. Свечной воск запятнал прекрасные столы. Чего вам нужно?

Дергунчик бросил взгляд на кузнеца: — Ох, юморной труп, кто бы мог подумать? Какой сюрприз! Никому больше не смешно! — Тут он снова улыбнулся Джагуту: — Если ты случаем не заметил, цельный город с ума сошел — вот почему я думал, что ты тоже мог…

— Извини, — отрезал Раэст. — Что-то случилось?

Глаза Дергунчика выкатились. — Гончие Теней сорвались с поводков!

Раэст склонился, как будто обозревая окрестности, потом успокоился. — В моем дворе их нет.

Дергунчик вцепился пальцами в волосы: — Поверь мне, это плохая ночь. Теперь, если ты чуть отступишь назад…

— Хотя, если подумать, у меня случился посетитель этим вечером.

— Что? О, рад за тебя. Но…

Раэст поднял сухую руку и указал.

Дергунчик с Баратолом повернулись. Во дворе была свежая могила, сырая земля на ней еще курилась. Лозы чуть заметно качались на стене. — Боги подлые, — прошептал фалариец, делая рукой охранительный жест.

— Т’лан Имасс с кривыми ногами, — сказал Раэст. — Кажется, он затаил ко мне неприязнь. — Джагут помолчал. — Не могу понять почему.

Дергунчик фыркнул. — Нужно было оставаться на дорожке.

— Что Имассы знают о дорожках? — спросил Раэст. — Так или иначе, он слишком сердит для разговора. — Он снова помолчал. — Но время есть. Солдат, ты можешь уходить. Я не расположен отступать.

— А Худа тебе! — И Дергунчик сунул руку под плащ, достав драное, полуразложившееся тельце. — Я нашел треклятого белого кота!

— Ох, действительно нашел. Как мило. Ну, тогда заходи.

Баратол мялся. — И что это даст, Дергун?

— Он не помрет, — ответил отставник. — Похоже, внутри времени нету. Верь мне. Мы можем найти годного целителя завтра или через месячишко — все равно. Лишь бы дышал, когда через порог перенесем. Так что давай помогай. — Тут он понял, что все еще держит мертвого кота, так что подошел к Джагуту, вручив мерзкую штуку в ожидающие руки.

— Назову его Клочком, — сказал Раэст.

* * *

Черный, казавшийся неодолимым прилив прекратил наступление. Слабое дыхание замерло на середине вдоха. Сердце остановилось. Однако искра понимания, ободрившись, пустилась исследовать и открывать тропы, так давно проглоченные темнотой…

* * *

Драгнипур выпил много, так много.

Драгнипур, меч отца и убийцы отца. Меч Цепей, Врата Тьмы, вставшее на колеса бремя жизни. Жизнь всегда бежит от гибели, в этом суть ее. Острое оружие не заботится о том, кто будет его нести. Оно рубит слепо, рубит равнодушно, рубит, ибо в этом его смысл и главная функция.

Драгнипур!

Стародавние и жестокие раздоры сестер показались совсем незначительными — ведь нечто явилось, нечто оказалось почти рядом. Вопрос о главной владелице можно обсудить после, на досуге, сидя в большой железной ванне, до краев залитой свежей кровью.

Временный договор. Воплощенная целесообразность. Злоба предлагает, Зависть идет за ней.

За их спинами кратер быстро стынет, края осыпаются. Расплавленные фасады домов застыли, блестя всеми оттенками радуги. Увы, сейчас, в тусклом блеске луны, великолепие цвета не проявится полностью; однако отраженный свет повел тысячу новых игр, намекая на что-то более опасное. Оно еще не пришло, еще нет…

Повсюду в городе гасли огни.

Давление высвобожденного Драгнипура лишило пищи пожирающее пламя. Ведь тьма — враг таких сил.

Да, спасение пришло от орудия убийств.

Сестры были безумны, но не настолько, чтобы не уловить иронию ситуации.

Успокой насилие.

Призови убийство.

Сейчас он не в состоянии противостоять им — особенно когда они объединятся. Как странно, что такой союз не состоялся задолго до нынешней ночи. Но раны, причиняемые близнецами, долго не заживают; натуры воинственные всегда слепы к жестам примирения. Что было нужно — так это правильная приманка.

Увы, им не приходило в голову, что отец очень хорошо понимал потенциальный риск такого союза. Он придал им форму — заботливо, умело, как ковал Драгнипур — делая все, что мог, для уменьшения риска.

Поэтому они шли по мостовой бок о бок, а в уме Злобы уже зрел план рокового удара в спину сестре. Зависть тешила себя почти идентичными планами — только их роли должны были измениться.

Но сначала дело.

Они убьют Аномандера Рейка.

Ибо Драгнипур выпил много, очень много…

* * *

— Карса, прошу!

Пепел плыл по воздуху, смешиваясь с горьким дымом. Далекие крики свидетельствовали, что трагедии творятся повсюду. Последняя ночь Геддероны заканчивалась погромами и страданиями.

— Ничего нельзя сделать, Семар Дев. Но все же кое-что мы сделать можем. Можем стать свидетелями. Если сможем, мы уплатим цену.

Она не ожидала от Тоблакая такой неуверенности. Он всегда был — или казался — незнакомым с понятием смирения. А сейчас он даже не вытащил кремневый меч.

Они шли в двадцати шагах от Скитальца. Они видели, что лица в сотне шагов впереди поднимается в гору, наверху стоит арка ворот. Но воитель замедлил шаги. На середине улицы было что-то — был кто-то. А по сторонам появилась безмолвствующая толпа — люди, которые вздрогнули, едва показались Гончие — вздрогнули, но не убежали.

Что-то приковало их к месту. Что-то, оказавшееся сильней страха.

Семар Дев ощутила, как давление пронеслось мимо, словно порыв ветра, и втянулось назад — прямо в эту скорченную фигуру. А она наконец пошевелилась.

Скиталец встал в шести шагах от незнакомца, молча наблюдая, как тот выпрямляется.

Тисте Анди.

Серебряные волосы. В руках его меч, за которым тянутся призрачные цепи… «О, духи родные, о нет…»

Скиталец заговорил: — Он сказал, что ты можешь встань на моем пути. — Голос его ударил, словно волна, нападающая на темный берег.

Сердце Семар замерло.

Когда Аномандер Рейк ответил, тон его был холодным, твердым, решительным. — Что еще он тебе сказал?

Скиталец покачал головой: — Где он? Я чувствую — он рядом. Так где он?

«Не Котиллион. Это другой. Тот, кого ищет Скиталец. Тот, кого он искал вечно».

— Да, — отвечал Рейк. — Рядом.

С затянутого дымом неба донеслось хлопанье широких крыльев. Она в испуге подняла взор и увидела Великих Воронов. Они сидели на крышах. Десятки, сотни, молчащие, но тревожащие воздух взмахами крыльев. Прилетали новые, собирались на арке ворот и стенах. «Они приземляются только туда, откуда можно видеть происходящее».

— Так отойди, — приказал Скиталец.

— Не могу.

— Проклятие, Рейк! Ты мне не враг.

Сын Тьмы вскинул голову, будто получив комплимент, нежданный дар.

— Рейк. Ты НИКОГДА не был мне врагом. Сам знаешь. Даже когда Империя…

— Знаю, Дассем. Знаю.

— Он сказал, что так может получиться. — В голосе воителя звучало страдание, покорность судьбе.

Рейк промолчал.

— Он сказал, — продолжил Дассем, — что ты не отступишь.

— Нет, не отступлю.

— Прошу, помоги мне, Рейк. Помоги понять… Почему?

— Я пришел не ради помощи тебе, Дассем Альтор. — Семар расслышала в словах неподдельное сожаление. Сын Тьмы схватился за рукоять Драгнипура обеими руками, склонив его вправо. Пошире расставил ноги. — Если хочешь Худа, — сказал он, — подойди и возьми.

Дассем Альтор — Первый Меч Малазанской Империи — «которого все считали погибшим… как будто Худ захотел бы забрать его к себе…»- Дассем Альтор, которого она знала как Скитальца, вытащил из ножен меч. Покрытое разводами лезвие блеснуло, будто покрытое расплавленным серебром. В уме Семар вновь возник образ вздымающейся волны. «Две силы. Море и камень, море и камень».

Из уст зрителей полилось тихое, загадочное песнопение.

Семар Дев взирала на россыпь лиц, сияющие глаза, согласно движущиеся рты. «О боги, это культ Дессембрэ. Всё это поклонники — они вышли встречать своего бога!»

О да, их песня была журчанием, шумом вздымающихся вод. Холодных и алчных.

Семар Дев заметила, что Аномандер Рейк бросил взгляд на меч Дассема, и на губах на миг появилась грустная улыбка. А потом Дассем атаковал.

Для всех свидетелей — поклонников, Семар Дев, Карсы Орлонга, даже для пяти Псов Тени и Великих Воронов, притулившихся на каждом выступе — невозможным оказалось проследить первое столкновение клинков. Полетели искры, ночь огласилась звоном яростных выпадов, ответных ударов, грозного скрежета клинков о гарды. Даже тела сражающихся были словно размытыми.

А затем оба воина отскочили, оставляя между собой открытое пространство.

— Каменные Лица… — прошипел Карса Орлонг.

— Карса…

— Нет. Лишь глупец захочет встать между ними.

В голосе Тоблакая звучало… потрясение.

Дассем вновь ринулся вперед. Не было ни боевых кличей, ни громких проклятий, ни даже выдохов, когда буйное железо ударилось о железо. Однако мечи начали петь — ужасный, траурный дуэт, изобилующий зловещими синкопами. Выпады, блоки, взмахи, свист лезвий, прорезающих воздух там, где только что была голова; тела извиваются, избегая ответных выпадов, искры летят дождем, сыпятся на мостовую словно сбитые с небес звезды.

В этот раз они не расходились. Яростный натиск не стихал, бой продолжался, хотя это казалось невозможным. Две силы не желали сдаваться, ни одна не хотела сделать один шаг назад.

И при всей бешеной скорости, сквозь ливень искр, сквозь брызги этой железной крови Семар Дев увидела смертельный удар. Увидела очень ясно. Увидела неотразимую истину — и почему-то, почему-то она была совершенно неправильной.

Рейк широко расставил ноги, держа Драгнипур острием вниз, всё выше поднимая навершие — и Дассем, соединивший руки на клинке, все силы вложивший в боковой удар — тело воителя словно поднялось в воздух — с ее стороны казалось, будто он бросился к Рейку, желая заключить его в объятия — меч касается Драгнипура под прямым углом — два клинка на миг образуют совершенный крест — а затем сила прыжка Дассема вбивает заднее лезвие Драгнипура в лоб Аномандера. Меч рассекает лицо хозяина…

Рейк отнял скованные перчатками руки от меча, но Драгнипур остался завязшим в плоти; Сын Тьмы повалился навзничь, и кровь струилась с блестящего острия. Но даже падение не высвободило Драгнипур. Меч задрожал и замолк; теперь только одна песня висела в воздухе, жалобная и умирающая.

Кровь кипела, становясь черной. Лежащее на камнях тело не двигалось. Аномандер Рейк был мертв.

Дассем Альтор медленно опустил оружие. Грудь его вздымалась.

И тут он закричал; голос полнился такой болью, что готов был прорвать дыру в воздухе ночи. Нечеловеческому крику вторило карканье: Великие Вороны взлетели, накрывая улицу громадным покрывалом из перьев, спускаясь по спирали. Культисты отпрянули, прижимаясь к стенам, их бессловесное пение утонуло в кошачьей какофонии черного, мерцающего савана, занавесом падающего на город.

Дассема шатало; он как пьяный накренился на сторону, меч дребезжал по камням, выводя змеящийся след. Вскоре он наткнулся на выщербленную стену и припал к ней, скрыв лицо ладонью. Казалось, только это позволило ему не упасть.

«Сломлен. Сломан. Они сломаны.

О, да простят их боги. Они сломаны».

Карса Орлонг потряс ее, потому что наклонился и прицельно сплюнул на мостовую. — Обдурили, — сказал он. — Обдурили его.

Она взирала на него, объятая ужасом. Она не понимала, о чем он… ну нет, понимала, как же. Да. — Карса, что тут произошло? «Неправильно. Все неправильно». Я видела… видела…

— Ты увидела верно, — бросил он, скаля зубы. Глаза воина были устремлены на лежащее тело. — Как и сам Скиталец. Погляди, что с ним стало.

Пространство вокруг Аномандера Рейка кишело Великими Воронами — хотя ни один не подскакивал так близко, чтобы коснуться холодеющей плоти. Пять израненных Гончих Псов подбежали, разгоняя птиц и формируя у тела защитный круг.

«Нет, не у тела. У меча…»

Семар Дев ощутила тревогу. — Еще не всё кончено.

* * *

Зверь может ощущать слабость. Зверь знает, как уловить момент уязвимости, миг возможности. Зверь знает, когда напасть.

Луна умерла и сразу же начала мучительное возрождение. Космос равнодушен к жалким ссорам тех, что ползают, пищат, истекают кровью и дышат. Он держит их судьбы на ниточках неизменных законов, и за миллионы, десятки миллионов лет каждая судьба разматывается до конца. У него есть время подождать.

Нечто массивное прибыло недавно из глубин запредельной черноты и поразило луну. Начальный взрыв осыпал мир — спутник луны обломками; но смертельный толчок луне нанесла ударная волна, и на это потребовалось время. В самой сердцевине потоки энергии разверзали громадные трещины. Энергия поглощалась, но ее было слишком много. Луна рассыпалась.

Пусть досужие умы мельтешат, ища пророчеств и предзнаменований. Космосу всё равно. Судьбам не дано родить трещину улыбки на лике его.

Свет солнца, отраженный ныне из тысячи зеркал, дико танцует на поверхности синего, зеленого и охряного мира далеко внизу. Тени пожраны, тьма бежит. Сама ночь дробится на осколки.

В городе Даруджистане свет повсюду, словно божьи пальцы. Он гладит, трогает, ковыряет, влезает в аллеи, никогда не видевшие солнца. Каждое нападение уничтожает и тьму, и тень. Каждое вторжение воспламеняет, словно декларируя свою мощь.

Гадайте, досужие умы, но не смейте искать возможности для отрицаний. Не этой ночью. Не в городе Даруджистане.

Блед и Локон — белые словно кость шкуры забрызганы алым, кожа свисает лохмотьями, на шее и в иных местах страшные раны, окаймленные багрянцем черные дыры — шагают бок о бок по главному проспекту, что идет параллельно берегу озера. Раненые, но не утратившие мужества.

Свет расцветает, дождем сыплется на их путь.

Свет бросает лучи между домами, и некоторые лучи вспыхивают ярче, и из вспышек выбегают новые Псы.

Глядите, прибыли Гончие Света.

* * *

Что, мир неожиданно изменился? Без намека, без предупреждения? Как ужасно, как неожиданно! Как совершенно… естественно! Правил в избытке, законы выбиты на скрижалях, но все они — иллюзии. Узри тех, кому нет дела. Узри понимающую насмешку в яростных очах. Сетуй на неведомое, когда челюсти уже вцепились в податливое горло.

Но не огорчай круглого человека. Он простирает пухлые руки. Он пожимает плечами. Он оставил хитрую улыбку для… да, для тебя!

* * *

Венасара и Каст первыми присоединились к Бледу с Локоном. Каст в два раза тяжелее, Локона, а вот Венасара до сих пор несет следы тяжких испытаний детства. Вскоре прибыла Ультама, длинноногая и тощая, широкая голова мотается на жилистой шее. Огромные, словно кинжалы, клыки Ультамы выступают из-под губ, блестя белым.

На перекрестке их поджидают Джалан, Грасп и Ханас, самые молодые в стае; они вздыбили шерсть, глаза горят от злого возбуждения.

Гайт и Геннан прибыли последними, хозяин и хозяйка стаи, скорее серебристые, нежели белые, с мордами, покрытыми шрамами тысячелетних битв. Эти двое несут толстые ошейники из черной кожи, усыпанные жемчугом и опалами — хотя камней гораздо меньше, чем было раньше.

Всего их десять. Каждая равна любой Гончей Теней.

Которых осталось, увы и ах, только пять.

Никто не заступит путь этим зверям. Они пришли, чтобы взять трофей для хозяина.

Драгнипур. Меч совершенного правосудия.

О, какого совершенного правосудия.

* * *

Высоко в небе над городом, скользя, подныривая и огибая столбы адского света, неупокоенный дракон выслеживал Его Гончих.

Тулас Отсеченный был сердит, хотя нечто проносилось по его разуму, сладкое, благое, пропитанное слабыми, едва заметными нотками чуда.

Тулас никогда не догадывался, что Худ, Повелитель Сраженных, может оказаться столь… щедрым.

А может, это всего лишь присущий проклятому царственному собрату талант предчувствовать худшее.

Как мог бы указать любой Старший, нет ничего хуже, чем мнительный дракон.

Но не скорбите. Еще немного подождите, и придет время для скорби.

Некоторые дары — зло. Некоторые — нет, но что они такое, нам не дано понять.

Так что расслабьтесь на несколько мгновений, ибо есть о чем рассказать.

* * *

Искарал Паст скакал как безумный. К сожалению, мул под ним решил, что ему вполне достаточно ленивой прогулки, и это делало их на редкость несовпадающей парой. Верховный Жрец качался взад и вперед, отклонялся влево и вправо. Ноги его взлетали к небесам, растопыривая пальцы, и обрушивались вниз. Пятки молотили по бесчувственным бокам, словно барабанные палочки, хотя каденциям явно недоставало ритма. Поводья мотались, но мул успел пережевать ремешок, так что поводья были привязаны только к двум обгрызенным мундштукам, норовившим забить Паста до бесчувствия.

Он подскакивал в седле, будто влез на бешеного быка. Пот хлестал ручьями, губы оттягивались в дикарской гримасе, глаза чуть не выскакивали из орбит.

Мул же… ну, мул шагал. Чоп чоп (пауза) чоп чоп (пауза) чоп чоп. И так далее.

Над головой Искарала Паста, умело избегая ударов уздечкой, хлопали крыльями бхок’аралы. Они кружились, будто буря комаров — переростков, и о как мотался хвост мула! Он — нет, все же она — пыталась отогнать их, однако бхок’аралы впали в раж комариности и не отставали; им даже удавалось выхватывать новые кучки помета прямо из-под ее хвоста. Они дрались над добычей, пуская в ход зубы, когти и… еще раз когти.

По следу мула и его седока текла река пауков, заливая мостовую черным мерцанием.

Наконец три белых Гончих появились на улице шагах в тридцати. Три необычайно уродливые головы повернулись, рассматривая мула и седока. Скотинка подняла уши, показывая, что недовольна. Чоп чоп (пауза) чоп чоп чоп.

Гончие побежали дальше.

Не стоит сердить мулов.

Увы, но Искаралу Пасту и его смиренной скотинке через несколько мгновений предстояло узнать, что в мире есть силы, способные смутить обоих.

Да, тут прибыл, наконец, сверкающий, сияющий, поражающий центр событий, предпоследний пик глубокой ночи, храбрец Крюпп! Он поставил своего боевого мула на пути Паста, его скакуна и разновидной кучи пауков и бхок’аралов.

Мул узрел мула. Они встали, осклабившись, в пятнадцати шагах друг от дружки, замахали ушами.

Всадник узрел всадника. Маг зловеще замолчал, глаза его затуманились. Крюпп приветственно помахал пухлой рукой.

Бхок’аралы устроили столкновение в воздухе между ними; в результате один зверек неуклюже шлепнулся о мостовую слева от Верховного Жреца, а все прочие нашли окна, карнизы и головы милых горгулий, на которых и уселись, тяжело дыша и высунув языки.

Пауки убежали.

Итак, ставки сделаны.

— Прочь с пути моего! — завизжал Паст. — Кто этот дурак и как он смеет дурить меня? Я порву его! Я растопчу его! Я пряну направо и поднырну влево, и он мигом отстанет! Поглядите на жалкого мула — ему нас никогда не догнать! Я схвачу меч. Мой, мой, он мой! Пусть Темный Трон скулит и ползает у моих ног! Искарал Паст, Верховный Жрец Драгнипура! Самый опасный мечник в десяти тысячах миров! Если вы видите в правосудии сплошной обман — просто подождите! — Он склонился в седле, ухмыльнулся: — Любезный сэр, не будете так добры подвинуть себя и своего одра в сторонку? Понимаете ли, у меня назначена встреча. Очень скоро. — Тут он зашипел: — Давай, прячься в породившую тебя задницу, обмотанный красными тряпками навозный шар, который кто-то прокатил по лесной подстилке! Иди! Улепетывай!

— Какое необычайное недоразумение, — отвечал Крюпп с самой блаженной из своих улыбок. — Кажется, мы не согласны, и если ты проследуешь в избранном направлении, непременно столкнешься ни с кем иным, как с Крюппом, Даруджистанским Угрем. Жалкий жрец, уже глубокая ночь. Твой бог знает, где ты сейчас?

— Угорь? Крюпп? Столкнемся? Жиряк и вдобавок идиот, что за смехотворная комбинация в эту ночь ночей? Слушай, выбери другую улицу. Если я набреду на Крупного Угря, то передам, что ты его искал. Непременно постараюсь.

— Едва ли. Но это неважно. Я и есть Крюпп Крупный Угорь.

— Чудесно. Мы уже набрели друг на друга. Рад встрече. А теперь пропусти!

— Крюпп сожалеет, но любая иная улица, на которую ты выедешь, окажется прегражденной никем иным, как им же, Крюппом. Разумеется, если ты решишь, что искомое не стоит усилий и горестей, кои непременно воспоследуют, и мудро возвратишься в тенистый храм…

— Ты не знаешь, чего я ищу, и это не твое дурацкое дело!

— Сплошные недопонимания. Но погоди, разве проклятый дурак хоть что-то способен понять?

— Что? Я не должен был этого слышать? Но я слышал, жирный идиот!

— Он только думает, что слышал. Милый жрец, Крюпп уверяет тебя, ты не слышал, а не слышал. То есть слушал, но не слышал. А, неважно. Лыбящаяся жаба все равно не поймет. Ух ты, у мула взгляд разумнее, чем у хозяина! Ну, милый жрец, уже поздно, тебе пора быть в постельке. Ужасающе одинокой, не сомневаюсь. Гм?

Искарал Паст пялился. Разевал рот. Глаза заметались, выхватив бхок’аралов (а они присели на камни мостовой и пялились, разевая рты, в ответ). — Мои поклонники! Конечно! Да! Да, вы! Соберитесь толпой, атакуйте жирного дурака! В атаку! Ваш бог приказал! В атаку!

— Мла бла вла кла дла сла гла хохи бохи мохи дохи сохи чохи блохи бла бла бла!

— Чего?

— Бла!

— Бла!

— Бярб?

— Ха! Вы тупые, бесполезные и еще уроды!

— Фла вла мла сам бла!

Искарал Паст ощерился.

Бхока’ралы тоже ощерились.

— Крысиный яд! — прошипел Паст. И улыбнулся.

Какой-то бхок’арал поднес ему сосиску из дерьма. И улыбнулся.

На этом сложные переговоры завершились.

Боевое улюлюканье вышло у Искарала Паста несколько задушенным; он нагнулся, высоко привстав в стременах, вытянув руки, словно когтистый хищник. Мул неохотно побрел вперед.

Крюпп созерцал сию невыносимо медленную атаку. Вздохнул: — Ну ладно. Дошло до битвы? Да будет так!

Он принялся понуждать мула.

Животные сближались. Шаг за шагом. Шагом.

Искарал Паст рвал ногтями воздух, мотаясь в седле и мотая головой. Бхок’аралы бешено летали кругами, испуская визги. Скотинка Мага задрала хвост.

Боевой мул Крюппа подался вправо. Скотинка Паста тоже подалась вправо. Они встали плечом к плечу и замерли.

Рыча и пуская слюни, Паст бросился на Крюппа, и тот испустил удивленное ух! Взметнулись кулаки, задергались пальцы ног, щелкнули челюсти — Верховный Жрец наседал что есть дури — Угорь поднял руки, отбивая нападение, и непредумышленно разбил Пасту нос. Голова мотнулась назад, раздался хрип. Атака возобновилась.

Они сцепились. Они свалились, шмякнувшись о мостовую клубком конечностей.

Бхок’аралы присоединились, падая в неба под визг и рычание, покусали обоих и занялись битвой друг с дружкой. Мотались кулаки, дергались пальцы ног, щелкали челюсти. Пауки набегали со всех сторон, крошечные жвалы виднелись повсюду.

Вся эта масса шевелилась и бурлила.

Два мула отошли, потом одновременно повернулись, чтобы пронаблюдать за происходящим.

Но оставим на время душераздирающую сцену.

Право слово.

* * *

Когда на боковой улице появились две женщины в полупрозрачных платьях, приближавшиеся с элегантной грацией — словно две сестрицы из благородного сословия, вышедшие на ночную прогулку — Великие Вороны взлетели, закаркав, а Гончие Теней подобрались, взъерошили шерсть, оскалили блестящие клыки.

Даже на таком расстоянии Семар Дев смогла ощутить истекающую от них силу. Она отступила; в груди защемило. — Кто это, во имя Худа?

Карса не ответил; она оглянулась и увидела, что он смотрит на одинокого всадника, приближавшегося со стороны озера. В руке тот держал копье; едва коснувшись взглядом оружия, ведьма громко, прерывисто вздохнула. «Боги, сколько ещё?»

Копыта стучали, словно треснувшие колокола какого-то храма.

* * *

В этот самый миг Верховный Алхимик Барук стоял во дворе особняка, у своего экипажа. Слугам и стражникам могло показаться, что он изучает обезумевшее ночное небо… но никто из них не стоял так, чтобы видеть его лицо.

Алхимик плакал.

Он не видел расколотой луны. Не видел полос низко нависшего дыма. Строго говоря, он не видел ничего, что видели окружающие, ибо взор его обратился внутрь, к воспоминаниям о дружбе, о разделенных тяготах — и над всем вздымался поток чего-то… он не был уверен, но верил, что это смирение.

Живя, мы вынуждены бываем приносить жертвы, принимать мрачное наследство. Мы можем взвалить бремя на собственные хлипкие плечи — или глазеть, как сгибаются под ним святые мученики. Таков выбор, предлагаемый духу. Никто никогда не усомнится, какой выбор сделал Сын Тьмы.

Великий муж ныне мертв. Жестоко убит в разгар жуткой ночи.

А Барук потерял друга.

Ему казалось, что все принятые им самим решения, его тяжкие заботы ничего не стоят.

В творящемся ныне трагическом завершении у него есть еще роль. Но он чувствует, что сломался.

Все кажется тонким, хрупким. Все, что он чувствует сердцем, что видит вокруг. Таким хрупким.

Да, луна умерла, но готовится возрождение.

Продержится ли он?

Надо попытаться.

Но пока он даже не может сдержать слез.

Барук повернулся к карете. Вошел внутрь. Дверца захлопнулась, он сел на мягкую скамью. Поглядел на гостя — но ничего не сказал. Что он мог сказать потерявшему гораздо больше? «Гораздо больше».

Ворота раскрылись, карета выехала. Качались фонари на боках.

* * *

Резак спешился и оставил коня на свободе. Он шел, не обращая внимания на Псов — да и они сами были заняты чем-то иным. Он не смотрел на Воронов, которые принялись взмахами и ударами клювов разгонять зевак. Глаза его не отрывались от простертого на мостовой тела.

Он прошел мимо женщины, стоявшей в тени громадного воина, выхватившего двуручный кремневый меч и внимательно глядящего на кого-то за спиной Резака.

Эти детали не могли отвлечь Резака от тела, от мерцающего черного меча, столь грубо вогнанного в лицо, в голову. Он шел, пока не встал вплотную к трупу.

Женщина подошла к нему. — Оружие в твоей руке… оно не…

— Мы в беде, — сказал Резак.

— Что?

Он не мог принять то, что видит. Не мог принять, что Лорд Отродья Луны лежит вот так — один глаз закрыт, второй слепо смотрит в небо. Убит своим же мечом. Убит… ВЗЯТ. Драгнипуром. — Как такое могло случиться? Кто смог…

— Дассем Альтор.

Он наконец поглядел на женщину. Она из семи Городов, это он определил сразу. Старше лет на десять. Может, и больше. — Знакомое имя, но… — Он пожал плечами.

Женщина указала куда-то вбок. Резак повернулся.

Мужчина припал к стене, сжавшись. Перед ним лежит меч. Лицо закрыто руками. Глаза Резака снова метнулись к мечу. «Я уже видел эту штуку. Но… где? Когда?»

— Мы знали его, — продолжала женщина, — как Скитальца.

Воспоминания ворвались в душу, сделав ее холодной, какой-то мертвенной. — Не одно и то же, — шепнул он. — Мщение. Или горе. Выбирай. — Он хрипло вздохнул. — Меч… его выковал Аномандер Рейк. Это был его клинок. До Драгнипура. Он отдал его брату, Андаристу. А потом я… я передал… Сбереги Беру…

Воин — великан резко повернулся. — Если хочешь защитить тело, — пророкотал он, — готовь копье.

Две женщины замерли посреди улицы: их продвижение преградили Гончие, вставшие полукругом шагах в двадцати.

Завидев женщин, Резак нахмурился. — Злоба, — пробормотал он. — Ты догадалась? Или чесотка замучила?

— Семар Дев, — крикнул великан. — Ведьма! Подними Скитальца! Он нам понадобится!

— Чтоб тебя! — взвизгнула стоящая рядом с Резаком женщина. — Что это?!

Ответа не потребовалось. Она увидела сама, как увидел Резак.

Новые Псы, бледные как призраки, свора вдвое большая, чем свора Гончих Теней. Они выскочили со стороны Приозерного района и были готовы напасть.

— Это меч, — произнесла женщина по имени Семар Дев. — Они пришли за мечом.

Резак почувствовал, что ноги у него превращаются в лед. Зато копье в руках запылало жаром.

— Дайте место, — крякнул великан, шагнув вперед.

«Против десяти Гончих? С ума сошел?»

Резак встал слева от воина. Ведьма бросилась к Скитальцу.

Копье трепетало. Оно стало таким горячим, что трудно было держать. Но что еще у него есть? Какие-то чертовы кинжалы — против подобных тварей? «Боги, да что я вообще тут делаю?!»

Но он будет стоять. Он готов умереть здесь, рядом с обреченным великаном. Ради чего? «Ничего нет… ничего нет в моей жизни. Кто я такой, чтобы ввязываться?» Он бросил взгляд на белых Гончих. «Всё меч. На что он вам? Пожевать рукоять? Пометить лезвие?» Он поглядел на здоровенного воина: — Хотя бы имя свое скажи. Напоследок.

Великан сверкнул глазами. — Да, — ответил он, кивая. — Я Карса Орлонг из Теблоров. Тоблакай. А ты?

— Крокус. Крокус Свежачок. — Он помедлил. — Прежде я был вором.

— Стань им снова, — оскалил зубы Карса. — Укради мне этой ночью жизнь Гончей.

«Дерьмо!» — Попробую.

— Сойдет, — сказал Тоблакай.

Осталось тридцать шагов. Белые Псы рассыпались, перегородив улицу стеной бледных шкур, буграми мышц, рядами клыков.

Резака накрыл порыв знойного ветра; что-то зазвенело, застучало по мостовой, рука протянулась…

Гончие Света пошли в атаку.

Слева по улице дочери Драконуса распахнули свои садки, изливая гудящие потоки разрушения, поглощая пятерых зверей перед собой.

* * *

Молотящее зазубренное лезвие шаг за шагом оттесняло Спиннока Дюрава. При каждом ударе брызгала кровь, отлетали на землю звенья кольчуги. Так много тонких полос, они свесились и звенят при каждом мучительном шаге воина. Когда Спинноку удавалось отразить выпад Каллора, сотрясение отдавалось в руке, превращая мышцы в бесчувственный студень.

Кровь вытекала из бесчисленных ран. Шлем его давно слетел; тот удар оглушил его, срезал часть скулы.

И все же он сражался; он сдерживал Каллора.

Каллор.

За глазами Верховного Короля не было души. Древний воин целиком отдался бешенству берсерка. Он казался неутомимым автоматом. Спиннок Дюрав не смог найти ни одной ошибки, ни одной щели для контратаки. Все, на что он оказался способен — уворачиваться от смертельных ударов, смягчать их силу затупившимся лезвием, подставлять все новые куски неповрежденной кольчуги.

Обширные синяки, треснувшие кости, зияющие разрезы, из которых течет кровь, уже не поглощаемая шерстяной одеждой… он шатается под бесконечными атаками.

Долго он не продержится.

Все уже и так длится сверх всякого вероятия.

Спиннок блокировал очередной боковой удар, но звук столкновения мечей был каким-то глухим — рукоять дернулась в руке — навершие отпало, срезанное с основы. Он хрипло вздохнул, подныривая под свистящим лезвием, наклонился назад…

Но Каллор шагнул, не давая ему отступить. Обеими руками занес меч.

От силы удара рука Спиннока опустилась. Оружие рассыпалось — клинок пролетел, кувыркаясь, в воздухе, обломки рукояти выпали из онемевших пальцев.

Поднимаясь, меч Каллора прорезал ему грудь.

Тисте Анди упал, тяжело ударившись о склон придорожной канавы. Сгорбился — кровь текла по лбу — и закрыл глаза.

Услышал, как приближается хриплое дыхание Каллора.

По лицу Спиннока тек пот, но он не открывал глаз. Он ощутил ее. Далекую смерть. Да, он ее ощутил — как и боялся. Очень боялся. Он многое свершил на этом перекрестке, он держался до последнего мгновения… но самым трудным делом было — улыбнуться, раздвинуть разбитые, окровавленные губы.

И улыбка его помешала Каллору опустить меч. Остановила его… на время.

— К чему, — сказал он спокойно, — было всё это, Спиннок Дюрав?

Но павший воин не отвечал.

— Ты не мог победить. Ты мог лишь погибнуть здесь. Скажи мне, проклятый, какого хрена ты тут делал?!

Вопрос прозвучал всхлипом; в голосе было отчаяние столь откровенное, что Спиннок открыл глаза, воззрившись на Каллора.

За силуэтом в ореоле спутанных, потных волос, за широкими плечами он увидел Великих Воронов. Два десятка или больше, летят с юга.

Ближе и ближе.

Спиннок с усилием сосредоточил взор на Каллоре. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Пока не понимаешь. Но однажды — поймешь. Однажды.

— ОН НЕ ЗАСЛУЖИВАЕТ ТЕБЯ!

Спиннок нахмурился, заморгал. — Ох, Каллор…

Лицо Верховного Короля исказилось горем; всё, что можно было прочитать сейчас в его глазах — всё было неправильным. Не принадлежавшим Каллору — живой легенде, самое имя которого вызывает кошмары. Просторам безжизненных пепелищ за его спиной. Нет. То, что Спиннок разглядел в этих глазах, никто и никогда больше не увидит.

Это своего рода дар.

— Каллор, — сказал он? — послушай. Пойми как можешь или совсем не понимай. Я… мне жаль. Что я довел тебя до такого. И… однажды ты сможешь явить себя истинного. Молю, чтобы однажды ты смог оправдаться в глазах всего мира.

Каллор закричал, будто внезапно ударенный, и отскочил назад. Но вскоре пришел в себя, оскалил зубы: — Истинного себя? Ох, проклятый дурак! Ты видишь только то, что желаешь видеть! И это в последний миг жалкой, никчемной жизни! Молю, чтобы душа твоя вечно мучилась в сердце звезды, Тисте Анди! Молю, чтобы ты тосковал по недостижимому! Целую адскую вечность!

Спиннок задрожал при этой тираде. — Ты проклинаешь меня, Верховный Король? — прошептал он.

Казалось, лицо Каллора сейчас рассыплется на осколки. — Нет, — ответил он. — Конечно, нет. Я убью тебя чисто. За то, что ты показал мне этой ночью. Никогда не встречал столь стойкой обороны. — Он помедлил и подался вперед. Глаза пылали в глубоких провалах: — У тебя были возможности, Спиннок Дюрав. Ответить ударом на удар. ты мог меня ранить… ты мог даже…

— Я не для того оказался здесь, Каллор.

Верховный Король выпучил глаза. По лицу пронеслась тень понимания. — Нет. Ты должен был всего лишь задержать меня.

Спиннок снова сомкнул веки, опустил голову. — На время. Ты, наверное, никогда не согласишься, но это было для твоего же блага. Там полная неразбериха. В городе. Мой Лорд не хотел, чтобы ты оказался там.

Каллор зарычал: — Как милосердно со стороны твоего Лорда.

— Да, — согласился Спиннок. — Он всегда был таким.

Молчание.

Ни звука. Дюжина тяжелых ударов сердца. Еще дюжина. Наконец странное беспокойство заставило Спиннока открыть глаза.

Каллор стоял, понурив голову.

— Да, — сказал Спиннок, охваченный горем. — Он ушел.

Каллор не поднял взора. Он вообще не шевелился.

— Поэтому, — продолжил Спиннок, — я стоял здесь. Вместо него. В последний раз. — Он помедлил. — И да, это делает смерть… легче.

— Ох, да замолчи. Я думаю.

— О чем?

Каллор встретил его взор, оскалился: — Об этом ублюдке. Смелом, дерзком ублюдке!

Спиннок внимательно поглядел на Верховного Короля и хмыкнул: — Ну, он таков.

— Не хочу даже смотреть на тебя, Спиннок Дюрав. Ты истекаешь кровью. Оставлю тебя так. Говорят, так легче, спокойнее — но откуда мне знать?

Тисте Анди следил, как он уходит по дороге, к славному городу, истекающему ныне от ужасных ран.

Слишком поздно что-то делать, даже если бы он мог. Но Спиннок Дюрав подозревал, что Каллор ничего не станет делать. Отойдет в сторону. — Верховный Король, — прошептал он, — все, чего ты жаждешь — трона. Но поверь мне, тебе не понравился бы трон Рейка. Нет, гордый воин, тебе не захотелось бы его. Думаю, ты сам всё понял.

Хотя кто может понять Каллора…

Великие Вороны спускались, тяжело плюхаясь на забрызганную кровью, грязную дорогу.

И Спиннок Дюрав поглядел в небо, на темные силуэты драконов, скользнувших едва ли на высоте броска камня.

Спешащих за Каллором.

Увидел, как один дракон вдруг повернул голову, сверкнув глазами в его сторону, и накренился набок.

Миг спустя второй дракон настиг Каллора, захватив ничего не подозревающего воина когтями и подняв над землей. Захлопали крылья. Дракон уносил добычу все выше. Извивавшийся в лапах человек яростно вопил, но звуки казались очень тихими на расстоянии.

Дракон и Верховный Король скрылись за северными холмами.

Одни из Воронов подскочил прямо к ногам Спиннока.

— Карга! — закашлялся, сплевывая кровь, Анди. — Я думал… Даруджистан…

— Даруджистан, да. Мне хотелось. Почтить, засвидетельствовать. Запомнить. Оплакать. Но наш Владыка… ну, он думал о тебе. — Голова склонилась к плечу. — Когда мы увидели тебя лежащим и Каллора нависшим сверху, мы думал, что опоздали — думали, что подвели Лорда — и тебя. Мы думали… ох, ладно.

Мать Великих Воронов задыхалась.

Спиннок понимал: не усталость видит он в древней птице. «Ты не можешь источать слез, но слезы одолели тебя. Крайнее, беспредельное отчаяние».

Дракон, приземлившийся в траву к югу от тракта, перетекал в иную форму. В сторону Карги и толпы ее сородичей двинулась женщина.

Корлат.

Спиннок хотел улыбнуться ей, но сил совсем не было, так что он просто следил, как она подходит, пинком сапога отгоняя закудахтавшую Каргу. Она склонилась, проведя рукой по алой щеке Спиннока. Глаза были тусклыми. — Брат…

Карга закричала: — Скорее исцели его, покончи с этим — он же сейчас испустит последний вздох!

Женщина вынула фиал. — Эндест Силан смешал вот это. Должно хватить. — Она вытащила пробку и осторожно вставила горлышко бутылочки между губ Спиннока, наклонила, чтобы вылить содержимое. Он ощутил, как целебное снадобье течет по горлу. Тело вдруг пронизала волна тепла.

— Хватит, чтобы донести тебя домой. — Она улыбнулась.

— Мой последний бой во имя его. Я сделал все, что он просил, не так ли?

Лицо ее отвердело, в глазах были пустота и тоска: — Тебе многое придется рассказать, брат. Столь многое нужно… объяснить.

Спиннок глянул на Каргу.

Великий Ворон прыгала и переступала с ноги на ногу. — Мы любим тайны, — каркнула она, — когда у нас больше ничего нет!

Корлат снова погладила Спиннока по щекам. — Как долго? Как долго ты сдерживал его?

— Ну, — ответил он, — я зажег факелы… сгущалась темнота…

Глаза ее медленно раскрывались. Она взглянула на восток. Небо начало светлеть.

— Ох, Спиннок…

Некоторое время спустя, когда она принялась искать его меч, упавший в траву, Спиннок Дюрав промолвил: — Нет, Корлат. Оставь его.

Она поглядела с удивлением.

Но ему не хотелось объясняться.

* * *

Над Гадробийскими Холмами Каллору удалось вытащить меч, как раз когда массивная голова дракона опустилась, раскрывая пасть. Клинок глубоко вошел в мягкое нёбо, миновав грудные кости. Солтейкен издал резкий, хриплый рев, и они упали наземь.

Сотрясение, треск сломанных костей. Верховный Король метнулся прочь, прыгая и виляя между росистых кочек. Затем выпрямился, обернувшись к дракону.

Тот менял форму. Орфанталь пытался встать, и на лице его читалось удивление. Рука сломана. Кровь хлещет из шеи. Казалось, он забыл про Каллора. Он повернулся в сторону дороги и медленно побрел туда.

Каллор смотрел вслед.

Орфанталь шагнул десять раз и упал на землю.

Кажется, это ночь создана для убийства Тисте Анди.

Плечи нестерпимо болели; глубокие колотые раны могли убить любого человека, но Каллор — не обычный человек. Великий Король уникален.

В жестокости, в упрямой воле к жизни.

Вокруг него словно пылает огненный горн злобы.

Он снова пошел к городу.

Заря наконец поборола ночь.

Каллор.

Глава 24

Не бывает борьбы слишком тяжелой, слишком неравной, ведь даже проиграв — если мы проиграем — мы будем знать, что жили.

Аномандер Рейк, Сын Тьмы

Куски распавшейся луны, каждый размером с континент, посылали в мир отраженный свет. Ткань Ночи, столь плотно окружившая город Черный Коралл, начала наконец-то рваться. Сеть, бывшая проявлением Куральд Галайна, слабела под натиском. Лучи прорывали ее; лунный свет омывал дома, купола, башни, стены и давным-давно мертвые сады, окруженные этими стенами. Серебристое сияние впитывалось в темные воды гавани, заставляя обитателей ее нырять в бездонные глубины.

Новый мир, юный мир. Столь неожиданный, столь преждевременный дождь смерти.

Эндест Силан ощущал каждый прорыв? скорчившись на мозаичном полу Великого Преддверия храма. Некогда он сдерживал воды, набегавшие на Отродье Луны. Намного, намного раньше он вел Лорда на последнюю, роковую встречу с самой Матерью. Он сжимал слабую руку умирающей Верховной Жрицы, разделяя жалкое знание: ее никто и ничто не ждет. Совсем никто и ничто. Он стоял — о боги! — так давно, взирая вниз, на окровавленные руки, на тело милой и доброй женщины, жены Андариста. Сквозь высокое окно сверкали золотом и киноварью огни умирающего Харкенаса.

Саэлен Гара из потерянных харкенасских лесов верили, будто Отец Свет создал луну как сладкое искушение, невинный дар Матери Тьме. Чтобы напоминала ей о его любви, сверкая на ночном небе. Но еще они верили, что луна — лишь оборотная сторона зловещего глаза Отца Света, и если бы кто-то смог подняться, перелететь обширное пространство, то открыл бы, что луна — просто линза, и поглядев сквозь нее, можно узреть мир, для которого она является солнцем. Сказитель Саэлен Гара мог ухмыльнуться и проделать руками странные движения. — Перспектива, — мог бы сказать он. — Видите? Мир меняется в зависимости от того, где вы стоите. Так выбирайте, дети мои, выбирайте и выбирайте, где вам встать…

«Где вам встать. Мир меняется.

Мир меняется».

Да, он сдержал море. Он заставил Отродье Луны сделать глубокий вдох — и не выдыхать долгие месяцы.

Но сейчас, ах, сейчас Лорд попросил его сдержать сам Свет.

Спасти не крепость, но город. Задержать не один вдох, но дыхание Куральд Галайна, Старшего Садка.

Но он стар, он не знал… не знал…

* * *

Встав в двадцати шагах, в нише, Верховная Жрица смотрела. Видела, как он сражается, как призывает последние резервы силы. Видела, как он медленно, неумолимо проигрывает.

И ничего не могла сделать.

Свет осаждал Тьму в небесах. Бог, влюбленный в гибель, осаждал дитя искупления; он мог использовать невинное дитя, чтобы захватить ослабленный остров Куральд Галайна, потребовать для себя Престол Тьмы.

«Ибо она отвернулась».

И против всего этого — древний годами, дряхлый ведун.

Как нечестно.

Время стало врагом. Но ведь — сказала она себе, горько улыбнувшись — время всегда было врагом.

Эндест Силан не способен заделывать каждую брешь. Она начала чувствовать вред, причиненный Ночи и всем Тисте Анди города. Он кажется болезнью, потерей внутреннего равновесия. Она сама слабеет.

«Все мы слабеем».

Старый, сломленный мужчина. Он слишком слаб, они знали это — все, кроме одного, от которого зависело всё. «Владыка Рейк, вера ослепила вас. Узрите его, стоящего на коленях — вот, Лорд, ваша фатальная ошибка.

А без него — без силы, способной отгонять всех и всё отсюда — без этого ваш великий замысел разрушится.

Погребая нас под руинами.

Клянусь Бездной, погребая всех».

Теперь кажется столь очевидным… Предстать перед Рейком означало попасть под власть полной, нерушимой уверенности. Он мог ощутить всё, принять точное решение, заставляя зрителя пережить недоверие, затем удивление, а затем и трепет.

Планы Сына Тьмы всегда безошибочны. Верьте в него — и всё встанет на положенные места.

«Но сколько планов срабатывало лишь потому, что мы верили в Него! Сколь часто мы — а особенно Эндест и Спиннок — свершали нечто превыше сил, только чтобы доказать: видение Рейка вновь оказалось верным. И сколь часто он просил об этом нас, их?»

Но Аномандера Рейка здесь нет.

Нет, он УШЕЛ.

Навеки.

Так где же прочное ядро уверенности, за которое они могли бы ухватиться? В отчаянии, в жалкой нужде?

«Ты никогда не должен был оставлять это на нас. На него».

Болезнь души распространяется. Едва она сдастся, последний бастион, защищающий каждого Тисте Анди, падет.

И все умрут. Ибо они — плоть Куральд Галайна.

«Наш враг будет пировать на плоти.

Лорд Аномандер, ты тоже бросил нас».

Она стояла в нише, словно в саркофаге. Горя в лихорадке, следя, как Эндест Сидан медленно оседает там, в центре гордой, вызывающей, покрывшей весь пол мозаики.

«Ты подвел нас.

А мы подводим тебя».

* * *

Издав мучительный всхлип, Апсал’ара влезла на балку. Кожа на руках почернела. Она отчаянно била ногами, стремясь отдалиться от вихрящегося завитка темноты. Она скользила на спине по жирной смазке, по поту, желчи и крови. Над руками поднимался дымок. Пальцы скорчились словно корни…

Боль была так сильна, что почти равнялась наслаждению. Она извивалась, содрогалась в ее хватке. А затем свалилась с бревна. Цепи звякнули о мокрую древесину. Он расслышала, как что-то ломается.

Ударилась о покрытую пеплом почву.

И уставилась на торчащие вверх руки. Увидела покрытые изморозью кандалы — и обрывки цепей.

Фургон скрипел, разворачиваясь. Душу наполнили ужас и непонимание; она страстно захотела сделать хоть что-то, отбросив осторожность, отбросив здравый рассудок.

Лежа в холодной мутной грязи, она хотела расхохотаться.

Свободна.

Свободна, только бежать некуда. Руки, похоже, отмерли — а какой прок в воровке с мертвыми, гниющими руками?

Имасса попыталась расправить пальцы. И увидела, как костяшки лопаются, будто пережаренное мясо. Раскрылись алые трещины. Из ран упали первые капли крови. Хороший знак?

— Огонь — жизнь, — напевно сказала она. — Камень — плоть. Вода — дыхание. Огонь — жизнь. Камень — плоть — дыхание — жизнь. Сорви цветок на поле, и он завянет. Возьми красоту — убей красоту, ибо то, чем ты владеешь, бесполезно. Я воровка. Я беру, но не храню. Все, что добыла, отбрасываю. Я беру ваше богатство только потому, что вы держитесь за него.

Я Апсал’ара, Госпожа Воров. Только тому нужно меня страшиться, кто жаждет обладать.

Она видела: пальцы медленно распрямились, на них завиваются и затем отваливаются полоски кожи.

Она выживет. Рук коснулась Тьма, но она еще жива.

Как будто это имеет значение.

Даже здесь, под фургоном, ее окружали жуткие звуки войны. Хаос смыкался со всех сторон. Души гибли в количествах, не поддающихся подсчету, и в криках слышалась такая боль потери, что она предпочла ничего не слышать. Гибель достойных душ. Громадное и бесполезное жертвоприношение. Нет, обо всем этом не стоит думать.

Апсал’ара перекатилась набок, встала на четвереньки.

Поползла.

И судорожно вздохнула, потому что знакомый голос заполнил ее череп.

«Госпожа Воров. Возьми глаз. Глаз бога. Апсал’ара, укради глаз».

Она дрожала — она удивлялась… как? Как он дотянулся до ее разума? Такое возможно, только если он… если… Апсал’ара вздохнула в третий раз.

Да… однажды — от боли, второй раз — от удивления, в третий… в надежде.

Имасса поползла снова.

«Срывай цветок. Я иду к тебе.

О да, я иду к тебе».

* * *

С каждой пожранной душой сила хаоса росла. Голод толкал его вперед все неистовее, и осажденные начали отступать.

Но отступать было некуда.

Необузданные легионы обступили застывший фургон, заслоненный все уменьшающимся кольцом душ. Несчетные мертвецы, отозвавшиеся на последний зов Худа, таяли. Почти все были так стары, что забыли, что такое сила, забыли, что только воля дает нам силу. Противостав хаосу, они могли лишь замедлять его наступление. То, что оставалось от них, рвалось на части, проглатывалось.

Но некоторые оказались сделанными из более прочного материала. Серые Мечи, доставшиеся Худу после падения Фенера, сражались с мрачным упорством. Их командир, Брукхалиан, казался вросшим в землю камнем; он умел усилием воли сделать себя неколебимым, недвижимым. В конце концов, он такое уже проделывал. Его отряды сражались впечатляюще долго — но фланги их оказались под атакой, так что оставалось лишь отступать к громадной повозке с грудой тел.

Горстка сегуле, все, что осталось от сил Второго, построилась в непостижимо тонкую линию рядом с Серыми Мечами. Каждый из них пал от руки Рейка, и одного воспоминания оказалось достаточно, оно жгло кислотой, оно пылало позором. Они надели боевые маски — нарисованные полосы, значки рангов, которые начали выцветать, исчезать под пламенем хаоса, пока каждый воин не оказался в сверкающе — чистой личине. В мире меча сила должна сдаться перед высокой истиной. «Здесь» — казалось, говорил им Драгнипур — «вы все равны».

Другим флангом Серые Мечи сомкнулись с тугим узлом солдат — Сжигателей Мостов; прочие воины — малазане припадали к ним, питаясь силой солдат — Властителей, силой командира, откликавшегося ныне на имя Искар Джарак.

Сжигатели построились полукругом, и он медленно сжимался под натиском врага. Серые мечи слева, остатки Скованных справа — там громадина демон стал во главе клина особо упрямых. Слезы текли по лицу демона, ибо он сражался, скорбя по каждому павшему. Горе готово было разорвать сердце Жемчужины. Он бился не за себя, на за повозку, даже не за Врата Тьмы, за Блуждающий Оплот. Демон сражался за товарищей, как солдат, уже не способный сдаться, ибо пощады ему все равно не будет.

В запятнанном копотью небе скованные драконы, Локви Вайвелы и эн’каралы прорезали борозды в наседающих тучах. Молнии выхлестывались, обволакивали их, рвали на части. Но они сражались. Эн’каралы не умели отступать, ведь они всего лишь безмозглые, яростные звери. Для них хаос был всего лишь дерзкой, враждебной силой. Локви Вайвелы находили силы в глубинах сердец, слишком больших для этих скромных тел — нет, они не драконы, они их братья меньшие — но они знают силу вызова, силу презрения. Драконы, почти все скованные смертью во времена Драконуса, были равнодушны к Вратам и к участи прочих слабаков, сражаемых внизу. Они не бились ради высокой цели. Нет, каждый бился сам за себя, ибо знал: выживание не имеет ничего общего с благородством. Никаких союзов, ни мысли о совместном наступлении. Раскаленные разумы этих тварей способны вместить лишь идею отдельного, личного боя. Сила — и проклятие. Но среди злых, буйных облаков сила изменяла, сама натура драконов обернулась против них.

Битва ярилась. Гибель ревела оглушающим кличем, вытеснившим все иное из умов сражающихся. Они превратили волю в оружие, они рубили этим оружием бесформенного, ртутного недруга, только чтобы обнаружить новых и новых врагов, налетающих с визгом, смехом, ударяющих мечами в щиты.

* * *

Тук не знал, откуда у него треклятый конь. Одно было очевидным: в душе зверя пылает несокрушимая воля. При жизни он не был воспитан для битв, однако сражался словно боевой жеребец вдвое больше весом. Бил копытами, лягался, кусался. Виканская порода — это очевидно — тварь потрясающей живучести, снова и снова выносящая его из заварухи. Он начал подозревать, что погибнет первым.

Это способно внушить смирение… нет, разъярить!

Он попытался усмирить животное, когда оно снова понесло его к стене хаоса. Плохая привычка — умирать и умирать снова. Конечно, этот раз — последний, и человек более умный нашел бы в сем утешение. Более умный.

Он же бунтовал. Он плевал в очи несправедливости, он сражался, хотя пустая глазница нестерпимо зудела, и ему казалось, будто нечто прогрызает путь в мозги.

Он упустил удила, чуть не свалился с седла, когда конь ускакал от первой линии Сжигателей. Тук разразился каскадом ругательств — ему хотелось умереть рядом с ними, ему нужно… нет, он не один из них, у него нет такой силы, суровости Властителей — но он видел Ходунка, Деторан. И многих других, и там был сам Искар Джарак, хотя почему Вискиджек предпочитает какое-то семиградское имя вместо заслуженного, настоящего, Тук не понимал. Спрашивать у полководца не хотелось — боги, он даже не сумел бы подобраться близко, так тесно Сжигатели Мостов окружали своего командора.

А теперь дурацкий конь уносит его все дальше.

Впереди он завидел Повелителя Смерти. Тот стоял неподвижно, словно раздумывал, каких гостей пригласить на пикник. Конь нес Тука прямо к жуткому ублюдку, и тот обернулся в последний момент, когда конь затормозил, проехавшись по пеплу и грязи.

Худ опустил глаза, разглядывая свежие пятна на рваной одежде.

— Не смотри на меня! — зарычал Тук, снова хватая поводья. — Я пытался послать скотинку в другом направлении!

— Ты мой Глашатай, Тук Младший, и ты мне нужен.

— Для чего? Объявить о предстоящей свадьбе? А где твоя костлявая супруга?

— Ты должен доставить весть…

— Куда? Как? если ты не заметил, Худ, у нас тут некоторые проблемы. Боги, глаз! Ну, я про отсутствующий… он меня с ума сводит!

— Да, отсутствующий глаз. Насчет…

В это мгновение конь Тука дернулся от внезапного ужаса, ибо кипящая туча нырнула, словно громадный кулак, охватив умирающего дракона над их головами.

Завизжав сорванным голосом, Тук пытался вернуть контроль над скакуном. Дракон упал сбоку — дракон был окружен наседающими легионами. Они сомкнулись… еще миг — и дракона не стало.

Конь заржал и встал спокойно…

Только чтобы понести снова, когда порыв холодного и горького ветра возвестил о прибытии еще кого-то.

* * *

Можно ли получить хоть какую пользу от советов покойника? Гланно Тряп был горазд задавать такие вопросики, но в этот раз промолчал. Забавно, на что способно чувство ужаса. Садки и садки и врата и порталы, места, которые никто в здравом рассудке не захочет посетить, какие бы интересные сцены тут не открывались — нет, он не знает, куда они скачут, одно понятно — в самое что ни есть неприятное местечко.

Лошади ржали (но ведь они всегда так перед концом пути), карета ударилась о грязную землю среди хора отчаянных воплей, треска и какофонии, завиляла туда и сюда — и небо падает огромными ртутными шарами, и тут драконы и вайвелы и Худ знает кто еще…

Цепи хлещут влево и вправо, вверх и вниз, выходя из-под самого уродливого из виденных Тряпом фургонов — загруженного трупами сверх всякого разумного расчета, не говоря уж о вероятии.

Разумеется, он налег на тормоза — а чего еще вы ждали? Тела полетели мимо. Полнейшая Терпимость свернулась в прыткий — меткий шар, мягко приземлилась и покатилась. Бранчливый здоровяк Грантл взлетел и смог упасть на четыре лапы — мяу! — тогда как Финт, куда менее элегантная при всей пышноярой красе — шлепнулась лицом в грязь, раскинув ноги и руки орлом, как глупая девчонка. Амба и Джула пролетели обнявшись, будто голубки, а потом земля разлучила их. Рекканто Илк упал позади Гланно, расщепив задник сиденья.

— Ты, идиот! Мы ж не привязались! Была тьма и тьма и ничего — а тут ты бросаешь нас в…

— Не я, кривоногий свинтус!

Спор увял, едва спорщики разглядели подробности окружающего пейзажа.

Рекканто Илк медленно распрямился. — Святое дерьмо!

Гланно вскочил. — Картограф! — Однако он позабыл про лубки. Завопив, возчик пошатнулся и упал на спины лошадей. Они вежливо расступились, чтобы он смог провалиться поглубже и запутаться в упряжи, а потом снова сошлись, стараясь растереть его в такое пюре, какое никогда больше не сможет дергать за удила.

Рекканто спустился и помог ему выпутаться. Лубки оказались полезны — Гланно не переставая вопил от боли, но новых переломов не было видно. Через миг он снова воссел на сломанное сиденье.

Мерзкий, похожий на мертвеца Джагут шел к Картографу, который замер вниз головой (он ведь был привязан к колесу), так что видел только грязные джагутовы сапоги. — Я уже начал гадать, — сказал Джагут, — не заблудился ли ты.

Оттолкнув Рекканто, Тряп слез с кареты, чтобы стать свидетелем роковой встречи — о да, это же сам Худ! О, вот так чертово воссемьединение!

Перекошенная улыбка Картографа заставила коня ближайшего всадника запаниковать; солдат выразительно выругался, пытаясь утихомирить животное. — Повелитель, — забормотал Картограф, — мы оба знали, что поехав кругом, вернешься откуда поехал. — Он жалко задергался в путах. — Откуда поехал, — печально добавил мертвец.

Грантл, едва подхромав к ним, издал утробный рык и зашагал к дверце кареты. Постучал кулаком: — Мастер Квел!

Худ повернулся к воину. — Не нужно, выкормыш Трейка. Моим единственным требованием было, чтобы вы прибыли сюда. А теперь можете отбывать. Картограф проводит.

Полнейшая Терпимость подтащила потерявшую сознание Финт к карете, выказав недюжинную силу (впрочем, от натуги глаза ее угрожающе выпучились). Гланно толкнул Рекканто, кивнув на Полушу: — Личико ни о чем не напоминает?

Рекканто покосился — и хихикнул.

— Вы оба покойники, — прошипела женщина.

Амба и Джула встали по ее бокам, ухмыляясь сквозь слои грязи.

В карете Маппо решил было открыть дверь, но Квел вытянул дрожащую руку, остановив его. — Боги, не надо!

Чудная Наперстянка скорчилась на полу, раскачиваясь и бормоча.

— Что там, снаружи? — спросил Трелль.

Квел потряс головой. Он был бледен как кость, лицо покрылось потом. — Должен был догадаться. То, как карта сужалась в конце пути. Ох, нас использовали! Обдурили! Боги, похоже, меня стошнит!

* * *

— Проклятые трайгаллы, — пробурчал Тук. Его совершенно вывело из себя внезапное, необъяснимое прибытие кареты. Как они смогли пробраться сюда? И тут он увидел Грантла. — Боги подлые, ты!?

Внутри кареты кого-то рвало.

Грантл уставился на Тука, нахмурил лоб.

«А, догадываюсь, что я уже не похож на Анастера». — У нас был…

— Глашатай, — сказал Худ. — Время.

Тук скривился, почесал глазницу: — Что? Ты отсылаешь меня с ними?

— Некоторым образом.

— Тогда я присоединюсь к живым?

— Увы, нет, Тук Младший. Ты мертв и мертвым пребудешь. Но это последнее твое задание как Глашатая. Другой бог затребовал тебя.

Тук начал спешиваться, однако Повелитель Смерти остановил его: — Скачи позади кареты, как можно ближе. Некоторое время. Теперь, Глашатай, хорошенько запомни последнюю весть. Нужна кровь. Нужна кровь…

Грантл перестал прислушиваться. Даже беспокойство от вида одноглазого всадника быстро затихало, ибо его подхватил поток боевого буйства. Он смотрел на врага, видел, как погибают обороняющиеся.

Война, которую не смогут выиграть жалкие души, война, которой требуется поборник, способный стоять до конца.

Из груди вырвался утробный рык; он сделал шаг от кареты, потянулся за саблями.

— Куда, чудак-человек!

Крик заставил его вздрогнуть. Грантл поглядел на Гланно Тряпа, а тот жестко улыбнулся: — Дольщики так просто не уходят — неужто нам придется утыкать тебя стрелами? Быстро на борт, полосатик. Мы снова отчаливаем!

* * *

Исход может быть только один — Драконус понимал это с самого начала. Он не ощутил прибытия и отбытия трайгаллов, исчезновения Тука. Все внешнее уже не могло пробудить его чувства.

Один исход.

Но ведь Драгнипур никогда не сулил спасения. Железо, выкованное, чтобы связывать; тысячи цепей, сращенных, ставших лезвием — слой за слоем, скрученные, спаянные, свитые словно канат. Драконус, окруженный пылающими огнями сердца Бёрн, делал цепи из всех существующих в природе металлов, выковывал звено за звеном. Швырял металлические жилы на наковальню. Опускался молот. Тот самый молот, единственный инструмент, способный выковать подобное оружие — он помнил его тяжкий вес, ожигающую рукоять, не желавшую поддаваться руке чужака.

Даже в грезах Бёрн была недовольна.

Цепи на цепи. Цепи, чтобы связывать. Связывать саму Тьму, преображать старый лес, по которому она скиталась, превращая Черное дерево в карету, в громадные неуклюжие колеса, в днище, ставшее горизонтальной дверью над порталом — словно крышей склепа. Черное дерево, чтобы удерживать и вмещать душу Куральд Галайна.

Он вспоминал. Искры разнообразных оттенков летят расщепленными радугами. Оглушительный стук молота, звоны дрожащей от каждого удара наковальни. Волны жара, обжигавшие лицо. Горький вкус сырой руды, вонь серы. «Цепи! Цепи и цепи, превращайтесь в мерцающие разводы на клинке — клинок идет в воду, потом в белое сердце Бёрн — а потом все снова. И снова.

Цепи! Цепи, чтобы связывать!

Связывать павших!»

Но сейчас — непостижимо, невероятно, но Драконус ощутил, как нечто лопается. Цепь порвана.

«Так всё кончается. Не думал я, не воображал…»

Он видел, как Связанные спутники разбредаются в стороны, падают. Видел хаос, опускающийся на них, с ядовитым усердием пожирающий плоть, пока кандалы не упадут наземь — пока железные браслеты не окажутся пустыми. «Ничего не остается.

Я никогда не хотел… не хотел такого итога — для всех вас, для нас.

Нет, я был слишком жесток, чтобы воображать конец. Бегство.

Но сейчас — услышьте мои мысли. Я хотел бы видеть вас живыми, да, в цепях — но не от жестокости. Ох, нет. Возьми меня Бездна, я хотел бы видеть вас живыми, ибо познал жалость».

Может быть, она плачет. А может, обжигающие слезы означают приступ истерического смеха. Неважно. Их пожирают заживо. «Нас всех пожирают заживо».

Драгнипур начал распадаться.

Когда хаос разрушит фургон, растворит дверь и схватит Врата, меч треснет и хаос вырвется из хитроумной ловушки. Блестящий обман Драконуса — вечная приманка, заставляющая хаос отвлечься от всего иного — провалится. Ему не хочется размышлять о том, что случится с бесчисленным числом королевств и миров; разумеется, он не сможет увидеть, что будет потом. Он знает лишь одно: последние мысли наполнены ничем иным, как горькой виной.

«Итак, хаос, хотя бы одной твоей жертве ты окажешь милость».

Он пошел туда, к прочим Связанным — чтобы встать, пожалуй, рядом с Жемчужиной, чтобы ожидать конца.

Отзвук лопнувшей цепи все еще тревожил его. «Кто-то вырвался. Как?» Даже Гончие Теней смогли сбежать, лишь бросившись в черное сердце Куральд Галайна. Их цепи не лопнули. Извечная цельность Драгнипура не была нарушена.

«А теперь… кто-то сбежал».

Как?

Цепи, цепи и цепи, чтобы связывать…

Костистая рука схватила его за лечо, потянула назад.

Драконус с рычанием повернул голову: — Пусти, чтоб тебя! Я встану с ними, Худ — я должен. Неужели не видишь?

Владыка Смерти ухватился еще сильнее, ногти впились в кожу. Худ постепенно подтянул его к себе. — Схватка эта, — прохрипел бог, — не для тебя.

— Ты мне не хозяин…

— Встань со мной, Драконус. Время еще не пришло.

— Для чего? — Он попытался высвободиться, но сила Джагута казалась беспредельной; Драконус смог бы вырваться, лишь оставив плечо в хватке Худа. Они с Владыкой Смерти стояли вдвоем в нескольких шагах от неподвижной повозки.

— Считай это, — сказал Худ, — его просьбой о прощении.

Драконус удивился: — Что? Кто просит прощения?

* * *

Худ, Владыка мертвых, должен был пасть в Драгнипур последним. Что бы ни планировал Сын Тьмы, последним актом игры должно было стать убийство древнего бога. Так полагал Драконус. Безумная, бесцельная игра, напрасная покупка времени, потеря бесчисленных душ, всего Королевства мертвецов.

Но, как оказалось, Драконус ошибался.

Был еще один. Еще один.

Прибывший с силой горы, порванной в клочья долгим, оглушительным, сокрушающим взрывом. Серебристые тучи разорвались, унеслись клочьями на темных ветрах. Легионы хаоса дрогнули; тысячи шагов, выигранных в жестком бою, были оставлены во мгновение ока. Драконы заревели. Крики, словно вырванные из глоток — давление, боль, поражающая мощь…

Хаос отпрянул и тут же, медленно, начал собираться с силами.

Никакая сила не способна побороть такого врага. Разрушение — единственный его закон, и он пожирает себя, пожирая все вокруг. Хаос, движущийся путями Тьмы, всегда появляется невидимо, из неожиданных мест, в которые никто не думает заглядывать, а тем более ставить стражу.

Меч и внутренний его мир начали, наконец, умирать.

Рука Худа убралась с плеча; Драконус упал на колени.

Еще один.

Да, он знает, кто явился к ним.

Не захохотать ли? Не отыскать ли его, не высмеять ли? А может, сомкнуть руки на горле, чтобы они ушли в забвения, слившись друг с другом?

Нет, он ничего такого не сделает.

«Кто просит у меня прощения?»

Будь у него силы, он закричал бы.

«Аномандер Рейк, не тебе просить. Увы, мольбы должны исходить от меня.

Я захватил в ловушку Мать Тьму. Твою мать…

Так… что ты сделаешь?»

Ударило сердце, Драконус тихо вздохнул и поднял голову, открыл глаза. — Рейк? — шепнул он.

Потом медленно встал. Повернулся. К повозке.

Чтобы узреть.

* * *

Второй видел, как падает еще один сегуле. Он разворачивал коня, чтобы поглядеть мертвыми очами на резную карету, понесшуюся вслед за бешеными лошадьми. По бокам висели фигурки, цепляющиеся за драгоценную жизнь — щель растворилась — и лошади пропали в ней.

Глашатай Худа — одноглазый солдат — вбил каблуки в бока потрепанного скакуна, помчался следом.

Голос Повелителя Смерти достиг Второго: — Кажется, ты все же понадобишься. Так иди — и помни, старый дружище, что послужил мне верно.

Я уже не бог смерти.

Когда выполнишь последнее дело, служба твоя окончится. И тогда Шкуродер к твоим услугам.

Второй запрокинул голову, скрытую шлемом и маской, и завопил от радости. Вложил мечи в ножны, поспешил за поездом трайгаллов.

Он видел, как пропадает Глашатай.

Разрыв начал закрываться.

Второй пришпорил давно мертвого джагутского жеребца, стремясь к умирающему порталу…

И выбрался из мирка Драгнипура. Прочие сегуле все равно обречены, и хотя в этой битве они искупили позор смерти от руки чужака, погибать рядом с ними нет причины.

Второй не стал гнаться за поездом, пробиравшимся через неведомые садки, о нет. Ибо его призвали. Его призвало оружие, ощутившее нужду…

Скрывшись в бурлящей буре, за яростными ветрами, он прорвался, и копыта коня застучали по камням мостовой. Второй увидел то, что искал, протянул руку…

* * *

— Я возьму свое, — произнес гулкий, металлический голос. Копье было вырвано из рук Резака. Явившись в ореоле рваных полос кожи, перепутанных ремней и погнутых пластин, неупокоенный сегуле, давным-давно давший ему оружие, направил копье и помчался на белых Гончих.

— Шкуродер! — заревел он. — Я иду за тобой! Но сначала — эти красавцы…

Карса Орлонг ступил в сторону, увидев неожиданно появившегося воина в доспехах, на чудовищном мертвом коне. Поняв, что пришелец мчится на Гончих, он рявкнул и побежал следом.

Копье было нацелено влево, так что воин — Тоблакай переместился вправо от всадника. Глаза высмотрели Пса, намеревавшегося прыгнуть на незащищенный бок коня.

Два зверя, два воина сошлись одновременно.

Копье впилось в горло Гончей, пройдя под челюстью, разбив основание черепа и отделив спиной мозг. Зазубренный наконечник показался из затылка в облаке серой пульпы, крови и костных осколков.

Карса опустил меч обеими руками, когда второй Пес впился зубами в правое бедро незнакомца. Кремневое лезвие прорезало позвоночник, наполовину перерубив толстую как у коня шею, и застряло; сила инерции потащила меч и Карсу вслед упавшей на камни Гончей.

В тот же миг джагутский скакун сошелся грудью в грудь с третьей бестией. Затрещали кости. Удар заставил всадника перелететь через голову коня. Копье прорезало воздух. Он упал на спину Гончей, скатился…. Зверь казался оглушенным. Неупокоенный конь встал, пошатнувшись.

Приземлившись на колени, Карса поднырнул под очередного Пса — и все они оказались сзади. Тоблакай встал, сделал два быстрых шага, вонзил клинок в грудь ошеломленной третьей Гончей. Завыв от боли, она снялась с меча; кровь хлынула фонтаном, едва клинок вышел из раны. Незнакомец подоспел и воткнул копье в живот умирающего зверя; острый наконечник рвал мягкие ткани, разбрызгивая желчь и кал.

Нечто мелькнуло в прорезях украшенной единственной полосой маски. — Отлично сделано, Тоблукай! Давай поймаем остальных!

* * *

Резак видел, что семь Псов обежали Карсу и сегуле. Теперь у него нет даже копья — «проклятие!» — так что он вытащил два ножа. Один из зверей направился прямиком на него.

Рука ухватилась за рубаху, оттащила его назад. Закричав от неожиданности, Резак почти упал в чьи-то короткие, крепкие руки. Бросил короткий взгляд — утомленное лицо, выпученные глаза, усы под узловатым носом…

«Я его знаю?»

Тот, кто его оттащил, вышел вперед, поднимая огромную секиру. Баратол…

— Неподходящее для нас место! — крикнул мужчина, державший Резака. Они попятились.

* * *

Баратол узнал зверя — тот самый, с которым спутался Чаур, тот самый, что проломил приятелю череп. Он чуть не запел от радости, вставая на его пути, дико размахиваясь, вздымая секиру — Пес подлетел, рычащий, чудовищный…

Острие секиры глубоко впилось в челюсть зверя — еще миг, и удар пришелся бы по шее. Но и так голову Гончей перекосило на сторону.

Грудь зверя врезалась в Баратола.

Кузнец словно оказался на пути окованного медью тарана — его отбросило, перевернуло в воздухе — он потерял сознание еще до падения в пятнадцати шага от тела Аномандера Рейка.

Гончая шаталась, дергалась, мотала головой — челюсть сломана, кривые клыки выступают почти горизонтально, хлещет кровь.

Для нынешней битвы она уже не годится.

* * *

Едва Карса и незнакомец повернулись, над ними пролетела тень; оба вздрогнули ощутив порыв ветра, принесшего запах гниения.

Задевая крыльями о стены ближайших зданий, дракон пронесся над улицей, выставив когти, словно ядовитые жала. Каждая лапа нашла себе Гончую, обняла, протыкая ребра, и вознесла визжащих тварей в воздух. Голова дракона метнулась вниз, челюсти схватили еще одну…

Затем он захлопал крыльями, взвиваясь в небо, унося сразу трех Гончих.

Нападение существа заняло несколько мгновений — в это время Дергунчик тащил Резака к двери какого-то магазинчика справа по улице, а Баратол, устремив взор на напавшего Пса, вздымал секиру.

Все трое даже не заметили дракона.

* * *

Семар Дев широко раскрыла глаза, видя, как дракон поднимается в ночное небо, захватив три воющие, рычащие жертвы.

Она скорчилась подле недвижного Скитальца, Дассема Альтора, носителя Мщения, убийцы Сына Тьмы — а тот поднял лицо, искаженное горем, бледное — протянул руку, ухватился за нее, подтащил ближе.

— Не мой выбор! Не стыди меня, женщина! Слышала! Не стыди!

Тут его глаза распахнулись, он потянул ее на мостовую, прикрыв собственным телом.

Потому что две громадины столкнулись в трех шагах.

Белый Пес.

И медведь, бог, зверь, забытый быстро бегущим миром.

Широкие лапы обхватили Пса удушающим объятием, подняли в воздух — подальше от Семар и Дассема. И тут же обе твари ввалились в ближайший дом, обрушивая стены.

Полетели обломки; куски штукатурки ударяли в широкую спину Дассема, пока он оттаскивал Семар от здания. Внутри яростно бились медведь и пес.

Две Гончие Света, оставшись без противников, подошли к телу Рейка. Челюсти сомкнулись на бедре, потащив тело по улице. Вторая кружила, примеряясь, где ухватиться — однако меч все еще торчал из черепа Тисте Анди, качаясь, пока первое животное резво утаскивало трофей, и Гончая благоразумно решила подождать.

Сегуле метнул копье с пятнадцати шагов. Оружие глубоко вошло в бок кружившейся Гончей, сбив с ног — хотя она тут же вскочила, рыча и кусая торчащее древко.

Карса, широкими шагами опередив Второго, издал теблорский боевой клич — древний клич, звучащий ныне лишь в сказаниях старцев — и вцепившаяся в Рейка Гончая вздрогнула.

Оставив порванную, окровавленную ногу, она бросилась на атакующего Тоблакая.

Два дротика поразили животное сбоку. Они не проникли под кожу, однако заставили зверя оглянуться.

Две юные женщины из Теблоров стояли на другой стороне улицы, каждая неторопливо вставляла новый дротик в атлатль. Между ними был большой уродливый пес.

Гончие колебались.

Карса бросился к ним — клинок свистнул, разрезая воздух …

Звери дрогнули и отбежали. Меч Тоблакая отсек конец хвоста и ничего больше.

Пес завизжал.

Обернувшись, Карса пошел на второго Пса, который вытащил копье из бока и ковылял, оставляя алый след.

Сегуле подхватил перепачканное оружие.

Карса помедлил, потом встал над трупом Аномандера Рейка. — Мы побили их, — сказал он.

Маска повернулась в его сторону. Мертвые глаза внимательно его рассматривали сквозь прорези. — Давненько не слышал я этого клича, Тоблукай. И молюсь, — добавил воин, — чтобы не услышать снова!

Однако все внимание Карсы было приковано к теблорским женщинам и псу, который побежал к нему, махая обрубком хвоста.

Взирая на животное, видя его хромую припрыжку, Карса Орлонг пытался не всхлипывать. Он отослал пса домой. Полумертвого, трясущегося от жара и потери крови, он отослал его — так давно, так давно. Он глядел на Теблорок, а те молчали. Трудно видеть сквозь слезы… он их знает? Нет, они кажутся слишком юными.

Они кажутся…

* * *

Ниже по улице пятерка Гончих Тени отступала, не выдерживая объединенного колдовского напора Злобы и Зависти. Магия терзала им бока. Кровь хлестала изо ртов. Сила наваливалась со всех сторон, желая сокрушить их, истребить без остатка.

Содрогающиеся, истерзанные, они отходили шаг за шагом.

А дочери Драконуса подступали к добыче.

Мечу отца.

Он принадлежит им по праву рождения. Он так долго ускользал от них. Конечно, и Злоба и Зависть понимали ценность терпения. Терпение, да — чтобы вызрели желания и планы.

Гончие не смогут противостоять им, ни в силе, ни в необузданной воле.

Долгое ожидание почти кончено.

Сестры вряд ли заметили неслышное появление кареты неподалеку от Псов. Увы, но появление того, кто вышел из нее и уставился на них блестящими глазами, игнорировать было невозможно.

Этот суровый, упорный взор поистине мог поколебать любого.

Сестры замерли. Магия угасла. Гончие, истекая кровью, задымившейся под лучами рассвета, захромали к телу павшего владельца Драгнипура.

Злоба и Зависть колебались. Желания с писком прятались обратно в привычный им долгий ящик. Планы перекраивались — торопливо, с тоскою. Терпение, ах, терпение… да, пора ему просыпаться снова.

«Ну да ладно, в следующий раз…»

* * *

Схватка в скорлупе разваленного здания почти завершилась. С трепещущим от ужаса сердцем Семар Дев шагнула туда. Пробралась между мусора, рухнувших балок, острых обломков перекрытий, и взглянула на недвижных левиафанов.

Издав слабый крик.

Ведьма с трудом подобралась поближе, пригнулась, пролезая под нависший кусок потолка, устремила взгляд на умирающего, растерзанного медведя.

Гончая тоже тяжело дышала; ее задняя часть была погребена под тушей гигантского медведя, изо рта и ноздрей вылетала красная пена. Каждый вздох был короче и кровавее предыдущего. Наконец, едва слышно вздохнув, она умерла.

Внимание Семар обратилось на бога, что так долго преследовал ее, нависал неподалеку, принюхивался, ища… чего? — Ну! — спросила он хриплым шепотом. — Чего же ты хотел?

Единственный целый глаз зверя чуть дернулся в алом круге. Она увидела лишь боль. И чувство потери.

Ведьма вынула нож. Так ли следует поступить? Нельзя ли просто уйти? Пусть он покинет эту жестокую, неправедную жизнь. Последний из своего рода. Забытый всеми…

«Что же, я тебя не забуду, друг».

Она опустила нож, положила в лужу крови под головой зверя. И зашептала слова связывания, повторяя вновь и вновь, пока последняя искра жизни не покинула глаз бога.

* * *

Стиснув когтями двух Псов и сжав зубами третьего, Тулас Отсеченный мог разве что затрясти бестий до полубесчувствия. Дракон взлетал все выше над горами к северу от Лазурного Озера.

Впрочем, он мог сделать еще кое-что. Сбросить их с великой высоты. Что и сделал. С чувством глубокого удовлетворения.

* * *

— Стой! Стой! Хватит! Стой!

Искарал Паст выкарабкался из кучи, из-под кургана корчащихся, рычащих, пищащих и плюющихся бхок’аралов, на которых недавно шлепнулась и жена — масса рваных, спутанных волос, грязных одежд и цепких пальцев — и огляделся.

— Вы идиоты! Его там уже нет! Ха, ха! Поздно! Ха! Где ненавистный, скользкий, гнилой ком навоза? Где его красный наряд? Нет, уйди от меня, обезьяна! — Он вскочил на ноги. Мул стоял неподалеку. — Какая от тебя польза!? — бросил он зверю, показав также кулак.

Могора поднялась, отряхивая платье. Затем высунула язык, оказавшийся слепленным из пауков.

Видя это, Паст чуть не подавился смехом: — Боги! Не удивляюсь, что ты умеешь то, что умеешь!

Она кудахтнула. — А ты просил еще и еще!

— Ахх! Знай же, я просил чего-нибудь другого!

— О, и чего же другого, милый?

— Ножа, чтобы перерезать собственное горло. Погляди на меня. Весь в укусах!

— У них острые зубки, у твоих бхок’аралов…

— Не у них, протухшая ватрушка. Это укусы пауков!

— Ты и не такое заслужил! Ты что, ее подпоил? Иного объяснения…

— Сила! У меня есть сила! Сила необорима, каждый знает! Мужчина может быть похожим на слизняка! У него волосы могут висеть, как бхедриний язык! Он может быть ростом по колено и сложения под стать, может жевать серу из ушей, и все будет неважно! Если у него сила!

— Ага, вот что испортилось в мире. Вот почему уродливые мужики еще не вымерли. — Она улыбнулась. — Вот почему ты и я, мы сделаны друг для друга! Давай наделаем детей, тысячи детей!

Искарал Паст пустился к мулу, влез в седло и поскакал, спасая жизнь.

Мул потрусил, не обращая внимания на кипящего и бьющего ногами седока. Могора лениво шла следом, не отставая.

Бхок’аралы (их драка давно превратилась в пир примиряющей любви), взлетали, кружа над головой своего бога, словно мухи над кучей сладчайшего в мироздании дерьма.

* * *

Нарастающий грохот пробудил Хватку, грезившую в странной пещере; она уставилась на расписную стену, широко раскрыв глаза: картинка внезапно пришла в движение!

Если чудовищный экипаж действительно мчится на нее, готовый ворваться в подземную каверну, ей конец — спрятаться от копыт и надвигающейся за лошадьми кареты некуда…

Нелепейший способ умереть.

Видение явилось на крыльях адского ветра, но выскочило из стены словно призрак, почти прозрачный. Она ощутила, как лошади и повозка проехали сквозь нее: мимолетный взгляд безумного возчика (глаза выпучены, ноги расставлены и разогнуты, как будто в лубках), другие люди на крыше и висящие по бокам (столь же ошеломленные и дерганые). Всё это пролетело сквозь и мимо…

За каретой выехал всадник, натянул поводья. Этот человек и его скакун выглядят реальными, плотскими. Летят искры из-под копыт, голова безглазого коня мотается… Хватка испуганно отшатнулась.

«Проклятые трупы!» Она пригляделась к седоку — и выругалась. — Я тебя знаю!

Одноглазый всадник, окруженный облаком трупного смрада, успокоил коня и глянул вниз. — Теперь я Глашатай Худа, капрал Хватка.

— О. Это продвижение?

— Нет, проклятое разжалование. Не тебя одну я должен посетить, так что кончай с дерьмовыми шуточками и слушай…

Она взвилась: — Чего бы? Что я здесь забыла? Чего нужно Худу? Он уже все от меня получил! Эй, перешли ему ответное послание! Я хочу…

— Не смогу, Хватка. Худ умер.

— Он что?

— Повелителя Смерти более не существует. Он ушел. Навеки. Слушай, я скачу к богам войны. Поняла, носящая браслеты? Я скачу ко всем богам войны.

Носящая браслеты?.. Она сгорбилась. — Вот дерьмо.

Тук Младший заговорил, передав ей все, что нужно знать.

Когда он замолк, она широко раскрыла глаза, и кровь отлила от лица. Она глядела, как он берет поводья и готовится уезжать.

— Стой! Мне нужно отсюда выйти! Как это сделать, Тук?

Мертвый глаз снова смотрел на нее. Тук показал на тыквы, стоящие около ног Хватки: — Пей. Оживи с именем своим. Бери одну, Хватка.

— С ума сошел? Только что ты рассказывал, откуда эта кровь!

— Пей и помни все, что я передал.

Он пропал.

Помни, да, она уж запомнит. «Найди Тоблакая. Найди убийцу и напомни ему… напомни, поняла? Потом, носящая браслеты, веди его на войну.

Веди на войну».

Было сказано много, много больше. И никакой надежды на то, чтобы забыть. «Я всего лишь хотела уйти на покой».

Тихо ругаясь, она подошла к ближайшей тыкве, согнулась… «Пей. Это кровь, чтоб вас всех!»

Пей.

* * *

Встать в сердце Драгнипура, встать над самыми Вратами Тьмы — вот последний акт жизни Аномандера Рейка. Возможно, это отчаяние. Или жертва превыше понимания смертных.

Оружие по имени Мщение, или оружие по имени Горе — так или иначе, собственный меч отправил его в мир, во многом им же созданный. Все иные решения кажутся ныне тонкой пылью над тропой его жизни.

Он был Сыном Тьмы. Его народ заблудился. В конце жизни ему есть о чем горевать; он может, наконец, просто отвернуться, как сделала Мать. Отвернуться от детей своих. Как делает каждый отец в последний миг, в миг смерти. Ему не пришло в голову просить прощения — сейчас, на горе бормочущих татуированных тел.

В конце концов, он не любитель просить.

Единственное исключение — Драконус. О, тут обстоятельства исключительные, тут преступление столь сложное, столь противоречивое, что ему нельзя упускать ни одной мелочи. Так или иначе, он просил прощения, не ожидая услышать ответ. Нужно было, чтобы Драконус услышал его слова. Пусть сделает с ними что захочет.

Аномандер Рейк стоял, устремив глаза в небо, глядя на кипящие облака, на близящееся уничтожение — и не закрывал глаз, не дрожал. Он ощущал, как глубоко внутри нечто отвечает на этот вызов. Кровь Тиам, кровь хаоса.

Итак, он встанет за всех скованных. Он встанет за всех в мире. За все несчастные, сломленные души под его ногами. Он встанет лицом к лицу с хаосом.

До последнего мига. Самого последнего мига.

Словно клубок змей, татуировки задвигались под ним.

* * *

Кедаспела ждал так долго. Ждал такого шанса. Месть против убийцы возлюбленной сестры, против предавшего Андариста, благородного Андариста, мужа и брата. О, он подозревает, чего именно хотел добиться Аномандер. Достаточно, чтобы его оправдать? Любой Тисте Анди ответил бы утвердительно. Любой, кроме одного.

«Не Кедаспела! Нет, не я. Не я! Не я не я не я!

Я заставлю тебя пасть! При последнем деянии, при жалкой попытке оправдаться — я поставлю тебе подножку!

Видишь, какого я сделал бога? Видишь? Видишь видишь?

Нет, ты не ждешь, не ждешь, не ожидаешь! Не теперь!

Как и ножа в его руке! Ножа в руке!»

Оскалив зубы, слепец Кедаспела перекатился на спину, чтобы лучше видеть Сына Тьмы, да, чтобы лучше видеть. Глаза не нужны чтобы видеть ублюдка. Совсем не нужны.

Он стоит так гордо, так вызывающе — почти на расстоянии удара.

На горе тел, стонущем помосте из плоти и костей, горьком барьере у Врат темноты, на живых чарах — так глупо, так глупо! Стоять здесь, воздев очи к небу, когда душа ушла вниз, вниз, вниз. Почует ли она его? Обернется ли? Увидит ли? Поймет ли?

Нет — ответ на все вопросы. Но Кедаспела сделал бога бога бога, сделал бога и в руке его нож нож нож…

Аномандер Рейк стоит, и схема пробуждается, ее сила и его сила соединяются.

Блуждающий Оплот более не блуждает. Бегущие Врата не убегают. Вот что он делает. Вот его жертвоприношение, о, такое достойное благородное и мудрое, да, мудрое, ибо кто же мудр и благороден, как не Аномандер Рейк?

«Все напрасно!

Дитя — бог! Время! Ощути нож в руке… Ощутил? Теперь поднимай высоко… дурак не видит, не подозревает, ничего не знает, что я чувствую, а я не забыл, не забыл, никогда не забывал и не забыл, и никогда не забуду!

Подними выше.

Бей!

Бей!

Бей!»

* * *

Буря света, разбитая луна, восстающее солнце за покровом туч, из которых хлещет бурый, гнилой дождь — Черный Коралл попал в осаду, и Тисте Анди смогли наконец ощутить гибель своего Владыки, а с ним — и гибель всего их мира.

Честно ли — возложить бремя давно погибших надежд на одного, просить у одного столь многого? Не трусость ли это, в конечном счете? Он был их силой. Он был их смелостью. Он платил Дань Псам за них всех, века за веками, и ни разу не отворачивался.

Он как будто стал им вместо матери. Как будто делал то, чего она не хотела.

«Наш Лорд мертв. Он бросил нас».

Народ горевал.

Дождь падал. Келик темными потоками несся по улицам, проникал в подвалы. Заполнял водостоки. Капли шипели на шкуре Силанны. Это дождь узурпации, и против него они чувствовали себя бессильными.

«Пей до дна, Черный Коралл.

И пляши, да-да, пляши, пока не умрешь».

* * *

Жрикрыс мучительно взбирался по сырому, усеянному корнями склону; в руках его были два последних ребенка. Он глянул вверх, увидел Штыря — вымазан глиной, похож на чертову горгулью. Но в глазах нет злобного веселья — только усталость и страх.

Сверхъестественный дождь добрался до мрачного, наполовину засохшего леса. Старые окопы и ямы наполнились черной слизью, обломки стен напоминали гнилые кости или зубы — как будто плоть холма оползла, показав изуродованное лицо великана, и великан угрюмо ухмыляется серо-бурому небу.

Двое бывших Сжигателей сумели отыскать двадцать детей, и четверо были так близки к смерти, что почти ничего не весили. Они безвольно повисли на руках. Двое мужчин всю ночь таскали детей к окопам, пряча в тоннелях, которые дождь должен был затопить в последнюю очередь. Они оставили там одеяла, немного пищи и чистой воды в кувшинах.

Едва Жрикрыс подобрался ближе, Штырь за руку втащил его наверх. Тощие девочки болтались как куклы, беспомощно качая головами. Жрикрыс передал детей Штырю, и тот ушел, скользя по липкой грязи.

Жрикрыс присел, смотря в землю, чтобы защитить глаза от ливня. Тяжело закашлялся.

Всю жизнь в солдатах, это точно. Такие вот трудные переходы привычны как пара изношенных сапог. Почему же сейчас все иначе?

Он услышал, как кто-то заплакал под землей; голос Штыря был ласковым, утешающим.

О боги, как Жрикрысу захотелось заплакать!

Да, все иначе, совсем иначе.

— Солдаты, — прошептал он, — бывают разные.

Он долго был солдатом, потом это надоело до тошноты и он сбежал. А теперь явился Штырь, чтобы затащить его назад и сделать солдатом иного сорта. И таким солдатом быть приятно. Правильно. Он и не думал…

Штырь показался наверху. — Давай уйдем, — взмолился Жрикрыс. — Прошу.

— Хочу воткнуть нож в морду Градизена, — прорычал Штырь. — Вырезать его черный язык. Хочу тащить за собой, чтобы каждая здешняя шавка видела, что я сделал…

— Сделай так — и я убью тебя. — Жрикрыс оскалился. — Они видели слишком много такого, Штырь.

— Они увидят месть…

— Им она не покажется местью, — возразил Жрикрыс. — Просто еще одним гребаным ужасом, еще одним диким зверством. Если хочешь мести, делай все тихо. Там, внизу. И не проси помощи — я туда не вернусь.

Штырь вытаращил глаза: — На твоей веревке нынче совсем другие узлы, Жрикрыс. Давеча ты сам говорил, как мы поймаем его и…

— Я передумал, Штырь. Бедные сосунки помогли. — Он помолчал. — Ты помог, заставив сделать то, что мы сделали. — Он грубо засмеялся: — Вообрази, я ощутил… искупление. Какая ирония, Штырь.

Штырь осторожно оперся спиной о склон траншеи и скользил вниз, пока не сел на грязь. — Дерьмо. Послушай. Я тоже ходил весь день. Смотрел, пытался понять, чем вы здесь занимались. Нужно было у кого-то спросить, узнать ответы… но я даже правильных вопросов не знаю. — Он поморщился, плюнул. — До сих пор.

Жрикрыс пожал плечами: — Я тоже.

— Но чувствуешь себя искупленным. — В словах прозвучала какая-то обида.

Жрикрыс вздрогнул, выхваченный из потока мыслей. — Когда тебя это коснется… я, когда меня коснулось, ну… ты словно ощущаешь, Штырь, будто искупление обрело новый смысл. Тебе уже не нужно ответов, потому что ты понял: любой ответ — полная чушь. Жрецы, жрицы, боги, богини. Полная чушь, понятно?

— Звучит неправильно, — возразил Штырь. — Чтобы тебе получить искупление, кто-то должен его дать.

— Но, может, мне не нужен кто-то другой. Может, это значит — сделать что-то, кому-то, и ощутить внутреннюю перемену — как бы ты пошел и сам себя выкупил. Мнения других не важны. И ты знаешь, что есть вопросы, правильные и неправильные, и ты, наверное, можешь найти ответы на парочку… Но это чепуха. Единственное, что важно: ты теперь понял, что никто другой за тебя ничего не сделает, ни капельки. Вот что такое искупление, о котором я говорю.

Штырь откинул голову, сомкнул глаза. — Счастливый ты, Жрикрыс. Честно говорю. Правда.

— Идиот. Я гнил здесь, всё видя и ничего не делая. Если я вдруг оказался другим, то благодаря тебе. Дерьмо, ты сделал то, что должен делать настоящий священник — не дурацкие советы давать, не сочувствовать, никакой такой чуши. Просто пнуть по яйцам, заставить делать что-то нужное. Никогда не забуду, что ты мне сделал. Ни за что.

Штырь открыл глаза. Жрикрыс увидел на его лице странную гримасу.

И тоже взглянул в небо.

* * *

Одинокая фигура шла к Храму Тьмы. Мокасины хлюпали по скользким мостовым. Одна рука была поднята, тонкая цепочка крутилась, посверкивали кольца на ее концах. Крупные капли дождя взрывались, попав на размытый круг; брызги летели на лицо, на искривленные у ухмылке губы.

Кто-то внутри здания сопротивляется. Кто? Сам Рейк? Скол надеялся на это, ибо если так, то пресловутый Сын Тьмы слаб, жалок, его скоро расплющит. Скол накопил в себе упреки и обвинения, разложил их словно готовые к бою стрелы. Тетива звенит, зазубренные истины летят по воздуху, чтобы безошибочно поразить цель. Еще и еще. Да, он давно воображал себе эту сцену. Жаждал ее.

Какой прок в суровых суждениях, если некому страдать под их напором? Какое в том удовольствие? Нужно видеть раны. О, суровое суждение подобно чуме. Оно процветает на трупах. Как приятно чувствовать себя высшим, верша казнь!

Возможно, Умирающий Бог вознаградил его за жажду жертв. У него так много гнева, хватит на всех. «Слушай же, Лорд Рейк. Они убили всех в Андаре. Всех! А где был ты, когда погибали поклонники? Где был ты? Они звали тебя. Они молили тебя».

Да, и сам Скол мог бы их прогнать. Он тоже задолжал своему народу.

Он изучал храм, приближаясь, он смог заметить нечто привычное в очертаниях — эхо Андары и Синей Розы. Однако здешнее здание кажется более грубым, сырым, оно как будто срублено топором, из дерева. Почтение к памяти? Или забытое мастерство? А, все равно…

Мгновенная мысль разбила двери храма; он ощутил, как дрожит тот, что внутри.

Он взошел по ступеням, миновал завесу дыма и пыли.

Кольца крутятся, келик хлещет.

Купол покрыт трещинами, дождь проникает внутрь толстыми черными струями. Он видит на другой стороне женщину. Ее лицо — маска ужаса. И еще видит старика на коленях посреди мозаик пола. Голова склонена.

Скол нахмурился, замер. Это его противник? Жалкая, сломанная, бесполезная вещь?

Где же Аномандер Рейк?

«Он… его здесь нет. Его даже нет! Я его Смертный Меч! А его даже нет!»

Он завопил от ярости. Сила выхлестнула, поднялась стеной, срывая на пути своем шестиугольные мозаики, круша колонны — они падали словно срубленные деревья. Сила окружила тщедушного старика…

* * *

Эндест Силан застонал под таким натиском. Словно когти, сила Умирающего Бога вонзилась в него, разрывая изнутри. Слишком мощная, чтобы противостоять. Он отступал, ускоряя шаги, готовый броситься в паническое бегство…

Но бежать некуда. Если он падет, каждый Анди в Черном Коралле будет потерян. Сэманкелик захватит всех, город подчинится черной порче. Куральд Галайн будет извращен, будет питать чуждого бога, его безумную жажду власти.

Поэтому, слыша, как трещат кости и лопается плоть, Эндест Силан держал удар.

Отчаянно, ища источники силы — любые, любые — но Аномандер Рейк ушел. Он-то полнился силой, словно огненный столп. Он был непобедим. Протянув руку, положив ее на плечо, он будто одаривал вас. Он умел заставить тех, что любили его, делать невозможное.

А теперь он ушел.

Эндест Силан остался один.

Он чувствовал, как высыхает душа, гибнет под атакой пламени.

И старик призвал из неких забытых глубин… реку.

Презирающую всякий свет, глубокую, такую глубокую… и в ней течения — и течения не сдержит никакая сила. Он может скользнуть в мощный поток, да — стоит лишь склониться…

Но боль так сильна. Она поглощает его. Невозможно отстраниться от боли, она пожирает. Река… если он коснется реки…

* * *

Бог, захвативший Скола, смеялся. Все оказалось в пределах досягаемости. Он приведет любимую Верховную Жрицу, так ловко исторгнутую из объятий Искупителя, так тщательно совращенную, вовлеченную в безумный танец забвения, в поклонение растраченным жизням. Она побеждает единственного поборника Искупителя — тот отступает шаг за шагом, он стал скопищем ран, дюжина из которых неисцелимы, и хотя он почему-то еще держится, сражается, долго ему не устоять.

Бог жаждет Искупителя. Более достойное вместилище, нежели этот Скол, слишком злобный, слишком жалкий со своими обидами. Он не лучше обиженного ребенка. А ныне все его надежды разбились.

Он думал, будто идет сражаться с отцом, но отца тут нет. И не было никогда. Он думал, будто избран вершить справедливость, но этот Скол никогда не видел справедливости, не знает, что она такое. Ибо справедливость живет только в клетке вашей собственной души.

Нет, нужда бога в Сколе подошла к концу. Сосуд будет отдан Сэманкелику, как и все прочие. Плясать, лежать с Жрицей, изливая в ее чрево черное семя — без удовольствия, потому что все удовольствие пожрано Умирающим, его кровью, его сладостным келиком. Она раздуется от бессмертного дара. Тысячу раз, десять тысяч раз.

Сладчайший яд — тот, который принимают с радостью.

Бог приблизился к коленопреклоненному мужчине. Пора убить дурака.

* * *

Рука Аранаты была холодна и суха. Рука вела Нимандера сквозь неведомые королевства, слепого, шатающегося, похожего на побитого пса. Рука то и дело тянула его вперед.

— Прошу, — прошептал он. — Скажи, куда мы идем?

— На битву, — ответила Араната почти неузнаваемым голосом.

Нимандер ощутил трепет. Араната ли это? Вдруг ее место занял демон — но рука, да, руку он узнает. Неизменная, такая знакомая в незримом касании. Или это пустая перчатка — нет, он чувствует ее, теплую, твердую. Ее рука была тайной — как и все в ней — и он готов полюбить ее.

Подаренный ему поцелуй — кажется, это было вечность назад, но он еще чувствует его, словно вкусил что-то чуждое, что-то далеко превосходящее понимание. Поцелуй сладкий как благословение — но Араната ли целовала его?

— Араната…

— Мы почти на месте. О, будешь ли ты защищать меня, Нимандер? Я могу только тянуться к вам, недалеко, с малой силой. Пока я могла делать только так. Но сейчас… она настаивает. Она приказывает.

— Кто? — спросил он, вдруг оледенев, вдруг задрожав. — Кто приказывает?

— Она, Араната.

— Но тогда… кто… кто ты такая?

— Ты защитишь меня, Нимандер? Я не заслуживаю этого. Имя моим ошибкам легион. Боль я превратила в проклятие, наложенное на каждого из вас. Но время извинений миновало. Мы стоим во прахе прошлых дел.

— Прошу…

— Не думаю, что смогу протиснуться далеко. Не против ТОГО. Прости. Если ты не встанешь на его пути, я могу пасть. Наверняка паду. Чувствую в крови твоей шепот… кого-то. Кого-то дорогого мне. Кого-то, кто мог бы противостать ТОМУ.

Но он не ждет нас там. Его нет, он не защитит меня. Что случилось? Нимандер, у меня есть только ты.

Маленькая рука, сухая и холодная и почему-то ободряющая своей отдаленностью, вдруг показалась хрупкой, словно тонкий фарфор.

«Она не ведет меня. Она держится».

Он пытался понять, что она сказала. «Кровь кого-то дорогого. Она не может протиснуться, она не сильна против Умирающего, против Скола. Она… не Араната.»

«Нимандер, у меня есть только ты».

«Мы стоим во прахе прошлых дел».

— Нимандер, мы пришли.

* * *

Слезы ручьями текли по израненному лицу Сирдомина. Ошеломленный собственной беспомощностью, тщетностью попыток противостоять такому противнику, он шатался при каждом ударе, отступал. Если он смеялся — о боги, он таки смеялся — то в чудовищном звуке этом не было веселья.

Строго говоря, в нем не осталось гордости — или так он притворялся перед Искупителем, богом великого смирения, хотя солдат, в котором осталась становая жила, до конца верит в свое боевое мастерство. Он говорил себе — не лукавя — что бог, за которого он сражается, не стоит жертв… но некая его часть не придавала этой мысли значения. Как будто разницы нет. В этом проявлялась гордость, скрываемая им от себя самого.

Он готов ее удивить. Он готов поразить ее, сопротивляясь дольше любых мыслимых пределов. Он заставит суку остановиться.

Как мрачно, как благородно, как поэтично. Да, они будет петь об их битве — все эти светлые лица в будущем храме, среди девственно-белых стен, все эти сияющие очи, радостно разделяющие торжество героического Сирдомина.

Что ему осталось? Только смеяться.

Она отрезает от него кусок за жалким куском. Странно, что обрубок души еще способен помнить себя.

«Узри меня, Спиннок Дюрав, старый друг. Благородный друг. Давай посмеемся вместе.

Моему дурацкому упорству.

Надо мной издевается, дружище, моя гордость. Да, посмеемся, как тебе хотелось смеяться всякий раз, когда ты обыгрывал меня на крошечном поле брани за грязным столом, в сырой, жалкой таверне.

Ты даже не воображаешь, как трудно мне было сохранять гордость. Поражение за поражением, сокрушительная потеря за сокрушительной потерей.

Итак, отбросим самодовольные маски. Хохочи, Спиннок Дюрав, ибо я проигрываю снова».

Он даже не может заставить ее замедлить шаг. Клинки ударяют со всех сторон, три и четыре одновременно. Иссеченное тело не может упасть — его поддерживает сила ударов.

Он потерял меч.

Кажется, он потерял также левую руку до локтя. Угадать невозможно. Он ничего не чувствует, кроме насмешки над собой. Единственный внутренний глаз, не моргая, созерцает жалкое «я».

Ага, теперь ей пришлось отбросить оружие — руки смыкаются на его горле…

Он заставил глаза открыться, поглядел в смеющееся лицо…

«Ох.

Теперь я понял.

Это ты смеялась. Не я. Это тебя я слышал. Теперь понимаю…»

Значит, он, скорее всего, рыдает. Слишком жестокая насмешка. Истина в том, что у него ничего не осталось, кроме жалости к себе. «Спиннок Дюрав, прошу, отвернись. Прошу».

Руки жестко вцепились в горло, она подняла Сирдомина над землей, подняла высоко. Так, чтобы видеть его лицо, выдавливая последние капли жизни. Видеть — и хохотать в покрытое слезами лицо.

* * *

Верховная Жрица стояла, прижав руки к лицу, слишком испуганная, чтобы пошевелиться, и смотрела, как Умирающий Бог уничтожает Эндеста Силана. Он уже должен пасть, он уже должен расплавиться под столь яростной атакой. Распад уже начался… Но, как-то, непонятно как, он держится. Сделав себя последней преградой между Тисте Анди и жутким, безумным богом.

Она сжалась в его тени. Какая спесь, какая нелепая спесь — верить, будто они могут противостоять этой мерзости. Без Аномандера Рейка, даже без Спиннока Дюрава. Она ощущает, что каждый сородич упал наземь, неспособный поднять руку и защитить себя; все лежат, подставляя горло, а ливень хлещет по улицам, булькает под дверными косяками, пожирает черепицу, словно кислота, течет по перекрытиям, пачкает стены. Сородичи ощутили жажду, желание сделать первый, роковой глоток. Как и она сама.

А Эндест Силан сдерживает врага.

Еще один миг.

И еще…

* * *

В мирке Драгнипура прекратилась битва. Все войска, все лица — Драконус, Худ, Искар Джарак, Скованные, солдаты хаоса в горящими глазами — все обернулись и смотрят на верх повозки.

На одинокую фигуру, стоящую над грудой тел.

Среди которых началось нечто необычайное.

Рисунок — татуировка оторвался от смятой, сморщенной канвы — кожи. Слой, видимый ранее, оказался одним лишь измерением гораздо более хитрого узора. Он восставал, распутывался, сложный словно сеть паука, шелк, совершенная клетка, блестящие мазки чернил — и повисал вокруг Аномандера. А тот воздел руки…

Лежавший почти у ног Рейка Кедаспела задергался от дикой радости. Месть и месть и месть!

«Бей! Милое дитя! Бей сейчас, бей и бей!»

Дич — то, что осталось от него — смотрел одним глазом. Он видел, как длинная рука из татуировок поднялась в воздух, держа нож, и повисла за спиной Рейка, словно кобра. Происходящее его не удивляло.

У новорожденного бога одна цель. Одно предназначение.

А он — его глаз. Он видит и вовне и внутри. Он чувствует сердце бога, сердце, полное жизни, возбуждения. Родиться, жить — какой чудный дар! Понять предназначение, протянуть руку, глубоко вонзить нож…

А потом?

А потом… всё кончается.

«Всё здесь. Все они. Теплые тела внизу. Преданные тем, кто возрос на их жизнях. Драгоценные воспоминания, сонм чистейших сожалений… что крепче всего приковано к душам живущих? Конечно, сожаления. Каждый прикован в своей истории, к сказанию своей жизни, каждый до конца волочит тяжелое, скрипучее бремя…

Порвать цепи сожалений означает порвать с человечностью. Стать монстром.

Милое дитя, бог, тебе будет жаль?»

— Нет.

«Почему?»

— Не будет… не будет времени.

«Да, нет времени. Ни у кого. Никогда. Вот твое мгновение жизни — рождение, подвиг, смерть. Так ты должен мерить себя — по пригоршне дыханий.

Твой создатель желает, чтобы ты убивал.

Ты рожден. Подвиг ждет. Смерть нависла сразу за ним. Бог-дитя, что ты сделаешь?»

Он почувствовал, что бог колеблется. Почувствовал, как в нем просыпается самость, вкушает намек на свободу. Да, создатель пытался придать ему форму. Отец и сын, связанные единым потоком ненависти и мстительности. Смерть станет заслуженным итогом.

«Не делай этого, и смерть станет бессмысленной».

— Да. Но если я умру, не выполнив предназначения…

Бог почувствовал силу, вырвавшуюся из необычайного сребровласого Анди. Она обрушилась на слои тел, проникла в узлы сети — она текла вниз и вниз, во Врата.

— Что он делает?

Дич улыбнулся, отвечая. «Друг, одно я знаю наверняка. Что бы он ни делал, он делает это не ради себя».

— Не ради себя? Неужели такое возможно? Разве каждый не думает только о себе?

«Почти все именно таковы. Едва они умирают, как уходят в забвение. Все их заслуги омрачены. Мы быстро понимаем, что они были ничем не лучше всех прочих. Ни умнее, ни смелее. Их побуждения… ах, сплошная гадость.

Я говорю почти про всех, но не про вот этого. Не про Аномандера Рейка».

— Понимаю. Тогда, смертный друг… я сделаю вот так.

Длинная рука дернулась, опустилась. Нож глубоко вошел в грудь Кедаспелы.

Слепой Тисте закричал, кровь хлынула на груду тел.

Убит собственным сыном. Сеть напьется крови создателя.

Кто-то вскарабкался к Дичу. Он попытался сфокусировать единственный, умирающий глаз. Широкое лицо, шелушащаяся кожа, длинные космы волос — черных с промельками рыжины. В одной руке кремневый нож.

— Забирай, — шепнул он. — Бери скорее…

Она так и сделала.

Мучительная боль, огонь, пробирающийся прямо в череп, а потом… все начало выцветать.

«Итак, бог-дитя, убив, умирает сам».

Лишь один человек плачет по нему, роняя кровавые слезы. Лишь один знает, что было сделано.

Но достаточно ли сделано?

* * *

Апсал’ара увидела, что Аномандер Рейк замер. Поглядел вниз. И улыбнулся: — Иди с моим благословением.

— Куда?

— Ты скоро сама увидишь.

Она вгляделась в сияющие глаза, и они потемнели, потемнели… и потемнели еще. Пока она не сообразила, что видит, и дыхание застыло льдом в груди. Она застонала, вспомнив, где уже чувствовала такой холод…

Апсал’ара, Госпожа Воров, швырнула кровавый глаз бога.

Он поймал его рукой.

— На память, — шепнула она и спрыгнула.

Ибо повозка стала неподходящим местом. Ибо должно было случиться…

* * *

Рисунок тонул, пронизывая груду плоти, и Врата Тьмы встречали его.

Хватит блужданий.

Аномандер Рейк, стоявший склонив голову и подняв руки, начал растворяться, распадаться, когда Врата овладели им, напитались им, Сыном Тьмы. Напитались его желанием, его свободной волей.

Видя такое, Драконус пал на колени.

Наконец он понял, что происходит. Наконец понял, что планировал Рейк так долго — эту…эту чудесную вещь.

Смотря вверх, он шепнул: — Ты просил моего прощения? Когда распутывал то, что я напутал, что я сделал очень давно? Когда исцелял то, что я ранил, когда чинил то, что я сломал? — Он возвысил голос до крика: — Рейк! Не тебе просить прощения — ни от меня, боги подлые, ни от кого бы то ни было!

Невозможно было узнать, услышали ли его. Муж, звавшийся Аномандером Рейком, развеялся по королевству Куральд Галайн, ступил на давно запечатанный путь, который мог — только мог — привести его к стопам Матери.

Той, что отвернулась.

— Мать Тьма, — снова шепнул Драконус. — Думаю, теперь ты должна повернуться к нему. Повернуться к детям своим. Верю, твой сын настаивает. Требует. Открой глаза, Мать Тьма. Узри, что им сделано! Ради тебя, ради Тисте Анди — но не ради себя самого. Узри! Узри и узнай, что он сделал!

Тьма пробудилась, узор проник во Врата и тонул, тонул, выходя из Драгнипура, навеки покидая проклятый меч…

* * *

В Храме Тьмы, в Черном Коралле, что тонет в ядовитом дожде, Скол — и засевший в нем бог — навис над скорчившимся Эндестом Силаном.

Игра окончена. Наслаждение победой ушло в никуда по вине упрямого старика.

Кольца звенят, кружась у руки. Скол вытащил кинжал. Просто, грязно — но зато наверняка!

Но тут он увидел, что пол внезапно покрывается черными шевелящимися полосами, формируя узор. Раздался долгий вздох, повеяло дыханием льда. Полотнища дождя замерзали, едва достигая зоны холодного воздуха — капли падали, разбиваясь, на вывороченные плиты и ломаную мозаику. Холод поднимался все выше.

Умирающий Бог нахмурился.

Рисунок расползался, покрывая весь пол алтарного зала, выплескиваясь наружу. Он казался странно бесформенным, словно замысел его включал больше измерений, чем способен видеть глаз.

* * *

Пригнувшись в окопе на вершине холма, Штырь и Жрикрыс пялились в небо над Черным Кораллом. Безумного вида узор проявился в воздухе, разрастаясь и опускаясь на город.

Они уловили мгновение, в которое щупальце узора коснулось драконицы, спавшей на башне; они видели, как она расправляет крылья, качает головой на длинной шее, открывает пасть.

Силанна заревела.

Оглушительный звук. Вопль горя, гнева, необузданного желания.

Тварь метнулась в падающий узор, в падающее небо, взлетела над городом.

Штырь зловредно засмеялся: — Беги, Градизен! Беги, если хочешь! Эта яростная сука ищет тебя!

* * *

Араната перешла порог. Нимандер за ней. Он задохнулся и сбросил ее руку — ибо касание жгло невыносимым холодом, грозило омервить кожу.

Он пошатнулся.

Араната встала у входа в огромный алтарный зал. Где загадочный эфирный узор струился дождем с купола потолка — бесчисленные связанные между собой нити тягуче опускались, им навстречу с пола поднимались другие щупальца.

Нимандер услышал ее шепот: — Врата. Как… о, дорогой мой сын… о, Аномандер…

Скол стоял в середине зала. Он повернулся, услышав, как пришли Нимандер и Араната.

Кольца закружились на концах цепочки — и вдруг замерли, пойманные узором. Части цепочки туго натянулись.

Мучительная боль исказила лицо Скола.

Послышался треск — это петля цепочки перерезала указательный палец. Кольца освободились и полетели к узлам узора. Они кружились у каждой встречной нити так быстро, что казались размытыми… а потом пропали совсем.

Нимандер обошел Аранату и бросился к Сколу.

А тот шатался, смотря вниз, словно пытаясь обнаружить у ног отрезанный палец. На лице боль и потрясение, ошеломление…

Он всегда недооценивал Нимандера. Ошибался с легкостью. Ошибиться всегда легко.

Похожий на отца, не скорый на гнев — но когда гнев разгорается… Нимандер схватил Скола за куртку, бросил на пол одним широким движением, заставив перекувыркнуться.

И тем самым пробудил Умирающего Бога. Сверкая от ярости, тот вскочил на ноги и оборотился лицом к Нимандеру.

Тисте Анди даже не вздрогнул. Он приготовился встретить врага, выхватил меч…

Легкое касание руки остановило его.

Араната — которая больше не был Аранатой — вышла вперед.

Но нет, ее ноги не касались пола. Она взлетала все выше среди струящихся шелком потоков темноты. Она взирала на Умирающего Бога сверху вниз.

Тот, представ перед ликом Матери Тьмы — перед Старшей Богиней во плоти — запаниковал, сжался, словно став меньше.

«Она уже не тянется сюда… уже нет. Она здесь. Мать Тьма здесь».

Нимандер услышал, как она говорит: — Ах, сын мой. Я … принимаю.

* * *

Врата Тьмы больше не блуждают. Больше не бегут. Врата Тьмы нашли себе новый дом в сердце Черного Коралла.

Лежа грудой изувеченной плоти и костей, Эндест Силан встал у реки — реки, пришедшей из памяти, реки истинной, что так долго поддерживала его силы — и открыл глаза. Верховная Жрица упала на колени рядом, погладила его лоб. — Как, — прошептала она, — как он мог просить такого? Откуда он знал…

Он улыбнулся сквозь слезы: — Все, чего он просил у меня и Спиннока Дюрава, и у многих других, он возвращал. Всегда и непременно. Вот… вот его тайна. Не понимаешь, Верховная Жрица? Мы служили тому, кто служил нам.

И он сомкнул глаза и ощутил иное присутствие — то, которое вовсе не ожидал ощутить вновь. И сказал мысленно: — Ради тебя, Мать, он совершил это. Ради нас он совершил это. Он привел нас домой. Привел всех нас домой.

И она ответила мыслью, и глас ее поднялся из глубин, из реки, в которой он черпал силы. Силы, чтобы выстоять в последний раз. Как просил Владыка. Ибо Владыка знал, что он сумеет.

Она сказала: — Я понимаю. Иди же ко мне.

Вода между нами, Эндест Силан, очистилась.

Вода чиста.

* * *

Отбросив в сторону жалкую безжизненную оболочку того, кто звался Сирдомином, Селинд приготовилась атаковать самого Искупителя.

Бог, некогда бывший Итковианом — безмолвный, пораженный свидетель стойкой обороны, невообразимого мужества — поднял голову. Он ощутил присутствие. И не одно. Мать. Сын. Так давно разделенные, они соединились на путях столь таинственных, столь непостижимых, что нам никогда не понять. А потом его словно затопило. Это был дар истины, истины искупления. Он прерывисто вздохнул.

«Мне было показано… мне было…»

Он двинулся навстречу ей.

— Благодарю тебя, Аномандер Рейк, за нежданный дар. Мой тайный друг, прощай!

Искупителю не нужно было покидать курган бесполезных богатств, не нужно было представать перед Тьмой. Нет, он мог теперь пройти прямо в ее царство.

Сквозь стену иссякающего дождя, туда, где стояла она — неуверенная в себе, дрожащая, оказавшаяся на краю забвения.

Он обнял Селинд.

И, крепко сжав ее плечи, сказал так: — Благословляю тебя, да не будешь ты одержима. Благословляю тебя, чтобы ты начала вовремя и исполнила все необходимое. Благословляю тебя во имя Искупителя, во имя мое, против жестоких, против пожинающих души, против забирающих жизнь. Благословляю тебя, чтобы жизнь твоя, как и всякая жизнь, исполнялась до конца, ибо мир достигается в завершении.

Против этого Умирающий Бог не нашел защиты. В его объятиях Умирающий Бог решил, будто не сам напал на Искупителя, но был призван им. Что не сумел вовремя заметить тайного воздействия. Что Искупитель способен исцелить то, что никому не под силу.

Здесь, в чистой Темноте. У самых Врат к Матери Тьме, ибо нет лучшего места для возрождения.

Умирающий Бог просто… ускользнул прочь.

А Селинд… что же, она упала ему в руки.

Искупитель оставляет право судить другим. Это позволяет ему, видите ли, очищать всё.

И вода чиста между ними.

* * *

Пепел оседал на тихую, безмолвную сцену. Легионы хаоса ушли из Драгнипура, ибо добыча их исчезла. Повозка стояла неподвижно; бока ее покрывали трещины. Драконус бросил взгляд туда, где стояли Скованные. Столь многие убиты, пожраны. Взор на мгновение остановился на впадине, на том месте, где сражался демон Жемчужина, где он пал, не сдаваясь до самого конца.

Он заметил, что солдат по имени Искар Джарак, сидя в седле, смотрит туда, где только что был Аномандер Рейк, на груду недвижных тел. На них не осталось и следа татуировок.

Драконус подошел к всаднику. — Ты знал его, не так ли?

Искар Джарак кивнул: — Он назвал меня другом.

Драконус вздохнул: — Хотел бы сказать так же. Хотел бы… хотел бы знать его лучше, чем довелось. — Тут он услышал, как приближается еще кто-то. Повернулся, сказал Худу: — Владыка Смерти, что теперь? Мы остались скованными; мы не сможем уйти как Сжигатели Мостов и Серые Мечи. Нас осталось слишком мало, чтобы тянуть повозку. Да и тянуть некуда. Я жалею, что не встал рядом с остальными. Погибли бы сразу…

Искар Джарак хмыкнул. — Ты верно сказал, Драконус. Ты плохо его знал.

— Что это значит? — скривил губы Драконус.

— Это значит, — сказал Худ, — что мы подошли к последней части сделки. Он был верен слову, но теперь всё выпало из его рук. Он подписал обещание, да — но достаточно ли этого?

— Стыдись, Худ, — бросил, натягивая удила, Искар Джарак. — Нет такого глупца, что предаст Сына Тьмы, ни в этом деле, ни в иных. Что с того, что он ушел от нас, вернулся во владения матери?

— Ты стыдишь меня, Искар Джарак?

— Точно.

Джагут фыркнул. — Принято, — сказал он.

* * *

Баратол сел на мостовую. Ему казалось, что в теле переломаны все кости, порваны все мышцы. Ему хотелось вскочить, однако он боролся с побуждением, опасаясь, что любое усилие его убьет. Кузнец снова поглядел на тело, на меч, разрубивший лицо и застрявший в черепе. Он заметил глубокие раны на ногах, там, где Гончие хватили его. Крови не было.

Подошел Дергунчик, присел рядом. — Глянь, куда мы докатились. Повсюду звериная кровь. А ты, ты встал против одного из чудищ с дурацким топором!

— Поможешь встать?

Дергунчик выпучил глаза и вздохнул. — Нужен будет вол — ты ж тяжелый как бхедрин. Ладно. Я пригнусь, а ты вставай, словно я ступенька. Только не стыди, если у меня коленки подогнутся.

Недавно подъехала карета. Перед ней стоял алхимик Барук — тот, что прогнал их недавно — а рядом с ним воин (ясно было, что в нем есть кровь Баргастов) с громадным молотом за спиной.

Воин подошел к мертвому Анди и поглядел на тело.

Баратол с трудом встал — Дергунчик закряхтел под его весом — и распрямил спину, тихо сказав спасибо. Оглянулся, чтобы узнать, кто еще выжил. Воин — Тоблакай и женщина, которая вроде была его спутницей. Еще две юные тоблакайские женщины — а может, и девочки. Большой пес с таким количеством шрамов, что трудно поверить. Великие Вороны всё сидят на крышах, иные сгорбились на мостовой, словно черные демонические гномы или безмолвные призраки.

Золотой свет зари струится сквозь нависшие над городом тучи. Не слышно привычной утренней суеты пробуждающихся улиц.

За этим собранием показывались другие фигуры. Горожане, стражники… бледные лица и закрытые рты. Словно испуганные беженцы, они не решались подойти ближе, но и уходить не хотели.

Верховный Алхимик держался на приличном отдалении от Баргаста и мертвого Тисте Анди. В глазах его читалось горе.

Он заговорил: — Каладан Бруд, то, чего он желал, нужно…

— Подождет, — рыкнул Баргаст. — Подождет. — Он согнулся, вытянул руку и схватился за черный меч. Без лишних церемоний вырвал лезвие из плоти и выпрямился.

Казалось, все присутствующие затаили дыхание.

Каладан Бруд смотрел на оружие в своих руках. Баратол видел, что губы Баргаста искривились в улыбке, обнажая подпиленные зубы. Повернувшись, он ушел к карете, открыл дверцу и швырнул меч внутрь. Железо лязгнуло, звякнуло. Дверца захлопнулась.

Баргаст огляделся и ткнул пальцем: — Вола и телегу.

— Каладан …

— Я сделаю как хочу, Барук. — Звериные глаза отыскали Баратола: — Ты. Помоги мне.

Баратол, сдерживая стоны, схватился за ноги Тисте Анди, пока Бруд поднимал тело за плечи.

Дергунчик подвел телегу и встал рядом с волом. Лицо его было грустным.

Здоровяки уложили тело Рейка на дно, покрытое пятнами старой крови. Бруд надолго замер над ним. Потом выпрямился и поглядел на алхимика. — Я сделаю ему курган. К западу от города.

— Каладан, прошу. Это подождет. Нужно…

— Нет. — Бруд прошел к Дергунчику, одной рукой оттолкнул фаларийца, другой схватился за ярмо. — Я сделаю это. Никто другой не должен разделять мою тягость. Каладан Бруд и Аномандер Рейк — вместе в последний раз.

Вол начал зловещий путь. Воин рядом, тело другого — сзади, в повозке.

Процессия замерла через десять шагов, ибо некий жирный коротышка в красном жилете встал на пути вола. Каладан Бруд поднял глаза и нахмурился.

Коротышка с удивившим всех изяществом поклонился и отошел в сторону.

Бруд промолчал, попросту вновь заставив вола двинуться.

* * *

Говорили, что он спас Даруджистан. Один раз, годы назад, и теперь снова. Лорд Отродья Луны, прошедшей ночью опустивший наземь темноту, темноту и холод, погасивший бушевавшие пожары. Каким-то образом выдавивший жизнь из разбушевавшихся сил разрушения. Спасший всех. Говорили, он одной рукой изгнал демонических Псов. Говорили, в момент его гибели разорвалось сердце луны. Доказательство до сих пор висит в небе.

Кто его убил? Никто не знал точно. Слухи о возвращении Ворканы разожгли молву о темном предательстве. Контракт с малазанами. Слепая ярость какого-то бога. Одно ясно: смерть его была предопределена. Разве не высыпали поклонники Дессембрэ из своего капища? Не пришло ли время Повелителя Трагедии? Ох точно, ох уж точно.

Так что люди без всякого зова выходили на улицы. Вставали вдоль пути Каладана Бруда, ожидая прохода воина, вола и телеги. За ним следили в молчании; когда процессия проходила мимо, люди шли следом. Целая человеческая река.

В то утро Даруджистан не походил на обычный город. Не выкрикивали цены коробейники. Рынки остались закрытыми. Рыбачьи лодки не ушли вдаль по зеркальным водам озера. Не кружили крылья мельниц. Из каждого храма доносился звон колоколов. Разноречивый, звучный, словно ломаное эхо. Как будто город обрел голос и голос его полнится хаосом горя, говоря за каждого из горожан, за жрецов и жриц, даже за богов в храмах.

Под колокольные звоны Великие Вороны взлетали в закопченное небо, кружились над крышами, создав свой мрачный эскорт — хоровод. Скоро их были целые тысячи. Они кружили темной массой, словно призванные принести тьму в Даруджистан, укутать тело города саваном.

Около Непосед некий мечник замер и повернул искаженное лицо на звуки несогласной колокольной музыки, к птицам. Если и было написано что-то в его глазах, увидеть было некому.

Он повернул к Даруджистану спину и продолжил путь. То, что идти ему некуда, в тот миг значения не имело. Одиночество всегда находит себе тропу, ибо иначе ему придется разделить груз других людей. Неприкаянность — не особо приятная компания для навеки потерянных, но другой они не знают.

В тот же миг другой человек, закованный в кольчугу, сидел в таверне Непосед. Мысль о присоединении к процессии показалась ему слишком… невыносимой. Каллор презирает похороны. Прославление неудач. Низменная панихида. Все живые вынуждены предстать перед ухмыляющимся ликом смерти. Нет? такое не для Каллора.

Он предпочел бы пнуть сранорожую уродину прямо промеж гребаных глаз.

Таверна опустела — похоже, никто не разделяет его чувств. И хорошо. Ему всегда хорошо наедине с собой.

Так он твердил себе, уставившись на краденую кружку дрянного эля и слушая адские звоны, слушая карканье стервятников — переростков. Слишком знакомый хор. Смерть, разрушение, горе. — Слышала? — бросил он кружке. — Они играют нашу песню.

* * *

Дымка вошла в «К’рул-бар» и обнаружила, что он пуст, только сгорбленная фигура историка сидит на привычном месте. Он смотрел прямо в старую, выщербленную столешницу. Дымка подошла и посмотрела на него. — Кто на этот раз умер?

Дюкер не поднял глаз. — Не «кто», Дымка. Скорее «что». Что умерло? Думаю, оно больше, чем мы можем понять.

Она не сразу спросила: — Хватку проверял?

— Она ушла четверть звона назад.

— ЧТО?!

— Сказала, что вернется.

— И что? Это все, что она сказала?

— Еще кое-что. Насчет каких-то «треклятых браслетов». — Он наконец-то поднял взор, как всегда мрачный. — Сядь, Дымка. Прошу. Не люблю быть в одиночестве. Не сейчас. Она вернется.

В этот миг наверху оглушительно зазвонил колокол. Малазане даже присели.

— Боги подлые! — ругнулась Дымка. — Кто на колокольне?

Дюкер нахмурился: — Здесь еще только Сциллара. Подозреваю… — Он замолчал, и взгляд стал еще мрачнее.

Дымка шлепнулась на стул. — Пусть поскорее устанет, или я пойду наверх.

Они сидели, слушая трезвон. Дымка смотрела на Дюкера, удивляясь его нарастающему унынию. А потом ее саму как ударило: — Я думала, мы отвязали колокол!

— Точно. Он в погребе.

— Ох.

Неудивительно, что он словно привидение узрел.

* * *

— Задумал ему голову отрубить? — поинтересовалась Семар Дев.

Карса Орлонг стоял над трупом убитого им Пса. Услышав вопрос, он хмыкнул: — Может, кухонным ножом? Смотри, мой клинок увяз в спинном хребте. Это словно дерево рубить.

Семра почувствовала, что дрожит, и решила, что это утомление. — Они твои дочери, правда?

Карса поглядел на девушек, которые стояли молча, изучая его, выжидая. — Однажды я изнасиловал мать и дочку.

— Ах, какой молодец.

— Это было мое право.

— Забавно.

— Что?

— Идея «права». То, как часто провозглашение права приводит к отнятию прав у других людей. И всегда все решает тот факт, что у кого-то меч длиннее.

— Я выиграл право, когда убил их мужчин. Это была племенная война, Ведьма. — Он помолчал. — И я был молод.

— Боги подлые, ты показываешь, что у тебя появились сожаления?

Тоблакай отвернулся от мертвого Пса, окинул взором дочерей. — Я много о чем сожалею… Но не об этих двух.

— А если у них другое мнение, Карса?

— Почему бы? Я дал им жизнь.

— Думаю, — бросила Семар, — что никогда тебя не пойму. — Она тоже поглядела на дочерей. — Они знают, о чем мы беседуем? Конечно, нет, откуда им выучить языки Семиградья. Так чего ты ждешь, почему не поговоришь с ними?

— Я жду, — ответил он, — того момента, когда мне будет что сказать.

В этот миг на улице появилась еще одна женщина. Ее взор был устремлен на Карсу Орлонга. — Тоблакай, — сказала она, — у меня к тебе послание. — Она говорила по-малазански.

— Не знаю тебя, — ответил Карса на том же языке.

— Наши чувства взаимны, — фыркнула она, — но давай не будем грубыми. — Она помедлила. — Хочешь, я расскажу послание в тайне, или могу выкрикнуть при всех.

Карса бросил Семар Дев озадаченный взгляд: — Я рассказывал тебе, Ведьма, что малазане мне по душе?

— Да, — ответила он со вздохом.

— Тебе не нужно кричать, малазанка. Но не нужно и прятаться в угол. Передай таинственное послание, но сначала скажи, от кого оно.

— Ладно. Думаю, от Худа.

Семар Дев фыркнула: — Дайте догадаться. «Продолжай трудиться, мой лучший помощник».

Малазанка поглядела на нее. — Когда все кончится, позволь поставить тебе выпивку.

Брови Семар поднялись.

— Послание, — прогудел Карса

— Да, да. Вот. Ты не должен покидать Даруджистан.

— А если покину?

— Тогда ты можешь пропустить единственную возможность исполнить давнюю клятву.

— Я давал много клятв.

— Я шокирована.

Карса улыбнулся, но на лице его читалось что-то злое. — Подробнее не скажешь?

Женщина снова помялась. — Я передумала. Это действительно тайное дело — не обижайся, Ведьма. Он ведь так тебя назвал? Просто я…

— Говори, — велел Карса.

Семар Дев поразилась, что малазанка не отпрянула при виде угрожающей гримасы Карсы. — Тоблакай, ты будешь нужен.

— Для чего?

— Как же? Чтобы убить бога.

— Какого еще бога?

Малазанка выпучила глаза, впервые за время разговора испуганная: — Я думала, ты убежишь, едва услыхав такие слова. Как любой человек в здравом уме.

— Тогда ты выбрала неподходящего воина. — Во рту у Семар было сухо. — И ты права: я хотела бы не слышать всего этого. Я ухожу, так что передавай всё послание.

— Иди в «К’рул-бар», — посоветовала малазанка. — Скажи, что тебя прислала Хватка. Завтрак, хорошее вино. Если Дымка приготовит тебе ванну и выделит мыла, будет неплохо.

— Как мило с твоей стороны.

— Я такая, — ответила Хватка.

Семар Дев отправилась на поиски бара. Слова о завтраке прозвучали привлекательно, как и упоминание о хорошем вине. Что касается ванны… что ж, если ей предложат, она так устала, что не сможет отказаться.

* * *

Десятки тысяч шли за волом и телегой, когда те повернули от Приозерья к району Имений. Звенели колокола; Великие Вороны кружились, громко каркая. А над холмами подле ворот Двух Волов уже поднимались клубы пыли.

Каладану Бруду не пришлось отесывать камни или вонзать лопату в твердую почву. Пробудился садок Теннес; плоть Бёрн приняла новую форму и новое назначение. В заранее выбранном месте преображался целый холм. Когда Бруд прибыл ко входу в могильник и поднял на руки тело Аномандера Рейка, погребальная камера была готова. Он вошел внутрь, потом вышел и помедлил, как бы пораженный зрелищем десятков тысяч безмолвно скорбящих людей, вставших кольцом у подножия кургана. На глаза показалась громадная каменная плита, вышедшая из-под земли.

А затем Каладан Бруд одной рукой переместил плиту на место и поднял молот. Запечатывая могильник навеки.

Аномандер Рейк упокоился в темноте. Без оружия, без сокровищ и роскошных вещей. Его плоть не защитили от распада. Даже не смыли кровь и грязь, покрывшие лицо. Подобные ритуалы не в почете среди Тисте Анди: для них оставшееся без души тело становится слепой, бесчувственной и бесполезной вещью.

Смерть отправляет их в реку тьмы, протекающую через разрушенный город Харкенас, через давно мертвое, давно покинутое чрево. В реку. А река должна течь вечно, все дальше и дальше.

Каладан Бруд закрыл гробницу и начертал на блеклой доломитовой плите единственный, глубоко врезанный символ. Старинный глиф Баргастов, имеющий значение точное — и в то же время полное множества слоев смысла. Хотя это понимает лишь тот, кто лицом к лицу встретился с тем, что он означает.

Единственный знак.

Означающий «горе».

* * *

Когда Барук скрылся в недрах своего экипажа и карета покатилась к имению почтенного Верховного Алхимика; когда здоровяк — Тоблакай и Хватка закончили беседу и пошли своими путями (за Тоблакаем двинулись дочери и хромой пес); когда место смертного боя двух великих воинов стало всего лишь россыпью камней, кое-где запачканных поблекшей на солнце кровью — две фигуры шагнули из теней, появившись около мертвых Гончих Света.

Одна была едва различима, невзирая на яркое освещение; призрак этот опирался на трость.

Через некоторое время призрак заговорил хриплым голосом. Точнее, сказал одно слово. — Ну?

Его спутник ответил: — Ну.

Трость несколько раз ударила по мостовой.

Спутник продолжил: — Теперь все не в нашей власти — до самого конца.

— До конца, — согласился Темный Трон. — Знаешь, Котиллион, Каладан Бруд мне никогда не нравился.

— Неужели? Не знал.

— Ты думаешь…

— Я думаю, — сказал Котиллион, — что нам не нужно тревожиться на его счет.

Темный Трон вздохнул. — Мы довольны? Это было… сложно… так рассчитать время. Мы довольны? Вроде бы должны быть довольными.

— Проклятые Гончие Света. Неожиданность. Две — да. Но десять? Боги подлые.

— Хмм. Я больше встревожился, увидев временное исцеление рассудка моего Мага.

— Ты так это называешь?

— У него был шанс — скользкий, но шанс. Вообрази его, владеющего Драгнипуром.

Котиллион поглядел на спутника: — Ты намекаешь, что он не отдал бы его? Амманас, да ладно тебе. Это все твоя игра. Меня не обмануло его временное неподчинение. Ты клялся, что не захватишь меч. Но ты же не упоминал об одном из Верховных Жрецов, который может сделать то же самое.

— Он был бы моим! — зашипел, внезапно разъярившись, Темный Трон. — Если бы не придурковатый толстяк с липкими губами! МОИМ!!

— Ты имел в виду, он был бы мечом Искарала Паста.

Темный Трон снова успокоился. Постучал тростью по камням. — С ним я разобрался бы с глазу на глаз.

— Сомневаюсь.

— Ну, кому вообще интересно, что ты думаешь?

— Так где он сейчас?

— Паст? В храме, копается в архивах Книги Теней.

— Ища чего?

— Разрешения, любого разрешения Верховному Жрецу Теней иметь двух жен.

— А такое есть?

— Мне откуда знать?

— Как, — спросил Котилилон. — Разве не ты ее писал?

Темный Трон неловко пошевелился. — Я был занят.

— Тогда кто?

Темный Трон не ответил.

Брови Котиллиона взлетели: — Неужели Паст? Книгу Теней, в которой он и провозглашен Магом Высокого Дома?

— Это называется делегированием обязанностей, — бросил Темный Трон.

— А не идиотизмом?

— Ну, хе хе, он наверняка найдет что ищет. Не так ли?

— Да, и чернила будут еще сырыми.

Они долго молчали. Наконец Котиллион набрал в грудь воздух и протяжно вздохнул. — Думаю, надо дать ему несколько дней.

Теперь он говорил не об Искарале Пасте.

— Если не хочешь быть изрубленным в кусочки… да, несколько дней.

— Я не был уверен, что он… гм… согласится. До самого момента, когда… — Котиллион подмигнул, поглядел в сторону улицы, как бы пытаясь найти взором одинокую, потерянно скитающуюся с мечом в руке фигуру. Но нет, он назад не вернется. — Знаешь, я предлагал всё объяснить. Это облегчило бы его совесть. Но ему было неинтересно.

— Послушай треклятые колокола, — сказал Темный Трон. — У меня уже голова разболелась. Давай уходить. Здесь мы дело сделали.

Он был прав, так что они ушли.

* * *

В двух улицах от дома Беллама Нома схватили сзади и прижали к стенке. Движения вызвали боль в сломанной руке; он задохнулся, чуть не потеряв сознание, и уставился в лицо схватившего его человека. — Дядя. — Затем он заметил за спиной Раллика другое знакомое лицо. — И … дядя.

Нахмурившись, Раллик отступил: — Ты плохо выглядишь, Беллам.

А Торвальд сказал: — Весь чертов клан Номов охотится за тобой.

— Ох.

— Нельзя терять наследника Номов на целых два дня, — заявил Торвальд. — У тебя есть обязанности, Беллам. Погляди на нас. Даже мы не были такими беспечными в юные годы, хотя ничего не наследуем. Так что пойдешь домой с эскортом. Видишь, как ты нам досадил?

И они пошли домой.

— Надеюсь, — сказал Раллик, — то, во что ты ввязался, было ради благого дела.

— А, я тоже надеюсь.

— Ну, хоть что-то.

Пропихнув юношу в ворота и убедившись, что он идет в правильном направлении, Торвальд и Раллик удалились.

— Хорошо прозвучало, — сказал Раллик. — Вся эта чепуха насчет нас молодых.

— Трудно было сохранять серьезное лицо.

— Ну, мы были не такими уж плохими. Пока ты не украл мою девушку.

— Я знал, что ты не забудешь!

— Я намекаю, что пора навестить милую Тизерру. Обещаю сделать все, что смогу, чтобы украсть ее назад.

— Но на завтрак не надейся.

— Почему?

— Тизерра никому не прислуживает, кузен.

— Ого. Ну, тогда можешь оставить ее себе.

Торвальд усмехнулся себе под нос. Раллика всегда так легко провести. Так легко заставить думать именно то, что нужно ему, Торвальду.

Раллик шел рядом, довольный. Уголком глаза он заметил плохо скрытую плутовскую ухмылку на роже Тора. Выдавать себя за дурачка Раллику всегда нравилось.

Как приятно, что некоторое вещи не меняются.

* * *

Ступив на палубу, Сестра Злоба увидела Резака на корме. Он оперся на поручень и смотрел на спокойную воду озера. Не удивившись, она присоединилась к нему.

— Я возвращаюсь на Семиградье, — сказала она.

Он кивнул: — Достаточно близко.

— Ах, ну да, я рада твоей компании, Резак.

Он глянул на нее. — Получили то, чего желали?

— Конечно нет, и… почти.

— Так вы не огорчены?

— Разве что тем, что не удалось впиться зубами в нежное сестринское горло. Но это может подождать.

Если он был удивлен ее словами, то ничем этого не выказал. — Я вообще-то думал, что, проплыв так далеко, вы захотите закончить задуманное.

— О, есть замыслы и замыслы, мой юный друг. Так или иначе, мне лучше отбыть незамедлительно, и причины я разъяснять не намерена. Ты успел попрощаться?

Он дернул плечом: — Похоже, я сказал всему «прощай» годы назад.

— Отлично. Будем отчаливать?

Через некоторое время корабль отошел от берега, направляясь на запад. Они встали на носу, наблюдая за похоронной процессией, уже начавшей расходиться от нового кургана, поднявшегося над всеми окрестными холмами. Могильник еще окружали толпы и толпы горожан. Молчаливая торжественная сцена — только колокола гремят в отдалении — казалась нереальной, нарисованной на холсте тумана. Они видели вола и телегу.

Злоба вздохнула: — Знаешь, моя сестрица однажды любила его.

— Аномандера Рейка? Нет, не знал.

— Его смерть означает начало.

— Начало?

— Начало конца, Резак.

У него не нашлось ответа. Протекали мгновения… — Вы сказали, она любила его. И что произошло?

— Он завладел Драгнипуром. По крайней мере, я думаю, причина была в этом. Она получила подходящее имя, моя сестрица.

«Зависть».

Резак метнул взгляд, подумав об имени прекрасной женщины рядом, но мудро промолчал, не издав ни звука.

* * *

Колокол, которого нет, наконец-то прекратил маниакальный трезвон, и Сциллара решилась вылезти на крышу, обозреть город. Она смогла увидеть озеро и одинокий корабль, распускающий паруса на утреннем бризе. Она узнала эти паруса и долго не сводила с них глаз.

Кто на борту? Ну, наверняка Злоба. И, если у него осталась хоть капля здравого смысла, Баратол. С улыбающимся Чауром, ребенком — великаном, чья младенческая любовь никогда не предаст — по крайней мере до того дня (будем надеяться, через десятки лет), когда кузнец станет согбенным стариком и заснет в последний раз. Она почти увидела его: глубокие морщины на лице, тусклые глаза… он забывает потери своей жизни, одну за другой, он смотрит только вглубь себя.

Чаур не поймет. Чувства пронесутся по его душе, словно кабаны по лесной чаще. Страшно будет видеть, как он сворачивается клубком, стонет от боли, причины которой не понимает, от потери, глубины которой ему никогда не измерить.

Кто позаботится о нем?

А что насчет милой Сциллары? Почему она не с ними? Хотелось бы ей найти ответ. Но одну несомненную истину о себе она познала. Она предназначена — ныне она крепко в это верит — утешать пролетающие мимо души. Стать утешительным мостом, облегчать тяготы одиноких скитаний.

Кажется, она обречена раскрывать объятия неподходящим любовникам, любить всей силой, но не получать того же в ответ. Итог жалкой и неуклюжей жизни определен уже сейчас.

Сможет ли она так жить, не погружаясь в бездну жалости к себе? Время покажет.

Сциллара набила трубку, выбила искру. Глубоко затянулась.

Некий шорох сзади заставил ее обернуться…

И Баратол подошел, погладил ее по голове, склонился и поцеловал в лоб. Долгий, смачный, однозначный поцелуй. Когда он наконец оторвался, она чуть не задохнулась. Выпучила глаза, глядя на него.

Он сказал:

— Я кузнец. Если придется выковать цепи, чтобы удержать тебя, я готов.

Она моргнула и гортанно засмеялась:

— Осторожнее, Баратол. Цепи свяжут и тебя.

Лицо его стало мрачным.

— Ты сможешь так жить?

— Не давай мне выбора.

* * *

Летим, друзья мои, на крыльях любви! Туда, мимо колокольни, на которой мужчина и женщина нашли друг друга, и туда, к тугим парусам, под которыми другой мужчина устремил взор на запад, грезя о сладком лунном свете, о саде, о женщине, ставшей второй половинкой его души.

Тихо скрипит дверь, сладкий вздох — и стражник входит в дом, встреченный женой. Она пережила вечную ночь ужасов, но теперь она обнимает его и всё хорошо, и детишки радостно вопят и пляшут на кухне.

Река горя пронеслась через Даруджистан, и утро плетется следом. Пора отстраивать жизни, пора штопать раны.

Мешочек с монетами шлепается на стол перед женщиной, благословленной вдовством, и она чувствует, будто очнулась от кошмара длиной в десять лет; это ее особенный вид любви, миг, принадлежащий ей и только ей.

Хватка входит в бар и там поджидает ее Дымка, слезы на глазах, и Семар Дев следит из-за столика и улыбается — улыбка ее завистлива, она гадает, какая дверь ее ждет, и будет ли она открыта, и что будет за ней.

А в храме Искарал Паст смешивает чернила и неряшливо переносит на пергамент свой литературный гений. Могора следит стеклянными глазами, но уже замышляет союз с Сордико Шквал.

Бхок’аралы собрались в кучу и обмениваются свадебными подарками.

Двое охранников после тяжелой ночи вламываются в бордель, чтобы никого там не найти. С любовью придется погодить. Но разве кто-то удивится их невезению?

Тизерра замирает на пороге скромного дома — мастерской, смотрит на две любви своей жизни. На самый краткий миг воображение ее срывается с цепей. Но она одергивает себя и небрежно спрашивает: — Завтрак?

Торвальд даже вздрагивает.

Раллик просто улыбается.

* * *

Вот круглый человек бесконечного объема деликатно переступает мусор, возвращаясь к «Фениксу». Не годится оставаться чуждым скорби, но следует также метнуть восхищенный взгляд на сладчайшие вещи. Итак, скорбя на свой манер (при помощи булочек), он завистливо воздыхает. Любовь — город, точно, прекрасный город, и в городе том тысячи тысяч тропинок вьются сквозь свет и тени, на воздухе спертом и на воздухе, освеженном ароматами цветов, духов и дерьма, от которых одинаково наморщиваются носы, и по помойным трубам течет золотая пыль, и слезы даруют возрождение.

Наконец-то мы долетели до ребенка, входящего в школу фехтования, минующего золотистые столбы света. Он замирает в десяти шагах от женщины, сидящей на скамье, и говорит что-то, что-то без слов.

Через мгновения два чертенка вбегают и замирают, глядя на Харлло, а потом визжат и бросаются к нему.

Женщина поднимает голову.

Она долго молчит, смотрит, как Мяу и Хныка тискают мальчика. Затем, не сумев сдержать всхлипа, отворачивается…

НО Харлло ей не позволит. — Нет! Я вернулся домой. Вот что это такое — возвращение домой!

Она не способна встретить его глаза, она плачет. Она машет рукой. — Ты не понимаешь, Харлло. То время, то время… у меня нет хороших воспоминаний о том времени. Ничего нет, ничего.

— Неправда! — кричит он, тоже чуть не плача. — Неправда. Там был я.

Что ж, как хорошо знает Сциллара, некоторые двери не удержать запертыми. Смелая истина выбивает такие двери ногой.

Стонни не знает, как справится со всем этим. Но ей придется. Придется. Нет, она встречается глазами с сыном, так, как никогда не позволяла себе раньше. Это решает почти всё.

Но что же сказал — без слов — Харлло за миг до того, как его заметили. Да вот что: — Смотри, Бейниск, это моя мама.

Эпилог

В ярость придя, скажи

Не всякая сказка — дар

Ведь дергает нож тоска

Раны нам бередит

К слезам примешалась кровь

Стонет о давнем зле

Не всякая сказка — дар

В мире, полном борьбы

Где каждый в конце падет

Где подвиги смоют века

И встречу тогда твой взор

Не вздрагивая, не стыдясь

Смерть я закутаю в жизнь

И покажу тебе

Присущий всем смертным страх

Смело ответив так:

Всякая сказка — дар

А шрамы сокроет даль

Что между нами легла.

«Проклятие барда», Рыбак Кел Тат

Нимандер стоял на крыше крепости, опершись о холодные камни, и смотрел, как крошечный на таком расстоянии Спиннок Дюрав пересекает пристенное пространство. Воина ожидает роковая, сложная встреча; Нимандер беспокоился, ибо это по его приказу Спиннок пошел к любимой женщине.

Скиньтик поднялся, встал рядом.

— Безумие, — сказал Нимандер. — Это Дюраву следует быть на троне. Или Корлат.

— Именно нехватку самоуверенности мы находим в тебе самым очаровательным, — ответил Скиньтик.

— Думаешь, я шучу?

— Ну, лично мне теперь всегда весело, Нимандер. Слушай, это просто и в то же время сложно. Его кровь течет в тебе, она сильнее, чем ты можешь вообразить. Нравится тебе или нет, но народ за тобой пойдет. Послушай сам себя. Спиннок Дюрав — хороший пример. Он принял твой приказ, словно удар в лицо — и тут же отправился выполнять. Ни слова жалобы, хотя твое раздраженное нетерпение его уязвило.

— Вот именно. Не мое это дело. На таком посту нельзя быть раздражительным или нетерпеливым.

— Это потому, что ты волновался и к тому же плохо знал этого воина. Может, ты не заметил, но тогда и там, в тронной зале, ты обрел друзей. У Корлат глаза сияли. Верховная жрица откровенно улыбалась. Словно мать, гордо и снисходительно. Ты завоевал их, Нимандер. — Он поколебался и добавил: — Всех нас.

Нимандер не был готов даже обдумывать такое. Он сменил тему. — Как поживает Ненанда?

— Выздоравливает. Такой же тонкокожий, как раньше.

— А Скол?

Скиньтик пожал плечами: — Хотелось бы мне сказать, что он смирился.

— Мне тоже.

— Он в ярости. Чувствует себя обманутым и опозоренным. Боюсь, от него будут одни трудности. Вечная заноза в боку.

Нимандер вздохнул: — Похоже, в Андаре думали так же. Вот почему его отослали искать нас.

— Под радостные фанфары, не сомневаюсь.

Нимандер обернулся: — Скинь, я действительно не знаю, справлюсь ли.

— В отличие от Аномандера Рейка, ты не одинок. Бремя уже не возложено на одного мужа. Она вновь с нами.

— Могла бы оставить Аранату.

— Араната уже давно была не самой собою. Похоже, ты не помнишь, какой она была в детстве. Нимандер, наша сестра — дурочка. У нее разум младенца, хотя она уже стала женщиной.

— Я видел в этом … невинность…

— Вот оно, доказательство благородства твоего духа.

— Скорее неспособности понимать окружающих.

Они помолчали. Нимандер поднял взгляд на шпиль: — Там была драконица.

— Силанна. Как говорят, весьма… близкая… к Аномандеру Рейку.

— Интересно, куда она улетела?

— Ты всегда можешь пробудить в себе кровь Тиам и найти ее, Нимандер.

— Благодарю, но нет.

Спиннок Дюрав вышел из Ночи и оказался на расчищенной площадке, где стоял лагерь и ныне строился монастырь — хотя храмом Искупителя пока что служил военный шатер, и в нем пребывала Селинд, Верховная Жрица.

Примет ли она его?

«Мать Тьма, услышь меня. Прошу за Спиннока Дюрава, который раз за разом замещал твоего сына. Даруй ему мир. Даруй ему счастье».

У Великого Кургана суетились работники (по большей части пилигримы), возводившие могильник меньших размеров. В нем упокоятся кости некоего Сирдомина, удостоенного чести нести вечный дозор у ног Искупителя. Странные и загадочные понятия у людей… Нимандер напомнил себе, что нужно послать слуг, разузнать, не нужна ли там помощь.

— О чем думаешь, Лорд Нимандер?

Нимандер поморщился, услышав титул. — Я думаю, — ответил он, — о молитвах. Как они кажутся… более чистыми, если молишься не за себя, но за кого-то другого. — Он непроизвольно вздрогнул. — Я молился за Дюрава. Да, Верховная Жрица хотела обсудить со мной какие-то вопросы. Пора идти.

Когда он повернулся, Скиньтик сказал: — Рассказывают, что Аномандер Рейк любил стоять лицом к морю.

— О, и?

— Ничего такого. Я заметил, что ты смотрел на землю, на Курган. Тебя что-то интересует в их Искупителе?

Нимандер только улыбнулся и ушел, оставив Скиньтика пялиться ему вслед.

* * *

В комнате, посвященной самым тайным ритуалам, на сорок три ступени ниже основания дома Верховного Алхимика, две железные наковальни стояли в начерченном круге. Факелы напрасно старались осветить их черные морды.

За столом сидела ведьма Дерудан с трубкой кальяна в руке; дым лениво поднимался в промозглый воздух. У края круга встала Воркана, ныне называющая себя Госпожой Варадой; она плотно закуталась в серый шерстяной плащ. Карга, мать Великих Воронов, мерила шагами комнату, крутя головой и разглядывая наковальни.

Барук был у двери. Он следил за Ворканой и Дерудан. Последними из Т'орруд Кабала.

Во рту был привкус пепла.

В городе таятся служители, они не перестают трудиться, готовя зловещее возвращение, пробуждая одного из давних Тиранов. Обе женщины знают это, на их лицах легко прочитать страх.

Однако они собрались не ради решения судеб Даруджистана или Т'орруд Кабала.

Дверь заскрипела, открываясь. Вошел Каладан Бруд, неся в руке Драгнипур. Помедлил у порога, сверкнув глазами на женщин. — Вам тут делать нечего, — прогудел он.

Воркана поклонилась:

— Простите нас, Полководец, но мы останемся.

Откашлявшись, Барук произнес:

— Моя вина, Полководец. Похоже, мне не доверяют — по крайней мере, когда поблизости такое оружие.

Бруд оскалился:

— Такого хранителя, как я, недостаточно?!

Заметив, что Воркана слабо улыбается, Барук продолжал:

— Боюсь, я тоже им не доверяю. Лучше иметь их перед глазами, нежели… гм… вздрагивать от движения теней.

Полководец упорно смотрел на Воркану.

— Думаешь попробовать, Ассасин?

Карга кашлянула.

— Полагаю, — отвечала Воркана, — нужды не будет.

Бруд бросил взгляд Баруку:

— В каком гадком гнезде ты живешь, Верховный Алхимик. Да ладно. Пора.

Они смотрели, как он входит в круг. Смотрели, как он кладет Драгнипур на две наковальни. Делает шаг назад — и замирает, глядя на лезвие.

— Какая красота, — промолвил он. — Чудное мастерство.

— Возможно, однажды вы сможете сделать комплимент его создателю, — заметила Воркана. — Только не ждите, что я буду присутствовать. Пусть выходят где угодно, только подальше от моего города.

Бруд пожал плечами:

— От меня тебе утешений не дождаться, Ассасин. — Он вытащил из-за плеча огромный молот, взвесил в руках. — Я только сломаю проклятую штуку.

Никто не заговорил, никто не пошевелился, когда полководец сделал второй шаг назад и воздел молот над головой, задержав на миг.

— Готов клясться, — пророкотал он, — что Бёрн сейчас улыбается даже во сне.

И молот опустился.

* * *

Рыбак ожидал в саду, чувствуя себя до странности свежим, помолодевшим. Леди Зависть еще не вернулась. Она пошла, среди многих тысяч, к новому кургану. Она взирала на происходящее, как все, словно была незнакома с павшим воителем. Но ведь…

Войдя, она нашла натийский графин из тончайшего зеленого стекла, наполненный янтарным вином, и два кубка. Присоединилась к барду. Он встал со скамьи и сделал шаг навстречу — но тут увидел выражение ее лица.

Бард был достаточно умер, чтобы не выказать облегчения. Он следил, как она наполняет кубки.

— Что случилось? — спросил он потом.

Она не стала рассказывать о том, что было у кургана. Никогда не станет рассказывать. Ни этому человеку, никому иному.

— Каладан Бруд, — ответила она. — Вот что случилось. И еще кое-что.

— Что же?

Она поглядела ему в глаза и осушила кубок.

— Мой отец. Он вернулся.

* * *

— О хрупкий город…

Это было на пустой равнине под пустым небом. Слабый, мерцающий огонь глубоко ушел в круг закопченных камней, оставив красные угли. Ночь, очаг и рассказ, ныне расплетенный, оконченный.

«…ты когда-либо видел, как Крюпп пляшет?

— Нет, Думаю, нет. Ни ногами, ни словами.

— Тогда, друзья мои, готовьтесь просидеть всю ночь. И узнайте…»

Они так и сделали, бард и Старший Бог, и ох как плясал Крюпп. Слепой к угрюмым гримасам, слепой к недовольству, к прищуренным глазам, слепой даже к презрению — хотя двое свидетелей вовсе не вели себя так. Но за хрупким кругом теплого света, в сем мире, столь обширном и беспокойном, полном тревог, суровых суждений и злопыхательств, нет недостатка в наблюдателях.

Неважно.

Всякий должен плясать, и Крюпп плясал, о, как плясал.

Ночь подошла к концу, сон рассеивался в серых лучах зари. Крюпп остановился, устав выше всякого вероятия. Пот капал с кончика бородки, недавно отращенного украшения.

Бард сидит, склонив голову; скоро он скажет «спасибо». Но сейчас ему нужно оставаться безмолвным, ибо все, что еще он может сказать, должно остаться между ними двоими. Рыбак сидит, склонив голову. А Старший Бог плачет.

История расплетена. До конца.

Пляшите ногами, пляшите словами. Свидетельствуйте!

* * *

Приложение

Фатид (Колода Драконов), обновленный вариант

Высокий Дом Жизни:

Король

Королева (Королева Снов)

Поборник

Жрец

Глашатай

Солдат

Ткач

Каменщик

Дева

Высокий Дом Смерти:

Король (Худ — Капюшон)

Королева

Рыцарь (некогда Дассем Альтор)

Маг

Глашатай

Солдат

Пряха

Каменщик

Дева

Высокий Дом Света:

Король

Королева

Поборник

Жрец

Капитан

Солдат

Швея

Строитель

Дева

Высокий Дом Тьмы:

Король

Королева

Рыцарь (Сын Тьмы)

Маг

Капитан

Солдат

Ткач

Каменщик

Вдова

Высокий Дом Тени:

Король (Темный Трон, Амманас)

Королева

Рыцарь

Убийца (Котиллион — Веревка)

Маг

Псы

Высокий Дом Цепей:

Король-в-цепях

Супруга

Разбойник

Рыцарь

Семеро от Мертвого Огня

Глашатай

Хромой

Прокаженный

Дурак

Высокий Дом Войны

Повелители Войны

Охотник

Мертвая Стража

Наемник

Свободные Карты:

Владыка (Ганоэс Паран)

Обелиск (Бёрн)

Венец

Держава

Скипетр

Трон

Опонны (Шуты удачи)

Апокалипсис

Губитель жизни

Губитель смерти

Спасение

Властители и боги:

Амманас, Темный Трон (Король Дома Тени)

Андарист, Сын Тьмы (убит)

Аномандер Рейк, Сын Тьмы, Лорд Отродья Луны (Рыцарь Дома Тьмы)

Апсалар, Повелительница воров

Беру, Повелитель бурь

Бёрн, Повелительница Земли, Спящая Богиня

Великие Вороны, птицы, питающиеся магией

Геддерона, Повелительница весны и возрождения

Гончие Света

Гончие Тени

Гончие Тьмы

Готос, джагутский маг

Денек Окрал, бог — медведь

Дессембрэ, Повелитель трагедии

Джесс, Повелительница прядения

Драконус сын Тиам, Старший Бог

Д’рек, Осенняя Змея (иногда отождествляется с Королевой Болезней, см. Полиэль)

Икарий, Хищник жизней, Губитель

Каладан Бруд, Полководец

Каллор, Верховный Король

Карса Орлонг, Тоблакай

Килмандарос, Старшая Богиня

Котиллион, Веревка (Ассасин в Доме Тени)

К’рул, Старший Бог

Маэл, Старший Бог морей

Маври, Повелительница нищих, рабов и крепостных

Мать Тьма, Старшая Богиня

Менандора, Дочь Зари

Нерруза, Повелительница спокойных морей и попутных ветров

Олар Этиль, Гадающая по костям

Опонны, шуты — близняшки удачи («Госпожа дает, Господин отбирает»)

Оссерк, Повелитель неба

Полиэль, Повелительница чумы (убита)

Сестра Холодных Ночей, Старшая Богиня (убита)

Сечул Лат, отец Форкрул Ассейлов

Сильхас Руин, Сын Тьмы, брат Аномандера и Андариста

Сжигатели Мостов, властители — солдаты

Солиэль, Повелительница исцеления

Теннерок — Фенер, Вепрь с пятью клыками (свергнут)

Тиам, мать драконов (убита)

Тогг, Зимний Волк (см. Фандерай)

Трейк (Трич), Летний Тигр, Герой битв

Т’рисс, Королева Снов

Трич — См. Трейк

Увечный Бог, Король Цепей

Фандерай, Зимняя Волчица (см. Тогг)

Фенер, Летний Вепрь (см. также Теннерок)

Ходящий-По-Краю, хранитель Меанаса

Худ, Король Дома Смерти

Шеденал, Повелительница Здоровья

Content

Стивен Эриксон
Дань псам

Пролог

Книга первая ОБЕТ СОЛНЦУ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Книга вторая ХОЛОДНОГЛАЗЫЕ ДОБРОДЕТЕЛИ

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Книга третья УМЕРЕТЬ СЕЙЧАС

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Книга четвертая ДАНЬ ПСАМ

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

Приложение