Литтелл Джонатан

Чечня. Год третий

Джонатан Литтелл

Чечня. Год третий

От автора

Прежде всего несколько слов для того, чтобы обозначить контекст, в котором редактировался этот текст. Я послал российским властям первый запрос на беседу с президентом Чечни Рамзаном Кадыровым в конце 2008 года, когда они стремились подчеркивать позитивные аспекты чеченского режима – такие, как восстановление Грозного. Принципиальные аспекты моей поездки на места событий были одобрены, но административные проволочки привели к тому, что я смог приехать туда – вместе с фотографом Томасом Дворжаком – лишь к концу апреля 2009 года. В Чечне мы находились две недели, могли куда угодно ездить и с кем угодно общаться, однако так и не смогли добиться беседы с Кадыровым. Затем – вплоть до июня – я устраивал встречи с читателями в разных городах Европы, а также в Москве. Тогда я написал первый вариант этого репортажа, вписывающегося в преимущественно оптимистическую перспективу. После происшедшего 15 июля убийства сотрудницы «Мемориала» Натальи Эстемировой и после других убийств, случившихся сразу же за ним, эта перспектива оказалась поставлена под большое сомнение. Поэтому я полностью переписал этот текст, чтобы учесть только что упомянутые события, и завершил его в октябре 2009 года. В таком виде я его и публикую, осознавая, что за это время из-за новых событий он стал отчасти устаревшим.

Я благодарю тех друзей, которые пожелали прочесть эту работу до публикации и высказать критические замечания. Без этого она, наверное, так и не увидела бы свет.

Дж. Л.

День строителей

Поскольку Рамзан Кадыров, молодой президент Чечни, как всем известно, является «самым великим строителем в мире», то счастливый случай привел иностранного гостя в Грозный именно 27 апреля – накануне Дня строителей, задуманного как раз для того, чтобы отметить пятую годовщину создания Министерства строительства. Тамир, молодой чеченский пресс-атташе, который должен был нам помогать, фотограф Томас Дворжак и я были приглашены в этот день в городской театр; стоя в главном театральном холле, перед огромным сияющим роялем в обрамлении портретов отца и сына Кадыровых, я смотрел, как входит в театр чеченская номенклатура, проходя по одному мимо металлоискателей, рядом с которыми расположилось омоновское оцепление. Главы районных администраций поблескивали массивными золотыми часами «Ролекс» и кольцами с бриллиантами; министры были в розовых или бледно-фиолетовых рубашках, в фирменных галстуках, в шелковых костюмах кремового цвета и в остроносых ботинках из крокодильей кожи. Многие выставляли напоказ значки с лицом Рамзана или орден Кадырова, золотые медали с вычеканенным на них бюстом Ахмад-Хаджи, покойного отца Рамзана; эти медали были прикреплены к российскому знамени, которое при пристальном рассмотрении оказалось сделанным из разноцветных алмазов, выложенных в ряды. Многие носили песы [1] , бархатные тюбетейки с помпоном на шнурке. Спросите любого чеченца, и он вам скажет, что это – национальный головной убор; как будто бы немногие знают, что не так давно его носили только старейшины из суфийского вирда [2] Кунта-Хаджи, религиозного братства, к которому принадлежат Кадыровы; сегодня тюбетейку носят почти все, независимо от их вирда или тариката [3] , и даже ингуши. Тамир представил меня своему дяде Олгузуру Абдулкаримову, министру промышленности; Духваха Абдурахманов, председатель чеченского парламента, вошел с большим шумом, не замедляя шага, намеренно обойдя омоновский пост, и встал рядом с Ахмадом Гехаевым, министром строительства, чей день, собственно, и отмечался; чуть дальше в форме НАТО, в черном берете и с пистолетом на поясе держался Шарип Делимханов – брат Адама Делимханова, о котором речь пойдет в дальнейшем, командир Нефтеполка, подразделения, обязанного оборонять нефтепромыслы; человек, с которым он говорил, Магомед Кадыров, брат покойного Ахмад-Хаджи, – один из редких гостей, на которых не было ни костюма, ни военной формы: он был одет в простую куртку и в весьма изящные джинсы очень хорошего качества, наверное, дорогие и итальянские. Эта показная семиотика чеченской власти могла бы вызвать улыбку, но она небезынтересна, а коды весьма четко определены: в мире, где каждый всевозможными средствами стремится показать свое место в обществе, кажется, что чем более высокое место занимает человек, тем больше он может позволить себе непринужденности и тем менее он обязан выставлять себя напоказ. Даже телохранители играют в эту игру: все, кто служит в СБП, в службе безопасности президента, носят новую и ладно пригнанную черную форму, иногда с майкой, на которой белыми кириллическими буквами написано «Антитеррор», – а иногда тоже черную фуражку с надписью «Центорой», родовое село Рамзана; сам же он прогуливается в джинсах, с пистолетом на поясе и в золотых наручных часах с циферблатом, украшенным чеченским знаменем. Жесты этих людей поразительны: они те же самые, что и у чеченских повстанцев прошлых лет; этот способ приветствовать друг друга, заключать друг друга в объятия, смеяться, говорить, «скользить» от одного к другому – в тщательно разработанном, но неформальном балете – тоже имеет смысл, сигнализируя о том, что можно сколько угодно служить пророссийскому правительству и принадлежать к российской бюрократии, но все-таки здесь не Россия и собравшиеся – не русские, а чеченцы.

Сама церемония переносит вас напрямую от чеченской семиотики к советской в ее постмодернистской «откорректированной» версии и иногда оказывается на грани спонтанного сюрреализма. Зал набит «добровольцами», набранными в различных министерствах и в университете; чтобы чем-то заполнить ожидание, организаторы привезли из Москвы girls-band [4] , и девушки, повязав ради этого случая – несмотря на мини-юбки – платки на голову, играют на скрипках и виолончели при чрезмерной громкости звука какое-то сочетание классики с поп-музыкой. Когда Кадыров входит в театр в окружении плотной группы охранников и сотрапезников, вся толпа вскакивает и начинает аплодировать, а ведущий торжественно провозглашает в микрофон: «Президент Чеченской Республики, Герой России – Рамзан Ахмадович Кадыров!» Как только Герой России садится, спектакль может начинаться: прежде всего видеомонтаж демонстрирует успехи Министерства строительства – созданного «по одному из последних указов, подписанных Ахмад-Хаджи Кадыровым», – затем следует длинная речь, которую в темпе галопа читает Гехаев, повторяя список тех же самых успехов, но в жанре бюрократического доклада. Речь внезапно прекращается; тут же меняя осанку и глуповато улыбаясь, Гехаев добавляет сразу и смущенно, и тоном верного служаки: «Вы, может быть, спросите, почему я читал так быстро? Да потому, что только что я встретился с Рамзаном Ахмадовичем и он спросил меня: “Ахмад, у тебя длинная речь?”, а когда я сказал “Да”, то он и говорит: “Ну, тогда читай быстро”». Наконец сам Рамзан Ахмадович, «самый великий строитель в мире», – как еще раз напоминает нам ведущий – выбегает на сцену и берет беспроводной микрофон. Если Гехаев и другие выступавшие высказывались по-русски, то Кадыров говорит по-чеченски, глубоким и раскатистым голосом, который подчеркивается выразительной жестикуляцией, – вызывая шутками смех и аплодисменты, а в другие моменты брутально излагая основы собственной философии: «Если лидер хорош, то и все хороши, его товарищи и подчиненные». Мне не по силам судить о его чеченском языке; как мне сообщили, чеченский писатель Герман Садулаев называет его очень литературным и внятным, однако другие утверждают, что, наоборот, его чеченский столь же ограничен, как и его русский, который (процитирую одного приятеля) «не только беден, но и переполнен грубыми ошибками в родах и склонениях», что могу подтвердить и я. Как бы там ни было, чувствуется, что Кадыров вполне на своем месте на этой гротескной ритуальной мессе – это подлинный «гвоздь» сцены; он обожает массовки: по телевизору только его и видно; часто показывают, как он останавливается в деревне, школе или больнице, погружается в толпу и раздает советы, поучения и банкноты; дело выглядит так, как если бы он черпал свою баснословную энергию (тщательно оркестрованной) любви от собственных подданных. За его речью следует нескончаемая раздача медалей, которая начинается с Гехаева и его близких подчиненных, а затем переходит на многочисленных других: причем мужчины имеют право на рукопожатие, а женщины – на получение букета цветов, и видно, что размер букетов постепенно уменьшается при спуске по вертикали власти. В заключение публику обслуживает делегация московских артистов, привезенных вместе с girls-band: артисты выдают плоские анекдоты, поистрепавшиеся за долгие брежневские годы, и наперебой награждают Кадырова все более странными «медалями»; так, чеченский поэт, некий Умар Яричев, декламирует по-русски длинное стихотворение о Министерстве строительства (я смутно припоминаю строки типа «Ахмад-Хаджи – он в кабинете/ О новых стройках размышляет,/ Гехаева он назначает»); и, наконец, Духваха Абдурахманов читает верноподданническую оду «о человеке, который всегда был рядом с семьей Кадырова и чеченским народом, о Владимире Владимировиче Путине». «Слава Путину!» – скандирует он посреди громовых аплодисментов. Восседая в центре толпы, пока его кинообраз проецируется на широкий экран в глубине сцены, Рамзан хохочет, аплодирует, шутит с охранниками и возится с мобильником. Back in the USSR [5] …

1937

«Чечня – это что-то вроде 1937 или 1938 года», – заявляет мне в небольшом московском офисе Александр Черкасов, один из руководителей «Мемориала», крупнейшей российской правозащитной организации. «Там завершается обширная программа строительства, люди получают жилье, там парки, в которых играют дети, там спектакли, концерты, все выглядит нормально, а… по ночам исчезают люди». Это сравнение приходится часто слышать от российских правозащитников, и, как замечает Черкасов, оно не притянуто за уши, но основано на реальных фактах: количество убитых или пропавших без вести на каждые 10 000 жителей за последние 10 лет в Чечне, по мнению Черкасова, пропорционально превосходит количество жертв больших сталинских чисток. Но прежде всего это сравнение передает иллюзию нормальности и даже реальность нормальности для тех, кого не затронул террор. Я провел в Чечне две недели, в конце апреля – начале мая, и если бы я опубликовал этот репортаж сразу же, то акцент бы в нем делался на нормализацию, на ту Чечню, в которой – несмотря на громадные проблемы – дела идут в общем и целом лучше, чем прежде. Реконструкция обширна и реальна; что же касается террора, то ни один из моих друзей, ни один из членов различных неправительственных организаций, за исключением организаций «Мемориала», работающих непосредственно над случаями исчезновения людей, пыток и внесудебных расправ, как будто бы особенно им не интересовался; они смутно знали, что террор тлеет в горах, но не знали никого, кого он непосредственно касался, – колоссальная коррупция интересовала и затрагивала их больше. И говорить о нормализации было бы некоторым образом «правильно», так как проблема здесь связана не с фактами, а с перспективой, с точкой зрения. Я работал в Чечне во время двух войн, сначала – в 1996 году, а затем еще год и три месяца с начала второй войны, осенью 1999 года, и всегда поддерживал там тесные контакты: поэтому, как и сами чеченцы, я хорошо помню те годы, когда жизнь чеченца не стоила ни копейки, когда человек мог исчезнуть – его пытали, а потом убивали просто после встречи с пьяным солдатом на блокпосте; когда изнасилованных девушек затем убивали, как выбрасывают поломанную вещь; когда находили трупы молодых людей, захваченных во время больших зачисток – проводимых федералами операций, – связанных колючей проволокой и сожженных заживо; когда семьи в панике и отчаянии собирали несколько тысяч долларов, чтобы выкупить своих арестованных мужчин, прежде чем станет слишком поздно – даже когда было уже слишком поздно, семьи платили эти деньги для выкупа изуродованных трупов; когда дети росли в вонючих лагерях, почти не получая образования; когда их убивали или калечили бомба, мина или праздный снайпер; когда шахидки, «черные вдовы», которые совершали самоубийство, унося с собой нескольких русских, делали это не из-за религиозных верований, но из чистого отчаяния, так как у них в семье не оставалось ни одного мужчины и даже ребенка. Для большинства чеченцев, которые ничего из этого не забыли, очевидно, что «жить стало лучше». И многие среди них, даже те, у кого еще сохраняется сочувствие к борьбе за независимость, те, кто ненавидит русских и считает Кадыровых предателями, готовы до известной степени поверить Кадыровым за это «лучше». Один чеченский друг, которого я назову Ваха, который никогда не воевал, но всегда поддерживал независимую Ичкерию и ее первого президента Джохара Дудаева, очень ясно сказал мне в отдельной кабинке одного грозненского кафе за чаем и большим блюдом мантов: «Отец [Кадыров] – вот был настоящий человек. Когда Чечня очутилась в безнадежном тупике, он показал выход из него. До Кадырова всякий раз, когда ты проезжал через блокпост, возникало ощущение, что тебя могут убить ни за что. Он дал людям чувство того, что с этим покончено, что их больше не могут убить в любой момент». Сын, безусловно, в упоении от того, что может нажить капитал на этом ощущении; он может гордиться тем, что принес в Чечню мир и безопасность, тем, что запер федералов на их базах, тем, что взял под собственный контроль их камеры пыток, такие как печально известная ОРБ-2. Но и это он может: он единственный, кто сегодня применяет насилие и террор; единственные камеры пыток в Чечне сегодня – его; убийства может совершать только он, и никто больше. Но ведь Рамзан умеет выбирать своих жертв, в Чечне больше не убивают невинных, нет, убивают одних только «шайтанов» и тех, кто их поддерживает: в королевстве Рамзана на третьем году его царствования никто не погибает, если он того не заслужил, – так повелел патрон.

«Мемориал» был почти согласен с этой точкой зрения. В Москве в июне Александр Черкасов, который следит за событиями на Северном Кавказе с первой войны (1994–1996), описал мне «чеченизацию», термин, каким было названо решение, принятое Владимиром Путиным в 2002-м: установить сильную пророссийскую чеченскую власть, принципиально состоящую из бывших повстанцев, во главе с бывшим муфтием, сторонником независимости, Ахмад-Хаджи Кадыровым, как «передачу полномочий по нелегальному насилию от федеральных структур к местным». И Черкасов, как и его коллеги, был согласен с тем, что такая «чеченизация» влечет за собой реальные перемены. «Понятно, что насилие не менее жестокое, – добавил он, – но более избирательное». В Грозном за пластмассовым столиком в кухне своего офиса другой правозащитник, которого я здесь назову Муса, спокойно поведал мне «историю насилия». Я уже упомянул большие зачистки, крупные операции, проводившиеся федералами с 2000 года, длившиеся по нескольку дней и систематически завершавшиеся десятками убитых и пропавших без вести; вина большинства из них состояла в том, что они были молодыми мужчинами; заканчивались зачистки также изнасилованиями и грабежами. По мнению Мусы, зачистки продолжались приблизительно до конца 2002-го; с 2003-го, после того как федералам при помощи Кадырова-отца удалось наконец развить сеть сексотов, произошел постепенный переход к системе адресных зачисток, когда эскадроны смерти осуществляли нападения на конкретных лиц – иногда чтобы убить их на месте, а иногда с целью похищения. Количество убийств и исчезновений такого рода продолжало расти до середины 2004-го, когда в зачистках начали участвовать чеченские органы: тогда насилие пошло на спад. «И не только количество незаконных арестов и исчезновений снизилось, – уточняет Муса, – но еще и число оставшихся в живых возросло». Олег Орлов, председатель исполнительного бюро общества «Мемориал», произнес передо мной аналогичную речь в Москве: «В 2007 году, с реальным приходом Рамзана Кадырова к власти, количество пыток и похищений резко пошло вниз. Кадыров в первый год своей власти, – добавляет Орлов, – стал использовать правозащитную риторику!» «Мемориал» – единственная организация, которая ведет систематическую статистику исчезновений и убийств в Чечне. Даже если эта статистика по большей части учитывает малую долю фактической реальности: «Будем считать, что мы зафиксировали какую-то часть, ну, скажем, 30%», – говорит Орлов, статистические данные дают достаточно отчетливое представление об эволюции тенденций. В 2006-м, в последний год пребывания у власти Алу Алханова, промежуточного президента, назначенного Путиным в 2004 году после убийства в мае 2004-го Ахмад-Хаджи Кадырова, «Мемориал» зафиксировал 187 случаев похищений, из которых 11 закончились смертью, а 63 – исчезновением (другие жертвы либо были освобождены, большинство – после пыток, либо же предстали перед официальной системой правосудия для суда); в 2007 году «Мемориал» зарегистрировал 35 случаев похищений, с одним убитым и девятью пропавшими без вести. Во время моих дискуссий с Орловым и его коллегами в мае и июне они констатировали для 2009-го учащение таких случаев – причем за первые четыре месяца года количество исчезновений и убийств уже равняется их числу за весь 2008 год. Уже спустя несколько месяцев члены общества «Мемориал» вместе с их товарищами из организации Human Rights Watch объявили, что Рамзан насаждает практику коллективного наказания. Эту практику описала мне одна из главных сотрудниц бюро Human Rights Watch в Москве Таня Локшина, которая в своем мартовском докладе описала подробности наиболее заметного проявления коллективного наказания, поджоги домов семей молодых людей, которые «ушли в лес», т. е. вступили в ряды исламского вооруженного сопротивления. В августе 2008-го Кадыров перед своим парламентом заявил, что к этой практике добавлено сильнодействующее продолжение: его решение, как пояснил он в тот же вечер, выступая по телевидению, – наказывать семьи. Эта тема была подхвачена и «расширена» его приближенными: Муслим Хучиев, мэр Грозного, объявил семьям повстанцев в телевизионной речи: «В дальнейшем вы должны будете находить и возвращать родственников домой. В будущем, если ваши родственники совершат зло, оно коснется вас и других родственников, даже ваше потомство… Зло, которое творят ваши родственники, находящиеся в лесах, вернется к вам в ваши дома, именно каждый в скором времени ощутит это на собственной шкуре. Каждый, у кого родственники в лесах, ощутит ответственность, каждый!» Сеть рамзановской разведки такова, что для молодого человека невозможно «уйти в лес» без того, чтобы весть об этом не распространилась с достаточной быстротой – и за несколько дней давление на семью достигает результатов. Некоторым родителям удается убедить сыновей вернуться домой; там они иногда пропадают ни за грош, иногда же становятся предметом нравоучительной публичной или телевизионной речи – либо самого Рамзана, либо одного из его приближенных; но в конечном итоге общая тенденция вроде бы такова, что их оставляют в покое. И это не глупость: считая их не террористами, но скорее нашалившими мальчишками, Кадыров наверняка избежал многих рецидивов. Сами же боевики не могут «выйти из леса» иначе, нежели разоблачив прозвища или фальшивые имена некоторых из своих собратьев по оружию; как бы там ни было, трудно сказать, обязывают ли их еще пытать других пленных повстанцев – эта практика была широко распространена несколько лет назад и подтверждена свидетельством Умара Исраилова, бывшего боевика, силой принужденного к союзу с Рамзаном и впоследствии бежавшего в Австрию, где его и убили среди бела дня в январе этого года. Что же касается наконец тех, кто упорно сопротивляется и отказывается сдаваться, то от этого страдают их семьи. Локшина рассказала мне историю об одном довольно пожилом человеке, два племянника которого стали весьма известными боевиками-исламистами (оба его сына были убиты на войне). «Он имел несчастье оставаться их ближайшим живым родственником. Несколько лет кадыровцы заставляли его убедить племянников сдаться. Он сам пытался это сделать – в таком отчаянии он пребывал, его жену побили, – и наконец ему удалось отыскать племянников в лесу и поговорить с ними. И он умолял их либо выехать за границу, либо попросить о чем-то вроде амнистии. Но племянники не только не хотели выслушать его, но даже поколотили. В итоге кадыровцы как-то вечером пришли к нему, выгнали его на улицу вместе со старой женой и сожгли дом».

Размах террора, возможно, напоминает сталинский в процентах, но он далеко не таков, если рассмотреть голые цифры. Из 74 исчезновений или скорее незаконных арестов, зарегистрированных «Мемориалом» с января по июнь, 57 человек отпустили, даже после пыток. Четверых казнили, а 12 «пропали без вести», что означает, что их, несомненно, тоже убили. 16 за полгода – это далеко от цифр первых лет войны или даже от алхановского периода. Но имеет ли смысл делать такие сравнения? Кадыров регулярно обвиняет «Мемориал» за то, что он видит лишь негативную сторону вещей, отказываясь видеть позитивную – реконструкцию и развитие. Однако, с точки зрения «Мемориала», реконструкция и развитие не могут основываться на убийствах, пытках и терроре – как в Чечне, так и в России, где нынешний режим стал мастером в искусстве затыкания ртов подавляющему большинству населения, убивая людей или допуская возможность выборочных убийств при контроле всякого доступа к информации. Рамзан, как и его хозяин в Москве, знает: чтобы сохранять страх, достаточно нескольких случаев. В Чечне можно презирать Рамзана, можно сидеть дома и жаловаться на него друзьям, и риск будет ничтожным; но горе тем, кто отважится публично противостоять ему, кто станет его врагом. Или даже тем, кто, к несчастью, будет слишком хорошо знаком с одним из его врагов.

Мы редко отдаем себе отчет в том, до какой степени наши представления обусловливают наш опыт; в теории мы это знаем, но все время забываем об этом, и наш разум всегда хочет верить, что то, что мы видели, слышали и поняли, сочетается между собой для формирования нового и «объективного» представления. Когда Александр Черкасов заявил мне в июне: «Ад стал комфортабельным, но все-таки это ад» или же когда Олег Орлов утверждал в разговоре со мной: «В результате длительной войны, колоссального кровопролития, насилия там теперь строится тоталитарная, по сути дела, система», то я про себя подумал: «Да, возможно, но все-таки они чуть-чуть преувеличивают, прошло так много времени после их поездок туда, у них нет чувства перспективы». Каждый, разумеется, может запутаться в собственных представлениях, это я хорошо знал; моя ошибка состояла в том, что я считал, будто мои представления ближе к реальности, нежели их представления. Но кто знает, что такое реальное? Реальное – это две пули в голову. И только те, с кем это произошло, видели в течение более или менее долгого мгновения, как это реальное обрушивается на них всей своей тяжестью, раз и навсегда раздавливая какие бы то ни было представления. Утром 15 июля, спустя неделю с небольшим после того, как я завершил первый вариант этого репортажа, я получил несколько писем по электронной почте, в которых сообщалось, что Наталья Эстемирова, одна из основных активисток «Мемориала» в Грозном – у нее были наиболее надежные контакты, она давала больше всего информации, – похищена несколько часов назад; ее коллеги, беспокоившиеся по поводу того, что она не приходит на встречи, зашли к ней домой и расспросили соседей, присутствовавших при сцене похищения, а те сообщили, что Эстемирову «рядом с ее домом силой втолкнули в белую машину ВАЗ-2107 и потом она кричала, что ее похитили». Я не был знаком с Натальей Эстемировой, я никогда не пересекался с ней на различных международных конференциях, в которых она регулярно принимала участие; в Грозном я тоже ее не видел – даже не знаю почему: может быть, ее там не было или, может быть, меня как раз обуяла лень – ведь я видел столько ее коллег и сказал себе, что она не сообщит мне ничего большего, чем они; ничего такого, чего я не знал бы. Ведь все-таки я читал ее сообщения и проявлял беспокойство, хотя и не чрезмерное – ведь, в конце концов, «пропавшие без вести» именно в эти дни все время вновь давали о себе знать; это я «знал» совершенно так же, как «знал», что такой всемирно известной правозащитнице, как Эстемирова, которая получает премии и имеет немалую международную славу, угрожают, но убить ее нельзя, так как это повлекло бы за собой слишком много проблем (точно так же все говорили про Анну Политковскую, ее большую подругу, которую Эстемирова с самого начала посвящала в тонкости чеченских дел; то же самое говорила про себя и Анна, и, должно быть, Наталья Эстемирова тоже – в дни, когда она воистину ощущала страх кожей, – стремясь придать себе смелости). К тому же то же самое думали сотрудники «Мемориала» в Чечне, я обсуждал вопрос риска с Шахманом Акбулатовым, шефом Натальи: он полагал, что дела идут более или менее неплохо, он говорил, что Кадыров время от времени на них орет и тогда следует некоторое время быть тише воды ниже травы, но дальше это не заходит, во всяком случае, он на это надеялся. И все-таки я никому не позвонил, у меня были другие дела, а вечером я узнал, что ее труп с несколькими пулями в голове и в теле нашли в лесу на ингушской границе [6] . Должно быть, Наталья чувствовала себя невообразимо одинокой в те долгие минуты, которые она, связанная, провела в белой машине ВАЗ-2107, у ног мужчин, собравшихся ее убивать; должно быть, она продолжала надеяться, сколь было возможно, что самого страшного не будет, но когда ее вытащили из автомобиля – в гараже или в лесу, – когда ей прикладом сломали нос, а руки связали так, что нарушилось кровообращение [7] , настал момент, когда она все поняла – ведь, в конце концов, она так долго занималась именно такими делами, и вот теперь настал ее черед, как раз потому, что она занималась тем, чем не должна была заниматься; потому, что даже если ты совершенно не обязан во всеуслышание петь хвалу Рамзану Кадырову, ему все-таки надо позволять убивать и в свое удовольствие пытать тех, кого надо убивать и мучить; итак, в его дела вмешиваться не следовало, а если ты вмешивался, ты сам становился его врагом, еще одним из тех, кого следовало стереть в порошок, – и тем хуже для детей и друзей, оставшихся в живых: им тоже остается разве что заткнуться, а то с ними сделают то же самое: и вот об этом она, должно быть, думала – о пятнадцатилетней дочери, которая так долго очень боялась за нее, а она делала все, чтобы успокоить дочь, все время понимая, что у дочери есть причина бояться; и вот теперь она останется одна. Никто не узнает, какие мысли могли проноситься в эти моменты у нее в голове; никто не узнает, говорила ли она с людьми, пришедшими ее убивать, пыталась ли она увещевать их, когда они ее били; она прекрасно знала, что это были за люди, это были люди, которых ничто не страшит и которым ничего не жаль, для которых бездна человеческого горя – ровным счетом ничего; но если я что-нибудь и представляю себе, так это то, что в эти последние мгновения она очень много думала о дочери и что у нее, должно быть, разрывалось сердце от того, что она вот так покидает дочь; а потом она погибла, ужасно и жестоко, и ее тело выбросили в лес, словно старый продырявленный мешок, «чтобы другим неповадно было».

Ретроспективно я говорил себе, что надо посмотреть, что произойдет на новом этапе; что «правила игры» вот-вот изменятся. Предзнаменования были вполне ясны. 4 июля по чеченскому телевидению показали передачу с Адамом Делимхановым, чеченским депутатом в федеральной Думе и прежде всего двоюродным братом и правой рукой Кадырова, даже его личным киллером; так вот Делимханов в военной форме и среди людей с оружием непосредственно угрожал чеченским и ингушским активистам: «Есть некоторые люди, – объявил он по-чеченски, – которые называют себя правозащитниками, которые помогают этим шайтанам, преступникам-боевикам, которые работают на них и проводят их дела, их политику… Но я знаю [о чем говорят] простые жители. Они говорят, что заявления этих людей… то, что они говорят и делают, их преступления – не меньше, чем тех боевиков, которые находятся в лесу… Даст Бог, всех, кто помогает злу, мы призовем к ответственности. Каждый из них… должен знать, что за свои слова им придется отвечать». Спустя три дня после этой передачи Ризвана Албекова, который, возможно, был повстанцем, а возможно, и нет, публично казнили люди в масках перед группой молодежи в его деревне Ахкинчу-Борзой, вместе с сыном – как-то слишком уж быстро… И как раз Эстемирова расследовала этот случай и предала его огласке – информация была опубликована на сайте «Мемориала», который читают немногие, но все равно это не понравилось, очень и очень не понравилось. «Кадыров был в ярости», – недавно рассказывал мне по телефону Александр Черкасов. Кадыров поведал о своем гневе Нурди Нухаджиеву, ответственному за права человека в Чечне, который впоследствии, согласно газете «Газета», «вызвал шефа бюро “Мемориала” в Грозном, чтобы пожаловаться на Эстемирову, которая не видит-де позитивной эволюции и настаивает на том, чтобы выносили сор из избы». «Мемориал» утверждает, что Нухаджиев сказал тогда Шахману Акбулатову, что он публично и строго покритикует «Мемориал», чтобы чуть-чуть защитить Эстемирову, пока уляжется гнев босса. Нухаджиев наотрез отрицает это версию; и, даже если она верна, это мало что изменило бы. «Очевидно, что Кадыров говорил не только с Нухаджиевым», – добавляет Черкасов. Нухаджиева я встречал во время моего пребывания в Грозном: он очень активен и энергичен, когда речь идет об изобличении злоупотреблений, совершенных силами федералов и даже братьями Ямадаевыми – влиятельное чеченское семейство, сотрудничающее с русскими; ссора братьев с Кадыровым привела к убийству двух из них и к роспуску батальона военной разведки, который они контролировали, – но Нухаджиеву нечего сказать, когда речь идет о злоупотреблениях кадыровцев и о женщинах – я расскажу об этом в дальнейшем; он совершенно согласен со своим хозяином насчет тех женщин, которые, подобно Эстемировой, «выносят сор из избы» и, кроме того, отказываются носить платок. В прошлом году Эстемировой разрешили критиковать по российскому телевидению кадыровские предписания, заставляющие носить платок; она заявила, что, даже если бы она его надела из уважения, приехав в гости в деревенские семьи, она отказалась бы носить его в местах работы, в прокуратуре или в министерствах, а «правительство не должно вмешиваться в частную жизнь граждан». Несколько дней спустя [8] ее пригласил к себе Рамзан [9] , который оскорблял ее и угрожал ей [10] ; он бросил ей, что непокрытые волосы возбуждают его и получается, что она хочет его возбудить, а если да, то она не женщина, а шлюха; затем он сказал ей (как передает «Мемориал»): «Да, у меня руки по локоть в крови. И я не стыжусь этого. Я убивал и продолжаю убивать плохих людей. Мы боремся с врагами Республики». Очевидно, он имел в виду Наталью Эстемирову. Олег Орлов, с которым я немного знаком, – не тот человек, который может потерять хладнокровие или чувство меры, и поэтому, когда я прочел то, что он написал в вечер убийства, я представил себе всю ярость и горечь, а также безмерное чувство вины, охватившие его: «Я знаю, я уверен в том, кто виновен в убийстве Наташи Эстемировой. Мы все этого человека знаем. Зовут его Рамзан Кадыров, это президент Чеченской Республики. Рамзан уже угрожал Наталье, оскорблял, считал ее своим личным врагом. Мы не знаем, отдал ли он приказ сам или это сделали его ближайшие соратники, чтобы угодить начальству. А президента Медведева, видимо, устраивает убийца в качестве руководителя одного из субъектов РФ» [11] . Орлов ощущает себя виновным в этой смерти, он говорит об этом в дальнейшем в своем заявлении, но он также знает, кто несет ответственность за нее, и он утверждает это и в конце концов открыто и во весь голос заявляет, что Рамзан может быть кем угодно, но прежде всего это убийца [12] .

Убийство Натальи Эстемировой как будто бы послужило ускорителем для раскручивания новой очень опасной спирали. Когда Рамзана Кадырова 8 августа интервьюировали сотрудники «Радио Свобода», он, не колеблясь, оскорбил Эстемирову, сказав, что «у нее чести, достоинства, совести не было никогда…», а затем добавил то, что говорил и по поводу убийства Политковской: «Зачем Кадырову убивать женщину, которая никому не нужна?» Тем не менее ответ на этот риторический вопрос прост: без таких информаторов, как она, способных вывести на чистую воду конкретные факты злоупотреблений режима, иностранная пресса или даже редкая независимая московская пресса остается без средств поисков малейшей достоверной информации о Чечне. Кадыров также начал судебный процесс против Орлова, обвинив его в клевете; даже если этот последний как ни в чем не бывало воспользовался случаем, чтобы, подобрав свидетелей, попытаться объявить «процесс Кадырова», конечно же, правозащитник мог только проиграть его (хотя судья – вероятно, по приказу и, может быть, в качестве жеста в сторону западных наблюдателей – в конечном итоге снизил затребованную Рамзаном за моральный ущерб сумму в 300 000 долларов до нескольких тысяч). Орлов рассчитывает подать кассационную жалобу и при необходимости довести дело до Страсбургского суда. Но его чеченским сотрудникам теперь открыто угрожают: за Ахмедом Гисаевым, другим сотрудником «Мемориала», который пытался продолжить некоторые расследования Эстемировой – например, расследование публичной казни Ризвана Албекова, а также еще одного случая пытки, изувечения и исчезновения в Ачхой-Мартане, несколько дней следили, а затем вечером 13 июля остановили вместе с женой для проверки документов: «Твоих товарищей убили, так? – бросил ему один из троих неизвестных. – Ты знаешь, за что их убили?» «Мемориал» вывез из Чечни Гисаева, а также Шахмана Акбулатова и всю его семью, однако другие сотрудники «Мемориала» отказались уезжать – несмотря на решение дирекции закрыть свои бюро на Кавказе, по меньшей мере на несколько месяцев. «Они под ударом и хотят принять открытый бой, – сказала мне одна русская знакомая, которая их хорошо знает. – Это задача “легкой бригады”. Они в таком гневе и настолько ощущают себя виновными в убийстве Натальи, что рвут на себе рубашку и говорят: “Ну, стреляй, это наконец позволит нам ответить на свой лад”. Даже Орлова я никогда таким не видела». 10 августа незадолго до инцидента с Гисаевым, в свою очередь, были убиты двое чеченских сотрудников гуманитарных организаций: Зарема Садулаева, директор небольшой неправительственной организации, занимающейся главным образом изготовлением протезов и реабилитацией молодых инвалидов, и ее муж, Алик Джабраилов – и убили их, несомненно, силы безопасности Кадырова. Открыто представившиеся милиционеры пришли за Аликом в офис неправительственной организации в конце утра; Зарема, которая была на четвертом или пятом месяце беременности, беспокоилась за мужа, хотя милиционеры оформили этот арест как акцию рутинного контроля, и настояла на том, чтобы ей разрешили следовать за ним. Спустя несколько мгновений один из милиционеров вернулся в офис Заремы, чтобы забрать мобильники и ключи от автомобиля этой четы, сел в машину и уехал. На следующее утро в окрестностях города в багажнике этой машины нашли два трупа – супругов застрелили; перед этим Алика долго пытали, а пальцы у Заремы были сведены судорогой, в спине остался глубокий след ножа. Эти убийства определенно еще больше, чем убийство Эстемировой, испугали небольшое сообщество сотрудников гуманитарных организаций и правозащитников Чечни: все точно знали, за что убили Эстемирову; она противостояла Рамзану, и система, в которой он является непререкаемым лидером, в конце концов избавилась от нее или по крайней мере дала зеленый свет одному из своих агентов, которому непосредственно угрожало одно из ее расследований. Но ничего такого не было в случае с Садулаевой и Джабраиловым; даже если Зарема, которую все жители Чечни знали под именем Раяны, была одним из организаторов молчаливого марша женщин, которые попытались пройти через весь Грозный, протестуя против убийства Эстемировой – хотя и не доходя до Большой мечети, – она никогда не вмешивалась ни в политику, ни в «опасные» темы; она и ее муж помогали молодежи и детям – и все, и никто не мог понять, за что их так жестоко убили. Согласно Черкасову, речь могла идти о «рутинном оперативном расследовании», о совершенно будничной операции: накануне их ареста в горном Веденском районе один боевик, как говорят, «вышел из леса» и в качестве цены за свой выкуп назвал два имени; одного немедленно арестовали, другой же скрылся под выдуманным именем, по адресу, которого кадыровцы не знали; а вот Алик Джабраилов знал этот адрес, и потому-то его арестовали. Он долго отказывался дать информацию, слишком долго, а в конце его замучили до такой степени, что его невозможно было отправить домой или даже в больницу, как это часто делают; и тогда его убили, как опорожняют помойное ведро, и жену вместе с ним, возможно, потому, что она слишком много знала. Вот и все.

«Самый великий строитель в мире»

Во время моей поездки, случившейся за несколько месяцев до этих событий, подобные вещи казались невозможными. В наши дни поехать в Чечню несложно. С самого начала российские власти, фигурально говоря, развернули передо мной красный ковер: выдача виз и пресс-аккредитации проходили без единого вопроса и без всяких рекомендаций, поскольку власти были явно довольны, что весьма известный европейский писатель сам едет в Чечню, чтобы констатировать большие успехи, которые там достигнуты. По случайности я прибыл в Москву в день, когда Россия официально объявила об окончании контртеррористической операции в Чечне, об отмене особого режима КТО [13] , действовавшего с октября 1999 года; но даже если некоторые ограничения и оставались, мы с Томасом Дворжаком располагали специальным разрешением для журналистов от Министерства внутренних дел, выданным нам без всяких проблем. В Москве в бюро путешествий, расположенном буквально в стенном шкафу без окон на четвертом этаже какого-то жалкого здания, я купил два билета до Грозного; затем мы сели в самолет в аэропорту «Внуково» и полетели, словно в любой другой район страны. Единственным документом, который потребовался от меня при вылете, был штамп о московской регистрации, а по прибытии в Грозный пассажиры выходили из аэропорта пешком, без малейшего контроля. Надо было внимательно смотреть, чтобы заметить пистолеты под куртками некоторых людей, сопровождавших багаж, который выгружали из грузовика прямо на землю; если бы не это и не большие, украшавшие фасад аэропорта плакаты с российским президентом Дмитрием Медведевым и покойным Ахмад-Хаджи, то можно было бы подумать, что мы находимся где-нибудь еще. Огромная груда разбитых пассажирских самолетов, заполнившая всю взлетно-посадочную полосу в 1996-м, единственный раз, когда мне довелось воспользоваться этим аэропортом, исчезла, как и траншеи, артиллерия, опоясывавшая аэропорт колючая проволока; лишь чистенький военный лагерь к северу от взлетно-посадочной полосы и военный Ми-8, пролетевший сразу после вылета какого-то московского самолета, напомнили, где мы находимся. Тамир, молодой пресс-атташе, получивший задачу принять нас, предложил нам устроиться в лучшем в городе отеле при аэропорте; когда же я сказал ему, что предпочел бы другой отель, в центре, и прежде всего частный, он состроил недовольную гримасу (должно быть, счел его слишком жалким), но проводил нас туда без всяких возражений. «I’m available 24/7», – бросил он нам на превосходном английском языке, пока мы выбирали себе комнаты, «Ко мне можно обращаться 24 часа в сутки, 7 дней в неделю», – но за две следующие недели я видел его считанные разы, когда обращался к нему с целью о чем-нибудь спросить. После того что рассказали мне друзья-журналисты, хорошо знавшие Чечню, я ожидал гораздо большего надзора и даже контроля. Последний раз я посетил Чечню в январе 2001 года, и тогда всякое перемещение требовало разрешения с указанием, по какой дороге я поеду, и с упоминанием гуманитарной организации, на которую работаю; это был один из очень редких случаев, когда я отказался от охраны, чтобы ездить по Чечне; теперь же я мог целыми днями прогуливаться по Грозному в одиночестве, пока Томас тоже гулял или ездил в такси, фотографировал город и его обитателей – гулял, засунув руки в карманы, и, казалось, мы в полной безопасности. Надо привыкнуть к этому ощущению внешней нормальности: в первый вечер, когда я гасил свет, чтобы лечь спать, в сплошной черноте меня стремительно охватило скрытое и глухое ощущение тревоги. Я никогда не спал в этом городе в доме без охраны, без бронированной двери и железных шлагбаумов – а теперь от внешнего мира меня отделяла всего лишь ненадежная деревянная дверь. Внезапно я ощутил себя чрезвычайно уязвимым. Но это быстро прошло.

После того как мы устроились в отель, Тамир повел нас выпить кофе-эспрессо и отведать пирожные в «Шоколадницу», нечто вроде московского варианта кофейни «Старбакс»; чеченский филиал «Шоколадницы» находится на главном проспекте Грозного, недавно переименованном в проспект Путина. Это место показалось мне совершенно неподходящим к окружающей обстановке: эспрессо стоил столько же, сколько московский, на прекрасно освещенной витрине обнаруживалось большое разнообразие тарталеток, блинчики с красными фруктами и тирамису, и нас обслуживала красивая молодая женщина в облегающем и изящном длинном желтом платье – под широким плоским экраном, где демонстрировался голливудский фильм без звука. Тамир объяснил нам, что он работает не на кадыровскую пресс-службу, а на Адама Делимханова. Делимханов спустя три или четыре дня после нашего приезда был объявлен в розыск Интерполом по запросу властей Дубая – в рамках расследования происшедшего в марте убийства Сулима Ямадаева, последнего серьезного соперника Кадырова, и эта тема веселила Тамира: «Вот идиотизм, – сказал он несколько дней спустя, когда начала распространяться новость об объявлении Интерпола. – Адам с Рамзаном хохочут. Никогда Россия его не выдаст». Но в первый день вместо разговоров о политике мы предпочли попросить Тамира показать нам город. Уже в самолете, пролетая над длинным Старопромысловским шоссе к северу от Грозного, я догадывался о размахе реконструкции: все здания вдоль шоссе казались новехонькими, их зеленые крыши и желто-канареечные фасады вносили оживление в мрачный окрестный пейзаж; даже здесь, на периферии города, надо долго смотреть и знать, чего ищешь, чтобы заметить шрамы старых траншей или позиции бронетранспортеров на гребнях холмов. В центре все – с иголочки новое, абсолютно все: полностью отреставрированы не только здания XIX века, окаймляющие проспект Путина, но и тротуары, мостовые, бордюр зеленых газонов с автоматическим поливом; небольшие деревца с гирляндами красных и синих огоньков посажены на земляную насыпь между двумя полосами движения; рекламные щиты, светофоры для водителей и пешеходов, отсчитывающие секунды, которые остались до перехода. В ЦУМе, большом центральном магазине с бутиками DVD, с электронной аппаратурой и шмотками по последней моде, пластмассовый манекен с полосатой сине-белой сумкой через плечо, одет в майку, на которой написан лозунг по-английски: «Who the fuck is Bush? Ramzan is the best prezident! [14] » Чуть дальше, в глубине проспекта, обращенная к бронзовому памятнику Кадырову-отцу – совсем недавно с большой помпой демонтированному, очевидно, чтобы парировать выдвигаемые исламистами упреки в идолопоклонстве – высится в окружении фонтанов и газонов выстроенная с фараоновским размахом Большая грозненская мечеть, копия стамбульской Синей мечети, вся мраморная и с украшениями, изготовленными вручную целой армией турецких ремесленников; чуть ниже всеми своими огнями сверкают позолоченные луковицы православного собора, реконструированного Рамзаном в духе подлинного экуменизма – несмотря на то, что редкое русское гражданское население, упорно желающее жить в Чечне, продолжает преследовать и убивать. А на другой стороне, на возвышении от проспекта, снова высятся полностью отреставрированные, безобразные статуи трех революционеров: один из них – грузин, другой – ингуш, а третий – чеченец. Местные жители называют их «тремя дураками» – рядом с большой террасой кафе, куда я регулярно ходил для встреч, и с памятником, посвященным «журналистам, павшим за свободу слова», с надписями по-русски и по-чеченски (хотя сооружение этого памятника властями можно считать – как минимум – циничным, площадка перед ним все-таки послужила 16 июля местом сбора для траурной манифестации в честь Натальи Эстемировой). Наш день закончился в ресторане «Японский двор», куда молодежь приходит пить кофе, сидя в черных кожаных креслах фирмы ИКЕА, и где чеченские повара, учившиеся в прошлом году у японцев, готовят довольно-таки приличные суши и сашими, хотя рыбу иногда подают к столу еще замороженной. Пока Томас фотографировал суши, я думал о любопытном ощущении, возникшем у меня, когда Тамир водил нас по городу, городу призрачной реальности, наслоившейся на другую; по прекрасному новому городу, накладывающемуся на следы старого города, разрушенного, разграбленного и опустошенного, хотя совсем устранить этот город не удалось; каждый город казался сновидением другого. Когда-то я жил в этом городе месяцами и хорошо знал его основные ориентиры и кварталы, однако теперь мой внутренний компас был полностью дезориентирован, я узнавал направления проспектов, редко узнавая того, что на них было, а здания определял скорее по расположению, чем по внешнему виду: так, я прекрасно знал, что в определенном месте должна находиться больница № 9, но, когда она предстала предо мной воочию, я не узнавал ничего, совершенно ничего. Конечно, город был восстановлен не «один к одному», и на местах на круглой площади Минутка, где стояли девятиэтажные здания, взорванные федералами в марте 2000 года из страха перед снайперами, теперь зияли пустыри; но там уже начинают вырисовываться контуры новых построек, зданий, в которых будет 20 и 25 этажей; а немного дальше, у реки, там, где виднелись руины самого высокого грозненского небоскреба, 16-этажной башни, Кадыров дал поручение чеченским и турецким инвесторам возвести 45-этажное здание, и котлован для его фундамента уже вырыт. В том, что называется частным сектором, в жилых кварталах домов, прячущихся за большими воротами или вздымающихся за кирпичными стенами, еще видны поврежденные дома, крыши всегда покрыты пластиком, а окна забиты досками, но даже это вскоре исчезнет: Рамзан, как объяснил мне один предприниматель, владеющий несколькими домами в этом квартале, издал указ, обязывающий отремонтировать все частные дома города за счет владельцев, с момента вступления указа в силу до конца года – иначе их снесут. «Следов войны не должно оставаться», – сказал мне он, процитировав Кадырова, и, действительно, нужно проехать несколько километров от центра к западу, в сторону громадных нефтеперегонных заводов, которые были разрушены, чтобы увидеть бескрайние и зловещие руины, из каких состоял город восемь лет назад. Можно даже почти без преувеличения сказать, что Париж на первый взгляд хранит больше следов Второй мировой войны – на известняковых стенах своих министерств или музеев, – чем Грозный – следы двух своих военных конфликтов. Все это зачастую выглядит весьма безобразно: фасады зданий прикрыты желтым листовым железом, чтобы замаскировать дыры, и мне трудно описать архитектурный стиль новых престижных построек, может быть, это стиль «исламского аэропорта», но он функционален, и в таких домах живет и работает много людей. Алу Алханов, предшественник Кадырова, за три года правления успел только кое-что оштукатурить и перекрасить; Кадыров же за такой же период полностью перестроил этот 400-тысячный город, обновив улицы, канализацию, систему водостока, электричество и газ. Он построил новый город из ничего. Так я и не понял, куда делись развалины.

Сын Отца

«Рамзан – он один прав, – риторически сказал мне чеченский правозащитник Муса. – Он – хозяин, он – барин, а все остальные должны исполнять его волю». Как и большинство, поначалу я намеревался написать портрет Рамзана Кадырова – с его необузданностью и бескультурьем, с его цинизмом и экстравагантными поступками, с его бесчисленными роскошными автомобилями, с его скаковыми лошадьми и десятью женами, с его частным зоопарком и аквапарком, с его страстью к бильярду и боксу, с его залами для накачки мускулатуры, которые служат также пыточными камерами; описать своего рода эйфорический пузырь успеха, в котором живут он и его окружение, ездя по республике, которую они как будто бы скорее воображают, нежели видят. К счастью, я даже не смог с ним встретиться – по малопонятным причинам, если таковые вообще были. В марте русские написали мне, что в принципе мой репортаж в Грозном был одобрен; но, когда я находился в Москве и улаживал последние детали, новый пресс-атташе Кадырова, Альви Каримов, объявил Дмитрию Пескову, пресс-секретарю Путина, что у его шефа нет ни минуты на то, чтобы принять меня. «Чеченцы не в духе», – объяснил мне один русский чиновник, и это настроение можно приписать как трениям между Кадыровым и федералами после отмены КТО, так и злой воле Каримова, который, казалось, из принципа выбросил в корзину все досье, которые вел его предшественник. Оснащенный разрешениями и благословением бюро Пескова, я решил, что дела можно уладить на месте; это оказалось иллюзиями. В День строителя Каримов принял меня перед театром, перед самым началом церемоний, открыто продемонстрировав недовольство тем, что я не соблюдаю его указания: «Ведь говорил же я, что у президента нет времени, чтобы уделить его вам», – заявил он мне в присутствии нескольких коллег. Один мой друг, который был знаком с Каримовым с 1990-х, описал этого бывшего журналиста Интерфакса, чопорного, с желтоватым цветом лица и небольшими чиновничьими усиками, как стопроцентного совка , анахроничного и закоснелого в советском прошлом, и, наверное, кагэбэшника; а один чеченский журналист – немного позже – рассказывал мне о Каримове: «Он служил всем подряд: Дудаеву, Завгаеву, Масхадову, а теперь служит вот этим. При Завгаеве он обвинял нас в поддержке боевиков, при Масхадове он стал ультрапатриотом и разоблачал нас как агентов ФСБ, а теперь мы стали сообщниками террористов». «Вы тут долго намереваетесь оставаться?» – спросил меня Каримов, скрестив руки за спиной. «Не знаю, может быть, две недели». – «Две недели! А вам не надоест? Здесь нет казино, нет ночных клубов. Делать нечего». В этом он был не прав. В конечном счете невозможность увидеть Рамзана открыла передо мной массу других перспектив: вместо того чтобы говорить о его бредовой личности, иногда граничащей с психозом, можно сконцентрироваться на его власти, на природе его власти, а это куда интереснее.

Если Кадыров и диктатор, всемогущий в своем маленьком королевстве, то он диктатор не самостоятельный – как сказали бы русские – и черпает силу не в себе самом. Рамзан – протеже Путина, и его власть основана прежде всего на личной протекции теперешнего премьер-министра, а это лучшая крыша – русский эвфемизм для слова «протекция» – в стране, полностью структурированной крышеванием. «Не секрет, что у Рамзана весьма особые отношения с Путиным, – комментирует Дмитрий Песков в своем обширном бюро на шестом этаже Белого дома, где работает Путин после того, как он передал Кремль Дмитрию Медведеву. – Он пользуется особым уважением Путина и сам уважает Путина». Эти отношения, разумеется, восходят к тем, которые Путин установил с Ахмад-Хаджи в 2000 году, когда он сделал из него своего чеченского союзника. «Путин, – продолжает Песков, – посчитал, что Ахмад Кадыров обладает очень богатым внутренним миром и непоколебимо смотрит на возможное для Чечни будущее». Для Путина выбор «чеченизации» против оппозиции военных стал равносильным избранию «концепции Барятинского» против «стратегии Ермолова», – объяснил мне в Москве Александр Гольц, российский журналист, специализирующийся по военным вопросам; князю Барятинскому, назначенному командующим войсками на Кавказе в 1856-м, удалось убедить царя – после долгих лет провалов, – что с тактикой выжженной земли, которую применял его знаменитый предшественник генерал Ермолов, необходимо покончить и поискать достаточно мощные замены, которые могли бы дать возможность контроля над непримиримыми. «Проект Кадыров» как будто бы вполне соответствовал этой концепции, достигшей, с точки зрения русских, определенного успеха уже с самого начала. Однако 9 мая 2004 года во время торжеств в честь Дня Победы, проходивших на новом грозненском стадионе, Кадыров погиб от бомбы, спрятанной под трибуной, где он сидел. Как только Путин услышал эту новость, он пригласил в Кремль находившегося в тот день в Москве Рамзана: знаменитая фотография их встречи, где Путин, плохо скрывая гримасу скуки, смотрит на взволнованного Рамзана, который вот-вот заплачет и одет пока еще в спортивную куртку и джинсы, сразу же стала восприниматься как образ церемонии посвящения во власть. Но Рамзану, которому тогда было 28 лет, стать законным чеченским президентом мешала чрезмерная молодость, и, может быть, и Путин пока не был в нем уверен, может быть, он хотел некоторое время понаблюдать за своим протеже; поэтому Рамзана назначили вице-премьером, чтобы он набрался опыта, а президентскую должность Путин отдал верному союзнику Кадырова-отца, карьерному милиционеру Алу Алханову. Казалось очевидным, что Алханов принял этот пост, полностью осознавая причину – чтобы «не пустовало кресло»; но у власти своя логика, и уже в конце 2005 года Алханов вступил в открытый конфликт с Кадыровым-сыном. Даже при безоговорочной поддержке Путина не было неизбежным, что Рамзан выйдет из этого конфликта победителем. Несколько источников – московских и прочих – подтвердили мне, что летом 2006-го Алханов созвал в Урус-Мартане тайное собрание главных пророссийски настроенных боевых командиров, и всех их объединяла ненависть к Рамзану: в нем участвовали Сулим Ямадаев и Саид-Магомед Какиев, каждый из которых возглавлял соответствующий батальон ГРУ, и Мовлади Байсаров, преступник, ставший руководителем особого подразделения ФСБ. Эти трое – рассказал мне один журналист, пристально следивший за этим делом, – подбивали Алханова на то, чтобы ввести чрезвычайное положение: тогда они могли бы поставить себе задачей устранить Рамзана и нейтрализовать некоторые лично ему преданные подразделения, насчитывавшие максимум 200–300 человек. Подробности происшедшего не ясны, но Рамзану так или иначе удалось переломить ситуацию. Осенью он успешно изгнал из Чечни Байсарова, который нашел убежище в Москве, но ФСБ его быстро сдала; Кадыров отправил за ним отряд чеченских милиционеров во главе с Адамом Делимхановым, который расправился с Байсаровым на Ленинском проспекте, в самом центре города, когда тот «сопротивлялся аресту», будучи вооружен то ли двумя пистолетами и гранатой, то ли двумя гранатами и пистолетом – не ясно. С Алханова сошла спесь, и он бросил своих союзников, оставив их изолированными и уязвимыми; в феврале 2007 года он отправился в отставку и, в свою очередь, тоже нашел убежище в Москве, где ему предложили должность замминистра юстиции, и в это же время неизвестный убил шефа его личной охраны; вот тогда Путин и назначил только что отметившего 30-летие Кадырова на место Алханова. Рамзану понадобилось еще некоторое время, чтобы избавиться от последних соперников: Какиеву, назначенному командиром вооруженных сил республики в конце 2007 года, довелось увидеть свой батальон расформированным осенью 2008 года, расформировали батальон и Сулима Ямадаева; этот последний после совершенного в конце сентября 2008-го в самом центре Москвы, в нескольких сотнях метров от места работы Путина, убийства его старшего брата Руслана скрывался в Дубае, чтобы попытаться там ускользнуть от своей судьбы – но напрасно; даже там Делимханов и служащие ему киллеры, сразу же пойманные местной полицией, в конечном итоге настигли Сулима. «Рамзан от этого в выигрыше, – комментирует журналист, рассказавший мне эту историю. – Теперь он ощущает свою неуязвимость. И он доказал Путину, на что способен».

Пять столпов

[15]

Рамзан в усилиях, направленных на сохранение и развитие власти, в своей политике и практике буквально следует линии, прочерченной его отцом. «Ну, у меня программы нет, программа еще при жизни моего отца была разработана, – заявил он в начале августа одному журналисту “Радио Свобода”. – Мы полностью выполняем все, что наметил наш первый президент, все его программы реализуем сегодня, доводим до логического конца». Эта «программа», разумеется, включает в себя безжалостное подавление исламских боевиков и оппозиционеров, но в ней есть и «позитивные» аспекты. Нельзя отрицать, что Кадыров располагает известной социальной легитимностью; даже если ее сильно преувеличивают власти, даже если нельзя сказать, до какой степени она выходит за пределы его тейпа [16] , и даже если ее невозможно измерить в политической системе, где неведомы выборы, опросы общественного мнения и свободная пресса – и в которой каждому явному оппозиционеру угрожают, где оппозиционеров пытают или убивают, – легитимность все-таки существует, и Кадыров делает все для ее укрепления. Его усилия сосредоточиваются по трем направлениям: реконструкция и экономическое развитие, объединение или возвращение прежних боевиков, а также поощрение такого ислама, который объявляется «традиционным». Его власть, можно сказать, зиждется на пяти столпах. Поддержка Путина остается главным столпом, на котором держится все здание; в день, когда Путин по той или иной причине перестанет поддерживать Рамзана, тот стремительно исчезнет. Террор, реконструкция, кооптация и ислам образуют угловые столпы. Они выглядят крепкими, и Рамзан гордится и хвалится этим. Но каждый столп так или иначе подтачивается изнутри. Террор, разумеется, приводит лишь к возникновению новых врагов, выгоняя новые поколения «в лес». Что касается экономического развития, то оно погрязает в бездонном болоте коррупции; кооптация вынуждает многочисленных бывших сторонников независимости подавлять бывших братьев по оружию; а исламское возрождение в значительной части выражается в замаскированной войне против ценностей современной эпохи и прежде всего против статуса женщины.

Когда в Грозном обсуждаешь с людьми их проблемы – даже когда мне доводилось говорить с чеченцами из «Мемориала» до убийства Эстемировой, – первое, что их волнует, – не страх и не репрессии, а коррупция. Как-то вечером я заказал чай в мою комнату отеля, пригласив к себе одного из бывших руководителей борьбы за независимость, вероятно, одного из самых разумных людей, работавших на стороне Дудаева и Масхадова. Когда он вошел, то сразу же включил телевизор: я состроил недовольную мину, попросив его выключить телевизор, но затем внезапно догадался, что его поступок был, возможно, продиктован чисто практическими соображениями. Говорили мы в основном о независимой Ичкерии [17] и ее крахе; этот человек не слишком-то хотел распространяться насчет сегодняшнего положения дел, но вдруг изрек ужасную констатацию: «Мы стали просто-напросто одним из субъектов Российской Федерации. Ни больше ни меньше». Коррупция, разумеется, охватила всю Россию, как же Чечне ускользнуть от нее? Но некоторые говорят, что фактически она процветает здесь больше, чем в других местах. Откаты, взятки, которые в России требуются для заключения договора или выплаты необходимых сумм, охватывают в целом около 20% экономики; в Чечне, согласно сведениям моих информаторов, эта цифра может достигать 60%. «Коррупция существовала всегда, но никогда не достигала такого уровня», – утверждает правозащитник Муса. Для простых людей это сущий ад. «Все плохо, плохо, плохо», – бормочет Иса, мой чеченский друг. Мы сидим в кухне его дома и пьем пиво, которое он незаконно купил в каком-то магазинчике: Рамзан – во имя новой исламской морали – разрешает продажу спиртных напитков только с 8 до 10 часов утра. «Наихудшая трагедия – в том, что молодые люди знают только это. Они ходят в школу, родители платят. Они поступают в институт, родители платят. Они сдают экзамены, родители платят. Они поступают на работу, родители платят. И все это молодежь видит. Она знает только это, и жизнь для них сводится к этому. Но здесь вот так никогда не жили – об этом говорят все. Никогда. Мы живем, как азиаты», – горько заключает он. Сегодня в Грозном надо заплатить 1100 долларов, чтобы стать водителем маршрутки – эти такси власть полностью держит под контролем; от 1300 до 2000 долларов, чтобы устроиться на должность медсестры; 3000 долларов, чтобы устроиться пожарным, – эти суммы соответствуют трех– или четырехмесячной зарплате. Если удается удержаться на работе, то это вроде неплохо; но, как объясняет мне Иса, «министерства регулярно получают приказы сверху: “Примите на работу 15 человек”. И тогда надо уволить 15 человек, оплативших свое место, чтобы новые тоже оплатили свои. А то еще придут ребята из Центороя, им всем нужны рабочие места». Ведь правление Рамзана является в значительной степени клановым: как объяснила мне еще одна чеченская знакомая, которую я назову Айшат: «Достаточно сказать: “Я из Хоси-Юрта” [историческое название Центороя], и все». Ваха, которого я уже процитировал, уточняет: «Здесь Рамзан – хозяин. И если ты входишь в его команду, если там ты свой, то все хорошо. Но все они бенойцы. Если ты не беноец, ты должен быть готовым убить собственных отца с матерью, чтобы он посчитал себя своим». Бенойцы составляют, вероятно, крупнейший тейп в Чечне, и его исторический центр – группа селений в Курчалойском и Ножай-Юртовском районах, на юго-востоке республики, у дагестанской границы. Их внутренняя сплоченность никогда не была очень сильной, и Рамзан вроде бы ставит в привилегированное положение свой род, субклановое подразделение, объединенное семейными узами до третьего-четвертого поколений. «И он не любит ламро [горцев из долины Аргуна, на западе республики], – продолжает Ваха. – Он им не доверяет». Это не совсем верно: Хучиев, мэр Грозного, – харачоевец из Итум-Кале, а значит, стопроцентный ламро; и при его руководстве харачоевцы в Грозном живут столь же хорошо, как и бенойцы, – в чем можно легко убедиться, посетив 36 участок , периферийный квартал, где живет много ламро; этот квартал Хучиев велел полностью перестроить. А то, что Хучиев готов исполнять любое указание Кадырова, даже самое противозаконное, мы прекрасно видели на примере выступления по чеченскому телевидению о коллективной ответственности.

Функционеры, те, кого в России после Петра Великого называют чиновниками , разумеется, тоже должны вносить свою лепту. Раз в несколько месяцев все правительственные служащие, включая милиционеров, врачей и преподавателей, обязаны перечислять часть своей зарплаты в Фонд Ахмад-Хаджи Кадырова, в ФАК, как его здесь называют, в частный фонд, возглавляемый Аймани, весьма могущественной матерью Рамзана. И чем выше должность, тем больше за нее надо платить. Старый знакомый, смеясь, рассказывает мне об образовании нового антикоррупционного комитета; говорят, чтобы получить в нем должность, каждый член комитета должен внести от 600 000 до 1000 000 долларов: «И тогда потом, чтобы бороться с коррупцией…» Разумеется, в республике невозможно заниматься мало-мальски серьезной экономической деятельностью, минуя Рамзана. Если какой-нибудь бизнес идет более или менее неплохо или если его владелец нуждается в солидной протекции, Рамзан ее ему предоставляет и облагает его налогами; если же бизнес идет очень хорошо, Рамзан его забирает. Ваха рассказывает мне историю одного из своих двоюродных братьев, солидного московского предпринимателя, который пожелал выкупить старые дачи, летние деревенские домики, раньше принадлежавшие какой-то местной организации Коммунистической партии, чтобы превратить их в поселок для отдыха; Ваха отправил его посоветоваться с тем бывшим борцом за независимость, которого я процитировал выше, и тот сказал ему: «Ты с ума сошел? Не вкладывай туда ни копейки. Рамзан тебе разрешит, а потом все заберет». История девяти братьев Оздиевых из Бачи-Юрта типична: могущественное семейство, а такими часто бывают семьи, имеющие много сыновей, они удачно построили большую сеть станций технического обслуживания в Дагестане и Чечне; современные новехонькие станции носили их имя на фронтоне. И вроде бы конфликт с Рамзаном возник не из-за самих этих станций, а из-за участков, которые он возжелал приобрести ради постройки Берката, гигантского центрального рынка, на котором он обязал выставлять товары всех торговцев с разных базаров. Я не знаю, как именно действовала железная рука, кроме того, что большой дом одного из девяти братьев оказался снесен бульдозером – перед телекамерами – за «незаконное строительство»; как бы там ни было, все их станции в Чечне, которые были видны повсюду: и в городах, и вдоль дорог, теперь закрыты. «Здесь, – комментирует чеченский друг, рассказавший мне эту историю, – у тебя нет прав иметь деньги. Эти права – только у него».

Интересы Рамзана не ограничиваются Чечней. Говорят, он скупил несколько санаториев в Дагестане, который он тем самым хотел превратить в новый Крым для своей номенклатуры; его также интересуют казино, отели и фабрики Кавказских Минеральных Вод, цепочки очень симпатичных и очень богатых курортов, расположенных в нескольких сотнях километров к северо-западу от Чечни. В 2007 году, по сообщению «Коммерсанта», в ходе конфликта из-за швейной фабрики «Прогресс» в Кисловодске – одном из городов КМВ [18] – вооруженный чеченский ОМОН угрожал охранявшим завод казакам, крича им, что «фабрика принадлежит президенту Рамзану Кадырову». На самом деле Кадыров придумал хитроумную систему, чтобы рассылать своих людей – большинство их официально называются сотрудниками Министерства внутренних дел – по всей России, на сколь угодно длительный срок; это система «открытой» миссии, изобретение, законность которого надо еще доказать, но которое пока не оспаривалось; с такими ударными силами можно сделать почти все что угодно. В Москве Кадыров располагает постоянной командой, во главе – по крайней мере до самого недавнего времени – с его двоюродным братом Адамом Делимхановым. Рамзан проявляет интерес и к Сочи: спустя несколько дней после того, как Россия приобрела право на проведение зимних Олимпийских игр 2014-го, он предложил этому городу – от имени Чеченской Республики – гостиничный комплекс (можно представить себе, что об этом подумали тысячи беженцев, на 90% – одинокие матери, которым негде жить, когда Рамзан после 1 января [19] распустил последние центры временного размещения, которые оставались в Чечне). С точки зрения обычаев, заведенных в республике, представляется логичным, что этот ни с чем несоразмерный «подарок» послужил ему прежде всего правом на вход и что некоторая часть, по меньшей мере миллиардов долларов, какие будут заработаны на этой Олимпиаде, осядет в Чечне. От всего этого будет не только «счастье»: дело в том, что алчная экспансия экономической империи Рамзана, как рассказали мне, вступает в конфликт с очень могущественной ростовской мафией, в значительной части казацкой и с яростным античеченским настроем. Ближайший крупный конфликт на Кавказе, возможно, будет скорее мафиозным, чем политическим, и – если отвлечься от расслабляющей риторики – эти новые явления должны порождать определенное беспокойство и в Кремле, и в других местах. Ведь, в конце концов, если Москва готова уничтожить около 200 000 человек, чтобы устранить «заразу сепаратизма», как говорит Дмитрий Песков, то это, наверное, не для того, чтобы «их» человек до неузнаваемости изменил весь регион, превратив его в своего рода Северную Мексику. Но Рамзан вроде бы не понимает, что он может натолкнуться на какие-то пределы; наоборот, идея предела, по-видимому, вызывает у него смех. В апреле, когда он должен был представить обязательную для всех региональных губернаторов декларацию об имуществе, он заявил, что всю его личную собственность составляют одна трехкомнатная квартира (наверное, он имел в виду двухкомнатную), 36 кв. м, в Грозном и «Жигули», советский «Фиат-Панда». Ничто ему не принадлежит – ни многочисленные роскошные автомобили из его автопарка в Центорое, которые можно посмотреть на YouTube, ни автомобили «Порше Кайен», которые он раздает направо и налево своим сотрапезникам и даже случайным журналистам, ни десяток скаковых лошадей, которых он держит в Дубае под присмотром южноафриканского тренера Германа Брауна, причем самый красивый жеребец, купленный у британского магната Энтони Оппенгеймера, обошелся Рамзану в сумму между 500 000 и 1000 000 фунтов стерлингов: все это принадлежит Чеченской Республике, а не ему. Ведь верно – заявил он недавно в интервью «Комсомольской правде», что поскольку «я служу народу, и у меня должно быть все, чтобы я мог работать». «Я – бедный чеченец, – уточнил он в том же интервью. – Все, что мне дал Всевышний, я ни от чего не отказываюсь». До некоторой степени это подтверждает председатель российской Счетной палаты Сергей Степашин: когда по каналу РЕН-ТВ его спросили о налоговой декларации Рамзана, он ответил: «Вся Чечня – его собственность. Не беспокойтесь о нем».

Но взятки берет не только хозяин, в Чечне все построено на них, как мы видели, к примеру, с платой за получение должности. Если какое-нибудь частное лицо хочет прикоснуться к деньгам, причитающимся ему на восстановление разрушенного в годы войны дома, то этот человек должен заплатить откат тем, кто его финансируют. И у машины сразу же заедает мотор: как рассказала мне моя знакомая Айшат, вся система фактически буксует, и, хотя Москва давно перевела деньги, никто еще их не получил; так, Айшат вот уже восемь лет ждет денег за свой сильно поврежденный дом. Все это приносит значительные доходы крупным чиновникам, которые готовы на все, чтобы сохранить свою должность. Хорошим примером могла бы послужить история бывшего кадыровского министра образования, которую мне рассказал Иса. Несколько лет назад Рамзан, как он часто делает, решил уволить этого министра, публично отчитав его по телевидению. «Убирайся с глаз долой!» – закричал ему он; не теряя самообладания, министр парировал: «Рамзан, ты можешь изгнать меня с глаз долой, но ты никогда не сможешь изгнать Ахмад-Хаджи из моего сердца!» За эти слова министр сохранил должность еще на два года; и один из двоюродных братьев Исы, который ремонтировал одну из четырех или пяти квартир министра, рассказал ему, что одна лишь мебель обошлась тому в 200 000 долларов. Вот каков министр образования; представьте тогда, как живет министр строительства или финансов…

Как бы там ни было, в Чечне невозможно отделить глобальный феномен коррупции от того, что следовало бы назвать внебюджетными цепочками государственного финансирования, это – форма параллельного налогообложения. Ведь при помощи как минимум части денег, которыми Рамзан ворочает, которые он растрачивает или вымогает, он строит сооружения на благо обитателей своего королевства: дороги, школы, больницы и разные части инфраструктуры. Я переночевал в глухом горном селении, где электричества не было с 1989 года; теперь электричество функционирует нормально, как и мобильная связь; а чуть дальше – селения, в которых газа не было даже в советскую эпоху, сегодня подключены к сети газопроводов. Недавно Рамзан издал указ о строительстве 200 домов в деревушках вокруг Голубого озера, в районе, расположенном выше Ведено, который сровняли с землей после депортации 1944 года, после чего он находился в запустении; впервые за 65 лет чеберлойцы, представители тейпа, жившего в этих местах, смоги вернуться в родные места. Все это, разумеется, стало возможным благодаря российским деньгам, значительным бюджетным суммам, вот уже много лет используемым для восстановления Чечни. Но сами по себе российские деньги еще ничего не объясняют: мы это видели в случае с Южной Осетией, где сотни миллионов, выделенных Москвой после прошлогодней войны, попросту испарились – наверняка куда-нибудь в Швейцарию или на Кипр, оставив город Цхинвали таким же разрушенным, как прежде. Дело в том, что Рамзан заставляет деньги работать, а если мимоходом обогащаются другие, то тем лучше: подобно Рейгану или Мобуту, он является большим адептом trickle-down economics [20] . Факт тот, что деньги, награбленные чиновниками – от мельчайших до крупнейших, – в значительной степени реинвестируются на местах, в форме ли рабочих мест в секторе строительства или в форме покупок, подарков большой семье; по слухам, Рамзан сразу раздражается, как только его агенты пытаются делать инвестиции за пределами Чечни. Он очень твердо придерживается линии, согласно которой его политика должна приносить видимые плоды – прежде всего реконструкция, – а его министры знают, что их личные счета в банках, квартиры и красивая мебель напрямую зависят от достижений их команд. Как признает Ваха, несмотря на его отрицание кадыровской системы: «У сына есть положительные стороны. У него хорошая голова, и он очень силен. Он заставляет людей работать. В конце 2005-го, когда Рамзан был еще вице-премьером, он перестроил проспект Победы (большой центральный проспект, впоследствии переименованный в проспект Путина) за две недели, к Новому году. Он обязал людей трудиться 24 часа в сутки, даже министров. Это очень хороший опыт для него, это его многому научило». Но обязать людей работать – всего лишь один аспект его метода. Рамзан и его приближенные фактически нашли весьма своеобразный способ прокручивать и накапливать федеральные деньги, направляемые на реконструкцию; придумали действительно новаторскую форму того, что я смогу описать лишь как leveraging [21] – и такое leveraging, конечно, основано на потенции насилия, которым они располагают, однако они ставят его на службу мощной экономической машине. Ведь если все начальники – от самого мелкого до самого большого – по всей цепочке пользуются спинами подчиненных или их «клиентов», то значительная часть этих денег, в свою очередь, забирается Кадыровым и вновь вкладывается в проекты – от базовой инфраструктуры до чрезвычайно причудливых престижных сооружений. Возьмем конкретный пример, подробности которого я тем не менее вынужден опустить, чтобы защитить моего информатора: принадлежащее государству учреждение, оказывающее услуги населению. Его директор сразу после назначения безжалостно обязывает всех кандидатов на работу в его учреждении платить ему, чтобы их приняли – независимо от их квалификации или доходов. Недавно сам Кадыров решил, чтобы это учреждение, которое сильно пострадало во время войны и подверглось лишь косметическому ремонту, было полностью перестроено. Смета, затребованная его службами, достигла 30 миллионов рублей, или приблизительно 700 000 евро (Чечня – один из редких регионов мира, который извлек выгоду из теперешнего кризиса: цены на стройматериалы сильно упали, тогда как спрос и финансирование не снижаются; а рабочая сила, разумеется, всегда недорога и может «пахать» за спасибо). Итак, от каждого отдела потребовали внести сумму, которую может собрать его начальник, а от директора – внести чуть менее 100 000 евро. Последний предпочел написать своему министру прошение об отставке; в тот же вечер к нему явились некие люди, разъяснив, что он может уйти в отставку, когда захочет, но лишь после внесения затребованной суммы. Директор в конечном итоге все-таки ушел в отставку, а финансирование было обеспечено вкладами разных министров и директоров строительных компаний. Но от этой аферы выигрывают все: Москва, которая отказывается финансировать фонды, получит фактуры счетов на 100–120 миллионов рублей, почти 3 миллиона евро, т. е. в четыре раза больше реальной стоимости проекта. Очевидно, 20% этой суммы останутся в Москве в виде отката для чиновников, и остаток же вновь окажется в Чечне, где те, кто финансировал проект, и, возможно, даже директор учреждения возместят свои издержки и даже извлекут прибыль. Сальдо пойдет к Кадырову, а часть вновь поступит в оборот, возможно, через ФАК, возможно, иначе, чтобы финансировать новые работы и привлекать новые фонды. Сам ФАК, финансируемый, как мы видели, посредством рэкета чеченских бизнесменов, обязательных изъятий из зарплат и части расхищенных денег, а также через вклады бизнесменов всех национальностей, стремящихся инвестировать средства в Чечню или просто добиться расположения Рамзана, платит за престижные сооружения, за Большую мечеть, Гудермесский аквапарк, Центоройский зоопарк и новый Грозненский исламский университет, но оплачивает также и менее заметные учреждения, такие как мечети или весьма интересный грозненский Центр исламской медицины, где физические болезни излечиваются наложением пиявок и традиционными лекарствами, а душевные болезни – с помощью изгнания духов, зрелищного и страшного. Таким образом, Чечня напоминает гигантскую машину, пускающую деньги в ход, способствующую их обороту и увеличивающую их количество. И Москва, конечно, тоже не дает себя одурачить в этом процессе. Как недавно – довольно откровенно – признал Дмитрий Песков, в ответ на мой вопрос: «Расхищение фондов – проблема во всех регионах… Я не сомневаюсь, что иногда Рамзан пытается – выражаясь бюрократически – сократить себе путь. Но когда вы пытаетесь реконструировать республику, столь сильно пострадавшую в ходе двух войн, то самое важное – достичь результатов как можно скорее, чтобы сделать жизнь бедных граждан по возможности сносной». Кризис не должен серьезно замедлить этот процесс: если бюджетные фонды на реконструкцию, конечно же, уменьшатся, то это в значительной степени будет компенсировано разрешением – которое стало возможным после отмены КТО и уже дано Рамзану – преобразовать грозненский аэропорт в международный. Помимо прямых рейсов Грозный – Мекка [22] это открывает самые разнообразные возможности. Начальником таможенной службы аэропорта, кажется, будет русский; несомненно, это место будет стоить дорого, и Рамзан не будет на него жаловаться. Как однажды сказала Наталья Эстемирова, которая, конечно, не отрицала размаха материальных успехов Кадырова: «Экономические приобретения находятся в обратной пропорции к моральному выигрышу».

Возвращение вытесненных

[23]

Если российская власть пренебрегает и коррумпированностью чеченского режима, и его злоупотреблениями, то существует один аспект политики Рамзана, который до сих пор ее сильно беспокоит: массовая кооптация бывших боевиков. Тем не менее это один из столпов «чеченизации» с первого же дня ее проведения; Кадыров-отец был избран отчасти как раз из-за способности убеждать прежних товарищей по оружию к переходу на его сторону. В последнее время его сын только и делал, что продолжал эту политику, причем с переменным успехом. Теперь не проходит и месяца без того, чтобы какая-нибудь известная фигура не перешла на его сторону или не вернулась в отчий дом. Прошлым летом я встретил Рамзана Ампукаева, лидера чеченской диаспоры в Бельгии, на Биржевой площади в Брюсселе; в марте 2005-го он скандировал антироссийские лозунги на большой манифестации в связи с гибелью Аслана Масхадова, президента – сторонника независимости, избранного демократическим путем после окончания первой войны и в конечном итоге убитого федералами; теперь, несмотря на то что Ампукаев по-прежнему живет в Бельгии, он выполняет там функции представителя Рамзана и убеждает других возвратиться на родину. То же самое можно сказать и об Умаре Хамбиеве, бывшем ичкерийском министре здравоохранения и представителе Масхадова в Европе; об исламисте Бухари Бараеве, брате знаменитого похитителя людей и отце Мовсара Бараева, командира группы, захватившей в заложники 800 зрителей [24] мюзикла «Норд-Ост» в Москве в 2002-м; о Бар-Али Тезиеве, бывшем муфтии и председателе Верховного шариатского суда, который в 2000 году стал беженцем в Австрии, и о многих других. Даже Ахмед Закаев, один из последних остающихся в живых вождей старой националистической иерархии и наиболее известная фигура «правительства Ичкерии в изгнании», все более откровенно флиртует с Кадыровым. Рамзан придает особое значение этому вопросу возвращения диаспоры; это одна из главных задач его министра внешних сношений, печати и информации, молодого Шамсаила Саралиева, который руководит телевизионным спутниковым каналом, вещающим по-чеченски 24 часа в сутки на диаспору; руководит он и веб-сайтом Chechnya Today, по которому каждый день можно смотреть новости грозненского телевидения. Сам Рамзан регулярно организует продолжительные телепередачи, где выступает перед сторонниками независимости, используя странную смесь публичного унижения, пропаганды успехов своего режима, поощрения «заблудших» к возвращению и проклятий в адрес непримиримых. Но президент также знает, что для того, чтобы чего-нибудь добиться, необходим индивидуальный подход, и он развернул прямо-таки политическую деятельность по установлению разнообразных контактов с диаспорой; часто он вызывает изгнанников по одному и посылает их к их прежним товарищам ради дискуссий. Например, в первые месяцы этого года Шаа Турлаев, бывший командир президентской гвардии Аслана Масхадова, отправился в большое турне по Европе, чтобы попытаться уговорить нескольких важных деятелей к возвращению. Шаа – характерная фигура в том, что касается двусмысленности отношений Рамзана с бывшими повстанцами. Его описывают как человека очень скрытного и молчаливого, который боролся с русскими с 1991 года; после избрания Масхадова чеченским президентом в 1997-м Шаа стал одной из его ближайших опор. После падения Грозного в начале февраля 2000-го Турлаев продолжал сражаться в горах на стороне Масхадова. Но полученное в 2002 году ранение в ногу – несмотря на лечение – в конце концов вызвало гангрену; а в 2004-м его бойцы вместо того, чтобы дать ему умереть (как желал он), привели его в некое селение, где он сдался Кадырову-отцу. В июне 2004 года Рамзан в Центорое представил его знаменитой русской журналистке Анне Политковской, которая – в очень важной для того времени статье – писала, что она не может понять, взят ли Шаа в заложники или же действительно встал на сторону Рамзана: Кадыров не позволял Шаа в ее присутствии говорить по-русски, и у Политковской сложилось впечатление, что перевод его ответов искажал их; Шаа напрямую ответил лишь на один вопрос журналистки: «Когда было самое счастливое время в вашей жизни?» – «Такого не было». Но, согласно мнению одного бывшего соратника Масхадова, которому Шаа недавно нанес визит в ходе своего европейского турне, последний всегда сохранял хорошие отношения с Рамзаном. В промежутке между двумя войнами Масхадов часто встречался с Кадыровым-отцом, и во время их переговоров телохранителям приходилось очень долго их дожидаться; в результате между приближенными Масхадова и приближенными Кадырова сложились крайне сложные отношения, которые, однако, сохранились, несмотря на годы конфликта между противоположными лагерями.

За несколько месяцев до того, как в очередной раз приехать в Чечню, я, воспользовавшись случаем, поговорил по телефону в Лондоне с Умаром, которого я знал на протяжении многих лет и который был заместителем Шаа. Умар в августе, в свою очередь, вернулся в Чечню, хотя поначалу из осторожности оставил свою семью в Лондоне, пока «ощупывал почву» на родине. И теперь, приехав из Англии, где он встретился с семьей, он сказал мне, чтобы я звонил ему, когда буду в Грозном, и предлагал мне помощь. «Ты уверен, что я смогу там с тобой открыто контактировать? Не возникнут ли у тебя от этого проблемы?» – «Какие проблемы? Звони, звони, пойдем чаю попьем». Приехав в Грозный, я довольно быстро условился о свидании с ним, а он посадил меня на каком-то углу улицы в новенькую черную «Тойоту-Камри», отделанную деревом внутри и с сиденьями из свежей кожи; водителем в ней был маленький коренастый ламро, с бородой и в тюбетейке. «Он твой родственник?» – спросил я Умара, а тот расхохотался: «Лучше, чем родственник! Он из гвардии Масхадова». В ходе нашего разговора становилось ясным, что вся президентская гвардия Масхадова так или иначе служит Рамзану; Умар, само собой разумеется, по-прежнему в близких отношениях с Шаа, но представить его он мне все-таки отказался: «Шаа – он не такой. Он не дает интервью, он не разговаривает с журналистами. Может быть, разве что чаю выпить, посмотрим». Погрузневший Умар выглядел расслабленным, счастливым и вел себя непринужденно. В Лондоне я видел его всего несколько раз, и я помню человека подавленного и угнетенного, он с трудом переносил изгнание; теперь он полон доверия к настоящему и будущему, возникает впечатление, что он обрел свое место на земле. Умар со своим шофером ведут меня в кафе на открытом воздухе на площади около «трех дураков»; когда он, приложив усилия, вылезает из машины, я замечаю, что на поясе у него пистолет. «Ну что, ты занимаешься бизнесом?» – спрашиваю я его, когда мы заказываем чай (об этом он говорил мне по телефону из Лондона). – «Какой бизнес? – Он смеется. – Я чиновник». – «На какой должности?» Умар вновь хохочет: «Я помощник президента». – «Все. Понял». Рамзана он считает самым большим благом для Чечни: «Молодец, супер. Посмотри вокруг. Здесь мы контролируем все, мы у себя дома. Конечно, здесь российские законы, но здесь и шариат [25] , и мы его применяем. У нас собственные законы. Все хорошо». Перед тем как вернуться, продолжает Умар, ему было страшно: «Единственная информация, которая попадала к нам, доставалась от Удугова [пропагандист-исламист, возглавляющий веб-сайт “Кавказ-Центр”]. Но ты видишь, как все на самом деле», – заключает Умар, показывая широким жестом на окружающие нас новостройки, на автомобили, на свою «Камри». Конечно, глядя отсюда, видишь как бы аргументы в пользу идеи возвращения. Как не вернуться домой, если ты чеченец? Почему бы не вернуться? Зачем жить на чужой земле и воспитывать детей, которые никогда не станут настоящими чеченцами? Некоторые, как, Майрбек Вачагаев, бывший пресс-атташе Масхадова, который теперь живет в Париже, где он получил французское гражданство, этот выбор сделали: он никогда не вернется – объявил мне Майрбек в комнате своей квартиры OPAC [26] , – пока вокруг нас скакали его четверо детей, что-то крича по-французски; никогда, даже если малыши почти забыли чеченский язык. «Я предпочитаю возможность свободно говорить то, что думаю. Ничего не поделаешь». Я не знаю, сколько таких, похожих на него: те, кто презирает Рамзана и его режим, утверждают, что десятки и даже сотни тысяч бывших боевиков и просто гражданских лиц никогда не вернутся на родину; другие говорят мне, хотя я не могу проверить правильность этого, что многие только и дожидаются получения европейского гражданства, чтобы начать ездить туда и обратно, перестраивая свою родину, но и стоя одной ногой в Европе. А вот Умар намеревался поскорее вернуть семью в родную деревню на севере Чечни. Я спросил, как будут адаптироваться к жизни на родине его дети, половина которых родилась в Англии; это как будто бы не волнует Умара, который, несмотря на долгие годы изгнания, не отказывает себе в удовольствии плевать на западную демократию (и походя – на евреев), а также и на Россию: «Здесь оппозиции нет. Да и зачем? Люди недовольны? Конечно же, довольны. Когда оппозиция приходит к власти у вас, совсем ничего не меняется. Люди протестуют, и ничего не меняется. Ну и что толку?» Разумеется, кто знает, что думает он на самом деле? Наталья Эстемирова в интервью, снятом в апреле [27] и недавно показанном по телеканалу Arte [28] , предупредила французскую журналистку Милену Солуа: «Люди в Чечне – они боятся, конечно. Даже с иностранными журналистами, даже с вами, они скажут, что уважают Кадырова за то, что он так много сделал и т. д. Они другое говорят со своими друзьями…» Точно так же Вачагаев смеялся надо мной, когда я описывал ему свои разговоры в Чечне: «Они так не думают, они так не считают, не слушай ты их! Чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы чеченец рассказал тебе, что он думает? О-ля-ля! »

Бывший полевой командир, которого я буду называть Хасаном, ездит не на «Камри», а на «Жигулях». Надо сказать, что он никогда не был за границей и даже теперь, много лет спустя после того, как он «вышел из леса», чтобы сдаться, не служит Рамзану, а предпочитает, чтобы его оставили в покое. Таких, как Хасан, на самом деле много. Мой друг Иса рассказал мне историю одного полевого командира, который попросту вернулся к себе домой после того, как закончились основные бои, наверное, в 2001 году. Несколько лет назад его арестовал какой-то рамзановский командир; но, так как у него много братьев, кадыровец испугался, даже не побил его, а в конце отпустил. Как бы там ни было, бывший повстанец решил, что ему в любом случае необходимы гарантии; он вступил в контакт с приближенным Рамзана через священнослужителя. При встрече – имам [29] служил посредником – этот приближенный спросил бывшего повстанца: «Ты похищал людей?» – «Нет». – «Ты убивал чеченцев?» – «Нет». – «Ладно. Русские не в счет. Русских убивали все. А оружие? У тебя есть оружие?» Боевик засмеялся: «Об оружии говорить не стоит». Потом он вернулся к себе домой, где теперь спокойно живет. История Хасана аналогична этой. Это наш общий друг, который вступил с нами в контакт, а Хасан согласился встретиться со мной, потому что он думал, что я был знаком с его братом, врачом, который погиб несколько лет назад в автомобильной аварии (я должен был знать его, я работал вместе с ним в больнице, но, по правде говоря, я его не помню). Спустя несколько часов после того, как я позвонил Хасану, он заехал за мной в отель и подвез меня на террасу, где я пил чай с Умаром. Уроженец селения из окрестностей Шатоя, он воевал на первой войне под командованием Руслана Гелаева; затем он попытался организовать малое предприятие по ремонту электроприборов и как раз начал хорошо зарабатывать, как вдруг разразилась вторая война. Он отправился на фронт со своей бригадой: «Двенадцать ребят – это у нас бригада. Пятеро ребят – это батальон», – а затем, осенью 1999-го, участвовал в обороне Грозного. К ноябрю, за несколько месяцев до падения города и последовавшего затем катастрофического отступления в феврале-марте 2000 года, Хасан тяжело заболел и был эвакуирован в другую постсоветскую республику. Выздоровев, он вернулся на родину и продолжал воевать несколько лет, причем ему помогали прятаться друзья детства, один из которых впоследствии стал высшим должностным лицом в пророссийском Министерстве внутренних дел. Когда его брат, врач, погиб в автомобильной аварии, люди Кадырова начали играть на этом, заставляя его сложить оружие: «У тебя много семей, так что теперь будь разумен». На самом деле у Хасана было две жены, первая в деревне, вторая в Грозном, и у каждой – дети; после смерти брата он в должном порядке взял на себя ответственность за его жен и детей. Наконец, в 2005-м он принял покровительство своего дальнего родственника, рамзановского министра. Ему задали точно такие же вопросы, как и командиру из селения Исы, а затем с него взяли слово, что он никогда не вернется в лес: «И я дал слово, и сделаю все возможное, чтобы соблюдать его». Теперь Хасан спокойно живет со своими двумя семьями благодаря небольшому строительному бизнесу, который позволяет ему кормить всех чад и домочадцев; летом он ремонтирует сельские школы, старые друзья предоставляют ему контракты, а без этого ему пришлось бы платить слишком большую сумму отката. «Я не хочу быть крутым, – утверждает он, используя непереводимое слово, обозначающее тех, кто выставляет напоказ свое могущество и богатство. – Что у меня есть, того хватит». И на самом деле выглядит он совсем скромно, у него небольшие не претенциозные усы и ничем не примечательная одежда; с трудом представляешь его себе в чаще леса, бородатого и обвешанного оружием. Людей из правительства Хасан избегает; однако он согласен с Умаром в одном – в том, что чеченцы, выехавшие за границу – как большинство оставшихся в живых из его собственного подразделения, – должны вернуться на родину: «Человек должен жить на собственной земле». Затем вечером он приглашает нас с Томасом поужинать в компании его друзей в большом, блистающем новизной и почти пустом ресторане, расположенном возле автовокзала в южной части города. Вечерний разговор продолжается за шашлыками и бутылкой московского коньяка: «Вижу, что здесь мы не среди ваххабитов», – шучу я, пока официант в накрахмаленной белой рубашке подобострастно наполняет наши чашечки из огнеупорного стекла. Хасан просит рассказать Томаса, который в феврале 2000 года сопровождал покидающих Грозный боевиков через минные поля, его военные истории – и, в свою очередь, сам рассказывает такие истории, уснащая их собственными характеристиками людей, с которыми он был знаком: «Абдул-Халим [Садулаев, президент сторонников независимости после смерти Масхадова] – вот был парень что надо, честный, золотой парень. Масхадов тоже был честный. Но я не прощаю ему слабость». Тот командир борцов за независимость, с которым я разговаривал в комнате отеля и который был очень близок к Масхадову, говорил примерно то же самое: «Это был порядочный человек, честный человек, но у него не было личной убежденности. У него не было ярких идей, он не был политиком; он просто следовал чужим мнениям. Просто человек попал в эту историю. Вот Дудаев был безусловным лидером. Никто с ним не спорил. А Масхадов – это был один из нас. И все думали: “Почему он, а не я? Почему я должен его слушаться – это его-то?”» Хасан также произнес перед нами длинную речь в защиту многоженства: «Конечно, это им не нравится, моим женам. Но я поставил их обеих перед свершившимся фактом. И все. Мы жили вместе долгие годы. Теперь я по-прежнему отправляю детей на каникулы в деревню к первой жене». Ужин завершился довольно комично: отправившись в туалет, Хасан заметил, что ресторан окружен ОМОНом, заволновался и с тревожным видом заговорил по-чеченски по телефону. «Есть проблема?» – спрашиваю я у его друга, который непрестанно и с недомолвками говорил о том, что нас «прослушивают». – «Нет-нет, просто выпили и не можем садиться за руль». В рамзановской Чечне у водителей, находящихся в состоянии опьянения, не только отбирают права, они подвергаются не только большому штрафу, но и публичному унижению: их снимают на телевидение, читая проповедь о вреде пьянства, и все это попадает в новости по местному телеканалу. В конце концов проблема разрешилась: за Хасаном, припарковавшим машину у ресторана, зашел его двоюродный брат, а Томас, который совсем не пил, сел за руль машины брата Хасана и повез нас в центр города.

Не знаю, на машине какой марки ездит Магомед Хамбиев, теперь ставший депутатом чеченского парламента (от путинской партии «Единая Россия»), но, несомненно, это не «Жигули». Хамбиев, вероятно, самый известный из тех, кто «вышли из леса», став более или менее добровольными союзниками Кадырова. Он был весьма важным командиром, начиная с первой войны, и Масхадов назначил его министром обороны Ичкерии в 1998 году; затем Хамбиев с небольшой группой приближенных продолжал сражаться под его командованием до марта 2004-го. В начале того же года Кадыров-отец, полный решимости добиться капитуляции Хамбиева, похитил около дюжины его родственников и, вероятно, некоторых из них пытал; в конце концов Магомед уступил и сдался. «Тогда я ни в чем не соглашался с Ахмад-Хаджи, совсем не соглашался», – рассказывает он мне в своем небольшом парламентском кабинете, в присутствии одного из советников. Магомед, которого я прежде никогда не встречал, показался мне чрезвычайно усталым; он говорит печальным и искренним голосом, производя впечатление человека, осознающего, что попал в западню – даже если он не может высказать это откровенно. Правда, судить о подлинности создаваемого им образа невозможно: Магомед знает множество иностранных журналистов и вот уже пять лет работает, как политик, на режим Кадырова; у него, конечно, было время вжиться в этот образ. «В некоторых фактах он прав насчет ваххабитства… Я тоже это понимал, но говорил Ахмад-Хаджи: “Я не могу встать на сторону федералов. Если даже ты прав, то я не могу встать на сторону федералов. Потому что я министр обороны Ичкерии и на мне долг лежит. Поэтому я против”. Потом он заявил: “Ты поймешь, Магомед, но поздно будет”. Судьба такая». В 2002 году федералы уже попытались нанести удар по Хамбиевым через их родственников: Магомед рассказывает мне об исчезновении своего брата Али, которого как-то ночью схватили люди в форме и, конечно, убили. Магомед выразительным движением головы отказывается поддержать тему, когда я спрашиваю о тех, кого взял в заложники Ахмад-Хаджи; и я знаю об этом не больше того, что рассказывали тогда в чеченских кругах. Второй брат Магомеда, Умар, министр здравоохранения, который в соответствующие годы всегда представлял Масхадова за границей, публично разоблачил его как предателя; спустя несколько месяцев после гибели Кадырова-отца Рамзан представил Магомеда, который дал подписку о невыезде и жил вместе с Шаа Турлаевым в Центорое, Анне Политковской; ходили разные грязные слухи, говорили, что Рамзан, стремясь добиться его преданности, заставлял Магомеда пытать боевиков – в присутствии Рамзана, – как было принято в те годы. Осенью 2005-го состоялся выход Магомеда на политическую сцену; он баллотировался в чеченский парламент от списка СПС, правой оппозиционной партии, возглавляемой на федеральном уровне Анатолием Чубайсом и Борисом Немцовым. Я истолковал этот выбор как тайное проявление оппозиционности, но Магомед развеял мои иллюзии: «Я намеревался сказать много хорошего об этой партии. Но, когда я стал депутатом, понял, что Чечня их не интересует. И тогда я их покинул, а вновь занялся политикой, когда вступил в “Единую Россию”». Его публичные разногласия с Рамзаном, разумеется, касаются лишь второстепенных вопросов, однако Магомед соблюдает дистанцию: «Если честно сказать… я очень редко бываю у него. Когда какой-нибудь человек приходит ко мне; например, у него есть сын, который хочет вернуться домой из леса; этот человек просит организовать встречу с Рамзаном, и я организую ее… Последнее время я три-четыре месяца не был у президента». Для него от идеи Ичкерии уже ничего не осталось; у тех, кто по-прежнему убегает в леса, «нет идеи… Лозунг у них такой: “До последнего мунафика [30] , до последнего кафира [31] воевать”. А вот я их не понимаю… Сегодня в Чечне любой человек может идти в мечеть. Сколько хочешь – молись, сколько хочешь – намазы [32] делай. Никто тебе не мешает. В каждом селе – несколько мечетей, имамы, имаматы. Никогда не было такой свободы для ислама, даже при Ичкерии… В лесу, наоборот, трудно за ислам бороться. Я же там был, я знаю, как там трудно. Я последние пять лет на войне там жил. Ну, конечно, сложно… Мне этих ребят очень жалко, – добавляет он чуть позже. – Потому что я знаю, что, если он трус, слабый, не мужественный человек, он не пойдет в лес. Он пропадет там. Эти люди, которые там гибнут – а их там много, – как из золота. Мне их жалко. Я их не виню. Ненавидеть их тоже я не могу. Просто они пропадают без идеи, вот так, ни за что. Когда я выступаю, я открыто говорю: “На вашем месте я пришел бы домой. Если завтра вы нам будете нужны, вы не будете нам помогать, потому что, может, завтра, послезавтра вас не будет. Приходите домой. Подождите, потому что это все еще не закончено. Никто не знает, что будет завтра”».

Я не был знаком с Магомедом, но уже давно знал его брата Умара, одного из лучших чеченских хирургов; в 1996-м я регулярно оказывал ему гуманитарную помощь в его полевом госпитале Цоцин-Юрт. После войны Масхадов назначил его министром здравоохранения. В начале 2000 года он выжил при эвакуации грозненской больницы через минные поля, был арестован русскими на несколько недель, они на него оказывали давление, переманивая на свою сторону; затем его освободили после вмешательства Малика Сайдуллаева, богатого московского бизнесмена, который в те годы еще надеялся посоперничать с Ахмад-Хаджи Кадыровым. Долгие месяцы он оставался в родовом селе Беной, оперируя боевиков в своем небольшом госпитале; но, когда давление на Умара Хамбиева со стороны русских вновь возросло, он бежал за границу, где Масхадов сделал его своим основным пресс-секретарем. В последующие годы, когда Умар изобличал российскую политику геноцида на всевозможных международных форумах, я встречался с ним несколько раз, в основном в Париже; его, как и многих, тяготило изгнание, он был не способен выучить какой-либо иностранный язык, но упорно выполнял свою задачу – без реальной надежды привлечь внимание политических инстанций Запада к судьбе чеченцев. Но после гибели Масхадова – а Умару уже не доверяли из-за сдачи Магомеда – он оказывался во все большей изоляции, и в конце концов его уволил Абдул-Халим Садулаев в 2006 году. Он устроился в Риме и попытался восстановить диплом врача, чтобы вести практику в Италии. Весной 2008-го Магомед отправился в Италию с Шаа Турлаевым, чтобы встретиться с помощником Ахмеда Закаева. «К нам в гостиницу пришел сын Умара, и мы, конечно, ночевали у него, – рассказывает мне Магомед. – Когда мы стали рассказывать, что происходит дома, какие изменения и т. д., Умар стал слушать нас. И я понял, что у него есть интерес. Потом в конце я сказал: “Давай поедем домой. Гарантии есть. Если ты не хочешь дома работать, вернешься обратно. Если хочешь дома работать, будешь работать. Что ты здесь будешь делать? Ну ладно, ты станешь врачом здесь. Но ведь не для чеченского народа. Ты – хороший хирург, хороший врач, что ты здесь будешь делать? Давай оперируй там одного человека бесплатно. Это уже твоя победа”. А потом он подумал-подумал и все-таки согласился. Потом несколько раз отказывался. Потом опять согласился. Это было неожиданно для всех». Как с улыбкой описывает мне сам Умар, сидя в своем новом офисе Министерства здравоохранения – с окнами на большой базар Беркат, – Рамзан лично приехал его встречать в московский аэропорт, чтобы дать ему гарантии. «После этого никто меня не расспрашивал о прошлом, ни один фээсбэшник не пытался заставить меня заговорить. При отъезде из Рима я собирался приехать в Чечню на три недели, посмотреть ситуацию. Я не верил ни в какие рассказы о нормализации, я считал, что это пропаганда. Но когда я увидел, как обстоят дела, то поехал к семье и вновь поселился в Беное». По возвращении в Чечню прошлой осенью Умар сделал более 300 операций бесплатно: «Поначалу руки у меня дрожали, потом, когда прошла неделя, они сами привыкли. Ты знаешь, на войне я провел несколько тысяч операций. И руки вспомнили». С политикой для него покончено, а идея Ичкерии – в прошлом. «Для тебя или вообще?» – спросил его я. Он задумался: «Для меня». – «А вообще?» – «Надо посмотреть, как будут развиваться события. В России тоже будет эволюция, будет переход на какую-нибудь другую стадию». За несколько дней до этого Рамзан, который, как говорят, очень уважает профессиональные таланты Умара, назначил его главным хирургом республики и сам приехал в Беной поздравить его. В моем присутствии, пока мы обсуждали его планы реорганизации хирургических учреждений республики, Умар, смеясь, получил первую зарплату, около 10 000 рублей (250 евро) за полмесяца. Но он тоже ездит на «Тойоте-Камри», которая, похоже, представляет собой стандартный подарок Рамзана тем, кто приезжает из изгнания; а если Умар хочет жить здесь, он не может отказываться от подарка Рамзана – отказ был бы немыслим. Спустя несколько дней, в субботу, в компании Томаса и Миши, молодого русского фотографа, с которым мы познакомились в нашем отеле, я поехал к Умару в Беной. Он с гордостью провел нас по своей небольшой больнице, полностью отремонтированной самими врачами, и показал нам операционный зал, где он сделал вторую ампутацию Шамилю Басаеву после того, как у Басаева началась гангрена в ноге, которую разорвало российской миной при отступлении боевиков из Грозного, а затем местный хирург наскоро сделал ему ампутацию; сидя в своем офисе под вставленной в рамочку фотографией двух Кадыровых, Умар долго рассказывал нам, как он сам выходил из Грозного и как его арестовали. У него дома, пока супруга готовила джижиг галнаш , чеченское «царское блюдо», мы играли в бильярд на новом столе, который он поставил себе во внутренний двор – на фоне зеленых, озаренных светом гор. Я обсуждал какие-то вопросы с его сыном, который, получив образование на Кипре, превосходно говорит по-английски: он тоже очень счастлив оттого, что вернулся на родину, откуда уехал еще ребенком; по Европе он вроде совсем не скучает. «Умару – подумал я про себя, уезжая из Беноя, – повезло больше, чем Магомеду; будучи хирургом, он нашел себе нишу в своей специальности и отказался от всякой политической ангажированности, тем самым сохранив дистанцию от режима; его профессия позволяет ему, вернувшись, жить в Чечне, особенно себя не компрометируя».

Если Умар Хамбиев – несмотря на то, что несколько лет ему приходилось носить одежды политика, – всегда сохранял душу врача, то Ахмед Закаев, последняя известная фигура, представляющая Ичкерию (или то, что от нее осталось), никогда не был никем иным, кроме политика – даже тогда, когда выступал в роли командира; и вопрос о его возможном возвращении в Чечню – важнейший из политических вопросов. Закаев, которого много лет финансирует российский миллиардер и оппозиционный политик Борис Березовский, эмигрировавший в Лондон, как и он, – вроде бы не боится выставлять свой образ жизни напоказ. Последний раз, когда я виделся с Закаевым – в 2004 году, – он был в очень изысканной кожаной куртке и носил огромное кольцо с бриллиантами, украшенное гербом Ичкерии; тогда он принял меня в салоне фешенебельного отеля «Дорчестер»; теперь же он носит шелковый итальянский костюм кремового цвета с подобранным в тон галстуком и остроносые ботинки из крокодиловой кожи; он повел меня в клуб «Амбассадор’с», весьма элитарный клуб, расположенный рядом с Гайд-парком; Закаев – член этого клуба. Встреча была организована через английское агентство коммуникации «Шампольон», которое служит ему пресс-секретариатом; однако, несмотря на нашу договоренность, Закаев прекратил нашу беседу, как только прошли краткие полчаса, и оставил мне мало времени, чтобы расспросить о его двойственном отношении к Рамзану. В октябре 2007-го, когда президент сторонников независимости Доку Умаров, решительно отбросив националистическую логику и националистический дискурс в пользу радикального исламизма, объявил о создании некоего «Северокавказского эмирата», Закаев публично порвал с ним и назначил себя премьер-министром (хотя такой пост не предусмотрен Конституцией Ичкерии) и был поддержан горсткой парламентариев – сторонников независимости, которые по-прежнему живут в изгнании. После этого он то и дело откровенно флиртовал с Рамзаном, проводя политику, в которой трудно разобраться – до такой степени, что большинство его недавних сторонников, таких как его правая рука Яраги Абдуллаев или полевой командир Иса Мунаев, один за другим отошли от него; как весьма безжалостно объяснил мне Майрбек Вачагаев, «правительство Ичкерии создано исключительно для того, чтобы придать Закаеву имидж действующего политика». Однако это не мешает Закаеву притязать на общение с Рамзаном на равных: «Произошло разделение труда, – заявил мне Закаев с апломбом, восседая в своем кресле в клубе “Амбассадор’с”. – Сегодня Рамзан Кадыров и другие бывшие ичкерийцы очень интенсивно восстанавливают республику, а мы, со своей стороны, навязываем себя миру как реально состоявшуюся силу». За два дня до нашей встречи Закаев говорил по телефону с Рамзаном и Бай-Али, бывшим муфтием [33] : «Они вдвоем звонили, они говорят: “Ахмед, ты не представляешь, как здесь хорошо. Восстановили республику, восстановили то, то. Ичкерийцы даже не смогли сделать то, что сегодня здесь сделали наши друзья”. А я ему говорю: “Извини, стоп! Кто тебе сказал, что они не ичкерийцы? Пусть хоть один из них скажет, что он не ичкериец!” А они все рассмеялись и сказали: “Аллах акбар, здесь все ичкерийцы”». Рамзан, конечно же, обрадовался бы, если бы Закаев вернулся; это было бы для него колоссальной пропагандистской победой. «Пока я жив, я знаю, что рано или поздно вернусь на родину, – утверждает в разговоре со мной Закаев. – Но мы ищем момента, чтобы вернуться, не потеряв лицо, мы с товарищами». Я узнал, что накануне Закаев возвратился из Норвегии, где тайно встречался с Духвахой Абдурахмановым, председателем кадыровского парламента, ради того, что он называет «предварительными консультациями»; эти консультации продолжались более открыто в Лондоне в августе, и в итоге была принята совместная декларация, в которой обе стороны уславливались об организации всемирного чеченского конгресса – хотя можно задать вопрос: как этот конгресс будет служить сразу и Закаеву, и Кадырову? Закаев даже довел этот циничный балет до того, что категорически заявил, что Рамзан непричастен к убийствам Натальи Эстемировой и Заремы Садулаевой с ее мужем. Хорошо знакомый с Закаевым Умар, помощник Шаа Турлаева, со своей стороны, убежден, что Закаев скоро вернется на родину. Надо сказать, что у Закаева есть одна практическая проблема: русские до сих пор разыскивают его за терроризм, а прокуратура уже несколько раз объявляла, что, если он вернется на родину, его сразу же арестуют; что в его случае никакой амнистии быть не может. Однако никто не сомневается, что если бы Рамзан захотел, то он нашел бы решение. Другой вопрос, наверное, более важный: какое политическое место может занять Закаев в Чечне? Рамзан в своих декларациях повторяет, что Закаев, старый актер – очень хороший артист и что он мог бы подыскать ему место в Грозненском театре; но Закаев – не Умар Хамбиев, и существует мало шансов, что он откажется от лондонского комфорта и от денег Березовского, чтобы работать в театре. Кажется, вопрос о его возвращении – это вопрос цены и гарантий.

Безопасность боевиков по-прежнему, конечно же, остается под большим вопросом. Кажется вероятным, что, пока Рамзан жив и остается у власти, никто их не тронет; русские делегировали Чечню Рамзану и позволяют ему свободно осуществлять его политику на уровне республики. Сам Путин с самого начала поощряет и поддерживает политику кооптации, начатую Кадыровым-отцом, к великому несчастью для военных и для тех чеченцев, которые в течение двух десятилетий оставались верными России и которые сегодня остались у разбитого корыта. Закаев в Лондоне довольно живописно рассказывал мне: «Наши бывшие оппозиционеры жалуются [русским]: “Как же так получилось, что мы воевали за вас, а вы отдали власть ичкерийцам?!” А [русские] отвечают: “Ничего. Нам легче будет брать их по кабинетам, чем бегать за ними по горам”. Так они думают». Но, похоже, он считает, что сейчас ситуация изменилась и русские, выпустив джинна из бутылки, не смогут так просто вернуть его туда. Как бы там ни было, царит нервозность, о чем свидетельствует следующий разговор Рамзана с одним бывшим полевым командиром боевиков; об этом разговоре мне сообщили в Грозном: «Если ты услышишь, что со мной что-нибудь случилось, малейший инцидент, бери ноги в руки и мигом в лес! Они вас всех убьют, если меня здесь не будет». Рамзан, конечно, заинтересован передавать такого рода слухи, чтобы убеждать бывших боевиков, что их выживание целиком зависит от него, и это к тому же один из способов держать их при себе. Но, возможно, ему нет особой необходимости слишком преувеличивать, и политика кооптации, как и все в Чечне, тоже держится на штыках.

Аллах акбар

Валид Куруев, вице-муфтий Чечни, принял меня как-то после полудня в пятницу в небольшом кабинете, расположенном на углу Большой мечети, где в тот день он проводил богослужение. Пока я ожидал его на удобном бархатном диване, проводя время в болтовне с одним из его охранников, бывшим полевым командиром, который рассказал мне, как в начале войны, в 1999 году, он вывел из Грузии одну французскую журналистку, – Куруев заканчивал давать советы по религиозным вопросам женщине, приехавшей из Урус-Мартана, которая была в чадре и в надетом специально по случаю длинном бесформенном платье, закрывавшим ее с головы до пят. Чуть раньше в тот же день я присутствовал на большой полуденной молитве. В радостном хаосе сотни мужчин и подростков стекались в мечеть через трое ее ворот; каждого из них обыскивали вооруженные охранники, а затем, рассеявшись, посетители мечети выбирали себе место в обширном зале или на балконах на втором этаже. Старики в высоких каракулевых шапках, с красивыми белыми бородами, заняли первый ряд – перед муфтием, который сидел по-турецки под михрабом [34] . Муфтий, Султан-Хаджи Мирзаев, – который сам раньше был повстанцем, вышел из леса в благоприятный момент, в 2003-м, и был назначен на свой теперешний пост в 2005 году – произнес перед молитвой проповедь строго на чеченском языке, не проронив ни слова по-русски; я расслышал лишь несколько имен – Масхадова, Доку Умарова; впоследствии Куруев разъяснил мне, что Мирзаев опять излагает официальную линию, говоря о большом заблуждении тех, кто отправляется в лес, чтобы присоединиться к шайтанам – врагам чеченского народа. (Эта проповедь – объяснил мне в Москве Олег Орлов – одна и та же для всей республики: каждую пятницу муфтият отправляет один и тот же текст во все мечети Чечни, и читать его обязательно.) Рамзан приезжает в последний момент, в окружении примерно 20 охранников. Он одет в очень простой синий драповый костюм, рубашка поверх брюк, и в тюбетейку без орнамента. Местный журналист, который часто сопровождает его в поездках, рассказал мне, что Рамзан меняет костюмы для каждого события, на котором присутствует, и что каждый тщательно подбирают для каждого конкретного случая: на сей раз мы явно видим семиотику религиозного смирения. Он располагается в центре, сразу за белобородыми стариками, а его охранники выстроились рядом с ним и за ним. Толпа совершает первую безмолвную молитву: движения не синхронизированы, каждый молится в своем ритме, громко шелестит одежда. Со второго этажа я наблюдаю за подростками: они молятся неловко, часто ошибаются в жестах, исправляют эти жесты, поглядывают на соседей, чтобы рассмотреть, как молятся те. Затем имам мечети, взойдя почти на самый верх своей очень высокой кафедры, читает вторую проповедь; Рамзан, стоя, что-то спокойно обсуждает с соседями. Последнюю молитву совершают строго согласованным образом: молодой имам, обладающий прекрасным контральто, поет речитатив в микрофон; одним движением спины сгибаются и вновь выпрямляются; в конце каждого аята [35] Корана все повторяют последний звук, эхо которого раздается под куполом, покрытым каллиграфическими надписями. Рамзан, разумеется, выходит первым; люди кричат ему приветствия, он улыбается, пожимает руки; сзади него люди льнут к окнам, чтобы посмотреть, как он выходит. Только когда мечеть начинает пустеть, я обнаруживаю, что у нее есть целый подземный этаж, где молятся скрытые от посторонних глаз женщины [36] . Теперь мужчины столпились рядом с угловым кабинетом, где Куруев, еще молодой, коренастый человек с рыжей, аккуратно подстриженной бородкой, громко отвечает на вопросы, которые, как объясняют мне, касаются деталей ритуалов или разрешенной мусульманам пищи. Несколько часов спустя он принял меня, прежде всего чтобы кратко рассказать об организации муфтията – Духовного управления мусульман Чечни – и мечети. Религиозная стратегия чеченской власти прозрачна: продвигать так называемый традиционный – суфийский – ислам, чтобы бороться с волной салафизма [37] исламских повстанцев, которых русские называют ваххабитами. В историческом измерении Чечня всегда была суфийской; исламизацию тейпов, происходившую в XVIII веке, осуществили суфийские проповедники ордена, или тариката , Накшбанди, пришедшие из Дагестана, и на протяжении последующего столетия сопротивление российской экспансии возглавляли шейхи Накшбанди, среди которых самым знаменитым был имам Шамиль. В конце 1850-х, когда Шамиль в конце концов оказался принужден к сдаче князем Барятинским, молодой чеченский пастух Кунта-Хаджи Кишиев, вернувшись из Багдада, где он прошел посвящение в орден Кадирийя, начал проповедовать новую, мнимо квиетистскую [38] разновидность религии, где джихад в собственной душе и принятие мирского зла заняли место внешнего и непрерывного джихада Накшбанди. Хотя русские весьма неразумно решили, что этот ревнитель благочестия угрожает их пока еще нестабильному господству, и сослали его в Сибирь [39] , где он и умер, – благая весть, принесенная Кунта-Хаджи, с молниеносной скоростью распространилась среди населения, чьи силы были подорваны войной. Отец и сын Кадыровы – адепты вирда (подразделения тариката) Кунта-Хаджи, и стоило отцу прийти к власти, как он стал часто ссылаться на квиетистские идеи Кунта-Хаджи для обоснования своей политики капитуляции перед русскими и сотрудничества с ними. Новый муфтий Мирзаев, как и Куруев, само собой разумеется, принадлежат к вирду Кунта-Хаджи. Но Рамзан не оставил в обиде и другие суфийские вирды , в том числе относящиеся и к тарикату Накшбанди: пока руководители муфтията спорили о том, какому вирду дать управление Большой мечетью, Рамзан издал указ, чтобы каждый день служили имамы из разных вирдов , дабы все были удовлетворены: так, Кунта-Хаджи служат три дня в неделю, а Бамат-Гиреи из Автуров, другой могущественный кадирийский вирд , один день; Накшбанди служат три дня, из которых два дня отведено династии Юсуп-Хаджи и один – династии Ташо-Хаджи. Эта весьма тонкая политика, которая окончательно пресекла продолжавшиеся годами конфликты между тарикатами, наверное, представляет собой плод идей Ахмад-Хаджи, который, будучи муфтием, превосходно справлялся с тонкостями религиозной политики в Чечне. Что же касается глобального аспекта политики, проводимой Рамзаном и состоящей в противодействии салафизму посредством оживления суфизма, то отец Рамзана уже попытался действовать в этом направлении при Масхадове, хотя без особого успеха. В те годы он и другие приближенные Масхадова завязали связи с суфийскими тарикатами на Западе и, наверное, также в арабском мире; у Оливье Руа, крупного французского исламоведа, я узнал, что Ахмад-Хаджи несколько раз ездил на конференции, посвященные этой теме, в США, где он вступил в контакт с Хакканийя, новым братством дагестанского происхождения, базирующимся в Чикаго и вербующим американских новообращенных. Идея противопоставления «хорошего» ислама суфиев «дурному» исламу фундаменталистов, конечно, не нова, она была уже опробована – без большого успеха – в 1990-е в столь несхожих странах, как Марокко и Узбекистан; но именно неоконсервативные мыслители, близкие к администрации Буша, после 11 сентября попытались наделить эту идею интеллектуальной опорой, и занятно предположить, что кадыровское исламское правление обязано своим появлением как правым вашингтонским think tanks [40] , так и специалистам из российской президентской администрации.

Ради оживления суфизма Рамзан использует все подручные средства. Отужинав вечером в доме Умара Хамбиева в Беное, мы с Томасом и Мишей посетили могилу матери Кунта-Хаджи, самое святое место в Чечне, находящееся на возвышенности в нескольких километрах от Ведено. В эту восхитительную местность мы приехали в сумерках, придававших призрачный отблеск старым могилам, окружавшим зиярат [41] , бескрайним сосновым лесам, мечетям, разбросанным среди деревьев; на холмике возвышается гигантское мраморное сооружение, воздвигнутое для того, чтобы там проходил зикр , типичная для суфиев экстатическая коллективная церемония; отсюда видна вся Веденская долина с огоньками селения внизу, а дальше, направо, – огни Элистанжи, а совсем вдали – снежные хребты, образующие границу с Дагестаном и Грузией. Рамзан или скорее ФАК финансирует капитальную реставрацию этого мемориального места; к моему большому огорчению, зиярат оказался закрыт на ремонт, и скромная деревянная постройка вскоре будет заменена массивным сооружением из мрамора и бетона. Пока Саид-Хасан, сторож этого исторического памятника, описывал мне размах запланированных работ – Рамзан намеревается построить даже подвесную канатную дорогу с гигантским паркингом на дне долины, чтобы по возможности быстрее поднимать паломников, – я подумал, что это подлинно волшебное место, где прошел первый чеченский зикр , рискует вскоре превратиться в исламский Диснейленд. В день рождения Пророка, 9 марта, власти организовали здесь паломничество неисчислимых толп; по словам Саид-Хасана, за два дня сюда приехали от 500 000 до 800 000 паломников не только из Чечни и других кавказских республик, но также из Татарстана, Москвы и других мест. Эти совместные трапезы, как и глубокая религиозность Рамзана, широко пропагандируются через масс-медиа. В течение двух недель – уже у себя дома – я развлекался тем, что ежедневно смотрел по интернету русскоязычный сегмент чеченских новостей: не было ни дня, чтобы Рамзан не показался в мечети, чтобы Рамзан не молился со старейшинами, чтобы Рамзан не творил зикр , то открывая какой-нибудь новый офис, то принимая турецкого журналиста. В конце августа Рамзан открыл российский исламский университет, совсем рядом с Большой мечетью. Это третий исламский университет в России после казанского и уфимского, создан он по инициативе муфтията, при поддержке Москвы и, разумеется, финансируется ФАКом; здесь – рассказал мне во время поездки ректор университета Абдурахим Мутушев – будут принимать от 500 до 600 студентов в год для изучения не только арабского языка, Корана и исламской науки (в основном господствующего в Чечне шафиитского [42] толка), но также и русского, английского и чеченского языков, информатики, истории и социологии; получив дипломы, они станут имамами в бесчисленных мечетях Чечни, преподавателями арабского языка или шариатской науки.

Ведь именно шариат – в той или иной форме – образует сердцевину этого замысла. Сколько бы Рамзан и его муфтии ни притязали на традиционалистский дискурс, у него только одно имя – шариат. И Мирзаев, и Куруев заседали в Верховном шариатском суде при Масхадове, а Куруев – подобно почти всем его коллегам – учился в Египте в общей сложности восемь лет. По мере того как он излагал мне свою религиозную программу, мне становилось все труднее отличать ее с теологической точки зрения от той, что проповедует на YouTube Доку Умаров или его новый идеолог, новообращенный бурят, назвавший себя шейхом Саидом. Само собой разумеется, существуют очень важные «технические» различия – например, зикр , культ мертвых и отказ собратьев по религии вести джихад против России (по крайней мере это явствует из публичных выступлений). «Все, что мы тогда хотели, – это то, что у нас сейчас есть», – заявил мне Умар, вернувшийся из Лондона бывший полевой командир, который теперь восхвалял Рамзана и шариат. Я слышал ту же самую фразу от Куруева, которую тот отчеканил с убежденностью. Но, как я уже говорил, трудно судить, до какой степени они искренни. Как-то, еще будучи в Грозном, я проинтервьюировал Ахмад-Хаджи Шамаева, бывшего муфтия Чечни, замещенного Мирзаевым; тогда Шамаев разразился речью, очень похожей на речь Куруева. В один из моментов беседы, когда Шамаев объяснял мне, что «без политики Рамзана половина чеченцев ушла бы в лес», он прервался, чтобы бросить несколько слов по-чеченски моему шоферу, который молча его слушал. «Ты знаешь, что он мне сказал?» – поведал мне, смеясь, этот последний после того, как мы расстались с Шамаевым. «Теперь надо говорить так. Если я не буду этого говорить, меня уведут туда ». Под туда , разумеется, имелся в виду Центорой. Ведь муфтии тоже боятся Кадырова, даже если они убежденно хвалят его. Муфтий Мирзаев находится с Кадыровым в прохладных отношениях с весны [43] ; когда я был в Грозном в мае, вот уже больше месяца он не появлялся на телеэкране, а Рамзан, по сведениям, которые я услышал, даже публично побил его; если спросить – почему, то это уже другой вопрос, и некоторые говорят, что Мирзаева застали в сауне с девицами, а другие – что речь идет об истории с немалыми денежками, поди узнай.

Независимо от существующих разногласий по этому вопросу стремление ввести шариат или скорее неошариат в выборочных случаях: все это кажется мне реальным для теперешнего правящего класса Чечни. И вроде бы это особенно не волнует русских. Песков, пресс-секретарь Путина, несмотря на мои весьма конкретные возражения, только и делал, что повторял: «Шариат в России немыслим… Традиции, разумеется, более или менее могут использоваться». Тем не менее он признал, что вопрос шариата остается «обнаженным нервом в таком месте, как Чечня». Эта терпимость Москвы, сколь бы парадоксальной она ни казалась, совершенно понятна в свете истории отношений между Империей и ее мусульманскими подданными. Несколько лет назад я слушал лекцию Оливье Руа, который объяснил, что в России в отличие от Европы вопрос о радикальности ислама не ставился в религиозных терминах: дебаты касаются политического измерения, а не теологического содержания. «Русские мыслят только в терминах власти», – еще раз повторил он мне в недавнем телефонном разговоре. В историческом измерении, начиная с Екатерины Великой, выбор российской власти всегда состоял в опоре на мулл – хотя и фундаменталистов, но лояльных, против модернизаторов, потенциально подрывающих устои и даже настроенных против правительства. Анализ русских основан на вопросе о лояльности по отношению к власти, а не на содержании того, что проповедуется». Когда я спросил Пескова, как он определил бы радикального исламиста, он инстинктивно подтвердил анализ Руа: «Это человек, способный нарушать законы, заставляя других принимать его веру, или способный убивать ради этого людей, или с оружием сражаться за это… Он может совершать теракты». Веруйте во что хотите, но подчиняйтесь – такова идея Москвы.

Хвост лягушки

Новая исламизация Чечни продвигается очень неравномерно; мы это видели в случае со спиртными напитками, легкодоступными и употребляемыми в большом количестве, несмотря на попытки запрета. В «Японском дворе» к суши не подают ни пиво, ни саке, но там есть коктейли мохито, впрочем, довольно гадкие; там их мне запросто подали без спрайта, без мяты, без лимона и без сахара; даже если «Бакарди» не очень хорош к суши, то это лучше, чем ничего. Что же касается шашлычных, то там не подают водки, но знают, где найти ее для клиента, который ее пожелает. Но за «возвращение к традициям», осуществляемое Рамзаном, его силовиками и имамами, платить приходится прежде всего женщинам. «Диктатура, которая устанавливается здесь, в первую очередь основана на унижении женщины», – констатировала Наталья Эстемирова в апреле перед камерой Милены Солуа. Платок уже обязателен во всех общественных заведениях и в университете; при входе в Дом чеченской печати, например, плакат возвещает: «Дорогие женщины! С целью показать уважение к национальным традициям и обычаям мы настоятельно просим вас входить в Дом печати с покрытой головой». Таня Локшина в Москве рассказала мне, что, несмотря на ее крест и как нельзя более русское лицо, ее как-то выгнали из университета охранники, так как она забыла надеть платок. Рамзан и его окружение также проповедуют (и весьма открыто практикуют) многоженство, придумывая все новые аргументы о нехватке мужчин-чеченцев после войны и об обязанности для женщин «хорошо себя вести», прибегая даже к угрозам: «Лучше женщине быть второй или третьей женой, чем быть убитой [имеется в виду, что за дурное поведение]», – заявил Кадыров в апреле в интервью «Российской газете». В Грозном друзья покажут вам апартаменты многочисленных жен Рамзана; их легко найти, увидев охранников на подступах к ним и барьеры, перегораживающие улицу. У женщин, вызывающих его интерес, вроде бы нет особого выбора; только одна, как рассказывали мне, победительница конкурса красоты, сумела достаточно изящно противостоять его ухаживаниям, заявив ему, что она вый дет за него замуж, только если об этом ее попросят его мать и первая жена. Вопрос о поведении женщин – как будто бы идефикс для Рамзана. В весьма разоблачительном интервью, которое взяли у Рамзана Ксения Собчак, российская медийная знаменитость типа Пэрис Хилтон, и ее подруга, московская журналистка, и которое было опубликовано в русской версии журнала GQ за июнь 2008 года, Рамзан утверждает, что «женщина должна все это [покровительство мужчин] ценить и знать свое место. Например, в нашем роду ни одна женщина не работала и не будет работать». Настойчивые провокации двух молодых женщин, которые, смеясь, рассказали Рамзану, что известный стилист, приглашенный им в Чечню и получивший от него в подарок швейцарские часы стоимостью почти в 100 000 евро, является гомосексуалистом, внешне мало смутили чеченского президента; но когда Собчак спросила у него: «Расскажите, какие вещи являются абсолютным табу, запретом в чеченской семье?» – Рамзан без колебаний ответил: «Под запретом находится все, что вы делаете… Все, что ты делаешь, – для наших дочерей и сестер категорически запрещено. Запрещено об этом даже думать!.. Я же говорил, – сделал он вывод с печальным видом, – что вы обе – испорченный материал. А жалко». И, по всей вероятности, Рамзан полагает, что его долг как президента – лично навязывать эти самые правила хорошего поведения. Когда вокруг Грозного в ноябре прошлого года было найдено много женских трупов, он сделал скандальное заявление (без малейшего доказательства), что речь идет об убийствах из-за оскорбления чести, и отметил, что считает это нормальным. Одна журналистка из «Новой газеты» рассказала мне, что в 2005 или в 2006 году, когда Рамзан был еще вице-премьером, он в компании Сулима Ямадаева и многочисленных российских официальных лиц отправился в московский ресторан «Прага». Кому-то пришла в голову «блестящая идея» – пригласить туда двух чеченских проституток, которые танцевали перед клиентами ресторана; на следующий день обе девушки были найдены убитыми, и московская милиция арестовала за эти убийства чеченца по имени Аслан Дилиев, который работал на Ямадаева, а затем перешел к Рамзану (Иса Ямадаев в январе публично обвинил Дилиева в убийстве своего старшего брата Руслана, а также в убийстве двух упомянутых девушек). Право бить или убивать своих жен или дочерей кажется Кадырову настолько основополагающим, что он выдвинул его в качестве аргумента, поощряющего возвращение на родину чеченцев, эмигрировавших на Запад. В феврале он собрал на телепередачу почти 400 бывших боевиков, среди которых были очень известные фигуры, и произносил перед ними речь в прямом эфире в течение четырех часов двадцати минут (когда режиссер попытался прервать его по прошествии двух часов, Рамзан возразил: «Что еще показывать в новостях! Все равно они показывают только меня»). Возвращаясь к инциденту, каковому он уже придал значительный резонанс, к истории молодой чеченской девушки из диаспоры, которую избивал ее отец и которая подала иск в полицию принимающей страны, Рамзан разразился чрезвычайно длинной тирадой, переведенной на русский язык на сайте Prague Watchdog: «Уже он [чеченец из диаспоры] должен знать, что он не мужчина, если у его дочери в телефоне записан номер полицейского. Что она позвонит, боится каждый чеченец, попробуй скажи, что любой из них не боится, что она позвонит по этому номеру! Если он говорит, что он сегодня мужчина, то завтра он может стать уже не мужчиной, завтра он не сможет ответить за своего ребенка, сказав “Дарк” [изображает звук выстрела] и выстрелив в центр лба из ружья. Если ты не можешь убить ее так, разве это дело? И если он ее не убьет, какой он мужчина – он позорит себя! Сегодня он мужчина, а завтра он становится не мужчина! Разве он не продает свое завтра?!» Это означает: чеченцам не место в Европе, где у каждого за спиной полицейский, мешающий ему делать то, что он должен делать, как он это должен делать, когда он это должен делать. Москва, само собой разумеется, прекрасно видит, что́ происходит, но кладет это на полку «местных традиций» и закрывает глаза; как говорит Оливье Руа: «Их идефикс – борьба с ваххабитами, а до чеченских женщин им дела нет, и до чеченского общества им нет дела». Но ведь в только что описанных практиках как раз нет ничего традиционного! Чеченские женщины, разумеется, всегда жили под значительным социальным контролем, но контроль этот мог осуществляться лишь мужчинами из их семьи: отцом, мужем или братьями. Вопрос о поведении женщин был строго семейным, и каждая семья могла решать относительно предоставляемой или непредоставляемой свободы для женщин из этой семьи. Если бы 10 лет назад какой-нибудь мужчина додумался до того, чтобы оскорбить на улице незнакомую женщину, публично отчитав ее за «не ту» одежду, то дело могло бы дойти и до кровной мести; самое большее – он мог бы спросить у женщины имя ее отца, а потом посоветовать этому последнему лучше воспитывать дочерей. Я вспоминаю беседы с бойцами Шамиля Басаева, в ходе которых они рассказывали мне, как Хаттаб, саудовский исламист, близкий к бен Ладену, попытался навязать в Ведено ношение хиджаба [44] : боевики взяли в руки оружие, чтобы объяснить ему, что, даже если они и рады тому, что он приехал к ним вести джихад, он все равно остается чужаком и не должен говорить их женщинам, как они должны одеваться. А вот мои собеседники из муфтията или из правительства не усматривают никакой проблемы в этой политизации социального контроля. Как об этом написал в марте чеченский журналист Магомед Ториев в статье, выложенной на сайте Prague Watchdog: «При этом его [Рамзана] понимание традиции соотносится с чеченским адатом [традиционное право] примерно так же, как воровской закон [кодекс советских воров в законе] – с Декларацией прав человека». Валид Куруев молится Аллаху, чтобы правительство приняло закон об обязательном ношении чадры: «Если женщины будут прикрывать свои тела, свои красивые тела, разврата не будет, так?» Он рассказал мне о том, что его 129-летняя бабушка с материнской стороны, живущая в Гойтах, по-прежнему одевается, как это делали встарь, покрывая всю голову и все тело несколькими слоями материи: «Когда-то все так жили! Она и сейчас так живет. В то время, когда мужчина шел, женщина не переходила дорогу! А если она видела старика, отворачивалась! Таково было уважение к старикам, к мужчинам. А сейчас, смотрите: разрез – да Винчи, Армани, Версаче – как его? Это неприемлемо для чеченцев. Конечно, в правительстве сидят мусульмане. Они тоже не хотят, чтобы их дочка так ходила». И так думают не одни только имамы: даже Нурди Нухаджиев, кадыровский поверенный по правам человека думает точно так же, когда речь заходит о правах женщин: «Из чего состоит государство? Сегодня здесь получилась моноэтническая республика. Чей-то брат, сват, муж, отец – все работают вместе. В парламенте – это наши избранные. Здесь чужих нет… Но это не законопроект. Все, что говорит президент, – это рекомендация». Нухаджиев хотя бы не заходит так далеко, как Куруев, завершивший свою диатрибу вот этой глубокой мыслью: «Ум женщины – как хвост лягушки».

Для такой молодой чеченской женщины, как Лейла, ясно, что «никакого возвращения к чеченским традициям здесь нет, ничего общего. Люди, которые знают традиции, правильно их понимают. А это – из области политики». Наша беседа происходит в небольшом кафе на заднем дворе дома на проспекте Путина, в более спокойном кафе, чем «Шоколадница». Лейла, которая работает в университете, развертывает передо мной неумолимое доказательство своей мысли: «Прежде всего надо показать женщинам их “место”. Они говорят: “Теперь здесь все изменилось”. После того, что здесь произошло, женщины стали независимыми. Они стали слишком важны… Все эти типы, все эти дураки, что теперь у власти, с их речами о женском уме, о том, что место женщин – у плиты, напрочь забыли, что женщины помогали им остаться в живых все эти годы… С начала войны основную ношу несли женщины… Когда происходили зачистки, кто первые защищали мальчиков? Женщины. Они всегда были хранительницами дома. А сегодня об этом забывают. Раньше [в годы войны] никто не говорил: “Вот вы, женщины, оставайтесь дома, а мы пойдем вас защищать”. Ведь женщины работали, они выполняли самую тяжелую работу, они искали на рынках одежду, продовольствие, все». С точки зрения Лейлы, война замедлила модернизацию в отношении женщин. И все-таки у нее пока еще много надежд: «Женщины работают, они руководят, они учатся. Для моей матери было очень важным, чтобы я училась… Неученых женщин легче держать в подчинении. Если же муж знает, что жена может в любой момент уйти, это уже меняет ситуацию». Используемое Лейлой слово «модернизация» наводит меня на мысль, которая поразила меня, когда я выходил из театра в День строителя; это скорее гипотеза: Чечня из-за войны и полной деструктуризации общества, которую за собой повлекла война, переходит напрямую из традиционной эпохи в эпоху постмодерна, в эпоху современной глобализации, перескочив через этап модерна. Но это на самом деле не так, поскольку в Чечне состоялась модернизация, модернизация советская, даже если в деревни она проникла в самых элементарных формах (ведь Грозный тогда был русским городом): школьный учитель, милиционер, секретарь парткома – и никогда не была полностью интегрирована в общество, она тем не менее способствовала медленному распаду и ослаблению архаических общественных структур. Правда, когда человек кого-нибудь убивал, например, в состоянии опьянения, его судил и ему выносил приговор советский закон, но после того, как он отбывал наказание, его сразу же встречала семья жертвы, чтобы осуществить кровную месть. Во время Рамадана [45] школьные учителя обязывали детей выпивать у дверей школы стакан воды, чтобы те нарушали пост, но в доме старики преподавали им основы религии, а в конце недели их возили ради трапезы на кладбище, где, воспользовавшись ситуацией, все плясали зикр, зачастую вместе с директором совхоза или с начальником милиции (следует отметить, что антирелигиозные кампании и сопровождавшее их лицемерие были нацелены не только на ислам, но и на все религии, в первую очередь на православие). Как бы там ни было, наступление советской идеологии значительно ослабило власть традиции и религии. В 1996 году большинство моих коллег пили водку и полагали, что совершенно правильно поститься лишь три дня на Рамадан; а однажды вечером в Ведено мы с одним французским коллегой попали в курьезное положение, когда нам пришлось объяснять основы и историю ислама группе бойцов Шамиля Басаева. Но если годы войны – как вообще всякие войны – сильно способствовали возрождению религиозности, пусть даже не религии, то они еще и окончательно деструктурировали глубочайшим образом укорененные социальные кодексы, кодексы индивидуального поведения на той же основе «чеченскости». Молодые мужчины – которые выросли за эти годы и отцы которых погибли, все время отсутствовали или были совершенно бессильными – не прошли социализации, подобной той, которую прошли люди старшего поколения: они даже не научились основным правилам поведения: например, вставать, когда старший входит в комнату. Но когда они видят, как президент публично колотит мужчин гораздо старше, чем он сам, а порой даже таких соратников его отца, как Таус Джабраилов, униженный и побитый за то, что он посмел третировать Рамзана, – то как чеченский мужчина должен относиться к представителю младшего поколения, который может этому удивиться? Поэтому пришлось замазать все это наспех придуманным дискурсом о наскоро сляпанной «традиции», и ислам, который прежде сильно отличался от «чеченскости», теперь наложили на «чеченскость», ее отождествили с исламом до степени исключения всех остальных ее компонентов, раздробленных, эродированных и даже расплющенных войной. Архаические структуры остаются в фундаменте поведения, но над ними громоздится густой слой, состоящий из смеси больших денег, бизнеса, мобильных телефонов, автомобилей «Порше Кайен» и «Хаммер», деспотизма в восточном духе, полного отсутствия сдерживающих начал и наполовину вновь изобретенной, наполовину радикализированной религии – с неотрадиционалистским китчем для припудривания всего в целом. И все это – с благословления Кремля.

В лесу

«Победа» – понятие субъективное. А иногда – еще и бюрократическое. Победа России в Чечне, официально провозглашенная 16 апреля этого года [46] , отвечает обоим этим определениям, как показывает коммюнике, опубликованное Национальным антитеррористическим комитетом: «Председателем [комитета], директором ФСБ России Александром Бортниковым… отменен указ, объявляющий территорию [Чеченской] республики зоной антитеррористических операций». Такое решение обладает перформативной [47] значимостью: даже если в нем отнюдь не выражается уверенность, что за ним последуют конкретные результаты, такие как вывод российских войск или отмена ограничений для журналистов, оно все-таки изменяет расклад и позволяет взглянуть на такую ситуацию под новым углом. Оно также изменяет отношения между политическими силами; осуществленное по требованию Рамзана, после быстро полученного разрешения самого Владимира Путина, вопреки многочисленным возражениям, исходящим в основном от военных и служб безопасности, оно консолидирует почти абсолютную власть чеченского президента и усугубляет еще на одно деление шкалы двойственность его отношений с Россией. Кто же здесь на самом деле «выиграл»? Ведь «победа» – понятие еще и расплывчатое, и допускающее многочисленные интерпретации.

Само собой разумеется, за подобной «победой» даже в такой стране, как Россия, где особенно не интересуются общественным мнением, должны были последовать зримые результаты – ее следовало бы доказать, например, снижением уровня насилия. Но ведь происходит как раз противоположное: после отмены КТО чеченские повстанцы-исламисты вновь проявляют относительную активность, и с начала лета ни одной недели не проходит без покушений и вылазок, без того, чтобы федералы или милиция Рамзана не несли потери. Мы еще дойдем до того, что ситуация намного хуже в соседних республиках – в Дагестане и Ингушетии, – однако в Чечне она впервые за несколько лет производит впечатление ускользающей от контроля властей. Руководитель «Мемориала» Олег Орлов говорил мне, еще до убийства Натальи Эстемировой, что он думает, что увеличение количества исчезновений людей в этом году непосредственно связано с неспособностью Кадырова одержать «окончательную» победу или хотя бы сдержать поток молодежи, вступающей в ряды повстанцев; последовавшие события только подтверждают его анализ. Ибо очевидно, что, несмотря на усилия, предпринятые Рамзаном и его режимом; несмотря на должности начальников райотделов милиции, розданные бывшим полевым командирам, и на поощрение квазитрадиционного ислама, молодежь продолжает «уходить в лес». Для Майрбека Вачагаева это логично: «Молодежь видит, что суфийские вирды находятся под сапогом власти. Они не идиоты. И как раз это толкает их в объятия ваххабитов». Как объяснял мне в Москве Олег Орлов: «Я совершенно не идеализирую традиционное чеченское общество. Но в традиционном чеченском обществе всегда существовала система сдержек и противовесов… А сейчас есть одна сила. И против этой силы никакие старейшины, советы старейшин, тейповые, клановые связи не действуют… Когда условно кадыровский человек похищает девушку, какие там сдержки и противовесы? Он ее сделает второй, третьей женой и т. д. Этот тоталитаризм вызывает у части общества отторжение, несогласие и как один из вариантов протеста – а других почти нет – уход к боевикам». Количественные параметры этого явления назвать нельзя, их трудно даже очертить; согласно незначительной доступной информации, возникает впечатление, что сопротивление остается относительно локализованным, что оно охватывает прежде всего несколько деревень вокруг Ведено, этого исторического центра чеченского бунта. Но не только бедные деревни проявляют недовольство Рамзаном. Несколько источников – в Москве, как и в Грозном, – подтвердили мне, что в апреле 2008-го. Кадыров едва ускользнул от покушения, организованного молодежью в его родовом селении Центорой. Дело не получило огласки, и подробности остаются смутными – заговорщики воспользовались свадьбой, чтобы получить доступ к цели (в Центорое все друг друга знают, и все жители, не слишком достойные доверия, изгнаны оттуда уже давно, однако на свадьбы или похороны еще приглашают гостей из других мест), но все источники подтверждают, что одним из ответственных за покушение является сын представителя рамзановской номенклатуры, одного из руководителей районных администраций по фамилии Баймурадов. «Золотая молодежь» – называет их журналистка из «Новой газеты». Ходят слухи и о другой, серьезной попытке покушения, которая имела место этим летом, в самом Грозном. Можно понять, почему Рамзан тревожится и все время выступает с агрессивными заявлениями. Однако же с официальной точки зрения проблема не должна была бы существовать: ведь в мартовских выступлениях, добиваясь отмены режима КТО, Рамзан утверждал, что осталось не больше нескольких десятков повстанцев, и те – в горах. Федералы, само собой разумеется, отрицают эти цифры. Отмена КТО, которой предстояло повлечь за собой значительное снижение доходов для военных, хотя бы за счет отмены денежных надбавок, как ни парадоксально, вызвала то, что Александр Черкасов весной назвал военной гласностью: «Теперь они каждый день выступают по телевидению, говоря и показывая все, что они отрицали еще несколько недель назад». У меня был в Грозном довольно забавный пример на эту тему. Я брал интервью у пресс-атташе федералов, офицера внутренних войск МВД, расквартированных в Ханкале, на крупнейшей российской базе в Чечне. В мой диктофон он повторил официальную линию, согласно которой еще действуют в горах более 500 боевиков, и не поведал ничего, кроме того, что можно прочесть в газетах. Но на следующий день я получил от него письмо, и он просил срочно ему позвонить, а по телефону сообщил, что хочет со мной встретиться. Мы назначили встречу в кафе у «трех дураков», того, где я встречался с бывшими боевиками: он пришел, поглядывая то направо, то налево, как бы для того, чтобы удостовериться, что за мной не следят. «Чечня находится в информационной блокаде, – тут же прошептал мне он, – но вы должны знать правду». Кадыров лжет: ситуация на самом деле очень сложна, исламистские группы вновь проявляют активность и располагают целой сетью связей и друзей, которые им помогают и поддерживают их. «Боевики – это лишь надводная часть айсберга; нам потребуются еще годы, чтобы окончательно с ними справиться». «Это не сенсация», – очень хотелось сказать мне ему; в то же время сам факт этого поступка заинтриговал меня; мне казалось малоправдоподобным, чтобы офицер действовал по собственной инициативе, и я подумал, что если федералам необходимы столь жалкие утечки информации в иностранную прессу, то причина в том, что и на самом деле их положение в Чечне стало трудным. Но мне показалось, что утверждения офицера действительно отражают реальное мнение кадров армии и МВД: «Федеральное правительство играет на руку Кадырову, – объяснил мне офицер. – Если оно будет давать верную информацию, то дискредитирует себя из-за отмены КТО. Само собой разумеется, Рамзан хочет быть единственной властью в Чечне. Здесь уже полудиктатура, но если мы отсюда уйдем, то это будет настоящая диктатура». Недавние взрывы бомб в Грозном, заверил меня он, вовсе не случайно рвущиеся склады боеприпасов (как утверждают чеченские силовики), а очень профессионально, на иракском уровне сделанные дистанционные устройства. Как и все, я сомневался, что эти взрывы, которые последовали сразу же за отменой КТО и результат которых – один погибший и несколько раненых, среди них – российский комендант Грозного. Я скорее склонен был видеть здесь провокацию самих федералов, но, может быть, с моей стороны, это был всего лишь недоброжелательный рефлекс человека, проведшего слишком много времени в России, в стране, которая может вызвать острую паранойю у чрезмерно доверчивых; и действительно, через несколько дней после моего отъезда неизвестный подорвал себя перед входом в МВД Чечни, убив несколько милиционеров и одного штатского, и мне трудно поверить, что федералы способны использовать в своих интересах бомбиста-самоубийцу. Кроме того, у исламских боевиков, по словам встречавшегося со мной офицера, такой же интерес «доказать, что отмена КТО – это профанация их дела, и они совершают преступления, вызывающие резонанс». Необходимо также принимать во внимание слухи о тайном «запрете» убивать Доку Умарова, лидера чеченских исламистов, а также убеждение, высказываемое многочисленными бывшими бойцами сопротивления: они – например, Закаев – много раз говорили мне, что эмират представляет собой бизнес-проект российских спецслужб, что ФСБ манипулирует Доку Умаровым и что ФСБ как минимум оставляет свободу маневра исламскому сопротивлению в качестве противовеса Рамзану. Как бы там ни было, цели повстанцев и федералов совпадают далеко не в первый раз.

И все-таки значение конфликта между Кадыровым и федералами из-за отмены КТО не надо переоценивать. Как объяснил мне Вадим Речкалов, военный корреспондент «Московского комсомольца», близкий к военным журналист, проведший несколько лет на Кавказе, «немногие офицеры любят Чечню до такой степени, чтобы быть готовыми погибнуть за нее. Большинство в глубине души довольны, что им уже не приходится воевать и что всем занимается Кадыров. Конечно, они потеряли влияние, да и деньги: все забрал Рамзан. Но они уже не рискуют жизнью». Как бы там ни было, у военных масса гораздо более серьезных проблем – например, жуткая коррупция, которая подтачивает вооруженные силы и с трудом позволяет выживать офицерам среднего ранга, или же новые реформы, которые должны обречь на безработицу десятки тысяч военных, без какой бы то ни было реальной помощи со стороны государства. Что же касается служб безопасности, то ситуация не должна внушать энтузиазма, но у них немного выбора; сейчас не 1990-е, и отделы ФСБ после прихода Путина к власти уже не должны, как прежде, вести свою мелкую, не публичную политику. Российские спецслужбы остаются активными за рубежом, что доказывается убийством в Стамбуле осенью прошлого года троих чеченцев, близких к Доку Умарову, среди них – один из главных его сборщиков средств; согласно российском журналисту Андрею Солдатову, возглавляющему превосходный веб-сайт agentura.ru, посвященный органам безопасности его страны, спецслужбы время от времени продолжают отправлять в Чечню даже небольшие группы киллеров, чтобы проводить адресную ликвидацию в кадыровском тылу, но у них больше нет ни непосредственного влияния в Чечне, «ни хотя бы малейшего реального знакомства с ситуацией». Это парадоксальное положение вещей возникло в первую очередь из-за того, что Кадыров прибрал к рукам ОРБ-2, главную федеральную структуру, занимающуюся допросами: когда после продолжавшегося год конфликта, который его пропаганда досконально эксплуатировала, Кадырову наконец удалось взять под контроль тюрьму и поставить во главе ее одного из своих приближенных, Кадыров окончательно завладел монополией на human intelligence [48] , как говорят американцы, на непосредственную добычу разведданных, получаемых иногда через информаторов, иногда через ренегатов, иногда под пытками.

Рамзан в своей борьбе с исламским сопротивлением, разумеется, пользуется полной неприкосновенностью, и никто в России не требует от него отчета о применяемых методах с момента, как они начали использоваться. Его сведение счетов с врагами как будто бы совершенно безразлично Кремлю. В октябре 2008 года Дмитрий Медведев снял вызывавшего большое недовольство президента Ингушетии Мурата Зязикова, после убийства оппозиционного журналиста, совершенного его милицейскими силами. Но убийство в Дубае Сулима Ямадаева, который все-таки был Героем России и незадолго до этого отличился в короткой войне с Грузией, не вызвало в Москве ни малейшей тревоги, ни хотя бы кратких соболезнований; а тем, кто сразу после убийств Натальи Эстемировой, Заремы Садулаевой и Алика Джабраилова позволил себе критиковать Рамзана за отсутствие демократии в Чечне, Владимир Устинов, личный представитель российского президента в Южном федеральном регионе, ответил через прессу, что Кадыров – «по своей натуре человек глубоко духовных и этических ценностей». Сразу же после гибели Эстемировой я направил Дмитрию Пескову, пресс-секретарю Путина, копию заявления «Мемориала», где напрямую был упомянут Кадыров, с просьбой об официальной реакции; мне ответил его анонимный подчиненный, на неопределенном английском языке, который с наигранным сочувствием писал: «Мы понимаем эмоциональную реакцию членов “Мемориала” и разделяем их боль и печаль в связи с гибелью их коллеги. Это убийство является неприемлемым и должно стать предметом тщательного расследования, а замешанные в нем лица должны быть наказаны. Чтобы кого-то винить, необходимо представить улики против него и нести адекватную ответственность [sic]». И все-таки Песков, когда я напрямую поставил перед ним вопрос о неприкосновенности Рамзана, довольно откровенно признал, что «очень, очень трудно» тому, кого пытал Рамзан или сотрудник его сил безопасности, или родственникам его жертв добиться справедливой компенсации в России. Мы говорили о деле Умара Исраилова, молодого чеченца, убитого в Вене в январе. Боевик Исраилов был взят в плен в 2003-м, затем после пыток амнистирован и – что весьма поразительно – принят в личную гвардию Кадырова. В конце 2004 года Исраилов бежал из Чечни и стал беженцем в Вене, а его отца арестовали и, в свою очередь, подвергали пыткам; Исраилов свидетельствовал перед Европейским судом по правам человека в Страсбурге, что Рамзан Кадыров лично и другие люди подвешивали его к аппаратам для накачки мускулатуры и многократно били в течение трех месяцев, что он видел, как Кадыров «забавляется, лично выпуская в пленников электрические разряды или прижигая им ступни». Зимой 2008-го Исраилов и его отец, которого освободили после 10-месячного ареста и который, в свою очередь, бежал из Чечни, предоставили свои свидетельства журналисту из The New York Times. Этот журналист, как раз перед публикацией своей статьи, отправил всю документацию в пресс-секретариат Владимира Путина с просьбой о реакции; но Дмитрий Песков отказался от всяких комментариев и отнесся к обвинениям Исраилова как к «слухам», а Исраилов был убит спустя четыре дня, даже до того, как The New York Times опубликовала его статью. «У нас нет доказательств, что Рамзан и его команда кого-то пытали», – утверждал в разговоре со мной Песков, когда я спросил его об этом тревожном совпадении и об обвинениях, выдвинутых погибшим Исраиловым. «Вы не сможете получить доказательство, если не проведете судебный процесс, – сказал я, – а, стало быть, если вы не можете провести судебный процесс, то не можете получить и доказательство». – «На самом деле это немного напоминает порочный круг», – признал он. «Исраилов давал показания, – продолжал я, – но его убили, прежде чем он смог свидетельствовать перед судом. Итак, очевидно, нет человека – нет проблемы. Но что тогда образует доказательство? Необходимо продемонстрировать следы ожогов на запястьях?» – «Поэтому я и говорю, что я и не правозащитник, и не прокурор», – уклонился от ответа Песков, прежде чем сделать вывод о том, что составляет для него неопровержимое доказательство: «У них была война. У них до сих пор в горах следы войны… Война – это место, где могут плохо говорить о правах человека. К несчастью». По-моему, комментировать это «к несчастью» бесполезно.

Поездка в горы

Итак, Умар Хамбиев пригласил нас к себе в гости в Беной. В Грозном все – Тамир, другие люди, близкие к кадыровскому правительству, офицер из Ханкалы – уверяли, что в связи с отменой КТО, несмотря на несколько противоречащих друг другу официальных заявлений, не требуется никакого специального разрешения, чтобы поехать на юг республики. Чтобы отправиться в ту сторону, мы сначала поехали по главной автодороге, разрезающей Чечню надвое, и миновали Гудермес, затем у каменистой речки, по которой проходит дагестанская граница, повернули направо и начали долгий подъем. Томас, хорошо знавший эту местность, спорил с шофером об ориентирах; русский фотограф Миша пытался делать снимки на ходу. Мы ехали на «Ниве», взятой напрокат в Грозном; как бы там ни было, дорога была скорее хорошая, полностью отремонтированная за счет средств местного депутата, который расставил изображающие его постеры через каждые два километра. Нам попался лишь один блокпост, как раз перед Ножай-Юртом, на котором нас встретили военные из МВД, приехавшие из какой-то российской республики, знамя которой я не смог с уверенностью распознать (возможно, это был Башкортостан); они пропустили нас, бросив мгновенный и ленивый взгляд на документы шофера. Дорога поднимается довольно круто и сначала идет вдоль реки, отделяющей Чечню от Дагестана; по склонам гор раскинулись деревни, разделенные обширными лесами, очень зелеными и густыми. Мрачные серые облака нависли над пригорками, в воздухе веяло свежестью. Набрав высоту, дорога ведет вдоль узкого гребня хребта; справа внизу открывается вид на глубокую долину, перегороженную вдали горами, образующими большую стену со стороны Ведено. Прямо перед Беноем мы проезжаем мимо российской базы, занимающей всю вершину холма: деревянные хижины, покрытые голубым пластиком, несколько кирпичных и цементных сооружений, окруженных изгородью, сделанной из камыша и колючей проволоки, к которой прицеплены консервные банки: безобразное сочетание, словно по случайности выброшенное сюда после первой войны и забытое всеми. На самом деле в Чечне до сих пор полно таких мелких баз, например, рядом с блокпостами, что контролируют все дороги, выходящие из Грозного, а иногда они просто занимают высоту, обозначают свое присутствие. В действительности они совершенно ничему не помогают. Как прокомментировал мне месяц спустя с нескрываемым презрением журналист Вадим Речкалов, чьи мнения зачастую точно передают мнение его военных товарищей: «Это идиотская политика. [Эти базы] служат лишь для того, чтобы показать Джонатану, или Ване, или Мусе, что мы здесь. Но если боевики войдут ночью в деревню, то эти и не пошевелятся. Да они и не смогли бы, они были бы перебиты». После завтрака у Хамбиева мы решили поехать в Ведено, чтобы посмотреть зиярат матери Кунта-Хаджи; и, вместо того чтобы спуститься окружным путем к Гудермесу, что займет много часов, мы решаем срезать путь через Дарго – откуда в Ведено проложена проселочная дорога, находящаяся в плохом состоянии, но в это время года вполне проходимая. Хамбиев с сыном сопровождают нас некоторое время, показывая дорогу; когда они останавливаются, чтобы расстаться с нами, мы уже ясно видим Дарго на холме перед нами, а чуть дальше вправо и выше – Центорой, село Рамзана, почти в двух шагах. Дарго – одно из священных мест для чеченского сопротивления, селение, вошедшее в мифологию; именно здесь имам Шамиль в 1842 году уничтожил российский экспедиционный корпус из 10 000 человек под командованием генерала Граббе, который сам чудом вырвался из засады. И эта традиция сопротивления до сих пор жива, если верить цифрам «Мемориала»: из 52 незаконных арестов, отмеченных до мая, более половины произошли в Дарго. Эта длинная и с виду спокойная деревня вытянулась на несколько километров; в отличие от Беноя здесь не видно плакатов с изображением Кадыровых, а если дома и отремонтированы, и покрыты штукатуркой, то за собственный счет их жителей. Это также единственная деревня Чечни, где я на этот раз видел старые остовы десятков российских бронетранспортеров и военных грузовиков, окруженных деревьями или лежащих среди пересекающей деревню реки; во всех остальных местах их убрали, а здесь – нет, и непонятно почему; если учесть репутацию этой забытой богом дыры, можно задаться вопросом: не хранят ли местные жители их специально, на память? Тем не менее все спокойно; по дороге в сторону Ведено через лес едет много гражданских автомобилей, джипы или старые грузовички, порой попадается и городской автомобиль. Но, выехав на поляну в Дышны-Ведено, на окраине Ведено, мы натыкаемся на мобильный блокпост чеченского ОМОНа, и омоновцы удивляются, почему иностранные журналисты едут без охраны. После обсуждения вопроса командир отделения решает отправить нас в компании одного из омоновцев на базу в Ведено. Там разгорается скандал: «Какого хрена вы тут шляетесь без охраны? Вы не знаете, что это опасно?!» Мы выслушиваем ругань сначала от чеченцев, а потом, еще более яростную, от российского коменданта района, усатого и массивного военного с автоматом Калашникова через плечо, и он, когда я объясняю ему, что в Грозном все (и даже сам Кадыров по телевидению) говорят, что КТО отменена во всей республике и что в охране больше нет необходимости, начинает орать: «Здесь командую я! И я решаю, какой здесь режим! В Ведено КТО еще продолжается». – «Ладно, – отвечаю я, – пусть продолжается, но как бы вы хотели, чтобы я об этом узнал? Вы даже не поставили блокпоста, через который мы проезжали бы. Выставьте блокпост, который нас остановит и скажет нам, что нам необходима охрана, нет проблем, мы поедем под охраной. Но если этого нет, то как, по-вашему, мы должны узнавать о ваших мерах?» В действительности никто не видел, как мы сюда приехали; на главной дороге, на той, что поднимается в горы после Шали и Сержень-Юрта, располагается большой блокпост, который не должен был бы допустить, чтобы мы продолжали путь без охраны. Когда же они наконец поняли, что мы приехали со стороны гор, из Дарго, среди них началась чуть ли не паника. «Ну вы с ума сошли! – воскликнул ошеломленный офицер-чеченец. – Разве вы не знаете, что там опасно? Мы всегда посылаем туда как минимум четыре-пять машин. Откровенно говоря, – добавляет он с улыбкой, – вы родились в рубашке». – «И все-таки там на дороге попадаются люди. И потом, – лукаво добавляю я, – это вы у них под прицелом. А для нас опаснее ехать с вами, разве нет?» – «Да, но все-таки наших гостей надо охранять». Пока они проверяли наши документы, шутки продолжались, все постепенно успокоились; русский комендант прогудел: «Ладно, в следующий раз предупредите нас и приходите пить чай», – а затем вышел в сопровождении солдата, еще более массивного и тяжеловооруженного, нежели он сам. Но мы еще не решили всех вопросов, так как чеченцы из МВД предупредили сотрудников ФСБ, которые хотели нас допросить. В сопровождении Мусы, начальника районного штаба МВД, профессионального милиционера, который проработал 18 лет в Якутии, а затем вернулся в Чечню и обосновался там, мы прошли всю базу; в этом громадном комплексе разнообразных сооружений, устроенном на развалинах старого форта Ведено, который когда-то служил крепостью для имама Шамиля, располагаются всевозможные военные структуры региона, а также близлежащие гражданские учреждения, находящиеся на территории базы из соображений безопасности. Здание управления ФСБ представляет собой отдельную крепость, оно расположено за бронированными дверями и многочисленными шлагбаумами и оснащено многочисленными камерами наружного наблюдения; из него вышел мужчина, чтобы забрать наши документы, а потом нам пришлось ждать на улице. Во время наших разговоров в здании отдела МВД у меня было время рассмотреть мемориальную доску в честь милиционеров, павших в боях: последний бой произошел в 2003 году, но здесь есть доска в честь офицера ФСБ, убитого в 2007-м; мне так и не удалось увидеть ничего более недавнего, но настроение военных было нервозным. Наконец выходит офицер: они звонят своим начальникам в Ханкалу, надо подождать еще. Муса предлагает нам прогуляться по селению. Последний раз, когда я сюда приезжал, в 1996 году, чтобы вести переговоры о распределении гуманитарной помощи с братьями Басаевыми, чей штаб располагался здесь, это была небольшая и грязная провинциальная деревня, наполовину разрушенная российскими бомбардировками; теперь тут есть большой двухэтажный торговый центр со стенами из стекла, совсем новая больница, огромная, отчасти еще только строящаяся, школа, а главная улица превратилась в бульвар, на котором много магазинов и кафе, и все они украшены российскими флагами и портретами Медведева, Рамзана и Ахмад-Хаджи; улица ведет к большому парку на краю отвесного берегового утеса, где в 1911 году – рассказывает нам Муса с гордостью, странной для пророссийского милиционера, знаменитый абрек Зелимхан, находясь на другом берегу реки, пустил пулю в лоб русскому генералу, вышедшему прогуляться под громадными 300-летними липами, которые до сих пор здесь высятся. В кафе, куда Муса заводит нас почти что насильно, перед большим плоским экраном, где показывают любительское видео со свадьбой в Шали, он описывает нам жизнь в селении. «Здесь молодежь гуляет ночью, расслабляется. Раньше молодых все время похищали, федералы их похищали, боевики тоже. Теперь все спокойно. После того как Рамзан стал президентом, он крепко держит власть. Его отец также много сделал для Ведено, много». Муса звонит в ФСБ, ему говорят, что с нами хочет встретиться начальник, однако у него сегодня выходной день и надо еще подождать. Тогда Муса предлагает сводить нас в зиярат, куда мы, собственно, и приехали. Только мы приехали туда в сопровождении охраны из пяти вооруженных до зубов чеченских омоновцев, как звонят из ФСБ, говорят, чтобы мы возвращались; но Муса вроде бы не торопится, он дает нам время посмотреть зиярат. Офицеры ФСБ на самом деле хотели всего лишь задать нам несколько совершенно идиотских вопросов и сфотографировать наши документы и разрешения. К 21 часу нам наконец разрешают выехать. Как только мы приехали в Сержень-Юрт, все дороги наполнились автомобилями; когда мы проезжаем Шали, у меня звонит телефон, это моя супруга (которая тоже была в Чечне в первую войну), звонок из Испании: «Ты где?» – «Мы проезжаем Шали, вот где». – «Что?! Вы гуляете в такой-то час, спятили». – «Слушай, если бы ты увидела, ты не поверила бы, повсюду светло, улицы полны людей, ужас как много народу!» От Аргуна до Грозного автострада ярко освещена фонарями, которые стоят через каждые 200–300 метров; мы проезжаем мимо Ханкалы, где 42-я мотострелковая дивизия, которая была развернута в прошлом году для войны в Грузии [49] , расквартирована в новеньких двухэтажных казармах из твердого материала, и въезжаем в город через широкую круглую площадь, на которой высится гигантский земной шар в окружении громадных красных букв: Грозный, центр мира. У этого эпизода есть постскриптум: на следующий день мы с чеченскими друзьями решили поехать на речку возле деревушки, гораздо выше Шатоя, еще одного городка в южных горах, – готовить шашлык. На сей раз мы ехали по главной дороге, и у нас, как положено, должны были проверить документы при въезде в Шатой. «Сейчас позвоним в ФСБ», – говорят чеченские милиционеры. «Шашлык звучит неубедительно», – говорю себе я. Молодой офицер ФСБ, которого зовут Сергеем, как и вчерашнего, приезжает довольно быстро и начинает дотошно разглядывать наши документы. «Куда едете?» Я решаю, что правда – опять наилучшее решение. «А вчера, – спрашивает он с улыб кой, – тоже ездили на шашлык?» – «Нет, – невозмутимо отвечаю я, – вчера на джижиг галнаш . Шашлык сегодня. Это в любом случае лучше». Пока его коллега в джипе звонит начальству, Сергей, изучавший испанский язык и известный здесь под кодовым именем Испанец, спрашивает мое мнение о «Барсе», который накануне разгромил мадридский «Реал» со счетом 6:2; я даю ему свой номер телефона и приглашаю заехать пропустить стаканчик, если ему вдруг представится случай проезжать через Барселону. Между тем база ответила, и Сергей, к моему большому удивлению, отдает мне документы с улыбкой: «Очень хорошо, езжайте куда надо. Хорошего воскресенья».

Военные потери федералов после отмены КТО – более 30 человек даже до начала лета – подтверждают перспективу активного продолжения бунта, даже если дело здесь, наверное, скорее в весне и в возможности для боевиков перемещаться под покровом деревьев, нежели в политике Рамзана. Но благодушие Испанца в Шатое доказывает, что активность повстанцев остается локализованной; помимо Ведено они проявляют реальную активность разве что рядом с ингушской границей, у селений Бамут и Старый Ачхой и, конечно же, в Ингушетии, где уровень насилия сегодня неизмеримо превосходит чеченский. На самом деле благодаря феномену сообщающихся сосудов успехи русских в борьбе с чеченским сопротивлением в конечном счете лишь сдвинули центр тяжести проблемы, и если боевики-исламисты Чечни представляют собой сегодня лишь малозначительную силу, то того же нельзя сказать об их товарищах по оружию в Дагестане и Ингушетии, которые совершают ежедневные нападения на солдат и офицеров сил безопасности, на правительственных чиновников и даже – в случае с Ингушетией – на торговцев спиртными напитками. Чеченские боевики сегодня уже не primi inter pares [50] , а после смерти Басаева летом 2006-го их первенство среди кавказских народов в том, что касается сопротивления, убедительно оспаривается такими молодыми и амбициозными лидерами, как ингуш Магас или кабардинец Анзор Астемиров. В начале июня дагестанским исламистам удалось застрелить из автомата министра внутренних дел Дагестана, у которого была дурная слава палача, и нескольких его сотрудников – что вызвало гневную реакцию Медведева; в Ингушетии тоже в июне были убиты экс-министр внутренних дел, судья Верховного суда, известный религиозный деятель и бывший вице-премьер; наконец, 22 июня набитый взрывчаткой автомобиль, за рулем которого сидел камикадзе, едва не убил нового ингушского президента Юнус-Бека Евкурова, который был тяжело ранен в результате покушения. И опять-таки 17 августа после теракта, организованного на начиненном взрывчаткой грузовике, погибли более 20 человек, из которых – много детей, в милицейском управлении Назрани. Эти акты насилия, разумеется, влекут за собой жестокие репрессии, с чередой пыток, исчезновений и убийств, а те, в свою очередь, способствуют набору исламистов в отряды боевиков – в порочном круге до бесконечности. И это не все: после покушения на Евкурова Рамзан Кадыров получил разрешение от Медведева посылать своих людей для подавления бунтов в Ингушетии; эта операция, официально объявленная совместной и возглавляемая с чеченской стороны правой рукой Рамзана, Адамом Делимхановым, как будто бы еще продолжается, несмотря на возвращение Евкурова к работе; обрывочная информация вроде бы сообщает о том, что Кадыров воспользовался двухмесячной госпитализацией своего ингушского коллеги для чистки его сил безопасности, еще более распространив свое влияние на этот регион. Но в Ингушетии Рамзан – уже не у себя дома, у него нет ни опоры, ни сетей, ни прежде всего хотя бы минимума социальной легитимности: ведь все это поддерживает его успехи в Чечне. Операция, проведенная 4 июля у селения Аршты, закончилась для его милиционеров очень плохо: 9 убитых в расставленной боевиками засаде и еще 10 раненых. В начале осени цикл насилия как будто бы только расширялся. Для российских властей решение направить Кадырова для разрешения ингушской проблемы стало констатацией провала, доказательством неспособности Кремля распространить «вариант Барятинского» на другие регионы Кавказа, кроме Чечни, и возвращением к «стратегии Ермолова» и ее тупикам.

«Хозяин»

Кадыров для русских – обоюдоострое оружие. И наименьшее, что можно сказать, – это то, что его отношения с покровителями из Кремля и Белого дома отличаются двойственностью. Беседуя с Дмитрием Песковым, я спросил его: «Одной из главных тем Владимира Путина, когда он пришел к власти, была тема вертикали власти, контроля над регионами и их руководителями. Но его решение чеченской проблемы состояло в назначении сверхмощного президента, который располагает частной армией из 20 000 человек и значительными ресурсами и контролировать которого Москва почти не в состоянии. Нет ли здесь противоречия?» Песков, конечно, сначала уклонялся от ответа, а затем признал, что Рамзан, единственный руководитель российского региона, назначающий своих силовиков сам, «находится в процессе построения собственной вертикали власти. Само собой разумеется». – «Но вопрос о лояльности этой вертикали Москве остается открытым, не так ли?» – «Вертикаль может быть лояльной, в общем и целом, другой, более крупной вертикали». Москва, конечно, может на это надеяться, но гарантировать это трудно, особенно когда имеешь дело со столь динамичной «вертикалью». Так, большинство чеченцев откровенно полагают, что они победили в войне. Мой друг Ваха воскликнул во время одного из наших с ним разговоров: «Что Россия получила из всего этого? Россия проиграла. Де-факто у нас независимость. Рамзан повсюду кричит о своей лояльности России, но здесь хозяин – он. Российские законы здесь не применяются. Русские никогда не смогут вернуться в Грозный, чтобы жить в нем». Умар Хамбиев, Куруев, еще один Умар говорили то же самое или почти то же. Когда я повторил это Пескову, он странно улыбнулся: «Правда? Ну да… Я никогда такого не слышал». Но для него, как и для его патрона Владимира Путина, в счет идет лишь один вопрос – вопрос о сепаратизме, о, как называет его он сам, «бацилле сепаратизма»; обо всем остальном можно договариваться. По мнению Пескова, Москва без труда могла бы представить вариант с «расширенным статусом автономии… как для Татарстана. Но лишь до определенной красной линии, – добавляет он, – и эта красная линия существует для всех». Но ведь эту красную линию Рамзан вроде бы постоянно нарушает, и, наверное, именно здесь источник замешательства. Красная линия русских относится к чисто символическому и даже сакраментальному порядку («бацилла сепаратизма»), а вот ее практическое применение в реальном мире, даже при том достижении, что чеченцы формально отказываются от идеи юридической независимости, остается в высшей степени подвержено разным интерпретациям. И возникает впечатление, словно Рамзан испытывает границы собственной власти на постоянство; пока что – по крайней мере публично – вроде бы никто не указал отчетливых пределов его власти. «Интересно наблюдать за тем, как Кремль очень быстро дает ему все, что он хочет, даже без борьбы», – замечает директор «Мемориала» Олег Орлов. Александр Гольц, специалист по военным вопросам, резюмирует ситуацию таким образом: «Российское государство погружает голову в песок и надеется, что все будет к лучшему. У нас нет никакой стратегии, только тактика». А вот Рамзан, несмотря на внешность мало обтесанного крестьянина, как будто бы руководствуется подлинно стратегической линией. Трудно сказать, до какой степени это линия его отца или его московского хозяина, до какой степени его действия и совершаемый им выбор служат российским или чеченским интересам – наверное, и тем и другим, чем и мог бы объясняться его успех. Факт тот, что Кадыров со всей его экспансивностью, с его манией величия и насилием как будто бы руководствуется более глубокими мотивациями, чем личная власть или выгода. «У его отца была миссия, он думал, что его миссия – спасти его народ», – объясняет мне русский журналист Андрей Бабицкий в своей пражской квартире за бутылкой вина и за телевизором, постоянно настроенным на чеченский спутниковый канал. Бабицкий, чуть ли не единственный российский журналист, оставшийся в Чечне в начале второй войны, пережил изгнание в 2000-м, после того как стал жертвой хитрой операции, придуманной ФСБ, в результате которой он едва не погиб; после этого Андрей продолжает вещать на Россию для «Радио Свобода» и открыл информационный веб-сайт Prague Watchdog, где работает много чеченцев. «Рамзан, – продолжает Бабицкий, – принял эту миссию на свой счет. Это миссия, которую он получил непосредственно от Бога: спасти свой народ, дать Чечне будущее… Все мы – продукты советской системы, – добавляет он чуть позже, – мы научились жертвовать настоящим во имя будущего. В моральном отношении мы – советские люди, большевики. Ничто не изменилось. Я полагаю, что и с Рамзаном точно так же… И во имя этого будущего дозволены все методы». Согласно Бабицкому, Чечня пережила три проекта за 20 лет: «Проект “Дудаев”, который привел к войне; шариатский проект, который тоже привел к войне; а теперь еще проект “Рамзан”. По меньшей мере теперь, – добавляет он, – люди больше не гибнут массами. Они могут воспитывать детей, думать о будущем». Остается посмотреть, что русские могут сделать из этого проекта в долгосрочном измерении. Даже если пока они довольны ситуацией, даже если они считают, что все под контролем, они знают, что может наступить момент, когда все пошатнется. Как проницательно говорит Майрбек Вачагаев: «Все построено на одном человеке… И сегодня вся республика должна молиться на Рамзана Кадырова, потому что, если с ним что-то случится, они потеряют все… Значит, это не система. Значит, это не долговременная политика… Это момент , который дан Чечне». Один европейский посол сообщил мне, что эта тема обсуждалась им при встрече с Бортниковым, новым директором ФСБ: «Когда я задал ему вопрос о Рамзане, он мне ответил: “Ситуация далека от идеальной, но заменить его некем”». А когда к концу беседы с Песковым я спросил его о возможности исчезновения Рамзана, он смог лишь в очередной раз уклониться от ответа: «Надеюсь, он сможет создать систему, которая будет гарантировать мир и порядок, которая не будет зависеть от одного индивида». – «Да, но это как раз то, чего он не делает, он не создает такую систему. Его система совершенно феодальная, полностью основанная на личной преданности, а не на компетенции; того, кто не лижет сапоги Рамзану, увольняют или еще хуже; и дела идут, потому что он на месте и он держит все… А если его больше не будет… Перед вами окажется 20 000 вооруженных до зубов чеченцев, и у вас не будет никого, кто бы их контролировал». – «Нам надо быть терпеливыми и подождать. После войны прошло слишком мало времени». – «Вы считаете, он сможет построить такую систему?» – «Хотелось бы в это верить». По правде говоря, у Москвы больше нет другого выбора, нежели верить в Рамзана. И он это превосходно понимает.

*

Бессознательное, как известно, обладает гораздо более прямым доступом к истине вещей, чем сознательный разум. В начале мая в Чечне ситуация казалась почти нормальной, заметно было восстановление зданий, террор представлялся чем-то отдаленным, касающимся лишь нескольких деревень. Мои друзья ворчали из-за коррупции, но больше поводов для беспокойства как будто не было; а ФСБ пропускала журналистов на пикники в горы. Я не ощущал никакого страха, когда прогуливался, – ни в Грозном, ни в горах. Да и почему я должен был бояться? Какую проблему мог поставить перед Кадыровым всего лишь проезжий иностранный писатель? Что этот писатель мог узнать там сам – даже за две недели, – чего прежде не говорили ему люди из «Мемориала»? Пусть он съездит туда, пусть напишет что хочет, а нам все равно – вот что они, должно быть, говорили себе; я думал, что они должны были себе говорить именно это. А однажды, в одну из последних ночей в Чечне, мне приснился Рамзан. Я лежал на большом зеленом лугу, на пологом склоне в окружении деревьев (может быть, в парке) и смотрел в небо. У меня над головой, где-то сзади, высился большой подъемный кран, похожий на портовый – синий, но с некоторыми темно-красными частями. Рамзан сидел в верхней части крана, в конце какого-то горизонтального сегмента, и бросал в пустоту людей, связанных по двое: одни были в военной форме, другие в гражданской одежде. Я видел, как они вращаются в воздухе, а затем исчезают из поля моего зрения, шлепаясь где-то вокруг меня с большим и глухим шумом, к которому я прислушивался с ужасом и немым испугом. Пока они летели, я думал: «Ну вот, они пока еще живы», а в момент, когда они ударялись об землю: «Ну вот, они мертвы». Их было много, а Рамзан, сидя на высоте, смотрел, как они шлепаются, и смеялся. Затем, когда он наконец оказался в одиночестве, он тоже прыгнул и раскрыл парашют, который помог ему – все еще смеющемуся – совершить мягкую посадку.

Грозный – Барселона

2009 г.

Примечания

1

Слово «пес», как и русское «феска», происходит от названия древней столицы Марокко, города Фес, но по-чеченски «пес» – это «тюбетейка». – Прим. пер.

2

Вирд – подразделение суфийского тариката. – Прим. авт.

3

Тарикат – суфийское братство или орден, например, Накшбанди или Кадири. – Прим. авт.

4

Girls-band ( англ. ) – оркестр девушек. – Прим. пер.

5

Back in the USSR ( англ. ) – назад в СССР (в том числе и название известной песни «Битлз»). – Прим. пер.

6

На самом деле – на территории Ингушетии, не очень далеко от чеченской границы у села Гази-Юрт. – Прим. правозащитного центра (ПЦ) «Мемориал».

7

У нее был след удара по лицу – в нос, но удар был не прикладом и нос не сломан, на руках были следы от связывания, но не сильные. – Прим. ПЦ «Мемориал».

8

На следующий день после показа этого сюжета по телевидению. – Прим. ПЦ «Мемориал».

9

Ее пригласил на встречу во Дворец молодежи мэр Грозного Хучиев, а туда неожиданно для нее зашел Кадыров. – Прим. ПЦ «Мемориал».

10

Информация ПЦ «Мемориал».

11

Все процитированные слова О. Орлова, распространенные «Мемориалом», стали предметом иска Р. Кадырова к ПЦ «Мемориал» и О. Орлову о защите чести и достоинства. Эти слова были признаны Тверским районным судом г. Москвы «не соответствующими действительности, порочащими честь, достоинство и деловую репутацию Кадырова Рамзана Ахмадовича». О. Орлов и ПЦ «Мемориал» должны выплатить Кадырову компенсацию морального вреда в размере 50 тысяч рублей. Кассационная комиссия оставила это решение в силе. В настоящее время ответчики, считая, что решение суда нарушило их права, готовят по данному делу жалобу в Европейский суд по правам человека. Об этом можно более подробно посмотреть на сайте «Мемориала» по адресам: http://www.memo.ru/2010/01/27/2701101.htm; http://www.memo.ru/2009/09/10/sud.htm. – Информация ПЦ «Мемориал».

12

Эти слова Орлова признаны Тверским районным судом г. Москвы «не соответствующими действительности, порочащими честь, достоинство и деловую репутацию Кадырова Рамзана Ахмадовича». – Прим. пер .

13

КТО (контртеррористическая операция) – официальный термин для обозначения режима чрезвычайного положения, действовавшего в Чечне с октября 1999 по апрель 2009 года. – Прим. авт .

14

Who the fuck is Bush? Ramzan is the best president! ( англ. ) – Что за хрен – Буш? Рамзан – наилучший президент! – Прим. пер .

15

Аллюзия на «пять столпов ислама» (исповедание веры, пять ежедневных молитв, узаконенная милостыня, пост в месяце Рамадан, паломничество в Мекку). Иногда к столпам ислама относят и джихад, но это неверно в каноническом отношении. – Прим. пер.

16

Тейп – чеченский термин, означающий клан. Чеченские тейпы делятся на девять тухумов , или клановых подразделений. – Прим. авт .

17

Ичкерия – название, которое дал первый чеченский президент, сторонник независимости Джохар Дудаев, своей независимой республике. Первоначально обозначало лишь горные регионы Чечни – Прим. авт .

18

Кавказские Минеральные Воды. – Прим. ред .

19

2009 г. – Прим. пер .

20

Trickle-down economics ( англ. ) – буквально: экономика просачивания, т. е. политика налоговых и прочих льгот для большого бизнеса в надежде, что благосостояние распространится на широкие слои населения. Наиболее известной ее разновидностью является рейганомика. – Прим. пер .

21

Leveraging ( англ. ) – буквально: использование рычагов для достижения цели, но иногда означает также финансирование с помощью заемных средств. – Прим. пер .

22

Аэропорт Мекки находится в соседнем городе Джидда, но паломники в обыденной речи говорят «полететь в Мекку». – Прим. пер .

23

Намек на фрейдистский термин «возвращение вытесненного». – Прим. пер.

24

Цифра неточна. – Прим. ПЦ «Мемориал».

25

Шариат – совокупность Божьих предписаний в том виде, как они изложены в Коране и Преданиях и подтверждены представителями четырех основных юридических школ. – Прим. пер .

26

OPAC (Offces publics d’aménagement et de construction) – парижская программа строительства недорогого жилья, частично оплачиваемого за счет субсидий. – Прим. пер .

27

2009 г. – Прим. пер .

28

Arte – франко-германский телеканал. – Прим. пер .

29

Имам – предстоятель на молитве; им может быть каждый мусульманин, хорошо знающий Коран. – Прим. пер .

30

Мунафик – буквально: лицемер ( араб. ), тот, кто лишь делает вид, что верует. – Прим. пер .

31

Кафир – неверный ( араб. ), буквально: скрывающий истину. – Прим. пер .

32

Намаз, или салят, – каноническая пятикратная молитва в исламе. – Прим. пер .

33

Муфтий – духовное лицо и чиновник-правовед, имеющий право делать богословско-правовые заключения (фатвы). – Прим. пер .

34

Михраб – полукруглая ниша в стене мечети, указывающая направление (киблу) на Мекку. – Прим. пер .

35

Аят – минимальная структурная единица Корана, которую немусульмане называют «стих», а мусульмане понимают как «знак», «знамение», «чудо». – Прим. пер .

36

Можно вспомнить, что в главных ритуалах хаджа в Мекке (обход вокруг Каабы; побивание камнями Сатаны; стояние на горе Арафат; бег между Сафой и Марвой) женщины принимают участие вместе с мужчинами. – Прим. пер .

37

Салафия понимается как «возвращение к первоначальному исламу Пророка и его сподвижников»; в отличие от ваххабизма чаще употребляется в историческом контексте первых веков ислама. – Прим. пер .

38

В данном случае надо понимать как «непротивленческую». – Прим. пер .

39

В город Устюжно Новгородской губернии. – Прим. ПЦ «Мемориал».

40

Think tanks (англ. ироническое выражение) – буквально: танки (или резервуары, цистерны) мысли. – Прим. пер .

41

Зиярат – буквально: посещение ( араб. ), т. е. всякое паломничество в святые места ислама, кроме паломничества в Мекку, а также место такового паломничества. – Прим. пер .

42

Шафииты – последователи правовой школы Аш-Шафии, считающегося основоположником мусульманского права. – Прим. пер .

43

2009 г. – Прим. пер .

44

Хиджаб – головной платок, который, согласно предписаниям ислама, должны носить женщины. – Прим. пер .

45

Рамадан – девятый месяц мусульманского календаря; отмечается постом, соблюдение которого в течение месяца является одним из пяти столпов ислама. В Рамадан прием пищи допускается только между вечерней молитвой и восходом солнца. Дети приучаются к Рамадану постепенно: сначала они постятся полдня, потом день, потом неделю и лишь затем месяц. – Прим. пер .

46

2009 г. – Прим. пер .

47

Перформативами в лингвистике называются слова и выражения, сами по себе являющиеся действиями, например, благословение, проклятие, приговор суда, военный приказ; если священник или работник ЗАГСа говорит «Объявляю вас мужем и женой», то это высказывание обладает перформативной значимостью: жених и невеста действительно становятся мужем и женой. – Прим. пер .

48

Human intelligence – буквально: человеческая разведка ( англ. ) – т. е. разведка, осуществляемая людьми, а не с помощью технических средств. – Прим. пер .

49

Эта дивизия не участвовала в той войне. – Прим. ПЦ «Мемориал».

50

Primi inter pares ( лат. ) – первые среди равных. – Прим. пер .

Content

Литтелл Джонатан Чечня. Год третий

Джонатан Литтелл Чечня. Год третий

От автора

День строителей

1937

«Самый великий строитель в мире»

Сын Отца

Пять столпов

Возвращение вытесненных

Аллах акбар

Хвост лягушки

В лесу

Поездка в горы

«Хозяин»

*