Виктор Поротников

Добрыня Никитич. За Землю Русскую!

Пролог

Открываю «Сборник русских былин» Кирши Данилова и читаю о подвигах былинных богатырей, среди которых особняком стоят Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович. Меня давно занимает героический образ Добрыни Никитича. Я обращаюсь к древнерусским летописям, пытаюсь отыскать там реальный исторический прототип былинного Добрыни. В летописных анналах я обнаружил двоих Добрынь. Первый доводился дядей Владимиру Святому, крестителю Руси. Второй был воеводой Владимира Мономаха. Первый жил на Руси в Х веке, второй жил в ХI веке. Оба Добрыни были выдающимися людьми для своего времени, на основе их славных деяний народная молва вполне могла измыслить сказочные былины, объединив двух этих мужей в образе одного богатыря-исполина. Неувязка состояла лишь в том, что по отчеству оба реальных Добрыни были не Никитичи. У первого Добрыни отца звали Микулой, у второго – Рагуилом. Былинный же Добрыня всюду значился Никитичем, и никак иначе.

Специалисты по древнерусскому фольклору и ономастике пришли к выводу, что отчество «Никитич» скорее всего преобразовалось из отчества «Микулович», так как в древней Руси имя Никита обычно произносилось как Микита или Микеша. Да и по деяниям своим Добрыня Микулович заметно превосходит Добрыню Рагуиловича. Будучи наперсником юного князя Владимира, Добрыня Микулович ходил в походы на печенегов, ятвягов, поляков, волжских булгар… Он ставил крепости на южных рубежах Руси, вел переговоры с правителями соседних государств, насаждал христианство среди кривичей и словен ильменских.

Работая над этой книгой, я взял за основу жизнь и реальные деяния Добрыни Микуловича, дяди Владимира Святого.

Часть I

Глава первая

Недобрые вести

Слух этот разнесли по торжищу греческие и варяжские купцы, прибывшие в Новгород из Киева по высокой весенней воде.

Юный новгородский князь Владимир побледнел и изменился в лице, когда чашник Рацлав, побывавший с утра на торгу, взволнованно поведал ему о том, что, по слухам, его сводные братья Ярополк и Олег, рассорившись, обнажили меч друг на друга.

– В сече дружина Ярополка порубила дружину Олега, – торопливо молвил Рацлав, прислуживая князю Владимиру за утренней трапезой. – Пал в той битве и князь Олег Святославич. Отныне Ярополк владеет не токмо Киевом, но и Древлянской землей.

Владимир резко отодвинул от себя блюдо с моченой брусникой и швырнул на стол деревянную ложку.

– Кликни ко мне Добрыню, – приказал он, схватив чашника за широкий рукав белой рубахи, – да поживее!

Рацлав отвесил князю поклон и торопливо удалился из трапезной.

Две молодые челядинки в длинных льняных платьях, с волосами, заплетенными в косы, растерянно замерли у бревенчатой стены в трех шагах от стола с яствами. Им надлежало подкладывать князю кушанья в тарелку, уносить объедки и подливать в его чашу сладкую медовую сыту. Поскольку Владимир не прикасался к еде, нервно расхаживая по скрипучим березовым половицам, обе служанки оказались как бы не у дел. Девушки молча переглядывались, не решаясь заговорить с князем-отроком, видя его хмурое, сосредоточенное лицо. Обычно Владимир был всегда весел и разговорчив.

Добрыня доводился Владимиру дядей, будучи родным братом его матери, которая ныне жила под Киевом, в селе Будутине.

Едва Добрыня переступил высокий порог трапезной, как Владимир устремился к нему с раздраженным возгласом:

– Ну, где тебя носит, дядюшка! Ведомо ли тебе, какие вести принес Рацлав с торжища?

– Ведомо, княже, – спокойно промолвил Добрыня, положив свою сильную руку племяннику на плечо. – Сядь, дружок. Не кручинься раньше времени. Все это лишь слухи. Купчишки всякое наплести могут. Вот прибудет гонец из Киева от друзей моих или от матери твоей, тогда и узнаем доподлинную правду, чем завершилась распря между братьями твоими.

Во внешности четырнадцатилетнего Владимира и тридцатичетырехлетнего Добрыни было заметно явное сходство. И дядя и племянник имели темно-синие широко поставленные глаза, высокий открытый лоб, прямой нос, широкие скулы и крепкий выступающий вперед подбородок. Правда, у Добрыни волосы были темно-русые, а у Владимира светло-пепельные.

Добрыня мягко, по-отечески убедил Владимира сесть за стол и продолжить трапезу. Он сам тоже сел к столу и, очищая от скорлупы сваренное вкрутую куриное яйцо, завел с племянником речь о том, что какие бы события ни происходили на белом свете, а от вкушения пищи никакому человеку отказываться нельзя. Владимир, внимая дяде, нехотя взялся за ложку.

Уловив чутким ухом, как скрипнули ворота и под окнами трапезной протопали по деревянному настилу чьи-то тяжелые торопливые шаги, Добрыня поднялся со стула и направился к выходу.

– Как откушаешь, племяш, писанием букв займись, – со строгим назиданием обронил Добрыня. – Ты – князь, а посему обязан в письме и чтении быть смысленее бояр своих. Грамотей Силуян говорит, что ты от занятий отлыниваешь. Негоже так поступать, дружок. – Погрозив Владимиру пальцем, Добрыня скрылся за дубовой дверью.

Спеша встретить столь раннего гостя, Добрыня чуть не бегом устремился по полутемному переходу к сеням. Он чувствовал, что гость этот пожаловал явно неспроста. Выскочив из терема на высокое крыльцо, укрытое сверху тесовым навесом, Добрыня столкнулся лицом к лицу со своим тестем, боярином Туровидом. Тот счищал куском бересты жирную грязь, налипшую к его яловым сапогам.

– Здрав будь, отец мой, – вымолвил Добрыня. – Где это ты в эдакую грязищу влез? Ведь от твоего дома до наших ворот весь путь еловыми бревнышками выложен. Нету там ни луж, ни грязи.

– С торжища я к тебе пришел, зять, – ответил Туровид. – Дабы сократить дорогу, поспешал я сюда не прямыми улицами с деревянной мостовой, а грязными кривыми переулками. – Туровид поднял на Добрыню глаза, полные тревоги. – С плохими вестями я пожаловал к тебе, друже.

– Знаю, что ты хочешь мне поведать, – хмуро произнес Добрыня. – Мои челядинцы уже побывали на торгу, наслушались баек от киевских торговых гостей.

– Ну и что ты скажешь на это? – Плечистый бородатый Туровид пытливо заглянул зятю в глаза.

Добрыня оперся ладонями о высокие резные перила, ограждавшие широкую верхнюю площадку крыльца, и после краткой паузы промолвил:

– Не возьму я в толк, ежели честно, что могло довести Ярополка и Олега до кровавой распри, они же всегда друг за друга стояли горой. Владимира Ярополк недолюбливал, это верно, но к Олегу он относился с нежностью и дружелюбием. Олег всегда и во всем уступал Ярополку, как старшему брату. Не пойму, какая собака меж ними пробежала. – Добрыня озадаченно пожал плечами, отчего на его длинной свитке, расшитой золотыми нитями, засияли блестящие искры в лучах утреннего солнца.

– Чует мое сердце, нехорошая каша заваривается в Киеве, – сказал Туровид, понизив голос. – Как бы не пришлось нам со временем эту кашу расхлебывать. Сегодня Ярополку Олег чем-то помешал, завтра ему Владимир будет не угоден. Смекаешь, зять?

Добрыня понимающе кивнул, обменявшись взглядом с Туровидом.

– Ладно, я пойду. – Туровид нахлобучил на голову шапку с меховой опушкой, которую он держал в руке. – Как там дочь моя? Здорова ли?

– Может, зайдешь, батюшка. – Добрыня сделал гостеприимный жест в сторону двери. – Посидим, выпьем хмельного меду. Мечислава будет тебе рада, да и Владимир тоже.

– В другой раз, зять, – проговорил Туровид, грузно спускаясь по ступеням крыльца. – Дел у меня много с утра. Кланяйся от меня Владимиру и Мечиславе.

На княжеский двор было не так-то просто попасть, вокруг со всех четырех сторон возвышался высокий частокол, у ворот день и ночь дежурили княжеские гридни. Туровида княжеские дружинники пропускали беспрепятственно, ибо знали, что он доводится родней Добрыне.

Мечислава, жена Добрыни, была на шестом месяце беременности, поэтому никуда не выходила из терема. Обо всем, что творится в Новгороде, Мечислава узнавала от своей пронырливой служанки Заряны и от своих подруг, навещавших ее.

Мечислава вышла замуж за Добрыню в шестнадцать лет, повинуясь воле родителей, которые желали возвыситься над новгородской знатью, породнившись с могущественным дядей юного князя Владимира. Ни для кого в Новгороде не было тайной, что всеми делами заправляет Добрыня, который отдает распоряжения от имени князя и по своему усмотрению пользуется княжеской печатью. Гридней в княжескую дружину и челядинцев в княжеский терем подбирал опять же Добрыня.

Ученых людей, владеющих славянской грамотой и повидавших чужедальние страны, опять-таки подыскал Добрыня для просвещения своего племянника.

Ныне Мечиславе исполнилось семнадцать лет, и она собиралась разродиться своим первенцем.

Расставшись с тестем, Добрыня заглянул в покои жены. Он застал Мечиславу шушукающейся о чем-то со своей любимой служанкой Заряной. По серьезным лицам Мечиславы и Заряны можно было понять, что слух о кровавой распре между Ярополком и Олегом уже дошел и до них.

Добрыня не успел рот открыть, чтобы осведомиться у Мечиславы об ее самочувствии, как та опередила его вопросом.

– Свет мой, слыхал ли ты про смерть Олега Святославича?

– Сие мне ведомо, милая, – нехотя ответил Добрыня.

– Что же теперь будет? – опять спросила Мечислава. – Неужто Ярополк не понесет никакой кары за убийство родного брата?

– А вот это уже не вашего ума дело, сороки! – раздраженно бросил Добрыня и, резко повернувшись, вышел из светлицы.

Сидевшие бок о бок на скамье Мечислава и Заряна недоумевающе переглянулись. Обычно Добрыня всегда был ласков со своей юной женой, приветлив он был и с Заряной, ценя ее за сметливый ум и умелые руки.

«Кто из бояр киевских осмелится осудить Ярополка за пролитие крови брата? Да никто! Наверняка кто-то из старшей дружины и подтолкнул Ярополка к этому злодеянию, – мысленно рассуждал Добрыня, удалившись в полутемные сени, пронизанные косыми потоками солнечного света, которые пробивались в помещение сквозь неплотно закрытые оконные ставни. – Туровид прав, в Киеве творится что-то неладное. Не мог Ярополк сам отважиться на убийство брата. За его спиной явно кто-то стоит!»

Терзаемый такими мыслями, Добрыня не находил себе места. Он понимал, что если кто-то внушил Ярополку мысль стать единовластцем на Руси, тогда угроза смерти в скором времени нависнет и над Владимиром. Убрав Владимира, Ярополк приберет к рукам Новгород, который по богатству не уступает Киеву. Добрыня сознавал, что дружина у Ярополка гораздо сильнее, чем у Владимира. К тому же очень многие из новгородцев не станут сражаться с Ярополком, если тот пойдет войной на Владимира или просто прикажет ему уйти прочь из Новгорода. Ведь Ярополк – верховный князь на Руси, его воля – закон. Ярополк рожден княгиней Предславой, законной супругой ныне покойного князя Святослава Игоревича, а Владимир является сыном княжеской наложницы. Ярополк унаследовал киевский стол по праву рождения, Владимир же возвысился лишь по воле случая. В свое время, когда новгородцы просили у Святослава Игоревича дать им в князья одного из его сыновей, ни Ярополк, ни Олег не пожелали ехать в Новгород. Тогда новгородцы по совету Добрыни убедили Святослава Игоревича дать им в князья восьмилетнего Владимира.

С той поры прошло шесть лет.

«Неосмотрительно поступил Святослав Игоревич, уходя в свой последний поход к Дунаю и оставив блюстителями Руси сыновей-отроков, – размышлял Добрыня. – Теперь вот грозный Святослав Игоревич покоится в царстве мертвых, а его сыновья обнажают меч друг на друга. Коль так и дальше пойдет, то неминуемо развалится славянская держава, созданная могучим в рати Святославом Игоревичем. Ярополку далеко до отцовской дерзости и отваги, ему не одолеть ни вятичей, ни радимичей, коль те выйдут из-под его власти, не говоря уже про печенегов. Степняки еще доставят Ярополку хлопот!»

* * *

Прошло два дня, в течение которых Добрыня успел встретиться и поговорить со многими новгородскими купцами и боярами. Беспокойство, снедавшее Добрыню, одолевало и новгородскую знать, которая не желала быть в полной зависимости от Киева, но и страшилась войны с Ярополком. Выросший в Новгороде Владимир, Добрынин племянник, вполне устраивал имовитых новгородцев как местный князь. Владимир ни в чем не навязывал новгородцам свою волю, не вмешивался в их склоки и споры. Добрыню успокаивало то, что богатая верхушка Новгорода не желает менять Владимира на кого-то другого, и бояре новгородские были готовы прямо заявить об этом Ярополку, если у того вдруг возникнет намерение сместить Владимира с новгородского стола.

С тревогой в сердце Добрыня ожидал новых вестей из Киева. И вести эти вскоре пришли в Новгород вместе с очевидцами и участниками битвы, в которой Ярополк победил брата Олега. В Новгороде объявились уцелевшие в сече Олеговы дружинники, среди которых выделялись три мужа. Двое из них, Регнвальд и Харальд, доводились двоюродными братьями Ярополку и Владимиру. Третьего звали Добровуком, он был родом из сербов. Женившись на Тюре, сестре Харальда, Добровук вошел в круг киевской знати.

Эта троица, сойдя на пристани с корабля, сразу же предстала пред очами Добрыни.

Княжеские хоромы в Новгороде были разделены на две части; в одной располагался князь Владимир со своей челядью, в другой жил Добрыня с женой и слугами. Эта постройка, собственно, представляла собой два терема, пристроенные один к другому под прямым углом. Главный вход и красное крыльцо находились на половине князя Владимира. В тереме Добрыни тоже имелся отдельный вход, выходивший не к воротам, а к глухому частоколу и бревенчатой бане, поставленной в дальнем углу княжеского подворья. Княжеские хоромы были возведены из толстых сосновых бревен на фундаменте из камней и осиновых стволов. Терем был одноэтажный с маленькими слюдяными оконцами, с двускатной тесовой кровлей и высокими кирпичными трубами печей, выведенными наружу через чердак и крышу.

Добрыня уединился с Олеговыми гриднями в своих покоях, с нетерпеливой дотошностью выспрашивая у них о причинах и обстоятельствах, побудивших Ярополка исполчить свою дружину против Олега. Со слов Регнвальда выходило, что вражды между Ярополком и Олегом не было, а виновен во всем случившемся варяг Свенельд.

– Ты же знаешь, каким расположением пользовался Свенельд у Святослава и у его отца Игоря, – молвил Регнвальд Добрыне. – Свенельду были пожалованы земельные владения на Днестре и Припяти, а также в Подесенье. После гибели Святослава в битве с печенегами у днепровских порогов Свенельд, по сути дела, стал верховным правителем в Киеве, ведь Ярополку в ту пору было всего тринадцать лет. Дружинники Святослава, сумевшие пробиться в Киев, признавали главенство Свенельда, понимая, что Ярополк еще мальчик и мало смыслит в государственных делах. Олег же был еще моложе Ярополка, потому-то Свенельд и отрядил к нему в Искоростень часть Святославовой дружины. Меня, Харальда и Добровука бояре киевские определили в советники к Олегу.

Из дальнейшего рассказа Регнвальда перед Добрыней возникла полная картина роковых событий, приведших к гибели Олега.

Поскольку владения Свенельда в Древлянской земле соседствовали с землями князя Олега, то однажды Свенельдов сын Лют, охотясь на оленей, заехал со своей свитой на Олегову территорию.

– На беду Олег в тот день тоже выехал на охоту и наткнулся на Люта и его людей, которые гонялись за оленями в его лесных угодьях, – молвил Регнвальд. – Олег повелел Люту убираться прочь и оставить всю добытую дичь ему, как хозяину этого леса. Дерзкий на язык Лют ответил Олегу в оскорбительном тоне, мол, мальчишка не смеет приказывать ему, зрелому мужу. Я не присутствовал при этой перепалке между Олегом и Лютом. С Олегом были тогда Харальд и Добровук. – Регнвальд бросил взгляд в их сторону, как бы приглашая продолжить повествование от своего лица.

Поскольку у Харальда рот был набит вяленой телятиной, роль рассказчика взял на себя длинноволосый бородатый Добровук.

– Лют вел себя очень заносчиво перед Олегом, он заявил ему, что тот носит княжескую шапку по милости его отца, Свенельда, – продолжил Добровук, опорожнив чашу с хмельным медом и утирая усы рукавом льняной рубахи. – Лют сказал еще, что стоит Свенельду захотеть, и князем над древлянами будет он, Лют. В общем, Лют не пожелал подчиниться Олегу, видя, что у того свита меньше, чем у него. И тогда Харальд бросил Люту, что ежели князь Олег пожелает, то голова Люта мигом слетит с плеч. – Добровук сделал паузу и посмотрел на Харальда.

– Ну, не сдержался я тогда, признаю, – виновато отозвался Харальд, прожевавший мясо. – А что оставалось делать? Смотреть, как Лют насмехается над Олегом, и молчать? Надо же было урезонить этого наглеца!

– Да уж, брат, ты неплохо урезонил Люта, срубив ему голову мечом, – усмехнулся Добровук.

– Олег пожелал, чтобы я убил Люта, – пожал плечами Харальд. – Я выполнил повеление своего князя.

– Дружинники Люта, конечно же, бросились на нас, – продолжил свой рассказ Добровук. – Нас хоть и было вдвое меньше, но мы защитили Олега и перебили почти всех Лютовых людей. Лишь четверым Лютовым гридням удалось ускользнуть, десятерых мы посекли насмерть. С нашей стороны убитых не было.

– Сколько же было вас, не считая Олега? – поинтересовался Добрыня.

– Я, Харальд и еще пятеро воинов, – ответил Добровук.

– Кабы я был тогда с вами, то не допустил бы до этого кровопролития, – хмуро заметил Регнвальд. – Вы защитили честь Олега, но одновременно приговорили его к смерти. Свенельд, схоронив Люта, принялся всячески настраивать Ярополка против Олега. Целый год Свенельд строил козни и ужом вился вокруг Ярополка, возбуждая в нем неприязнь к брату. Когда Олег потребовал отнять владения Свенельда у реки Припяти и передать ему, это дало повод Свенельду обвинить Олега в намерении выйти из-под власти старшего брата. Бояре киевские поддержали Свенельда и убедили Ярополка выйти с войском против Олега. – Регнвальд тяжело вздохнул и замолчал.

– В сече под Овручем киевляне разбили Олегову рать, – печально промолвил Добровук. – Рассеянные полки древлян искали спасения за стенами и валами Овруча. В давке и толкотне мы потеряли Олега из виду. Не всем Олеговым ратникам удалось укрыться в Овруче, многие из них были убиты стрелами, многие были потоптаны конницей, многие свалились в ров с моста, ведущего к крепостным воротам…

– Там же во рву было обнаружено и тело Олега, когда киевляне подсчитывали павших с обеих сторон, – продолжил Регнвальд. – Я был на крепостной башне и видел, как дружинники Ярополка доставали из рва убитых воинов и лошадей. На Олеге не было ран, он умер от тяжести свалившихся на него сверху трупов. Видел я и слезы Ярополка над телом брата, и торжествующего Свенельда, который предлагал древлянам сдать крепость в обмен на сохранение жизни. Древляне согласились с условиями Свенельда и сложили оружие, не видя проку в продолжении распри, ибо Олег был уже мертв.

Регнвальд, Харальд и Добровук ночью бежали в Искоростень, забрали оттуда своих жен и детей, после чего лесными дорогами устремились к Днепру. Вместе с ними ушли еще около тридцати Олеговых дружинников, опасающихся мести со стороны Свенельда. В городке Рогачеве, что во владениях дреговичей, беглецы купили ладью и речным путем за десять дней добрались до Новгорода.

После всего услышанного Добрыня немного успокоился. Если смерть Олега есть результат козней мстительного Свенельда, значит, Владимиру покуда нет никакой угрозы со стороны Ярополка.

Глава вторая

Бегство за море

Не прошло и недели, как в Новгороде объявились посланцы от Свенельда. Выступая перед новгородским посадником и старейшинами, киевские послы потребовали выдать беглых Олеговых дружинников Свенельду, который шел с войском к Новгороду. Более всего Свенельд хотел рассчитаться с Харальдом, на котором была кровь Люта.

Обычай кровной мести в те далекие времена считался священным среди славян. По этому обычаю Свенельд имел полное право преследовать Харальда где угодно, на воде и на суше, чтобы отплатить ему кровью за кровь. Киевские послы предупредили новгородцев, что те из них, кто вступится за Харальда, станут личными врагами Свенельда.

Собравшись на вече, новгородцы спорили друг с другом до хрипоты, но так и не приняли никакого решения. Горячие головы требовали ответить Свенельду твердым отказом и для пущей острастки загородить ему дорогу в Новгород вооруженной ратью. Купцы, не желавшие войны с киевлянами, от которой может нарушиться торговля, настаивали на выдаче Олеговых дружинников Свенельду. Самые осторожные из бояр предлагали просто изгнать Олеговых гридней из Новгорода, тогда не будет и причины для раздора со Свенельдом. Идти же на поводу у Свенельда и страшиться его угроз новгородцам совсем не пристало.

Добрыня, узнав от своего тестя, что новгородцы еще раз собираются на вече, встретился с Регнвальдом, Харальдом и Добровуком, велев им спешно отправляться в путь.

– Новгородские толстосумы зря времени терять не станут, уже к завтрашнему дню они с помощью серебра перетянут на свою сторону всех колеблющихся, – сказал Добрыня. – Купеческие братчины страшатся войны с Киевом как огня, ведь тогда днепровский путь до Греческого моря будет закрыт. Купцы все едино вынудят вече сделать по-ихнему, то есть они откупятся от Свенельда вашими головами.

– Куда же нам податься? – в раздумье произнес Регнвальд. – К кривичам или в муромские леса?

– Свенельд и там до вас доберется, – промолвил Добрыня. – У Свенельда руки длинные. Вам за море податься надо, други мои.

– Искать прибежище у варягов? – подал голос Харальд, вопросительно взглянув на Добрыню. – Так, что ли?

– Вот именно, – кивнул Добрыня, – к варягам Свенельд не сунется, побоится. Варяги сильны на суше и на море, война и разбой для них – любимые занятия.

– Это верный совет, – вставил Добровук. – Нам нужно свести дружбу с каким-нибудь варяжским ярлом, вступить в его дружину. Благо нам есть чем прельстить варягов, мы же не с пустыми руками бежали из Искоростеня.

– Неужто и казну Олегову прихватили с собой? – усмехнулся Добрыня.

– Не Свенельду же ее было оставлять, – проворчал Регнвальд. – У этого злыдня седобородого и так разного добра хватает в его тереме киевском. Уж я-то знаю!

– Так вот, почто Свенельд с таким рвением гонится за вами. – Добрыня понимающе покачал головой. – Ему не столько нужна голова Харальда, сколько Олегова казна.

– Я думаю, Ярополк тоже желает завладеть Олеговой казной, – сказал Добровук. – Жадности в нем не меньше, чем в Свенельде. Ради злата-серебра Ярополк готов по головам идти. И в кого токмо уродился Ярополк, ведь отец его таким не был.

– В мать уродился, в Предславу, в кого же еще! – заметил Харальд. – Предславе и дыра в чужой мошне золотом кажется, алчностью полна ее душа, а руки у нее загребущие.

– Ладно, други, – промолвил Регнвальд, – время дорого. Пора в путь собираться. – Он поклонился Добрыне и добавил: – Благодарю тебя за добрый совет и за твое гостеприимство!

– Жаль мне с такими отчаянными молодцами расставаться, поэтому я с вами двинусь к варягам, – внезапно заявил Добрыня, похлопав Регнвальда по плечу. – Племянника своего я с собой возьму, ибо он как-никак сын самого Святослава Игоревича. Полагаю, варяги весьма наслышаны о Святославовых походах. Нечего Владимиру в тереме киснуть, пора ему испытать трудов походных, на заморские страны посмотреть. Не тяготеет Владимир к ратным делам, вот что меня печалит. Князю же без ратного умения никак нельзя.

– Подумай, друже, стоит ли тебе с нами судьбу связывать, – обратился Регнвальд к Добрыне. – Племянник твой столом княжеским владеет, а ты при нем советник и воевода. Новгородцы сами пригласили к себе Владимира. Ярополк к Владимиру не враждебен, поэтому незачем тебе менять покой и достаток на опасности и скитания.

– Ярополк – это кукла в руках у Свенельда, – недовольно обронил Добрыня. – Кто знает, с какими помыслами направляется Свенельд в Новгород? Может, Свенельд идет сюда с улыбкой на устах и со смертным приговором Владимиру в мыслях. Не доверяю я Свенельду. С ним лучше разговаривать, имея грозную силу за спиной. Дружина у Владимира невелика, а среди новгородцев единства нету. Я увезу Владимира за море, там он целее будет. Среди варягов я смогу набрать сильную дружину, которая станет надежным оплотом для Владимира.

– Что ж, воевода, резон в твоих словах, конечно, есть, – проговорил Регнвальд. – Теряя Новгород, ты сохранишь жизнь Владимиру. Во всяком случае, на нашу помощь ты можешь рассчитывать всегда. Мечи наши наточены, а копья заострены.

* * *

Намерение Добрыни уехать к варягам и увезти с собой Владимира пришлось не по душе многим новгородцам. Особенно негодовал боярин Туровид, который видел в этом поступке Добрыни трусость и недомыслие.

– Ладно бы, Свенельд пригрозил, что убьет Владимира, – молвил зятю Туровид, – а то ведь Свенельд еще и до Новгорода не добрался, а ты уже в бега собрался. Зачем тебе связываться с Олеговыми гриднями, ведь ты же знаешь, что Свенельд на них зуб точит. Не впутывай ты Владимира в эту склоку. Незачем Владимиру пороги обивать у варягов. Вече, может, еще и не впустит Свенельда в Новгород.

– От вашего веча, отец мой, всего можно ожидать, – огрызнулся Добрыня. – Может, вече и не впустит Свенельда в Новгород, а может, и в ноги ему поклонится. На ваших народных собраниях крику много, а толку мало!

Свою беременную жену Добрыня решил оставить в Новгороде на попечение отца с матерью. Он понимал, что Мечиславе в ее положении совсем не место на корабле, полном воинов.

Юному Владимиру вовсе не хотелось уезжать из Новгорода, да еще куда-то на север, к варягам. Подросток сначала слезно упрашивал Добрыню не брать его в этот далекий поход. Видя, что слезами дядю не пронять, Владимир притворился больным, но и эта его уловка не удалась. Добрыня окатил мнимого больного ушатом холодной воды, живо заставив племянника вскочить с мокрой постели. Дабы Владимир не удрал и не спрятался у кого-нибудь из своих друзей, боярских сыновей, Добрыня приставил к нему двух гридней.

Новгородцы громко возмущались и сочувствовали юному Владимиру, глядя на то, как его чуть ли не силой дружинники тащат по дощатым сходням на борт ладьи. Добрыня кричал толпе зевак, чтобы они не путались под ногами и не мешали его людям грузить все необходимое на корабли.

– Ступайте по домам, ротозеи, да приготовьте меха и серебро, а то ведь Свенельд не любит уходить из гостей с пустыми руками, – кричал Добрыня новгородцам. – Ныне вы горделиво красуетесь предо мной, мужи новгородские, но ничего, скоро Свенельд научит вас спину гнуть.

Острословы из толпы подначивали Добрыню, крича ему, что он из пустого страха лишает Владимира стола княжеского. Мол, Свенельд еще и за меч не взялся, а Добрыня уже с перепугу за море бежать собрался. И откуда в таком статном и мужественном на вид муже такая трусливая душа?

Не отвечая на насмешки новгородцев, Добрыня поднялся на палубу ладьи с высоко загнутым носом, украшенным головой дракона с разинутой пастью. Все было готово к отплытию. Воины ожидали от Добрыни приказа отваливать от бревенчатой стенки причала. Добрыня зычно отдал команду своим людям. В следующий миг трапы были убраны и отвязаны канаты, удерживающие суда возле пирса.

Красная головная ладья, на которой находились Добрыня с Владимиром, выкатилась на середину Волхова и, подгоняемая ударами весел, устремилась к речной излучине. Следом двигались вереницей еще четыре ладьи. На замыкающей ладье, окрашенной в черный цвет, дружно гребли веслами Олеговы дружинники во главе с Регнвальдом, Харальдом и Добровуком.

Глава третья

Остров Готланд

Сырой промозглый ветер гнал по озеру Нево большие мутные волны. Рыхлые тяжелые облака заволокли небо до самого горизонта, теряющегося средь безбрежных вод огромного озера.

Сосновый лес стоял стеной, подступая к песчаной отмели, на которой покоились бортом к борту ладьи, омытые недавно прошедшим дождем. Суда напоминали уставших тюленей, которые выползли на мелководье, спасаясь от бурных волн.

Неподалеку, под кронами могучих сосен, чадили костры, над которыми висели котлы с горячим варевом. Это варяжские и немецкие купцы расположились на берегу на отдых, пережидая шторм на озере. Рядом с высокобортными купеческими кораблями приткнулись к песчаным дюнам пять ладей Добрыни и его спутников. Купцы держали путь к устью Волхова, близ которого стоял городок Ладога, принадлежавший новгородцам. От Ладоги купцы собирались идти по Волхову до Новгорода и дальше – к Смоленску и Киеву. Добрыня и его люди, наоборот, уже миновали Ладогу и направлялись по широкой озерной глади к реке Неве, чтобы по ней выйти в Варяжское море, однако непогода вынудила и тех и других пристать к берегу.

Не теряя времени даром, Добрыня свел знакомство с одним купцом-даном, который часто бывал по торговым делам во владениях свеев и на островах Эланд и Готланд. Купца звали Торбьерн. Было видно, что это человек не робкого десятка, набивший руку на торговых сделках, но при случае всегда готовый взяться за меч, если вдруг ему представится возможность безнаказанного грабежа. Торбьерн был крепок и жилист, довольно высок ростом, со светлыми длинными волосами и небольшой бородой. Его бледно-голубые глаза взирали на собеседника с легким прищуром, словно этот датчанин мысленно оценивал каждого человека, исходя из возможной выгоды от общения с ним.

Торбьерн хорошо говорил по-русски, поскольку часто бывал на Руси.

Добрыня не стал рассказывать Торбьерну об истинных причинах, побудивших его уехать из Новгорода. Он наговорил Торбьерну, будто имеет намерение поступить на службу к какому-нибудь варяжскому конунгу. Вот только Добрыне покуда не ясно, кому из варяжских князей предложить свой меч.

Добрыня и Торбьерн сидели на мягких вьюках под навесом из парусины, угощаясь сушеной рыбой и ведя неторопливую беседу. В трех шагах от них пылал костер, возле которого хлопотал чашник Рацлав, подкладывая сухие ветки в огонь и помешивая кашу в котле, висящем на треноге.

– Я вижу, друг мой, ты – весьма знатный человек, – молвил Торбьерн с почтением в голосе, с уважением поглядывая на Добрыню. – Ты владеешь пятью ладьями, под твоим началом две сотни воинов и слуг. Тебе надлежит заручиться покровительством не какого-нибудь мелкого ярла, но могущественного вождя викингов. Тебе повезло, друг мой, что ты повстречал меня. – Торбьерн горделиво ударил себя кулаком в грудь. – Я знаю всех варяжских властителей как среди данов, так и среди свеев, гетов, гаутов и хетваров. Я всюду побывал, у меня много знакомых и друзей как в Ютландии и Уппленде, так и на островах Балтики.

– Это просто замечательно, друже, – улыбнулся Добрыня, жуя кусок сушеной ряпушки. – Коль ты дашь мне верный совет, то я в долгу не останусь. – Добрыня многозначительно похлопал ладонью по кошелю с серебром, висящему у него на поясе.

– Что ж, друг мой, деньги для меня никогда не лишние, – сказал Торбьерн, отломив голову у сушеной рыбки и небрежно швырнув ее в костер, – но мне хотелось бы кроме денег заручиться на будущее твоей дружбой. Мне кажется, что ты станешь со временем птицей высокого полета. У меня глаз наметанный, судьбу всякого человека я смогу увидеть на челе у него. Сегодня ты собираешься искать чьего-то покровительства, а завтра у тебя будут просить заступы такие, как я.

– Не беспокойся, друже, – обронил Добрыня, – я добра не забываю.

– В общем, так, – заговорил Торбьерн, со значением понизив голос, – начну с Ютландии, с моих родных мест. Больше ста лет Ютландия находится под властью конунгов из славного рода Скьольдунгов, родоначальником которого был отважный Скьольд Скевинг. Ныне в Ютландии правит конунг Харальд Синезубый. Этот могучий властитель владеет не только Ютландией, но и островами Фюн, Зеландией и Борнхольмом. Фризы, саксы и ободриты, живущие к западу от Ютландии, трепещут перед Харальдом Синезубым. Думаю, друг мой, если ты попытаешь счастья в Ютландии, то не прогадаешь.

Торбьерн посмотрел в глаза Добрыне.

– Буду иметь это в виду, – невозмутимо проговорил Добрыня, протянув руку к берестяному коробу с сушеной рыбой, стоящему на песке у его ног. – Однако, друже, мне хотелось бы узнать что-либо и о других варяжских князьях.

– Что ж, изволь, – с готовностью сказал Торбьерн, ловко кинув в костер обглоданный хребет маленькой сушеной щуки.

* * *

Поздно вечером Добрыня позвал к себе в шатер Регнвальда и Харальда.

За холщовой стенкой шатра косыми струями лил дождь. С озера порывами налетал пронизывающий ветер, раскачивающий кроны высоких сосен. Деревья стонали и скрипели под напором холодных ветряных струй, время от времени где-то в лесу раздавался громкий треск ломающихся ветвей.

– Не на шутку разошелся Стрибог, – промолвил Регнвальд, снимая с себя плащ с капюшоном и передавая его чашнику Рацлаву. – Надо бы задобрить старика Стрибога жертвами, иначе можем неделю просидеть на этом берегу.

Сказанное Регнвальдом предназначалось Добрыне, который восседал на скамье возле толстой жерди, поддерживающей кожаный верх шатра. Рядом с Добрыней на этой же скамье стоял масляный светильник, язычок пламени которого источал слабый запах конопляного масла.

– Завтра поутру свершим требу Стрибогу, – нехотя отозвался Добрыня, – нечего суетиться на ночь глядя.

– Не шибко ты богов привечаешь, Добрыня, – с усмешкой заметил Харальд, скинув свой намокший плащ на руки молчаливому Рацлаву. – И в Новгороде перед самым отплытием вместо щедрой жертвы Перуну и Хорсу ты отделался жалкой подачкой, рассердив тем самым волхвов.

– Боги, как люди, стоит их избаловать щедрыми жертвами, они начинают капризничать и нос задирать, – проворчал Добрыня. – Подаянием токмо нищие калеки живут, ибо ни на что более не годны. Боги не калеки, наоборот, они бессмертием обладают. Так пусть боги сначала потрудятся для людей, утихомирят ветры, непогоду прекратят, тогда и получат вознаграждение по заслугам. Вон дожди идут с самого начала лета, все озимые скоро сгниют, а боги и не чешутся нисколько! Коль богам на людей наплевать, то и людям не пристало богов славить.

Регнвальд и Харальд переглянулись, изумленные столь дерзкими высказываниями Добрыни. Им обоим и в голову не могло прийти такое, чтобы хоть в чем-то порицать богов, от которых все зависит в этом мире.

– Зачем ты позвал нас? – спросил Регнвальд, усаживаясь на другую скамью напротив Добрыни.

Харальд уселся рядом с Регнвальдом, утирая рукавом рубахи свой мокрый лоб и щеки.

– Позвал я вас по важному делу, други мои, – сказал Добрыня, облокотившись на свои колени. – Перед ужином толковал я с одним купцом-даном и вызнал у него немало интересного.

– Что же ты вызнал? – загорелся любопытством Регнвальд.

– Ты же знаешь, что твоя мать была дочерью Скеглара Тости, ярла Вестерготланда, – промолвил Добрыня и сделал паузу, наблюдая за реакцией Регнвальда.

– Ну конечно, знаю, – произнес Регнвальд. – И что из того?

– Скеглар Тости умер три года тому назад, – продолжил Добрыня. – С той поры и до сего дня в Вестерготланде идет замятня, поскольку сын Скеглара Тости тоже умер. Прямых потомков по мужской линии в роду Скеглара Тости не осталось. На земли Вестерготланда теперь претендуют Торгнир, ярл Тьюндаленда, и конунг свеев Эрик Сегерсель.

– Ну и что? – Регнвальд пожал плечами, не понимая, куда клонит Добрыня.

– Не будь же дурнем, приятель! – возмущенно фыркнул Добрыня. – У тебя и у Харальда есть полное право вокняжиться в Вестерготланде, ведь вы оба доводитесь внуками покойному Скеглару Тости. Вам нужно поскорее добраться до острова Готланд и заявить о своем праве на владение тамошними землями.

Регнвальд и Харальд опять переглянулись, пораженные услышанным от Добрыни.

– Вряд ли эта затея будет иметь успех, – с сомнением в голосе проговорил Регнвальд. – Я ни разу не был на Готланде, меня там никто не знает. Моя мать уехала оттуда на Русь, когда ей было шестнадцать лет. Я родился в Киеве. Ни Скеглар Тости, ни его сын Снорри никогда меня не видели, а равно и все их приближенные. Харальд же родился в Вестфольде, и на Готланде он побывал лишь однажды, когда умерла его мать. С Готланда Харальд и его сестра Тюра уехали в Киев под опеку моих родителей. Я думаю, и Харальда на Готланде все уже позабыли, ведь сколько лет прошло. Мне ныне двадцать семь лет, а Харальду и вовсе уже за тридцать. Определенно мы с Харальдом будем выглядеть в глазах имовитых людей Вестерготланда как самозванцы.

Добрыня был иного мнения. Он принялся с настойчивостью убеждать Регнвальда и Харальда в том, что им нужно непременно заявить свои права на власть в Вестерготланде.

– Вы оба из рода покойного Скеглара Тости, ваши матери были его дочерьми, – молвил Добрыня, подкрепляя свои слова эмоциональными жестами рук. – Какие могут быть сомнения, други мои? Судьба дает вам возможность унаследовать землю ваших предков, значит, надо без колебаний принять этот дар богов. Конечно, знать Вестерготланда уже подзабыла вас, стало быть, вам надо громко и властно напомнить о себе. Встряхнитесь, братья! Вы же отважные воины! Или вы забыли, как сражались в войске Святослава с ромеями и печенегами…

Когда Регнвальд и Харальд ушли в свою палатку, окрыленные словами и замыслами Добрыни, за грубой занавеской в глубине шатра раздались негромкие всхипывания. Заглянувший за полог Рацлав увидел рыдающего Владимира, уткнувшегося лицом в подушку. Рацлав выразительным жестом подозвал к себе Добрыню, который расстилал мягкий войлок на скамье, собираясь лечь спать.

Добрыня присел на ложе рядом с плачущим племянником и мягко коснулся рукой его растрепанных кудрей.

– Что стряслось, голубок? – тихо и участливо спросил он. – Болит у тебя что-то или сон дурной привиделся?

– Ничего у меня не болит, отстань! – сердито отозвался Владимир, повернувшись к дяде и оттолкнув его руку. – Почто ты лишил меня стола княжеского, почто потащил за собой незнамо куда?

– Я решился на это ради твоей же безопасности, дружок, – ответил Добрыня тем же тихим тоном. – После смерти твоего брата Олега нельзя доверять ни Ярополку, ни Свенельду. Дружина у нас невелика по сравнению с войском Свенельда, а на помощь новгородцев нам ныне уповать не приходится.

– Новгородцы не выдали бы меня Свенельду, – промолвил Владимир, обратив к дяде свое красное заплаканное лицо. – Коль ты испугался Свенельда, вот и бежал бы от него один, без меня. Я – сын княжеский, поэтому мой удел править, а не скитаться по чужим землям!

– Ты еще будешь княжить в Новгороде, племяш, – уверенно произнес Добрыня. – Не вечно мы будем скитаться у чужих очагов, поверь мне.

– Лжешь! – взвизгнул Владимир, ударив кулаком по постели. – Я слышал твой разговор с Регнвальдом и Харальдом. Ты променял Новгород на Вестерготланд, хочешь прибрать к рукам тамошние земли. Ты подталкиваешь Регнвальда и Харальда к тому, чтобы они вокняжились в Вестерготланде, а сам хочешь быть при них советником. Ты все хитро продумал, дядя. – Владимир нервно усмехнулся. – Ты потому и уступил Свенельду Новгород без борьбы, ибо сделал ставку на Регнвальда и Харальда. Токмо я-то тут при чем?

– Не горячись, племяш. – Добрыня был по-прежнему невозмутим. – Со временем ты поймешь правоту всех моих действий. Нам нужно сильное войско, лишь тогда ты сможешь на равных разговаривать со Свенельдом и Ярополком. Это войско мы добудем у варягов, и в этом деле нам помогут Регнвальд и Харальд.

– Дядюшка, отпусти меня и Рацлава обратно в Новгород, – умоляюще проговорил Владимир. – Не хочу я ехать к варягам, они злые и жестокие. Варяги могут пообещать тебе свою помощь, а сами нанесут тебе удар в спину, позарившись на твои деньги и корабли.

– Нет, дружок, – твердо промолвил Добрыня, – я не могу оставить тебя без своей защиты. Я обещал твоей матери, своей сестре, всегда быть рядом с тобой.

– Ну отпусти меня хотя бы в Ладогу, дядюшка, – слезно ныл Владимир. – Вряд ли Свенельд сунется в Ладогу. Я пересижу там и приеду в Новгород, когда Свенельд уберется оттуда.

– В эту пору года через Ладогу до Новгорода постоянно идут караваны торговых судов, – сказал Добрыня. – Кто-нибудь из купцов запросто может проболтаться о том, что ты в Ладоге. И тогда люди Свенельда мигом доберутся до тебя, дружок. – Добрыня выразительно провел ребром ладони себе по горлу, показывая племяннику, какая у него будет участь в таком случае.

От обиды и отчаяния юный Владимир зарыдал в голос, упав на постель лицом вниз, при этом он дергал руками и ногами, отпихивая от себя Добрыню. Капризный княжич прибегнул к последнему средству, желая добиться своего, памятуя, что в прошлом потоки его слез порой размягчали суровое дядино сердце.

Добрыня отошел к своему ложу и как ни в чем не бывало стал снимать с себя сапоги.

Лежавший на медвежьей шкуре Рацлав негромко заметил Добрыне, мол, не лучше ли и впрямь оставить Владимира в Ладоге, ведь неведомо, что их ожидает впереди.

Добрыня досадливо отмахнулся от Рацлава: мол, и ты туда же!

– Спи! – бросил Добрыня Рацлаву. – Подъем завтра будет ранний.

– Как же, уснешь тут! – проворчал Рацлав, сделав кивок в сторону занавески, за которой надсадно рыдал Владимир.

– Ничего, пусть поплачет наш княжич, крепче спать будет, – промолвил Добрыня и загасил масляный светильник.

* * *

На другой день буря на озере утихла, дождь прекратился, голубые небеса очистились от завесы из туч.

– Ну вот, боги и без всяких жертв с непогодой управились, – сказал Добрыня, помогая своим людям перетаскивать походную утварь с берега на ладью. – Поспешайте, други. Надо поскорее отчаливать, а то ведь милость богов переменчива.

– Не дело это, Добрыня, – промолвил Харальд. – Надо бы отблагодарить богов хоть какой-нибудь жертвой, это займет немного времени.

Раздраженно повернувшись к Харальду, Добрыня махнул рукой туда, где маячили в туманной дымке купеческие суда с горделиво загнутыми носами.

– Вон, они отсыплют богам от щедрот своих, благо эти торгаши уже почти у цели, – обронил он. – А наш путь токмо начинается, пусть боги сохранят нас на этом пути, тогда они и получат от нас воздаяние. Я не привык расплачиваться за незаконченное дело.

После двухдневного пути по реке Неве, берега которой утопали в дремучем лесу, ладьи Добрыни вышли в Варяжское море. Среди дружинников Добрыни было несколько человек, которым в прошлом довелось побывать на торговых ладьях на острове Готланд и на побережье Свеаленда, они-то и указывали путь всей флотилии. Ладьи двигались на запад, не отдаляясь от лесистого берега, который все время маячил слева по борту. На ночь корабли приставали к суше. Это был совершенно дикий край, утопающий в лесах и болотах. Здесь жила чудь, небольшой лесной народ, промышляющий охотой и рыболовством. Свои селения чудь укрывала в лесных урочищах подальше от морского берега, опасаясь людей, плавающих на больших кораблях. Разбойные варяги и купцы из разных земель частенько нападали на чудь, захватывая людей из этого племени для продажи в рабство.

Спустя пять дней зеленая береговая кромка растаяла за кормой. Дальнейший путь пяти Добрыниных ладей пролегал по неспокойной глади безбрежного моря. Свинцовые пенные валы подбрасывали ладьи, идущие под парусами, словно щепки. Кормчие предлагали Добрыне переждать шторм на острове Хийумаа, но тот не послушал их. Добрыне не терпелось поскорее добраться до Вестерготланда. «Надо поспешать, други мои, – говорил он, – покуда соседние ярлы не растащили наследие Скеглара Тости по частям».

Юный Владимир никогда в своей жизни не видел столько воды, которая шумела и пенилась под напором ветра, от которой исходил совершенно особенный соленый запах. Днем, вечером и на рассвете взор Владимира не различал вокруг идущей на закат ладьи ничего, кроме морской глади. Бледно-бирюзовое море сливалось вдали с линией горизонта, к какой из сторон света ни обращал бы Владимир свой взгляд. Ему стало казаться, что морю не будет конца, что скорее всего кормчие сбились с пути.

Когда солнце в очередной раз скатилось в морскую пучину, окрасив небосвод на западе оранжево-красными отблесками, Владимир схватил Добрыню за руку и стал умолять его повернуть обратно к устью реки Невы.

– Дядюшка, мне совсем худо, – стонал Владимир. – Я не могу ни спать, ни вкушать пищу. Все, что я съедаю, выходит из меня вместе со рвотой. Меня, наверное, отравили. Ох, как мне скверно! Я умираю!..

– Такой недуг часто случается у людей, впервые оказавшихся в море, – успокаивал племянника Добрыня. – Никто тебя не травил, дружок. Я ведь вкушаю то же, что и ты, и вполне здоров. Спустись под палубу, приляг.

– Не хочу я сидеть внизу, там темно и страшно, – капризничал Владимир. – Стоит мне лечь, как у меня начинается головокружение. Я хожу как пьяный, дядюшка. А ведь я не пил ни пива, ни медовухи.

– Потерпи, племяш, недолго осталось. – Добрыня встряхнул Владимира за плечи. – Скоро покажется остров Готланд.

Мрачные тучи наползли с северо-востока, влекомые тягучими порывами холодного ветра. Морская гладь померкла, напитавшись темными красками. Вскоре погас закат и ночная тьма окутала качающиеся на волнах длинные ладьи, на которых зажглись факелы, дабы кормчие не растеряли друг друга в промозглом мраке.

Гридни укладывались спать прямо на палубе, заворачиваясь в плащи и овчины. Оружие все держали под боком. В здешних водах были нередки случаи нападения морских разбойников.

Добрыня устроился на ночлег в палатке, поставленной именно для него на корме судна. Здесь же лег спать и Владимир, измотанный этим долгим плаванием.

Кормчий и его помощник спали поочередно, поскольку им приходилось выдерживать постоянный курс, находясь подле рулевого весла. Не спали и те из гридней, кому выпало в эту ночь быть впередсмотрящими. Находясь на носу корабля, они внимательно вглядывались вперед, чтобы вовремя заметить скалу, торчащую из пучины моря, остров или огни встречного судна.

Добрыне удалось поспать лишь урывками, поскольку Владимир то и дело будил его своими стонами и охами. Постель казалась княжичу слишком жесткой, его постоянно мутило и бросало то в озноб, то в жар.

Июньская ночь пролетела незаметно.

Услышав над собой чье-то дыхание, Добрыня встрепенулся и открыл глаза. Меж краями входных занавесок в палатку просачивался бледный свет раннего утра. Доносился шум волн, рассекаемых носовым штевнем ладьи, слабо поскрипывали шпангоуты и внутренние переборки. Над Добрыней склонился кормчий Светозар в длинной полотняной рубахе и кожаном плаще, его бородатое морщинистое лицо выглядело уставшим, волосы были растрепаны ветром.

– Подымайся, воевода, – прошептал Светозар, чтобы не разбудить спящего Владимира. – Готланд на горизонте.

Откинув с себя одеяло из беличьих шкурок, Добрыня торопливо надел сапоги, нацепил узорный пояс с кинжалом и выскользнул из тесной палатки на палубу.

Дружинники были уже на ногах. Каждый из них был занят каким-нибудь делом. Кто-то точил меч, кто-то чинил рукоять боевого топора, кто-то латал порванную одежду… Несколько гридней с помощью веревок ворочали тяжелый рей с распущенным парусом, ловя утренний бриз. Светозар расхаживал по палубе, поглядывая на небо и негромко отдавая распоряжения.

Добрыня первым делом посмотрел, все ли из четырех ладей следуют за его головным судном. К счастью, никто ночью не сбился с курса и не отстал. Все пять кораблей идут по спокойному морю чередой друг за другом. Пройдя на нос ладьи, Добрыня вгляделся в даль.

Над линией горизонта, к которому бежал его корабль, явственно виднелась гористая гряда с несколькими острыми черными вершинами, над которыми скопились белые облака. Поднимавшееся на востоке солнце придавало поверхности моря стальной оттенок, вдали же море блестело, как серебро. На фоне этого серебристого блеска темные скалы острова казались каким-то зловещим видением.

Далекий остров, постепенно вырастая на глазах, вытягивался вширь черной неровной полоской, над которой господствовал горный кряж.

– Вот и Готланд, воевода, – зевая, радостно промолвил Рацлав. – Наконец-то, добрались!

«Мрачноватое местечко!» – промелькнуло в голове у Добрыни. Он хмуро взглянул на улыбающегося Рацлава и процедил сквозь зубы: – Чему ты, дурень, радуешься? Еще неизвестно, как нас здесь встретят. Мы ведь гости-то незваные.

Глава четвертая

Незваные гости

Был в дружине у Добрыни гридень-свей родом с Готланда по имени Сигвальд. Несколько лет тому назад Сигвальда, как младшего сына в семье, отец и старшие братья спровадили в чужие края. У варягов был такой обычай, по которому сыновья, лишенные наследства, отправлялись на чужбину, чтобы добиться успеха в жизни, опираясь лишь на свою доблесть. Немало наемных воинов-варягов имелось в отрядах датских конунгов и среди телохранителей василевса ромеев, много варягов оседало и на Руси в дружинах здешних князей. Сигвальд приглянулся Добрыне своей статью и воинской сноровкой, поэтому он не просто взял его в свою дружину, но и приблизил к себе, сделав сотником.

Сигвальду было всего двадцать лет, но и в столь юные годы он уже был искусным рубакой и метким стрелком из лука, поскольку не расставался с оружием с тринадцати лет. В четырнадцать лет Сигвальд отправился в свой первый поход, в котором добыл голову врага и его оружие. В пятнадцать лет Сигвальд получил свою первую рану. С шестнадцати лет Сигвальд ходил в дальние морские походы с викингами, которых возглавляли разбойные ярлы Рогаланда и Гаутланда. Викинги, как и полагалось морским разбойникам, не подчинялись ни конунгу Вестфольда, ни конунгу Трендалега, ни верховному конунгу Уппленда. Викинги были сами за себя, постоянно рискуя головой и не делясь ни с кем своей добычей. Все верховные правители варягов боролись по мере сил с морским разбоем у своих берегов, но никто из них не мог до конца искоренить это зло. Из года в год викинги пополняли свои ряды селянами-бондами, изгнанными из общины за какое-либо преступление, беглыми рабами и младшими отпрысками знатных и богатых семей.

Отцом Сигвальда был Хьорлейф, богатый купец, живущий в городе Висбю, – самом крупном торговом центре на острове Готланд.

Едва ладьи Добрыни причалили к берегу в бухте Висбю, как Сигвальд тотчас же отправился в дом своего отца. Добрыня дал Сигвальду поручение разведать через свою родню о том, что творится ныне на Готланде, кто здесь правит и где можно встретиться со здешним ярлом.

Все торговцы, прибывавшие в Висбю, размещались в особых домах, выстроенных в складчину различными купеческими сообществами, основанными по национальному признаку. Так, арабские купцы имели пристанище на одной из улиц в торговом квартале Висбю, рядом на другой улице располагались купцы-фризы, с которыми соседствовали купцы-франки и торговцы с острова Рюген. Торговые гости с Руси тоже имели свою улицу в этом квартале, соседствуя с греческими и немецкими купцами. Бойкая торговля шла на Готланде каждое лето, ведь этот остров на Балтике лежал на пересечении морских торговых путей из Скандинавии и Руси в Европу.

Впрочем, не все торговцы размещались в тесном купеческом квартале, многие разбивали шатры на Торговом Поле за крепостным валом. Там было гораздо свободнее, к тому же рядом был лес, где можно было добыть дров, и неподалеку протекали ручьи с чистой прозрачной водой. В городе же всегда были затруднения с водой и дровами. Колодцев было всего несколько, а хворост приходилось покупать у местных жителей.

Добрыня велел своим людям поставить палатки на Торговом Поле вблизи от своих ладей, вытащенных на низкий песчаный берег.

Дружина Добрыни еще обустраивала лагерь на берегу, перетаскивая пожитки с кораблей на сушу, а расторопный Сигвальд уже повидался со своими родственниками и вернулся обратно. Со слов Сигвальда выходило, что буквально вчера местная знать похоронила Халльфреда, сына Скеглара Тости от наложницы. Халльфред был слабого здоровья и не пользовался уважением своих родственников, ибо не отличался храбростью и здравым умом. Ярлом Халльфред стал по воле случая, так как никого из взрослых мужчин в роду покойного Скеглара Тости больше не осталось. Теперь трон ярла пустует, поскольку сыновей у скончавшегося Халльфреда нет, а есть только дочери.

– Местная знать и бонды собираются на днях созвать тинг, чтобы решить, кого поставить ярлом в Вестерготланде, – сказал Сигвальд, отвечая на расспросы Добрыни. Тингом варяги называли народное собрание. – Земли, принадлежащие семье Скеглара Тости, лежат в долине Тролльсхейм в глубине острова. Там же расположено и городище ярла в местечке под названием Велинг. Это примерно в пяти верстах от Висбю. Сегодня и завтра в Велинге будет происходить тризна по умершему ярлу Халльфреду. Туда уже съехались многие соседние ярлы и хевдинги.

Не теряя времени даром, Добрыня призвал к себе в шатер Регнвальда, Харальда и Добровука.

– Вовремя мы пожаловали на Готланд, други мои, – промолвил он. – Здешний ярл Халльфред умер позавчера и уже погребен. Сегодня родня Халльфреда устраивает поминальное пиршество, гости уже съехались. Вам обязательно нужно объявиться на этом пиру. – Добрыня глянул на Регнвальда и Харальда. – Лучшего момента для того, чтобы вам заявить о своих правах на Вестерготланд, нельзя и придумать. Други мои, надо ковать железо, пока горячо! Я уже велел Сигвальду купить на торжище лошадей, пешком-то нам придется долго топать до родового гнезда ваших предков.

– Я вижу, ты все уже решил за нас, – сказал Регнвальд, обращаясь к Добрыне. – С ходу бросаешься в омут с головой, приятель.

– Удачу надо хватать за хвост, а не ждать, когда она сама тебя отыщет, – проговорил Добрыня, открыв сундук, где у него хранилась одежда. – Ступайте, оденьтесь побогаче, золота на себя нацепите побольше, оружие с собой захватите на всякий случай. Через час выступаем, дорогу нам укажет Сигвальд.

Регнвальд и Харальд поднялись со скамьи и направились к выходу из шатра. И только Добровук не тронулся с места.

– Меня ты с собой не берешь, воевода? – хмуро проронил он, исподлобья взирая на Добрыню. – Мне-то что делать?

– Ты останешься здесь за старшего, – роясь в сундуке, ответил Добрыня. – Гляди в оба за княжичем Владимиром, за казной нашей и за ладьями. Не ровен час, придется по-быстрому ноги отсюда уносить, поэтому дружина пусть никуда не расходится.

Добровук шумно вздохнул, выражая тем самым свое недовольство, что его оставляют как бы не у дел, но спорить с Добрыней он не стал.

Кроме Регнвальда, Харальда и Сигвальда вместе с Добрыней в эту поездку отправились еще шестеро крепких дружинников в полном боевом облачении.

Десяток всадников на низкорослых мосластых конях мышиной масти проехал вдоль поросшего густой травой крепостного вала и выбрался с пестреющего разноцветными шатрами Торгового Поля на узкую проселочную дорогу. Неподалеку от Висбю вздымалась поросшая еловым и сосновым лесом горная гряда, дорога вела к ней. На зеленых лугах по сторонам от дороги паслись стада коров и табуны лошадей. На повозках, запряженных лошадьми, к портовому городу ехали местные селяне. Кто-то вез тюки из овечьей шерсти, кто-то березовые дрова, кто-то грубовыделанные кожи, кто-то воск и сосновую смолу в деревянных кадушках…

Приглядываясь к местным жителям, Добрыня обратил внимание, что все они, мужчины и женщины, довольно высоки ростом, хорошо сложены, светловолосы и голубоглазы. Общинники-бонды одевались в узкие штаны из грубого полотна, в довольно длинные рубахи или куртки, надевавшиеся через голову, широкие плащи. На ногах у них были либо короткие сапоги без каблуков, либо шнурованные башмаки из более мягкой кожи. Голову бонды покрывали довольно высокой шапкой с заостренным или плоским верхом, снизу поля этих шапок можно было загибать наверх на разную высоту.

Местные женщины носили либо длинные платья, либо широкие юбки, к которым прилагалась короткая куртка до талии, с застежками на груди и длинными рукавами. Жены бондов надевали на голову полотняный или сетчатый чепчик с длинными завязками, концы которых завязывались под подбородком. Девушки чаще ходили с распущенными по плечам волосами и с непокрытой головой.

Все свободные люди одевались в одежды, окрашенные в разные цвета, и носили длинные волосы. Невольники всегда были коротко острижены и носили одежду из неокрашенного домотканого полотна.

Сигвальд прекрасно знал эти места, поскольку вырос здесь. Он ехал впереди, его конь шагал бок о бок с конем Добрыни. Сигвальд рассказывал Добрыне о том, куда в конце концов может привести эта дорога, минуя усадьбу Велинг, какие хутора лежат в окрестностях Висбю, почему долина за горной грядой Гурлитой называется Тролльсхейм.

– В далекие былые времена в этой долине жили тролли, страшные волосатые великаны ростом с дерево, – молвил Сигвальд, небрежно сидя в седле и отгоняя от себя веточкой назойливых комаров. – Тролли развлекались тем, что скатывали сверху вниз по горным склонам огромные камни. Эти каменные глыбы всякий может увидеть у южной подошвы горы Гурлиты, там же сохранились и гигантские следы троллей, отпечатавшиеся на горном склоне.

Слушая Сигвальда, Добрыня позволил себе еле заметную недоверчивую усмешку.

– Куда же подевались эти тролли? – поинтересовался он. – При таком росте и такой силище эти великаны должны были и поныне господствовать на всем Готланде.

– Так оно и было до поры до времени, – заметил Сигвальд. – Беда троллей заключалась в том, что они могли выходить из своих пещер только по ночам. Лучи солнца мигом превращали троллей в камень. Поскольку тролли были существами глуповатыми, то им далеко не всегда удавалось в своих ночных рысканиях по горам и лесам рассчитать время на обратный путь до своих пещер. С течением времен численность незадачливых троллей постоянно сокращалась, пока все они не исчезли совсем.

Видя по выражению лица Добрыни, что тот относится к услышанному о троллях с явным недоверием, Сигвальд добавил самым серьезным тоном:

– Окаменевших троллей можно увидеть и поныне в разных местах Готланда. В горах остались и пещеры, где жили тролли. Я своими глазами видел жилища этих исполинов и их самих, обратившихся в камень.

– Что ж, коль будет возможность, покажешь мне хотя бы одного окаменевшего тролля, – сказал Добрыня, не пряча улыбки. Его забавляла беседа с Сигвальдом.

– Зачем же откладывать, воевода, – мигом отреагировал Сигвальд. – Парочка окаменевших троллей находится в лесу на горном склоне, по которому мы станем спускаться в долину. Это место совсем недалеко от дороги. Коль у тебя есть желание…

– Желание, конечно, есть, – перебил дружинника Добрыня. – Мне еще не доводилось видеть великанов с дерево, ни живых, ни окаменевших. Будет, о чем рассказать княжичу Владимиру, когда вернемся в Висбю.

Узкая лесная дорога сначала тянулась наискось по склону горной гряды, укрытая голубой тенью могучих елей, мохнатые ветви которых цеплялись за плечи гридней, едущих на конях попарно. Маленькие юркие пташки, посвистывая, летали между деревьями, ловя мошек и комаров. Чистый прохладный воздух был напоен густым ароматом хвои и сосновой смолы.

На вершине горы Сигвальд придержал коня, указав рукой на раскинувшуюся внизу широкую зеленую долину. Там, вдалеке, ярко голубело круглое озеро, словно чаша, окруженная лугами и рощами. На берегу озера виднелось скопище домов, отсюда с высоты напоминавшее бурое пятно.

– Это и есть городище Велинг, – сказал Сигвальд, взглянув на Добрыню.

* * *

Под ногами у Добрыни не было ни тропинки, ни стежки, лишь сухая опавшая хвоя, сухие ветки, маленькие и большие камни. Свисающие лапы елей кололи ему лицо и шею, он то и дело спотыкался, взбираясь по горному склону вслед за Сигвальдом. Тот уверенно шагал впереди, огибая деревья и ловко перескакивая с одного плоского камня на другой. Красный плащ Сигвальда служил для Добрыни ориентиром, мелькая в нескольких шагах перед ним среди темно-коричневых сосен и стройных зеленых елей.

Добрыня изрядно вспотел, карабкаясь по склону горы и стараясь не отставать от быстроногого Сигвальда. В какой-то момент Добрыне стало казаться, что Сигвальд просто-напросто морочит ему голову, потащив за собой в лесную чащу, что на самом деле нет никаких окаменевших великанов, а есть лишь байки о них, распространенные суеверными стариками. «Сейчас Сигвальд помотается по горным склонам, двигаясь по кругу, а потом заявит мне, что не смог отыскать окаменевшего тролля», – промелькнуло в голове у Добрыни.

Увидев, что Сигвальд застыл на месте и машет ему рукой, Добрыня ускорил шаг.

На плоской вершине горы, поросшей лесом, среди серых базальтовых и гранитных глыб, покрытых зеленовато-сиреневыми пятнами мха, взору Добрыни предстал гигантский кусок горной породы, внешне очень напоминающий лежащего на боку человека со склоненной наземь головой. Можно было без труда различить в этом каменном изваянии мощные плечи и грудь, мускулистые бедра и длинные икры ног. Можно было различить на огромной каменной голове широкий, чуть приплюснутый нос, массивные надбровные дуги, выпирающие скулы и глубокие пустые глазницы. Рук у этого рухнувшего каменного великана не было.

– Вот что осталось от некогда могучих троллей, – тихо произнес Сигвальд, прислонившись плечом к сосне.

Добрыня, пораженный увиденным, прошел вдоль упавшей громады окаменевшего тролля, измеряя шагами длину его тела от ступней ног до головы. У него вышло двадцать шагов.

– Как же кормились эти диковинные исполины, где они укрывались от непогоды? – промолвил Добрыня, подойдя к Сигвальду.

– Тролли были всеядны, они не гнушались даже человечиной, – ответил Сигвальд. – Жили тролли в пещерах или в глубоких подземельях, которые они выкапывали поблизости от леса и пресных источников. Это счастье для людей, что все тролли вымерли на Готланде, иначе…

– Разве тролли обитали где-то еще, кроме Готланда? – Добрыня изумленно воззрился на Сигвальда.

– Конечно, – без малейших колебаний промолвил Сигвальд. – Когда-то тролли обитали по всей Скандинавии, от Трендалега до Уппленда и Смоланда. Об этом рассказывают древние саги. Это было в ту пору, когда боги жили рядом с людьми, защищая их от всякой нечисти. Может, в какой-нибудь дальней глухомани тролли еще топчут землю своими огромными ступнями, кто знает. Троллей, как и людей, создали могущественные боги-прародители, а творения богов уничтожить не так-то просто.

Весь оставшийся путь до поместья Велинг Добрыня проделал в молчании, несмотря на все попытки Регнвальда и Харальда разговорить его. На лице у Добрыни лежала печать некоего немого потрясения, словно то, что он увидел на горной вершине, спутало все его мысли.

Усадьба Велинг была расположена на широком мысу, так что с трех сторон ее омывали воды озера с тем же названием. С четвертой стороны была возведена дугообразная стена из камней в три локтя толщиной и в три локтя высотой. В стене имелся проезд для повозок, который закрывался двумя створами дощатых ворот, прикрепленными ко вкопанным в землю невысоким столбам.

Прямоугольный двор усадьбы с севера, запада и юга окружали различные строения с очень высокими двускатными кровлями, крытыми дерном. Двор был вымощен плоскими камнями, белыми и желтыми. Добрыне этот контраст показался очень необычным: на дворе не было ни травинки, ни кустика, зато на крышах жилищ зеленела настоящая сочная поляна. К главному большому дому, очень длинному и высокому, с торцов примыкали два других дома, пониже и поменьше. Один образовывал как бы продолжение большого дома, а другой примыкал к нему под прямым углом. Все прочие строения, вытянувшиеся по периметру двора, были совсем неказисты и приземисты, их стены, как и стены больших домов, были выложены из пластов аккуратно нарезанного торфа. Из-за этого все дома в этом поместье со стороны напоминали темно-бурые удлиненные и круглые холмы с сочно-зеленым травяным верхом.

Подъезжая к воротам усадьбы, отряд Добрыни нагнал четверых конников, двух мужчин и двух женщин. Судя по их одежде, это были знатные люди. Вооруженная стража у ворот, видимо, зная этих четверых в лицо, пропустила их во двор беспрепятственно. Добрыне же и его людям въезд в усадьбу преградили склоненные копья стражников в круглых металлических шлемах и кольчугах.

– Эй, а вы кто такие? – раздался грозный окрик старшего из стражей, рыжеволосого детины с длинными усами соломенного цвета. Окрик прозвучал на варяжском наречии.

В разговор со стражами вступил Сигвальд. Он громко и властно бросил оторопевшим воинам, чтобы они расступились и пропустили во двор тех, кому ныне пристало здесь быть в первую очередь.

– Перед вами внуки достославного Скеглара Тости, ушедшего к предкам, – молвил Сигвальд, сидя в седле с надменным видом. Он сделал жест в сторону своих спутников. – Это Регнвальд, сын Сфандры, а рядом с ним – Харальд, сын Рагнхильды. Сфандра и Рагнхильда, мир их праху, являлись дочерьми Скеглара Тости.

– А ты, молодец, не сын ли купца Хьорлейфа Краснощекого? – спросил старший из стражей, внимательно разглядывая Сигвальда. – Твое лицо мне знакомо.

– Да, я – младший сын Хьорлейфа, – ответил Сигвальд, назвав стражникам свое имя. – Ныне я служу воеводе русов Добрыне и его племяннику, княжичу Владимиру. В дружине у Добрыни состоят и Харальд с Регнвальдом.

После этих слов Сигвальда в разговор со стражами вступил Добрыня, который неплохо владел языком варягов, часто общаясь с ними в Новгороде.

– Мы сожалеем, что норны столь внезапно оборвали нить жизни ярла Халльфреда, – сказал он. – Коль нам будет позволено, то мы почтим добрым словом усопшего Халльфреда на поминальном пиру.

Стражи опустили копья, пропустив Добрыню и его свиту во двор усадьбы. Воины изумленно приглядывались к Регнвальду и Харальду, которые спешились посреди двора, передав поводья подбежавшим слугам. Один из стражников бегом бросился к большому дому, не имевшему окон, с выходившими на двор тремя дверными проемами. Воин забежал внутрь дома через центральный из трех входов, толкнув плечом тяжелую узкую дверь.

Не прошло и трех минут, как из всех дверей главного дома валом повалили люди в нарядных одеждах, – мужчины, женщины и дети – эта шумная галдящая толпа плотным кольцом окружила Харальда и Регнвальда, оттеснив в сторону Добрыню и прочих его гридней. Отовсюду неслись удивленные возгласы и перешептывания, десятки глаз пристально разглядывали Регнвальда и Харальда, на которых стражники показывали пальцем. В людской разноголосице слышались споры; кто-то утверждал, что Регнвальд необычайно похож на свою мать Сфандру, а кто-то настаивал на удивительном сходстве Регнвальда с покойным Скегларом Тости. Поминали в толпе и Рагнхильду, узрев что-то от ее черт в лице Харальда.

Неожиданно от группы женщин отделилась знатная матрона в длинном лиловом платье из блестящего шелка с золотыми узорами на оплечье и рукавах, с белым чепцом на голове, из-под которого выбивались два вьющихся золотисто-рыжих локона. Матрона была уже немолода, и все же, несмотря на морщины, ее лицо по-прежнему блистало дивной благородной красотой. Женщины и мужчины почтительно расступались перед этой знатной особой, которая шла прямиком к Регнвальду, не замечая никого вокруг.

Добрыня, взглянув на эту матрону, сразу узрел в ней поразительное сходство со Сфандрой. Он толкнул локтем Сигвальда, выразительно кивнув на незнакомку в лиловом платье. «Это кто такая?» – был молчаливый вопрос в глазах у Добрыни.

– Это Теодхильда, супруга покойного Скеглара Тости, – сказал Сигвальд.

– Какая красивая женщина! – восхищенно обронил Добрыня. – Так вот, от кого Сфандра унаследовала свою прекрасную внешность.

Тем временем Теодхильда приблизилась к Регнвальду и со слезами на глазах упала ему на грудь. Регнвальд выглядел смущенным и растерянным. Ему радостно кричали со всех сторон, что это его бабка. Потом Теодхильда обняла Харальда, которого она видела до этого еще совсем юным мальчиком много лет тому назад.

Вступив в беседу со своей бабкой, Регнвальд и Харальд представили ей Добрыню, на службе у которого они находились.

Отвесив поклон Теодхильде, Добрыня поведал ей, что злой рок выгнал его из Новгорода, превратив в скитальца. Этот же злой рок привел Добрыню на остров Готланд, где он надеется обрести сильных друзей и союзников.

– Прости, государыня, что вторгаюсь к тебе незваным гостем в столь скорбный для тебя день, – со смиренной печалью на лице добавил Добрыня.

Теодхильда приветливо улыбнулась Добрыне. Ей сразу понравился этот статный красивый русич, скромный и почтительный, так свободно изъясняющийся на наречии свеев.

– Да, вы гости незваные, – промолвила Теодхильда, то любуясь Регнвальдом и Харальдом, то переводя счастливый взор на Добрыню. – И тем не менее вы здесь желанны, как никто другой, именно в этот траурный день. Не иначе сам Ингви и его сестра Фрейя прислали вас сюда, услыхав мои молитвы. – Теодхильда обернулась к своим приближенным и гостям с торжествующим блеском в глазах, радостно воскликнув: – Глядите, люди! Не иссяк еще славный род отважного Скеглара Тости! Милостью добрых богов-асов к нам прибыли из Гардарики мои взрослые внуки Регнвальд и Харальд. Они и возглавят наш род и примут под свою руку земельные владения моего покойного мужа.

Глава пятая

Рожденные с правом Одаля

Жилище вдовы Скеглара Тости и ее домочадцев произвело на Добрыню не самое лучшее впечатление. Оказавшись внутри большого длинного дома, Добрыня увидел просторное помещение с очагом посередине. Несколько установленных попарно столбов, украшенных резьбой, поддерживали высоченный шатровообразный свод, в котором зияла большая дыра для выхода дыма. По обеим сторонам от очага, обложенного камнями, были установлены столы с разнообразными яствами. Скатертей на столах не было. Гости сидели за столами на длинных скамьях вперемежку, мужчины и женщины, только детей усадили отдельно от взрослых. Земляной пол в главном зале был густо посыпан соломой. Самые знатные из гостей и хозяева дома сидели ближе к очагу, менее знатные гости довольствовались местами с краю, неподалеку от дверей, которые вели в соседние помещения.

Прежде, чем попасть в главное помещение дома, где были накрыты столы, гостям надо было сначала миновать полутемную прихожую, там мужчины были обязаны оставить свое оружие, потом гости проходили через комнату прислуги, где тоже пылал очаг, на котором приготовлялись мясные и рыбные кушанья. Стены, разделяющие комнаты, были сколочены из жердей и досок и увешаны богатыми коврами. Внутренние дверные проемы тоже были задернуты плотными занавесками из яркой ткани. Поскольку окон в доме не было, во всех комнатах горели светильники, подвешенные к столбам.

Пиршественный зал одновременно служил и мужской половиной дома, здесь же стоял трон ярла, вдоль стен с двух сторон были расположены лежанки на земляных и дощатых возвышениях. Тут же стояли сундуки для хранения одежды, обуви, посуды и прочих необходимых вещей. Воздух в пиршественном зале был пропитан запахом дыма, жареного мяса и ячменного пива. Тризна по умершему ярлу Халльфреду как-то незаметно превратилась в пиршество, посвященное приезду в Велинг Регнвальда и Харальда, внуков почтенной Теодхильды.

Застолье продолжалось до вечера. На закате дня Теодхильда вручила каждому из гостей полагающийся в таком случае подарок, объявив, что на этом поминальные торжества по Халльфреду закончены. Мол, в дом к ней пришла радость вместе с Харальдом и Регнвальдом, а посему у нее нет никакого желания чествовать покойного Халльфреда, который никчемно жил и умер жалкой смертью. Гости стали разъезжаться по окрестным хуторам и селениям, и каждый из них старался на прощанье пожать руку Регнвальду и Харальду, понимая, что в скором времени один из них станет ярлом Вестерготланда.

Однако кое-кто из гостей остались в поместье Велинг на ночлег, это были те, кто прибыл сюда издалека. Среди них особенно выделялись двое. Одного звали Эмунд Костолом. Он был женат на одной из дочерей покойного ярла Халльфреда. Эмунд тоже был ярлом, его владения лежали к северу от Висбю, на другой стороне острова Готланд. Другого звали Торд Хриповатый. Он доводился Теодхильде двоюродным племянником, прибыв на Готланд из Тьюндаленда. Эта область была расположена на Скандинавском полуострове, отделенном от Готланда широким морским проливом. На Готланде и в Тьюндаленде проживали варяги из племени гаутов, поэтому выходцы из этих мест зачастую были связаны между собой родством.

Добрыне сразу бросилось в глаза, что Эмунд и Торд не очень-то обрадовались появлению в Велинге Регнвальда и Харальда. Сидя за пиршественным столом, Добрыня уловил своим чутким ухом перешептывания некоторых захмелевших гостей, которые злорадствовали втихомолку, довольные тем, что теперь ни Эмунду, ни Торду не стать повелителями Вестерготланда. Судя по всему, Эмунд и Торд были явно не по душе ближним соседям Теодхильды.

На ночь Добрыню и его людей предусмотрительная Теодхильда разместила отдельно от прочих гостей, которые легли спать в пиршественном зале. Гостям с Руси Теодхильда предоставила комнату, где жили ее рабыни. По этому случаю всех невольниц спровадили почивать кого на сеновал, кого в поварню, кого в покои Теодхильды.

Добрыня долго не мог уснуть из-за духоты и громкого храпа, доносившегося из пиршественного зала через тонкую перегородку. К тому же Добрыню распирало сильнейшее любопытство, ему очень хотелось узнать, о чем толкует Теодхильда, уединившаяся с Харальдом и Регнвальдом в своей опочивальне.

Наконец, Регнвальд и Харальд вышли из покоев своей бабки и стали укладываться спать. Добрыня не утерпел и выскочил из-под одеяла.

– Ну, что тебе поведала Теодхильда, друже? – громким шепотом спросил он, присев сбоку на ложе Регнвальда.

Тот лежал на постели, закинув руки за голову.

– Сначала Теодхильда расспрашивала меня и Харальда про наше житье на Руси, про мою мать выведывала, про моего отца… – после недолгого молчания тихо промолвил Регнвальд, не глядя на Добрыню. – Очень расстроилась Теодхильда, узнав, что родители мои умерли. Сфандра была ее самой любимой дочерью. Потом Теодхильда сказала, что Эмунд и Торд, конечно же, станут оспаривать на тинге право мое и Харальда взять власть в Вестерготланде. Однако у них вряд ли что-нибудь получится, ибо народное собрание придерживается здешних законов и не пойдет на поводу даже у самых могущественных конунгов.

– Значит, не Теодхильда, а народное собрание будет решать, кому быть ярлом в Вестерготланде. – Добрыня разочарованно покачал головой. – Разве можно в таких делах полагаться на мнение народа! Что путного можно ожидать от толпы?

– Насколько я понял со слов Теодхильды, тинг у варягов весьма отличается от новгородского веча, – сказал Регнвальд. – Все решения тинга основываются на древних законах, нарушить которые не позволяется ни ярлам, ни конунгам – никому. За этим следят особые старейшины – годи.

– Как же варяги записывают свои законы, ведь у них нет письменности? – поинтересовался Добрыня.

– Я задал Теодхильде этот же вопрос, – ответил Регнвальд, – и узнал от нее, что все местные законы хранят в памяти так называемые законоговорители. Их выбирают на народном собрании именно с этой целью. При любом споре на тинге собравшиеся всегда сначала выслушивают законоговорителей, а уж потом принимают решение.

Добрыня, насмотревшийся всякого на народных сходках в Новгороде, лишь пренебрежительно усмехнулся, слушая Регнвальда.

– Всякий закон можно истолковать по-разному, ежели постараться, – хмуро обронил он. – Эмунд и Торд отсыплют злата-серебра этим законоговорителям и лишат вас с Харальдом родового наследства. Вот ведь как может обернуться, приятель. – Добрыня тяжело вздохнул и мрачно добавил: – Как говорится, от чего мы ушли, к тому и пришли.

Регнвальд промолчал.

– Спать ложитесь, нечего раньше времени беспокоиться! – раздался негромкий голос Харальда с соседней кровати.

* * *

Свои народные собрания варяжские общины Готланда проводили в местечке под названием Браттахлид, что переводится как «Крутой яр». На варяжский тинг допускались только взрослые мужчины, женщинам и детям доступ на эти собрания был запрещен. После того, как старейшины-годи принимали решение созвать народ на сходку, во все города, селения и хутора рассылались гонцы с известием об этом. Обычно тинг собирался дважды в месяц.

Глядя на бондов, живущих в окрестностях Велинга и Висбю, Добрыня обратил внимание, что большинство здешних селян-общинников независимы от конунгов и ярлов. Это были, как правило, зажиточные крестьяне, имеющие в достатке землю и скот. У зажиточных бондов имелись свои выборные предводители – хевдинги, которые отстаивали их интересы на тинге перед высшей варяжской знатью.

На службу к ярлам и конунгам чаще всего поступали обедневшие или разорившиеся бонды либо младшие сыновья, лишенные наследства. Из таких людей состояла небольшая дружина покойного ярла Халльфреда, живущая в усадьбе Велинг вместе с прочими домочадцами Теодхильды. Впрочем, среди бондов имелась небольшая прослойка лендрманов, так назывались люди, получившие земельный надел в личную собственность от конунга или ярла. Лендрманы тоже состояли на службе у знатных варягов, выступая с ними в поход по первому зову. Среди лендрманов было немало пришлых чужаков и бывших невольников, поэтому зажиточные бонды их сторонились.

Добрыня был в недоумении, видя, что Теодхильда отправляет на тинг не всех своих лендрманов, а лишь тех из них, кому перевалило за сорок лет. Несмотря на то, что все дружинники покойного Халльфреда имели право голоса, на тинг был отправлен из них лишь рыжеволосый Гудмунд. Такова была воля Теодхильды.

Добрыня спросил у Теодхильды, почему она так поступает, ведь на народном собрании при голосовании важен каждый голос. В ответ Теодхильда сказала Добрыне, что у варягов нет обычая решать важные вопросы простым поднятием рук. «У нас существуют законы, исходя из которых на тинге выносится наилучшее решение по любому спору, – промолвила Теодхильда. – Если бы все решалось обычным большинством голосов, тогда на всяком тинге окончательное слово оставалось бы за Эриком Сегерселем, конунгом Уппленда, ибо у него великое множество дружинников и лендрманов».

Проводив Регнвальда и Харальда на тинг в Браттахлид, Добрыня тоже не задержался в Велинге. Он отправился в Висбю по просьбе Теодхильды, которая очень хотела повидаться с Тюрой, сестрой Харальда. Добрыня должен был привезти Тюру в Велинг. Заодно Добрыня пообещал представить пред очи Теодхильды Кейлу, жену Харальда.

Если Кейла мигом согласилась поехать в Велинг, чтобы повидаться с бабкой Харальда, то Тюра заупрямилась, узнав, что ее муж Добровук с нею не поедет. По воле Добрыни Добровуку надлежало опекать княжича Владимира и следить за порядком в стане русской дружины. Два дня потребовалось Добрыне, чтобы уговорить Тюру съездить в Велинг без супруга. Тюра уступила Добрыне лишь после уговоров Кейлы и Добровука.

В честь приезда Тюры и Кейлы в доме Теодхильды вновь состоялось застолье. На этот раз в пиршественном зале собрались в основном женщины, подруги и соседки Теодхильды. Сидевший на почетном месте Добрыня с интересом прислушивался к разговорам жен и дочерей здешних бондов и хевдингов. По внешнему виду и по поведению подруг Теодхильды было видно, что эти женщины не испытывают никаких притеснений со стороны мужей и братьев. В здешних краях было в обычае, что любой мужчина может спокойно покинуть свой дом на какой угодно срок, оставив детей и хозяйство на попечение жены.

Слушая Теодхильду и ее соседок, Добрыня поражался их сметливости, рачительности и осведомленности в делах по уходу за скотом, домашней птицей, пчелиными ульями, хлебными нивами и огородами. При этом на плечах этих сильных духом женщин лежали еще заботы по воспитанию детей и по надзору за рабами, без которых не обходилось ни одно хозяйство местных бондов.

Все женщины, собравшиеся на застолье у Теодхильды, были очень привлекательны внешне. Все они были светловолосы и голубоглазы, стройны и белокожи, с правильными чертами лица. Теодхильда превосходила по знатности всех своих соседок, но по богатству одежд ни одна из ее подруг тем не менее ей не уступала. Жены местных бондов носили платья ярких расцветок из дорогой заморской ткани, которая на варяжском наречии называлась вадмал. Эта ткань обычно была с различными узорами, сочетая в себе радужное соцветие из оттенков синего, голубого, желтого, розового и зеленого. Из местной и тонкой привозной шерсти здешние мастерицы ткали очень мягкую ткань, полосатую или в клетку, под названием моренд. Эта шерстяная материя, как правило, имела более темные расцветки, от фиолетового до буро-коричневого. Одежды в полоску или клетчатые были в ходу у местных модниц.

В центре внимания Теодхильды и ее подруг оказалась Кейла, восточная внешность которой и ее необычная судьба произвели на гостей неизгладимое впечатление. После разгрома русскими полками Хазарского каганата Кейла угодила в наложницы сначала к князю Святославу Игоревичу, который подарил красивую хазаринку своему воеводе Сфенкелу. После гибели Сфенкела в битве с ромеями Кейлу взял в жены Харальд. Кейла и Тюра находились в войске Святослава во время его второго похода на Дунай, во время той войны с ромеями обе удивительным образом устроили свою личную жизнь: Кейла стала женой Харальда, а Тюра приглядела себе в мужья серба Добровука.

На другой день в Велинг вернулись с тинга Регнвальд и Харальд. По их довольным лицам и по тому, с каким почтением рыжеволосый Гудмунд помог им сойти с коней на землю, можно было догадаться, что народное собрание и старейшины-годи признали обоих законными наследниками владений Скеглара Тости.

Добрыня, не скрывая своего волнения, стал расспрашивать Регнвальда и Харальда, как проходило народное собрание и как себя вели Эмунд Костолом и Торд Хриповатый.

– Эти двое сделали все, чтобы опорочить нас с Харальдом в глазах здешних бондов, – промолвил Регнвальд и торжествующе усмехнулся. – Однако все их потуги оказались тщетными. Народ выслушал троих законоговорителей, которые озвучили по памяти старинные законы Готланда, касающиеся наследования земли и власти. По этим законам, я и Харальд считаемся одальборинами, то есть рожденными с правом одаля.

Видя недоумение на лице у Добрыни, Харальд пояснил ему:

– Одалем варяги называют семейное земельное владение. Это неважно, что мы с Регнвальдом родились вдали от Готланда. По местным законам, любые прямые потомки мужского пола имеют преимущественное право на наследование земли и власти перед двоюродной и троюродной родней.

– Торд Хриповатый доводится нашему деду Скеглару Тости двоюродным племянником, – вставил Регнвальд, – а Эмунд Костолом и вовсе считается зятем, ведь он женат на внучке Скеглара Тости. Тягаться со мной и Харальдом они не могут, поскольку мы-то родные внуки покойного Скеглара Тости. Поэтому народное собрание Вестерготланда признало незаконными претензии Эмунда и Торда, провозгласив меня и Харальда одальборинами.

– Очень верное решение, клянусь Перуном! – радостно воскликнул Добрыня. – И надо признать, очень хорошие законы властвуют на Готланде! Вот бы заставить новгородцев жить по таким же законам.

Глава шестая

Стюрбьерн Старки

Об этом человеке Добрыня узнал от Теодхильды. У Стюрбьерна Старки была недобрая слава. На нем была кровь его родного брата, за что Стюрбьерн был изгнан из Нерика, своей родовой отчины, решением тамошнего тинга. Стюрбьерн пытался вернуть себе власть над Нериком, обратившись за помощью к своему дяде Эрику Сегерселю, конунгу Уппленда. Однако Эрик Сегерсель не пожелал ссориться с бондами Нерика и отказал племяннику в помощи. Тогда мстительный Стюрбьерн отправился в Данию к конунгу Харальду Синезубому, на дочери которого он был женат. Оказав поддержку тестю в его распрях с соседями-саксами, Стюрбьерн в свою очередь добился того, что даны поддержали его в походе на Уппленд. Под началом у Стюрбьерна оказалось огромное войско, но битву под Уппсалой он все же проиграл и был вынужден снова бежать в Данию. После этой громкой победы конунг Уппленда Эрик и получил свое прозвище Сегерсель, что значит «Победоносный».

С той поры минуло пять лет.

И вот неугомонный Стюрбьерн Старки опять объявился на землях гаутов и свеев. Он собирал новое войско для нападения на Уппленд. Под стягом Стюрбьерна Старки собрались викинги из Дании, с островов Эланд и Борнхольм, с побережий Вика и Смоланда. Юг Скандинавского полуострова, где расположены области Сконе и Смоланд, с давних пор был яблоком раздора между датскими конунгами и конунгами свеев, правившими в Уппленде. Даны в правление Горма Старого прибрали эти благодатные земли к рукам, и ныне Харальд Синезубый, сын Горма, ежегодно собирал подати с ярлов Сконе и Смоланда.

Помимо обычной дани мелкие правители Смоланда и Сконе были обязаны поставлять датскому конунгу отряды воинов. Этим и воспользовался Стюрбьерн Старки, от имени своего тестя собирая ярлов и хевдингов Смоланда под свои знамена. Ни у кого не было сомнений в том, что Стюрбьерн действует таким образом с ведома Харальда Синезубого, который давно мечтает разделаться с Эриком Сегерселем руками своего злобного зятя.

Теодхильда узнала от верных людей, что Эмунд Костолом изъявил готовность примкнуть к войску Стюрбьерна Старки с тайной надеждой, что тот, победив Эрика Сегерселя, поможет и ему стать ярлом Вестерготланда.

– Я знала, что Эмунд Костолом будет добиваться наследства моего покойного супруга любыми способами, – сетовала Теодхильда в беседе с Добрыней, Регнвальдом и Харальдом. – Для такого негодяя, как Эмунд, законы не писаны. Для него решение тинга ничего не значит. Этот мерзавец понимает, что его дружина слишком слаба для того, чтобы он смог силой принудить здешних бондов признать его ярлом Вестерготланда. Потому-то Эмунд-пройдоха и поспешил примазаться к Стюрбьерну Старки, который имеет много воинов и кораблей. Стюрбьерн столь же гнусен в делах и помыслах, как и Эмунд Костолом. Они же два сапога пара.

– Зачем Стюрбьерну Старки отвлекаться на Готланд, ежели его целью является Уппленд, – пожал плечами Харальд. – Стюрбьерн прибыл в Скандинавию, преследуя свою выгоду. Вряд ли он станет расшибаться в лепешку ради выгоды Эмунда Костолома, который не имеет ни богатства, ни большого войска. Эмунд даже не из рода Инглингов в отличие от Стюрбьерна Старки. Эмунд для Стюрбьерна – мелкая пташка!

– Это верно, – сказала Теодхильда, – но не нужно забывать, что Стюрбьерн привлекает к себе ярлов и хевдингов обещаниями грядущих наград и милостей, в случае если он станет конунгом Уппленда. На этом и построил свой расчет пронырливый Эмунд Костолом.

– Велико ли войско у Стюрбьерна Старки? – Регнвальд взглянул на свою бабку, которая была сведуща во многих вопросах. – По силам ли ему одолеть Эрика Сегерселя?

– По слухам, Стюрбьерн привел из Дании полсотни кораблей, – хмуря брови, промолвила Теодхильда, – это значит, что у него имеется примерно полторы тысячи воинов, не считая дружин тех хевдингов, которые примкнули к нему в Смоланде и Сконе. Эрик Сегерсель может собрать втрое больше людей, если у него на это будет время. Но Стюрбьерн вряд ли предоставит своему дяде такую возможность, ибо он привык действовать стремительно. Недаром Стюрбьерн носит прозвище Щука.

– Похоже, этот Стюрбьерн Старки очень напористый малый! – проговорил Добрыня, в раздумье поглаживая лоб. – Он нам может пригодиться. Я, пожалуй, примкну со своей дружиной к воинству Стюрбьерна Старки. Хочу разглядеть вблизи, что он за человек. Заодно пригляжу за Эмундом Костоломом, помешаю ему строить козни против вас. – Добрыня подмигнул Регнвальду и Харальду.

– Токмо этого не хватало! – встревожился Регнвальд. – Тем самым ты бросишь тень на меня и Харальда, а ведь Вестерготланд находится в ленной зависимости от Эрика Сегерселя. Ежели конунг Эрик победит Стюрбьерна Старки, то уж он припомнит тем из ярлов, кто примкнул к его воинственному племяннику.

– А ежели Эрик Сегерсель будет разбит Стюрбьерном Старки, что тогда? – спросил Добрыня, переводя взгляд с Регнвальда на Харальда.

Те молча переглянулись.

– Надо учитывать любое развитие событий, други мои, – назидательно произнес Добрыня. – Потому-то я и намереваюсь втереться в доверие к Стюрбьерну Старки. В конце концов, я вам не родня, и значит, вашей вины за мои поступки перед Эриком Сегерселем нет. В случае его победы над племянником вы запросто сможете отмежеваться от меня, сказав, что я действовал по своему усмотрению.

– Это очень благородно, друг мой, – подала голос Теодхильда, подходя к Добрыне и беря его за руку, – но и крайне опасно. Стюрбьерн весьма вспыльчивый человек, очень жестокий и падкий на разные низости. К тому же он не лишен проницательности. Недруги Стюрбьерна не раз подсылали к нему убийц, однако этот негодяй загодя чует опасность и умело избегает ее.

– Стало быть, я тем паче должен находиться в близком окружении Стюрбьерна, – сказал Добрыня. – Ведь ежели Эмунд Костолом сумеет настроить Стюрбьерна против Регнвальда и Харальда, то им вряд ли удастся совладать с таким опасным врагом. Не забывайте, что за спиной у Стюрбьерна стоит могучий датский конунг Харальд Синезубый. – Добрыня взглянул на Регнвальда и Харальда. – За вами же никто не стоит, а на Эрика Сегерселя надежда плохая, ибо он сам облизывается на ваши родовые владения.

Обеспокоенный взгляд Регнвальда метнулся к Теодхильде, которая промолвила с печальным вздохом:

– Истина вещает устами Добрыни. С тех пор, как погибли все конунги Гаутланда в распрях с конунгами Уппленда, сильных заступников у ярлов Вестерготланда не осталось. Лишь древние законы Готланда стоят на страже прав и привилегий здешней знати, но и законы не властны над такими конунгами, как Стюрбьерн Старки.

– Надеюсь, княжича Владимира ты не возьмешь с собой, отправляясь к Стюрбьерну, – сказал Харальд, заглянув в глаза Добрыне.

– Конечно, не возьму, – проговорил Добрыня. – Племяш мой останется на вашем попечении, други мои.

* * *

Помимо конунгов, обладающих наследственным правом на родовые земли, у варягов были еще так называемые морские конунги, являющиеся предводителями викингов. Среди морских конунгов было немало отщепенцев без роду и племени, но были среди них и люди из знатного сословия, по разным причинам подавшиеся в морские разбойники. Каждый морской конунг имел свою дружину, один или несколько кораблей и надежное пристанище где-нибудь на побережье Северной Скандинавии, изрезанном фьордами, или на островах. Морские конунги зачастую не придерживались никаких законов и обычаев, а потому сами часто оказывались вне закона. Таких вот головорезов и набирал в первую очередь в свое буйное войско Стюрбьерн Старки.

Добрыня отыскал флот Стюрбьерна Старки в обширном заливе Стивлусунде на побережье Свеаланда. Огромный залив, врезавшийся на несколько верст в береговую твердь, был усеян множеством мелей и маленьких островков. Корабли Стюрбьерна Старки стояли на якоре в глубине залива в бухте, окруженной высокими холмами. На берегу бухты стоял небольшой городок Свег. Здешнего ярла Стюрбьерн убил за отказ встать под его знамена, убиты были и сыновья ярла, а его жена и дочери были обращены в рабство. Земли Свеаланда являлись вотчиной конунгов Уппленда, поэтому рассчитывать здесь на поддержку местных ярлов и хевдингов Стюрбьерну Старки не приходилось. Потому-то прибытие четырех ладей Добрыни стало для Стюрбьерна приятной неожиданностью.

Стюрбьерн изумился вдвойне, узнав, что Добрыня родом с Руси, которую варяги называли Гардарикой, то есть Страной городов.

По возрасту Стюрбьерн Старки был одногодком с Добрыней, ему тоже было тридцать четыре года. Их встреча произошла на берегу в большом доме местного ярла, поплатившегося жизнью за свою преданность Эрику Сегерселю.

Среди морских конунгов и ярлов Смоланда, толпившихся подле Стюрбьерна Старки, Добрыня увидел и Эмунда Костолома, по лицу которого было видно, что он в этой свите далеко не последний человек. Эмунд не стал скрывать своей враждебности к Добрыне, спросив его напрямую, зачем он прибыл сюда и почему не взял с собой Регнвальда и Харальда, ставших недавно ярлами Вестерготланда.

Стюрбьерн Старки поддержал словесный выпад Эмунда Костолома своим замечанием, мол, ему тоже хочется знать, почему Добрыня пришел к нему без своих друзей Регнвальда и Харальда. Уж не соглядатай ли он? И не собирается ли Добрыня нанести ему удар в спину?

– Мне соглядатаи не нужны, – промолвил Стюрбьерн, сверля Добрыню пристальным колючим взглядом из-под низких лохматых бровей. – Мне нужны воины, готовые умереть за меня в сече. Запомни, русич, я милостив лишь к тем, кто преданно мне служит. Всех лизоблюдов я гоню от себя поганой метлой. Кто не желает мне служить, тех я убиваю. Возможно, русич, мне придется убить и Харальда с Регнвальдом за то, что они не поддержали меня в этом походе на Уппленд.

– Многие ярлы не поддержали тебя, Стюрбьерн, – сказал Добрыня, не выказав ни тени робости или беспокойства. – И это вполне объяснимо. Ты ведь еще не разбил Эрика Сегерселя, который уже побеждал тебя в прошлом. За Эрика Сегерселя говорит его прозвище, это и останавливает многих ярлов от того, чтобы примкнуть к тебе. В том числе и Харальда с Регнвальдом. Это не трусость, а благоразумное желание выждать и понять, кто из вас двоих окажется сильнее на сей раз.

– Чего же ты тогда пришел ко мне, русич? – спросил Стюрбьерн.

– У меня есть виды на тебя, конунг, поэтому я здесь, – ответил Добрыня. – Я хочу заключить с тобой соглашение.

Стюрбьерн изумленно присвистнул, обведя насмешливым взглядом своих приближенных, среди которых прокатился негромкий смех.

– Ты княжеского рода или имеешь большое войско, русич? – с откровенным пренебрежением проговорил Стюрбьерн, оглядев Добрыню с головы до ног. – Ровня ли ты мне, заявляя такое?!

– Нет, я не княжеского рода и большое воинство за мной не стоит, – спокойно промолвил Добрыня, – но я выступаю от лица княжича Владимира, сына знаменитого Святослава Игоревича. Надеюсь, в ваших краях слышали о разгроме Хазарского каганата, так это свершили полки Святослава Игоревича.

– О походах Святослава, князя киевского, мы наслышаны, русич, – сказал Стюрбьерн уже без пренебрежения в голосе. – Этот воитель был явно любимцем богов, пройдя с победами от Итиля и Булгара до Дуная. Я слышал, Святослав сложил голову в сече с печенегами, возвращаясь с Дуная на Русь. По словам наших купцов, ежегодно бывающих в Киеве, сыновья Святослава затеяли распрю друг с другом. Говорят, в этой распре взял верх старший из сынов Святослава.

– Это правда, конунг, – вымолвил Добрыня. – Ярополк Святославич ныне единственный самовластец на Руси. Один из братьев Ярополка пал в сече, другой бежал на чужбину. Бежавший на Готланд княжич и есть Владимир, мой племянник.

– Так ты все же доводишься родней княжичу Владимиру, приятель, – заметил Стюрбьерн, с интересом внимавший Добрыне. – С какой стороны?

– Со стороны его матери, ибо она – моя родная сестра, – пояснил Добрыня.

– Где ты выучился так хорошо говорить по-нашему? – Во взгляде Стюрбьерна уже не было недоверчивой неприязни.

– В Новгороде, там ведь варягов хватает и зимой и летом, – ответил Добрыня. – В дружине у меня не меньше двадцати варягов.

– Ты хотел заключить со мной какое-то соглашение, – напомнил Добрыне Стюрбьерн и жестом пригласил его сесть на скамью. – Говори, я слушаю тебя.

Сидящие за длинным столом приближенные Стюрбьерна потеснились, уступив Добрыне место на длинной скамье. Добрыня снял с себя плащ и повесил его на крюк, прибитый к дубовому столбу, поддерживавшему кровлю дома.

– Суть моего соглашения в следующем, конунг, – промолвил Добрыня прежде, чем сесть за стол. – Я помогу тебе завоевать Уппленд, а ты со своей стороны поможешь моему племяннику утвердиться князем в Киеве.

В просторном зале с бревенчатыми стенами, увешанными шкурами волков и медведей, повисла полная тишина, лишь потрескивал огонь в очаге и было слышно, как грызут кости охотничьи собаки в одном из дальних углов. Взоры ярлов и хевдингов обратились к Стюрбьерну, восседающему на троне с резными подлокотниками и высокой спинкой.

– А ты широко шагаешь, русич, – усмехнулся Стюрбьерн. – Штаны порвать не боишься?

Приближенные Стюрбьерна заулыбались, переглядываясь между собой, кто-то засмеялся.

– Судьба погладила меня против шерсти, теперь я хочу ее за хвост ухватить, – сказал Добрыня, уже сидя за столом и придвигая к себе блюдо с жареной рыбой. – Ежели условие мое тебе не по душе, конунг, тогда я отправлюсь к Харальду Синезубому. Говорят, тесть твой вельми ратолюбив и силен полками. Может, он согласится двинуться в поход на Русь.

– За просто так тесть мой с места не сдвинется, приятель, – промолвил Стюрбьерн, чуть нахмурившись. – Ему прежде придется заплатить златом-серебром. Казна-то у тебя имеется, русич?

– Кое-какое золотишко у меня с собой имеется, – ответил Добрыня, жуя жареную сельдь. – Однако главный куш ожидает Харальда Синезубого в Киеве. В сокровищнице у Ярополка Святославича полно сундуков со златом-серебром, каменьями самоцветными и разным узорчьем хазарским. В накладе Харальд Синезубый не останется, коль согласится выступить на стороне княжича Владимира.

– Не спеши поворачивать свои ладьи к Дании, приятель, – заговорил Стюрбьерн, заерзав на троне. – Я ведь еще не ответил тебе отказом. Дай мне подумать хотя бы до вечера.

– Думай, конунг, – отозвался Добрыня. – Я тебя не тороплю. Поход на Киев – дело весьма опасное, да и дорога туда дальняя.

На фоне своих сподвижников, среди которых было немало людей высоких и статных, Стюрбьерн Старки выглядел весьма неказисто. Он был невысок ростом, с широкими плечами и довольно большим животом. Его плохо причесанные светло-русые волосы торчали во все стороны, а грушеобразная голова казалась слишком массивной для такой короткой шеи. Руки Стюрбьерна выглядели довольно коротковатыми для его толстого и неуклюжего тела.

Высокий покатый лоб Стюрбьерна Старки плавно переходил в две большие залысины по краям головы, которые не могли скрыть ниспадающие сверху длинные спутанные пряди волос. Взгляд этого человека казался прищуренным и подозрительным из-за низких густых бровей и больших мешков под глазами. Нос у него был короткий и широкий, с огромными ноздрями. Губы, обрамленные длинными усами и короткой бородой, были очень подвижны и выразительны, выдавая каждой полуусмешкой, каждой ухмылкой малейшие оттенки настроения Стюрбьерна Старки.

После застолья Добрыня вернулся на берег бухты, где был разбит его шатер рядом с шатрами прочих ярлов и хевдингов.

Солнце было еще высоко, когда Стюрбьерн Старки неожиданно сам пожаловал в гости к Добрыне. Конунг пришел один. На нем была длинная синяя рубаха почти до колен, серый плащ из шерстяной ткани, клетчатые облегающие штаны, заправленные в короткие сапоги из мягкой выделанной кожи. На поясе висел кинжал.

В шатре у Добрыни в это время находился Сигвальд. Добрыня спросил у Стюрбьерна, не станет ли он возражать, если тот будет присутствовать при их разговоре. Стюрбьерн окинул Сигвальда придирчиво-оценивающим взглядом и молчаливым жестом дал понять Добрыне, что он не против его присутствия.

Стюрбьерн изрядно перебрал хмельного питья на полуденном застолье, поэтому его слегка пошатывало из стороны в сторону. Добрыня поспешил предложить гостю стул. Их беседа с глазу на глаз была недолгой. Стюрбьерн пришел сказать Добрыне, что он обдумал его предложение и решил после завоевания Уппленда помочь княжичу Владимиру утвердиться в Киеве. При этом Стюрбьерн поинтересовался у Добрыни, какими силами располагает нынешний киевский князь Ярополк Святославич, готовы ли новгородцы поддержать Владимира и на какое вознаграждение могут рассчитывать он сам и его люди в случае успешного завершения этого дела.

Добрыня заверил Стюрбьерна, что новгородцы пойдут за Владимиром, что с помощью денег он переманит на сторону Владимира наемных варягов, имеющихся в дружине у Ярополка. Войско же Стюрбьерна получит тройную плату в случае победы над Ярополком. Добрыня знал, какое жалованье получают варяги-наемники на Руси, и платить воинам Стюрбьерна он собирался, исходя из этого денежного довольствия, выдаваемого помесячно. Самому Стюрбьерну Добрыня пообещал столь щедрые дары, что у того алчно заблестели глаза на раскрасневшемся от обильных возлияний лице.

– Будем считать, что мы договорились! – расплылся в улыбке Стюрбьерн, похлопав Добрыню по плечу. Он прокашлялся и негромко добавил: – Токмо условимся так, друг мой. О размере моего вознаграждения никто из моих людей знать не должен. Зависть и алчность довлеют над моими людьми, как голод и жажда. Все они, как прирученные волки, – палец им в рот не клади!

Когда Стюрбьерн ушел, Сигвальд откровенно признался Добрыне, что он не стал бы делать ставку на такого союзника.

– Разве у нас есть выбор, приятель? – проворчал Добрыня. – Сена нет, так и солома съедома.

Глава седьмая

Битва в заливе Лег

– В чем дело? Почто суда застыли на месте? – спросил Добрыня у Сигвальда.

Тот вытянул руку, указав на длинный мыс, поросший сосновым лесом.

– На этом мысе находится древнее капище, – сказал он. – Видишь, корабль Стюрбьерна причаливает туда. Похоже, Стюрбьерн вознамерился принести жертвы богам, дабы добрые асы даровали ему победу над Эриком Сегерселем.

Добрыне было известно, что своих добрых богов варяги называют асами и ванами. По поверьям варягов, добрые боги живут в небесном граде Асгарде. В граде Утгарде обитают демонические великаны, извечные соперники добрых богов. Утгард расположен на одном из нижних уровней мироздания, которых всего девять, считая небо и преисподнюю. Существует еще Мидгард – «Срединный мир» – обитель людей, расположенный между Асгардом и Утгардом. Мидгард с Асгардом соединяет радужный мост Биврест, по которому светлые боги могут проникать в мир людей.

У варягов, в отличие от славян, с богами напрямую общались не волхвы, а конунги и ярлы. Поэтому удачливость или неудачливость того или иного конунга на войне зачастую воспринималась варягами как милость либо, наоборот, немилость к нему добрых богов-асов. Без вмешательства богов, добрых и злых, в мире ничего не происходит, так считали варяги. Таких же мыслей придерживались и их соседи – славяне.

Флот Стюрбьерна Старки бросил якоря при входе в гигантскую горловину залива Лег, по берегам которого вздымались голубые горы и покрытые густым лесом холмы. Залив Лег является воротами в Уппленд. Торговые суда, входя в этот растянувшийся на многие версты залив, сначала двигаются мимо нависающих с двух сторон отвесных скал и лесистых утесов, потом торговцы оказываются в обширном краю, состоящем из озер и островов. На самом большом из здешних озер под названием Меларен лежит остров Бьерке, известный всему свету тем, что на нем расположен торговый город Бирка. Это был самый богатый из варяжских городов на восточном побережье Скандинавии.

Двигаясь по извилистым проливам между островами, можно было добраться до города Сигтуны, новой столицы свейской династии Инглингов, а затем через пролив Стокксунд корабли попадали в реку Скуту, на которой стоит древняя столица свеев – Уппсала.

Семьдесят пять кораблей Стюрбьерна Старки двигались по морю, выстроившись тремя кильватерными колоннами. Выдерживая этот строй, флот Стюрбьерна вошел и в залив Лег, держась по центру фарватера. Дистанция между идущими один за другим кораблями равнялась длине корпуса одного судна, расстояние между кильватерными колоннами было такое, что воины на корабельных палубах могли свободно перекликаться друг с другом. На якорь корабли встали также разделенными на три колонны.

Четыре русские ладьи шли замыкающими в центральной кильватерной колонне. Таково было распоряжение Стюрбьерна Старки, который запретил Добрыне и его гридням вступать в сражение, им было велено держаться все время позади и оберегать от любой опасности пять грузовых судов. На одном из этих больших тяжеловесных кнорров находились жена и дети Стюрбьерна Старки.

Самым большим во всей этой флотилии был, без сомнения, драккар самого Стюрбьерна Старки, окрашенный в серо-голубой цвет и носивший название «Дымчатый Змей». Лесистый мыс, где находилось капище и куда отправился Стюрбьерн Старки, чтобы почтить богов жертвами, назывался Сундсвааль.

Вскоре вернулся дозорный корабль, воины на котором обнаружили в глубине залива, в самой узкой его части, флот Эрика Сегерселя. Эта весть быстро распространилась по всем кораблям Стюрбьерна Старки. Перекликаясь друг с другом, воины передавали ее с корабля на корабль. Едва «Дымчатый Змей» занял свое место в голове флотилии, как с него прозвучали протяжные звуки боевого рога, то был сигнал к наступлению на врага. По этой команде на всех кораблях Стюрбьерна Старки были сняты паруса и убраны мачты. Воины облачились в кольчуги и сели на весла. Перестраиваясь на ходу из тройной кильватерной колонны в двойную, флотилия Стюрбьерна Старки вспенила веслами спокойную гладь обширного залива.

– А нам остается токмо ждать, чем закончится эта битва, – сказал Добрыня, повелев кормчему Светозару направить ладью к мысу Сундсвааль.

Туда же двинулись на веслах и пять грузовых кнорров, на которых находилось награбленное добро, семья и слуги Стюрбьерна Старки. Если русские ладьи причалили к самому берегу, уткнувшись носом в мелководье, то глубоко сидящие в воде датские кнорры бросили якоря, не доходя до низкой песчаной косы.

Сойдя на берег, Добрыня решил осмотреть здешнее варяжское капище. За ним увязался Сигвальд.

К капищу вела широкая тропа, петлявшая по сосновому бору среди огромных замшелых валунов. В лесу звенели птичьи трели; яркие лучи полуденного солнца, проливаясь между высокими стволами вековых сосен, золотили заросли высоких папоротников и буйную молодую поросль дикого орешника.

Под сапогами Добрыни похрустывал крупнозернистый желтый песок и мелкая разноцветная галька. На всякий случай Добрыня взял с собой меч. С мечом на поясе вышел на эту прогулку и Сигвальд. Они довольно быстро добрались до капища.

Их взорам открылась довольно большая поляна, земля на которой была так плотно утрамбована ногами бывающих здесь людей, что на ней не росло ни травинки. В самом центре поляны возвышались три больших деревянных идола, вкопанные в землю. Идолы потемнели от времени и дождей. Истуканы были сработаны довольно грубо с помощью тесла и топора, однако в этих деревянных фигурах с первого взгляда можно было распознать троих мужей-бородачей с крупными носами, длинными усами и вытаращенными круглыми глазами. Головы всех троих истуканов были увенчаны островерхими шлемами. Двое из них были изготовлены прямостоящими, третий был вытесан сидящим на земле. Перед деревянными истуканами были установлены два плоских камня: один большой, другой поменьше. На камнях стояли две большие медные чаши. Капище по кругу было выложено валунами, рядом с которыми возвышались груды костей и черепов, светлых и побуревших от времени. Здесь было много бычьих и оленьих черепов, немало было также черепов собачьих, волчьих и лисьих. Лежало несколько крупных медвежьих черепов с оскаленными клыками. На кольях, вбитых в землю, были насажены около двух десятков человеческих черепов.

Вступивший на капище Добрыня сразу обратил внимание на большие пятна свежей крови, разбрызганной возле жертвенных камней. Кровью были вымазаны рты у деревянных истуканов, медные чаши тоже были наполнены кровью почти до краев. Сигвальд молчаливым жестом указал Добрыне на сосну с длинными раскидистыми ветвями, от нее до идолов было около сорока шагов. На нижних ветвях этого дерева висели обезглавленные петух и собака, рядом висел труп обнаженной девушки с распущенными светлыми волосами. Мертвая девушка была подвешена за ноги вниз головой, ее руки были связаны за спиной веревкой, грудная клетка была распорота ножом как раз между пышными округлыми грудями. Длинные волосы убитой девушки свешивались до самой земли.

– Не думал, что варяги до сих пор приносят в жертву людей, – глухо обронил Добрыня, взглянув на Сигвальда. – У славян этот обычай уже давно предан забвению.

– У варягов человеческие жертвоприношения тоже стали редкостью, – как бы оправдываясь, заметил Сигвальд. – На такие жертвы идут лишь те из конунгов, кому позарез нужен успех в каком-нибудь опаснейшем деле. Вот как Стюрбьерну Старки, например.

– Почто тела жертв повешены на дереве? – спросил Добрыня.

– Согласно сказаниям моих предков, посреди сотворенного богами мира растет Мировое Древо, ясень Иггдрасиль, – пустился в объяснения Сигвальд. – Этот Мировой Ясень больше и прекраснее всех деревьев на земле, ветви его поддерживают небеса. Иггдрасиль имеет три корня: один – у асов, другой – у каменных и ледяных великанов, третий уходит в страну Нифльхейм, где протекает поток из кипящей воды. Под корнями Мирового Древа бьют два источника – источник Мудрости и источник Судьбы. Один, верховный из богов, провисел подвешенным к ветке Иггдрасиля девять дней и девять ночей, чтобы обрести мудрость. В конце концов Один обрел мудрость, но был вынужден отдать за нее один глаз. Потому-то жертвы, посвященные Одину и прочим добрым богам, порой подвешивают на деревьях поблизости от капища.

– Мудреные у вас легенды, – сказал Добрыня и принялся разглядывать деревянные истуканы, на которых бурой коркой засохла кровь давнишних жертв. Его удивил сидящий идол, поскольку у него был очень крупный нос, непомерно длинные руки и огромный, стоящий колом, мужской детородный орган. Добрыня спросил у Сигвальда:

– Кто это?

– Это бог Фрейр, – ответил Сигвальд. – Он является богом плодородия и приплода у скота. Фрейр очень любвеобилен, поэтому его изображают в таком виде.

Добрыня покачал головой и негромко хмыкнул. Каких только богов нет у этих варягов!

– Это бог Один, глава всех богов, – с почтением в голосе произнес Сигвальд, указав Добрыне на самого высокого истукана, длиннобородого и длинноволосого, в надвинутом на брови шлеме, с единственным выпученным глазом и ощеренным ртом, в котором чья-то умелая рука мастерски вырезала два ряда ровных зубов. – Один является божеством неба, мудрости и войны. Один проезжает над миром на восьминогом коне Слейпнире, успевая везде и всюду. Один может даровать кому-то победу, а кому-то поражение…

– А это что за старичок? – Добрыня кивнул на третьего из истуканов, у которого была раздвоенная борода, прямой нос и широкие скулы, а в руках истукан держал какой-то предмет, отдаленно напоминающий рукоять сломанного меча.

– Это не старичок, а бог Тор, сын Одина, – пояснил Сигвальд, с осуждением взглянув на Добрыню. – Тор не менее грозен, чем Один, ибо он – повелитель грома и молнии, дождя и бури. Даже имя Тора означает «гром». В руках у Тора его страшное оружие – молот Мьелльнир, которым он способен высекать молнии. Тор передвигается по небу на колеснице, запряженной двумя черными козлами, которых зовут Тангниостр и Тангриснир. Их имена означают «Скрипящий Зубами» и «Скрежещущий Зубами».

Вернувшись с капища на берег моря, Добрыня и Сигвальд увидели, что с датских кнорров были спущены на воду лодки, на которых переправились на сушу несколько воинов-данов и вместе с ними жена и дети Стюрбьерна Старки. Даны развели костер на берегу и стали варить рыбу в железном котле, подвешенном над огнем на металлической треноге. Глядя на данов, разожгли костры и дружинники Добрыни, чтобы приготовить уху и кашу из проса.

Даны, не понимавшие русскую речь, сначала держались особняком перед воинами Добрыни. Однако не прошло и часа, как русичи и даны завели разговоры друг с другом, используя язык жестов, если не хватало знакомых слов в чужом наречии. Варяги, имевшиеся среди дружинников Добрыни, выступали в роли толмачей, объясняя данам значение некоторых русских слов и выражений.

Добрыню пригласила к своему костру Тора, жена Стюрбьерна Старки. Это была высокая и несколько крупная женщина тридцатилетнего возраста. У нее были правильные черты лица, очень белая нежная кожа и густые пепельно-русые волосы, заплетенные в две толстые длинные косы. Тора была одета в светло-зеленое платье с длинными рукавами, сильно открытым воротом и очень широкой юбкой. Причем передняя часть подола платья доходила почти до острых носков ее легких кожаных туфель, а задняя часть была столь длинна, что волочилась по земле. Это платье, как и вся одежда той поры, надевалось через голову и было стянуто поясом на талии.

На поясе у Торы висел маленький нож с костяной рукояткой в виде рыбы, в серебряных ножнах, украшенных тонким витиеватым узором. С другого боку к поясу был пристегнут небольшой кошель из замши. Белоснежная, чуть полноватая шея Торы была украшена ожерельем из янтаря, на обоих запястьях ее рук поблескивали на солнце тонкие золотые браслеты в виде цепочек с овальными звеньями. На голове Торы красовалась золотая диадема в виде тонкого волнистого обруча со вставками из блестящих разноцветных драгоценных каменьев.

Но особенно Добрыню восхитила серебряная брошь, приколотая к платью Торы чуть ниже левой ключицы. Брошь была изготовлена в скандинавском стиле из тонкой серебряной проволоки. В нижней части броши было кольцо с застежкой, к которому сверху была припаяна фигурка грациозного мифического животного, чье гибкое тело и длинный хвост были оплетены то ли побегами растений, то ли змеями.

Заметив взгляд Добрыни, задержавшийся на ее броши, Тора слегка коснулась ее пальцами и промолвила:

– Это подарок моей матери ко дню моего обручения со Стюрбьерном. Мне очень дорога эта брошь, поэтому я редко снимаю ее с платья.

При этом в голосе Торы прозвучала грусть, а в ее красивых светло-серых очах промелькнула некая затаенная печаль.

Тора сидела на низкой скамеечке под сенью молодой сосны в нескольких шагах от стреляющего искрами костра. Рядом чуть сбоку от нее на точно такой же скамеечке сидел Добрыня в своем красном военном плаще. Возле костра резвились дети Торы: мальчик лет тринадцати и девочка чуть помладше его. Мальчуган подбрасывал в огонь сосновые ветки, одновременно играя в догонялки со своей сестрой. Даже при мимолетном взгляде можно было заметить, что мальчик чертами лица необычайно похож на мать, а девочка, наоборот, унаследовала черты Стюрбьерна Старки.

Если расшалившийся сын конунга вдруг толкал свою сестру слишком сильно, сбивая ее с ног, то мигом звучал строгий окрик Торы, которая, и беседуя с Добрыней, успевала краем глаза следить за своими непоседливыми чадами. Сына Торы звали Буи, а дочь ее была названа Аловой.

Отвечая на расспросы Торы, Добрыня откровенно признался ей, с какой целью он примкнул к Стюрбьерну Старки. Проницательный Добрыня сразу почувствовал, что Тора прониклась к нему глубокой и искренней симпатией. В основе этой симпатии лежало то, что Добрыня приглянулся Торе не просто как занимательный собеседник, но как весьма привлекательный мужчина. Добрыня уже знал, что властная Тора имеет довольно сильное влияние на своего супруга, поэтому он приложил все усилия, чтобы расположить к себе эту красивую датчанку. Пусть Тора не присутствует на военных советах, однако ее слово имеет вес и часто бывает решающим при принятии того или иного решения Стюрбьерном Старки.

Угощаясь вареным лососем, предложенным ему Торой, Добрыня то и дело отрывался от еды, поднимал голову и прислушивался к грозному шуму, долетавшему до мыса из глубины залива. Где-то там, у далеких береговых скал, сошлись лоб в лоб два флота; оттуда неслись крики сражающихся воинов, рев боевых рогов и металлический лязг сталкивающихся в сече мечей и топоров. Гул сражения усиливался эхом, которое взлетало ввысь, отражаемое скалистыми утесами.

«Кто же там одолевает? – мысленно терзался Добрыня. – Полки Стюрбьерна Старки или рать Эрика Сегерселя? Похоже, застать врасплох своего дядю Стюрбьерну Старки не удалось!»

С тем же беспокойством на лице замирала над деревянной тарелкой с горячей дымящейся лососиной и Тора. Ее взгляд то и дело приковывался к искрящейся на солнце водной глади залива Лег, уходившей к лесистым горным вершинам, обозначившим береговую твердь. Притихли и дети Торы. Сидя у костра, Буи и Алова не столько потрошили ловкими пальцами вареную лососину, сколько вглядывались вдаль, прикрывая ладошкой глаза от слепящего солнца.

Внезапно остроглазый Буи громко вскрикнул и указал рукой на кромку горизонта, откуда доносились звуки морского сражения. Добрыня и Тора одновременно посмотрели туда же.

Вдалеке, на искрящейся голубой глади залива, показались темными точками корабли. Их было много, они стремительно приближались, вырастая на глазах. Суда шли на веслах без всякого порядка, держа курс к выходу из залива Лег. Вскоре стало понятно, что это спасается бегством разбитая флотилия Стюрбьерна Старки. Телохранители Торы опознали некоторые корабли по окраске бортов и по носовым украшениям. К тому же среди этих драккаров выделялся огромный корабль супруга Торы. «Дымчатый Змей» не шел, а летел по волнам, обгоняя прочие корабли.

Оставив еду, Тора и Добрыня бегом устремились к небольшой бухте, где намеревался причалить к берегу «Дымчатый Змей», судя по маневрам его кормчего.

О том, что «Дымчатый Змей» побывал в самом пекле сражения, можно было заключить по множеству стрел и дротиков, которыми были утыканы его борта, а также носовая драконья голова. Огромный драккар с жестким скребущим звуком вполз своим изогнутым форштевнем на песчаную отмель и замер, словно дельфин, измученный долгим плаванием. С борта корабля стали прыгать на мелководье, поднимая фонтаны брызг, дружинники Стюрбьерна Старки. Многие из них были изранены, некоторые были забрызганы кровью врагов, павших от их рук. На лицах у воинов помимо усталости лежала печать горькой досады, ведь им пришлось постыдно уносить ноги от ратников Эрика Сегерселя.

Стюрбьерн Старки сошел с корабля на берег одним из последних. Он был в кольчуге, но без шлема. Его растрепанные волосы прилипли к вспотевшему лбу, на щеке у него виднелся глубокий кровоточащий разрез от подбородка до уха. Кровь из этой раны залила левую сторону бороды и шею Стюрбьерна.

– Как это случилось? – воскликнула Тора, подскочив к мужу. – Почто вас разбили? У твоего дяди было больше кораблей или он измыслил какую-то хитрость?

Сердито отмахнувшись от супруги, Стюрбьерн Старки лишь негромко выругался себе под нос.

– Грузитесь на суда, – повелел он телохранителям Торы, – мы уходим немедля к острову Ведде.

– Велики ли у тебя потери? – допытывалась у мужа настырная Тора.

– Четыре драккара потоплены и около пятнадцати судов захвачено воинами Эрика Сегерселя, кол ему под ребра! – рявкнул в ответ Стюрбьерн Старки. – Мой дядя навязал мне битву не на открытой воде, а в узких протоках между островами. Он раздробил мой флот и потому лишил мощи наш удар.

– Что ты намерен теперь делать? – Тора заглянула в злые глаза супруга.

– Разобью стан на острове Ведде, – сказал Стюрбьерн. – Может, мой дядюшка выведет свои корабли из залива в открытое море, тогда я опять нападу на него. Забирай детей и возвращайся на свой корабль. Живо!

– А ты куда собрался? – окликнула мужа Тора, увидев, что тот с решительным видом направился к тропе, ведущей на капище.

– Надо рассчитаться кое с кем! – злобно обронил Стюрбьерн Старки, не глядя на жену.

Следом за Стюрбьерном двинулись два его дружинника. Остальные воины с «Дымчатого Змея» остались на берегу бухты, смывая с себя кровь и перевязывая раны.

Добрыня, одолеваемый любопытством, тоже поспешил вслед за Стюрбьерном Старки, несмотря на то, что Тора попыталась было остановить его.

О Стюрбьерне Старки издавна ходила недобрая молва об его жестокости, вспыльчивости и непредсказуемости. Однако подтверждение этому Добрыня смог увидеть только сейчас. Увиденное потрясло Добрыню до глубины души.

Придя на капище, Стюрбьерн Старки направился прямиком к трем деревянным идолам, чьи губы и ощеренные зубы были смазаны свежей кровью недавних жертв.

– Что ты наделал, одноглазый мерин? Как ты посмел отвернуться от меня, не даровав мне победу?! – заорал Стюрбьерн, яростно потрясая кулаками перед единственным глазом истукана, изображавшего Одина. – Я зарезал самую красивую из своих рабынь и напоил тебя ее кровью, а ты не надоумил меня, как вернее действовать в битве. Ты не подал мне ни одного знака, мерзавец! Думаешь, я прощу тебе это? Не надейся, гнусный урод! Отныне я не пожертвую тебе даже дохлую крысу. Ты для меня, как вот этот плевок! – Стюрбьерн смачно плюнул в чашу с человеческой кровью. – Чего ты таращишься на меня, негодяй? Думаешь, я испугаюсь твоего гнева?

Одним пинком Стюрбьерн сшиб чашу с большого жертвенного камня, разлив кровь по утоптанной земле, другим пинком Стюрбьерн сбил чашу со второго жертвенного камня, забрызгав разлившейся собачьей кровью нижнюю часть истукана, изображавшего Тора.

– А на тебя мне и вовсе насрать! Понятно тебе, дуболом? – злобно выкрикнул Стюрбьерн Старки прямо в нахмуренное деревянное лицо бога Тора. – Я и без твоей помощи одолею всех своих врагов. Ты не получишь от меня ни капли крови, ни кусочка мяса, неблагодарная тварь! Грызи свой магический молот, когда проголодаешься, скотина. Отец твой – дерьмо, и ты такой же! Вы оба будете у меня навоз жрать и на большее не надейтесь! – орал Стюрбьерн Старки, грозя кулаком идолам Одина и Тора.

Видя, что бесноватый Стюрбьерн схватился за кинжал, собираясь изрезать им мрачные лики дубовых истуканов, два его дружинника поспешили вмешаться. Они силой потащили Стюрбьерна прочь с капища, держа его за руки и уговаривая не гневить богов, которые злопамятны не меньше людей.

Гневная брань в адрес богов продолжала сыпаться из Стюрбьерна Старки, как горох из порванного мешка. Упираясь, как необъезженный конь, Стюрбьерн пытался вырваться из рук своих гридней, которые силком тащили его по тропе по направлению к бухте. Один из воинов отнял у Стюрбьерна кинжал, которым он размахивал, и бросил его на землю. Идущий за ними следом Добрыня поднял кинжал и засунул его за голенище сапога.

Глава восьмая

Тора

Дерзкая выходка Стюрбьерна Старки, оскорбившего богов, можно сказать, прямо в лицо, очень скоро вышла ему боком. При подходе к острову Ведде на флотилию Стюрбьерна обрушился шторм, сопровождаемый грозой и дождем. Два корабля перевернулись кверху килем под напором огромных волн и затонули, еще три драккара волнами выбросило на прибрежные камни. Остальные суда сумели благополучно укрыться в бухте Квислебю, на берегу которой стояло рыбачье селение с одноименным названием.

Однако едва корабли встали на якорь, как в мачту одного из них ударила молния. Мачта вспыхнула и загорелась голубоватым пламенем. Косые струи дождя быстро загасили огонь, не дав ему распространиться по всему судну. Люди на этом корабле сначала от страха попадали на палубу, затем гурьбой ринулись на берег, спеша укрыться под деревьями и корабельными навесами. Такие корабельные сараи местные жители называют наустами.

Драккар Стюрбьерна Старки стоял борт к борту с судном, пораженным молнией. С «Дымчатого Змея» на берег также убежала вся команда, поскольку всем казалось, что Тор-Громовержец метит с небес именно в корабль Стюрбьерна Старки. И если Тор один раз промахнулся, угодив молнией мимо «Дымчатого Змея», то второй раз грозный сын Одина уже не промахнется.

Толпившиеся на берегу воины кричали Стюрбьерну Старки, чтобы он поскорее убирался с палубы «Дымчатого Змея», иначе мстительный Тор испепелит его своей молнией. Но Стюрбьерн, никого не слушая, носился по судну от носа к корме и обратно, грозя небесам сверкающим узким мечом.

– Ты не испугаешь меня, Тор! Ни за что не испугаешь! – кричал Стюрбьерн, задрав голову кверху и не обращая внимания на холодные струи дождя. – Ну же, Тор, спустись с небес на своей колеснице и сразись со мной! Хотя бы покажись мне, неблагодарный ублюдок! Ну же, метни в меня свою молнию, и ты увидишь, как я отражу ее своим мечом.

Внезапно небесный свод, затянутый темно-лиловыми тучами, с оглушительным треском расколола гигантская молния, а вспышка от нее ослепила всех, кто в этот миг взирал на небо. Ослепила эта вспышка и Стюрбьерна Старки, но и после этого он не оробел, продолжая бегать по палубе и размахивать мечом, вызывая Тора на поединок.

Такое поведение Стюрбьерна Старки не понравилось многим ярлам и хевдингам, собравшимся под его знаменами. Среди этих людей было немало отчаянных сорвиголов, которые только и делали, что рисковали жизнью в опасных набегах. Однако и эти люди предпочитали не ссориться с богами, понимая, что удача или неудача в морских походах зачастую зависит именно от них.

Едва гроза утихла и прекратился дождь, как военачальники гурьбой пришли к шатру Стюрбьерна Старки, желая объясниться с ним. Все они признавали над собой главенство Стюрбьерна Старки, но с определенной оговоркой, как было принято у викингов. По древнему обычаю скандинавов всякий вождь обладал властью над войском или народом до той поры, покуда ему сопутствовала удача в делах. Если вождя вдруг начинали преследовать поражения или его владения постигала череда неурожайных лет, тогда дружина имела право не только сместить этого конунга, но даже принести его в жертву богам. Таким образом, вождь жертвовал своей жизнью ради своего народа, считая это честью для себя. У викингов, живущих разбоем, вождя просто смещали, не принося его в жертву богам.

Такая вот участь грозила и Стюрбьерну Старки, которому ярлы и хевдинги предъявили обвинение в непочтении к богам, из-за чего их воинство может постичь череда новых напастей.

Стюрбьерн Старки держался перед военачальниками с развязной надменностью. Он насмехался над их робостью перед богами, похваляясь тем, что грозный Тор испугался выйти с ним на поединок.

«О чем вы тут мямлите, жалкие трусы, о каком еще почтении к богам! – молвил Стюрбьерн Старки, презрительно кривя свои толстые губы. – Коль Тор так страшен в гневе, чего же он не поразил меня своей молнией, ведь я же не прятался от него в отличие от всех вас. Я вызывал Тора на поединок, а этот ублюдок с молотом спрятался от меня за тучами. Чего вы тут разгавкались, горе-воители? Да, я плюю на Одина за то, что он, приняв от меня жертву, оставил меня без своей подмоги в сражении. Так поступают токмо трусы и предатели! Ежели мы презираем трусов и предателей среди людей, то почему я должен почитать Одина и Тора, которые предали меня в самый ответственный момент! Я – человек прямой: трусов называю трусами, предателей называю предателями, будь то люди или боги…»

Пылкая речь Стюрбьерна Старки произвела на военачальников двоякое впечатление. Некоторые из них и сами частенько бывали недовольны богами, которые всегда получают лучшее в виде жертв, но при этом не балуют людей своими милостями. Эти люди таили в глубине души свое недовольство богами, не осмеливаясь заявить об этом вслух. Открытый протест и вызов Стюрбьерна Старки невольно восхитили их. Были среди ярлов и такие, кто не одобрял непочтение Стюрбьерна Старки к богам, но и не мог не восхищаться его смелостью. Стюрбьерн грозил мечом самому Тору, который метал в него молнии!

Впрочем, общее мнение военачальников было таково, что Стюрбьерну Старки надлежит повиниться перед Одином и Тором, иначе ему и впредь не видать удачи в битвах с войском Эрика Сегерселя. Викинги, а их было большинство под стягами Стюрбьерна Старки, желали обогатиться в этом походе. Викинги жаждали разграбить Бирку и Уппсалу, где было немало всякого добра. В прошлом Стюрбьерн Старки совершил несколько победоносных походов в Англию и Фризию. До сего дня он слыл удачливым вождем, поэтому морские конунги стекались под его знамена по первому зову. Неудачей был отмечен лишь поход Стюрбьерна Старки на Уппленд пятилетней давности, и вот ныне что-то опять не заладилось у Стюрбьерна в его новой распре с Эриком Сегерселем.

Условие, выдвинутое морскими конунгами Стюрбьерну Старки, звучало так: либо он замиряется с богами и тогда удача в этом походе к нему вернется, либо викинги уйдут от него к более удачливым вождям.

Стюрбьерн Старки обещал подумать и завтра же дать ответ своим военачальникам.

* * *

Упрямство и злопамятность являлись основными чертами характера Стюрбьерна Старки. Он не пожелал уступать своим военачальникам, но обставил свой отказ тем, что волею обстоятельств ему теперь никак не попасть на капище на мысе Сундсвааль, ибо у этого мыса стоит на якоре флот Эрика Сегерселя.

«Вот ежели все вы соберетесь с духом и поможете мне разбить флот моего дяди, тогда я на ваших глазах покаюсь перед Одином и Тором, – заявил ярлам и хевдингам Стюрбьерн Старки. – Где было нанесено оскорбление богам, там и следует вымаливать прощение. Так повелось испокон веку».

О том, что корабли Эрика Сегерселя подошли к мысу Сундсвааль, стало известно от рыбаков с острова Ведде, ловивших треску в тамошних водах.

Посовещавшись, военачальники решили еще раз попытать счастья в битве, благо суда Эрика Сегерселя вышли из узких проливов между островами на широкий простор открытой воды.

Добрыне и его людям Стюрбьерн Старки приказал оставаться на острове Ведде.

– Будь начеку, приятель, – сказал Стюрбьерн Добрыне так, чтобы этого никто не услышал. – Ежели битва у мыса Сундсвааль закончится неудачно для меня, то многие из этой своры головорезов устремятся сюда, чтобы разжиться моим добром. Уж я-то их знаю! – тихо добавил Стюрбьерн, кивком головы указав Добрыне на шумную ораву викингов, грузившуюся на корабли.

Едва флотилия Стюрбьерна Старки вышла из бухты Квислебю и затерялась у дальней кромки морского горизонта, в шатер к Добрыне пришел Добровук. На его присутствии в дружине Добрыни настояли Регнвальд и Харальд. Они поручили Добровуку оберегать Добрыню в сражениях и быть ему советником в делах.

– Полагаю, ты уже достаточно хорошо узнал, что представляет из себя Стюрбьерн Старки, – с ходу перешел к главному Добровук, глядя в глаза Добрыне. – Нельзя полагаться на этого человека в том деле, которое ты замышляешь, друже. Послушай моего совета, сажай дружину на ладьи и уходи на Готланд. Момент для этого наступил самый удобный.

– Недостойно это как-то, Добровук, бросать семью Стюрбьерна Старки на произвол судьбы, – поморщился Добрыня. – Ты же знаешь, что подле Торы и ее детей остались одни служанки, всех ее телохранителей и мужчин-слуг Стюрбьерн взял к себе на корабль. После понесенных потерь у Стюрбьерна каждый воин на счету. Поверь мне, друг мой, именно Стюрбьерн Старки и нужен нам, ибо он в своем стремлении к цели не страшится ни людей, ни богов.

Добровук покинул шатер Добрыни, не скрывая своего недовольства его отказом. Он не стал продолжать этот разговор, видя, что переубедить Добрыню ему все равно не удастся.

Тора вместе с детьми и служанками расположились в доме местного херсира Скули, сына Фроди. Херсирами назывались местные вожаки, выбираемые вольными бондами для отстаивания своих интересов перед лицом конунгов и ярлов. Если в обыденной жизни конунги и ярлы могли повелевать херсирами, то на тинге голос всякого херсира был равнозначен голосу любого конунга, поскольку решению тинга были обязаны подчиняться и знать и простолюдины.

Скули был многим обязан Стюрбьерну Старки, так как в прошлом он был его дружинником. В одном из походов Скули лишился левой ноги, отрубленной по колено боевой секирой. С той поры Скули осел на земле, обзавелся семьей и за оружие больше не брался. Приделав к обрубку левой ноги буковую деревяшку, Скули приноровился везде и всюду обходиться без палки. Он заметно хромал при ходьбе, но все же делал все дела по хозяйству сам, без посторонней помощи.

На обед Тора, как обычно, пригласила Добрыню.

Семья Скули и он сам всегда трапезничали в соседнем помещении, где был сложен очаг из больших камней.

Тора и Добрыня сидели вдвоем за столом, не считая рабыни Беры, которая приносила им очередные блюда из поварни и уносила объедки туда же. Судя по тому, что Бера постоянно находилась рядом с Торой, последняя полностью доверяла ей, ставя ее выше прочих своих рабынь. Добрыня успел заметить, что Тора может говорить о чем угодно в присутствии Беры, может и позлословить о ком-то, зная, что Бера никому не выдаст ее.

На этот раз Тора заговорила с Добрыней про его племянника Владимира.

– Владимиру уже четырнадцать лет, вот-вот исполнится пятнадцать, – молвила Тора, разрезая маленьким ножичком кусок жареной свинины, нашпигованной чесноком. – Пора бы уже подумать о выборе невесты для княжича Владимира. Тебе не кажется? – Тора бросила на Добрыню внимательный взгляд.

Добрыня насторожился и поставил на стол чашу с недопитым скиром, местным пивом из молочной сыворотки.

– Я и сам подумываю об этом, если честно, – проговорил он, – но… время для этого ныне не совсем удачное. Племяш мой живет изгнанником на Готланде. Никто из здешних конунгов не позарится на такого жениха. У Владимира же нет ни войска, ни удела княжеского.

– Я могу предложить невесту твоему племяннику, – сказала Тора, отправляя в рот маленький кусочек свинины. – Это моя дочь Алова, ведь ей уже одиннадцать лет. Внешне Алова недурна, ты сам ее видел. По отцу Алова происходит из рода свейских Инглингов, по матери она принадлежит к не менее славному роду Скьольдунгов, из коего вышли все знаменитые датские конунги. – Тора сделала паузу, прожевывая мясо, потом спросила: – Ну, что скажешь, Добрыня?

Замешательство Добрыни было недолгим.

– Для меня и Владимира было бы честью породниться с такими славными варяжскими родами, – ответил он. – Однако, Тора, должен признаться тебе, что Владимир является сыном рабыни. По сути дела, у него нет прав на княжеский стол в Киеве. А вот у его брата Ярополка такое право есть, ибо он рожден законной женой покойного Святослава Игоревича.

– Разве твоя сестра была рабыней? – Тора сделала удивленное лицо, взглянув на Добрыню.

– Мы с сестрой рождены не знатными, но свободными людьми, – пустился в разъяснения Добрыня, вертя в руках деревянную ложку. – Малушу приглядела княгиня Ольга, мать Святослава Игоревича, сделав ее своей ключницей. Ведь сестра моя в юности была на диво красива, вот токмо ростом невелика. По нашему обычаю человек, ставший ключником, приравнивается к холопам, то бишь добровольно становится рабом. В этом добровольном рабстве Малуша пробыла до самой смерти княгини Ольги. И Владимира Малуша родила от Святослава Игоревича, будучи ключницей.

– Но Святослав Игоревич признал же Владимира своим законным сыном и даже отдал ему в управление Новгород, – заметила Тора. – Это ведь что-то да значит?

– Конечно, – уверенным голосом заверил Добрыня свою собеседницу. – Для новгородских и киевских бояр Владимир есть истинный сын и наследник покойного Святослава Игоревича. Ему по закону полагается удел княжеский. Любой удел на Руси, кроме Киева, – негромко добавил Добрыня.

– А ты, как я понимаю, хочешь нарушить этот закон и посадить Владимира князем в Киеве, – усмехнулась Тора, не спуская с Добрыни своих красивых проницательных глаз. – Ты даже готов пожертвовать Ярополком ради этого. Так ли?

– Истинно, княгиня, – кивнул Добрыня. – Кому-то закон власть дает, а кто-то сам власть берет. Так было и будет.

– Я не вижу препятствий для брака моей дочери с княжичем Владимиром, – сказала Тора. – Мой отец тоже был рожден рабыней, а ныне он властвует над Данией и окрестными островами. Ты прав, Добрыня, власти достойны лишь сильные люди. Надеюсь, Владимир красив и статен, как и ты?

По устам Торы промелькнула еле заметная улыбка, а в ее серо-голубых глазах заискрились лукавые огоньки. Она словно давала понять взглядом Добрыне, что он совершенно в ее вкусе как мужчина.

– Племяш мой тебя не разочарует, княгиня, – промолвил Добрыня. – Статью и лицом Владимир в отца уродился, а тот был витязем видным.

Тора слегка наклонилась над столом, потянувшись за солонкой из потемневшего от времени серебра, в этот миг взгляд Добрыни скользнул за вырез ее белого льняного платья. Вырез этого легкого летнего одеяния был достаточно глубок и широк, почти полностью обнажая белые полные плечи Торы и открывая верхнюю часть неглубокой ложбинки между ее роскошными грудями, круглые соски которых явственно проступали сквозь тонкую ткань платья.

Добрыне было достаточно одного-единственного нескромного взгляда, чтобы понять, что у Торы нет под платьем нижней сорочицы. Догадка, тут же осенившая Добрыню, невольно пробудила в нем учащенное сердцебиение, и целый шквал не очень пристойных мыслей закрутился у него в голове. Тора была женщиной в самом соку, любое одеяние только подчеркивало ее красиво сложенную фигуру. И хотя талия у Торы была совсем не тонкая, но благодаря ширине бедер и дивной объемности груди она выглядела весьма привлекательно для мужского глаза.

Желая обрести подтверждение своей догадке, Добрыня, выходя вместе с Торой из дому, намеренно обнял ее сзади. Они находились в полутемных сенях, где вдоль стен стояли деревянные лари для самого разнообразного инвентаря, кроме них, там больше никого не было. Тора не только не вырвалась из слишком смелых объятий Добрыни, но даже позволила ему поцеловать себя в шею и уста. Ощутив, что Добрыня полон желания обладать ею, Тора шепнула ему, что будет ждать его в своей опочивальне, когда стемнеет.

– Бера проведет тебя через потайной ход, – тихо обронила датчанка.

* * *

В сонной тишине узкой полутемной комнаты было довольно душно. Единственное отверстие в потолке для притока свежего воздуха на ночь плотно закрывалось кожаной задвижкой, чтобы сюда не налетели комары и мошки. Дощатые стены были увешаны старыми пыльными коврами и гобеленами, изготовленными явно не в Скандинавии, судя по цветастым узорам на них.

Под широкой кроватью, на которой возлежали обнаженные Добрыня и Тора, шуршали и попискивали мыши. От земляного пола исходил немного приторный запах прелого сена, совсем недавно убранного отсюда по просьбе Торы. Добрыня лежал на спине, не двигаясь и глубоко дыша, вновь мысленно переживая так быстро истекшие минуты обладания Торой. Молодая женщина лежала на боку рядом с ним, уткнувшись лицом ему в шею и положив на его грудь свою расслабленную руку. От длинных растрепанных волос датчанки исходил еле уловимый аромат имбиря, корень которого используется в Византии как косметическое средство. От греков варяги переняли привычку умащивать тело и волосы различными ароматными маслами.

Добрыне показалось, что Тора задремала, окутанная сладкой истомой после бурного и жадного совокупления. От нее так и веяло покоем и умиротворением, ее дыхание было спокойным и ровным, как у спящей.

В голове у Добрыни ворочались беспокойные думы. Куда он идет – навстречу какой судьбе? Что представляет собой эта женщина, увлекшаяся им? Не слишком ли опрометчиво Добрыня поддался ее чарам? Оправдает ли в будущем надежды Добрыни брак Владимира с дочерью Торы? Послужит ли любовная связь Добрыни с Торой укреплению его союза со Стюрбьерном Старки? И нужна ли ему будет Тора и ее дочь, если Стюрбьерн Старки сложит голову в сече с Эриком Сегерселем?

Множество вопросов терзали Добрыню, ответов на которые у него не было.

Голос Торы, тихий и ласковый, отвлек Добрыню от тягостных дум, ее гибкие пальцы мягко коснулись его лица. Тора приподнялась, и в следующий миг Добрыня увидел близко-близко перед собой ее блестящие чудесные глаза. Свет от масляного светильника падал на них сбоку, из-за этого румяное лицо Торы было укрыто тенью от ее распущенных волос. Одной рукой Тора опиралась на широкую грудь Добрыни, а ее другая рука нащупала его мужское естество, умело и быстро доведя этот упругий жезл до затвердевшего состояния. Усевшись на своего любовника сверху, Тора с блаженным стоном приняла в свое узкое, распаленное желанием соития чрево могучий фаллос Добрыни.

Каждое телодвижение Торы, каждый ее стон и вздох погружали Добрыню в состояние все усиливающегося блаженства, которое растекалось по его телу. Его пальцы сжимали и мяли пышные груди Торы, которые нависали над ним, равномерно покачиваясь вверх-вниз. По мере того, как Тора все сильнее отдавалась ритму совокупления, лицо ее, обрамленное растрепанными локонами, с закрытыми глазами и полуоткрытым пересохшим ртом, становилось еще более красивым и пленительным. Это лицо, расслабленное и отрешенное, пылало ярким румянцем; в нем не было стыдливости – лишь одно желание выпить эту чашу наслаждения до дна.

Исторгнув из груди короткий вскрик, Тора как-то сразу обмякла и медленно повалилась на постель рядом с Добрыней, как сочный побег травостоя, скошенный косой жнеца. У Добрыни от сладостных ощущений слегка закружилась голова. Он на несколько мгновений закрыл глаза, а когда открыл их, то чуть не закричал от страха.

В трех шагах от кровати возвышалась фигура статной молодой женщины, необыкновенно красивой, с белокурыми вьющимися волосами, в длинном белом одеянии со множеством складок. Незнакомка была очень бледна, отчего ее выразительные темные очи казались еще больше, в них явственно застыло выражение недовольства и осуждения.

Почувствовав, как вздрогнул Добрыня, Тора тоже открыла глаза, оторвав голову от подушки. Вид женщины-призрака не испугал Тору, по выражению лица которой было видно, что она видит эту незнакомку явно не в первый раз.

Добрыня совершенно растерялся, увидев, что Тора, соскочив с постели, упала на колени перед женщиной в белом, шепча какие-то молитвы себе под нос. Тора в умоляющем жесте сложила руки на груди, несколько раз поклонившись женщине-призраку. Белокурая красавица молча подняла правую согнутую в локте руку, как бы повелевая Торе подняться с колен, и внезапно исчезла, словно растаяла в воздухе.

– Что это было? Что за видение? – прошептал Добрыня побелевшими губами. – Кто эта женщина?

Тора повернулась к Добрыне с озабоченным выражением на лице.

– Это была Фригг, супруга Одина, богиня-покровительница брака и супружеской верности, – промолвила она. – Стоит мне с кем-то переспать в отсутствие мужа, как Фригг тотчас является мне ночью. Выходя замуж за Стюрбьерна, я по глупости упросила Фригг стать моей незримой покровительницей. Я же не знала, что очень скоро разлюблю своего мужа. Теперь Фригг не дает мне покоя, являясь некстати и пугая моих случайных любовников.

– Я пойду, пожалуй, – сказал Добрыня, торопливо натягивая на себя порты и рубаху. – Время уже позднее.

– Конечно, иди, милый, – виновато вздохнула Тора. – Извини, что так получилось. Сейчас я позову Беру. Она проведет тебя к выходу.

Глава девятая

Битва у мыса Сундсвааль

На рассвете Добрыню разбудил Сигвальд, в лице и голосе которого было сильнейшее беспокойство.

– Что стряслось? – сонным голосом спросил Добрыня, сидя на своем походном ложе.

– Там пришла Тора в боевом наряде, – сказал Сигвальд, жестом руки указав на входной полог шатра. – Стража не пропускает ее сюда, ведь еще очень рано. Однако Тора настаивает, чтобы ее пропустили в шатер. У нее к тебе какое-то важное дело, Добрыня. Вот почему я осмелился тебя разбудить.

– Ладно, пропустите Тору, – зевая, промолвил Добрыня. – Надо узнать, что за важное дело подняло ее с постели в такую рань.

Сигвальд с поклоном удалился.

Через минуту в шатер ворвалась Тора, облаченная в пурпурную тунику чуть выше колен с короткими рукавами, поверх туники была надета безрукавая кольчуга. Талия Торы была стянута поясом из узких серебряных пластин, на котором висел меч в ножнах. Плечи Торы были укрыты коротким красным плащом, на ногах у нее были легкие кожаные башмаки, длинные шнурки от которых опутывали ее полные белые икры крест-накрест. Светло-пепельные волосы Торы были распущены по плечам и скреплены на лбу тонкой перевязью. В руках она держала блестящий металлический шлем с небольшим гребнем, круглыми нащечниками, узкими стальными глазницами и защитной пластиной для носа. По бокам от гребня были прикреплены белые голубиные перья в виде расправленных для полета крыльев.

Добрыня буквально остолбенел с рубахой в руках, увидев Тору в таком наряде.

– Что случилось, Тора? – спросил он после обмена приветствиями. – Похоже, ты собралась на битву, но с кем?

– Ночью, уже после твоего ухода, ко мне опять являлась Фригг, – взволнованно ответила Тора, отказавшаяся сесть на стул. – Богиня поведала мне, что Стюрбьерну грозит смертельная опасность. Если к моему мужу не подоспеет подмога, то он неминуемо погибнет в сече с воинством Эрика Сегерселя. Битва скоро начнется. Вот я и решила нарядиться валькирией и в таком виде вступить в сражение с врагами моего мужа. Но у меня нет корабля, поэтому я припадаю к твоим ногам, Добрыня, с мольбой дать мне одну из твоих ладей.

С этими словами Тора упала на колени перед Добрыней.

– Фригг поведала тебе, где состоится сражение? – спросил Добрыня, продолжая торопливо одеваться. – Встань же, Тора. Конечно, я помогу тебе.

– Битва произойдет у мыса Сундсвааль, – ответила Тора, поднявшись с колен.

– Я велю своим людям спустить ладьи на воду, – молвил Добрыня, облачаясь в кольчугу. – Тридцать гридней я оставлю здесь для защиты твоих детей, Тора. Сотню дружинников возьму с собой. До мыса Сундсвааль мы доберемся часа за четыре, а коль будет попутный ветер, то и того быстрее.

– Я знала, что на тебя можно положиться, Добрыня, – растроганно промолвила Тора. – Ты благородный человек. Если нам удастся выручить Стюрбьерна, то я буду перед тобой в неоплатном долгу.

– Почему бы Фригг не убедить своего мужа Одина прийти на помощь Стюрбьерну Старки, – проговорил Добрыня, набросив на плечи алый плащ. Он взглянул на Тору. – Ты не просила Фригг об этом?

– Один зол на моего мужа, – печально вздохнула Тора. – Ты же знаешь, как сильно оскорбил Одноглазого вспыльчивый Стюрбьерн. Фригг тут бессильна, это было видно по ее глазам.

По сигналу боевого рога дружина Добрыни вскочила с постелей, мигом вооружилась и выстроилась на берегу бухты, подернутой призрачной туманной дымкой.

Отобрав тридцать воинов, Добрыня поставил над ними Добровука, приказав ему охранять детей Торы как зеницу ока.

– Я выступаю на подмогу к Стюрбьерну Старки, – сказал Добрыня, обнявшись на прощание с Добровуком. – Не могу я в стороне отсиживаться, коль даже Тора на войну собралась.

– Понятное дело, – ворчливо заметил Добровук, уколов Добрыню сердитым взглядом. – Покувыркался с Торой в постельке, теперь расплачивайся за это своей кровью. Думаешь, я не знаю, куда ты отлучался из шатра нынче ночью. Ох, дурень, с огнем играешь!

– Ничего-то от тебя не скроешь, друже, – усмехнулся Добрыня, хлопнув серба по плечу. – За всем-то ты уследишь! Значит, и за детей Торы я могу быть спокоен.

Хромоногий Скули приковылял к песчаному морскому берегу, зябко кутаясь в овчинную накидку. Он не мог понять, что вдруг заставило Тору и русскую дружину спустить на воду корабли и спешно выйти в море. Вчера вечером Скули явно перебрал хмельного меду, которым его угощали русичи, поэтому ночью он спал как убитый. Утром же Скули поднялся с тяжелой головой, одолеваемый лишь одним желанием поскорее опохмелиться.

Миновав скалистый островок у выхода из бухты, ладьи русов подняли белые паруса, и вскоре все четыре судна быстро затерялись в туманной дали, пронизанной искрящимися лучами восходящего солнца.

«Что там наплела мне жена про богиню Фригг, явившуюся Торе посреди ночи, – размышлял Скули, потирая ладонью ноющую голову. – Может, Торе приснился дурной сон, и никакой богини не было. Обычные бабьи страхи! Если бы богиня Фригг и впрямь предстала перед Торой, то она помолодела бы лет на десять. Ведь у супруги Одина волшебный взгляд. Пойду, расспрошу свою Дриву-простушку, заметила ли она какие-либо перемены во внешности Торы».

Припадая на покалеченную ногу, Скули зашагал по тропинке, выложенной плоскими камнями, мимо корабельных навесов и шатров русской дружины к своему дому, стоявшему на косогоре.

* * *

Добрыне было известно, что по древним варяжским поверьям, в свите бога Одина находятся двенадцать дев-воительниц прекрасной наружности в крылатых шлемах и в боевом облачении. Называются эти девы валькириями. Они следят за ходом всех сражений в мире людей, выбирая по указаниям Одина, кто из воинов должен погибнуть, и забирают павших в чудесный чертог Валгхаллу. Там вечно шумят пиры и веселье, в промежутках между которыми души погибших воинов сражаются в поединках друг с другом или ведут рассказ о былых ратных подвигах. Валькирии также услаждают слух всех обитателей Валгхаллы музыкой и песнями.

Всякий житель Скандинавии, богатый и бедный, с младых лет знает о валькириях все или почти все. Люди в городах и селениях знают всех валькирий по именам; кто-то называет в честь какой-нибудь из дев-воительниц свою дочь, кто-то – свой корабль… Варяги свято верят в то, что валькирии скачут по облакам на своих быстрых лошадях, безошибочно определяя с такой высоты, где именно на Срединном Земном круге затевается очередное кровопролитие.

Добрыня не мог и предположить, что появление на поле битвы Торы, одетой в наряд валькирии, так сильно поднимет боевой дух воинов Стюрбьерна Старки и обратит вспять рать Эрика Сегерселя. Дружина Добрыни подоспела к мысу Сундсвааль, когда там уже вовсю кипела битва не только на воде, но и на суше. Часть войска Стюрбьерна Старки высадилась на мыс, напав на лагерь Эрика Сегерселя. Рядом с мысом на спокойных лазоревых водах залива Лег развернулось морское сражение. На этот раз у властителя Уппленда был перевес над Стюрбьерном Старки и в людях и в кораблях.

…Тора первой сумела разглядеть корабль Стюрбьерна Старки в гуще множества судов, сцепившихся бортами, на палубах которых шла яростная сеча. Судя по всему, «Дымчатый Змей» пытался прорвать в центре линию вражеских кораблей, но застрял между двумя упплендскими драккарами. Стюрбьерн и его дружина стойко отбивались от множества наседающих врагов, которые так и лезли через оба борта на палубу «Дымчатого Змея». Боевой рог Стюрбьерна Старки непрерывно подавал сигналы для своих отставших кораблей с призывом о помощи. Однако все драккары из флотилии Стюрбьерна уже увязли в сражении, стиснутые выгнутым в виде полумесяца боевым строем судов Эрика Сегерселя.

В этой отчаянной ситуации появление четырех новгородских ладей стало истинным спасением для Стюрбьерна Старки и полной неожиданностью для его врагов.

Добрыня в числе первых перескочил на палубу вражеского драккара, едва нос его ладьи протаранил корму неприятельского судна. Тора не отставала от Добрыни ни на шаг, выказывая неженскую храбрость и поразительное умение во владении мечом. Вражеские ратники в страхе пятились от Торы, принимая ее за валькирию. Русские дружинники следовали за Добрыней и Торой несокрушимой стеной, их красные овальные щиты, заостренные книзу, повергали воинов Эрика Сегерселя в растерянность. Никто из них не предполагал увидеть под стягами Стюрбьерна Старки воинов-русов.

Перебив всех, кто стоял у них на пути, дружинники Добрыни захватили сначала один вражеский корабль, потом другой и уже с его залитой кровью палубы перескочили на палубу «Дымчатого Змея», где тоже вовсю кипела кровавая резня.

Израненный Стюрбьерн Старки сперва не поверил своим глазам, увидев Добрыню и его гридней, ударивших в спину упплендским свеям. Глаза Стюрбьерна и вовсе выпучились от изумления, когда он узрел рядом с Добрыней свою супругу, одетую, как валькирия. Тора крушила врагов длинным мечом направо и налево, громко крича им, что она пришла за их душами, что час их смерти пробил.

Четыре новгородские ладьи, врезавшиеся в сумятицу морского сражения, склонили чашу невидимых весов в пользу Стюрбьерна Старки. Флот Эрика Сегерселя спешно отступил в глубь протяженного залива Лег, затерявшись в протоках между скалистыми островами. Победителям достался и вражеский стан на мысе Сундсвааль, где в шатрах оказалось немало необходимого снаряжения и съестных припасов.

Убитых и раненых в войске Стюрбьерна Старки было так много, что никто из ярлов и хевдингов не горел желанием продолжать войну с Эриком Сегерселем. Был сильно изранен и Стюрбьерн Старки. У него было сломано ребро, пробита стрелой левая рука, ударом меча рассечена голова и повреждена правая нога. От большой потери крови Стюрбьерн Старки пребывал в полузабытьи.

Тора объявила ярлам и хевдингам, что флот идет к острову Ведде, где будет произведен раздел добычи. Там же на общем совете военачальников будет принято решение относительно дальнейших действий. Тора намекнула вождям викингов, что им скорее всего придется выбрать другого предводителя, если они хотят продолжить поход на Уппленд, так как Стюрбьерн Старки в ближайшее время вряд ли встанет на ноги.

«Если он вообще встанет после такой кровопотери», – мрачно заметила Тора, оставшись наедине с Добрыней.

Никто из военачальников ни словом не возразил Торе. Все они подчинились ее повелению, пребывая под впечатлением от ее доблести, проявленной в битве.

Глава десятая

Вести из Новгорода

Август был на исходе, когда Добрыня объявился в поместье Велинг на острове Готланд. Там все пребывали в тревожном ожидании, слыша от проезжих купцов из Бирки и Сигтуны о разгоревшейся войне в заливе Лег и слабо веря в то, что Стюрбьерну Старки удастся победить своего могущественного дядю.

Узнав от Добрыни, что в битве у мыса Сундсвааль флот Эрика Сегерселя был обращен в бегство, но победа эта далась Стюрбьерну Старки очень дорогой ценой, Теодхильда сказала, что она и ожидала примерно такого развития событий. И по ее мнению, Добрыне лучше поскорее покинуть Стюрбьерна Старки, ибо из-за тяжких ран тот все равно не сможет продолжить войну с Эриком Сегерселем.

– Зря ты вообще связался со Стюрбьерном Старки, – заметил Регнвальд, с осуждением взглянув на Добрыню. – Он храбр, но полководческим даром не обладает. Какой нам прок от него?

– Теперь, когда Стюрбьерн Старки прикован к постели, все морские конунги разбегутся от него, – вставил Харальд, по лицу которого было видно, что он полностью согласен с Теодхильдой и Регнвальдом.

Добрыня слушал своих собеседников, откинувшись на спинку стула и молча кивая головой с каким-то загадочным выражением на лице.

Этот разговор происходил за вечерней трапезой.

– Почто ты не взял с собой Добровука? – обратилась к Добрыне Тюра, сестра Харальда, недовольная долгой разлукой с мужем.

– Мне нужен свой человек в окружении Стюрбьерна Старки, – ответил Добрыня. – Добровук проследит, чтобы в мое отсутствие главари викингов не передрались друг с другом и не разбежались кто куда.

– Говори, что ты задумал, – сказал Регнвальд, пристально взирая на Добрыню. – Я же вижу, что ты явно что-то замышляешь.

– Угадал, дружище. – Добрыня горделиво приподнял голову. – Я решил взять главенство над войском Стюрбьерна Старки. С этим войском я сначала захвачу Новгород, а потом двинусь на Киев. Я уже пообещал викингам и данам щедрое вознаграждение, коль они последуют за мной на Русь. В этом замысле меня поддерживает Тора, жена Стюрбьерна Старки. Даны прислушиваются к ее мнению, ведь Тора является дочерью Харальда Синезубого, властителя Дании.

– А ей-то какая выгода от этого? – удивилась Теодхильда.

– Самая прямая, – сказал Добрыня. – Я сговорился с Торой, что она отдаст свою дочь в жены Владимиру. Тора, как и я, желает, чтобы Владимир вокняжился в Киеве, ведь тогда ее дочь станет киевской княгиней.

– Да ты спятил, Добрыня! – невольно вырвалось у Регнвальда. – Ярополк без труда может выставить рать в двадцать тысяч воинов. А велико ли войско у Стюрбьерна Старки?

– Новгородцы поддержат Владимира, – уверенно проговорил Добрыня. – В Висбю, где стоит мой корабль, я встречался с купцами из Новгорода. С их слов выходит, что в Новгороде теперь всем заправляют наместники из свиты Ярополка. Новгородцы стоном стонут от алчности киевских гостей, особенно они негодуют против Свенельдова внука Рагнфреда, который бесчестит их жен и занимается откровенным вымогательством. Владимира в Новгороде поминают добрым словом, а Ярополка же ненавидят все подряд: купцы, бояре и ремесленный люд. Нельзя упускать такой момент, други мои. – Добрыня с воинственным блеском в глазах посмотрел на Регнвальда и Харальда. – На этой волне ненависти новгородцев к Ярополку и его людям Владимир и должен вернуться в Новгород.

– Так ты приехал сюда, чтобы забрать Владимира и доставить его на остров Ведде, – нахмурился Регнвальд. – Хочешь познакомить Владимира с невестой, какую ты ему подобрал. А ты хваткий во всех делах, Добрыня. Токмо хорошо ли ты все обдумал? Не выйдет ли эта затея тебе боком?

– Я вас за собой силком не тяну, – обронил Добрыня, кольнув хмурым взглядом Регнвальда и Харальда. – Не хотите рисковать головой ради Владимира – не надо. Я вас отлично понимаю, вы свой удел уже получили. Вы оба теперь – ярлы Вестерготланда.

– Не серчай, Добрыня, но Регнвальду и Харальду с тобой отныне не по пути, – промолвила Теодхильда извиняющимся тоном. – Им свой родовой удел блюсти надлежит, ибо на него многие соседние ярлы облизываются. Деньгами мы тебе поможем, но и только. Людей своих дать тебе не можем. Ярлам без дружины никак нельзя.

Добрыня заверил Теодхильду, что будет рад и денежной помощи, поскольку с казной он сможет добыть и войско и корабли.

Владимир очень обрадовался, узнав от Добрыни, что тот подыскал ему знатную невесту, что у них теперь есть войско, во главе которого они уже этой осенью смогут вернуться в Новгород.

Регнвальд и Харальд щедро поделились с Добрыней златом-серебром, увезенным ими из Искоростеня. Их прощание с Добрыней было теплым и немного грустным.

Тюра, сестра Харальда, решила ехать вместе с Добрыней, узнав от него, что Добровук тоже вознамерился вернуться на Русь. Своих малолетних детей Тюра взяла с собой. Прощаясь с Кейлой и Теодхильдой, Тюра не сдерживала слез, так ей не хотелось уезжать из тихой усадьбы Велинг на разбойный остров Ведде.

Вернувшись в Висбю, где его дожидалась ладья, готовая к отплытию, и тридцать гридней во главе с Сигвальдом, Добрыня неожиданно столкнулся на пристани с датским купцом Торбьерном. Они познакомились еще в начале лета, пережидая на берегу бурю на озере Нево. Тогда судно Торбьерна шло с товаром в Новгород, а ладьи Добрыни, наоборот, держали путь из Новгорода в земли варягов. И вот в конце лета судьба опять свела вместе Торбьерна и Добрыню.

Торбьерн выглядел угрюмым и замкнутым. В беседе с Добрыней он признался, что на этот раз путешествие в Новгород не принесло ему никакой прибыли.

«В Новгороде меня просто-напросто ограбили люди ярла Рагнфреда, который положил глаз на купленных мною рабынь и заморские шелка, – жаловался купец. – Это же неслыханное дело! Ни чужеземные купцы, ни сами новгородцы не могут найти управы на Рагнфреда, который творит, что хочет. Власть должна оберегать торговых гостей, а не грабить их!»

Добрыня сказал Торбьерну, что у того будет возможность сполна рассчитаться с негодяем Рагнфредом и возместить свои убытки, если он со своими людьми вступит в его войско.

«Примерно через месяц я выступаю в поход на Новгород!» – заявил Добрыня изумленному Торбьерну.

Узнав, что Добрыня заключил союз со Стюрбьерном Старки, зятем Харальда Синезубого, Торбьерн недолго колебался, изъявив готовность попытать счастья в походе на Новгород. Люди Торбьерна и он сам всегда имели при себе оружие, которым они неплохо умели пользоваться. В те далекие времена каждый купец должен был уметь постоять за себя на суше и на море. Часто купец рисковал жизнью, спасая свой товар и деньги от чьих-нибудь загребущих рук.

По возвращении на остров Ведде Добрыня узнал, что у Эрика Сегерселя не все гладко в отношениях с подвластными ему ярлами Уппленда. Крутой нрав Эрика Сегерселя оттолкнул от него нескольких военачальников, которые разошлись по домам вместе со своими отрядами. Все это стало известно от Торда Хриповатого, двоюродного племянника Теодхильды, который переметнулся к Стюрбьерну Старки, не вынеся оскорблений от конунга Эрика. Поражение у мыса Сундсвааль не давало покоя Эрику Сегерселю. Выясняя причины этого досадного разгрома, конунг Эрик обвинил в трусости и нерасторопности кое-кого из своих ярлов, в том числе и Торда Хриповатого.

Для варягов обвинение в трусости было самым тяжким из обвинений. Бросившего такое обвинение обычно вызывали на поединок на мечах до смерти или до первой крови. По закону конунга, стоящего во главе войска, нельзя было вызвать на поединок во время боевых действий. Вызов конунгу можно было бросить лишь по окончании войны. Вот почему ярлы, оскорбленные Эриком Сегерселем, отказались сражаться под его началом, не имея возможности вызвать его на поединок. А Торд Хриповатый и вовсе переметнулся к врагам Эрика Сегерселя, желая посильнее досадить ему.

Благодаря стараниям Торы, которая объявила во всеуслышание о помолвке своей дочери с Владимиром, племянником Добрыни, вожди викингов единодушно избрали Добрыню своим предводителем, как родственника Стюрбьерна Старки. Супруг Торы еще не мог встать с постели, но силы понемногу возвращались к нему. Стюрбьерн одобрил решение своих военачальников доверить главенство над войском Добрыне.

Имея власть конунга и богатую казну, Добрыня наведался на острова Эланд и Борнхольм, всюду привлекая в свою дружину людей, падких на риск и военную поживу. К концу сентября под стягами Добрыни и Стюрбьерна Старки собралось две с половиной тысячи воинов.

Часть II

Глава первая

Алова

– Зря ты позволил Владимиру пить хмельной мед, – с упреком в голосе промолвил Добровук. – Пиршество еще не завершилось, а младень уже лыка не вяжет. Перед гостями неудобно, тем паче перед родней невесты.

– У Владимира ныне двойное торжество: он победителем вступил в Новгород и брачуется со знатной варяжской невестой, – отозвался Добрыня на упрек Добровука. – Опять же Владимиру недавно исполнилось пятнадцать лет. Для него начинается пора возмужания, значит, и хмельное питье ему пора распробовать. А то, что Владимира развезло с двух чаш хмельных, так поначалу-то такое со всяким случается. – Добрыня усмехнулся, подмигнув Добровуку. – Ты сам-то в какие годы к вину и пиву пристрастился, а? Неужто не упивался до рвоты по первости?

Добровук ничего не сказал на это, с хрустом давя грецкие орехи своими сильными пальцами.

Вокруг шумело пиршество. Несмотря на прохладную октябрьскую погоду, столы были поставлены прямо на теремном дворе, поскольку гридница не могла вместить такое множество народу, пришедшего со всего Новгорода на свадьбу Владимира и Аловы.

Возглавляемое Добрыней варяжское войско нагрянуло в Новгород неожиданно, застав врасплох воеводу Рагнфреда и его дружину. Киевляне бежали из Новгорода, не оказав воинству Добрыни никакого сопротивления. Рагнфред и его люди даже не успели прихватить с собой добро, награбленное в Новгороде. Какие-то из этих богатств были возвращены новгородцам, однако большую часть мехов, тканей и злата-серебра Добрыня повелел раздать варяжским дружинам как плату за их участие в этом походе. Добрыня не хотел, чтобы падкие на грабежи викинги творили насилия в Новгороде, поэтому он убедил новгородских бояр умаслить буйных варягов щедрыми дарами.

Войско Добрыни вступило в Новгород около полудня, а уже на закате солнца началось свадебное пиршество на княжеском подворье, где повсюду виднелись следы пребывания киевской дружины и ее поспешного бегства отсюда.

Захмелевшего Владимира, который принялся горланить срамные песни, подпевая приглашенным на свадьбу скоморохам, слуги взяли под руки и под насмешливые реплики гостей увели в опочивальню. Это было сделано по распоряжению Добрыни, которому не понравилось столь развязное поведение юного князя. Дабы окончательно утихомирить не в меру разошедшегося Владимира, Добрыня тоже пришел в княжескую ложницу и надавал племяннику пощечин.

Прежде никогда такого не бывало, поэтому Владимир изумленно вытаращил глаза на Добрыню, переполняемый обидой и злостью.

– Как ты смеешь, дядя, руку на меня поднимать! – выкрикнул Владимир, отталкивая от себя челядинцев, которые хотели помочь ему раздеться. – Я же князь новгородский, а не какой-нибудь холоп!

– Вот и веди себя по-княжески, племяш, – спокойно и нравоучительно проговорил Добрыня, властным жестом выпроводив слуг из спальни. – На тебя весь Новгород смотрит и войско варяжское, а ты упился хмельного меду, как скотина. Не дело это, дружок. Снимай-ка с себя сапоги и одежку, ложись-ка почивать, мил друг.

– Где невеста моя? Пусть приведут ее сюда! – капризным голосом молвил Владимир, стянув с себя через голову длинную багряную свитку, расшитую золотыми нитками на рукавах и по вороту. – Ох, что-то мне нехорошо, дядюшка. Голова моя будто каменная стала…

Оставшись в белой исподней сорочице, Владимир бессильно повалился на постель, раскинув руки в стороны.

– Наперед будешь знать, племяш, каково вкушать хмельное питье без меры, – добродушно ворчал Добрыня, стаскивая с юного князя сапоги и скарлатные порты. – Отлежись покуда, а я к гостям вернусь. Да перевернись на бок, дружок, так-то тебе легче будет. Сам никуда не ходи, коль надо чего будет, кликни челядинцев. Они тут рядом, за дверью.

Промычав что-то невразумительное, Владимир подполз к подушке и уткнулся в нее лицом. Его растрепанные светлые волосы поблескивали золотистым отливом в свете масляного светильника. Светильник был подвешен к массивной потолочной балке. Направляясь к выходу из ложницы, рослый Добрыня едва не задел его головой.

Владимир не заметил, как заснул, словно провалившись в темную яму. Пробудился он от того, что чья-то рука осторожно касалась его густых вьющихся волос. «Ну чего тебе? Чего?» – ворчливо обронил Владимир, не открывая глаз, полагая, что это вернулся его дядя.

Расслышав рядом тихий вздох и нежный девичий шепот, Владимир оторвал голову от подушки, приподнявшись на локте.

Рядом с ним сидела на смятой постели Алова в своем длинном свадебном наряде из тонкой светло-желтой парчи. Этой стройной и хрупкой на вид девочке вот-вот должно было исполниться двенадцать лет. Увешанная множеством золотых украшений, с длинной белокурой косой через плечо и с блестящей диадемой на челе, Алова выглядела чуть старше своего истинного возраста. За свадебным столом Алова держалась с нарочитой строгостью и надменностью, как учила ее мать. Теперь же наедине со своим юным мужем Алова была совсем другая, она с улыбкой взирала на Владимира, глаза ее радостно блестели, ее милое лицо дышало открытой непосредственностью.

Такой Алову Владимир увидел впервые. До этого им ни разу не удавалось оставаться наедине, со дня их знакомства на острове Ведде подле них постоянно кто-то находился. Чаще всего это была мать Аловы или ее служанки. От Владимира же ни на шаг не отставали Добрыня и его особо доверенные гридни. Под взорами взрослых Владимир чувствовал себя скованно и неловко. Алова казалась ему излишне молчаливой и замкнутой, она старалась не встречаться взглядом с Владимиром, отвечала односложно на все его вопросы. Владимира даже порой посещала мысль, что Алове в тягость всяческое общение с ним.

И вот, увидев улыбающуюся Алову, ощутив на себе ее ласковые прикосновения, Владимир почувствовал, как в нем нарастает бурная головокружительная радость. Сердце его учащенно забилось в груди. По глазам и улыбке Аловы Владимир сразу понял, что он ей далеко не безразличен, что прежняя ее замкнутость – это была лишь маска приличия, за которой она прятала свои истинные чувства. Иначе и быть не могло.

Владимир прикрылся одеялом, ему стало неудобно перед Аловой за свой внешний вид.

– Можно мне лечь рядом с тобой? – на ломаном русском произнесла Алова, делая вид, что не замечает смущения своего жениха.

– Конечно, ложись, – кивнул Владимир, уступая Алове место на кровати. – Мы ведь отныне супруги.

Алова встала и неторопливыми движениями принялась снимать с себя золотые украшения, аккуратно складывая их на широкую скамью, на которую были небрежно брошены одежды Владимира. Снимая с себя платье, Алова повернулась спиной к Владимиру. Под платьем у нее оказалась белая безрукавая туника до щиколоток. Фигурка у Аловы была еще по-детски тонкая, хотя ее бедра и ягодицы уже заметно округлились. Алова была очень белокожая, как и ее мать. В сочетании с белокурыми волосами и бровями цвета спелой пшеницы Алова выглядела совсем как русалка из старинных русских сказок и былин. Таких вот светловолосых и белокожих дев-водяниц Владимиру доводилось видеть на чеканных узорах серебряных чаш, на коврах и покрывалах новгородских ткачих и вышивальщиц.

Владимир не удержался и сказал Алове об ее внешнем сходстве с русалкой. Алова слегка зарделась от удовольствия. Ей было вдвойне приятно, ибо Владимир сказал это на скандинавском наречии, в котором он неплохо поднаторел, живя на Готланде.

– По нашему обычаю ты должен сам расплести мою косу. – Алова несмело взглянула на Владимира, присев на край ложа. – Тогда я стану твоей законной женой.

– Что ж, забирайся ко мне под одеяло, – бодро проговорил Владимир, похлопав ладонью по кровати рядом с собой. – Сядь вот тут.

Алова безропотно подчинилась. Она уселась на постели, поджав под себя ноги и повернувшись спиной к Владимиру. Княжич начал молча расплетать ей косу, сосредоточенно сопя носом.

– Там, где я родилась, тоже обитают русалки, – сказала Алова. Теперь ее голос звучал более уверенно, так как она говорила на родном языке. – Токмо даны и свеи называют этих речных и лесных дев по-своему. У нас их принято называть альвами. Есть альвы-мужчины и альвы-женщины. Альвы делятся на светлых и добрых и на темных и злых. У светлых альвов золотистые волосы, синие глаза, мелодичные голоса, они часто играют на волшебных арфах. Светлые альвы не боятся солнечного света. В отличие от темных альвов, которые ходят чаще всего по ночам, похищают людей и насылают порчу на скот. – Алова помолчала и добавила: – В Дании и Свеаланде белокурым девочкам довольно часто дают имя такое же, как у меня. Это имя означает либо «сказочная дева», либо просто «светлая».

– Стало быть, дядя подыскал мне в жены русалку, – улыбнулся Владимир, любуясь распущенными волосами Аловы.

Но в следующий миг лицо Владимира побледнело и вытянулось, он прижал ладони ко рту, спрыгнул с кровати и, шлепая босыми ногами по полу, выбежал из ложницы, хлопнув дверью. Недоумевающая Алова осталась сидеть на постели укрытая до пояса одеялом. До ее слуха из соседнего помещения доносились смутные обеспокоенные возгласы челядинцев, которые, перебивая друг друга, что-то говорили Владимиру, пытаясь его успокоить. Потом все стихло. Челядинцы увели стонущего Владимира куда-то на мужскую половину терема.

Алова легла на кровати поудобнее, укрылась одеялом и стала смотреть в потолок. Ее переполняли эмоции после всего пережитого за последние несколько дней. Буквально месяц тому назад Алова только и слышала из уст матери, что она еще слишком юна, что ей еще рано знать о том и об этом. И вот Алову обручили с княжичем Владимиром, не спросив ее согласия, это случилось еще на острове Ведде. Ныне же Алова стала женой Владимира, едва ступив на землю Новгорода, а ее мать теперь твердит ей, что она уже большая и должна поступать по-взрослому.

«Что значит поступать по-взрослому? – размышляла Алова, которую столь внезапно оторвали от ее подруг и кукол. – Взрослые сами порой действуют, как дети. Мой отец только и делает, что ребячится, совершая одни и те же ошибки и следуя советам неумных людей. Мама говорит, что вынуждена терпеть моего отца такого, каков он есть. Может, поступать по-взрослому, это значит терпеть чью-то глупость, грубость и неопрятность. Или жена должна пытаться как-то изменить в лучшую сторону своего мужа?»

* * *

На другой день с утра Тора, встретившись с Аловой за завтраком, попыталась в деликатных выражениях вызнать у нее подробности первой брачной ночи. Алова без утайки поведала матери о том, что Владимиру стало нехорошо и он оставил ее одну на всю ночь. Тора, видевшая, в каком хмелю слуги увели Владимира со свадебного пира, понимающе покивала головой. Она была даже рада, что у Владимира с Аловой в эту прошедшую ночь так и не дошло до интимной связи. Владимир был подростком рослым и крепким, рядом с ним Алова выглядела совсем ребенком благодаря своему хрупкому телосложению, нежному простодушному личику и наивным глазам.

Беспокоясь за дочь, которая была совершенно не готова к тому, чтобы отдаться в постели своему юному мужу, Тора решила встретиться с Владимиром где-нибудь наедине и в доверительной беседе убедить княжича не принуждать Алову к соитию на ложе в первый год их супружества.

Понимая, что внутренне и физически пятнадцатилетний Владимир уже вполне созрел для интимных утех, Тора, уловив момент, пошепталась со своей преданной рабыней Берой, повелев ей отдаваться Владимиру при всяком удобном случае. Причем Бере надлежало соблазнять Владимира тайком от Аловы. Тора поручила Бере не просто ублажать Владимира интимными ласками, но прежде всего обучить его умению овладевать женщиной без грубости и боли. Тора достаточно натерпелась всего этого в замужестве со Стюрбьерном Старки, поэтому она не хотела, чтобы ее дочь постигла та же участь.

Владимир очень приглянулся Торе, едва она его увидела. Тора сразу же мысленно возблагодарила богиню Фригг за то, что та послала ее дочери такого красивого жениха. Все время, пока Владимир жил на острове Ведде, Тора оказывала ему знаки внимания, окружая его своим нежным покровительством. Тора всячески ограждала Владимира от грубоватых подтруниваний со стороны приближенных ее мужа, которые мигом узрели в нем медлительность и неумение обращаться с оружием. Буи, сын Торы, был моложе Владимира и физически слабее его, однако в беге наперегонки и в поединках на деревянных мечах Буи неизменно брал верх над Владимиром.

Между тем Тора обратила внимание, что Владимир более смышлен в рассуждениях и умении вести спор. В нем не было излишней горячности Буи, не было упрямства и зазнайства. Владимир очень быстро привязался к Торе, чувствуя ее искреннее расположение к себе.

Прошло несколько дней прежде, чем Торе предоставился случай побеседовать с Владимиром наедине. В тот день Добрыня надумал осмотреть хлебные амбары на загородных княжеских подворьях. В эту поездку Добрыня взял с собой и Владимира. Торе тоже захотелось прокатиться верхом, и она уговорила Добрыню взять с собой и ее.

После недавних осенних дождей дорогу развезло. Лошади вязли в лужах и жирной грязи. По сторонам от дороги стеной стоял нахмуренный темный лес. Внезапно конь под Владимиром чего-то испугался и резко рванулся в сторону, сбросив княжича наземь. Одной ногой Владимир запутался в стремени, поэтому испуганный жеребец протащил его по грязи саженей пять или шесть, прежде чем гридень Сигвальд сумел остановить его своей сильной рукой.

Добрыня накричал на Владимира, стыдя его тем, что он из-за своей извечной лени и нерасторопности даже в седле удержаться не может. Приехав в княжеское сельцо Быковище, Добрыня велел Владимиру задержаться там, чтобы очистить одежду от грязи и помыться самому.

«Обратно в город сам дорогу отыщешь, племяш, – раздраженно бросил Добрыня Владимиру. – Устал я с тобой нянчиться!»

Никто из гридней не посмел заступиться за княжича, видя гневное настроение Добрыни. И только Тора заявила, что поможет Владимиру отстирать одежду, а потом вместе с ним вернется в Новгород.

Пробурчав, что Тора вольна поступать как хочет, Добрыня быстренько оглядел зерновые закрома в Быковище и продолжил путь со своим отрядом к другому княжескому подворью.

Обельные холопы и стражи, жившие в Быковище, беспрестанно кланялись Владимиру и Торе, приведя их в главный теплый дом усадьбы, возведенный из толстых сосновых бревен. Скинув с себя грязную одежду, Владимир повелел женам холопов выстирать и просушить ее. Местный огнищанин накрыл для Владимира и Торы обильный стол.

Смыв с себя грязь и отведав щедрого угощения, Владимир пожелал осмотреть здешний терем, где ему прежде еще не доводилось бывать. Он знал, что его оборотистый в делах дядя за годы жизни в Новгороде успел построить несколько княжеских погостов, где поселил зависимых от него людей и куда каждую осень смерды свозят жито, овес, горох, мед, лен, смолу и березовый деготь. Все эти припасы стекаются на княжеские подворья как плата за аренду земли и возмещение по долгам. Зависимых смердов вокруг Новгорода было немного, а вольных землепашцев частые неурожаи вынуждали идти на поклон к боярам и князю.

Владимир был сердит на Добрыню за то, что тот грубо обошелся с ним при дружинниках. По этой причине Владимир шарил во всех светлицах и закоулках этого загородного терема, желая самолично узнать, не прячет ли где-нибудь здесь его дядя связки ценных мехов или ларцы с серебром. Владимир решил, что найденные богатства он прихватит с собой, чтобы со временем выйти из-под опеки Добрыни и собрать собственную дружину. Владимир поделился своим замыслом с Торой, которая полностью одобрила его.

Оказавшись наедине с Владимиром в каком-то полутемном чулане, где у стены стояли в ряд большие корзины с птичьим пухом и перьями, Тора заговорила с ним о том, что Алова пока еще не созрела для любовных утех в постели.

– Но я понимаю, мой мальчик, что тебя наверняка уже одолевает зов плоти, – молвила Тора, нежно взяв Владимира за подбородок, как делала часто, не замечая искр вожделения в юношеских глазах. В сущности Тора относилась к Владимиру как к своему сыну, поэтому она была ласкова с ним совсем как с родным сыном Буи.

Не успела Тора сказать то главное, ради чего она и затеяла этот разговор, как Владимир обхватил ее за талию и повалил на кипу пустых холщовых мешков, опрокинув при этом одну из корзин с перьями. Все произошло так стремительно и неожиданно, что Тора едва успела вскрикнуть, упав навзничь и сильно ударившись головой обо что-то твердое. От боли у Торы потемнело в глазах, на несколько мгновений она утратила способность к сопротивлению.

Тяжело дыша и содрогаясь от похоти, Владимир торопливо задрал платье на Торе, обнажив ее белые полные бедра и мягкий нежный живот, его смелая рука скользнула к интимному месту молодой женщины, осененному густой вьющейся порослью. Такая дерзость со стороны Владимира возмутила Тору до глубины души. Собрав все свои силы, она сначала рванула княжича за волосы обеими руками, потом ударила его кулаком в нос. Владимир отшатнулся, ошеломленный столь неистовым сопротивлением. В следующий миг Тора лягнула Владимира обеими ногами, отшвырнув его в темный угол чулана.

Поднявшись с пыльных мешков, Тора поспешно оправила на себе одежду и стряхнула приставшие к ней перья. Она была очень рассержена. Дотронувшись до ноющего затылка, Тора нащупала там большую шишку. Только в этот миг Тора осознала, что сама невольно подтолкнула Владимира к столь дикому поступку. Нет, она больше никогда не коснется ни щек, ни подбородка Владимира, раз уж этот мальчишка мечтает о совершенно немыслимом. И как только Владимир мог вообразить, что мать его жены может стать доступной для него!

Глава вторая

Кривичи

Новгородские бояре, собравшиеся в тереме Туровида, тестя Добрыни, были объяты смятением и тревогой. Они видели, что Добрыня готовится к походу на Киев, и это пугало их. Местная знать дорожила своими вольностями и была резко против засилья киевлян. Однако, изгоняя из Новгорода киевских наместников, местные бояре не собирались воевать с самим киевским князем.

– Не дело замышляет Добрыня, – молвил сивоусый боярин Щерб. – Не по силам нам тягаться с Киевом. У Ярополка Святославича и полков больше, чем у нас, и воеводы у него в сечах закаленные. Один Свенельд чего стоит, ведь он же с младых лет токмо и делает, что ратоборствует.

– Поговорил бы ты с Добрыней, друже, – обратился к Туровиду боярин Чурослав. – Ты же ему родня, он тебя послушает. Растолкуй Добрыне, что Киев и Новгород – равные братья. Вражда между ними немыслима, это нарушит всякую торговлю, возмутит подвластные Руси племена.

– Еще скажи Добрыне, сосед, зачем он такую ораву варягов в Новгород привел, – вставил боярин Собин, чей двор соседствовал с двором Туровида. – От этих варягов любой каверзы ждать можно. Сегодня они тебе улыбаются, а завтра воткнут нож в спину. Пущай варяги проваливают обратно за море, покуда реки льдом не покрылись. Нам кормить их шибко накладно.

Прочие вельможи одобрительными голосами дружно поддержали сказанное Собином.

Туровид, сидящий на стуле с подлокотниками, оглядел собравшихся в светлице бояр хмурым взглядом и промолвил:

– Не могу я с Добрыней словом переведаться, други мои. Нету зятя моего в Новгороде. Ушел он с дружиной к псковским кривичам, нынче на рассвете выступил.

– Зачем это Добрыня ко Пскову подался? – забеспокоился щуплый черноволосый Собин, завертев головой по сторонам. – Чего ему у псковичей надо, а?

– Мне зятевы задумки неведомы, бояре, – словно оправдываясь, произнес Туровид. – Добрыня со мной не советуется, он ведь сам себе голова. Что хочет, то и творит.

– Много ли варягов увел с собой зять твой? – спросил Чурослав, подсев поближе к Туровиду.

– Сотен пять, а может, и поболе, – ответил Туровид.

– Так вот зачем Добрыня повелел пригнать в Новгород коней со своих дальних подворий, – подал голос кто-то из вельмож. – Во главе конного войска Добрыня решил к псковичам наведаться. Неужто Добрыня надумал Псков завоевать?

– Час от часу не легче! – простонал бородатый Щерб, схватившись за голову. – Мы же со псковичами живем в ладу и дружбе. Чем же псковичи Добрыне не угодили?

– Успокойтесь, бояре, – повысил голос Туровид. – Не обнажит Добрыня меч на псковичей. Не отважится он на такую дурь. Я думаю, Добрыня вознамерился часть варягов на зимовку во Пскове оставить.

– Чай, псковичи не дурни набитые, чтобы этих нахлебников всю зиму кормить! – бросил язвительную реплику еще кто-то из гостей.

Бояре зашумели, обсуждая услышанное от Туровида и перебивая друг друга. Здесь собрались самые влиятельные люди Новгорода, до недавнего времени державшие бразды власти в этом городе. С прибытием в Новгород воеводы Рагнфреда, внука Свенельда, и его киевской дружины местная знать лишилась многих своих полномочий. После изгнания Рагнфреда и его людей варяжским войском полновластным хозяином в Новгороде стал Добрыня, также оставивший здешних вельмож не у дел. Более того, Добрыня собирался столкнуть лбами Киев и Новгород, горя дерзновенным желанием посадить своего племянника на златокованный киевский стол.

Имовитые люди Новгорода совсем не желали идти на поводу у Добрыни, ибо они привыкли сами решать, с кем дружить и с кем воевать. Но разговаривать с Добрыней на равных новгородские бояре не могли, поскольку Добрыня был популярен в народе и за ним стояло сильное варяжское войско. Добрыня одним своим устным повелением ослабил налоговый гнет, объявив на вече, что новгородцы отныне не станут платить Киеву ни беличьей шкурки, ни мелкой монеты. Добрыня заверил вече, что его войско защитит новгородцев от алчных киевлян и прочих недругов. Обрадованный народ провел в посадники, тысяцкие и кончанские старосты людей, угодных Добрыне. Получалось, что республика в Новгороде сохранялась, как встарь, однако во главе всех местных властей стоял один Добрыня. Черный люд это устраивало, но с этим не желали мириться новгородские бояре.

Уже не в первый раз имовитые новгородцы жалуют в гости к боярину Туровиду, надеясь через него хоть как-то воздействовать на Добрыню, выведать от него хотя бы что-то из тайных замыслов его неугомонного зятя. Но и Туровид ничем не мог помочь своим собратьям-боярам, так как он не имел доступа на военные советы, проводившиеся Добрыней в княжеском тереме. В беседах же с тестем Добрыня был скрытен и немногословен.

Пошумев и поспорив, но так ничего толком и не придумав, бояре разошлись по домам, сетуя на самоуправство Добрыни и на извечную вражду между знатными новгородскими родами.

* * *

Из всех восточных славянских племен кривичи были самыми многочисленными. Однако их многочисленность не давала кривичам почти никакого преимущества над соседними племенами. С давних времен кривичи были разделены на три большие ветви. Северные кривичи обитали на реке Великой и вокруг Псковского озера, основав там две сильные крепости Изборск и Псков. Северные или псковские кривичи являлись близкими соседями словен ильменских, построивших на реке Волхов град Новгород. Часть северных кривичей осела близ Новгорода, выстроив в низовьях Волхова город Ладогу.

С северными кривичами новгородцы жили в мире и дружбе, поскольку им приходилось вместе отражать натиск литовских и чудских племен, наседавших со стороны Прибалтики и Ладожского озера.

Западные кривичи заняли земли по Западной Двине и в верховьях Днепра. Самым большим и богатым городом западных кривичей был Смоленск.

Восточные кривичи расселились в верховьях Волги, вытеснив отсюда славян-вятичей. В этом лесистом и болотистом краю кривичи основали города Ростов и Суздаль.

Прибыв во Псков, Добрыня предложил тамошним кривичам совершить зимой поход на латгалов, пообещав свою помощь. От латгалов псковские кривичи терпели немало зла, поэтому народное вече Пскова без колебаний поддержало предложение Добрыни. Не задерживаясь надолго во Пскове, Добрыня двинулся к Ростову, не заходя в Новгород. Путь до Ростова был неблизок, конная дружина Добрыни добралась туда уже в ноябре по первому снегу.

В Ростове княжил потомок варяжского ярла Юнгвальда, которому этот удел достался от знаменитого Рюрика, когда-то владевшего Новгородом. Нынешнего ростовского князя звали Хольмфастом, он доводился ярлу Юнгвальду праправнуком. Среди ростовских бояр не было единства: кто-то из них был доволен правлением Хольмфаста, кто-то желал его сместить и посадить в Ростове князя-славянина.

Добрыня был осведомлен о распрях в среде ростовской знати, поэтому он предложил Хольмфасту свою поддержку, если княжеский трон вдруг зашатается под ним. Взамен Добрыня потребовал, чтобы Хольмфаст принял участие в весеннем походе новгородцев на Киев. Положение Хольмфаста в Ростове было очень шатким, поэтому он согласился с условием Добрыни. По своей натуре Хольмфаст был человеком совершенно заурядным, склонным к обжорству и пьянству. Не имея твердой воли, Хольмфаст во всем полагался на советы тех ростовских бояр, с которыми он находился в родстве.

Видя, что Хольмфаст не имеет надежной поддержки среди населения Ростова, Добрыня оставил ему четыре сотни варягов из своей дружины. Старшему из этих варягов Добрыня поручил негласно сообщать ему обо всем, что будет происходить в Ростове.

Из Ростова Добрыня по скованным льдом рекам устремился к Белоозеру, самому северному владению Новгорода. Град на озере Белом был основан почти одновременно с Новгородом как перевалочный пункт для купцов, идущих на судах речным путем от Волги до Варяжского моря и, наоборот, со стороны Ладожского и Онежского озер в сторону южного Волжского пути. Встретившись с белозерским посадником и старейшинами здешних славянских родов, Добрыня дал им понять, что войны с Киевом не избежать. По этой причине белозерцам надлежит к весне собрать отряд ратников, конных и пеших.

«Князь Владимир более не желает ходить в воле Ярополка Святославича, ибо на нем кровь его брата Олега, – сказал Добрыня на собрании местной знати. – Двум головам на одних плечах тесно, как ни поверни. Князь Владимир решил взять Киев мечом по примеру Олега Вещего. Не доверяет он более Ярополку Святославичу и не ждет милостей от него».

* * *

Прибыв в Новгород с Белоозера, Добрыня принялся подбивать новгородцев к походу на латгалов. Простой люд живо откликнулся на призыв Добрыни, бояре же согласились седлать коней лишь после долгих уговоров. Прекрасно зная всех местных вельмож, Добрыня уговорил их выступить на латгалов, играя на слабостях и внутренних склоках имовитых новгородцев.

Перед самым выступлением в поход Добрыня призвал к себе Добровука, поручив ему отправиться с богатыми дарами в Полоцк к тамошнему князю Рогволоду.

«По слухам у Рогволода дочь на выданье, посватаешься к ней от лица Владимира, – сказал Добрыня изумленному сербу. – Стелись перед Рогволодом пушистым ковром, ублажай его лестью, кланяйся ему низко. Рогволод независим от Киева и рать у него сильная. Такой союзник мне очень нужен! Коль мы промедлим, то Свенельд и Ярополк перетянут Рогволода на свою сторону».

Добровук без промедления отправился в путь.

Западных кривичей, живущих на реке Полоте, притоке Западной Двины, окрестные славяне называли полочанами. Их стольным градом был Полоцк, возведенный при впадении Полоты в Западную Двину. Полочане были сильным племенем, в свое время они не покорились ни Олегу Вещему, ни Игорю Старому, даже прославленный Святослав Игоревич не смог заставить полочан платить дань Киеву. Западная Двина своим устьем изливается в Варяжское море, а ее верховья и притоки соединяются с Волгой и Днепром. Это был более короткий и легкий путь для купцов из Северной Европы, идущих с товарами на юг к Кавказу и Хвалынскому морю и на юго-запад к Греческому морю. Часть заморских товаров оседала в Полоцке вместе с мытом, собираемым местными князьями с торговцев, каждое лето следующих на судах по Западной Двине с севера на юг и обратно. Полочане успешно противостояли ятвягам и литовцам, то и дело вторгавшимся в их владения со стороны Принеманских лесов.

Глава третья

Чудь белоглазая

Из похода в Латгалию псковичи и новгородцы вернулись с богатой добычей. Русичам удалось взять штурмом и разграбить три городища латгалов. Победителям достались меха, льняные ткани, зерно, запасы сушеной и мороженой рыбы, множество изделий из меди и железа, лошади, коровы… Немало латгалов угодило в рабство.

В подарок своему племяннику Добрыня привез юную латгалку необыкновенной красоты. Пленницу звали Лейра, она была дочерью погибшего в битве латгальского князя. Женщины латгальского племени славились своей красотой, в большинстве своем они были стройны и высоки ростом, белокожи и светловолосы.

Лейра была чуть постарше Владимира. Она была среднего роста, с хорошей фигурой и прекрасно развитой грудью. У юной латгалки были прекрасные светло-серые глаза, белки которых блестели ослепительной белизной. У нее были пухлые чувственные уста, алые и сочные, меж которыми сверкали жемчужным блеском два ряда ровных зубов. Свои волосы цвета выгоревшей ржи Лейра обрезала до плеч в знак траура по погибшему отцу, ибо так было принято в ее племени.

Лейра была девственна и непорочна. Она выглядела как испуганная лань. Владимир, лишивший Лейру невинности в первую же ночь, был восхищен ее юной прелестью и покорностью. До этого на ложе к Владимиру приходила Бера, верная рабыня Торы. Бера была намного старше Владимира. Она не просто отдавалась ему, но старалась привить княжичу привычку не допускать грубости при обладании женщиной, исполняя повеление своей госпожи. Властная по натуре Бера полностью довлела над Владимиром во время их ночных свиданий. Это была женщина, которая не просто прислуживала своей госпоже, но была обучена владению оружием и приемам рукопашного боя. Бера была глазами и ушами Торы, ее подругой и советчицей. Она особо не церемонилась с Владимиром, даже деля с ним постель. Бера без колебаний могла осадить Владимира резким словом или сильной оплеухой, ничуть не робея перед его сословным превосходством.

Жадный до любовных утех Владимир тянулся к Бере, познав в ее объятиях почти все оттенки сладострастия. Вместе с тем Владимиру очень не нравилось то, что Бера зачастую обращается с ним не как с князем, а как с несмышленым отроком, которого надлежит постоянно учить уму-разуму. Получив в свою полную собственность прелестную рабыню-латгалку, Владимир отдалился от Беры, используя почерпнутые от нее навыки в интимной гимнастике в частых совокуплениях с Лейрой. С юной покорной латгалкой Владимир мог вести себя как угодно, и это преисполняло его горделивым осознанием своей силы и власти. С Аловой Владимир встречался все реже и реже. Получив запрет со стороны Торы на интимную связь с Аловой до ее полового созревания, сластолюбивый Владимир сначала при любой возможности тянул в свою ложницу грубоватую Беру, а затем он совершенно увлекся прекрасной податливой Лейрой.

* * *

В зимнюю пору новгородцы обычно собирали дань с окрестных подвластных им племен. В число данников Новгорода входили лесные финно-угорские племена: весь, водь, ижора, карелы и чудь. Зимой начинался промысел пушного зверя. Пушнина была самым желанным товаром для купцов из южных стран. Ценились шкурки лис, куниц, белок и горностаев и на Руси, зачастую ими расплачивались при купле-продаже наравне с серебряными деньгами. Золотые и серебряные монеты, попадавшие на Русь из Европы и с арабского Востока, имели здесь вполне надежный эквивалент в виде шкурок пушных зверей.

Собрался идти за данью к Онежскому озеру и неугомонный Добрыня.

Не понравилось это боярину Туровиду, который не преминул высказать свое недовольство прямо в глаза зятю. Претензий к Добрыне у сварливого Туровида накопилось много.

– Чего ты все суетишься, зятек? Чего тебе дома не сидится? – брюзжал Туровид, глядя на то, как Добрыня осматривает свой боевой лук и стрелы, разложенные на столе. – Ты жену с сыном недавно рожденным видишь реже, чем коней и гридней своих. Мечислава вся извелась, из-за моря тебя ожидаючи, ведь пять месяцев тебя не было. Наконец, дождалась тебя Мечислава, и что толку? – Туровид криво усмехнулся. – В Новгороде тебе не сидится, зятек, подле жены-красавицы, все мотаешься по дальним городам и весям. Разве ж это дело? Иль не люба тебе более дочь моя?

– Отец мой, напрасные твои упреки, – сказал Добрыня, всовывая в кожаный колчан стрелы одну за другой. – Мечислава люба мне, как и прежде. И сыном своим я дорожу. Жена и сын – мое главное богатство! Согласен с тобой, мало я им внимания уделяю, так ведь важные дела меня обременяют. Выспаться толком некогда, отец.

– Почто сына своего Коснятином назвал? – недовольно пробурчал Туровид. – Сие имя означает «косноязычный». Ты что же, хочешь, чтобы твой сын заикой вырос?

– Деда моего Коснятином звали, – пояснил Добрыня, не прерывая своего занятия. – Дед мой был вельми уважаемым человеком в Любече. Знахарем он был, людей врачевал.

– Лучше бы ты в честь моего отца сына-то назвал, – проговорил Туровид, взирая на Добрыню из-под нахмуренных бровей. – У моего покойного отца имя-то поблагозвучнее было. Людей мой отец не врачевал, но почетом среди местных бояр пользовался, ибо имел немалые земельные владения и большие стада скота.

– Что ж, следующего сына, так и быть, назову в честь прадеда с материнской стороны, – промолвил Добрыня, повесив колчан на оленьи рога, прибитые к стене. – Надеюсь, сыновей моих люди будут уважать не токмо за их богатство, но и за славные деяния. Моим сынам придется продолжать начатое мною.

– Все тешишь себя мечтой о вокняжении Владимира в Киеве, – с желчной усмешкой обронил Туровид. – Бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе, зятек. Не замахивался бы ты на Киев, врастал бы корнями в Новгороде. Владимир здесь свой всем и каждому, а для киевлян он чужак. Не примут киевляне Владимира. Как пить дать – не примут!

– За кем сила, за тем и власть! – сказал Добрыня, осматривая свой меч, вынутый из ножен. – Коль за Владимиром будет множество мечей и копий, то киевлянам придется принять его.

– А ты уверен, что сможешь собрать могучую рать против Киева? – В голосе Туровида прозвучали нотки сомнения. – Вокруг Киева земли-то более многолюдные, чем в наших северных краях. Опять же чудь и карелы в сече-то не сравнятся с киевскими полками.

– Знаю, – бросил Добрыня, водя точильным камнем вдоль длинного лезвия меча. – Потому-то моя главная надежда на варягов и новгородцев. Ну, еще на кривичей.

Видя, что от войны с Киевом ему зятя не отговорить, Туровид перевел разговор на другое.

– Ты вот хочешь в войне с Киевом опереться на новгородцев, друг мой, – сказал Туровид с укоризной в голосе, – а сам унижаешь бояр новгородских недоверием. На советы ты нас не приглашаешь, важных дел нам не поручаешь, щедрот от тебя мы не видим. Даже меня, своего тестя, ты ни во что не ставишь! Уезжая надолго из Новгорода, ты оставляешь Владимира не на мое попечение, а под наблюдение серба Добровука или книжника Силуяна. Варягу Сигвальду ты доверяешь больше, чем мне, зятек. Разве сие не обидно?

– Ладно, отец мой, отвечу тебе откровенностью на откровенность, – произнес Добрыня, вогнав меч в ножны. – Доверия ни к тебе, ни к прочим боярам у меня и впрямь нету. А откель ему взяться? Дорожа своим спокойствием и торговыми прибылями, вы все дружно поклонились Свенельду, когда он пришел с войском в Новгород. А ведь я вас предупреждал, что Свенельду и его людям одной вашей покорности будет мало. Им понадобятся и ваши богатства. Люди Свенельда обобрали вас, бесчестили ваших жен, но вы терпели все это до той поры, покуда я во главе варяжского войска не пришел в Новгород и не изгнал отсюда алчную свору киевлян. Сначала все вы обрадовались этому, но затем среди вас опять начались малодушные разговоры о том, что война с Киевом гибельна для Новгорода. Мол, с Киевом нужно замириться любой ценой. Мое намерение посадить Владимира на киевский стол повергает многих из вас в страх и оторопь…

– Не усидит Владимир на столе киевском! – вырвалось у Туровида. – Он же еще слишком млад годами! Ну, какой из него киевский князь?!

– С моей помощью усидит, – уверенно проговорил Добрыня, вешая меч на стену рядом со своим красным щитом.

– Пойми же, дурья башка, что возжелав слишком многого, ты можешь потерять и то немногое, что имеешь сейчас, – с неким внутренним отчаянием воскликнул Туровид, взирая на Добрыню. – Ты можешь сам погибнуть и Владимира погубить. Вот от чего я хочу предостеречь тебя, зять мой.

– Я все уже обдумал и принял решение, отец мой. – Добрыня повернулся к Туровиду, сложив руки на груди. – Ради Киева можно и головой рискнуть.

Туровид лишь раздраженно махнул рукой, не желая далее продолжать этот разговор. Туровид и раньше знал, что Добрыня упрям и честолюбив, однако он не подозревал, что его зять в своем упрямом честолюбии осмелится замахнуться на Киев!

* * *

Доходило до размолвок у Добрыни и с женой. Мечислава была любимицей у отца с матерью, которые лелеяли и баловали ее до самого совершеннолетия. В женихи к Мечиславе набивались многие боярские и купеческие сыновья. Однако боярин Туровид приглядел в мужья для своей дочери-красавицы Добрыню, очарованный его умом и внешней статью. К тому же Добрыня состоял в близком родстве с княжичем Владимиром, который утвердился на столе новгородском по воле местных имовитых мужей. Выдав свою дочь замуж за Добрыню, Туровид оказался на ступеньку выше прочих бояр новгородских, так как имел доступ в самое близкое окружение княжича Владимира.

Мечислава уродилась в отца, она была заносчива, обидчива, падка на роскошь и любопытна сверх всякой меры. Мечислава сильно любила Добрыню и очень страдала, когда его подолгу не было рядом с ней. Подозрения и ревность постоянно изводили мнительную Мечиславу, которая сознавала, что красавец Добрыня не может не нравиться женщинам. Особенно Мечиславу выводило из себя присутствие в княжеском тереме красавицы Торы и ее дочери Аловы. Поскольку терем Добрыни, по сути дела, являлся пристройкой ко княжеским хоромам, поэтому Торе не составляло труда наведываться в гости к Добрыне. Часто захаживал в княжеские хоромы и Добрыня, навещая Владимира, но при этом он неизменно виделся и с Торой.

Заряна, служанка Мечиславы, нашептывала своей госпоже, что Тора явно положила глаз на Добрыню. Своего законного супруга Стюрбьерна Старки Тора держит за городом на Славенском холме, где варяги выстроили для себя деревянные жилища, обнеся их земляным валом и частоколом. Тора объясняет это тем, что ее супругу, который лечится от ран, необходим покой, а в княжеском тереме постоянно толкутся гости и шумят застолья. Заряна полагала, что Тора отдалила от себя супруга, дабы тот не мешал ее тайным встречам с Добрыней. Однажды Заряне удалось подсмотреть, как Тора украдкой поцеловала Добрыню в уста в полумраке теремного перехода, при этом они обнялись, как давние любовники.

Мечислава побаивалась Торы и ее слуг, которые повсюду ходили с ножами на поясе, поэтому она не осмеливалась затевать с ней ссору. Мечислава всячески сторонилась Торы, чувствуя в ней натуру сильную и властную. Отчуждение, стоявшее между Мечиславой и Торой, основывалось еще и на том, что первая не знала ни слова по-варяжски, а вторая почти не говорила по-русски.

Мечислава взяла себе за правило нелицеприятно отзываться о Торе и об ее дочери в присутствии мужа. При этом Мечислава следила за реакцией Добрыни, ища в его словах и выражении лица хотя бы малейший намек на раздражение. Добрыня в таких случаях всегда держался спокойно, злость и ревность Мечиславы лишь забавляли его. Мечислава упрекала Добрыню в том, что он окружил себя варягами, опутал Владимира женой-варяжкой, что он и шагу не может ступить без совещания с варягами.

«Сие до поры, милая, – молвил на это Добрыня с таинственной полуухмылкой. – Ведь и тьма стоит до света, а свет – до тьмы. Нужны мне варяги для похода на Киев, вот я и умасливаю их, как могу».

Однажды и Тора высказала свое недовольство Добрыне тем, что он подарил Владимиру рабыню-латгалку. Из-за этой рабыни, негодовала Тора, Владимир совершенно отдалился от Аловы, не желая встречаться с ней. Все свое внимание Владимир уделяет одной лишь латгалке, проводя с ней дни и ночи напролет.

После беседы с Торой Добрыня направился в покои племянника, чтобы вразумить его и напомнить ему о том, что супружество – это не забава, а определенные обязанности. От супруги нельзя отмахиваться, как от надоедливой мухи. Между мужем и женой должна быть не только интимная связь, но и некое духовное единство. Это единство двух сердец возникает не враз, его нужно выстраивать постепенно, шаг за шагом, идя через ошибки и разочарования.

Добрыня отыскал Владимира в опочивальне, несмотря на то, что на дворе был полдень. Владимир лежал голый на смятой широкой постели, уткнувшись лицом в подушку. Он крепко спал. Рядом с ним раскинулась на спине нагая прекрасная латгалка с разметавшимися волосами, объятая столь же крепким сном. На щеках юной рабыни полыхал яркий румянец, ее пересохшие уста были чуть приоткрыты, белая девичья грудь с круглыми розовыми сосками едва заметно вздымалась и опускалась в такт глубокому ровному дыханию. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что эти двое, совокупляясь без меры, довели себя до полного изнеможения. На льняной простыни виднелись желтоватые пятна засохшей мужской спермы, излившейся мимо нежного лона рабыни-латгалки. Поза спящего Владимира говорила о том, что сил, оставшихся после бурного соития, ему хватило лишь на то, чтобы свалиться на бок с покорного обнаженного тела Лейры. Затем глубокий сон опутал княжича своими невидимыми сетями. Лейра же заснула в той позе, в какой она отдавалась Владимиру, лежа на спине с широко раздвинутыми белоснежными бедрами. Ее гибкие руки, закинутые за голову, бессильно свешивались с кровати.

Добрыня молча постоял возле ложа с двумя спящими юными любовниками, потом он осторожно укрыл Лейру поднятым с полу одеялом и удалился прочь.

* * *

Чашник Рацлав частенько поговаривал Добрыне, мол, тот подарил Владимиру долгожданную игрушку, от которой княжича не оторвать. «Вот токмо рано еще Владимиру изнурять себя сладострастными утехами, – молвил Рацлав. – Тяжким недугом это может обернуться для Владимира в его-то годы».

Поначалу Добрыня не придавал значения словам Рацлава, но после беседы с Торой, которая тоже была обеспокоена жадностью Владимира до постельных утех, он решил заняться более суровым воспитанием племянника. Добрыня объявил Владимиру, чтобы он собирался в дорогу вместе с ним в дикий край, где живут лесные племена, данники Новгорода. Владимир выслушал дядю без радости на лице. Ему очень не хотелось тащиться где-то верхом, а где-то пешком по руслам замерзших рек, по заснеженным лесным дорогам в дальнюю даль, отыскивая чудские городища и стойбища вожан-охотников. Добрыня сказал Владимиру, что ему, как князю, пора приучаться к сбору дани с подвластного населения. Владимир даже не пытался возражать и отнекиваться, зная твердый нрав своего дяди. Владимир заикнулся было о том, чтобы взять с собой Лейру, но Добрыня наградил его столь суровым и непреклонным взглядом, что княжич смущенно прикусил язык.

Поскольку лесные племена Прионежья, Приладожья, Приильменья и побережья Балтики говорили на непонятном для славян языке, имели странные обычаи, славяне называли этих охотников и рыболовов «чудью» – чудными людьми. Изначально чудью славяне называли лишь племена, обитавшие возле Чудского озера и у реки Волхов, но со временем, продвигаясь все дальше на север, славяне столкнулись с другими племенами, хозяйственный уклад которых был еще более примитивен, чем у приильменской чуди. Так славяне познакомились с весью, водью, ижорой, мерей, карелами… В просторечии все эти племена славяне по-прежнему называли чудью, хотя истинная чудь, конечно, стояла особняком, мало отличаясь своим общественно-бытовым укладом от славян.

Чудь, подобно славянам, делилась на племена и роды, во главе которых стояли князья и старейшины. Поскольку у славян основой хозяйства было земледелие, поэтому в их среде быстрее происходило расслоение на знать и простой народ. Славянские князья, опираясь на дружины и боярство, создавали племенные союзы, которые со временем объединились в единое государство – Киевскую Русь. Чудские племена были немногочисленны в отличие от славян и разбросаны на обширной территории. Постоянно теснимые славянами племена чуди либо рассеивались среди славян, забывая родной язык и обычаи, либо уходили дальше в северные леса, в свою очередь сгоняя с обжитых мест еще более слабых вожан, саамов и карел.

Новгородцы, хоть и облагали лесные племена данью, но кровавых распрей с ними старались избегать. Обживать огромный дикий край, раскинувшийся на сотни верст от Ладожского озера до верховьев Волги, одним новгородцам было не под силу. Коренное население этих мест, видя в новгородцах не алчных завоевателей, а добрых соседей, охотнее переходило к оседлому образу жизни, перенимая у них опыт строительства крупных поселений и навыки в земледелии.

Живя в Новгороде, Владимир уже встречал там выходцев из чудского племени. Чудины, живущие в Новгороде и его окрестностях, занимались ремеслами, хлебопашеством и торговлей. Они свободно изъяснялись по-русски, многие из них были женаты на женщинах славянского племени. Всех чудинов выдавала своеобразная внешность, среди них было очень много светлоглазых и белокурых, по типу лица чудины являлись чем-то средним между славянами и скандинавами. У многих чудинов глаза имели светло-голубой или светло-серый оттенок. На фоне ослепительно-белых глазных яблок такие глаза выглядели совершенно бесцветными, как бы затянутыми белесой пеленой. Особенно это было заметно в солнечную погоду. По этой причине славяне окрестили чудской народ «белоглазым».

В одном из чудских городищ Владимир увидел дочь тамошнего князя Пуркеша. Девушку звали Альва, ей было семнадцать лет.

Альва и ее мать накрывали на стол, встречая хлебом-солью юного новгородского князя и его дядю. Заметив, что Владимир не сводит с нее глаз, смутившаяся Альва хотела было ускользнуть из трапезной. Однако отец не позволил ей этого, повелев и дальше прислуживать Добрыне и его племяннику.

Альва была необыкновенно хороша собой. Она была довольно высока ростом и прекрасно сложена. Длинное льняное платье, чуть приталенное, с голубыми и сиреневыми узорами по белому фону, только добавляло стройности ладной и статной дочери чудского князя. Длинные белокурые волосы Альвы были заплетены в две косы, в которые были вплетены амулеты-обереги в виде разноцветных бус. На груди у Альвы в два ряда лежали ожерелья из желтой и красной яшмы. На лбу у нее была замшевая повязка, украшенная узорами из мелкого речного жемчуга. Бледные щеки Альвы всякий раз покрывались стыдливым румянцем, когда она ставила на стол перед Владимиром блюдо с моченой черникой или горшочек с медом. Длинные изогнутые ресницы Альвы цвета ее волос то и дело опускались на ее смущенные глаза, когда Владимир в упор смотрел на нее.

Добрыня вел себя за столом по-хозяйски, наливая в чаши светло-рубиновую клюквенную брагу и склоняя Пуркеша по весне вести воинов своего племени в поход на Киев. Добрыня говорил Пуркешу, что на его призыв откликнулись уже несколько ижорских и чудских князей, согласились воевать с Киевом вожане и меряне. Не все в словах Добрыни было правдой, поскольку до селений мерян его люди еще не добрались. Однако Добрыня был уверен, что мерянские князьки не останутся в стороне, когда узнают, что их соседи вожане решили исполчиться на Киев вместе с новгородцами.

Белобрысый улыбчивый Пуркеш с интересом внимал Добрыне, поскольку не имел затруднений с русским языком. В селениях чуди немало мужчин и женщин с детских лет знали русский язык, из года в год общаясь с торговцами и данщиками из Новгорода. Слушая Добрыню, Пуркеш одновременно косил глазом на Владимира, видя, что тот явно заинтересовался его дочерью.

Когда Добрыня захотел услышать от Пуркеша прямой ответ на вопрос, поведет ли тот своих людей в поход на Киев, хитрый чудин ответил ему уклончиво.

– Вот ежели князь Владимир возьмет мою дочь в жены, тогда и моя дружина исполчится на Киев, – сказал Пуркеш. – Ведь тесть должен помогать своему зятю в любой беде и войне. Это в нашем обычае.

Добрыня усмехнулся и взглянул на Владимира.

– Ну, что скажешь, племяш?

– Я согласен взять в жены дочь Пуркеша, – мгновенно ответил Владимир.

– Вот и столковались! – Добрыня похлопал крепыша Пуркеша по плечу. – Много ли ты воинов выставишь для похода на Киев, друже?

– Три сотни, – сказал Пуркеш, обнажив в довольной улыбке свои редкие широкие зубы. – Мои дружинники сильны, как медведи, выносливы, как лоси, и быстроноги, как волки. Сам Таар, бог победы, незримо повсюду следует за ними!

– Что ж, друже, – промолвил Добрыня, – за это надо выпить до дна.

Пуркеш поднял чашу с брагой, видя, что и Добрыня взял со стола свою чашу с хмельным напитком. Прежде, чем поднести кубок ко рту, Пуркеш жестом указал Добрыне, мол, князю Владимиру они браги не налили.

– Ему нельзя! – непреклонно обронил Добрыня, встретившись глазами с чудином. – Недорос еще мой племяш до хмельного питья.

– Как так? – Пуркеш сделал изумленное лицо. – Жениться князю Владимиру можно, а брагу пить нельзя.

– Вообще-то, князю Владимиру много чего нельзя, – проворчал Добрыня. В следующий миг он широко улыбнулся, воскликнув: – Пью за здоровье твоей дочери-лебедушки, Пуркеш! Не жалко тебе такую паву за моего несмышленого племянника отдавать?

Заметив, что Владимир слегка нахмурился после слов своего дяди, Пуркеш ободряюще подмигнул ему и проговорил:

– А я, может, именно для князя Владимира и растил свою ненаглядную Альву.

Супруга Пуркеша поспешно увела залившуюся краской смущения Альву в соседние покои, видя, что застольная беседа хозяина с именитыми гостями переросла в сватовство.

Глава четвертая

Поход на Полоцк

Месяц март восточные славяне называли березень. В основе этого названия лежит древнее прусско-литовское слово, означавшее таяние снега и весенний ручей. Когда-то восточные славяне жили бок о бок с балтийскими племенами между Неманом и Вислой, обогатив свой язык фразеологическими оборотами из балтийских диалектов. В первый день месяца марта восточные славяне отмечали начало нового года, так было в дохристианскую эпоху.

Обычно к началу марта новгородские даньщики завершали объезд лесных подвластных племен и возвращались в Новгород на санях, груженных кипами ценных мехов. Так было и в этом году.

Добрыня вернулся в Новгород весьма довольный своей поездкой в Прионежье, ибо ему удалось сговорить к походу на Киев многих чудских князьков. Однако бодрое настроение Добрыни мигом омрачилось после его беседы с Добровуком, вернувшимся из Полоцка.

– Князь Рогволод не принял наши дары, заявив, что не по чину ему знаться с нами, – сказал Добровук. – Рогнеда, дочь Рогволода, отказалась стать невестой Владимира. Она заявила, что не станет разувать робочича. Мол, ей желаннее Ярополк Святославич, который тоже к ней сватается.

Робочичем на Руси называли сына рабыни.

– Стало быть, брезгуют нами Рогволод и Рогнеда, – процедил сквозь зубы Добрыня, барабаня пальцами по столу. – Выходит, облизнулись они на Ярополка Святославича. Ну-ну! А Ярополк-то зря время не теряет, как я погляжу. – Добрыня отпил квасу из кубка и взглянул на Добровука. – Видел ли ты Рогнеду? Какова она внешне?

– Встречался я с Рогнедой в присутствии ее отца и братьев, – ответил Добровук, развалившись на стуле. – Скажу откровенно, дочь у Рогволода на загляденье, телом хороша и лицом пригожа. Лет ей уже семнадцать. Токмо гордыни и спеси в Рогнеде шибко много. Что и говорить, цену она себе знает!

– Что ж, не пожелала Рогнеда стать женой моему племяннику, значит, станет его рабыней, – с угрозой в голосе произнес Добрыня.

– Неужто на Полоцк полки двинешь? – встревожился Добровук. – Стоит ли? Укреплен Полоцк дюже хорошо. Вот, увязнет наша рать под Полоцком, и что тогда? Ярополк успеет с силами собраться, а ведь мы хотели врасплох его застать. Не забыл?

Добрыня помолчал, слегка поворачивая в руках серебряный кубок, потом задумчиво промолвил:

– Ежели рать наша Полоцк не сможет взять, тогда нам нечего и на Киев замахиваться. Опять же нельзя нашему воинству идти на Киев, оставляя у себя за спиной князя Рогволода. Полочане могут на Новгород обрушиться, могут на подмогу к Ярополку выступить. Коль возьмем Полоцк, друже, то этим мы и Ярополка ослабим. – Добрыня подмигнул Добровуку. – Заодно невесту у Ярополка отнимем. То-то Владимир обрадуется!

– Рогволодову дочку-красавицу Владимир, без сомнения, захочет затащить к себе на ложе, когда увидит ее, – усмехнулся Добровук, знавший не понаслышке о сластолюбии племянника Добрыни.

* * *

Поскольку Тора была дружна с Тюрой, женой Добровука, то ей очень скоро стало известно о неудачной попытке Добрыни сосватать Владимиру дочь полоцкого князя. Стремительная в поступках Тора незамедлительно потребовала объяснений от Добрыни. Тору рассердило то, что Добрыня старался обстряпать это дело втихомолку, явно понимая, что родне Аловы это не понравится. Тора заподозрила, что ее дочери собираются подыскать замену в лице княжны-славянки.

«Неужели моя дочь уже наскучила Владимиру как жена? – молвила Тора Добрыне. – Неужели Алова недостаточно знатна для Владимира? Неужто род князя Рогволода знатнее и древнее рода свейских Инглингов и рода датских Скьольдунгов? К чему вся эта подковерная возня?»

Добрыня хоть и не ожидал от Торы такого гневного напора и такой осведомленности, однако нисколько не смутился и отвечал на ее вопросы, не пряча глаз. Да, он засылал сватов в Полоцк, имея целью перетянуть на свою сторону тамошнего князя, только и всего. Эта затея Добрыни не увенчалась успехом, вот поэтому он и отправлял Добровука в Полоцк втайне от всех, дабы в случае неудачи не было никаких разговоров, никакого шума. Война с Киевом предстоит трудная, молвил Добрыня, вот почему он искал союза с полоцким князем, вот почему всю зиму он подбивал к походу на Киев кривичей и чудские племена.

«Новгородцам даже с помощью викингов вряд ли удастся одолеть киевскую рать, – молвил Добрыня озабоченным голосом. – Ярополк без труда может собрать тридцать тыщ войска. А в дружине у Ярополка собраны витязи, которые под стягами его отца побывали на Кавказе и Дону, на Дунае и за Балканскими горами, нигде не зная поражений.

Мне отступать некуда, ибо поражение в этой войне означает смерть для меня и Владимира. Вот почему я любыми способами стараюсь привлечь под свои знамена кого угодно, будь это полочане, чудь или кривичи…»

Тора не без язвительности заметила Добрыне, мол, способы его не отличаются разнообразием. Если в Полоцке сватовство Добрыни не увенчалось успехом, то в городище чудского князька Пуркеша ему удалось-таки сосватать невесту для своего любвеобильного племянника. Кем же является чудинка Альва княжичу Владимиру, женой или наложницей? Не вытеснит ли чудинка Алову с супружеского ложа?

Добрыня заверил Тору, что брачный обряд, свершенный в чудском городище над Владимиром и Альвой, всего лишь дань местному обычаю. Для русичей этот чудской свадебный обряд законной силы не имеет, то есть Альва является наложницей Владимира, а дети ее не смогут претендовать на княжескую власть.

«Владимир же претендует на главенство на Руси, а ведь он является сыном наложницы», – намеренно ввернула Тора, чтобы уязвить Добрыню.

Однако Добрыня не утратил своей невозмутимости. Он спокойно пояснил Торе, что его племянник вовсе не зарится на Киев. И если Владимир все же вокняжится в Киеве, то исключительно по его, Добрыни, воле. Не Владимир, а он, Добрыня, готов ради этого пойти на попрание старинных родовых установлений.

Глядя на Добрыню, такого мужественного и красивого, Тора вдруг подумала, что именно ему, а не Владимиру, по плечу взять власть в Киеве. И если бы Добрыня стал князем киевским, а ее взял бы в жены, то для Торы это стало бы величайшим счастьем. Тора с трудом удержалась от того, чтобы не высказать Добрыне свои сокровенные мысли. Тора спросила у Добрыни, имеется ли возможность ему самому вокняжиться в Киеве в случае внезапной смерти Владимира.

Добрыня бросил на Тору пронизывающий взгляд и, не задумываясь, ответил, что ему в любом случае не стать киевским князем.

«Смерть Владимира лишь укрепит Ярополка Святославича на столе киевском, – сказал Добрыня. – Даже если я соберу сорок тыщ войска против Ярополка, все мои старания пойдут прахом, коль с Владимиром случится непоправимое».

* * *

С середины марта к Новгороду начали стягиваться отряды воинов из чудских племен. Всю эту лесную рать, вооруженную в основном ножами, дротиками, луками и стрелами, Добрыня разместил на своих загородных подворьях. Каждый из лесных князьков непременно являлся пред очи Владимира с каким-нибудь подарком. Среди даров в основном было оружие и украшения из серебра. И только емшанский князь Олевик подарил Владимиру красивую невольницу по имени Сойва. Эта рабыня была родом из племени суоми, она была белокура и голубоглаза. Олевик посоветовал Владимиру никогда не расставаться с Сойвой, пояснив, что она сильна в ведовстве и чародействе, несмотря на свой юный возраст. Сойве было восемнадцать лет.

«Сойва насквозь всех людей видит, мысли людские читает, – восторженным шепотом поведал Владимиру длинноволосый бородатый Олевик. – Держи Сойву подле себя, княже, и она отвратит от тебя любую беду. Свою магическую силу Сойва получает от бога Укко и его жены Рауни».

Поскольку Сойва не знала ни слова по-русски, Владимир поручил Альве, дочери Пуркеша, обучить ее русской речи.

Когда к Новгороду подошли конные и пешие отряды кривичей из Пскова и Ростова, лишь тогда новгородские купцы и бояре в полной мере осознали масштаб военных приготовлений Добрыни. Войско кривичей насчитывало около десяти тысяч человек. Чудские князья выставили около четырех тысяч воинов.

Новгородское вече наперекор колеблющимся купцам постановило собрать воинство в шесть тысяч копий для войны с Киевом. Новгородским боярам волей-неволей пришлось собираться в поход. Никто из новгородской знати не желал оставаться в стороне, понимая, что если Добрыня осуществит свой дерзкий замысел и посадит Владимира на киевский стол, то плодами этой победы воспользуются те, кто открыто последует за Добрыней на эту войну.

Вместе с варягами и новгородцами под началом у Добрыни собралась рать в двадцать две тысячи воинов. В последних числах марта это войско по талому снегу двинулось на Полоцк. Добрыня понимал, что весенняя распутица, наступавшая неделей раньше на землях вокруг Киева, замедлит сбор полков Ярополка Святославича. Добрыня рассчитывал разбить войско Рогволода еще до того, как киевляне соберутся на подмогу к полочанам.

Глава пятая

Сойва

Расчет Добрыни на то, что ему удастся застать князя Рогволода врасплох, не оправдался. Полочане встретили во всеоружии войско Добрыни. Две рати сошлись в яростной сече на берегу реки Полоты, лед на которой уже начал трескаться и ломаться под лучами весеннего солнца. Полочан было вдвое меньше, чем воинов в полках у Добрыни, тем не менее они выстояли под натиском варягов и новгородцев, под градом чудских стрел и ударами конных дружин ростовцев и псковичей. Рогволод расположил свое войско в полуверсте от Полоцка с искусством бывалого полководца. С тыла полочан прикрывал глубокий овраг, правое их крыло упиралось в излучину реки Полоты, левое их крыло было защищено другим оврагом и холмом, на котором находился стан князя Рогволода, обнесенный частоколом. Полки Добрыни могли наступать на полочан только в лоб, не имея возможности охватить их с флангов и ударить им в спину. В сече стенка на стенку полочане не смогли опрокинуть ратников Добрыни, но и сами не отступили ни на пядь под вражеским напором. Стойкости полочанам добавляло осознание того, что они бьются за свои семьи, укрывшиеся за валами и стенами Полоцка.

Добрыня был мрачнее тучи, видя несгибаемую доблесть полочан и множество убитых и раненых в своих полках. На спешно собранном военном совете Добрыня потребовал у своих воевод измыслить хитрость, с помощью которой им удалось бы выманить рать Рогволода в открытое поле. Было очевидно, что ударами в лоб на узком пространстве между оврагами и рекой полочан удастся одолеть не скоро и ценой огромных потерь. К тому же после разгрома войска Рогволода объединенному воинству Добрыни еще предстоит взять штурмом Полоцк, неприступный со всех сторон. А между тем гонцы Рогволода наверняка уже мчатся в Киев просить подмоги у Ярополка Святославича.

Воеводы с хмурым видом чесали голову и тяжко вздыхали, обмениваясь мнениями и припоминая похожие случаи из своих былых ратных походов. Славяне испокон веку живут и ведут войны в местности, где много рек, лесов и оврагов. Местность для славян была и будет самым надежным союзником, ибо все славянские города возведены на островах, высоких кручах или в речной излучине. В ратных делах славяне также используют пересеченный ландшафт, чтобы устроить засаду, совершить обходной маневр или встретить врага в наивыгодном для обороны месте. Князь Рогволод в данном случае поступил очень разумно, противопоставив многочисленности врагов неприступность позиции своего войска. На месте Рогволода точно так же поступил бы любой из воевод Добрыни.

– Судя по вашим лицам, други мои, ничего дельного вам в голову не приходит, – недовольно проговорил Добрыня, оглядев долгим взглядом военачальников, собравшихся у него в шатре. – Стало быть, придется нам идти к победе над Рогволодом по телам наших павших ратников. Иного выхода не остается. Ежели, конечно, не свершится чудо и Рогволод не сдастся сам.

Воеводы помалкивали, стараясь не встречаться взглядом с Добрыней. Легко сказать, хитростью выманить рать полочан на открытую равнину, но как это сделать? Рогволод опытный воин, его на обычные уловки не поймаешь. Рогволод понимает, что время сейчас работает на него, поэтому он не сдвинется с места до подхода киевских полков.

Неожиданно слово взял емшанский князь Олевик, затертый плечистыми новгородскими и варяжскими военачальниками в дальний угол шатра.

– Надо скрытно обойти рать полочан и захватить Полоцк, – сказал он. – Воины Рогволода мигом сложат оружие, когда узнают, что их жены и дети у нас в руках. Сам Рогволод утратит свою воинственность, если узнает, что его жена и дочь в плену.

Среди воевод раздался смех и язвительные возгласы, мол, Олевик предлагает отличную затею, одна беда – задумка эта совершенно невыполнима. В Полоцке Рогволодом оставлена сильная дружина во главе с его младшим сыном Некланом. Скрытно подойти к Полоцку можно, но взять город с наскоку не удастся.

– Я знаю, как можно взять Полоцк, – стоял на своем Олевик, едва шум в шатре поутих. – Княжич Владимир взял с собой в поход рабыню Сойву, которую я ему подарил. Сойва происходит из семьи ведунов, она умеет разговаривать с духами земли и воды, владеет магией и колдовством. Надо в присутствии Сойвы допросить пленных полочан. Сойва прочитает их мысли и узнает, имеются ли слабые места в укреплениях Полоцка.

В шатре опять поднялся шум. Воеводы раздраженно махали руками на Олевика, советуя ему умолкнуть и не отвлекать их от серьезного обсуждения возникшей проблемы своими бреднями.

Однако Добрыня проявил интерес к предложению Олевика, так как он уже слышал восторженные отзывы о Сойве из уст Владимира. Еще в Новгороде Сойва продемонстрировала Владимиру свои чародейские умения, произведя на княжича ошеломляющее впечатление. Например, Сойва одним прикосновением руки снимала головную и зубную боль, она могла взглядом усыпить человека, умела делаться невидимой и читала мысли людей. Владимир взял Сойву с собой на войну, поскольку считал ее своим живым оберегом. Вместе с Сойвой Владимир взял с собой и чудинку Альву, дочь Пуркеша, которая владела языком суоми и переводила на русский язык все сказанное Сойвой.

Распустив совет, Добрыня велел привести к нему Сойву. Стоял поздний вечер, и все же Добрыня решил незамедлительно начать допрос пленников в присутствии Сойвы. Олевик должен был выступать в роли толмача.

Пленных полочан гридни Добрыни приводили в шатер по одному. Добрыня сам допрашивал каждого из них. Сойва стояла в сторонке, сверля пристальным взглядом всякого из приводимых на дознание полочан. Пленники держались кто смело, кто замкнуто; никто из них не пожелал откровенничать перед Добрыней во вред своему родному городу. Со слов пленников выходило, что Полоцк совершенно неприступен отовсюду.

Когда из шатра увели последнего из десятерых пленных полочан, Сойва сказала Добрыне, что в Полоцк ведет одна маленькая лазейка кроме городских ворот, а именно подземная сточная канава для дождевых и талых вод. Этот подземный водоток начинается где-то возле княжеского терема и проходит под толщей земли и крепостного вала до берега реки Полоты, куда и сливаются все талые воды.

– Через этот водоток можно проникнуть в Полоцк незаметно для стражи, но передвигаться по этому подземному каналу возможно лишь на четвереньках, – промолвила Сойва. – Однако главное неудобство состоит в том, что в это время года по этой сливной канаве текут потоки вешних вод. Возможно, эта подземная труба полностью заполнена талой водой, а возможно, и наполовину. Не знаю, на сколько саженей в длину протянулся этот потайной водосток, но могу сказать уверенно, что протяженность его очень велика.

Добрыня решил попытать счастья, под покровом ночи отправив тысячу воинов к Полоцку. Главенство над этим отрядом он доверил Сигвальду. Олевик и Сойва тоже отправились на эту ночную вылазку.

На рассвете войско Рогволода вновь выстроилось для битвы на перешейке между глубоким оврагом и крутым речным берегом. Красные овальные щиты полочан алели, будто маков цвет, на фоне раскисших тающих снегов. Их копья топорщились над островерхими шлемами, подобно густому лесу. Однако боевые трубы полочан напрасно тревожили чуткую утреннюю тишину своим хриплым протяжным воем, вызывая на сечу полки новгородцев и их союзников. Добрыня не двинул в сражение свое войско. Он ждал вестей от Сигвальда, который должен был известить его через гонца о том, что потайной лаз найден и дело успешно продвигается или же, наоборот, проникнуть в Полоцк невозможно, так как подземный канал доверху заполнен талой водой.

К полудню прибыл гонец от Сигвальда. Добрыня едва не лишился чувств от радости, узнав, что отряд Сигвальда пробрался-таки в стольный град Рогволода через подземную сточную трубу. Оставленная в Полоцке дружина почти поголовно полегла в схватке с воинами Сигвальда, в плен угодили жена, дочь и младший сын Рогволода. Полоцк взят Сигвальдом на щит!

Глава шестая

Рогнеда

Рогволод и его старший сын Волимер безропотно приняли условия мира, выставленные Добрыней. Оба безоружными явились в стан новгородцев, узнав о том, что Полоцк захвачен воинами Добрыни. Вся рать Рогволода сложила оружие.

Вступив в Полоцк, Добрыня первым делом осмотрел устье водостока, уходившего под землю и ставшего той лазейкой, через которую воины во главе с Сигвальдом незаметно проникли в спящий город. Водосток был сооружен из еловых досок в виде круглой трубы диаметром в полсажени. Доски были прибиты гвоздями к дубовым кольцам, являвшимся основой этой деревянной трубы. Другой конец этого водостока, выходивший за городской вал, был обнаружен людьми Сигвальда с большим трудом, поскольку он был скрыт водами реки Полоты. Сигвальду и дюжине добровольцев пришлось погружаться в ледяную воду с головой, чтобы проникнуть в трубу водостока. Этой горстке смельчаков удалось проползти по этому подземному каналу, преодолевая напор стекающих сверху талых ручьев, им удалось без шума перебить стражу и открыть ближайшие к реке ворота, через которые в город вошел весь отряд Сигвальда.

Дубовый терем князя Рогволода стоял на Замковой горе, которая возвышалась в излучине рек Двины и Полоты. Склоны Замковой горы, обращенные к Двине и Полоте, были высоки и обрывисты, по краю этой кручи шла бревенчатая стена с башнями. С южной стороны склон Замковой горы был довольно пологий, поэтому здесь был возведен мощный вал около двенадцати саженей в высоту, по гребню этого вала тоже шла деревянная стена, смыкавшаяся со стеной, идущей вдоль обрывистых склонов горы. В двух местах вал был прорезан проездными путями, которые закрывались прочными створами дубовых ворот.

С востока к крепости на Замковой горе примыкал Нижний Град, также окруженный валом и бревенчатой стеной, сюда вели отдельные ворота. Северная часть Нижнего Града лежала на широком мысу, омываемом водами реки Полоты. За пределами стен и валов Полоцка вдоль берега Двины раскинулся торговый посад, где жили купцы, корабелы и прочий ремесленный люд. Посад не имел защитных укреплений, поэтому его население в случае вторжения врагов укрывалось на Замковой горе и в Нижнем Граде. Так было и на этот раз.

Добрыня запретил своим воинам грабить имущество полочан, поэтому обитатели посада вернулись в свои дома и занялись своими обычными делами. Успокоились и полоцкие бояре, видя, что новгородцы никого не обижают и даже вернули полочанам их земляков, угодивших в плен.

Князю Рогволоду было шестьдесят лет, это был статный широкоплечий мужчина, еще достаточно крепкий, чтобы ездить верхом и сражаться в пешем строю. У него были умные глаза, завешанные лохматыми бровями, крупный орлиный нос и твердый квадратный подбородок. Длинные светлые волосы Рогволода были чуть тронуты сединой, как и его густая борода. Это был муж, привыкший повелевать и сокрушать всех своих врагов, поэтому вынужденный обстоятельствами склонить голову перед Добрыней Рогволод хоть и держался с достоинством, но его угрюмая подавленность все-таки всем бросалась в глаза. В угнетенном состоянии пребывали и оба сына Рогволода, впервые в жизни оказавшиеся во власти недругов.

Если старший сын Рогволода Волимер, имея более выдержанный нрав, в основном молчал в присутствии Добрыни и его воевод, то младший брат Волимера, пылкий Неклан, не уставал грозить им местью киевского князя. Своим поведением Неклан полностью оправдывал свое имя, означавшее «гордый, некланяющийся».

Однажды во время очередной словесной перепалки, когда Неклан опять принялся грозить Добрыне неизбежным гневом и возмездием со стороны Ярополка Святославича, случилось непредвиденное. Добрыня, до этого державшийся с неизменным спокойствием, вдруг вспылил. Он приказал своим гридням привязать Неклана веревками к стулу. Поскольку все это происходило в присутствии Рогволода, который попытался вступиться за сына, то гнев Добрыни обрушился и на него. Старый князь тоже оказался привязанным к высокой спинке стула. Так и сидели привязанные к стульям отец и сын, а Добрыня расхаживал перед ними по просторной светлице с перекошенным от злости лицом.

– Так ты полагаешь, старик, что мой племянник не ровня твоей дочери, – сердито молвил Добрыня, обращаясь к Рогволоду. – По-твоему, Рогнеда достойна жениха познатнее и породовитее, чем мой племяш, рожденный рабыней. Так, что ли? Чего молчишь, как сыч?

Рогволод хранил молчание, глядя в пол. Его оскорбляло такое грубое обращение к нему со стороны дружинников Добрыни.

– А ты, задира, грозишь мне гневом Ярополка Святославича. – Добрыня повернулся к связанному Неклану. – Что и говорить, знатного заступника ты себе нашел, а сестра твоя небось уже дала согласие на брак с киевским князем. Что ж, в сравнении с князем Ярополком мой племяш сущее ничтожество! Ярополк – это орел, а Владимир – так, вороненок облезлый! – Добрыня схватил Неклана за волосы, подойдя к нему вплотную. – Но как отнесется Ярополк-орлище к тому, ежели мой племяш наперед его лишит невинности прекрасную Рогнеду, а? Возьмет ли княже Ярополк Рогнеду в жены, узнав, что она стала рабыней, покорной ласкам своего господина?

Обернувшись к своим гридням, Добрыня властным голосом приказал им привести сюда княжну Рогнеду.

– А ты, приятель, сходи-ка за моим племянником, – повелел Добрыня чашнику Рацлаву после того, как гридни удалились из горницы. – Пора Владимиру познать прелести дивной гордячки Рогнеды.

Рацлав безмолвно устремился выполнять повеление Добрыни.

Рогволод и Неклан обеспокоенно переглянулись.

– Негожее дело ты задумал, боярин, – мрачно проговорил старый князь. – Ты и так унизил меня и детей моих, так не втаптывай же нас в грязь.

– Сынок твой младший постоянно гавкает на меня, забывая, что пребывает в полной моей власти, – произнес Добрыня, глядя Рогволоду в глаза. – Вы все находитесь в моей власти, старик. Однако твой старший сын зубами на меня скрипит, а дочь твоя ни разу мне не поклонилась.

– Кто ты такой, чтобы Рогнеда тебе кланялась, негодяй! – яростно выкрикнул Неклан в лицо Добрыне. – Ты по рождению – смерд, а по делам своим – тать. По тебе веревка плачет! Погоди, мерзавец, Ярополк Святославич скоро доберется до тебя!

Двадцатилетний Неклан не испытывал недостатка в мужестве. Его неимоверно злило то, что Добрыня и его люди разместились в тереме князя Рогволода, как у себя дома. При этом сам Рогволод и его семья были вынуждены ютиться в одном помещении со своими слугами. Так распорядился Добрыня, который намеренно держал Рогволода и его домочадцев в столь стесненных условиях.

Вскоре двое гридней приволокли упирающуюся Рогнеду, одетую в длинное лиловое платье из дорогой византийской ткани, называвшейся аксамитом.

– А вот и наша красавица! – промолвил Добрыня с широкой улыбкой, хотя в глазах у него плясали недобрые огоньки. – Ох, и повезло же князю Ярополку, какую распрекрасную невесту ему сосватали! Просто загляденье! Присаживайся, княжна, не тушуйся. Мы тут с твоим отцом и братом беседу ведем о том да о сем.

Добрыня плавным жестом указал Рогнеде на скамью у бревенчатой стены, прорезанной несколькими узкими окнами, забранными ромбовидными ячейками из зеленого и желтого стекла.

Рогнеда отшатнулась от стражников, когда те отпустили ее. Она села на скамью, с тревогой поглядывая то на Добрыню, то на привязанных к стульям отца и брата.

Добрыня смотрелся молодцевато в длинной белой однорядке с красным оплечьем и красных сапогах. Он обращался к Рогнеде с приветливой миной на лице, но в этой его любезности чувствовался оттенок скрытой неприязни. Это сразу насторожило Рогнеду.

Наконец, в светлице появились княжич Владимир и чашник Рацлав.

– Заходи, племяш. Заходи смелее! – Добрыня шагнул навстречу Владимиру, обняв его за плечи. – Ты чего такой румяный, спал, что ли?

Владимир пропустил мимо ушей вопрос дяди, с недоумением взирая на князя Рогволода и его сына Неклана, привязанных к стульям. Он и впрямь был спросонья, ибо Рацлав довольно бесцеремонно поднял его с постели. Утро было уже в разгаре, однако Владимир, увлекающийся по ночам любовными утехами с рабынями, привык спать подолгу.

– Гляди, дружок! – Добрыня повернул племянника лицом к скамье, на которой сидела дочь князя Рогволода. – Это Рогнеда. Нравится?

Владимиру уже довелось мельком видеть Рогнеду в стенах этого древнего терема за те два дня, что он здесь провел. Даже глядя на Рогнеду издали, Владимир был невольно восхищен ее красотой и статью. Теперь же Рогнеда находилась в нескольких шагах от Владимира. Она взирала на него с настороженным любопытством, оглядывая его с головы до ног. Владимир слегка смутился, поскольку, одеваясь в спешке, он несколько небрежно затянул на себе пояс и кое-как заправил за голенища сапог свои синие атласные порты. Эта надменная княжна может подумать, что он неряха.

Рогнеда восседала на скамье очень прямо, горделиво приподняв подбородок. У нее были округлые плечи, пышная грудь, тонкая талия и широкие бедра. Длинные складки неприталенного платья лишь подчеркивали все линии и изгибы ее совершенной фигуры. Волосы Рогнеды цвета выгоревшей на солнце пшеницы были заплетены в две толстые длинные косы, концы которых свешивались ниже ее талии. Лицо Рогнеды имело форму чуть вытянутого овала, у нее был высокий лоб, прямой изящный нос с чуть вздернутым кончиком, мягко закругленный подбородок. Красиво очерченные уста Рогнеды были цвета спелой малины, а ее большие глаза сияли глубокой небесной синевой. Это были необычайно красивые и очень смелые очи!

Не выдержав прямого взора Рогнеды, Владимир отвел глаза, делая вид, что разглядывает украшенный затейливой резьбой дубовый столб, подпиравший балку потолочного перекрытия. Владимир заметил, что Рогнеда года на два его старше, поэтому в ее взгляде сквозило некое превосходство, какое обычно выказывают подростки при общении с детьми более младшего возраста.

– Что скажешь, племяш, люба ли тебе Рогнеда? – Добрыня ободряюще похлопал Владимира по плечу. – Видишь, девица в самом соку. Коль у тебя есть желание, то можешь прямо здесь и сейчас овладеть ею. Ну же, дружок, смелее!

Владимир изумленно воззрился на Добрыню, не веря своим ушам.

– Что ты такое молвишь, дядя?! – растерянно пробормотал он. – Не могу я такое свершить с Рогнедой при ее отце и брате. Это же дикость!

– Эх ты, мямля! – С лица Добрыни слетели остатки благодушия, его глаза сверкнули ледяным блеском. – Хочешь знать, племяш, какого мнения о тебе Рогнеда и ее отец? Я ведь в конце зимы засылал сватов к Рогволоду, хотел обручить тебя с его дочерью.

Владимир невольно вздрогнул, услышав это из уст дяди.

– Рогволод сразу заявил моим сватам, что я лезу со свиным рылом да в калашный ряд! – с недоброй язвительностью в голосе продолжил Добрыня. – Рогнеда же, племяш, назвала тебя робочичем. Она сказала, что скорее умрет, чем согласится разуть сына холопки. Презирают тебя, племяш, князь Рогволод и его дочь. Они, видать, забыли, от какого отца ты рожден, зато отлично помнят, кем была твоя мать. Неужели ты стерпишь такое, дружок?

Добрыня слегка встряхнул племянника за рукав рубахи.

– Зачем мне еще одна жена, дядюшка, ведь я уже женат на Алове, – сказал Владимир. От сильного волнения румянец на его щеках сменился бледностью. – Рогнеда вольна сама выбирать себе суженого, ведь она княжеская дочь.

– Вот Рогнеда и выбрала себе в мужья Ярополка, твоего брата, – зло чеканя слова, промолвил Добрыня, нависая над племянником, как коршун над цыпленком. – Неужели, племяш, в тебе совсем нету гордости, а? Неужели ты хочешь, чтобы Рогнеда досталась Ярополку? Этот злыдень убил твоего брата Олега. Ярополк ныне и на тебя меч точит. Ты же князь, племяш, так поступай по-княжески!

– Чего ты хочешь от меня, дядя? – почти с возмущением воскликнул Владимир, чувствуя на своих плечах железную хватку пальцев Добрыни.

– Я хочу, чтобы ты показал князю Рогволоду, что он побежденный, а ты – победитель, – молвил Добрыня, вцепившись в племянника так, что на том трещала льняная рубаха. – Я хочу, чтобы ты унизил Ярополка, отняв у него невесту. Ну же, дружок, сорви одежду с гордячки Рогнеды, надругайся над нею прямо на глазах у ее отца и брата.

– Нет, я не могу так поступить! – испуганно лепетал Владимир, втянув голову в плечи. – Не могу! Не стану я этого делать! Отпусти меня, дядя.

– Эх ты, тряпка! – Добрыня резко оттолкнул от себя племянника. – Ну какой ты князь, коль нету в тебе жестокости! Иди, милуйся со своими рабынями, сосунок. Ты токмо на это и годишься!

Бледный и потрясенный всем случившимся Владимир выбежал из светлицы, запнувшись за порог и хлопнув дверью.

Гридни и чашник Рацлав застыли в сторонке, опустив очи и не смея взглянуть на Добрыню, который не находил себе места от переполняющего его бешенства. «Сосунок!.. Сопляк, твою мать! – рычал сквозь зубы Добрыня. – И ради этого ничтожества я затеял такое опасное дело! Хочу добыть стол киевский этому… этому жалкому рохле!»

Рогволод и Неклан молча переглядывались между собой, облегченно переводя дух. Рогнеда, холодная и невозмутимая, взирала на Добрыню с откровенной неприязнью. Она ожидала от этого человека чего угодно, но только не такой чудовищной дикости!

Метания Добрыни по светлице были недолгими. Злоба, клокотавшая в нем, не давала ему покоя. Длинно выругавшись, Добрыня ринулся к двери, подчиняясь какому-то внезапному решению, вспыхнувшему у него в мозгу.

Не успел Владимир прийти в себя, оказавшись в своей горенке, где стоял его походный сундук, а на стене на крючьях были развешаны его оружие и доспехи, как пред ним вновь возник Добрыня, подобный разгневанному демону. Альва и Сойва испуганно спрятались за плотной занавесью в глубине комнаты, видя взвинченное состояние Добрыни.

– Тебе пора взрослеть, племяш, – молвил Добрыня, усевшись на скамью и усадив Владимира рядом с собой. – Коль ты хочешь стать властителем над многими князьями и землями, то тебе надо приучаться к жестокости. Иначе лишишься и власти и головы, дружок. Соберись с духом и подвергни Рогнеду позору пред ее отцом и братом. Таких обид прощать нельзя, племяш! Рогнеда не захотела стать твоей женой, так пусть она станет твоей рабыней.

– Но зачем бесчестить Рогнеду на глазах у ее отца и брата? – бормотал Владимир, не смея взглянуть в глаза своего разгневанного дяди. – От такого унижения Рогнеда может и руки на себя наложить. А я не желаю ей смерти.

– И в кого ты такой нерешительный, племяш? – досадливо воскликнул Добрыня. – Отец твой таким не был. И дед твой боязнью никогда не страдал, всегда смело брал чужое, будь то земля, злато или женщина.

– Дед мой в конце концов поплатился за свою жадность, его убили древляне, когда он восхотел взять с них двойную дань, – хмуро заметил Владимир. – Отец мой любил хаживать с войском за моря и дали, ища славы и богатства. В этом своем рвении он однажды чуть не потерял свой стольный град Киев, когда к городу подвалила печенежская орда. Я предпочитаю не гоняться за чужим добром, а спокойно владеть пусть малым достоянием, но своим.

Такое рассуждение Владимира еще сильнее рассердило Добрыню.

– Что ж, племяш, не хочешь владеть Рогнедой как рабыней – не надо, – сказал он. – Я велю убить Рогнеду, но перед этим отдам ее на потеху варягам. Уж они-то церемониться с ней не будут!

Владимир стал умолять Добрыню сжалиться над Рогнедой.

– Ты вполне можешь спасти Рогнеду, дружок, – промолвил Добрыня с коварным прищуром. – Обесчестишь Рогнеду на глазах у ее отца и брата – она станет твоей. Не обесчестишь, тогда это сделают другие. После такого позора Рогнеда вряд ли останется жить. Она скорее удавится на собственной косе.

Добрыня видел, что Владимир пленен красотой Рогнеды. Он был явно не равнодушен к дочери Рогволода. Внутренне Владимир был готов к тому, чтобы отнять Рогнеду у Ярополка. Играя на этих чувствах племянника, Добрыня убедил-таки его решиться на безнравственный поступок.

«Сегодня мы с тобой победители, племяш, – негромко и со значением заметил Добрыня, наклонившись к уху Владимира. – Завтра мы вполне можем сложить головы в сече с ратью Ярополка. Так что, дружок, не терзайся угрызениями совести и пользуйся возможностью сорвать покров невинности с Ярополковой невесты!»

Долгое отсутствие Добрыни успокоило было князя Рогволода, который был рад тому, что княжич Владимир проявил себя с самой лучшей стороны, не поддавшись на непристойные уговоры своего дяди. Но вот Добрыня вернулся обратно, приведя с собой Владимира, бледное лицо которого было искажено муками внутренней борьбы. Добрыня отдал приказ, и его гридни, бросившись на Рогнеду, стали с треском разрывать на ней одежды, швыряя себе под ноги лоскутья, оставшиеся от ее платья и тонкой исподней сорочицы.

Оставшись совершенно обнаженной перед взорами многих мужчин, Рогнеда держалась с поразительным спокойствием. Она стояла посреди светлицы с растрепанными косами, с пунцовым румянцем на щеках, закрыв ладонями свои роскошные округлые груди. Ее ослепительно-синие очи бесстрашно взирали на Добрыню и Владимира. В этом взгляде был вызов. «Вы можете раздеть и унизить меня, но вы не заставите меня трепетать перед вами!» – говорил красноречивый взгляд Рогволодовой дочери.

– Эй, Рацлав, – обернулся к чашнику Добрыня, – сорви-ка со стены медвежью шкуру и расстели ее вот здесь. – Добрыня слегка притопнул сапогом правой ноги. Он стоял как раз напротив привязанных к стульям Рогволода и Неклана. – На сем мягком ложе Владимир сейчас познает нежное лоно прекрасной Рогнеды.

Рацлав мигом снял со стены бурую шкуру с когтистыми лапами и бросил ее на пол прямо к ногам Добрыни.

Видя, что дело принимает дурной оборот, князь Рогволод прерывающимся от сильного волнения голосом стал умолять Добрыню не совершать насилие над его дочерью. Рогволод предлагал Добрыне терзать и мучить его, но не трогать Рогнеду во имя всех богов. Рогволоду вторил его сын Неклан, тоже согласный претерпеть любые муки ради безопасности сестры.

– Угомонись, старик! – Добрыня бросил на Рогволода небрежный взгляд. – Через час ты умрешь и оба твоих сына тоже. А дочь твоя будет мыть ноги моему племяннику, как и полагается рабыне.

Услышав такое из уст Добрыни, Рогнеда побледнела. Она бросилась на колени перед Добрыней, с мольбой протянув к нему свои гибкие руки. Теперь в Рогнеде не было ни тени надменности, отчаяние переполняло ее. Рогнеда соглашалась на любые унижения, лишь бы Добрыня пощадил ее отца и братьев.

Добрыня самодовольно усмехнулся, любуясь обнаженной коленопреклоненной Рогнедой, ее раболепно согнутой белой спиной и покорно склоненной головой. Вытянутые вперед руки Рогнеды упирались в пол, рядом с ними лежали ее тяжелые пшеничные косы, напоминавшие замерших на полу длинных змей.

– Все-таки сила и власть – это великое благо! – промолвил Добрыня, подмигнув Владимиру. – Гляди, племяш, и мотай на ус.

К Добрыне опять вернулось благостное состояние духа, в каком его чаще всего привыкли видеть приближенные к нему люди. Добрыня милостиво позволил Рогнеде закутаться в плащ и удалиться на женскую половину терема. Князя Рогволода и его сына Неклана дружинники Добрыни отвязали от стульев и посадили под замок. Старший сын Рогволода тоже сидел взаперти, не догадываясь о драматическом происшествии, которое едва не стряслось с его сестрой.

Глава седьмая

Милость богов и немилость людей

Красота Рогнеды на какое-то время отвлекла Владимира от Альвы и Сойвы, заслонила ему прелести всех прочих женщин. В эти дни, проведенные в тереме Рогволода, Владимиром владело ощущение дивного счастья, ибо днем он мог лицезреть прекрасную Рогнеду в самых разных одеяниях, блистающую золотом украшений, а ночью нагая Рогнеда покорно отдавалась Владимиру на ложе. Владимир был преисполнен горделивым тщеславием от осознания того, что от его похотливых усилий надменная Рогнеда лишилась девственности, что такая красавица досталась ему, а не Ярополку. И хотя Сойва постоянно предупреждала Владимира о том, что в мыслях Рогнеда желает ему смерти, Владимир был глух к этим предупреждениям. Улыбка Рогнеды, ее распущенные пшеничные волосы, кроткий взгляд ее синих очей – все это действовало на любвеобильного Владимира магнетически; его влекло к Рогнеде с каждым днем все сильнее и сильнее. Рогнеда редко о чем-нибудь просила Владимира, но он всегда спешил исполнить ее просьбу, выказывая ей такое внимание, каким не пользовалась ранее ни одна из его наложниц.

Однажды Владимир, придя на женскую половину терема, застал Рогнеду стоящей на коленях перед полкой-божницей, прибитой к бревенчатой стене. На этой полке стояли в ряд небольшие вырезанные из дерева фигурки славянских богов размером с ладонь. Там стояли фигурки самых почитаемых кривичами языческих божеств: Сварога, Даждьбога, Хорса, Велеса и Мокоши. Такие фигурки имелись в каждом славянском жилище, богатом и небогатом, и размеры этих деревянных истуканчиков могли быть самыми разными. У смердов и ремесленников священные фигурки богов обычно были довольно грубой отделки, у людей знатных эти домашние идолы были вырезаны с высочайшим мастерством.

Стоя за неплотно притворенной дверью, Владимир услышал, как Рогнеда страстным негромким голосом молит богов, чтобы те помогли Ярополку Святославичу победить и уничтожить войско Добрыни, как она призывает богов наслать на Добрыню тяжкую хворь, а детородный орган Владимира поразить бесплодием. В голосе Рогнеды было столько ненависти, что Владимиру стало не по себе. Выходит, что Рогнеда улыбается ему и покорно раздвигает перед ним свои пышные белые бедра, принимая в свое лоно вздыбленный интимный жезл Владимира, а сама в это время люто его ненавидит!

Владимир повернулся и бесшумно удалился, стараясь не скрипнуть березовыми половицами, не удариться головой о низкие потолочные балки в полутемном теремном переходе. Он сразу же рассказал об этом Добрыне.

Тот нисколько не удивился услышанному.

– Тебя же Сойва предупреждала, что Рогнеда в душе пылает ненавистью к тебе, – сказал Добрыня. – Эта гордячка никогда не простит своего унижения ни тебе, ни мне. Не вздумай влюбиться в эту красивую злючку, племяш. Когда пресытишься прелестями Рогнеды, дай мне знать. Я продам Рогнеду кому-нибудь из варягов, пусть они увезут эту змею на Готланд или в Свеаланд.

Из Полоцка Добрыня повел войско к Смоленску. В Полоцке был оставлен отряд новгородцев во главе с боярином Туровидом, тестем Добрыни. Князь Рогволод был вынужден смириться с этим, поскольку обоих его сыновей и дочь Добрыня взял с собой, держа их при себе как заложников. Добрыня не мог рассчитывать на поддержку полочан в его войне с киевским князем, поэтому он сделал все, чтобы полочане оставались в стороне от этой распри.

Смоленские кривичи встретили войско Добрыни с радостью. В прошлом году, когда Свенельд проходил здесь с дружиной, держа путь до Новгорода и обратно, немало смолян пострадало от алчности Свенельдовых дружинников. Поскольку в Смоленске нашли пристанище кое-кто из древлян, сражавшихся на стороне Олега против Ярополка, это дало повод Свенельду обвинить смоленских бояр в тайном сговоре с недругами киевского князя. Свенельд наложил на смолян огромную пеню в виде серебра и мехов, дабы наказать их за излишнее гостеприимство. Кое-кого из имовитых смолян Свенельд попросту ограбил до нитки, рассердившись на них за смелые речи. Смоляне не забыли прошлогоднее самоуправство Свенельда, многие из них присоединились к воинству Добрыни, видя, что кривичи из Пскова и Ростова тоже ратуют за Владимира, желая низвергнуть Ярополка Святославича.

Во время пребывания в Смоленске у Добрыни произошел неприятный разговор со Стюрбьерном Старки, который еще зимой окончательно оправился от своих тяжелых ран. Супруг Торы был недоволен тем, что Добрыня запретил варягам грабить города во владениях князя Рогволода.

– По нашему обычаю на земле побежденного неприятеля можно и должно заниматься разграблением градов и весей, – молвил Стюрбьерн Старки, хмуро поглядывая на Добрыню из-под кустистых низких бровей. – Война – это не развлечение, а прибыльное дело. Мои воины недовольны, что их лишают законной добычи.

– Я уже говорил тебе, Стюрбьерн, что Рогволод мне нужен как союзник, – сказал Добрыня, – поэтому ни один из его городов не должен быть разграблен. Нельзя озлоблять полочан перед решающим столкновением нашей рати с полками Ярополка Святославича. Скажи своим воинам, что я щедро расплачусь с ними, когда мы возьмем Киев, но не раньше.

– Еще я хотел напомнить тебе о нашем уговоре, друже, – понизив голос, произнес Стюрбьерн Старки.

При этом он опасливо оглянулся на входной полог шатра, за которым галдела большая группа варяжских ярлов, нетерпеливо ожидающая окончания беседы своего вожака с Добрыней. Стража не пропустила данов и викингов в шатер Добрыни, видя, что многие из них изрядно навеселе. Дружинники пропустили к Добрыне лишь Стюрбьерна Старки, предварительно отняв у него меч и кинжал.

Добрыня сразу понял, на что намекает супруг Торы. В прошлое лето, сговаривая Стюрбьерна Старки последовать за ним на Русь, Добрыня пообещал ему неслыханно щедрое вознаграждение, если викинги помогут Владимиру сесть на киевский стол. Причем Добрыня пообещал озолотить одного Стюрбьерна, а всем прочим морским конунгам было обещано по двести гривен серебром. Стюрбьерн договорился с Добрыней, что тот расплатится с ним втайне от прочих варяжских военачальников. Жадный супруг Торы не хотел делиться своим вознаграждением со своей дружиной в нарушение обычая, действующего в Скандинавии исстари.

Добрыня заверил Стюрбьерна Старки, что он помнит об их тайном уговоре и обязательно сдержит свое обещание, но опять-таки только после победы над войском Ярополка Святославича.

Из Смоленска войско Добрыни двинулось на юго-запад вдоль Днепра.

На исходе был апрель, по-славянски кветень. Снега повсюду растаяли, реки вскрылись ото льда и вышли из берегов. В оврагах и по склонам холмов струились полноводные ручьи. На деревьях и кустах лопались почки, из которых пробивалась, тянулась к солнцу, молодая листва. На лугах и полянах зеленела свежая трава.

Конные дозоры, высланные Добрыней далеко вперед, принесли известие, что головной полк Ярополка Святославича стоит под Голотическом всего в одном переходе от городка Заруба, близ которого разбили стан новгородцы и их союзники.

От своих дозорных Добрыня узнал, что в головном полку киевского князя находятся ратники из Вышгорода и Чернигова. Возглавляют эту рать воеводы Явор и Путислав.

Повелев войску стоять у Заруба, Добрыня во главе конной дружины с утра пораньше устремился к Голотическу. О том, что он намерен встретиться с Явором и Путиславом, Добрыня не сказал никому, кроме Добровука. Добрыне хотелось выведать численность Ярополковой рати, настроение и замыслы киевских воевод. В свое время Добрыня был дружен с Путиславом, поэтому он рассчитывал, что старый приятель не откажет ему во встрече. Тем более что им было о чем потолковать.

Добровук должен был спустя сутки привести к Голотическу все пешие и конные полки под стягами князя Владимира.

Покрыв за полдня тридцать верст, конный отряд Добрыни расположился станом в березняке на берегу речки Голотвы, впадавшей в Днепр. В месте слияния Голотвы с Днепром, на обрывистом холме, и стоял город Голотическ, обнесенный бревенчатой стеной.

Лагерь черниговцев и вышгородцев находился на другом берегу Голотвы, их белые шатры и повозки обоза были хорошо видны на обширном зеленом лугу.

Водоносы, приходившие к реке из обоих станов, перекликались между собой, обмениваясь беззлобными шутками и насмешливыми репликами. Русичи, жившие возле Киева и Чернигова, частенько подсмеивались над северным окающим говором псковичей и новгородцев. Кривичи же любили подтрунивать над киевлянами и черниговцами, сравнивая тех с сороками и воронами, которые тащат в свои гнезда любые блестящие побрякушки. Славяне из Южной Руси и впрямь были богаче своих северных соседей, поскольку им было ближе до торговых рынков Европы и Византии.

Покуда Добрыня размышлял, как бы ему связаться с воеводами Явором и Путиславом, не привлекая большого внимания со стороны их воинства, Путислав неожиданно сам пожаловал к нему в гости, переехав через реку на челноке. Это было уже в сумерках, когда в лагере Добрыни зажглись костры, на которых его дружина готовила себе ужин. Путислав прибыл к Добрыне без оружия, закутанный в длинный темный плащ, в шапке с меховой опушкой, надвинутой до самых глаз. Сопровождал Путислава его верный оруженосец.

Добрыня мигом выпроводил из своего шатра старших гридней и слуг, дабы поговорить с Путиславом с глазу на глаз.

– Я сам хотел к тебе наведаться, друже, но ты опередил меня, – сказал Добрыня, обнявшись с Путиславом, с которым он не виделся уже несколько лет. – Рад тебя видеть во здравии!

– И я рад, что ты не сгинул бесследно у варягов, брат, – отозвался Путислав, снимая с себя шапку и плащ. – Позволишь присесть?

– Садись, друже, где тебе удобно, – промолвил Добрыня с гостеприимным жестом. – И слуга твой пусть не стоит столбом, для него тоже стул найдется.

В шатре у Добрыни было довольно сумрачно, здесь горел всего один масляный светильник, стоявший на низком столе. Желтоватый свет одинокого язычка пламени озарял лишь центральную часть шатра, по углам которого притаились темные тени. Темно было и за холщовой занавеской, где стояло походное ложе Добрыни.

Оруженосец Путислава дремал, сидя в сторонке на раскладном стуле в то время, как его господин вел беседу с Добрыней.

– Ярополк собрал три тыщи конников и двадцать тыщ пешцев, – молвил Путислав, сидя на табурете напротив Добрыни. Между ними стоял стол, на котором возвышался глиняный сосуд с греческим вином, в руках у собеседников были серебряные чаши, из которых они то и дело пригубляли хмельного виноградного напитка. – Вся эта рать стоит на реке Друч в двух переходах отсюда. Ярополк ожидает, когда к нему присоединятся полки дреговичей и случан, гонцы к ним были посланы давным-давно. Мне и Явору велено Ярополком стоять под Голотическом и задержать твое войско, Добрыня, хотя бы на день-два.

– Почто дреговичи и случане не спешат на зов Ярополка? – спросил Добрыня. – Что их задерживает? Распутица вроде закончилась.

– Распутица тут ни при чем, брат. – Путислав хмуро покачал головой, отчего длинные пряди его русых волос упали ему на лоб. – Дело в том, что смерть Свенельда вселила смелость и самоуверенность во многих данников Киева. Волыняне и бужане сразу заявили, что не станут воевать на стороне Ярополка, едва до них дошла весть, что Свенельд умер. Это и понятно, Свенельд в свое время прошелся по землям волынян и бужан с огнем и мечом. Вятичи тоже отказались повиноваться Ярополку. Дреговичи также не торопятся на зов Ярополка, чего-то выжидают…

– Разве Свенельд умер? Когда?! – изумленно воскликнул Добрыня, неловким движением поставив свой кубок на стол, расплескав вино.

– Сие случилось две седьмицы тому назад, – ответил Путислав. – Дружина Ярополка огромный погребальный костер соорудила для умершего Свенельда. Пламя этого костра взметнулось выше сосен. Прах Свенельда погребли рядом с его сыном Лютом на высоком месте над Почайной-рекой.

– Помер-таки мстительный Свенельд! – бормотал Добрыня, с трудом скрывая свою радость от услышанного из уст Путислава. – Остался юнец Ярополк без своего грозного покровителя. Кто же верховодит полками Ярополка?

– Ратью Ярополковой верховодят двое: воевода Блуд и Рагнфред, внук Свенельда, – сказал Путислав и мрачно усмехнулся: – Токмо эти двое постоянно грызутся между собой. Каждый из них стремится подчинить Ярополка своему влиянию. О войне они не думают, но лишь о выгоде своей помышляют.

– Вот и славно! – проговорил Добрыня с радостным блеском в глазах. – Без старика Свенельда Ярополк мне не страшен. Ни Блуд, ни Рагнфред с покойным Свенельдом сравниться не могут. Свенельд был алчен и мстителен, но воевать умел, а эти двое воители никудышные.

– Вот и я думаю, что не выстоит Ярополк против Владимира, – произнес Путислав, глядя в глаза Добрыне. – Не хочу я сражаться за Ярополка, который вечно под чужую дуду пляшет. Сначала Свенельд вертел Ярополком, как хотел, теперь Блуд и Рагнфред каждый в свою сторону его тянут.

– Мысли твои верные, друже, – сказал Добрыня и ободряюще похлопал Путислава по плечу. – Не будет толку от Ярополка на столе киевском. Никчемный он князь и правитель. Коль ты и твои воины перейдут на сторону Владимира, это будет верный шаг. Владимир это оценит, уверяю тебя.

– К сожалению, брат, не могу я открыто перейти на твою сторону, – печально вздохнул Путислав. – В стане Ярополка находятся мой сын и брат. Их головы мигом слетят с плеч, едва станет известно, что я ушел к Владимиру. Я могу лишь пообещать тебе, что ратники мои не обнажат мечи на воинов Владимира, когда дело дойдет до сражения. Черниговцы тоже готовы уйти с поля битвы, не сражаясь против Владимира.

– Что ж, достаточно и этого, друг мой, – промолвил Добрыня, подливая вина в чаши себе и Путиславу. – Завтра же уводи своих ратников к реке Друч. Скажешь Ярополку, мол, полки Владимира валом валят, что у вас с Явором не было сил задержать их.

– Не беспокойся, брат, – сказал Путислав, – наговорю я такого Ярополку про полчища Владимира, что он забудет про еду и сон.

Около полуночи Путислав и его оруженосец покинули стан Добрыни.

На другой день черниговцы и вышгородцы снялись с лагеря и ушли на запад, к реке Друч.

Еще через день к Голотическу подошли полки новгородцев и их союзников.

Собрав воевод на совет, Добрыня заподозрил что-то неладное, оглядев их хмурые лица.

– Что стряслось, други мои, чего вдруг головы повесили? – промолвил Добрыня. – Выкладывайте все как есть. О чем ваша печаль-кручина?

Первым заговорил ростовский князь Хольмфаст. Он поведал Добрыне, что вчера и сегодня волхвы приносили жертвы богам, прося у них удачи в грядущей битве с войском Ярополка.

– Все наши жертвы оказались неугодны богам, – уныло вымолвил Хольмфаст. – Боги предвещают победу не нам, а Ярополку.

– Чего вы раскисли, воеводы? – повысил голос Добрыня. – Гнева богов испугались, что ли? Так, может, тогда все скопом Ярополку в ноги поклонимся, а?

Воеводы подавленно молчали, никто из них не смел поднять глаза на Добрыню. И только Стюрбьерн Старки восседал на стуле с горделивым лицом, всем своим видом говоря, что он готов сражаться с ратью Ярополка невзирая на дурные предзнаменования.

– Как идти на сечу с киевской ратью, коль боги на стороне Ярополка, – пробубнил Хольмфаст, теребя край своего красного плаща. – Поляжем все, как один.

Добрыня вышел на середину шатра и заговорил, обращаясь к Хольмфасту и ко всем прочим воеводам сразу. Он говорил, что боги, как и люди, могут ошибаться в своих предсказаниях, что есть божественные знаки, говорящие в пользу Ярополка, но есть и тайные причины, о которых не ведают даже боги. И эти тайные причины в конце концов приведут Ярополка к поражению.

– Покуда все вы приносили жертвы богам, добиваясь их милости, я в это время вел переговоры кое с кем из воевод Ярополка, убедив их стать нашими тайными союзниками, – молвил Добрыня, подкрепляя свои слова решительными жестами рук. – Ярополк, быть может, тоже уже извещен своими жрецами о том, что боги на его стороне. Быть может, Ярополк в душе уже мнит себя победителем, радуясь милости богов. Однако Ярополку невдомек, что ныне его судьбу решает отнюдь не милость богов, а немилость людей. Не все подвластные Киеву племена прислали своих воинов к Ярополку, многие из племен открыто выразили ему свое неповиновение.

Добрыня тут же перечислил эти славянские племена, живущие к западу и северо-востоку от Киева.

Среди новгородских и кривичских воевод прокатились оживление и радостный говорок, они повеселели прямо на глазах. И впрямь, если войско у Ярополка невелико, а среди его полководцев зреет измена, то немилость богов им, пожалуй, не страшна.

Наслаждаясь произведенным благоприятным эффектом, Добрыня в конце своей пламенной речи объявил своим соратникам о смерти Свенельда. Это известие окрылило надеждой на победу даже самых малодушных из военачальников, сразу зазвучали громкие голоса, что нечего тратить время на разговоры, нужно выдвигаться к реке Друч и прихлопнуть мальчишку Ярополка, как комара.

Глава восьмая

Битва на реке Друч

Последний раз, когда Добрыня виделся с Ярополком, тому едва исполнилось тринадцать лет. Это было в ту пору, когда грозный Святослав Игоревич собирался во второй поход на Балканы и раздавал столы княжеские своим сыновьям. Ярополку, как старшему из сынов Святослава, достался Киев. Младшему Олегу досталась в удел Древлянская земля. Владимир, рожденный Святославу наложницей, отправился в Новгород. Вместе с Владимиром поехал к озеру Ильмень и Добрыня, как его пестун и родственник.

Теперь уже не было в живых воинственного Святослава Игоревича. Ушли в царство мертвых многие старшие дружинники Святослава, в том числе самый прославленный из них – варяг Свенельд. Не было в живых и Олега, нашедшего свою гибель в распре со старшим братом.

Ныне Ярополку было восемнадцать лет. Он возмужал и превратился в писаного красавца, уродившись в мать, княгиню Предславу.

«Надеюсь, эта наша встреча будет последней, княже Ярополк», – подумал Добрыня, соскочив с коня и направляясь к большой группе киевлян, прибывших на переговоры.

За Добрыней гурьбой следовали варяжские ярлы во главе со Стюрбьерном Старки. Добрыня намеренно взял с собой на переговоры одних только варягов, дабы показать киевлянам, что костяк его воинства составляют неустрашимые дружины викингов.

Добрыня еще издали узнал среди киевских бояр князя Ярополка, сидящего на белом коне. Добрыня был удивлен тем, что Ярополк пожелал вступить в переговоры с Владимиром и его воеводами. На встречу с Ярополком и его приближенными Добрыня отправился сам, поскольку Владимир, по его настоянию, остался в Голотическе с небольшой дружиной и частью обоза.

Сходя с коня, Ярополк небрежно оперся на протянутые к нему угодливые руки своих бояр. На нем была красная парчовая шапка с собольей опушкой, багряное добротное платно с длинными рукавами, с узорами из золотых ниток на груди, на ногах были красные сафьяновые сапоги с чуть загнутыми носками и без каблуков, по тогдашней моде. Пояс на Ярополке был из тонких золотых пластин, скрепленных одна с другой. Тонкие холеные пальцы Ярополка были унизаны золотыми перстнями, на шее у него сверкало на солнце ожерелье из драгоценных каменьев.

Свита Ярополка была разодета столь же пышно; киевские бояре нацепили на себя меха и золото, кичась своим богатством и знатностью. Подле Ярополка, но чуть позади него, неотступно, словно тени, следовали два главных советника: воевода Блуд и Рагнфред, внук Свенельда. Эти двое оттесняли всю прочую свиту Ярополка на задний план. Воеводе Блуду было около сорока лет, это был статный красивый мужчина со светлыми вьющимися волосами, большими синими глазами и густой бородой. Рагнфред был всего на год постарше Ярополка. Он был высок, но нескладен, с непомерно длинными руками и неуклюжими ногами. Кривой, сломанный в драке, нос совсем не красил Рагнфреда, как и длинный шрам над левой бровью. Тонкие льняные волосы Рагнфреда не могли скрыть неровности его черепа, а жидкие усы висели по краям его рта, напоминая мочало. Рагнфред – единственный в свите Ярополка пришел на эти переговоры облаченный в кольчугу, с железными наручами на локтях, с бронзовыми пластинами на бедрах. За голенищем сапога Рагнфреда Добрыня заметил рукоять ножа, хотя по обычаю приходить на переговоры с любым оружием строго воспрещалось. Впрочем, Добрыня понимал, что для наглеца Рагнфреда закон не писан.

– Здрав будь, княже Ярополк Святославич! – громко сказал Добрыня, прижав к груди ладонь правой руки и отвесив неглубокий поклон.

Налетевший порыв ветра сорвал шапку с головы Добрыни, которая, упав на траву, укатилась к ногам Рагнфреда. Тот рассмеялся резким неприятным смехом, обнажив неровные зубы.

– Тебе полагается снимать шапку перед князем Ярополком, Добрыня, – произнес Рагнфред, придавив упавшую наземь шапку носком своего сапога. – Ты повинен в измене и лихоимстве пред моим повелителем. К тому же ты смерд по рождению, поэтому должен знать свое место. Даже Стрибог указует тебе на это, – добавил Рагнфред, намекая на то, что бог ветров не зря сбросил шапку с головы Добрыни.

Добрыня с трудом сдержался, чтобы не ответить Рагнфреду грубостью. Он видел по улыбающемуся лицу Ярополка, что реплика Рагнфреда пришлась ему по душе.

– Привет тебе, Добрыня! – промолвил Ярополк, чуть выставив вперед правую ногу и уперев в бок левую руку. – Где мой брат Владимир? Что-то я не вижу его.

– Владимир не доверяет тебе, княже Ярополк, помня участь Олега, – ответил Добрыня, расправив плечи и уперев руки в бока.

Добрыню и Ярополка разделяли всего пять шагов; эта встреча произошла после шестидневного стояния двух враждебных ратей на берегу реки Друч. Добрыня не раз выстраивал в поле свои полки, вызывая киевских воевод на битву, но те не спешили браться за оружие. Причина была одна: Ярополк и его воеводы ожидали прибытия рати дреговичей, которая, по слухам, была уже в пути.

Отправляясь на эти переговоры, Добрыня имел намерение вывести из себя либо Ярополка, либо его ближайших советников, дабы киевляне отважились на битву с его полками, не дожидаясь прихода дреговичей. Добрыня спрятал в усах коварную усмешку, заметив, как нервно дернулись чувственные, как у девушки, губы Ярополка, как злобно сузились его красивые голубые глаза.

– Я пришел сюда разговаривать с Владимиром, а не с тобой, сын смерда, – раздраженно продолжил Ярополк, холодно взирая на Добрыню. – Зачем ты притащился сюда? Кто тебя звал? Отправь гонца за Владимиром. Живо!

– Ты не можешь повелевать мною, княже, – с нескрываемым пренебрежением вымолвил Добрыня. – Ты даже над самим собой не волен, ведь за всеми твоими решениями стоят твои советники. – Добрыня небрежно кивнул на Рагнфреда и Блуда. – Это сегодня ты красуешься предо мной в золоте и княжеской багрянице, а завтра ты будешь ползать в грязи у моих ног и умолять меня о пощаде. Токмо знай наперед, княже Ярополк, пощады ты не получишь. Владимир потому и не пришел на встречу с тобой, ибо ты для него уже мертвец. На тебе кровь Олега, и за сие злодеяние, княже Ярополк, ты приговорен к смерти.

– Кем это я приговорен? – тонким срывающимся голосом выкрикнул Ярополк. На его красивом бледном лице выступили пунцовые пятна гнева. – Уж не тобой ли, собачий сын?

– Мной и князем Владимиром, – сказал Добрыня, дерзко улыбаясь в глаза Ярополку. – Не долго тебе осталось петушиться, младень. Скоро ты отправишься в царство Нави вслед за Свенельдом.

– Ах ты, собачий помет! – взвизгнул Ярополк с перекошенным от ярости лицом. – Да я тебя велю на куски изрубить! Это ты у моих ног ползать будешь, мразь! Уже сегодня будешь ползать, собачье отродье!

Ярополк рванулся было к Добрыне с занесенным кулаком, но Рагнфред и Блуд удержали его, схватив за руки с двух сторон.

– Запомните этого ублюдка, воеводы, – намеренно громко произнес Добрыня, обращаясь к варяжским ярлам и указывая пальцем на Ярополка. – Кто принесет мне его голову, получит от меня тысячу гривен серебром.

Варяги оживились и, вытягивая шеи, стали внимательнее разглядывать раскрасневшегося от гнева Ярополка, которого киевские бояре дружно сажали на коня, поддерживая его за бока и локти, как неопытную девицу.

– Это ты ублюдок, а не я! – сидя в седле, кричал Ярополк Добрыне. – Ты самый гнусный из негодяев! Скоро твоя голова будет торчать на моем копье. А Владимира я велю забить плетьми до смерти! Так и передай ему, сучий сын.

Огрев коня плетью, Ярополк галопом помчался к своему стану, где пестрели сотни шалашей и палаток, над которыми расползались сизые шлейфы растрепанных ветром дымов. Свита Ярополка тоже торопливо садилась на лошадей, устремляясь вдогонку за своим горячим князем.

Рагнфред протянул Добрыне его шапку, проговорив с угрозой в голосе:

– Спрячь подальше своего племянника, сын смерда. Коль я доберусь до него, то вырежу ему сердце.

Добрыня хотел было взять свою шапку из руки Рагнфреда, но тот намеренно обронил ее на землю, скривив в презрительной ухмылке свои тонкие губы.

Добрыня нагнулся и поднял шапку с земли. Глядя на то, как Рагнфред садится на коня, он подумал: «В сече сочтемся, подлое отродье!»

Добрыня и его свита, вскочив на коней, только-только двинулись к своему лагерю, а в стане Ярополка уже звонко трубили боевые трубы, подавая сигналы к битве. Добрыня с довольным видом поглаживал свою короткую бородку, покачиваясь в седле. Ему удалось-таки раззадорить Ярополка, вынудить его на опрометчивый шаг.

* * *

Полки новгородцев, варягов, кривичей и чуди без суеты и спешки выстроились на равнине в боевой порядок, как проделывали это уже не единожды за прошедшие шесть дней. Всю пешую рать Добрыня разместил в центре в две линии, конные отряды были поставлены на флангах. Причем свое правое крыло Добрыня намеренно оттянул далеко в сторону, чтобы занять господствующую над полем высоту. Брешь между конным полком правой руки и пешей ратью, по задумке Добрыни, должна была подтолкнуть киевских воевод к нанесению удара конницей в этом направлении. Топкая низина была той ловушкой, куда Добрыня хотел заманить дружину Ярополка. Это вязкое болото, покрытое кустами и густой травой, надежно прикрывало тыл пешего новгородского полка.

Добрыня со своими конными гриднями и дружиной Стюрбьерна Старки расположился на левом крыле, где ровная и открытая местность позволяла развернуть и бросить в бой большую массу конницы. Добрыня был уверен, что полководцы Ярополка нанесут свой главный удар именно здесь. Фланговый охват был излюбленным тактическим приемом покойного Свенельда. Добрыня нисколько не сомневался, что Рагнфред будет действовать в сражении так, как учил его дед. Поэтому всю пешую варяжскую рать Добрыня поставил во второй линии для оказания своевременной помощи фланговым полкам, если они не смогут сдержать натиск киевлян.

Киевская рать, растянувшись вширь на добрую версту, надвигалась со стороны реки, сверкая на солнце островерхими шлемами и остриями поднятых копий, алея длинными рядами красных щитов. Над полками Ярополка реяли черные и пурпурные стяги с эмблемами городов и славянских племен, подвластных Киеву. Собственно киевские полки шли в сражение под багряными знаменами, на которых красовался черный трезубец. Такую эмблему для киевского войска выбрал Святослав Игоревич, когда принял власть из рук своей матери, княгини Ольги.

Воеводы Ярополка выстроили свое войско по старинке: пехота в середине, конница на флангах.

Вглядываясь во вражеские боевые порядки, Добрыня первым делом старался отыскать знамя Ярополка, а также стяги черниговцев и вышгородцев. Брать в плен Ярополка Добрыня не хотел, поэтому он загодя повелел всем своим воеводам настичь его в сече и убить. С военачальниками черниговцев и вышгородцев Добрыня имел тайный уговор, что те уведут своих воинов в лес, едва начнется битва. В прошедшие несколько дней Добрыне удавалось скрытно сноситься с Явором и Путиславом, которые сами не горели желанием сражаться за Ярополка и подбивали к этому других воевод у себя в стане.

Первыми вступили в сечу конные полки с обеих сторон.

В старшей дружине Ярополка было немало витязей, прошедших со Святославом Игоревичем через многие битвы с хазарами, булгарами, ятвягами, ромеями и печенегами. Эти закаленные в сечах мужи с первого же натиска смяли конные полки Добрыни на обоих флангах. К моменту, когда сошлись грудь в грудь две пешие рати, на флангах уже вовсю кипела яростная кровавая сумятица, сопровождаемая звоном мечей и диким ржанием покалеченных лошадей.

С первых же минут сражения Добрыня оказался в лязгающем железом хаосе. У него на глазах валились из седел его отважные гридни, вал из наступающих киевлян сминал и опрокидывал данов и новгородцев. Добрыня рубил мечом врагов, закрывался щитом от летящих в него стрел и ударов копий. Хрипы и вопли умирающих бойцов под копытами мятущихся лошадей резали слух Добрыне, который сознавал, что если он вылетит из седла, то участь его будет ужасна. Добрыня заколол мечом двоих киевских дружинников, бросившихся на него, а третьему разрубил голову надвое. Из расколовшейся, подобно арбузу, головы врага фонтаном брызнула темная кровь, залив шлем и лицо Добрыни. Он замешкался, протирая глаза, и тут же пропустил опасный удар вражеского копья, угодивший ему в грудь. От сильного удара копье сломалось. Прочный греческий панцирь выдержал этот удар, но от сильной боли у Добрыни потемнело в глазах. Добрыне даже показалось, что он на несколько мгновений потерял сознание.

Оказавшийся рядом с Добрыней Сигвальд не растерялся и, схватив поводья его скакуна, ринулся прочь из этой свирепой кровавой круговерти. Сигвальд остановил взмыленных коней под сенью небольшой рощицы, куда битва еще не докатилась. Добрыня опирался на луку седла, его сильно мутило, ему было трудно дышать. Сигвальд помог Добрыне спешиться, усадив его на траву под молодым кленом.

– У тебя, похоже, сломано ребро, – с тревогой в голосе проговорил Сигвальд, стирая краем своего плаща чужую кровь с лица Добрыни. – Сплюнь-ка, друже. Ежели в слюне будет кровь, значит, и легкие твои тоже повреждены, а это очень худой признак. Внутреннее кровотечение никак не остановить.

– Сам знаю, – хрипло проворчал Добрыня и плюнул себе на ладонь. Слюна была чистая, без крови.

– Вот и славно! – обрадовался Сигвальд. – Спас тебя панцирь ромейский, подарок князя Святослава. Ты полежи тут покуда, господине, сил наберись…

– Некогда разлеживаться! – сердито прервал Добрыня Сигвальда. – Сегодня решается судьба Владимира и моя тоже. Помоги-ка мне встать, приятель. Где мой меч?

– Не ведаю, господине, – ответил Сигвальд. – Похоже, обронил ты его в сече, когда вражье копье тебя протаранило.

– Значит, раздобудь мне другой меч, – проговорил Добрыня, тяжело взобравшись на коня. – Я отсиживаться в стороне не намерен.

Сигвальд отдал Добрыне свой меч, а сам вооружился секирой, подобранной им с земли в том месте, где прокатился смертоносный вихрь битвы, оставив на примятой молодой траве множество неподвижных тел в шлемах и кольчугах.

Столкновение пеших полков показало, что удача еще не совсем отвернулась от Добрыни. Черниговцы и вышгородцы не стали сражаться с новгородцами и их союзниками, дружно показав спину в самом начале битвы. Какое-то время пешая киевская рать билась на равных с пешей ратью Добрыни, однако численный перевес кривичей, чуди и новгородцев вскоре дал о себе знать. То в одном месте, то в другом боевой строй киевлян начал рушиться, их пешие отряды стали откатываться обратно к реке. Где-то киевляне и союзные им древляне и радимичи обращались в повальное бегство, бросая щиты и копья. Киевские воеводы были бессильны что-либо изменить, видя, что бегство черниговцев и вышгородцев лишило мужества их соседей по боевому строю.

Конные полки киевлян продолжали храбро сражаться, несмотря на отступление своих пеших отрядов. Вонзаясь, подобно стальным клиньям, в пешие порядки новгородцев и их союзников, конники Ярополка сеяли повсюду смерть и ужас. Неудержимые и неустрашимые, старшие дружинники Ярополка прорубались насквозь через расстроенные боевые порядки кривичей и новгородцев, увлекшихся преследованием бегущих киевских пешцев. Только варяги до конца сражения сохраняли нерушимым свой боевой строй. Железная стойкость скандинавских дружин в конце концов склонила чашу весов в этой сече на сторону войска Добрыни.

Разбитые конные полки киевлян ушли за реку Друч, воспользовавшись бродами. Брошенный стан Ярополка достался ратникам Добрыни.

Метаясь на разгоряченном коне по равнине, усеянной телами павших воинов, Добрыня искал Ярополка, расспрашивая о нем всех и каждого. Многие из новгородцев и варягов видели в сече стяг Ярополка, видели и его самого, сначала стоявшего в центре своего боевого строя под прикрытием отборных воинов, потом уже уносящегося прочь на белом коне под красной попоной. Убитым же Ярополка не видел никто.

На склоне холма, где стояла в битве ростовская дружина, Добрыня увидел, как из-под горы трупов ростовские бояре извлекают своего мертвого князя Хольмфаста. Ростовчане долго сдерживали натиск киевлян, понеся при этом огромные потери.

В низине, где варяги долго и упорно сражались с наседающими киевскими дружинниками, взору Добрыни предстал убитый Рагнфред. Он лежал на почерневшей от крови истоптанной траве с пропоротым животом и отрубленной правой рукой. На мертвом лице Рагнфреда застыла гримаса нестерпимой боли, его зубы были оскалены, один глаз был чуть прищурен, другой был выбит стрелой. Рядом лежал убитый конь Рагнфреда и трое сраженных им варягов.

«Теперь мы с тобой в расчете, злыдень», – подумал Добрыня, стоя над бездыханным телом Свенельдова внука.

Неожиданно Добрыня увидел среди викингов, собирающих оружие на побоище, купца Торбьерна. Он был облачен в длинную кольчугу, его правая рука была замотана окровавленными тряпками. Взмокшие от пота светлые волосы Торбьерна были взлохмачены.

Добрыня окликнул купца, тот приблизился к нему, заметно хромая и опираясь на меч.

– Рад видеть тебя живым, друже, – сказал Добрыня. Он кивнул на мертвого Рагнфреда и добавил: – Не он ли ограбил тебя в Новгороде прошлым летом?

Торбьерн молча кивнул, оглядев мертвеца.

– Я же обещал тебе на Готланде, что твои обидчики получат по заслугам, – горделиво промолвил Добрыня. – Видишь, я сдержал свое слово, друже.

Торбьерн опять молча покивал головой, при этом лицо его было печально.

– Но ты как будто не рад этому? – удивился Добрыня.

– Брат мой погиб в этой сече, – мрачно пояснил Торбьерн.

– А-а, – негромко обронил Добрыня, сочувственно положив руку Торбьерну на плечо.

Чувствуя сильную боль в груди, Добрыня лишь с помощью Сигвальда смог сесть в седло. Сигвальд что-то негромко говорил Добрыне, перечисляя новгородских бояр, опознанных им среди убитых.

«Что и говорить, дорогой ценой далась нам эта победа, – промелькнуло в голове у Добрыни. – Недаром текущая рядом река называется Друч. Ох, недаром!»

На наречии кривичей Друч означает «печаль-кручина».

Глава девятая

Удар в спину

Рогнеда весело смеялась над чем-то, когда Владимир вошел в светлицу. Этот заливистый безудержный смех Рогнеды привлек внимание Владимира, еще когда он шел по крытой галерее, направляясь из центральной горницы в эту часть терема. Рогнеда была не одна, в помещении вместе с нею находились оба ее брата, которые тоже давились от смеха.

– А у вас тут весело, как я погляжу! – с улыбкой произнес Владимир, переступив через высокий порог. – Можно и мне посмеяться вместе с вами?

При появлении Владимира смех Рогнеды резко оборвался, искорки веселья мигом погасли в ее больших синих очах. Перестали смеяться и братья Рогнеды, быстро переглянувшись между собой. Этот быстрый взгляд, которым обменялись Волимер и Неклан, пробудил во Владимире подозрение, что эти двое и их сестра скорее всего смеялись над ним.

Повисла долгая томительная пауза.

Владимир стоял посреди комнаты, переводя нахмуренный взгляд с Рогнеды на ее братьев и обратно.

Наконец острый на язык Неклан нарушил молчание:

– Скажи нам, княжич, куда ты побежишь, когда полки Ярополка Святославича разобьют воинство твоего дяди?

Заметив кривую ухмылку Неклана, Владимиру захотелось накричать на него или ударить его по лицу. Однако он сдержался, так как здесь была Рогнеда. Владимир дал себе зарок быть спокойным и выдержанным в присутствии Рогнеды, дабы она не считала его обидчивым и капризным мальчишкой.

Не отвечая на каверзный вопрос Неклана, Владимир молча повернулся и вышел из комнаты. Не пройдя и пяти шагов до дверей, ведущих на крытую галерею, Владимир столкнулся лицом к лицу с Сойвой. Она вынырнула из-за толстой дубовой колонны, подпиравшей потолочную балку. От неожиданности Владимир вздрогнул.

– Чего таишься тут в темноте, как тать? – сердито бросил он.

Сойва еще очень плохо говорила по-русски, но уже почти все понимала в речи Владимира, если он не тараторил слишком быстро.

– Я слышала, о чем толковали между собой Рогнеда и ее братья, – с сильным акцентом сказала Сойва, глядя в глаза Владимиру. – Они насмехались над тобой, мой господин. Они называли тебя сосунком и недотепой. Неклан еще как-то обзывал тебя, мой господин, но я не смогла разобрать все сказанное им.

Лицо Владимира вспыхнуло огнем. Он был готов своей рукой убить Неклана.

Сойва мгновенно прочитала по лицу Владимира, какая буря гнева бушует в нем. Она схватила его за руку и прошептала:

– Рогнеда и ее братья замышляют какое-то зло против тебя, мой господин. Их нужно убить, иначе беды не оберешься!

– Братья Рогнеды – пленники, а она сама – моя рабыня, – сказал Владимир, взяв себя в руки. – Меня оберегают днем и ночью полсотни гридней. Твои страхи и подозрения пустые, Сойва. Насмешки же надо мной братьев Рогнеды меня совершенно не трогают, ведь это все, на что они способны в своем жалком положении.

Уходя с войском к реке Друч, Добрыня оставил Владимира на попечение воеводы Деглава, под началом которого было полсотни воинов. Деглав был родом из прусского племени галиндов и все его воины тоже были пруссами. Двести лет тому назад могучее племя галиндов ушло из прибалтийских лесов и болот к верховьям Двины и Волги, потеснив живущих здесь кривичей. Часть галиндов откочевали к озеру Ильмень, расселившись среди словен ильменских, основавших град Новгород на реке Волхов. В Новгороде и поныне проживает немало пруссов, имеется там даже Прусская улица, на которой стоят дворища прусских купцов, приезжающих сюда торговать с берегов Вислы и Немана. В той стороне лежат коренные земли многочисленных прусских племен, родственных литовцам и латгалам.

Деглаву было также поручено Добрыней приглядывать за Рогнедой и ее братьями, которые содержались в Голотическе как заложники. Деглав подружился с Добрыней почти с первых дней его пребывания в Новгороде. Поскольку Добрыня являлся чужаком для новгородцев, он всячески старался сближаться со всеми полезными ему людьми. Деглав был богат и знатен, новгородские бояре его уважали. Деглав промышлял солеварением и продажей скота. Все новгородские пруссы, торговцы и ремесленники, так или иначе были связаны с Деглавом, который считался негласным вожаком прусского землячества в Новгороде. Уходя в поход на Киев вместе с Добрыней и Владимиром, Деглав набрал дружину из земляков-пруссов, вооружив многих из них за свой счет.

В Голотическе дружина Деглава взяла под свою охрану городскую стену и единственные ворота. Владимир и Рогнеда с братьями разместились в тереме одного из здешних бояр, который вместе с семьей уехал в деревню, желая переждать там смутное время. Сам Деглав и его дружинники расположились в трех соседних теремах на этой же улице. Городок был невелик, число его жителей насчитывало едва ли триста человек, из которых многие предпочли на время уехать отсюда. В Голотическе жили смоленские кривичи. На другой стороне Днепра звучала речь радимичей, южных соседей кривичей. Если почти все кривичи, кроме полочан, выступили на стороне Владимира, то радимичи единодушно стояли за Ярополка.

Уходя к реке Друч, Добрыня велел Деглаву быть начеку, ведь если радимичи проведают о том, что князь Владимир у них под боком, то они запросто могут переправиться через Днепр и напасть на Голотическ.

* * *

Днем Рогнеда пребывала в светлице со своими братьями, к которым была приставлена недремлющая стража. На ночь Рогнеда уходила в ложницу Владимира, который постоянно жаждал ее прекрасного нагого тела. Этой своей ненасытностью Владимир изводил Рогнеду, которая по своей натуре была довольно холодна, ибо ее чувственность подавлялась мучительным осознанием того, что ею пользуются как рабыней. Обычно, лежа в постели с Владимиром, Рогнеда всегда хранила молчание. Она молча отдавалась Владимиру, молча исполняла все его интимные капризы, молча растирала ему спину и расчесывала волосы, а потом так же молча засыпала, отвернувшись от него к бревенчатой стене.

Если Владимир пытался о чем-нибудь расспрашивать Рогнеду, то в ответ он неизменно слышал короткие «да» и «нет». Если Рогнеда была не в духе, то она начинала дерзить Владимиру или хохотала безумным смехом, глядя ему в глаза. Однажды Рогнеда укусила Владимира прямо в пах, причинив ему нестерпимую боль. При этом Рогнеда спокойно пояснила стонущему от боли Владимиру, что ее душа точно так же мучается и страдает, когда она ложится с ним в постель.

Иногда Рогнеда первая пыталась заговаривать с Владимиром, но не оттого, что ей было скучно или в ней пробудился некий интерес к нему, а лишь из желания что-то выведать у Владимира относительно намерений его дяди Добрыни. Сильнее всего Рогнеду беспокоило, сдержит ли Добрыня свое слово и не расправится ли он с ее отцом и братьями в случае своей победы над Ярополком. На такие вопросы Владимир сам не знал ответа, ибо помыслы его дяди и для него оставались тайной.

В эту майскую ночь Владимир ожидал Рогнеду в своей спальне в несколько взвинченном состоянии. Весь день он пытался заставить себя успокоиться, позабыть сказанное ему Сойвой еще утром о насмешках в его адрес со стороны братьев Рогнеды. Владимира выводило из себя то, что Рогнеда и ее братья, пребывая в заложниках, тем не менее держат себя вызывающе при встречах с ним. Волимер и Неклан были гораздо старше Владимира. Оба не раз бывали в походах, рисковали жизнью, проливали чью-то кровь. Конечно, юный Владимир казался им слабым отроком. И все потуги Владимира выглядеть по-взрослому не вызывали у Волимера и Неклана ничего, кроме презрительной усмешки.

Примерно так же держалась с Владимиром и Рогнеда. Даже лежа в постели и раздвигая перед Владимиром свои белые пышные бедра, Рогнеда смотрела на него с холодным отчуждением, словно потакая его очередному капризу. Порой, отдаваясь Владимиру, Рогнеда смотрела куда-то в потолок, погруженная в свои мысли, далекие от происходящей действительности. Находясь в объятиях Владимира, Рогнеда тем не менее в мыслях была очень далека от него. Даже униженная Рогнеда всячески старалась показать Владимиру, что он ей не ровня, что он для нее пустое место.

«Сейчас я покажу тебе, гордячка, каким я могу быть, ежели меня рассердить! – думал Владимир, сняв с себя сапоги и зашвырнув их в дальний темный угол. – Ты посмела смеяться надо мной, подлюка, за это тебе придется заплатить горькими слезами!»

Владимир еще ни разу не видел Рогнеду плачущей. Он видел ее какой угодно – веселой, замкнутой, насмешливой, угрюмой, – но в слезах Владимир не заставал Рогнеду ни разу.

«Я надаю ей пощечин или отхлестаю ее плетью, но заставлю разрыдаться. – Владимир отыскал на полке ременную плетку и осмотрел ее. – Ежели Рогнеда не сознается мне, над чем она и ее братья так бурно смеялись нынче утром, то я заставлю ее умыться слезами! Она еще будет ползать передо мной на коленях, надменная гусыня!»

Услышав шаги за дверью, Владимир торопливо уселся на стул с подлокотниками, придав своему лицу надменно-холодное выражение. Плетку Владимир положил рядом с собой, но так, чтобы она не бросалась в глаза.

Дверь со скрипом отворилась – и в спальню вошла Рогнеда, сопровождаемая Сойвой, в обязанность которой входило обыскивать Рогнеду, ходить с ней в баню и сопровождать ее во всех передвижениях по терему и теремному двору.

– Можно ли мне войти, господине? – негромко промолвила Рогнеда, отвесив поклон Владимиру.

Хотя Рогнеда знала, что Владимир уже ожидает ее, тем не менее она всякий раз просила у него позволения войти к нему, ибо так полагалось рабыне.

– Входи и раздевайся, – хмуро проговорил Владимир, делая жест Сойве, чтобы та удалилась.

Не глядя на Владимира, Рогнеда стянула через голову свой длинный льняной летник, потом тем же привычным движением она сняла с себя тонкую исподнюю сорочицу. Свои одежды Рогнеда небрежно бросила на скамью, над которой горел масляный светильник, висящий на железном крюке, вбитом в толстую потолочную балку. Озаренная ярким светом светильника обнаженная Рогнеда сбросила с ног легкие кожаные чиры и с невозмутимым лицом повернулась к Владимиру.

Ее равнодушный взгляд и безвольно опущенные вдоль тела руки, казалось, говорили Владимиру: «Ну вот, я готова. Коль желаешь, возьми меня!»

– Запри дверь и распусти волосы, – тем же холодным тоном повелел Владимир Рогнеде.

Неспешными движениями расплетая свою длинную толстую косу, Рогнеда неслышно прошла босыми ногами по сосновому полу до двери. Владимир, глядя на ее покачивающиеся белоснежные бедра, на гибкую спину, на стройные сильные ноги, ощутил в груди усиливающееся сердцебиение и прилив плотского желания в своих напрягшихся чреслах. Резкий звук задвинутой до упора в пазы деревянной щеколды пробудил во Владимире внутренний толчок к действию.

Поднявшись с кресла и зажав в руке плеть, Владимир двинулся к Рогнеде, которая отошла от запертой двери, продолжая расплетать косу. Они замерли друг перед другом: он в неподвижности с пристальным окаменевшим взглядом, она с легким недоумением на лице и с немым вопросом в глазах, ее пальцы, распускавшие косу, замедленными движениями продолжали свое дело.

Обнаженная Рогнеда с длинными пшеничными волосами, синеглазая, с сочными алыми устами и чуть вздернутыми сосками упругих округлых грудей была так желанна Владимиру, так внутренне обожаема им, что изначальное его желание довести ее до слез мигом куда-то испарилось. Его злость вдруг сменилась робостью.

– Рогнеда, ответь мне честно, над чем ты и твои братья смеялись нынче утром, когда я приходил к вам? – выдавил из себя Владимир, сделав усилие над собой. – Ведь вы смеялись надо мной, так?

Рогнеда тряхнула головой, распуская по плечам свои длинные волосы и обретя вид сказочной девы-русалки.

– Не будем об этом толковать, князь, – сказала она. – Идем спать.

Рогнеда двинулась было к кровати, но Владимир остановил ее, крепко схватив за волосы.

– Говори же, над чем вы так хохотали ныне поутру, а?

Рогнеда вырвалась и обожгла Владимира неприязненным взглядом. В ней не было ни капли страха перед ним.

Угасшее было раздражение опять вспыхнуло ярким пламенем в душе Владимира.

– Мне ведомо, над чем вы так смеялись, – с угрозой в голосе сказал Владимир, надвигаясь на Рогнеду. – Твой брат Неклан скалил зубы, потешаясь надо мной. А тебе и Волимеру было шибко весело слушать Неклановы насмешки.

– Неклан в полной мере имеет право скалить зубы, ибо он – взрослый волк, – чеканя слова, промолвила Рогнеда, с вызовом глядя на Владимира. – Ты же по сравнению с моими братьями сущий щенок. Об этом говорил Неклан ныне утром, над этим мы и смеялись.

Увидев презрительную усмешку на прелестных устах Рогнеды, Владимир почувствовал, как у него вспыхнули щеки и уши. Не помня себя от прилива бешенства, Владимир влепил Рогнеде сильную пощечину. Рогнеда пошатнулась, но устояла на ногах. Ее синие глаза стали похожи на острия кинжалов.

– Ого! – с той же презрительной миной обронила Рогнеда. – Щенок показывает свои молочные зубки.

– Ах ты дрянь! – выпалил Владимир, замахиваясь на Рогнеду плеткой. – Я выбью из тебя гордыню и непокорность, сучка!

Владимиру удалось всего один раз огреть плетью Рогнеду. Едва он сделал второй замах, как Рогнеда бросилась на него, как пантера. Она расцарапала княжичу лицо, а затем, схватив его за волосы, принялась таскать его из стороны в сторону. От сильной боли из глаз Владимира брызнули слезы. Выронив плеть, он начал отчаянно вырываться из цепких рук разъяренной Рогнеды. Наконец, Владимиру это удалось. Закрываясь руками от кулаков Рогнеды, которая продолжала наседать на него, Владимир подбежал к двери, громко зовя на помощь. Отодвинув дверной засов, Владимир хотел было выскочить из ложницы, но Рогнеда схватила его сзади за рубаху и повалила на пол. Схватив плеть, Рогнеда принялась хлестать ею распростертого на полу княжича, осыпая его бранными словами.

Вбежавшая в спальню Сойва отняла плеть у Рогнеды и попыталась сбить ее с ног. Однако более крепкая и рослая Рогнеда с такой силой ударила Сойву по лицу, что та отлетела к стене. Из разбитого носа Сойвы потекла кровь. Сойва схватилась за нож, видя, что Рогнеда вновь надвигается на нее.

Поднявшийся с полу Владимир увидел, как Рогнеда и Сойва сцепились в рукопашной схватке, потом раздался громкий предсмертный вскрик чудинки. У Владимира ноги стали ватными, а к горлу подступила тошнота, когда Сойва с перерезанным горлом свалилась к ногам обнаженной Рогнеды.

– Ну, щенок, теперь твой черед! – тяжело дыша, произнесла Рогнеда, перехватив поудобнее окровавленный нож.

Перешагнув через мертвую Сойву, Рогнеда бросилась на Владимира, у которого вмиг душа ушла в пятки. Громко вопя от страха, Владимир метался по спальне, опрокидывая стулья и прячась за деревянными колоннами. Неловким движением руки Владимир уронил на пол один из горящих светильников, разлившееся конопляное масло из которого вспыхнуло голубоватым пламенем, охватившим цветастый персидский ковер, расстеленный на полу возле кровати. Голая Рогнеда гонялась за Владимиром с развевающимися длинными волосами, размахивая ножом. Рогнеда не обращала никакого внимания на расползающийся по полу огонь, объятая стремлением настичь и убить того, кому она дарила ласки и свое тело, вынужденная к этому злым роком.

Прорываясь к двери, за которой уже нарастал шум сбегающихся стражей и челядинцев, Владимир споткнулся о ножку скамьи и грохнулся на пол. Он тут же вскочил на ноги, вновь рванувшись к двери. И в этот миг что-то острое вонзилось княжичу в спину. Задыхаясь и дрожа от ужаса, Владимир дотянулся-таки до двери и толкнул ее. Дверь распахнулась. В темном дверном проеме возникли изумленные лица двух стражников и троих челядинцев. На стражах поблескивали кольчуги и шлемы, на челядинцах были длинные белые рубахи.

– Что стряслось? – раздались громкие голоса. – Что тут творится? Все ли ладно с тобой, княже?

Сразу несколько заботливых рук протянулись к Владимиру, ноги которого вдруг подломились. Очертания людей и предметов внезапно стали расплываться перед глазами княжича. Откуда-то сзади прозвучал зловещий голос Рогнеды: «Не мешайте князю. Он уходит в царство Нави!»

Собрав остатки сил, Владимир оглянулся. Он увидел нагую Рогнеду с торжествующим блеском в синих глазах, окутанную растрепанными пшеничными волосами, с тяжело вздымающейся грудью. На фоне рыжих языков пламени, пожирающих ковер и опрокинутый табурет, белая фигура Рогнеды, укрытая распущенными волосами, как плащом, выглядела зловеще. Холодный ужас сдавил сердце Владимира, поскольку в руках у Рогнеды не было ножа. Владимиру захотелось закричать во все горло от обиды и отчаяния, ибо лишь в этот миг он осознал, что сей злосчастный нож, убивший Сойву, сейчас торчит у него в спине. Рогнеда оказалась ловчее Владимира, она настигла-таки его!

Шум голосов и топот ног вдруг стали отдаляться и гаснуть в сознании Владимира, а на его глаза упала черная пелена.

Глава десятая

Торжество и месть

Добрыня прискакал в Голотическ на взмыленном коне, с ним была дружина из тридцати всадников. Не слушая сбивчивые объяснения Деглава, Добрыня первым делом поспешил к постели раненого племянника. Местные лекари успокоили Добрыню, сказав ему, что рана у Владимира хоть и опасная, но не смертельная. Острие ножа вонзилось в правую лопатку, скользнув по ней в сторону позвоночника. Кровопотеря была небольшая, поэтому Владимир через несколько дней уже встанет на ноги.

Присев на стул, Добрыня несколько минут сидел молча, вглядываясь в лицо спящего Владимира, профиль и волосы которого так сильно напоминали ему сестру Малушу. Затем, неслышно ступая, Добрыня вышел из ложницы.

Деглав с понурым видом ожидал Добрыню в гриднице.

– Что это ты, песий сын, не углядел за Владимиром! – с ходу накинулся на Деглава Добрыня, вбежав в гридницу, топая сапогами. – Так-то ты исполнил мое повеление, негодяй. Я намеренно укрыл Владимира здесь, в Голотическе, подальше от недругов и от Ярополка, однако недобрая рука и тут резанула его ножом. Ох, чуяло мое сердце, что не закончатся добром эти ночные встречи Владимира с Рогнедой! Где эта злобная тварь?

– Я посадил Рогнеду в амбар под замок, – сказал Деглав, не смея взглянуть в глаза Добрыне. – Братьев ее я тоже велел запереть. Один сидит в погребе, другой в подклети возле конюшни. Сойву мои челядинцы погребли на холме у леса.

Добрыня пожелал взглянуть на Рогнеду. Деглав послал своих воинов, чтобы те привели полоцкую княжну в терем.

Едва Рогнеда вступила в просторную гридницу, сопровождаемая двумя воинами-пруссами, как Добрыня грозно сдвинул брови на переносье.

– Чего это она наряжена у тебя, как на праздник? – недовольно обратился Добрыня к Деглаву. – Ишь как вырядилась! Ну прямо принцесса византийская!

На Рогнеде было длинное красное платье из парчи с золотым шитьем по нижнему краю подола, у круглого ворота и на рукавах. Голова ее была покрыта белым платом, поверх которого была надета круглая теплая шапочка-шамшура, опушенная рыжим беличьим мехом. Платье, облегая стан Рогнеды, подчеркивало все соблазнительные линии и округлости ее высокой красивой фигуры. Рогнеда словно была создана для того, чтобы зажечь огонь вожделения в крови молодых мужчин.

– Я сказал Рогнеде, чтобы она оделась потеплее, ибо печи в амбаре нет, – растерянно проговорил Деглав, чуть пожав плечами. – Что с того, что Рогнеда так нарядилась? Этой паве любой наряд к лицу.

Сидящий на стуле Добрыня мрачно взирал на стоящую перед ним Рогнеду. На нем была дорожная, забрызганная грязью одежда. Вид у него был усталый.

Рогнеда стояла с опущенной головой, сцепив согнутые руки перед собой. Она была бледна, но не напугана. По ее отрешенному лицу было видно, что она уже приготовилась к самому худшему.

Добрыня приблизился вплотную к Рогнеде и, приподняв ее голову за подбородок, заглянул ей в глаза. Затем он процедил сквозь зубы:

– Ежели Владимир умрет, то я подвешу тебя над костром и изжарю живьем.

На бледном спокойном лице Рогнеды не дрогнул ни один мускул. Она без страха выдержала пронзительный взгляд Добрыни, чуть слышно обронив:

– Воля твоя, боярин. Чему быть, того не миновать.

Отправляясь обратно к войску, Добрыня взял Рогнеду с собой. Опасаясь, что Рогнеда наложит на себя руки, Добрыня приставил к ней своих верных людей, которые зорко следили за пленницей днем и ночью.

Полки Добрыни после разгрома воинства Ярополка простояли на берегу реки Друч еще несколько дней, погребая павших и деля добычу, взятую в стане киевлян. Войско дреговичей, опоздавшее к сражению, перешло на сторону Добрыни и Владимира. Главной же причиной задержки полков Добрыни на реке Друч являлось ранение Владимира.

Когда Владимир смог, наконец, сесть в седло и прибыл к своему войску, Добрыня тотчас отдал приказ воеводам сворачивать лагерь и выступать на Киев.

* * *

После четырехдневного марша по раскисшим от дождей дорогам полки новгородцев и их союзников подошли к Вышгороду. Из распахнутых городских ворот вышли местные бояре во главе с воеводой Путиславом. Все они были готовы присягнуть на верность князю Владимиру.

– Мир вам, люди добрые! – сидящий в седле Добрыня снял шапку и прижал ее к груди. – Где князь Ярополк? И много ли у него рати?

– Ярополка нет в Вышгороде, – ответил Путислав. – Он ушел в Киев, не задерживаясь здесь. У нас стояли гридни из Ярополковой дружины числом до трех сотен, но и они вчера ушли в Киев, узнав, что войско Владимира на подходе. Сколь велика рать у Ярополка, нам не ведомо.

Добрыня решил разделить свое воинство. Для удара по Киеву он отобрал самые боеспособные полки, всех прочих ратников, коих набралось около десяти тысяч человек, Добрыня решил оставить в Вышгороде. Сюда Добрыня намеревался отступить для перегруппировки сил в случае, если ему не удастся взять Киев с налета. Владимира Добрыня тоже оставил в Вышгороде, поручив его заботам воеводы Путислава.

Щедрое майское солнце изливало на зеленеющую землю свой благодатный жар, осушив лужи, оставшиеся после недавно прошедших дождей. Смерды, занятые работой на полях, с тревогой глядели на блистающие железом доспехов полки, идущие по дороге со стороны Вышгорода. Среди густых частоколов копий покачивались пурпурно-багряные стяги, по которым было видно, что эта грозная рать состоит из новгородцев, варягов, кривичей и дреговичей.

Добрыня ехал на коне во главе головного полка. Он снял с головы шапку, с удовольствием подставляя разгоряченное лицо дуновениям ветра, налетавшего с юга. Оглядывая окрестные луга, холмы и деревни, Добрыня ощущал в душе прилив бодрящей радости, словно ему довелось повстречаться с лучшим другом после долгой разлуки. Окрестности Киева мало изменились за те семь лет, что Добрыня отсутствовал здесь. Хотя изменения все же имелись, лесов стало меньше, а сел и боярских усадеб заметно прибавилось.

Конные дозорные, возвращаясь один за другим, извещали Добрыню о том, что рати Ярополка нигде не замечено.

Наконец, далеко впереди над лесами и пажитями замаячила гора, густо покрытая деревянными теремами, это скопище домов с двускатными тесовыми крышами охватывала длинная бревенчатая стена с башнями, идущая где по склону горы, где по самому ее гребню. Крепостные башни были укрыты четырехскатными тесовыми кровлями.

– Ну вот и Киев-град! – улыбнулся Добрыня, оглянувшись на чуть приотставших от него Сигвальда и Добровука.

Те, видя радостное настроение Добрыни, тоже заулыбались.

Чем ближе к Киеву, тем больше попадалось боярских дворищ и селений смердов. Здешние благодатные земли были щедры на урожаи овощей, пшеницы, овса и жита. Славились обилием и местные яблоневые и вишневые сады.

Не доходя четырех верст до Киева, Добрыня остановил войско на берегу речушки Сетомли между селами Дорогожичи и Капичи. За речкой Сетомлью вздымалась поросшая лесом гора Щекавица, за которой начинались предместья Киева, широко раскинувшиеся от киевских крепостных стен до реки Почайны, впадавшей в Днепр. С берегов Сетомли, утопающих в зарослях ив и ракит, киевские предместья были совсем не видны из-за горы Щекавицы и густых дубрав, покрывших берега быстрой реки Глубочицы, русло которой огибало Щекавицу с северо-востока.

Над горой Щекавицей клубился сизо-бурый дым большого сигнального костра. Где-то в сосновом бору на самой вершине этой горы находились дозорные Ярополка, которые таким способом извещали киевлян о подходе вражеских полков.

Прежде, чем подойти вплотную к Киеву и вызвать Ярополка на битву, Добрыня повелел своим ратникам разбить стан у дороги, с трех сторон окопав его рвом, а с четвертой стороны загородив обозными возами. Воеводы ворчали на Добрыню, полагая, что тот попусту теряет время, укрепляет стан вместо того, чтобы идти на приступ Киева.

Добрыня слышал недовольные разговоры своих воевод, но не обращал на них внимания. Он знал, что Киев хорошо укреплен, что войско Ярополка в любой момент может ударить из-за стен. Часть Ярополковой рати вполне может затаиться в засаде на Щекавице и в окрестных дубравах. Осторожный Добрыня не собирался штурмовать Киев, не произведя тщательной разведки и не укрепив свой тыл.

Работы по разбивке и укреплению лагеря затянулись до глубокого вечера. Когда над горой Щекавицей стали гаснуть последние отблески заката, усталые воины Добрыни разошлись по палаткам и легли спать.

На другой день с раннего утра Добрыня отправил своих гридней произвести разведку местности вокруг Киева. Кому-то из дружинников Добрыня велел заглянуть в киевские предместья, кому-то было приказано осмотреть крепостные рвы, стены, ворота и башни.

Наскоро перекусив просяной кашей, Добрыня не утерпел и сам решил объехать Киев верхом на коне. С собой он взял Сигвальда, Добровука и еще десяток гридней.

Прекрасно зная окрестности Киева, Добрыня отправился на разведку по бездорожью, держась в стороне от усадеб и выселков. Добравшись лесом до реки Почайны, Добрыня и его спутники по речному берегу доскакали до холма Крушвицы, с которого открывался вид на киевские предместья и речные причалы. Как и следовало ожидать, возле дощатых пирсов не было ни одного торгового судна, пусто было в купеческой слободе и в кварталах местных ремесленников; гончарные печи не дымили, в кузницах было не слышно перестука тяжелых молотов по наковальням, на верфях не стучали топоры и не визжали пилы. Киевский Подол словно вымер.

«Похоже, все население Подола укрылось на Горе за крепостной стеной, – подумал Добрыня. – Тесновато там придется боярам, купцам и простонародью».

Добрыня осмелился проехать по тихим пустынным улицам Подола, застроенным неказистыми бревенчатыми домишками и полуземлянками. Взгляд Добрыни натыкался то на распахнутые двери, то на оброненный в спешке женский платок, то на рассыпанный горох посреди дороги… По всему было видно, что люди ушли отсюда торопясь и совсем недавно. Лишь оставленные хозяевами собаки с лаем носились по кривым улочкам и переулкам.

Проехав ремесленные кварталы, где воздух был насыщен запахами сырых кож, серы, сосновой смолы и свежераспиленной древесины, Добрыня и его небольшая свита оказались перед Речными воротами Киева. Еще эти ворота назывались Подольскими. Подъезд к этим воротам был перекопан рвом, на который в дневное время опускался подъемный мост. На ночь ворота закрывались, а мост поднимался с помощью цепей и ручной лебедки, установленной в огромной надвратной башне, сложенной из мощных дубовых стволов.

Ныне ввиду вражеской опасности Речные ворота Киева были заперты и днем, а мост через ров был поднят.

Со стороны реки Почайны и горы Щекавицы Киев был совершенно неприступен. Городская стена здесь шла по краю отвесной кручи высотой не меньше пяти-шести саженей. Дорога к Подольским воротам имела такой крутой подъем, что лошади не могли втащить наверх груженные кладью возы. Обычно возчики разгружали повозки до половины или нанимали грузчиков, которые на своих плечах втаскивали мешки и бочки на Гору.

Там, где находились Лядские ворота Киева, к городской стене подступала заросшая гнилым лесом пустошь. На языке здешних славян такая болотистая пустошь называлась «ляд». Западная стена Киева и Лядские ворота тоже находились на склоне горы, у подножия которой пролегал глубокий ров.

Лишь с северной стороны к Киеву подступало ровное поле, поэтому проходившая здесь крепостная стена возвышалась на земляном валу, созданном трудом многих тысяч смердов. Находившиеся здесь ворота назывались Княжескими, поскольку киевские князья обычно въезжали в город с этой стороны. Тут и дорога была ровнее, и не толпился простой люд, как у Подольских ворот.

«Ежели и пытаться брать Киев приступом, то токмо с этой стороны», – размышлял Добрыня, оглядывая городской вал и бревенчатую стену на нем.

Северный вал Киева был заметно ниже, чем отвесные склоны горы, на которых возвышались южная и восточная стены города.

Неожиданно тяжелые створы Княжеских ворот приоткрылись и по деревянному мосту через ров проскакал одинокий всадник, стрелой вылетевший из города.

Добрыня и его люди замедлили бег своих коней, увидев, что одинокий наездник мчится через зеленое поле прямо к ним.

– Я сын воеводы Блуда, – сказал юный гонец, остановив своего буланого скакуна в трех шагах от Добрыни и его свиты. – Меня зовут Судиша.

На вид гонцу было не более пятнадцати лет.

– Чего тебе надобно, младень? – спросил Добрыня, с любопытством разглядывая курносого веснушчатого боярича, одетого в грубую посконную рубаху и такие же порты. Лишь серебряная витая гривна на шее выдавала знатное происхождение гонца.

– Вы же из рати князя Владимира, так? – Юный гонец сверлил пытливым взглядом дружинников Добрыни.

– Ну, так, – ответил Добровук, отгоняя от себя назойливых мух.

– Передайте воеводе Добрыне, что мой отец желает тайно переведаться с ним, – продолжил Судиша, с трудом удерживая на месте своего горячего жеребца. – Сегодня в полночь мой отец спустится к реке Почайне со стороны Лядских ворот. В устье Крещатика стоит речная мельница. Там-то мой отец и будет ожидать Добрыню. Тамошний мельник является слугой моего отца.

– Скажи своему отцу, младень, что Добрыня приедет на эту встречу, – промолвил Добрыня, переглянувшись с Добровуком. – Токмо Добрыня предпочитает встретиться с воеводой Блудом не на мельнице, а на другом берегу Почайны. Пусть мельник раздобудет челнок для твоего отца, на котором он и переправится через Почайну.

– Как мой отец отыщет Добрыню в темноте да среди зарослей, – забеспокоился Судиша. – На том берегу Почайны стоит чаща непролазная.

– Ориентиром твоему отцу будет горящий факел, – сказал Добрыня. – Ему и на берег-то выходить не придется, переговоры пройдут прямо в лодках.

– Ладно, – кивнул юный боярич. – Я все передам отцу.

Ударив пятками в конские бока, Судиша птицей полетел обратно к городским воротам, ветер трепал его длинные русые волосы.

– Что-то явно замышляет воевода Блуд, – проворчал Добровук. – Я бы не доверял ему.

– Сегодня ночью узнаем, что замышляет Блуд, – отозвался Добрыня, повернув коня к тенистой березовой роще.

* * *

Посреди ночи отчаливая в лодке вниз по течению полноводной Почайны, Добрыня заранее догадывался, о чем станет говорить с ним воевода Блуд. На всякий случай Добрыня вооружился мечом и луком со стрелами. С собой он взял четверых крепких гридней, посадив их на весла. Длинный узкий челн, выдолбленный местными рыбаками из цельного букового ствола, легко скользил по речной глади, таинственно поблескивающей во мраке. Время от времени на низкие речные берега и на струящиеся меж ними темные воды падал бледный свет ущербной луны, проглядывающей сквозь разрывы облаков.

Добравшись до небольшого мыса, напротив которого находилось устье речки Крещатик, скрытое ночным мраком, Добрыня причалил к берегу и выскочил из лодки в холодную густую траву, вспугнув пару диких уток. Со стороны Крещатика доносился монотонный шум воды, падающей с гребня плотины.

Запалив факел, Добрыня стал медленно прохаживаться взад-вперед по самой кромке речного берега. Своим четверым спутникам Добрыня приказал оставаться в лодке и быть наготове на тот случай, если вдруг им придется спасаться отсюда бегством.

От реки веяло прохладой и запахом сочных сырых камышей.

Тишину и покой майской ночи нарушали лишь резкие протяжные крики сов, бесшумно летающих в вышине.

Ожидание Добрыни было недолгим. Вскоре от устья Крещатика подошла небольшая лодка с высоко загнутым носом и широкой кормой. На носу лодки сидел Блуд, закутанный в темный плащ, на корме находился плечистый бородач в длинной рубахе и шапке с загнутым верхом, в руках у него было короткое весло.

Когда Блуд встал на ноги, то утлое суденышко закачалось под ним, едва не черпая воду низкими бортами. Добрыне пришлось протянуть Блуду руку, чтобы тот смог выбраться на берег, не замочив ног.

– Проклятое корыто! – раздраженно проговорил Блуд, оказавшись на твердой почве.

Затем уже обычным голосом Блуд негромко поприветствовал Добрыню.

Добрыня ответил на приветствие Блуда, тут же пояснив, что сесть здесь не на что, поэтому им придется беседовать стоя. На всякий случай Добрыня загасил факел, окунув его в реку.

Блуд без обиняков завел речь о том, что он больше не хочет служить Ярополку и намерен перейти на сторону Владимира. Блуд обещал выдать Ярополка Владимиру при условии, что Владимир, вокняжившись в Киеве, поставит его выше всех прочих киевских бояр.

Усмехнувшись про себя, Добрыня поинтересовался, что подтолкнуло Блуда к такому шагу.

– Ярополк просто взбалмошный мальчишка! – сердито произнес Блуд. – От его непостоянства страдают все вокруг. Этот сопляк смеет винить меня в смерти Рагнфреда. Ярополк считает, что я намеренно не оказал помощь Рагнфреду в сече на реке Друч. Мол, я трусливо бежал, в то время как Рагнфред храбро сражался, окруженный врагами. – Блуд злобно усмехнулся. – Сам-то Ярополк удрал с поля битвы в числе первых. Теперь уцелевшие друзья Рагнфреда нашептывают Ярополку, как дальше воевать с Владимиром. В моих советах Ярополк больше не нуждается. Ну и мне тогда плевать на него! – Блуд выругался сквозь зубы и умолк.

Добрыня выразил сомнение в том, что Блуду удастся схватить Ярополка и выдать его Владимиру, поскольку Ярополковы гридни вряд ли позволят ему это.

– Среди Ярополковых дружинников немало горячих голов, – сказал на это Блуд. – Эти молодцы непременно станут рваться на вылазки за стены и угодят под мечи и топоры твоих ратников. – Блуд со значением взглянул на Добрыню. – Я со своей стороны буду всячески подбивать Ярополковых гридней, чтоб они выходили ратоборствовать в поле. Коль твои ратники проявят смекалку и прыть, то им в скором времени удастся перебить всех Ярополковых храбров. Тогда мои люди схватят Ярополка голыми руками.

Добрыня, поразмыслив, одобрил затею Блуда.

– Я поручусь за тебя перед князем Владимиром, воевода, – сказал он. – Ты будешь в чести и в милости у Владимира, ежели выдашь ему Ярополка. Коль надумаешь вновь со мной переведаться, то посылай ко мне сына своего Судишу, а сам головой не рискуй.

Блуд сказал Добрыне, что он станет подавать ему по ночам огненные знаки с верхушки Подольской воротной башни. Славяне издавна умели общаться на расстоянии днем с помощью дымов, а ночью при помощи горящих факелов. Если с помощью дымов можно было передавать лишь самые простые сообщения вроде «приближается враг» или «просим подмоги», то набор огненных знаков у славян был таков, что с их помощью можно было даже формулировать короткие предложения с использованием различных словосочетаний и личных имен.

Вернувшись в свой стан, Добрыня пересказал Добровуку свой разговор с Блудом почти слово в слово. Добровук по-прежнему стоял на том, что верить Блуду нельзя. Однако Добрыня решил действовать уже на следующее утро. По его приказу войско вышло из лагеря и подошло вплотную к Киеву сразу с трех сторон. На глазах у киевлян, собравшихся на крепостных стенах, ратники Добрыни принялись рубить стройные высокие деревья в окрестных рощах, сколачивая из них штурмовые лестницы.

Отряды Добрыни намеренно выказывали полнейшую беспечность, разбредясь по округе. Спешенные конники углубились в лес, оставив лошадей на луговине, дозорных нигде не было, воткнутые в землю стяги были оставлены без всякого присмотра. Занимаясь сооружением лестниц, новгородцы и кривичи побросали где попало свои щиты и копья. Все это делалось для того, чтобы выманить дружинников Ярополка на вылазку.

Ждать пришлось недолго. Многие из Ярополковых гридней жаждали мести за смерть Рагнфреда, эти отчаянные головы решили, что подходящий момент наступил. Княжеские ворота распахнулись, и в поле хлынул поток всадников в блестящих шлемах, с красными щитами, со сверкающими на солнце мечами и копьями. Дружина Ярополка мчалась на битву без боевого клича, дабы застать неприятелей врасплох.

Добрыня только этого и ждал! Чудские лучники и бесстрашные варяги по его приказу сидели в засаде в овраге, куда стекал ручей Серебрянка. Из этого оврага можно было даже пешком быстро добраться и до Княжеских, и до Подольских ворот.

Дружина Ярополка уже торжествовала победу, преследуя разбегающихся ратников Добрыни, не замечая, что пути отступления обратно в город перекрыты чудью и варягами. Сигналы труб с городских башен, возвещающие об опасности, были услышаны конниками Ярополка слишком поздно. Отряды Добрыни взяли дружину Ярополка в кольцо.

Началась яростная сеча. Никто из Ярополковых гридней не собирался сдаваться в плен, а бежать им было некуда.

Верные Ярополку киевские бояре, собрав всю свою чадь, выбежали за стены и пробили спасительный коридор в боевых порядках новгородцев и варягов, по которому изрядно потрепанная дружина Ярополка сумела вернуться обратно в Киев. Однако полсотни Ярополковых витязей остались лежать в поле, еще около тридцати киевлян угодили в плен.

Это был небольшой, но очень важный успех для Добрыниной рати.

В последующие несколько дней дружина Ярополка еще дважды ходила на вылазку и оба раза возвращалась из сражения с большим уроном. Храбрецов в окружении Ярополка становилось все меньше, а голоса малодушных и нерешительных становились все громче.

Добрыня каждую ночь переговаривался с Блудом с помощью огненных сигналов. Блуд извещал Добрыню о том, что среди киевлян нет единства, что очень многие из них тяготятся властью Ярополка, а вернее – засильем его варяжских дружинников. Блуд сообщал Добрыне, что у него уже все готово для пленения Ярополка. Блуд со своими слугами решили схватить Ярополка, когда княжеская дружина опять пойдет на вылазку.

Однажды на рассвете Добрыню разбудили громкие радостные возгласы. Добрыня вскочил с ложа, заспанный и взлохмаченный.

В шатер вбежал Сигвальд с сияющим лицом.

– Победа! – вскричал он. – Киевляне открыли ворота. Сдаются!

Добрыня недоуменно хлопал глазами.

– Из Киева прибыли послы, они сообщили, что сегодня ночью Ярополк и его дружина ушли из города к реке Рось, – продолжил Сигвальд. – Утром киевляне собрались на вече и постановили замириться с князем Владимиром на его условиях.

– Ах, вот как! – не то с угрозой, не то с торжеством проговорил Добрыня, надевая порты и рубаху. – Сподобились-таки киевляне поклониться в ноги моему племяннику. Но сначала они мне поклонятся!

Одевшись, Добрыня принялся торопливо умываться над кадушкой с речной водой.

В этот миг в шатре объявился Добровук, поведавший Добрыне, что к нему из Киева прибыл воевода Блуд.

– Веди-ка его сюда! – скомандовал Добрыня, утираясь льняным полотенцем.

Вошедший в шатер Блуд отвесил Добрыне низкий поклон. Он был в приподнятом настроении, это было видно по его глазам и улыбке.

– Ну, Добрыня, нагнал ты страху на Ярополка! – посмеиваясь, молвил Блуд. – Дурень Ярополк и его прихлебатели ночью вскочили на коней и умчались в крепость Родню, что на Роси-реке. Туда же утекли и местные бояре, преданные Ярополку. Вместе с женами и детьми ушли, недоумки. – Блуд шагнул поближе к Добрыне и доверительно добавил: – Ярополк надумал просить помощи у печенегов. Он ведь заключил союз с печенежскими ханами из орды Иртим. Потому-то Ярополк и устремился к крепости Родне, ведь она граничит со Степью.

– Чему ты радуешься, воевода? – нахмурился Добрыня, небрежно швырнув полотенце на стул. – Ты обещал мне, что Ярополк окажется в твоих руках, и что же? Ты не сдержал свое обещание, поэтому пощады не жди.

– Что ты такое молвишь, Добрыня?! – Блуд изменился в лице. – Я же не знал, что Ярополку такое взбредет в голову. Удержать Ярополка в Киеве мне все равно было бы не под силу, тем паче пленить его. У меня всего-то сорок гридней и челядинцев. А у Ярополка в дружине почти пять сотен воинов. Я ведь рассчитывал повязать Ярополка, когда его дружина снова на вылазку уйдет…

– Собирай своих людей, воевода, и немедленно поспешай в крепость Родню, – непреклонным голосом произнес Добрыня. – Коль уговоришь Ярополка сдаться на милость Владимира, тогда наш с тобой уговор останется в силе. Не уговоришь Ярополка, воевода, тогда я поступлю с тобой как с изменником.

– Не послушает меня Ярополк, ибо я ныне у него не в чести, – простонал Блуд. – Помилосердствуй, Добрыня. Не посылай меня на верную гибель! Я тебе еще пригожусь.

– Ступай, воевода! – повысил голос Добрыня. – Мое слово твердое. Милость князя Владимира еще надо заслужить.

С опущенной головой и поникшими плечами Блуд удалился из шатра.

– Пусть проваливает к своему Ярополку! – с неприязнью обронил Добровук, сделав кивок в сторону ушедшего Блуда. – От таких негодяев лучше держаться подальше. Убьет его Ярополк и правильно сделает, одним переветником на свете будет меньше.

* * *

Первым делом Добрыня отправил своих гонцов в Вышгород за Владимиром. Хотя тщеславие подталкивало Добрыню к тому, чтобы поскорее вступить в Киев, он умерял свой внутренний порыв, желая въехать в этот славный град бок о бок со своим племянником. Киевляне должны были увидеть и понять, что Ярополка одолел не Добрыня, но Владимир, их новый князь.

Владимир оказался в становище новгородцев и их союзников после полудня. Он примчался сюда, не жалея коня. Впрочем, радостной встречи у Добрыни с племянником не получилось.

В селе Будутине, что под Вышгородом, жила Малуша, мать Владимира и сестра Добрыни. Это село было подарено Малуше покойной княгиней Ольгой. Малуша не рвалась в Киев, поскольку была не в ладах с тамошней знатью. Не поехала она и в Новгород в ту пору, когда Добрыня звал ее туда, уезжая вместе с Владимиром на новгородское княжение. Малуше нравилось жить в Будутине вольной боярыней, имея под своей рукой полторы сотни смердов, работающих на нее.

Посылая гонцов к Владимиру, Добрыня велел ему заехать в Будутино и взять с собой мать. Добрыне хотелось порадовать Малушу зрелищем восхождения ее сына на киевский стол. Ведь Малуша не гадала и не чаяла, что ее сын Владимир взлетит выше своих старших братьев, которые всегда относились к Владимиру с пренебрежением, как к сыну рабыни.

Увидев, что Владимир приехал без матери, Добрыня решил было, что он просто поленился завернуть в Будутино.

– Нехорошо ты поступил, племяш, не взяв свою мать с собой, – с укором проговорил Добрыня. – Твоей матери было бы очень радостно и приятно быть подле тебя в такой торжественный день. Тебе небось не терпится поскорее вступить в княжеские чертоги на Горе, и ты посчитал, что мать будет тебе обузой в пути. Она ведь не сможет мчаться на коне галопом.

Владимир с печалью в голосе поведал Добрыне, что его матери нет в живых.

– Я наведывался в Будутино вскоре после того, как ты ушел с полками к Киеву, – сказал он. – Мне очень хотелось повидаться с матушкой после стольких лет разлуки. Будутинские смерды сообщили мне, что к ним заезжали дружинники Ярополка верхом на конях. Они увезли мою мать в лес и убили ее, это случилось перед тем, как наше войско подступило к Вышгороду. Там же, в Будутино, смерды и погребли мою мать. Я был у нее на могиле.

– Будутинские смерды запомнили в лицо убийц моей сестры? – дрогнувшим голосом спросил Добрыня. – Сколько их было? Был ли среди них воевода Блуд?

– Смерды никого толком не запомнили, поскольку на Ярополковых гриднях были шлемы с металлической личиной, – ответил Владимир. – Убийц было не меньше дюжины. Воеводы Блуда среди них не было. Вся эта шайка состояла из наемных варягов, их главаря звали Вифиль.

– Это злодеяние не сойдет с рук ни Ярополку, ни его гридням, – угрожающе произнес Добрыня. – Клянусь Перуном, я отплачу им кровью за кровь! Никто из убийц моей сестры не уйдет от моей мести!

Киевские бояре и купцы встречали Добрыню и Владимира с поклонами и с хлебом-солью по славянскому обычаю. Если Владимир, слегка обалдевший от такого внимания и преклонения, милостиво улыбался киевлянам направо и налево, то Добрыня въехал в Киев с мрачным лицом, пробуждая трепет в душах местной знати и простого люда. На спешно собранном вече Добрыня объявил киевлянам, что Владимир пошел войной на Ярополка, мстя за брата Олега и опасаясь козней с его стороны.

«Ярополк и его дурные советники укрылись в Родне, уповая на помощь степняков, – молвил Добрыня, расхаживая по бревенчатому возвышению в кольчуге, длинном красном плаще, с мечом у пояса. – Я пойду с полками туда, чтобы загасить эту последнюю искру войны. Владимир же останется в Киеве и утвердится на столе отцовом и дедовом отныне и навсегда».

С этими словами Добрыня взял племянника за руку и подвел к краю помоста, чтобы его увидел народ, заполнивший вечевую площадь.

Осада Родни полками Добрыни была недолгой. Крепость Родня была хорошо укреплена, но она была очень невелика. Здесь впору было разместиться отряду в двести-триста воинов, не больше. Ярополк пришел в Родню со своей дружиной, челядью и верными ему боярами. Таким образом, в Родне помимо стоявшего здесь гарнизона собралось около тысячи человек, среди которых имелись женщины и дети. Стиснутые на узком пространстве люди и лошади претерпевали массу неудобств. Здешние конюшни не могли вместить всех лошадей, поэтому большая часть коней стояла во дворах и на единственной узкой улочке, ведущей от терема к воротам крепости. Терем был забит гриднями и слугами Ярополка до такой степени, что по ночам людям приходилось спать вповалку на полу в светлицах и сенях, в переходах и даже на крыльце. Ярополку была выделена тесная комнатка, где он пребывал вместе со своей любимой наложницей, не имея возможности никуда выйти, так как и терем, и теремной двор, и все прочие строения в крепости были заполнены людьми, бежавшими сюда из Киева.

Если с водой у осажденных в Родне затруднений не было, то нехватка провизии стала сказываться уже через три дня. Ярополк и его свита, убегая из Киева, в первую очередь прихватили с собой злато-серебро, о хлебе насущном никто и не задумывался. Припасов в Родне было вдосталь только для небольшого гарнизона, но никак не для такого огромного скопища беженцев. Выйти же из крепости, чтобы запастись хлебом в окрестных селах, приближенные Ярополка не могли, поскольку войско Добрыни стремительно взяло Родню в осаду.

Уже на шестой день осады в Родне не осталось ни крошки хлеба. Поскольку дружинники Ярополка наотрез отказались забивать лошадей на мясо, осажденным приходилось довольствоваться гнилой репой и морковью, а также жидким варевом из овса и травы. Ни женщины, ни дети вкушать такую пищу не могли, они просто пили одну лишь воду, слабея на глазах. Ярополк тоже не мог заставить себя питаться гнилыми овощами и травой. Бояре из его окружения горстями отдавали золото за несколько орехов или за сухую корку хлеба, вымаливая любую еду у собственных слуг. Воины Ярополка варили в кипятке кожаные ремни и грызли их; кто-то ловил крыс, кто-то дробил в ступе найденные среди мусора свиные и телячьи кости, питаясь этим костяным крошевом.

Воевода Блуд, добравшийся до Родни еще до появления у стен крепости полков Добрыни, при всяком удобном случае нашептывал Ярополку, что для него самое лучшее – это сдаться на милость Владимира. Блуд говорил Ярополку, что покуда его гонцы разыщут в степях печенегов, покуда степняки со своими повозками и стадами подвалят к реке Роси, к тому времени все люди в Родне перемрут от голода. Видя, что Ярополк склоняется к тому, чтобы сдаться Добрыне, самые воинственные из его дружинников решили прорываться из Родни в степь.

Воеводы и ратники Добрыни никак не ожидали, что изможденные голодом Ярополковы гридни отважатся на прорыв, поэтому трем сотням смельчаков удалось в предрассветное время пробиться сквозь дозоры осаждающих и затеряться в степи. Возглавлял этот отряд варяг Вифиль.

После одиннадцати дней осады Ярополк вышел из крепости вместе с воеводой Блудом и еще несколькими боярами. Добрыня, встречая Ярополка в своем стане, объявил, что дарует ему жизнь при условии, что все его люди сложат оружие. В тот же день из Родни вышли все, кто там укрывался, терпя лишения. Крепость заняли новгородские ратники.

В начале июня полки Добрыни с победой вернулись в Киев.

Рассказы о голодном сидении дружины Ярополка в маленькой крепости на реке Роси еще долго ходили среди киевлян. Так что в ту пору родилась поговорка: «Беда, как в Родне».

Горя местью за свою погубленную сестру, Добрыня приказал своим дружинникам умертвить Ярополка, подозревая, что Малуша была убита с его ведома. Всю дорогу до Киева Добрыня был ласков и любезен с Ярополком, словно усыпляя его бдительность. Не отходил от Ярополка и воевода Блуд. В Киеве же варяги из окружения Добрыни закололи Ярополка мечами, когда тот вошел в княжеский терем на Горе, где его ожидал Владимир, не подозревающий о недобром умысле своего дяди.

Когда бояре из свиты Ярополка стали упрекать Добрыню, что он нарушил данное им слово, то в ответ они услышали следующее.

«Я обещал сохранить жизнь Ярополку при условии, что все его воины сложат оружие, – сказал Добрыня. – Поскольку половина Ярополковой дружины во главе с Вифилем оружие не сложила, значит, я был вправе убить Ярополка».

Всем тогда было ясно, что сказанное Добрыней всего лишь уловка, что Ярополк был изначально обречен на смерть. Никто из киевских бояр не отважился открыто обвинять Добрыню в коварстве и жестокости, ибо ныне этот человек обладал неоспоримым могуществом. По сути дела, утвердившийся в Киеве Владимир пребывал в тени своего всесильного дяди.

Content

Виктор Поротников
Добрыня Никитич. За Землю Русскую!

Пролог

Часть I

Глава первая Недобрые вести

Глава вторая Бегство за море

Глава третья Остров Готланд

Глава четвертая Незваные гости

Глава пятая Рожденные с правом Одаля

Глава шестая Стюрбьерн Старки

Глава седьмая Битва в заливе Лег

Глава восьмая Тора

Глава девятая Битва у мыса Сундсвааль

Глава десятая Вести из Новгорода

Часть II

Глава первая Алова

Глава вторая Кривичи

Глава третья Чудь белоглазая

Глава четвертая Поход на Полоцк

Глава пятая Сойва

Глава шестая Рогнеда

Глава седьмая Милость богов и немилость людей

Глава восьмая Битва на реке Друч

Глава девятая Удар в спину

Глава десятая Торжество и месть