Сергей Костин

Афганская бессонница

Ночь первая

1

Не будь сегодняшнего дня, я к концу своей жизни вряд ли смог бы назвать ее полной. Хотя, конечно, неизвестно, что меня ждет дальше. Да и, не познав этого ощущения, я, скорее всего, и не знал бы, что упустил что-то, и не сожалел бы об этом. Но теперь, когда это чувство мне уже знакомо, я понимаю, как много потеряли те, кто не прожил подобных минут. Это когда ты заглядываешь в лицо собственной смерти, успеваешь понять, что она неминуема и спасти тебя может только чудо, — и это чудо происходит. Разумеется, чудо происходит не для всех, кто подвергся смертельной опасности. Это ты потом тоже понимаешь, но это делает ощущение полноты жизни лишь еще более интенсивным. Вообще, приятно чувствовать себя в числе привилегированных.

Я услышал странный, непривычный звук, и мне понадобилась пара секунд, чтобы сообразить, что это такое. Это стучали мои зубы.

Люди, которым, как мне, приходилось бывать и в Сибири, и за полярным кругом, знают, что нигде ты не мерзнешь так, как зимой в жарких странах. Здесь все — и в архитектуре строений, и в меблировке, и в домашней утвари, и в одежде — рассчитано на то, чтобы спасаться от жары. Зимой, когда температура иногда падает ниже нуля, в жилых помещениях можно дать дуба. Что я и делал.

Жаркая страна, столь предательски не оправдывающая свою репутацию, называлась Исламская Республика Афганистан. Город Талукан, в котором я уже который час пытался заснуть, был центром северной провинции Тахар (местные говорят Тахор). А меня на этой операции звали Павел Сергеевич Литвинов, и я считался тележурналистом, приехавшим сюда, чтобы снять пару сюжетов и взять интервью у фактического руководителя страны Ахмад-шаха Масуда.

В Талукане нас поселили в официальном гостевом доме, в самой большой и светлой комнате, по сути, на застекленной летней террасе. Вдоль стен там стояли широкие диваны, на которых мы и намеревались спать. К счастью, мы послушались Хусаина — местного коменданта и ключника, еще не старого, но вечно мрачного, с лицом, заросшим со всех сторон черными лоснящимися волосами. Он молча принес нам три матраса и разложил их по сторонам небольшой черной печки, мы бы сказали буржуйки. Печка была не чугунная, а из тонких металлических листов, скорее всего, из частей кузова легковых автомобилей. Натопленная перед сном настолько, что бока ее покраснели, она через пару часов — а я все ворочался, пытаясь заснуть, — была совершенно комнатной температуры. То есть градусов пять в лучшем случае.

Я прислушался. Справа от меня раздавался хриплый, какой-то клокочущий храп. Там спал наш оператор Илья. Ему было не больше тридцати пяти, но он был уже почти лысым и таскал на себе лишних килограмм двадцать. Мы с ним провели нос к носу почти неделю, а я все еще не понял, что это за птица. Контакт с Ильей был односторонним: он слушал, но почти ничего не говорил. Так что в отсутствие поступков разобраться в нем пока было невозможно. На сей момент я отметил у него лишь пару хороших черт характера: в том числе с окружающей средой у него конфликтов не было. Он заснул бы и на льдине.

Я осторожно откинул одеяло, закрывавшее меня с головой, и высунул нос наружу. В Душанбе из лени я перестал бриться, но недельная борода еще не греет. Не защищала и одежда. Я лег спать в джинсах и свитере, через час натянул поверх еще один, с воротником, облегающим шею. Однако у меня в запасе оставалась еще куртка — легкая, но гарантировавшая термоизоляцию при минус пятнадцати по Цельсию. Сейчас проверим! Я решительно откинул одеяло, вскочил рывком и в два прыжка стянул свою куртку, лежавшую на рюкзаках и сумках с аппаратурой.

Слева от меня раздался приглушенный смех. Там лежал третий член нашей группы, Дима, которого все звали Димыч. Невысокого роста, очень крепкий, усатый, с раскосыми глазами, этот парень неопределенной национальности был к тому же и неопределенной профессии. В нашей группе он числился ассистентом оператора, но на самом деле это была его первая съемка. Ценность Димыча в группе состояла в том, что он служил в ВДВ и два года, в 83–84-м, провоевал в Афганистане. В его активе было, соответственно, хоть какое-то знание страны и ее обычаев, а также почти спецназовская подготовка. Во всяком случае, он сразу, хотя в комнате еще было тепло, залез в постель в куртке.

— Я греюсь, представляя себя в горячей ванне, — сказал Димыч. По голосу было понятно, что он улыбается в свои усы.

— Везет тебе! — откликнулся я. — У меня воображение не настолько могучее.

— Я просто йогой немного занимался. Хочешь, куртку свою тебе дам?

Он действительно откинул одеяло.

— Да перестань! У меня фирменная, держит тепло до минус пятнадцати.

— Ну, как знаешь!

Я застегнул молнию куртки до самого верха и, уже не полагаясь на авось, натянул на голову капюшон. Воздух, который втягивали мои ноздри, действовал, как мятная конфета, только без вкуса мяты. Постельного белья не было, и я перед сном расстелил на подушке купленное в Душанбе полотенце. От моих бесконечных ворочаний оно давно сползло, так что капюшон был кстати и из гигиенических соображений. Я лег на подушку левой щекой, натянул на голову грубое, колючее, но зато шерстяное одеяло и старательно подоткнул его под бок с обеих сторон, чтобы не разбазаривать тепло. Заснуть, не согревшись, было немыслимо.

Однако холод был не единственной причиной того, что я никак не мог найти сна. Впервые за свою долгую карьеру нелегала я подписался на задание — в сущности, на два задания, — которые, на мой теперь протрезвевший взгляд, были практически невыполнимы. Это в кино, мы понимаем, для героя все кончится хорошо. А здесь — я ясно отдавал себе в этом отчет, — чем дальше я проникну в стремлении все же выполнить эти задания, тем меньше у меня будет шансов выбраться отсюда живым. Самое интересное, на этот раз я мог не только отказаться ехать в Афганистан, но и вообще поставить крест на работе на Контору. В сущности, десять дней назад в Москве я стоял перед выбором: отправиться навсегда загорать на Багамы или перейти по канату Большой Каньон — причем ночью и так, что об этом никто никогда не узнает. Вы поняли, что я выбрал.

Но что сделано, то сделано. У меня еще оставалась одна надежда на благополучный исход: отработать по своей версии по прикрытию, то есть снять репортажи, и даже не пытаться приступить к выполнению тайных поручений. Зная себя, я думал, что вряд ли поступлю так. Но что скажет инстинкт самосохранения? К тому же в этой поездке со мной были еще два человека, чья судьба вряд ли будет отличаться от моей.

Идея забросить меня в Афганистан под видом телерепортера была совсем неплохой. Профессия журналиста объясняла неизбежную любознательность и стремление попасть туда, куда не следовало бы. А оба других члена группы — и Илья, и Димыч — понятия не имели, кто я такой на самом деле, и поэтому должны были вести себя как нельзя более естественно.

Что еще нужно сказать, чтобы дальше все было понятно? Это был декабрь 2000 года, или священный месяц Рамадан 1421 года, последний декабрь и последний Рамадан перед 23 днем месяца джумаада-аль-аахыр 1422 года, который западный мир запомнит как 11 сентября. Запомнит настолько, что прибавлять год станет уже ни к чему. Так вот, некогда обширная территория, контролируемая легендарным командиром моджахедов Ахмад-шахом Масудом, для которого, кстати, этот Рамадан тоже будет последним, стянулась к тому времени, как шагреневая кожа, к узкой полоске Панджшерского ущелья и паре северо-восточных провинций. Президент Республики Афганистан Бурхануддин Раббани уже давно удалился в свою резиденцию в неприступном Бадахшане, и Масуд, который официально был лишь министром обороны, практически исполнял обязанности главы государства. Чтобы разрешить эту двойственность, его еще называли лидером Северного альянса — союза полевых командиров, чьи отряды состояли из таджиков, узбеков и хазарейцев. Все эти народы живут к северу от горного хребта Гиндукуш, который разрезает Афганистан пополам. А южнее Гиндукуша живут кочевники-пуштуны. В этом-то, собственно, и состоит проблема Афганистана — это две страны в одной.

Проблему эту создали два Александра — II и III, так что по большому счету справедливо, что русским никак не удается от нее отделаться. Во второй половине XIX века, когда Россия присоединяла Среднюю Азию, ей, по идее, нужно было идти до Гиндукуша. Однако завоевания царей всполошили англичан, и Александр III решил остановиться на правом берегу реки Пяндж. Если бы он не побоялся конфликта с Великобританией, то узбеки и таджики оказались бы все в одном государстве. А пуштуны — в другом, в Пуштунистане, о котором многие из них до сих пор мечтают. И тогда не было бы в том числе и этой войны, войны талибов-пуштунов против афганских таджиков и узбеков. Талибов поддерживал Пакистан, а Северный альянс — Россия: она не хотела, чтобы фундаменталистский ислам подобрался еще ближе к ее границам. Поэтому мы и смогли договориться о съемках.

Сегодня утром пошел уже седьмой день, как мы бессмысленно кантовались в бывшей интуристовской гостинице «Таджикистан» в городе Душанбе, ожидая вертолета, который доставил бы нас на, как говорят в Таджикистане, сопредельную территорию. Это всего час лета, только этот час никак не наступал.

У меня создалось впечатление, что весь город Душанбе был огромной перевалочной базой для поставки российского вооружения и других грузов Масуду — бывшему грозному противнику, а теперь единственному союзнику в борьбе с мусульманскими экстремистами. Во всяком случае, и все таксисты, и работники гостиницы прекрасно знали Гуляма — очень живого, уже пожилого афганского таджика с густой, круглой, аккуратно подстриженной, совершенно седой бородой. Гулям расселял людей, готовящихся к переброске в Афганистан, и нанимал иногда десятки леваков-таксистов, чтобы доставить в аэропорт прибывающие по железной дороге грузы. Это была, как все уже поняли, весьма важная персона. Что весомо подчеркивали доставаемые им изо всех карманов два мобильных телефона, которые в Таджикистане воспринимались тогда, как какаду на плече человека, пересекающего лондонскую Риджент-стрит. Но нравы в Таджикистане простые, и в городе большой человек Гулям был известен под фамильярной кличкой Дед Мороз.

Дед Мороз наверняка прокручивал и свои дела. Во всяком случае, нас он точно водил за нос. Он знал, что наша съемочная группа была приглашена самим Ахмад-шахом Масудом, и, как мне казалось, должен был иметь на наш счет соответствующие инструкции. Очень простые — отправить нас в Талукан ближайшим вертолетом. Однако это лишь в теории.

Мы прилетели в Душанбе поздно вечером, с Дедом Морозом — мы его тогда в лицо не знали — в аэропорту разминулись, или просто он встречал кого-то более важного, прилетевшего тем же московским рейсом. Но у меня был номер его мобильного, и, разместившись в гостинице, я позвонил ему. Мы договорились связаться на следующий день в десять утра, и я лег спать в уверенности, что уже завтра мы будем на месте.

Но наутро накрапывал дождь, и Дед Мороз бодро сообщил мне, что в Талукане идет снег и вылетов оттуда сегодня не будет, так что и звонить больше не стоит. Давайте завтра в то же время! Назавтра в Душанбе вовсю светило солнце, но ответ я получил тот же: в Талукане непогода, звоните завтра. На третий день я заподозрил неладное и пошел в афганское посольство.

Меня принял молодой, лет двадцати шести, парень, звали его Фарук. У него был неожиданно очень приличный английский, вряд ли выученный в Пакистане. Обилие сленга и общий раскованный стиль поведения скорее говорили о нескольких годах, проведенных в Штатах. Несмотря на восточные черты лица, Фарук и выглядел вполне западным человеком. Так что — я этого не ожидал — мы сразу стали говорить на языке, который был нам общим вдвойне. Я имею в виду как некоторые западные ценности и условности, так и причастность к определенным службам. Хотя, надеюсь, поводов заподозрить меня в принадлежности к разведке я не дал. А вот Фарук в посольстве числился заместителем военного атташе, то есть вопрос был только в том, разведчик он или контрразведчик. Я склонялся ко второму варианту.

Фарук со смехом выслушал все мои подозрения по поводу того, что, несмотря на круглосуточный воздушный мост, налаженный между Душанбе и Талуканом, личным гостям Ахмад-шаха Масуда место на вертолете могло бы найтись только за приличный бакшиш. Нет, ничего подобного! Он, Фарук, тоже знал о нашей группе. Более того, он сам собирался в Талукан ближайшим рейсом, но из-за непогоды прилет вертолета из Афганистана откладывался уже который день. Мы расстались приятелями — и на том, что он без нас не улетит.

Потом наступил четвертый день, который казался нам уже сороковым, и пятый, и шестой. Каждое утро в десять мы были в полной боевой готовности: вещи сложены, заряженные аккумуляторы в сумке, оставалось только расплатиться за постой. Потом я звонил Деду Морозу, и в 10:10 мы снова расходились по своим номерам, раскладывали на полочке в ванной зубную щетку, пасту, мыло, Илья ставил на подзарядку аккумуляторы — они, оказывается, постоянно должны находиться на включенном заряднике. Потом втроем мы выходили в город.

От прежнего советского Сталинабада в нем оставались широкие, как Елисейские Поля, проспекты, псевдокоринфские колонны официальных зданий, просторные магазины, в которых можно было бы играть в теннис, тенистые, сейчас промозглые, парки с вековыми платанами и чайханами у молчащих по случаю зимы фонтанов. От вечного Востока, все больше возвращающего свои права, в Душанбе было явное преобладание мужчин: прогуливающихся не спеша, с достоинством, выпятив вперед живот, или, наоборот, суетливо, с мерцающей улыбкой торгующих за бесчисленными лотками вдоль всех улиц. То и дело с размашистыми движениями щеток вам призывно кричали чистильщики обуви — а мне-то казалось, что все они исчезли вместе с Советским Союзом моего детства. Новое время заявляло о себе бородатыми 30–40-летними мужчинами в камуфляже, черных шапочках на бритой голове и с автоматами на плече — точно такими же, с какими русские еще недавно воевали в Чечне. В Таджикистане боевики тоже были в оппозиции правительству, но пользовались перемирием: все устали от многолетней гражданской войны. При этом бородачи чувствовали себя вполне уверенно. Однажды — на третий или четвертый вечер нашего пребывания в Душанбе — они устроили банкет в ресторане нашей гостиницы. Странное это было ощущение. Человек пятьдесят вооруженных бойцов: не военных, не милиционеров — не имеющих никакого отношения к государству! А их предводитель приехал в гостиницу на бронетранспортере с государственным номером. Не знаю, был ли он выдан официально или просто кто-то в шутку снял номер со своих «Жигулей» и прикрутил его на БТР.

Русских в Душанбе оставалось все меньше, до такой степени, что прохожие с любопытством разглядывали нас. Радушие в их взгляде проскальзывало не всегда. Да и в тех местах, где, побродив по городу пару часов, мы садились перекусить, особой любезности местные жители не проявляли. Так что день на четвертый мы фактически перестали выходить из гостиницы. Мы продолжали просыпаться в восемь тридцать, в девять завтракали в ресторане гостиницы, и после стандартного ответа Деда Мороза я распускал свою команду до вечера. Ребята валялись в номере и смотрели индийский MTV. Я, пользуясь случаем официально побыть в шкуре русского, купил в букинистическом магазине Толстого и Достоевского и запоем читал, уничтожая попутно горы кураги, изюма и миндаля. В нашей нью-йоркской квартире, разумеется, была целая полка русских классиков, но на английском. Я эти книги и не раскрывал, вызывая удивление моей жены Джессики, которая в остальном считала меня вполне образованным человеком.

Джессика! Даже из Душанбе Нью-Йорк казался другой планетой. И на той, другой планете моя жизнь добропорядочного гражданина США, владельца солидного турагентства и респектабельного отца семейства, была наделена не большей реальностью, чем эта. Выдуманная биография, чужое имя, тайные цели, фальшивые предлоги!

Для всех моих близких я пробовал новый маршрут по караванным тропам через пустыню Кара-Кум, предназначенный для любителей экзотики и экстрима. Это должно было объяснить невозможность связаться со мной по мобильному телефону. Последний раз я звонил Джессике вчера — только считалось, что я не в Душанбе, а в Ашхабаде. Это моя жизнь — она состоит из лжи: одной большой и целой кучи мелкого вранья.

2

Итак, на седьмой день нашего отупляющего пребывания в Душанбе — стоп! это было сегодня утром, хотя, кажется, прошло уже несколько дней — я не выдержал. Номер одного из двух мобильных Деда Мороза — а я знал только один — молчал, и я, взяв у выхода из отеля левака, поехал в аэропорт. Левак — хорошо говоривший по-русски пожилой таджик, служивший когда-то в ракетной части под Москвой, — не раз подряжался для перевозки грузов на сопредельную территорию и поэтому сразу подвез меня к пролому в бетонном заборе аэропорта. Судя по множеству отпечатков подошв разнообразных рисунков, я пользовался этим входом в запретную зону далеко не первым. На мои подошвы тут же налипли комья глины, и я заковылял к взлетной полосе, как человек, впервые вставший на коньки. Несмотря на все предосторожности, чтобы удержаться на ногах, мне то и дело приходилось судорожно махать руками, будто ветряная мельница.

Я все же растянулся во весь рост, перепрыгивая через арык, так что когда наконец я добрался до двух стоящих на бетонной площадке вертолетов, мой правый бок вполне мог служить маскировкой на местности.

Дед Мороз был там. Он наверняка увидел меня еще издали, но сейчас сделал вид, что только-только заметил мое присутствие. Ошибиться же, чем он был занят, было невозможно: он руководил посадкой пассажиров в видавший виды Ми-8. Еще один вертолет стоял рядом.

Я думал, что Дед Мороз смутится, увидев меня. Ничуть не бывало!

— Где вы ходите? — закричал он. Мы с ним говорили по-английски.

— Как где я хожу? — крикнул в ответ я. Нас еще разделяло метров десять. — Я звоню вам с десяти утра, но ваш мобильный молчит.

— У него сел аккумулятор, — не моргнув глазом, соврал Дед Мороз.

Он пожал мне руку и картинным жестом указал на вертолет. Казалось, он собрал все силы, чтобы законное возмущение прозвучало всего лишь как вежливый упрек.

— Прилетели вертолеты, а вас все нет!

— А как, по-вашему, я должен был об этом догадаться?

Я был так зол, что не считал нужным вступать в лицемерные восточные игры.

— Я уже часа полтора звоню вам в гостиницу, а мне говорят, что вас нет!

Это было чистое, наивное, нелепое вранье. Во-первых, во всех номерах «Душанбе» были прямые номера, и Дед Мороз записал мой в первый же день. А во-вторых, двадцать минут назад я еще был у себя.

Только тут я заметил в группе стоящих поодаль людей Фарука — того контрразведчика из афганского посольства, который поклялся не улетать без нас. Он широко улыбнулся мне и подошел поздороваться.

— А где ваша группа? — спросил он.

— Сидят в гостинице и ждут от меня новостей, — без тени язвительности, так же широко улыбаясь, сказал я. Я вообще быстро учусь нравам и обычаям страны пребывания.

— Звоните им скорее!

Фарук протянул мне мобильный. Я забыл в Москве зарядник для своего телефона. В Душанбе купить новый не удалось, а просить Контору выслать мне зарядник из Москвы я не стал. Мы ведь должны были вот-вот перелететь в Афганистан, а там сотовой связи точно не было.

Пока я набирал номер Димыча, Фарук сделал знак одному из людей, с которыми он стоял.

— Я пошлю за ними своего водителя, — сказал он. — Так будет быстрее.

— Мой таксист тоже ждет у дырки в заборе, вон там! — показал я. — Пусть он проедет мимо, чтоб и его забрать. У нас полно аппаратуры.

Фарук что-то сказал водителю, и тот не спеша — мужчинам не пристало проявлять торопливость — направился к забрызганной грязью «Волге», стоявшей на краю вертолетной площадки. В трубке раздался голос Димыча. Я прокричал ему, чтобы они с Ильей немедленно спускали вещи в холл — свою сумку я перед уходом закинул в его номер.

Фарук внимательно слушал русскую речь — возможно, он понимал, хотя и не признавался в этом. Теперь он уже не казался мне вполне современным западным человеком.

— Я думал, мы договорились, что вы не улетите без нас, — не выдержал я.

— Конечно, мы полетим вместе на втором вертолете! — как ни в чем не бывало заявил Фарук. Но при этом по его приказу один из провожавших афганцев вытащил из вертолета красную нейлоновую сумку. Его сумку.

Первый вертолет был загружен. Усатый пилот задраил дверь изнутри, и Дед Мороз помахал рукой кому-то, едва различимому сквозь мутный от грязи иллюминатор. Пришел в движение винт, и по мере того, как он набирал обороты, вертолет от мелкой дрожи переходил к судорогам. У меня теперь было время рассмотреть его получше. Это явно была одна из тех машин, что перевозили советских солдат еще лет пятнадцать назад. Краска цвета хаки кое-где облупилась, и эти места были подкрашены черным. Закрепленные по обоим бортам батареи, выстреливающие тепловые ловушки, были пусты. Впрочем, та, которая была по нашу сторону, и не могла бы стрелять — ее ячейки, напоминающие соты, были смяты — похоже, неудачным маневром на земле.

Я ожидал, что вертолет тут же легко оторвется от земли и, выполняя крутой вираж, возьмет курс на вожделенную сопредельную территорию. Отнюдь! Вертолет вырулил на взлетную полосу и, рыча, приступил к разгону. Проехав по земле с полкилометра, он, как беременный пеликан, тяжело оторвался от земли, завис в воздухе, как бы прикидывая, сможет ли полететь, и все же начал подъем.

Минут через сорок, когда прибыла группа и наступила наша очередь садиться во второй вертолет, я смог оценить и внутреннее убранство стальной птицы. Большую часть салона занимала большая красная цистерна с запасом топлива, закрепленная по левому борту. Вдоль кабины пилота и по правому борту шли две скамейки, на которых размещались пассажиры. Нам досталось место в хвосте, у последнего иллюминатора, но люди все прибывали. Лицо Димыча, которому в незапамятные боевые годы приходилось пользоваться этим видом транспорта не один десяток раз, постепенно вытягивалось.

— Что? — спросил я.

Димыч пожал плечами.

— И все же?

— По правилам, в вертолет можно загружать столько людей, сколько остается сидячих мест.

Лицо Ильи, обычно лишенное определенного выражения, оживилось.

— На скамьях пятнадцать человек, а на полу — еще семнадцать, — вскоре сообщил он.

И при каждом были какие-то вещи. Только наша аппаратура, аккуратно сложенная в самом хвосте, весила почти шестьдесят килограммов — мы платили за перевес, когда летели из Москвы в Душанбе.

Дверь кабины открылась, и в салоне появился один из двух пилотов. Он проделал ту же операцию, что и Илья, отметив кивком и пришептыванием каждую голову и прикинув количество багажа. Его более чем двукратный перевес не смутил. Дверь закрылась, и тут же вертолет охватила дрожь. Двое марокканских журналистов, летевших в Талукан по заданию бельгийского телевидения, с которыми мы успели познакомиться перед посадкой, кивнули мне, мол, свершилось. Сидевший рядом с ними Фарук дружески подмигнул мне. Я подмигнул ему в ответ. На Востоке не стоит ни с кем ссориться!

Мы тоже сначала, как самолет, прокатились по полосе, а затем натужно, но все же оторвались от земли. Вертолет поднялся примерно на километр и уверенно пошел крейсерским курсом. Все заметно повеселели.

Илья, приложив голову к стенке, задремал, а я стал прислушиваться к Димычу, который завел разговор с сидевшим напротив него на полу афганцем лет тридцати пяти в европейского покроя полупальто. Дело в том, что Димыч не переставал меня беспокоить.

Но, во-первых, о моей легенде в съемочной группе. Звали меня, как я уже говорил, Паша. Так было проще: если бы я, забывшись, представился своим постоянным именем Пако, все можно было бы списать на оговорку. Но я вот уже как двадцать лет навсегда уехал из Союза, и в неизбежных долгих разговорах со своими помощниками я наверняка мог проколоться на незнании какой-то новой реалии. Поэтому я придумал такой вариант. Для всех остальных, особенно для афганцев, я был российским тележурналистом. А Илье и Димычу я под большим секретом сообщил, что уже давно эмигрировал в Германию, и на самом деле репортажи, которые мы ехали снимать, предназначались для немецкого телеканала ЦДФ. Немцам договориться об интервью с Масудом было бы намного сложнее, чем журналисту союзной страны, поэтому я якобы и прибег к такой хитрости. В Германии я пока вроде бы обретался по виду на жительство, и паспорт у меня оставался российский — так что вряд ли афганцы что-то заподозрят. Я платил Илье с Димычем по западным расценкам, то есть раз в пять больше, чем российское телевидение, так что молчать было в их интересах. Кто платил? Я, я! В Конторе вопрос о том, как будет финансироваться эта операция, как-то и не вставал. Но, конечно, я мог себе это позволить.

Так вот, проблема с Димычем была в том, что он был натурой творческой и неутомимой. У него в связи с предстоящими съемками возникла задумка.

— Слушай, Паш! — убеждал он меня во время наших долгих посиделок в номере гостиницы «Душанбе» среди батареи пивных бутылок. — Давай мы скажем афганцам, что я воевал против них в ту войну. Представляешь, мы тогда были врагами и, вполне, возможно, даже стреляли друг в друга. А теперь у нас общая опасность, и мы союзники.

Я только качал головой.

— Мы же давно признали, что зря полезли тогда в Афган! — не сдавался Димыч, и его узкие азиатские глаза становились совсем круглыми. — Меня же послали туда, не спрашивая. Да, я стрелял в них, но и они стреляли в меня. На войне, как на войне! Но теперь старые обиды можно забыть.

Я снова качал головой. Илья, который в наших разговорах участвовал в основном взглядами, с тревогой смотрел на меня. Ему такая задумка нравилась еще меньше, чем мне.

— Ну почему?

— Димыч, ну представь себя такую ситуацию. У кого-то в окружении Масуда наши убили всю семью, и этот человек немного тронулся в уме. Для него все русские одним мирром мазаны. Он вскинет свой «калашников» и уложит нас всех одной очередью. Просто потому, что для него та война не закончится никогда.

— Ну ладно, ладно! Закончим сейчас этот разговор. Но вот увидишь, Паш, это хорошая мысль. Мы приедем, ты поймешь, что все нормально, и мы вернемся к этому разговору. Увидишь!

Вот почему я прислушивался к разговору Димыча с тем парнем, сидящим на полу. Похоже, зря — говорил в основном афганец, его звали Малéк. Он выучился на врача в Одессе, был женат на русской, у них было двое детей. Он только что отвез семью на Украину, к родителям жены, и теперь возвращался назад. В Талукане он был единственным хирургом.

— А что, талибы могут захватить Талукан? — присоединился к разговору я.

Малек замялся:

— Ну, сейчас-то Рамадан… Ну, это знаете…

Я знал:

— Пост.

— Ну да, можно и так сказать. Пока Рамадан, никто не стреляет. Так что для вас сейчас самое хорошее время. Но Рамадан заканчивается через несколько дней. И что будет дальше, никто не знает.

Малек говорил по-русски легко, хотя и с акцентом. Восточные люди, в своей массе вышедшие из торговцев, вообще очень способны к языкам. Я убеждался в этом в сотый раз.

— А почему же вы сами не остались в Одессе?

— У меня здесь, помимо работы, родители и дом. Мои оба брата погибли, так что теперь…

Он постеснялся договорить. Теперь семья была на нем.

Говорить, перекрикивая шум мотора, было трудно, и я, понимающе кивнув ему, выпрямился.

В этом вертолете уже был Афганистан. Я летел туда впервые, но это было понятно. Мужчины — кроме нашей группы, Малека, Фарука и двух марокканцев — были одеты в длинные шерстяные плащи, типа бурнусов, здесь их называли «чапаны». На голове у большинства были шерстяные же коричневые круглые береты, заканчивавшиеся внизу круглым ободком. Как я уже выяснил, он был образован закатанной вверх тонкой шерстью. Наверное, при желании ее можно было размотать и использовать как шарф, хотя тогда и лицо оказалось бы закрытым. Я уже спрашивал у Фарука, этот головной убор назывался «пакуль». Он был как бы частью военной формы в армии Масуда, но, как я скоро смог убедиться, пакуль был так же распространен, как и чалма.

В вертолете летели и две женщины. Сказать, были ли они молодые или старые, привлекательные или уродины, было невозможно. На них были не просто паранджи. Их головы закрывали глухие капюшоны, прорезанные лишь узкой полоской вуали на уровне глаз. Самих глаз видно не было. А с плеч до земли женщины были окутаны балахоном из такой же желто-зеленой плотной ткани. Разумеется, представительницы лучшей части человечества сидели на не очень чистом, дребезжащем полу. Мы пытались было, пока рассаживались, уступить свои места на скамейке, но они отказались возмущенным щебетанием. Они сидели, выпрямив спины — наверное, молились, чтобы уставшая стальная птица доставила их домой живыми и невредимыми.

Я выглянул в иллюминатор. Мы пролетали над однообразным грязно-бежевым предгорьем, без каких-либо признаков жилья. Скальные породы сменялись каменистой пустыней, которую вдруг прорезал широкий поток, разбившийся на несколько переплетающихся рукавов. Я ткнул в бок Димыча.

— Пяндж, — определил он, бросив взгляд за окно.

— Вы что, бывали уже в Афганистане? — спросил Малек.

Я напрягся, но реакция у Димыча была неплохой.

— По карте посмотрел. Здесь другой реки нет. Ну, заслуживающей такого названия. А что, не Пяндж?

— Пяндж!

И тут произошло следующее. Шум двигателя изменился, и вертолет начал немедленно терять высоту. Это, в сущности, нельзя было назвать откровенным падением, но и на маневр было не похоже. Земля быстро приближалась, и это было понятно даже тем, кто не сидел у иллюминатора.

Димыч выглянул в окно, и на его лице выступили скулы.

— Похоже, мы падаем! — стараясь говорить легкомысленно, произнес я.

Димыч молча посмотрел на меня. Афганцы, сидевшие на полу, теперь принялись оживленно переговариваться на дари.

Я посмотрел на цистерну с керосином. Над ней, как я заметил при посадке, болтался парашют в брезентовой сумке. Один на тридцать два человека.

— Он твой! — шутливо сказал я Димычу. Перекрикивавшийся со своими соотечественниками Малек не мог нас слышать. — Ты, наверно, один умеешь им пользоваться.

Димыч только усмехнулся:

— Его сложили лет пятнадцать назад, держу пари, наши же. Он уже никого не спасет.

Я выглянул в иллюминатор. Вертолет шел навстречу земле под острым углом. До столкновения оставалось несколько метров — уже были отчетливо видны метелки на высокой траве, покрывавшей пологий берег.

— Что, мы сейчас врежемся? — спросил Илья.

Он заметно побледнел, да и голос его звучал неуверенно.

— Похоже, — ответил ему Димыч. — Жалко, не договорим с Малеком — интересный был разговор.

Странное дело: никому из нас не пришло в голову попрощаться — друг с другом или мысленно с близкими (мы потом обсудили это). Афганцы перекрикивались, но тоже не панически — такая перепалка вполне могла произойти на базаре. А мы просто смотрели друг на друга и ждали смерти.

Вертолет покосился на правый бок. Пушистые белесые метелки теперь уже стелились под винтом. А сам винт должен был вот-вот чиркнуть землю.

И тут двигатель, который и так уже ревел в агонии, взял, вероятно, самую высокую ноту в своей жизни. Вертолет вздрогнул и так же бочком медленно вошел в вираж, оторвавший его от земли. Метелки выпрямились, потом стали меньше, потом превратились в кусок шелковой ткани, переливавшейся под ветром.

В меня стреляли не раз — я могу даже сказать, много раз. На моих глазах, совсем рядом со мной убивали и товарищей, и друзей, и моих самых близких. Но это все было по-другому. Человек стоял с тобой рядом, а в следующий миг он падал. Ты понимал, что на его месте мог быть ты, но ты не глядел в лицо своей смерти. Для этого нужно было бы, чтобы ты увидел пулю, которая вылетела из чьего-то ствола, чтобы ты видел, как она медленно летит в тебя, и в последний момент заметил, что она летит мимо. Все дело в скорости. Так вот, рассмотреть приближение земли у меня время было.

И знаете что? Я вспомнил про молитву. Критический момент был позади, но тогда у меня не было никаких мыслей, только тупое ожидание финального столкновения. Не было и фильма из всех важных и неважных событий жизни, который, как утверждают, проносится в сознании перед самой смертью. Но что мешало нашему вертолету в предынфарктном состоянии грохнуться через какой-нибудь десяток километров? И я стал молиться.

Разумеется, я был воспитан атеистом. Все, что я знал о христианстве, было рассказано нам с моей первой женой Ритой во время подготовки в Лесной школе КГБ под Москвой. Потом, уже на Кубе, где перед заброской в Штаты мы два года осваивали местный испанский, мы прошли практические занятия. Анхель и Белинда, наши друзья, которые должны были превратить нас в настоящих кубинцев, не раз ходили с нами в церковь, где мы освоили все католические обряды. Изредка, по большим праздникам, мы ходим в церковь и в Нью-Йорке: Джессика — католичка, как, соответственно, и наш сын Бобби. Так вот, из всего этого запаса знаний в нужный момент не всплыло ничего. А вспомнилась мамина молитва, которой ее научили две православные московские бабушки. Молитва такая: «Владычица моя, Пресвятая Богородица, спаси и защити мя!» Я никогда в жизни не произносил ее — ни вслух, ни мысленно. У меня свой способ встречать сложные ситуации: я смотрю на себя со стороны и свысока, будто бы с невысокого потолка. Но в тот момент и это мне не пришло в голову. Вспомнилась молитва, которую я услышал когда-то очень давно и не догадывался, что она все еще хранится у меня в памяти.

Знаете, что еще? Мне было неловко молить о собственном спасении. Я всегда ненавидел просить за себя. Может быть, в этом и было некое лицемерие — даже перед самим собой и даже перед лицом смерти, — но я представил себе мою маму, которая по-прежнему живет в Москве и с которой мы только что провели вместе целую неделю, представил себе Джессику, ее мать Пэгги, с которой мы очень дружны, моего двенадцатилетнего сына Бобби. Я представил себе их горе, когда они узнают о моей гибели — а мы все еще были в воздухе, и двигатель вертолета с хрипами по-прежнему старался из последних сил. И я стал молиться. Слова были такие: «Владычица моя, Пресвятая Богородица, ради наших близких, спаси и защити нас всех! Если это возможно».

Глупо? Тем не менее я успел произнести эту молитву добрую сотню раз. В сущности, я не переставал повторять ее про себя до тех самых пор, пока наш вертолет не коснулся колесами пожухлой травы посреди превращенной в аэродром спортивной площадки в центре города Талукана.

3

Куртка с термоизоляцией свою гарантию оправдывала. Я перестал дрожать и даже высунул кончик носа из-под одеяла. Но заснуть мне по-прежнему не удавалось. И дело было не в клокочущем храпе Ильи, который равными интервалами мерил тишину. Ну да бог с ним, со сном! И мы отдохнем…

Теперь почему я попал в Афганистан. Незадолго до Рождества на меня вышел мой нью-йоркский связной, Драган. Это персонаж, и с невероятной историей — я как-нибудь расскажу о нем. Но сейчас достаточно будет сказать, что через него Контора просила меня придумать предлог, чтобы отлучиться на пару недель. Причем связи со мной большую часть времени не будет. Я сказал Джессике и Элис, своей помощнице в агентстве, что еду в Туркменистан. У меня действительно есть идея организовать переход через пустыню Кара-Кум на верблюдах. Лучше всего это делать зимой — летом там, по рассказам, закопанное в песок яйцо через пару минут уже сварено вкрутую. Так что я вылетел в Стамбул. Но оттуда полетел не в Ашхабад, а — по другому паспорту — в Москву.

Я бываю в Москве — я уже давно не говорю «дома», мой дом в Нью-Йорке, почти напротив Центрального парка — где-то раз в два-три года, иногда чаще. И, начиная с 1985 года, когда я впервые вернулся в Союз после засылки на Запад, каждый раз я испытываю шок. Потому что каждый раз я приезжаю в другой город, вернее, в другую страну.

Сначала, в 85-м, это был мир, который я за семь лет успел позабыть. Мир лозунгов типа «Слава КПСС!» или «Рабочее время — работе!» на каждой свободной стене, мир одинаковых кроличьих шапок и серых пальто, мир авосек с просвечивающими сквозь ячейки банками сгущенки и томатной пасты, мир черных «Волг», разрезающих поток «запорожцев» и «Жигулей». Вспомнил!

В следующий приезд, в 87-м, проезжая по улице Горького мимо Театра юного зрителя, я увидел афишу: ближайшей премьерой было «Собачье сердце» по Булгакову. Я читал эту книгу на кальке, в почти слепой самиздатовской распечатке, наверное, пятый экземпляр. А человек, который читал ее за мной, Витька Катуков, вылетел из-за нее из Института военных переводчиков, где мы тогда учились. Он оставил распечатку в портфеле в аудитории, когда во время перерыва ходил в буфет. И кто-то неслучайный его портфель в отсутствие хозяина проинспектировал.

Потом была Москва начала 90-х, с мостовыми в выбоинах, как после бомбежки, с голыми витринами магазинов, очкастыми старшими научными сотрудниками, торгующими с рук пивом перед станциями метро, и пенсионерами, разложившими на продажу прямо на тротуаре ржавые гайки, куски проводов и водопроводные краны.

В следующий раз я приехал в город, подвергшийся нашествию английского языка. Магазины по-прежнему были пусты, но стены и крыши уже были захвачены пепси-колой, «адидасом» и «сименсом».

Была еще Москва тысяч киосков вдоль всех тротуаров, на каждом свободном пятачке, в которых продавали все, чему не могло найтись сбыта на Западе.

Потом киоски исчезли, улица Горького, ставшая снова Тверской, превратилась в подобие Мэдисон-авеню, Пиккадили-стрит или рю-Руайяль. В книжных магазинах, булочных и кулинариях моего детства теперь продавали автомобили «шевроле», часы «пьяже» и кристаллы Сваровски. Ночью подсветке фасадов мог бы позавидовать Рим, а по количеству «мерседесов», БМВ, «ауди» и «лексусов» с Москвой не сравниться ни Берлину, ни Вене.

В этот раз, две недели назад, когда встречавшая меня машина ехала из Шереметьево на конспиративную квартиру в переулках у Пречистенки, я, уже не ожидавший с последнего приезда увидеть что-либо новое, замер. Мы проезжали мима Дома на набережной, в котором когда-то жила кремлевская номенклатура. Крышу здания, которую некогда по праздникам гордо венчало красное знамя, теперь украшала вращающаяся эмблема «мерседеса». Это была финальная точка в соревновании двух систем.

В Конторе меня курирует человек, который кому-то тоже уже знаком. Его кодовое имя — Эсквайр, но про себя я зову его Бородавочник. Не потому, что он похрюкивает и питается кореньями, вырывая их длинным носом, а из-за бородавок, сразу выделяющих его лицо из множества других. Узнав его получше, вы обнаружите, что у Эсквайра есть и другие качества, мешающие ему потеряться в толпе современников. В частности, быстрый и острый ум, которым он пользуется по назначению, в качестве холодного оружия. Еще я подозреваю, что ему нравится производить на окружающих отталкивающее впечатление — во всяком случае, этим он владел в совершенстве. Однако что касается наших отношений, упрекнуть мне его не в чем. Можно было бы даже предположить, что он относится ко мне хорошо — настолько, насколько можно сказать о бородавочнике, что он хорошо летает.

Эсквайр — меня из аэропорта сразу привезли к нему — хмыкнул, когда я выставил перед ним на стол литровую бутылку двенадцатилетнего «Чивас Ригал», купленную в самолете.

— Это ты правильно, — сказал он. — У нас есть, что обмыть.

Он полез в ящик стола, достал коробочку и открыл ее. На ворсистой подушечке лежал серебряный крест с закругленными концами. Я знал, что это — орден Мужества, которым меня наградили за лондонскую операцию прошлого года. Я взял его в руку — это было странное чувство. Поясню на примере.

Пару лет назад я пытался организовать рай для дайверов на одном из маленьких независимых архипелагов Полинезии. Чтобы наладить контакт с местными властями, я привез туда два громадных ящика одноразовых шприцов, на дефицит которых мне намекнули в переписке. С моим проектом ничего не получалось, но перед отлетом местный министр здравоохранения и туризма надел мне на шею бусы из ракушек, переливавшихся всеми цветами радуги. Устроившись в салоне первого класса, я, естественно, сунул ожерелье в сумку, а дома повесил его на гвоздик в прихожей. Ракушки стали быстро собирать пыль, и Джессика убрала их в какую-то коробку. Так вот, из последующей переписки с представителями полинезийского суверенного государства стало ясно, что эти бусы — высший знак отличия, который местные граждане могли получить в конце деятельной и полной самоотречения жизни во благо отечества. Это к вопросу о фетишах и символах.

Эсквайр уже разлил виски по стаканам — он помнил, что я пил виски чистым, а себе добавил минералки.

— Извини, что награду тебе вручают не в Кремле, — сказал он в качестве поздравления.

— Переживу.

Мы чокнулись и выпили. Большинство людей хорошее виски как-то смакуют, причмокивают. Бородавочник же просто налил глоток жидкости в соответствующую полость в своем теле и захлопнул губы. Они у него были такие тонкие и сжимались так плотно, что их, собственно, и видно-то не было. На лице моего начальника рот занимал не больше места, чем одна из глубоких морщин на его высоком лбу интеллектуала. Даже меньше — морщины все же длиннее.

— Ты, наверное, задаешься вопросом, зачем я тебя сдернул, да еще так надолго? — спросил Эсквайр.

Я внимательно посмотрел на него. Тот ли это момент, которого я давно жду, чтобы наконец выложить все начистоту? Но разве с Бородавочником можно поговорить по-человечески? Это же хитроумнейшая и сложнейшая шифровальная машина, где любая информация теряла первоначальный вид, многократно перекодировалась и возвращалась в виде, в котором прочитать ее было уже невозможно. Да и выражение лица моего куратора выдавало крайнее нежелание впускать в себя чужие проблемы и сомнения. Я уже говорил, у него как будто к верхней губе был навечно прилеплен кусочек говна, который он был обречен нюхать. Нет, этот блестящий знаток людей в качестве исповедника карьеры бы не сделал. Потому я молчал. Молчал и Бородавочник.

— Что скажешь? — первым не выдержал он.

Эсквайр уже понял, что я хочу поговорить не только о новом задании. Он не был уверен, хватит ли у меня духу. Но, если хватит, он от этого разговора уходить не собирался.

— Если честно, Виктор Михайлович, у меня к вам не один вопрос, — спокойно, не возбуждаясь, медленно артикулируя каждое слово, сказал я.

Бородавочник развел руками с видом человека, который готов слушать меня до утра, а когда кончится выпивка, он сам сгоняет в ближайший магазин за пивом. Но помогать мне провести неприятный разговор наводящими вопросами он не собирался.

Хорошо!

— Не знаю, надо ли мне напоминать вам свою биографию? — начал я. Бородавочник учтивым наклоном головы дал мне понять, что он с радостью выслушает все, что я сочту нужным ему напомнить. — Я работаю в Конторе больше двадцати лет. Из-за…

Я хотел сказать «из-за вас», но это было бы не только обидно, но и несправедливо.

— Из-за этого моего рода деятельности я потерял первую семью. Мне плевать, что пару раз в году я рискую жизнью. Более того! Поскольку с каждым разом увеличивается не число друзей, а число врагов, возможно, опаснее всего не операции, когда я начеку, а как раз мои самые обычные дни.

Эсквайр кивнул. Его только чуть перекосило, когда я сказал «Контора» — они все говорили «Служба» или, по старинке, «Комитет». Но с остальным он был согласен.

— Но это был мой выбор. Хотя в сорок три уже давно понимаешь, что в девятнадцать лет с выбором легко ошибиться.

Я сделал паузу. Бородавочник уже давно понял, о чем я собирался говорить. Возможно, он ухватил это с самого начала. Не исключено даже, что он этого разговора ожидал уже несколько лет, много лет. Человек не только умный, но и великодушный спросил бы в этом месте: «Ты что, хочешь выйти из игры?» Или сказать: «Я понимаю, ты устал». Но это мог бы сделать человек, который готов меня отпустить. А Эсквайр такого намерения не обнаруживал. Но и я не собирался поджимать хвост.

— Так вот, вопрос, которым я все чаще задаюсь, — продолжил я, — зачем я это делаю? Все это! Я уже давно другой человек, не тот мальчишка, которого заманили края за далеким горизонтом и жизнь, полная приключений. Если честно, я никогда в жизни, уже тогда, не собирался сражаться за торжество коммунистических идей, за классовую солидарность трудящихся и прочую чушь. Да в это никто и не верил! Никто из моих друзей в Конторе, — я специально опять сказал в «Конторе», — и вы, Виктор Михайлович, не верили! Не пытайтесь меня убеждать! Для этого нужно было быть идиотом.

Я все-таки завелся. Чего меня понесло в коммунистическую идеологию? Никогда со мной такого не было, я про нее давным-давно забыл. Наверное, это виски. Я и в самолете себе не отказывал: от Нью-Йорка до Стамбула с пересадкой в Париже двенадцать часов лета, потом еще три часа до Москвы. Выпил — поспал, выпил — поспал. «Чивас Ригал» явно заявлял, что он — лишний. Но мало ли кто там что заявляет! Я посмотрел на свой стакан, сделал еще глоток и уселся поудобнее в кресле, надеясь, что теперь и Бородавочник что-нибудь скажет.

— Ты не упомянул самое главное, — наконец произнес он. — Это ведь был такой арм-рестлинг. Они жали на нас — мы жали на них. Перестань мы работать, они бы уже давно припечатали нас к столу.

— Что и произошло в итоге, вам так не кажется?

Бородавочник вдохнул полной ноздрей аромат того, что виртуально прилепилось к его верхней губе.

— Мы проиграли один подход. Проиграем второй — нас надолго вычеркнут из высшей лиги.

— Но теперь же у нас одни ценности! По крайней мере, на словах. Не будем уточнять, что на самом деле мухлюют и те, и другие.

Эсквайр оттолкнул свое офисное кресло начальника с высокой кожаной спинкой и, развернувшись на колесиках, встал из-за стола. Он прошелся вдоль стены, где когда-то, я помню, висел портрет Дзержинского, набранный из ценных пород дерева. Какой-нибудь умелец из ГУЛАГа корпел долгими зимними вечерами! Потом оттуда с цветной фотографии улыбался Ельцин с поднятым в рот-фронтовском приветствии кулаком. В гражданских организациях Ельцин улыбался и махал рукой. Теперь этот дух дошел и до Конторы — на фотографии новый президент Путин шагал куда-то в рубашке, придерживая за петельку заброшенный на спину пиджак.

— Тебе приятно вести этот разговор? — раздраженно спросил Эсквайр. — Мне — нет. То, что ты думаешь, я знаю. То, что я могу тебе ответить, ты знаешь тоже. Стоит продолжать?

Теперь была моя очередь молчать. Что, в сущности, они могли со мной сделать? Сдать меня властям Штатов? Вряд ли! Да, меня упрячут в тюрьму до конца моих дней, но такие вещи замолчать невозможно. С ними никто больше не захочет работать! Что тогда? Не убьют же они меня, в конце концов!

— Ты уйдешь, я уйду! — Эсквайр тоже завелся, хотя вряд ли он пил последние двадцать часов. Я еще не видел его таким. — Уйдут все, кто задает себе вопрос, зачем нужно делать то или другое, если это не приносит выгоды им лично. Мы им уступим место, этим людям? Или троечникам, которые будут верить всему, о чем им говорят на совещаниях?

Я, видимо, давно не был на их совещаниях. Все это было из серии бус из ракушек. Нельзя посылать людей на оседание в другую страну и через двадцать лет считать, что на самом деле они до сих пор живут у себя на родине.

Эсквайр по-прежнему ходил между окном и дверью: пять шагов туда, пять — обратно. Брюки — на нем был его привычный добротный серый костюм — были ему длинноваты и чуть волочились по полу за каблуками.

— Ты хочешь выйти из игры?

Он все-таки сказал это. Я, по слабости характера, заранее заготовил формулировку типа: «Я хотел бы уйти в бессрочный отпуск». Или «долгосрочный», если разговор пойдет жесткий. Но тут не знаю, что на меня нашло.

— Да, Виктор Михайлович, я хочу выйти из игры, — старательно выговаривая каждое слово, произнес я.

Мы смотрели друг другу прямо в глаза. У Эсквайра есть отвратительная манера щуриться, когда он раздражен — я называю это Змеиный Глаз. Он пользуется этим приемом, как гремучая змея пользуется трещотками на хвосте. Странное дело, в данном случае прибегать к крайнему методу устрашения он не стал. Он просто считал с меня информацию — я надеюсь, что он увидел в моем взгляде прямоту, нежелание продолжать жизнь во лжи и непреклонную решимость настоять на своем, — и в течение нескольких секунд усваивал ее.

Знаете, что он сделал потом? Он улыбнулся. И улыбка эта была почти человеческая. Бородавочник вернулся в свое кресло и взялся за бутылку.

— Ты чего не пьешь?

Вы заметили уже, что Эсквайр говорит мне «ты», а я ему — «вы». Мне это не очень нравится. Как человек, усвоивший либеральные ценности, я не хочу учитывать ни тот факт, что он — генерал-лейтенант, а я всего лишь подполковник, ни что у него таких, как я, в подчинении — если в нашем случае можно говорить о подчинении — человек сорок, если не больше. Я успокаиваю свое самолюбие тем, что он все же лет на пятнадцать старше.

Несмотря на мои протесты, Бородавочник долил виски и мне, и себе. Без тоста, даже без традиционного жеста, означающего, что каждый пьет за здоровье другого, мы пригубили стаканы. Я снова остро почувствовал, что каждый глоток для меня уже давно лишний. Я не пьянел, просто тошнота подкатывала все ближе.

— Ты у матери своей остановишься?

Мама — отец мой давно умер — жила в небольшой уютной даче в Жуковке. Место считается — и реально стало — очень дорогим, но я со своими заработками могу позволить себе поселить ее с максимумом удобств. На мамином участке были сосны, за забором виднелась река, самолеты — что в Подмосковье большая редкость — над домом не летали. Главное, об этом позаботилась уже Контора, дача располагалась на территории поселка Совмина и прямым телефоном соединялась с медпунктом. Так что мама была там в полной безопасности.

— Ну хорошо. Поклон ей от меня передавай!

Теперь Бородавочник качнул перед моим носом бокалом — за мое или за ее, мамино, здоровье — и снова пригубил. И вот что я теперь должен думать? Он с легким сердцем отпускает меня на все четыре стороны? Или просьба моя настолько немыслима, что тут и говорить не о чем? Или просто: сменим пластинку, я тебя услышал, а серьезно поговорим в другой раз?

— Я вас не понял, Виктор Михайлович, — твердо сказал я. — Вы задали мне вопрос, я на него ответил. Теперь мне хотелось бы знать вашу реакцию.

— Моя реакция простая, — как-то нарочито вяло, растягивая слова, сказал Бородавочник. — Я в такой ситуации не в первый раз — и даже не в двадцать первый. Ты устал, у тебя кризис, может быть, материальные проблемы.

Тут он сделал паузу. Это был тонкий намек. Контора когда-то давно выдала мне деньги на создание турагентства в Нью-Йорке. Об их возврате, разумеется, речь никогда не шла — это было частью моего внедрения в Америке. Но точно так же никогда не поднимался и вопрос, на какие средства я участвовал в операциях, к которым меня привлекали. Только пару раз, когда агент заламывал очень большую цену, меня спросили, смогу ли я взять на себя эти расходы. Я делал это, даже когда суммы были для меня ощутимыми. Возможно, Бородавочник хотел понимать, не считаю ли я, что я уже давно Конторе ничего не должен, более того, финансировать ее операции мне надоело.

— Деньги здесь ни при чем, — отрезал я.

Я все-таки оставался русским. Американец ухватился бы за эту фразу и, я думаю, закрыл бы этот вопрос раз и навсегда.

— Ты не завербованный агент, на которого всегда можно нажать, если он начинает брыкаться, — миролюбиво продолжил Бородавочник. — Да и у нас, я надеюсь, сложились и личные отношения.

Эсквайр сделал паузу, рассчитывая на подтверждение с моей стороны. Я кивнул — мне действительно упрекнуть его самого было не в чем.

— Но я не хочу, чтобы ты что-то делал в качестве личного одолжения мне — это ясно. Что остается? Для людей, которые работают здесь, есть понятие «долг службы», и с ними такой разговор был бы вообще немыслимым. Но ты живешь там, и это многое меняет. Во всяком случае, для меня.

И здесь Бородавочник был прав. Для него правила игры еще существовали. Я в Конторе мало с кем общался помимо него, но это были молодые волки. А он все-таки — старая школа.

— И какое будет решение? — спросил я. Я из деликатности не хотел подчеркивать, что решение должно быть принято обеими сторонами.

— Решение принимать нам обоим, — произнес за меня Эсквайр и снова вдохнул воображаемый запах со своей верхней губы. — Поживи пару дней, недельку, сколько можешь, у себя на даче, а потом мы снова встретимся. Один вариант такой. Если ты принесешь мне служебную записку с описанием подозрений, что тебя в последнее время пасут, я завизирую ее, и мы тебя законсервируем на неопределенный срок.

— А другой вариант?

— А другой вариант: тебя никогда больше не будут просить сделать работу, для которой сгодится и кто-то другой. Но, поскольку я часто видел тебя в делах из серии «миссия невыполнима» и поскольку ты один из тех, кому я безусловно доверяю, я смогу обратиться к тебе, если для кого-то это будет вопрос жизни или смерти. Так будет честно?

Я видел Эсквайра в разных ситуациях. Но он всегда всех переигрывает.

4

В тишине возник, потом стал отчетливым ровный гул. Я открыл глаза. За окнами, без ставен и занавесок, была кромешная тьма. Электричества в Талукане не было, вероятно, еще со времен последнего коммунистического правителя Наджибуллы. В нашем гостевом доме с наступлением темноты на несколько часов запустили движок, чтобы постояльцы могли поесть, но потом выключили. На улицах, как мы успели заметить, между редкими уличными фонарями даже не осталось проводов. Шум усилился, не оставляя сомнений: над нашим домом пролетал вертолет. А Дед Мороз уверял меня, что у них вертолетам запрещено летать даже днем в условиях плохой видимости!

Я с сожалением снова закутал голову в капюшон куртки. Я надеялся, что за окнами уже посерело, и мне не придется лежать в ожидании хотя бы точечного отключения.

…Так вот, мы виделись с Эсквайром в среду. Пока меня везли на дачу на служебной машине — теперь у Конторы были не «Волги», а «вольво» — я успел пожалеть, что не воспользовался ситуацией и не поблагодарил его сразу за благородное согласие отпустить меня с миром.

Когда мы встречаемся с мамой, я как будто попадаю в кокон. Течение времени прекращается. Мы не виделись пару лет, но как будто я никуда не уезжал и мы расстались только утром. Вторая особенность — вот я вошел в эту дверь, а в следующую минуту я уже выходил из нее. А на самом деле между этими двумя моментами проходили дни, иногда неделя. Однако на этот раз отсчет времени все же был.

Итак, в среду я жалел, что не вышел из игры сразу. В четверг я укрепился в этом мнении и решил на следующий день позвонить Эсквайру. В пятницу утром его мобильный не отвечал, наверное, он был на очередном совещании. Днем я позвонил его помощнику — Бородавочника на месте не было. А к вечеру я уже не был так уверен в своем решении. Эсквайр говорил о вопросе жизни и смерти. Он имел в виду, что сейчас был как раз такой случай? Короче, перезванивать ему я не стал.

В выходные я Эсквайра решил не тревожить. Это из-за границы, во время операции мне приходилось нажимать пожарную кнопку, зная, что его поднимут из постели немедленно, хоть в четыре утра. Будучи в Москве, я признавал его право на личную жизнь. В субботу я думал, не будет ли мне скучно, если моя жизнь ограничится ее видимой и публичной стороной. Конечно, мне больше не придется вести двойную жизнь, врать Джессике, Бобби и всем остальным. Но готов ли я сойти с адреналина?

Еще я думал о ловкости, с которой Бородавочник провел разговор со мной. Сначала жесткость: «Ты знаешь, что я скажу, так что к чему продолжать разговор?» Потом апеллировал к моей сознательности: что, мы, отличники, должны оставить эту страну хищникам и троечникам? А потом вдруг сдал позиции: я тебя понимаю и хорошо к тебе отношусь, так что любое твое решение приму. Он знает, что благородство провоцирует благородство. Хитрый черт! Не исключено, что он всю пятницу бегал от меня, точно просчитав, что в этот день я буду склонен принять другое решение.

Но в воскресенье я позвонил к себе домой, якобы из Ашхабада. Джессика уже соскучилась, у нее начиналась депрессия, и она вылила на меня такой поток тепла, что я был готов завтра же вернуться в Нью-Йорк. На черта мне все это было нужно?! В моей жизни владельца турагентства с международной репутацией хватало и смены обстановки, и путешествий, и новых людей, и увлекательных приключений — и стрессов! Короче, я решил в понедельник прийти к Эсквайру и поставить на этом точку. Я сел и написал бумагу, о которой он говорил — ну, что мне кажется, что меня вот-вот накроет ФБР.

В понедельник утром Бородавочник откликнулся на мобильном и тут же выслал за мной свою «вольво». У него два кабинета — по крайней мере, насколько мне известно: в Лесу и в том конспиративном особняке в переулке возле Пречистенки. В Лесу я был всего один раз — там сложная пропускная система, да и тебя может увидеть слишком много посторонних глаз. Здесь же я перемещался по городу в машине с тонированными стеклами, заезжал во двор, скрытый сплошными воротами, и входил в дом, где меня встречал сам Эсквайр. Таким образом, меня видел только водитель.

Бородавочник был чем-то обеспокоен, возможно, куда-то спешил. Но — я уже знал это по своим предыдущим приездам в Москву — мои дела были для него в эти дни абсолютным приоритетом. Это не просто мое ощущение. Пару лет назад, когда мы сидели с ним в этой самой комнате на Пречистенке, ему позвонили по телефону, по вертушке. Судя по всему, это был адъютант кого-то очень важного, может быть, руководителя всей СВР. «Ну и что, что Кремль? — в какой-то момент раздраженно буркнул Эсквайр. — Чтобы отчитываться о работе, ее кому-то еще нужно делать!» И повесил трубку.

В этот мой приезд, похоже, сложное решение мы действительно принимали вдвоем, и Бородавочник тоже возвращался к нему мысленно все эти дни. Во всяком случае, его первыми словами были:

— Написал?

Я даже вздрогнул. От неожиданности я просто полез в карман и достал сложенную в четыре раза рукописную записку на пяти листах. В Конторе, видимо, чтобы не увольнять штатных графологов, они какие-то документы просят писать от руки. Эсквайр, легонько похлопав рукой по бумагам, лежавшим перед ним на столе, нащупал под одной из них свои очки, водрузил их на кончик носа и немедленно принялся читать.

— Где твоя ручка? — спросил он через пару минут. — Та, которой ты писал.

Я протянул ему свой «монблан». Бородавочник зачеркнул какую-то букву и, вернувшись на предыдущую страницу, поставил пару запятых — видимо, факультативных, но он все же о них помнил. Ручку мне он возвращать не стал. Раз уж она оказалась у него в руке, орудовать ею он стал все активнее. Я вспомнил, как он правил мои уже набранные на компьютере отчеты, когда я приезжал в Москву.

Дочитав последнюю страницу, Эсквайр снял очки и вернул мне ручку.

— Ну что, все изложено грамотно!

А говорят, хороших разводов не бывает! Я вздохнул с облегчением. Поживу еще недельку с мамой, а потом вернусь в Нью-Йорк. Бог с ним, с Кара-Кумом! У меня действительно были сомнения, можно ли гарантировать безопасность туристов в стране Туркмен-баши.

Но у Бородавочника для меня был еще один сюрприз.

— Но это-то дело мы с тобой провернем? — произнес он, подмигивая. Как если бы мы были два бывших одноклассника на рыбалке, собирающиеся выманить у соседа перемет за бутылку!

Я изумленно посмотрел на него.

— Это действительно вопрос жизни и смерти для многих, многих людей.

Я растерянно нашел глазами свою бумагу, лежащую поверх небольшой стопки документов.

— Я считал…

— Об этом мы договорились, и ты мое слово знаешь! — Бородавочник встал и снова стал выхаживать мимо фотографии Путина с пиджаком за левым плечом. — Я твоей цидуле приделаю ноги, и лети на все четыре стороны! Но это такое дело, что справиться с ним может только самый лучший. А у меня лучше тебя никого нет. Я правду говорю!

Ага, лесть! Лесть в том разговоре он еще не использовал. Думал, сукин сын, что, возможно, придется к нему вернуться! Сначала усыпил мою бдительность покорностью судьбе, а потом снова пошел в атаку.

— Давай я тебе расскажу, о чем идет речь, а дальше ты сам решай! — не давая мне времени прийти в себя, развил успех Бородавочник.

5

Но здесь мне надо опять обозначить исторический контекст, иначе не разберешься. После заключения Хасавьюртовских соглашений летом 1996-го между федеральными властями России и мятежной Чечней установилось хрупкое перемирие. Москва больше не пыталась навести порядок силой оружия. Она даже смирилась с тем, что, воспользовавшись затишьем, президент Масхадов и его окружение сделают все, чтобы закрепить фактическую независимость самопровозглашенной Республики Ичкерии. Однако окончание войны было на руку не только политикам. Это русские не могли больше приехать в Чечню — чеченцы перемещались по всей стране, как хотели. Возрождая вековые национальные традиции горцев, все больше молодых парней стали жить набегами на долины. Они угоняли скот в окрестных казацких станицах, но самым прибыльным бизнесом — после, разумеется, продажи добываемой там нефти, — стало похищение людей. По всей стране — не только на юге, но и в Поволжье, даже в столице — исчезали и простые труженики, которых потом продавали как рабскую рабочую силу, и состоятельные граждане, их дети или жены, за которых потом требовали выкуп.

Пару месяцев назад, в начале октября, в Ростове-на-Дону пропал генерал-майор Таиров, один из заместителей командующего Северокавказским военным округом. Он с женой и одиннадцатилетней дочерью поехал на своей машине на дачу, чтобы собрать последние яблоки. Больше их никто не видел, а «нива» генерала неделю спустя была обнаружена во дворе частного дома в одном из селений Ингушетии.

— И кто он такой, этот генерал? — спросил я.

Эсквайр вытащил ящик стола и положил передо мной две увеличенные фотографии с удостоверения. Как многие татары, Таиров был вполне славянской внешности: русые волосы, разрез глаз округлый, скулы только чуть выступают. Взгляд тяжелый, подбородок вперед, что выдает решимость. На самом деле на интеллигентного человека не похож — а я все-таки предпочитаю общаться с людьми своего подвида.

— Похож на боевого генерала, — нейтральным голосом сказал я: Бородавочник ждал моей реакции.

— Это точно! Бывший десантник. Таиров руководил разведывательными подразделениями и отрядами быстрого реагирования округа. Его люди почти с самого начала, с января 95-го, участвовали в чеченской кампании. Ну, когда стало ясно, что блиц-криг провалился. Поэтому, когда он пропал, в Москве сначала подумали, что генерала и его семью убили из кровной мести. Как я понял, если бы всех убитых в его операциях хоронили в одном месте, по этому кладбищу уже надо было бы проложить трамвайные линии.

— Это все в его личном деле?

Бородавочник усмехнулся:

— Это по агентурным данным. Слушай дальше! Мало того, что тел похищенных не обнаружили. Вскоре поступили сведения, что все они находятся в одном из горных аулов Веденского района Чечни. Но вот незадача, выкупа за них никто не требовал.

— Подождите, а мы-то здесь при чем? Пока это — чисто армейская история. Ну, может, с оттенком ГРУ.

— Все дело в Афганистане! Таиров воевал там дважды: в самом начале войны и, после окончания академии, в самом ее конце. Поэтому ГРУ обратилось за помощью к нам. У нас в Афганистане позиции остались посильнее, а это, как ты сейчас поймешь, важно.

Эсквайр замолчал. Он хотел быть уверен, что эта история меня заинтересовала. Но я пока не хотел прыгать в воду.

— Я слушаю вас, Виктор Михайлович, слушаю.

— Дальше! Это уже и по личному делу было понятно, но мы и свои справки навели. Этот Таиров был человеком очень изобретательным. Афганская война же странная была. В свой второй приезд он командовал воздушно-десантным полком, и он стал думать, как избежать лишних жертв среди своих солдат. И придумал: он стал выходить на командиров моджахедов, мы их тогда душманами называли. На того же Ахмад-шаха Масуда выходил. Он предлагал душманам перемирие на своем участке, с тем чтобы взяться вплотную за непримиримых, типа Гульбеддина Хекматияра. Ну, ты это должен хорошо знать, среди моджахедов уже давно шла внутренняя борьба: за контроль над территориями, за дележ трофейного оружия и особенно за кусок финансового пирога. Что-то из американской помощи, конечно, разворовывалось в Пакистане, но что-то доходило и до душманов. И Таиров, как человек восточный, научился этим соперничеством манипулировать. С успехом! Понятно, да?

Основную мысль я действительно уловил, но Бородавочник, когда он говорил сам, на мои интеллектуальные способности уже не полагался.

— Во-первых, — пояснил он, — перемирие с Таировым позволяет и полевым командирам сохранять своих бойцов и избегать разрушения кишлаков на контролируемой ими территории. А во-вторых, это дает им возможность разобраться с конкурентами. Душманы ведь не только соглашались сообщать сведения о численности и вооружении отрядов своих соперников, но и иногда даже помогали их уничтожить.

— Симпатичные ребята! И что, это все было официально?

— И да, и нет. — Эсквайр даже поднялся с кресла и стал опять прохаживаться по кабинету. — По принципу: делайте, как считаете нужным, но не дай бог, я об этом узнаю! За любую такую операцию совместно с противником легко можно было угодить под трибунал. Но, если ты помнишь, военная контрразведка находилась в структуре КГБ, а не в Министерстве обороны. Мы в Комитете, разумеется, про такую тактику знали, но считали ее разумной и вмешиваться не собирались. Но и для ГРУ в этом, разумеется, никакого секрета не было: они там сами были главными зачинщиками. Но все втихаря! Представляешь себе генералов в Москве, которые еще воевали с немцами? В их глазах это прямое предательство и сговор с врагом. А в самом Афганистане, повторяю, хотя в уставе такое не прописано, все закрывали на это глаза. И тем охотнее, что в том же полку Таирова — а он такой умный был не один — потери были в четыре раза меньше, чем в обычной части, а территорию он контролировал в два раза большую.

— Не поверю, что никто его не заложил.

— Испорченный ты, дружок, — вздохнул Бородавочник. — Конечно, заложили! Таирова, тогда еще полковника, срочно вызвали на Арбатскую площадь, и обратно в свою часть он уже не вернулся. Но под трибунал его не отдали, не успели отдать. Вывод советских войск из Афганистана стал делом решенным, и, чтобы сократить потери, военное руководство само пошло на переговоры с Масудом. В Панджшерском ущелье он был хозяином, так что прощальный салют был бы еще тот! В итоге с Масудом было заключено соглашение, и контингент вышел с территории Афганистана практически без потерь. Так что, по сути дела, правота полковника Таирова и таких, как он, была молчаливо признана. Но возвращать его из Дальневосточного округа, куда он был отправлен в ссылку, не стали.

Дальше я догадался.

— Пока мы не наступили на те же грабли в Чечне.

— С тобой неинтересно! Пока мы не наступили на те же грабли в Чечне. И тут вспомнили о командире-десантнике с уникальным опытом. «А где у нас, как там его звали?» — «Таиров, что ли?» — «Да хоть Дудаев! Сюда его». Таирова перевели в Ростов, дали ему звание генерала, квартиру и даже дачу. Но сам он дома почти не жил. А вот в Чечне это имя зазвучало очень быстро. С чеченцами проводить сепаратные переговоры тогда было сложно — народ думал, что воюет за свою независимость, а с народом, сам знаешь, как воевать. Но Таиров раскрыл другие местные особенности. Он стал играть по правилам чеченцев.

Эсквайр сел. Он явно не хотел вдаваться в детали, но я стараюсь таких случаев не упускать.

— Это как?

Бородавочник посмотрел на меня Змеиным Глазом, но я взгляд не отводил.

— Ну ладно, раз ты такой пытливый. В личном деле это, конечно, не отражено. Ну смотри, например. Федеральные войска окружают село и начинают его зачистку. Боевики идут на наших солдат в толпе мирных жителей, часто своих же родственников. Они буквально кладут стволы автоматов на плечи женщин и подростков и начинают вести огонь. Русские солдаты в ответ стрелять не решаются — ясно, что первыми полягут женщины и дети.

— И что Таиров?

— Таиров эту практику прекратил в приказном порядке. Стараться вести огонь прицельно, но стрелять до полного уничтожения противника.

Теперь я в упор посмотрел на Бородавочника. Тот пожал плечами: мол, мы с тобой под пулями не стояли. Стояли бы, может, тоже думали бы по-другому.

— Более того, при захвате заложников он в первую очередь находил родственников похитителей. Он привозил их к дому, где террористы держали оборону, ставил их отцов, братьев, племянников на колени и обещал расстреливать по одному каждый час.

— Если он играл по их правилам, то должен был не только обещать?

Бородавочник сморщил верхнюю губу. Если бы на ней действительно был кусочек говна, сейчас бы он вошел в его ноздрю.

— Похоже… Хотя наверняка не знаю! В любом случае, Таиров воевал с тем же коварством и цинизмом, что и сами чеченцы. Так что его имя внушало одновременно и страх, и ненависть, и уважение. Конечно, желающих рассчитаться с ним было полно, и от неминуемой смерти его спас генерал Лебедь, кстати, его бывший командир в Афганистане. Ну, ты знаешь? Он, с согласия Ельцина, подписал соглашение с Масхадовым. Это, конечно, был Акт о капитуляции России в чеченской кампании, но жизней это спасло много, включая жизнь Таирова. Он вернулся в Ростов, где и прожил более или менее спокойно два года вплоть до своего похищения.

— Мы бы вряд ли так долго говорили с вами о Таирове, если бы он уже был мертв, — предположил я.

— Конечно, — согласился Бородавочник. — Если бы это была месть, его бы убили сразу. Ну, наверное, не сразу. Сначала бы помучили и убили на его глазах жену и дочь, а потом и его бы подвергли какой-нибудь казни поизощреннее. Но, как нам удалось узнать, через три недели после похищения Таиров еще был жив. Более того, он с семьей жил не где-нибудь в подвале или в вырытой в земле яме, а в небольшом домике в горах. Зачем их там держали? Ведь и выкупа никто не потребовал. Чего тогда хотели от генерала? И кем были эти похитители? Может, ему во время войны в Чечне с кем-то все же удавалось договариваться? И о чем тогда надеялись договориться с Таировым на этот раз?

Я подумал.

— Ну вы же не думали отправить меня в Чечню, Виктор Михайлович? Там на меня полюбуется сто человек. После этого мне можно уже перебираться туда на постоянное жительство.

— Разумеется, нет. Ни у кого и в мыслях не было использовать тебя на своей территории. Просто мы теперь знаем, что в конце ноября, то есть буквально несколько недель назад, Таиров с семьей обнаружились в Афганистане. Не на территории Масуда — у талибов!

Здесь опять нужна историческая справка. После вывода советских войск в феврале 89-го, вопреки всем прогнозам, коммунистический режим ставленика Москвы Наджибуллы не рухнул. Более того, благодаря продолжавшимся советским поставкам он только укрепил свои позиции. Уход оккупантов склонил на его сторону умеренных, США сократили свою помощь моджахедам, и Наджибулла даже расширил контролируемую им территорию. Но в конце 91-го Советский Союз распался, а новая Россия, раскрывшая объятия Западу, спешила разорвать порочащий ее союз. Кончилось тем, что Москва отказалась даже не поставить бесплатно, а продать Афганистану бензин. Правительственная армия оказалась парализованной, и в апреле 92-го власть в стране перешла к моджахедам.

Победа принесла им и поражение. Хаос начался с Кабула. Пока обезображенный труп Наджибуллы качался на веревке на одном из проспектов столицы, в городе шли убийства и грабежи. Грабежи, ладно! В мусульманской стране, где дотронуться до чужой женщины было грехом, достойным смерти, были изнасилованы сотни афганок разного возраста, включая девочек-подростков. В отрядах умеренных, в том числе Масуда, дисциплины и порядка было больше, но и они не смогли противостоять анархии. Стычки между различными отрядами, чьи командиры делили между собой власть, быстро переросли в новую гражданскую войну. И тут появилась третья сила — талибы.

Само слово можно перевести как «семинаристы», студенты-богословы. Поддерживаемые Пакистаном, они быстро превратились сначала в хорошо экипированную армию, а затем и в политическую силу. Взывая к традиционным ценностям и обеспечивая безопасность жителей, они быстро распространили свою власть на большую часть территории Афганистана. Здесь, хвастались они, вы можете совершенно безопасно пройти пешком от Герата до Кандагара с чемоданом денег на голове. Это, наверное, и вправду было так — на территории талибов действовали законы шариата, и самые лихие головы давно валялись в песке. Противостоять людям, устанавливавшим порядок в уставшей от войны стране, было непросто. Хекматияр, чьи отряды и совершили самые громкие бесчинства, нашел убежище в Иране, президент Раббани и Масуд укрылись на своих землях на севере страны. Они считали талибов, финансируемых Пакистаном, марионетками, такими же, какими были режимы Кармаля и Наджибуллы. А армию талибов, почти исключительно пуштунов, в которой действительно служило множество пакистанских офицеров, — оккупантами. Священная война продолжалась.

Ясно, что в этих условиях, если бы в решительном генерале Таирове нуждался Масуд, он мог просто попросить об этом правительство Ельцина. С талибами же у России отношений не было никаких. Более того, было известно, что в лагерях на их территории готовились чеченские боевики: разведчики, снайперы, подрывники. Вот здесь опыту генерала Таирова нашлось бы применение. Как вместе с чеченцами против России, так и вместе с талибами против Северного альянса. Похищенный специалист по тайным операциям прекрасно знал людей в каждом из этих лагерей. Ну, разве что с талибами ему только предстояло познакомиться.

— Вы думаете, Таиров пойдет на сотрудничество? — спросил я.

— Мы не знаем, какие у талибов будут аргументы. — Эсквайр говорил теперь тоном, каким обсуждается типовая ситуация из учебника. Наверное, решил, что я у него уже на крючке. — Когда человека похищают с женой и с ребенком, рычагов давления больше.

— А что думают его сослуживцы?

Хотя почему эта история, сама по себе увлекательная, должна меня интересовать?

— Они возможное предательство со стороны Таирова исключают полностью. Даже против Масуда, не говоря уже о помощи чеченцам. С их точки зрения, необходимо подготовить классическую операцию по спасению похищенных. Да и я, изучив профиль Таирова, не думаю, что такого человека можно заставить сотрудничать силой. Так что я склонен согласиться: мы готовим операцию по спасению людей. Нашего генерала, его жены, дочки…

Дочки! Знает, гад, что для меня это больная тема.

— Какими силами?

Опять меня за язык потянуло. Какое мое дело?

— Спецоперация на чужой территории. Спецназ, вертолеты, ручные гранатометы, приборы ночного видения, снайперы — все это. Нам только важно знать, где именно его держат, как охраняют, получить карту местности, планы помещений.

— И как, по-вашему, все это можно достать?

— Ну, у нас есть ряд соображений…

Бородавочник замолчал, уставившись на меня рыбьим взглядом. Что он означал, мне было понятно: излагать эти соображения имело смысл лишь человеку, который был в деле.

— Вы собираетесь забросить меня к талибам? — спросил я.

Не знаю, почему спросил. Как если бы я уже согласился на это задание. Но Бородавочник и взглядом не отметил это изменение в расстановке сил.

— Нет, там каждый человек на виду. Но в плен к Масуду попал один наш агент, воюющий сейчас на стороне талибов. Он должен знать, где находится Таиров.

— Кто он такой?

Эсквайр посмотрел на меня тем же рыбьим взглядом.

— Хорошо. Раз речь идет о спасении людей, я с вами, — сказал я.

Знаете, что я вам скажу? Кардинальные решения нужно принимать в одиночестве и только по бумагам. Существует магия общения. В физическом контакте с другим человеком чужая воля перетекает в тебя. Для этого не нужен гипноз — я, кстати, совершенно этому не подвержен, об меня обломали зубы лучшие специалисты Конторы. Самое страшное оружие — это, со стороны одного, разумное убеждение, веские доводы, логика. И, со стороны другого, эмпатия, способность сострадать, поставить себя на место другого человека, оказавшегося в беде. Это гремучая смесь, способная разъесть самую стальную решимость.

— Тогда снимай пиджак, будем работать.

Кабинет Бородавочника действительно был перетоплен.

6

Мы просидели с Эсквайром целый день, и еще один. По прошествии этого времени мне казалось, что мы обговорили уже все, и теперь топчемся на месте. Мне нужно будет прилететь в Афганистан, чтобы обнаружить, что мы не подумали об одном очень существенном моменте. Но об этом потом. Что я узнал в Москве.

Нашего человека у талибов звали Хаким, Хаким Касем. Он был завербован еще во время учебы в Англии и, поскольку работал за вознаграждение, считался отличным агентом. Учитывая его алчность — он был выходцем из самых низов общества и всего должен был добиваться сам, — в Конторе были уверены и в его лояльности, и в его эффективности. Хаким был военным разведчиком, прикомандированным к аппарату пакистанского советника при самом лидере талибов мулле Омаре. И, раз боевыми действиями «семинаристов» руководили пакистанцы, скорее всего, Хаким был в курсе тайной операции по похищению генерала Таирова. Месяц назад, накануне перемирия на время Рамадана, Хаким поехал с инспекционной поездкой в провинцию Тахар. Неизвестно, каким образом, но он оказался в плену у моджахедов Масуда. Как объяснили знающие эти места люди, возможно, в лабиринте дорог, проездов и троп среди холмов их джип случайно оказался за линией фронта. В перестрелке двое талибов были убиты, но еще две недели назад человек по имени Хаким Касем точно находился в тюрьме города Талукана.

— И как я могу оказаться в той же тюрьме, в той же камере? — невинно спросил я.

Не на того напал!

— Если бы мы знали как, мы могли бы послать кого-то другого, — в тон мне ответил Эсквайр.

Версия о съемочной группе российского телевидения была у них уже проработана. Они даже знали, кого именно надо послать вместе со мной — людей, не имевших никакого отношения к Конторе и никакого понятия, кто я такой и зачем на самом деле мы летим в Афганистан. Это называется «использовать втемную». Версию о том, что я якобы давно эмигрировал в Германию, придумал я — предвидел долгие застолья и неожиданные повороты разговоров.

Как мне попасть в тюрьму, мы так и не придумали. Да это и было невозможно! Я имею в виду, невозможно придумать заранее и так же невозможно попасть. Я, конечно, приложу для этого все силы — иначе зачем было лететь в Афганистан? Но большим оптимистом я не был.

Так мы работали два дня и, казалось бы, все проговорили. Потом — мы встречались все в том же особняке на Пречистенке — мы как-то проголодались, и нам принесли обед из соседнего грузинского ресторана, еще дымящийся, когда с блюд снимали закрывавшие их тарелки. И вот, между лобио и джонджоли, за бокалом отличного янтарного «тибаани» Бородавочник вдруг сообщил мне, что в Афганистане ждет своей очереди и вторая проблема. Он сделал это походя, типа: «Раз идешь на почту, захвати и мои письма!» Я хорошо знаю эту его манеру. Это задание было еще более невыполнимым, чем первое.

В Панджшерском ущелье было месторождение изумрудов, которое обеспечивало финансовую независимость Масуда еще со времен советской оккупации. Так вот, несколько лет назад там был найден один из самых крупных изумрудов в мире, получивший имя «Слеза дракона».

— Значит, — Эсквайр уткнулся в лежащую на столе справку, — камень действительно по форме походит на каплю, а размером — с гусиное яйцо. Есть, конечно, изумруды крупнее — «Патриция», изумруд герцога Девонширского, ну, тебе это все не нужно… Что еще? Да, но «Слеза дракона» уникальна по своей чистоте и цвету: темно-зеленому, цвету свекольных листьев. Так… Это не нужно! Вот! Изумруд огранили в Бомбее, в результате чего, учитывая удлиненную форму, камень приобрел голубоватый оттенок. Считается, что изумруд приносит счастье только безграмотному человеку, а людям образованным особой радости не подарит. Этот камень не выносит неискренности. На лжецов он навлекает не только несчастья, но и болезни. Зато людей чистых оберегает от всякой заразы и бессонницы. В общем, дальше полная чушь! Кто эту справку писал?

Последние фразы Бородавочник произносил уже с издевкой, как бы приглашая меня полюбоваться на глупость своих подчиненных.

— Что важно, — Эсквайр вернулся к своему обычному тону и завершил по памяти, — несмотря на многочисленные предложения приобрести уникальный камень, он по-прежнему находится в распоряжении Масуда.

Понятно, зачем Бородавочник так долго читал мне справку — отвлекающий маневр. Но я его уже достаточно изучил и от сути не отвлекся. Какая суть? Вам нравится, когда вас используют? Мне — нет!

— Ну а изумруд-то нам зачем? — раздраженно спросил я. — Ему что, тоже грозит смерть?

Бородавочник смешался. Нужно знать этого человека, у которого на все случаи жизни заготовлен ответ. Ответ-то у него, разумеется, был — не было внутренней уверенности.

— Этот камень очень хочет заполучить один… Ну, в общем, национальность для тебя не важна — принц. За любые деньги!

— Ну и пусть купит!

— Изумруд не продается. Пока, во всяком случае. А нам от этого принца очень нужна одна услуга.

— Подождите…

Я от изумления даже расхохотался.

— Подождите, вы хотите, чтобы я, усыпляя бдительность моджахедов, непонятно как проник в камеру пленника Масуда, получил от него сведения и доставил их в Москву. А мимоходом разузнал, где Масуд хранит свое сокровище, и, попирая законы гостеприимства, выкрал его для вас. То есть если меня не разоблачат и не расстреляют как шпиона, чтобы у моджахедов оставался шанс отрубить мне руку, или голову, или и то и другое как вору. Так получается?

Я продекламировал весь этот длинный пассаж, как хороший актер: не торопясь, четко выговаривая каждое слово и расставляя паузы в самых выигрышных местах.

— Пако!

Смотри-ка, Эсквайр, оказывается, помнил мое имя, пусть и не настоящее. Он никогда не называет меня так, но, получается, помнит.

— Пако! Я не могу всего тебе сказать — даже тебе. Но поверь мне, что этот камень для нас не менее важен, чем генерал Таиров. Ты что думаешь, я не понимаю, насколько ничтожны твои шансы встретиться с этим Хакимом? Не получится, мы попробуем что-то еще — не похоже, что Таирова со дня на день могут убить.

Тут Бородавочник, видимо, решил, что расхолаживать меня все же не стоит, и подправил траекторию.

— Хотя что мы еще можем попробовать? Ума не приложу. Сам понимаешь, какая это страна. Афганистан — не Сочи. Честно тебе говорю, у нас до сих пор нет ни одного альтернативного варианта — ну, реального. Но по крайней мере генерал еще жив. А изумруд, если бы тебе удалось его заполучить, возможно, спасет сотни жизней!

Вот он что теперь придумал, гений-манипулятор! Раз я ради чужой жизни готов рискнуть своей, отныне денежной единицей в наших расчетах будут исключительно человеческие жизни. Изумруд — сотни жизней, обезвреженная партия взрывчатки — тысячи, аналитическая справка ЦРУ — поменьше, но все же две-три-то точно стоит!

— Виктор Михайлович, но ведь этот изумруд не лежит у Масуда на столе в качестве пресс-папье. И, боюсь, мне за красивые глазки его никто не подарит. Его кто-то охраняет, наверняка не один человек. А у меня денег на соответствующий бакшиш нет.

— А их ни у кого нет! Ни у Службы, ни у правительства. Мы пробовали обменять камень у Масуда на танки и вертолеты — он отказался. Здесь нужно придумать что-то другое. Я в безвыходном положении. Правда! Вся надежда на тебя.

Я молча уставился на Бородавочника: даже у откровенной лести есть пределы.

— Ну прости, — согласился тот. — Это было грубо. Не достойно ни тебя, ни меня. Просто я правда в безвыходном положении.

Знаете, что я вдруг понял? Когда мы встретились тогда, в понедельник утром — ну, когда я приехал к нему подписать свою вольную, — Бородавочник был обеспокоенным не из-за того, что ему куда-то надо было ехать. Он не знал, чем кончится разговор со мной и как убедить меня взяться за это дело. У него, похоже, и вправду не было под рукой никого, кто бы, по его мнению, мог выполнить хотя бы одно задание — и вернуться домой живым. Потому что в противном случае вся затея теряла какой бы то ни было смысл.

7

Почему мне не пришло в голову взять с собой спальный мешок? Почему это не пришло в голову тем, кто нас посылал? А ведь меня перед отъездом инструктировал человек, который провел в Афганистане шесть зим из десяти. Наверное, в армейских палатках печки все же были не из жести.

Может, у масудовских ребят есть спальники? Надо поговорить утром с нашим улыбчивым контрразведчиком Фаруком или кто там с нами будет заниматься.

Я высунул нос и с надеждой посмотрел в сторону окон. Нет, та же непроглядная мгла. Отодвинув край куртки, я нажал кнопку на своих электронных часах: десять минут пятого. Я, как всегда, улетел из Штатов, имея на запястье свой «патек филипп» 1952 года стоимостью полмиллиона долларов. Я вовсе не так богат, и это, наверное, самая дорогая вещь у нас с Джессикой. Просто я ношу на руке этот подарок одного друга-магната, когда отправляюсь на важные деловые встречи, а потом несусь в аэропорт и забываю оставить их в банковской ячейке. Хорошо, что на этот раз я ехал на операцию через Москву и смог оставить семейное сокровище у мамы. А чтобы не оставаться вообще без часов, я попросил помощника Эсквайра купить мне что-нибудь попроще. Он купил мне в переходе метро электронные «касио» за 28 долларов в пересчете с рублей. И знаете что? Они ходят не хуже!

Я прислушался. Мои оба бойца спали: Илья с клокочущим присвистом, Димыч — ровным шелестящим звуком. Йоги — я когда-то этим интересовался немного — сравнивают такой звук с пролетающим рядом шмелем. Я закутался поплотнее в одеяло. Что, все афганцы ворочаются сейчас на подстилках, стараясь заснуть в своих морозильных камерах? Или они спят в шерстяных балахонах с пакулями на голове?

Я усмехнулся. «Духи»! Наш вертолет коснулся колесами земли — по своей воле, а не так, как это чуть не случилось минут за двадцать до того. Еще вращались винты, когда в поток воздуха влетела стайка кричавших и смеявшихся ребятишек, наслаждавшихся тем, как ветер треплет их волосы и одежду. А потом со всех сторон появились «духи». Так наши солдаты прозвали своих противников, которых в течение почти всей войны официально звали «душманы», то есть враги. С первого контакта с ними я понял, насколько это прозвище было точным. «Духи» появлялись ниоткуда, из воздуха — худые бесплотные тени в одинаковых коричневых и черных чапанах и пакулях, бородатые, многие с «калашниковым» на плече. Они хватали вещи, которые выгружались из вертолета, и тут же исчезали в никуда. С ужасом мы обнаружили, что точно таким же образом стала выгружаться и пропадать наша аппаратура.

Илья — мы уже стояли на земле — подбежал к Фаруку, единственному человеку, которого мы здесь знали. Объясниться он пытался по-русски, руками дублируя смысл происходящего. Я впервые слышал от него столь длинную речь.

— Е-мое! Кто это такие налетели? Фарук, слышь, куда они наши вещи-то расхватали?

Фарука его судорожная пантомима искренне забавляла, и отвечать он не спешил.

— Успокой его, — сказал он мне по-английски. Напомню, русского Фарук официально не понимал, но при мимике Ильи этого и не требовалось. — Это наши люди. Они отвезут вас в гостевой дом, где вы будете жить.

— Ничего не пропадет? Ты уверен?

— Ничего не пропадет, — заверил Фарук. — Вы гости Масуда, и все это знают.

Он подвел нас к забрызганной грязью «тойоте», стоящей у края поля. В ней был обычный, на пять человек, салон, а сзади — небольшой кузов. В Штатах такие пикапы — любимая машина жителей сельской местности. В кузове уже сидело трое «духов» — как раз на нашей аппаратуре, наполовину скрытой под длинными полами их чапанов.

Илья, не церемонясь, стал передвигать их ноги и пересчитывать места: камера, штатив, тубус со светом, сумка с аккумуляторами и зарядником, сумка с кассетами и всякими мелочами. Имущество было на месте. Мы подбросали в кузов свои вещи — мой чемоданчик на колесиках, маленький, с такими пускают в салон самолета, и две дорожные сумки ребят — и сели в салон.

— Я не могу поехать с вами, — сказал, прощаясь, Фарук. — Вас отвезут в дом, где вы будете жить, разместят и покормят. Боюсь, там говорят только на дари. Ну ничего, как-нибудь разберетесь. Я постараюсь найти переводчика с английским и сразу пришлю его вам.

Сомнений не было: его вся эта ситуация очень забавляла. Но не подло! Он просто осознавал, насколько нам будет сложно ориентироваться в этом новом мире, и ему было интересно, удастся ли нам выйти из этого испытания с честью. Фарук был мужчиной, уже прошедшим обряд посвящения, а мы в его глазах — юношами, кому этот обряд еще только предстоял.

Мне не нравится, когда ко мне относятся снисходительно.

— А где мы можем снимать? — строго спросил я.

— Зачем вам сейчас снимать? Отдохните, осмотритесь, а завтра будет переводчик, и начнете.

— Нет-нет, у нас слишком мало времени! Я бы хотел все светлое время суток что-то делать.

Фарук рассмеялся. У него был веселый нрав, и вообще весь он излучал здоровье и уверенность в себе. Волосы у него были густые, толстые, помытые хорошим шампунем, зубы — ровные и белые, глаза светились. Нет, он, в сущности, был неплохим парнем, только его искренне забавляли иностранцы, еще не понявшие, в какую передрягу они попали.

— Хорошо! Вы можете снимать, где хотите. В городе безопасно. У меня только две просьбы: за город не выезжать и с наступлением сумерек возвращаться домой.

— Замечательно! А эта машина останется с нами? Мы заплатим.

Фарук покачал головой:

— К сожалению, нет. С машиной вообще у вас будет проблема. Еще с бензином проблема, с электричеством будет проблема. Я попытаюсь вам помочь. Главное, найти вам переводчика.

— Темнеет в шесть. С шести мы дома и ждем его.

— Хорошо!

Фарук дождался, пока я сел в машину рядом с водителем, и захлопнул за мной дверцу. Стекло было опущено.

— Да, и еще одно. Ходите вместе, не разбредайтесь по одному. Вы — люди заметные, и так вас всегда будет легко найти.

…Ворочаясь на промерзшей веранде, я перебирал в уме причины, по которым мои два задания стали казаться мне еще более неосуществимыми. Страхи же ведут ночной образ жизни! Во-первых, я всюду должен буду таскать за собой Илью и Димыча. Как прикрытие они были очень удобны. Но дураками они, по крайней мере Димыч, не были. Я, конечно, буду стараться придумывать какие-то легенды. Однако предусмотреть все ситуации невозможно, и рано или поздно они могут сообразить, что меня интересуют не только съемки. Они думают, что я — немецкий журналист. Сколько времени понадобится им, чтобы решить, что я на самом деле — немецкий шпион?

Это раз. Вторая проблема — язык. Это была настоящая катастрофа! Почему мне не пришло в голову, что без переводчика в Афганистане все мои действия будут в сто раз сложнее? Я знаю почему: я все-таки говорю на шести разных языках, и этого мне хватало, в какой бы стране я ни оказался. Самонадеянность и беспечность! Но почему это не пришло в голову Эсквайру? Возможно, объяснение очень простое — по той же причине. Конечно же, вместо бесполезного и для съемок, и для моих заданий Димыча мне в напарники должны были дать нашего сотрудника. Человека, знающего Афганистан, возможно даже, тоже повоевавшего здесь, прошедшего специальную подготовку и, главное, говорящего хотя бы на дари, но лучше также и на пушту. Без языка я был как без рук.

Ну вот простой пример. Мы выгрузили вещи в гостевом доме, взяли камеру и вышли в город. Похоже, европейцев здесь не видели уже годы. Прохожие застывали на месте, не стесняясь, выпучивали на нас глаза и провожали взглядом, пока мы не оказывались к ним спиной. Хотя, возможно, и дальше, пока мы не исчезали из виду — мы не оборачивались. Стоявшие у порога своих домов кому-то кричали во двор, и на улицу посмотреть на диковину выбегали и дети — обоих полов, и взрослые — разумеется, только мужчины.

Это был праздник, наш приезд! Подкрепляя это впечатление, по улице время от времени проезжали конные пролетки с бубенцами, весело украшенные красными бумажными розами. Все было в цветах: край закрывавшего колени пассажиров кожаного верха, оглобли, хомут, а над головой лошади покачивался в такт цоканью копыт панаш с золотой звездой.

Мы прошли квартал в сторону центра и оказались на большой улице, где была пара магазинчиков, сколоченных из фанеры с кусками целлофана вместо дверей. Колонны поставленных друг на друга консервных банок разных форм и размеров, горка апельсинов, еще одна — яблок, сплошь покрытых коричневыми пятнами, то ли от мороза, то ли от долгого лежания. Рядом работал лудильщик, латавший чайник с длинным, причудливо изогнутым носиком. Еще чуть дальше совсем молоденький подмастерье чеканил точно такой же новый чайник. А вокруг стояла праздная толпа мужчин и ребятишек. Знаете, что первое бросается в глаза в Афганистане? Обувь. Вокруг нас все люди без исключения носили галоши на босу ногу.

Увидев, что мы начали снимать, толпа стала плотнее. Каждый старался обратить на себя внимание и попасть в кадр. Дети, гримасничая, высовывая язык, растопыривая пальцы, подпрыгивали, чтобы оказаться перед объективом. Взрослые заходили с флангов. А я не мог сказать им самой простой вещи. Например, «пожалуйста». В смысле, пожалуйста, не мешайте!

Я попытался разговаривать с толпой на смеси русского и английского, надеясь больше на язык жестов и интонации.

— Друзья! Ну, друзья мои! Зачем вы сюда лезете? Вы, вы, я вас имею в виду! Вы же видите, мы работаем. Нет-нет, а вы как раз не уходите! — Это был роскошный старик с седой бородой и винтовкой за плечом, с которой его дед в прошлом веке воевал с англичанами. — Сидите, как сидели! И винтовку свою поставьте, как она была. Да-да, вот так! Ну а ты-то зачем сюда прилез? Друг мой! — Я, свято веря в язык интонаций и жестов, старался быть максимально вежливым. — Дедушка просто сидит и курит. А ты-то зачем нам нужен — чтобы ковырять в носу и глазеть в камеру?

Все было бесполезно! Едва я расчищал узкий сегмент перед объективом и заходил за оператора, чтобы не попасть в кадр самому, свободное пространство в считаные секунды захватывалось людьми. Так в заросшем пруду ряска тут же затягивает круг воды от брошенного камня. Я призывно посмотрел на Димыча.

— Ты хоть знаешь пару ключевых слов, чтобы прекратить этот цирк? Типа, разойдитесь, дайте нам работать.

Но Димыч, с тех самых пор, как мы чуть не грохнулись с вертолетом, как-то притих.

— Я слов не так много знаю. А те, которые знаю, контакт с населением наладить не помогут.

Нужен был переводчик. С его помощью я составлю себе словарик самых необходимых слов, штук пятьдесят. Я пожалел, что не позаботился об этом в Москве или в Душанбе. Надо ли уточнять, что, несмотря на обещание легкомысленного контрразведчика Фарука, вечером никто так и не появился?

Попросить помочь нам Малека? Ну, того хирурга, который летел с нами в вертолете? Он сказал, что живет на территории городской больницы. Русский у него великолепный. Но будет ли у него время, чтобы заниматься не больными, а нами? Конечно же, нет.

Новая мысль опять заставила меня поискать более удобное положение на твердой лежанке. Но даже если у нас появится переводчик, как это поможет мне связаться с пленным пакистанским офицером и найти «Слезу дракона»? Я впервые понял, насколько языки все-таки облегчают существование. Впервые в жизни я оказался беспомощным, немым, глухим, со связанными руками и ногами. И, самое ужасное, переводчик был для меня одновременно необходимостью и помехой. В одной ситуации я не мог ничего сделать без него, а в другой — я ничего не мог сделать при нем.

В следующее мгновение я реально подскочил на своем матрасе. За окном, безо всякого предупреждения, в мощном громкоговорителе раздался голос муэдзина: «Аллаху акбар!» Я часто бываю в мусульманских странах, и это удовольствие от соседства с мечетью — а где их нет? — мне хорошо знакомо. Хотя мы и слышали вчера призыв на вечернюю молитву, такой же, по громкоговорителю, подобного эффекта я все равно не ожидал. В стране, где нет электричества и дома освещаются с помощью движков, муэдзин должен был бы петь не с кассеты, а поднявшись на верхушку минарета, живым голосом, на худой конец, в рупор. Я посмотрел на окна — за ними уже начало сереть.

— Аллаху акбар!

Призыв к молитве продолжался, и мои бойцы проснулись.

— А-а-а-а, — зевая, протянул Илья. Он вытащил из-под одеяла руки с задравшимися рукавами куртки и тут же спрятал их обратно. — Е-мое, ну и колотун!

Я с радостью сел на матрасе. За всю ночь мне не удалось сомкнуть глаз ни на миг. Но вот она закончилась, и все, что угодно, было лучше, чем эти ворочания в промерзшей постели.

В комнате вспыхнул свет — в гостинице включили движок, чтобы люди могли заправиться в последний раз перед длинным днем поста.

Из-под груды верхней одежды, которую, укладываясь, он предусмотрительно забросил на себя, выбирался Димыч.

— Паш, а ты вот это используешь в передаче? Ну, муэдзина?

— Наверное! Да, неплохо это будет потом записать, только с самого начала.

Я представил себе, как призыв к молитве будил во время войны тысячи русских. Да не только во время войны! И до вторжения сотни специалистов просыпались под эти звуки в таких вот маленьких городках, где гарнизонов не было, а местная власть была представлена едва ли десятком чиновников. А в этом «Аллаху акбар!» было напоминание о том, что они оказались в мире, таком же чужом и таком же враждебном, как подземный или подводный. Вечерняя молитва говорила им, как и нам вчера, что наступала ночь, во время которой все может произойти. Утренняя напоминала, что, хотя они по-прежнему живы, начинается день, еще один день в стране, в которую они приехали напрасно. Ну, по крайней мере, такие у меня были мысли в связи с этим.

Но, похоже, интуиция меня не обманывала.

— Ты действительно думаешь, что твою передачу покажут и по нашему телевидению? — спросил Димыч.

— Я надеюсь.

— Это хорошо! Сколько наших прошло через Афганистан? Больше миллиона? Тогда, когда они услышат это, — песнь муэдзина за окнами продолжалась, — у миллиона человек сожмет яйца.

Я посмотрел на него. Димыч кивнул и добавил:

— Как у меня яйца сжало, когда мы вылезли из вертолета. И до сих пор не разжимает.

Ночь вторая

1

Знаете, почему еще мне жалко расставаться со своей тайной жизнью? Ну, почему я не воспользовался случаем, когда Эсквайр был готов отпустить меня на свободу? Во время операций, каждая из которых, по сути дела, вопрос жизни и смерти — не для тебя, так для кого-то другого — ты приобретаешь совсем другой человеческий опыт. В обычной жизни, как на ярком солнце, ты постоянно щуришься и всего не замечаешь. Ты начинаешь видеть людей, когда вас накрывает тенью крыло смерти. Для Димыча это была та, давняя тень смерти, которая пару лет повитала над ним и отпустила. Но достаточно было ему вернуться в Афганистан, как она накрыла его вновь. Это была психодрама, и я стал ее свидетелем. Димыч был не в состоянии держать свои переживания внутри себя.

— Видишь вон тот дом?

Мы вышли снимать. Еще не окончательно рассвело, и все вокруг было залито ровным отраженным светом. Красок было немного: бурые деревья с голыми ветвями, цвета темной охры земля под ногами, того же оттенка вспаханные поля и мазаные стены. Над плоской крышей дома столбиком поднимался дым из печи.

— Вот тебя так же растолкают утром, привезут на вертушке в аул, а из такого дома стреляют, — продолжал Димыч. Губы у него пересохли, он облизнул их. — И тебе надо добраться до него и перебить всех духов, которые там засели.

Я смотрел на дом. До него было метров сто: дорога, открытая пашня, с трех сторон обрытая глубокими арыками, рядок редких тополей по краю участка.

— И часто так приходилось?

— На совсем открытой местности, как вот эта, раза два в неделю. Трое из четырех наших погибших полегли именно так.

— Эй, вы у меня в кадре, — проворчал Илья.

Он снимал. Было еще слишком рано, чтобы местные жители успели населить пейзаж, и мы этим пользовались.

Со съемок нас увел Хан-ага. Это был диковатый, постоянно насупленный мальчик лет двенадцати, некрасивый и сам по себе, и из-за переходного возраста. Он тоже, как и Хусаин, прислуживал нам: утром растопил печку и принес завтрак. Хан-ага даже пытался прибрать наши вещи, но мы его остановили. Сейчас он прибежал за нами, потому что к нам пришли гости.

Я надеялся встретить нашего душанбинского знакомого Фарука, но нет. Это были два молодых, лет по двадцать пять, парня. Оба, с грехом пополам, говорили по-английски.

Один из них был пресс-секретарем Масуда, его звали Асим. Он был улыбчивым, легким, без той тупой и заносчивой многозначительности, которая на Востоке так раздражает в мужчинах, особенно наделенных какими-либо полномочиями. Он подтвердил, что Масуд обязательно встретится с нами. Я попросил, чтобы мы могли провести с ним целый день в разъездах. Я видел кадры французского телевидения, где Масуд сам сидел за рулем джипа, и мне хотелось снять нечто подобное. На это Асим скорчил смешную гримасу — он сомневался, что все выйдет так уж замечательно. Но интервью мы получим, это точно!

У меня была еще одна просьба. Мне в Конторе выдали карточку прессы одного из российских телеканалов. На ней была моя фотография, но все надписи были на русском и английском. Я не был уверен, что люди, которые захотят проверить у нас документы, читают на этих языках. Не мог ли Асим оформить какую-то бумагу от Масуда, чтобы все понимали, что мы здесь работаем с ведома и по приглашению властей? Асим заверил, что это просто, и к вечеру такая бумага у меня будет.

Вторым парнем был наш будущий переводчик. Он мне не понравился сразу. У Хабиба было круглое, одутловатое, несмотря на несомненную молодость, лицо и постоянно бегающие масляные глазки. К сожалению, Асим тут же откланялся, и мы остались с ним.

Хабиб уже пару раз работал с иностранными корреспондентами и прекрасно понимал, в каких вопросах мы полностью оказывались в его власти. Он сразу заговорил про оплату.

— Мне платят сто долларов в день, — заявил он.

— Сколько-сколько? — не поверил я.

— Сто! Сто долларов в день. Снимаете вы или нет.

Коллеги заметили мое замешательство. А слово «доллар» интернационально.

— Сколько он хочет, сто долларов? — спросил Илья.

— В день.

— Он что, утром с печки упал? Весь этот город не стоит ста долларов, со всеми своими товарами и магазинами, — справедливо заметил Димыч.

Я счел аргумент достаточно убедительным и пересказал его Хабибу.

— Сто долларов, — непреклонно повторил он.

— Ну, мы тогда поищем кого-нибудь еще, — так же непреклонно сказал я.

Я, разумеется, был в состоянии платить ему по сто долларов в день. Но я не люблю чувствовать себя лохом. Да и это наверняка выглядело бы подозрительно.

— Вы не сможете найти никого другого, — заявил Хабиб. — По-английски здесь никто больше не говорит.

— Это мы посмотрим! Да и кто-нибудь наверняка учился в Союзе и говорит по-русски.

Хабиб торжествующе улыбнулся кривой улыбкой.

— Никому другому не разрешат с вами работать. Вы хотите снимать Масуда? На территорию его штаба не пустят никого чужого.

— Я знаю, что Масуд прекрасно говорит по-французски, так что я справлюсь вообще без переводчика.

— Вы не можете быть здесь вообще без переводчика.

По тону, каким это было сказано, я наконец понял, на чем основывалась наглость Хабиба. Его к нам приставили, и мы заплатим за его услуги ту цену, которую он назовет. Где это, в нацистской Германии за каждого расстрелянного выставляли счет его родным: столько-то за пулю, столько-то за работу? Похожая ситуация.

Мне даже не удалось включить в эту цену машину. Пока мы ждали «уазик», который Хабибу удалось нанять, мы уселись с ним на диван, и я записал десятка три слов и выражений на дари. Мне нужно было становиться автономным. Знаете что? Димыч тоже присел к нам, тоже достал маленький блокнот — я-то писал просто на листе бумаги, сложенном в восемь раз, — и аккуратно записал все запрошенные мной выражения. И даже проявил инициативу, затребовав перевод полезных фраз типа «Принеси дров!». Почему-то эту фразу я запомнил, может быть, навсегда: «Чуб бобохори бьер!»

Было уже десять утра, а обещанной машины так и не было. Я предоставил эту проблему Хабибу, и он принялся с кем-то переговариваться по рации, одолженной у часового — своей у него не было.

Мы вышли на улицу. А что снимать? Опять как люди качают воду из колонки? Нас спас маленький, лет восьми, мальчик.

— Вот эти джентльмены, — сказал он по-английски, указывая на двух мужиков свирепого вида с длинными черными бородами. У одного из них был автомат Калашникова, у второго — ручной пулемет. — Вот эти джентльмены приглашают вас в свой, — мальчик задумался на секунду, — в свой офис.

Я потрепал его по голове. Это был чистенький, смышленый, славный мальчуган.

— Что за офис?

Один из бородачей, понимая, что у меня возникли встречные вопросы, что-то быстро проговорил. Ему было лет сорок пять, от силы пятьдесят, но во рту у него практически не осталось зубов — пара каких-то желтых корешков. От него исходило ощущение гордой непокорности, которую не сможет остановить даже смерть. Голос у него был командирский, но в нашем случае это не помогло: соответствующего слова мальчик не знал.

— Ну, — мальчик сморщил нос, — ну, офис.

— Это далеко?

— Вот здесь, рядом.

— Пошли!

Через пару домов посреди улицы стояла зенитная пушка, тягачом служил потрепанный грузовик «ГАЗ». Вокруг стояло еще с десяток вооруженных людей. Первым сообразил Димыч.

— Это казарма. Какой-то отряд, который здесь расквартирован.

Мне все равно нужно было, что называется, отработать по прикрытию. Казарму бы настоящий журналист не пропустил. Хабиб уже подбегал к нам с газетным свертком в руке. Шел Рамадан, и в течение дня есть, пить и курить было запрещено. Я подумал, что, пользуясь своим положением, Хабиб вытребовал себе лепешку на ужин.

— Спроси, кто здесь главный.

Главным был как раз тот беззубый, его звали командир Гадá. Несмотря на свой облик странствующего дервиша, он носил высокое звание майора. Да, мы поняли правильно, он приглашал русских корреспондентов снять репортаж о вверенном ему подразделении, чтобы потом показать его всему миру.

Хабиб послушно переводил, но лицо его все больше перекашивалось.

— Скажи ему спасибо, мы начнем прямо сейчас, — решил я. И прибавил для своих по-русски: — Ребята, снимаем здесь!

— Вы не можете снимать сейчас, — возразил Хабиб. — Надо получить разрешение.

— Мы его получили. И Фарук, и Асим сказали мне, что мы можем снимать, где хотим. Асим сказал это при тебе!

— Да, но это воинская часть!

— Да, это воинская часть, мы собираемся взять интервью у вашего министра обороны, и вообще, насколько я понимаю, здесь идет война.

— Да, но…

— И платим тебе мы!

Хабиб заткнулся. По-моему, я все делал правильно. Журналист должен быть нахрапистым и думать только о работе. Если бы я сейчас спасовал, чтобы не злить хозяев, это выглядело бы неправдоподобно. По крайней мере, так я себя успокаивал.

Казарма представляла собой три небольшие одноэтажные постройки вокруг плаца и занимала пространство едва ли с футбольное поле. Экзотических деталей было две: огромная, в два этажа, печь, непонятно что отапливавшая, скорее служившая для приготовления пищи, и круглые, с футбольный мяч, шары топлива, скатанные из кусочков древесного угля и аккуратно разложенные поблизости.

Мы начали снимать. Я раньше не выступал в роли телевизионщика, тем более режиссера, но подобные обстоятельства меня никогда не останавливали. Был такой писатель XIX века, Барбэ д’Орвильи, так вот, у него есть история о французском характере. Одного старого французского дворянина спросили, умеет ли он играть на клавесине. «Не знаю, — отвечал тот. — Я никогда не пробовал, но сейчас увидим!» В этом отношении у меня французский характер.

Я начал с того, что нашел главных героев. Я хотел человека, воевавшего против Советской Армии, который теперь воюет против талибов. Более того, с ним должен быть его сын или племянник, для которого врагами были только талибы. Такие люди нашлись. Имена у них были сложные, и, записав, я их тут же забыл. У отца было худое, заросшее бородой лицо и впалые глаза, вспыхивающие мрачным светом, когда он начинал говорить. Он был похож на корсиканского бандита. Сыну было пятнадцать, но выглядел он на тринадцать. Он был хорошеньким, с золотистым пушком на смуглых щеках и кротким, ласковым взглядом. Будь это не в ортодоксальной мусульманской стране, кто угодно решил бы, что жена этого корсара согрешила с муллой. Зная, где мы находимся, логичнее было предположить, что этот разбойник похитил или приобрел себе в жены ангела.

Тем не менее вокруг этих героев я и придумал несколько сценок. Время вставать, дежурный идет будить моджахедов, спящих одетыми вповалку вокруг печки, тоже буржуйки, только чугунной. Комната у них была маленькая, и, в отличие от нашей, в ней до сих пор было тепло. Отец и сын легли, естественно, рядом. Все актеры закрыли глаза, и сын вложил свою ладошку в руку отца. Хорошо, хорошо, они знали, что мы будем снимать! Но мальчик вряд ли мог с ходу придумать эту деталь — они действительно так спали, наверное, с раннего детства.

Следующая сценка: утренний туалет. Моджахеды совершали его на улице у арыка, вода в котором была, скажем мягко, сомнительной чистоты. По-моему, арык одновременно служил и водопроводом, и канализацией. Тем не менее — а все уже вошли во вкус — наши избранники-актеры на виду у разочарованных отверженных-зрителей набрали в рот воды и энергично забулькали ею, используя вместо зубной щетки указательный палец.

Потом была боевая подготовка, во время которой отец, по моему наущению, учил сына и еще человек десять подростков, сражавшихся в отряде, разбирать и собирать автомат. Илья, а в телевидении он понимал значительно больше режиссера, потребовал повторить процедуру. Сначала он снял общие планы, а теперь инструктор и дети были нужны ему крупнее.

Я почувствовал сзади руку на своем плече. Это был Димыч, отвечавший сейчас за переноску и сохранность аппаратуры.

— Вы бы закруглялись с этим, — сказал он. — Они возятся с автоматами, даже не проверив, есть ли в стволе патрон. А по крайней мере в двух автоматах он есть — у этого и вон у того.

Но Илья уже тоже вошел во вкус.

— Мы быстренько. Да и они сидят, а мы стоим. Ну, в ногу попадет.

— Смотри, как бы не чуть выше, — пожал плечами Димыч и отошел.

Следующим номером, по задумке режиссера, были приемы рукопашного боя на плацу. Все моджахеды целиком отдались неожиданному развлечению. Воевать же было нельзя — Рамадан! Проблема была та же, что и вчера. Все хотели сниматься, участвовать во все более сложных мизансценах, на худой конец, застыть перед объективом с автоматом на груди с выражением геройской доблести на лице. Действия произведенных в звание актеров постоянно вызывали у остальных шутливые комментарии, подбадривания или откровенные издевки. Это что касается звука. Что касается изображения, как и вчера, напрасно я то и дело разгребал кадр впереди камеры — через секунду его, как заросший пруд, вновь затягивала человеческая ряска. Хорошо теперь я знал ключевое слово — «лёт фан», пожалуйста. Я так и метался полдня по обе стороны камеры, рукой оттесняя толпу: «Лёт фан! Лёт фан!» Судя по всему, куртуазность не была здесь в большом ходу. Уворачиваясь, зрители с удовольствием передразнивали меня: «Лёт фан!».

Я так увлекся, что на какое-то время позабыл о том, зачем сюда приехал. И тут из какой-то двери зрители вытолкнули человека в тюрбане. Они тычками заставили его дойти до середины двора, потом повалили на землю, и мой главный герой, корсиканский бандит, с победоносным видом положил на него ногу, как на тушу убитого оленя.

— Талиб! Талиб! — загалдели вокруг. Все смеялись, словно это была какая-то шутка.

Я огляделся — когда он был нужен, Хабиба рядом не было. Это было уже не в первый раз.

— Талиб? — недоверчиво спросил я.

— Талиб! Талиб!

Все стали показывать на головные уборы. У всех действительно на голове были пакули, а у этого — чалма.

Дальнейшее в переводе не нуждалось.

— Что ты тех идиотов снимаешь? — говорили все наперебой. — Вот кого надо снимать! Нас! Ставь сюда камеру. Хочешь, мы сейчас его прямо в кадре?

Я протестующе замахал руками.

— Что, сам хочешь его прикончить? На мой автомат, стреляй, лёт фан!

Взрыв хохота. Я понял, кого мне напоминали эти люди. Басмачи! Дикая дивизия! Третья конная армия под командованием Нестора Ивановича Махно!

— Да вы что, ребята!

— Давай-давай! Это же талиб, враг. Мы еще добудем. А для фильма хорошо будет — класс!

— Они что, действительно хотят его пристрелить? — спросил Илья. Он уже на всякий случай переставлял камеру. Что значит профессионал!

— Что-то их талиб не очень испуган, — заметил опытный человек Димыч.

Я посмотрел на человека в тюрбане, на которого теперь уже уселся наш герой. Талибу было тяжело, но он, похоже, не возражал. И страха в его глазах действительно не было.

Хабиб трусцой вбегал во двор. Уже без свертка под мышкой — куда-то спрятал свое сокровище.

— Хабиб, что здесь происходит? Они говорят, талиб, но что-то не похоже.

— Это их мулла, — укоризненно проговорил Хабиб.

Он столкнул с лежащего тела нашего главного героя и помог мулле встать. Продолжил Хабиб уже на дари. Он явно стыдил бойцов, что они перед иностранцами вели себя как дети. Голос Хабиба был неожиданно отрывистым и властным. И, как ни странно, моджахеды присмирели.

— Это мулла, — повторил Хабиб для меня. — Я советую вам, если хотите, снять намаз. Он с минуту на минуту начнется.

— Обязательно снимем! А что, я вот сейчас подумал… Настоящих талибов у вас нет? Было бы здорово снять, помимо моджахедов, и ваших врагов.

Хабиб смешался.

— Я спрошу, можно ли.

— У вас ведь, наверное, кто-то есть в плену?

Хабиб смешался еще больше.

— Я не знаю, я спрошу.

— Пожалуйста. Лёт фан!

Все вокруг расхохотались и загалдели. Слово это забавляло их так, как если бы они только что переняли его у иностранца. Что, Хабиб мне не так его перевел или я что-то перепутал? Но меня больше интересовало другое. Я хотел было попросить, чтобы Хабиб узнал про талибов прямо сегодня. Хотя это могло показаться подозрительным.

— Снимаем намаз! — хлопнув в ладоши, крикнул я.

Роль мини-Феллини пришлась мне по душе. А что уж мы там наснимаем, не важно. Все равно никто не увидит.

2

Это я снова ворочаюсь на своей лежанке и пытаюсь заснуть, вспоминая события прошедшего дня. Напрасно, наверное. И так сделать это непросто из-за холода на нашей веранде, а тут еще возбуждение. Хотя, если и эта ночь будет бессонной, она будет уже второй подряд.

Я постоянно летаю по всему свету, и проблемами со сном из-за разницы во времени меня не удивить. Поскольку жизнь моя обычно заполнена до предела и ничто скуку не навевает, днем в сон меня не тянет. Я даже радуюсь, что у меня нет возможности прилечь, надеясь, что зато ночью мне удастся заснуть. Эта надежда не всегда сбывается, по крайней мере не всегда полностью. Так что единственное неудобство — у меня в голове события перестают выстраиваться одно за другим в стройную шеренгу. Я уже не могу с уверенностью сказать, случилось ли то или другое сегодня днем, или вчера, или даже позавчера. Вот и теперь я понемногу поплыл.

Почему мы с нашим переводчиком Хабибом сидели на диване? Это было тогда, когда мы с Димычем записывали перевод слов на дари? Мне потребовалось усилие воли, чтобы вспомнить. Нет, это было, когда после съемок в казарме мы вернулись на место нашей зимовки. Мы отсняли намаз, потом несколько коротких интервью. Перевозбудившиеся бойцы Дикой дивизии непременно хотели произвести для фильма выстрел из стоявшей перед казармами зенитки. Не зная, куда полетит снаряд из их проворных рук, да и вообще не зная, как посмотрят на это люди из штаба Масуда, я их отговорил. В таких делах Хабиб, оказывается, был хорошим помощником. Он сначала перевел мои слова, а потом от себя добавил короткую фразу. Кто он такой на самом деле?

Еще было светло, но мы за полдня продрогли до костей. К тому же Димыч в очередной раз подошел ко мне и требовал заканчивать съемку. Несмотря на то что он сложил всю нашу аппаратуру перед собой и никуда не отходил, ему уже трижды приходилось пресекать попытки кражи нашего, столь очевидно бесполезного для военного быта, имущества. «Еще десять минут, и я ни за что не отвечаю! — заявил он мне. — За себя уж точно во всяком случае».

Это меня и напугало больше всего — мы вернулись в гостевой дом. Волосатый комендант Хусаин с привычным мрачным выражением на лице принес нам два термоса с горячим зеленым чаем, две большие лепешки и глубокую плошку с медом. Это был приятный сюрприз. Мы знали, что едем в ортодоксальную мусульманскую страну в разгар Рамадана, и были готовы к тому, что есть и пить (а Илья еще и курит!) мы будем, как все — до восхода и после заката солнца. Нет, гостеприимная деликатность этим людям была не чужда! Впрочем, как только дверь за Хусаином закрылась, Хабиб присел к нам и с удовольствием присоединился к трапезе.

— Слушай, спроси его, что это значит? — обратился ко мне Димыч. — Один парень — тот, что все время хотел, чтобы мы сняли его с автоматом на груди, — дважды подходил ко мне и делал вот так.

Димыч поскреб указательным пальцем правой руки ладонь левой, сказал «Пайсá! Пайсá!» и потом показал пальцем на небо.

— Что-что? — заинтересовался Хабиб. — Что он рассказывает?

Я объяснил ему ситуацию.

— И кто это говорил?

— Не важно, один из моджахедов. Так что это значит?

— «Пайса» — это деньги. Вы показываете это так, — Хабиб потер указательным пальцем о большой, — а мы так.

Я начал переводить Димычу.

— Все ясно, я так и думал. По-нашему, «кошелек или жизнь».

Илья забеспокоился.

— Ты думаешь, они могут прийти сюда? Паш, спроси у него.

Я сделал это с удовольствием.

— Как ты думаешь, Хабиб, этот доблестный солдат не заявится сюда, чтобы выполнить обещание?

— Вы гости Масуда, и все это знают, — с достоинством отрезал Хабиб.

— Тот парень тоже? Гостей обычно встречают по-другому.

— Он… Вы… Вам ничего не угрожает.

— Нам ничего не угрожает, — перевел я остальным. — Они вряд ли заявятся сюда.

— А в городе? — не успокаивался Илья.

— А в городе мы еще посмотрим.

Это уже Димыч произнес, мрачно так.

Раз уж мы заговорили о деньгах или еще по какой-то причине, но Хабиб вдруг обратился к нам с просьбой. Не так, как здесь просят — сразу переходя к сути дела, не употребляя устаревшее слово «пожалуйста», — а церемонно: «Я хотел бы обратиться к вам с просьбой». Я подумал, что он хочет получить аванс или просто свою зарплату за прошедший день, но Хабиб вытащил из кармана широченных местных шаровар пачку денег. Это были потрепанные грязно-коричневые, цвета местной почвы, афгани, перехваченные замотанной в несколько раз желтой резинкой. Размером банкноты были примерно как доллар, пошире, но необычными были не ширина и не длина. Пачка была размером, без преувеличения, с кирпич. И внутри ее, как я сейчас заметил, банкноты были через равные промежутки перехвачены резинками, такими же желтыми.

— Вы не могли бы положить эти деньги в ваши вещи? — попросил Хабиб. — Их очень неудобно таскать.

— Он что, нашу камеру хочет купить? — пошутил Димыч. — Илюха, давай толкнем! Тут у него на десять таких.

— Нет, он хочет держать свои сокровища у нас.

Я повернулся к Хабибу:

— А ты уверен, что здесь с ними ничего не произойдет? Нас все-таки целый день нет.

— Здесь абсолютно надежное место, — заверил Хабиб. — Вы — гости Масуда! Если положить их в вашу сумку, с ними ничего не случится. Советую и вам все ценное держать у себя в комнате.

— Хорошо! Но на твой страх и риск. — Я повернулся к ребятам: — Куда их лучше положить?

— Давай в аккумуляторную сумку под провода, — предложил Димыч. — Если, конечно, поместятся.

Аппаратура вообще-то была взята напрокат Ильей. Но Илья редко открывал рот.

Провода, к счастью, умялись, и молния застегнулась. Хабиб облегченно перевел дух. Он даже вспотел. Я вспомнил, как он ходил с каким-то газетным свертком, а потом без него. Я думал, что он взял на кухне лепешку на ужин, но, возможно, это была именно его кубышка.

Мы еще пили чай, когда к нам заехали Асим, пресс-секретарь Масуда, и веселый контрразведчик Фарук. Хабиб тут же отсел на диван, как если бы он не участвовал в трапезе. Я предложил вошедшим чаю, но за окнами еще было светло, и они отказались.

Фарук весь лучился весельем. Не по особому поводу — это была его естественная реакция на жизнь. Такой психологический тип называется гипертимик — им все в радость. Классический пример — Ноздрев. «Поздравь, продулся в пух!»

— Ну как, отошли после полета?

Фарук намекал на то, как мы вчера чуть не грохнулись вместе.

— Честно говоря, я про это сегодня даже не вспоминал. (Это была чистая правда.) А что, у нас есть варианты на обратный путь? Сюда летает еще какая-нибудь компания кроме этой «Иншалла Эйрлайнз»?

Шутка пришлась кстати. Все трое афганцев закатились в хохоте. Фарук, как это принято на Востоке среди друзей, выставил мне руку, и я хлопнул его по ладони.

— Чем ты их так насмешил? — заинтересовался Димыч.

— Чистой ерундой. Я придумал название для авиакомпании, которой мы сюда добирались. Можно перевести как «Бог даст, долетим!».

По-русски было не так смешно, а наши друзья все досмеивались. Асим вытащил из книги, которую он нес в руке, обещанную охранную грамоту. Я ожидал увидеть письмо на официальном бланке с размашистой подписью и большой круглой печатью. Но он вынул из кармана половинку простого белого листа, на котором вязью было написано от руки несколько слов.

— И что здесь сказано? — недоверчиво спросил я.

Асим взял бумажку у меня из рук и перевел: «Моджахедам и патрулям! Эти люди — с российского телевидения. Они работают, чтобы рассказать о нашей борьбе. Помогите им, чем сможете».

— И это подписал Масуд?

— Доктор Абдулла, его заместитель.

— А печать?

— Здесь, — Асим показал где, — есть подпись доктора Абдуллы. Ее знают во всем Афганистане.

Я пожал плечами. В любом случае, если нас задержат, нас привезут на базу Масуда. Но мне хотелось иметь такую бумагу как раз для того, чтобы нас никуда не везли в случае проверки. Ну, посмотрим!

— Большое спасибо, — с шутливой церемонностью поблагодарил я.

Я рассказал, как мы провели день, упомянув все смешные моменты. На Востоке любят посмеяться. Про «пайсу» я упоминать не стал. Осложнений и заморочек не любят нигде. В нужный момент я от поваленного на землю муллы мягко перешел на свою просьбу про пленных талибов. Если таковые имелись, осторожно добавил я.

— Конечно! — тут же закричал пресс-секретарь Асим. — У нас сейчас четверо пленных: трое пуштунов и один пакистанский офицер. Они содержатся в прекрасных условиях, ни на что не жалуются. Я, конечно, должен согласовать это с Масудом, но я уверен, что он согласится. Ваши марокканские коллеги тоже нас об этом попросили.

А ведь правда, с нами в вертолете летела съемочная группа бельгийских марокканцев? Хорошо, когда пиар поставлен на поток. Но я все же отказывался верить. И что, все так просто? Нам организуют съемку в тюрьме. Я встречусь с пакистанцем — а я почему-то не сомневался, что это наш агент Хаким Касем, — отошлю куда-нибудь Хабиба и выспрошу все, что мне нужно. Или они хотят устроить такую пресс-конференцию?

— Супер! — сказал я. — Только не хотелось бы, чтобы и наша, и их группа снимали одно и то же. Во-первых, мы хотели бы получить эксклюзивный материал. А во-вторых, я не люблю формальные интервью: вопрос — ответ, вопрос — ответ. Это должна быть беседа.

— Как хотите! Можно и так сделать, — заверил меня Фарук.

— И когда?

— Да все равно! Хотите завтра с утра?

— Конечно.

— Мы заедем за вами в половине восьмого. На «Иншалла Такси».

Мы опять все посмеялись. Но что-то здесь было не так. Слишком все гладко, нет? Они в Конторе не знают, кого бы послать, чтобы повидаться с пакистанцем, настолько это кажется неосуществимым. А на месте оказывается, в этом вообще нет проблемы. Странно! Или нет? В нашей профессии быстро становишься параноиком.

…Я почувствовал вдруг, что воздух в комнате снова стал ледяным. Я высунул голову из-под одеяла. Ребята спали. Илья даже не клокотал — наверное, покрылся коркой льда.

На этот раз мы подготовились к ночи лучше: пододвинули матрасы почти вплотную к печке и надели на себя всю одежду. Пока ужинали, слегка протопили печку, а перед сном снова заправили ее дровами, на этот раз основательно. И еще два маленьких штабелька дров лежали рядом на железном листе. Я вылез из-под одеяла, сунул в печку мятую газету, набросал на нее щепок и положил пару поленьев. Тяга была хорошая, и огонь занялся сразу. Дождавшись, когда поленья почернеют и займутся, я подбросил в топку еще три и снова залез под одеяло. Теперь важно не заснуть, чтобы закрыть трубу, когда дрова прогорят. Но, похоже, сон мне не грозил. Сколько ночей человек может не спать? Для меня это пока была вторая.

Да, вот еще какая оказия с нами приключилась! У нас накрылся зарядник. Это такая большая металлическая штуковина, похожая на видеомагнитофон. Вчера вечером — вчера? да, вчера! — когда в гостевом доме включили движок и зажглись лампочки, Илья воткнул его в розетку, чтобы зарядить один из полностью разряженных аккумуляторов. При первом же скачке напряжения зеленые индикаторы погасли, и реанимировать зарядник уже не удалось. Все эти хваленые высокие технологии такие нежные! Заряженных аккумуляторов у нас оставалось три, то есть еще часов на пятнадцать, максимум восемнадцать. Поскольку главной задачей считалось интервью Масуда, я ввел режим экономии.

Когда после съемок в казарме к нам заезжали Асим и Фарук, я рассказал и об этой проблеме. Они тут же стали спорить на дари, а потом, чтобы и я понимал, перешли на английский.

— В городе есть один умелец! — заверил Асим. — Он любой компьютер разберет и соберет.

— Никто вам здесь не поможет, — с тем же жаром заявил Фарук. — В лучшем случае, в Душанбе на телевидении. Да и то…

— Прямо сейчас поедем! Мы вас подбросим к этому парню, — как бы не услышав коллегу, продолжал Асим.

Фарук:

— Прокатитесь, почему бы и нет? Все равно скоро стемнеет.

Мы поехали все вместе — нам же сказали не расставаться. Кроме Хабиба — он куда-то заторопился, видимо, отчитаться по своей стукаческой линии.

Закуток чудо-мастера оказался закрыт. Мы сказали афганцам, что отвозить обратно нас не надо — мы пройдемся пешком, и распрощались.

Центр Талукана был сплошными торговыми рядами. Товары были выставлены и в магазинчиках, и на лотках вдоль проезжей части. Мы шли мимо медных чеканных чайников и подносов, мимо темных, напитанных влагой ковров, мимо седел и уздечек слева, поддельных наборов немецких ножей справа («золинген» было написано не Solingen, а Zolingen). Хватая нас за рукав, седобородый дедушка уговаривал прицениться к кускам водосточных труб разного диаметра, разложенных вокруг жемчужины его коллекции — новехонького зеленого унитаза в остове из неструганых досок. Ускользнув от него, мы оказались во власти двух братьев, на телеге которых возвышались разноцветные груды заколок для волос, пластмассовых серег и, вероятно, тоже пластмассовых, но позолоченных браслетов. Димыч был прав: весь этот город со своими товарами стоил не больше ста долларов!

Я бы с удовольствием купил в подарок Джессике или даже скорее ее матери Пэгги, которая художница и до сих пор любит одеваться в стиле богемы или городской сумасшедшей, какое-нибудь монисто из старинных серебряных монет, которое можно было бы выдать за туркменское. Мы подошли к витрине ювелира, на которой сиротливо красовалась пара серебряных сережек с бирюзой. Я с последней надеждой оглянулся на своих спутников. Илья сморщил нос, а Димыч подписал приговор коротким: «Отстой!»

— Ничего, — сказал я. — Сейчас мы повернем налево, в следующем ряду — направо и окажемся перед лавкой древностей. А там будет золотой шлем Александра Македонского, который проходил через эти места в IV веке до нашей эры, и кривые сабли из дамасской стали, которые в Европе уже давно разошлись по музеям.

Эти двое похихикали. Но знаете что? Мы, конечно, повернули не дважды, а раз пять, но за очередным поворотом наткнулись на местного антиквара. На трех полочках в узком окне были разложены осколки глиняных ваз с греческим орнаментом, плошки с фигурками и монетами, приоткрытые толстенные фолианты с арабской вязью.

— Нет, что я вам говорил! — торжествующе сказал я.

Древности моих коллег не интересовали, да я и не настаивал. Мне все же нужно было как-то выходить на след «Слезы дракона». Наверняка антиквар приторговывал камешками из панджшерских рудников. Хабиба с нами не было, и упускать такую возможность было нельзя.

Из дверей, заметив остановившихся людей, вышел коротко стриженный мальчик лет десяти и больше жестами, чем словами, стал настойчиво приглашать нас войти.

— Боюсь, это затянется до темноты, — сказал я. — Идите, не ждите меня. Наша гостиница прямо, а потом вдоль арыка налево пару кварталов.

— Я знаю, — сказал Димыч. — И рад, что и ты знаешь.

— Давайте, а то и вы будете томиться, и я буду спешить.

— Ты уверен? Мы можем подождать.

— Да нет, идите! Они скоро будут собираться на ужин. И я как раз к плову поспею.

Вчера нас кормили пловом, и сегодня — мы проходили мимо кухни — тоже готовили плов. Кстати, денег за постой и питание с нас не брали. Может, все это входит в те сто долларов, которые мы платим Хабибу?

Мы распрощались. На помощь мальчику вышел высокий, величественного вида старик в черном балахоне. Он с учтивым поклоном предложил мне войти в его скромную лавку, а потом ухватил меня за рукав и безапелляционно втащил внутрь.

3

Вы умеете торговаться? Не так, тупо: «Нет, это что-то дороговато! Я пойду в другом месте поищу!» По-настоящему, по всем правилам искусства — так, чтобы и самому получить удовольствие, и продавцу доставить? Я умею.

Меня научил этому один бербер-аксакал в алжирском городе Бискра, на северной оконечности Сахары. У него в лавке среди завалов блестящих медных поделок было два старинных кулона из потемневшего серебра, один с бирюзой, второй — с красными веточками кораллов. Надеть такой могла бы только моя любимая теща Пэгги. Но оба украшения были тонкой работы, сегодня так уже никто не делает, и я решил купить и второй кулон для Джессики. Пусть висит где-нибудь на гвоздике!

Я спросил цену, и старик назвал ее. Не помню сейчас, сколько это было. Может, динаров по двести за каждый кулон — хотя это могло быть и двадцать, и две тысячи, не помню! В любом случае для меня эти деньги были смехотворные, и я тут же полез за бумажником. Старик покачал головой и остановил мою руку:

— Ты не хочешь купить.

— Как — не хочу? Хочу! Сколько они стоят? Двести и двести, всего четыреста. Правильно же?

Я снова полез за бумажником.

— Ты не хочешь купить! — любезно, но упрямо повторил старик.

Мы посмотрели друг на друга, и я понял.

— Сколько вы говорите? Четыреста? Че-ты-ре-ста!!!

Старик расплылся в улыбке.

— Нет, это таких денег не стоит!

— Вот теперь ты хочешь купить, — довольно произнес дед.

Значит, действовать надо так. Первую цену, допустим, двести динаров, вы просто отбрасываете пренебрежительным жестом: «Это первая цена! Какая вторая?» Продавец, как правило, начинает улыбаться — он понимает, что напал на знающего человека. Ему же скучно целый день сидеть! Вы тоже улыбаетесь, чтобы он понял, что и для вас это удовольствие. Продавец называет вторую цену, например, сто восемьдесят. Но вы морщите нос, как бы говоря: «Да ладно вам! Вы что, еще не поняли, с кем имеете дело?» — «Хорошо, — скажет продавец. — Для вас это будет сто шестьдесят. Даже сто пятьдесят. Сто пятьдесят, по рукам!» Но вы не спешите. Говорите вы коротко: «А третья цена?» Продавец тоже не дурак. Он вам ответит что-нибудь вежливое, но непреклонное: «Какая может быть третья цена? Я же сбросил вам почти треть! Третья цена такая же, как и вторая». Не тушуйтесь! Скажите: «Я имею в виду, настоящая цена?» Продавец сбросит вам еще, чтобы доставить удовольствие: сто сорок. Сделайте вид, что задумались. Как правило, именно в этот момент вам предложат чаю. Вы соглашаетесь. Продавец попытается тут же завернуть вам покупку в какой-нибудь газетный лист, но вы его остановите — торг еще не закончен! За чаем с мятой и разговором о семье переспросите как бы невзначай: «Сколько, вы сказали, вы сейчас хотите? Сто?» Вы поняли: по правилам игры цена, которую вы вроде бы пытаетесь вспомнить, должна быть еще ниже. Могу поспорить: он-то говорил сто сорок, но сейчас скажет сто двадцать. Тогда вы должны спросить: «А дружеская цена?» Он не обидится. Сто к одному: продавец рассмеется и хлопнет вас по плечу. Тертые любят тертых! Он согласен на дружескую цену: скорее всего, это будет сто. Поняв, что больше продавец не сбросит, вы переходите к опту. Да-да, к опту! Вы же не один кулон собираетесь покупать, а два! Короче, тогда с дедушкой из Бискры мы разошлись, наверное, динаров за девяносто за кулон, чрезвычайно довольные друг другом.

Конечно, я каждый раз так не торгуюсь — мне и времени жалко, и вообще это все не в моей поэтике. Обычно я плачу третью цену, разве что мне уж очень надо доставить продавцу удовольствие. Сейчас бы надо, но как? У нас даже языка общего не было! Я попробовал английский, французский, испанский, итальянский, немецкий и, поскольку каждый раз старик в черном балахоне только улыбался с извиняющимся видом, остановился на родном русском.

У старика проблемы выбора не было: он тоже говорил на родном. Но представить его ломающим язык на пиджин-инглиш было трудно. Весь его облик дышал достоинством, даже величием: окладистая седая борода, подстриженная внизу полукругом, густые строгие брови, взгляд прямой и глубокий. Я про себя стал называть его Аятолла.

Мальчик спросил меня, что именно меня заинтересовало на витрине. Я потребовал притащить на низкий столик все, что там было. Все уже поняли, что пришел солидный клиент. Меня усадили за столик, а на призывный крик из задней комнаты вышли еще два подростка: мало ли какая еще услуга понадобится?

Еще одно правило: торговаться надо за самую дорогую, с вашей точки зрения, вещь, но ничем не показывая, что вам действительно хочется ее купить. На мой взгляд, самым ценным был греческий керамический обломок размером с детскую ладонь. На нем барельефом был изображен торс лежащего мужчины с курчавой бородой. Его голову любовно поворачивала к себе рука женщины, целующей мужчину в губы. Александр Македонский прошел через Бактриану в IV веке до нашей эры, и вряд ли в этих местах с тех пор был скульптор, способный создать нечто подобное — мы бы о нем знали. Так что это был поцелуй, которому исполнилось две тысячи четыреста лет.

Но я не спешил. Я разложил перед собой на столике все греческие фигурки: детские головки, ручки и обломки ваз, масляные лампы. Такие можно найти везде, где есть что копать — не важно, занимается этим государство или нет. Нет, лучшим был поцелуй — ему по большому счету место было в музее. Но я сделал вид, что не знаю толком, на чем хочу остановиться, и ткнул в него, как бы колеблясь. На самом деле, я даже забыл про изумруд, так мне хотелось заполучить этот осколок.

— Чанд?

Слово «сколько» фигурировало в моем словарике.

Дальше торг проходил следующим образом. Мальчик встал около меня с калькулятором, чтобы набирать цену, которую называл Аятолла.

— Доллар? — уточнил тот.

— Доллар, доллар!

Мальчик набрал: 200.

— Сколько-сколько? — по-русски выкрикнул я.

Аятолла с достоинством указал мне на калькулятор: назовите свою цену!

Я набрал: 5.

Теперь наступила очередь возмущаться старика: он сдвинул брови. Мальчик сунул калькулятор мне под нос: 180.

Я снова набрал пять.

Мне предложили 150. Я ответил: пять.

Думаете, Аятолла продолжал возмущаться? Вовсе нет: он теперь улыбался вовсю. На возбужденные крики продавцов из задней комнаты пришел такой же бровастый бородатый мужчина лет сорока с бритой круглой головой и жировым валиком на затылке. Мне бы сейчас предложили чаю, но был Рамадан.

Я провел в лавке уже минут двадцать. Слева от меня отдельной кучкой лежали фигурки, которые я собирался купить. Поцелуй был в итоге оценен в восемь долларов, но я еще не заводил разговора об оптовой цене. На языке жестов слово «опт» на самом деле одно из самых простых.

Теперь я мыслями вернулся к тому, зачем пришел. Как на дари будет «изумруд», я знал еще с Москвы. Я потребовал у Эсквайра, чтобы мне перевели это слово, и я мог бы различить его в незнакомой речи. А оказалось, что на всех языках оно звучит примерно одинаково.

Так вот, я сделал вид, что и не знаю даже, чего еще хочу, а тут вдруг вспомнил.

— Замарод, — сказал я.

Семейство антиквара загалдело наперебой. Они все повторяли одно слово, которого я не знал, но, похоже, оно означало «запрещено». Мужчина подтвердил мое предположение, проведя рукой себе по горлу. Я отмахнулся: мало ли что запрещено? Хочу замарод, и все тут!

Старик посовещался с мужчиной, видимо, сыном. Тот вышел. Антиквар показал мне на отобранные вещицы, и мальчик набрал итоговую сумму: 45. Я кивнул: бог с ней, с оптовой ценой! Аятолла выбрал в другой плошке старинную монетку и протянул ее мне:

— Бакшиш!

Я всегда думал, что бакшиш — это взятка. А получалось, подарок. Я покрутил монетку в руке: монетка была медная, не отчищенная, с арабской или иранской вязью. Мальчик сунул мне под нос калькулятор: один доллар. Хорош подарок!

Я бросил монетку обратно в плошку. Но старик выудил ее и положил к моей кучке.

— Бакшиш, — с укоризненным взглядом в сторону внука сказал он.

Я отвесил мальчишке легкий шутливый подзатыльник. Все рассмеялись — теперь мы были друзьями.

Мужчина вернулся. В руке у него был бумажный пакетик — мы в детстве так сворачивали фантики от конфет. Мужчина присел на корточки рядом со мной и развернул бумажку. В ней был с десяток неограненных изумрудов. Самый большой был размером с вишневую косточку.

— Нет, мне такие не нужны, — сказал я по-русски, но все меня поняли. — Мне нужен хотя бы…

Я поискал глазами в поисках подходящего предмета. Меня устроила фаланга большого пальца мальчика.

— Вот такой!

Мальчик что-то радостно залопотал, типа, ишь чего он хочет! Показал на себе весь большой палец, потом сделал кольцо из большого и указательного, наконец сжал руку в кулачок. «Слеза дракона», кстати, должна была быть как раз такого размера.

— Такой было бы еще лучше, — заверил я.

Все говорили наперебой. Хороший знак — мои антиквары определенно знали кого-то, кто мог продать и большой изумруд. Мне даже показалось, что и кулак мальчика их не смутил: они не возразили, что таких больших изумрудов не бывает. Хотя, возможно, я фантазирую.

Аятолла пытался что-то сказать мне. В итоге он потребовал, чтобы я прямо сейчас расплатился за свои приобретения. Я достал пятьдесят долларов.

— Бакшиш! — сказал я, чтобы закрыть вопрос о сдаче.

Старик положил мою банкноту на стол и показал над ней ладонью целую стопку долларов. Вот почему ему так срочно понадобились мои деньги.

— А! Да-да, я понимаю, что это стоит недешево, — согласился я и похлопал себя по карману. — Хуб, хуб, хорошо!

Все снова заговорили, перебивая друг друга. Аятолла жестом заставил всех замолчать.

— Фардó, — сказал он.

Фардо? Что такое «фардо»? Что-то знакомое. Где же моя бумажка со словами, наверное, в гостинице забыл. Черт, а Хабиба уже, конечно, давно след простыл до завтра.

И тут я вспомнил. Завтра! Я записывал это слово: «фардо» на дари — «завтра».

— Фардо, — подняв указательный палец, повторил я. И показал на своих часах цифру шесть. — Фардо в шесть вечера.

Мужчина посмотрел на часы и назвал время для Аятоллы. Я различил «шаш». Конечно же — шашлык, «шесть кусочков мяса».

— Фардо, шаш часов, — повторил я.

Мы ударили по рукам. Я показал свой кулак: вот такой замарод хочу!

Все засмеялись: мол, таких не бывает. А когда мальчик показал свой кулачок, не смеялись.

Конечно, мне завтра не принесут сюда «Слезу дракона». И никогда не принесут — камень где-нибудь в сейфе под круглосуточной охраной. Но как-то ведь надо на него выходить!

4

У Джозефа Хеллера в «Уловке 22»… Что, кто-то не читал? Что, правда? Я одновременно и жалею таких людей, и завидую им. Завидую, что они насладятся этим чтением впервые, и жалею, что они столько лет не замечают в своей жизни ситуаций, уже описанных Хеллером. Так вот, в «Уловке 22» есть такой персонаж капитан Флюм. Он думает, что у него бессонница. На самом деле, как только он ложится в постель, он мгновенно засыпает и спит беспробудно всю ночь. Но снится ему, что он никак не может заснуть, и каждое утро он просыпается совершенно разбитым.

Вот и у меня был момент, когда я, видимо, отключился. Сколько он продлился, сказать сложно. Судя по температуре в комнате, около часа. Я заснул, когда уже подумывал о том, чтобы снова растопить печку, а проснулся оттого, что холод уже пробрался ко мне под одеяло, куртку и два свитера. Почему я вспомнил про капитана Флюма — мне казалось, что я не засыпал и все так же продолжал ворочаться. И только по тому, что нить моих воспоминаний и размышлений оказалась порванной, я понимал, что хотя и не надолго, но вырубился.

Что еще было сегодня? Уже вчера! Я вернулся затемно. Улицы города, не имеющие иного освещения, кроме диска луны на глубоком звездном небе, были совершенно пусты. Лишь один джип «тойота», в кузов которого набилось человек семь бородачей с автоматами, на полной скорости пролетел мимо. Этих людей можно было понять: в последний раз они ели и пили двенадцать часов назад.

И перед нашим гостевым домом было пусто — а обычно здесь дежурит трое таких же бойцов Дикой дивизии, впрочем, дружелюбных и улыбчивых. В эти минуты город можно было бы взять голыми руками. Я уже почти пересек двор, когда из караульного помещения выскочил один из басмачей с миской в руке. Узнав меня, он приветственно махнул рукой и скрылся. Все это время он не переставал жевать.

Мои два бойца, устроившиеся вокруг весело гудящей печки, тоже вовсю работали челюстями. Перед ними дастархан — скатерть, на которой едят, здесь она называлась тем же словом, что и во всей Средней Азии. На скатерти — большое блюдо с пловом, лепешки, два термоса с зеленым чаем, мед в плошке и вечернее лакомство: плоское блюдо, разделенное на секции, в которых лежали засахаренные орешки, кусочки рахат-лукума, халвы и прочее баловство. Что ни говори, приятно быть гостями Масуда.

Я вегетарианец, и к плову — раз рис уже был полит соусом с кусочками мяса — не притрагиваюсь. На этот случай — как всегда, когда приходится ехать в страну, где баранину подают на первое, на второе и на третье, — я всегда беру с собой собственные припасы. Курага, изюм, большой пакет жареного миндаля, «сникерсы»… Мои запасы из Москвы и Душанбе быстро таяли, и мы сегодня пополнили их у местного торговца.

Мои работники, как выяснилось, не теряли времени даром. Они сняли во дворе колку дров, мытье котлов, приготовление плова и мучились, что бы еще запечатлеть такое экзотическое. А тут как раз местный комендант Хусаин приставил к стене лестницу и полез на крышу с огромным ершом в руке. Ребята сообразили, что он будет чистить трубу, и с камерой полезли за ним. Хусаин не возражал и, повинуясь их жестам, делал все, как просили. Крыша была плоская, и там вообще было весело: вот проехала украшенная цветами пролетка с толстой матроной в сплошном балахоне с кучей детей, а за ней грузовик с прижавшимися друг к другу овцами. Но потом во дворе появился охранник гостевого дома и стал жутко на них орать, так что ребята тут же слезли с крыши.

Димыч как раз дошел до этого места в своем рассказе, когда к нам в комнату вошел Хабиб. Я даже испугался: он был белого цвета.

— Они что, лазили на крышу? — с места в карьер спросил он.

— Да. А что такого?

— Прямо залезли на крышу и разгуливали там с камерой?

— Ну да, снимали. Только потом кто-то из охранников их согнал.

— А вы знаете, что их кто угодно мог убить? — Хабиб даже не присел до сих пор к ужину, продолжал стоять. — И правильно бы сделал!

— Это почему же? — сердито спросил я. Хабиб все больше действовал мне на нервы.

— Потому что сверху они могли заглянуть во дворы. А там могли быть женщины без паранджи! И тогда кто угодно — муж, отец, брат — мог взять автомат и перестрелять их там на крыше. И ему никто бы ничего не сделал!

Хабиб был так взволнован, что не остался на плов.

— Советую вам объяснить ребятам, какой опасности они только что избежали, — сказал он на прощание.

Он уже начинал доставать меня со своими советами. Но этому я все же последовал.

— Я только не понял, они здесь все больные или только Хабиб? — резюмировал свое отношение к инциденту Димыч.

— Мы больные, — отозвался Илья. — Что приехали сюда.

Мы уже пили чай, рассматривая мои сокровища, когда за застекленной дверью мелькнули силуэты, а потом она без стука отворилась. Это был Асим, пресс-секретарь Масуда, в сопровождении высокого, статного парня с рыжими волосами и бородой, который был одет в камуфляж. Асим представил его: Наджаф был одним из личных телохранителей Масуда. Асим рассказал своему начальнику, что у нас полетел зарядник, и Масуд попросил Наджафа помочь.

Мы еще не закончили трапезу, и парни охотно присоединились к чаю. У Димыча играл плеер: он накупил в Душанбе кассет с записями местной эстрады и теперь каждый вечер потчевал нас музыкой. Как выяснилось, наши друзья афганцы не только понимали каждое слово — оба были таджиками, — но и знали пару песен. Оба бывали в Душанбе, и для них этот город был символом цивилизации, примерно как для жителя сибирской деревни Москва.

— Я передал Масуду ваше пожелание снять интервью с пленными талибами, — сказал Асим, отхлебывая из своей пиалы. Он был похож на поэта или актера — движения его были точными и изящными.

— И что?

— Вы можете сделать это завтра, прямо с утра, как мы и говорили. К сожалению, мы не сможем поехать с вами. Но ваш переводчик, Хабиб, знает, где тюрьма, а там все уже в курсе. Масуд просил, чтобы вы обязательно сняли пакистанского офицера.

Нет, они что, сговорились с Москвой? Я ломал голову, как мне встретиться с пленным пакистанцем, а здесь этого хотят не меньше, чем в Конторе.

— В мире об этом никто не говорит, — продолжал Асим, — но на самом деле мы воюем с иностранной армией.

— Как в свое время с нашей?

Асим деликатно улыбнулся — он сам бы ни за что не сделал обидного для русских намека.

— Почти. С той разницей, что пакистанцы не стали вводить свои войска. Они просто дали оружие и своих офицеров.

— Асим, извините за вопрос, — мне это действительно было интересно, а уж тем более в роли журналиста. — А вы что делали, когда наши войска воевали здесь?

Асим засмеялся, тихо и как-то по-детски. Из всех, с кем мы здесь общались, он был самым симпатичным и заслуживающим доверия.

— Когда ваши пришли сюда, мне было четыре года, а когда ушли — четырнадцать. Но мой отец был капитаном, он служил в царандое. Знаете?

Я кивнул. Царандой — это были своего рода внутренние войска коммунистического правительства. Получается, его отец воевал на нашей стороне.

— А где он сейчас?

— Он погиб. Когда шурави еще были здесь.

Это слово я выучил еще в Москве. «Шурави» значит «советский».

Развивать тему Асим не стал, и я счел неделикатным продолжать расспросы.

— А Наджаф?

Я обратился к Асиму, думая, что его спутнику придется переводить. Но Наджаф неожиданно ответил на неплохом английском.

— Я из Панджшерского ущелья. Вся наша деревня, разумеется, всегда была с Масудом. Действительно, вся! Вот пример. У коммунистов в правительстве был наш земляк, Панджшери. Он был министром и не мог помогать Масуду деньгами, как все панджшерцы — его бы расстреляли. Но он отдал нам свой дом и землю.

Я думал, что бывшими врагами за этим дастарханом были мы и они, русские и афганцы. Все было сложнее.

— А вы где были во время войны? — неожиданно спросил Наджаф.

В момент вторжения я был на Кубе, а следующие десять лет войны прожил в Штатах. Тем не менее я сказал чистую правду:

— Я вообще в армии никогда не служил. И в Афганистане впервые.

— А ваши друзья?

Мои друзья по-английски не понимали, и я им перевел вопрос. Сказать правду? Я перевел его слово в слово, не подсказывая ответа. Не только потому, что я все же опасался, что кто-то из наших гостей понимал по-русски. Мне была интересна реакция Димыча.

— Мне повезло, — сказал Илья. — У нас в институте была военная кафедра, так что от срочной службы меня освободили. Да и потом не трогали — у них, похоже, офицеров хватало.

— И у меня точно такая история, — сказал Димыч.

Знаете, что я еще узнал про Димыча? Сегодня рано утром, когда мы пошли мыться и я поливал ему на спину из ковшика? Он все-таки надел под свитер тельняшку десантников. Надеялся, что я передумаю и сниму их с Масудом: два бывших врага, ставшие союзниками?

— Ты уж тогда и носи ее до самого конца, — сказал я Димычу, когда он стал натягивать тельняшку на себя. — Кто-нибудь залезет в наши вещи, пока нас нет. А чья это была форма, наверное, здесь знают.

Димыч только кивнул. Потом он повернулся ко мне боком, и я увидел у него на предплечье татуировку. Эмблема ВДВ: щит, в нем парашют с крылышками, над ним — пятиконечная звезда. Сверху еще, чтобы не оставалось сомнений, слово Афганистан, а снизу — даты: 1983–1984. Это как если бы он нацепил на грудь свои медали, полученные за убитых местных жителей — ну, почти!

Димыч перехватил мой взгляд. Но комментариев с моей стороны больше не было, и он тоже промолчал. А теперь я все время об этом думал. В одной команде с Димычем нам не следовало раздражать или огорчать наших хозяев. А учитывая мои два задания, сделать это будет непросто.

Однако я оставил Димыча в гостевом доме не по этой причине. В технике лучше понимал Илья, а мы направлялись к связистам. Так что на нашей полярной станции в компании с восточными напевами остался Димыч.

База Масуда находилась в южной части города, чуть дальше, чем от гостиницы до центра. Но вообще весь Талукан можно было обойти за час-полтора. Асим попрощался с нами, и Наджаф провел нас в одноэтажный дом со следами пуль по всему фасаду. В угол здания попал снаряд, и под отлетевшим куском штукатурки виднелась решетка из ивовых веток.

В небольшой комнате, как и повсюду, главным предметом обстановки была печка-буржуйка. У них тоже было тепло, даже жарко. Похоже, в Талукане мерзли только гости Масуда. Парень, сидевший слева за столом, разделся до майки. Перед ним было какое-то устройство с вывороченными внутренностями, в которые он осторожно залезал паяльником. Его напарник пробовал, видимо, только что починенное уоки-токи. Время от времени он монотонно повторял позывные: «Альмóс, альмóс!» То ли они плохо починили, то ли у Алмаза еще не закончился ужин, но ответа он не получал.

Парень с паяльником бросил свою стройплощадку, достал тестер и занялся нашим зарядником. Вердикт был неутешительным: полетела микросхема выпрямителя. Чинить здесь было нечего — нужно было менять схему, и на точно такую же. В Талукане взять ее было негде, возможно, и в Душанбе тоже. «Вот техника, это я понимаю! — больше жестами с восхищением сказал мастер, имея в виду аппарат, с которым он возился. — Ее всегда можно оживить». Я присмотрелся: это была советская рация, видимо, двадцатилетней давности — с кучей транзисторов, конденсаторов и сопротивлений, напаянных на гетинаксовые пластины.

Потом связисты посовещались с Наджафом, и парень прошел в соседнюю комнату. Он вернулся с широким, в ладонь, поясом камуфляжной расцветки. Это был пояс американского спецназа с солнечными батареями. Наджаф перевел мне, что связист возьмет его и аккумулятор к себе домой и попробует соединить их друг с другом так, чтобы днем аккумулятор можно было подзаряжать. Завтра у мастера был выходной, так что нам надо подъехать к нему где-то часа в четыре. Парень нарисовал мне на листе бумаги, как его найти. Его дом был последним на выезде из города в сторону гор, на востоке, за кладбищем.

Мы с Ильей вернулись домой в момент, когда движок выключили, и наша веранда погрузилась в темноту. Солярку здесь экономили — в следующий раз свет дадут утром, чтобы все смогли позавтракать перед восходом солнца. Комната едва освещалась пламенем в печи, которую заправлял поленьями Хан-ага — тот хмурый некрасивый мальчик из обслуги с темным, на вид давно не мытым лицом. Дополнительные заправки дров уже лежали на железном листе рядом с печкой. Хан-ага зажег нам свечу и повернулся к выходу. За два дня нашего знакомства он не произнес ни звука.

— Подожди! — сказал я ему. По-русски, разумеется, но он понял.

Я залез в сумку, достал «сникерс» и протянул мальчику.

— Вот, держи! Спасибо тебе, Хан-ага! Ташакор!

Хан-ага не сказал в ответ спасибо, не кивнул в знак благодарности, даже не взглянул на меня. Он молча сунул «сникерс» в карман и снова повернулся к двери. Но теперь, когда он думал, что его уже не видят, лицо его озарилось робкой, затаенной улыбкой.

Ночь третья

1

Теперь я лег спать в майке, и мне все равно было жарко. Вчера я пожаловался на холод пресс-секретарю Масуда Асиму, и днем нас переселили в другую комнату. Мы приехали со съемок, а все наши вещи уже были перенесены сюда.

Новая комната была намного меньше: всю ее меблировку составляла печка, место для дастархана и три матраса вдоль стен. Зато она была в самом доме, и ее достаточно оказалось протопить перед отходом ко сну, чтобы даже сейчас, часов через пять, в ней по-прежнему было жарко. То я не мог заснуть от холода, а теперь говорил себе, что не сплю из-за духоты. Хотя, наверное, дело было не в температуре.

А ведь это была третья бессонная ночь, да и мы встали задолго до рассвета, в половине шестого. Я хотел еще до восхода солнца снять вереницы осликов, направляющихся в город на базар. Это был местный нефтепровод, снабжавший город энергоносителями. Одни ослики были гружены поленьями дров, другие — хворостом, третьи — пучками сухой толстой травы. Трава, объяснил мне наш скользкий переводчик Хабиб, тоже предназначалась для печек.

— Но она же прогорит в момент! — удивился я. — Печка даже не успеет нагреться.

— Так она и дешевле, — невозмутимо отвечал наш переводчик.

Я представил себе хозяина такого ослика. Его сыновья заготовляли траву, каждое утро на рассвете он отвозил два огромных пучка на рынок, выручал за них… Не знаю, сколько, вероятно, несколько центов или десятков центов, судя по масштабу местных цен. А потом крестьянин возвращался с этими деньгами домой, и его рабочий день был оправдан.

Но не это было важно. Мне хотелось снять вечный Афганистан. Другого, правда, и не было. По мусульманскому календарю шел 1421 год, но поправку на разное летоисчисление можно было бы и не делать. Вот точно так же и сто, и двести, и тысячу лет назад вереницы осликов утром въезжали в город. Их погоняли крестьяне, и выглядевшие точно так же, и одетые в те же одежды, что и тогда. Те же пакули и чалмы на головах, те же шерстяные чапаны или толстые стеганые халаты, на женщинах — те же сплошные балахоны с затянутой вуалью прорезью для глаз. Вы уже поняли, снимать репортажи оказалось невероятно увлекательно.

Хабиб появился с машиной, как мы и договаривались, ровно в шесть. Мы допили чай — Хабиб к нам присоединился для дозаправки на долгий день постящегося — и приехали на точку на въезде в город минут за пятнадцать до момента, когда солнце выкатилось из-за гор. Ослики со своими хозяевами тянулись в город почти сплошным потоком. Они шли, уткнувшись взглядом в бурую землю, с тем покорным и немного насупленным выражением, которое я иногда наблюдаю у нашего кокер-спаниеля Мистера Куилпа. Это когда его заставляют что-то делать, а ему не хочется, но в то же время он знает, что это неизбежно.

Чтобы не привлекать к себе внимания, мы поставили штатив с камерой в кустах. И тем не менее Илье приходилось снимать группы издали — это называется «на длинном фокусе». Иначе, как только нас замечали, люди тут же начинали громко нас приветствовать и принимать позы. Один басмач верхом на низкорослой грязно-белой лошадке даже приостановил нас жестом, потом вытащил из-за пазухи пистолет, разумеется, «макаров», и воинственно поднял его в воздух. Недружелюбно по отношению к европейцам-телевизионщикам не вел себя никто.

И знаете, что еще? Все это было невероятно красиво. Розовое, только начинающее голубеть небо, горы всех оттенков розового, лилового и фиолетового, поля и постройки одинакового цвета охры, темно-коричневые деревья с переплетением устремленных к небу голых ветвей. Я подумал, что, когда потом буду вспоминать об Афганистане, наверное, увижу снова эту картину.

Учитывая проблему с аккумуляторами, я выделил на эту съемку ровно полчаса. И правильно сделал.

— Я бы здесь вот так целый день стоял и снимал, — признался Илья.

— Пока тебя вон те ребята не снимут, — заметил Димыч.

Я посмотрел в направлении его взгляда. За мазаной стеной — дорога была на возвышении, и нам было видно, что происходило в ближайших дворах, — трое бородатых мужчин с автоматами мрачно глядели на нас. Вообще, я заметил, что у большинства мужчин вокруг — не считая торговцев — взгляд хмурый и тяжелый, как если бы они раздумывали, кончить тебя сейчас или еще погодить. Но потом ты обращаешься к ним с вопросом или просто приветственно машешь рукой, и происходит совершенная метаморфоза. Лица тут же расцветают в улыбке, к тебе подходят пожать руку, у тебя спрашивают, откуда ты, и даже когда-то ненавистное для них слово «шурави», советский, не гасит дружелюбие на их лицах. Правда, потом тебе могут сказать «Пайса! Пайса!» и показать рукой на небо, но это, наверное, относится к обычаям военного времени.

Как нарочно, пока мы грузились в машину — очередной видавший виды «уазик» цвета хаки, — мимо проехал открытый грузовик, полный вооруженных людей. Увидев нас с камерой, знаете, что они сделали? Они наперебой стали кричать: «Лёт фан! Лёт фан!»

Мы с ребятами переглянулись и расхохотались. Мы становились своими. Более того, известными в городе людьми.

Обгоняя уже знакомых нам осликов, мы проехали через центр, попетляли по улочкам, вдоль которых располагались ремесленники и торговцы, и остановились у бетонной будки. Она охраняла проем в бетонном же заборе с кружевом свернутой спиралью колючей проволоки. Это была городская тюрьма. Охранники коротко переговорили с Хабибом и, подняв скрипучую трубу шлагбаума, пропустили нашу машину во двор.

Нас провели в просторную, но темную, очень холодную комнату и сказали, что съемки будут проходить здесь. Илья запротестовал: в помещении не хватало света, а электричество для нас вряд ли включат. Хабиб подтвердил его предположение.

— Можно предложить тюремщикам денег, чтобы они запустили генератор, — посоветовал Хабиб. Я был вынужден признать, что иногда его советы были дельными.

— Хочешь, заплатим им, чтобы они включили движок? — предложил я Илье.

— Ага! Чтобы они и приборы наши спалили? Пойдем лучше посмотрим во дворе!

Мы вышли во двор и обнаружили за зданием беседку, сплошь образованную голыми ветвями виноградной лозы. Странное сооружение для тюрьмы! Но, возможно, здешний начальник любил пить чай на воздухе. Охранникам вести туда заключенных не хотелось, и после нескольких минут споров Хабиб попросил меня показать им бумагу доктора Абдуллы. Я с сомнением достал бумажник и вытащил наш сложенный вчетверо мандат. Но он возымел немедленное действие. Охранник вприпрыжку побежал к входу в тюрьму, поправляя бьющий ему по бедру РПК, ручной пулемет Калашникова — страшная вещь, как утверждает Димыч. Я послал ему вслед Хабиба: мы хотели бы сначала отснять втроем пуштунов, а потом отдельно пакистанского офицера.

Талибы меня удивили. Да и моджахеды тоже. Они общались между собой, как старые знакомые. Один из охранников поскользнулся на размокшей глине и вытянулся во весь рост. Ему помог встать один из талибов, протянув навстречу скованные наручниками руки. Наравне с товарищами охранника пленные принялись отпускать шуточки на счет упавшего, и одна из них была, очевидно, настолько обидной, что охранник замахнулся на шутника прикладом. А тот, поскольку руки у него тоже были скованы, просто двинул его плечом, совсем по-дружески.

И во время интервью талибы ничего не боялись. Они говорили наперебой, ничуть не смущаясь присутствия охранников-моджахедов. Для них моджахеды были врагами истинного ислама, погрязшие в грехах и распутстве. Ненависти к ним они не испытывали, более того, когда талибы освободят всю страну, они не станут никому мстить.

— Мы приедем сюда, в Талукан, и будем жить, как братья. Но по нашему закону, по истинному, не по их закону, — заключил старший из пленных.

Я не очень им верил. Уж больно бойко они говорили — и одними и теми же словами! Это их талибский политрук так накачал.

Охранники, слушавшие талибов с кривыми усмешками, непременно хотели тоже высказать свою точку зрения перед камерой. Им было в чем обвинить своих противников! Я сказал, что мы послушаем их позже, и попросил привести пакистанца.

Дружной шумной группой охранники с талибами двинулись обратно к тюрьме. На том месте, где один из них упал, самый бойкий талиб сделал вид, что сейчас поставит ему подножку. Охранник все же двинул его прикладом, но тот только засмеялся. Даже и в наручниках, талибы вели себя как победители.

План действий я продумал. Илья с Димычем — эти дни я за ними внимательно наблюдал — по-английски не понимали. Ну, не больше «Гудбай, бэби!». Чтобы переговорить с нашим агентом, мне достаточно было отослать Хабиба. И желательно подальше!

Один из тюремщиков, похоже, он был старшим, вернулся и стал переговариваться с нашим переводчиком. Он был уже пожилым, и на одном глазу у него была катаракта. Хорошее качество для охранника!

— В чем проблема? — спросил я.

— Пакистанец наотрез отказывается давать интервью. Он требует, чтобы его как военнопленного передали в руки Красного Креста, — сообщил Хабиб и сформулировал очередной совет: — Можно сделать вид, что мы хотим его расстрелять. Он тогда согласится.

Его бы самого поставить к стенке! Он бы обделался по самые свои бегающие глазки.

— Давайте я попробую его уговорить, — сказал я. — Я могу поговорить с ним в камере с глазу на глаз?

Тюремщик замешкался, но Хабиб что-то сказал ему. Я различил только «доктор Абдулло». Между собой они произносили «Абдулло», а не «Абдулла», и вообще у них «а» и «о» как-то путались: Тахар — Тахор, чай — чой, фардá—фардó. Как бы то ни было, имя заместителя Масуда снова возымело действие. Охранник жестом пригласил меня следовать за ним. Хабиб тоже было увязался за нами, но я остановил его:

— Мы как два иностранца скорее договоримся. Он наверняка говорит по-английски.

Меня оставили ждать в той же промерзшей комнате, где мы должны были снимать. Прошло минут десять, прежде чем в нее втолкнули невысокого, миниатюрного сложения мужчину. Комплекцией он напоминал вьетнамца, а лицо у него было, как европейское, только очень смуглое. Пакистанец был в песочного цвета камуфляжной форме, на которую был накинут замусоленный стеганый халат, прорванный в двух местах. Нижняя губа у него была разбита. Видимо, только что — из раны еще сочилась кровь. Охранников было четверо, и один из них прикладом нанес ему последний удар в спину. С пакистанцем моджахеды не церемонились.

— Добрый день! — поздоровался я по-английски.

Офицер с ненавистью посмотрел на меня. Я был не в претензии — ему досталось из-за моей настойчивости. Все четверо охранников остались в комнате у дверей: старший присел на корточки, трое оперлись спиной о стену.

— Вы не могли бы, — начал я.

Старший понял и покачал головой. Наедине с буйным арестованным меня не оставят. Тем хуже, делать было нечего! Мысленно я вознес молитву Аллаху, чтобы никто из них не понимал по-английски. Я перевел взгляд на офицера.

— Извините, что так получилось. Я не ожидал. Я просто хотел поговорить с вами. Садитесь!

Пленный плюхнулся на стул и положил скованные наручниками руки перед собой. Я сел по другую сторону стола. Пакистанец поднял на меня глаза — это были два разгоревшихся уголька. Хоть и хрупкий с виду, в обиду себя такой не даст.

— Я русский, меня зовут Павел Литвинов, — представился я. — С кем я имею честь?

Я именно так и сказал: «имею честь», чтобы наладить отношения. Пленный облизнул продолжающую кровоточить губу.

— У вас есть сигареты? — с холодным презрением произнес он.

Я покачал головой. Сигарет у меня не было. Сам я не курю, а захватить с собой пару блоков не сообразил. Надо будет прикупить на рынке.

— Мне очень жаль. Я подвезу вам сегодня же и передам.

Пакистанец только дернул головой: пустые слова!

— Как вас зовут? — повторил я.

Не мог же я произносить пароль, не удостоверившись прежде, что это действительно наш агент. Пленный как будто и не слышал меня. У него была своя линия переговоров.

— Вы передадите мою записку в Красный Крест?

— Я передам все, что вам разрешат мне вручить. Но я должен знать, кто вы такой.

— Я пакистанский офицер, с которым обращаются, как с бандитом, — отрезал пленный. — Это все, что вам полагается знать.

Ну, хорошо, голубчик! Заодно и охранников проверим.

Я достал блокнот, подошел к старшему охраннику — тому, пожилому, с катарактой — и спросил по-английски:

— Как его зовут?

Тюремщик ответил вопросом на дари: он не понимал.

— Хорошо. Меня зовут Павел. А вас?

Охранник растерянно поморгал здоровым глазом и посмотрел на своих товарищей. Моего вопроса не понял никто. Они переговорили между собой и потом что-то спросили у меня. Я отмел вопрос и протянул ему руку, как бы знакомясь.

— Я — Павел. А ты?

Охранник понял сразу:

— Гейдар!

Я показал рукой на пленного.

— А он?

— А-а! Хаким. Хаким Касем.

Он, собственно, много всего сказал, но главным было это. Я записал имя в блокнот, вроде бы для репортажа, и вернулся на место. Пленный, разумеется, слышал свое имя, но смотрел на меня с вызовом. Он как будто говорил: «Ну, теперь ты знаешь, кто я такой! И что это тебе даст?» А вот что!

— Я хотел знать ваше имя, потому что ваше лицо показалось мне знакомым. Мы не могли встречаться в доме наших общих друзей в Патни? Вы тогда учились в Итоне.

Две последние фразы были паролем.

Вы, наверное, видели в кино, как по сказочному чудовищу пробегает волна и оно превращается в человека. Нечто подобное произошло и сейчас. Пленный впился в меня глазами, и в секунду лицо затравленного, злобного зверька превратилось в лицо уверенного в себе, привыкшего командовать офицера. Глаза остались те же, два уголька, но когда я смог отвести от них взгляд, лицо было уже другое.

— Я учился в Кембридже, — сказал он. — А мои лондонские друзья жили одни в Кенсингтоне, а вторые у самой Мраморной Арки.

Это был отзыв. Теперь мы оба знали.

— Да? Ну, простите. Значит, я вас с кем-то перепутал.

Кодовые фразы должны плавно вписываться в разговор. Даже если считается, что никто вокруг не понимает.

— В Лондоне много пакистанцев, — простил меня пленный.

Хотя он теперь знал, кто я, дружелюбия у него не прибавилось. Просто отныне ему было ясно, кому он должен изложить свои требования.

— Я был бы вам очень признателен, если бы вы согласились на интервью. Так мы могли бы подольше пообщаться, — многозначительно произнес я.

— Пообщаться? — пакистанец усмехнулся. — Я знаю, что вам нужно. Я знаю, где он — все они, зачем его привезли сюда, что он делает…

«Он» могло означать только «генерал Таиров». Других общих знакомых у нас не было.

— Ну вот видите! — наигранно бодро поддержал его я.

— Но я расскажу вам все это, только когда вы вытащите меня отсюда.

Нет, мне не послышалось! Он это сказал. Он только что сидел, скорчившись, на краешке стула. И вот он уже развалился, откинул голову, смотрит нагло. Он разве что не положил ноги на стол.

— Подождите! Давайте будем реалистами.

Пакистанец облизнул кровь с губы и застыл с надменным видом.

— Я здесь один. И что я в своем положении могу для вас сделать? Вы хотите, чтобы я сейчас голыми руками задушил этих четверых, потом угнал машину, потом захватил вертолет и доставил вас в безопасное место? Как вы это себе представляете?

Знаете, что ответил этот сукин сын?

— Вы меня слышали!

2

У Афганистана есть свой запах. Это запах дыма из очагов. Я обратил на это внимание в первый же день, просто все впечатления сразу не перескажешь. Дым здесь пахнет не так, как в других странах. Он не едкий, а сладковатый. В нем есть что-то от сгоревшей свежей хвои и от восточных благовоний. Этот волнующий, околдовывающий запах исходит из поленьев наколотых дров, пышет из дверцы печки, остается в протопленной комнате и облаком стоит над одноэтажными домами с вьющимися кверху столбиками дыма.

Вот и когда мы вышли из тюрьмы, нас встретил запах ладана. Я в очередной раз попытался выяснить у Хабиба, как же все-таки называется это сказочное дерево, которое здесь просто сжигали в печке. И сейчас снова спросил: «Вот, чувствуешь опять этот запах?» Но Хабиб только повторял мне местное название: дерево арча. Что за арча?

Мы поехали на рынок за сигаретами. К Хакиму Касему, боюсь, мне придется прийти еще не раз — если наши хозяева это допустят. Получается, даже хорошо, что он отказался от интервью. Теперь мои попытки убедить его в этом будут выглядеть более естественно. Ну захотелось журналисту во что бы то ни стало снять пленного пакистанца!

Странный он все-таки субъект! Он думает, что попал в московскую милицию и сейчас появится мужчина в штатском, покажет красную книжечку и вытащит своего человека из «обезьянника». Он же не может действительно предполагать, что я в одиночку организую здесь штурм тюрьмы? На что он рассчитывает? Что мы решимся связаться с Масудом по линии разведки и попросим передать пленника нам? Если бы это было возможно, Контора наверняка бы задействовала этот вариант — зачем посылать в Афганистан целую группу? Почему она это не сделала? Боится утечек? Действительно, если талибы вдруг узнают, что русские по-прежнему интересуются Таировым, то есть хотят вытащить его из заточения, они перепрячут его, и тогда все придется начинать сначала. Конечно, если мне не удастся уломать Хакима, Конторе, возможно, придется рискнуть и обратиться к Масуду. Но Эсквайр рассчитывает на то, что я, как обычно, справлюсь сам.

Хм! В Москве операция по установлению контакта с агентом казалась чрезвычайно сложной. Потом, здесь, в Талукане, все наладилось само собой — плевое дело! А теперь задание оказывалось еще более невыполнимым, чем это представлялось в Москве. Американские горки!

Деньги? Эта универсальная отмычка к любым замкам? Хаким алчный, но в тюрьме они ему ни к чему. Разве что подкупить охранников? Но тогда деньги должны быть где-то вовне. А-а, вот, наверное, на что он рассчитывает! Он хочет, чтобы я подкупил охранников и организовал ему побег. Теоретически это кажется осуществимым. Но выйти на нужного человека можно, только изучив все подходящие кандидатуры. А на это у меня нет ни времени, ни, учитывая мой статус иностранца в воюющей стране, возможности. А действуя наугад и пытаясь сунуть деньги кому попало, хотя бы тому старшему охраннику с бельмом на глазу, я вполне могу оказаться в соседней камере.

И все же пренебрегать такими знакомствами не стоило. Так что я решил, не откладывая, отвезти сигареты в тюрьму и наладить контакт с тюремщиками Дикой дивизии.

На талуканском рынке было все, даже пункт обмена валюты. Выглядел он так. На приподнятом дощатом помосте стояло широкое кресло с подлокотниками. В кресле, подложив под все части тела подушки, восседал степенный бородач в витом разноцветном тюрбане. Справа от него, прижатая большим голышем, чтобы не улетела, лежала стодолларовая купюра. А все пространство слева было заставлено перетянутыми резинками толстенными пачками афгани, такими, как та, которую поручил нашему попечению Хабиб. Пачки были размером в кирпич, и, навскидку, таких кирпичей была добрая сотня. Это был курс обмена. С его учетом, состояние нашего переводчика, которое показалось нам огромным, оценивалось доллара в полтора.

Нам менять деньги было ни к чему — для иностранцев в ходу были только зеленые. Я купил два блока неведомо где изготовленных красных «Мальборо», и мы вернулись в тюрьму. Старший охранник, почуяв какую-то выгоду, без лишних расспросов отвел нас с Хабибом в комнату для свиданий. В его здоровом глазу появился блеск.

Я достал из сумки сигареты и распотрошил один блок. Целый я пододвинул к нему.

— Моджахиддин! А это пакистани, — я отделил две пачки, — талиб, талиб, талиб.

От блока оставалось еще две пачки, и я положил их на целый блок:

— Это тоже моджахиддин.

Охранник вел себя достойно. Он повторил, указывая пальцем на каждую кучку:

— Талиб, талиб, талиб, пакистани, моджахиддин.

— Все верно. Хуб, хорошо!

Я повернулся к Хакиму:

— Скажи ему, что мне очень хочется взять интервью у пакистанца. Я хочу попросить Масуда или доктора Абдулло, чтобы он дал ему какое-нибудь попущение. Может, он тогда согласится. Но в любом случае мы вернемся.

Мы расстались друзьями.

До встречи с радиотехником, который пробовал починить наш зарядник, у нас оставалось три часа. Мы поехали на базу Масуда.

В машине, когда мы с Хабибом дошли до нее, Димыч делился с Ильей фронтовыми воспоминаниями. Мы уже несколько раз проверили приставленного к нам стукача — Хабиб по-русски точно не понимал, — и осторожно общались между собой даже в его присутствии.

— Ну, я тогда заново расскажу, чтобы Паша послушал. Значит, дело происходит в горах, не скажу, под каким городом, чтобы наш друг не насторожился. Высаживает нас корова — это мы вертушки так называли, точно такая же, Ми-8 — и улетает. Дело под вечер — операция намечена на рассвете. Там тропа одна была, и у нас была наводка, что по ней рано утром пройдут духи с грузом оружия. Мы разделились на две группы и устроились выше по склону. Огня, разумеется, не зажигаем. Кроты, ну, саперы, проверили миноискателями метров на десять в сторону, ну, чтобы туда ходить оправляться! Без ноги-то легко остаться — если только без ноги! И все! Сидим тихо, консервов похавали, ждем.

У Димыча от Востока не только раскосые глаза. Другой бы сейчас зажегся, поддерживал бы рассказ мимикой и жестами. У Димыча же лицо оставалось бесстрастным, только глаза — всегда живые и проницательные — засветились тем, давним огнем.

— Утром слышим: идут, — продолжал Димыч. — Они-то ступают неслышно, но тропа горная — камушки иногда скатываются по откосу. Первая группа — я в первой был — отряд пропускает. А их тогда много было, больше, чем мы предполагали: человек двадцать! И нас столько же. Последний прошел — мы им свистим, второй группе. Те открывают огонь, духи — назад, а там мы! Короче, всех их уложили, а у нас даже раненых нет. Так редко бывало, может, даже, только тогда и повезло. Собрали их рюкзаки — тяжелые, черт! Там патроны, гранаты — килограмм по пятьдесят. И начали убитых духов шмонать.

У нас сержант один был, Сашка Балда, из Кременчуга. Это фамилия у него такая была: Балда, на полном серьезе. Мы его, естественно, звали исключительно по фамилии. Так вот, Балда был дембель — через два дня его домой отправляли. Он полез к одному духу за пазуху и — почему я вспомнил-то! — вытаскивает оттуда толстенную пачку денег, с кирпич! Только тогда это было целое состояние — на него и технику можно было японскую купить, и джинсы, и чего хочешь. Балда пачку вытащил, а дух вдруг как перехватит ее рукой! Он притворялся мертвым: думал, мы уйдем, и он потом убежит. Но — натуру не обманешь! — свое жалко отдавать. А Балда, вместо того, чтобы двинуть его стволом, от неожиданности взял и спустил курок. И пачка эта разлетелась в клочья. Ни одной бумажки целой — все на конфетти! Вот он переживал.

— А этот что, дух? — спросил я.

— А что ему? Наповал — вся очередь в грудь!

Мы доехали до базы Масуда. Его пресс-секретарь Асим размещался в том же доме с обстрелянным фасадом, что и связисты, у которых мы были вчера. Хабиб, не стучась, толкнул какую-то дверь, и с подстилки, смущаясь, вскочил человек. Это был Асим — он спал.

Я извинился: мы не договаривались о встрече. Он извинился: вчера ему всю ночь пришлось работать. Я извинился еще раз: это мы здесь были почти как туристы, а у них война. На этом обмен любезностями закончился.

— Что вы! Сейчас хорошо, — улыбнулся Асим. — Вот послезавтра последний день Рамадана, так что потом начнется. Кстати, вам хорошо бы уехать послезавтра.

Уехать! Я к своему заданию еще, в сущности, и не приступал.

— Да мы еще ничего не сделали. И Масуда мы еще не видели, и с пакистанцем у меня проблема.

Я коротко рассказал Асиму о своих затруднениях.

— Я постараюсь что-нибудь сделать. Мы съездим туда с человеком, который сможет решить что-то на месте. А с Масудом сегодня точно ничего не получится. Попытаемся устроить интервью завтра.

— Иншалла или точно?

Асим засмеялся, и я его дипломатично поддержал.

— Постараемся точно, а там иншалла!

Мы оставили Асима спать дальше и поехали на другой конец города к связисту.

Как мы и опасались, сделать ему ничего не удалось. За целый день солнечные батареи с американского пояса зарядили аккумулятор минут на десять работы, не больше. Но это было лучше, чем ничего, и мы оставили батарею заряжаться дальше.

Было без двадцати шесть, и я попросил завести меня к антиквару. Я уже похвастался перед Хабибом своими приобретениями, так что подозрений эта просьба у него не вызвала. К тому же, это означало для него конец рабочего дня.

А мой, я надеялся, наконец начнется.

3

Меня заметили сквозь окна витрины и, когда я толкнул дверь в антикварную лавку, уже приветливо улыбались. Мальчик — тот самый, быстрый, с калькулятором, он, видимо, был наследником семейного бизнеса — подкладывал дрова в печку. Аятолла, расправив бороду на груди, сидел за столиком и перебирал четки.

Мы обменялись приветствиями, как добрые друзья: «Салям алейкум!» — «Уа салям!» — и старик тут же повел меня в заднюю комнату. Дофин к секретным переговорам допущен не был.

Мы прошли по темному коридору и оказались в довольно большой, чистой комнате. Стены были недавно побелены, пол был сплошь застлан коврами. Центр гостиной делил с печкой дастархан, на котором стоял чеканный бронзовый поднос с кальяном. Я понял, что было не так и в первое мое посещение, и сейчас. Мне не предлагали чаю — Рамадан!

Мы со стариком не успели расположиться на подстилке, как в комнату вошли двое. Первым был сын хозяина, тот круглоголовый, с валиком на загривке. Знаете, кто был вторым? Командир Гадá, предводитель отряда махновцев, ну, этот, с двумя корешками вместо зубов.

Увидев меня, Гада заулыбался так широко, что я вынужден был констатировать, что корешков у него побольше: три или даже четыре. Он долго тискал мою руку, хлопая другой меня по плечу — он явно хотел подчеркнуть перед хозяевами лавки, что мы старые приятели. Знаете, что он приговаривал в качестве моего имени? Ну, типа, мой дорогой друг Савва Илларионович? Лёт Фан!

Мы уселись на подстилки и, поскольку чая ждать было бессмысленно, сразу перешли к делу. Гада достал из кармана фантик типа того, какой мне показали в мое первое посещение, только побольше, и аккуратно раскрыл его. В нем было штук пять изумрудов, тоже не ограненных, размером от рисинки до оливковой косточки.

Я вежливо поперебирал камни. В природном виде они выглядели не более привлекательно, чем любой кристалл: какие-то замутнения, трещинки, прилепленные комочки породы. Я отрицательно покачал пальцем и сложил руку так, как если бы в ней лежало авокадо: «Вот такой хочу!» Мужчины переглянулись: я явно не шутил. Гада достал из кармана ручку и нарисовал на бумажке круг размером с перепелиное яйцо: вот такой он еще мог бы потянуть. Мне такой был не нужен, но порядок цен выяснить не мешало.

— Чанд? Сколько? — спросил я.

Гада схватил меня за руку и заговорил быстро и горячо. Я не понимал ни слова, но предположил, что он так набивает цену. Что ему ради этого придется преступить клятву и предать родину, что, если его поймают, его расстреляют и тому подобное. Потом я уловил в его речи одно повторяющееся слово: «песар». Если я не ошибался, оно означало «сын». Еще я различил «шурави» — советский, «таджик» и «Душанбе».

— Подожди, подожди! — остановил я его. — Я ведь ничего не понимаю. Чей сын, чей песар?

По этому пункту мы объяснились. Гада несколько раз ударил себя в грудь, выстреливая новую очередь слов. Но дальше сдвинуться не удавалось.

Нам нужен был переводчик. Хабиб, явно работавший на контрразведку, отпадал. Я уже и так наступил на опасную черту. Еще шаг, и меня можно было арестовывать и кидать в камеру — я надеялся, что расстреливать сразу гражданина союзного государства Масуд не станет. Но помогать Хабибу в его основной работе я не собирался. Фарук и Асим отпадали по тем же причинам. А больше я в Талукане никого с языком не знал. Хотя…

Помните парня, который летел с нами в вертолете из Душанбе? Ну, тот, который учился в Одессе, отвез туда свою русскую жену с детьми и вернулся к родителям. Они еще наслаждались с Димычем беседой, когда наш вертолет падал. Как же его звали: Мустафа, Муса? Я вспомнил: Малек! И вспомнил, как его найти: он был единственным хирургом в этом городе.

Вот только имел ли я право втягивать его в свои махинации? Я-то уже все равно связался с лихими людьми и дальше пойду с ними по извилистой дорожке. А ему-то зачем это может быть выгодно? Обеспечить себя на всю жизнь? Я не сомневался, что Контора не поскупится — все они станут богатыми людьми. Но риск! Захочет ли Малек положить на другую чашу весов свою жену, детей, родителей, свою репутацию, несомненно, одного из самых уважаемых людей города? Нет, такой вряд ли захочет помочь нам в наших играх. А чтобы убедиться в этом, нам пришлось бы рассказать ему слишком много. Нет, Малек тоже отпадал!

Пока я пребывал в своих печальных размышлениях, вторая высокая договаривающаяся сторона тоже не теряла времени. Нахмурив брови от напряжения, все трое совершенно очевидно перебирали своих образованных знакомых. Одна из кандидатур, похоже, показалась им подходящей: все обратили лица ко мне и принялись наперебой расхваливать этот вариант. Я не понял ни слова.

Интернациональное слово первым пришло на ум Аятолле, чья седая борода, похоже, была не только данью возрасту. Он заставил всех замолчать и четко произнес:

— Доктор!

Им что, тоже пришел в голову Малек?

— Доктор? — переспросил я.

Называть имя «Малек» мне не хотелось. Во-первых, такая осведомленность могла показаться странной. Во-вторых, я боялся навести их на мысль, от которой сам уже отказался. Но кого они имели в виду, уточнить стоило. Малек говорил, что он в Талукане единственный хирург. Но как сказать «хирург» — а тогда можно было бы не сомневаться, — я не знал.

Оставался язык жестов. Вспарывать на себе пальцем брюхо мне не хотелось — Джессика запрещает мне показывать на своем теле всякие болезни и уродства. Она убеждена — по-моему, это атавизм древних кельтских верований, хотя и у русских есть то же самое, — что этим я навожу эту болезнь или уродство на себя. Поэтому я жестами изобразил, как в меня стреляют, как пуля застревает у меня в левом плече и как потом хирург берет скальпель и достает ее оттуда.

Пантомима публике понравилась, и все снова загалдели. Мы явно говорили об одном и том же человеке. Тогда я решился назвать его:

— Малек?

Все замолчали. Я был прав. Ну, когда счел, что такие обширные знакомства в Талукане подозрительны.

Я изобразил шум вертолета, пальцем показал движение винта и обозначил действие ключевыми словами:

— Вертолет. Душанбе — Талукан. Малек и я — сидеть рядом.

— А-а! — радостно отозвались все трое. — Да, действительно, Малек же вернулся на днях! Так вы летели в одном вертолете? Конечно, вы разговорились, ведь он в совершенстве говорит по-русски.

Так я, по крайней мере, все это переводил для себя. Теперь сомнений, что Малек — тот человек, который нас спасет, ни у кого не оставалось. За ним был послан один из внуков Аятоллы — не дофин, постарше. А мне было предложено пройти в лавку и осмотреть другие сокровища. Я так и сделал: мне все равно нужно было что-то показать ребятам и Хабибу, чтобы оправдать свой визит к антиквару.

Мне, как знатоку, была предложена не какая-то там дребедень, а два настоящих шедевра. Первый — аккуратно завернутая в газету фигурка человека, вырезанная из черепахового панциря. Возможно, она действительно была доисторическая, однако ее я отверг. Я и сам мог бы вырезать такую пилочкой для ногтей. Вторым семейным сокровищем была бронзовая, зеленая от патины ящерица с одной уже отвалившейся от тысячелетней коррозии ногой. Я выбрал ящерицу. Первой ценой аятоллы было сто долларов, досталась она мне за десять. Совершенно очевидно, мелочный торг человека, готового выложить, возможно, годовой бюджет их страны за изумруд, моих хозяев не смущал: коммерция есть коммерция.

Малека нашли. Похоже, прямо в операционной: у него под бурнусом был полинявший бледно-зеленый халат.

— Здравствуйте! — приветливо сказал он мне по-русски, протягивая обе руки. — Как у вас здесь все проходит? Получается?

— Понемножку. Надеюсь, вы успели зашить больного, прежде чем вас оттуда утащили?

Малек рассмеялся:

— Все в порядке. Я утром вырезал грыжу, вот и вся моя работа. А сейчас просто помогал принимать больных.

Малек расцеловался с присутствующими, как это принято на Востоке. Их объятия с Гадой были особенно теплыми. Малек обернулся ко мне:

— Это начальник, как это сказать?

— Гарнизона.

— Да, гарнизона! А вы что, знакомы?

Я посвятил Малека в суть наших отношений. Пока еще только съемочных.

— Мы — родственники. Его младший брат женат на моей сестре, — сообщил Малек.

Это немного меняло дело. По крайней мере, он нас не заложит.

— Мы никак не можем понять друг друга. Пусть командир Гада вам все расскажет.

Беззубый предводитель басмачей начал свой рассказ. Я понял слово «замарод», изумруд, после чего Малек в изумлении посмотрел на меня. Потом снова несколько раз прозвучало слово «песар», сын, и Малек сочувственно покачал головой. Голос Гады стал умоляющим, и Малек положил ему на плечо руку, заставляя замолчать. И приступил к объяснениям.

— Тут дело вот какое! У командира Гады есть сын, Ариф. На самом деле у него было четыре сына. Одного убили шурави, второго — люди Хекматияра, третьего — талибы. Остался только младший. Этот сын у командира Гады — последняя надежда. Его жена погибла прошлым летом, а на новую у него нет денег. И не только поэтому — он Арифа очень любит.

Гада сокрушенно замотал головой и обнажил свои корешки во рту:

— Ариф! Ариф, песарак.

— Дальше дело такое. — Малеку было явно неприятно продолжать. — Ариф, ему двадцать три года, занимался тем, что переправлял через Пяндж, как это…

Я понял, но промолчал.

— Героин! Вы ведь тоже говорите «героин»? Ну вот! Я знаю, как вы к этому относитесь, но здесь… У нас и работы для молодежи нет, и вообще… Короче, здесь это нормальная работа. В общем, месяц назад Ариф с большой партией отправился в Таджикистан, но их перехватили на границе. Короче, был бой, у них троих убили, а Ариф жив остался, только ранили его. Арестовали, товар забрали и отвезли в тюрьму в Душанбе. Теперь суд будет. Самое неприятное, в том бою погиб один пограничник русский. Так что Ариф теперь получит минимум пятнадцать лет, если не пожизненное.

Я смотрел на командира Гаду. Вид у него был сокрушенный, и, каждый раз, когда произносилось имя его сына, губы его сжимались в трагической гримасе.

— Это все, что он пока попросил вам сказать, — уточнил Малек. — Ариф — мой, получается, племянник, и я тоже очень хотел бы ему помочь. Гада думает, что ему можете помочь вы, хотя я плохо представляю как. Правда, он сказал, что вы интересуетесь изумрудами.

— Не совсем так. Но давайте тогда я расскажу остальное. Не знаю, правда, как вы к этому отнесетесь. Вы знаете про такой изумруд «Слеза дракона»?

— Этот камень все знают. Это самый большой изумруд в мире. Но при чем здесь…

— Он мне нужен.

Малек замер и обвел глазами присутствующих.

— Ашке-Аждаха! — качая головой, как бы не веря своим ушам, произнес он.

Остальные участники немой сцены выглядели так. Командир Гада переводил глаза с меня на Малека, как если бы мы сейчас решали, посадить ли его, Гаду, на кол или вручить ему корону королевства Сикким. Сын хозяина — я так и не знал, как его зовут, — подкладывал дрова в печку, причем в сидячем положении валика на затылке у него образовалось два. Делал он это деловито и беспристрастно: у него не было ни сына в таджикской тюрьме, ни «Слезы дракона» в запрятанном гигантском фантике. Аятолла, перебирающий большие четки из самоцветов, хранил благородную невозмутимость.

— Я не могу вам сказать, зачем мне нужен этот камень, — продолжил я, убедившись, что Малек переварил новость. — Я не торгаш и не спекулянт, и я не воображаю себя раджой. У моей жены есть кольцо с бриллиантом с рисовое зернышко, которое я подарил ей, делая предложение, и это самое дорогое ее украшение. Да и моих денег, наверное, хватит только на футляр, в котором хранится «Слеза дракона». Я взялся за это дело, потому что этот камень может спасти жизнь очень многих людей.

Теперь я был в роли манипулятора, которую обычно играл Бородавочник. Только окажется ли Малек таким же легковерным, как я? Он обернулся к Гаде и сосредоточенным голосом стал задавать ему вопросы. На каждый из них тот отвечал «да», «бале». И на последний, заданный с витиеватой изумленной интонацией, Гада, подумав, пожал плечами и тоже сказал «бале».

Малек перевел взгляд на меня. Он еще не решил, кто из нас двоих больше повредился в уме.

— А как вы собираетесь вывести изумруд отсюда?

Я тоже, когда чем-то сильно удивлен, задаю вопрос не по сути, а чисто технический. Но для меня какое-то промежуточное звено отсутствовало, я не въезжал.

— Подождите, мы говорим о «Слезе дракона»?

— А о чем же еще?

— И ваш родственник знает, где он находится?

— Этот псих не только знает, где камень — он отвечает за его сохранность. Он готов принести его вам в обмен на освобождение своего сына. Он почему-то думает, что вы сможете это уладить.

Гада психом не был. Он понимал, что такой бесценный камень не могло купить ни частное лицо, ни даже преступный клан. Завести разговор о приобретении «Слезы дракона» могло только государство.

— Он правильно думает, — подтвердил я.

Во взгляде Малека появилось нечто новое, уже не только изумление. Я понял, что теперь уж я точно перешел черту. Отныне я целиком был во власти этих людей. Это они еще смогут предложить правдоподобное оправдание, типа: «Мы вели эти разговоры, чтобы вывести коварного русского на чистую воду!» Для меня путь к отступлению отныне был отрезан.

А раз так — вперед!

— Давайте уточним все же: что мы должны сделать, чтобы получить камень? — спросил я.

Малек коротко переговорил с Гадой.

— Вы совершенно уверены, что сможете сделать так, что его сына отпустят?

— Если я смогу сегодня как-то связаться с Душанбе, завтра к вечеру, самое позднее послезавтра, его сын будет на свободе, а уголовное дело будет закрыто.

Снова короткие переговоры.

— А какие гарантии?

— Подумайте, как сын командира Гады может связаться с ним, когда окажется на свободе. Когда командир Гада в этом убедится, он отдаст мне камень.

Переговоры.

— Командир Гада хочет еще, чтобы вы дали его сыну сто пятьдесят тысяч долларов. Столько стоил товар, который у него отобрали. Иначе его убьют его товарищи — ну, те, на кого он работает.

— На это может потребоваться больше времени, — сказал я. — Я не уверен, что в Душанбе можно достать такие деньги. Не исключено, что их придется привезти туда из другого места.

Вряд ли мне удалось здесь напустить туману. Все прекрасно понимали, в каком городе могли интересоваться изумрудом.

Выслушав перевод, Гада, раскладывая руками невидимые кучи, изложил свою схему.

— Он предлагает так, — перевел Малек. — Его сына освобождают — он достает камень. Сын говорит ему, что получил деньги — он отдает изумруд вам.

Ну уж нет! Сына, если командир Гада нарушит договор, можно будет попытаться снова поймать. А за деньги я как отчитаюсь?

— Нет, я предлагаю другую схему. Сын говорит ему, что он на свободе, командир Гада отдает мне камень. Он всегда сможет помешать мне улететь отсюда с изумрудом. Потом сын говорит ему, что деньги получил, и я спокойно улетаю.

Гада выслушал мое предложение и кивнул.

— А насколько я могу быть уверен, что получу камень? — спросил я. — Ведь его сына уже освободят.

Малек перевел. Командир Гада выпрямился и ударил кулаком себя в грудь. Из того, что он сказал, я понял слово «Аллах».

— Он клянется честью офицера, жизнью своего сына и Аллахом, что выполнит обещание, — перевел Малек и добавил для меня: — Такими вещами здесь не бросаются. По крайней мере, жизнью сына.

— Ну а если ему просто не удастся получить камень? Или ему помешают?

Малек понял, что значит «помешают».

— Помешать могут. Это как национальное достояние. Отвечает за него сам Масуд, но он же не будет стоять при изумруде с ружьем? А охраняют его военные, которые подчиняются командиру Гаде.

Малек покачал головой: ему все это казалось безумием. Он посмотрел на меня, но не осуждающе, не как на человека, который собирается втянуть его родственника в смертельно опасную авантюру, а как на персонажа какой-то трагедии, которого неумолимый рок толкает навстречу своей гибели. Потом он перевел взгляд на командира Гаду, летящего к собственному концу на несколько корпусов впереди меня.

— Ну, не знаю, — медленно произнес Малек. — Наверно, вы оба осознаете, что делаете. В любом случае, вы можете быть уверены, что он сделает все, чтобы освободить сына. Только…

Он хотел прибавить что-то. Что-то доброе, типа: «Ребята, зачем вам это? Бросьте!» Однако понял, что ставки уже сделаны и что они для каждого из нас высоки. И просто сказал мне:

— Вам придется рискнуть.

Действительно, в конце-то концов! Как будто я в своей жизни занимался чем-то другим.

4

Кто-то, наверное, решил, что я блефовал. Что я просто придумал, как можно обвести эту гаду вокруг пальца. Нет! Эта часть операции как раз была продумана. Разумеется, никто не мог предположить, что нам предложат обменять изумруд на заключенного, но тылы у меня были обеспечены.

В Таджикистане, который с трудом выходил из гражданской войны, позиции России были сильны, как ни в одной другой бывшей советской республике. Да-да, с одной стороны, там по городу открыто разъезжали на бэтээрах боевики с автоматами. Но, с другой стороны, южную границу страны защищали российские пограничники, которых прикрывала целая дивизия. Так что сына командира Гады захватили наши люди, и, даже если они передали контрабандиста местным властям, забрать его оттуда они смогут.

Не знаю, по какой причине, но Контора передала мне на связь в Душанбе не своего сотрудника, а офицера ГРУ. Не исключено, что у наших там никого не было в тот момент или просто у военных возможностей было больше. Человека звали Лев, не знаю, настоящее это было имя или кодовое. Он, как и многие офицеры штаба 201-й дивизии, жил в той же гостинице «Таджикистан», в которой мы останавливались по пути на сопредельную территорию. Мы практически каждый вечер ужинали в одно и то же время в ресторанчике в подвале гостиницы и со второго вечера стали раскланиваться. Только мои товарищи не знали, что мы потом еще несколько часов проведем вместе, прорабатывая различные варианты. Но, поскольку жизнь нас всегда переиграет, вариант с обменом изумруда на заключенного, повторюсь, нам в голову не пришел.

Льва — он был в звании майора и по гостинице ходил в форме — я вызвонил по его мобильному в вечер прилета. Мы обменялись кодовыми фразами, потом поужинали за соседними столиками, изучая друг друга взглядами. А после еды, распрощавшись со своими, я зашел к нему в номер.

Лев был крепким, жилистым, с жидкими бесцветными волосами и удлиненным лицом эпилептоида. Когда я говорю «эпилептоид», это не значит, что он болел эпилепсией. Это такой психологический тип — тип людей, любящих во всем порядок, размеренность и неукоснительность. Эпилептоиды кучкуются в армии, милиции, тошнотворных учреждениях типа налоговых инспекций, а также в профессиях, требующих сосредоточенности и терпения, например среди ювелиров или часовщиков. Психика у них вязкая, как смола. Начав какое-то дело, они не могут его не закончить. Принявшись вас в чем-то убеждать, они будут делать это до тех пор, пока вы не сдадитесь. Такие люди не изобретут ничего нового, но если существует соответствующий устав, закон, инструкция или техническая спецификация, вы можете быть уверенными, что они от них не отступят.

Эпилептоидам хорошо с себе подобными. Среди людей, с которыми я общаюсь, таковых не наблюдается. Более того, принадлежность моего связного к этому психологическому типу напугала меня настолько, что я связался с Эсквайром. После чего Лев получил формальное и категорическое указание выполнять, не подвергая их анализу и улучшению, любые мои просьбы — как если бы это был Устав внутренней службы. А в случае, если это превышает его возможности, немедленно обращаться непосредственно к помощнику Бородавочника.

Лев отчаянно скучал. Семья его оставалась в Москве, и долгие вечера он с товарищами заполнял бесконечными преферансными пулями под любимый напиток старших советских офицеров. Он и меня встретил бутылкой армянского коньяка. Забытый вкус! Трехзвездочный настолько напоминал мою советскую юность, что мы взяли за правило распивать бутылочку на двоих при каждой встрече. Льву-то я и собирался теперь звонить.

…Мы с предводителем басмачей ехали в «тойоте» на базу Масуда. Гада вел сам, резкими движениями бросая джип в новом направлении на каждом повороте. Видно было, что к гидроусилителю руля он привычен не был. Всю дорогу мы вели оживленный диалог. Из его длинной речи я улавливал немногое: Ариф, Душанбе, сын. На что я ему неизменно отвечал по-русски:

— Да что ты волнуешься, отец? Выпустим мы твоего пацана. Не знаю, надолго ли он сумеет воспользоваться своей свободой, но на этот раз его, считай, пронесло.

Мы проехали к штабному домику, тому самому, в котором сидели связисты и где жил и работал симпатичнейший пресс-секретарь Асим. Это мне не нравилось, но телефонов-автоматов в Талукане не было, да и я сомневался, был ли здесь хотя бы еще один спутниковый. У Масуда-то несомненно был.

Я уже придумал, что делать, если я пересекусь с кем-то из знакомых. Я скажу, что мне нужно срочно позвонить в Душанбе по поводу зарядника, который не удалось починить. А ближе всего к гостевому дому была казарма, в которой я и обратился к командиру Гаде.

К счастью, легендарный Лёт Фан сейчас не привлекал особого внимания. Приближался заход солнца, и по коридорам сновали возбужденные люди, тащившие блюда с рисом, мясом, соусом, лепешки и термосы с чаем. Похоже, меню у всех было одно и то же.

Мы с Гадой прошли в помещение, служившее командным пунктом. Здесь стояли ноутбук, принтер и даже факс, видимо, подключаемый к тому же спутниковому телефону. Вы знаете, как выглядит этот телефон? Точно как ноутбук, только его надо покрутить, чтобы поймать сигнал, и еще к нему приделана телефонная трубка.

Я написал на бумажке номер мобильного Льва, и парнишка в камуфляже с едва пробивающимися усиками набрал его с клавиатуры компьютера. Я на автомате забрал бумажку, хотя это было бессмысленно — номер наверняка остался в памяти. На экран выскочило окно, в котором черточками обозначался прогресс соединения. Потом ноутбук пикнул, и парнишка протянул мне трубку. В ней звучал голос Льва.

— Лев, привет, — сказал я. — Это Павел.

Не зная, в каких условиях мне удастся выйти на связь, мы договорились обойтись без всяких паролей. Голоса друг друга за время общения мы уже хорошо усвоили, как в трезвом состоянии, так и в не очень.

— Слушаю, Паша! Как там у тебя?

— Лучше, чем можно себе представить. Записывай.

Мы со Львом в гостинице за чередой рюмок коньяку разработали достаточно подробный код. Если мне нужно будет сообщить какое-то имя, я передам его по буквам как маршрут, по которому нужно разослать мою последнюю статью. В данном случае он был необычайно извилист, меня метало из стороны в сторону по всей нашей некогда необъятной стране: Актюбинск — Рига — Иркутск — Фергана, а потом Горький — Анапа — Донецк — Алупка. Второй момент: что он, этот «маршрут», сейчас делает: сидит в Душанбе, ясно, где там сидят. Третий, что с ним надо делать: освободить. Не позднее завтрашнего вечера, чего бы это ни стоило.

— Подожди, дай я тебе повторю, правильно ли я все понял, — сказал Лев.

Он непременно хотел сказать открытым текстом то, что я так тщательно зашифровывал.

— Ты все правильно понял: освободить маршрут, и точка, — отрезал я. — Теперь дальше. Еще мне нужны кассеты.

Кассетами мы условились называть деньги. Единица измерения: одна кассета — десять тысяч долларов.

— Сколько штук?

— Пятнадцать. Ты должен отправить их по маршруту не позднее послезавтра, так что оставайся с ним на связи.

— Подожди, подожди! — Лев заволновался. Эпилептоиды не любят недосказанностей. — Я просто должен отдать их, то есть отправить по маршруту? Все-таки… Я сейчас что-то не так пойму, а потом мы с тобой не расхлебаем.

Код, не код, но если кто-нибудь сейчас нас слышал, сомнений, что разговаривают два шпиона или преступника, не могло быть никаких. Я надеялся, что, учитывая походные условия, в штабе Масуда не записывают телефонные разговоры.

— Не бойся, Лев! Все — под мою ответственность. Главное, чтобы завтра маршрут был отпущен, а послезавтра чтобы ты по этому маршруту отправил кассеты. Сто пятьдесят штук. То есть нет, пятнадцать, конечно, пятнадцать! Чтобы кассеты оказались у него.

— Черт, не люблю я таких вещей! — выругался Лев. — Ладно, сделаю, что смогу. Ну а со здоровьем у тебя как? Не простыл?

Слово «простыл» по нашему коду означало, что меня в чем-то уже заподозрили. Если я думаю, что у меня грипп, значит, я на грани провала. А если грипп, но я заверю его, что лечусь, значит, я уже попался и теперь работаю под контролем. Тогда, если то, о чем я просил, все равно нужно было сделать, в том числе уже ради нашего с ребятами спасения, я попрошу его не беспокоиться. А если поручу связаться с моей женой, тогда на самом деле ничего не надо было предпринимать. Только дать сигнал тревоги в Москву и ждать развития событий.

— Не волнуйся, и я, и все ребята в форме. Смотри, я на тебя рассчитываю.

— Конечно, я все сделаю! Ты когда еще позвонишь?

— Завтра вечером в это же время. Ты будь на маршруте, чтобы он тоже мог сказать пару слов по твоему мобильному.

— Понял, понял тебя. Я прямо сейчас этим займусь. Ну, удачи!

— Тебе тоже!

Она действительно была нужна нам обоим. Я даже не знаю, кому больше.

5

Я вдруг вспомнил, какой сегодня день. Ну, то есть не сегодня, еще вчера был, хотя если думать о Нью-Йорке, то еще сегодня. Но и у меня сегодня тоже праздник, даже больший, чем вчера. Ничего не понятно? А мне нравятся такие блуждания по кривому дымоходу, проложенному у меня в голове. В таких случаях я всегда говорю: «Я себя понимаю». Да и что может быть проще: вчера был Сочельник, а сегодня — Рождество.

К католической вере мы с моей первой женой Ритой, оба правильного, советского атеистического воспитания, были приобщены на Кубе, когда под видом кубинских студентов-антикастровцев готовились к переброске в Штаты. Для нас следование католическим обрядам — а мы к концу года не только прекрасно ориентировались, как вести себя на мессе, но и знали наизусть основные гимны по-латыни — было частью задания. По этой ли причине или просто в двадцать лет о Боге еще не думаешь, но, к стыду своему, я тогда ни разу не попытался понять, что за всем этим скрывалось. Гораздо позднее и постепенно — и основной прорыв произошел как раз после гибели Риты и наших двойняшек — я обнаружил, что всегда знал, что за этим миром с его отвлекающим великолепием есть и другой, вечный, по утверждениям очевидцев, еще более восхитительный, но скрытый от нас завесой бытия. Я не пытался проникнуть за нее — мне достаточно было этого интуитивного знания.

По-настоящему в церковь меня привела Джессика. Она во все это верит. Не потому, что так ее воспитали родители. Ее мать, моя вторая любимая женщина Пэгги, живет в своих картинах и в своем внутреннем мире, а отец, профессор Фергюсон, по-моему, законченный агностик. Джессика стала католичкой наперекор родителям, в этом — а не в свободной любви или наркотиках — и заключался ее подростковый бунт.

При том что на мессы я теперь хожу без особого внутреннего сопротивления, назвать себя христианином я, по большому счету, не могу. Или же я вынужден считать себя плохим христианином, а я не люблю что-то делать плохо. Потому что мне трудно найти что-либо, в чем я действительно стремлюсь действовать, как заповедал нам наш общий Господь и учитель. И более праведный образ жизни мне в своем манхэттенском существовании найти не удалось, да и профессия моя к этому не располагает. Как мне сказал однажды в разгар одной из наших достопамятных попоек мой друг Лешка Кудинов: «Мы с тобой не нарушили только одной заповеди — не варили козленка в молоке его матери».

Так что для меня главный праздник католиков — Рождество — это просто день семьи. И начинается он в Сочельник. Мы отпраздновали их вместе уже столько, что мне не нужно быть там, в доме Пэгги в Хайанис-Порте, где это всегда происходит. Я могу участвовать в празднике и отсюда.

Я откинул одеяло и нажал на кнопочку своих «касио». 4:12 утра. У нас разница с Восточным побережьем — девять с половиной часов. Так что в Хайанис-Порте сейчас 18:42. Они вряд ли уже за столом. Скорее всего, Джессика с Бобби и нашим кокером Мистером Куилпсом только недавно приехали после всех пробок на 95-й автостраде и, возможно, заснеженных дорог по берегу океана.

Пес, радующийся любому выезду из нашей небольшой квартиры, в которой ему осточертел каждый пыльный угол, носится сейчас по просторному дому, обнюхивая мебель в поисках новых или своих же запахов. Бобби — ему двенадцать — бегает следом, заныривая вслед за ним под кровати. Одной ногой он пытается перегородить Мистеру Куилпсу дорогу — и когда пес через нее перепрыгивает, подключает вторую; запутавшись в своих и собачьих конечностях, он падает на пахнущий мастикой паркетный пол. Для Пэгги Рождество — это ежегодный повод провести генеральную уборку.

На большой светлой кухне Джессика распаковывает кучу пакетов с едой. Пэгги в канун праздника тоже делает оптовую закупку, которой хватило бы, чтобы обеспечить недельную работу бакалейной лавки среднего городка Новой Англии. Она запрещает своей дочери привозить продукты, но ее дочь — интеллигентная, мягкая, покладистая Джессика — на самом деле все делает по-своему. Вот она достает из пакета привезенную ею индейку — уже совсем не похожую на птицу, просто обработанный кусок мяса, только не замороженный. Пэгги, смеясь, открывает духовку-гриль, в которой жарится на вертеле такая же, только уже похожая на еду, с золотистой корочкой.

— Ну, ничего страшного, ма, — говорит ей Джессика. — Положишь в холодильник, а завтра-послезавтра и ее приготовим. Бобби же готов есть индейку на завтрак, на обед и на ужин.

В ответ Пэгги с улыбкой открывает огромный — только у американцев такие, хотя в их стране голода или дефицита давно нет — холодильник. И шкаф, и толстенная, с множеством полочек и отделений дверца забиты до отказа.

— Ну ладно, тем хуже, — уступает Джессика. — Положим ее в морозильник.

Пэгги с еще более широкой улыбкой открывает морозильник. В нем, покрытая инеем, еще с Дня благодарения томится несъеденная, тоже привезенная нами индейка.

— Хорошо, — соглашается Джессика. — В следующий раз я обязательно позвоню сначала, чтобы узнать, что привезти. Но фрукты-то хоть будут кстати?

Пэгги обнимает дочь и целует ее в висок — они вправду очень любят друг друга.

— Фрукты будут кстати.

В обшитой деревянными панелями гостиной — дом строился еще обоими супругами, и профессор Гарварда Фергюсон не мог принимать гостей абы как — находятся как раз профессор Фергюсон и его уже не такая юная и не такая новая жена Линда. Отца Джессики я про себя зову Какаду: у него горбатый нос, рыжий хохолок волос и манера постоянно крутить головой. Сейчас он точно уж не сидит без дела с бокалом старого арманьяка в руке и наслаждаясь теплом камина. Коньяк стоит где-нибудь на широком подлокотнике дивана, а сам он лихорадочно стучит по клавишам ноутбука. Какаду — профессор английской литературы, но в сущности, его интересует только игра на бирже. К счастью, в век компьютеров в нее можно играть круглые сутки — есть же и Токио, и Сингапур, — а разница в государственной принадлежности и религиозных верованиях исключает общие праздники, ну разве что Новый год.

Линду, бывшую аспирантку моего тестя, сначала все недолюбливали. Ведь именно она разрушила семейный союз, прельстив немолодого, но еще жадного до жизни профессора. Однако юная хищница оказалась хотя и совершенно безмозглым, но и беззлобным и вовсе не алчным существом. А Пэгги быстро смогла оценить преимущества уединенной жизни, позволяющей ей целыми днями сидеть перед мольбертом в своей мастерской. Так что постепенно к Линде привыкли и даже стали нуждаться в ней, как в ближайшем к профессору громоотводе. Потому что Какаду, новый домашний очаг для которого бывшая аспирантка создать не смогла, продолжал считать дом Пэгги своим. Во всяком случае — так было еще до того, как я появился, — редкий праздник обходился без крикливого, к старости начинавшего брызгаться слюной, но полного жизни и иногда даже забавного отца Джессики. К кухне Линду не допускали — ее миром были спа, солярии, парикмахерские и маникюрные кабинеты. Так что сейчас она расставляет на обеденном столе тарелки, бокалы и приборы; на ее плече чистая салфетка, которой она, щурясь, стирает с и так стерильных приспособлений для приема пищи малейшие пятнышки и пылинки.

Не хватает только меня, но я зримо присутствую на одной из картин Пэгги, которыми завешано все свободное пространство на стенах. Пэгги — мало известная, но совершенно превосходная художница. Для успеха ведь нужен не только талант, но и настойчивость, и удача, и грамотный пиар. Первых двух качеств моей теще не занимать. Я люблю живопись и обошел не раз все крупнейшие картинные галереи мира. Конечно, Брейгель и Ван Гог у кого угодно отобьют желание брать в руку кисть, но в музеях современного искусства, куда я захожу неохотно, редко увидишь на стене картину, которая с тобой говорит и готова тебя подпитать. А живопись и акварели Пэгги — при том что вы не можете оторвать глаз от ее линий и нежного прозрачного колорита — всегда сообщают тебе что-то новое. Даже о тебе самом. Хотя в высшем смысле мы всё узнаем о себе самих. Вот мой портрет.

Лето. Я сижу на мостках на берегу океана, совсем рядом от этой гостиной, метрах в пятидесяти. Брюки у меня закатаны, и ноги опущены в воду — мы видим слегка искаженные, но прописанные с тщанием и любовью пальцы. В руках у меня удочка, но я смотрю не на поплавок, а куда-то вдаль. А на берегу горит костер, у которого расстелена яркая индейская подстилка. Две женщины в легких цветистых платьях — Джессика и сама Пэгги, выкладывают из корзин еду вокруг плетеной бутыли красного итальянского вина. Наш пес Мистер Куилп суетливо топчется по подстилке, и худенький мальчик — Бобби тогда было лет шесть — тянет его за ошейник прочь. Семейная идиллия? Да, на первый взгляд.

Однако все на картине, включая выражение на моем лице, такое, что вы воспринимаете это иначе, на другом уровне. Пикник на берегу — это лишь одна из стихий, земля, которая удерживает нас на себе силой притяжения. Вторая — огонь, сейчас прирученный, не грозящий опасностью. Ноги мои преломляются в третьей стихии — в воде. И точно так же преломляются от потоков нагретого огнем воздуха лица женщин — это эфир, неуловимо переходящий в прозрачный синий воздух в самом верху картины. Символистам, в первую очередь Редону, удавалось писать предметы — будь то ваза с цветами или кроны деревьев — так, что ясно, что за их внешним обликом происходит таинственная, скрытая от нас жизнь. Здесь больше всего загадок прячется за моим взглядом. Я даже испугался, когда впервые увидел эту картину — могло быть так, что силой художественного воображения Пэгги раскрыла мою тайную жизнь?

— Ты так меня видишь? — спросил я ее тогда. — Ведь лучше тебя меня знает разве что Джессика. А здесь какой-то незнакомец!

— Это для себя ты незнакомец, — сказала Пэгги. — А все вокруг считают, что знают тебя. Включая меня.

— А зачем мне удочка? Я же никогда не ловлю рыбу.

— Ты все еще ищешь свою удачу. Тебе не хватает того, что у тебя есть на берегу. Ты готов сняться с якоря и плыть.

— Куда я поплыву от вас?

— Ты всегда будешь возвращаться, — сказала Пэгги. — И всегда уплывать.

Я тогда уже не в первый раз подумал, что лучше Пэгги меня не знает никто. Расскажи я об этом разговоре в Конторе, они бы точно решили, что я на грани провала.

Несмотря на мои протесты, моя теща повесила картину на самом почетном месте в гостиной. У меня однажды даже появилось суеверное подозрение, что через нее она видит, где я нахожусь и чем занимаюсь. Вдруг она и сейчас видит меня лежащим на брошенном прямо на пол матрасе в крошечной комнатке темного дома в промерзлом нищем городке забытой богом страны, в которой я не должен находиться? И, как если бы это магическое полотно обладало свойством отражать и место, в котором оно висит, я очень явственно, зримо почувствовал, как Пэгги входит в гостиную с супницей с моим любимым супом-пюре из моллюсков. Вот она ставит ее на середину стола, поднимает голову и, встретившись с моим взглядом, заговорщицки подмигивает.

Ночь четвертая

1

Наступила новая ночь, и снова я ворочался на лежанке в нашей душной каморке. Я уже потерял счет ночам, в которые, без видимых перемен в моем состоянии, перетекали дни. Я вошел в то полусомнамбулическое состояние, когда уже приходилось напрягать ум, чтобы отличать события, которые действительно имели место, от вариантов, которые я беспрестанно просчитывал в своей голове. Мне удалось лишь минут на двадцать отключиться в машине, когда мы сегодня днем ехали на базу Масуда. И все же я понимал, что вряд ли засну. Лежанки слева и справа от меня были пусты, и где сейчас были Димыч с Ильей, я не знал. Я надеялся только, что они живы.

Моим первым начальником, я уже как-то говорил, был куратор Конторы на Кубе, где мы с моей тогдашней женой Ритой и двумя детьми проходили подготовку перед оседанием в Штатах. Он представлялся всегда как человек, чье имя, отчество и фамилию вы никогда не забудете.

— Меня зовут Петр Ильич…

Он делал паузу, чтобы кто-то сказал: «Чайковский», и завершал представление: «Некрасов».

Петр Ильич не только научил меня большинству вещей, важных для самостоятельной жизни взрослого человека в, как ни крути, враждебном мире. Он до сих пор был главным в моей, как говорят психологи, референтной группе. То есть, оказываясь в сложной ситуации, я и сейчас старался представить себе, что бы он сказал или сделал на моем месте. К сожалению, возможности проверить правильность моих предположений у меня больше не было. Некрасов погиб в середине 90-х в ходе одной операции в Югославии, где нас снова свела судьба годы спустя после нашего знакомства.

Но на Кубе, в спецзоне нашей военной базы Валле-Гранде, в наших долгих, иногда по полдня, разговорах мы никогда не пытались абстрактно прорабатывать разные варианты. Как правило, Некрасов просто вспоминал свою жизнь, в которой самой яркой страницей была война. Та самая, с немцами, на которую он попал совсем мальчишкой. Кто это, Макиавелли считал, что и сами люди, и мотивы их поступков остаются неизменными, несмотря на смену эпох? Да, Макиавелли. Это он постоянно читал Тита Ливия, будучи уверенным, что в его «Истории» есть не только все ситуации, с которыми могут столкнуться люди, но и все возможные варианты их действий. Для Некрасова неполные пять лет войны были столь же поучительными, что и пятьсот лет, описанные римским историком.

Я помню, как Некрасов рассказывал нам с Ритой про вынужденное бодрствование в первые месяцы войны. Я даже помню, где это было. Мы сидели перед нашим одноэтажным домиком на две семьи под большим манговым деревом, по лужайке с криками носилась стайка ребятишек — наши близняшки и трое детей наших соседей Анхеля и Белинды. Мы с Ритой пили ром с апельсиновым соком, а Некрасов — чистый «Гавана Клаб». Он единственный из наших знакомых был способен на этот подвиг.

Так вот, в тот вечер Некрасов вспоминал, что в первые недели отступления они практически не спали. После того, как его подводную лодку потопили и ему чудом удалось выплыть, он с пехотной частью отступал по болотам Латвии, а потом по псковским лесам. Немцы то поджимали сзади, то нападали с флангов, то оказывались прямо перед ними. И Некрасов со своими товарищами все время шел, много дней и ночей подряд.

— Мы не спали неделю! Клянусь вам, без преувеличения! И никто не умер, никто не сошел с ума, ни у кого не было истерики, — говорил Некрасов, скрещивая свои кривые ноги. Он выглядел очень молодцевато, несмотря на свои неполные шестьдесят лет: загорелый, усы щеточкой, седой бобрик волос, но ноги у этого адмирала были, как у кавалериста.

— А почему не поспать по очереди? — спрашивала Рита.

— Потому что мы боялись попасть в окружение.

— И вы выяснили, сколько дней человек может не спать?

— Выяснили — восемь. Дальше мы продолжали идти, но уже по нескольку часов не просыпаясь. Я серьезно! Мы просыпались, только когда наталкивались на немцев, в которых мы даже не могли стрелять — у нас уже не было патронов. Значит, мы выстраивались в шеренгу, впереди ставили самых крепких, которые не заснут. А остальные пристраивались им в спину и шли за ними, как лунатики. Важно было только, чтобы и последний не заснул — мы так потеряли двоих ребят. Они, видимо, чуть отстали и, сонные, пошли в другую сторону.

Я сейчас, похоже, был еще в отличной форме. До момента, когда я начну спать на ходу, у меня еще было четыре дня.

Моя теперешняя жена Джессика все время удивляется, что я не хочу принимать снотворное. Она редко ложится спать без своей пилюли. Результат налицо — она с большим трудом встает по будильнику, два часа раскачивается, и все равно голос у нее всегда сонный. Хотя вообще ум у нее тонкий и быстрый: наверное, долго не встряхивается только один какой-тот центр.

Так вот, а я не собираюсь глотать снотворное по той же причине, по которой я никогда не пробовал наркотиков. Я даже травку ни разу не покурил! Мне кажется, что психика — это такой тонкий механизм, что стоит его хоть однажды разладить, и уже никогда не приведешь в первоначальное ясное состояние. Вы спросите: «А как же сигареты? А как же выпивка?» Согласен, в молодости я десять лет курил, а пью по сю пору, иногда могу и много. Но зачем все доводить до крайней точки? Я вот, хотя и считаю себя вегетарианцем, ем и рыбу, и морепродукты. Однако я твердо знаю, что снотворное для меня будет как наркотик и даже не помышляю о нем. Лежу и перебираю события дня. Только, в отличие от предыдущей ночи, уже не спокойно.

Поскольку заснуть вчера ночью мне так и не удалось, утром мы записали первый призыв на молитву. Я засек накануне, что муэдзин пел ровно в шесть. Сегодня я растолкал ребят без пятнадцати шесть, мы вышли во двор с камерой и включили ее. В шесть стояла полная тишина, и в пять минут седьмого, и в десять. А камера работала, сжирая драгоценные ампер-часы аккумулятора. Мы уже хотели ее выключить, когда раздался потусторонний голос из громкоговорителя: «Аллаху акбар!» Мы его ждали, и все же от него кровь стыла в жилах.

Настроение у меня сегодня утром было повеселее. Теперь я был в контакте с пакистанцем, а история с изумрудом и вовсе вытанцовывалась! Правда, это не означало, что удастся выполнить хотя бы одно из двух заданий, но, по крайней мере, я к ним приступил. У этой ситуации была и неприятная сторона: теперь сразу несколько человек в Талукане догадывались, что я никакой, к черту, не журналист. Но обратного хода все равно не было.

Наш переводчик с бегающими глазками подошел к нам, когда мы уже выключали камеру. Я с ним вчера вечером расплатился за первые два дня, и Хабиб был в обнове. Это были новехонькие блестящие галоши.

Я, по-моему, что-то уже на эту тему говорил. В Афганистане это не только предмет первой необходимости, но и часть национального костюма, причем неизменная. На головах у людей еще могли быть или пакули, или тюрбаны, или — у женщин — плотный клобук. А вот на ногах у всех гражданских, включая простоволосых детей, обязательно галоши. Мы очень быстро поняли, что по местным условиям это — идеальная обувь. В домах все ходят в носках. Нужно на улицу — сунул ноги в галоши, и ты готов, никаких шнурков. И дальше тебе не страшны ни лужи, ни грязь, ни холод! Вернулся домой — смыл комья грязи в ближайшей луже, и обувь снова чистая. Только вот откуда они берут их? Кто в наши дни еще делает галоши? Наверное, это из старых запасов, советских.

За чаем Хабиб сообщил нам новости. Пресс-секретарь Асим просил передать, что интервью с Масудом назначено на два часа дня. Масуд отъезжать никуда не собирается, так что снимать мы будем на базе. Разговаривая с нами, Хабиб то и дело бросал любовный взгляд на стоявшие перед дверью новые галоши. Нет, определенно, и у него, и у нас жизнь налаживалась!

Я решил с утра поехать на передовую. На этот раз Хабибу удалось лишь подрядить в городе таксиста, разумеется, левака. Это был молодой парень на старенькой «Волге», кряхтевшей на подъемах и скрипящей рессорами на каждой выбоине. У водителя была одна хорошая черта — он спокойно согласился отвезти нас для начала на линию фронта. Плохих черт у него обнаружилось две: он любил громкую музыку, разумеется, местную, и свежий ветер. После долгого занудства с моей стороны нам удалось убедить его приглушить магнитолу и оставить лишь небольшую щелку в боковом окне.

Завороженный, как кобра дудочкой, гнусавым афганским певцом и подпевая в самых проникновенных местах, водитель мчался вперед, лихо лавируя между бесчисленными выбоинами. Хабиб, сидящий рядом с ним, обернулся к нам и задавал свои бесконечные вопросы. Должен признать, что многие никак не могли входить в круг его служебных обязанностей — наш переводчик действительно был любознательным.

В тот раз его интересовало, женат ли я. Я, как вам уже известно, женат был во второй раз. По профессиональному обыкновению врать я прибавил себе еще один брак.

— Конечно, женат. Уже третий раз, — сказал я.

Хабиб с завистью посмотрел на меня:

— Счастливый! А я не знаю, когда и на одну жену смогу накопить.

Вот он, культурный диссонанс!

Мы заболтались — не все же мне с Хабибом конфликтовать! Потом в какой-то момент я краем глаза увидел человека с автоматом, выскочившего из домика на обочине, но не был уверен, что его заинтересовали именно мы. Однако в зеркальце я заметил, что он поднес ко рту рацию. Метров через двести впереди стояла еще пара глинобитных домов. Оттуда тоже выбежал мужчина — такая же привычная часть пейзажа: бородатый, пакуль на голове, «калашников» на ремне. Он не пытался направить его на нас, но было очевидно, что он бежит к нам.

— Стой, стой! — крикнул я. — Скажи ему, чтобы остановился.

Хабиб что-то сказал водителю, и тот нажал на тормоза.

— Теперь давай назад, — сказал я.

Мы уже проскочили басмача метров на пятьдесят. Увидев, что мы возвращаемся, он спокойно ждал у дороги.

Они коротко переговорили с Хабибом. Домик на обочине и был передовой линией обороны. Позиции талибов были отсюда в двухстах метрах — затормози наш водитель чуть дальше, и мы бы брали интервью у них. Или они у нас!

Нас отвели к командиру — это был уже немолодой поджарый узбек с очень темным, почти негритянским лицом. Он явно пережил контузию: его левую щеку постоянно передергивал тик, а глаз на этой стороне лица часто моргал. Без проблем, даже с видимым удовольствием он согласился помочь нам со съемками. Оказалось, пост этот занимали бойцы той же Дикой дивизии, которую мы снимали позавчера в Талукане. Я услышал в группе моджахедов детское хихиканье и теперь уже знакомое «Лёт Фан». Да и командир разговаривал со мной, как со старым знакомым, хотя я его не помнил. Он позавчера явно не был в числе избранных.

Отделение окопалось на глинистом пригорке метрах в пятидесяти от дороги. Главной огневой силой была закопанная по самую башню легкая танкетка. Возможно, она была уже не на ходу, но пушка еще стреляла. Я расставил людей по разным концам окопов. По сигналу командира, который якобы отрабатывал действия отделения в случае атаки противника, они должны были прибежать на позиции и приготовиться открыть огонь. Все были счастливы — наконец каждый из них мог почувствовать себя актером.

Один из молодых басмачей схватил меня за руку. Хабиб перевел:

— Он хочет, чтобы потом, когда все займут свои позиции, они открыли огонь. Я не советую.

Совет я игнорировал и присмотрелся к парню. Сомнений не было: это он позавчера все время пытался занять перед камерой воинственную позу с автоматом на груди.

— Помнишь его? — спросил я Димыча.

— И даже очень хорошо, — невозмутимо отозвался тот. — Это он предлагал мне выбрать между кошельком и жизнью.

Я, смеясь, хлопнул его по спине. Димыч контролировал себя. Он явно умышленно избежал слова «пайсá», хотя мы эту историю постоянно обзванивали между собой.

— Так им потом можно будет пострелять? — не дождавшись ответа, переспросил Хабиб.

— Нет-нет, стрелять не надо, — сказал я.

Мы отсняли этот кадр. Бойцы Дикой дивизии играли прекрасно, в камеру никто не смотрел, пушечка, предварительно развернутая в сторону города, скрипя, описала полукруг и нацелилась на голое поле перед нами. Теперь я уже знал, что Илья захочет сменить точку и нам придется повторить это еще раз. Афганцы не возражали.

— Но на этот раз мы потом откроем огонь! — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал наш знакомый моджахед с большой дороги.

Командир, который слышал его, похоже, не возражал. Хотя, когда человек беспрестанно подмигивает и дергает щекой, наверняка сказать трудно.

— Нет, — категорически покачал головой я.

— Почему? — спросил парень, занимая воинственную позу. У него в репертуаре было несколько подобных поз.

— Просто нет, и точка! — отрезал я.

Мы отсняли этот кадр еще раз. И снова все было прекрасно.

— Ну, еще разок, и все, — радостно сказал Илья.

— У тебя что-то не получилось?

— Нет, все замечательно. Я теперь хочу совсем крупные планы снять с той же точки.

— Хм, да?

К моему удивлению, командир не выразил ни малейшего неудовольствия. Позавчерашние отверженные теперь брали реванш на съемочной площадке.

— Это последний раз? — спросил через переводчика «Пайсá».

— Это последний, — ответил я.

— Тогда сейчас мы откроем огонь! — безапелляционно заявил он.

— Я сказал, нет!

— Почему? Мы не боимся.

«Мы»! На лице парня было написано презрение.

— Потому что, если начнется бой, мы, — я тоже подчеркнул это слово, — мы-то уедем, а вы останетесь здесь. И если кого-то из вас убьют — просто так, из-за уже закончившейся съемки — я до конца своих дней буду нести этот груз. А я не хочу!

Хабиб, довольный моим ответом, подробно перевел его. Моджахеды согласно закивали — похоже, Лёт Фан вернул к себе уважение.

Кстати о трусости. Время от времени — раза три за тот час, что мы там снимали — со стороны города раздавался хлопок, и над нашими головами с гулом пролетал снаряд. Он взрывался метрах в трехстах, там, где находились позиции противника, не вызывая, впрочем, с его стороны никакой реакции. Совершенно очевидно, талибы строже соблюдали требования Корана во время священного месяца Рамадана. Так вот, моджахеды не обращали на снаряды никакого внимания, как, впрочем, и мои бойцы. Приседал каждый раз только один человек — Хабиб.

Я поймал Димыча за локоть:

— Слушай, Димыч, я не приседаю, когда стреляют? Я первый раз под артогнем, это же вещь такая, непроизвольная.

Под артобстрелом я был не впервые — вспомним хотя бы Боснию, — однако уверенности относительно этого у меня действительно не было. Димыч успокоил меня: мы с Ильей, хотя и необстрелянные новобранцы, держались молодцом. Почему же тогда Хабиб, который родился и вырос в воюющей стране, не привык к обстрелу? Нет, с ним определенно было что-то не так!

Сейчас, лежа в пустой комнате, я усмехнулся. Я был счастливым человеком — тогда меня беспокоил Хабиб! Я еще не знал, что нас ждет.

2

На обратном пути в город я отключился. Не помню ни заунывных гнусавых завываний из магнитолы, ни даже сквозняка из окна водителя. Так что сегодня двадцать минут сна я набрал.

Я очнулся, когда мы остановились у шлагбаума на въезде на базу Масуда. Нас подвезли уже не к тому покоцанному серому дому слева, где размещались связисты и пресс-секретарь Асим, а к низкому длинному зданию справа. Под навесом у входа разговаривали несколько высоких, рослых, красивых парней в камуфляже, которые на общем фоне смотрелись как существа другого подвида. Это были личные телохранители Масуда. Знаете, чем еще они отличались от остальных? Вместо того чтобы ставшим привычным для нас угрюмым взглядом уставиться на европейцев, когда мы подходили со своей аппаратурой, они первыми поздоровались.

Среди гвардейцев был и тот рыжеволосый парень, который пытался помочь нам с зарядником, Наджаф. Он пожал мне руку и что-то спросил, явно, решилась эта проблема или нет. Я покачал головой и предоставил Хабибу дать дальнейшие объяснения.

Посреди здания шел коридор с комнатами влево и вправо. Поскольку двери в них были закрыты, а света не было, мы оказались в полутьме. Только впереди был освещенный участок. Туда мы и направились. Это был небольшой холл, освещавшийся окнами слева. Асим, сидевший в кресле, вскочил и, улыбаясь, подошел к нам.

— Все идет по плану. Вам повезло: наши марокканские братья тоже приехали взять у Масуда интервью, но он пока не нашел для них времени, и не знаю, найдет ли. А с русскими, как и обещал, согласился поговорить сразу, как только у него появилась свободная минута.

Асим посмотрел на часы: было без двадцати два.

— Пойдемте, я покажу вам помещение. Вы уже можете ставить камеру.

— Асим, — я задержал его руку в своей. — Давай ваши ребята здесь проверят нашу аппаратуру и нас самих, чтобы потом все работали спокойно.

Он даже не сразу понял.

— Нет-нет, все нормально! — заулыбался он, когда сообразил.

— И все же, Асим! Это нормальная процедура. Телохранители будут уверены, что у нас нет ничего лишнего, и не будут нервничать, когда во время интервью оператор вдруг полезет в сумку за новой кассетой или чем-то еще.

— Да говорю тебе, ничего не надо! А телохранителей во время съемки не будет. С вашей стороны кто будет?

Я посмотрел на Димыча. Строго говоря, в его присутствии необходимости не было. Но я не мог лишить его возможности встретиться с бывшим легендарным врагом.

— Все мы, втроем!

— Переводить будет Фарук. — Асим повернулся к Хабибу и что-то сказал ему. Тот кивнул и пошел к выходу. — Кстати, вот он идет.

Действительно, к нам по коридору энергичной походкой направлялся знакомый силуэт.

— Говорят, вы утром были на передовой? — произнес он голосом Фарука, прежде чем его черты проявились на свету.

Наш друг контрразведчик был, как обычно, в радостном возбуждении. Вот счастливый темперамент, для таких людей все благо!

— Что же не постреляли? Хорошо было бы для репортажа!

Откуда он успел все это узнать? Хабиб едва ли сказал два слова у входа телохранителям, и, может, сейчас два слова, когда они пересеклись с Фаруком в коридоре. Возможно ли, что за нами следит еще кто-то, благодаря кому контрразведке известен каждый наш шаг?

— Рамадан! — ответил я. — Вот закончится послезавтра, тогда и постреляем, и чай днем будем пить.

— Чай и сейчас можете попить. — Фарук заозирался. — Замерзли, наверное? Сейчас организуем.

— Нет-нет, перестань! — остановил я его. — Мы — не грудные дети, потерпим. Да и нам пора ставить аппаратуру.

— Ну, пошли тогда!

Мы подхватили сумки и направились вслед за Фаруком по коридору.

— А что касается конца Рамадана, — продолжал он, — то вам завтра обязательно нужно вернуться в Душанбе. Вы же сделали свою работу? Интервью Масуда у вас будет, на передовой вы снимали, в казармах тоже, с талибами говорили. Главное — осликов сняли!

Фарук захохотал — эта прихоть режиссера казалась ему верхом экстравагантности. Однако он, похоже, знал, что у нас на кассетах, не хуже, чем мы сами.

— Фарук, я обязательно хотел бы снять пленного пакистанца. Никто ведь и не догадывается в России, что они воюют на стороне талибов.

— Да это мы организуем — завтра у вас еще полдня будет. А потом полетите в Душанбе.

Мы вошли в просторную, как наша первая веранда, и светлую комнату. Только в ней было тепло — печек было две! В отличие от обычного афганского интерьера здесь была и мебель: диван, несколько мягких кресел, письменный стол с инкрустированной разными породами дерева столешницей и несколько стульев с изогнутыми спинками. На стене висела карта Восточного полушария — с Афганистаном в центре мироздания, без Австралии и части Африки. Это был официальный зал для аудиенций.

Я боялся, что нам придется просить наших друзей запустить движок, но Илья придумал, как обойтись без света. Он развернул самое массивное кресло так, чтобы свет из одного окна падал на лицо сидящего, а свет из второго — наискосок на его затылок. Роль Масуда пока играл Димыч.

— Уверен, что света хватит? — спросил я.

— Уверен. Смотри сам!

Я посмотрел и, хотя и не очень-то понял, важно кивнул головой. Я не только вошел в роль журналиста и режиссера. Мы наснимали уже столько всего уникального, что я подумывал, как бы действительно показать это по телевидению. Когда еще сюда попадет съемочная группа?

Мы завозились — на часах было уже десять минут третьего. Но, похоже, Масуд и не собирался появляться здесь в назначенное время — у него работы хватало. Когда мы были готовы, Фарук просто сходил за ним.

Масуд был невысокого роста, худым, с правильным удлиненным лицом и тонкими пальцами художника. На нем был надетый на рубашку светло-зеленый свитер, на голове — пакуль. Он поздоровался с каждым за руку и спросил, куда ему надо сесть.

Я повел его к креслу.

— Я знаю, что вы говорите по-французски, — на этом же языке сказал я. — На каком языке вы предпочли бы давать интервью? Можно и по-английски.

— Я предпочитаю персидский, — на очень приличном французском ответил Масуд. — Переводить будет Фарук.

Это было правильным решением. Фактическому главе государства не пристало говорить на ломаном языке или с акцентом.

Я показал Масуду его кресло. Он посмотрел, что будет сзади, и увидел, что это — карта Афганистана. И опять мысль его работала в правильном направлении.

— Наверное, мне тогда лучше будет что-нибудь накинуть сверху.

Он что-то сказал Фаруку, и тот быстро вышел. Он вернулся с чапаном тонкого сукна, который Масуд накинул на плечи. С ним в комнату вошел и невысокий мужчина лет тридцати пяти с коротко постриженной черной бородкой. Фарук представил его: это был доктор Абдулла. Тот не задержался: что-то спросил у Масуда и, получив ответ, вышел, дружески махнув нам рукой. Мы начали работать.

Масуд был интровертом. Странный психологический тип для военачальника — а он командовал армией, и политика — а он уже двадцать пять лет действовал в оппозиции правительству. Он воевал сначала с принцем Даудом, потом с первыми коммунистическими руководителями Афганистана, Тараки и Амином, потом — десять лет — с советскими войсками, потом с Наджибуллой, после недолгого мира — со своими бывшими союзниками, а последние годы — против талибов. И при этом он говорил тихим ровным голосом, глядя и на меня, и куда-то сквозь меня в свое давнее и не такое давнее прошлое.

Я знаю интровертов — я сам такой. Они могут открыться ничуть не меньше, чем экстраверты. Им важно почувствовать, что они могут довериться. И постепенно это произошло. Я расспрашивал Масуда о русских, которые были его преподавателями в Кабульском политехническом институте, и тех, которые потом выжигали напалмом деревни в Панджшерском ущелье. О тех, кто договаривался с ним о перемирии, и тех, кто это перемирие нарушал коварным ночным ракетным ударом. О русских, которые пытались его убить, и тех, которые сегодня были его главной поддержкой в мире.

Теперь взгляд его уже не прятался за веки. Пока Фарук переводил, что он сказал, Масуд смотрел прямо мне в глаза, ловя мои реакции. И когда я задавал ему следующий вопрос, по-английски, он воспринимал его не только ушами: его взгляд с мягкой, деликатной любознательностью интеллектуала постоянно переходил с моих губ на глаза и обратно. И, когда он говорил сам, по-прежнему тихо, но уже с желанием быть не только услышанным, но и понятым, его глаза горели светом, который я хорошо знал. Жизнь чаще сталкивала меня с ловкачами и проходимцами, но идеалисты мне встречались тоже.

Почему я решил описать все это? Я уже говорил о магии общения, с которой мне в очередной раз пришлось столкнуться две недели назад в Москве. Я не знал тогда, что взгляды людей, которых я больше не увижу, заставят меня сделать то, чего я не делал никогда в жизни.

3

Мы проговорили с Масудом на час больше, чем предполагалось — в моей сумке было четыре отснятые кассеты по полчаса каждая. Мы проговорили бы и больше, но в комнату тихонько вошел доктор Абдулла и сказал по-английски, что Масуда ждут.

Тот взглянул на часы.

— Ф-ф, конечно! — Потом посмотрел на меня. — Давайте последний вопрос, хорошо?

Я спросил, чего бы он хотел для своих детей — у него их было четверо. Масуд задумался.

— Я хотел бы, чтобы они в своей жизни смогли заниматься тем, что им будет нравиться. В отличие от меня.

В машине я пересказал ребятам несколько наиболее интересных моментов. Нет, языки надо учить независимо от того, чем ты собираешься заниматься! Но и у них были свои открытия.

— У Масуда бронежилет скрытого ношения, — сообщил Димыч, которого Илья научил выполнять работу звукооператора. Он теперь цеплял интервьюируемым микрофон, пропуская провод под одежду, а потом надевал наушники и слушал, чтобы не было наводок. — Почти невидимый, даже под свитером.

— Да нет, я обратил внимание, когда он был в свитере, что у него что-то поддето, — откликнулся Илья. — Я думал, шерстяное белье.

Самозванец, то есть я, промолчал, чтобы не обнаруживать как свой непрофессионализм, так и свои знания.

Мы ехали на окраину города к связисту, чтобы забрать аккумулятор. У нас еще оставался один совсем целый, а неснятым, но запланированным было только интервью с пакистанцем. У нас даже образовалась возможность поснимать экзотику.

Из динамиков машины несся какой-то, видимо, убойный последний хит — водителю подпевал даже Хабиб. На улице было тепло, но я все же попросил поднять боковое стекло — меня, по-моему, продуло за время сегодняшних переездов. Не хватало мне простыть — Лев это может не так понять! Надеюсь, он правильно ухватил все остальное.

День шел на убыль, и, поскольку весь день светило солнце, теперь, когда оно скрылось за облаками, за городом в низинках стал собираться туман. Туман действует на меня околдовывающе. Если вспомнить, все те места на земле, которые мне показались особенными — как тот заброшенный аэродром под Лондоном, где я чуть не погиб, как Равна-Гора в Сербии, где, кстати, я тоже чуть не погиб и где получил смертельное ранение мой учитель по жизни Петр Ильич Некрасов, — все они представали передо мной сквозь эту пелену. Нет способа лучше увидеть, что даже самые привычные пейзажи и предметы окружены тайной. И, когда ты понял, что все вокруг — тайна, ты совсем по-другому видишь то, что она ненадолго отпускает: развевающиеся на ветру зеленые ленточки на железных прутьях над могилами, блохастого пса на пороге невидимого дома, яростно скребущего лапой у себя за ухом, большую дуплистую ветлу у мостика над журчащим невидимым ручьем. За поворотом открылась пашня, где в клочковатом облаке крестьянин направлял плуг, который тащили два черных рогатых вола.

— Стоп! Стоп! — не выдержал Илья. — Паш, давай поснимаем! Мы же теперь можем не экономить аккумуляторы?

— Давай поснимаем.

Водитель остановил свою «Волгу» прямо посреди дороги. Видимость была метров десять, и мне стоило труда убедить его съехать на обочину, чтобы нас не подбросил, как мячик, первый же грузовик. Мы проехали кладбище, значит, были уже на выезде из города. Мы, кстати, где-то здесь и снимали осликов, только теперь все выглядело по-другому.

Ребята выгрузили камеру и штатив. Илья прикинул, стоит ли брать сумку с широкоугольным объективом, запасным аккумулятором и всякими мелочами и сказал Димычу: «Бери тоже!». У них уже сложилось распределение ролей: кто что несет и кто что делает. Я вспомнил, как Илья присосался к осликам и какого труда стоило его отсюда увести. Сейчас он подберется к крестьянину спереди, отбежит, поменяет крупность плана, снимет еще раз, потом то же сбоку, потом сзади… А связист, к которому мы ехали, жил чуть дальше, может быть, в километре отсюда.

— Знаете что? — сказал я. — Давайте вы начнете снимать, а мы пока съездим заберем аккумулятор.

— Хорошо! — не оборачиваясь, крикнул Илья. Он уже, скользя и матерясь, бежал с камерой по полю.

— Вы только никуда не уходите, — сказал я Димычу. — Мы минут через десять — пятнадцать будем.

Зачем я это сделал? Какая была спешка? Ну, потеряли бы мы десять минут! Все равно через час уже бы стемнело.

Получилось, конечно, не десять минут. Как и в первый наш приезд, сначала мы долго стучали в калитку двора. Появившийся на пороге связист провел нас в комнату для гостей — большую, практически пустую и давно не топленную. «Здесь никогда не бывают женщины. Только когда убирают», — многозначительно сказал мне Хабиб. Женщины у него все-таки были пунктиком. Связист хотел, чтобы завтра мы продолжили подзарядку. Он одолжит нам пояс с солнечными батареями, а дальше все просто: батареи выставляешь на солнце — или даже в сторону солнца, энергия проходит и сквозь облака, — а эти проводки туго закручиваешь вот здесь, на клеммах.

Я с благодарностью прервал его объяснения:

— Зарядник нам больше не нужен. Нам осталось завтра утром снять одно интервью, а днем мы возвращаемся в Душанбе.

— Возьмите меня с собой! — сказал парень.

Многие нам так говорили. Это была та правда, в которой была доля шутки.

Мы вернулись к пашне минут через двадцать — двадцать пять. Сомнений, что это было то поле, не было — вон она, ветла у мостика! Туман сгустился, и даже там, где мы заметили пахаря, сейчас была сплошная пелена. Мы остановились на обочине, и по моей просьбе водитель исполнил лихую мелодию на клаксоне. Я вышел из машины, подальше от грохочущей музыки, и потянулся.

И замер. Разрезая молочный воздух, над моей головой возникла надменная морда верблюда с вывороченной нижней губой. «Как он забрался так далеко на север?» — подумал я и вспомнил, что пески Кара-Кума лежали еще на сотни километров севернее этих краев. Размеренной гордой походкой верблюд прошагал мимо нас, покачивая большими шерстяными сумками, притороченными к его облезлым бокам. Из пелены возник мальчик-погонщик лет четырнадцати, кутающийся в легкий балахон. А когда он оказался к нам спиной, верблюд уже исчез из виду.

— Посигналить еще? — знаками показал мне сквозь стекло Хабиб.

Я остановил его. Пусть работают! Илья сейчас, наверное, стоит на коленях, поставив камеру на землю, чтобы у крестьянина с плугом на первом плане были комья только что вспаханной земли. Он, не раздумывая, плюхался и в лужу, если кадр того требовал.

— Я схожу за ними! — крикнул я Хабибу.

Земля была глинистая, влажная и липла к подошвам. По свежей пашне нога утопала по лодыжку — я передвигался, как по болоту. Я прошел метров десять, а машины уже не было видно. Хорошо, хоть слышно — избавившись от меня, водитель не стал жалеть децибелы.

Я прошел еще метров десять — никаких следов ребят или крестьянина.

— Димыч! Илья! — крикнул я. — Вы где?

Ответа не было.

— Эй! — крикнул я погромче. — Давайте закругляйтесь, скоро полдник!

Тишина. И музыка из нашей машины теперь уже была едва слышна. Я огляделся — вокруг в пяти метрах от меня начиналась сплошная пелена. Самому бы теперь не заблудиться.

Продолжая кричать, я шел через поле. Понять бы хоть, какого оно размера, а то дошлепаю так до самых гор. Я точно прошел метров сто, когда передо мной видимое пространство перечеркнул глубокий арык. Я остановился и прислушался. Слышно было только журчание воды и далекое унылое карканье вороны.

— Ребята, вы где? Отзовитесь! Ау! Эгей! — изо всех сил крикнул я, приложив руки рупором ко рту и поворачиваясь в разные стороны.

Сам-то я хоть не заблужусь? Я оглянулся: на пашне отчетливо виднелись мои следы.

Но я пошел не по ним, а немного изменив направление. Вернуться по своим отпечаткам я всегда сумею, а так я рано или поздно наткнусь на следы ребят. Буду поворачивать каждый раз под девяносто градусов, как бильярдный шар от борта, и обязательно пересекусь с ними. Насилие и методичность! — повторил я своего любимого Ницше. Первое мы не любим, так что способ достижения цели для нас остается один.

Я продолжил движение, с трудом отрывая подошвы от липкой глины. На мои крики никто не откликался. Поле закончилось метров через пятьдесят — дальше виднелись корявые стволы оливковых деревьев, посаженных через равные промежутки. Нет, здесь крестьянин пахать не будет! Я обернулся: мои следы были отчетливо видны.

Следующий рикошет, по идее, должен был вывести меня к дороге. Может, разумнее будет выйти на нее, найти следы ребят и дальше двигаться по ним? Конечно же, как мне раньше это в голову не пришло! Сердце стукнуло у меня в груди — справа мелькнуло темное пятно. Я шагнул наперерез и чуть не наткнулся на человека. Это был Хабиб.

— Это ты? — разочарованно сказал я. — Слушай, они, похоже, потерялись.

— Еще бы! Такой туман!

— Странно, что они не отзываются на крики. Не слышат, что ли?

Хабиб в сомнении покачал головой:

— Я же услышал.

— Давай выйдем к дороге, найдем их следы и пойдем по ним. Да не по твоим следам! Лучше краем поля.

Мы пошли по твердой земле вдоль оливковой рощи. Метров через двадцать мы почти наткнулись — туман еще сгустился — на оставленный на краю поля плуг. Чуть дальше проявились оглобли и хомуты. Волов в упряжке уже не было, крестьянина тоже было не видать.

Хабиб что-то крикнул на дари. Ни звука в ответ. Только проехал грузовик по дороге, она была где-то совсем близко. Я понял, что уже давно знаю, что ребята не заблудились.

Мы вышли на дорогу и минут через пять натолкнулись на нашу «Волгу». Смотри-ка, музыки больше не было слышно! Что, водитель тоже пропал? Мы подошли вплотную — стекла запотели, и сквозь них ничего не было видно. Я открыл переднюю дверцу. Водитель встрепенулся на своем сиденье — он спал.

Мы с Хабибом вернулись к полю и нашли следы Ильи и Димыча. Сначала они были размашистыми — ребята бежали, чтобы догнать крестьянина. Вот здесь Димыч поскользнулся, но, видимо, остался на ногах. В земле осталась глубокая ямка — он удержался, оперевшись о сложенный штатив. Метрах в тридцати была небольшая затоптанная площадка. Да, отсюда они снимали. Крестьянин не мог на них разозлиться за то, что они портили ему пашню? А затем перебежали — шаги опять большие — вон туда. Потом опять перешли на шаг и двинулись вон туда.

Здесь отпечатками ног на глине был написан целый рассказ. Ребята снимали — копыта от штатива глубоко врезались в почву. Оттуда, из оливковой рощи к ним вышли двое в американских армейских ботинках с крестами на подошве. В месте, откуда они снимали, следов было много.

— Отойди, не топчись там, — отогнал я Хабиба. — И так ничего не понятно.

Следопыт я был начинающий, запутаюсь и без его помощи. Вот следы ребят, а вокруг отпечатки крестов на солдатских ботинках. А потом они идут в обратном направлении, уже все вместе. Похоже на правду. Те двое, разумеется вооруженные, вышли из рощи и увели ребят за собой.

— Смотри! — закричал Хабиб.

Он шел ко мне с нашей сумкой в руке. Я зачем-то отстегнул молнию. Но я и так знал, что там лежит — широкоугольный объектив, аккумулятор, запасная кассета, провода.

— Где она лежала?

— Вон там!

Все правильно! Их под дулами автоматов повели в рощицу, и Димыч, улучив момент, отбросил сумку в сторону. Чтобы мы ее нашли и поняли, где их захватили. Для очистки совести мы посмотрели вокруг, нет ли еще чего. На следы мы старались не наступать — поиски предстояло начинать отсюда.

Быстрым шагом мы вернулись к машине.

— Поезжай на базу и попроси, чтобы сюда срочно направили людей. Пока еще не совсем стемнело, — сказал я Хабибу. Хотя ясной ночью видимость была бы лучше, чем в этом облаке.

— А ты?

— Я останусь здесь. Вдруг ребята появятся.

Эта надежда была нелепой, я знал. Но вдруг!

— А если и ты пропадешь? — возразил Хабиб. — Я советую вместе поехать на базу.

Резонно! Сомнений в том, что ребят похитили, было мало. Но вдруг это был патруль моджахедов? Охранная грамота доктора Абдуллы была у меня. Ребят отвели к командиру, проверили документы, связались, с кем надо, по рации и теперь отпустят. Они вернутся сюда, где мы договорились встретиться, а здесь никого.

— Нет, поезжай ты! — решил я. — Мобилизуй столько людей, сколько сможешь. Если надо, пробейся к самому Масуду через Асима или Фарука. И чтоб через сорок минут ты был здесь!

Я понял, почему это не мог быть патруль, когда машина уже отъехала. Если бы речь шла о банальной проверке документов, Димыч не стал бы отбрасывать в сторону сумку.

4

Я откинул одеяло — в нашей, сейчас только моей, каморке было ужасающе душно. Я встал и открыл дверь в коридор. Из-за дверей соседних комнат слышались голоса, смех, вспышки дружелюбно спорящих голосов. Последняя ночь Рамадана!

За каждой из этих дверей, как мы вчера узнали от Хабиба, жил министр, а то и два — гостевой дом был отдан членам правительства. В комнате, куда нас переселили с нашей полярной веранды, раньше жил министр геологии. Я думаю, что это был тот достаточно молодой мужчина с европейской бородкой, который, когда мы здоровались с ним в коридоре или в очереди в единственную умывальную комнату, едва что-то бурчал в ответ. Наверняка им кого-то уплотнили.

Я толкнул входную дверь и вышел на крыльцо. Туман рассеялся. Над головой было бархатное высокое небо с россыпью огромных, ярких, переливающихся разными оттенками звезд. Я покрутил головой — я не помню, чтобы видел когда-либо такой восхитительный небосвод, разве что в планетарии.

Я поежился: на улице заметно похолодало. Пожухлая трава у крыльца подернулась инеем. А на гортань у меня как будто плеснули кислотой. Меня точно прохватило в машине, надеюсь, что не ангина. Я еще пару раз наполнил грудь свежим воздухом и пошел к себе. Хан-ага, наш маленький угрюмый официант и истопник, чуть не наткнулся на меня со своими термосами в руках. Он отшатнулся, как если бы ждал, что я его ударю, и пробормотал что-то извиняющееся. Я только потрепал его по волосам. Хан-ага улыбнулся своей сумрачной, затаенной улыбкой: он понемножку приручался.

Я улегся на свою подстилку, теперь уже явственно различая голоса за стеной. Я жил, как все афганцы: весь день что-то делал и всю ночь бодрствовал.

…На месте, где вчера пропали ребята, я провел один больше часа. Я не прятался: нашел у дороги упавшее дерево, с которого уже спилили на дрова все ветки, сел на его ствол и нахохлился, чтобы не потерять тепло. По дороге из города выходили последние ослики, некоторые, раз товар был продан, под грузом своих хозяев. В город проехала конная пролетка, украшенная красными бумажными цветами, и минут через десять совсем медленно, чтобы не вылететь с дороги в тумане, большой грузовик с гордой надписью на английском языке на забрызганном грязью борту: «КАМАЗ — король дорог». На афганских дорогах могли выдержать только советские машины, типа КамАЗов или «уазиков» — о «мерседесах» и «тойотах» местные водители отзывались пренебрежительно.

В следующий раз шум мотора раздался уже со стороны города. Это был ГАЗ-131 с полным кузовом моджахедов. Он затормозил, немного не доезжая, и, увидев вышедшего из кабины Хабиба, я пошел ему навстречу. Помощь прибыла.

Во главе бойцов Дикой дивизии был сам командир Гада. Но для конспирации мы с ним лишь формально пожали друг другу руки. Да и главным был не он, а Наджаф — тот рыжеволосый телехранитель Масуда, который помогал нам с ремонтом зарядника. Он уточнил у меня, на каком поле пропали ребята, разделил отряд на несколько групп и послал их в разные стороны.

Мы с Хабибом по своим следам повели Наджафа и нескольких моджахедов на место, где, как мы решили, произошел захват. Высокие, на шнуровке ботинки Наджафа оставляли точно такие же отпечатки, с крестами. Я обратил на это его внимание.

— Да, это американские ботинки, — подтвердил он. — У нас у всех такие, и не только у нас.

— Как ты считаешь, их не мог задержать ваш патруль.

Наджаф покачал головой:

— Нет! Мы провели перекличку по рациям. К сожалению, нет!

Мы дошли до первых оливковых деревьев, вынырнувших из тумана.

— Возвращайтесь с Хабибом к машине, — сказал Наджаф. — Мы подойдем туда, как только закончим осмотр местности.

Он взял на изготовку свой автомат — у него был тоже «калашников», только десантный, со складывающимся металлическим прикладом — и мягкой, пружинящей, как у пантеры, походкой бесшумно исчез среди деревьев. Басмачи двинулись за ним, но они спецназовскую подготовку, несомненно, не проходили.

Мы вернулись к грузовику, у которого караулил лишь водитель. Он пожал мою протянутую руку, приложил свою к груди, как это принято на Востоке, и сочувственно произнес: «Лёт Фан!» Определенно, к моим бесчисленным псевдонимам прибавился еще один.

Поиски продолжались часа два, и когда мы прибыли, наконец, на базу Масуда, у меня зуб на зуб не попадал. Мы с Наджафом ехали в кабине, но печка не работала.

Моджахедов мы высадили по пути у казармы. Однако командир Гада поехал с нами — в кузове. Я вспомнил: мы должны были звонить в Душанбе по поводу его сына.

По коридорам штабного дома прогуливались, с маслеными глазками и порыгивая, уже поевшие моджахеды — мы опоздали к ужину примерно на час. Я отказывался, но Наджаф решительно взял меня за локоть и повел в столовую. Хватка у него была железная.

В комнате сидели в основном гвардейцы Масуда. На дастархане стояло наполовину полное, видимо не первое, блюдо с неизменным пловом, но все уже пили чай с лепешками и медом. Подносик со сладостями им, в отличие от нас, не полагался.

Мы уселись на ковер, и Наджаф с Хабибом жадно принялись за плов. Я налил себе чаю и отломил кусок лепешки. Хабиб, видимо, объяснил Наджафу, что я вегетарианец, и тот с угощением не приставал. Только отхлебнув горячего зеленого чая, я понял, как продрог. Именно тогда я понял, что простыл — не знаю, от сквозняка ли в машине или от скитаний по промозглой пашне.

Я прислонился к стене, и меня сморило. От тепла, от еды, от многодневного бодрствования, от пережитого стресса, от начинающейся болезни — от всего сразу. Я очнулся, когда кто-то положил мне руку на плечо. Это был командир Гада. Я сразу вспомнил про его сына, про Льва, про изумруд, про звонок, который я должен был сделать в Душанбе. Все это казалось совсем далеким.

В комнате мы были одни. Командир Гада разыграл небольшую пантомиму: телефонная трубка, говорить, потом ткнул в меня — ты попросишь, чтобы дали позвонить. Голову он не терял — учитывая чрезвычайное происшествие, я был вправе сообщить об этом на Большую Землю.

Мы прошли с ним в штабную комнату. Там дежурил тот же парнишка, что и вчера. Увидев меня, он поздоровался и приложил руку к груди — сейчас этот жест означал, что он мне сочувствует. Похоже, все уже знали.

Парнишка застучал клавишами спутникового телефона, и на экране всплыл номер Льва. Я был прав, номера звонков оставались в памяти. Я кивнул, и парнишка послал сигнал.

— Але! — раздался в трубке голос Льва.

— Лев, это Паша, привет!

— Ну наконец-то! А мы уже ждем — не дождемся.

Он сказал «мы». Да и голос у него был наигранно довольным. Но сейчас для меня сын Гады был не на первом месте.

— Лева, подожди! Тут у меня проблема.

Я коротко рассказал ему, что произошло. Командир Гада, очевидно, понял это и терпеливо ждал. А я пока боялся успокоить его жестом, не был уверен.

— Какая нужна помощь? — спросил Лев.

— Как ты можешь помочь? Если сделал, о чем я просил, это снимет у меня с души один камень.

— Ну а как же! — Лев был явно горд своей расторопностью. — Папаша с тобой?

— Да, рядом.

— Дай ему трубочку.

Я протянул трубку командиру Гаде. По тому, как он выхватил ее у меня, я понял, что ради сына он действительно был готов на все.

После первых жарких реплик он замолчал. Его губы, пока он слушал своего благословенного отпрыска, контрабандиста и наркоторговца, расплылись в блаженной улыбке, обнажая желтые корешки. А как я объясню парнишке-дежурному, почему к разговору с русскими по поводу похищения моих товарищей понадобилось подключать говорящего только на дари командира моджахедов? С кем вот он сейчас говорит?

Гада выпалил пару горячих фраз — типа «Сыночек, держись! Папа любит тебя!» — и протянул трубку мне.

— Паша, Паш! Это ты опять?

— Я. Говори, Лева.

— Ну, в общем, с этим делом порядок, ты понял.

— А кассеты?

— Будут завтра бортом.

Борт — это военный самолет, вне расписания.

— Не волнуйся, у меня все идет по плану, — продолжал свой торжествующий отчет Лев. — Маршрут ни на что не жалуется, кушает хорошо. Ты давай находи своих ребят и завтра домой! Ты помнишь, что у них завтра последний день сладкой жизни?

— Я помню.

В комнату засунул голову Наджаф:

— С вами хочет поговорить доктор Абдулло.

Я кивнул: сейчас иду.

— Ну ты там хоть не простыл? — для порядка уточнил Лев.

Я как раз простыл: в носоглотке у меня уже резало, как бритвой. Но я заверил его, что чувствую себя прекрасно, и мы распрощались до завтра. Лева понял так, что мы увидимся в Душанбе. Но я в этом уверен не был.

Я поблагодарил парнишку, жестом попросил командира Гаду дождаться меня и пошел с Наджафом. Лев сказал странную фразу: «кушает хорошо». Это была кодовая фраза, о которой мы договорились перед отъездом. Она означала «быть арестованным, под стражей, в тюрьме», и, по идее, произнести ее мог только я. Что, отощав на казенных харчах, сын Гады теперь отъедался где-то у своих родственников и Лев случайно произнес эти слова? Возможно, ведь лишь я мог вдруг потерять свободу. Но на эпилептоида такая небрежность была не похожа. А если сын Гады по-прежнему был в тюрьме, только Лев нажал на него, чтобы тот успокоил отца? Это было опасно. Хотя Лев на дари и говорит, парень мог по телефону сказать отцу все, что угодно. И тогда наша сделка в лучшем случае не состоится. А в худшем этой гáде, которая реально рискует жизнью, наша попытка надуть его может не понравиться!

Мы с Наджафом пересекли двор и вошли в длинное здание, отведенное для вип-персон. Статные телохранители у входа снова первыми поздоровались со мной — хорошая школа.

Постучав в одну из дверей, Наджаф толкнул ее и, убедившись, что меня готовы принять, посторонился. Я вошел в небольшую, хорошо протопленную комнату. Доктор Абдулла работал за столом, на котором стоял ноутбук и еще один спутниковый телефон. Напротив него на стуле сидел Фарук, наш неизменно веселый контрразведчик из Душанбе. Говорил в основном он: четко, ясно, излагая все варианты и потом отметая одни и оставляя другие. Тоже хорошая школа.

— Пашá, смотри к каким выводам мы пришли! — Фарук говорил с ударением на последний слог, «пашá», и это звучало, как «ваше превосходительство». Но сейчас мне было не до смеха. — Значит, твои ребята точно не заблудились. Их точно не задержал наш патруль. Все патрули с нами на постоянной связи и в любом случае не сделали бы этого без нашего разрешения — о вас здесь все знают. Твоих ребят вряд ли похитили крестьяне или случайные люди. Американские ботинки, отпечатки которых вы видели, поступили к нам только в начале недели, и на черном рынке их пока нет.

Фарук засмеялся — темперамент не обманешь, природная веселость брала верх, несмотря на грустную ситуацию. Я нехотя улыбнулся ему в ответ.

— И кто тогда это мог сделать?

— Варианта ровно два. Или талибы — но они стоят на запад от города, а вы были на востоке. Или кто-то из своих. Ты сам понимаешь, люди бывают разные. Тем более когда идет война. Мы очень строго наказываем за мародерство, но время от времени всякое бывает.

Я знал. Пайса! Пайса!

— Зачем похищают людей? — стал рассуждать я. — Это имеет смысл, только если ты можешь запросить выкуп или поставить другие условия. Для этого нужно быть в относительной безопасности — незаметным или вне подозрения. А у меня ощущение, что здесь все на виду. Хотя местные, может, и нет.

Местные точно нет! Если, конечно, командир Гада выполнил свое обещание и выкрал для меня «Слезу дракона».

Тут на меня накатил настоящий приступ тошноты. Мне часто приходится ежиться, когда профессиональные требования не вписываются ни в какие, даже самые гибкие и терпимые моральные рамки. Что за поганая работа! Нет, правда! Вот я сижу здесь и жду помощи от людей, которых я хитростью пытаюсь лишить их национального достояния. Может, Гада меня и надует, но я-то со своей стороны сделал все, чтобы выкрасть камень. Нет, по приезде в Москву я потребую, чтобы Масуду поставили безвозмездно целую эскадрилью. Хотя кто меня будет слушать? М-да… Тогда уж лучше пусть эта гада меня обманет.

Доктор Абдулла и Фарук совещались на дари.

— Честно говоря, мы пока не понимаем, какой смысл было похищать двух журналистов, — сказал доктор Абдулла. — Спрятаться здесь негде. Ночью все дороги перекрыты, а с самого утра мы начнем прочесывать и город, и окрестности. Поверьте, мы бросим на поиски ваших друзей столько сил, сколько сможем.

— Чем я могу помочь? Я мог бы запросить помощь в Душанбе. Не знаю, смогут ли они, но попытка не пытка.

— Зачем? — Голос доктора Абдуллы звучал мягко и тихо, как у Масуда. Он, похоже, бессознательно подражал своему учителю. — Нам нравится, когда русские приезжают сюда, как вы…

Бедняга, знал бы ты!

— А не как тогда, на танках, — заключил доктор Абдулла.

Мы распрощались. За мной заедут рано утром, когда начнется операция.

— Я сейчас распоряжусь, чтобы тебя довезли, — сказал Фарук, выходя вслед за мной.

— Не надо, я не боюсь! И дорогу отсюда я уже хорошо знаю.

— Нет-нет, мне так лучше будет спаться.

Мы вышли во двор. Ночная свежесть окончательно разогнала туман, и под яркими звездами было почти светло. Одинокая фигура отделилась от крыльца штабного дома — это был командир Гада.

Мне бы это в голову не пришло, настолько это могло показаться подозрительным, но Фарук тут же окликнул его по имени. Вернее, по должности и фамилии — командир Гада.

Короткие переговоры, и Фарук повернулся ко мне:

— Это — командир Гада из отряда, в котором вы снимали, знаешь его?

Я кивнул.

— Он как раз направляется к себе в казарму и доведет тебя до самой гостиницы.

— Ну, хорошо. Спасибо.

Фарук засмеялся:

— Выше голову! Все будет хорошо.

— Иншалла!

Мы с Гадой, нагнувшись, прошли под шлагбаумом и повернули на улицу, вдоль которой справа тек арык. Она вела прямо к казарме и нашему гостевому дому. Лежавшая у бетонного забора крупная худая дворняга с вырванными клочками шерсти по всему телу поднялась и затрусила нам вслед. Гада дождался, пока мы выйдем из зоны слышимости, и тут крепко сжал мне руку повыше локтя. Что точно он говорил, я, естественно, не понимал, но смысл сообщения был ясен. Его сын был на свободе и всем доволен. А раз он доволен, доволен и отец. Наверно, Лев сказал, что маршрут хорошо кушает, чисто случайно — парень был где-то у родственников.

Я надеялся, что здесь командир Гада докажет, что и он выполнил свою часть договора. Но он лишь перешел к интересующей меня теме — я различил слово «замарод». А дальше он все говорил и говорил с той же горячностью и тем же благодарным блеском в глазах, как когда радовался разговору с сыном.

— Подожди, подожди, отец! Песар…

Как сказать «на свободе» я не знал.

— Душанбе, — подсказал мне предводитель басмачей. Для него название этого города явно было синонимом освобождения.

— Песар — Душанбе, — согласился я. — А замарод?

Гада снова изверг на меня горячий поток словесных убеждений. Он хватал меня за руку, отпускал ее, чтобы ударить себя в грудь, и тут же хватал снова, чтобы я поверил его искренности.

— Хорошо, я верю тебе, что ты не собираешься меня обмануть, — сказал я, добавив про себя «пока твой сынок не окажется здесь, в Талукане». Хотя командир Гада не мог понять не только моих мыслей, но и моих слов, я верил в силу интонаций и возможность считать множество других кодов на лице говорящего на чужом языке. — Я верю тебе, верю. Просто скажи мне, когда?

Как же на дари будет «когда»? Вот «сколько» я запомнил, хотя приехал сюда не за покупками, а более полезное слово забыл. Меня выручила именно мысль о покупках, подсказав нужное слово.

— Так когда? Фардо?

— Фардо! Фардо! — без секундного замешательства подхватил Гада.

Из дальнейших размышлений я понял только слово «Рамадан». Он что, ждет конца Рамадана, чтобы в суматохе последнего ужина завладеть камнем? Но мы же должны улететь до вечера. Хотя кто мы? Хорошо, ребята утром найдутся, нам к концу дня улетать, а камня у меня так и не будет.

Я даже остановился. Собака, по-прежнему бежавшая за нами трусцой, тоже встала и приветливо махнула хвостом из стороны в сторону.

— Нет, слушай! — перехватил я руку Гады. — Фардо я, — я ткнул себя в грудь, — Илья, — я изобразил кинооператора начала века, крутящего ручку камеры, — и Димыч, — я подхватил с земли две несуществующие тяжелые сумки, — Душанбе. Рамадан хлясс, — добавил я по-арабски, — мы — Душанбе.

— Фардо: замарод — Душанбе, — на таком же ломаном дари, как и я на русском, сказал Гада, показывая руками, что сначала изумруд, а потом отлет.

Я положил ему руку на плечо.

— А что я еще могу сделать, отец? Ты же сам понимаешь, что твой сын пока в наших руках. Будем надеяться, что никто никого не обманет.

Командир Дикой дивизии снова торжественно ударил себя в грудь.

Мы дошли до казармы. Командир Гада кивнул часовому, и тот открыл калитку во двор.

— Фардо! — сказал я.

— Фардо! — И еще какие-то слова, из которых я понял только «Аллах».

Гада вошел в калитку, и собака проскользнула за ним вслед.

Через минуту и я подошел к гостевому дому. Похоже, охранники уже знали об исчезновении моих друзей. Несколько человек высыпало из караульного помещения, чтобы подбадривающе похлопать меня по спине и сказать пару слов. «Мы их найдем!» Так, по крайней мере, я понял.

Я вошел в нашу комнату. Хан-ага меня явно ждал: в печке уже горел огонь. Вот он и появился сам, с блюдом плова — в талуканском меню большого разнообразия не было. Я перекусил на базе и голоден не был. Я отправил обратно и плов, и лепешку, приняв только чай и поднос со сладостями.

— Подожди, Хан-ага, — остановил я мальчика, когда он приготовился идти.

В моей сумке оставалось два «сникерса» — я отдал ему оба. И знаете, что? Он кивнул в знак благодарности.

Оставаться одному мне не хотелось.

— Сядь сюда, Хан-ага! Выпей со мной чаю.

Мальчик все понял, но оставался стоять.

— Ну, сядь, сядь! Пять минут — никто не умрет за это время.

Хан-ага сел. У него было еще детское, даже без пушка, но темное и какое-то немытое грубое лицо, руки почти взрослые, в цыпках, с выпуклыми матовыми ногтями. Я показал ему на вторую пиалу. Мальчик категорически покачал головой. Я пододвинул к нему поднос:

— Возьми хотя бы сладкого.

Хан-ага снова замотал головой. Чем больше я настаивал, тем яростнее он отказывался. Совершенно очевидно, служебными инструкциями этой гостиницы категорически запрещалось брать что-то из еды, предназначенной гостям.

— Возьми, я сказал! — потеряв терпение, рявкнул я.

Хан-ага робко сел и деликатно взял одну миндалину в сахарной глазури. Я, не спрашивая, налил ему чаю. Теперь, когда его сопротивление было сломлено, мальчик не возражал.

— Ну, расскажи мне что-нибудь, — попросил я, не надеясь, что он поймет. — И ешь, ешь. Бери еще!

Хан-ага отхлебнул чаю и взял кусочек рахат-лукума. Он вовсе не был волчонком, каким казался. Другой бы набрал полный карман сладостей и убежал, пока не передумали. Хабиб сказал нам, что мальчик — сирота. Хусаин — тот хмурый черный мужик, комендант гостевого дома — был его дядей и взял его к себе.

Хан-ага встал, буркнул что-то и сделал жест, показывающий, что ему надо работать.

— Ну, иди!

Мальчик взял лишние пиалы и вышел. Что хорошего ждало здесь этого ребенка, жизнь которого только начиналась?

Ночь пятая

1

Я представить себе не мог, что эта ночь будет проходить так. По идее, мы с ребятами должны были бы сидеть сейчас за долгим улучшенным ужином в подвальчике гостиницы «Таджикистан». Я посмотрел на часы — было половина второго. Конечно, нас бы оттуда уже давно попросили, так что мы сейчас продолжали бы снимать стресс у кого-нибудь в номере. Но… Как там мне Эсквайр читал про изумруды из своей справки? «На лжецов навлекает несчастья и болезни» — это все точно случилось, слово в слово. «А людей чистых остерегает от заразы и бессонницы» — и это про меня, ну, то есть про мою противоположность. Но все по порядку.

Я вчера под утро все же, видимо, отключился. Во всяком случае, электрифицированный муэдзин вырвал меня откуда-то издалека. Вся носоглотка у меня была как будто заткнута губкой, пропитанной кислотой. Все горело, воздух проникал в легкие с сипом и клокотанием, голова раскалывалась. Дома в Нью-Йорке я бы залег в постель с книжками и дисками дня на три интенсивной терапии. Но на войне, как на войне! Так я себе сказал утром. Сглазил!

Чай мне принес Хусаин — дядя мальчика. Он в чем-то долго убеждал меня, а уходя, похлопал по плечу.

Я первым делом растворил пару таблеток болеутоляющего. Но голова не прошла, и я закончил завтрак еще двумя таблетками. С текилой. У нас с ребятами было взято с собой две литровые бутылки этого чистейшего напитка, одного из немногих, от которых утром не болит голова. Мы перед сном принимали по чуть-чуть, для дезинфекции, и одна бутылка была едва начатой. Сейчас растягивать драгоценную влагу уже было бессмысленно. Я сделал несколько больших глотков — трубы сразу прочистило. Действие было настолько убедительным, что я наполнил текилой фляжку и сунул ее в куртку. Бог с ним, с Рамаданом!

Хабиб не появлялся, и я решил идти на базу без него. Охранники у гостевого дома, которых я всех уже знал в лицо, поздоровались со мной за руку, не переставая приговаривать что-то подбадривающее. Я их едва слышал — и уши у меня заложило.

Солнце светило вовсю, но земля под ногами была еще твердой после ночного мороза. Завидев меня, часовой у казармы сделал мне знак подождать и, приоткрыв калитку, что-то крикнул во двор. Может, поиски ребят начнутся отсюда и мне не придется идти на базу?

Однако через пару минут из калитки показался командир Гада, а за ним вчерашняя псина. Она что, везде за ним ходит? Знает, что он в казарме главный, или просто он ее кормит? Гада пожал мне руку и пошел по направлению к базе. Я последовал за ним. Метров через сто, там, где дорога шла краем поля, мой спутник остановился. Он посмотрел назад, и я автоматически тоже оглянулся. Улица была пуста, только собака пару раз махнула хвостом, не зная, садиться ли ей или мы пойдем дальше.

Гада двинулся дальше. Он залез в карман и на ходу вложил мне в руку какой-то предмет в кожаном мешочке. И по размеру и по весу, это должна была быть «Слеза дракона».

Я молча посмотрел на него. Лицо предводителя махновцев приняло гордое, даже вызывающее выражение, и он с достоинством кивнул, отвечая на мой немой вопрос: «Уговор есть уговор!» Или даже: «Честь превыше всего!»

Он что-то прибавил вслух, пожал мне руку и, прижимая к ногам развевающиеся полы чапана, побежал к своей казарме.

И что мне теперь делать с изумрудом? Я, конечно, счастлив выполнить хотя бы одно задание, но мы же должны отправиться на поиски моих пропавших бойцов. Конечно, камень во внутреннем кармане много места не занимал, но я знал, что он будет мне мешать.

До базы я дошел неожиданно быстро. Проходя мимо старшего караула, я махнул рукой в направлении своего движения и повторил несколько раз:

— Масуд! Масуд!

— Авто?

— Какое там авто? Пешком пойду!

Языки во многом роскошь. При непосредственном контакте они только затеняют главную мысль ненужными подробностями.

На базе ко мне уже привыкли. Часовой побежал открывать шлагбаум, но я просто пролез под ним.

Смотри-ка, Хабиб был там! Может, он и не должен был заезжать за мной? Я в своем сомнамбулическом состоянии уже не помнил, как именно мы договаривались. Наш переводчик стоял посреди двора в небольшой группе во главе с Фаруком. Тот и здесь веселился, громче всех смеясь сам. Я не успел подойти к ним, как в ворота въехали два грузовика с моджахедами. Из кабины вышел командир Гада и приказал всем строиться группами. Что, они действительно, как и обещали, бросят все силы на поиски ребят?

И я понял еще одну вещь: Хабиб говорил обо мне. Фарук смотрел на меня не просто потому, что я направлялся к нему, а потому, что он во мне что-то заново оценивал. В какой-то момент он перевел взгляд на командира Гаду, и я похолодел. Что, если они уже обнаружили пропажу камня и плохой офицер и хороший отец попал под подозрение? С кем это он вчера говорил по телефону в Душанбе в моем присутствии? И это я еще не знаю, что именно он сказал.

— Ты совсем больной, — как всегда, со смехом произнес Фарук, пожимая мне руку. — Может, тебе лучше вернуться в постель?

— Я их потерял, мне их и искать, — буркнул я. Каждое слово прорывалось сквозь горло, как морской еж.

Фарук запнулся на секунду, как бы размышляя, говорить ему это или нет.

— Ты, похоже, большой человек в Душанбе, — все-таки решился он.

— Что ты имеешь в виду?

— Сына нашего командира Гады.

Знаете, что сделал Хабиб? Кивнул и отошел, как если бы не хотел присутствовать при конфиденциальном разговоре. Нет, стукачом он был неопытным!

— А ты уже знаешь?

Фарук захохотал. Здоровый, кровь с молоком, рубашка чистая, толстые черные волосы блестят и переливаются — явно мыл только сегодня утром. А я как из землянки вылез: из-под свитера свитер торчит, глаза больные, глотка заложена! Что ему ответить? Да ничего! Посмотрим, что он дальше скажет.

— У меня в Душанбе тоже пара проблем есть, — продолжил Фарук. — Поможешь?

— Если смогу, конечно! Телевидение там, похоже, уважают. Но мне главное — ребят найти.

— Найдем! До вертолета еще куча времени.

Народ во двор все прибывал. Хм, марокканские телевизионщики тоже были здесь! Все-таки не теряли надежды на интервью. Мы помахали друг другу рукой.

Командир Гада что-то крикнул, но его голос потерялся в общем гаме. Тогда он снял с плеча автомат и пустил в небо короткую очередь. Сигнал «слушайте все!» на афганский манер. Теперь действительно все взгляды обратились на него.

По его команде люди сначала построились, а потом стали выходить вперед по трое. Гада говорил им пару фраз, видимо, обозначал их сектор, и моджахеды, выстроившись в цепочку, выбегали со двора. Часть из них рассаживались по грузовикам и джипам, другие так же трусцой разбегались по улочкам.

— Точно не хочешь вернуться в гостиницу? — спросил Фарук. Я помотал головой. — Тогда поехали с нами.

Мы прошли к «тойоте», похоже, той самой, которая встречала нас на вертолетной площадке. Когда это было? Мне казалось, месяц назад. Я залез на заднее сиденье, и тут же слева и справа меня сплющили моджахеды. Нас оказалось четверо, но я был этому рад: меня бил озноб.

В кузов залезло еще человек десять — они стояли, держась друг за друга. Фарук сел рядом с водителем, за ним проскользнул Хабиб, и машина тронулась. С западной стороны ослики в город не тянулись — как мы вчера убедились, фронт проходил лишь в нескольких километрах. Мы проехали через центральный перекресток, где посередине еще оставалось небольшое круглое возвышение для регулировщика. Трудно было представить себе, что оно еще когда-нибудь может здесь понадобиться.

Через десять минут мы были на северном выезде из города — я там еще не был. Здесь, судя по всему, когда-то была автотракторная станция, но сейчас двор был заставлен в основном разбитыми самоходными орудиями и танками. Я отошел за один из них и с наслаждением отхлебнул из фляжки. Резь в глотке сразу отпустило, но я знал, что это ненадолго.

Когда я вернулся к нашей «тойоте», около нее стоял только водитель. Толку от меня все равно не было. Я залез в машину, прислонился лбом к спинке переднего сиденья и провалился в тяжелый вязкий сон.

Я проснулся, когда машина тронулась, что-то промычал Фаруку, снова отключился. Смутно помню, что мы остановились еще где-то, после чего Фарук вернулся уже один — с ним не было даже Хабиба. Тогда у меня еще проскользнула мысль: «А как же Хаким Касем? У меня был повод с ним встретиться, чтобы снять интервью. А теперь как с ним встретиться? И когда?» В следующий раз я пришел в себя на базе — Фарук тряс меня за плечо. Я посмотрел на часы — было начало третьего. Вертолет мог вылететь самое позднее в пять.

— Ты совсем больной! Вот тебе лекарства, — Фарук сунул мне в руку какие-то две упаковки, — поезжай домой и лечись. Толку от тебя все равно немного.

Фарук улыбался, но я не обиделся — он был прав. Я хотел было сунуть лекарства во внутренний карман куртки, но вспомнил, что там был изумруд. «Лекарства положи в карман, а камень достань и держи в руке! Раз сумел украсть, чего стесняться?» — сказал кто-то у меня внутри. Я даже знал, кто. В моей профессии достаточно моментов, неприглядных с точки зрения общечеловеческой морали. Я сам стараюсь обходить их мыслью, а этот вот голос совести никогда не применет меня в мою же кучу ткнуть носом.

— У тебя вещи собраны? — спросил веселый контрразведчик.

Я вспомнил своего учителя Некрасова с его неисчерпаемым запасом поговорок и афоризмов на все случаи жизни.

— У нас говорят: «Солдату собраться — только подпоясаться».

— Ха-ха! Ты вещи ребят собери тоже. Я надеюсь, мы их найдем до отлета, но все же… Пусть все будет готово.

— Фарук, ты должен понимать, что я без них не полечу.

Фарук недоуменно посмотрел на меня. В глотке у меня снова был огненный шар. Я достал фляжку и отхлебнул.

— Извини, это единственное, что мне немного помогает.

— Ты серьезно? — спросил Фарук. — Я про вертолет.

— Совершенно.

— Ты не понимаешь, что завтра с рассветом здесь могут начаться бои?

— Они начнутся и для ребят. Которые непонятно где.

— Но ты-то можешь уехать! Даже я улечу.

Я покачал головой. Слов я старался произносить минимум:

— Я их здесь не оставлю.

Фарук, глядя на меня, расхохотался. Наверное, это и вправду было похоже на бред больного с температурой за сорок.

— Но как ты им можешь помочь? Мы продолжим прочесывать дома, хутора, всякие блиндажи. Они найдутся, и мы их отправим вслед за тобой. От тебя ведь действительно никакого толку, согласись!

Я упрямо качал головой. Фарук посмотрел на меня, и по его взгляду я понял, что он понял. Я здесь нужен был для того, чтобы ребят продолжали искать. Он тоже это знал.

— Хорошо, у нас еще есть время, — примирительно сказал Фарук и добавил пару фраз на дари для водителя. — Все-таки собери все ваши вещи — ребят могут найти в последний момент. Водитель отвезет тебя домой.

Я отказываться не стал.

А дальше… Как так могло получиться? Я вернулся раньше времени? Хабиб с Фаруком плохо друг друга поняли? Человек, который должен был стоять на стреме, отлучился на минутку, когда я подъехал? Не знаю. Но когда я вошел в комнату, Хабиб рылся в наших вещах.

Он повернул ко мне свое круглое лоснящееся лицо с бегающими глазками. Он был испуган. Рот у него был полуоткрыт, и нижняя губа дрожала.

— Это ты? Я хотел… Я только хотел взять свои деньги!

Хабиб прекрасно знал, где лежат его деньги. Там, куда мы их при нем же положили — под провода в сумку с аккумуляторами, которую мы с собой на съемки не возили. Эта сумка лежала в самом низу, под всем нашим багажом. А руки нашего переводчика были в сумке Димыча.

Говорить мне было слишком больно. Я отпихнул Хабиба — возможно, слишком резко: он едва устоял на ногах. Ухватившись обеими руками за оттопыренный карман аккумуляторной сумки, я вытащил ее из-под груды вещей. Вышвырнув наружу провода, рамки и еще какие-то уже ненужные теперь ценности, я достал пакет с деньгами и, не глядя, протянул его за своей спиной. Пакету упасть не дали.

Я обернулся. Губа у Хабиба по-прежнему дрожала, но заговорить со мной он не решался. Я полез за бумажником: я должен был ему за вчерашний день. Наверное, он и на сегодняшний рассчитывал. «Снимаете вы или нет», — вспомнил я. Я достал двести долларов, сунул их Хабибу куда-то за воротник — он был в бурнусе, а руки у него были заняты его походным банком. Потом взял его за шкирку, открыл дверь и молча вышвырнул его из комнаты.

И чуть не сбил Хабибом Хан-агу — мальчик едва успел увернуться. Что, это он должен был стоять на шухере? Но взгляд у Хан-аги был лишь удивленным, без тени замешательства или страха. Я кивнул ему и закрыл дверь. Я это понял чуть позже, но я был рад, что мальчик меня не предавал.

2

Дверь в нашу комнату не запиралась, да и входили в нее без стука. Поэтому я раскидал наши вещи между порогом и дастарханом и, не раздеваясь, сел на пол, подперев дверь спиной. Окно было занавешено плотной шторой, так что я мог действовать смело. Я хлопнул себя по внутреннему карману, но почувствовал лишь собственные ребра. В боковых карманах — в одном фляжка, в другом упаковки с лекарствами. Я запаниковал. Изумруда точно нет! Потерял, что ли? Или Гада как-то дал мне его так, что тут же незаметно забрал назад? Нет, не может быть, он вложил мне камень в руку, и потом я незаметно щупал его в машине! Я с трудом стянул с себя куртку и для очистки совести стал мять ее, начиная от воротника. Где-то на полпути рука моя наткнулась на твердый предмет. Уф! Действительно, командир Гада шел от меня слева, так что я сунул камень или что там было в правый карман. А думал, что в левый!

Я достал мешочек. Он был из очень толстой, но мягкой кожи, затянутой витой шелковой бечевкой. Я растянул горлышко. Внутри был еще один слой — целлофан с воздушными пузырями, в какой упаковывают посуду. Знаете, многие не могут удержаться, чтобы не пощелкать ими? Я развернул целлофан — под ним был огромный, переливающийся даже в полутьме изумруд.

Мои впечатления? Вы никогда не видели таз, в который вывалили ведро черной икры — калужьей, самой крупной? В ресторане ее подают по бешеной цене в количестве чайной ложки, а здесь — целый таз! Вот это было примерно то же самое. Несоразмерность, чрезмерность камня делали его почти уродливым. Это был какой-то мутант.

Но впечатляющий мутант! Изумруд был размером с гусиное яйцо, только вытянутое. Когда ты им играл на свету, его темно-зеленый цвет, как и было сказано в справке Бородавочника, отливал голубым, будто у него внутри была налита ясная вода тропических лагун. Нет, изумительный камень! Только слишком крупный.

Я упаковал его, как он и был. Контейнер для его перевозки был заготовлен. В Москве не знали, как раздобыть «Слезу дракона», а как перевезти, продумали до тонкостей. У меня с собой был такой маленький вертикальный чемоданчик на колесиках, его разрешают брать в салон. Колесики крутились в пластмассовых гнездах, которые в данном случае были великоваты. Дело в том, что в каждом из гнезд была полость, в одну из которых я и засунул изумруд. То ли камень оказался больше, чем ожидали в Конторе, то ли защитные слои были слишком толстыми, но он вошел в гнездо впритык.

Я поставил чемоданчик в угол комнаты, где наши сумки были навалены друг на дружку. Одно дело было сделано, но радости я не испытывал.

Я собрал вещи, при этом надежды на то, что все мы через пару часов полетим в Душанбе, у меня не было никакой. Успокаивало то, что изумруд был на месте и, похоже, Хабиб даже и не пытался вскрыть контейнер. Хорошо, если бы он просто решил немного поживиться. А если он действовал по приказу Фарука и искал именно пропавший камень?

Я пытался сосредоточиться и никак не мог: в голове у меня была вата. Я разорвал упаковки с лекарствами, даже не читая их названия, достал по две таблетки, забросил их в рот и запил глотком текилы. «Думай, думай! Сейчас не время раскисать», — сказал я себе.

В дверь робко постучали, и в проеме появилась голова Хан-аги. Смотри-ка, он стал стучать. Быстро учится!

— Чой? — спросил мальчик. Они здесь все произносят «чой».

— Чой, чой! Лёт фан! — с радостью отозвался я.

Хан-ага вернулся так быстро, что было ясно, что чай он заварил до того, как спросил. А единственным европейцем, которому это позволялось в это время года, был я. Он меня явно баловал, а «сникерсы» у меня кончились. Но это дело поправимое!

Я открыл термос и с наслаждением вдохнул пахучий дым. Сюда бы еще эвкалиптовых листьев! Я полез за таблетками и по порванным упаковкам сообразил, что уже выпил их. Только что! Нет, с головой что-то надо было делать.

То ли лекарства помогали, то ли чай меня взбодрил, но после второй пиалы мысли у меня прояснились. Пропажа изумруда, скорее всего, еще не была обнаружена. Все вокруг меня совершенно очевидно занимались одной, на сегодняшний день, похоже, главной проблемой — похищением русских журналистов. Наверное, кто-то думал и про возможное, даже вероятное возобновление военных действий уже завтра, но наше ЧП, по всему получалось, было единственным.

Иначе… Иначе первым человеком, попадающим под подозрение, автоматически становился я. С какого перепугу приехавший на несколько дней русский корреспондент вдруг тесно сходится с фактическим начальником местного гарнизона? Настолько, что делает невероятную вещь — добивается освобождения его сына-наркоторговца из тюрьмы в Душанбе. При том что этот корреспондент даже не является гражданином Таджикистана. Тут я цыкнул зубом. Даже без обнаружения пропажи изумруда я уже стал человеком, более чем подозрительным!

Почему Фарук не захотел продолжить расспросы? Кто-то, несомненно парнишка на спутниковом телефоне, рассказал ему, что сначала я поговорил с каким-то русским, а потом дал трубку командиру Гаде. А тот русский совершенно очевидно передал трубку сыну Гады. Который, как они все знали, вчера еще сидел в тюрьме.

Знали ли? Скорее всего, да. Режим талибов просто существует в основном на деньги от продажи героина. Если, как многие поговаривают, и Северный альянс пополняет свою казну таким же способом, это может быть частью операций, которые готовит и проводит армия. Тогда очень многие знают, что та переброска наркотиков провалилась. Более того, из-за перестрелки и убийства русского пограничника наркокурьеры на свободу выйдут не скоро — если выйдут вообще.

И тут появляется некий телевизионщик, делает один звонок, и младший Гада через считаные часы оказывается на свободе. Ясно, что были задействованы очень влиятельные государственные структуры и просто так никто — ни этот журналист, ни эти структуры — ничего делать не станет. Кто же он такой на самом деле, этот парень? А что, если спросить об этом его самого? Фарук так и делает, но я ухожу от разговора. Если бы про исчезновение изумруда уже стало известно, связь между этими двумя странными обстоятельствами выстроилась бы мгновенно. Нет, точно, они пока не знают! Но это дело дней, может быть, часов. А возможно, это уже произошло, и через пять минут они будут здесь.

Мне надо было срочно лететь обратно в Душанбе! Пусть я ничего не узнал про генерала Таирова, но хотя бы одно задание из двух я выполнил. И даже если бы не выполнил, мне все равно нужно было срочно выбираться отсюда. Мой провал был делом времени, счетчик уже тикал. Casus incurabilis, как сказал бы Некрасов, неизлечимый случай.

Я посмотрел на часы — половина четвертого. За мной заедут где-то через полчаса. Надежды на то, что сейчас дверь откроется и войдут Димыч с Ильей, уже практически не оставалось. Но и другого выхода у меня не было.

Не знаю, был ли у вас случай в этом убедиться, но я давно знаю, что внутри мы не одни — нас несколько. Один — это собственно я, человек, который думает, чувствует, принимает решения, ошибается, иногда хитрит сам с собой, но это тем не менее человек. Второе существо более высокого порядка. Это оно не дает мне закрыть глаза на то, что я провел утро среди бросивших все ради моих проблем людей, а в кармане у меня — украденный у них изумруд. Но внутри нас есть еще и третий, рангом пониже — это оператор биологической машины. Это он регулирует кровяное давление, сердечный ритм, обмен веществ и прочие необходимые для выживания процессы. Инстинкт самоохранения — это тоже он. Это существо умеет думать, но только мозжечком — абстракции ему неведомы. Ему важно только выжить — любой ценой! Заложить друзей, продать свою мать, валяться в грязи, целуя чужие сапоги — только жить дальше! И голос у этой твари соответствующий — тонкий и гаденький. Я давно уже его не слышал, а вот сейчас он прорезался. И говорил он только два слова: «Уноси ноги!» И в эти минуты я этот голосок ненавидел больше, чем когда бы то ни было. Потому что на этот раз наши с ним мнения совпадали.

Я вылил в себя остаток текилы из фляжки. И даже подержал ее над открытым ртом. Жар выгоняет жар — подобное лечат подобным. Надо наполнить ее на дорогу. Я залез в свой чемоданчик и снова залил фляжку. Залил в обоих смыслах — руки у меня тряслись. Потом я сделал впрок пару глотков, но все равно осталось почти полбутылки. Ничего, пригодится в Душанбе! Мне на глаза попался мой швейцарский ножик с кучей лезвий. Вот что порадует Хан-агу! Я сунул нож в карман.

В коридоре раздался топот. Армейские ботинки — галоши ступают мягче. Короткий стук — в комнату вошел Фарук.

— Ты готов?

Хм! Мы расстались на том, что я никуда не поеду.

— Готов.

Фарук что-то сказал двум моджахедам, оставшимся ждать в коридоре. Мы все взяли по паре сумок и пошли к выходу.

— Новостей, конечно, никаких? — спросил я.

— Пока нет.

— Все патрули вернулись?

— Все. Те, кто не вернулся, сообщили, что пока ничего не нашли.

Я кивнул.

Во дворе болтал с часовыми Хусаин.

— Хусаин, где Хан-ага?

— Хан-ага?

— Да, Хан-ага! Где он?

Мужчины засуетились. Кто-то стал звать его, кто-то побежал к котлам, дымящимся в углу двора.

— Пашá! — крикнул мне от ворот Фарук. И это опять звучало, как «ваше превосходительство».

— Сейчас.

Моджахеды уже отнесли сумки в машину и сейчас шли за оставшимся багажом. Хан-ага не появлялся. Я достал из кармана приготовленную пачку мелких долларов — с полсотни, может, больше, я не считал — и отдал ее Хусаину. Пайса живо заинтересовала часовых, и я обвел их жестом: поделишься.

— Спасибо тебе, Хусаин, ташакор. А это для Хан-аги!

Я вложил ему в ладонь ножик. Хусаин понял:

— Хан-ага!

— Пашá, мы опоздаем!

Мы все пожали друг другу руки, похлопали друг друга по плечу, и я выбежал на улицу. Мои вещи тоже схватили, пока я стоял с часовыми, но я отметил, что чемоданчик с изумрудом был положен в кузов.

Не думал я, что уезжать придется так скоропалительно. Это фактически было бегство. Я утешал себя тем, что я спасал не себя — камень. Что не было неправдой. Но как же мои бойцы?

И опять в голове у меня за меня пытался думать кто-то другой, вроде бы голос разума. «Зачем похищать людей на крошечной территории, которая осталась от страны моджахедов? Потребовать за них выкуп? У кого? И как его получить? И куда потом спрятаться? Нет, получается, ребят просто убили. Камеру забрали, а их сбросили где-нибудь в пропасть». Но я-то знал, кто нашептывает на ухо этому голосу разума.

Мы въехали в торговые ряды, и я вспомнил про Аятоллу. Следующая остановка мысли называлась командир Гада. Да-да, командир Гада! Я про ножичек для мальчика помнил, а про него забыл. Гада ведь свое обязательство выполнил. Мы свое — тоже, первую часть. Сегодня же я прослежу, чтобы его сын получил и обещанные деньги. Но ведь Гада об этом не знает. А что я улетаю сейчас, знает? И если знает, что подумал? Господи, только бы его не оказалось случайно у вертолета! Вечером, если пропажа еще не обнаружится, он, возможно, сообразит пойти снова к тому парнишке со спутниковым телефоном, вызвать из памяти Левин номер и убедиться, что и для меня уговор есть уговор и честь дороже всего. Хотя сможет ли он это сделать без меня? Одно дело — русскому журналисту надо сообщить о похищении друзей. А ему-то зачем звонить в Душанбе?

И еще вопрос. Фарук сказал мне, что знает об освобождении сына, шутя и не вдаваясь в расспросы. Так ли он поговорил с самим командиром Гадой? Ведь роль предводителя басмачей в этом деле была не менее подозрительной. У Гады Фарук мог спросить напрямую, что за такие таинственные отношения нас вдруг связали. И что ответил Гада? И что скажет, когда пропажа камня обнаружится и его спросят об этом снова?

— Уноси ноги! — сказал голосок.

Однако у меня была значительно более серьезная причина для волнений и беспокойств. Ребята! Мы ведь их, как это называется на нашем жаргоне, используем втемную. Они знать не знают о подлинной цели нашего сюда приезда и даже под пытками не смогут ничего выдать. Ну разве что я на самом деле давно уже живу в Германии, и наш материал предназначается для западного телеканала. Однако, допустим, к моменту, когда их наконец находят, исчезновение «Слезы дракона» уже обнаружено. Главарь похищения будет вне их досягаемости, но два члена этой спецоперации оказываются в руках моджахедов. И что с ними делают?

Да-а! С другой стороны, хорошо, допустим, я остался. Мы с ними будем на равных. Чем я смогу помочь им из соседней камеры? Нет, как ни неприглядна была вся эта ситуация, я обязан был лететь. К тому же, если Гада не расколется, никаких прямых улик против ребят у моджахедов не будет. Тогда зачем Масуду удерживать их и тем самым ссориться с союзниками?

Мы подъехали к вертолетной площадке, на которой стоял одинокий Ми-8. Я надеялся, что это был не тот же самый, что по пути сюда. Мы вышли из машины, и Фарук, хохотнув, хлопнул меня по спине:

— «Иншалла Эйрлайнз»!

Но я был не в настроении шутить и лишь изобразил кривое подобие улыбки.

Моджахеды стали выгружать наши вещи, и я подошел помочь им. Я вытащил свой драгоценный чемоданчик и другой рукой — первую попавшуюся сумку. Это была сумка Димыча — такая большая, брезентовая, темно-зеленого цвета.

— Подожди, — сказал я Фаруку. — Зачем же я увожу вещи ребят? Они, может, промокли, продрогли до костей, а им даже переодеться в сухое не удастся.

Фарук, сморщив лоб, кивнул: в этом есть смысл.

Вот из-за чего все случилось так, как случилось. Только сейчас, поздней ночью, я наконец стал понимать. Возникло новое соображение, которое дало толчок для новой мысли. Сознание мое вроде бы занялось личными вещами ребят, о которых я раньше не подумал. Но это обстоятельство освободило и другую мысль, которую я насильственно остановил и которая теперь продолжила ход сама по себе где-то на подкорке. Я прямо чувствовал, что пошел еще один процесс, но ухватить эту мысль мне не удавалось. Для этого нужно было если не поспать хотя бы пару часов кряду за все эти пять дней, то, по крайней мере, не разгуливать с шаровой молнией в голове.

— Так какие вещи мы оставляем? — спросил Фарук. — Их отвезут обратно в гостевой дом.

Я отложил в сторону и черную сумку Ильи. Она была такая же, как и сумки для аппаратуры, с плотными прокладками, но у нее одна ручка была обмотана серым пластырем, которым закрепляли провода во время съемок.

— А эти берем? — уточнил Фарук.

А аппаратуру я зачем везу? Камера и штатив у ребят. Но они ведь вряд ли захотят что-то снимать после всех приключений и волнений? Я впервые поймал себя на том, что сознательно отгоняю от себя мысль о том, что ребят, возможно, и не найдут вовсе. Тогда аппаратура вообще ни к чему! Да и кассеты с отснятым материалом пусть поскорее попадут на Большую Землю.

— Не знаю, — сказал я. — Они ни там не нужны, ни здесь. Ну давай я их увезу сейчас.

Моджахеды внесли сумки в вертолет, и мы вошли следом. Так тот же это все-таки вертолет или нет? По левому борту такая же большая красная цистерна, над ней висит парашют. Такие же две скамейки, вон невеселые марокканские телевизионщики — они интервью Масуда так и не высидели — машут рукой: они держат нам два места в хвосте. На полу сегодня народу поменьше, но все равно перегруз.

Я поздоровался с марокканцами и сел. Нет, похоже, это все же другой Ми-8: иллюминатор за моим плечом весь покрыт паутиной трещинок от удара. Хотя эту рану вертолету могли нанести и за прошедшие пять дней.

Как и в прошлый раз, из кабины вышел пилот — по-моему, тогда был другой. Пилот пересчитал нас по головам, и я сделал это вместе с ним: 25, в прошлый раз было 32. Машина вздрогнула и запела: летчик включил винт.

Мы уже бились в предвзлетной лихорадке, когда мысль, одиноко прокладывавшая путь по границе сознания, пробралась наконец сквозь слой ватина в моей голове. Я понял вдруг, как будет. Как разрулится в итоге вся эта ситуация. Мы сделаем вид, что не брали изумруд, а афганцы сделают вид, что не нашли ребят — даже если найдут. Потому что они рано или поздно узнают или поймут, что камень у нас, но раз улик нет, обвинять нас не станут. А мы, со своей стороны, будем знать, что ребят якобы не нашли в качестве мести, но тоже будем молчать, потому что у нас рыльце в пушку. Таким образом, никакого дипломатического инцидента — собственно, никакого инцидента вообще! Все будут продолжать друг другу мило улыбаться — ну, кроме Димыча с Ильей. Потому что живыми отсюда они не выберутся в любом случае.

— Стойте!

Я вскочил с места. Вертолет уже тронулся, а здесь он мог разогнаться по земле метров двадцать, не больше. Голосок внутри меня запаниковал: «Ты что это, парень?»

— Стойте! Я остаюсь, — крикнул я Фаруку.

Я подбежал к кабине пилотов. Дверь была не заперта, и я распахнул ее.

— Подождите! Я выхожу.

Фарук схватил меня за рукав:

— Что ты делаешь?

— Скажи им, чтобы они выпустили меня. Давай, говори!

Пилоты смотрели на меня так, как будто я помешал им кончить. Фарук что-то сказал, и вой винта немного стих. Я подхватил свой чемоданчик.

— Ты не знаешь, что ты делаешь! — Фарук тряс меня, как пьяного. — Ты просто в бреду. Завтра на этом месте может быть одна большая воронка от снаряда. Вообще неизвестно, когда снова появится возможность отсюда улететь. Да поставь ты свой чемодан!

Я поставил чемодан и двумя руками взялся за рычаг, которым запиралась наружная дверь вертолета. Рычаг повернулся неожиданно легко. Я толкнул дверь и выпрыгнул на раздавленную, едва зеленеющую кое-где траву среди утоптанной грязи.

— Спасибо тебе за все, но я не могу их бросить, — сказал я Фаруку. — Давай мой чемодан!

— Я понял: ты псих! Нет, ну надо же. Полетели с нами, я говорю!

«Уноси ноги! Идиот, уноси ноги!» — истошно вопил внутри меня гаденький голосок.

Оператор моей биологической машины знал меня хуже, чем я его. Я теперь точно не мог уступить.

— Давай чемодан!

Я мог бы его оставить — его бы через пару часов забрал Лев. И тогда одно задание оказалось бы выполненным независимо от всего остального. Но «Слеза дракона» была главным козырем в моей колоде, и неизвестно, какой окажется следующая сдача.

— Ты псих! Летишь с нами или нет?

У Фарука прошел первый шок, и сейчас новое развлечение, которое ему предложила жизнь, его только веселило.

— Пока, Фарук! Мягкой посадки!

— Псих! Ну ладно, до встречи!

Покачивая головой, в сущности, удовлетворенно, Фарук закрыл дверь. Винт вращался намного выше моей головы, но, отходя в сторону, я все равно пригнулся. Все так делают.

«Тойота», на которой мы приехали, еще стояла на поле. Моджахеды с изумлением смотрели, как я забросил в кузов свой чемоданчик, и разом загалдели, размахивая руками. Я только улыбался им. Я знал, что совершил, вероятно, самую большую глупость в своей жизни. Не из-за возобновляющейся завтра войны — из-за моего неминуемого разоблачения. С остротой, которой я никогда еще не ощущал, я понял вдруг, как действует судьба. Человек знает, что идет на огромный и неоправданный риск и что шансов выбраться из передряги, на которую он себя обрекает, у него практически нет. И все же что-то внутри заставляет его поступить именно так. Это не неосторожность и не недомыслие, это просто судьба. Мехтуб!

Я перевел дух. Но почему минуту назад я не подумал о своих близких? О том, что почувствуют Джессика, моя мама, Бобби, Пэгги — все, кого я люблю и кто любит меня? Я ведь молился тогда в вертолете, чтобы остаться в живых и не причинить им этого горя. И что теперь? Что? И почему мне не пришло в голову, что еще две недели назад я был готов послать ко всем чертям Контору, из-за которой вся моя жизнь шла не так, как мне хотелось бы. Пять минут назад я еще мог бы это сделать! А теперь вон он, вертолет, набирает высоту — уверенно, не так, как тогда с нами!

Мне очень захотелось приложиться к своей фляжке, но при моджахедах делать этого не стоило. В последний день Рамадана, да еще алкоголь! Хотя наверняка от меня все равно разило, как из самогонного аппарата. А, черт с ним! Я достал фляжку и, покашливая, чтобы показать, как я болен и нуждаюсь в лекарстве, сделал три больших глотка. Мои спутники не возмутились, даже сочувственно покивали.

Я подошел в дверце машины и взялся за ручку. Вертолет, четко выделявшийся в розовых предзакатных лучах, уже скользил над голыми каменистыми склонами на север от города. И пусть себе! Но я зря себя успокаивал — я знал, что сотню раз успею пожалеть, что не остался на его борту.

И тут я застыл в ужасе. Там, где только что был вертолет, произошла яркая вспышка. Через секунду, когда до нас долетел шум взрыва, на этом месте осталось лишь густо-серое, с черными подпалинами облачко, из которого продолжали падать вниз дымящиеся обломки.

Знаете, что пронеслось у меня в голове? Та молитва, которую я произносил все время, когда мы чуть не разбились по пути сюда. «Владычица моя, Пресвятая Богородица, спаси и защити мя!»

3

Я снова сидел в нашей комнате — министр геологии не успел вернуть себе права ответственного квартиросъемщика. Хусаин принес мне чаю. Я хотел спросить, нашел ли он Хан-агу и отдал ли ему ножичек, но сил на расспросы у меня не было.

Я достаточно повидал смертей. Не говоря уже о том, что мою первую жену и наших близняшек убили на моих глазах. Но это все равно шок — по крайней мере, для меня, по крайней мере, пока. Перед моими глазами стоял Фарук — такой жизнерадостный, такой заразительный в своем веселье от всего, что преподносила ему жизнь. Да, он уже начал меня подозревать, и, скорее всего, нам предстоял непростой разговор. Но я бы сто раз предпочел поговорить с ним начистоту — даже здесь, где я был в его власти, — чем знать, что он мертв. Клянусь, это так! Я знаю, что даже если бы это был формальный допрос, с Фаруком это была бы интеллектуальная игра, некий торг, который в любом случае закончился бы без насилия. Это, конечно, немного безапелляционное заявление. Скажем, так мне кажется — насколько я разбираюсь в людях.

К этим мыслям присоединялись и некоторые эгоистические соображения. Успел ли Фарук поделиться с кем-то своими подозрениями в мой адрес? Был ли кто-то еще здесь, в Талукане, в курсе наших странных отношений с командиром Гадой? Конечно — не буду лукавить — смерть Фарука решала для меня большую проблему, и я не мог об этом не думать. Но все равно, если проблема еще существовала, я бы предпочел решать ее с Фаруком.

Со двора послышался звук запускаемого дизельного движка, и в комнате вспыхнул свет. Сейчас принесут ужин, последний праздничный ужин Рамадана. Я достал еще по две таблетки из упаковок и проглотил их с глотком чая. От горячего ли чая или просто от жара я был весь мокрый, в носоглотке резало так, как будто там была открытая рана. Я достал полотенце и вытер лицо и шею. И невольно улыбнулся: сколько раз по всему Востоку я видел сцену, как в тени брюхатые мужчины с висящим на шее полотенцем пьют чай, потом стягивают полотенце и промокают им все доступные части тела. Вот и я сейчас выглядел так же.

А дальше случилось вот что. Я услышал несколько далеких хлопков, потом гул летящих снарядов, а потом, совсем близко, оглушительные разрывы. Взрывы доносились со всех сторон, и спереди, и сзади, и теперь, кроме них, не слышно было уже ничего. Поскольку обстреливался город, было ясно, что боевые действия возобновили талибы. Что, у мусульман новый день начинается не в полночь, а с заходом солнца? Даже не нашли времени перекусить перед войной?

Помните, в один из вечеров, когда весь город опустел перед ужином, я подумал, что сейчас его можно взять голыми руками? Похоже, не мне одному такая мысль пришла в голову.

А еще сегодня утром, когда я пытался убедить себя, что моя болезнь — ерунда, я сказал себе: «На войне, как на войне»? Помните? Вот, добился своего! И еще, в справке Бородавочника про «Слезу дракона», которую я по привычке запомнил практически слово в слово, было сказано: «На лжецов наводит болезни и несчастья». Я становился суеверным.

Я вышел во двор, по которому сновали наши охранники. Они бегали деловито, не суетясь, без каких-либо эмоций. Обычное дело — война! Старший караула заметил меня и, видимо, вспомнил, что под его охраной остался иностранец. Он сделал мне знак рукой — мол, я видел тебя, сейчас тобой займемся. Я стоял и смотрел на посветлевшее от разрывов небо, на первые клубы дыма и зарево пожара где-то неподалеку.

Один из снарядов разорвался совсем близко, метрах в пятидесяти — похоже, талибы били по казарме моджахедов. Осколком над моей головой срезало голую ветку и уронило ее к моим ногам. Я вернулся в дом — оставаться под обстрелом было глупо.

Свет в доме по-прежнему горел. Я осмотрел свой дастархан, на котором оставалась почти целая лепешка. Я завернул ее в полотенце, открыл молнию бокового отделения чемоданчика и сунул ее туда. И опять вспомнил Некрасова. Он в таких случаях говорил: «Запас есть-пить не просит: монах, хоть не е…т, х… в запасе носит». Я даже улыбнулся. Странная вещь: когда вокруг начинается кошмар, меня от внешнего мира отключает. Я не паникую, голова остается ясной. Все это как будто происходит не со мной, а я только наблюдаю или читаю про это в книге. Сейчас я даже на время забыл, что заболел.

Вот так передо мной возник Хан-ага. Он мне все время что-то говорил, но, поскольку я не понимал, достаточно будет описывать, что я понимал из общего контекста и его жестов. Было ясно, что мальчик хочет меня куда-то увести. Он схватил сумки ребят, но я отобрал у него одну — вещи были тяжелые. Хан-ага обвел пальцем комнату, чтобы я проверил, все ли вещи взял. Я кивнул и подхватил во вторую руку свой чемоданчик.

Артобстрел продолжался. Снаряды теперь ложились ближе к нам — талибы явно пристреливались к казарме. Какой в этом был смысл? Даже такому гражданскому человеку, как я, было ясно, что командир Гада уже давно вывел своих людей на позиции. Даже если в момент начала обстрела все они сидели за пловом.

Хан-ага вывел меня со двора и увлек в улочку слева. Когда я поравнялся с ним, он вытащил из кармана мой ножик. Я кивнул: я был рад, что он до него дошел. Но мальчик протянул его мне — мол, раз я не уехал, он мне понадобится. Я закрыл его ладонь:

— Бакшиш!

Мы подошли к высокой глинобитной стене, Хан-ага толкнул дверь, и мы вошли в просторный голый двор. Это была мечеть.

На пороге стоял невысокий бородатый мужчина в тюрбане и серых восточных шароварах с курдюком. Вероятно, это был мулла. Как и Хан-ага, он не обращал ни малейшего внимания на вой снарядов и взрывы совсем рядом. Мулла церемонно поздоровался со мной, получив в ответ столь же учтивое и уважительное приветствие. Он о чем-то спросил меня, я так понял, мусульманин ли я. Наверное, я был похож на мусульманина — смуглое лицо, а теперь еще заросшее десятидневной щетиной.

— Христианин, — ответил я по-русски. Потом вспомнил, как арабы зовут Иисуса, и добавил: — Иса бен-Мариам.

— М-м, — оценил мулла и добавил что-то по-арабски. Похоже, он спросил, говорю ли я на этом языке.

Я выложил ему примерно десятую часть своего словаря на этом языке:

— Шуйя арабийя. Рабби уарахам ту!

То есть: «Мало-мало по-арабски». И «Господь милосерден». Мулла спросил меня еще что-то, понял, что вести богословские диспуты нам не дано, и успокоился.

Мы обошли мечеть и оказались перед низкой дверью. Мулла толкнул ее и, наклонившись, вошел. За дверью начиналась лестница, которая вела в подвал. Мулла повернул выключатель, и вспыхнул свет. В мечети тоже был свой движок.

Мы вошли в просторный подвал, фактически нижний этаж мечети. Пахло сыростью, усугубленной низкой температурой, но и здесь было электричество. Слева и справа стояла старая мебель, разная утварь, большие плоские корзины с фасолью, чечевицей, еще какими-то припасами. В дальнем углу заштукатуренными перегородками была образована небольшая комната, в которой были только печка и лежанка из досок, покрытых двумя толстыми матрасами. Это было бомбоубежище.

Мулла обвел помещение руками. Мол, располагайтесь — чем богаты, тем и рады.

— А вы где прячетесь от бомбежки? — больше руками, чем словами, спросил я.

Мулла что-то ответил. Как я понял, он на это место не претендовал.

— Но я не хочу занимать вашу комнату, — возразил я и показал жестами. — Вы — здесь спите, а я — пойду!

Мулла понял и улыбнулся:

— Рабби уарахам ту!

Хан-ага, не мешкая, приступил к своим привычным обязанностям. Он поставил сумки в угол и открыл дверцу печки. Там у хозяйственного муллы уже лежала закладка дров и призывно торчал наружу уголок газеты, который нужно было поджечь. Спички лежали на железном листе, рядом с выложенной пирамидой запасной кладкой.

Мулла показал жестом, что ему надо идти.

— Это вы: «Аллаху Акбар»? — изобразил я.

Мулла улыбнулся и что-то возразил. Видя, что я не понимаю, он отрыл в памяти международное слово: tape, кассета. Я оказался прав.

Повинуясь мулле, Хан-ага вышел за ним. Я с наслаждением вытянулся на матрасе и закрыл глаза.

Я провалился надолго. Когда я открыл глаза, на часах была полночь. Артобстрел продолжался, но взрывы доносились сюда, как через ватные затычки в ушах. Хотя я и без них чувствовал себя, как контуженный.

В комнате было тепло, и я снял куртку. Свет не выключали, на стоявшем рядом с лежанкой подносе я увидел тарелку плова, термос с чаем и блюдечко со сладостями. Я открутил крышку термоса и с наслаждением налил горячего чая в пиалу. Где там мои наркотики? Я снова достал по две таблетки каждого лекарства и закинул их в рот. Это Фарук проявил такую трогательную заботу, вспомнил я. И вспомнил все остальное.

Что дальше? Раз талибы начали артобстрел, они явно собираются захватить Талукан. Вряд ли они станут соваться в незнакомый город в темноте, они дождутся утра. Так что спешить выбираться на свет божий мне не стоит: ночью из-за снарядов, а завтра днем — из-за уличных боев. Да и куда мне идти?

Я провел ревизию съестных припасов. Мулла меня, похоже, принимает, как это предписано Кораном, но, сколько это продлится, неизвестно. У меня помимо почти целой лепешки в пакетах оставалось несколько горстей миндаля и слипшийся комок кураги. И еще пол-литра текилы, этого концентрата энергии. Не пропаду! Тем более, когда жар, есть не хочется.

Но я весь день пил, и хотелось другого. Я поднялся и вышел в подвал. Напротив моей комнатки была еще одна дверь, сколоченная из грубых досок. Я толкнул ее. Чутье вывело меня правильно: я увидел арабский унитаз — зацементированный кусок пола с возвышениями для ног, большое отверстие, сливной бачок и изящный образчик восточной чеканки в углу. Рядом с дверью — умывальник над облупленной эмалированной раковиной. В подвале мечети у меня была полная автономия в несколько суток.

А что дальше? Если моджахедам удастся отстоять город, я понимал, что делать. У меня среди людей Масуда была уже куча знакомых, и очень многие даже незнакомые знали про легендарного Лёт Фана. Так что мне достаточно будет вылезти наружу, чтобы потом мое будущее можно было спланировать, хотя бы пунктирно. Как ни парадоксально, возобновление войны было даже благоприятно для моих отношений с моджахедами. Конечно, был риск, что сокровищницу захотят перевезти в более надежное место и пропажа «Слезы дракона» обнаружится. Но война — это всегда неразбериха! Что произошло в этом хаосе, кто получил доступ к изумруду, куда его повезли? Число подозреваемых увеличивается в десятки раз, и все понимают, что часть этих подозреваемых анонимна и таковой и останется. Так что моджахеды снова были для меня друзьями и союзниками.

Теперь талибы. Знакомых у меня среди них не было. Хотя… А Хаким Касем? Пакистанский офицер и наш агент, которого я навещал в тюрьме! Надеюсь, до него дошла хотя бы пачка сигарет. Если победят талибы, его освободят, как он того и желал. Пусть это произошло без моей помощи, но ему нужно было быть фанатичным идиотом, чтобы всерьез возлагать на меня надежды. Захочет ли он мне помочь? Если меня задержат талибы и я сошлюсь на него? Вполне возможно, что да. Хаким же знает, что его за это щедро вознаградят. Так что и в этом случае вполне реально выстроить комбинацию, которая приведет меня на волю.

Настроение у меня улучшилось. Как бы дело ни повернулось, оно для меня не было безнадежным. Мне оставалось молиться, чтобы никто не погиб — ни с той, ни с другой стороны. Я вспомнил, как весело и совсем по-дружески препирались пленные талибы со своими тюремщиками-моджахедами. Надеюсь, их не прикончат при отступлении, если таковое случится.

4

На Востоке свое отношение к секретам и тайнам.

С одной стороны, здесь все состоит из расплывчатых намеков, недосказанностей, завуалированных вопросов и загадочных метафор в качестве ответов. Здесь нет ничего конкретного, ничего, что можно было бы взять в руку. Здесь нет твердой почвы, и ты никогда не знаешь, куда ставишь ногу. Это по определению мир иносказаний, в котором нет места реальности, мир «Тысячи и одной ночи».

С другой стороны, на Востоке, как в деревне, все про все знают. Здесь ты можешь быть уверен, что даже в сердце пустыни найдется пара глаз, которые заметят каждое твое движение. Здесь у всех стен есть уши, а у каждого осмысленного существа — язык, которым он пользуется не стесняясь, умело и, как правило, в собственных интересах.

Я это знаю и поэтому ничуть не удивился, когда в час ночи в моем новом убежище ко мне пришел посетитель. Это был командир Гада. Для него, возможно, даже в большей степени, чем для всех других, война была рутиной. Артобстрел артобстрелом, но мы с ним договаривались еще раз позвонить его сыну в Душанбе. Знал ли он хотя бы о гибели Фарука? Гада знал и высказал по этому поводу свои комментарии, из которых я, естественно, не понял ни слова. Однако я уловил без тени сомнения, что эта смерть его никак не огорчила, напротив! Видимо, ситуация вокруг наших совместных телефонных звонков успела вступить в опасную фазу. Кроме того, судя по видимому облегчению командира Гады, только у Фарука было достаточно информации, чтобы доставить ему неприятности.

Наш диалог немых можно было бы изобразить так. Тон реплик приводится лишь единожды, так как он от раза к разу не меняется.

Гада (с достоинством, без тени упрека или недовольства): Мы договаривались позвонить моему сыну. Вот я пришел!

Я (доброжелательно): Голубчик, я-то готов! Но как ты собираешься это сделать?

Гада: А что случилось? Пойдем и позвоним.

Я: Куда пойдем? На базу Масуда?

Гада: А куда же еще? Телефон же там!

Я: А ничего? Ты уверен?

Тут происходит явный сбой. Гада понимает, что я высказываю сомнения, но к чему они относятся? Я боюсь идти по городу под обстрелом? Или мне кажется, что опасно укреплять подозрения по поводу наших странных отношений?

Я решаю помочь ему. Я морщу лоб, как бы погружаясь в размышления:

— Хм-хм-хм! Командир Гада! — Я машу указательным пальцем, мол, что-то тут не так. — Хм-хм-хм! Пашá! — я умышленно сделал ударение на последний слог, как Фарук. И опять тот же жест визиря, подозревающего, что евнух водит в гарем государя молодого янычара.

Командир Гада решительным жестом отвергает мои сомнения:

— Фарук — беханоман! Путь свободен!

Знаете, какая мысль вдруг меня посетила? Случаен ли был тот взрыв на борту вертолета? Ведь там, я потом прокрутил это в голове, вспышка была двойная: сначала маленькая, а потом ослепительная. Похоже, что сначала взорвалось что-то небольшое, что спровоцировало взрыв горючего в цистерне. Но чем был вызван этот первый взрыв: технической поломкой или терактом? Что мешало командиру Гаде подложить в вертолет или в вещи кому-то из пассажиров взрывное устройство, чтобы устранить опасного и могущественного человека, у которого он оказался на подозрении? Я имею в виду Фарука.

Правда, Гада мог полагать, что и я полечу на том же вертолете. Меняло ли это что-то в его планах? Возможно, это устраивало его даже больше. Одним ударом уничтожался не только заподозривший его контрразведчик, но и соучастник, и даже сама улика. На изумруд ведь этой гаде плевать — обладание такой ценностью не может принести ничего, кроме несчастий. «Слезу дракона» и не продать, и не подарить нельзя без риска для жизни. Неслучайно у каждой из знаменитых драгоценностей есть свой мартиролог размером с телефонный справочник.

Дальше. Гада, если это он организовал взрыв, не мог предполагать, что я выскочу из вертолета в последний момент. Но узнать об этом было проще простого! О взрыве наверняка были разговоры. Кто-то вспомнил: «Так ведь там же еще и русский был!» И кто-то другой сказал: «Нет, он выскочил в последний момент». И тогда Гада решил убедиться, что сын получил и деньги. Могло быть так?

Нет, вряд ли, по здравому размышлению решил я. Гада не стал бы взрывать вертолет, если бы была хоть малейшая вероятность, что на нем полечу и я. А ведь Рамадан заканчивался, и мой отъезд предполагался вполне определенно. Нет-нет, я по-прежнему представлял для него главную ценность — наша сделка не была завершена. Гада прекрасно понял, что я — человек влиятельный и верный слову: ведь его сын уже был на свободе. Но исчезни этот русский, якобы журналист, кто даст гарантии, что его любимый песарак не окажется снова за решеткой, а он получит обещанные деньги? Ведь неслучайно он тут же примчался ко мне?

Я похолодел. Вдруг кому-то придет в голову та же мысль, что только что пришла мне? Я ведь мог в последний момент выбраться из вертолета именно потому, что это я подложил туда взрывное устройство, чтобы убрать кого-то. Ну, собственно, понятно кого — Фарука! Который начал меня подозревать и мог этим с кем-нибудь уже поделиться. Хотя, нет! Такая мысль могла появиться только в моем бредовом сознании. Мне было гораздо выгоднее уносить ноги из этой страны, пока не стало слишком поздно. Как, кстати, мне и советовал мой внутренний голос. Что-то он, кстати, примолк? Знает, собака, кто его спас!

Мы уже вышли со двора мечети и шли к базе Масуда. Слева от нас горела казарма: в розовом зареве вились сизые клубы дыма и потрескивали искры. Мы шагали посреди улицы, не прячась — при артобстреле это бессмысленно. Кстати, интенсивность его начала стихать — видимо, снарядов было не без счета. Означает ли это, что талибы вот-вот перейдут в наступление? Иначе какой смысл давать противнику прийти в себя!

Командир Гада тоже напряженно о чем-то думал. Он выразил плод своих размышлений в одном слове:

— Замарод? Изумруд?

Я махнул рукой в сторону неба:

— Вертолет, Фарук, замарод. Кульш беханоман!

Кульш — «всё» по-арабски. Я надеялся, что и на дари есть что-то похожее. А второе слово — «беханоман» — я успел выучить здесь. Хана, по-нашему!

Гада забеспокоился. Я попытался, как мог, успокоить его, что в нашей договоренности это ничего не меняло.

— Сын твой, песар, ОК, хуб. Пайса — тоже хуб, — заверил его я. — А остальное — мехтуб!

Как хороший мусульманин, это арабское слово — «Так было написано!» — командир Гада знал.

— Мехтуб! Мехтуб! — глубокомысленно, сведя черной скобкой густые брови, согласился он.

Мы дошли до базы. Двое часовых у въезда болтали, сидя на ящиках. Они сделали нам приветственный жест рукой и вернулись к разговору. Похоже, продолжающийся обстрел никак не мешал налаженному быту.

База казалась вымершей. Посередине двора зияло несколько воронок от снарядов. В крыше продолговатого здания, где работал Масуд, тоже была пробоина, но, видимо, огонь сразу потушили. Похоже, отсюда выехали и штаб, и большая часть бойцов, занявших свои позиции на передовой.

Однако в штабной комнате ничто не изменилось. Увидев меня, парнишка вскочил. Он явно знал, что вертолет разбился, но что я не полетел.

— Душанбе?

— Душанбе, лёт фан!

Парнишка улыбнулся себе под нос. Он уже тоже слышал о единственном в Талукане человеке, который употреблял этот жеманный языковый анахронизм.

Лев принял звонок мгновенно, как если бы он его напряженно ждал.

— Паша! Ну, слава богу! Я был уверен. Я знал, что ты без ребят не полетишь. Господи, я был уверен.

— Подожди, подожди! Ты уже знаешь про вертолет?

— Конечно! Все знают. Только списков еще никаких нет. И все знают, что у вас там началось.

— Началось. — Я отвел трубку от уха. — Слышишь?

Талибы перенесли обстрел куда-то севернее, но ухало различимо. Еще как различимо!

— Слышу! Ты давай там поаккуратнее! Значит, ребят не нашли?

— Нет! А теперь, как понимаешь, и искать никто не будет.

Гада стал проявлять признаки нетерпения.

— Ну а с кассетами хоть все в порядке? — спросил я.

Лев замялся:

— Ты понимаешь… Короче, борт сегодня был, но кассет они не привезли.

Этого мне только не хватало!

— А ты звонил по тому телефону, который я тебе дал?

— Раза три! Похоже, уже надоел.

— И что говорят?

— Говорят, завтра.

Фардо! Везде одно и то же! Гада вопросительно смотрел на меня. Я отрицательно покачал головой.

— Он рядом с тобой? Ну, маршрут?

— Да нет, какой смысл! Он все равно ничего не сможет подтвердить.

Что случилось с Бородавочником, почему он тянет? Номер его мобильного телефона я, разумеется, помнил. Эсквайр менял телефон каждые три-четыре месяца, но все же риск был. У Северного альянса в Москве было посольство, следовательно, резидентура. Что стоит такому московскому Фаруку дать пятьдесят долларов какому-нибудь мальчику или девочке в МТС или Билайн и попросить узнать, кому принадлежит номер телефона, по которому регулярно звонят, он скажет, что, например, его жене? И если этого номера нет в списках, как это и должно быть, тем более мой звонок в Москву будет подозрительным. Так что лучше оставить эту возможность на крайний случай.

— Лева, ты звони туда понастойчивее, не стесняйся. Прямо сейчас звони! Передай, что если завтра кассет на месте не будет, пусть он считает, что мы с ним попрощались.

— Так и сказать?

— Так и скажи!

Гада протянул руку к трубке. Я снова помотал головой — твоего сына там нет. Мы попрощались с Левой, и я вернул трубку парнишке. Командир Гада смотрел на меня в упор, и взгляд его не предвещал ничего хорошего.

Главная проблема возникла там, где я ее совсем не ожидал.

5

Как-то, еще в гостинице «Таджикистан», Димыч рассказал одну историю из своей афганской эпопеи, которая не шла у меня из головы.

Их окружили духи на каменистом холме, где из укрытий были только большие валуны. Деваться десантникам было некуда, но афганцы, видимо, боялись, что утром прилетят вертолеты с подкреплением, и они их упустят. Поэтому бой продолжался, и когда уже стемнело. Ребята отступали все выше и выше, пока не оказались на вершине холма. Димыч понял, что здесь они все и полягут.

В какой-то момент он откинулся назад, чтобы достать последний магазин для «калашникова» из лифчика. Они сами шили такие жилеты с большими карманами, в которых носили боезапас и всякие другие полезные для войны вещи. Так вот, Димыч откинулся на спину и вдруг заметил в небе светящуюся точку — самолет. Он летел в десяти километрах над землей, но эти десять километров представляли собой границу между двумя мирами. Димыч живо вообразил, как там сейчас люди, какие-нибудь пассажиры рейса Ташкент — Дели, ужинают, переговариваются, слушают музыку, кто-то флиртует, стюардесса разносит выпивку. А здесь, под их ногами, звучат очереди, несколько его товарищей убиты, да и сам он ранен и уже ни на что не надеется.

Я сейчас испытал нечто подобное. Вот Лев повесил трубку и пошел в наш подвальчик. Закажет себе люля-кебаб, овощной салат, сто граммов водки, пару пива и будет там тихо переживать за нас. А я повесил трубку и не знаю, буду ли я жив через час, к утру, да и просто через пять секунд. Я посмотрел на часы — без двадцати два.

Я поблагодарил паренька, и мы с Гадой вышли во двор. То ли талибы получили новые разведданные, то ли, отбомбив один сектор — наш, — они перешли на другой, но зарево сейчас висело над северными кварталами.

Мы были на южной окраине и из-за отсутствия домов могли наблюдать за процессом целиком. Правда, больше ушами, чем глазами. Вот слева, за холмом, раздается крепенький энергичный «бух». Дальше поворачиваем голову, пользуясь, как радарами, своими ушами. Вой конкретный, зловещий, отдающийся где-то в корнях зубов. Вот слева, за домами, взрыв, и еще один отблеск пламени добавляется к зареву. Я представил себе, что там сейчас творилось — талибы били прямо по жилым кварталам.

Командир Гада взял меня за локоть. Его лицо стало каким-то рельефным — прорезались тени под глазами, ушедшими еще дальше в глубь черепа, щеки тоже ввалились, обозначив скулы. Теперь это привлекало взгляд даже больше, чем желтые корешки зубов у него во рту.

Мы уже вышли за шлагбаум, а Гада все еще говорил: горячо, сверкая глазами. Капельки слюны летели у него изо рта в самых драматических местах. Ключевые слова были те же: «сын, изумруд, деньги», но чего он хочет от меня, я не понимал.

— Стоп, стоп! — остановил я его. — Командир Гада, я тебя понял: «песар, замарод, пайса»! Но ты пойми меня тоже! Я не знаю, что там произошло. Это все-таки сто пятьдесят штук — такие деньги не лежат под подушкой, их надо найти.

Гада перебил меня и минуты на две держал слово. И знаете что? Все это время он не был агрессивен, он не угрожал. Он просто очень переживал и просил — не униженно, с достоинством, — но просил меня снять с его души эту тяжесть.

— Голубчик, говорю же тебе: я все прекрасно понимаю. Но и ты меня пойми! — встрял я, когда ему понадобилось перевести дух. — Ведь пока все идет по плану. Я тебе тогда сказал, что сына освободят либо на следующий день, либо через один. Его освободили на следующий! Если бы его освободили только сегодня, тогда было бы нормально, что деньги он получит завтра. Фардо!

Я, как мог, иллюстрировал свои слова жестами, но Гада понял, похоже, только последнее слово.

— Фардо? — переспросил он.

— Ну, говорю же тебе! Фардо!

Мы только вчера так пять минут с ним объяснялись, в сущности, с помощью одного этого слова.

Гада снова горячо заговорил. Я молча смотрел на него. Только тут Гада ясно осознал, что я его не понимаю. Он задумался на секунду.

— Малек!

Конечно же, нам нужен был переводчик! Хотя в данной ситуации большого смысла в этом не было. Малек объяснит Гаде то, что я уже достаточно ясно выразил словом «Фардо». Но я представлял себе, чем сейчас занимался единственный хирург города, по которому уже много часов беспрерывно палили из пушек.

— Малек! — повторил командир Гада. Его тон означал: вот решение проблемы, и других быть не может.

Мне пришлось изобразить целую пантомиму. Разрывы снарядов, раненые, Малек со скальпелем мечется от одного операционного стола к другому.

Гада выпрямился. Он приложил руку к груди и сказал несколько коротких фраз. Я различил только слово «Аллах» и потом, в самом конце, «лёт фан». Так бы я мог сказать ему «Христом Богом молю», а потом, поняв, что мой собеседник другой веры, добавил бы общечеловеческое «пожалуйста». Кстати, я впервые услышал это слово в устах афганца.

Я пожал плечами:

— Ну, пошли!

Я старался, как мог, изображая фронтового хирурга, но действительность не имела ничего общего с моим воображением.

Больница размещалась в одном из самых больших зданий в Талукане — трехэтажном, построенном, несомненно, при коммунистах. Оно находилось в глубине двора, а перед ним, как это делалось в Советском Союзе, были посажены деревья, вкопаны скамейки и даже сооружен цементный бассейн с торчащей посередине ржавой трубой фонтана. Так вот, все это пространство сейчас было заполнено людьми. Отовсюду то и дело подъезжали с бубенчиками конные пролетки, украшенные красными бумажными цветами. Из них, суетясь и громко руководя друг другом, родственники выгружали завернутых в того же цвета простыни раненых. Нас чуть не сбили четверо мужчин, которые бежали, скользя, среди луж, вцепившись двумя руками в угол одеяла, в котором переливалось человеческое тело.

Вслед за ними мы вошли во двор. Там люди выстраивались в очередь, но это была очередь тел. Два санитара в видневшихся из-под бурнусов белых халатах сортировали раненых. Кого-то живым не донесли, кто-то мог подождать, а кого-то санитары сразу отправляли в операционную. Этого и пытались добиться все родственники — чтобы их близкого немедленно показали врачу. Гомон стоял страшный — голосов было не различить уже в двух метрах. Поразительная вещь — не было слышно ни воплей, ни рыданий, этих естественных и ритуальных шлюзов горя на Востоке. Я понял, почему — женщины были только среди раненых.

Я обернулся к командиру Гаде и развел руками: как ты хочешь поговорить здесь с Малеком? Но он вдруг схватил меня за руку и потащил к боковому входу больницы. Через пару метров, переступив через лежащего на одеяле окровавленного старика, я увидел за головами Малека, вышедшего на крыльцо.

Было видно, что он оперирует уже несколько часов: его светло-зеленый халат был забрызган кровью, взгляд отстраненный, как у сомнамбулы. Он зажег сигарету и сделал несколько жадных затяжек — пять или шесть. Он уже собирался бросить едва начатую сигарету и вернуться в больницу, когда заметил нас. Гада вцепился ему в рукав и что-то горячо закричал в самое ухо. Гомон вокруг стоял такой, что в метре от них я уже не различал слов.

— Он очень беспокоится за сына! — наклонившись ко мне, крикнул Малек. — Он считает, что тот снова в тюрьме.

— Скажите ему, что нет — он на свободе! — крикнул в ответ я. — И завтра он получит деньги. Скажите ему, что он выполнил, что обещал, и мы выполним тоже. Что бы ни случилось! Я отвечаю за это.

Похоже, Малек перевел Гаде все слово в слово, фразу за фразой. Гада попытался задать еще какой-то вопрос, но Малек уже хлопнул его по плечу, в последний раз затянулся, бросил сигарету в лужу и исчез за дверью. Мы с ним и не поздоровались, и не попрощались.

Пробираясь среди тел — лежащих и стоящих, — мы вышли на улицу. Я осознал вдруг, что что-то изменилось, и сразу ощутил, что именно. Талибы прекратили артобстрел. Странно, это только сейчас пришло мне в голову: а ведь моджахеды не палили в ответ из всех орудий! Когда еще был Рамадан и стрелять было нельзя, баловались время от времени, для острастки. А сейчас молчали. Это что, такой план? Или просто не из чего стало стрелять?

Однако конец артподготовки ничего хорошего не предвещал. В ней есть смысл, только если потом сразу переходить в наступление. Так что установившаяся тишина таила в себе не облегчение, а тревогу.

Командир Гада остановился поговорить с двумя вооруженными моджахедами. Я узнал одного из них — он снимался у нас в эпизоде рукопашного боя. У него была классная растяжка: он мог наносить удар ногой в голову противника, вытягиваясь практически в шпагат. Теперь его нога была зажата между двумя досками, а брюки стали бурыми от крови. Я поздоровался со всеми за руку, бойцы Дикой дивизии улыбались мне, как старому приятелю.

Гада что-то сказал одному из моджахедов. Тот скинул с плеча свой «калашников» и протянул мне.

— Это что, мне? — удивился я. — Не надо! Зачем мне оружие?

Но Гада настаивал, да и его солдат отдавал мне свой автомат без малейшего неудовольствия.

— Нет-нет, ребята! — сказал я. — Я — журналист. Журналист! Ти-Ви! Меня оружие не спасет, скорее погубит.

Я решительно отпихнул автомат.

— Спасибо, конечно. Ташакор!

— Лёт фан! Лёт фан! — засмеялись басмачи. И даже раненый улыбнулся сквозь гримасу боли.

Командир Гада настоял, чтобы проводить меня до моего нового убежища. На лице его было написано облегчение. Бедняга! Он решил, раз изумруд взорвался, то его сын не только не получит денег, но и был снова брошен в тюрьму. Я счел полезным укрепить его в уверенности, что уговор остается в силе.

— Замарод беханоман — мехтуб. То есть что изумруд накрылся — это судьба такая. А песар твой, то есть сын…

Как сказать «на свободе», я так и не знал и поэтому изобразил, как ему сняли наручники.

— Азадú, — подсказал предводитель архаровцев.

Азади — свобода, я слышал это слово!

— Песар азади — фардо, фардо, фардо, фардо!

А как еще выразить идею будущего? Оно ведь состоит из бесконечной череды завтрашних дней! Хотя я сомневался, что, учитывая его способ зарабатывать на жизнь, у сына Гады эта череда будет долгой.

Мой спутник покивал: он ухватил мою мысль. Взгляд его был мечтательным — похоже, будущее своего сына он воспринимал по-другому.

— Пайса? — продолжал я свою мысль. — Командир Гада, — я указал на него пальцем, — хуб, хорошо! Я, — я ткнул себя в грудь, — тоже хуб! Пайса фардо!

Гада опять покивал: он мне верил. Да и лицо его как-то расправилось, и его главным отличительным признаком снова стали редкие корешки зубов в темном рту.

Мы дошли до мечети. Окна и в самом храме, и в домике, где жил мулла, были темные. Я собирался попрощаться на улице, однако главный махновец вошел со мной во двор. Он довел меня до двери и открыл ее — он хотел убедиться, что я смогу вернуться в свое убежище.

Я пожал Гаде руку, но он придержал ее. Он залез себе под бурнус, вытащил оттуда пистолет и протянул его на ладони. Это был хорошо знакомый мне «макаров» — я часто стреляю из такого, когда прохожу переподготовку в Москве.

Я вздохнул. Конечно, если оружие находят у человека гражданского или который выдает себя за такового, тем более журналиста, оно чаще может его погубить, чем спасти. Но ведь, во-первых, я человек военный — да-да, кстати, подполковник! — и стреляю из этой штуковины очень неплохо. А во-вторых, я здесь совсем не для съемки репортажей и с пакистанским офицером в любом случае хотел бы еще повстречаться. В-третьих, мне надо найти своих ребят. В-четвертых, нам всем придется как-то отсюда выбираться. Короче…

— Спасибо, отец, ташакор! — сказал я, забирая пистолет. — Сочтемся.

Я тогда сказал это просто так, обычная присказка к благодарности. Но из таких мелочей жизнь и составляет в итоге важные события.

Ночь третья

1

Я раскрыл глаза в своем бомбоубежище под мечетью. Вокруг было темно, но я понял, что мне на несколько часов удалось заснуть. А сейчас я снова лежал и вспоминал события прошедшего дня. Только сон, пусть и короткий, все же сделал свое дело: я уже воспринимал их как вчерашние. Однако чувствовал я себя настолько плохо, что воспоминания, хотя и выстраивались хронологически, обладали не большей реальностью, чем сон. Складный, похожий на правду, но сон.

Итак, что было вчера? А вчера был — я поднапряг мозги — шестой день нашего пребывания в Талукане.

Мне в предыдущую ночь, видимо, все-таки удалось заснуть на пару часов. Меня пытался вырвать из сна призыв на утреннюю молитву, но я лишь всплыл на поверхность, высунул сонно один глаз и снова погрузился в густую липкую хлябь.

Но вскоре кто-то потряс меня за плечо. Я с трудом расклеил веки — это был мулла.

— Салям алейкум! — склонил голову он. Он был очень церемонным. — Чой!

— А, хорошо, спасибо! Ташакор! Сейчас, — сказал я и опять пошел ко дну.

Когда я пришел в себя, было уже около десяти. Пришел в себя, это сильно сказано! Веки у меня были налиты свинцом, горло забито металлической стружкой, уши залиты воском, и при каждом вдохе и выходе трубы мои клокотали, как порванный кузнечный мех.

Я применил испытанное средство. Достал по две таблетки из подаренных Фаруком упаковок (запас лекарств быстро таял), забросил их в пересохший рот и смыл двумя мужскими глотками текилы.

Я прислушался, насколько мой слуховой аппарат к этому еще был пригоден. Похоже, в городе было тихо — в любом случае, из пушек никто не палил. Я сунул ноги в ботинки и, не завязывая шнурков, побрел в туалет. Умывальник был предусмотрительно наполнен. Я почистил зубы и даже, раздевшись до пояса, поплескал на себя холодной водой. Не столько для гигиены тела, сколько для поддержания духа.

Хлопнула дверь, и я выглянул наружу. По подвалу шел мулла. Увидев меня, он махнул рукой:

— Чой! Чой!

В тот момент ничто не доставило бы мне большего удовольствия. Прекрасные люди на мусульманском Востоке — я сейчас совершенно серьезно говорю!

У меня был такой озноб, что я надел куртку. И был прав — мы пошли через двор в построенный по соседству домик муллы. Что, в сущности, логично — мечеть все же не караван-сарай!

В домике были две светлые, чистые и почти пустые комнаты. Женская половина явно отсутствовала. У мусульман священники тоже дают обет безбрачия? Я не помнил, а думать сейчас было невыносимо больно. В первой комнате горел очаг, дым из которого уходил вверх — там было что-то типа каминной трубы. В очаге на чугунной решетке пыхтел из носика и пузырился из-под крышки большой почерневший чайник.

За накрытым к чаю столом — лепешки, плошки с вареньем, колотый сахар на блюдечке, — сидел еще один мужчина. Ему тоже было под или чуть за пятьдесят — борода в белых перьях седины, большие очки со сломанной дужкой, перехваченной белой резинкой, похоже, из трусов, выступающие вперед кроличьи зубы. Увидев меня, он встал и с достоинством поприветствовал, прижав руку к груди. Рукопожатие, видимо, казалось ему ритуалом светским, более низкого порядка.

Мулла поставил передо мной индивидуальный, как принято, чайник, куда он только что залил кипятка, и сделал приглашающий жест, показав на стол.

— Вы говорите по-французски? — спросил вдруг его гость.

Какое счастье! Мне возвращали дар речи!

Я жадно вцепился в нового собеседника. Мухаммад Джума оказался имамом кафедральной мечети Талукана. Там, где мы сейчас сидели, это была Южная мечеть, а у рынка была его, главная, кафедральная. Он служил там, а жил здесь, у своего коллеги и друга. Мухаммад Джума в свое время учился в медресе в Каире. Там у него было много друзей из Магриба, с которыми он и выучил язык. Конечно, он уже давно не говорил, но его французский был в тысячу, в миллион раз лучше моего дари.

Чай, наверное, уже заварился. Я сделал несколько глотков, и — о чудо! — у меня разложило уши. Я прислушался. В городе шел ленивый бой. Время от времени слышались одиночные выстрелы и короткие очереди. Где-то далеко разорвалась граната. Но сюда, под сень мечети, внешний мир не имел хода.

— Вы знаете, — заговорил Мухаммад Джума тоном человека, которому было дозволено донести до невежд самые сакральные из вечных истин, — если человек нехорош, то это не значит, что он плох!

Я замолчал, переваривая услышанное. Смысл его оставался для меня темным, но, я надеялся, раскроется, если я буду знать об этом чуть больше.

— А почему же тогда он нехорош?

Глаза Мухаммада Джума за толстыми стеклами очков вспыхнули ликующим огнем.

— А потому, что существует сила, которая толкает его делать зло!

Он прямо рукой показал, с какой страшной физической силой та, оккультная, подчиняет себе всех и вся.

— И как же называется эта сила?

Имам закатил глаза и сказал на едином выдохе:

— Эта сила называется шайтан!

Я чуть не подавился чаем. Только мое невероятное самообладание позволило мне удержаться от смеха. Но если задуматься, мусульманская картина мира ничем не отличалась от нашей. Демоны, бесы, шайтан… Виноват кто угодно, кроме нас самих.

Стрельба в городе оставалась ленивой. Постреливали слева от меня — там находилась казарма, которую славные бойцы Третьей конной, похоже, не собирались сдавать врагу без боя. Стреляли и справа — там, где был гостевой дом Масуда.

— Угощайтесь, не стесняйтесь! — с поклоном снова обвел стол мулла.

— Ташакор, спасибо!

В этом было что-то сюрреалистическое: там, в ста метрах от нас, люди убивали друг друга, а мы здесь пили чай.

Однако я едва успел намазать на лепешку густое, янтарное, очень ароматное айвовое варенье, как дверь без стука открылась. Через узкую дверь комнату стали заполнять вооруженные люди в черных чалмах — человек шесть. Они внешне — по крайней мере, на мой европейский взгляд, — ничем не отличались от моджахедов, разве что большинство из них были совсем мальчишками. Только взгляд у них был другой — это были завоеватели в чужой стране.

Мулла вскочил и стал что-то выговаривать вошедшим. Имам продолжал сидеть, только поправил очки со сломанной дужкой. Один из мальчишек подошел ко мне и ткнул в бок стволом автомата — это был не «калашников». Я встал, и талиб быстрыми умелыми движениями убедился, что на мне нет оружия.

Мулла продолжал говорить с одним из вошедших, видимо, старшим. Разговор быстро перешел в спор. Вряд ли мулла отчитывал этих серьезных, насупленных пареньков за то, что они вошли без стука! К тому же я различил слово «руси», да и старший талибов несколько раз оценивающе посмотрел на меня. Потом мне показалось, что речь шла уже только обо мне. В подтверждение моих подозрений парень, который обыскивал меня, снова ткнул мне в бок стволом автомата и мотнул головой в сторону двери: «На выход!»

Тут заговорил имам, обнажая кроличьи зубы. Он с достоинством поднялся и, похоже, пытался защитить меня цитатами из Корана. Но его единоверцам они были не в диковинку и должного действия не возымели. Двое талибов зашли мне за спину и толкнули к двери. Я стянул со спинки стула свою куртку, натянул ее и с поклоном сказал по-французски:

— Господа, спасибо за чай! Надеюсь, у нас будет возможность продолжить беседу.

Слегка по-гусарски получилось, но способов не потерять лицо не так уж и много. Имам положил мне руку на плечо.

— Мне очень жаль, что мы не смогли вам помочь. Но эти господа…

Стресс помог ему освободить из памяти забытое лет тридцать назад слово:

— Эти шлюхины дети не имеют никакого представления о законах гостеприимства. Я сейчас же направлюсь к их командиру и потребую, чтобы вас отпустили и отправили на родину.

— Не волнуйтесь! — заверил его я. — Вряд ли они стремятся к дипломатическому инциденту. Вы сами будьте осторожны — неизвестно, кто из нас больше рискует.

Меня вывели на улицу и затолкали в армейский джип — он был защитной окраски, но не хаки, а песочного цвета, цвета пустыни. Мы двинулись по дороге, которая шла в объезд города, вдоль полей. Ленивые бои передвинулись ближе к центру, а здесь уже обустраивались. На одном из перекрестков патруль талибов разгружал с грузовика мешки с песком, навстречу нам тягачи тащили небольшие орудия.

Я с интересом смотрел в окно. Сказать честно? Мне нравится такая жизнь. Это как хорошо составленный слайд-фильм: каждый новый кадр — неожиданный. Вот ты чуть не разбился на вертолете — второй раз за пять дней. Сначала потому, что ты сидел внутри, второй раз — потому что ты из вертолета в последний момент выскочил. Потом, через час, начинается война — вокруг убитые и раненые. Но следующий слайд — ты в компании муллы и имама пьешь чай с айвовым вареньем и ведешь богословские беседы. Потом за тобой приходят вооруженные люди и уводят неизвестно куда. Единственно, хотелось бы знать, какой будет следующий кадр.

Теперь мы ехали мимо базы Масуда. На крыше штабного здания двое талибов устанавливали длинный колышущийся хлыст антенны. Здесь тоже было спокойно. Складывалось впечатление, что основные силы моджахедов покинули Талукан без боя. У меня запершило в носу. Я замахал руками, потер переносицу, надеясь пресечь взрыв, но напрасно! Чих получился оглушительный — сидевший передо мной у окна талиб поспешно отвернулся.

Машина свернула с объездной дороги и теперь ехала по городу. Мы повернули налево, и я понял, куда меня везли. Впереди показался глухой бетонный забор со спиралью колючей проволоки наверху. Я хотел еще раз повидаться с пакистанским офицером? Желание гостя — закон!

Совершенно очевидно, тюрьму сдали без боя. Шлагбаум не был погнут, не поскрипывал, только манипулировал им человек не в пакуле, а в пыльно-зеленой чалме. Машина въехала во двор и остановилась у входа в здание. Сидевший слева от меня парень с редкими пробивающимися усиками толкнул меня в бок, и я вылез наружу.

Точно, моджахеды просто ушли: никаких свежих следов от пуль. Хотя нет! Справа от здания на земле лежало несколько трупов, а глиняная стена над ними была выщерблена автоматными очередями. Неужели перед уходом басмачи казнили своих пленников? А Хаким Касем — наш пакистанский агент, моя единственная надежда на благополучный исход после захвата Талукана талибами?

Я быстрым шагом, не оборачиваясь, зашагал к убитым. Мне что-то закричали вслед, но я отмахнулся: «Да подождите вы!» Остановил меня звук затвора. Я обернулся и жестом позвал своих конвойных:

— Идите сюда!

Талибы переглянулись. Бежать мне было некуда, а по моему поведению было очевидно, что я хотел узнать нечто важное. Талибы повесили автоматы на плечо и пошли за мной.

Расстрелянных было пятеро. Их уже положили ровно, в ряд, и закрыли лица местными платками-шарфами, они называются дастмал. Я наклонился и открыл первое лицо. Это был незнакомец, крепко избитый — со сломанным носом и большой кровавой ссадиной на лбу. Под вторым платком лицо было знакомым, и под третьим, и под четвертым. Это были пленные талибы, которых мы снимали — те самые, которые смеялись и подтрунивали над своими тюремщиками, которые хотели жить с ними, как с братьями. Я посмотрел на последнее тело — это, по идее, должен был быть Хаким Касем. Только мне показалось, что тот был миниатюрнее. Я сдернул платок — это снова был незнакомец с окровавленной спутавшейся бородой.

Мои конвоиры командирскими голосами о чем-то спрашивали меня. Это были сплошь мальчишки, которым нравилось помыкать взрослыми.

— Талибан, — сказал я, указывая на троих пленных. — Я, — я ткнул себя в грудь, — телевижн, Ти-Ви. — Я покрутил ручку несуществующей кинокамеры. — Мы их снимали несколько дней назад.

Не знаю, поняли они или нет, но талибы снова зашли мне за спину и стволами подтолкнули в сторону тюрьмы.

Куда же делся наш агент Хаким Касем? Его, как слишком важную птицу, моджахеды не поленились взять с собой? Надеются обменять на своих пленных? Почему тогда не взяли и тех троих? Скорее всего, объяснение было самое прозаическое — типа, не поместились в машину.

Мы вошли в здание. Талиб, который вел нас, сразу повернул налево, на лестницу, ведущую вниз. Мне стало везти на подвалы! Мне было совсем не страшно, и даже гаденького голоска инстинкта самосохранения не было слышно. Он понимал, что прокололся тогда с вертолетом, и теперь вверялся моему разуму. Конечно, на войне часто убивают просто так, потому что за это не придется отвечать. Однако по крайней мере на этой начальной стадии я был для талибов трофеем, который, кто знает, мог оказаться ценным.

В подвальном этаже, как я и предполагал, был с десяток камер, расположенных по одной стороне коридора. Они, похоже, запирались на висячие амбарные замки, однако, вытащив из камер заключенных, эгоистичные моджахеды этот полезный инвентарь врагу не оставили. Так что, втолкнув меня внутрь, дверь за мной запереть не смогли, и около нее просто остался на часах один из талибов.

Камера была очень холодной и сырой. Отопления здесь предусмотрено не было, как, впрочем, и других коммунальных удобств. Мебели тоже не наблюдалось, только у дальней стены на пол была набросана солома. Я сгреб ее в большую кучу, чтобы было помягче, и уселся. При моей простуде воспаление легких ждало меня здесь через считаные часы.

Я быстренько провел ревизию последних событий. Изумруд лежал в моем чемоданчике под мечетью, и надежнее места, вероятно, не было во всем Талукане. Вряд ли набожные семинаристы подвергнут разграблению мечеть! Пистолет, подаренный мне вчера ночью командиром Гадой, лежал у меня под подушкой. К счастью! Обнаружь его талибы при мне, разговор мог быть совсем иным. Из остальных вещей больше всего мне было жаль фляжку с текилой — она бы помогла мне продержаться пару лишних часов. Хотя, скорее всего, ее у меня бы отобрали. Но вот лишний свитер мне не помешал бы точно! Лицо у меня снова перекосило, и я оглушительно чихнул. И еще раз! И еще раз! И еще! Я высморкался в «клинекс» и с грустью отметил, что чистых платков осталось совсем немного.

Интересно, сколько мне придется здесь кантоваться? Посижу еще, пока не продрогну, а потом буду пугать возможным вмешательством моей могучей державы и требовать российского консула. Где здесь у нас ближайший? Получается, в Душанбе! Только вряд ли его стоит ждать в обозримом будущем.

Однако заскучать мне не дали. Дверь открылась, и молоденький талиб сделал мне знак выходить. Мы снова поднялись по лестнице, прошли по коридору и остановились перед массивной деревянной дверью. Судя по импозантному виду, это был кабинет начальника тюрьмы. Паренек сунул голову внутрь, убедился, что арестованного можно вводить, и втолкнул меня в комнату.

Мне сразу стало лучше — кабинет был хорошо протоплен. У печки спиной к двери стоял невысокий человек в песочного цвета военном мундире — он грел руки. Он обернулся, и я понял, что и эта поза, и это движение были тщательно продуманы для достижения наибольшего театрального эффекта.

Кабинет начальника тюрьмы теперь занимал бывший узник Хаким Касем.

2

Пакистанец предложил мне сесть и пренебрежительным жестом отправил конвойного за дверь. Он сел за стол, в крутящееся кресло и взял в руку стек с кожаной петлей на конце. Да-да, это был настоящий офицерский стек, о каких можно прочесть в книгах Киплинга, но видел я его впервые. Стек понадобился Хакиму, чтобы, не нагибаясь и не придвигаясь к столу, подтянуть поближе к себе пачку сигарет. Не знаю, были они из тех, что я на днях передавал ему через тюремщиков, или из собственных запасов, но это была красная пачка «Мальборо». Пакистанец сделал небрежный жест в мою сторону — вроде бы предложил мне сигарету, хотя поклясться в этом я бы не мог. Потом, не дожидаясь моей реакции, достал сигарету и закурил. Нижняя губа у него была слегка раздута — я вспомнил, что, когда мы виделись в первый раз, она кровоточила. Но теперь Хаким был хозяином положения. Он никуда не спешил и явно наслаждался моментом.

Я не смог поддержать его в этом. Я замахал руками, судорожно потер переносицу — напрасно! — и чихнул. Раз пять подряд, распространив перед собой — извините за натуралистическую деталь — целое облако взвеси из капелек болезнетворной влаги.

Хаким на это не отреагировал никак — ни вежливым «Будьте здоровы!», ни сочувствием к простуженному, ни неудовольствием. Просто переждал извержение, задумчиво затягиваясь сигаретой. Он молчал — и я молчал. Я не люблю подавать реплики, даже самым великим. А Хаким Касем явно считал себя Лоуренсом Оливье.

— Вы понимаете, что, хотя вы теперь поручены моему попечению, я не могу давать вам особых поблажек. Это выглядело бы подозрительно, — произнес наконец мой агент и тюремщик. Похоже, вину за его пленение, содержание в тюрьме и удар по лицу, когда он отказался от интервью, нес я.

Я пожал плечами:

— Вы видите мое состояние. Если меня не отправят в больницу или хотя бы не поместят в помещение, в котором топят, я недолго буду на вашем попечении.

Пакистанец не спеша затянулся, выпустил дым, стряхнул пепел с сигареты.

— Я вижу, вижу.

Я решил попытаться взять инициативу в свои руки. В конце концов, это был наш агент, и в этом смысле мы были по одну сторону баррикады.

— Мне кажется, проще всего будет, если вы сообщите мне то, что вы знаете, дадите возможность связаться с российским посольством в Душанбе и отправите меня обратно в мечеть, пока не будет решено, как доставить меня на родину.

— Все не так просто, — возразил пакистанец.

Он продолжал говорить, но на меня напала новая серия оглушительных чихов.

— Простите! — сказал я, вытерев глаза и нос и думая, куда бы бросить свой «клинекс». — Простите, я не слышал ни слова.

Я слышал, но мне нужно было пресечь его попытки доминировать. Похоже, Хаким это понял, но он еще не насладился своей ролью.

— Я говорил вам, что, будучи гражданином страны, с которой Афганское государство не имеет дипломатических отношений и которая является союзником мятежников, сражающихся против Афганского государства, вы подлежите интернированию. Так что освободить вас не в моей власти.

Это был полный бред! Иностранный гражданин, нанятый на службу никем не признанным правительством, интернирует гражданина третьей страны, хотя уже и не великой державы, но все еще постоянного члена Совета Безопасности ООН, которая поддерживает признанную мировым сообществом Республику Афганистан.

— И кто сможет освободить российского тележурналиста, случайно оказавшегося в руках талибов? — Я вспомнил его недавнюю просьбу. — Красный Крест? Вы ведь не откажетесь сообщить им обо мне?

— Разумеется, разумеется, — согласился Хаким. — Но, как вы понимаете, это дело нескорое.

Я понял, кого он мне напоминает. Это был пакистанский Иди Амин Дада. Ну, тот бывший сержант британской армии, потом маршал и президент независимой Уганды, которого носили на носилках четверо белых англичан. Конечно, Иди Амин был большим толстым негром, а этот — сухим воробышком, но комплекс у них был один и тот же. Трехгрошевый Наполеончик, Юлий Цезарь из комиксов, Саддам Хусейн для бедных… Мир вокруг него существовал лишь для того, чтобы искупить и стереть все реальные и воображаемые унижения, которым он подвергался, и восхищенно аплодировать его нынешнему величию. Этого мегаломана пора было возвращать на землю.

— Давайте оставим в стороне официальную часть дела. Вы сами придумаете, как уладить все эти формальности, — небрежно сказал я. — Меня сейчас больше интересует наш генерал.

— А что ваш генерал?

— Вы обещали мне рассказать о нем все, когда вы окажетесь на свободе. Вы — на свободе. Итак?

Хаким раздавил окурок в пепельнице, встал и принялся прохаживаться взад-вперед. Чарли Чаплин в роли Диктатора! Кто мог завербовать такое мерзкое, закомплексованное, самовлюбленное насекомое? Ведь каждая вербовка утверждается очень высоко, и решение принимает минимум человек пять. Видимо, по бумагам все получалось гладко, а квартальный план был не закрыт.

— Я подумал! — заявил пакистанец. — Бессмысленно сообщать вам сведения, пока непонятно, как вы отсюда выберетесь. Проблему нужно решать комплексно. И я этим займусь, как только разберусь с более неотложными делами.

Нет, мне не послышалось! Эта продажная мокрица собиралась мариновать меня, набивая цену.

— А пока, — продолжал Хаким, — вам придется подождать в камере. Надеюсь, недолго.

В ответ я снова набрал полные легкие воздуха, затряс головой и выдал новую серию болезнетворных чихов. Один использованный «клинекс» уже был зажат у меня в кулаке. Я высморкался во второй, встал и положил оба в пепельницу пакистанца. Тот с брезгливой гримасой наблюдал за мной.

— Да, и мне не хочется вас обыскивать, оставьте, пожалуйста, здесь все, что лежит у вас в карманах.

Я положил на стол бумажник, в котором был и мой паспорт, покрутил перед носом Хакима уже совсем тощим пакетиком с бумажными платками и сунул его обратно в карман. Еще при мне был блокнотик с обычной шариковой ручкой. Свой «монблан» я оставил в Москве у мамы. Блокнот мне тоже был не нужен — я записывал туда имена людей, которых мы снимали.

— Надеюсь, я могу вас попросить об одном одолжении. Пусть кто-то купит мне лекарства, а то, боюсь, я не доживу до того момента, когда после неотложных дел очередь дойдет до меня. Деньги в бумажнике!

— Я распоряжусь, — снизошел мой тюремщик.

Ну и что я мог бы еще сделать? Надавить на него? Напомнить, что он — наш агент и на него тоже найдутся рычаги воздействия? И как отреагирует этот психопат? Вы знаете? Я — нет!

Я уже шел к двери, а тут обернулся.

— Чистое любопытство! Каким образом вам удалось спастись? Я видел, что ваших товарищей моджахеды перед отступлением расстреляли.

Хаким перестал играть в маятник, уселся в кресло и повернулся разок туда-сюда.

— Я думал, вы проницательнее! Моджахеды бежали в такой спешке, что не успели бы даже открыть наши камеры.

Он взял мой бумажник, вытащил оттуда паспорт и принялся листать его.

— Это я приказал их расстрелять, вместе с какими-то мародерами, которые тоже здесь сидели, — продолжил он, не поднимая на меня глаз. — Они могли что-то заподозрить после вашего визита. А я не люблю подвергаться ненужному риску.

Уф! А я еще думал, не надавить ли мне на него! Да он бы без лишних слов присоединил меня к ребятам, которые лежали у стены с платками на лицах. И не только никто не сможет доказать, что он имел к этому хоть какое-либо отношение, но и просто обстоятельства моей смерти никогда не всплывут.

Чтение моего паспорта было настолько увлекательным, что Хаким даже не поднял на меня глаз, когда я выходил. Я понял, что есть люди, которых даже я — убежденный сторонник ненасилия, вегетарианец и любитель Моцарта — готов задушить собственными руками.

Охранник отвел меня к моей тощей куче соломы, но она меня не привлекала. Единственным способом не превратиться в сосульку было движение, и я принялся вышагивать вдоль всех четырех стен.

3

Я, по-моему, говорил, что уже сидел в тюрьме — и даже не один раз! Но впервые это было в дивном городе Сантьяго-де-Куба, полном пряных запахов, бешеных красок, музыки и восхитительных девушек, в которых намешана кровь десятка народов. Напомню, мы с моей первой женой Ритой два года прожили на Кубе, чтобы потом выдавать себя за кубинцев. Забрасывать в Штаты меня должны были как противника кастровского режима, освобожденного по амнистии (а нас таких в 1980 году было несколько тысяч). И, чтобы все было натурально и по приезде во Флориду мое прошлое могли подтвердить бывшие сокамерники, меня на три месяца поместили в общую камеру, где сидели и политические, и уголовники.

Как и в большинстве стран, место, куда блюстители закона помещают тех, кто его нарушил, было заповедником беззакония. Вернее, там действуют законы, но другие — те, которые вне закона на воле. Таким образом, и заключенные, и те, кто их охраняет, вынуждены выбирать, какому закону они будут подчиняться: закону воли или закону зоны.

Большинство заключенных на суде раскаивались и обещали впредь вести себя хорошо. В тюрьме начавшийся процесс их перевоспитания стараются продолжить. Лучшим способом считается сотрудничество с администрацией — другими словами, тебе предлагают стучать на своих сокамерников. Если ты становишься на сторону закона воли, тебе светят всяческие поблажки и надежда на досрочное освобождение.

Проблема в том, что по закону зоны стукачество — самое страшное преступление. Если тебя даже заподозрят в этом — тебе крышка! Более того, поскольку и люди из администрации, включая охранников, тоже должны выбирать между двух законов, там всегда есть те, кто выбрал для себя закон зоны. И когда ты согласишься помогать закону воли, эти люди потихоньку сообщат об этом человеку, который, хотя и заключенный, значит намного больше, чем директор тюрьмы. И этот человек по закону зоны приговорит тебя к смертной казни. А этот приговор не только окончательный, но и в исполнение приводится в ту же ночь. Как такое огромное количество людей выживает между этих двух огней, для меня до сих пор загадка. Видимо, несовершенство функционирования системы.

Почему охранники и другие служащие тюрьмы выбирают для себя не закон воли, а закон зоны? Ну вот вы бы согласились посвятить свою жизнь общению с человеческими отбросами, провести ее в выгребной яме? Почему кто-то это делает? Потому что у людей нет настоящего призвания, а тюрьма — один из законных способов зарабатывать себе на жизнь. Почему тогда эти люди переходят на сторону закона зоны? Там платят больше!

Именно поэтому, когда меня, якобы студента Гаванского университета, якобы осудили на пять лет за распространение антиправительственных листовок, в администрации тюрьмы Сантьяго о том, кто я такой на самом деле, не догадывался ни один человек. Чтобы я мог придерживаться своей легенды, реальных бывших студентов университета переселили в другой блок — задолго до моего появления, чтобы эти два события никак нельзя было связать. Но что я — никакой не осужденный и даже не кубинец и что меня через три месяца из этой тюрьмы освободят вместе с другими, чтобы отправить в Штаты, знали только один-два человека в кубинском Министерстве внутренних дел. По сути дела, мне предстояло выжить или умереть. Так после спецназовской подготовки людей бросают по одиночке в пустыне или в болоте. И кое-кто этого последнего испытания не выносит.

Вот так меня втолкнули в общую камеру блока «А» тюрьмы Сантьяго. Это было после ужина, и передо мной было самое ужасное — ночь. Я к тому времени был заключенным уже два неполных дня. Меня посадили в тюремный грузовик в Гаване накануне рано утром. Я заночевал в тюрьме города Камагуэй, но в одиночной камере. Потом конвой сменился — так запутывали следы, — и вот, наконец, я был в месте назначения.

Я уже знал, что первым поражает в тюрьме. Это — запах! Запах немытых тел, затхлых, никогда не проветриваемых камер, запах мерзкой еды, запах испражнений, спермы, человеческого страдания, впитывающегося в стены день за днем в течение десятилетий. В общей камере концентрация достигала максимума. То, что во дворе было туалетной водой, в коридорах — духами, в общей камере становилось парфюмерным спиртом.

Так вот, я окунулся в это облако эссенции тюремной жизни, и на меня уставилось десятка два взглядов. Сразу стало очень тихо. Я услышал звук задвигаемого засова за своей спиной и удаляющиеся шаги конвоира. Камера была довольно чистой, больше похожей на дортуар казармы, только с унитазом справа от двери. На нем как раз сидел какой-то старикашка со спутанными волосами.

Из дальнего угла донесся голос. Даже не голос, а сип:

— Пусть подойдет!

Было ясно, что это относится ко мне. Только суетиться, это мне объяснили, было смертельно опасно. Я увидел свободную койку, разумеется, ближайшую к унитазу, и бросил на нее свой пластиковый пакет со всякими мелочами.

Что делать дальше, я не знал. Поэтому я вытянулся на кровати, забросив руки за голову, и уставился в потолок.

— Я сказал, пусть подойдет! — снова просипел голос из дальнего угла.

Двое парней — шестерки хозяина — встали со своих коек и направились ко мне. Один был молодой, очень черный негр с лыжной шапочкой на голове, из-под которой торчали короткие жесткие косички. Такие в фильмах из жизни гаитянских последователей вуду вырезают печень у живого петуха. Второй был постарше, лет тридцати пяти, испанского типа, маленький, но накаченный — борец или боксер. Они подошли ко мне с разных боков кровати, чтобы сдернуть меня оттуда и подтащить к хозяину. Кубинцы вообще очень теплый и симпатичный народ. Но у этих парней, похоже, оба глаза были стеклянные.

Они подхватили меня под мышки — я вырвался и встал в боевую стойку в проходе. Шестерки ухмыльнулись.

— Т-т-т-т-т! — укоризненно пощелкал языком испанец.

Негр достал из кармана бритву. Не безопасную, а какой брились до Второй мировой — складную, с лезвием сантиметров в десять длиной. Строгости тюремного режима! Черта с два! Бритва просто лежала у него в кармане. Испанец только улыбнулся: он был уверен в своих силах. Боковым зрением я увидел, как еще несколько человек подались к нам. Я в тот момент был уверен, что жить мне осталось в лучшем случае пару минут.

— Значит, так! — крикнул я. — Вас здесь больше, и я безоружен! Но я утащу за собой на тот свет всех, кого успею!

Когда на тебя собираются напасть несколько человек, три основных правила такие: а) бить надо первым, б) того, кто опаснее, и в) что есть силы — не думая, убьешь ты его или нет. Но ударить первым я не успел. Негр сделал выпад, я подался назад, и бритва сверкнула в сантиметре от моего горла.

Когда меня готовили, я, разумеется, прошел курс рукопашного боя. Нас уже в те времена учили восточным единоборствам типа карате и айкидо. Только пользоваться этими приемами мне не приходилось, и я боялся, что давно все позабыл. Тем не менее я вполне удачно перехватил руку негра, когда она шла назад, — это всегда происходит медленнее, чем боевой выпад. Резкое движение, я помнил, по какому вектору, — и бритва упала на пол. Дальше — это уже была чистая импровизация — я заломил руку негра за спину и загородился им, как щитом, от атаки испанца. Тот был боксером, и неплохим. От первой серии из трех ударов, которые предназначались мне, негр дернулся и стал оседать. Я не стал отпускать его руку, даже чуть поднажал и с удовлетворением услышал хруст в локтевом суставе. Я не садист, но тогда я действительно был уверен, что меня сейчас убьют, и собирался продать свою жизнь как можно дороже.

Испанец приплясывал передо мной на носочках. Он явно был профессионалом и сейчас рад был размяться по всем правилам искусства. Я схватил с койки свой пакет и бросил ему в лицо. Уворачиваясь, он отвлекся на долю секунды, и я нанес ему удар, старый как мир, но неизменно эффективный. Знаете? Изо всех сил между ног! Испанец рухнул, как куль с говном.

Передо мной возникло еще одно черное тело с занесенным кулаком. Но я уже был не я. Я схватил его за плечи и с размаху притянул к себе. Этот прием мне показали в Гаване, и применял я его впервые. Ударная часть моей головы — чуть выше лба, там, где начинают расти волосы, — пришлась, по-видимому, на его нос. Во всяком случае, и у него что-то хрустнуло.

Ко мне двинулись еще трое парней. Я схватил с пола упавшую бритву:

— Ну, давайте! Кто следующий?

Я чиркнул ею перед одним, перед другим. Почему я так сделал, не знаю! Наверное, когда-то видел в кино. Испанец поднимался на ноги, и я с размаху опять что есть силы двинул его ногой. Боюсь, на этот раз это была голова. Те трое по-прежнему наседали на меня, но я слышал, как кто-то барабанит в дверь. Охранники ворвались в камеру, когда я с бритвой в руке держал круговую оборону, танцуя между трех тел.

Следующие десять дней я провел в карцере. Это был каменный мешок, в котором ночью разрешалось сесть. Но это было то, что нужно, чтобы привести мою нервную систему в порядок — здесь мне никто не угрожал.

Через десять дней, утром, меня привели в ту же камеру. На моей кровати у унитаза лежал последователь вуду. Рука у него была на перевязи, и взгляд не предвещал ничего доброго.

— Иди сюда! — раздался знакомый сип из дальнего угла.

Это было уже не «Пусть подойдет!» — обращались непосредственно ко мне. Я двинулся на голос сквозь строй внимательных глаз. С симпатией на меня не смотрел никто. Про испанца я уже знал, что он надолго осел в тюремном лазарете — у него была внутричерепная гематома.

С кровати стала подниматься огромная темная масса. Ее обладатель сел. Это был двухметровый мулат, который весил килограмм сто пятьдесят, если не больше. Майка, которую он носил, не закрывала даже пупок на его необъятном, покрытом татуировками животе. Это был человек, который вершил судьбами заключенных тюрьмы Сантьяго по закону зоны. Его ласково звали Хуансито, и на его совести был с десяток ограбленных и убитых на воле и неизвестно сколько — здесь.

— Ты ведь студент? — просипел Хуансито.

Я кивнул.

— Будешь спать здесь, — сказал он, указывая на соседнюю кровать. — Мне ведь даже не с кем поговорить.

У двери послышался шум. Конвоиры, которые хотели посмотреть, какой прием ждет меня на этот раз, разочарованно покидали камеру.

Первую ночь я не спал, вторую практически тоже. Не потому, что рассказывал Хуансито, который открывал для себя мир идей, про Карла Маркса, Фрейда и Махатму Ганди, — я ждал своих убийц. Я не знал еще, что в качестве главного сказочника короля я был неприкосновенен.

Я говорю все это к тому, что тюрьма Талукана меня не пугала. Основной закон выживания я уже знал: если хочешь сохранить жизнь, тебе надо с ней распрощаться. Только если ты считаешь, что ты ее уже потерял, у тебя есть шанс ее спасти.

И все же я предпочел бы нашу камеру в Сантьяго! Там мы спасались не от холода, а от жары.

4

Знаете, кто принес мне лекарства? Хан-ага! Хороший мальчик пришел проведать меня в мечеть, там ему сказали, что меня увезли в тюрьму, он пришел сюда, пакистанец дал ему денег и велел купить лекарства, что он и сделал. Он рассказал мне эту сложную цепочку, тыча пальцем в пункты на воображаемом плане Талукана, и я все понял. Мне даже хватало слов, чтобы навести справки о знакомых.

— Хусаин жив? Хусаин — хуб, хорошо?

— Хусаин хуб, — подтвердил Хан-ага.

Говорить нам особенно было не о чем, но теперь у меня был связной. И возможно, даже больше, чем связной.

Я уже успел продумать свою ситуацию. Мне нужно было отсюда бежать. Да, моим тюремщиком был наш агент, но именно это и делало мое положение чрезвычайно опасным. Я уже видел, что он сделал с людьми, которых лишь отдаленно заподозрил в том, в чем они могли бы отдаленно заподозрить его. Я бы сто раз предпочел оказаться в руках того басмача, Пайсы, чем этого психопата с манией величия. Мне нужен был мой пистолет.

— Хан-ага, слушай меня внимательно. — Я усадил мальчика рядом с собой на соломе. — Ты, — я ткнул его в грудь, — пойдешь в мечеть. Мечеть, мулла! Понимаешь?

— Мулла, масджед, — кивнул мальчик и показал на меня, мол, та, где ты ночевал?

— Да-да, масджед. Молодец, слушай дальше! Там на моей лежанке, — я вытянулся на соломе, — где я сплю, понял? Там под подушкой лежит пистолет.

Я изобразил все: как я сплю, подложив руку под щеку, как он перевернет подушку и найдет там — я сжал руку в кулак, вытянул указательный палец и выстрелил: «Ба-бах!».

— У тебя есть пистолет? — поразился мальчик.

— Да-да, ты правильно понял. — Я сунул воображаемый пистолет в карман, засеменил указательным и средним пальцами по полу, изображая путь по улицам Талукана, и показал на камеру. — Принеси мне его сюда!

Хан-ага понял.

— Хуб! — сказал он. То есть «хорошо».

— Не побоишься?

Как же это показать? Я изобразил плачущего человека, трясущегося человека, закрыл себе лицо руками. Мальчик не понимал. Он перехватил мою руку и пантомимой и несколькими словами изобразил задание. Хан-ага пойдет в мечеть, перевернет подушку, возьмет пистолет и принесет его сюда. Правильно? Я потрепал его по стриженой голове: правильно!

— И знаешь, что еще? — Я изобразил, как я отвинчиваю крышку и с наслаждением пью из фляги. — Фляжку мою принеси, понял?

Хан-ага кивнул. Потом искоса взглянул на меня и чуть-чуть улыбнулся. Он понимал, что это — человеческая слабость, но судить взрослых не брался.

После его ухода я открыл дверь и высунулся в коридор. Мне нужно было понять, как функционирует охрана. Мой сторож сидел, нахохлившись, на колченогом стуле и постукивал ногой о ногу — в коридоре было не теплее, чем в камере. Ему было от силы двадцать. Не знаю, были ли заключенные в других камерах, но на весь коридор он был один.

— Малыш, — сказал я. — Ты бы принес мне воды?

Я показал лекарства, даже вытащил одну таблетку из упаковки и показал, что мне нужно ее запить.

Талиб что-то буркнул, как отрезал. Типа нельзя, не положено!

— Парень, ты не понял.

Я показал, как я мерзну: ды-ды-ды! Потом как он мерзнет: ды-ды-ды! Вот мне одна таблетка, а вторая — ему, чтобы не ды-ды-ды!

Парень задумался. Потом встал со стула и крикнул кому-то:

— Захин! Захин! Захин, иди сюда, где ты там запропастился!

Удивительно, как много всего понятно безо всяких слов!

С лестницы к нам в подвал спустился еще один талиб, такой же мальчишка! Он точно дремал где-то, и мы его разбудили. Мой охранник о чем-то попросил его — они были на равных.

— Ааб? — спросил меня тот, второй.

Этого слова я не знал, но на всякий случай подтвердил: ааб. Посмотрим, что он принесет!

Второй талиб исчез. Я посмотрел на своего тюремщика и улыбнулся ему. Так, слегка, как улыбаются друг другу незнакомые люди в лифте. Но тот уловил в моей попытке пообщаться угрозу. Он схватил свой автомат и стволом указал мне на дверь камеры. Вали, мол, к себе!

Я вошел в камеру, но даже не стал садиться. И точно, через минуту в коридоре послышались шаги, короткие переговоры, и мой охранник вошел в камеру с оловянной, местами помятой миской в руке. Видимо, в тюрьме это был единственный вид посуды. Но в миске плескалась вода! Вода — ааб, запомнил я на будущее.

Я вытащил таблетки из упаковки и предложил их талибу:

— Выпей, для профилактики!

Тот посмотрел на меня, но по здравом размышлении отказался. Еще отравят!

Я выпил лекарство, плюхнулся на солому и потер руки. И чтобы согреться, и от чувства удовлетворения. Похоже, удрать отсюда будет не так сложно. В принципе, я мог бы разоружить своего часового и голыми руками. Но он не один, и это не компьютерная игра, где у тебя в запасе есть еще пара жизней.

И тем не менее будущее стало казаться мне таким радужным, что я даже ненадолго отключился. Во всяком случае, когда распахнулась дверь, я был где-то далеко.

Это был тот же парнишка, и тот же жест стволом автомата — на выход! Пропустил он меня мимо себя грамотно — отошел за дверь, дал мне выйти и пристроился сзади. Я поднялся на первый этаж и вопросительно посмотрел на него: теперь куда? Конвоир мотнул в сторону кабинета начальника.

Хаким Касем находился в радостном, но сосредоточенном возбуждении: видимо, жизнь у него окончательно наладилась. Он снова ходил из угла в угол, как Чаплин в роли Гитлера. На запястье у него была петля стека, и он играл им, покручивая в разные стороны.

— Садитесь, прошу вас, — предложил он и сразу перешел к делу: — Видите, я занялся вами, как только смог. Но сперва мне хотелось бы уточнить, как будет производиться расчет за мое содействие.

Похоже, у пакистанца в голове действительно была уже какая-то схема.

— А о чем идет речь?

Странная вещь, я в камере почти не чихал. А сейчас на меня опять накатило! От перепада температур, что ли?

— Во-первых, относительно интересующего вас человека.

Мне было очень интересно, но пришлось прервать его.

— Апчхи! Сейчас, подождите! А-а-апчхи! — И еще раз: апчхи! Еще раз? Нет, пока все! — Продолжайте, прошу вас!

— Так как все же вы со мной будете расплачиваться?

Знаете, на кого он был похож? На обезьянку, которая засовывает руку в большую тыкву, в которую положили липкий рис. Их так ловят — обезьянка засовывает лапку в совсем узкое отверстие, хватает рис, но кулак ее через эту дырку уже не проходит, а разжать его жалко или уже невозможно — рис стал как комок клея. Так вот у Хакима на лице была та же смесь алчности и опасения.

— Как? — переспросил я. — По обычному каналу. Полагаю, у вас еще не было случая остаться недовольным самим способом или суммой.

— Как?! Разве не вы будете это делать? — удивился пакистанец. Хотя чему удивляться? Это был тот же спектакль, акт третий.

— Помилуйте, я же журналист! Я здесь просто передаточное звено. Зная, что я еду в Афганистан, люди, которым я не могу отказать, попросили меня об услуге. Если вдруг я вас случайно встречу, я должен получить от вас некоторые сведения.

— Но я ведь и вас выручаю из беды.

Нет, это надо было завербовать такую цепкую, ненасытную, совершенно зацикленную на деньгах дрянь! Обязательно спрошу у Эсквайра, какой слепой придурок получил за него орден.

— Ну, во-первых, я об этом пока даже не знаю, — уточнил я. — Но если вы это действительно организуете, это тоже будет включено в вознаграждение.

Хаким поиграл стеком.

— Я даже не знаю, когда я смогу его получить.

— Получите же рано или поздно! Со своей стороны, — сообразил я, — я могу оставить вам перед самым моим отлетом — если таковой будет иметь место — ту наличность, которой я располагаю.

— Это уже лучше! Это уже лучше!

Что, пакистанец уже успел залезть в мой бумажник и эту самую наличность пересчитать? Там должно было оставаться около двух тысяч долларов. Неужели для него это деньги?

Но я был рад, что хотя и таким путем, но Хаким пришел во вменяемое состояние. Теперь я мог поговорить с ним о главном предмете своих беспокойств.

— Хаким, у меня к вам есть еще одна просьба. За день до того, как вы захватили город, кто-то похитил моего оператора и ассистента, тоже российских граждан.

Пакистанец перебил меня.

— Мы их найдем. С тех пор, как мы заняли этот город, в нем больше не будут совершаться преступления.

Терпеливо выслушивая его сарказмы, я рассказал ему, что знал. А Хаким тем временем сообразил, что он заработает еще на одном подряде.

— У меня и так хватает ваших просьб, но, полагаю, что я справлюсь и с этим, — подытожил он.

Теперь я с чистой совестью мог перейти к цели своей поездки. Я придал себе легкомысленный вид:

— Теперь поговорим о главном, если вы готовы?

— Ну, хорошо, слушайте! — решился наконец наш агент. — Вашего друга с женой и дочерью содержат в Кандагаре. Не в самом городе. В двух километрах на север, по дороге на Герат, есть бензоколонка. Там на самом деле четыре дома. В двух живет хозяин с семьей, в одном — магазин. А в последнем доме — он в стороне от дороги — и держат ваших людей.

— Зачем?

— Зачем, я не знаю. Семья, разумеется, нужна в качестве заложников, чтобы генерал не сбежал. А чего от него хотят, я не знаю.

— Условия содержания?

— Нормальные. У них две комнаты — окна, правда, с решетками. Еще две занимает охрана.

— Сколько человек?

— Восемь.

Восемь? Хм, в глазах талибов генерал Таиров был важной птицей.

— Где располагаются посты?

— Два человека постоянно дежурят во дворе.

Конечно же! Это афганский дом: жизнь протекает во дворе, а чтобы ей никто не помешал, двор обнесен стеной.

— Вы были там? — спросил я. — Можете нарисовать план?

Хаким кивнул.

— Только вам придется все запомнить.

— Не беспокойтесь!

Пакистанец остановился, достал из ящика мой блокнот с ручкой, вырвал оттуда листок — осторожный, гад, чтобы рисунок не продавился на следующую страницу, — и стал рисовать.

— Вот здание! Их комнаты — дальние от входа. Это караульное помещение, здесь сидит дежурный. А вот в этом охрана спит. Вот кухня, это туалет и, наверное, душ. Так вот, шестеро солдат постоянно несут караул, двое спят или отдыхают. Потом меняются.

— Теперь нарисуйте, где дорога и бензоколонка.

Хаким перевернул листок и стал рисовать в масштабе поменьше.

— Да, очень важно! Два человека, как я сказал, дежурят во дворе, двое — в доме. А еще двое следят за дорогой. Один — под видом заправщика, второй — продавца в магазинчике.

— А сам хозяин?

Пакистанец пожал плечами. Похоже, хозяин и его семья тоже были на положении пленников. Может, чуть посвободнее, но им и бежать было некуда.

— Вооружение?

— Автоматы, гранаты. Два ручных пулемета: один в магазинчике, второй — вот здесь, у входа во двор. Два «стингера» — так, на всякий случай.

На случай вертолетного десанта. «Стингеры» были страшной штукой, которая во многом обеспечила моджахедам перелом в войне с Советской Армией. Ты мог запустить ракету в одну сторону, она разворачивалась на источник тепла и на полной скорости неслась вслед за самолетом, пока не настигнет. Увернуться от «стингера» было практически невозможно.

— На чем они перемещаются? Ну, охранники!

— БТР у них нет — это было бы подозрительно. У них есть джип, стоит во дворе. В случае крайней нужды он сможет увезти их всех.

Пикап. Пять мест в салоне и еще с десяток — в кузове.

— А как далеко от этой бензоколонки основные силы?

Хаким задумался. Не по сути вопроса. Думаю, теперь он включал для нас вип-тариф, с коэффициентом 1,75, если не 2,5.

— В Кандагаре расквартирована дивизия. Если объявят тревогу, подмога будет там минут через пятнадцать.

— И что, генерал с семьей там просто так живет? Его же похитили не для того, чтобы перезимовать в тепле?

Хаким сел, пододвинул стеком сигареты и закурил.

— Я не люблю делать такие признания, но я действительно не знаю, чего хотят от вашего друга. Я знаю, что иногда к нему приезжают разные люди из нашего штаба, но о чем они говорят — увы!

— А связь?

— Рации. Телефонов там нет.

— Мне нужны их радиочастоты.

Хаким, сощурив глазки, посмотрел на меня:

— Журналист, говорите? Частоты они, разумеется, меняют. Но рации у них, как у нас у всех: 16-канальные, от 403 до 470 мегагерц.

Что я еще не спросил?

— Они здоровы?

— Месяц назад были здоровы. У девочки высыпала экзема — видимо, от стресса. Ей привезли какую-то мазь, но помогает не очень.

Похоже, Хаким у генерала Таирова действительно был. Вряд ли он с ходу выдумал бы такую деталь.

Хаким покрутил листком у меня перед носом — мол, я все запомнил? Я кивнул. Мой тюремщик поджег листок, дал ему разгореться, задумчиво поворачивал его, чтобы огонь достал всюду. И только когда пламя подобралось к пальцам, бросил листок в пепельницу. В нем и вправду пропадал артист. Если артист — это человек, призвание которого — работать на публику.

— Следующее дело, — не дал ему расхолаживаться я. — Как будет дальше со мной?

Теперь действительно с Хакимом был совсем другой разговор. Сведения были предоставлены, и пакистанец уже прикинул, какой счет он за них выставит Конторе. Так что, если я не смогу передать информацию по назначению, сделка может потерять смысл. Плакали его денежки!

Хаким встал и снова зашагал взад-вперед.

— Это самое сложное! Пока что я ничего толкового не придумал.

Я верил ему. Теперь вертолет из Талукана сбили бы и моджахеды, и наши погранцы.

— А пока, — продолжал пакистанец, — вы должны понять, что я не могу держать вас здесь, в тюрьме, на особом положении. Это было бы подозрительно.

— Мне принесли лекарства как больному. Как больного меня могли бы поместить и в отапливаемую камеру. И, например, покормить или хотя бы дать чаю.

Хаким Касем обернулся. Теперь на его лице вновь была написана холодная официальность.

— Я посмотрю, что можно будет сделать.

Теперь, когда я получил то, что хотел, я больше надеялся не на нашего агента, а на хорошего мальчика Хан-агу. Но, как это часто бывает, помощь пришла совсем с другой стороны.

5

Прошло около часа, прежде чем мой конвоир снова вывел меня на первый этаж. Я думал, что он опять поведет меня к Хакиму, но в холле меня ждал посетитель. Это был имам талуканской кафедральной мечети Мухаммад Джума. Увидев меня, он расцвел в кроличьей улыбке и поправил дужку своих очков, примотанную трусовой резинкой.

— Дорогой друг, — объявил он на своем полузабытом французском, — вот и я, как и обещал. Плов готов, и, надеюсь, вы разделите его с нами!

Есть баранину я не собирался, но отказаться от столь любезного приглашения было невозможно. Мы поднялись к Хакиму Касему. Тот держался очень официально, и большую часть того, что произнес вслух, прочел с лежащей перед ним бумажки:

— Решением командующего фронтом вы от заключения под стражу освобождаетесь. Вам разрешено находиться под домашним арестом в помещении Южной мечети под личную ответственность имама кафедральной мечети преподобного Мухаммада Джумы, здесь присутствующего.

Он сделал легкий поклон в сторону моего спасителя, который ответил ему тем же. Пакистанец достал мой бумажник и блокнот:

— Вот ваши вещи!

Я сунул их в карман куртки. Судя по объему бумажника, свое вознаграждение алчное насекомое не взыскало.

Я уже знал это по Кубе, выход из тюрьмы — это совершенно особое ощущение. Вы видите все! Все, что обычно не замечаете. Вы видите небо и отмечаете, облачное оно или ясное — сейчас небо было темно-серое, с пробегающими совсем низко полупрозрачными черными перьями, истрепанными ветром. Вы видите голый платан во дворе — и понимаете, как выразительны захватившие полнеба голые ветви и как восхитителен его облупленный зеленоватый ствол с серо-розовыми проплешинами. Вы видите стайку прикормленных у тюрьмы дворняг, свернувшихся одним клубком в ожидании ужина — и чувствуете себя среди них, членом теплого, привычного, родного маленького сообщества. Вы видите, что трупов у стены уже нет — и это вселяет в вас надежду, что жестокость в этот мир вернется не в ближайшие пять минут. Вы вдыхаете сладковатый, волнующий, как ладан, запах афганских очагов, и… Кстати!

— Святой отец — не знаю, как правильно вас называть… Прежде чем я достаточно приду в себя, чтобы поблагодарить вас, вы должны ответить на вопрос, который мучает меня уже неделю. Как называется это удивительное благовонное дерево, которое вы просто сжигаете в печках?

Имам повел ноздрями.

— Именно, — подтвердил я.

Мухаммад Джума запустил персты в бороду и застыл в задумчивости.

— Арча. Мы говорим «арча». Нет, не знаю! И никогда не знал, наверное. Мой французский язык не настолько хорош.

— Ваш французский — восхитителен, — заверил его я. — Не важно, что вы не помните, как называется это дерево. Я никогда в жизни не говорил по-французски с большим удовольствием. Поверьте, это чистая правда!

Мухаммад Джума просиял.

— Считайте, что вы меня уже поблагодарили.

По дороге в мечеть почтенный имам не переставал болтать. Ему доставляло видимое удовольствие и общение с иностранцем, и сам факт разговора на языке, который он полагал окончательно забытым. Он сообщил мне, что в любом случае собирался сегодня же поговорить обо мне с главным талибом, но приход Хан-аги за пистолетом заставил его отложить все остальные дела.

— Оружие — это очень опасно! — просвещал меня мой новый учитель, и глаза его, искаженно большие за толстыми линзами очков, сверкали так же, как когда он говорил о силе, которая толкает человека делать зло. — Оружие опасно не для того, на кого оно направлено, а для того, кто его держит. Оружие всегда стреляет назад.

— Вы имеете в виду закон кармы?

— Нет, я имею в виду буквально. Имам даже остановился. — Вы держите пистолет и думаете, что пуля полетит сюда. — Он показал вперед. — Она, может, и полетит. Но, как только вы достали оружие, где-то оружие наставляется и на вас. Вы выстрелили — выстрелят и в вас! Оружие очень опасно!

— И что вы сделали с моим пистолетом? Я надеюсь, вы не обезопасили его окончательно?

Имам довольно собрал в кисть свою бороду, как делают мусульмане в конце намаза.

— Я зарыл его в корзине с фасолью. Будет неправильно, если в ваших вещах найдут оружие.

— Резонно! Ну а что же такое вы сказали главному талибу, что он меня отпустил? Что если он бросил меня в тюрьму, то где-то уже открылась дверь камеры для него?

Мухаммад Джума снова встал как вкопанный — теперь уже чтобы посмеяться. Смех у него был высокий, звонкий и заливистый, как у ребенка.

— Нет, я сказал ему, что вы очень простужены и если проведете ночь в камере, то умрете. А если вы умрете, то здесь даже некому совершить над вами обряд!

Я понял, какие такие дела имаму пришлось отложить, чтобы пойти меня выручать. Талуканцы должны были до заката похоронить своих мертвых.

— Вы простите меня, святой отец, но мне трудно поверить, что во время войны такой довод может возыметь силу.

Имам хитро улыбнулся:

— Я сказал ему, что если мой гость, христианин, умрет без… Как вы это называете?

Слово «соборование» по-французски мне тоже сразу в голову не пришло. Но я вспомнил другое:

— Без последнего причастия.

— Без последнего причастия, я не пущу его в свою мечеть. Ни его, ни его солдат!

Мы прошли несколько шагов молча.

— А они не могут вас убрать, — я не уточнил, как убрать, — и поставить своего муллу?

— Могут, они все могут! Но зачем? Мы же все мусульмане.

Мы поравнялись с базой Масуда, в которой сейчас, судя по суматохе, разместился штаб талибов. Недалеко от въезда стоял джип. Несколько офицеров сгрудилось вокруг капота, на котором была расстелена карта.

— Вон еще один русский, — вдруг сказал Мухаммад Джума. — Только, похоже, он мусульманин.

Я присмотрелся к стоящим. Их было четверо — все смуглые, бородатые, все уверенные в себе. Один, в фуражке, был скорее похож на индуса, наверное, тоже пакистанец. Двое носили чалму и выглядели как и все басмачи вокруг. Но четвертый, с непокрытой головой, был светловолосым, борода у него была русая и довольно короткая, да и цвет кожи был скорее похож на загар.

Мы с имамом уже прошли мимо.

— А почему вы решили, что он русский? — спросил я.

— Я видел его здесь час назад, когда приходил требовать, чтобы вас отпустили. У него свой переводчик, он там тоже сейчас стоял. Я — вы, наверное, заметили — человек очень любопытный. Я спросил, на какой язык он переводит, и тот сказал, на русский.

Неужели? Нет, такое совпадение было бы слишком невероятным! Эсквайр показывал мне в Москве фотографию Таирова. Тот, хотя и с татарской фамилией, был совершенно не похож на представителя азиатской расы. Волосы светлые, кожа белая, глаза круглые, голубые, скулы нормальные — он вполне сходил за русского. Но у этого человека была борода, которая скрывает индивидуальные черты и унифицирует лица. Да и мог ли генерал Таиров разгуливать здесь, за тысячу километров от Кандагара — без охраны, в военной форме, даже с переводчиком?

Я обернулся. Русобородый смотрел мне вслед.

6

Я не лег в постель в своем теплом сухом подвале. Меня усадили за стол в доме муллы, накормили пловом — он оказался вегетарианским, только рис и овощи, — и вот теперь мы уже час пили чай и беседовали. Собственно, поскольку разговор шел по-французски, беседовали только мы с Мухаммадом Джумой. Мулла сидел спокойно, без малейшего смущения или возмущения нашей невежливостью. Он вообще был какой-то незаметный — я до сих пор не знал его имени и не стремился узнать.

Домашний арест несомненно является одним из вершинных достижений цивилизации. Потому что, лишая вас возможности действовать, он освобождает вас и от этой обязанности. Вы пребываете в тепле и довольстве, и от вас никто не вправе потребовать исполнения долга. Так хорошо и уютно мне не было с детства, когда болезнь укладывала меня в постель с любимыми книгами, а домашние задания врач разрешал не раньше чем дней через пять. Хотя, возможно, и сейчас во мне говорила болезнь.

Новое, взрослое, в давно забытом старом, детском: я никогда не думал, что способен получать такое удовольствие от богословских бесед. Мухаммад Джума вцепился в меня, как миссионер в папуаса, который принес ему в подарок кокосовый орех. Я никогда не предполагал, что наш общий отец — и наши общие святые: Авраам-Ибрагим, Сара-Зара, Иосиф-Юсеф — могли оставить двум разным коленам рода человеческого столь разные предписания. Хотя чему удивляться? Ведь даже сын нашего общего бога-творца оставил нам заветы, диаметрально противоположные требованиям отца. Один говорил: «Зуб за зуб и око за око!», а другой призывал после левой щеки подставлять правую. Хорошо, что по слабости своей мало кто из христиан пытается жить по Писанию. А то представьте себе такого человека! Зачем далеко ходить? Вот Лева с его эпилептоидной вязкостью. Он открывает Устав сухопутных сил, или как там он называется, и читает в статье 3, что командир обязан нанести максимальный урон живой силе противника, а в статье 4 — что командир обязан сохранить максимум жизней солдат, как своих собственных, так и противника. Тут ведь можно рехнуться или застрелиться — если бы все религии не запрещали самоубийства, как страшного греха!

Мы начали с жертв вчерашней ночной бомбардировки — их по всему городу насчитывалось несколько десятков человек.

— Они сейчас все в раю, — с уверенностью заявлял имам. — Все мученики попадают в рай!

— Их родственники об этом знают? — спрашивал я.

— Конечно! Все мусульмане это знают.

— Тогда почему же они плачут и убиваются? Нет, насколько я смог заметить, они совершенно определенно воспринимают смерть близкого человека как безвозвратную и окончательную потерю.

Мухаммад Джума смутился: он не любил неприятных сомнений — собственных. Ему гораздо больше нравилось излагать схемы стройные и полные оптимизма. При этом он не раздражался и ни на секунду не переставал меня любить. А он меня любил искренне и горячо — как он любил всех людей, даже тех, кто ошибался.

— Они печалятся, что уже не будут больше рядом в этой жизни. Муж не обнимет больше жену, отец не приласкает сына. Многие не знают, как вообще дальше жить. Как прокормится немощная мать, потерявшая последнего сына? Как будет жить семья, если погиб кормилец?

— Это чувство мне очень понятно! И тем не менее, где-нибудь в Индии родственники такого же погибшего отца семейства поют радостные гимны, когда несут его тело к погребальному костру. У них нет понятия рая, но они рады за умершего. Потому что они уверены, что он сейчас в лучшем мире, чем они.

— Мы не можем сравнивать себя с последователями индуистских религий, — возражал почтенный имам. — Они верят, что умерший, проведя некоторое время в мире лучшем, опять вернется на землю. У сына есть шанс встретиться с отцом в образе соседского ребенка. Вы же наверняка читали тысячу таких историй! Индусы никогда не расстаются навсегда, жизнь постоянно перемешивает их. И, поскольку каждый из них, как они уверены, прожил уже бесчисленное множество жизней, все они уже давно члены одной семьи. Это просто закон больших чисел.

Смотри-ка, имам читает не только комментарии к Корану!

— Конечно! — Имам воодушевился: он снова стоял на твердой почве. — Возьмите любых двух индусов. Каждый из них, если их религия права, уже успел побывать для другого отцом, сыном, дедом, внуком, дядей, племянником и так далее. Индусы, конечно, не стремятся непременно вспомнить, в каких отношениях они были со встретившимся им нищим в одной из предшествующих жизней. Это непросто, они для этого должны достичь просветления. Но им и не нужно это непременно знать. Это часть их мировоззрения! Они не задумываются над этим, как не задумываются над словами, из которых состоит их речь. Для нас, мусульман, как и для христиан, все по-другому! Мы знаем, что у нас есть только эта жизнь, одна-единственная!

Я, похоже, сообразил, куда он клонит.

— Вы хотите сказать, что родственники вчерашних погибших плачут еще и потому, что встретиться с ними они могут только в раю? И неизвестно, повезет ли им так же — что они умрут мученической смертью?

Мухаммад Джума улыбнулся — не горю горожан, а моему невежеству.

— В рай попадают не только мученики, но и праведники. И жить праведной жизнью — это значит увеличивать свои шансы снова увидеться с близкими.

— То есть уроки, которые мы извлекаем из жизни, даже самые жестокие и болезненные, такие, как смерть наших близких, подталкивают нас к нашему собственному благу и к осуществлению наших желаний. Так?

Огромные за стеклами очков глаза имама опять вспыхнули огнем высшего наслаждения.

— Ислам подталкивает человека только к тому, что для него хорошо. Если он что-то запрещает, то это только потому, что он не хочет, чтобы человек навредил себе.

— Я не готов сейчас продолжать эту дискуссию, я должен обмозговать все это.

Я и вправду устал.

— Конечно, подумайте. Аллах, который через своего пророка Мухаммада дал человеку Коран, снабдил его и разумом, чтобы человек мог помочь себе сам. Подумайте! Именно благодаря этому столько людей становятся мусульманами в самых разных частях света.

— Но я могу сказать точно то же и о христианстве. Бог-отец дал человеку разум, а через своего сына Иисуса Христа — Евангелие, эти инструкции по применению и этого мира, и загробного. Именно поэтому столько людей в разных частях света становятся христианами.

— Конечно, кто с этим спорит! Только пророк Иса принес инструкции для мира своего времени, а пророк Мухаммад — для того, который сложился пять веков спустя. Вы же не станете ставить на новый компьютер Windows 95? Нет, вы поставите последнюю версию!

— Святой отец, — поразился я, — неужели вы работаете на компьютере?

Имам счастливо захохотал:

— Интернета в Афганистане нет, потому что нет телефона. Собственно, и наше электричество мало какая электроника выдерживает. Но когда я выезжаю в Египет или в Иорданию, я просиживаю за компьютером часами.

— Об этом я тоже должен буду подумать. Вы считаете, моя голова выдержит?

Мой собеседник убежденно закивал головой:

— Конечно же, ваша голова выдержит. Иначе Господь не сделал бы подобные мысли для вас интересными.

— Рабби уарахам ту! Господь милосерден!

— Рабби уарахам ту!

Наш немой свидетель оживился. Не только потому, что эту фразу он понял. Это было похоже на завершение разговора, а им предстояла вечерняя молитва.

Я спустился в свое убежище. Имам показал мне, в какой корзине с фасолью он спрятал мой пистолет, и я даже не стал проверять, там ли он. А куда он денется? Я вошел в свою каморку, набрал горсть таблеток и с наслаждением запил их парой глотков текилы.

Хорошо, что пока у меня нет серьезной проблемы с алкоголем, как у большинства людей моей профессии! Когда она появится, мне придется бросить пить совсем, что будет жаль. Я люблю пробовать спиртные напитки, как и любую другую пищу. Какие-то — как сейчас текила — становятся любимыми, но вкусы меняются. Раньше, например, я много лет предпочитал виски, потом, может быть, пристращусь к коньяку или к джину. Но не чтобы напиваться! Конечно, для меня алкоголь, помимо особого вкуса, это способ снять стресс, как твердая пища — способ утолить голод. Но я никогда не пью для того, чтобы привести себя в состояние опьянения. Мне оно даже незнакомо. Мне, как многим церебротоникам, то есть людям, у которых жизненная энергия в основном пошла в нервные клетки (в том числе в клетки головного мозга, между прочим), это ощущение даже толком незнакомо. Иногда приходится для дела крепко с кем-то выпить, но мне становится физически плохо раньше, чем я опьянею. Моя вторая проблема с алкоголем состоит в том, что у меня начисто отсутствует рвотный рефлекс. Так что все, что я волью в себя, мне предстоит переварить. Ну а дальше — химия! Так что отравления после таких профессиональных действий у меня бывают почти что клинические.

Это я сейчас вам говорю, на самом деле тогда я думал совсем о другом. Мыслимо ли, что русский, которого я видел пару часов назад, был генералом Таировым? Наш пакистанский агент считал, что тот был в Кандагаре. Но к Таирову все время приезжали какие-то люди, которые вели с ним переговоры. Что они уговаривали его сделать? Тренировать их спецподразделения? Учить их тактике партизанской войны или, наоборот, борьбы с нею? Мог ли российский боевой генерал согласиться сотрудничать с мятежными талибами? Последний вопрос был чисто риторическим. Я достаточно пожил, чтобы знать, что в этой жизни возможно все.

Но почему тогда Хаким Касем так долго рассказывал мне про систему охраны пленников в Кандагаре? Почему не сказал мне, что человек, которого я ищу, здесь, в Талукане? Мой душанбинский связной Лев объяснил мне с картой в руке, что именно на этом участке фронта сосредоточены основные силы противоборствующих сторон и, следовательно, должны развернуться главные боевые действия. Так что, если генерала Таирова привезли именно сюда, это вовсе не невероятно, а, наоборот, логично. Но почему пакистанец об этом умолчал? Ведет свою многоходовую игру? Или, как ни глупо это звучит — а в жизни полно таких простых вещей, — они просто-напросто не пересеклись здесь, в Талукане? Русский был в штабе талибов, а Хаким сменил свою камеру на кабинет начальника тюрьмы. Так тоже могло случиться.

Однако все эти вопросы были второстепенными. Главное, в Талукане был человек, который мог оказаться тем самым, ради спасения которого я сюда и ехал. Странно, я не подумал тогда, что, если русский офицер действительно был генералом Таировым, он мог представлять для меня смертельную опасность. Если Таиров пошел на сотрудничество с талибами, вполне вероятно, что впоследствии, когда у него появится возможность вернуться на родину, ему не захочется об этом упоминать. И если он думает об этом уже сейчас, лишний свидетель, тем более из Конторы, ему здесь ни к чему. Но, повторяю, тогда у меня и мысли такой не появилось. Я увидел возможную жертву похищения, и моим единственным устремлением было помочь ей.

Но как убедиться, что тот русский был Таировым? Мало ли попавших в плен советских военных приняли ислам, женились здесь, выучили язык и стали неотличимы от местных! Не мог же я заявиться на базу Масуда, как я запросто делал это при нем, и впрямую спросить об этом пресс-секретаря нового, талибского командующего? И симпатичнейшего любопытного имама оттуда тоже бы отшили, да и как мне попросить его об этом? Нет, пролить свет на этот чрезвычайно важный для меня вопрос мог только один из моих знакомых!

Я все же подождал конца молитвы в мечети. Я вышел во двор, когда молящиеся уже расходились. Их было совсем немного, и, как мне показалось, это были одни талибы в черных и зеленых чалмах. Мусульмане могут молиться где угодно, а улицы захваченного города вряд ли можно было считать спокойными. Так что уверенно себя чувствовали только завоеватели — или у них была установка налаживать отношения с местным духовенством?

И тут я отшатнулся за угол. Потом осторожно высунул голову из-за угла и присмотрелся. Сомнения не было: в небольшой группе талибов стоял Хабиб — наш переводчик. На нем были все еще блестящие новые галоши, только на голове вместо пакуля теперь была чалма. Его поведение в группе талибов не оставляло сомнений — он был среди своих!

Я снова спрятался за угол. Что, Хабиб был засланным казачком в стане моджахедов? Почему бы и нет? В Афганистане шла гражданская война — примерно так же было и у нас после революции. Белые и красные, моджахеды и талибы — все перемешалось. Правда, талибы были в основном пуштунами, а моджахеды — жителями Севера: таджиками, узбеками, хазарейцами. Но наверняка убеждения, обстоятельства, а то и просто материальные соображения заставляли афганцев тайно или явно переходить из одного лагеря в другой.

Я вспомнил, как Хабиб приседал тогда, на передовой, когда над нашими головами пролетал снаряд. Мне сразу показалось странным, что человек, не проживший без войны ни дня — а это было так для его сверстников из Панджшерского ущелья, — до сих пор боялся обстрела. Теперь я понимал, как это могло быть. Вполне возможно, что Хабиб родился вовсе не в афганском кишлаке, а где-нибудь в лагере в пакистанском Пешаваре, куда его родители бежали от войны. Там, среди в основном пуштунов, он вырос, там же, общаясь с пакистанцами, выучил английский язык. И тогда в каком стане по логике вещей он должен был оказаться: с талибами, с которыми он вырос, или с моджахедами, с которыми общей у него была только кровь?

Как бы то ни было, теперь я знал, кто для меня был самым опасным среди талибов. Я полагал, что это — Хаким Касем, который теоретически мог бы быть моей главной опорой в этой ситуации. Я ошибался. Это был двойной агент, вражеский лазутчик и воришка, которого я застал на месте преступления и вышвырнул из комнаты, как описавшегося котенка. Зная Хабиба, мне лучше было не попадаться ему на глаза.

Однако опасность никогда не должна быть причиной, по которой надо отказаться от того, что необходимо сделать. Я подождал пять минут, пока талибы разойдутся, и, постучав в дверь, сколоченную из простых струганых досок, вошел в дом муллы.

— Чой? — без тени неудовольствия, как всегда радушно спросил меня местный мулла, имени которого я так и не спросил.

— Нет, спасибо, — ответил я, прижав руку к груди, и обратился к Мухаммаду Джуме: — Святой отец, вы будете смеяться, но я возвращаюсь в тюрьму!

7

Я не стал опутывать милейшего имама паутиной своей лжи. Я хочу сказать, что моя ложь была предельно проста и понятна. Я сказал, что в тюрьме остался мой паспорт (на самом деле он лежал в бумажнике в моем кармане) и что я никак не могу похоронить там свою единственную надежду на официальное вызволение. Представьте, что начальника тюрьмы куда-то переведут или, не дай Аллах, убьют? Я тогда концов своего паспорта не сыщу!

— Я пойду с вами! — отважно заявил имам, обнажив кроличьи зубы.

Он уже искал глазами свой чапан. Но свидетели мне как раз были не нужны.

— Нет, святой отец! Я не могу постоянно перекладывать на вас свои проблемы, — запротестовал я. — Я взрослый человек и такие простые вещи способен уладить сам. Начальник тюрьмы говорит по-английски, мы прекрасно сможем объясниться. Я уверен, он просто забыл отдать мне мой паспорт.

— Но как вы доберетесь до тюрьмы? На улицах небезопасно!

— Но ведь комендантский час не объявляли?

— Насколько я знаю, нет — об этом бы говорили. — Имаму пришла в голову новая причина: ему очень не хотелось выпускать меня в мир, полный опасностей. — Но вы ведь под домашним арестом!

— Так я же пойду в тюрьму! Кто может возразить, если я делаю свою меру пресечения строже? А по дороге обратно я скажу, что возвращаюсь под домашний арест, что тоже будет истинной правдой. Как, кстати, на дари «тюрьма»?

— Зиндан. Но это на дари, я не говорю на пушту.

— Ничего, сообразят! Это все, что мне надо. С этим паролем я дойду до Кабула.

Правы оказались мы оба. Действительно, не успел я пройти и километра, как меня остановил патруль талибов. С помощью ключевого слова «зиндан» я без труда объяснил цель своего движения. Талибы — старшему не было тридцати — долго хихикали и упражнялись в остротах на мой счет, смысл которых, естественно, остался для меня тайной. Большинство было за то, чтобы отвести меня в штаб. Но это было не по пути — а тюрьма была по пути. Так что мы немного прогулялись вместе.

Я не сказал, что все это время и справа, и слева постреливали? Я просто перестал это отмечать. Стреляли все время!

Сознательные талибы отказались оставить меня во дворе тюрьмы, даже когда убедились, что охранники меня знают и приняли, как принимают пост. Гулко топая по бетонным ступеньками, мы всей компанией поднялись к кабинету Хакима. Как ни любил пакистанец демонстрировать поэтическую отстраненность своей натуры и отсутствие нормальных человеческих реакций, увидев меня, он даже дернулся от изумления.

— Вы же должны сидеть под домашним арестом?

— А что, здесь менее надежное место?

Хаким своего добился — я стал подавать ему реплики. Пакистанец капризным жестом отправил любопытную толпу прочь и предложил мне сесть.

— Я сказал имаму, что забыл здесь свой паспорт, — начал я, чтобы покончить с несущественным. — Спасибо, что вы мне его только что вернули.

Лицо Хакима расправилось — он уже собирался было протестовать. Теперь сообразил.

— Так в чем дело?

Я рассказал ему про странную встречу с русским офицером. Хаким казался искренне заинтригованным. Он даже стал прохаживаться по кабинету, поигрывая стеком. Одно ясно — голову он мне тогда не морочил. Они с Таировым — если это был Таиров — в Талукане не пересеклись.

— Вы все же склонны полагать, что это он или не он?

Я объяснил ему про старую фотографию, бороду, мимолетность взгляда.

— Интересно, интересно, — повторял пакистанец, не переставая мерять шагами комнату. — Разумеется, этот вопрос надо прояснить.

Однако действовать необдуманно Хаким не спешил — и я его за это не осуждал.

— Я подумаю, как лучше всего навести справки. Если получится, сегодня, нет — завтра. Вы предпочитаете ждать результата здесь или все же пойдете домой?

Это он так пошутил.

— Раз это дело может затянуться, пойду домой, — сказал я. — Вы же придумаете, зачем я могу вам срочно понадобиться?

— Я поеду в штаб прямо сейчас! — решил пакистанец. — И вас заодно довезут до мечети.

Затягивать сеанс общения с Хакимом мне не хотелось. Вы можете очень любить змей, но вы ведь испытаете облегчение, когда закроете за коброй крышку террариума!

— Я дойду.

— Вы хотите, чтобы вас снова задержал патруль? Он может отвести вас в место, где вас не будет ждать друг.

Теперь мы уже стали друзьями! Посмотрим, как будет дальше.

Хаким открыл дверцу шкафа. Я ожидал, что он вытащит оттуда чапан, ну, может, особого, пакистанского, покроя. Но нет — у него была шинель, а на голову — фуражка. Потом он натянул на руки перчатки из тонкой черной кожи. Тут он вышел из-за стола, и я увидел, что на ногах у него — галифе и высокие ботинки на шнуровке. И когда — последний штрих — пакистанец взял в руку стек, он, если не смотреть на лицо, ничем не отличался от офицера британской колониальной армии. Мне неслучайно пришел в голову Иди Амин Дада и его четверо белых носильщиков!

Джип высадил пакистанца у базы Масуда и довез меня до мечети. Добрейший Мухаммад Джума встретил меня с видимым облегчением и еще более очевидным желанием продолжить наши душеспасительные беседы за пиалой-другой зеленого чая. Но я уже едва стоял на ногах. Таблетки, текила, постель!

От печки пахло ладаном. Впервые за шесть дней я заснул, как засыпаю обычно — едва коснувшись головой подушки.

День седьмой

1

А дальше все закрутилось так, что следующих двух ночей — седьмой и восьмой по счету — у меня не было. Это я уже потом, в девятую ночь восстановил все события. Что было несложно — такое вряд ли забудешь сразу.

Итак, прошлой ночью я ненадолго заснул. Сквозь сон я услышал гулкий топот, голоса, звук открываемой двери — моей двери. Сквозь веки я чувствовал направленный прямо в лицо луч карманного фонаря, в грудь мне уткнулся ствол автомата. Друзья будят тебя по-другому.

Я открыл глаза. Нет, эти люди точно пришли не для того, чтобы поставить мне градусник! Кто-то — я плохо видел из-за слепящего света — попытался стянуть меня с лежанки, но сил у этого кого-то не хватило. Я поднялся сам. Вокруг несколько голосов отдавало мне короткие приказы. Смысл происходящего был понятен — я надел ботинки и натянул свою куртку, с удовлетворением отметив тяжесть в правом внутреннем кармане. Перед сном меня осенило положить туда фляжку с текилой. Из комнатки я вышел сам, а дальше меня толкали стволами. Мы куда-то очень спешили.

Во дворе стояли в бурнусах мулла и имам. Добрейший Мухаммад Джума уже не пытался воспротивиться моему увозу — похоже, он с талибами успел поговорить.

— Я спросил имя старшего патруля, он мне сказал, — только и вымолвил он.

Это был хороший знак — по крайней мере, концы можно сыскать! Имам использовал отпущенные ему две секунды, чтобы дать мне самую важную информацию из той, которой он располагал.

Меня затолкали в армейский джип с брезентовым верхом, и машина тут же тронулась, покачиваясь на выбоинах. Я сидел посередине заднего сиденья, стиснутый с обеих сторон детьми с автоматами. Ночь была темной — фары выхватывали лужи на дороге, светлые проплешины на стволах платанов, глиняные стены дворов. У двадцатидолларовых «касио» по сравнению с моим миллионерским «патек филиппом» было большое преимущество — экран подсвечивался. Я снова этим воспользовался: было около половины третьего. Куда меня везли? По чьему указанию, я догадывался. Скорее всего, давал о себе знать Хаким Касем. Он вряд ли попросил бы патруль быть с интернированным поделикатнее.

Однако джип проскочил поворот на тюрьму. Мы выехали на центральную улицу, которая скоро перешла в шоссе. Меня везли на восток — туда, где мы снимали осликов и где были похищены ребята. Машина проскочила кладбище, вон то поле со старой ветлой за мостиком, вот дом связиста, который пытался зарядить наш аккумулятор. Но джип не сбавлял скорости.

Мы подъехали к самым горам. Машина съехала с твердого покрытия — асфальтовой дорогу назвать можно было лишь с большой натяжкой — и запрыгала козлом на ухабах. Справа показалась глухая мазаная стена, и джип затормозил у входа во двор. Мы отъехали от мечети на восемь километров, на три после кладбища — я, естественно, следил по счетчику, благо, сидел посередине.

Мои тюремщики — что-то их много стало в последнее время — связались с кем-то по рации. Речь шла обо мне — старший пару раз покосился в мою сторону. Какое-то у них, похоже, было изменение программы. Ну что, прокатились — теперь домой? Нет, инструкции были другие.

Дом — похоже, это был хутор, прижавшийся одним боком к склону горы, — был заброшен. Меня втолкнули в большую комнату, где в качестве обстановки были обрывки газет и циновок, куски битого кирпича и вспоротый матрас с парой освобожденных пружин. Окно было забрано решетками, но стекол в нем не было. Дверь за мной закрылась, и я услышал звук задвигаемого засова. Потом хлопнули дверцы машины, зафырчал двигатель, и джип уехал. Я слышал даже, как зашуршали шины, когда он выехал на шоссе.

В комнате было не теплее, чем на улице. Сидеть все равно было не на чем, и я принялся ходить взад-вперед, чтобы согреться. Пошатал решетку на окне, даже постучал по ней обломком кирпича. Однако заделана она была на славу: кирпич крошился, а ничего увесистее в комнате не наблюдалось. В двери замка не было, и запиралась она на толстенный засов — но снаружи, я хорошо разглядел его, когда на него светили талибы. Для очистки совести я все же ткнулся пару раз в дверь плечом — нет, засов мне было не разболтать. Горло у меня было заложено, голова — тяжелая, но таблетки тем не менее делали свое дело — шаровая молния из меня улетела. И главное, на этот раз главный предмет из набора для выживания был при мне. Я открутил пробку фляжки и с наслаждением, но дозируя, чтобы хватило подольше, влил в себя глоток энергоносителя.

Я проходил так, изредка прикладываясь к фляжке, изредка присаживаясь отдохнуть на невспоротом конце матраса, пока за окном не посветлело. Кому понадобилось привозить меня на заброшенный хутор? И зачем? Чем больше я думал об этом, тем больше мой увоз становился похожим на похищение. Допрашивать меня, кто бы этого ни хотел, было удобнее в городе. Держать под контролем — в тюрьме. С версией похищения не вязалась только одна вещь — старший патруля назвал имаму свое имя. И я не сомневался, что, когда я днем не появлюсь, заботливейший Мухаммад Джума снова наведается на базу. Но мальчишка — а большинство талибов, с которыми я сталкивался, были мальчишками — мог сказать это, не подумав, из уважения к взрослому, тем более имаму.

Утро было сереньким, за окном моросил дождь. Я выглянул в окно — передо мной расстилалась узкая долина: пашня цвета темной охры, арык, низкорослые корявые деревья — может быть, те самые, арча, которые, сгорая, пахли ладаном. Дороги отсюда видно не было, но я слышал каждую проезжающую по ней машину.

Как это бывает на юге, рассвело буквально на глазах. Я повернулся назад и застыл. То, что десять минут назад казалось мне облупившейся штукатуркой, оказалось картинной галереей. Все стены были покрыты детскими рисунками, сделанными углем или просто процарапанными палкой.

Сюжеты были разные. Вот едет танк со звездой на башне; он стреляет, и впереди падают люди. Вот три пушки обстреливают горную деревню из нескольких прилепленных друг к другу домиков. Снаряды прочерчивают в воздухе дугу и разрываются, подбрасывая какие-то круглые предметы, может быть, посуду. Вот летит самолет со звездой, изрыгая огонь, от которого горят деревья. Вот улетают два вертолета; последний солдат еще не успел забраться в него и болтается на веревочной лестнице. Картины детства, в которых ни разу не были нарисованы мама, кошка или солнце! Я пожалел, что здесь нет моего двенадцатилетнего сына Бобби — но он, сейчас, наверное, катается на роликах в Центральном парке или по дороге из школы ест с Джессикой мороженое в итальянской кондитерской на 85-й улице. Жаль, такие вещи расширяют кругозор! Хотя Бобби будет достаточно рассказать про детство Хан-аги — переместив место действия в Туркмению, где я сейчас, считается, нахожусь.

Я переходил от рисунка к рисунку, которые заполняли все стены до уровня моего плеча. Но один рисунок был сделан повыше. Это была эмблема ВДВ, точно такая же, как та, которая была вытатуирована на предплечье Димыча. Только над пятиконечной звездой, там, где у Димыча было написано «Афганистан», было нацарапано «Слава ВДВ». А под щитом с крылышками, где были вытатуированы годы, была дата: 25.12.2000. Это был день, когда пропали Дымыч с Ильей — на католическое Рождество. Получается, свою первую ночь после похищения они точно провели на этом хуторе.

Сегодня было 28-е, раннее утро 28 декабря. Где были ребята последние две ночи? Я все же надеялся, что где-то были.

2

Дождь усилился, фляжка заметно полегчала. Я хотел домой. Не к себе в уютную трехкомнатную квартиру в пяти минутах ходьбы от музея Метрополитен — так далеко даже мое воспаленное воображение не заходило. Сейчас домом для меня была жесткая лежанка в подвале под храмом и двухкомнатная мазанка во дворе Южной мечети, где я столовался.

Патруль талибов меня даже не обыскал. Не стоило ли мне, когда я вчера подумал о фляжке, и пистолет свой закрепить где-нибудь бинтом на лодыжке? Здесь ведь мало кто ходит без оружия! Я вспомнил того всадника, который, когда мы снимали на дороге, сделал нам знак подождать, пока он достанет свой «макаров». В следующий раз так и сделаю, решил я. Я надеялся, что следующий раз будет.

Привозить меня сюда, чтобы сгубить голодной смертью, смысла не имело. Так что я прислушивался ко всем редким машинам, проезжавшим по невидимому шоссе. Было уже начало девятого, когда одна из них затормозила, с громким клацаньем перешла на пониженную передачу и стала приближаться к месту моего заточения. Вот она остановилась, хлопнули две двери. Я вдруг понял слепых — на слух я восстанавливал картину так же ясно, как если бы видел ее.

Снаружи отодвинули засов, и я приготовился сказать свою реплику на рассеянные извинения Хакима Касема. Типа, он выразит сожаление, что мне пришлось ждать, а я скажу, что пять часов не считается.

Однако в комнату вошел не пакистанский шпион-джентльмен. У меня, честно говоря, промелькнула и другая мысль, пока я прохаживался здесь взад-вперед, но я отогнал ее как бредовую. Но именно этот человек и появился — тот русский офицер в форме талибов.

Он вошел один и закрыл за собой дверь. По его виду было заметно, что он спешил и хотел закончить со мной как можно скорее. У Хакима был взгляд капризного садиста, но и у этого глаза были не менее пугающими. У моего соотечественника был взгляд прагматика — холодный, быстрый, беспристрастный.

— Кто ты такой и что тебе от меня надо? — по-русски спросил вошедший.

Вот так, с места в карьер! Ну хорошо, не будем терять времени.

— Я Павел Литвинов, работаю на телевидении в Москве. А судя по тому, что меня сюда привезли, это вам от меня что-то надо.

Офицер подошел ко мне вплотную — это был такой метод устрашения. Он был повыше меня, крепким, даже выглядел качком в своей песчанке. Так, я знал это от Димыча, называется камуфляжная куртка для пустыни.

— Слушай, ты, умник! Мне некогда. Я спрашиваю, кто ты такой, чтобы наводить обо мне справки?

Я подождал, пока он отодвинется от меня. Потом достал свои таблетки, забросил их в рот и запил текилой. В конце концов, это он торопился, а не я. Я даже отошел к окну и присел на подоконник. Знаете, что я увидел? Двое талибов с лопатами принялись копать во дворе яму.

Офицер молча смотрел на меня. Глаза у него были светло-голубые, почти прозрачные и очень недобрые.

— Я себя назвал. Может, вы тоже представитесь? — сказал я. — Легче будет разговаривать.

Я уже знал, кто он. Я просто хотел сбить с него спесь.

— Это не твое собачье дело! Я спросил, зачем я тебе понадобился.

Я кивнул головой в сторону роющих яму талибов.

— Это для меня? Или это вам дальше невмоготу стало, товарищ генерал?

Офицер схватил меня за грудки и рывком поднял с подоконника:

— Да кто ты такой, б…? Я тебя сейчас сам пристрелю!

Мне вдруг стало смешно. Бывают ситуации настолько нелепые, что на них даже ничего не скажешь. Но смех тяжело простуженного человека на аристократический, салонный похож мало. Я закашлялся, и от конфуза меня спас только последний «клинекс».

— Ты что, ненормальный? Крыша поехала?

— Да нет, спасибо, я не жалуюсь. У вас поесть ничего нет с собой? А то у меня только это. — Я приподнял в руке фляжку. — Хотите?

Генерал сглотнул. Он хотел, но боялся уронить себя.

— Глотните, не стесняйтесь! Александр Аскарович, правильно я помню?

Таиров, видимо, успел сообразить, что я стал наводить о нем справки через Хакима неслучайно, не по-журналистски. Только в намерениях моих он, следуя собственной логике, чуток ошибся.

— Ты мне зубы не заговаривай! Давно меня выслеживаешь?

— Хм! Если бы я вас выслеживал, я бы сейчас был в Кандагаре. Кто мог предположить, что здесь начнется наступление? Да еще с вашим участием?

В ГРУ людей готовят лучше, чем в ВДВ. Или просто туда других отбирают. Новой информации для десантника Таирова было слишком много — компьютер в его коротко стриженной голове не справлялся.

— А если вы думаете, что кто-то будет посылать людей, чтобы убрать вас, то вы о себе мните, — продолжал я. — У меня других дел хватает.

Я выглянул в окно. Талибы разогрелись и, воткнув лопаты в землю, расстегивали свои балахоны.

— Да кто вы такой, черт вас побери? — снова спросил Таиров, сейчас уже на «вы» и почти миролюбиво.

— Я вам уже сказал. Больше вам обо мне ничего знать не надо.

Генерал, похоже, хотел высказаться в духе того, что и мне о нем ничего не надо знать, но он это уже говорил. Ему пришла в голову другая мысль:

— Хорошо, давайте посмотрим, что вы обо мне знаете.

Я пересказал ему все, что знал из его биографии. Только про Кандагар я пока распространяться не стал.

— Можно? — Таиров протянул руку к моей фляжке. — У этих чертей сухой закон.

— Да ради бога!

Знаете, что мне было странно? Похищенные люди, как правило, стремятся вернуться домой, в нормальную жизнь. Я бы на его месте вцепился в русского журналиста. Ведь его-то вряд ли будут долго держать в плену, а с ним можно передать весточку на родину. Но Таиров хотел меня прикончить! Может быть, и сейчас еще хочет. Я, наверное, был прав тогда в своих предположениях. У него есть свой план, как вернуться домой, а оставлять свидетелей своей работы на талибов он не собирался.

Генерал возвращал мне фляжку. Там еще оставалось.

— Допивайте лекарство, — предложил я. — Если мы сейчас поедем ко мне домой, у меня там еще осталось немного.

Таиров снова присосался к фляжке. Это был хороший знак. Хотя он мог поехать и забрать мои остатки текилы и без меня.

— Так зачем тогда вас послали? — Генерал тоже выглянул в окно. — Сейчас, я этих урюков остановлю только.

Он вышел в коридор и что-то сказал переводчику.

— Не надо! Я сказал: не надо! Непонятно? Е-пэ-рэ-сэ-тэ! Теперь понял?

Я представляю, как он разговаривал с подчиненными в своей армии.

— Так что будем делать? — спросил он меня. Тоном начальственным, но уже как своему.

— Меня просили разузнать как можно больше, чтобы организовать операцию по вашему спасению. Если наши планы совпадают…

— Ну и что такого вы могли разузнать? — взорвался Таиров. — Они хоть понимают, что здесь две страны, а не одна?

Мне, наверное, не следовало этого делать, но я не сдержался.

— Экзема у вашей девочки прошла? — спросил я.

Я был не прав: это-то как раз и нужно было сделать. Таиров уставился на меня, и я физически почувствовал, как в его голове начался пересчет всего массива. Я перестал быть одним из тех, на которых привычно, по-генеральски, он смотрел свысока. Я встал с ним наравне настолько, что даже испугался, как бы он снова не вернул к работе тех ребят во дворе.

— Знаете что? — сказал я. — Если вы хотите попасть домой, вам придется мне довериться. У вас нет другого выхода.

— А они действительно хотят вытащить нас отсюда?

Я не стал объяснять ему, что меня сдернули из Нью-Йорка, чтобы попытаться хоть что-то узнать о нем. Я просто сказал:

— Да.

Вовсе не обязательно пояснять, что стоит за вашим словом. Я не уточнял про Нью-Йорк, но у этого «да» был другой вес.

Таиров сел на подоконник и расстегнул свой бушлат. Его песчанка была зимнего покроя, с подкладкой. В пустыне зимней ночью тоже дуба даешь.

— Понимаешь… Как тебя зовут?

Он начал говорить со мной на «ты», как с отбросом, жить которому осталось пару минут. Потом, поняв, что я представляю какую-то ценность и для него, перешел на «вы». А теперь снова мне тыкал, но уже как товарищу.

— Павел.

— Павел. Веришь — нет, Павел, я уже перестал ждать. — Таиров завелся. — Нас же, когда похитили, везли через блокпосты. В багажном отделении «икаруса», рты заткнули, спеленали, заложили какими-то сумками и везли. Я слышал, как водитель с солдатами разговаривал, пока проверяли документы. Ну откройте багажники, б…, Чечня же рядом! Может, там минометы везут! Ни х…! Потом перегрузили в «ниву», положили на пол в салоне, пакетами какими-то закидали, привезли в Чечню, в Ведено. Там знакомый был командир, развязал. Хоть не унизительно, а то мычишь сквозь скотч, как теленок на бойне. Привезли в горы, в кишлак. Я каждый день ждал. Ну, что, если сразу не освободят, кто-то придет с весточкой. Я же кучу народу знаю — и наших, и чеченцев. Ни х…! Жена, дочка смотрят на меня: я всегда в своей части самым главным был после Господа Бога. А тут — как раб, как опущенный, и никому до меня нет дела. Полтора месяца каждый день ждал — ни х…!

Я смотрел на руки Таирова. Они были сжаты в кулак с такой силой, что костяшки побелели.

— Потом понимаю, что дальше повезут. Тут даже вкололи нам что-то, усыпили. Очнулся, увидел вокруг себя этих урюков, понял, где мы. Слава богу, насмотрелся на них. И с тех пор уже ничего не жду. Только на себя надеюсь.

— А почему вы решили, что наши попытаются вас убрать? В этом-то какой смысл?

— А ты форму мою видел?

— Видел — без знаков отличия. Зимой здесь не жарко, а вы за яблоками не в шинели поехали.

Таиров опять удивленно посмотрел на меня.

— И что? — продолжал я. — Кто-то подумает, что вы сознательно пошли служить талибам? Может, даже ислам приняли? И потом, российская армия с талибами не воюет.

Генерал только покачал головой:

— Они знают, что я знаю. И сколько всего. Но не знают, что это так при мне и осталось. И останется.

— Если вас это может успокоить, никто не думает, что вы здесь тренируете чеченцев или спецназ талибов.

Таиров вздохнул. Даже не вздохнул — медленно и громко выпустил весь воздух, который оставался у него в легких.

— Раз вы об этом говорите, значит, думают.

Резонно! Но я эту реплику игнорировал.

— Вас просто хотят вытащить отсюда вместе с семьей.

Таиров недоверчиво посмотрел на меня.

— Я не думаю, что это чистый дух боевого товарищества и альтруизм, — добавил я. — С Чечней же вопрос не закрыт! Вас выкрали под Ростовом, кого-то в Москве. Рано или поздно этот нарыв будут вскрывать. А головой воевать умеют не все. Все больше руками — или ногами!

— И как, интересно, они нас собираются вытаскивать?

— Вам ли не знать? На вертолетах, полагаю.

Таиров недоверчиво свистнул:

— Фью, на вертолетах!

— Хотите, поговорим об этом?

Мы сели на матрас, и я палочкой нарисовал на грязном полу, где, по словам Хакима, их держали. Свои деньги наш агент отрабатывал — все было точно. Вплоть до количества охранников — только Таиров не знал, что двое караулят под видом заправщика и продавца.

— Проблема в том, что теперь ваша семья там, а вы — здесь, — сказал я. — Нужно продумать, как мы можем заранее узнать, что вы возвращаетесь в Кандагар. Хотя я плохо представляю себе, как это сделать.

— Я знаю, — заявил генерал. — Только мне нужно немного времени.

— Не тяните с этим. А то талибов вышибут из Талукана.

Таиров усмехнулся:

— Это не так просто! — Он задумался на минутку. — Хотите знать, зачем талибы привезли меня сюда?

Хотел ли я знать?

— Ну, выкрали-то меня чеченцы по их просьбе, — он усмехнулся. Очень настоятельная была просьба, раз меня оттуда живым вывезли и даже жену с дочкой не тронули. Талибы надеялись, что я покочевряжусь, конечно, но потом соглашусь работать у них военным советником против Масуда. Думали, что раз у нас армия в развале, да и Чечню проиграла… А тут большие деньги предлагали, очень большие. Потом поняли, что на это я никогда не соглашусь. Это ж прямое предательство! А теперь у них другая мысль появилась — они хотят провести тайные переговоры с Масудом. Мы с ним старые знакомые, он мне доверяет.

— А вы что, можете что-либо гарантировать от себя лично?

— Гарантий от меня не может быть никаких. Но у талибов нет другого человека, через которого они могли бы передать предложения на такой уровень. Более того, об этих переговорах — ну, если они состоятся, — здесь, кроме меня, знает только командующий. Ну, еще теперь и вы.

— Понятно. А официальная версия?

— Ну, а для всех я вроде при картографической службе. Я же здесь воевал. — Таиров вспыхнул. Ему все равно неприятно было об этом говорить. — Вы здесь не один этим вопросом задаетесь. Все видят, что я ни черта не делаю, а генералом только числюсь. Я ведь поставил условием, что они мне платить ни копейки не будут. Потребовал только, чтобы обращались ко мне по званию, ну и относились соответственно. — Таиров посмотрел на меня. — Хотя объяснить все это в России — ну, если мы туда когда-нибудь вернемся — все равно будет непросто.

Ход его мысли был понятен, и я вставил свою реплику:

— Я не из военной контрразведки и вообще не военный. Моя задача — попытаться узнать про вас и придумать, как вытащить вас отсюда. Так что если вы хотите того же…

Таиров снова вспыхнул. Внешность славянская, а темперамент восточный.

— Ты что?! Чего еще я могу хотеть?

— Тогда давайте друг другу поможем, — сказал я. — По рукам?

Рука у генерала была крепкая, рукопожатие коротким и конкретным, без лишних эмоций. Как много все-таки дает тактильный контакт.

— Поедем в город? — спросил Таиров.

— Сейчас. У меня еще одна проблема. — Я рассказал о похищении ребят и показал знак, нарисованный Димычем. — Если это такой расстрельный домик, я хотел бы осмотреть двор.

— А как фамилия твоего перца?

— Он тогда был сержантом, да и я не уверен, что в вашей дивизии. Дмитрий Караман.

— Нет, не знаю такого. Ну, пошли, посмотрим!

Мы вышли во двор. Талибов в нем уже не было. Я слышал мерное перестукивание двигателя — наверное, греются в машине.

— А скажите мне такую вещь? — спросил я Таирова. — Зачем нужно было меня поднимать среди ночи и потом мурыжить здесь до утра? Фактически на улице, а я, сами видите, в каком состоянии. Не проще было поговорить в городе?

Лучше бы я не спрашивал.

— Это я уже потом надумал сначала поговорить, — признался Таиров. — Ты не обижайся, Павел! Я ночью тем урюкам, когда они доложили, что на месте, ну, что-то у меня в голове промелькнуло. Короче, я им по рации сказал, чтобы пока ничего не делали. А утром, как встал, вот приехал. Не обижайся!

— Да какие здесь могут быть обиды!

Действительно, какие? Сначала стреляем, потом спрашиваем, кто идет.

Мы обошли весь двор. Пара ям здесь явно была, но уже старых, поросших зеленой, несмотря на зиму, травой. Новая могила была только моя, незаконченная.

3

Я провел в галерее детских рисунков еще пару часов. Таиров не хотел, чтобы нас видели вместе — и был прав. Так что он уехал, обещав послать летучую бригаду, чтобы отвезти меня обратно в мечеть. Мы договорились, что он подъедет ко мне ровно в восемь вечера.

Куда же делись мои ребята? Если бы они думали, что их убьют, они написали бы что-то более значимое. Попрощались бы с близкими, сообщили бы имена или приметы людей, которые их похитили. Так нет же! В том, что Димыч нарисовал любимую эмблему, был просто вызов. Вызов обстоятельствам и подбадривание себя. Он же из славных ВДВ — а десантники и не из таких передряг вылезали!

Я снова подошел к его образцу детского рисунка. Он не побоялся нарисовать эмблему ВДВ, почему же не оставил никаких других сведений? Я стал внимательно смотреть вокруг. И нашел то, что искал. Пониже крутым легато была нарисована углем траектория ракеты, врезающейся в колонну машин. Но еще ниже было нацарапано «пайса». Все верно! На всех четырех стенах единственными словами были две строчки арабской вязи. А здесь по-русски было четко написано «пайса». Как я раньше этого не заметил?

Что же это значило? Похоже, что ребятам сказали, что за них потребуют выкуп. Только в первый день почему-то не сумели, а потом нагрянули талибы. Хорошо бы так! Всегда приятнее, когда действия противника вписываются в понятную схему.

За мной приехал тот же патруль, который меня сюда привез. Только теперь агрессивности талибы не проявляли. Одно дело везти человека на расстрел, другое — с расстрела! Они даже разрешили мне остановиться у лотка бакалейщика. Война — не война, оккупация — не оккупация, а базар работал, как в любое другое время. Я накупил кучу разных сладостей к душеспасительным чаепитиям: конфет, орехов, изюма, кураги, какой-то выпечки… Мои конвоиры ломаться не стали и с удовольствием угостились от всего. Трое из четверых были совсем мальчишки — лет по пятнадцать, от силы шестнадцать.

Насколько мои действия были предусмотрительны, я понял чуть позднее. Первое подозрение появилось, когда мы проскочили поворот к мечети. Машина проехала рынок, свернула с центральной улицы налево, потом направо, и я догадался. Меня опять везли в тюрьму.

Я хотел забрать свои пакеты, но талибы дали мне понять, что я должен оставить их в машине. Потому что я приехал сюда ненадолго и они потом отвезут меня в мечеть? Или просто они решили, что все это было куплено для них?

Меня сразу провели в кабинет Хакима. Начальник тюрьмы — в безупречно выглаженном мундире, рубашка свежая, на краешке стола перчатки из тонкой кожи — пил чай. Удивительное дело, теперь он пригласил и меня! А как же невозможность малейших поблажек, чтобы не вызывать подозрений? Это я не ему сказал — сам себе в голову подумал. Отказываться, однако, не стал — после очередной бессонной ночи завтрак в одиннадцать был в самый раз! Лепешка, по крайней мере, выглядела очень аппетитно.

— Я весьма деликатно навел справки о вашем таинственном русском, — сообщил пакистанец. Он был очень доволен собой.

Меня так и тянуло за язык сказать, что благодаря этой деликатности мы с русским уже познакомились. Однако работа научила меня, что без особой нужды никогда не следует проявлять осведомленность.

— И что же вам удалось узнать? — ровным голосом спросил я.

Хаким картинным жестом развел руками:

— Как ни поразительно такое совпадение, этот человек оказался как раз нашим другом!

Я опять сохранил благородную непроницаемость. Если бы я сейчас изумился, то как мне вести себя, если потом выяснится, что мы с генералом Таировым уже поговорили?

— Только не рассчитывайте на меня, чтобы организовать вашу встречу, — поспешно добавил Хаким. — В моем положении это было бы чрезвычайно затруднительно.

В моем — тоже. Я не был уверен, что генерал Таиров сумеет при свидетелях разыграть сцену первого свидания.

— Не волнуйтесь, — заверил его я. — Я найду способ с ним связаться.

Пакистанец испытал видимое облегчение.

— Но вы помните, что вы — под домашним арестом?

— Безусловно.

— Теперь второй вопрос. Еще чаю?

— С удовольствием!

Чай эстет-тюремщик предпочитал черный, с сахаром и молоком. У него на столе все это было разлито и разложено в фарфоровом сервизе благородного темно-зеленого цвета с тонкой терракотовой полоской: заварной чайник, кувшинчик для молока, сахарница с серебряными щипчиками; вместо привычных пиал — тонкие чашки на блюдцах с серебряными же ложечками. Похоже, обоз Хакима уже доставили в Талукан. Это было британское чаепитие!

— Я тут провел целое расследование по поводу исчезновения ваших коллег. У нас здесь есть некоторые источники. Так вот что мне удалось узнать.

Как только он произнес слово «источники», я почему-то сразу подумал о нашем переводчике Хабибе. И с каждым словом в этой уверенности укреплялся. Я слушал подробный рассказ о том, как ребята исчезли и как мы их искали. Пакистанец явно не знал, что я тоже при всем этом присутствовал. Но по указанной выше причине — без нужды не проявлять осведомленность — я выслушал все с величайшим вниманием.

— И что, по мнению вашего источника, с моими коллегами стало дальше? — перешел я к тому, что меня действительно интересовало.

— Он уверен, что их похитили из-за камеры. Это ведь профессиональная камера, она стоит больших денег.

— Именно поэтому продать ее очень сложно, — возразил я. — Кому такая нужна? Особенно в Афганистане!

— Вам лучше знать.

— И главное, если похитителям нужна была только камера, почему они сразу не отпустили моих ребят?

— Возможно, те их видели.

— Но тогда их живыми не отпустят вообще.

Пайса! Может быть, когда Димыч писал это слово, он имел в виду того отважного воина Дикой дивизии, который предлагал ему выбирать между кошельком и жизнью? Который у нас как минимум трижды был снят в геройской позе с автоматом на груди? Который все порывался пострелять на передовой? Мы же так и прозвали его между собой — Пайса!

— Или, — продолжал пакистанец, — вмешались известные события и перевернули все планы похитителей.

Хорошо бы так! Мне оставалось уповать только на благословенное вмешательство богов войны.

— Не могло быть так, что ребят нашли уже…

Я не мог произнести это слово — из суеверия.

— Короче, что они сейчас лежат в морге?

Хаким задумался и отхлебнул чаю. Он держал чашку, отставив мизинец, как салонная барышня.

— Как вы, вероятно, знаете, мусульмане хоронят своих мертвых в день кончины, до захода солнца. Я даже сомневаюсь, что в местной больнице есть морг. Но, возможно, убедиться в этом и стоило бы!

— Я не мог бы пойти в больницу и сам посмотреть?

Хаким кивнул. Он в первый день нашего знакомства долго колебался, прежде чем рискнуть и взять нового клиента. А когда решился, все теперь шло по отработанной схеме: чем больше заказов, тем больше он запишет в счет.

— В конце концов, ваши коллеги тоже должны быть найдены и интернированы.

Я надеялся, что они будут интернированы не в цинковых гробах.

Хаким вызвал охранника и дал ему соответствующие распоряжения. Мой джип с брезентовым верхом ждал во дворе тюрьмы.

На машине путь до больницы занял не более десяти минут. Малека на месте не оказалось, а объясниться с дежурным фельдшером или скорее, судя по виду, санитаром оказалось неожиданно сложно. Это был еще не старый смурной мужик с бровями, нахмуренными настолько, что из-под них едва были видны глаза. Если, как в пьесах Мольера, каждый персонаж олицетворяет лишь одну черту характера, у него это было бы тупое упрямство.

На любую фразу старшего патруля санитар говорил «на», «нет», и дальше дело не шло. Я настаивал — я обязательно хотел сам осмотреть морг. Что этот придурок мог уловить из моих слов, оставалось загадкой, но главное он сообразил: я просто так не уйду. Он встал и сделал мне знак идти за ним. Старший патруля тоже увязался вслед.

Мы вышли из здания и направились к одноэтажному флигелю в глубине двора. Санитар достал связку допотопных ключей на двух скрепленных между собой больших кольцах — она точно весила больше килограмма! Он безошибочно нашел нужный ключ и открыл дверь. Мы вошли в темный холл, и от паров карболки, хлорки или чего-то еще столь же тошнотворного у меня стало резать в глазах. Недовольно ворча, упрямый придурок открыл тяжелую металлическую дверь и жестом предложил мне зайти. В морге не было окон, и очертания предметов едва угадывались. Санитар обошел меня и одну за другой вытащил из морозильного шкафа две полки на скрипучих полозьях.

Я сообразил, что полки пусты, раньше, чем увидел их. Если бы в них были тела, в больнице были бы вынуждены не выключать генератор.

4

С бойцами, которые ночью должны были меня расстрелять, мы расстались совсем по-дружески. Я выдал им на всех коробку рахат-лукума, и старший в знак благодарности прижал руку к груди. Как и моджахеды, талибы были, в сущности, славными ребятами. Ну, кокнут тебя между делом, так ведь на то и война! «Ты только не обижайся», — как сказал генерал Таиров.

Симпатичнейшего Мухаммада Джумы на месте не оказалось, и узнать у молчаливого муллы, где он, не удалось. Я выгрузил припасы у него в домике, загромоздив весь стол, и пошел в свой подвал. Жизнь моя приобретала рутинные черты, и мне это нравилось. Хорошо дома!

Знаете, что я сделал прежде всего? Я достал из своей туалетной сумочки эластичный бинт. У меня как-то случился разрыв мениска, и с тех пор я на всякий случай всегда вожу с собой метровый кусок. Бинт фиксируется такими металлическими скобками с зубчиками, так что его легко можно надеть и снять. Метра мне было много, и я отрезал от него где-то треть.

Корзин с фасолью в подвале было две: одна — с красной, вторая — с белой. Пистолет был доверен белой — аккуратный имам завернул его в обрывок газеты. Я вернулся в свою каморку и примотал «макаров» к левой ноге повыше щиколотки, к внутренней стороне. Из эластичного бинта он вынимался быстро и мягко, как из кобуры. Обратно положить его было сложнее, но можно, даже не перематывая бинт. Пистолет не выпячивался, при ходьбе не мешал и выпасть из своего тайника не угрожал. За все время талибской оккупации меня обыскали только однажды, когда арестовывали в домике муллы. Мне показалось, что это хорошая идея — знать, что ты сможешь себя защитить.

Это началось, когда мы с муллой — его почтенный коллега так и не появился — предавались молчаливому чаепитию у него в домике. Возможно, какой-то общий сигнал и был, например красная ракета, только к нам в дом она не залетала. Просто в один момент со всех сторон раздались автоматные очереди. Судя по интенсивности огня, это не могла быть перестрелка, скажем, двух патрулей. Совершенно очевидно, моджахеды пытались отбить Талукан.

Поскольку это был его город, артиллерию Масуд задействовать не стал. Зато тут же послышался шум винтов вертолетов. Мы с муллой выскочили во двор как раз в тот момент, когда один из них пролетал почти над нашей головой. Это был не штурмовой вертолет, а старенький Ми-8 — мы, собственно, других у моджахедов и не видели. Чтобы избежать прицельного огня с земли, машина летела над самыми верхушками деревьев. Мы видели, где она сбросила бомбу — на перекрестке, там, где в день захвата талибы разгружали мешки с песком, чтобы соорудить блокпост.

Я понял еще одну вещь. Позавчера Масуд расступился, дав талибам возможность войти в город, как в мешок, а теперь атаковал их со всех сторон. Его бойцы растворились среди мирного населения. И теперь, по незамеченному нами сигналу, они достали каждый свой «калашников» и обрушились на патрули и на посты по соседству. А оборонительными сооружениями занялись вертолеты — сейчас уже три машины отбомбились над базой Масуда, где расположился штаб талибов.

Мулла схватил меня за руку и потащил в подвал. Он был прав: стреляли в пятидесяти метрах от нас, у гостевого дома, и через пару дворов слева, где была казарма моджахедов. Мулла довел меня до двери, но сам в подвал не пошел — побежал в свой дом. Я возражать не стал — в конце концов, я был у него в гостях.

Я вышагивал по своему подземелью, как дикий зверь в клетке. В такой момент самое тяжелое — бездействие. Но с другой стороны, что можно делать на чужой войне? Только одно: попытаться остаться в живых! Час постережешься, век проживешь, как сказал бы Некрасов. Что я и делал.

В подвал из звуков внешнего мира долетали лишь ватные хлопки от разрыва гранат и иногда, когда стреляли совсем близко, автоматные очереди — как горсть лесных орехов, брошенных на кафельный пол. Я вздрогнул, когда дверь распахнулась. Это был генерал Таиров.

Он шел ко мне, размахивая руками, и вид у него был безумный. На миг у меня даже промелькнула мысль, что он пришел довершить то, чего не сделал ночью.

— Меня контузило, я ничего не слышу! — прокричал он. — Просто мотай головой, что понял.

Я кивнул.

— Вот смотри!

Таиров протянул мне квадратик из металлической фольги — у меня в таких было одно из лекарств.

— Это маячок! Он засекается со спутника. Не открывай его только, чтобы туда влага не попала.

Я пощупал содержимое пакетика — оно едва прощупывалось. Это было похоже на пистон для детского пистолета.

— Этот маячок настроен так же, как и те, которые будут у нас. Он приклеивается прямо на тело, обычно снизу на средний палец ноги — он скрюченный и ни обо что не трется. Ну, тебе это не обязательно знать. Важно, что точно такие же маячки будут у моей жены, у моей дочери и у меня. Вы считаете настройки вот с этого и тогда будете видеть их со спутника. И как увидите, что все три в одном и том же месте — сам знаешь в каком, — можно действовать! Все понял?

Он говорил связно, но выглядел как человек, откачанный после передозировки. Я кивнул.

— Скажи там нашим, что мы будем готовы в любой момент. Только пусть прилетают на вертолетах! Сам-то я бы еще придумал, как выбраться, а с моими красавицами — бесполезно.

— Не волнуйтесь! Я все передам.

— Надеюсь, ты все сделаешь, как надо. Ну, мне пора!

Генерал обхватил меня, прижал к груди и тут же оттолкнул.

— Подожди-ка, — остановил его я. — Подожди минуту!

Я заскочил в свою каморку и вернулся с остатками текилы. В бутылке было грамм триста, но это лучше, чем ничего.

— Держи, я обещал!

— А ты?

Я махнул рукой.

— В Москве выпьем! — проорал генерал, забирая бутылку. — Понял? В Москве!

Таиров расстегнул молнию своего бушлата, сунул бутылку за пазуху и шаткой походкой направился к двери. Он был похож на короля Лира в сцене бури.

Как он будет с этой бутылкой? Надо дать ему фляжку!

Фляжку мне подарила на день рождения моя любимая теща Пэгги. На праздники или просто каждый раз, когда мы с ней видимся, у обоих из нас набирается три-четыре штуковины, которые мы купили за это время, вспомнив друг о друге. Фляжка была из специальной стали, в толстой коже благородного коричневого цвета с вытесненными инициалами, «РА», Пако Аррайя. Когда я был сам собой — ну, почти! — я их не скрывал. А когда, как сейчас, я работал за границей под другим именем, я выдавал их за лейбл фирмы. Ну что ж, Пэгги придется подарить мне еще одну!

Я стащил с лежанки куртку, в которой лежала фляжка, и побежал за Таировым. Я догнал его, когда он уже сел в машину и как раз втягивал ногу внутрь. Он заметил движение и обернулся ко мне. Я махнул ему фляжкой.

Над нашими головами пролетел вертолет и сбросил бомбу на казарму, в нескольких десятках метров. Не знаю, какой урон он нанес цели, но мы удар ощутили. Вокруг, срезая ветки, защелкали осколки.

Я прямо почувствовал, как один из них проник мне в левое плечо. Это было как укус змеи. Меня однажды в Англии ужалила в икру гадюка. У нее зубы очень острые, и они вошли в плоть мягко и быстро, почти безболезненно. Но потом ты ощущаешь боль от этого проникновения в замкнутое пространство тела, а еще чуть позднее в этом месте вспыхивает огонь. Вот и сейчас так было.

Я уже успел отдать фляжку Таирову и теперь освободившейся правой рукой прикоснулся к плечу — моя куртка уже была мокрая от крови. Генерал выскочил наружу, затолкал меня на заднее сиденье и влез с другой стороны.

— В больницу давай! Скорее! — крикнул он.

За рулем, видимо, сидел переводчик — джип дернулся вперед, развернулся в переулке и понесся к больнице.

Таиров, обняв меня, рукой зажимал мне рану. Все равно я чувствовал, как сначала горячим и мокрым стал мой бок, потом бедро. К счастью, ехать было минут пять.

Если бы в городе не шел бой! Мы уже повернули направо, и до въезда в больницу осталось метров пятьдесят, когда джип, как под струю поливальной машины, въехал под автоматную очередь. Водитель обмяк, машину понесло в сторону, и остановил ее арык. Джип ухнулся в него передними колесами, чуть не перебросив нас с генералом через сиденье.

Таиров выбрался наружу. Водитель был мертв — через боковое стекло пуля влетела ему в голову над ухом, и на стекле остался кровавый след. Генерал вытащил меня из джипа, взвалил на себя, прижимая рану своим плечом и, семеня ногами, как индеец навахо, несущий пирогу, побежал к воротам больницы.

Рынок раненых во дворе еще не образовался. Таиров взбежал по ступенькам и свободным плечом распахнул дверь. Я увидел санитара, который совсем недавно показывал мне морг. «Не там ли мне лежать?» — подумал я. Потом у меня пролетела такая мысль. Помните, когда мы в лавке антиквара отчаялись объясниться, я хотел передать на языке жестов Аятолле и командиру Гаде слово «хирург»? И вопреки запрету моей жены Джессики показал на себе, как в мое левое плечо вонзается пуля, которую этот хирург потом удалит? Так вот это я думал, что вонзается пуля — на самом деле осколок!

Потом я увидел Малека, который побежал впереди нас, показывая путь. Потом над моей головой вспыхнул яркий свет, хотя еще был день.

Потом свет померк.

Ночь девятая (ни седьмой, ни восьмой не было)

1

Я не скажу вам прямо сейчас, где я этой ночью восстанавливаю последние события. Вы не поверите! Я и сам с трудом в это верю. Тем более что понятия дня и ночи для меня спутались еще больше из-за наркоза.

Я, должно быть, бредил. Бред мой состоял в том, что я лежал на больничной койке, а над моей головой по очереди склонялись разные знакомые лица. Малека я увидеть ожидал, и, возможно, это было на самом деле. Хан-ага тоже мог оказаться здесь — мальчик любил находить меня в самых неожиданных местах. Когда появился Димыч, а затем и Илья, я уже усомнился в реальности своих видений. Увидев лицо Джессики — такое знакомое, родное, с пухлыми губами, веснушками на переносице, ясными зеленовато-голубыми глазами и торчащей во все стороны рыжей шевелюрой, я успокоился. Я бредил!

Еще я, наверное, потерял слух. Разумеется, в голове у меня гудело, но из внешнего мира не доносилось ни звука. Ни разрывов бомб, ни пролетающих над нами вертолетов, ни автоматных очередей. Даже под водой, в мире безмолвия, ты время от времени слышишь шум пузырьков, вырывающихся из клапана акваланга. А здесь — ничего!

Когда я в очередной раз увидел склоненное над собой лицо Малека, в голове у меня прояснилось достаточно, чтобы попытаться ему об этом сказать. Но язык у меня был приклеен к нёбу, да и губы отказывались разжиматься. Бог с ним, со слухом, может, еще вернется! Малек оттопырил вверх большой палец — все путем! — и исчез.

Теперь я бродил. Иногда ты отключаешься, и времени, когда ты отсутствовал, нет. Как будто кто-то взял магнитную ленту твоего сознания, отрезал петлю и склеил концы. Но бывает, что сознание полностью не засыпает и тащит тебя по своим причудливым маршрутам.

Я поднимался по лестнице Crab House, ресторана на Рыбацкой пристани Сан-Франциско, где минут через пятнадцать убьют мою первую жену Риту и наших малышей Кончиту и Карлито. Зная, что сейчас должно было случиться, я пытался вырваться, но горячая смола бессознательного держала меня слишком сильно. К счастью, дальше я шел уже по проходу в тюрьме Сантьяго, с проволочной сеткой, натянутой между этажами сверху и снизу. Я отмечал во сне эту деталь, потому что я хотел спрыгнуть вниз, чтобы бежать.

Потом это был кошмар, который преследует меня с самого детства. Огромный особняк в старом парке, типа охотничьего дома или даже небольшого замка. Я всегда входил откуда-то сбоку, через пристройку с крыльцом. Очень часто, поскольку я видел этот сон уже не раз, ужас от того, что должно было произойти, заставлял меня проснуться прямо здесь. Если нет, я вступал, нагибаясь, в узкий подвальный проход. Я редко, всего пару раз за всю жизнь, проходил его целиком. Дальше следовала система винтовых лестниц, ведущих с этажа на этаж все выше, на чердак. Дотуда я дошел лишь однажды за десяток раз, когда меня накрывал этот кошмар. Когда это случилось, меня подбросило на кровати с колотящимся сердцем, так страшно было продолжение. На том чердаке я повесился. Я даже и в тот раз не видел, как это было, просто узнал, наконец, что же там произошло. Я никогда не читал ничего подобного и до сих пор уверен, что эта картина — из моей предыдущей жизни, последняя, которую зафиксировало мое сознание, прежде чем прерваться и с потерей памяти вселиться в новое тело.

Потом я ничего не видел, а еще потом я проснулся. И это было почти нормальное пробуждение. Сознание было при мне: я отметил потрескавшийся беленый потолок над головой, покрашенные голубой масляной краской неровные стены, стул, на котором сидел Хан-ага. Значит, он действительно приходил, только сейчас он спал.

День еще не закончился, за окном по-прежнему было светло. Только слух ко мне не вернулся — я не слышал ни шума боя, ни еще каких-либо звуков.

Я пошевелился в постели — скрипнули пружины, и Хан-ага открыл глаза. Встретившись с моим взглядом, его темное, как всегда чуть насупленное лицо осветилось улыбкой, и он выбежал в коридор. Хлопнула дверь, и я понял, что со слухом у меня все было нормально. Просто бой кончился.

Мальчик вернулся с Малеком.

— Ну, как дела? — весело спросил тот. — Голова не болит?

Я попытался сесть в постели.

— Ну, голова у меня болит, не переставая, с тех пор, как я простыл, — обстоятельно, как и полагается больному, ответил я. — Но, насколько я помню, я поступил сюда с другим диагнозом.

Малек помог мне опереться спиной о подушку. Потом он протянул руку к тумбочке у моего изголовья, взял что-то со стеклянного блюдечка и поднес к моим глазам. Это был осколок металла, по форме напоминающий скребок каменного века, только маленький, сантиметра три длиной.

— Вот виновник всего! — объявил хирург. — Кость не задета, но осколок перебил артерию. Если бы вас привезли минут на десять позже, я бы уже ничего не смог сделать.

— Я ваш должник, доктор!

Малек замотал головой:

— Не мой! Крови в первую ночь родственники сдали много, но третьей группы почти не осталось. С вами поделился наш санитар.

Я надеялся, что это был не тот придурок, который показывал мне морг. Хан-ага с робкой улыбкой смотрел на меня. Я подмигнул ему.

— Я трижды колол вам морфий. У меня кетамина почти не осталось, и я берегу его для самых тяжелых случаев, — продолжал Малек. — Как у вас, голова не кружится? Попробуйте выпрямиться. Не вставайте, не вставайте — сидя!

Я оторвался от подушки. Небольшая слабость, но в остальном все было нормально. На мне была какая-то чистая, но слегка обветшавшая белая больничная рубаха. Левый рукав у нее был обрезан из-за нагромождения бинтов на моем плече. Малек вопросительно смотрел на меня.

— Я в порядке, — заключил я.

— Вы сможете перейти в общую палату? Здесь реанимационных только две, а тяжелораненых много.

— Я думаю, что я смогу даже пойти домой.

Я спустил ноги с постели.

— Аккуратно, аккуратно! — бросился помогать мне Малек.

Я встал. Голова не кружилась, только бетонный пол был холодный. Плечо тупо ныло, но это была вполне терпимая боль. Я сделал несколько шагов — по-моему, я был в состоянии добраться до мечети.

Малек взял со стула у двери мою одежду и положил ее на кровать. Я влез в свои джинсы — трусы были на мне, следующим и последним предметом, если не считать ботинок, была уже куртка.

— Все, что выше пояса, я изрезал, — извиняющимся тоном сказал Малек. — Рубаху оставьте себе.

— Ничего! У меня дома в сумке есть все, что нужно.

Я взял куртку. Левый бок задеревенел из-за застывшей крови, но дырочка от осколка была совсем небольшой. Я похлопал по месту, где у меня лежал бумажник. В кармане было пусто.

Малек понял меня неправильно. Он вытащил ящик тумбочки: там лежал «макаров» и даже кусок эластичного бинта. Только скрепка с зубчиками куда-то пропала. Я сунул пистолет в боковой карман. Хан-ага с гордостью смотрел на меня: какой мужчина без оружия?

— Спасибо, но я имел в виду не это. У меня в куртке был бумажник. Там все деньги и, главное, паспорт.

— Подождите, я спрошу у санитара.

Малек вышел в коридор. Хан-ага был явно рад, что я выкарабкался и сейчас пойду с ним. Я потрепал его по голове — он уже не отшатнулся, как в первый раз. Мальчик сунул руку в карман, вытащил ее и раскрыл ладонь. На ней лежал красный швейцарский нож. Хан-ага улыбнулся и, довольный, вернул ножик на место.

— Ну, видишь, как хорошо! Ты рад — я рад.

Малек вернулся с санитаром — тем самым тупым упрямцем с насупленными бровями, который показывал мне морг. Надеюсь, в моих жилах текла кровь кого-то другого!

— Кадыр говорит, что он не успел забрать ваш бумажник. Вас сразу отвезли в операционную, а куртка осталась лежать в коридоре. Потом он перенес ее сюда вместе с обувью.

Санитар все это время не переставал что-то бурчать, типа: «Нет у меня других дел, кроме как следить за чужими вещами!»

— Кстати, это теперь ваш кровный брат, — добавил Малек.

Так я и знал! Я широко улыбнулся и протянул санитару руку:

— Ташакор! Ташакор! Спасибо!

Тот чуть расправил брови и что-то снова проворчал.

— Он говорит, что не брал ваш бумажник. Кто угодно мог взять, пока вы были на операции.

Я обнял санитара — мы же теперь были братья.

— Скажите ему, что мне эта мысль и в голову не приходила. Человек, который готов отдать свою кровь раненому, на воровство не способен. Мне просто жаль, что я теперь не смогу его отблагодарить.

Малек перевел. Санитар снова что-то пробурчал. Он, видимо, поклялся никогда не улыбаться.

— Он говорит, что, если повезет, паспорт где-нибудь оставят. Деньги — нет. Я тоже так думаю. Мне очень жаль!

— А куда могут отдать паспорт? Кто сейчас в городе: белые, красные? Кто победил?

Малек засмеялся:

— Масуд вернулся.

— А почему талибы ушли без боя?

— Как — без боя? Здесь такое было! И вечером, когда вас привезли, и всю ночь, и утром вчера до обеда.

— Вчера?

Малек снова засмеялся.

— Я вам, похоже, лишнего вколол и перед операцией, и вчера еще. Вы поступили позавчера вечером. Позавчера? — Малек сосредоточенно свел брови и начал считать. — Я вас прооперировал, потом ночь была. Плохая для вас — повезло, что Кадыр не уходил. Потом целый день здесь, потом еще ночь. У меня у самого уже с датами плохо — я неделю дома не ночевал. Да, точно. Получается, один день выпал у вас из жизни целиком.

— Это я переживу. Хорошо, что не жизнь целиком выпала в этот один день.

Хан-ага поначалу пытался меня поддерживать, но этого не понадобилось. На бег рысцой я бы не отважился, но спокойным шагом шел вполне уверенно. Навстречу нам процокал конный экипаж с упряжью, украшенной бумажными красными цветами — здесь, положительно, других пролеток не было! В пролетке сидела семья: мужчина в пакуле и чапане, женщина в глухом балахоне и двое ребятишек. Если не считать покоцанных очередями и гранатами стен, нашествия талибов как и не было.

Мы дошли до нашего перекрестка: казарма справа, мечеть прямо, гостевой дом налево. Я, естественно, направился прямо, но Хан-ага потянул меня за руку влево.

— Да? Мирная жизнь возвращается? Ну, пошли!

Часовые у ворот были незнакомые, во всяком случае, я никого не узнал. Хотя один из них совсем по-приятельски похлопал меня по спине и сокрушенно пощелкал языком, показывая на мое плечо.

— Ерунда!

К счастью, гостевой дом не разбомбили. Все фасады были в отметинах от пуль, стекла во многих окнах разбиты, но сами постройки были целы. Хан-ага провел меня в нашу старую комнату. Там тоже все было по-старому, даже окна целы. Хороший мальчик успел перетащить сюда наши вещи и сложил их в углу, как и было.

В комнату, как принято, без стука, с охапкой дров вошел Хусаин. Смотри-ка, он улыбался! Хусаин обнял меня, стараясь не задеть раненое плечо. Я искренне ответил на его объятие: я тоже был рад, что с ним все в порядке.

— Чой?

— Чой, чой! Ташакор! Спасибо!

Я предложил Хусаину с мальчиком присоединиться ко мне — Рамадан же кончился! Но они отказались, показав знаками, что у них много работы.

Я тоже не собирался рассиживаться.

2

Я намеревался пойти к пресс-секретарю Масуда, но он приехал сам. Асим был, как всегда, в хорошем настроении. Посмотреть на него — никогда не скажешь, что за последние четыре дня город с боями был оставлен, а потом отвоеван вновь. Он похлопал меня по здоровому плечу, спросил про больное, сел рядом со мной на лежанку. Он был готов помогать дальше.

— Асим, я бы с удовольствием просто поговорил с вами обо всем, что произошло за эти дни. Но давайте займемся самым срочным делом!

Я рассказал Асиму про надпись на стене расстрельного дома и свою догадку относительно Пайсы.

— Как его зовут. Вы не знаете?

— Конечно, нет.

— Но в лицо узнаете?

— Точно узнаю! Но вы понимаете — у меня нет уверенности, что похищение ребят организовал именно он. Это только рабочая версия.

— Ничего, он не обидится! Я пришлю вам кого-нибудь из телохранителей Масуда.

— Наджафа!

Мне нравился этот рыжий здоровяк. Асим улыбнулся:

— Наджафа, если получится.

— Отлично!

Асим поднялся на ноги и хлопнул себя по бедрам.

— Ну, я тогда пошел!

Мы пожали друг другу руку. Уже от двери Асим обернулся:

— Да, кстати! Вам послать переводчика?

— Хабиба?

Я о нем совсем забыл! Я вернул Асима и поделился своими подозрениями — про Хабиба и талибов. Про то, что он рылся в наших вещах, я не упомянул. Вдруг он делал это по приказу своего начальника по стукаческой линии — Фарука? Я вздохнул: останься он в живых, нам могли бы предстоять сложные объяснения с непредсказуемым концом, но все равно — жалко его!

Странное дело, Асима эти сведения совсем не заинтересовали. Он переминался с ноги на ногу, кивал на каждое мое слово, смотрел в сторону. Было очевидно, что Асиму хотелось поскорее завершить этот разговор.

— Вы, Пашá, — он тоже делал ударение на последний слог, — очень наблюдательный человек! Как любой хороший журналист, наверное. Спасибо, что вы все нам это сказали, но мы это знаем.

О как! Что, Хабиб был внедрен не талибами к моджахедам, а наоборот? По крайней мере, так, похоже, считали моджахеды. Знают ли они, что двойному агенту нельзя доверять — ни одним, ни другим? Двойной агент работает только на себя — забирая от каждой стороны то, что его устраивает, и отдавая строгий минимум, чтобы не разозлить другого хозяина. И уж ни в коем случае такой агент не поможет одной стороне одержать победу над другой — это лишило бы его одного из двух источников дохода. Но эти технические соображения я оставил при себе — откуда это может быть известно телевизионщику?

Я вышел проводить гостя во двор — в каморке было, по обыкновению, как в парилке. Старший караула о чем-то спросил Асима. Из всей фразы я уловил только одно слово, но оно было как электрический разряд. Это было слово «замарод».

Что, пропажа «Слезы дракона» наконец обнаружилась? Но как спросить о том, о чем я официально и теоретически не имею ни малейшего представления?

Мы остановились перед машиной, чтобы еще раз попрощаться.

— Вы какой-то озабоченный, — сказал я, хотя Асим таким совсем не казался. — Неприятности?

— В общем, да. Не у меня — у всех нас. Но ничего смертельного — и да, и нет.

— Я не могу помочь?

— Нет! — Асим улыбнулся и чуть не похлопал меня по раненому плечу. — У нас пропала одна вещь, но ничего, мы ее найдем.

— Когда город за четыре дня два раза перешел из рук в руки, в этом нет ничего удивительного.

Всегда предлагайте ложную гипотезу, чтобы узнать верную.

— Да нет, это должно было случиться еще до нападения талибов. Ничего, мы знаем, как искать! — Асим сел в «тойоту». — Будьте на месте, я сейчас пришлю вам Наджафа.

Он просил меня никуда не уходить. Нет, в отсутствии домашнего ареста тоже есть свои преимущества.

Следующим посетителем был мой кровный брат придурочный санитар с глазницами, заросшими бровями. Я не очень разбираюсь в генетике и разных ДНК — кстати, надо будет почитать на эту тему, раз она теперь меня касается! — но, на мой невежественный взгляд, каждая клетка несет информацию о своем, как его назвать, владельце. Нет, я ошибаюсь? Так вот, если да, мне следует последить за собой — когда моя голова начнет перепрограммироваться под вновь прибывшие клетки. Согласен, согласен — отвратительно так думать о человеке, которому ты обязан жизнью!

И возвращением паспорта. Санитар принес мне мой фальшивый — то есть настоящий, только на подставное имя, — действующий российский паспорт. Его бросили в груду окровавленной одежды, срезанной с раненых, так что он был немного липким и на срезе была пара бурых пятен. Но это было все — ни денег, ни даже самого бумажника, который явно обладал здесь торговой или меновой стоимостью.

Санитар собрался идти, но я задержал его. Отвратительная ситуация, когда у тебя нет ни гроша! Последний раз я чувствовал такое, наверное, в студенческие годы. Но я не мог отпустить просто так человека, который отдал мне свою кровь, потому что он ассистировал на операции, во время которой умирал совершенно незнакомый ему иностранец, а у него была возможность этого незнакомца спасти.

Я вернулся в свою каморку и вывернул на лежанку содержимое своего чемоданчика. Это была единственная ценная вещь, которая у меня осталась — новенький «самсонайт», купленный в Москве долларов за двести, с кожаными вставками и цифровым замком. Ножика у меня тоже уже не было, но мне удалось очень быстро открыть гнездо для колесика с помощью пилки для ногтей. Я вытащил мешочек со «Слезой дракона» и сунул его пока в карман. Потом открыл молнии боковых карманов и вытряхнул в общую кучу жвачки, монетки, какие-то квитанции. Только бы санитар не ушел! А то я уже раз сыграл в доброго самаритянина с фляжкой.

Нет, мой кровный брат терпеливо ждал. Подарок заставил его немного расправить брови. Он внимательно осмотрел чемоданчик, открыл и закрыл все молнии, как если бы он собирался его покупать. Я показал, как вытягивается телескопическая ручка, чтобы его удобнее было катить на колесиках: вот здесь нажимаешь кнопку, а потом вытягиваешь. Асфальта в Талукане не было, но и санитар, и часовые одобрительными кивками и возгласами оценили удобство. Не знаю, когда у санитара представится возможность куда-нибудь полететь на самолете, но он оценит и то, что с таким багажом его пустят в салон. Объяснить это было сложно, и я и не стал пытаться. Главное, мой кровный брат был доволен.

Я быстро придумал, как я повезу изумруд. Поскольку ранено у меня было плечо, а его прибинтовать плотно к телу сложно, под слоями бинта образовался своего рода карман. Камень входил туда идеально, как в гамак, и выпасть оттуда не мог уже никак. Чемоданчик, раз пропажа изумруда обнаружилась, еще могли осмотреть. Сознательный таможенник — хотя было бы удивительно, если бы такая служба здесь существовала, — мог бы даже раскрыть гнезда для колесиков. Зато ощупывать забинтованное плечо человека, которого ранили только вчера, не станет никто!

Я вернулся в комнату, освободил отделение в сумке Димыча — в ней было больше места — и забросил туда свои вещи. После того, как я надел последнюю майку и последний свитер, из багажа у меня оставалась лишь пара носков, трусы на смену и мои приобретения из лавки древностей. Я еще раз полюбовался многовековым поцелуем и бронзовой ящеркой, которой тысячелетия придали естественный для ящерки цвет.

Мне впервые остро захотелось домой. Вернуться в нашу квартиру на 86-й улице, найти на полках место для новых безделушек, определиться, что я подарю Пэгги. Хм, безделушек! На самом деле я собирался показать свои древности в музее Метрополитен, в Обществе друзей которого я состою уже лет десять. Я был уверен, что эти штуковины подлинные, но все же мнение специалистов не помешает!

Эти мысли привели меня к заключению, что мое бессознательное, которое многие вещи знает лучше и заранее, сочло период выживания завершенным. Дальнейшая жизнь казалась предсказуемой. Всего-то дел осталось: найти ребят и вывезти «Слезу дракона»!

3

К моему облегчению, за мной приехал Наджаф — рыжий телохранитель Масуда, который говорил по-английски. Он привез мне болеутоляющее — вдруг плечо заболит, а в больнице, как известно, лекарств всегда не хватает. Не знаю, чья это была деликатная предупредительность, Асима или его самого? Вполне возможно, обоих! Ведь и Фарук привозил мне таблетки, когда я простудился. Кстати, благодаря ли естественному ходу событий или из-за количества вколотых мне антибиотиков, та, мелкая, болезнь от меня, похоже, отстала.

Наджаф приехал не один — и даже не на одной машине. За его «тойотой»-пикапом стояла еще одна, и в обеих в кузове сидели на корточках бородатые бойцы Дикой дивизии в пакулях и с автоматами между ног. Я обрадовался этим лицам, как Робинзон, увидевший Пятницу. Нет, определенно, жизнь снова становилась понятной!

Я помахал басмачам рукой. Лёт Фан! — с искренней радостью поприветствовало меня в ответ несколько голосов. У меня даже комок появился в горле.

Мы с Наджафом пошли к казарме пешком и уже подошли к воротам, когда до нее добрались и развернувшиеся «тойоты». Люди знали, что делать. По команде они двумя цепочками вбежали во двор и соединились за плацем. Теперь место было оцеплено.

Казарме досталось. Стены построек были сплошь в следах от пуль, местами штукатурка отвалилась, обнажая плетенку из длинной щепы. Одно из двух жилых зданий было разворочено бомбой, посередине плаца, там, где мы снимали рукопашный бой, зияла огромная воронка.

Я ожидал увидеть командира Гаду. Но командовал здесь наш герой — тот корсиканский бандит, у которого сын был, как ангел. Я с облегчением нашел мальчика глазами — тот робко махнул мне рукой. Но отсутствие Гады было плохим признаком. Он что, уже арестован? А может, его уже и в живых нет? Все-таки четыре дня боев…

По команде Наджафа, транслированной корсиканцем, во дворе собрались все доступные басмачи. Многие узнавали меня и дружески махали рукой, блестя улыбками — я махал им в ответ. Пайсы среди них не было.

Наджаф вопросительно взглянул на меня.

— Это все? — спросил я.

— Все.

— Его здесь нет.

— Хорошо, поедем по городу.

Цепочка нашего подкрепления разомкнулась и трусцой, двумя ручейками вылилась наружу. Вон они уже рассаживаются по машинам. Я в очередной раз поразился, как они умеют материализоваться из ничего и растворяться в воздухе. Духи!

Мы ехали по улицам, по которым снова, ежесекундно сигналя, ехали «уазики», стучали копытами ослики, семенили забаррикадированные со всех сторон мамаши с детьми, проезжали украшенные бумажными цветами пролетки. Магазины были открыты, на лотках, как обычно, громоздились кучи пластмассовых украшений, кричали продавцы ковров, разносчики, чеканщики, плотники… Поразительно все-таки, как привычная жизнь мгновенно возвращала свои права!

Патрулей на улицах было заметно больше. Завидев их, водитель сбавлял ход, чтобы я мог рассмотреть лица.

— Нет, — говорил я. — Поехали дальше.

Мы покрутились так с полчаса, объехав весь город. Может быть, Пайса был героем не только перед камерой и его убили?

— Его точно не было? — спросил Наджаф.

— Точно.

Наджаф задумался. Это задание не было для него в тягость, но и не возбуждало. Эмоции здесь вообще были ни при чем. Ему четко поставили задачу, и он четко ее выполнял.

— Давайте проверим посты? — подсказал я.

— Давайте проверим.

Мы выехали из города — теперь у нас было время поговорить. Я спросил, все ли мои знакомые живы.

— Масуд жив и здоров, доктор Абдулло тоже. У нас вообще потери очень небольшие, — ответил Наджаф. — У талибов, кстати, тоже. Жалко гражданских — их погибло больше всего.

— Вы специально не стали обстреливать город перед атакой?

— И талибам не было никакого смысла применять артиллерию, тем более ночью. Это была акция устрашения. Но ее единственным результатом было то, что жители города обозлились. И мы этим воспользовались. Мы-то ведь ушли из города практически без боя, чтобы не было лишних жертв. И все это оценили.

— Наджаф, я видел, с талибами был один русский офицер. Его не было среди убитых?

— Не офицер, генерал, — поправил меня Наджаф. — Нет, он ушел. Кстати, тот пленный пакистанский офицер тоже. Так что вы у него интервью уже не возьмете.

Мы ехали на запад — туда, где мы снимали передовую. Однако обстановка здесь была уже другая. Во-первых, линия фронта теперь проходила чуть ближе к городу — там, где нас тогда пытался остановить первый басмач. На посту, где мы снимали, в ста метрах отсюда, стояли талибы. Во-вторых, и с той и с другой стороны работали снайперы — то и дело слышались одиночные выстрелы.

Наджаф пошарил рукой у себя под ногами и протянул мне каску:

— Вот, наденьте.

— А вы?

— Мы не носим.

Действительно, все были в пакулях.

— Наденьте, нам всем будет спокойнее!

Я вообще-то ничего не боюсь. Ну, разве что превратиться в идиота или паралитика и стать обузой для своих близких. Нет, выглядеть ряженым мне точно не хотелось.

— Не надо. Рабби уарахам ту.

Моджахеды переглянулись и одобрительно заулыбались:

— Э! Рабби уарахам ту!

Лёт Фан продолжал набирать очки.

Машины съехали с дороги и укрылись за глинобитной стеной дома. Мы вышли, и опять басмачи знали, что делать. Они рассыпались по местности так, что весь пост оказался в их поле зрения.

Может быть, командир Гада здесь? Я, пока мы ездили по городу, все время искал его глазами — больше, чем его, я хотел бы снова увидеть только Пайсу. Но и здесь бойцы выходили во двор, а его не было. Наджаф для очистки совести вошел в дом. Через секунду он вышел, толкая перед собой Пайсу. Тот чистил автомат — в одной руке у него был ствол, а в другой — промасляная ветошь. Увидев меня, Пайса изменился в лице. Это был хороший знак.

— Это он, — сказал я Наджафу.

И дальше все вышло из-под моего контроля — если считать, что когда-то это было иначе. В мгновение ока Пайса оказался на земле, еще через секунду запястья у него были одним узлом, но надежно схвачены за спиной, а в следующий момент он уже снова был на ногах. Все это Наджаф проделал молниеносно и без чьей-либо помощи. Пайса снова посмотрел на меня — и с такой ненавистью, что я почувствовал, как, окрыленное надеждой, у меня в груди застучало сердце.

Я полагал, что сейчас Пайсу начнут допрашивать, но моджахеды действовали по своей схеме. Даже не дав ему надеть галоши, они стволами автоматов погнали арестованного в проулок. Все происходило слишком быстро, и я побежал вслед. Проулок между двумя стенами домов выходил на большую долину, лежащую метрами тридцатью ниже. Это был потрясающий пейзаж! Крутой, почти отвесный обрыв, в километре отсюда — голые каменистые холмы, а все пространство до них разбито на клеточки рисовых полей. Как будто какой-то античный исполин наступил сюда ногой, чтобы земля просела и собрала все текущие в округе ручейки. Но я это все только мысленно сфотографировал — восторгаться мне было некогда.

Пайсу уже поставили на самом краю обрыва, и перед ним выстроилось человек шесть его товарищей. Их действия не оставляли никаких сомнений по поводу их намерений. Пайса выглядел уже не так геройски, как когда позировал перед камерой, но ноги у него не тряслись.

Самое странное, я даже не видел, чтобы Наджаф пытался его о чем-то расспросить. Я подбежал к нему:

— Наджаф! Может быть, этот парень здесь ни при чем. А если и при чем, расстреляв его, мы далеко не продвинемся.

Наджаф держался очень уверенно.

— Это мы сейчас и узнаем.

Дальше я интерпретирую события так. Наджаф командует: «Отделение, товсь!» Басмачи подхватывают свои автоматы и прикладывают их к плечу. Пайса облизывает пересохшую губу, глаза у него бегают. Но Наджаф не обращает на него ни малейшего внимания: повернувшись к нему спиной, он вышагивает перед взводом. «Отделение, цельсь!» — командует он. Моджахеды, как один, закрывают левый глаз и, наведя прицел, замирают. Наджаф своей пружинящей походкой задом отходит в сторону, чтобы не оказаться на линии огня, и вроде бы только тут замечает Пайсу. «Ты хочешь что-то сказать?» — бросает он. Так, мимоходом, как бы совершая формальность, бессмысленность которой всем очевидна. Пайса судорожно сглатывает и кивает. Потом кричит что-то. «Что-что?» — переспрашивает Наджаф, вроде не расслышал. Пайса кричит громче и дольше, в какой-то момент даже делает кивок в мою сторону. Наджаф идет к приговоренному, но по походке его кажется, что ничего толкового он от этого разговора не ждет. Короткие вопрос — ответ, вопрос — ответ, и Наджаф вдруг хватает Пайсу за грудки. Пайса тоже здоровый парень, но сейчас воля его парализована. Наджаф начинает яростно трясти его. Потом — руки у Пайсы связаны за спиной — он наклоняет его тело над обрывом. Потом еще чуть-чуть. Босые ноги Пайсы впечатываются в глину на гребне обрыва. Сначала я испугался за него, но теперь мне кажется, что они оба вот-вот упадут в пропасть. Но Наджаф не только прекрасно контролирует себя, он еще и очень силен. Он возвращает Пайсу в вертикальное положение и рывком бросает его на землю. Пайса падает; если бы его руки не были сейчас связаны за спиной, он, наверное, попытался бы закрыть ими голову. Но Наджаф только разок пинает его в бок.

— Поехали! — кричит он мне. — Твои ребята у него дома.

Я схватил его за рукав — так стремительно он ринулся к нашим машинам.

— Они живы?

— Вчера были живы. Поехали скорее!

Басмачи затолкали Пайсу во вторую машину, но теперь мы мчались за ними. Мы проскочили город и, лавируя между осликами, выехали на восточное шоссе. Я теперь знал эту дорогу наизусть, как школьную тропинку. Кладбище, место, где мы снимали осликов, ветла у мостика, поле, где пропали ребята, дом связиста, дальше — предгорье до самого расстрельного дома.

Но мы до этого места не доехали и повернули не направо, а налево. Машина заплясала на выбоинах и кочках, но не сбавляла хода. Мы глиссером рассекли последнюю лужу размером с небольшой пруд и встали перед глинобитной стеной.

Сидящий справа от меня что-то протестующе произнес.

— Они здесь уже искали? — догадался я.

— Плохо искали! — отрезал Наджаф.

Пайсу уже вытащили из машины и теперь прикладом толкали в том же направлении, в котором он, собственно, и шел. Он собирался постучать в дощатую дверь двора, но ее высадили его же телом. Я вбежал вслед за ними, но у входа оглянулся в сторону города. За низинкой, за оливковой рощей виднелась та старая ветла у мостика. До поля, где были похищены ребята, отсюда по прямой был километр с небольшим.

Двор Пайсы был как две капли воды похож на все остальные, которые я видел. Очаг с подвешенным над ним котлом с водой, пара деревьев, козлы и рядом с ними несколько еще не распиленных толстых веток, груда хвороста в дальнем углу. При нашем появлении женщина в цветастом халате и с таким же ярким платком на голове с криком унеслась в дом. На крыльце появился старик с ружьем в руке, но, сопоставив силы, решил не вмешиваться — приставил ружье к стене и стал ругаться, через слово поминая Аллаха.

Мы с несколькими моджахедами ринулись в дом. Я ожидал увидеть все, что угодно, только не это. И прихожая, и коридор, и большая гостиная были сплошь покрыты коврами. Это с улицы дом выглядел как лачуга, а внутри это был, по местным представлениям, дворец, где не было видно ни кусочка голого пола. Три ковра даже стояли в углу скрученные и перетянутые новехонькими, еще пахнущими кожей, солдатскими ремнями. Я вспомнил о маршале Жукове, у которого на даче в конце сороковых при обыске описывали в каждой комнате по шесть слоев ковров, постеленных один на другой. Возможно, конечно, учитывая неприязнь Сталина к маршалу Победы, это было преувеличением. Хотя вряд ли…

Со двора что-то крикнули, и один из моджахедов потащил меня за рукав на улицу.

Пайса в окружении своих недавних коллег-архаровцев стоял в дальнему углу двора. Потупив голову, он стоял перед большой грудой хвороста. Наджаф грубо ткнул его в бок. Типа: «Давай! Кто за тебя должен работать?»

Пайса нагнулся и отбросил в сторону охапку недавно нарубленных, еще сырых веток. Несколько моджахедов тоже принялись за работу. На крыльце к старику присоединилась женщина, успевшая надеть свой балахон. Присоединилась и физически, но, главным образом, голосом. Если визг — это тоже голос! На них никто не обращал внимания.

Под ветками оказалась глина — чуть посветлее, чем вокруг, менее намокшая. Пайса нагнулся и, поковыряв в нужном месте, высвободил железное кольцо. Он отступил и потянул за него, открывая небольшой люк или, скорее, лаз. Я увидел, что за этим люком были еще доски, уже без кольца. Я ринулся вперед и, скользя по каменным ступеням, принялся отбрасывать их, продвигаясь вперед.

Свет быстро залил весь подпол. В глубине его с груды грязной соломы вставали Димыч с Ильей. Лица у них были опухшие, заросшие щетиной, щеки в красных пятнах, глаза заплывшие, волосы спутанные, руки синие, ноги заплетались. Но они улыбались.

Темница была обустроена, как в «Графе Монте-Кристо». Ребята были скованы одним куском цепи, закрепленной у каждого на запястье висячим замком. Цепь была пропущена через большое ржавое кольцо, вмурованное в цементную стену. То есть пленники могли перемещаться относительно друг друга, но чтобы отойти в угол одному, второй должен был вплотную приникнуть к кольцу. А чтобы освободиться, кому-то одному пришлось бы перегрызть себе запястье.

Старик на крыльце не переставал кричать, только теперь уже, похоже, не возмущался, а оправдывался и умолял. Он достал из кармана халата и бросил нам ключи. Один из моджахедов прибежал с ними, чтобы освободить пленников. Пока открывали замки, лица их на глазах светлели. Не потому, что, разобрав доски над головой ребят, мы впустили туда солнечный свет. Тень от крыла смерти, которая накрыла Димыча в день нашего прилета, дрогнула над ними и полетела дальше.

Первым в мои объятия попал Димыч. Я его обнял, и я же и застонал — Димыч стиснул мне раненое плечо.

— Ты чего? — спросил Димыч. — Ранен, что ли?

— А ты хотел, чтобы я совсем остался без приключений?

Илья стиснул меня деликатнее, но его пришлось почти поддерживать, так он ослаб.

— Я проиграл, — повернулся Илья к Димычу.

— Что проиграл? — спросил я.

— Пари, — ответил Димыч. — Я поспорил с ним, что если нас найдут, это будешь ты.

Я легонько ткнул Илью кулаком.

— А ты что, думал, я вас брошу?

Илья улыбнулся как-то странно, взгляд у него блуждал по сторонам:

— Я думал, нас вообще не найдут.

Обняв его здоровой рукой, я вел своих бойцов к машине. Моджахеды улыбались, хлопали их по спине. Наджаф махнул ребятам с крыльца — он связывал руки старику. Двое моджахедов, побывавшие в комнатах, несли нашу камеру и штатив.

Илья вдруг отпустил меня, и они с Димычем ринулись к очагу. Над котлом уже колыхался пар, но рядом стояло ведро с холодной водой. Ребята разом нагнулись к нему.

— Пей!

— Давай ты сперва!

Потом Димыч заметил ковшик, зачерпнул воды и жадно припал к ней. Илья, присев на корточки и обливаясь, уже пил из ведра.

Наджаф стоял у калитки и смотрел на них.

— Объясни мне, что они собирались делать с камерой? Ведь продать ее здесь невозможно. х ы можешь объяснить мне эту глупость?

Я задал вопрос и тут же вспомнил про ковры в доме. А Наджаф пожал плечами, потом схватил Пайсу за шкирку и вышвырнул его через калитку на улицу.

4

В машине разговор с ребятами был сумбурный, с пятого на десятое. Мы все сидели на заднем сидении, время от времени хлопая друг друга по ноге или пихаясь плечом. Я случайно, но, как оказалось, промыслительно сел слева, больной рукой к двери.

— Самое интересное, мы не сразу поняли, что нас похитили, — говорил Димыч. — Представляешь? Мы бегаем по полю за этим дехканином, мужик уже вошел в роль, на камеру не смотрит, все путем! Потом эти появляются из-за деревьев. Ты-то, Илюха, спиной стоял, снимал, а я видел.

— Но я тоже ничего не заподозрил.

Это Илья подключается.

— Слушай! — Это Димыч мне. — Прости. — Это Илье. — Ты ведь там же живешь? — Это опять мне. — Мы не можем погреть воды, чтобы помыться?

Помыться ребятам не мешало, это точно!

— Обязательно попросим, — это уже я. — Если нет, сходим к мулле — он же моется как-то.

Оба:

— Какой мулла?

— Ну, я тут под мечетью ночевал, пока талибы были.

Оба:

— Ты че? Какие талибы?

Димыч:

— Я говорил тебе, война началась. Сначала артобстрел, а потом город брали. Я думал, не взяли.

Я:

— Нет, два дня здесь талибы были. Или три — я сутки без сознания в больнице пролежал.

Короче, рассказывать больше пришлось мне. Но все это было урывками. По сути дела, ребята выговорились, описывая все, что с ними произошло, только к концу дня. Вернее, к концу ночи — мы угомонились, когда уже начало светать.

Как обычно, говорил в основном Димыч, а Илья открывал рот в соотношении примерно пятьдесят к одному. Я понял, кого эти двое мне напоминают. Министра с переводчиком. Министру лень работать языком, говоря то, что переводчик и без его рассказа знает. Так что он предоставляет этот труд своему работнику. Но время от времени он считает уместным подчеркнуть важную мысль или передать свое эмоциональное состояние. Я так и воспринимал их реплики: Димыча — с интересом, Ильи — с признательностью.

Дело было так — это о похищении. Из тумана на краю поля возник Пайса и еще один архаровец. Мы все поняли, о ком идет речь — парень снимался у нас в одном из рукопашных поединков, он здорово работал автоматом, как мельницей. Так вот оба басмача выбежали на поле и стали показывать ребятам руками, чтобы те скорее шли за ними. Поскольку они все время повторяли: «Лёт Фан!», ребята были уверены, что это я послал за ними. Тем более что, как они знали, дом связиста, в который я поехал, был совсем неподалеку.

— Подожди, подожди, — перебил Димыча я. — Но ты же сумку с мелочевкой отбросил на пашне. Я понял, специально, чтобы дать мне знак, что вас похитили.

— Да нет! Мы просто очень быстро перемещались, пока снимали, и я не справлялся с сумкой и со штативом. Я ее просто оставил, чтобы на обратном пути по следам найти и взять. А когда эти появились, про сумку вообще забыли. Они так нас торопили!

У ребят не появилось никаких подозрений, и когда Пайса предложил им сесть в старенький «уазик» с брезентовым верхом. Они спокойно расположились на заднем сидении, второй парень вел машину, Пайса сидел рядом. Потом, когда «уазик» явно выехал за город, Димыч тронул его за плечо:

— Куда мы едем?

Но Пайса по-прежнему повторял «Лёт Фан!» и показывал жестами, что я где-то там, впереди. Их привезли в тот расстрельный домик. Тут ребятам уже не понравилось, что меня там нет. Но Пайса продолжал повторять мою афганскую кличку и показывать, что я, мол, сейчас приеду. Еще было светло, так что они увидели детские рисунки. И, естественно, ребята решили, что я обязательно хочу их снять.

Плохим знаком было то, что оба бойца Дикой дивизии ушли и закрыли дверь на засов. Но грамотных и осмысленных действий от них ожидать было сложно. А когда машина отъехала, протестовать было уже поздно.

— А кому все-таки пришло в голову написать на стене «Пайса»? — спросил я. — Если бы не это, мы бы искали вас до второго пришествия.

— Это Илья допер, — сказал Димыч, и Илья скромно потупил взор. — Я-то сначала эмблему изобразил. Я понимаю, что это дети рисовали, но все равно мне не понравилось. Мы там все время выступаем в роли зверей, которые сжигают деревни. А самое главное, и наши танки, и наши самолеты они подбивают, как хотят.

Вот она, разница восприятия! Такова судьба всех произведений искусства — в зависимости от своего опыта каждый видит их по-своему.

— Короче, — продолжал Димыч, — я нарисовал нашу эмблему и написал «Слава ВДВ». Чтоб знали!

— Мне это тоже понравилось, — встревает в разговор Илья.

— Сидим ждем тебя. Все нет и нет, нет и нет. Странно как-то! Хоть и архаровцы, должны бы понимать, что холодно. Ну, придумываем разные объяснения нормальные. Машина сломалась. Разошлись — плохо договорились и ждете теперь друг друга в разных местах.

— Ну, к утру хотя бы сообразили, что что-то не то? — спрашиваю я.

— Ты понимаешь, какая вещь еще, — это Димыч. — Вот нападает на тебя на улице десять человек. Ты знаешь, что ты с ними не справишься. И все равно ты не будешь кричать: «На помощь! Спасите! Убивают!» Не знаю, как ты, я-то точно не буду. Буду знать, что они меня сейчас посадят на перо, но умирать буду молча. Глупо, но это так.

— Это ты к чему?

— Это почему мы о наших подозрениях не написали подробно на стене. Я так рассуждал. Потом выяснится все, ты приедешь, увидишь эти рисунки, конечно, захочешь их снять. Будешь скакать от стены к стене: «Это снимите, то снимите!» И — опа! Оказывается, мы тут две бедные овечки сидели, прижавшись друг к другу, и тряслись: «Ах, вдруг нас похитили?» Ну а потом уже, когда утром услышали, как машина подъехала — почти светло было, — Илья говорит: «Надо все-таки приписать!» И я тогда дату приписал на эмблеме и потом «Пайса». Они уже дверь в тот момент открывали.

Илья только многозначительно кивает: так все и было.

— Ну подождите! Вы что, не слышали, как талибы по городу молотили из всех орудий?

Димыч:

— Я сразу понял: артобстрел — отдаленно так, приглушенно. Но мы же знали, что Рамадан кончается.

— А как вы в землянку попали? — Это я опять.

— Пайса за нами приехал, с тем, вторым, — это все Димыч рассказывает. — Они рисковать уже не стали. Пайса автомат на нас навел, а тот связал руки. Потом затолкали в «уазик» — меня на пол, в проход за переднее сиденье, а Илюху — на заднее. Одеялом накрыл, и Пайса на него сел.

— Тяжелый, гад! — отозвался Илья.

— Остановились перед тем домом, нас вытолкали по-быстрому. И сразу в тот погреб. Там с обратной стороны щель была небольшая — ты до нее не дошел. Это чтобы дышать, и через нее нам утром лепешку кидали — одну на двоих на целый день. И пластиковую бутылку из-под пепси опускали. Ну, я понимаю, хлеба им жалко. Но воды-то могли давать, сколько нам нужно!

— Уроды! — заключил Илья.

— От холода мы как-то не так страдали. Да ведь?

— Подпол он и есть подпол. — Илья на радостях разговорился.

— Зимой и летом восемь градусов, — подтверждает Димыч. — Но самое унизительное, это, конечно… Ну, чего тебе-то рассказывать? Помнишь запашок!

Я кивнул:

— Так это всегда часть замысла — чтобы сломить человека. И часть наказания. В Османской империи, знаете, как казнили разбойников и душегубов? Преступника сажали в бочку, до краев наполненную жидким говном человеческим, и возили по городу. И каждую минуту — или через тридцать секунд, кто как — палач взмахивал мечом, и тот пролетал над самыми краями бочки. Преступнику, если он не хотел лишиться головы сразу, приходилось нырять. Потом он выныривал, чтобы набрать воздуха, и все повторялось.

— Клево! — оценил Димыч. — Я-то все время хотел этому Пайсе бошку просто оторвать, но это будет покруче!

— Неплохо придумано, — согласился Илья.

Это я составляю разговор из разных мест. К моменту, когда мы подъехали к гостевому дому, я едва знал из всего этого половину, а то и меньше. Я уговорил ребят не скидывать грязную одежду, пока не согреется вода в котле. Пока они мылись, Хан-ага собрал ее и унес. Я пытался, как мог, объяснить, чтобы он сжег все, но не уверен, что он меня понял, а если даже и понял, не уверен, что он поступил именно так.

В комнату ребята вернулись, покряхтывая от удовольствия. На дискотеку им было рановато, но выглядели они уже презентабельнее, а трехдневная щетина всегда в моде. Хорошо, что я вытащил тогда их сумки из вертолета! Кстати, про Фарука я им еще не рассказал.

— Вообще, — сказал я, — было бы правильно показать вас все же врачу. Пусть послушает легкие — все-таки три дня на холоде! Или больше?

— После обеда будет четыре, — уточнил Илья.

— Не знаю, я нормально себя чувствую, — заявил Димыч. — От текилы твоей, конечно, не отказался бы…

— Увы, ее с нами больше нет! — вздохнул я. — Могу предложить свои таблетки от простуды.

— Давай.

Хусаин с Хан-агой уже накрыли дастархан. Здесь, кроме чая, было все меню гостиницы. Я выдал парням по четыре таблетки — всегда надо начинать с ударной дозы. Для профилактики и я выпил парочку. Но, повторяю, хотя мне и приходилось время от времени с хрипом прочищать дыхательные пути, больным я себя уже не чувствовал.

В разгар обеда появился Асим. Сомнений в том, искренняя ли была его радость, что ребята нашлись, не было никаких. Он обнялся с одним, потом со вторым, потом, когда уже сел, то и дело толкал кого-нибудь в плечо.

— Мы хотим отправить вас домой прямо сегодня, — заявил он. — Мы не собирались — талибы совсем рядом. Но мы их отвлечем, и вы полетите. Неизвестно, что здесь будет завтра.

— А когда надо лететь?

— Вот-вот. За вами заедут, как только все будет готово.

Удивительно, но первое, что я почувствовал, была вовсе не радость. Я понял, что в Талукане образовалось множество людей, с которыми я хотел бы попрощаться.

5

Я успел только разобраться с пистолетом. Оружие — штука опасная, а возвращать его Гаде через Хан-агу мне не хотелось — сейчас же я был не в тюрьме! К тому же, это позволяло мне прозондировать, что стало с бесстрашным и гордым предводителем архаровцев — жив он, на свободе или уже арестован из-за пропажи изумруда? Асим как раз вышел во двор поговорить по рации, и я задержал Хусаина, пришедшего забрать лишнюю посуду.

— Вот, отец, передай, пожалуйста, командиру Гаде. Гада, понял?

Хотя я говорил по-русски, смысл моей просьбы был кристально ясен. Только ребята мои смотрели на меня глазами круглыми, как блюдца.

Хусаин кивнул и сунул пистолет в карман куртки. Не удивился, не смутился. Точно жив мой верный партнер по бизнесу. И похоже, пока на свободе.

А с Хан-агой мы вообще больше не увиделись. Когда Асим сказал, что мы можем ехать, парнишка, как и в прошлый раз, куда-то запропастился. Может быть, это было и к лучшему.

Я должен сделать одно признание. Мне еще тогда, когда он пришел ко мне в камеру с лекарствами, пришла в голову мысль, не предложить ли Хан-аге поехать со мной. Да, конечно, я прекрасно понимал, какой шок был бы для этого забитого и дичащегося мальчугана оказаться на Манхэттене! Но Хан-ага был еще и добрым, деликатным, смышленым и смелым человечком, а такие впишутся в любое сообщество. Я знал на сто процентов, что Джессика была бы не против. Мы даже подумываем о том, чтобы удочерить какую-нибудь маленькую девочку из неблагополучной страны. Да и множество административных проблем я бы уладил — и здесь, и в Душанбе, и в Москве, и в Штатах. Проблема была в том, что я бы привез домой маленького афганца, хотя ездил якобы в Туркменистан. А раз я был в Афганистане, мне пришлось бы рассказать, что я там делал. Что влекло за собой целый ряд других неизбежных объяснений. Джессика — человек очень искренний и прямой. Боюсь, она не поймет, когда узнает, что человек, с которым она прожила почти четырнадцать лет, совсем не тот, за кого себя выдает.

Со всеми остальными в гостевом доме я уже прощался пару дней назад, так что этого момента я не запомнил. Я оглянулся на оставшуюся слева мечеть — я не простился ни с муллой, ни с симпатичнейшим Мухаммадом Джумой. А нас торопили! Потом справа осталась улица, ведущая в больницу, где был Малек, который меня спас, и мой кровный брат, имя которого Малек, кажется, произносил, но я его не запомнил. Хотя нет, всплыло в памяти: Кадыр. Мы въехали в торговые ряды. Вон там, за арбой с посудой — лавка древностей, где я бы с удовольствием повидался еще раз с седобородым Аятоллой и его расторопным внучком. Навстречу нам шел патруль — один из басмачей, не лень ему было, тащил на плече ручной пулемет на треноге. Я вспомнил командира Гаду, его непокорный, гордый, полный достоинства вид. Ну, с оговоркой на мой европейский взгляд, пока он не открывал рот! Гада меня еще и беспокоил. Был еще рыжий охранник Наджаф, но мы только недавно с ним расстались. Был Фарук — но его я больше не увижу. Есть Асим — вон он улыбается, обернувшись с первого сиденья.

В середине вертолетной площадки, как и предрекал перед самым отлетом Фарук, зияла воронка от снаряда. Ми-8 — все из тех же старых лошадок времен Ограниченного контингента — стоял на грязном, не просохшем после ночного дождя дерне. Прошлый раз перед вертолетом теснилась толпа желающих. Сейчас это было от силы человек десять.

— Похоже, большого перегруза на сей раз не будет, — заметил я.

— Съездить на рынок через линию фронта? Себе дороже! — согласился Димыч.

— Или помнят предыдущий рейс, — сказал Илья. Я уже успел рассказать им про Фарука. То, что и сам чуть не полетел с ним, я уточнять не стал. Это тоже повлекло бы за собой невозможные для меня объяснения.

Но все это мы говорили так, походя. После талуканской жизни полет на вертолете казался нам чем-то таким же абсолютно безопасным, как американские горки. Нервы пощиплет, но за это и платим!

Как и в день прилета, неизвестно откуда возникшие духи похватали наши сумки. Но понесли они их к двум составленным рядом кухонным столам. За ними стоял Наджаф, который быстрыми профессиональными движениями рылся в развязанном перед ним пестром узле. Хозяйка багажа в глухой зеленой парандже, оставлявшей лишь прорезь для глаз, покорно ждала, обнимая прильнувших к ней двух курчавых мальчонок. Это была таможня.

Я на мгновение решил было, что гостей Масуда этой, в сущности, унизительной процедуре подвергать не будут. Однако моджахеды уже ставили на столы в рядок наши сумки. Наджаф, отпустивший женщину, дружески кивнул нам, ласково обводя глазами всех троих. Его обычно строгое, деловое выражение лица вдруг покинуло его — он был искренне рад, что все обошлось и русские в полном составе, целые и невредимые, возвращаются домой. Ну что, не будет досматривать?

Однако наш рыжеволосый друг уже отстегивал молнию на первой сумке с камерой. Доставать ее он не стал — просто засунул руку в чехол и проверил пустоты.

— Вижу, что помыться вы успели, — пошутил он. — А перекусить удалось?

— Пф, — откликнулся я. — Нам у вас такой пир закатили.

Наджаф подмигнул мне.

— Пир, я думаю, вы закатите себе сегодня вечером в Душанбе.

— Поехали с нами! Будем рады.

Наджаф улыбнулся:

— В следующий раз.

Все это время он не переставал досматривать наши вещи. Делал он это без намека на смущение: дружба дружбой, а служба службой.

К нам подошел прощавшийся с кем-то Асим. Они обменялись с Наджафом несколькими быстрыми фразами.

— Вы сколько времени будете в Душанбе? — спросил Асим.

— День-два. Как билеты на самолет удастся взять. А что?

— Я поеду в Душанбе на той неделе. Хорошо было бы встретиться в спокойной обстановке.

— Сейчас. В Душанбе мы, наверное, будем жить в гостинице «Таджикистан». А вот это…

Я достал блокнот и записал на чистом листке номер телефона. Мне очень часто бывает жаль, что, даже если я думаю, что с тем или другим человеком мы никогда больше не встретимся, я не могу оставить свои координаты. То есть у меня всегда есть на такой случай номер телефона, который я оставлял — в данном случае в Москве, но я знал, что ответом будет: «Такого номера не существует».

— А вот это на тот случай, если будешь в Москве. И к Наджафу это тоже относится. Позвоните.

— Спасибо.

Наджаф тоже кивнул в знак благодарности. Только по обоим было видно, что вряд ли это когда-нибудь случится.

Досмотр багажа был закончен. Димыч с Ильей, уже привыкшие присутствовать при моих разговорах с афганцами в благородном молчании, присев на корточки, застегивали на сумках молнии и пряжки.

Что дальше? Я физически ощутил под мышкой слегка оттопыривавший мою руку камень. Женщину обыскивать, разумеется, не стали, а вот нас могут прощупать. Даже должны, по идее. Но мысль эта — вдруг найдут? — вызвала у меня не страх. Чувство, которое вдруг накрыло меня, было стыдом. Надеюсь, что кровь не бросилась мне в лицо.

В таких случаях всегда лучше играть на опережение.

— Теперь личный досмотр? — спросил я, с готовностью приподнимая локти.

И тут же сморщился от боли. Искренне. Левое плечо, под которым покоилась в бинтах «Слеза дракона», болело даже в неподвижном состоянии.

Наджаф взглянул на Асима, вроде бы спрашивая у него совета. Тот улыбнулся — обезоруживающе, как тогда, когда перед интервью Масуда я предлагал ему осмотреть нашу аппаратуру. Наджаф — а принимал решения он — дружески хлопнул меня по здоровому плечу.

С таможней было покончено.

Только тут я заметил командира Гаду. Он стоял в группе офицеров Дикой дивизии, двое из которых, как выяснится, должны были лететь с нами. Он посмотрел на меня и вернулся к разговору.

А я просто встал как вкопанный. Почему? Вот он говорил со своими товарищами с привычным для него видом гордого превосходства. Потом он посмотрел на меня — и это был другой человек! У него был взгляд обреченного животного.

Я не рассказывал еще, как я стал вегетарианцем? Когда нас перебросили с Кубы в Штаты, мы с Ритой и детьми поселились в Сан-Франциско. Мы оба работали в ресторанчике давно осевшего в Штатах кубинского мулата. Он был бывшим профессиональным музыкантом, и все звали его Сакс. Он был мне как второй отец. И есть до сих пор.

Но это все не важно. У его старшего сына, Карлоса, есть ранчо в Техасе, недалеко от города с ласкающим слух названием Одесса. Карлос разводит скот: откармливает молодых бычков до двухлетнего возраста, а потом продает их на мясо. Нам с Ритой как-то полагалось две недели отпуска, денег на нормальный отдых у нас не было, и мы с детьми поехали на природу и парное молоко в Техас.

Мы должны были возвращаться в Сан-Франциско в день, когда бычков отправляли на бойню. Так вот, предыдущие два дня были кошмаром. Непонятно как, но животные знают, что их скоро повезут на смерть. Овцы идут на нее покорно, у бычков восстает все существо. Огромное стадо волной перекатывалось по загону, беспрерывно мыча и налегая на толстые слеги ограды. Бычки налезали друг на друга — то ли пытаясь перед смертью познать любовь, то ли стремясь по спинам товарищей выбраться на волю. Но самым страшным был их взгляд — они знали, что обречены. Вот у Гады сейчас был такой же!

Что бы он ни предпринял, уже ничто не могло его спасти. Раз Гада смог раздобыть изумруд, он наверняка был в списке подозреваемых, в самом верху. И на него, как я понял из реплики Асима, уже вышли. Гада знал, что его арест был делом времени, возможно, часов. И поделать с этим уже ничего было нельзя — он же считал, что «Слеза дракона» была на взорвавшемся вертолете. А камень был при мне — я снова почувствовал натянувшийся бинт у себя под мышкой.

Гада уже отвернулся от меня и снова с гордым и авторитетным видом разговаривал со своими подчиненными. Но вот он еще раз мельком взглянул в мою сторону, и эта секундная потеря контроля тут же отразилась в его глазах. И снова взгляд его потряс меня так же, как глаза бычков — только тогда я ничего не мог сделать.

А дальше — такого со мной еще не было за мою долгую карьеру тайного агента и авантюриста — произошло следующее.

Там, в Москве, Эсквайр обещал мне использовать меня лишь в случае, если это будет вопрос жизни и смерти. Мы тогда думали про генерала Таирова, но это задание я выполнил настолько удачно, что мы вероятность такого результата даже не рассматривали. А сейчас этот вопрос жизни и смерти стоял перед Гадой. Это был живой человек, который поставил свою жизнь на карту не ради наживы, как Пайса, а ради спасения сына. Он спас его и теперь был готов заплатить цену. Но у меня была возможность эту цену уменьшить. Даже не так — я мог сделать ему подарок в виде его собственной жизни. Часто ли у нас бывает такая возможность?

Было еще нечто. Моджахеды, при всем культурном диссонансе, который у нас с ними возникал, принимали нас как друзей. Разумеется, шпионаж не совместим с моралью ни по своей сути, ни в частностях. Но им занимаются люди, и они сближаются с другими людьми, симпатизируют им, улыбаются, хлопают по плечу, смотрят в глаза. И я увидел живые быстрые глаза своего спасителя Малека, хитрые бусины Аятоллы, детские, восторженные и искаженно большие за толстыми стеклами очков глаза добрейшего имама Мухаммада Джумы, увидел мягкий интеллигентный взгляд Асима, увидел искорки в ровном свете глаз Масуда, глаз идеалиста, всю жизнь делающего не то, чего бы ему хотелось. Это был их изумруд — их всех!

И какая мне разница, что готов отдать за «Слезу дракона» какой-то саудовский принц или магнат? Это все равно не стоило жизни, может быть, не совершенного человека, но великолепного отца! И на прием, который мне, всем нам оказали здесь афганцы, я не мог ответить черной неблагодарностью.

— Командир Гада! — крикнул я и добавил для Асима: — Пойду с ним попрощаюсь.

Гада поднял голову. Он, естественно, заметил меня, но не был уверен, что я захочу подойти, или он боялся распространить тень подозрений и на своего сообщника. Но когда я окликнул его, он с готовностью повернулся ко мне. Сейчас он не терял контроля — в глазах у него читались только воля и упрямство. Но ведь и на эшафоте некоторые осужденные стараются не выдать своего страха.

Гада с достоинством протянул мне руку, и лицо его вдруг застыло. Он почувствовал в своей ладони предмет, и размеры, и очертания, и вес которого были ему прекрасно известны. И снова это было как в американском блокбастере с кучей спецэффектов. Было лицо одного человека — который всеми силами старался скрыть свой страх, потом оно превратилось в другое — лицо каменного истукана, а еще через миг на лицо истукана из глаз, из дрогнувших губ, из каждой поры мощным потоком полилась жизнь.

В вертолете мы устроились на боковой скамейке. Я обернулся к иллюминатору, и увидел командира Гаду. И это снова был он — каким я привык его видеть! Гада заметил меня и с достоинством кивнул. Такой найдет способ подкинуть изумруд обратно и отвести от себя подозрения.

Что я скажу Эсквайру? Правду! А уж что ему придется говорить выше, это пусть он сам придумывает. В конце концов, они у себя в Конторе не могли всерьез надеяться, что я привезу им «Слезу дракона».

Считать нас по головам смысла не было — в вертолете даже были свободные места. Пилот запустил двигатель, и, как по команде, ухнули первые орудийные выстрелы. Моджахеды, как и обещали, пытались отбить у талибов мысль поиграть со «стингером». Талибы то ли были застигнуты врасплох, то ли еще не разобрались в смысле предполагаемого маневра противника, но пока не отвечали. Вертолет пробежал десяток метров по вдавленной в глину траве и легко взмыл.

Мы летели над самыми домами. Я видел, как в скрытых от взглядов дворах женщины, у которых на голове был лишь платок, возились у дымящихся очагов, готовя ужин. Но сейчас мы ничем не рисковали, глядя на их открытые лица. Здесь, в воздухе, мы не были посторонними мужчинами. Мы были почти что богами.

Моя мама, когда кто-то ее очень удивляет или когда происходит что-то невероятное, заставляющее ее усомниться в собственном понимании всего функционирования жизни, говорит: «Тысяча и одна ночь!» Мне хватило восьми.

Эпилог

На самом деле история уже рассказана, и это — так, воспоминания вдогонку.

Мы добирались долго. Отвлекающий маневр в целом удался. Ну, выпустили в наш вертолет пару-тройку очередей — не попали же! Перелетев таджикскую границу, мы сели в Курган-Тюбе, где у Масуда была тыловая база. Мы пошли в чайхану и просидели там часа два — благо нам с ребятами все еще было что друг другу рассказать! Потом, уже приземлившись в Душанбе, мы долго стояли у вертолета, ждали пограничников. Когда я оказался в своем номере в гостинице «Таджикистан», было уже около девяти вечера. В Нью-Йорке — девять утра. Бобби в школу не надо — рождественские каникулы, и они с Джессикой должны быть дома. Завтра — Новый год, но я сомневался, что, вопреки обещанию, смогу встретить его с семьей. Даже несмотря на разницу во времени, которая в Восточном полушарии была в мою пользу.

Люди, которые разговаривают с моей женой впервые, часто думают, что она еще не проснулась. Нет, у Джессики всегда такой голос. Я считаю, что так говорят ангелы на небе — мягко, отрешенно, иронично. Это ощущение особенно остро, когда я звоню сразу после ознакомительной поездки по новому туристическому маршруту типа этой. Официально я же пересекал Кара-Кумы на верблюдах!

— Солнышко, куда же ты пропал? У тебя все в порядке?

— Ну конечно, что может случиться? Здесь безумно красиво, сплошная экзотика! Народ приветливый, верблюды, барханы, миражи. Все замечательно!

— А чем тебя там кормили? Это из тех стран, где на первое суп из баранины, на второе — бараний шашлык, а на третье — компот с бараниной?

— Примерно, — рассмеялся я. — Но ты же знаешь, верблюд и среди песков найдет колючку.

— Я тоже хочу в пустыню. Мы съездим с тобой туда?

— М-м, не уверен.

— А что не так?

— Ночью все-таки очень прохладно. Это не для всех!

— Ты не простыл?

— Нет. У нас, правда, на привале взорвался баллон с газом — плечо мне немного задело осколком.

Вы скажете, что я законченный врун? Ну ладно, я не могу рассказать, как меня на самом деле ранило. Но почему надо врать, что я не простужался? Я скажу почему. Одна болезнь, тем более раз ее не удастся скрыть, — правдоподобна. Две — уже нет!

Улучшив момент, я ввернул новость о том, что до Нового года мне в Нью-Йорк никак не попасть. Хорошо, американцы не придают этому такого же значения, как русские. Им важнее День благодарения и Рождество.

Мы поболтали с полчаса, и я набрал Эсквайра.

— Раз ты звонишь, ты уже на месте, — приветствовал меня мой куратор. В разговорах по телефону он никогда не называет ни имен, ни географических названий. — Это главное!

Я всегда стараюсь соответствовать Бородавочнику в его стремлении к конспирации.

— Главное, мы вернулись в том же составе. Собственно, наши друзья нас отправили, как только мы нашли ребят.

— Давай в двух словах.

Это Бородавочник меня не торопит. Он просто боится прослушивания — даже из таджикской гостиницы на свой мобильный номер, средняя продолжительность жизни которого три месяца.

— По первому пункту удалось больше, чем можно было надеяться. Мы поговорили с самим человеком и обсудили, как действовать, — тут я сообразил, что Эсквайр поймет меня неправильно. — Я имею в виду, я поговорил и с нашим человеком, и с самим объектом.

— Этого я не понял, но не надо мне сейчас объяснять. Завтра прилетишь и все расскажешь.

— Завтра не уверен. У меня здесь еще осталась пара дел.

— Полдня хватит? Я распоряжусь, чтобы задержали борт, пока ты не освободишься.

— Полдня хватит. А вы помните, что завтра — Новый год?

— Уже? Ах, черт! Так ты даже домой не попадешь?

— Отпраздную с вами, — порадовал его я, разумеется, не рассчитывая на такую честь и надеясь в кои-то веки отметить его с мамой.

— А что по второму пункту?

— В ожидании завтрашнего разговора скажу только, что вы ожидали от меня слишком много. Здесь я пустой.

— Ну и ладно, не переживай. Кассеты свои там не забудь! Главное, ты дома.

Что-то в этом эпилоге я мог бы и не говорить. Например, помня, что на каждое действие есть противодействие, мы за королевским столом сняли стресс соответственно его силе. Жаль, что Льва я не мог к нам пригласить. Но мы с ним позавтракали обстоятельно, как два взрослых мужчины, на следующий день. С похмелья получилось совсем неплохо! Хотя для нас обоих главное было не выпить, а поговорить.

Первая констатация: как ни сложны были наши шифрованные переговоры по телефону, Лев все понял правильно. Разночтений не оказалось ни по одному пункту. Ну, если не считать того, что Лев не все делал, как я просил. Например — я в своих подозрениях оказался прав, — сын командира Гады на самом деле освобожден не был. Но Лев же мне честно сказал тогда по телефону, что «маршрут кушает хорошо»!

— Ну зачем, подумай сам, — убеждал меня Лев. — Если тебя его папаша никак не нагреет, освободить его всегда можно по приезде. Правильно? А если нагреет, то зачем чувствовать себя в дураках?

— А затем, что, если бы сынок по телефону как-нибудь дал отцу понять, что он по-прежнему сидит в тюрьме, тот мог учудить что угодно. Зная отца, я даже не могу себе предположить, что именно он бы учудил.

— Так парень же не в тюрьме сидит! Я его оттуда забрал и перевез на нашу базу. Ну, где штаб дивизии, мы там были с тобой. Парень сначала сопротивлялся — боялся, что наши захотят отомстить ему за убитого пограничника. Хотя, кто его убил, известно — того бандита там же и уложили, в том же бою. Короче, пришлось ему вколоть, ну, сыну! А когда он очнулся — дом и дом. Двое часовых охраняют, но ему самому надежнее, раз он думает, что его могут убить.

— А ты не сказал ему, что ли, что в убийстве его не обвиняют?

— Зачем? Я знаю, что зря его не накажут, а он пусть осознает свою вину!

Сто пятьдесят тысяч долларов пришли на следующий день, но в Талукане тогда уже были талибы. Деньги ждали моего возвращения у Льва в сейфе. Как я поступлю с ними, я уже знал.

Сына Гады звали Ариф — я его имя хорошо запомнил, так как передавал его по коду: «Маршрут Актюбинск — Рига — Иркутск — Фергана». Мы разговаривали втроем: у Льва первым иностранным языком был дари. До сих пор не могу понять, почему со мной не послали человека с языком вместо Димыча? Нет, я рад, что ездил с ним, но в Конторе должны были подобрать мне спутника по другим критериям.

Выяснилось, что Ариф, у которого и IQ не такой, как у Льва, да и о кодовых фразах они с отцом заранее не договаривались, суть наших с Гадой договоренностей понял не очень. Я, наверное, даже сказал ему лишнее. Но при наших с семейством гадов близких отношениях какие могут быть тайны?

— Подождите, — говорил мне Ариф. — Вы договорились так, что меня выпускают и отец отдает вам изумруд, верно?

— Верно.

— Но меня, когда вы получили камень, могли тут же опять упечь в тюрьму!

Лев что-то строго сказал Арифу от себя.

— Что ты ему сказал? — поинтересовался я.

— Чтобы не распускал язык! Ему офицер дает слово, какие сомнения? Ты ж офицер?

— Типа того. Нет, ты просто переведи ему, что, если бы Ариф не подтвердил по телефону, что его освободили, командир Гада мог помешать мне вывезти камень из страны.

— Не смешите! Он его украл и он же станет поднимать шум?

Тут Лев опять хотел осадить наглеца, но я просил его просто перевести, что я скажу.

— Командир Гада, — мягко сказал я, — мог, не поднимая шума, просто разобраться с человеком, который попытался его обмануть, и вернуть камень на место.

— А-а, это конечно! Это мог, — согласился парень.

Он подумал секунду. Делал он это так: рывком расслаблял мышцы шеи так, что голова падала ему на грудь. А потом так же рывком приводил ее в первоначальное положение.

— Но я-то ведь здесь.

— Ты выйдешь отсюда, как только мы закончим разговор. Если тебе есть куда идти. Если нет, тебя могут перебросить в Талукан первым вертолетом. Если ты можешь туда вернуться.

— Конечно, могу! Так я свободен?

— Ты свободен.

Неужели я опять оказался прав? Что, моджахеды действительно покрывают торговлю наркотиками? Или просто не вмешиваются в дела населения, которое пытается выжить?

— И что ты выбираешь?

— Я поеду домой. Просто отвезите меня к Гуляму.

— Это кто такой? — спросил я у Льва.

— Дед Мороз.

— А-а!

Я вспомнил жуликоватого верховного интенданта Афганистана на сопредельной территории. Нет, похоже, они все повязаны.

— Теперь, что с деньгами, я не понял? — спросил Ариф.

— Деньги пришли, но я тебе их не дам, — ответил я. — Раз я вернул камень, платить мне не за что. Даже твое освобождение оказывается просто подарком. Считай, что это тебе еще один шанс подумать, стоит ли заниматься такими делами дальше.

Ариф снова клюнул головой вниз, прижав подбородок к груди. Задумался. Вряд ли о том, чтобы снова стать честным человеком. Просто ста пятидесяти тысяч долларов хватило бы, чтобы обеспечить его семейство до седьмого колена.

— Если бы ты был на моем месте, — помог ему я, — чтобы ты выбрал? Получить сто пятьдесят тысяч долларов или сохранить жизнь отцу?

При такой постановке вопроса Ариф ответ знал. Он мигом поднял ко мне взгляд:

— Ты еще спрашиваешь? Конечно, сохранить жизнь отцу!

— Значит, ты меня не осуждаешь, что я вернул ему камень?

— Конечно, нет.

— Тогда ты должен понять, что я не могу отдать тебе деньги.

Голова Арифа снова упала на грудь. Потом так же рывком вернулась на место.

— Ничего, я долг отработаю.

— Надеюсь, не тем же способом?

— А вам известна другая работа, где платят столько же?

— Ну не ты же получаешь сто пятьдесят тысяч за одну ходку?

Ариф засмеялся.

— Я получаю тысячу. Но все знают, что провезти удается одну партию из трех. Так что это входит в транспортную страховку.

Гада все-таки пытался на нас заработать! Но я не был на него в обиде. Когда люди пытаются просто выжить, к ним нельзя подходить с теми же критериями, как, скажем, к жителям добропорядочной Дании.

Что я еще должен сказать? Мне довелось узнать об этом год спустя, но генерала Таирова с семьей освободят летом 2001 года. Через туркменский Красный Крест — Туркменистан хотя и не признал талибов, все же поддерживал нормальные отношения со своими соседями. Но все равно без моей помощи этого не произошло бы. Талибы все пытались убедить туркменов, что не знают, где находятся похищенные, а мы благодаря маячкам им подсказали. Так что моя поездка была не напрасной.

Все, что мы тогда наснимали в Талукане, показано нигде, разумеется, не было. Напомню, кассеты были в сумке, которая взорвалась в вертолете вместе с Фаруком.

Масуд умрет 15 сентября 2001 года. За два дня до 11 сентября он будет смертельно ранен во время телеинтервью.

Это случится в той же провинции Тахар, только не в Талукане — город снова был в руках талибов — а в селении Ходжа-Бахауддин. Я разговаривал потом с русским журналистом, который жил в такой же каморке, как мы с ребятами, с этими двумя телевизионщиками-марокканцами. Да-да, марокканцами, работавшими на бельгийском телевидении. Я не могу поклясться, что это были те же самые парни, но много ли на бельгийских телеканалах марокканцев? Они все втроем ждали интервью Масуда уже неделю, и у нашего журналиста лопнуло терпение. Он решил уехать, а его соседи остались — они сказали, что им без этого интервью возвращаться нельзя. Оба смертника были странными. Один очень нервничал: вскакивал, делал несколько шагов по крошечной каморке, потом садился и через минуту снова вскакивал. Второй без конца молился.

Марокканцы интервью дождались. Я хорошо помню реакцию Асима, когда я настаивал, чтобы нас и наши вещи обыскали. Но даже если бы кто-то из телохранителей это сделал, им вряд ли пришло бы в голову попросить включить камеру. Взрывчатка была как раз в ней.

От взрыва разорвало оператора-марокканца и Асима — это его настоящее имя, и портрет настоящий. Второго террориста на месте пристрелил телохранитель (может быть, Наджаф?). Масуд был тяжело ранен, но жив, тем не менее спасти его не удастся.

Доктор Абдулла после американского вторжения в Афганистан станет министром иностранных дел. Весной 2009 года он будет единым кандидатом от оппозиции на президентских выборах. Однако Карзаю, хотя и не без труда и неизвестно какими средствами, удастся сохранить свой пост. Так что пока я не могу считать, что знаком с президентом Афганистана.

Ребята — Димыч и Илья — наверняка звонили мне по моему московскому телефону, но, поскольку такого номера не существует, наверное, уже перестали. Жаль, что все так устроено.

Поцелуй, которому 2400 лет, и зеленая бронзовая ящерка стоят у меня на одной из книжных полок. Я отдавал их на экспертизу в музей Метрополитен — они подлинные.

Как называется то благовонное дерево, которое афганцы изводят на дрова, я так и не знаю. Мог спросить у Льва, но тогда столько всего было — забыл! На дари оно называется арча. Если кто знает, скажите.

Еще я часто вспоминаю Хан-агу. Может, надо было плюнуть на все и увезти мальчика с собой?

Предупреждение автора

В этой книге правда все, кроме сюжета: и расстановка сил в Афганистане, и многие — хотя и не все — политические события, и город Талукан, и люди, часть из которых даже выступают под своими настоящими именами, и, разумеется, история съемок. Как обычно, чистым вымыслом является лишь то, что как-то связано со спецслужбами. Так что всякое совпадение здесь может быть только случайным.

Content

Сергей Костин
Афганская бессонница

Ночь первая

Ночь вторая

Ночь третья

Ночь четвертая

Ночь пятая

Ночь третья

День седьмой

Ночь девятая (ни седьмой, ни восьмой не было)

Эпилог

Предупреждение автора