Вячеслав Перевощиков

Воевода

Глава 1

Первый бой

С тех пор, как Ворон, нырнув в непроглядную ночь, ушел из крепости, прошло уже несколько дней, и воевода Ратибор, неустанно и внимательно наблюдая за хазарами, догадался, что его гонец сумел прорваться сквозь вражеские дозоры и донес весточку в Тмутаракань.

Об этом красноречиво говорило и беспокойное поведение хазар, и то, что сильно поубавилось число хазарских сокольничих, дежуривших с соколами наготове вокруг крепости по всем окрестным холмам, чтобы надежно перехватывать всех почтовых голубей, несущих весточки на далекую матушку-Русь. Остались лишь двое: один со стороны, обращенной к Киеву, а другой со стороны, которая смотрела на Тмутаракань.

Эта догадка и радовала воеводу, и в то же время несла с собой беспокойство, поскольку он ясно понимал, что теперь хазары ждать больше не будут, а попытаются взять крепость до того, как к ней придет подмога. Но когда каганбек отдаст приказ своим воинам идти на приступ, он все же точно не знал. И это мучительное ожидание неминуемой битвы тяготило его.

Было раннее утро, когда к Ратибору прибежал ратник-ополченец звать его на стены, посмотреть, «что у хазар деется». Ярко-красный диск солнца только-только оторвался от багровой черты горизонта и завис в кровавой дымке, обещая жаркий и ветреный день. «Однако, может, это и войско далеко по степи идет», – подумал он, вглядываясь в зловещие цвета восхода. Пыль, поднятая тысячами ног и копыт, так же окрашивала утреннее небо кровью, как и шумевшие вдалеке степные бури. Он уже подходил к стене посада, когда почувствовал запах крови в горьковатом дымке, который приносил ветерок из хазарского стана.

Быстро взбежав по скрипучей лестнице на второй ярус Гремячей башни, Ратибор глянул через бойницу на хазарский стан. Он любил наблюдать именно отсюда, потому что только эта часть укреплений, опираясь на мощный земляной вал, наиболее далеко выдвигалась в степь, и с нее весь хазарский стан был как на ладони.

Кроме того, эту башню накрывала высоченная шатровая крыша, которую венчала маленькая смотровая башенка, где все светлое время дня находился дозорный, наблюдая за степью. Раньше, завидев караван или пыль от идущей в набег орды кочевников, он бил обухом топорика в подвешенную там железную полосу, так сказать «гремел», извещая всех о беде или новых товарах на рынке, за что башня и получила свое прозвище «Гремячей». Теперь этот дозорный криком сообщал воеводе обо всем, что происходило в самых удаленных местах хазарского стана.

Взору Ратибора открылась необыкновенная картина: кара-хазары, окружавшие городские стены, зажгли сотни костров, рядом с которыми резали мелкий скот, а к убитым животным подходили воины и, наполнив чашу кровью, медленно выливали ее в огонь.

– Что это такое? – с тревогой спросил ратник.

– Жертву кровью приносят[1], – Ратибор почесал переносицу, – или богов заклинают. Одним словом, к битве готовятся.

– Значит, пойдут сейчас на приступ? – Ополченец-ратник слегка побледнел.

– Пойдут, как пить дать, только не прям сейчас, – воевода еще раз глянул через бойницу на хазар, которые, вылив кровь в огонь, начинали медленно двигаться вокруг костров, распевая заунывные песни, – вон у них сколько еще канители, но сегодня они к нам в гости будут точно.

«Надо бы еще разок все проверить», – подумал Ратибор, оглядывая с забрала Гремячей башни городские стены.

Укрепления посада, как и Гремячья башня, были построены русскими мастерами из вековых дубов на месте китая – стены из плетня и земли, – прежде служившей защитой жителям поселения около крепости. Захватив Саркел, Святослав первым делом привел сюда из земли вятичей лучших воинов и лучших мастеров, которые пригнали по Дону плоты с дубовыми стволами и начали укреплять город. Стена вокруг посада была почти построена, когда погиб легендарный князь-воин. Новый правитель уже не мечтал о великих завоеваниях на востоке, и строительство стен было остановлено.

Несмотря на свою недостроенность, городские укрепления имели очень внушительный вид и представляли для врага серьезную опасность. Глубокий и широкий ров, а за ним земляной вал, увенчанный деревянными стенами, рубленными тарасами, отгораживали речной мыс от остального берега. На самом конце мыса был еще один ров, за которым уже высилась белоснежная каменная крепость с зубчатыми стенами и башнями.

Через ров было перекинуто два моста. Один в том месте, где были незавершенный вал и кончалась городская стена, и позволял, минуя посад, попасть в крепость, а другой мост был подъемный, и по нему въезжали через Гремячую башню в город на торговую площадь.

Теперь один мост был почти полностью разобран при приближении хазар, а второй поднят, образуя дополнительную защиту ворот. Но оставалась дорога, которая, отталкиваясь от оставшихся после моста свай, шла напрямую к крепости, минуя недостроенный участок укреплений посада, перекрытый простым частоколом и малыми воротами. То, что здесь не было добротных крепостных стен, это еще полбеды, главная беда была в том, что проходящая мимо дорога создавала около стены удобнейшую площадку для размещения лестниц, таранов, больших щитов прикрытия и всего остального, что могло помочь нападающим в случае приступа.

Такая же площадка была перед воротами самой крепости, но Ратибор, едва став воеводой, сразу же обязал розмысла[2] избавиться от нее, сделав предвратные укрепления из частокола, который установили почти вплотную к реке и второму рву, отделявшему каменную крепость от укреплений посада. Этот ров был не таким глубоким и широким, как первый ров, но тоже имел два небольших моста. Один мост был для прямой дороги в крепость, и его тоже разобрали, а другой не стали убирать, чтобы оба укрепления имели между собой связь. К тому же этот мост выходил в середину крепостной стены и хорошо простреливался со всех сторон, так что, как говаривал розмысл, «враг мог пройти по нему, только умерев десять раз». В общем, сама крепость была надежно защищена, и только посад был главной головной болью воеводы.

Приказав расставить по стенам дополнительные отряды ополченцев-лучников, он пошел по правому крылу стены к частоколу, чтобы еще раз осмотреть то место, где, по его мнению, хазары должны были начать свой натиск. Там заканчивался высокий вал и возведенная на нем мощная стена, и дальше ко второму рву тянулся простой частокол, укрепленный полатями, которые соорудили наспех при приближении хазар. Именно из-за этого частокола Ратибор предполагал оборонять посад лишь до тех пор, пока хазары не засыпят ров, а потом сразу же отвести людей в крепость, под надежную защиту каменных стен, чтоб сберечь воинов для ее обороны. Но потом, придумав свою военную хитрость, решил просто так не отдавать врагу городских стен, даже если эти стены были простым забором из бревен. Сейчас он еще раз внимательно оглядел и стены, и все, что было вокруг, пытаясь представить, как лавина хазар, засыпав ров, хлынет с приставными лестницами к частоколу. Чем тогда остановить их, как уберечь и людей, и город? Все ли он продумал и предусмотрел? А уж в том, что удар будет нанесен именно здесь, можно было не сомневаться.

Ратибор хотел уже повернуть назад, но решил напоследок заглянуть в угловую Окричную башню, от которой и начинался частокол. Что его на это толкнуло, трудно было сказать, но тишина на башне ему показалась странной. Стараясь не потревожить эту тишину, он тихонько вошел и поднялся на второй ярус, где должны были дежурить дозорные. Оба безмятежно дремали на брошенных в углу рогожах.

– Встать! – взревел воевода, краснея от гнева.

Ополченцы, хлопая глазами и пошатываясь, вскочили на ноги.

– Это что такое? Да как же вы посмели уснуть на посту?! – продолжал кричать Ратибор. – Да знаете, что вам за это полагается?!

– Не-е, не знаем, – промямлил высокий и худой парень с копной соломенных волос.

– Ты что, не понимаешь, что тебе доверили весь город охранять на этой башне? К позорному столбу захотели?

Ополченцы только молчали в ответ, опустив глаза и поеживаясь от воеводской брани.

– Вы что молчите?! – взорвался Ратибор. – Из-за вас хазары могли в город пробраться и всех поубивать. Люди могли погибнуть!

– Не, не пробрались бы, – неуверенно пробубнил высокий, – вместо нас тут сторож был.

– Какой еще сторож?

– Да вот, – ополченец указал на чучело, обряженное в доспехи и приставленное к бойнице.

– Вы что, насмехаться вздумали?! – Ратибор не выдержал и всадил здоровенную оплеуху по копне соломенных волос долговязого парня.

Юноша отлетел в другой угол башни и оттуда обиженно забубнил:

– За что, боярин-воевода, мы же проверяли его, он работает.

– Что работает, что работает?! – все еще гневался Ратибор. – Ты на посту должен стоять, а не кивать на чучело.

– Обманка работает, – вжимая голову в плечи и мигая глазами, продолжал парень доказывать свою правду. – Вот хазарин ее видит и боится.

– Что так прям и боится? – Воевода тяжело перевел дух от все еще кипевшего внутри гнева.

– Да сколько раз проверяли, – ополченец чуть осмелел, – как высунем чучело в бойницу, так степняки прочь отбегают, думают, стрелять будем.

– Так, так, – призадумался Ратибор, – в этом что-то есть. Но все равно, – он сердито сдвинул брови, – еще раз замечу спящими, не миновать вам позорного столба.

Для убедительности воевода сунул в нос оставшемуся на ногах ополченцу здоровенный кулак и со словами «Смотрите мне тут» двинулся к выходу, но, спустившись до половины лестницы, остановился и окликнул провинившихся ратников:

– Эй, дозорные, где вы там?

– Здесь, боярин-воевода, – сверху в лестничный проем глянули две пары испуганных глаз.

– Ну-ка поставьте это ваше чучело в бойницу, что внутрь крепости смотрит. Хочу глянуть со стороны, как ваш дозорный работает.

– Сделаем, боярин-воевода. – Парни затопали ногами и запыхтели, торопясь исполнить приказ.

– Вот шельмы, вот сорванцы! И как таких недотеп в ополчение берут да еще в дозоры ставят? – ругнулся воевода уже без злобы, а скорей для порядка, и двинулся дальше завершать свой досмотр готовности к бою.

Когда он возвращался назад и уже подходил к Гремячей башне, увидел, как нестройной толпой бегут ополченцы-лучники, за которыми торопливым шагом идет сотник ополченцев Борут[3].

– А ну, на стены живо! – кричал он – Ну, сонные тетери, леший вас дери, чуть хазарина не проспали!

– А я и не спал, – огрызнулся один из ополченцев, который не бежал, а шел, как и сотник, быстрым шагом. – А так, глаз под стрелу точил.

– Смотри, Вязга, – погрозил сотник, – дошуткуешься, вот заточат тебе хазары какое-нибудь другое место да под свои стрелы.

– Типун тебе на язык, Борут.

Быстро поплевав через левое плечо, лучник торопливо добавил:

– Отвяжись, недоля, со слова плохого.

– И что ты за сотник? – встрял в разговор товарищ Вязги. – В бой посылаешь, а слова доброго не скажешь. Разве ж так делают?

– Давай, давай, поспевай! Не мешкай! – откликнулся Борут. – Слово доброе вам уже бабы сказали. А мое дело на стены вас поставить.

Тут он увидел воеводу и радостно закричал:

– Здрав будешь, Ратибор!

– И тебе, Борут, привет!

– Где тут погорячей место будет? А то есть два болтуна-скомороха, так надо их так пристроить, чтоб хазары скучать им не дали.

– Сегодня нигде скучать не дадут. – Воевода остановился, вглядываясь в подходивших ополченцев. – Ну а разговорчивых веди к Окричной башне, думаю, там самое веселье будет.

– Веселье – это по мне, – товарищ Вязги с усмешкой гордо тряхнул русыми кудрями. – Но в башню не пойду. Я на стенке люблю стоять, мне воля нужна.

– Да я тебе не пойду! – озлился Борут. – Да я тебе...

– Постой, не кипятись, – вмешался Ратибор в назревавшую ссору. – Кто такие будут?

– Да пастухи наши, Вязга и Злат. – Борут повертел в руке граненую булаву на длинной ручке, словно намеревался треснуть ею одного из ослушников.

– Мы это, по степи, завсегда с кочевником за скот бьемся, – начал оправдываться Вязга. – У нас со Златом про них хитрость своя есть. Нам в башню не надобно.

– Что за хитрость? – заинтересовался Ратибор, подходя ближе.

– А так, – Злат улыбнулся синими, как небо, глазами. – Как степняк нападет, так мы в разные стороны разъезжаемся, вроде как каждый сам за себя бьется, ну и хазары так же воюют. Только они взаправду, а мы лишь для виду, чтобы обмануть их.

– Ну и что? – нахмурился Борут.

– А то, что я бью в спину тех, кто на Вязгу идет, а он стрелами разит тех, кто на меня лезет, ну и тоже в спину получается.

– А ежели они не дадут вам разъехаться? – не унимался сотник.

– Все равно мы их в две стрелы бьем: один справа, другой слева, потому как степняк уж больно ловко щитом прикрывается, и иначе его стрелой никак не достанешь.

– Добре, – подвел итог всему сказанному Ратибор, – вижу, вы хорошие вои, не хуже иного гридя будете. Становитесь на стену, как вам надобно. Главное, хазар в город не пропустите.

– Не боись, воевода. – Вязга гордо поднял мощный лук с загнутыми вперед концами. – От этой штуковины еще ни один степняк не ушел.

Лучники пошли дальше, поднимаясь на стены, а Ратибор посмотрел им вслед, отметив, что пастухи не только вооружены лучше других, но и доспех имеют вполне достойный: поверх толстой войлочной стеганки красовалась кожаная безрукавка с наплечниками, усиленная железными пластинами.

Остальные ополченцы были и вооружены, и одеты, кто во что горазд. У одних были стеганки, набитые толстой крученой пенькой с деревянными накладками, у других, по примеру степняков, доспех из толстого войлока. Кто-то имел длинный прямой лук, принесенный еще отцами из древлянских или вятских лесов, а иные имели небольшие, но мощные составные луки с наклейками из роговых пластин и сухожилий животных.

– Пошли, Борут, пройдемся. – Ратибор, поманив за собой сотника, быстро зашагал к Окричной башне. – Есть у меня до тебя одно дело.

Не доходя шагов тридцати до башни, остановился и спросил сотника:

– Что видишь на башне?

– Что? – не понимая вопроса, удивился Борут. – Воин там, дозорный на нас смотрит.

– Вот оно! – обрадовался Ратибор. – Так и хазарин увидит и по нему начнет стрелять, и невдомек ему будет, что это чучело.

– Чучело?! – Борут даже шлем снял, чтобы лучше видеть. – Да не может быть!

– Еще как может! – Воевода радостно потер руки. – И пока это чучело там стоит, хазарин в наших ребяток стрелять не будет. Смекаешь?

– Здорово! – Сотник еще раз придирчиво прищурил глаз. – Но если приглядеться, то можно понять, что это не живой воин, а болван.

– Вот поэтому сразу высовывать их не будем, а как станет ребяткам на стенах тяжело, – Ратибор улыбнулся, довольный своей хитростью, – так болванчиков в бойницы, и пусть хазарин на них стрелы тратит.

– Да, так, пожалуй, может сработать, – Борут провел ладонью по вислым усам. – Точно сработает.

– Чтоб сработало, – воевода внимательно посмотрел в глаза сотнику, – ты возьми с башни сорванцов, которые сделали этого болванчика, дай им помощников поболее, и пусть в городской доспешной лепят болванчиков. А как сделают, сразу на стены несут и прежде всего на правое крыло. Там, думаю, хазары попрут, и там хуже всего будет.

– Лады, сделаю! – Сотник рванулся исполнять, но, сделав шаг, вдруг обернулся. – Сколь времени-то есть?

– Часа два, не более.

– Ничего, успеем! – Он побежал, придерживая левой рукой меч.

– Ну а я пойду проверю, как новые стрелки встали, – сказал Ратибор самому себе и стал взбираться на стену по скрипучей лестнице.

Он прошел все правое крыло стен, наставляя ополченцев, чтоб не высовывались в бойницы, а смотрели с опаской, ставя их парами около каждого стрельного окна. Потом спустился, обогнул Гремячую башню и пошел по левому крылу стен, неустанно напутствуя ополченцев. Когда почти вся воеводская работа была сделана и он устало шел назад, поглядывая, как медленно просыпается город, еще не осознавший всей грозящей ему опасности, с Гремячей башни послышались звонкие удары в железное било, и долетел тревожный крик дозорного:

– К хазарам подмога идет!

Пыльное облако заволокло весь горизонт со стороны, обращенной к хазарским землям. Все замерли в напряженном ожидании, с тревогой вглядываясь вдаль. В ответ на звуки била с Гремячей башни ожил и забеспокоился город, народ потянулся к стенам посмотреть и узнать, что случилось. Засуетились пособники – молодые парни, разносящие по стенам связки сулиц и дополнительные колчаны стрел.

Через час стало видно, что к крепости приближались тысячи и тысячи всадников, а также множество телег, заваленных вязанками хвороста и лесинами. Тем временем костры кара-хазар почти догорели и едва дымились, все еще вливая в утренний ветерок с голубоватыми струйками дыма сладковато-тягучий запах пролитой в них жертвенной крови.

– Ну, похоже, сейчас начнется веселье, – вздохнул Ратибор, невольно ощупывая свои доспехи и поправляя на голове стальной шлем.

Прямо перед стенами начали свое движение кара-хазары, самая многочисленная, но хуже всего вооруженная часть хазарского войска. Это были ополченцы-степняки, представляющие пеструю и разношерстную толпу с самыми разными щитами и доспехами. Кто поопытней, имел деревянный щит и даже умбон, а также доспех из толстой кожи поверх халата, но большинство имело только толстый войлочный халат, в который иногда вшивались железные гвозди, и легкий кожаный щит. Лишь приказ каганбека обязательно иметь при себе топорик, лук и три колчана, в каждом из которых должно быть тридцать стрел, превращал их в однородное войско.

Неукоснительность соблюдения этого приказа обеспечивала наказание смертью и то, что они делились на отряды по сто и тысячу воинов, во главе которых стояли знатные хазары-тарханы. Тем не менее, несмотря на всю эту разношерстность, кочевая жизнь с постоянными стычками из-за скота сделала их неплохими стрелками. Пусть у них были легкие камышовые стрелы с плоскими наконечниками-срезнями, рассчитанными на поражение таких же, как они, степных воинов, но стреляли они довольно метко и быстро, нанося большой урон таким же, как они, ополченцам вражеского войска.

Прежде кара-хазары, стараясь держаться на безопасном расстоянии от метких русских стрел, постоянно прилетающих с крепостных стен, окружали осажденную твердыню широким, но благодаря своей многочисленности достаточно плотным полукольцом, упиравшимся своими краями в берега Дона. Теперь они не спеша отходили в сторону, уступая место лучшим воинам хазарского войска – тарханам. Несколько отрядов тарханов в блестящих чешуйчатых бронях, стоявшие до этого в отдалении, теперь приблизились к стенам с разных сторон, поблескивая доспехами.

– Вятичей-лучников на стены! – закричал Ратибор. – Остальным прятаться, быстро!

Тут же затрубили в рога сотники, сзывая своих воинов. Загремело оружие, захлопали двери, взахлеб заголосили женские голоса, сзывая непутевую крепостную детвору, снующую везде и всюду чуть не под ногами воинов, стоящих на стенах.

Несколько любопытных горожан-ремесленников полезли на стены посмотреть на подошедшую хазарскую знать, но воевода нещадно всех гнал вниз, тыкая особо непослушных здоровенным кулаком.

– Сейчас в лоб-то стрела тебе сразу посмотрит, – грохотал его голос. – Это же лучшие стрелки каганбека, они в глаз летящему соколу попадают.

Тарханы меж тем неторопливо спешились, изготовили луки. Только тут стало видно, что за каждым тарханом следовал слуга-оруженосец, также одетый в брони, но без лука, а с большим щитом и копьем. Эти оруженосцы вначале держались чуть позади своих хозяев, но потом подняли перед собой щиты и пошли вперед редкой цепью. Тарханы, держась в тени этих щитов, двинулись следом за ними. Подойдя на расстояние выстрела, часть оруженосцев остановилась и, воткнув в землю копья, установили щиты в линию с большим промежутком, так чтобы между ними свободно могли встать еще два воина. Тотчас за щитами встали тарханы, держа лук наготове и выцеливая на стенах своих врагов. Другие оруженосцы пошли дальше, но, пройдя с десяток шагов, тоже остановились и установили свои щиты. Так со стороны степи около крепости образовалась дуга из трех рядов щитов, прикрываясь которыми стояли тарханы с луками, нацеленными на стены.

На какой-то момент воцарилась полная тишина. Тарханы замерли в ожидании подходящей цели для выстрела, а по бокам от бойниц на стенах и башнях замерли затаившиеся защитники крепости.

– Дай глянуть-то, хоть глазком, – наконец пропел голос долговязого кузнеца-щитника, – мне ж для дела надо: узнать, что у них за доспехи.

– Глянуть хочешь? – озлился воевода, срывая с него шапку. – На, смотри.

Он нацепил шапку на меч и чуть приподнял ее над бойницей. Почти в ту же секунду послышался хлесткий удар, и шапка слетела с острия клинка, пробитая длинной хазарской стрелой.

– Забирай свой глазок, – сердито проворчал Ратибор, отдавая кузнецу простреленную шапку, – он уже насмотрелся, и ты, я надеюсь, тоже.

– Вот это да! – охнул кузнец и, подхватив шапку с застрявшей в ней стрелой, заторопился вниз.

Глядя на его шапку, пробитую стрелой, другие горожане тоже приутихли и, почесав затылки, попятились обратно, подальше от стен. То, что после долгих лет мира им казалось забавой, пусть опасной, щекочущей нервы, но все же забавой, теперь оборачивалось жестокой и неотвратимой смертью при малейшем неверном движении. Никому больше не хотелось смотреть на нарядных воинов в сверкающих доспехах.

Но теперь городу грозила другая опасность: следом за тарханами осторожно, но быстро, к стенам приближались кара-хазары. Их было много, очень много, и у каждого на локте руки, держащей лук, легкий кожаный щит – выстрелил и закрылся. Осмелев под прикрытием таких метких стрелков, как тарханы, кара-хазары подошли совсем близко и остановились только у рва, заполненного водой. Дежурившие на стенах русские лучники начали стрелять вбок, вдоль стен, прикрываясь стенками бойниц и оставаясь при этом почти незаметными для тарханов. Но кара-хазар было так много, что их не смущали редкие русские стрелы и потеря нескольких человек. Некоторые стали стрелять в ответ в бойницы, но большинство подняли луки вверх.

– Все в укрытие! – закричал воевода. – Сейчас навесным боем будут стрелять.

Тот, кто не успел уйти, прижался к стенам, тот, кто думал, что, чем дальше от стен, тем меньше опасности, бросился бежать к полуземлянкам и дощатым навесам ремесленников.

В этот момент за стенами раздался нежный и в тоже время сильный, протяжно-ноющий звук, словно тысячи дев разом ударили тонкими пальцами по тысяче струн.

– Прячьтесь! – надрывая горло, крикнул воевода.

Черное облако стрел поднялось над крепостными стенами, зависло в воздухе на краткий миг, и стремительным смертоносным ливнем обрушилось вниз.

Стрелы с шипением вонзались в сухую землю, звонко тенькали о камни, с глухим дребезжащим звуком застревали в бревнах и досках, и все вокруг, словно мхом, обросло диковинной травой из оперений стрел.

Несколько человек все же не успели спрятаться, но, слава богу, никто не был убит, только крики раненых послышались то там, то здесь. Раны были не очень глубокие, потому что у кара-хазар легкие тростниковые стрелы. Но все же это были пробитые ноги, руки и плечи, которые придется лечить не один день, а враги уже сегодня могут пойти на приступ крепости, и тогда каждый горожанин, каждый защитник крепости будет нужен для боя, и ой как некстати окажется каждая ранка.

– Вашу мать! – выругался Ратибор. – Ведь говорил же сколько раз, так нет же – пока стрелу в зад не получат, ничего не доходит.

Вновь за стенами крепости раздался струнный поющий звук, и небо почернело от стрел.

– Лестницы тащат! – кричит дозорный с башни. – И еще телеги катят с вязанками хвороста.

– Ясное дело, ров засыпать будут, – сердито проворчал воевода, – не станут же они просто так поливать нас стрелами. Теперь, пока переправу не сделают, так и будут смерть нам на голову сыпать.

Но тут сквозь смертоносное шипение и шелест падающих с неба стрел донесся мерный звук бряцающего железа и тяжелых шагов закованных в брони людей. Это из крепости подошла первая сотня лучников-вятичей.

– Слава Светлым Богам! – зашептал Ратибор себе под нос. – Скорее, ребятушки, скорее, а то нас тут всех постреляют.

Прикрываясь большими щитами, вятичи под градом стрел шли от Острожной башни через весь посад к валу. Несмотря на поднятые вверх щиты, видно было, как за их спинами поблескивают огромные секиры и мрачно чернеют большие длинные луки. Лица их были закрыты стальными личинами с узкими прорезями для глаз, а тела надежно защищены дощатой броней[4].

– Давай к Окричной башне, там ров засыпать будут! – крикнул воевода.

В ответ сотник Мстивой молча поднял руку в железной перчатке и повел своих воинов вдоль стены направо, где недоделанный участок стены замыкала Окричная башня и где воевода ожидал попытку прорыва неприятеля. Несмотря на крепкие надежные брони, стрелки осторожно, прикрываясь щитами, разошлись по стене и встали рядом с бойницами. Прямое попадание тяжелой стрелы тархана, может, и не пробьет доспеха, но это, как удар кулаком, от которого на некоторое время теряется меткость.

Наконец луки изготовлены, и Мстивой коротко приказал:

– Стрели!

Слышно было, как с легким скрипом сгибаются плечи луков, вбирая в себя силу рук воинов и соединяя ее с могучей силой дерева. Потом раздался звук, похожий на взмах крыльев испуганной птицы, и сотня стрел-северей полетела в кара-хазар, вся защита которых состояла из толстых войлочных халатов и кожаных щитов. Пронзенные стрелами, они падали на землю один за другим. Кто-то был ранен, но многие упали замертво – меткие стрелы пронзили им горло – самое незащищенное место воина.

Сами вятичи стреляли очень осторожно, прикрываясь стенами бойниц, так что стрелы тарханов только чиркали по их доспехам. Наконец кара-хазары не выдержали и, потеряв больше сотни убитых, отошли за щиты тарханов. Теперь вятичи-лучники взяли тяжелые бронебойные стрелы с длинными и узкими наконечниками. Перестрелка с тарханами – очень опасное дело, требующее предельной собранности и осторожности.

Тем временем подошла вторая сотня вятичей-лучников, и Ратибор отправил их налево от Гремячей башни, взять под свою защиту другой участок стены.

А на правом крыле шел тяжелый бой-перестрел с тарханами. Черные хазарские стрелы с желтым оперением одна за другой влетали в бойницы, а в ответ летели красные стрелы вятичей с белым оперением. Казалось, что весь воздух был соткан из стрел.

Но вот упал один тархан со стрелой, пробившей бармицу шлема и вонзившейся в горло. Потом второй, третий и еще один, и еще... Кажется, вятичи нашли слабое место в хазарских доспехах. Там, где у русских под личиной был стальной воротник, прикрывающий горло, у хазар находилась только кольчуга бармицы и войлок подкольчужника. Все это без труда пробивала бронебойная стрела, выпущенная из огромного лука вятичей.

Теперь стало хорошо видно, что луки вятичей были мощнее, чем хазарские: даже тетива их после выстрела не пела струной, а ревела, как рассерженный шмель.

Хазарские сотники что-то прокричали, и к перестрелке вновь подключились кара-хазары, главное преимущество которых состояло в многочисленности. Они должны были уменьшить потери тарханов и принять удар русских стрел на себя. Их было так много; воздух потемнел, наливаясь смертью от пущенных ими стрел. Стрелы хазар уже влетали в бойницы не поодиночке, а просто вливались потоком: и прямо, и под углом, не давая высунуться никому. Даже бронированному стрелку невозможно было устоять под таким градом летящей смерти. Стрелы били в шлемы, мешая целиться, вонзались в перчатки, держащие луки, вонзались в сами луки, портя оружие.

Когда с десяток луков оказались расщеплены вонзившимися стрелами, сотник Мстивой приказал затаиться. Боевые луки вятичей делались не один год, и утрата каждого из них была большой потерей для всей обороны.

– Обманки ставьте! – приказывал он. – Только все разом, а сейчас изготовьтесь.

Стрелки-ополченцы, пригнувшись, разместились под бойницами, держа наготове болваны-обманки, а вятичи, натянув луки, встали у самого края стен стрельных окон.

– Давай! – крикнул Мстивой.

Десятки обманок, изображающих воинов, появились в стрельных окнах, и потоки хазарских стрел тут же устремились к ним.

– Стрели! – приказал сотник.

Вятичи, пользуясь тем, что в этот момент все внимание хазарских стрелков было сосредоточено на обманках, быстро выстрелили и вновь спрятались. Выпущенная ими сотня красных русских стрел разом слетела со стен. Многие кара-хазары упали, хрипя и захлебываясь кровью, беспомощно дергая руками и хватаясь за простреленное горло.

– Стрели! – снова закричал сотник Мстивой.

И еще сотня русских стрел сорвалась с бойниц, поражая кара-хазар. Множество их упало со смертельной раной в шею. Еще больше хазар осталось стоять, но упавшие им под ноги товарищи, бьющиеся рядом в предсмертных судорогах, смущали их разум, заставляя дрожать руки. Кара-хазары стреляли уже не так быстро и не так метко. Все чаще они оглядывались вокруг, замечая множество валяющихся всюду мертвых тел. И это не добавляло им мужества.

Теперь почти половина их стрел вонзалась в крепкие дубовые бревна бойниц с внешней стороны. А вятичи вновь убивали и убивали их одного за другим.

Чувствуя, что кара-хазары сейчас не выдержат и побегут, каганбек посылал им на помощь ал-арсиев, хазарскую гвардию, состоящую из очень искусных воинов-мусульман. И вновь ливень хазарских стрел заставил затаиться вятичей-лучников. Среди них уже были раненые. Кому-то тяжелой стрелой сбило одну из пластин доспеха, и туда тут же вонзилась другая стрела. Другому острый наконечник вражеской стрелы срезал ремешок, державший наруч, и незащищенная рука моментально была пробита.

Тем временем степняки начали заваливать ров вязанками хвороста и лесинами. Несколько сотен кара-хазар с длинными лестницами наготове стояли тут же рядом, готовые в любой момент броситься к стенам. За ними виднелась свежая тысяча кара-хазар с большими круглыми щитами и саблями наголо, подготовленная для захвата стен.

– Проклятье! – выругался Ратибор. – Если так дальше дело пойдет, хазары уже через пару часов будут в городе.

Надо было задержать их во что бы то ни стало хотя бы еще на полдня, чтобы сделать то, что он задумал. У него осталась в запасе последняя, третья[5] сотня вятичей-лучников, которая должна была защищать саму крепость, но теперь надо было и ее бросать в бой.

Воевода оглянулся на отрока, который дежурил на башне:

– Ну-ка, соколик, слетай в крепость, приведи третью сотню вятичей.

И уже вслед бегущему вниз по лестнице юноше добавил:

– Щитом не забывай прикрываться, а то прибежишь обратно со стрелой в заднице.

Бородатые лучники, стоящие тут же рядом, радостно загоготали, забыв на время про смертельную опасность, грозившую им самим. У них не было стальных личин, и, стреляя через бойницы в хазар, им приходилось полагаться только на свою ловкость и бога. Сквозь их смех было слышно, как в башню со свистом влетают стрелы и втыкаются в потолок, издавая злой и короткий звук деревянной струны.

Воевода сам спустился вниз. На первом ярусе башни уже собрались городские ратники-ополченцы. Их было около полусотни; они сидели на щитах, положив копья на плечо и напряженно вслушиваясь, как свистят и щелкают стрелы, прорываясь в бойницы башни. Лица у всех были угрюмые и сосредоточенные.

– Ничего, ребятки, не боись, – громко проговорил Ратибор, внимательно осматривая, кто чем вооружен, – как только гады полезут на стены, так и стрелять перестанут, тут и для вас работа найдется. Сбивать их будем вниз копьями, а кто самый из них шустрый и успеет до верха доползти, того топором угощать. Ясно?

– Многовато их больно, – невесело за всех ответил кряжистый мужик в добротной стеганке, усиленной накладками из железных полос, – побьют они нас, сгинем здесь все. Вон стрелы, что дождь, сыпятся.

– А ты, стало быть, боишься? – грозно нахмурился воевода.

– Да, боюсь! – с надрывом ответил мужик, вставая со щита.

Ратибор подошел к нему вплотную, и тот поднял руки, словно опасаясь, что его сейчас ударят.

– Правильно делаешь, что боишься, – вдруг неожиданно сказал воевода, – ничего не боится только дурак. И я вот тоже боюсь.

– Как? – в недоумении произнес мужик, в голове которого образ грозного воеводы Ратибора никак не помещался рядом со страхом и с теми, кто может бояться.

– А так, – усмехнулся Ратибор, – как ты боишься, так и я боюсь. Или ты думаешь, что никому, кроме тебя, страх неведом, и воины, которые сейчас на стенах смерти в глаза смотрят, не знают, что такое страх?

Заинтересованные разговором, к ним подошли другие ополченцы и остановились, опираясь на длинные копья.

– Все боятся! – Воевода внимательно вглядывался в лица ополченцев, лихорадочно соображая, чем можно разогнать засевший в их души страх, превращавший этих неплохих воинов в беспомощную толпу. – Только бояться надо правильно.

– Это как? – снова переспросил мужик, затеявший весь разговор.

– Я, когда первый свой бой принял, – Ратибор на секунду задумался, словно вспоминая былое, – случилось так, что всех вокруг меня поубивали. И вдруг вижу я, что стою один, а вокруг одни печенеги, и меня, вроде как, в плен собираются брать. Вот я тогда испугался. Схватил рогатину и давай ее над головой крутить да прыгать во все стороны. Печенегов порубил с десяток и все с испугу. Вот так вот бояться надо!

Ополченцы вокруг засмеялись, оттаивая от сковавшего души страха.

– А вот ты, – продолжает воевода, ткнув пальцем прямо в одну из железных полос, прикрепленных к стеганке мужика, – за себя одного боишься или за семью тоже?

– Да как же за семью не бояться, – мужик невольно сжал кулаки, словно собрался драться, – о детях малых да женах только и радеем!

– Не вижу этого! – грозно крикнул Ратибор. – Вот то, что ты за себя боишься, вижу: вон сколько железа на грудь пришил поверх доспеха. А чтоб за семью боялся – не вижу!

– Это как, не видишь?! – ратник-ополченец набычился.

– А так, – Ратибор поднял вверх огромный жилистый кулак, – если б ты за семью боялся, ты бы не ныл тут, что побьют нас и все мы сгинем, а думал, как врага одолеть! Знаешь, что будет с детьми и женами, если хазары в город ворвутся?

– Известное дело, – в разговор встрял еще один ополченец, – в рабство продадут.

– То-то и оно, что в рабство! – Воевода потряс поднятым кулаком. – Вот ты измыслил, как себя защитить. Смог ведь. Так придумай, как семью оборонить, а не скули, как побитая собака! Думать надо, как врага одолеть! – Он с силой опустил кулак вниз, словно разрубая невидимого врага. – Вот как бояться надо!

Мужик, затеявший разговор, смущенно нахмурился, ощупывая на себе пришитые к стеганке железные полосы:

– Я это... я и не скулил вовсе, сказал просто, что враг больно грозен... а полосы пришил потому, что много у меня их, я же расковщик[6].

– Правильно говорит воевода, – раздался из угла башни хриплый голос.

Все обернулись. Высокий сухопарый старик, ширококостный и жилистый, единственный из всех ратников-ополченцев в кольчуге, стоял, широко расставив ноги и опираясь на длинную ручку боевой секиры.

– Правильно говорит, – еще раз повторил старик, – мы тут все от страха сомлели и скисли. И я с вами тоже скис, а надо измыслить, как хазарина одолеть. Хитрость нам нужна, чтоб малым числом отбиться и отстоять город.

– Как звать? – воевода чуть улыбнулся, почувствовав, что его слова не пропали даром.

– Радивой[7].

– Имя воинское, – воевода прищурил глаз, – не простое...

– Да, был в гридях, но с боярином повздорил.

– Бывает... – воевода с уважением посмотрел на великолепную секиру бывшего воина. – Что ж, Радивой, есть у меня одна хитрость про хазар, но, может, твоя хитрость станется лучше. Ты на своем воинском веку повидал поболее моего, вдруг знаешь, чего мне не ведомо, так что давай, соображай...

Он уже повернулся уходить, но в последний момент задержался, словно вспомнив что-то важное:

– И вы все тоже мыслите, а я пойду воев на стены ставить: не ровен час хазары попрут.

Ратибор вышел из башни, подумав, что теперь вместо напряженного ожидания смертельного боя мозги ополченцев будут заняты хоть какой-то работой. Как раз подходила третья сотня вятичей-лучников.

– За мной, вои! – крикнул воевода и сам повел стрелков на стену.

Они быстрым шагом прошли вдоль стены. Над головами шелестели влетающие в бойницы стрелы. И слышно было, как перекрикивались Злат и Вязга, матеря и ругая хазар.

– Эй, Злат, там, у кочки с полынью, два хазарина, такие растакие, носу не дают высунуть, – послышался крик, – пугни их, если можешь.

– Да, вижу! – отвечал задорный молодой голос. – Сейчас я им гостинцы пошлю.

«Надо же «гостинцы» нашли», – Ратибор невольно поразился выдумке пастухов, которые само слово «смерть» избегали и будто не убивали, а раздавали «гостинцы» непрошеным гостям. «Стало быть, как думает человек, так и живет, – рассуждал он, продолжая быстро идти, – и если заставить доброго человека убивать своих врагов, то будет он это делать совсем иначе». Он чуть было не сказал про себя – «убивать по-доброму», но вовремя спохватился, усмехнувшись нелепости этой мысли.

– Ай молодца, Златушка! – послышался радостный крик. – Сразу дышать стало легче.

«Донес «гостинчики», стало быть», – подумал Ратибор, с улыбкой припомнив лица сметливых пастухов.

Но вот, наконец, и Окричная башня. От нее тянется частокол, и здесь же лестница, ведущая на полати. На них двое ратников, пригнувшись, высматривали в щели между бревнами врагов. Так же пригнувшись, вятичи стали расходиться по полатям вдоль всего частокола. Ратибор поднялся вместе с ними и, найдя подходящую щель в бревнах, посмотрел туда, где хазары закидывали ров вязанками хвороста.

Хазарские лучники, прикрывающие тех, кто засыпал ров, не обращали внимания на частокол, а стреляли по стенам и башням, расположенным прямо перед ними.

– А ну-ка, ребятки, – воевода повернулся к вятичам-лучникам, – подстрелите-ка эти носителей хвороста, а то они скоро нам весь ров закидают. Только сами не светитесь, уж больно метко их тарханы бьют.

– Первый десяток, готовсь, – приказал сотник и, прильнув к щели в бревнах, стал высматривать удобный момент, подняв вверх правую руку.

– Стрели! – крикнул он и махнул рукой.

Вятичи вскочили, появившись над частоколом с натянутыми луками, и, пустив стрелы в цель, мгновенно спрятались. Несколько хазар, бегущих с вязанками хвороста, упали пронзенные стрелами.

– Второй десяток готовсь... стрели! – вновь прокричал сотник.

И еще десять лучников вскочили и, выпустив во врага стрелы, спрятались за частоколом. Снова несколько хазар, не добежав до рва, упали на землю, выронив свою ношу. Те кара-хазары, которые бежали следом за ними, невольно остановились в растерянности перед кучей тел и упавших вязанок и тут же повалились пронзенные стрелами. Только тогда хазарские сотники заметили что-то неладное, но из-за множества летящих стрел не смогли понять, кто и откуда стреляет.

– Давай-ка теперь угостим ал-арсиев, – говорит Ратибор, заметив, что поток вязанок хвороста, засыпающих ров, остановился, – а то они совсем обнаглели: нашим на стенах не дают даже к бойницам подойти.

– Лады, – ответил сотник, и по его приказу русские стрелы полетели в новую цель.

Прежде чем хазары догадались, что падающие замертво их товарищи и мелькающие где-то в углу за частоколом тени как-то связаны между собой, уже несколько десятков лучников кара-хазар и ал-арсиев были сражены русскими стрелами. Послышались визгливые крики хазарских сотников, и часть вражеских лучников начала обстреливать частокол. Но из-за этого ослаб обстрел Окричной башни, а туда Ратибор уже привел из третьей сотни подкрепление. Вятичи быстро встали к бойницам, и хазары, находившиеся у реки, попали под перекрестный обстрел. Один за другим начали падать ал-арсии, тарханы и кара-хазары. Потери хазар уже были так велики, что поток вражеских стрел, летящих к бойницам стены, примыкающей к Окричной башне, начал ослабевать. Почувствовав это, в перестрел включились лучники, стоящие на этой стене, и потери хазар стали еще больше.

– Отводите воинов! – в гневе крикнул каганбек. – Еще час такой перестрелки, и мне не с кем будет брать стены!

Кара-хазары, прикрываясь легкими кожаными щитами, быстро отступили, а тарханы и ал-арсии спрятались за рядами больших щитов, установленных оруженосцами тарханов. Никто больше не стрелял: ни хазары, ни русские.

– Ну вот и передышка. – Ратибор снял шлем, оглядывая стоящих рядом воинов и поглаживая длинные усы. – Считай, первый приступ отбили. А ведь как перли, казалось, ничем их и не остановишь. Ан нет, все-таки споткнулись, и, похоже, мы их здорово потрепали.

– Рус, рус, не стреляй! – донесся крик с хазарской стороны.

Воевода выглянул через бойницу башни. На том месте, где шел самый ожесточенный стрелковый бой, стоял хазарин с белым щитом, поднятым над головой.

– Что надо? – недовольно окликул его Ратибор.

– Каганбек просит, чтоб рус не стрелял и позволил нам взять раненых и убитых.

– Добре, забирайте!

Тут только воевода вспомнил, что и защитники тоже понесли потери. Он быстро спустился вниз и, уже выйдя из башни, крикнул так, чтобы его слышали ближайшие стены:

– Сотники, раненых в крепость, доложить о потерях!

По привычке хоронясь от стрел, которые раньше влетали в бойницы, он быстро прошел вдоль стены к Гремячей башне и здесь снова повторил свой приказ для левого крыла стен.

Мимо него на стены торопились женщины и девы. Едва перестали летать стрелы, они бросились к своим мужьям, сыновьям и братьям, неся корзинки с едой, питьем и чистыми тряпицами, чтобы было чем перевязать раны. Они смотрели широко раскрытыми глазами на землю, сплошь утыканную стрелами, невольно представляя, какой ужас творился там, на стенах. Им еще было неведомо, живы ли их защитники, или ранены и истекают кровью, и они с тревогой вглядывались в лицо Ратибора, словно пытаясь угадать по выражению его глаз судьбу своих близких.

– Жив твой Славер, Велена! – не выдержав этих взглядов, крикнул воевода. – Беги к нему быстрей, заждался тебя.

– Ой, дай бог тебе здоровья! – охнула женщина и, не помня себя от счастья, побежала к лестнице, ведущей на стену.

– Твой, Млава, ранен маленько.

– Боже мой! – девушка, всплеснув руками и побледнев, как полотно, тоже кинулась к своему милому.

– А мой, а мой! – закричали другие женщины.

– Все бабоньки, все, – воевода отмахивается руками. – Про остальных не ведаю, сами сейчас все узнаете.

Женщины поспешили дальше, с надеждой и тоской поглядывая на стены. Некоторые воины, увидев женщин, махали им издалека руками, но многие так устали, что, бросив оружие, молча сидели на досках настила.

Почувствовав, что опасность миновала и наступило затишье, к Гремячей башне, под главные городские ворота, шли горожане во главе с городским старостой. Тут же сновали и ватаги любопытных мальчишек.

– Что, шалопаи, хотите на хазарина глянуть? – спросил их Ратибор, устало улыбаясь.

– Хотим, хотим, конечно, хотим! – вразнобой ответили сразу несколько сорванцов.

– Тогда стрелы собрать быстро, – в притворной сердитости насупив брови, приказал воевода, – готовить «гостинцы» хазарам будем.

Мальчишки разлетелись стайками, ловко выдергивая застрявшие повсюду вражеские стрелы. А к воеводе подошел городской староста в сопровождении нескольких стариков и женщин.

– Как город-то, отстоим? – издалека начинал спрашивать староста. – А? Что скажешь, воевода?

– Хорошо, что пришли, – сказал Ратибор, – я уже хотел сам идти на вечевую площадь, звать вас всех на разговор, но раз вы здесь, все скажу вам, а вы уж соседям своим передайте.

– Посад нам не удержать, – он обвел всех строгим внимательным взглядом. – Сами знаете, стена у малых ворот меж Окричной и Речной башнями слабая, забрала на ней нет. Как только хазары ров засыпят, так считай, через пару часов в посаде будут, нам долее не удержать частокол. Только воинов напрасно погубим. А потому, люди добрые, берите все добро, что еще не унесли в крепость, детей, стариков и ступайте под защиту каменных стен.

– Ступайте туда, ступайте сюда, – загомонила толстая купчиха, – а вдруг ты потом и крепость сдашь, так мы только напрасно бегать будем, товар свой терять. Предлагали же хазары за выкуп отпустить всех, так и надо было откупиться от них, да и дело с концом. Им-то, поди, тоже не в радость головы свои класть, так лучше все мирком и решить.

– Каким таким мирком! – осерчал Ратибор. – Крепость я не отдам! А за разговоры такие на кол сажать буду!

– Не серчай, Ратибор Гордеич! Да не слушай ты глупую бабу, – сказал староста. – Вече решило[8] не сдавать хазарам город, и так оно и будет. Выкуп еще им давать! Ишь, чего удумали. Это они должны нам выкуп давать, чтоб мы ушли отсель подобру-поздорову. Город-то наш держит торговый шелковый путь, а им подавай его на блюде готовым.

В этот момент стали подходить раненые воины, которые спускались со стен в сопровождении сотников. Они тяжело ступали, опираясь на хрупкие плечи своих жен и подруг. Некоторых, тяжелораненых, несли товарищи. Они шли один за другим, с открытыми личинами, так что видны были искаженные страданием мужественные лица, посеревшие от усталости. На доспехах виднелась запекшаяся кровь, а кое-где наспех сделанные повязки прямо поверх брони.

– Вот, Кунава, ты все про товар свой талдычишь, – с укоризной в голосе заговорил староста, – а тут люди кровь проливают. И не стыдно тебе?

– Стыдно, у кого видно, – огрызается купчиха, – вот ты, воевода, обещаешь, что крепость не сдашь?

– Обещаю, – Ратибор грозно хмурится.

– Слово даешь?

– Даю слово вам, люди добрые, – возвышает голос Ратибор, – в крепости хазарам не бывать! Это наш последний рубеж. Стоять там будем насмерть! Сам погибну, но крепость хазарам не отдам!

– Погибнет он, ишь какой хитрый, – снова проворчала Кунава. – С него мертвого и спросу никакого. Ты нас сначала защити, а потом погибай сколько тебе хочется, а то, погибнет он, видите ли. А мы тут что, тоже пропасть должны. Нет, ты нам таких обещаний не давай!

– Да что ж ты за баба такая?! – снова возмутился староста.

– Да ладно, ладно, пойду я в вашу крепость, – купчиха сложила руки на груди и пристально посмотрела на Ратибора.

– Вот про последний рубеж, ты это дельно сказал, молодец, а то, что погибать – это напрасно, это лишнее. Никогда так не говори! – Она повернулась и ушла, тяжело неся свое грузное немолодое тело.

Следом за горожанами в крепость медленно брели раненые воины. Только теперь Ратибор увидел, как их много.

– Сколько? – спросил он остановившихся около него сотников.

– Две дюжины раненых и трое убитых, – ответил за всех Мстивой.

– Трое убитых? – переспросил Ратибор, пытаясь представить, как можно сразить такого, с головы до ног закованного в броню воина.

– Одному стрела попала в глаз через смотровую щель в личине, – нехотя пояснил Мстивой. – Бронебойная стрела, у ал-арсиев тоже такие есть. А еще Хоробору стрелами сбило пластину доспеха прям против сердца, – продолжил сотник, – и в щель бронебойка ударила.

– Жаль Хоробора, – вздохнул воевода, – хороший был воин и стрелок удивительной меткости.

– Была бы простая стрела, – откликнулся сотник, – так жив бы остался, а бронебойка вошла глубоко, помер тотчас.

– А еще ратников полста, – добавил он после минуты молчания, словно заново переживая смерть воина, с которым дружил.

– Тоже убитые? – в ужасе переспрашивает воевода.

– Не, раненые, но много тяжелых, – сотник машет рукой, – доспехи у них неважные, простые стрелы держат, а бронебойки почти никак.

– Хазары через реку переправляются! – донесся сверху крик дозорного.

– Ну, так и знал! – Ратибор ударил кулаком в ладонь. – Теперь они соберутся за рекой на заливном лугу, а потом переправятся прямо перед частоколом и малыми воротами, чтоб взять их под обстрел.

– И тогда не то, что не выстрелишь, а и голову над частоколом не поднимешь, – нахмурился Мстивой, покручивая ус.

– Пока хазары начнут переправляться да на берег выходить, их можно будет бить безнаказанно: с лодок стрелять неудобно, а потом забоятся луки свои в воде намочить.

– Побью я их на переправе, сколь можно, – согласился Мстивой. – А потом что? Коли через бойницы столько народу попортили, то на частоколе их ал-арсии бронебойками всех моих воев погубят. Кого мы тогда на стены крепости поставим?

– Потом стрелков отведем, а всех ратников на полати поставим с копьями так, чтоб как только кто сунется, так сразу его в рожу копьем, а самих их снизу не видно было. И не забудь, что с крепостной башни туда стрелы долетать тоже будут.

– Смотри, воевода, – сотник покачал головой, – если в бой на стенах ввяжемся, то потом ратников со стены не отведешь; начнут отходить – их всех и порубят.

– А вот тут как раз твои стрелки и прикроют.

Увидев недоумение в глазах сотника, Ратибор добавил:

– На крыши домов, что стоят рядом, посадишь стрелков. Оттуда весь частокол виден, а полати вообще, как на ладони, будут.

– Ну, ты удумал, – Мстивой опять недоверчиво наклонил голову.

– Давай, давай, поторапливайся! Возьми сейчас ополченцев, чтоб заранее на крышах площадки сделали и лестницы тоже. Время у нас еще есть. Часа три, не менее. Должны успеть.

– Это что, и есть твоя хитрость? – уже уходя, спросил сотник с легкой насмешкой.

– Нет, время моей хитрости еще не пришло, – нахмурился Ратибор. – И дай-то Бог, чтоб до нее дело не дошло.

Глава 2

Дикая степь

Издревле Русь граничит с Дикой степью, изрыгающей со своих необъятных просторов орды кочевников. Уж и заставами богатырскими от нее отгораживалась, и Змиевыми валами[9] отпахивалась, и, казалось, утихло ее разбойное буйство, но нет-нет да и принесет вновь ветер степной на своих крыльях вражьи стрелы.

Сизый дымок от очага тонкой струйкой уходит через косой вырез в вершине юрты. Князь Куеля[10] сидит на вышитых войлочных подушках и смотрит через откинутый полог на заходящее солнце. Из века в век его предки ставили юрты именно так: единственным глазом дома кочевника прямо на запад, чтобы, выйдя утром в степь, видеть ту точку на горизонте, куда они уйдут сегодня или завтра. От поколения к поколению его народ шел по степи на запад, туда, где солнце, касаясь края земли, умирает, истекая кровью, чтобы на следующий день возродиться вновь. Встать в розовом тумане, умыться медовой росой и начать свой новый путь по небосклону, собирая рассыпанные в воздухе крупицы золотого света и небесных даров. Потом оно будет подниматься все выше и выше, наливаясь небесным золотом и сияя от того все ярче и ярче. Но вечером, умирая, оно уронит все свое золото, все собранные за день дары, где-то там, на далеком западе, насыщая землю сказочным богатством. Так гласила легенда, и весь его народ верил в это и упорно шел по сухим степям и каменистым предгорьям с одной надеждой: достичь той далекой благодатной земли. Они шли очень долго и уходили все дальше и дальше на запад, но эта земля все ускользала и ускользала от них. Порой казалось, что она уже совсем рядом: стоит лишь переплыть через реку или перейти горный хребет. Но вскоре становилось ясно, что это не так. Травы на пастбищах быстро истощались, и со всех сторон приходили злобные соседи, пытаясь отнять то малое, что имели они. Так его предкам пришлось научиться защищать свои юрты, так они стали воинами, и тогда они стали зваться кангары, что означало храбрейшие. Кангары разбили всех соседей, но снова ушли дальше потому, что сказочная земля ждала их. Вначале они даже не знали, как она называется, но потом встречные народы сказали им, что далеко на западе есть священная река Ра[11] и около нее находится неистощимая и благодатная земля по имени Ардар. Теперь кангары знали точно, что они недаром столько лет терпели, надеялись и верили в свою великую мечту. Теперь в их народе совсем не осталось тех, кто колебался и говорил, что лучше остаться в той долине или на тех холмах, а не бродить вечно по свету. Теперь все торопились дойти до земли Ардар, ведь если люди знают, как она называется, то значит она совсем рядом. Правда, мудрые старики, настороженно вглядываясь вдаль, говорили, что очень странно и непонятно, почему те народы, которые знают про благодатную землю, сами не ушли туда. Может быть, Землю упавшего солнца уже кто-то занял до них, или боги ее охраняют от непрошеных гостей. Но молодежь и слышать ничего не хотела об осторожности; быстрые кони храбрецов уносили юношей далеко вперед на поиски легендарной земли.

И вот, в один прекрасный день, они принесли радостную весть, что им удалось увидеть землю, которая, как чаша на пиру, наполнена до краев земными благами; и бескрайние луга с высоченной сочной травой, по которым бродят неисчислимые стада диких коз и оленей, и реки, полные удивительной рыбы, и табуны диких коней, быстрых, как ветер. Но самое главное было то, что эта земля касалась вод священной реки Ра, которая была широка, как море, и за которой почти не видно было другого берега суши. Конечно, это она, земля Ардар, решили кангары и вскоре достигли ее, и поселились на этой чудесной земле. Никто теперь уже не вспомнит, сколько прошло лет, полных счастья и изобилия, потому что никто не замечал времени, наслаждаясь каждым новым днем, как ниспосланным свыше чудом. Но однажды, вместо бледно-голубого небесного буслура, который на самом краю земли держит купол небесной юрты, кангары увидели тучи тьмы, ползущие по земле. Мужчины бросились искать оружие, потому что всем сразу стало ясно, что это пришла беда и им придется дорого заплатить за найденный ими земной рай. Долго и яростно бились кангары, защищая свою землю и свои юрты, где прятались жены и дети, но врагов было слишком много, и ради спасения оставшихся от неминуемой гибели они впервые встали на колени и поклонились жестоким чужеземцам. Так кангары стали платить дань хазарам. Но гордый народ не мог долго терпеть унижение, и вскоре нашлись люди, которые стали говорить, что легендарная земля Ардар лежит еще дальше на западе, за великой священной рекой Ра, и что надо идти искать ее, и иные люди, сказавшие, что надо накопить силы и освободить землю, ставшую им родной. Спорили кангары так же яростно, как и бились с врагами, и потому не стало между ними согласия, и некогда единый народ разделился на два разных народа: одни ушли дальше на запад за призраком счастья, а другие остались бороться за свое счастье там, где когда-то имели его. И те, кто остался, так тосковали по своим ушедшим братьям, что в знак памяти и скорби по потерянным родственникам обрезали рукава и полы своей одежды. Это должно было вечно напоминать оставшимся кангарам, что где-то там, вдалеке, есть оторванные от них родные братья и сестры, может быть, навсегда потерянные родичи и соплеменники.

Как разрешится спор, кто будет прав, могло показать только время. И те, кто ушел, доказали свое право называться кангарами, потому что сумели победить угров и изгнать их с занимаемой ими земли. Разбитые угры бежали в страну русов и дальше, а кангары поселились на их земле, чтобы накопить силы, прежде чем идти дальше, ибо народ русов, закрывавший дальнейший путь на запад, был знаменит своими воинами, и слава его всем внушала ужас. Среди тех, кто сумел завоевать свободу и новые земли, был и дед князя Куели, и его по обычаю назвали в честь его великого предка. Отец же князя Куели тоже был великим воином и тоже хотел повторить подвиг своего отца. Он собрал большое войско, потому что вместе с ним подросли новые мужчины, способные носить оружие, и пошел на земли русов потому, что именно там была истинная земля Ардар. Это он сразу понял, когда увидел, как золото стекает по островерхим крышам храмов русов. Конечно же, здесь солнце отдает земле свое небесное золото, и здесь должны быть собраны все мыслимые земные блага. А когда он увидел русов, то снова убедился в правоте своих догадок, потому что красивей людей он нигде не встречал. Их волосы были окрашены солнцем, а глаза – небесной синевой. Белокожие тела их были стройны и прекрасны, словно выточены из слоновой кости[12]. С трепетом в душе подошел степняк к этим людям, но дети этих прекрасных людей, увидев его, стали смеяться, показывать на князя пальцем и кричать:

– Печенги, печенги!

– И точно, печенеги, – сказали взрослые и тоже стали смеяться.

– Что это они кричат? – спросил он своего толмача.

– Они кричат, что вы похожи на обгорелые корешки, – пояснил толмач, который был из пленных угров и давно мечтал хоть как-нибудь отомстить кангарам.

Очень тогда разозлился отец князя, потому что, посмотрев на себя, увидел, что лицо его черно, а ноги кривы и коротки. Да, он действительно похож на обгорелый корешок, но он сумеет отомстить за эту несправедливость, он отберет землю у народа русов, и тогда солнце и небо Ардара сделают и его народ тоже прекрасным, а русов он прогонит в степь, где они сами станут печенегами. Так началась новая война. И вначале кангары-печенеги потерпели страшное поражение, потому что в душе их жил страх перед народом русов, и, когда небольшого роста воин русов удавил огромного печенежского богатыря[13] на глазах всего войска, печенеги бросились бежать, объятые суеверным ужасом. Большого труда стоило отцу Куели доказать всем, что русы такие же люди и так же слабы перед смертью, как и все. Он нападал на беззащитные поселения русов и приводил пленных к своим юртам, где на глазах своих воинов убивал русов, чтобы видели все, как легко и просто их лишить жизни. Так он прогнал страх из сердец своих воинов и вскоре смог впервые победить надменных русов и их князя Владимира.

Много с тех пор воды утекло, давно уже умирающий отец передал свою саблю и власть над родом Куеле. Он так и не смог отвоевать земли русов для своего сына, потому что слишком крепки были стены их городов и слишком много воинов погибло в долгой войне, а князь Владимир привел новых бойцов из далеких лесов, из земли вятичей. Эти вятичи, или, как они сами себя называли, венетичи, стреляли из луков, как боги[14]. Их длинные стрелы не знали промаха и летели намного дальше стрел печенегов. Стоя на высокой башне, такой стрелок один убивал сотню печенегов, и с этим ничего нельзя было поделать. Война угасла сама собой, и князь Куеля, взяв власть в свои руки, сразу же заключил мир с русами, потому что рядом в степи бродили кочевья хазар, их давних и заклятых врагов.

Князь Куеля никогда не воевал с хазарами, но его отец прекрасно помнил, сколько горя принесли хазары его народу, и часто рассказывал, как из-за них печенеги принуждены были покинуть свои земли. «Это страшный и коварный народ», – так он всегда заканчивал свой рассказ и предупреждал Куелю держаться от их стойбищ и городов подальше и никогда не иметь с ними никакого дела. Куеля слушал отца и не понимал его страха; хазары такие же кочевники, как и все жители степей, ничуть не лучше его воинов. Но завет отца он все же исполнял, как того требовал обычай, и до сего дня.

Сегодня же напротив него сидел хазарский посол, медленно пил кумыс и, щуря хитрые глаза, хвалил его богатство и его бесстрашных воинов. Куеля не знал, зачем он впустил в свою юрту хазарина, зачем нарушил отцовский завет. Может быть, он устал слепо повиноваться завещанной мудрости и решил проложить свой путь по степи и найти свою правду, как когда-то его великий дед, который сумел разорвать незыблемость круга родичей и увести часть людей за собой на те земли, которыми теперь свободно владеет его внук. А может быть, все это было простой прихотью печенежского князя, который пресытился однообразием бесконечных скучных дней, когда нет войны и ничто не веселит и не будоражит кровь.

«Ах, война, война! – подумал Куеля. – Ни танцы девушек, ни соколиная охота, ничто не заменит эту дрожь в руках в предвкушении битвы, это ничем не передаваемое наслаждение победы, когда враг повержен и в ужасе бежит, и воздух весь пропитан его кровью и той незримой силой, которая только что гнала чужих воинов в бой. Теперь эта сила исторгнута из их сердец непреодолимым чувством страха и притекает в грудь победителя одним могучим пьянящим потоком».

Он вздохнул и скосил узкие глаза на хазарина, продолжавшего лить свою льстивую речь. Терпение его было на пределе, но он хорошо знал простую формулу посольского дела: чем дольше говорит твой гость, тем важнее его просьба и тем больше можно потребовать золота за свое слово, слово печенежского князя. Поэтому Куеля ждал, поглядывая то на заходящее солнце, то на сизый дымок над танцующим пламенем, то на плескавшийся на дне чашки кумыс.

– Ты бы мог стать великим... – посол хотел сказать «печенежским князем», но осекся и вовремя поправился: – Великим кангарским князем, повелителем всех кангар.

«Ну, сейчас будет просить», – подумал Куеля и не ошибся.

Посол согнулся в низком восточном поклоне:

– Великий хазарский каган обращается к твоей мудрости и к твоей силе, способной свершить великие дела, которые прославят твое имя в веках, и предлагает тебе союз, умножающий мощь наших полков и дарующий нам новые победы над общими врагами.

Хазарин разогнул свою спину, и Куеля с удивлением обнаружил, что перед ним не лежат подобающие такому случаю дары. Это было наглостью, граничащей с презрением, но он, как завороженный, продолжал слушать болтовню посла о грядущем величии и о том, как великий хазарский каган почитает одного его, Куелю, среди всех прочих печенежских князей. Он слушал все это, глядя задумчиво на шею посла и мысленно представляя себе хлесткий удар сабли, и то, как покатится эта ненавистная хазарская голова к его ногам. Интересно, долго ли она после этого будет говорить или умолкнет сразу же? Он прикрыл глаза и открыл их вновь, словно пытаясь избавиться от искушения. Взгляд его опять прилип к толстой шее посла. Наконец хазарин перехватил этот взгляд, и смутная догадка отразилась на его лице легким испугом. Язык его застрял на полуслове во рту, и наступила гнетущая тишина. Лица старейшин племени, сидевших за спиной князя, вдруг потеряли любезное выражение с застывшей приклеенной улыбкой и сделались холодными и непроницаемыми с таким же застывшим выражением, но уже не улыбки, а чего-то другого, неведомого и зловещего.

– Слышал я, что каганбек[15] начал войну с русами, – преодолевая свое искушение и с трудом отводя взгляд от лоснящейся шеи, заговорил Куеля. – Неужели он думает, что я нарушу договор с ними и вступлю на дорогу войны, полную бед и лишений, где никто не знает своего завтрашнего дня, а счастье переменчиво, как осенний ветер.

– Что ты, что ты! – хазарин по-женски замахал руками. – Сила каганбека велика, и у него хватает воинов на войну с русами.

Тут терпение Куели лопнуло, и он в ярости вскочил на ноги с перекошенным от гнева лицом, опрокинув недопитую чашу с кумысом. В одно мгновение он оказался около хазарина и ударом ноги опрокинул его на спину. Обнаженная сабля, отливая кровью в свете закатного солнца, трепетала в его руках, как былинка на ветру, готовая в любой миг скользнуть вниз, к мягкому телу хазарина.

– Я посол великого кагана! – прохрипел хазарин, дрожа от страха. – Я посол!

– Посол?! – закричал Куеля гневно. – Послы переступают порог моей юрты, юрты князя кангаров, только с дарами. А ты либо лазутчик, либо глупец, достойный смерти!

– Я посол, я посол! Я привез от каганбека предложение союза, – извиваясь всем телом, бормотал хазарин.

– Змеиный выродок, как ты смеешь насмехаться надо мной, кангарским князем?! – Князь остановился, тяжело дыша, и рубанул саблей подушку, на которой только что сидел опрокинутый хазарин. – Змеиный выродок! Ты полагаешь, что кангарский князь позволит кому-либо воевать рядом с собой, послушав твою глупую болтовню? Твой хозяин либо так же глуп, как и ты, либо ты скрыл истинную цель своего появления на нашей земле.

Вдруг лицо Куели прояснилось догадкой:

– Да ты, наверное, лазутчик и высматриваешь, сколько у нас воинов и где лучше напасть, чтобы истребить всех нас до единого, как это вы хотели сделать со своими соплеменниками, которые отказались принять иудейскую[16] веру?

– Что ты, что ты! – хазарин снова замахал руками. – Кангарский князь слушал дурные слухи про наш народ. Клянусь тебе Иеговой[17], что намерения наши чисты и совершенно лишены злого умысла.

Печенег на секунду задумался, припоминая завещанные его отцом предания об истории и судьбе его народа, а также нелегких испытаниях, выпавших на их долю, и посол, уловив его настроение, тут же приподнялся на локтях и перешел в наступление:

– Зачем слушать рассказы о прошлом; они плохой советчик в настоящем. Сколько людей, столько и историй о прошлом. В прошлом нет правды; и как сказал один мудрец, то, что скажут про нас завтра, уже будет ложью.

Куеля наступил ногой на грудь хазарина:

– Если боги хотят наказать человека, они лишают его памяти, памяти о своем прошлом. Прошлого нет только у рабов, и только им не нужна своя история.

Лицо его вдруг страшно исказилось от гнева, и сабля, только что былинкой трепетавшая в его руке, молнией ринулась вниз. Хазарин взвизгнул, закрываясь руками, но клинок снова рассек только подушку, на которой сидел раньше посол, и вернулся на прежнее место, словно хищная птица на руку хозяина.

– Если ты сейчас же не скажешь мне, что каганбеку на самом деле нужно, я сделаю с тобой то же самое, а потом брошу твое мерзкое тело на съедение псам, и пусть за этим последует война и прольется кровь, но никто, ты слышишь, никто не посмеет унизить князя кангар!

– Скажу, скажу, – испуганно залепетал посол. – Все скажу, как положено, без утайки, все, как велел передать сам каганбек.

– Так говори же, – сабля Куели все еще колыхалась в его руке, не собираясь так просто ложиться обратно в ножны.

– Каганбек просил тебя, – посол запнулся, дрожащей рукой смахивая холодный пот со лба. – Каганбек нижайше просит тебя, о великий князь кангаров, перехватить русский караван, который скоро прибудет сюда, в твои прекрасные владения. Каганбеку стало известно, что в караване очень много товаров, и это все ты сможешь взять себе, а каганбеку из этого каравана нужен всего лишь только один человек. Один только человек! – хазарин выдавил из себя улыбку и развел руки в стороны, словно подчеркивая малость и ничтожность просьбы. – В залог нашей будущей дружбы.

– Караван с товарами? – Куеля презрительно щурится. – Ты верно перепутал меня с грабителем?

Сабля в его руке сама собой подпрыгнула вверх, и Куеля, обернувшись к старейшинам, засмеялся:

– Этот презренный думает, что мы будем воровать пшеницу, которую русы везут в Сурож. Князь кангар ворует пшеницу! Ха-ха-ха!

Он вдруг резко повернулся к страже, стоявшей у входа, и воинам, видневшимся через открытый полог юрты:

– Вы слышите, воины! Этот хазарин хочет заставить народ кангар воровать пшеницу!

Кажется, сама степь возмущенно загудела за порогом юрты, и отблеск заката упал на багровое от гнева лицо Куели.

– Князю кангар не нужно воровать пшеницу! – испуганно лепечет посол. – Я неудачно выразился! Я прошу простить меня! Я нижайше прошу простить меня! Я всего лишь должен передать просьбу каганбека захватить одного человека в караване. Я думал заинтересовать вас этим делом. Но, если вам не нужна пшеница, вы ее можете отослать каганбеку, и он с радостью купит ее. И хорошо заплатит.

– Хорошо заплатит? – казалось, мимика гнева дошла до предела, но лицо Куели продолжало меняться. – Кангары торгуют пшеницей?!

Степь снова возмущенно откликнулась полузвериным воем.

– Я думаю, это выгодно, – заикаясь выдавил из себя хазарин. – По двойной цене каганбек все заберет и заплатит золотом.

– Золотом?! – кажется, в мозгу Куели мешок пшеницы никак не мог лечь на одну доску рядом с золотой монетой, или его чутье подсказывало ему какой-то подвох.

– Да, золотом, – выдавили дрожащие губы посла. – Думаю, что это очень выгодно.

– Ты что-то недодумал, хазарин. А чтоб тебе легче думалось, – Куеля посмотрел нежно на свой клинок, который ему вдруг стало жалко марать о трясущееся тело этого низкого человека, – мы тебя немного приподымем над землей. Вдруг на высоте твой ум слегка прояснится.

– На кол его! – заорал Куеля, со свистом рассекая клинком воздух.

Стража мгновенно подхватила посла под руки и потащила его вон.

– Стойте, стойте! – заорал хазарин. – Я все скажу!

Князь повелительно поднял руку, и воины остановились.

– Все, все скажу! – продолжал орать посол, зажмурив глаза.

– Последний раз я слушаю твою змеиную речь и, если я не услышу в твоих словах правды... – Куеля посмотрел немигающим взглядом на багровый диск закатного солнца.

– Всю правду, как есть, – торопливо затараторил посол. – Там в караване серебро, много серебра. В пшенице спрятано.

– Серебро? – князь уперся ногой в трясущееся тело.

– Доподлинно серебро! – откликнулся смелея хазарин. – И ты его все сможешь взять, а каганбеку, в знак будущей дружбы, нужен из всего каравана только один человек.

– Серебро в караване, – задумчиво проговорил Куеля, словно не замечая просьбы и обещания дружбы. – Откуда такая уверенность?

Едва прозвучали слова о серебре, как посол впился пристальным взглядом в лицо печенега и зорко стал следить за ним, стараясь уловить хорошо знакомый огонек, который вспыхивает в человеческих глазах всякий раз, когда речь идет о серебре или золоте. Этот огонек надо уметь зажечь, а потом, осторожно подкидывая в него золото, раздувать его все сильней и сильней, пока человек весь не попадет под власть золотого тельца, а душа его не сожмется до размеров песчинки. С такими людьми посол любил работать; они были просты и понятны и не махали саблей, как этот ненормальный князь. Жажда обогащения, живущая в них, делала их послушными чужой воле, и была эта жажда ненасытна, ибо все, что противоестественно человеческой природе, все превращается в губительную страсть, незаметно уничтожающую самого человека. И хазарину показалось, что он видит в глазах Куели этот неповторимый лихорадочный огонек, этот ни с чем не сравнимый блеск зарождающейся жажды богатства.

«Вот он, долгожданный момент, когда все становится на свои места и принимает привычные очертания», – подумал он. Теперь ему, как одному из потомков великого Обадии, остается только умело оплести этого варварского князя паутиной золотых нитей, нитей обещания сказочного богатства, чтобы заставить его служить бездумно и слепо и покориться воле богоизбранного народа.

И он непременно это сделает, ибо уже многих гоев[18] одним только блеском золотых монет сумел заставить служить себе и убивать друг друга.

Глава 3

Берегиня

Уже три недели идет из Чернигова по степи русский караван к Белой Веже, ничего не зная о том, как мир изменился за это время. Не ведают караванщики ни о том, что в Киеве внезапно умер Великий князь Владимир Святославович, ни о том, что начали хазары войну, вознамерившись вернуть отнятые у них Святославом города, а вместе с тем – былую мощь и славу Хазарского Каганата. Долго ждали и высчитывали иудеи-кабалисты нужный день для ответного удара, долго копили силу, собирая тарханов и ал-арсиев, и вот этот час пробил, но первое, что теперь сделает их каганбек, – это захватит Белую Вежу и вернет этой крепости хазарское имя Саркел.

Серый жеребец легко вынес Верена[19] на вершину невысокого пологого холма и, нетерпеливо ударив копытом, остановился. Всадник вытер пот со лба и, тряхнув рыжевато-русыми волосами, огляделся. Отсюда открывался чудесный вид на долину реки Калитвы, несущей свои ленивые воды сквозь густые заросли рогоза к прозрачным струям широкого Северского Донца. Невелика тихая Калитва, болотисты ее берега, но и в ней есть несказанное очарование живого существа, с удивительной нежной душой, которую позволяют увидеть только Светлые Боги и которая пытается достучаться до человека то волшебным шепотом волны, то таинственным отблеском серебристых рыбок, скользящих через отмели с золотистым песком в темно-зеленые омуты. Есть эта душа, и недаром сонные ракиты то там, то здесь склоняют над речной свежестью свои печальные кроны, словно беседуют с сестрицей-рекой. Раньше человек понимал эти беседы, слышал голоса речных духов и духов деревьев, но теперь давно уж все не так. Нет больше людей, которые понимают язык природы, и только легенды повествуют о том, что когда-то человек знал имена духов рек, озер и деревьев, и они любили его и помогали ему.

Верен совсем не умел общаться с духами природы и не знал, как вернуть то далекое время, когда человек мог это делать. Но всякий раз, когда ему приходилось проезжать этой дорогой, он любил постоять на этом холме и помечтать, вспоминая рассказы матери про их берегиню, которая осталась где-то здесь, в речке Калитва. Он даже помнил имя этого речного божества – Свенда. Да, именно Свенда, именно так мать называла ее.

Торговый караван, для которого Верен разведывал путь, далеко позади взбивал желто-молочную пыль тяжелыми колесами телег. Шум движения едва доносился к вершине холма, а впереди, за полоской воды, лежал еще один такой же холм, и река, чуть поблескивая, плавно уходила вправо и, огибая невысокий бережок нежными струями, ныряла в заросли рогоза и совсем исчезала из виду. Одни только макушки ракит, отливая жемчужной зеленью, продолжали указывать на движение русла реки. Верен хорошо знал это место, знал, что там, за поворотом, будет брод и печенежский стан. И там их ждет отдых и торг. Но это будет потом, а пока он может долго сидеть в седле и смотреть, как идет караван, и слушать, как шумят ракиты над речкой Калитвой. Есть время помечтать и подумать, и где еще, как не на берегах реки, можно услышать голос далекого прошлого.

Верен оглянулся на караван, снова посмотрел на реку и улыбнулся. Улыбнулся он рассеянной улыбкой мечтателя, которая была обращена внутрь его самого и происходила неизвестно от чего. И почти тут же, в ту же секунду, он понял, что улыбается своим мыслям, которых он сам еще не понимает, но которые бередят его душу странной тоской. Не той тоской, от которой никнет и сжимается в судороге сердце, а веселой тоской ожидания чего-то огромного, что перевернет, может быть, всю его жизнь. Такое чувство у него бывало, когда зимой летел в санях с огромной горы, и радость, и ужас одновременно переполняли все его сердце. Вот и теперь то же чувство полета накатывалось волной с теплыми дуновеньями вечернего ветерка, который едва дышал прямо ему в лицо с другого берега Калитвы. Но что его так взволновало, Верен и не знал. Может, ему вспомнился голос матушки, когда она рассказывала легенды про берегиню, живущую в этой реке, может быть, душа его услышала в шелесте ракит какой-то тайный, ведомый только его сердцу, звук. А может быть, это было чувство потерянной родины; ведь сотни лет тому назад здесь жил его род, и люди пахали землю, но потом пришли народы Тьмы, и его род вместе с другими славянами ушел в леса, чтобы спасти своих детей. Так Верену рассказывал его дед, который был последним в его роду, кто умел общаться с духами рек и лесов, который хранил древние рукописи. Нет теперь ни деда, ни рукописей. Пришел в их дом поп и сжег «бесовские книги», а дед после умер от горя, ибо очень дорожил этими книгами. Веды славян, знания многих тысячелетий держали его руки и берегли для потомков и вот не уберегли. Теперь греки везде суют свою библию и говорят, что нет мудрости мудрее и знания древнее, и некому больше возразить им. Но здесь, на этом холме, Верен чувствовал, что дед его еще жив и наблюдает за ним издалека, может быть, стоя под раскидистой ракитой на том берегу, что рано или поздно вернется вера в Светлых Богов, и душа его узреет страницы той самой сожженной книги, что вырвали христиане из рук его деда.

– Старшой, старшой! – послышался сзади молодой голос под торопливый перестук копыт.

Верен узнал этот голос, даже не повернув головы, ибо принадлежал он отроку, который служил боярышне, напросившейся гостьей в его караван. Верен не любил гостей в караване, потому что люди со стороны приносили несчастья. Как правило, за таким попутчиком тянулась целая вереница разных историй, каждая из которых могла обернуться для каравана непредвиденным и опасным приключением. А старшой не любил приключения. Зачем ему приключения, если он должен был провести караван в нужное место и избежать всевозможных бед, которых и без того хватало в купеческом деле.

Опасна и сурова жизнь торгового человека, многие несчастья стерегут его в пути, и оттого – ой, как суеверен настоящий купец, верит в приметы, знамения и предчувствия, ибо, отправляясь в дорогу человек всегда доверяет свою судьбу Богу. А те купцы, что поопытней, что прошли не одно испытание, чувствуют опасность издалека, когда торговый караван лишь только собирается в путь или к нему хочет пристать нежданный попутчик. Вот таким нежданным попутчиком и была боярышня, и Верен, как опытный купец, сразу почувствовал, что не к добру она и ее люди в караване, но не смог отказать, ибо князь приказал взять всех их с собой. Покряхтел старшой, поупрямился, но делать нечего: пришлось подчиниться, но осталась все-таки на сердце тяжесть от неугодного его душе человека. Не хотелось видеть ему боярышню эту, хоть и красива она, не хотелось видеть и людей ее, хоть и воины они ладные и при случае будут каравану защитой. Только сердце упрямо твердило, что беда на людей тех положена, что несчастье им уготовано.

– Старшой! – вновь зазвенел голос уже совсем близко. – Боярышня спрашивают, далеко ли нам еще и не пора ли стоянку делать. Солнце уже клонится.

Верен нехотя обернулся к отроку. Здоровенный детина лет восемнадцати, сильный и длиннорукий, но еще не раздавшийся в плечах, с еще по-детски пухлыми губами. В дорогие, шитые бисером, сапоги заправлены полосатые штаны, а на ветру лихо вьется белое полотно нарядной нательной рубахи.

– Скоро дойдем, – буркнул Верен, чувствуя, как с приближением отрока на него опять накатывает ощущение непонятной тревоги. – Будет вам стоянка.

– Старшой, а старшой, – отрок щеголевато поднял своего коня на дыбы. – А ты что в кольчуге-то? Неужель не жарко-то?

– Лучше в кольчуге париться, чем в бою потом сжариться! – сердито бросил Верен, отворачиваясь от наглеца.

– Какой бой?! – рассмеялся отрок, видно, взятый на службу из богатого рода и оттого имевший бесстыжие и хамоватые привычки. – С кем тут биться-то, уж не с рогозом ли али с теми ракитами?

И, не дожидаясь ответа, он поскакал обратно к каравану, гикая и хохоча на скаку. Верен сердито плюнул ему вслед и, посмотрев с тоскливым предчувствием на ракиты, зашелестевшие на том берегу, подумал печально, что кабы знать, где его ждет беда, так уж не так тошно было бы выслушивать дерзкие насмешки всяких юнцов. А уж беду-то он чувствовал, да не знал, как отвести ее. «Разве что берегиню свою попросить?» – мелькнула дикая мысль.

– Эх, Свенда, Свенда, – начал он тихо. – Кабы я знал, как тебя позвать, берегинюшка, уж я бы тогда в первую очередь спросил тебя про то, что меня ждет, что истомило мою душу предчувствием тягостным. Эх, кабы показала бы ты мне эту беду растреклятую, что лежит камнем на сердце, ни покою не дает мне, ни роздыху.

Верен провел рукой по глазам и махнул ладонью, будто прогнал прочь нелегкие думы. И в тот же миг он увидел облачко сизое меж двух ракит, словно туман от речки набежал. «Однако ж, – думается ему, – откуда туману быть сейчас, ведь солнце-то еще не село? Да и облачко странное какое-то». Стал он к нему приглядываться и видит, что оно, как живое: и свет в нем мелькает, и блики мерцают. Тут у старшого аж дух захватило: неужто она, берегиня, ему откликнулась? Застыл он на месте и не шелохнется, ждет с замиранием сердца, что же дальше-то будет. Тут облачко разглаживаться стало и светлеть. Пригляделся Верен к нему повнимательней и видит, что перед ним открылась картина живая, словно сквозь туман увиденная. И на этой картине бой идет среди ночи. Костры горят, люди мечутся в красноватых отблесках пламени, оружие сверкает. Смотрит старшой во все глаза и видит себя, как бьется он один с печенегами. Одного зарубил, другого рассек аж до пояса, и тут вдруг все куда-то стало отдаляться и туманиться, и только видно одно, как летит стрела черная. Медленно так летит, чуть подрагивает, словно воздух рвет наконечником. И видит он, совсем рядом, как блестит красноватым отблеском заточенная грань острия, словно сам он и есть та стрела черная и летит сквозь ночь непроглядную. А тьма вокруг вихрем крутится, и лишь вдали пятнышко светлое, как на дне колодца глубокого. И только он разглядел эту горошину света, как все вокруг завертелось, замелькало стремительно, и светлое пятно мгновенно превратилось в круг у костра, где сам он стоит с мечом, и враги вкруг него злобятся. Но видит он себя со спины сквозь наконечник стрелы, нацеленный прямо в него. Моргнул Верен глазами, и облачко вмиг исчезло, словно и не было ничего.

– Вот тебе и на, – пробормотал он озадаченно. – То ли мне почудилось, то ли я и впрямь что-то видел.

Однако ж кольчугу на себе ощупал и осмотрел тщательно, словно от того боя, что пригрезился ему, на ней могли остаться следы. Нет, все в порядке, хороша его кольчужка, и не раз она спасала его от стрел лесных разбойников. Спереди усилена бляхами, так что не то, что стрелой, копьем не пробьешь. И все же Верен призадумался. Вспомнились ему боевые луки вятичей, склеенные из разных пород деревьев, роговых пластин и сухожилий животных. Из такого лука узкой бронебойной стрелой, пожалуй, можно и пробить даже кольчугу. А ведь печенеги тоже большие мастера по стрельбе из лука. Вдруг и у них есть такое оружие?

Серый жеребец под Вереном заржал и нетерпеливо ударил копытом. Сзади под размеренный шум каравана неторопливо приближался его товарищ, купец Ольстин[20], на гнедой понурой кобыле.

– Что, старшой, запечалился? – начал Ольстин издалека, хитро усмехаясь в вислые рыжие усы. – Сейчас дойдем до печенежского стана, девку тебе сыщем красивую, чтоб она тебе всю ночь плясала без устали.

Договорив эти слова, Ольстин как раз поравнялся с Вереном и, дружески хлопнув старшого по плечу, захохотал во всю глотку.

– Что ты ржешь тут, как жеребец? – Верен вновь провел ладонью по глазам, но видение больше не повторилось.

– А помнишь, как в прошлый раз мы у Куели пировали? – продолжал Ольстин, не замечая настроения старшого. – Какими девками нас хан тогда одарил! Ах, девки, девки! Огонь, а не девки! А какие плясуньи да затейницы?!

– Да, было дело, – улыбнулся Верен сквозь свои нелегкие раздумья. – Лихо мы тогда погуляли. Да и было с чего: торг тогда дюже удачный вышел.

– И сейчас выйдет! Все будет, как надо; ты уж не сомневайся. – Ольстин снова хлопнул товарища по плечу. – И погуляем на славу!

Верен все еще колебался: говорить товарищу про видение или нет. Вдруг засмеют, вдруг ничего не случится? Но тут он вспомнил про виденную стрелу и выдавил из себя вымученные, трудные слова:

– Не пойдем сегодня к печенежскому стану.

– Как же так?! – Ольстин перестал хохотать и сердито сдвинул брови. – Да что ты такое говоришь?

– Вот что, друг мой, – Верен повернулся к товарищу и взял его за руку. – Хочешь смейся, хочешь верь или не верь, но только что у меня было тут видение, что ночью нас всех печенеги порежут.

– Как видение, какое видение? – в недоумении переспросил Ольстин.

– Такое видение, обыкновенное, – Верен и сам не знал, какие бывают видения. – Туман над речкой поднялся, а в нем картинка живая, как нас всех убивают.

– А может, ты просто перегрелся на солнышке? – невесело хохотнул Ольстин.

– Может, и перегрелся, – старшой покривил губы, ожидая дальнейших насмешек. – А если нет?

– С чего бы? У нас ведь мир с ними.

– Не мир, а мирок, – нахмурился Верен. – А как говаривал мой дед: идешь на мирок, ножик сунь за сапожок.

– Так сунем ножик и кольчужки наденем, – не унимался Ольстин. – Но зачем себя пира-то лишать с молодыми плясуньями?

– Как бы нам не пришлось на кровавый пир попасть, где плясать придется не с девками ихними, а с мечами да саблями.

Ольстин промолчал, ничего не ответил, но видно было, что до него все-таки дошли слова товарища, и от прежней его беспечной веселости не осталось и следа.

– Что ж, раз такое дело, – сказал он после недолгих раздумий. – Ты у нас старшой, тебе и решать. А плясуньи подождут нас маленько.

– Спасибо тебе, Ольстин. – Верен чуть наклонился с седла и крепко пожал руку товарища. – Спасибо тебе, друг.

– Да, ладно. Что ты, за что? – Ольстин пришпорил свою кобылу. – Поеду-ка я лучше, купцов наших обрадую.

– За что, за что, – улыбнувшись тихонько, передразнил его Верен. – За веру твою и поддержку. Вот за что!

Он тряхнул своей рыжеватой головой и крикнул вслед своему товарищу уже окрепшим и уверенным голосом:

– Ставь караван у переправы и телеги в круг.

– Лады! – донеслось вместе с топотом копыт и грохотом тележных колес.

* * *

Солнце уже наполовину легло за покатые спины пологих холмов, когда Ольстин, покрикивая на возниц, стал разворачивать телеги в круг почти у самого брода. Верен все еще оставался на прежнем месте, словно надеялся, что берегиня снова подаст ему какой-нибудь знак. А может, он чувствовал, что внизу его ждет неприятный разговор с другими купцами и нагловатыми слугами боярышни, а потому не спешил туда, лишний раз проверяя свои слова и мысли. Однако дальше оставаться в стороне от дел было уже невозможно. Верен вздохнул и пустил своего застоявшегося жеребца бодрой рысью прямо к броду, откуда уже доносились недовольные крики и невозмутимый голос Ольстина:

– А я говорю, что старшой велел здесь ставить.

– А как же торг, торговать-то как будем?!

– Говорят же тебе: старшой велел здесь!

Верен был уже совсем рядом с караваном, когда навстречу ему вылетел все тот же губастый отрок, что недавно подъезжал к нему на холм.

– Старшой, а старшой! – начал он издалека кричать, щелкая в воздухе плетью. – Ты что ж это такое делаешь?!

– Если тебе не нравится мой караван, ты можешь ступать куда угодно, – оборвал его Верен.

– Ты что ж это, гонишь нас из каравана? – снова развязно заорал Губастый. – Тебе князь доверил боярышню, а ты нас, как холопов, в степь гонишь.

Верен подъехал к верзиле вплотную и, схватив его богатырской рукой за плечо, надавил железным пальцем на болевую точку. Отрок побледнел, как полотно, но не вскрикнул, а старшой с перекошенным от злобы лицом прошептал ему, в самое ухо:

– Если ты, поганец, еще будешь мне здесь орать и народ баламутить, я тебя ночью придушу, как цыпленка. Так и знай.

Губастый вырвал плечо и, злобно сверкнув глазами, огрызнулся:

– Что ты лапаешь, че я тебе – баба, что ли? А ночью ты бы сам лучше поостерегся, а то и на ножичек можно наскочить. Ненароком.

Однако в голосе Губастого чувствовалась едва различимая нотка испуга, и Верен без ошибки различил ее и понял, что охота кричать у наглеца все-таки пропала, а его намеки на ножичек всего лишь бравада, чтобы отступить, не потеряв лица. Старшой посмотрел на него равнодушно, словно на пустое место, и поскакал дальше, бросив на ходу небрежно:

– Но, но, не балуй!

Сейчас его больше волновало то, что этот Губастый не один такой в караване и что своенравным сынкам гридей, служившим отроками при боярышне, он не сможет запретить поступать, как им вздумается. А вздуматься им могло все, что угодно, и даже визит к печенежскому князю. Как их отговорить, как удержать в этот вечер в караване, Верен не знал. Надо было еще все обставить так, чтобы печенеги ничего не заподозрили, не заметили никаких приготовлений к обороне. Если они действительно нападут, то для них должно быть полной неожиданностью готовность русских к бою, и только тогда у купеческого каравана будет шанс отбиться от печенегов. Но если вдруг кочевники почувствуют что-то неладное, то они просто пошлют вдвое, втрое больше воинов, а в печенежском стане их несколько сотен, и тогда спасти русских может только чудо. С другой стороны, Верен знал случаи, когда предчувствия обманывали даже старых и многоопытных купцов, и тогда его нелепые приготовления к ночному бою будут просмеяны на всех торгах, благодаря таким вот губастым отрокам, да и торговля может не заладиться.

А если вдруг отроки с боярышней и впрямь отправятся к печенежскому князю в гости, а там их всех порубят? Что потом русский князь сделает с ним, как он в глаза посмотрит людям? Ведь скажут же, что не уберег, и совершенно правы будут. Ведь на то и старшой, чтобы думать за всех, даже за тех, кто решительно не хочет думать вовсе.

Вот при таких мыслях Верен подъехал к толпе купцов, которые, окружив Ольстина плотным кольцом, терзали помощника старшого бесконечными расспросами.

– Стан-то печенежский – вот он рядом, рукой подать! – кричал один. – Какого лешего мы за бродом встали, кто к нам сюда пойдет торговать?!

– Нет, ты мне скажи, что мы здесь в низине у этого болота застряли? – не унимался другой. – Комаров, что ли, кормить? Умные-то люди вон где, на холме, – он указал рукой на печенежский стан, – где ветерок и свежий воздух.

– А вот и старшой, – обрадовался Ольстин. – Сейчас он вам все расскажет.

Верен быстро соскочил с седла, так что, когда последний человек повернулся к нему лицом, он уже крепко стоял на земле, чуть расставив в стороны жилистые ноги и, упершись одной рукой в бок, решительно и твердо смотрел прямо перед собой.

– Вот что, братья-купцы, – начал он таинственным голосом. – Откроюсь вам, все расскажу, как есть. Только слово ваше крепкое дайте – сохранить в тайне то, что сейчас услышите.

Купцы поклялись, и Верен рассказал им про свое предчувствие и видение. На его удивление, никто не пошутил, не засмеялся, и только кто-то неуверенно спросил:

– Неужто так прямо и видел, что нас там всех порубят?

– Видел, братья мои, видел, – Верен положил руку на сердце. – Только вот, что это было: сон ли, явь ли, или морок помутил мой ум? Вам решать: верить этому или нет.

– Видение – это дело серьезное, – начал было старый купец. – Вот помню я Сваруна, так он однажды...

Но ему не дали договорить, потому что истории со Сваруном были любимой и бесконечной темой для старика.

– Да ну тебя с твоим Сваруном, дело давайте решать, – сразу несколько человек замахали руками на старика. – Пусть Верен скажет, что делать надо. Как караван уберечь?

– Стойте, стойте же! – закричал купец с карими, чуть навыкате глазами. – Ежели Верен видел судьбу свою, которая известна только Богу и которую никто кроме Бога не в силах изменить, то все наши усилия будут напрасны. То, что предопределено волей божьей, то не должно нам менять, ибо мы неразумные рабы божьи и не имеем права вмешиваться в промысел божий!

Купцы раскрыли рот от удивления и молчали какое-то время, лишь один, выражая, видимо, общее мнение, произнес озадаченно:

– Ты что сказал-то? Ты сам-то понял, что сказал? Это как же, ничего не делать?

– Я сказал, что все от Бога. Он нам дает жизнь, он ее и забирает, и не должно нам вмешиваться в промысел божий. Все, что должно случиться, угодно Богу.

– Это кто ж тебя такому научил? – возмущенно загомонили купцы. – Уж не поп ли? Будь ему трижды неладно!

– Ну, поп, ну и что, – спокойно отвечал кареглазый. – Так, говорят, в писании священном сказано.

– Так это мы что ж, по твоему писанию должны ручки свесить и дожидаться, когда печенеги нас всех порешат?!

– Все в руце божьей, молиться надо усердно, и нам тогда... – начал было кареглазый, но, увидев полные ненависти лица товарищей, понял, что хватил не туда.

– Я хочу сказать, что для спасения, – начал он выкручиваться. – Нам надо отделить свою судьбу от судьбы Верена, и тогда то, что видел старшой, случится только с ним, а нас сия чаша минует.

– Ах, вот оно что! – вперед выдвинулся Идан, высокий купец с головой, накрытой вместо шапки целой копной кудрявых волос неопределенного серого цвета. – Христианин хренов! Ты, это, на что ж нас подбиваешь? Чтоб мы своего товарища бросили? Чтобы грех на душу приняли?

– Не бросили, а всего лишь спаслись, – затараторил быстро кареглазый. – А грех дело богоугодное. Как в писании сказано, не согрешишь – не покаешься, не покаешься – в рай не попадешь!

– Так тебе, стало быть, в рай захотелось? – Идан повернулся спиной к кареглазому и лицом к товарищам, словно ища сочувствия своим словам, и вдруг мгновенно крутанулся на месте, и его здоровенный кулак влепился прямо в ухо незадачливого знатока писания.

Кареглазый, как подкошенный, рухнул на землю. Идан тряхнул кудрями и, показав похожий на гирю кулак, сурово спросил:

– Ну, кто еще хочет сдать старшого печенегам?

– Вот молодца, правильно ты с ним поговорил, – откликнулся ему старый купец.

Толпа одобрительно загудела, и только Ольстин не поддался общему восторгу от содеянного, а быстро склонился к кареглазому и почти тотчас вскинул полные гнева глаза. – Ты че натворил-то, дурень? Да ты ж его убил!

– Да ладно, убил, тоже скажешь, – Идан отер кулаком усы. – Полежит маленько, отдохнет, чтоб под ногами не путался.

Еще кто-то наклонился к кареглазому, пытаясь определить – жив ли.

– Чего вы кланяетесь ему? – заорал Идан возмущенно. – Решать надо, что делать, как печенегов встречать будем, а не кланяться всякому дерьму.

– Ну, ты это, братец, того, – заворчали старики. – Он, может, уже покойник, его, может, уже и хоронить надо, а ты его дерьмом. Нехорошо это.

– Да жив он! – крикнул кто-то из тех, кто склонился к упавшему.

– Я же говорил, что ничего с ним не сделается, – Идан сердито сплюнул и выругался. – В человеке все, как в природе, – чем поганее тварь, тем труднее ее убить.

И все-таки улыбка облегчения скользнула по его лицу, и он продолжал говорить дальше совершенно другим голосом:

– Вот недавно гадюку поймал, так чего я с ней только не делал и...

Но увлекательному рассказу об истязаниях гадюки не суждено было родиться на свет, потому что старшой поднял руку, и все замолчали.

– Вот что, братья, – заговорил Верен тихим голосом. – Дело наше должно быть в тайне от гостей наших, потому как, если ничего не произойдет, то просмеют нас на всю Русь, а если все-таки печенеги полезут, да вдруг с боярышней что-нибудь случится, так тоже головы нам не сносить, ибо скажут, что знал про нападение, а не увел караван. А уйти нам сейчас, сами знаете – значит, забыть о барышах, и торг наш весь пропадет. Так-то вот, купцы.

Верен замолчал, внимательно вглядываясь в лица товарищей.

– Так что, братья мои, – вновь заговорил он. – Согласны ли вы быть все, как один, в этом деле и никогда ни единым словом не выдать нашей тайны?

– Ты, старшой, всегда за нас стоял и перед князем, и в беде любой, – ответил за всех Идан. – Так и мы за тебя постоим, если что.

– Согласны, – прогудели купцы важно. – Говори, старшой, что делать-то надо.

– А сделаем мы вот что, – Верен придвинулся к товарищам поближе и тихим голосом пересказал все, что надумал, когда смотрел на речку Калитву с пологого холма.

Глава 4

Последний рубеж

Уже несколько часов длилась передышка, не лилась кровь, не падали сраженные стрелами воины, исторгнув в безмятежное небо предсмертные крики. Хазары уже унесли убитых и раненых, и только темные пятна крови, въевшиеся в сухую корку земли, напоминали о том, что здесь совсем недавно был жестокий бой. Казалось, наступившая тишина будет вечной, и земля, пресытившись кровью, больше не захочет, чтобы она лилась снова.

Солнце, пройдя полдень, стало клониться к западу, все сильней и сильней раскаляя и без того горячую от множества топчущих ее ног землю. Над всей этой измученной твердью высоко-высоко в желтоватом от зноя небе носились стрижи и ласточки-береговушки, оглашая своими трелями и степь с множеством людей, и коней, и притаившуюся в ожидании нового приступа крепость. Словно где-то в вышине, под самым куполом неба, звенят маленькие хрустальные колокольцы, обнимая всю землю нежным, переливчатым звуком красивой, хорошо знакомой песни, звучащей так далеко, что и слов не разобрать, и только прекрасная музыка ласкает душу и щемит сердце воспоминанием давно забытого счастья.

Но Ратибор хорошо знал, как обманчивы эти часы затишья, что враг неустанно копит силы для нового приступа на крепость, и каждая минута, потраченная впустую, может потом дорого обойтись ее защитникам. И потому он и сам не отдыхал, и не давал никакого отдыха всем ополченцам, продолжая создавать новый рубеж обороны и готовить посад к тому, что хазары неизбежно прорвут оборону частокола. Отдыхали только лучники-вятичи, которым предстояло вынести основную тяжесть нового боя.

По совету розмысла все дома, выходившие к частоколу, превратили в единый оборонительный рубеж, перекрыв все промежутки между ними рогатками, за которыми были завалы из опрокинутых телег, бревен из разобранных домов и жердей. Оставлены были только узкие проходы для своих бойцов, которые в последний момент должны были отступить к запасному рубежу обороны. К сожалению, бревенчатых домов было очень мало, и материал для создания дополнительных укреплений быстро иссяк. А сделать предстояло еще очень многое. Нужно было изнутри прикрыть стены, чтобы лучники могли стрелять в прорвавшихся врагов, не опасаясь ответных вражеских стрел, нужно было закрыть все проходы вдоль стен, ведущие к частоколу.

От всех этих «нужно» у Ратибора голова шла кругом. Он уже несколько раз вместе с розмыслом обошел все спешные стройки, поторапливая ополченцев, но те и без его слов работали что есть мочи. По их сосредоточенным угрюмым лицам было видно, что люди понимали, какая им грозит опасность, и делают все возможное, чтобы хоть ненадолго задержать врага и нанести ему наибольший ущерб.

Воевода видел это, но все равно ему казалось, что с его словом дело пойдет быстрее, что под взглядом его строгих внимательных глаз прибавится силы в руках работающих мужиков.

Наконец, проходя место, где улицу, ведущую к Речным воротам, перегораживали поторчами на случай прорыва конницы, вбивая в землю колья, воевода не выдержал и сам схватился за тяжелый молот. Ополченец, махавший молотом, уже весь вымотался и все время промахивался под ругань его напарника, державшего с опаской вбиваемый кол.

– Стой! – приказал Ратибор. – Дай покажу, как надо.

Ратник остановился, посмотрел мутным усталым взглядом и выпустил молот, поставив его ручкой вверх на землю. Воевода подошел, ухватил горячую отполированную мозолистой ладонью рукоять и, размахнувшись, ударил точно в вершину кола. Дерево ответило тяжким звуком ломаемых и крошащихся волокон и все же, охнув, вошло в дрогнувшую землю на пядь.

– Вот как надо! – Ратибор гордо поднял молот для нового удара. – Давай следующий.

Он вбил в землю еще пару кольев, радуясь, что может хоть часть накопившегося напряжения влить в силу ударов тяжелого железа, сняв с себя на краткое время груз ответственности за всех и превратившись в простого ратника, для которого главное – сила и точность удара.

– Давай еще! – приказал, смахивая со лба капли горячего пота.

И вновь, размахнувшись, крепко всадил в землю деревянный кол.

– Смотрите, как воевода колья засаживает, – послышался знакомый голос пастуха-балагура, – точно сапожник гвоздочки к каблуку прибивает.

– Да нет, – откликнулся Злат, – сапожник сильней замах делает.

– Хватит лясы точить! – озлился Ратибор. – Работать надо!

– Так что ж работать-то впустую, – насмешничал певучий голос Злата. – Надо поставить боярина-воеводу в ворота да дать ему молот побольше, так он всех хазар в землю и повбивает. И городить поторчи не надобно будет.

Ополченцы чуть не взорвались от хохота. Один, бросив лопату, держался обеими руками за трясущийся от смеха живот, другой, грузный и рослый мясник, обхватив бока и запрокинув голову, весь сотрясался, показывая ровные белые зубы. Кожемяка словно давил из себя мелкое «хи-хи», держась одной рукой за подбородок, а другой колотя по коленке. Ратибор хотел было осерчать и наказать насмешника, но и сам невольно улыбнулся, спрятав в усы поднимающиеся уголки губ.

Все накопившееся напряжение, все, что давило людей, сжимая их души, теперь рвалось смехом в клочья и выплескивалось прочь вместе с громоподобными раскатами хохота.

– Все, хватит! Посмеялись, и будет! – Ратибор, наконец, не выдержал и нахмурился, бросив молот. – Работать надо! А то прорвутся хазары, и, коли не успеем поторчи сделать, вот тогда они над нами посмеются!

– Да сробим все, как надо, – довольный общим вниманием, за всех ответил Злат. – А ты, боярин-воевода не обижайся, мы же со страху смеемся, считай, сами над собой. Ведь как говорят: дурак над другими дураками потешается, а умный сам над собой шутит, насмехается.

– А ты шутник, – Ратибор выхватил Злата из толпы ополченцев строгим и грозным взглядом, – еще раз над воеводой вздумаешь шутить, так сам и встанешь в ворота с молотом хазар отбивать!

Ополченцы уже совсем почти затихли, и только отдельные смешки прорывались где-нибудь в толпе, а тут все просто замерли, поняв, что хватили лишку, и что с воеводой и впрямь шутки плохи.

– Вот то-то же! – удовлетворенный Ратибор отряхнул ладони. – А то, как шутки шутить, так все горазды, а как с хазарином биться, так никого.

Он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг позади снова зазвенел задорный голос Злата:

– А что, я бы и встал супротив хазарина, был бы только доспех, как у воеводы.

– Ты что говоришь?! – закричали другие ополченцы. – Да ты с ума сошел, Злат!

– Ну, гляди, пастух, – Ратибор не на шутку разозлился, – молвил слово, так держи ответ! Будет тебе доспех знатный! Как раз сейчас зачинят брони убитого Хоробора, вот и надевай их, и становись под ворота.

– А и встану! – Злат тряхнул русыми кудрями.

– Я тоже встану, – вышел вперед Вязга. – Есть ли еще броня крепкая?

Озадаченный воевода призадумался, внимательным цепким взглядом опытного воина оглядывая друзей-пастухов.

– Ладно, – он уже перестал злиться, и прищур правого глаза говорил о том, что теперь его интересовало только дело. – Будет и тебе, молодец, броня. Секиры еще дам вам боевые, что от вятичей убитых остались.

– И мне тоже, – из толпы притихших ополченцев вышел коренастый, необыкновенно широкий в плечах парень.

– А ты кто такой? – левая бровь воеводы удивленно поползла вверх.

– Крев[21], молотобоец, – парень сжал кулаки, похожие на пудовые гири. – За братку хочу поквитаться, его сегодня стрелою убили. И потом, им вдвоем не удержать ворота.

– Ты что ж, думаешь, я их так и брошу в ворота одних? – Ратибор усмехнулся. – Хорошенькое у вас представление о воеводе.

– Да нет, – молотобоец смутился, – я про тебя, боярин-воевода, ничего плохого сказать не хотел, я вот биться желаю с хазарами, и все тут.

– Еще бы ты захотел плохое сказать про меня, – Ратибор захохотал, – я бы тебя тут же мечом и проткнул.

– Меня? – Крев побледнел.

– Ладно, не боись, пошутил это я, – довольный произведенным впечатлением, воевода подбоченился. – Не все ж одному Злату шутки шутить. Но бронь и оружие будет тебе, молодец.

– Вот, тебе от всего сердца низкий поклон и благодарность великая, – молотобоец прижал руку к груди и поклонился в пояс, – век не забуду!

– Добре, молодец, добре, – глаза Ратибора засияли. – Пока кончайте работу да отдыхайте, а как принесут секиры, так я вас сам ударам да приемам учить буду.

Он оглянулся на остальных ополченцев:

– А вы все работайте, чего рты раскрыли?

– А ты, – воевода ткнул пальцем сопровождавшего его отрока в грудь, покрытую крепкой кольчугой, – собери мне всех сотников в Гремячей башне, совет держать будем.

– Пошли, друг, – Ратибор подхватил розмысла за локоть, – пораскинем мозгами, а то есть тут кое-какие мысли, но все надобно сто раз взвесить.

* * *

Вскоре на втором ярусе Гремячей башни уже находились все воины, облеченные властью.

– Собрал я вас, други, – начал воевода, – чтобы принять вместе с вами важное решение, от которого многое будет зависеть, и даже, может быть, наши с вами жизни.

– Но прежде, – он внимательно оглядел всех собравшихся, – хочу всех спросить: видел ли кто-нибудь хоть одну зажигу, прилетевшую в крепость?

– Нет, ни одной не было, – после минутного раздумья отвечали воины.

– А не показалось ли вам это странным? – Ратибор хитро прищурил глаз. – Ведь деревянная крепость больше всего боится огня, тут бы хазарам и подпалить наши башни да стены, ан нет, словно берегут нашу крепость.

– Может, сами хотят потом пользоваться? – хмуря брови, неуверенно предположил Мстивой. – У них нет таких мастеров, чтобы стены рубить из дерева, а так захватят, и все будет ихним.

– Может, и так, – Ратибор перевел взгляд на розмысла. – Ну а ты как думаешь?

– Зачем им деревянная крепость, да еще недостроенная? – розмысл с сомнением покачал головой. – Они не умеют защищать дерево от огня, и то, что легко захвачено, так же легко можно потерять. Да и посад, мне кажется, им не нужен. Им нужна сама каменная крепость, за этим они и пришли сюда.

– Вот именно! – обрадовался Ратибор. – А раз им не нужна деревянная крепость вокруг посада, то для чего им беречь ее?

– Да нет же, – вмешался в разговор Борут, – такого быть не может, чтобы крепость вокруг посада не нужна была – это же первый рубеж обороны, не взяв его, и к крепости не подступишься.

– С этим не поспоришь, но... – розмысл достал свернутый пергамент из сумки на поясе, – протяженность стены посада в четыре раза больше стены каменной крепости, самого детинца. Вот смотрите.

Он развернул пергамент, на котором была нарисована крепость со всеми стенами и прилегающими землями.

– А это значит, что детинец оборонять будет в четыре раза легче. Все преимущество большого войска сойдет на нет; нападающий должен будет свести все войска на узкий перешеек мыса, на котором стоит крепость, и наступать на одну стену.

– Ну и что, – не унимался Борут, – пусть перешеек узкий. Вот встанут в несколько рядов, как тарханы, и будут стрелами поливать, пока всех не перебьют. Я думаю, вражьих стрел будет в четыре раза больше, и нет никакого преимущества в обороне детинца.

– От стрел можно укрыться, – Мстивой неожиданно поддержал розмысла. – Вон, как хазары обстрел вели, а потери у них в десятки раз больше. Может, и будет вражьих стрел в четыре раза больше, да только толку от этого никакого. Зато в случае приступа лестницу на стену можно установить только между зубцов, а это значит, что против каждого нападающего всегда будет двое защищающих крепость.

– Одним словом, – подвел итог розмысл, – стены вокруг посада нужны только для многочисленного войска, которому тесно в самой каменной крепости, а для обороны этой крепости, то бишь детинца, они только лишняя обуза, и я знаю, что воевода вообще не хотел их защищать.

– Да, было такое дело, – сознался Ратибор.

– Ну, и зачем же мы тогда их защищаем? – сердито спросил Борут, недовольный тем, что остался со своим мнением в меньшинстве.

– Защищаем, пока они ров не преодолели. – Воевода подошел к стене и вырвал застрявшую в ней хазарскую черную стрелу. – А потом есть у меня одна задумка на всю эту деревянную крепость посада.

– Давай, воевода, сказывай, не томи. – Мстивой поднял взгляд от карты крепости, которую держал в руках розмысл, развернув свиток пергамента.

– Задумка у меня такая... – начал Ратибор, но замолчал, может, все еще сомневаясь в себе или размышляя, как лучше обо всем рассказать. – Одним словом, я думаю, что хазары берегут посад, чтобы использовать его, точнее взятые из его стен бревна, для строительства осадных башен при взятии самой каменной крепости. И потому... и потому я собираюсь его сжечь.

– Вот тебе и на! – Борут даже глаза вытаращил от удивления. – Сначала защищать, а потом сжечь. Ну, воевода, хватил лиха!

– Не просто сжечь, – Ратибор прикусил губу, досадуя, что его не понимают, – а сжечь вместе с хазарами, заманив их в посад.

– По-моему, это здорово придумано! – выговорил наконец Мстивой созревшую мысль. – Но только как их заманить, чтобы самим тут не сгореть, да и от хазар оторваться.

– Вот это самый сложный вопрос! – радостно воскликнул Ратибор, вдохновленный поддержкой. – Но вот, что я надумал.

– Первое, – Ратибор загнул мизинец на раскрытой, словно лист, ладони, – хазары не смогли задавить нас стрелами, понесли большие потери, поэтому теперь они на приступ пойдут ночью. Ночь ясная, куда идти, им хорошо видно, а вот метко стрелять у нас не получится. Но, с другой стороны, ночью нам будет легче обмануть и запутать хазар, чтобы они попали в приготовленные для них ловушки.

– Второе, – он загнул еще один палец, – как только они прорвутся через частокол, они сразу же будут пробиваться к Гремячей башне, чтобы захватить ее и опустить подъемный мост, по которому в город ворвется отборная тяжелая конница, чтобы изрубить отступающих воинов. Я уверен, что каганбек именно так все и задумал.

– Третье, – средний палец загнулся следом, – мы опустим подъемный мост сами, но в нужное для нас время, и, когда конница ворвется в город и заполнит все улицы, мы опустим еще и железную решетку, захлопнув тем самым ловушку.

– А как же хазарская пехота? – не выдержал Борут. – Они же, как только прорвутся, так нашим на пятки сядут и будут до самого детинца преследовать и гнать неотступно. Да и решетку опустить не дадут.

– А вот это четвертое, – указательный палец, погрозив куда-то в потолок, последовал за остальными, – для пехоты мы должны сейчас быстренько сделать длинный захаб[22] до самой Гремячей башни и по нему отступать. Тогда большая часть хазар устремится именно туда, а не на взятие второго рубежа обороны, и при этом им будет казаться, что они не в ловушку идут, а пробиваются по городской улице к башне.

– И пятое, – Ратибор напоследок загнул большой палец, получив в результате здоровенный кулак, – когда все ловушки будут полны хазар, мы захлопываем их и поджигаем частокол, а также дома вдоль него, чтоб пехота не вырвалась, и только потом все стены, башни и дома посада.

Он оглядел соратников, которые с неподдельным уважением взирали на своего воеводу, и с силой ударил кулаком в ладонь:

– И будут тут под утро угольки да хазары печеные.

Все молчали, обдумывая хитроумный план.

– Если удача и Светлые Боги будут с нами, – первым начал Мстивой, – может такое получиться. Только вдруг у хазар есть условленный знак о том, что башня захвачена и можно пускать конницу? Может, лучше позволить им самим опустить мост, а уж потом перебить их и снова захватить башню?

– Согласен, дельно сказано! – обрадовался Ратибор. – Ты, Мстивой, тогда и возьмешь это дело в свои руки, набери лучших воев из вятичей и спрячь их на третьем ярусе. Сам будь с ними и все еще раз продумай. Здесь самое важное место будет, от тебя успех всего дела станет зависеть.

– Лады, – сотник гордо расправил плечи. – Не подведу, воевода.

– А где же бревна-то и доски возьмем на захаб? – розмысла чуть не трясло от возмущения. – Материал-то уже весь израсходован, строить-то из чего? А вы представляете, сколько бревен нужно на захаб? Это же целая стена! И где я возьму эту стену?

– Башню разберем, Острожную, – воевода глянул в бойницу на видневшуюся напротив высокую островерхую крышу, под которой темнели стрельные окна. – Она на детинец смотрит, и больше нам не нужна.

– Так это же столько работы! – розмысл в сомнении покачал головой.

– Ты, Борут, возьми всех своих ополченцев, – Ратибор внимательно посмотрел на сотника. – Лучше всех мужиков, что есть в посаде. И вместе с розмыслом отвечаете за разбор башни и строительство захаба.

– Ты, – он ткнул пальцем розмысла, – продумай, как поджечь частокол весь разом, да так, чтобы потушить не смогли. И еще, как только наши воины дойдут до конца захаба, его нужно будет надежно перекрыть, чтобы отсечь преследующих хазар. Что это будет: бревна, вдруг упавшие с башни, или опустившаяся сверху стена – тебе решать. Главное, чтобы это сработало.

Оставшимся двум сотникам воевода поручил руководить воинами на стенах, примыкающих к частоколу.

– А ты сам-то где будешь? – невесело вздохнул Борут. – Где тебя искать, если вопросы возникнут?

– Я буду с воинами по захабу отступать, – Ратибор сурово нахмурился, невольно представляя, каким тяжким будет этот бой. – Как выйду, так сразу в рог протрублю три раза, а вы, как услышите, так сразу бегом к Острожной башне, то бишь к тому, что от нее останется. Так что, друг Борут, все вопросы только сейчас, потом мне будет совсем не до них.

– Ясно, воевода, – сотник угрюмо кивнул головой, видно, все еще продолжая в чем-то сомневаться.

– Ну и добре! – Ратибор еще раз оглядел всех сотников. – Давайте за дело, братья, у нас еще часов шесть в запасе. Все должны успеть сделать!

* * *

Вскоре работа в крепости шла полным ходом. Одни ополченцы разбирали башню, другие рыли канавы между домами, стоящими вдоль стены, чтобы сделать в этих промежутках частокол. Сами дома надстраивали, укладывая полусрубы поверх глинобитных низеньких стен со стороны крепостной стены. Вятичи делали их защиту с внутренней стороны стен. Жители посада носили камни, жаровни и котлы для смолы и горячей воды на стену, идущую от Гремячей башни к Окричной башне. Теперь под этой стеной строился захаб, и врагов, которые должны будут там оказаться, придется уничтожать всеми средствами, доступными даже простым горожанам, не умеющим обращаться с оружием. Женщины и дети помогали изо всех сил, поднося камни и воду.

Воевода тем временем готовил отряд, с которым ему предстояло заманивать хазар в ловушку. Для начала он решил научить Злата, Вязгу и Крева обращаться с боевой секирой. Пастухов и молотобойца уже обрядили в тяжелые дощатые доспехи, от которых парни с непривычки то поводили плечами, то делали легкие наклоны в разные стороны.

– Ну что, охотнички, – Ратибор пристально посмотрел на ополченцев, – не передумали?

– Нет, – за всех ответил Крев.

– Тогда ступайте за мной, буду учить вас секирному бою, – воевода быстрым шагом двинулся в крепость, но уже через десяток шагов остановился и придирчиво оглядел новобранцев.

– Нет, так дело не пойдет. Шлемы надевайте с личинами, – Ратибор недовольно покачал головой. – До того, как бой начнется, должны полностью вжиться в доспех, чтобы ничто не мешало ни видеть, ни двигаться.

– Легко сказать, – Злат со вздохом опустил личину на шлеме.

– Давай, давай, шевелись, – засмеялся Ратибор. – Походи-ка в шкуре воеводы. Сам ведь напросился.

– Твоя правда, – пастух вновь, поморщившись, повел плечами.

– Ничего, обвыкнетесь, еще бегать в доспехе будете. А как убережет от смерти броня крепкая, так вспомните добрым словом дядьку-воеводу.

Ратибор пошел дальше и до самой крепости больше не оборачивался. В детинце он быстро пересек небольшую площадь и остановился около ратницы напротив странного чучела.

– Вот, – воевода с гордостью указал на чучело, – это особый чурбан для обучения секирному бою. Идите сюда, я покажу, как он устроен.

Чучело представляло из себя толстый древесный ствол, крепко вкопанный в землю. На уровне плеч человека из ствола торчали две толстые ветви, одна из которых была загнута, наподобие согнутой человеческой руки, и притянута толстыми кожаными ремнями к стволу, но не вплотную, а так, чтобы не позволять ветке разгибаться. К этой ветке был прикреплен щит. Другая ветка была согнута колесом так, что щит ее закрывал полностью. При этом ее нижняя часть была крепко привязана к стволу, а на верхнюю изогнутую часть намотаны толстые куски кожи.

– Секира – это священное оружие предков, данное нам Светлыми Богами, – начал поучать воевода. – Но чтобы владеть им, нужно учиться.

– Одиночный секирный бой – это величайшее искусство, доступное только самым опытным воинам, – продолжал он. – Поэтому я буду учить вас только парному бою, когда вы должны освоить несколько простых правил и привыкнуть наносить вместе согласованные удары.

– Если вы научитесь это делать, – Ратибор помолчал, заглядывая через прорези в глаза новобранцев, – то останетесь живы, а нет – так убьют в первом же бою. Всем понятно?

– Да, боярин-воевода, – хором ответили новобранцы.

– Добре, – воевода стукнул кулаком в щит чучела. – Тогда за дело.

Он роздал всем учебные колотушки, изображающие секиры, и показал стойку секирщика.

– Левое плечо вперед, правая нога назад, – Ратибор проверил стойку учеников. – Удар, выпад левой ногой вперед, и тут же обратно. Ясно?

Несколько раз ополченцы повторили выпад.

– Теперь первый удар, который вы должны знать. – Ратибор встал около чучела. – Наносится сверху наискосок слева направо так, чтобы нижняя часть лезвия секиры попала в верхнюю правую часть щита.

– Если удар правильный, – он поднял учебную секиру, – щит отойдет за счет прогиба ветки, и верхняя часть секиры поразит намотанную на сук кожу, которая изображает плечо врага.

– Давайте работайте! – воевода нанес показательный удар и отошел в сторону понаблюдать за своими учениками.

Через полчаса, когда будущие секирщики уже изрядно употели, Ратибор остановил их:

– Теперь я увидел, кто из вас сильней всего бьет, и разделю вас на пары. И запомните: биться с хазарами будете только в паре. Кто бросит товарища и захочет сражаться в одиночку, сам по себе, тот будет опозорен, если только сможет остаться в живых.

– Первым стоит щитобой, – воевода ткнул колотушкой в грудь Вязгу, а потом и Крева. – Его задача: сбить щит врага.

– Слева от него, чуть позади, – продолжал он, – стоит разила. Он наносит удар с небольшим опозданием так, чтобы поразить плечо врага около шеи, когда оно откроется от удара щитобоя. Если удар хороший, то секира пробьет любой доспех, а если нет, то сломает ключицу. В любом случае после такого удара вашего врага больше нет.

– Ты, – Ратибор указал на Злата, – будешь разилой. Твой щитобой – Вязга.

– А кто мой разила? – растерянно спросил Крев.

– Со мной будешь в паре.

– Вот это да, – обрадовался Крев, – с самим воеводой!

– Мой разила Ратибор! – заголосил молотобоец на всю площадь.

– Тьфу на тебя! – выругался знатный воин, морщась, как от зубной боли. – Будешь орать, сниму доспех и отправлю обратно в ополчение.

Крев прикусил язык.

– Все, давайте оттачивайте совместные удары, – Ратибор устало махнул рукой. – Потом приду, проверю. А ты, Крев, – отрабатывай удар по щиту, наискосок слева направо, чтобы щит отгибался, как можно сильней.

Он повернулся и пошел в ратницу. Там расторопный слуга помог ему снять доспех, и воевода растянулся на лавке, бросив под голову свернутое корзно и наказав слуге строго-настрого будить его, когда солнце над угловой башней будет. Засыпая, он слышал, как стучат потешные секиры по чурбану и ругаются новобранцы, пытаясь согласовать свои удары.

Пробуждение Ратибора было ужасным. Слуга тряс его что есть силы, крича испуганным голосом, что хазары идут приступом прямо на детинец.

– Что за чушь? – пробормотал воевода, влезая в доспех. – Такого быть не может.

– Реку плотами перегородили, – руки слуги мелко тряслись, – сейчас на стены полезут.

– Быстро в посад за третьей сотней вятичей! – приказал Ратибор и выскочил из ратницы.

Новобранцы уже бросили потешные секиры и бежали к нему.

– За мной! – мельком глянув на них, приказал он и побежал к оружейной.

Через минуту они уже бежали к стенам, держа в руках луки и копья. За плечами болтались колчаны и секиры. И вовремя: шедшая по реке вереница плотов уже уткнулась носом в один берег, и теперь течение разворачивало плоты поперек реки, превращая их в наплавной мост. А на той стороне реки к берегу мчались все новые и новые всадники. Соскакивая с лошадей, они бежали к плотам, подхватывая лежащие на них лестницы.

– Проклятье! Вашу раз такую, такую! – Ратибор страшно выругался, скрежеща зубами. – Приступ проморгали!

– Воевода, может, всех позвать сюда? – тяжело дыша, спросил Злат.

– Нельзя, – Ратибор в ярости ударил кулаком в ладонь. – А вдруг они и там сейчас ударят. А все это только для обмана, чтоб внимание отвлечь.

– Вот ведь, не хотел же возиться с этим посадом, – он с досады махнул рукой. – Теперь бегай туда-сюда и гадай, где будет основной удар.

– Ладно, мы еще посмотрим, кто кого! – Ратибор в бешенстве вращал глазами. – Злат, Вязга, бегом с луками на башню, и чтоб не один гад до наших стен не дошел.

– Ты как, стрелять-то могешь? – Ратибор быстро глянул на Крева.

– Не доводилось, – виновато признался молотобоец.

– Тогда стрелы не трать, давай за мной.

Они побежали по стене к тому месту, куда течение подгоняло второй конец вереницы плотов.

– Встань за зубцом с секирой, как кто появится снизу – сразу руби, и главное, не зевай, во все стороны головой крути, – приказал Ратибор.

Сам же изготовил лук и стал стрелять по хазарам, которые, не дожидаясь, когда переправа будет готова, уже бежали по плотам, прикрываясь щитами. Щиты были деревянные, крепкие, поэтому он, не надеясь их прострелить, целился в ноги. Трех наступающих он ранил таким образом и решил оглядеться вокруг.

Как раз из-за поворота реки показалась еще одна вереница плотов. На ней, в отличие от первой, уже находились хазары, притаившись за большими квадратными щитами. Откуда-то из степи на той стороне реки вынырнула целая толпа всадников и устремилась к берегу.

«Видно, по оврагу прошли или заранее спрятались там», – подумал Ратибор, лихорадочно пытаясь найти выход из создавшегося положения. Одновременно отражать натиск и на посад и на детинец было невозможно, просто не хватало сил. А теперь он не сомневался, что, как только плоты остановятся и образуется прочная переправа, хазары нанесут еще один удар там, где у них утром не вышло прорваться. Надо было срочно отводить всех воинов в каменную крепость. Неужели укрепления посада со всеми приготовленными ловушками придется бросить? Но выхода не было.

– Эй, боец! – Ратибор увидел бегущего по площади ополченца с целой охапкой сулиц. – Розмысла ко мне сюда, живо!

– Мне сказали на стены отнести.

– Потом отнесешь, – рявкнул Ратибор. – Сам воевода тебе приказывает, понял!

– Понял! – парень, бросив сулицы, помчался так, что пятки засверкали.

– Ах, чернобогово племя! – Он снова глянул на реку с подплывающей вереницей плотов, забитых хазарами. – Ну, со всех сторон обложили!

Глава 5

Враг врага

Хитер и опытен хазарский посол и много уже послужил иудейской державе, жадно тянущей свои щупальца к соседним странам. Многоопытен он и знает в совершенстве все тонкости своего коварного дела, но даже ему трудно или почти невозможно что-либо сделать словами, если за этими словами не стоят тысячи и тысячи отважных воинов, беззаветно преданных каганбеку. Где эта прежняя сила Хазарии? Нет больше ни великих воинов, ни бесчисленных войск, а все вассалы, почувствовав, как ослабла железная хватка каганбека, уж больше не желают признавать иудейскую власть.

Горько все это видеть послу, горько вдвойне, потому что он назван в честь первого иудейского царя Хазарии – Обадией. И он напрягает всю свою изворотливость, весь свой иудейский ум, чтобы одолеть всех врагов и сделать невозможное – возродить из пепла великую иудейскую державу – Хазарский каганат. И наипервейший враг Обадии – это Русь, именно Русь, потому что это ее воины нанесли Хазарии смертельный удар, и именно Русь отняла лучшие города, и, главное, ее князь Святослав уничтожил Итиль, эту прекрасную, цветущую столицу Хазарского каганата, его сердце, его главный источник богатства и могущества. Не может забыть этого Обадия и молится каждый день, как и все иудеи, чтобы Иегова уничтожил эту Русь навсегда.

Много врагов у иудейской державы; весь мир для нее враги, ибо все народы – презренные гои, достойные только рабского труда. Но Русь – самый страшный враг, ибо народ этой страны наделен силой могучей и яростью в бою необычайной, но главное, это то, что они непозволительно горды и сами считают себя богоизбранным народом и еще, что ужасней всего, называют себя потомками Бога, великого Бога, самого Создателя, сотворившего мир. А разве может быть два богоизбранных народа? Разве может быть два Создателя? Ведь даже христиане и те признают, что Иисус явился именно «к погибшим овцам дома Израилева» и говорил, что «нехорошо взять хлеб у детей Израилевых и бросить его псам (другим народам)». И весь христианский мир теперь признает, что Святая земля находится именно в Израиле, где прародина всех иудеев, но только эти несносные русы считают, что Святая земля спрятана где-то в их дремучих лесах и зовется она Беловодье или еще как-то. И духовная сила этой Руси столь же велика, как и духовная сила иудейской Хазарии, но только создает она совсем другой мир, мир, в котором нет места иудейским деньгам, ловким менялам и ростовщикам – всему тому, на чем стояла и будет стоять иудейская власть. Эту власть многие не любят, многие ей завидуют. Вот и арабы тоже от зависти брюзжат, что в Хазарии, мол, ничего не производится[23], что иудеи только паразитируют на других, давая деньги в рост и перепродавая чужой товар. Но сами-то они прекрасно понимают, что умение делать деньги из ничего – это божественный дар, и признают это право, и только упрямая Русь толкует о каких-то законах Прави, справедливости и о том, что богатство – это грех.

Нет, эта страна из другого мира, и люди ее плохо слышат звон монет, и потому не быть им на земле рядом. Вся суть этих двух стран есть отрицание друг друга, и поэтому нет для Обадии сейчас врага опасней и заклятей, чем эта Русь.

Все, что угодно, сделает посол, ни перед чем не остановится, чтобы хоть одним врагом у Руси стало больше. Пятки будет лизать этому варварскому князю печенегов, лишь бы тот снова повел своих воинов на Русь, прошелся кровавым набегом по русским селам, захватил бы тысячи пленных, и тогда бы снова загорелась в степи Большая война. Полилась бы тогда кровушка русская, а к хазарам – денежки от торговли рабами. Но это придумать-то все просто, а вот снова заставить печенегов воевать – ой как непросто; уж больно Русь стала сильна, побаиваются ее степняки. И все же нет вещей невозможных для хитрого ума, и тот, кто владеет словом в совершенстве, способен сотворить такое, что не под силу даже многим воинам. Ведь недаром в Писании сказано, что «в начале было слово».

Вот и сейчас Обадия трясется в притворном ужасе перед Куелей и падает ниц перед ним, потому что знает, как любит восточный человек унижение в других. В этом он возвеличивается и, презирая униженных им людей, в душе благодарен им за неизъяснимое наслаждение торжества своего над другими. И унизив других, он пребывает в совершенном восторге и наивно думает, что встал над ними всеми и возвысился, как царь над рабами, и при этом совершенно не замечает, что сам стал таким же рабом, рабом их раболепства и унижения, ибо жизнь свою уже не мыслит иначе. В этом же есть и суть восточного богатства, ибо бедный всегда унижен перед богатым, и потому алчность – всего лишь желание возвыситься над другими, и не будь бедных, или будь они хотя бы горды – и не было бы для восточного человека смысла в богатстве.

Все это прекрасно знает Обадия и, ползая униженно перед Куелей, шепчет и шепчет ему в притворном страхе про серебро в русском караване и про то, как это богатство поможет ему, Куеле, возвыситься над другими князьями кангар. Ах, какая сладкая песня! Как от этих слов непроизвольно, повинуясь инстинкту, трепещет все существо наивного Куели под застывшей маской непроницаемого лица кочевника.

– Значит, русский караван с серебром? – переспрашивает Куеля, наконец-то небрежным движением кидая свою саблю в ножны.

Он достаточно насладился унижением посла, а смерть этого хазарина ему совсем не нужна. Зачем убивать этого трусливого человека, если так весело потешаться над его ужасом и полной беспомощностью. Куеле кажется, что он смял и растоптал хазарина, и тот покорился его власти, власти его оружия, которое он, князь кангар, получил от своих великих предков.

«Теперь это ничтожество в моей власти, – думает он надменно, и презрительная улыбка сползает с его губ. – Я напугал его, я заставил его раскрыть свои секреты и теперь надо только суметь ловко воспользоваться раскрытой тайной. Теперь это уже не простой грабеж каравана с пшеницей, а дерзкий захват русского серебра». И это достойно его оружия, давно стосковавшегося по войне. Здесь он покажет и свой ум, разгадав русскую хитрость, и силу, сумев захватить караван, и храбрость, не побоявшись поссориться с русскими. Это именно то, чего ему недоставало многие годы, то, что прославит его, Куелю, на всю степь и не только прославит, но и даст ему новых воинов, ибо туда, где есть серебро, всегда стекаются дикие воины степей, давно потерявшие свой род, но готовые за плату служить любому. Они умножат силу его войска, и он подчинит себе других князей. Он будет один править всеми кангарами!

Мечты вихрем пронеслись в голове печенежского князя, и он глянул на посла уже другими глазами. Еще где-то в глубине сознания стучался из мира теней далекий голос его умершего отца, предупреждавший Куелю быть осторожней и не верить хазарам, но князь его уже не слышал; перед его мысленным взором всплывали картины его будущего торжества и величия. «В конце концов, – подумал он, – зажатые между Русью и хазарами кангары все равно рано или поздно должны будут начать войну либо с теми, либо с другими. И главное тогда будет – правильно выбрать себе первого врага, чтобы враг твоего врага помог тебе победить». Эта мысль пришла ему вдруг, сейчас, и он обрадовался ей, как дорогому гостю.

«Да, да, война неизбежна, – эти слова он мысленно повторил самому себе несколько раз, словно уговаривая себя или кого-то еще, продолжавшего внутри него упорно спорить с его собственными думами. – Надо только правильно ее начать».

Правильно начать! Куеля посмотрел на посла, опасливо сидевшего на новой подушке, поданной расторопными слугами. Изрубленная уже исчезла, как ненужное свидетельство бушевавшего гнева. Да, пожалуй, хазар Куеля не боялся; они были почти такие же, как и все степняки, только было среди них много иудеев, которые правили ими и владели всем безраздельно, а так – большей частью простые кочевники, как и все народы Великой Азиатской степи. А вот русов печенежский князь не понимал и опасался. Знал их слабые стороны, но все равно побаивался. Надо было воевать с русами. Оставалось выяснить, помогут ли ему хазары в этой войне.

– Нет, я не стану войну начинать, – неожиданно задумчиво произнес вслух Куеля, и взгляд его, рассеянно очертив полукруг по стенам юрты, провалился куда-то за спину посла. – Русы жестоко отомстят за свой караван и сожгут наши кочевья. За твое серебро, хазарин, придется заплатить слишком много крови. Или ты забыл, как отплатил князь русов Святослав вашему каганбеку за его коварство?[24] А ведь сколько лет прошло! Ведь можно было бы и позабыть все, но эти русы, я так полагаю, все это время только и думали, как отомстят хазарам за своих убитых родичей.

Куеля вдруг радостно рассмеялся, словно это он сам отомстил хазарам. Им, кангарам, тоже было, за что мстить хазарам, но только случай пока не представился. Оставалось лишь радоваться чужой мести своему врагу.

Лицо посла потемнело, и глаза стали похожими на две черные бусины, тускло блестящие потаенной ненавистью. Искусно спрятаны истинные чувства хазарина, но ненависть столь сильна, что никакое притворство не способно ее спрятать. Куеля наклоняется к послу и с интересом смотрит в лицо хазарского посланца.

– Какие переживания, и сколько печали! – удивленный Куеля сцеживает слова сквозь кривую усмешку, словно нарочно не замечая ненавидящий взгляд.

Но про себя он думает: «Откуда в этом жалком человеке такая страсть? А может быть, он совсем не так жалок, как хочет казаться?» Куеля вдруг понимает, что такая ненависть не может уживаться в одном человеке рядом с этим откровенным страхом и животным ужасом полной беззащитности. Хазарин определенно не так прост, как хочет казаться. Рука князя безотчетно тянется к рукояти сабли, и ему снова хочется выхватить клинок и увидеть испуг чужеземца, проверить его подлинность и снова испытать сладкое чувство своего торжества.

– Ты можешь не опасаться мести русов, – переводя дыхание, глухо говорит посол, замечая едва уловимое напряжение княжеской руки на рукояти сабли и опережая дикие мысли Куели. – Скоро умрет их князь Владимир, и у них будет смута и усобица между детьми его. Так что им будет не до тебя.

– Как скоро? – удивился Куеля, перестав тискать рукоять сабли.

– Очень, очень скоро! – делая значительный вид, уверенно говорит хазарин.

– Откуда тебе знать, когда умрет князь русов? – недоверчиво качает головой вождь печенегов, начиная подозревать, что посол лишь чуть-чуть приоткрыл ему свою правду и что, скорей всего, он его опять в чем-то обманывает. Вот только знать бы в чем.

– Нет города на земле, – начинает тихо говорить хазарский посланец, и лицо его незаметно обретает вид потаенной и грозной силы. – Нет города на земле, где бы ни было иудейского ростовщика и иудейского врача. Поэтому, – он довольно и нагло улыбается, а голос его обретает уверенность, – у нас самые лучшие предсказатели.

– Что ж, может, ты и мою судьбу предскажешь? – с вызовом бросает князь кангар, но душа его невольно холодеет при одной мысли, что вдруг сейчас он услышит совсем не то, что должен слышать вождь племени и глава рода.

– Это несложно, если ты верно выберешь свой путь, – беспечно отвечает посол, нагло намекая на возможный союз с хазарами. – Тогда ты можешь утешиться, потому что твоя судьба будет благоприятна.

– Большое утешение узнать, что смерть твоя немного запоздает, – Куеля злобно смеется, сбросив с себя оторопь перед пророчеством. – Но можно совершенно не сомневаться, что я буду первым, к кому захочет пожаловать в гости новый правитель Руси. И отказать ему в этом удовольствии будет просто невозможно.

– Не волнуйся, не волнуйся напрасно, – Обадия сделал перед собой круговые движения руками, словно маг, насылающий чары, и тотчас из дальнего темного угла юрты выступила темная фигура шамана.

Уставившись на посла горящими глазами, служитель древнего культа ударил несколько раз в бубен и, бросив в огонь пучок пахучей травы, несколько раз обошел вокруг князя, бубня непонятные слова.

– Что, что случилось? – притворно удивился хазарин.

– Если ты еще раз попытаешься здесь колдовать, а именно об этом говорит мой шаман, – прищурив глаза, Куеля криво усмехнулся, – тебе просто отрубят руки и вырвут твой лживый язык.

– Какое колдовство, зачем колдовство? – засуетился посол. – Все очень просто и без всякого волшебства. Никто просто никогда не узнает, что твои храбрые воины нападут на караван русов.

– Вот сами бы и нападали, если все так просто. – Князь повернулся к послу спиной, давая понять, что разговор окончен.

– Русские караваны очень хорошо охраняются, – с непритворной печалью вздохнул хазарин. – Много слуг каганбека погибнет. Русы очень хорошие воины, и их врасплох не застигнешь, они могут мгновенно построить прямо в степи крепость, расположив свои повозки по кругу[25]. И тогда, даже если все их мешки забиты серебром, никто не рискнет завладеть их добром. А нам нужен-то всего один человек из всего каравана!

Куеля, не отвечая, сделал шаг к своему месту из высоких подушек, окруженному суровыми старейшинами и знатными воинами.

– А у вашего кочевья русы остановятся на отдых, снимут кольчуги, отстегнут мечи – и бери их голыми руками сонных и беспомощных, – не унимался посол. – Все серебро твое, и никто никогда не узнает, как это случилось. Скажешь, хазары напали, да и пленник будет у нас, что тоже немаловажно, и отведет от тебя всякие подозрения.

Куеля сел на свои подушки и, небрежно махнув рукой, устало сказал:

– Столько разговоров за один вечер! Твои слова утомили меня, хазарский посол. Ступай, слуги проводят тебя. Тебя позовут, когда совет племени примет решение.

Князь нарочно сослался на совет племени и притворно сделал утомленный вид, сам-то он давно принял решение, но беспокойство внутри него продолжало терзать его душу сомнениями. Он не был уверен до конца и хотел заставить говорить старейшин и знатных воинов, мнение которых он и так мог угадать. Но вся эта говорильня ему нужна была, чтобы потом, в случае неудачи, припомнить им их слова и отвести вину за неверное решение от себя. Куеля хорошо помнил завет отца, говорившего, что князь может ошибиться только один раз – перед своей последней битвой, и прекрасно умел ловко подхватить знамя победы только в свои руки и вовремя отдать щит поражения другим воинам. Наверное, именно поэтому он и был князем.

Обадия улыбнулся уголками губ и, пятясь в низком поклоне, вышел из княжеской юрты. Он так же, как и князь, без труда мог угадать, что скажут знатные воины, и быстро понял всю суть незамысловатой игры в совет племени, которую затеял Куеля. Но эта неуверенность князя печенегов невольно рождала в его душе беспокойство совсем другого рода. Неужели русы стали теперь так сильны, что даже бесстрашный забияка Куеля никак не может решиться на войну с ними? Что он, старый и опытный пройдоха, упустил и недоглядел в этой Руси, и что такое видит там Куеля? Что так страшит печенега и какая новая опасность грозит каганату?

Едва хазарский посол покинул юрту печенежского князя, как к нему подскочили двое слуг, которые вынуждены были дожидаться своего хозяина снаружи. Обадия молча махнул им рукой, чтоб они следовали за ним, но не приближались слишком близко, и быстрыми шагами направился к западной окраине поселения кочевников. Печенеги так же следовали за ним, недоверчиво поглядывая то на слуг Обадии, то на самого посла. Границы поселения отмечал забор из жердей, за которым паслись отары овец и табуны лошадей. К вечеру пастухи сгоняли скот поближе к кочевью в загоны, сделанные из таких же жердей. Миновав забор, посол направился к небольшому холму, который устало поднимал свои покатые плечи совсем рядом. Трава по склонам холма была выжжена солнцем и стоптана множеством копыт, поэтому пастухи гнали свой скот мимо этой вершины, и только старые замшелые камни смели забраться туда. Обадия дошел до этих камней и остановился. Камни имели очертания лиц и походили на грубые скульптуры, оставленные неизвестно каким народом, непонятно для каких целей. Может быть, это было забытое капище, может, могила вождя? Никто теперь этого сказать не мог, и Обадия, небрежно поставив свою ногу прямо на каменное лицо, подумал надменно, что это был, наверное, чей-то великий и грозный бог, и ему поклонялись и приносили жертвы, а теперь это всего лишь непонятный камень, неспособный испугать даже ребенка. Птичий помет, как насмешка, лежит теперь на этом камне повсюду, и сторожевые псы поливают его своей мочой, когда мимо проходят стада. Как опрометчиво создавать своего бога из камня или из дерева или же рисовать его образ на стенах. Любой негодный человек может оскорбить священный лик, а если ему не дадут это сделать, то это сделает время, которое всегда безжалостно к любым творениям рук человеческих. Нет, бог должен быть запрятан глубоко в душе человека, и образ его жить как легенда и передаваться из уст в уста, чтобы ни один кусок земной грязи не мог пристать к нему.

Обадия остановил ход своих мыслей и устремил свой взгляд на Запад. Слуги и печенежские воины стояли позади, безразлично озирая окрестности. Все, что волновало и занимало этих людей, было здесь, совсем рядом, и представляло собой стада и табуны, да еще оружие пастухов, которые охраняли все это живое богатство. Вдруг Обадия поднес ладонь к глазам и, пристально посмотрев вдаль, резко повернулся к ним.

– Караван идет, – заявил он уверенно. – Русский караван.

И, обращаясь к печенегам с твердостью человека, привыкшего повелевать, резким голосом, не терпящим возражений, добавил:

– Сообщите вашему князю, что русы будут здесь, когда скроется солнце.

Печенеги недоверчиво переглянулись, но не сдвинулись с места.

Посол раздраженно выругался на незнакомом языке и, указав рукой на оранжево-желтую широкую полосу угасающего света, охватившего весь горизонт на западе, почти закричал, словно говорил с глухими:

– Вы видите это красноватое облачко? Это идет караван, и пыль, поднимаясь над степью, окрашивает свет солнца в красноватый цвет. Идите и доложите это вашему князю. Не то я сам сообщу, как вы скрыли приближение русских.

Печенеги переглянулись, и один из них быстро пошел к княжеской юрте. Обадия не стал дожидаться ответа на свои слова и не спеша направился в обратный путь, чтобы быть поближе к месту принятия столь важных решений. Одного из своих слуг при этом он отослал к небольшому отряду хазарских воинов, который стоял на восточной окраине кочевья и который за изгородь не пустили. Когда Обадия остановился около княжеской юрты, его гонец уже достиг своей цели, и хазарский отряд быстро снялся с места и, проскакав по степи пару верст, исчез в расположенной неподалеку балке.

Посол проводил воинов глазами и довольно улыбнулся: все шло, как надо, и в том, что печенежские воины не устоят перед искушением взять русское серебро, он почти не сомневался. «Кангарами еще себя величают, – брезгливо усмехнулся он про себя, – а отряд, идущий по степи, заметить не могут. Правильно вас русские печенегами прозвали; печенеги вы и есть, коряжки копченые». Он хотел было сочинить еще что-нибудь обидное и презрительное, но из юрты Куели выскочил воин и бегом направился к нему.

– Посол, посол, князь тебя кличет! – выкрикивал воин на бегу.

– Засуетились, сволочи, – выругался себе под нос Обадия. – Серебра захотелось!

Тем не менее он сделал любезное лицо и поспешил в юрту Куели.

– Кто тебе нужен в караване русов? – был первый вопрос, который услышал посол от одного из старейшин вместо ответа племени.

– Это женщина, – хазарин почему-то занервничал, вспомнив, что у кангар до сих пор соблюдался древний культ почитания женщины-матери. – Она молода, но знатного рода. Честь ее не должна быть нарушена, и ей не должно чинить никакого вреда.

Старейшины удовлетворенно кивнули головами. Такой поворот дела их устраивал.

– Но помни, хазарин, никто не должен знать, что здесь случится сегодня ночью! – ввернул свое слово недоверчивый Куеля.

– Можешь не сомневаться, князь! – Обадия позволил себе улыбнуться наглой бесстыжей улыбкой пройдохи, который удачно обтяпал свое дело и больше ни о чем не хочет думать. – Можешь не сомневаться; все будет, как надо!

«Как надо мне!» – добавил он про себя, насмехаясь над детской наивностью обретенных союзников. «Серебришка подзаработать захотелось? – теперь его язвительный иудейский ум продолжал издеваться над теми, кто должен был сослужить ему службу и кого он собирался использовать. – Ах, если б вы знали, как зарабатываются настоящие деньги, вы бы не шатались по степям на грязных лошадях, а... – он еще раз усмехнулся, радуясь ловкости своего ума, – а сидели бы где-нибудь в городе, в лавке ростовщика, но тогда бы вы уже не были печенегами, а были бы иудеями, что, конечно, просто невозможно».

Глава 6

Обмануть судьбу

Весть о том, что сегодня ночью будет нападение на русский караван, пронеслась по печенежскому стану, как степная буря, которая загоняет людей в свои дома, чтоб они сидели там и не высовывались. Так и теперь, прежде шумное и полное неугомонной ребятни, поселение кочевников вдруг словно обезлюдело. Перепуганные матери загнали всех детей по домам, едва сторожа сообщили о приближении русов. Русские считались теперь обреченными, а по древнему поверью взять что-либо у обреченного означало навлечь на всю семью беду. Купцы же всегда одаривали детей какой-нибудь мелочью: то игрушкой, то пряничком, к неописуемому восторгу полудикой детворы, и потому день, когда приходит караван, был долгожданным праздником. А теперь все словно вымерло, и только в щели пологов юрт выглядывают перепуганные глаза.

Куеля забыл про это поверье и не сразу сообразил, что произошло. Он уже начал хмелеть от кумыса, который в кругу старейшин пил во славу богов и их рода. Хазарина он тоже заставил выпить с ним и не одну чашу кумыса; вначале за взаимную пользу их договора, потом за крепость их дружбы, за него и за каганбека, за удачу в бою и потом еще за что-то. За что он потом пил, он уже плохо помнил, но ему стало интересно, когда эта хазарская лиса захмелеет и упадет на подушки, как пьяная свинья.

– Князь, скоро придут русы, – твердил Обадия в который раз. – Ты не должен пить, иначе ты не сможешь вести воинов в бой.

– Мои воины не дети, чтоб их куда-то вести, – пьяно усмехаясь, отвечал Куеля. – Воины кангар, как соколы – им только скажи «лети и бей», и они сокрушат любого!

– Пей, хазарин, за доблестных кангарских воинов, за их священные сабли[26]! – Куеля махнул слуге рукой, и тот, мигом сообразив, что от него хотят, плеснул в чаши еще немного хмельного напитка.

Тут вбежал воин и, припав на одно колено, как того требовал обычай, взволнованно заговорил:

– Князь, русы идут, их караван уже совсем близко!

– Пусть идут, – Куеля еще раз махнул рукой. – Мы им нальем тоже! Помню, в прошлый раз мы с ними так погуляли... – он икнул, – в общем, они хорошие ребята, и пьют, как лошади.

Князь разом осушил свою чашу и крикнул воину, принесшему весть и все еще склоненному у входа в ожидании приказов:

– Отвези русам бурдюк лучшего кумыса и зови их всех в гости! Ступай!

Обадия, который не выпил чашу, а незаметно вылил ее содержимое в широкий рукав, был совершенно трезв и потому пришел в ужас от распоряжений порядком загулявшего князя. Ведь, если Куеля выпьет с русами, то тогда по древнему обычаю они сразу становятся гостями, и ни один печенег не притронется к ним даже пальцем, опасаясь навлечь на себя гнев богов и покрыть позором свой род. Посол схватил князя за рукав и стал ему говорить тихо, но настойчиво:

– О, великий князь кангар, прошу тебя послушать мой добрый совет и не звать в гости русов. Я позволю себе напомнить, что ты хотел сегодня убить этих русов и взять их серебро себе, как награду своим доблестным воинам.

– Как, убить? – Куеля уставился на посла осоловелыми глазами. – А с кем же я пить и пировать буду? С тобой, что ли? С тобой, хазарин, пить неинтересно. Ты какой-то деревянный, зыркаешь своими хитрыми глазками и совсем не хмелеешь.

Тут до Обадии наконец-то дошло, что он перемудрил самого себя, что Куеля будет пить до тех пор, пока либо сам не свалится, либо не увидит, как он упадет.

Тем временем князь схватил чашу хазарина, и тут же проворный слуга плеснул в нее немного кумыса и хотел было уже отойти, но Куеля, с неожиданной для пьяного проворностью, перехватил руку наливальщика и заставил кумыс литься до тех пор, пока чаша не наполнилась до самых краев.

– Пей, хазарин, из рук кангарского князя, – начал торжественно Куеля. – Великой чести ты удостоен. Так выпей же за доблестных кангарских воинов!

– Мы только что пили за них, – втягивая голову в плечи, промямлил хазарин.

– Ты не хочешь пить за моих воинов?!

– Хочу, хочу. Отчего же не выпить еще разок.

– Так пей же!

– Уже пью, – зашлепал губами хазарин.

Куеля с раздражением придвинул чашу к самым губам посла:

– Что ты там лакаешь, как киска? А ну-ка, раскрой рот пошире и пей, как мужчина! А не то я волью тебе в глотку целый бурдюк.

Угроза возымела действие, и хазарин задергал кадыком, торопливо проглатывая пьянящий напиток. Когда чаша под одобрительные возгласы опустела, Обадия притворно повалился на подушки, но очень скоро почувствовал, что сознание его туманится и что притворяться уже незачем. Он был пьян, как и все остальные, с одной лишь разницей: печенеги шумели и кричали что-то, а он просто лежал, как мешок тряпья.

– Я хочу выпить с русами! – закричал Куеля.

«Вот сейчас он выпьет с русскими, – подумал Обадия, – и тогда все пропало».

– Где купцы?! – продолжал шуметь князь. – Я же велел звать их в гости!

Тут вошел посланный воин и, преклонив одно колено, заговорил испуганно:

– Мой князь, я передал твой дар и твое приглашение русским купцам, но они встали за бродом и отказываются прийти.

Едва воин договорил эти слова, как вперед выступил купец, который вошел, видимо, вместе с воином, но остался стоять у входа, незаметно присматриваясь ко всему и выжидая удобного момента, чтобы сказать и свое слово. Теперь он представил к всеобщему обозрению свои дорогие одежды, окладистую бороду, как свидетельство его достоинства, и, поклонившись в пояс, важно заговорил:

– Благородный князь! Только несчастье, постигшее нас, не позволяет принять твое приглашение. Русские купцы благодарят тебя за твой щедрый дар и просят принять ответный подарок.

Купец с поклоном положил сверток к ногам князя и отступил назад. Куеля развернул ткань и увидел кинжал великолепной работы, украшенный сканью и вставками из самоцветов. Руки князя непроизвольно потянулись к дорогому оружию. Он прикоснулся к металлу, и ноздри его затрепетали. Еще мгновение, когда рука впитывает холодную мудрость стали, и вот клинок, словно вырастает из узоров, щедро рассыпанных по ножнам. Куеля смотрит и не верит своим глазам: под полированной поверхностью лезвия мелкой рябью бежит живая волна сплетающихся темных и светлых причудливо изогнутых вкраплений.

– Булат! – восклицает Куеля. – Вот это подарок! Ну уважил, купец! Такую бы сталь и на мою саблю!

Князь радуется, как дитя, а Обадия устало думает, что сейчас этот варварский князь непременно захочет выпить с этим купцом, и тогда все пропало. Он знает это, но сил у него больше нет, и он просто закрывает глаза, чтобы не видеть, как рушится с таким трудом созданный им шедевр посольского искусства.

– Налить купцу полную чашу! – долетает до слуха посла голос Куели. – Выпей с нами, дорогой гость!

– Я хочу выпить со всеми русами! – кричит Куеля и, сорвав со своего пояса кинжал, ревниво сравнивает оба клинка.

– Слуги, кумыса побольше! Мы все едем к русам! – князь встает и, сделав пару неуверенных шагов вперед, обнимает купца. – Это мой кинжал, этот кинжал подарил мне отец. А я дарю этот кинжал тебе, и ты теперь будешь нам, как родич. Любому кангару покажи мой кинжал, и он сделает для тебя все! Вот так!

– Благодарю тебя, великий князь, – кланяется хитрый купец. – Век не забуду твоей милости!

– Да уж не забудь, – вдруг совершенно серьезно говорит Куеля. – И не забудь, что я великий! А теперь выпей, рус, священного напитка, люблю смотреть, как люди пьют.

Купцу подносят полную чашу, и тот, расправив усы, одним махом осушает ее.

– Ай молодца! Вот уважил, не то, что этот хазарин. Знаешь, как он пьет... он так пьет, что на него даже сейчас смотреть тошно. А с тобой мы еще выпьем!

Куеля поднимает чашу, но, неожиданно пошатнувшись, проливает на себя кумыс. Он смотрит растерянно на мокрую одежду, и в голове его начинают ворочаться какие-то мысли.

– Ты, рус, поезжай к своим да скажи, чтобы готовились гостей встречать, – Куеля неловко стряхивает с одежды капли пролитой влаги. – Да чтоб как следует готовились. Мы ведь гости очень даже непростые. Скажи, что сам великий князь кангар пожалует. Да, так и скажи. Все, ступай!

Купец уже вышел из юрты, когда его догнал слуга и попросил вернуться.

– А что за несчастье у вас там случилось? – Куеля изображает озабоченность на веселом и пьяном лице. – Да, послушай, а где же мой старый друг Верен? Уж не с ним ли беда?

Купец поклонился и со вздохом ответил:

– Вот с нашим старшим, как раз, беда и приключилась. Немощь сердечная свалила, да еще сразу на двух телегах почти у самого брода колеса поломались. Никак нечистая сила лиходействует. Так вот, мы и решили поостеречься: не идти через брод до утра.

– Мудрое решение, – брови Куели ползут вверх, словно ему сказали что-то очень смешное. – Телеги поломались. Вот несчастье! Вот уж горюшко горькое!

Он схватился рукой за голову и покачал ею в притворном отчаянии, горестно охая, а воины засмеялись.

– Вы слышите, кангары, телеги у них поломались! – вскрикивает князь, и ему отвечает взрыв безудержного хохота.

Купец нахмурился и, еще раз поклонившись, сказал:

– Ну, я, пожалуй, пойду.

– Да ты, купец, не обижайся, – Куеля перестает смеяться. – Верена я люблю. Знатный воин, и не хуже моих кангарских соколов. Вылечу его сердечную немощь.

Князь поворачивается к своим воинам и, разведя руки в стороны, кричит:

– Полонянок молодых побольше да плясуний лихих, да кумыса покрепче – вот что надо воину, чтобы прогнать любую немощь!

Десяток пьяных глоток отвечают ему полузвериным восторженным ревом, а Куеля, вновь повернувшись к купцу, говорит уже тихо:

– Ну все, купец, ступай и скажи Верену, что сам князь Куеля едет к нему в гости.

Купец еще раз поклонился и вышел из юрты. Ловко вскочил в седло и, уже тронув коня, услышал долетающий из юрты голос Куели:

– Кумыса поболее, одежду мне дорогую и полонянок молодых не забудьте!

«Вот тебе и раз, – думал купец Само, – а старшому виделось, что нас здесь порежут. А выходит, будет пир. Странное дело, однако!» Он пустил коня рысью и заторопился к каравану, не забывая внимательно поглядывать по сторонам.

* * *

Русана[27] сбросила расшитые бисером черевички и, сделав пару робких шагов по траве, приподняла повыше подол летника, и ступила в прохладные струи реки. Мелкий песок защекотал ей ступни ног и, взбаламученный прикосновением, мутным облачком поплыл вниз по течению. В этом месте река раздвигала свои берега, образуя широкий, но мелкий перекат. Здесь едва заметная степная дорога упиралась в пологий бережок, указывая, что именно тут находится брод и только в этом месте следует переходить реку.

– Госпожа, что вы делаете? – раздался сзади голос служанки. – Здесь кругом люди, на вас же смотрят.

– Если бы их не было, – смеясь отвечала девушка, – я бы давно уже плескалась нагишом в реке.

Она наклонилась и, зачерпнув ладошкой пригоршню струящейся прохлады, кинула в служанку. Вода рассыпалась веером брызг, и служанка, тоже молодая девушка, с визгом, полным кокетства, отскочила в сторону. Кокетничать было перед кем: совсем рядом молодцеватые отроки поили уставших коней и весело поглядывали на девушек. Русана посмотрела на них и вспомнила, как на берегу Дона впервые увидела своего возлюбленного, своего красавца Ворона. Тогда он, раздевшись по пояс, статный и загорелый мыл своего коня в реке. Золотистые волосы мокрыми прядями ложились на его мускулистые плечи, и он, обернувшись, посмотрел на нее синими, как река, глазами.

Русана улыбнулась своим воспоминаниям, глядя куда-то сквозь отроков, и глаза ее, полные мечтательного счастья, засветились удивительным светом.

– Госпожа, отведите свой взгляд, – прозвучал совсем рядом строгий, но чуть насмешливый голос, от которого девушка вздрогнула и выронила подол. – Отроки совсем с ума посходили, того и гляди, передерутся.

Боярышня снова подхватила уже намокшее платье и сердито обернулась, желая узнать, кто посмел ее так напугать. Она уже было открыла рот, чтобы отчитать наглеца, не взирая на его положение, но увидела спокойный взгляд умных глаз на уставшем и благородном лице воина.

– Старшой, вы меня напугали, – сказала она совсем не сердитым голосом, ибо крепкая и сильная фигура этого человека невольно создавала в ней ощущение покоя.

– Но это то, что я менее всего желал бы сделать, – усмешка, с которой смотрят на шаловливых детей, скользнула по губам Верена.

– Вот как, – Русана зачем-то снова посмотрела на пунцовых от смущения отроков, не находя подходящих слов для остроумного ответа.

А ей вдруг очень захотелось ответить этому взрослому человеку что-то такое, от чего бы у него глаза вылезли на лоб. Нет, впрочем, не надо на лоб, потому что это будет совсем некрасиво. Пусть уж лучше он просто поднимет удивленно брови и подумает что-нибудь вроде того: «Ах, какая же она умница!», и влюбится в нее непременно. «Зачем влюбится?» – вдруг с испугом подумала она, и сама не могла себе толком ответить, для чего и почему она так подумала, но сердце ее вдруг кольнулось сладкой истомой, и стало страшно, словно что-то большое и неведомое коснулось ее своей тенью.

– Да перестаньте же смотреть на отроков, – снова долетел до нее голос. – Вы лишаете бедных юношей последних мозгов.

– Перестаньте говорить мне всякие глупости! – покраснев и рассердившись, сказала Русана и стала выбираться на бережок.

Она уже хотела позвать на помощь служанку, как вдруг прямо перед собой увидела широкую и сильную ладонь, покрытую, как старое дерево, сеткой мелких морщинок, и такую же, как старое дерево, сухую и теплую. Русана коснулась этой ладони кончиками пальцев и тут же почувствовала, как от этой руки исходит удивительная сила, которая теплом разливается по всему ее телу. Верен помог ей выйти из воды и неожиданно приблизил свое лицо к ее нежному и немедленно заалевшему личику.

– Боярышня, я должен сообщить вам нечто очень важное, – услышала она, как во сне, густой и взволнованный голос.

– Что же? – ответила она и почувствовала, что безнадежно и глупо робеет.

– Вы должны довериться мне, – продолжал Верен, совсем не замечая смущения девушки.

– Я уже доверилась вам, когда напросилась в ваш караван, – Русана испуганно подняла глаза и почувствовала, что неведомая сила толкает ее на путь непонятной для нее странной игры, где девичье сердце бешено колотится, и каждый ход неизбежно должен быть оплачен душевными муками. – Что же вам еще угодно от меня?

– В общем, так, – Верен зачем-то прищелкнул пальцами, начиная ощущать какую-то неловкость, что его слегка раздражало. – Вас сегодня, возможно, печенежский князь позовет в гости, но вы должны под любым благовидным предлогом отказаться.

– Это еще зачем? – боярышня сердито нахмурила брови. – Я люблю гостей и пиры тоже. Почему я должна лишать себя этой радости?

«Вот проклятье, как же ее вразумить-то, не посвящая в свои видения», – подумал Верен, сердито закусывая губу, но терпеливо продолжал:

– Я пока не могу вам всего этого рассказать, но пусть это будет нашим секретом.

– Секретом?! – Русана, как маленькая девочка, захлопала в ладоши. – Обожаю секреты! Я согласна на секрет!

– Значит, так, – старшой снова прищелкнул пальцами. – Вы придумываете любой благовидный предлог, чтобы не ехать в гости, и уговариваете ваших отроков остаться с вами тоже.

– Как остаться?! – боярышня обиженно сложила губки бантиком. – Какой скучный секрет. Нельзя ли сделать секрет поинтересней? Ну, к примеру, все останутся, а мы с вами поедем в гости. Мне такой секрет нравится гораздо больше.

– Нет, такой секрет у нас не получится. А если и получится, то... то ничего хорошего из этого не выйдет.

– Ой, как мрачно! Ну, зачем вы все время меня пугаете? Неужели нельзя сказать хоть что-нибудь приятное, чтобы совсем немножечко скрасить эту скучную дорогу?

– Скучная дорога, сударыня, – Верен начал говорить, но заметил скачущего к броду всадника и, переключив все свое внимание на него, быстро закончил, – это хорошая дорога. Потому что, если кто и устраивает нам развлечения, так это разбойники из печенежских родов, что не признают мир. Но от таких развлечений лучше держаться подальше.

– А я бы очень хотела увидеть разбойников, – вздернув нос кверху, с вызовом сказала Русана. – Какие они, и как это бывает, когда приходится с ними сражаться?

– Ничего в этом интересного нет, – мрачно ответил старшой. – Вокруг погибают люди, льется кровь, а потом приходится хоронить товарищей. Вы же из порубежной крепости, неужели раньше всего этого не насмотрелись?

– Увы, нет, – боярышня разочарованно хмыкнула. – Меня всегда запирали дома, когда нападали хазары. Стрелы часто перелетают стены, и поэтому меня не выпускали. Я даже ни разу не видела, как сражаются настоящие воины.

– Не видели, и слава богу, успеете еще насмотреться, как руки, ноги отрубают, отсекают головы, разрубают людей пополам.

– Боже мой, что вы такое говорите! – воскликнула Русана.

В этот момент возвращавшийся купец доскакал до брода и с разбегу бросил коня в воду. Веер брызг и шум рассекаемой воды привлекли всеобщее внимание. Но не прошло и полминуты, как всадник уже стоял рядом с Вереном и рассказывал ему все, что с ним произошло в печенежском стане и что он приметил по дороге.

– Одно странно, – заканчивал Само свой рассказ. – Уж больно тихо в селении, словно вымерли все. А так ничего подозрительного не заметил.

– А свой кинжал он тебе подарил? – переспросил Верен.

– Да, старшой, подарил, – отвечал купец. – И если бы я был вождем племени или старшиной каравана, то на их языке это означало бы вечный мир и дружбу.

– Да знаю я, знаю! – сердито перебил его старшой. – И ничего понять не могу.

– Вот видите, сами не понимаете, а от меня требуете, чтоб я никуда не ездила, – неожиданно встряла Русана, которая только сделала вид, что уходит, а сама тихонько подслушала весь разговор.

– Боярышня, – строго сказал Верен. – Я еще раз прошу вас никуда не отлучаться от каравана. В конце концов, я вам просто запрещаю это делать!

Она уже хотела сказать «как вы смеете, мне указывать!», но вдруг передумала, неожиданно поняв, что после таких слов этот человек уж больше никогда с ней не заговорит. А ей почему-то хотелось, чтобы он снова что-нибудь говорил ей, и она, еще раз сердито топнув ножкой, гневно выпалила:

– Да вы, да вам... Да вам просто доставляет удовольствие пугать меня и причинять мне всякие неприятности.

Она повернулась и решительно пошла к нарядному возку, где хлопотала ехавшая с ней ее нянюшка и старый слуга. «Совсем обнаглел купец, – думала она на ходу сердито, – вот погоди, доедем до Белой Вежи, все отцу расскажу, уж он-то тебя взгреет, как следует, научит тебя почтению к боярскому роду».

Верен поморщился, как от зубной боли, и пошел разговаривать с отроками боярышни, надеясь, что здесь-то, с мужиками, договориться будет легче.

– Ну что, добры молодцы, – сказал он вполне миролюбиво. – Дорога-то, поди, притомила?

– Че надо, старшой? – за всех ответил нагловатый Губастый, криво усмехаясь.

– Кто тут над вами воеводит? – Верен сложил руки на груди. – Поговорить бы надо.

– Ну так говори, слушаем тебя, – опять за всех ответил Губастый.

– Так ты, что ли, десятником будешь?

– Ну я, – Губастый расправил грудь перед Вереном, показывая, словно невзначай, висящую на шее гривну из крученого дрота[28]. – Так че надо-то?

– Надо, славные отроки, сделать вот что, – заговорил старшой, стараясь не смотреть на десятника и с трудом пересиливая свою неприязнь к нему. – Отговорить вашу боярышню ездить к печенегам в гости. Меня она может и не послушать, а с вами должна посчитаться. Вам-то, вроде как, охранять ее поручено.

– Да, поручено, – с вызовом ответил Губастый. – В том числе от таких, как ты, чтоб никто не приставал к госпоже и не докучал ей дурацкими просьбами.

Верен схватился за меч, но сдержал себя и снова заговорил спокойным голосом:

– Послушайте, сынки, дело серьезное. Очень может быть, что печенеги нападут сегодня ночью.

– Тоже мне батя нашелся, – съязвил Губастый. – Мы тебе тут не сынки. И вообще, шел бы ты, купец, заниматься своим делом, а мы уж как-нибудь без тебя сами подумаем, как защитить нашу госпожу.

– Если подумаете, то хорошо, но...

– И никаких «но», – перебил Губастый, дольный своим остроумием. – Мы тут тоже не лыком шиты, али ты думаешь, что я не слышал про то, что печенежский князь подарил свой кинжал? Мир, стало быть, а ты тут воду мутишь.

Верен замолчал, не находя слов для ответа. В этот момент на склоне холма, где виднелись крайние юрты печенежского стана, показались всадники. Старшой глянул на них обреченно и безошибочно узнал князя Куелю во главе знатных печенежских воинов.

– Послушайте, ребятки, всеми богами вас заклинаю, – с мольбой в голосе заговорил Верен. – Не ходите вы к печенегам, поверьте чутью старого воина.

Он повернулся и пошел к каравану, чтобы правдоподобно изобразить больного. Тут только до него вдруг дошло, что если печенеги прознают про то, что кинжал подарен простому купцу, а не старшине каравана, то тогда...

– Ольстин! – крикнул он на ходу. – Предупреди всех, чтоб лишнего не болтали.

* * *

Едва Куеля вышел из юрты, как туда заскочил ловкий и проворный посольский слуга. Он подхватил лежащего хазарина и стал брызгать ему водой в лицо, и шлепать по щекам. Обадия открыл глаза и пролепетал что-то несвязное про то, что все пропало и что теперь Иегова жестоко покарает его. Слуга быстро порылся в своей сумке и достал небольшую склянку. Развернул привязанную к ней цветную ленту с узелками, посмотрел на нее внимательно, почесав за ухом, и только потом осторожно открыл. Но все же до конца его сомнения не были рассеяны, и он с опаской понюхал содержимое, вздрогнув и скорчив гримасу отвращения. Для верности прошептав себе под нос молитву, он влил в рот Обадии несколько капель бурой жидкости. Несколько секунд после этого хазарин лежал неподвижно, но вдруг его начало трясти, и он весь позеленел. Слуга схватил под мышки своего господина и спешно потащил его наружу, шепча себе под нос ужасные проклятья. Едва они скрылись, как раздался смачный звук выворачиваемого наизнанку человека, потом слабый стон, и снова чьи-то внутренности с шумом рвались из тела вон.

А тем временем Куеля пьяный, но очень довольный собой, ехал по селению кочевников, голося во всю глотку песню о доблестном воине, победившем всех врагов ради прекрасной девушки. Он докончил петь и только тут заметил, что в селении непривычно тихо и пусто.

– А где мой народ? – спросил он, останавливая коня. – Почему так тихо?

– Так ведь русских убивать сегодня будем, – спокойно пояснил ехавший позади него слуга. – Вот люди и попрятались, чтобы смертников не касаться.

– Правильно делают, – икнув, пролепетал Куеля. – Чего их касаться, если их уже ждет богиня смерти. Бедные русские, они все умрут.

Печенежский князь проехал еще немного и снова остановил коня.

– Слушай, – в его глазах мелькнули проблески мысли. – А чего мы едем туда, если они все умрут?

– А мы едем к ним в гости, как приказал великий кангарский князь Куеля, – невозмутимо отчеканил слуга.

– Так и приказал?

– Именно так и приказал.

– Ну, раз он так приказал... раз я так приказал...

Куеля проехал в задумчивости еще несколько шагов.

– Постой, а кто же будет их убивать, если мы все поедем к ним в гости, – вождь печенегов усилием воли наморщил лоб, пытаясь разогнать пьяный туман.

– Так, наверное, вначале в гости, а потом убивать, – бесстрастно сделал логический вывод невозмутимый слуга после минутного раздумья.

Куеля посмотрел на него вытаращенными глазами и перестал пьяно улыбаться.

– Тут что-то не то, – провозгласил он, громко икнув.

Князь поворотил коня и наехал на полог ближайшей юрты. Полог тотчас откинулся, и из юрты выскочила женщина.

– Воды мне! – крикнул Куеля.

Женщина мгновенно исчезла и через пару секунд стояла на том же месте с чашей, полной воды. Куеля ударил ногой по чаше и закричал еще громче:

– Я ж тебя просил воды, а не чашку!

Женщина снова исчезла и появилась теперь уже с кожаным ведром. Слуга, не слезая с лошади, подхватил из ее рук этот мешок с водой и, перекинув его через седло, глянул с укоризной на Куелю.

– Князь, готов ли ты принять дар богов и излечить свою душу?

Куеля снял высокую кангарскую шапку, отороченную лисьим мехом, и, упав на гриву коня, свесил вниз свою хмельную голову. В ту же секунду на эту голову обрушился целый водопад, хлещущий через край кожаного ведерка. Куеля завертел головой, зафыркал, жадно хватая воздух и отдуваясь, и, наконец, выпрямился, подняв злые, но совершенно трезвые глаза. Сердито выхватил из рук слуги ведерко с остатками воды и плеснул с размаху в одного из своих знатных воинов, упившегося не менее его самого, но в отличие от Куели, мирно спящего в седле. Воин вскрикнул и, взмахнув руками, чуть не выпал из седла.

– Пьяницы! – закричал Куеля. – Упились, как свиньи!

– Так мы ж... – начал было возражать трезвеющий воин.

– Всех водой поливать, живо! – продолжал кричать разгневанный князь. – Ну, я вам покажу, вы у меня попьянствуете!

Он схватил плеть и стал стегать своих мертвецки пьяных товарищей. В этот момент подъехал бледный как полотно, но совершенно трезвый хазарский посол.

– Ну что, великий князь кангар, никак в гости собираешься? – спросил ехидно Обадия.

Куеля опустил плеть и с ненавистью посмотрел на хазарина.

– Из-за тебя перепились мои лучшие воины, ты – змеиное отродье – и есть причина всех наших бед! – выкрикнул он гневно и взмахнул плетью.

Но на этот раз Обадия не задрожал в притворном страхе, а, глядя прямо в глаза печенега, спокойно проговорил:

– Хочешь убить меня, так убей, и ты лишишься единственной в твоей жизни возможности стать действительно великим князем всех кангар. Упустишь русское серебро – упустишь свою славу и всякое почтение к твоему роду.

– Проклятье! – выругался Куеля, отворачиваясь в сторону.

– Сейчас не время для ругани, – нравоучительным и равнодушным голосом, словно ничего и не произошло, провозгласил посол. – Сейчас мы должны подумать, как заманить в твой стан русских.

– Заманить русских?! – опять заорал Куеля. – Зачем?! Я же обменялся с ними оружием, и теперь мир между нами освящен самими богами! И ни один мой воин после этого не станет с ними биться!

– Не горячись, князь, не все потеряно, – произнес уверенно Обадия. – Кинжал можно выкрасть, а русских обвинить в том, что они потеряли священное оружие твоих предков. Очень удобный повод для мести.

– Ну и кто ж его выкрадет? – усмехнулся Куеля. – На такое святотатство никто из кангар не пойдет.

– А и не надо, – нагло усмехнувшись, ответил Обадия. – Я уже послал надежных людей, и сегодня же вечером кинжал будет у тебя. А ты уж подумай, каким небесным силам приписать его чудесное возвращение.

Куеля вытаращил глаза. Такого наглого бесстыдства, святотатства и презрения к обычаям предков он просто не ожидал встретить, наслышавшись про набожность хазар. Но, может быть, иудей свято чтил только своего бога, Иегову, а прочих богов презирал. «Впрочем, не все ли это равно, – вдруг подумал он устало, – ведь если бы не этот пройдоха, то кто бы тогда делал все эти грязные дела, к которым противно прикоснуться любому уважающему себя воину».

– И не забудь подумать, как заманить к себе русов, – добавил напоследок Обадия, с удовольствием наблюдая за ошарашенным видом печенежского князя.

Глава 7

Ратибор

Когда розмысл прибежал по приказу Ратибора на стену детинца, бой за стены каменной крепости уже начался. Вторая вереница плотов успела воткнуться в дальний берег одним концом и уже была накрепко привязана к нему толстыми канатами и теперь вот-вот должна была другим концом зацепиться за берег около крепостной стены, образовав еще одну переправу. Не дожидаясь этого, по первой переправе уже вовсю бежали кара-хазары, прикрываясь деревянными щитами. Эти щиты и были главным отличием воинов, предназначенных для взятия стен, от тех, кто будет поддерживать их, обстреливая защитников крепости из луков. Но теперь хазары, учитывая большие потери среди стрелков, почти пренебрегли этой поддержкой, сделав упор на большой крепкий щит и стремительность передвижения. Но, несмотря на это, слышно было, как время от времени щелкали луки вятичей, стрелы которых не знали промаха. По приказу воеводы они стреляли в неприкрытые ноги врагов, нанося иногда даже легкие, незначительные, но все-таки раны, лишающие подвижности и сил. Некоторые раненые продолжали наступать, но уже прихрамывая, некоторые тут же падали и начинали ползти или ковылять обратно на свой берег. Там, на вражеском берегу, уже скопилось около тысячи всадников, которые соскакивали с коней и, скатившись по крутому откосу вниз, бежали к переправе.

– Что там в посаде? – Ратибор схватил розмысла за плечо.

– Начали переправляться, но как-то неуверенно, – еле переведя дух, отвечал тот. – Словно ждут чего-то.

– Ясно чего – приглашения, когда мы отведем войска для защиты детинца. Видишь, что тут творится, – воевода указал на бегущих к стене хазар, – лезут, как тараканы. И это еще не все. – Он ткнул пальцем в излучину реки, из-за которой медленно выплывала третья связка плотов.

– Да... – вздохнул розмысл, то скребя подбородок, то почесывая нос. – М-да...

– Чего дакать-то, – осерчал Ратибор. – Ты давай думай, как плоты их разбить и переправу разрушить. Можно что-нибудь сделать?

– Конечно можно, – розмысл еще раз вздохнул, тяжелее прежнего. – Но не могу быть уверенным, что получится.

– Ну, давай же, давай, сказывай скорее! – Воевода затряс розмысла за плечо. – Али не видишь, что рвут нас на части; то ли все бросать и войска отводить в детинец, то ли попытаться дать бой в посаде?

– Вижу все, боярин-воевода, – насупился розмысл, – да бремя решений тяжко, цена ошибки велика будет зело.

– Да говори уж, Кудел, всю душу вымотал! – воевода еще раз потряс розмысла за плечо, словно таким образом и впрямь можно было вытрясти из него особо ценную мысль.

– Горшки я уже заготовил с маслом и смолой, – моргая глазами от непрерывной тряски, наконец выговорил розмысл. – Если разогреть их, то масло кипящее горит неугасимо и, смешиваясь со смолой, липнет ко всему. Сжечь можно будет плот, но боюсь, что гнали плоты издалека и дерево сильно вымокло, а потому угаснет вскоре.

– Значит, не годится, – подвел итог воевода, – давай дальше.

– Якорь с цепью, что в наш берег воткнули, можно попробовать выдернуть, и тогда плоты унесет по течению, – розмысл наморщил лоб в раздумьях. – Но боюсь, что засел глубоко в землю под тягой реки, не осилим его второпях.

– Ты мне говори про то, где нет твоего «боюсь».

– Везде будет боюсь, – угрюмо буркнул розмысл.

– Ну а ежели нам попробовать прорваться на плоты и перерубить канат, которым они связаны? – глаза Ратибора блеснули задором и удалью.

– Если прорвешься, то окружат тебя и в спину ударят с других переправ, а прорываться по всем переправам сил нам не хватит.

– А и пусть окружат, – в голосе воеводы слышна была отчаянная решимость, – с обеих сторон обрублю канаты, и вниз по реке, а там, за поворотом, пристану около Посадских ворот. Канат мне бросите.

– Ты что, сам хочешь в пекло голову сунуть?! – вскричал розмысл. – А ежели ты погибнешь, кто будет крепостью править и людей рядить?

– Найдутся еще умные головы. – Ратибор свел брови с выражением упрямой непреклонности. – А там без меня заробеть могут или не пробьются или обрубят канат не в том месте, где надо, и в полон попадут.

– Ну гляди, воевода, – розмысл покачал головой.

– Ничего со мной не станется! – Ратибор топнул ногой. – Видишь, хазары боятся по многу людей через переправу пускать, потому что не держит плот большого числа людей, ну а с малым я совладаю. Иди лучше готовь канат, а то, если унесет меня вниз по реке, сраму не оберешься.

– А ты, – воевода повернулся к отроку, стоявшему рядом с ним в ожидании указаний, – отнеси эту секиру в оружейную и принеси из моих палат мою «Перунову Длань». Ратибор идет в бой!

– Гриди[29]! – закричал он так, что на том берегу застыли в недоумении хазары. – Ко мне! Злат, Вязга, ко мне!

Со стены, перестав стрелять из луков, к воеводе побежали рослые дружинники, с головы до ног одетые в броню. По левый бок у каждого висел меч, к ножнам которого примыкал джид на три сулицы, по правый бок висели перначи с длинными рукоятями. Все, как один, имели шлемы с бармицей и стальными личинами. Их было немного, но от них веяло уверенностью несокрушимой силы, одетой в крепкую броню.

– Десять, – глянув на них, мельком посчитал воевода.

– С этими молодцами, – он кивнул на бегущих с башни Вязгу и Злата, – двенадцать, со мной тринадцать.

– Чертова дюжина! – выкрикнул прямо в личину один из гридей.

И металл, до неузнаваемости исказив голос человека, грозно загудел, словно за личиной скрывалось неведомое страшное существо.

– Ты бы, Святобой, так со стены крикнул, – Ратибор даже поморщился от неожиданности, – чем мне в ухо кричать, так хазары, глядишь, со страху и разбежались бы.

– Ха, ха, ха! – металлическим голосом загрохотала личина. – А что, я могу, куда надо встать и крикнуть?

– Внизу сейчас кричать будешь, – воевода снова поморщился, – и как можно громче, а то не сносить нам головы.

– Ладно, шутки в сторону. – Он указал булавой на переправу, по которой к крепости бежали хазары. – Их надо остановить, но для этого мы должны прорваться туда и перерубить канаты, которыми связаны плоты, с одной и с другой стороны от второго плота с нашей стороны. Тогда мы разрушим переправу и сами останемся целы, потому что уплывем от врагов на этом плоту. Ниже по течению розмысл бросит нам канат, и мы причалим как раз напротив Посадских ворот.

– Все ясно? – Ратибор оглядел гридей.

– Ясно! – рявкнула личина Святобоя.

– Тогда в оружейную, пятеро берут совни, остальным – секиры, всем кулачные щиты, и к Донским воротам.

Через десять минут небольшой отряд тяжело вооруженных воинов уже стоял около ворот, готовый броситься на врага.

– Секирщики вперед! – приказал Ратибор, становясь во главе отряда, с огромной секирой на плече.

Его «Перунова Длань» отличалась не только длинной рукоятью, окованной узорными железными полосами, и громадными размерами клинка с месяцеподобным изогнутым лезвием, но и острым клинком рогатины на конце древка, а также сильно вытянутым клювом вместо тупого обуха. На лезвии, для облегчения веса, сталь имела сквозную просечку в виде знака Перуна, рядом с которым виднелись руны крады, требы и силы.

– С нами сила Перуна! – закричал Ратибор, поднимая секиру над головой. – С нами сила Светлых Богов! Вперед, воины, к победе и славе!

Ворота распахнулись, и они, гремя железом доспехов, выбежали из крепости. К тому времени вторая хазарская переправа была уже готова и упиралась в берег чуть не перед самыми Донскими воротами. Выскочившие из них русские воины нос к носу столкнулись с хазарами, шедшими на приступ. От неожиданности и те и другие замерли на какие-то доли секунды, но Ратибор быстро пришел в себя. Первоначально он хотел напасть на первую переправу, но, увидев совсем рядом хазар, бегущих к стенам с лестницами, быстро изменил свое решение.

– За мной, воины! – взревел воевода, опуская на бегу личину.

Гриди ответили ему звероподобным рыком стальных личин и с поднятыми вверх секирами бросились вперед. Еще выше клинков секир хищно сверкали изогнутые лезвия совен. Грохот тяжелых железных шагов, сверкающие доспехи и клинки, все это повергло хазар в смятение. Они бросили лестницы и схватили боевые топорики, но даже вид основного оружия кара-хазар был жалок рядом с огромными секирами. И все же они успели сбиться в плотную кучку и выставить вперед щиты, готовые отразить натиск русских. С того берега на помощь им уже торопились все новые и новые воины.

Раскрутив над головой секиру, Ратибор с разбегу врубился в ряды хазар. Ярость его была так велика, что два первых хазарина тут же рухнули на землю, с разрубленными щитами, сметенные мощным ударом. Но это не остановило «Перунову Длань», она тут же взмыла вверх, словно набравшись новой силы от вражеской крови, и снова обрушилась уже на щит третьего врага. Но теперь следом за ней сверкнули еще восемь клинков в руках подбежавших гридей. Натиск русских был так силен и стремителен, что кара-хазары валились, как скошенная трава. Крики раненых, хруст ломаемых щитов, и вновь огромные полулунные лезвия взлетают вверх, чтобы сразить врага стремительным ударом страшной силы.

В это время перебежавшие по первой переправе уже приставили к стене десятки лестниц и карабкались вверх, прикрываясь большими щитами. Из-за внезапности нападения защитники не успели подготовить котлы с горячей водой и кипящей смолой, и потому хазары почти беспрепятственно преодолевали самый трудный участок. Сверху в них летели сулицы и стрелы, но не всякий меткий выстрел или бросок достигал цели. Вот-вот должна была начаться жестокая сеча на стенах, и здесь для успеха нужно было, чтобы натиск наступающих войск не ослабевал ни на минуту, чтобы все новые и новые воины непрерывным потоком поднимались на стены и вступали в бой с защитниками, изматывая и тесня их, нанося все новые и новые раны и убивая их одного за другими. Так и только так брались все крепости мира, и другого быть не могло, но тут хазары, бегущие к лестницам, услышали крики со второй переправы и увидели своих товарищей, убиваемых свирепыми воинами с огромными секирами в руках. На какой-то миг толпа степняков, только что ступившая на русский берег, застыла в нерешительности, но потом под крики сотников, одна ее часть снова устремилась к стенам, а другая – ко второй переправе, на выручку своим товарищам.

К тому времени отряд степняков, сошедших на берег со второй переправы, был уже почти весь изрублен. Оставшиеся в живых хазары бежали на свой берег. Навстречу им торопилось подкрепление, но теперь это были не кара-хазары, вооруженные топориками, а тарханы с тяжелыми саблями и ал-арсии с длинными копьями, наконечники которых приспособлены для пробивания доспехов. Они были так же, как и русские воины, в дощатых доспехах и шлемах с личинами. Воевода вместе со своим отрядом уже пробился к первому плоту и вступил на его бревна. Вот тут-то и встретились, и схлестнулись две страшные силы: с одной стороны, лучшие хазарские воины, а с другой – гриди и сам воевода Ратибор.

Первый удар длинного хазарского копья Ратибор, стоявший впереди всех, поймал на кулачный щит, второе и третье копья отбил секирой, а четвертое копье скользнуло сбоку и ударило в плечо. Он едва устоял на ногах, почувствовав, как что-то обожгло его плечо чуть ниже ключицы. В следующий миг он разрубил секирой это копье, успев увидеть, что из его доспеха выпал острый шиловидный наконечник, окрашенный кровью.

«Проклятье, так дело не пойдет», – подумал он, поворачивая секиру для удара острым клювом.

– На, гад, получай! – выкрикнул он, обрушивая на своего обидчика смертоносное оружие.

Клюв со страшной силой вонзился в доспех хазарина, нанеся смертельную рану. Но следом за ним уже виднелись еще несколько копий, и Ратибор отступил шаг назад, делая мах секирой слева направо, чтобы отбить направленные в него копья. На помощь воеводе уже спешили гриди, потрясая совнями. Несколько копий были тут же разрублены, двое ал-арсиев упали убитыми, но дальше дело не пошло. Хазары ловко увертывались от тяжелых секир, подставляя окованные сталью щиты с мощными стальными умбонами, стремительными движениями отбрасывая в сторону разящие удары. Русские никак не могли пробиться туда, где кончался первый плот и были канаты, связывающие его со вторым плотом, а с вражеского берега прибывали все новые и новые воины. Теперь с первой переправы тоже прибежали кара-хазары и ударили в спину.

– Секирщики, биться по двое! – приказал Ратибор. – Щитобои, вперед!

Под слаженными ударами секир упали еще несколько тарханов, и русские снова продвинулись вперед на пару шагов, но до края плота было еще далеко, а сзади уже напирали новые и новые хазарские воины, подбегавшие с первой переправы.

– Братцы, Ратибора окружили! – закричал чей-то голос в крепости. – Спасать воеводу надо!

Ратибор попытался сделать рывок вперед, но наткнулся на целый лес копий и, отбиваясь секирой, отступил за ряд гридей с совнями. Длинные древки совен поднимались и опускались, со свистом рассекая воздух сабельными клинками, и это единственное, что сдерживало натиск ал-арсиев. Однако такое равновесие не могло долго существовать. Силы к хазарам все прибывали, а положение русских становилось все безнадежней.

Вдруг один из русских воинов рухнул с плота в воду. Ратибор не успел даже разглядеть, кто это был, как речные волны поглотили облеченное в тяжелый доспех тело.

«Ну, если хазары и с другой стороны подтянут тяжелую пехоту, то нам тогда крышка», – подумал воевода, чувствуя, как все сильней намокает кровью и болит раненое плечо, а рука начинает понемногу слабеть.

Он вновь попытался пробиться вперед, срубив несколько копий и убив двух хазар, но за убитыми вырос новый ряд копий, и ему вновь пришлось отступить. Пока не поздно, надо было отходить к крепости.

– Воины, отходим! – крикнул Ратибор, отбивая секирой удары копий.

И вдруг плот медленно, но неумолимо стал двигаться под ногами вниз по течению, и он увидел, как расстояние между плотами начинает увеличиваться. Хазары испуганно закричали. Переправа была разорвана непонятным образом, и теперь оставшиеся от нее связки плотов расходились в разные стороны. Первый плот, на котором стояли русские воины, теперь разворачивало течением вдоль берега. На нем осталось несколько ал-арсиев и тарханов, но большая часть хазарских воинов уплывала, удаляясь все дальше от русского берега.

– Русичи, вперед! – Ратибор, размахивая секирой, двинулся на шестерых хазар, которые только-только поняли, что остались одни на плоту без поддержки своих товарищей. Не решаясь прыгать в воду в тяжелых доспехах, они отступили к самому краю плота и изредка оглядывались на хазарский берег, словно надеясь, что их спасут от русских секир или пришлют им подмогу.

Несколько мощных согласованных ударов, и участь хазар была решена: изрубленные они рухнули к ногам гридей. Двое раненых врагов упали в воду и почти сразу же пошли на дно, скрывшись в речных волнах.

Тут из воды вынырнула голова в шлеме. Ратибор подумал, что это один из раненых хазар, и поднял секиру, чтобы добить врага, как вдруг следом за ней показалась секира, и раздался крик:

– Стой, не руби, это я, Злат!

– Вот те на! – воевода от неожиданности даже поднял личину, словно не веря своим глазам. – Ты откуда взялся?

– Да по дну прошел и срезал секирой канаты.

– Как же ты под водой-то шел? – удивлению воеводы не было предела.

– Всякий пастух должен иметь при себе дудочку, – Злат улыбнулся синими сияющими глазами и, подняв над водой левую руку, показал длинную тростниковую свирель. – Дырочки зажал пальцами и дышал под водой, пока шел вдоль края плота.

– Ай молодца! – Ратибор протянул ему руку. – Давай скорей на плот, сейчас обратно пробиваться будем.

Он оглянулся назад и увидел, что положение их стало немногим легче прежнего. Пока они добивали хазар на своем плоту, случилось то, чего он так боялся, с первой переправы пришла тяжелая пехота. Ряды тарханов и ал-арсиев, чередуясь друг с другом, закрывали им путь назад в крепость. Немного выше по течению хазары уже почти закончили наводить третью переправу из плотов, и вот-вот по ней тоже должны были двинуться враги.

А гриди уже стали уставать, некоторые были ранены длинными копьями с бронебойными гранеными наконечниками. Превозмогая боль, Ратибор снова вышел вперед.

– Щитобои, вперед! – крикнул он, поднимая «Перунову Длань». – Рубить по приказу!

– Бей! – прокричал воевода, и тут же приказ для разил. – Рази!

– Бей! Рази! – послышалось снова, и дружинники, срубив первые ряды хазар, ступили на берег.

– Бей! Рази! – И они еще на шаг продвинулись к крепости, усеяв свой путь трупами врагов.

Но едва они стали продвигаться вперед, как хазары стали обступать их со всех сторон. Сил сражаться в окружении не было, и продвижение русских остановилось. А хазары все прибывали и прибывали, выстраивая вокруг храбрецов все новые ряды.

Вдруг раздался яростный крик:

– За Русь! Вперед!

Ратибор глянул и увидел, как от Донских ворот к ним на выручку бежали полсотни вятичей во главе с Мстивоем. Прикрываясь красными миндалевидными щитами и потрясая секирами, они, словно ураган, врезались в ряды хазар. Зажатые с двух сторон кочевники, теряя раненых и убитых, стали отступать. Воевода и его гриди тоже двинулись вперед, продолжая безжалостно рубить врагов, пока они, дрогнув, не бросились бежать.

Но преследовать хазар никто не стал. Ясно было, что когда подойдут свежие силы степняков, положение русских воинов, вышедших из крепости, снова станет тяжелым.

– Отходим к детинцу! – выкрикнул Ратибор и, сделав несколько шагов, почувствовал, что теряет силы.

Полученная рана все сильней давала о себе знать. Он пошатнулся, едва не упав, и только Мстивой успел подхватить его, подставив свое плечо.

– Воины, сюда, воевода ранен! – закричал он.

Сразу несколько пар рук обхватили Ратибора и понесли в крепость. Сознание его стало туманиться, перед глазами все потемнело. Очнулся он уже в своем тереме, без доспеха. Две ворожеи пытались с него снять окровавленную рубашку, вся правая сторона которой была мокрая от крови.

Рану ему уже зажали и перевязали, приложив какие-то травы, но стащить с него разорванную на предплечье одежду так и не смогли. Наконец женщины позвали холопов и уже с их помощью переодели воеводу во все чистое. Оказалось, что кровь стекла даже до сапога.

– Ну, вот теперь и помирать можно, – мрачно пошутил Ратибор.

– Что ты, милок, – всплеснула руками пожилая ворожея, – жить тебе до ста лет и внуков еще няньчить!

Ратибор ничего ей не ответил, он вдруг подумал о том, что Русане давно пора было ехать домой и что с ней будет, если война застанет ее в пути. Сердце защемило и тревожно заныло, чувствуя беду, но воевода не был бы воеводой, если бы не умел постоянно забывать о своем и помнить о крепости и своих воях. Уже через секунду он, вслушиваясь в доносившиеся звуки, думал о том, как без него теперь идет бой, что там творится на стенах.

Даже в воеводский терем нет-нет, да и долетали яростные крики, звонкие удары секир о вражеские щиты и лязг металла, бьющегося о металл.

– На волю несите меня, – забеспокоился воевода, глядя воспаленными больными глазами, – хочу видеть, что деется.

Холопы вытащили на крыльцо две широкие лавки, устлали их рогожами, коврами и шкурами, соорудив для своего раненого хозяина высокое ложе. Потом осторожно перенесли туда Ратибора. Отсюда был виден край стены, где воевода оставил Крева, и он пристально вгляделся туда, пытаясь разглядеть широкоплечего молотобойца.

На какой-то миг ему показалось, что он видит его. Как раз секира ударила по голове хазарина, появившегося в проеме между зубцами стены. «Славный удар, хорошо бьется», – подумал Ратибор, привставая на своем ложе, и тут же упал обратно, потеряв сознание.

Очнулся он, когда около него стоял Мстивой.

– Говори, – бледными, как полотно, губами прошептал раненый.

– Все, крепость отстояли! – измученные глаза сотника сияли счастьем.

– Как это было?

– Все случилось так, как ты и предполагал, – Мстивой засмеялся беззвучным смехом уставшего до предела человека. – Пустил каганбек тяжелую конницу в посад преследовать наших. А дальше все, как по писаному: створкой особой перекрыли вход в башню и всех хазар в ней перебили, а сотника ихнего в плен взяли. Потом решетку опустили и подожгли стены и сам посад.

– Только вот... – он замялся, потупив взор.

– Сказывай все! – нахмурился Ратибор.

– Захаб мы не успели сделать, и хазары слишком быстро прорвались через частокол, – Мстивой вздохнул. – Одним словом, Борут погиб, и с ним на втором рубеже полсотни ополченцев пали. Бились крепко, но не смогли отступить в детинец, окружили их там, вот и полегли все.

Он замолчал, глядя в сторону на черный дым, поднимавшийся над тем местом, где был когда-то посад.

– Но тризну мы по нему и всем воинам славную справили – сотни две тарханов пожгли и пехоты ихней тоже изрядно.

– Вечная слава! – прошептал Ратибор. – Вечная слава, павшим за Русь!

Глава 8

Дочь воеводы

Последний краешек солнца заволокло синеватой дымкой на далеком западе. Небо все еще сохраняло ту удивительную ясность, которая бывает только летними вечерами, когда ночь едва смеет коснуться земли своим бархатным плащом и почти тотчас бежит прочь, и только легкий сумрак и туман над рекой говорят, что вечная Тьма все еще стоит совсем рядом и смотрит на мир печальными глазами покоя и сна.

Старая служанка-кормилица хлопотала над всякой снедью, готовя немудреный ужин для своей госпожи, когда на склоне холма у печенежского стана показалась пестрая толпа всадников и шумных девиц, которые то хохотали звонкими голосами, то пели странную протяжную песню, казавшуюся и веселой, и грустной одновременно. Всадники держали в руках зажженные факелы, а девицы – бубны и цветастые платки. Платья их еще более цветастые с широкими подолами и множеством складок колыхались вокруг тонких талий, подобно маленьким пляшущим ураганам красок. Впереди ехал сам князь Куеля на статном буланом коне, покрытом белой попоной, по которой струились вышитые красные узоры, говорящие о покровительстве высших богов и о магическом заклятии, наложенном на коня и его всадника. По бокам и чуть позади князя ехали два воина с длинными копьями в руках, на конце которых развевались бунчуки самого Куели: два черных конских хвоста, а под ними два рыжих лисьих хвоста. От такого роскошного зрелища просто дух захватывало, и все, кто был в купеческом караване, поспешили на берег, чтобы получше рассмотреть весь этот странный и веселый народ, беспечно идущий и едущий по утомленной вечерней земле.

Русана подбежала к берегу одной из первых и широко открытыми глазами смотрела на удивительное шествие, медленно и плавно приближавшееся к броду. Глаза ее восторженно скользили по необычным лицам, непривычным одеждам, не уставая изумляться, и вдруг, словно горячим ветром, обожгло ей губы. Это быстрые и хищные глаза Куели, равнодушно скользнув по купцам, их слугам и ушкуйникам[30], остановились безошибочно и цепко на лице молодой боярышни, и девушка почувствовала, как щеки ее загорелись румянцем.

– Эй, купцы, откуда в вашем караване этот прекрасный цветок? – нагло глядя на девушку и самодовольно улыбаясь, заговорил князь, властной рукой остановив коня у самой кромки воды. – Кто обладатель этой драгоценности? Кто тот счастливец, кого небо наградило этим божественным даром, кому выпала благодать быть оправой этого чудесного самоцвета?

– Я вам не драгоценность и не дар! – Русана сердито топнула ножкой. – Я сама себе госпожа! А боги, если им и вздумалось бы мной кого награждать, так уж наградили мной моих добрых родителей, и мне не нужен никто ни в качестве оправы, ни в каком ином качестве.

Куеля просто оторопел от такого ответа. Его полупьяные глаза, удивленные до предела, чуть было не сделались круглыми, но монгольское веко снова властно сжало створки его очей, и только полуоткрытый рот все еще выдавал его ошарашенное состояние. Самодовольная нагловатая улыбка медленно сползла с лица князя, словно его прилюдно отхлестали по щекам, и все вокруг застыли: кто с ужасом, понимая, что из этого может выйти, а кто с простым любопытством, рожденным непониманием сказанных русских слов и потому погруженных в беспечное ожидание, чем же разрешится наступившая тягостная тишина. Вдруг стариковский дребезжащий голос какого-то купчика пропел простодушно и бесшабашно:

– Вот так боярышня, даром, что девчонка, а как князя-то лихо отбрила, ну прям, как сама княгиня будет.

Купцы дружно захохотали, радуясь, что из неловкого положения нашелся удачный выход и не надо задабривать подарками разгневанного Куелю. А князь, тем временем, украдкой скосил глаза на своих слуг, чтобы знать точно, что никто, кроме него, не понял русских слов, сказанных дерзкой девчонкой. Его быстрый ум прокручивал в воображаемом мысленном вихре лица смеющихся купцов, недоверчивых, настороженных отроков, ушкуйников, стоящих за повозками, соображая: что же сделать со всеми этими людьми? Убить их сразу же, здесь же, или заманить в свой стан? Вдруг его взгляд упал на богато одетого купца с кинжалом, который Куеля совсем недавно подарил ему. Купец стоял, широко улыбаясь, бережно придерживая дареный кинжал, и князю показалось, что этот человек смеется над ним, над самим Куелей, который, как последний пропойца, отдал священное оружие предков в чужие руки. Князь чуть было не задохнулся от волны гнева, нахлынувшего из темной глубины его странной души, но вовремя сдержался, ибо ловкий купец в ту же секунду выхватил дареный кинжал и, подняв его высоко над головой, крикнул простые, понятные даже печенегам слова:

– Слава князю Куеле! Слава Куеле!

– Слава Куеле! – подхватили на своем языке печенеги, выхватывая свои сабли.

Глаза степняков изумленно уставились на хорошо знакомое оружие, которое покоилось теперь в руках чужеземца, и их сердца наполнились священным трепетом. Князь поглядел на лица своих воинов и понял, что теперь никто из кангар, даже под страхом смерти, не притронется к русским, и что теперь только чудо может помочь ему осуществить свой замысел. Но едва эта горькая дума созрела в его мозгу, как князь вдруг почувствовал, что слова «свой замысел» не ложатся на сердце, а корябают его уязвленное самолюбие. «Да, конечно же, все это придумал проклятый хазарин, – подумал он раздраженно, – но теперь это должно служить и принадлежать только мне. Я заберу себе все – все, что придумал посол: всю его хазарскую хитрость и подлость, все, чтобы свершить задуманное, и никто не сможет помешать мне стать великим князем кангар».

Он будет очень хитрым, чего бы ему это ни стоило, и обманет всех: и русских, и древний обычай, и самого хазарина. И едва князь все это подумал, как слово «подлость» перестало ему казаться противным и мерзким, и он, глядя прямо в глаза купцу с подаренным кинжалом, засмеялся облегченно чужим, лающим и отрывистым смехом, будто выкашливая из груди крепко вцепившийся в его душу сгусток Тьмы.

Куеля все еще смеялся каркающим смехом, когда его глаза, сузившись, заскользили, как клинок его ловкой чуть изогнутой сабли куда-то в сторону, и вновь наткнулись на лицо Русаны. «Красивая и дерзкая, – подумал князь, проглатывая остатки смеха и останавливая свой рыщущий взгляд, – я сделаю тебя своей рабыней, и ты будешь лизать мне ноги. Впрочем, нет, – мысли его неожиданно повернулись, – это слишком просто и скучно. Такая женщина, – взгляд его охватил стройную девичью фигуру, – она, как дикая кобылица, объездить которую изысканное удовольствие для настоящего мужчины. Я ее сделаю своей женой. Еще одной женой». Он повернул лицо к боярышне и посмотрел на нее совсем другими глазами. Несомненно, она будет достойным украшением его гарема. Ни один воин, ни один кангарский князь не имеет такой женщины! А он, Куеля, будет иметь! И для этого нужно всего лишь перебить этих купцов да ее отроков. Предводитель печенегов презрительно усмехнулся. Пусть только хазарин поможет вернуть его кинжал, и все русы немедля умрут, оставив ему свое серебро, свою славу и своих женщин. Тут мечты печенега наткнулись на сердитый взгляд боярышни, и князь сделал любезное лицо.

– Простите, простите мне, госпожа, мое невежество, – заговорил Куеля учтиво, растягивая губы в улыбке. – Я, видно, совсем ослеп, а иначе, как я мог не заметить вашего знатного происхождения?! Вы, наверное, будете не иначе, как княжна?

– Очень может быть! – Русана гордо подняла кверху носик.

Купцы снова засмеялись.

– О, достопочтенная княжна, – с шутливой вежливостью проговорил Куеля. – Если я ненароком обидел вас, то глубоко сожалею об этом и готов немедленно загладить свою вину перед вами. Позволите ли вы сделать мне это?

Лукавые глаза печенежского князя уставились прямо в глаза девушки, и та, не зная, что ей делать, оглянулась на стоящих рядом отроков и купцов, но все смотрели беспечно и весело, забавляясь странной беседой.

– Позволяю... – неуверенно ответила Русана, не найдя лучшего ответа.

– Очень хорошо, вы не пожалеете об этом, – обрадовался Куеля и, повернувшись к своим воинам, крикнул что-то на своем, печенежском языке.

В тот же миг один из печенежских всадников подбросил свой факел высоко вверх и, пустив коня мчаться во весь опор, догнал и поймал падающий факел. И едва его рука ухватила рукоять факела, как горящий огонь вновь взмыл высоко в небо, а всадник помчался дальше снова ловить рассыпающее искры и падающее вниз пламя. За этим всадником другой печенег подбросил вверх свой факел и тоже пустил коня вскачь, а потом еще один и еще. Вскоре небольшой лужок перед бродом представлял собой удивительное зрелище: следуя один за другим, скакали всадники, образовав два круга, вращающихся один навстречу другому, при этом всадники непрерывно подбрасывали и ловили горящие факелы, и казалось, что на лугу пылает гигантский костер, выбрасывая в небо огромные искры.

– Словно в сказке, – прошептала восхищенная Русана и невольно ступила на самый краешек суши, за которым уже хозяйничали потемневшие воды реки.

Куеля посмотрел на девушку, по лицу которой метались огненные блики горящих факелов, вспыхивая искрами в распахнутых от удивления ясных глазах, и подумал, что его шутка насчет прекрасного самоцвета, пожалуй, не так уж и далека от истины: девушка действительно изумительно хороша. Он это понял только теперь, когда свет факелов высветил ее всю, как бы изнутри. И только теперь жадно и ненасытно ему вдруг захотелось обладать этой красотой, обладать безраздельно и постоянно.

– Еще шаг, госпожа, и река унесет вас в какой-нибудь омут, – сказал Куеля, буравя девушку своими хитрыми глазами. – Куда же смотрят ваши слуги?

Русана встрепенулась, переведя взгляд все еще восхищенных глаз на Куелю, и князь почувствовал, как заныло и защемило сердце сладостной тоской, той самой тоской, лекарство от которой всегда было в руках одной лишь женщины.

– Коня госпоже! – закричал он. – Коня подать княгине немедля!

Отроки встрепенулись и засуетились, подводя к Русане невысокого гнедого конька с гривой, заплетенной косичками. Куеля уже собирался подъехать к девушке поближе, чтобы схватить своей сильной рукой повод ее коня и заглянуть в самую глубину мерцающих огненными бликами глаз, как вдруг совсем рядом с собой услышал подобный шипению зловещий голос:

– Вот эта-то женщина нам и нужна.

Князь растерянно обернулся и увидел посла, переодетого в наряд печенежского воина. Хазарин довольно улыбался.

– Да, да, именно эта женщина, – словно в кошмарном сне, вновь прошептали ненавистные губы.

Куеля отвернулся, словно оттого, что если не смотреть, хазарин мог просто взять и исчезнуть. Но чуда не произошло.

– Князь, вы меня слышите? – зашипел знакомый голос. – У нас с вами договор.

– Слышу, – выдавил из себя Куеля, не оборачиваясь.

Ответ показался хазарину неубедительным, и он снова торопливо зашипел:

– Князь, князь, не забывайте: серебро вам, а женщина нам, и помните, что вы должны стать правителем всех кангар.

Куеля скосил на хазарина щелки своих глаз:

– Да помню я все, помню...

И уже про себя мысленно добавил: «Помню. Все я тебе вспомню, змеиное отродье. Еще повешу шкуру твою на кол».

– Так приглашай же тогда госпожу в гости, – приближаясь к самому уху, прошипел хазарин. – Заманивай ее, заманивай.

Лицо Куели помрачнело, но вдруг неожиданная мысль заставила его вновь улыбнуться.

– Русы, князь кангар приглашает вас всех в гости! – закричал он. – Дорогие кушанья, пляски, веселье и прекрасные кангарские девушки ждут вас!

– Что ты делаешь?! – сердито зашипел хазарин. – Как мои люди отберут у русов твой кинжал, если купцы будут у тебя в гостях? Вся вина за его пропажу ляжет на тебя!

Еще язык посла договаривал последние слова, как в его голове яростно заклокотали раздраженные мысли: «Какой же дурень этот князек! А я, потомок богоизбранного народа, носящий имя великого Обадии, должен угождать этому ничтожеству! Господи, и за что мне такое наказание?!»

– Но, господа уважаемые купцы, – ничуть не смущаясь, Куеля поднял вверх палец и зачем-то посмотрел на него. – Вначале я должен загладить свою вину перед прекрасной княжной и устроить пир только для нее и ее доблестных воинов, ну а потом, когда госпожа простит меня, я угощу всех, всех до единого, и всех награжу щедрыми дарами.

– Да я уже не сержусь и давно простила вас, – смущенно ответила Русана. – Да и не княжна я совсем.

– Это не беда. Будете еще, и не княжной, а самой княгиней, – загадочно подмигивая, улыбнулся Куеля. – Такая прекрасная девушка не может не стать княгиней.

Он тронул коня и, выехав на середину брода, слегка поклонился:

– Прошу вас, госпожа, принять мое приглашение и посетить мое скромное жилище. Надеюсь, ваше доброе сердце не заставит страдать бедного князя Куелю, ибо вашего отказа он просто не переживет.

Князь с показным смирением приложил руку к сердцу, пряча в усы хитроватую улыбку, и было непонятно: шутит ли он, или говорит серьезно.

Русана оглянулась на своих верных отроков, ища у них совета, но те смотрели во все глаза на пляшущих дев, веселых и беспечных, и глаза их тонули в вихрях красок и таинственном мерцании монист.

«Может, и вправду пойти?» – подумала девушка и посмотрела на свою служанку, но та была такой же молодой и беспечной, и ее сияющие восторгом глаза говорили только то, что все происходящее на том берегу просто восхитительно и очень похоже на красивую сказку, и побывать там, внутри этой сказки, было бы очень интересно.

– Нежка[31], поедешь со мной, – неуверенно сказала Русана служанке и, повернув к отрокам неожиданно строгое лицо, добавила сердито: – Коня ей быстро!

Отроки оторвали глаза от плясуний на том берегу и мигом исполнили приказание. Нежанна ловко вскочила в седло и подъехала к своей госпоже, но Русана все никак не могла тронуть повод коня. Какая-то сила не пускала ее. Она оглянулась еще раз и увидела Верена, стоящего за крытым возком. Глаз старшого она видеть не могла, ибо вечерняя тень скрывала его лицо, но девушка почувствовала, что именно его взгляд и удерживал ее. «Каков нахал, – подумала она с приятной истомой в груди, – смотрит, словно за подол держит. А вот назло тебе поеду». Ей вдруг стало смешно ощущать на сердце эту властную силу мужского зовущего взгляда, и она, задорно махнув рукой своим отрокам, чуть тронула коня вперед, навстречу темной речной воде и непонятному человеку, ждущему ее на середине реки.

Куеля жадно подхватил повод ее коня и повел рядом с собой, говоря торопливо и страстно:

– Посмотрите, посмотрите, госпожа, на этих скачущих воинов – это древний танец, посвященный богине Агни, эти взлетающие в небо факелы – наши молитвы, которые она приносит другим великим богам. Только через огонь можно общаться с небом, ибо все зло, что есть в человеке, вся его ничтожная суетность, все лишнее сгорает в пламени, и до богов доходит лишь истинная сущность: самая главная мысль и самая главная мечта.

– А у вас, князь, есть такая главная мысль и мечта? – Русана посмотрела на печенега с интересом, несмотря на то, что ей этот человек казался неприятным.

– Несомненно, – Куеля отвернулся в сторону.

– И какая же? – настаивала девушка.

– А разве вам не говорили, что мечта – это нечто сокровенное, чем следует делиться только с богами, да и то не всегда? – Князь повернул к собеседнице щелочки своих глаз, глубоко спрятанных за хитрым прищуром. – Говорить о своих мечтах бывает очень опасно: так древний народ ари, научивший нас почитать богиню Агни и священному танцу в ее честь, который вы можете видеть сейчас, однажды рассказал о своей мечте соседям. И вот этот народ бесследно исчез, а мы, кангары, до сих пор есть, и все потому, что никому не рассказываем про свои мечты.

– Где-то я все это уже слышала, – задумчиво проговорила Русана.

– Вполне возможно, – невозмутимо и самодовольно улыбнулся Куеля. – Семена священного древа мудрости ветер разнес по всему миру, и они всходят везде, где человек не разучился думать.

– Боже, как же красиво вы говорите! – Девушка даже остановила коня, чтобы разглядеть своего собеседника повнимательней, но опять наткнулась на грубое лицо с узкими хитрыми глазками.

– Да, я могу, – князь расплылся в довольной улыбке. – Могу так говорить.

– Он может! – хмыкнул себе под нос ехавший чуть позади Обадия. – Этот грязный варвар нахватался из разговоров проезжих купцов всяких красивых фраз и теперь дурит бестолковую девчонку.

– Ой, а кто это с вами? – Русана заметила хазарского посла, переодетого под печенежского воина.

– А это... – Куеля задумчиво наставил на Обадию щелочки глаз. – Это мой слуга.

Вдруг князь выхватил плеть и, хлестнув со всей силы по крупу коня Обадии, яростно закричал:

– Чего уставился?! А ну пошел прочь!

Конь хазарина взвился на дыбы и стрелой помчался в степь, унося несчастного посла, а Куеля, очень довольный собой, громко захохотал.

* * *

В это время русский караван пребывал в полном замешательстве. Купцы яростно спорили, расколовшись на две почти равные половины. Одна поддерживала Верена, считавшего, что печенегам нельзя доверять, а другая – богато одетого купца с дареным кинжалом в руках, полагавшего, что после того, как его угостили в юрте князя и одарили священным оружием, сомневаться в мирных намерениях печенегов просто глупо.

– Я заменил тебя, Верен, чтобы твои видения не сбылись, и караван не разделил твою судьбу, – подняв руку, громко говорил купец. – Но все, чего мы этим добились, так это того, что мы теперь смотрим издалека, как веселятся слуги этой девчонки-боярышни. И я никогда не чувствовал себя в более дурацком положении, чем сейчас.

– Ты пойми, Само[32], князь, приглашая к себе в гости, не переехал брода, а это неспроста, – отвечал ему Верен. – Ты же знаешь обычай степняков: на нашем берегу он, как у нас в гостях, и не может ничего худого замыслить, а с той стороны все, что он говорит, – просто военная хитрость, ловкий обман, которым он будет гордиться потом.

– А как же кинжал? – Само поднял вверх подаренный князем клинок.

– Ты цепляешься за этот кинжал, как утопающий за соломинку! – Старшой рубанул кулаком воздух. – А если кинжал пропадет?

– Как пропадет?

– А так, похитят его, и все тут.

– Да кто его похитит? Ни один печенег не пойдет на такое.

– Печенег не пойдет, – согласился Верен, но больше ничего говорить не стал.

– Вот и я про то, – подвел итог спору довольный Само. – Так что ты, как хочешь, а мы идем на пир к печенегам.

– Ну и идите себе на... – старшой в сердцах выругался и пошел прочь.

За Вереном потянулись те, для кого осторожность и недоверие были сильнее желания покутить с печенежскими девками. Но и среди этих степенных людей многие тяжко вздыхали, поглядывая на веселые огни на другом берегу реки.

– Эх, какие плясуньи, – мечтательно произнес Ольстин, делая кислую мину.

– Плюнь ты на этих девок, – рассердился Верен. – Давай-ка лучше ушкуйников дозорами расставим.

– Давай, – уныло согласился Ольстин.

Старшой вдруг резко повернулся к нему и, схватив сильными руками за ворот рубашки, буравя его горящим взглядом, воскликнул:

– Да пойми ж ты, сердцем чувствую – быть беде!

– Да я что, против, что ли, – Ольстин отвел глаза в сторону. – Я ж говорю: давай разведем твоих ушкуйников по дозорам. Хотя по мне лучше девок разводить.

Верен сердито посмотрел на недовольного друга и проговорил устало:

– Я с тобой о деле, а ты все о бабах, да о бабах. Противно слушать.

– Тебе-то противно? А с дочкой воеводы о чем шептался? – Ольстин хитро ухмыльнулся.

Старшой, опешив, угрюмо и сосредоточенно посмотрел на друга и вдруг расхохотался, поняв его намек. Но объяснять он ничего не стал, а только сказал:

– Да будет тебе и пирушка, и бабы. Не горюй! Вот только ночку эту переживем, и все тебе будет.

– Заметано, – лукавый глаз Ольстина подмигнул зеленой искрой. – Ну, смотри, старшой, с тебя теперь причитается.

– Не боись, не заржавеет, – Верен хлопнул друга по плечу. – Ты лучше возьми ушкуйников человек пять да спрячь их в зарослях рогоза слева от брода, а я справа вдоль берега поставлю парней.

– Лады, – повеселевшим голосом откликнулся Ольстин.

Они разошлись в разные стороны, придерживая левой рукой висящие у бедра мечи, и оба, наверное, думали про то, как их, вполне мирных людей, жизнь снова и снова заставляет браться за оружие, и что хочешь ты или нет, а каждый купец на Руси прежде всего должен быть воином.

Глава 9

Путь несчастий

Чем сильней вечерние сумерки сгущали тени, тем громче звучали веселые крики и песни на другом берегу. Верен понимал, что это всего лишь от тумана, в котором все звуки слышны дальше и сильней и который, окутав реку призрачным облачком, стал потихоньку расползаться по соседним лужкам и долинам. Но все равно ему казалось, что кто-то специально издевается над ним и поддразнивает его, показывая издалека, как бы ему могло быть хорошо, если бы он не придумал себе видение берегини. Нетрудно было представить, что думали остальные купцы, которые поверили ему. Верен с ужасом поймал себя на мысли, что ему впервые хочется, чтобы хоть что-нибудь случилось, хоть что-то произошло. Он не представлял, как утром посмотрит в глаза товарищам, что скажет.

– Не боись, отбрешемся как-нибудь, – словно прочитав его мысли буркнул хмурый Ольстин. – Но без бочки пива тебе будет не обойтись.

Верен ничего не ответил, а тяжело вздохнув, подтолкнул носком сапога выкатившуюся из костра полуобгоревшую ветку. Головешка ударилась о горящие куски дерева, сложенные шалашиком, выбив из них целый сноп искр, которые тут же устремились в сумрачное небо, тускло мерцающее звездами. Никто не проронил ни слова. Купцы молча сидели вкруг костров, стараясь не смотреть друг на друга и особенно на своего старшого. Время тянулось мучительно медленно, и казалось, что ночь будет бесконечной. Внутри широкого круга, образованного из телег и крытых возков, которые были поставлены друг за другом широким полукольцом, горели три костра. Отблески пламени, мерцая, просачивались между фигурами людей и, нырнув под тележные оси, убегали в степь полосками красноватого света. Оттуда, как из бездны, тихо смотрела немигающим черным взглядом сама Тьма.

Вдруг справа от брода, в зарослях рогоза, раздался сдавленный вскрик, несколько хлестких ударов стали о сталь и жуткий, леденящий душу вой, оборванный тупым звуком рвущихся тканей. Костер, у которого сидел Верен, был ближе всего к неизвестному источнику страшных звуков, и все, кто был рядом с ним, мгновенно вскочили на ноги.

«Вот оно, началось», – подумал старшой, и сердце сжалось на миг от дикой смеси чувства радости сбывшихся ожиданий и чувства животного, почти парализующего, ужаса от ощущения страшной и неизбежной опасности.

Но страх, чуть замедлив движения, был не в силах сделать что-либо более с опытным воином; сердце Верена еще билось испуганным воробышком, когда он уже мчался к зарослям рогоза, выхватывая на ходу меч. Следом за ним бежали остальные купцы. Кто-то торопился поджечь заготовленный факел, кто-то окликал остальных, и вскоре весь русский стан пришел в движение. Люди хватали оружие и тревожно всматривались в окружавшую их темноту. Верен был уже совсем рядом с частоколом черных от ночного сумрака стеблей рогоза, когда навстречу ему колыхнулись несколько темных силуэтов. Рука с мечом непроизвольно дернулась вперед, клинок крутанулся, срубая сочные толстые стебли.

– Кто там? – выдохнул Верен сдавленным голосом.

– Да мы это, старшой, – приглушенно отвечал знакомый голос одного из ушкуйников, оставленных в дозоре.

Глаза после освещенного круга у костра с трудом привыкали к сумраку, но, наконец, Верен разглядел лица своих воинов и связанного человека, которого ушкуйники волокли за собой, как мешок барахла.

– Кто это? – удивился старшой, вглядываясь в вымазанного грязью пленника.

– А сейчас мы это узнаем, – прямо к ногам Верена ушкуйники бросили связанного и принялись пинать его ногами, отплевываясь и стирая с лица грязь, пахнущую кровью.

– Стойте! – вскрикнул старшой, продолжая сжимать меч.

Воины на секунду остановились, но уже через мгновение двое из них, тяжело дыша и остервенело ругаясь, снова принялись пинать пленника, а третий, уже насытившись местью, захромал к кострам каравана, сжимая рукой рассеченный рукав другой руки, понуро висящей и, видимо, раненой в бою.

– Да стойте же! – Верен схватил пленника за ворот и приподнял его над землей.

Ушкуйники, зло поблескивая угольками глаз, перестали бить, но руки их все еще дергали сжатыми кулаками, и они все еще продолжали страшно ругаться.

– Гаденыш! – воскликнул один из них. – Кабы не моя кольчужка, так не жить бы мне уже. Я первого-то еще издалека заприметил; он, зараза, как раз прям на меня пер. Ну, я его пропустил мимо себя и сзади по башке рогвицей[33] легонько, чтоб оглушить, значит. И только я подумал, что ловко я с вражиной управился, как вдруг этот гад совсем рядом прямо из воды выскочил, и глазом я не успел моргнуть, как он ножи в меня метнул: один, потом другой, потом третий. Ну, тут уж меня зло взяло...

– Ладно, ладно, молодцы ребята, – сказал старшой, передавая пленника в руки подоспевших купцов. – Всем вам по куне, а теперь давайте к костру, расскажете все, как было, поподробнее.

– Так там же еще один, который оглушенный, остался, – вытирая руки о траву, недовольно пробурчал ушкуйник.

– Так давайте и его к костру! – выкрикнул Верен. – Быстро!

Ушкуйники снова нырнули в темноту, а остальные шумной толпой пошли к стоянке, тревожно обсуждая происшедшее и гадая о том, кого же изловили сторожа. Пленного, связанного по рукам и ногам, двое дюжих молодцев без труда волокли за собой, едва задевая его ногами взбудораженную землю. Вскоре все оказались около костра, и огонь осветил покрытое синяками и ссадинами лицо черноволосого человека. Он был весь перемазан в болотной грязи и вонял тиной и гнилью. Слуги быстро принесли пару ведер воды и, немного оттащив пленника в сторону, стали смывать с него грязь. Тот злобно зыркал глазами и крутил головой. Но едва вода очистила его от грязи, как все присутствующие внимательно вгляделись в него. Кто-то тихо присвистнул, кто-то удивленно ахнул.

– Да это ж печенег! – не скрывая своего злорадства, воскликнул Верен. – А ведь мудрый Само уверял, что ни один печенег не посмеет напасть на нас! Он же говорил, что нас охраняет древний обычай, который ни один печенег не посмеет нарушить!

Старшой торжествующе оглянулся вокруг. Вот он, час его правоты и победы над теми, кто не верил в него, вот она – минута неизъяснимого наслаждения, когда десятки глаз восторженно смотрят на него и снова признают его, только его, вождем каравана. Но едва справедливая радость коснулась его губ неким подобием улыбки, как новая мысль тревожно стукнулась в сердце.

– Само! – закричал он. – Само, ты где?!

Никто Верену не ответил, и толпившиеся рядом купцы стали недоуменно оглядываться по сторонам.

– Да был же он где-то тут рядом, – проговорил кто-то. – Видел его, ну только что.

– Где, где ты его видел?! – вскричал Верен.

– Да там, – купец махнул рукой на самый дальний костер в кольце телег. – Там мы все сидели, ну а как закричали, что кого-то поймали, так мы, значит, пошли посмотреть.

– Ну а Само? – выходя из себя, заорал старшой.

– А Само, вроде как, остался.

– Туда живо, искать его! – гневаясь, приказал Верен.

Но и без его слов несколько сметливых купцов, что попроворней, уже бежали к указанному костру.

– Здесь он, здесь он лежит! – раздалось сразу несколько голосов.

– Проклятье! – выругался Верен. – Наверняка дареного кинжала при нем уже нет.

Он ударил кулаком в ладонь и отвернулся в сторону, ибо теперь ему все было ясно, и он мог, не глядя, уверенно утверждать, что сейчас принесут оглушенного Само, который, конечно же, ничего не помнит, кроме удара по голове. Теперь Верен ощутил, что время для него понеслось со страшной стремительностью, ибо теперь не оставалось уже никаких сомнений в том, что печенеги будут нападать и сделают это сразу же после того, как Куеля вернет себе свой кинжал. Верен даже на миг представил себе эту картину: кинжал в руке печенежского князя, поднятой высоко над притихшей толпой, а потом дикие вопли разъяренных кочевников, требующих мщения за оскорбленную честь. Сотни степных воинов тотчас же ринутся на русский караван с одним желанием – убивать, и никто не сможет их спасти, никто не придет на помощь торговому люду.

Он стремительно повернулся к людям и увидел бледные лица, которые испуганно смотрели на него.

– Караван надо уводить срочно, кочевников нам никак не одолеть, – он судорожно глотнул воздух и продолжил, – но... но, чтобы спасти караван, кто-то должен остаться и задержать печенегов у переправы.

Все, оцепенев, затаили дыхание, словно один неосторожный вздох мог решить судьбу человека и оставить его здесь на верную смерть. И вот это сознание обреченности было страшнее самой смерти, потому что отнимало у человека то, без чего он не мог жить ни минуты, то, что одни называли надеждой, а другие – смыслом бытия. Но и без того, и без другого человек быстро превращался в обыкновенное испуганное животное. И чтобы этого не произошло, чтобы дух людей не надломился, Верен, не давая никому опомниться, быстро и уверенно начал распоряжаться.

– Ты берешь двух коней и скачешь в Чернигов, к самому князю явишься, скажешь, печенеги войну начали. Ты, – он повернулся к Ольстину, – поведешь караван к Белой Веже и гонца туда же пошлешь, чтоб помощь навстречу выслали. Сейчас, быстро, – он оглядел цепкими глазами всех, – три телеги поперек брода поставить и бочонок дегтя на ту сторону; как печенеги пойдут – подожжете, будут все видны как на ладони.

– А ты, старшой, что? – спросил чей-то робкий голос.

– А я, братья мои, – Верен невольно тяжко вздохнул. – Я попробую спасти боярышню и ее отроков.

– Да это же безумие! – заголосил очнувшийся кареглазый. – Это же верная ги...

Но Верен не дал ему договорить, а, возвысив голос, почти прокричал:

– Поторопитесь, братья мои, каждая секунда сейчас дорога, каждая может нам жизни стоить!

И резко повернувшись, словно одним махом отделив свою судьбу от судьбы всего каравана, быстро пошел к своему серому жеребцу, которого расторопный слуга уже бегом вел ему навстречу, вынырнув из темноты с поводом в руках.

– Старшой, тебе нельзя идти одному! – опомнился Ольстин и тут же, не дожидаясь ответа, послал двух ушкуйников незаметно сопроводить своего друга и присмотреть за ним, если вдруг что случится.

* * *

В этот момент пир, который устроил Куеля для Русаны и ее воинов, был в самом разгаре: слуги подносили все новые и новые кушанья, не забывая подливать отрокам в чаши кисловатый кумыс; молодые плясуньи без устали крутились вокруг, вращая бедрами и подолами цветастых платьев. Руки их извивались, как змеи, непрерывно звеня маленькими бубнами и ударяя в них тонкими пальцами, а другие девы с черными печальными глазами, медленно качаясь, пели красивые и протяжные напевы, услаждая слух звучанием чистых и нежных голосов. И все это хитрый князь устроил прямо на лугу, велев расстелить ковры с мягкими подушками под шатром звездного неба. Старинная поговорка гласила, что кровь, которая прольется в твоем доме, никогда не смыть, и Куеля прекрасно это помнил, не пригласив гостей даже пересечь границ печенежского стана. Но, чтоб его решение не показалось подозрительным, он пообещал устроить для дорогих гостей удивительные священные танцы, которые всегда выполняют только на конях, как этого требуют великие древние боги, которые много-много веков тому назад, именно через коня, подарили жизнь маленькому племени кангар.

Еще в самом начале праздника по приказу князя показали танец, посвященный праматери-птице, которая впервые опустилась на лошадиный круп, дав начало жизни всего племени. Так гласила легенда. И в этом древнем предании кангары находили много потаенного смысла, который каждый раз нужно было добывать путем сложных гадательных танцев. Чем закончится такой танец, никто никогда не знал, но ни одно важное событие не обходилось без этого ритуала, ибо другого способа узнать грядущее кангары просто не знали. И вот ударили барабаны, и этот танец начался. Сперва медленно, раскачиваясь тесной толпой, вышли воины в черных одеждах с обнаженными саблями и факелами в руках. Раскачиваясь в такт гулким ударам барабана, они стали расступаться и образовали круг, в центре которого осталась маленькая хрупкая женщина, укрытая черными тканями.

– Это жрица богини Дан, – пояснил князь, наклоняясь к Русане. – Она изображает нашу праматерь, плененную силами Зла и заточенную в башню Тьмы.

Вдруг боевые барабаны забили тревожно и торопливо, захлебываясь гулкими звуками. Воины в черном встали на одно колено, выставив над собой горящие факелы. В тот же миг отовсюду из темноты стали появляться рослые полуголые всадницы, похожие на древних женщин-воительниц, которые с дикими криками на стремительных конях стали прорываться внутрь круга черных воинов. Там, внутри круга, они помчались друг за другом вокруг жрицы, срывая на скаку с нее черные ткани, под которыми оказалась белая одежда.

– Это боги послали священных птиц, чтобы освободить нашу праматерь, – снова пояснил Куеля.

Теперь барабаны забили дружно и слаженно, то ускоряя, то замедляя темп, словно накатывая невидимые волны из ночной темноты. Жрица подняла вверх тонкие руки, по которым струились белые одежды, и запела протяжную и тоскливую песню, больше похожую на жуткие крики утопающей, слившиеся в один протяжный вой, чем на то, что принято у людей называть песней. Всадницы, которые все были молодыми девушками, подняли руки с развевающимися черными тканями и стали похожими на летящих по кругу птиц. Вдруг песня жрицы оборвалась пронзительным криком, и моментально две самых высоких наездницы, отделившись от остальных, подскакали к жрице и подхватили ее под руки. Тотчас остальные девушки стали замедлять бег своих коней, выстраиваясь следом за жрицей. И едва последняя из них остановила коня, как две всадницы, державшие жрицу, вновь поскакали по кругу. Жрица полетела между ними, как будто белая птица между черными. Тут барабаны вновь забили сумасшедшую дробь, и девушки-птицы подбросили жрицу вверх. Та вскинула руки, словно и впрямь собираясь лететь, и Русане показалось, что вот сейчас женщина упадет прямо под копыта скачущих следом коней. Она даже зажмурила глаза, но ничего страшного не произошло: жрица, перевернувшись в воздухе, ловко поставила тонкие ноги на землю, а барабаны продолжали отбивать свой яростный напев. Вдруг внутрь круга вбежали два полуголых воина с красными повязками на голове, ведущие под уздцы черного как ночь жеребца, покрытого алой, как кровь, попоной. На крупе и на холке животного вверх торчали два сабельных клинка, закрепленные специальными ремнями.

– Один клинок обозначает мужскую силу, – ухмыляясь, пояснил Куеля. – А другой то, что некоторые называют роком, а у вас, кажется, судьбой.

– Наша судьба может быть и плохой, и хорошей, – вздохнула Русана. – Но она никогда не похожа на смерть.

Князь глянул на помрачневшее лицо девушки и, хитро прищурив глаза, неторопливо изрек:

– В смерти не все так плохо, как вам это кажется. Она даже необходима, ибо дает возможность жить тем, кто держит эту смерть в своих руках.

В этот момент жеребца вывели на середину круга, а всадницы построились в два ряда, образовав к нему дорожку. На другом конце этой дорожки остановились два коня, на которых опять стояла жрица с поднятыми вверх руками. Бой барабанов резко оборвался, и наступила жуткая тишина. Внутрь круга медленно прошел колдун и, пробормотав заклинания, ударил в бубен. И, как только раздался звонкий звук натянутой кожи, так сразу же медленно и слаженно стали двигаться кони, на которых стояла жрица. Как всадницам удавалось добиться столь согласованных движений животных, было непонятно, но вся картина завораживала и притягивала к себе непонятной магической силой ритмичных и сильных движений могучих коней. А бубен колдуна стал ударять чуть чаще и сильней, и кони поскакали быстрей, словно стараясь поспеть за убегающим звуком. И удивительно: удары бубна попадали точно в такт ударам копыт. Кони мчались вперед, и расстояние до жеребца стремительно сокращалось. Казалось, что вот сейчас скакуны, как пущенные стрелы, врежутся в жеребца, и жрица с размаху упадет прямо на сабли, торчащие из его спины. Но этого не произошло. Женщина легко подпрыгнула, почти вспорхнула с мускулистых холок коней и, птицей пролетев по воздуху несколько шагов, оказалась на спине жеребца точно между смертоносных клинков. Печенеги, стоявшие вокруг и наблюдавшие все это с замиранием сердца, радостно завопили.

Куеля тоже следил за этим с пристальным вниманием, словно загадывал заветную мечту, и, когда все благополучно завершилось, очень обрадовался. Глаза его загорелись, сам он вскочил с подушек и яростно прокричал что-то на своем кангарском языке.

– Хороший знак, очень хороший знак, – пояснил он Русане, с недоумением смотревшей на него. – Удача ждет меня, большая удача.

Но вскоре радость князя была омрачена, ибо священный танец не был окончен. Жрица должна была проскакать на жеребце еще один круг и после этого снова встать на холки двух коней помогавших ей всадниц. Тогда кони медленно разъедутся так, чтобы между ног праматери могли пробежать все воины в черном. Те, кто прежде изображал силы Зла, которые схватили и заточили праматерь в башню Тьмы, теперь должны были сбросить свою черную одежду, коснувшись ног жрицы. Черные воины Тьмы превратятся в обычных людей, показывая тем самым, что так рождается кангарское племя. Так гласила легенда, и так должен был показать священный танец, но черный жеребец доскакал только до середины круга, когда жрица зашаталась и выпала из седла. Все с ужасом замерли. Печенеги просто оцепенели. Жеребец еще какое-то время скакал дальше, но и его остановили девушки-всадницы. Один только колдун остался невозмутимым. Он не спеша подошел к упавшей жрице и перевернул ее на спину.

– Она жива, – громко сказал он. – Сабля проткнула ей нижнюю челюсть и язык. Она всего лишь потеряла сознание, но, скорей всего, не сможет больше петь.

Вздох облегчения прошелестел по толпе печенегов, а Куеля задумался. Язык жрицы пронзила сабля, и это, несомненно, указывало на то, что он должен быть очень осторожен в своих разговорах, или на то, что уже сказанное им ранее было неверно, и все, связанное с этими словами, надо немедленно отменить. Мысли спутались в голове князя. Он прокручивал в мозгу все события за последнее время, где ему приходилось что-либо обещать и вести важные беседы, но ничего, кроме переговоров с хазарином, не смог вспомнить. Неужели древнее гадание указывает именно на них, неужели хазарин обманет его или уже обманул? Куеля покосился на невозмутимого посла, сидящего неподалеку со злым и оскорбленным видом. «Если не скрывает своей злобы, значит, никакой пакости против меня еще не задумал», – подумал князь со злорадством и успокоился.

– Ну, князь, потешил, – голос Русаны прервал размышления Куели. – Что у вас тут все танцы такие?

– Сейчас слуги подадут кушанья, – невпопад ответил князь, – и наши красавицы исполнят для вас любовный танец Золотой Луны.

Но Русана совсем не слушала печенега. Она во все глаза смотрела на то, как колдун наступил ногой на грудь раненой жрицы и, подняв высоко над головой острый посох, громко прокричал что-то. Девушка не могла понять чужого языка и не знала, что колдун произносил заклятья, отсылая все несчастья, которые могут случиться после неудачного танца, вместе с намеченной жертвой в мир Тьмы, но она вдруг поняла, что сейчас на ее глазах убьют эту женщину.

– Нет! – закричала она что есть силы пронзительным девичьим голосом. – Не трогайте ее!

Колдун тоже не понял ее слов, но почему-то вдруг остановился, оглянувшись на крик, который, казалось, порвал в клочья напряженную тишину ожидания смерти.

– Князь, князь, спасите ее! – выкрикнула Русана, схватив Куелю за руку.

Печенежский вождь ошалело посмотрел на свою гостью и почувствовал, как в его сердце пьянящим напитком проникает сияющий свет девичьих глаз, разгневанных и умоляющих одновременно. И было в этом взгляде еще нечто такое, что заставляло воина степей, не знающего ни жалости, ни душевной боли, смотреть и смотреть неотрывно в пылающую темно-синюю бездну очей, невольно погружаясь в призрачный мир сладостных грез и мечтаний.

Куеля махнул рукой, и колдун отступил в сторону, но посох в его руке все еще был угрожающе поднят. Вдруг рука его с длинным кривым указательным пальцем вытянулась в сторону девушки, и, словно старый ворон, он прокаркал несколько страшных слов.

Русана вся побледнела, сердце ее сжалось от ужаса. Ей показалось, что старый колдун проклял ее, и теперь она уже горько жалела, что вмешалась в чужой обряд. Но тут совсем рядом прозвучал спокойный голос Куели:

– Пошлите одного из своих воинов, чтобы он дотронулся до жрицы, и тогда колдун сохранит ей жизнь.

– Зачем? – испугалась она.

– Делайте, как говорят, – обозлился князь, стряхивая с себя дурман очаровавших его глаз. – И пусть ваш воин возьмет ее за руку.

Русана беспомощно оглянулась на своих отроков и встретилась взглядом с губастым десятником.

– Сходи, возьми эту женщину за руку, – пролепетала она. – Иначе ее убьют.

– Ну и пусть убьют, – ухмыльнулся десятник.

Но мольба в глазах Русаны сделала свое дело, и парень нехотя подошел и взял жрицу за руку. И едва он это сделал, как раненая открыла глаза, а колдун радостно прокаркал еще несколько страшных слов.

– Что он сказал? – забеспокоилась Русана.

– Ничего особенного, – Куеля сощурил хитрые восточные глазки. – Все несчастья, что несла с собой эта женщина, перешли теперь на твоего воина.

– Боже мой! – всплеснула руками девушка. – Что же теперь будет?

– Сколько себя помню, жрица богини Дан ошибалась только три раза, – невпопад ответил князь. – И это первый раз, когда она не поплатилась за свою ошибку жизнью.

Он внимательно и серьезно посмотрел на боярышню, растянув на своем плоском лице некое подобие улыбки. Странно, но эта девушка смогла одним своим присутствием изменить все вокруг. Все приобрело иной смысл; какой – Куеля еще не знал, но замечал, что все идет не так, и получается совсем не то, что нужно для священных обычаев кангар. Так, непонятно было, что теперь делать с выжившей жрицей, которая не сможет спеть священную песнь? А как поступить с самой боярышней, которую он обещал отдать Обадии, но теперь не мог. Впрочем, долго рассуждать Куеля не любил: он вырос с саблей в руке, которая постоянно требовала от него быстрых и точных решений. Сталь клинка не любила ждать и не любила долгих раздумий, и смерть, живущая на кромке лезвия, шептала только одно слово «убей». С этим Куеля и жил, подсознательно понимая, что как только он перестанет убивать, то сам очень скоро умрет. Так было всегда, так жил его народ многие века, и так был устроен весь мир. И вот он впервые поступил не так, как всегда; впервые не дал смерти ее законной добычи, и сам не мог понять, для чего это сделал. Думать об этом было противно, и князь решил разом покончить с этим; он два раза хлопнул в ладоши, и тотчас появились слуги с блюдами жареного мяса и чашами для кумыса. Когда хмельной напиток оказался в руках каждого, князь поднял свою чашу вверх и громко провозгласил:

– За дорогих гостей, за прекрасную госпожу и ее доблестных воинов!

Так начался пир. Теперь они ели и пили, а молодые плясуньи крутились вокруг, исполняя танец Золотой Луны. Наконец десятник отроков, немного захмелев, посмотрел на Куелю своими наглыми голубыми глазами и проговорил чуть заплетающимся языком:

– А что, князь, мы здесь на лугу сидим? Свежо тут, зябко. Ты же нас в гости звал, а где же дом-то твой?

– Мой дом, – хитрый Куеля покрутил рукой над своей головой. – Этот небесный шатер, усеянный звездами. А луг, на котором ты сидишь, не простой. Это священное место; здесь не пасут скот, здесь кангары общаются с богами и слушают голос неба.

– С богами, – хмыкнул десятник. – Где ж они, эти ваши боги?

– Они везде и повсюду, – князь развел руками. – В травах, в реках, в тучах и ветре. Они помогают нам силой своей.

– Так прямо и помогают? – Губастый с сомнением покачал головой. Хмель развязал ему язык, и он брякнул: – Если б они тебе помогали, то у тебя был бы боярский терем, а не небесный шатер.

Русана, понимая, что десятник сказал грубость и его надо строго одернуть, чтобы не обидеть Куелю, вдруг вместо этого не удержалась и рассмеялась. Она была раздосадована на Куелю за выходку с колдуном. Отроки засмеялись следом за ней.

– Вы все, – глазки князя злобно блеснули, – еще будете в моем доме. «Но только совсем в другом качестве», – договорил он про себя, а вслух продолжил: – А сейчас я покажу вам силу наших богов.

Куеля снова два раза хлопнул в ладоши и громко крикнул что-то своим слугам на кангарском языке. Печенежские воины забегали, засуетились и вскоре установили на лугу напротив гостей столб с восьмиконечной звездой, длинные лучи которой были сделаны из скрученных сухих стеблей тростника.

– Этот обычай прославляет бога Ярулея, который посылает нам животворный свет, дающий нашему народу силы для жизни, – заговорил князь хриплым тягучим голосом, пристально глядя на Русану. – И силу эту мы получаем через зажигание священного огня и то, как наши воины, повинуясь божественной воле, переносят этот огонь на священный знак бога Ярулея.

– Так это ж Ярило! – вставил десятник, улыбаясь голубыми наглыми глазами.

– Ярулей! – сердито отрезал Куеля и, не дожидаясь ответа, махнул рукой своим воинам, тесно обступившим странное сооружение из жердей.

Воины расступились, и Русана увидела сооружение, похожее на шалаш: стоящее вертикально толстое бревно, заточенное внизу, упиралось острым концом в другое бревно, лежащее плашмя на земле. Верхний конец вертикального бревна был закреплен между связанными жердями, которые упирались распорками в землю и не давали бревну упасть. Посередине бревна была намотана грубая и толстая веревка, концы которой расходились в разные стороны к двум группам обнаженных по пояс воинов.

Вышел колдун и, бормоча заклинание, трижды обошел посолонь вокруг бревна, размахивая при этом пучком дымящейся травы. Наконец служитель древнего культа остановился и сыпанул что-то в небольшое углубление, куда упиралось острие стоящего вертикально бревна. Загремели барабаны, воины дружно потянули веревку, и бревно со страшным скрипом завертелось на месте, а старый колдун тоже закрутился вокруг невидимой оси, беспрестанно ударяя в свой бубен и оглашая окрестности странными криками.

– Он исполняет танец огня, – пояснил Куеля изумленным гостям. – Чтобы боги услышали нас и послали нам священный огонь.

Прошло какое-то время, и от вращающегося острия повалил густой белый дым. Барабаны забили еще быстрее, ускоряя ритм движения воинов, вращающих бревно. Десятки рук напряглись в одном яростном порыве, и вот, наконец, пламя полыхнуло из-под клубов белого дыма, и радостный вопль множества голосов рванулся в черное ночное небо к испуганным звездам. Колдун тут же схватил пучок сухой травы и выхватил им пламя из его тесной колыбели. И едва он сделал это, как огонь, вспыхнувший между бревнами, погас, а воины перестали вращать бревно. Они были настолько утомлены, что тут же повалились на землю, как пьяные, и лишь немногие остались стоять на ногах. А колдун с горящим пучком травы подошел к шалашику, сложенному из хвороста, и поджег его. Пламя стремительно рванулось вверх, выбрасывая, казалось, к самим звездам красные жгучие искры, и священный луг озарился его багряными отблесками.

– Так от божественной искры загорается священный огонь, – печенежский князь обвел всех торжествующим взглядом. – Который наши воины через бога Ярулея вернут на небо, к богам, дабы сила его осталась в их руках.

– Как это «его сила останется в их руках?» – удивилась Русана.

– Очень просто, – Куеля с довольным видом высокомерно улыбнулся. – Любимое оружие бога Ярулея – это копье, именно огненным копьем он прогоняет тьму, когда ведет за собой день, и именно копьем наши воины должны вернуть ему священный огонь, зажигая каждый луч восьмиконечной звезды Ярулея.

– Да Ярилы же, а не Ярулея, – снова вставил десятник свое слово.

– Копье полетит, как луч света, над горящим огнем, – не обращая внимания на десятника, возбужденно заговорил Куеля. – Чтобы очиститься от прикосновения человеческих рук. И каждый воин кинет свое копье с сорока шести шагов, которые обозначают сорок шесть дней. И кинет он его на полном скаку, и попадет в один из лучей звезды Ярулея, ибо сила бога будет направлять его руку, и никто другой, не связанный с божественной силой, не сможет сделать такого броска.

Князь замолчал, подняв над собой руки с растопыренными пальцами, словно хотел ухватить и для себя кусочек божественной силы.

– Священный огонь перейдет с копья на звезду Ярулея, – вновь заговорил он. – А сила бога останется в руке воина, который повиновался ей!

– А почему сорок шесть дней? – заинтересовалась Русана.

– Именно на столько дней священная звезда Ярулея делит год, – снисходительно пояснил Куеля.

– Если сорок шесть взять восемь раз, – девушка лукаво прищурила глаза, – то будет триста шестьдесят восемь, а в году триста шестьдесят пять дней.

Князь от изумления даже раскрыл рот, не менее его удивился и десятник, никак не предполагавший в легкомысленной головке милой госпожи каких-либо познаний. Русана довольно улыбалась произведенным впечатлением, подумав, что не случайно батюшка ей учителя-грека нанял.

– Дни равноденствия и самый короткий день, когда умирает год, считаются священными и не подлежат исчислению, – переведя дух, ответил Куеля, продолжая таращить на свою собеседницу изумленные глаза.

Тем временем воины зажгли от костра со священным огнем факелы и стали втыкать их в землю по три через каждых два шага. Видимо, это тоже имело какой-то смысл, но Русана не стала больше ничего спрашивать, завороженная необыкновенным зрелищем. И действительно было чем восхищаться: огненная дорога, протянувшаяся от столба со звездой, оживала от малейшего дуновения ветерка всплесками пламени: то дикого и непослушного, стремительно взлетающего вверх, то робкого и застенчивого, едва стелющегося над землей. И над всей этой огненной дорогой подобно сказочному змею извивалось облако красноватого дыма, принимавшего самые причудливые очертания. Казалось, то ведьма высунет свою костлявую руку из облака дыма, то оскаленная пасть невиданного зверя, то взмахнет крыло таинственной птицы. Но эти призраки из дыма являлись, видимо, не случайно, и причиной этому были особенные факелы. Девушка это поняла, когда почувствовала острый сладковатый запах, от которого стала немного кружиться голова. Она попыталась бороться с этим дурманом, незаметно проникающим в ее сознание, и собрала всю свою волю, или, скорее, ее жалкие остатки, чтобы остаться в здравом уме. «Надо заставить себя что-то делать», – колотилась в ее мозгу упрямая мысль, и она стала считать факелы, а потом печенежских воинов, стоящих вокруг. И это помогло; туман в голове немного рассеялся, и она даже приметила в конце огненной дороги воинов с копьями, выставленными наклонно вперед. Спросила об этом князя и почувствовала, как странно звучит ее голос, словно долетает до нее издалека. Но усилия, потраченные на вопрос, не пропали даром: голова ее окончательно прояснилась, и ответ князя она уже слышала в полном сознании.

– На эти копья упадет тот, кто не почувствует силу бога, – так отвечал ей Куеля, искривив губы в странной улыбке. – Этим людям жизнь будет больше не нужна.

Похоже, дурманящий дым действовал и на князя: он говорил медленно и глаза его смотрели рассеянно. Но вот вновь загремели барабаны, и вперед выехал печенежский воин, обнаженный по пояс с красной повязкой на лбу. В его руке было короткое копье с длинным клинком, больше похожее на небольшую рогатину. Это было любимое оружие древних кочевых народов, ибо им можно было рубить, как длинным мечом, колоть, как копьем, и метать так же далеко, как и сулицу. И, в отличие от дорогой сабли, оно было доступно любому воину. Теперь печенег подъехал к колдуну, и тот обмотал наконечник копья какой-то тряпкой. Воин поднес копье к костру со священным огнем, и тряпка, намотанная на его наконечник, загорелась голубоватым пламенем. В тот же миг всадник поднял копье высоко над головой и помчался туда, где огненная дорога оканчивалась торчащими копьями. Проскакав мимо смертоносных клинков он нырнул в темноту, и было видно только, как голубоватая искра пламени уносится вдаль. Казалось, еще немного, и она оторвется от земли и улетит в небо, превратившись в одну из бесчисленных звезд. Но этого не произошло; искра остановила свой полет вдаль и стала стремительно возвращаться, приближаясь с нарастающей скоростью. Мгновения пронеслись стремительно, и вот из темноты снова вынырнул всадник. Копья в его руке не было видно, но тело его быстро и упруго изогнулось, и в тот же миг с руки его сорвалась голубоватая искра и пущенной стрелой полетела вперед. На лету она разгоралась все ярче, и вот она уже не искра, а сноп голубоватого пламени, брызжущий искрами. Еще секунда, и это пламя ударилось в основание верхнего луча звезды, и только тут стало видно, что за этим пламенем тянулось древко копья, дрожащее от невероятного напряжения деревянным дребезжащим звуком. В тот же миг огонь радостно побежал вверх по тростнику, из которого был сделан луч звезды. Вскоре он весь был объят пламенем, но горел не сам тростник, а какое-то вещество, которым он был пропитан, потому что огонь лишь скользил по стеблям голубоватыми языками, а не пожирал их жадно в своей ненасытной испепеляющей пасти, как это должно было быть. А воин, пустивший копье, отвернул своего коня перед самыми копьями и исчез в темноте. И так повторилось еще три раза. Теперь на священном лугу горел крест, и оставалось поджечь еще четыре луча, но Русана вновь изменила ход древнего праздника.

Когда четвертое копье попало точно в цель и загорелся четвертый луч, образовав пылающий крест, девушка восторженно воскликнула:

– Восхитительно, просто поразительно! Это же чудо!

– Какое тут чудо, – хмыкнул губастый десятник. – Ничего тут поразительного нет.

Он повернулся к Русане, обращая на себя ее внимание, и тут же хвастливо заявил:

– Подумаешь, круту метают. Да я крутой[34] с семидесяти шагов хазарину в горло попадал с коня, на полном скаку.

– Да? – недоверчиво удивилась Русана.

– Ты сомневаешься в силе нашего бога? – Куеля злобно прищурил глаза, подумав, что путь несчастий, взятый десятником через касание руки жрицы, уже начинает себя проявлять, невольно толкая этого воина на странные поступки.

– Я не только сомневаюсь в его силе, – Губастый сверкнул наглыми голубыми глазами. – Но и готов поспорить с твоим богом и пересилить его.

– Ну что ж, попробуй, – князь презрительно скривил губы.

– А и попробую. – Десятник тряхнул головой и встал с подушек. – Но если что не так, ты уж, князь, не обессудь – сам напросился.

Губастый сделал шаг к огненной дороге и расправил плечи. Что он будет делать, никто толком не знал, и все с любопытством смотрели на него.

Глава 10

Полет сокола

Мстислав проводил взглядом боярина Искреня, ушедшего следом за волхвом и его юным спутником, а когда дверь за ними закрылась, осторожно ткнул рукой слюдяное оконце. Оно, скрипнув сухим деревом, радостно распахнулось навстречу вечерней прохладе и призрачному свету звезд. Князь долго и пристально глядел в звездное небо, словно вспоминал свой путь к Ирию, который он прошел благодаря волхву. Увиденное потрясло его и перевернуло всю его душу, и теперь ему нужно было время, чтобы все осмыслить еще раз и понять.

Он оглянулся на греческий светильник, стоящий посреди стола в кругу теплого, чуть колеблющегося света. Да, знания, которые ему открыл волхв, были так же прекрасны и совершенны, как эти сияющие звезды, но и достигнуть того, что требовали от него Светлые Боги, было так же непросто, как этих далеких звезд. А греки, как и их светильник, были всегда рядом, с их помощью, пусть иногда слишком назойливой, но все же помощью. Да, они все время следили за ним; да, они везде и всюду совали свой нос и раздражали его до предела, но они не позволяли безбрежному морю хазарской степи затопить этот островок цивилизации. А ведь за хазарской степью лежала еще дикая степь печенегов, падкая до византийского золота. Именно соединение этих двух сил: ромейских денег и печенежских сабель, и сгубило когда-то великого воина князя Святослава.

Мстислав помнил об этом и, обдумывая предложение волхва, понимал, что если он откажется от христианства, то не только лишится поддержки ромеев, но и может повторить судьбу Святослава.

А вдруг он не сможет найти меч Руса, или сила священного оружия окажется недостаточной для того, чтобы одолеть всех врагов? Нет, он не мог так рисковать, не имел права ошибиться, ибо здесь, в Тмутаракани, можно было рассчитывать только на себя и своих воинов, и ни на кого более.

С этими мыслями он снова обратил свой взгляд к звездам. Как и обещал волхв, все, что он видел в Ирии, и его путь к Светлым богам – все теперь растворялось в голубой дымке, исчезая из его памяти, оставляя лишь светлое ощущение прикосновения к чему-то высокому и прекрасному.

В его памяти осталась только легенда о князе Русе и указание, как найти путь к храму Велеса, где, возможно, его ждал заветный меч. И еще он очень хорошо помнил, что у него есть сильный и опасный соперник – предводитель таманских русов Халуг, который попытается опередить его и завладеть мечом, дающим божественную силу. Был еще один тайный враг, успевший выведать тайну меча, но о нем князь не хотел пока думать. Именно Халуг проник в замок никому не ведомым тайным ходом, похитил его шейную гривну и, как говорит волхв, знает, где могила князя Руса. Поэтому он казался Мстиславу главным врагом, которого нужно было догнать и опередить во что бы то ни стало.

Он встал и сделал несколько коротких шагов, припоминая, все ли нужное он сделал. По его приказу боярин Искрень уже снаряжал отряд воинов для помощи Велегасту, который должен был отыскать могилу тмутараканского волхва, недавно убитого христианами. Непокорный упрямец унес с собой в могилу секрет храма Велеса, спрятанного в горах. Слухи о хранящемся там жертвенном золоте давно будоражили умы алчных ромеев, и это стоило ему жизни.

Теперь волхв Велегаст должен был разгадать тайну убитого служителя Велеса. Мстислав не сразу поверил явившемуся невесть откуда мудрецу, но потом, испытав его, полностью доверился ему и теперь был совершенно уверен, что этот посланник Светлых богов справится со своей задачей, и утром он узнает, где храм Велеса и как к нему пройти. Надо было только подождать положенный срок, чтобы получить то, чем он должен был обладать по праву. «По какому такому праву?» – всплыла предательская мысль, и он тотчас припомнил разъяренного Халуга с огромным волнообразным мечом в руках. «По праву хозяина этих земель, по праву, данному мне Светлыми богами», – торопливо припомнил он слова Велегаста.

Он вдруг ощутил странное раздвоение личности, словно внутри него ожесточенно спорили два одинаковых человека. Причем один Мстислав говорил голосом и словами Велегаста, а другой отвечал ему чужим незнакомым голосом. Все это длилось какие-то секунды, но именно с этого момента князь ясно осознал, как он обязан волхву и что теперь вся надежда была только на него.

Все вроде было сделано верно, и можно было забыть о сегодняшнем сумасшедшем дне и наконец навестить свою княгиню, свою ненаглядную ладу, давно уже ждавшую его к себе. Он это чувствовал по тому, как иногда екало и сладостно замирало сердце, а перед глазами его невольно всплывал прекрасный женский образ его любимой супруги.

Но все-таки что-то не давало князю покоя, и он, преодолев соблазн ждущего его наслаждения и отдыха, решительным шагом направился в княжескую светлицу, словно там, в более просторном помещении, его неясные сомнения сами собой должны были разрешиться.

Едва дверь за князем закрылась, как за окном послышался легкий шум, и показалась маленькая уродливая голова, похожая на печеное яблоко. Злобные, по-звериному черные глазки быстро огляделись вокруг. Потом на подоконник легла непомерно длинная рука с крюком на запястье. На какой-то момент странное существо затаилось, внимательно прислушиваясь то к звукам, доносящимся из княжеской светлицы, то к тому, что происходило за окном. Наконец появилась и вторая рука с крюком на запястье, а следом через подоконник перевалило по-детски маленькое и щуплое тело карлика-уродца. Опираясь на огромные руки с крюками, карлик сделал несколько осторожных шагов, переваливаясь из стороны в сторону, а потом, кувырнувшись через голову, быстро очутился около двери в светлицу. Ухо его приникло к замочной скважине, а по сморщенному личику поползла безобразная улыбка.

* * *

Когда Мстислав оказался в светлице, он огляделся, словно чувствуя спиной чей-то пристальный взгляд и не совсем доверяя своему одиночеству, потом отогнул край одного из ковров, за которым пряталась потайная ниша, закрытая дверцей с замком. Сняв с пояса ключ, князь открыл замок и вытащил небольшой ларец, обитый железом и также закрытый на замок. В конце концов все преграды на пути к содержимому ларца были преодолены, и Мстислав со вздохом достал из него длинный холщовый мешочек. Развязав его горловину, он опустил в него два пальца и осторожно вытащил свернутый в трубочку и перевязанный кожаным шнурком пергамент. Рука невольно погладила теплую светло-коричневую с легким золотистым отливом кожу свитка. Это был бесценный дар одного из ромейских купцов, с которым князь когда-то свел дружбу, и теперь он улыбнулся, невольно вспомнив этого человека.

Бережно развязав шнурок, Мстислав расправил пергамент на столе под греческим трехрогим светильником. Края свитка прижал рукоятью меча и поясником, в который раз восхитившись увиденным: воистину это была бесценная вещь – перед ним лежала искусно сделанная византийская купеческая карта, переведенная на русский язык специально для князя. Словно с высоты птичьего полета можно было обозреть все свои и окрестные земли и понять, как они связаны между собой дорогами, тропами и реками. Причем многие надписи сообщали и византийское и местное название. Мстислав заглянул в записи, сделанные волхвом, потом на карту, пытаясь понять, как будет идти путь к заветной цели. Тут за другой дверью светлицы, ведущей в палаты, послышались шаги, и появился Искрень в сопровождении нескольких знатных воинов.

– Лют, конечно, не пришел? – не поднимая от карты головы, спросил князь.

– Придет, – устало вздохнул Искрень.

От гридей, шедших с ним, все еще веяло пивом, крепким медом и весельем, и боярина, лишенного на этот вечер всех этих простых благ, слегка все это бесило.

– Вот что, други мои, – Мстислав широким жестом руки пригласил гридей поближе к столу. – Дело нам предстоит непростое, многое в нем неясно, но если все получится, как напророчил великий волхв, которого вы все сегодня видели, то мы сможем получить священный меч, который даст нам силу великую и власть безмерную над всеми нашими врагами.

Говоря все это, князь слегка напирал на слова «мы» и «нам», но глаза его темнели при одной только мысли, что еще кто-то, кроме него, сможет прикоснуться к этому мечу. Да, он в который раз испытывал своих людей, не доверяя до конца никому, и теперь остановился, словно перевести дух, но его пытливый взгляд чуть прищуренных глаз быстро скользнул по лицам воинов, пытаясь угадать, какие мысли рождаются в головах его слуг от прикосновения к словам «сила» и «власть». Но ни одни глаза не вспыхнули огоньком алчности, ничьи щеки не зарделись от предвкушения возвыситься вдруг неслыханно над другими.

– Через этот меч войско наше обретет небывалую силу и станет непобедимым, – продолжил Мстислав, успокоившись и глядя уже куда-то вдаль, сквозь стены замка. – Многих врагов сразим мы, и многое возьмем у них, и многие грады покорятся нам. И каждому из вас тогда, братья мои, дам я во владение новые волости в покоренных землях.

– Князь! Князь! Да мы за тебя, ей-ей, что угодно... Слава князю! – прокричали вразнобой несколько полупьяных голосов, но Мстислав враз осадил их.

– Тихо, вы. Мне совет ваш сейчас нужен. Вот карта, – он указал на пергамент. – Но где здесь гора Алатырь? Как туда пройти? Где река Кардара, текущая с горы между двух других гор?

– Алатырь – это Эльбрус, – пробасил один из дружинников, тыкая толстым пальцем в изображение двугорбой вершины. – Второй такой горы больше нет. Да и дед мне сказывал, что это, мол, и есть священная гора, но попасть туда сейчас нельзя, потому что владеют ею теперь касоги.

– И это есть вторая наша беда и задача, – Мстислав осторожно положил ладонь на карту. – Пройти незаметно по чужой земле и вынести оттуда священный меч.

Воины замолчали, поглаживая длинные усы и почесывая затылки.

– Я, кажется, знаю эту реку, – хмуря брови, важно сказал Искрень. – Это же Кодори, или Кадари, она же как раз течет между двух больших гор. И течет, опять-таки, с третьей горы!

– Да, похоже, – князь присмотрелся повнимательней. – С юго-запада от Эльбруса-Алатыря. Все, как записано у помощника волхва по моим словам. Стало быть, вдоль этой реки мы и должны двигаться, чтобы дойти до Алатыря.

– Так-то оно так, – Искрень прищурил глаз, – но сдается мне, что до этой Кодори не менее двух недель пути, да еще по горам, где в каждом ущелье непременно либо на засаду нарвешься, либо на местного князька, что по большому счету одно и то же, и даже, наверное, хуже.

– Почему хуже? – удивился Мстислав.

– Эх, князь, не знаешь ты ихних обычаев, – Искрень довольно улыбнулся, определенно вспоминая что-то хорошее. – По ихним законам гостеприимства тебя не отпустят прежде, чем ты не отобедаешь с хозяином и не выпьешь с ним за его здоровье рог вина, потом за здоровье его родителей, потом всего его рода. И так в каждом ущелье. В общем, больше двух ущелий за день не одолеть никак. Так что лучше засада – отбился и пошел дальше.

– А ежели не принимать угощенья? – поинтересовался Мстислав на всякий случай, хотя ему и так было ясно, что Искрень неспроста об этом даже не заикался.

– Что ты, князь, – взмахнул руками боярин. – То ж смертельная обида, тебе ж за это мстить станут, да так, что ты все на свете проклянешь. Тут в горах никогда не знаешь, когда тебе на голову камень упадет, а когда единственную тропку над пропастью камнями завалят. Опять же со скалы начнет стрелок какой-нибудь стрелами сыпать; поди достань его оттуда. Так что с горами шутить лучше не стоит.

– М-да, – невесело буркнул себе под нос Мстислав. – Так мы Халуга точно не догоним, потому как он наверняка все тайные тропы знает и пройдет и мимо дозоров касожских и мимо всех возможных препятствий.

Он, слегка коснувшись пергамента, провел по карте пальцем длинную дугу:

– Вот бы отсюда перелететь сразу туда, тогда бы мы опередили Халуга точно.

– Как перелететь? – уныло спросил Искрень.

– Соколом, соколом. Я же из рода Рюрика, а Рюрик, сказывали, и есть сокол[35] в той стране, откуда пришел наш предок. От того сокол и на щитах наших изображается.

– Ну да, конечно, если только ты оземь стукнешься и этим самым соколом враз обернешься.

Все замолчали, ибо сказать больше было нечего, и каждому было ясно, что сделать здесь ничего нельзя.

– А как называется корабль грека, который тебе подарил карту? – вдруг раздался совсем рядом голос Люта, так что все вздрогнули, ибо никто не заметил, как вошел в светлицу первый боярин.

– «Фалко», – машинально ответил Мстислав, недовольно глядя на боярина.

– Это по-гречески так, а ведь ты сам говорил, что в переводе это звучит, как Сокол, и что, мол, не случайно именно этот купец стал тебе другом, – прочеканил слова Лют.

– Ну да, – морща лоб, напрягся Мстислав, пытаясь угадать, к чему клонит боярин.

– Вот тебе и да, – беззлобно передразнил Лют. – Садишься на корабль и летишь, почти как хотел на Соколе, к устью Кодори.

– Ай да Лют! – воскликнул Искрень. – Ай да молодец! Какой умница!

– Да, Сокол, – растерянно повторил Мстислав, – точно, Сокол.

– Только грузиться на корабль надо не здесь на причалах, а где-нибудь в тихой бухточке, подальше от чужих глаз, чтоб никто не знал про то, что ты, князь, не в городе, а на каком-то кораблике посередь моря, где чего только не случается, – продолжал поучать мудрый Лют Гориславич.

«А ведь действительно, – вдруг подумал Мстислав, – чего только не случается в этом море: и бури, и нападения разбойничьих кораблей. Может, Лют не случайно спроваживает меня морем? Не станет князя, и он тогда будет всем править, а там, глядишь, и сам в князья потянет».

– Не дай бог, что случится в этом море, как нам без тебя тогда, князь? – словно прочитав мысли Мстислава, прогудел боярин. – Нам без тебя никак нельзя. Потому беречь тебя надо ото всяких бед с великим усердием.

– Каких бед? – недоверчиво спросил князь, все еще силясь понять тайну боярина.

– Ну, как же, – только и ответил хитрый Лют, нагло улыбаясь хорошо спрятанному испугу в глазах Мстислава.

Князь вдруг понял, что в сущности у него даже выбора нет. Он не может отказаться от предложения боярина, не выказав себя трусом, но и другого пути быстро попасть к устью Кодори тоже просто не было. И все-таки что-то его настораживало и тяготило.

– Слуг надо бы взять поболее, – пролепетал Мстислав, чувствуя, как вдруг вспотела спина от выползающего наружу предательски липкого страха.

– Нельзя поболее, – продолжая улыбаться, пробасил Лют. – Большой отряд сразу же касоги заметят, да и на корабль много народу с лошадьми не посадишь.

Он окинул полупьяных гридей цепким оценивающим взглядом, словно случайно скользя глазами по легким доспехам, годным для охоты, но не для серьезного боя.

– Десяти гридей будет довольно, – задумчиво проговорил первый боярин, – да еще отроков возьмешь по дороге, тех, которых давеча послал с волхвом. Кстати, его возвращения в городе ждать – только время терять, а потому следом за ним идти надо и соединяться. Вот тебе и будет отряд, которого должно хватить для любого дела.

– Маловато будет, – выдавил из себя Мстислав.

– Нельзя, князь, нельзя, – с упрямством старшего, поучающего малолетку, пробубнил Лют. – Такой отряд за купеческий обоз сойдет, а будет людей больше – сразу заподозрят неладное.

– Ладно, будь по-твоему, – согласился Мстислав, лихорадочно соображая, как потом, исподтишка, взять с собой еще воинов и какое придумать этому оправдание.

– Ладно, – губы первого боярина чуть покривились легким презрением, – бери себе еще пяток гридей, если душа того просит. Но помни, что с тобой великий волхв, который один стоит многих воинов.

Щеки Мстислава вспыхнули, он гордо вскинул голову с твердым намерением отказаться от брошенной ему, таким образом, подачки, но в последний момент передумал. Впервые отправляясь в путь, он чувствовал смутную безотчетную тревогу, подобную той щемящей душу тоске, которую он испытал много лет тому назад, когда, возвращаясь с охоты, попал с небольшим отрядом воинов во вражескую засаду и едва спасся.

Сейчас он с трудом преодолел это тягостное чувство, смахнув капельки пота со лба, а Лют Гориславич, тем временем, продолжал продумывать детали похода. Но, судя по тому, как быстро и легко говорил боярин, он не продумывал, а просто проговаривал то, что было уже давно продумано до мелочей и лежало в его голове открытой для чтения книгой.

– Где-нибудь напротив Медвежьей горы на корабль погрузитесь, – долетел до князя голос первого боярина.

– А почему там? – удивился князь, лихорадочно соображая, откуда Лют узнал, что ему придется идти именно к этой горе.

– Да место там удобное, – простодушно улыбаясь, отвечал боярин, но в глубине его глаз то вспыхивал, то погасал затаившийся огонек темного пламени.

– Три костра зажжете на берегу, чтобы корабль мог вас найти.

– Почему три? – мучаясь подозрениями, опять спросил Мстислав.

– Два могут случайно рядом оказаться, – вздохнул боярин, – а вот три – едва ли.

Он вдруг с досадой махнул рукой и быстро пошел к выходу, решительно намереваясь покинуть собрание. Гриди просто открыли рты от такой дерзости. Но уже в дверях Лют так же резко остановился.

– Не глазами, а сердцем на все смотреть надо, тогда не будет вопросов всяких ненужных, и многое будет понятней, – выпалил он одним махом. – А священный меч мы непременно достанем, будь в этом уверен!

Мстислав просто опешил от такой наглости. Он-то, как раз, смотрел на все сердцем, и оно ему постоянно шептало про то, чего глаза не видели и не могли видеть. И боярин, открыто заявив об этом, выставил напоказ то, что князь тщательно скрывал в своей подозрительной душе, и этой внезапной ясностью спутал все его мысли, словно вдруг вытолкнул князя к кривому зеркалу, где все мигом перевернулось с ног на голову. Всего лишь краткое замешательство, но ловкий царедворец моментально уловил эту растерянность и взял дело в свои руки.

– Воины, за мной, к походу готовиться, – властно скомандовал он гридям, простирая руку и делая ею короткий увлекающий взмах.

И дружинники тут же зашевелились, шумно вставая с лавок, словно это манящее движение разом сдернуло всех их с места. Мстислав уже было открыл рот, чтобы заставить боярина замолчать, посадить воинов обратно и вообще сделать так, чтобы все слушали только его приказы, но было поздно.

– Князь, на тебе самое сложное и ответственное дело, – грозные очи Люта без малейшего уважения к облеченному властью скрестили свой взгляд на переносице Мстислава. – Договориться с купцом будет очень непросто. И, кроме тебя, сделать этого никто не сможет. Причем попасть в гости к этому любителю наживы надо будет тайно; чтобы никто не знал, что ты был у него, и о чем говорил – тем более.

Боярин уже вывел воинов из светлицы, как вдруг опять быстро вернулся назад. Его полусогнутая рука снова простерлась вперед, но на этот раз с поднятым вверх указательным пальцем.

– Возьми Искреня да пару отроков и подземным ходом – за городские стены, – Лют выразительно тряхнул указательным пальцем, сообщая своим словам особую значимость. – Только так можно скрытно дойти до купца. А я пойду готовить отряд; путь вам предстоит долгий и трудный.

Он еще раз тряхнул своим указующим перстом и стремительно вышел, словно специально оставив дверь за собой приоткрытой, чтобы слышно было, как он удаляется, а не стоит за дверью, пытаясь подслушать разговор. Мстислав и Искрень какое-то время ошалело смотрели ему вслед. Потом Искрень замотал головой из стороны в сторону, словно вытрясая из нее тяжелый кошмар.

– Ты знаешь, – признался он, – у меня такое ощущение, что он все еще тычет своим пальцем и прямо мне в лоб.

Мстислав ничего не ответил. Лют всегда его раздражал, и сегодня более чем когда-либо, но ничего противопоставить первому боярину молодой князь просто не мог. Надо было ждать и терпеть, когда случай позволит ему отодвинуть властного вельможу на второй план или вовсе лишить его власти.

– Я одно не пойму, – медленно проговорил князь, – откуда Лют узнал про меч. Ведь разговор этот шел без него. Не было его в светлице тогда.

– Да вроде не было, – откликнулся Искрень.

– И потом смотри, как он сказал, – продолжал Мстислав. – «Мы достанем меч». Кто это «мы»? Что он имел в виду?

– Как ты сказал, так он и повторил, – съязвил Искрень, но потом, усмехнувшись, добавил: – Ты боишься, что первый захочет пользоваться мечом вместе с тобой, а потом и вовсе отберет его у тебя?

– Ну, в общем, да, – устало сознался Мстислав.

– Так оставь его в городе, – легко посоветовал Искрень. – Мне помнится, что волхв говорил, будто владеть мечом будет тот, кто первым возьмет его из могилы. Вот ты и сделаешь это. И никто не сможет ни встать рядом с тобой, ни опередить тебя.

– Легко сказать, «оставить его», – мрачно вздохнул Мстислав. – Он сам кого угодно оставит.

Они замолчали и уже собирались встать и идти туда, куда послал их первый боярин, как вдруг услышали, как где-то далеко за приоткрытой дверью светлицы стремительным летом приближаются быстрые, но отнюдь не легкие шаги. Слышно было, как половые доски охают под тяжелой поступью, совершенно не соответствующей стремительности шага. Они замерли, словно завороженные, уставившись на полумрак, прикрывший своим призрачным плащом узкий проход полуоткрытой двери. Еще пара секунд, и дверь быстро распахнулась, впуская Люта с горящими от возбуждения глазами.

– Воины брони надевают и оружие готовят, холопы снедь собирают дорожную и лошадей седлают; скоро все будет готово, и можно будет отправляться, – проговорил он быстро. – Только я думаю, что мне лучше в городе остаться. Вдруг что случится, так, кроме меня, никто не сможет замка оборонить, да и городу помочь если что.

Лют уставился на князя доверчиво-ясными глазами и после секунды созерцания своего властелина искренне удивился:

– Вы что, уже успели с купцом договориться?

– Нет... – Мстислав смущенно встал, одергивая на себе кожанку. – Мы еще не выходили.

– Князь, князь! Ради бога, быстрее, – боярин сделал круг по светлице. – Летняя ночь коротка, как сон мученика, а успеть надо столько...

Лют вдруг прервал свое лихорадочное движение по кругу и задумчиво свел ладони перед собой, словно собираясь молиться.

– А может, мне с вами вместо отроков пойти? – проговорил он со вздохом. – Так быстрее будет.

– Не надо! – Мстислав дернулся, как ужаленный. – Мы с Искренем сами, вдвоем.

Он лихорадочно крутанул ключ в замке и выскочил из светлицы в темный простенок, из которого начинался подземный ход. Следом за ним двинулся и верный Искрень, подхватив со стола греческий светильник.

* * *

Орша быстро шел легким пружинистым шагом охотника, который уже выследил добычу и теперь пытается подобраться к ней поближе. Да, все это напоминало ему охоту с той лишь разницей, что охотились на него самого, и его выслеживал невидимый в темноте враг, пытаясь подобраться к нему на расстояние точного смертельного удара. Сотник чувствовал это всей своей кожей и почти явственно ощущал дыхание смерти в прохладном дуновении ночного ветерка. Можно было, конечно, затаиться и переждать, и тогда, он это знал точно, невидимый враг уйдет дальше мимо него, чтобы настигнуть потом отряд Велегаста, а этого никак нельзя было допустить. Орша, как старый и опытный воин, знал это леденящее душу предчувствие смерти, которое ощущал теперь явственно и четко, знал и умел его не бояться, понимая, что именно так боги предупреждают его о жестоком и сильном противнике, о враге, которого победить будет очень трудно, но победить все-таки можно.

Он шел, слегка пригнувшись по самому краю дороги, ступая одной ногой в мягкое от пыли углубление колеи, а другой цепляя придорожную низкорослую траву. В шуйце он держал прямо перед собой миндалевидный русский щит, на ходу слегка поводя им то вправо, то влево, словно раздвигая и откидывая в стороны набегающие из темноты невидимые волны. Вдруг раздался легкий стук, и рука ощутила, как что-то ударилось в щит. Орша быстро присел и осторожно нащупал древко воткнувшейся в щит стрелы. «Из самострела били», – подумал он, выдергивая из щита короткую стрелку. Стрелка показалась подозрительно маленькой и легкой, и сотник, заподозрив неладное, осторожно понюхал наконечник. Резкий запах ударил в нос. Наконечник стрелы был отравлен, и Орша по запаху хорошо знал этот яд, знал, как он действует, вызывая удушье, неизбежно приводящее к смерти. Он притворно захрипел, изображая отравление ядом, а затем замолчал, затаившись с зажатой в руке стрелой.

Прошло некоторое время, но ничего не происходило. Тот, кто послал стрелу, не торопился увидеть дело рук своих. Чувствовал ли невидимый враг какой-то подвох или вел свою тонкую игру нервов, пытаясь пересидеть противника, вынудить его первым сделать свой шаг, было неизвестно. Но для сотника эти минуты показались вечностью. Наконец он услышал, как впереди хрустнула щебенка, обозначив чьи-то осторожные шаги. Неизвестный остановился всего в нескольких шагах, не решаясь приблизиться к предполагаемому трупу. Был виден его силуэт на фоне звездного неба, и он, в свою очередь, наверняка тоже различал темную тень на светлом песке дороги, но медлил, прислушиваясь к звукам ночи. Орше на какой-то момент показалось, что враг поднял самострел, чтобы сделать еще один выстрел наверняка, и он весь напрягся, чтобы опередить его встречным броском зажатой в руке стрелы. Но все обошлось. Неизвестный повертел самострелом в разные стороны и, закинув его за спину, сделал еще два шага вперед. Мышцы сотника, взведенные ожиданием, напряглись так, что, казалось, дотронься до них, и они лопнут, как гигантские струны, со страшным звоном умирающего металла. Вдруг враг остановился и, быстро повернувшись, пошел назад. Тут нервы сотника не выдержали, и рука его, дернувшись хлыстом, метнула отравленную стрелку в спину того, кто только что сам пускал ее, надеясь сразить своего врага насмерть.

Неизвестный словно споткнулся, замерев на вздохе, и хорошо знакомый хрип поведал миру, что стрела нашла свою цель, а ее наконечник еще сохранял на себе частицы отравы, не утратившей своей смертоносной силы. Орша не обрадовался смерти врага, потому что напряжение его нервов совсем не ослабло, а даже, напротив, возросло еще больше, и он, повинуясь приобретенному во многих битвах чутью, бесшумно и быстро перескочил в сторону, не забывая прятаться за щитом. И едва он это сделал, как туда, где он только что был, что-то хлестко и зло ударилось в землю, сначала один раз, а потом, словно торопясь вдогонку, быстро подряд еще два раза. Казалось, какое-то невидимое и страшное одноногое существо бросилось догонять сотника, но, потеряв след, остановилось. «На звук стреляют, сволочи, словно видят во тьме», – подумал он с непонятным облегчением. Отравленные стрелы, пущенные опытной рукой, не оставляли никаких шансов выжить тому, кто мог ошибиться хоть раз, заставляли продумывать каждый свой шаг с особой тщательностью, но Оршу это совсем не пугало. Он теперь знал своих врагов и знал, как они будут нападать и в чем их слабости. Не было сомнений, что его пытались убить синодики – специальные наемные убийцы византийцев, которых посылали для захвата пленных и убийства знатных врагов. Яд и короткие стрелы, пущенные из маленьких, спрятанных под полой самострелов, были их любимым и смертельным оружием, но самострелы долго заряжались, а для ближнего боя синодики имели только кинжал и ромфей слишком короткий, чтобы пытаться достойно соперничать в поединке с русским мечом. Поэтому синодики очень неохотно шли на ближний бой с теми, кто имел меч или саблю и неплохо владел этим оружием, а свои ромфеи пускали в дело только против заведомо слабого противника, вроде торговца или ремесленника. Они предпочитали убивать врага на расстоянии, из засады, метким выстрелом в спину. Поэтому возможность сразить противника безо всякого риска для себя постепенно развращала этих довольно сильных бойцов и делала их плохими фехтовальщиками. Приучаясь бить исподтишка, их сердца лишались бесстрашия и отваги, так необходимых для боя на клинках. И так уж устроен человек, что тот, кто хорошо бегает, никогда не будет хорошо драться, а из хорошего стрелка не выйдет любитель рукопашной битвы. Все это сотник понял в один миг, разом сбросив с плеч тягостное чувство неизвестности. Он еще ощущал дыхание смерти от затаившихся в ночи врагов, но уже без прежней сосредоточенной напряженности, сковывавшей движения. И если б не тьма, то можно было бы видеть, как глаза его светятся мальчишеским задором и удалью, и отчаянная мысль поиграть в прятки со смертью будоражит его воображение не леденящим ужасом, а пьянящим восторгом от возможности одолеть хитростью и воинским искусством опытных и сильных врагов. Разве может настоящий воин устоять перед таким соблазном? Нет! И Орша Бранкович, глянув в лицо смерти с бесшабашным весельем, решил сыграть свою смертельную игру с лучшими убийцами империи.

Он представил своих врагов и почти увидел их под покровом ночи, как они, бледнея от страха, лихорадочно заряжали свои самострелы, надеясь поразить врага отравленной стрелой еще до того, как можно будет скрестить мечи. Орша чувствовал их невольный ужас от осознания того, что рядом вдруг может появиться человек с огромным стремительным мечом, оставляющим на теле страшные смертельные раны, от которого не спасут ни отравленные стрелы, ни ромфей. Страх не успеть и промахнуться заставлял дрожать руки и ошибаться, и сотник, усмехнувшись в усы, решил слегка поиграть с этим животным инстинктом, заставив работать его против тех, кого он должен защищать.

Орша быстро подобрал с земли камушек и легонько кинул его туда, где, по его предположению, стоял один из синодиков. Пока камушек летел, он успел одним быстрым натренированным до бесшумной молниеносности движением выхватить лук и положить на тетиву стрелу. Едва он услышал шершавый звук удара о сухую землю, как почти в ту же секунду следом раздался дребезжащий звук сорвавшейся с руки тетивы. Видно, брошенный удачно камушек упал так близко от врага, что от неожиданности синодик выпустил самострел и схватился за свой ромфей, приняв звук падения за шаги своего врага. Простая уловка, о которой знает каждый опытный воин, но напряжение ожидания и неизвестность ночи заставляют ошибаться даже очень искусных бойцов и предательски вздрагивать от каждого резкого звука. Сотник не стал ждать, когда враг поймет свой промах, и пустил стрелу прямо на угасающий звук все еще гудящей тетивы самострела. Но тетива его лука также протяжно тенькнула, и глупо было надеяться, что этот звук никто не услышит. Орша припал к земле, накрывшись щитом, времени отскочить в сторону уже не было, и тотчас по его прикрытию забарабанили короткие отравленные стрелы. К своему удивлению, он насчитал их не меньше, а больше, чем прежде, и это его несколько встревожило и озадачило. Врагов оказалось больше, чем он рассчитывал. Может быть, в следующий миг стрелы полетят со всех сторон, и тогда щит уже не спасет его. Раздался короткий крик, известивший о том, что стрелял он не напрасно, и Орша мысленно вычел из числа врагов уже двоих, но он по-прежнему не знал, сколько еще осталось. Прикрываясь щитом, он быстро перескочил в сторону, по направлению к крику, справедливо полагая, что там, где его стрела поразила врага, он сможет проскочить между синодиками и не дать себя окружить.

Все было тихо, до звона в ушах, и сотник сделал еще несколько осторожных крадущихся шагов, низко пригибаясь к земле и закрываясь щитом. Вдруг позади него, шагах в десяти, что-то ударилось о землю с громким хрустом бьющейся посуды. Еще падали и крошились от удара черепки обожженной глины, как на месте падения вспыхнуло пламя. Орша от неожиданности резко прыгнул в сторону и тут же молниеносно припал к земле, накрывшись щитом. Над ним в тот же миг злобно свистнули две стрелы и с яростным шипением ткнулись в сухую землю. Он обернулся на горящий огонь, и тут снова раздался звук бьющейся посуды, и вспыхнул еще один сгусток пламени. Сотник вспомнил, что один из воинов рассказывал, будто синодики иногда носят с собой небольшие горшочки с греческим огнем, при помощи которых могут поджечь дом или, если надо, найти в темноте врага. «Хитрый народец», – подумал он с досадой. Бой шел совсем не так, как он хотел.

Разбился еще один сосуд с огненной смесью, и сотник понял, что вокруг него чертят огненное кольцо, отрезая пути отхода. Время для того, чтобы что-то придумать в ответ, стремительно исчезало, и Орша, надеясь больше на авось или удачу, чем на какой-либо расчет, осторожно, но быстро пополз, опираясь на одну руку и продолжая тщательно закрываться щитом. Вдруг его рука попала в небольшое углубление в земле. Это была промытая потоком воды небольшая ложбинка. Орша быстро скатился в нее. Его русский щит, закрывавший в бою почти все его громадное тело от плеч до самых носков, теперь лег сверху, образовав надежную крышу. Можно было перевести дух, но Орша понимал, что долго ему отсидеться не дадут под щитом, и если, не дай Бог, горшочек с греческим огнем попадет на его укрытие, то оно просто сгорит, и сам он сгорит вместе с ним. Надо было действовать и действовать очень быстро так, чтобы синодики не успевали в ответ придумать и применить свою очередную хитрость.

Почувствовав, куда идет уклон ложбинки, в которую он попал, Орша быстро пополз по ее дну. Расчет его почти оправдался: ложбинка росла и углублялась, превращаясь в маленький овражек, по дну которого сотник мог уже двигаться на корточках. Пока он двигался таким образом, вокруг продолжали биться один за другим огненные горшочки, очерчивая огненный капкан для русского воина. И как раз в тот момент, когда сотник добрался до того места, где можно было сидеть на корточках, оставаясь скрытым за стенками овражка, горшочки перестали биться. Либо у синодиков кончились огненные заряды, либо создание огненного кольца было уже завершено. Орша осторожно выглянул наружу. Действительно, по земле тянулась цепочка горящих огней, очерчивая огненное полукольцо шагов тридцать шириной. Оно имело разрыв, оставленный словно случайно, но сотник понимал, что у таких воинов, как синодики, ничего не могло быть случайным. Этот разрыв и был основной частью огненного капкана, поскольку любой враг, увидев себя внутри огненного круга, должен был запаниковать и кинуться в оставшийся темный промежуток. Там его, очевидно, и ждали хитрые и коварные синодики, держа наготове самострелы, заряженные отравленными стрелами.

Именно там, в темном разрыве, врагов и было более всего. Так подумал Орша. Овражек же, по которому он теперь двигался, вывел его к середине одной из сторон огненного кольца. До ближайшего горящего на земле огня оставалось всего шагов семь-восемь, и можно было бы выбраться из огненного круга, оставшись незамеченным. Одно казалось Орше странным, почему синодики не замечают этого овражка? То, что свет от горящего у самой земли пламени стелется вдоль поверхности, скрывая неровности почвы, его не удивляло, но почему никто из его врагов не нащупал этот овражек? Наверняка синодики тихонько двигались по внешней стороне огненного круга, внимательно осматривая все внутри него. Как они не заметили этой земляной расселины, впустую создав огненный круг? А может, они сделали вид, что не замечают овражка, а сами стоят по его краям, поджидая наивную жертву.

Такие мысли вихрем пронеслись в голове Орши. На миг он затаился, прикрывшись сверху щитом, лихорадочно соображая, что же делать дальше, но чутье ему подсказывало, что только движение, стремительное и непредсказуемое, поможет ему победить синодиков.

Можно было попробовать выстрелить из лука наугад в темноту, надеясь хотя бы ранить врага, тем более, что он приблизительно догадывался, где могут стоять синодики, но он был уверен, что до сих пор враги не знают, где его искать, несмотря на горящие огни, а звук тетивы тут же выдаст его, и тогда огненные снаряды начнут кидать в овражек или прямо на его щит. И это будет конец. Нужно было оставаться как можно дольше незамеченным и при этом попытаться подобраться к синодикам на расстояние удара меча, когда они вынуждены будут бросить свои самострелы с отравленными стрелами и взяться за ромфеи.

Осторожно Орша стал продвигаться по дну овражка, взяв в одну руку засапожник, а другой держа щит над головой. Через несколько шагов он понял, почему синодики не нашли этот овражек и даже не догадываются про его существование. Он наткнулся на огромный валун, который, упав на дно овражка, остановил его развитие. Под валуном в землю уходила глубокая расселина, в которую весной или после дождя уходила вода. Где-то дальше, может быть, она вновь выходила наружу, но здесь, за валуном, была почти ровная поверхность земли с редкими кочками сухой травы.

До горящего на земле огня оставалось всего пять шагов. Стоит подняться над землей, высунувшись из овражка, и тебя тут же наградят отравленной стрелой. Хитрость с бросанием камня тоже не пройдет, потому что его полет тут же увидят, и наверняка не одни глаза.

Орша почесал переносицу; пот крупными каплями катился по его лицу. Он мысленно помолился Сварогу и Перуну, попросив их помощи, и проклял то озорство, с которым он ввязался в эту заварушку. Но делать было нечего – обратного пути уже не было. Надо было как-то выпутываться, но как? Сотник этого не знал.

Наконец глаза его радостно сверкнули. Вспомнив свой родной дом в последний, как ему казалось, раз, он припомнил еще кое-что, что дало ему хоть и смутную, но все же надежду.

Он достал из маленького кожаного мешочка, висящего на его поясе, утирку – маленький вышитый платочек, который положила ему в дорогу его заботливая женушка. Расправив платочек он стал тихонько сгребать туда сухую землю, пока не получился увесистый кулек, концы которого он слегка прихватил узелком, да так, чтобы от удара о землю кулек непременно раскрылся.

Орша вспомнил, как один воин рассказывал ему про греческий огонь, что ничем его не потушишь, кроме как землей забросать. Именно это он и решил сделать.

Пока он собирал весь этот снаряд, терпение синодиков лопнуло, и они стали кидать огненные горшочки внутрь горящего круга. Надо было действовать, и действовать стремительно, до того, как его обнаружат, потому, что нанести удар первым и нанести его там, где не ждут, – это было то единственное, что мог противопоставить сотник многочисленному и коварному врагу.

Орша перехватил засапожник в левую руку, державшую также и щит, а в правую взял заготовленный кулек. Недалеко разбился еще один горшочек с огненной смесью, и вспыхнуло пламя. Дальше медлить было нельзя. Изловчившись, Орша метнул кулек прямо в горящий на земле огонь, тот, который был одним из звеньев огненного круга. Кулек упал, как и рассчитывал сотник, рядом с огнем и, раскрывшись, земляными брызгами смахнул пламя. В ту же секунду Орша выскочил из овражка и, прикрываясь щитом, бросился в брешь, образовавшуюся в огненном круге.

Ему казалось, что синодик должен быть где-то за потушенным огнем, и он бежал на него, держа перед собой щит, надеясь увидеть выпущенную отравленную стрелу прежде, чем она подлетит слишком близко, и от нее невозможно будет закрыться. Но стрелы полетели из темноты справа и слева, и это было то, что он вмиг увидел боковым зрением, и, может быть, в спину – о чем он мог только догадываться.

На бегу Орша метнул засапожник навстречу летящей справа стреле и в тот же миг нырнул на землю, уходя в тень. Уже падая, он развернулся, накрываясь своим надежным русским щитом. Во все стороны над ним просвистело несколько стрел, но главное свершилось – он пересек огненный круг, и теперь можно было бить врага наверняка. Едва закончилось пение летящих стрел, как сотник вскочил и, не забывая прикрываться щитом, быстро побежал, обходя огненный круг с внешней стороны. Тени синодиков возникали на фоне все еще горящих огней, и теперь они сами были в невыгодном для себя положении. В первого Орша с ходу метнул еще один засапожник, другого настиг, когда тот уже выхватил ромфей. Но что такое меч византийских убийц против русской стали? В один удар сотник на бегу отсек ему вытянутую с ромфеем руку и помчался дальше, чтобы успеть сразить остальных до того, как они успеют зарядить самострелы. Еще одного он увидел всего в нескольких шагах бегущим навстречу, и в один прыжок настиг его, срубив на лету голову, обернутую темной тканью. Он жаждал порубить их всех до одного и отплатить этим убийцам за весь свой пережитый ужас, но тут послышался топот копыт и в темноте замелькали факелы.

– Кого еще несет нелегкая? – буркнул Орша, останавливаясь и невольно прикрываясь своим славным щитом.

– Гей, кто там?! – услышал он знакомый голос одного из дружинников князя и поднял щит над головой повыше, как настоящее боевое знамя.

– Братья, да это же Орша! – радостно заорал все тот же голос. – И он опять весь в крови. Ну, чисто живодер!

Дружинники окружили сотника, с уважением поглядывая на лежащие на земле трупы синодиков, которые теперь в свете многих факелов хорошо были видны повсюду.

– Вы тут полегче, – сотник повел в сторону все еще кровавым мечом, – стрелы у них отравленные. Не дай бог наколетесь.

Грудь воина тяжело вздымалась, пот ручьями струился по его лицу, и только теперь ему стало со всей очевидностью ясно, как сильно он рисковал, и как его жизнь висела буквально на волоске от смерти всего несколько минут тому назад.

– Ну что ты за человек? – заговорил Мстислав, спрыгнув с коня. – Куда тебя ни пошлешь, обязательно сделает кучу трупов и море крови прольет. Просто душегуб.

Князь проговорил это полушутя-полусердито, и непонятно было, то ли он впрямь сердится и недоволен, то ли он собирается подшутить над богатырем, опешившим от свершенного им дела.

– Да я... – начал было оправдываться сотник.

– Да ты молодец! – князь ударил богатыря по плечу и потом обнял его. – Ты просто молодец, Орша Бранкович, каких давно свет не видывал. Это ж все лучшие убийцы империи, а ты их, как траву, накосил.

Мстислав немного отстранился, держа обеими руками сотника за плечи, словно хотел получше рассмотреть богатыря, и горечь воспоминания покривила его губы:

– Сколько ж людей эти сволочи погубили, и никак их нельзя было достать, уж больно хитрые, гады. И не было от них никакой защиты. Поп ихний все поучал нас, что не должно нам свободу народа ограничивать, а как кто выступит против засилья греков, так вскорости тому и убитому быть. Вот и мужа нашей Карамеи тоже убили. А ты, выходит, за всех наших погибших и отомстил им враз. Слава тебе великая!

– Слава Орше Бранковичу! – рявкнули гриди за спиной князя.

– А как возвернемся из похода, – Мстислав оглянулся на знатных воинов, словно ища их поддержки и одобрения, – быть тебе боярином. Столь славный богатырь умножит силу нашей старшей дружины, ну а знатности да чина у нас на всех хватит. Так я говорю, други мои верные?

– Так, княже! – снова рявкнули гриди. – Любо! Любо говоришь!

К сотнику потянулись со всех сторон руки, намозоленные мечами. Его хлопали по плечам, жали крепко его огромную ладонь. Кто от искренней любви к прямодушному и честному воину, кто из страха нажить себе врага в лице этого могучего богатыря.

– Коня боярину Орше! – зычно крикнул Мстислав, поднимая правую руку вверх, словно готовясь опрокинуть в себя заздравный кубок за вхождение нового знатного воина в его княжескую дружину.

Из тьмы вынырнул отрок с заводным конем, которого быстро подвели к Орше.

– На конь, други мои, – вдруг неожиданно тихим, совершенно будничным и усталым голосом скомандовал князь. – Поспевать надо.

Воины мигом взлетели в седла, и через мгновение на этом месте только оседала пыль из-под копыт, а вдаль уносилась вереница огней от горящих в руках воинов факелов.

Глава 11

Бой у Калитвы

Еще издалека Верен увидел, что Губастый встал из круга пирующих и шагнул к огненной дороге. И по тому, как десятник стоит, широко расставив ноги и едва заметно пошатываясь, в десяти шагах от линии горящих факелов, старшой почувствовал, что сейчас что-то случится. Он пришпорил своего серого жеребца и помчался во весь опор.

Из темноты в конце огненной дороги вынырнул печенег и метнул перед собой сгусток голубоватого пламени. Глаза всех неотрывно следили за летящим огнем, лишь изредка перескакивая на неподвижный силуэт Губастого, и потому только немногие смогли заметить, как вдруг внезапно дернулась его рука вбок и вверх и тут же застыла вытянутая указательным жестом к огненной дороге. Почти в тот же миг раздался звук удара, и летящее пламя метнулось в сторону. Пролетев мимо огненного креста, оно устало ткнулось в землю.

Сидящие вокруг печенеги завыли волчьим, протяжным воем, а Губастый торжествующе оглянулся на Куелю.

– Я пересилил вашего бога! – нагло рассмеялся десятник. – Я забрал себе его силу!

Князь мрачный, как туча, махнул рукой, и один из печенежских воинов быстро принес ему круту с еще горящей на конце тряпкой и, встав на одно колено, с поклоном передал ее в руки своего вождя. В середине древка круты торчала сулица Губастого. Как такое могло случиться, в голове Куели просто не укладывалось. Попасть копьем в другое летящее копье да еще в темноте было совершенно невозможно. Это было выше человеческих сил, и он это хорошо знал, с ужасом поглядывая сквозь узкие прищуры глаз на вызывающую улыбку Губастого. Теперь-то Куеля начинал понимать, почему десятник ведет себя так нагло, почему он спокойно взял жрицу за руку, не побоявшись встать на путь несчастий. Вдруг князя, как гром, поразила странная мысль: «А что, если этот десятник – посланец бога или сам бог? Ведь древние легенды повествуют о том, как боги иногда принимали человеческий облик». Вождь печенегов в оцепенении смотрел на круту и на торчащую из ее древка сулицу, не зная, что делать, а со всех сторон к нему подходили печенежские воины, чтобы застыть в такой же позе недоумевающего восхищения.

Именно в это время и появился Верен. Его серый жеребец уже доскакал до ковров, расстеленных на лугу для пирующих, и он, быстро спрыгнув с коня, шепнул ближайшему отроку пару слов. Тот передал это своему товарищу, а сам встал и потихоньку направился к стоящим в сторонке коням. Вскоре слова Верена дошли до Русаны и Нежки, но девушки, встав со своего места, продолжали стоять и смотреть на Губастого.

– Проклятье! – выругался Верен. – Вечно эта вздорная боярышня все делает не так!

Сердито фыркнув, он с тяжелым сердцем вступил в круг печенежских воинов, чтобы насильно вывести оттуда Русану. В этот момент в мозгу Куели что-то повернулось, и взгляд князя принял осмысленное выражение. Он вырвал сулицу из древка круты и, подержав ее в руке несколько мгновений, вдруг стремительно метнул прямо в Губастого. Десятник как будто ждал этого, потому что не отскочил в сторону, а только поднял руку, и в тот же миг сулица оказалась зажатой в его кулаке, словно она и не стремилась пронзить его грудь, а ее всего лишь просто передали ему в руку. Печенеги с суеверным ужасом уставились на русича, и вздох восхищения прошелестел по толпе.

Не восхищался только Куеля. Хмель из его головы почти выветрился, и он теперь со всей ясностью осознавал, как он во всем запутался. Зачем он позволил этому русскому проявить свою силу и унизить их бога? Как теперь его воины пойдут в бой, и где они будут черпать силы, глядя смерти в лицо? Он этого не знал, не знал и что делать с Русаной, потому что, чем дольше он говорил с ней, тем меньше ему хотелось отдавать столь прекрасную девушку послу и выполнять свои обязательства перед хитрым хазарином, который, по мнению князя, просто был не достоин такой добычи. Куеля сам должен был взять этот удивительный цветок в свой гарем. Чем дольше он думал об этом, тем справедливей ему казалась эта мысль. Но без хазарина он не мог напасть на русских, не нарушая древний обычай, который князь должен был чтить, чтоб не потерять уважение всех печенегов. Без этого уважения он не мог рассчитывать стать великим князем всех кангар. Люди посла должны были украсть священный кинжал, чтобы обвинить русских в корысти и святотатстве, за что полагалась кара и месть, и что избавляло от соблюдения обычая гостеприимства. Но теперь, даже если он получит эту возможность начать войну, он совершенно не был уверен в своих воинах, глядя, как они восхищены русским десятником, с каким почтением смотрят на него и как преклоняются перед его необыкновенным воинским искусством.

Куеля хорошо помнил, как двадцать лет назад печенеги позорно проиграли битву русским только потому, что небольшого роста русич удавил в поединке огромного печенежского богатыря. Все печенежское войско тогда бросилось в ужасе бежать, даже не вступив в бой. А что, если сейчас его воины так же дрогнут и побегут перед силой этого десятника?

Что делать, как быть? Может, богам не угодно, чтобы он начал войну с русскими? Как понять их волю, не ошибиться в выборе пути и узнать свою судьбу? Затуманенный раздумьями взгляд Куели скользнул безразлично по лицам воинов, юных дев, по всему тому, что когда-то его радовало. Теперь он не чувствовал вкуса этих вещей, и, лишь когда его взгляд упал на Русану, сердце его екнуло и забилось быстро и весело. Князь, искушенный в любовных утехах, усмехнулся в душе над самим собой. Нет, он никогда не думал о женщине отдельно, не стремился ее завоевать, потому что они, женщины, всегда были как приложение к успеху воина, как его законная добыча. Так всегда было, и так должно быть и теперь.

Нужна была только победа, чтобы получить все: и серебро из каравана, которое поможет нанять новых воинов и умножить его силу, и прекрасную деву, которая скрасит его жизнь и покажет остальным печенегам, как он храбр и силен. Но для этого ему нужна удача, как милость богов, удача, без которой не может жить ни один воин, ни один человек, когда-либо смотревший смерти в лицо. Сейчас все идет не так, именно потому, что просто нет удачи. Где он потерял ее? Когда оступился? Может, в разговорах с коварным хазарином? Да, конечно, вот она причина его неудач – он пошел на договор с теми, кто когда-то убивал его родичей, и боги мстят ему за это предательство, лишая его своего покровительства.

Страдающий ум Куели прояснился, теперь он знал, что делать и как вернуть милость богов, но все же ему нужен человек, который поможет это сделать. Он оглянулся вокруг, но взор его по-прежнему полупьян и рассеян и, кажется, бессмысленно скользит по лицам в поисках новых утех и наслаждений. Но это только кажется, до тех пор, пока его глаза не встречают воспаленный взгляд кангарского колдуна, который, всеми забытый, стоит около догорающей огненной дороги.

Лицо служителя древних богов застыло и похоже на каменную маску, и даже пляшущие по нему кровавые блики огней не способны высветить его сущность, раскрыть секрет, таящийся в паутине множества больших и малых морщин, делающих его лицо похожим на древнюю рукопись. Только глаза его живы, и только в них огненные отблески огня встречают достойный отклик. Там бурлит и кипит огнедышащая лава, которую не видит никто. Никто, кроме Куели.

Доли секунд нужны, чтобы они поняли друг друга без слов. Два человека, созданные повелевать людьми: один душами, а другой их телесной сущностью. Им ли не понять друг друга, но хитрый служитель культа давно уже наперед знает все: знает, кому звездами предначертана победа, а кому – иная судьба, и потому он не спешит откликнуться на молчаливый зов властного взгляда. Он смотрит долго и внимательно, словно дочитывая на лице князя какие-то одному ему ведомые еще не прочитанные знаки.

Лицо Куели вначале вытягивается от недоумения, а потом принимает раздраженный и грозный вид. Он делает повелительный жест рукой, пренебречь которым может только безумец. Жрец не таков, и он медленно подходит, сохраняя важный и таинственный вид.

– Есть ли у тебя особый жертвенный нож? – спрашивает Куеля, переводя взгляд на десятника, который упивается своей победой, гордо поглядывая и на девушек, и всех, кто дарит ему восхищенный взгляд.

– У меня много чего есть, – колдун чуть склоняет голову, растягивая губы в некое подобие улыбки.

Маленький кривой нож появляется в руке колдуна из широких складок пестрого халата и исчезает в широком рукаве его странной одежды.

– Слышал я, что кровь... – князь делает равнодушный скучающий вид, – способна передавать силу. У одних ее забирает, а другим возвращает...

– Ты воистину мудрейший из кангар, – жрец складывает перед собой руки, словно собирается молиться, – не всегда боги хотят слышать наши слова, даже если они идут от самого сердца, иногда они говорят с нами на языке, который пахнет кровью...

– Пусть говорят, – ни один мускул на лице князя не дрогнул. – Я на все готов, чтобы вернуть их милость... если возможно.

– Всякое возможно, – служитель культа щурит хитрые глазки, – если щедро наполнить жертвенник бога.

– Какого бога?! – злится Куеля. – Или ты не видишь, что народ теряет веру в наших богов?

– Значит, так угодно небу, – с притворным безразличием шепчет жрец.

– Ладно, ладно, – ухмыляется Куеля, – наполню я твой жертвенник ...

– Не спеши, князь, – колдун снова опускает руку в складки своей необъятной одежды и достает жертвенную чашу из темной красноватой меди, украшенную звериным узором, – вначале кровь, только кровь, а ты еще успеешь ее наполнить тем, что ценишь выше крови...

– Говори, что делать, – предводитель кангар опускает голову, словно конь, на которого вот-вот наденут ярмо.

– Вино нужно, князь, вино, – два уголька в глазах колдуна загораются и снова гаснут, – оно ведь так похоже на кровь.

– Хватит кумыса! – кричит Куеля, оборачиваясь к слугам. – Вина, живо!

– И выпей, князь, с этим удивительным воином русов, – колдун перестает растягивать губы в улыбку, и его лицо снова превращается в каменную маску, – за его победу.

– Как за победу?! – Куеля багровеет от гнева. – Да как ты...

– Кажется, князь хотел, чтобы я помог ему? – оборвал его жрец.

* * *

Тем временем Верен, пользуясь тем, что внимание всех и, главное, самого князя печенегов привлечено к сотнику, подхватил Руську и Нежку под руки и быстро повел их к лошадям, чтоб поскорее покинуть место печенежского праздника. На все вопросы боярышни он отвечал односложно, что мол «беда приключилась, и торопиться надо». Они уже подошли к лошадям, где их дожидались трое отроков, когда Русана неожиданно остановилась и, капризно поджав губы, заговорила недовольным голосом:

– Нет, Верен, я теперь с места не сойду, пока ты не объяснишь мне, зачем я должна покинуть этот замечательный праздник.

– Печенеги должны напасть с минуты на минуту, а праздник, я думаю, они устроили, чтобы заманить вас в ловушку.

– Да что за чушь, какая еще ловушка?! – девушка не на шутку разозлилась, вообразив, что Верен таким незамысловатым способом пытается ей навязать свое общество. – Если бы печенеги хотели напасть, они бы давно это сделали. Но они угощали нас и развлекали самым любезным образом, а их князь оказался очень приветливым человеком.

– Кангарский священный кинжал похищен, – отвечал Верен, обращаясь не столько к вздорной боярышне, сколько к отрокам, которые понимали, о чем идет речь, – поэтому нападение просто неизбежно.

Услышав это, молодые воины стряхнули с себя хмель и, проверив оружие, с которым не расставались даже на пиру, быстро вскочили в седла. На месте остались стоять только девушки.

– Сейчас я приведу остальных, а вы поезжайте к каравану, – Верен быстрыми шагами направился обратно.

– Я никуда не поеду, – уперлась Русана. – Все это какая-то нелепость, обычное недоразумение. Уверена, что оно сейчас разрешится, и тогда мы вернемся на пир. Вон как девушки весело пляшут, как красиво горят огни, а мы вынуждены торчать тут в темноте из-за глупых подозрений этого купца.

– Госпожа, – один из отроков склонился с седла, – такие вещи, как священный кинжал, просто так не похищают. Сели бы вы лучше на коня.

– Помолчал бы ты лучше, – надерзила Русана, – может, князь подарил кинжал, а потом пожалел об этом. Вот и решил вернуть себе назад дорогую вещь так, чтобы не ронять своего достоинства. А вы тут все от страха себя потеряли.

Она уже хотела было идти обратно, вдохновленная убедительностью своих доводов, на которые никто из воинов ей не ответил, но отрок, ударив коня пятками, быстро преградил ей путь.

– Ты с ума сошел! – вскипела боярышня. – Ты чуть не задавил меня! Ты что себе позволяешь!

– Охранять вас себе позволяю, – с достоинством ответил молодой воин, – как было поручено князем. Садитесь на коня, надо возвращаться. Так приказал Верен.

– Опять Верен, – Русана закусила губу. – Везде этот Верен со своими странностями. Но ничего, вот доедем до Белой Вежи, уж я отцу все расскажу. Уж он-то знает, как с такими людьми разговаривать и как учить их уму-разуму.

– Что улыбаешься? – озлилась она, увидев в отблесках огней улыбку на лице воина, преградившего ей путь. – И тебе тоже достанется, вот увидишь.

* * *

Тем временем слуги печенежского князя, учтиво кланяясь и постоянно произнося хвалебные речи, пригласили десятника и окружавших его отроков выпить вместе с Куелей «за великого воина русов».

– Князь восхищен тобой, – говорили они, – и почтет за честь испить с тобой чашу заморского вина, которое подают только самым дорогим гостям.

– А что, – беспечно согласился победитель, – можно и вина откушать. Пойдемте, други, уважим князя.

Вскоре они все сидели на подушках вокруг дорогого ковра, на котором была постелены несколько тонких, искусно вышитых кусков кожи, уставленных блюдами с угощением и чашами для вина. Десятника усадили на самое почетное место по правую руку рядом с самим Куелей.

Князь хлопнул в ладоши, и вокруг них закружились полуобнаженные кангарские девы, которые, извиваясь в причудливом танце, отбивали такт своих движений в маленькие звенящие бубны. Еще раз хлопнул, и появились нарядные девы, несущие византийскую амфору с вином. Воины заулыбались, наслаждаясь восхитительным танцем и предвкушая новые удовольствия.

– Прежде чем красавицы наполнят ваши чаши вином, – заговорил Куеля, – я хотел бы выпить с удивительным воином русов за его силу и необыкновенное искусство владения оружием, которое поразило даже такого опытного воина, как князь кангар.

Он кивнул девушкам, и они, осторожно наполнив чаши, поставили их перед князем и десятником. Русский воин уже хотел поднять свою чашу, как вдруг рядом с ним оказался колдун и осторожно взял его за руку.

– Это наш жрец, – улыбаясь пояснил Куеля, – он восхищен тобой не меньше меня, но не может говорить по-русски. Он нижайше просит твоего разрешения взглянуть на твою удивительную руку.

– Да пусть смотрит, – простодушно согласился десятник, – мне не жалко. Как у нас говорят: за погляд денег не берут.

Колдун присел рядом, поставив около себя диковинную медную чашу. Потом взял левой рукой руку воина и, пристально глядя ему в глаза, осторожно повернул ее ладонью вверх и забормотал непонятные слова.

– Наш жрец говорит, – ласково улыбаясь, пояснил Куеля, – что у тебя удивительные линии руки, это линии великого завоевателя.

Колдун пальцем провел по ладони десятника и, сморщив лицо в подобие улыбки, закивал головой.

– Ладно, давайте выпьем за это, – сияя от счастья, проговорил десятник и хотел уже взять свою ладонь из руки колдуна, как вдруг острая боль обожгла его запястье.

В тот же миг прорицатель резко притянул его руку вниз к странной медной чаше. Воин вырвался, успев заметить, что прежде учтивые и ласковые глазки горят теперь дикой злобой, и какой-то странный предмет, сверкнув металлическим блеском, мгновенно исчез в рукаве халата колдуна.

– Ты что наделал! – закричал десятник, зажимая рану на руке, из которой хлестала кровь.

Печенежский жрец с неожиданным проворством отскочил в сторону, крепко сжимая в руке забрызганную кровью чашу. В этот момент девушки уже начали наполнять вином чаши остальных воинов и держали одну из них в руках, ожидая, когда Куеля выпьет вместе с десятником. Колдун в одно мгновение оказался около них и, выпучив страшные глаза, быстро перелил вино в свою окровавленную чашу.

– Кангары, дети мои! – закричал он, поднимая жертвенную чашу над головой. – Я сумел вернуть силу Ярулея! Она здесь, в этой чаше, вместе с кровью руса, похитившего силу нашего бога.

Все печенеги, кто сидел, повскакали со своих мест, а кто стоял, торжествующе вскинули руки вверх, издав радостный вопль. Некоторые бросились смотреть на десятника и, увидев его окровавленную руку, снова издавали радостные дикие вопли. Другие начали подпрыгивать и плясать на месте, размахивая саблями.

– Наполните ваши чаши кумысом! – продолжал кричать колдун, кружась на месте с жертвенной чашей в руке. – Тем священным напитком, который даровали нам боги. И я каждому волью часть силы Ярулея, чтоб вы все стали великими непобедимыми воинами.

– А-а-а! – заревела толпа печенегов и бросилась наполнять свои чаши кумысом.

Кто-то уже бежал к колдуну с наполненной чашей, кто-то тащил целый бурдюк кумыса, рассчитывая получить как можно больше силы. Все печенеги суетились и торопились, спеша получить свою долю бесценного дара божественной силы. И только Куеля сидел неподвижно, спокойно наблюдая за происходящим.

– Так ты нарочно все это подстроил! – увидев это, закричал десятник, вскакивая на ноги.

Он схватился за меч, чтобы наказать коварных обманщиков, но вдруг зашатался и повалился на землю. Отроки едва успели подхватить его.

– Десятника отравили! – закричал один из них, увидев позеленевшее лицо упавшего воина.

– Смотрите, смотрите! – ликовал колдун. – Великий воин русов упал! Он упал потому, что вся сила его теперь тоже в этой чаше! Наполните ваши жилы кровью великого руса! Его сила станет вашей силой!

Ликующая толпа печенегов взорвалась новым торжествующим ревом. Неиствуя, кочевники рвали на груди одежду, кричали, размахивая саблями, подпрыгивали и пританцовывали на месте.

Отроки тем временем, обнажив мечи, подхватили своего товарища и стали спешно отходить, стараясь как можно быстрее уйти от совершенно обезумевшей толпы печенегов.

Куеля равнодушно проводил их взглядом: они его нисколько не интересовали. Все, что ему было нужно – это Русана и серебро из каравана. Но где же она? Он оглянулся и не увидел девушек там, где оставил их сидеть. Как он мог так промахнуться? Спьяну он думал о русской красавице, как о своей женщине, которая должна его послушно ждать там, где он ее оставил. Он совсем забыл, что девушки русов капризны и своенравны.

Князь вскочил на ноги и, сорвав с пояса большой рог, трижды протрубил в него. Печенеги перестали буйствовать, и в наступившей тишине было слышно, как от реки возвращается гудящее трубное эхо. Кочевники, стоявшие совсем рядом, застыли, внимая своему вождю, а те, которые были далеко, устремились на этот зов, чтобы услышать его волю.

– Кангары! – закричал Куеля, поднимая руки к звездному небу. – Видит бог, и все вы были тому свидетели, как радушно и щедро я угощал русов, как наши лучшие красавицы ублажали их взор священными танцами, которые позволено видеть только кангарам. И чем же отплатили эти люди за наше гостеприимство? Они сбежали с нашего пира, нанеся мне страшное оскорбление! Они дважды оскорбили меня, обвинив еще и в преступлении, в том, чего я никогда не совершал. Верните их, и пусть они предстанут перед нашим судом и ответят по нашим законам!

С диким воем печенеги бросились догонять русских. Они промчались мимо Верена, не обращая на него никакого внимания, поскольку он не был на пиру, а значит, не оскорблял их князя.

Русана, все это время наблюдавшая за происходящим издалека, наконец поняла, во что превратился «милый праздник» и какая им грозит опасность. Еще когда печенеги бесновались вокруг своего колдуна, девушки, используя помощь расторопных отроков, сели на лошадей. Теперь они все что есть силы ударили пятками в бока своих скакунов и помчались прочь. Только один отрок, который прежде преграждал вздорной боярышне путь, прихватив поводья двух лошадей, поскакал на помощь своим товарищам, увидев издалека, как они несут умирающего десятника. Расстояние до них было небольшое, но при виде бегущей следом толпы печенегов, каждый шаг, сделанный до оставленных в стороне лошадей, казался непомерно тяжелым и медленным, и каждая секунда, выигранная у преследователей, казалась бесценной. Поэтому молодые воины встретили своего товарища с лошадьми в поводу радостными криками, и едва он осадил своего коня, как в ту же секунду на свободную лошадь вскочил один из отроков, а на другую в седло закинули потерявшего сознание десятника. Теперь уже двое воинов были в седлах, и они, поддерживая с двух сторон своего товарища, поскакали к броду, а остальные налегке побежали дальше к своим лошадям.

Верен с облегчением посмотрел им вслед. Казалось, все будут сейчас спасены, оставалось только попытаться уладить возникшую ссору миром, пока не пролилась кровь. Ему представлялось, что для этого у него есть достаточно убедительный довод. Надо было только вовремя и умело воспользоваться им. Старшой еще раз оглянулся, словно взвешивая в уме, достаточно ли хорош будет его довод. Поперек седла его серого жеребца болтался связанный пленный с кляпом во рту. Верен подхватил повод коня и быстро зашагал туда, где стоял Куеля в окружении нескольких печенегов. Видимо, это были знатные воины, потому что они не бросились в погоню вместе с другими, а спокойно наблюдали за всем происходящим с важным, полным достоинства видом.

Старшой знал, как говорить с кочевниками, и умел это делать, и поэтому прекрасно понимал, что только что пойманный пленный для опытных воинов очень веский довод. Ему казалось, что стоит поговорить, обращаясь к разуму печенегов, и многие недоразумения будут устранены. Он, как купец, довел до совершенства свое искусство договариваться и очень любил это делать, полагая, что словом можно порой сделать куда больше, чем самым хорошим оружием, которым он также прекрасно владел, но считал средством крайней безысходности.

Когда Верен, полный надежд спасти караван своим красноречием, был уже совсем рядом с Куелей, из темноты послышался торопливый стук копыт. Этот звук доносился совсем не с той стороны, куда поскакали девушки и сопровождавшие их отроки, но, кроме того, чутким ухом опытного воина он определил, что этот звук стремительно приближался. Сердце у Верена екнуло. Он не мог объяснить себе точно, почему, но недобрые предчувствия ледяным ветром хлынули в его душу. В этот момент он увидел, как из темноты вынырнул странный всадник, скачущий прямо к Куеле. Медлить нельзя было больше ни минуты.

– Будь здрав, князь! – не доходя нескольких шагов до вождя печенегов, заговорил он громко. – Многие лета тебе и твоим славным воинам!

– Верен? – Куеля неуверенно обернулся. – Не ожидал тебя увидеть. Сказывали, будто ты болен, но слышу, что голос твой тверд и силен, как прежде, а значит, духи тьмы не смогли похитить твоего здоровья.

– Именно так, добрый князь, – старшой приложил руку к сердцу, – мое здоровье осталось при мне, но эти духи похитили нечто более ценное.

– Что может быть дороже твоего здоровья? – засмеялся Куеля.

– Похищена вещь, очень ценная и для меня, и для тебя, князь, – Верен оглянулся на приближающегося всадника, – из-за которой многие могут пострадать и лишиться жизни.

– Ты, как настоящий купец, говоришь загадками, – Куеля все еще улыбался, начиная вспоминать про замысел хазарского посла.

– Не я говорю загадками, а чья-то злая воля преподносит нам эти загадки, – Верен сдернул с седла пленного. – И вот одна из них.

– И что это? – князь сделал недоуменный вид.

– Это один из тех злых духов, которые сегодня вечером похитили твой священный кинжал, подаренный нашему старшему купцу.

– Боги, что я слышу?! – вскричал Куеля. – Вы потеряли священный кинжал!

– Не потеряли, князь, – Верен заговорил на языке кочевников так, чтобы его речь был слышна всем воинам. – На нас напали и выкрали священный кинжал, и, судя по одежде этого человека, это были твои люди.

– Это ложь! – Куеля словно ждал этого и обрадовался предъявленному обвинению. – Этого просто не может быть, потому что ни один кангар не нарушит священных законов! Так ли я говорю, кангары?

Знатные печенеги, стоящие за спиной князя, одобрительно загудели, положив руки на рукояти сабель.

– А кого ж тогда поймали наши слуги? – Верен потянул повод своего жеребца, поперек которого болтался связанный пленный.

Старшой легко схватил его, как мешок тряпья, и поставил прямо перед Куелей:

– Кто ж это, по-твоему, будет?

– Одет, как кангар, но я его не знаю, – задумчиво проговорил печенежский князь и, возвысив голос, продолжил: – Зато хорошо знаю, что каждый кангарский воин носит на левом плече клеймо с летящей птицей, а на правом – с изображением коня.

Куеля одним движением разорвал на пленнике рубашку, обнажая его плечи, и тут же торжественно провозгласил:

– Это не наш воин! Этот человек не кангар!

Печенеги, стоящие за князем, вновь одобрительно загудели, и Верен заметил, как их сабли, словно сами собой, потихоньку извлекаются из ножен. В этот момент скачущий к Куеле всадник осадил своего коня в нескольких шагах от князя и поднял над своей головой руку. По выпученным глазам кочевников и наступившей тишине Верен догадался, что в руке всадника священный кинжал предков Куели, но не обернуться, следуя всеобщему устремлению взглядов, просто не мог. И действительно кинжал был, но держала его рука хазарина.

– Я хазарский купец, – заговорил Обадия зычным густым голосом. – Я купил этот кинжал в русском караване, отдав за него много золота, потому что знаю этот кинжал и знаю, что он значит для моего друга, кангарского князя. Но коварные русы, продав мне кинжал, напали на меня и убили всех моих слуг, а сам я только чудом сумел спастись.

– Лишь один человек из моих слуг остался в живых, – посол указал пальцем на пленного. – И тогда подлые русы переодели его в кангарский наряд, чтобы снять с себя вину и обманом возложить ее на плечи вашего благородного князя.

– Смерть русам! – закричали сразу несколько голосов.

В ответ на эти крики вся печенежская знать мгновенно утратила свою степенность и важность и взорвалась звериным ревом и яростным блеском выхваченных клинков, на которых плясали багровые отблески пламени.

– Это ложь! – выкрикнул Верен, но его никто не слушал.

– Убейте их! – завопил с перекошенным от злобы лицом Куеля. – Всех, кроме женщин, убейте!

Старшой не стал ждать, когда и как печенежские воины начнут выполнять приказ своего князя, а бросился к своему скакуну, повод которого предусмотрительно не отпускал во все время разговора. Серый жеребец, предчувствуя битву, уже нетерпеливо ржал и свирепо скалил длинные передние резцы своих лошадиных зубов. Старшой мог бы тут же вскочить в седло, но чутьем воина почувствовал, что это ему сделать просто так не дадут, и обернулся на тех, кто грозил ему смертью. И вовремя, ибо успел увидеть с десяток готовых выстрелить луков. Верен не отдавал себе отчета зачем, продолжал тащить за собой пленного, но тут мгновенно понял для чего ему нужен этот никчемный человек. Богатырская рука мгновенно дернула пленного на себя и вверх, превращая его в подобие живого щита. В ту же секунду десяток печенежских стрел, с хлюпающим звуком разрываемой плоти, вонзились в несчастного. В руке Верена осталось похожее на громадного ежа истыканное множеством стрел бездыханное тело. Он в гневе бросил его к ногам Куели и, вскочив в седло, крикнул на языке кочевников:

– Предатель! Будь ты проклят, предатель!

Страшное оскорбление для кангарских воинов, все еще пытающихся соблюдать законы воинской чести. На большую речь у Верена просто не было времени, ибо боевые луки в руках печенежских стрелков вновь натянулись, готовя новых смертоносных посланцев. Встречу с ними надо было избежать любой ценой, и он, пригнувшись, всадил шпоры в дрожащие от нетерпения бока жеребца, выхватывая притороченный к седлу щит. И вовремя: едва его рука успела вскинуть это прикрытие, как в него градом застучали злые печенежские стрелы.

– Не стрелять! – долетел до него крик Куели. – Этого брать живым! За ним, скорее!

Потом князь вновь затрубил в рог, посылая куда-то в ночь свой приказ. Больше Верен ничего не слышал. Жеребец яростно бил копытами, стремительно унося его в ночь, подальше от летящих вдогонку стрел. Что означал этот звук рога, Верен не знал, но ему это показалось странным и недобрым знаком, и, зная хитрость Куели, он решил сделать совсем не то, что должен был сделать всякий, кто хотел сбежать от кангар.

Бег своего скакуна он направил не прямо к броду, где его, быть может, ждало спасенье, а в другую сторону, туда, где вдоль реки тянулись загоны для скота, окружавшие степной поселок плотным кольцом. Так он рассчитывал, уводя за собой часть погони, разделить силы печенегов, запутать их и сбить с толку. Сам же Верен не боялся заблудиться и потеряться в ночи, поскольку не первый раз гостил у Куели и хорошо знал все окрестности. Вдруг он услышал совсем рядом позади себя быструю дробь бьющих в сухую землю копыт. «Неужели кочевники так быстро успели вскочить на коней и уже догоняют меня», – мелькнула в голове испуганная мысль, и ночной мрак, словно услышав ее, дыхнул в лицо влажным холодом. Ночной бой с погоней не сулил ничего хорошего. Верен знал, как ловко кочевники способны кидать арканы даже ночью на звук копыт, и не увидеть летящей петли значило, что в следующий миг ты окажешься выбитым из седла, и, сдавленного удавкой, тебя поволокут по степи вслед за скачущим конем того, кто бросил аркан. Он пригнулся ниже к холке коня и выхватил меч, чтобы успеть рассечь волосяные нити аркана до того, как кочевник затянет петлю. Но тут из мрака, сквозь топот догоняющих его лошадей, до него долетели знакомые голоса:

– Старшой, старшой, погоди! Это мы!

Верен немного придержал своего жеребца, и уже через секунду его догнали двое ушкуйников из каравана, которых он узнал по голосам. За ними слышался топот коней настоящей погони.

– Вот что, ребятки, – на скаку крикнул Верен. – Тут слева у печенегов загоны. Так надо бы им скот по степи распустить, чтоб погоня отстала.

– Лады, старшой! – откликнулись ушкуйники и стали на скаку гикать и щелкать бичами.

Вскоре в сумеречном свете звезд бледной летней ночи замелькали темные пятна встревоженных шумом животных. Верен выхватил меч и с ходу срубил одну из жердей загона, потом другую. За ним следовали ушкуйники, довершая начатое дело ударами плетей и сбивая устоявшие жерди. Так они промчались две сотни шагов, подсекая на ходу опоры изгородей и пугая скот, а потом повернули к реке. За их спинами с шумом валились жерди заборов и разбегался испуганный скот. Погоня, которая была послана за Вереном, теперь постоянно натыкалась на мечущихся животных и сильно отставала. Старшой пригнулся к лошадиной гриве пониже, чтобы слиться с разбежавшимся скотом, и потихоньку поскакал вдоль речки обратно к броду. Ему не давала покоя мысль о Русане: смогут ли отроки пробиться через печенегов, смогут ли защитить девушек и увести их на ту сторону реки? За себя он не беспокоился, злорадно вспоминая слова Куели: «Этого брать живым», которые давали некоторую надежду на то, что печенежский князь сохранил какие-то остатки совести и с ним еще можно будет договориться. «Видно, гад, еще не забыл, как мы вместе пили, – объяснил Верен для себя странный выкрик Куели, – иначе для чего еще ему нужно сохранять мне жизнь».

Пока все эти мысли вихрем пронеслись в его голове, серый жеребец продолжал скакать легкой рысью и вскоре обогнул склон холма, который, пристроив на своей плоской макушке поселок кочевников, здесь, словно рассерженный кот, выгибал упрямым горбом прежде покатую и терпеливую спину. Едва Верен миновал этот горб, как сразу же увидел огонь, ярко горящий у брода. «Видно, печенеги уже пытались прорваться через заслон у брода, и наши подожгли бочонок с дегтем», – подумал он, всматриваясь в мелькающие по берегу реки тени. Серый жеребец под Вереном шумно фыркнул и, тряхнув головой, резко прибавил ходу, но не узда и не веление всадника заставили его это сделать, а пробудившийся древний инстинкт, который заставляет закипать кровь всякого, кто хоть однажды слышал Голос Битвы.

Светлое пятно от горящей на берегу бочки быстро приближалось, и вскоре Верен видел весь берег отчетливо, а также множество трупов людей и животных повсюду, среди которых метались печенеги, стреляя в смутно различимые очертания перегородивших брод телег. Видно, кочевники никак не ожидали нарваться здесь на этот заслон и потому, потеряв опытных воинов, которые руководили ими и вели их в бой, теперь бестолково суетились, продолжая перестрелку в невыгодных для себя условиях. «Стало быть, первый натиск наши отбили», – радостно подумал старшой. Но в тот же миг в его голове шевельнулась другая беспокойная мысль: «Эх, если бы это было на русской границе, то этого бы и хватило, чтоб степняки тут же ушли восвояси, ну а здесь, в их владениях, они на этом, конечно же, не успокоятся».

Словно в подтверждение его мыслей, послышался шум множества нетерпеливо бьющих по земле копыт. Верен придержал скакуна и увидел, как с холма, поблескивая в сумраке наконечниками копий, торопливо сходит конная сотня.

– Быстро перестроились, сволочи, – процедил он сквозь стиснутые зубы злобно. – Таранный удар готовят. Так, на копьях, они пробьют заслон одним махом.

И едва он это осознал, как до его слуха долетели гортанные выкрики печенежского сотника, и конная масса, переходя в разгон, ринулась к броду неудержимым потоком. Казалось, ничто не сможет остановить эту лавину разгоряченных тел, с животной яростью необузданной силы рвущихся вперед, мощь которой соединилась с твердостью стали и железной волей сотни человеческих рук. И все-таки тьма за заслоном не дрогнула, а огрызнулась злыми беспощадными стрелами, полет которых был почти неразличим в красноватом сумраке горящего огня. Несколько всадников сразу же упали под копыта скачущих за ними коней, две лошади со всего маху рухнули на передние ноги, переворачиваясь через голову и давя своих седоков. «Видно, стрелы угодили им в шею», – непроизвольно отметил про себя опытный воин, лихорадочно соображая, что же теперь ему делать. Сотня, тем временем, даже не заметив этих потерь, со всей яростью устремилась к броду. У кромки воды еще несколько всадников, взмахнув руками, слетели со своих седел, но это уже не могло остановить силу, влитую сотнями тел в один таранный удар. Тучи брызг взметнулись в сумрачное небо от бьющих в безумном исступлении десятков копыт. Вдруг весь передний ряд лошадей опрокинулся, скидывая с себя всадников. По упавшим лошадям и людям, не останавливая бега, уже мчались другие и тоже валились с ног. Так натянутая под водой сеть сделала свое дело, сломав передние ряды сотни. Но накопленная разбегом сила движения конной лавины была так велика, что даже это не смогло ее задержать. По упавшим мчались вперед другие, продолжая неудержимый натиск. С телег навстречу печенегам встала стенка щитов, и блеснул неровный ряд клинков рогатин и копий. Русская сталь едва успела сверкнуть в неровном свете мечущегося огня, как конная лавина ударилась в заслон, накрывая все своей темной шевелящейся массой.

– Эх, не выдержат ребятки, – вздохнул Верен.

– Что будем делать, старшой? – откликнулся ушкуйник, обнажая меч.

– Погодь, сейчас все втянутся, так в спину и ударим.

Но это «погодь» не заставило себя долго ждать, так стремителен был разбег и удар конной сотни. Печенеги почти всей своей массой заполнили брод, упершись в преграждавшие выход телеги, где отчаянно бились русичи.

– Давай, ребята, отомстим за товарищей! – закричал Верен, поднимая меч и пришпоривая жеребца.

Словно злой демон или бог войны, карающий неугодных ему воинов, старшой врубился сзади в ряды печенежской сотни. Двоих, что были с краю, он убил сразу же одним круговым ударом, причем второго едва достал, полоснув по шее лишь самым острием меча. Клинок, скользнув по касательной, крутанул отрубленную голову, и старшой на мгновение увидел страшное лицо с выпученными глазами и рот, разорванный беззвучным криком. В следующий миг фонтан крови из перерубленной шеи поглотил ужасный лик в своей клокочущей пучине, но он этого уже не видел, устремившись на новых врагов. Дальше вдоль задних рядов, безнаказанно поражая печенегов в спину, поскакал один из ушкуйников, а Верен, опасаясь, что поубивают всех его ребяток на заслоне, повернул жеребца в самую гущу вражеских воинов, стремясь рассечь сотню на две половины и пробиться к своим на подмогу. Следом за ним не отставал второй ушкуйник, беспощадно разя врагов в спину. Невозможная и просто безумная затея для горстки воинов, вставших против стократно превосходивших числом врагов, но в этот момент он об этом даже не думал, превратившись в одно орудие смерти, беспощадное и злое, неутомимо ищущее себе все новых и новых жертв. Рука его молниеносно наносила удар за ударом, и, казалось, меч сам ведет его через битву, а он лишь поспевает за ним, отдавая ему свои силы. Направо и налево от Верена летели отсеченные печенежские головы, но окутанные полумраком и облаком водяных брызг враги не сразу сообразили, что произошло. Когда печенеги заметили, что рядом с ними валятся с коней их товарищи, было уже поздно: Верен и скакавший за ним ушкуйник прокосили в их рядах широкую дорогу от печенежского берега и почти до самого заслона. Только увидев русские копья, он повернул жеребца обратно, крикнув на ходу:

– Не робейте, братцы! Помощь идет!

То, что эта помощь – всего лишь горстка бойцов, он и не думал. Следом за ним, вдоль прорубленной дороги, все еще падали с коней обезглавленные тела, и казалось, что он не один, а за ним целый ряд невидимых воинов продолжает нещадно рубить печенегов.

Грозный голос, прогремевший вдруг совсем рядом, сверкающий огромный меч и свирепый вид разъяренного Верена заставили дрогнуть кочевников. И вовремя: русских воинов уже сбросили с телег, и они, сбившись в кучу, едва отбивались от наседавших врагов. Еще немного, и участь их была бы решена под печенежскими саблями, но тут они воспрянули духом.

– Русичи, вперед! – закричал один из них.

– Русь! Русь! – откликнулись яростным криком другие.

Горстка израненных людей, почти раздавленная многотонной массой конной лавины, вдруг отчаянно рванулась навстречу безумной ярости огромного существа, образованного из сотни взбешенных животных, стремящихся опрокинуть и растоптать русских воинов, и сотни разящих клинков, посылающих им сотню смертей одновременно. Но меч Верена, ворвавшись в самую середину этого существа, заставил его выть от боли и кричать предсмертными криками, и оно, бессмысленно растеряв свои силы в судорогах испуга, растерянно попятилось, словно забыв, что именно оно должно победить в этой неравной схватке. А русские копья все теснили и теснили печенегов, заставив их отступить за заслон из телег. Но дальше дело не пошло: дрогнувших воинов степей стали подпирать задние ряды, и натиск русских захлебнулся. Еще какое-то время печенеги топтались на месте, отбиваясь от ушкуйников, оставленных в заслоне, но долго так продолжаться не могло: возникшее хрупкое равновесие в любой момент могло быть нарушено, и нетрудно было догадаться, кто при таком численном перевесе должен был, в конце концов, одолеть.

Верен вовремя повернул своего жеребца, потому что, отзываясь на предсмертные крики, конная масса развернула часть своих копейных клинков внутрь, чтобы сжать старшого в смертельных объятьях. Он едва сумел выскочить обратно на печенежский берег, как за ним и скачущим рядом с ним ушкуйником хлестко ударили несколько длинных копий. Но Верен, прекрасно владея мечом и левой рукой, заранее перехватил щит в правую руку, приказав при этом ушкуйнику держаться слева и прикрывать его. Они вдвоем так близко скакали, отбиваясь щитами и разя врагов мечами, словно превратились в одно четырехрукое и четырехглазое существо, неутомимо и щедро рассылающее смерть во все стороны.

Доскакав до печенежского берега, они обернулись и увидели стену копий развернувшейся к ним полусотни кочевников. Не могло быть и речи, чтобы повторить удар, и Верен, окликнув второго ушкуйника, поскакал прочь от брода, надеясь увести часть печенегов за собой. Но когда свет от горящего на берегу бочонка остался позади, он еще раз обернулся и понял, что его обманка не прошла. Притворное бегство было любимой хитростью кочевников, и они на нее не поддавались.

Еще раз развернув коней, Верен вместе с ушкуйником пустили их вскачь и остановились только на границе света и тьмы, недалеко от горящего на берегу бочонка. Бой на переправе все еще шел, но теперь то, что осталось от сотни, не имело прежнего неукротимого напора. Часть упавших в самом начале воинов была потоптана лошадьми. Кто-то был еще жив, кто-то из раненых выбирался на берег, проклиная все на свете и оглашая ночь ужасными стонами. Но и с Вереном не было второго ушкуйника, судьба которого была неизвестна. Неизвестно было также, сколько смогут продержаться защитники брода. Печенегов все еще было много больше, чем русских, и только посеянное в их душах смятение мешало им быстро одержать победу.

– Давай бить через головы, – Верен изготовил лук, – в спины тем, кто стоит как раз против телег.

Вдвоем они стали пускать из темноты стрелы в спины печенегам, ведущим бой с русским заслоном. Слегка приподнятый берег позволял им видеть, как вначале один, потом другой, а следом еще один, печенеги стали падать. И вдруг, то ли сотника их убили, то ли нервы их окончательно сдали, но вся оставшаяся полусотня разом повалила назад, отступая на свой берег.

– Русь идет! Русь! – в ярости кричали избитые и окровавленные ушкуйники, спрыгивая с телег и устремляясь на врага с копьями наперевес.

Остальные воины заслона выхватили луки, и стайка стрел, оторвавшись от пения тетивы, сыпанула по вражеским спинам смертельным дождем. Печенеги откликнулись новыми стонами и предсмертными криками, которые хлестнули по натянутым нервам безжалостной плеткой испуга. Русские стрелы еще раз остервенело клюнули врагов, и печенеги, окончательно дрогнув, бросились на свой берег, ища спасения за щитом темноты. В один миг отступление превратилось в повальное бегство, ибо конница по своей природе склонна покидать поле боя, когда величина опасности превышает силу воинского духа.

Что ж, недостатки часто проистекают из преимуществ, и то, что природа создала лошадь, как существо, убегающее от врагов, всегда будет проявляться в трудные минуты, когда воля всадника сломлена и животный инстинкт берет власть над человеческим духом.

Верен, приготовившись биться насмерть и умереть с мечом в руках, вначале даже слегка растерялся, но потом бросился преследовать бегущих, чтобы поддать им жару, и достал-таки своим длинным клинком еще нескольких печенегов. Ярость его была велика, но, проскакав с десяток шагов, он все-таки остановил своего жеребца и нехотя повернул назад, к заслону. Уж он-то хорошо знал, что погоня за степняками всегда кончается засадой или, по крайней мере, ливнем вражеских стрел, когда, рассыпавшись во все стороны, убегающие вдруг окружают своих недавних преследователей и начинают стрелять им чуть ли не в спину. Но главное: чутье старого воина подсказывало, что на этом ночная битва не кончится и силы нужно сберечь, может быть, еще для нескольких подобных боевых стычек.

Уверенный в том, что бегущие печенеги не скоро остановятся, он повернул своего жеребца и, не оборачиваясь назад, поскакал к броду. Здесь его глазам открылась ужасная картина: у берега лежало множество пронзенных стрелами и изрубленных тел, некоторые из которых еще продолжали стонать. Какой-то огромный печенег, упавший почти у самого горящего бочонка, придавил своим телом еще двух убитых. Кровь влажно блестела на огромной ране, глубоко рассекшей его левое плечо. Он был неподвижен и казался мертвым, но, даже лишенный признаков жизни, все еще внушал страх своими размерами. Верен, глянув на него, ужаснулся мысли встретиться в бою один на один с этим богатырем, не понимая, как он смог убить этого верзилу. Однако печенег, несмотря на ужасную рану, все еще был жив и, услышав стук копыт серого жеребца, пошевелился. Глаза его, полные мучительной боли, приоткрылись и уперлись взглядом прямо в глаза Верена. Старшой, поймав этот взгляд, невольно остановил скакуна и внимательно посмотрел на печенега. Ненависть в его сердце уже догорала, и он с уважением поклонился поверженной силище. Печенег весь содрогнулся, напрягая последние силы, глаза его бешено сверкнули, бледные губы беззвучно зашевелились, роняя кровавую пену. Русич достал меч, но взор умирающего вдруг затуманился и медленно потух стекленея. Старшой оглянулся вокруг. Дикая мысль, что вся эта картина смерти – дело его рук, поразила его, но к врагам он нисколько не испытывал жалости. Если бы можно было, то он убил бы их снова и еще большим числом, но, что казалось невероятным и с чем никак не хотело мириться сознание, так это то, как прихоть случая или воля богов может помочь одному человеку умертвить в одночасье стольких врагов. «Как человек слаб и беспомощен перед своей судьбой», – подумал он грустно и поскакал дальше, последний раз глянув на огромное мертвое тело печенежского богатыря.

Заслон его встретил почти гробовой тишиной. На какой-то миг он даже подумал, что все погибли или ушли, пока он гнался за печенегами, но это было не так. За телегами на берегу сидели пятеро воинов, совершенно измотанных и покрытых многочисленными ранами, один, видимо, тяжело раненный, лежал на земле. Около телеги, опираясь на лук, стоял седьмой ушкуйник, очевидно, самый здоровый. Но и этот воин имел весьма неважный вид: его правая нога чуть выше колена была перетянута тряпицей, и правая рука над локтем тоже белела свежей перевязкой. Воины молча смотрели на Верена, словно все еще не веря в то, что они остались живы. Сказать, что они все, считай, родились сейчас заново – значит, ничего не сказать. Слова казались пустыми и глупыми, но Верен не мог промолчать.

– Спасибо вам, братья! – его голос, словно чужой, вырвался из груди и оборвался, стиснутый судорогой рвущегося из самой глубины души чувства.

Он бросил меч в ножны и снова проговорил:

– Спасибо!

– И тебе, старшой, спасибо, – тихо ответил воин, стоявший с луком. – Кабы не ты, лежать бы нам тут убитыми.

Верен оглянулся вокруг. Трупы печенегов плыли по течению, и река, напрягая свои тугие струи, пыталась протолкать их сквозь заросли рогоза, смиренно принимая в свое хрустально чистое лоно мутноватые ручейки еще теплой крови.

– Все, братья мои, – сказал он, поднимая глаза к звездному небу. – Уходите, дело вы свое сделали. Честь вам и слава великая за подвиг ваш будет.

Ратники молча поднялись, положили на копья тяжело раненного и побрели к темному силуэту одиноко стоящей ветлы. Там, видимо, были привязаны их кони, и старшой поразился тому, что, оставшись здесь на верную погибель, люди все-таки продолжали надеяться выжить и спастись, а иначе для чего им было оставлять лошадей. «За веру их крепкую, за стойкость и надежду Макошь[36] их и пожалела», – подумал он вдруг, глядя на устало бредущих воинов. А люди, уже не замечая ничего, шли спокойно, без суеты, словно пахари после тяжелой работы, и запах свежей крови еще курился над ними едва уловимым багровым туманным облачком. И их отрешенное состояние вдруг передалось и ему, и он словно оцепенел, глядя им в спины. Лишь когда воины отошли уже на несколько шагов, Верен встрепенулся и окликнул последнего, который выглядел здоровее остальных и словно прикрывал отход товарищей:

– Боярышню нашу не видели?

Ушкуйник остановился, опираясь на длинный лук, и, повернувшись вполоборота, выдавил из себя равнодушный хриплый голос:

– Как же не видели – видели. Пытались они здесь пробиться, да печенеги на них напали. Одного нашего, кажись, тут же и убили.

– Как убили? Кого убили? – упавшим голосом спросил Верен.

– Да не ведомо кого – темно уж больно было. Видел, как один с коня пал, а уж кто – не знаю, – устало вздохнул воин.

– Остальные-то куда делись?

– А туда, – ушкуйник махнул рукой вдоль реки, указывая в огромное черное жерло ночной степи. – Туда поскакали. Слышал я, как копыта стучали да девки кричали что-то, но далеко было, и слов не разобрал. Потом еще отроков тоже, кажись, повязали. Шуму было много. Хотели мы им помочь, но заслон нельзя было бросить. Только пару раз стрелили через реку, но бить во тьму, не знамо куда, так и своих подстрелить можно.

Он помолчал, переводя дыхание, и слышно было, как его рука сильней оперлась на гнутое дерево боевого лука. Упругие плечи оружия немного прогнулись под тяжкою дланью и вновь гордо распрямились, заставив тетиву вздрогнуть тонким певучим звуком.

– Да ты не тужи, бог даст, – не пропадут девки. Слышал я еще, что отрок там над ними покрикивал. Уж он-то выведет их наверняка.

– Бог даст, не пропадут, – откликнулся Верен, поворачивая жеребца. – Да и вам дай бог до Чернигова добраться живыми.

– А ты, старшой, разве не с нами? – окликнул воин багровый силуэт всадника, словно вычерченный на колыхающемся стяге догоравшего огня.

– Я еще поищу красавиц наших, – вздохнул Верен, пуская жеребца вскачь. – Не ровен час, беда с ними какая случится.

– Коли приключится, так, значит, судьба их такая! – крикнул вдогонку ушкуйник. – Погибнешь ты один! Давай с нами!

– Не могу, братья, – напоследок обернувшись вполоборота, бросил старшой. – Судьба моя такая!

Красноватые блики огня последний раз скользнули по его статной фигуре, и ночь жадно поглотила силуэт всадника, оставив только звук удаляющихся лошадиных копыт.

– Храни тебя бог, – с сожалением сказал воин, глядя туда, где сквозь всполохи кровавого пламени, казалось, все еще плыла багровая тень скачущего воина. – И да пребудет с тобой сама Среча[37].

Но Верен слов его уже не слышал. Он мчался через ночную тьму в поисках «непутевой сумасбродки», а именно так он окрестил про себя доставившую ему немало хлопот знатную и капризную попутчицу.

Глава 12

Погоня

Казалось, что бегущие на кривых коротких ногах печенеги[38] никогда не смогут догнать Русану и ее спутников, но Куеля давно бы уже не был князем, если бы был так прост. Едва протрубил его рог, как из кустов, растущих около брода, словно ночные тени, появились мрачные приземистые люди. Они быстро перегородили все пути, ведущие к броду, и замерли в напряженных полусогнутых позах, готовые броситься и схватить всякого, кто попытается пройти мимо них.

Но никто из отроков даже не подумал, что около брода может быть засада. Всем казалось, что происшедшее с ними есть лишь нелепый случай, вызванный бахвальством десятника, и стоит побыстрей и подальше убраться от печенежского стана, как все само собой разрешится, и ничто не будет угрожать им. Они гнали своих коней через ночь туда, где виднелись бледные отсветы костров караванщиков.

Сквозь завесу ночного сумрака уже замаячили темные силуэты деревьев, растущих около реки, и свет костров каравана замигал огоньками через черную сетку спутанных гибких веток, на которых уснувшими птицами качались лохматые тени сбившихся в кучки листьев. Уже совсем рядом блеснула вода матовым тусклым светом отраженных в ней звезд, и, казалось, до спасения было рукой подать, как вдруг скакавший впереди отрок резко остановил коня и, свечой подняв его на дыбы, закричал:

– Назад, назад! Засада!

Девушки осадили своих коней, еще не понимая, что происходит, но тут в руке воина сверкнул меч, а из темноты со всех сторон к нему стремительно рванулись темные силуэты людей, похожие на ожившие громадные комья земли. В одно мгновение десятки цепких рук схватили коня отрока за узду, а его самого – за ноги. Он еще успел махнуть мечом сразу по нескольким головам бесформенных силуэтов врагов, как в следующий миг его уже сдернули с седла прямо на землю, и холодный блеск полоски вражеской стали, изогнувшись змеей, нырнул вниз к его незащищенному горлу.

Еще над тем местом, где только что виден был отрок, лязгая металлом, злобно копошилась черная масса тел, как к девушкам уже кинулись несколько темных фигур. Русана резко повернула коня и, глядя в распахнутую настежь черную пропасть ночи полными ужаса глазами, изо всей силы вонзила пятки в бока своего скакуна. Конь взбрыкнул, выбросив комья земли в лица подбегавших печенегов, и стрелой помчался в темный провал. Рядом мчалась Нежка, что-то крича, но обе девушки не знали, ни куда скакать, ни что дальше делать.

– Сюда, за мной! – вдруг услышали они крик другого отрока, который прежде скакал сзади, а теперь оказался, наоборот, чуть впереди и левее.

– Госпожа, не отставайте! – крикнула Нежана, ловко поворачивая коня на зов их последнего защитника.

Ничего не соображая от страха, Руська принялась что есть силы погонять своего коня, стараясь не отстать от маячившей впереди фигуры служанки. Какое-то время она слышала позади топот ног и бранные слова на чужом языке, казавшемся ей рычанием диких зверей, и сердце ее бешено колотилось в такт торопливым ударам копыт летящего сквозь ночь скакуна. Но вскоре погоня отстала, и только тугие струи воздуха продолжали хлестать невидимой гривой по щекам и глазам, словно напоминая, что конь все еще скачет, неутомимо рассекая тьму.

– Стойте! – послышался впереди голос отрока. – Коней придержите, а то загоним враз. Да и оглядеться надо.

Девушки пустили коней шагом, а потом и вовсе остановились около смутного очертания всадника, пугливо вглядываясь в него в надежде увидеть знакомое лицо, но тщетно: ночная вуаль старательно скрывала все под своей плотной завесой. Только знакомый голос и едва уловимые черточки статной фигуры молодого воина все еще продолжали шептать сердцу, что здесь их ждет защита, покой и надежда.

– Госпожа, это я – Провид[39]! – крикнул отрок, догадавшись по неуверенным движениям девушек, в чем причина их странной робости.

– Да вижу я, что это ты! – скрыв вздох облегчения, но все еще продолжая мелко дрожать, фыркнула Русана. – Чего орать-то на всю степь.

– Враг теперь далеко, – ответил Провид, но Руське показалось, что он видел сквозь ночь и чувствовал ее испуг и ее дрожь, и потому в темноте презрительно кривил губы, насмехаясь над ее слабостью.

Она вновь пустила коня вскачь, стараясь проскочить мимо отрока, так чтобы даже в темноте он не мог видеть ее лица. Но сильная рука воина поймала повод ее коня, и так близко, что горячее дыхание коснулось ее плеча и шеи, она услышала чуть хрипловатый, уверенный мужской голос:

– Не дури! Сейчас в темноте и в двух шагах потеряться можно, а нам еще силы сберечь надо. Погоня-то только начинается.

– Как это, только начинается? – удивилась Русана, беспокойно оглядываясь назад в безмолвную тьму.

– А так. – Провид пустил своего коня шагом. – Сейчас кочевники возьмут коней заводных и устроят облаву по всей степи, от края до края.

– И что же нам делать? – хором спросили девушки, подтягиваясь ближе к своему единственному защитнику.

– А я ж уже сказал – силы беречь и голову не терять, – слышно было, как отрок легонько хлопнул своего коня по лоснящейся от пота шее. – На коней вся надежда. Чем дольше печенеги по степи нас будут искать, тем сильнее устанут их кони. А чем сильнее устанут их кони, тем легче будет нам уйти от погони. Вот и все.

– И что ж это, мы так, шагом, и убежим от погони? – нетерпеливо ерзая в седле, спросила боярышня.

– Шагом кони могут идти хоть всю ночь, – пробасил отрок. – Да и в потемках скакать тоже опасно: того и гляди, угодишь куда-нибудь, а уж если чей конь себе ногу повредит в темноте, то тут нам всем и погибель будет.

– Почему всем? – испугалась Руська.

– Потому что я вас, боярышня, ни за что не брошу, – тихо сказал Провид.

Не было в этих словах громких обещаний биться до последней капли крови и умереть за свою госпожу, не было ни капли бахвальства и бравады, и даже намека на свой подвиг, но сразу стало ясно, что этот воин действительно будет стоять насмерть. И в том, как просто и обыденно этот юноша сказал о своей неминуемой смерти, девушки вдруг ощутили такую силу, такое несокрушимое мужество, что придавившая их было волна страха вдруг сразу же схлынула, и они наконец-то перевели дух. Русана даже расхрабрилась и, тряхнув головой, громко сказала:

– А никто и не собирается погибать! Я, если что, перестреляю этих печенегов. Меня, между прочим, отец из лука стрелять учил... в чучело.

– В чучело? – переспросил Провид, едва сдерживая смех.

– В чучело.

– Ну, тогда нам точно бояться нечего, – отрок не выдержал и прыснул от смеха.

Руська было хотела обидеться, но вдруг сама расхохоталась, и скоро они уже все смеялись втроем. Нежка упала на гриву коня, и плечи ее содрогались от порывов нервного хохота, вместе с которым выплескивалось накопившееся дикое напряжение. У нее началась истерика. Провид первым пришел в себя.

– Да тише вы! – шуганул он девушек. – Враг близко, поберечься надо бы.

Девушки затихли, как испуганные птички, и дальше ехали молча. Кони осторожно ступали по невидимым в темноте травам, которые, словно очнувшись ото сна, с испугу хватали всадников за ноги, бестолково стукаясь венчиками закрытых на ночь цветов и озорными метелками. Свет звезд сыпался с неба неразличимым ласковым дождем, и лоснящиеся тела животных матово отблескивали в нем, как плывущие по морю тьмы корабли. Казалось, так будет целую вечность, пока всадники, мерно качаясь, не оторвутся от линии горизонта, уплывая в бесконечное черное небо.

– Надо бы брод поискать, – тихо проговорил отрок. – Если уйдем на ту сторону, то там до наших рукой подать, и печенег за нами наверняка не пойдет.

Он чуть пришпорил коня и, крикнув девушкам, чтоб те не отставали, стал понемногу забирать влево, где, по его расчетам, должна была быть река. Так легкой рысью они проскакали около получаса. Наконец на бледное сияние звездного неба надвинулись темные кроны деревьев, видимо, растущих вдоль реки. Они остановились. Слышно было, как под ветром шумит рогоз и в его зарослях голосят лягушки. Провид повел маленький отряд вдоль берега невидимой в темноте речушки. Временами он пытался въехать в заросли рогоза, окаймлявшие берег, но болотная почва под копытами коня начинала предательски хлюпать, затягивая животное в свою грязевую ловушку чуть не по самое брюхо. Отрок, бранясь, отступал, опасаясь напрочь увязнуть в болоте, размеров которого в темноте он не видел. Так они ехали еще какое-то время, как вдруг Провид резко повернул коня в сторону от реки и прибавил ходу, коротко бросив на ходу:

– Погоня.

Руська повернула коня следом за воином, невольно обернувшись назад. Далеко позади через степь тянулась вереница огней, словно гигантская огненная нить.

– А как же переправа? – спросила она, нагоняя отрока.

– Переправы мы, может, и не найдем, а следов за собой понаделаем, – спокойно ответил Провид, еще прибавляя ходу.

– Но куда же мы теперь?

– Туда, где земля посуше и покрепче и где следов от нас будет поменьше, – ответил Провид, оглядываясь назад.

Руська не стала больше ничего спрашивать, опасаясь, что отрок снова прибавит ходу, и тогда она отстанет, но воин, словно догадавшись о ее страхе, больше не стал ускорять бег своего коня, а только изредка оборачивался на огненную нить погони. Так, молча, они мчались сквозь ночь, изредка поглядывая назад. И каждый раз, как они смотрели на эту россыпь огней по степи, им казалось, что факелы погони стали немного ближе и что их уже нагоняют. Девушки вздрагивали, невольно ускоряя бег своих коней, и Провиду с трудом удавалось удержать их не пустить своих коней в сумасшедший галоп.

Русана уже обратила внимание, что отрок ведет их не по прямой, ведущей прочь от линии преследующих огней, а наискосок, к правому краю огненной петли, которая стремилась захлестнуть всю ночную степь. Только вот увидеть этот правый край никак не удавалось: цепочка огней, причудливо изгибаясь, уходила все дальше и дальше, словно кто-то зацепил ее за линию горизонта, и она теперь будет вечно приклеена к ней, сколько ни скачи по степи.

Прошло около получаса, и огненная нить заметно подросла, превратившись в огненную ленту. Провид стал чаще прежнего оглядываться назад. По горячему и шумному дыханию коней он чувствовал, что животные уже порядком устали, и это сильно беспокоило его, ибо скакать им предстояло еще очень долго. В голубоватом свете звезд было видно, как лоснятся от пота бока скакунов, отблескивая неземной синевой, и сиреневая пена срывается клочьями в невидимую черную траву. Воин с тоской подумал о том, что будет, когда силы коней окончательно иссякнут и они падут под седоками, лишая их последней надежды на спасение. Теперь он уже знал, что им не уйти от погони, что рано или поздно их настигнут, и мысленно прикидывал, как подороже продать свою жизнь. «Может, послать девушек снова к реке искать брод, а самому попытаться увести погоню в другую сторону», – мелькнула мысль.

– Госпожа! – окликнул он Русану.

Руська ответила испуганным взглядом, и отрок понял, что, оставшись одни, девушки тут же понаделают глупостей и либо увязнут в прибрежном болоте, либо будут бестолково метаться в темноте по степи, пока их не поймают. «Нет, это только на крайний случай», – решил он, всматриваясь в черную степь и ища в ее зияющей пустоте какой-нибудь иной спасительный выход. Вдруг, далеко впереди, падающая звезда чиркнула дугой голубоватого света по крошеву звезд и исчезла во тьме. Отрок смотрел еще какое-то время туда, куда упала звезда, и ему показалось, что там над ровной линией степного горизонта встает какая-то тень. Конечно, ночь старательно укрыла землю своим покрывалом тьмы, и линию горизонта можно было угадать только по тусклому свечению неба, но тень, как вросшая в землю голова гиганта, бугрилась отчетливо и упрямо.

– Туда! – крикнул отрок. – За мной!

В его голосе слышалась надежда, которая словно окрылила всех. Даже кони чуть быстрее помчались через ночь, будто кто-то незримо влил в их уставшие мышцы новые силы. Вскоре звук копыт сделался чуть звонче и отчетливей, указывая на то, что теперь под ними была сухая каменистая земля. Тень впереди приблизилась и приняла очертания большого пологого холма с шапкой-скалой на самой вершине. Вот эту-то шапку и разглядел Провид издалека.

– Зачем мы туда скачем? – крикнула Руська, не понимая, как им может помочь этот странный холм.

– Где холмы, там и овраги, – обернувшись вполоборота, ответил воин. – Там мы и спрячемся, если что.

Девушка старалась не думать, что будет, если их вдруг поймают. Руки ее и так слегка дрожали, и едва ее воображение пыталось забежать немного вперед, как от страха ей начинало казаться, что погоня уже совсем рядом, а тьма так плотно обступила ее, что не видно ни отрока, ни Нежку, и вообще она одна брошена в этой бескрайней ночной степи. Руська взмахивала рукой, словно стегала невидимой плетью своего скакуна или рубила мечом воображаемого врага, и тогда подступавшие к ней страхи шарахались в разные стороны, исчезая в непроглядной тьме.

Тем временем кони все скакали и скакали через ночь, и вскоре темный силуэт, едва маячивший на горизонте, вырос и заслонил собой почти всю нижнюю часть звездного сумрака. Еще немного, и все почувствовали, что совсем рядом в непроглядной тьме земная твердь устремляется вверх, поднимая к небу свои могучие плечи. Необъяснимое чувство присутствия чего-то огромного даже замедлило бег утомленных коней.

– Это курган? – спросила Руська, невольно переходя на шепот.

– Просто гора, – в голосе Провида слышалось почтение к земляному гиганту. – Но сказывают, что в давние времена здесь было святилище древних богов живших тут великих народов.

– Великие народы, – грустно прошептала Руська.

– Что? – не понял молодой воин.

– Я говорю, что когда-нибудь от нас тоже останутся только одни курганы, – устало вздохнула боярышня.

Здесь, рядом с огромной земляной горой, ощутив ее невидимую могучую силу, она вдруг напрочь лишилась всякого страха и, окончательно успокоившись, стала быстро наверстывать упущенные минуты вынужденного молчания.

– Исчезнем, как эти великие народы, – она продолжала лепетать, радуясь тому, что слышит свой голос без противных ноток испуга. – И никто не вспомнит нашего имени.

– Нет, не исчезнем! – выкрикнула сзади Нежка.

– Почему? – Руська обернулась к служанке, позабыв, что в темноте все равно ничего не увидит.

– Я детей нарожаю много-много! – с силой убежденной ярости быстро проговорила Нежка. – Чтоб никогда русский род не прервался, чтоб у русской земли всегда было много воинов, чтоб ни твое, ни мое имя никогда не перестало звучать, а возрождалось вновь и вновь, пока есть земля и светит солнце.

Руська не сразу нашлась, что ответить. Они как раз остановились почти у самых ног земляного гиганта, словно не решаясь потревожить его сон. И только когда отрок вновь повел свой маленький отряд дальше, она заговорила снова:

– Я и не знала, что ты такая умная.

Нежка ничего не ответила, но Руська вдруг поняла, почему отрок готов за них отдать свою жизнь. Это ведь он не оттого, что должен защищать свою госпожу, а оттого, что и она, и Нежка родят потом русских детей и новых воинов тоже, которые отомстят за него, за его смерть. И он будет смотреть из священного Ирия, как они поднимут русскую землю, и радоваться на них. А потом, когда-нибудь, в их детях или в их внуках его душа обязательно возродится, вернувшись на землю. Так учат священные славянские веды.

Невидимый в темноте кустарник больно хлестнул Руську по ноге своей колючей веткой, словно предупреждая, что владения ровной, как стол, степи здесь кончаются, и начинается царство склонов, осыпей и таинственных вершин.

Холм только издалека казался гладким и покатым. Когда кони стали подниматься к вершине, оказалось, что заросли кустарника и высокой жесткой травы покрывают весь склон, и вся его земляная спина была похожа на мохнатую шкуру огромного спящего зверя, в лохматые космы которого тьма вплела свои черные косы. В бледном свете звезд все это казалось сплошной непроходимой стеной, грозной и неприступной, но отрок смело послал своего коня вперед, и твердыня мрака рухнула перед ним под треск ломаемых веток и хруст мнущихся стеблей невидимого в ночи бурьяна.

Девушки гуськом последовали за своим защитником. Колючие ветки облепили их со всех сторон, непрестанно дергая невидимыми цепкими ручками подолы одежды. Лошади фыркали и вздрагивали, продираясь через сплетение веток и трав. Наконец, ближе к середине склона, заросли поредели и под копытами лошадей захрустели камни осыпи. Молодой воин нетерпеливо хлестнул плетью по лоснящемуся от пота крупу коня и вскоре оказался почти на самой вершине холма, у отвесной стенки возвышавшейся там скалы. Здесь он невольно остановился, прислушиваясь к безмолвию ночи. Лицо его ощутило дуновение странного глубинного холода, исходящего из самой середины каменной стены. На миг ему показалось, что кто-то стоит прямо перед ним, прячась в густой мрак, плотным облаком окружавший скалу. Потом он решил, что среди каменных складок затерялся лаз в пещеру, и именно оттуда исходит это странное холодное дыхание. Наконец, чтобы развеять все свои сомнения, он ударил тупым концом копья прямо в каменную стену перед собой. Раздался гулкий звук брошенного в колодец камня, словно где-то, внутри скалы, закачалось многоголосое эхо. Отроку это показалось странным, и он ударил еще раз, но чуть посильней. Пустота внутри скалы вновь отозвалась чистым и приглушенным звуком каменного барабана.

– Наверное, это стенка пещеры, и у нее недалеко должен быть вход, – сказал он тихо. – Сейчас я попробую его найти, и тогда мы сможем спрятаться там.

– Как же мы найдем в такой темноте? – удивилась Руська.

– Я знаю один заговор, – прошептал отрок и начал говорить странные слова:

– Звезды и ветер, тьма и огонь.

Пусть проскачет по небу златогривый конь,

золотым копытом все замки собьет.

Тот, кто ищет выход, пусть его найдет!

Отрок замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как тяжело дышат и всхрапывают кони. В молчаливом ожидании прошла минута, но ничего не происходило.

– Это все? – удивилась боярышня.

– Нет, – смутился молодой воин, – там еще были слова, но они нам не нужны.

– Почему не нужны? – не унималась девушка.

– Они не подходят по смыслу, – устало отвечал отрок, – а лишнее слово может и навредить.

– Если бы это слово было лишним, ты бы уже нашел вход в свою пещеру, – съязвила Русана.

Отрок хотел было ответить, что еще как бывают лишние слова, и даже рассказать какой-нибудь случай про это, но времени не было, и он только устало вздохнул в ответ.

– Ладно, – сказал воин после некоторого раздумья и начал читать все сначала:

– Звезды и ветер, тьма и огонь.

Пусть проскачет по небу златогривый конь,

Золотым копытом все замки собьет.

Тот, кто ищет выход, пусть его найдет!

Превратятся стены в тысячи окон.

Кто забыт и спрятан, будет пробужден!

На последних словах он еще раз ударил тупым концом копья в каменную стену. Эхо запрыгало по каменным стенкам, постепенно угасая, но вдруг звук эха перестал затихать, а остановился на одной подвывающей жалобной ноте.

– Что это? – испугалась Руська.

Ледяное дыхание от скалы вдруг обдало всех так, что люди невольно поежились, а кони под ними попятились, вздрагивая мелкой дрожью.

– Что это? – снова спросила Руська, начиная понимать, что там, внутри, живет таинственная и неведомая страшная сила, спрятанная совсем рядом, за тонкой перегородкой из камня.

То, что перегородка тонкая, поняли все сразу, потому что дикий нечеловеческий ужас начал просачиваться через камень, расползаясь вокруг по липким щупальцам тьмы, облепившим скалу. Птицы, ночевавшие на вершине скалы, вдруг с шумом взмахнули черными крыльями и разом поднялись над утесом черной колыхающейся тучей. Мир вокруг затаился и притих, превратившись в одну напряженную тишину, которая нарушалась только легким свистом воздуха, рассекаемого испуганными крыльями. Казалось, что это оцепенение будет продолжаться вечно или пока не случится что-то страшное, но Провид, словно сбросив с глаз пелену, очнулся и, дернув за повод коня Русаны, заторопился.

– Едем отсюда быстрее, – зашептал он тревожно. – Быстрей же, а не то...

Он не договорил, но весь его вид и голос были красноречивее любых слов. Девушка сжалась в комочек, во все глаза глядя на юношу и стараясь не пропустить ни одного движения своего спасителя. По сторонам она даже не смотрела, поскольку все равно ничего не видела в темноте, но провалы тьмы ее страшили, и она старалась изо всех сил, по крайней мере, их не замечать.

– Скорей же! – вновь услышала девушка срывающийся голос отрока, поражаясь тому, что его движения все еще остаются такими же медленными и осторожными, и его конь не мчится вперед стрелой. Но ничего не сказала, вдруг ощутив, что и ее движения стали такими же медленными, словно пространство и время, сжавшись многократно, слились в один тягучий сгусток, который, обволакивая все вокруг, превратил мир в некое подобие сна.

Лишь через десяток шагов конь отрока рванулся вперед, и повод коня Руськи резко натянулся. Они помчались сумасшедшей рысью по влажному мерцанию каменистого склона холма. Только оказавшись опять у подножия земляной горы, все трое остановились, тяжело переводя дыхание.

– Что это было? – вновь спросила она растерянно.

Провид некоторое время тяжело молчал.

– Теперь, наверное, уж все равно, – выдавил он из себя.

– Что, все равно? – испугалась Руська.

– Жизнь моя кончена, – бросил Провид небрежно.

– Что ты такое говоришь?! – возмутилась Руська. – Мы же ушли от погони! Печенеги далеко, и им нас не догнать, а ты....

– Каждый воин, – оборвал ее отрок, не дав договорить, – каждый воин чувствует свою смерть. Так вот и я...

Голос его оборвался порванной струной, и боярышня вдруг поняла, что тот леденящий душу холод на вершине холма имеет какое-то отношение к смерти. И к нему, этому молодому парню, ее спасителю.

– Так вот, сегодня я умру. Это случится. И знаю я это совершенно точно. В конце концов, – он печально усмехнулся, – недаром же меня зовут Провидом.

– Да с чего ты это взял? – неуверенно возразила Руська.

– Когда-то я тоже в это не верил, – заговорил воин сбивчиво и отрывисто. – Но теперь я знаю, что такое прикоснуться к собственной смерти и что это бывает именно так.

Отрок дотронулся до нее своей совершенно ледяной рукой, так, что она невольно вздрогнула, но все же, сделав усилие воли, не отдернула своей руки, ибо голос его звучал неожиданно жалобно:

– Мне теперь нужно все припомнить, как следует... и сделать все, как надо... А случилось вот что... легенда, которая казалась досужим вымыслом, сказочкой, простой детской сказкой, оказалась, кажется, правдой, причем очень жестокой правдой.

– Какая сказка? Какая правда? Да что за чушь! – в отчаянии прошептала Руська.

– А разве ты не знаешь легенду про черного князя и его могилу?

Боярышня легонько отдернула свою руку, почувствовав огромное облегчение, словно не рука отрока лежала на ее руке, а громадный ледяной камень. И едва она это сделала, как кони их сами собой двинулись вперед медленным осторожным шагом.

– Что правда? Что? Говори же! – собравшись с силами, мягким и в то же время властным, не терпящим неповиновения голосом, повторила она свою просьбу.

Несколько секунд отрок молча покачивался в седле, запрокинув голову к звездному небу, словно вручив поводья своего коня великим древним богам или душам предков, взиравшим на него из священного Ирия.

– Так слушай же эту легенду, – заговорил Провид ровным и спокойным голосом, – легенду про Черного Князя.

Глава 13

Легенда о Черном Князе

В те далекие времена, когда силы Зла еще не создали народы Тьмы, и когда бесчисленная черная орда этих народов еще не заполонила землю Светлых Богов, жили здесь и по всей земле, до далекого Восточного моря, дети Светлых Богов. Жили по любви и согласию, сея добро и постигая великие истины. И были эти люди мудры, красивы, высоки ростом и очень сильны. И от мудрости и данной им богами силы происходила их доброта, ибо не надо было им никого бояться.

Правил одним из этих народов князь Светомир, которого люди звали Добрым Князем, потому что не было более отзывчивого и заботливого человека даже среди этих добрых людей. Радовался народ добросердечию своего правителя, и только волхвы недовольно ворчали, неустанно повторяя древнюю мудрость о том, что закон равновесия не должен быть нарушен, а Светомир превысил меру добра.

– Добрых дел никогда не бывает много, – отвечал им князь улыбаясь.

– Беды бы не вышло, – хмуро кивали головами волхвы.

– Ничего, без работы не останетесь, – отшучивался Добрый Князь.

Он понимал их беспокойство, ибо прекрасно знал, что люди ищут помощи богов лишь тогда, когда им плохо, и именно тогда и только тогда они обращаются к волхвам, которые умеют говорить с богами и слышать их волю.

И все шло хорошо. Богатела и крепла держава Доброго Князя, и слава о нем разошлась далеко, собирая в его страну множество народа, ибо каждый человек хочет жить лучше и охотней платит налог там, где этот налог мал. Так, взяв немного, мудрый и добрый правитель получает больше выгоды, нежели тот, который жесток и алчен.

И вот однажды к границам земли Доброго Князя вышли незнакомые люди. Как раз в это время Светомир охотился у реки, за которой простиралось необъятное дикое поле. Были с ним его жена и дети, ибо охота для всех была любимой забавой. И увидел он, как с другой стороны к броду подъехали неизвестные воины, но ничто не смутило его, потому что с ним были его бояре, слуги и еще пятьдесят воинов.

Подъехал к князю предводитель незнакомцев, положил дары и сказал, что хочет со своим народом поселиться рядом, в дикой степи, и быть добрым соседом Светомира. Обрадовался этому Добрый Князь, ибо верил словам людей, как своим собственным. Пригласил предводителя незнакомцев на пир, который тут же и устроили.

Пировали они до самого вечера, пили мед за здравие обоих народов, за их процветание, за мир на этой земле и вечную дружбу. А когда стало смеркаться, предводитель незнакомцев сказал, что в ответ на теплый прием и в знак вечной любви и дружбы между их народами он хочет подарить князю табун лучших степных скакунов. Быстрых, как ветер, горячих, как огонь, неутомимых, как вода. Обрадовался этому князь, ибо каждый мужчина в то время был воином, а всякий воин любил и ценил хорошего коня, как никто другой. Послал предводитель чужого народа своего слугу, и вскоре пригнали к броду целый табун коней. Вышли все посмотреть на красивых лошадей, а их уже погонщики на эту сторону реки ведут. Переправили табун через реку и прямо к княжескому шатру гонят.

И вдруг, не успели люди глазом моргнуть, как табун превратился в конное войско, потому что умели ездить незнакомцы на лошадях скрытно, повиснув рядом с седлом или спрятавшись под лошадью. Еще миг, и в руках чужаков мелькнули туго натянутые луки. Просвистели стрелы, и упали воины Доброго Князя замертво, ибо все они были на пиру тоже, и никто из них ни брони не надел, ни щита не прихватил с собою.

Вот так впервые люди узнали об одном из народов Тьмы, который создан был, чтобы грабить, убивать и торговать захваченными пленниками, которых превращали в рабов. Многие поначалу растерялись, потому что не могли понять, как человек может быть так коварен и жесток. Но потом люди догадались, что пришельцы только облик имеют человеческий, а так – они хуже зверей, ибо там, где у человека совесть, у них – черная дыра, а вместо души – кусок Тьмы. Это волхвы увидели, они же и окрестили пришельцев Народами Тьмы.

И вот, когда пали все воины князя, и окружили враги Светомира, и некому было поднять меч, ибо все были мертвы. Но остались рядом те, кто был богат и знатен, и чья жизнь в глазах чужеземцев стоила много золота. И потребовал вождь чужаков за головы их великую цену, ибо знал, что жизнь великих людей страны стоит всего, что есть в этой стране, стоит всей казны, которая имеется в княжестве Светомира. И не мог князь отказать чужакам, ибо жизнь своих слуг и друзей ценил выше всего золота. И отдал он людям Тьмы все казну свою до последнего гроша, всю без остатка.

Но посмеялся вождь народа Тьмы над князем и сказал, что дарует жизнь только тому, кто даст ему присягу на верность, ибо от великих людей происходят великие беды, и если они есть в этой стране, то все должны служить только ему.

И тогда бояре Светомира возмутились коварством врага и, презрев угрозу смерти своей, отказались служить вероломному чужаку, ибо честь свою ценили выше жизни своей. И умертвили их всех, кроме одного, одного человека, сердце которого не выдержало вида стольких смертей и который духом оказался слабее других и купил жизнь свою за бесчестье.

И возрыдал князь о людях своих ближних, и в горести воскликнул он к вождю чужеземцев, дивясь его жестокости, зачем тот погубил стольких безвинных людей, зачем нарушил данные клятвы свои, зачем преступил законы Прави?

И вновь посмеялся вождь людей Тьмы, и ответил князю, что клятвы даны, чтобы легче было обмануть тех, кто глуп верой своей, и нет никаких законов, кроме Закона Силы и Закона Страха Смерти, и что ради одного человека, который будет служить ему, он готов погубить всех людей земли его. Так сказал воин Тьмы и насмеялся над князем, и потребовал, чтобы и тот склонился перед ним и служил ему до конца дней своих.

И понял тогда Светомир, что кончилась жизнь его, ибо попал он в руки к коварному и жестокому злодею, которого послала сама Тьма. И нет у него более ни воинов, ни друзей, и что будут его истязать и мучить, пока не превратят в полное ничтожество, лишенное и чести, и славы, и совести, как тот боярин, который остался жить и присягнул вождю чужаков.

И воскликнул тогда Добрый Князь, что нет силы такой, которая сможет сломить его, которая заставит расстаться со своей честью и славой, что не нужна ему и сама жизнь его, коли будет она в бесчестии. И посмеялся опять вождь чужаков, и спросил его в коварстве своем, так ли жизнь твоих детей и жены твоей не нужна тебе будет в бесчестии? И дрогнуло сердце Светомира, и умылось слезами и кровью, ибо любил он и детей, и жену свою пуще всего на свете, но, сказав слово о чести своей, не мог говорить о бесчестии. Или надеялся, что малость детей его смутит сердце злодейское.

Но не ведал он, что враги его вовсе не люди, а сама Тьма в обличье людском, и нет у этих нелюдей ни сердца, ни души, нет того, что может заставить их сострадать горю чужому. А понял князь это, когда было поздно, когда меч чужака полоснул по детской головке, и кровь дитя его пролилась пред очами его.

И вскричал тогда Светомир криком ужаса, криком страшным, диким, неслыханным, от которого сердце сжалося, и душа болью вся переполнилась. И от боли безмерной, невиданной, силы вдруг стократно умножились, и он рвал на себе путы крепкие, и из рук тех нелюдей вырвался, ударял их тяжкой десницею, добывая меч для сражения. И когда рукоятью послушною сталь клинка на ладонь положилася, стал он сечь врагов в дикой ярости, сокрушая их в гневе праведном. Порубил он их множество многое, и они с ним сразиться боялися, а скрутили в арканы крепкие, окружив его силой великою.

И тогда его путы утроили, и к вождю злому Тьмы вновь представили, чтобы пыткой пытать дальше страшною. И тогда глава этих нелюдей указал на жену и на сына его, на второго сына, последнего, на все то, что еще оставалося на то время у Князя Доброго. И велел злодей снова кланяться Светомиру ему в ноги с клятвою, чтоб всю жизнь ему быть в услужении, в услужении, в страшной повинности, выполнять все приказы нелюдей.

* * *

Конь под седлом отрока спотыкнулся о невидимый в темноте камень, и молодой воин, качнувшись в седле, на время прервал свой рассказ. Вскоре скакун снова пошел ровным шагом, но юноша продолжал молчать.

– Что же было дальше? – не выдержала Руська.

– Дальше? – словно эхо, отозвался отрок.

– Да, я хочу знать, что было дальше, – капризное упрямство так и рвалось с девичьих уст.

– Что ж, слушайте, что было дальше, – каким-то тусклым, не своим голосом отвечал воин, словно сам погружался в полусонное забытье.

Руське даже показалось, что с ней говорит не Провид, а кто-то другой, совершенно далекий и непонятный человек. «А может, и не человек вовсе», – вдруг шевельнулась в испуганном мозгу страшная мысль.

– Так слушайте, – тяжело вздохнул отрок, словно только что отыскал потерянную нить своего рассказа.

* * *

Горе Светомира было так велико, что разум его помутился на время, так что он все время твердил одно только слово «нет». И тогда на его глазах убили его второго сына, страшно изувечив его, потом чужеземцы надругались над его женой, и бедная женщина, не выдержав позора и истязаний, покончила с собой под хохот озверевшей толпы нелюдей, которые продолжали глумиться над ее телом. Потом воины Тьмы отрубили всем троим головы и насадили их на колья пред лицом князя, который, глядя на них безумными глазами, продолжал твердить «нет».

– Он сошел с ума, – рассмеялся вождь Тьмы. – Оставьте его, теперь от него мало проку, а убить его просто так – слишком скучно. Завтра самый смешной выстрел в это чучело получит награду, а пока пусть посмотрит на наши стрельбы.

Воины Тьмы подвесили изуродованные тела и до самой темноты упражнялись в стрельбе из лука, радуясь тому, как стрелы рвут на части несчастную плоть.

Князь действительно лишился ума, но, когда настал вечер и ночная прохлада освежила его раскаленный лоб, он вдруг пришел в себя и, осознав весь ужас происшедшего и свое бессилье, тихо заплакал. Но слезы жгли его щеки, как угли, и ему стало еще хуже. Он застонал, но стон невидимым ножом водил по его сердцу, вызывая еще большую боль. Тогда князь обратил свой взор к звездам и стал молить и укорять Светлых Богов за то, что не покарали врагов, за то, что не пришли на помощь. Слова корябали ему губы и царапали грудь, но ничего не приносили, кроме новых мучений. И тогда он взмолился самому Сварогу, создателю всего сущего, выкрикнув в отчаянии его имя и слово одно «помоги». Без всякой молитвы, без почетного присловья, словно не самому великому Богу, а другу своему иль простому соседу.

Выкрикнул и затих, потому что сил у него больше ни на что не осталось. Только чувствует вдруг, что легче ему стало немного. А тут небо нахмурилось, и дождь пошел. Вначале легонечко, а потом все сильней и сильней. Вихри закрутились вокруг, и ветер поднялся такой силы, что дерево, к которому князя привязали, того и гляди вырвет с корнем. И вдруг молния с неба ударила, и прямо в макушку этого дерева. Пробежала огненной стрелой по коре и в землю ушла. Потерял князь сознание, а когда очнулся, увидел, что лежит на земле около черного дерева, а рядом лежат обуглившиеся обрывки веревок.

Спина его горела, как будто угли по ней разложили, но только не это его беспокоило, а мысль одна о том, чтобы никто из этих нелюдей от суда его не ушел. И такая жажда мести все его сердце заполонила, что и скорби по погибшим в нем почти не осталось, а только огонь один жег его изнутри.

Тихо князь встал на ноги, тише дождя прошел мимо изувеченных тел детей своих и жены. Ничто в нем не дрогнуло, ибо умер он уже как человек, и только месть, страшная месть, все еще заставляла его двигаться. Словно тень, он дошел до шатров, где спали воины Тьмы. Одним движением вырвал клинок из рук часового и убил его, проткнув ненавистное горло. Как он это сделал, он и сам не понял, ибо рука его стала подобна молнии, так стремительно она двигалась. Тут он откинул полог шатра и влетел туда, словно порыв ветра. Двигаясь быстрее молнии, он изрубил в куски всех, кто там был, но и его несколько раз пронзили вражеские клинки, потому что на нем уже не было доспехов. Только от этих смертельных ран он не умер и даже не ощутил их, ибо небесный огонь, вошедший в него, дал ему на время бессмертие, чтобы покарать врагов его.

Князь вышел из шатра и осмотрелся. Ночь была непроглядная, и невидимые дождевые капли, расставшись где-то высоко-высоко с куполом небесной Тьмы, с легким звоном протыкали насквозь завесу из водяных брызг, окутавшую землю, и мерно шлепались вокруг в раскисшую от воды почву, словно ничего и не случилось, и весь мир, казалось, продолжал спать под вкрадчивый баюкающий шепот дождя, как и прежде.

Месть была еще не закончена. В отблесках молний он увидел, что недалеко стоит другой шатер, богато украшенный, у входа в который в землю воткнуто длинное копье с развевающимся по ветру пышным бунчуком.

Конечно это был шатер вождя воинов Тьмы, и в этом не было никакого сомненья, но князь не спешил войти туда, хотя перед его глазами, как кровавый мираж, стояла одна и та же картина, где он убивал своего мучителя. Он карал его так, чтобы это мерзкое существо изведало хотя бы малую толику страданий загубленных им людей, страданий самого Доброго Князя. Зачем ему, Светомиру, прозванному Добрым, нужны были муки этой Твари, князь и сам толком не знал. Для него раньше были непереносимы страдания любого живого существа, но теперь он страстно хотел истязать и мучить. И это ему больше не казалось чем-то ужасным, а даже наоборот: именно этого требовала его душа, и что самое ужасное – он понимал, что теперь только это и может доставить ему наслаждение.

Месть жгла огнем его сердце, кровь стучала в висках, и кровавый туман стоял перед глазами, но ум его, словно внимая гласу богов, работал четко и безошибочно, ибо он был один против многих врагов, а дарованное ему бессмертие Небесного Огня не могло вернуть отрубленной руки или головы. Но Светомира теперь совсем не волновала его собственная жизнь. Жизнь, как таковая, ему больше не была нужна. Она уже сгорела вся в огне адских мук, когда на его глазах погибли дорогие ему люди. Его больше не было, и все же он не мог умереть просто так, не мог умереть, прежде чем заслуженная кара не падет на головы воинов Тьмы, и в первую очередь на предводителя этих нелюдей.

Стремительные шаги почти мгновенно перенесли князя к шатру вождя воинов Тьмы. Он ворвался туда, несмотря на вонзившиеся в его грудь десятки копий, и изрубил всех воинов Тьмы. В живых остался только их вождь.

Князь наступил ему на горло и медленно проговорил, равнодушно глядя в сторону:

– А с тобой разговор будет особый, длинный-предлинный.

Пинком он перевернул ненавистное тело и связал вождю руки и ноги. Воздух, пропитанный запахом крови, казался густым и липким, и Светомир, оставив связанного вождя, вышел из шатра. Дождь уже утих, и робкое утро желто-серым перышком летело меж темно-лиловых рядов еще хранящих влагу туч. Недалеко мокрая земля чмокнула под ногой человека, и князь, насторожившись, различил сгорбленную робкую тень.

– Иди сюда! – окликнул он неизвестного, не узнавая собственного голоса.

Тень зашлепала по мокрой траве, и вскоре перед ним стоял, втянув голову в плечи, единственный уцелевший слуга, тот самый, который согласился стать предателем. Князь поднял меч, но человек покорно не двигался, только отвернул голову, словно специально подставляя обнаженную белую шею.

– Я вижу, ты смерти совсем не боишься? – равнодушно спросил Светомир. – Что ж тогда предал?

– Жить очень хотелось, – вздохнул человек.

– А теперь что, не хочется?

– Теперь нет, – устало ответил слуга, – только вот и силы нет себя жизни лишить; рука не поднимается. А от твоего меча, князь, даже очень приятно смертушку принять. За честь почту. Для того и пришел.

Светомиру показалась в голосе насмешка, и он, дернув за ворот говорившего, приблизил к себе серое лицо с пустыми измученными глазами.

– Я двоих тут ночью прирезал, что до ветру ходили, – в ответ обреченно вздохнула тень, – теперь и помереть можно. Жизнь-то не зря вымолил!

– Мне бы тоже помереть хотелось, – простонал князь, – да боги не дают.

Слуга вдруг почувствовал, что рука, задержавшаяся на его плече, стала давить с невыносимой холодной тяжестью ледяной глыбы. Он испуганно глянул князю в лицо и увидел закатившиеся белки глаз. Поняв все, мгновенно подхватил почти безжизненное тело и потащил князя в сторону.

– Главаря ихнего не упусти, – прошипели сжатые судорогой губы, – казнить его завтра буду!

Светомир больше ничего не слышал и не чувствовал. Он завершил свою месть, и бессмертие Небесного Огня утратило свою силу. Князь уходил в мир иной вслед за любимыми им людьми, и земной мир был ему больше не нужен. Он не знал, что слуга собрал всех волхвов, чтоб вернуть его к жизни. Он не слышал слов, которые говорили над ним служители Светлых Богов, пытаясь вернуть его измученную душу в покалеченное настрадавшееся тело, не знал, в каком он мире сейчас и в какой мир прибудет после. Он не ведал, что, когда отчаяние охватило знатоков древней мудрости и волхвы бессильно опустили свои руки, лишь один из них услышал, как небо шепнуло ему заветные слова Возвращения Жизни. Его телу уже было безразлично, что его несут к священному дубу, на котором жертвенной кровью чертят знаки рун, что его самого поливают дымящейся жертвенной кровью и прижимают к теплой шершавой коре с кровавыми рунами. Ему нет никакого дела до того, что его руки привязаны к могучим ветвям, растущим на полудень и полуночь, и в одну ладонь вложен меч, клинком вверх, а в другую – клинком вниз, так что стал он похож на полусвастику, половинку солнечного креста – символа вечного движения и рождения жизни, символа счастья и победы силы Света над силой Тьмы.

Лишь когда оранжевое солнце стало краснеть, и его лучи стали похожими на льющуюся кровь, Светомир услышал слова, словно идущие из глубокого колодца:

– Вот, подожди немного, живительный свет закатного солнца вернет его в мир Яви.

Он очнулся от сладковатой терпкости запаха бархатисто-теплой коры, спокойного и родного, как запах светлицы, в которой жила его мать. Муравьи деловито брели по его щекам, плечам и неподвижной груди, и со стороны казалось, что эти крохотные созданья по крупицам вносят в его израненное тело жизнь, собирая ее невидимые капли со ствола могучего древа.

– О, Сварга, Священная Сварга, не мани недошедшего путника, отпусти его на земные луга, на черный дуб, под зеленый лист да под птичий свист. Дай очам его свет, дай ногам его след, а в руки дело да тепло в тело. Не дай его жизнь обронить, довяжи судьбы его нить, чтобы крепко держал он меч, чтоб к богам текла его речь... – донеслось до его ушей горячее бормотанье волхва[40].

Зрение вернулось вместе с ощущением того, что голова его запрокинута, потому что увидел кряжистые ветки с морщинистой корой и прихотливый узор листьев, вплетенный в паутину тонких нежно-золотистых веточек. Туман еще застилал его очи, но он уже понял, что живет, и грудь его хочет вдохнуть струящийся мимо его почерневших губ золотисто-розовый свет разогретого заходящим солнцем вечернего воздуха.

Слуга увидел, что глаза его открылись, и, подивившись их странному блеску, осторожно приложил ухо к его груди, пытаясь услышать ожившее сердце, но тщетно; слух ничего не смог уловить, и он удивленно оглянулся на волхва.

– Сейчас кровь в нем движется силой солнечного креста, дух которого начинает священное вращение в лучах умирающего солнца, вбирая в себя дыхание небесного света, – прошептал волхв. – Волшебная сила наполнит его тело, заменив собой уснувшее сердце.

– Это что же, – изумился слуга, – ему и сердце теперь не нужно будет?

– Совсем без сердца он долго не проживет, – устало вздохнул мудрец, – ибо в нем сходятся потоки внутренних сил, но жизнь его теперь напрямую от сердца не зависит. Оно может лишь изредка трепыхаться, и этого будет достаточно, чтобы он жил. Теперь его тело будет наполнять более дух, чем живая кровь.

– Невероятно, – подумал князь, пытаясь разжать ладони, которые теперь обжигали чуть ли не раскаленные рукояти мечей.

На миг ему показалось, что он превратился в огромное огненное колесо, которое катят с горы на Ярилин день, прославляя священный огненный лик Великого Бога Животворного Света. Мир крутанулся перед его глазами несколько раз, мелькнув багряными огнями, и он почувствовал, как по телу прокатилась теплая могучая волна незримой бурлящей силы. Кто-то ласково толкнул его в грудь и шепнул прямо в самое сердце: «Дыши!»

Губы судорожно дернулись, и Светомир, превозмогая тупую ноющую боль, с трудом повиновался. Тело едва теплое, как чужое, неохотно слушалось его волю. Наконец он вместе с болью вытолкнул из себя сгусток тьмы, и грудь задышала, подгоняя своим ритмом робкие удары сердца.

Так началась новая жизнь князя Светомира, которая, собственно, жизнью-то была только наполовину, а скорее воплощением неистребимой жажды мести. И жажду эту невозможно было утолить, ибо боль в душе князя утихала лишь тогда, когда он убивал и мучил врагов. Да, именно жестоко мучил, чего не позволял себе делать ни один воин Светлых Богов, не говоря уже о князе, особо чтившем и соблюдавшем законы воинской чести.

И все это повелось с плененного вождя воинов Тьмы, которого Светомир начал истязать, едва сам ожил и к нему вернулись хоть какие-то силы. Несколько дней князь непрерывно вонзал тонкий нож в ноги и руки пленного, равнодушно слушая истошные крики. Некое подобие улыбки иногда пробегало по его губам, когда пленный особенно сильно страдал, и потом вновь его лицо каменело в бесстрастной маске равнодушия.

Трижды князь заставлял волхва возвращать к жизни замученного пленника и снова начинал его истязать, едва тот приходил в себя и к нему возвращалась способность чувствовать боль. Наконец вождь Тьмы не выдержал и стал молить князя о пощаде. Не так, как об этом просит сраженный воин, а так, как просит презренный раб: униженно и жалобно, пытаясь вызвать отвращение к собственной жизни и еще более к своей никчемной смерти. В этот миг лицо князя прояснилось, и к нему вернулось прежнее человеческое выражение. Он перестал истязать изуродованное тело и посмотрел в помутневшие от боли глаза предводителя чужаков. Он смотрел в них, как смотрят на сосуд, который должен быть до предела наполнен страданьями. Чаша мучений этой твари была полна до краев, но чаша мести едва только наполнилась.

Тогда князь облегченно отсек ненавистную голову и ушел в дикую степь навстречу новым отрядам воинов Тьмы, ибо жажда мести все еще жгла его душу. Он безжалостно убивал всех: и женщин, и детей, и пленных, и тех, кто просил пощады, и тех, кто пытался спастись бегством. Каждого князь непременно старался настичь и убить, но только страшный огонь, сжигавший его душу, не утихал, а разгорался все сильней и сильней, требуя себе все новых и новых жертв. И вскоре сталось так, что князь уже не мог и дня прожить, чтобы не убить кого-либо из воинов Тьмы или простого человека из народа Тьмы. Лицо его потемнело, и на нем застыла ужасная улыбка, являвшаяся раньше всякий раз, когда он убивал врагов своих. Само Зло теперь изображалось во всем его облике, и страшен он стал не только для тех, кого ненавидел и с кем воевал, но и для тех, кого он защищал и любил когда-то. Да, именно, раньше любил, но теперь наполненное злобой и жаждой мести сердце способно было только ненавидеть. Все, кого он любил, умерли, а на новую любовь не было сил, потому что больной душе ненавидеть легче, чем любить, а мир без любви подобен серой однотонной картине, где нет своих и чужих, и все на одно лицо. Лишь одна привычка заставляла князя убивать одних и не трогать других... пока. Пока месть, ставшая непреодолимой жаждой убивать, находила себе жертв среди чужих. Но иногда князь в гневе калечил своих же воинов, когда ему смели перечить, чего никогда прежде не делал. Люди стали невольно сторониться его, хотя воинская слава князя гремела далеко. Многие воины хотели воевать рядом с ним, наслышавшись легенд про его подвиги, но, побывав в битве рядом со Светомиром, начинали опасаться и бояться его. И совсем не робкие люди никак не могли объяснить для себя холодный ужас от присутствия князя и будто бы случайно отставали в пути, как несущие тяжелую ношу слуги.

Никто уже и не помнил, когда Светомиру стало все равно, кого убивать, но только все чаще и чаще князь в пылу битвы забывался и убивал всех, кто попадался ему под руку. Воины один за другим стали покидать его, и молва больше не называла его Добрым Князем, а стали звать его Черным Князем, ибо он все еще носил траур по своей семье, а лицо его стало едва ли не таким же черным, как и его черный плащ. Вскоре Черный Князь остался один, ибо никто не решался быть рядом с ним. Впрочем, князю никто и не нужен был. Раны на нем заживали быстро и сами собой. Он один выходил против целого войска и побеждал, сокрушая тысячи врагов.

Жестокая война, которую вел Черный Князь, закончилась тем, что большая часть пришедшего народа Тьмы была просто уничтожена, а оставшиеся в живых обещали принять веру в Светлых Богов и воевать дальше только с другими народами Тьмы, защищая народы Света, суть детей Светлых Богов, до последней капли своей крови. Они дали на этом страшную, священную клятву и никогда ее не нарушили[41]. Так была окончена первая война с народами Тьмы, но Черному Князю это уже не нужно было. Ему нужно было постоянно убивать, и люди неоднократно убеждались и ясно видели, что князю было уже все равно, кого убивать и зачем. Взгляд его стал страшен, сам же он уже все более походил на злого демона, а не на воина Светлых Богов. К тому времени он уже прослыл бессмертным, ибо пережил многие страшные раны, от которых другие давно бы умерли, но от которых он, напротив, становился сильнее и все более насыщался неведомой страшной силой, теряя при этом последние остатки человеческого облика. Вот именно тогда волхвы и решили усыпить Черного Князя древним заклинанием «вечного сна», после чего поместили его в особый каменный ларец, где силы солнца, земли и звезд поддерживали бы в нем жизнь, и где бы его страшная сила ждала своего часа, часа, когда враг вновь нападет на земли Светлых Богов. А чтобы никто и ничто не могло разбудить Черного Князя случайно, ларец этот спрятали внутри особой скалы на вершине горы.

* * *

Голос молодого воина к концу рассказа звучал все тише и тише, словно силы его истощались, и последние слова он едва прошептал. Девушки какое-то время ехали молча, потрясенные услышанным, не в силах осознать сказанное и поверить в невозможное. Мысли в голове Русаны спутались и метались подобно испуганным птицам, не находя себе знакомого приюта понятных слов и ясного смысла. Она не знала, что делать и что сказать, и потому сосредоточенно смотрела прямо перед собой, боясь взглянуть на отрока. Ей казалось, что если она посмотрит на него, то он непременно заговорит вновь, и тогда она услышит еще что-нибудь ужасное про Черного Князя.

Волна холодной сырости коснулась ее щеки, и она встрепенулась, совершенно приходя в себя. Только теперь она заметила, что вместо черного бархата тьмы их окружает серый шелк раннего утра. Их кони, не чувствуя узды, брели наугад, ведомые одним лишь своим звериным чутьем, дарованным им заботливой Матерью-Природой вместо хитрой сообразительности человека. Но то, что при первом взгляде кажется низким инстинктом или чутьем, лишенным мудрости и расчета, есть всего лишь недоступный нашему пониманию потаенный смысл, впечатанный в подсознательную память существа. Так и движение лошадей без понукающей воли человека только казалось бессмысленным перемещением, а на самом деле это был кратчайший путь к ближайшей низине, пахнущей сочной травой, где средь жаркого лета еще сохранилась ее зеленая свежесть, и куда естественно было стремиться всякой твари, уважающей подножный корм.

Из этой-то низинки, еще невидимой в утреннем сумраке, и набежал сырой холодок тумана, студивший теперь и без того бледные щеки Руськи.

Боярышня огляделась вокруг. Вместо ровной степи сквозь туманную дымку маячили темные спины холмов, плавно изгибавших свои могучие покатые спины, словно застывшие земляные волны. Именно эти холмы и накопившаяся усталость делали своевольный путь коней подобным извилистой линии. Река дымящегося тумана медленно надвигалась на беглецов снизу, готовая вот-вот совсем все поглотить.

Руська посмотрела на отрока глазами, полными сомнений и удивления. Весь рассказ про Черного Князя казался ей страшной выдумкой, в которую не хотелось верить, но внутренний голос шептал ей прямо в леденеющее от ужаса сердце, что все это правда.

– А откуда ты все это знаешь? – пролепетала она наконец.

– Я и не знал этого, – эхом отозвался отрок. – Я знал только, что есть скала, внутри которой спит Черный Князь, и тот, кто его разбудит, обязательно умрет, ибо Черный Князь должен наказать того, кто нарушит его покой и заставит его снова страдать. А другого наказания, кроме смерти, у него нет. Так мне когда-то говорил отец.

– Как же ты все это рассказал? – не унималась Руська.

– Не знаю, сам не знаю. Словно вспомнил давно забытое, словно и не мои уста все это сказали, – вздохнул молодой воин. – Мне даже кажется, что и не я это говорил вовсе.

– Не ты? – ухмылка скользнула по губам девушки от невольных мыслей, что их единственный защитник, кажется, сошел с ума.

– Да нет же! – сердито выкрикнул Провид, словно прочитал ее мысли. – Нет, со мной все в порядке. Просто, – он на секунду запнулся, – я думаю, что сам Черный Князь через меня говорил. Он уже не может сам что-либо сказать людям и очень боится забвения, ибо чувствует, что теряет свою силу, когда память о нем слабеет.

– Значит, он призрак, если сила его в людской памяти, – вдруг успокоившись, уверенно заключила Руська, – мне ведун рассказывал, что это те, кто застрял между Навью и Явью, и им просто надо помочь завершить свой земной путь, чтобы их души смогли вновь когда-нибудь явиться в мир Яви.

– Просто помочь, – передразнил отрок, – вот, как явится Черный Князь, будет тебе просто.

– Не явится, – девушка задорно блеснула глазами. – Время призраков – это ночь, а сейчас уже утро.

И вправду, черный факел ночи почти совсем догорел, и остатки тьмы стекали под покровом тумана на дно оврагов и земляных расселин, прячась в тени кустов, деревьев и валунов. Боярышня оглянулась на бледно-серое предрассветное небо и, собравшись с духом, дотронулась до руки отрока:

– Смотри-ка, скоро совсем рассветет, еще немного, и Ярило бросит свое огненное копье в край земли, чтобы открыть путь Свету. Ты же сам сказал, что говорил за Черного Князя. А раз он не может говорить сам, значит, он из мира Нави. Пришедшие оттуда совершенно не выносят солнечного света, я это знаю точно. Так что никакой Черный Князь к нам не придет!

Провид оглянулся на полоску светлеющего неба, и лицо его прояснилось. Спина выпрямилась, умные цепкие глаза воина быстро скользнули по туманным бледным силуэтам тянувшихся вокруг холмов.

– Надо осмотреться, – бросил он коротко и направил коня к вершине холма, поднимавшему свою длинную горбатую спину по другую сторону реки тумана, медленно текущей по дну извилистой низины.

Девушки последовали за ним. Они быстро поднимались вверх. Но едва они выехали на вершину холма, как тут же увидели впереди, совсем недалеко, на гребне другого такого же холма четкие силуэты всадников.

– Назад! – сдавленным полушепотом выкрикнул молодой воин, резко поворачивая и пришпоривая коня.

Девушки, как испуганные птицы, метнулись за ним следом. Они снова нырнули обратно в медленное кипение серой туманной реки. Все это они проделали так быстро, что кто-нибудь, случайно увидевший их со стороны, принял бы мелькнувшие тени за блуждающие призраки степей, рожденные в уставшем мозгу путника, утомленного долгой и однообразной дорогой.

«Не заметили, не заметили», – как заклинание шептала девушка. На это очень бы хотелось надеяться, но, когда Руська, привстав на стременах, обернулась, то увидела сквозь прядь разметавшихся на скаку волос, как кровавым сполохом порозовело небо там, где виднелись силуэты чужих всадников. Боярышне это показалось дурным знаком, но она ничего не сказала, стараясь поспевать за отроком, который совершенно стряхнул с себя оцепенение от общения с тенью Черного Князя и двигался теперь быстро и уверенно, погоняя коня и оглядываясь рыщущими глазами готового к бою воина.

Глава 14

Воин Сварога

Они мчались по извилистому руслу туманной реки, чувствуя, как на плечи им ложатся взбаламученные и разорванные в клочки серые космы тумана, заботливо укрывая их от чужих глаз. Но ощущение нарастающей тревоги, тем не менее, от этого не исчезало, а только росло, словно следом за ними, в этом же сером тумане, летела черная тень самой смерти. Провид все время беспокойно оглядывался, хотя ничего не мог разглядеть в круговерти темно-серых вихрей. Низинка, по которой они скакали, тем временем углубилась и сузилась, превратившись в овраг с хлипким, тоненьким ручейком на самом его дне. Это Руська поняла, когда ей в лицо полетели мутные брызги. Еще через какое-то время овраг резко сузился и углубился, словно огромная невидимая рука погрузила их на дно глубокого колодца. Стало темно. Высокие крутые берега оврага подступили совсем близко, как будто громадные земляные ладони великана пытаются раздавить всадников. Однако, если девушки чуть-чуть испугались, то молодой воин, напротив, успокоился и замедлил бег своего коня. Так они ехали некоторое время в сгустившемся полумраке, словно снова очутившись под сенью ночи.

Вдруг впереди замерцал бледный мутноватый свет, и вскоре они очутились на небольшой лужайке. Здесь крутые склоны оврага резко обрывались, а крохотный ручеек, бежавший по его дну, соединял свое едва различимое течение с течением небольшой речушки. Место их слияния обозначал топкий ярко-зеленый пятачок травы, окруженный разросшимся рогозом. Тут же степная дорога откуда-то сверху сбегала к речушке. Здесь явно был брод, потому что по ту сторону речки снова начиналась разбитая пыльная колея, которая шла вверх по склону холма.

У брода молодой воин остановил коня. Руська уже хотела его что-то спросить, как он предостерегающе поднял руку, словно желая прислушаться. Легкий свистящий шелест скользнул где-то поверху, над их головами, и в тот же миг раздался тупой чмокающий звук. Руська оглянулась по сторонам и вдруг увидела, что Провид медленно валится на лошадиную гриву, а в шее отрока торчит, мелко подрагивая, длинная черная стрела.

Нежка грубо оттолкнула свою госпожу и ринулась к раненому воину, но конь отрока вдруг всхрапел и резкими скачками рванулся через брод на другую сторону речки. Едва испуганное животное выскочило из воды на серый истоптанный песок степного пути с редкими темно-зелеными розетками придорожной травы, как тотчас так же внезапно остановилось, тряхнув жесткой, словно вскипевшей от испуга, гривой. Раненый со стоном повалился на землю. Через минуту над ним уже склонилась расторопная Нежка, пытаясь увидеть его рану и хоть как-то помочь ему. Она слегка приподняла тяжелое непослушное тело, насколько ей позволяла это сделать ее девичья сила, и повернула отрока на бок. Окровавленный песок, прилипнув коркой к плечу и шее воина, скрывал под собой рану, но обломок стрелы, торчащий у самого края ворота кольчуги, безошибочно указывал, куда смерть нанесла свой удар.

– Его не спасти? – всхлипнула Руська, преклонив колени рядом.

Нежка, ничего не отвечая, выхватила из рукава платок и попыталась остановить им кровь, непрерывно сочившуюся из раны. Платок тут же стал липким, пропитавшись густой, темной кровью. Провид вдруг открыл глаза. Мгновение они, словно подернутые пеленой, бессмысленно смотрели на девушек. Потом, как будто невидимая рука сдернула эту пелену, и очи отрока прояснились. Собрав все силы последним нечеловеческим напряжением воли, он устремил свой взгляд на Руську, словно пытаясь что-то сказать. Боярышня наклонилась ниже. В тот же миг отрок выдернул из рук Нежки прижатый к шее окровавленный платок и, протянув его Руське, заговорил:

– Отдашь Черному Князю и ска...

Речь его внезапно оборвалась, глаза сделались стеклянными, а тело, став вдруг непомерно тяжелым, безвольно повалилось на серый песок.

– Боже мой, он умер! – вскричала боярышня.

С выражением полного отчаяния на лице она вскочила на ноги и, глядя на бездыханное тело широко раскрытыми испуганными глазами, стала потихоньку отходить в сторону

– Стой, куда ты? – окликнула ее служанка. – Ведь он тебе же велел взять платок.

При одном упоминании об окровавленном платке и без того бледная Руська побледнела еще сильней и вздрогнула. Лицо Нежки потемнело от гнева, она вырвала из бессильно раскрывшейся руки воина платок и кинулась за своей хозяйкой. Руська бросилась бежать от кровавого платка, словно за ней гналась сама тень Черного Князя. В одно мгновение она оказалась у своего коня и испуганной птицей взлетела в седло. Еще не поймав удила, девушка пришпорила коня что есть силы, пытаясь с места пустить его в галоп. Конь рванулся вперед и вдруг, словно споткнувшись, упал на колени подломившихся передних ног. Не ржание, а страшный предсмертный крик вырвался из лошадиной глотки. Руська с размаху повалилась на жесткую конскую гриву и увидела прямо перед своими глазами торчащую из лошадиной шеи стрелу с тонким и длинным древком черного цвета. В том месте, где стрела уходила в лошадиную плоть, зияла огромная, чуть ли не с ладонь величиной, рассеченная рана, из которой ключом била густая пенящаяся кровь. Сколько раз раньше отец показывал Руське разные стрелы, объясняя их назначение, и она никак не могла ничего запомнить, но теперь в ее голове, словно хорошо заученный урок, мелькнуло, как само собой разумеющееся: «Вот так бьет стрела-срезень». Зачем эта мысль всплыла в ее мозгу, девушка и сама не понимала, ибо, оцепенев от ужаса, безвольно наблюдала, как ее руки и платье окрашиваются горячей лошадиной кровью с пряным дурманящим запахом.

Глухой барабанной дробью в ее сознании застучал звук многих лошадиных ног, бьющих с торопливым ожесточением в усталое тело земли, но навалившееся дурманом тупое безразличие вдруг совершенно овладело ею. Руська пришла в себя только тогда, когда вокруг зазвучали чужие, гортанные голоса, и чьи-то грубые руки дернули ее за волосы. Она попыталась вырваться, но схватившая ее рука со страшной силой притянула ее лицо к вонючему сапогу, плотно прижатому к лошадиному брюху. Девушка закричала пронзительным, полным ярости, голосом, и тут же получила сильный удар в затылок, от которого голос ее сорвался, а в глазах потемнело. Она не упала только потому, что ее все еще держали за волосы. Вдруг рука, державшая ее, ослабла, и она, как кулек с мукой, повалилась под ноги лошадей в придорожную пыль. Рядом с ней что-то тяжело ударилось оземь. Мутными от боли и унижения глазами Руська посмотрела на это что-то и увидела печенега с застывшим на лице выражением крайнего удивления. Впрочем, не только мертвой голове было чему удивляться, девушка тоже не могла понять, откуда во лбу печенега торчит стрела и что вообще это значит. Но когда через секунду, чуть в стороне, хлопнулся еще один печенег, хрипя и дергая ногами, сердце ее просто запело от радости, и глаза засверкали, как два маленьких остро отточенных кинжала. Она вскочила на ноги и увидела, что с вершины холма скачет всадник, от которого чуть ли не веером разлетаются злые безжалостные стрелы. Печенеги завертелись, как ужаленные, прикрываясь небольшими кожаными щитами, но многие все же успели поймать свою стрелу и теперь поливали песок кровью.

На какой-то момент отряд печенегов, захвативший девушек, смешался и дрогнул под внезапным натиском неизвестного всадника, но воины степей вскоре пришли в себя, сообразив, что он один, а их почти тридцать. Гортанные кличи зазвучали, как крики встревоженной стаи ворон. Десятки метких степных луков натянулись, ища цель для своих длинных черных стрел, но в тот же миг в руках стремительно мчащегося воина сверкнули два меча, которые, описав два сверкающих круга, бешено закрутились, отсекая летящие к нему стрелы.

Еще мгновение, и отважный воин, подняв сверкающие молнии мечей, врезался в ряды печенегов, визжащих от ярости и гнева. Руська успела только увидеть, что на груди незнакомого смельчака сверкал золотой круг, а на плечах свирепо скалились две волчьи пасти. Красное корзно, словно пламя, летело за спиной воина, довершая его странный наряд.

Скрежет стали о сталь, хруст ломаемых костей и тупой звук рассекаемой плоти – все это смешалось в один рокочущий шум, напоминающий рык могучего зверя. Этот лютый зверь беспощадно и безнаказанно пожирал печенегов, как волк дерет малых ягнят. Слышались только предсмертные крики и глухие удары от падения на землю поверженных воинов степей. Видя, как неминуемая смерть настигает их товарищей, оставшиеся в живых печенеги бросились бежать, забыв про свою добычу и оглашая степь криками «Шайтан! Шайтан!».

Тут Руська не выдержала, и все еще кипя гневом от пережитого ужаса и оскорбления, решила отомстить за себя. Быстро нагнувшись, она схватила у убитого печенега лук и стрелы и тут же, почти не целясь выстрелила вслед убегающим своим недавним мучителям. Стрела вонзилась в середину спины последнего всадника, и печенег, взмахнув руками, рухнул с коня.

– Шайтан! Ай, шайтан! – донеслись испуганные крики.

Чуть в стороне, на вершине оврага, виднелась еще кучка печенегов, но вся эта свирепая мясорубка произвела на них такое ужасающее впечатление, что они, даже не пытаясь сразиться с Яртуром, бросились удирать.

Когда пыль, поднятая испуганной толпой убегающих печенегов, улеглась, изумленная и совершенно обалдевшая Руська обернулась и увидела статного огненно-рыжего жеребца, на котором гордо восседал незнакомый воин. Его обнаженные мускулистые руки были подняты вверх и разведены в стороны, словно он радостно приветствовал появление священного лика небесного светила, такого же огненно-рыжего, как и его жеребец. В каждой его руке был меч, обращенный лезвием вниз. Клинки, посверкивая окровавленной сталью, чуть колыхались, опираясь концами гарды на некое подобие вилки, образованной выставленными вперед большим и указательным пальцами раскрытых в приветствии к солнцу ладоней. Последние капли вражеской крови, стекая по долу, медленно падали в песок, быстро сворачиваясь в темные комочки грязи. Глаза воина были закрыты, а лицо совершенно спокойно, словно лежащие вокруг изрубленные и изуродованные тела врагов не имели к нему ни малейшего отношения. Детская улыбка безмятежного блаженства мирно покоилась на его губах. Только по обнаженной груди воина, которая, вздымаясь выше и чаще обычного, все еще отбивала бешеный ритм битвы, можно было догадаться, что здесь, на этом пятачке земли, в вечный спор между Светом и Тьмой он вмешался своей сильной, не знающей промаха рукой, повернув течение одного из крохотных ручейков истории в совершенно другом направлении. Маленькая победа, но как знать, может быть, из множества таких ручейков и состоит течение всей Мировой Истории.

– Кто ты? – прошептала Руська, глядя на воина, как на живого Бога.

Голос ее был так тих, что казалось, мышь могла бы пропищать громче. Тем не менее незнакомец открыл глаза, словно давно и долго ждал этого вопроса. Лучи взошедшего солнца, упав в эти глаза, отразили навстречу девушке два сияющих синих солнышка, два осколка бесконечно глубокой небесной синевы, непонятно каким образом оказавшихся на человеческом лице.

– Яртур, служитель храма Сварога и меч Великого Бога, – скромно ответил воин.

– Ты прискакал сюда, чтобы спасти меня? – Руська вся покраснела от удовольствия и смущения.

– Нет, девушка, – сидящий на огненном жеребце усмехнулся, – я совершил свой путь не для того, чтобы увидеть твою красоту, и не для того, чтобы спасти тебя от кочевников. Я должен выполнить волю Бога, – всадник перестал усмехаться и стал очень серьезным, – и послан жрецами храма Сварога в далекую страну на западе, чтобы защитить святыни Радигощи[42] от народов Тьмы, – теперь глаза воина стали печальными и серыми, как туман, все еще крутившийся над речными струями. – А тебя я встретил совершенно случайно.

– Ты так огорчен, что встретил меня? – Руська не могла не заметить, как менялось лицо воина, пока он говорил, но не могла постичь смысла этих перемен и томившей его бесконечной грусти.

– Что ты, красавица, – снова усмехнулся воин, и глаза его опять наполнились синевой. – Тебя-то я как раз рад встретить, а вот смертушку – нет.

– Смертушку? – Руська посмотрела недоверчиво. – Да разве можно сразить такого удальца, как ты?

– Можно, – ответил Яртур с убежденностью обреченного, – потому что даже великие воины бывают беззащитны, как дети, когда спят.

– Ты так уверен, что тебя убьют во сне? – в голосе девушки звучало недоверие.

– Я знаю свое будущее, как ты – прожитый вчерашний день, – глаза воина перестали смотреть на Руську и устремились куда-то в небо. – Я знаю, что вначале меня попытаются убить из засады, потом мне будут стрелять в спину из самострела. Очень сильного самострела. Он у западных народов Тьмы называется арбалетом. Но я все равно поймаю стрелу. – Яртур вновь посмотрел на Руську и, видя ее недоверие, поднял руку. – Вот этой рукой я поймаю стрелу. А потом меня попытаются отравить, но у них ничего не получится, потому что жрецы дали мне противоядия от всех ядов, а также научили чувствовать яд в пище и изгонять яд из себя. И тогда ночью, после тяжелого боя, когда усталость надежно закроет мне глаза, предатель пронзит мое сердце кинжалом. Так будет.

– Боже мой, боже мой! – глаза Руськи засверкали отчаянием и гневом. – Зачем же? Зачем, зная все это, идти на верную смерть?!

– Это долг, – грусти больше не было в глазах воина, и взгляд его был спокоен. – Я всего лишь часть Мира, созданного Сварогом, и я должен защищать этот Мир от людей, которые, поклоняясь своему темному Богу, ищут только золото и убивают людей ради золота, чтобы потом купить на это золото прощение у своего темного Бога. Это народы Тьмы, которые, пользуясь тем, что наступила Ночь Сварога, пытаются уничтожить весь наш Мир. Что моя жизнь в сравнении с гибелью всего Мира?

Яртур помолчал и протянул руку совершенно ошарашенной Руське:

– Прикоснись к моей ладони и думай всегда обо мне, тогда твоя лунная тень явится ко мне во сне и разбудит меня в тот самый момент, когда убийца занесет свой кинжал.

Руська, глядя огромными, полными слез глазами прямо в очи своего спасителя, обеими своими тоненькими ручками ухватилась за могучую ладонь воина и со всем жаром благородного сердца пролепетала:

– Я спасу тебя!

Яртур крепко, но осторожно, пожал девичью ладонь, и глаза его полыхнули голубым огнем.

– Век тебя не забуду, прекрасная дева, и если я не погибну, защищая священную Радигощ, то непременно разыщу тебя.

Сердце девичье затрепетало от неземной сладостной истомы, словно сама Лада, наполнив его до краев своими сладкими грезами, пустила его лететь на волшебных крыльях над прекрасной проснувшейся землей, в сияющее синевой небо, навстречу ласковому свету самого Ярилы. Руська чуть не задохнулась от счастья, потому что вдруг сразу поняла, что любовь, о которой она столько раз мечтала, грезила ею, звала ее и боялась одновременно, эта любовь вдруг приключилась с ней, совершенно овладев ее неопытным сердцем. И в то же время она ощущала, что не просто полюбила, но и прикоснулась к чему-то великому, что сразу делало ее чувство огромным и значительным, совершенно отличным от простой влюбленности, свойственной в этом возрасте многим легкомысленным девам. Необыкновенный воин спас ее, и теперь она своей любовью защитит его и спасет его тоже. И тогда эти сияющие синие глаза будут постоянно смотреть на нее не отрываясь, наполняя ее сердце удивительной негой. Руська так размечталась об этом, что не сразу услышала испуганный голос Нежки:

– Смотрите, смотрите!

Они почти одновременно повернули головы и увидели, что на вершине холма с другой стороны речки показалась толпа скачущих во весь опор всадников.

– Печенеги! – по привычке испугалась Руська.

– Неужели им мало? – нахмурился Яртур, перехватывая меч.

Действительно, на первый взгляд могло показаться, что это были те самые печенеги, которые недавно бежали прочь, но теперь их стало больше, и они набрались смелости, чтобы напасть вновь. Но вскоре стало ясно, что скачущие во весь опор всадники совсем не похожи на нападающих кочевников, а скорее всего напоминают обезумевших от страха людей, которые просто бегут, куда глаза глядят, совершенно не разбирая дороги.

Еще не были видны лица и глаза, полные ужаса, как девушки почувствовали внезапно нахлынувший в душу тягостный мрак, словно сердце сдавила невидимая ледяная рука, и невольно попятились, прячась за широкую спину Яртура. Не дрогнул только воин Сварога. Руки его спокойно и уверенно сжимали рукояти мечей, и только глаза, ставшие серыми, как сталь, выдавали тревогу, когда воин всматривался в облако пыли, катившееся желтой волной по следам бегущих. Печенеги мчались мимо них безумной толпой. Что с ними произошло, Яртур не знал и потому лихорадочно пытался представить себе нового врага, с которым ему предстоит схватка. То, что эта неизвестная сила будет врагом и для него, он догадывался по легкому гудению, исходившему от клинков, заговоренных волхвами на битву.

И вот среди клубов пыли мелькнула черная тень скачущего на огромном черном коне высокого воина в черной одежде, с развевающимся за плечами черным плащом. Эта тень стремительно летела над землей, догоняя то одного, то другого кочевника. Яртур заметил, что едва тень настигает свою жертву, как всадник замертво падает с коня. Что при этом происходит, было совершенно непонятно: не было видно ни взмаха клинка, ни удара копья, словно одно касание черного плаща заставляло людей умирать.

Воин Сварога не на шутку забеспокоился, сообразив, что ни сила, ни воинское искусство против такого противника не помогут. Тем не менее он даже не сдвинулся с места, ибо позор бегства был для него страшнее смерти. Тень была уже совсем рядом, и было отчетливо видно, как вьется по ветру черный плащ, и вздымаясь вверх, вновь бьют о землю огромные черные копыта. Тень легко, словно играя, догнала летящего во весь опор быстроного степного коня. Что-то мелькнуло в воздухе, и голова кочевника стала падать в одну, а тело в другую сторону.

– Нет, такого просто не может быть! – пробормотал воин Сварога. – Так человек двигаться не может! Это какое-то наваждение, дурной сон с призраком Чернобога.

Вдруг его осенило: «Призрак, конечно же, это призрак!» Он, вложив меч в висевшие за спиной ножны, спешно стал доставать из седельной сумки большой кожаный сверток. Девушки, прижавшись друг к другу, совершенно оглушенные страхом, стояли за его спиной и смотрели на него во все глаза, как на свою последнюю надежду. Заметив, что Яртур спрятал меч, они со страху решили, что он собирается покинуть их, и бросились к его ногам, причитая и умоляя защитить их. Они повисли на его руках, не давая достать драгоценный сверток. Воин пытался им что-нибудь объяснить, но тщетно: в ответ на него смотрели бессмысленные, обезумевшие от страха глаза. Между тем печенеги умирали один за другим, стремительно сокращая время для того, чтобы найти хоть какую-то защиту от призрака. Ясно было, как божий день, что, покончив с кочевниками, тень примется за них и не оставит на этом клочке земли ни одного живого существа.

Яртур легонько тряхнул руками, но этого было достаточно, чтобы девушки, висевшие на нем, отлетели прочь, как сухие листья, подхваченные ветром, и повалились на землю. Воин беззлобно выругался и, попросив у Матери-Сва прощения, наконец, выхватил из сумки кожаный сверток. Еще мгновение, и в руках у него была книга. Он, спешно пролистнув страницы, нашел то, что было написано про призраков.

«Они не могут нанести телесно вреда», – гласила книга

– Как это не могут? – изумился Яртур.

«А все, что они совершают, есть сила внушения, и тот, кто поглощен сном или иным делом, или не подвержен внушению, не может быть поврежден призраком», – продолжала поучать книга.

– Что ж, небольшая зацепочка есть, – сам для себя проговорил воин. – Во всяком случае, не все так безнадежно, как поначалу казалось.

Он чуть призадумался и с печальной ухмылочкой добавил:

– Впрочем, надежды тоже достаточно призрачны: уснуть мне не дадут, отвлечься тоже не получится. Остается попытаться не попасть под влияние этого призрака. Вопрос только в том, как это сделать, будь ему трижды неладно?

Яртур крепко задумался, лихорадочно листая страницы книги. Наконец мелькнуло то, что он искал.

«Внушению не подвержены люди в состоянии дикой ярости, коими бывают берсерки в бою», – поведала мудрая книга.

– Берсерки! Замечательно! – воскликнул воин Сварога. – Что у меня тут есть для берсерка?

С этими словами он снова запустил руку в переметную суму.

– Черный Князь! Черный Князь! – закричали девушки в отчаянии.

Яртур скосил серые с хищным прищуром глаза и увидел, что черная тень, как он и предполагал, расправилась с последним печенегом и теперь возвращается к ним.

– Стало быть, у него есть имячко! – обрадовался он неизвестно чему.

Тень была совсем уже близко, когда воин Сварога едва ли не в последний момент выхватил из сумки запечатанный воском глиняный сосудик и, сорвав зубами затычку с тесной горловины, быстро глотнул какую-то гадость. Лицо его исказилось ужасной гримасой, он согнулся от пронзившей живот дикой боли, потом его затрясло, как в лихорадке, но, едва совладав с собой, он ринулся навстречу страшному врагу.

Уже через несколько секунд Яртур почувствовал, как сознание его мутится от приступов бешенства, и волна сумасшедшей крови захлестывает его мозг. «Ну, это как раз то, что нужно, – была его последняя здравая мысль, – с такими мозгами никакой призрак не справится».

Два меча в руках Яртура завертелись в бешеной пляске, и под дикий крик берсерка он вонзил свои клинки в черную тень. Черный Князь тоже не остался в долгу, но его меч был призрачным, по сути фантомом, способным сделать человеку внушение с такой силой, что ткани начинали рваться там, где касался призрачный клинок. Берсерки же не видят чужих мечей и не чувствуют их ударов, и потому Черный Князь не мог причинить никакого вреда Яртуру, так же, как и сам Черный Князь не ощущал ударов мечей, будучи бестелесным призраком. Так они рубились некоторое время, тщетно пытаясь уничтожить друг друга.

Наконец Черный Князь бросил меч и достал другое оружие – огромную черную палицу. Яртур в бешенстве наскочил на удар этой палицы и почувствовал, как тугой сгусток воздуха рвет его тело. Нет, палица, как и меч, была призрачна, но каким-то образом позволяла призраку сжимать воздух в плотную густую массу, подобную твердому телу.

Еще пара ударов едва не выбили воина Сварога из седла. Девушки видели, как тяжело покачнулся их защитник, и вдруг, потеряв весь страх, кинулись к нему на помощь. Что они хотели сделать, на что надеялись, вмешиваясь в спор страшных темных сил своими тонкими женскими руками, было непонятно. Но когда они добежали до места схватки, Черный Князь как раз нанес еще один точный удар, и берсерк, вылетев из седла, рухнул на землю. Черная тень тотчас возникла над поверженным воином, поднимая повыше огромную палицу, чтобы как следует припечатать последний удар смерти.

– Стой, не убивай его! – зазвенел пронзительный Руськин голос.

– Это почему же? – со спокойствием безнаказанности удивилась черная тень. – Кого же мне убивать тогда? Может, тебя?

– Меня нельзя! – взвизгнула в отчаянии Руська.

– Это почему же, нельзя? – презрительно удивилась черная тень.

– Я – твоя дочь! – сама не зная с чего брякнула боярышня, чувствуя, как Нежка настойчиво сует ей в руку кровавый платок, который отрок просил отдать Черному Князю.

– У меня нет дочерей! – усмехнулась черная тень, явно развлекаясь болтовней перепуганной до смерти дурехи. – Чем ты докажешь, что ты моя дочь.

– У нас с тобой одна кровь! – вдруг выкрикнула Руська, сама не понимая, что говорит, и кинула кровавый платок в черную тень.

Едва платок коснулся тени, как раздался легкий стон, и пятнышко заалело на призрачном полотне. От этого пятнышка во все стороны потянулись паутинкой мелкие жилки, переливающиеся всеми цветами радуги, наполняя призрачную бестелесную ткань совершенно иным содержанием. Все быстрей и быстрей эта паутинка оплетала всего призрака, превращая его в обыкновенное живое тело.

В этот момент очнулся Яртур. Последний удар Черного Князя выбил из его головы всю берсерковскую дурь, и теперь он снова готов был драться. Вид занесенной над головой Руськи палицы заставил его выплеснуть в одно мгновение всю свою оставшуюся силу, соединив ее с искусством нанесения мгновенных и точных ударов из любого положения и в любую точку. Рука его чуть дернулась, и меч, мелькнув в воздухе быстрее молнии, вонзился в грудь Черного Князя. Слышно было только, как жалобно звякнули латы, беспомощно рвущиеся под мечом Сварога. Тень перестала быть тенью. Черный Князь выронил палицу и застыл, словно боялся вздохнуть. Потом его рука медленно сняла шлем, и все увидели благородное лицо беспредельно уставшего и измученного человека.

– Спасибо тебе, воин, за красивую смерть, – проговорил Черный Князь. – Я давно мечтал отдохнуть.

С этими словами он замертво упал на землю. Девушки, глядя на упавшего во все глаза, продолжали стоять на месте, как вкопанные, словно малейшее неосторожное движение могло снова возродить страшного призрака. Только Яртур невозмутимо встал и подошел к поверженному, чтобы достать из тела свой заговоренный клинок. Он выдернул меч и с почтением проговорил:

– Пусть Магура[43] поспешит к тебе с поцелуем и отнесет твою душу в сады Ирия, к великим пращурам, к Перуновой рати. Ты был великим воином.

Руська подошла сзади и, уткнувшись в плечо воина Сварога, разрыдалась.

– Не плачь, – сурово сказал Яртур.

– Почему? – всхлипнула девушка.

– Слезы хороших девушек могут оживлять призраков, – серьезно изрек воин.

Русана сразу перестала плакать и задумалась.

– Это правда? – через некоторое время спросила она.

– Что? – словно не понимая, о чем речь, удивился воин.

– Ну, насчет слез и призраков, – пролепетала Руська.

– Конечно, – уверенно ответил Яртур, отворачивая в сторону улыбку.

– А ты меня проводишь? – немного помолчав, снова спросила она.

– Куда ты хочешь ехать?

– В Белую Вежу, к отцу. Он у меня воевода, – не удержалась Руська от хвастовства.

– Тогда понятно, почему за тобой столько печенегов гоняется, – Яртур серьезно посмотрел на девушек. – Но в крепость вам нельзя.

– Это почему же?

– Хазары обложили ее. – Воин Сварога перевел взгляд на восходящее светило, словно вспоминая, что было там, на востоке. – Пару дней тому назад я проезжал мимо крепости и видел вокруг много хазар, а потом от местных кочевников узнал, что каганбек начал с Русью войну и надеется вернуть себе Белую Вежу.

– И куда же мне тогда деваться? – растерялась Русана.

– А ты откуда приехала?

– Из Чернигова.

– Ну, вот, – воин усмехнулся. – А говорила, деваться некуда.

– А как же возвращаться, если там везде печенеги? – вступилась за госпожу Нежка.

– Конечно, всех печенегов я не смогу одолеть, – Яртур вздохнул с сожалением, – но если взять немного севернее, то мы обогнем их земли и сможем избежать опасности. А Чернигов мне почти по пути будет.

– Вот здорово! – Руська с радостью заглянула в синие глаза Яртура.

– Кстати, – воин вдруг нахмурился, – там, в Чернигове, есть курган Черного Князя. Может, ты действительно его дочь?

– Ой, не знаю, – испугалась девушка, – откуда? Я дочь своего отца, а он воевода в Белой Веже.

– В этом я не сомневаюсь, – Яртур рассмеялся. – Я имел в виду, что в тебе часть его крови, может быть, далекое кровное родство.

– Как такое может быть?

– Вот сейчас вспомнил: очень давно волхв один сказывал легенду про Черного Князя, и про то, что князь, прежде чем стать призраком, успел-таки оставить наследников, которых стали прозывать Черными Князьями, и есть курган, насыпанный над одним из этих князей, который в народе зовется Черной могилой.

– Да, есть там такой курган, – откликнулась Руська растерянно.

– Вот видишь, – воин внимательно посмотрел на боярышню. – А в путь тебя кто снаряжал?

– Князь Черниговский... – Руська снова смутилась и тут же начала оправдываться: – Он друг моего отца, они вместе в бою были.

– Знаешь, если хочешь узнать о себе всю правду, – Яртур положил свою горячую ладонь на тонкую девичью руку, – то это очень легко сделать.

– Какую еще правду? – испугалась боярышня.

– Например, про тайну происхождения твоего рода.

– У нас нет никакой тайны.

– Это ты так думаешь.

– Тайна... – Руська вслух произнесла это слово и почувствовала, как сердце ее колотится.

Сможет ли она дальше спокойно жить, не узнав эту тайну? Но вдруг это страшная тайна, и, узнав ее, она не сможет жить прежней беспечной и счастливой жизнью?

– И как узнать эту тайну? – обреченно выдохнула она.

– В этом нет ничего страшного, – Яртур улыбался, глядя ей прямо в глаза. – Надо только посетить храм Лады. Он нам почти по пути. Его еще не успели сжечь христиане, и там очень сильная жрица. Наши волхвы часто говорят с ней через небесное зеркало.

– А я смогу узнать свою тайну и свою судьбу? – спросила Нежка.

– Конечно, жрица храма Лады, нашей богини любви, никогда ни в чем не отказывает женщинам.

– Храм Лады... – Русана мечтательно посмотрела в сиреневую даль, все еще подернутую утренним туманом. – Наверное, это красиво.

– Очень красиво, для богини любви строили самые прекрасные храмы.

– Тогда едем! – Она вдруг пустила свою лошадь вскачь, словно боялась самой себя и своих сомнений.

Яртур и Нежка помчались за ней следом. Впереди перед ними распахнула свои просторы холмистая степь, над оврагами дымились серые космы тумана, а за их спинами над умытой росою землей вставало огромное огненно-красное светило, рассылая потоки живительных лучей. И три всадника словно летели по расстилаемой им огненной дороге.

Глава 15

Дорога к храму

Уже под утро Мстислав с дружинниками нагнал маленький отряд, который под предводительством Велегаста шел к Медвежьей горе. Последние несколько верст они прошли вместе, достигнув вскорости подножия горы. Здесь торговая дорога уходила в сторону, а к вершине вела едва заметная тропка, которая ныряла в заросли горного дуба, покрывающего гору плотным темно-зеленым ковром почти до самого верха. Велегаст всю дорогу пролежал в повозке и теперь чувствовал себя вполне отдохнувшим. Он приказал отроку остановить лошадей и бодро соскочил на землю.

– Встаньте все передо мной! – подняв посох, громко повелел волхв.

Воины, замявшись, нехотя послушались, и только Мстислав гордо остался стоять в стороне, размышляя, что недаром его отец уничтожил власть волхвов, ибо повелевают эти старцы ничуть не хуже князей.

– Ты пойдешь со мной! – Велегаст указал на Оршу, который еле стоял на ногах после дороги, бессонной ночи и двух битв.

– Это почему же? – осторожно поинтересовался Мстислав.

– На всех вас кресты греческие, – сурово нахмурился волхв. – От них веет смертью и тьмой.

Он махнул посохом перед собой, словно хотел разогнать призрак тьмы.

– Стражи Велеса почувствуют это и не пропустят вас. Орша единственный, кто не принял христианства и не носит чужого креста. Он и будет сопровождать меня к храму.

– Ему сейчас не сопровождать тебя надо, а поспать хотя бы чуток, а то он уснет где-нибудь по дороге. И придется тебе тогда, мудрый волхв, тащить его вниз одному, потому что, как говорят знающие люди, спящего сотника еще никто не мог разбудить, пока он сам не проснется, – с ленивой улыбкой проговорил Мстислав.

Никто из воинов даже не улыбнулся шутке князя, ибо почти физически ощущалось, как здесь, среди гор и лесов, пред ликом священного светила, настоящим хозяином был не князь с его властью и золотом, а этот странный и страшный старик, сжимающий посох.

– Не сомневайся в силе Светлых Богов! – Велегаст сердито стукнул посохом. – Тот, кто служит им, не ведает усталости и черпает силу из самого небесного света.

Волхв повернулся к своему ученику, и лицо его несколько смягчилось, но голос все еще оставался строгим:

– Радим, принеси мне сосуд с водой от Перунова Ключа и ковш.

Отрок быстро исполнил все, а затем, повинуясь молчаливому кивку учителя, налил в берестяной ковшик прохладной жидкости и подал ее волхву. Велегаст прошептал заклинание и передал ковшик Орше. Сотник медленно выпил все без остатка, и глаза его тотчас просияли. Он расправил плечи и грозно пробасил:

– Ну вот, теперь я снова готов с кем-нибудь подраться.

– Не получится, – ухмыльнулся Мстислав.

– Как это не получится? – расстроился Орша.

– А так. Ты ведь теперь боярин, – с простодушной издевкой в голосе вставил свое словцо Искрень. – А значит, теперь тебе важным надо быть. И теперь, брат, просто так кулаками не помашешь. Враз это пойдет, как оскорбление вельможного сана с твоей стороны, за что от каждого боярина полагается получить по хорошему пинку в зад.

– Мне? Да никогда! – вскипел Орша.

– Ну вот. Тебя еще не приняли окончательно в бояре, – с притворным огорчением вздохнул Мстислав, – а тебе уже не нравятся древние боярские законы. Видно, придется повременить с твоим боярством.

– Да что ж это за законы такие?! – грозно хмуря брови, вскричал сотник. – Чтобы в морду запрещать бить? Как же гадов-то тогда наказывать? Нет, незачем мне тогда такое боярство! Как был сотником, так и останусь им, так-то оно проще будет.

Гриди, стоявшие вокруг, так и покатились со смеху, глядя на обиженного Оршу. А Мстислав, весь сотрясаясь от хохота, ударил богатыря ладонью по плечу и едва смог проговорить:

– Да пошутил я, Бранкович. Бей кого хочешь в морду или еще куда. За все только спасибо скажем.

– Ну, это другое дело, – богатырь свел брови над ястребиными глазами. – Тогда я, пожалуй, все же буду у тебя боярином.

– Сделай милость, уважь, – едва отдышавшись от смеха, ответил князь.

– Хватит шутки шутить, – вставил Велегаст свое грозное слово. – Забыли, что ли, что на вершине горы мы должны быть до рассвета, пока еще видны звезды.

– Твоя правда, мудрый волхв, – вдруг серьезно, по-боярски, ответил Орша. – Пора нам в путь выступать немедля.

Велегаст стукнул посохом и резко повернулся, так что складки его белой одежды разлетелись во все стороны, как стая потревоженных птиц. Где-то вдалеке перед его испепеляющим взором нарисовалась видимая только ему точка сияющего света, к которой он стремился уже много дней подряд. Теперь до нее оставалось всего менее часа пути, и тогда священная книга Велеса окажется в его руках. Он прочтет те самые заветные страницы, где перед ним раскроются все тайны, и тогда ему останется совсем немного, чтобы окончить свой путь и честно посмотреть своему Богу в глаза. Волхв вздохнул коротко и осторожно, словно боялся, что от свежего воздуха внутри него все может вдруг воспламениться, и быстро двинулся вперед. Следом за ним потянулся его верный Радим, а потом, выдержав для важности «боярскую паузу», широко и размашисто зашагал Орша, придерживая на ходу болтающийся у бедра длинный меч.

– А ежели их там, в лесу, подстерегут? – наконец-то подал голос молчавший всю дорогу Искрень. – Подстерегут и убьют?

Мстислав посмотрел вслед уходящим, потом на Искреня, и снова прищурил свой острый княжеский глаз:

– Знаешь, друг Искрень, мне почему-то кажется, что легче перерезать всех воинов в остроге, чем убить эту троицу. Так что давай-ка лучше отдохнем маленько, пока они ищут свои священные книги или другие подобные штучки. Все в руке Бога!

– А мне это нравится, – охотно откликнулся боярин, расстилая на земле плащ.

Князь хотел спросить, что собственно так нравится Искреню, но, повернувшись, увидел безмятежное лицо человека, погруженного в глубокий сон. Ночной переход давал себя знать, и усталость с неумолимой настойчивостью делала свое дело. Скоро все воины, бросив стреноженных коней, дремали вповалку на щитах, плащах и всем, что только подвернулось под руку уставшему человеку. Богатырский храп дружины сотрясал предутренний воздух с такой силой, что никто даже и не заметил, как, осторожно прячась за деревьями, мимо прокрались люди в черных плащах и, не останавливаясь, нырнули в лесную чащу по той же тропинке, по которой всего минут десять назад прошли Велегаст, отрок и Орша.

Тем временем волхв со своим учеником и новоиспеченный боярин быстро продвигались вверх по тропинке. В лесу было темно, потому что густые лиственные кроны не давали пробиться вниз слабому мерцанию звезд и бледному свечению утра. Но Велегаст держал перед собой посох, навершие которого испускало голубоватое сияние волшебства, освещая всю дорогу на несколько шагов вперед. Тропинка вывела их к небольшой круглой полянке, окруженной со всех сторон столбообразными каменными глыбами, с вершин которых свисали плети дикого хмеля и винограда, сплетаясь между собой в зеленые арки. Впереди, между двух скал, виднелась узкая расселина, в которую, изогнувшись змеей, ныряла тропинка. Путники невольно остановились на этой странной полянке и почти тут же почувствовали, словно на них сверху обрушили тяжелую гнетущую волну страха и какого-то необъяснимого животного ужаса. Они невольно попятились назад, прижавшись спинами к глыбам, громоздившимся позади них. В тот же миг впереди из зарослей выступили вперед два огромных человекоподобных существа с горящими красными глазками и густой черно-бурой шерстью.

– Слуги Велеса! – вскрикнул Велегаст, направляя на ужасных тварей свой посох.

Но применить свои знания и магическую силу волхв не успел. Огромная волосатая лапа ударила его сбоку по руке, и он выронил свой волшебный посох. Два свирепых полузверя-получеловека шагнули вперед, протягивая к людям громадные когтистые лапы, готовые разорвать их на части. Казалось, что сейчас они погибнут, растерзанные монстрами, но в последний момент, словно гром среди ясного неба, загремел зычный голос Орши, щедро поливая лохматых гигантов отборными матюками. Едва прозвучали первые слова матерной брани, как сразу же спало состояние оцепенения и исчез парализующий ужас. А боярин все матюкался и матюкался, как одержимый. Жуткие твари стали пятиться[44] и вскоре исчезли в зарослях, окружавших пятачок, словно их и не было вовсе.

Орша вытер пот со лба. Руки его тряслись.

– Ежели матом пользоваться, как положено, т.е. редко и с умом, – проговорил он хриплым надсаженным голосом, – то силу он обретает страшную, против которой ни одна нечисть не устоит.

Велегаст ничего не ответил, поднимая свой посох. Он опять проиграл воину, и это его несколько злило. И хотя Светлые Боги учили гнать из сердца черную зависть, невольная досада так и сквозила во всех его движениях и попытке отмолчаться, чтобы не выдать голосом одолевшее сердце недоброе чувство. Наконец волхв совладал с собой и, отряхивая с рукава грязь, оставшуюся от удара мохнатой лапы, сердито проворчал:

– Какие мерзкие чудовища. Просто не ожидал, что на земле может жить такая гадость. Недаром Велеса считают Богом, стоящим на границе темных и светлых сил.

Потом, словно вспомнив еще о чем-то важном, гневно и строго добавил:

– Я всегда говорил неучам, что только глупые смерды, пытаясь подражать воинам, ругаются матом всуе и где попало, истончая силу священного слова, посланного нам для борьбы с врагами и нечистью. Они же, невежды, обращают силу этих слов против себя же, ибо вихри тьмы, рожденные этими словами, не найдя врага, либо поразят ближнего, либо вернутся к тому, кто создал их[45].

Он поднял посох, который после падения едва светился, и, указав рукой на расселину, где исчезала тропинка, зашагал решительно вперед. Небо стремительно светлело, превращая рассыпанную по нему звездную пыль в едва заметное мерцание бледно-голубой вуали. Звезды все больше растворялись в бездонном сиянии светлеющего неба и готовы были совершенно исчезнуть в любой миг. Оставались считаные минуты до того момента, когда солнце, выкатившись из-за горизонта, бросит свои ослепительные лучи, окончательно стирая бледные символы ночи.

Волхв, отрок Радим и боярин Орша почти пробежали последние шаги до вершины и наконец оказались на плоской и округлой площадке, венчавшей гору. Остатки разгромленного капища говорили о том, что до них здесь уже побывали разрушители веры в Светлых Богов.

– Чернобогово племя! – выругался Велегаст. – И сюда они добрались. Как можно сметь учить людей культуре, уничтожая при этом культуру их предков? Неслыханная наглость и невежество! Сколько знаний утеряно!

– Рода знак где? – прохрипел запыхавшийся Орша.

Боевая броня, тяжелый щит и здоровенный меч давали о себе знать неумолимой силой притяжения к земле. Боярин едва стоял на ногах, а влитая в него энергия Перунова ключа, кажется, была уже почти вся истрачена.

– Вот он! – волхв указал посохом на торчащий из земли вертикально вверх длинный вытянутый камень на самом краю площадки.

– На мужской член похоже, – устало пошутил Орша, смахивая со лба капли пота.

– Он и есть, – серьезно ответил Велегаст, – уд[46] всегда был символом Рода и его животворящей силы.

– И да прибудет с нами сила его! – боярин вытянул перед собой ладонь, словно мысленно прикасаясь к священному камню.

– Судя по молодой жене, тебе ли занимать силы, – волхв быстро зашагал к камню.

– Я это на будущее, – вздохнул воин, бряцая мечом. – Когда еще сюда забредешь, а сила Бога может в любой момент понадобиться, хоть завтра.

– Эх, Орша, Орша, – волхв покачал головой, – разве ж силой впрок запасаются? Это ж не мешок с пшеницей, отложенный на черный день. Ты бы лучше шаги отмерил.

Боярин послушно встал к камню и приготовился считать шаги. Велегаст взглянул на небо и указал рукой туда, где чиркал по горизонту бледный ковшик Стожар.

– Радим, быстро встань туда, а то еще немного, и звезды исчезнут.

– Правее, левее, еще левее, – сердито распоряжался волхв.

Наконец отрок остановился почти у самого края обрыва.

– Вот, здесь и стой, – закричал волхв, – вот оно направление, туда идти надо.

– Отмеряй ровно шестьдесят пять шагов, – повернув к боярину суровое лицо, до предела сосредоточенное на заветной цели, строго сказал он.

– Как скажешь. – Орша быстро зашагал в указанном направлении.

– Стой! – вскричал волхв.

– Что такое? – боярин поднял седую бровь.

– Шаги твои какие, верзила ты эдакая? – Велегаст сердито застучал посохом. – Разве ж обычные люди ходят такими шагами? Ну-ка давай все сначала, и шагом помельче, а то мы так ускачем незнамо куда.

Боярин зашагал снова, а волхв шел рядом, вслух считая шаги. На шестидесятом шаге они остановились у края пропасти. Дальше идти было некуда.

– Ну вот, я так и знал! – Велегаст поднял вверх руки, сжатые в кулаки, словно хотел постучать по небу и выразить тем самым все свое недовольство нескончаемой чередой препятствий, которые ему приходится преодолевать.

– Может, направление выбрали не то? – щуря соколиные глаза, Орша оглянулся по сторонам.

– Да нет же, я чувствую, что храм где-то совсем рядом, – волхв бессильно опустил руки. – Возможно, мы даже стоим над ним.

– Значит, над ним, говоришь. – Орша осторожно придвинулся к краю обрыва и заглянул вниз.

Его взгляду открылась почти отвесная стена, нависавшая над крутой каменной осыпью, которая своим подножием упиралась в перекрученные стволы горного дуба. Стена тянулась с востока на запад шагов на пятьдесят, постепенно по своим краям переходя в пологие откосы, на которых росли деревья. Макушки этих деревьев дотягивались до вершины горы, указывая своим ростом высоту стены. Редкие уступы и расселины красноречиво говорили, что как-либо взобраться на стену было невозможно. Вдруг Орша заметил прямо под собой небольшой зеленый кустик, прилепившийся корнями к крохотному уступу. В том месте, где стоял воин, стена особенно круто уходила вниз, и что-либо разглядеть подробнее, без риска свалиться, было невозможно. Но, если мысленно продолжить свой путь, спускаясь по скале до кустика, как раз получалось пять шагов.

Как этот кустик может быть связан с храмом Велеса, было непонятно, но других зацепок больше не было. И внутренний голос настойчиво шептал, что это зеленое пятно на стене не случайно, и, возможно, его недоступность тоже имеет смысл. Боярин закинул руку за спину и сдернул с пояса небольшой волосяной аркан.

– Ну-ка, сынок, полетай немножко на привязи, – сказал он, глядя на отрока насмешливыми ястребиными глазами.

– Нельзя ему туда, – прошипел волхв, – сердцем еще не окреп, чтобы взирать на нутро Велесова храма.

– Ну, тогда ты, – боярин радушно протянул конец аркана.

Велегаст сердито посмотрел на веревку в руках товарища и слегка побледнел.

– Умеют ли летать великие волхвы? – спросил Орша почти серьезно, так что было непонятно, издевается ли он над своим ученым другом или впрямь ожидает, что тот вдруг полетит.

Волхв с некоторым колебанием взял из его рук петлю и затянул ее у себя под мышками. Видно было, как мелко, едва заметно подрагивают его руки. Осторожно ступил на осыпающийся край обрыва. Маленькие камушки брызгами посыпались из-под ног, исчезая в пропасти. Велегаст глянул другу в глаза и сердито пробурчал:

– Не вздумай уснуть или выпустить веревку, а то Боги покарают тебя.

Орша ничего не ответил. Ему было уже не до разговоров. Жилы на его руках вздулись от невероятного напряжения, потому что едва волхв шагнул вниз, как аркан натянулся струной и с такой силой впился в ладони, словно на нем висел не сухопарый старик, а целая лошадь, или же кто-то нарочно тащил волхва вниз, пытаясь утащить в пропасть заодно с ним еще и Оршу. Невероятным усилием воли боярин преодолел эту нечеловеческую тягу, и напряжение вдруг ослабло, возвращая висевшему над пропастью человеку нормальный вес. Воин перевел дух, глубоко вздохнув, потом, слегка отступив от края, стал осторожно стравливать веревку, постепенно опуская товарища вниз. Когда больше половины аркана было размотано, снизу раздался голос волхва. Боярин остановился, через пару минут натяжение веревки совершенно ослабло, но более ни одного звука не долетало снизу.

Только через четверть часа веревка снова задергалась, и послышался голос волхва, требующего немедленно вытащить его наверх. Боярин принялся тянуть и вновь ощутил невероятную тяжесть. Только теперь длинный конец размотанного аркана вытягивался и скрипел волокнами, трущимися о край обрыва. Казалось, вот-вот не выдержит и лопнет от дикого усилия сплетенная веревка. Отрок бросился к боярину, пытаясь помочь ему, но все было напрасно, они ни на пядь не могли поднять вверх Велегаста.

Он висел над пропастью и ничего не мог понять. Сверху на него сыпалась каменная пыль, и доносилось кряхтенье Орши, изо всех сил пытающегося вытянуть товарища, и тонкое оханье Радима, но веревка не двигалась. Велегаст на секунду призадумался и потом, собрав в легкие побольше воздуха, яростно выкрикнул:

– О, Лунная Сова, слуга Велеса, страж великого лунного пути[47], оставь мою душу в покое, дай мне выйти на свет божий из чертогов Велеса!

В тот же миг натяжение веревки разом ослабло, и Велегаст чуть ли не стрелой выскочил наверх. Там его встретил боярин с гневными глазами, весь злой и красный от напряжения натруженных рук.

– Ты что, – моргая глазами и отдуваясь, выдохнул он, – к скале привязался, что ли? Пошутить надумал? Силу мою проверить решил? Вот в следующий раз я просто брошу тянуть, чтоб неповадно шутить-то было.

– Да ты что, – Велегаст тоже заморгал глазами, – не слышал ничего? Не слышал, что я кричал, как с лунным стражем разговаривал?

– Каким еще стражем? – воин смахнул пот со лба дрожащей рукой.

– Да, есть тут у Велеса слуга один, – волхв передернул плечами, – душу мою хотел прихватить на суд божий, к самому Велесу на разговор звал.

– Суд, говоришь? – боярин скрутил аркан и засунул его за пояс. – Это нам совсем ни к чему, да и разговоры такие тоже.

– И я так думаю. – Велегаст уже нетерпеливо листал страницы добытой из подземного храма книги Велеса.

– Ну а золото там есть? – Орша даже весь напрягся, стараясь скрыть раздиравшее его любопытство. – Видел ли ты сокровища храма?

– Золото, сокровища. И ты туда же! – гневно прошипел волхв.

– Что туда же? – обиделся воин. – Все говорят про золото, ну уж мне-то, другу твоему, можно было бы хоть что-то сказать.

Велегаст оторвался от книги и поднял на Оршу Бранковича ясные, как небо, глаза:

– Ну что ты, как дите. Успокойся, есть там золото, есть. А главные сокровища храма вот тут, – он осторожно приложил ладонь к открытой книге.

– Ну да? – недоверчиво пробормотал воин, уставившись на изъеденный буквами пергамент. Он еще хотел расспросить про золото, но когда решился снова взглянуть в глаза волхва, то увидел только пряди седых волос, словно шторой отгородивших мудреца от внешнего суетного мира. Воин молча, с уважением, отступил чуть в сторону, как будто друг его стал подобен огромной скале, на которую надо было уже взирать издалека. Время медленно потекло под тихий шелест страниц, но ни отрок, ни воин не решались нарушить покой. Они, словно завороженные, взирали на волхва, едва переводя дыхание. Наконец Орша решился напомнить о том, что их ждет князь, что надо бы поторопиться вниз, к остальным воинам, а прочесть священную книгу можно и потом, как вдруг до их слуха долетел жуткий крик, потом другой, и все закончилось протяжным нечеловеческим воем, оборвавшимся на леденящем душу предсмертном вопле. Все вздрогнули и переглянулись.

– Вот те раз, – боярин мигнул ястребиным глазом, – за нами, стало быть, шли, да на этих тварей нарвались.

– А вдруг кто-то из наших? – испугался волхв.

– Что ты. – Орша уверенно шагнул по тропинке, идущей вниз. – Ты думаешь, я один могу как следует отматерить эту нечисть?

Волхв ничего не ответил и недоверчиво заторопился вслед за воином, на ходу пытаясь представить, что его ждет на знакомой страшной полянке. Вскоре они почти бегом добрались до заветного места, проскочили узкую расселину, и тут их глазам открылось ужасное зрелище. Вся полянка была залита кровью, и повсюду валялись оторванные руки, ноги, головы синодиков и монахов-верзил. Тела были разорваны на части и переломаны, словно сама смерть пыталась смолоть их в порошок, но на полпути бросила свое ужасное дело. На самом краю поляны валялось тело священника, почти лишенное признаков увечья и прислоненное к одному из камней, словно служитель Христа все еще жив и прилег отдохнуть. О смерти отца Федора напоминала только снесенная ударом страшной силы верхняя часть черепа, которая опрокинутым блюдцем лежала рядом в траве, да медный крест, вдавленный в грудь по самую перекладину.

– Да, – протянул волхв, – вот он и поздоровался с Велесом. А я говорил, что здесь крестов не любят. Золотишко небось мечтал найти. У-у, Чернобогово племя!

Он осторожно по краю поляны обошел месиво человеческих тел. В какой-то момент ему показалось, что из густого переплетения листьев и веток на него пристально смотрят несколько пар налитых кровью получеловеческих глаз чудовищных слуг Велеса, но все было тихо, и волхв, невольно передернув плечами, двинулся дальше. Он уже хотел покинуть страшную полянку, как тут боярин остановил его:

– Оружие собрать бы надо.

Волхв брезгливо поморщился:

– Все это добыча Велеса, и мы не должны ничего брать, чтобы не навлечь на себя гнева Великого Бога.

– Хватит тут Велесу и добычи, и жертвенной крови, – ухмыльнулся боярин. – И потом, я не думаю, что Великий Бог такой же жадный, как некоторые волхвы. Я думаю, что напротив; он с удовольствием поделится тем, что ему совершенно ни к чему, а его воинам очень бы даже сгодилось.

– Богохульник! – устало проворчал Велегаст, понимая, что упрямый воин все равно все сделает по-своему.

И точно; боярин, не дожидаясь окончания спора, уже собрал брошенные ромфеи и маленькие самострелы синодиков с колчанами отравленных стрел, всунув половину всего этого добра в руки растерянного Радима, который, оказавшись меж двух огней, не мог ослушаться боярина, но в то же время не хотел огорчать своего учителя. Велегаст же, словно не замечая этого, и пошел, гордо неся высоко поднятую седую голову, по тропинке вперед. Сзади грузно зашагал груженный добычей Орша, бормоча на ходу, что надо бы похоронить тела, что пусть они и враги, но негоже бросать трупы людские.

– Велес о них позаботится! – вдруг резко ответил волхв и заторопился дальше.

И точно, едва люди ушли прочь от страшной полянки, как в скалах, окружавших ее, открылось множество мельчайших дырочек, щелок и ходов, из которых целыми тучами стали появляться проворные и невероятно большие черные муравьи. Насекомые облепили трупы, наполняя тихое утро скрежетом хитиновых челюстей. Вскоре и одежда, и человеческая плоть были разорваны на мельчайшие части и унесены по бесчисленным ходам куда-то глубоко под землю. Остались одни скелеты, но тут появились крысы, и когда солнце окончательно встало над землей, на поляне уже было чисто, и ничто не напоминало о смерти и валявшихся здесь трупах. Только медный крест священника нелепо желтел около камня, ожидая, когда его обовьют травы, прикроют старые листья, и затянет в себя ненасытное всепоглощающее чрево земли.

Друзья быстро шли вниз по знакомой тропинке, как вдруг волхв внезапно остановился. Орша с разгона чуть было не врезался в него и уже хотел было как следует выругаться, впечатав все зло от усталости в бранные слова, но Велегаст настороженно поднял указательный палец вверх, и воин тотчас прикусил язык, быстро сообразив, что пока лучше помолчать. Некоторое время его ястребиные глаза буравили лесные заросли, придирчиво обыскивая каждую веточку и травинку, наконец, боярин не выдержал и тихо спросил, в чем причина остановки.

– Отсюда я не смогу тебе это показать, – прошептал волхв, – впереди за поворотом, в кустах, притаились четверо варягов из дружины Мстислава.

– Варяги? – изумился Орша. – Что они здесь делают?

– В отряде их не было, и мне показалось странным, что они здесь, – задумчиво проговорил Велегаст. – Кажется, они здесь неспроста, но они лишь маленькая часть той неприятности, что ожидает нас внизу.

– Вот как? – боярин потянул клинок из ножен. – Сейчас я спрошу эту неприятность по-свойски.

– Не стоит, – волхв остановил его, – они всего лишь тупые исполнители воли своего вождя и не нужны нам.

– Тупые или не тупые, а я не хочу, чтобы мне в спину ударил какой-нибудь варяг.

– Не бойся! – Велегаст поднял посох величественным жестом. – Я усыплю их, и мы просто пройдем мимо.

– Это я-то боюсь? – вскипел боярин, обнажая меч.

Но Велегаст строго взглянул на него:

– Боги не любят, когда проливается лишняя кровь, и могут послать нам свою кару.

– Боги, боги! Всюду одни боги! – сердито зашипел Орша. – Где они были, когда византийцы убивали нашего волхва? Вот бы и посылали свою кару.

– Не все так просто, – вздохнул Велегаст. – С ними тоже есть сила, и не всегда ее можно одолеть. А мечом тебе очень скоро придется поработать, так что не горюй.

– Ладно, не буду. – Орша недовольно кинул меч обратно в ножны.

Друзья осторожно пошли дальше, прислушиваясь и внимательно оглядываясь по сторонам. Стараясь не шуметь, они подошли к притаившимся варягам так близко, что видно было, как сквозь узорное сплетение листьев блестят их глаза, напряженно высматривая на тропинке свою жертву. Волхв поднял свой посох и, зыркнув на боярина, зашептал:

– Сон-услада, поднеси сонного яду,

не с водой, не с едой, а с воздушной росой;

дай вдохнуть, чтоб уснуть,

и только тому, на кого укажу,

на кого сейчас ворожу;

его очи крепко закрой,

его разум в землю зарой,

сон-травою руки свяжи,

на уста печать наложи,

чтобы спал, пока не скажу,

пока слово с него не сложу.

Волхв поднес ладонь к губам и легонько дунул. Похожее на пушинку легкое голубоватое облачко слетело с кончиков его пальцев и поплыло к варягу, притаившемуся в лесной чаще. Видно было, как едва заметное мерцание глаз потухло. Велегаст тихо с удовлетворением вздохнул и проделал то же самое с другим варягом. Вскоре вся засада, выставленная около тропинки, мирно спала глубоким безмятежным сном. Волхв еще раз мысленно просмотрел, нет ли на дороге опасности, и быстро пошел вперед.

– Не проснутся вдруг? – Орша с недоверием двинулся следом, крепко сжимая на всякий случай рукоять своего меча.

– Обижаешь, – Велегаст гордо оглянулся на друга, – пока сам не скажу, проспят хоть сто лет.

– Ладно, – недовольно буркнул боярин, – теперь твоя взяла, но по мне все равно лучше было бы им головы поотшибать.

– Лишняя кровь, боярин, к добру не приводит, – волхв даже остановился, чтобы дать другу почувствовать важность своих слов. – Они всего лишь вои, и когда ты убьешь их предводителя, – он ткнул длинным пальцем колдуна в железную грудь воина. – Ты, именно ты убьешь его, тогда они все будут так же верой и правдой служить нашему князю. Может быть, даже в какой-нибудь битве один из них спасет тебе жизнь. Да, мне так кажется, что так оно и будет.

– Тьфу на тебя! – Орша сердито сплюнул. – Чтоб еще кто-то из этих дикарей спасал меня.

– Стоп! – он чуть не подпрыгнул на месте. – Ты сказал «убить Свенельда», или мне послышалось?

– Ты меня удивляешь, друг, – волхв пошел дальше, бросив уже на ходу, – разве, кроме Свенельда, еще кто-то верховодит над варягами? А находится он совсем рядом. Скорей всего там же, где и наш князь. Вот так.

– И что это значит?

– Значит, что ты действительно здорово утомился, – волхв вновь остановился и внимательно посмотрел на Оршу, – если думаешь, что засада варягов на тропинке и присутствие Свенельда рядом с князем ни о чем тебе не говорят.

– Но почему именно я должен убить их вождя? – все еще пребывая в дурном расположении духа, пробурчал боярин. – Раз ты такой могучий колдун, возьми и усыпи его, как этих недотеп. И вообще, кто он, и где он разрази его гром, этот вождь?

Они молча дошли до края леса, и только здесь Велегаст остановился и до конца удовлетворил любопытство боярина:

– Мне с ним не справиться. На шлеме его древние руны заклятья, защищающего его от «боевых оков»[48] и заклинания сна. Я могу только обмануть его, но ни сразить магией, ни проникнуть в его ум, чтоб околдовать его, не могу. Поэтому именно тебе придется убить его, а я лишь помогу тебе это сделать.

– Свенельда убить? – Орша представил себе воина, с которым совсем недавно пил на княжеском пиру.

– Можешь не сомневаться, – Велегаст вытянул руку с посохом в сторону холма, где оставался отряд Мстислава. – Вижу, как этот варяг занес свой меч над князем, а все воины связаны по рукам и ногам. Вижу, еще с десяток варягов затаились вокруг: нас поджидают. Многим не нравится то, что делает Свенельд, и сердца их полны неуверенности и страха.

Волхв хотел еще что-то сказать, но боярин, легонько вскрикнув, дернул его за рукав. Было чему удивиться: с холма бежал что есть силы один из воинов младшей дружины. Длинноногий отрок смешно прыгал из стороны в сторону, кланялся и вновь выстреливал свое гибкое тело в суматошный беспорядочный бег.

– Ай да молодец! – Орша довольно присвистнул. – Смотри, как хорошо бежит. Такого ни одна стрела не догонит.

И точно, все произошло, как сказал боярин. Два варяга стояли на холме и пускали стрелы вслед бегущему, но только две из них слегка чиркнули по кольчуге и шлему косым ударом, не причинив никакого вреда. Еще немного, и стрелы просто не долетали бы до беглеца. Однако на этом опасность для молодого воина не миновала. Следом за ним бежали два молодых и сильных варяга в легких стеганых доспехах, быстрые движения которых не оставляли никакого сомнения в том, что они таки догонят свою жертву. Прогудев, как набатный колокол, громогласный вопль «Надо помочь!», Орша стремительно рванулся туда, надеясь перехватить преследователей. Но бегать он явно был не мастак, и вскоре стало ясно, что, несмотря на все свои усилия, он не успеет защитить беглеца от варягов.

– Эй! Сюда! Ко мне! – закричал что есть силы боярин.

Но дружинник продолжал бежать в том же направлении, то ли не услышав, то ли не поняв, что надо делать.

– Это я, Орша! Сюда, ко мне! – снова закричал боярин, не очень-то надеясь, что его крик из леса будет услышан.

В этот момент мимо него пронесся Радим, словно вихрь, взметая за собой старые сухие листья. В руке его был самострел – единственное, что он оставил себе из всей охапки оружия погибших византийцев, которое вручил ему хозяйственный Орша. Ученик волхва на ходу натягивал тетиву, как бывалый воин, при этом длинные полы его одежды развевались, словно крылья пытающейся взлететь птицы, а за спиной болтались сразу несколько колчанов отравленных стрел, скинуть которые отрок просто не успел. Боярин бросился бежать следом, разгоняясь вниз до огромных прыжков.

– Осторожней, стрелы отравленные! – крикнул он Радиму вдогонку, шумно выдыхая из груди раскаленный от бега воздух.

И тут же, словно медведь, с шумом вломился в какой-то встречный куст, не успев вовремя свернуть. Раздался жуткий треск ломаемых веток и такая ругань, что, имей деревья уши, они бы тотчас все полегли на корню. Наконец Орша вырвался на волю с изорванным плащом и съехавшим набекрень шлемом.

– Чернобогово племя! Лешева дрань! Путана проклятая! Чтоб на вас лихо! – громыхала среди деревьев ругань боярина, как раскаты Перунова грома.

Радим тем временем уже выскочил из леса и остановился, чтоб вложить на ложе самострела стрелу и прицелиться. Дружинник, увидев его, повернул в его сторону, но тяжелая кольчуга на нем здорово мешала бежать, и легконогие варяги стремительно его догоняли. Бежавший впереди уже выхватил сулицу и приготовился метать ее на бегу. Радим, увидев это, заторопился и, вскинув нервно дрожащие руки, выстрелил, почти не целясь, видимо, совершенно не представляя, как будет лететь стрела из маленького самострела, предназначенного скорее для скрытого ношения под одеждой и выстрелов на городских улицах в спину, чем для открытого боя. Смертоносное оперенное жало, описав в воздухе пологую дугу, тупо боднулось в землю, не долетев до варяга нескольких шагов. И тут ученик волхва оплошал, как всякий человек, лишенный воинских навыков, едва не поплатившись за это жизнью. Вместо того чтобы быстро зарядить самострел снова, он застыл как вкопанный, наблюдая полет стрелы и соображая, почему она не попала в цель. Но варяга все-таки слегка пугнула мелькнувшая стрела: как пролетевшая мимо тень смерти, заставив его на миг остановиться. Дальше он побежал чуть медленней, уже перенацелив свой первый удар на стрелка. Тут Радим бросился натягивать тетиву снова, но под прицелом стремительно приближающегося клинка копья сделать это было очень непросто. Руки юноши дергались и дрожали, а тетива все время срывалась, издавая нервный дребезжащий звук. Тем временем варяг промчался по склону холма еще несколько шагов, оставляя за собой рыжеватое облачко пыли. Наконец, пользуясь высотой и собственной скоростью, он решил сделать свой первый бросок, на бегу согнувшись и распрямившись вновь, как живой натянутый лук. Короткое копье сорвалось с его руки, словно маленькая черная молния, и стремительно полетело прямо в грудь Радима. В этот момент из леса вывалился похожий на лешего Орша с обнаженным мечом в руке. В какие-то доли секунды старый воин все понял, и в тот же миг его рука сделала стремительный мах, выпуская с ладони маленькую молнию сверкающей стали, которая понеслась навстречу черной молнии, пущенной варягом. Через мгновение обе молнии встретились почти перед самым носом отрока. Раздался лязг металла о металл, и черная молния летящей сулицы обессиленно ткнулась в землю у самых ног Радима, а вращающийся меч боярина пролетел дальше, с воем рассекая воздух.

Варяг, увидев разъяренного Бранковича, сделал по инерции еще пару шагов и остановился в нерешительности. Вместо охоты за безоружным беглецом все обернулось поединком с матерым воином, что совсем не входило в его планы. Он оглянулся на подбегавшего второго варяга и своих товарищей, с любопытством взирающих на все с вершины холма. Ему стало ясно, что если уйти просто так, не пытаясь даже сразиться с Оршей, то это будет позор труса, и его товарищи этого не забудут. Варяг перехватил легкий щит из-за спины в левую руку и тут же молниеносным движением извлек из джида, висящего на боку, еще одну сулицу, но метать ее не стал, а только сделал ложный выпад, оглядываясь на товарища, уже почти добежавшего до места схватки. Боярин тем временем тоже не стоял на месте, а сделал еще несколько громадных прыжков и оказался около Радима, который судорожными движениями пытался натянуть тетиву на самостреле. В дрожащих руках тетива не попадала в замок и все время срывалась обратно с жалобным дребезжанием.

– Назад, быстро назад! – прохрипел сквозь тяжелое дыхание Орша, отодвигая отрока за свою широкую спину.

Сам же боярин одним движением шуйцы сорвал со спины свой славный щит, и в тот же миг в его деснице оказался небольшой боевой топорик, прежде мирно висевший на поясе. Варяг глянул на топорик и радостно ощерился; из-за его спины выглядывала здоровенная ручка большого боевого топора, рядом с которым топорик казался детской игрушкой. Но будь в руках Орши даже маленький ножичек, то и тогда его свирепый вид был так грозен, что с лихвой покрывал все недостатки оружия. Поэтому, переведя взгляд с топорика на лицо своего врага, варяг только воинственно тряхнул поднятой вверх сулицей, но не решился сразу же ринуться в ближний бой. Он дождался, когда приблизится второй варяг, и только тогда стал готовиться к бою.

– Хейг! – коротко крикнул он, быстро отбегая влево от боярина.

– Хейг! – ответил ему второй и побежал вправо от боярина.

Ясно было, что варяги хотят взять Оршу в клещи и нанести свои удары с двух сторон одновременно. Но опытный воин только презрительно сплюнул и отвесил своим врагам таких матюков, что их даже зашатало, как молодые деревья под напором набежавшего вихря. Он потряс своим топориком, словно это была огромная палица, и смело двинулся вперед.

– Оее..да..гэн! – крикнул варяг, на которого шел Орша, и яростно метнул сулицу на последнем слоге своего крика.

Этот странный крик был командой для второго варяга, и тот, подчиняясь бьющему по ушам, как плеть, звуку, тоже метнул свою сулицу, целясь в боярина с другой стороны. Но Орша в одно мгновение превратился из грузного неповоротливого воина, обремененного тяжелым доспехом, в стремительного, как зверь, бойца. Он прыгнул вперед и вправо, на лету разворачивая свой щит к устремленной в его левый бок сулице. Еще миг, и резко отмахнув щитом, боярин словно отсек от себя смертоносные жала маленьких копий. И тут же, не сбавляя напора, ринулся вперед на своего врага. В этот момент Радим наконец-то сумел зарядить самострел и направить его на варяга, который целился в спину Орше, но руки его по-прежнему дрожали, мешая ему решиться на выстрел. Еще пару громадных прыжков Орша промчался, как ураган, но варяг все-таки успел выхватить еще одну сулицу и метнул ее чуть ли не в упор. Короткое копье злобно ударилось в щит и, задрожав всем своим деревянным телом, как натянутая до предела струна, выдохнуло из себя короткий дребезжащий звук, похожий на звериный рык. Орша взревел от негодования и в один скок очутился около врага. Тот уже выхватывал из-за спины большой боевой топор, способный сокрушить все, но боярин опередил его страшным ударом своего щита. Он бил прямо щит в щит со всего маха, но на первом же касании резко дернул свое прикрытие в сторону, заставляя этим скользящим движением развернуться и вражеский щит. Варяг чуть отпрянул назад и слегка повернулся от такого крученого удара, немного открывая свой левый бок. Настолько немного, что неопытный взгляд ничего и не заметил бы. Всего лишь на пядь позволил сдвинуться щиту, не удержав страшного удара Орши, всего лишь на какое-то мгновение дал приоткрыться узкой щели, но в тот же самый миг маленький топорик боярина вонзился в тело врага, издав мокрый чавкающий звук разрываемой плоти. И тут же, еще ничего не видя и не соображая от бешенства, но повинуясь древнему воинскому инстинкту битвы, боярин сам крутанулся на месте, резким движением прикрываясь щитом. И, надо сказать, очень вовремя, ибо сулица, пущенная вторым варягом, едва не вонзилась ему в спину.

Нет, и этой сулице не суждено было попасть в Оршу. Все, чего добились варяги, так это того, что еще одно маленькое копье ударилось в славный щит Орши, пропев хриплым голосом деревянной струны. От этого звука кровавая пелена бешенства спала с глаз боярина, и он остановился, словно с удивлением глядя на окровавленное тело сраженного варяга, лежащего у его ног, и стоящего поодаль второго врага. Топорик боярина нанес тяжелую, смертельную рану варягу, которая свалила его наземь, но не убила его сразу. Теперь первый шок от удара прошел, и раненый ощутил жуткую боль и страшный, сжимающий сердце, холод смерти. Дикий, леденящий душу вой исторгнулся из его груди. Потом послышались причитания и снова жалобный крик, полный отчаяния и страдания.

Оставшийся невредимым варяг остановился и побледнел как полотно. На его глазах умирал товарищ, с которым он еще вчера шутил и играл в кости и который теперь корчился на земле в муках, обагряя все вокруг своей кровью. Страшная рубленая рана зияла на его боку, как картина самой смерти, красноречивее любых слов говоря, что помогать ему бесполезно и что он скоро умрет. Но смерть все никак не наступала, а раненый продолжал отчаянно издавать душераздирающие вопли.

Наконец Орша не выдержал и, быстро вынув из-за голенища засапожник, коротко ткнул лезвие в грудь умирающего. Раненый дернулся последний раз и затих, раскинув по земле бессильные руки.

– Теперь я за тебя примусь, – сказал Орша спокойным будничным голосом, как мясник на живодерне, и посмотрел на оставшегося варяга каким-то особенным взглядом.

Молодой варяг побледнел еще больше, представив, что его ждет такая же смерть, но страх быть опозоренным перед всеми товарищами был сильнее страха смерти, и он поднял свой боевой топор, приготовившись биться.

Орша, глянув на него, презрительно сплюнул и повесил свой топорик на пояс, всем своим видом показывая, что бой окончен и что юнца с топором он просто не видит, как противника. Перед ним был мальчишка, наверное, первый год ушедший со своими родичами зарабатывать хлеб наемника, и убивать его славному воину совсем не хотелось. Пролитая кровь только что убитого варяга несколько остудила ярость боярина, и он смотрел теперь на оставшегося в живых молодого воина, как на досадную помеху, возникшую на его пути к Свенельду, с которым он и должен был сразиться.

– Свенельд, ты предатель! – закричал он грозным голосом. – Я вызываю тебя на бой!

Предводитель варягов стоял на вершине холма вместе со своим ближайшим помощником Рогулом, словно напоказ выставив обнаженный меч, направленный на Мстислава. Услышав слова Орши, он только рассмеялся в ответ:

– Я сам выбираю себе врагов, по своему желанию, а если тебе взбрело в голову биться со мной, то прежде сразись с одним из моих воинов и докажи, что достоин чести скрестить со мной меч.

Лицо боярина потемнело от гнева, но он все же сдержался и крикнул грозным голосом:

– Варяги, кто сразится за своего вождя? Он боится меня!

Рогул выхватил огромный меч и, подняв его над головой, крикнул громоподобным голосом:

– Я буду биться за Свенельда! Я убью тебя, Орша!

Воины, стоящие наверху толпой, расступились, пропуская его вперед. Только тут стало видно рослого и широкоплечего варяга в тяжелых доспехах, знатного воина с огромным мечом в руках.

– Орша! – прогремел его голос. – Сегодня ты умрешь! Я твоя смерть!

Огромный меч в руках варяга полоснул небо над головой воина, и толпа вокруг одобрительно загудела.

Боярин чуть покачнулся от усталости, но, сделав над собой усилие, гордо ответил:

– Я готов биться... иди сюда. Пусть боги рассудят нас!

Варяг, распаляясь, зарычал от ярости, со свистом крутанул над головой клинок и стал неторопливо спускаться с холма, помахивая на ходу здоровенным сверкающим на солнце мечом, который изредка, словно невзначай, срубал на ходу высокие метелки травы и венчики цветов.

В этот момент Велегаст склонился к Радиму и, быстро прошептав несколько слов, чуть подтолкнул в плечо своей легкой рукой:

– И да помогут тебе Светлые Боги!

Отрок легко и уверенно шагнул куда-то в сторону, растворяясь в утренней полумгле.

В этот момент Велегаст услышал тяжелые шаги варяга, из-под ног которого шуршащими ручейками сыпались мелкие камушки, и свист меча, махнув которым, тот срубил еще несколько венчиков сухих трав.

Он оглянулся и увидел, что варяг спустился уже до середины холма, а Орша стоит, слегка пошатываясь, и, судя по всему, едва держится на ногах. Волхв бросился к нему, поняв, что боярин истратил весь запас своих жизненных сил и вода из Перунова ключа закончила свое действие.

– Ты, ты... – захлебываясь словами, выдохнул он. – Ты не должен с ним биться, твоя сила совсем истрачена, и он, – волхв снова запнулся, – он же просто убьет тебя.

– Я это знаю, – устало отмахнулся Орша. – Но с этим уже ничего нельзя сделать.

Велегаст глянул в опустошенные от усталости глаза воина и понял, что никакая магия ему теперь не поможет. Последние запасы питательных веществ в его мышцах были до предела израсходованы, и сейчас боярин едва стоял на ногах от усталости и не мог даже пошевелить пальцем, а не то, что махать мечом. Нужно было хотя бы полчаса отдыха для возвращения жизненных сил, и тогда волхв смог бы все поправить. Но сейчас это было невозможно, ибо грозный варяг неотвратимо приближался, размахивая мечом и оскорбляя своего поединщика.

– Рогул, – громко заговорил волхв, резко оборачиваясь. – Вступаясь за предателя, ты сам станешь таким же предателем, как и Свенельд!

Варяг чуть замедлил шаг, опуская в раздумьях меч, но тут же снова поднял его вверх, выкрикнув:

– Я всегда свято чтил законы предков, и никто никогда не смел назвать меня предателем!

Он прошел еще несколько шагов и прокричал снова:

– Мы, варяги, клялись исполнять приказы своего вождя, и у нас нет предателей!

– А как же Свенельд, который клялся князю? – Велегаст направил посох навстречу варягу, словно пытаясь его задержать таким образом. – Разве он не предатель?

– Мне нет дела до Свенельда и его клятвы князю. – Рогул поднял свой длинный меч. – Я вызвался биться с Оршей, и я буду биться с ним!

Меч варяга со свистом, как молния, рассек воздух, срубив несколько венчиков цветов.

– Приняв вызов, ты встал на защиту предателя, нарушившего законы Прави! – грозно выкрикнул Велегаст. – Тем самым ты взял на себя его зло и разделишь вместе с предателем неизбежное проклятье и кару богов.

– Я же тебе сказал, – варяг сделал вперед еще несколько шагов, помахивая мечом. – Я буду биться с Оршей, и ничто меня не остановит! А твоих проклятий и ваших богов я не боюсь! – добавил он дерзко, скашивая мечом еще несколько подвернувшихся на его пути травинок.

– Ах, так! – разозлился волхв. – Еще сегодня, прежде чем лик Ярилы коснется земли, ты горько пожалеешь об этих словах.

– Но прежде я убью Оршу! – презрительно усмехнулся варяг.

– Не бывать этому! – грозно сверкая очами, волхв ударил посохом в землю. И не успел Орша даже глазом моргнуть, как сухая, почти невесомая рука, вдруг властно отодвинула его, здоровенного воина, назад, и Велегаст задорно, как мальчишка, выскочил вперед и прокричал:

– Я буду вместо него биться!

– Что ж, это твое право, – ответил варяг, немного смутившись. Он явно не ожидал такого поворота дела и только теперь впервые серьезно взглянул на волхва. Меч его остановился и перестал сечь траву. Взгляд по-звериному быстрых глаз скользнул по тщедушной фигуре старца и магическому посоху. Небрежная усмешка скривила губы. Но опытного воина сбивала с толку и настораживала самоуверенность волхва. Он чувствовал в этом какой-то подвох для себя.

– Ты боишься со мной драться! – рассмеялся Велегаст.

Орша схватил было мудреца за руку, но тот резко отстранил его, коротко бросив, что все в порядке и он прекрасно знает, что делает. Варяг небрежно тряхнул плечами:

– Просто жалею твою старость, но если ты решил умереть... – меч варяга снова пришел в движение и со свистом смахнул венчик полыни, – то так тому и быть.

– Только без всяких колдовских выкрутасов, – добавил он, надевая на голову глубокий шлем с личиной и бармицей.

Велегаст взглянул на шлем и обомлел. Блестящий металл сплошь покрывали защитные руны, охранявшие владельца от всех магических чар. На личине около глаз читались заклинания от колдовского тумана, от видения двойника и еще что-то. Волхв невольно попятился назад, понимая, что здесь он будет просто бессилен.

– Ну, так давай же биться! – зарычал варяг. – Доставай свой меч, или все твое оружие эта жалкая палка. Такая же жалкая, как ты сам.

– Палка! Я тебе покажу палку!

Волхв в гневе ударил посохом в землю, и тотчас маленькой молнией полыхнуло пламя, на миг ослепившее варяга. Тот остановился, но уже через секунду снова шагнул вперед, крутанув огромный клинок, а волхв вынужден был беспомощно попятиться назад.

«Да, дело плохо», – подумал Орша, но условия поединка, где вершился божий суд, даже он, презиравший смерть, власть вельмож и бессмысленный гнев безумной толпы, не решался нарушить. Что делать, он не знал, потому что после слов, сказанных Велегастом, никто не мог вмешаться в промысел божий, дабы не навлечь на себя и весь свой род страшных проклятий. Он увидел, как волхв опять растерянно пятится, и в его усталом мозгу всплыла мысль о том, что это конец. Он должен будет отомстить за друга, и его тоже убьют. «Вот она, смерть», – бессильно подумал он и опустился на кочку сухой травы.

Глава 16

Тревожное утро

С моря, почти застывшего в полусонном штиле, к хмурым стенам Тмутаракани медленно плыли розовые волны тумана, гонимого едва различимым, как дыхание ребенка, легким бризом. Видно было, как отрываясь от мрачной прозрачности моря, безжизненно-серое облачко тумана призрачной рукой медленно тянулось вверх, и вдруг, коснувшись невидимого потока лучей, все становилось нежно-розовым, как распустившийся, полный жизни цветок. А сам свет от солнца, все еще скрытого за могучими спинами сумрачных фиолетово-синих холмов, потонув в этом тумане, становился видимым и почти осязаемым золотистым снопом тонких и бесконечно длинных метелок, которые, чуть колыхаясь от легкого бриза, незаметно сметали и сгоняли в земные расселины последние остатки холодного сумрака. Это был тот час, когда цветы, сомкнувшие на ночь свои лепестки, только-только приоткрыли свои венчики, полные медовой росы, источая вокруг сладостный и пьянящий аромат, и птицы, вдохнув этот растворенный в воздухе нектар, ошалело откликнулись вдохновенными песнями любви. Все в этот удивительный час пело и мечтало о любви, и даже тот, кто не успел сбросить с себя путы сна, чтобы погрузить свою душу в море блаженства, даже тот видел в этот час восхитительные сны, способные заставить ярче зардеться щеки дев и тяжко кряхтеть и вздыхать строгих монахов.

Только два человека в этот час не ведали ни сна, ни радости любви. Они не слышали ни влюбленных вздохов моря, ни сладостных ароматов трав и томительно-нежных птичьих песен, не видели ни стекающего с неба золотисто-розового бархата рассвета, ни распустившихся во всей красе наполненных нектаром цветов, ни весь удивительный мир вокруг. И все потому, что они оба были погружены в глубокие и тяжкие раздумья. По странному стечению обстоятельств оба эти человека были в том самом возрасте, когда о прожитых годах и приобретенном опыте красноречивее любых слов говорит седина в волосах. Но не та седина, которая венчает старческую дряхлость, а та, которая похожа на блеск серебра на дорогом клинке, от которого оружие не притупляется, а приобретает то особое, ни с чем не сравнимое благородство и изящество доведенной до совершенства целесообразности четких линий металла, на которой украшения смотрятся, как легкая дымка вуали на лице прекрасной женщины. Да, это был тот самый возраст, когда сила мужская еще не растрачена, но, напротив, преодолев все испытания, только окрепла и достигла своего наивысшего расцвета, и именно тогда лица настоящих мужчин приобретают ту замечательную, суровую мужественную красоту, которая воплощает в себе выражение силы, соединенной с благородной строгостью знающего свое дело и свою цену человека. И эти мужчины походили друг на друга не только возрастом, но и тем, что оба несли на себе печать многих воинских трудов, от которых в силу своего ума и спрятанной за внешней строгостью чуткой и чувствительной душой, сумели не превратиться в хладнокровных убийц. Война лишь отточила их ум, сделав его более четким и дальновидным, подвигнув его тем самым к поиску причин происходивших событий и желанию предугадать ход истории, что, конечно же, заставило обоих взяться за перо с тем, чтобы записывать свои мысли и подвергать осмыслению происходящие на их глазах исторические события. Виденная ими многократно смерть многих людей и пролитая кровь обострили до предела их чувства и понимание жизни, благодаря чему оба пришли к высшей философии того времени – философии оружия, от которой брошенная в их волосы седина делала их самих похожими на дорогие, изукрашенные серебряной насечкой беспощадные клинки, прошедшие через многие испытания с великой честью. И этим они так походили друг на друга, что, казалось, глаза их отражают одни и те же мысли, и даже раздумья их, словно они могли слышать друг друга, плавно и согласно переходили из прошлого в настоящее и далее в будущее. В то самое будущее, от которого их лица мрачнели, а глаза переставали видеть окружающий мир. Какие картины вставали перед их взорами в этот миг, неведомо, ибо их сурово сжатые губы строго хранили молчание, но выражение их лиц более чем красноречиво говорило о том, что эти картины были ужасны, и также о том, что увиденное ими не казалось им пустым бредом, ибо они оба были наделены даром предвидения и прекрасно знали об этом.

Один из этих людей находился далеко в море, на высокой деревянной башне на носу корабля, которая словно летела над морской гладью, а другой был около небольшого оконца, открытого навстречу легкому ветерку, который медленно накатывал с моря на мрачные стены Тмутаракани волны розового с золотистым отливом утреннего тумана. Да, это открытое окно смотрело прямо в море, и если бы оно не располагалось под самой крышей, прислонившейся к терему высокой башни, то туман, наверное, свободно втекал бы в него, наполняя небольшую светлицу холодной сыростью своих призрачных теней. Теперь же волны тумана, пенясь, обтекали каменные стены терема и пристроенных к нему кольцом других зданий. Это кольцо называлось хоромами и походило на маленькую крепость. Узкие окна терема, обращенные наружу, усиливали это впечатление, но более всего боевой вид хоромам придавала башня, подпиравшая своим подножием с одной стороны ворота во внутренний двор, а с другой – открытое крыльцо терема. Она сурово царила над всеми постройками и была похожа на ключ, отпирающий вход в замок, или на таинственного каменного стража, который молчаливо и строго наблюдал за каждым, кто приближался к воротам. Впрочем, если присмотреться к этой башне повнимательней, то несложно было понять, что она была не столько грозной, сколько таинственной, и именно это ощущение и порождало страх. Таким же таинственным казался и человек, сидевший около открытого окна этой башни. Он сидел перед квадратным резным столом, приставленным на крепких дубовых ножках, превращенных неведомым резчиком в причудливое переплетение диковинных трав и зверей, вплотную к открытому окну, из которого струился мягкий утренний свет. Греческий масляный светильник все еще горел, забытый на краю стола, играя тусклыми желтоватыми бликами на его резных досках, которые также были искусно изукрашены тонкой резьбой и насечкой из медных и серебряных кусочков металла. С другого края стола лежала старинная рукописная книга в кожаном переплете. Рука человека с зажатым до синевы пальцев пером застыла на этой рукописи. Открытая страница была лишь наполовину исписана, но даже этого было достаточно, чтобы понять, что этот странный человек писал «Родовицу», или книгу рода. Книгу, которую прежде писали его отец, дед и прадед, а также многие и многие пращуры, жившие до него прежде и также писавшие ее, если не своей рукой, то своими делами. Все дела его рода были отражены в этой книге; здесь он мог прочитать о людях, на которых походил душой и телом, и судьбу которых он повторял едва ли не в точности спустя сотню лет. Над этой книгой человек размышлял, пытаясь заглянуть в свое будущее и будущее своих детей. Вдруг по его сосредоточенному лицу пробежала тень тревоги. Глаза его потеряли выражение отрешенной задумчивости, и он, оторвав свой взгляд от почти телесной желтизны пергамента, посмотрел через открытое окно вдаль. Уже через секунду он резким и властным движением руки откинул назад упавшие на лицо во время раздумий непослушные длинные пряди седых волос и решительно встал.

– Баско[49]! – загремел его сильный голос. – Где ты там?

С дальнего угла светлицы, еще погруженного в ночной полумрак, за стеной послышалась возня и приглушенный женский смех, потом мягко скрипнула дверь, и вошел высокий парень, потирая ладонью сонные глаза.

– Я здесь, боярин, – прогудел он, как из пустой бочки.

– Что, опять молодуху затащил к себе? – не оборачиваясь на вошедшего и продолжая смотреть в морскую даль, равнодушно спросил боярин.

– Тык, это... – промямлил парень и замолчал, переминаясь с ноги на ногу.

– Хороша хоть? – ухмыльнулся боярин.

– Очень... хороша, – нараспев потягивая слова, обрадованно откликнулся парень.

– Вот будет тебе «очень», когда с города опять на тебя придут с жалобами, – усмехаясь в усы, проворчал боярин. – Что ты тогда скажешь?

– А че жаловаться, – затараторил парень, – девки-то все очень даже довольны.

– Вот как-нибудь наломают тебе мужики-то бока, – глаза боярина просто впились в туманную даль, – будут тебе тогда довольные девки.

– Тык, это, – начал было парень свою оправдательную речь, но боярин вдруг оборвал его резким окриком:

– Вот что, Баско!

Парень весь подобрался, понимая, что вот теперь-то он услышит ту настоящую причину, ради которой его лишили удовольствия утренних утех с юной красоткой.

– Стрелой слетай-ка в город, – боярин наконец-то взглянул на своего слугу, с пристальным вниманием, словно оценивая еще раз, сможет ли он сделать все в точности так, как будет поручено. – Скажи воеводе, что ромеи[50] идут большой воинской силой, и чтоб собирали городские сотни, но только тихо, без лишнего шума. Понял?

– Понял, – парень быстро заглянул через плечо боярина в морскую даль. Глаза его стали круглыми от удивления.

– А где ж ромеи-то? – невольно сорвалось с его губ.

– Тебе что сказали делать! – боярин сердито сдвинул брови, полоснув недовольным взглядом так, что парня как ветром сдуло за дверь.

– Будут тебе еще ромеи, – услышал он уже на бегу тяжелый голос боярина.

Слуга убежал, нещадно колотя пятками своих ног, обутых в добротные поршни, по крепким ступеням лестницы, сделанной из горного дуба, словно пытаясь тем самым передать всему дому утреннее недовольство хозяина и заставить все вокруг двигаться, а всех остальных слуг проснуться следом за ним. И точно так все и случилось. Еще его шаги не стихли, как совсем рядом за дверью мышиным быстрым шажком просеменили босые женские ножки, где-то вдалеке скрипнула дверь, и глухо брякнула посуда в поварне. Дом стал потихоньку оживать и наполняться разными звуками.

Прислушиваясь к этим знакомым звукам, хозяин башни расправил широкие плечи воина, небрежно скинул с себя черный плащ, словно только сейчас расставаясь с раздумьями ночи. И точно; весь вид его вдруг преобразился. Он уже не походил на задумчивого мудреца, обращенного к книге. Еще пара шагов, и сильная рука выхватила откуда-то из-за занавески, закрывавшей нишу в стене, красное корзно, которое, раскрытым крылом описав в воздухе огненную дугу, гордо легло на могутные плечи боярина, моментально придав всему его виду властность и решительную силу. Меч, ножны которого ремешками с серебряными бляшками цеплялись за дорогой, богато украшенный пояс, вздрогнул у бедра хозяина. Боярин ласково положил ладонь, самой ее серединой, с переплетением линий и мозолистых бугров, на навершие его рукояти, словно дожидаясь, когда холод металла впитается в его руку, и вышел за дверь быстрым и легким шагом.

Не прошло и получаса, как он уже стоял на смотровой площадке Соколиной башни, поглядывая то на морскую даль, то на ромейский конец города, который вплотную примыкал к городским воротам, выходившим к морю и торговым рядам. Что-то знатному воину не нравилось в благостной картине раннего утра, ибо он то хмурился, сердито покручивая седой ус, то недовольно поглядывал по сторонам, словно ожидая какого-то подвоха от умиротворяющей тишины, окутавшей все еще сонный город и безмятежное море.

Наконец из квадратного проема, венчавшего вереницу сбегавших вниз ступеней, послышались тяжелые шаги и ворчливый голос воеводы, с трудом взбиравшегося на смотровую площадку Соколиной башни и при этом бормотавшего себе под нос всякие проклятия тем, кому не спится в это утро и вообще не живется на земле спокойно.

– Эй, Звянко, уж не меня ли ты там костеришь? – впервые за все утро улыбнулся боярин, чувствуя самое настоящее облегчение от того, что теперь часть своих тягот сможет разделить с этим служилым человеком.

Вообще-то, он недолюбливал воеводу, но теперь был ему рад, как лучшему другу, ибо перед ним была трудная, очень трудная задача, и он чуть ли не впервые за многие годы хотел разделить хоть с кем-нибудь ответственность за принятое решение. Конечно, сам себе он ни за что не желал в этом сознаться и утешал себя рассужденьями о том, что обязан советоваться с городским воеводой, а также другими именитыми мужами, городскими кметями. Но раньше он никогда этого не делал, ибо всегда все знал наперед, знал, что случится и что делать, и потому просто не нуждался ни в чьих советах.

Теперь же он чувствовал свое бессилие, потому что явственно ощущал, что здесь, около его города и на всей прилежащей к нему земле, в ход истории вмешивалась могучая и непонятная власть, наделенная столь же таинственной и скрытой от его понимания силой. Силой, которая не давала ему проникнуть в истинную суть происходившего, разгадать подлинные замыслы стоящей за ней власти. Эта неизвестность, забытая им в далеком юношеском прошлом, теперь особенно тяготила его, лишая покоя и привычной уверенности во всех совершаемых им делах.

Боярин посмотрел на поднимающегося по лестнице воеводу, который уже не ругался, но зато пыхтел и отдувался с такой силой, словно тащил на себе еще одного такого же воеводу. Старый вояка всем своим видом показывал, как дорого стоит каждый его воеводский шаг, и что всякий, кто побеспокоит его попусту, дорого заплатит за его воеводские хлопоты.

– Ну, где там твои ромеи?! – взревел он вместо приветствия, вваливаясь на смотровую площадку башни так, словно там и не было первого боярина.

Лют Гориславич прищурил серые, со стальным отливом властные очи, то ли для того, чтоб другие не увидели, как в них сквозит насмешка, то ли для того, чтобы лучше спрятать свою неуверенность.

– Да вот же, – боярин неопределенно повернулся к морю, видимо, сам не очень надеясь что-нибудь увидеть на горизонте.

Воевода недоверчиво крякнул, смахивая с кончика носа пот, и грузно навалился на забральную стенку, упираясь здоровенными руками с красными короткими пальцами в иссушенное до серого блеска бревно. Его колючие глаза злыми буравчиками впились в морскую даль, словно он надеялся взглядом проковырять в небе дырку, из которой в его карман потечет золото. Прошла минута тягостной тишины, прежде чем воевода как-то нехотя и уже куда более примирительным тоном пробурчал:

– И почему ты думаешь, что это ромеи и что их много... и...

– И что это не торговцы? – боярин снисходительно помог завершить застрявшую в раздраженном мозгу воеводы мысль и тут же ответил в том же снисходительном тоне: – Где ты видел, чтоб торговцы ходили на боевых дромонах с тремя рядами весел, и, по-моему, только ромеи ставят на своих судах греческий огонь. Не так ли?

– А где это видно, что у них три ряда весел? – воевода перевел буравчики взгляда на боярина.

– Да вот, видно, – Лют Гориславич улыбнулся второй раз за это странное утро. – А еще вижу я, что идет два десятка кораблей и пять из них с конницей.

– Ну и где ты это видишь? – не унимался воевода, наливая свои кулаки кровью.

– В небесном зеркале, – боярин перевел взгляд своих холодных глаз на залитый нежными красками утра небосвод. – В нем отражено все, что происходит на земле, и надо только захотеть это увидеть.

– Тьфу, ты, колдун! – не в силах более сдерживать свое раздражение, выругался воевода. – Гляди, покарает тебя Господь за твое богомерзкое занятие.

– Не знаю я никакого Господа, – глаза боярина со спокойствием сильного обратились навстречу буравчикам воеводы. – И потом, боги карают людей за совершенное ими зло. А что плохого в том, что я предупредил тебя о приближении врага? Какое я совершил зло?

– Батюшка наш говорит, – затараторил, сбиваясь, воевода, – что колдовство все идет от дьявола, который есть предводитель и воплощение сил зла и который несет это зло и погибель всему роду человеческому.

– Пока что я вижу, как ваш греческий поп хочет зла Русской земле, – ледяной взгляд Люта словно придавил грузного воеводу к земле, – и погибель ей готовит через свое лукавство и обман. А ты ему веришь, как мальчишка.

– Да как же ему не верить? – сверлящие буравчики из глаз воеводы исчезли, и они стали круглыми и мягкими, как два хлебных шарика, вложенных в глазницы.

Но боярин знал, что эта мягкость была лишь хитростью старого вояки, который малость побаивался его, как колдуна, и не желал обострять спор.

– Как же не верить, – уже примирительно продолжал воевода, – когда его в святой Софии сам патриарх Иоанн Златоуст благословил?

– Не знаю я, кто его и на что благословил, но знаю, что зла он совершил много, – ленивым, почти равнодушным голосом ответил Лют, словно соглашаясь, что спорить бессмысленно, да и незачем.

Он вдруг с особой ясностью понял, что человека, в сущности, невозможно подвинуть в своих верованиях силой слова, что только огнем и мечом, как это сделал Владимир, и можно хоть что-то изменить в сознании людей. Перед его мысленным взором встали тысячи и тысячи таких, как воевода, с хорошо промытыми мозгами, в которые гвоздями бесконечных молитв надежно вбиты и нужные слова, и нужные мысли. Нет, это был не отдельный тупой человек, не желающий понимать и слушать его. Это была огромная, страшная сила, которой должен был покориться весь мир. И он вдруг четко осознал, что никогда не сможет одолеть эту темную силу, несмотря на все свои знания, умения и колдовские науки. Губы его дернулись, и он неожиданно для себя брякнул:

– А, если кого и покарают боги, так это вашего попа. И поделом ему будет.

– Как это поделом? – насторожился воевода. – Ты чего, Лют, задумал?

– Я задумал?! – словно ястреб когтистой лапой, боярин схватил воеводу за плечо одной рукой, а другой указал на море. – Это я задумал?! Эти корабли, забитые воинским людом, я сюда позвал? Или это сделал твой поп, который в нужный момент прикажет своим прихожанам открыть ромеям ворота, и они под страхом анафемы повинуются ему.

– Как, открыть ворота? – воевода отпрянул, недоверчивым и злобным взглядом оглядываясь то на море, то на улицы, которые почти вплотную примыкали к городским воротам и были населены в основном византийскими купцами. Это был ромейский конец города, который всегда выставлял в ополчение сотню обученных и прекрасно вооруженных воинов. Но так было, когда городу угрожали хазары или касоги. А что будет, когда под городские стены явятся сами ромеи? Дай-то бог, если тогда ополчение с ромейского конца просто останется сидеть по домам и не станет вмешиваться в битву. А что станется, если ромейский конец вдруг захочет помочь своим? От одной этой мысли воеводу кинуло в жар. Страшно было подумать,что сотворят эти неслабые вояки, ударив в тыл городской обороны.

– Ты не знаешь, что делать? – съехидничал Лют. – Ничего, сейчас вас соберут к заутрене, и если тут же просто не запрут в церкви, чтоб не мешали взятию города, то ромейский поп обязательно что-нибудь наплетет вам про смирение, и про то, что не должны вы роптать и противиться происходящему, ибо все плохое, что случается с нами, есть не что иное, как кара, посланная Господом за грехи ваши.

Боярин хотел было продолжить свои издевательства, искусно обыгрывая то, что с точки зрения ненавистной ему чужой веры вся жизнь человека есть сплошной грех, но увидев лицо воеводы, покрытое мелкими капельками холодного пота, сжалился над простодушием старого воина.

– Ну, да мы с тобой тоже не лыком шиты, – он хлопнул собеседника по плечу с такой силой, что могучая грудь воеводы отозвалась гулким эхом, – найдем для них достойный ответ. Да так, что мало не покажется! Да?

– Да, – неуверенно встрепенулся воевода.

– Рогатками в два ряда запрем ромейские улицы, – торопливым громким шепотом заговорил Лют, словно там, в ромейском конце, могли услышать его голос, – а за рогатками – копейщиков добрых пяток, чтоб шустрить не пытались, да пару стрельцов, позлее, с каждого боку. Так и не пройдет никто. Да?

– Да! – уже значительно бодрее согласился воевода.

Мозг его вышел из состояния оцепенения и заработал с привычной для старого воина деловитой четкостью.

– Еще стены с внутренней стороны досками закроем, – таким же жарким шепотом белыми от злости губами проговорил он, с ненавистью глядя вниз, на богатые дома ромейских улиц, – и стрельцов поболее да позлее, чтоб никто даже носу сунуть не смел.

Кулаки его сжались, превратившись в две увесистые жилистые гири, способные и без оружия крушить всех врагов города.

– Я им покажу, что такое воевода Звянко! – он словно выдохнул из себя серый сгусток злости.

– Да! – в костер ненависти Лют ловко подбросил свое магическое словцо, пряча в ладонь довольную улыбку.

– А ну-ка, отроки, – воевода резко повернулся назад к двум долговязым парням в стеганках с накладками из толстой кожи, подпоясанных короткими мечами, – слетайте-ка, соколики, к сотнику степного конца и передайте вот что...

Лют не стал слушать, что скажет воевода своим слугам. Он прекрасно знал, что, взяв верное направление, старый служака уже не упустит ничего, он также мог бы и сам отдать все эти приказы, но хорошо понимал, что нельзя недооценивать власть и влияние на людей византийского попа, и потому будет гораздо лучше, если приказ стрелять в своих единоверцев отдаст такой ярый христианин, каковым слыл воевода. Однако и сам Звянко, не столько понимая, сколько чувствуя подсознательно всю эту силу религиозной власти, неспроста послал отроков за воинами именно в степной конец, населенный в основном таманскими русами, которые в силу свирепости своего нрава все еще сохраняли верность своим древним богам, и без всяких колебаний убили бы любого христианина, будь то ромей или рус – им было все равно, был бы только на то приказ воеводы.

Боярин повернулся в сторону моря и только теперь дал свободу своей довольной улыбке, которая в последние минуты разговора с воеводой Звянко пряталась под ладонью, якобы поглаживающей от раздумий бороду. Но недолго она гостила на суровом лице Люта. Едва взгляд его скользнул туда, где небо растворялось в морской лазури, медленно оплывая в него нежнейшими красками рассвета, и где парили едва различимые точки плывущих кораблей, как тяжелые думы мрачной тенью снова легли на его лицо. Впрочем, прежнего тревожного беспокойства сердце мудрого воина уже не ощутило, то ли оттого, что часть его забот взял на себя воевода Звянко, то ли оттого, что мрачные предчувствия, рожденные в ночи, сами собой растворились на утреннем солнце. Здесь, на смотровой Соколиной башни, он уже не ощущал того прежнего давления чужой непреодолимой силы.

– Что ж, посмотрим, кто они такие и что им нужно, – спокойно прошептал он в седые усы, непонятно зачем дав своим мыслям словесную оболочку.

И поставив эту мысленную точку, боярин вдруг почувствовал, что ночь, проведенная в раздумьях, дает о себе знать, и на смену напряжению приходит тяжелая усталость бессонницы. Он опустил ладони на иссушенное солнцем до серебряного блеска бревно забральной стенки башни, словно ища опоры и намереваясь возложить весь немаленький вес своей плоти на старое дерево, но так и остался стоять, прямой и неподвижный, с гордо поднятой головой и хищным взглядом, устремленным в неведомую даль. То, что эта даль была неведомой, не было никакого сомнения, ибо ромейские корабли больше его не интересовали. Об этом же говорил и блеск его глаз, который едва уступал сиянию драгоценных камней, мерцавших спящими звездами с перстней на пальцах его рук.

Воевода как раз закончил раздавать указания да рассылать своих отроков, и, гордый за свои четкие и ясные приказы, а также за расторопность своих слуг, вернулся к боярину, чтобы прочесть в его глазах одобрение и услышать слова похвалы, на которую мудрый Лют Гориславич никогда для него не скупился. Звянко был далеко не глуп и понимал, что чаще всего эти слова были всего лишь дешевой лестью, но ничего не мог с собой поделать. Слаб был этот богатырь до сладкого словца. И вот теперь он снова потянулся за ним, как младенец тянется за соской, и остолбенел, увидев боярина.

Никогда прежде Лют еще не представлялся ему в столь величественном виде. И воевода даже не мог понять, что собственно так восхищало и поражало его. Его вечно сердито нахмуренные брови вдруг сами собой поднялись вверх смешным домиком, что означало крайнее изумление, и он, пытаясь объяснить для себя все это великолепие, невольно подумал, едва не сказав вслух, – ну чисто Великий Князь или царь какой! И едва он это подумал, как сердце его наполнилось радостью, словно ему удалось угадать некую тайну или же найти для себя что-то необычайно важное. Он вздохнул полной грудью, пытаясь свыкнуться с этой непонятной радостью, как некая темная тень вдруг накрыла его всего с головой, ошеломив и смутив его ум, словно в спину потянуло холодом разрытой могилы, сводя невольной судорогой только что кипевшие горячей силой мышцы.

– Проклятый язычник околдовал тебя, – шепнул кто-то сзади прямо ему в душу.

Звянко невольно обернулся. Никого не было. Только черный крест церкви маячил вдали. Сердце его тоскливо заныло. Он вспомнил черные буравчики глаз попа, сверлящие его размякший от бесконечной молитвы мозг, и благостную речь, с настойчивой силой вбивающую в этот мозг какие-то слова. Какие, он уже не помнил, но какая-то безотчетная ненависть темной волной вдруг захлестнула всю его душу.

Боярин, видимо, что-то почувствовал и искоса глянул на воеводу. Но взгляд его лишь небрежно скользнул по хмурому лицу Звянко и снова улетел в необозримое пространство, ибо мысли Люта были еще очень далеко, где-то в небесной лазури или еще дальше, в Синем Ирии, который был сокрыт от людского взора небесным покровом, и потому он не разглядел, как темными углями в щелочках глаз воеводы пылает полуживотная стихия злобы. Конечно, мрачный вид хранителя города не мог ускользнуть даже от беглого взгляда боярина, но уверенный в себе воин-колдун отнес это насчет утренней тревоги по поводу ромейских кораблей.

– Не стоит так огорчаться, – не глядя на воеводу, Лют провел рукой по теплому шершавому дереву, на которое только что опирался, – ромеи, конечно же, коварный народ, и от них можно ждать любую подлость, но пока с нами сила Светлых Богов, мы всегда сможем разгадать их замыслы и найти достойный ответ.

Воевода ничего не ответил, но боярина это не смутило, ибо он знал, что всякий раз, как он заговаривал о Светлых Богах, совестливый Звянко невольно вспоминал то предательство по отношению к вере предков, которое он совершил, пусть и не по своей воле, а по воле князя, пусть принужденный страхом смерти своих близких, но все-таки не нашедший силы защитить свою душу и веру и, как боярин, сказать свое твердое «нет».

– Что ж, – Лют Гориславич усмехнулся куда-то в лазурную высь, – пришло время узнать тебе все новости этого утра.

– Как, еще новости? – Хмурясь, воевода попятился прочь от боярина, словно тот собирался взвалить на его плечи нежданную тяжкую ношу. – Какие еще новости?!

Боярин только теперь взглянул в глаза Звянко и увидел пылающий в них темный огонь. Он тут же попытался проникнуть в душу собеседника и понять, в чем же дело, но наткнулся на непроницаемую стену мрака, словно черным занавесом незримая сила отгородила ото всех разум несчастного Звянко. «Ничего себе!» – удивленно подумал Лют и напряг всю свою волю, чтобы приподнять этот черный занавес. Но в этот момент из-за багровеющего края темно-синей Медвежьей горы сверкнул золотистый луч восходящего солнца. Сумрачная тень от «лба» Медведя-горы, лежавшая на Соколиной башне, скользнула куда-то в сторону, и живительный свет, который посылал Великий Ярило, наполнил собой все, что было вокруг, и все, даже старые выщербленные ветром и дождем бревна, радостно откликнулось трепетным теплом, тем самым теплом, которое исходит от натруженных до шершавости грубых рабочих рук. Таких же грубых, как дерево топорищ и черенков лопат, которыми эти руки преобразовывали мир, незаметно наполняя его человеческим теплом совершенного труда. Через этот труд все, к чему прикасались шершавые ладони, все неживое обретало свою душу. И теперь, в этот краткий миг соединения мира со светом, все старое дерево башни и скрипучие доски, и тяжелые угрюмые бревна – все, словно в волшебной сказке, ожило и затрепетало, окрасившись удивительно нежным розовым цветом цветущей молодости.

Звянко явственно ощутил, как один из лучиков света уперся ему прямо в затылок и, тихонько шевеля мягкими золотистыми лапками, проникает все глубже и глубже в его усталый мозг, сквозь кутерьму густых седеющих волос и воеводскую шапку, отороченную горностаем. Он невольно зажмурился, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, словно от глотка доброго сбитня, и поскреб заскорузлым пальцем затылок. Когда через секунду его глаза открылись вновь, в них упирался пристальный взгляд боярских соколиных очей, но эти очи не пронзали его душу, как прежде, с полупрезрительным всезнанием, а с пониманием и теплотой смотрели, казалось, в самое его сердце.

– На-ка тебе оберег, – резко поменяв разговор, Лют вдруг протянул ему маленький серебряный топорик на цепи из тонких серебряных скруток, – от смерти убережет, ну и вообще, силы придаст.

– Что это? – глаза воеводы широко открылись, забыв про новости, которые еще секунду тому назад наполняли их мрачностью.

– Секира Перуна... священная.

– Да, знаю, – губы Звянко скривились, – что это ты такой добрый?

– Это небо сегодня доброе, – Лют усмехнулся, – бери, пока даю; от серебра никому худа не будет.

Воевода взвесил на своей огромной ладони изящную поделку, вгляделся в резанные на ней руны и пробубнил недоверчиво, все еще не понимая своего счастья:

– Худа не будет?

– С себя снял, – хмыкнул боярин. – Впрочем, если тебя что-то смущает, – он протянул руку, – то давай мне его обратно.

– Да нет, что ты, – ладонь воеводы захлопнулась с проворством волчьего капкана.

– Если ты оберег себе оставляешь, то место ему на груди, а не в кошеле на поясе.

Лицо воеводы сделалось скучным, и взгляд сполз куда-то в угол.

– Да, друг Звянко, хоть куна и сделана из того же серебра, но нельзя им быть вместе, – голос боярина стал пугающе тихим, – и если они коснутся друг друга, то быть беде непременно.

Рука воеводы все еще не могла разжаться. Страшная жадность вдруг одолела его, и самые невероятные хитрости в угоду этой жадности теперь роем теснились в его голове. «Потом скажу, что потерял оберег, – думал он, – а серебра-то здесь на добрый десяток кун».

– Беда будет тому, кто прежде носил оберег, – боярин тихонько придвинулся к воеводе вплотную и уже чуть не в самое ухо добавил: – Ты же ведь, надеюсь, не хочешь для меня беды?

– Да нет, что ты! – глаза Звянко испуганно заметались, пока не уперлись в тяжелый взгляд Люта.

– Ну, так и надевай его тогда, оберег-то ведь можно отдавать только от души к душе, от тела к телу, и никак иначе...

– Ну да, – вздохнул воевода и нехотя сунул голову в кольцо серебряных скруток, пропустив оберег за пазуху туда, где давно на его могучей груди покоился медный крест.

«Ничего, доношу эту штуку до вечера, – начал он плести свои хитрые мысли, – а там уж я найду, как пристроить серебришко-то». Эта, как ему казалось, необычайно хитрая и умная мысль еще терлась у него на переносице, где круто сборились морщины, но душа старого вояки уже незаметно начинала меняться.

«За что же я его так ненавидел? – вдруг подумал он, встречая глазами лучистый взгляд соколиных очей Люта. – Ведь хороший же человек. А разве я его ненавидел?» – тут же удивился Звянко собственным мыслям. Но что-то внутри него дрогнуло, и он почувствовал, что какая-то совсем свежая темная ненависть стоит рядом, держась за край его одежды. «Значит, все-таки ненавидел», – понял он, но не смог припомнить за что и почему. И он удивленно посмотрел в глаза боярина, чувствуя, как душа его насыщается солнечным светом. Глаза Люта Гориславича стали вдруг из серых ярко-голубыми.

Можно ли было еще в чем-то сомневаться, когда зеркало души человека встречало тебя двумя осколками ясного синего неба.

– Ну вот, друг Звянко, – словно откуда-то издалека долетел до воеводы голос боярина, – теперь ты почти готов, чтобы услышать все новости сегодняшнего дня.

– А почему почти? – удивился воевода, все еще не понимая, что с ним происходит.

– Потому, что прежде ты должен дать мне свое верное слово, что то, что я поведаю тебе, никогда не услышат чужие уши.

– Вот тебе мое верное слово, – сказал воевода облегченно, – говори все, как есть, не страшась ничего. Звянко сохранит твою тайну, как свою.

– Хорошо, – спокойно ответил Лют, словно и не ожидал ничего другого, словно и не было минуту тому назад свирепых воеводских глаз, полных ненависти и темной злобы.

– Ты, наверное, знаешь, что князя в городе нет...

– Известное дело: охотиться поехал, – усмехнулся Звянко, – княжье дело забавы рядить, наше же дело – работу будить.

– Так вот, – продолжал Лют, не обращая никакого внимания на остроты воеводы, – князь наш не вернется, как обычно, через неделю, а дай-то бог, если через месяц, а то и через все два месяца, мы его увидим снова.

Боярин чуть запнулся и добавил нахмурившись:

– Если вообще когда-нибудь увидим.

– Вот те раз, – охнул Звянко, – это что же за охота у него такая?

– Это вовсе не охота, – глаза Люта снова стали серыми, несмотря на льющийся в них поток солнечного света, – это очень опасное дело, на которое наш князь пошел ради нашего города и всех нас.

– И пошел он, как ты понимаешь, на это дело не один, – боярин снова замедлил свою речь, внимательно вглядываясь в глаза Звянко, – а взял с собой самых лучших воинов, лучших из лучших.

– Лучших из лучших? – зачем-то переспросил воевода, то ли обидевшись, что его не взяли, то ли просто пытаясь осознать, чем для него все это может обернуться.

– Этих избранных чуть более трех десятков, но без них наше войско немногим лучше толпы ополченцев. Каждый из тех, кто ушел с князем, стоит десятка хороших бойцов или доброй сотни новобранцев. Они, эти избранные, всегда шли впереди всех и прорубали ряды врагов, а прочие лишь следовали за ними да спины им прикрывали. А теперь их с нами нет. Вот так.

– Это, конечно же, плохо, но в городе много бывалых ратников, – снова встрял воевода, – они отлично бьются на стенах, и я уверен, что их длинные копья и сулицы никакому врагу не позволят войти в город. Месяц продержимся, а там и князь возвернется.

– Это ты правильно подметил, что они хорошо бьются на стенах, – устало вздохнул Лют, – когда врагов надо лишь копьями сбивать с лестниц. А что с ними будет в поле? Как они выдержат удар конницы, устоят ли против хазарских ларсиев?

– Тык, какого лешего нам в поле-то выходить, – воевода наморщил лоб, – и при чем тут хазары, когда к городу ромеи прут?

– Все куда хуже, друг Звянко, – печально усмехнулся Лют, – не одним ромеям люба наша Тмутаракань. Вчера, как князь со своим отрядом ушел из города, уже в самую ночь, прискакал гонец с заставы. Хазары напали.

– Н-да, не вовремя, – крякнул Звянко, – последнее время степняки стали часто тревожить наши границы.

– Пожалуй, да только напали они не на одну заставу. Весть была о том, что хазары к Белой Веже приступили, и теперь будет у нас с ними большая война. Точнее, война уже началась, а нам лишь предстоит решить – поможем ли мы нашим братьям или позволим хазарам перебить нас поодиночке.

– Так что ж ты скрыл такую беду! – вскричал воевода. – Надо ж срочно рать собирать да подмогу слать!

– Вот! – согласился Лют. – И я точно так вначале подумал, но потом меня как осенило: если мы сейчас пошлем рать на помощь Белой Веже, то в городе почитай вообще никого не останется. А вдруг кто прознал и про то, что князя с дружиной нет? Да ведь лучше и не сыскать случая, чтобы напасть и приступом взять город.

Звянко нахмурил брови и задумался.

– Может, это вообще все подстроено, – не унимался Лют, – и гонец с заставы, и то, что князь с дружиной отправился незнамо куда? Как мыслишь?

– И точно! – воевода от возбуждения даже побагровел. – Что-то тут нечисто.

– Именно так! – боярин возложил воеводе на плечи свои железные руки крепким пожатием. – Я знал, что ты поймешь меня! Вот я и решил подождать до утра, – глаза боярина сверкнули, как лунный отблеск на клинке, – если в городе есть тайный враг, то он непременно себя проявит. Что-нибудь да обязательно произойдет, и тогда многое станет ясно.

– Сам же я превратился в сокола, – он хитровато улыбнулся в усы, – и стал летать вокруг города, озирая дальние подступы. И тут вижу: ромеи идут воинской силой с моря! Вот он, тайный враг, подло замысливший земли наши отнять!

Боярин вдруг лицом переменился, потемнев, словно туча, и очи его грозно сверкнули. Звянко слушал его, открыв рот. Оба ненадолго замолчали, обдумывая сложившуюся обстановку.

– А почему заутреню не звонят? – вдруг спохватился воевода.

Он посмотрел на церковный крест сквозь россыпь солнечных лучей, щедро рассыпанных в бледном золоте утреннего тумана. И вправду, звонарь сильно запаздывал, и Звянко не мог припомнить, чтоб такое случалось когда-либо прежде.

– Да, странно как-то, – пробормотал он, – может, там что случилось?

– Несомненно случилось, – сквозь зубы прошипел Лют.

– Что? – испуганно пролепетал Звянко.

– Как что, – усмехнулся боярин, – происки ромейской империи, которой всегда своей земли было мало. Предатель твой поп!

– Я все-таки в это не верю, – воевода, нахмурившись, собрал бороду в кулак, – он так хорошо говорил о добре, о любви к людям, о Господе нашем.

Боярин в ответ только презрительно усмехнулся в усы, но спорить не стал. Он хорошо знал, как неповоротлив человеческий ум и как трудно заставить его думать в направлении, обратном прежнему.

– В любом случае мы должны знать, где этот ромейский поп, – он попытался вывести воеводу из состояния тяжелой задумчивости и подтолкнуть его к движению в нужном направлении, – и нам будет очень полезно понять, что он все-таки замышляет.

– Да, да, – неуверенно откликнулся Звянко, все еще задумчиво хмуря брови.

Наконец он наклонился к проему, ведущему на нижний ярус башни, куда прежде спустился дежуривший здесь воин, чтобы не мешать разговору начальства.

– Эй, смотровой, где ты там? – крикнул он круто сбегающим вниз ступеням.

Воин откликнулся. В полумраке нижнего яруса, куда свет проникал только через бойницы, появилось его хмурое бородатое лицо.

– Стрелой слетай-ка в город, узнай, что там в церкви, почему службы нет.

– Исполню, – буркнул воин и снова шагнул в сумрак.

– Ну вот, скоро мы все узнаем, – воевода хлопнул кулаком десницы в ладонь левой руки – шуйцы, словно раздавил невидимого врага.

– Узнаем, – задумчиво вздохнул Лют, устремляя свой взгляд к морю.

Черная черточка на горизонте заметно выросла, и хотя корабли были еще очень далеко, но уже можно было различить, как мерно взмахивают три ряда длинных весел, толкая громадины дромонов вперед.

– Еще пара часов, и они будут здесь, – боярин ткнул пальцем в невидимую точку, за которой простиралось ровное зеркало бухты перед торговой слободой.

– Давненько я не стрелял из тяжелого лука, – он посмотрел куда-то сквозь воеводу, словно припоминая что-то далекое, – вот и развлечемся теперь, а то все с хазарами приходится баловаться пострелушками из их же степных полулуков.

Воевода ничего не ответил. Он слышал от других, что у Люта есть огромный лук, который, кроме него, никто натянуть-то и не может и с помощью которого тот пробивал насквозь щиты и доспехи, но не очень-то верил этим байкам. А к лукам степняков он относился с большим уважением. Небольшие по размерам, они очень далеко посылали легкие стрелы, и, по мнению воеводы, именно это оружие составляло самую сильную сторону хазарской конницы. Пусть эти стрелы не пробивали щиты и доспехи, но стоило лишь на секунду снять рукавицу или приоткрыть от жары ворот кольчуги, как туда тут же вонзалась злая хазарская стрела. Нередко хазарские стрелки попадали в прорези для глаз в железных личинах шлемов.

На этой мысли Звянко даже вспомнил, как в последнюю схватку он гнался за одним хазарином, а тот так и норовил попасть стрелой ему в глаз. Только стальной козырек шлема, да и то, что сам Звянко смотрел на врага чуть низом, вроде как под ноги ему, помогли одолеть супротивника,

Ему захотелось рассказать про это боярину и услышать, что тот возразит, и станет ли и дальше бахвалиться своим луком, но увидел совершенно отрешенное лицо Люта с туманным взором задумчивых глаз и промолчал.

И правильно сделал, ибо Лют в это время пребывал всеми своими мыслями в далеком прошлом и просто не услышал бы воеводу.

Глава 17

Стослав – князь вятичей

А вспоминал Лют, как когда-то, очень давно, он так же стоял на верхнем ярусе боевой башни, но только было ему тогда всего десять лет от роду, и рядом с ним стоял отец, сильный и бесстрашный воин. Великий князь земли вятичей, знаменитый Стослав[51]. Чувствовал Лют, как крепко сжимает тяжелая ладонь отца его плечо, а другая рука указывает на край леса под стенами города, где виднеется длинный ряд красных щитов и тускло поблескивают наконечники копий.

– Видишь, сынок, – говорит Стослав, – это враги наши. Князь Святослав пришел сюда, чтобы отнять наш город. Забрать земли наших отцов и дедов, и теперь мы должны убить всех его воинов, а иначе они убьют нас.

– Убить всех? – удивляется Лют и чувствует, как сжимается его сердце. – Но ведь их так много.

– Пусть их много! – голос отца гремит, как раскаты грома, но даже через эти грозные ноты слышится, как болит и страдает его душа. – Их так много потому, что наши друзья предали нас!

– Как предали? – боль в плече от железных пальцев отца становится невыносимой, но Лют упрямо терпит ее, словно от этого зависит, кто победит в этой битве.

– Предали, сынок, – пальцы на плече разжимаются, и рука отца легко уходит за спину, возвращаясь оттуда с длинной черной стрелой, – предали потому, что нашей славе и силе позавидовали, потому, что от зависти этой готовы власть чужаку отдать, лишь бы не дать соседу возвыситься.

Он оглядывается на сына, и Лют видит, как синие глаза отца горят темным огнем гнева.

– Таковы люди, сынок: никому нельзя верить!

Глаза его темнеют еще больше, превращаясь в две точки тьмы, излучающие невидимое пламя ярости:

– Но мы им покажем, как бьются воины Стослава, они дорого заплатят за все!

– Воины, – он поднимает над головой свой огромный лук, – защитим наших жен!

– Защитим! – глухим ревом отвечает стена справа и слева от башни, поднимая вверх десятки таких же огромных луков.

– Защитим, князь! – позади Стослава встают воины в стальных личинах, натягивая мощные боевые луки.

– Стрели! – кричит отец, и длинная черная стрела с воем уносится в сторону красных щитов.

– Стрели! – кричат десятники на стенах, и целый рой смертоносных стрел уносится следом за стрелой Стослава.

Падают воины с красными щитами один за другим, ибо нет защиты от стрел Стослава. Лют не успевает их пересчитать, так много убито врагов.

– Мы победили! – радостно кричит он, видя, как оставшиеся в живых убегают в лес, пытаясь спрятаться за деревьями.

– Нет, еще не победили, – тяжело вздыхает отец.

– Почему? – удивляется Лют. – Они же убежали.

– Они всего лишь отошли, а мы всего лишь убили сотню воинов, которых Святославу не жаль было послать на смерть.

– А дальше что? – Лют дотрагивается до отцовского лука, чувствуя, как все еще дрожит, позванивая, словно живая, тугая тетива.

– А дальше, – отец смотрит вдаль на синие холмы, поросшие лесом, – дальше один из нас должен будет погибнуть, потому что Святослав собрал очень большое войско и не уйдет отсюда, пока не завоюет нас. Он опытный и хитрый воин, и просто так не отступит.

– Значит, ты его убьешь? – спрашивает Лют.

Но отец молчит почему-то.

– Ты его убьешь, да? Ты его убьешь? – переспрашивает он снова и снова, словно сейчас словами, верно их расставив и произнеся должным образом, можно обо всем договориться заранее, как оно все будет потом.

– Великий князь венетичей[52] Стослав, – наконец отвечает отец, – никогда ни перед кем не склонит своей головы.

– Значит, ты его убьешь, – успокаивается Лют, но на душе у него все равно темно и муторно, словно он пропустил какие-то важные слова, без которых все будет не так.

Что-то не нравится ему в ответе отца, но что – он не может понять.

– А воинов у Святослава очень много? – спрашивает он снова отца, внимательно вслушиваясь в то, как порывы ветра бередят тетивы луков и те начинают тихонько подвывать, словно вспоминают давно забытую песню.

– Очень много, – хмурится Стослав.

– Тысяча? – не отстает от него Лют.

– Нет, много больше.

– Больше? – удивляется он, пытаясь представить этих воинов в поле. – Пять тысяч?

– Нет, сынок, – отец решительно поворачивается к нему, – их еще больше. Их, по слухам, тысяч двадцать и даже больше, и потому победить их будет очень, очень трудно.

Лют чувствует, как на языке отца вертится слово «невозможно», и ему даже кажется, что он слышит эхо этого слова среди других слов, которые только что говорил отец, но все же этого слова нет.

– Так трудно, сынок, – он задумчиво оглядывает своих немногочисленных воинов, словно прикидывая в уме, сколько врагов придется на каждого, – как никогда не бывало.

Он поднимает перед собой свой огромный лук, на который только что тяжело опирался, словно напряженное дерево и туго натянутая тетива способны сообщать человеку какие-то мысли.

– Воины... дружина... слушайте меня! – гремит с башни его сильный голос. – Враг нападет ночью, когда наши луки будут бессильны. Чтобы победить, мы должны заставить его принять бой на наших условиях.

– Ни у кого нет такого оружия! – он поднимает высоко над головой свой огромный лук. – И сейчас вы видели, как враг боится его. Нам всего лишь надо дать этому оружию проявить всю свою силу, и тогда победа будет нашей.

Стослав смотрит с башни на стены, где воины, отойдя от бойниц, придвинулись ближе, чтобы лучше слышать его. И маленький Лют, прижавшись к отцу, чувствует, как и на него, словно тугие струи ветра, тоже падают напряженные взгляды многих десятков воинов.

– Я выйду с дружиной в поле, – громко говорит Стослав, – чтобы враг увидел, как нас мало, и бросился в бой за воинской славой. Я уверен, что Святослав не устоит перед таким искушением.

– Тогда мы начнем отступать, стреляя из луков, сюда под стены, – он указывает на истоптанный пятачок земли перед подъемным мостом, – где нас прикроет своими стрелами наше доблестное ополчение и где враги будут падать под ударами наших секир.

Он замолкает, недосказав что-то важное, и внимательно оглядывает воинов, пытаясь угадать в хмурых суровых лицах, верят ли ему, пойдут ли за ним на смерть.

– Верим тебе, князь! – словно угадав его мысли, кричит старый гридь. – Веди нас в бой! Мы за тобой как один станем. Верно я говорю, братья?!

– Верно сказано! – не дожидаясь, когда додумают остальные, прогудел воевода.

– Хорошо, – коротко сказал Стослав и, набрав воздуха полным вздохом, яростно выкрикнул: – Воины, с нами Див[53] и его сила! Он поможет нам!

Рука Стослава указывает на храм в середине города, который хорошо виден с высоты боевой башни.

– Див! Див! Див! – кричат воины, поднимая вверх оружие.

– В каждом из вас живет Бог войны! – вновь гремит голос Стослава. – Вы его дети, вы его воины. Сила Дива в ваших руках, ибо он дал вам это оружие!

– Див! – вновь восклицают воины.

– Помните, воины, – князь поднимает правую руку, – во имя ваших жен и матерей вы защищаете святыни Дивьей горы. Враг не должен войти в храм, ибо сила Дива с тем, кто владеет его храмом.

– Сила с тем, кто владеет храмом, – вдруг неожиданно для себя Лют проговорил вслух слова мудрого князя, который был его отцом.

– Что? – встрепенулся воевода, все это время пристально глядевший на боярина.

– Что, что, – недовольно проворчал Лют, еще раз оглядываясь то на море, то на виднеющийся купол церкви.

Да, именно так же много лет тому назад он стоял на башне Дивьягорска и оглядывался на храм Дива. И хотя в этом сходстве положений не было ничего необычного, ибо во многих городах с башни виден был храм, но воспоминание о том, как храм Дива или события, связанные с ним, перевернули всю его жизнь, заставили его внимательней отнестись ко всему.

– А вот что, друг Звянко, – светлые глаза боярина уперлись прямо в тяжелый мрачноватый взгляд воеводы, – а не пройтись ли нам с тобой самим до церкви, своими же глазами все и увидим.

И не дожидаясь, пока воевода что-либо ответит, Лют подхватил его за локоть и легонько подтолкнул к лестнице, словно помогая Звянко сделать первый шаг, который в силу природной осторожности давался старому воину всегда с большим трудом. И точно, расчет боярина оказался верен: воевода, сдвинувшись с места, уже не мог остановиться и прошел половину лестницы, прежде чем в его голове возникла мысль: «И какого лешего я иду за этим боярином?»

– Сейчас, в отсутствие князя, во всем, что я делаю, я исполняю его волю и представляю его власть, – полуобернувшись, проговорил Лют, легко сбегая по ступеням впереди воеводы, – поэтому я могу войти в любой храм.

Он словно чувствовал, как мозг воеводы лихорадочно ищет повод, чтобы не идти дальше, и нанес ему упреждающий точный удар. Звянко обреченно вздохнул, поняв, что ему никак не отвертеться от неугомонного боярина, и покорно продолжил свой путь дальше, уже не помышляя о способах, как избавиться от своего попутчика и вообще не идти куда-либо.

Когда до церкви оставалось совсем немного, навстречу им попался воин, посланный ранее для выяснения причин странного молчания церковного колокола. Потыкавшись в закрытые двери и ничего толком не узнав, воин не спеша брел обратно, держа под мышкой короткое копье и сплевывая шелуху семечек. Завидев начальство, он мигом подтянулся, ловко перехватив копье в боевое положение, а семечки невероятным образом исчезли из его рук.

– Двери закрыты, никто не отвечает, – доложил он с полным безразличием к происходящему.

– Как, никто не отвечает? – в недоумении переспросил воевода, и его рука невольно потянулась к бороде, показывая, в какой именно позе он любит думать.

Но долгих раздумий на сей раз не получилось; почти в ту же секунду Звянко вскипел, как ошпаренный, повторяя те же слова, но уже на уровне крика:

– Как это никто не отвечает?!

Многолетняя служба по поддержанию порядка в городе настолько повлияла на сущность Звянко как человека, что любое внешнее проявление сил, разрушающих этот порядок, вызывало в нем, прежде совершенно спокойном человеке, взрыв нешуточного гнева, которого многие в городе боялись ничуть не меньше княжеской власти.

– Собирай людей с ближайших улиц, быстро! – он сердито ткнул воина пальцем в грудь. – Двери ломать будем!

И размашистыми шагами двинулся к церкви, мигом обогнав шедшего прежде впереди боярина.

Лют чуть было не ахнул от изумления и, прибавив ходу, с трудом догнал Звянко.

– Ай да молодец, ну чисто воин Сварога, – хитро усмехаясь в усы, похвалил он воеводу, – двери в церкву ломать; мне такое и не снилось!

– Отстань, нехристь, – огрызнулся воевода беззлобно.

Боярин хотел было ответить что-то в роде: «А я к тебе, христосник, и не приставал», но подумал, что сейчас переключать на себя весь гнев воеводы было бы глупо, и мудро промолчал, сделав вид, что не слышал слов воеводы.

Вскоре они стояли у обитых железом дверей храма, и, взявшись за большое железное кольцо на двери, Звянко нещадно колотил по широкой железной полосе, тянувшейся сверху донизу и приклепанной большими заклепками к шедшим поперек таким же железным полосам. Дверь не открылась, и воевода в ярости закатил еще один ураганный натиск с еще более сильными ударами в дверь.

– Ну вот ты, Звянко, ввел новый обычай: стучать к заутреней, – пошутил Лют, вслушиваясь в железный грохот, – причем у тебя неплохо получается. Знаешь, с твоей силой и усердием колокола скоро не нужны будут. Глядишь, так и народ к церкви скоро потянется, на твой перестук-перезвон.

Будто в ответ на слова боярина из переулков и улиц, выходящих к площади перед церковью, стали показываться сердитые старухи, одетые в длинные темные накидки с темными, повязанными по самые брови платками на голове. Они медленно двигались, выставляя вперед сухие, почерневшие от старости руки, каждая из которых опиралась на корявую черную клюку. Беззубые рты шептали какие-то проклятья, клюки злобно стучали в иссохшую землю, а длинные подолы, несмотря на медленность движений, поднимали следом за ними пепельно-желтую мелкую пыль.

– Сейчас эти бабки тебя порвут, – равнодушно, как посторонний наблюдатель, проговорил Лют, – ей-ей, вишь, какие они злющие.

– Ты думаешь с воеводой можно так запросто справиться?

– Нет, я так не думаю, но бабки – это особый случай, и ты это скоро поймешь.

И точно, не успел Звянко подумать над тем, что он должен понять, как одна из наиболее проворных старух приблизилась настолько, что, замахнувшись, ударила воеводу клюкой по спине.

– Ты что, старая?! – возмутился Звянко, весь покраснев от праведного гнева. – Ты что, воеводу не признала?!

– Никакой ты не воевода! – зашипела старуха. – Ты антихрист!

И она снова замахнулась своей корявой клюкой. Но Звянко не стал ждать, пока его ударят опять, а ловко перехватил клюку левой рукой, правой продолжая колотить в церковную дверь. Однако в этот момент с другой стороны к нему приблизились еще две старухи и стали чувствительно щипать его ноги длинными корявыми пальцами с желтыми крючковатыми ногтями, при этом еще пытаясь ткнуть его клюкой куда-нибудь в голову.

– А ну-ка брысь отседа! – озлился воевода, топая ногой и размахивая руками, словно перед ним вместо старух было стадо гусей.

– Я вот тебе сейчас брыськну! – завопила еще одна старуха, подбираясь к Звянко с самой незащищенной стороны.

Она размахнулась и со всей силы ткнула острием клюки в носок сапога воеводы, видимо, в силу своей вредности рассчитывая попасть в мозоль или просто считая это место самым удобным для нанесения чувствительного удара. Очевидно, ее коварный замысел вполне удался, потому что Звянко взвыл, как ужаленный. Боль и досада на обидчицу были так велики, что, не в силах более себя сдерживать, Звянко оттолкнул вредную старуху. Та плюхнулась в пыль, вопя и посылая страшные проклятья, большая часть которых, видимо, тут же начала сбываться, потому что остальные старухи в совершенном остервенении бросились на воеводу, колотя его клюками со всех сторон.

Дело приняло нешуточный оборот, и Лют понял, что еще чуть-чуть и воеводу и впрямь порвут на мелкие части. Быстро сорвав с себя красное корзно, он махнул им в самую гущу толпы старух, раз, другой. Потом еще и еще с нарастающей силой, словно пытаясь сбить огонь с загоревшейся соломы. Ошарашенные мельканием красного цвета и хлещущей, но не бьющей тканью, старухи попятились прочь, и боярин вновь увидел Звянко, на некоторое время совсем было исчезнувшего за лесом занесенных над его головой черных клюк. Вид у воеводы был жалкий; он стоял, прижавшись к церковной двери, плотно закрывая лицо руками. Шапка с его головы была сбита и валялась в пыли совершенно истоптанная. Руки были сбиты в кровь, но лицо, слава богам, не пострадало.

– Ну что, воевода, – ухмыльнулся Лют, – кажется, я спас тебя от смерти, страшной и совершенно бесславной. Представляешь, как уже сегодня по городу те же самые старухи стали бы рассказывать, как около церкви какие-то бабки разорвали воеводу на части. И совершенно ошарашенные люди недоумевали бы, почесывая затылки и задавая при этом друг другу два страшных вопроса: за что же его, бедолагу, порвали и как вообще такое могло случиться с самим воеводой? И в ответ на это, друг Звянко, – боярин вздохнул, как вздыхают взрослые в сотый раз рассказывая ребенку одну и ту же сказку, – те же самые мерзкие старухи нашептали бы страшным шепотом, что в воеводу вселился бес, который в его обличии хотел было сломать храм божий, и тогда воля господа нашего вложила силу в руки немощных старух, чтобы покарать это исчадие ада. Да, именно так все и было бы, – он похлопал воеводу по плечу, – и знаешь, что говорили бы на это горожане?

– Ну и что? – Звянко сосредоточенно провел ладонью от верхнего края лба вниз, к всклокоченной бороде, словно снял с себя маску побитого человека. – Что они могут сказать про воеводу?

– Про воеводу ничего, – хмыкнул Лют, – а вот про беса, вселившегося в воеводу, очень даже могут и приблизительно так: «Так, мол, ему, поганцу, и надо, поделом уж дьявольскому отродью досталось», или что-то в этом духе. Но ты не огорчайся так, – боярин вновь накинул на плечи красное корзно, – пока ты живой, я всегда докажу, что в тебе никого, кроме воеводы, нет и не может быть! Медовуха, она же священная сурья, напиток богов, которым ты постоянно заполняешь себя почти до верху, – продолжал он, смеясь, – давно изгнала бы из тебя всякую нечисть.

Он хотел было еще что-то сказать, но Звянко, все еще стоявший прижавшись к церковной двери, вдруг предостерегающе поднял руку. Затем прильнул ухом к щели между створками. С минуту он вслушивался, а потом забарабанил кулаком в дверь с новой силой, сопровождая удары страшными ругательствами и обещаниями взломать дверь и повесить за ноги на стену того, кто скрывается за дверью.

Угрозы возымели действие. Послышался шум, что-то скрипнуло, и квадрат между железными полосами обивки двери открылся, оказавшись маленькой дверцей смотрового окошечка. В это окошечко, сопя и отдуваясь, просунулось сухое желтоватое лицо, все вдоль и поперек изъеденное глубокими морщинами и морщинками. Тусклые маленькие глазки недоверчиво и боязливо озирались вокруг.

– Че зенки таращишь?! – заорал воевода. – Дверь открывай немедля, пока я тебе кишки на руку не намотал.

– Не мошна открывайть тверь, – на ломаном русском зашепелявило лицо, – сфятой отец сказаль, што никому не отрывайт, когда никого нешт.

Воевода свирепо взглянул на мышиные глазки и сразу понял, что разговор с этим созданием будет долгим и противным. Поэтому молниеносным движением он ухватил лицо за нос и крепко сжал свои железные пальцы.

– Аай, яай, яай! – жалобно завопило лицо.

– Открывай немедля, а то нос оторву! – грубо пообещал воевода.

Лицо скосило плутоватые глазки на воеводскую взлохмаченную голову без шапки и прошипело:

– Ну латно, латно, только нос моя пусьти.

– Дверь вначале открой!

Лицо захлопало глазками, поняв, что задуманное не прошло, и, побродив руками по двери, скрипнуло большой щеколдой. Дверь отворилась, и Звянко с видимым сожалением разжал пальцы. Воевода и боярин ступили на прохладный камень плит, которыми был покрыт весь пол храма. Нарисованные на стенах лики святых со всех сторон строго и молчаливо взирали на них. Воевода перекрестился, а боярин остановился, сложив руки на груди. Взгляд его умных глаз с любопытством рассматривал росписи и сверкающее позолотой убранство храма, понимая, как на человека действует повторяющийся ритм золоченых завитков на деревянной резьбе иконостаса, как перекликаются краски, стараясь внушить священный страх. «Здесь могли бы быть лики русских богов, – подумал он, – Сварог, создатель мира, Род, Матерь-Сва, Лада, Макошь, Перун, Велес, Белобог и Даждьбог; все они несли великую древнюю мудрость, незримо проступая сквозь доски икон с одним молчаливым вопросом: «Зачем нужны чужие лица и чужие имена, разве вам, людям, мало дадено добра, любви и ума, что захотелось чужого?»

– Видно, мало дали ума, – вслух самому себе же и ответил Лют, – а может, напротив, кому-то слишком много, да так, что возомнил человек о себе как о Боге, мол, мне самому и решать, кому и во что верить.

– Ты это о чем? – не понял воевода.

– Да все о том же, – нахмурился боярин, снова невольно припоминая свое далекое прошлое и то, как совсем другой храм и другие святыни однажды круто изменили и его жизнь, и его судьбу, – где здесь самое главное, самое святое место будет?

– Да вот оно и будет. – Звянко указал рукой на иконостас, нарочно умолчав про скрытый за ним алтарь.

Лют тихо подошел к царским вратам, выставив вперед руку с раскрытой ладонью, словно слепой, ищущий путь. Рука его несколько раз медленно описала в воздухе полукруг и наконец остановилась.

– Да, место тут непростое, намоленное, – тихо произнес боярин, словно боясь разбудить спящих где-то в полумраке церковных сводов духов.

– Древностью глубокой веет, – Лют печально вздохнул, – а церковь-то почитай лет десять тому назад ставили. Стало быть, старую святыню под себя подмяли.

Он тихонько толкнул царские врата, с лукавым прищуром глаз обернувшись на Звянко: мол, ты, наивный, думал, что я не найду за вратами главной святыни.

– Тута нелься, совсем нелься! – завопил испуганно сторож храма. – Сфятой отец...

Но поперхнулся последними словами под грозным взглядом ястребиных глаз Люта.

– Сфятой, говоришь? – передразнил он, еле сдерживая кипящую в нем ярость.

Царские врата упруго скрипнули трущимся деревом, но не открылись, закрытые изнутри на деревянный засов.

– Сейчас мы посмотрим на его святость, – кулак Люта обрушился на врата со всей силой боярской длани.

Внутри что-то обреченно хрустнуло, и врата распахнулись.

– Лют Гориславич, да ты что?! – вскричал воевода. – Что ты творишь?!

– А что я творю? – невозмутимо ответил боярин, внимательно разглядывая открывшийся его взору престол в виде огромного синеватого камня, который обрамляли каменные ступени, позволявшие подняться к его вершине, превращенной при помощи каменной кладки в прямоугольное плоское возвышение, напоминающее стол. Все это было покрыто расшитой золотом парчой. В самом центре этого стола лежала толстая книга в дорогом переплете с серебряными застежками.

– Это же престол – место самого бога! – цепенея от ужаса, пролепетал Звянко. – Сюда только священник может войти.

– Мне тоже можно, – Лют, как ни в чем не бывало, двинулся вперед, внимательно осматривая все и продолжая щупать перед собой воздух растопыренными пальцами раскрытой вниз ладони.

– Это почему же? – в голосе воеводы зазвучали грозные нотки гнева.

– Ты, Звянко, хороший человек, но почему-то все время забываешь, что мы, славяне, внуки Даждьбога и прямые потомки богов, – Лют повернулся и посмотрел внимательно в глаза воеводы, словно сомневаясь в том, что тот тоже является одним из потомков богов, – а значит, мы можем разговаривать с любым богом на равных.

Он немного помедлил, дожидаясь, пока все слова упадут в смутную воеводскую душу, и продолжил с нескрываемым вздохом сожаления. – Но ты зачем-то помнишь то, что внушает тебе греческий поп про то, что ты – раб божий.

– Ты уж определись как-нибудь, – боярин вдруг замолчал и прислушался, – кто ты есть на этой земле? – договорил уже тихим, едва слышным голосом.

– Кто, кто? Воевода я и все тут! – сердито буркнул Звянко.

– Стой, воевода! – Лют быстро схватил его за плечо и чуть было не зажал рот старому вояке. – Ты что-нибудь слышал сейчас?

– Да нет вроде.

Некоторое время они оба напряженно молча прислушивались, но все было тихо. Воевода уже хотел было сбросить с себя тяжелую цепкую руку боярина, державшую его на месте, как добрый якорь малую ладью, но тут послышался тихий, едва различимый стон, тот самый стон тяжело раненного человека, который опытный воин безошибочно различит среди множества куда более громких звуков. Они оба посмотрели друг на друга, и слова им были не нужны, ибо каждый тут же понял, что его друг так же слышал этот ни с чем не сравнимый звук мучительной боли.

В следующий миг боярин поймал сторожа храма за горло и тряс его немилосердно, выпытывая, где находится вход в подземелье, ибо звук доносился именно снизу, словно просачивался сквозь каменные плиты. Тщедушный византиец все пытался изображать непонимание, но, когда пальцы Люта безжалостно сдавили его горло, он не выдержал и запросил пощады.

– Так-то оно лучше, – Лют не без сожаления разжал пальцы.

Если б он мог придушить всех византийцев, он без малейшего сожаления и всякого сомнения это бы сделал, но условности этого мира и воинская честь не позволяла ему опуститься до простого убийства.

– Сфятой отец меня убьет! – едва откашлявшись, жалобно захныкал старик, все еще судорожно вдыхая воздух, ставший вдруг сладким и тягучим.

– Быстро показывай! – Лют сунул огромный кулак в нос дрожащему старику.

Ему вдруг стало смешно и противно глядеть на это жалкое создание, и неожиданно для себя он дал этому трясущемуся сморщенному лицу успокоительную мысль: – Зачем бояться того, что может и не случиться, вместо того, чтобы благодарить бога за то, что сейчас ты остался жив?

Византийца это проняло настолько, что он мгновенно перестал трястись и опрометью бросился в угол, где на каменной плите-подставке стоял высокий бронзовый подсвечник. Сторож повернул подсвечник, и одна из каменных плит пола стала медленно подниматься. Едва образовалась щель между полом и поднимающейся плитой, как звук стона послышался уже совершенно отчетливо и с каждой секундой слышался все сильней.

Наконец вход в подземелье совершенно открылся узким вертикальным лазом. Лют схватил из подсвечника единственную горящую свечу и устремился вниз по совершенно отвесной металлической лестнице. Внизу замаячил тусклый свет, и вскоре он стоял около тяжело раненного монаха, который лежал на постланной на земле овчине, а рядом стоял кувшин с водой и горела тонкая церковная свеча. Это был молодой и рослый парень, один из тех грозных боевых монахов, которые совсем недавно едва не погубили Оршу и которые без колебания жертвовали собой ради своего бога и священника.

– Жить хочешь? – без всяких предисловий спросил Лют, мгновенно прочитав по воспаленным глазам умирающего единственное заветное желание.

Пролежав целую ночь в подземелье, несчастный ощутил себя заживо погребенным, и вся религиозная дурь из его башки выветрилась в одночасье, оставив в его душе одну лишь первобытную жажду жизни.

– Еще как, – облизывая пересохшие губы, простонал раненый, – но, кажется, мне это уже не грозит.

– На каждую «кажется» есть своя «расскажется», – буркнул Лют, внимательно оглядывая цепкими глазами мрачные своды подземелья.

– Это как? – вяло удивился монах.

– А ты что, в целительную силу слова не веришь?

– Хочется верить в бессмертие души, – слабо улыбнулся умирающий, – но не получается. Я ее чувствую, она совсем рядом, и мне просто очень, очень страшно.

– Не дрейфь, парень, – Лют вместе со своей свечой склонился к самому лицу умирающего, – я не одного такого вытащил с того света, и знаю, что говорю.

– Спасите меня, и я сделаю все, что угодно! – в глазах монаха сверкнул слабый лучик надежды.

– Все делать не надо, даже для меня, – ухмыльнулся боярин, доставая из потайной кожаной сумочки за поясом крохотную склянку, – а вот как ты сюда попал и куда делся ваш поп, ты мне должен сказать прямо сейчас. Иначе зелье целебное не подействует.

– Здесь ход подземный за стены ведет, – монах ткнул пальцем в тьму за спиной Люта, – а мы вместе со святым отцом следили за язычниками, которые должны были привести нас к тайному храму в горах. Потом, словно из-под земли, появился воин, который убил много наших синодиков, сопровождавших нас. Меня только тяжело ранили, потому что я хотел им помочь и был на шаг за их спинами. Братья же очень испугались, решив, что это сам дьявол во плоти, потому что ни один человек не может так биться. Они хотели вернуться назад, но святой отец пригрозил им страшным проклятием, и тогда они ушли дальше, бросив меня одного умирать. Я их звал и просил помощи, но святой отец сказал, что сейчас дорога каждая секунда, а еще после гибели синодиков ему нужен каждый человек, и он никого не может оставить со мной, а я должен терпеть, как терпел Христос, и быть готовым принять смерть мученика за свою веру, как принял ее сам Христос. А я совсем молод и не хочу умирать!

На глазах парня появились слезы.

– Да кто же хочет? – вздохнул боярин. – Никому смерть не люба, кроме тех, кто сделал символ смерти предметом своего поклонения.

– Это кто же такие? – мертвенно бледное лицо монаха изобразило искреннее удивление и гнев.

– А ты что, разве не знал, что распятие и есть символ смерти? – в свою очередь удивился Лют.

На крест, который всегда у славян был знаком Небесного Света и знаком бога Свянтовида, повесили покойника, или умирающего, и сделали его знаком Тьмы и смерти.

– Это не так, – монах чуть привстал, и глаза его загорелись лихорадочным блеском.

– Ладно, ладно, ты не суетись, мы обо всем поговорим позже, – Лют легонько дотронулся до головы монаха, – выпей-ка лучше зелья целебного, а то, не ровен час, помрешь тут, а мне за тебя ответ держать перед Богом.

– Каким Богом? – слабеющим голосом спросил неугомонный юноша.

– Своим, конечно же. Или ты думаешь, что, кроме вашего Иеговы, других богов и быть не может, – боярин быстро наклонился и, не дожидаясь ответа, подхватил голову раненого и влил в его рот, раскрытый для очередного вопроса, немного тягучей темной жидкости из своей склянки.

Потом так же быстро дал запить свое зелье водой из стоящего рядом кувшина.

– Болтать ты, парень, горазд, – Лют бережно спрятал склянку в кожаную сумочку за поясом, – а вопросы раньше надо было задавать, когда в монахи шел.

– Так я и не шел, – юноша чуть оживился, почувствовав, как целебный бальзам растекается по жилам. – За долги, чтоб спасти семью от разоренья, отец пообещал меня отдать в монастырь. Вот и отдал.

– Бывает, – боярин крепко завернул раненого в овчину, на которой тот лежал, и взвалил его на свое богатырское плечо, – это, значит, тебя почти, как в рабство, продали.

Юноша ничего не ответил на это и только промычал что-то нечленораздельное. «Ну все, пошла в него целебная сила, теперь с ним духи да боги разговаривать будут», – подумал Лют. Он уже лез вверх по лестнице, как вдруг, свесившись с боярского плеча, юноша замотал головой и вновь простонал наболевший в душе вопрос:

– Что-то я не понял, а кто такой будет «ваш Иегова»?

– Тьфу ты, ну ты! – кряхтя выругался боярин. – Вот неугомонный!

Он преодолел еще пару ступенек по лестнице вверх и только тогда, остановившись отдышаться, ответил:

– А ты что ж, и не знаешь, что ваш Христос только сын бога, а сам-то бог – Иегова, суть и есть иудейский бог?

Но на эти обидные для любого христианина слова не последовало никакого ответа. То ли от потери крови, то ли от действия зелья, но юный монах потерял сознание, а голова его бессильно повисла. Наверху Звянко принял уже совершенно бесчувственное тело, едва подававшее признаки жизни.

– Зачем мне этот баран в бараньей шкуре? – нахмурился воевода, узнав по одеянию боевого монаха.

Он не любил этих жестоких верзил, фанатично преданных греческому попу. Может, потому, что не понимал и боялся этих странных людей.

Почувствовав облегчение от снятой с его плеч ноши, боярин едва не выпрыгнул из подземного хода. Но подъем с таким грузом по отвесной лестнице дался ему не просто; пару минут он стоял, слегка пошатываясь и тяжело дыша. Тем временем в храм один за другим заходили воины, собранные с ближайших улиц посланным ратником. Наконец, когда с десяток вооруженных людей остановились около распахнутых настежь царских врат, Лют Гориславич последний раз тяжко вздохнул, расправляя широкие плечи, и, оттерев тыльной стороной ладони лоб, оглядел всех ясным и пронзительным взглядом.

– Смотрите, люди русские! – он указал на зияющую дыру подземного хода. – Этот подземный ход ведет за городские стены. Греческий поп втайне от нас сделал этот ход. Мы еще не знаем зачем, потому что вчера ночью поп вместе со своими монахами сбежал из города через этот ход.

– Это измена! – закричал один из воинов, и гул возмущения многих голосов раскатами далекого грома прокатился по храму.

Кто-то требовал изгнать всех византийцев из города, кто-то хотел броситься в погоню и убить изменников.

– Стойте! – боярин поднял властную руку.

– Там, в подземелье, я поймал раненого монаха, – он указал на торчащую из бараньей шкуры голову юноши, – я его вылечу и допрошу, и тогда мы узнаем все.

Лют мельком оглянулся на Звянко:

– Так, что этот «баран» не тебе, воевода, а мне.

– Ты и ты, – он быстрыми движениями выхватил из толпы нужных ему воинов, – несите этого «барана» ко мне в хоромы, скажите, чтоб начали лечить.

– Вы трое, сторожить вход в храм, – Лют оглянулся на черную дыру, – остальным стеречь вход в подземелье и быть начеку – неизвестно кто захочет тайно проникнуть в город через этот ход.

– Пошли, воевода, у нас с тобой много дел, – боярин стремительно двинулся к выходу, подхватывая за локоть и увлекая за собой Звянко.

Уже в дверях храма он остановился и оглянулся назад, на алтарь и видневшийся через распахнутые врата престол. И снова перед его глазами встали картины из далекого прошлого: как когда-то он так же стоял на пороге храма Дива и перед ним возвышался ярко-красный шатер, на вершине которого, увенчанной золотыми стрелами, сидел белый филин, прикованный золотой цепочкой. Здесь был алтарь Дива. Полог шатра был откинут, как распахнутые врата, и виднелась огромная голова Бога Дива, в виде громадного человека, погруженного в землю по самую грудь. Из земли, кроме головы, видны только две его руки, одна из которых держит золотой рог для требы, а другая – меч.

Лют помнил, что в руке Дива должен быть меч отца, но теперь эта рука пуста. Он не понимает, как такое может быть, но тут из-за шатра, тихо ступая, выходит Мезенмир[54], первый боярин отца.

– Где меч отца! – кричит Лют что есть силы.

И от его голоса священный филин на древке шатра испуганно взмахивает крылами и кычет, поворачиваясь в разные стороны. Лют знает, что, по поверью, так птица указывает, откуда придут враги, и получается, что враги сейчас повсюду. Он оглядывается и только теперь замечает, что рядом с шатром лежит жрец храма, и его белая одежда священника вся залита красной кровью.

– Иди отсюда, Лют, – говорит Мезенмир, и страшная ухмылка кривит его лицо, делая его страшным, – ваше время кончилось, но мне не нужна твоя смерть.

Только Лют не слышит его слов и ничего не хочет знать, кроме того, что сейчас его отец бьется с врагами за стенами города, и его жизнь зависит от того, есть ли меч Стослава в руке Великого Дива.

– Верни меч отца Диву! – кричит в ярости Лют и, выхватив свой детский клинок, кидается на Мезенмира.

Страшный удар кулака в голову сбивает его с ног. Он падает почти без сознания, и словно из земной глубины да него долетает голос Мезенмира:

– Я думал, ты умный парень, но, видно, тебя все же придется убить.

Лют помнит, как Мезенмир наклонился к нему и медленно провел острым концом окровавленного клинка почти у самого его лица.

– Ну что, мальчишка, страшно умирать? – звучит его каркающий смех.

Лют хочет подняться, но голова страшно тяжелая, и совсем нету сил. И все же он хватается голой рукой за обнаженный клинок и, не чувствуя боли, сжимает пальцы, чтобы вырвать меч из рук врага, но тут тьма накрывает его, и он проваливается в бездну.

Только потом Лют узнал, как его спас от смерти дядька-пестун, нянчивший и растивший его с самого малолетства, который следовал везде за ним по пятам, как унес его тайно из города и спрятал от слуг Святослава, искавших его повсюду. И еще позже от верных воинов он узнал, как отважно бился и погиб его отец.

Боярин тряхнул головой, и видения прошлого мгновенно исчезли. Не было больше ни храма Дива, ни Святославовой рати, рвущейся в священный Дивьягорск.

Лют повернулся и пошел прочь. Да, тогда он был молод и не смог победить, и потому лишился всего, почти всего; убили его отца и многих воинов, отняли наследную волость и право быть князем. Он должен был многие годы скитаться и скрывать свое имя. Но все-таки он сумел вернуть силу и власть своему роду, пусть не княжескую, но все-таки власть, но главное – это жестоко отомстить Святославу, и он больше никогда не позволит никому одолеть себя ни в этом храме, ни в каком ином месте.

Так думал Лют Гориславич, быстрыми шагами направляясь к городским воротам, ведущим к причалам и торговому посаду. Воевода едва поспевал за ним. Наконец, почти у самых ворот, боярин остановился и задумчиво посмотрел на Звянко.

– И все-таки это не ромеи! – сказал он, переводя взгляд на небо.

– Что не ромеи? – ничего не понял воевода.

– Не ромеи, – боярин вновь посмотрел на Звянко с выражением совершенного сожаления, как смотрят на бестолковых детей, – это значит, что не ромеи нападут на наш город, или нападут, но только не сейчас. Ясно?

– Ясно, – Звянко даже не знал, радоваться по этому поводу или огорчаться; так он все хорошо подготовил и придумал, и вот теперь все это никому не нужно, а уж предстоящий неприятный разговор с купцами ромейского конца он уже себе представлял.

– Так что ж, рогатки-то, может, снять, пока не поздно? – он тоскливо посмотрел на хмурых ратников со степного конца, уже собранных по его велению у ворот.

Эти расторопные и умелые воины успели принести с собой имевшиеся на их улицах на случай осады или иной беды рогатки. Этими легкими и надежными заграждениями они быстро перекрыли улицы, ведущие к воротам, и теперь злобно посматривали через вереницы стреноженных копий на богатые дома ромейских купцов.

– А то, как бы чего не вышло.

– Чего не вышло-то? – переспросил Лют, больше прислушиваясь к самому себе, чем к воеводе, бормотавшему какую-то ерунду, и на секунду задумался.

– Вот, чтобы неизвестно чего и не вышло, – он внимательно оглядел оружие и доспехи воинов, – рогатки эти непременно и оставь. Потерпят маленько ромейские купцы, а мы с этого что-нибудь да получим.

– Что получим-то? – недоумевал воевода.

– Эх, Звянко, кабы я знал, что получим, – Лют усмехнулся, – я бы...

Он хотел было сказать «уже князем был», но не сказал, испугавшись вдруг этих слов, а сказал иначе, словно нечаянно поперхнувшись словом:

– Я бы уж в Царьграде был.

– Царьград – это хорошо, – понимающе откликнулся воевода, – я как-то раз был там с купцами; никогда не забуду. Такая красота, что дух захватывает.

Тем временем они уже подошли к воротам, и воевода вновь забеспокоился, проявляя ратную смекалку.

– Может, начать укреплять ворота, – осторожно спросил он, – а то у этих ромеев, я слышал, полно всяких таранов и других хитростей; враз ворота-то и вышибут.

– Знаешь, говорят: пришла беда – отворяй ворота, – усмехнулся Лют, – так что открывай ворота. И потом, я ж тебе сказал, что не станут ромеи нападать.

– То станут, то не станут, – вздохнул воевода, – разве тут поймешь чего-нибудь.

Он нехотя, хмуря брови, махнул рукой, и воины сняли тяжелый брус, запиравший створки ворот.

– Бери оставшихся воинов с собой, – боярин решительно двинулся к морю, – будем готовиться к встрече гостей.

– Чего готовиться-то? – недовольно проворчал воевода. – Мы к бою всегда готовы.

– Да не к бою, дружище, – терпеливо поправил боярин, – а к встрече. В этом есть большая разница. Ты уж мне поверь. Во-первых, – продолжал он, оглядывая показавшуюся морскую синь, – пусть воины разойдутся по берегу и проследят, чтоб ни одна лодка в море не вышла.

– Это зачем, – удивился воевода, – если ромеи нападать не будут?

– Затем, что если они не воевать явились, то наверняка торговаться будут. А для того, чтобы торг их ловчее прошел, захотят все про нас узнать. Вот среди рыбаков и может быть их доносчик, который поплывет и все им расскажет.

– Доносчик среди рыбаков? – Звянко озадаченно потер свою переносицу. – И о чем же они торговаться станут?

– О чем, мне пока не ведомо.

– Ну а что делать-то, во-вторых? – с недоверием в голосе поинтересовался Звянко.

– Во-вторых, я тоже пока не знаю, – помолчав, признался боярин, – посмотрим, что будут делать ромеи, тогда и видно будет.

– Зато я знаю, что будет во-вторых, – зарычал воевода, – во-вторых, меня проклянут не только в ромейском конце, но и торговцы рыбой, которые сегодня останутся без свежего улова.

– Ты бы, воевода, поменьше пекся о всяких торговцах да купцах, – с укоризной в голосе прошипел нахмурившийся Лют, – а поболее думал о ратном деле.

Они спускались к морю по пыльной дороге, петлявшей между лавками торгового посада. Как раз дорога последний раз круто развернулась, обогнув небольшой холмик, к которому уступами в два яруса лепилась лавка горшечника, подобно гигантской лестнице, и вершину которого венчала причудливая крона дикого абрикоса с маленькими желтыми плодами. Их взору открылся вид на бухту, все еще укутанную полупрозрачной пеленой утреннего тумана. Несмотря на эту розовую дымку, было хорошо видно, что морские дороги привели сюда несколько десятков боевых ромейских кораблей, тех самых громадных дромонов, на которых и держалась морская мощь византийской империи. Весь этот флот замер у входа в бухту, и только один, самый большой дромон, продолжал махать тремя рядами длинных весел, неумолимо продвигаясь к берегу. Они молча миновали китай[55], ограждавший посад, и уже подходили к причалам, как Звянко наконец выдохнул из себя застрявшую в горле обиду:

– Как же не думать о купцах и торговцах. Это ты построил себе хоромы в детинце и знать ничего не хочешь о людях, кроме своего ратного дела. А я не хочу, чтоб горожане в спину мне проклятья слали да вслед мне плевали.

Боярин остановился и посмотрел внимательно в полные гнева глаза воеводы, готового яростно отстаивать свою правду жизни.

– Знаешь, Звянко, а ты прав, – вдруг неожиданно ласково заговорил Лют, – у каждого своя жизнь и своя правда. Мы не понимаем купцов, а они не понимают нас, и еще неизвестно, за кем больше настоящей правды.

– Конечно же, их можно понять, – радостно согласился воевода.

– Да их нужно понять! – лукаво поддакнул Лют. – Ведь такие, как мы, всего лишь кровь проливают, в то время, как они, бедолаги, вино да мед попивают.

Воевода прикусил губу, но, несмотря на досаду, ратников все же исправно разослал вдоль берега присматривать за местными рыбаками. Рядом с ними остался лишь десяток воинов. Боярин оглядел придирчиво наспех собранных ополченцев и недовольно покачал головой. На княжескую дружину здесь даже не было намека, и встречать ромеев с таким сопровождением было нельзя. Он перевел взгляд на высокую надстройку на носу ромейского корабля, на которой даже с большого расстояния были видны блестящие в лучах восходящего солнца доспехи византийцев.

– Вот что, Звянко, – наконец Лют подвел итог увиденному, – ты побудь здесь на всякий случай маленько, а я схожу в город, приодену у себя этих воинов да соберу кого-нибудь из дружинников для встречи ромеев. Они не должны знать, что князя в городе нет.

– А что это ты тут взялся всем приказывать, – вдруг озлился воевода, – городское ополчение – это мои воины, и мне им приказывать. Может, это тебе лучше тут остаться, а я сам схожу в город.

– Хорошо, иди, – легко согласился Лют, – только не забудь этих ребят в доспехи нарядить да оружие дать им поприличней.

Хорошие запасные доспехи были в ромейском конце города, и где их брать сейчас, воевода просто не знал. Он скривился, как от зубной боли, почесал переносицу, и наконец, крякнув, произнес удрученным голосом довольно сложную и запутанную фразу, смысл которой сводился к тому, что он, Звянко, не против, если все-таки именно Лют пойдет в город и сделает то, что хотел сделать.

– То-то же! – боярин назидательно погрозил пальцем и, кликнув воинов, двинулся обратно в город.

Но уже через пару шагов он остановился и, повернувшись вполоборота, проговорил:

– Слышь, воевода, если ромеи явятся до того, как я успею вернуться, так ты скажи, что князь недалеко на охоте, а ты здесь вместо князя будешь.

– Как я вместо князя? – побледнел Звянко.

– Ничего, ничего, – засмеялся Лют, – ромеям с тобой, как с христианином, легче говорить будет. Да и человек, который понимает даже торговцев рыбой, быстрей поймет ромеев и то, что им нужно от нас.

Воевода аж побагровел от злости при одном упоминании о торговцах. Ясно было, что теперь Лют при каждом удобном случае будет вспоминать ему и купцов, и торговцев и насмехаться над ним. Причем делать так изощренно, как это умел лишь один Лют: вроде и не говоря никаких обидных слов, а даже напротив, всячески восхваляя, но так, что все вокруг понимали: истинный смысл этих похвалушек и есть самая что ни на есть обидная издевка.

– Даже торговцев рыбой! – проскрежетал зубами Звянко. – Ну, ничего, ты у меня тоже научишься понимать торговцев рыбой!

Он сердито пнул попавшийся под ногу камешек и решительно зашагал к главному городскому причалу, походившему на добротный широкий мост, который начали строить через море, но потом почему-то бросили. В самом начале причала, где было еще мелко, к нему лепились многочисленные надсады и византийские парусники, а почти у самого конца к здоровенным дубовым бревнам, выраставшим из воды, как руки гигантов, держащих небо, были привязаны толстыми канатами две ромейские хеландии, в которые уже переносили зерно из русских надсадов.

– Торгуют! – вдруг с ненавистью подумал Звянко. – Пришли ромейские корабли или не пришли; им все одно, у них, кроме торговли, ничего и нет за душой!

Его сапоги уже стучали каблуками по крепким доскам настила причала, и этот стук, как барабанный бой к битве все более и более распалял гнев воеводы. Наконец, еще не дойдя до кораблей, но завидев издалека ромейского приказчика, лениво наблюдавшего за снующими грузчиками с мешками зерна, он сердито закричал:

– А ну-ка снимай сходни и прочь от причала!

– Звянко, дорогой, – захлопал осоловелыми глазами приказчик, – такое хорошее утро, а ты сердишься, словно ночь провел с чертом, а не с красивой женой. Пошли лучше я угощу тебя отличным вином, сделанным из винограда с южных склонов Каппадокийских гор. Глоток его похож на поцелуй юной девы, а аромат такой, что ты мигом забудешь все плохое, что только могло случиться с тобой.

– Ты что, меня не понял?! – распаляясь еще больше, продолжал кричать Звянко. – Освобождай причал и быстро, а то плохое сейчас случится с тобой!

Он уже договаривал свою гневную речь, но в голове его все еще крутились слова приказчика про «ночь с чертом», и вдруг неожиданно для себя подумал, что если считать раннее утро остатком ночи, то его сегодняшняя встреча с Лютом на Соколиной башне как раз и будет та самая ночь, проведенная с чертом.

– Или ты не видишь, какие гости к нам пожаловали? – Звянко почти добежал до приказчика и ткнул воздух пальцем мимо его груди, указывая на огромный дромон, медленно плывущий посередине бухты.

Приказчик обернулся, следуя взглядом по направлению, указанному толстым пальцем Звянко, своими размерами больше похожим на маленькую дубинку, чем на то, чем у людей принято тыкать на предметы.

– Ой, да это же... – приказчик икнул, протирая глаза, – это же корабль самого экзарха!

– Вот и я про то же, – воевода озадаченно нахмурился, соображая, кто такой экзарх, – освобождай причал быстро!

Глава 18

Сила Велеса

Велегаст медленно пятился по склону холма, обреченно выставив перед собой посох, а на него не спеша наступал огромный варяг, покручивая длинный меч и небрежно срубая подвернувшиеся под ноги венчики полевых цветов. Он не торопился убить, ибо не было славы в таком поединке. Конечно, он с радостью пролил бы кровь врага, но только такого, как Орша. А этот тщедушный старик, вставший между ним и Оршей, мешался ему, как надоедливая муха, от которой никак нельзя было отмахнуться. Ему достаточно было одного движения, чтобы убить Велегаста, но что-то останавливало его. Может быть, он представлял себе насмешки товарищей про его бой с немощным старцем, а может, смутное предчувствие, что ничего хорошего для него от такого убийства не выйдет. Поэтому он ждал, в глубине души надеясь на то, что старец проявит свою силу, и все это станет хотя бы отдаленно напоминать поединок, а не на проклятое людьми и богами убийство, или на то, что волхв испугается и просто сбежит. Он еще раз махнул мечом перед лицом волхва:

– Ну что, старик, ты все еще хочешь смерти?

Нет, Велегаст не хотел смерти, его глаза лихорадочно считывали выбитые на шлеме и личине варяга древние руны, а ум так же лихорадочно разгадывал их смысл, ища ту маленькую лазейку, где не поставлена защита и где он сможет показать свою силу и применить боевую магию Светлых Богов. Но руны читались плохо, а меч все время мелькал перед глазами, путая мысли и мешая думать. Волхв старался не замечать меча и не думать о смерти, потому что знал, что если начать о ней думать, то она непременно придет, но самые плохие мысли неотступно лезли в голову, лишая его уверенности, так необходимой каждому чародею.

Наконец волхв остановился и решительно махнул посохом, с навершия которого сорвался и полетел в сторону врага огненный шарик. Варяг ловко подставил щит, и шарик, ударившись о железный умбон, рассыпался голубоватыми искрами.

– О, да ты умеешь кидаться всякой дрянью! – варяг захохотал так, что личина на его шлеме загудела. – А я думал, что все, что ты можешь, так это пятиться и махать своей дурацкой палкой.

Варяги, наблюдавшие за всем этим с вершины холма, зарычали от хохота. Они, наконец, поняли, что волхв совсем не опасен, и теперь этот смешной старик их просто забавлял. Шумной гурьбой они покатились вниз, чтобы увидеть все получше.

А Велегаст уже вновь махнул посохом. На этот раз с его навершия соскочила маленькая молния, которая, мелькнув в воздухе голубоватой нитью, тоже ударилась в щит варяга. От разбившейся молнии во все стороны от щита посыпались искры, но на этот раз варяг ощутил легкий удар электрического разряда, и его шуйца, державшая щит, невольно дернулась. Это было похоже на укол множества иголочек, но варяга такая забава разозлила не на шутку. Он тряхнул щитом, словно надеясь сбросить с него остатки электрического разряда, и гневно вскричал:

– Вот я тебя сейчас проучу, паршивый старикашка, за твои мерзкие забавы!

В этот момент он вдруг придумал, как ему разделаться с Велегастом, не роняя своей воинской чести. Надо было не убивать, а просто отлупить противного волхва, как негодного мальчишку. Это будет весело и порадует всех его товарищей, а значит, добавит ему чести. Обрадованный этой удачной мыслью, варяг решительно размахнулся мечом, повернув его плашмя, чтобы ударить им, как дубиной. Но Велегаст из степенного старца вдруг превратился в ловкого бойца и, с необыкновенной быстротой перевернув свой посох, отразил удар меча сильным и хлестким встречным ударом. Нижняя часть посоха была окована железными полосами со знаками рун и боевыми заклятьями, и удар ее был не хуже удара доброй булавы. Закаленная сталь клинка, наскочив на такую преграду, жалобно крякнула, и меч разломился на две части. Его конец, просвистев мимо головы волхва, воткнулся в землю, а в руках варяга остался короткий обрубок почти в половину укороченного клинка.

– Ты... да ты, – задыхаясь от ярости, прорычал варяг, – ты испортил священный меч моих предков!

Он повернулся к своим товарищам, подняв над головой искалеченный клинок.

– Смерть ему, смерть! – весело закричали варяги, которых только забавлял озлобленный вид неудачливого поединщика.

Но самому варягу-поединщику было уже совсем не до забав. Хороший меч стоил больших денег, а такой, как у него, просто не имел цены. Сломать клинок своих предков в бою было дурным знаком, предвещавшим беду, а сломать его о палку какого-то никчемного старца было просто ужасным оскорблением, за которое полагалась смерть. И не важно, что варяг сам же и сломал свой меч – виноват-то все равно был волхв, который теперь должен был умереть непременно.

Несколько секунд варяг стоял, убитый горем, глядя на сломанный меч, все еще крепко зажатый в руке. Казалось, он так был потрясен случившимся, что поединок на этом и закончится, но это было не так. Если бы вдруг удалось заглянуть в узкие прорези его личины, чтобы увидеть глаза, то можно было заметить, как они наливаются кровью и бешеной злобой, той злобой, которую не остановит никакая магия, никакие молнии и огненные шарики.

И Велегаст это понял мгновенно.

– Остановись, Рогул! – вскричал он, называя варяга по имени. – Иначе ты будешь иметь дело с самим Богом Велесом и его силой!

Но слова уже не доходили до сознания разъяренного воина. С диким криком он бросился на Велегаста, намереваясь поразить его обрубком меча. Казалось, еще миг – и все еще грозное оружие, несмотря на утрату самой страшной части клинка, отрубит голову мудреца, как те венчики цветов, которые минуту тому назад срубал еще целый клинок.

Однако волхв снова поразил всех своей ловкостью. В последний миг он отпрыгнул в сторону, да так быстро, что некоторые даже не поняли, как он смог это сделать. Варяг с ревом пронесся мимо, махнув в воздухе обрубком клинка.

– Сила Велеса! – закричал грозно Велегаст, взмахнув посохом.

Варяг остановился и круто повернулся, чтобы броситься на своего врага с прежней яростью и новой бешеной силой.

– Медвежья лапа! – выкрикнул Велегаст, нанося размашистый удар посохом наискосок сверху вниз.

Казалось бы, что такое удар посоха, но обещание силы Велеса не было пустым бахвальством волхва. От удара посоха в верхний край щита варяга, которым он успел-таки прикрыться, повинуясь воинскому инстинкту, щит дернулся в сторону, открывая незащищенный бок, а самого варяга тоже чуть развернуло.

– Волчий зуб! – быстро выкрикнул Велегаст и коротким движением ткнул острие посоха под мышку врага, где все доспехи, кроме кольчуги, имели самое слабое место.

Варяг взвыл от дикой боли, и его рука, державшая щит, бессильно повисла, но он по-прежнему был яростен и зол и с удвоенной силой жаждал отмщения за все причиненные ему обиды.

– Лисий хвост! – снова выкрикнул волхв, хлестко махнув посохом понизу слева направо.

Варяг повалился на землю, как подкошенный.

– Вороний клюв! – прозвучал очередной боевой заговор Велегаста, и посох острием своим ударился в шлем варяга.

Громадный воин коротко охнул и затих, распластав на земле свои сильные руки. Его товарищи, совершенно потрясенные увиденным, молча, в оцепенении смотрели то на волхва, то на лежащего неподвижно Рогула.

– Волхв убил нашего Рогула! – вдруг закричал кто-то истошным голосом. – Отомстим за него, убьем волхва!

Варяги встрепенулись от этого крика, глаза их сверкнули отблеском стали, и они все медленно, с нарастающей яростью, двинулись на волхва, размахивая топорами и потрясая копьями.

– Стойте! – закричал Велегаст, подняв над головой обе руки, держащие посох, словно часть невидимой крыши.

Варяги остановились на мгновение, все еще кипя яростью, с поднятым вверх оружием.

– Стойте, – еще раз произнес Велегаст успокаивающим голосом, – я не убил, но и не мог убить Рогула. Ворон – птица мудрости, и от его удара хороший человек сильно поумнеет, а плохой совсем лишается разума.

– Все он обманывает! – вновь закричал тот же истошный голос. – Убейте его, пока он вас всех не околдовал и не убил, как Рогула!

Варяги медленно, словно нехотя, двинулись вперед. Что-то непонятное происходило в их головах, но власть оружия, которое они боготворили слишком долго, постепенно брала вверх над здравым смыслом. Однако это происходило слишком медленно, и прежний истошный голос вновь завопил на высокой нудящей ноте:

– Стреляйте в него из луков, мечите в него копья, убейте его!

Десятки рук подняли метательные копья, десятки рук натянули боевые луки, и, казалось, еще миг – и Велегаста пронзят множество стальных наконечников, обещая многократную верную смерть. И уже Орша со своим щитом бежал к Велегасту, надеясь укрыть друга от летящей смерти, но ясно было, что не поспеть ему вовремя. Как вдруг с вершины холма, откуда только что спустились варяги, в спину им ударил грозный окрик Мстислава:

– Стоять, варяги! Слушать меня!

Резкий властный голос, как бич, ударил по ушам, и толпа воинов остановилась. В недоумении варяги поворотились назад, глядя на то место, где они оставили своего предводителя, связанную дружину и самого князя, связанного по рукам и ногам. Теперь Мстислав стоял спокойный и уверенный, словно и не было позорного плена и крепких пут, держа в левой руке отрубленную голову Свенельда, а в правой – окровавленный меч. За спиной князя стояли его верные дружинники, возложив стрелы на налучье своих боевых луков. А рядом с ним стояли Радим с горящими от счастья глазами и молодой дружинник с гордо поднятой головой и самострелом в руках. Тот самый дружинник, за которым гнались варяги и не поймали, который единственный сумел избежать плена.

– Князь... – пролепетал чей-то голос растерянно.

Варяги все, как один, повалились на колени. Воцарилась такая тишина, что слышно было, как ветер шуршит травинками.

– Да, я ваш князь! – выкрикнул Мстислав, напряженно вглядываясь в лица наемников.

– А это предатель, – он бросил отрубленную голову, и она покатилась вниз, с деревянным стуком ударяясь о камни. – И так будет со всяким, кто нарушит клятву и встанет на путь измены.

– Свенельд – предатель, но мы не предатели, – тихо проговорил седовласый варяг с обнаженной головой.

– Что? – взревел Мстислав. – Что ты сказал? Это кто не предатель?

– Свенельд за всех клялся тебе, князь, – седовласый возвысил голос, – а мы давали клятву Свенельду выполнять его приказы, пока мы в его дружине.

– Мы не хотели предавать князя, – закричал еще один варяг, – но не могли ослушаться Свенельда!

– Значит, не хотели? – Мстислав еще раз обвел взглядом стоящих на коленях воинов.

– Воля твоя, князь, казнить нас сейчас или миловать, – вновь заговорил седовласый, – но видит бог, содеяли это преступление не по своей воле и против своего сердца.

– Истинно так, – поддержали его еще несколько громких голосов, – верно сказал!

– Ладно. Повинную голову меч не сечет, – наконец произнес князь, словно нехотя, выждав столько времени, сколько нужно было, чтобы на лице краснорожего варяга, оказавшегося ближе всего к князю, выступили крупные капли пота.

– Встаньте с колен, – Мстислав опустил руку с мечом, прищуренными глазами оглядывая серые от страха лица варягов.

Когда опьяненные легкостью своего успеха, эти вояки, суетясь, вязали сонных дружинников князя, им и в голову не приходило, во что они ввязались и с кем будут иметь дело. И только теперь, увидев за спиной князя старшую дружину, где каждый воин стоил десятерых лучших варягов и смотрел на них злыми глазами смерти, варяги не на шутку призадумались. «Продать свою жизнь подороже в жестокой сече или бежать к ромеям и наняться охраной к какому-нибудь купцу», – приблизительно такого рода мысли бешеным вихрем крутились в их головах.

Недоверчиво варяги поднялись, оставшись стоять на полусогнутых, словно готовые в любой момент к бегству. Мстислав заметил их напряженные позы и усмехнулся. Хотелось еще как-нибудь наказать тех, кто недавно вязал ему руки, но он боялся, что от страха нервы у кого-нибудь из наемников сдадут, и тогда они понаделают глупостей, от которых неприятностей будет еще больше.

– Вы выполняли приказы вашего вождя, который предал меня, – заговорил князь, чувствуя, как волна безумного страха прокатывается по толпе варягов, шатая их из стороны в сторону, как пьяных.

– Он клялся мне верно служить и предал меня! – выкрикнул Мстислав, не в силах более сдерживать боль. – И за это он поплатился жизнью!

Невероятно, но выплеснутый гнев, как холодный душ, вдруг остудил страх. Толпа затихла, до этого справедливо не веря в спокойный и благостный голос князя, но теперь, увидев и осознав, куда направлена вся ярость, почти успокоилась.

– Теперь каждый из вас поклянется мне на мече вашими богами и Ротою[56], служить мне верой и правдой, – князь снова поднял свой меч. – И отныне каждый из вас ответит за себя сам, и с каждого лично спросится за его дела!

– Готовы ли вы принести мне клятву? – Мстислав еще раз оглядел лица наемников, пытаясь проникнуть в их мысли.

– Готовы, князь! – откликнулись сразу несколько голосов.

Варяги потянулись к князю. Целовали меч и твердили нехитрые слова, которые заканчивались так:

– А ежели я предам и нарушу клятву, то пусть боги покарают меня и весь мой род, и не ущититься мне щитом своим, и посеченным быть мне мечом своим, и исстрелянным стрелами своими[57].

– Хорошо! – сказал Мстислав, когда последний варяг произнес клятву.

Он еще раз оглядел воинов, словно мысленно собирая их в новый отряд, который теперь подчинится только ему, а не какому-то вождю наемников.

– А ты, Рогул, почему не клянешься? – наконец он ухватил то, чего не хватало в этом отряде.

Варяги оглянулись на неудачливого поединщика. Тот стоял без шлема, чуть в стороне, отрешенно глядя на восходящее солнце, а на лбу его, как отражение светила, красовалась здоровенная красная шишка, чуть прикрытая кольцами слипшихся светлых волос. Время от времени рука его рассеянно касалась лба и огромной шишки, а потом, вздрогнув от прикосновения к рогообразному выросту, сползала испуганно вниз по лицу.

– Нельзя мне, князь.

– Это почему же? – удивился Мстислав.

– Честь свою... Свою честь потерял я, – выдохнул варяг и мрачно добавил, – меч свой осквернил и душу утратил.

Он оглядел своих товарищей мутным взором, в котором отражались душевные терзания, и выкрикнул:

– А кто поверит человеку без чести, кто примет его клятву?!

– Почему без чести? – Мстислав медленно стал спускаться с холма. – Я думаю, что никто из воинов не смог бы победить Велегаста, и, проиграв, ты не потерял честь.

– Я потерял честь, когда пошел на поединок с Оршей, видя, что тот не в силах биться, я потерял честь, когда замахнулся на волхва мечом и когда захотел убить его, и меч мой сломался потому, что священное оружие не выносит такого бесчестия и позора.

Все застыли, пораженные этой речью, которая никак не вязалась со свирепым нравом того Рогула, которого прежде знали варяги.

– Это слова благородного человека! – наконец нашелся, что сказать князь.

– И не только благородного, – вмешался волхв, – но и умного человека. Как я и обещал, Вороний Клюв Велеса прибавил ума Рогулу и дал ему понять то, что он прежде не замечал.

– Ты не обижаешься на меня, воин? – Велегаст повернулся к Рогулу.

– Нет, мудрец, – варяг преклонил колени, – я благодарен тебе за науку и за то, что я не смог опозорить себя убийством. Прости, что хотел лишить тебя жизни.

– Встань, воин, ты заслужил прощение, – Велегаст поднял посох и осторожно приблизил венчавшую его деревянную птицу к огромной шишке на лбу Рогула.

Потом губы волхва зашептали непонятные слова, и янтарь, зажатый в когтях деревянной птицы, начал светиться. Варяг, как завороженный, не отрываясь, смотрел на тихо струящийся голубоватый свет. Глаза его затуманились, а потом и вовсе закрылись, словно он уснул стоя. Велегаст поднес к его лбу раскрытую ладонь, провел ею около шишки, будто вылавливал снующих в воздухе мошек, и вдруг резко захлопнул, сжав нечто невидимое в твердый кулак. Затем волхв, взмахнув рукой, так же резко бросил это нечто в траву и решительно притоптал ногой, не уставая твердить слова заклинания. Наконец он бросил усталый взгляд на Рогула и коротко приказал: «Очнись!»

Варяг открыл глаза. На какой-то миг показалось, что в них блеснул тот же голубоватый свет, которым светился посох, но воин начал часто моргать, словно что-то мешало смотреть, и, когда кулаки его старательно потерли веки, вновь отрытые глаза уже ничем не отличались от обычных человеческих глаз.

Но чудо все-таки свершилось. Шишка исчезла с его лба, оставив лишь небольшое красное пятнышко. Рогул потянулся ко лбу, но не нашел на нем рогообразного выступа. Он еще и еще раз осторожно ощупывал лоб, однако от полученного увечья не осталось и следа.

– Слава богам! – наконец он выдохнул с облегчением и уже хотел сказать волхву слова благодарности, но тот жестом остановил его, всем видом показывая, что дело еще не закончено, и попросил принести ему обломки меча, о порче которого тот так сожалел.

Рогул повиновался, сложив к ногам Велегаста два обломка своего клинка. К этому времени рядом с волхвом уже стоял его верный отрок, держа сокровенный мешок, где хранились всевозможные зелья. Волхв достал склянку с серебристым порошком и, промазав края обломков этим веществом, соединил их. Заметно было, что обломки склеились, но, видно, не совсем, потому что волхв с величайшей осторожностью воткнул склеенный клинок в землю. Затем он опустил посох так, чтобы лучи солнца, проходя через янтарь в его навершии, собирались на клинке в маленькое ярко-красное пятнышко. Велегаст направил это пятнышко на линию скола и медленно повел его вдоль этой линии. Раздалось легкое шипение, и сизый дымок тонкой струйкой потянулся вверх. Когда дым перестал идти от клинка, волхв разогнул свою спину и достал меч из земли. Вдоль линии скола блестел тонкий металлический шов. И все же волхв не торопился вручить меч обрадованному Рогулу.

– Я всего лишь вернул надежду твоему мечу, – начал он свою туманную речь, – но душа твоего меча по-прежнему больна. Чтобы окончательно вернуть его к жизни, ты должен омыть его водой из Перунова ключа, а затем отнести к кузнецу, чтобы он ковал его от утренней зари до вечерней под твои клятвы следовать всегда законам Прави и быть готовым всегда исполнить священную волю Светлых Богов. Готов ли ты сделать это?

– Готов, конечно, готов! – радостно выкрикнул Рогул, все еще не веря своему счастью.

– Хорошо, – сказал Велегаст, – тогда ты исправил почти все свои ошибки. Все, кроме одной.

– Какой? – растерялся варяг, протягивая руки к вылеченному мечу.

– Ты все еще не принес клятвы верности князю! – с притворной сердитостью выговорил волхв.

Мстислав рассмеялся, по достоинству оценив шутку Велегаста, а следом за ним начали хохотать и остальные варяги. Только воины дружины все еще сурово ухмылялись в усы, не разделяя общего веселья.

Князь заметил это и поднял руку. Все замерли.

– Клянись в верности! – строго повелел Мстислав.

Рогул принес клятву, с особенной горячностью выговаривая все слова. Князь внимательно наблюдал за ним. Наконец, когда весь ритуал был соблюден, Мстислав положил руку на плечо Рогула и возвысил голос:

– Варяги, все вы сейчас были свидетелями, как Светлые Боги добавили ума нашему Рогулу. Всего остального: и храбрости, и силы, у него и так было в избытке. Так что я не вижу лучшего воеводы для вас. Отныне он донесет до каждого княжью волю, и он поведет вас в бой, когда князя не будет рядом. Люб ли вам новый воевода?

– Люб! Люб! – радостно заорали довольные варяги, боявшиеся, что после измены им назначат воеводу не из варягов.

– Готов ли ты, Рогул, убить всякого своего соплеменника, если он откажется выполнить княжью волю?

– Готов, князь! – хмуро ответил варяг. – Предательство больше никогда не замарает нашу честь.

– Вот теперь ты и мне люб! – улыбнулся Мстислав.

Он вздохнул, словно свалил с плеч тяжелую ношу. Теперь вместо хитроватых наемников у него был отряд верных и надежных бойцов, и эту верность надежно обеспечивала железная рука здоровенного Рогула. К нему князь и обратился в первую очередь, едва перевел дух.

– Нам предстоит долгий и опасный путь, – начал Мстислав, внимательно вглядываясь в глаза варяга.

– Дозволь, князь, сопровождать тебя, – пылко откликнулся Рогул, – мы сокрушим любого врага.

– Нет, Рогул, – князь на секунду задумался, словно прикидывая, не взять ли на самом деле воинов побольше, – там, куда мы идем, врагов будет слишком много, и мы не одолеем их, если будем действовать силой. Поэтому я беру с собой мало воинов, надеясь хитростью обмануть врага и проскочить мимо его крепостей и войск.

Впрочем, – Мстислав, прищурив глаза, улыбнулся, – может, и впрямь взять десяток твоих лучших воинов. Вон они как ловко нас повязали. Дадим им веревки побольше, так они всех касогов на нашем пути враз и попленят, нам тогда и таиться не надо будет.

А? – князь вопросительно посмотрел на Оршу, но увидев измученные усталостью глаза, перевел свой взгляд дальше. – Что ты, Искрень, думаешь об этом?

– Я думаю, князь, что к следующему утру они не касогов, а нас всех снова повяжут, – хмуро буркнул боярин, с недоверием и злобой поглядывая в сторону варягов.

– А я думаю, Искрень, что ты ошибаешься, и сейчас никто и ничем не заставит ни одного из них изменить данной клятве. Клятва на мече для каждого из них дороже самой жизни будет. Я верю им!

– Как знаешь, князь.

Мстислав отвернулся, сказанные слова не дали ничего нового. Он и так знал, что его дружина не верит теперь варягам, несмотря на все их клятвы. Он же, напротив, теперь, как никогда, доверял этим людям, ибо видел и читал их лица и знал, что они, повинуясь своим законам, не своей волей были вовлечены в предательство, и, заплатив за это смертью своих товарищей, едва ли снова ступят на этот скользкий путь. Его смущало что-то другое, но что, он не мог понять. Какое-то время князь стоял в задумчивости, пытаясь разобраться в собственных предчувствиях, но потом, словно очнувшись, спросил волхва:

– Велегаст, ты был в храме?

– Светлые боги позволили мне прикоснуться к этой святыне.

– Прикоснуться – это, конечно, хорошо, но польза-то есть какая для нашего дела? Ты нашел, что искал?

– Вот, – волхв достал из сумки, висевшей на его плече, сверток тонкой кожи и бережно развернул его.

– Опять книга, – вздохнул Мстислав. – Сколько их еще?

– Эх, князь, – Велегаст прищурил левый глаз, все еще отливающий сумраком, – была бы моя воля, так я бы оттуда не одну книгу унес, но...

Он слегка приподнял увесистый сверток:

– Тяжек груз знаний, увы. Так что пришлось взять самое необходимое, и это воистину бесценное сокровище. Здесь есть почти все, что нам нужно.

– Почему почти? – нахмурился князь.

– Нам предстоит пройти по дороге богов, которая ведет к горе Алатырь. А на ней и Светлые Боги, и Темные Боги оставили своих стражей, чтобы случайный человек не мог увидеть священное место. Как пройти этих стражей, ничего не сказано, но в конце есть приписка, что постигший Веды минует их.

– Надеюсь, ты их уже постиг?

– Тоже хотелось бы так думать, но древо Вед бесконечно, ибо корни его уходят в далекое прошлое, а крона тянется в необозримое будущее...

– Знаешь, волхв, – Мстислав поморщился, как от зубной боли, – много мудрости так же плохо, как и ее недостаток. Ты мне в простоте скажи, пройдут мои воины этих стражей или нет?

– Ну, если только со мной, а так боюсь, что нет.

– Да куда ж мы без тебя? – князь усмехнулся. – Ладно, будем считать, что ты проведешь нас через этих стражей.

– Попробую, князь, попробую...

– Но меня больше смущает другое, – Мстислав словно не замечал неуверенности и сомнений волхва.

– Что же? – Велегаст посмотрел затуманенным взором человека, разум которого бродит где-то далеко по страницам священных книг, постигая те Веды, которым еще только предстоит обрести рунический смысл и стать доступными людям.

– Если бы я знал, что? – князь устало покачал головой. – Если бы знал, то и не спрашивал тебя, волхв.

Взгляд Велегаста прояснился:

– Молодец, князь, ты истинно великий правитель, и недаром тебя выбрали Светлые Боги. Ты смог почувствовать, что мир изменился и что цена твоих решений возросла многократно. Не беда, что пока ты не знаешь, что случилось и что надо предпринять. Для этого у тебя есть хранитель древних знаний, способный видеть все вокруг, а также предвидеть будущее, и сейчас я тебе помогу принять верное решение.

С этими словами волхв поднял свой посох вверх, так что восходящее солнце просвечивало сквозь янтарь в навершии. Он произнес заклинание, и янтарь засветился, как маленькое солнышко, разбрасывая во все стороны золотистые иглы тонких лучей. Этот свет скользнул поверх голов стоящих рядом людей, устремляясь в необозримую даль, к самому горизонту. В это время другой рукой с открытой ладонью он стал медленно очерчивать вокруг себя невидимый круг. Глаза его при этом были полузакрыты, а губы шептали едва различимые странные слова.

Наконец волхв остановился и многозначительно посмотрел на князя.

– Ну что там, не томи! – Мстислав едва себя сдерживал.

– Предчувствия тебя не подвели, – важно начал Велегаст издалека, – вижу тревожные вести о войне, вижу войско большое у твоего града.

– Чье войско? – князь побледнел от гнева. – Кто посмел привести его?

– Погоди, князь, не торопи, – волхв вновь погрузился в созерцание небесного зеркала.

– Ромеи это, – наконец выговорил он. – Предводитель их сильный и коварный человек.

– Проклятье! – вскрикнул Мстислав. – Я так и знал, что ромеи предадут нас когда-нибудь. Видать, хотят отплатить нам за то, что отец мой, князь Владимир, Херсонес у них когда-то взял.

– Все, надо срочно возвращаться! – Он оглянулся на воинов. – Может, ничего и не найдем, а город свой потеряем.

– Постой. – Велегаст вновь простер перед собой руку, внимательно вглядываясь в небольшое облачко, светящееся в золотистых лучах, испускаемых янтарем.

– Погоди, князь, не горячись, – волхв устало опустил посох, слегка ударив им в землю. – Херсонес – дело прошлое; поди уж лет тридцать тому назад было, да и после этого Владимир крещение принял.

– Нет, ромеи не с войной пришли, – продолжал Велегаст, – хотя у них, конечно, есть мечты Тмутаракань прихватить. Но только сейчас у них столько врагов и забот, что им просто не до тебя.

– Так чего же им тогда надо-то с таким войском у стен нашего города?! – продолжал гневаться Мстислав.

– Помощи твоей, князь, помощи, – усмехнулся волхв.

– Ты говоришь, у ромеев войско большое, – прищурил глаза Мстислав, – а им все равно наша помощь нужна? Что-то мне не верится. Ромеи хитры и коварны, нет ли здесь какого обмана?

– Нет, князь, – Велегаст огорченно покачал головой, – сам не доверяю ромеям и не люблю их, но здесь их помыслы чисты, как никогда.

– С чего бы это?

– Смута у них великая, и град потерян, который прежде твой отец брал.

– Херсон[58], что ли? – удивился Мстислав.

– Может быть, – волхв снова вгляделся вдаль. – Народ тамошний, большая часть его, русичей любит, считает их крови одной, и потому тебе поможет, а ромеям нет.

– Это же тавры, – вставил свое слово Искрень.

– Что ж, – Мстислав довольно потер руки, – теперь понятно, почему ромеям нужна моя помощь. Но зачем мне им помогать? Зачем своих воинов губить ради них? Им-то, что городом меньше, что городом больше – все одно.

– Вот именно поэтому, князь, ты и должен помочь ромеям.

– Как это поэтому? Да что за чушь?

– Все просто, князь, – Велегаст нахмурил брови, словно продолжал считывать с неба какие-то невидимые знаки. – Боги говорят мне, что сокрушишь ты врагов своих, помогая ромеям. Любо им это дело зело, ибо повергнешь противный Светлым Богам народ, за то будет тебе великое благословение, и земля твоя приумножится, и град ты получишь добрый.

– Земля приумножится, и город получу, – поразился Мстислав, – возможно ли это?

– Еще как возможно, – оторвав взгляд от неба, будничным голосом продолжал Велегаст, словно речь шла о покупке сарая, – только нужен опытный боярин-переговорщик, твое указание – послать ромеям помощь, и еще умение торговаться с ними.

– И как же это надо с ними торговаться, чтобы они отдали город?

В глазах Велегаста сверкнула лукавая улыбка:

– Вижу, князь, в небесном зеркале, что боятся ромеи потерять этот град вовсе, ибо многие силы воинские требует удержание его во власти ромеев. Воинов из града сего ждет злая война на востоке. Но боится правитель, что отверзнется град сей к врагам его, когда воины покинут его. И от сего он помыслил, что лучше передать его другу, то бишь тебе, дабы в горести не утратить его, дабы не было в сем граде врагов его.

Волхв устало вздохнул, вытирая глаза ладонью:

– Так что особой хитрости для разговора с ромеями и не потребуется.

– Все это звучит умно и красиво, – Мстислав задумался, – но кто тогда останется в городе, если еще послать помощь ромеям?

– Зачем тебе в городе войско, – Велегаст хитро улыбнулся, – если сами Боги будут оберегать его?

– Ну что ж, тогда пошлем Рогула и его отряд с поручением к Люту, – помедлив, неуверенно проговорил Мстислав, – уж он-то сумеет договориться с ромеями, как надо.

– Погоди, не торопись, – волхв предостерегающе поднял руку.

– Что не так-то? – нахмурился князь.

– Хазарские иудеи – коварный и хитрый народ, – начал волхв.

– Это я знаю, мудрец, – перебил его князь, – но...

– Тогда ты, наверное, знаешь еще, – сердито оборвал его Велегаст, – что они, предвидя твое участие в этой войне, подговорили касогов напасть на Тмутаракань.

– Касогов? – удивился князь. – У нас же с ними был мир.

– Был, князь, был, – вздохнул волхв, – пока там не побывали хазарские послы. Они подговорили одного из вождей, Редедю, пообещав ему большую добычу и свою помощь в захвате города. Когда из города уйдет отряд, хазарские лазутчики помогут касогам пробраться в город и захватить его.

– Да, стало быть, то, что вчера во время охоты мы нарвались на касогов и Олдана ранили в руку, – Мстислав задумчиво посмотрел на Искреня, – не было простой случайностью. Значит, они давно затаились около города.

– В таком случае мы должны подготовить город к нападению, а не посылать воинов на помощь ромеям! – вскричал Искрень, сверкая глазами.

– А ты знаешь, боярин, почему касоги согласились разорвать с нами мир, – спокойным, почти равнодушным голосом спросил Велегаст вместо ответа.

– Чего ж там знать-то, – хмыкнул Искрень, – ты же сам сказал, что хазары подговорили.

– То, что хазары подговорили, так это лишь то, что помогло им принять такое решение, – снисходительно улыбнулся волхв, – а вот причина-то совсем в другом.

– Ну и в чем же? – боярин хмуро посмотрел на волхва.

– Да в том, что ваше княжество самое маленькое из всех русских княжеств, что у вас всего два города, и в том, что всегда легче и проще захватить тех, кто не так силен, как соседи, что всегда нападают в первую очередь на тех, у кого меньше воинов и кто слабее, – Велегаст устало вздохнул, словно в сотый раз повторял урок нерадивому ученику. – А сейчас у князя есть необыкновенная возможность вдруг расширить свое владение и присоединить к своей силе силу целого города.

– Волхв, я понимаю, какой редкий случай мне дарован судьбой, – вспылил Мстислав, – но как им воспользоваться, если коварный враг стережет каждый наш шаг и готов ударить нас в спину именно тогда, когда наши воины будут далеко от города ловить эти дары судьбы?

– Ну, так надо уничтожить касогов прежде, чем посылать помощь ромеям, – хмыкнул волхв, недоуменно пожимая плечами.

– Уничтожить касогов? – Мстислав рассмеялся. – Только-то и всего! Ну как это я сам прежде не догадался? Одна вот беда, мой мудрый советчик, что мы не знаем, где эти касоги, сколько их, а главное, это то, что у них сплошь конное войско, и наша пешая рать в степи с ними просто не справится. Даже варяги, хоть и ездят на конях, а все одно бьются пешими.

– Во-первых, касогов не так много, как могло бы быть, – Велегаст на минуту замолк, вглядываясь в туманную даль, – некоторые не верят Редеде и не пошли с ним. Во-вторых, их отряд прячется в лесистой балке, там, где восточная дорога подходит близко к впадению реки Непиль в Кубань. Густой лес укрывает их, но этот же лес и погубит их, потому что не даст им развернуть конницу и показать свою силу.

– А остальное сделают секиры варягов! – вставил свое слово Искрень.

– Совершенно согласен с тобой, боярин, – откликнулся волхв. – Одно только можно добавить: пусть варяги постараются непременно убить Редедю, ибо этот воин очень силен и будет отныне смертельным врагом Мстислава.

– Если надо кого-то непременно убить, – хохотнул Искрень, – так лучше варягов и не сыщешь, им в этом деле равных нет. Так я говорю, князь?

Мстислав задумчиво огляделся вокруг, словно все еще прислушиваясь к своему внутреннему голосу, и подозвал Рогула подойти поближе. Потом князь объяснил варягу, где найти отряд Редеди и как приветить непрошеных гостей.

– Еще мне от тебя нужен надежный и быстрый воин, передать срочное послание в город, – добавил князь, заканчивая напутствовать Рогула.

Варяг подозвал долговязого парня в легком кожаном доспехе с длинным мечом вместо секиры и пучком сулиц за спиной, которые сопровождали каждый его шаг легким стуком о небольшой деревянный щит, так же висящий за его спиной.

«Маленький щит у варягов может означать либо презрение к смерти, либо необыкновенную ловкость и умение владеть щитом», – отметил про себя Мстислав.

– Этот молодой воин из славного рода, – сказал Рогул важно, – можешь на него положиться, как на самого себя.

Мстислав снял перстень и вручил его молодому варягу.

– Это подтверждение моей, княжеской воли, которую ты должен как можно быстрее доставить в город, – сказал он, строго глядя в глаза юного воина, – а на словах передашь вот что...

Дослушав последние слова, юноша молча поклонился, прижав правую руку к сердцу, и в ту же секунду, сорвавшись с места, бегом помчался прочь, словно и не шаги по земле мерил, а ноги сами по себе несли его.

– С богом! – крикнул ему вдогонку князь.

– Ну, чисто ветер! – восхищенно охнул Искрень.

Юноша уже добежал до основания холма, где под сенью небольшой рощи стояли кони варягов. Почти не останавливаясь, в каком-то длинном полупрыжке он вскочил в седло и поскакал, подгоняя своего коня немилосердными ударами пяток в бока.

– Знаешь, князь, мне кажется, он бежал бы быстрее, – хохотнул Искрень, – по-моему, этому парню напрасно дали лошадь.

– Да, он привык по горам бегать, когда охота, – радуясь за своего воина, гордо проговорил Рогул. – Может так бежать целый день. Это очень быстрый и честный воин.

– Спасибо тебе за гонца, Рогул, – Мстислав пожал руку Рогула, – нам пришло время прощаться. Ждет нас опасный путь, а тебя кровавая сеча. Пусть удача будет с тобой, и боги помогут тебе одолеть врага!

Варяг поклонился князю и пошел уже прочь, но Велегаст вдруг остановил его:

– У тебя в отряде есть три воина, которые охотились зимой в горах, покрытых льдом и снегом, и хорошо знают, как выжить там. Пришли их князю, они будут полезны.

Рогул хмуро оглянулся вначале на волхва, а потом на Мстислава, прикидывая в уме, на сколько уменьшится сила его отряда. Видно, он хорошо знал этих воинов и ценил их высоко.

– Сделай, как велел волхв! – сказал князь с облегчением.

Только теперь он почувствовал, что все в его маленьком отряде, как надо.

– Свен, Твор, Крадо, служить князю! – долетел до Мстислава голос Рогула.

Здоровенные варяги с громадными секирами за плечами нехотя повиновались и, раздвинув ряды своих товарищей, подошли к князю. Мстислав обратил внимание, что, в отличие от остальных, кольчуги на груди этих воинов были усилены стальными пластинами, а вместо сулиц за спинами виднелись отличные наборные луки.

– Я еще не могу сказать точно, где и когда, но именно эти воины сослужат тебе великую службу, – вкрадчивым голосом тихо сказал Велегаст. – Возможно, даже спасут тебе жизнь, князь.

– Добре, – Мстислав серьезно и задумчиво посмотрел на волхва, – коли это так. Раньше времени помирать не хотелось бы.

– Прощайте, братья! – вдруг крикнул один из варягов, повернувшись к своим товарищам.

– И тебе, Свен, удачи! – отозвалось сразу несколько голосов.

– А этот не вернется назад, – снова прошептал волхв.

– А остальные вернутся? – глядя потемневшими глазами на волхва, тихо спросил Мстислав.

– Остальные – не знаю, – вздохнул Велегаст, – будущее их темно и во многом зависит от них самих.

– Да, волхв, умеешь ты доброе слово сказать в дорогу, – Мстислав мрачным взором обвел своих воинов, словно прикидывая, скольких из них ждет смерть в далеких горах. – Обнадежил, одним словом.

– Верь, князь, и надейся, – волхв возвысил голос. – Сильный духом может изменить судьбу! Помни, что богиня судьбы Макошь помогает только тем, кто до конца идет к цели, кто не отчаивается и не страшится невзгод. Только упорным и сильным она посылает богиню удачи Сречу и меняет судьбу, по-другому сплетая ее нить.

– Если б ты знал, волхв, сколько сильных духом и отважных людей сложили свои головы по полям сражений, – Мстислав печально покачал головой, – ты бы не стал так говорить. Или Макошь не успевала помогать всем? Ну да делать нечего – обратного пути у нас уже нет.

Он оглянулся на голубую даль, где угадывался синий краешек моря и где их ждал корабль «Фалко-Сокол» друга-купца, потом на воинов, замерших в ожидании неизвестного, и крикнул, словно споря с самим небом:

– В путь, други мои! Нас ждет удача и слава!

Никто не отозвался; воины молча собирали оружие и седлали коней, а расторопный отрок уже подводил князю его скакуна. Вскоре оба отряда разошлись в разные стороны. Одних ждала битва с касогами, а других – дальняя дорога в неизвестную страну, полную опасностей и необыкновенных приключений.

Примечания

1

Верхушка хазар приняла иудейство, но большая часть кочевников долгое время сохраняла язычество.

2

Розмысл – инженер в Древней Руси.

3

Борут – имя старейшины рода, из которого выбирался князь племени хорутан. «Именослов» В.С. Казакова.

4

Судя по оставленной хронике, много лет спустя именно такие закованные в броню лучники обороняли знаменитый Козельск в земле вятичей от орды Батыя, потерявшего при штурме более 3000 воинов. Наличие бронированных лучников подтверждает и Российская история Татищева, согласно которой в 1151 г. в войне с Юрием Долгоруким Изяслав Мстиславич применил особые ладьи, на которых стояли «стрельцы в бронях».

5

По историческим данным, при хазарах гарнизон Саркела состоял из 300 ал-арсиев – элиты хазарского войска, вооруженных мощными составными луками и имеющих пластинчатые брони. Очевидно, русский гарнизон был примерно таким же.

6

Расковщик – кузнец, превращавший кричное, пористое железо в железные полосы – расковы, из которых изготавливали уже все кузнечные изделия.

7

Радивой – радеющий о воинах, древнерусское имя.

8

В Древней Руси город имел собственное войско и довольно часто своих воевод над ополчением. Князь вынужден был считаться с этим. Известны случаи во время междоусобиц, когда горожане отказывались оборонять город и даже перебегали на сторону неприятеля.

9

Змиевы валы – древнеславянские укрепления вроде китайской стены, построенные в период с 2 в. до н.э. до 7 в. н.э., общей протяженностью 1000 км, высота валов 10 – 12 м, ширина 20—25 м.

10

Как пишет в 37-й главе своего сочинения «Об управлении империей» Константин Багрянородный, князь Куеля управлял одним из восьми округов, на которые делилась земля печенегов.

11

Ра – древнее название Волги.

12

Ахмед Ибн Фадлан писал о русах: «Я не видал людей более совершенных членами, чем они, как будто они пальмовые деревья... каждый из них имеет при себе неразлучно меч, нож и секиру; мечи же их суть широкие волнообразные клинки».

13

В 992 г. в поединке перед битвой сын киевского кожемяки Ян Усмошвец удавил руками огромного печенежского богатыря и бросил его оземь. Увидев это, печенеги бросились бежать, не приняв боя. Позже он упоминается в походах русских войск, как богатырь Ян Усмарь.

14

Согласно последним исследованиям, славянские лучники значительно превосходили легендарного Робин Гуда и английских стрелков. Так, для англичан предельная дистанция на поражение составляла 92 м, тогда как русский перестрел для рядового воина равнялся 225 м, см. книгу М. Семеновой «Мы – славяне», а также Ю.В. Шокарева «История оружия. Луки и арбалеты».

15

Каганбек – обладал реальной властью правителя хазар, тогда как каган только олицетворял ее.

16

Бежавшие от врагов иудеи нашли приют в Хазарском каганате, где они стали родниться со знатными хазарами, и так добились власти. Первый царь хазар, принявший иудаизм, был склонен к этому своей женой еврейкой. Захват иудеями верховной власти привел к жесточайшей гражданской войне, в ходе которой были уничтожены все, не принявшие иудейской веры. Жестокость войны была обусловлена тем, что согласно Талмуду, «неиудей, делающий зло иудею, причиняет его самому Господу и... заслуживает смерть...» В. Кожинов, «История Руси и русского слова», Л.Н. Гумилев «Древняя Русь и Великая степь».

17

Иегова – бог в иудаизме.

18

Гой – любой нееврей в иудаизме, человек второго сорта, в отношении которого можно творить любое беззаконие. Так известно правило Талмуда: «У тебя нет обязанности помочь нееврею выжить», псахим 216. Но это самая легкая цитата из Галахи – еврейского закона.

19

Верен – знаменитое древнеславянское имя, означающее верный. Князь Верен из Великограда княжил над славянами 20 лет после смерти Кия.

20

Ольстин – древнерусское имя. Известен черниговский боярин Ольстин Олексич.

21

Крев – древнерусское имя, означающее «родич» от «крев» – кровь, или «вспыльчивый» от «кревкость» – вспыльчивость. См. «Именослов» В.С. Казакова.

22

Захаб – как оборонительное укрепление – длинный узкий коридор, соединявший внешние ворота с внутренними воротами, но применялся и как ловушка, когда, прорвавшись сквозь ворота, нападающие оказывались в длинном и тесном коридоре, простреливаемом со всех сторон, где несли огромные потери.

23

Истархи и Ибн-Хаукаль сообщают, что «хазары не производят ничего, кроме рыбьего клея». Л.Н.Гумилев. «Древняя Русь и Великая степь».

24

Свой первый поход в 964 году Святослав направил на хазар, намереваясь мстить по языческому обычаю за русскую рать, которая погибла в 914 году около столицы хазар Итиля, когда возвращалась из похода по Каспию с богатой добычей. Русские заплатили дань за проход через хазарские земли, и им была обещана безопасность, но ночью, когда воины расположились на отдых, хазары внезапно напали. Вся рать погибла, и чудом спаслись лишь несколько человек.

25

Такие оборонительные укрепления древних славян отмечали еще византийские авторы Маврикий и Феофилакт Симокатт.

26

Есть мнение, что сабли принесли в Европу именно печенеги.

27

Русана – древнерусское имя.

28

Дрот – толстый металлический пруток. Шейная гривна, как полагали древние, обладала магическими свойствами, помогающими сохранить душу в теле. Являлась также отличительным знаком воинской доблести.

29

Гриди – знатные, наиболее опытные воины старшей дружины.

30

Ушкуйник – профессиональный охранник купеческих караванов в Древней Руси. Ушкуйники прекрасно владели оружием и в совершенстве знали воинское искусство, что позволяло им не только охранять караваны, но и успешно грабить чужие караваны, и нападать на соседей Руси. Так, известно, что новгородские ушкуйники неоднократно грабили Золотую Орду и разоряли ее столицу. В 1320 г. разорили несколько областей в Норвегии, мстя викингам за их разбои. Основную известность получили с XIII века, но есть свидетельства, что они существовали и раньше. Так, известно, что в 1032 г. ими был совершен поход на Югру, а в 1181 г. – на черемисский город Кокшаров.

31

Нежка – сокращенное от Нежанны, древнерусское имя, означающее «нежная».

32

Само – древнеславянское имя, означающее «как нужно», «самый раз», «то, что нужно». Вождь Само создал Западный союз славянских племен в 623 г. и в 627 г. был избран князем Чехии, разбил аваров.

33

Рогвица – небольшая боевая палица, которую часто использовали для метания.

34

Крута – короткое копье с толстым древком и длинным и широким наконечником.

35

Рарог, ререг, рюрег – есть сокол в западнославянских языках.

36

Макошь – богиня судьбы.

37

Среча – богиня удачи.

38

Аммиан Марцеллин, рассказывая о появлении первых тюркских народов, с отвращением описывает их внешность: «кривоногие и коренастые, безбородые, безобразные, похожие на скопцов».

39

Провид – древнеславянское имя, означающее предвидящий.

40

Часть заклинания, которым оживили Святослава, смертельно раненного при обороне Доростола. Греческий богатырь Анемас на полном скаку поразил Святослава копьем в грудь, повергнув его на землю. Летопись сообщает, что Святослава спасла кольчуга, однако ни одна кольчуга не способна выдержать таранного удара копьем даже пешего воина. В истории этот эпизод описан так, что израненный и истекающий кровью Святослав едва остался жив, однако на самом деле умирающего или уже умершего Святослава только потом вернули к жизни волхвы. Память о воскрешении Святослава христианские летописцы старательно замалчивают, ибо это подрывает веру в чудо воскрешения Христа. «Тайны русских волхвов».

41

Похожая история произошла с торками. Когда этот народ впервые появился около русских границ, русские князья, опасаясь, что новые соседи объединятся с врагами Руси, нанесли упреждающий удар, при этом еще обрекая оставшихся в живых на голодную смерть, угнав накануне зимы весь скот. Торки вынуждены были присягнуть на верность Руси и получили приют в пограничных городах, где стали нести сторожевую службу, охраняя границы от других кочевников. Известны в истории под именем черных клобуков, в состав которых, кроме них, входили племена береднеев, ковуев, турпеев. Были важной частью русского войска.

42

Радигощ, или Ретра – священный город славян, в котором были храмы необыкновенной красоты, сожженный немецкими рыцарями во главе с герцогом Генрихом Львом в 1150 году.

43

Магура – дочь Перуна, помогала воинам в бою и переносила души павших воинов в Ирий.

44

Известны факты, когда мат позволял отогнать «снежного человека» в случае агрессии с его стороны.

45

Последние исследования показали, что мат действительно был создан, как оружие против врага и нечисти.

46

Уд – по-древнерусски фаллос. Отсюда происходит слово «удовольствие».

47

Согласно славянским Ведам, души умерших поднимаются по лунному лучу к вратам Нави, где их встречает Велес и вершит над ними суд. Чистые души идут к Солнцу – обители Всевышнего, темные остаются с Велесом, и он, очистив их, возвращает на землю. Души переносит священная птица Велеса – сова, или Лунная Сова – страж лунного пути, она же – гонец, возвращающий души на землю.

48

Древнескандинавское заклинание для сковывания действий врага и даже его полного обездвиживания.

49

Баско – в древнерусском означало «красавчик». И сейчас в некоторых областях сохранилось выражение «баский», означающее «хороший, красивый». Фамилия певца Басков также происходит от этого слова.

50

Ромеями в Древней Руси называли византийцев.

51

Стослав – это княжеское имя упомянуто в Ипатьевской летописи: «...приде Гюргевич Глеб ко Стославу Дивьягорскому».

52

Венетичи – самоназвание славянского племени вятичей, происходящее от народа венеты, населявшего некогда большую часть Центральной и Западной Европы. Значительная часть городов в Европе была построена венетами (это Венеция, Вена, Венден, Брест во Франции, в Германии это Лейпциг, Дрезден, Росток, Любек и т.д.). Еще Юлий Цезарь воевал с венетами и в своих записках о Гальской войне сообщает, что венетам принадлежит вся торговля и они имеют много городов в Британии и по побережью. Венеты имели корабли, значительно превосходившие размерами и технической оснасткой римские. С венетами у Цезаря была самая трудная и долгая война. Вятичи стали основой великорусской нации, и на их прямую связь с венетами указывает то, что соседние народы до сих пор называют русских «вене» (эстонцы, финны).

53

Див – дважды упомянут в «Слове о полку Игореве», где он вначале «кличет вверху древа, велит послушати земли незнаемые, Волзе, и Поморию, и Посулию, и Крсуню, и тебе тьмутороканский больван» , а потом, после поражения русского войска,

54

Мезенмир – середина мира, имя знаменитого князя антов, боровшегося с готами. «Именослов» Казакова.

55

Китай – в Древней Руси изгородь из двух рядов высокого плетня, между которыми утрамбована земля.

56

Рота – особый вид клятвы (чаще всего воинской), предполагавший ритуальную казнь за ее нарушение.

57

Такие слова клятвы приводит летописец при договоре Святослава с византийцами.

58

Стратиг Херсона Георгий Цуло оказался тайным иудеем и поднял восстание в Крыму, пытаясь возродить великую Хазарию, но был разбит в 1016 г. и пленен русско-византийским войском.

Content

Вячеслав Перевощиков
Воевода

Глава 1 Первый бой

Глава 2 Дикая степь

Глава 3 Берегиня

Глава 4 Последний рубеж

Глава 5 Враг врага

Глава 6 Обмануть судьбу

Глава 7 Ратибор

Глава 8 Дочь воеводы

Глава 9 Путь несчастий

Глава 10 Полет сокола

Глава 11 Бой у Калитвы

Глава 12 Погоня

Глава 13 Легенда о Черном Князе

Глава 14 Воин Сварога

Глава 15 Дорога к храму

Глава 16 Тревожное утро

Глава 17 Стослав – князь вятичей

Глава 18 Сила Велеса

Примечания